Хроники Эридиана: Пробуждение

Пролог

Из «Священного Писания Церкви Единого Света» Писание о сотворении мира Глава I, стихи 1–5

В начале была Великая Пустота. И в ней не было ни времени, ни материи, ни духа. И длилось это вечность, ибо некому было измерить срок.

В единый миг, по воле, что превыше понимания смертных, из Пустоты явились Свет и Тьма. Не как враги, но как две половины единого целого. Ибо Свет без Тьмы слеп, а Тьма без Света бесформенна.

И закружились они в Танце Творения. И там, где движения сплетались, рождались звёзды и миры. Среди них была и звезда Аурелия — золотой глаз, вокруг которого суждено было вращаться нашему миру. И длился Танец тысячу тысяч лет, пока из последнего, самого совершенного движения не явились те, кого мы зовём Первыми Богами — Бог Тьмы и Богиня Света.

И были они юны и прекрасны, и любили друг друга любовью чистой и вечной. И, движимые этой любовью, создали они мир наш — планету Эридиан, и дали ей два спутника: Люмину, что сияет серебром, и Умбру, что льёт мягкий сумрак. Дабы день и ночь имели своих стражей.

И создали боги детей своих — Перворождённых.

Первым был Адам, дракон златоглазый, коему даровано было небо и сила. Второй была Эльфия, дева светловолосая, коей дарована была связь со всем живым. Третьей была Дельфия, сирена черноволосая, коей дарована была власть над морями. Четвёртым был Цириус, чародей, коему дарована была жажда знаний и власть над материей.

И жили они в мире и согласии под взором богов.

Но Цириус, ведомый жаждой своей, возжелал создать новую жизнь. И создал он из глины и магии тело, подобное богам, но не смог вдохнуть в него душу. И обратился он к Богине Света с мольбой о помощи.

И Богиня, в милосердии своём, согласилась. Она вложила сердце своё в творение сына, и тело ожило. Так явилась Лилит, первая женщина, праматерь рода человеческого. И волосы её, прежде светлые, окрасились алым в память о жертве Богини.

Богиня же Света, отдав сердце, растворилась в сиянии и покинула мир сей, дабы пребывать отныне в каждой искре жизни, в каждом рождённом человеке.

Бог Тьмы, узнав о жертве возлюбленной, исполнился великой скорби. И скорбь его была столь безмерна, что породила чудовищ и демонов, дабы те терзали мир, пока он сам удалился в чертоги свои на краю бытия.

И восстали порождения Тьмы против детей Богини — против людей. Ибо в каждом человеке Бог Тьмы видел отражение своей потери и не мог простить им жертвы.

Но Перворождённые, дети богов, помнили завет Матери. Видя страдания младших братьев своих, они встали на их защиту. Драконы укрывали людские поселения тенью своих крыльев, отгоняя Гнев Отцовский. Эльфы учили людей понимать язык леса и зверя, дабы те могли находить убежище и пищу. Сирены успокаивали шторма и отводили от рыбацких лодок тварей морских. Чародеи возводили защитные круги и делились крупицами знаний, дабы люди могли постоять за себя.

Так благословением Богини и защитой Перворождённых род людской выжил, окреп и расселился по всей планете Эридиан — под светом Аурелии, под взорами Люмины и Умбры.

И завещала Богиня детям своим людским: плодитесь, размножайтесь и храните свет. Ибо однажды, когда мир будет готов, Она вернётся. И настанет Царствие Вечного Света.

А до того часа святой долг каждого верующего — блюсти чистоту души, чтить память Богини и хранить благодарность к высшим расам, что защитили нас во времена тьмы.

Аурелия висела низко над горизонтом, заливая столицу расплавленным золотом, когда Патриарх вышел из Собора Единого Света. Лучи скользили по белокаменным стенам, по витражам, изображавшим жертву Богини, по лицам прихожан, что собрались на ступенях. Воздух был густым и сладким от запаха ладана, что курился в кадильницах у входа. Он остановился на верхней площадке. Невысокий, полноватый, с заметным брюшком, туго обтянутым белоснежной рясой. Редкие волосы зачёсаны набок, тщетно пытаясь скрыть намечающуюся лысину. Лицо круглое, с мягкими щеками и двойным подбородком. Но глаз... Окружённые лучиками морщин, они сияли такой неподдельной, отеческой заботой, что вся его неказистая внешность отступала на второй план.

— Благословения Богини вам, дети мои, — произнёс он, расправляя руки в стороны.

Мягкий, обволакивающий голос прокатился над площадью, касаясь каждого, будто лично. Его слова ложилось на плечи слушающих тёплой, успокаивающей тяжестью. Толпа зашевелилась, потянулась к нему. Женщина в потёртом платке протянула младенца. Тот хныкал, крутил головой, сжимая крошечные кулачки. Патриарх коснулся чуть влажной ладошкой лба ребёнка. Мужчина прикрыл глаза, прошептал благословение, и из его ладони полился мягкий, обволакивающий свет. Женщина смотрела на него со слезами благодарности. Он улыбнулся ей, коснулся её плеча и двинулся дальше.

Старик-торговец, на голову выше Патриарха, склонился, чтобы тот мог положить руку ему на плечо. И в этом жесте не было унижения — только почтение. Старик просил помолиться за больную жену. Патриарх заглянул торговцу в глаза, пообещал личную молитву в час Люмины. Старик сглотнул ком в горле, кивнул, отступил.

Мальчишка-послушник, вихрастый, с чернильным пятном на щеке, подал Патриарху список нужд для городского приюта. Ео святейшество пробежал глазами: одеяла, крупа, свечи, лекарства от лихорадки. Он кивнул, велел выдать из церковной казны вдвое больше. Мальчишка просиял и убежал, путаясь в длинной рясе.

Он двигался сквозь толпу, как добрый дядюшка на семейном празднике — не величественно, но так… правильно. Каждое его слово, каждый жест были пропитаны искренним участием. Он знал имена вдов, помнил болезни стариков, интересовался успехами детей. Люди тянулись к нему, как цветы к Аурелии. Их пальцы касались его рясы, их дыхание смешивалось с его дыханием, их надежда грела его, как греет печь в холодный зимний вечер.

— Святой человек, — шептали за его спиной. — Отец Эмилиан — истинный слуга Богини!

Он слышал этот шёпот. Впитывал его, как сухая земля впитывает воду. И улыбался. Смиренно. С любовью. Когда Аурелия коснулась горизонта, он вернулся в Собор. Прошёл через главный зал, где ещё витал запах ладана и где в полумраке мерцали огоньки сотен свечей, зажжённых прихожанами. Его шаги гулко отдавались от каменных плит. Он шёл не торопясь, и его тень, скользила по стенам и витражам.

Свои покои он обустроил просто. Никакой роскоши. Книги, свитки, скромное ложе, застеленное грубым шерстяным одеялом. У единственного, но большого окна, его ждали трое.

Епископ Ролан. Грузный, потный, он вечно нервно теребил край рясы, и ткань на этом месте уже истёрлась до дыр. Его дыхание было тяжёлым, с присвистом — сердце пошаливало. Архидиакон Орсон. Высокий, сухой, с лицом, будто вырезанным из старого дерева, и глазами, в которых не отражалось ничего, кроме долга. Сестра Агнесс. Маленькая, худая, с лицом, измождённым постами и ночными бдениями, но с горящими огнём глазами.

— Всё готово, Ваше Святейшество, — произнёс Ролан, вытирая лоб платком. — Они ждут.

— Пусть готовятся, — сказал он, кивая, и его мягкий голос не дрогнул. — Я приду, когда взойдёт Люмина.

Орсон кивнул и вышел. Агнесс задержалась у двери, глядя на Патриарха с немым обожанием. Он улыбнулся ей, и она, вспыхнув, выскользнула следом за архидиаконом. Ролан помялся, хотел что-то сказать, но отец Эмилиан лишь покачал головой, и епископ, тяжело вздохнув, удалился.

Патриарх остался один. Он подошёл к окну. Аурелия уже села, и небо на западе из золотого стало алым, затем лиловым и почти через мгновение густо-синим. Взошла Люмина — серебряный страж ночи. Её холодный свет заливал внутренний двор, рисовал чёткие тени от колонн и статуй. Патриарх стоял и смотрел. Дышал ровно. Пальцы его, пухлые, с короткими ногтями, поглаживали край рясы. Мыслей не было. Только ожидание. Спокойное, как вода в глубоком колодце. Он ждал слишком долго, чтобы теперь хоть немного волноваться. Когда серебряный страж ночи поднялся достаточно высоко, мужчина оторвался от окна и направился к дальней стене своих покоев. За гобеленом, изображавшим жертву Богини — Лилит с алыми волосами, принимающая сердце Матери, — скрывалась узкая дверь. Он отодвинул тяжёлую ткань. Пахнуло пылью.

Лестница вниз была крутой и тёмной. Ступени, вытертые тысячами шагов, крошились под ногами. Он спускался медленно, держась за холодную, влажную стену. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитывался запахом камня и земли. Сверху, из покоев, не доносилось ни звука. Только его собственное сбитое дыхание и шорох рясы о камень. Внизу, в подземной комнате, вырубленной в скальной породе под фундаментом Собора, горели семь чёрных свечей. Их пламя не колебалось — воздух здесь был неподвижен. Пахло воском, старой кровью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, что всегда витает в местах, где часто умирали.

Пятеро молодых людей стояли на коленях перед алтарём из обсидиана. Юноши и девушки, не старше двадцати. Их лица были спокойны, даже радостны. Они улыбались, глядя на Патриарха, что вошёл и встал перед ними. Одна девушка, светловолосая, с веснушками на носу, смотрела на него с таким доверием, с такой чистой, незамутнённой любовью, что на мгновение — на одно короткое, как удар сердца, мгновение — он почувствовал укол где-то глубоко внутри. Не сожаления. Скорее… лёгкого раздражения. Как если бы в идеально отлаженном механизме вдруг скрипнуло колесо.

— Дети мои, — произнёс он, и его голос дрожал от фальшивого благоговения. Дрожь была идеальной — ровно столько, сколько нужно, чтобы они поверили в его волнение. — Сегодня вы станете частью величайшего таинства. Ваша жертва откроет врата. Ваша кровь призовёт Того, кто поможет нам очистить этот мир от скверны. От драконов, что узурпировали власть. От короны, что погрязла в грехе. Вы — избранные.

Они склонили головы. Светловолосая девушка прошептала: «Благодарим, Отец Эмилиан».

Архидиакон Орсон, который зашел сюда из другого входа, шагнул вперёд. В его руке тускло блеснул ритуальный кинжал — узкое, изогнутое лезвие с рукоятью из чёрного дерева. Патриарх отвернулся. Не из брезгливости — из практичности. Кровь должна была наполнить ритуальную чашу до краёв, а он не хотел забрызгать рясу. Завтра ему снова идти к пастве, и он не мог позволить себе выглядеть неподобающе.

За его спиной раздался первый вздох — короткий, удивлённый. Потом второй, более долгий, переходящий в хрип. Он не оборачивался. Он смотрел на стену, на тени, что плясали на камне в свете чёрных свечей. Он помнил, как долго охотился за этой чашей. Сколько мест объездил. Скольких торговцев и искателей пытал. Древний, забытый всеми артефакт, попал у его руки случайно, когда он уже совсем отчаялся. Отец Эмилиан был уверен — эта случайность была его благословлением. Возможно, это было благословление самой Богини. Звуки за его спиной прекратились. В комнате стало тихо. Так тихо, что он слышал, как капли падают в чашу — кап, кап, кап — размеренно, как биение сердца.

Его Святейшество развернулся, брезгливо подбирая подол рясы повыше. Орсон протянул ему заполненный до краёв артефакт. Кровь была тёмной, почти чёрной в свете свечей, и пахла железом. Отец Эмилиан взял чашу, нагретую чужой жизнью, обеими руками. Он поднял её над головой. Механическое движение, отработанное тысячами повторений. Губы зашептали древние, запретные слова — те, что он выучил наизусть много лет назад, те, от которых у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Он произносил их чётко, размеренно, вкладывая в каждый звук свою волю, своё желание, свою веру.

Воздух сгустился. Свечи погасли — не задутые, просто перестали гореть, будто сама Тьма выпила их свет. И из этой Тьмы, что пришла на смену их пламени, раздался Голос. Низкий, глубокий, словно гул земных недр. Спокойный, как вечность. Он не был громким. Он не был тихим. Он просто был. Внутри головы Патриарха, внутри его костей, внутри самой его души.

— Ты звал.

Патриарх сглотнул. Сердце пропустило удар, потом другой, и забилось где-то в горле. Он не видел никого, но чувствовал — в комнате появилось нечто. Не существо. Не зверь. Присутствие. Тяжёлое, давящее, как толща океана над головой. Оно не дышало, но он ощущал его каждой клеткой своего старого тела. Оно смотрело. Не глазами — всем собой. И от этого взгляда хотелось упасть ниц, вжаться в камень и молить о пощаде.

— Я звал, — повторил он, не смея опустить чашу. Руки дрожали, кровь плескалась о края, а сам он еле сдерживал улыбку. — Я звал Вас, Владыку теней. Перворождённого Демона. Позвольте мне заключить с Вами союз, о Великий Князь Тьмы.

Молчание длилось удар сердца, похожее на целую вечность.

— Союз? — в Голосе прорезалось нечто, похожее на насмешку. — Я слушаю тебя, смертный.

Патриарх набрал в грудь воздуха. Он готовил эту речь годами. Выверял каждое слово, оттачивал каждый аргумент. И сейчас, перед лицом невообразимой мощи, слова полились сами, подстёгнутые страхом и фанатичным восхищением.

— Драконы. Они веками держат Эридиан в своей власти. Корона, герцоги, даже простые рыцари — все они благословлены этими крылатыми тварями. Они правят, а мы, слуги Истинного Света, вынуждены ютиться в их тени. Они называют себя покровителями, но они — тираны. Их время прошло. Они слабы. Их почти не осталось. Но Церковь... Церковь вечна. Пришёл наш час встать во главе.

Он замолчал, тяжело дыша. Пот тёк по вискам, по щекам, капал с двойного подбородка на белую рясу. В комнате было холодно, но его тело горело.

— Ты хочешь власти, — произнёс Голос, почти разочарованно. — Как банально.

— Я хочу справедливости, — поспешил прошептать Патриарх. — Я хочу, чтобы Церковь заняла подобающее ей место. Чтобы те, кто веками унижал нас, склонили головы. Я дам тебе всё, что ты пожелаешь. Души. Кровь. Жертвы. Только помоги мне. Дай мне силу.

Тьма колыхнулась. Патриарх почувствовал, как нечто невидимое приблизилось к нему вплотную. Холод объял его тело, проникающий сквозь кожу, плоть, в самую суть. Его дыхание перехватило. Лёгкие сжало ледяным обручем.

— Я дам тебе силу, — произнёс Голос. В нём больше не было насмешки. Только бесконечный, равнодушный холод. — Я дам тебе власть, над умами слабых, над страхом в сердцах твоих врагов. Я буду дланью твоей в этом мире. Ты будешь карать именем моим. И никто не устоит перед тобой.

Патриарх слышал его слова. Точно такие же, как были описаны в запретной книге призыва. Он почувствовал, как что-то вливается в него. Тьма, что заполняла бездну внутри него. Он закрыл глаза. По телу пробежала дрожь пугающего удовольствия.

— Да... Это именно то, чего я желал, — выдохнул он.

Тьма отступила. Давление исчезло. Свечи вспыхнули вновь, осветив комнату. Пятеро тел у алтаря, в которых ещё недавно теплилась жизнь. Архидиакон Орсон, стоящий с каменным лицом у стены. Чаша в руках Патриарха — пустая. Кровь исчезла. Голос прозвучал в последний раз — уже тише, словно издалека:

— Я буду служить тебе верно, Слуга Слуг Богини. И я дарую тебе больше, чем ты смеешь желать.

Патриарх опустил пустую чашу на алтарь. Его руки больше не дрожали. Он обернулся к Орсону, и архидиакон, встретив его взгляд, вздрогнул. Что-то изменилось в глазах Патриарха.

— Убери здесь, — произнёс он своим обычным, мягким голосом. — И приготовь новых избранных. Нам понадобится ещё много угощений для Князя Тьмы.

Орсон склонил голову.

Патриарх, подобрав полы рясы, чтобы не испачкать их в ещё тёплой крови, направился к лестнице. Завтра ему снова идти к пастве. Улыбаться. Благословлять. Любить. Он улыбнулся своим мыслям. И тьма в его глазах улыбнулась в ответ.

Глава 1. Золотая клетка

Марианна де Валуа впервые узнала, что мир велик, в пять лет.

Это случилось на уроке географии — одном из тех, что втискивались в её расписание между вышивкой и основами этикета, как тонкие ломтики сыра между толстыми ломтями хлеба. Месье Ламбер, сухонький старичок с вечно подрагивающими пальцами, расстелил на столе карту. Не ту, что висела в классной комнате — выцветшую, с обтрёпанными краями, по которой они заучивали герцогства и реки. Другую. Эту он достал из кожаного тубуса с серебряными застёжками, и карта пахла пылью, старой кожей и чем-то ещё — чем-то огромным и незнакомым, как ветер, что дует над бескрайними полями, которых юная Марианна никогда не видела.

— Это Эридиан, леди Марианна. Весь мир. Всё, что есть под светом Аурелии и взорами Люмины и Умбры.

Девочка смотрела и не могла отвести глаз.

Карта была живой — не в переносном смысле, в самом прямом. Краски на ней не застыли мёртвым грузом, а текли, дышали, меняли оттенки. Золотисто-зелёные равнины Вестерии колыхались, словно настоящая трава под ветром. На севере, за грядой Железных Пиков, темнели земли Нордмарка — сурового королевства, где, по словам месье Ламбера, даже летом не таял снег. К востоку от Вестерии, сразу за Пепельными Пустошами, карта пестрела лоскутным одеялом — Союз Вольных Баронств, десятки крошечных государств, что вечно воевали друг с другом и с орками, наступавшими из пустошей. На западе, за Великим Лесом Сильван, лежало эльфийское королевство Линдуин — закрытое, таинственное, не пускавшее чужаков. А южнее, за Морем Шёпота, рассыпались, как бусины с порванного ожерелья, острова Кораллового Архипелага — пиратские вольницы, торговые города-государства и земли, о которых даже старый учитель знал лишь по слухам.

В Пепельных Пустошах ветер гнал крошечный, но самый настоящий пепел. Серые вихри кружились над выжженной землёй, оседали на нарисованные скалы, и Марианне казалось, что она слышит запах гари — хотя, конечно, это было невозможно. А в Море Шёпота, в самом низу карты, плыли крошечные кораблики. Их паруса надувались невидимым ветром, и один из них, у самого края, как раз огибал нарисованный риф, оставляя за кормой белую полоску пены.

Марианна протянула палец и коснулась парусника. Бумага под ним оказалась тёплой — не нагретой солнцем, а словно сам кораблик излучал жизнь. Девочка провела пальцем по его курсу, и на мгновение ей показалось, что она чувствует солёные брызги на коже.

— А что там?

— Никто не знает, леди Марианна. Говорят, там обитают сирены. Возможно — край мира. Или начало нового. Карта зачарована показывать лишь то, что видели люди. А дальше… Дальше начинается неизвестность.

В тот вечер Марианна долго не могла уснуть. Она лежала в своей огромной кровати с балдахином, расшитым серебряными лилиями — гербом дома де Валуа, — и смотрела в потолок, на котором дрожали тени от свечи. Где-то далеко, в другом крыле поместья, мать играла на клавесине — что-то печальное, с переливами, похожими на падение капель в фонтан. Девочка слушала и представляла, как однажды встанет, откроет дверь и пойдёт — не по коридорам, где на стенах висят портреты предков, следящих укоризненными взглядами, не через сад, где каждое дерево подстрижено в идеальную форму шара или пирамиды. А дальше. Туда, где кончаются известные земли. Туда, где кораблики уплывают за край карты и никогда не возвращаются. С этим желанием она и уснула, и оно осталось с ней навсегда — как маленький уголёк, спрятанный глубоко под рёбрами, который юная маркиза научилась не показывать никому.

На следующий год, когда Марианне исполнилось шесть, в поместье де Валуа впервые появился кронпринц Эдрик. Он был старше на три года — серьёзный, светловолосый мальчик с прямой спиной и спокойными серыми глазами, которые, казалось, уже тогда видели больше, чем положено ребёнку. Даже в девять лет он держался так, будто на его плечах лежала невидимая, но ощутимая ноша. Позже, много позже, Марианна узнает, что в народе его называют Малым Солнцем Вестерии — за эти светлые волосы, за сдержанную, но тёплую улыбку, за обещание будущего, которое читалось в его облике.

Их первую встречу устроили в саду, под бдительными взорами матерей, сидевших в беседке поодаль и делавших вид, что увлечены беседой. Марианна, в пышном белом платье, которое кололось кружевами, стояла у фонтана и смотрела, как золотые рыбки тычутся носами в мраморный бортик. Она не знала, что говорить незнакомому мальчику, и потому просто молчала.

Эдрик подошёл, встал рядом и тоже уставился на рыбок.

— Их кормят три раза в день. Я спросил у садовника.

Марианна покосилась на него. Её белая шляпка, в тон платью, чуть сползла набок.

— А я не знала. Я просто смотрю.

— Это тоже хорошо. Смотреть полезно. Учишься замечать.

Она не нашлась, что ответить, и они простояли так до тех пор, пока гувернантка не позвала её обратно. Больше в тот приезд они не разговаривали, но слова принца врезались в память. «Смотреть полезно». С тех пор девочка стала смотреть ещё внимательнее.

К двенадцати годам Марианна знала расписание своей жизни наизусть, как ненавистную молитву. Подъём на рассвете. Умывание ледяной водой — «это полезно для цвета лица, госпожа», говорила служанка, подавая полотенце. Завтрак в одиночестве, потому что отец уже уехал по делам маркизата, а мать не выходила к столу до полудня. Затем уроки: история Вестерии, география (та самая, с большой картой, которую месье Ламбер приносил всё реже, вздыхая: «Леди Марианна, это последний раз, ваш батюшка велел больше внимания уделять этикету»), музыка, вышивка, танцы, основы магии — только теория, потому что «практика для благородной дамы неприлична, госпожа», — этикет, ещё раз этикет, и снова этикет. Обед. Час верховой езды — единственное время, когда юная маркиза могла дышать полной грудью, чувствуя, как ветер треплет волосы, выбивая их из тугой причёски. Затем снова уроки. Ужин с родителями — чинный, молчаливый, под стук приборов о фарфор. И наконец — ночь, её собственное время, когда можно было сбросить маску послушной дочери и стать собой.

Она ждала, пока в поместье всё затихнет. Ждала, пока мать перестанет ходить по коридору, проверяя, погашен ли свет в комнатах слуг. Ждала, пока отец перестанет кашлять в своём кабинете, разбирая бумаги. И тогда поднималась — босая, в одной ночной рубашке — и подходила к окну, выходящему на задний двор. Не на парадный, с фонтанами и розами, а на хозяйственный, где днём суетились конюхи и судомойки. В такой час там было тихо: лишь ветер гонял по булыжнику сухие листья, да где-то далеко, за оградой поместья, лаяла собака.

Марианна открывала створку — медленно, чтобы не скрипнула, — и садилась на подоконник, свесив ноги наружу. Ночной воздух пах влажной землёй, конским навозом и свободой. Она смотрела на звёзды — те самые, что когда-то родились из Танца Света и Тьмы, если верить старым легендам, — и думала о том, что где-то там, за этой оградой, за этими полями и лесами, есть места, где никто не знает, что она маркиза де Валуа. Где никто не ждёт, что она станет королевой. Думала каждую ночь. И каждую ночь возвращалась в постель, закрывала окно и засыпала, зная, что завтра всё повторится снова.

Когда Марианне исполнилось шестнадцать, её впервые вывезли в свет — на большой осенний бал в королевском дворце. Это был дебют, и девушка знала, что весь вечер будет выставлена напоказ, как дорогой товар на ярмарке невест. Но она не подозревала, что этот бал станет ловушкой.

Платье — тяжёлое, расшитое серебром, с таким тугим корсетом, что каждый вдох давался с усилием — сковывало движения, однако спину она держала прямо, как учили. Мать сияла, отец выглядел торжественно, и только Марианна чувствовала, как внутри всё сжимается от неясной тревоги.

Когда церемониймейстер объявил её имя и добавил — «наречённая невеста его высочества кронпринца Эдрика», по залу прокатился шепоток. Девушка замерла. Вот, значит, как. Никто не спрашивал согласия. Никто не предупредил. Её просто выставили перед всем двором, привязав к будущему королю невидимой, но прочной цепью. Марианна нашла взглядом Эдрика. Он стоял у трона — высокий, прямой, в расшитом золотом камзоле. Лицо его ничего не выражало, но на мгновение их глаза встретились, и ей показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на сожаление. А может, и нет. Может, просто хотелось это увидеть.

Позже, когда обязательные танцы закончились и гости разбрелись по залу, кронпринц нашёл её у колонны, где она пыталась отдышаться после бесконечных реверансов и улыбок.

— Леди Марианна. Поздравляю с дебютом.

Голос звучал ровно, без эмоций. Она присела в реверансе.

— Благодарю, ваше высочество.

Эдрик помолчал, глядя куда-то поверх её плеча, в толпу.

— Я понимаю, что сегодняшнее объявление стало для вас неожиданностью. Мне жаль, что так вышло. Я бы предпочёл, чтобы вы узнали об этом иначе.

Марианна подняла на него глаза. В его лице не было ни насмешки, ни высокомерия — только усталое спокойствие человека, давно принявшего правила игры.

— Вы… вы не хотели этого?

— Мои желания, леди Марианна, редко имеют значение. Я — кронпринц. Моя жизнь принадлежит короне. И ваш брак со мной — не мой выбор. Как и не ваш. Это выбор наших семей, нашей крови, нашей страны. Я принял это много лет назад. Вам тоже придётся.

Девушка смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не от его слов — от осознания, что он прав. Что он, Малое Солнце Вестерии, заперт в такой же золотой клетке, как и она сама. Только клетка больше, и прутья у неё толще.

— И вы никогда не пытались… вырваться?

Он покачал головой.

— Некуда. И незачем. Это мой долг. Я его исполню.

Эдрик слегка поклонился и отошёл, оставив её одну. В тот вечер Марианна поняла окончательно: её судьба решена другими, и если она хочет жить своей жизнью, придётся бежать. Не просто мечтать, а готовиться — серьёзно, долго, тщательно. И она начала.

К семнадцати годам всё было готово. Марианна копила деньги — не те, что выделялись на платья и безделушки, а настоящие, которые можно обменять на еду, ночлег и молчание. Продавала то, что не могло привлечь внимания: старые украшения, подаренные в детстве и давно забытые, книги из библиотеки, которые никто не читал, даже пару фамильных безделушек, пропажу которых списали бы на нерадивую прислугу. Каждую монету она прятала в тайнике за отставшей половицей в своей спальне — в том самом месте, где половица скрипела особенно противно и потому слуги обходили его стороной.

Через верную горничную, обязанную ей жизнью (однажды юная госпожа покрыла её кражу, за которую ту могли выгнать без рекомендаций), Марианна приобретала редкие и дорогие магические свитки. Одноразовой телепортации, на самый крайний случай, был самой дорогой её покупкой. За него пришлось отдать целое состояние, но девушка не колебалась ни секунды. Это была цена свободы. Она изучала карты. Не зачарованные — те были слишком дороги и редки, — но подробные, нарисованные рукой месье Ламбера специально для неё. Старик, кажется, догадывался о её планах: ничего не говорил, но иногда смотрел долгим, печальным взглядом и вздыхал, прежде чем вернуться к уроку. На его картах были отмечены трактиры, где не задают лишних вопросов, деревни, где можно наняться на сезонные работы, и дороги, по которым лучше не ходить в одиночку.

Готовила Марианна и оружие. В одной из дальних кладовых, заваленных старым хламом, она нашла то, что искала, — фамильный короткий меч, о котором, казалось, забыли все. Он лежал в пыльном углу, завёрнутый в истлевшую ткань, и когда девушка вытащила его на свет, то увидела на гарде выгравированный герб де Валуа — серебряную лилию. Кухонным ножом, потратив несколько ночей, она аккуратно соскоблила герб, оставив на его месте грубую царапину. Меч стал просто мечом. Её мечом.

Училась драться. Не на уроках фехтования, где движения были скованы правилами «благородного поединка», а по ночам, в дальней части сада, с палкой вместо клинка, повторяя движения, подсмотренные у стражников. Марианна знала, что этого мало. Знала, что настоящий бой — не танец с правилами, а грязная, жестокая схватка. Но лучше хоть что-то, чем ничего.

Плащ — добротный, зачарованный от промокания подарок отца на четырнадцатилетие, «чтобы маркиза не мокла, как дворовая собака», — стал последним, завершающим штрихом. Тем же вечером Марианна тайком покинула поместье и спустилась в Нижний город — туда, куда благородной даме ходить не пристало, а значит, именно там её никто не стал бы искать. Она нашла лавку старого артефактора по имени Маркус — про него говорили, что он может зачаровать что угодно и не задаёт вопросов. Он долго вертел плащ в руках, щурился, бормотал что-то себе под нос, а потом назвал цену, от которой у Марианны на мгновение перехватило дыхание. Почти все деньги, что она скопила за последние полгода. Но торговаться было нельзя — и она не стала. Старик вплёл в ткань морок: тонкое, почти невидимое заклинание, размывающее черты лица. Теперь любой, кто посмотрит на неё, не сможет запомнить её лица. Невидимостью это не было — просто вниманием, которое соскальзывало, как вода с вощёной кожи. Этого было достаточно. Она накинула обновлённый плащ, надвинула капюшон и почувствовала, как исчезает — не физически, но для всех окружающих. Леди Марианна де Валуа больше не существовало. Оставалась только тень в серой ткани, готовая сделать первый шаг.

Оставалось только ждать подходящего момента. И он наступил в середине осени, когда отец уехал в столицу по делам маркизата, а мать слегла с очередной мигренью и не выходила из спальни. Дом затих, погрузился в привычную, сонную рутину. Слуги ходили на цыпочках, говорили шёпотом, и никто не обращал внимания на юную госпожу, которая, как обычно, уединилась в своей комнате «для чтения». Марианна ждала до полуночи. Надела заранее приготовленную одежду: простые кожаные штаны, тёплую рубаху, поверх — тот самый плащ с потайными карманами. Меч закрепила на поясе, свитки убрала в надёжные места. На плечо повесила походную сумку с едой и картами месье Ламбера. Подошла к окну, открыла створку — медленно, без скрипа, как делала сотни раз до этого. Ночной воздух пах влажной землёй, прелой листвой и свободой.

Марианна де Валуа в последний раз оглядела свою комнату. Белые стены, балдахин с серебряными лилиями, клавесин в углу, портрет матери на стене. Всё это больше не было её.

Она перекинула ногу через подоконник. Спрыгнула. Земля под сапогами оказалась мягкой и холодной. И побежала — не оглядываясь, не останавливаясь, туда, где кончаются известные земли и начинается неизвестность.

Первый год свободы дался тяжело.

Марианна — теперь уже просто Морана, потому что прежнее имя было слишком опасно носить — на собственной шкуре узнала, что такое настоящий голод. Не тот, что можно утолить, позвонив в колокольчик и попросив у служанки чаю с печеньем, а настоящий: когда живот сводит судорогой, голова кружится от слабости, а чёрствый хлеб, запиваемый водой из ручья, кажется пиром, за который благодаришь Богиню. Узнала, что такое мозоли. Её руки, прежде нежные и бархатистые, которые берегли от малейшей царапины, покрылись грубой коркой. Пришлось работать в полях, таскать воду, рубить дрова, чинить одежду — всё то, что раньше делали слуги. Поначалу ладони кровоточили, и беглянка, сжимая зубы, смазывала их дешёвой мазью у деревенской травницы. Со временем кожа загрубела, боль ушла, остались только мозоли — личные награды за выживание.

Познакомилась Морана и со шрамами. Первый получила, неудачно упав с лошади, спасаясь от погони. Второй заработала, когда в тёмном переулке портового городка на неё напали и она, вспомнив ночные уроки с палкой, отбилась коротким мечом. Третий, четвёртый, пятый… Кожа, которую когда-то холили и лелеяли, теперь рассказывала историю беглянки, научившейся выживать там, где другие сдались бы.

Той же зимой девушка получила и своё главное оружие.

Дело было в глухом еловом лесу, куда она забрела, унося ноги от разгневанного трактирщика, которому не смогла заплатить за ночлег. Морана шла по едва заметной тропе, когда впереди раздался человеческий крик и звериный вой. Не раздумывая — месяцы скитаний вытравили привычку раздумывать слишком долго — она выхватила короткий меч и рванула на звук.

На заснеженной поляне, прижавшись спиной к опрокинутой телеге, стоял эльф. Высокий, светловолосый, в дорогом, но изорванном плаще. Девушка на секунду опешила, ведь видела эльфа впервые. Вопреки её представлениям, вместо изящного лука, представитель высшей расы, держал в руках длинный кузнечный молот — явно не боевое оружие, но отбивался им отчаянно. Вокруг кружили с дюжину серых волков, поджарых и голодных. Один уже лежал в стороне с проломленной головой, но остальные не отступали.

Морана не умела сражаться с волками. Зато умела кричать.

С диким воплем, которому позавидовал бы любой орк, она бросилась вперёд, размахивая мечом. Волки шарахнулись — нападать на того, кто орёт громче тебя, не в их природе. Одного зверя она задела клинком по морде, второго эльф огрел молотом. Поляна наполнилась какофонией звуков — криков, воя, скулежа и рыков. Спустя некоторое время, остатки стаи сочли добычу слишком опасной и растворилась в сумерках.

Эльф, тяжело дыша, опустился на край телеги и с благодарностью посмотрел на свою спасительницу.

— Ты спасла мне жизнь. Я в долгу. Золота при мне нет. Но есть кое-что другое.

Остроухий сполз с края телеги. Из-под обломков он достал два кинжала в простых кожаных ножнах и передал их Моране. Девушка тут же их достала, чтобы проверить и застыла на месте. Лезвия блеснули даже в скудном ночном зимнем свете — эльфийская сталь. Зачарованная. По клинкам вились тонкие руны, значения которых Морана не знала, но чувствовала кожей — опасные, древние, смертоносные.

— Я не могу их принять. Это слишком дорого. — проговорила девушка пряча клинки обратно в ножны.

— Не дороже моей жизни. — парировал эльф — Я сделал их для заказчика, которого так и не дождался. Они твои. Пользуйся.

Примерно тогда же Морана совершила ещё одну покупку, которую её прежняя, изнеженная сущность сочла бы унизительной, а нынешняя — жизненно необходимой. После первой же ночёвки в весеннем лесу, когда девушка проснулась с муравьём на щеке и комариным звоном в ушах, она, не раздумывая, отдала три серебряных за свиток защитного круга от насекомых. Знатная дама, годами выдрессированная холить и лелеять собственную кожу, не собиралась становиться кормом для лесной мошкары. И пусть теперь эта дама носила грубые штаны и спала под кустом — некоторые привычки вытравить было невозможно. Да и нужно ли?

Свобода, как выяснилось, пахла не только влажной землёй и прелой листвой. Она пахла пылью дорог, дымом костров и собственным потом. И пахла она куда слаще любых духов, что когда-либо стояли на туалетном столике леди Марианны де Валуа.

Глава 2. «Пьяный орк»

Столица Вестерии, город Тарнас, встречала закат с достоинством древней куртизанки, давно привыкшей к восхищённым взглядам и научившейся не замечать грязи под ногами. Последние лучи Аурелии, пробиваясь сквозь вечернюю дымку, золотили шпили королевского дворца — те самые, что возносились над Верхним городом, подобно застывшим в камне молитвам. Витражи Храма Единого Света, венчавшего центральную площадь, вспыхивали алым и лазурным, отбрасывая на мостовую цветные пятна, в которых с визгом носилась чумазая детвора. Вода в фонтане перед храмом журчала умиротворяюще, её негромкая песнь мешалась с отдалённым перезвоном колоколов, созывавших верующих к вечерней молитве. Воздух здесь был напоен ароматами жареного миндаля, корицы и дорогих благовоний, что курились в особняках знати, — запахами сытой, устроенной жизни, которой дышал Верхний город.

Но чем дальше от дворца, чем ниже по извилистым улочкам спускался бы взгляд случайного наблюдателя, тем быстрее таяло это благолепие. Белокаменные особняки уступали место домам из серого кирпича, витражи — простым деревянным ставням, а аромат благовоний — всё более настойчивому запаху дыма, пота и дешёвого эля. Нижний город жил по иным законам, и закат здесь был не временем для молитв, а сигналом к началу иной, ночной жизни. Торговцы на рыночной площади сворачивали лотки, громко переругиваясь из-за неудачных мест и пропавшей выручки. Уличные музыканты — оборванные, но дерзкие — настраивали лютни и флейты, готовясь извлекать из них монеты загулявших ремесленников. Из распахнутых дверей трактиров тянуло жареным луком, кислым вином и обещанием временного уюта, который здесь покупали за медяки.

В этом водовороте звуков и запахов двигалась фигура, не привлекавшая к себе ровным счётом никакого внимания. Среднего роста, с прямой спиной и развёрнутыми плечами — выправка, вбитая годами, — закутанная в добротную, но изрядно поношенную накидку тёмно-серого сукна. Капюшон, низко надвинутый на лицо, скрывал черты, оставляя видимым лишь край подбородка да случайную прядь тёмных волос, выбившуюся из-под ткани. Впрочем, дело было не только в капюшоне — в плащ был вплетён морок, заклинание, размывающее черты лица и заставляющее взгляды прохожих соскальзывать, не в силах зацепиться. Походка у незнакомца была лёгкой и бесшумной — так ходят те, кто привык полагаться на собственные ноги и не привлекать к себе лишнего внимания. Никто из прохожих не задерживал на ней взгляда дольше мгновения. Взгляд скользил по фигуре и тут же ускользал дальше, словно сама память отказывалась фиксировать присутствие чужака — лишь смутное ощущение, что мимо кто-то прошёл, и тут же забывалось, стоило отвернуться.

Фигура свернула в узкий проулок, пропахший мочой и гнилыми овощами, — короткий путь к заведению, которое значилось на мятой карте как «Пьяный Орк». Трактир этот, по слухам, был местом сбора самого разного сброда: от наёмников и беглых должников до искателей приключений, готовых ввязаться в любую авантюру ради звонкой монеты. Но сегодняшний вечер интересовал путника вовсе не поиском работы. Задание, ради которого пришлось тащиться в столицу, значилось лишь на завтрашний полдень — встреча у старой мельницы за городскими воротами с неким Дари, — а значит, требовался ночлег и горячая еда. «Пьяный Орк» подходил для этого как нельзя лучше: комнаты здесь сдавали за умеренную плату, не задавая лишних вопросов, а кухня, по отзывам бывалых, была вполне сносной. Пожалуй, даже лучше, чем в десятке других трактиров, где доводилось останавливаться.

Внутри «Пьяного Орка» царил тот особый, ни с чем не сравнимый, привычный порядок, который возникает лишь в местах, где собираются люди, не обременённые излишней брезгливостью и хорошими манерами. Дюжина столов, сколоченных из грубого дерева, была занята пёстрой публикой: пара гномов в дальнем углу яростно спорила о чём-то, размахивая кружками и поминая чью-то родословную до седьмого колена; у стойки пристроились трое людей с лицами, не предвещавшими ничего хорошего; в центре зала компания полупьяных наёмников резалась в кости, то и дело взрываясь то гоготом, то отборной бранью. В углу, у небольшого возвышения, которое, видимо, служило сценой, спали вповалку двое менестрелей — лютня и флейта лежали рядом, прикрытые потрёпанной накидкой. Воздух был густым от чада масляных ламп, табачного дыма и кисловатого запаха пролитого эля, въевшегося в половицы, казалось, на века.

Путник в капюшоне, миновав стойку, где оставил небольшой, но приятно звякнувший мешочек в обмен на ключ от комнаты на втором этаже, занял свободный стол в углу — тот самый, откуда открывался вид на весь зал и на входную дверь одновременно, а справа темнело небольшое окно, выходившее, судя по всему, на крышу соседней пристройки. Идеальная позиция для того, кто привык сначала оценивать обстановку и лишь потом действовать. На стол шлёпнулась заказанная кружка эля — первая за этот вечер, но, учитывая усталость после трёхдневной погони за беглым должником, далеко не последняя. В потайных карманах верхней одежды, надёжно скрытые от посторонних глаз, покоились эльфийские кинжалы — плата за спасение кузнеца в зимнем лесу, — но здесь, в трактире, где оружие было под запретом, они не вызывали тревоги. Трактирщик, здоровенный детина с лицом, перекошенным старым шрамом, не обыскивал посетителей — достаточно было того, что клинки не маячили перед глазами.

Взгляд из-под капюшона неторопливо обводил зал, выхватывая детали. Гномы в углу уже перешли от спора к состязанию, кто громче рыгнёт. Люди у стойки заказали ещё по одной и, кажется, начали коситься на вошедшего чужака — впрочем, их взгляды тут же соскальзывали, не в силах зацепиться за размытые черты. Наёмники за центральным столом затеяли было драку, но трактирщик рявкнул так, что у них мигом пропало желание калечить друг друга.

И лишь одна группа, расположившаяся за столом неподалёку от стойки, привлекала к себе внимание даже больше, чем горланящие гномы и буйные игроки вместе взятые. Троица, от которой волнами расходилось ощущение опасности, смешанное с какой-то странной, почти семейной безалаберностью. Женщина в белом платье с откровенным вырезом — бывшая жрица, если судить по обрывкам церковной символики, ещё болтавшимся на поясе, — громко хохотала, запрокинув голову, и её смех перекрывал даже гомон трактира. Рядом с ней сидел коренастый гном с густой каштановой бородой, заплетённой в две косы, и яростно спорил о чём-то, брызгая слюной и размахивая кружкой, из которой то и дело выплёскивался эль. Третьим был темноволосый мужчина в тёмной одежде, скроенной так, чтобы не стеснять движений. Он молча потягивал из своей кружки, лениво оглядывая зал, и в его глазах читалось холодное, оценивающее спокойствие, от которого у любого, кто умел читать такие взгляды, по спине пробегал неприятный холодок.

За соседним столом, ближе к стене, расположилась пятёрка эльфов. В отличие от большинства посетителей, они принесли с собой собственные бокалы — тонкие, изящные, явно дорогие, — но пили из них то же самое кислое пойло, что и все остальные, лишь брезгливо морщились после каждого глотка. Все пятеро были высоки, светловолосы, одеты с тем неуловимым шиком, который выдавал в них если не знать, то, по крайней мере, тех, кто привык вращаться в высших кругах. Они о чём-то негромко переговаривались на своём певучем языке, и их надменные взгляды то и дело скользили по залу с плохо скрываемым презрением.

— А я тебе говорю, что магия исцеления пошла от эльфов! — донёсся до углового стола голос женщины. Она с грохотом поставила кружку на стол, и её спутник-гном аж подскочил на месте, борода его встопорщилась от возмущения.

— Тогда больше не смей меня лечить этой дрянью, продажная жрица! — взревел он так, что на них обернулись даже гномы в дальнем углу. — Ни единой частички этой дерьмо-магии чтоб не было на моём теле! Я лучше сдохну, чем приму в помощь магию этих ушастых выскочек!

Женщина, ничуть не смутившись, лениво повела плечом.

— Ой, да ладно тебе. Подумаешь, эльфийская магия. Главное, что работает. А ты, вместо того чтобы ворчать, лучше бы спасибо сказал — в прошлый раз я тебе такой синяк с рожи свела, что даже твоя борода не скрывала.

Двое эльфов за соседним столом, видимо, расслышали последние слова — или просто уловили достаточно, чтобы их оскорблённое достоинство взыграло. Они переглянулись, одновременно отодвинули скамью и поднялись. Остальные трое остались сидеть, но их руки легли на край стола, готовые в любой момент поддержать сородичей.

— Как вы смеете использовать такие грязные слова! — прошипел один из подошедших, надвигаясь на троицу. Голос его, несмотря на ярость, оставался мелодичным и хорошо поставленным. — Эльфийской магией могут пользоваться только эльфы! Вы, грязные смертные, не имеете права даже упоминать её в своих поганых ртах!

Гном, не сдержавшись, вскочил на ноги. Его лицо налилось краской, а борода, казалось, встопорщилась ещё сильнее.

— Ах вы, остроухие выскочки! Да я вам сейчас такую магию покажу — кулаком по роже! Кто тут грязный смертный? Вы на себя посмотрите, мокрицы лесные!

Женщина в белом, даже не обернувшись, лениво подняла кружку и бросила через плечо с той особой, небрежной интонацией, от которой у оскорблённых кровь вскипает быстрее, чем от прямых угроз:

— О, Бран, полегче. А то ещё решат, что мы их за созданий Богини считаем.

Темноволосый мужчина, третий в этой странной компании, не двинулся с места. Он лишь перевёл взгляд на эльфов — спокойный, оценивающий, каким разглядывают назойливых насекомых перед тем, как прихлопнуть, — и едва заметно качнул головой, словно прикидывая, сколько времени займёт эта возня.

Эльф, стоявший ближе, замахнулся для удара. Его кулак описал грубую дугу, целясь гному в голову. Бран легко уклонился, и эльф, не удержав равновесия, врезался плечом в край соседнего стола, за которым мирно выпивали двое ремесленников. Кружки покачнулись, эль выплеснулся на столешницу. Ремесленники, люди простые и обидчивые, тут же вскочили с возмущёнными криками.

Второй эльф попытался схватить гнома за бороду — жест отчаянный и крайне оскорбительный, — но получил локтем в солнечное сплетение и, согнувшись пополам, отступил, хватая ртом воздух. Остальные трое эльфов, видя такой поворот, одновременно поднялись. Их лица были искажены гневом, и они, забыв о всяком благородстве, ринулись в потасовку.

Трактир взорвался хаосом.

Кто-то из наёмников за центральным столом, воспользовавшись суматохой, запустил тарелкой в соседа — просто так, из любви к искусству. Гномы в углу, радостно гогоча, присоединились к драке, не разбирая, кто на чьей стороне. Трактирщик за стойкой на мгновение замер, оценивая масштаб бедствия, а затем, тяжело вздохнув, пододвинул к себе счёты и начал что-то подсчитывать, глядя на летающие стулья с философским спокойствием человека, который давно привык к подобным сценам.

Перекрывая грохот и крики, раздались первые звуки музыки. Менестрели, спавшие в углу, проснулись от шума и, видимо, решили, что лучший способ пережить трактирную драку — это сделать её эпичной. Лютня взорвалась бодрым, плясовым ритмом, флейта подхватила мелодию — весёлую, почти издевательски жизнерадостную. Кто-то из дерущихся даже начал притопывать в такт, не переставая при этом мутузить соседа.

Путник в капюшоне, сидевший в углу, наблюдал за происходящим с мрачным удовлетворением человека, который уже допил восьмую кружку и пребывал в том блаженном состоянии, когда весь мир кажется забавным и нелепым. Эль тек по венам приятным теплом, усталость отступила на второй план, и даже грохот и крики не раздражали, а скорее служили фоном для ленивых, плывущих мыслей. Завтра — мельница, таинственный Дари, возможно, новая работа. А сегодня… сегодня можно было просто сидеть, потягивать эль и наслаждаться бесплатным представлением.

Драка тем временем набирала обороты. Гном по имени Бран, войдя в раж, крушил всё на своём пути, не делая различий между эльфами и случайно подвернувшимися под руку людьми. Темноволосый мужчина — его, кажется, гном успел назвать Корвусом, — двигался с ленивой грацией хищника, уклоняясь от ударов и нанося короткие, точные тычки, после которых противники оседали на пол с удивлёнными выражениями на лицах. А вот беглая жрица в белом внезапно исчезла из гущи событий. Взгляд из-под капюшона скользнул по залу и нашёл её у лестницы: женщина, улучив момент, уже висла на руке какого-то широкоплечего мужчины, что-то нашёптывая ему на ухо с многообещающей улыбкой. Мужчина выглядел ошарашенным, но явно не сопротивлялся, когда она потянула его вверх по ступенькам.

