Хроники Излома. Книга 1. Место, где всё начиналось

Эпиграф

Каждый мир уверен, что его история — единственная.

До тех пор, пока не приходит Излом.

Глава I. Последний день старого мира.

В начале было Слово, и Слово это было… Излом.

Впрочем, тогда этого слова еще не существовало. Не было ни ученых, десятилетиями споривших о природе замкнутого измерения, ни историков, разделивших летоисчисление на эпохи до Перехода и после него, ни седых проповедников, уверявших свою паству, что в тот день сама Вселенная впервые явила смертным незримую волю Создателя. Не было городов, поднявшихся над чужими равнинами, не было трех знамен, под которыми спустя столетия собирались потомки спасенных и обреченных, не было даже самого понятия о мире, куда бесследно исчезали корабли, которым судьба уже вынесла окончательный и не подлежащий обжалованию приговор. Был лишь далекий космос, холодный и безразличный к человеческим надеждам, да тяжелый колониальный корабль «Гелиос», медленно и почти величественно рассекавший черноту на окраине давно забытой звездной системы. «Гелиос» не был военным кораблем, хотя нес броню, оборонительные орудия и собственный военный контингент: слишком далеко от обжитых систем лежали миры, куда он доставлял людей. В этом рейсе рядом с военнослужащими жили их семьи; гражданские инженеры, врачи, агрономы, строители и учителя тоже летели с близкими. Одним предстояло защищать будущую колонию, другим — строить ее, и для большинства Эридан-Шесть должна была стать новым домом. За семь часов до того, как привычная Вселенная перестала существовать для всех, кто находился на его борту, жизнь на «Гелиосе» шла своим неторопливым, выверенным годами чередом. В центральных коридорах сменялись вахты, уставшие механики возвращались из машинных отделений, пахнущие смазкой, горячим металлом и той особенной пылью, которая оседала лишь там, где круглые сутки трудились реакторы; в офицерской столовой спорили о результатах вчерашнего матча между командами двух соседних колоний; в медицинском отсеке дежурный врач, не скрывая раздражения, в третий раз объяснял молодому пилоту, что последствия сильного сотрясения нельзя победить одной лишь уверенностью в собственной неуязвимости. Огромный корабль жил так, как живут небольшие города: он просыпался, гудел, сердился, смеялся голосами своих обитателей и бережно нес внутри бронированного корпуса несколько тысяч человеческих судеб, каждая из которых казалась ее владельцу отдельной вселенной, достойной того, чтобы ради нее продолжали вращаться планеты и гореть звезды. Для большинства людей на борту «Гелиос» давно перестал быть просто транспортом. Одни родились на его борту и впервые увидели настоящее небо лишь во время высадки на одной из колоний, другие встретили здесь будущих супругов, третьи похоронили в корабельном колумбарии родителей и теперь, проходя по мемориальной галерее, непроизвольно замедляли шаг возле маленьких металлических пластин с выгравированными именами. Здесь отмечали дни рождения, ссорились из-за очередности отпусков, тайком проносили в жилые сектора домашних животных и каждый раз торжественно обещали командованию, что это больше не повторится. Здесь дети учились ходить в условиях искусственной гравитации, подростки впервые влюблялись, а старики часами сидели возле обзорных окон, глядя в бесконечную ночь и притворяясь, будто просто отдыхают, хотя на самом деле пытались вспомнить, как пахнет дождь на той планете, которую они когда-то называли домом.

Младший специалист связи Андрей Вельский относился к тем немногим, кто еще не успел привыкнуть к кораблю настолько, чтобы перестать замечать его размеры. Он служил на «Гелиосе» всего девять месяцев и до сих пор иногда останавливался в главной галерее, поражаясь тому, как далеко уходят вперед ребристые своды и насколько маленькими кажутся люди на фоне исполинских переборок. В свои двадцать три года Андрей обладал тем особенным выражением лица, какое бывает у молодых мужчин, уже научившихся изображать серьезность, но еще не успевших сделать ее естественной частью себя. Светлые волосы, вопреки требованиям устава, постоянно выбивались из-под форменной гарнитуры, тонкие пальцы были слишком длинными для человека, мечтавшего о карьере военного, а серые глаза сохраняли мягкость, которую старшие товарищи поначалу принимали за слабость, пока не обнаружили, что тихий связист способен просидеть у поврежденного передатчика двое суток подряд, если от его работы зависит возвращение разведывательной группы.

В тот день Андрей проснулся раньше сигнала, несколько минут лежал неподвижно, слушая размеренное гудение вентиляции, а затем осторожно достал из-под подушки личный терминал. Почта обновилась еще ночью, но он не открывал сообщение, решив оставить его на утро, как оставляют к чаю любимое пирожное, заранее зная, что именно оно сделает обычный день немного лучше. На экране появилась молодая женщина с растрепанными темными волосами; она сидела на полу маленькой квартиры, придерживая за талию девочку в желтом комбинезоне, которая упрямо пыталась встать, всякий раз опрокидывалась назад и сердито хлопала ладонями по мягкому покрытию, словно оно одно было виновато в несовершенстве ее равновесия.

— Смотри внимательно, папа, — шепотом произнесла женщина, одновременно обращаясь и к камере, и к ребенку. — Мы тренировались весь вечер. Алиса, скажи папе. Ну же, солнышко.

Девочка посмотрела прямо в объектив, нахмурилась с той неподдельной серьезностью, на которую способны лишь дети, еще не научившиеся скрывать усилие, а затем разжала губы и произнесла нечто неразборчивое, отдаленно напоминавшее слово «дай». Молодая женщина рассмеялась, девочка тоже засмеялась вслед за ней, хотя явно не понимала причины, и запись закончилась на том, что обе потянулись к камере, превращаясь в размытое пятно из рук, волос и счастливых лиц. Андрей просмотрел сообщение четыре раза. После второго просмотра он уже знал, что дочь не сказала «папа», как обещала жена, после третьего понял, что ему совершенно все равно, а после четвертого поймал себя на том, что улыбается в темноте так широко, как не улыбался со дня отбытия. Он коснулся пальцем изображения дочери, хотя прекрасно понимал всю бессмысленность этого жеста, и в течение нескольких секунд позволил себе представить возвращение: знакомый космопорт, толпу у выходных шлюзов, жену, которая сначала бросится ему навстречу, а потом непременно отступит на шаг, чтобы проверить, не похудел ли он, и маленькую Алису, слишком долго разглядывавшую отца лишь на экране, чтобы сразу признать в незнакомом мужчине того самого человека, чье имя мать повторяла ей каждый вечер.

Ему оставалось служить одиннадцать месяцев.

В двадцать три года одиннадцать месяцев казались сроком серьезным, но все же вполне обозримым. Их можно было разделить на вахты, на редкие сеансы связи, на обязательные проверки, на дни до очередного письма и на недели до первой настоящей встречи с дочерью. Андрей еще не знал, что в его прежней жизни не осталось даже одиннадцати часов. К началу утренней вахты о записи уже знал весь узел дальней связи. Андрей не собирался никому ее показывать, однако старший оператор Левин заметил его неприлично довольное лицо, вытащил правду несколькими наводящими вопросами и через десять минут громогласно объявил, что Вельский наконец получил официальное подтверждение собственного отцовства. Запись передавали от терминала к терминалу, люди улыбались, поздравляли Андрея с первым словом дочери, хотя никто толком не расслышал самого слова, и спорили о том, на кого похожа девочка. Кто-то уверял, что у нее отцовский подбородок, другой возражал, что в таком возрасте все дети похожи на недовольных старших офицеров, а Левин с видом опытного знатока заявил, что главное сходство заключается в способности смотреть на окружающих так, будто они уже успели ее разочаровать.

— Вернешься домой — не узнает, — сказал он позднее, когда остальные разошлись по местам и в помещении остались лишь тихое мерцание экранов да мерный стук пальцев по сенсорным панелям. — Первые недели будет к матери жаться. Дети они такие: фотографию знают, голос знают, а живого человека боятся.

— Спасибо, обнадежил.

— Я тебя не пугаю. Говорю, как будет. Зато потом пройдет месяца два — и уже в уборную без нее не уйдешь. Будет за тобой по всей квартире хвостом таскаться и задавать вопросы, от которых ни один бортовой интеллект не спасет. Я когда с первого дальнего рейса вернулся, мой старший три дня ко мне не подходил. А потом решил, что я его личная транспортная платформа. Полгода на плечах возил.

Левин рассказывал это с добродушным ворчанием человека, для которого семейные неудобства давно стали самой дорогой частью жизни, и Андрей слушал, стараясь запомнить каждую мелочь, словно старший оператор уже побывал в его будущем и теперь невзначай делился увиденным. Он представлял теплую тяжесть дочери на плечах, маленькие пальцы, цепляющиеся за волосы, смех жены и обычную домашнюю усталость, к которой сейчас тянуло сильнее, чем к любым наградам, повышениям и дальним звездам. В центральном командном отсеке тем временем капитан первого ранга Михаил Арсеньевич Воронцов заканчивал утренний обход. Он служил во флоте сорок два года, командовал «Гелиосом» последние двенадцать и за это время приобрел репутацию человека, способного одним взглядом обнаружить расстегнутый воротник у матроса на противоположном конце ангара. Курсанты боялись его густых седых бровей, младшие офицеры — долгих пауз, которыми он предварял замечания, а старшие командиры знали, что за суровостью капитана скрывается почти болезненная ответственность за каждого человека на борту. Воронцов помнил имена погибших, лично писал письма семьям и однажды задержал отправление корабля на три часа лишь потому, что у молодого механика родился сын и капитан счел бесчеловечным уводить корабль до завершения сеанса связи.

Возраст не согнул его, хотя давно оставил на лице глубокие следы. Морщины расходились от уголков серых глаз, словно трещины по старому стеклу, щеки обветрились еще в молодости, проведенной на станциях с несовершенными системами атмосферы, а тяжелые усы придавали ему сходство с офицерами давно минувших эпох, когда командиры смотрели на поле боя не через тактические экраны, а сквозь дым пороховых залпов. Он ходил медленно, но не из-за слабости, а потому, что никогда не считал нужным суетиться, говорил негромко, заставляя других замолчать, чтобы услышать, и обладал редким умением внушать спокойствие одним своим присутствием. Пока Воронцов оставался на мостике, людям казалось, что корабль не может погибнуть: настолько прочно в их сознании седой капитан сросся с самим «Гелиосом», его массивным корпусом, надежностью реакторов и низким гулом двигателей. В то утро ничто не предвещало катастрофы. Колониальный конвой приближался к системе Эридан-Шесть — конечной точке рейса «Гелиоса». В грузовых секциях находились сборные жилые модули, промышленное оборудование, семенной фонд и все то, без чего подготовленная площадка будущей колонии так и осталась бы отметкой на карте. Военному контингенту предстояло обеспечить безопасность первых поселений, гражданским специалистам — превратить их в место, где можно жить. «Гелиос» сопровождали два легких крейсера, четыре фрегата и несколько разведывательных кораблей. Задача считалась долгой и тяжелой, но не боевой: маршрут был проверен, точка сбора определена, варп-двигатели находились в полной готовности, а ни один из предварительных докладов не указывал на присутствие в системе чужого флота.

Лишь один человек на мостике не разделял общего спокойствия. Старший навигатор Рахманов уже около часа изучал показания дальних сенсоров, то увеличивая отдельные участки карты, то накладывая друг на друга результаты нескольких сканирований. Его худое лицо, обычно насмешливое и подвижное, застыло в выражении сосредоточенной тревоги, а пальцы барабанили по краю консоли с частотой, совершенно не соответствовавшей размеренному ритму работы.

— Что-то нашли? — спросил Воронцов, остановившись рядом.

— Не уверен, господин капитан. На внешней границе системы наблюдается слабое гравитационное возмущение. Оно появляется и исчезает, словно источник периодически перекрывают.

— Естественный объект?

— Поблизости нет ничего достаточно массивного. Возможно, погрешность оборудования, хотя одинаковая ошибка на трех независимых массивах выглядит слишком уж старательной.

Капитан наклонился к экрану. На нем медленно пульсировало едва заметное пятно, настолько бледное, что неподготовленный человек принял бы его за помеху. Воронцов несколько секунд молча смотрел на показания, затем приказал передать информацию кораблям сопровождения и усилить наблюдение, не меняя курса. Он не любил необоснованной тревоги, но еще меньше любил совпадения, которые слишком настойчиво притворялись случайностями. Примерно в это же время в школьном секторе заканчивался урок истории. Учительница рассказывала детям о первых межзвездных перелетах, стараясь представить далекое прошлое живым и понятным, а восьмилетний мальчик с серьезным видом рисовал на полях тетради огромный военный корабль, который побеждал сразу три вражеских флота. В госпитале медсестра Марта Лебедева меняла повязку курсанту с переломом руки и обещала, что к следующей высадке он снова сможет управлять истребителем. На нижней жилой палубе пожилой повар ругался с системой снабжения, отказавшейся выдать дополнительную порцию настоящего кофе для капитанского стола. В техническом отсеке двое механиков спорили о том, кто первым пригласит новую специалистку по реакторным системам на свидание, не подозревая, что сама специалистка слышит каждое слово через открытую вентиляционную панель и беззвучно смеется, прижав ладонь ко рту. Сотни маленьких историй продолжали разворачиваться одновременно, переплетаясь в одно огромное, живое полотно, которое люди по привычке называли корабельной жизнью. В нем не было ничего героического, и именно поэтому оно было бесконечно дорогим. Люди откладывали разговоры, мирились и снова ссорились, строили планы на отпуск, обещали позвонить родителям, когда связь станет устойчивее, и сохраняли для особого случая бутылки, подарки или слова, которые боялись произнести слишком рано. Никому не приходило в голову, что особый случай уже приближался к ним из темноты, набирая скорость и закрывая собой звезды.

Первый сигнал тревоги прозвучал в одиннадцать сорок три по корабельному времени.

Он не был похож на привычный вой учебной сирены. Низкий, тяжелый звук прошел по палубам, отозвался дрожью в переборках и заставил людей замереть еще до того, как бортовая система ровным женским голосом объявила боевую готовность. На несколько мгновений «Гелиос» словно задержал дыхание, а затем весь корабль пришел в движение. Коридоры наполнились бегущими людьми, герметичные двери начали закрываться, отсекая секции друг от друга, в ангарах вспыхнули направляющие огни, а пилоты, еще не успев застегнуть воротники комбинезонов, спешили к ожидавшим их машинам. Андрей вскочил из кресла так резко, что зацепил коленом нижнюю панель. Личная фотография дочери исчезла с экрана, уступив место потокам служебных сообщений. На схеме системы одна за другой зажигались красные метки, поначалу редкие, затем столь многочисленные, что казалось, будто сама карта начала кровоточить.

— Откуда они взялись?.. — прошептал кто-то за соседней консолью.

Левин не ответил. Его добродушное лицо стало неподвижным, а в глазах появилось выражение, которого Андрей прежде никогда не видел. Старший оператор склонился над панелью, пытаясь пробиться к кораблям сопровождения, но эфир уже захлебывался от переговоров, тревожных докладов и помех неизвестного происхождения. Поступавшие данные противоречили друг другу: одни сенсоры показывали противника на внешней границе системы, другие обнаруживали его почти вплотную к конвою, словно вражеские корабли каким-то образом возникали из пустоты, минуя пространство между точками.

— «Северный ветер» вызывает «Гелиос»! Множественные контакты, сектор четыре-девять! Они выходят прямо из...

Передача оборвалась на полуслове. В наушниках раздался треск, затем короткий, похожий на далекий гром удар, после которого канал наполнился мертвым белым шумом. Андрей несколько раз вызвал фрегат, хотя уже видел на тактической схеме, как зеленая отметка «Северного ветра» дрогнула, разделилась на несколько слабых сигналов и погасла. Он знал, что на фрегате служит девушка из их выпуска, тихая рыжеволосая Настя, которая во время обучения постоянно забывала закрывать личный шкафчик и однажды принесла на экзамен два разных ботинка. Еще минуту назад она наверняка сидела перед похожей консолью, слышала те же голоса и, возможно, пыталась вызвать «Гелиос», надеясь, что кто-нибудь ответит.

Теперь отвечать было некому.

Первый удар пришелся в левый борт.

Многокилометровый корабль содрогнулся так, будто налетел на невидимую стену. Свет погас, аварийное освещение вспыхнуло багровым заревом, а люди, не успевшие закрепиться, полетели на пол. Где-то лопнуло стекло, посыпались искры, и Андрей на мгновение потерял ощущение верха и низа, пока искусственная гравитация судорожно пыталась восстановить равновесие. По внутренней связи почти сразу посыпались сообщения о повреждениях, слишком многочисленные и произносимые слишком быстро, чтобы человеческий разум мог вместить их все одновременно.

«Разгерметизация в шестнадцатом секторе».

«Пожар на второй грузовой палубе».

«Нарушение охлаждения маршевого реактора».

«Медицинским бригадам следовать в жилой блок три».

«Экипажам спасательных постов занять позиции».

Воронцов удержался в капитанском кресле, обеими руками вцепившись в подлокотники. На мгновение его лицо исказилось от боли — ремень безопасности сдавил грудь, — но уже через секунду капитан снова был собран и спокоен, словно удар пришелся не по кораблю, которым он командовал двенадцать лет, а по какой-то безымянной тренировочной мишени.

— Маневр уклонения. Всем кораблям — рассредоточиться и готовиться к варп-переходу. Передать координаты точки сбора.

— Каналы забиты помехами!

— Используйте направленные лазерные передатчики.

— Противник блокирует сектор отхода.

— Тогда найдем другой.

Он говорил твердо, не повышая голоса, и эта спокойная уверенность передавалась людям надежнее любых приказов. Пока капитан продолжал требовать доклады, выбирать курс и отдавать распоряжения, происходящее казалось лишь сложной задачей, для которой обязательно существует решение. Офицеры работали, навигаторы искали свободный коридор, артиллеристы разворачивали башни, а пилоты покидали ангары, чтобы встретить врага в черноте космоса.

Но красные отметки продолжали прибывать.

Они окружали конвой медленно и неумолимо, как вода окружает человека, провалившегося под лед. Один за другим исчезали корабли сопровождения. Фрегат «Громовержец» успел передать сообщение о тяжелых повреждениях и попытке прикрыть отход «Гелиоса», после чего его реактор вспыхнул маленьким искусственным солнцем. «Александрия» потеряла управление и, вращаясь, ушла за пределы сенсорного обзора. Разведчик «Стриж» начал варп-переход, но в самый момент разгона попал под огонь; пространство вокруг него на секунду исказилось, а затем на месте корабля осталась лишь полоса раскаленных обломков, растянувшаяся на сотни километров.

В центральном узле связи Андрей слышал их всех. Отрывочные фразы, крики, доклады, молитвы, ругань, попытки сохранить достоинство и сорвавшиеся голоса людей, которые внезапно понимали, что произносят последние слова в своей жизни. Он слышал командира «Громовержца», приказывавшего экипажу покинуть корабль, хотя спасательным капсулам некуда было уходить. Слышал пилота, просившего навести его поврежденный истребитель на вражеский крейсер. Слышал незнакомую женщину, которая несколько раз повторила чье-то имя, прежде чем ее канал оборвался.

А потом Андрей услышал Настю.

Ее голос пробился сквозь треск столь неожиданно, что он не сразу понял, кому принадлежит этот испуганный шепот.

— Кто-нибудь… Мы еще здесь. На «Северном ветре» есть живые. Отвечайте. Пожалуйста, кто-нибудь…

Андрей бросился к панели, пытаясь захватить ослабевший сигнал, и почти закричал:

— «Северный ветер», это «Гелиос»! Мы вас слышим! Настя, я слышу тебя!

Несколько секунд в наушниках стоял лишь шум. Затем донесся слабый вздох, похожий одновременно на смех и плач.

— Андрей?..

— Да. Я здесь. Сколько вас?

— Не знаю. Мостик разрушен. Мы в кормовом отсеке. Шлюзы не отвечают, воздуха… воздуха минут на двадцать.

Он посмотрел на тактический экран. Обломки фрегата находились слишком далеко, за плотной линией вражеских кораблей. Даже исправный спасательный катер не смог бы добраться туда, а «Гелиос» уже сам с трудом удерживал курс.

— Мы вас вытащим, — сказал Андрей.

Ложь прозвучала легко и почти убедительно. Возможно, потому, что он сам отчаянно хотел в нее поверить.

— Конечно, — тихо ответила Настя.

Она тоже поняла.

Некоторое время они молчали, разделенные сотнями километров пустоты, войной и той невидимой чертой, за которой обещания перестают что-либо значить. Андрей судорожно пытался придумать слова, способные удержать человека рядом, когда тело уже находится на погибающем корабле, но все они казались жалкими и ненужными.

— Помнишь выпускной? — спросила Настя. — Ты тогда уверял, что умеешь танцевать.

— Я умею.

— Ты сломал каблук преподавателю.

— Это был сложный маневр.

Она тихо рассмеялась, и на мгновение они снова оказались молодыми курсантами в душном зале академии, где играла музыка, впереди была целая жизнь, а самым страшным последствием ошибки казался выговор от начальника курса.

— Андрей…

— Я здесь.

— Не отключайся, хорошо?

— Не отключусь.

В этот момент по корпусу «Гелиоса» прошел второй удар. Связь захлебнулась помехами, экраны погасли, а когда питание восстановилось, канал «Северного ветра» исчез. Андрей вызывал его снова и снова, увеличивал мощность передатчика, перебирал частоты и отказывался верить показаниям системы, пока Левин не положил тяжелую ладонь ему на плечо.

— Ее больше нет, парень.

Андрей медленно снял гарнитуру. На экране перед ним снова появилась фотография дочери — аварийный сбой вернул последнее открытое личное изображение. Алиса улыбалась, подняв обе руки к камере, и эта улыбка показалась ему почти невыносимой, потому что принадлежала миру, в котором люди еще возвращались домой, друзья не исчезали посреди фразы, а обещание «мы вас вытащим» могло означать нечто большее, чем попытку подарить умирающему несколько спокойных секунд.

Где-то над ними продолжали работать орудия. Корабль вздрагивал, аварийные сирены сливались в непрерывный протяжный стон, а на тактической карте вокруг «Гелиоса» больше не осталось ни одной зеленой отметки.

Все корабли сопровождения были уничтожены.

Тяжелый колониальный корабль остался один посреди вражеского флота, окруженный обломками кораблей, которые еще утром шли рядом с ним единым строем. Его броня была пробита в десятках мест, часть палуб погрузилась во тьму, двигатели теряли мощность, а варп-система продолжала готовиться к переходу, не подозревая, что путь к спасению уже перекрыт.

Капитан Воронцов смотрел на пустеющую карту и впервые за весь бой не отдавал приказов. Красный аварийный свет ложился на его морщинистое лицо, делая тени под глазами глубже, а седые усы — почти черными. Он еще сохранял прямую спину, еще держал руки на подлокотниках и внешне оставался тем же несокрушимым человеком, которого знала команда, однако старший помощник, прослуживший рядом с ним больше десяти лет, заметил, как едва заметно дрогнули пальцы капитана.

Воронцов смотрел не на противника.

Он смотрел на гаснущие обозначения своих кораблей и, вероятно, мысленно называл по именам тех, кто только что погиб под его командованием.

Через несколько секунд навигатор тихо произнес:

— Путь к точке перехода закрыт.

Капитан не ответил.

— Резервный коридор тоже перекрыт. Они зажали нас, Михаил Арсеньевич.

Впервые за много лет старший помощник обратился к нему по имени и отчеству при всей вахте. Никто не сделал замечания. В тот момент воинские звания, устав и субординация внезапно показались тонкой, почти прозрачной тканью, которой люди пытались прикрыться от необъятности приближающейся смерти. Воронцов медленно поднял глаза к обзорному экрану. Вдали мерцали вспышки вражеских орудий, приближаясь с каждой секундой. Между ними плыли горящие обломки погибших кораблей, похожие на угли огромного погребального костра, разожженного посреди вечной ночи.

— Продолжать маневр, — наконец произнес капитан. — Пока работают двигатели, этот корабль не считается погибшим.

Команда услышала его слова, и на несколько минут «Гелиос» снова ожил. Люди склонились над приборами, пилоты бросили уцелевшие машины в контратаку, механики вручную перераспределяли энергию, а артиллеристы продолжили стрелять из перегретых орудий, понимая, что едва ли успеют увидеть результат своих залпов.

Они еще не знали, что надежда уже умерла.

И совсем скоро им предстояло это понять.

Глава II. Час, когда надежда умерла.

Надежда редко погибает сразу. Даже тогда, когда разум уже перечислил все доводы, произвел необходимые расчеты и с бесстрастной точностью доказал неизбежность конца, где-то в глубине человеческого сознания продолжает жить маленькое, упрямое чувство, не желающее подчиняться ни цифрам, ни обстоятельствам. Оно заставляет раненого тянуться к оружию, хотя пальцы больше не слушаются; заставляет врача продолжать массаж остановившегося сердца, когда приборы уже давно прочертили на экране ровную линию; заставляет экипаж гибнущего корабля вновь и вновь запускать разрушенные системы, будто одна лишь настойчивость способна убедить искореженный металл в том, что ему еще не пришло время умирать. На «Гелиосе» это чувство держалось почти сорок минут, переходя от человека к человеку, питаясь каждым восстановленным контуром, каждым успешным залпом и каждым приказом капитана, произнесенным с прежней спокойной уверенностью. Лишь спустя сорок минут люди начали понимать, что борются уже не за спасение, а за право отложить смерть еще на несколько мгновений.

«Гелиос» уходил из-под огня тяжелыми, мучительными рывками, словно исполинское раненое животное, которое продолжало ползти, не замечая оставляемого за собой кровавого следа. Левый маршевый двигатель работал на пределе, правый то включался, то вновь захлебывался от перегрева, а маневровые блоки кормовой секции не отвечали вовсе, из-за чего каждый поворот давался кораблю с трудом и сопровождался протяжным скрежетом силового каркаса. Внутренние компенсаторы уже не справлялись с нагрузкой, и при особенно резких изменениях курса людей прижимало к стенам, креслам и полу с такой силой, что трещали кости, лопались сосуды в глазах и даже самые крепкие мужчины не могли сдержать коротких болезненных стонов. Тем не менее «Гелиос» продолжал маневрировать, подставляя врагу уцелевшие участки брони и отвечая огнем из тех орудий, к которым еще поступала энергия.

На мостике почти не осталось свободного пространства. Несколько офицеров работали стоя, потому что их кресла были разбиты первым ударом, возле дальней стены лежал накрытый форменной курткой молодой рулевой, погибший, когда обломок панели пробил ему грудь, а у тактической консоли сидела прямо на полу врач, пытаясь остановить кровь у старшего артиллериста. Всякий раз, когда корабль вздрагивал, ее руки соскальзывали с раны, и кровь снова выступала сквозь пропитавшуюся повязку, но женщина молча прижимала ткань сильнее, не замечая, как темные пятна расползаются уже по ее собственным рукавам. Сам артиллерист оставался в сознании и продолжал диктовать расчеты своему заместителю, словно происходящее касалось кого-то другого, а не его самого; только голос становился все тише, и паузы между словами постепенно удлинялись, будто каждую следующую фразу приходилось вытаскивать из глубокой темной воды.

Воронцов не покидал капитанского кресла. Он держался прямо, хотя от каждого удара в груди вспыхивала боль, а левая кисть, поврежденная сорвавшейся панелью, уже почти не сгибалась. Старший помощник несколько раз предлагал вызвать медика, но капитан лишь отрицательно качал головой, понимая, что врачей сейчас не хватает там, где их помощь еще способна что-то изменить. Перед ним разворачивалась картина гибели корабля, представленная не пламенем и разорванным металлом, а сотнями сухих обозначений на центральном экране: потеря давления, нарушение охлаждения, прекращение связи с отсеком, рост температуры, отказ энергосети. За каждым таким сообщением скрывались люди, и Воронцов слишком хорошо знал корабль, чтобы не представлять их лиц. В третьем машинном отделении работал старший механик Жеребцов, с которым они служили еще на старом крейсере «Орел»; на двенадцатой палубе находилась школа, где учились дети экипажа и колонистов; в кормовом госпитале дежурила доктор Белова, которая десять лет назад спасла самого капитана после тяжелого ранения. Компьютер обозначал их судьбы одинаковыми красными строками, и Воронцов с ужасом ощущал, как знакомый ему живой корабль постепенно превращается в безмолвную схему мертвых отсеков.

— Есть свободный коридор на одиннадцать градусов ниже плоскости эклиптики, — доложил Рахманов, не отрывая глаз от навигационной карты. — Узкий, но пока чистый. Если выжмем из двигателей еще семь процентов, сможем пройти между второй и третьей группой противника.

— Варп?

Главный инженер, находившийся на связи из центрального машинного отделения, ответил не сразу. На фоне его голоса слышались грохот, шипение пара и крики людей, пытавшихся вручную закрыть аварийные створки.

— Накопители почти заряжены, господин капитан. Но поврежден контур синхронизации. Мы можем начать переход, только я не гарантирую, что поле удержится.

— Вероятность?

— Не знаю. Тридцать процентов. Может, сорок.

— А вероятность пережить еще десять минут здесь?

Инженер молчал так долго, что ответ стал очевиден прежде, чем он его произнес.

— Меньше.

Воронцов посмотрел на старшего помощника. Тот коротко кивнул. Выбор между почти верной смертью и смертью лишь весьма вероятной не требовал долгого обсуждения.

— Готовить переход. Рахманов, ведите нас в коридор. Орудиям — сосредоточить огонь на правом фланге, расчистить путь. Всем отсекам приготовиться к перегрузке.

Приказ разошелся по кораблю, и на несколько минут прежняя надежда вспыхнула с новой силой. Люди, слышавшие лишь отрывочные сообщения и не знавшие всей картины, решили, что командование нашло путь к спасению. В госпитале кто-то заплакал от облегчения, механики начали подбадривать друг друга, а в жилых секторах родители крепче прижали к себе детей, обещая им, что совсем скоро все закончится. Даже те, кто понимал истинную цену маневра, старались не разрушать эту веру, потому что иногда ложная надежда бывает милосерднее правды и позволяет человеку выдержать то, на что у него не осталось бы сил, знай он, насколько близко подошел конец.

В школьном секторе учительница Анна Морозова собрала детей в небольшом помещении между двумя несущими переборками, которое по инструкции считалось самым защищенным местом палубы. Их было двадцать семь — от шестилетних малышей до подростков, уже достаточно взрослых, чтобы различать учебную тревогу и настоящий бой. Младшие плакали, некоторые звали родителей, а восьмилетний мальчик, еще утром рисовавший непобедимый корабль, сидел у стены, прижимая тетрадь к груди, и время от времени спрашивал, почему «Гелиос» не стреляет сильнее. Анна отвечала каждому спокойно и терпеливо, хотя сама уже несколько минут не получала сообщений от мужа, служившего в ангаре истребителей. Последнее, что он успел передать, было короткое: «Я скоро вернусь». Теперь она повторяла эти слова про себя, будто молитву, и старалась не думать о том, что ангар находился в одном из отсеков, связь с которыми оборвалась после второго попадания.

— Мы улетим отсюда? — спросила маленькая девочка с двумя неумело заплетенными косами.

Анна присела перед ней, поправила воротник и заставила себя улыбнуться.

— Конечно. Капитан обязательно нас выведет.

— А мама меня найдет?

— Обязательно найдет.

Девочка поверила сразу, потому что дети еще не знают, насколько легко взрослые произносят обещания, которые не в силах исполнить. Она обняла учительницу за шею и прижалась к ней всем телом, доверяя той свою жизнь с простотой, от которой у Анны защипало глаза. Женщина закрыла лицо ребенка ладонью, чтобы та не увидела ее слез, и продолжила шептать успокаивающие слова, хотя сама уже не верила ни в одно из них.

В госпитале доктор Белова принимала раненых быстрее, чем успевала запоминать их лица. Носилки занимали проходы, люди лежали прямо на полу, автоматические хирургические комплексы работали без остановки, а запасы обезболивающих подходили к концу. Здесь пахло кровью, антисептиком и паленой тканью; этот запах проникал под одежду, оставался на руках и превращал чистое медицинское помещение в подобие древнего полевого лазарета, где единственными признаками далекого будущего служили мерцающие экраны и механические манипуляторы, безучастно копошившиеся в раскрытых ранах. Медики давно отказались от полной диагностики и теперь делили поступавших на тех, кому еще можно помочь, и тех, на кого нельзя тратить оставшееся время. Самым страшным было не принимать такое решение, а смотреть в глаза человеку, который понимал, к какой категории его отнесли.

У дальней стены лежал курсант Алексей Туманов, тот самый семнадцатилетний пилот с переломом руки, которому утром обещали скорое возвращение в строй. Теперь перелом казался нелепой мелочью: осколок пробил ему живот, и даже беглый осмотр показывал, что внутреннее кровотечение уже невозможно остановить в условиях разрушенного госпиталя. Рядом на коленях сидела медсестра Марта, зажимая рану и прекрасно понимая бесполезность своих усилий. Курсант был бледен, губы посинели, но сознание он еще сохранял и, всякий раз открывая глаза, искал взглядом врача.

— Мы прорвались? — спросил он, когда Белова проходила мимо.

Доктор остановилась. За ее спиной кто-то кричал, требуя помощи, операционный автомат сообщил об остановке сердца у пациента, а помощник уже звал ее к следующему раненому, но женщина все же присела рядом.

— Почти, — ответила она.

— Значит, победили?

Белова посмотрела на его совсем юное лицо, на редкий светлый пушок над верхней губой, который мальчик, вероятно, считал настоящими усами, и почувствовала, как что-то болезненно сжалось внутри. Она могла сказать правду. Могла объяснить, что кораблей сопровождения больше нет, что «Гелиос» окружен и что его собственная жизнь измеряется минутами. Но в этих сведениях не было ни пользы, ни достоинства — лишь бессмысленная жестокость, которой и без того хватало вокруг.

— Да, Леша, — сказала она, взяв его за холодную руку. — Победили.

На лице курсанта появилась слабая улыбка.

— Я знал… Капитан вытащит.

Он закрыл глаза и больше их не открыл. Марта продолжала держать его руку еще несколько секунд, словно опасалась, что одиночество может настигнуть мальчика даже за той границей, куда он только что ушел, после чего осторожно сняла с его шеи идентификационный жетон и накрыла лицо белой тканью. Через минуту на освободившееся место положили другого раненого.

В центральном узле связи Андрей снова работал рядом с Левиным. После гибели Насти он почти не разговаривал, выполняя команды с механической точностью и стараясь не смотреть на фотографию дочери, которую успел убрать в защищенную память терминала. Передатчики один за другим выходили из строя, внешние антенны были повреждены, дальняя связь исчезла, но внутренние каналы еще работали, и теперь через их узел проходили тысячи сообщений с палуб. Люди искали родственников, командиры вызывали пропавшие группы, медики просили дополнительные запасы, а изолированные отсеки сообщали об истощении воздуха. Андрей отвечал, соединял, перенаправлял, обещал передать информацию и постепенно чувствовал, что превращается в часть огромной машины, которая продолжает работать лишь потому, что пока не поняла собственной смерти.

Внезапно на одном из каналов появился голос женщины.

— Узел связи, это жилой сектор восемь. У нас заблокированы двери, вентиляция остановлена. Здесь сорок три человека, двенадцать детей. Вы слышите?

— Слышим, — ответил Андрей, вызвав схему сектора. — Аварийные группы уже направлены.

Это было неправдой. Коридор к восьмому сектору оказался разрушен, ближайшая ремонтная группа не отвечала, а автоматическая система показывала продолжающееся падение давления.

— Сколько им добираться?

Андрей не знал, что сказать. Женщина на том конце связи, вероятно, услышала его молчание и все поняла.

— Передайте капитану, что мы не паникуем, — произнесла она после короткой паузы. — Скажите, что дети держатся хорошо. И… пусть он не разворачивает корабль из-за нас. Здесь все понимают.

— Мы попытаемся открыть резервный проход.

— Конечно.

Это «конечно» прозвучало точно так же, как у Насти, и Андрей впервые подумал, сколько людей сегодня будут утешать его, делая вид, что верят в ложь, которую он вынужден им говорить. Он хотел спросить имя женщины, хотел хотя бы чем-то удержать ее на линии, но канал внезапно заполнился детским пением. Кто-то в запертом секторе начал знакомую старую песню о Земле, и остальные подхватили ее — сначала неуверенно, отдельными голосами, затем громче и стройнее. Пели взрослые и дети, пели люди, запертые в темноте с постепенно заканчивающимся воздухом, и в их пении не было ни героизма, ни желания оставить красивую легенду. Они просто боялись умирать в тишине.

Левин медленно снял гарнитуру и отвернулся. Он был крепким мужчиной за пятьдесят, пережил несколько войн, две аварийные посадки и однажды провел трое суток в спасательной капсуле с переломанными ребрами, но сейчас его широкие плечи дрогнули. Андрей впервые увидел, как старший оператор плачет. Беззвучно, почти стыдливо, вытирая лицо тыльной стороной ладони и продолжая другой рукой настраивать канал.

Песня оборвалась через девять минут.

На экране схема восьмого сектора стала серой.

Тем временем «Гелиос» почти достиг коридора, который Рахманов сумел найти между двумя соединениями противника. Вражеские корабли смыкались по обе стороны, однако расстояние до расчетной точки перехода сокращалось, а варп-накопители достигли девяноста семи процентов. Главный инженер докладывал о готовности, артиллеристы удерживали правый фланг, и впервые за долгое время на тактической карте появился узкий путь, действительно ведущий за пределы окружения. Даже Воронцов позволил себе осторожно поверить, что безумный план может сработать.

— До точки разгона сорок секунд, — сообщил Рахманов. — Курс стабилен.

— Варп-контур?

— Готовность условная, — ответил инженер. — Запустим по вашему приказу.

— Всем отсекам приготовиться. Переход через тридцать секунд.

По кораблю прошел обратный отсчет. Люди закреплялись в креслах, прижимали раненых к полу, обнимали детей и смотрели на мигающие лампы, каждая из которых обещала, что еще немного — и огонь останется позади. В госпитале Белова остановилась между койками, впервые за весь бой позволив себе глубокий вдох. В школьном секторе Анна сказала детям закрыть глаза и считать вместе с корабельным голосом. Андрей на мгновение достал фотографию дочери, положил ладонь на экран и прошептал, что скоро вернется.

Оставалось пятнадцать секунд.

Воронцов смотрел вперед, туда, где между вражескими кораблями раскрывался узкий участок темноты.

Десять секунд.

Главный инженер подтвердил запуск контура. По корпусу прошла знакомая низкая вибрация, пространство возле «Гелиоса» начало едва заметно искажаться, а звезды на обзорном экране вытянулись тонкими линиями.

Семь секунд.

Тяжелый вражеский крейсер, до этого остававшийся вне сектора стрельбы, изменил позицию. Его носовая часть вспыхнула ослепительным белым светом.

Пять секунд.

— Зафиксирован энергетический выброс! — крикнул офицер наблюдения.

Три секунды.

Воронцов успел понять, куда направлен залп.

— Всем приготовиться к удару!

Луч главного калибра пересек пространство почти мгновенно и вошел в кормовую часть «Гелиоса» как раскаленное копье, прошедшее сквозь броню, технические палубы и сердцевину варп-системы. Мир исчез в белом свете. Корабль выгнуло так, что многометровые несущие балки лопнули с оглушительным грохотом, а искусственная гравитация на мгновение увеличилась в несколько раз и тут же пропала. Людей сорвало с мест, панели вырвало из креплений, по коридорам прокатилась ударная волна, сметая двери и превращая незакрепленные предметы в смертоносные снаряды.

В центральном машинном отделении взорвался контур синхронизации.

Главный инженер успел только открыть канал и произнести:

— Капитан, варп…

Затем связь оборвалась.

Искажение вокруг корабля схлопнулось, не успев сформировать переход. Звезды вернулись на свои места, а «Гелиос», потерявший кормовые двигатели, начал медленно вращаться, выходя из спасительного коридора обратно под огонь противника.

На мостике стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих проводов и стонами раненых. Половина экранов погасла, центральная карта исчезла, а обзорный экран показывал космос под странным углом: корабль вращался, и звезды медленно скользили сверху вниз, перемежаясь силуэтами приближающихся врагов.

Рахманов попытался подняться, но его правая нога была неестественно вывернута. Он оперся на консоль, вызвал резервную диагностику и несколько секунд смотрел на результаты, словно надеялся, что система ошиблась.

— Варп-двигатель уничтожен, — произнес он наконец.

Никто не ответил.

— Кормовые двигатели потеряны. Левый маршевый остановлен. Правый работает на одиннадцати процентах, но тяга падает.

Старший помощник медленно выпрямился. Кровь стекала от виска по щеке, однако он, казалось, не замечал ее.

— Маневровые?

— Остались носовые блоки. Курс изменить не сможем. Только немного замедлить вращение.

Воронцов сидел неподвижно. Его кресло сорвало с одного крепления, ремень глубоко врезался в грудь, поврежденная рука безвольно лежала на подлокотнике. Красный свет аварийных ламп падал на лицо капитана, и люди, хорошо знавшие его, увидели перемену, которая испугала их сильнее всех докладов.

Морщинистое лицо пожилого командира внезапно осунулось так сильно, будто невидимая рука за несколько секунд вытянула из него остатки жизни. Щеки впали, кожа натянулась на скулах, а глаза, еще недавно ясные и твердые, словно запали внутрь, поблескивая из темных провалов холодным отражением аварийных огней. Казалось, Воронцов постарел сразу на тридцать, а то и на все сорок лет; седые усы опустились кончиками вниз, плечи ссутулились, и тот внутренний стержень, который десятилетиями держал в напряжении команды, корабли и самого капитана, наконец переломился под тяжестью имен погибших людей. Перед офицерами больше не сидел легендарный командир, способный вывести корабль из любой ловушки. Перед ними был усталый старик, которому только что сообщили, что несколько тысяч доверившихся ему мужчин, женщин и детей уже никогда не увидят дома.

Он закрыл глаза.

На несколько мгновений Воронцов перестал слышать сирены, доклады и треск огня. Вместо них ему вспомнилось утро двенадцать лет назад, когда он впервые поднялся на мостик «Гелиоса». Корабль тогда был новым, светлым, пахнущим металлом и пластиком; экипаж выстроился в главной галерее, младшие офицеры старались казаться старше, а инженер Жеребцов, еще без седины в волосах, с гордостью рассказывал о возможностях реакторов. Воронцов обещал им, что будет беречь корабль и людей, а они поверили — не потому, что знали его, а потому, что капитану положено верить. Теперь большая часть тех людей была мертва, а обещание, данное среди праздничного света и новых знамен, оказалось нарушено.

— Михаил Арсеньевич, — тихо позвал старший помощник.

Капитан открыл глаза.

— Сколько у нас времени?

Офицер наблюдения посмотрел на показания.

— Противник прекратил огонь. Они окружают нас. Вероятно, готовятся к абордажу или требуют капитуляции.

— Связь?

— Внешние каналы повреждены, но аварийный передатчик работает.

Воронцов задумался. В иной ситуации капитуляция могла бы спасти людей. Он не принадлежал к командирам, считавшим гибель тех, за кого отвечал, достойной платой за собственную гордость, и был готов склонить голову, если это давало людям на борту шанс выжить. Но о нападавших они не знали ничего. Неизвестный противник не ответил ни на один открытый вызов, открыл огонь без предупреждения и методично уничтожил корабли сопровождения. Теперь от него пришел лишь автоматический приказ — без имени, объяснения причин нападения и хотя бы одного обещания сохранить жизнь тем, кто находился на «Гелиосе». Воронцов не знал, зачем чужакам пленные и нужны ли они им вообще. Именно это незнание превращало сдачу не в спасение, а в ставку, которую капитан не имел права делать жизнями нескольких тысяч военных, гражданских и детей.

— Перехватываем передачу, — сообщил связист на мостике. — Автоматический сигнал. Они требуют отключить реакторы, разгерметизировать орудийные палубы и подготовить экипаж к досмотру.

Старший помощник горько усмехнулся.

— К досмотру.

Воронцов медленно поднялся. Поврежденное кресло качнулось, и ему пришлось опереться здоровой рукой на консоль. Еще несколько минут назад это движение казалось бы слабостью, но теперь никто не отвел глаз. Каждый человек на мостике понимал, какой приказ должен последовать, и каждый втайне надеялся, что капитан найдет другие слова.

Он подошел к обзорному экрану. Вражеские корабли располагались вокруг «Гелиоса» плотным кольцом, их темные корпуса закрывали звезды, а сигнальные огни мерцали равнодушно и размеренно. Между ними плыли обломки разгромленного человеческого конвоя: куски брони, сорванные башни, спасательные капсулы и фрагменты кораблей, еще недавно имевших имена. Один из обломков медленно повернулся, и на нем стал виден почти уцелевший герб «Северного ветра».

Капитан долго смотрел на него.

— Запишите мой ответ, — произнес он.

Связист активировал передатчик.

Воронцов выпрямился, насколько позволяла боль, и старый командир на мгновение вернулся. В его голосе больше не было прежней надежды, зато осталось достоинство человека, который может проиграть бой, но все еще волен выбирать, каким встретит поражение.

— Говорит капитан колониального корабля «Гелиос» Михаил Воронцов. Ваши требования получены. Корабль не будет сдан. Оборона не прекратится. При попытке абордажа реакторы будут переведены в режим разрушения активной зоны.

Он сделал паузу, глядя на вражеский флот.

— Вы уже убили достаточно наших людей. Больше мы вам никого не отдадим.

Передача завершилась.

На мостике никто не произнес ни слова. Старший помощник лишь медленно склонил голову, принимая решение капитана. Рахманов закрыл глаза. Врач перестала бороться за жизнь артиллериста — тот умер несколько минут назад — и осторожно накрыла его лицо курткой.

Воронцов вернулся к креслу, но не сел.

— Откройте общекорабельный канал.

Связист замер. Его пальцы зависли над панелью, и капитан увидел в глазах молодого человека страх. Не страх смерти — она уже стала очевидной, — а страх перед словами, после которых исчезает даже возможность надеяться.

— Выполняйте.

По всему «Гелиосу» щелкнули динамики. В школьном секторе Анна подняла голову. В госпитале Белова остановилась над очередным раненым. В машинных отделениях механики замерли возле раскаленных трубопроводов. В узле связи Андрей услышал шум капитанского канала и понял, что сейчас произойдет. Левин медленно опустился в кресло и снял гарнитуру, словно хотел встретить последние слова не как оператор, а как обычный человек.

Воронцов смотрел на красный огонь аварийных ламп и пытался подобрать речь, достойную тех, кому предстояло ее услышать. За сорок два года службы он произнес сотни обращений: перед боем, после победы, на похоронах, при награждениях и во время спуска новых кораблей. Сейчас все выученные формулировки казались пустыми. Невозможно красиво сообщить отцу, что его дети умрут. Невозможно найти слова, которые утешат женщину, не успевшую проститься с мужем. Невозможно попросить несколько тысяч человек встретить конец спокойно и не почувствовать себя палачом.

— Люди «Гелиоса», говорит капитан.

Его голос разнесся по кораблю, достигнув даже тех отсеков, где связь уже едва работала.

— Мы потеряли варп-двигатель и большую часть силовой установки. Корабли сопровождения уничтожены. Противник окружил нас и потребовал капитуляции.

Он замолчал, и в этой короткой паузе каждый успел представить продолжение.

— Я принял решение не сдавать корабль. Противник не назвал себя, не объяснил причин нападения и не дал никаких гарантий. Я не стану выдавать ему военных, гражданских и детей в обмен на несколько лишних часов жизни. Мы продолжим сопротивление, пока это возможно. При начале абордажа реактор будет уничтожен.

Где-то заплакал ребенок. Где-то мужчина выругался и ударил кулаком по переборке. Кто-то начал молиться, хотя не вспоминал о Боге много лет.

— Я не буду говорить вам, что все еще может измениться, — продолжил Воронцов. — Вы заслужили правду. Спасения не будет.

Эти слова оказались страшнее любых взрывов. Пока человек сражается, у него остается возможность верить, что командование знает больше, что где-то идет помощь, что повреждения не так велики, как кажется. Теперь сам капитан лишил их последнего убежища.

В школьном секторе восьмилетний мальчик выпустил из рук тетрадь. Лист раскрылся на рисунке, где огромный «Гелиос» побеждал три вражеских флота. Девочка с косами посмотрела на Анну и спросила:

— Он сказал, мы не улетим?

Учительница прижала ее к себе, не находя ответа.

На мостике Воронцов медленно вдохнул.

— Я знаю, что многие из вас сейчас думают о близких: о тех, кто находится рядом, и о тех, кто остался дома. Знаю, что вы хотите услышать их голоса, попросить прощения, сказать то, что откладывали до возвращения. Дальняя связь уничтожена, и слова, обращенные к Земле, вероятно, никогда не достигнут адресатов. Но все личные сообщения будут сохранены в аварийных маяках. Возможно, когда-нибудь их найдут.

Это тоже была надежда, хоть и почти невозможная. Несколько уцелевших маяков могли пережить взрыв, но враг наверняка уничтожил бы их. Тем не менее люди потянулись к терминалам. В жилых отсеках, коридорах, госпитале и машинных отделениях начали записывать последние сообщения, и корабельная сеть наполнилась голосами, обращенными к тем, кто находился за десятки световых лет и ничего не знал о разыгравшейся трагедии.

— Мне нечем оправдать то, что я не смог довести одних до нового дома, а других — вернуть к прежнему. Вы доверили мне свои жизни, жизни своих семей и этот корабль. Я принял ваше доверие и не сумел его сохранить. За это я прошу у вас прощения.

Старший помощник резко повернулся к нему, желая возразить, но не сделал этого. У капитана было право на эти слова.

— Однако я хочу, чтобы вы знали: ни один человек на «Гелиосе» сегодня не посрамил ни себя, ни тех, кто его ждет. Наши корабли погибли, прикрывая друг друга. Наши пилоты продолжали бой на поврежденных машинах. Медики спасали людей, когда рушились стены госпиталя. Механики удерживали реакторы, стоя по колено в охлаждающей жидкости и собственной крови. Каждый из вас сделал больше, чем от него можно было потребовать.

Голос капитана дрогнул впервые за всю речь.

— Я горжусь тем, что служил рядом с вами.

В узле связи Андрей закрыл лицо руками. Перед ним светился личный терминал, ожидая записи, но он не мог заставить себя начать. Что говорить жене? Как уместить в несколько минут всю любовь, вину и тоску человека, который обещал вернуться и теперь вынужден признаться, что нарушает обещание? Как попрощаться с дочерью, не способной понять его слова и, вероятно, вскоре забывшей бы даже голос, доносившийся из терминала?

Левин сидел рядом и уже записывал сообщение. Он говорил тихо, почти буднично, сообщая жене, где лежат документы, напоминая старшему сыну заботиться о матери и ругая младшего за то, что тот наверняка снова бросит учебу. Лишь под конец его голос сорвался.

— И не сердитесь на меня, — произнес он. — Я правда хотел вернуться. Очень хотел.

Он завершил запись, несколько секунд смотрел на погасший экран, а затем повернулся к Андрею.

— Начинай, парень. Потом времени не будет.

Андрей активировал камеру. На экране появилось его собственное лицо — бледное, с кровью на виске и темными кругами под глазами. Он попытался улыбнуться, чтобы не пугать жену, хотя понимал: если она когда-нибудь увидит эту запись, то уже будет знать, чем все закончилось.

— Лена… — начал он и замолчал.

Имя застряло в горле.

— Лена, прости. Я не знаю, что сказать так, чтобы это не звучало глупо. Здесь… здесь все очень плохо. Капитан говорит, что мы не выберемся.

Голос дрогнул, и Андрей отвернулся, вытирая глаза.

— Я видел запись. Алиса прекрасная. Скажи ей, что я видел ее первое слово. Даже если это было не «папа». Скажи, что я все равно решил, будто она сказала именно его.

Он попытался рассмеяться, но получился короткий болезненный всхлип.

— Расскажи ей обо мне что-нибудь хорошее. Только не все подряд, ладно? Не говори, что я боялся темноты до двенадцати лет и однажды сломал преподавателю каблук. Хотя… про каблук можешь. Ей понравится.

Андрей смотрел в камеру и понимал, что откладывает главное, потому что после этих слов запись действительно станет прощанием.

— Я люблю тебя. Вас обеих. Больше всего на свете. Мне так жаль, что я не успел вернуться, не успел взять ее на руки, не увидел, как она пойдет, как вырастет… Мне жаль, что тебя не будет рядом, когда я…

Он не смог закончить.

Несколько секунд камера записывала лишь его беззвучные слезы.

— Не жди меня, Лена. Живи. Пожалуйста. И однажды, когда Алиса спросит, почему у нее нет отца, не говори, что я погиб героем. Я не герой. Я просто очень хотел домой.

Он завершил запись и долго сидел, прижав терминал к груди.

На мостике Воронцов произносил последние слова.

— Согласно флотскому уставу объявляю протокол «Последний час». Все, кто не задействован в обороне и поддержании систем, освобождаются от обязанностей. Командиры отсеков имеют право открыть личные запасы. Священнослужителям всех конфессий предписывается находиться среди людей. Медицинской службе разрешено использовать весь резерв обезболивающих без ограничений.

Протокол «Последний час» существовал еще со времен первых межзвездных перелетов. Его редко упоминали и почти никогда не применяли. Он означал, что корабль признан погибшим, а командование больше не требует от людей невозможного. В течение оставшегося времени каждый мог молиться, пить, плакать, писать письма, сидеть рядом с близкими или продолжать работать — не из чувства долга, а потому, что сам так решил.

— Тем, кто хочет оставаться на боевых постах, — продолжил капитан, — я благодарен. Тем, кто хочет провести последние минуты с семьей, — разрешаю покинуть посты. Никто не будет осужден.

Воронцов обвел взглядом мостик.

Никто не ушел.

Рахманов остался у навигационной консоли, хотя корабль уже почти не управлялся. Связист продолжал восстанавливать внешние каналы. Врач сидела рядом с погибшим артиллеристом, держа его за руку. Даже самый молодой офицер, едва окончивший академию и все время речи дрожавший так сильно, что стучали зубы, выпрямился и положил ладони на панель.

— До конца, господин капитан, — сказал старший помощник.

Остальные молча кивнули.

По всему кораблю происходило то же самое. Некоторые люди оставляли посты, чтобы найти родных, но большинство оставалось. Механики продолжали латать систему охлаждения, хотя знали, что реактор скоро будет уничтожен. Пожарные шли в горящие отсеки, чтобы дать запертым там людям еще несколько минут воздуха. Пилоты готовили последние уцелевшие истребители к вылету. Не потому, что надеялись победить, а потому, что работа была единственным знакомым способом не сойти с ума.

Воронцов отключил общекорабельный канал.

— Время до сближения?

— Около двадцати минут, — ответил офицер наблюдения. — Они выпускают абордажные корабли.

— Подготовить оставшиеся орудия. Реактор перевести в режим ручного подрыва. Код подтверждения на мой пульт и пульт старшего помощника.

Приказы были выполнены.

На «Гелиосе» начался последний час, хотя на самом деле им оставалось гораздо меньше.

Люди обнимались в коридорах, открывали бутылки, десятилетиями хранившиеся для возвращения домой, и делились тем, что прежде берегли для особого случая. Кто-то принес в школьный сектор шоколад из офицерского запаса, и дети ели его маленькими кусочками, не понимая, почему взрослые разрешают им брать сколько угодно. В госпитале Белова раздала обезболивающее всем, кому могла, а затем села между койками и стала читать вслух старую земную сказку, потому что один из раненых признался, что мать читала ее ему в детстве. В техническом отсеке механики включили музыку и продолжали работать под глухой ритм, время от времени поднимая кружки с контрабандным спиртом за тех, кто уже не мог присоединиться.

Андрей и Левин оставались в узле связи. Через несколько минут старший оператор достал из шкафчика небольшую металлическую флягу, сделал глоток и протянул ее Андрею.

— За тех, кто ждет, — сказал он.

Андрей выпил. Напиток обжег горло, но не принес ни тепла, ни облегчения.

— Страшно? — спросил Левин.

— Да.

— Мне тоже.

Андрей посмотрел на него с удивлением. Ему казалось, что такие люди, как Левин, не должны бояться.

— Я думал, со временем проходит.

— Что проходит?

— Страх смерти.

Старший оператор покачал головой.

— Нет. Просто с возрастом у тебя становится больше причин хотеть жить.

Они замолчали.

За стеной корабля двигались вражеские абордажные суда. На мостике капитан держал руку возле панели подрыва. В школьном секторе дети слушали песню, которую Анна пела дрожащим голосом. В госпитале умер еще один раненый. В машинном отделении механики вручную удерживали давление в последнем работающем контуре.

Казалось, сама Вселенная остановилась, позволяя людям прожить последние минуты медленно и до конца.

Именно тогда дальний сенсор «Гелиоса», считавшийся уничтоженным после первого попадания, неожиданно подал сигнал.

Сначала слабый, почти неразличимый среди помех.

Затем более отчетливый.

На резервной навигационной консоли появилась новая отметка.

Она не принадлежала ни кораблю, ни планете, ни известному типу пространственного объекта. Еще несколько секунд назад в этой точке не было ничего, но теперь показатели гравитации росли так быстро, что автоматика не успевала менять шкалу.

Рахманов нахмурился и придвинулся к экрану.

— Господин капитан…

Воронцов не отводил руки от панели подрыва.

— Что?

Навигатор увеличил изображение. На карте, прямо по курсу беспомощно дрейфующего «Гелиоса», разворачивалась огромная воронка гравитационного возмущения.

— Перед нами что-то появляется.

Капитан поднял взгляд.

За обзорным экраном темнота начала медленно изгибаться.

Глава III. Когда Вселенная дала трещину.

После объявления протокола «Последний час» время на «Гелиосе» утратило привычное значение. Оно больше не измерялось сменами, расчетными точками маршрута или показаниями корабельного хронометра, равнодушно продолжавшего отсчитывать секунды так, будто впереди по-прежнему существовало завтра. Для одних оно сжалось до нескольких последних вдохов, для других растянулось в бесконечность, наполненную голосами близких, несказанными словами и воспоминаниями, которые прежде казались слишком незначительными, чтобы беречь их. Люди вдруг обнаружили, что память редко выбирает действительно важное. Перед смертью вспоминались не присяга, не награды и не дни великих побед, а утренний свет на кухонном столе, запах мокрой одежды в прихожей, разбитая чашка, из-за которой когда-то поссорились с женой, и маленькая ладонь ребенка, доверчиво вложенная в руку взрослого. Жизнь, которую человек всю дорогу считал чередой решений, подвигов и ошибок, в последний час оказывалась собранием почти незаметных мгновений, и каждое из них теперь стоило больше, чем целые планеты.

Андрей сидел перед погасшим терминалом, все еще прижимая его к груди, хотя запись уже была завершена и отправлена в защищенное хранилище аварийных маяков. Он чувствовал под ладонями прохладный корпус устройства и думал о том, что именно здесь теперь заключена последняя часть его самого: несколько минут сбивчивой речи, неудачная попытка улыбнуться, слезы, которых он стыдился перед камерой, и признание, запоздавшее лишь потому, что прежде казалось само собой разумеющимся. Лена знала, что он любит ее. Алиса когда-нибудь узнала бы об этом от матери. Нужно ли было произносить очевидное вслух, пока впереди еще оставались годы? Так он думал раньше, как думают почти все люди, уверенные, что будущее принадлежит им по праву рождения. Теперь Андрей понимал, что очевидные слова и существуют для того, чтобы их произносили, потому что молчание ничего не сохраняет и никого не согревает.

Левин сидел рядом, положив руки на край консоли. Он уже закончил свое письмо и теперь смотрел на темный экран с выражением человека, который выполнил последнюю обязанность и внезапно обнаружил, что оставшееся время ему нечем занять. В прежней жизни всегда находилось что-нибудь необходимое: исправить передатчик, проверить смену, отправить отчет, позвонить жене, объяснить сыну, почему нельзя бросать академию после первой неудачи. Даже отдых был обязанностью, которую следовало выполнять ради следующей вахты. Теперь никаких следующих вахт не ожидалось, и свобода от всех обязанностей оказалась не облегчением, а пугающей пустотой.