А потом случилось неизбежное. Один из эльфов, отброшенный мощным ударом гнома, пролетел через ползала и врезался прямо в угол, где сидел путник. Стол покачнулся, пустая кружка подпрыгнула и покатилась по столешнице, но, что гораздо хуже, эльф, пытаясь удержать равновесие, вцепился в край серой ткани. Ткань затрещала, капюшон слетел, и накидка, не выдержав, соскользнула с плеч, упав на грязный пол. Остроухий, сам того не заметив, наступил на неё, оставляя грязный след, и тут же получил удар от кого-то из наёмников, отлетев в другую сторону. В тот же миг воздух вокруг словно дрогнул. Морок, вплетённый в ткань накидки, развеялся.Теперь любой, кто бросил бы взгляд в этот угол, увидел бы не безликую фигуру, а живого человека.

В углу, у опрокинутого стола, сидела молодая женщина, с которой сорвали верхнюю одежду. Тёмные, собранные в небрежный хвост волосы, бледное, осунувшееся от усталости лицо, изящные, но покрытые старыми шрамами руки. И глаза — в них, сквозь пьяную поволоку, медленно разгоралась холодная, беспощадная ярость. Она смотрела на свою накидку — растоптанную, грязную, впитавшую в себя пролитый эль и уличную грязь. Накидку, которая была её домом, её защитой, её единственной верной вещью за два года скитаний.

В таверне продолжали драться, музыка гремела, кто-то кричал, кто-то смеялся. Никто не обратил внимания на женщину в углу. А она, уже встав, медленно наклонилась, подняла с пола свою пустую кружку — тяжёлую, глиняную, с шершавым боком, — взвесила в руке. Затем перевела взгляд на эльфа, который только что поднялся на ноги и, потирая ушибленный бок, готовился снова ринуться в бой. Тот самый, что топтал её накидку. Движение было резким, хлёстким, без малейших колебаний. Кружка, кувыркаясь в воздухе, понеслась точно в висок остроухому, просвистев в опасной близости от головы Брана, который в этот момент как раз уклонялся от чьего-то кулака. Гном на мгновение замер, провожая летящий снаряд взглядом, и выдохнул:

— Ну ни хрена ж себе!

Глухой, сочный удар — и эльф рухнул как подкошенный, даже не успев понять, что произошло. Драка и не думала замирать — наоборот, падение одного из зачинщиков лишь подлило масла в огонь. Кто-то из людей, увидев, что эльф повержен, издал победный вопль. Гномы в углу заулюлюкали. Менестрели, воодушевившись, заиграли ещё громче, и трактир снова погрузился в весёлый, беспощадный хаос.

Морана, впрочем, не стала дожидаться развязки. Подобрав с пола многострадальную ткань, она, шатаясь от усталости и выпитого, направилась к лестнице, ведущей в комнаты. В голове шумело, перед глазами всё плыло, но она упрямо переставляла ноги, сжимая в кулаке грязную шерсть. Поднявшись на несколько ступенек, она на мгновение замерла, переводя дух.

И в этот момент прогремел выстрел. Тяжёлый болт, пущенный из массивного арбалета, с глухим стуком вонзился в потолочную балку прямо над головой одного из наёмников, в чьей руке тускло блеснул вытащенный откуда-то нож. Трактирщик стоял за стойкой, держа арбалет наперевес, и его лицо не предвещало ничего хорошего.

— Я сказал — никакого оружия, — прорычал он, и его голос, усиленный то ли природной мощью, то ли магией, разнёсся по всему залу, перекрывая даже музыку. — Следующий, кто достанет хоть иголку, получит болт в задницу. Всем убраться по своим местам и ждать, пока я подсчитаю убытки. И молитесь, чтобы у вас хватило монет расплатиться.

Драка угасла так же быстро, как и началась. Наёмники, гномы, эльфы — все, потирая ушибы и ворча, начали рассаживаться по уцелевшим столам. Менестрели, поняв, что представление окончено, свернули инструменты и снова забились в свой угол. Трактирщик, спустившись, принялся обходить зал, прикидывая ущерб и тыча пальцем в виновных.

Сверху раздались шаги. По лестнице, поправляя растрёпанные волосы, спускалась жрица. Её белое платье было слегка помято, на губах играла довольная улыбка. Она замерла на середине пролёта, оценивая открывшуюся картину: сломанные стулья и столы, разбросанная посуда, валяющиеся на холодном камне без сознания несколько эльфов, затихшие менестрели и трактирщик, который с мрачным видом что-то черкал в своём гроссбухе.

— А что, драка уже закончилась? — удивлённо спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Женщина без верхней одежды — усталая путница с тёмными волосами и тяжёлым взглядом, — молча поднялась по оставшимся ступенькам, протиснувшись мимо жрицы, которая так и стояла, разочарованно оглядывая затихающий зал. Комната на втором этаже встретила девушку темнотой и запахом пыли. Она бросила свою ношу на спинку стула, рухнула на кровать и закрыла глаза. В голове всё ещё звенела музыка, а перед глазами стояла картина: её накидка, растоптанная грязным эльфийским сапогом.

Глава 3. Старая мельница

Пробуждение вышло таким, что юная особа всерьёз задумалась, не послать ли всё к демонам и не остаться ли в этой убогой кровати до следующего года. Голова раскалывалась так, будто внутри черепа поселился пьяный гном с молотом и теперь усердно расширял себе жилплощадь, а во рту стоял вкус, сравнимый разве что с дохлой крысой, пролежавшей в канаве не меньше недели. Восемь кружек вчерашнего эля мстили за каждую каплю, и мстили жестоко, без намёка на пощаду. Она попыталась сглотнуть, но язык прилип к нёбу намертво, и это простое движение отозвалось таким спазмом в желудке, что девушка едва успела рывком сесть и зажать рот ладонью, лихорадочно оглядывая комнату в поисках хоть какой-нибудь посудины. У стены, на колченогом табурете, сиротливо стоял глиняный кувшин с водой — тот самый, что трактирщик оставляет каждому постояльцу, из прагматичного расчёта, что пьяному клиенту лучше блевать в кувшин, чем на пол.

Морана рванулась к нему, едва не запутавшись в собственных ногах, схватила обеими руками, склонилась — и её вырвало. Вывернуло наизнанку всем, что оставалось в желудке после вчерашнего, а оставалось, как выяснилось, достаточно, чтобы наполнить кувшин почти до половины. Она стояла на коленях, судорожно вцепившись в глиняные бока, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — от чистой физиологии, от спазмов, которые продолжали сотрясать тело даже после того, как желудок опустел. Когда последний приступ миновал, беглянка обессиленно откинулась назад, привалившись спиной к холодной каменной стене, и закрыла глаза, тяжело дыша и мечтая только о том, чтобы этот кошмар наконец закончился. Кувшин с её вчерашним ужином она отодвинула подальше и решила, что скорее умрёт от жажды, чем прикоснётся к нему снова.

Приведя себя в относительный порядок — то есть попросту утерев лицо подолом рубахи и кое-как пригладив волосы, перетянув их в тугой хвост, — она осмотрелась. Комната при дневном свете выглядела ещё более убогой, чем ночью. Голые каменные стены, кое-где покрытые трещинами и подозрительными тёмными пятнами, происхождение которых Морана предпочла не обдумывать. Узкая кровать с продавленным матрасом, на котором она провела остаток ночи, даже не раздевшись. Шаткий табурет, теперь навеки опозоренный кувшином. Крошечное окно, забранное ржавой решёткой, сквозь которое сочился серый утренний свет, достаточный лишь для того, чтобы разглядеть пыль, танцующую в воздухе. И больше ничего — ни стола, ни шкафа, ни даже гвоздя, чтобы повесить одежду. Впрочем, за время скитаний она повидала места и похуже, а главное — эта каморка была её собственной, пусть и на одну ночь, и никто не стучал в дверь с требованием «леди Марианна, ваш батюшка ждёт к завтраку». Уже за одно это можно было благодарить судьбу.

Она подошла к стулу, на который вчера бросила свой многострадальный плащ, и взяла его в руки, поднося ближе к свету. Зрелище было удручающим: добротная тёмно-серая ткань теперь покрыта засохшими пятнами эля, уличной грязью и — вот же мерзавец — отчётливым отпечатком эльфийского сапога, втоптанным прямо в середину спины. Морана сжала челюсти, подавляя приступ ярости при воспоминании о том, как какой-то остроухий выскочка сначала сорвал с неё плащ, а потом прошёлся по нему, словно по придорожной тряпке. Она перевернула ткань, осматривая швы, и с облегчением отметила, что сама ткань не порвана, а зачарование от промокания, судя по слабому, едва заметному мерцанию нитей, всё ещё держалось — старый маг, наложивший его, знал своё дело. А вот морок… Она поднесла накидку ближе к свету, вглядываясь в переплетение нитей. Тонкое плетение заклинания, вплетённое в ткань почти два года назад, ослабло. Грязный эльфийский сапог, пройдясь по плащу, нарушил структуру зачарования: оно всё ещё теплилось, но работало едва ли вполовину прежней силы. Черты лица, которые морок должен был размывать до полной неузнаваемости, теперь лишь слегка искажались, и любой, кто приглядится достаточно внимательно, мог бы запомнить её. Для Верхнего города, где её всё ещё ищут, это было крайне опасно. Для Нижнего — просто неприятно.

Девушка натянула плащ, накинула капюшон и вышла из комнаты. В общем зале «Пьяного Орка» в этот ранний час было непривычно тихо и пусто. Половицы, которые вчера сотрясались от топота дерущихся, теперь мирно поскрипывали под ногами, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь мутные окна, выхватывал из полумрака детали, незамеченные вчера: грубо сколоченные столы, исцарапанные и залитые старыми пятнами, потёртые скамьи, на одной из которых спал, свернувшись калачиком, какой-то бродяга, которого трактирщик то ли не заметил, то ли пожалел выгонять. Сам хозяин — всё тот же здоровенный детина со шрамом через пол-лица — стоял за стойкой и протирал кружки, не обращая на Морану внимания, словно та была частью мебели. Она молча прошла мимо и вышла на улицу.

Утренний Тарнас встретил её запахом свежего хлеба, лошадиного навоза и сырости — привычный коктейль Нижнего города, который стал ей почти родным. Аурелия уже поднялась над крышами, но её лучи ещё не успели разогнать прохладу, и воздух был по-осеннему свежим, бодрящим, что после вчерашнего похмелья ощущалось как благословение. Морана шла быстрым шагом, закутавшись в плащ и низко надвинув капюшон, хотя ослабший морок всё ещё делал своё дело, размывая черты ровно настолько, чтобы случайный прохожий не запомнил её лица. Но ей нужно было найти мага — не абы какого, а того, кто сможет подправить зачарование, не задавая лишних вопросов и не заламывая цену до небес. Она научилась находить таких людей в любом городе, и Тарнас не был исключением: в Нижнем городе, в лабиринте узких улочек за Рыбным рынком, ютилась лавка старого артефактора по имени Маркус, про которого говорили, что он может починить всё, что угодно, если ему заплатить достаточно.

Маркуса она нашла без труда — низенькая дверь, вывеска в виде треснувшего кристалла, запах старых книг и магических ингредиентов. Старик долго вертел накидку в руках, щурился, бормотал что-то себе под нос, а потом назвал цену, от которой у Мораны на мгновение потемнело в глазах. Почти все деньги, что она скопила за последние месяцы. На мгновение, она вспомнила как однажды Маркус ошаршил её ценой и вот, это случилось снова.

— Ты хоть понимаешь, девка, что ты с ней сделала? — проворчал он, тыча пальцем в истоптанную ткань. — Это ж не дырку заштопать. Плетение повреждено, структура заклинания нарушена. Мне придётся расплетать остатки старого морока и вплетать новый. Это работа на полчаса, не меньше, и ингредиенты дорогие.

Морана попыталась торговаться — в конце концов, это была просто починка, — но старик лишь пожал плечами. Она скрипнула зубами, мысленно попрощалась с монетами и выложила их на прилавок.

Старик принялся за работу. Она смотрела, как его узловатые пальцы движутся над тканью, как светятся нити заклинания, расплетаясь и сплетаясь заново, и чувствовала себя беззащитной, почти голой. Плащ был её бронёй. Её единственной защитой. И сейчас, пока он лежал на столе артефактора, она остро ощущала, как много для неё значит эта серая ткань. Через полчаса всё было готово. Морана накинула обновлённый плащ, и мир вокруг снова подёрнулся лёгкой, невесомой дымкой — морок работал в полную силу. Она потратила почти всё, что у неё было, но чувствовала себя в относительной безопасности.

До полудня оставалось время, и девушка, решив не возвращаться в трактир, медленно побрела в сторону восточных ворот, по пути купив у уличного торговца краюху чёрствого хлеба и кусок вяленого мяса. Она жевала на ходу, запивая водой из фляги, и чувствовала, как похмелье постепенно отступает, сменяясь тупой, ноющей усталостью и вялостью, от которой хотелось не идти на какой-то отбор, а найти тихий уголок и просто лечь. Но деньги — вернее, их почти полное отсутствие после починки плаща — гнали её вперёд, и она упрямо переставляла ноги, размышляя о том, как было бы хорошо сейчас выпить целое ведро холодной колодезной воды и съесть миску свежей каши с мёдом.

Старая мельница, указанная в объявлении, находилась на берегу обмелевшей речушки, что когда-то вращала её колесо. Теперь оно остановилось, поросло мхом и диким виноградом, а сама мельница — приземистое каменное строение с провалившейся кое-где крышей — служила ориентиром для тех, кто искал встречи с нанимателями, не желавшими светиться в городе. Когда Морана подошла, на утоптанной площадке перед входом уже собралось около двух десятков человек. Она замедлила шаг, лениво оглядывая будущих конкурентов — или, возможно, соратников. Публика была пёстрая: пара угрюмых наёмников в потёртой коже, трое молодых парней с дешёвыми мечами и горящими глазами, одинокий эльф в тёмно-зелёном плаще, двое гномов, что-то бурно обсуждавших в стороне. И та самая троица из «Пьяного Орка», учинившая драку. Гном, женщина в белом и темноволосый мужчина стояли чуть поодаль, у полуразрушенной каменной ограды, и о чём-то бурно переговаривались. Морана заняла место с краю, у старой телеги, прислонилась спиной к деревянному борту и принялась ждать, кутаясь в плащ и стараясь не думать о том, как сильно хочется пить.

Солнце поднималось выше, тени укорачивались, толпа гудела в ожидании. Морана лениво наблюдала, отмечая про себя, что большинство собравшихся — пушечное мясо, которое отсеется в первые же минуты, и лишь несколько человек, включая ту троицу, выглядели так, будто знают, с какой стороны браться за меч. Она зевнула, прикрыв рот ладонью, и снова пожалела, что не выспалась. В голове было пусто и гулко, как в старом колодце, и единственное, чего ей по-настоящему хотелось, — это чтобы всё побыстрее закончилось, чтобы она получила свою работу (если повезёт) и чтобы можно было наконец где-нибудь прилечь.

Ровно в полдень толпа зашевелилась, и сквозь неё прошёл мужчина. Высокий, поджарый, с короткими кроваво-алыми волосами, которые торчали в разные стороны, словно он только что продрал их пальцами после сна, и загорелой кожей, выдававшей в нём южанина. Одет он был просто, но добротно: кожаная броня, тёмный плащ, высокие сапоги. На поясе висел меч в ножнах, рукоять которого была обмотана выцветшей тканью — такие повязки часто делали возлюбленные, отправляя своих мужчин на бой. Лицо незнакомца было открытым, живым, с лёгким прищуром светло-карих, почти янтарных глаз, в которых сейчас плясали весёлые искры. Он вышел в центр площадки, обвёл собравшихся взглядом и улыбнулся — широко, открыто, как улыбаются люди, привыкшие к солнцу и хорошей компании.

— Ну что, народ, — произнёс он, и его голос, звучный и слегка насмешливый, разнёсся над площадкой. — Меня зовут Дари. И я ищу бойцов для большого дела. Не одного — целой серии заданий. Плачу золотом, и плачу щедро: за каждую успешно выполненную миссию вы получите двадцать процентов от общей суммы, а общая сумма, скажу я вам, такая, что некоторым хватит на безбедную старость. Конкретные цифры — после отбора, чтобы не травить душу тем, кто не пройдёт. Испытание простое: продержитесь против меня три минуты. Оружие можно использовать любое, я же поклянусь своим мечом, что не обнажу его против вас. Только защита. Ну, или если кто-то решит меня убить, тогда уж извините, придётся достать.

Толпа загудела. Кто-то недоверчиво хмыкал. Морана, прислонившаяся к телеге, почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Двадцать процентов от суммы… Даже если это всего сотня… Это были деньги, ради которых стоило не просто подраться, а рискнуть жизнью. Она продолжала наблюдать, как первые смельчаки выходят в круг, и лениво считала про себя секунды. Первым вышел здоровяк с двуручным топором — тот самый, что громче всех сомневался в способностях Дари. Он шагнул в круг, поигрывая оружием, и ухмыльнулся:

— Три минуты, говоришь? Да я тебя за полминуты уделаю.

Дари ничего не ответил, только улыбнулся шире и поманил здоровяка пальцем. Тот ринулся вперёд с рёвом, достойным пещерного медведя, топор описал широкую дугу, целясь противнику в плечо. Красноволосый не двинулся с места до последнего мгновения, а затем — одно неуловимое, почти ленивое движение: он сместился вбок, пропуская топор мимо, и коротко, без замаха, ударил здоровяка ребром ладони по шее. Тот всхлипнул, глаза его закатились, и он рухнул на землю, даже не успев понять, что произошло. Дари выпрямился.

— Следующий.

Вторым вышел молодой парень из тех, что мечтали о славе. Он был быстр и неплохо обучен, но южанин просто не дал ему ни единого шанса: уклонялся от выпадов, не напрягаясь, а затем, когда парень выдохся, коротким ударом кулака в солнечное сплетение отправил его на землю. Толпа притихла. Морана продолжала наблюдать, не двигаясь с места, и чувствовала, как внутри, сквозь усталость и похмельную апатию, начинает просыпаться профессиональный интерес. На лице Дари проступало лёгкое, почти незаметное разочарование. Толпа редела. Те, кто пришёл за лёгкой наживой, уходили, ворча и потирая ушибы. Оставались только те, кто действительно рассчитывал пройти отбор. Морана отметила про себя: двадцать семь секунд — самое долгое время против южанина. Гном из вчерашней троицы отлепился от ограды и шагнул в круг, поигрывая секирой. Кажется, его звали Бран.

— Ну что, пацан, — прогудел он, — рискнёшь схлестнуться с грозным гномом? Не бойся, я не кусаюсь. Почти.

— У вас, коротышек, удар бывает посильнее, чем у иного великана, — усмехнувшись, ответил мужчина.

— Как ты меня назвал?! Да я тебя на эльфийский флаг порву!

Бран ринулся в бой. Его секира описала широкую дугу, целясь Дари в бок. Тот уклонился, но гномья сила, вложенная в удар, отбросила мужчину на шаг, и в глазах южанина вспыхнул азарт — настоящий, живой, южный азарт, от которого кровь бежит быстрее. Он стал серьёзнее — не то чтобы до этого он валял дурака, но теперь его движения обрели ту особую, хищную точность, которая свойственна бойцам, почуявшим достойного противника. Они кружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами, и Морана, наблюдая за ними, невольно восхитилась: гном был чертовски силён, его напор мог бы сломить любого, кто попытался бы просто блокировать удары. Но Дари уклонялся, уходил, использовал инерцию противника, и ровно через три минуты поднял руку.

— Достаточно. Ты прошёл.

Бран, тяжело дыша, ухмыльнулся и погрозил ему кулаком:

— Да я бы тебя, молокосос, ещё секунду — и уделал бы! Давай ещё раз!

— Нет уж, — усмехнулся Дари. — Ты своё доказал.

Гном, ворча что-то себе под нос, но явно довольный, отошёл к ограде. Следующим из той компании вышел темноволосый. Морана напряглась, сама не зная почему: в этом человеке было что-то, от чего у неё по спине пробегал холодок, хотя внешне он ничем не отличался от других наёмников. Он двигался плавно, с парными клинками в руках.

Бой начался — и Морана поняла, что темноволосый не просто опытный боец. Его стиль был скользящим, обманным: он почти не вступал в прямой контакт, заставляя Дари тратить силы на пустые выпады, уходил от ударов в последний миг, словно танцуя. Дари напрягся — впервые за всё время он выглядел по-настоящему сосредоточенным, — но всё же сумел продержаться три минуты, не дав оппоненту ни одного шанса нанести решающий удар. Когда время вышло, он кивнул, и темноволосый, не сказав больше ни слова, отошёл в сторону, присоединившись к гному. Морана наконец вспомнила его имя — Корвус. Если бы она с ним схлестнулась, могла и вовсе не выжить.

— Ты тоже прошёл, — выдохнул южанин.

Последней из их троицы вышла женщина в белом. Едва она шагнула в круг, Бран заорал от ограды:

— Давай, Сильва, наваляй ему!

Сильва улыбнулась, поправила вырез платья, который и так был достаточно откровенным, и томно произнесла, делая шаг вперёд и «случайно» спотыкаясь так, что подол её платья взметнулся, открывая длинные стройные ноги:

— Ой, я такая неуклюжая…

Дари на мгновение залип взглядом — ровно на то, чтобы Сильва успела скользнуть мимо его защиты и легонько хлопнуть его кинжалом плашмя по плечу. Он отшатнулся, мотнул головой, пытаясь сосредоточиться, но жрица уже снова кружила вокруг него, на этот раз поправляя лиф и роняя очередное «Ох, что-то дышать тяжело, не находишь?», и его взгляд снова предательски соскальзывал. Бой с Сильвой, казалось, давался ему сложнее, чем с Браном или Корвусом. Женщины вообще опасные существа. Особенно красивые. Три минуты истекли, и Дари, красный то ли от напряжения, то ли от смущения, поднял руку:

— Прошла.

Сильва, улыбаясь, отошла к остальным.

Толпа почти рассеялась. Осталось лишь несколько зевак и сама Морана, всё ещё привалившаяся к телеге. Видя, что больше никто не хочет вступать в бой, она отлепилась от телеги, одёрнула плащ и медленно вышла в круг. Дари повернулся к ней с оценивающим взглядом. Плащ легко колыхался в такт её шагам, однако плотно скрывал фигуру и лицо. Южанин нахмурился, распознав морок, но ничего не сказал, лишь коротко кивнув, давая понять, что он готов к бою. Девушка понимала, что против этого человека у неё только один шанс: скорость. И она воспользуется ею на максимум. Адреналин, затопивший кровь, на время вытеснил похмелье — сейчас не было ни усталости, ни тошноты, только звон в ушах и хищная, пружинистая готовность.

Для неподготовленного глаза то, что произошло в следующий миг, выглядело так, будто она просто исчезла. Растворилась в воздухе, как тень на солнце, и появилась снова только тогда, когда её кулак уже летел Дари в висок. Мужчина среагировал мгновенно — блоком, и в его глазах вспыхнул азарт. Он не стал ждать, не стал давать ей передышки — впервые за все эти бои он сам пошёл в атаку, нанося быстрые, хлёсткие удары, от которых она едва успевала уворачиваться. Морана двигалась на пределе, чувствуя, как воздух со свистом вырывается из лёгких, как ноют мышцы, как похмелье и усталость дают о себе знать тупой болью в висках. Она уворачивалась, блокировала, контратаковала — и в какой-то момент, улучив брешь в его защите, нанесла удар ногой, целясь ему в челюсть. Удар пришёлся точно в цель, и Дари отлетел на шаг, приземлившись на одно колено.

Толпа — те немногие, что ещё остались, — взревела. Кто-то засвистел, кто-то начал делать ставки. Дари медленно поднялся. Провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, посмотрел на кровь — и хищно улыбнулся. Ни слова. Только улыбка, от которой у Мораны по спине пробежал холодок. Он стал серьёзнее — ровно настолько, чтобы она поняла: до этого он не дрался в полную силу. Они снова сошлись. Морана чувствовала, как с каждым движением силы покидают её, как дыхание становится всё более рваным. Адреналин, так выручивший её в начале боя, иссяк, и похмелье вернулось — глухой болью в висках, дрожью в коленях, тошнотворным спазмом где-то под горлом. Боль в рёбрах — туда пришёлся один из его ударов, коленом, не в полную силу, она понимала это отчётливо, — пульсировала при каждом вдохе. Если бы он ударил по-настоящему, она бы уже захлёбывалась кровью от осколков рёбер в лёгких. Дари видел это и наседал всё сильнее. Тогда, в отчаянном рывке, она выхватила из-за пояса ножны с мечом — не обнажая лезвия, — и нанесла рубящий удар. Дари, почувствовав реальную угрозу, выставил собственные ножны, которые он держал в руке всё это время, хотя она и не заметила, когда он успел их выхватить. От удара ножен о ножны посыпались искры, и их глаза встретились над скрещённым оружием. В следующее мгновение Морана второй рукой выхватила из потайного кармана эльфийский кинжал в ножнах — и рукояткой ткнула ему в горло. Одновременно она почувствовала тупой укол в бок: его кинжал, тоже в ножнах, упёрся ей под рёбра.

Они замерли. Толпа затихла. Казалось, время остановилось. В этой звенящей тишине было слышно лишь их тяжёлое дыхание. Грудь мужчины вздымалась, а на его лице, блестевшем от пота, играла улыбка, обнажая небольшие белоснежные клыки.

— Ничья, — выдохнул он, отступая и опуская оружие. — Ты прошла.

Толпа взорвалась криками. Бран, с отвисшей челюстью, переводил взгляд с Мораны на Дари и обратно, явно не веря своим глазам. Сильва хлопала в ладоши, улыбаясь, и в её глазах читалось что-то похожее на восхищение. Корвус стоял молча, но прищуренным взором он изучал Морану с новым, острым интересом.

Когда остатки зевак разошлись, Дари обвёл взглядом четверых оставшихся и кивнул:

— Ну что ж, раз все прошли, давайте знакомиться. Я, как вы уже знаете, — Дари. Считайте меня как своим заказчиком, так и соратником.

— Бран, сын Торуга, из Подгорного Царства! Секира, эль и ещё раз секира!

Женщина в откровенных одеяниях, поправляя волосы, томно произнесла:

— Сильва. Бывшая жрица, нынешняя искательница приключений.

— И падкая на мужиков баба! — хмыкнул гном, за что тут же получил затрещину от жрицы.

Темноволосый бросил коротко:

— Корвус.

— Морана, — всё ещё пытаясь отдышаться, выдохнула девушка.

Дари кивнул, запоминая имена, и вдруг задал вопрос, от которого воздух в кругу словно сгустился:

— И последнее. Что каждый из вас думает о Церкви?

Повисла пауза. Бран хмыкнул первым:

— А что о ней думать? Святоши как святоши. Молятся, денежки собирают. Мне-то что?

Сильва, чуть помедлив, ответила с неожиданной серьёзностью:

— Я ушла оттуда. И не жалею.

Корвус лишь пожал плечами, ничего не сказав.

Вопрос южанина о Церкви заставил Морану насторожиться. Она никогда не испытывала к Церкви ни любви, ни ненависти — в конце концов, в поместье её учили чтить Богиню и жертвовать храмам, но с тех пор, как она сбежала, религия интересовала её меньше всего. Впрочем, она слышала слухи — глухие, обрывочные, — о том, что между короной и Церковью идёт какая-то незримая борьба. Но то были лишь слухи, и она не придавала им значения. Сейчас же, глядя на Дари, она вдруг поняла, что этот вопрос задан не просто так, и от её ответа зависит многое. Девушка покачала головой:

— Мне всё равно. Я с Церковью дел не имела.

— Что ж, это лучший вариант, чем я ожидал, — произнёс южанин с нескрываемой улыбкой. — Тогда о деле. Завтра, здесь же, в полдень, обсудим детали. А пока о сумме, как и обещал. — Мужчина выдержал театральную паузу и только после продолжил, понизив голос: — Три тысячи золотых. Общая. И, как я говорил, двадцать процентов за успешные миссии сверху.

Возле мельницы повисла гробовая тишина. Сумма, которую он назвал, — общая сумма за все задания, — была такой, что у Мораны на мгновение перехватило дыхание. Двадцать процентов от этого за каждую успешную миссию. Этого хватило бы не просто на безбедную жизнь — этого хватило бы, чтобы навсегда исчезнуть, затеряться там, где её никто никогда не найдёт, и начать всё заново. Она почувствовала, как в глазах, несмотря на всю усталость, запрыгали искры — те самые, что появляются у человека, который долго блуждал в темноте и вдруг увидел свет. Что ж, ради таких денег стоило возвращаться в столицу.

— Три тысячи?! Да я на такие деньги могу целую гору эля купить! И ещё на закуску останется! — взревел гном, первым нарушая тишину.

— Ох… Это даже больше, чем я ожидала. На такие деньги можно гарем содержать, — Сильва, прижав ладонь к груди, мечтательно закатила глаза, явно представляя что-то очень приятное.

Корвус, впервые за всё время проявив что-то кроме холодного спокойствия, чуть приподнял бровь и негромко заметил:

— Щедро. Очень щедро. За такие деньги обычно просят сделать что-то… крайне неприятное.

Дари усмехнулся, но ничего не ответил на это замечание. Вместо этого он хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание.

— Значит, по рукам. Завтра в полдень здесь же. И не опаздывайте — у меня каждая минута на счету.

Он развернулся и зашагал прочь, в сторону города, оставив новоиспечённый отряд переваривать услышанное. Бран всё ещё бормотал себе под нос, подсчитывая, сколько бочек эля можно купить на такие деньги. Сильва, поправляя волосы, задумчиво смотрела вслед южанину. Корвус молча развернулся и первым направился к городским воротам. Морана же ещё некоторое время стояла, глядя на опустевшую площадку перед мельницей, и чувствовала, как внутри, под слоем усталости и боли, разгорается давно забытый огонёк. Надежда. Или азарт. Или предвкушение чего-то нового — она пока не могла разобрать, чего именно.

Она поправила плащ и уже хотела пойти в город одна, как её под локоть, подхватила чья-то крепкая рука. Морана перевела взгляд и заметила хитро улыбающегося гнома.

— Ты ж не думала от нас так скоро свалить, а, девка? — спросил он беззлобно скалясь, — Мы теперь команда! А за такое — надо выпить!

Глава 4: Гроза на горизонте

Зал ожидания королевского дворца, отведённый для высоких гостей, представлял собой вытянутое помещение с высокими сводчатыми потолками, терявшимися в полумраке, куда не добирался свет магических светильников, расставленных вдоль стен через равные промежутки. Светильники эти — выкованные в форме драконьих голов, из пастей которых вырывались язычки холодного пламени, — источали мягкое, чуть золотистое сияние, придававшее лицам собравшихся неестественную бледность и заставлявшее тени плясать в углах. Пол здесь был выложен плитами серого с голубоватыми прожилками мрамора, отполированного тысячами шагов до гладкости, в которой отражались и светильники, и смутные силуэты гостей, и тяжёлые, тёмно-синие с золотым шитьём портьеры, что закрывали высокие стрельчатые окна, не пуская внутрь яркий дневной свет. За окнами, за плотными занавесями, угадывался шум столицы — далёкий, приглушённый, словно жужжание пчелиного роя, — но здесь, внутри, царила иная тишина: не мёртвая, но напряжённая, пропитанная вековым величием и невысказанными амбициями.

Вдоль стен, на равном расстоянии друг от друга, висели картины в массивных золочёных рамах — батальные сцены, запечатлевшие славные страницы истории Вестерии. Вот король Эдрик II, прадед нынешнего монарха, на белом коне, с поднятым мечом, ведёт рыцарей в атаку против тёмной орды; его плащ цвета запёкшейся крови развевается за спиной. Вот морской бой у берегов Кораллового Архипелага, где корабли под флагом с золотым драконом, объятые пламенем, таранят пиратские галеры. А вот та самая картина, перед которой замер, заложив руки за спину, Кассиан Флеймхарт, герцог Юга, — высокая, в человеческий рост, написанная с пугающей, почти фотографической точностью. На ней был изображён решающий момент битвы при Алом Броде. В центре композиции, на белоснежном жеребце, восседал молодой король Алдарик II — дед нынешнего правителя. Его доспехи сияли золотом, плащ, подбитый горностаем, ниспадал с плеч, а в поднятой руке он держал знамя с золотым драконом на багряном поле — гербом Вестерии. Вокруг него, словно волны о каменный утёс, разбивались ряды вражеской пехоты, но король смотрел не на них — его взгляд был устремлён вперёд, в победу.

Чуть позади, в тени королевского скакуна, на вороном, как сама ночь, жеребце, скакал другой всадник. Его лицо было скрыто глухим шлемом, но осанка, ширина плеч, то, как он держал в руке длинный фамильный меч, не оставляли сомнений: это был дед Кассиана, лорд Дариан Флеймхарт. Он не красовался в центре, не держал знамён. Он делал то, что Южный дом делал веками: прикрывал спину короля, врубаясь в самую гущу врагов, творя ту самую работу, о которой не поют менестрели и не пишут в летописях, но без которой любая победа обернулась бы поражением.

Кассиан смотрел на картину, и его лицо, обычно живое и открытое, сейчас казалось высеченным из камня. В янтарных глазах, унаследованных от предков вместе с огненным даром, плясали отблески светильников, и в их глубине читалась вековая усталость, смешанная с холодной, непоколебимой гордостью.

— Всё любуешься семейным наследием, Флеймхарт? — раздался за спиной вкрадчивый голос. Рахис Венстас, герцог Востока, приблизился бесшумно и теперь стоял в паре шагов, тоже разглядывая полотно. Он был чуть ниже остальных герцогов, строен и гибок, с пепельно-русыми волосами, собранными в низкий хвост, и светло-серыми, почти бесцветными глазами, в которых, казалось, вечно гулял ветер. Одет Рахис был с той небрежной элегантностью, что свойственна восточной знати: тёмно-синий камзол, расшитый серебряными нитями, свободные брюки, мягкие сапоги и неизменная лёгкая улыбка, скользившая по тонким губам. — Прекрасная работа. Особенно трогательно, как твой дед держится в тени. Скромность, достойная восхищения. Говорят, твой сын унаследовал эту черту сполна. Командир святых рыцарей в четырнадцать — неслыханно. Но при такой родословной, верно, иначе и быть не могло. Сила, преданность, готовность служить… из поколения в поколение. Почти как традиция.

Кассиан медленно повернул голову, и в его глазах вспыхнул опасный золотой огонёк. Он понял всё, что стояло за этими обтекаемыми фразами: и намёк на вечную роль «вторых», и скрытую насмешку над тем, что Юг тратит свои таланты на службу вместо того чтобы претендовать на большее. Воздух вокруг южанина словно нагрелся, но ответить он не успел — от стены, где стоял, скрестив руки на груди, Эйнар Винтерхолд, герцог Севера, донёсся спокойный, ледяной голос:

— Традиция, говоришь, Венстас? Север чтит традиции. Особенно те, что касаются верности. И наказаний за её отсутствие.

Рахис перевёл взгляд на северянина, и его улыбка стала чуть шире, но в глазах мелькнул холодок.

— О, Эйнар, я всего лишь восхищался живописью. Не стоит искать скрытые смыслы там, где их нет. Ты, как всегда, видишь заговоры даже в узорах на ковре.

— Я вижу то, что есть, — отрезал Эйнар, и его пронзительно-голубые глаза, казалось, просверлили Рахиса насквозь. — И слышу то, что сказано. Даже если сказано шёпотом.

С другого конца зала, от окна, где он стоял, задумчиво глядя на улицу, подал голос Годрик Терра, герцог Запада. Он был кряжист, широкоплеч, с простым, обветренным лицом и тёмно-русыми волосами, в которых серебрилась ранняя седина. Голос его, неторопливый и густой, прозвучал как раскат далёкого грома:

— Хватит. Все мы здесь по одной причине. Король созвал нас не для того, чтобы мы мерились родословными и намёками. Оставим словесные упражнения для другого раза.

Кассиан, так и не проронивший ни слова в ответ Рахису, лишь коротко, резко выдохнул и кивнул Годрику, принимая его правоту. В этот миг тяжёлая дубовая дверь в дальнем конце зала отворилась, и на пороге возник дворецкий. Это был сухой, высокий старик в безупречном тёмно-сером камзоле, с серебряной цепью на груди — знаком его должности. Лицо его, изрезанное морщинами, хранило выражение почтительного безразличия, но в глазах, светлых и цепких, читался многолетний опыт придворной жизни и умение видеть всё, что происходит вокруг.

— Ваши Светлости, — произнёс он бесстрастно. — Его Величество король Алдарик III ожидает вас в Зале Совета. Прошу следовать за мной.

Герцоги, каждый со своими мыслями, двинулись к выходу. У самого порога Кассиан чуть замедлил шаг, поравнявшись с Рахисом, и негромко, так, чтобы слышал только он, уронил:

— Мой дед знал своё место, Венстас. И своё дело. И благодаря этому ты сейчас можешь стоять здесь и лить свой яд в чужие уши. Помни об этом.

Не дожидаясь ответа, он вышел в коридор, оставив Рахиса на мгновение одного. Восточный герцог чуть прищурился, но улыбка с его губ не исчезла — лишь стала чуть более напряжённой.

Коридоры дворца, по которым вёл их дворецкий, были под стать залу ожидания: высокие, сумрачные, с мраморными полами, отражавшими свет редких светильников, и стенами, увешанными старинными гобеленами, изображавшими сцены охоты, турниров и мифических сражений. Встречавшиеся изредка слуги и стражники при виде процессии прижимались к стенам и низко кланялись, не смея поднять глаз. Воздух здесь был прохладен и сух, пах старым камнем, пылью и чем-то ещё — едва уловимым ароматом древности, власти и застывшего времени.

Наконец они остановились перед массивной дверью, окованной серебром, с вырезанными на створках драконами. Дворецкий отворил её, впуская герцогов внутрь.

Зал Совета встретил гостей холодным, рассеянным светом, льющимся сквозь горный хрусталь высоких окон. Это было огромное круглое помещение, увенчанное высоким куполом, в центре которого, в окружении звёздной россыпи магических кристаллов, сияло изображение Аурелии — золотого глаза, дарующего свет и жизнь всему Эридиану. Стены здесь были не каменными, а словно сотканными из самого воздуха: между тонкими, устремлёнными ввысь колоннами из белого мрамора с золотыми прожилками открывались высокие стрельчатые окна, забранные не стеклом, а тончайшими пластинами горного хрусталя, сквозь которые лился мягкий, рассеянный свет, заливавший весь зал ровным, почти неземным сиянием. Пол здесь был выложен сложной мозаикой, изображавшей карту Вестерии и сопредельных земель — от Железных Пиков на севере до Моря Шёпота на юге, от Великого Леса Сильван на западе до Пепельных Пустошей на востоке. Каждое герцогство было выделено своим цветом: Север — белым, Юг — алым, Запад — зелёным, Восток — серебристо-голубым. И в центре, объединяя их, сиял золотой дракон на пурпурном поле — столица, сердце королевства.

Король Алдарик III уже сидел во главе круглого стола из чёрного дерева — не на троне, а за общим столом, что само по себе было дурным знаком. Он не поднялся при их появлении, лишь проводил каждого тяжёлым, немигающим взглядом, пока они рассаживались по местам. Одет он был в тёмный, почти траурный камзол без единого украшения, если не считать вышитого золотом дракона на груди — герба, который сейчас казался не символом величия, а напоминанием о долге, который его вассалы исполняют из рук вон плохо. Лицо монарха, обычно хранившее выражение усталой мудрости, сегодня походило на грозовую тучу: желваки ходили под кожей, губы сжаты в тонкую линию, а в глубине глаз тлел холодный, опасный огонь.

Он дал тишине сгуститься, сделал глоток из стоявшего перед ним кубка — и, не глядя ни на кого конкретно, заговорил. Голос его, негромкий, но полный сдерживаемой ярости, разнёсся под сводами зала, заставляя магические кристаллы под куполом тревожно мерцать.

— Я собрал вас не для того, чтобы выслушивать доклады о том, как всё плохо. Я и так знаю, что плохо. И я хочу понять, как вы, лорды, хранители границ, благословлённые драконами, допустили, что моё королевство трещит по швам сразу с нескольких сторон. — Он перевёл взгляд на Эйнара, и в этом взгляде был лёд пострашнее северного. — Винтерхолд. Нордмарк жжёт приграничные деревни. Твои деревни. Твоя граница! Как вышло, что я узнаю о вторжении от столичных разведчиков, а не от тебя? Где была твоя хвалёная северная стража? Где твои дозоры? Они что, спали в снегу, пока кланы переходили Железные Пики?

— Мои дозоры не спали, ваше величество, — выдержав паузу, произнёс Эйнар. — Они погибли. Все, кто стоял на перевалах. Нордмарк ударил внезапно, ночью, и использовал магию, которую мы раньше у них не видели. Шаманы призвали метель, скрывшую передвижение отрядов. Мои люди приняли бой и полегли, но задержали их достаточно, чтобы остальные гарнизоны успели приготовиться. Я уже стягиваю силы к перевалам. Мы удержим их. Но для контрудара мне нужны дополнительные люди.

Король выслушал, не перебивая, но желваки на его скулах заходили сильнее.

— Людей ты получишь. — Он резко перевёл взгляд на Рахиса. — Венстас. Твои восточные земли кишат церковными агентами, как падаль червями. Ты знал об этом? Знал. И что ты сделал? Сидел в своём поместье и ждал, пока они совсем осмелеют? Или, может, ты был слишком занят, настраивая своих жён друг против друга, чтобы заметить, что у тебя под носом зреет гнойник?

Рахис даже не вздрогнул. Его лёгкая улыбка осталась на месте, но в бесцветных глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие. Он чуть склонил голову, изображая смирение, и ответил мягко, почти вкрадчиво:

— Ваше величество, я видел. Видел и готовил ответ. Церковь на Востоке — не армия, которую можно разбить в открытом бою. Это паутина. Если рубить её мечом, на месте каждого разрубленного узла появятся два новых. Я ждал, чтобы нанести один точный удар, который парализует всю сеть. И я готов нанести его сейчас, если получу ваше дозволение и… свободу действий.

Король прищурился, сверля его взглядом, но через несколько секунд кивнул — резко, словно уступая нехотя.

— Свободу действий получишь. Но и ответ держать будешь головой. — Он перевёл взгляд на Кассиана, и в его голосе зазвучала иная интонация — не гнев, а мрачное, вынужденное доверие. — Флеймхарт. Твои границы с Пепельными Пустошами держатся. Но орки собираются в большие общины, и это значит, что спокойствие долго не продлится. Ты отправишься на восток и лично возглавишь оборону. Возьмёшь своих людей, сколько сможешь выделить святых рыцарей, и покажешь свинорылым, что Вестерия не лакомый кусок. В открытое сражение без крайней нужды не вступай, но пусть видят нашу силу.

Кассиан расправил плечи и коротко, по-военному, кивнул.

— Будет сделано, ваше величество.

Король откинулся на спинку кресла и обвёл всех взглядом, в котором читалась не только злость, но и глубокая, застарелая усталость.

— Церковь в столице и в центральных землях. Этим займётся тот, кто уже начал собирать людей для теневой работы. — Он снова посмотрел на Кассиана. — Твой сын. Он молод, горяч, но уже носит звание командира святых рыцарей, и у него есть полезные знакомства среди тех, кто не боится замарать руки. И, что важнее, он не засвечен при дворе. Пусть продолжает. Действует тихо, под чужим именем. Никто не должен знать, что за ним стоит корона.

Кассиан снова кивнул, хотя на его лице промелькнула тень тревоги. Оставлять сына одного против самого коварного врага, пока сам он будет сдерживать орков на другом конце королевства, было тяжело. Но он доверял наследнику. И королю.

— Рахис, — продолжил Алдарик, и его голос снова стал жёстким. — Твой сын Аэрон отправится на север с восточными рыцарями. Поможет Эйнару выбить Нордмарк обратно за Пики. Это не просьба. И смотри, чтобы твой отпрыск не опозорил твоё имя. Север ошибок не прощает.

Герцог Востока склонил голову чуть ниже, чем требовалось, и в его глазах снова мелькнуло что-то нечитаемое.

— Аэрон будет горд служить короне, ваше величество. Я лично прослежу, чтобы он выступил немедленно.

Король перевёл дух и посмотрел на Годрика, до этого молча сидевшего с каменным лицом.

— Запад, — произнёс он уже спокойнее. — Ты, Годрик, останешься в столице. Будешь координировать снабжение, держать связь между всеми фронтами и, если понадобится, станешь моим последним резервом. Твоя спокойная голова и верность мне нужны рядом.

Годрик молча наклонил голову — большего и не требовалось.

Король поднялся, давая понять, что совет окончен. Герцоги встали следом.

— Над Вестерией нависли тёмные времена. И если мы не хотим, чтобы наши дети жрали пепел, захлёбываясь собственной кровью, каждый должен выполнить свою роль, — тяжело проговорил Алдарик. — И не говорите потом, что я не предупреждал. Всё. Ступайте.

Он первым покинул зал через неприметную боковую дверь, оставив герцогов в гнетущей тишине. Кассиан, бросив короткий взгляд на Рахиса — в нём читалось всё, что он не сказал вслух, — вышел в коридор. Ему нужно было найти сына. Немедленно.

***

12 дней спустя. «Пьяный Орк», вечер после испытания у старой мельницы.

Вечер в «Пьяном Орке» набирал силу, и вместе с ним набирала силу та особая, липкая духота, что возникает в помещениях, где слишком много тел, слишком много дыхания и слишком мало открытых окон. Масляные лампы, развешанные по стенам, чадили, добавляя к запахам жареного лука, кислого эля и немытых тел ещё и горьковатый аромат горелого жира, от которого першило в горле. За грубо сколоченными столами яблоку было негде упасть: ремесленники, закончившие дневную работу, вваливались целыми компаниями, требуя выпивки и еды; наёмники, ещё не успевшие найти заказы, резались в кости, с грохотом кидая их на столешницы и спуская последние медяки в надежде отыграться за следующим броском; пара подозрительных личностей в тёмных плащах жались по углам, стараясь не привлекать внимания, но при этом жадно вглядываясь в лица окружающих. В дальнем углу, у самого очага, расположилась компания гномов — человек пять, не меньше, — и они, уже изрядно набравшись, горланили старую походную песню, переделанную на свой лад. Слова, в которых упоминались эльфийские девы, их хрупкие кости и гномья доблесть, тонули в общем шуме, но ритмичный стук кружками по столу разносился далеко, придавая трактиру сходство с кузницей, где одновременно работают с десяток молотов.

Посередине зала, на крошечном возвышении, которое, видимо, служило сценой, двое менестрелей — тощий парень с лютней и девушка с флейтой, оба в потрёпанной, но когда-то яркой одежде, — пытались перекрыть этот хаос весёлой плясовой мелодией. Лютня звенела, флейта заливалась, но её высокие ноты тонули в рёве гномов, которые, увлёкшись, затянули новую песню — на этот раз о том, как один смелый коротышка обхитрил целое эльфийское войско и увёл у них бочку выдержанного вина. Кто-то из людей за соседним столом, вдохновлённый примером, тоже попытался запеть что-то своё, но его нестройный голос потонул в общем гаме, и он, махнув рукой, вернулся к кружке.

Морана сидела за тем же угловым столом, что и вчера, спиной к стене и лицом ко входу, и чувствовала себя до отвращения неуютно. Дело было даже не в ноющих после боя рёбрах, хотя и они давали о себе знать тупой, пульсирующей болью при каждом глубоком вдохе. Дело было в том, что она, привыкшая за время скитаний полагаться только на себя, сейчас оказалась частью компании. Не просто случайных собутыльников, с которыми можно перекинуться парой слов и забыть наутро, а — она сама ещё не до конца это осознала — команды. Соратников. Тех, с кем завтра предстояло идти в бой, прикрывать друг другу спины и, возможно, умирать. Эта мысль, тяжёлая и липкая, как смола, ворочалась в голове, мешая расслабиться и просто получать удовольствие от выпивки.

Она смотрела на своих новых товарищей и пыталась понять, что чувствует. Бран, уже успевший осушить не меньше трёх кружек, размахивал руками, в красках расписывая Корвусу и Сильве свой бой с Дари. В его версии гномья доблесть выглядела стократ внушительнее, а «этот южанин» и вовсе чудом унёс ноги. Корвус слушал с каменным лицом, но в его тёмных глазах, когда Бран особенно увлекался, мелькали насмешливые искры, а сам он изредка вставлял короткие, язвительные замечания, от которых гном багровел и принимался спорить ещё громче, брызгая слюной и размахивая кружкой так, что эль выплёскивался на стол. Сильва, напротив, казалась совершенно расслабленной: она откинулась на спинку скамьи, вытянула длинные ноги в высоких сапожках и лениво оглядывала зал, время от времени поправляя и без того откровенный вырез своего белого платья и бросая многообещающие взгляды на проходящих мимо мужчин. Один из них — широкоплечий детина с бычьей шеей и глуповатым лицом — даже замер на полпути, засмотревшись, и Сильва, заметив это, послала ему воздушный поцелуй, отчего тот побагровел и, споткнувшись о собственную ногу, поспешил ретироваться.

Морана наблюдала за ними и чувствовала себя чужой. Словно она смотрела на сцену из-за невидимой стеклянной стены: всё происходит рядом, но она не участвует, только наблюдает. Они были… шумными. Живыми. Они спорили, смеялись, подкалывали друг друга так, словно знали один другого не первый год, хотя, как она подозревала, их знакомство тоже состоялось не так давно. Но между ними уже возникла та особая, непринуждённая связь, которая бывает у людей, прошедших вместе через что-то опасное и оставшихся в живых. У неё такой связи не было. Она всегда была сама по себе. И сейчас, сидя за одним столом с этими тремя, она не знала, куда деть руки, что говорить и как вообще себя вести.

Она сделала глоток из своей кружки — уже третьей за вечер, но опьянение, увы, не спешило приносить желанное расслабление. Эль был тёплым и кисловатым, как и вчера, и оставлял на языке неприятный привкус. Морана поморщилась, поставила кружку на стол и снова натянула капюшон пониже, хотя обновлённый морок и так надёжно размывал черты. Старая привычка, въевшаяся в кровь. Без плотной ткани, скрывающей лицо, она чувствовала себя так, словно стоит посреди людной площади без одежды, и этот страх, взращённый долгими месяцами оглядок и побегов, был сильнее любых доводов рассудка.

Бран, как раз закончивший очередную тираду о том, как он «одним ударом мог бы разрубить того молокососа пополам, если бы не поддался», перевёл взгляд на Морану и вдруг нахмурился, уставившись на её капюшон.

— Слышь, девка, — прогудел он, и его голос, усиленный выпитым, прозвучал громче, чем ему, вероятно, казалось. — А ты чего всё время в капюшоне сидишь? Лица твоего не видать. Мы ж теперь вроде как команда, а я даже не знаю, есть у тебя нос или ты безносая. — Он хохотнул собственной шутке и, не дожидаясь ответа, потянулся через стол своей широченной ладонью, явно намереваясь сдёрнуть капюшон.

Движение было резким, неожиданным, и Морана среагировала раньше, чем успела подумать. Её правая рука метнулась к поясу, туда, где в потайных ножнах покоился эльфийский кинжал, пальцы сомкнулись на рукояти, и лезвие вышло из ножен на добрую треть, прежде чем сознание настигло инстинкт и заорало: «Стой!». Она замерла. Рука, сжимавшая кинжал, дрожала от напряжения, но больше не двигалась. Глаза, расширенные и потемневшие, впились в гнома, и в них, под капюшоном, плескалась такая смесь страха, ярости и давней, застарелой боли, что Бран, осознав, что едва не лишился пальцев, отдёрнул руку и примирительно поднял обе ладони.

— Тихо, тихо! — пробасил он, и в его голосе впервые за вечер не было ни бахвальства, ни насмешки. — Я ж просто пошутил.

Морана медленно, очень медленно вогнала кинжал обратно в ножны и отпустила рукоять. Пальцы всё ещё подрагивали. Она глубоко вздохнула, заставляя сердце замедлить бешеный стук, и опустила взгляд на стол, чувствуя, как щёки заливает краска стыда.

— Прости, — выдохнула она едва слышно, не поднимая глаз. — Я не хотела… Привычка.

Бран, уже успевший опрокинуть ещё полкружки, только отмахнулся.

— Да ладно, чего там. Сам виноват, нечего руки тянуть. Но ты, это… расслабься! Мы ж не враги.

Корвус, до этого молча наблюдавший за сценой, чуть подался вперёд и заговорил. Его голос, негромкий, но отчётливый, прозвучал неожиданно весомо:

— Хочешь ты того или нет, Морана, но ты уже в команде. Завтра нам прикрывать друг другу спины. И тебе придётся научиться доверять. Хотя бы немного. Иначе — смерть. Твоя или чья-то ещё.

Морана вздрогнула и вскинула на него глаза. В его тёмном, непроницаемом взгляде не было ни насмешки, ни осуждения. Она ничего не ответила, лишь коротко кивнула, принимая сказанное. Сильва, почувствовав, что напряжение снова сгущается, вдруг подалась вперёд и, обхватив Морану за плечи, прижалась к ней всем боком, словно старая подруга.

— Ну что ты, Моричка, не обращай внимания на этого глупого коротышку! — пропела она, сверкая улыбкой. — Он у нас безобидный, просто язык длиннее бороды. И лапы свои вечно суёт куда не просят. А ты у нас умница, красавица, и капюшон твой тебе очень даже идёт. Правда, мальчики?

Бран аж поперхнулся элем.

— Это кто тут коротышка?! — взревел он, но в голосе его уже не было настоящей злости, только притворное возмущение. — Сама ты… падкая на мужиков вертихвостка! Я, между прочим, для гнома очень даже высок!

Сильва, не выпуская Морану из объятий, лениво отмахнулась:

— Ой, да ладно тебе, Бран. Каждый знает своё место. Твоё — где-то там, внизу, у моих сапог. А моё — наверху, среди благородных и красивых. Ну, или хотя бы среди тех, кто выше меня ростом.

Входная дверь «Пьяного Орка» распахнулась резко, без предупредительного скрипа, впуская в пропитанное дымом и гомоном нутро трактира порыв прохладного вечернего воздуха. Пламя масляных ламп, развешанных по стенам, испуганно заметалось, заставляя тени на мгновение вздрогнуть и поплыть, и в этом колышущемся полумраке на пороге возникла фигура, которая казалась здесь чужеродной — как клинок из эльфийской стали среди груды ржавого железа.

Дари был всё в том же дорожном плаще и кожаной броне, что и днём, у мельницы, но сейчас, в душном, пропитанном чадом и гомоном зале, его поджарая, подтянутая фигура и прямая, как клинок, спина бросались в глаза сильнее, чем под открытым небом. Кроваво-алые волосы, влажные то ли от пота, то ли от вечерней сырости, торчали в разные стороны, словно он только что провёл по ним пятернёй. Загорелая кожа и резкие, словно высеченные из камня черты лица выдавали в нём южанина. Он обвёл зал цепким взглядом — быстро, профессионально, задерживаясь ровно настолько, чтобы оценить угрозу, — и Морана, сидевшая в своём углу, на мгновение замерла, не донеся кружку до рта.

Что-то в его облике показалось ей смутно знакомым. Эти кроваво-алые волосы — она точно где-то их уже видела. Не сегодня, не у мельницы, а гораздо раньше, в другой жизни, где были балы, высокие сводчатые залы и мужчины с такой же военной выправкой. Видение мелькнуло на грани сознания и исчезло, смытое усталостью и выпитым элем. Мало ли в столице южан? Мало ли рыжих наёмников, умеющих держать спину? Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и одним долгим глотком осушила остатки эля. Тёплая, кисловатая жидкость обожгла горло, но не принесла ни ясности, ни облегчения.

Тем временем южанин закончил сканировать зал, заметил их компанию и решительно направился к столу. Бран, увидев его, радостно заорал, мгновенно забыв о недавней перепалке с Сильвой:

— О! Южанин! Иди к нам, выпьем! Ты как раз вовремя, я тут рассказываю, как я тебя чуть не уделал!

Дари усмехнулся, но качнул головой. Он опустился на свободное место рядом с Мораной, и та чуть подвинулась, освобождая ему край скамьи, чувствуя, как от его плаща пахнет уличной пылью, ветром и чем-то ещё — едва уловимым, терпким, как сушёные травы.

— Я уж думал, не найду вас, — произнёс он, понизив голос, чтобы слышали только свои. — Обегал с пяток таверн. «Пьяный Орк» был последним в списке. — Он замолчал на мгновение и лишь потом продолжил: — Планы меняются. Выходим завтра с рассветом. Я получил вести от… заказчика. Ситуация хуже, чем мы думали. У нас будет прикрытие, но и врагов прибавится. Первая цель — епископ восточного прихода, Ролан. Через неделю он устроит сбор «дани» в палаточном лагере за городскими стенами в Элмарисе. Пешком туда добираться не меньше пяти дней. Прихожане, паломники, торговцы — все понесут свои медяки и серебро, чтобы получить благословение. Всё это прикрытие. На деле там же, в его личном шатре, будут храниться документы — списки, счета, переписка с Патриархом. Всё, что подтверждает коррупцию Церкви. Наша задача — проникнуть в лагерь, устроить погром и захватить бумаги. Главное — документы. Плата — после миссии. Все расходники, зелья, пергаменты с магическими кругами, я беру на себя. Вопросы?

Повисла короткая пауза. Где-то в дальнем углу гномы снова затянули песню — на этот раз о том, как один смелый коротышка перепил целое эльфийское посольство и ушёл, прихватив с собой дочь посла. Менестрели, отчаявшись перекричать этот рёв, перешли на тихую, меланхоличную мелодию, которая, впрочем, тоже тонула в общем гаме. Бран крякнул, поставил кружку и вытер бороду.

— Чем быстрее начнём, тем быстрее золото в кармане! И эль не будет переводиться!

Сильва потянулась и улыбнулась:

— Епископ, значит. Надеюсь, он хотя бы симпатичный. С некрасивыми мужчинами так скучно работать.

Корвус молча кивнул, принимая задачу. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы правой руки едва заметно погладили рукоять ножа — привычка, выдававшая, что он уже начал просчитывать предстоящую операцию. Морана встретилась взглядом с Дари и, не отводя глаз, коротко кивнула. Епископ, документы, лагерь, проникновение… Всё это было знакомо, понятно, почти привычно. То, с чем она умела справляться. То, что не требовало от неё разговоров по душам, доверия и прочей ерунды, в которой она была совершенно беспомощна.

— Значит, по рукам, — подытожил Дари, обводя всех взглядом. — Встречаемся за час до рассвета у восточных ворот. Выходим тихо, по одному. Одежда — неприметная, оружие скрыто, никаких ярких тряпок. — Он бросил выразительный взгляд на белое платье Сильвы, и та, ничуть не смутившись, подмигнула ему в ответ. — Детали — по дороге. А сейчас — выспаться. Завтра будет долгий день.

Он поднялся, бросил на стол несколько медяков и, коротко кивнув всем, направился к выходу. Его фигура, высокая и прямая, снова на мгновение привлекла внимание Мораны — эти кроваво-алые волосы, даже в полумраке трактира, горели как сигнальный огонь, и она опять почувствовала тот же укол: где-то она их уже видела. Но ощущение растворилось так же быстро, как и появилось, смытое усталостью и выпитым элем.

Глава 5. Сквозь мрак и пыль

Тайная комната под Храмом Единого Света была вырублена в скальной породе так давно, что даже Отец Эмилиан не знал её истинного возраста. Стены здесь оставались грубыми, неровными, покрытыми копотью от тысяч сожжённых свечей, и холод сочился из них, казалось, из самой сердцевины мира, пробирая до костей даже сквозь плотную рясу. В середине, на низком каменном постаменте, покоилась чаша — простая, без украшений, вытесанная из цельного куска обсидиана, отполированного до зеркального блеска бесчисленными прикосновениями. Сейчас она была почти полна. Густая, тёмно-красная, почти чёрная в неверном свете немногочисленных свечей, жидкость в ней казалась неподвижной, но Отец Эмилиан знал: если всмотреться, можно увидеть, как она медленно, едва заметно колышется, словно дышит. Он провёл над чашей пухлой ладонью, не касаясь, и почувствовал исходящее от неё тепло — живое, жадное, требующее новой порции. Крови.

Он только что отпустил послушника, принёсшего весть из Нижнего города, и теперь стоял, опираясь обеими руками о край постамента, и тяжело дышал, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Полноватый, с одышкой, он давно не покидал пределов Храма, предпочитая действовать чужими руками, и сейчас его тело, непривычное к волнениям, протестовало против нахлынувшей тревоги. Весть была хуже некуда. Отпрыск Флеймхарта — южный щенок, возомнивший себя воином, — собрал шайку отребья и выступил на восток. Его цель была очевидна: палаточный лагерь епископа Ролан в Элмарисе. Документы. Списки. Переписка. Всё, что копилось годами и что могло в один миг обрушить тщательно выстроенное здание его власти.

Его Святейшество сжал кулаки. Пальцы — короткие, крепкие, с массивными золотыми перстнями, врезавшимися в плоть, — побелели от напряжения. Он знал, что отряд выступил. Знал даже, кто именно в него входит, хотя имена этих людишек не стоили того, чтобы их запоминать. Гном, бывшая жрица, мрачный тип и девка в плаще с мороком. Доклад был подробным, но это знание не приносило покоя — напротив, оно жгло изнутри, как яд, заставляя грузного иерарха метаться по тесной комнате, насколько позволяли его одышка и массивное тело.

— Проклятье, — прошипел он, и его голос, обычно вкрадчивый и мягкий, сорвался на хрип. — Я не успею. Они будут там раньше, чем мои люди подготовят ловушку. Ролан — трусливый дурак, он всё им выложит, стоит только пригрозить. Всё, что я строил… всё пойдёт прахом.

Он ударил кулаком по каменному постаменту. Боль отрезвила, но не успокоила. Отец Эмилиан заставил себя выпрямиться, расправить плечи, принять подобающее величие — насколько это было возможно при его грузной фигуре. Он — Слуга Слуг Богини, избранный, тот, кто приведёт этот прогнивший мир к истинному порядку. Не для того он десятилетиями плёл интриги, травил неугодных, подкупал, запугивал, подчинял — чтобы сейчас испугаться какого-то мальчишки с мечом.

Он вспомнил, с чего всё начиналось. Молодой амбициозный священник из захудалого прихода, он искренне верил в Богиню Света. Каждый вечер опускался на колени перед скромным алтарём и возносил молитвы — горячие, полные надежды, просьбы о наставлении, о знаке, о хоть каком-то ответе. Но в ответ была лишь тишина. Глухая и равнодушная. Сначала он думал, что недостоин. Потом — что молится неправильно. Он истязал себя постами, ночными бдениями, самобичеванием. Но ничего не менялось. Богиня молчала. И с каждым годом, с каждой оставшейся без ответа молитвой, его вера угасала, как свеча на сквозняке. Он начал видеть то, чего раньше не замечал: лицемерие старших священников, жирных, довольных, благословляющих паству днём и развратничающих по ночам. Торговлю индульгенциями. Подкуп. Запугивание. Всё то, что, как ему казалось, было лишь грязью, налипшей на чистые ризы Церкви, на деле оказалось самой её сутью. Церковь прогнила задолго до него.

Ещё прошлый Патриарх, предшественник Эмилиана, придумал хитрость, чтобы удержать паству. Он тайно вызвал мага и приказал тому наложить заклинание на огромную статую Богини, что стояла в главном зале Собора — ту самую, высеченную из белого мрамора, с глазами, полными небесной скорби. Магия была тонкой: из глаз статуи начинали течь настоящие слёзы — прозрачные, чуть солоноватые на вкус, — но только в те часы, когда в зале собиралось достаточно молящихся. Под статуей, скрытый мраморным постаментом, располагался небольшой резервуар, куда по системе едва заметных трубок стекала влага. Там же, в подвальной каморке, дежурили доверенные алхимики: они собирали слёзы и добавляли в них особое зелье — дурманящее рассудок, подавляющее волю, вызывающее беспрекословное доверие. Уже после — разливали по склянкам и отправляли во все приходы, где священники использовали их для «благословений». «Святые слёзы Богини», окрестил их народ. Ими освящали дома, опаивали больных, благословляли новорождённых. Люди верили, и их вера крепла. А вместе с ней росло и влияние Церкви.

Эмилиан, тогда ещё простой священник, узнал об этом обмане случайно и был потрясён. Но не разоблачил его. Напротив, он понял: вот он, путь к власти. Людям не нужна истинная Богиня, которая, возможно, давно покинула этот мир или никогда не существовала вовсе. Им нужен страх, надежда и чудо. И он даст им это чудо. Но не от имени мёртвой Богини, а от имени того, кто действительно слышит. От имени Тьмы.

Он впервые столкнулся с тёмными созданиями, когда, отчаявшись, забрёл в катакомбы под старым, заброшенным храмом на окраине столицы. Там, в темноте, он увидел их — бесформенные, колышущиеся тени, что двигались сами по себе, шептали, переливались. Он не испугался. Он восхитился. Впервые он почувствовал не равнодушную пустоту, а отклик. Живой, трепещущий, жадный. Тьма была здесь. Она была реальна. И она заметила его. Позже, когда он начал молиться уже не Богине, а Ему, Истинному, ответ стал приходить. Не словами — ощущениями. Иногда ему казалось, что тяжёлая, незримая длань ложится на плечо, заставляя трепетать от ужаса и восторга. Он понимал, что, скорее всего, это лишь его разыгравшееся воображение, но это не имело значения. Главное — он больше не был один.

Он назвал себя Его слугой. И Тьма ответила по-настоящему. Сначала — шёпотом во тьме исповедальни, который слышал только он. Потом — видениями, от которых перехватывало дыхание: он видел, как падут драконы, как рухнут троны, как он сам, облачённый в чёрные ризы, воссядет над миром. А потом — первым настоящим даром. Каплей силы, что позволила ему подчинить волю зарвавшегося епископа, мешавшего его возвышению. Дальше — больше. Он научился черпать из Тьмы, и каждый раз платил за это кровью. Не своей — чужой. Чаша перед ним была тому свидетельством. Годы он приносил жертвы: сначала животных, потом — людей. Бродяг, должников, еретиков, тех, кого никто не хватится. Их кровь питала его силу, а их страх — его уверенность.

Тьма была щедра, но требовательна. Она даровала ему власть над умами паствы. Теперь он сам, унаследовав пост Патриарха, контролировал производство «Святых слёз». Теперь самые недоверчивые прихожане смотрели на него с обожанием, ловили каждое слово, готовы были идти за ним в огонь и в воду. Они верили, что через него говорит сама Богиня. И они были не так уж далеки от истины — только Богиня здесь была ни при чём. А сам Эмилиан, возлагая руки на головы младенцев и благословляя их, чувствовал, как сквозь него течёт тёмная сила, отравляя неокрепшие умы и одновременно, словно в насмешку, даруя этим детям крошечную толику удачи в жизни. Совсем немного — чтобы никто не заподозрил подвоха, но достаточно, чтобы родители видели: благословение Патриарха — не пустой звук.

С каждым годом он становился сильнее. Его планы простирались дальше, чем мог вообразить кто-либо из обычных людей. Он не просто хотел сместить короля — это было бы слишком мелко для того, кто уже перестал ощущать себя простым смертным. Он хотел низвергнуть саму идею королевской власти, освящённой драконами. Драконы! Эти крылатые твари, возомнившие себя высшей расой, тысячелетиями держали человечество в узде, раздавая крохи своей силы избранным. Герцоги с их стихийной магией, король с его «благословением» — всё это цепи, которыми драконы опутали людей, чтобы те никогда не познали истинной свободы. Истинной силы. Его силы.

Он, Отец Эмилиан, Слуга Слуг Богини, станет тем, кто разорвёт эти цепи. Он уничтожит драконов — и тех, кто им служит. А потом, когда королевство падёт к его ногам, он воздвигнет новый порядок. Порядок, основанный не на лживых легендах о Свете, а на истинной, вечной Тьме. И тогда он сам станет чем-то большим, чем человек. Возможно, даже богом. Эта мысль, поселившаяся в его голове много лет назад, уже не казалась ему безумной. Она казалась единственно верной.

И вот теперь какой-то южный выродок грозил пустить все его труды под откос.

— Этого не будет, — прошептал он, глядя в чашу. — Я не позволю.

— Не позволишь? — раздался за его спиной голос, глубокий, обволакивающий, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой. В нём не было злобы — скорее, холодное, отстранённое любопытство, словно говоривший наблюдал за суетой муравьёв из-под толстого стекла. — И как же ты собираешься помешать им, Эмилиан? Пошлёшь им вслед проклятия? Или, может, устроишь крестный ход?

Отец Эмилиан не вздрогнул. Он давно привык к тому, что его… гость появляется без предупреждения, когда ему вздумается. Патриарх медленно, с достоинством, повернулся, уже зная, кого увидит. В углу комнаты, там, куда не достигал свет даже чёрных свечей, сгустилась Тьма — живая, дышащая, колышущаяся, она казалась почти осязаемой, словно плотный туман.

Из этого сгустка проступили очертания фигуры. Высокой, поджарой, с широкими плечами. Обнажённый торс был перехвачен наброшенной на плечи пушистой шкурой неизвестного существа — тёмно-серой, с серебристым отливом. Ноги, покрытые короткой чёрной шерстью, заканчивались массивными козлиными копытами, ступавшими по камню совершенно бесшумно. Длинный хвост с утолщением на конце, напоминающим наконечник стрелы, лениво покачивался из стороны в сторону. Голову венчали длинные, прямые, чуть расходящиеся в стороны рога, а лицо… лица не было. Вместо него — маска, вырезанная из кости и напоминающая человеческую челюсть: верхняя и нижняя, с ровными, неестественно белыми зубами, застывшими в вечной, жутковатой полуулыбке. Из-под маски спадали на плечи прямые чёрные волосы. А глаза — полностью чёрные, — смотрели из провалов маски, и в их глубине клубилась та же Тьма, что окутывала фигуру. Вокруг него вилась дымка, живущая, казалось, своей собственной жизнью, скрадывая очертания и делая фигуру ещё более нереальной.

— Ты пришёл, — выдохнул Эмилиан, и в его голосе прозвучало облегчение, смешанное с застарелой, привычной зависимостью. — Хвала Тьме. Ты нужен мне. Отпрыск Флеймхарта выступил на восток. Он идёт к Элмарису, к епископу Ролану. Если он доберётся до документов, всё, что я строил, рухнет. Мои люди не успеют перехватить их. Мне нужна твоя сила.

Тёмный склонил голову набок, и его маска, казалось, изобразила лёгкое недоумение. Хвост качнулся быстрее.

— Моя сила? — переспросил он, и в его голосе прорезалась едва заметная насмешка. — Ты просишь меня, Эмилиан? Просишь, словно нищий на паперти? А как же твои молитвы Богине? Впрочем, о чём это я. Она тебе никогда не отвечала, верно?

Эмилиан сжал зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Но он сдержался. Сейчас не время для гордости. Он нуждался в нём. И всё же… что-то в тоне Перворождённого демона, в этой его вечной насмешке, задело его глубже, чем обычно. Он вдруг осознал: Тёмный говорит с ним так, словно он — проситель, словно он — низший. Но ведь это не так. Он, Эмилиан, — Глас Церкви Единого Света, избранный, будущий властитель мира. А Тёмный… Этот жалкий демон на его привязи — лишь инструмент. Слуга. Его слуга. Пора напомнить ему об этом. Патриарх выпрямился, насколько позволяла его грузная фигура, и посмотрел на Тёмного уже не как проситель, а как хозяин.

— Довольно, — произнёс он, и его голос, обычно вкрадчивый, сейчас прозвучал неожиданно твёрдо. — Ты забываешься. Я не прошу. Я приказываю. Ты поклялся мне в верности, когда я принёс тебе первую жертву и наполнил эту чашу кровью. Ты обещал мне силу. Ты обещал помогать. Я выполнял все твои условия. Теперь твой черёд исполнять мои приказы. Ты пошлёшь к этим идиотам каменных волков, тех, что обитают в предгорьях. Они встретят отряд Флеймхарта на пути к Элмарису. Они ослабят их, выпьют их силы, заставят истекать кровью. Сожрут их, в конце-концов! И если те, кто выживет, доберутся до лагеря Ролана, они будут уже не бойцами, а добычей.

Повисла долгая, тягучая пауза. Тёмный смотрел на него, и в его чёрных глазах невозможно было прочесть ни одной эмоции. Хвост его продолжал лениво покачиваться из стороны в сторону — размеренно, почти сонно, — и в этом равнодушном движении было куда больше смысла, чем во всех словах, только что сказанных Патриархом. Дымка вокруг него сгустилась, словно он размышлял. Затем маска, казалось, чуть изогнулась, изображая нечто вроде одобрительной ухмылки.

— Как прикажешь, мой господин, — произнёс он, и в его голосе прозвучала смесь покорности и лёгкой, едва уловимой иронии.

С этими словами Тьма в углу начала рассеиваться, таять, как утренний туман. Последнее, что услышал Патриарх, был тихий, полный зловещего веселья шёпот:

— Представление продолжается. И ты, Эмилиан, становишься всё более… занимательным хозяином.

Свечи выровняли пламя. Комната снова погрузилась в привычный полумрак. Отец Эмилиан ещё некоторое время стоял, глядя в чашу, и чувствовал, как внутри, помимо усталости и облегчения, разрастается новое, пьянящее чувство. Чувство абсолютной власти. Его слуга ушёл исполнять приказ. Теперь оставалось только ждать.

***

Утренний Тарнас встретил их тишиной и сыростью. Улицы, ещё пустые, тонули в сизом предрассветном тумане, который клубился у мостовых, цеплялся за стены домов и делал очертания города зыбкими, почти призрачными. Где-то вдалеке перекликались петухи, да слышался стук копыт одинокой лошади — наверное, пекарь развозил хлеб. Морана шла рядом с Сильвой, чувствуя, как утренняя прохлада забирается под плащ и холодит щёки. Вчерашнее напряжение, вызванное неловкой стычкой с Браном, почти рассеялось — гном, казалось, и думать забыл об инциденте, и сейчас шагал впереди, что-то вполголоса обсуждая с Корвусом, который, как обычно, отвечал односложно. В этой молчаливой, почти семейной процессии было что-то успокаивающее — словно они и впрямь были командой, а не случайными попутчиками, собранными вместе жадностью и нуждой.

У восточных ворот их уже ждали. Дари стоял, прислонившись спиной к каменной арке, и смотрел на дорогу, уходящую вдаль, в сторону ещё тёмного горизонта. Рядом с ним, привязанные к коновязи, переступали с ноги на ногу четыре лошади — приземистые, мохнатоногие, с широкими грудными клетками и спокойными, умными глазами. Простые, рабочие лошадки, привыкшие к долгим переходам и скудному корму. Морана одобрительно хмыкнула про себя: такие не привлекут лишнего внимания и не падут через день пути. Южанин, едва завидев их, отлепился от стены и коротко кивнул, приветствуя.

— Лошади готовы. Бран, в силу твоего… особенного качества, ты поедешь или с Корвусом, или со мной. Выбор за тобой, малыш.

— Это кто тут ещё малыш! Да я сам могу лошадь вести! — начал было ворчать гном, но, взглянув на ближайшее животное снизу вверх и оценив расстояние до седла, тут же поостыл. — Я лучше с Корвусом. Он хотя бы молчит, в отличие от южных выскочек.

Корвус, уже сидевший на вороном, ничего не ответил, лишь чуть заметно повёл плечом и протянул Брану руку. Гном, покряхтев и пробурчав что-то про «унижение гномьего достоинства», ухватился за неё и тяжело, но сноровисто взобрался на круп лошади, устраиваясь за спиной наёмника. Его короткие ноги смешно болтались, не доставая до стремян. Гном сразу вцепился в плащ Корвуса обеими руками, не смея смотреть вниз. Сильва, наблюдавшая за этой сценой с лёгкой улыбкой, изящно подобрала подол своего белого платья и грациозно уселась на пегую кобылку. Дари легко взлетел в седло гнедого мерина. Морана же выбрала серую в яблоках кобылу с белой звёздочкой на лбу и, едва коснувшись стремени, оказалась в седле — привычка, въевшаяся в кровь с детства, когда верховая езда была единственной отдушиной в череде бесконечных уроков этикета. Она поправила поводья, чувствуя, как знакомая, почти забытая радость разливается по телу.

Убедившись, что все готовы, Дари тронул поводья и первым выехал за ворота, на восточный тракт. Остальные последовали за ним. Копыта застучали по утоптанной земле, и город, ещё сонный, остался за спиной. Впереди лежал долгий путь.

Первые часы дороги прошли в молчании. Каждый был занят своими мыслями, и только Бран время от времени нарушал тишину ворчанием по поводу слишком быстрой, на его взгляд, езды — «я вам не эльф какой-нибудь, чтобы скакать по камням!» — и отсутствия эля — «в горле пересохло, как в Пепельных Пустошах!». Корвус, к которому в основном и были обращены эти жалобы, лишь иногда чуть поводил плечами, словно отгоняя назойливую муху, тихо цедя сквозь зубы: «Да заткнись ты уже».

Дорога была знакома Моране — за время скитаний она исходила немало трактов, и этот, восточный, был одним из самых оживлённых. Сейчас, ранним утром, он был почти пуст, и только далеко впереди, у горизонта, виднелось облачко пыли от какой-то телеги, медленно ползущей в сторону столицы. Под копытами лошадей хрустел гравий, смешанный с сухой глиной, воздух постепенно прогревался, наполняясь запахами нагретой земли, полевых трав — горьковатой полыни, сладковатого донника — и далёкого дыма от угольных ям, что тлели где-то за лесом. Она чувствовала, как напряжение, сковавшее плечи в городе, понемногу отпускает, сменяясь привычной дорожной усталостью — тупой, ноющей, почти приятной. Здесь, на тракте, всё было просто и понятно: шаг лошади, мерное покачивание в седле, дыхание ветра, шорох травы. Не нужно было ни с кем говорить, не нужно было притворяться, не нужно было думать о том, кто она и зачем здесь.

Окрестности медленно менялись. Сначала потянулись возделанные поля — рожь и ячмень уже убрали, и теперь на чернозёме серела стерня, по которой важно расхаживали грачи, деловито выклёвывая что-то из сухой земли. Потом поля сменились лугами, поросшими высокой, пожухлой, но всё ещё золотистой под утренней Аурелией травой, где паслись отары овец, охраняемые лохматыми, похожими на медвежат псами и угрюмыми пастухами в войлочных шапках, которые провожали всадников долгими, подозрительными взглядами. Ближе к полудню, когда Аурелия поднялась высоко и начала припекать, они въехали в редкий, низкорослый лес — сосны здесь перемежались с кривыми дубками и зарослями колючего кустарника, а под копытами уже не хрустел гравий, а мягко пружинил слой опавшей хвои, приглушая звук. В воздухе запахло смолой, нагретой корой и грибами.

Дари, придержав коня, скомандовал короткий привал у небольшого ручья, что журчал меж замшелых, покрытых бархатистым мхом камней. Вода в нём была прозрачной и ледяной — наверное, била из подземного ключа где-то выше по склону. Все спешились, размяли затёкшие ноги, напоили лошадей, которые жадно припали к воде, фыркая и мотая головами. Бран, растянувшись на траве, раскинул руки и громогласно потребовал еды и питья, и Сильва, усмехнувшись, протянула ему флягу с водой, которую гном принял с таким видом, будто ему вручили чашу с ядом. Корвус, как всегда, остался стоять, прислонившись спиной к сосне и не выпуская из виду дорогу. Морана села на плоский камень, достала краюху хлеба и кусок вяленого мяса, принялась жевать, запивая водой из собственной фляги. Есть не хотелось — усталость и жара отбили аппетит, — но она заставляла себя, зная, что организму нужны силы.

— И долго нам ещё топать? — прогудел Бран, не открывая глаз. — Мои ноги уже гудят, как после битвы с эльфийским войском.

— Ещё дня четыре, если идти этим темпом, — спокойно ответил Дари, который сидел, скрестив ноги, и точил свой меч, не снимая повязки с рукояти. — Может, чуть больше, если погода испортится.

— Четыре дня! — взвыл гном. — Да я за это время без эля помру! У тебя совесть есть? Ты обещал золото, а не пытку трезвостью!

— Я обещал золото за работу, — усмехнулся Дари, не отрываясь от своего занятия. — А эль — это твоя личная забота. Мог взять с собой.

— Взял! — буркнул Бран. — Но он кончился ещё утром. А это, — он пнул свою походную флягу, — вода. Вода, южанин! Ты понимаешь, какое это унижение для гнома?

Сильва, дожёвывая мясо, лениво заметила:

— Бран, милый, тебе полезно иногда пить воду. А то твоя печень скоро попросится на покой. Я как целитель тебе говорю.

— Моя печень — это моё дело! — отрезал гном. — И вообще, кто ты такая, чтобы учить гнома пить? Ты сама-то вчера… — он осёкся, поймав её предупреждающий взгляд, и только махнул рукой. — Ладно, молчу. Но эля всё равно хочу.

Морана слушала эту перепалку краем уха, не вникая, и смотрела на дорогу. Ей было… спокойно? Пожалуй, да. Впервые за долгое время она не была одна в пути. И хотя эти люди оставались для неё почти чужими, их присутствие странным образом успокаивало. Даже ворчание Брана, даже кокетство Сильвы, даже ледяное молчание Корвуса — всё это создавало фон, в котором она могла позволить себе немного расслабиться, не держать постоянно руку на рукояти кинжала.

После короткого привала они снова двинулись в путь. Дорога петляла среди холмов, то взбираясь на гребень, с которого открывался вид на бескрайние, подёрнутые дымкой дали — впереди угадывались синеватые контуры далёких гор, — то ныряя в низины, где в тени деревьев было прохладно и сыро, а под копытами чавкала грязь. Аурелия постепенно клонилась к закату, окрашивая небо в нежные, пастельные тона — розовый, золотистый, сиреневый. Птицы, весь день молчавшие, завели вечернюю перекличку. Где-то вдалеке, в овраге, заухал филин. Морана, покачиваясь в седле, чувствовала, как усталость наваливается всё сильнее, притупляя мысли и делая окружающий мир зыбким, почти сюрреалистичным. Она смотрела на широкую спину Дари впереди, на его алые, вечно торчащие в разные стороны волосы, на то, как он управляется с лошадью, и думала о том, что этот человек, которого она знает всего пару дней, уже кажется ей… надёжным? Странное слово. Она давно никого не считала надёжным.

Когда сумерки сгустились, Дари наконец скомандовал остановку на ночлег. Место он выбрал удачное — небольшую поляну у ручья, скрытую от дороги густым орешником, чьи ветви сплетались в плотный полог. Пока мужчины расседлывали лошадей и собирали хворост для костра, Сильва расстелила на траве свой плащ и, достав из сумки какие-то склянки, принялась смешивать снадобья — видимо, готовила зелья на завтрашний день. Морана, чувствуя, что ноги гудят после целого дня в седле, опустилась на поваленное дерево и стянула сапоги, с наслаждением пошевеливая пальцами. Земля была прохладной и влажной, пахла прелой листвой и грибами.

Костёр разгорелся быстро — Бран, ворча, что «ни один уважающий себя гном не доверит разводить огонь каким-то людям», сам сложил шалашик из веток и высек искру. Вскоре на поляне заплясали оранжевые отсветы, и стало уютно, почти по-домашнему. Все расселись вокруг огня, достали припасы. На этот раз даже Бран не ворчал — усталость взяла своё. Он молча жевал сухарь, запивая водой, и смотрел в пламя. Корвус, как обычно, сидел чуть поодаль, в тени, и его лицо было непроницаемо. Сильва, закончив со своими склянками, подсела ближе к огню и, обхватив колени руками, задумчиво смотрела на звёзды, проступающие сквозь кроны.

Морана тоже смотрела на звёзды. Они были здесь, вдали от городских огней, яркими и близкими — казалось, протяни руку, и можно коснуться. Она вспомнила, как в детстве, в поместье, лежала на траве в саду и точно так же смотрела в небо, мечтая о дальних странах и свободе. Теперь она была свободна. И лежала под звёздами не в ухоженном саду, а в диком лесу, в компании наёмников и отщепенцев, на пути к опасному и грязному делу. И странное дело — она была счастлива. Усталая, грязная, с ноющими мышцами и пустым желудком, но счастливая.

Глава 6. Каменные тени

Епископ Ролан ненавидел Элмарис.

Он ненавидел этот городишко всеми фибрами своей тучной, но ещё крепкой души — ненавидел его пыльные улочки, по которым ветер гонял сухой навоз и солому, его покосившиеся дома с просевшими крышами, его жителей — угрюмых, недоверчивых, смотрящих на столичного гостя с той особой, затаённой неприязнью, какую простой люд всегда испытывает к сытым священникам в дорогих рясах. Он ненавидел местную кухню — грубую, пресную, лишённую изысканных приправ, к которым привык его желудок за годы службы в Тарнасе. Он ненавидел даже воздух Элмариса — сухой, горячий, пропитанный пылью и запахом овечьих отар, что паслись на окрестных холмах. Но больше всего он ненавидел то, что вынужден находиться здесь, на задворках цивилизации, в то время как его истинное место — в столице, среди золота и власти.

Увы, выбор был не за ним. Его Святейшество Отец Эмилиан, да продлит Тьма его дни, лично назначил Ролана смотрителем восточного прихода, и спорить с Патриархом было равносильно самоубийству. Ролан знал это слишком хорошо, чтобы даже помышлять о возражениях. Поэтому он смирился, затаился и принялся делать то, что умел лучше всего, — извлекать выгоду из любого положения. Восточный приход был беден, но через него шли караваны с «живым товаром», и Ролан, будучи человеком практичным, быстро наладил учёт, взимая свою долю с каждой сделки. Он не задавал лишних вопросов, не лез в дела работорговцев, лишь аккуратно записывал цифры в толстый гроссбух, который хранил в личном шатре, под замком и магической печатью. Этот гроссбух был его страховкой, его козырем, его пропуском обратно в столицу, к теплу и роскоши. Когда-нибудь, когда Патриарх сочтёт его миссию выполненной, он вернётся в Тарнас и заживёт как подобает — в собственном особняке, с лучшими винами и сговорчивыми девицами. А пока приходилось терпеть.

Палаточный лагерь, разбитый за городскими стенами, был его маленьким королевством. Здесь, среди белоснежных шатров с вышитыми золотом символами Церкви, среди благочестивых паломников, что стекались со всей округи за благословением, среди суетящихся послушников и угрюмых наёмников-охранников, Ролан чувствовал себя почти как дома. Почти. Его личный шатёр, самый большой и богато убранный, стоял в центре лагеря, окружённый кольцом охраны. Внутри было душно и сумрачно — толстая ткань не пропускала палящих лучей Аурелии, но и не давала ни малейшего сквозняка. Ролан возлежал на груде подушек, в одной лишь льняной рубахе, расстёгнутой на груди, и обмахивался широким опахалом из перьев какой-то заморской птицы. Пот струился по его лбу, по щекам, по складкам жирной шеи, и он то и дело вытирал его шёлковым платком, уже насквозь мокрым.

На низком столике перед ним стоял серебряный поднос с остатками трапезы — обглоданные кости ягнёнка, корка хлеба, наполовину пустой кубок с разбавленным вином. Ролан лениво ковырял в зубах золотой зубочисткой и думал о том, как несправедлива к нему судьба. Он, образованный, утончённый человек, вынужден прозябать в этой дыре, в то время как какие-то безродные выскочки в столице плетут интриги и набивают карманы.

Входной полог шатра колыхнулся, и внутрь, низко кланяясь, проскользнул послушник — тощий, белобрысый паренёк с вечно испуганными глазами.

— Ваше Преосвященство, — пролепетал он, не смея поднять взгляд. — Прибыл голубь из Тарнаса. Срочное послание.

Ролан нехотя сел, отбросил опахало и протянул пухлую ладонь. Послушник вложил в неё крошечный свиток, перевязанный чёрной нитью, и тут же отступил на шаг, словно боялся, что его ударят. Епископ сломал печать — простую, восковую, без опознавательных знаков, — развернул пергамент и пробежал глазами по убористым строчкам. Его лицо, и без того раскрасневшееся от жары, побагровело ещё сильнее.

«Готовься к встрече гостей. Удвой охрану. Они идут за твоими бумагами. Не подведи. Э.»

Ролан скомкал пергамент в кулаке и швырнул в угол. Послушник вздрогнул.

— Вон, — процедил епископ сквозь зубы.

Паренька как ветром сдуло. Ролан остался один, тяжело дыша и чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Значит, Патриарх знает. Знает и предупреждает. Это хорошо. Это значит, что его, Ролана, ещё ценят. Но, Тьма побери, почему он не прислал подмогу? Почему только сухое «удвой охрану»? Кто именно идёт? Сколько их? Когда ждать? Неизвестность пугала больше всего. Он не знал ни численности врага, ни его состава, ни даже имён — лишь то, что они идут за его бумагами. Бумагами, которые стоят больше, чем его жизнь.

Он вскочил, заметался по шатру, едва не опрокинув столик с остатками еды. Нужно что-то делать. Срочно. Удвоить охрану — это само собой. Но этого мало. Нужна хитрость. Нужно перепрятать гроссбух. Нужно… нужно…

Внезапно его осенило. Он остановился, и на его мясистом лице медленно расплылась хитрая, почти вдохновенная улыбка. Свиток телепортации. Тот самый, что он приберёг на самый крайний случай, купив за бешеные деньги у заезжего артефактора. Он позволит ему в случае опасности мгновенно перенестись в заранее подготовленное убежище — маленький домик в горах, о котором не знала ни одна живая душа. Но телепортироваться самому, бросив всё, означало признать поражение и навлечь на себя гнев Патриарха. Нет, он использует другой козырь. Недавно приобретённый артефакт связи — небольшой, но невероятно ценный амулет, позволяющий вызвать тех, кто обязан ему жизнью и кошельком. Двух святых рыцарей, когда-то попавших в долговую яму и выкупленных им из неё за щедрое вознаграждение. Они были его тайной гвардией, его последним доводом. Пора пустить их в ход.

Он метнулся к сундуку в углу шатра, откинул крышку и, порывшись среди дорогих тканей и мешочков с золотом, извлёк небольшой, оправленный в серебро кристалл на цепочке. Амулет связи. Ролан сжал его в потной ладони, закрыл глаза и сосредоточился, мысленно произнося условленную фразу-ключ. Кристалл потеплел, запульсировал, и в голове епископа раздался далёкий, искажённый расстоянием голос — спокойный, с ленцой, но готовый подчиниться.

— Слушаю, Ваше Преосвященство.

— Выдвигайтесь в Элмарис. Немедленно. Оба. У меня гости, которых нужно… встретить. И чтоб без лишнего шума.

В голове возникла пауза, затем тот же голос, но уже с ноткой недоумения:

— Ваше Преосвященство, мы в Тарнасе. Добраться до Элмариса раньше чем через несколько дней не выйдет, даже если загнать лошадей. У нас нет…

— Мне плевать, где вы и что у вас нет! — взревел Ролан, перебивая. Его лицо побагровело, на лбу вздулась вена. — Хоть разорите лавку артефактора, хоть украдите, хоть из-под земли достаньте свитки телепортации! Чтобы к концу дня оба были здесь! Ясно?! Или можете забыть о моём покровительстве и о своих долгах! Я вас из грязи вытащил, я же могу и обратно закопать!

Снова пауза, на этот раз короче. Голос стал собранным, деловым:

— Поняли, Ваше Преосвященство. Будем к концу дня.

Кристалл остыл. Ролан выдохнул и опустился на подушки, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Конец дня. У него есть несколько часов. Нужно продержаться до их прибытия. А пока — удвоить охрану, перепрятать гроссбух и молиться Тьме, чтобы эти таинственные гости не добрались до лагеря раньше, чем его личная гвардия.

Он плеснул себе ещё вина, на этот раз не разбавляя, и залпом осушил кубок. Тёплая жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Где-то там, на восточном тракте, к нему приближалась угроза, лица которой он не знал. Но он сделает всё, чтобы встретить её во всеоружии. Или хотя бы выжить.

***

Вторая половина дня выдалась тяжёлой. Они ехали уже пятый час без остановки, и усталость, скопившаяся за предыдущие дни, давала о себе знать тупой, ноющей болью в затёкших мышцах, сухостью в горле и тем особым, липким раздражением, когда любое слово, любое неосторожное движение может вызвать вспышку злости. Солнце, клонившееся к закату, окрашивало верхушки сосен в рыжевато-золотистые тона, но внизу, под плотным пологом крон, уже сгущался сырой, зеленоватый полумрак, пропитанный запахами смолы, грибов и влажной земли. Под копытами лошадей мягко пружинил ковёр из опавшей хвои, приглушая шаги, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были редкие вскрики невидимых птиц да монотонное гудение насекомых, вьющееся над головами.

Бран, сидевший в седле позади Корвуса и обеими руками вцепившийся в его плащ, пребывал в том состоянии угрюмого, закипающего бешенства, которое у гномов заменяет обычную человеческую усталость. Его короткие ноги, болтавшиеся в опасной близости от лошадиных боков, то и дело задевали жёсткую шерсть, и животное, всхрапывая, косило глазом, но, приученное к странным седокам, терпело. Сам Корвус, казалось, не замечал ни веса гнома, ни его ворчания — он сидел прямо, чуть подавшись вперёд, и его тёмные глаза непрерывно обшаривали придорожные заросли с тем особым, ничего не упускающим вниманием, которое выдаёт человека, привыкшего ждать опасности с любой стороны.

Его взгляд скользил по деревьям, по просветам между стволами, по теням, что удлинялись с каждой минутой.

Морана ехала следом, покачиваясь в седле и чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, свинцовым плащом. Её серая в яблоках кобыла, самая спокойная и выносливая из всех, шла ровным, размеренным шагом, и это мерное покачивание убаюкивало, притупляло мысли, делало окружающий мир зыбким и немного нереальным. Она смотрела на широкую спину Дари впереди, на его алые, вечно торчащие в разные стороны волосы, на то, как он, не оборачиваясь, ведёт отряд по едва заметной тропе, и думала о том, что этот человек, которого она знает меньше недели, уже не кажется ей чужим. Не другом, не близким — просто не чужим. Как и остальные. Бран со своим вечным нытьём, от которого хотелось зажать уши, но без которого в дороге становилось непривычно тихо. Сильва, чьё кокетство и ленивая расслабленность раздражали, но и странным образом успокаивали, словно напоминая, что жизнь — это не только бесконечный бег и оглядывание через плечо. Даже Корвус, молчаливый и непроницаемый, вызывал у неё не страх, а скорее уважение — такое, какое вызывает у бродячей собаки другой пёс, что не лезет в драку, но и не подставляет горло. Она всё ещё держалась особняком, всё ещё спала, сжимая рукоять меча. Но что-то изменилось. Что-то едва уловимое, как трещина в старой, но надёжной стене. И это «что-то» пугало её сильнее, чем все создания тьмы, вместе взятые.

Дари, придержав коня, поднял руку, приказывая остановиться, и указал на просвет между деревьями впереди. Там, за редким подлеском, угадывалась небольшая поляна, окружённая замшелыми валунами, — место, достаточно открытое, чтобы заметить приближающегося врага, и достаточно укрытое, чтобы не привлекать внимания с тракта. Они спешились, ведя лошадей в поводу, и, ступая по мягкому, пружинящему ковру из хвои, вышли на поляну. Бран, едва его ноги коснулись земли, издал вздох облегчения, больше похожий на рык, и, прихрамывая (долгое сидение в седле давалось гному тяжелее, чем пеший переход), направился к ближайшему валуну, на который и рухнул всем своим коренастым телом.