— Странная штука, — произнес он, ни к кому особенно не обращаясь. — Всю жизнь мечтаешь, чтобы тебя наконец оставили в покое. А когда оставляют — не знаешь, куда себя деть.

Андрей поднял голову.

— Вы могли бы пойти к семье.

— Они далеко.

— Я имею в виду тех, кто здесь. Друзей.

Левин усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного добродушия.

— Все мои друзья на постах. Одни пытаются заставить корабль лететь без двигателей, другие готовятся стрелять из орудий без энергии, третьи делают вид, что смогут удержать реактор от распада до приказа капитана. Хорошие у меня друзья. Упрямые. Неразумные. Как раз такие, какие нужны человеку в последний день.

Он достал флягу, повертел ее в пальцах, однако пить не стал. Внутри плескалось еще немного спирта, который старший оператор берег для какого-то праздника и теперь, вероятно, счел слишком дорогим, чтобы тратить его лишь на страх.

За переборкой снова что-то глухо ударило. Не вражеский залп — абордажные корабли пока не открывали огня, — а обломок погибшего фрегата задел корпус «Гелиоса». Огромный корабль едва заметно содрогнулся, аварийные лампы мигнули, и где-то в глубине узла связи с протяжным стоном прогнулась поврежденная опора. Андрей уже научился различать звуки умирающего корабля. В начале боя каждый новый скрежет заставлял его вздрагивать, теперь же все они складывались в печальную, почти привычную музыку: треск остывающего металла, шипение воздуха в поврежденных трубах, приглушенный гул реактора и редкие удары, с которыми от корпуса отрывались искореженные фрагменты брони. «Гелиос» продолжал жить, но его жизнь больше не напоминала работу могучего корабля. Так дышит смертельно раненный человек — тяжело, неровно, каждый раз будто решая, стоит ли делать следующий вдох.

На мостике Воронцов стоял перед обзорным экраном, заложив здоровую руку за спину. Врач успела наложить ему фиксирующую повязку, однако поврежденная кисть по-прежнему почти не двигалась, а боль в груди усиливалась при каждом вдохе. Капитан не жаловался. Он вообще говорил мало, словно после обращения к экипажу исчерпал все слова, которые имел право произнести. Теперь оставалось лишь ждать.

Вражеские корабли приближались медленно, без спешки, как приближаются охотники к зверю, уже попавшему в капкан. Их темные корпуса заслоняли звезды, красные сигнальные огни мерцали вдоль брони, а абордажные суда, отделившиеся от главных кораблей, выстраивались в несколько рядов. У противника было достаточно времени. «Гелиос» потерял ход, большая часть его вооружения молчала, силовое поле существовало лишь на отдельных участках, и все попытки сопротивления могли отсрочить неизбежное не более чем на несколько минут. Вероятно, враг знал о принятом капитаном решении и потому не торопился, рассчитывая вывести из строя системы подрыва точечным ударом или захватить один из удаленных отсеков раньше, чем команда успеет уничтожить реактор.

— Дистанция до первого абордажного соединения — шестнадцать тысяч километров, — доложил офицер наблюдения. — Сближение продолжается.

Воронцов кивнул.

— Орудия?

— Две башни главного калибра готовы условно. Еще четыре вспомогательные установки. Ракетные шахты не отвечают.

— Открыть огонь на дальности гарантированного поражения.

— Есть.

Старший помощник стоял рядом с панелью ручного подрыва. Между ним и капитаном не было необходимости обсуждать дальнейшие действия: два ключа, два кода, два человека, которые должны были одновременно подтвердить приказ. Это правило придумали много веков назад, чтобы один обезумевший командир не мог погубить корабль по собственной воле. Теперь Воронцову казалось почти смешным, что судьба нескольких тысяч человек все еще защищена процедурой, словно в происходящем оставалось место для ошибки.

— Сколько их осталось? — спросил он.

Старший помощник понял вопрос без уточнений.

— По последнему сводному докладу — две тысячи восемьсот сорок шесть живых. Но связь с девятью секторами отсутствует.

На момент выхода из базы на борту находились четыре тысячи триста двадцать два человека.

Капитан медленно закрыл глаза. Разница между этими числами была слишком велика, чтобы разум мог воспринять ее как количество отдельных смертей. Полторы тысячи человек превращались в статистику вопреки любой человеческой воле, потому что представить полторы тысячи исчезнувших жизней одновременно было невозможно. Воронцов попытался увидеть их лица, но память подсовывала лишь отдельных людей: Жеребцова, молодого рулевого под форменной курткой, докторов, механиков, курсантов, женщину из школьного сектора, имени которой он даже не знал. Остальные растворялись в безликом числе, и капитан ненавидел себя за эту неспособность помнить каждого.

В школьном секторе Анна Морозова продолжала читать детям старую сказку. Она выбрала ее почти случайно, вытащив из памяти историю о мальчике, который долго искал дорогу домой и в конце концов обнаружил, что дом все это время шел рядом с ним. Когда-то эта сказка казалась ей красивой, теперь же каждое слово звучало насмешкой. Дети сидели вокруг, прижавшись друг к другу. Кто-то слушал, кто-то плакал, кто-то уже не понимал происходящего от усталости и засыпал, положив голову на плечо соседа. Восьмилетний мальчик с рисунком «Гелиоса» расположился ближе к двери и время от времени посматривал на нее, словно ожидал, что в любую минуту войдет отец и скажет, что тревога окончена.

Маленькая девочка с косами сидела у Анны на коленях. Она уже съела весь шоколад, вытерла испачканные пальцы о форменный рукав учительницы и теперь сонно водила ими по металлической пуговице.

— А когда мальчик вернулся домой, — читала Анна, стараясь не смотреть на хронометр, — он увидел, что дом ничуть не изменился, хотя сам мальчик стал старше и научился узнавать дорогу даже в самой густой темноте…

— Он правда вернулся? — спросила девочка.

— Правда.

— А мы вернемся?

Анна запнулась. Раньше она отвечала на этот вопрос без колебаний. Затем капитан произнес правду за нее, и теперь ложь казалась почти предательством, хотя правду ребенок все равно не мог принять.

— Не знаю, — сказала она наконец.

Девочка задумалась, принимая этот ответ с большей мудростью, чем ожидала учительница.

— Мама говорит, что взрослые тоже не все знают.

— Твоя мама права.

— А капитан знает?

Анна посмотрела на тусклый потолок, за которым находились десятки палуб, разрушенные коридоры, горящие отсеки и мостик с человеком, которому несколько тысяч людей доверили право решить, как они умрут.

— Капитан знает больше нас, — ответила она. — Но не все.

Девочка кивнула и снова положила голову ей на грудь. Через несколько минут ее дыхание стало ровным. Анна продолжила чтение, хотя буквы расплывались перед глазами, а рука, державшая терминал, дрожала все сильнее.

В госпитале доктор Белова уже не пыталась спасать всех. После объявления «Последнего часа» границы между пациентами изменились: теперь помощь требовалась не только тем, кого можно было вылечить, но и тем, кому оставалось несколько минут. Медики раздавали обезболивающие, садились рядом с умирающими, записывали их имена и последние слова. Кто-то просил передать родным любовь, кто-то — попросить прощения, кто-то вспоминал старые долги или смешные семейные тайны, словно смерть была дальней поездкой, перед которой следовало привести дела в порядок. Один пожилой техник, потерявший обе ноги, потребовал включить ему запись морского прибоя и умер, улыбаясь звуку волн, которых не слышал с детства.

Белова переходила от койки к койке, пока не почувствовала, что больше не способна произнести ни одного утешения. Она остановилась возле стены, сняла перчатки и увидела, что руки дрожат. Эти руки оперировали людей под обстрелом, работали при аварийном освещении, держали открытые артерии и останавливали сердца, чтобы затем запустить их снова. Теперь им больше нечего было делать.

— Елена Сергеевна, — позвала Марта.

Медсестра сидела рядом с молодой женщиной, прижимавшей к груди завернутого в одеяло младенца. Ребенок родился на «Гелиосе» всего три месяца назад и во время первого удара получил легкую травму, не представлявшую опасности. Его мать была тяжело ранена, но до сих пор оставалась в сознании.

— Возьмите его, — попросила женщина.

Белова подошла и осторожно приняла ребенка. Он был теплым, удивительно тяжелым и совершенно спокойным, будто весь хаос вокруг не имел к нему отношения.

— Его зовут Кирилл, — сказала мать. — Муж погиб в ангаре. Я не хочу, чтобы он остался один, когда…

Она не закончила.

— Он не останется, — пообещала Белова.

Женщина закрыла глаза, и на лице ее появилось облегчение. Это обещание доктор могла выполнить. Не спасти, не вернуть домой, а просто удерживать ребенка на руках до самого конца. В мире, где все великие задачи оказались невозможными, даже такая малая обязанность приобретала смысл.

Белова села на край койки. Кирилл открыл глаза, несколько секунд смотрел на нее мутным младенческим взглядом, а затем ухватился маленькими пальцами за край ее воротника. Доктор неожиданно подумала, что ему не доведется узнать ни собственного имени, ни лиц родителей, ни вкуса первого настоящего яблока. Он не сделает первого шага, не разобьет колено, не влюбится, не выберет профессию и никогда не спросит, почему звезды не падают с неба. Вся его жизнь должна была уместиться в три месяца и несколько последних минут на руках чужой женщины.

Белова прижала ребенка крепче и впервые за весь бой заплакала.

В центральном машинном отделении еще работали. Главный инженер погиб при уничтожении варп-контура, и командование приняла на себя его заместитель — молодая женщина по имени Ольга Тарновская, та самая специалистка, которую утром два механика собирались пригласить на свидание. Один из них теперь лежал под обломками силовой фермы, второй продолжал удерживать аварийный клапан, потому что автоматика не отвечала. Охлаждающая жидкость поднималась уже выше колен, воздух был горячим и влажным, а дозиметры давно подавали непрерывный сигнал опасности. Покидать отсек разрешили, но никто не ушел.

— Зачем мы это делаем? — спросил механик у клапана.

Он произнес вопрос без отчаяния, почти с любопытством. Давление в системе нужно было удерживать, чтобы реактор не разрушился раньше капитанского приказа, однако для людей в машинном отделении разница составляла лишь несколько минут.

Ольга пожала плечами.

— Потому что если отпустишь, нас убьет сейчас.

— А если не отпущу — чуть позже.

— Именно.

Механик обдумал ответ и усмехнулся.

— Убедительно.

— Я хороший командир.

— Вас назначили семь минут назад.

— И за семь минут я еще не потеряла ни одного подчиненного.

Они оба рассмеялись, и смех прозвучал странно среди аварийных сирен и грохота насосов. Возможно, именно поэтому люди не расходились. Работа позволяла шутить, спорить и подчиняться приказам, а значит, делала вид, будто мир все еще устроен правильно.

На мостике офицер наблюдения начал обратный отсчет до открытия огня. Абордажные суда приближались, выстроившись в широкий веер. Оставшиеся башни «Гелиоса» медленно поворачивались им навстречу, преодолевая сопротивление поврежденных механизмов. Воронцов положил здоровую руку на панель подрыва и почувствовал под ладонью холод металла.

До гарантированной дальности оставалось сорок секунд.

Тридцать пять.

Тридцать.

Именно тогда Рахманов заметил первую ошибку.

Он не сразу понял, что видит. Навигационная консоль показывала положение «Гелиоса» относительно звезд и вражеских кораблей, однако один из ориентиров сместился на несколько угловых секунд. Навигатор проверил систему, запустил коррекцию и решил, что поврежденный сенсор выдал неверные данные. Через мгновение сместился второй ориентир. Затем третий.

Рахманов нахмурился и вывел на экран данные с резервного массива.

Показания совпали.

— Остановите отсчет, — произнес он.

Офицер наблюдения не отреагировал, решив, что навигатор обращается к кому-то другому.

— Двадцать секунд до открытия огня.

— Я сказал, остановите отсчет!

В голосе Рахманова прозвучало нечто такое, что заставило всех повернуться. Старший помощник оторвал руку от ключа подрыва, Воронцов посмотрел на навигатора.

— Что происходит?

— Не понимаю.

— Это не доклад.

— Звезды меняют положение.

На мостике повисло молчание.

— Мы вращаемся, — предположил старший помощник.

— Нет. Наше вращение компенсируется системой наблюдения. Смещаются сами ориентиры.

— Все сразу?

Рахманов быстро увеличивал участки карты. На экране линии координат едва заметно изгибались, будто изображение проецировалось на неровную поверхность.

— Не все. Только те, что находятся впереди по курсу.

Воронцов подошел ближе.

— Гравитационное искажение?

— Возможно. Но источник должен быть настолько массивным, что мы заметили бы его раньше. И он не может появиться из ничего.

— В нашей сегодняшней ситуации слово «не может» уже не кажется надежным аргументом.

Офицер наблюдения снова посмотрел на тактический экран.

— Абордажные суда прекратили сближение.

— Что?

— Их двигатели работают, но расстояние не сокращается.

На центральной карте вражеские корабли действительно застыли. Красные отметки сохраняли скорость, их энергетические установки продолжали выдавать тягу, однако координаты почти не менялись. Словно пространство между ними и «Гелиосом» растягивалось ровно настолько, чтобы свести движение к нулю.

— Они применяют какое-то оружие? — спросил старший помощник.

— Не похоже.

— Тогда почему остановились?

Ответ пришел с внешних камер. Изображение одного из абордажных судов увеличилось, и на мостике увидели, что корабль действительно продолжает разгон. Пламя двигателей било из кормовых сопел, маневровые блоки корректировали курс, но само судно оставалось почти неподвижным на фоне звезд. Еще более странным было то, что остальные корабли противника начали разворачиваться. Не для атаки и не для нового построения. Они пытались уйти.

— Они отступают, — тихо произнес офицер.

Воронцов смотрел, как вражеский крейсер включает маршевые двигатели на полную мощность, однако вместо ускорения лишь медленно ползет назад, словно увязнув в невидимой густой среде.

— Не от нас, — сказал Рахманов.

Навигатор указал вперед.

Все поняли одновременно.

Противник пытался удалиться от того, что находилось за «Гелиосом».

Капитан поднял взгляд к обзорному экрану. Сначала он не увидел ничего необычного. Черный космос, редкие звезды, обломки погибших кораблей, тусклое свечение далекой туманности. Затем Воронцов почувствовал странное раздражение, похожее на то, которое возникает, когда взгляд скользит по знакомой комнате и замечает перемену, еще не успев понять, какой предмет оказался не на своем месте.

Чернота впереди была неправильной.

Космос всегда казался пустым лишь тем, кто редко смотрел на него. Воронцов провел среди звезд большую часть жизни и знал, что настоящая пустота наполнена оттенками: далеким светом, облаками межзвездной пыли, тонкими различиями глубины. Теперь перед кораблем возник участок тьмы, в котором не было ничего. Не скрытых звезд, не едва заметного свечения, не ощущения расстояния. Он выглядел не частью космоса, а отверстием, проделанным в изображении Вселенной.

— Увеличить, — приказал капитан.

Камера подчинилась. Черное пятно приблизилось, но не стало четче. Его границы невозможно было различить: взгляд просто переставал понимать пространство, стоило ему приблизиться к этой области.

— Спектральный анализ, — сказал Рахманов.

— Нет отраженного излучения.

— Тепловой фон?

— Отсутствует.

— Не может отсутствовать.

— Я вижу то же, что и вы.

На нескольких панелях одновременно появились предупреждения. Гравитационные датчики регистрировали слабое возмущение, но не могли определить его направление. Показания менялись быстрее, чем система успевала их обрабатывать: сила воздействия то приближалась к нулю, то возрастала до величин, способных разорвать планету, однако на корабле ничего не ощущалось.

В узле связи Андрей услышал первые сообщения с других палуб. Люди спрашивали, почему прекратился обстрел и почему аварийные приборы показывают ошибки. Кто-то утверждал, что в иллюминаторах погасли звезды. Из наблюдательного отсека поступил доклад о необычном свете, хотя внешние камеры никакого света пока не фиксировали.

— Что у них происходит? — спросил Андрей.

Левин уже подключался к командному каналу.

— Не знаю. На мостике все говорят одновременно.

— Враг отошел?

— Пытается.

— Значит, появился наш флот?

Старший оператор посмотрел на него, и Андрей сразу понял, что надежда была напрасной.

— Нет, парень. Думаю, появился кто-то еще.

В этот момент общекорабельное освещение стало чуть ярче.

Изменение было едва заметным, но после долгого красного полумрака его почувствовали все. Аварийные лампы сохранили прежний цвет, экраны не увеличили яркость, однако помещение словно наполнилось тусклым серебристым сиянием, источник которого невозможно было определить. Оно не отбрасывало теней и будто проходило сквозь стены, мягко очерчивая края предметов.

Андрей протянул руку. Кожа казалась бледнее обычного, а по пальцам пробегали слабые искры, похожие на статическое электричество.

— Видите?

Левин кивнул. В его седых волосах мерцал серебряный ореол.

По внутренней связи посыпались новые сообщения. В машинном отделении охлаждающая жидкость начала светиться. В госпитале погасшие приборы сами включились, хотя не были подключены к сети. В школьном секторе дети увидели, как на стенах проступили длинные тонкие линии, напоминавшие трещины в стекле.

Маленькая девочка на руках Анны проснулась и посмотрела вверх.

— Тетя Аня, — прошептала она, — почему потолок светится?

Учительница подняла голову. По металлической переборке тянулась тонкая серебристая нить. Она проходила поверх панелей, пересекала лампы и крепления, но не выглядела ни царапиной, ни отражением. Анна осторожно коснулась ее пальцем и ничего не почувствовала.

— Не знаю, — ответила она.

Линия медленно поползла дальше.

В госпитале такая же нить прошла по полу между койками. Белова, все еще державшая младенца, смотрела, как она пересекает ножку медицинского стола и продолжается с другой стороны, словно металл не существовал. Один из раненых попытался наступить на нее, но линия осталась неизменной.

— Это трещина? — спросила Марта.

— В чем?

Медсестра не нашла ответа.

На мостике серебристые линии появились прямо на обзорном экране. Техник бросился проверять панель, но Воронцов уже понял, что экран не поврежден. Те же линии тянулись за ним — через кресла, стены, людей и сам воздух. Одна прошла сквозь грудь старшего помощника. Тот отшатнулся, инстинктивно прижав ладонь к мундиру, однако не почувствовал боли.

— Капитан… — выдохнул офицер наблюдения.

Воронцов смотрел не на линии внутри мостика, а вперед.

Серебряная нить появилась в космосе.

Сначала она была тоньше волоса и протянулась всего на несколько сотен метров, что на расстоянии казалось едва заметным отблеском. Затем начала расти, расходясь вверх и вниз. Она не испускала света в привычном смысле, но была видна отчетливее любой звезды, будто находилась не перед глазами, а непосредственно в сознании каждого, кто на нее смотрел.

Вражеские корабли открыли огонь.

Не по «Гелиосу».

Все их орудия разом ударили по серебряной линии. Лучи, ракеты и сгустки плазмы устремились вперед, и на несколько секунд космос вспыхнул ослепительным светом. Даже поврежденные сенсоры «Гелиоса» зафиксировали такую мощность залпа, которой хватило бы, чтобы уничтожить крупную орбитальную станцию.

Огонь достиг линии.

И исчез.

Без взрыва, без отражения, без какого-либо следа. Лучи просто обрывались там, где соприкасались с серебристым свечением, а ракеты пропадали целиком, словно никогда не существовали.

Вражеский флот продолжал стрелять. В этих залпах уже не было расчета или военной дисциплины. Противник, который несколько минут назад хладнокровно уничтожал человеческий конвой, теперь палил в пустоту с отчаянием загнанного зверя.

— Они боятся, — сказал старший помощник.

Воронцов не ответил. Его поразил не страх врага, а странное чувство, возникшее при виде бесполезной стрельбы. Всю жизнь люди представляли себе более могущественную силу как нечто, обладающее большим оружием, крепкой броней и быстрыми кораблями. Но настоящее могущество не нуждалось в защите. Оно просто не замечало выстрелов.

Серебряная линия стала шире.

По обе стороны от нее звезды начали изгибаться. Их свет вытягивался в длинные дуги, сходящиеся к центру, и космос напоминал теперь темное полотно, которое кто-то медленно тянул в разные стороны. На внешней обшивке «Гелиоса» вспыхнули разряды. Корабль задрожал, но это была не вибрация поврежденных механизмов. Дрожало само пространство вокруг него.

— Фиксирую изменение расстояний, — сообщил Рахманов. Голос навигатора был удивительно спокойным, почти отрешенным. — До ближайшего вражеского корабля было четырнадцать тысяч километров. Теперь приборы показывают двадцать две тысячи. Визуально он не удалился.

— Ошибка системы.

— Все системы выдают одинаковые данные.

— Тогда что это значит?

Рахманов посмотрел на капитана.

— Не знаю. Возможно, расстояние перестает быть постоянной величиной.

— Расстояние никогда не было постоянной величиной.

— Не в таком смысле.

Навигатор увеличил карту, и линии координат на ней изгибались уже настолько сильно, что перестали образовывать привычную сетку.

— Пространство не просто искривляется. Оно как будто… раскрывается.

Слово прозвучало на мостике почти непристойно, слишком простое для происходящего и потому пугающее.

Воронцов снова посмотрел вперед.

Серебряная линия действительно раскрывалась.

Две ее стороны медленно отходили друг от друга, и между ними возникала чернота, отличавшаяся даже от той неправильной тьмы, которую они заметили раньше. Человеческий глаз не мог удержать ее в фокусе. Стоило попытаться рассмотреть, что находится за линией, как начинала болеть голова, изображения расплывались, а память отказывалась сохранять увиденное.

Кто-то на мостике тихо застонал.

Молодой офицер, тот самый, что остался на посту, несмотря на дрожь, закрыл лицо ладонями.

— Я вижу дом, — прошептал он.

Старший помощник резко повернулся.

— Что?

— Там мой дом. На Земле. Утро. Мать открывает окно.

Воронцов посмотрел в раскрывающуюся трещину и увидел лишь бесформенную тьму.

— Отведите его от экрана.

Врач подошла к офицеру, но тот сопротивлялся.

— Подождите! Она меня видит! Господин капитан, она смотрит прямо на меня!

Его пришлось увести силой. Через несколько секунд другой человек на мостике произнес, что видит океан. Третий поклялся, будто за трещиной находятся звезды, расположенные так близко друг к другу, что между ними почти нет темноты. Сам Воронцов ничего не видел, кроме пустоты, но чувствовал присутствие чего-то огромного и древнего, не похожего ни на разум, ни на природное явление. Это ощущение не имело источника. Оно просто возникло внутри, как иногда возникает уверенность, что за спиной кто-то стоит.

В узле связи Андрей смотрел на серебряную линию, прошедшую через стену и остановившуюся прямо над его терминалом. Внутри свечения мелькали образы — настолько быстрые, что он не успевал понять, действительно ли видит их. Женское лицо. Желтый детский комбинезон. Комната, залитая утренним светом.

— Лена, — прошептал он.

Левин схватил его за плечо.

— Не смотри.

— Там моя жена.

— Там ничего нет.

— Я вижу ее.

— Ты видишь то, что хочешь увидеть.

Андрей попытался оттолкнуть старшего оператора, но Левин держал крепко.

— Отпустите!

— Послушай меня. Если эта штука умеет вытаскивать из головы самое дорогое, значит, ей нельзя верить.

— А если это правда?

Левин на мгновение ослабил хватку. В его собственных глазах отражалось серебряное сияние, и Андрей понял, что старший оператор тоже что-то видит.

— Тогда, — тихо сказал Левин, — нам обоим уже некуда спешить. Подождем и узнаем.

Слова подействовали лучше силы. Андрей перестал сопротивляться, хотя продолжал смотреть на линию. Образ исчез. Осталось лишь холодное серебро.

На корабле начиналась паника, но странная, лишенная привычного шума. Люди не бежали к спасательным капсулам и не пытались прорваться в защищенные отсеки. Они просто выходили в коридоры, смотрели на линии, проходящие через стены, и звали друг друга. Те, кто несколько минут назад готовился умереть, теперь снова боялись — не смерти, а неизвестности, которая вдруг оказалась ближе любой пули.

В школьном секторе серебряные нити покрыли потолок и стены целой сетью. Дети прижались к Анне, а она обнимала их, не зная, от чего именно пытается защитить.

— Это корабль ломается? — спросил мальчик с рисунком.

— Нет.

— Откуда вы знаете?

Анна посмотрела, как одна из линий проходит через ее ладонь.

— Потому что ломается не корабль.

Девочка с косами подняла голову и вдруг сказала:

— Звезды остановились.

Анна подошла к маленькому иллюминатору. В нем был виден кусок космоса и несколько точек далекого света. Они действительно казались неподвижными, хотя для глаза звезды всегда оставались неподвижны. Учительница уже хотела сказать ребенку, что та ошибается, но не смогла. В словах девочки содержалась странная правда, которую взрослый разум пока не умел выразить.

Не звезды перестали двигаться.

Остановилось само ощущение времени.

Корабельный хронометр продолжал отсчет, однако цифры на нем менялись неравномерно: одна секунда тянулась мучительно долго, следующая пролетала так быстро, что ее почти невозможно было заметить. В машинном отделении капля охлаждающей жидкости сорвалась с трубы и застыла в воздухе, затем вдруг оказалась на полу, хотя никто не видел, как она падала. В госпитале сердце одного из пациентов несколько секунд билось с невероятной скоростью, а затем вернулось к обычному ритму, не причинив ему вреда.

На мостике системы начали отключаться одна за другой. Не из-за повреждений — автоматика просто переставала понимать данные, поступавшие извне. Рахманов смотрел на экран, где значения скорости, массы и расстояния сменялись бессмысленными символами.

— Мы движемся, — произнес он.

— Двигателей нет, — напомнил старший помощник.

— Знаю.

— Тогда что движется?

Навигатор медленно поднял глаза.

— Не уверен, что мы.

Воронцов почувствовал едва заметный толчок. Он не был похож на ускорение, однако тело инстинктивно попыталось сохранить равновесие. За обзорным экраном вражеские корабли тоже начали смещаться. Одни уходили в сторону трещины, другие пытались развернуться, но все их движения постепенно подчинялись единому направлению.

К раскрывающемуся разлому.

— Они используют полную тягу, — сообщил офицер наблюдения. — Но их затягивает.

— Нас тоже?

— Да.

На схеме «Гелиос» медленно приближался к серебристой линии. Скорость была небольшой, но постоянно росла.

— Запустить носовые маневровые блоки, — приказал Воронцов.

— Они не изменят курс.

— Выполнять.

Уцелевшие двигатели ожили. Корпус «Гелиоса» содрогнулся, из носовых сопел вырвались струи плазмы, однако движение не замедлилось. «Гелиос» продолжал идти к трещине, словно пространство перед ним само становилось короче.

— Подрыв реактора? — спросил старший помощник.

Капитан посмотрел на панель.

Еще несколько минут назад решение казалось окончательным. Уничтожить корабль, чтобы не отдать людей врагу. Теперь враг отступал, абордаж был невозможен, а впереди находилось нечто, о чем они ничего не знали. Возможно, подрыв избавил бы людей на борту от участи хуже смерти. Возможно, лишил бы последнего шанса.

Воронцов всегда считал, что командир обязан принимать решения, даже не располагая полной информацией. Но существуют ситуации, в которых информации нет вовсе и любое решение превращается в разновидность веры.

— Отменить подготовку к подрыву, — сказал он.

Старший помощник не сразу убрал руку с ключа.

— Вы уверены?

— Нет.

— Тогда почему?

Капитан посмотрел на людей мостика, затем на серебристую бездну впереди.

— Потому что смерть мы уже выбрали. Она никуда от нас не денется. Посмотрим, что предлагает другой вариант.

Приказ передали по кораблю. Не все поняли его смысл, но новость о прекращении подрыва разошлась мгновенно. В машинном отделении Ольга Тарновская рассмеялась, узнав, что теперь им действительно нужно удержать реактор живым. В госпитале Белова крепче прижала ребенка. В школьном секторе Анна снова начала читать, потому что детям требовался знакомый голос.

Андрей смотрел на терминал. Защищенное хранилище аварийных маяков еще работало, и он внезапно активировал камеру снова.

— Лена, — произнес он, — я не знаю, увидишь ли ты первую запись. Не знаю, увидишь ли эту. Мы пока не умерли. Произошло что-то… странное. Враг больше не стреляет. Перед кораблем появилась какая-то трещина.

Он замолчал, пытаясь подобрать слова.

— Я сказал тебе не ждать меня. Наверное, это было правильно. Но сейчас мне почему-то кажется, что я поспешил. Так что… не удаляй первое сообщение. Просто считай, что я был напуган и говорил глупости. Я по-прежнему хочу домой.

Левин слушал, отвернувшись. Когда Андрей закончил, старший оператор включил собственную камеру.

— Нина, — сказал он, — небольшая поправка к предыдущему письму. Возможно, твой муж опять влез в неприятности, но пока еще не умер. Поэтому документы можешь не искать, сыновей не ругай и бутылку из верхнего шкафа без меня не открывай. Я вернусь и сам ее выпью.

Он отключил запись и выдохнул.

— Думаете, вернемся? — спросил Андрей.

— Нет.

— Тогда зачем сказали?

Левин пожал плечами.

— Умирать мы уже научились. Попробуем теперь пожить.

Трещина впереди продолжала раскрываться. Ее края расходились все дальше, и серебряные линии покрывали уже половину видимого космоса. Звезды за ними исчезали, но не гасли — казалось, их просто стирали одну за другой. Вражеские корабли приближались к разлому вместе с «Гелиосом». Один из них попытался уйти в варп, окружив себя знакомым свечением переходного поля, однако пространство вокруг судна мгновенно смялось. Корабль вытянулся в тонкую линию, затем вернулся к прежней форме и продолжил движение, будто попытки не было.

Расстояние сокращалось.

На мостике больше никто не говорил. Приборы перестали приносить пользу, приказы не могли изменить курс, и люди просто смотрели вперед. Серебряное сияние заполнило помещение. Оно ложилось на лица, стирало следы усталости и крови, делая живых похожими на призраков.

Воронцов подумал, что именно так, наверное, чувствовали себя первые люди, покидавшие Землю. Они тоже смотрели в неизвестность, не имея доказательств, что впереди существует путь. Разница заключалась лишь в том, что у них оставалась возможность повернуть назад.

У «Гелиоса» ее не было.

Когда до разлома осталось несколько сотен километров, пространство окончательно утратило глубину. Огромные вражеские корабли казались плоскими тенями, обломки исчезали, едва касаясь серебристого края, а сама трещина заняла весь обзорный экран. Она уже не напоминала линию. Перед «Гелиосом» открылась бездна, не черная и не светлая, лишенная цвета, расстояния и формы.

Несколько человек на мостике снова увидели свои видения. Молодой офицер перестал сопротивляться врачу и улыбнулся, глядя куда-то за экран. Рахманов прошептал имя давно умершего брата. Старший помощник произнес что-то на языке, которого никто не знал. Воронцов увидел «Гелиос» таким, каким тот был двенадцать лет назад: новый корпус, праздничные огни, экипаж в парадной форме и себя самого, еще не знающего, сколько имен ему предстоит запомнить.

Андрей увидел дочь.

На этот раз Алиса не была младенцем. Перед ним стояла девочка лет пяти, потом подросток, затем молодая женщина. Ее лицо менялось, сохраняя знакомые глаза, и в каждом возрасте она смотрела прямо на него, словно действительно знала отца.

— Я здесь, — сказал Андрей.

Он не понял, произнес ли это вслух.

В следующую секунду «Гелиос» коснулся края разлома.

Не было удара.

Не возникло перегрузки.

Просто передняя часть корабля исчезла.

На мостике погасли все приборы. Серебряный свет стал нестерпимо ярким, но люди не могли закрыть глаза. Время остановилось окончательно. Андрей одновременно находился в узле связи и дома, держал дочь на руках и видел ее взрослой, прощался с женой и еще только собирался познакомиться с ней. Воронцов был старым капитаном, молодым курсантом и мальчиком, впервые смотревшим на ночное небо. Белова держала младенца и чувствовала, как в ее руках проходит вся его непрожитая жизнь.

Потом исчезли звуки.

Затем ощущения.

Последней пропала память о том, что существовал мир, в котором все происходило правильно.

Тяжелый колониальный корабль «Гелиос», люди на его борту, вражеские корабли и обломки погибшего конвоя один за другим вошли в разлом. Серебряные края сомкнулись за ними без вспышки и грома, не оставив даже следа.

В системе Эридан-Шесть вновь зажглись звезды.

Космос обрел прежнюю глубину.

Гравитация, время и расстояние вернулись к своим законам, словно никогда их не нарушали.

На месте сражения остались лишь редкие обломки и несколько аварийных маяков, продолжавших передавать последние сообщения погибших. Ни один из них не содержал записи произошедшего перехода. Для внешней Вселенной человеческий конвой и уничтоживший ее флот исчезли одновременно, бесследно и навсегда.

Однако люди на «Гелиосе» не умерли.

По крайней мере, не все.

И когда первый из них снова открыл глаза, над кораблем сияли совершенно незнакомые звезды.

Глава IV. Новый рассвет.

Первым вернулся холод.

Он не обрушился внезапно и не заставил тело содрогнуться; наоборот, проникал медленно, почти осторожно, словно проверял, имеет ли еще право причинять боль человеку, который уже однажды простился с жизнью. Сначала Андрей почувствовал холод в пальцах, затем — под затылком, прижатым к твердому полу, потом различил слабое движение воздуха возле лица и понял, что дышит. Это открытие показалось настолько невероятным, что он не сразу решился сделать следующий вдох. Воздух вошел в легкие с сухим металлическим привкусом, обжег горло, вызвал болезненный кашель и тем самым доказал свое существование куда убедительнее любых приборов. Андрей попытался открыть глаза, но веки налились тяжестью, будто за время беспамятства кто-то заменил их тонкими свинцовыми пластинами. Несколько секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь к себе, к кораблю и к той части сознания, которая настойчиво утверждала, что ничего этого быть не может.

Он помнил серебряный свет. Помнил лицо Алисы, меняющееся с невозможной быстротой, и собственные слова, произнесенные то ли вслух, то ли лишь в мыслях. Помнил, как передняя часть «Гелиоса» исчезла в разломе, как пропали звуки и ощущения, а последней растворилась уверенность в существовании мира, где вещи подчиняются понятным законам. После этого должна была наступить смерть — не торжественная, не страшная, а просто окончательная. Андрей уже принял ее, отпустил жену, попрощался с дочерью и даже успел пожалеть о том, что сделал это слишком рано. В существовавшем до разлома порядке вещей за подобным прощанием не полагалось пробуждения.

И все же он дышал.

Андрей наконец заставил себя открыть глаза. Над ним висел потолок центрального узла связи — тот самый, с темными ребрами силового каркаса, аварийными трубопроводами и панелью освещения, разбитой еще во время боя. Однако багровые лампы больше не горели. Помещение освещалось тусклым голубоватым светом, исходившим от нескольких уцелевших экранов и тонких полос резервной подсветки вдоль пола. Серебряные линии исчезли. Не осталось ни трещин, ни странного сияния, ни следов того, что совсем недавно стены корабля перестали быть преградой для явления, не признававшего саму материю.

Голова болела. Во рту чувствовался вкус крови. Андрей медленно повернулся и увидел Левина.

Старший оператор лежал между двумя креслами, раскинув руки, с закрытыми глазами и лицом настолько неподвижным, что первая мысль пришла сама собой. Андрей попытался позвать его, но из горла вырвался лишь хрип. Тогда он перевернулся на бок, подполз ближе и положил пальцы на шею старшего оператора. Пульс нашелся не сразу — слабый, редкий, но вполне настоящий.

— Левин… — прохрипел Андрей. — Товарищ старший оператор…

Левин не ответил. Андрей потряс его за плечо, сначала осторожно, затем сильнее. Человек, которого он уже успел мысленно похоронить, недовольно поморщился и открыл глаза.

— Не ори, — сказал он почти беззвучно. — Я тебя и так слышу.

Андрей рассмеялся. Смех тут же перешел в кашель, от которого заныли ребра и перед глазами потемнело, но остановиться он не мог. Он сидел на полу, задыхаясь, вытирая выступившие слезы, и смеялся не от радости — радость была слишком сложным чувством для человека, который еще не понимал, что с ним произошло. Это была реакция тела, внезапно обнаружившего, что оно не мертво, хотя уже подготовилось к смерти и теперь не знало, как относиться к собственному продолжению.

Левин приподнялся, оперся спиной о кресло и посмотрел на него.

— Если это загробная жизнь, — произнес он, — то организована она без фантазии. Могли хотя бы мебель поменять.

— Мы живы.

— Не спеши. Может, в аду всем сначала кажется, что они выжили.

— У вас есть пульс.

— В моем возрасте это еще ничего не доказывает.

Старший оператор говорил привычно, почти ворчливо, но Андрей видел, как дрожат его руки. Левин тоже боялся поверить. Надежда уже однажды умерла, и теперь ее возвращение воспринималось не как чудо, а как возможная ошибка, слишком жестокая, чтобы доверяться ей сразу.

В узле связи лежали еще четыре человека. Двое начали приходить в сознание самостоятельно, третья — молодая оператор Марина Жолобова — не дышала. Андрей и Левин попытались запустить ее сердце, хотя медицинский комплекс не отвечал, а аварийный реаниматор оказался разбит. Они работали вдвоем, сменяя друг друга, считая нажатия и вдыхая воздух в легкие женщины, которую оба знали лишь по имени и нескольким дежурствам. В прежней жизни Андрей, возможно, остановился бы после заключения врача. Теперь врача рядом не было, корабль молчал, а смерть уже однажды отступила, и потому им казалось почти оскорбительным позволить ей вернуться без борьбы.

Через несколько минут Марина судорожно вдохнула.

Она пришла в себя с криком, попыталась оттолкнуть Андрея и спросила, где находится. Левин ответил, что этот вопрос сейчас интересует всех, после чего снял с себя форменную куртку и подложил ей под голову. Четвертый человек — техник с тяжелой раной в груди — так и не очнулся. Его тело оставалось теплым, но пульса не было, и сколько бы Андрей ни прислушивался, жизнь в него не возвращалась. Разлом спас не всех. Возможно, он вообще никого не спасал, а лишь переместил корабль в другое место, оставив завершать начатое ранениям, пожарам и разрушенным системам.

Эта мысль заставила Андрея подняться.

Ноги едва держали. Искусственная гравитация работала, но казалась непривычно слабой, будто корабль еще не до конца вспомнил, как именно должен притягивать людей к палубе. Андрей добрался до главной консоли, перезапустил аварийное питание и некоторое время смотрел на экран, где медленно появлялись служебные строки. Бортовая сеть отвечала фрагментами. Центральный вычислитель находился в режиме восстановления, связь с большинством палуб отсутствовала, реактор работал на минимальной мощности, а системы жизнеобеспечения функционировали лишь в отдельных секторах.

— Внутренний канал, — сказал Левин, поднимаясь рядом. — Попробуй общий вызов.

Андрей активировал передатчик.

— Всем постам, говорит центральный узел связи. Подтвердите прием. Всем уцелевшим постам, подтвердите прием.

Ответа не было. Лишь ровный шум, слишком похожий на тот, что остался после гибели «Северного ветра».

Андрей повторил вызов.

— Центральный узел связи вызывает мостик. Мостик, ответьте.

Тишина.

Он переключал диапазоны, пытался выйти на госпиталь, машинное отделение, школу, спасательные посты. Ни один канал не отвечал. Корабль, еще недавно наполненный голосами тысяч людей, казался пустым. На мгновение Андрей ощутил почти физический страх: им могло лишь показаться, что выжил «Гелиос», тогда как на самом деле в бесконечном мертвом корпусе остались только несколько человек в узле связи.

Левин отстранил его от панели, снял защитную крышку и вручную замкнул резервный контур.

В динамиках треснуло.

— …тори вызов. Центральное управление вызывает все посты. Повторяю, центральное управление вызывает все посты…

Андрей узнал голос Рахманова.

Он закрыл глаза и несколько секунд просто слушал. Никогда прежде сухой, уставной доклад не звучал настолько прекрасно.

— Мостик, это узел связи! — крикнул он. — Мы вас слышим. Четверо живых, один погибший. Системы частично отвечают.

На другом конце возникла пауза.

— Узел связи, вас понял, — ответил навигатор, и его голос заметно дрогнул. — Записываю четверых живых. Восстановите внутреннее вещание. Нам нужно собрать данные по кораблю.

— Капитан?

Рахманов не ответил сразу.

— Капитан жив. Сейчас без сознания. Командование принял старший помощник.

Этого было достаточно.

Связь стала возвращаться медленно, как чувствительность в онемевшую руку. Сначала отозвался госпиталь. Голос Марты был тихим и прерывался помехами, однако она сообщила, что доктор Белова жива, часть медицинского персонала пришла в сознание, а среди пациентов есть как выжившие, так и умершие уже после перехода. Затем ответило машинное отделение. Ольга Тарновская говорила сквозь кашель и грохот работающих насосов, требуя немедленно прислать техников, потому что центральный реактор, вопреки всему, продолжал функционировать, но система охлаждения могла отказать в течение часа. Позже вышел на связь школьный сектор. Анна Морозова назвала число детей и взрослых, после чего попросила направить медика: несколько человек не приходили в сознание, а у одного ребенка начались судороги.

Каждый новый голос становился маленькой победой. Андрей отмечал уцелевшие сектора на схеме, и среди серого мертвого корпуса медленно зажигались зеленые точки. Их было недостаточно. Слишком многие отсеки молчали, слишком часто в ответ на вызов приходил лишь шум. Но «Гелиос» не был пуст.

Он был тяжело ранен, почти уничтожен и заброшен неизвестно куда, однако все еще оставался кораблем, населенным людьми.

Воронцов очнулся на мостике, когда врач пыталась вправить ему вывихнутое плечо. Боль вернула сознание резко, без перехода, и капитан инстинктивно попытался оттолкнуть женщину здоровой рукой.

— Лежите спокойно, — приказала она.

В иных обстоятельствах подобный тон в разговоре с капитаном мог бы показаться дерзостью. Теперь Воронцов лишь сжал зубы и позволил врачу закончить. Сустав встал на место с тупым щелчком, боль разлилась от плеча до пальцев, и лишь после этого капитан заметил, что находится не в кресле, а на полу между командной консолью и обзорным экраном. Вокруг лежали люди. Некоторые двигались, другие оставались неподвижными. Молодой офицер, перед входом в разлом видевший мать, сидел у стены и беззвучно плакал, глядя перед собой.

— Доклад, — произнес Воронцов.

Голос прозвучал слабее, чем ему хотелось.

Старший помощник подошел и опустился рядом на колено.

— Мы завершили… переход. Чем бы он ни был. Основные системы отключились, сейчас восстанавливаются. Связь с частью корабля установлена. Точное число выживших пока неизвестно.

— Противник?

— Сенсоры не работают.

— Визуально?

Старший помощник посмотрел на обзорный экран.

Тот был темным. Не потому, что погас: в левом углу продолжали светиться служебные обозначения. Внешние камеры передавали изображение, но вместо привычного звездного поля показывали почти полную черноту.

— Мы пока ничего не видим.

Воронцов позволил помочь себе подняться. Боль в груди не исчезла, сломанная кисть оставалась зафиксированной, а голова кружилась так сильно, что пришлось опереться о консоль. Однако капитан стоял. Этого было достаточно, чтобы мостик снова обрел центр.

— Включить внешние прожекторы.

— Господин капитан, они бесполезны в космосе.

— Я знаю. Выполнять.

На корпусе «Гелиоса» зажглись уцелевшие световые установки. Их лучи выхватили из темноты искореженные пластины брони, плывущие рядом обломки и часть разрушенной антенной фермы. Дальше свет терялся в пустоте.

— Где звезды? — спросил кто-то.

На экране действительно не было звезд.

Ни одной.

Воронцов смотрел в черноту и чувствовал, как внутри снова поднимается тот страх, который возник перед разломом. Люди привыкли считать космос темным, однако его темнота никогда не была абсолютной. Всегда существовал далекий свет, подтверждающий, что за пустотой находятся солнца, системы и миры. Без звезд пространство превращалось не в бездну, а в закрытую комнату без стен, в которой человек внезапно терял само представление о расстоянии.

— Камеры повреждены? — спросил капитан.

Офицер наблюдения проверил диагностику.

— Часть повреждена, но три независимых массива дают одинаковое изображение.

— Увеличить чувствительность.

Экран посветлел. В черноте появился слабый серый шум, затем несколько едва заметных точек.

— Есть источники, — сказал офицер. — Очень слабые.

— Звезды?

— Не уверен. Они слишком тусклые и расположены странно.

Рахманов, сидевший перед навигационной консолью с зафиксированной ногой, попытался построить карту. Система не смогла сопоставить обнаруженные объекты ни с одним известным звездным каталогом.

— Возможно, нас выбросило за пределы галактики, — предположил старший помощник.

— Тогда мы видели бы ее со стороны, — ответил навигатор. — И другие галактики тоже. А здесь почти ничего нет.

— Пространство между скоплениями?

— Даже там не бывает настолько пусто.

— Значит, сенсоры повреждены.

— Это наиболее разумное объяснение.

Рахманов произнес это без уверенности. После увиденного слово «разумное» уже не означало «верное», а лишь обозначало последнюю знакомую опору, за которую сознание цеплялось, чтобы не упасть в безумие.

Восстановление корабля началось прежде, чем люди успели понять, куда попали. Возможно, именно работа спасла их от паники. Приказы следовали один за другим: локализовать пожары, перекрыть поврежденные магистрали, восстановить кислород в жилых секторах, собрать раненых, проверить реактор, найти всех, кто еще мог отвечать. «Последний час» отменили официально, хотя никто не знал, наступит ли следующий. Уцелевшие возвращались на посты, поднимали товарищей, разбирали завалы и вновь подчиняли жизни правилам, от которых уже успели освободиться.

В школьный сектор первой добралась медицинская группа. Анна продолжала сидеть на полу, окруженная детьми. Несколько малышей спали, другие смотрели на вошедших медиков с настороженностью, словно боялись, что взрослые снова принесут плохие новости. Девочка с косами все еще держалась за пуговицу на форменном кителе учительницы.

— Мы живы? — спросил восьмилетний мальчик.

Врач остановился.

Он мог ответить просто. Мог сказать «да», однако после всего случившегося это слово требовало осторожности.

— Сейчас — живы, — произнес он.

Мальчик подумал и кивнул. Ему хватило.

— Значит, капитан все-таки нас вытащил.

Анна закрыла глаза. Она знала, что капитан не имел отношения к спасению, что корабль унесло неизвестное явление и что впереди может оказаться не жизнь, а лишь отсрочка. Но разрушать детскую веру не стала.

— Да, — сказала она. — Вытащил.

Мальчик поднял с пола тетрадь. Рисунок «Гелиоса» был помят, по кораблю проходила серебряная линия, случайно оставленная светом или рукой ребенка, и теперь казалось, будто нарисованный корабль летит сквозь трещину. Мальчик разгладил лист и прижал его к груди.

В госпитале Белова все еще держала младенца. Мать Кирилла умерла во время перехода — тихо, не приходя в сознание. Сам ребенок был жив, хотя медицинские датчики несколько минут показывали полное отсутствие сердцебиения. После пробуждения он заплакал так громко, что на него обернулся весь госпиталь. Этот обычный детский крик заставил людей улыбнуться. Белова никогда не считала плач младенца красивым звуком, но теперь слушала его как доказательство того, что смерть не получила всего, на что рассчитывала.

— Отнесите его в педиатрический блок, — попросила Марта.

Доктор покачала головой.

— Там нет питания.

— Тогда куда?

Белова посмотрела на ребенка.

— Пока со мной.

Она не знала, как долго корабль сможет поддерживать жизнь, хватит ли питания для детей, будет ли найден безопасный мир и существует ли вообще что-нибудь за окружающей их пустотой. Но обещание, данное умирающей женщине, все еще оставалось в силе.

В машинном отделении выяснилось, что реактор пережил переход лучше экипажа. Контур, почти разрушенный в бою, каким-то образом стабилизировался. Металл не восстановился, повреждения не исчезли, однако микротрещины в активной зоне будто заплавились, а температура снизилась до безопасной. Ольга Тарновская смотрела на показатели и не могла понять, каким образом установка продолжает работать.

— Может, диагностика врет, — сказал механик, все еще державший аварийный клапан.

— Тогда она очень убедительно врет.

— А клапан я могу отпустить?

Ольга проверила давление.

— Можешь.

Механик осторожно разжал пальцы, которыми удерживал рычаг почти час. Рука осталась согнутой и не слушалась. Он посмотрел на нее, затем на Ольгу.

— Вы обещали, что пока командуете, не потеряете ни одного подчиненного.

— Я все еще командую.

— Тогда почему Пашка мертв?

Она повернулась к телу второго механика, лежавшему под обломками фермы. Шутка исчезла так же быстро, как возникла.

— Потому что я соврала, — ответила Ольга.

— Хороший командир должен врать?

— Иногда.

— Чтобы люди продолжали работать?

— Чтобы люди продолжали жить.

Механик некоторое время молчал, потом кивнул.

— Тогда командуйте дальше.

Через три часа после перехода заработал первый внешний сенсор дальнего радиуса. Его запустили почти случайно: техник восстановил питание резервного массива и обнаружил, что одна из приемных антенн уцелела. На мостике появились новые данные.

Рахманов изучал их несколько минут.

— Есть центральный источник тяготения, — сказал он. — Слабый, но устойчивый.

— Звезда? — спросил Воронцов.

— Вероятно.

— Почему мы ее не видим?

— Между нами и источником находится плотное облако неизвестного вещества. Оно поглощает большую часть излучения.

— Расстояние?

— Около восьми астрономических единиц. Но расчеты приблизительные. Я пока не уверен, что местная метрика полностью совпадает с нашей.

— Говорите проще.

— Здесь расстояние может вести себя не так, как мы привыкли.

Воронцов невесело усмехнулся.

— Сегодня оно уже делало это.

Рахманов увеличил схему.

— Есть и другие объекты. Несколько крупных масс, вероятно планеты. Множество мелких — астероиды или обломки. И один источник значительно ближе.

— Насколько?

— Около трехсот тысяч километров.

— Размер?

— Слишком крупный для корабля. Слишком неправильный для естественного спутника.

На обзорный экран вывели изображение. Сначала в темноте не различалось ничего, затем автоматика усилила слабый отраженный свет, и перед людьми проявился силуэт.

Он был огромен.

Рядом с ним «Гелиос», сам похожий на летящий город, казался небольшой моделью. Объект имел вытянутую форму, но не обладал симметрией, присущей кораблям человеческой постройки. На одном конце возвышались конструкции, напоминавшие башни или ребра исполинского скелета, середина была разорвана, а по краям тянулись гигантские изломанные плоскости. Поверхность покрывали кратеры, трещины и наросты темного материала.

— Это станция? — спросил старший помощник.

— Или корабль, — ответил Рахманов.

— Кораблей такого размера не строят.

— Мы не строим.

Слова повисли в воздухе.

Воронцов смотрел на древний корпус, плывущий в темноте. На его поверхности не горело ни одного огня, не работал ни один двигатель. Объект выглядел мертвым настолько давно, что само понятие смерти казалось к нему неприменимым. Он мог находиться здесь тысячу лет. Или миллион.

— Сканирование, — приказал капитан.

— От поверхности почти не отражаются сигналы.

— Признаки энергии?

— Нет.

— Жизни?

— Нет.

— Опознавательные знаки?

Офицер наблюдения увеличил один из участков.

На темном корпусе проступили символы. Они не были похожи ни на один человеческий алфавит: длинные изогнутые линии, соединенные вокруг центральной спирали. Часть знака уничтожил удар или время, но остальное сохранилось.

Это был первый бесспорный ответ.

Они находились не дома.

Не в известной системе, не в неисследованном секторе человеческого пространства и, возможно, даже не в той Вселенной, из которой вышли. Перед ними лежал корабль, созданный чужим разумом и погибший задолго до их появления.

На мостике никто не произнес ни слова. Все понимали значение увиденного, но не решались оформлять его в речь, словно произнесенное вслух могло сделать неизвестность окончательной.

— Фиксирую движение, — неожиданно сообщил офицер наблюдения.

Воронцов напрягся.

— На объекте?

— Нет. За ним.

На экране появилась слабая отметка. Затем вторая. Третья.

Они двигались медленно, выходя из-за края мертвого исполина.

— Корабли? — спросил старший помощник.

— Похоже на то. Три объекта. Нет, четыре. Пятый… Их больше.

— Принадлежность?

— Неизвестна.

— Орудия к бою.

— Большая часть не отвечает.

— Подготовить то, что осталось.

«Гелиос» снова переходил в боевую готовность. Люди, только что вернувшиеся из смерти, занимали посты, разворачивали поврежденные башни и пытались поднять силовое поле. Воронцов чувствовал почти абсурдную усталость. Он больше не хотел воевать. Не хотел отдавать приказы, отправлять людей к орудиям и снова смотреть, как зеленые отметки превращаются в серые. Но неизвестные корабли приближались, а капитан не имел права считать их друзьями лишь потому, что врагов на сегодня уже было достаточно.

Объекты появились на внешних камерах.

Это были небольшие суда, каждое в несколько раз меньше «Гелиоса». Их корпуса казались собранными из множества тонких металлических пластин, наложенных друг на друга подобно чешуе. Двигатели светились мягким зеленоватым светом, не похожим ни на плазменные установки людей, ни на красные сопла недавнего противника. Корабли двигались осторожно, сохраняя расстояние и явно изучая поврежденный корабль.

— Они нас видят, — сказал Рахманов.

— Это взаимно.

— Поступает сигнал, — сообщил связист.

На мостике ожил динамик.

Сначала раздалась последовательность низких звуков, похожих на удары металлических пластин. Затем возникла пауза, и сигнал повторился с небольшими изменениями.

— Язык? — спросил Воронцов.

— Возможно. Автоматический переводчик не распознает структуру.

— Передайте стандартную математическую последовательность. Простые числа, спектр водорода, координатную систему.

Связист отправил пакет.

Ответ пришел почти сразу. На экране появились ряды символов, затем схема, в которой один из неизвестных кораблей обозначался светлой фигурой, а «Гелиос» — другой. Между ними возникла линия, после чего рядом с человеческим кораблем загорелся знак, напоминавший раскрытую ладонь.

— Что это означает? — спросил старший помощник.

— Не знаю.

— Предупреждение?

— Возможно.

— Предложение связи?

— Тоже возможно.

Неизвестные корабли остановились. Один из них отделился от группы и медленно двинулся вперед.

Орудийные системы «Гелиоса» сопровождали его. Две уцелевшие башни могли уничтожить небольшое судно одним залпом, но неизвестные не предпринимали попыток уклониться.

— Дистанция пять тысяч километров, — доложил офицер.

Воронцов смотрел на приближающийся корабль. Он мог приказать открыть огонь. После случившегося осторожность оправдывала почти любой страх. Но люди уже однажды приняли неизвестность за врага — и едва не погибли от настоящего врага. Теперь у них появился шанс поступить иначе.

— Орудиям не стрелять без моего приказа.

— Господин капитан…

— Я слышу ваше возражение. Приказ остается в силе.

Чужое судно приблизилось до тысячи километров и остановилось. На его корпусе зажглись десятки огней, сложившихся в последовательность. Переводчик снова попытался найти смысл и неожиданно выдал предварительный результат.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ.

Следующая последовательность.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

Затем третья.

НЕИЗВЕСТНО.

— Они спрашивают, кто мы? — предположил старший помощник.

— Или сообщают, что не знают, кто мы, — ответил Рахманов.

Воронцов подошел к пульту связи.

— Передайте изображение человека. Карту нашей звездной системы. Обозначение Земли. Название корабля.

Пакет ушел.

Ответа не было почти минуту. Затем на корпусе чужого судна погасли огни, и оно медленно повернулось боком. Воронцов уже решил, что контакт завершен, когда динамик снова ожил.

На этот раз среди металлических звуков появился голос.

Искаженный, хриплый, составленный переводчиком из непривычных фонем, но все же голос, говоривший на человеческом языке.

— Корабль… название… «Гелиос»…

На мостике замерли.

— Прием, — ответил Воронцов. — Вы нас понимаете?

Пауза.

— Понимание… ограничено. Ваш язык… найден в архивах.

Слова произносились медленно, с ошибочными ударениями, однако смысл был очевиден.

Воронцов почувствовал, как холодеет спина.

— Откуда у вас архивы человеческого языка?

Ответ не приходил долго.

— Не ваш язык, — наконец произнес голос. — Подобный. Старый. Принадлежал… прибывшим.

— Каким прибывшим?

— Тем, кто пришел через Грань.

На мостике никто не двигался.

— Где мы находимся? — спросил капитан.

В динамике снова прозвучали удары и шорохи, будто неизвестные совещались или переводящая система искала подходящее слово.

— Вы находитесь… внутри.

— Внутри чего?

Ответ последовал сразу.

— Внутри Излома.

Это слово прозвучало впервые.

Переводчик выбрал его среди десятков возможных значений: трещина, разрыв, надлом, место нарушения целого. Возможно, чужое понятие означало нечто иное, гораздо более сложное, но человеческий язык нашел именно это слово.

Излом.

Оно осталось в памяти каждого, кто находился в тот момент на мостике, и позднее люди будут спорить, действительно ли название пришло от чужаков или родилось само, подсказанное произошедшим. Историки запишут эту минуту как начало новой эпохи. Священники превратят ее в символ второго рождения. Ученые посвятят природе Излома тысячи трудов.

Для Воронцова это было лишь именем тюрьмы, границ которой он еще не видел.

— Как отсюда выйти? — спросил он.

Чужой корабль молчал.

Затем переводчик произнес:

— Выход неизвестен.

На несколько секунд капитан снова почувствовал себя стариком, которому сообщили о гибели людей. Спасение, чудесным образом пришедшее вместо смерти, оказалось не возвращением домой, а дверью, захлопнувшейся за спиной.

— Сколько вы здесь находитесь? — спросил Рахманов, забыв о субординации.

— Долго.

— Годы?

— Ваше измерение времени неизвестно.

— Есть ли здесь обитаемые миры?

На этот раз ответ изменил все.

— Есть мир.

На экране появилась схема. Тусклая звезда, несколько орбит, множество полей обломков и одна отмеченная планета. Ее изображение было условным, но даже на простой проекции различались океаны, материки и слой атмосферы.

— Пригоден для человека? — спросила врач.

— Для многих прибывших. Вероятно, для вас.

Воронцов смотрел на обозначение планеты.

Домом она не была. Не могла заменить Землю и тех близких, которые продолжали ждать людей с «Гелиоса» в другой Вселенной. Но там существовали воздух, вода и поверхность, на которую можно было ступить. Там, возможно, было место для раненых, для детей из школьного сектора, для младенца Кирилла и для тех, кому удалось пережить разгром конвоя.

Капитан медленно выпрямился.

— Вы можете провести нас к этой планете?

— Ваш корабль поврежден.

— Это не ответ.

После короткой паузы чужой голос произнес:

— Можем.

Неизвестные суда развернулись. На схеме появился маршрут через плотное облако, скрывавшее свет местной звезды.

Воронцов посмотрел на старшего помощника.

— Способны двигаться?

— Правый маршевый двигатель можно запустить на минимальной тяге. Левый потерян. Маневровые блоки работают частично.

— Значит, способны.

Он открыл общекорабельный канал.

Люди услышали голос капитана в госпитале, машинном отделении, школьном секторе и среди разрушенных коридоров. Воронцов говорил медленно. Он не скрывал правду, потому что уже однажды отнял у экипажа надежду честными словами и теперь не хотел возвращать ее ложью.

— Люди «Гелиоса», говорит капитан. Мы установили контакт с неизвестными кораблями. По полученным данным, переход перенес нас в замкнутую область пространства, которую местные обитатели называют Изломом. Путь обратно неизвестен.

Он сделал паузу.

По кораблю разошлась тишина.

— В системе существует планета с пригодной для жизни атмосферой. Неизвестные согласились провести нас к ней. Наш корабль поврежден, многие системы уничтожены, запасов мало, а впереди нас может ожидать опасность. Я не стану обещать возвращения домой. Сегодня мы уже слишком дорого заплатили за обещания.

Воронцов посмотрел на обозначение планеты.

— Но мы живы. И пока это так, путь продолжается.

В машинном отделении Ольга отдала приказ запускать двигатель. В госпитале Белова подняла глаза к динамику, а младенец в ее руках перестал плакать, словно тоже услышал капитана. В школьном секторе Анна улыбнулась детям впервые не через силу.

Андрей вернулся к личному терминалу.

Камера включилась.

— Лена, — сказал он, — это уже третье сообщение. Кажется, я начинаю злоупотреблять драматическими прощаниями. Мы нашли планету. Точнее, нам сказали, что она есть. Домой пути пока нет.

Он посмотрел в сторону, собираясь с мыслями.

— Я не знаю, где мы. Не знаю, сколько времени пройдет и получишь ли ты хоть одну запись. Но теперь я уверен в одном: я буду искать дорогу назад. Не потому, что считаю себя героем. И даже не потому, что верю в успех. Просто я уже пообещал Алисе однажды носить ее на плечах. Оказалось, некоторые обещания нельзя отменить даже смертью.

Андрей отключил запись.

Маршевый двигатель «Гелиоса» запустился с третьей попытки. Корабль содрогнулся, из уцелевших кормовых сопел вырвался неровный голубой свет, и огромный корабль медленно двинулся следом за чужими судами. Вокруг проплывал мертвый исполин с неизвестными символами на корпусе, первый из бесчисленных кораблей, которым не удалось продолжить путь.

За плотным облаком постепенно разгоралось местное солнце.

Сначала появился тонкий золотой край, затем свет проник в темноту, выхватывая поля обломков, древние станции и силуэты кораблей, принадлежавших десяткам неизвестных цивилизаций. Люди на «Гелиосе» смотрели в иллюминаторы и видели, что окружающее пространство вовсе не было пустым. Оно было переполнено останками тех, кто пришел сюда раньше.

А далеко впереди, освещенная лучами чужой звезды, медленно возникала планета.

Синяя.

Зеленая.

Покрытая белыми полосами облаков.

Настолько похожая на Землю, что у многих перехватило дыхание.

Она не была Землей. Каждый понимал это. И все же после тьмы, боя и серебряной бездны ее вид казался обещанием, которого никто не осмеливался просить.

Над «Гелиосом» взошел новый рассвет.

И люди, пережившие последний день старого мира, впервые увидели мир, в котором им предстояло начать все сначала.

Глава V. Мир, где никто не должен был оказаться.

Путь к новому миру оказался медленным.

«Гелиос» никогда прежде не двигался так осторожно. Правый маршевый двигатель работал на минимальной тяге, выдавая короткие неровные импульсы, левый молчал, а уцелевшие маневровые блоки включались поочередно, словно корабль заново учился удерживать собственное тело в пространстве. Каждый набор скорости сопровождался дрожью силового каркаса, протяжным скрежетом в поврежденных секциях и россыпью предупреждений на инженерных панелях. Колониальный корабль, способный когда-то пересекать звездные системы и месяцами обходиться без баз снабжения, теперь полз следом за небольшими чужими судами, стараясь не потерять их зеленоватые огни среди полей обломков. Расстояние до планеты измерялось не километрами и не часами. Оно измерялось отказавшими насосами, вручную запущенными контурами, восстановленными каналами связи и людьми, которых успевали вытащить из разрушенных отсеков до того, как там заканчивался воздух.

Вокруг продолжали плыть мертвые корабли.

Когда первые лучи местной звезды пробились сквозь плотное облако, людям стало видно то, что прежде скрывала темнота. Пространство между «Гелиосом» и планетой оказалось заполнено обломками настолько плотно, что навигаторам приходилось постоянно менять курс. Некоторые суда сохраняли узнаваемые очертания: вытянутые корпуса, двигательные секции, башни или похожие на крылья конструкции. От других остались лишь бесформенные скопления металла, внутри которых сенсоры иногда обнаруживали пустые помещения, давно замерзшие реакторы и следы атмосферы, исчезнувшей сотни или тысячи лет назад. Здесь были корабли меньше спасательной шлюпки и исполины, рядом с которыми сам «Гелиос» казался фрегатом. Одни выглядели так, словно погибли в бою, другие не имели заметных повреждений и просто дрейфовали в пустоте, сохранив закрытые шлюзы и темные окна.

Ни на одном не обнаружили жизни.

Андрей видел их через восстановленный обзорный канал узла связи. Основные внешние камеры все еще не работали, поэтому изображение поступало с резервного массива, теряло четкость, покрывалось помехами и время от времени распадалось на крупные серые квадраты. Однако даже этого хватало, чтобы различить пробоины в бортах, сорванные надстройки и длинные конструкции неизвестного назначения, тянувшиеся от мертвых корпусов подобно застывшим конечностям. Андрей поймал себя на том, что пытается представить существ, построивших эти корабли. Сколько у них было рук, чем они дышали, видели ли те же цвета и существовало ли в их языке слово «дом». Вероятно, когда-то они тоже стояли возле обзорных экранов, впервые замечая чужое солнце. Возможно, радовались спасению, искали планету и верили, что самое страшное осталось позади.

Теперь от них не осталось даже имен.

Связь с кораблями-проводниками поддерживалась через один канал. Переводчик постепенно приспосабливался к человеческой речи, но каждую фразу по-прежнему предваряла короткая последовательность металлических звуков, будто на другом конце линии кто-то перебирал тонкие пластины. Затем раздавался искусственный голос — низкий, лишенный привычных интонаций и составленный из отдельных слов, между которыми устройство оставляло странные паузы. Люди уже поняли, что собеседник не любит говорить много. На длинные вопросы он отвечал одной фразой, иногда настолько короткой, что она казалась уклончивой, пока человек не обнаруживал: в ней действительно содержался весь ответ.

Сначала Андрей принимал эту немногословность за ограничение переводчика. Затем начал подозревать, что устройство лишь честно передает характер того, кто находится на чужом корабле.

Воронцов приказал вывести канал на мостик, но оставил управление связью Андрею. Центральный узел удалось восстановить лишь частично, а большинство опытных операторов были ранены или заняты поиском уцелевших. Поэтому младший специалист, прослуживший на «Гелиосе» девять месяцев, теперь сидел у запасной консоли в нескольких шагах от капитанского кресла и отвечал за первый разговор людей Земли с разумом, о существовании которого еще сутки назад никто не подозревал.

Эта мысль мешала сильнее, чем боль в ребрах.

Андрей старался не думать о значении происходящего. Он следил за чистотой сигнала, сохранял исходные последовательности, проверял работу переводчика и несколько раз просил повторить слова, которые система распознавала неуверенно. Пока руки выполняли привычные действия, разговор оставался лишь еще одной задачей. Стоило поднять глаза к обзорному экрану и увидеть чужие корабли, как становилось трудно дышать.

Воронцов находился в капитанском кресле. Поврежденную кисть удерживала жесткая повязка, плечо было зафиксировано, а под форменным кителем скрывались медицинские пластины, наложенные на грудь. Белова разрешила ему вернуться на мостик лишь при условии, что он не станет вставать без необходимости. Капитан согласился, а затем за первый час нарушил обещание трижды. Теперь доктор стояла возле дальней консоли и смотрела на него с тем выражением, с каким обычно наблюдают за особенно упрямым пациентом, пока еще не решив, лечить его или оглушить.

Рахманов сидел у навигационной панели, вытянув поврежденную ногу. Стандартная шина не помещалась под креслом, поэтому техник снял часть боковой обшивки и закрепил сиденье выше. Навигатор утверждал, что это улучшило обзор, хотя теперь при каждом повороте ему приходилось держаться за консоль, чтобы не соскользнуть.

На главном экране медленно росло изображение планеты.

— Название мира, — произнес Воронцов. — Спросите, как они его называют.

Андрей передал вопрос.

Металлические удары прозвучали почти сразу.

— Тарис.

На навигационной схеме рядом с планетой появилось новое обозначение. Рахманов несколько секунд смотрел на него, затем ввел название в корабельный каталог. Пустая строка, еще недавно отмеченная лишь условным номером, превратилась в конкретное место.

Тарис.

Первое слово нового мира, которое не означало ни катастрофу, ни тюрьму.

— Вы живете там? — спросил капитан.

— Да.

— Только ваш народ?

Пауза оказалась длиннее обычной.

— Многие народы.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы не считать.

Рахманов поднял глаза от консоли.

— Спросите, все ли они попали сюда через Излом.

Андрей передал вопрос.

— Все пришли извне, — ответил чужой голос. — Не все помнят откуда.

Воронцов посмотрел на дрейфующие вокруг останки.

— А эти корабли?

Переводчик несколько секунд обрабатывал ответ.

— Тоже пришли.

— Почему они погибли?

— Потому что переход не спасает.

На мостике стало тихо.

Воронцов медленно провел здоровой рукой по подлокотнику.

— Объясните.

— Излом переносит корабль. Не чинит его. Не возвращает воздух. Не лечит живых.

Андрей вспомнил Марину Жолобову, лежавшую между креслами без дыхания, техника с раной в груди и мать Кирилла, которой переход не вернул жизнь. «Гелиос» оказался здесь уже умирающим. Если бы реактор не стабилизировался, если бы уцелевшие не восстановили связь или повреждения корпуса были немного тяжелее, человеческий корабль сейчас пополнил бы окружавшее их кладбище.

— Много ли кораблей переживает переход? — спросил Воронцов.

Последовала пауза.

— Мало.

— Насколько мало?

— Мы чаще находим мертвых.

Ответ прозвучал спокойно, без попытки усилить значение слов. Возможно, для того, кто произнес их, гибель прибывших давно стала частью установленного порядка. Излом открывался, выбрасывал очередной разрушенный корабль и снова закрывался, оставляя местным обитателям лишь гадать, успеют ли они добраться до него раньше, чем погибнет последний выживший.

— Вы искали нас? — спросил Андрей и лишь после этого понял, что заговорил без разрешения.

Воронцов посмотрел на него, но замечания не сделал.

— Нет, — ответил чужак. — Мы увидели свет перехода.

— Вы всегда отправляете корабли?

— Если можем.

— И многих успеваете спасти?

— Иногда.

Одно слово вместило в себя больше погибших, чем Андрей мог представить. Он посмотрел на окружающие обломки и впервые увидел в них не только древнее кладбище. Где-то рядом с каждым из этих кораблей, возможно, когда-то находились такие же небольшие суда с зеленоватыми двигателями. Они приближались, посылали сигналы, искали открытый шлюз и пытались найти живых. Иногда успевали. Чаще — нет.

— Ваш народ родился на Тарисе? — спросил Рахманов.

Ответ пришел после непривычно долгой задержки.

— Саа тоже прибыли.

Андрей проверил запись, решив, что переводчик ошибся.

— Саа — название вашего народа?

— Да.

— Когда вы оказались здесь?

— Давно.

Рахманов терпеливо повторил:

— Нам необходимо хотя бы примерное время. Сотни лет? Тысячи?

В динамике прозвучало несколько негромких ударов.

— Никто из живущих на Тарисе не помнит времени до прихода Саа.

Навигатор перестал печатать.

— Вы хотите сказать, что ваша раса старше всех остальных народов планеты?

— Из ныне живущих — да.

— Значит, вы были первыми?

— Нет.

Короткий ответ заставил людей переглянуться.

— Откуда вы знаете? — спросил Воронцов.

— Мы нашли тех, кто был раньше.

— Живых?

— Остатки.

— Корабли?

— Корабли. Города. Машины.

Рахманов подался вперед и тут же поморщился от боли в ноге.

— Они были развиты сильнее вас?

Переводчик выдал ответ почти без задержки:

— Некоторые.

— Что с ними произошло?

— Мы нашли то, что осталось. Не тех, кто это оставил.

Воронцов задумался.

— Где находятся эти города?

На этот раз чужой собеседник молчал так долго, что Андрей решил повторить вопрос. Металлический голос возник раньше, чем он коснулся панели.

— В глубинах Тариса.

— Под землей?

— Под водой.

— Почему именно там?

— Сухопутные ищут там редко.

Рахманов медленно откинулся на спинку кресла. В его глазах появилось знакомое выражение: так он смотрел на данные, не укладывавшиеся в существующие представления, но обещавшие новое объяснение. Андрей же подумал о темных океанах чужой планеты, на дне которых лежали города цивилизаций, исчезнувших прежде, чем Саа научились считать собственную историю. Излом оказался старше всех, кто пытался его понять. Он принимал народы, позволял им выжить, а затем переживал и их самих.

— Вы изучаете эти остатки? — спросил Рахманов.

— Да.

— Смогли понять, кто их построил?

— Иногда.

— И что вы узнали?

— Что древность не означает мудрость. А развитие — спасение.

Чужой голос умолк.

Рахманов еще несколько секунд ждал продолжения, затем с едва заметным раздражением понял, что его не будет.

Воронцов перевел взгляд на планету. Тарис занимал уже значительную часть экрана. Сквозь полосы облаков проступали материки, покрытые темно-зеленой растительностью, горные цепи и огромные пространства океана, отражавшие свет местной звезды. На ночной стороне мерцали редкие скопления огней. Они располагались не так, как земные города: некоторые тянулись вдоль побережий, другие образовывали правильные круги посреди равнин, а несколько особенно крупных пятен находились прямо в океане, далеко от суши.

Андрей смотрел на них и пытался осознать простую вещь: там жили разумные существа. Они строили дома, спорили, работали, воспитывали детей и, возможно, так же откладывали важные слова, уверенные, что успеют произнести их позднее. Они не знали Земли, не слышали о человечестве и никогда не смотрели на знакомые Андрею звезды. Но они существовали. И совсем скоро люди должны были войти в их мир не завоевателями, исследователями или посланниками великой державы, а потерпевшими крушение, которым некуда больше идти.

— Фиксирую крупный объект на орбите, — сообщил офицер наблюдения.

На схеме появился новый символ. Сначала он сливался с темной стороной планеты, но по мере приближения сенсоры начали различать отдельные элементы.

Станция превосходила все сооружения, которые Андрей видел прежде. Ее центральная часть напоминала исполинский изогнутый хребет, вокруг которого располагались кольца, платформы, башни и длинные причальные конструкции. Некоторые секции сохраняли строгую геометрию, другие выглядели так, будто выросли поверх старого корпуса сами собой. От станции в разные стороны расходились километровые фермы, соединявшие доки, жилые блоки и верфи. Между ними двигались сотни кораблей. Большинство были меньше «Гелиоса», однако встречались и суда, сопоставимые с ним по размеру. Их формы не повторялись: вытянутые, круглые, многогранные, похожие на скрепленные между собой каменные плиты или прозрачные пузыри, внутри которых мерцал свет.

Человеческий разум привык искать в сооружении первоначальный замысел. Здесь его не было видно. Станция словно создавалась многими народами, каждый из которых добавлял к ней собственную часть, не пытаясь согласовать ее с тем, что существовало прежде. И все же общий исполинский организм работал. По внешним конструкциям бежали огни, между доками перемещались грузовые платформы, в раскрытых ангарах виднелись строящиеся корпуса, а десятки небольших аппаратов окружали прибывающие корабли.

— Название объекта? — спросил Воронцов.

— Сиар'Ваал, — ответил представитель Саа. — Орбитальный комплекс.

— Его построил ваш народ?

— Нет.

— Кто?

— Неизвестно.

Капитан нахмурился.

— Вы сказали, что Саа — самые древние из живущих на Тарисе.

— Станция старше.

— Насколько?

— Достаточно.

Рахманов тихо выдохнул, но больше ничего не спросил. Он уже начал получать данные со станции: условный маршрут, гравитационные параметры, состав атмосферы и последовательность сигналов, предназначенных для автоматической стыковки. Часть информации человеческие системы не понимали. Другую переводили с ошибками, из-за которых обычная команда коррекции курса превращалась в предупреждение о «нежелательном сближении двух масс, обладающих намерением». Навигатор исправлял значения вручную, иногда советуясь с чужими кораблями.

По мере приближения «Гелиоса» движение вокруг станции замедлялось. Корабли меняли курс, освобождая путь тяжело поврежденному кораблю. Некоторые подходили ближе, и тогда внешние камеры показывали силуэты существ за прозрачными элементами корпусов. Разглядеть их не удавалось, однако Андрей видел движение, вспышки приборов и лица — если то, что на мгновение появлялось в окнах, вообще можно было назвать лицами.

На станции заметили людей.

Мысль была очевидной, но от нее становилось неуютно. Возможно, сейчас сотни неизвестных существ смотрели на израненный человеческий корабль, обсуждали его грубую конструкцию, пробитую броню и примитивные двигатели. Для них «Гелиос» был очередным пришельцем, выброшенным Изломом, еще одной неизвестной машиной с незнакомым экипажем. Андрей подумал о том, что где-то уже составляют первые описания человеческой расы, и неожиданно пожалел, что на борту почти не осталось целой парадной формы.

— Ваш корабль не выдержит спуска, — произнес представитель Саа.

— Мы не собирались входить в атмосферу до завершения ремонта, — ответил Воронцов.

— Ремонт начнется на станции.

— У нас нет средств для оплаты.

— Обсудим позднее.

— Что именно потребуется взамен?

— Сначала нужно узнать, выживете ли вы.

Воронцов посмотрел на приближавшийся комплекс.

— Справедливо.

От станции отделились три широких аппарата. Они не имели заметных двигателей и двигались почти бесшумно даже для сенсоров, оставляя за собой слабое зеленое свечение. Рахманов получил новый пакет данных.

— Буксиры, — сообщил он. — Просят отключить маршевый двигатель и передать им управление движением.

Старший помощник повернулся к капитану.

— Если отключим тягу, станем полностью зависимы от них.

— Мы уже зависимы, — заметил Воронцов.

— Пока у нас работает двигатель.

— На семи процентах мощности.

— Этого достаточно, чтобы попытаться отойти.

— Куда?

Старший помощник не ответил.

Воронцов некоторое время смотрел на буксиры.

— Передать управление.

Ольга Тарновская подтвердила остановку двигателя из машинного отделения. Неровный голубой свет за кормой «Гелиоса» погас, и корабль впервые после перехода оказался полностью неподвижен относительно ведущих его кораблей. Буксиры заняли позиции вдоль корпуса. Между ними и броней протянулись тонкие лучи, вспыхнувшие в местах соприкосновения с мягким белым светом.

Корабль начал поворачиваться.

Движение было настолько плавным, что люди почувствовали его лишь по изменившемуся изображению планеты. Станция медленно заняла весь обзорный экран. Раскрытый док приближался, напоминая вход в исполинскую пещеру. Вдоль его краев зажигались направляющие огни, а внутри двигались механизмы, размеры которых можно было оценить только по находившимся рядом кораблям.

«Гелиос» вошел в док.

На несколько мгновений внешние камеры ослепли от света. Затем вокруг возникли стены, уходившие вверх и вниз на сотни метров. По ним тянулись трубы, переходы и платформы, созданные по неизвестным принципам. Часть конструкций выглядела древней: темный металл был покрыт углублениями, похожими на следы многовековой коррозии. Поверх него располагались более новые секции, отличавшиеся цветом и формой. Андрей увидел механические манипуляторы, прозрачные кабины, маленькие аппараты и движущиеся по стенам фигуры.

Тяжелый колониальный корабль остановился возле причальной фермы.

Корпус едва заметно дрогнул. На инженерных схемах начали появляться новые обозначения. К поврежденным участкам брони приближались ремонтные аппараты, передававшие запросы на доступ к внешним системам. Ольга отвечала им с такой скоростью, будто всю жизнь работала с чужой техникой, хотя время от времени ее голос становился особенно выразительным.

— Они требуют открыть техническую магистраль пятнадцать, — сообщила она.

— Она разрушена, — ответил старший помощник.

— Я знаю. Они тоже знают. Поэтому предлагают сделать новую.

— Где?

— Судя по схеме, прямо сквозь третью грузовую палубу.

— Там находятся люди.

— Уже сообщила. Теперь предлагают пройти через четвертую.

— Там госпитальный резерв.

— Поэтому я пока не разрешаю им ничего резать.

Представитель Саа некоторое время слушал переговоры.

— Ваш корабль сложный, — произнес он.

Ольга ответила через общий канал:

— Он поврежден.

— Это не исключает сложность.

Андрей заметил, как один уголок ее рта дернулся в усталой улыбке.

Когда стыковочные захваты окончательно зафиксировали «Гелиос», чужой голос снова обратился к капитану.

— Ремонт начнется после согласования систем.

— Сколько времени он займет?

— Неизвестно.

— Дни? Недели?

— Сначала осмотр.

— Наши люди должны присутствовать.

— Да.

Воронцов кивнул Андрею, хотя собеседник не мог видеть этого жеста.

— Что еще?

В динамике раздалась короткая последовательность звуков.

— Вам необходимо покинуть корабль.

На мостике сразу заговорили несколько человек.

— С какой целью? — спросил Воронцов, и остальные замолчали.

— Встреча.

— Мы уже разговариваем.

— Это связь кораблей.

— Чем личная встреча будет отличаться?

— Вы увидите нас. Мы увидим вас.

Капитан посмотрел на Белову. Доктор едва заметно покачала головой, заранее отвечая на вопрос, который он еще не задал.

— Кто будет представлять вашу сторону? — спросил Воронцов.

— Я.

— В каком качестве?

— Представитель Союза.

— Что такое Союз?

— Одна из сторон Тариса.

— Сколько их?

— Больше одной.

Рахманов тихо усмехнулся.

— Перевод становится точнее, — сказал он. — А ответы короче.

Чужак, вероятно, услышал замечание, однако не отреагировал.

— Где состоится встреча? — продолжил Воронцов.

— У вашего аварийного выхода. Остальные шлюзы повреждены.

Эти слова заставили капитана насторожиться. Неизвестные уже изучили состояние «Гелиоса» достаточно подробно, чтобы знать, какие выходы работают. Возможно, ремонтные системы получили сведения из корабельной сети. Возможно, станция просканировала корпус без разрешения. В любом случае скрывать слабости было поздно.

— Сколько людей может прибыть?

— Немного.

— С оружием?

— Если оно поможет вам говорить.

Воронцов несколько секунд смотрел на динамик.

— Как к вам обращаться?

Ответ пришел не сразу.

— При встрече.

Связь оборвалась.

В капитанском кабинете прежде редко собиралось больше пяти человек. Помещение проектировали для личных докладов, закрытых совещаний и тех разговоров, которые не должны были покидать командный уровень. Теперь в нем находились девять человек, почти каждый с повязкой, шиной или следами засохшей крови на форме. Часть встроенных шкафов сорвало с креплений, стол был смещен к стене, а вместо разбитого потолочного освещения работала переносная лампа, поставленная прямо на пол. Ее холодный свет подчеркивал усталость на лицах и делал кабинет похожим не на центр управления огромным кораблем, а на временный штаб среди руин.

Воронцов сидел в кресле, положив поврежденную руку на колени. Белова стояла рядом и не скрывала раздражения. Старший помощник занял место у двери. Рахманов устроился возле стола, вытянув зафиксированную ногу. Левин, Ольга Тарновская и Андрей расположились напротив капитана. Остальные офицеры стояли вдоль стены.

— Я пойду сам, — сказал Воронцов.

— Нет, — ответила Белова.

Она произнесла это прежде, чем капитан закончил фразу.

— Елена Сергеевна…

— Нет.

— Речь идет о первом официальном контакте.

— Речь идет о человеке, который потерял сознание несколько часов назад, едва способен самостоятельно стоять и считает медицинскую повязку досадной частью формы.

— Я капитан этого корабля.

— Именно поэтому вы останетесь на корабле.

Воронцов посмотрел на нее из-под седых бровей. Когда-то такого взгляда хватало, чтобы младшие офицеры забывали приготовленные возражения. Белова выдержала его совершенно спокойно.

— Если вы упадете перед представителем чужой цивилизации, — продолжила она, — это произведет не то впечатление, на которое вы рассчитываете.

— Я не упаду.

— Тогда мне придется объяснить им, почему представитель человечества прибыл под действием такого количества стимуляторов, что его сердце слышно через скафандр.

В кабинете кто-то тихо кашлянул, скрывая усмешку.

Капитан перевел взгляд на старшего помощника.

— Ваше мнение?

— Корабль не должен оставаться одновременно без капитана и старшего помощника, — ответил тот. — Особенно пока чужие ремонтные системы получают доступ к корпусу. Я останусь на мостике.

Воронцов не спорил. Он и сам понимал, что идти не может, но отказаться от первой встречи было почти физически трудно. Всю жизнь капитан находился там, где принимались решения. Теперь самое важное решение в истории людей «Гелиоса» предстояло принимать другому человеку.

— Тогда группу возглавит Левин, — произнес он.

Старший оператор перестал разглядывать трещину на поверхности стола.

— Я?

— Вы.

— Господин капитан, моя обязанность — связь.

— Именно. До сих пор это единственная служба, которая позволила нам разговаривать с теми, кто находится снаружи. Кроме того, люди вам доверяют.

— Люди доверяют вам.

— Сегодня им придется расширить круг доверенных лиц.

Левин хотел возразить, но Воронцов поднял здоровую руку.

— На этой встрече вы будете говорить от моего имени. Считайте себя моим представителем и правой рукой. Справитесь?

Старший оператор помолчал.

— Нет.

— Хорошо. Значит, понимаете ответственность.

— А если бы я сказал, что справлюсь?

— Я выбрал бы другого.

Левин тяжело вздохнул.

— Тогда справлюсь настолько, насколько смогу.

— Большего я не требую.

Воронцов посмотрел на Рахманова.

— Вы пойдете с ним.

Навигатор указал на собственную ногу.

— Они могут решить, что человечество передвигается крайне неудачным способом.

— В таком случае объясните, что это последствие нашего прибытия.

— Если переводчик сумеет передать выражение «крайне неудачный способ», я буду считать встречу успешной.

— Вы нужны там, чтобы оценить полученные карты, координаты и сведения об Изломе. Кроме того, из всех присутствующих вы задаете больше всего вопросов.

— Это недостаток?

— Сегодня — преимущество.

Следующей капитан назвал Ольгу Тарновскую.

Она не удивилась.

— Ремонт уже начался, — сказала женщина. — Если их техника доберется до реактора без моего участия, я все равно выйду наружу. С разрешением или без.

— Поэтому разрешение вы получаете.

Воронцов повернулся к Андрею.

Тот сначала решил, что капитан просто смотрит на консоль связи за его спиной.

— Вельский.

— Я, господин капитан.

— Вы четвертый.

Андрей выпрямился.

— Разрешите узнать почему?

— Вы поддерживали контакт с момента их появления. Переводчик настроен через ваш терминал. Вы слышали исходную речь и сможете заметить, если устройство начнет ошибаться.

— Есть операторы опытнее меня.

— Были, — тихо сказал Левин.

Слово упало между ними тяжелее, чем хотелось. Андрей вспомнил людей в центральном узле связи, пустые кресла и имена, возле которых в списке персонала теперь стояли серые отметки.

— Кроме того, — продолжил Воронцов, — они уже слышали ваш голос. Для них вы один из тех, с кем состоялся первый разговор.

Андрей хотел сказать, что почти все вопросы задавали капитан и Рахманов, что он лишь передавал фразы и следил за системой. Но именно этим всю жизнь и занимались связисты: позволяли другим людям говорить через расстояние, оставаясь незаметными между ними. Теперь расстояние сократилось до нескольких метров, а его работа почему-то стала еще важнее.

— Есть, — ответил он.

Совещание продолжалось еще двадцать минут. Они обсуждали возможность засады, заражения, попытки захвата корабля и десятки других угроз, от которых не существовало надежной защиты. Атмосфера станции, согласно переданным данным, была пригодна для человека, но Белова настояла на герметичных скафандрах. Оружие решили взять, однако оставить в закрытых креплениях. Любое подключение чужих устройств к костюмам запрещалось до проверки. В случае потери связи группа должна была немедленно вернуться к шлюзу.

Все понимали условность этих мер. Если владельцы станции хотели уничтожить людей, им достаточно было не вытаскивать «Гелиос» из темноты. Если хотели захватить корабль, они уже удерживали его буксирами и стыковочными фермами. Осторожность сохраняла достоинство и давала ощущение контроля, но не меняла главного: люди находились в чужом мире и впервые собирались открыть дверь навстречу его обитателям.

Перед окончанием совещания Воронцов попросил остальных задержаться.

— Мы ничего о них не знаем, — произнес он. — Не знаем их законов, жестов, представлений о вежливости и того, какое место их Союз занимает на Тарисе. Не обещайте ничего от имени всех людей на борту. Не соглашайтесь на передачу технологий, доступ к внутренним системам или переселение людей.

— А ремонт? — спросила Ольга.

— Разрешайте только то, без чего корабль не сможет существовать.

— После сегодняшнего боя это почти весь корабль.

— Тогда постарайтесь сохранить хотя бы его название.

Воронцов перевел взгляд на Левина.

— Ваша задача — вернуться. Не произвести впечатление. Не добиться союза. Не узнать все ответы. Просто вернуться и рассказать, кого вы увидели.

— Понял.

— Если придется выбирать между договором и людьми…

— Я выберу людей.

Капитан медленно кивнул.

— Поэтому вы и идете за меня.

Когда дверь кабинета закрылась, Андрей впервые ясно почувствовал, что решение принято. До этого момента встреча оставалась приказом, пунктом обсуждения и еще одним событием, которое могло быть отменено новым отказом системы или внезапной тревогой. Теперь они вчетвером шли по поврежденному коридору к нижним палубам, где находился последний работающий аварийный выход, и с каждым шагом расстояние между ними и чужой расой сокращалось.

Впереди двигался Левин. Он успел сменить разорванную форму, но новая куртка оказалась ему мала в плечах, а на правом рукаве темнело пятно крови, проступившее сквозь свежую повязку. Рахманов шел следом, опираясь на складную стойку, которую техник переделал в трость. Каждый шаг причинял ему боль, однако навигатор продолжал отпускать замечания о качестве корабельных лифтов и уверял, что после возвращения лично потребует включить удобство передвижения раненых в следующий проект модернизации. Ольга почти не говорила. Она читала поступавшие на терминал отчеты ремонтных систем и время от времени отправляла короткие запреты, когда чужие аппараты пытались открыть особенно важный участок корпуса.

Андрей шел последним.

Люди останавливались и смотрели им вслед. Сведения о предстоящей встрече уже разошлись по кораблю, хотя официально о ней не объявляли. Возле госпитального перехода стояли медики, в техническом коридоре собрались механики, а у жилого сектора Андрей заметил нескольких детей. Никто не приветствовал группу и не произносил напутственных слов. Люди просто смотрели на четверых, которым предстояло первыми увидеть тех, кто жил по другую сторону шлюза.

Андрей чувствовал себя недостойным этих взглядов. Он не был дипломатом, ученым или старшим офицером. Девять месяцев назад его главной заботой было не перепутать служебные каналы и вовремя сдать очередную проверку оборудования. Еще утром он мечтал лишь о возвращении домой. Теперь дома не существовало в пределах достижимого пространства, а впереди находился мир, где ни один человек не должен был оказаться.

В отсеке аварийного выхода их ожидали четыре спасательных скафандра. Боевые комплекты хранились в разрушенной оружейной секции, поэтому пришлось использовать тяжелые герметичные костюмы, предназначенные для ремонта корпуса и эвакуации из разгерметизированных помещений. Они были громоздкими, покрытыми царапинами и рассчитанными скорее на защиту от вакуума, чем на встречу с чужой цивилизацией. На грудных пластинах сохранились номера спасательных постов. Один шлем пришлось собирать из двух поврежденных, а систему подачи воздуха в костюме Рахманова техник запустил ударом гаечного ключа по клапану.

— Обнадеживает, — заметил навигатор.

— Проверенный способ, — ответила Ольга. — Половина «Гелиоса» сейчас работает благодаря ударам по нужным местам.

— А вторая половина?

— По ней пока не успели ударить.

Левин опустился на скамью и начал застегивать крепления на ботинках.

— Постарайтесь не обсуждать при хозяевах станции наши методы ремонта. Тарновская, особенно вы.

— Если они предложат способ лучше, я готова признать ошибку.

— Вы?

— После перехода я стала терпимее к невозможному.

Андрей снял куртку. Под ней обнаружилось новое темное пятно на повязке, закрывавшей бок. Боль он почти перестал замечать, однако при каждом глубоком вдохе ребра напоминали о себе. Дежурный медик проверил рану, заменил фиксатор и разрешил надеть скафандр, потребовав вернуться при первых признаках головокружения.

— Если закружится голова, — сказал Андрей, — я буду на чужой станции.

— Тогда постарайтесь упасть в сторону нашего шлюза.

Он забрался в костюм. Внутри пахло пластиком, металлом и чужим потом. Перчатки были немного велики, воротник давил на шею, а левый ботинок не сразу закрепился в замке. Андрей подумал о парадных изображениях первых контактов, которые видел в академии. На них представители человечества выходили из сверкающих кораблей в безупречной форме, за их спинами развевались знамена, а художники заранее знали, какое выражение лица должно быть у человека, впервые встретившего иной разум.

В действительности четыре раненых человека натягивали старые спасательные скафандры возле аварийного выхода, потому что парадный шлюз был уничтожен, а знамена остались погребены под обломками офицерской палубы.

— Боишься? — спросил Левин.

Андрей посмотрел на него.

— Да.

— Хорошо.

— Что в этом хорошего?

— Не станешь делать вид, что все понимаешь.

Рахманов проверил крепление шины.

— Я, например, почти ничего не понимаю и совершенно этого не стесняюсь.

— Вы задавали им вопросы четыре часа подряд, — сказала Ольга.

— Именно поэтому и не понимаю.

— А вы? — спросил Андрей у Левина. — Знаете, что будете говорить?

Старший оператор задумался.

— Поздороваюсь.

— А потом?

— Посмотрю, ответят ли.

— Очень подробный план.

— Все подробные планы на сегодня закончились плохо.

Ольга закрыла шлем и проверила связь.

— Что мы вообще должны считать хорошим результатом?

— Вернемся живыми, — ответил Левин.

— Капитан уже сказал это.

— Значит, впервые за день у командования и экипажа совпали цели.

Рахманов посмотрел на внутреннюю дверь шлюза.

— Я хочу получить карту.

— Вы только что сказали, что хотите вернуться живым.

— Одно другому не мешает.

— Сегодня я бы не был так уверен.

Андрей закрепил на предплечье переносной переводчик. Устройство содержало все записи чужой речи, полученные с момента контакта, но без корабельного вычислителя его возможности становились значительно скромнее. Оно могло передавать готовые фразы, анализировать отдельные слова и поддерживать связь с основным терминалом. Если канал оборвется, людям придется полагаться на переводчик собеседника.

— А если мы их оскорбим? — спросил Андрей.

— Чем? — отозвалась Ольга.

— Не знаю. Посмотрим не туда. Подойдем слишком близко. Покажем руки.

Рахманов поднял свою трость.

— Учитывая мое состояние, первым я покажу им, что люди плохо приспособлены к передвижению.

— Не пытайтесь шутить через переводчик, — предупредил Левин. — Он едва справляется с обычными словами.

— Значит, дипломатией займется Тарновская.

— Почему я?

— Потому что вы уже запретили их ремонтным системам разрезать наш корабль в трех местах и все еще не начали войну.

Ольга подумала.

— Убедительно.

Дежурный техник закончил проверку костюмов. На панели у внутренней двери загорелись четыре зеленых обозначения. За внешней створкой находилась атмосфера станции. По составу она действительно была пригодна для дыхания: кислород, азот, небольшое количество неизвестных примесей, не представлявших, согласно данным Саа, опасности для людей. Белова все равно запретила открывать шлемы.

Левин поднялся.

— Последняя проверка связи.

— Вельский слышит.

— Рахманов слышит.

— Тарновская слышит.

Старший оператор переключился на корабельный канал.

— Группа готова.

Голос Воронцова пришел с мостика.

— Разрешаю выход.

Левин положил ладонь на панель.

Внутренняя дверь закрылась.

Отсек наполнился гулом насосов. Давление выравнивалось медленно: поврежденная система несколько раз останавливалась, проверяла герметичность и начинала снова. Андрей слышал собственное дыхание, усиленное микрофоном шлема. Оно казалось слишком частым. Он попытался дышать ровнее, но от этого лишь сильнее почувствовал, как тесно внутри скафандра и насколько мало металла отделяет его от пространства, где никогда прежде не находился человек.

На внутреннем экране шлема появилась фотография Алисы. Андрей сам установил ее перед выходом, хотя не был уверен, зачем. Возможно, хотел помнить, ради чего должен вернуться. Возможно, боялся, что чужой мир слишком быстро вытеснит из памяти тот, который он потерял.

Алиса смотрела на него, подняв обе руки к камере.

— Когда вернемся, — неожиданно сказал Андрей, — мне придется записать четвертое сообщение.

— Обязательно, — ответил Левин. — Начни со слов, что теперь драматические прощания официально стали семейной традицией.

Андрей улыбнулся.

— Вы подслушивали?

— Я старший оператор. Это называется контролем качества связи.

Давление сравнялось.

На панели загорелась надпись:

ВНЕШНЯЯ СРЕДА СТАБИЛЬНА.

Замки аварийного выхода пришли в движение. Первый не открылся. Техник перезапустил систему с мостика, и внутри стены раздался тяжелый удар. Второй замок освободился, затем третий. Створка дрогнула и начала медленно отходить в сторону.

В щель проник зеленоватый свет.

Сначала Андрей увидел лишь часть причальной платформы — гладкую поверхность без заметных швов, покрытую тонкими светящимися линиями. Затем проход расширился. За ним находился высокий зал, одна стена которого терялась далеко наверху. По металлическим конструкциям двигались механизмы, в прозрачных трубах текла светящаяся жидкость, а за широким проемом виднелась часть искореженного корпуса «Гелиоса». Возле пробоин уже работали десятки небольших аппаратов. Они снимали поврежденные пластины, исследовали внутренние слои брони и устанавливали временные опоры.

Прямо перед шлюзом стояли Саа.

Их было несколько. Большинство носило закрытые герметичные костюмы, собранные из перекрывающих друг друга пластин зеленовато-серого металла. Броня повторяла очертания двух рук и двух ног, и на первый взгляд фигуры могли показаться человеческими. Однако пропорции оставались непривычными, а движения были слишком плавными и осторожными, словно каждый шаг начинался раньше, чем это становилось заметно. Лица скрывали гладкие маски с тремя узкими светящимися прорезями. Ни оружия, ни привычных знаков различия Андрей не увидел.

Одна фигура стояла немного впереди остальных.

Этот Саа не носил шлема.

У него были две руки, две ноги и телосложение, отдаленно напоминавшее человеческое, но сходство заканчивалось, стоило взглянуть на голову. Кожу покрывала тонкая серебристая чешуя. От зеленого света отдельные пластинки вспыхивали и гасли при каждом движении, словно по лицу пробегала мелкая рябь. Голова была слегка вытянута назад, а вместо волос от затылка спускались короткие гибкие отростки, перевитые тонкими металлическими кольцами. Некоторые медленно двигались сами по себе, приподнимаясь или опускаясь вслед за поворотом головы.

Большие темные глаза не имели видимых белков. Они казались совершенно черными, но отражали свет живым серебряным блеском. Узкий рот почти не двигался, и Андрей не сразу понял, что чужак уже что-то произнес. Голос раздался из небольшого переводчика, закрепленного на груди костюма.

Несколько мгновений представитель Саа рассматривал людей. Его лицо почти не менялось. Только гибкие отростки на затылке медленно опустились, а темные глаза поочередно задержались на Левине, Рахманове, Ольге и Андрее.

Затем переводчик произнес:

— Я — Саар-Эн. Представитель Союза. Вы прошли через Излом и остались живы. Добро пожаловать на Тарис.

Глава VI. Поразительно безобидные.

Человек способен представить неизвестное лишь из частей уже знакомого. Даже самые смелые художники, рисовавшие обитателей далеких миров, наделяли их глазами земных хищников, конечностями насекомых, кожей рептилий или лицами, лишь немного измененными по сравнению с человеческими. Воображение могло добавить лишнюю пару рук, вытянуть череп, заменить рот жвалами и заставить существо дышать ядовитым газом, однако в основе любого образа все равно оставалось нечто, когда-то увиденное человеком на собственной планете. Настоящая встреча с иным разумом оказалась страшнее не потому, что Саар-Эн выглядел чудовищем. Напротив, в его облике было достаточно знакомого, чтобы человеческий взгляд постоянно пытался признать его похожим на себя, и достаточно чужого, чтобы всякий раз терпеть неудачу.

Он стоял перед людьми, возвышаясь над ними почти на половину роста. Длинное тело скрывало многослойное темное одеяние, в котором мягкие участки ткани соединялись с жесткими пластинами зеленовато-серого металла. Тонкие бронзовые линии расходились от высокого воротника по груди и плечам, образуя узор, назначение которого Андрей не понимал. Возможно, это были украшения, знаки положения или часть неизвестной технологии. Серебристая чешуя покрывала лицо и открытые кисти, вспыхивая мелкими бликами при каждом движении. Большие черные глаза смотрели внимательно, но не выражали ничего, что человек мог бы сразу назвать интересом, настороженностью или страхом. Длинные гибкие отростки спускались от затылка почти до поясницы. Каждый был перехвачен несколькими металлическими кольцами, и при легком повороте головы кольца едва слышно соприкоснулись.

Позади Саар-Эна стояли его сопровождающие. Закрытые костюмы делали их похожими друг на друга: темные перекрывающиеся пластины, гладкие шлемы и узкие вертикальные полосы зеленого света там, где у человека находилось бы лицо. Они не двигались, однако в их неподвижности не было расслабленности. Так стоят люди, заранее выбравшие цели и ожидающие лишь причины поднять оружие.

Андрей понимал, что должен ответить.

Левин возглавлял группу и потому именно ему следовало произнести первые слова, но старший оператор тоже молчал. Рядом замер Рахманов, опираясь на переделанную в трость металлическую стойку. Ольга Тарновская смотрела на Саар-Эна с тем сосредоточенным выражением, с каким еще недавно изучала показания стабилизировавшегося реактора. Четверо людей стояли в раскрытом шлюзе, окруженные светом чужой станции, и впервые видели перед собой существо, чья жизнь возникла под другим солнцем.

Первое прикосновение можно было принять за обычную боль.

За левым глазом у Андрея появилась слабая пульсация. Он решил, что причиной стал перепад давления, усталость или поврежденная система подачи воздуха в скафандре. Боль не была сильной и поначалу почти не мешала. Затем к ней добавилось неприятное напряжение в затылке. Оно медленно двигалось вдоль основания черепа, поднималось к вискам и постепенно охватывало голову плотным невидимым кольцом.

Андрей моргнул.

Изображение на внутреннем экране шлема оставалось четким. Давление, содержание кислорода и частота пульса находились в допустимых пределах, хотя сердце начинало биться быстрее. Он попытался вызвать диагностическое меню, но пальцы не послушались.

Рука осталась неподвижной.

Только теперь Андрей заметил, что Левин тоже не произнес ни слова. Старший оператор стоял чуть впереди, опустив руки вдоль тела. Рахманов застыл, неестественно выпрямившись, хотя еще минуту назад почти полностью переносил вес на трость. Ольга смотрела перед собой широко открытыми глазами. По ее щеке под прозрачным забралом медленно стекала капля пота.

Боль усилилась.

Невидимое кольцо вокруг головы вдруг разом сжалось, и Андрею показалось, что внутрь его черепа проникло нечто холодное и скользкое. Ощущение не имело ничего общего с обычной головной болью. Оно напоминало прикосновение множества тонких щупалец, которые осторожно проходили между костями, скользили по поверхности мозга и одна за другой находили каждую извилину. Они не рвали и не причиняли прямого вреда. Их прикосновения были почти деликатными, но именно эта осторожность вызывала настоящий ужас. Чужая воля перебирала его сознание, расправляла отдельные мысли, рассматривала их, оценивала и аккуратно укладывала обратно.

Андрей попытался закричать.

Мышцы горла свело спазмом. Челюсти стиснулись так сильно, что заболели зубы. Тело напряглось, словно готовясь выдержать удар, но удар не приходил. Вместо него чужое присутствие продолжало неторопливо изучать разум человека, не замечая сопротивления или не считая его важным.

Воспоминания начали открываться сами.

Андрей увидел коридор академии, залитый утренним светом. Изображение возникло столь отчетливо, что на мгновение перекрыло станцию, Саар-Эна и внутренние обозначения шлема. Он вспомнил запах полимерного покрытия, стук учебных ботинок и Настю, выбегавшую из аудитории с двумя разными ботинками на ногах. Чужое внимание задержалось на ней, коснулось лица, голоса и чувства неловкой дружеской нежности, после чего воспоминание закрылось.

Следом открылось другое.

Первый день на «Гелиосе». Огромная главная галерея, ребристые своды и ощущение собственной незначительности среди исполинских переборок. Затем — узел связи, первая вахта рядом с Левиным, ошибка в отчете и добродушное ворчание старшего оператора. Воспоминания сменялись так, будто кто-то просматривал каталоги в личном терминале: открывал файл, быстро изучал содержимое и переходил к следующему.

Андрей не мог понять, что испытывают остальные. Он видел лишь их неподвижные фигуры и знал, что внутри каждого происходит нечто похожее. Возможно, чужие щупальца уже перебирали сорок два года службы Воронцова в памяти Левина, навигационные карты Рахманова или реакторные схемы Ольги. Возможно, искали сведения об оружии, численности людей на борту и слабых местах корабля. Но в его собственном сознании присутствие двигалось не к военным тайнам.

Оно приближалось к дому.

Возникла маленькая квартира. Свет из кухонного окна. Лена, стоящая возле стола в старой рубашке Андрея. Незнакомая чашка, купленная уже после его отлета. Детская игрушка на полу.

Следующее воспоминание ждало совсем рядом.

Желтый комбинезон.

Маленькие руки, протянутые к камере.

Алиса.

Страх сменился яростью так быстро, что Андрей не сразу понял, откуда взялись силы сопротивляться. Еще мгновение назад он был готов терпеть боль, позволить неизвестному существу изучать службу, академию, корабельные системы и даже собственные слабости. Но мысль о том, что чужая воля прикоснется к жене и дочери, рассмотрит их лица, взвесит его любовь и положит воспоминание обратно, словно ничего особенного не произошло, оказалась невыносимой.

Он попытался закрыть память.

Ничего не получилось. Сознание не имело дверей, которые можно захлопнуть, или стен, за которыми удавалось спрятать дорогое. Чем сильнее Андрей старался не думать о семье, тем яснее видел Лену и Алису. Сопротивление лишь указывало чужому присутствию направление.

И тогда он вспомнил старую книгу.

Это был дешевый фантастический роман, найденный еще в школьные годы в общей электронной библиотеке. В нем существовали маги-псионики, способные читать мысли противников, а главный герой учился защищать разум, сосредотачиваясь на одном образе и повторяя его снова и снова. Андрей тогда счел идею глупой. Даже в мире той книги защита выглядела слишком простой: человек будто бы мог спрятать целую жизнь за одной навязчивой картинкой.

Сейчас ничего другого у него не было.

Он попытался представить стену. Ровную, белую, лишенную щелей.

Стена рассыпалась, едва холодное прикосновение коснулось ее.

Андрей выбрал темноту, но темнота сразу наполнилась лицами. Попытался считать числа, однако последовательность сбилась после семи. Мысли не желали подчиняться приказу. Они метались, цеплялись друг за друга и сами раскрывали все новые воспоминания.

Тогда Андрей представил свой рабочий стол.

Не дом. Не дочь. Не бой.

Обычную консоль в узле связи.

Раз в десять дней внутренний регламент требовал проводить полную очистку рабочего места. Левин ненавидел эту процедуру и каждый раз находил причину поручить ее младшим сотрудникам. Старший оператор утверждал, что молодость существует именно для того, чтобы протирать панели, перебирать соединения и забираться под столы, куда опытному человеку уже не позволяет проникнуть накопленная мудрость.

Андрей увидел, как отключает питание консоли.

Снимает гарнитуру.

Перекладывает терминал на соседнее кресло.

Достает из металлического шкафа бутылку технического спирта и упаковку салфеток.

Смачивает ткань.

Проводит ею от левого верхнего угла стола к правому.

Возвращает руку.

Снова проводит от левого верхнего угла к правому.

Левин сидит рядом, пьет кофе и объясняет, что пятно возле панели управления не влияет на качество связи, а значит, его устранение является бессмысленной борьбой человека с естественным устройством Вселенной.

Андрей протирает панель еще раз.

Слева направо.

Возвращает руку.

Слева направо.

Он сосредоточился на резком запахе спирта, прохладе влажной ткани и едва слышном поскрипывании салфетки по гладкой поверхности. Представил, как поднимает клавиатурную пластину, проходит по краям, поворачивает ткань чистой стороной и начинает сначала.

Слева направо.

Вернуть руку.

Слева направо.

Чужие щупальца добрались до воспоминания и остановились. Они попытались пройти дальше, но за поверхностью стола снова находился тот же стол. Тот же запах. Та же рука. То же движение. Андрей не позволял появиться ничему другому. Лена исчезла. Желтый комбинезон растворился. Даже страх перестал существовать, потому что для него не осталось места между двумя одинаковыми движениями.

Слева направо.

Вернуть руку.

Слева направо.

Невидимое давление усилилось. Холодные прикосновения попытались раздвинуть повторяющийся образ, найти край, заглянуть под него. Андрей представил голос Левина:

«Вельский, если ты протрешь там еще раз, сотрешь маркировку».

Он ответил, как отвечал тогда:

«Зато будет чисто».

Снова смочил салфетку.

Слева направо.

Что-то внутри головы дрогнуло.

А затем отпустило.

Андрей с хрипом втянул воздух и рухнул на колени. Ладони ударились о гладкую поверхность платформы, по поврежденным ребрам прошла волна боли, а перед глазами вспыхнули белые пятна. Он кашлянул, пытаясь разжать пересохшее горло, и услышал собственное дыхание в динамиках шлема.

Остальные продолжали стоять.

— Левин… — выдавил Андрей.

Ответа не было.

Он поднял голову. Саар-Эн смотрел на него. В больших черных глазах впервые появилось выражение, которое человек мог распознать без переводчика.

Удивление.

На борту «Гелиоса» Воронцов наблюдал за встречей через две уцелевшие внешние камеры. Изображение передавалось с помехами, одна камера показывала людей сбоку, другая — сверху, однако капитан отчетливо видел, как группа одновременно замерла, а затем Вельский упал на колени. Показатели скафандров начали поступать на мостик с задержкой: резкий скачок пульса, мышечные спазмы, нарушение дыхания. Внешняя связь оставалась открытой, но никто не отвечал на вызовы.

Воронцов ждал девять секунд.

На десятой он отдал приказ:

— Системам ближней обороны взять встречающую группу на сопровождение.

Старший помощник повернулся к нему.

— Мы внутри станции.

— Я вижу.

— Любой выстрел пробьет причальную секцию.

— Поэтому стрелять без приказа не будут.

На внешнем корпусе «Гелиоса» пришли в движение две уцелевшие установки ближней защиты. Одна поворачивалась рывками из-за поврежденного привода, вторая навелась сразу. Тонкие лучи целеуказания прошли над платформой и остановились на сопровождающих Саар-Эна.

Зеленые полосы на шлемах Саа вспыхнули ярче.

На их доспехах раскрылись узкие створки. Из углублений вдоль спины поднялись длинные предметы, которые люди прежде приняли за элементы брони. Оружие еще не оказалось в руках, но его назначение больше не вызывало сомнений.

Саар-Эн широко развел руки.

Движение было медленным и подчеркнуто открытым. Затем он наклонил голову и низко поклонился людям. Длинные отростки скользнули по плечам, металлические кольца тихо звякнули.

Переводчик на его груди произнес:

— Прошу прощения. Это не было моим приказом.

Андрей попытался подняться, но ноги не держали.

— Что… вы сделали?

— Моя охрана решила проверить, представляет ли новая раса опасность. Ментально.

— Они у нас в головах.

— Да.

Саар-Эн выпрямился.

— Это самовольство. Я приношу извинения.

Он повернул голову к сопровождающим и произнес короткую фразу на своем языке. На этот раз переводчик промолчал. Звуки, вырвавшиеся из узкого рта Саа, напоминали сочетание низкого шипения, щелчков и гортанных вибраций. Почти одновременно невидимое давление исчезло.

Левин согнулся, прижав ладонь к шлему. Рахманов выпустил трость, та ударилась о пол и покатилась в сторону. Ольга отступила на шаг, попыталась удержаться и опустилась на одно колено. Несколько секунд никто из них не говорил. Люди дышали тяжело и неровно, возвращая контроль над мышцами.

— Все живы? — спросил Левин.

— Пока да, — ответил Рахманов.

— Тарновская?

— Я здесь.

Ольга подняла голову и посмотрела на Саар-Эна.

— Еще раз попробуете — проверите, насколько опасна наша раса.

Саар-Эн не ответил. Его внимание было обращено к охране.

Отростки на его затылке больше не лежали спокойно. Они приподнялись, начали резко подрагивать и ударяться друг о друга. Металлические кольца зазвенели, создавая быстрый неровный ритм. Лицо представителя Союза почти не изменилось, но теперь людям не требовалось знать мимику Саа, чтобы понять: Саар-Эн был в ярости.

Он снова заговорил на своем языке.

Один из охранников вышел вперед.

Движение заставило Левина положить руку на крепление оружия, однако Саа не потянулся к собственному. Он остановился между Саар-Эном и людьми, затем поднял обе руки к шлему. Темные пластины разошлись в стороны и убрались в воротник.

Под ними оказалось лицо, похожее на лицо Саар-Эна, но покрытое темно-зеленой чешуей. По скулам, вискам и вытянутому лбу проходили черные узоры: широкие линии закручивались спиралями, расходились острыми углами и соединялись возле глаз. Андрей видел подобные рисунки в старых материалах о земных племенах, наносивших татуировки не ради украшения, а как знак происхождения, достоинства и места среди своего народа.

Зеленочешуйчатый молчал.

Он смотрел прямо в глаза Саар-Эну. Тот отвечал таким же неподвижным взглядом. Между ними не прозвучало ни слова, однако тишина казалась наполненной спором, которого люди не могли услышать. Отростки Саар-Эна продолжали дрожать. У второго Саа они оставались почти неподвижными.

— Группа, ответьте, — раздался в шлемах голос Воронцова. — Левин, доложите обстановку.

Старший оператор коснулся панели связи.

— Мы в сознании. Прямого нападения больше нет.

— Что произошло?

Левин посмотрел на Саар-Эна и его охрану.

— Несанкционированное воздействие. Предположительно ментальное сканирование.

На мостике наступила пауза.

— Возвращайтесь на корабль, — сказал Воронцов.

— Пока нет.

— Это приказ.

— Господин капитан, ваши орудия наведены на людей, которые стоят в нескольких метрах от нас.

— Они не люди.

— Сейчас это не главное.

— Левин…

— Они уже прекратили воздействие. Представитель принес извинения и разбирается со своей охраной. Если мы уйдем сейчас под прицелом собственных орудий, встреча закончится раньше, чем началась.

В разговор вмешался Андрей:

— Господин капитан, прошу убрать наведение.

Горло все еще болело, поэтому слова звучали хрипло.

— Вельский, ваше состояние?

— Нормальное.

— По медицинским данным это не так.

— Я первым освободился. Если бы они хотели нас убить, я бы сейчас не разговаривал.

Воронцов молчал несколько секунд.

— Вы уверены, что воздействие прекращено?

Андрей прислушался к собственным ощущениям. Голова болела, мысли путались, но холодных прикосновений больше не было.

— Уверен.

Капитан тяжело выдохнул.

— Системам обороны снять сопровождение. Орудия вернуть в исходное положение.

Лучи целеуказания погасли. Башни на корпусе «Гелиоса» медленно отвернулись от платформы.

Зеленые полосы на шлемах охранников потускнели.

Левин помог Андрею подняться.

— Как ты это сделал?

— Что?

— Вырвался.

— Заставил себя думать об одном.

— О чем?

Андрей не сразу ответил.

— Я протирал рабочий стол спиртом.

Левин посмотрел на него так, будто ментальное воздействие все же нанесло непоправимый вред.

— Что ты делал?

— Вспомнил очистку консоли. Повторял одно движение снова и снова. Как в старой книге про псиоников. Там герой защищал мысли, зацикливая их на одном образе.

— Ты хочешь сказать, что регламент санитарной обработки спас тебе разум?

— Получается, да.

— Я всегда говорил, что его составляли великие люди.

— Вы называли его бессмысленной борьбой с устройством Вселенной.

— Не время спорить с руководством.

Рахманов поднял трость.

— Псионики, — произнес он. — Вот почему приборы не зафиксировали излучения.

Ольга медленно встала.

— Если они способны одновременно проникнуть в четыре человеческих сознания, приборы могут быть не самой большой нашей проблемой.

В этот момент Саар-Эн зашипел.

Он резко открыл рот, и люди впервые увидели множество мелких острых зубов, расположенных несколькими тесными рядами. Звук был низким, яростным и настолько неожиданным, что Андрей инстинктивно отступил. Длинные отростки взметнулись, кольца столкнулись в громком металлическом звоне.

Зеленочешуйчатый выдержал взгляд еще несколько секунд.

Затем опустил голову.

Изменение произошло мгновенно. Саар-Эн закрыл рот, отростки медленно легли вдоль спины, а лицо снова стало почти неподвижным. Он произнес короткую фразу.

Охранники сняли оружие с креплений и прижали его к груди в положении, похожем на земное «на караул». После этого они развернулись и быстрым шагом направились к дальней арке. Зеленочешуйчатый остался последним. Он еще раз посмотрел на людей, задержавшись взглядом на Андрее, затем пластины шлема сомкнулись вокруг его головы. Узкая зеленая полоса вспыхнула, скрывая лицо.

Через несколько мгновений он ушел вслед за остальными.

Саар-Эн остался один.

— Я повторяю извинение, — произнес переводчик. — Охрана должна предотвращать угрозу. Не создавать ее.

— У вас своеобразное представление о проверке, — сказал Рахманов.

— Для Саа оно не является болезненным.

— Мы не Саа.

— Теперь это установлено.

Левин прикрыл глаза.

— Он всегда так отвечает?

— Кто? — спросила Ольга.

— Не знаю. Надеюсь, переводчик.

Саар-Эн повернул голову к Андрею.

— Вы остановили воздействие.

— Случайно.

— Нет.

— Я вспомнил способ из выдуманной истории.

— Многие полезные мысли сначала считались выдуманными.

— Вы прочитали, что именно я представлял?

— Не я.

— Но ваша охрана прочитала?

Короткая пауза.

— Частично.

Андрей почувствовал, как снова поднимается злость.

— Они добрались до моей семьи?

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Откуда вы знаете?

— Я остановил их до этого.

Андрей не был уверен, что верит. Однако одно обстоятельство подтверждало слова Саар-Эна: образ Лены и Алисы действительно не успел раскрыться полностью. Чужое присутствие приблизилось, коснулось края воспоминания, но затем застряло в бесконечном движении салфетки по поверхности стола.

— Почему ваша раса вообще умеет это делать? — спросил Рахманов.

Саар-Эн посмотрел на него.

— Потому что мы всегда умели.

— Очень содержательно.

— Вы спросили почему, а не как.

Навигатор открыл рот, собираясь возразить, но Левин остановил его жестом.

— Расскажите о Саа, — попросил он. — Столько, сколько считаете необходимым, чтобы подобное не повторилось.

Саар-Эн некоторое время молчал. Затем перевел взгляд к огромному проему дока, за которым висел поврежденный «Гелиос».