— Ненавижу лошадей, — прогудел он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу леса. Ненавижу трезвость. И этот день я тоже ненавижу. Всё, что мне нужно, — это кружка эля, кусок жареного мяса и чтобы меня никто не трогал хотя бы пару часов. Но нет же! Мы тащимся в какую-то дыру, чтобы вломиться в лагерь к святоше, и я даже не могу промочить горло, потому что эта проклятая фляга, — он пнул пустую флягу, висевшую у пояса, — пуста, как голова эльфийского стихоплёта!

Сильва, изящно спрыгнувшая со своей пегой кобылы и тут же принявшаяся поправлять волосы, лениво отозвалась, не глядя на гнома:

— Если ты не заткнёшься, я наложу на тебя заклятие молчания. Оно, правда, действует всего час и жутко сушит горло, но тебе, кажется, уже нечего терять.

Бран побагровел, открыл рот для гневной отповеди, но, поймав насмешливый взгляд Дари, который как раз привязывал своего гнедого к стволу сосны, лишь махнул рукой и уставился в землю, бормоча что-то о «невоспитанных девицах, которые не уважают гномью жажду».

Морана, привязав свою кобылу, отошла к краю поляны и опустилась на корточки у небольшого ручья, что журчал меж замшелых камней. Она зачерпнула ладонью ледяную воду, плеснула в лицо, растёрла щёки, шею, запястья, чувствуя, как прохлада немного прогоняет усталость и проясняет мысли. Вода пахла железом и прелыми листьями, и этот запах, простой и земной, успокаивал её больше, чем любые слова. Она подняла голову и обвела взглядом поляну. Дари, присев на поваленный ствол, проверял снаряжение. Корвус стоял, прислонившись спиной к сосне на границе света и тени, и его лицо, как всегда, ничего не выражало.. Сильва, расстелив свой плащ на хвое, улеглась, закинув руки за голову, и смотрела в небо, видневшееся в просветы крон. Бран, всё ещё мрачный, достал свою секиру и начал точить её — размеренными, злыми движениями, и звук стали о камень разносился по поляне, резкий и неприятный.

Морана снова перевела взгляд на ручей, на прозрачную воду, на камешки, что лежали на дне, и вдруг поняла, что звук изменился. Не исчез — изменился. Птицы, ещё минуту назад перекликавшиеся в ветвях, смолкли. Насекомые, чьё монотонное гудение висело в воздухе, затихли. Даже ветер, едва заметно шевеливший кроны, улёгся, и на поляну опустилась та особая, глубокая тишина, какая бывает только в лесу перед грозой или перед чем-то гораздо худшим. Морана замерла и прислушалась. Ничего. Только тишина, плотная, осязаемая, давящая на уши. И в этой тишине — далёкий, едва уловимый звук. Скрежет. Низкий, вибрирующий, похожий на трение камня о камень, он доносился откуда-то из глубины леса и с каждой секундой становился громче, ближе, отчётливее. Морана узнала его мгновенно — и это узнавание ледяной рукой сжало её внутренности. Она уже слышала этот звук. Год назад. В другом лесу. В самую страшную ночь своей жизни.

— Что за хрень? — голос Брана, резкий и тревожный, разорвал тишину.

Из кустов, окружавших поляну, беззвучно, словно сотканные из сгустившихся теней, выскользнули приземистые, мощные фигуры. Каменные волки. Их было много — она не считала, не было времени, — и они двигались с той особой, неестественной плавностью, которая свойственна существам, не знающим ни страха, ни сомнений. Серые, покрытые наростами, похожими на застывшую лаву или кору древнего дуба, шкуры тускло блестели в скупом вечернем свете. Морды — приплюснутые, широкие, с пустыми глазницами, в которых не было ничего, кроме голодной, бездушной пустоты, — напоминали горгулий, сошедших с древних храмов. Пасти, усеянные неровными, острыми как обсидиан зубами, были приоткрыты, и из них вырывался тот самый низкий, скрежещущий звук, от которого вибрировали внутренности и хотелось зажать уши. Они не рычали, не выли — они просто надвигались, молча и неотвратимо, и от этого безмолвия становилось ещё страшнее. Воздух наполнился тяжёлым, минеральным запахом — пахло сырой землёй, раздавленным камнем и старой, запёкшейся кровью.

Они атаковали сразу, с разных сторон, без единого звука и стремительно, как тени, обретшие плоть. Первый, самый крупный, метнулся к Дари, целясь ему в горло, но южанин, не вынимая меча из ножен, встретил тварь коротким, резким ударом ножен в морду, отбросив её на шаг, и тут же, выхватив клинок, рубанул по выставленной лапе. Лезвие, сверкнув в сумерках, оставило на каменной шкуре глубокую борозду, из которой засочилась чёрная, густая кровь, но волк, даже не взвизгнув, снова бросился вперёд.

Морана выхватила меч и встретила второго волка, что нёсся на неё слева. Она не думала. Её тело двигалось само, повинуясь не разуму, а тому, что было вбито в него годами тренировок и месяцами отчаянных схваток за жизнь. Она ушла в сторону, пропуская клацающие зубы мимо, и, развернувшись, обрушила клинок на шею твари — туда, где каменная броня была тоньше. Зачарованный меч вошёл глубоко, разрывая плоть и кроша кости, и волк, захрипев, рухнул, задёргав лапами. Но на его месте тут же возникли ещё двое.

Справа от неё Бран, взревев что-то нечленораздельное, обрушил секиру на голову ближайшей твари. Удар был страшен — каменная шкура треснула, и волк, пошатнувшись, отступил, мотая башкой, но устоял. Гном, не давая ему опомниться, ударил снова, и снова, и снова, вкладывая в каждый замах всю свою гномью силу и всю свою ярость, накопившуюся за дни трезвости. Он не замечал, как когти другого волка, зашедшего сбоку, располосовали ему бедро — просто рыкнул от боли и, не оборачиваясь, отмахнулся секирой, заставив тварь отпрыгнуть.

Корвус двигался в тени, у самого края поляны. Его парные клинки мелькали, как спицы в руках безумной вязальщицы, — быстро, точно, смертоносно. Он не вступал в прямое столкновение, предпочитая уклоняться, уходить в тень и наносить удары с флангов, целясь в глаза и горло. На нём пока не было ни царапины — он, казалось, предугадывал каждое движение тварей, скользил между ними, как вода между камней, и его лицо оставалось всё таким же непроницаемым. Лишь один раз, когда волк, заходящий на Морану со спины, уже готов был прыгнуть, Корвус, не глядя, метнул в него нож. Тяжёлое лезвие вошло точно в глазницу, и тварь, взвизгнув, рухнула, не добежав до цели.

Сильва, оказавшаяся в самой гуще, отбивалась отчаянно и не слишком умело. Её кинжал мелькал в воздухе, но чаще она уклонялась, отступала, спотыкалась о корни, и лишь чудом уворачивалась от зубов и когтей. Один из волков, улучив момент, полоснул её по рёбрам — неглубоко, но больно, и Сильва, вскрикнув, отшатнулась, прижимая руку к боку. Кровь — алая, яркая — проступила сквозь пальцы и закапала на хвою. Но она не упала. Стиснув зубы, жрица выхватила из поясной сумки небольшую склянку с мутной, светящейся жидкостью и швырнула её под ноги ближайшему волку. Склянка разбилась, и в воздух взметнулось облако золотистой пыли, которая, осев на шкуру твари, заставила её заскулить и отпрянуть, тряся головой. Вторую склянку Сильва, уже не целясь, бросила в сторону Дари — и та, разбившись о его наплечник, окутала южанина слабым, мерцающим сиянием, которое, казалось, придало его движениям чуть больше скорости и силы.

Дари дрался как одержимый. Его меч, длинный и узкий, свистел в воздухе, оставляя за собой размытые полосы, и каждый удар достигал цели — по лапам, по мордам, по шеям, туда, где каменная броня была уязвимее. Он кружился, уклонялся, наносил удары, не останавливаясь ни на секунду, и вокруг него уже образовалась небольшая куча из поверженных тварей. Но волки всё прибывали, и их главный удар, как быстро поняла Морана, был направлен именно на него. Они атаковали его снова и снова, с разных сторон, пытаясь задавить числом, и южанин, при всей своей скорости и мастерстве, начал уставать. Его движения стали чуть более рваными, чуть менее точными, и один из волков, улучив брешь в защите, вцепился зубами ему в левое предплечье. Дари, рубанул тварь по морде, заставив разжать челюсти, но рукав его кожаной брони уже набухал кровью — тёмной, почти чёрной в сумерках. Почти сразу же второй волк, зашедший сзади, полоснул его когтями по спине, оставив три глубокие, рваные борозды, и Дари, покачнувшись, всё же устоял на ногах и, развернувшись, пронзил тварь мечом насквозь.

Морана, краем глаза заметившая, как он пошатнулся, рванулась к нему, но её перехватили — двое волков отрезали ей путь, заставляя отступать и уворачиваться. Она крутилась, била мечом, уклонялась от зубов и когтей, чувствуя, как пот заливает глаза, как горят мышцы, как воздух со свистом вырывается из лёгких. Один из волков достал её — когти полоснули по правому плечу, разорвав рукав и оставив глубокую, саднящую рану. Морана, сжав зубы, перехватила меч поудобнее и, не обращая внимания на боль, вонзила клинок в глазницу твари. Та рухнула, задёргавшись, а вторая, воспользовавшись моментом, прыгнула. Морана не успевала — меч застрял в теле поверженного волка, а кинжалы были слишком далеко, в потайных ножнах. Она уже видела, как распахивается пасть, полная острых зубов, как приближаются пустые глазницы, и вдруг — вспышка. Яркая, ослепительная, она полыхнула за её спиной, и волк, взвизгнув, отлетел в сторону, словно отброшенный невидимой рукой. Морана, на мгновение ослеплённая, замерла, а когда проморгалась, увидела лишь Дари, который стоял в нескольких шагах, тяжело дыша и прижимая раненую руку к груди. Его лицо было бледным, на лбу блестел пот, но в янтарных глазах горел всё тот же упрямый, неукротимый огонь. Он ничего не сказал, лишь коротко кивнул ей — «в порядке» — и снова вскинул меч, встречая очередного волка. Морана не стала раздумывать о природе вспышки. Не сейчас. Позже. Если выживут.

Бран, припадая на раненую ногу и матерясь сквозь зубы, прикрывал левый фланг. Его секира взлетала и опускалась, круша кости и каменную плоть, и гном, казалось, не замечал ни боли, ни усталости — только ярость, только бой, только желание выжить и добраться до вожделенной бочки эля. На его лице, залитом чёрной и алой кровью, застыла гримаса злой, отчаянной решимости, и Морана, бросив на него быстрый взгляд, вдруг подумала, что этот коротышка, вечно ноющий и требующий выпивки, в бою стоит троих.

Сильва, привалившись спиной к валуну и зажимая рану на боку, уже не бросала склянки — кончились. В её руке был только кинжал, и она держала его перед собой, готовая дорого продать свою жизнь, если твари прорвутся. Её лицо, обычно безмятежное и кокетливое, сейчас было бледным и сосредоточенным, а в широко распахнутых глазах плескался страх — тот самый, первобытный, животный страх, который не спрячешь за улыбками и шутками. Но она не убегала. Стояла, сжимая кинжал, и ждала.

А потом всё кончилось. Волки, те, что ещё оставались в живых, один за другим начали отступать. Они пятились, не сводя пустых глазниц с отряда, и их низкий, скрежещущий вой постепенно затихал, удаляясь в глубину леса. Морана, тяжело дыша и не опуская меча, провожала их взглядом, не веря, что это правда. Почему? Почему они ушли? Они почти победили. Ещё немного — и отряд бы не выстоял. Она не знала ответа. Знала только, что где-то там, в темноте, осталось нечто, что заставило каменных тварей отступить. Нечто, чего она не видела, но чувствовала — как холодное, давящее присутствие, которое только что исчезло, оставив после себя звенящую пустоту.

Поляна была усеяна телами волков — изувеченными, разрубленными, с торчащими из глазниц клинками. Их чёрная кровь, густая и вязкая, смешалась на земле с алой кровью отряда, и воздух был пропитан тяжёлым, тошнотворным запахом. Бран, опустив секиру, тяжело опирался на неё, как на посох, и его дыхание вырывалось из груди с хрипом. Левая штанина на нём была разодрана и набухла от крови, но он, казалось, не замечал этого, тупо глядя в землю. Сильва, всё ещё прижимаясь спиной к валуну, медленно сползла по нему вниз и села, закрыв глаза. Её лицо было серым от боли и усталости. Корвус, единственный, кто не получил серьёзных ран, стоял, прислонившись к сосне, и методично вытирал клинки о полу плаща. Его взгляд был устремлён в темноту, туда, куда ушли волки, и в нём читалась напряжённая работа мысли. Дари, пошатываясь, подошёл к поваленному стволу и тяжело опустился на него, уронив меч рядом. Его левое предплечье было рассечено до кости, спина исполосована, и кровь, смешиваясь с потом, стекала по его лицу, капая на землю. .

Морана опустила меч. Её плечо саднило, мышцы гудели, а в голове было пусто и гулко. Она обвела взглядом своих спутников — израненных, окровавленных, вымотанных до предела. И впервые за долгое, очень долгое время почувствовала нечто, похожее на покой. Не счастье, не радость — покой. Потому что они выжили. Потому что она была не одна. И потому что, когда эта тварь прыгнула на неё, кто-то — она не знала, кто именно, но догадывалась, — прикрыл ей спину. Она не знала, можно ли им доверять до конца. Но она знала, что в бою они не бросят. И этого, пожалуй, было достаточно.

Где-то далеко, в глубине леса, раздался вой. Одинокий, низкий, протяжный — не волчий, но и не скрежет каменных тварей. Он прокатился над верхушками сосен, заставив замолчать последних ночных птиц, и затих, оставив после себя лишь тишину и смутное, тревожное ощущение, что за ними наблюдают. Морана подняла голову, вглядываясь в темноту, но не увидела ничего, кроме густых теней и далёких, холодных звёзд, проступающих сквозь кроны. Она не знала, что это было. И не хотела знать. По крайней мере, не сегодня. Сегодня они выжили. А завтра… Завтра будет завтра.

Глава 7. Тяжесть на плече

Было это в те незапамятные времена, когда ещё не явились Перворождённые дети богов, а в мире не существовало ничего, кроме Танца Света и Тьмы. Два начала кружились в пустоте, сплетаясь и расплетаясь, и от каждого их движения во все стороны летели искры — крошечные частицы чистой магии. Падая на землю, одни из них испарялись, и из сияния их прорастали цветы, деревья и травы — всё то зелёное царство, что ныне одевает мир в живые покровы. Но когда Танец становился особенно быстрым, искры не успевали исчезнуть. Они скапливались, слипались друг с другом, и из этих сгустков первозданной магии явились Первые животные — прародители всех зверей. Ныне же их зовут Духами леса, ибо тела их сотканы не из плоти и крови, а из мельчайших крупиц магии, что сияет до сих пор.

Первым поднял голову Белый Олень. Он был статен, величествен и спокоен, словно вековой дуб, что повидал тысячу гроз и не сломался ни под одной. По его ветвистым рогам, тяжёлым и разлапистым, струилась магия — неспешно, словно сок по весенним жилам дерева, переливаясь мягким серебристым светом. Говорят, он знает все дороги судьбы и видит то, что было, и то, что только будет, но молчит об этом, ибо не дано смертным вместить такое знание. Он — безмолвный страж Великого Леса. Его глаза видят каждое движение, его уши слышат каждый шорох, его рога касаются самих небес, принимая послания звёзд. Он не вмешивается, не судит, не направляет, а лишь наблюдает.

Вторым явился Белый Медведь. Огромный, как гора, чья вершина теряется в облаках. Он был силён настолько, что одно движение его лапы могло расколоть скалу, а рёв — обрушить лавину в дальних ущельях. Медлителен и ленив, он предпочитал сон долгим блужданиям и мог проспать целую вечность в своей пещере, увитой корнями древних деревьев. Но горе тому, кто осмеливался потревожить его покой, — в ярости Белый Медведь не знал пощады, и сама земля дрожала под его тяжёлой поступью. Он был воплощением грубой, первобытной силы, той, что не требует оправданий и не ведает сомнений.

Третьей расправила перья Белая Сова. Бесшумно взмыла она в воздух, и тень её, широкая и холодная, легла на Великий Лес, укрыв его от праздных взоров. Огромные, немигающие глаза её видели всё, что скрыто во тьме, и всё, что слепит на свету. Она была хранительницей мудрости — не той, что записана в книгах и свитках, а той, что древнее самого мира, той, что шепчет в шорохе листьев и плеске воды. Говорят, Белая Сова помнит каждый миг, каждое событие, каждую жизнь, что когда-либо касалась земли Эридиана.

Четвёртым вышел из магического сгустка Белый Волк — хранитель ночи и странников, что бредут во тьме. Он мотнул тяжёлой головой, и с его шерсти сорвались бесчисленные искры магии, рассыпавшись по земле, словно семена. И там, где ступали его лапы, земля навсегда становилась плодородной, рождая травы и злаки в изобилии. Он был быстр, как ветер, и молчалив, как сама ночь.

Последними явились две сестры-лисицы — зоря и сумрак. Одна, с шерстью цвета расплавленного золота, была весела и не могла усидеть на месте. Вторая, чья шубка отливала глубокой синью наступающей ночи, была тиха и задумчива. Когда они встречались — в те краткие мгновения, когда день ещё не угас, а ночь ещё не вступила в свои права, — лисицы весело бегали по лесу, и казалось, даже корни деревьев приподнимаются из земли, чтобы лучше видеть их игры.

Однажды сёстры увидели Танец Света и Тьмы и восхитились безмерно. В тишине древнего мира они начали повторять этот танец. Сначала робко. Потом — увереннее, с каждым движением прыгая всё выше. Их брат, Белый Волк, следил за ними издалека, и тревога сжимала его сердце. Так продолжалось три ночи. На исходе третьей лисицы взмыли вверх. Они оторвались от земли — легко, как пушинки одуванчика, — и продолжили свой танец в воздухе, поднимаясь всё выше и выше. Белый Волк сорвался за ними, бежал, прыгал, пытаясь дотянуться, но было поздно. Сёстры взмыли слишком высоко. И когда они наконец оглянулись, то увидели лишь одинокий Эридиан в бескрайней пустоте, освещённый золотым глазом Аурелии.

Заплакали лисицы, поняв, что натворили. Их слёзы — чистые, серебристые — полетели вниз, к далёкой земле. И там, где они коснулись тверди, впервые в мире пролился дождь, окропив поля и леса Эридиана живительной влагой. Но пути назад уже не было. И, продолжив свой танец, теперь уже вечный, обратились они в два светила, что с тех пор кружатся вокруг нашего мира. Люди прозвали их Люминой и Умброй, забыв, что когда-то это были две сестры, желавшие лишь одного — танцевать.

Но Белый Волк помнил. Каждую ночь, в час, когда Люмина уже скрылась за горизонтом, а Умбра ещё не взошла, он выходит на холм и заводит долгую, протяжную песнь. С тоской он вспоминает те дни, когда его сёстры ступали по земле. С печалью он зовёт их выйти из темноты. И когда край Умбры показывается над горизонтом, песнь Волка умолкает. Он знает: они не вернутся. Но продолжает звать. И так будет, пока мир стоит, ибо тоска Волка по сёстрам сильнее времени.

Ночь после битвы с каменными волками выдалась долгой и мучительной. Они остались на той же поляне — не было сил ни идти дальше, ни искать другое убежище. Лошади, чудом не пострадавшие в схватке, жались друг к другу на краю поляны и тревожно всхрапывали, косясь на тёмные туши, что лежали в неестественных, изломанных позах среди окровавленной хвои. Воздух, тяжёлый и неподвижный, был пропитан сладковатым, тошнотворным духом раздавленного камня и железистым привкусом крови, и Морана, сидевшая на поваленном стволе и зажимавшая рану на плече, дышала ртом, стараясь не чувствовать этого смрада, впитавшегося, казалось, в саму её кожу.

Сильва работала молча. Её лицо, обычно безмятежное и кокетливое, сейчас было серым от усталости и боли, а между бровей залегла глубокая складка — та, что появлялась у неё только в моменты предельной сосредоточенности. Она знала: целительная магия не прощает ошибок. Одно неверное движение, одна отвлечённая мысль — и энергия, что должна была затягивать раны, могла пойти вспять, разрывая плоть изнутри, сжигая сосуды, ломая кости. Когда-то, ещё в Церкви, она видела, как молодой послушник, возомнивший себя целителем, попытался залечить перелом у стражника. Парень отвлёкся на окрик наставника — и рука стражника взорвалась изнутри золотистым светом, разлетевшись кровавыми ошмётками по всему лазарету. Сильва запомнила этот урок на всю жизнь. С тех пор, возлагая ладони на рану, она отключалась от всего мира. Ни голосов, ни шорохов, ни боли в собственном боку — только ток магии, что тёк сквозь неё, и чужая плоть под пальцами.

Первым был Дари. Он сидел на поваленном стволе, скинув остатки кожаной безрукавки и пропитанную кровью рубаху. Его спина представляла собой жуткое зрелище: три глубокие, рваные борозды пересекали лопатки от плеча до поясницы, и в глубине ран, среди разорванных мышц и осколков костей, пульсировала тёмная, почти чёрная кровь. Сильва опустилась рядом с ним, пристроившись на коленях прямо на холодную, мокрую от росы хвою, и прижала ладони к краям самой глубокой раны. Она закрыла глаза, выдохнула — и мир вокруг исчез. Остались только её собственное сердце, бьющееся где-то у горла, и магия.

Она чувствовала её как вторую кровеносную систему, что пронизывала всё тело — от макушки до кончиков пальцев. Невидимые вены, по которым тёк невидимый огонь, загорались одна за другой, и это свечение, мягкое, золотистое, проступало сквозь кожу, делая её ладони почти прозрачными. Магия текла по её рукам, собиралась в пальцах и изливалась в рану Дари, заполняя разорванную плоть, словно жидкое золото. Там, где проходил этот свет, мёртвые ткани оживали: мышцы срастались, сосуды затягивались, костяная крошка вставала на место, сращиваясь в единое целое. Это было похоже на то, как если бы время потекло вспять, но только для этой конкретной раны, для этого конкретного тела.

Дари не издал ни звука — только желваки заходили под кожей да побелели костяшки пальцев, вцепившихся в колено. Морана, наблюдавшая за этим краем глаза, вдруг поняла, что слышит, как скрипят его зубы.

Когда последняя рана на спине Дари затянулась, оставив после себя лишь тонкие, розовые рубцы, Сильва разорвала контакт. Свечение погасло. Она открыла глаза и несколько мгновений просто сидела, тяжело дыша и чувствуя, как пот заливает лицо, а собственная рана на боку саднит так, будто в неё насыпали раскалённых углей. Платье — белое, бывшее когда-то одеянием жрицы, а теперь превратившееся в грязную, окровавленную тряпку, — прилипло к телу, и каждое движение отдавалось новой вспышкой боли. Она упёрлась ладонями в колени и с трудом поднялась. Мир покачнулся, перед глазами поплыли тёмные круги, но Сильва устояла. Покачиваясь, она сделала несколько шагов к Брану, который сидел, привалившись спиной к замшелому валуну и вытянув раненую ногу.

Гном выглядел паршиво. Его лицо, залитое засохшей кровью — своей и волчьей, — было мрачнее грозовой тучи, а в глазах, обычно весёлых и наглых, плескалась глухая, застарелая боль. Штанина на левом бедре была разодрана в клочья, и сквозь прорехи виднелась глубокая, рваная рана, из которой всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с грязью и ошмётками ткани. Сильва, не говоря ни слова, тяжело опустилась рядом с ним, едва не застонав от боли в боку, и протянула ладони к ране.

— Давай, свети, — буркнул Бран. — И не говори, что эта хрень от эльфов пошла. Я тебе ещё в «Пьяном Орке» сказал: лучше сдохну, чем приму помощь этих ушастых выскочек.

— Заткнись, Бран, — устало выдохнула Сильва, не открывая глаз и уже вызывая золотистое свечение. — Техника исцеления действительно пошла от эльфов. Спорить с этим — всё равно что спорить с тем, что вода мокрая. Но люди её доработали. Сделали так, чтобы она была восприимчива к нашему телу. Так что магия — моя. Эльфы тут уже ни при чём. А теперь лежи смирно и дай мне работать, иначе я тебе что-нибудь не то сращу и будешь хромать на обе ноги.

Бран скрипнул зубами, но осёкся. Он видел, как дрожат её пальцы, как блестит от пота бледное лицо, как подрагивает край белого платья, прилипшего к ране на боку. Гном не был дураком. Он понимал: ещё немного — и она сама свалится без сил. Поэтому он просто замолчал, уставившись в темноту и лишь изредка шумно выдыхая сквозь сжатые зубы, когда магия добиралась до особенно глубоких слоёв раны. Никакой брани. Только молчаливое, угрюмое терпение.

Когда Сильва убрала руки, на месте рваной раны остался лишь длинный, тонкий шрам, а кожа вокруг него порозовела и натянулась. Гном, не глядя на неё, буркнул что-то похожее на «спасибо» — настолько тихо и неразборчиво, что можно было сделать вид, будто ничего не слышал.

Морана почувствовала это сразу. Сначала — тепло. Мягкое, обволакивающее, оно разлилось по плечу, прогоняя боль и холод. А потом пришло оно — то самое ощущение, которое она испытывала каждый раз, когда магия касалась её кожи. Спасительная мерзость. Плоть под пальцами Сильвы оживала: края раны медленно, нехотя сходились, мёртвые ткани растворялись, уступая место новым, чистым, а кожа стягивалась, оставляя после себя лишь тонкий, розовый рубец. Это было похоже на то, как если бы сотни крошечных муравьёв ползли под кожей, сшивая её изнутри невидимыми нитями. Морана ненавидела это чувство. И одновременно была ему благодарна.

— Жить будешь, — констатировала Сильва, убирая руки, и её голос прозвучал глухо, без обычной игривости. — Но шрам останется. — Она вздохнула, и в голосе её прорезалась усталая досада. — Шрамы украшают мужчин. А женщинам они ни к чему.

Морана промолчала. Боль уходила медленно, сменяясь глухим, ноющим теплом, и она смотрела на тёмные туши волков, что лежали на поляне, и думала о той, другой ночи.

Год назад. Она тогда пробиралась на восток, подальше от центральных земель, где её ещё могли искать. Путь лежал через глухие леса у подножия Железных Пиков — дикие, безлюдные места, куда не совались даже опытные охотники. Она была одна, голодная, замёрзшая, с пустой флягой и тупой болью в рёбрах после неудачного падения с лошади. Устроилась на ночлег под корнями поваленного дуба, закутавшись в плащ, и уже проваливалась в сон, когда услышала это. Низкий, скрежещущий звук, похожий на трение камня о камень. Он доносился откуда-то из темноты и с каждой секундой становился громче, ближе, отчётливее. Она вскочила, выхватывая меч, но было поздно. Из кустов, окружавших её убежище, беззвучно выскользнули приземистые, мощные фигуры. Пятеро. Их было пятеро. Серые шкуры, покрытые наростами, тускло блестели в лунном свете. Пустые глазницы смотрели на неё с голодной, бездушной пустотой. Они не рычали, не выли — просто надвигались, молча и неотвратимо, и от этого безмолвия становилось ещё страшнее.

Она убила двоих — коротким мечом, целясь в глаз, в пасть, в единственные уязвимые места на их каменных телах. Но остальные трое рвали её на части. Когти вспарывали кожу на спине, на руках, на плечах. Зубы сомкнулись на левом предплечье, и хрустнула кость — она помнила этот звук до сих пор. Она упала на колени, истекая кровью. Первая тварь, та, что покрупнее, уже раскрыла пасть, целясь ей в горло. И тогда — крик. Человеческий крик, полный ярости, и свист арбалетного болта, вонзившегося в глаз волку. Эльф. Тот самый эльф-кузнец, Лаэриэль, которого она спасла несколькими месяцами ранее от обычных, серых волков. Он появился из ниоткуда, с арбалетом в одной руке и длинным кузнечным молотом в другой. Вдвоём они добили оставшихся тварей. Она была на грани потери сознания, когда эльф, склонившись над ней, что-то прошептал на своём певучем языке, и боль начала отступать, а кровь остановилась. Его магия была другой, не похожей на человеческую, — холодной, как родниковая вода, и острой, как лезвие ножа. Но она сработала. «Кажется, теперь мы квиты», — услышала она его спокойный голос, прежде чем провалиться в тяжёлый, целительный сон.

Тогда она выжила чудом. Сегодня — благодаря им. Благодаря Брану, который, припадая на раненую ногу, прикрывал левый фланг и крушил волков секирой, как одержимый. Благодаря Сильве, которая, сама истекая кровью, швыряла склянки и отвлекала тварей. Благодаря Корвусу, чей нож, брошенный без единого звука, спас её от зубов, уже нацелившихся в горло. Благодаря Дари, который принял на себя основной удар и дрался, даже когда его спина превратилась в кровавое месиво. Она всё ещё не знала, можно ли им доверять до конца. Но она знала, что в бою они не бросят. И это было больше, чем она могла сказать о ком-либо за последние два года.

Сильва, закончив с её плечом, обессиленно откинулась назад и привалилась спиной к тому же поваленному стволу, на котором сидела Морана. Её глаза были закрыты, дыхание — тяжёлым и рваным. Несколько мгновений она просто сидела так, собираясь с силами, а затем, превозмогая боль, потянулась к поясу, где висела небольшая сумка с иглами и нитями. Пальцы дрожали, и она едва не выронила тонкую иглу, прежде чем смогла ухватить её покрепче. Сильва спустила верхнюю часть платья, оголяя торс и рваную рану на боку — ту самую, что оставил волк, прорвавшийся сквозь оборону Брана. Края раны были неровными, воспалёнными, и из них всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с потом и грязью.

Морана, заметив её мучения, приподняла бровь. Не то чтобы она была удивлена — она давно поняла, что магия исцеления на себе не работает. Но смотреть на то, как Сильва, измученная до предела, пытается справиться в одиночку, было... неправильно. Девушка поднялась, шагнула к жрице и молча встала рядом, заслоняя её от поляны своим телом. Взгляд её скользнул по Корвусу, который как раз вышел из тени, чтобы проверить периметр, и тот, поняв всё без слов, отвернулся и отошёл подальше, к лошадям.

— Я помогу, — произнесла Морана, опускаясь на корточки рядом с Сильвой и доставая из её сумки чистую тряпицу и баночку с заживляющей мазью. — Бинты, мазь — что нужно?

Сильва, не открывая глаз, слабо улыбнулась.

— Мазь. И бинты. И... просто побудь рядом. Я сама зашью, но перевязать одной — та ещё пытка.

Морана кивнула. Она держала тряпицы, подавала мазь, придерживала края бинтов, пока Сильва, закусив губу и шипя сквозь зубы, зашивала рану. Это было долго, мучительно и неловко — пальцы жрицы то и дело соскальзывали, игла входила неровно, и кровь снова начинала сочиться. Когда всё закончилось, и свежая повязка туго стянула бок, Сильва выдохнула и откинулась назад, привалившись к стволу.

— Спасибо, — прошептала она, не открывая глаз.

Морана коротко кивнула, тут же мысленно пожурив себя, за бессмысленное движение, ведь жрица его не увидит. А затем, она просто села рядом и снова уставилась на звёзды, проступающие сквозь кроны. Где-то там, в вышине, кружились в своём вечном танце Люмина и Умбра — две сестры-лисицы, покинувшие родной лес ради мечты. Она вспомнила эту легенду, услышанную когда-то давно, в другой жизни, от старой няньки, что рассказывала сказки перед сном. Тогда она казалась ей просто красивой историей. Теперь, глядя на серебряный и сумрачный свет, льющийся с небес, она чувствовала в ней что-то иное. Тоску. Одиночество. И странную, почти родственную связь с теми, кто тоже когда-то покинул дом и уже не мог вернуться.

Где-то далеко, в глубине леса, раздался вой. Одинокий, низкий, протяжный. Он прокатился над верхушками сосен и затих, оставив после себя лишь тишину. Морана поёжилась, но не отвела взгляда от звёзд.

Она не заметила, как провалилась в сон.

Ей снилось поле. Бескрайнее, залитое мягким серебристым светом, без единого дерева, без единого камня — только высокая, по пояс, трава, что колыхалась под невидимым ветром. Морана стояла посреди этого поля, и ветер гладил её лицо, перебирал волосы, и в этом прикосновении было что-то странное — нежное, почти материнское. А потом откуда-то издалека, с самого горизонта, донёсся голос. Женский. Едва слышный, слабый, как дуновение умирающего ветра. Он произнёс только одно слово — и замолк.

— Дитя...

И в этом единственном слове было всё: и тепло, и печаль, и зов, и мольба. Морана сделала шаг вперёд, сама не зная зачем. Голос молчал. Она ждала, затаив дыхание, но тишина тянулась бесконечно, и только ветер всё так же гладил её по щекам. А потом, когда она уже решила, что ей почудилось, голос прошептал снова — ещё тише, на грани слышимого.

— Морана...

Сердце пропустило удар. Она рванулась вперёд, вглядываясь в сияющую дымку горизонта, но там никого не было. Только пустота. Только ветер. Только её собственное имя, повисшее в воздухе, как эхо. Поле начало меркнуть. Свет померк, трава застыла, и всё исчезло.

Морана вздрогнула и открыла глаза. Звёзды всё так же мерцали в вышине, лес всё так же молчал. Она не помнила, что ей снилось. Только странное, тягучее послевкусие. И сердце, её собственное сердце, билось где-то у горла, рвалось куда-то вдаль, в темноту, словно хотело идти, но не знало куда. Она потрясла головой, прогоняя наваждение и после этого движения наконец почувствовала тяжесть на левом плече. Опустив взгляд, Морана увидела Сильву. Жрица, видимо, так и не дойдя до своего места, уснула прямо здесь, у поваленного ствола, и теперь её голова покоилась на плече Мораны, а дыхание — ровное, глубокое — щекотало шею. Белое платье, грязное и окровавленное, сбилось на груди, волосы, слипшиеся от пота, упали на лицо, но даже сейчас, во сне, между бровей Сильвы залегла всё та же складка — след пережитой боли и усталости.

Морана замерла, боясь пошевелиться и разбудить её. Она не привыкла к чужой близости. За два года скитаний она спала вполглаза, всегда готовая вскочить и бежать, и любое прикосновение воспринимала как угрозу. Но сейчас, чувствуя тепло чужого тела, слыша чужое дыхание, она не испытывала ни страха, ни желания отстраниться. Только странное, забытое чувство — уют? Покой? Она не могла подобрать слово. Просто впервые за долгое время ей не хотелось быть одной.

Она не стала будить Сильву. Лишь чуть поправила плечо, устраиваясь поудобнее, и, привалившись щекой к макушке жрицы, закрыла глаза. Сон накатил быстро — тяжёлый, затягивающий в свою глубину, как омут. И последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в темноту, — как кто-то их укрыл плотной тканью, как одеялом.

Следующие дни Морана запомнила урывками: боль в плече, что просыпалась при каждом резком движении и каждом неосторожном повороте в седле; мерное покачивание кобылы под ней; редкие привалы у ручьёв, где вода пахла железом и прелыми листьями; и эту общую, вязкую усталость, что накрывала весь отряд, словно тяжёлое одеяло. Дари держался в седле прямо, но Морана видела, как напряжены его плечи — не от угрозы, а от боли, которую он упрямо загонял внутрь, не позволяя себе ни стона, ни жалобы. Даже Бран, вечный источник шума, шагал рядом с лошадью Корвуса молча, лишь изредка бросая хмурые взгляды на свою перевязанную ногу и бормоча что-то о «проклятых булыжниках, что притворяются волками». Сильва большую часть времени дремала в седле, уронив голову на грудь, и просыпалась только для того, чтобы на привалах продолжить лечение — где магией, где бинтами и мазями, — и с каждым днём раны затягивались, боль отступала, но осторожность в движениях оставалась. Корвус был молчалив и собран, как всегда, но даже он, казалось, стал двигаться чуть тяжелее, словно и его, несмотря на отсутствие серьёзных ран, не обошла стороной общая усталость.

На одном из привалов, когда Аурелия уже клонилась к закату и отряд расположился у небольшого ручья, Сильва, порывшись в своей седельной сумке, извлекла оттуда аккуратно сложенный свёрток и бросила его Моране.

— Держи. Твоя рубаха вконец изодрана. В этой хоть плечо прикрыто будет.

Морана поймала свёрток и развернула. Простая, но добротная льняная рубаха тёмно-серого цвета — немаркая, удобная, как раз по размеру. Она на мгновение замерла, глядя на ткань. Чужая забота. Странное, почти забытое чувство — когда о тебе думают раньше, чем ты сама. Она подняла глаза на Сильву, но та уже отвернулась, копаясь в сумке и извлекая оттуда кожаную безрукавку для Дари и новые штаны для Брана.

— У меня с собой запас был, — бросила жрица через плечо, не оборачиваясь. — Не люблю ходить оборванкой.

Брану в лицо так же прилетели чистые штаны. Поворчав для приличия, гном отправился за кусты переодеваться и долго там пыхтел и матерился, натягивая обновку на короткие, крепкие ноги. Когда он вернулся, вид у него был почти довольный, и он даже перестал ворчать на целых полчаса, что для гнома было сродни чуду.

Лес постепенно редел. Сосны уступали место редким, кривым дубкам и зарослям колючего кустарника. Под копытами лошадей всё чаще хрустел не мягкий ковёр хвои, а сухая, потрескавшаяся земля, и воздух, прежде влажный и прохладный, становился суше, горячее, пропитываясь запахами пыли, полыни и далёкого дыма. Горизонт впереди расширялся, и на исходе четвёртого дня после битвы, они увидели свою цель. Лагерь церковников, раскинувшийся рядом с городскими стенами.

Глава 8. Час Волка

Кабинет герцога Востока был обставлен с той сдержанной, продуманной роскошью, которая говорит о деньгах и власти громче любой позолоты. Высокие стрельчатые окна, забранные тончайшими пластинами горного хрусталя, выходили на восток, туда, где за бескрайними полями угадывались мрачные земли Пепельных Пустошей. В вечерних сумерках хрусталь отливал густой синевой, и свет нескольких магических светильников, расставленных по углам, отражался в нём, дробясь на холодные искры. Стены кабинета украшали портреты в строгих чёрных рамах — лица тех, кто носил титул герцога Востока в последние несколько поколений. Дед Рахиса, слывший непревзойдённым дипломатом, чьи интриги распутывали годами. И отец — мужчина с теми же бесцветными серыми глазами и пепельными волосами, чей портрет висел прямо напротив рабочего стола. Рахис иногда смотрел на него и вспоминал.

Вспоминал, как в двадцать три года, когда отец ещё был полон сил и магии, а старшие братья и сёстры — живы и здоровы, он, младший из семьи, начал свою первую большую игру. Магия дома Венстас, дарованная драконами в незапамятные времена, передавалась по наследству, но не так, как обычные титулы и земли. Она была живой, текучей, как сам воздух. Пока старший носитель был жив и силён, магия оставалась при нём, и наследники получали лишь её отголоски — достаточно, чтобы чувствовать ветер, но не повелевать им. Лишь со смертью предыдущего герцога или в момент его предсмертной агонии дар перетекал к старшему из выживших детей. Но был и другой путь. Если устранить всех, кто стоит между тобой и источником силы, магия найдёт тебя сама — такова была тёмная сторона благословения драконов, о которой не говорили вслух, но которую знали все. Братья, сёстры — все они ушли один за другим в течение года. Случайности, болезни, нелепые происшествия. Отец, сломленный горем, запил — и однажды просто не проснулся. А Рахис, в свои двадцать четыре, стал полноправным герцогом Востока, владеющим воздушным даром в полную силу.

Он отвёл взгляд от портрета и сделал глоток из бокала тёмного, терпкого вина с восточных виноградников. Сегодня он был одет просто — свободная белая рубаха с расстёгнутым воротом, обнажавшим худощавую, но жилистую шею, и мягкие тёмные брюки. Волосы, пепельно-русые, обычно собранные в идеальный хвост, сейчас были небрежно стянуты на затылке, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. На столе перед ним, среди разбросанных пергаментов, лежали записи — столбцы цифр, имена, короткие пометки на полях. Расходы на «северную экспедицию», как он это называл в своих мыслях. Золото, ушедшее к кланам Нордмарка через подставных лиц. Оно текло рекой, но результат того стоил: северные дикари, жадные до добычи, уже стучались в ворота Винтерхолда, заставляя Эйнара тратить силы и людей, а короля — нервы. Он пробежал глазами по цифрам, сделал ещё пометку и отодвинул пергамент в сторону.

Рядом с записями лежал небольшой кристалл в серебряной оправе, пульсирующий мягким, лиловым светом — кристалл связи с человеком, чей союз с Рахисом был столь же противоестественен, сколь и выгоден. Патриарх Церкви Единого Света. Толстый, лицемерный святоша, за чьей маской благочестия скрывался холодный, расчётливый ум и тьма, с которой он, по слухам, заключил сделку. Их пути пересеклись не сразу. Долгое время Рахис считал Церковь лишь инструментом для управления чернью — полезным, но не стоящим личного внимания. Однако Патриарх оказался умнее и амбициознее своих предшественников. Он понимал, что для достижения его целей — уничтожения драконов и их «благословлённых» прихлебателей, то есть самих герцогов, — ему нужен союзник среди тех, кого он намеревался уничтожить. И он обратил свой взор на Восток.

Кристалл пульсировал, призывая ответить. Рахис коснулся его кончиками пальцев, и в воздухе соткалось полупрозрачное, подрагивающее изображение — лицо Патриарха. Полноватое, с двойным подбородком, редкими седыми волосами и глазами, в которых привычная отеческая теплота сейчас мешалась с чем-то иным — голодным, холодным, тёмным.

— Ваше Святейшество, — произнёс Рахис, и его голос, мягкий и обволакивающий, прозвучал с той особой интонацией, в которой почтение мешалось с лёгкой, почти неуловимой насмешкой. — Рад видеть вас в добром здравии. Как идут дела в столице? Много ли душ сегодня обрели благословение?

— Достаточно, Ваша Светлость. Паства тянется к свету, как мотыльки к огню. Как ваши успехи на востоке? Надеюсь, Алдарик, как всегда, слеп?

— Мои люди создают видимость бурной деятельности, и шпионы короны докладывают, что герцог Венстас ревностно исполняет волю монарха. — Рахис усмехнулся и отпил ещё вина, осушая бокал. — Я слышал, у вас тоже есть чем похвастаться. Говорят, орки в Пепельных Пустошах стали беспокойнее обычного. Собираются в стаи, идут к границам.

При упоминании орков лицо Патриарха исказилось в гримасе искреннего, глубокого отвращения. Его пухлые губы скривились, а в глазах мелькнуло что-то брезгливое, почти физиологическое.

— Эти грязные, тупоголовые твари, — процедил он, и его голос потерял обычную вкрадчивость. — Хуже животных. Но, благо, язык Тьмы доходчив даже для них. Сейчас они идут к вашим границам. Туда, где сейчас торчит этот южный выскочка — Флеймхарт.

Рахис прищурился, и в его бесцветных глазах мелькнуло что-то острое. Он не знал подробностей того, как именно Патриарх управляется с орками. Тьма, ритуалы — всё это было чуждо ему. Его оружием были золото, яд и слова. Но он уважал чужие методы, если они приносили результат.

— Кассиан Флеймхарт… — протянул он, вертя в пальцах пустой бокал. — Он так храбро сражается на моей земле. Герцог Юга, один, без своих прославленных южных рыцарей. Почти беззащитный, если не считать горстки моих людей, которых я ему столь щедро одолжил, и парочки его приближённых. Знаете, Ваше Святейшество, на границе случается всякое. Тем более, в такое нестабильное для королевства время. Орки, мор, случайная стрела в спину. Никто не удивится, если наш славный герцог Юга падёт смертью храбрых. Несомненно, это будет трагедия для всей Вестерии.

Отец Эмилиан посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, а затем усмехнулся.

— Обещаю отпеть его грязную душу лично. Юг останется без предводителя. Жаль, правда, что щенок Дариус получит дар и титул. Но он слишком юн и неопытен, чтобы помешать нам.

Герцог чуть заметно поморщился, но кивнул. «Нам». Это слово резало ему слух. Не было никаких «нас». Был он, и были его планы. Патриарх — лишь временный инструмент. Но вслух он сказал другое:

— Я позабочусь о том, чтобы Флеймхарт оказался в нужном месте. А вы, Ваше Святейшество, позаботьтесь о том, чтобы орки не промахнулись.

— Договорились. — Изображение Патриарха начало таять. — Да пребудет с вами Тьма, Ваша Светлость.

Кристалл погас. Рахис ещё несколько мгновений смотрел на него, потом отодвинул в сторону и перевёл взгляд на другой предмет — свёрнутый пергамент, перевязанный чёрной нитью и запечатанный сургучной печатью с гербом Винтерхолда: белый волк на фоне ледяных пиков. Он сломал печать, развернул пергамент и пробежал глазами по убористым, твёрдым строкам, написанным рукой Эйнара. Герцог Севера не тратил слов попусту.

«Великому Герцогу Восточных земель Рахису Венстасу.

Рахис. Твой сын Аэрон ранен в бою с нордмаркскими кланами. Тяжело. Лекари делают всё, что могут, но исход неясен. Он дрался храбро и заслужил уважение моих людей. Я счёл нужным сообщить тебе лично.

Великий Герцог Северных земель Эйнар Винтерхолд».

Рахис дочитал, аккуратно свернул пергамент и бросил его в камин, где ещё тлели угли после закатного отопления. Бумага вспыхнула, закрутилась, рассыпаясь пеплом, и герцог Востока проводил её взглядом, в котором не было ни печали, ни тревоги. Только холодный, прагматичный расчёт. Аэрон… Да, он был наследником. Но у Рахиса было ещё трое отпрысков — шестнадцатилетняя Эйра от первой жены; Зейн, пусть и от второй жены, и даже маленькая Нэра, которую при случае можно было выдать замуж за нужного человека, укрепив союз. Если Аэрон умрёт, так будет даже лучше. Силы Рахиса останутся при нём ещё на долгое время.

Он отвёл взгляд от камина и посмотрел на дверь. В этот вечер он ожидал своих жён. Раздался негромкий, короткий стук — две паузы, ещё один удар. Условный знак. Верана. Рахис усмехнулся. Даже спустя годы она соблюдала протокол до мелочей.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла Ирэна, его старшая жена. Уроженка северных предгорий, из семьи обедневших аристократов, что веками жили на границе с Нордмарком. Она была статной, с тёмными, почти чёрными волосами, уложенными в строгую причёску, и холодными серыми глазами, в которых читались ум и закалённая в суровых краях воля. Её кожа была бледной, почти фарфоровой — северное солнце редко баловало те края, и загар там был неслыханной роскошью. Одевалась она сдержанно: тёмно-синее платье, расшитое серебром по вороту и рукавам, подчёркивало фигуру, но не выставляло её напоказ. Следом за ней, чуть замешкавшись у порога, вошла Лира, младшая жена. Она не стала бы стучать первой — это было право старшей. Лира была родом с южных островов Кораллового Архипелага, из семьи богатых торговцев, что купили ей место рядом с герцогом за щедрые пожертвования в казну Востока. Светловолосая, с живыми, ярко-голубыми глазами и лёгким золотистым загаром, который не сходил даже в восточные зимы. Её платье — серебристо-голубое, с более смелым вырезом и летящими рукавами — было откровеннее и дороже, и она носила его с той естественной грацией, которую даёт только южное происхождение.

— Мой господин, — произнесла Ирэна, слегка склонив голову. Её голос был ровным и спокойным, как гладь озера в безветренный день. — Ужин будет подан через час. Я распорядилась, чтобы подали ваше любимое вино с восточных виноградников.