— Саа родились в океане. Наши предки жили глубоко, где мало света и велико давление. Мы чувствовали друг друга прежде, чем научились говорить звуками. Мысль предупреждала об опасности быстрее голоса.

— Вы читаете мысли постоянно? — спросила Ольга.

— Нет.

— Можете?

— Да.

Честность ответа не принесла облегчения.

— Все Саа способны на такое? — продолжил Рахманов.

— В разной степени. Одни чувствуют эмоции. Другие передают образы. Некоторые могут заставить чужой разум принять их волю за собственную.

— А вы?

— Могу больше, чем использую.

Левин посмотрел на него внимательнее.

— Это должно успокаивать?

— Нет. Это информация.

Саар-Эн поднял длинную кисть и коснулся одного из металлических колец на отростке.

— Наши тела выдерживают давление глубин, радиацию и повреждения, смертельные для многих сухопутных видов. Мы восстанавливаем ткани быстрее вас. Живем долго. Но это не сделало нас неуязвимыми. Когда Саа прошли через Излом, наш корабль умирал так же, как ваш.

— Вы помните это? — спросил Андрей.

— Нет. Слишком давно.

— Тогда откуда знаете?

— Мы сохранили память первых.

— Записи?

— Не только.

Андрей не стал уточнять. После недавнего прикосновения к собственному сознанию он мог представить, что Саа способны хранить прошлое иначе, чем люди.

— Тот охранник с зеленой чешуей, — сказал Левин. — Он тоже Саа?

— Да.

— Почему выглядит иначе?

— Его предки происходят из другого моря.

— Он не согласился с вашим приказом?

— Он считал вас опасными.

Ольга холодно усмехнулась.

— Возможно, он был прав.

Саар-Эн посмотрел на нее.

— Опасность не оправдывает все способы защиты.

Это были первые слова, в которых прозвучало нечто, похожее на осуждение собственного народа, и напряжение немного ослабло.

— Вы сказали, что ваш корабль тоже умирал, — напомнил Андрей. — Кто вас спас?

Отростки Саар-Эна едва заметно опустились.

— Не знаем.

— Как можно не знать собственных спасителей?

— Так же, как вы несколько часов назад не знали нас.

Он повернулся и указал на выход из дока.

— Пойдемте. На станции есть места, более подходящие для разговора.

Левин связался с «Гелиосом», сообщил, что группа продолжает встречу, и получил недовольное разрешение капитана. Воронцов потребовал постоянного канала связи и приказал немедленно вернуться при любом новом воздействии. Белова добавила отдельное распоряжение следить за пульсом и не снимать шлемы. Ольга заметила, что после событий последних минут открывать голову на станции желающих не осталось.

Они двинулись следом за Саар-Эном.

Переход за причальной платформой оказался настолько широким, что по нему могли одновременно пройти несколько грузовых кораблей. Потолок терялся среди ферм, трубопроводов и висящих платформ. Вдоль стен двигались сотни механизмов: одни переносили контейнеры, другие устанавливали новые элементы конструкции, третьи ползли по металлу, оставляя за собой гладкие полосы восстановленного покрытия. Некоторые аппараты напоминали привычные машины. Другие казались живыми и реагировали на приближение людей, приподнимая гибкие сенсорные отростки.

— Что такое Излом? — спросил Рахманов, догнав Саар-Эна. — Не название. Что он собой представляет?

— Замкнутое пространство.

— Отдельное измерение?

— Возможно.

— Искусственное?

— Возможно.

— У него есть границы?

— Мы их не нашли.

— Но если пространство замкнуто, границы должны существовать.

— Поэтому мы продолжаем искать.

— Откуда сюда попадают корабли?

— Из разных мест.

— Из разных звездных систем?

Саар-Эн повернул к нему голову.

— Из разных Вселенных.

Рахманов замолчал.

Ответ подтверждал то, о чем люди боялись говорить с момента перехода. Незнакомые звезды еще можно было объяснить дальним сектором космоса, иной галактикой или повреждением навигационных данных. Существование других людей, других физических законов и кораблей, чьи технологии не имели общих основ, требовало более страшного объяснения.

— Излом открывается случайно? — спросил Андрей.

— Мы не знаем.

— Можно предсказать следующий переход?

— Иногда за несколько мгновений.

— А открыть его самостоятельно?

— Нет.

— Выход?

— Неизвестен.

Саар-Эн произносил ответы спокойно, будто речь шла не о тюрьме, удерживавшей целые цивилизации, а о наборе давно установленных фактов. Возможно, Саа действительно привыкли. Для расы, ни один ныне живущий представитель которой не помнил другого мира, Излом перестал быть катастрофой и превратился во Вселенную. Они не оказались заперты внутри. Они здесь родились.

— Тогда зачем вы спасаете прибывающих? — спросила Ольга. — Ресурсы «Гелиоса» ограничены, технологии повреждены, а люди на борту пока способны предложить только новые трудности.

— Новая жизнь всегда кому-то полезна.

— Не слишком благородно.

— Вы спросили причину, не добродетель.

Левин тихо кашлянул.

— И кому мы можем быть полезны?

— Союзу. Доминиону. Конкордату. Малой фракции. Торговцу. Ученому. Военному. Тому, кто первым поймет вашу ценность.

— А если наша ценность заключается только в корабле?

— Тогда полезен корабль.

— Если только в технологиях?

— Тогда технологии.

— А если ни в чем?

Саар-Эн посмотрел на него большими темными глазами.

— Разумная жизнь редко бывает бесполезна.

— Значит, вы спасли нас из расчета?

— В том числе.

— А другая причина?

Они вышли в огромную галерею. Одна ее стена была прозрачной, и за ней открывался вид на внутренние доки станции. В пространстве между кольцевыми конструкциями двигались сотни кораблей. Андрей сразу узнал суда Саа: округлые, покрытые перекрывающимися пластинами, они напоминали огромные гладкие семена с фиолетовым свечением двигателей. Неподалеку буксиры вели тяжелый черный корабль с двумя загнутыми конструкциями по бортам. Его корпус выглядел настолько массивным, что казался высеченным из цельного куска металла. Дальше скользнуло серебристое судно неизвестного типа — тонкое, обтекаемое, окруженное бледным энергетическим полем. Между ними прошел небольшой бело-золотой корабль, по бортам которого мерцали фиолетовые кристаллы.

Саар-Эн остановился перед прозрачной стеной.

— Когда Саа прибыли, нас спасли.

— Кто? — спросил Андрей.

— Неизвестный корабль. Он нашел уцелевших, привел к Тарису и помог начать поселение.

— Какая раса?

— Мы не знаем.

— Вы не разговаривали?

— Разговаривали. Но они не назвали место происхождения.

— Куда они исчезли?

— Когда Саа стали достаточно сильны, чтобы искать, спасителей уже не было. Мы обследовали Тарис, соседние миры и мертвые станции. Не нашли ни одного живого представителя их народа.

— Поэтому помогаете другим? — спросил Левин.

— Долг должен пережить того, кому его нельзя вернуть.

Несколько секунд люди молчали.

Это объяснение не делало помощь бескорыстной. Саа получали технологии, знания и возможных союзников. Но за расчетом скрывалось обязательство, прожившее дольше тех, кто когда-то его принял. Андрей подумал, что Воронцов понял бы такую причину. Капитан тоже хранил имена погибших и исполнял обещания перед людьми, которые уже не могли потребовать их выполнения.

— Эта станция построена Саа? — спросил Андрей.

— Нет. Основная структура существовала до нашего прибытия.

— Кто ее создал?

— Неизвестно.

— У вас здесь слишком много неизвестного.

— Поэтому нам есть чем заниматься.

Саар-Эн продолжил путь.

— Сиар'Ваал старше всех живущих народов Тариса. Мы нашли его мертвым. Часть уровней была разрушена, другие не открылись до сих пор. Саа восстановили первые доки. Затем прибыли новые расы. Каждая добавляла собственные секции, системы и верфи. Теперь станция принадлежит не одной фракции.

— Она нейтральна? — спросил Левин.

— Формально.

— А на самом деле?

— Нейтралитет существует, пока его выгоднее соблюдать, чем нарушать.

— Вы удивительно откровенны для дипломата.

— Ложь требует знать собеседника лучше.

В галерее становилось многолюднее. Существа замечали четверых людей задолго до их приближения и освобождали дорогу. Одни делали это из осторожности, другие явно хотели рассмотреть новую расу со стороны. Андрей видел невысоких коренастых созданий в герметичных оболочках, высокие фигуры на гибких конечностях и существ, чьи тела скрывались внутри заполненных жидкостью прозрачных резервуаров. Некоторые обитатели станции передвигались по полу, другие парили над ним или ехали на платформах. Не все обладали лицами, на которых человеческий взгляд мог задержаться.

Среди толпы особенно выделялись несколько гигантских гуманоидов.

Первый из них был почти на голову выше Саар-Эна и вдвое шире человека в плечах. Грубое лицо обрамляли темные волосы, собранные в толстые косы, а тяжелая броня казалась рассчитанной на прямое попадание корабельного орудия. На одном плече лежала меховая накидка. Гигант остановился, проводил людей пристальным взглядом и уступил дорогу лишь после того, как Саар-Эн приблизился почти вплотную.

— Доминион? — предположил Левин.

— Да, — ответил Саар-Эн. — Доминион Пепельных Солнц.

Чуть дальше по галерее двигалась высокая бело-черная оболочка. Она имела две руки и две ноги, но походка казалась слишком точной, лишенной мельчайших человеческих колебаний. Вместо лица под прозрачной поверхностью шлема клубилось темное энергетическое сияние, время от времени собирающееся в подобие глаз. Вокруг фигуры вращались небольшие металлические сферы, не касавшиеся ни тела, ни пола.

— Корлианец, — сказал Саар-Эн прежде, чем люди успели спросить.

— Это скафандр? — поинтересовалась Ольга.

— Тело.

— А внутри?

— Корлианец.

— Он не биологический?

— Нет.

Корлианец повернул голову к людям. Несколько сфер остановились, словно тоже рассматривая их, затем снова начали движение.

— На Тарисе существуют три главные силы, — продолжил Саар-Эн. — Союз Тихих Вод создан Саа. Мы сохраняем равновесие, изучаем Излом и предпочитаем наблюдать прежде, чем действовать.

— Вы называете ментальный обыск наблюдением? — спросил Рахманов.

Отростки Саар-Эна едва заметно дрогнули.

— Нет. Это было плохое действие без наблюдения.

Навигатор не нашелся с ответом.

— Доминион Пепельных Солнц создали марканианцы, — продолжил Саар-Эн. — Они ценят силу, расширяют влияние и считают слабость временным состоянием, которое следует исправить или использовать.

— Военная держава, — сказал Левин.

— Да.

— Нас они тоже захотят использовать?

— Да.

— А Союз?

— Тоже. Иначе.

Саар-Эн указал на удаляющегося корлианца.

— Конкордат Возвращения создали корлианцы. Они собирают знания погибших цивилизаций и ищут путь наружу.

Рахманов сразу повернулся к нему.

— У них есть результаты?

— Есть исследования.

— Я спросил о результатах.

— Поэтому ответил иначе.

— Они хотя бы приблизились к пониманию Излома?

— Они считают, что да.

— А вы?

— Саа давно научились не путать уверенность с расстоянием до цели.

Левин оглянулся на скрывшегося среди толпы марканианца.

— И эти три фракции управляют планетой?

— Формально. Представители Союза, Доминиона и Конкордата образуют Совет Тариса. Они принимают решения, затрагивающие весь мир и Сиар'Ваал.

— А остальные?

— Подчиняются, договариваются или делают вид, что решение их не касается.

— Совет действительно един?

— Только когда последствия раздора опаснее согласия.

— Кто управляет самой станцией?

— Общая администрация. Строительство и расширение ведут все три фракции. Другие народы тоже участвуют, если обладают полезными технологиями или средствами.

— А если Доминион решит забрать станцию силой?

— Союз и Конкордат постараются его остановить.

— Получится?

— Пока получалось.

Они прошли еще несколько переходов. Архитектура менялась почти на каждом уровне. Древние стены из темного металла сменялись светлыми панелями, затем начинался участок, где конструкции напоминали переплетение костей, а воздух становился влажным и теплым. Некоторые коридоры были заполнены водой и отделялись прозрачными перегородками. За ними двигались Саа без защитных костюмов, свободно скользившие между вертикальными колоннами. Их длинные отростки расправлялись в воде широким веером, а по чешуе пробегали слабые зеленоватые узоры.

— Вы действительно морская раса, — произнес Андрей.

— Да.

— Но спокойно дышите здесь.

— Наши предки изменили себя.

— Генетически?

— В том числе.

— Значит, вы можете жить и в воде, и на суше?

— Теперь да.

Саар-Эн собирался продолжить, но Андрей остановился.

Впереди стояли люди.

Не существа, отдаленно похожие на человека. Не гуманоиды с другим строением лица или количеством конечностей.

Люди.

Мужчина и две женщины находились возле высокого терминала. На них были белые и серебристые костюмы с фиолетовыми вставками. Одежда сочетала броню и длинные элементы ткани, а в руках женщины держали тонкие посохи, внутри наверший которых мерцали кристаллы. Мужчина был темноволосым, одна женщина собрала волосы в высокий узел, другая носила короткую стрижку. Все трое выглядели настолько привычно, что Андрей на мгновение решил: перед ним члены экипажа «Гелиоса».

Затем мужчина повернулся.

Он увидел людей в спасательных скафандрах и замер.

Женщины проследили за его взглядом. На их лицах сначала появилось недоумение, затем тревога. Мужчина шагнул вперед, но женщина с высоким узлом быстро положила ладонь ему на руку.

— Подождите! — крикнул Андрей.

Трое незнакомцев вздрогнули.

— Мы люди! С Земли! Наш корабль только что прибыл!

Они явно не поняли слов, однако человеческий голос произвел на них не меньшее впечатление, чем их вид на Андрея. Мужчина снова попытался приблизиться. Женщина что-то резко сказала ему, после чего все трое развернулись и направились к боковому проходу.

— Стойте! — повторил Андрей.

Никто не остановился.

Через несколько секунд они исчезли за дверью.

Андрей хотел броситься следом, но Левин удержал его за плечо.

— Не надо.

— Они люди.

— Вижу.

— Они могут знать путь домой.

— Или могут не захотеть с нами разговаривать.

— Почему?

— Это мы и должны выяснить. Не догоняя их по чужой станции.

Андрей повернулся к Саар-Эну.

— Кто они?

— Люди Магократии.

— Откуда?

— Из другой Вселенной.

— Давно здесь?

— Достаточно.

— Почему они ушли?

— Это следует спросить у них.

— У них есть своя фракция?

— Нет единой. Они разделились. Одни вошли в Союз Тихих Вод, другие служат Доминиону или Конкордату. Многие выбрали меньшие фракции и отдельные ордена.

— Вы уже встречали людей, — произнес Рахманов.

— Да.

— Почему не сказали раньше?

— Вы не спрашивали.

Навигатор закрыл глаза.

— Я начинаю ненавидеть этот ответ.

— Но он остается верным.

Андрей смотрел на проход, в котором исчезли незнакомцы. Впервые после перехода рядом оказались люди, чьи предки могли родиться под другим небом, но чьи лица ничем не отличались от лиц людей с «Гелиоса». Они должны были стать самыми понятными существами на станции. Вместо этого именно они первыми отказались от контакта.

Он машинально вызвал журнал переводчика, желая проверить, сохранилась ли его попытка обратиться к ним.

Устройство не зарегистрировало ни одной фразы Саар-Эна за последние полчаса.

Андрей остановился.

Последняя запись поступила еще в доке, когда представитель Союза повторно извинился за действия охраны. После этого входящий канал молчал. Не было металлических звуков, исходной речи или работы переводящего алгоритма. Терминал считал, что Саар-Эн не произнес ни слова.

Андрей посмотрел на устройство, закрепленное на груди чужака.

Оно не светилось.

— Ваш переводчик выключен, — сказал он.

Саар-Эн повернулся.

— Да.

— Давно?

— С момента ухода охраны.

Левин нахмурился.

— Тогда каким образом мы вас понимаем?

Ответ не прозвучал из динамиков.

Он возник прямо в сознании.

— Я говорю с вами мысленно.

Все четверо остановились.

Теперь, когда правда была произнесена, Андрей понял, почему голос Саар-Эна постепенно изменился. Он больше не казался искусственным и не доносился из определенного места. Слова просто появлялись внутри головы, уже обладая смыслом. Андрей не слышал тембра, произношения или пауз, однако разум сам придавал им знакомую форму.

Ольга медленно отступила.

— Вы снова залезли к нам в головы.

— Нет.

— Я слышу вас внутри собственной головы.

— Я передаю мысль. Не ищу вашу.

— И мы должны поверить, что между этим есть разница?

— Разница существует независимо от вашей веры.

Рахманов сжал трость.

— Вы не спросили разрешения.

— Вы задавали вопросы. Я отвечал.

— Через переводчик.

— Переводчик изучил слишком мало вашего языка.

— Тогда нужно было сказать.

— Теперь сказал.

Ольга коротко рассмеялась, но в смехе не было веселья.

— После того как провели нас через половину станции.

Левин поднял руку.

— Подождите. Первое воздействие мы почувствовали. Сейчас ничего похожего нет.

— Откуда вы знаете, что он не читает нас тише? — спросил Рахманов.

— Не знаю.

— Тогда почему защищаете его?

— Потому что мы сами просили разговаривать.

— Не таким способом.

— Другого надежного способа пока нет.

Андрей прислушался к себе. Голова все еще ныла после сканирования, но нынешнее присутствие действительно ощущалось иначе. Саар-Эн не перебирал воспоминания и не раскрывал мысли. Его слова возникали на поверхности сознания, не проникая глубже. Это напоминало не руку, роющуюся в ящике, а тихий стук снаружи.

— Он не делает того, что делала охрана, — сказал Андрей.

Ольга повернулась к нему.

— Ты уверен?

— Я чувствовал то воздействие дольше всех. Это другое.

— Очень научное доказательство, — заметил Рахманов.

— Другого у нас нет.

— Именно поэтому следует прекратить контакт, пока мы не поймем принцип.

— И каким образом мы его поймем без контакта?

Навигатор посмотрел на него с раздражением.

— Ты защищаешь существо, чья охрана несколько минут назад разбирала твои воспоминания.

— Он их остановил.

— После того как ты сопротивлялся.

— До того как «Гелиос» открыл огонь.

— Мы этого не знаем.

— Зато знаем, что он мог не извиняться вообще.

Ольга шагнула ближе к Саар-Эну.

— Вы способны заставить человека принять вашу волю за собственную?

— Да.

— Можете сделать это сейчас?

— Да.

— И мы никак не поймем?

— Возможно, поймете позднее.

— Прекрасно.

Саар-Эн наблюдал за спором молча. Длинные отростки спокойно лежали вдоль спины, лишь самый верхний медленно двигался из стороны в сторону. В черных глазах появилось любопытство, похожее на выражение ученого, которому позволили наблюдать редкое явление.

— Перестаньте смотреть на нас как на эксперимент, — потребовал Рахманов.

— Я пытаюсь понять.

— Что именно?

— Как люди спорят.

— Так же, как остальные разумные существа.

— Нет.

— И чем мы отличаемся?

— Вы защищаете друг друга, одновременно угрожая друг другу.

Левин вздохнул.

— Поверьте, иногда это одно и то же.

— Не вмешивайтесь, — сказала Ольга. — Мы обсуждаем, насколько опасно позволять ему находиться в наших головах.

— Мы на станции с населением в миллионы существ, «Гелиос» разобран ремонтными аппаратами, а наш единственный знакомый представитель местных способен читать мысли, — ответил Левин. — Опасность уже состоялась. Сейчас нужно решить, будем мы разговаривать или продолжим оскорблять первого, кто нам помог.

— Помощь не дает права нарушать границы.

— Согласен.

— Тогда почему спорите?

— Потому что он признал нарушение и прекратил его.

Рахманов ударил тростью по полу.

— Мы не знаем, что он прекратил.

— А я говорю, что знаю, — вмешался Андрей.

— На основании старой сказки и уборки стола?

— На основании того, что я единственный смог вырваться.

Слова прозвучали резче, чем он собирался. Рахманов замолчал, но выражение его лица стало еще жестче.

— Я не считаю вас врагами, — произнес Саар-Эн.

Ольга повернулась к нему.

— А если бы считали?

— Вы бы не гуляли по станции.

— Не воспринимайте нас как безобидных существ только потому, что наш корабль поврежден.

Саар-Эн немного склонил голову. Верхние отростки приподнялись, и Андрей неожиданно понял, что представитель Союза пытается воспроизвести человеческую шутку. Возможно, он уловил ее форму из предыдущих разговоров. Возможно, решил, что сейчас подходящий момент проверить новое знание.

— Я уже встречал людей, — сказал Саар-Эн. — По сравнению с ними вы поразительно безобидные.

Наступила тишина.

— Безобидные? — переспросила Ольга.

Рахманов медленно выпрямился, забыв о поврежденной ноге.

— Наш конвой несколько часов сражался против превосходящего флота.

— И проиграла, — заметил Саар-Эн.

Левин закрыл лицо ладонью.

— Он попытался пошутить.

— Это должно помочь? — спросила Ольга.

— Нет. Но объясняет, почему получилось так плохо.

— Он считает нас слабыми.

— Он считает нас безобидными.

— Это хуже.

Рахманов повернулся к Саар-Эну.

— Вы понятия не имеете, на что способно человечество.

— Это верно.

— Тогда не делайте выводов.

— Я сделал наблюдение.

— На основании четырех раненых людей?

— И одного почти уничтоженного корабля.

Ольга шагнула вперед, и Левин встал между ней и Саар-Эном.

— Достаточно.

— Отойдите.

— Нет.

— Вы слышали, что он сказал?

— Слышал. И впервые в жизни вынужден защищать чужую неудачную шутку от людей, которые пережили разгром конвоя, разлом пространства и собственную смерть. Не заставляйте меня считать это самым трудным событием дня.

— Он унижает нас.

— Он не умеет.

— Очень быстро учится.

Левин посмотрел на Ольгу, затем на Рахманова.

— Возвращайтесь на корабль.

— Что? — спросил навигатор.

— Вы оба возвращаетесь на «Гелиос». Доложите капитану о станции, фракциях и Людях Магократии.

— Капитан отправил нас четверых.

— А меня назначил старшим группы.

— Это не дает вам права…

— Именно это и дает.

Рахманов стиснул зубы.

— Вы останетесь здесь вдвоем?

— Со мной будет Вельский.

— Великолепно. Старший оператор и младший связист представляют человечество перед расой телепатов.

— Пока старший навигатор и главный инженер пытаются начать войну из-за шутки, это лучший состав.

Ольга долго смотрела на Левина, затем резко развернулась.

— Если он снова полезет вам в голову, я лично отключу все ремонтные системы Саа от корабля.

— Это будет сложно сделать с «Гелиоса».

— Поэтому постарайтесь вернуться раньше.

Рахманов поднял терминал, проверил маршрут к доку и, не попрощавшись, последовал за ней. Обитатели станции расступались перед двумя раздраженными людьми значительно быстрее, чем прежде.

Левин дождался, пока они скроются за поворотом.

— Прошу извинить их, — сказал он.

— Не нужно.

— Почему?

— Они защищают границы своего разума. После действий охраны это разумно.

— Вы могли сказать им это раньше.

— Тогда я не увидел бы спор.

Левин посмотрел на него.

— Начинаю понимать, почему Тарновская хотела вас ударить.

Отростки Саар-Эна слегка качнулись. Андрей не мог определить, было ли это проявлением веселья, но решил, что представитель Союза хотя бы понял фразу.

— Мы продолжим? — спросил Саар-Эн.

— Продолжим, — ответил Левин. — Но теперь без неожиданностей.

— Постараюсь.

Они пошли дальше втроем.

Галерея постепенно сужалась. Древние темные стены становились выше, современные конструкции встречались реже, а поток существ расходился по боковым переходам. Впереди виднелась огромная арка, покрытая тремя группами символов. Одни напоминали расходящиеся волны, другие — темное солнце с острыми лучами, третьи образовывали несколько вложенных окружностей.

— Вы рассказали о трех фракциях слишком мало, — сказал Левин. — Союз Тихих Вод, Доминион Пепельных Солнц и Конкордат Возвращения формально управляют Тарисом. Но кто принимает окончательное решение?

— Совет.

— Единогласно?

— Редко.

— Большинством?

— Иногда.

— А если договориться не удается?

— Решение откладывают или каждая фракция поступает по-своему.

— Тогда что удерживает их вместе?

— Тарис.

— Только планета?

— И понимание, что поодиночке каждая сторона однажды потеряет больше, чем получит.

Левин кивнул в сторону окружающих стен.

— Они вместе строят Сиар'Ваал?

— Расширяют. Основу построили другие. Союз поддерживает системы, Доминион укрепляет оборону и верфи, Конкордат исследует древние уровни. Все три считают станцию необходимой. Каждая — по своей причине.

— И теперь Совет будет решать нашу судьбу?

— В том числе.

— Тогда остается главный вопрос. Чем мы должны отплатить за спасение и ремонт «Гелиоса»?

Саар-Эн не ответил.

Он остановился возле арки и поднял длинную серебристую руку. Огромные створки впереди начали расходиться, открывая зал, залитый мягким белым светом. В глубине проступали очертания трех возвышений и неподвижных фигур, ожидавших за ними.

— Мы уже пришли к Совету, — сказал Саар-Эн.

Левин посмотрел внутрь.

— И кто теперь будет говорить?

— Дальше говорить буду не я. И не вы.

Саар-Эн указал на открывающийся зал.

— Теперь с вами будут говорить.

Глава VII. Право сильного. Право умного. Право хитрого.

Арка раскрылась без звука.

Еще мгновение назад перед людьми стояла сплошная стена из темного металла, испещренная тремя незнакомыми знаками, а затем поверхность дрогнула, словно перестала считать себя твердой, и разошлась в стороны тонкими прозрачными слоями. За ней не оказалось ни очередного коридора, ни приемной, где прибывшим предложили бы подождать, пока существа поважнее решат их судьбу. Сразу за порогом начинался огромный зал, уходивший вверх на несколько десятков метров и окруженный ярусами, на которых могли разместиться сотни существ.

Андрей невольно остановился.

Он уже успел увидеть на станции больше невозможного, чем за все двадцать три года прежней жизни. Видел тела, для которых человеческий язык не имел подходящих сравнений, видел существ, состоявших из света внутри искусственных оболочек, видел другую ветвь человечества, научившуюся соединять машины с тем, что на Земле осталось лишь в старых сказках. Но зал Совета поразил его не размерами и даже не разнообразием собравшихся. Он был построен так, будто создатели заранее знали, что однажды сюда войдет любое разумное существо, каким бы странным оно ни оказалось.

Вдоль стен располагались обычные кресла, глубокие чаши с водой, широкие каменные платформы, гнезда из переплетенных металлических дуг и подвесные конструкции, назначение которых Андрей не мог понять. На одном из верхних ярусов медленно колыхалась прозрачная емкость, заполненная густым янтарным газом; внутри угадывалось темное многосуставчатое тело. Чуть ниже в неглубоком бассейне лежало существо, напоминавшее огромный веер из синих перепонок. Каждые несколько секунд оно складывалось, полностью исчезая под водой, а затем раскрывалось снова, и по его краям пробегали цепочки зеленых огней.

Большинство мест пустовало. И все же тех, кто пришел посмотреть на людей, оказалось достаточно, чтобы Андрей почувствовал себя не гостем, а образцом, вынесенным на середину лаборатории.

В центре зала находилась круглая площадка. Над ней медленно вращалась объемная проекция Тариса: океаны отливали темной синевой, материки были покрыты множеством светящихся областей, а вокруг планеты тянулись тонкие линии орбит. Одна из них заканчивалась маленькой моделью Сиар'Ваала. Станция казалась крошечной, пока Андрей не вспомнил, что один ее центральный ствол был длиннее большинства земных городов.

Вокруг проекции поднимались три трибуны.

У первой стояло существо, рядом с которым даже Левин казался невысоким.

После всего увиденного Андрей не сразу заставил себя поверить, что перед ним живое создание, а не статуя древнего бога войны, которую по какой-то ошибке снабдили дыханием. Исполин был почти в полтора раза выше Левина и настолько широк в плечах, что за его спиной свободно укрылись бы оба человека. Тяжелые пластины темной брони лежали одна на другую, оставляя открытыми лишь шею и часть рук. На плечах темнел короткий мех, перехваченный металлическими застежками, а густые волосы были собраны в несколько кос и отведены назад. Лицо казалось человеческим лишь до тех пор, пока взгляд не задерживался на слишком массивной челюсти, глубоко посаженных янтарных глазах и полосах старых шрамов, пересекавших лоб и щеку. Один из них уходил под бороду и терялся где-то у самого горла.

Существо не село, хотя за трибуной имелось массивное кресло, способное выдержать его вес. Оно опиралось ладонями о край, и толстые пальцы, каждый шириной почти с запястье Андрея, время от времени медленно сжимались, оставляя на темном материале едва заметные вмятины.

За второй трибуной находилась высокая фигура, отдаленно напоминавшая женщину в облегающем скафандре.

Белые и черные пластины повторяли очертания стройного тела и соединялись без видимых креплений. Между ними струился мягкий фиолетовый свет, то усиливаясь, то почти исчезая, словно внутри оболочки находилось не живое существо, а медленно пульсирующее северное сияние. Лицо представляло собой гладкую темную поверхность. На ней светились два узких овала, слишком ярких для глаз и слишком внимательных для обычных датчиков. Вокруг головы плавали пять небольших металлических сфер. Они перемещались независимо друг от друга, время от времени останавливаясь и поворачиваясь к людям круглыми углублениями.

Саар-Эн не сразу направился к третьей трибуне. Он остановился рядом с людьми и указал на громадное существо.

— Варх-Толл, — произнес переводчик на его груди. — Верховный Воевода Доминиона Пепельных Солнц. Он принадлежит к народу марканианцев. Марканианцы создали Доминион и остаются его главной силой.

Андрей снова посмотрел на исполина.

Марканианец.

Название удивительно подходило существу. В нем слышалось нечто тяжелое, угловатое, похожее на удар металла о камень.

— Они все такие? — тихо спросил Левин.

— Нет, — ответил Саар-Эн. — Некоторые крупнее.

Левин помолчал.

— Очень полезное уточнение.

Длинная рука Саар-Эна переместилась в сторону светящейся фигуры.

— Лиара. Голос Конкордата Возвращения. Она — корлианка.

— Это скафандр? — спросил Андрей.

— Оболочка, — уточнил Саар-Эн. — У корлианцев нет тел в привычном для вас понимании. Их сущность существует в форме устойчивой энергии. Без оболочки она не может долго взаимодействовать с материальным миром.

Андрей посмотрел на фиолетовое сияние между пластинами. Теперь стало понятно, почему фигура не дышала и почему в ее движениях не ощущалось работы мышц. Перед людьми стоял не человек внутри машины. Сама машина и была единственным способом, которым заключенное в ней существо могло присутствовать в зале.

— Сферы тоже часть оболочки? — спросил он.

— Часть систем взаимодействия. И часть самой Лиары. Разделение неточно.

Левин перевел взгляд с одного представителя на другого.

— Доминион создали марканианцы. Конкордат — корлианцы. А Союз Тихих Вод создали Саа?

— Да.

— И каждая фракция состоит только из своей расы?

— Нет. — Саар-Эн чуть качнул головой. Кольца на его отростках тихо звякнули. — Во фракциях состоят многие народы. Создавшая раса определяет их устройство и чаще остальных принимает ключевые решения. Но Доминион не равен всем марканианцам, Конкордат — всем корлианцам, а Союз — всем Саа. Вам следует помнить это, прежде чем делать выводы о целом народе по действиям его правителей.

— Значит, перед нами правители трех фракций? — спросил Андрей.

— Перед вами три голоса Совета, который формально управляет Тарисом и Сиар'Ваалом. Сегодня этого достаточно.

Саар-Эн прошел вперед и занял место у третьей трибуны.

Лишь тогда Андрей понял, что их проводник не просто привел гостей на заседание. Он был одним из тех, кто имел право говорить от имени силы, владевшей северными морями, Пристанью и значительной частью станции. Высокая серебристая фигура, еще недавно казавшаяся необычной даже среди чужаков, в этом зале выглядела почти естественно. Саар-Эн положил длинные ладони на край трибуны, отростки на его затылке медленно улеглись вдоль спины, а металлические кольца на них звякнули последний раз и замерли.

Левин тихо выдохнул.

— Теперь я окончательно понял, что поторопился, — сказал он, стараясь не шевелить губами.

— С чем?

— Со всем. Особенно с приказом Рахманову и Тарновской возвращаться.

Андрей посмотрел на ярусы, на трибуны, на вращавшуюся планету и не нашел убедительного возражения. Рахманов сейчас наверняка уже успел бы понять половину обозначений на карте, а Ольга с первого взгляда определила бы, где в речи чужаков заканчивается помощь и начинается попытка получить доступ к корабельным технологиям. Они с Левиным были связистами. Один старым, другой молодым, но от возраста устройство передатчика не превращалось в знание межпланетной политики.

— Они были злы, — напомнил Андрей. — Разговор мог стать только хуже.

— А я был старшим и должен был их успокоить, а не отправлять с глаз долой. — Левин потер ладонью щеку. — Вот поэтому мне нельзя быть руководителем. Сначала отдаю приказ, чтобы стало тише, потом начинаю думать, кого вместе с тишиной лишился.

— Капитан назначил вас не просто так.

— Капитан в тот момент был на обезболивающем.

— Белова говорила, что он от него отказывается.

— Значит, у него были другие уважительные причины ошибиться.

Последнюю фразу Левин произнес почти своим обычным тоном, но Андрей слишком давно его знал и услышал за ворчанием настоящий страх. Старший оператор стоял перед Советом трех сильнейших фракций чужого мира и впервые за все время не мог спрятаться за пультом, инструкцией или приказом человека, который отвечал за всех. Сейчас любое неудачное слово могло стать обещанием, которое придется выполнять тысячам уцелевших.

Над центральной площадкой вспыхнуло тонкое кольцо белого света.

— Представители прибывших должны занять место внутри границы, — произнес голос.

Он звучал не из динамиков. Слова возникали сразу со всех сторон, сохраняя странную безжизненную ровность. Андрей на мгновение напрягся, ожидая знакомого прикосновения к сознанию, но ничего не почувствовал. Перевод шел обычным звуком. После недавнего спора это казалось почти знаком уважения.

Левин первым шагнул в круг. Андрей встал справа от него. Саар-Эн остался за трибуной.

Свет поднялся от пола и медленно прошел сквозь их тела. На внутренней стороне визора побежали предупреждения: неизвестное излучение, попытка внешнего считывания, кратковременный сбой датчиков. Левин дернул плечом, словно хотел отойти, но заставил себя остаться на месте.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Поверхностное исследование, — ответила корлианка.

Ее голос исходил сразу из пяти сфер и потому не имел одного направления. Каждая произносила лишь часть звука, а вместе они складывались в спокойную речь.

— Состав атмосферы в ваших защитных оболочках. Температура тел. Наличие активных источников энергии, оружия и биологических угроз. Сознание не исследуется.

Последние слова явно предназначались Саар-Эну. Он едва заметно наклонил голову.

— Разрешение принято после начала проверки, — сказал Левин.

— Верно, — ответила корлианка.

— У вас здесь так принято?

— Нет. Поэтому проверка остановлена.

Белое кольцо исчезло.

Левин явно не ожидал, что возражение подействует так быстро. Он посмотрел на Андрея, потом на чужаков.

— И что теперь?

— Мы спрашиваем разрешение, — произнес Саар-Эн. — Совет просит завершить поверхностное исследование. Ментальное воздействие исключено. Полученная информация будет использована только для безопасности присутствующих.

Левин помолчал.

— Оружие у нас есть.

— Мы уже обнаружили.

— Тогда зачем проверка?

— Чтобы узнать, есть ли другое.

— Нет.

— Ваш ответ не является проверкой.

Саар-Эн произнес это без малейшей насмешки. Андрей услышал, как на верхнем ярусе кто-то издал серию коротких щелчков, возможно заменявших смех.

— Хорошо, — сдался Левин. — Проверяйте. Только голову не трогать.

— Это условие принято.

Кольцо появилось снова. На этот раз свет дошел до макушек, задержался на закрытых кобурах, блоках связи и аварийных аккумуляторах, а затем погас. Над площадкой возникли две упрощенные фигуры с обозначениями внутренних органов. Часть подписей переводчик не распознал. Рядом появилось несколько зеленых знаков.

— Биология соответствует предварительным сведениям о людях, — сказала корлианка. — Опасных заражений не обнаружено. Энергетическое оружие отсутствует. Механическое оружие находится в неактивном состоянии.

— Оно называется огнестрельным, — поправил Андрей прежде, чем успел подумать, стоит ли вообще открывать рот.

Темное лицо корлианской оболочки повернулось к нему.

— Принцип действия основан на расширении газа и перемещении твердого поражающего элемента.

— Да.

— Определение «механическое» достаточно.

— Тогда зачем было спрашивать?

— Я не спрашивала.

Левин кашлянул в кулак. Андрей почувствовал, как у него нагреваются уши, и решил, что на ближайшее время вклад младшего специалиста связи в межрасовую дипломатию можно считать исчерпанным.

— Назовите себя, — потребовал марканианец.

Его настоящий голос был настолько низким, что переводчик не успел полностью убрать гул. Пол под ногами едва заметно дрогнул.

Левин выпрямился.

— Старший оператор связи Сергей Павлович Левин. Уполномоченный представитель капитана колониального корабля «Гелиос».

— Воин?

— Военнослужащий.

— Это не ответ.

— Военный контингент умеет обращаться с оружием. Я — тоже. Но моя основная работа — связь.

Марканианец перевел взгляд на Андрея.

— Ты?

— Младший специалист связи Андрей Вельский.

— Воин?

Андрей вспомнил пистолет в кобуре, от которого во время боя не было никакой пользы, вспомнил Настю на погибающем «Северном ветре», людей, чьи последние слова проходили через его наушники, и ответил честно:

— Нет.

На морщинистом лице марканианца появилось нечто похожее на одобрение.

— Он знает, чем не является.

— Совет Тариса признает представителей корабля «Гелиос», — произнесла корлианка. — Я — Лиара. Голос Конкордата Возвращения.

Марканианец ударил кулаком в грудь. Броня отозвалась глухим металлическим звоном.

— Варх-Толл. Верховный Воевода Доминиона Пепельных Солнц.

Саар-Эн не стал представляться снова.

— Первый вопрос, — продолжила Лиара. — Вы создали переход, через который прибыли?

— Нет, — ответил Левин.

— Вы управляли им?

— Нет.

— Вы знали о существовании Излома до перехода?

— Нет.

— За вами следовали другие корабли?

Левин поколебался.

— Да.

По ярусам прошла волна движения. Кто-то поднялся, в янтарной емкости наверху резко сжалось темное тело, а вокруг головы Лиары сферы одновременно замерли.

— Сколько? — спросил Саар-Эн.

— Точного числа я не знаю. Вражеский флот окружал нас. Часть кораблей вошла в… Грань вместе с «Гелиосом».

— Они выжили?

— Мы видели их после перехода. Затем пространство вокруг них начало разрушаться. Корабли исчезли.

— Уничтожены? — спросил Варх-Толл.

— Вероятно.

— Вероятность не является фактом, — заметила Лиара.

— А факта у меня нет. Наши сенсоры в тот момент показывали все что угодно, кроме правды.

— Они могли прибыть в другой области Излома?

Левин посмотрел на Андрея. Тот едва заметно качнул головой. Такого варианта на корабле еще никто не обсуждал вслух, хотя, вероятно, он приходил в голову не одному человеку.

— Могли, — признал Левин. — Мы не знаем.

Варх-Толл оскалил крупные зубы.

— Значит, вы привели войну и не знаете, где она появится.

— Мы ее не приводили. Мы пытались выжить.

— Война редко спрашивает, кто ее привел.

— Тогда зачем спрашиваете вы?

Марканианец наклонился вперед. На мгновение Андрей решил, что Левин только что совершил последнюю дипломатическую ошибку в своей жизни, однако Варх-Толл вдруг издал короткий грохочущий звук.

Он смеялся.

— Потому что мне интересно, признаешь ли ты свою слабость.

— Мне нетрудно ее признать, — ответил Левин. — Труднее будет согласиться, если вы попытаетесь сделать нас виноватыми в том, чего мы не понимаем.

— Ваш противник превосходит вас? — спросила Лиара.

— Да.

— Технологически?

— Да.

— Численно?

— Да.

— Почему вы сражались?

Левин нахмурился.

— Потому что они напали.

— Это объясняет начало. Не продолжение.

— А что, по-вашему, мы должны были сделать?

— Это и есть вопрос.

На несколько секунд в зале стало тихо.

Левин медленно выдохнул.

— Мы прикрывали гражданские сектора и пытались вывести корабль. Потом пытались не дать противнику захватить тех, кто остался жив. А когда поняли, что выхода нет, приготовились уничтожить «Гелиос» вместе с собой.

— Зачем уничтожать себя? — спросил Саар-Эн.

— Чтобы враг не получил корабль и людей.

— Людей можно получить?

В человеческом языке вопрос звучал чудовищно, но Саар-Эн произнес его с настоящим непониманием.

— В плен, — пояснил Андрей. — Для допросов. Опытов. Может быть, просто чтобы убить позже.

Отростки на голове Саар-Эна едва заметно напряглись.

— Тогда решение понятно.

— Нет, — сказала Лиара. — Решение эмоционально последовательно, но не оптимально. Вероятность выживания в плену превышала вероятность выживания при уничтожении реактора.

— Вы не знаете нашего противника, — ответил Левин.

— Вы тоже.

— Нам хватило того, что мы увидели.

Одна из сфер Лиары отделилась от остальных и подплыла ближе к краю трибуны.

— Сколько разумных существ находится на вашем корабле?

Левин ответил не сразу.

— На момент выхода с базы — четыре тысячи триста двадцать два человека.

— Сейчас?

— Последний полный доклад перед переходом показывал две тысячи восемьсот сорок шесть живых. Связь с несколькими секторами отсутствовала. После перехода были новые смерти. Точное число сейчас уточняется.

В зале никто не выразил ни сочувствия, ни удивления. Возможно, для существ, живших внутри Излома, корабль, потерявший треть людей на борту, не был редкостью. Эта мысль показалась Андрею почти обидной. Полторы тысячи человеческих жизней, каждая со своими письмами, семьями и несделанными делами, здесь могли оказаться всего лишь обычной частью статистики прибытий.

— Среди них есть неспособные сражаться? — спросил Варх-Толл.

— Раненые.

— Я спросил не о раненых.

— Дети, гражданские специалисты, семьи членов экипажа.

— Сколько детей?

— Не знаю точного числа.

— Ты не знаешь, сколько детенышей защищаешь?

Левин сжал челюсти.

— Я связист, а не начальник школьного сектора.

— Ты назвал себя представителем.

— И уже успел об этом пожалеть.

Несколько существ на ярусах снова защелкали. Варх-Толл не улыбнулся.

— Кто принимает решения на корабле?

— Капитан Воронцов.

— Почему не он здесь?

— Потому что тяжело ранен.

— Значит, решения принимает раненый.

— Пока способен.

— А когда перестанет?

Левин открыл рот и закрыл снова. По уставу ответ был прост: командование переходило следующему по старшинству офицеру. Но значительная часть старших офицеров погибла, некоторые числились пропавшими, а официальный порядок после разрушения мостика и потери половины систем превратился в цепь оговорок. К тому же чужак спрашивал не о пункте устава. Он хотел понять, останутся ли люди единым сообществом, если человек, державший их вместе, умрет.

— Командование примет следующий старший офицер, — ответил Левин.

— Имя?

— Оно зависит от состояния выживших и подтверждения связи между секторами.

— То есть ты не знаешь.

— Сейчас — нет.

— Кто дал тебе право говорить за остальных?

— Капитан.

— Кто дал это право капитану?

— Флот.

— Кто дал право флоту?

Левин посмотрел на Варх-Толла с таким выражением, будто подозревал марканианца в намеренной издевке.

— Государство.

— Оно находится здесь?

— Нет.

— Может защитить вас?

— Нет.

— Может наказать тебя за нарушение его законов?

— Нет.

— Тогда его права закончились у Грани.

— А наши обязанности — нет, — тихо произнес Андрей.

Все три представителя повернулись к нему.

Андрей почувствовал, что на этот раз краснеют не только уши.

— Объясни, — потребовал Варх-Толл.

Он сглотнул.

— Люди на корабле не перестали быть теми, кем были, только потому, что Земля далеко. Если закон существует лишь пока рядом тот, кто может наказать, это не закон. Это страх.

— Страх надежнее многих законов.

— Но он заканчивается, когда исчезает тот, кого боятся.

Марканианец медленно распрямился. В его янтарных глазах появилось выражение, которое Андрей не сумел определить.

— Ты сказал, что не воин.

— Я и не воин.

— Хорошо.

Что именно было хорошо, Варх-Толл не пояснил.

Следующие вопросы посыпались один за другим.

Совет хотел знать, сколькими мирами владеют люди, почему на одном колониальном корабле летят военнослужащие, гражданские специалисты и их семьи, как разделены власть капитана и гражданское управление, способны ли земляне жить без своей промышленности, есть ли среди них существа с врожденной властью над другими, признают ли они рабство, едят ли разумных противников, делят ли потомство между победителями и умеют ли создавать искусственный разум. Некоторые вопросы звучали нелепо, другие — оскорбительно, третьи заставляли Левина останавливаться и подбирать слова, потому что простой ответ мог оказаться ложью.

Люди не ели разумных существ, но в истории Земли было достаточно исключений, чтобы слово «никогда» стало опасным. Рабство было запрещено, однако Левин не рискнул утверждать, что оно исчезло во всех человеческих мирах. Искусственный интеллект существовал, но право считать его разумным оставалось предметом споров, о которых старший оператор знал главным образом из выпусков новостей. Семьи находились на «Гелиосе» потому, что корабль вез людей к месту новой колонии. Военным предстояло защищать поселение, гражданским специалистам — строить его, и большинство летело вместе с близкими, рассчитывая остаться на Эридане-Шесть. Часть экипажа, включая Андрея, должна была вернуться после смены. Объяснить существам с совсем иным устройством общества разницу между экипажем, военным контингентом и колонистами оказалось труднее, чем ожидалось.

Андрея спрашивали о Земле. Сколько на ней океанов, почему люди покинули родную систему, сколько языков сохранилось, кому принадлежит Луна и считают ли земляне себя единым народом. Он отвечал осторожно, все сильнее ощущая пропасть между тем, что человек знает о собственном мире, и тем, что ему кажется известным, пока никто не требует точных формулировок.

— Мы называем себя людьми, — сказал он после очередного вопроса Лиары. — Но у нас разные государства, культуры, религии. Даже представление о том, что правильно, не всегда совпадает.

— Тогда почему все на корабле подчиняются одному капитану?

— Потому что корабль не может каждый раз голосовать, куда поворачивать во время боя.

— Значит, единство людей возникает под давлением опасности.

— Иногда.

— А без опасности?

Андрей подумал о старых земных новостях, о спорах, границах, выборах, войнах и соседях, годами не разговаривавших из-за неправильно поставленного забора.

— Без опасности мы обычно находим, из-за чего поссориться.

На этот раз щелчки на верхних ярусах раздались особенно громко.

Вопросы продолжались.

Через двадцать минут Андрей окончательно перестал понимать, проверяют ли их знания, намерения или способность не противоречить самим себе. Лиара несколько раз возвращалась к уже сказанному, меняя одно слово и сравнивая ответы. Варх-Толл задавал короткие вопросы и требовал такой же короткой правды. Саар-Эн говорил реже остальных, но именно его замечания оказывались самыми неприятными.

— Вы хотите вернуться домой, — произнес он. — Если путь будет найден, вы покинете Тарис?

— Да, — ответил Левин.

— Все?

— Не знаю.

— Тогда слово «вы» неверно.

— Хорошо. Я хочу вернуться.

— А он?

Саар-Эн указал на Андрея.

— Хочу, — сказал тот.

— Даже если к моменту открытия пути здесь у вас появятся жилища, имущество и потомки?

Перед глазами Андрея возникла Алиса в желтом комбинезоне. Вопрос показался почти жестоким именно потому, что был задан спокойно.

— Я не знаю, что будет к тому моменту.

— Этот ответ верен, — сказала Лиара.

— А если путь откроется только один раз? — спросил Саар-Эн. — Если мощности хватит на один корабль? Вы заберете своих людей или позволите другим народам использовать его?

— Мы еще даже не знаем, можно ли открыть такой путь.

— Совет оценивает не знания. Совет оценивает вас.

Левин провел ладонью по лицу и вдруг тихо сказал, не обращаясь ни к кому из чужаков:

— Рахманов бы сейчас придумал умный ответ.

— А Тарновская объяснила бы, почему он технически невозможен, — так же тихо добавил Андрей.

— И я отправил обоих обратно. Молодец, Сергей Павлович.

— Вы не могли знать, куда нас ведут.

— Руководитель должен думать о том, чего не знает. В этом вся проклятая работа.

Левин смотрел на вращавшийся Тарис. На его лице проступила усталость, которую раньше скрывали раздражение и необходимость отвечать. За последние сутки этот человек потерял друзей, попрощался с семьей, приготовился умереть, прошел сквозь невозможное и теперь стоял перед существами, способными решить, будут ли у его людей лекарства, воздух и земля. Он не просил власти и не хотел ее. Возможно, именно поэтому Воронцов выбрал его.

В наушнике Андрея раздался треск.

Сначала он решил, что станция снова создает помехи. Затем сквозь шум пробился знакомый голос.

— Делегация, ответьте «Гелиосу».

Андрей едва не вздохнул вслух.

— «Гелиос», слышим вас.

— Вельский?

— Так точно, господин капитан.

— Где Левин?

— Рядом.

Старший оператор уже переключал свой передатчик.

— Я здесь, Михаил Арсеньевич.

— Нагрудную камеру включить.

— Она включена, но сигнал…

— Резервный канал станции захватил изображение. Я вижу трех очень недовольных существ, затылок Вельского и половину вашего уха. Повернитесь.

Левин послушно развернулся.

На внутреннем экране костюма вспыхнул зеленый значок передачи.

— Что у вас происходит? — спросил Воронцов.

— Нас оценивают.

— С каким результатом?

— Пока не съели.

— Значит, выше среднего. Вопросы повторяйте мне.

— Михаил Арсеньевич, связь нестабильна.

— Поэтому говорите коротко. Совет слышит вас?

Левин бросил взгляд на трибуны. Представители наблюдали за людьми, но не вмешивались.

— Наш разговор — вряд ли.

— Хорошо. Дальше отвечаете моими словами.

— Господин капитан, они поймут.

— Это не тайна, Левин. Вы мой представитель, я ваш капитан. Начинайте.

Старший оператор выпрямился. В его лице впервые за все заседание появилось облегчение.

— Совет готов продолжить, — произнесла Лиара. — Первый неразрешенный вопрос: кто уполномочен принимать обязательства от имени всех людей «Гелиоса»?

Воронцов ответил в наушнике. Левин повторил:

— В пределах корабельной службы и безопасности — капитан. В вопросах, определяющих жизнь людей после схода с корабля, решение будет принято после обсуждения с командирами секторов и представителями гражданских.

— Это разделение власти? — спросил Саар-Эн.

Короткая пауза.

— Это разделение ответственности, — сказал Левин словами Воронцова. — В бою у человека нет времени спорить с приказом. Но выбор дома для его детей — не боевой маневр.

Вокруг головы Лиары одна из сфер поднялась выше.

— Если обсуждение приведет к расколу?

— Тогда мы будем искать решение до тех пор, пока общий корабль остается предпочтительнее трех чужих дорог.

— А если не найдете?

Воронцов отвечал медленнее, и Левин невольно замедлялся следом.

— Тогда удерживать людей силой я не стану. Но до этого каждый, кто пользуется воздухом, защитой и запасами «Гелиоса», обязан соблюдать его порядок.

Варх-Толл прищурился.

— Ты изменился, связист.

— Я передаю слова капитана.

— Значит, до этого говорил не тот человек.

Левин поморщился, но в наушнике уже звучала следующая фраза.

— До этого говорил человек, которого капитан счел достаточно надежным. Не заставляйте его менять мнение.

Марканианец снова загрохотал от смеха.

— Капитан мне нравится больше.

— Переживу, — пробормотал Левин, не дожидаясь подсказки.

Лиара наклонила темную маску.

— Капитан слышит вопросы в момент их произнесения.

Это не было вопросом.

— Да, — ответил Левин.

— Передача идет на частоте, которой нет в открытом диапазоне станции.

— Наши системы выбрали ее автоматически.

— Мы уже определили.

Саар-Эн снял руки с трибуны.

Он молча раскрыл верхний слой одежды и достал из внутреннего кармана небольшой круглый предмет. Серебристый диск был немногим больше старой монеты и совершенно гладким, если не считать темной точки в центре. Саар-Эн обошел трибуну и направился к людям.

Левин замолчал посреди фразы.

После недавнего ментального сканирования любое быстрое движение Саа заставляло тело реагировать раньше разума. Старший оператор чуть отступил и почти коснулся ладонью кобуры. Андрей почувствовал, как напряглись собственные пальцы.

Саар-Эн остановился совсем близко.

— Не двигайтесь, — произнес он.

— Вы умеете успокаивать, — сказал Левин.

Саа поднес диск к блоку связи на его груди. По краю кругляша пробежал зеленый огонь. Саар-Эн медленно провел им вдоль плеча, задержался возле антенны и опустил устройство к поясному передатчику. На внутреннем экране костюма возникло предупреждение о внешнем подключении.

— Что вы…

Саар-Эн приложил длинный палец к собственным губам.

Жест выглядел настолько по-человечески, что Левин действительно замолчал.

Диск оказался на полу в центре светового круга. Несколько секунд ничего не происходило. Затем темная точка раскрылась, выпустив вверх тонкую нить света, и воздух над устройством наполнился дрожащими линиями.

Сначала возник край металлического стола. Потом — рука, державшая низкий прозрачный стакан с янтарной жидкостью. Изображение развернулось в стороны, обрело глубину, цвет и наконец сложилось в человеческую фигуру.

Михаил Арсеньевич Воронцов появился посреди зала Совета во всем том виде, в каком ни один капитан не захотел бы впервые предстать перед правителями чужого мира.

Он сидел в своем кабинете, откинувшись на спинку кресла. Левая рука была зафиксирована жесткой шиной и прижата к груди, под расстегнутым воротником виднелась повязка, уходившая на плечо и ребра. На виске темнел широкий пластырь, половина лица покрылась желтеющим кровоподтеком, а седые волосы стояли дыбом, словно доктор Белова только что пыталась уложить капитана на койку и потерпела поражение в рукопашной. В здоровой руке Воронцов держал стакан. По цвету содержимого и осторожности, с которой он его поднимал, Андрей понял, что это было что-то заметно крепче корабельного чая.

Из-за границы изображения донесся голос Беловой:

— Михаил Арсеньевич, я не обсуждаю с вами целесообразность лечения. Я врач. Вы пациент. Датчики уже двадцать минут сообщают, что у вас пульс выше допустимого, давление скачет, а три поврежденных ребра не превратились в здоровые только потому, что вы решили их не замечать.

Воронцов прикрыл стакан ладонью, будто это могло сделать его невидимым.

— Елена Сергеевна, у меня переговоры.

— У вас всегда переговоры, совещание, бой или конец света. Полный курс лечения вы отложили. От обезболивающего отказались. Зато спиртное, конечно, прекрасно сочетается с внутренним кровотечением.

— Это медицинский спирт.

— Это коньяк из офицерского запаса.

— Значит, медицинская ошибка снабжения.

На несколько мгновений зал Совета замер. Даже Варх-Толл перестал сжимать край трибуны. Сотни чужих глаз, сенсоров и воспринимающих органов смотрели на раненого седого человека, застигнутого в тот момент, когда он пытался одновременно командовать кораблем, спорить с врачом и спрятать стакан, не имея для этого ни одной свободной руки.

Саар-Эн повернулся к голограмме.

— Капитан Воронцов. Совет видит вас и готов общаться лично, а не через посредника и примитивное радио.

Воронцов медленно посмотрел на объемное изображение зала, потом на стакан в собственной руке. На его лице появилось редкое выражение человека, который только что понял, что дверь кабинета была открыта гораздо шире, чем ему казалось.

— Я вижу, — сказал он.

Он поставил стакан на стол. Попытался застегнуть воротник, поморщился от боли и отказался от этой идеи. Затем выпрямился настолько, насколько позволяли поврежденные ребра, провел ладонью по усам и за несколько секунд снова стал тем Воронцовым, которого экипаж видел на мостике.

Побитым, перевязанным, едва державшимся без обезболивающего — и все же капитаном.

— Капитан первого ранга Михаил Арсеньевич Воронцов, командир колониального корабля «Гелиос», — произнес он. — Благодарю за возможность говорить без посредника. За внешний вид прошу винить последние сутки и чрезмерно настойчивую медицинскую службу.

— Медицинская служба единственная здесь еще пытается сохранить вам жизнь, — отозвалась Белова из-за кадра.

Воронцов на мгновение закрыл глаза.

— И ее стремление войдет в официальный отчет.

Левин отступил к Андрею. Напряжение впервые немного отпустило его плечи.

— А старик-то у нас все еще молоток, — прошептал он.

— Ему шестьдесят три, — так же тихо ответил Андрей.

— Вот именно. В шестьдесят три года с перебитой рукой и ребрами сидит перед тремя чужими державами так, будто это они опоздали к нему на доклад.

— Он нас слышит.

— Пусть слышит. Может, хоть немного полечится из гордости.

Не поворачивая головы, Воронцов произнес:

— Левин, замечание о моем возрасте обсудим после возвращения.

Старший оператор вытянулся.

— Так точно, господин капитан.

Уголок рта Воронцова едва заметно дрогнул.

Лиара первой вернула Совету прежнюю серьезность.

— Капитан Воронцов, подтверждаете ли вы сведения, переданные вашими представителями?

— В той части, которую слышал, подтверждаю. Данные о числе выживших устарели. Полная перекличка еще не завершена.

— Почему?

— Потому что часть моего корабля разрушена, внутренние линии нестабильны, а медики заняты теми, кто может не дождаться окончания переклички.

— Вы требуете продолжения ремонта до заключения договора?

— Я прошу продолжить аварийные работы, которые не позволяют погибнуть людям и кораблю. Все, что выходит за эти пределы, должно иметь понятную цену.

— Помощь уже имеет цену, — прогромыхал Варх-Толл.

— Именно поэтому я хочу услышать ее до того, как счет станет слишком большим для отказа.

Марканианец медленно кивнул.

— Ты понимаешь долг.

— Я слишком долго служу, чтобы верить в бесплатные подарки от незнакомых государств.

Саар-Эн не обиделся.

— Тогда Совет изложит предложения.

Проекция Тариса над центральной площадкой уменьшилась. Вокруг нее возникли три широких кольца разных оттенков. Они пересекались над океанами, расходились на материках и охватывали Сиар'Ваал сложной сетью линий. Андрей смотрел на карту и впервые видел не просто чужую планету, способную дать им воздух и землю, а мир, уже поделенный задолго до появления «Гелиоса».

Варх-Толл заговорил первым.

— Доминион Пепельных Солнц предлагает право сильного.

На карте вспыхнул южный участок материка: горные цепи, темные равнины и несколько укрепленных городов, соединенных прямыми линиями.

— Ваш корабль будет переведен на наши верфи. Мы восстановим броню, двигатели и оружие. Не вернем то, что уничтожено полностью, но дадим замену лучше вашей. Раненые получат лечение. Дети — пищу и защищенное место. Ваши воины сохранят командиров, имя корабля и свои знаки. Люди войдут в Доминион отдельным боевым родом и не растворятся среди чужих.

Воронцов смотрел на карту.

— Земля?

— Столько, сколько сможете удержать.

— От кого?

— От тех, кто придет ее взять.

— Очень точное описание границ.

— Других границ не существует. Есть линии на карте, а есть земля, на которой стоят твои дети. Первая принадлежит тому, кто рисует. Вторая — тому, кто не отступает.

— Какова цена ремонта?

— Служба. Когда Доминион зовет, «Гелиос» выходит в поход. Ваши способные сражаться идут вместе с нашими родами. Ваши мастера передают знания, которые могут усилить оружие. Добыча делится по вкладу. Земля переходит вашим потомкам, пока они способны ее защищать.

— Срок?

Варх-Толл нахмурился.

— Пока существует ваш род.

— То есть навсегда.

— Пока вы сильны.

— А если мы откажемся участвовать в войне, которую сочтем несправедливой?

В зале зашевелились представители Доминиона. На одном из ярусов поднялись две такие же громадные фигуры.

— Справедливость определяет победивший, — ответил Варх-Толл.

— Нет. Победивший определяет, что будет записано после войны. Это не одно и то же.

— Слова проигравших ничего не меняют.

— Они меняют следующую войну.

Варх-Толл убрал ладони с трибуны и скрестил руки на груди.

— Ты служил во флоте сорок два года?

— Служил сорок два. Командую двенадцать.

— Тогда ты видел, как умирают те, кто ждет разрешения быть правым. Доминион не предлагает вам быть правыми. Он предлагает, чтобы ни один чужак больше не решал, жить вашим детям или нет.

Эти слова попали точнее любой угрозы. Андрей почувствовал, как Левин рядом перестал дышать. Еще несколько часов назад судьба детей на «Гелиосе» действительно зависела от чужого флота. Теперь она зависела от чужой станции, чужих врачей и чужого Совета. Предложение Варх-Толла было страшным, но в нем существовала простая, почти болезненная честность: взять оружие, стать достаточно сильными и больше ни у кого не просить.

— Вы называете нас слабыми, — сказал Воронцов.

— Сейчас вы слабы.

— И все же предлагаете нам место среди своих.

— Потому что вы пришли из проигранной битвы и не бросили корабль. Слабое тело может окрепнуть. Слабый дух не доводит мертвый корабль до чужой гавани.

Марканианец указал на голограмму Воронцова.

— Я не обещаю вам покоя. Я обещаю, что каждую вещь, которой вы будете владеть, вы получите своим действием. Никто не назовет ее милостью Союза или платой за право Конкордата разрезать ваши тела. У Доминиона нет подарков. Поэтому у Доминиона нет долгов, о которых узнают через поколение.

— Кроме долга воевать по вашему приказу.

— Это не долг. Это цена.

— Красивое различие.

— Честное.

Воронцов медленно кивнул.

— Предложение услышано.

Варх-Толл отступил от трибуны. Южная область на карте осталась гореть темно-оранжевым светом.

Лиара подняла одну руку. Движение было плавным, но Андрей не увидел ни одного работающего сочленения: пластины оболочки просто изменили положение, будто тело под ними не имело костей.

— Конкордат Возвращения предлагает право умного.

Пространство над Тарисом потемнело. Вместо южных земель появились тысячи серебристых линий, уходивших от планеты в разные стороны и обрывавшихся в пустоте. Между ними вспыхивали изображения кораблей, пространственных искажений и тех самых серебряных трещин, через которые в Излом попадали обреченные.

— Сила удерживает территорию, — продолжила Лиара. — Она не открывает закрытую Грань. Ваш основной запрос — путь в исходную Вселенную. Он совпадает с целью Конкордата.

На карте возник «Гелиос». Рядом развернулись схемы, снятые с корабля во время подхода к станции: поврежденный корпус, работающий реактор, фрагменты поля неизвестной природы.

— Ваши приборы фиксировали образование Грани до перехода и изменения пространства внутри нее. Часть данных утрачена. Остальная часть уникальна. Конкордат предоставляет вашим ученым доступ к архивам, накопленным сотнями народов. Ваши специалисты получат места в исследовательских комплексах. Корабль будет стабилизирован и восстановлен в объеме, необходимом для участия в экспедициях. Люди сохранят внутреннее управление и не обязаны участвовать в войнах за территории.

— А жить где? — спросил Воронцов.

— На станциях и планетарных территориях Конкордата. Пространство будет выделено по численности и биологическим требованиям.

— Не земля.

— Земля является одной из разновидностей пространства.

— Для человека это не совсем так.

— Различие будет учтено.

— Цена?

Линии вокруг «Гелиоса» сомкнулись.

— Полный доступ к навигационным журналам, показаниям сенсоров, варп-системе и сохранившимся данным о вашем исходном пространстве. Право изучить изменения, возникшие в организмах переживших переход. Участие отобранных специалистов в программах Конкордата. Все сведения об обнаруженных Гранях становятся общим достоянием.

— Что означает «изучить изменения в организмах»?

— Наблюдение. Сканирование. Забор тканей. Проверка реакции на поля, сходные с полем Грани. При необходимости — более глубокое исследование.

Голос Беловой возник раньше, чем Воронцов успел ответить:

— Нет.

В голограмме показалась ее рука. Доктор, вероятно, стояла рядом с капитанским столом, но в поле проекции попадал лишь рукав медицинской формы.

Лиара повернула маску в сторону голоса.

— Вы не представлены.

— Главный врач «Гелиоса» Елена Сергеевна Белова. И если под «более глубоким исследованием» вы понимаете то, что обычно понимают люди, ответ все равно нет.

— Исследования не предполагают необратимого вреда.

— Удивительно, как часто самые неприятные медицинские предложения начинаются с этой фразы.

— Без данных вероятность найти путь уменьшается.

— Это не делает тело человека общественным имуществом.

— Ваши люди готовы умереть в бою по приказу капитана, но не готовы перенести контролируемое исследование ради возвращения?

— В бой они идут, зная риск и соглашаясь с ним.

— Не все. На вашем корабле есть подчинение.

Белова замолчала. Вопрос оказался точнее, чем ей хотелось.

Воронцов положил здоровую руку на край стола.

— Любые исследования только с добровольного согласия каждого участника. Отказ не влияет на лечение, снабжение и статус человека.

— Тогда выбор одного существа может уменьшить шанс возвращения всех.

— Да.

— Это нерационально.

— Возможно. Но иначе мы вернем домой не тех людей, которыми были.

Фиолетовый свет между пластинами Лиары усилился.

— Вы считаете неизменность принципов важнее результата.

— Я считаю, что результат не существует отдельно от цены.

— Конкордат способен найти выход.

— Вы уже нашли?

— Нет.

— Сколько времени ищете?

Вокруг Лиары все пять сфер пришли в движение. На долю секунды их траектории образовали сложный узор, а затем снова распались.

— Дольше, чем существует ваша межзвездная цивилизация.

— И за это время никто не вышел?

— Подтвержденного возвращения нет.

— Тогда вы предлагаете нам не дорогу домой, а право искать ее вместе с вами.

— Верно.

— Почему сразу не сказали так?

— Я сказала. Вы услышали обещание, которого не было.

Воронцов посмотрел на серебряные линии, обрывавшиеся в темноте.

Для Андрея эти линии были опаснее оранжевых земель Доминиона. Варх-Толл предлагал понятную войну и цену, от которой хотелось отказаться сразу. Конкордат предлагал надежду. Не возвращение, не готовый путь и даже не доказательство, что выход существует, а возможность однажды снова увидеть Землю. Ради такой возможности люди могли добровольно отдать слишком многое и еще считать, что получили больше.

— Если путь будет найден, кому он будет принадлежать? — спросил Воронцов.

— Знание не принадлежит одному народу.

— Это хороший ответ. Теперь настоящий.

Лиара молчала.

— Кто решит, какие корабли пройдут первыми? — продолжил капитан. — Кто будет контролировать Грань? Кто выберет Вселенную, в которую ее откроют? Вы?

— Конкордат.

— Значит, знание общее, а решение ваше.

— Решение должно принадлежать тем, кто способен оценить последствия.

— Право умного.

— Право компетентного.

— У нас эти слова тоже редко считают синонимами.

На ярусах раздалось несколько непривычных звуков. Андрей уже начинал различать, когда чужаки выражали веселье, хотя ни один из них не смеялся по-человечески.

Лиара опустила руку.

— Конкордат не скрывает условий. Вы можете сохранить корабль, внутреннее управление и отказ от военной службы. Вы получите доступ к знаниям, которых ваша цивилизация не достигнет за многие поколения. Взамен вы передадите данные и примете правила исследований. Это предложение.

— Оно услышано, — ответил Воронцов.

Серебряные линии не исчезли. Они остались рядом с оранжевыми землями Доминиона, и теперь над картой существовали сразу две дороги: одна вела в следующую войну, другая — к бесконечному поиску двери, которой могло не быть.

Саар-Эн заговорил последним.

— Союз Тихих Вод не предлагает ни силу, ни возвращение.

На северном материке Тариса появилась зеленовато-синяя область. Она начиналась у побережья, огибала цепь озер и уходила далеко в глубь суши, где между невысокими горами лежала широкая долина.

— Мы предлагаем время.

Изображение приблизилось. Андрей увидел темные леса, реки и просторные равнины. Над частью долины двигались облака, отбрасывая на землю медленные тени. По данным, появившимся рядом, температура, давление и содержание кислорода действительно были близки к земным. Некоторые значения отличались, но не настолько, чтобы требовать скафандров.

— Долина Эссари, — продолжил Саар-Эн. — Местный климат совместим с вашей биологией. Вода пригодна после простой очистки. Большинство организмов не способно использовать вашу клеточную структуру, хотя период наблюдения и прививок необходим. Там достаточно пространства для единого поселения и расширения. Союз предоставит временные жилища, медицинскую помощь, оборудование для производства пищи и доступ к транспортным путям. «Гелиос» останется на Сиар'Ваале до окончания ремонта.

— Какого ремонта? — спросил Воронцов.

— Сначала — необходимого для сохранения корабля. Затем объем определите вы и те, кто будет выполнять работу.

— Кто платит?

— Союз выдает ресурсы в счет будущего договора.

— То есть мы.

— Позже.

— Уже честнее.

Отростки Саар-Эна чуть качнулись.

— В долине сохраняется ваше внутреннее управление. Законы Союза действуют в вопросах межрасовых отношений, опасных исследований, внешней торговли и использования тяжелого оружия. Вы передаете часть невоенных технологий, допускаете согласованных специалистов к изучению систем корабля и участвуете в поддержании орбитальной инфраструктуры. Ограниченный отряд людей будет участвовать в защите северных транспортных путей.

— Срок?

— Двадцать больших обращений Тариса.

Рядом возник перевод.

Около двадцати семи земных лет.

— Почти двадцать семь лет, — тихо сказал Левин. — За это время успеет вырасти ребенок.

Саар-Эн услышал.

— Большинство прибывших тратит на самостоятельное поселение больше времени.

— И достаточно, чтобы дети начали считать Союз своей страной, — заметил Воронцов.

— Возможно.

— Вас это устраивает?

— Союз не предлагает сохранить вас неизменными. Это невозможно. Вы уже изменились.

Андрей вспомнил серебряную бездну за иллюминаторами, чужую планету под станцией и чувство, с которым смотрел в лицо Саар-Эна. В этом Саа был прав. Даже если завтра перед «Гелиосом» откроется дорога к Земле, люди, прошедшие через Излом, не станут прежними. Слишком многие остались в старой Вселенной, а те, кто выжил, уже знали, что мир устроен совсем не так, как им говорили.

— Что будет после двадцати обращений? — спросил Воронцов.

— Новый договор. Независимость. Продление прежних условий. Переход части людей в другие фракции. Решение зависит от того, кем вы станете.

— Удобно.

— Да.

Саар-Эн не попытался сделать вид, будто не понял намека.

— Доминион хочет получить наш корабль для войны, — продолжил капитан. — Конкордат — его данные для исследований. Что получает Союз?

— Специалистов. Знания. Новый торговый путь, если ваша техника окажется полезна. Возможность усилить северные территории народом, который будет обязан Союзу первыми годами выживания.

Левин посмотрел на Саар-Эна с удивлением.

— Вы вот так прямо это говорите?

— Вы спросили цену.

— И это вся цена?

— Нет.

В зале стало тише.

— Союз получает вас, — произнес Саар-Эн. — Не как собственность. Как будущую часть равновесия. Через одно поколение ваши дети будут знать наш язык. Через два у них появятся друзья, супруги и обязательства среди других народов. Некоторые сохранят имя «люди Земли». Некоторые выберут иные имена. Союз считает это лучшим исходом, чем ваша гибель или превращение в военный род Доминиона.

— А если мы захотим остаться отдельным народом?

— Тогда вы должны будете сделать то, чего не смогло большинство прибывших.

— Что именно?

— Помнить, зачем вам это нужно.

Воронцов долго смотрел на Саа.

— Право хитрого, — сказал он наконец.

— Так его называет Варх-Толл.

Марканианец широко оскалился.

— Потому что вода всегда ищет трещину.

— Вода не создает трещину, — ответил Саар-Эн. — Она лишь использует ту, которую оставил камень.

— А потом раскалывает его.

— Через достаточно долгое время.

Кольца на отростках Саар-Эна тихо звякнули. Если это и была шутка, то понять ее могли только существа, прожившие рядом не одно столетие.

— Вы упомянули помощь на первых годах, — сказал Воронцов. — Кто будет нас учить?

— Специалисты Союза. Народы с совместимой средой. И люди, уже живущие в Эссари.

Андрей поднял голову.

— Люди?

Слово вырвалось слишком громко.

Все взгляды снова обратились к нему, но на этот раз Андрей не почувствовал смущения.

— Вы сказали — люди. Такие же, как мы?

— Биологически — почти, — ответил Саар-Эн. — Культурно — нет.

— Те, которых мы видели в коридоре?

— Да. Люди Магократии. Они прибыли из другой Вселенной задолго до вас. Единого государства у них на Тарисе нет. Их общины входят во все три ключевые фракции и в меньшие союзы.

Андрей вспомнил мужчину и женщину в бело-серебряных одеяниях, фиолетовый свет кристаллов и то, как они поспешили уйти, едва увидев делегацию. Тогда сходство показалось почти случайным, игрой чужой биологии, повторившей знакомую форму. Теперь Саар-Эн произнес простое слово «люди», и внутри что-то болезненно сжалось.

Они были не первыми.

Где-то на этой планете уже жили те, у кого было человеческое лицо, человеческие руки и, возможно, слова для обозначения матери, дома и ребенка. Они не знали Землю, не слышали о «Гелиосе» и могли владеть силами, которые Андрей привык считать выдумкой, но принадлежали к тому же виду.

— Почему они не захотели говорить с нами? — спросил он.

— Это следует спросить у них.

— Здесь есть кто-то из них?

Саар-Эн повернулся к нижнему ярусу.

— Верховный маг Эрне.

Среди представителей Союза поднялся молодой человек.

Андрей видел его раньше, но не узнал. В коридоре тот держался позади остальных и казался одним из нескольких одинаково холодных незнакомцев. Теперь он вышел из ряда и начал спускаться к центральной площадке.

На вид ему было не больше двадцати пяти или тридцати лет. Высокий, худощавый, темноволосый, с правильными чертами лица и той неподвижностью, которой молодые люди обычно учатся перед зеркалом, пытаясь казаться старше. На нем не было тяжелого скафандра. Белая одежда с серебристыми пластинами напоминала одновременно форму, доспех и длинный церемониальный плащ. В центре груди медленно светился синий круг, а по краям наручей тянулись тонкие фиолетовые линии. Посоха при нем не было.

Он выглядел человеком.

По-настоящему. Не приблизительно, не после работы воображения и не в том смысле, в каком человеческими можно было назвать две руки марканианца. Андрей видел знакомое движение плеч, привычную длину шага, темные волосы, выбившиеся у виска. На мгновение ему захотелось шагнуть навстречу и спросить обо всем сразу: откуда они, как давно здесь живут, пытались ли вернуться и почему ушли, увидев людей с «Гелиоса».

Эрне поднял глаза.

Они были белыми.

Не слепыми и не затянутыми пленкой. Изнутри шел ровный свет, такой чистый, что в нем не различались ни зрачки, ни радужка. В тот же миг воздух в зале словно стал тяжелее.

Андрей почувствовал давление на плечи. Оно не имело ничего общего с недавним ментальным сканированием Саа. Никто не перебирал воспоминания и не пытался проникнуть в мысли. Просто рядом внезапно оказалось нечто слишком большое для человеческого тела, в котором оно находилось. Так мог бы чувствовать себя человек, стоящий у подножия плотины и впервые осознавший, сколько воды удерживает тонкая на вид стена.

Левин судорожно вдохнул.

Андрей смотрел в светящиеся глаза молодого мужчины и понимал, что видит не ровесника.

За этим лицом существовали годы. Не двадцать пять и не тридцать. Три столетия, возможно четыре. В них были войны, города, которых больше нет, похороненные друзья и знания, способные превратить привычные законы мира в детские объяснения. Это ощущение не складывалось из морщин или выражения лица. Эрне оставался молодым. И именно поэтому древность, смотревшая из его глаз, пугала сильнее.

Давление исчезло.

Верховный маг остановился у границы круга и слегка поклонился.

— Прошу прощения, — произнес он.

Его голос звучал без переводчика. Русских слов в нем не было, но станция почти без задержки наложила понятную речь.

— Моя аура не всегда остается незаметной для тех, кто воспринимает ее впервые.

Воронцов всмотрелся в лица Левина и Андрея.

— Вы в порядке?

— Да, — ответил Левин после короткой паузы. — Просто сегодня очень многие считают нужным сначала что-нибудь с нами сделать, а потом извиниться.

На лице Эрне появилась тень улыбки.

— Справедливое замечание.

— Вы человек? — спросил Андрей.

— Да.

— Сколько вам лет?

Левин тихо простонал.

— Вельский…

— Достаточно, чтобы ваше первое впечатление не было ошибочным, — спокойно ответил Эрне. — Точный пересчет на время вашей Земли все равно ничего вам сейчас не объяснит.

Андрей не нашелся, что сказать.

— Общины Магократии в землях Союза готовы оказать прибывшим начальную помощь, если Совет и ваши люди примут предложение, — продолжил Эрне. — Мы знаем потребности человеческого тела, устройство поселений и ошибки, которые люди совершают, оказавшись среди народов с иным сроком жизни. Это не обещание родства. Только помощь.

Последние слова прозвучали намеренно.

— Почему не родства? — спросил Андрей.

Белые глаза задержались на нем.

— Потому что одинаковая форма не делает общим прошлое.

Эрне снова поклонился, на этот раз Совету, и вернулся на свое место. Давление больше не появлялось. Лишь когда молодой на вид человек сел среди Саа и других существ, Андрей понял, что все это время сжимал пальцы так сильно, что ногти оставили следы на ладони.

Три предложения висели над площадкой.

Оранжевые земли Доминиона. Серебряные пути Конкордата. Зеленая долина Союза.

Сила обещала людям оружие и право сохранить себя в войне. Разум обещал знания и слабую, почти невозможную надежду когда-нибудь вернуться. Хитрость давала самое простое и потому самое опасное: время, землю и возможность привыкнуть к тому, что возвращения может не быть.

— Совет закончил изложение, — произнесла Лиара. — Назовите выбор.

Воронцов даже не посмотрел на карту.

— Сейчас?

— Да.

— Вы предлагаете мне определить судьбу нескольких тысяч человек после разговора, который длился меньше одной корабельной вахты.

— Достаточно, чтобы понять различия, — сказала Лиара.

— Недостаточно, чтобы проверить условия.

— Проверка не изменит их основу.

— Зато может показать, сколько ловушек скрыто в подробностях.

— Ты уже выбрал, — сказал Варх-Толл. — Иначе не просил бы времени.

— Если бы выбрал, не просил бы.

— Слабый всегда откладывает ответ, надеясь, что мир станет проще.

— Опытный откладывает ответ, если торопит тот, кому он выгоден.

Марканианец навис над трибуной.

— Я дал тебе прямую цену.

— И я это уважаю. Но платить будут не только те, кто сидит сейчас в моем кабинете.

— Они подчиняются тебе.

— В бою.

— Ваша жизнь — уже бой.

— Нет. Пока я способен отличать одно от другого, нет.

Саар-Эн медленно провел пальцем по краю трибуны.

— Сколько времени требуется?

— Сначала мне нужен полный доклад о состоянии корабля и людях. Затем перевод условий в форму, которую поймут мои офицеры, врачи, инженеры и гражданские представители. После этого мы обсудим предложения.

— И проголосуете? — спросила Лиара.

— Возможно.

— Вы капитан. Почему не решаете?

Воронцов посмотрел прямо на темную маску корлианки.

— Потому что капитан отвечает за курс корабля. А вы предлагаете выбрать, кем станут люди после того, как сойдут с него. Это больше моей должности.

Некоторое время никто не говорил.

Андрей смотрел на голограмму и вдруг подумал, что именно поэтому Воронцов держал «Гелиос» вместе. Не потому, что был самым сильным, умным или хитрым человеком на корабле. И даже не потому, что сорок два года службы научили его находить правильные слова. Просто капитан лучше многих понимал границу собственной власти и каждый раз останавливался перед ней, даже если никто не мог заставить его остановиться.

— Пауза допустима, — сказал Саар-Эн.

— Конкордат согласен, — произнесла Лиара. — При условии продолжения наблюдения за остаточным полем корабля.

— Только внешними приборами, — сразу ответил Воронцов.

— Принято.

Все посмотрели на Варх-Толла.

Верховный Воевода несколько секунд стоял неподвижно. Затем поднял огромную ладонь и с силой опустил ее на трибуну.

Удар прокатился по залу громом. Проекция Тариса дрогнула, верхние ярусы отозвались эхом, а Андрей инстинктивно пригнул голову.

— Тогда закончим это и пойдем пить, — прогремел марканианец. — Люди Земли слишком неуверенны, чтобы ответить сразу, а трезвому существу скучно ждать, пока чужой народ решит, кем хочет быть.

Воронцов бросил короткий взгляд на стакан, стоявший у его локтя.

— Впервые за все заседание у нас появилось предложение, которое можно принять немедленно.

Варх-Толл замер, а потом расхохотался так громко, что в чашах у стен пошла рябь.

— Капитан действительно мне нравится.

— Я передам ему ваше одобрение, — сказал Левин.

— Он здесь.

— Тогда уже передал.

Саар-Эн поднял ладонь. Три области над планетой погасли, оставив только изображение Тариса.

— Совет приостанавливает встречу. Аварийные работы на «Гелиосе» и медицинская помощь продолжаются. Ни одна из фракций не получает исключительного доступа к кораблю до ответа людей.

— Благодарю, — сказал Воронцов.

— Примитивный канал будет сохранен, — добавил Саар-Эн.

— Взаимно.

Голограмма дрогнула.

В последний момент за спиной капитана снова появилась Белова. На этот раз в поле изображения попало ее лицо — усталое, раздраженное и совершенно не впечатленное тремя чужими державами.

— Переговоры закончились?

— Временно.

— Прекрасно. Теперь вы ложитесь.

— Елена Сергеевна…

— Или я попрошу ваших новых знакомых снова вас просканировать и выяснить, где у капитанов находится здравый смысл.

Саар-Эн слегка повернул голову.

— Это исследование может занять долгое время.

Воронцов посмотрел на него с подозрением.

Проекция погасла.

Несколько секунд Левин и Андрей продолжали стоять в центре зала, окруженные ярусами и чужими взглядами. После исчезновения Воронцова они снова почувствовали себя слишком маленькими для этого места.

— Нам тоже можно идти? — спросил Левин.

— Да, — ответила Лиара.

— Хорошо.

Старший оператор развел руками перед Советом — жестом, в котором смешались извинение, растерянность и отсутствие какого-либо представления о местном протоколе. Андрей повторил его с меньшей уверенностью. Варх-Толл уже спускался с возвышения, громко отдавая кому-то приказ, который переводчик передал как требование немедленно найти достаточно крепкий напиток. Лиара замерла за трибуной, а ее сферы одна за другой погасли.

Саар-Эн присоединился к людям у выхода.

Обратная дорога казалась короче. Возможно, потому, что теперь Андрей почти не замечал станцию. Перед глазами поочередно возникали три дороги, белые глаза Эрне и лицо капитана, который сидел со сломанными ребрами перед правителями чужого мира и все же отказался выбирать за тех, кого мог просто поставить перед фактом.

Они миновали зал с прозрачным потолком, прошли вдоль широкой галереи и свернули к докам. Встречные существа по-прежнему глазели на людей, но после Совета их любопытство больше не давило. Андрей уже знал, что за каждым взглядом может скрываться народ, однажды так же пришедший через Грань, потерявший дом и выбравший одну из множества дорог.

Левин шел молча. Лишь у развилки, где поток существ стал реже, он произнес:

— Воронцов меня спас.

— Он для этого и вышел на связь.

— Не только переговоры. Я уже начал думать, что обязан прямо там придумать решение за всех. А он напомнил, что не обязан.

— Вы все равно были правы насчет Рахманова и Тарновской.

— Знаю.

— И все равно будете себя ругать?

— Конечно. Должны же у человека оставаться привычки, когда он потерял Вселенную.

Саар-Эн, шедший впереди, остановился.

— Андрей Вельский.

Андрей поднял голову.

Саа повернулся к нему. Черные глаза отражали огни галереи, а отростки на затылке двигались медленно и спокойно.

— Как вы остановили сканирование?

Вопрос прозвучал без подготовки. Левин посмотрел на Андрея с любопытством, хотя уже слышал короткое объяснение у шлюза. Тогда было не до подробностей.

— Я не остановил его, — сказал Андрей. — Просто не дал пройти дальше.

— Каким способом?

— Забивал голову одним воспоминанием.

— Воспоминание было защищено?

— Нет.

— Оно причиняло боль?

— Скорее наоборот.

Саар-Эн ждал.

Андрей почувствовал себя немного глупо. После Совета, разговоров о судьбе народов, древних расах и пути между Вселенными объяснять собственное спасение старой фэнтезийной книгой казалось почти неприличным.

— В детстве я читал одну книгу, — начал он. — Там были маги, которые умели читать мысли. Один из героев защищался от них, удерживая в голове один образ и повторяя его снова и снова. Чтобы тот, кто лезет внутрь, не мог добраться ни до чего другого.

— Описанные существа существовали?

— Нет. Это выдуманная история.

— Тогда откуда автор знал способ защиты?

— Ниоткуда. Наверное, придумал.

Отростки Саар-Эна слегка приподнялись.

— Вы применили выдуманный способ против способности, о существовании которой не знали.

— Если так сказать, звучит хуже, чем было.

— По-моему, звучит точнее, — вмешался Левин. — А что именно ты представлял?

Андрей посмотрел на него.

— Рабочий стол.

— Какой?

— Наш. В узле связи.

— И что ты с ним делал?

— Протирал спиртом.

Левин остановился.

— Вот оно как.

— А вы стояли рядом и объясняли, что старшему оператору вредно заниматься такой работой.

— Я такого никогда не говорил.

— Вы говорили, что многолетний опыт нужно беречь для задач, недоступных молодежи.

— Совершенно верно. Это не лень, а рациональное распределение ресурса.

— Потом находили еще одно пятно и звали меня.

— Потому что ты первое пропустил.

— Я повторял это по кругу, — пояснил Андрей Саар-Эну. — Салфетка, спирт, левый край панели, правый, Левин находит пятно, я начинаю сначала. Там не нужно думать. Руки делают одно и то же, звук один и тот же. Через несколько минут голова обычно успокаивается. Я просто удерживал эту последовательность, пока давление не исчезло.

Саар-Эн долго молчал.

Они стояли посреди чужой станции: два человека в поврежденных скафандрах и древний Саа, чей народ веками учился касаться сознания. Мимо проходили существа, летели грузовые платформы, где-то за стенами работали верфи, способные ремонтировать корабли неизвестных цивилизаций. И все же сейчас Саар-Эна занимало воспоминание о том, как младший связист протирал пыль с консоли, пока старший находил причины не брать салфетку самому.

— Детей Саа учат закрывать сознание с первых лет, — наконец произнес он. — Мы строим преграды, меняем направление мысли, создаем ложные слои памяти. Для этого нужны дисциплина и длительная подготовка. Нам не приходит в голову заполнить разум намеренно простой повторяющейся работой.

— Слишком примитивно? — спросил Андрей.

— Да.

Левин хмыкнул.

— Наконец-то честный отзыв.

— И потому эффективно, — продолжил Саар-Эн. — Тот, кто ищет защиту, ожидает встретить защиту. Он не ожидает бесконечного стола.

Андрей улыбнулся.

— Если бы вы знали, сколько там было пыли, бесконечность показалась бы правдоподобной.

Саар-Эн снова задумался. Кольца на его отростках тихо соприкоснулись.

— Видимо, не все выдуманное в детских книгах является пустым.

Он произнес это серьезно, будто формулировал вывод для будущего доклада.

Впереди уже виднелся переход к доку «Гелиоса». За прозрачной стеной лежал искалеченный корпус корабля, окруженный ремонтными конструкциями и огнями чужих аппаратов. У самого входа Саар-Эн остановился.

— Совет будет ждать вашего ответа.

— Мы постараемся не заставлять Варх-Толла слишком долго пить в одиночестве, — сказал Левин.

— Он не будет один.

— Тогда я спокоен.

Саар-Эн склонил голову. На этот раз движение предназначалось Андрею.

— До следующей встречи, Андрей Вельский.

Он развернулся и пошел обратно, унося с собой новый способ защищать сознание, придуманный автором старой детской книги в мире, который находился по другую сторону Излома.

Глава VIII. Благо одному, аркан другому.

Капитанская каюта никогда не предназначалась для совещаний.

Воронцов проводил здесь редкие часы сна, просматривал закрытые отчеты и иногда принимал старших офицеров, если разговор не требовал присутствия всего мостика. Два кресла перед рабочим столом считались достаточной данью гостеприимству, а узкий диван возле стены существовал главным образом для того, чтобы капитан мог бросить на него китель и потом долго обвинять в собственной неаккуратности корабельную качку. Теперь диван занимал Рахманов, вытянув вперед поврежденную ногу, одно кресло отдали Беловой, второе — Тарновской, а Левину и Андрею пришлось принести складные сиденья из соседнего отсека.

Сам Воронцов сидел за столом.

За время, прошедшее после Совета, доктор Белова все-таки добилась нескольких небольших побед. Капитан сменил окровавленный мундир на чистую темную рубашку, позволил заново зафиксировать плечо и согласился принять уменьшенную дозу обезболивающего. Правда, последнее он называл не лечением, а временной уступкой медицинскому произволу. Жесткий поддерживающий каркас охватывал грудь и левую руку, под воротником виднелся край свежей повязки, а рядом со встроенным терминалом стояла кружка с водой.

Стакан с коньяком исчез.

Белова утверждала, что не имеет к этому отношения. Никто ей не поверил.

На столе между людьми вращались три небольшие проекции. Оранжевая показывала горные территории Доминиона Пепельных Солнц. Серебристая состояла из пересекающихся линий Конкордата Возвращения. Третья изображала Долину Эссари — зеленую землю между невысокими горами, изрезанную реками и темными полосами лесов.

За стенами каюты продолжался ремонт.

Время от времени по корпусу проходила слабая дрожь, где-то в глубине корабля включались насосы, а со стороны дока доносился приглушенный стук чужих механизмов. К этим звукам люди уже начали привыкать. Гораздо сильнее Андрея беспокоил едва слышный металлический шорох над головой.

Он появлялся на несколько секунд и исчезал.

Сначала Андрей решил, что в вентиляционной шахте застрял обломок. После боя внутри воздуховодов находили осколки панелей, куски изоляции и однажды чей-то гаечный ключ, пролетевший через три палубы во время отказа гравитации. Но шорох не был похож на случайное движение предмета. Что-то словно касалось внутренней стенки, замирало, а затем перемещалось дальше короткими осторожными рывками.

Андрей поднял взгляд на вентиляционную решетку.

Она выглядела обычно. Темные прорези, следы пыли по краям и маленькая вмятина возле нижнего крепления, которая находилась там еще до боя.

— Вельский, — произнес Воронцов.

Андрей опустил голову.

Все смотрели на него.

— Простите, господин капитан.

— Если в вентиляции появилось нечто важнее нашего разговора, сообщите сразу.

— Показалось, что там что-то двигается.

Левин тоже посмотрел наверх.

— Крысы.

— На корабле нет крыс, — сказала Тарновская.

— После последних суток я бы не был так уверен. Через Излом могли пройти и они. Причем отдельно от нас и в гораздо лучшем состоянии.

— Если крысы первыми заключат договор с местными, назначу вас ответственным за дипломатические отношения, — сказал Воронцов.

— Вот теперь появилась причина надеяться, что это все-таки кабель.

Несколько человек улыбнулись. Напряжение ослабло лишь на мгновение, но и этого оказалось достаточно, чтобы каюта снова стала немного похожа на человеческое помещение, а не на комнату, где шестеро уцелевших решали судьбу нескольких тысяч.

Воронцов положил здоровую ладонь на край стола.

— Начнем сначала. Здесь нет официального общего совета, голосования и представителей каждой службы. На массовое собрание у нас нет ни времени, ни помещения, ни достаточного количества исправных стульев. Командиры секторов передали отчеты. Старшие специалисты обозначили потребности. Я их прочитал.

Он посмотрел на каждого по очереди.

— Вас я собрал потому, что вы отвечаете за то, без чего люди «Гелиоса» не переживут ближайшие месяцы. Навигация. Инженерные системы. Медицина. Связь. И потому, что четверо из вас лично слышали предложения Совета.

Рахманов поднял бровь.

— Четверо?

— Вы с Тарновской слышали пересказ.

— Значит, двое стояли перед Советом, двое слушали через голограмму, а поссориться успели четверо.

— Тем ценнее опыт, — невозмутимо ответил Воронцов.

Тарновская скрестила руки.

— Я ни с кем не ссорилась.

— Ты потребовала убрать от тебя чужака, пока не разобрала его переводчик на части, — напомнил Левин.

— Я обозначила технический интерес.

— Очень громко и с рукой на инструменте.

— Если бы я взяла инструмент, вы бы это заметили.

Левин на всякий случай посмотрел на ее пояс. Ольга была без рабочего набора, однако выражение ее лица подсказывало, что при необходимости подходящий ключ найдется и в капитанской каюте.

— Вельский присутствует по другой причине, — продолжил Воронцов. — Он моложе нас и не успел привыкнуть считать корабль единственным возможным домом. На Земле у него остались жена и дочь. Если мы начнем слишком легко рассуждать о том, что возвращение больше не имеет значения, он обязан нам об этом напомнить.

Андрей почувствовал, как остальные посмотрели на него уже иначе.

— Я не уверен, что смогу говорить за всех, кто оставил семью, — сказал он.

— Не нужно. Говорите за себя. Сегодня этого достаточно.

Воронцов коснулся панели. Три проекции увеличились.

— Наша задача не выбрать самое красивое предложение. Красивых среди них нет. Нужно определить, при каких условиях люди получат время на восстановление и не перестанут принадлежать самим себе. Сначала Доминион.

Оранжевая карта развернулась над столом. В каюте появились горные хребты, крепости и прямые линии транспортных путей. Даже проекция Доминиона выглядела так, словно ее составляли не картографы, а артиллеристы.

— Полный ремонт «Гелиоса», — произнес Рахманов. — Броня, двигатели, вооружение. Защищенная территория. Сохранение собственного командования. Из трех предложений это единственное, где нам сразу обещают вернуть способность отбиваться.

Белова повернулась к нему.

— В обмен на участие в каждой войне, которую Доминион решит назвать наведением порядка.

— Я не сказал, что согласен. Я сказал, что предложение решает нашу главную краткосрочную проблему.

— Главная краткосрочная проблема находится у меня в госпитале, — ответила она. — Там люди с ожогами, переломами и поражением нервной системы. Половина из тех, кого Доминион сочтет способными держать оружие, физически не выдержит следующего боя.

— Поэтому они предлагают лечение.

— Чтобы быстрее поставить их в строй.

— Елена Сергеевна, любая армия лечит солдат именно для этого.

— А я лечу людей не для того, чтобы кто-то удобнее распоряжался сроком их следующей смерти.

Рахманов устало потер переносицу.

— Мы опять спорим о формулировках.

— Нет. Мы спорим о цели. Формулировки у них как раз предельно ясные.

— И это преимущество, — вмешалась Тарновская. — По крайней мере, Варх-Толл не делает вид, что хочет спасти наши души. Ему нужен корабль и военный род. Он говорит об этом прямо.

Левин посмотрел на нее.

— Не ожидал, что ты поддержишь Доминион.

— Я не поддерживаю. Я считаю. Это разные вещи.

Ольга коснулась изображения «Гелиоса», появившегося рядом с одной из марканианских верфей. Поврежденный человеческий корабль уменьшился, вокруг него возникли чужие конструкции.

— Сейчас мы зависим от станции во всем, что не можем произвести сами. Броневые секции уничтожены. Один маршевый двигатель потерян полностью. Часть силовой сети держится на временных перемычках Саа. Если завтра кто-то потребует освободить док, мы не сможем даже отойти от него без буксиров. Доминион действительно способен восстановить корабль быстрее остальных.

— Но? — спросил Воронцов.

— Но это уже не будет наш корабль.

Тарновская увеличила кормовую часть проекции.

— Они не знают наших стандартов. Их реакторы, оружие и защитные системы потребуют собственных источников энергии, боеприпасов, обслуживания и специалистов. Чтобы установить марканианское орудие, придется переделать крепления, контуры наведения, охлаждение, управление. Потом окажется, что человеческий реактор не выдает нужную мощность. Его дополнят их преобразователем. Преобразователь будет работать только с их топливом. Через год «Гелиос» сможет воевать, но не сможет существовать без складов Доминиона.

— Зависимость снабжения, — сказал Рахманов.

— Аркан, — поправила Ольга. — Очень прочный и технологически совершенный.

Левин ткнул пальцем в оранжевую проекцию.

— Зато с красивой броней.

— С броней всегда проще не замечать, что тебя ведут за шею.

Воронцов перевел взгляд на Рахманова.

— Возражения?

Навигатор несколько секунд смотрел на карту.

— Только одно. Сейчас у нас нет ни аркана, ни брони. Есть корабль, который переживет следующий серьезный удар примерно до момента этого удара.

— На станции действует нейтральный договор, — напомнил Левин.

— Пока действует. И пока мы на станции. Что будет в долине? У нас нет наземной обороны, спутников, разведывательной сети и даже точной карты местных хищников.

— По медицинским сведениям, крупнейший хищник Эссари весит около семисот килограммов, — сказала Белова.

Левин медленно повернулся к ней.

— Это должно было успокоить?

— Нет. Я просто решила, что вы захотите знать.

— Теперь не захочу никогда.

Рахманов продолжил:

— Варх-Толл предложил простой закон. Если мы способны удержать землю, она наша. Мне этот закон не нравится, но остальные силы, когда им станет выгодно, могут вспомнить его так же быстро.

— Поэтому нам нужна не марканианская армия, — сказала Тарновская, — а собственная способность защищаться.

— Которой сейчас нет.

— Значит, создадим.

— Из чего?

— Из того, что осталось. Из орбитальных модулей, корабельных систем, промышленного оборудования. Мы не обязаны за один день построить флот. Сначала нужны наблюдение, связь, укрытия и возможность обнаружить угрозу раньше, чем она войдет в поселение.

— А если угрозой будет Доминион?

Ольга помолчала.

— Тогда один боевой род в его составе нас тоже не спасет. Только сделает удобнее первое построение.

В каюте стало тихо.

В вентиляционной решетке над столом что-то едва слышно щелкнуло.

Андрей снова поднял голову. На этот раз ему показалось, что за одной из прорезей мелькнул слабый фиолетовый отблеск. Он исчез прежде, чем Андрей успел понять, действительно ли что-то видел.

— Опять крысы? — спросил Левин.

— Свет от проекции, наверное.

— Если начнут задавать вопросы о договоре, не отвечай без капитана.

Воронцов выключил оранжевую карту.

— По Доминиону достаточно. Их предложение дает немедленную силу и постоянную зависимость. Принимая одно, мы не сможем отказаться от другого. Теперь Конкордат.

Серебряные линии заполнили пространство над столом. Среди них возникали Грани, схемы переходов и фрагменты навигационных данных «Гелиоса».

Андрей смотрел на них и чувствовал, как внутри снова поднимается надежда, которой он не доверял.

Где-то среди тысяч оборванных маршрутов могла существовать дорога к Земле. Не обещанная и, возможно, вообще невозможная. Но Конкордат хотя бы искал ее. Одна мысль о том, что люди способны принять другое предложение и отдалиться от единственной силы, сделавшей возвращение своей целью, казалась почти предательством.

Рахманов, вероятно, думал о том же.

— Конкордат не требует военной службы, — сказал он. — Сохраняет наше внутреннее управление. Дает доступ к архивам и позволяет участвовать в исследованиях. Если выход существует, искать его без них мы будем столетиями. Или не найдем никогда.

— Зато с ними нас будут исследовать уже завтра, — заметила Белова.

— Добровольцев.

— После того как мы изменим условия.

— Поэтому и обсуждаем условия.

Белова наклонилась вперед.

— Я не возражаю против исследований как таковых. Я возражаю против положения, при котором лечение, жилье и доступ к знаниям зависят от согласия человека лечь под чужой прибор. Добровольность существует только там, где отказ ничего не отнимает.

— Это можно прописать.

— На каком языке?

— На их.

— Которого мы не знаем.

— Переводчик…

— Переводчик Саар-Эна сначала назвал их действия «поверхностным знакомством», — напомнила Белова. — После этого ваша делегация лежала на полу с ощущением, что в мозгах перебирают извилины. Я не доверю чужой системе переводить слова вроде «обратимый вред», «осознанное согласие» и «допустимый риск», пока наши специалисты не поймут каждое значение.

— Справедливо, — сказал Воронцов.

Рахманов посмотрел на капитана.

— Но?

— Но вы правы в другом. Отказываться от знаний Конкордата нельзя.

Белова резко повернула голову.

— Михаил Арсеньевич.

— Я не предлагаю отдавать им пациентов.

— Вы умеете начинать фразы так, чтобы врач заранее готовился к худшему.

— Профессиональная привычка.

Воронцов увеличил схему Грани.

— Если Конкордат изучает Излом дольше, чем существует наша межзвездная цивилизация, их архивы ценнее всего, что есть на этой станции. Мы обязаны попытаться получить к ним доступ. Но не ценой политического подчинения и не в обмен на право распоряжаться людьми.

— Они не дадут знания бесплатно, — сказал Рахманов.

— Мы тоже.

— Что у нас есть кроме данных перехода?

— Сами данные перехода.

— Они потребуют полный доступ.

Тарновская покачала головой.

— Полного не будет.

— Ольга…

— Не будет. В навигационных журналах хранятся не только показания Грани. Там маршруты, характеристики варп-системы, военные протоколы, координаты баз, структура нашей связи. Да, большая часть этого бесполезна внутри Излома. Но мы пока не знаем, что именно местные умеют извлекать из бесполезной информации.

Левин кивнул.

— И не знаем, насколько далеко способны заглядывать корлианцы. Лиара определила закрытую частоту быстрее, чем я успел решить, что она закрытая.

— Тогда передадим копию выбранных записей, — предложил Рахманов. — Только сенсорные данные последних минут перед переходом и внутри Грани. Без координат, шифров и внутренних протоколов.

— После проверки нашими специалистами, — добавила Тарновская.

— И при условии, что все результаты исследований будут доступны нам, — сказал Андрей.

Все посмотрели на него.

Он заставил себя продолжить:

— Если они найдут что-то в наших данных, мы должны получить не итоговый отчет, а все расчеты. И право участвовать в работе. Иначе мы просто отдадим единственную нитку домой и будем ждать, когда нам разрешат узнать, куда она ведет.

Рахманов слегка улыбнулся.

— Вот зачем младшего специалиста позвали на взрослое совещание.

— Он сказал то, что вы должны были сказать первым, — заметил Воронцов.

— Я проверял, догадается ли молодежь.

— Это не лень, — произнес Андрей, — а рациональное распределение ресурса.

Левин с гордостью посмотрел на него.

— Хорошо учится.

Рахманов перевел взгляд с одного связиста на другого.

— Я начинаю понимать, почему в вашем отсеке всегда грязные консоли.

— Не всегда, — возразил Андрей. — Только до тех пор, пока меня не позовут.

Белова не улыбнулась.

— С данными мы договоримся. С людьми сложнее.

— Только добровольное участие, — сказал Воронцов. — Отдельно от политического договора. Под контролем наших медиков. Право остановить исследование в любой момент. Никаких последствий за отказ.

— И никаких опытов на детях, неспособных дать согласие.

— Безусловно.

— На тяжелораненых тоже.

— Да.

— На находящихся под действием обезболивающего…

— Елена Сергеевна.

— Я уточняю границы, пока вы снова не решили превратить медицинскую уступку в государственную политику.

Воронцов выдержал ее взгляд.

— Уточнение принято.

Рахманов постучал пальцами по колену.

— Все это разумно. Но не отвечает на главный вопрос. Если мы не войдем в Конкордат, зачем им делиться архивами?

— Затем, что наши данные им нужны, — ответил Андрей.

— Один раз. Архивы у них копились тысячелетиями.

— Мы можем продолжать искать Грани вместе с ними.

— На чем? На половине двигателя?

Андрей посмотрел на поврежденную схему «Гелиоса».

— Когда-нибудь корабль отремонтируют.

— Кто?

Ответа не было.

Рахманов откинулся к стене. На его лице появилась усталость.

— Я не пытаюсь отдать нас Конкордату. Но хочу, чтобы вы понимали цену самостоятельного поиска. Мы можем прожить в Эссари двадцать лет, построить дома, мастерские и школы. Алиса Вельская успеет вырасти на Земле, а мы даже не узнаем, существует ли Земля в том же времени относительно нас. Здесь может пройти год, там — столетие. Или наоборот. У нас нет ни одной точки отсчета.

Имя дочери ударило сильнее, чем Андрей ожидал.

Он опустил глаза.

До этого момента Алиса оставалась внутри его памяти такой, какой была на последней записи: маленькой девочкой в желтом комбинезоне, неуверенно пытавшейся встать. Андрей не позволял себе представить, что она уже может стать старше. Не знал, сколько времени прошло на Земле с момента исчезновения «Гелиоса» и идет ли там время вообще так же. Пока он не думал об этом, между ними лежало лишь расстояние. Теперь Рахманов добавил к нему годы, которые нельзя было измерить.

— Именно поэтому мы не можем отказаться от поиска, — сказал Андрей.

Голос прозвучал тише, чем ему хотелось.

— Я и не предлагаю, — ответила Белова.

— Предлагаете выбрать Союз.

— Предлагаю сначала сохранить тех, кто еще жив.

— А потом?

— Потом искать.

— Потом всегда находится что-то важнее.

Белова замолчала.

Андрей почувствовал, что сказал жестче, чем собирался, но отступать не стал.

— Сначала поселение. Потом урожай. Потом новые болезни. Потом дети, которым опасно оставлять дом. Через двадцать семь лет мы скажем, что Землю помнят только старики и ради них нельзя рисковать остальными.

— Возможно, так и будет, — сказала Тарновская.

Он посмотрел на нее.

Ольга не отвела взгляда.

— Ты хочешь, чтобы мы тебе солгали? Неизвестно, найдем ли мы выход. Неизвестно, что останется на другой стороне. Неизвестно, захотят ли наши дети лететь в мир, которого никогда не видели.

— Алиса захочет.

— Ты не можешь знать.

— Я ее отец.

— Именно поэтому не можешь.

Левин тихо вдохнул, готовясь вмешаться, но Воронцов едва заметно поднял ладонь.

Андрей смотрел на Тарновскую и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не на нее. На Излом, на Совет, на серебряные линии над столом и на невозможность дать дочери обещание, которое зависело только от него.

— Я хотя бы обязан попытаться, — произнес он.

— Обязан, — согласилась Ольга. — Но не имеешь права требовать, чтобы все остальные сделали твою попытку единственной целью своей жизни.

Слова прозвучали жестко, однако в них не было равнодушия. Тарновская потеряла в машинном отделении людей, с которыми работала годами, и теперь отвечала за тех, кто остался. Ее дом тоже находился по другую сторону Грани. Просто она не позволяла себе произносить его имя за каждым столом.

— Поиск продолжится, — сказал Воронцов. — Независимо от того, чье предложение мы примем.

Андрей повернулся к нему.

— Это приказ?

— Пока обещание. Приказ появится, когда будет кому и на чем его выполнять.

Андрей медленно кивнул.

Над потолком снова прошел слабый шорох.

На этот раз его услышала Белова.

— Ольга, вентиляция исправна?

Тарновская взглянула на показатели у двери.

— Давление нормальное. Поток тоже.

— Там что-то есть.

— После совещания отправлю техника.

— Лучше до.

— Если это крыса Левина, пусть сначала выскажется по Конкордату.

— Она воздержится, — сказал Левин. — У нее семья.

Тарновская отключила серебряную проекцию и вывела над столом Долину Эссари.

Зеленый свет лег на лица людей.

— Союз Тихих Вод, — произнес Воронцов. — Земля, ресурсы, помощь в первые годы, ремонт корабля. Взамен — технологии, работа на станции, участие в защите северных путей и договор почти на двадцать семь земных лет.

— Самое безопасное предложение, — сказала Белова.

— Самое мягкое, — поправил Рахманов. — Это не одно и то же.

— Для раненого разница невелика.

— Пока мягкое не затянулось вокруг шеи.

Левин посмотрел на зеленую долину.

— Благо одному, аркан другому.

— Что? — спросила Тарновская.

— Дед так говорил. Обычно про чужие советы и дешевые кредиты. То, что спасает одного, другого может привязать на всю жизнь. Для Союза мы полезное приобретение. Для нас их помощь — единственный способ быстро вывести людей из разрушенного корабля. Оба утверждения верные.

— Поэтому Союз опаснее Доминиона, — сказал Рахманов. — Варх-Толл хотя бы держит аркан на виду.

— Саар-Эн тоже не скрывал цену, — напомнил Андрей. — Он прямо сказал, что через поколение наши дети будут знать язык Союза, а через два у них появятся другие имена.

— И его это устраивает, — сказала Белова.

— А почему не должно? — спросила Тарновская. — Союз предлагает землю не из любви к человечеству. Ему нужны специалисты, технологии и поселение, которое усилит северные территории.

— Двадцать семь лет — слишком много, — сказал Левин.

— Для Саа это, возможно, срок одного назначения, — заметил Рахманов. — Они живут по несколько столетий.

— А для нас ребенок успеет родиться, вырасти и обзавестись собственными детьми. Мы подпишем договор, а выполнять его будут люди, которых сейчас еще нет.

Белова увеличила медицинские данные долины.

— Зато эти люди родятся не в аварийном госпитале. Атмосфера подходит. Вода очищается нашими системами. Радиационный фон безопасен. Предварительный анализ местной биологии не показал ничего, с чем мы принципиально не способны справиться.

— Кроме семисоткилограммового зверя, — напомнил Левин.

— Он не является микроорганизмом.

— Для меня это не преимущество.

— Его хотя бы видно.

— Судя по весу, из соседней долины.

Белова проигнорировала его.

— Переселение можно проводить поэтапно. Сначала разведывательные группы и закрытая база. Потом медицинский и инженерный блоки. После нескольких циклов наблюдения — семьи. На корабле заканчиваются безопасные жилые помещения. В части отсеков вентиляция работает через временные линии. Людям нужна поверхность.

Она коснулась изображения реки.

— Им нужен настоящий воздух. Не тот, который прошел через фильтры тысячу раз и пахнет гарью, сколько бы мы его ни очищали. Нужна вода, которую не распределяют по аварийным нормам. Нужен горизонт. Особенно детям.

Андрей вспомнил Алису на полу маленькой квартиры и вдруг представил других детей, выходящих из шлюза на траву чужой планеты. Они никогда не видели Землю иначе чем на записях, но знали настоящее небо по колониям и остановкам «Гелиоса». Последние сутки они провели среди красного света, дыма и взрослых, пытавшихся не показывать страх.

— С медицинской точки зрения вы за Союз, — сказал Воронцов.

— За долину. Это не одно и то же.

— Объясните.

— Я принимаю землю, помощь и сотрудничество. Но не согласна, чтобы санитарная поставка однажды зависела от того, отправили ли мы положенное число людей защищать северный караван. Медицина не должна быть рычагом договора.

— Союз этого не предлагал.

— Пока. Я предпочитаю запретить до того, как кому-нибудь придет в голову.

Рахманов постучал пальцем по краю проекции.

— Мы говорим так, будто можем взять из предложения только долину и оставить все остальное на столе.

— А почему нет? — спросил Левин.

— Потому что это предложение Союза, а не меню столовой.

— В столовой тоже не всегда дают то, что написано.

— Они могут отказаться.

— Могут, — сказал Воронцов. — Как и мы.

Навигатор посмотрел на капитана внимательнее.

— Вы уже решили.

— Нет.

— Но думаете о встречном предложении.

— Я думаю обо всех вариантах, иначе меня можно будет заменить таблицей.

— Таблица принимала бы обезболивающее по расписанию, — заметила Белова.

— Поэтому командование ей не доверят.

— Не будьте так уверены.

Тарновская развернула техническую схему «Гелиоса» рядом с долиной.

— Если принимаем Эссари, корабль остается на станции.

— На время ремонта, — сказал Левин.

— Не только. Спускать его на планету нельзя даже в исправном состоянии. У нас нет подходящего космодрома, а антигравитационные системы повреждены. Значит, «Гелиос» остается орбитальной базой.

— Союз захочет контролировать корабль, — сказал Рахманов.

— Не получит.

— Уверенно.

— Я не собираюсь отдавать им реактор только потому, что рядом с ним теперь стоят их перемычки.

Воронцов посмотрел на схему.

— «Гелиос» остается собственностью людей «Гелиоса» и подчиняется человеческому командованию. Ни одна внешняя фракция не получает постоянного доступа к военным, навигационным и управляющим системам.

— Тогда кто его ремонтирует? — спросил Рахманов.

— Мы, — ответила Тарновская. — С их оборудованием и под контролем наших инженеров.

— У нас не хватает людей.

— Обучим.

— Не хватает материалов.

— Купим.

— На что?

Ольга перевела взгляд на Левина.

Тот вздохнул.

— Почему, когда разговор заходит о долгах, все смотрят на связистов?

— Потому что ты первым похвастался ошибками в местной сети.

— Я не хвастался. Я скромно указал, что за несколько часов нашел три несовместимости протоколов, которые их автоматика считала нормой.

— Это можно продать?

Левин задумался.

— Не сами ошибки. Наш подход. Станция строилась миллионом разных рук и работает на системах десятков цивилизаций. Местные умеют заставлять несовместимое взаимодействовать, но слишком привыкли к готовым переводчикам. Мы умеем работать, когда переводчика нет, документация сгорела, а передатчик собран из двух неработающих. Для аварийной связи это ценность.

— Инженеры могут предложить то же, — сказала Тарновская. — Не конкретные боевые технологии. Методы диагностики, резервирования, полевого ремонта. Наше оборудование примитивнее, зато рассчитано на то, что рядом не будет верфи древней цивилизации.

— Медицина катастроф, — добавила Белова. — Организация сортировки, временные госпитали, работа при нехватке препаратов. Их техника лучше, но многие местные врачи специализируются на одном виде и теряются, когда одновременно поступают существа с разной физиологией.

Рахманов посмотрел на нее.

— Вы предлагаете учить древние расы оказывать первую помощь?

— Я предлагаю учить их не ставить пять умирающих в очередь к пяти разным специалистам, если рядом есть один врач, способный остановить кровотечение всем.

— Навигация тоже может быть полезна, — сказал Андрей.

Рахманов повернулся к нему.

— Спасибо, Вельский. Я уже начал чувствовать себя единственным бесполезным человеком в комнате.

— Я имел в виду человеческие методы.

— Теперь лучше.

— Мы привыкли прокладывать маршруты с ограниченными данными, — продолжил Андрей. — У местных огромные сенсорные сети, но в Изломе много мертвых зон и обломков. Рахманов провел поврежденный «Гелиос» через облако почти вслепую.

— Нас вели корабли Саа.

— А вы все равно корректировали курс.

Навигатор пожал плечами.

— Если Совет согласится платить за умение не врезаться в древний труп размером с материк, я готов составить учебную программу.

— Небоевые знания, — подытожил Воронцов. — Связь. Инженерное обслуживание. Медицина. Навигация. Возможно, сельскохозяйственные и производственные архивы после проверки.

— Никакого оружия, — сказала Тарновская. — И ничего, что позволит восстановить его по связанным данным.

— Это трудно разграничить, — заметил Рахманов.

— Поэтому проверять будем долго.

— Союз может не захотеть ждать.

— Тогда пусть пользуется своими знаниями, которых у него и так достаточно.

Воронцов уменьшил карту долины.

— Допустим, они принимают знания и работу в качестве оплаты. Что дальше?

Никто не ответил сразу.

Вопрос казался простым, но Андрей понял, что именно к нему капитан вел разговор с самого начала. Выбрать место было недостаточно. Требовалось решить, чем станет поселение после того, как первые временные модули опустятся на землю.

— Мы не входим в Союз, — произнес Рахманов.

— Тогда какой у нас статус? — спросила Белова.

— Прибывший народ под временной защитой.

— Это описание, а не статус.

— Автономное поселение, — предложил Левин.

— Автономия существует внутри чужого государства, — сказала Тарновская. — Значит, мы признаем власть Союза.

— Независимое поселение.

— На земле Союза?

— Землю можно передать по договору.

— Во временное пользование или навсегда?

— Вот об этом и нужно торговаться.

Белова посмотрела на Воронцова.

— Государство?

Капитан не ответил.

Рахманов усмехнулся.

— Отлично. У нас меньше трех тысяч живых, разрушенный корабль, ни одного дома и карта долины, составленная чужаками. Самое время объявлять государство.

— Государства возникали и в худших условиях, — сказал Левин.

— Например?

— Не знаю. Но при таком количестве государств в человеческой истории кто-нибудь наверняка начинал хуже.

— Убедительная научная база.

— Я связист, а не историк.

Тарновская не улыбнулась.

— Если мы не определим цель сейчас, через двадцать семь лет определять будет некому. Поселение привыкнет к законам Союза. Дети выучат их язык раньше нашего. Производство встроится в их поставки. Потом выяснится, что независимость слишком дорого обходится и никому уже не нужна.

— Саар-Эн предупреждал именно об этом, — сказал Андрей.

— И рассчитывает на это.

— Он хотя бы честен.

— Честность не делает план менее эффективным.

Рахманов наклонился к зеленой проекции.

— Хорошо. Допустим, мы объявляем себя самостоятельным поселением-государством. Кто нас признает?

— Сначала никто, — ответил Воронцов.

Все посмотрели на него.

Капитан медленно выпрямился. Поддерживающий каркас тихо зашипел.

— Признание не появляется от названия в протоколе. Его получают, когда способны отвечать по обязательствам, защищать территорию и пережить смену руководителя. Пока у нас нет ни территории, ни экономики, ни ясного порядка управления вне корабля.

— Тогда вы против? — спросил Андрей.

— Я против самообмана. Но цель нужна.

Воронцов коснулся изображения Сиар'Ваала. Над станцией загорелись три символа фракций.

— Сейчас Совет состоит из трех сил. Каждая когда-то начиналась не с Совета, а с народа, который сумел сохранить себя и убедить остальных считаться с его существованием. Мы не станем четвертой фракцией завтра. Возможно, не станем при моей жизни. Но если изначально согласимся быть частью Союза, этого не случится никогда.

Слова остались над столом вместе с тремя чужими знаками.

Андрей почувствовал странное волнение.

До сих пор будущее людей внутри Излома измерялось днями. Запустить охлаждение. Найти выживших. Не допустить разгерметизации. Получить лекарства. Мысль о том, что однажды рядом с тремя символами может появиться четвертый, казалась почти нелепой. И все же впервые это была не надежда на возвращение старого мира, а возможность создать что-то новое.

Не вместо Земли.

Для тех, кто не сможет до нее добраться.