— И я проследила, чтобы к вину подали те самые засахаренные фрукты, что вы так любите, мой господин, — тут же добавила Лира, бросая быстрый взгляд на Ирэну, в котором читался вызов. — Вы в последнее время так устаёте. Вам нужно что-то, что поднимет настроение.

Ирэна чуть поджала губы, но промолчала. Рахис переводил взгляд с одной женщины на другую, и на его губах играла всё та же вкрадчивая улыбка. Он видел эту войну — тихую, подспудную, выражающуюся в мелочах: кто лучше угадает его желание, кто первой сообщит новость, кто получит его одобрительный взгляд. Он поощрял эту войну. Она держала обеих женщин в тонусе и не давала им объединиться против него самого.

— Благодарю, Ирэна, — произнёс он, кивая старшей жене. — Твоя забота, как всегда, безупречна. — Затем перевёл взгляд на Лиру и добавил с чуть более тёплой интонацией: — А ты, моя дорогая, знаешь, как меня порадовать. Фрукты — это именно то, чего мне не хватало сегодня.

Лира просияла и бросила торжествующий взгляд на Ирэну. Та осталась внешне невозмутимой, но Рахис заметил, как на мгновение сжались её пальцы, сцепленные в замок на животе. Маленькая победа младшей жены. Завтра он даст маленькую победу старшей.

— Что-то ещё? — спросил он, давая понять, что аудиенция окончена.

Ирэна помедлила, и Рахис видел, как она борется с собой. Его это забавляло. Он уже давно знал, что она скажет. Наконец она подняла глаза и спросила — ровно, но с той особой интонацией, которая выдавала её тревогу:

— Мой господин, есть ли вести от Аэрона? Я слышала, с севера пришло письмо.

— Письмо пришло, — сказал он, тепло улыбаясь ей. — Аэрон одерживает победу за победой. Северяне уже слагают о нём легенды. Я горжусь нашим сыном, Ирэна. Скоро он вернётся героем.

Ирэна выдохнула — почти незаметно, но плечи её чуть опустились, а пальцы разжались. Она поверила. Лира, стоявшая рядом, попыталась скрыть разочарование, но у неё это вышло хуже — на мгновение её яркие глаза потускнели, а улыбка стала натянутой.

— А теперь, — произнёс Рахис, и его голос стал ниже, глубже, — идите. Ах, да. После ужина я буду ждать вас в своих покоях. Обеих.

Повисла пауза. Ирэна замерла, и на её лице отразилась сложная гамма чувств — от удивления до плохо скрываемого отвращения. Лира, напротив, улыбнулась шире, и в её глазах зажёгся азартный огонёк. Для неё это был вызов. Возможность доказать, что она лучше, желаннее, искуснее. Обе женщины понимали всю неслыханность этого приказа. Герцоги не делят ложе с двумя жёнами одновременно — это считалось грязью, уделом развращённых торговцев или восточных князьков. Но Рахису было плевать. Он любил экзотику. И любил смотреть, как эти две женщины, ненавидящие друг друга, вынуждены терпеть близость ради его удовольствия. Это давало ему почти столько же власти, сколько магия воздуха.

— Ступайте, — повторил он мягко. — Я скоро приду.

Женщины вышли. Ирэна — с прямой спиной и каменным лицом. Лира — чуть покачивая бёдрами и бросив на Рахиса многообещающий взгляд через плечо. Дверь за ними закрылась. Рахис остался один в своём кабинете, наполненном тишиной, светом магических светильников и запахом вина. Он снова повернулся к окну и посмотрел на запад, туда, где за многие лиги отсюда, в лагере у стен Элмариса, назревали события, о которых он знал лишь краем уха. Патриарх как-то упоминал о каком-то отряде, о документах, о епископе… Но это были мелочи. Главная игра шла здесь, на востоке. И Рахис Венстас намеревался выиграть её любой ценой. Люмина уже почти скрылась за горизонтом.

***

Ночь только начинала вступать в свои права. Люмина, серебряный страж, ещё висела над горизонтом, и её холодный свет, смешиваясь с последними отблесками заката, окрашивал равнину у стен Элмариса в непривычные, тревожные тона — серый, лиловый, тускло-золотой. Умбра ещё не взошла, и мир застыл в том кратком, неопределённом мгновении, когда день уже угас, а ночь ещё не набрала полную силу. Лагерь церковников, раскинувшийся у городских стен, уже светился десятками огней — костры, факелы на частоколе, масляные лампы в шатрах, — и эти огни, дрожащие и манящие, казались отсюда, из лощины, чем-то почти нереальным, словно россыпь золотых монет, рассыпанных по тёмному бархату.

В неглубокой лощине, скрытой от дозорных густым кустарником, отряд заканчивал последние приготовления. Настроение было странным — не таким, как при битве с каменными волками. Тогда был страх, холодный и липкий. Сейчас же враг был понятен и близок. Когда цель была ясна, а усталость и боль отступили, уступив место чему-то иному, в воздухе висело мрачное, хищное предвкушение. Все двигались быстрее, чем обычно, говорили громче, и даже тишина вокруг казалась не гнетущей, а натянутой, как тетива перед выстрелом.

Дари стоял чуть поодаль, у края лощины, и смотрел на огни лагеря. Его лицо было неподвижным, но плечи напряжены, а челюсти сжаты так, что под кожей ходили желваки. Пальцы правой руки то и дело сжимались на рукояти меча — не от страха, а от едва сдерживаемого желания наконец пустить его в ход. Он знал, кто послал волков. Те, кто улыбаются пастве днём и приносят кровавые жертвы ночью. Рана на спине ещё ныла тупой, напоминающей болью, и каждый укол был как обещание: он заплатит. За себя, за отряд, за отца, который сейчас где-то там, на востоке, сражается с орками. Юноша копил эту ярость все последние дни. И теперь она рвалась наружу.

— Ну что, южанин, — прогудел Бран, не отрываясь от заточки секиры. Гном сидел на корточках у небольшого валуна, и его движения были не злыми, а какими-то азартными, почти весёлыми. — Скоро уже? У меня аж руки чешутся. Так и хочется вломиться в эти ворота и показать святошам, почём гномья секира.

Дари не ответил, лишь коротко кивнул, не оборачиваясь. Но Брану хватило и этого. Он хмыкнул, провёл пальцем по лезвию секиры и удовлетворённо улыбнулся.

— Если чешутся, пойди и помойся, — не удержавшись, бросила Сильва, не поднимая головы.

Она сидела на своём плаще, расстеленном прямо на хвое, и заканчивала наносить последние штрихи на сложный магический круг, вышитый прямо по ткани. Когда-то этот плащ был частью её церковного облачения — белоснежный, с золотой каймой, символ её служения Богине. Теперь, после всего, через что она прошла, золотая кайма обтрепалась, ткань потемнела от грязи и крови, а по подолу, скрытые от посторонних глаз, вились тонкие линии, начертанные кристаллическим порошком. Она переделала его. Превратила символ своей несвободы в оружие. Круг на плаще позволял ей развернуть усиление в любом месте за считанные секунды — достаточно бросить ткань на землю и встать в центр.

— Двойное усиление на тебя, Бран, и на Дари, — продолжала она, проверяя линии. — Как только я начну, не выходите за пределы потока, иначе всё прервётся. И не отвлекайте меня. Если я собьюсь, откат может выжечь меня изнутри. Так что, будьте добры, обеспечьте мне тишину и покой.

Корвус стоял рядом с ней, прислонившись спиной к стволу кривого дубка, и молча наблюдал. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но рука лежала на рукояти одного из парных клинков — привычка, которая выдавала его готовность. Ему предстояло прикрывать Сильву, пока та будет держать заклинание.

Сама Морана заканчивала последние штрихи. Она сидела на том же поваленном стволе, вытянув ноги, и сосредоточенно, размеренными движениями точила свой фамильный меч. Короткий клинок, лишённый герба, с грубой царапиной на гарде, пел под точильным камнем тихим, певучим звоном. Морана провела пальцем по лезвию, проверяя остроту, удовлетворённо кивнула и сунула меч в ножны, плотнее закрепив их на поясе. Затем она расстегнула потайные карманы, вшитые в подкладку плаща, и извлекла оттуда два эльфийских кинжала в простых кожаных ножнах. Лезвия, которые по природе своей никогда не затупятся, тускло блеснули в сумеречном свете — тонкая, смертоносная сталь, испещрённая рунами, значения которых она узнала не так давно, отбиваясь на очередном задании от атаки гоблинов: усиленное кровотечение. Эти клинки уже не раз спасали ей жизнь, и она надеялась, что сегодня они тоже не подведут. Она прикрепила ножны к бёдрам — левый и правый, на случай, если меч выбьют из рук или дистанция сократится до рукопашной. Теперь всё было на своих местах.

— Маски, — произнёс Дари, подойдя к группе, и его голос, негромкий, но полный сдерживаемой ярости, разрезал тишину. — Надевайте.

Бран взял свою маску — кусок плотной чёрной ткани, что закрывала нижнюю половину лица, — повертел в пальцах и скривился так, будто ему вручили дохлую жабу.

— Слушай, южанин, вот ты мне скажи — ты вообще видел когда-нибудь гнома в маске? Нет? И не увидишь! Потому что гном, если уж дерётся, то дерётся так, чтобы потомки запомнили его лицо! А с этой тряпкой на морде я буду выглядеть как ограбленный купец, которого замотали, чтобы он не вопил! И дышать нечем — ты вообще пробовал дышать через эту штуку? Моя борода и так всё скрывает, зачем мне ещё и это?!

Дари, не оборачиваясь, спокойно ответил:

— Твою бороду ни одна тряпка не спрячет, Бран. Так что легенды о тебе всё равно сложат. Просто в них будет сказано: «жил-был гном с бородой до пояса и в дурацкой тряпке на лице».

— В дурацкой?! — взвился Бран, но тут же осёкся, заметив, как дрогнули плечи Сильвы — жрица беззвучно смеялась, не отрываясь от своего плаща-круга. — А ты не ржи, вертихвостка! Это, между прочим, вопрос гномьей чести! Мой прадед, Торуг Могучий, шёл в бой с голым лицом и одной секирой против троих огров! И победил! А если бы он был в тряпке, его б даже свои не узнали и прибили бы случайно!

— Твоего прадеда, — подал голос Корвус, не меняя позы, — я бы тоже не узнал. Но только потому, что никогда его не видел. Маску надень.

Бран перевёл взгляд с Корвуса на Дари, потом на Сильву, которая всё ещё улыбалась, потом на Морану. И, встретившись глазами с южанином, осёкся окончательно. Янтарные глаза Дари почти светились — не магией, а той особой, неукротимой яростью, что была страшнее любой магии.

— Ладно, — буркнул гном, поднося маску к лицу и завязывая её на затылке. — Но только ради дела. И чтоб вы знали: я это запомню. Особенно тебя, южанин. И тебя, молчаливая ты задница, — он ткнул пальцем в Корвуса.

Корвус, не удостоив его ответом, лишь чуть заметно повёл плечом.

Пока они переругивались, Морана нерешительно коснулась застёжки плаща. Эта ткань была её домом, её защитой, её второй кожей на протяжении почти двух лет. Снять её сейчас, даже на время боя, казалось почти предательством. Но маска и так скроет лицо, а морок на плаще будет только мешать — в ближнем бою длинные полы цепляются за оружие и кусты. Она вздохнула и одним движением сбросила плащ на траву. Без него стало непривычно легко, почти голо. Морана коснулась кармана на поясе — амулет с запасным мороком был на месте, но она ещё не активировала его, слишком глубоко погружённая в свои мысли.

Перепалка затихла.

Дари, ещё мгновение назад смотревший на Брана с холодным раздражением, повернулся и замер. Он видел её без морока впервые. В том, что стояло перед ним — поджарая, прямая, с развёрнутыми плечами и бледным, осунувшимся лицом, — угадывалось что-то, чего он не замечал раньше. Не красота. Не изящество. Что-то более глубокое. Его янтарные глаза задержались на ней дольше, чем следовало.

— Ого, — хмыкнул Бран, мгновенно забыв о маске. — А ты, девка, без плаща-то ничего! Я думал, под этой тряпкой страхолюдина какая, вот и прячешься.

Сильва, оторвавшись от своего плаща-круга, бросила на Морану быстрый, оценивающий взгляд и одобрительно улыбнулась, но ничего не сказала — она была слишком сосредоточена. Корвус, как всегда, промолчал, но его тёмные глаза скользнули по фигуре Мораны с холодным, ничего не выражающим вниманием.

Девушка, чувствуя, как к щекам приливает кровь, поспешно активировала амулет. Морок накрыл её, размывая черты, но было уже поздно — они её видели. Видели настоящую. И это странное, смущающее ощущение было почти невыносимым. Она натянула маску — ткань сразу стала влажной от дыхания, плотно прилегла к щекам и подбородку, оставляя открытыми только глаза.

— План, — произнёс Дари глухо, отводя от неё взгляд. — Когда Люмина и Умбра скроются, мы с Браном идём в лоб. Отвлекаем, бьём громко, бьём жестоко, не даём опомниться. Сильва — ты позади, у валуна. Как только я дам сигнал, разворачиваешь круг и начинаешь усиление на нас обоих. Корвус — прикрываешь её. Ни на шаг от неё не отходишь. Понял?

Корвус коротко кивнул. Дари перевёл взгляд на Морану.

— Ты идёшь одна. Восточная сторона, частокол, скальный выступ. Ты самая мелкая и быстрая. Морок скроет тебя лучше любой маски. Проникаешь внутрь, находишь центральный шатёр. Документы. Гроссбух. Всё, что подтверждает коррупцию Церкви. Берёшь и уходишь. Если Ролан там — по обстоятельствам. Но документы важнее. Всё ясно?

— Поняла, — девушка кивнула.

Дари выпрямился, и его меч, длинный и узкий, вышел из ножен с тихим, многообещающим шелестом.

— Выдвигаемся.

Они двинулись к лагерю — быстро, бесшумно, тенями среди теней. До частокола оставалось меньше сотни шагов, когда Сильва, не замедляя шага, сдёрнула плащ с плеч и одним движением расстелила его на земле у большого замшелого валуна, что лежал в тридцати шагах от главных ворот. Линии круга вспыхнули ало-золотым светом, и жрица встала в центр, закрывая глаза и начиная шёпот заклинания. Корвус занял позицию рядом с ней, заслоняя от возможной угрозы, и его клинки тускло блеснули в свете далёких костров.

Свет побежал по линиям круга, заструился вперёд, и первые волны усиления, мягкие и тёплые, коснулись Дари и Брана, обволакивая их, придавая движениям скорость и силу.

Гном, почувствовав прилив мощи, шумно выдохнул и перехватил секиру. Дари, сжав меч, сделал шаг к воротам. А Морана уже скользила к восточной стороне лагеря, туда, где частокол примыкал к скальному выступу.

Где-то далеко, на грани слышимости, раздался вой. Одинокий, низкий, протяжный. Волчий. Он прокатился над равниной, над лагерем, над лощиной, и затих, оставив после себя лишь звенящую тишину. Час Волка. Самый тёмный час ночи. Время, когда тоска по дому становится невыносимой, а желания, загаданные от чистого сердца, могут быть услышаны.

Впереди, за частоколом, горели огни лагеря. Епископ Ролан, обливаясь потом в своём шатре, поедал заморские фрукты, запивая их вином, не зная, что его время вышло.

Глава 9. Огни над равниной

Ночь взорвалась.

Воздух дрожал. Он дрожал от жара разгорающихся костров за частоколом, от криков, что рвали тишину в клочья, от низкого, вибрирующего гула, что исходил от земли у большого замшелого валуна — того самого, что лежал в тридцати шагах от главных ворот лагеря. Там, на расстеленном плаще, в круге, нарисованном золотой краской прямо по ткани, стояла на коленях Сильва. Круг под её ногами сиял, пульсируя ало-золотым светом, и этот свет, разгораясь всё ярче, освещал её фигуру в темноте, делая её видимой издалека — одинокую, неподвижную, уязвимую. Её глаза были закрыты, лицо, залитое потом, оставалось сосредоточенным, а губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же заклинание. Она не видела ничего, кроме круга. Не слышала ничего, кроме собственного шёпота. Весь мир сузился до магии, что текла сквозь неё, — бурлящим потоком, почти волной, что исходила из центра круга и неслась вперёд, окутывая две фигуры у ворот лагеря.

Этот поток, сотканный из чистой магии, был продолжением её воли. Она вливала его в Дари и Брана, и он обволакивал их, проникал в мышцы, в кровь, в саму суть, придавая их движениям скорость, силу и ту особую, неутомимую мощь, что позволяла им крушить врагов, не чувствуя усталости.

Секира Брана взлетела и опустилась — наёмник, попытавшийся преградить ему путь, получил удар древком в лицо. Хрустнули кости. Тело отлетело в сторону, врезавшись в горящую палатку, и вспыхнуло, как факел. Второй — с мечом и щитом — попытался закрыться, выставив перед собой деревянный круг с гербом Церкви. Гном даже не замедлился. Секира обрушилась на щит — дерево и плоть лопнули одновременно. Наёмник, дико закричав, рухнул на колени, прижимая к груди обрубок руки. Третий — священник в рясе — забормотал заклинание, сжимая амулет. Секира разрубила амулет, рясу и грудину в одном коротком, жестоком движении. Священник упал, не договорив заклинания.

— Давно мечтал разнести этот гадюшник! — ревел гном, и его голос перекрывал треск пламени. — Долго же я ждал! Это вам за каждую ночь в трезвости, ублюдки! Я слишком долго был трезвым, чтобы щадить хоть кого-то!

Дари двигался рядом. Быстрее. Тише. Смертоноснее. Его меч свистнул в воздухе — наёмник, зашедший слева, захрипел и рухнул с перерезанным горлом. Разворот — рыцарь, метивший копьём в спину Брана, лишился руки по локоть и с воем отступил в темноту, зажимая культю. Выпад — ещё один, с двуручником, попытался достать Дари, но клинок южанина уже вошёл ему под рёбра, пробив кольчугу, кожу, мышцы. Рыцарь выронил меч. Упал на колени. Захрипел, пуская кровавые пузыри. Дари выдернул клинок и двинулся дальше, неся за собой лишь смерть.

Его лицо, скрытое маской, было холодным. Но янтарные глаза над тканью полыхали — и это был не просто гнев. Сильва, стоявшая в круге, чувствовала это кожей. Её магия усиления вливалась в него, но то, что поднималось из глубин его существа в ответ, было чем-то иным. Чем-то, что она не могла ни контролировать, ни объяснить. Чем-то, что закипало в нём, как лава под корой земли, пробиваясь наружу огненными всполохами в глазах. Дари и сам не понимал, что с ним происходит. Просто впервые за долгое время он дал своей ярости вырваться без остатка — и вместе с ней вырвалось что-то ещё. Что-то, дремавшее глубоко внутри.

— Убейте мага! — сквозь грохот битвы прорвался крик. Высокий, срывающийся, полный отчаяния и злобы: — Она их питает! Убейте её!

Кричал человек в рваной кольчуге, что стоял на опрокинутой телеге у частокола и указывал рукой в сторону валуна. Его лицо, перекошенное страхом и яростью, было освещено пламенем горящих палаток, и в этом свете он казался безумным пророком, возвещающим конец света. Его голос на мгновение перекрыл даже шум боя, и сразу несколько голов повернулись в сторону Сильвы.

Четыре фигуры отделились от свалки у ворот. Они двигались быстро, целеустремлённо, не отвлекаясь на происходящий вокруг хаос. Первым бежал высокий, жилистый наёмник в потёртом стёганом доспехе, сжимая в руке короткий меч с уверенностью человека, который привык убивать быстро и без затей. За ним, чуть приотстав, спешил молодой послушник — почти мальчишка, лет шестнадцати, не больше. Его ряса развевалась на бегу, а в руках он держал арбалет, заряженный тяжёлым болтом. Лицо послушника было бледным, глаза — расширенными от ужаса, но он бежал, потому что ему приказали, потому что маг должен умереть, потому что так велела Церковь.

Следом, тяжело топая коваными сапогами, нёсся массивный бородач с двуручным топором. Он был огромен, и его дыхание вырывалось из груди с хрипом, но скорость он не сбавлял. Топор он держал на плече, готовый обрушить его на голову ведьмы в любую секунду. Четвёртым, замыкающим, бежал кто-то в глухом кожаном доспехе, с двумя длинными кинжалами в руках. Его лицо скрывал капюшон, но по тому, как он двигался — пригнувшись, петляя, используя каждое укрытие, — было ясно: этот знает, что делает. Не наёмник. Возможно, один из людей Патриарха, приставленный следить за лагерем. И сейчас он увидел свой шанс. Они неслись к валуну. К Сильве. К её сияющему кругу. И в их глазах горела решимость.

Корвус не ждал.

Первый наёмник — тот, что с коротким мечом, — даже не успел замахнуться. Клинок в левой руке Корвуса вошёл ему под рёбра, клинок в правой рассёк горло. Наёмник рухнул, захлёбываясь кровью, даже не поняв, что умер. Второй — массивный, с топором — попытался обойти его слева, но Корвус, не глядя, метнул нож, что всегда был припрятан в левом рукаве. Лезвие пробило колено, и топороносец, взревев от боли, рухнул на землю, выронив оружие.

Третий — послушник с арбалетом — успел выстрелить. Болт просвистел в опасной близости от головы Корвуса и вонзился в ствол сосны за его спиной. Парень начал перезаряжать, торопливо натягивая тетиву дрожащими пальцами, но Корвус уже оказался рядом. Один удар — и арбалет, перерубленный надвое, выпал из рук послушника. Никто не заметил, что за миг до удара клинок Корвуса на долю секунды окутало тёмное, почти чёрное свечение — тоньше лезвия, быстрее мысли. Магия крови. Та самая, что дремала в нём с рождения и которую он использовал лишь тогда, когда без неё было не обойтись. Послушник открыл рот, чтобы закричать, но не успел. Клинок вошёл ему под подбородок, пробил нёбо, достал до мозга. Тело мальчишки ещё падало, а Корвус уже развернулся к последнему.

Четвёртый — тот, что в кожаном доспехе, с двумя кинжалами, — попытался зайти со спины. Он двигался тихо, умело, используя тени. Но Корвус заметил. Он развернулся, принимая оба кинжала противника на скрещённые клинки, и резким пинком в грудь отшвырнул его назад. Тот упал на спину, перекатился через плечо, вскочил на ноги — быстрый, живучий, — но не успел сделать и шага. Ещё один нож, брошенный Корвусом от бедра, вошёл точно в правую глазницу. Убийца рухнул, не издав ни звука.

Трое были мертвы. Четвёртый — массивный бородач, которому нож пробил колено, — ещё жил. Он лежал на боку, поджав раненую ногу к груди, и хрипел сквозь стиснутые зубы, пытаясь отползти к лесу. Его пальцы, скрюченные и окровавленные, цеплялись за хвою, оставляя на земле длинные, неровные борозды. Из разбитого колена натекла уже целая лужа, но он всё полз, движимый не надеждой — инстинктом. Корвус подошёл к нему неторопливо, шагом человека, который никуда не спешит. Остановился над бородачом, глядя на него сверху вниз. Топор валялся в стороне, там, где бородач выронил его, падая. Корвус поддел оружие носком сапога, отшвырнул подальше. Затем опустился на одно колено, взял бородача за спутанные, грязные волосы и резким, коротким движением перерезал ему горло. Хрип оборвался. Тело обмякло. Корвус выпрямился, вытер клинок о край плаща убитого и обвёл поляну холодным взглядом. Чисто.

Морана скользнула вдоль частокола тенью. Быстрой, бесшумной, невидимой. Морок, активированный амулетом, размывал черты, делал фигуру зыбкой, неразличимой в пляшущем свете факелов. Лагерь гудел, как потревоженный улей: крики, топот ног, звон оружия, отблески пламени на белых шатрах. Где-то у главных ворот грохотал Бран — его рёв, полный ярости и мрачного веселья, был слышен даже здесь, в самом сердце лагеря. Девушка не отвлекалась. Она проскочила между двумя полусгоревшими шатрами, увернулась от пробегавшего мимо послушника с ведром воды и нырнула в узкий проход, ведущий к центру. Сердце колотилось где-то у горла, но дыхание оставалось ровным. Перед ней вырос центральный шатёр — самый большой, расшитый золотыми символами Церкви, с флагом Патриарха на верхушке, который сейчас бессильно обвис в безветренном ночном воздухе.

Вход охраняли двое.

Первый — худощавый, нервный, с бегающими глазами и двуручным мечом, который он держал так, будто тот весил больше его самого. Второй — гигант, закованный в латы, с лицом, изрезанным старыми шрамами. В руках он сжимал молот — огромный, обитый железом, с навершием размером с голову Мораны. Прямо не пройти. Девушка скользнула в тень, обходя шатёр по дуге, туда, где полог ткани, придавленный камнями, почти касался земли. Опустилась на колени. Пальцы пробежали по краю — камни держали крепко, но не намертво. Она поддела один из них, сдвинула, затем второй. Ткань подалась, приподнялась настолько, чтобы можно было пролезть. Морана, извиваясь ужом, скользнула под полог и бесшумно оказалась внутри.

В шатре царил полумрак. Пахло ладаном, старым пергаментом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как гниющие фрукты. В углу громоздился массивный сундук, обитый железом. У стены стоял походный стол, заваленный бумагами, картами и пустыми кубками. И за этим столом, спиной к тому месту, откуда только что проникла Морана, стоял сам епископ Ролан. Его пухлые, дрожащие пальцы вцепились в край столешницы так, что побелели костяшки. Пот струился по лбу, по щекам, по складкам жирной шеи, и он то и дело вытирал его шёлковым платком, уже насквозь мокрым. Он бормотал что-то себе под нос — обрывки молитв, ругательств, приказов, которые никто не слышал. Со стороны это походило на бред безумца, запертого в клетке, пока его мир рушится.

— Где они?! — прошипел он, в который раз оборачиваясь ко входу. — Почему ещё не тихо?! Почему эти проклятые наёмники не могут справиться с кучкой разбойников?! Меня же убьют! Меня же здесь убьют! Нет, нет! Те двое у входа… Я в безопасности, я в безопасности… У меня есть свиток телепортации… Я в безопасности…

Его взгляд заметался по столу, и Морана, замершая в тени, проследила за ним. Свиток лежал тут же, среди вороха бумаг и пустых кубков, — небольшой, перевязанный алой лентой, с восковой печатью. Она узнала его мгновенно. Такие свитки стоили целое состояние и были редкостью даже среди магов. Ролан, видимо, приберёг его на самый крайний случай, но всё ещё медлил, не в силах решиться бросить всё и бежать. Епископ смотрел на него, как на святыню, и его пухлые пальцы легонько коснулись пергамента, проверяя, на месте ли он.

В следующее мгновение девушка уже стояла за спиной Ролана. Лезвие эльфийского кинжала, холодное и острое, как замёрзшая вода, легло на жирную, потную шею епископа. Тот замер, оборвав бормотание на полуслове. Его тело напряглось, как струна, но он не посмел даже дёрнуться. Морана наклонилась к самому его уху и тихо, почти ласково, прошептала:

— Документы. Те, что с печатью Патриарха. Где они? Отвечай тихо. Очень тихо. Если кто-то из твоих псов войдёт сюда, ты умрёшь раньше, чем они сделают шаг. Понял?

Ролан судорожно сглотнул. Кадык дёрнулся, коснувшись лезвия, и на коже выступила капелька крови. Он часто-часто закивал, его глаза, полные ужаса, скосились в сторону сундука.

— Там… — прохрипел он едва слышно, и его голос сорвался на всхлип. — В сундуке… В ларце… Там письма и кольцо… Всё там… Не убивай… Прошу… Я всё отдам!

Морана скользнула взглядом по сундуку. Ларец. Теперь она знала, что это то самое. Не убирая кинжала от горла епископа, она подвела его к сундуку, заставила откинуть крышку дрожащими руками. Ролан вынул ларец и протянул ей.

— Открой, — так же тихо приказала она.

Он подчинился. Внутри, на чёрном бархате, покоилось кольцо с тёмным камнем, в глубине которого, казалось, перетекала алая искра, и стопка писем, перевязанных чёрной лентой, с печатью в виде глаза в треугольнике. Документы. Те самые. Морана захлопнула ларец, прижала его к груди и, не прощаясь, ударила епископа рукоятью кинжала в висок. Тот рухнул, как подкошенный, потеряв сознание.

Девушка перевела дух. Затем подошла к столу и одним движением смела свиток телепортации в карман. Теперь всё. Она развернулась и выскользнула из шатра тем же путём, каким вошла, — под полог, в темноту, в хаос горящего лагеря.

Снаружи было всё так же шумно. Палатки полыхали, люди кричали, а где-то у главных ворот грохотал Бран, и его рёв смешивался с треском пламени в единую оглушительную какофонию. Морана, прижимая ларец к груди, выскользнула из-под полога, выпрямилась и сделала несколько шагов в сторону леса, намереваясь обойти шатёр и скрыться в темноте. И в тот же миг, повинуясь одному лишь чутью, она отпрыгнула в сторону. Огромный молот, обитый железом, обрушился на то место, где она только что стояла. Земля дрогнула, в воздух взметнулись комья грязи и мелкие камни, и этот грохот на мгновение перекрыл даже шум битвы.

Те самые святые рыцари, что охраняли вход, ждали её за углом шатра. Молотоносец — гигант, закованный в латы, с лицом, изрезанным старыми шрамами, — выпрямился, поднимая своё оружие, словно игрушку. Двуручник заходил сбоку, нервно покусывая губу, и его бегающие глаза впились в ларец, который Морана всё ещё прижимала к груди.

— Увернулась? — пробасил молотоносец, и в его голосе прозвучало что-то похожее на лёгкое удивление. — Шустрая.

— Эй, она что-то спёрла! — выкрикнул второй, и его голос сорвался на фальцет. — Епископ говорил забирать всё! И голову прихватить!

— Брать чужое нехорошо, — молотоносец снова замахнулся, и в его холодных глазах не было ни злобы, ни азарта, только равнодушная констатация факта. — Это карается смертью.

Огромный молот снова обрушился вниз, целясь Моране точно в голову. Но она уже двигалась, сокращая дистанцию с гигантом, и эльфийский кинжал, выхваченный из ножен на бедре, рассёк воздух. Лезвие чиркнуло по щеке молотоносца, оставив длинный, рваный порез — неглубокий, но достаточный, чтобы кровь хлынула ему в глаз. Гигант, не ожидавший такой дерзости, отшатнулся и взревел от боли, зажимая рану ладонью.

— Ах ты дрянь!

Морана уже уходила в сторону. Второй рыцарь — худощавый, с бегающими глазами — бросился к ней, взмахнув двуручным мечом. Она нырнула под лезвие, чувствуя, как холодная сталь просвистела над головой, едва не задев волосы, и отскочила к самому краю шатра. Ларец по-прежнему был прижат к груди. Она не выпустила его, хотя мышцы уже ныли, а сердце колотилось где-то в горле.

Двуручник, поняв, что так просто её не достать, отступил на шаг и вскинул свободную руку. Его губы зашевелились, и воздух вокруг Мораны начал меняться. Он сгущался, тяжелел, словно на плечи легла невидимая каменная плита. Она попыталась сделать шаг и едва не упала — ноги стали ватными, руки налились свинцом, каждый вдох давался с усилием. Она рванулась, преодолевая сопротивление, и успела выхватить из кармана пергамент с защитным кругом. Барьер вспыхнул, невидимый груз начал отступать. Но медленно. Слишком медленно.

Молот прилетел ей в бок.

Мир взорвался болью. Острой, рвущей, выжигающей всё внутри. Морана почувствовала, как рёбра хрустнули, и этот звук — тихий, мерзкий — она услышала изнутри, как слышат треск ломающейся ветки, когда падаешь с дерева. Барьер смягчил удар, но сила была такой, что её отшвырнуло, словно тряпичную куклу. Ларец вылетел из рук, и она, пролетев несколько шагов, рухнула на землю, ударившись плечом о какой-то ящик. Перед глазами всё поплыло, в ушах зазвенело, и на мгновение она перестала понимать, где верх, где низ, где свои, где враги.

Боль была такой, что хотелось кричать. Но она не могла. Воздух застрял в горле, лёгкие горели, отказываясь наполняться. Она попыталась вдохнуть — и не смогла. Рёбра пронзило так, что из глаз брызнули слёзы. В голове лихорадочно билась единственная мысль: «Вставай! Вставай, или умрёшь!» Она перекатилась на бок, и двуручный меч с лязгом вонзился в землю в том месте, где она только что лежала. Искры брызнули ей в лицо, обжигая щёку.

Она вскочила, не чувствуя ног, не чувствуя тела — только боль, только огонь в боку. Краем глаза она заметила, как двуручник заносит меч снова, и отпрыгнула, чувствуя, как рёбра хрустят при каждом движении, как что-то внутри смещается с тошнотворным, влажным звуком. Её едва не вырвало от боли, но она стиснула зубы, сдержалась, удержалась на ногах. Метнулась к ларцу, подхватила его с земли, прижала к груди. Каждое движение отдавалось в боку такой мукой, что темнело в глазах, но она бежала. Не оглядываясь. Не думая. Просто бежала, потому что остановиться означало умереть.

Где-то слева, на границе поля зрения, среди мечущихся теней, ей на мгновение почудился знакомый силуэт. Тёмный плащ, смазанный дымом, быстрый, скользящий между горящими палатками, словно сама Тьма обрела плоть. Корвус? Здесь? Но боль пульсировала в рёбрах. Перед глазами всё плыло. Сейчас Моране было не до этого.

Палатки полыхали, люди кричали, а боль мешала думать — каждый вдох, каждый шаг, каждый удар сердца отдавался в сломанных рёбрах пульсирующей, невыносимой мукой. Слева, сквозь дым, мелькнула знакомая коренастая фигура с секирой — Бран, яростно отбивавшийся от троих наёмников и осыпавший их такой бранью, что уши вяли. Справа, у опрокинутой повозки, Дари скрестил меч с одним из церковных рыцарей, и их бой напоминал танец смерти — быстрый, точный, беспощадный. Но Морана видела, что южанин выдыхается. Его движения, обычно плавные и молниеносные, стали чуть более рваными, чуть менее точными. Он не замечал, как второй рыцарь, зашедший сбоку, уже заносит меч для удара в спину.

Девушка, забыв о боли, мгновенно оказалась за спиной Дари, встречая нападавшего. Эльфийский кинжал вошёл под шлем рыцаря — туда, где кольчужный воротник не прикрывал шею. Брызнула кровь, рыцарь захрипел и рухнул, не донеся меч до цели.

— Дари, их слишком много! Нужно отступать! — голос сорвался на хрип.

Дари, не ожидавший её появления, на мгновение замер, встретившись с ней взглядом. Его янтарные глаза, всё ещё пылающие тем странным, неестественным огнём, расширились от удивления. Маска у девушки давно сползла, открывая вид на побледневшее лицо. Амулет морока перестал работать. Он коротко кивнул.

— Уходим. Все. Сейчас.

Морана рывком вытащила клинок, и в тот же миг с другой стороны к ним пробилась Сильва — растрёпанная, без плаща-круга, с окровавленным кинжалом в руке.

— Вовремя, Риночка! — выдохнула она, хватая Морану за руку.

Сзади раздался яростный рёв Брана:

— Уже всё?! Я только разогрелся!

Из-за горящих палаток вырвались преследователи Мораны. Молотоносец, с лицом, всё ещё залитым кровью из рассечённой щеки, и двуручник, чьи бегающие глаза горели жаждой мести. Они пробились сквозь хаос, расталкивая выживших, и неслись прямо к отряду. Молотоносец уже занёс своё оружие, целясь в спину Сильвы, которая помогала Моране идти. Двуручник, размахивая мечом, бежал чуть позади.

Дари увидел их. И мир вокруг него сузился до одной точки.

Он шагнул вперёд, оттесняя Морану и Сильву за спину, и обеими руками сжал рукоять меча. Та самая сила, что клокотала в нём весь этот бой, что рвалась наружу огненными всполохами в глазах, что пугала Сильву своей необъяснимостью, — сейчас она хлынула в клинок, заставляя сталь светиться изнутри, как раскалённый металл в кузнечном горне. Дари взмахнул мечом и обрушил его на землю перед собой.

Это был выплеск. Магия, дремавшая в его крови, смешалась с остатками усиления Сильвы и ушла в землю, как поток раскалённой лавы. Земля дрогнула, заходила ходуном, и от места удара во все стороны побежали трещины — глубокие, тёмные, расширяющиеся с пугающей, неумолимой скоростью. Площадка перед воротами разломилась на куски, словно расколотая гигантским топором. Частокол пошатнулся, несколько кольев рухнуло в расселину. Молотоносец, не успевший затормозить, с рёвом провалился в одну из трещин, и его молот, выпавший из рук, улетел в темноту. Двуручник, чудом удержавшись на краю, в ужасе отступил назад, забыв о преследовании.

Все замерли. Даже Бран, только что крушивший наёмников, на мгновение остановился, уставившись на дело рук своего командира.

— Ну ни хрена ж себе… — выдохнул он.

Дари, тяжело дыша, выпрямился. Его лицо, скрытое маской, было бледным, а меч, всё ещё дымящийся, покоился в сжатой ладони. Он не смотрел на дело рук своих. Он смотрел только на своих людей.

— Уходим. Живо.

Сильва, подхватив Морану, рванула к просвету между палатками. Бран, отшвырнув последнего наёмника, последовал за ними. Дари прикрывал отход, пятясь к краю лагеря, и никто не посмел их преследовать.

***

Лес встретил их тишиной. Той особой, звенящей тишиной, что наступает после грохота битвы, когда уши ещё помнят крики и лязг стали, но вокруг уже только шёпот ветра в кронах и далёкое уханье совы. Отряд уходил всё дальше, продираясь сквозь колючий кустарник и переплетённые корни, пока отблески пожара не остались где-то позади, за стеной деревьев, и только слабое зарево на горизонте напоминало о том, что они натворили. Никто не говорил. Все берегли дыхание. Бран хромал, опираясь на секиру как на посох. Сильва, без плаща-круга, в разорванном платье, то и дело оглядывалась, проверяя, нет ли погони. Дари замыкал строй, и его меч всё ещё был обнажён, хотя пальцы, сжимавшие рукоять, подрагивали от перенапряжения.

Морана шла, переставляя ноги с упрямством, которое давно уже не имело ничего общего с силой. Добычу она прижимала к груди обеими руками, и каждый шаг отдавался в боку такой болью, что перед глазами плыли цветные круги. Она дышала часто, поверхностно, как загнанный зверь, потому что глубокий вдох был невозможен — рёбра пронзало насквозь, и она чувствовала, как что-то внутри смещается при каждом движении. Стиснув зубы, проглотив рвущийся из горла стон, она шла, пока ноги не запнулись о корень, и тогда она рухнула, как подкошенная, не выпуская ларец, уже не в силах удержать тело. Колени ударились о землю, плечо привалилось к шершавому стволу, и она так и осталась — на коленях, прижимая находку к груди, хватая ртом воздух и не в силах вдохнуть.

— Стоять! — голос Сильвы прозвучал резко, почти испуганно. — Привал. Сейчас же.

Жрица уже была рядом, опускаясь на колени перед Мораной. Её пальцы, всё ещё испачканные засохшей кровью — и своей, и чужой, — пробежали по плечам, по рукам, по рёбрам. Морана дёрнулась и зашипела от боли.

— Тихо, тихо, Риночка… — бормотала Сильва, задирая край рубахи. — Дай посмотрю.

То, что она увидела, заставило её тихо, сквозь зубы, выругаться. Весь левый бок Мораны представлял собой один сплошной, наливающийся чернотой синяк с рваными, багровыми разводами. Кожа была горячей на ощупь, а под ней, при каждом вдохе, что-то неестественно двигалось, словно осколки костей терлись друг о друга. Два, может быть, три ребра сломаны, это было ясно сразу. Хорошо ещё, что лёгкое не пробито — иначе она бы уже захлёбывалась кровью.

— Выглядишь так, будто на тебя упала лошадь, — пробормотала Сильва, пытаясь отвлечь Морану разговором, пока её ладони уже наливались золотистым светом.

Морана, превозмогая боль, попыталась усмехнуться, но тут же скривилась — даже смех отдавался в рёбрах.

— Ну… если лошадь такого же веса, как молот святого рыцаря… то ты права, — выдохнула она, и её голос сорвался на хрип.

Бран, сидевший на корточках у соседнего валуна и прижимавший к рассечённой брови грязную тряпку, хохотнул — негромко, но искренне.

— Молотом по рёбрам, а она ещё и шутит! — прогудел он. — Морана, ты точно в гномьем роду была! Не иначе как дальняя родственница! У нас таких баб уважают!

— Заткнись, Бран, — беззлобно бросила Сильва, не отвлекаясь от работы. — До твоей рассечённой брови я тоже доберусь.

— Не трож! Шрам украшает гнома! — парировал тот. — Жаль, эля нет. Вот сейчас бы кружечку… Да чего уж там — целую бочку! Я заслужил!

— Терпи, — прошептала Сильва, возвращаясь к Моране. — Сращивать буду. Будет больно.

И было больно. Так больно, что из глаз снова брызнули слёзы, а из горла вырвался сдавленный, полный муки стон. Морана чувствовала, как рёбра, повинуясь магии, медленно, нехотя, возвращаются на место, как срастаются трещины, как утихает огонь, пылающий внутри. Это было похоже на то, как если бы кто-то медленно, осторожно вынимал из неё раскалённые гвозди — один за другим. Она терпела. Стиснув зубы, вцепившись пальцами в мох на земле, она терпела эту спасительную, очищающую боль.

Когда Сильва убрала руки, боль не ушла совсем — она стала глуше, терпимее, ушла вглубь, перестав рвать сознание при каждом вдохе. Морана обессиленно откинулась на ствол и закрыла глаза. Сильва, устало выдохнув, села рядом с ней и привалилась к тому же дереву. Бран, оглядевший поляну, нахмурился.

— Эй, — прогудел он, и его голос, несмотря на усталость, прозвучал тревожно. — А где Корвус? Я его с тех пор, как из лагеря ушли, не видел.

Все замерли. Дари, стоявший на страже, медленно повернулся и обвёл поляну взглядом. Корвуса не было. Он стянул с лица маску, швырнул её на землю и сплюнул — густо, с отвращением, словно пытаясь выплюнуть не только грязь и копоть, но и ту ярость, что всё ещё клокотала в груди. Его янтарные глаза, видимые теперь без ткани, горели тем же странным, неестественным огнём, что и в бою, и этот огонь не угасал, а лишь разгорался сильнее.

В воздухе повисла тишина. Бран, обычно готовый заполнить трепотней любую паузу, молча прижимал тряпку к рассечённой брови. Сильва, сидевшая рядом с Мораной, не шевелилась. Морана, всё ещё привалившаяся к стволу, чувствовала, как воздух вокруг сгущается, становится плотным, вязким. Дышать сделалось трудно — и не только ей, с её сломанными рёбрами. Все на поляне ощутили это: невидимую тяжесть, что легла на плечи, давление, от которого хотелось вжать голову в плечи и не двигаться.

Тени у края поляны дрогнули, и из них, бесшумно, выступила знакомая фигура. Корвус. Он выглядел, как всегда, невозмутимым — ни царапины, ни капли крови. В руке он держал стопку бумаг.

— Я здесь, — произнёс он ровно.

И в тот же миг Дари сорвался с места.

Никто не успел ничего сказать. Южанин пересёк поляну в три стремительных шага, и его рука, сжатая в кулак, впечатала Корвуса в ствол ближайшей сосны. Хрустнула кора, из лёгких Корвуса вырвался сдавленный выдох, но он не сопротивлялся — только смотрел на Дари своими тёмными, ничего не выражающими глазами.

— Ты должен был прикрывать Сильву! — прорычал Дари, и его голос, сорвавшийся на рык, разнёсся по поляне. — Ты должен был стоять рядом с ней и не отходить ни на шаг! А ты исчез! Из-за тебя мы все ранены! Из-за тебя Сильва потратила последние силы не на усиление, а на то, чтобы отбиваться от тех, кто прорвался к ней! Из-за тебя она едва не схлопотала болт в голову, пока ты шлялся неизвестно где! Отвечай! Куда ты ушёл?! Что ты делал?!

Корвус не дрогнул. Его лицо, бледное и непроницаемое, оставалось всё таким же спокойным, и только в глубине тёмных глаз мелькнуло что-то, похожее… на отвращение?

— Я доделывал то, что не смогла закончить она, — произнёс он ровно и перевёл взгляд на Морану.

На поляне стало ещё тише. Девушка, всё ещё прижимавшая руку к рёбрам, подняла на него глаза. Помимо боли, внутри неё вспыхнуло странное желание вырвать у полукровки язык и медленно поджарить его над огнём.

— Ты вошла в шатёр и устроила там балаган, — продолжал Корвус всё тем же безэмоциональным тоном. — Епископ поднял крик, святые рыцари бросились внутрь. Ты выскочила, оставив половину документов на столе. Бежала, петляя, как заяц, пока тебя не приложили молотом. Я вошёл в шатёр следом за тобой. Убил епископа — он уже пришёл в себя и пытался сжечь оставшиеся бумаги. Дособрал то, что ты не заметила. И вынес это. — Он поднял руку, в которой была зажата кипа документов, и потряс ими. — Пока ты улепётывала, роняя последнее, что у тебя ещё было в руках, я делал твою работу. И если бы не я, всё, ради чего мы сюда пришли, пошло бы прахом. — Он снова перевёл взгляд на Дари. — Вот что я делал.

Морана слушала его молча. Она не перебивала. Она просто ждала, пока он закончит. А когда он замолчал, она медленно, очень медленно подняла ларец, который всё это время прижимала к груди. Тот самый ларец. С кольцом Патриарха. С письмами. Теперь желание вырвать засранцу язык сменилось более холодным и отчётливым, но вместе с тем простым желанием — убить к тьме собачьей.

— Я ничего не роняла, — произнесла она тихо, и на лице заиграла злая улыбка, от которой Сильву передёрнуло. — Ларец был при мне всё время. Даже когда меня молотом в бок приложило. Даже когда я падала. Даже когда ползла. Всё. Время.

Корвус перевёл взгляд на ларец. На её пальцы, сжимавшие его так, что побелели костяшки. На её глаза, горящие холодной, непоколебимой уверенностью. И на его лице на мгновение отразилось что-то, чего Морана не смогла разобрать. Не страх. Не стыд. Скорее — досада. Лёгкая, едва заметная тень досады, которую он тут же скрыл под маской невозмутимости.

— Значит, я ошибся, — произнёс он всё тем же ровным тоном. — Но факт остаётся фактом: епископ мёртв. Документы, что были на столе, у меня. Без них общая картина была бы неполной. Ты сделала свою работу. Я её доделал. Итог достигнут.

Дари смотрел на него, тяжело дыша. Его пальцы, сжимавшие ворот плаща Корвуса, побелели. Он мог бы убить его — одно движение, и клинок вошёл бы под рёбра. Но он видел глаза Мораны — измученные, но горящие злостью. Видел Сильву — уставшую, но всё ещё державшуюся. Видел Брана, который молчал, но его рука уже легла на секиру. И, выдохнув, он разжал пальцы. Корвус, который, оказывается, всё это время висел в воздухе, шумно приземлился на землю.

— Ещё раз, — произнёс он тихо, — ещё раз ты оставишь свою позицию, и я убью тебя.

Корвус поправил плащ и коротко кивнул.