— Если мы строим самостоятельное государство, нужен порядок управления, — сказала Белова. — Корабельный устав не подходит для поселения с семьями.

— Не подходит, — согласился Воронцов.

— И вы не можете остаться капитаном всех только потому, что командуете кораблем.

Левин замер, ожидая реакции.

Воронцов спокойно кивнул.

— Не могу.

— Так просто? — спросил Рахманов.

— А вы рассчитывали на переворот прямо в каюте?

— Нет. Здесь мало места для качественного переворота.

— К тому же половина заговорщиков ранена, — добавил Левин.

— Это никогда не останавливало людей, — сказала Белова.

— До появления постоянного управления поселением действует временный совет, — продолжил Воронцов. — Военные вопросы и корабль остаются в ведении командования «Гелиоса». Гражданские вопросы должны перейти органу, в котором будут представлены жители.

— Выборному? — спросил Андрей.

— Иначе слово «самостоятельный» быстро потеряет смысл.

— На организацию выборов уйдет время, — заметила Тарновская.

— У нас как раз есть двадцать семь лет, которые мы не собираемся отдавать Союзу.

Вентиляционная решетка снова тихо звякнула.

На этот раз все замолчали.

Рахманов посмотрел вверх.

— Пожалуй, крыса заинтересовалась конституцией.

Тарновская поднялась. Она подошла к стене, встала на край свободного кресла и посветила внутрь решетки экраном наручного терминала. Белый луч выхватил узкий канал, пыль и переплетение кабелей.

Ничего больше.

— Пусто, — сказала Ольга.

Андрей смотрел снизу и на мгновение увидел в глубине несколько крошечных отражений. Они располагались слишком ровно, будто свет попал на гладкие круглые поверхности.

Затем вентиляция слабо загудела, пыль поднялась, и отражения исчезли.

— Там дальше поворот, — сказал он.

— После совещания вскроем секцию с другой стороны.

Тарновская вернулась на место.

Воронцов подождал, пока все снова посмотрят на него.

— Продолжим. Независимость потребует ресурсов. Союз вправе требовать цену. Вопрос — какую цену мы готовы платить.

— Небоевые технологии и знания, — повторил Левин. — Только то, что не лишает нас преимущества в защите.

— Наши преимущества в защите сейчас можно пересчитать по двум работающим башням, — заметил Рахманов.

— Поэтому беречь их особенно легко.

— Работа на станции, — сказала Тарновская. — Не бессрочная повинность. Каждый проект оценивается отдельно. Наш специалист получает оплату или она идет в счет ремонта и поставок.

— Никаких обязательных контингентов, — добавила Белова. — Охрана собственного поселения — да. Совместная оборона при прямой угрозе Эссари — обсуждается. Чужие войны — нет.

— Союз потребует защиту северных путей, — сказал Рахманов.

— Можем предложить связь, навигационное сопровождение и аварийную помощь, — ответил Левин. — Без участия в боевых операциях.

— Если на караван нападут?

— Спасаем выживших. Передаем данные. Не превращаемся в охранный флот.

— Они могут счесть это недостаточным.

— Тогда договоримся о другом объеме оплаты.

Тарновская коснулась «Гелиоса».

— Ремонт корабля должен оплачиваться отдельно от права на землю. Иначе через двадцать лет нам предъявят счет за каждую замененную переборку.

— Согласен, — сказал Воронцов. — Земля и начальная помощь — один договор. Ремонт и станционные работы — другой.

— Исследования с Конкордатом — третий, — добавил Рахманов.

Белова кивнула.

— Медицинское сотрудничество — только отдельными соглашениями.

— Торговля с Доминионом? — спросил Левин.

Рахманов усмехнулся.

— Купим у них кастрюли. Судя по размерам Варх-Толла, металл качественный.

— Никаких кастрюль военного назначения, — сказала Тарновская.

— А если у них все военного назначения?

— Тогда будем варить на своих.

— Вот и внешняя политика появилась, — заметил Левин.

Воронцов впервые за все совещание позволил себе короткую улыбку.

— Мы не обязаны враждовать с двумя фракциями только потому, что выбрали землю третьей. С Доминионом возможна торговля. С Конкордатом — исследования. С Союзом — договор о поселении. Ни одно соглашение не дает исключительного права распоряжаться людьми или кораблем.

— Союзу это не понравится, — сказал Рахманов.

— Разумеется.

— Они могут решить, что мы хотим получить защиту и ничего не дать взамен.

— Поэтому дадим достаточно.

— Кто определит, что достаточно?

— Переговоры.

— Ненавижу переговоры.

— Вы навигатор. Считайте их прокладкой курса между объектами, каждый из которых пытается вас уничтожить.

— Обычно в таком случае я предлагаю сменить систему.

— Другой у нас нет.

Белова посмотрела на Андрея.

— Вы молчите.

Он все это время смотрел на зеленую долину.

— Думаю.

— Опасная привычка для связиста, — сказал Левин.

— Я пытаюсь понять, не предаем ли мы Землю.

В каюте снова стало тихо, но на этот раз никто не пытался перебить.

Андрей медленно подбирал слова.

— Если мы выберем Эссари, люди начнут строить дома. Потом родятся дети, которые никогда не видели Землю. Мы будем говорить, что поселение временное, но каждый новый год станет делать его постояннее. И однажды возвращение действительно перестанет быть общей целью.

— Может быть, — сказал Воронцов.

— Тогда чем мы будем отличаться от тех кораблей, о которых говорил Саар-Эн? От народов, оставивших после себя только название квартала или блюдо?

Левин опустил глаза.

Вопрос задел и его. На Земле у старшего оператора остались жена и двое сыновей. Он реже Андрея произносил их имена, но от этого ждал возвращения не меньше.

— Памятью, — сказала Белова.

Андрей посмотрел на нее.

— Этого достаточно?

— Нет. Но без нее ничего другого не будет.

Тарновская положила ладони на колени.

— Мы не предаем Землю, если перестаем умирать ради нее. Предательством было бы сделать вид, что все наши погибшие хотели оставить после себя только еще один мертвый корабль.

— Они хотели домой.

— И хотели, чтобы мы жили.

— Откуда вы знаете?

— Потому что сама хотела того же, когда держала охлаждение реактора и думала, что через несколько минут нас не станет.

Андрей вспомнил собственное прощание с Леной. Он просил ее жить. Не ждать его, не превращать память о нем в пустое место, вокруг которого остановится вся ее судьба.

Теперь этот совет возвращался к нему самому.

— Поселение не отменяет поиск, — сказал Рахманов. — Наоборот. Без базы, производства и людей у нас не будет чем искать. Конкордат может позволить себе тысячелетия исследований потому, что его ученые не думают каждый день, хватит ли воздуха до утра.

— Мы сохраняем «Гелиос», — добавил Левин. — Пока корабль существует, существует и возможность снова отправиться в путь.

— Даже если он останется на орбите? — спросил Андрей.

— Особенно если останется. Дом на земле и корабль над ним. Один напоминает, зачем жить. Второй — что дорога еще не закончилась.

Андрей посмотрел на старшего оператора. Левин произнес это без привычной шутки.

— А если нашим детям Земля будет не нужна?

Воронцов ответил:

— Тогда это будет их решение. Наша обязанность — сохранить для них возможность выбирать, а не выбрать заранее.

Эти слова окончательно изменили что-то внутри.

Андрей снова увидел Алису. Не младенцем с записи, а взрослой женщиной, лица которой он не мог представить. Возможно, она ненавидела бы отца за исчезновение. Возможно, давно считала бы его погибшим. Возможно, если путь откроется, на Земле не останется никого, кто помнит «Гелиос». Никакое решение в этой каюте не могло гарантировать встречу.

Но они могли сохранить дорогу.

И могли построить место, из которого однажды кто-то по ней отправится.

— Тогда я за Эссари, — сказал Андрей. — Но только если поиск выхода останется нашей целью. Не обещанием для стариков, а настоящей программой. С людьми, оборудованием и отдельными ресурсами.

Рахманов кивнул.

— Поддерживаю.

— Я тоже, — сказал Левин. — И предлагаю закрепить архив Земли отдельно от корабельной сети. История, языки, записи, музыка, семейные сообщения. Все, что осталось. Чтобы через поколение нас не изучали по меню столовой.

— Хорошая мысль, — произнесла Белова.

— Запишите дату. Доктор впервые официально признала мою мысль хорошей.

— Не заставляйте меня исправлять формулировку.

Воронцов посмотрел на Тарновскую.

— Ольга?

— Эссари. При условии, что «Гелиос» остается нашим и ремонт проводится под нашим контролем. Первое производство в долине должно быть человеческим, даже если оборудование придется покупать у Союза. Энергия, вода, связь, пища. Если критические системы будут зависеть от внешних поставок, никакой самостоятельности не получится.

— Принято.

— И никаких двадцати семи лет обязательной службы.

— Принято.

— Я еще не закончила.

— Я и не сомневался.

— Право добывать ресурсы в долине и за ее пределами по отдельным лицензиям. Право строить орбитальные аппараты. Собственный канал между поселением и кораблем. Никаких внешних отключений.

— Добавим в условия.

— Теперь закончила.

Воронцов повернулся к Беловой.

— Елена Сергеевна?

— Долина. Поэтапное переселение после медицинской и биологической проверки. Союз предоставляет исходные данные по местной среде, но мы проводим собственный анализ. Лечебные поставки не связываются с политическими или военными обязательствами. Люди Магократии могут помогать, однако не получают особого доступа к пациентам только потому, что выглядят как мы.

— Добровольные исследования?

— По отдельному соглашению и на моих условиях.

Рахманов усмехнулся.

— Конкордат еще не знает, что уже проиграл.

— Он переживет. У него впереди вечность.

— Сергей Павлович? — спросил Воронцов.

Левин почесал подбородок.

— Эссари. Независимый статус. Оплата знаниями и работой, но каждый проект отдельно, без права Союза считать нас пожизненными должниками. И еще я бы потребовал нормальные переводчики для всех, кто будет участвовать в переговорах.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз мы спорили мысленно, потом разговаривали через нагрудную коробку, а закончили голограммой капитана со стаканом. Хочется хотя бы один официальный разговор провести так, чтобы все одинаково понимали слово «нет».

Воронцов кивнул.

— Разумно.

— Второй раз за день. Запишите рядом с Беловой.

— Не злоупотребляйте.

Последним оставался Рахманов.

Навигатор долго смотрел на серебряные линии Конкордата, которые все еще слабо мерцали у края стола.

— Если говорить честно, я выбрал бы их, — произнес он. — Не потому, что доверяю. Потому что не хочу однажды понять, что мы построили удобную жизнь и перестали искать выход. Но один корабль не может идти в путь, если экипажу негде жить между полетами.

Он коснулся зеленой долины.

— Эссари как база. Конкордат как научный партнер. Союз как первый контрагент, а не хозяин. И отдельный навигационный отдел, который будет заниматься только Изломом. Даже если первые десять лет ему нечем будет летать.

— Поддерживаете общее решение? — спросил Воронцов.

— С оговорками.

— Иначе это были бы не вы.

— Именно.

Капитан отключил все три проекции.

Каюта погрузилась в обычный белый свет. Без цветных карт чужого мира стол снова стал старым корабельным столом, исцарапанным за годы службы. За ним сидели не основатели государства и не будущие правители четвертой фракции. Всего лишь шестеро усталых людей, ни один из которых не знал, доживет ли до первого дома в Долине Эссари.

Воронцов несколько секунд молчал.

Потом включил запись.

— Решение временного командного совета «Гелиоса», — произнес он. — Первое. Мы принимаем предложение Союза Тихих Вод о размещении людей в Долине Эссари как основу для дальнейших переговоров.

Андрей видел, как остальные слушают каждое слово.

— Второе. Поселение создается как самостоятельное человеческое образование с внутренним управлением и правом в дальнейшем добиваться признания независимого государства. Вхождение в состав Союза Тихих Вод или любой иной фракции не предусматривается.

Тарновская едва заметно кивнула.

— Третье. «Гелиос» остается собственностью людей «Гелиоса», сохраняет человеческое командование и рассматривается как орбитальная база будущего поселения. Ремонт проводится под контролем наших специалистов. Передача военных, управляющих и полных навигационных систем запрещена.

Теперь кивнул Рахманов.

— Четвертое. В качестве оплаты за землю, начальную помощь, материалы и станционные работы мы готовы предоставить согласованные небоевые технологии, гражданские архивы и помощь специалистов в пределах наших знаний. Каждый проект и объем обязательств утверждаются отдельно.

Левин поднял большой палец.

— Пятое. Люди не принимают обязательств участвовать в наступательных войнах, военных походах и операциях, не связанных с прямой защитой поселения и корабля. Сотрудничество с Союзом не ограничивает торговые, научные и дипломатические отношения с другими силами Тариса.

Белова выпрямилась.

— Шестое. Медицинские и биологические исследования людей допускаются исключительно добровольно, по отдельным соглашениям и под совместным контролем.

Воронцов сделал короткую паузу.

— Седьмое. Поиск выхода из Излома сохраняется как постоянная цель. Для этого создается отдельная программа, которой выделяются специалисты, данные и ресурсы по мере восстановления.

Он посмотрел на Андрея.

— Восьмое. Архивы Земли и человеческой культуры подлежат копированию, защите и сохранению независимо от основных систем корабля.

Левин тихо сказал:

— Теперь хорошо.

Воронцов отключил запись.

— Это не договор и не конституция, — произнес он уже обычным голосом. — Это наша позиция. Союз может отказаться от половины условий. Совет может решить, что мы слишком дорого оцениваем собственную независимость.

— А мы? — спросил Андрей.

Капитан посмотрел на темный экран, где еще недавно вращался Тарис.

— А мы впервые назвали цену, ниже которой не готовы отдавать себя.

Никто не возразил.

За стеной включился очередной ремонтный механизм. Корабль слабо вздрогнул, словно тоже услышал принятое решение.

Совещание закончилось.

Белова первой поднялась и сразу потребовала, чтобы Воронцов лег, пока действие обезболивающего не закончилось вместе с ее терпением. Тарновская пообещала прислать техника к вентиляции и ушла проверять ремонтные бригады. Рахманов, опираясь на трость, отправился готовить перечень навигационных данных, которые можно было показать Конкордату. Левин задержался у двери, спросил Андрея, действительно ли крысы способны построить государство быстрее людей, и, не дождавшись ответа, ушел следом.

Андрей покинул каюту последним.

Перед выходом он еще раз посмотрел на вентиляционную решетку.

В темных прорезях ничего не отражалось.

Дверь закрылась.

Несколько минут в каюте слышались только голос Беловой, объяснявшей капитану разницу между словом «лечь» и попыткой продолжить работать полулежа, да ровный шум вентиляции.

Глубоко внутри воздуховода беззвучно вспыхнул фиолетовый огонек.

Потом второй.

Третий.

По узкой шахте пришло в движение множество небольших металлических шаров. Одни были размером с ноготь, другие — с человеческий глаз. Их гладкие поверхности не отражали свет, пока это не становилось необходимым, а слабые поля удерживали тела в воздухе, не позволяя касаться стенок. Шары отделялись от кабелей, выходили из щелей между панелями и покидали укрытия, в которых находились все время совещания.

Их оказалось не несколько десятков.

Из вентиляционных шахт «Гелиоса» поднимался целый рой.

Он двигался по техническим каналам корабля, обходя работающие датчики и ремонтные группы. Возле внешней переборки рой разделился на тонкие потоки, прошел через временные магистрали, протянутые чужими инженерами, и выбрался наружу — в бесконечные конструкции Сиар'Ваала.

Ни люди, ни рабочие станции не заметили его появления.

Сферы смешались с ремонтными аппаратами, грузовыми метками и миллионами механизмов, непрерывно летавших вокруг доков. На мгновение они сложились в узор, похожий на тот, что Андрей видел вокруг головы корлианки Лиары.

Затем рой рассыпался.

Металлические шары растворились среди технологий станции и полетели дальше по одному лишь им известному маршруту.

Глава IX. Незваные гости.

Во второй раз за этот день капитанская каюта оказалась слишком мала для всех, кто в ней собрался.

На этот раз совещание действительно должно было быть коротким. После принятого решения Воронцов разослал командирам секторов предварительные условия, получил замечания, большую часть из которых ожидал заранее, и через несколько часов снова вызвал к себе Левина, Рахманова, Белову, Тарновскую и Вельского. Требовалось проверить окончательный текст перед отправкой Совету, убедиться, что инженеры не нашли в нем обещаний отдать половину корабля, врачи — разрешения ставить опыты над ранеными, а навигаторы — запрета когда-нибудь покинуть Тарис.

С этим они управились за двадцать минут.

Еще десять ушло на спор о том, считать ли помощь при нападении на северные транспортные пути военным участием, если люди будут только вытаскивать пострадавших и ремонтировать поврежденные корабли. Затем Рахманов заметил, что любой ремонт посреди боя неизбежно заканчивается стрельбой, Левин предложил заранее записать в договор, что стрелять будут исключительно в целях ускорения ремонтных работ, а Белова потребовала не превращать государственные переговоры в собрание людей, которых слишком рано выпустили из госпиталя.

После этого обсуждать стало нечего.

Они остались.

Возможно, никто не хотел возвращаться в коридоры, где пахло гарью, кровью и чужим металлом. Возможно, после решений о земле, государстве и будущем людям требовалось хотя бы немного времени, чтобы снова заговорить о вещах, не определявших судьбу нескольких тысяч человек. А может быть, все просто слишком устали и потому сидели там, где наконец перестали требовать немедленного ответа.

Капитанская каюта изменилась с прошлого совещания незначительно. Исчезли три проекции над столом. Кружку с водой Воронцов заменил чаем, который успел остыть прежде, чем капитан вспомнил о его существовании. Белова заставила его лечь хотя бы на два часа и теперь с недовольством поглядывала на показатели поддерживающего каркаса, словно подозревала пациента в намеренном ухудшении собственного состояния. Рахманов снова занял диван и поставил поврежденную ногу на перевернутый контейнер с документами. Тарновская держала на коленях рабочий планшет, не выпуская его из рук даже тогда, когда разговор окончательно перестал быть служебным.

Левин каким-то образом раздобыл металлический чайник, шесть разных кружек и небольшую флягу, происхождение которой отказался объяснять.

— Это не алкоголь, — заявил он, разливая по кружкам темную жидкость.

Белова понюхала свою.

— Тогда почему пахнет алкоголем?

— Потому что чайник из офицерской столовой и впитал дурные привычки прежних владельцев.

— Сергей Павлович.

— Елена Сергеевна.

— Я врач.

— Именно поэтому вам налито без добавок.

Белова посмотрела на Воронцова.

Капитан поднял здоровую руку.

— Я ничего не видел.

— У вас в каюте шесть человек и запрещенный врачом напиток.

— Теперь вижу.

— И?

— Ситуация требует наблюдения.

— Вот поэтому таблице командование доверили бы быстрее, — сказала Белова.

Андрей сидел на том же складном стуле, что и раньше, только теперь перед ним не вращались карты чужого мира. На столе лежали терминалы, несколько исписанных листов, открытый медицинский набор и тарелка с сухими пайками, к которым никто не притронулся. Все это выглядело настолько обыденно, что на несколько минут можно было забыть о гигантской станции за бортом, неизвестной планете внизу и серебряной трещине, навсегда отрезавшей «Гелиос» от дома.

Разговор незаметно вернулся к Совету.

— Я все равно считаю, что Саар-Эну не было нужды ставить капитана посреди зала целиком, — сказал Левин. — Мог вывести одну голову. Или хотя бы верхнюю половину.

— Чтобы мы не увидели коньяк? — спросил Рахманов.

— Чтобы сохранить остатки дипломатического достоинства.

— Вашего?

— Человеческого.

— Оно пережило Варх-Толла?

Левин задумался.

— После его предложения пойти пить наше достоинство впервые почувствовало себя среди равных.

Воронцов медленно повернул к нему голову.

— Напомните, почему я оставил вас представителем?

— Остальные были ранены сильнее.

— Это единственная причина, которая пока звучит убедительно.

Рахманов сделал осторожный глоток из своей кружки и поморщился.

— Меня больше интересует, как Варх-Толл вообще помещается в корабле. Если Доминион решит прислать делегацию, придется разобрать половину шлюза.

— Шлюз переживет, — сказала Тарновская. — Пол — не уверена.

— Можете выставить ему счет за усиление палуб.

— Могу выставить счет за все, что случилось с кораблем за последние сутки.

— Тогда он решит, что мы уже торгуемся.

— Мы и торгуемся.

— Пока с Союзом.

— Пока со всеми, — напомнил Воронцов. — Мы выбрали основу. Не друзей и не врагов.

Последние слова ненадолго вернули разговору серьезность.

Андрей посмотрел на капитана. Несколько часов отдыха почти не изменили его вида. Кровоподтек на лице потемнел, морщины стали глубже, а каждое движение левой стороны тела сопровождалось тихим шипением каркаса. И все же Воронцов держался так, словно перед ним находилась очередная сложная вахта, а не остаток жизни, который врач пытался сохранить вопреки самому пациенту.

— Саар-Эн сказал, что Совет будет ждать, — произнес Андрей. — Как долго они обычно ждут?

— Учитывая их срок жизни, наш год могут принять за неловкую паузу, — ответил Рахманов.

— Варх-Толл не примет.

— Варх-Толл к этому времени выпьет все, что найдет на станции, и забудет, зачем ждал.

— Он не похож на того, кто забывает, — сказал Андрей.

Левин перестал улыбаться.

— Нет. Не похож.

Перед глазами Андрея снова возник марканианец, возвышавшийся над трибуной Совета. Огромные ладони на темном металле, грубые черты лица, тяжелая броня и взгляд существа, для которого слабость была не обстоятельством, а проступком. Варх-Толл не пытался понравиться людям. Он предлагал силу так же прямо, как другой предложил бы оружие лежащему на земле: возьми, поднимись и больше не жалуйся, если однажды эта рукоять окажется цепью.

— О чем думаешь? — спросил Левин.

— О его словах.

— Каких именно? Он сказал достаточно, чтобы испортить несколько ночей.

— Что слабое тело может окрепнуть, а слабый дух не доводит мертвый корабль до гавани.

— Понравилось?

Андрей пожал плечами.

— Не знаю. Наверное.

— Осторожнее. Еще немного — и добровольно запишешься в боевой род.

— Я сказал ему, что не воин.

— Именно с таких фраз обычно начинаются самые неприятные военные биографии.

Белова закрыла медицинский набор.

— Никаких биографий до полного обследования.

— Видишь? — сказал Левин. — Даже стать воином без разрешения врача не получится.

Андрей улыбнулся.

Улыбка исчезла почти сразу.

Мысли снова вернулись к Земле. Весь день они ходили по кругу, меняя форму, но не позволяя забыть о себе. Долина Эссари давала людям место для жизни, однако каждый построенный там дом делал возвращение чуть менее необходимым. Архивы Конкордата обещали поиск, но не дорогу. Даже сохраненный «Гелиос» оставался всего лишь поврежденным кораблем внутри мира, границы которого никто не сумел преодолеть.

Алиса могла уже сделать первый шаг.

Могла научиться говорить.

Могла спрашивать у Лены, почему отец не отвечает.

Андрей сидел среди людей, только что решивших, где будут расти чужие дети, и не знал, увидит ли когда-нибудь, как растет его собственная дочь.

Воронцов посмотрел на часы.

— Все. Мы отправили Совету ответ, утвердили условия и успели обсудить алкогольную устойчивость Верховного Воеводы. Более весомых оснований продолжать совещание не вижу. Всем разойтись.

Левин поднял кружку.

— Предлагаю сначала решить судьбу оставшегося…

Планшет на коленях Тарновской заверещал.

Звук оказался настолько громким и резким, что на мгновение перекрыл даже работающие за корпусом ремонтные механизмы. Ольга дернулась. Планшет соскользнул с ее колен, но она успела перехватить его обеими руками. Рахманов попытался встать и опрокинул контейнер, служивший опорой для ноги. Левин выронил кружку. Она ударилась о край стола, расплескала чай по полу и с металлическим звоном покатилась к двери.

Откуда-то рядом упал другой стакан.

По запаху Андрей понял, что не во всех кружках был чай.

Никто не обратил внимания.

На экране планшета вспыхивали красные строки. Тарновская быстро провела пальцами по интерфейсу, открыла одну схему, затем другую. Сирена продолжала выть. Несколько секунд Ольга читала молча, и с каждой из них ее лицо становилось все бледнее.

— Что там? — потребовал Воронцов.

Она не ответила.

— Ольга.

Тарновская вскинула голову.

— Прорыв во внутренний склад боевого инвентаря.

Слова прозвучали почти неразборчиво.

Она сглотнула, снова посмотрела на экран и произнесла громче:

— Кто-то находится на «Гелиосе» без нашего ведома. И не просто находится. Этот кто-то грубо вломился на внутренний склад.

В каюте наступила полная тишина.

Сирена на планшете умолкла, но после нее тишина казалась еще громче. Люди смотрели на Тарновскую, пытаясь соединить услышанное с тем, что знали о корабле. Внутренний склад находился глубоко в центральной части корпуса. До боя там хранились боевые скафандры, переносные орудия, взрывчатка и резервное оружие абордажных групп. Во время перехода через Излом соседние отсеки разгерметизировались, часть стеллажей сорвало с креплений, а сам склад почти сутки оставался без воздуха.

Потом его восстановили одним из первых.

Белова вскочила.

Кресло отлетело назад и ударилось о стену.

— Дети.

Никто не успел спросить.

— Оружие оттуда вывезли, внутренние ячейки опечатали, — заговорила она, срываясь на крик. — Центральное помещение перевели под временный детский сектор. Там самые толстые переборки из всех восстановленных отсеков. Мы разместили там детей, пока жилые палубы не проверят!

Несколько мгновений Андрей слышал только последнее слово.

Дети.

Воронцов уже тянулся к корабельной связи.

— Общая тревога. Перекрыть переходы между центральными секторами. Службе безопасности немедленно направить группы к внутреннему складу. Никого с корабля не выпускать. Доковые шлюзы заблокировать.

Тарновская подняла планшет.

— Камеры не отвечают. Внешняя дверь склада закрыта, внутренний контур…

Андрей больше не слушал.

Он не помнил, как оказался у двери. Не помнил, кто открыл ее и пытался ли кто-нибудь его остановить. Каюта исчезла за спиной, перед глазами вытянулся коридор с полосами аварийного света, и все мысли вдруг стали простыми.

На складе были дети.

До них нужно было добраться.

Он побежал.

Первые несколько шагов боль отозвалась во всем теле. Мышцы еще не отошли после перехода, боя и чужого ментального прикосновения. Ребра тянуло при каждом вдохе, колени казались чужими, во рту мгновенно пересохло. Потом тело перестало спрашивать разрешения.

Андрей несся по коридору, расталкивая людей и перепрыгивая через протянутые ремонтные кабели. Кто-то крикнул ему вслед, но слова растворились в реве корабельной тревоги. Красные лампы вспыхивали одна за другой, окрашивая стены в цвет запекшейся крови. Из боковых отсеков выглядывали техники, раненые, гражданские. Они прижимались к переборкам, освобождая дорогу, и пытались понять, откуда пришла новая опасность.

Сам «Гелиос» будто снова оказался в бою.

Бронедвери закрывались между секторами. По громкой связи повторялся приказ сохранять места и не выходить в центральные коридоры. Поврежденная вентиляция захлебывалась, меняя давление в отсеках, а где-то далеко надрывался сигнал внутренней безопасности, которого Андрей никогда прежде не слышал.

Первый лифт не работал.

Двери раскрылись лишь на ширину ладони, показав темную шахту. Андрей ударил по панели, не дожидаясь ответа, развернулся и бросился к аварийной лестнице. На пролетах уже толпились люди, пытавшиеся выполнять взаимоисключающие приказы: ремонтные бригады поднимались к доковым переходам, медики спускались в центральные сектора, охрана бежала навстречу.

Андрей скользнул между ними.

Он едва не упал на втором пролете, ухватился за поручень, почувствовал, как кожу ладони обожгло металлом, и продолжил спуск. Чужие лица мелькали рядом, превращаясь в размытые пятна. Кто-то узнал его. Кто-то спросил, что случилось. Он не ответил.

Дети.

Это слово звучало в такт шагам.

Дети.

Весь день они говорили о том, где будут жить дети «Гелиоса». На каком языке станут говорить. Чью культуру будут помнить. Захотят ли когда-нибудь вернуться в мир своих родителей. Люди делили их будущее, будто оно уже наступило, и спорили о том, что произойдет через двадцать семь лет.

Теперь будущего могло не стать.

Андрей подумал об Алисе.

Не потому, что дети на складе были похожи на нее. Среди них находились младенцы, подростки и те, кто уже считал себя почти взрослыми. У каждого были свои родители, страхи, любимые игрушки и голоса, которые они узнавали среди тысяч других. Они не заменяли ему дочь и не могли стать ею.

Но они находились здесь.

До них можно было добежать.

Им еще можно было помочь.

Алиса осталась по другую сторону Излома, где Андрей не мог сделать ничего. Не мог взять ее на руки, когда она заплачет. Не мог закрыть собой. Не мог даже сказать, что жив. Все обещания, которые он мысленно давал дочери, зависели от Граней, Конкордата, времени и решений существ, не знавших ее имени.

Здесь от него зависело хотя бы движение вперед.

Поэтому Андрей бежал так, словно расстояние до склада отделяло его не от чужих детей, а от последней возможности еще кому-нибудь успеть стать отцом.

На следующем уровне работал грузовой лифт. В кабине стояли два техника и ремонтная платформа с разобранным блоком питания. Андрей втиснулся между ними прежде, чем двери начали закрываться.

— Центральный склад, — выдохнул он.

— Лифт туда не идет, — ответил один из техников. — Переборки закрыты.

— Ближайший уровень.

Техник увидел его лицо и молча нажал нужную секцию.

Кабина тронулась слишком медленно.

Андрей смотрел на сменяющиеся цифры и чувствовал, как внутри растет паника. Каждый миг казался украденным. Он представлял закрытое помещение, перепуганных детей и неизвестное существо, пробивавшее дверь. Воображение подсовывало вспышки, кровь, маленькие тела на полу. Андрей пытался отгонять их, но на месте одной возникали две.

Лифт остановился.

Он протиснулся наружу прежде, чем створки разошлись полностью.

До нужного сектора оставалось два коридора и один переход. Андрей пробежал первый, свернул, едва не врезался в опустившуюся бронепереборку и нашел открытый технический лаз сбоку. Обычно им пользовались ремонтные роботы. Человеку приходилось двигаться пригнувшись, цепляясь одеждой за выступающие крепления. Он не задумался.

Металл бил по плечам. Кабели хлестали по лицу. Один раз Андрей застрял между двумя трубами и рванулся с такой силой, что порвал рукав формы. Он выбрался в соседний коридор, ударился коленом о пол, вскочил и снова побежал.

Только возле последнего поворота его поймали.

Чья-то рука сомкнулась на плече и с такой силой дернула назад, что Андрей едва не выронил оружие.

Боль пронзила тело, мгновенно возвращая способность видеть не только цель впереди.

Он обнаружил, что прижался спиной к стене. Грудь поднималась короткими рывками, сердце било в горло, волосы прилипли ко лбу. Рукав был разорван, воротник перекручен, а на ладони темнела кровь от рассеченной кожи.

Правая рука сжимала табельный пистолет.

Кобура на поясе была пуста.

Андрей не помнил, когда достал оружие и снял его с предохранителя.

Левин удерживал его за плечо.

Старший оператор дышал не лучше. Лицо покраснело, на виске выступил пот, форма была расстегнута у горла. В другой руке он держал собственный пистолет, направив ствол в пол.

— Остынь, дурак, — зашипел Левин ему в самое ухо. — Смерти своей хочешь?

Андрей дернулся.

— Там дети.

— Думаешь, ты один услышал это слово? Я сам сюда летел, как заяц под выстрелами. У меня на Земле двое. Я понимаю.

— Тогда отпустите.

— Чтобы ты выскочил за угол и умер раньше, чем успеешь кому-нибудь помочь?

— Мы не знаем, что там.

— Именно поэтому не лезем лицом вперед.

Левин еще раз сжал его плечо.

— Посмотри на себя. Ты даже не заметил, как достал оружие.

Андрей посмотрел на пистолет.

Палец лежал на спусковой скобе, но достаточно было одного испуганного движения, чтобы он переместился. Андрей медленно отвел его в сторону и заставил себя выдохнуть.

— Так лучше, — сказал Левин. — Страх нужен, пока он заставляет думать. Потом он работает на того, кто хочет тебя убить.

Со стороны пересекавшего их коридора донеслись тяжелые шаги.

Оба вскинули оружие.

Из-за противоположного поворота показалась группа корабельной охраны. Их было десять. Бойцы двигались плотной колонной, прикрывая друг друга, и выглядели так, словно снаряжение собирали со всего уцелевшего корабля. На одном скафандре не хватало плечевой пластины, другой носил шлем от иной модели, третий был покрыт следами недавней сварки. Тем не менее броня оставалась броней, а короткие автоматы в руках смотрели точно в направлении угрозы.

Сержант впереди поднял кулак.

Группа остановилась.

Увидев Андрея и Левина, он не стал задавать вопросов.

— За мной не выходить, — приказал он. — Гражданские?

— Экипаж связи, — ответил Левин.

— Для меня сейчас гражданские. Оставайтесь у стены.

Сержант коротко указал двум бойцам на противоположную сторону прохода. Те заняли позиции. Остальные прижались к переборкам, распределив сектора огня.

За поворотом начинался последний коридор, ведущий к складу. Проход перекрывала тяжелая бронедверь. Зеленые полосы на ней погасли, панель доступа была мертва. На стене рядом мигал красный индикатор внутреннего прорыва.

— Камеры? — спросил Левин.

— Нет сигнала.

— Связь с детским сектором?

— Нет.

— Охрана внутри?

Сержант не ответил сразу.

— Их передатчики не работают.

Слова могли означать что угодно.

Андрей решил, что они означают худшее.

В наушнике ожил голос Тарновской:

— Группа безопасности, прием. Внешняя переборка не принимает команды. Питание есть, управляющий контур выжжен.

Сержант коснулся гарнитуры.

— Можно открыть вручную?

— С вашей стороны аварийный привод заблокирован. Обхожу через соседнюю сеть.

— Сколько времени?

— Не знаю.

— Очень полезно.

— Хотите точную ложь?

— Хочу дверь.

— Тогда не мешайте.

Связь оборвалась.

Наступило ожидание.

Люди стояли у стен, направив оружие на неподвижную переборку. В коридоре работал только аварийный свет. Красные вспышки скользили по броне, стволам и лицам тех, кто оставался без шлема. Где-то далеко продолжали звучать команды, закрывались проходы и бежали по палубам другие группы, но здесь корабль будто задержал дыхание.

За дверью не было слышно ничего.

Ни детского плача.

Ни выстрелов.

Ни шагов.

Андрея пугала именно тишина. Если бы оттуда доносилась стрельба, можно было бы хотя бы представить происходящее. Если бы кричали дети, он знал бы, что они живы. Но толстая броня не пропускала ни звука, а красный индикатор продолжал равнодушно мигать.

Он посмотрел на время.

Прошло тридцать семь секунд.

Казалось — несколько минут.

— Нужно что-то делать, — произнес Андрей.

Сержант даже не повернул головы.

— Делаем.

— Мы стоим.

— Мы ждем доступ и вторую группу.

— За дверью дети.

— Поэтому ждем, а не стреляем вслепую через переборку.

Андрей стиснул рукоять пистолета.

Левин коснулся его локтя.

— Он прав.

— Знаю.

— По лицу не видно.

— Мне не обязательно нравиться то, что правильно.

— Вот теперь ты готов к большой политике.

Шутка не помогла.

Прошла еще минута.

У перекрестка появился Рахманов. Он двигался быстрее, чем позволяла поврежденная нога, опирался одной рукой о стену и ругался после каждого шага. За ним шла Тарновская, не отрывая взгляда от планшета. У дальней переборки показались Белова и Воронцов. Доктор поддерживала капитана за здоровую сторону, одновременно пытаясь заставить его двигаться медленнее. Воронцов ее не слушал.

— Доклад, — потребовал он еще на подходе.

Сержант ответил:

— Внутри неизвестное число нарушителей. Камеры и связь отключены. Дверь заблокирована. Вторая группа заходит с нижнего уровня.

— Дети?

— Сведений нет.

Воронцов посмотрел на Тарновскую.

— Открывайте.

— Я пытаюсь.

— Быстрее.

Ольга подняла на него глаза.

— Если хотите, можете приказать электронам двигаться энергичнее.

— Приказываю.

— Передам.

Она снова склонилась над планшетом.

Воронцов занял место у стены. Белова попыталась удержать его за плечо.

— Вы дальше не идете.

— Иду.

— У вас три поврежденных ребра.

— Там дети.

— Именно поэтому им не нужен еще один пациент.

— Елена Сергеевна.

— Михаил Арсеньевич.

Они смотрели друг на друга несколько секунд.

Белова первой отвела взгляд, но руку не убрала.

В коридоре снова стало тихо.

Андрей смотрел на дверь и думал, что больше не выдержит. Он ощущал каждый удар сердца, каждое движение воздуха и чужое дыхание рядом. В голове возникали лица детей, которых он видел в коридорах «Гелиоса». Девочка с двумя косичками, всегда державшая мать за край формы. Худой мальчик, приносивший в узел связи рисунки кораблей. Младенец, которого медик нес через задымленную палубу после перехода.

Он не знал, кто из них находился внутри.

Не знал, живы ли они.

Прошло еще сорок три секунды.

Тарновская резко подняла голову.

— Есть доступ к вспомогательному…

Взрыв оборвал ее слова.

Удар пришел из-за бронепереборки. Пол содрогнулся, красные лампы погасли, а дверь выгнулась наружу, словно по ней изнутри ударили огромным кулаком. Из стыков вырвалось пламя. Коридор заполнился дымом и металлической пылью.

А потом закричал ребенок.

Крик был коротким, высоким и таким испуганным, что все приказы, ожидание и разумные доводы перестали для Андрея существовать.

Он сорвался с места.

Левин успел коснуться его рукава, но порванная ткань выскользнула из пальцев.

— Вельский!

Андрей уже миновал поворот.

Позади сержант выругался.

— Группа, за ним! Первая пара — щиты! Остальным держать сектора!

Тяжелые шаги загрохотали следом.

Поврежденная дверь склада раскрылась не полностью. Одна створка ушла внутрь, вторая застряла под углом, оставив проход, через который человек мог протиснуться боком. Изнутри валил серый дым. Сквозь него мигал белый аварийный свет.

Андрей нырнул в проем.

Внутренний коридор встретил его обломками.

На полу лежали куски двери, сорванные панели и детские вещи. Маленькая куртка зацепилась за острый край металла. Рядом валялся прозрачный кубик с плавающей внутри моделью Земли. Кто-то наступил на него, и теперь голубая планета вращалась под треснувшей поверхностью.

Андрей перепрыгнул через обломки.

Склад находился впереди.

Он помнил это помещение другим. Длинные ряды оружейных шкафов, тяжелые стеллажи, желтые линии на полу и запах смазки. Теперь большую часть шкафов придвинули к стенам, опустевшие стойки разобрали, а в центральной зоне установили временные перегородки, спальные модули и столы. На полу лежали тонкие матрасы. Между ними виднелись одеяла, игрушки, одежда и недоеденные упаковки пайков.

Белый свет пробился сквозь дым.

Андрей увидел огромные фигуры.

Первое мгновение разум отказался определять их форму. Существа были слишком велики для человеческого отсека. Их головы почти касались потолочных конструкций, широкие плечи перекрывали проходы между шкафами, а тяжелая броня делала каждое тело похожим на шагающую крепость. Темные пластины покрывали их от ног до головы. Между секциями доспехов горели оранжевые линии.

Марканианцы.

Их было восемь.

Двое стояли у разрушенного входа. Еще трое занимали проходы между шкафами. Остальные расположились в центре помещения, образовав вокруг детей плотное кольцо из брони и оружия.

Андрей поднял пистолет.

За его спиной в склад ворвалась первая пара охраны. Бойцы разошлись в стороны, развернули закрепленные на предплечьях щиты и вскинули автоматы. Сержант влетел следом и мгновенно оценил помещение.

— Не стрелять! — рявкнул он. — Дети в секторе!

Андрей уже видел их.

Несколько десятков детей собрались в центре склада. Старшие прижимали к себе младших. Кто-то сидел на полу, кто-то стоял, не двигаясь. У многих лица были мокрыми от слез, но почти никто не плакал вслух. Они смотрели на вооруженных великанов так, как смотрят на хищника, от которого нельзя убежать.

Марканианцы не направляли на них оружие.

Напротив.

Они закрывали детей собой.

Один держал перед ближайшей группой широкую пластину щита. На ее поверхности темнели следы взрыва. Другой стоял так, чтобы его массивное тело отделяло детей от разрушенной двери. Третий осторожно отодвинул ногой горящий обломок подальше от матрасов.

На мгновение Андрей не понял увиденного.

Потом заметил тела.

Первый человек лежал возле оружейного шкафа. Боец внутренней охраны был в легком бронекостюме, недостаточном для настоящего абордажного боя. Грудная пластина провалилась внутрь от одного чудовищного удара. Оружие осталось в руке, ствол смотрел в сторону центрального прохода.

Второй лежал у дальней стены.

Третий — возле детской перегородки.

Еще несколько тел почти скрывались под опрокинутыми шкафами. Один человек успел развернуть переносной щит. Теперь тот был разломан надвое, а рука защитника неподвижно лежала рядом. На пальце блестело обручальное кольцо.

Это были те, кто добровольно вызвался охранять детей, пока корабль стоял в чужом порту.

Они не отступили.

Их убили там, где они встретили незваных гостей.

Что-то внутри Андрея оборвалось.

Он навел пистолет на ближайшего марканианца.

Тот был выше остальных. Броня на его груди отличалась сложным узором, а с одного наплечника свисала темная меховая полоса. В руках он не держал оружия. Огромные ладони оставались пустыми.

Шлем раскрылся и ушел в ворот брони.

Андрей узнал тяжелое лицо, густые волосы и темные глаза Верховного Воеводы.

Варх-Толл улыбался.

Не виновато, не угрожающе и не насмешливо. Так улыбался человек, встретивший знакомого на прогулке и обнаруживший, что тот оказался именно там, где его ожидали увидеть.

Белые зубы показались между губ.

— А говорил, что не воин, — прогремел марканианец.

Перевод пришел через динамики склада с короткой задержкой.

Андрей почувствовал, как палец лег на спуск.

Перед Варх-Толлом находились дети.

Если Андрей выстрелит и промахнется, заряд уйдет в них. Если не промахнется, пистолет мог даже не пробить броню марканианца. В ответ восемь существ, только что уничтоживших внутреннюю охрану, превратят склад в бойню.

Он знал это.

И все равно хотел нажать.

— Вельский, — произнес сержант за спиной. — Палец со спуска.

Андрей не подчинился.

Варх-Толл смотрел только на него.

— Быстро, — сказал марканианец. — Без приказа. Без защиты. Один.

— Вы убили их.

Голос Андрея оказался хриплым.

Варх-Толл перевел взгляд на тела.

— Они подняли оружие.

— Вы ворвались на наш корабль.

— И они исполнили долг.

— Вы их убили.

— Да.

Простое согласие ударило сильнее оправдания.

Андрей шагнул вперед.

Сержант схватил его за ворот и рванул назад.

— Стоять!

Марканианцы у входа подняли оружие.

Движение оказалось почти ленивым, но их стволы были достаточно велики, чтобы человеческие автоматы рядом показались игрушечными. Оранжевый свет пробежал по корпусам. Бойцы охраны навели оружие в ответ.

В помещении возникло равновесие, которое мог разрушить один неверный вдох.

Дети оказались в его центре.

Одна маленькая девочка зажала рот обеими ладонями, пытаясь не плакать. Мальчик рядом держал ее за плечи и смотрел на людей широко раскрытыми глазами. Совсем близко от них возвышался марканианец со щитом.

Он повернул щит не к детям.

К людям.

За спинами охраны раздались новые шаги.

— Какого черта здесь происходит?!

Голос Воронцова прогремел по складу громче сирены.

Люди невольно расступились.

Капитан вошел через разрушенную дверь, опираясь на Белову. Он едва дышал. Лицо побелело, на виске блестел пот, а поддерживающий каркас с каждой попыткой выпрямиться издавал предупреждающий сигнал. Доктор держала его за пояс и здоровую руку, но сейчас даже она не пыталась остановить.

Воронцов увидел детей.

Потом тела.

На его лице не осталось ничего, кроме холодной ярости.

— Оружие держать, — приказал он. — Без моей команды не стрелять.

Андрей заставил палец отойти от спуска.

Варх-Толл повернулся к капитану.

— Ты пришел.

— Кто дал вам право подняться на мой корабль?

— Никто.

— Кто дал вам право ломать наши двери?

— Никто.

— Кто дал вам право убивать моих людей?

Варх-Толл посмотрел на погибших.

— Они сами взяли его, когда решили сражаться.

За спиной Воронцова Белова коротко вдохнула.

— Они охраняли детей.

Марканианец перевел взгляд на нее.

— Поэтому не бежали.

— Вы знали, что здесь дети?

— Да.

Белова сделала шаг вперед, но Воронцов остановил ее здоровой рукой.

— Если с кем-то из них что-нибудь случилось…

— Дети не ранены, — ответил Варх-Толл. — Мои воины закрыли их от взрыва.

— Взрыва, который устроили вы.

— Да.

Каждый его ответ был прямым и оттого невыносимым. Варх-Толл не прятался за ошибкой, чужим приказом или непониманием человеческих правил. Он признавал все, словно перечислял очевидные части одного действия.

Воронцов медленно оглядел марканианцев.

— Зачем?

Варх-Толл развел руками.

— Проверка.

— Проверка?

— Того, на что вы способны.

Капитан посмотрел на тела.

— Ради проверки вы убили моих людей.

— Ради нее они доказали, что являются воинами.

В складе кто-то тихо всхлипнул.

— Они были воинами до того, как вы сюда вошли.

— Для вас.

— Этого достаточно.

Варх-Толл слегка наклонил голову.

— Тогда почему ты отверг мое предложение?

Вопрос заставил Воронцова замолчать.

Марканианец указал на людей вокруг.

— Ты хочешь отдельную землю. Отдельный закон. Отдельное имя. Говоришь, что не нуждаешься в Доминионе. Я вошел на твой корабль. Твои системы не увидели меня. Твои защитники встретили нас по одному и погибли. Твой молодой связист прибежал первым, не дождавшись поддержки и приказа. Твой капитан пришел последним, потому что едва способен идти.

Пальцы Андрея побелели на рукояти пистолета.

Варх-Толл продолжал:

— Дух у вас есть. Силы нет.

— Поэтому вы напали на детей? — спросил Левин.

Он стоял у входа, тяжело дыша. Оружие в его руке не дрожало.

— Мы не нападали на детей.

Левин посмотрел на мертвых охранников.

— Какая удобная разница.

— Они были вооружены.

— Потому что вы пришли туда, где им приказали защищать безоружных.

— И они защищали.

— Теперь они мертвы.

— Теперь я знаю, что они не солгали о своем долге.

Левин приподнял пистолет.

— Хотите проверить меня?

— Сергей Павлович, — сказал Воронцов.

Одного имени оказалось достаточно.

Левин не опустил оружие, но замолчал.

Капитан смотрел на Варх-Толла.

— Вы нарушили нейтральный статус станции.

— Пусть Совет решает.

— Решит.

— Хорошо.

— Вы нарушили неприкосновенность моего корабля.

— Защити ее.

Воронцов сделал короткий вдох. Боль отразилась в лице, но голос остался ровным.

— Уходите.

Белова повернула к нему голову.

Андрей не сразу понял, что услышал.

Варх-Толл широко улыбнулся.

— Теперь приказ.

Он поднял ладонь.

Марканианцы одновременно опустили оружие.

Движение прошло по ним как единый импульс. Воин со щитом отступил от детей. Двое у дальней стены развернулись к выходу. Остальные медленно перестроились, не показывая людям спины, пока не образовали колонну.

Дети впервые остались без кольца чужой брони.

Андрей увидел, как они прижались друг к другу еще теснее.

— Вы не уйдете просто так, — произнесла Белова.

Варх-Толл посмотрел на нее.

— Я уже ухожу.

— Здесь мертвые.

— Я вижу.

— У них были семьи.

— Значит, их будут помнить.

Белова побледнела так сильно, что веснушки на ее лице стали почти черными.

— Вы даже не понимаете, что сделали.

— Понимаю. Вы — нет.

Один из охранников «Гелиоса» вскинул автомат выше.

Сержант ударил ладонью по его стволу.

— Не стрелять.

— Они убили наших.

— Вижу.

— Мы позволим им уйти?

Сержант посмотрел на детей.

— Будешь стрелять сквозь них?

Боец замер.

Марканианская колонна двинулась к двери.

Люди освобождали проход.

Никто не хотел этого делать. Каждый шаг в сторону казался признанием поражения, но узкий выход не позволял великанам пройти иначе, а их оружие оставалось готовым вернуться в руки в любое мгновение. Восемь марканианцев двигались среди направленных на них стволов и не ускоряли шага.

Они знали, что люди не выстрелят.

Знали это так же точно, как знали расположение склада, состояние дверей и место, куда перевели детей.

Когда Варх-Толл поравнялся с Андреем, тот поднял голову.

Марканианец возвышался над ним почти вдвое. В тесном человеческом помещении его плечи казались еще шире, а лицо — высеченным из темного камня. От брони пахло горячим металлом и чем-то резким, напоминавшим дым.

Варх-Толл посмотрел на пистолет в руке Андрея.

— В следующий раз сначала думай, — произнес он. — Потом беги.

— Следующего раза не будет.

— Будет.

Он прошел мимо.

Последний марканианец задержался возле тел. На его нагрудной пластине виднелась глубокая вмятина от человеческого выстрела. Он ударил кулаком в грудь — один раз, коротко — и склонил голову перед погибшими.

Затем ушел.

Шаги великанов удалялись по коридору. Никто из людей не попытался преградить им путь. Охрана держала оружие наведенным до тех пор, пока последняя темная фигура не скрылась за поворотом, но выстрелов не последовало.

Воронцов стоял у разрушенной двери и смотрел им вслед.

Так бессильно люди на «Гелиосе» не чувствовали себя даже тогда, когда «Гелиос» остался один против вражеского флота. Там они могли стрелять. Могли маневрировать, закрывать пробоины, уводить энергию на последние орудия и выбирать, как встретить смерть. Здесь у них тоже было оружие. Только каждый понимал, что один выстрел убьет прежде всего тех, кого они прибежали спасать.

Когда грохот шагов окончательно стих, дети заплакали.

Не все сразу.

Сначала всхлипнула маленькая девочка у опрокинутого стола. Затем заплакал мальчик рядом. Через несколько секунд страх, который они сдерживали в присутствии чужаков, прорвался десятками голосов. Старшие дети пытались успокаивать младших и сами уже не могли остановиться.

Белова отпустила Воронцова и бросилась к ним.

— Медики сюда! Быстро! Проверить каждого! Никого не выводить до осмотра!

Она опустилась на колени возле ближайшей группы, заговорила с детьми тихо и ровно, заставляя их смотреть на себя, дышать и отвечать на простые вопросы. Подоспевшие врачи начали разбирать тесный круг, искать ранения, считать и снова считать тех, кто находился внутри.

Сержант направил людей к телам охраны.

Надежды почти не было.

Один за другим бойцы подтверждали смерть.

Андрей все еще стоял с пистолетом в руке.

Левин подошел и медленно опустил его ствол к полу.

— Все, парень.

— Мы их отпустили.

— Я знаю.

— Они убили наших людей, а мы просто расступились.

— Я знаю.

— Почему?

Левин посмотрел на плачущих детей.

— Потому что живые были важнее мертвых.

Андрей хотел возразить.

Не смог.

Возле дальней стены сидела девочка лет пяти. Она не плакала. На ее щеке темнела полоса чужой крови. Девочка держала обеими руками рукав лежавшего рядом охранника и время от времени тянула его на себя, словно пыталась разбудить.

Белова заметила ее и направилась туда.

Но девочка подняла голову раньше.

Она посмотрела не на врача.

На Андрея.

Возможно, потому, что он оказался ближе. Возможно, потому, что единственный стоял без брони и с человеческим оружием в руке. А может быть, ей просто требовался взрослый, способный дать понятный ответ.

— Почему он не встает? — спросила она.

Андрей открыл рот.

За весь день он слышал десятки ответов о силе, разуме, хитрости, долге и будущем целого народа.

Для этого вопроса среди них не нашлось ни одного.

Глава X. Ночь, когда все казалось бессмысленным.

Андрей так и не ответил девочке.

Он стоял перед ней с опущенным оружием, смотрел на маленькие пальцы, цеплявшиеся за рукав погибшего охранника, и не мог заставить себя произнести простые слова. Рядом плакали дети. Медики переходили от одного к другому, проверяли зрачки, дыхание, пульс и снова повторяли, что опасность миновала. Бойцы внутренней охраны осторожно поднимали тела товарищей. Кто-то принес серые транспортировочные полотна и начал разворачивать их на полу.

Девочка продолжала ждать.

Белова подошла к ней, опустилась на колени и мягко накрыла ладонью ее руки.

— Пойдем со мной.

— Он не встает.

Голос ребенка почти утонул в общем плаче.

Доктор на мгновение закрыла глаза.

— Нет, милая. Не встанет.

Девочка не поняла. Или поняла не сразу. Она посмотрела на неподвижного человека, затем на Белову и позволила осторожно разжать свои пальцы. На рукаве погибшего остались маленькие кровавые следы.

Андрей отступил.

Ему стало нечем дышать.

Воздух в складе был. Вентиляция работала, поврежденные фильтры гнали сквозь помещение холодный поток, датчики на стенах показывали нормальное давление. И все же каждый вдох застревал в горле, смешиваясь с запахом крови, гари и раскаленного металла.

Он посмотрел на Воронцова.

Капитан стоял у разрушенной двери, бледный, едва державшийся на ногах и все еще смотревший в коридор, по которому ушли марканианцы. Рядом находился Левин. Старший оператор что-то говорил сержанту охраны, показывал на тела и требовал восстановить записи с камер. Тарновская склонилась над искореженной панелью. Рахманов пытался связаться с доковыми постами. Все действовали. Отдавали приказы, собирали сведения, считали погибших и делали то, что полагалось делать после нападения.

Андрею они казались слабыми.

Эта мысль была несправедливой.

Он знал.

Воронцов запретил стрелять, потому что между людьми и марканианцами находились дети. Левин остановил его в коридоре, потому что бессмысленная смерть никого бы не спасла. Охрана расступилась, потому что первый выстрел превратил бы склад в бойню. Даже если бы весь уцелевший военный контингент взял оружие и бросился следом, восемь громадных существ могли перебить их раньше, чем люди успели бы понять, чем по ним стреляют.

Жизни детей были важнее мести.

Живые важнее мертвых.

Все это было правильно.

От правильности хотелось выть.

Варх-Толл вошел на их корабль, убил людей, использовал детей как приманку, назвал случившееся проверкой и ушел. Просто повернулся спиной и ушел сквозь строй человеческих бойцов. А те позволили. Не потому, что простили. Не потому, что не хотели отомстить. Потому что не могли.

Дух у вас есть.

Силы нет.

Слова марканианца снова прозвучали в памяти.

Право сильного.

Что это вообще значило? Если кто-то мог войти в чужой дом, убить его защитников и безнаказанно уйти, значит, он был прав? Если завтра Доминион решит, что Долина Эссари ему нужнее, люди снова должны будут расступиться? А если откажутся — их перебьют? Выживших заставят служить? Заберут корабль? Мужчин превратят в солдат, женщин и детей — в имущество победителей?

Что за варварство?

Как цивилизация, способная летать между звездами, могла жить по закону стаи, дерущейся за кусок мяса?

И чем тогда люди отличались от добычи?

Андрей опустил взгляд на пистолет.

Еще несколько минут назад он был готов стрелять. Ему казалось, что достаточно поднять руку, нажать на спуск — и случившееся хотя бы получит ответ. Теперь оружие выглядело нелепо. Маленький кусок человеческого металла, неспособный пробить чужую броню. Символ права защищаться в руке человека, которому только что показали, сколько стоит это право без силы.

Тошнота поднялась к горлу.

Андрей повернулся и пошел к выходу.

— Вельский! — окликнул его Левин.

Он не остановился.

— Андрей!

Старший оператор мог догнать его. Наверное. Мог снова схватить за плечо, развернуть и заставить думать. Но за спиной лежали мертвые, плакали дети и требовались люди, еще способные приносить пользу. Левин не пошел.

Андрей вышел в коридор.

Там было пусто.

После ухода марканианцев центральный сектор оставался перекрыт, но часть дверей уже открыли для медиков и охраны. Красные лампы продолжали мигать. На полу лежали обломки взорванной переборки, по стене тянулась копоть, а дальше, за поворотом, не осталось даже следов существ, прошедших здесь несколько минут назад.

Андрей пошел в противоположную сторону.

Сначала он не понимал куда.

Просто двигался.

Мимо пробегали медики. Навстречу спешили новые группы безопасности, опоздавшие к моменту, когда все уже закончилось. Кто-то пытался остановить его и спросить, видел ли он нападавших. Андрей проходил дальше. Его разорванная форма, разбитые после технического лаза руки и оружие не вызывали вопросов. Сейчас половина корабля выглядела не лучше.

Он миновал две палубы, поднялся по лестнице и только возле перехода к докам понял, куда идет.

Прочь с «Гелиоса».

Мысль показалась правильной именно потому, что была неправильной.

Корабль оставался единственным домом, который у него еще был. Там находились люди, прошедшие вместе с ним бой и Излом. Левин. Белова. Тарновская. Рахманов. Капитан, который едва стоял, но все равно пришел к детям. Сейчас Андрей должен был оставаться с ними, давать показания, помогать восстанавливать камеры или хотя бы вернуть табельное оружие в кобуру и перестать вести себя как обиженный подросток.

Вместо этого он шел к выходу.

Ему было тошно от корабля.

От Воронцова, приказавшего не стрелять.

От Левина, объяснившего, почему это было правильно.

От охраны, расступившейся перед убийцами.

От самого себя, потому что он расступился вместе со всеми.

Доковый переход охраняли двое людей. Один сидел возле временного пульта, второй стоял у шлюза и пытался разобраться с сообщениями внутренней тревоги. Увидев Андрея, он поднял руку.

— Проход закрыт.

— Капитан отменил блокировку.

Андрей не знал, отменил ли.

Охранник посмотрел на его форму, кровь на ладони и пистолет.

— Что там произошло?

— Марканианцы ушли.

— Дети?

— Живы.

Человек выдохнул.

Этого оказалось достаточно. Он отвернулся к напарнику, пытаясь связаться с центральным постом. Андрей приложил личный терминал к панели. Замок несколько секунд обрабатывал поврежденный код доступа, затем створки разошлись.

Никто не успел его остановить.

Он покинул «Гелиос».

За шлюзом начиналась станция.

До этого Андрей выходил сюда лишь в сопровождении. Сначала рядом шли Левин, Рахманов и Тарновская, впереди возвышался Саар-Эн, а за спиной оставался открытый путь на корабль. Даже среди тысяч чужих существ люди держались небольшой группой, внутри которой продолжали действовать привычные слова, жесты и правила.

Теперь Андрей был один.

И впервые понял, насколько огромен Сиар'Ваал.

Корабельное время показывало глубокую ночь. Станция не знала настоящих суток, но освещение докового сектора приглушили, подстраивая под вращение Тариса далеко внизу. За прозрачными участками внешней стены виднелась темная сторона планеты. По ней тянулись цепочки городских огней, облака серебрились в свете местной звезды, а на краю огромного диска горела тонкая синяя полоса рассвета, который сюда придет через несколько часов.

Внутри станции жизнь не останавливалась.