Глава 10. Часть 1. Южный Дракон: Пламя

Запах песка. Жаркая Аурелия стояла высоко над Тарнасом. Казалось, от неё плавился воздух и дрожали стены королевского дворца, нагретые до такой степени, что к ним невозможно было прикоснуться. Кассиан, молодой, едва разменявший тринадцать зим, с горящими янтарными глазами и вечно растрёпанными алыми волосами, стоял на тренировочном плацу королевского дворца, сжимая в руке деревянный меч. Напротив него, в такой же стойке, стоял Алдарик — наследный принц Вестерии, с такими же холодными серыми глазами, как у его отца, но с куда более живым и дерзким взглядом. Лучи светила нещадно грели песок под ногами. Жар от него проникал даже сквозь подошвы сапог. Наставник, старый седой рыцарь, только что объявил окончание тренировки и ушёл, оставив их вдвоём. Но ни один из мальчишек не спешил уходить.

— Ты поддаёшься, Флеймхарт, — произнёс Алдарик, и его голос, обычно ровный и спокойный, сейчас прозвучал с отчётливым вызовом. — Думаешь, я не вижу? Ты специально замедляешь удары, не доводишь выпады, убираешь силу. Я не нуждаюсь в твоей жалости.

Кассиан сжал челюсти. Он действительно поддавался — ровно настолько, чтобы принц не проиграл вчистую перед лицом наставника и случайных зевак. Таков был приказ отца: «Не смей унижать наследника. Король не простит». Но Алдарик, кажется, был единственным, кто этого приказа не оценил. Он хотел настоящего боя. И то, что он счёл пощаду оскорблением, читалось в его глазах яснее всяких слов.

— Я просто следую протоколу, ваше высочество, — сухо ответил Кассиан, не опуская меча.

— К Тьме протокол! — рявкнул Алдарик и бросился в атаку.

Это был уже не учебный выпад. Принц вложил в удар всю свою силу, всю свою злость, всю свою уязвлённую гордость. Деревянный меч свистнул в воздухе, целясь Кассиану в голову, и тот едва успел блокировать — дерево ударилось о дерево с глухим треском. Он отступил на шаг, потом ещё на один, уходя от града ударов, которые Алдарик обрушивал на него с каким-то отчаянным, почти безумным напором. Принц не фехтовал — он дрался. По-настоящему. Так, как дерутся не в учебном зале, а на поле боя, когда на кону стоит жизнь.

— Дерись! — крикнул он, и его голос сорвался на хрип. — Дерись со мной, Флеймхарт! Покажи, на что ты способен! Или ты только и умеешь, что кланяться и вылизывать зад господам выше тебя по статусу?!

Внутри Кассиана что-то щёлкнуло. Может быть, гордость. Может быть, юношеская горячность, которую он так старательно подавлял последние несколько недель при дворе. А может быть, просто усталость от бесконечных приказов, протоколов, «не смей», «не делай», «ты позоришь семью». Он перестал отступать. Его деревянный меч заходил быстрее, злее, и Алдарик, не ожидавший такого отпора, пропустил первый удар — древко врезалось ему в плечо, заставив пошатнуться. Принц выругался — грязно, по-солдатски, так, как никогда не должен был ругаться наследник королевства, — и ринулся вперёд, забыв о всякой защите.

Они рубились, как два разъярённых пса, забыв о титулах, о статусе, о том, что за ними могут наблюдать из окон дворца. Деревянные мечи трещали. Кассиан пропустил удар в скулу — голова дёрнулась, во рту появился вкус крови, горячей и солёной. Алдарик получил локтем в нос — хрустнуло, брызнуло алым, и по его подбородку заструилась тёмная струйка, капая на песок. А потом, в один и тот же миг, оба меча, не выдержав напора, сломались с оглушительным треском. Щепки разлетелись в стороны, и Кассиан, не раздумывая, отшвырнул обломок. Алдарик сделал то же самое. И без единого слова, без раздумий, они бросились друг на друга с кулаками.

Это была уже не дуэль. Это была драка. Без правил, без чести, без кодекса. Так дерутся мальчишки в подворотнях, а не наследники великих домов. Кулак Кассиана врезался в челюсть Алдарика — принц мотнул головой, сплюнул кровь и ответил прямым в живот, от которого перехватило дыхание. Кассиан согнулся, но тут же выпрямился, впечатав плечо в грудь противнику. Они рухнули на песок, покатились, молотя друг друга куда попало — по рёбрам, по плечам, по лицам. Песок набился в волосы, в рот, в глаза, скрипел на зубах. Кровь капала из разбитых носов и рассечённых скул, смешиваясь с потом и грязью. Они рычали, хрипели, но не останавливались. Никто не хотел уступать.

В какой-то момент силы кончились у обоих. Кассиан, замахнувшись для очередного удара, просто не смог его нанести — рука повисла в воздухе и упала на песок, бессильная, дрожащая. Алдарик, попытавшийся навалиться сверху, вместо этого рухнул рядом, тяжело дыша. Они лежали на горячем песке, глядя в бездонное синее небо над Тарнасом. Обломки мечей валялись где-то в стороне. Всё тело гудело от боли, а в голове шумело так, будто там поселился целый улей. Грудь вздымалась, воздух со свистом вырывался из лёгких, и каждый вдох отдавался болью в избитых рёбрах.

— Ты… — прохрипел Алдарик, не поворачивая головы, — ты специально… сдерживался… всё это время?

— Да, — выдохнул Кассиан, не видя смысла врать. — Приказ отца.

— Твой отец — дурак.

— Мой отец — герцог Юга. И он выполняет волю твоего отца.

— Мой отец — тоже дурак. — Алдарик замолчал на секунду, а потом вдруг издал короткий, лающий смешок. — Ты сломал мне нос, Флеймхарт.

— А ты мне — скулу рассёк. — Кассиан коснулся пальцами лица и поморщился.

— Заживёт. — Принц снова замолчал, а потом, с трудом повернув голову, посмотрел на Кассиана. — Знаешь… а ты первый, кто решился ударить меня в полную силу.

— Ты сам просил.

— Я знаю. — Алдарик сглотнул и снова уставился в небо. — Поэтому… спасибо.

Кассиан не ответил. Он просто лежал, чувствуя, как боль в скуле пульсирует в такт сердцу, и думал о том, что наследный принц Вестерии, будущий король, только что сказал ему «спасибо» за сломанный нос. И где-то на задворках сознания, сквозь усталость и боль, он вдруг понял, что этот странный, гордый, вспыльчивый парень, лежащий сейчас рядом с ним на песке, станет ему другом. Не сегодня. Не завтра. Но станет.

Они ещё долго лежали молча, глядя в небо. А потом Алдарик, превозмогая боль, сел и протянул Кассиану руку — ту самую, которой только что бил его по лицу.

— Вставай, Флеймхарт. Нас, кажется, уже ищут. И нам обоим влетит.

Наследник южных земель принял руку и поднялся, чувствуя, как ноет всё тело. Они стояли друг напротив друга — избитые, окровавленные, в разорванной одежде, — и впервые за всё время смотрели друг на друга без масок. С широкой улыбкой на лицах.

— Завтра? — спросил Алдарик.

— Завтра, — кивнул Кассиан.

И на следующий день они снова встретились на плацу. И через день. И через неделю. И каждый раз дрались в полную силу, не сдерживаясь, не поддаваясь, выкладываясь до последнего. И именно там, в пыли и поту, среди синяков и сломанных носов, родилась та самая дружба, что свяжет их на десятилетия, — дружба, за которую Кассиан однажды будет готов отдать жизнь.

Юный наследник герцогских земель вернулся в покои, отведённые Южному дому в королевском дворце, уже затемно. Всё тело гудело от усталости и боли — рассечённая скула ныла, разбитые костяшки саднили, а на рёбрах, там, куда пришёлся особенно удачный удар принца, расплывался багровый синяк. Он надеялся проскользнуть незамеченным, добраться до своей комнаты, упасть на кровать и забыться сном. Но надежда умерла, едва он переступил порог.

Отец ждал его в гостиной. Лорд Дариан Флеймхарт, герцог Юга, стоял у камина, заложив руки за спину, и смотрел на вошедшего сына взглядом, в котором не было ни тепла, ни тревоги — только холодная, оценивающая ярость. Он был высок, широкоплеч, с теми же алыми волосами, что у Кассиана, и теми же янтарными глазами. Но на этом сходство заканчивалось. Там, где у Кассиана был огонь, у его отца был лёд.

— Я слышал, ты сегодня отличился, — произнёс он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал страшнее любого крика. — Подрался с наследным принцем. На учебном плацу. На глазах у половины дворца.

— Он сам просил, — ответил Кассиан, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я не мог отказать. Он — будущий король. И он требовал, чтобы я дрался в полную силу.

— Он — будущий король, — медленно, почти по слогам, повторил отец, — а ты — будущий герцог. И твоя задача — служить ему, а не калечить. Ты сломал ему нос, Кассиан. Нос. Наследному принцу. Ты понимаешь, что если бы король узнал об этом раньше меня, ты бы уже гнил в темнице?

Кассиан молчал. Он знал, что любые оправдания только разозлят отца ещё сильнее. Он уже проходил это. Сотни раз. Сотни тренировок, сотни уроков, сотни наказаний за малейшую провинность. Дариан Флеймхарт никогда не бил его просто так — только «для науки», только «чтобы сделать из него мужчину». Но граница между наукой и жестокостью давно стёрлась.

— На плац, — приказал отец, и Кассиан, не сказав ни слова, повернулся и пошёл к двери.

Ночь уже накрыла Тарнас, и тренировочный плац был пуст и тих. Факелы, закреплённые на столбах, отбрасывали пляшущие тени на песок — тот самый песок, на котором они с Алдариком лежали несколько часов назад. И сейчас он был холоден, словно под ногами был снег. Герцог взял два деревянных меча, один бросил сыну. Кассиан поймал. Руки всё ещё болели, но он сжал рукоять и встал в стойку. Юношу заметно потряхивало, то ли от холода, то ли от страха.

— Защищайся, — произнёс отец.

Это был не учебный бой. Это было избиение. Дариан двигался быстро, жёстко, безжалостно. Его меч врезался в плечи, в рёбра, в бёдра — всюду, где удар мог причинить боль, но не оставить серьёзной травмы. Кассиан пытался защищаться, пытался уворачиваться, но он был измотан и его движения были медленными, как в кошмарном сне. Его отец не давал ему ни секунды передышки. Удар. Ещё удар. Ещё. Кассиан упал на одно колено, и меч отца обрушился ему на спину — ребром, так, что мальчишка вскрикнул, не сумев сдержаться.

— Ты — наследник Южного дома. — голос отца звучал ровно, почти спокойно, что было хуже любого крика. — Ты — будущий хранитель границ. Ты — щит короля! А ты ведёшь себя, как мальчишка, как простолюдин, как уличный драчун!

Кассиан попытался подняться, но новый удар в плечо опрокинул его обратно. Он снова рухнул на песок, хватая ртом воздух. К губам прилип песок. Дариан отбросил меч в сторону.

— Вставай.

Он встал. Потому что не встать было нельзя. Потому что «не встать» означало признать поражение, признать свою слабость, признать, что отец прав. А Кассиан не хотел, чтобы отец был прав. Он хотел доказать, что достоин. Что он — Флеймхарт. Что он выдержит всё.

Мужчина смотрел на него так, будто перед ним был не его родной сын, а жалкий, грязный, вонючий простолюдин. В его глазах не было ни капли жалости. Только усталость. И что-то ещё — что-то, что Кассиан не мог распознать. Возможно, разочарование. А может, просто тень, отброшенная пламенем факелов.

— Урок усвоен? — спросил он.

— Да, — выдохнул Кассиан, вытирая кровь с разбитой губы.

— Тогда иди. Завтра продолжим.

Кассиан развернулся и пошёл прочь, хромая и прижимая руку к рёбрам. Он не обернулся. Он знал, что отец смотрит ему вслед, и не хотел показывать слабость. Он дойдёт до своей комнаты. Он залечит раны. Он вернётся завтра на плац и будет драться снова — с Алдариком, с отцом, с кем угодно. Потому что он — Флеймхарт. А Флеймхарты не сдаются. Но той ночью, лёжа в кровати и глядя в потолок, он впервые подумал о том, что, возможно, когда-нибудь — очень, очень нескоро — он станет отцом. И он никогда, никогда не будет таким, как его собственный.

Спать не хотелось. Боль, всё ещё пульсировавшая в рёбрах и скуле, мешала забыться. Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь. Потом, сосредоточившись, щёлкнул пальцами. Крошечный огонёк — не больше свечного пламени, — родился прямо в воздухе над указательным пальцем и затанцевал, переливаясь золотым и алым. Кассиан медленно провёл пальцем влево — огонёк послушно скользнул на средний палец. Провёл вправо — он перепрыгнул на мизинец. Он играл с ним, как с ручным зверьком, перекатывая через костяшки, заставляя кружиться вокруг ладони, и огонь не обжигал. Не мог обжечь. Флеймхарты были невосприимчивы к огню.

Он сжал ладонь, и огонёк исчез, оставив после себя лишь лёгкое тепло. Когда-нибудь этот огонь будет защищать его земли, его людей, его короля. А пока можно просто играть. Хотя бы ночью, когда никто не видит. Хотя бы несколько минут, прежде чем сон наконец сморит его.

Кассиан Флеймхарт шагнул вперёд, и мир вокруг него вспыхнул.

Первый орк — огромный, с серой, как пепел, кожей и жёлтыми клыками, торчащими из нижней челюсти, — бросился на него, занося двуручный топор. От него разило потом, гнилым мясом и чем-то кислым, как от протухшего молока. Кассиан встречал орков сотни раз и давно привык к этому запаху, но каждый раз он вызывал одно и то же чувство — холодную ярость, которая закипала где-то в глубине груди и требовала выхода. Орк был силён. Чудовищно силён. Но Кассиан был быстрее. Он ушёл в сторону, пропуская топор мимо, чувствуя, как воздух содрогнулся от пролетевшего в дюйме от плеча лезвия, и отсёк орку руку по локоть. Тот взревел — низко, утробно, — и рухнул на колени, зажимая культю, из которой хлестала тёмная, почти чёрная кровь. Кассиан добил его одним ударом не глядя, и двинулся дальше.

Второй орк бросился на него слева, третий — справа. Они накатывали волнами, как прибой о скалы, и каждая волна разбивалась о его меч. Эти твари были огромны — самый мелкий из них возвышался над Кассианом на голову, а самый крупный, с кожей тёмно-графитового цвета и боевой татуировкой, покрывавшей всю грудь, был ростом с добрых два метра. Их серые, покрытые шрамами и узорами тела лоснились от пота, смешанного с кровью — своей и чужой. Свиные рыла с приплюснутыми носами и торчащими клыками искажались в боевом оскале, а маленькие, глубоко посаженные глаза горели жёлтым огнём, в котором не было ничего, кроме жажды убивать. Они не думали о защите, не отступали, не боялись смерти. Их удары — грубые, прямолинейные, но невероятно мощные — могли проломить доспех, раздробить кость. Они орали что-то на своём гортанном, рычащем языке, и среди этих звуков Кассиан разбирал отдельные слова — грязные ругательства на ломаном человеческом, которыми орки пользовались, когда хотели, чтобы враг их понял. Он не слушал. Он рубил, уклонялся, наносил удары. Его меч входил в плоть орков, как в масло, и каждый удар достигал цели. А в голове, поверх лязга стали и рёва орков, всплывали совсем другие картины. Воспоминания. И каждое из них затягивало его в прошлое с такой силой, словно сама память решила напомнить ему, за что он сражается. За что он готов жечь, убивать и умирать.

Бал был в самом разгаре. Огромный зал королевского дворца сиял сотнями магических светильников, их свет дробился в хрустальных подвесках люстр и рассыпался по мраморному полу золотыми искрами. Музыка лилась с балконов, где расположились музыканты, и под её ритм кружились пары — дамы в пышных платьях всех цветов радуги, кавалеры в расшитых камзолах. Воздух был пропитан запахом духов, вина и того особого, почти осязаемого флёра, что сопутствует большим праздникам — смесь ожидания и лёгкого флирта.

Кассиану совсем недавно исполнилось шестнадцать. Он стоял у колонны, чуть поодаль от танцующих, и цедил уже не первый бокал вина. Рядом с ним, прислонившись спиной к той же колонне, стоял Алдарик — наследный принц, его лучший друг и неизменный спутник во всех сомнительных предприятиях. Чуть дальше, у стола с закусками, ошивался Эйнар — наследник Северных земель, которого они втянули в свою авантюру. Эйнар был выше обоих, с пронзительно-голубыми глазами и вечно серьёзным выражением лица, которое сейчас, после нескольких бокалов, слегка поплыло, делая его похожим не на будущего герцога, а на обычного парня, дорвавшегося до выпивки. Юноши, представители великих домов, успели изрядно напиться.

— Смотри, — Алдарик толкнул Кассиана локтем и кивнул в сторону танцующих. — Видишь ту, в синем? Графиня Эллина. Говорят, у неё старикан муж на границе с орками, а она тут развлекается. Интересно, с кем?

— Вам-то что? — хмыкнул Кассиан, делая глоток. — Вы же принц. Вам по статусу положено на чужих жён не заглядываться. Да и старовата она для вас, ваше высочество.

— Я не заглядываюсь. Я анализирую. Это другое.

Эйнар, подошедший с тарелкой, полной каких-то закусок, фыркнул.

— Анализируете, как же. Просто признайте, что боитесь к ней подойти.

— Я?! Боюсь?! — возмутился Алдарик. — Да я… Да я просто не хочу её смущать! Она замужем, между прочим! И вообще, не обо мне речь! — Он снова ткнул пальцем в сторону танцующих, на этот раз указывая на другой конец зала. — Вон та. Видишь? В красном. Стоит у окна. Одна.

Кассиан проследил за его взглядом. И замер.

Девушка стояла у высокого стрельчатого окна, слегка отстранившись от толпы, словно весь этот шум и блеск были ей безразличны. Она была невысокой, стройной, с светлыми волосами, уложенными в простую, но изящную причёску. Никаких кричащих украшений, никакого чрезмерного декольте. Только алое платье, простое и строгое, которое сидело на ней так, будто было сшито самой Аурелией. Но дело было не в платье. Дело было в том, как она стояла — с прямой спиной, с чуть приподнятым подбородком, с таким выражением лица, будто всё происходящее вокруг было лишь надоедливым шумом, который она терпела исключительно из вежливости. Она смотрела в окно, на звёзды, и в её тёмных глазах отражался холодный серебряный свет.

— Кто это? — спросил Кассиан, не узнавая собственного голоса.

— Понятия не имею, — пожал плечами Алдарик. — Я думал, ты знаешь. Ты на неё смотришь так, будто она тебе должна денег. Иди узнай. Ты же у нас смелый. Сломал нос будущему королю, а к девушке подойти боишься?

— Я не боюсь, — машинально ответил Кассиан, уже отставляя бокал в сторону. — И хватит это припоминать!

— Ну так иди, великий ломатель королевских носов.

И он пошёл. Алкоголь приятно шумел в голове, притупляя осторожность и придавая смелости. Он пересёк зал, лавируя между танцующими парами, и остановился в нескольких шагах от неё. Девушка не обернулась. Она продолжала смотреть в окно, словно он был пустым местом.

— Добрый вечер, — произнёс Кассиан, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно. — Я Кассиан Флеймхарт, наследник Южного герцогства. Могу я узнать ваше имя?

Она медленно повернулась. Её глаза — тёмные, глубокие, — скользнули по его лицу, по его камзолу, по его чуть растрёпанным алым волосам. В этом взгляде не было ни интереса, ни любопытства, ни даже вежливого внимания. Только холодная, оценивающая насмешка. Так смотрят на безродного пса, который посмел ткнуться носом в хозяйский подол. Она ничего не сказала. Ни слова. Просто посмотрела на него и, развернувшись, молча ушла. Её платье мелькнуло в толпе и исчезло, растворилось среди других нарядов, а Кассиан остался стоять у окна, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он, наследник Южного герцогства, сын одного из самых могущественных людей Вестерии, только что получил самый унизительный отказ в своей жизни. Даже не отказ — его просто не удостоили ответом. Словно он был пустым местом. Словно его титул, его имя, его огонь — всё это было пылью под её ногами.

Он вернулся к колонне, где Алдарик и Эйнар уже давились от смеха.

— Ну что? — спросил принц, вытирая выступившие слёзы. — Как успехи?

— Она даже не назвала своего имени, — тупо произнёс Кассиан, всё ещё глядя в ту сторону, где исчезла незнакомка.

— Зато теперь у тебя есть цель! — хлопнул его по плечу Эйнар. — Найди её. Узнай, кто она. И докажи, что ты чего-то стоишь.

Кассиан ничего не ответил. Но в его голове уже закрутились шестерёнки. Кто она? Почему она так на него посмотрела? И почему, Тьма побери, этот взгляд задел его сильнее, чем все сегодняшние удары на тренировке вместе взятые? Он ещё не знал, что эта девушка станет его женой. Что она родит ему троих детей. Что она будет ждать его из каждого похода, стоя у окна — так же, как стояла сейчас. Что она станет его любовью, его опорой, его смыслом. Он не знал ничего этого. Он знал только одно: он должен узнать её имя. И он узнает. Чего бы это ни стоило.

Её звали Серафина. Дочь небогатого южного аристократа, гордая, острая на язык, не желавшая выходить замуж за «самовлюблённого павлина с гербом». Наследник Юга ухаживал за ней без малого три года. Не так, как ухаживали за другими — с подарками и серенадами. Он просто… был рядом. Приезжал в её поместье, когда мог. Говорил о пустяках — о погоде, о лошадях, о том, как прошла охота. Спрашивал её мнения — и слушал. Слушал так, как никто никогда не слушал. Однажды, когда её любимая собака потерялась в лесу, он трое суток прочёсывал чащу и вернулся — грязный, исцарапанный, уставший, но с щенком на руках.

— Ты сумасшедший, — сказала она, прижимая собаку к груди. В её глазах, впервые за всё время, не было ни насмешки, ни холода.

— Я обезумел уже давно, — ответил он, улыбнувшись. — Ещё в тот день, когда увидел тебя на балу.

Тогда она посмотрела на него иначе. Не как на безродного пса. Как на мужчину. Ещё через полгода она согласилась стать его женой. И на их свадьбе Алдарик, уже ставший королём, поднял тост: «За единственного человека, который смог приручить Южного Дракона!» Серафина улыбнулась — той самой улыбкой, которую Кассиан будет вспоминать в самых тёмных местах, в самые страшные минуты. И эта улыбка будет греть его, как огонь.

Двое орков бросились на него одновременно — один с топором, второй с палицей, усеянной осколками кости. Кассиан выбросил вперёд левую руку, и с его ладони сорвался поток пламени — ревущая стена жара, которая накрыла обоих. Они завопили, забились, превращаясь в живые факелы, и их крики были полны такой муки, что даже видавшие виды солдаты, сражавшиеся поодаль, на мгновение обернулись. Герцог не обернулся. Он уже шёл дальше. В прошлое.

Кассиан мерил шагами коридор уже третий час. Его сапоги стучали по каменным плитам родового замка Флеймхартов — размеренно, тяжело, бесконечно. Он то останавливался, припадая ухом к двери, за которой происходило что-то, чего он не мог контролировать, то снова начинал ходить, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас было бледным, а в янтарных глазах плескался страх — самый настоящий, животный страх, какого он не испытывал ни в одном бою. Его Серафина была там, за этой проклятой дверью, уже больше двенадцати часов.

— Да сядь ты уже, — не выдержал Алдарик, сидевший на деревянной скамье у стены. Король оказался в этой ситуации случайно, приехав проведать старого друга. — Ты скоро дыру в полу протрёшь. Всё будет хорошо. Она сильная.

— Ты не понимаешь, — отрывисто бросил Кассиан, не останавливаясь. — Она кричала. Я слышал. А потом замолчала. И теперь тихо. Почему тихо?! Почему так долго?!

— Потому что роды — это не турнир, — подал голос старый лекарь, высунувшийся из-за двери ровно на секунду. — Это долго. Особенно первые. Ждите. И меньше шума, господа. — И дверь снова захлопнулась.

Кассиан зарычал сквозь зубы и снова заходил по коридору. Ещё час. Потом ещё полчаса. Алдарик, видя состояние друга, молчал, не пытаясь больше шутить или отвлекать. Он просто был рядом — так же, как когда-то, много лет назад, когда они, избитые и окровавленные, лежали на песке тренировочного плаца. Наконец дверь открылась. На пороге стояла пожилая повитуха — уставшая, но с тёплой улыбкой на морщинистом лице.

— Поздравляю, лорд Флеймхарт. У вас сын. И жена. Оба живы. Но… были сложности. Мы едва не потеряли её. Если бы не мастерство лекарей и не её собственная воля… — Она покачала головой. — Но сейчас всё позади. Можете войти.

Кассиан не дослушал. Он шагнул в комнату, чувствуя, как подкашиваются ноги. В комнате пахло кровью и какими-то травами. Было полутемно — свечи почти догорели, — но он сразу увидел её. Серафина лежала на кровати, бледная, измученная, с тёмными кругами под глазами и мокрыми от пота волосами, прилипшими ко лбу. Она казалась меньше и слабее, чем обычно, но когда Серафина подняла на него глаза, в них по-прежнему горел тот самый огонёк — упрямый, насмешливый, живой.

— Ты похож на смерть, — прошептала она, и её губы тронула слабая улыбка. — Хуже меня. А ведь это я тут рожала.

Кассиан не ответил. Он просто опустился на колени рядом с кроватью, взял её руку — холодную, слабую — и прижался к ней губами. Он не мог говорить. В горле стоял комок, а глаза щипало от подступивших слёз.

— Я думал… — начал он и замолчал.

— Молчи. — Она погладила его по щеке. — Я здесь. И я никуда не денусь. А теперь посмотри на своего сына.

Только тут он заметил, что рядом с кроватью стоит колыбель. Герцог поднялся, сделал несколько шагов и заглянул внутрь. Там, завёрнутый в белоснежную ткань, лежал крошечный, сморщенный, краснолицый младенец. Его глаза были закрыты, а маленькие кулачки сжаты так, будто он уже готовился к своей первой битве. На голове ребёнка темнел лёгкий пушок — алый, с едва заметным золотистым отливом. Кассиан смотрел на него и не мог отвести взгляд. Это крошечное, хрупкое существо было его сыном. Его и Серафины. Маленький Дариус.

— Он… такой маленький, — прошептал Кассиан, не узнавая собственного голоса.

— Дети вообще маленькие, — слабо усмехнулась Серафина. — Ты что, ожидал, что он сразу родится с мечом в руке?

— Нет. Я…

Кассиан замолчал, потому что младенец вдруг открыл глаза. Они были янтарными. Как у него. Как у всех Флеймхартов. И в этих маленьких, ещё мутных глазах он увидел что-то, от чего сердце пропустило удар. Он осторожно, очень осторожно протянул руку и коснулся крошечных пальцев. Младенец схватился за его палец — сильно, неожиданно крепко для такого малыша.

— Привет, Дариус, — прошептал Кассиан, и его голос дрогнул. — Я твой папа…

Он не знал, понимает ли его этот крошечный человек. Но маленькие пальцы сжались чуть крепче. И Кассиан Флеймхарт, герцог Юга, воин, прошедший десятки битв, заплакал. Впервые за много лет. Слёзы катились по его щекам, падали на белую ткань, и он не стыдился их. Потому что эти слёзы были не от слабости. От любви.

Орчий шаман — старый, сгорбленный, с лицом, изрезанным ритуальными шрамами, и посохом, увитым костями и перьями стервятников, — вышел из-за груды камней и начал творить заклинание. Воздух вокруг него сгустился и потемнел. Запахло гнилью, палёной шерстью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как разлагающаяся плоть. Чёрная магия. Слабая, но всё ещё смертоносная. Кассиан не дал ему закончить. Он метнул в шамана сгусток огня — прямо с кончика меча, — и тот вспыхнул, как сухой кустарник. Его заклинание оборвалось на полуслове, превратившись в предсмертный вопль, и он рухнул, разбрасывая искры.

Аурелия над Южным герцогством стояла высоко, заливая внутренний двор родового замка Флеймхартов золотистым, почти осязаемым светом. Двор был вымощен светлым камнем, кое-где поросшим мхом, а по углам, в тени увитых плющом стен, прятались от жары двое стражников, лениво перебрасывавшихся костяными фигурками. В центре двора, там, где солнце палило сильнее всего, шёл бой.

Дариусу Флеймхарту было десять, и он сражался с целой армией. Его деревянный меч, подаренный отцом на прошлый день рождения, рассекал воздух с тихим, но многообещающим свистом, и каждый удар достигал цели. По невидимым врагам, по ножке старой скамьи, по бочке с водой, которая, к счастью, была пуста. Он кружился, уклонялся, наносил удары, не останавливаясь ни на секунду, и вокруг него уже мысленно лежала гора поверженных орков, гоблинов и прочей нечисти. Его алые волосы, унаследованные от отца, растрепались, щёки раскраснелись, а янтарные глаза горели тем самым огнём, что дремал в крови Флеймхартов.

На низкой каменной скамье, подобрав под себя ноги и обхватив руками колени, сидела Вирена. Ей было четыре. Она была маленькой, светловолосой — в мать, — с огромными, серьёзными не по годам глазами, которые сейчас, не отрываясь, следили за каждым движением брата. В руках она держала тряпичную куклу, про которую уже давно забыла — настолько её завораживал этот танец с мечом. Дариус был её героем. Она ещё не понимала, что такое «орки» и «гоблины», но точно знала: когда брат размахивает деревяшкой и орёт, это самое интересное зрелище на свете.

— Я — Дариус Флеймхарт! — звонко кричал мальчик, обрушивая меч на воображаемого врага. — И я не знаю пощады! Сдавайтесь, орки! Сдавайтесь, или я вас всех порублю в капусту!

Вирена захлопала в ладоши. Её кукла упала на землю, но она этого даже не заметила.

— Дави! — крикнула она, ещё не умея выговаривать его имя полностью. — Смелть олкам!

— Я Дариус! — обернулся он к ней, на мгновение забыв о битве. — Да-ри-ус!

— Да-ви-ус! — старательно повторила она и снова захлопала. — Дави олков, Давиус!

Он улыбнулся — широко, открыто, совсем как отец, — и уже собирался броситься в новую атаку на воображаемую орду, когда из-за колонны, бесшумной тенью, выскользнула высокая фигура. Кассиан Флеймхарт, герцог Юга, подкрался к дочери с ловкостью, которой позавидовал бы любой разведчик. Его янтарные глаза горели азартом, а на губах играла та самая улыбка, которую Серафина называла «улыбкой мальчишки, задумавшего шалость». Он подхватил Вирену на руки, подбросил в воздух и, прижав к груди, прорычал нарочито грубым голосом:

— Гр-р-р! Я злой король орков! И я похищаю принцессу Вирену!

Вирена взвизгнула от восторга и залилась смехом. Её светлые волосы разметались по плечам отца, а маленькие ручки вцепились в его плащ.

— Папа! Папа-олк! Ой, мамочки-и-и! Оё-ёй! — захлёбывалась она смехом, пока Кассиан, удерживая её одной рукой, пятясь, делал вид, что убегает с добычей.

Дариус замер на месте. Его деревянный меч дрогнул в руке. Лицо, только что сиявшее победной улыбкой, стало серьёзным — таким серьёзным, каким оно никогда не выглядело в десять лет. Он сжал рукоять обеими руками, встал в стойку — почти правильную, ту самую, которой учил его отец, — и с боевым кличем, достойным самого великого воина, бросился в атаку.

— А ну верни сестру, поганый орк! — заорал он, размахивая мечом. — Я — Дариус Флеймхарт, и я не отдам её без боя! Сдохни, орчья морда!

Кассиан, всё ещё пятясь, изобразил испуганный орчий хрип и прикрылся дочерью, как щитом.

— О нет! Маленький воин! Я боюсь! Не бей меня!

Вирена, всё ещё смеясь, колотила отца по плечу крошечными кулачками:

— Папа, папа, отпусти! Давиус тебя побьёт! Он сильный! Он Фелмхалт!

— И я Флеймхарт! — прорычал Кассиан, но уже своим голосом, и, сделав вид, что споткнулся, рухнул на траву, увлекая дочь за собой. Вирена с хохотом покатилась по мягкой зелени, а Дариус, не сбавляя скорости, налетел на отца и врезал ему деревянным мечом по плечу — сильно, от души, как учили.

— Получай! Получай! И ещё раз получай! — приговаривал он, и каждый удар сопровождался победным выкриком.

Кассиан, лёжа на траве, поднял руки в притворном поражении.

— Всё, всё, сдаюсь! Маленький воин победил злого орка! Принцесса спасена! — Он раскрыл объятия, и оба ребёнка с радостными криками рухнули на него — Вирена, всё ещё смеясь, Дариус, тяжело дыша, но с горящими от гордости глазами.

— Я же говорил, — произнёс мальчик, усаживаясь на груди отца, как на троне, — Флеймхарты не сдаются. Ты сам учил!

Кассиан, глядя на него снизу вверх, улыбнулся — тепло, открыто, с той самой отцовской гордостью, которую он поклялся дарить своим детям, потому что сам в детстве не получал такой никогда.

— Верно, сын. Флеймхарты не сдаются. Никогда.

Вирена, пристроившаяся у отца под боком, подняла свою забытую куклу и строго сказала:

— Я тоже Фелмхалт. Я тоже не сдаюсь!

Кассиан рассмеялся и прижал обоих к себе.

— Знаю, звёздочка. Знаю.

Шестеро орков окружили Кассиана. Они надвигались медленно, рыча и скаля жёлтые клыки, и их маленькие, глубоко посаженные глаза горели ненавистью. Их серые тела, покрытые боевыми татуировками — узорами, обозначавшими число убитых врагов, — лоснились от пота, смешанного с кровью. От них разило смертью, грязью и тем особым, звериным запахом, который бывает только у хищников, питающихся падалью. Кассиан встал в центре, сжимая меч, и медленно повернулся, оценивая расстояние. Они напали разом — и разом умерли. Огненная волна, сорвавшаяся с его клинка, прошла по кругу, и шестеро орков превратились в шесть горящих факелов. Воняло палёной плотью и серой. Кассиан, тяжело дыша, опустил меч и на мгновение закрыл глаза. Ему нужно было вспомнить ещё кое-что. Самое тёплое. Самую большую гордость.

Кассиан стоял в первом ряду. Его парадный камзол — алое с золотом, цвета дома Флеймхарт, — сиял в свете сотен магических светильников, что освещали главный зал королевского дворца. Рядом с ним, положив ладонь на его сгиб локтя, стояла Серафина — стройная, спокойная, с той самой сдержанной улыбкой, которую он полюбил когда-то на балу. Чуть впереди, вытянув шею и приподнявшись на цыпочки, чтобы лучше видеть, стояла девятилетняя Вирена. Её глаза сияли от гордости, а пальцы то и дело теребили край парадного платья — ей не терпелось увидеть брата. А на руках у Кассиана, прижавшись к его груди и ничего не понимая в происходящем, сидела маленькая Эмбер. Ей было всего три. Она держала в пухлых пальчиках какую-то тряпичную зверушку и время от времени тыкала ею в отцовский подбородок, требуя внимания. Кассиан, не глядя, целовал её в макушку, и она затихала на несколько минут.

Зал был полон. Здесь собрались представители всех четырёх герцогств, высшие чины Церкви, рыцари, лорды, леди, дипломаты. Король Алдарик III восседал на троне, и его лицо, обычно суровое, сейчас смягчала лёгкая, едва заметная улыбка — он знал, что сегодня королевство получает новых защитников, и среди них — сын его лучшего друга.

Церемония была долгой и торжественной. Придворный маг, высокий и худощавый, с длинными чёрными волосами, выходил в центр зала и возлагал руки на плечи каждого кандидата. Кассиан немного слышал об этом маге — его звали Рейвен, и о нём ходили самые разные слухи, далеко не положительные. Но сейчас, глядя на него, Кассиан не видел ни чудовища, ни древнего старца. Перед ним стоял парень лет шестнадцати-семнадцати на вид — высокий, худощавый, с длинными чёрными волосами и странными, красными глазами, в которых читалась вековая скука. Кассиан знал, почему Рейвен выглядит так молодо: маги такого уровня предпочитали поддерживать подростковый облик. Это экономило уйму магической энергии: взрослое тело требовало постоянных затрат на поддержание мышц, костей, всех этих сложных систем, в то время как тело подростка было проще, пластичнее, требовало меньше ресурсов.

Когда настала очередь Дариуса, Кассиан почувствовал, как Серафина сжала его локоть. Он накрыл её руку своей и легонько сжал в ответ, продолжая держать дочь.

Дариус вышел вперёд. Четырнадцать лет. Его алые волосы, как у отца, были аккуратно причёсаны, но одна прядь всё равно торчала в сторону, придавая ему слегка взъерошенный вид. Он был высок для своего возраста, но ещё по-мальчишески угловат, и его парадный белый камзол сидел на нём чуть мешковато — обещали, что к совершеннолетию перешьют. Он опустился на одно колено перед королём и придворным магом, и его лицо, которое он изо всех сил старался держать серьёзным, чуть подрагивало от волнения.

Рейвен шагнул к нему. Положил ладони на плечи мальчика. Закрыл глаза.

Никто не знал, что именно происходит в этот момент между кандидатом и магом. Кассиан проходил эту церемонию когда-то, но почти ничего не помнил. Осталось только ощущение огня, но не того, что сжигает, а того, что разливается по венам тёплой, живительной силой. Дариус вздрогнул, но не от боли — от неожиданности. Его спина выпрямилась, плечи расправились, и на мгновение Кассиану показалось, что янтарные глаза сына вспыхнули тем самым огнём, что дремал в крови Флеймхартов. Только ярче. Только сильнее.

Церемония закончилась. Дариус поднялся с колена — уже не мальчик. Святой рыцарь. Защитник королевства. Вирена, не выдержав, захлопала в ладоши, и кто-то из толпы поддержал её — сначала тихо, потом громче, и вот уже весь зал аплодировал.

Кассиан не хлопал. Он просто смотрел на сына. И чувствовал, как в груди разливается гордость — та самая, которую он когда-то поклялся дарить своим детям, потому что сам в детстве не получал такой никогда.

Позже, когда официальная часть закончилась и гости разбрелись по дворцу, Кассиан заметил в коридоре любопытную сцену. Дариус и Рейвен стояли друг напротив друга. Четырнадцатилетний мальчик, только что получивший титул святого рыцаря, и маг, выглядевший как шестнадцатилетний подросток, но чей взгляд был старше самого королевства. Они смотрели друг на друга с нескрываемой взаимной неприязнью. Дариус — исподлобья, с вызовом, сжимая кулаки. Рейвен — скрестив руки на груди, с лёгкой, насмешливой улыбкой на юных губах. Они о чём-то говорили, и, судя по тому, как покраснели уши Дариуса, разговор был не из приятных. Кассиан не стал вмешиваться. Он знал своего сына. И, кажется, начинал узнавать этого странного мага. Они невзлюбили друг друга с первого взгляда — это было очевидно. Но Кассиан, проживший достаточно, чтобы понимать мужскую дружбу, знал: иногда именно из такой неприязни рождается самая крепкая связь.

Он прижал к себе засыпающую Эмбер, взял за руку Вирену и, обменявшись тёплым взглядом с Серафиной, повёл свою семью прочь из дворца. А в голове у него вертелась мысль: «Ты справился, сын. Ты стал тем, кем я мечтал тебя видеть. И я горжусь тобой. Так же, как мой отец никогда не гордился мной».

Глава 10. Часть 2. Южный Дракон: Пепел

Бой шёл уже несколько часов.

Воздух над лагерем стал густым. Вязким. Будто сама Тьма сгустилась над полем боя, мешая дышать. Он был пропитан смрадом горелой плоти и железным привкусом крови, который, казалось, въелся в язык и нёбо. Дым от горящих палаток застилал небо, превращая утренний свет в мутный, багровый полумрак. Где-то слева, за стеной этого дыма, ещё слышались крики раненых и ржание обезумевших лошадей, но с каждым мгновением они становились тише, словно сама жизнь утекала из лагеря.

Кассиан стоял в центре строя, переводя дыхание. Его алые волосы прилипли ко лбу. По лицу, смешиваясь с копотью, стекала кровь из рассечённой скулы. Доспехи на плечах и груди покрылись глубокими вмятинами, в которых запеклась чужая и своя кровь. Каждый вдох отдавался болью в избитых рёбрах, а пальцы, сжимающие рукоять фамильного меча, дрожали от перенапряжения. Но спина оставалась прямой. Он не имел права упасть. Не сейчас.

Справа от него, прикрывая командира, стоял Хорв. Огромный, медведеподобный, он возвышался над остальными бойцами, словно ожившая скала. В руках он сжимал тяжёлую, усеянную зазубринами палицу — оружие, которым он орудовал с той же лёгкостью, с какой обычный человек орудует ножом. Рядом с Хорвом, прикрывая левый фланг, стояли пятеро Святых Рыцарей. Они были изранены не меньше своего командира, но держали строй с той мрачной, несокрушимой решимостью, что свойственна лишь элите. Их белые плащи с золотым драконом превратились в грязные, окровавленные лохмотья.

— Держать строй! — прогремел Кассиан, и его голос перекрыл шум битвы, словно удар грома. — Ни шагу назад!

Пламя на его клинке взревело, подпитываемое яростью. Орки накатывали волнами, захлёбываясь собственной кровью, но герцог не отступал. Он принимал удары на меч, уводил их в сторону, рубил в ответ — коротко, точно, без единого лишнего движения. Каждый его выпад достигал цели, и вокруг него уже образовался вал из дымящихся тел.

Очередная волна накатила из дыма — и Кассиан выбросил вперёд левую руку. С ладони сорвался поток пламени, ревущий, ослепительный, и первые ряды наступающих захлебнулись в огне. Орки падали, корчась и воя, превращаясь в живые факелы. Но на их место, перешагивая через горящие трупы, уже лезли новые. Они пёрли напролом, словно сама Тьма гнала их вперёд, и их было слишком много.

Ветер с востока не утихал ни на минуту. Он нёс с собой запах сухой пыли и гари. Говорили, что он забирает души павших, что в его завываниях можно услышать голоса тех, кто остался на этой границе за последнюю тысячу лет — воинов, просивших воды перед смертью, матерей, звавших сыновей, детей, так и не ставших взрослыми. И сейчас, ранним утром, когда временный лагерь только просыпался, а воины проверяли оружие и шептали молитвы, ветер действительно выл — низко, протяжно, словно сам оплакивал тех, кому не суждено было дожить до заката.

Но Кассиан не слышал его. Он стоял поодаль, глядя на трёх человек у костра, и по его губам скользила едва заметная, тёплая улыбка. Ему нравилось наблюдать за ними вот так, со стороны. За тем, как они шутят, спорят, подкалывают друг друга. Эти люди были его гордостью. Его второй семьёй.

— Слышишь? — прошептал Оллан, сжимая в пальцах походный амулет. — Снова кто-то зовёт.

— Заткнись и точи копьё, — беззлобно бросил Дядюшка Бриг, не отрываясь от своего меча. — Хотя, ветер и вправду сегодня воет громче обычного. У меня из-за него суставы крутит. Плохой знак.

— Для орков плохой, — отрезал Томас, застёгивая перевязь. — Мы им покажем, где эльфы зимуют!

Оллан ещё раз сжал амулет и убрал его под рубаху. Амулет был простым — кожаный мешочек на шнурке, — но парень верил в него с тем отчаянием, с каким верят только те, кто ещё ни разу не был в настоящем бою. Он снова взялся за копьё. Пальцы дрожали, и он злился на себя за эту дрожь. Семнадцать лет — а он всё ещё выглядел как мальчишка: нескладный, угловатый, с вечно взъерошенными русыми волосами, которые торчали во все стороны, сколько бы он их ни приглаживал. Доспех сидел на нём чуть мешковато — выдали не по размеру, а подгонять было некогда. Из-за этого Оллан напоминал воробья, нарядившегося в орлиные перья.

— Дядь Бриг, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — а ты свой первый бой помнишь?

Бриг, не поднимая головы, провёл точильным камнем по лезвию. Меч был старый, с выщербленной гардой, но ухоженный — так ухаживают только за тем, что спасало жизнь не раз. Сам Бриг был под стать мечу: седой, жилистый, с обветренным до дублёной кожи лицом, которое, казалось, помнило все ветра с востока. Длинные седые усы свисали ниже подбородка, придавая ему сходство со старым моржом. Ему перевалило за пятьдесят, но двигался он с неторопливой, уверенной силой человека, который давно уже ничего никому не доказывает.

— Помню. Мне было шестнадцать. Я наделал в штаны от страха ещё до того, как враг показался на горизонте. А когда показался — обмочился второй раз. Но дрался. И понял: страх — это не слабость. Слабость — это когда ты позволяешь страху остановить тебя.

Оллан хотел спросить что-то ещё, но Томас, до этого молча застёгивавший перевязь, вдруг хлопнул его по плечу так, что мальчишка пошатнулся. От рыжебородого пекаря, казалось, всегда пахло мукой, даже сейчас, посреди военного лагеря. Он был коренастым и круглолицым, с вечно обветренными щеками, усыпанными россыпью веснушек, и широкой улыбкой, которая почти никогда не сходила с его лица. Рыжая борода, предмет его особой гордости, была расчёсана на прямой пробор — он приводил её в порядок каждое утро, даже если ночевал в окопе.

— Не дрейфь, парень. Вот скажи, ты лепёшки любишь?

— Люблю, — растерянно ответил Оллан.

— Вот и славно. Когда всё закончится, моя Марта напечёт нам целую гору. Она, знаешь ли, лучший пекарь к югу от Тарнаса. Правда, лепёшки у неё получаются такими, что хоть гвозди забивай, — он подмигнул, — но это пока я ей новую печь не построил. С нормальной печью она таких булок наделает — пальчики оближешь. Так что, парень, у тебя есть личная причина выжить: попробовать булки моей Марты. Понял?

Оллан невольно улыбнулся. Бриг хмыкнул в усы. Томас, довольный произведённым эффектом, закинул щит за спину и поднялся.

— Ладно, хорош рассиживаться. Пора выдвигаться. А ты, Оллан, держись ближе к лорду. Он тебя в обиду не даст.

— Это точно, — раздалось у них за спиной.

Все трое обернулись. Кассиан стоял в нескольких шагах, застёгивая перчатку. Судя по выражению лица, он слышал достаточно, чтобы понять: разговор был не о тактике и не о погоде. Оллан мгновенно вытянулся, выпустив амулет из пальцев, Томас осёкся на полуслове, и только Бриг, не торопясь, отложил точильный камень и поднялся, как человек, который за тридцать лет привык, что командир появляется бесшумно.

— Я не в обиду, — продолжил Кассиан, переводя взгляд на Оллана. — Но если ты не перестанешь терзать свой амулет, он развалится раньше, чем ты встретишь первого орка.

Оллан открыл рот, закрыл и спрятал амулет под рубаху. Томас ухмыльнулся, а Бриг удовлетворённо хмыкнул в усы.

— Томас, Бриг — со мной, — коротко бросил Кассиан, разворачиваясь. — Оллан, ты тоже. Пора.

Очередная волна орков отхлынула, оставив после себя груды тел. Кассиан вытер клинок о край плаща — медленно, тщательно, как делал сотни раз до этого. Руки дрожали от перенапряжения. В висках стучало. Он обвёл взглядом лагерь. Строй пока держался, но какой ценой? Палатки горели по всему периметру, частокол был проломлен в трёх местах, а из шестерых Святых Рыцарей в строю оставалось всего два, не считая Хорва. Орки не отступали. Они просто перегруппировывались для новой, решающей атаки. Кассиан видел, как на холме, за пределами лагеря, снова собираются их ряды. Он знал: ещё одна такая волна — и его люди не выстоят.

— Активировать порталы! — рявкнул он, перекрывая шум. — Южный и северный! Сейчас же!

Двое Святых Рыцарей, хранители свитков, не колеблясь ни секунды, сорвали восковые печати. В центре лагеря расцвела ослепительная вспышка — мягкая, золотистая, словно кусочек самой Аурелии упал на землю. Она развернулась в высокую, в два человеческих роста, арку, внутри которой клубился светящийся туман. Из портала начали выходить люди. Первым выскочил Гаррет с двумя своими лучшими стрелками, за ними — близнецы Ран и Дан.

Второй портал, северный, открылся на другом конце лагеря. Томас, сжимая меч, выскочил первым, за ним — Дядюшка Бриг.

Один из резервистов, молодой парень, едва ли старше Оллана, следом шагнул в портал. Он уже занёс ногу, уже перенёс вес тела — и в этот миг портал захлопнулся. Вспышка погасла, оставив после себя лишь запах грозы и крови. Нижняя половина тела упала на землю с влажным, тошнотворным шлепком. Верхняя, с ещё живыми, расширенными от ужаса глазами, рухнула сверху. Кровь хлынула на утоптанную землю, мгновенно впитываясь в пыль. Солдат попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только кровавый пузырь.

Кассиан не увидел их самих. Он увидел, как от далёкого, изрытого оврагами холма, где засели вражеские колдуны, отделились и полетели вниз пять чёрных, блестящих щупалец. Эти сгустки тёмной энергии, сотканные из той же субстанции, что и сам страх, устремились к порталам. Они обвились вокруг сияющих арок, сжали их, словно удавы, и разом выпили весь свет. Золотистое сияние погасло, оставив после себя лишь хлопья пепла и запах грозы.

Сразу после этого с холма сорвалась багровая волна. Она прокатилась по рядам орков, и там, где она проходила, твари начинали меняться. Их глаза наливались кровью, мышцы вздувались, разрывая старые шрамы. Из глоток вырывался не просто рёв — вой, полный такой ярости, что даже земля дрожала. Орки впадали в боевое безумие.

В командирском шатре было душно, несмотря на ранний час. Снаружи, не переставая, завывал ветер, и от его порывов ткань шатра ходила ходуном, а где-то под потолком назойливо позвязгивал незакреплённый крючок для светильника. Кассиан, уперев руки в край походного стола, разглядывал карту, которая уже начала протираться на сгибах от бесконечных свёртываний и развёртываний. Свечи оплывали, роняя капли воска на дерево, но он не замечал этого — все его мысли были там, на востоке, где по донесениям разведчиков орки жгли костры вдоль всей линии границы.

Этот лагерь был временным — перевалочный пункт перед рокировкой. Здесь армия собиралась в последний раз перед тем, как рассредоточиться вдоль границы, занимая назначенные сектора. Каждый командир уже знал свой участок. Оставалось лишь проговорить последние детали. Первыми к столу подошли Томас и Бриг. Оллан, как и положено оруженосцу, встал у входа.

— Северный лагерь, — произнёс Кассиан, проводя пальцем по карте, и голос его звучал ровно и весомо, как у человека, который давно уже всё решил и теперь лишь проговаривает вслух то, что просчитал за долгие часы ночных бдений. — Ты, Томас, примешь командование дозорами. Выдвигаешься немедленно. Твоя задача — скрытное наблюдение за передвижениями орков. В бой не вступать. Заметил движение — доложил. И пусть твои люди запомнят: дисциплина в лагере — всё равно что вера в Богиню, обязана быть не то что в каждой голове, а в каждом сердце.

Томас, обычно улыбчивый и бесшабашный, на этот раз был серьёзен. Он коротко кивнул и расправил плечи, словно уже принимал на себя невидимый груз ответственности.

— Понял, лорд. Дозоры, наблюдение. Всё исполню.

Кассиан перевёл взгляд на Брига, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту — ту самую, которую он позволял себе лишь с самыми старыми и верными соратниками.

— Ты, Бриг, поможешь ему с резервом. Молодые горячие, чуть что — лезут в драку. Мне нужно, чтобы ты держал их на коротком поводке. Ты старше всех здесь, и твой опыт дороже сотни мечей. И если твои суставы опять разгуляются — к лекарю, без разговоров. Это приказ.

Бриг степенно кивнул, и в его выцветших глазах читалось понимание. За тридцать лет службы он привык, что от командирского глаза ничто не ускользает, даже старые раны, которые ноют перед дождём.

— Присмотрю, — коротко ответил он и покосился на Томаса. — И за лагерем, и за этим. Чтоб не натворил глупостей.

Отпустив обоих коротким кивком, Кассиан выпрямился. Полог шатра откинулся, впуская внутрь порыв ветра, и следом за ним вошли те, кто пока оставался при герцоге.

Первым вошёл — Хорв. Командир тяжёлой пехоты, правая рука Кассиана и его личный телохранитель. Он протиснулся в проход боком — для его габаритов любой шатёр был тесноват. Огромный, медведеподобный, с ручищами, способными переломить древко копья, как щепку, он двигался с неожиданной для такой массы осторожностью, словно боялся что-то задеть. Встав у центрального опорного столба и скрестив руки на груди, он, казалось, занял собой половину шатра. Говорил Хорв редко, а если и открывал рот, то чаще всего чтобы спросить что-то до смешного простое или, наоборот, ляпнуть такое, от чего у всех вокруг теплело на сердце.

Следом вошёл Гаррет. Командир лучников. Двигался он бесшумно, как лесной кот, и так же плавно, словно не шёл, а перетекал с места на место. Его прищуренные глаза обежали карту, выхватывая детали, которые другие бы не заметили. Гаррет был молчалив, но не мрачен — просто не тратил слов попусту. Если кто-то из молодых не мог уснуть перед боем, он молча садился рядом и замирал, глядя на звёзды. Он ничего не говорил, ничего не обещал, но от одного его присутствия тревога отступала. Может, дело было в том, как спокойно он дышал. Может, в том, что рядом с ним даже ночь перед битвой казалась самой обычной ночью.

Последними вошли близнецы — Ран и Дан. Командиры фланговых патрулей. Оба светловолосые, синеглазые, с одинаковыми шрамами на подбородках, полученными в детстве при попытке оседлать соседского козла. Различить их можно было только по манере говорить: Ран тараторил взахлёб, проглатывая окончания, а Дан растягивал слова с такой ленцой, будто у него в запасе была вечность. В бою они двигались как единое целое, прикрывая друг другу спины с той молчаливой, отточенной слаженностью, которая приходит только после многих лет совместных тренировок. Сейчас оба вытянулись у стола, ожидая приказа, но даже в этом напряжённом ожидании чувствовалась их привычка стоять плечом к плечу.

Оллан, всё это время стоявший у входа, посторонился, пропуская старших, и снова замер, сжимая в руках копьё. Ему, оруженосцу, пока не полагалось голоса на военных советах, но пропустить такое он не мог — слишком уж хотелось понять, что за план зреет в голове герцога.

— Мы выступаем через час, — произнёс Кассиан, обводя их взглядом. — Идём на восток, к границе. Там разобьём основной лагерь. Как только прибудем на место, проведём разведку: я, Гаррет, близнецы и Оллан. Хорв, ты остаёшься с основными силами. Как только вернёмся, Гаррет и близнецы уходят на юг, к своим секторам. Томас и Бриг уже выдвинулись на север. Всем занять позиции к закату.

Вопросов не было. Близнецы переглянулись — Ран едва заметно кивнул, и Дан ответил ему таким же коротким, почти зеркальным движением. За годы службы они научились понимать друг друга без слов, и сейчас этот безмолвный обмен означал одно: «Наконец-то дело». Гаррет, всё так же молча, провёл большим пальцем по тетиве, проверяя натяжение. Этот жест заменял ему и кивок, и подпись под приказом. Хорв, напротив, чуть нахмурился — он не любил оставаться в стороне, когда другие уходят в разведку, — но возражать не стал. Если герцог решил, что так нужно, значит, так нужно.

Оллан же стоял, боясь дышать. Его берут в разведку. С самим герцогом. Он сжал древко копья так, что побелели костяшки, и постарался придать лицу выражение спокойной готовности. Получилось не очень.

— И помните, от вас зависит, будут ли наши матери, жёны, сёстры и дети спать спокойно следующие несколько лет, — спокойно проговорил Кассиан, обводя присутствующих взглядом. — Свободны.

Офицеры потянулись к выходу. Хорв выбрался первым, всё так же протискиваясь боком. Сразу за ним юркнули Ран и Дан, подтрунивая над его габаритами. Гаррет, бросив взгляд на герцога, подхватил Оллана под локоть и повёл к выходу, приговаривая что-то про «научу стрелять из лука». Полог опустился. Кассиан остался один.

Кассиан рвал их на части. Его пылающий клинок рассекал воздух и плоть, оставляя в дыму огненные полосы. Орки, разогнанные багровой волной, скалились, рычали. Их налитые кровью глаза горели безумием. Но они не бросались на него, как прежде. Они уклонялись, пригибались, отскакивали в стороны. Его меч проходил в ладони от их морд. Однако, вместо того чтобы контратаковать, они просто уходили с линии удара. Воздух вокруг стал вязким. Каждый вдох будто наполнял лёгкие не кислородом, а горячей смолой, продирая горло гарью.

Их туши смыкались за его спиной. Кассиан ощущал это кожей. Звуки боя становились всё глуше, словно он проваливался в яму, уши закладывало от гула крови. Он резал одного — двое вставали по бокам, заслоняя обзор на происходящее вокруг. Каждый взмах клинка давался всё тяжелее, мышцы наливались свинцом, но он не мог остановиться. Он швырял в них огонь — они принимали пламя на свои тела. И горели молча, без воплей. Их морды, уже объятые пламенем, искажала странная, безмолвная ухмылка, пока за их спинами смыкался новый ряд. Ему не давали прорваться. Его отрезали.

Драконий дар, копившийся в груди, наконец, нашёл выход. Гортанный, почти звериный рык вырвался из горла герцога. С ладони сорвался целый шквал пламени. Ревущий. Ослепительный. Тот, от которого воздух пошёл волнами, а земля под ногами плавилась. Орки вокруг него, те, что посмели встать на пути, отлетели в стороны, как сухие листья. Их тела разрывало на куски, а то, что осталось, мгновенно обратилось в пепел. И тогда, он увидел. И тогда, время для Кассиана, вдруг замерло.

Палица врезалась в плечо Томаса, ломая кости с тошнотворным хрустом. Он видел его ослепительную боль. Он практически её чувствовал на своей шкуре. Рыжеволосый отлетел в сторону, — прямо на другого орка, который уже ждал его с занесённой секирой, — врезаясь спиной в выставленное ребром оружие. Его тело разрезало пополам. Ровно посередине, там, где заканчивался торс. Верхняя половина, будто по инерции пыталась подняться, оперевшись на руки, но в то же мгновение упала лицом в сухую землю.

Одновременно с этим, Бриг, не уследив за спиной, лишился головы. Быстро. Тихо. Его тело простояло ещё секунду, а затем рухнуло на колени, замерев навсегда. Орк, снёсший голову старому офицеру, поднял её вверх за седые волосы, закрывая приближающуюся к горизонту Аурелию, и замер. Он не издал ни звука. Только безмолвная ухмылка растянула его свиное рыло, когда он отшвырнул голову прочь, словно мусор.

Кассиан смотрел на них. На мальчишку, что так и не стал воином. На гиганта, что так и не вернулся к своей тройне. Они были мертвы. Все. Орки, всё так же молча скалясь в своей жуткой ухмылке, снова смыкали ряды, но теперь в их движении не было даже намёка на атаку. Они просто стояли, словно ожидая чего-то. И тогда внутри, под толщей грязи, пота и крови, его пронзило ледяное осознание. Холодная, как смерть, мысль. Он — цель. Не Томас, не Бриг, не Оллан, не Хорв. Они. Сейчас. Там, за этой стеной, ещё сражались Гаррет и близнецы. Те, кто пробился к нему из южного портала. И они были следующими.

Время ещё не возобновило свой бег, когда тишину разорвал крик. Тонкий, пронзительный, полный ужаса и первобытного страха. Так кричат не воины. Так кричат дети, когда кошмар, ставший явью, обретает клыки и когти и тянется к горлу. Звук пронзил гул битвы. Ударил под рёбра, заставляя сердце Кассиана пропустить удар. Он не узнал этот голос сразу. На мгновение перед его глазами встала Серафина, крепко прижимающая к себе плачущих дочерей. Но крик принадлежал не им. Оллан.

Кассиан развернулся всем телом, ещё не понимая, где находится мальчишка, но уже догадываясь, что опоздал. Орки, те, что секунду назад смыкались за его спиной, расступились ровно настолько, чтобы он увидел. Словно приглашали посмотреть. Словно давали понять: ты ничего не изменишь. Их туши были стеной, и в этой стене открыли окно, ведущее в преисподнюю.

Оллан стоял на коленях в нескольких десятках шагов от него. Его копьё валялось в грязи, переломленное пополам. Правая рука, отсечённая по локоть, лежала отдельно, и кровь всё ещё хлестала из культи, заливая землю. Он попытался подняться, упираясь оставшейся рукой в грязь, но матёрый орк, нависший над ним, уже занёс топор. Оллан поднял голову. Он успел увидеть своего командира. Их взгляды встретились. В глазах мальчишки не было ни боли, ни страха — только бесконечное, недоумённое удивление. Он не понимал. Он ведь убил своего первого орка только вчера. Он был воином. Командир похвалил его. Кассиан рванулся к мальчишке, но тело мужчины, измотанное и отравленное усталостью, двигалось слишком медленно. Топор опустился с мерзким хлюпающим звуком, впиваясь в плоть ребёнка. Рассекая его наискось, от плеча до низа живота. Оллан, самый младший, тот самый парнишка, что ещё вчера стоял над телом первого убитого им врага, — упал лицом в грязь.

Низкий, утробный рёв Хорва разорвал тишину. Телохранитель герцога стоял в десяти шагах левее, окружённый телами врагов. Его палица всё ещё описывала смертоносные дуги, круша кости и разрывая плоть. Из его спины, пробив доспех, торчали три копья. Он шагнул вперёд, ломая хребет очередному орку. Колено подогнулось. Следующий орк не стал ждать, пока воин поднимется. Он вонзил ему копьё в бок. Хорв взревел, развернулся всем корпусом, не обращая внимания на древки, торчащие из его плоти. Одним ударом палицы размозжил нападавшему голову.

Третий орк зашёл сзади. Вогнал Хорву копьё под лопатку. Глубже, чем остальные. Телохранитель пошатнулся. Кровь хлестала из ран, заливая землю под ногами, а он всё ещё дрался. Палица выпала из ослабевших пальцев, и тогда он пустил в ход кулаки, ломая оркам кости и хребты. Они насаживали его на копья, как крупное животное на вертел. Но даже пронзённый насквозь, он продолжал рычать и тянуть к ним свои огромные ручищи. Последний орк, тот, что вогнал ему копьё в живот, приблизился слишком близко. Хорв сомкнул пальцы на его горле и сжал. Хрустнули позвонки. Глаза твари закатились. А потом, медленно, тяжело, словно вековая скала, он начал оседать. Древки копий не давали ему упасть, и он сползал по ним, оставляя на грубой древесине кровавые полосы, пока, наконец, не рухнул на колени, уткнувшись лицом в землю. Его огромная ладонь, даже мёртвая, сжимала горло поверженного врага.

Кассиан смотрел на них. На мальчишку, что так и не стал воином. На гиганта, что так и не вернулся к своей тройне. Они были мертвы. Все. Орки, всё так же молча скалясь в своей жуткой ухмылке, снова смыкали ряды, но теперь в их движении не было даже намёка на атаку. Они просто стояли, словно ожидая чего-то. И тогда внутри, под толщей грязи, пота и крови, его пронзило ледяное осознание. Холодная, как смерть, мысль. Он — цель. Не Томас, не Бриг, не Оллан, не Хорв. Они. Сейчас. Там, за этой стеной, ещё сражались Гаррет и близнецы. Те, кто пробился к нему из южного портала. И они были следующими.

Временный лагерь остался позади. Армия Кассиана — двести пятьдесят южан и двадцать святых рыцарей — вытянулась в походную колонну и двинулась на восток вдоль линии пограничных холмов. Ветер, терзавший шатёр с самого утра, на открытой местности стал злее: он швырял в лицо колючую пыль и заставлял лошадей прядать ушами. До места, где предстояло разбить основной лагерь, оставалось около суток пути. А уже оттуда, после короткой передышки, Кассиан с несколькими офицерами уйдёт в разведку. Пока же они просто ехали — длинная вереница всадников и пехоты, растянувшаяся по тракту на пол-лиги.

Кассиан ехал впереди на своём гнедом жеребце. Оллан, трусивший рядом на низкорослой мохнатой лошадке, то и дело бросал взгляды на восток. Он всё ещё нервничал, хотя после утреннего разговора с Бригом страх немного отступил. Но любопытство — нет. Оно зудело где-то под рёбрами, как назойливая муха, и сколько Оллан ни пытался выглядеть спокойным и бывалым, вопросы рвались наружу сами собой. Аурелия поднялась уже высоко, заливая поля бледным золотом, ветер трепал конские гривы, пахло сухой травой и пылью, и вся эта мирная картина так не вязалась с тем, что ждало их впереди, что Оллану вдруг отчаянно захотелось заполнить тишину хоть чем-то.

— Лорд Флеймхарт, — спросил он, когда они проезжали мимо скошенного поля, — а правда, что орки жрут людей? Прям сырыми?

— Правда, — ответил Кассиан, не оборачиваясь. — Но они ещё и готовить не умеют. Так что если тебя поймают, ты хоть помрёшь с осознанием, что они испортят твоё мясо.

Оллан побледнел, сглотнул, и на его юном лице отразилась такая гамма чувств, что Кассиан не выдержал и рассмеялся.

— Шучу. Не едят они людей. По крайней мере, не сырыми.

Оллан выдохнул. Потом нахмурился.

— А готовить-то они умеют?

— Всё, парень, — подал голос сзади Гаррет, не отрываясь от заточки стрелы. — Ты уже попался дважды. Лорд тебя разыгрывает, а ты веришь. Орки жрут всё, что движется. И не движется тоже. Им без разницы.

Оллан снова побледнел, и отряд разразился хохотом.

Чуть позади ехали близнецы — Ран и Дан. Одинаковые светловолосые затылки, одинаковая посадка в седле, одинаковые потёртые перевязи. Со спины их было не отличить, и только по тому, как Ран то и дело взмахивал рукой, а Дан лишь лениво кивал, можно было понять, кто есть кто. Ветер относил их голоса в сторону, но даже сквозь его завывания прорывалось то, что Ран в своём репертуаре безостановочно тараторил, а Дан с невозмутимым видом ему отвечал.

— А я слышал, что орки женщин воруют, — донёсся до Оллана обрывок фразы. — Утаскивают в свои пещеры и...

— ...и заставляют готовить, — закончил за него Дан с абсолютно серьёзным лицом. — Потому что сами не умеют.

Оллан, ехавший впереди, обернулся:

— Вы тоже про готовку?! Да что ж вы все про готовку-то!

Отряд снова засмеялся.

Чуть поодаль, на крупном вороном коне, ехал Хорв. Его лошадь, казалось, одна знала, каково это — нести на себе такую тяжесть, и шагала размеренно, с тем же молчаливым терпением, с каким сам Хорв нёс свою силу. Он не участвовал в общих разговорах, но когда ветер доносил до него смех, его губы слегка расплывались в улыбке в ответ.

— Лорд Флеймхарт, — робко подал голос Оллан, — а долго нам ещё ехать?

— Дня три, — ответил Кассиан. — Может, четыре. Смотря как погода себя поведёт.

— А они... они страшные? Ну... Орки. — Оллан осёкся, явно жалея, что задал этот вопрос.

Кассиан повернулся к нему и посмотрел без насмешки, серьёзно.

— Страшные, — сказал он. — Но мы страшнее. Потому что мы защищаем своих. А они — просто убивают. Запомни это, Оллан. Ты здесь не для того, чтобы умирать. Ты здесь для того, чтобы вернуться.

Оллан кивнул, и Кассиан увидел, как его пальцы, сжимавшие поводья, чуть расслабились.

Аурелия уже коснулась горизонта, когда впереди блеснула полоска воды. Небольшой ручей, зажатый между пологими холмами, бежал на восток — туда же, куда держал путь отряд. Место для ночлега выбрали на северном берегу, где деревья подступали ближе и можно было укрыться от ветра. Зажглись первые звёзды. Ветер, терзавший лагерь весь день, наконец улёгся, и в наступившей тишине стало слышно, как потрескивает разгорающееся пламя и журчит вода в ручье.

Разожгли костры, расставили часовых. Кассиан, как обычно, сидел у самого большого костра, и солдаты постепенно подтягивались к нему, как мотыльки на свет. Четверо его приближённых — Гаррет, близнецы и Оллан — устроились рядом. Хорв подошёл одним из последних. Он всегда садился чуть поодаль, словно стесняясь своих габаритов, и сейчас, устроившись на поваленном стволе, достал из заплечного мешка что-то маленькое и светлое. Три крошечных чепчика из овечьей шерсти. Он держал их в огромной ладони, и они казались неправдоподобно маленькими — как три пушинки на каменной плите.

— Это что у тебя, Хорв? — спросил Оллан, пододвигаясь ближе к огню.

Хорв покраснел. Заметно даже в пляшущем свете костра.

— Жена связала, — прогудел он, не поднимая глаз. — У нас... тройня родилась. Месяц назад.

Повисла секундная тишина, а потом лагерь взорвался. Близнецы, забыв про свой вечный спор, наперебой засыпали Хорва вопросами. Ран требовал назвать имена — «Тройня! Да это ж надо!» — а Дан медленно, с расстановкой, заявил, что Хорв, по всему выходит, самый богатый человек в отряде, потому что у него трое наследников разом. Гаррет, не отрываясь от заточки стрел, коротко бросил: «Поздравляю». Но по тому, как дрогнули уголки его губ, было ясно: он рад не меньше остальных.

Солдаты с соседних костров тоже подтянулись — похлопать Хорва по плечу, пожать руку, отпустить шутку. Кто-то вспомнил про своих детей, кто-то пообещал, что после войны обязательно напьётся за здоровье тройни. Хорв сидел, красный как рак, и не знал, куда девать руки. Чепчики он по-прежнему держал в ладони.

— Дай глянуть, — попросил Оллан, подсаживаясь ближе, и Хорв осторожно, словно доверяя величайшую драгоценность, протянул ему один.

Оллан повертел чепчик в пальцах — крошечный, связанный неумело, но с большой любовью.

— Маленький какой, — тихо сказал он. — Им там хоть тепло?

— Тепло, — прогудел Хорв. — Лина сказала, овечья шерсть лучше всего греет.

Оллан кивнул и вернул чепчик. Хорв бережно убрал все три обратно в мешок. А Кассиан, наблюдавший за этой сценой, поднялся и подошёл ближе.

— Как назвали? — спросил он, опускаясь на корточки рядом с Хорвом.

— Лина пока не решила, — ответил тот. — Говорит, ждёт меня. Хочет, чтобы вместе выбрали.

— Тогда тебе обязательно нужно вернуться, — тепло сказал Кассиан. — Нельзя заставлять жену ждать.

Ярость поднялась к горлу, клокоча, как раскалённая лава, готовая выплеснуться наружу. Кассиан рванулся вперёд, снося сразу нескольким оркам свиные головы. Его меч разрезал плоть словно прогнившую тыкву, не оставляя шанса на жизнь. Снова. И снова. Он вгрызался в орду, как делал это десятки раз до этого. Мышцы горели огнём, будто сам дар дракона пожирал его изнутри. Дыхание со свистом вырывалось из лёгких, и каждый взмах давался с трудом, словно само время решило обратиться против него, замедляя движения и забирая последние крохи скорости.

Сквозь мелькание серых тел и блеск стали он увидел Гаррета. Он давно расстрелял все стрелы, и теперь в его руках был длинный клинок, которым он орудовал с пугающей точностью. Левая рука висела плетью. Из рассечённого плеча хлестала кровь, но он продолжал рубить, уклоняясь и нанося смертельные удары. Он был везде и нигде — лесной кот, загнанный в угол, но всё ещё опасный. Орки наседали на него, пытаясь задавить массой, но каждый их выпад натыкался на сталь. Гаррет не отступал. Ему было некуда отступать.

Рядом с ним, плечом к плечу, стояли близнецы. Ран, как всегда, двигался быстрее, прикрывая брата, пока Дан, более медленный, наносил сокрушительные, выверенные удары. Они были единым целым — две половины одного бойца. Копьё, брошенное с дальней дистанции, пробило горло Рану. Он упал, даже не вскрикнув. Дан увидел это. Закричал. Рванулся к брату. Лезвие зазубренного топора вошло точно в основание шеи Дана.

Гаррет остался один. Он привалился спиной к обугленному остову палатки. Худая грудь тяжело поднималась. Он поднял клинок, готовый дорого продать свою жизнь. Орки окружили его. Их ухмылки стали шире. Кассиан снова не успевал. Тварь наотмашь ударила топором по торсу мужчины. Не вгоняя лезвие до конца. И так же быстро, орк вытащил оружие, с чавкающим звуком. Лесной кот рухнул на колени и затих, так и не выпустив оружия из рук.

Ворота восточного поместья Рахиса Венстаса встретили отряд Кассиана резным серебром и холодным ветром. Само поместье — не замок в южном понимании, а изящный, вытянутый дворец с высокими стрельчатыми окнами, колоннами и воздушными переходами, — смотрело на прибывших с той особой, чуть надменной отстранённостью, которая была свойственна всему, что носило на себе отпечаток восточного герцога. Кассиан спешился, разминая затёкшие ноги после долгого перехода, и оглядел встречающих. Рахис стоял на ступенях, заложив руки за спину, одетый в свободную белую рубаху и тёмные брюки. На его губах играла та самая вкрадчивая улыбка, которая никогда не достигала холодных серых глаз. Чуть позади него, по обе стороны, стояли две женщины — Ирэна, старшая жена, статная, темноволосая, с прямой спиной и каменным лицом, и Лира, младшая, светловолосая, чьи яркие глаза смотрели на прибывших с любопытством, смешанным с лёгкой, почти незаметной тоской.

Кассиан поклонился — ровно настолько, насколько требовал этикет, но не больше. Он не любил Рахиса. Никогда не любил. Но сейчас он был на его землях, и ссориться с хозяином было бы глупо.

— Герцог Флеймхарт, — произнёс Рахис, и его голос, мягкий и обволакивающий, прозвучал с той особой интонацией, в которой почтение мешалось с лёгкой насмешкой. — Добро пожаловать в мои скромные владения. Я наслышан о ваших подвигах. Говорят, орки уже боятся одного вашего имени.

— Пока не боятся, но скоро будут, — спокойно ответил Кассиан.

— О, я не сомневаюсь. — Рахис перевёл взгляд на солдат, выстроившихся за спиной Кассиана, и слегка приподнял бровь. — Это все ваши люди? Король прислал мне меньше, чем я ожидал. Впрочем, это неважно. Я выделю вам ещё полсотни своих. Лучших. Они знают местность и помогут вам... освоиться.

— Благодарю, — кивнул Кассиан, хотя внутри у него что-то неприятно кольнуло. «Освоиться» в устах Рахиса звучало почему-то как «сгинуть в Пепельных Пустошах». Но вслух он этого не сказал.

Пока Рахис объяснял, куда именно должен выдвинуться отряд, и рисовал на карте какие-то пометки, солдаты Кассиана стояли поодаль, держа лошадей под уздцы, и переглядывались. Ран, светловолосый и вездесущий, наклонился к Гаррету и прошептал:

— Гаррет, а это что, у него две жены? Вот прям сразу?

— Две, — подтвердил Гаррет, не отрывая взгляда от Рахиса. — На Востоке это разрешено. Старая традиция, ещё от драконов.

— И ни одна не выглядит довольной, — фыркнул Ран.

— Угу, — протянул Дан, растягивая слова с той ленцой, за которую его всегда можно было отличить от брата. — Как будто... лимон съели.

— Два лимона, — уточнил Гаррет, и по его губам скользнула тень улыбки.

Ран присмотрелся к женщинам, прищурившись.

— Может, они просто устали? Всё-таки герцогская жизнь...

— Ага, устали, — хмыкнул Гаррет. — От такой жизни не устают, от такой жизни сияют. А эти — как две тени. Ты на старшую посмотри — она сейчас взглядом кого-нибудь испепелит. А младшая вон, глаза грустные, как у собаки, которую забыли покормить.

— Я бы тоже был грустным, если бы меня заставляли делить мужа, — заметил Ран.

— Как ни считай, а счастливых лиц нет, — резюмировал Гаррет. — И это о многом говорит.

— Ладно, хорош болтать, — негромко бросил Кассиан, возвращаясь к отряду. — Выступаем через час. К вечеру должны быть у границы. Рахис даёт людей. Они пойдут с нами.

— А они-то сами довольны? — тихо спросил Ран, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Кто? — не понял Кассиан.

— Да жёны его. Что-то они... не светятся от радости.

Кассиан бросил короткий взгляд через плечо — туда, где на ступенях поместья всё ещё стояли две женщины. Ирэна смотрела вслед отряду с выражением холодного, отстранённого безразличия. Лира, напротив, глядела на дорогу так, будто мечтала уйти вместе с солдатами — куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Это не наше дело, — отрезал Кассиан, отворачиваясь.

Но про себя подумал, что Ран прав. И ни одна из этих женщин не выглядит счастливой. Совсем.

Кассиан смотрел на тела. Меч дрогнул в ослабевших пальцах, и он не стал его удерживать. Клинок, всё ещё хранивший тепло его рук, с глухим стуком упал в грязь. Сейчас, в этой звенящей тишине, не осталось ничего, что он бы ещё мог защитить.

Они выступили из дыма беззвучно. Десятки орков, всё ещё живых, всё ещё сильных, обступали его со всех сторон. Не бросались, не рычали. Просто шли. Их свиные рыла, уродливые и бесстрастные, смотрели на него с холодным вниманием палачей. Серые тела смыкались вокруг, заслоняя горизонт, заслоняя небо, заслоняя последние отблески заката. Кольцо сужалось медленно, неумолимо. Они не торопились.

— Ты хорошо сражался, Южный Огонь, — прошелестел над выжженной землёй голос, похожий на шорох пепла. — Но недостаточно, чтобы всех спасти.

Тени сгустились за его спиной беззвучно, словно сама Тьма выдохнула их из себя. Их было пятеро, и они стояли полукругом, опираясь на посохи, увитые костями и перьями. Ритуальные маски скрывали лица, но в пустых глазницах горел холодный, жёлтый огонь. От них пахло сырой землёй, старой кровью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как разлагающаяся плоть.

— Ты обречён, — произнёс второй голос, низкий и гортанный. Он звучал иначе, чем первый, но с той же отстранённой, почти ласковой интонацией. — Ты был обречён с того самого мгновения, как ступил на эти земли. Твой жалкий огонь никогда не сможет испепелить Тьму. Ты проиграл.

Третий шаман наклонил голову к плечу, разглядывая Кассиана, как разглядывают раздавленное насекомое.

— Орки — одна из высших рас, — прошептал он. — А ты, человек, лишь пыль под их ногами. Скоро мы будем и на твоих южных землях. Будем забавляться с твоей женой. С твоими дочерьми. Они будут плакать и звать тебя. А ты не сможешь им помочь. Ты будешь стоять и смотреть, как сейчас.

Утро в южном поместье выдалось серым и ветреным. Тяжёлые облака низко нависали над замком Флеймхартов, и Аурелия едва пробивалась сквозь их плотную завесу, окрашивая мир в блёклые, размытые тона. Во внутреннем дворе уже собрались люди: конюхи держали под уздцы оседланных лошадей, стражники выстроились по обе стороны ворот, слуги сновали туда-сюда с последними сумками. Кассиан Флеймхарт отправлялся на восток — туда, где в Пепельных Пустошах собиралась гроза. Если не встретить её там, она придёт сюда, к его замку, к его детям, к его жене. И этой мысли было достаточно.

Серафина стояла на нижней ступени крыльца. Она не плакала — никогда не плакала на людях, — но её губы, обычно мягкие и спокойные, то сжимались в тонкую линию, то чуть приоткрывались, словно она хотела что-то сказать, но каждый раз одёргивала себя. Кассиан знал этот жест. Видел его слишком много раз — перед каждым его отъездом, перед каждым расставанием. Она ничего не говорила, но её губы выдавали её с головой: они дрожали, едва заметно, и эта дрожь была красноречивее любых слов.

Рядом с ней, ухватившись за подол её платья, стояла десятилетняя Эмбер. Её глаза, большие и тёмные, были полны слёз, но она держалась — сжимала ткань так, что побелели костяшки, и молча смотрела на отца. Вирена, пятнадцатилетняя, стояла чуть поодаль, прямая и серьёзная. Она уже не позволяла себе плакать, но её лицо, обычно живое и открытое, сейчас казалось высеченным из камня, и только глубокий, прерывистый вдох, который она сделала, когда отец подошёл к матери, выдал, чего ей это стоит.

— Ну, — произнёс Кассиан, подходя к жене и кладя ладони ей на плечи. Голос его прозвучал бодрее, чем он чувствовал на самом деле. — Я уезжаю. Ненадолго. Пара месяцев, может, чуть больше. Разобью орков и вернусь.

— Ты всегда так говоришь, — тихо ответила Серафина, и в её голосе не было ни упрёка, ни злости. Только усталая, привычная грусть. — А потом тебя нет полгода.

Кассиан усмехнулся и притянул её к себе, обнимая крепко, по-настоящему. Он почувствовал, как она на мгновение замерла, а потом прижалась к нему — всем телом, словно пытаясь запомнить его тепло, его запах, его присутствие. Он поцеловал её в макушку и прошептал, сам не зная, верит ли в то, что говорит:

— В этот раз — точно ненадолго. Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь.

Она отстранилась и, не говоря ни слова, принялась поправлять плащ на его плечах — привычным, отработанным за годы брака жестом. Её пальцы скользнули по ткани, одёрнули край, затянули ремешок потуже. Она делала это каждый раз перед его отъездом, и каждый раз Кассиану казалось, что она не просто поправляет плащ, а ставит на него невидимую метку, которая должна уберечь его от беды.

— Эмбер, иди сюда, — позвал он, опускаясь на одно колено.

Младшая дочь сорвалась с места и врезалась в него, обхватывая руками за шею. Её плечи дрожали, а горячие слёзы капали ему на камзол.

— Папа, не уходи, — прошептала она ему в плечо. — Пожалуйста.

— Я должен, звёздочка. — Он гладил её по спине, чувствуя, как намокает ткань от её слёз. — Там, на востоке, плохие люди. Орки. Они хотят прийти сюда и обидеть вас. А я должен их остановить.

— Но я всё равно не хочу, чтобы ты уходил, — всхлипнула Эмбер.

— Я знаю. Я тоже не хочу. Но я — Флеймхарт. А Флеймхарты не сдаются. Присмотри за мамой и сестрой, пока меня нет. Хорошо?

Эмбер отстранилась, вытирая слёзы кулачком, и кивнула — серьёзно, по-взрослому.

— Хорошо, папа. Я присмотрю.

Кассиан поцеловал её в лоб и поднялся. Перевёл взгляд на Вирену. Девушка шагнула вперёд, и он обнял её — уже не как маленькую, а как взрослую, чувствуя, как она напряжена, как старается держать спину прямо.

— Я горжусь тобой, папа, — произнесла она ровно, но голос всё равно чуть дрогнул. — Возвращайся скорее. И... береги себя.

— Обязательно. — Он отстранился и заглянул ей в глаза. — Ты стала совсем взрослой. Я люблю тебя, Ви. И Дариуса. И Эмбер. Вы — лучшее, что я сделал в этой жизни.

Вирена улыбнулась — чуть заметно, уголками губ.

— Ты ещё и маму любишь, так что не преувеличивай.

— О, маму — в первую очередь. — Кассиан обернулся к Серафине. — Без неё я был бы никем.

— Хватит болтать, Флеймхарт. Тебя ждут на востоке. Чем быстрее уедешь, тем быстрее вернёшься. — закатила глаза Серафина, но улыбнулась — той самой улыбкой, которую он полюбил когда-то на балу.

Кассиан вскочил в седло и, бросив последний взгляд на свою семью, тронул поводья. У ворот он обернулся. Серафина стояла, держа за руки дочерей — Эмбер, всё ещё всхлипывающую, и Вирену, прямую, как струна. Они смотрели ему вслед. И он знал, что пока они смотрят, он будет жив. Потому что Флеймхарты не сдаются. И домой возвращаются. Всегда.

Что-то внутри Кассиана надломилось окончательно. Тихо, как ломается сухая ветка под снегом. Пустота, что заполнила его изнутри, была холоднее самого лютого мороза. Он медленно, словно преодолевая сопротивление самой реальности, наклонился и поднял меч. Пальцы сомкнулись на рукояти с беззвучной, последней решимостью. С той, что бывает у приговорённого к смерти, который больше не боится палача.

— Тьма ошиблась, — тихо произнёс он.

Мир побелел.

Это была не та вспышка, что рождается на кончике клинка от соприкосновения с вражеской плотью. Это было нечто иное. Первозданное. То, что дремало в крови Флеймхартов веками, передаваясь от отца к сыну как благословение и проклятие. Дар Южного Дракона, пробудившийся в полную силу не в ярости, а в запредельном, всепоглощающем горе. Свет хлынул из самой груди Кассиана, из того самого места, где только что оборвалась последняя надежда. Он не был горячим. Он был абсолютным. Он не обжигал — он стирал. Саму ткань бытия, обращая её в ничто.

Ослепительное кольцо чистейшей энергии разошлось во все стороны. В полной тишине. Звуки умерли первыми. Они перестали существовать, поглощённые этой совершенной, стерильной чистотой. Ряды орков, ещё мгновение назад смыкавшиеся вокруг, исчезали бесследно. Их тела не горели и не разрывались на части. Они просто обращались в пепел быстрее, чем успевали осознать свою смерть. Их ухмылки таяли, как лёд под солнцем, а на смену им приходила пустота.

Шаманы, воздевшие посохи для проклятий, пытались поставить щиты из чёрной, вязкой энергии. Но Тьма, которой они служили, отступала перед этим светом, сворачивалась, как сухой лист в огне. Их ритуальные маски трескались, кости и перья обращались в прах, а их тела, ещё живые, ещё осознающие весь ужас происходящего, медленно, мучительно развеивались по ветру.

Волна шла дальше, и Пепельные Пустоши, наконец, оправдали своё название. Земля, помнившая ещё те времена, когда по ней прошёлся первый огненный катаклизм, содрогнулась в древнем, благоговейном ужасе. Она вспомнила. Вспомнила тот жар, что когда-то выжег её до самого основания. И признала, что это пламя было страшнее. Оно не оставляло после себя даже пепла. Только выжженную, спекшуюся корку, по которой больше никогда не пробежит ни одна тень.

Кассиан стоял в эпицентре этого апокалипсиса, и его волосы цвета запёкшейся крови трепал ветер, рождённый не движением воздуха, а самим жаром. Глаза, широко распахнутые и абсолютно пустые, видели не врагов, а лица. Лицо Томаса, мечтавшего о пекарне. Лицо Брига, который ворчал про суставы. Лицо Оллана, что так и не стал воином. И лицо Серафины, которая ждала его дома. Он знал, что это пламя не вернёт их. Знал, что оно не принесёт ни забвения, ни покоя.

Вспышка длилась один удар сердца. А может быть, целую вечность.

Когда она погасла, мир вокруг был неузнаваем. На многие лиги вокруг не осталось ничего. Только чёрная, оплавленная земля, дымящаяся в лучах заходящей Аурелии, и бескрайнее море пепла, что медленно, как первые снежинки, оседало на плечи единственного выжившего.

С востока послышался стук копыт. Над остывающим гребнем холма показались всадники — те самые пятьдесят воинов, которых так «щедро» выделил Рахис. Их капитан, молодой рыцарь в посеребрённом шлеме, натянул поводья и замер, глядя на простирающуюся перед ним картину ада. Его люди, закалённые в боях ветераны, испуганно переглядывались, не в силах отвести взгляд от чёрной пустыни, которая ещё утром была полем боя. Их кони, всхрапывая и дико кося глазами, пятились назад, отказываясь идти дальше.

Капитан спрыгнул с седла. Его лицо, обрамлённое серебром шлема, было белее снега. Он сделал несколько неуверенных шагов вперёд, и его сапоги утонули в толстом слое пепла. Он искал выживших, но видел лишь чёрную бесконечность и одинокую фигуру в её сердце.

— Святая Богиня... — прошептал он, и его голос сорвался.

Он не узнавал в этом сломленном, перепачканном сажей и кровью человеке того гордого герцога, которого видел совсем недавно. Но это был он. И этот человек медленно, с трудом, словно каждая клеточка его тела отказывалась служить, поднял голову и посмотрел прямо на капитана. В этом взгляде не было ни ярости, ни обвинения, ни даже боли. Только пустота. Бесконечная, ледяная пустота, которая была страшнее любого огня. Капитан отшатнулся, не в силах выдержать этот взгляд, и отвёл глаза. Никто из его людей не посмел приблизиться. Они просто стояли и смотрели, как человек-дракон, стоящий на пепелище собственной скорби, снова опускает голову, оставаясь наедине со своей потерей. Они опоздали.

Глава 11. Два имени

Они ехали не спеша — кони, измотанные переходами по пересечённой местности, сами сбавляли шаг, стоило всадникам ослабить поводья. К тому же Морана, чьи рёбра ещё ныли после удара молотом, не могла долго держаться в седле без остановок. Сильва, которая должна была следить за её состоянием, сама то и дело клевала носом, роняя голову на грудь, и только чудом не вываливалась из седла. Бран, ехавший позади Корвуса, ворчал безостановочно — о том, что с него хватит этих проклятых лошадей, что он гном, а не кавалерист, что его борода впитала всю дорожную пыль и теперь выглядит как старая мочалка. Корвус, как обычно, молчал, лишь изредка цедя сквозь зубы короткое «заткнись», которое Бран благополучно игнорировал.

Дари ехал впереди, задавая темп, и за всю дорогу почти не проронил ни слова. Он и сам не мог бы объяснить, что с ним творится. Усталость — да, конечно, она наваливалась на плечи, тяжёлая и липкая, как смола. Но было и другое. То, что заставляло его то и дело оборачиваться, проверяя, все ли на месте. Командирская привычка. Здравый смысл — убедиться, что никто не отстал, не свалился с лошади, не потерял сознание от ран. И если его взгляд задерживался на серой фигуре в плаще чуть дольше, чем на остальных, — что ж, у неё были сломаны рёбра. Вполне разумно присматривать за самым пострадавшим бойцом. Вполне объяснимо. На третий день, когда на привале Морана, спешившись, чуть пошатнулась, и он подался вперёд — быстрее, чем следовало, — он сказал себе, что это просто реакция. Этого было достаточно. Он перестал об этом думать.

Тарнас показался на горизонте ранним вечером пятого дня. Сначала — шпили королевского дворца, пронзающие небо, словно золотые иглы. Потом — купол Собора Единого Света, сияющий в лучах заходящей Аурелии, и его витражи, вспыхивающие алым и лазурным даже с такого расстояния. За ними — городские стены, древние, сложенные из серого камня, помнившие ещё те времена, когда драконы парили над ними в небе. И наконец — ворота. Огромные, обитые железом, с опускной решёткой, которая сейчас была поднята, и толпой, которая змеилась перед ними на сотни шагов вперёд.

— Какого хрена? — пробормотал Бран, вытягивая шею из-за плеча Корвуса. — Вы только поглядите. Там что, вся Вестерия решила посетить столицу?

— День рождения кронпринца Эдрика, — негромко произнёс Корвус, и все обернулись на него. Он пожал плечами. — Через три дня. Я слышал, как трактирщик говорил об этом перед нашим отъездом.

— День рождения принца? — переспросила Морана, и в её голосе мелькнуло что-то странное — не то тревога, не то тень воспоминания, слишком далёкого, чтобы за него цепляться.

Очередь двигалась медленно. Аурелия уже наполовину скрылась за горизонтом, и небо на западе из золотого стало алым, потом лиловым, а на стенах один за другим зажигались факелы — стражники в тяжёлых доспехах длинными шестами подносили огонь к пропитанным смолой чашам. Пламя вспыхивало неровно, с треском, и ветер, гулявший вдоль стен, рвал его в клочья, заставляя тени метаться по камню, словно живые. Отряд провёл в ожидании около получаса. Бран за это время успел проклясть всё на свете: погоду, очередь, медлительность стражи и отдельно — лошадь Корвуса, которая фыркнула, когда он попытался слезть и размять ноги.

Впереди снова вспыхнула перепалка: грузный торговец с красным от возмущения лицом и телегой, гружённой бочками, наседал на молодого стражника — прыщавого, с криво сросшимся носом, из-за которого его лицо навсегда приобрело удивлённое выражение. Доспех на парне сидел нелепо, слишком новый и блестящий для такой работы, а шлем то и дело съезжал набок. Он явно был из недавнего пополнения и старался выслужиться.

— Если вы не пропустите меня сейчас же, я пожалуюсь капитану! — орал торговец, брызгая слюной.

— Мне плевать, кто вы, — отвечал молодой, и его голос срывался на фальцет. — Без досмотра — не пущу.

Морана, наблюдавшая эту сцену, покачала головой. Ворота Тарнаса всегда были местом, где даже самая ничтожная власть показывала зубы. Стража у ворот — работа непыльная, зато хлебная: всегда можно стрясти с проезжающих лишнюю монету, придраться к документам, затянуть досмотр. Воротников не любили ни свои, ни чужие. Свои — за то, что наживаются на пустяках. Чужие — за то, что с ними невозможно договориться без кошелька.

Наконец подошла их очередь. К отряду направился сержант — тот самый, что только что лениво наблюдал за перепалкой, прислонившись плечом к каменной арке ворот. Он двигался неторопливо, вразвалочку, с сытой грацией человека, который давно не бегал за преступниками. Доспех на нём блестел — парадный, без единой царапины. Шею обвивала тонкая золотая цепочка — знак достатка, явно купленный не на сержантское жалование. Он был немолод — седина тронула виски, а под глазами залегли мешки, какие бывают у людей, привыкших хорошо есть и много пить. Взгляд у него был цепкий, оценивающий — такой бывает не у воинов, а у менял, что прикидывают твою платёжеспособность, едва ты переступил порог.

Он смерил отряд долгим взглядом. Пятеро всадников. Все в дорожной пыли. У одного гном за спиной. У одной — плащ с мороком. Четвёртый — тёмный, с лицом, не выражающим ничего. Пятый — рыжий, явно главный. Картина складывалась, прямо скажем, не самая благонадёжная.

— Имя, цель визита, — произнёс он. Голос у него был под стать внешности — ленивый, тягучий, с ноткой брезгливого превосходства.

Дари тронул поводья и подъехал ближе. Выпрямился в седле. Лицо его стало открытым, спокойным.

— Дари. Наёмники. Возвращаемся с восточного тракта, были на зачистке гоблинов у старой мельницы. Заказчик — купеческая гильдия Тарнаса. Можете проверить у старшего казначея.

Сержант выслушал этот спич с таким видом, будто ему рассказывали сказку на ночь. Потом неторопливо обошёл лошадь Дари, скользнул взглядом по оружию, по поклаже — и, остановившись напротив Мораны, уставился на неё в упор.

— А это что за маскарад? — Он кивнул на её плащ. — Морок? На территории города использование магии, искажающей внешность, разрешено только по специальному дозволению. Снимай капюшон.

Морана не шевельнулась. Её пальцы, сжимавшие поводья, побелели.

— Она не снимет, — произнёс Дари. Его голос не стал громче, но что-то в нём изменилось — сержант, сам того не заметив, перестал ухмыляться. — У неё шрамы от ожогов. После битвы с каменными волками. Она не хочет пугать прохожих.

Это было ложью — по крайней мере, насчёт ожогов. Но прозвучало ровно. Убедительно. И главное — с той интонацией, которая не предполагала дальнейших вопросов.

Сержант помедлил, но не привык уступать. Здесь, у ворот, он был властью.

— Меня не волнуют её шрамы, — отрезал он. — Правила едины для всех. Либо она снимает капюшон, либо вы разворачиваетесь и катитесь обратно.

Повисла пауза. Бран за спиной Корвуса замер. Сильва напряглась в седле. Дари, не меняясь в лице, сунул руку за ворот рубахи и вытащил небольшой медальон на цепочке. Протянул сержанту — просто разжал ладонь.