По широким переходам двигались грузовые платформы. Под потолком летели ремонтные аппараты. Из боковых галерей выходили существа, заканчивавшие одну смену и начинавшие другую. Светящиеся указатели меняли форму, подстраиваясь под органы восприятия проходивших мимо рас. Одни обозначения мигали в видимом спектре, другие существовали как облака запахов, слабые звуковые импульсы или колебания пола.

Для Андрея все они оставались бессмысленными.

Он шел туда, куда вел поток.

Чужаки замечали его задолго до того, как он подходил близко. Кто-то замедлялся, кто-то сворачивал, кто-то задерживал на нем несколько глаз или поворачивал сенсорные отростки. Потом существа освобождали дорогу.

Возможно, их пугал пистолет.

Возможно, кровь на форме.

А может быть, среди них действительно находились те, кто чувствовал эмоции так же легко, как человек замечал крик. Андрей не знал. Но ярость, стыд и отчаяние будто двигались впереди него, раздвигая толпу.

Никто не пытался заговорить.

Это устраивало.

Андрей миновал торговые ряды, где даже ночью разгружали контейнеры неизвестного назначения. Прошел мимо помещения, заполненного прозрачными емкостями с живыми существами внутри. Свернул в галерею, стены которой были покрыты медленно меняющимися изображениями чужих миров. На одном экране над красной равниной вставали три луны. На другом темные города висели под поверхностью океана. На третьем корабли уходили в светящуюся трещину и не возвращались.

Он отвернулся.

Хотелось выпить.

Не той смеси, которую Левин тайком добавлял в чай. Не одного стакана коньяка, после которого становилось теплее и проще разговаривать. Андрей хотел напиться так, чтобы перестать видеть тела на складе, слышать вопрос девочки и понимать каждое слово Варх-Толла.

Где искать алкоголь на станции, он не знал.

Языки вокруг были незнакомыми до такой степени, что даже направление письма оставалось загадкой. Некоторые вывески тянулись сверху вниз, другие складывались в круги, третьи вообще исчезали, стоило посмотреть на них прямо. Переводчик личного терминала узнавал отдельные торговые знаки, но большую часть возвращал в виде бессмысленного набора понятий: «место обмена внутренним теплом», «дом совместного забвения», «питательная остановка для трех сред».

Тыкаться в каждое заведение и жестами выяснять, наливают ли там что-нибудь крепче воды, не хотелось.

Желание напиться все равно становилось сильнее.

Нужное место Андрей нашел случайно.

За очередным поворотом мерцала вывеска, понятная без языка. Несколько сосудов разной формы были обведены гибкими неоновыми лентами. Ленты переливались цветами, поочередно наполняя изображения до краев, после чего сосуды опрокидывались, и светящиеся капли падали на нарисованное существо с шестью руками. Существо сначала выпрямлялось, затем начинало качаться и в конце исчезало под столом.

Андрей остановился.

— Подходит.

Вход находился между двумя изогнутыми колоннами. Дверей не было. За ними начинался полумрак, пахнущий дымом, металлом, пряностями и десятками веществ, которым человеческий нос не мог подобрать названия.

Андрей вошел.

Заведение оказалось кабаком.

Не рестораном, не торговым залом и не церемониальным местом для сложного межрасового общения. Именно кабаком — низким, шумным и, вероятно, не слишком приличным. Какими бы разными ни были разумные существа, некоторые из них одинаково любили тусклый свет, громкие звуки, сомнительные напитки и возможность ненадолго забыть, кем требовалось быть снаружи.

Помещение занимало два уровня. Вдоль стен тянулись площадки разной высоты, углубления с водой, закрытые кабины с собственной атмосферой и прочные каменные выступы, способные выдержать посетителей размером с небольшой транспорт. Центральная стойка изгибалась кольцом. Одни ее участки находились на уровне человеческой груди, другие поднимались почти к потолку или опускались к самому полу.

Посетителей было много.

В прозрачном бассейне лежало широкое существо, похожее на переплетение синих лент. Оно поочередно опускало гибкие концы тела в три чаши, и по его коже пробегали золотые волны. Рядом четверо покрытых хитином существ бросали тонкие металлические кольца в столб горячего воздуха. Кольца зависали, сталкивались и меняли цвет, а игроки сердито щелкали челюстями, когда очередное падало на пол.

На каменной площадке сидели двое низких существ с массивными руками. Между ними вращались светящиеся многогранники. Каждый раз, когда один останавливался, проигравший отламывал маленький кусок от темной пластины на своем поясе и передавал сопернику. В закрытой кабине клубился янтарный газ. Внутри угадывались три тонких силуэта, вдыхавших из трубок облака другого, фиолетового цвета.

Еще дальше кто-то пел.

Вернее, Андрей решил, что это было пением. Три существа с длинными шеями издавали низкие вибрирующие звуки, от которых поверхность напитков покрывалась рябью. Несколько посетителей отбивали ритм лапами, хвостами и твердыми отростками.

Когда Андрей вошел, шум стал тише.

Не сразу и не полностью. Сначала замолчали ближайшие игроки. Затем повернулись существа у бассейна. По залу прошла волна внимания, и через несколько секунд на человека смотрели десятки глаз, линз, чувствительных пластин и органов, назначение которых он не мог определить.

Андрей остановился.

В другой вечер он, возможно, испугался бы. Или почувствовал себя тем самым образцом, которого вынесли в центр лаборатории. Сейчас чужое любопытство раздражало не сильнее света.

— Да, человек, — произнес он. — Живой. Пока.

Никто не понял.

Шум постепенно вернулся.

За центральной стойкой двигалось существо с четырьмя руками. Его кожа была гладкой, темной и блестела, словно покрытый водой камень. Два глаза располагались привычно, еще четыре маленьких открывались вдоль скул, когда посетитель привлекал внимание. Вместо рта в нижней части лица находилась вертикальная щель, прикрытая тонкими пластинами.

Андрей подошел к человеческому участку стойки.

Все шесть глаз открылись.

— Выпить, — сказал Андрей.

Существо наклонило голову.

— Алкоголь. Крепкий.

Ответом стало короткое бульканье.

Андрей показал жестом, будто опрокидывает стакан в рот. Потом повторил. Бармен проследил за движением и коснулся маленького устройства на стойке. Над ним возникло несколько дрожащих образов: сосуд, символ обмена, человеческое тело и предупреждение об опасности.

— Да, — сказал Андрей. — Вот это.

Переводчик выдал фразу:

— Требуется средство химического изменения сознания, совместимое с вашим организмом.

— Именно.

Бармен вытянул ладонь.

На ней ничего не было.

Андрей понял не сразу.

— Денег нет.

Переводчик попытался превратить слова в образы и показал пустой контейнер.

Бармен закрыл два нижних глаза.

Андрей посмотрел на себя.

Личный терминал был бесполезен. Форменная куртка никому не нужна. Другого имущества при нем не оказалось.

Кроме оружия.

Он вытащил пистолет из кобуры.

Несколько ближайших посетителей резко отодвинулись. За стойкой вспыхнуло защитное поле, а четыре руки бармена замерли.

Андрей положил оружие на стойку рукоятью вперед.

— Обмен.

Он указал на пистолет, потом на появившийся образ сосуда.

— Это — тебе. Выпивка — мне.

Переводчик помолчал.

— Предлагается передача опасного механизма в обмен на средство химического изменения сознания.

— Да.

Бармен посмотрел на пистолет.

Одна рука провела над ним сканером. Вторая осторожно отделила энергетическую ячейку. Третья подняла оружие, развернула, осмотрела маркировку и скрыла под стойкой. Защитное поле погасло.

Перед Андреем появилась длинная темная подставка.

На ней стояли двадцать маленьких сосудов.

Они напоминали стопки лишь размером. Одни были круглыми, другие треугольными, третьи сохраняли форму только благодаря слабому полю вокруг жидкости. Содержимое переливалось от прозрачного до густо-фиолетового. Над подставкой возникло предупреждение, переведенное терминалом:

— Подобраны соединения с допустимой совместимостью. Рекомендуемая последовательность ограничена четырьмя мерами.

Андрей посмотрел на двадцать сосудов.

— Поздно предупреждать.

Он взял первый.

Напиток пах смолой и чем-то сладким. Андрей опрокинул его одним движением. Жидкость обожгла язык, прошла по горлу холодом, а в желудке превратилась в тепло.

Почти обычный алкоголь.

Первый знакомый вкус на всей станции.

Второй напиток оказался горьким. Третий шипел на языке и оставлял во рту ощущение слабого электрического разряда. После четвертого пальцы стали теплее, а гул голосов вокруг отдалился.

Рекомендованная последовательность закончилась.

Андрей взял пятый.

Бармен издал предупреждающий звук.

— Я заплатил.

Переводчик передал это достаточно точно.

Существо пожало сразу двумя парами плеч.

Андрей продолжил.

Он пил слишком быстро. Не давал вкусу задерживаться, не пытался понять, из чего сделаны напитки и почему один заставлял кожу на руках покрываться мурашками, а другой отдавал в виски мягким пульсирующим светом. Между стопками бармен поставил перед ним воду и тарелку с чем-то похожим на сухие листья. Андрей отодвинул и то и другое.

После шестого сосуда лица вокруг потеряли четкость.

После восьмого станция перестала казаться настоящей.

После десятого Андрей решил, что Варх-Толл был прав.

Мысль пришла спокойно и потому оказалась страшнее прежней ярости.

Силы у людей действительно не было.

Все их разговоры о независимости, государстве и собственном пути ничего не значили. Они сидели вокруг старого стола и придумывали условия, пока чужие существа уже ходили по кораблю, выбирая, какую дверь сломать. «Гелиос» оставался человеческим только до тех пор, пока кто-нибудь более сильный не решал иначе.

Андрей выпил одиннадцатую стопку.

Потом двенадцатую.

Где-то возле него собрались зрители. Хитиновые игроки перестали бросать кольца и теперь следили, сколько сосудов выдержит новый вид. Светящиеся многогранники переместились ближе к стойке. Существа делали ставки. Андрей не понимал правил, но узнавал азарт по движениям и голосам.

Его это рассмешило.

— Смотрите, — сказал он. — Человек Земли. Поразительно безобидный.

Он поднял очередной сосуд, будто произносил тост.

— За право сильного.

Напиток пролился по подбородку.

Кто-то вокруг защелкал.

Андрей решил, что это смех.

— Вы видели их? — спросил он у ближайшего существа. — Большие. В броне. Очень любят объяснять, почему имеют право убивать.

Существо отодвинулось.

— А мы их отпустили. Потому что умные. Потому что взрослые. Потому что живые важнее мертвых.

Он посмотрел на пустую стопку.

— Правильно сделали.

От этих слов снова стало тошно.

Андрей потянулся за следующим сосудом, промахнулся и едва не упал на стойку. Бармен поймал подставку двумя руками, а третьей оттолкнул от человека оставшуюся выпивку.

— Нет.

Перевод прозвучал безошибочно.

— Мое.

— Состояние организма превышает безопасное изменение.

— Это и было нужно.

Он попытался забрать сосуд.

Стойка внезапно накренилась. Пол ушел в сторону, затем вернулся и ударил Андрея по ногам. Он ухватился за край, но пальцы не удержали. Колени коснулись пола.

Внутри все сжалось.

Андрей успел наклониться.

Его вырвало под стойку.

Тело содрогалось снова и снова, избавляясь от чужих напитков, утреннего пайка и, казалось, всего, что накопилось внутри за этот день. Горло обожгло, из глаз потекли слезы. Андрей опирался ладонью о пол и пытался вдохнуть между спазмами.

Вокруг раздавались звуки разочарования.

Кто-то проиграл ставку.

Бармен даже не удивился. Он коснулся панели, и из-под стойки выехал плоский уборочный аппарат. Тот остановился возле Андрея, оценил препятствие и терпеливо ждал, пока человек закончит.

— Очень вежливо, — прохрипел Андрей.

Аппарат мигнул.

Когда желудок наконец опустел, стало ненамного легче.

Андрей вытер рот рукавом и остался стоять на коленях. Пол был холодным. Музыка снова стала громче, игры продолжились, а интерес к человеческой способности напиваться быстро угас. Для кабака он оказался всего лишь очередным посетителем, переоценившим собственный организм.

Входная вывеска на мгновение вспыхнула ярче.

В заведение вошли двое Саа.

Они были слишком высокими и стройными, чтобы спутать их с кем-то еще. Длинные одежды скрывали тела, серебристая чешуя тускло отражала цветные огни, а гибкие отростки на затылках двигались независимо от шагов. Один Саа был темнее, почти серым. Второй держался позади, и его лицо скрывала тень высокого воротника.

Они не посмотрели на Андрея.

Сразу направились к свободному месту у стены.

Алкогольное сознание неожиданно подбросило несколько разрозненных воспоминаний.

Серебристая фигура возле докового перехода, исчезнувшая, когда Андрей обернулся.

Два высоких силуэта на противоположной стороне торговой галереи.

Отражение чешуи в стене возле вывески с чужими мирами.

Они следовали за ним.

От самого корабля.

Мысль показалась настолько очевидной, что Андрей удивился, как не заметил раньше.

Он поднялся.

Пол тут же попытался уйти из-под ног. Андрей вцепился в стойку, переждал и забрал последний сосуд, до которого сумел дотянуться. Бармен неодобрительно защелкал пластинами, но отнимать не стал.

— Сейчас поговорим, — пообещал Андрей.

Саа сидели на другом конце зала.

До них требовалось пройти всего несколько метров.

Андрей сделал первый шаг. Потом второй. На третьем задел плечом проходившее существо, извинился на русском и продолжил. Цветные огни растягивались перед глазами. Столы двигались. Посетители почему-то оказывались не там, где он ожидал их увидеть.

Он почти дошел.

Оставалось обогнуть массивную каменную площадку.

Из-за нее поднялся марканианец.

Даже без полного боевого скафандра тот казался огромным. Темные пластины закрывали грудь, плечи и предплечья, между ними виднелась грубая одежда и густой мех. Тяжелое лицо пересекали старые шрамы. В одной руке марканианец держал сосуд размером с человеческий кувшин.

Андрей врезался в него.

Последняя стопка вылетела из пальцев. Фиолетовая жидкость плеснула на грудь великана, стекла по броне и впиталась в меховую полосу.

Кабак снова затих.

Марканианец медленно опустил взгляд.

Сначала на мокрую броню.

Потом на Андрея.

— Маленький, — произнес переводчик над ближайшим столом. — Твои глаза не видят путь?

Нужно было извиниться.

Даже сейчас Андрей понимал это. Существо перед ним не находилось на складе. Он никогда его не видел. Марканианец пил, никому не мешал и имел полное право разозлиться на человека, облившего его неизвестной дрянью.

— Еще один, — сказал Андрей.

— Один кто?

— Марканианец.

Великан нахмурился.

— Ты знаешь мой народ.

— Сегодня познакомился.

— Тогда знаешь плохо.

Марканианец шагнул в сторону, собираясь пройти.

Андрей преградил дорогу.

— Ваши убили наших людей.

Вокруг задвигались посетители. Те, кто сидел ближе, начали освобождать пространство.

Марканианец посмотрел на него внимательнее.

— Я никого из твоих не убивал.

— Удобно.

— Отойди.

— А если не отойду?

— Упадешь.

Ответ прозвучал не как угроза. Скорее как предупреждение о простом физическом следствии.

Андрей рассмеялся.

— Все вы одинаковые.

Марканианец положил сосуд на стол.

— Нет.

Он поднял ладонь и легко отодвинул человека с дороги.

Для великана это действительно было легким движением. Андрей отлетел на два шага, ударился бедром о край стола и едва удержался на ногах. Вокруг раздались возбужденные звуки. Игроки с металлическими кольцами окончательно бросили занятие.

Марканианец снова направился к выходу.

Андрей ударил его в спину.

Кулак встретил броневую пластину.

Боль прострелила пальцы до запястья.

Марканианец остановился.

Медленно повернулся.

— Зачем?

— Потому что вы понимаете только силу.

— Ты ее не имеешь.

В этих словах Андрей услышал голос Варх-Толла.

Он ударил снова.

На этот раз в живот, туда, где между пластинами оставался участок плотной одежды. Марканианец даже не качнулся. Андрей замахнулся в третий раз.

Огромная ладонь ударила его раньше.

Мир исчез.

Через мгновение Андрей обнаружил себя на полу возле другого стола. Лицо горело. Во рту появился вкус крови, перед глазами плавали белые пятна. Кто-то сверху возбужденно загудел. На стойке снова загорелись игровые символы — теперь ставки делали уже на драку.

Андрей коснулся носа.

Пальцы стали красными.

— Останься лежать, — сказал марканианец.

Он не выглядел разъяренным. Скорее раздраженным необходимостью отвлекаться.

Андрей поднялся.

Ноги дрожали. Желудок снова пытался сжаться, хотя внутри уже ничего не осталось. Разбитая губа быстро распухала, правый глаз видел хуже левого.

— Это все?

Марканианец посмотрел в сторону двух Саа.

Они уже не сидели. Оба поднялись, но не приближались.

— Твои сопровождающие должны увести тебя.

— Они мне никто.

— Тогда уйди сам.

Андрей бросился вперед.

Марканианец встретил его коротким ударом в корпус. Воздух вышел из легких. Андрей согнулся, получил коленом в плечо и снова оказался на полу. На этот раз падение вышло тяжелее. В висках застучало, музыка превратилась в низкий гул.

Кто-то рядом защелкал особенно громко.

Андрей попытался встать.

Руки разъехались.

— Достаточно, — произнес марканианец.

Он наклонился, взял человека за ворот формы и поднял одной рукой.

Ноги Андрея оторвались от пола.

— Ты пьян. Ты слаб. И ты напал первым.

Каждое слово было правдой.

Андрей ненавидел его за это.

Он ударил марканианца по руке. Потом еще раз. Великан не отреагировал.

— Отпусти.

— Чтобы ты продолжил?

— Отпусти!

Марканианец разжал пальцы.

Андрей рухнул на колени.

Вокруг смеялись.

Может быть, ему только казалось. Щелчки, вибрации и скрежет чужих голосов могли означать что угодно. Но сейчас Андрей слышал в них одно и то же: слабый человек напился, отдал оружие и решил драться с существом, которое могло сломать его одной рукой.

На что ты способен?

Перед глазами возникло лицо Варх-Толла.

За ним — мертвые охранники.

Рука с обручальным кольцом.

Девочка, тянувшая погибшего за рукав.

Воронцов, приказавший не стрелять.

Люди, освобождавшие убийцам дорогу.

Лена.

Алиса.

Мир, к которому не осталось пути.

Все, что случилось за последние сутки, сжалось внутри в один плотный, невыносимый ком.

Андрей поднялся.

Марканианец тяжело выдохнул.

— Снова?

— Снова.

— Тогда падай.

Великан шагнул навстречу.

Андрей вскинул правую руку.

Он не выбирал цель. Не вспоминал приемы рукопашного боя, которым его учили в академии и которые он благополучно забыл за месяцы работы в узле связи. Просто развернул корпус и ударил наотмашь, вкладывая в движение все, что не сумел сказать, сделать и изменить.

Время замедлилось.

Сначала Андрей почувствовал холод.

Он возник глубоко под кожей, прошел от плеча к локтю и собрался в сжатом кулаке. Воздух вокруг пальцев задрожал. По руке пробежали тонкие серебристые линии, похожие на отражение молнии под водой.

Между костяшками вспыхнул свет.

Он не исходил от ламп, терминала или чужого оружия. Свет рождался прямо вокруг руки, уплотняясь с каждым мгновением. Прозрачная оболочка сомкнулась вокруг кулака. Внутри нее закрутились белые и голубые нити.

Сфера выросла до размера человеческой головы.

Все произошло быстрее одного удара сердца.

Кулак Андрея коснулся марканианца.

Мир взорвался.

Звук был похож на удар корабельного орудия, услышанный через корпус. Свет заполнил кабак. Воздушная волна смела со столов сосуды, сорвала игровые многогранники и заставила посетителей пригнуться.

Марканианца отбросило.

Огромное тело поднялось над полом, пролетело через каменную площадку и врезалось в стену. Внутренняя перегородка не выдержала. Панели лопнули, опорные дуги согнулись, и великан вместе с обломками вылетел в соседнее помещение.

Грохот прокатился по заведению.

Потом стало тихо.

По-настоящему.

Перестали петь существа с длинными шеями. Замерли кольца в потоке горячего воздуха. В янтарной кабине погас фиолетовый газ. Даже уборочный аппарат под стойкой остановился, будто тоже пытался понять, что произошло.

Андрей остался стоять с вытянутой рукой.

Свет исчез.

На коже не было устройства, ожога или следов энергетического разряда. Только разбитые костяшки и кровь. Пальцы дрожали.

В проломанной стене лежал марканианец.

Он не двигался.

— Я… — начал Андрей.

Слова не появились.

Несколько посетителей вскочили. Кто-то потянулся к оружию. За соседним столом поднялись еще два марканианца. Их лица больше не выражали скуки.

Двое Саа пришли в движение одновременно.

Они пересекли зал с неожиданной скоростью и встали между Андреем и проломленной стеной. Один широко развел длинные руки, останавливая приближавшихся посетителей. Второй повернулся к человеку.

В голове Андрея прозвучал голос.

— Уходите.

Он узнал его сразу.

Не переводчик. Не динамики станции. Спокойная, холодная мысль возникла прямо внутри сознания, пробившись сквозь алкоголь, боль и звон в ушах.

— Андрей Вельский. Уходите немедленно.

Саа шагнул ближе.

Свет упал на серебристую чешую, большие черные глаза и кольца на отростках.

Саар-Эн.

Андрей моргнул.

— Вы следили за мной.

— Да.

— От корабля.

— Да.

— Почему?

— Позже.

За спиной Саар-Эна раздался яростный рев. Один из поднявшихся марканианцев двинулся к ним, но второй Саа повернул голову. Его отростки напряглись. Воздух между существами будто стал плотнее.

Марканианец остановился.

На стойке вспыхнул сигнал вызова станционной охраны.

Саар-Эн посмотрел на руку Андрея.

Впервые с момента их знакомства на лице древнего Саа появилось выражение, которое не требовало перевода.

Он не понимал.

И это испугало Андрея сильнее проломленной стены.

— Я его ударил, — произнес Андрей.

— Я видел.

— Не так.

— Именно так.

— Что это было?

— Не здесь.

— Я не умею…

— Андрей Вельский.

Голос в голове стал жестче.

— Если хотите получить ответы, сначала не позволяйте себя убить.

Саар-Эн положил длинную ладонь ему на плечо.

Прикосновение оказалось реальным и удивительно крепким.

Андрей попытался вырваться.

— Мой пистолет.

— Останется.

— Я им заплатил.

— Это заметно.

Саар-Эн развернул его к выходу.

Ноги снова перестали слушаться. Пол качнулся, боль в лице вернулась сразу со всех сторон, а перед глазами поплыли темные пятна. Если бы Саа не удержал его, Андрей упал бы.

Второй Саа продолжал прикрывать их от посетителей. В проломе кто-то склонился над неподвижным марканианцем. Со стороны входа уже приближались тяжелые шаги станционной охраны.

— Быстрее, — потребовал Саар-Эн.

— Я быстро не могу.

— Тогда будете перемещены медленно, но против воли.

Он почти потащил Андрея за собой.

Они покинули кабак за несколько мгновений до того, как в противоположном проходе появились вооруженные фигуры. Толпа сомкнулась за ними, чужие голоса вспыхнули с новой силой, а неоновая вывеска продолжила опрокидывать нарисованные сосуды на шестирукого посетителя, словно внутри не произошло ничего необычного.

Андрей один раз оглянулся.

За стойкой остался его пистолет.

В проломанной стене — марканианец, которого человек не должен был суметь сдвинуть даже с места.

Правая рука больше не светилась.

Но память о холоде под кожей никуда не исчезла.

Саар-Эн сильнее сжал его плечо и повел прочь.

Андрей подчинился.

Не потому, что понял произошедшее.

Потому что впервые за эту ночь испугался не чужой силы.

Своей.

Глава XI. Право сильного. Бесправие слабого.

Саар-Эн почти нес его.

Поначалу Андрей еще пытался идти сам. Он честно переставлял ноги, цеплялся свободной рукой за стены и каждый раз был уверен, что следующий шаг обязательно получится ровным. Станция немедленно доказывала обратное. Пол уходил в сторону, коридор наклонялся, а ноги, словно сговорившись, старались завязаться в узел.

После третьей попытки упасть Саар-Эн перестал делать вид, что просто поддерживает человека.

Одна его рука обхватила Андрея за спину, вторая подхватила под колени. Мир качнулся, пол внезапно оказался далеко внизу, и Вельский обнаружил себя на руках у существа, которое на вид было тоньше любого из корабельных техников.

— Я могу идти, — сообщил Андрей.

— Нет.

Ответ возник прямо в голове.

Саар-Эн даже не посмотрел на него.

Он двигался быстро. Длинные шаги почти не отдавались в теле, серебристые одежды скользили над полом, а гибкие отростки на затылке едва заметно покачивались в такт движению. Ни сбившегося дыхания, ни напряжения в руках, ни попытки перехватить неудобную ношу.

Это раздражало.

Андрей весил достаточно, чтобы вдвоем с Левиным они ругались всякий раз, когда приходилось вытаскивать из узла связи старые блоки аварийного питания. Саар-Эн же нес его так, будто подобрал с пола свернутую куртку.

Визуально Саа совершенно не подходил для подобного.

Высокий — да. Но слишком худой. Узкие плечи, вытянутые конечности, длинные пальцы, ни одного заметного бугра мышц под одеждой. Он не походил ни на жилистого бойца, ни на бодибилдера, ни даже на человека, который хоть раз добровольно заходил в тренировочный отсек. Рядом с Варх-Толлом Саар-Эн должен был казаться тонкой металлической веткой возле корабельной переборки.

Ветка, однако, несла взрослого мужчину и не испытывала никаких затруднений.

— Вы сильный, — пробормотал Андрей.

— Достаточно.

— Вы всегда так много рассказываете?

Саар-Эн промолчал.

Коридоры сменяли друг друга.

Сначала они шли по широкой галерее, где вдоль стен мерцали закрытые торговые витрины. Потом свернули в узкий переход с низким потолком. Оттуда попали в круглый зал, пересеченный несколькими прозрачными мостами, спустились на два уровня и снова оказались среди одинаковых темных дверей.

Поворот.

Еще один.

Подъем.

Длинный коридор, стены которого медленно меняли цвет вслед за ними.

Снова поворот.

Пьяный мозг Андрея пытался строить маршрут и быстро сдался. Через несколько минут он уже не понимал, идут они к «Гелиосу», от него или по кругу. Станция могла перевернуться вверх ногами, и Вельский заметил бы это только потому, что его начало бы тошнить в другую сторону.

Они не разговаривали.

Саар-Эн молчал.

Андрей не пытался снова развязать разговор.

Ему и без того было тесно в собственной голове.

Он все еще злился на марканианцев. Не на того, что лежал сейчас среди обломков стены кабака. Другого Андрей до сегодняшнего дня никогда не видел. Тот не приходил на «Гелиос», не убивал охранников, не пугал детей и не произносил речей о силе. Он просто пил в отвратительном заведении, пока в него не врезался пьяный человек. Потом пытался уйти. Предупреждал. Несколько раз давал Андрею возможность остановиться.

И все равно получил удар.

Ярость предназначалась Варх-Толлу и тем семерым, что вошли вместе с ним на корабль.

Но досталась тому, кто оказался рядом.

От этой мысли становилось противно.

Андрей злился на себя за то, что покинул склад. За то, что оставил Левина, капитана и остальных разгребать последствия. За то, что обменял табельное оружие на выпивку, ползал под стойкой и развлекал собой половину кабака.

Человечество Земли только должно было впервые сойти на Тарис.

Им еще предстояло доказывать, что они не дикари, не беженцы, которых можно распределить между сильными, и не случайно выживший груз с разбитого корабля. Воронцов сидел перед Советом с поврежденными ребрами и пытался добиться для людей права решать собственную судьбу. Левин спорил с представителями трех фракций. Белова спасала тех, кого еще можно было спасти. Рахманов и Тарновская держали разваливающийся «Гелиос» в рабочем состоянии.

А Андрей за несколько часов успел напиться, затеять драку и проломить чужим телом стену.

Прекрасное представление нового вида.

Если завтра по всей станции начнут рассказывать о людях Земли, запомнят не рассуждения Воронцова о самостоятельности.

Запомнят пьяного идиота.

Хуже всего было то, что часть Андрея все еще испытывала удовлетворение.

Он вспоминал мгновение удара. Белый свет вокруг кулака. Огромное тело, которое поднялось над полом. Лицо марканианца, впервые переставшее быть снисходительным.

Хотя бы один из них упал.

Мысль была мерзкой.

Она все равно возвращалась.

Саар-Эн свернул еще раз и внезапно остановился.

Андрей не сразу понял почему. Перед глазами продолжал двигаться коридор, а желудок по привычке готовился к очередному повороту. Саа поставил его на ноги возле стены. Колени тут же подогнулись.

— Я же говорил, — успел произнести Андрей.

Саар-Эн подхватил его и усадил на низкую конструкцию, выступавшую из пола.

Она могла быть скамьей. Или частью системы жизнеобеспечения. Или местом, на котором существа с другой анатомией откладывали яйца. Сейчас это не имело значения. Поверхность оказалась ровной, теплой и перестала двигаться после того, как Андрей несколько секунд смотрел на нее.

Саар-Эн сел рядом.

Длинные ноги пришлось вытянуть вперед. Он оперся ладонями о край скамьи, отростки на затылке опустились вдоль спины, кольца на них тихо звякнули.

Потом Саа тяжело вздохнул.

Совсем по-человечески.

Андрей повернул к нему голову.

— Устали?

— Нет.

— Тогда зачем вздыхать?

— Вы так делаете, когда не знаете, с чего начать.

— А вы знаете?

— Нет.

Несколько секунд они сидели молча.

Коридор был почти пуст. Где-то за стеной ровно гудели станционные механизмы. Вдоль потолка тянулась полоса мягкого зеленоватого света, периодически тускневшая, будто сооружение медленно дышало. Из дальнего прохода вышло маленькое многоногое существо, увидело их, остановилось и предпочло свернуть обратно.

Андрей провел языком по разбитой губе.

Боль немного отрезвляла.

— Вы следили за мной.

— Да.

— От самого корабля.

— Да.

— Двое.

— Да.

— И вам даже не стыдно.

Саар-Эн повернул к нему большие черные глаза.

— Нет.

— Почему?

— Вы могли погибнуть.

— Очень трогательно.

— Это не было проявлением заботы.

Андрей коротко рассмеялся и сразу поморщился. Разбитое лицо отозвалось болью.

— А чем тогда?

Саар-Эн не ответил сразу.

Его отростки медленно приподнялись. Два крайних качнулись в сторону, будто Саа прислушивался к чему-то, недоступному человеческим органам чувств.

— После Совета я ожидал действий Варх-Толла, — произнес он наконец.

Хмель отступил на мгновение.

Андрей выпрямился.

— Что?

— Я ожидал, что он проверит вас.

— Проверит?

— Да.

Перед глазами снова возник склад.

Тела под шкафами.

Рука погибшего охранника.

Дети, стоявшие в центре круга из марканианцев.

— Вы знали.

Саар-Эн чуть наклонил голову.

— Предполагал.

— Вы знали.

— Нет. Я понимал, что Варх-Толл не удовлетворен разговором. Не знал, где и как он поступит.

— Но знали, что поступит.

— Да.

Андрей поднялся слишком резко.

Коридор качнулся. Он ухватился за стену, переждал темную волну перед глазами и повернулся к Саа.

— И ничего не сказали.

— Не сказал.

— Не предупредили нас.

— Нет.

Каждый короткий ответ разжигал ярость сильнее оправданий.

— Он вошел на наш корабль.

— Я знаю.

— Он убил наших людей.

— Знаю.

— Там были дети!

Последнее слово отразилось от стен.

Саар-Эн не пошевелился.

— Знаю.

Андрей шагнул к нему.

— Вы могли это остановить.

— Возможно.

— Возможно?

— Если бы знал место, время и форму проверки.

— Вы могли остановить его до этого! На Совете. В доке. Где угодно. Предупредить охрану станции. Поставить своих людей у нашего шлюза.

— Тогда Союз Тихих Вод объявил бы, что берет вас под защиту без вашего согласия.

— И что?

— Это означало бы притязание.

— Мне плевать, как вы это называете!

— Варх-Толлу — нет.

Андрей замахнулся, сам не понимая зачем.

Не ударить. Даже сейчас у него хватило ума не пытаться ударить еще одного Саа. Просто выбросить руку в бессильном жесте, словно можно было схватить сказанное и швырнуть обратно.

— Люди погибли!

— Да.

— А вы рассуждаете о названиях!

— О последствиях.

— Каких еще последствиях?

Саар-Эн поднялся.

Теперь Андрей снова почувствовал разницу в росте. Саа возвышался над ним, тонкий, спокойный и совершенно неподвижный. В его лице не появилось ни угрозы, ни раздражения. Только кольца на одном из отростков едва слышно коснулись друг друга.

— Если бы мои бойцы встали у вашего шлюза до нападения, — сказал Саар-Эн, — Доминион счел бы корабль перешедшим под власть Союза. Если бы они открыли огонь по Варх-Толлу, три фракции начали бы спор не о погибших людях, а о нарушении равновесия. Если бы я предупредил только вас, он избрал бы другую проверку.

— Значит, лучше было позволить ему?

— Нет.

— Но вы позволили.

Саар-Эн помолчал.

— Я не остановил.

Разница существовала.

Сейчас Андрей ее ненавидел.

— Очень удобно.

— Нет.

— Для вас — удобно. Это же не ваши люди лежали на полу.

Отростки Саар-Эна напряглись.

Всего на мгновение.

— Когда-то лежали мои.

Голос в голове не стал громче, но Андрей замолчал.

— И что это меняет?

— Ничего.

Саар-Эн снова сел.

— Варх-Толл ценит силу. Его народ строит на ней договоры, власть и уважение. Он хотел получить вас как военный ресурс. Ваши слова на Совете не позволяли определить ценность. Поэтому ему потребовался реальный конфликт.

— Он устроил бойню.

— Для него это было испытанием.

— Для погибших, думаю, разница огромная.

— Для них разницы уже нет.

Андрей сжал кулаки.

Правая рука не засветилась. Ничего не произошло.

— Вы сейчас защищаете его?

— Объясняю.

— Не вижу разницы.

— Она есть.

Саар-Эн указал на свободное место рядом.

Андрей не хотел садиться.

Ноги решили иначе. Он опустился на край скамьи, продолжая смотреть в противоположную стену.

— Почему тогда вы пошли за мной?

— После проверки Варх-Толла последствия стали непредсказуемыми. Ваш корабль мог ответить. Доминион мог вернуться. Другие силы могли воспользоваться произошедшим. Вы покинули «Гелиос» один, с оружием и сильным намерением причинить вред.

— Вы и намерения чувствуете?

— Ваши было трудно не почувствовать.

— И что? Решили посмотреть, кого я убью?

— Решил не позволить другим убить вас до вашего ответа Совету.

Андрей повернулся.

— Вот теперь, значит, можно защищать?

— Наблюдать.

— Какая тонкая разница.

— Важная.

— Для кого?

— Для тех, кто еще жив. И вам еще придется научиться ее различать.

Слова попали точнее удара.

Андрей отвернулся.

Алкоголь снова поднялся теплой мутной волной. Вместе с ним вернулись усталость и ощущение, что мысли разбросаны в голове и не желают складываться в правильном порядке.

Он хотел обвинять Саар-Эна.

Хотел сказать, что древняя раса, строившая станции и умевшая влезать в чужой разум, могла найти способ остановить восемь убийц. Что все рассуждения о фракциях, равновесии и согласии были трусостью, прикрытой красивыми словами.

И все же где-то под яростью Андрей понимал: сейчас в нем говорит не здравый смысл. Алкоголь не придумал ни погибших, ни причин для гнева. Он лишь убрал все, что обычно мешало человеку превращать боль в обвинение и выбирать для него ближайшую цель.

Но за злостью постепенно проступала другая мысль.

Кто для них люди?

Случайно выжившие.

Новая раса, вылетевшая из Излома на покалеченном корабле.

Возможные партнеры.

Возможный ресурс.

Может быть, будущие союзники.

Пока даже не союзники.

Воронцов еще не дал окончательного ответа. Договор с Союзом Тихих Вод не был подписан. Долина Эссари оставалась предложением, а обещанная защита — частью условий, которые люди собирались принять на собственных основаниях.

Законы Тариса уже считали их существующими.

Требовали отвечать за поступки.

Запрещали нарушать порядок станции.

Позволяли предъявлять обвинения и просить Совет о разбирательстве.

Но ни одна сила еще не была обязана встать между людьми и теми, кто решил проверить их на прочность.

Право сильного.

Бесправие слабого.

— Если бы мы начали стрелять на складе, — тихо произнес Андрей, — они бы нас перебили?

Саар-Эн не стал утешать.

— Вероятнее всего.

— Всех?

— Тех, кто вошел бы в бой.

— А потом?

— Зависело бы от Варх-Толла.

— Он мог забрать корабль?

— Попытаться.

— Людей?

— Попытаться.

— И закон бы ему разрешил?

— Закон дал бы вашему капитану право обвинить его. Варх-Толлу — право назвать случившееся конфликтом. Совету — право решить.

— А до решения?

Саар-Эн посмотрел на него.

— Сильнее оказался бы тот, кто сохранил возможность действовать.

Андрей закрыл глаза.

Вот и весь закон.

Слова, которыми сильные объясняли друг другу, почему слабому следовало подождать.

Перед глазами снова возникли погибшие охранники.

Потом дети.

Маленькая девочка возле тела.

Марканианец в разрушенной стене.

Белая сфера вокруг кулака.

Желудок сжался.

Андрей успел только согнуться.

Его снова вырвало.

На этот раз выходить было почти нечему. Тело содрогалось, горло свело от горькой кислоты, из глаз потекли слезы. Андрей уперся ладонями в пол и несколько раз беспомощно вдохнул.

Саар-Эн не отодвинулся.

Не отвернулся.

Просто ждал.

В стене бесшумно открылась узкая панель. Из темноты выехал плоский уборочный аппарат, очень похожий на тот, что терпеливо стоял возле Андрея в кабаке. Он просканировал пол, издал недовольный сигнал и развернул гибкую систему очистки.

— Они за мной следят, — прохрипел Андрей.

— Они убирают.

— Даже хуже.

Робот быстро собрал жидкость, обработал поверхность прозрачным раствором и втянул манипуляторы. Панель открылась снова. Аппарат скрылся в стене, оставив после себя идеально чистый пол и слабый запах озона.

Андрей остался стоять на коленях.

— Вот теперь человечество точно произвело впечатление.

Саар-Эн опустился рядом.

Длинные пальцы появились возле лица Андрея.

Тот дернулся.

— Не лезьте мне в голову.

Рука остановилась.

— Я могу облегчить ваше состояние.

— Как?

— Изменить работу нервной системы. Ускорить расщепление и выведение веществ.

— А потом вы опять будете знать, что я ел в детстве?

— Нет.

— Вы умеете не читать?

— Да.

— В прошлый раз ваши люди тоже так говорили?

— В прошлый раз они не спрашивали.

Саар-Эн медленно развел пальцы, показывая, что не прикоснется без разрешения.

— Сейчас спрашиваю.

Андрей посмотрел на него.

Черные глаза ничего не обещали. На лице Саа почти не было выражения, а голос по-прежнему возникал непосредственно в сознании. Несколько часов назад одно прикосновение чужого разума заставило людей застыть в собственных телах. Тогда Андрей едва удержал внутри воспоминание о семье.

Сейчас голова раскалывалась, желудок пытался вывернуться, а мир то приближался, то отходил.

— Только алкоголь, — пробормотал он.

— Да.

— Остальное не трогать.

— Да.

— Если увидите что-нибудь постыдное…

— Вы уже показали достаточно.

Андрей поднял на него мутный взгляд.

Кольца на одном из отростков тихо звякнули.

Возможно, Саар-Эн попытался пошутить.

— Ладно, — выдохнул Андрей. — Делайте.

Длинные пальцы легли на виски.

Прикосновение оказалось прохладным.

Андрей приготовился к боли.

Ее не было.

Черные глаза Саар-Эна заполнили все поле зрения. В них не отражались лампы, стены или лицо человека. Только глубокая темнота, в которой медленно возникали серебристые точки. Они складывались в линии, линии — в круги, а круги расходились все дальше, словно Андрей смотрел не в чужие глаза, а в ночное небо над бесконечным океаном.

Он утонул.

Сознание не потерялось.

Наоборот.

Андрей внезапно почувствовал собственное тело целиком.

Слишком целиком.

Каждый удар сердца прокатывался по сосудам горячей волной. Легкие разворачивались внутри грудной клетки. Желудок сжимался пустым болезненным узлом. Где-то справа под ребрами появилось плотное тепло. Оно усилилось, потянулось вдоль живота, разошлось по спине и конечностям.

Мышцы задрожали.

Кожа покрылась потом.

Дыхание стало глубоким и быстрым.

Словно кто-то открыл внутри тела сотни незаметных заслонок и заставил организм работать сразу за несколько часов. Кровь понеслась быстрее. Туман в голове начал рассыпаться. Чужие напитки, до этого существовавшие одной тяжелой мутью, вдруг разделились на отдельные неприятные ощущения и начали уходить.

Андрей не видел воспоминаний.

Не чувствовал щупалец, перебирающих мысли.

Саар-Эн не шел глубже.

Он стоял у самой границы сознания и управлял тем, о существовании чего Андрей обычно не задумывался: частотой дыхания, ритмом сердца, работой сосудов, сложными цепочками реакций внутри печени и почек.

Прошло несколько минут.

Или несколько секунд.

Серебристые точки погасли.

Саар-Эн убрал руки.

Андрей моргнул.

Коридор перестал качаться.

Стены находились там, где им полагалось. Свет больше не оставлял длинных хвостов. Тошнота исчезла, мысли собрались, а язык снова помещался во рту. В теле осталась тяжелая усталость, разбитое лицо болело, костяшки правой руки ныли, но хмель исчез почти полностью.

Ощущение напоминало холодный душ после бессонной ночи, к которому кто-то добавил чашку такого крепкого кофе, что ложка могла бы стоять без помощи стенок.

Андрей медленно поднялся.

Ноги удержали.

Он сделал шаг.

Потом еще один.

— Ничего себе.

Саар-Эн тоже выпрямился.

— Лучше?

— Я трезвый.

— Почти.

— Как?

— Я вмешался в процессы, которыми ваш мозг управляет без вашего сознательного участия. Ускорил расщепление чужих соединений, заставил органы фильтрации работать интенсивнее и стабилизировал нервную систему.

Андрей потрогал распухшую губу.

— А лицо исправить не могли?

— Мог.

— И?

— Вы просили только алкоголь.

Андрей посмотрел на него.

— Вы издеваетесь.

— Учусь.

Из темноты в конце коридора отделилась высокая фигура.

Андрей не заметил, как она появилась.

Еще мгновение назад там находились только слабый свет и закрытые двери. Теперь к ним приближался второй Саа. Серебристая чешуя у него была темнее, почти серой, одежда плотно облегала вытянутое тело, а отростки на затылке не украшали кольца. Под левой рукой он держал знакомый предмет.

Андрей напрягся.

Потом узнал его.

Именно этот Саа встал в кабаке между ними и товарищами раненого марканианца. Он остался там, когда Саар-Эн уводил человека, и одним взглядом заставил двух великанов остановиться.

Темный Саа подошел ближе.

Протянул руку.

На длинной ладони лежал человеческий пистолет.

Энергетическая ячейка снова находилась на месте.

Андрей взял оружие.

Рукоять была теплой.

— Спасибо.

Темный Саа ничего не ответил.

Даже мысленно.

Он посмотрел на Саар-Эна.

Между ними не прозвучало ни слова, но отростки обоих пришли в движение. Темный качнул головой, Саар-Эн на мгновение закрыл глаза.

Затем его голос возник в сознании Андрея.

— Марканианец жив.

Вельский замер.

— Точно?

— Да.

— Он не двигался.

— Он находится в глубоком бессознательном состоянии. Медики прибыли вовремя. Повреждения тела значительны, но локализованы. Его восстановят.

Андрей посмотрел на свою правую руку.

— А голова?

Саар-Эн снова прислушался к безмолвному сообщению собрата.

— Небольшое повреждение памяти.

— Я стер ему память?

— Часть ближайших событий может быть утрачена.

— Насколько ближайших?

— Пока неизвестно.

— Это пройдет?

— Возможно.

Темный Саа чуть шевельнул пальцами.

Саар-Эн добавил:

— Если нет, марканианец переживет небольшую амнезию. Его народ переживал худшее.

— Очень утешительно.

— Это факт.

Андрей проверил предохранитель и убрал оружие в кобуру.

Только теперь, когда стало известно, что марканианец не умер, внутри что-то ослабло. Не исчезло. Вины оставалось достаточно. Но хотя бы к мертвым на складе не добавился тот, кого Андрей убил из-за чужих преступлений.

Правая ладонь продолжала ныть.

Он разжал пальцы.

В памяти снова вспыхнул свет.

Холод под кожей.

Белые нити.

Сфера, выросшая вокруг кулака.

Удар, который человеческое тело не могло произвести.

Саар-Эн повернулся к нему раньше, чем Андрей успел задать вопрос.

— Он не знает, — произнес Саа, кивнув в сторону собрата.

Темный Саа опустил голову и бесшумно отступил.

Через несколько шагов он свернул в боковой проход и скрылся.

Саар-Эн указал в направлении одного из коридоров.

— Я провожу вас к кораблю.

— Вы знаете дорогу?

— Да.

— Уже преимущество.

Они пошли рядом.

Теперь Андрей мог следить за поворотами, но маршрут от этого не становился понятнее. Сиар'Ваал строили слишком долго и слишком разные существа. Один участок состоял из плавных металлических дуг, другой был сложен из темного камня, третий напоминал внутренность гигантского механизма. Иногда коридоры соединялись под углами, которые человеческий глаз считал неправильными. Иногда проход разделялся на пять одинаковых ответвлений, и Саар-Эн без колебаний выбирал нужное.

Несколько минут они молчали.

Андрей ждал.

Саар-Эн тоже.

— Ну? — не выдержал Вельский.

— Что?

— Что это было?

— Не знаю.

— Прекрасно.

— Но могу предположить.

Андрей посмотрел на него.

— Предполагайте.

— Биофизическая мутация.

— Это должно было что-то объяснить?

— Изменение организма, позволяющее взаимодействовать с материей и энергией способом, недоступным большинству представителей вашего вида.

— Я ударил человека светящимся кулаком.

— Марканианца.

— Неважно.

— Для результата — важно.

— Хорошо. Я ударил марканианца светящимся кулаком и отправил его сквозь стену. Вы называете это биофизической мутацией.

— Да.

— У нас это называют магией.

— Можно так.

Андрей остановился.

— Вы сейчас серьезно?

— Да.

— Магия.

— Это слово короче.

— И глупее.

— Не всегда.

Саар-Эн продолжил идти. Андрею пришлось догонять.

— Вы же сами говорили о людях Магократии, — напомнил Саа.

— Я думал, это название.

— Название отражает часть их природы.

— Они колдуют?

— Они управляют процессами, которые вы пока не умеете измерять.

— То есть колдуют.

— Если вам так проще.

Андрей посмотрел на ладонь.

Она оставалась обычной.

Пять пальцев. Содранные костяшки. Тонкий след ожога, полученного еще во время аварии на «Гелиосе». Ничего, что могло вместить сферу размером с человеческую голову.

— Почему сейчас?

— Излом.

— Очень подробный ответ.

— Другого нет.

Саар-Эн поднял руку, и перед ними бесшумно разошлась прозрачная перегородка.

За ней начиналась высокая галерея. Внизу двигались грузовые платформы, над ними летели десятки ремонтных аппаратов. Где-то далеко сквозь внешнее окно виднелся край Тариса.

— Излом изменяет живое, — продолжил Саа. — Иногда разрушает. Иногда перестраивает. Иногда активирует то, что раньше не проявлялось. Ваш корабль прошел через область, о которой мы знаем мало. Многие погибли. Вы выжили.

— И у меня выросла магия.

— Возможно.

— А у остальных?

— Не знаю.

— У вас есть способ проверить?

— Есть способы искать изменения. Нет способа заранее определить все их проявления.

— То есть вы не уверены даже в том, что это Излом.

— Да.

Андрей невольно усмехнулся.

— Наконец-то честный ответ.

— Остальные тоже были честными.

— Но звучали увереннее.

Саар-Эн остановился у края галереи.

Внизу проплыла платформа с контейнером, внутри которого медленно вращалась голубая жидкость.

— Это гипотеза, Андрей Вельский. Ваш геном мог измениться. Могла измениться работа нервной системы. Возможно, организм научился собирать энергию из среды и направлять ее через движение. Возможно, способность существовала раньше, а переход лишь сделал ее доступной.

— Прекратите.

— Почему?

— Чем больше вы объясняете, тем меньше я верю.

Саар-Эн принял это без возражений.

Они снова пошли.

— Такое можно повторить? — спросил Андрей через несколько шагов.

— Вероятно.

— Как?

— Вы сделали это.

— Я был пьян.

— Это не метод.

— Я был зол.

— Это может быть условием.

— Отлично. Значит, мне нужно напиваться и искать марканианцев.

— Нет.

— Вы опять не поняли шутку.

— Понял. Она плохая.

Андрей покосился на него.

На лице Саа ничего не изменилось.

— Вы действительно учитесь.

Кольца тихо звякнули.

— Если способность развивать, — продолжил Саар-Эн, — она может стать управляемой. Вы научитесь вызывать эффект без боли, опьянения и потери контроля. Возможно, сможете изменять его форму и силу.

— А если не развивать?

— Неиспользуемые изменения угасают. Организм перестает тратить на них ресурсы. Через несколько циклов способность может ослабнуть или исчезнуть.

— Может.

— Да.

— Возможно.

— Вероятно.

— Удивительно точная наука.

— Мы говорим о явлении, которое наблюдали один раз.

На это ответить было нечего.

Андрей снова посмотрел на руку.

Развивать.

Слово звучало почти обычно. Как будто речь шла о навыке работы с новой системой связи или физической форме после долгой вахты. Тренироваться. Повторять. Исправлять ошибки.

Но для этого требовалось признать, что случившееся было реальным.

Что внутри него действительно появилось нечто, способное бросить трехметрового великана через стену.

И что это нечто принадлежало ему.

Андрей не был уверен, чего хотел больше.

Чтобы способность исчезла.

Или чтобы никогда больше не чувствовать себя беспомощным перед теми, кто называл силу единственным правом.

Разговор зашел в тупик.

Они шли молча.

Чем ближе становился доковый сектор, тем чаще встречались знакомые указатели. Переводчик личного терминала начал узнавать номера причалов. В воздухе появился запах нагретого металла и ремонтных составов. За прозрачными стенами двигались манипуляторы станции, удерживавшие поврежденный «Гелиос».

Саар-Эн замедлил шаг.

— Вы приняли решение.

Это не было вопросом.

Андрей сделал вид, что рассматривает проходившую мимо грузовую платформу.

— По поводу?

— Предложений Совета.

— Мы много чего обсудили.

— Чью поддержку вы признаете?

— Поддержка — слово широкое.

— Кому станете подчиняться?

Андрей повернул к нему голову.

— А вот это совсем другое слово.

— Для некоторых фракций — нет.

— Для людей — да.

Саар-Эн ждал.

Его черные глаза оставались неподвижными, но отростки на затылке медленно поднялись. Один вытянулся в сторону Андрея, не касаясь его, второй описал небольшую дугу. Любопытство. Вельский уже начинал узнавать это движение.

— Мы еще не передали официальный ответ, — сказал он.

— Знаю.

— Значит, дождитесь капитана.

— Я спрашиваю вас.

— А я не капитан.

— Но участвовали в решении.

— Допустим.

— Вы выбрали Долину Эссари.

Андрей споткнулся на ровном месте.

Саар-Эн не помог.

— Вы опять читаете мысли?

— Нет.

— Тогда откуда?

— Вы защищаете самостоятельность раньше, чем я спросил о территории.

— Это ничего не доказывает.

— Да.

— И мы не собираемся никому подчиняться.

Слова вырвались раньше, чем Андрей успел их остановить.

Отростки Саар-Эна приподнялись еще выше.

— Я не это имел в виду.

— Вы именно это имели в виду.

— Мы хотим принимать решения сами. Это нормально для любого разумного народа.

— Не для любого.

— Для нашего.

— Значит, вы примете помощь Союза, но не власть Союза.

— Я такого не говорил.

— Да.

— Мы готовы сотрудничать. Обмениваться знаниями. Помогать тем, чем можем. И если нам предоставят место, мы…

Андрей остановился.

Саар-Эн смотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Вы создадите собственное поселение.

— Возможно.

— Со своими законами.

— Может быть.

— И со временем потребуете признать вас отдельной силой.

— Очень богатое воображение.

— Нет.

Кольца на отростках звякнули.

Саар-Эн не улыбался. Его лицо вообще едва ли было способно на человеческую улыбку. Но любопытство стало таким явным, что Андрей почувствовал себя существом, которое только что самостоятельно выбралось из лабораторной клетки и теперь решало, какую еще деталь оборудования разобрать.

— Вы этого ожидали, — сказал Андрей.

— Допускал.

— Поэтому Союз предложил Эссари?

— Ответит ваш капитан. Потом отвечу я.

— Удобно.

На этот раз Андрей не сдержал усмешки.

Они вышли к доковому переходу.

За широким прозрачным окном находился «Гелиос».

Ремонтные фермы окружали корабль со всех сторон. В нескольких местах внешний корпус уже закрыли новыми пластинами, заметно отличавшимися цветом от старой обшивки. Вдоль поврежденного борта двигались чужие аппараты. Один удерживал секцию брони, второй наносил светящийся состав, третий проходил по шву тонким лучом. Человеческий корабль выглядел так, будто его собирали заново из собственных обломков.

Возле шлюза дежурили двое охранников.

Увидев Андрея, один шагнул вперед.

— Вельский? Вы где были?

— Долго объяснять.

Охранник посмотрел на его лицо.

Потом на Саар-Эна.

Рука легла на оружие, но не подняла его.

— Вам нужна Белова.

— Сам догадался.

Андрей приложил терминал к панели шлюза.

Саар-Эн остановился в нескольких шагах.

— Здесь мы расстанемся, — прозвучал его голос.

— Вы уверены, что мне можно идти самому?

— Теперь да.

— Спасибо. За… — Андрей поискал подходящее слово. — За то, что вытащили.

— Я не позволил последствиям стать хуже.

— Можете хоть раз просто принять благодарность?

— Могу.

— И?

— Принимаю.

Андрей покачал головой.

Коммуникатор на запястье заверещал.

Сигнал был внутренним, срочным и адресным.

Левин.

Андрей коснулся приема.

— Вельский на связи.

В ответ раздалось тяжелое дыхание.

— Андрей, — голос Левина звучал глухо, будто он говорил из-под пола. — Где тебя носит?

— У шлюза. Что случилось?

— Срочно в кабинет Беловой. Немедленно. Здесь…

Что-то с грохотом ударило по металлу.

Левин выругался.

На заднем плане вскрикнула женщина.

Потом раздался выстрел.

Еще один.

Связь заполнил резкий треск.

— Сергей Павлович!

— Не лезь… — донеслось сквозь помехи. — Стой! Рахманов, сле…

Удар.

Сигнал оборвался.

Андрей уже бежал.

Створки шлюза не успели разойтись полностью. Он протиснулся между ними, ударился плечом о край и помчался по переходу. Охранник что-то крикнул вслед. Второй попытался связаться с центральным постом.

Андрей не слушал.

Только возле первой переборки он заметил движение справа.

Саар-Эн бежал рядом. Не спросил разрешения. Не объяснил.

Просто сорвался с места следом и теперь двигался почти бесшумно, легко подстраиваясь под человеческий шаг.

— Там опасно! — выдохнул Андрей.

— Знаю.

Они ворвались на «Гелиос».

Первый охранник у внутреннего поста поднял голову. Увидел Андрея, затем высокого Саа за его спиной. На лице мелькнуло удивление.

Он не остановил их.

В следующем коридоре навстречу попались двое техников. Один прижался к стене, освобождая дорогу, второй проводил Саар-Эна долгим взглядом.

Никто не спросил, почему чужак без сопровождения бежит по человеческому кораблю.

Никто не поднял тревогу.

Даже у медицинского сектора боец внутренней охраны только распахнул перед ними поврежденную дверь и указал направление.

Андрей заметил это.

Не успел понять.

Кабинет Беловой находился за малой операционной.

Из коридора уже были видны следы боя.

Одна панель стены провалилась внутрь. По потолку тянулась черная полоса от энергетического разряда. На полу лежал перевернутый медицинский контейнер, вокруг рассыпались ампулы и инструменты. Из-за закрытой двери доносился скрежет металла, тяжелое дыхание и короткие удары.

Андрей выхватил пистолет.

Панель не реагировала.

Он ударил ладонью по аварийному замку.

Дверь разошлась на несколько сантиметров и застряла.

— Левин!

Изнутри что-то врезалось в створку.

Щель стала шире.

Андрей сунул в нее пальцы и потянул. Поврежденный механизм сопротивлялся. Рядом легли длинные ладони Саар-Эна.

Одного движения оказалось достаточно.

Створки с визгом разошлись.

Андрей ввалился внутрь.

И остановился.

Кабинет Беловой был разгромлен.

Рабочий стол перевернут. Шкаф с препаратами разбит. В воздухе висела мелкая стеклянная пыль, пахло озоном, кровью и горелой изоляцией. Одна лампа мигала, выхватывая из полумрака отдельные части происходящего.

Воронцов лежал у стены.

Капитан сполз на пол, неестественно запрокинув голову. Опорная скоба, удерживавшая поврежденное плечо, сорвалась. Рядом валялся его стакан, по полу растекалась темная жидкость. Глаза были закрыты.

Рахманов обеими руками удерживал чужое запястье.

Левин вцепился существу в плечи и тянул назад.

Вместе они почти ничего не могли сделать.

Существо стояло посреди кабинета.

По форме оно напоминало человека.

Две руки. Две ноги. Голова, плечи, грудная клетка. Но на этом сходство заканчивалось. Тело состояло из гладких темно-серебристых пластин, разделенных тонкими светящимися швами. Лица не было — только выгнутая маска с двумя узкими белыми линиями вместо глаз.

Между пластинами клубилась дымка.

Внутри металлической оболочки двигалось нечто светящееся, плотное и одновременно лишенное формы. Фиолетово-белые потоки собирались под прозрачными участками корпуса, расходились по конечностям и снова стекались к груди. Будто скафандр был наполнен живым туманом.

Одна рука существа держала Белову за горло.

Доктор висела над полом.

Пальцы вцепились в металлическое запястье, лицо покраснело, ноги беспомощно били по столу. Она пыталась вдохнуть и не могла.

— Отпусти ее! — закричал Андрей.

Существо повернуло голову.

Белые линии на маске вспыхнули.

Левин дернул сильнее.

— Стреляй!

Андрей поднял пистолет.

В прицеле оказалась спина Левина.

За ней — металлическая голова.

За головой — Белова.

Все снова повторялось.

Чужак.

Человек в его руках.

Оружие, которое нельзя применить, не рискуя убить своего.

Андрей шагнул в сторону, пытаясь найти угол.

Существо повело свободной рукой.

Левина отбросило.

Он перелетел через кабинет, ударился о стену и рухнул рядом с Воронцовым. Рахманов удержался еще мгновение. Металлический локоть ударил его в грудь. Воздух вышел из легких, пальцы разжались, но навигатор снова бросился вперед и обхватил чужака поперек корпуса.

Тот не сдвинулся.

Белова перестала бить ногами.

— Корлианец!

Голос Саар-Эна ворвался в голову Андрея.

Не спокойный.

Не холодный.

Впервые он прозвучал как крик.

Андрей краем глаза увидел Саа возле двери. Саар-Эн вытянул руку. Отростки на затылке напряглись, кольца задрожали. Воздух вокруг металлического существа дрогнул.

Корлианец на мгновение замер.

Пластины на его теле заскрежетали, словно невидимая сила сдавила оболочку со всех сторон.

Но пальцы на горле Беловой не разжались.

— Вырви тело из оболочки!

— Как?!

— Так же, как ударил!

Андрей не понимал.

Некогда было понимать.

Лицо Беловой начало синеть.

Рахманов бил рукоятью пистолета по металлическому локтю. Левин пытался подняться. Воронцов не двигался.

Внутри прозрачного участка груди чужака клубилась светящаяся дымка.

Тело.

Не металл.

То, что находилось внутри.

Андрей отбросил пистолет.

Вытянул руки.

Ничего не произошло.

— Я не умею!

— Ухватись!

— За что?

— За него!

Белые линии на лице корлианца повернулись к Андрею.

Он почувствовал давление.

Не такое, как ментальное сканирование Саа. Холодное, физическое, будто невидимая ладонь легла на грудь и начала медленно сжимать ребра.

Андрей посмотрел внутрь оболочки.

На дымку.

На плотный свет под металлической грудиной.

И мысленно ухватился.

Сначала показалось, что пальцы погрузились в ледяную воду.

Хотя между ним и существом оставалось несколько метров.

Потом внутри чужой груди возникло сопротивление.

Живое.

Скользкое.

Оно дернулось, пытаясь уйти глубже в оболочку, растеклось по плечам и шее. Андрей сжал воображаемые пальцы сильнее.

Холод снова прошел под кожей.

От плеч к локтям.

От локтей к ладоням.

По рукам побежали тонкие серебристые линии.

— Держи! — голос Саар-Эна ударил в сознание.

Андрей держал.

Белый свет вспыхнул вокруг пальцев.

На этот раз не сферой.

Он вытянулся тонкими нитями, уходящими в пространство перед человеком. Нити почти невозможно было увидеть прямо, но в клубящейся пыли они оставляли светящиеся следы. Те протянулись к груди корлианца и исчезли между пластинами.

Существо дернулось.

Белова упала на пол.

Рахманов успел подхватить ее и оттащить в сторону.

Корлианец развернулся к Андрею всем корпусом.

Металлическая рука поднялась.

Саар-Эн резко сжал пальцы.

Воздух загудел. Рука остановилась в середине движения. Пластины на ней задрожали, швы вспыхнули фиолетовым.

— Сейчас!

Андрей развел руки.

Будто разрывал тяжелые створки.

Металлическая грудина корлианца прогнулась.

Послышался скрежет.

Пластины сопротивлялись. Внутренние крепления выгибались, возвращая их на место. Светящиеся нити вокруг рук Андрея задрожали и начали рваться.

Он вспомнил склад.

Мертвых охранников.

Свою неспособность что-либо сделать.

Вспомнил марканианца, пролетевшего через стену.

Холод превратился в боль.

— Откройся! — прохрипел Андрей.

Он рванул сильнее.

Белый свет залил кабинет.

Грудная клетка оболочки разошлась.

Не аккуратно.

Две пластины вывернуло наружу, центральную опору разорвало, внутренние тяги лопнули с сухим треском. Из открывшегося корпуса хлынула фиолетово-белая дымка.

Корлианец качнулся.

Андрей почувствовал, как нечто внутри пытается удержаться за оболочку. Оно цеплялось за металл, растекалось по конечностям, собирало себя обратно.

Он снова свел воображаемые пальцы.

Ухватил.

И потянул.

Энергетическая сущность вырвалась наружу.

На мгновение над раскрытой грудью возник человеческий силуэт, сотканный из плотного сияния и темного дыма. У него не было лица. Только две яркие точки там, где должны находиться глаза, и длинные потоки вместо рук.

Силуэт изогнулся.

По кабинету прокатился звук, похожий на треск перегруженного передатчика.

Потом свет рассыпался.

Фиолетовые нити ударились о стены, вспыхнули и погасли. Дымка стала прозрачной, распалась на клочья и исчезла в воздухе.

Металлическая оболочка осталась стоять.

Еще секунду.

Затем белые линии на лице потухли.

Тело рухнуло на колени и с грохотом повалилось вперед.

Наступила тишина.

Андрей смотрел на собственные руки.

Свет исчезал медленно. Тонкие полосы втягивались под кожу, холод отступал к локтям, оставляя после себя дрожь и сильную слабость. Пальцы не слушались.

Белова лежала на полу и судорожно втягивала воздух. Рахманов придерживал ее за плечи, что-то спрашивал, но она пока не могла ответить. Левин, держась за бок, подползал к ним.

Саар-Эн стоял возле двери.

Его отростки были напряжены, черные глаза не отрывались от пустой оболочки.

У стены кто-то застонал.

Воронцов пошевелился.

Капитан медленно поднял голову, мутным взглядом обвел разгромленный кабинет, увидел Белову, Левина, Рахманова, Саар-Эна и развороченное металлическое тело посреди пола.

— Это что такое было? — раздался его слабый хрипящий голос.

Глава XII. Первый шаг на пути к независимости.

— Я, конечно, черт его знает, что это было, — первым нарушил тишину Левин, — но, кажется, Андрей у нас в джедая превращается.

Воронцов посмотрел на него.

Потом на развороченную металлическую оболочку.

Потом на Вельского, все еще стоявшего посреди кабинета с разведенными руками.

— В кого?

— Долго объяснять.

Капитан попытался вдохнуть.

Вместо вдоха грудь свел бешеный кашель. Воронцов согнулся, прижал здоровую руку к поврежденным ребрам и несколько раз с трудом втянул воздух. Каждый новый спазм отдавался во всем теле. Сорванная поддерживающая скоба беспомощно мигала возле плеча, предупреждая о смещении фиксаторов, перегрузке сердца и еще нескольких нарушениях, которые сейчас никто не собирался читать.

— Не вставайте, — прохрипел Рахманов.

Воронцов уже уперся ладонью в стену.

— Поздно.

Он подтянул под себя одну ногу, затем вторую и кое-как поднялся. На несколько секунд капитан замер, пережидая головокружение. Лицо побелело, на висках выступил пот, но он остался стоять.

Андрей почти не смотрел на него.

Белова не приходила в себя.

Доктор лежала на полу возле опрокинутого стола. На шее быстро проступали темные следы металлических пальцев. Грудь поднималась неровно, с длинными паузами между вдохами. Рахманов поддерживал ее голову одной рукой, второй пытался открыть раскладную аптечку.

Пальцы не слушались.

Он дважды промахнулся мимо замка, выругался и ударил ладонью по аварийному фиксатору. Крышка распахнулась. Внутри загорелся диагностический экран, выдвинулись датчики и несколько инъекторов.

— Елена Сергеевна, — позвал Рахманов. — Слышите меня?

Белова не ответила.

Он приложил сенсор к ее шее.

Экран мигнул желтым.

— Пульс есть. Дыхание слабое. Насыщение падает.

Рахманов достал дыхательную маску, прижал к лицу женщины и включил подачу кислорода. Мягкая камера расправилась. Несколько секунд устройство работало, затем издало предупреждающий сигнал.

Ничего не изменилось.

— Давай же, — прошептал Рахманов.

Он выбрал на панели стимулирующий состав. Аптечка запросила подтверждение, получила его и ввела препарат в шею Беловой.

Женщина едва заметно дернулась.

Глаза не открылись.

— Почему она не приходит в себя? — спросил Андрей.

— Я не знаю.

В голосе Рахманова впервые прозвучал страх.

Не раздражение навигатора, столкнувшегося с поломкой. Не усталость человека, который пережил слишком многое за одни сутки. Настоящий, плохо скрываемый страх за того, кого он привык считать способным справиться с любой чужой смертью.

Он снова посмотрел на экран.

— Кислород идет. Сердце работает. Она должна…

Белова не двигалась.

Андрей повернулся к двери.

Саар-Эн все еще стоял там.

Высокий Саа смотрел не на пустую оболочку корлианца и не на свет, окончательно погасший между разорванными пластинами. Его черные глаза были направлены на Белову.

— Саар-Эн!

Собственный голос показался Андрею слишком громким.

— Помогите ей!

Саа пришел в движение раньше, чем Вельский закончил.

Он пересек разгромленный кабинет, опустился возле женщины и отстранил дыхательную маску. Рахманов схватил его за запястье.

— Что вы делаете?

Саар-Эн посмотрел на человеческую руку.

Рахманов разжал пальцы.

— Если можете помочь — помогайте.

Длинные ладони легли на голову Беловой. Два пальца Саар-Эн прижал к вискам, еще два — к основанию черепа. Отростки на затылке поднялись и замерли. Серебристые кольца перестали звенеть.

Андрей ждал, что все снова растянется на несколько минут.

Саар-Эну понадобилось одно мгновение.

Белова резко вдохнула.

Не так, как человек, которого только что душили.

Скорее так, будто ее вырвали из глубокого сна громкой командой «Рота, подъем!».

Женщина села.

Рахманов едва успел придержать ее за спину. Дыхательная маска слетела, датчики аптечки оторвались от кожи. Белова широко раскрыла глаза и несколько раз быстро вдохнула. Расфокусированный взгляд пробежал по разбитым шкафам, перевернутому столу, лежавшей на полу оболочке, Андрею, Воронцову и Левину.

Потом остановился на Саар-Эне.

Саа все еще находился совсем близко.

Его пальцы лежали возле ее виска.

Белова не задала ни одного вопроса.

Просто сжала кулак и ударила.

Левин успел раньше.

Он перехватил ее запястье в нескольких сантиметрах от лица Саар-Эна, потянул руку вниз и другой ладонью коротко ударил женщину по щеке.

Звук получился звонким.

Все замерли.

Белова медленно повернулась к нему.

— Вы…

— Пришли в себя? — спросил Левин.

— Вы меня ударили.

— Значит, пришли.

— Сергей Павлович…

— Этот долговязый вас спас. Железяка пыталась задушить. Вельский ее вскрыл. Рахманов чуть не сломал об нее обе руки. Капитан снова нарушил все медицинские предписания. Я получил стеной по спине. Все свои. Противник лежит на полу. Можно не драться.

Белова посмотрела на Саар-Эна.

Потом на раскрытую оболочку.

Подняла руку к шее и нащупала следы пальцев.

Память вернулась.

Это было видно по ее лицу.

Ярость исчезла первой. За ней растерянность. Затем появился тот самый сосредоточенный взгляд врача, который оценивал собственное состояние так, словно оно принадлежало очередному пациенту.

— Я не дышала, — произнесла она.

— Некоторое время, — ответил Рахманов.

— Сколько?

— Не знаю.

— Почему я сижу?

Левин указал на Саар-Эна.

— Он что-то сделал.

Белова подняла взгляд.

— Что именно?

— Восстановил работу дыхательного центра, — прозвучал голос Саа в сознании людей. — Устранил спазм. Вернул связь между сознанием и телом.

Женщина осторожно пошевелила пальцами.

— Без разрешения.

— Вы не могли его дать.

— Логично.

Она снова посмотрела на Левина.

— А вот вам разрешения бить меня никто не давал.

— Вы собирались ударить посла.

— Это не дает вам права.

— Если хотите, можете оформить жалобу.

— Оформлю.

Левин с явным облегчением выдохнул.

— Теперь точно пришла в себя.

Рахманов все еще держал Белову за плечо.

Она заметила.

— Я уже могу сидеть сама.

— Вижу.

Он не убрал руку.

Белова ничего больше не сказала.

Воронцов сделал несколько шагов от стены. Под ногой хрустнуло стекло. Капитан посмотрел на пустую оболочку корлианца, затем на распахнутую дверь, которую теперь удерживал только погнутый нижний привод.

— Кто-нибудь объяснит мне произошедшее с начала?

— Могу объяснить с середины, — сказал Левин.

— Почему с середины?

— Потому что начало пропустил.

— Тогда говорите то, что видели.

Старший оператор осторожно ощупал затылок. На пальцах осталась кровь, но рана выглядела неглубокой.

— Я шел по коридору и пытался найти нашего блудного связиста.

Андрей отвел взгляд.

— Зачем? — спросил Воронцов.

— Хотел убедиться, что он не совершает ничего необдуманного.

Все посмотрели на разбитое лицо Вельского.

Левин вздохнул.

— Как выяснилось, поздно.

— Продолжайте.

— Внутренний коммуникатор «Гелиоса» его не находил. Я решил, что Андрей где-то в доках или уже вышел на станцию. Позвал охрану, передал его данные и пошел сюда, потому что хотел заодно проверить, удалось ли доктору наконец привязать вас к койке.

— Не удалось, — сказал Воронцов.

— Это я тоже выяснил. Проходил мимо кабинета и услышал шум. Сначала подумал, что Елена Сергеевна выполняет обещание лечить вас физически, если убеждение не поможет.

Белова посмотрела на него.

— Я же сказал — сначала подумал. Потом из комнаты вылетел прикроватный столик.

Левин указал на коридор.

Там, возле противоположной стены, действительно лежала смятая конструкция. Один край врезался в обшивку, колеса сорвало, а на столешнице остался глубокий след металлической ладони.

— Он ударил в дверь, выбил нижний привод и вывернул одну створку в коридор. Сам вылетел следом. После этого аккуратно заглядывать стало поздно.

— И вы вошли, — сказал Воронцов.

— Побежал. Внутри Елена Сергеевна и Рахманов пытались справиться с этой железякой.

— Корлианкой, — поправила Белова.

Левин посмотрел на лежавшее тело.

— На Совете я видел, как выглядят корлианцы. В тот момент меня это беспокоило меньше всего. У нее рука была на шее доктора. Рахманов висел на второй. Я присоединился.

— А я?

— Вы к этому моменту уже видимо получили коварный удар от стены.

Воронцов нахмурился.

— Не помню.

— Повезло. Выглядело недостойно.

— А потом?

— Потом мы поняли, что втроем не можем сдвинуть ее даже на шаг. Я снова вызвал Андрея, как последний контакт. К этому времени он, видимо, уже подошел к кораблю, и сеть наконец нашла терминал. Договорить не успел.

Левин коснулся бока и поморщился.

— Дальше появились Вельский и Саар-Эн. Андрей выбросил свой новый фокус. Корлианка закончилась.

— Я не уверен, что она закончилась, — тихо сказал Андрей.

Все посмотрели на пустую оболочку.

Фиолетовой дымки внутри больше не было.

Только в раскрытой груди иногда проскакивала слабая электрическая искра.

Саар-Эн поднялся.

Он сделал это бесшумно и направился к выходу.

— Стоять, — сказал Воронцов.

Саа остановился.

Медленно повернул голову.

— Вы хотите уйти? — спросил капитан.

— Это внутреннее дело людей.

— Уже нет.

— Нападавшая была корлианкой.

— Именно поэтому уже нет.

Саар-Эн посмотрел на Белову, будто убеждался, что она способна говорить самостоятельно.

— Мое присутствие может изменить ваш рассказ.

— Ваше отсутствие ничего не исправит, — ответил Воронцов. — Останьтесь.

Саа не двинулся.

— Это приказ? — спросил он.

— Просьба капитана корабля, на котором вы находитесь без официального разрешения.

— Тогда вам следует потребовать, чтобы я ушел.

— Следовало бы. Но, во-первых, мы обязаны вам жизнями. Уже дважды. Ваш народ вытащил «Гелиос» после Излома. Сейчас вы вернули нашего врача и помогли остановить существо, с которым мы не могли справиться.

Саар-Эн чуть опустил голову.

— Во-вторых, — продолжил Воронцов, — когда разберемся с нападением, я хочу поговорить с вами как с голосом Союза Тихих Вод. Не через Совет, посредника и примитивное радио. Лично.

— Вы приняли решение.

— Принял.

— Тогда останусь.

Саар-Эн отошел в дальний угол кабинета.

Свободных стульев там не было. Один лежал под разбитым шкафом, второй согнулся возле стены, а прикроватный столик покинул помещение раньше большинства участников разговора. Саа опустился прямо на пол. Скрестил длинные ноги, положил ладони на колени и выпрямил спину.

Поза напоминала человеческую медитацию.

Если бы человек, занимавшийся йогой, имел рост два с половиной метра, серебристую чешую и несколько гибких отростков на затылке.

— Удобно? — спросил Левин.

— Да.

— Завидую.

Белова попыталась подняться.

Рахманов не позволил.

— Сидите.

— Мне нужно проверить капитана.

— Капитан подождет.

Воронцов кивнул.

— Редкий случай, когда полностью согласен.

Белова посмотрела на обоих и, очевидно, решила, что спорить можно после того, как перестанет двоиться потолок.

Она оперлась спиной о стену.

— Хорошо. С чего начать?

— С двери, — сказал Воронцов. — Как корлианка вошла на корабль и оказалась здесь?

— Не знаю.

— Вы ее впустили?

— Нет.

— Она представилась?

— Нет.

— Тогда почему вы уверены, что это была женщина?

Белова указала на оболочку.

— Говорила о себе в женском роде. И голос переводчика был женским. Если у корлианцев это означает не то же, что у людей, претензии к их языку.

Саар-Эн не стал поправлять.

— Я проверяла отчеты по лечению пострадавших, — продолжила Белова. — Капитан лежал в соседней части кабинета. Временно и исключительно потому, что потерял достаточно крови, чтобы перестать спорить.

— Я не переставал, — сказал Воронцов.

— Поэтому временно.

Она коснулась шеи и поморщилась.

— Я услышала, как открылась дверь. Решила, что кто-то из медиков принес новые данные. Когда подняла голову, она уже стояла здесь.

— С сигналом допуска? — спросил Левин.

— Нет.

— Взлом?

— Панель ничего не показала. Ни открытия, ни ошибки. Будто дверь вообще не двигалась.

Воронцов посмотрел на Андрея.

Тот вспомнил металлические сферы, которые видел вокруг головы Лиары на Совете.

И рой, о существовании которого никто из людей еще не знал.

— Что она сказала?

Белова закрыла глаза, восстанавливая разговор.

— Сначала спросила, сколько лет я проживу.

— Очень вежливое знакомство, — заметил Левин.

— Я решила, что переводчик ошибся. Ответила, что это зависит от обстоятельств. Она сказала, что обстоятельства уже сложились. Что путь в нашу Вселенную может быть найден через сто лет. Через триста. Через тысячу. Для нее эти сроки имели значение только как объем работы. Для меня — как доказательство того, что я не увижу результата.

Андрей невольно посмотрел на Саар-Эна.

Тот сидел неподвижно.

— Она знала, что мы хотим вернуться, — продолжила Белова. — Знала о решении сохранить программу поиска. Знала, что Конкордат не получил доступ к людям и системам корабля. И предложила мне дождаться.

— Каким образом? — спросил Рахманов.

— Глубокий сон.

— Анабиоз?

— Ближайшее человеческое слово. Она назвала это консервацией сознания и тела. Корлианцы использовали технологию в далеком прошлом для полетов через Варп, когда их корабли еще не умели защищать сущность от продолжительного перехода. Организм погружается в состояние, при котором почти не стареет. Спящего можно сохранить на столетия.

— Корлианцы не имеют организма, — заметил Андрей.

— Сейчас. Судя по ее словам, технология появилась раньше их нынешней формы. Или была создана для других рас.

— Она предложила усыпить вас? — спросил Воронцов.

— Да. Сейчас. А разбудить тогда, когда Конкордат найдет способ вернуться к нашим родным планетам.

В кабинете стало тихо.

Андрей представил закрытую камеру.

Человека, лежавшего внутри, пока снаружи сменяются поколения. Пока в Долине Эссари вырастают города, «Гелиос» превращается в памятник, а люди Земли становятся строчкой в чужой истории. Потом крышка открывается. Белова просыпается и узнает, что путь найден.

Или что ждать больше незачем.

— Она могла это сделать? — спросил он.

Белова посмотрела на Саар-Эна.

Ответил Саа:

— Корлианские технологии сохранения существуют. Я не знаю, обладала ли ими нападавшая и могла ли исполнить обещание.

— То есть могла лгать, — сказал Левин.

— Да.

— А могла говорить правду.

— Да.

Воронцов повернулся к Беловой.

— Что потребовала взамен?

Доктор не ответила сразу.

Пальцы Рахманова на ее плече сжались.

— Людей.

Одного слова оказалось достаточно, чтобы температура в кабинете словно упала.

— Каких людей? — спросил капитан.

— Любых. Но живых. Прошедших через Излом вместе с «Гелиосом».

— Сколько?

— Она не назвала число.

— Вы спросили?

Белова кивнула.

— Ответила, что количество будет зависеть от устойчивости материала и повторяемости результатов.

Левин перестал улыбаться.

— Материала?

— Именно так она назвала людей.

— Для чего?

— Конкордат хочет изучить, как переход через Излом повлиял на нашу расу. Не корабль. Не остаточные поля на броне. Нас. Наши ткани, нервную систему, геном, сознание. Их интересует, почему часть людей выжила, почему некоторые получили изменения и какие пределы этих изменений.

Все посмотрели на Андрея.

Он медленно опустил руки.

Белова продолжила:

— Я спросила, будут ли люди возвращены.

— И? — произнес Рахманов.

— Она сказала, что возвращение образцов не является обязательным условием исследования.

Голос доктора стал ровным.

Слишком ровным.

— Потом объяснила, что часть процедур несовместима с дальнейшей жизнью. Но полученные данные могут принести пользу множеству рас. По ее словам, несколько человеческих жизней — разумная цена за знание, способное спасти миллионы.

— Очень благородно, — сказал Левин.

Никто не принял слова за шутку.

Воронцов медленно выпрямился.

— И вас выбрали потому, что вы врач.

— Потому что я нахожусь рядом с вами. Потому что люди корабля мне доверяют. Она сказала, что я лучше других понимаю ценность жертвы ради общего спасения и смогу убедить командование выделить тех, чья потеря нанесет кораблю наименьший вред.

Рахманов убрал руку с плеча Беловой.

Только для того, чтобы сжать кулак.

— Что вы ответили?

— Сначала вежливо отказалась.

— Почему сначала?

— Потому что она не ушла.

Белова открыла глаза.

В них больше не было растерянности.

— Я сказала, что ни один человек не будет передан без добровольного согласия. Она ответила, что добровольность — полезное правило для устойчивых обществ, но не должна мешать необходимым исследованиям. Я попросила покинуть кабинет. Она предложила увеличить цену.

— Что еще? — спросил Андрей.

— Доступ к медицине Конкордата. Восстановление поврежденных органов. Продление жизни. Методы сохранения памяти после смерти тела. Все, что могло бы заинтересовать врача.

— И вас не заинтересовало?

Белова повернула к нему голову.

— Заинтересовало.

Ответ прозвучал неожиданно.

— Я врач, Андрей. Конечно, меня заинтересовали технологии, способные спасать людей. На несколько секунд я даже начала думать, что часть знаний можно получить без выполнения их условий. Потом она снова назвала людей материалом.

Доктор посмотрела на раскрытую оболочку.

— После этого я попросила ее уйти менее вежливо.

— И она угрожала, — сказал Воронцов.

— Да.

— Чем?

— Сказала, что отказ не изменит потребности Конкордата. Только способ получения образцов. Если люди выберут Союз и закроют доступ к исследованиям, в следующий раз корлианцы договорятся с марканианцами. Доминион войдет на корабль, а Конкордат укажет, кого забрать.

Перед глазами Андрея снова возник склад.

Восемь громадных фигур.

Дети в кольце брони.

Люди, вынужденные освобождать проход.

— Она употребила слово «рабство»? — спросил Левин.

— Я спросила прямо. Она ответила, что юридическое название положения не имеет значения, если испытуемые не смогут отказаться.

— Значит, рабство.

— Да.

— Ради науки.

— Да.

Воронцов посмотрел на Саар-Эна.

— Это обычный способ переговоров Конкордата?

— Нет.

— Но возможный.

— Да.

— Лиара знала?

— Не могу ответить.

— Не знаете или не хотите?

Отростки Саар-Эна едва заметно напряглись.

— Не знаю.

Воронцов принял ответ.

— Что произошло дальше?

Белова указала на разбитый шкаф.

— У меня там лежал пистолет.

Левин закрыл глаза.

— Елена Сергеевна.

— Она угрожала отдать людей тем, кто уже убил наших охранников.

— Я ничего не сказал.

— Ваше лицо сказало.

— Оно пострадало и плохо контролируется.

— Я потянулась за оружием, — продолжила Белова. — Корлианка не стала ждать. Стол отлетел к двери. Потом она попыталась схватить меня.

— В этот момент вошел я, — сказал Рахманов.

Все повернулись к нему.

— Хотел узнать, как капитан. Дверь открылась передо мной, но сигнал допуска не сработал. Решил, что Белова снова заблокировала ее изнутри, чтобы Воронцов не сбежал. Увидел чужака, услышал угрозу и бросился помогать.

— Без оружия, — заметил Левин.

— Я шел к врачу.

— На этом корабле это больше не оправдание.

Рахманов посмотрел на него.

— В следующий раз возьму противотанковое.

— Если Тарновская выдаст.

— Не выдаст.

— Тогда хотя бы ключ.

Белова продолжила:

— Рахманов отвлек ее. Я почти добралась до пистолета. Потом очнулся капитан. Дальше помню отдельными моментами. Удар. Стол. Чужую руку на шее. Левина возле двери.

Она посмотрела на Андрея.

— И свет.

Андрей разжал пальцы.

— Я не знал, что делаю.

— Но сделали.

— Саар-Эн сказал вытащить ее из оболочки.

Белова перевела взгляд на Саа.

— Это ее убило?

В кабинете снова стало тихо.

Саар-Эн посмотрел на пустой металлический корпус.

— Ее сущность потеряла устойчивость.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Белова хотела возразить, но Воронцов поднял руку.

— Разберемся позже.

Капитан обвел взглядом разгромленный кабинет.

Первая попытка подчинить людей пришла с обещанием силы.

Вторая — с обещанием возвращения.

Когда люди не выбрали ни одну, обещания превратились в нападения.

Марканианцы пришли на корабль открыто, убили охранников и потребовали доказать право на самостоятельность. Корлианка проникла незаметно, выбрала человека рядом с капитаном и предложила бессмертие в обмен на чужие жизни.

Право сильного.

Право умного.

Каждое из них оставляло слабому только право согласиться.

Воронцов медленно подошел к перевернутому столу. Левин и Андрей помогли поставить его на ножки. Одна опора погнулась, стол качнулся, но устоял.

Капитан оперся на край.

— Это не закончится, — произнес он.

Никто не спросил о чем речь.

— Пока мы не назовем позицию официально, каждый будет считать, что нас еще можно напугать, купить или разобрать на образцы. Доминион попробовал силу. Конкордат — надежду. Завтра появится кто-нибудь четвертый и предложит еду в обмен на детей.

— Мы уже отправили предварительный ответ, — напомнил Левин.

— Предварительный. Без принятия Советом и без обязательств сторон. Для местных это не защита. Это приглашение торговаться.

Воронцов повернулся к Саар-Эну.

— На общем фоне ваш Союз ведет себя удивительно сдержанно.

— Это вызывает подозрение? — спросил Саа.

— Огромное.

Кольца на его отростках тихо звякнули.

— Моя раса давно переросла подобные способы ведения политики, — сказал Саар-Эн. — Не потому, что Саа добрее марканианцев или меньше ценят знания, чем корлианцы. Принуждение дает быстрый результат и долгие последствия. Тот, кого заставили служить сегодня, будет ждать возможности отказаться завтра. Тот, у кого ради знания отняли близких, не станет партнером, а память об этом сохранится дольше, чем выгода от полученных данных.

Все слушали.

Саар-Эн говорил иначе.

Не короткими фразами, которыми обычно отмерял человеку только необходимое. Мысли приходили развернутыми, соединялись одна с другой и складывались в рассуждение существа, привыкшего оценивать последствия не на годы.

— Саа живут достаточно долго, чтобы видеть завершение решений, принятых в молодости, — продолжил он. — Мы наблюдали, как покоренные народы становились причиной войн через несколько поколений. Как украденные технологии разрушали государства, не готовые ими владеть. Как союз, построенный на страхе, сохранялся столетиями и исчезал за один день, когда источник страха слабел. Поэтому Союз предпочитает выгоду, которая растет медленно, но не требует постоянного насилия для своего сохранения.

— В армии это называли грамотно выбранной дальностью огня, — сказал Воронцов. — Противник еще не понял, что бой начался, а вы уже считаете результат через два поколения.

— Сравнение неполное.

— Но неверным вы его не назвали.

— Нет.

Левин тихо хмыкнул.

— Наконец-то дипломатия, которую я понимаю.

Воронцов выпрямился насколько позволяли ребра.

— Тогда поймете и наш ответ.

Саар-Эн замер.

Отростки на его затылке медленно поднялись.

— Люди «Гелиоса» готовы принять предложение Союза Тихих Вод о размещении в Долине Эссари, — произнес капитан. — Как основу соглашения. Не в том виде, в котором оно было предложено Советом.

Саар-Эн не перебил.

— Поселение останется человеческим. Со своим управлением, законами и правом самостоятельно определять внешние отношения. Мы не входим в состав Союза, Доминиона или Конкордата. Не становимся подданными, военным родом, исследовательским материалом или младшим народом под чужой опекой.

Воронцов говорил медленно.

Не потому, что сомневался.

Каждое длинное предложение требовало воздуха, а каждый вдох причинял боль. И все же голос становился тверже.

— «Гелиос» остается собственностью людей «Гелиоса» и орбитальной базой будущего поселения. Корабль сохраняет человеческое командование. Ремонт проводится под контролем наших специалистов. Полные данные военных, управляющих и навигационных систем не передаются никому.

Тарновской здесь не было.

Андрей все равно почти увидел, как она одобрительно кивает.

— В качестве оплаты за землю, материалы и начальную помощь мы готовы передавать согласованные небоевые технологии, гражданские знания и труд наших специалистов. Каждый проект обсуждается отдельно. Никаких бессрочных долгов, службы на двадцать семь лет и права считать все человечество обязанным за один ремонтный узел.

— Обязательства по защите территории необходимы, — заметил Саар-Эн.

— Свою территорию мы будем защищать.

— Северные пути Союза связаны с Эссари.

— Помощь при прямом нападении обсуждается отдельно. В наступательных войнах и чужих походах люди не участвуют. Торговлю, науку и дипломатические отношения с другими силами выбираем сами.

Саар-Эн слегка наклонил голову.

— Продолжайте.

— Любые исследования людей проводятся только добровольно. Под контролем наших врачей и с правом прекратить участие в любой момент. После сегодняшнего происшествия это условие не обсуждается.

Белова впервые с начала разговора улыбнулась.

Улыбка вышла усталой и злой.

— Поиск пути к Земле останется постоянной программой, — продолжил Воронцов. — Мы готовы обмениваться данными об Изломе, но никто не получает исключительного права решать, куда и когда полетит наш корабль. Архивы Земли, наша история, языки и культура сохраняются отдельно от станционных систем и не становятся платой по договору.

— Гражданские архивы вы упомянули среди возможного обмена, — сказал Саар-Эн.

— Копии согласованных материалов. Не единственный сохранившийся экземпляр и не все без разбора.

— Разумно.

— Последнее. Мы рассматриваем поселение в Эссари не как лагерь беженцев. Это начало собственного государства. Возможно, когда-нибудь оно станет силой, способной занять место за одним столом с тремя нынешними фракциями.

В кабинете не осталось ни одного лишнего звука.

Даже поврежденная оболочка перестала искрить.

Андрей смотрел на Воронцова.

В капитанской каюте эти условия звучали как попытка сохранить достоинство. Здесь, среди разбитой мебели, крови и тела существа, пришедшего купить людей, те же слова превратились во что-то большее.

Не просьбу.

Первую границу, которую они проводили сами.

Саар-Эн долго не отвечал.

Его отростки двигались один за другим. Иногда кольца соприкасались и издавали тихий металлический звук. Черные глаза переходили от Воронцова к Беловой, от нее — к Левину, Рахманову и Андрею.

Словно Саа пытался увидеть не пятерых измученных людей в разрушенном кабинете, а то, чем их народ мог стать через сто лет.

— Я ожидал решения, близкого к этому, — произнес он наконец.

Левин поднял бровь.

— Тогда зачем задавали Андрею вопросы у шлюза?

Саар-Эн посмотрел на Вельского.

— Проверял.

— И?

— Он плохо скрывает то, во что верит.

— Зато хорошо скрывает то, где пьет.

Андрей промолчал.

Саар-Эн вернул внимание капитану.

— Ваши условия будут восприняты неодинаково. Доминион увидит в них отказ признать право силы. После проверки Варх-Толл считает, что вы либо должны принять его защиту, либо доказать способность защищаться без нее. Конкордат увидит попытку получить знания и помощь, сохранив ограничения на исследования. Для многих корлианцев это будет не осторожностью, а неразумным владением данными, ценность которых вы еще не способны оценить.

— А Союз? — спросил Воронцов.

— Некоторые Саа также выступят против. Они скажут, что Союз тратит ресурсы на народ, который заранее отказывается связывать себя с ним. Что земля, лечение, оборудование и ремонт должны покупать обязательства, а не благодарность. Что самостоятельное государство в Эссари однажды станет конкурентом.

— Они будут неправы?

— Нет.

Ответ заставил Левина усмехнуться.

— Обнадеживает.

— Они будут видеть реальные риски, — продолжил Саар-Эн. — Но риск не равен ошибке. Я живу достаточно долго, чтобы помнить несколько народов, которым предложили безопасность в обмен на подчинение. Они приняли. Стали полезными. Исполняли договоры и платили долги. А когда обрели собственную силу, первым их самостоятельным решением стало уничтожение всего, что напоминало о прежней зависимости.

Саа медленно разжал пальцы на коленях.

— Я также помню тех, кому позволили сохранить имя, законы и право отказаться. Они спорили с Союзом. Нарушали наши расчеты. Иногда становились конкурентами. Но большинство оставалось торговыми партнерами даже тогда, когда переставало нуждаться в помощи. Не из благодарности. Благодарность редко живет долго. Потому что общая выгода успела стать привычной.

Воронцов внимательно слушал.

— Значит, вы готовы принять наши условия?

— Я готов представить их Совету и поддержать направление. Не каждую формулировку. Ограничения на защиту северных путей потребуют отдельного разговора. Статус земли, орбитальных сооружений и внешней торговли также должен быть определен точно. Но основа разумна.

— Даже четвертая фракция?

Отростки Саар-Эна приподнялись.

— Если люди однажды станут достаточно сильными, умными и хитрыми, чтобы удержать это место, мнение нынешнего Совета уже не сможет изменить факт.

Воронцов усмехнулся.

Усмешка тут же перешла в кашель. Белова попыталась подняться, Рахманов удержал ее, а Левин подхватил капитана под здоровую руку.

— Не смешите пациента, — потребовала доктор.

— Я не шутил, — сказал Саар-Эн.

— Тем более.

Когда кашель прошел, Воронцов остался опираться на Левина.

— Что дальше?

— Совет следует собрать после завершения ночного цикла станции.

— Утром.

— В принятом вами исчислении — да.

— Почему не сейчас?

— Потому что часть представителей находится на других уровнях Сиар'Ваала. И потому что Варх-Толл, вероятно, еще пьет.

Левин кивнул.

— Серьезное государственное основание.

— Он способен прибыть пьяным.

— Тогда тем более наш человек.

Саар-Эн проигнорировал замечание.

— Чем быстрее Совет признает начало переговоров и временную защиту людей Союзом, тем быстрее прекратятся попытки изменить ваш выбор силой. После официального объявления нападение на человека «Гелиоса» будет рассматриваться как действие против участника соглашения, а не как спор с неопределившимся народом.

— До утра нас снова могут попытаться проверить? — спросил Андрей.

— Могут.

— Прекрасно.

— Я оставлю охрану у корабля.

Воронцов посмотрел на него.

— Теперь это не будет считаться притязанием?

— Вы назвали выбор при свидетелях.

Саар-Эн обвел взглядом людей.

— И рядом лежит достаточное объяснение срочности.

Никто не посмотрел на оболочку.

Саар-Эн поднялся.

Движение было плавным, но впервые за все время Андрей заметил в нем усталость. Возможно, даже древнему Саа требовался отдых после чужого кабака, человеческой пьянки, драки с корлианкой и разговоров о создании нового государства.

— Однако простого ответа Совету будет недостаточно.

Воронцов нахмурился.

— Что еще?

— Требования.

— Мы только что перечислили их достаточно.

— Это условия будущего. Я говорю о цене прошлого.

В кабинете стало тише.

Саар-Эн указал сначала на сорванную дверь.

Потом на следы пальцев на шее Беловой.

— Доминион нарушил неприкосновенность корабля, повредил имущество и убил ваших защитников. Представительница народа, создающего Конкордат, проникла внутрь, пыталась подкупить члена командования, угрожала похищением людей и применила силу.

— И теперь лежит мертвая, — сказал Рахманов.

— Возможно. Это не отменяет действий, совершенных до поражения.

— Чего вы предлагаете потребовать?

Саар-Эн посмотрел на Воронцова.

— Компенсацию.

— Деньги?

— Ресурсы. Оборудование. Право доступа. Восстановление поврежденного. Все, что позволит возместить потери и уменьшить вероятность повторения.

— Они согласятся? — спросил Андрей.

— Добровольно — нет.

— Тогда какой смысл?

— Вы находитесь на нейтральной станции. Оба нападения нарушили положения, которыми Совет обосновывает ее нейтралитет. Если Совет намерен сохранить собственные правила, он должен рассмотреть ваши требования. В вашем языке есть старое слово, близкое по смыслу.

Саар-Эн сделал короткую паузу.

— Вира.

Левин медленно улыбнулся.

— То есть вы предлагаете выставить счет Варх-Толлу и Конкордату.

— Предлагаю заставить их признать, что действия против вас имеют цену.

Воронцов посмотрел на часы.

До окончания ночного цикла оставалось несколько часов.

Белова сидела на полу после удушения. Рахманов едва держался на поврежденной ноге. Левин опирался на погнутый стол. Андрей выглядел так, будто сперва подрался с грузовым манипулятором, а затем пошел искать второй. Сам капитан не мог сделать глубокий вдох без кашля.

Любой разумный врач отправил бы их спать.

Именно поэтому Белова первой спросила:

— Что мы можем потребовать?

Саар-Эн посмотрел на нее.

Кольца на его отростках тихо звякнули.

— Если никто из вас еще буквально не падает от усталости, нам предстоит обсудить, как ваш малый и пока почти никому не известный народ законным путем заставит две силы, считавшие его добычей, оплатить первый шаг к его независимости.

Эпилог

Саар-Эн сдержал обещание.

Новый день на Сиар'Ваале наступил не с восходом местной звезды. Станция продолжала двигаться над Тарисом, переходя с темной стороны планеты на освещенную, но внутри нее смену времени обозначили иначе. Свет в коридорах постепенно стал ярче. На стенах погасли ночные полосы, открылись торговые галереи, изменилось направление грузовых потоков. Одни существа возвращались в жилые сектора, другие занимали рабочие места, и лишь люди «Гелиоса» еще не успели понять, закончилась для них прошедшая ночь или просто перешла в следующую часть бесконечного дня.

Саар-Эн созвал Совет сразу после смены станционного цикла.

Позже Андрей не смог бы пересказать заседание по порядку.

В памяти остались отдельные моменты. Огромный зал. Три трибуны. Свет Тариса под прозрачным полом. Ровный гул сотен голосов на верхних ярусах. Варх-Толл, явившийся в той же тяжелой броне, будто между Советом и нападением на корабль не существовало разницы. Лиара, окруженная металлическими сферами, траектории которых постоянно менялись.

И Саар-Эн.

Он выглядел выжатым.

Серебристая чешуя почти не отражала свет. Отростки на затылке двигались медленнее обычного, некоторые кольца съехали к самым концам и едва слышно соприкасались при каждом повороте головы. Плечи опустились, в движениях появилась непривычная осторожность. Даже большие черные глаза казались тусклее.

Андрей знал, чем Саа занимался ночью.

После этого Саар-Эн должен был хотя бы несколько часов молча сидеть в темной комнате.

Вместо этого он вышел к Совету.

И заговорил.

Усталость исчезла из его голоса.

Саар-Эн перечислял события быстро, подробно и с такой точностью, словно всю ночь не участвовал в них, а изучал готовый отчет. Он называл время открытия шлюзов, состояние защитных систем «Гелиоса», количество поврежденных дверей, записи камер, показания выживших и пункты станционных соглашений, которые относились к каждому действию.

Если бы сам Саар-Эн однажды не рассказал, что предки его народа были подводными существами, Андрей решил бы, что Саа произошли от хитрых лис.

Очень терпеливых.

С чешуей.

И способностью веками ждать подходящего момента, чтобы выставить счет.

Воронцов присутствовал лично.

Белова была категорически против. Это она сообщила капитану утром. Потом повторила в доковом переходе, в транспортной кабине и возле дверей Совета. Воронцов каждый раз соглашался с медицинскими доводами, после чего продолжал идти.

В результате доктор добилась только поддерживающего кресла, нового каркаса для плеча и права прервать заседание, если показатели капитана станут хуже.

Они стали хуже через двадцать минут.

Белова не прервала заседание лишь потому, что Воронцов заранее отключил звуковое предупреждение.

Она все равно заметила.

Андрей стоял справа от капитана. Левин — слева. Белова находилась позади и смотрела на показатели с выражением человека, который уже выбирал место для будущего убийства пациента. Рахманов и Тарновская следили за заседанием с корабля. Ольга одновременно сохраняла все полученные документы, проверяла перевод и требовала отдельное подтверждение каждого технического обещания.

Саар-Эн изложил решение людей.

Не попросил принять их в Союз.

Не объявил новыми подданными северных земель.

Сказал, что люди «Гелиоса» выбирают Долину Эссари как место для поселения, признает временную защиту Союза Тихих Вод и готов обсуждать оплату за полученную помощь. Затем перечислил условия самостоятельности, сохранения корабля, добровольности исследований, независимой торговли и продолжения поисков Земли.

После этого повернулся к Воронцову.

— Подтвердите.

В зале на капитана смотрели сотни существ.

Воронцов медленно поднялся с поддерживающего кресла.

Белова закрыла глаза.

— Подтверждаю, — произнес он. — Это решение командования, представителей экипажа и колонистов. Мы принимаем помощь Союза. Не его власть.

Саар-Эн склонил голову.

— Союз Тихих Вод принимает людей «Гелиоса» под временную защиту до завершения переговоров.

Он произнес это как уже свершившийся факт.

Лишь потом повернулся к двум другим трибунам.

И начал торговаться.

Сначала Андрей решил, что Саа просто предъявит требования, которые они обсудили ночью.

Он ошибся.

Саар-Эн построил обвинение так, что каждое следующее утверждение опиралось на предыдущее и не позволяло вернуться назад. Сперва Совет признал людей разумной расой, находившейся в состоянии первого контакта. Затем подтвердил, что «Гелиос» не являлся бесхозным кораблем. После этого согласился, что внутренние помещения корабля находились под властью капитана. И только тогда Саар-Эн перешел к действиям Доминиона.

Вооруженная группа проникла на чужую территорию.

Разрушила защитные системы.

Убила тех, кто исполнял приказ законного командира.

Создала угрозу детям.

А затем покинула корабль, не предложив ни суда, ни возмещения.

Варх-Толл слушал молча.

Его огромные ладони лежали на краю трибуны. Лицо не выражало ни вины, ни тревоги. Только в какой-то момент марканианец перестал улыбаться.

— Они приняли бой, — прогремел он, когда Саар-Эн закончил первую часть.

— Да, — ответил Саа.

— Значит, признали право силы.

— Они признали обязанность защищать детей.

— И погибли.

— Поэтому ты обязан заплатить.

По верхним ярусам прошла волна голосов.

Варх-Толл медленно наклонился вперед.

— За воинов не платят.

— Платят за ущерб, причиненный их народу.

— Они проиграли.

— Ты называешь произошедшее проверкой. Не войной.

Марканианец замолчал.

Саар-Эн продолжил:

— Если это была война, Доминион напал на корабль, находившийся у нейтральной станции, и Совет должен рассмотреть нарушение общего договора. Если это была проверка, ответственность за ее последствия несет проверяющий. Выбери определение.

Варх-Толл смотрел на него несколько долгих секунд.

— Проверка.

— Тогда назови цену.

На этом спор не закончился.

Он только начался.

Варх-Толл предлагал металл. Саар-Эн требовал не только металл, но и оборудование для его обработки. Доминион соглашался передать машины, однако без производственных схем. Саар-Эн напоминал, что устройство, которое люди не способны ремонтировать, является не компенсацией, а будущей зависимостью.

Марканианцы предлагали строительные платформы в аренду.

Саар-Эн требовал передать их в собственность.

Доминион соглашался на ограниченный срок обслуживания.

Саар-Эн добавлял обучение человеческих специалистов.

За каждого погибшего охранника он назначил отдельную виру. Не общую сумму за нападение. Не символическую плату за корабль. Отдельную цену за каждую жизнь, подтвержденную медицинскими записями и показаниями свидетелей.

Варх-Толл назвал требование жадностью.

Саар-Эн ответил, что Доминион сам учит слабых превращать потери в силу.

После этого марканианец больше не спорил с самим принципом.

Он спорил только с количеством ресурсов.

Когда с Доминионом закончили, Саар-Эн повернулся к Лиаре.

Сферы вокруг корлианки замерли.

Обвинение Конкордата звучало иначе.

Марканианцы не скрывали действий. Корлианка проникла на корабль тайно. Выбрала человека, имевшего влияние на капитана. Предложила личное спасение в обмен на передачу других людей для исследований. Когда получила отказ, перешла к угрозам и силе.

Саар-Эн назвал это низким подкупом.

Потом — попыткой похищения.

Затем — нападением на представителя расы, едва пережившей первый контакт.

Лиара потребовала доказательств принадлежности нападавшей к Конкордату.

Саар-Эн предъявил сигнатуру оболочки, запись встроенного переводчика, следы энергетического поля и данные медицинских приборов Беловой. По отдельности ни одно доказательство не было окончательным. Вместе они оставляли слишком мало пространства для удобного объяснения.

Лиара не ответила.

Андрей ждал, что сейчас она спросит о самой корлианке.

Спросит, почему от нее осталась только разорванная оболочка. Кто вытащил сущность наружу. Куда она исчезла. Почему на металлическом корпусе сохранились следы неизвестного энергетического воздействия.

Ждал, что Варх-Толл вспомнит кабак.

О пьяном человеке, первым напавшем на марканианца. О проломленной стене. О пострадавшем, который до сих пор находился в медицинском секторе и мог потерять часть памяти.

Ни один не поднял этот вопрос.

Саар-Эн выстроил заседание слишком точно.

Совет обсуждал не отдельные драки и не право человека защищать врача. Он рассматривал действия фракций против народа, официально находившегося в состоянии первого контакта. Попытка перевести разговор на кабак означала бы признать, что Доминион отвечает за каждого марканианца. Вопрос о судьбе корлианки потребовал бы объяснить, что представительница Конкордата делала в закрытом человеческом кабинете.

И Варх-Толл, и Лиара это понимали.

Андрей тоже понял.

Саар-Эн не скрывал неудобные события.

Он сделал так, чтобы противникам было невыгодно о них вспоминать.

Если бы предки Саа действительно были лисами, под водой им, наверное, жилось очень хорошо.

Совет продолжался почти пять часов.

Первый час ушел на признание временной защиты.

Второй — на обвинения.

Оставшиеся три — на цену.

Люди получили не все, что потребовали.

Варх-Толл отказался передавать военные технологии и даже не стал обсуждать вооружение. Лиара не признала, что нападение было приказом Конкордата. Ни одна из сторон не принесла извинений.

Саар-Эн и не требовал извинений.

Он требовал то, что можно было погрузить на транспорт, установить в Долине Эссари и использовать.

Доминион передавал строительные сплавы, тяжелые машины, буровое оборудование и несколько производственных модулей. Вместе с ними люди получали полные инструкции, право ремонта и обучение специалистов. Отдельно марканианцы обязались восстановить поврежденные помещения «Гелиоса» и заменить уничтоженные защитные переборки.

Конкордат предоставлял энергетические накопители, системы анализа местной среды, медицинские приборы и технологию точной обработки материалов. Каждое устройство должно было поставляться без удаленного управления, скрытых ограничений и обязательной привязки к внешним источникам Конкордата.

Союз Тихих Вод добавлял транспорт до Эссари, временные жилые модули, очистку воды и специалистов, которые помогут развернуть первую инфраструктуру.

Этого было недостаточно, чтобы построить государство.

Но достаточно, чтобы начать.

Когда соглашение наконец сложилось, Саар-Эн заставил представителей трех фракций повторить условия еще раз. Тарновская сверяла каждое слово с записью. Рахманов с корабля проверял названия энергетических систем. Белова потребовала отдельный пункт о медицинском оборудовании и запрете использовать его для сбора биологических данных без согласия пациентов.

Лишь после этого Совет признал виру.

Варх-Толл ударил кулаком по краю трибуны.

— За своих мертвых вы торгуетесь лучше, чем сражаетесь.

Воронцов посмотрел на него.

— Мы быстро учимся.

Марканианец оскалился.

На этот раз улыбка не была дружелюбной.

Но и презрения в ней больше не осталось.

Заседание закончилось.

Для Воронцова настал самый трудный момент за все время командования «Гелиосом».

Не последний бой.

Не решение взорвать реактор.

Не разговор с Советом трех сил.

Теперь ему предстояло выйти к собственным людям и сказать, что прежней жизни больше нет.

Общий зал не вмещал всех.

До Излома здесь проводили построения гражданского персонала, инструктажи и редкие общекорабельные собрания. Теперь часть помещения занимали медицинские койки, контейнеры с аварийным оборудованием и временные кабели. Несколько участков пола оставались огорожены после повреждений. Работала только половина осветительных панелей.

Люди все равно пришли.

Они стояли между опорами, сидели на контейнерах, занимали проходы и лестницы. Те, кто не поместился, собрались в соседних отсеках. Голографическое вещание запустили на жилые палубы, в госпиталь, ремонтные сектора, доковые посты и временный детский блок. Раненые смотрели с коек. Техники останавливали работу на несколько минут. Родители держали детей на руках, чтобы те тоже видели капитана.

Изображение Воронцова появилось по всему кораблю.

Сам он стоял на невысокой площадке в общем зале.

Белова добилась хотя бы того, чтобы рядом оставалось поддерживающее кресло. Воронцов им не пользовался. Жесткий каркас удерживал плечо и ребра, под воротником виднелись свежие повязки. Капитан выглядел старше своих шестидесяти трех лет.

И все же стоял сам.

Рядом находились Левин, Рахманов, Тарновская, Белова и Андрей.

Когда Воронцов вышел вперед, люди начали аплодировать.

Сначала ближайшие.

Потом весь зал.

Звук подхватили соседние отсеки. Через открытые двери донеслись новые хлопки. На голографических экранах люди вставали с коек, поднимались с пола, откладывали инструменты. Кто-то выкрикнул имя корабля.

— «Гелиос»!

Другие повторили.

Капитан медленно поднял здоровую руку.

Аплодисменты стихли не сразу.

— Я рад видеть вас живыми, — произнес он.

Голос передавался по всему кораблю.

Заранее подготовленной речи не было. Перед отлетом старший помощник предлагал написать обращение на случай чрезвычайной ситуации, но капитан отказался. После «Последнего часа» красивые слова казались ему подозрительными.

Сейчас он тоже не принес текста.

— Не всех, — продолжил Воронцов. — И этого мы не забудем.

В зале стало тихо.

— Сегодня я не стану перечислять погибших. Не потому, что их смерть менее важна, чем наше будущее. Потому что их слишком много для нескольких минут. Мы еще назовем каждого по имени. Сохраним записи, сообщения, фотографии и все, что сумели вытащить из поврежденных систем. Построим место, куда смогут прийти их друзья, дети и те, кто родится уже здесь.

Капитан обвел взглядом людей.

— Но сегодня я хочу говорить о живых.

Он сделал короткий вдох.

Каркас на груди мигнул предупреждением.

— Совет Тариса признал наш выбор. Люди «Гелиоса» получат землю в Долине Эссари. Союз Тихих Вод предоставит транспорт, временное жилье, медицинскую помощь и оборудование, необходимое для начала поселения.

По залу прошел ропот.

Кто-то спросил о сроках. Кто-то — о климате. Несколько голосов одновременно потребовали объяснить, что придется отдать взамен.

Воронцов снова поднял руку.

— Бесплатной помощи не будет. За землю, ремонт и первые поставки мы заплатим работой, знаниями и согласованными небоевыми технологиями. Но каждый договор будет рассматриваться отдельно. Никто не получил право на все системы корабля. Никто не получил право требовать от нас бессрочной службы.

Он выдержал паузу.

— И мы не вошли в состав чужой фракции.

Ропот оборвался.

— Долина Эссари станет человеческим поселением. Со своим управлением, внутренними законами и правом самим выбирать союзников. Мы принимаем защиту Союза Тихих Вод на время переговоров и первых лет восстановления. Не его власть.

На этот раз люди слушали, почти не двигаясь.

— «Гелиос» остается нашим. Корабль сохранит человеческое командование и станет орбитальной базой поселения. Ни один человек не будет отдан кому-либо в счет долга. Ни одна технология не будет передана без понимания последствий. И никто не сможет распоряжаться нашим будущим только потому, что помог кораблю не развалиться на орбите.

Кто-то в дальних рядах начал аплодировать.

Воронцов не позволил звуку разрастись.

— Не спешите.

Люди замолчали.

— Мы не победили. Нам не подарили новый мир. Несколько часов назад чужие солдаты ходили по нашим палубам, а мы не могли их остановить. Сегодня на корабль снова проникли без разрешения. У нас нет армии, способной защитить целую долину. Нет производства. Нет домов. Половина систем «Гелиоса» держится на временных соединениях.

Капитан посмотрел на забинтованные руки ближайших техников.

На людей в медицинских фиксаторах.

На детей возле боковой стены.

— Но теперь у нас есть время. Земля. Ресурсы. И право начать.

Он замолчал.

Несколько секунд в зале слышался только гул вентиляции.

— До окончания ремонта и размещения раненых на корабле сохранится чрезвычайный корабельный режим. За полет, безопасность и оборону отвечает капитан; порядок подчинения определяется уставом.

Воронцов посмотрел на Левина.

Старший оператор едва заметно кивнул.

— Но вопрос о том, кем мы станем на Тарисе, выходит за пределы любого корабельного устава. Среди нас есть военные и гражданские. Люди разных профессий, убеждений и возрастов. Мы потеряли государство не потому, что оно погибло. Мы потеряли возможность до него дотянуться. Это не дает мне права объявлять себя его заменой.

По залу прошла слабая волна движения.

— После начала переселения будет создан совет людей «Гелиоса» и будущего поселения. В него войдут представители служб, гражданских групп и тех, кто будет строить жизнь в Эссари. Ни один постоянный договор, закон или решение о будущем народа не должен зависеть только от воли капитана.

— А если местные не станут ждать? — крикнул кто-то из дальних рядов.

Воронцов повернулся на голос.

— Тогда мы поймем, что их предложение не было помощью.

— Мы не сможем воевать со всей планетой!

— Поэтому постараемся не воевать.

По залу прошел невеселый смех.

Левин тихо произнес:

— Хороший план.

Тарновская толкнула его локтем.

Капитан продолжил:

— Нам придется научиться жить здесь. Строить дома. Растить детей. Изучать местные языки, законы и то, что они называют магией, псионикой или биофизическими изменениями. Придется торговать, договариваться и защищать землю, на которой мы поселимся.

Андрей невольно посмотрел на свои руки.

Они не светились.

— Но между жизнью в новом мире и отказом от старого существует разница, — сказал Воронцов. — Земля не станет для нас словом из старой песни.

Он посмотрел в зал.

На этот раз Андрей знал, что капитан ищет именно его.

Взгляды встретились.

— Мы сохраним ее карты. Историю. Языки. Имена городов. Записи тех, кто остался по другую сторону Излома. Наши дети будут знать, откуда пришли их родители. Их дети — откуда пришел их народ.

Перед Андреем возникли Лена и Алиса.

Не фотография.

Не последнее сообщение.

Лена стояла у окна их квартиры, держала дочь на руках и снова спрашивала, когда он вернется.

Он не знал.

Пока не знал.

— Мы не выбирали этот мир, — произнес Воронцов. — Но пока живы, выбор остается за нами.

Капитан отступил от края площадки.

На мгновение зал замер.

Потом люди встали.

Аплодисменты ударили по стенам.

Они были громче прежних. Не отдельные хлопки ближайших рядов и не благодарность капитану за спасенный корабль. Тысячи ладоней, голосов и ударов по металлическим ограждениям слились в один гул. Он прошел через общий зал, соседние отсеки и весь корпус «Гелиоса».

Кто-то снова выкрикнул название корабля.

На этот раз ответили все.

— «Гелиос»!

— «Гелиос»!

— «Гелиос»!

Андрей почувствовал ладонь Левина на плече.

Рахманов стоял, опираясь на трость. Тарновская улыбалась и не пыталась это скрыть. Белова смотрела на Воронцова с выражением, в котором борьба врача с гордостью за пациента пока не имела победителя.

Овация продолжалась почти минуту.

Воронцов ждал.

Потом снова поднял руку.

Люди постепенно замолчали.

— И еще одно.

В зале снова стало тихо.

— Мы будем учиться жить на Тарисе. Это не означает, что поиски Земли заканчиваются.

Андрей перестал слышать все остальное.

Капитан продолжал говорить, но первые слова уже изменили воздух вокруг.

— Для изучения Излома, архивов Конкордата, маршрутов погибших кораблей и возможных Граней будет создана отдельная поисковая группа. В нее войдут прежде всего самые молодые, упрямые и достаточно безрассудные жители «Гелиоса», которым еще не объяснили, почему задача считается невозможной.

В толпе кто-то рассмеялся.

Левин убрал ладонь с плеча Андрея.

Сделал один шаг в сторону.

Вельский не придал этому значения.

— Группа будет работать вместе с навигаторами, инженерами и специалистами других народов. Ее участники не станут изучать дорогу только по чужим записям. Когда у нас снова появится возможность летать, они отправятся искать ее лично.

Воронцов повернулся.

— Возглавит группу Андрей Вельский.

Андрей продолжал смотреть на капитана.

Слова прозвучали понятно.

Смысл не пришел.

— Он будет участвовать в каждой экспедиции и отвечать за набор людей. На Земле у Андрея остались жена и маленькая дочь. Думаю, объяснять, почему он заинтересован в результате сильнее многих, не требуется.

Воронцов махнул здоровой рукой в сторону Вельского.

Сотни людей в зале повернули головы.

На голографических экранах по всему кораблю появилось ошарашенное лицо Андрея.

Он машинально посмотрел за спину.

Там никого не было.

— Не ищи, — тихо сказал Левин. — Это ты.

— Я понял.

— По лицу не скажешь.

— Михаил Арсеньевич…

Воронцов сделал вид, что не услышал.

— Желающие войти в поисковую группу должны будут лично подать заявку ее руководителю. Не мне. Не Левину. Андрею Вельскому.

В первых рядах снова начали аплодировать.

Теперь уже ему.

Андрей посмотрел на Воронцова.

Капитан едва заметно кивнул.

Не спросил, согласен ли младший связист.

Не дал времени испугаться.

Просто поставил перед фактом так же, как когда-то назначал на сложную вахту, отправлял в поврежденный отсек или требовал восстановить связь там, где связи больше не должно было быть.

— Куда подавать? — спросил кто-то совсем рядом.

Андрей повернул голову.

Перед ним стоял молодой техник с перевязанной рукой. За его спиной уже поднимались другие. Кто-то выбирался из ряда. Кто-то что-то быстро объяснял товарищам. В боковом проходе появилась девушка из навигационной службы.

Они шли к нему.

Андрей снова посмотрел на собственные руки.

Потом вспомнил Лену.

Алису.

Землю, находившуюся по другую сторону Излома.

Только теперь он понял, кем его сделали.

Не человеком, которому предстояло ждать, пока кто-нибудь найдет дорогу домой.

Человеком, который должен был найти ее сам.

Андрей выпрямился.

— Заявки — мне.

Это был первый приказ, который он отдал как руководитель группы поиска Земли.