Тот скользнул взглядом по металлу. Моргнул. Наклонился ближе, вглядываясь.

А потом выпрямился — и его лицо изменилось разительно. Никакой ухмылки. Никакой брезгливости. Только растерянность, быстро сменяющаяся чем-то похожим на страх. Так смотрят на человека, которого не ожидали увидеть здесь и сейчас. Которого нельзя ни купить, ни запугать. Которому лучше не перечить.

— Проезжайте, — произнёс он и осёкся. Хотел добавить что-то ещё — титул, звание, имя, — но Дари смотрел на него в упор. Его янтарные глаза сузились, потемнели, и в их глубине зажглось обещание — не угроза, а именно обещание: если сержант произнесёт хоть одно лишнее слово, неприятности, которые за этим последуют, будут исчисляться не штрафами. Сержант был немолод и опытен. Он знал, когда стоит заткнуться.

— Просто проезжайте, — выдохнул он и, махнув рукой остальным, отступил в сторону.

Отряд медленно, не ускоряя шага, миновал ворота. Едва городская стена осталась позади и гомон очереди стих, Бран с шумом выдохнул — он, оказывается, всё это время не дышал. Копыта застучали по мостовой. Вокруг расступался Нижний город: первые дома с тёмными окнами, редкие прохожие, запах дыма и жареного лука откуда-то из переулка. Факелы здесь горели реже, и тени плясали на стенах дольше, прежде чем раствориться в темноте. Никто не нарушал тишину — ни Бран, переваривавший увиденное, ни Сильва, ни Морана. Потом гном всё-таки не выдержал:

— Ну и что это за хрень была, а? Ты ему что показал? Королевскую печать? Украденный артефакт? Голую эльфийскую принцессу?

Сильва фыркнула.

— Может, просто у Дари лицо такое, — лениво протянула она, поправляя волосы. — Внушающее.

— Лицо?! — Бран аж задохнулся. — У него обычное лицо! Рыжее и наглое! Как у всех южан! Нет, тут что-то другое. Колись давай, пацан. Мы ж не чужие. Ты ему показал какую-то цацку — и он чуть не обделался. Что это было?

— Знакомый, — коротко бросил Дари, не оборачиваясь.

— Знакомый?! — Бран всплеснул руками, едва не заехав Корвусу по уху. — Что-то больно быстро он стал таким знакомым! Ты вообще откуда? Ты же с юга! Ты в Тарнасе без году неделя! А этот сержант перед тобой чуть не кланялся!

— Я много где бывал, — ответил Дари. — Может, пересекались раньше.

— Пересекались! — передразнил Бран. — Ну да, конечно. Случайно встретил старого приятеля на воротах. Бывает. Вот я, например, постоянно встречаю старых друзей на каждом посту. И все они мне кланяются.

— Если ты не перестанешь орать, — негромко произнёс Корвус, — с нами пересечётся патруль. И тогда тебе придётся объяснять им, почему ты орёшь на всю улицу после того, как нас чуть не развернули.

Бран открыл рот, осознал, что возразить нечего, и обиженно замолчал. Морана, ехавшая чуть позади, проводила Дари задумчивым взглядом. Что-то в этом медальоне — в том, как быстро изменился в лице сержант, как осёкся на полуслове, — царапнуло её память. Она уже видела подобное. Давно. В другой жизни. Там, где мужчины с военной выправкой носили на груди знаки отличия и подчинялись не трактирным заказам, а королевским приказам. Она вспомнила, как впервые увидела Дари в «Пьяном Орке» — как он вошёл, прямой, собранный, и на мгновение ей показалось, что она знает этого человека. Но тогда это чувство быстро рассеялось, смытое выпитым элем. Сейчас оно вернулось — и снова ушло, потому что Дари как раз в этот момент наклонился с седла и, зажав одну ноздрю пальцем, громко высморкался прямо на мостовую. Морана поморщилась и отвлеклась. Нет. Точно показалось.

Тарнас встретил их шумом и светом. В Нижнем городе жизнь била ключом даже в этот вечерний час. Факелы на стенах домов уже зажглись, выхватывая из темноты лица прохожих, вывески таверн, груды товаров на лотках. Торговцы сворачивали лавки, громко переругиваясь; уличные музыканты настраивали инструменты прямо у фонтана; из распахнутых дверей трактиров тянуло жареным луком, кислым элем и свежим хлебом — запахами, которые после пяти дней в дороге казались пиром. Кое-где уже развешивали красно-золотые флаги — праздник приближался.

Морана вдохнула полной грудью. Здесь пахло жизнью. Суетой. Свободой. Она поправила плащ, который вернулся на свои плечи сразу, как только на тракте начали встречаться путники. Плотная серая ткань привычно скрывала и лицо, и фигуру. Этот плащ прошёл с ней через драку в «Пьяном Орке», через починку у Маркуса, через бой в лагере. Он был её бронёй. Она провела рукой по краю капюшона, но мысль, которую она не хотела додумывать, отложила на потом.

У городских ворот, где держали лошадей для приезжих, они спешились. Конюх — угрюмый, тощий, с вечно прищуренными глазами — принял животных, пересчитал и вернул Дари несколько серебряных монет остатка задатка.

— Ну что, Дари! — заорал Бран так, что проходившая мимо торговка вздрогнула и едва не выронила корзину. — Дело сделано, гони наши кровные! Моя глотка требует эля, и не какого-нибудь разбавленного, а самого лучшего!

Дари порылся в поясной сумке и отсчитал четыре стопки монет.

— Двадцать пять золотых каждому. Это аванс. Остальное завтра, после того как встречусь с заказчиком.

Бран взвесил свои монеты на ладони и скорчил такую гримасу, будто ему вручили дохлую мышь.

— Двадцать пять?! Да я их спущу в первые пятнадцать минут! Ты знаешь, сколько стоит нормальный эль? Не то пойло, что подают у стойки всяким проходимцам, а добротный, выдержанный, тёмный, как физиономия Корвуса? А женщины? Ты думаешь, благородные дамы согласятся на компанию такого красавца за жалкие гроши?

— Ты же гном, — заметила Сильва, разминая затёкшие ноги. — Тебе и так нальют, если пообещаешь починить котёл.

— Одно другому не мешает! — отрезал Бран. — Слушай, пацан, ну будь человеком! Дай ещё хоть пятёрку! Я тебе клянусь бородой — завтра отработаю! Хочешь, меч наточу? Сапоги починю? Уболтаю Корвуса улыбнуться?

— Я не улыбаюсь, — подал голос Корвус, — потому что слушаю тебя.

— Вот! Он даже шутит! Я на полпути к успеху!

Дари покачал головой.

— Двадцать пять. Остальное завтра. Ты спустишь не всё — я в тебя верю.

— Зря! — гордо заявил гном. — Я могу спустить всё за десять минут и даже не вспомнить, на что!

— Вот поэтому остальное завтра. — Дари развернулся, но Бран подался вперёд:

— Эй, Дари! Слышь, а может, ну этого заказчика? Сгоняй быстренько, получи золотишко — и к нам! Я как раз к тому времени первую кружку допью. Успеешь! А мы тебя подождём. Ну, или не подождём — смотря сколько выпьем. Но ты всё равно приходи!

— Приду, — пообещал Дари. — Как только закончу.

— Вот и славно. — Бран наставил на него палец. — А если не придёшь — пеняй на себя. Я тебя из-под земли достану. Или Корвуса пришлю. Он страшнее меня.

— Это правда, — подтвердил Корвус.

Дари усмехнулся, качнул головой и, развернувшись, зашагал вверх по улице, туда, где за высокими стенами Верхнего города возвышался королевский дворец. Его шаги звучали размеренно, уверенно, и спина была прямой — не показной, а с естественной выправкой человека, привыкшего держать осанку с детства. Он не оборачивался. Только на мгновение, уже почти растворившись в толпе, чуть замедлил шаг — словно вспомнил о чём-то, — но тут же выправился и пошёл дальше. Алые волосы ещё какое-то время мелькали над головами прохожих, цепляя свет факелов, а потом пропали — растворились в сумерках, как тает искра над костром.

Морана стояла у коновязи и смотрела ему вслед. Она не сразу поняла, что задержалась. Ноги сами приросли к мостовой, а взгляд всё держался за ту точку в толпе, где только что исчез рыжий затылок. Вокруг неё шумел Нижний город: торговцы перекрикивались, мальчишка-разносчик тащил лоток с каштанами, от остывающих углей тянуло горьковатым дымком, а из открытых дверей «Пьяного Орка» уже несло элем и жареным мясом. Но всё это доносилось до неё будто сквозь толстый слой ваты — приглушённо, не трогая.

Она думала о том, что он только что сделал. Встал между ней и сержантом. Не раздумывая. Просто — встал. И говорил ровно, спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. «У неё шрамы от ожогов. Она не хочет пугать прохожих». Ложь, конечно, — но ложь, сказанная так, будто она была единственной правдой в этом мире. Морана не привыкла, чтобы за неё заступались. За два года скитаний она отвыкла от этого так же, как от горячих ванн и чистых простыней. Привыкла всё решать сама. Сама прятаться, сама драться. А тут... Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и поправила капюшон — привычным, машинальным жестом.

— Эй! — раздался за спиной голос Сильвы. Та стояла у дверей таверны, придерживая створку бедром. В свете масляных ламп над входом её растрёпанные пепельные волосы отливали золотом. — Морана! Ты идёшь или как? Бран уже там. Боюсь, он без нас всё вылакает.

Морана моргнула, прогоняя остатки задумчивости, и коротко кивнула. Поправила перевязь, проверила, на месте ли кинжалы, привычно скользнула пальцами по рукояти меча — и зашагала к таверне.

Вывеска «Пьяного Орка» скрипела на ветру — всё та же, старая, с облупившейся краской и криво нарисованным орком, который держал в одной руке кружку, а в другой — отрубленную голову. Изнутри уже доносился привычный гул: взрывы хохота, звон кружек, чей-то пьяный тенор, безуспешно пытающийся перекрыть общий шум. Пахло элем, жареным луком и тем особым теплом, которое бывает только в местах, где собирается много людей. Морана толкнула дверь и вошла внутрь. В конце концов, у неё было двадцать пять золотых. Уставшие ноги. И желание наконец расслабиться. А всё остальное — потом.

***

Дари миновал боковой вход дворца, которым пользовались слуги, гонцы и все, кто не хотел привлекать лишнего внимания. Он знал здесь каждый поворот — мальчишкой носился по этим коридорам с Эдриком, прятался за гобеленами от стражи, слушал рассказы старого оружейника. Теперь он шёл один, и высокие сводчатые потолки давили на плечи сильнее, чем в детстве. Дворец всегда был таким — парадным, холодным, чужим. Стоило войти под эти своды, как спина сама выпрямлялась, шаги становились тише, а дыхание — поверхностным. Здесь всё было пропитано вековым величием, которое требовало соответствия, и это требование ощущалось почти физически — как если бы сам воздух был тяжелее, плотнее, пропитаннее запахом старого камня, воска и чего-то ещё, едва уловимого, что он в детстве называл про себя «запахом власти». Дари не любил это чувство.

У входа его уже ждали. Высокий сухой дворецкий в тёмно-сером камзоле склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Господин Дариус, — произнёс он бесстрастно. — Его величество ожидает вас через два часа. Прошу следовать за мной. Вам приготовили покои.

Дариус. Это имя резануло слух. Он так долго был просто Дари, что теперь собственное имя звучало почти чуждо. Но здесь, под этими сводами, он не был наёмником. Здесь он был наследником Южного герцогства и командиром ордена. Он кивнул и пошёл следом.

Покои, куда его проводили, оказались теми же, что и всегда, — небольшая, но светлая комната в крыле для высоких гостей. Ванная комната примыкала к спальне, и слуги уже наполнили мраморную чашу горячей водой. Магический кристалл на дне, вправленный в решётку из тёмного серебра, поддерживал жар ровно, без перепадов, и вода не остывала, источая лёгкий пар с запахом хвойного масла — его добавляли по распоряжению дворецкого, помнившего, что южане любят такие ароматы. Вдоль стен тянулись полки с чистыми полотенцами и баночками с мыльным корнем, а в углу, на низком столике, стоял кувшин с ледяной водой — для тех, кто любит окатиться после пара.

Дари скинул пропахшую дорогой одежду и погрузился в воду. Тепло мягко обхватило плечи, спину, ноги, гудящие после долгих часов в седле. Он закрыл глаза и позволил себе несколько минут пустоты. В какой-то момент, Дариус даже задремал, но плеск воды вышедшей за края разбудил его.

Он поднялся из воды, растёрся полотенцем и подошёл к зеркалу. Тело, покрытое сеткой старых шрамов, выглядело как карта прожитых боёв. Через левое предплечье тянулся след от учебного боя с отцом — глубокий, когда-то едва не лишивший его подвижности. Под рёбрами белел другой — память о стычке с гоблинами на южной границе. А через спину, от лопатки до поясницы, спускались три параллельные полосы — новые, ещё розовые, недавно затянувшиеся. Когти каменного волка. Он чуть повернулся, разглядывая их в зеркале.

Он задержался взглядом на своём лице. Янтарные глаза, алые волосы, прямой нос, упрямый подбородок — всё фамильное, всё флеймхартовское. С каждым годом он всё больше походил на отца, и это сходство, когда-то бывшее предметом мальчишеской гордости, теперь вызывало странное, двоякое чувство. Там, в Нижнем городе, он был просто Дари — наёмником, одним из многих. Там на него смотрели как на равного: трактирщик наливал эль, не кланяясь, Бран хлопал по плечу, не заботясь о титулах, а Морана... с ней вообще было непонятно, что она думает. Здесь, в зеркале, на него смотрел другой человек — наследник, командир, сын своего отца, со всеми обязательствами, которые это влекло. Обязательствами, которые он не выбирал, но которые не мог сбросить. Ему нравилось быть Дари. Ему нравилась свобода, которую давал этот образ. Но Дариус Флеймхарт тоже был им — нравилось ему это или нет.

Он отвёл взгляд и начал одеваться. Бело-красный камзол, расшитый золотом. Алая мантия на левое плечо, скреплённая серебряной пряжкой в виде драконьего крыла. На спине мантии — золотой дракон, герб королевской семьи. Не его дома — короны. Дариус провёл пальцами по вышивке, потом взял меч и снял с рукояти выцветшую ткань. Повязка скользнула в ладонь. Под ней, на гарде, блеснул герб дома Флеймхарт, выбитый в стали. Единственное, что напоминало о том, кем он был помимо службы короне. Единственное, что принадлежало не королю, а ему самому. Он убрал повязку в карман, пристегнул меч к поясу и вышел.

Его шаги отдавались от каменных плит гулко и одиноко, а тени от магических светильников метались по стенам, словно пытались догнать его и не могли. Он миновал анфиладу парадных залов, где на стенах висели портреты королей прошлого и гобелены с батальными сценами. Каждый шаг отдавался под сводами дольше, чем следовало, и этот затянутый звук заставлял его чувствовать себя выставленным напоказ — словно сами стены следили за ним. Ему хотелось ускорить шаг, но он не позволял себе этого. Флеймхарты не бегают по дворцам.

У массивной двери, окованной серебром, стояли двое стражников. При виде Дариуса, стражники ту же выпрямились и открыли двери.

Кабинет короля был огромен. Высокие стрельчатые окна, забранные пластинами горного хрусталя, пропускали мягкий, рассеянный свет. Пол здесь был выложен мозаикой, изображавшей сцены из легенды о сотворении мира, — Свет и Тьма, сплетённые в Танце, занимали центр, а по краям расходились знаки четырёх стихий и символы домов. Дариус помнил эту мозаику с детства: когда ему становилось скучно слушать взрослых, он стоял в сторонке и водил взглядом по этим линиям, пока отец разговаривал с королём. Массивный стол из чёрного дерева, заваленный бумагами, картами и свитками, стоял в центре — остров посреди этого величия. Запах старого пергамента и воска висел в воздухе, смешиваясь с едва уловимым ароматом сушёных трав от королевского чая. Тяжёлые тёмно-синие портьеры по бокам от окон гасили часть света, отчего в кабинете царил вечный полумрак даже в полдень.

Алдарик III сидел за столом. Морщины на лбу стали глубже, виски — серее, под глазами залегли тёмные круги. Но взгляд серых глаз оставался цепким. Когда он поднял голову и увидел вошедшего, в этом взгляде мелькнуло тепло.

— Ваше величество, — произнёс Дариус, коротко склонив голову. Без подобострастия, с достоинством.

— Дариус, — ответил король. — Ты вернулся. И, судя по твоему лицу, не с пустыми руками.

Дариус выложил на стол ларец и открыл его. На чёрном бархате блеснуло кольцо Патриарха — тяжёлый перстень с тёмным камнем, в глубине которого перетекала алая искра. Рядом лежала стопка писем, перевязанных чёрной лентой, с печатью: стилизованное пламя, закованное в кольцо. Король взял одно письмо, развернул, пробежал глазами. Его лицо потемнело. Он читал долго, наконец отложил пергамент и потёр шрам на переносице.

— Работорговля. Подкуп. Имена. — Он поднял глаза. — Этого достаточно, чтобы обвинить Церковь. Но...

— Но этого мало, чтобы уничтожить Патриарха, — закончил Дариус. — Он открестится. Скажет, что епископ действовал сам. И многие ему поверят.

— Именно. — Король откинулся на спинку кресла. — Поэтому мы не будем использовать эти бумаги сейчас. Они станут частью большего дела — когда соберём достаточно, чтобы удар был смертельным.

Он замолчал. Дариус ждал.

— Твой отец, — произнёс Алдарик. Его голос изменился: стал ниже, глуше. — Мои разведчики добрались до восточной границы. Кассиан жив.

Дариус выдохнул — он не заметил, что задерживал дыхание.

— Жив, — повторил король. — И в своём репертуаре. Отстраивает новый лагерь. А старый... — Он вдруг усмехнулся — невесело, криво, одним уголком рта. — Говорят, он устроил там такое, что Пепельные Пустоши теперь оправдывают своё название вдвойне. Выжег всё на много лиг вокруг. Орки в панике. Те, кто выжил, драпают на восток, не оглядываясь.

Дариус молчал. В горле стоял комок. Он представил отца — одного, посреди выжженной земли, — и не мог решить, гордится он или ужасается.

— Я отправил подкрепление, — продолжил Алдарик. — Люди уже в пути. Если орки сунутся снова — их встретят. А пока... — Он пододвинул к Дариусу кошель из тёмной кожи. — Здесь остаток за миссию. Плюс премия от короны.

— Благодарю, ваше величество. — произнёс Дариус, не узнавая собственного голоса и взял кошель.

— Иди. Отдыхай. Но будь наготове — передышка будет недолгой.

Дариус коротко склонил голову и вышел. В пустом коридоре позволил себе на секунду прикрыть глаза. Жив. Отец жив. Он встряхнул головой и зашагал обратно — в свои покои, чтобы скинуть парадный камзол и снова стать Дари.

Через полчаса он уже стоял в своей комнате, переодетый в привычную кожаную броню. Камзол и мантия, смятые и сбившиеся в бесформенную кучу, брошенные на край кровати, остались лежать там — словно их сдёрнули с плеч в спешке. Дариус проверил кошель, перевязь, меч — повязка так и лежала в кармане, на своём месте, ближе к сердцу, — и вышел за пределы дворца. Только там, на открытом воздухе, плечи наконец расправились, а дыхание стало глубже.

Верхний город встретил его пустотой и тишиной. Час был поздний, и улицы, ещё недавно полные дневной суеты, теперь лежали перед ним безлюдные, освещённые лишь редкими магическими светильниками да холодным серебром Люмины, висевшей высоко над крышами. Особняки стояли, как немые стражи, — белые, с тёмными провалами окон, с лепниной, казавшейся в лунном свете не изящной, а зловещей. Ветер гнал по мостовой сухой лист, и тот шуршал, цепляясь за камни, — единственный звук, нарушавший тишину. Патруль прошёл мимо, не остановив одинокого путника, — звякнули кольчуги, стихли шаги. Дариус поёжился. Ему было не по себе от этой прилизанности, от этой кладбищенской тишины, в которой фонтан на площади журчал, не успокаивая, а лишь напоминая о том, как пусто вокруг.

Он ускорил шаг. Ему хотелось в Нижний город. К шуму. К грязи. К живым.

Вторые ворота он миновал почти бегом — и сразу всё изменилось. Воздух стал плотнее, насыщеннее: пахло угольным дымом, речной водой, дрожжами из пекарни и острым, пряным ароматом жареного мяса, который доносился из распахнутых дверей трактира. Где-то надрывался разносчик, выкрикивая цены на каштаны, хотя час был уже поздний. Кто-то ругался на перекрёстке, не поделив дорогу телегой. Из трактира неслась музыка — разухабистая, пьяная, живая, — и ей вторил чей-то смех, громкий и заразительный. Дариус вдохнул полной грудью. Здесь он был собой.

Он свернул на знакомую улочку, ведущую к «Пьяному Орку», и ещё издалека услышал знакомый гул: голоса, смех, звон кружек. Вывеска скрипела на ветру. Дариус толкнул дверь и вошёл. И замер на пороге.

Глава 12. Гимн наёмников

Таверна гудела. В этот вечер «Пьяный Орк» был набит битком, и воздух, тяжёлый и влажный, стоял колом. Казалось, его можно было резать ножом и подавать к элю как закуску. Масляные лампы на стенах, давали больше дыма, чем света, и в их неверном, мигающем сиянии лица посетителей казались размытыми, будто весь мир тоже накинул морок. Где-то в углу надрывались гномы, горланя песню, от которой у добропорядочного горожанина завяли бы уши; за центральным столом резались в кости, и каждый бросок сопровождался то взрывом хохота, то грохотом опрокидываемой кружки. У стойки какой-то подвыпивший ремесленник, уронив голову на руки, захрапел так, что задребезжали пустые стаканы.

Морана сидела в своём углу, откуда просматривался весь зал, и пила. Не так, как пьют благородные дамы на балах, цедя вино крошечными глотками между вежливыми фразами, а так, как пьют наёмники после удачного рейда: залпом, не морщась, и тут же требуя новую кружку. Она была уже на четвёртой — или на пятой? — и мир вокруг начал приятно расплываться, теряя резкость. Рядом с ней, плечом к плечу, сидел Бран, и его кружка опустошалась с той же частотой, что и её. На второй они поспорили, кто больше выпьет, и теперь оба упрямо гнали друг друга к финишу. Сильва, изначально заявившая, что она в этом балагане не участвует, присоединилась на третьей. Теперь она сидела напротив, раскрасневшаяся, и лениво гоняла по столу хлебный мякиш, время от времени хохотала над очередной байкой гнома и даже не пыталась изображать благопристойность. Корвус сидел с краю. Почти не пил. Молчал, провожая взглядом каждую опрокинутую кружку, но сам делал лишь редкие, экономные глотки. Его тёмные глаза скользили по залу, ни на ком не задерживаясь.

Внимание Мораны, однако, было приковано к менестрелям. Парень с лютней, тощий и бледный, одетый в выцветший, но когда-то яркий камзол, и девушка с флейтой, круглолицая, с задорными косичками, в простом зелёном платье с заплатками на локтях. Они сидели на крошечном возвышении у стены и играли что-то до того тоскливое, что даже пламя в лампах, казалось, колыхалось медленнее. Флейта выводила долгие, жалобные ноты, лютня вторила ей перебором, от которого хотелось не плясать, а повеситься на ближайшей балке. Морана слушала эту муть уже минут десять, и с каждой минутой её лицо мрачнело.

— Они что, похороны играют? — пробормотала она, ни к кому не обращаясь, и сделала ещё глоток.

— Вроде того, — отозвалась Сильва. — По-моему, это баллада о несчастной любви. Очень трагичная. Он её любил, она его не очень. А потом все умерли.

— Прекрасно, — резюмировала Морана и со стуком поставила кружку. — Нас хоронят, а мы ещё живы. — Она поднялась из-за стола. Ноги держали нетвёрдо, но она устояла и, пошатываясь лишь слегка, направилась к менестрелям.

— О, кажется, скоро будет весело, — пробормотал Бран, толкая Сильву локтем.

— Давно пора, — хмыкнула та. — Эй, Морана! Покажи им, как надо!

— Давай, не подведи! — подхватил Бран. — Сделай из них отбивную!

Морана тем временем остановилась перед менестрелями. Парень с лютней поднял на неё глаза — и осёкся. Девушка с флейтой испуганно пискнула и чуть не выронила инструмент. Морана, не говоря ни слова, рванула лютню из рук парня — тот не сопротивлялся, просто отпустил гриф, радуясь, что руки остались при нём. Она провела пальцами по струнам и скривилась.

— Вы что, на ней играли или дрова рубили? — бросила она, ни к кому не обращаясь. — Она же расстроена в хлам!

Она упёрла лютню в бедро и принялась подкручивать колки. Струны отзывались неохотно, дребезжали, но под её пальцами инструмент оживал. Парень-менестрель хотел было что-то сказать — возможно, возмутиться, — но решил что благоразумнее помолчать. Когда последняя струна зазвучала чисто, Морана резко развернулась к музыкантам, взмахнув лютней, как дубиной.

— А ну пшли отсюда! Сейчас я вам покажу, как надо!

Менестрелей как ветром сдуло. Они кубарем скатились с возвышения и забились в угол, где и замерли, боясь шевелиться. Морана развернулась к залу. Одно лёгкое, почти неуловимое движение — и она уже стояла на поверхности чьего-то стола, возвышаясь над залом. Каблуки сапог звонко ударили по дереву, и ближайшие посетители подняли головы.

— Давай! — заорал Бран, колотя кружкой по столу. — Жги!

— Покажи этим занудам, что такое настоящая музыка! — вторила Сильва.

Морана ударила по струнам. Лютня отозвалась низким, глубоким звуком — не тем жалобным перебором, что был до этого, а рваным, почти боевым ритмом. И грянула.

— Мы не дети корон, мы не слуги церквей, Наш закон — звон монет, наша правда — в клинке. Заплати наперёд — и ступай веселей, Мы станцуем с огнём на чужом костерке. Наше злато при нас, наша вера — в глотке, Не ищи в нас святых, не найдёшь, хоть убей, Мы не молимся в храмах, нам это не впрок, Мы — клинки без господ, мы — удар в потолок.

Зал взорвался. Кто-то засвистел, кто-то заорал, кто-то вскочил на ноги, опрокинув скамью. Гномы в углу прекратили свою песню, тут же подхватывая мотив, который был знаком каждому наёмнику. Бран заколотил кружкой по столу в такт. Сильва, откинулась на спинку скамьи и расхохоталась. Морана пела, отбивая ритм каблуками, и на первом же припеве, не прерывая песни, рванула застёжку плаща. Ткань соскользнула с плеч и полетела в толпу — Сильва, взвизгнув, поймала её и, хохоча, накинула себе на плечи, как трофей. А Морана осталась в простой льняной рубахе, кожаных штанах и высоких сапогах. Без плаща, без морока — настоящая. Её чёрные волосы, выбившиеся из хвоста, упали на плечи, на щеках горел румянец — то ли от выпивки, то ли от внезапного прилива веселья.

— Мы пойдём в самый ад, коли платят сполна, Честь не намажешь на хлеб, значит, грош ей цена, Нам плевать на знамёна, на герб и на суд, Нам за них в кабаке ни глотка не нальют. Под Люминой, Умброй, с удавкой на шее, Мы гуляем, пока смерть не спляшет тесней. Так налей, трактирщик! За тех, кто умело Жил без страха и лез на рожон, наглея.

Едва отзвучала последняя строка, Морана, не выпуская лютни, пустилась в пляс — каблуки забили по столешнице частую, залихватскую дробь, волосы взметнулись, рубаха вздулась от резкого разворота. Зал взвыл. Кто-то кинулся отплясывать прямо на скамьях, кто-то застучал кружками, кто-то просто орал, уже не разбирая слов. Бран, не усидев, вскочил на лавку и заорал: «Давай, давай, ещё давай!» Сильва, раскрасневшаяся и пьяная, подпевала гимну наёмников так, что горло драло. Морана кружилась, притопывала, запрокидывала голову, и лютня в её руках то взмывала вверх, то падала к бедру, пока наконец она не остановилась, тяжело дыша, и снова запела.

В этот момент дверь таверны распахнулась. Дари переступил порог, замер, забыв, зачем шёл. Забыв, что кошель с золотом оттягивает пояс. Забыв даже собственное имя — то, которым его назвали два часа назад в дворцовых покоях, и то, которым его звали здесь. Всё почему-то вылетело из головы. И причина тому сейчас плясала на столе, в свете масляных ламп. Он не мог поверить своим глазам. Та самая Морана, которая всегда пряталась под плащом, говорила короткими рублеными фразами и смотрела на мир с холодной настороженностью. Которая никогда не смеялась в голос. Которая спала, сжимая рукоять меча. Он думал, что уже начал её узнавать, но та, что сейчас выбивала каблуками дробь по столу, не имела ничего общего с той, кого он видел до этого.

И эта новая Морана ему нравилась больше.

Мысль пронеслась быстрее, чем он успел её остановить. Но он не мог оторвать взгляд. Не мог заставить себя шагнуть в зал. Он просто стоял в дверях, как пригвождённый, и смотрел, как она пляшет. Как она запрокидывает голову, как её волосы разлетаются в стороны, когда она резко разворачивается на каблуках, как вздувается рубаха от движения. Вокруг неё ревела таверна, но для Дари весь мир сузился до одного этого стола и одной фигуры на нём.

— Дари!

Голос донёсся откуда-то издалека, но он не отреагировал.

— Да чтоб тебя, рыжий! Ты оглох?!

Кто-то дёрнул его за рукав. Он моргнул и наконец опустил взгляд. Перед ним стоял Бран — красный, запыхавшийся, явно только что продиравшийся через толпу пляшущих тел. В одной руке он сжимал кружку, из которой на ходу выплёскивался эль, оставляя на утоптанном полу тёмные кляксы, а другой рукой он как раз тянулся к локтю Дари, собираясь дёрнуть ещё раз. Его зелёные глаза горели праведным возмущением человека, которого только что грубо проигнорировали, а борода, заплетённая в две косы, растрепалась и теперь торчала в разные стороны, придавая ему сходство с одуванчиком.

— Ты чего застыл, как статуя? — прогудел он, пошатнувшись ровно настолько, чтобы выдать, что он уже изрядно набрался. Гном хмуро заглянул в лицо парня, пытаясь понять, что с ним, но взгляд у него был мутноватый, пьяный, и он явно не мог ухватить, в чём дело. — Я тебя уже третий раз зову! Думал, может, тебя прокляли там, у твоего заказчика. Или ты эля перепил по дороге. А ты просто... а, ладно! Пошли выпьем!

И, не дожидаясь ответа, он ухватил Дари за рукав и потянул за собой, снова ныряя в толпу.

Гном волок его через весь зал, работая локтями как тараном. Какому-то ремесленнику, плеснувшему элем ему на сапог, он на ходу пообещал лично проследить, чтобы его жена узнала, сколько он на самом деле тратит на выпивку; пару гномов из углового стола обозвал «бородатыми выскочками» и тут же обменялся с ними замысловатым приветствием. Пьяный мужик попытался преградить путь — Бран просто нырнул у него под локтем и потянул Дари за собой. Эль из кружки выплеснулся на чей-то плащ, владелец плаща взревел, гном взревел в ответ, и они обменялись ещё парой ласковых, после чего Бран наконец допихал южанина до нужного стола.

— Садись! — скомандовал он, впихивая командира на скамью, и сунул ему в руку кружку. — Пей давай. А я пока новую принесу. Эта вот... закончилась как-то.

Он с недоумением заглянул в свою кружку, икнул и, не став углубляться в причины этого прискорбного факта, развернулся и потопал к стойке. Дари проводил его взглядом и выдохнул. Только сейчас он заметил, что всё это время не дышал. Сильва, сидевшая за тем же столом, широко улыбнулась ему и помахала рукой. Он кивнул в ответ и перевёл взгляд на Корвуса.

Тот сидел неподвижно, но взгляд его тёмных глаз был устремлён прямо на Дари. В этом взгляде не было ни тепла, ни приветствия — только холодная настороженность, с чем-то похожим на... Неприязнь? Дари вспомнил лагерь у Элмариса. Вспомнил, как Корвус исчез, бросив Сильву без прикрытия. Вспомнил, как тот стоял с пачкой бумаг и цедил сквозь зубы: «Я доделывал то, что не смогла закончить она». Вспомнил, как сам впечатал его в ствол сосны и пообещал убить, если такое повторится. Ничего не остыло. Южанин ответил ему таким же прямым, тяжёлым взглядом. Пальцы сами сжались на кружке — он заметил это, только когда глина под ладонью стала тёплой, почти горячей, и заставил себя разжать руку.

— У меня дела, — коротко бросил он. Ни объяснений, ни оправданий.

И, не дожидаясь ответа, направился к выходу — бесшумной, скользящей походкой, которая всегда раздражала Дари своей неуловимостью. Дари проводил его взглядом. Ему хотелось догнать Корвуса. Не сейчас — когда-нибудь. Когда-нибудь он вытрясет из этого ублюдка всю душу, если она у него есть. Бран, как раз вернувшийся от стойки, проводил его хмурым взглядом и плюхнулся на скамью.

— Опять сваливает, — проворчал гном. — Вот что он всё время куда-то уходит, а? Нет бы с нами, как нормальный мужик выпить, да красотку какую охмурить! Тьфу!

Дари ничего не ответил. Он всё ещё смотрел на дверь, за которой исчез Корвус. Внутри шевелилось смутное, неприятное чувство. Но развить эту мысль он не успел — Бран уже совал ему полную кружку и требовал немедленно выпить. Парень отвёл взгляд от двери. Потом.

Морана наконец добралась до стола. Она подошла, всё ещё тяжело дыша после пляски. Без плаща. Без морока. С лютней в одной руке и сбившимся набок хвостом. Её глаза сияли, щёки горели, а рубаха прилипла к плечам. Она плюхнулась на скамью рядом с Сильвой и, положив лютню на стол, выдохнула:

— Ну что, кто тут говорил, что я не спою?

— Никто не говорил, — хмыкнула Сильва. — Но ты всё равно всех перепела.

Морана фыркнула и наконец перевела взгляд на Дари. Он сидел напротив, сжимая кружку, и смотрел на неё так, будто видит впервые. В этом взгляде не было ни насмешки, ни оценивающего прищура, с каким он обычно разглядывал её в бою. Было что-то другое. Почти растерянное. Он смотрел на неё и молчал, забыв, что нужно что-то сказать.

— О, — произнесла она. — Ты вернулся.

Он моргнул, словно очнувшись.

— Вернулся.

— Получил деньги?

— Получил.

— Хорошо. — Она кивнула и забрала кружку у Сильвы, даже не спрашивая разрешения. — Тогда угощаешь.

***

Дари стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел, как две пьяные женщины пытаются взломать лавку артефактора. Получалось у них плохо, но они не сдавались — а он не вмешивался. Отчасти потому, что это было бесполезно. Отчасти потому, что ему самому было любопытно, чем всё закончится.

Он попытался вспомнить, как они здесь оказались. Это было нелегко — эль сделал мысли вязкими, а события последнего часа напоминали размытую акварель. Морана на столе, поющая так, что зал ревел. Её плащ, летящий в Сильву. Или сначала был комар? Чёртов комар, который укусил её в запястье, и она шипела сквозь зубы: «Свиток сломался, меня сожрут». Он даже почти возненавидел этого комара, так же как и сама Морана. Или наоборот — сначала она допила пятую кружку и только потом вспомнила про комара? А может, это Сильва допила пятую — или шестую? — и хлопнула ладонью по столу: «У Маркуса такие были!» Кто-то из них двоих точно выпил больше, чем следовало, а пили они наравне, кружка за кружкой, и теперь в общей сложности в них плескалось эля больше, чем во всём оставшемся бочонке. Бран, кажется, вёлся в их пьяном споре, но безнадёжно отставал. А потом был вопрос: «Лавка закрыта». И ответ — с той особой улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего: «А мы разве собираемся заходить через дверь?» И бегство через весь зал — две фигуры, петляющие между столами, — и Бран, орущий что-то про эльфийскую сокровищницу.

Дари тряхнул головой. Воспоминания путались. Но факт оставался фактом: он стоял в тёмном переулке у Рыбного рынка, и на его глазах две боевые подруги, с которыми он неделю назад штурмовал церковный лагерь, теперь самозабвенно ковыряли оконную раму кинжалом. Это было неправильно. Это было незаконно. И он ничего не мог с этим поделать.

Сильва наконец поддела раму, и окно со скрипом распахнулось. Изнутри пахнуло сушёными травами и старой магией.

— Я первая! — заявила она и полезла внутрь, подобрав повыше остатки платья. Лезть было неудобно, она дважды соскальзывала, один раз приложилась локтем к подоконнику, но в конце концов исчезла внутри с тихим победным воплем. Морана, не теряя времени, ухватилась за раму и последовала за ней. Её занесло, она едва не рухнула головой вперёд, но каким-то чудом удержалась и сползла внутрь с грацией мешка, набитого картошкой. Дари проводил её взглядом. Бран, изображавший часового, заржал в голос. Дари не разделял его веселья. Он смотрел на распахнутое окно и пытался понять, почему из всех возможных способов провести ночь эти люди выбрали именно этот.

Изнутри донёсся шум — что-то упало, что-то зазвенело, Сильва чертыхнулась, Морана на неё зашикала, и обе захихикали. Дари закрыл лицо ладонью.

— Вот он! — раздался приглушённый голос Мораны. — С защитным кругом от насекомых! Точно такой же, как у меня был!

— А вон там, на верхней полке — лечебное вино! — отозвалась Сильва, и в её голосе прозвучал восторг первооткрывателя. — Две бутылки! Нет, три! Целых, запечатанных! Берём?

— Берём! Деньги оставь на прилавке.

Послышался звон монет — Сильва щедро высыпала серебро. Несколько монет покатились по столешнице и упали на пол, но она не стала их поднимать. Морана тем временем, ухватив бутылки, попыталась запихнуть их в поясную сумку, но руки слушались плохо, бутылки выскальзывали, и она, чертыхнувшись, прижала их локтем к груди. Свиток она зажала в зубах, потому что свободных рук не осталось. Сильва, тоже с добычей — свитком и бутылкой, — попыталась обойти прилавок и задела плечом стеллаж. Тот покачнулся. Она замерла. Морана замерла. Стеллаж, подумав, устоял.

— Пронесло, — выдохнула Сильва.

И тут же, она зацепилась ногой за край половика и рухнула на Морану. Та, не удержав равновесия, повалилась спиной вперёд, и обе с грохотом исчезли за прилавком. Что-то зазвенело, что-то треснуло, с полок посыпались склянки, и одна из них — большая, тёмного стекла — разбилась о каменный пол. В воздух взметнулся густой красный дым, едкий, как сотня горелых перцев, мгновенно заполнивший всю лавку. Запах был такой, что из глаз брызнули слёзы, а горло перехватило спазмом.

— Ой, — донёсся из дыма голос Мораны.

— Ой, — согласилась Сильва и закашлялась.

Дверь лавки распахнулась, и обе вывалились наружу — красные, кашляющие, с трофеями в руках. Из открытого окна за ними тянулся шлейф алого дыма, подсвеченный луной.

Снаружи, в переулке, Бран заржал так, что, казалось, его услышали в Верхнем городе. Дари отлепился от стены, заглянул в окно и, оценив масштаб разрушений, только вздохнул. И словно в ответ на его мысли где-то в конце переулка послышались тяжёлые шаги и звяканье алебард. Из-за угла вышли двое стражников — заспанные, с фонарями, с крайне неодобрительным выражением лиц.

— А ну стоять! Что здесь происходит?!

Морана, всё ещё кашляя, рванула с места первой. Сильва — за ней, подобрав полы платья и продолжая хохотать сквозь кашель. Бран, развернувшись, понёсся следом с прытью, совершенно неожиданной для его комплекции. Дари подхватил Морану под локоть — та опять споткнулась, бутылки звякнули, но удержались, — и потащил за собой. Стражники с криками бросились в погоню. Узкие улочки Рыбного рынка сменялись такими же узкими, но чуть более тёмными переулками. Факелы на стенах попадались всё реже, и тени беглецов — огромные, рваные — плясали по мостовой, сливаясь и разбегаясь. Красный дым, тянувшийся за ними, ещё какое-то время выдавал их местоположение, но ветер быстро развеял его остатки. Постепенно крики стражников стали тише, а потом и вовсе стихли.

Отряд, тяжело дыша и всё ещё посмеиваясь, вывалился на мостовую уже за пределами рынка. Впереди показались ворота, отделявшие Нижний город от Верхнего. За ними, в серебристом свете Люмины, смутно угадывались очертания фонтана на смотровой площадке. Ночь шла на убыль, и на востоке уже брезжил первый, ещё робкий свет. Они миновали ворота и вышли к фонтану. Здесь было тихо. Вода журчала, переливаясь в свете редких магических светильников, и этот звук после бешеной гонки казался почти оглушительным.

Бран, шатаясь, добрёл до каменной лавки и рухнул на неё, тяжело дыша и держась за бок. Пот ручьями тёк по его лбу, борода растрепалась окончательно, но глаза горели тем особым, пьяным восторгом, который бывает только после удачного приключения.

— Я слишком стар для таких пробежек, — простонал он, откидываясь на спинку. — И слишком трезв.

— Ты выпил три ведра, — напомнил Дари, опускаясь рядом и вытягивая ноги.

— Я же говорю — слишком трезв!

Морана подошла к фонтану и уселась на край, задрав одну ногу на бортик и запрокинула голову к небу. Звёзды над ней были яркими и близкими — такими же, как в ту ночь, когда она прыгнула из окна своей спальни в неизвестность. Сейчас это воспоминание почему-то не отдавало горечью. Она улыбнулась чему-то своему и закрыла глаза.

Сильва, стащив с плеч отяжелевший, пропахший таверной плащ Мораны, отбросила его в сторону и с неожиданной для своего состояния лёгкостью запрыгнула на каменный бортик фонтана. Тот был скользким от водяной пыли, но она, раскинув руки в стороны, балансировала на нём, как канатоходец на ярмарочном представлении. Мокрая юбка облепила её бёдра, волосы растрепались, но она шагала по бортику с той пьяной, бесшабашной грацией, которая не признаёт законов равновесия. Один шаг, другой. Она дошла до того края, где сидела Морана, и, проходя мимо, задела её — совсем легонько, даже не заметив. Но Морана, не ожидавшая толчка, взмахнула руками словно утка крыльями и рухнула в воду. Фонтан ответил громким всплеском. Сильва, потеряв равновесие от неожиданности, завалилась следом. Через секунду обе они сидели в ледяной воде, мокрые до нитки, и хохотали так, что эхо разносилось над спящей площадью.

— Ты... ты меня... — Морана попыталась изобразить возмущение, но не смогла — смех душил её, и она только всхлипывала, отплёвывая воду, пока Сильва зачёрпывала пригоршню и плескала ей в лицо. Морана ответила тем же.

Бран смотрел на них с лавки, в какой-то момент перестав ворчать, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то странное, глубже обычной пьяной задумчивости.

— Знаешь, — сказал он негромко, — я раньше работал на Церковь. Инженером. Делал для них всякое: механизмы, гранаты, взрывчатку. Думал, это для защиты. А потом узнал, что мои гранаты используют в пыточных. — Он сжал пальцы на коленях, и костяшки побелели. — Знаешь, что такое «гномий цветок»? Это когда взрывчатку привязывают к человеку и подрывают. Я сбежал. Думал, эль поможет забыть. Не помогает.

Повисла тишина — тяжёлая, вязкая. Дари не нашёлся что ответить. Когда пьяные люди находились рядом с ним, их всегда тянуло на откровения. Бран, осознав, что сболтнул лишнего, покраснел, крякнул и резко встал.

— Ладно, хорош рассиживаться! — рявкнул он, хватая Дари за руку. — Пошли, рыжий! Там вода мокрая! А мы ещё не купались!

И, не слушая возражений, потащил Дари к фонтану. Дари упирался — не всерьёз, скорее для вида, — но у кромки замялся. Стоял и смотрел, как девушки плещутся, не решаясь сделать последний шаг. Морана, проходя мимо, легонько, почти небрежно, ударила его пяткой под колено. Удар вышел чувствительным. Дари пошатнулся, взмахнул руками и рухнул в воду, подняв тучу брызг и едва не утащив за собой Брана. Гном захохотал, Сильва взвизгнула, а Морана, отступив на шаг, посмотрела на дело рук своих и расхохоталась.

— Прости, прости — сказала она без тени раскаяния. — Ты слишком долго думал.

Дари вынырнул, отплёвываясь, и первым его порывом было возмутиться. Но он посмотрел на неё — мокрую, смеющуюся, — и тут же зачерпнул воду, плеснув в ответ. Через секунду к нему присоединился Бран, и пошла такая кутерьма, что вода выплёскивалась на мостовую, а смех разносился над спящим городом. Они бесились, как дети малые, — брызгались, пытались подставить друг другу подножку на скользком дне, хватали друг друга за плечи и падали в воду снова и снова. Их сапоги, давно промокшие, хлюпали при каждом движении, а одежда прилипла к телам, но никто этого не замечал. В этот момент существовали только ледяная вода, светлеющее небо и четверо людей, которые, сами того не зная, стали друг другу ближе, чем родные.

Потом они все сидели на краю фонтана — мокрые, уставшие, но довольные. Сильва и Бран о чём-то тихо переругивались, кажется, обсуждая, кто из них громче храпит во сне. Ветер, прилетевший с востока, принёс запах далёкого дождя. Аурелия ещё не взошла, но небо на горизонте уже наливалось золотом. Дари и Морана сидели чуть поодаль, вдвоём. Она куталась в свой плащ — уже промокший, но всё ещё тёплый. Она смотрела на город уходящий куда-то вниз, на первые проблески света над крышами. Ветер дунул снова, и до Дари донёсся запах. Тонкий аромат сушёных трав — тех самых, что рассыпались в лавке, — смешанный с чем-то тёплым, почти неуловимым. Так пахнет хлеб, только что вынутый из печи. Или нагретая солнцем ткань. Или что-то ещё, чему он не знал названия. Он вдохнул глубже, чем собирался.

Ему хотелось что-то сказать. Что-то безнадёжно глупое и смешное. Он пытался составить диалог в своей голове, но слова путались, цеплялись друг за друга, превращаясь в клубок, который невозможно распутать. Дари очень хотел, чтобы в его неспособности говорить был виноват эль. Но что-то внутри подсказывало, что эль тут ни при чём.

Она заговорила первой.

— Иногда мне кажется, что мы все бежим от чего-то, — произнесла она тихо, по-прежнему глядя вдаль. — Бран — от трезвости. Сильва — от Церкви. Я — от прошлого. А ты? От чего бежишь ты, Дари? — Он не ответил. Она и не ждала ответа. — Я думала, что если спрячу лицо, то спрячу и то, что внутри. Что если меня никто не узнает, то и я сама забуду. — Она слабо усмехнулась. — Глупо, да?

Дари молчал. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Её слова повисли в воздухе, как недосказанность, — она будто подошла к самому краю, но не переступила. Он не понимал, о чём именно она говорит, но чувствовал: за этим кроется что-то важное. Что-то, что она не могла произнести вслух. И он не имел права требовать. Он просто сидел рядом, впитывая её запах, её голос, её присутствие, и чувствовал, как внутри что-то медленно, необратимо меняется.

— Ты не бежишь, — произнёс он наконец. — Ты... просто... ищешь?

— Может, ты и прав. — Она пожала плечами, всё ещё глядя на горизонт. — Но искать — это тоже бежать. Только в другую сторону.

Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и запахнула плащ поплотнее. Потом покосилась на него — коротко, без всякого скрытого смысла — и вдруг хмыкнула.

— Давно хотела сказать. Ты нормально дерёшься, — бросила она. — Для южанина.

И отвернулась, устраиваясь поудобнее. Дари остался сидеть, глядя на неё, и чувствовал, как сердце почему-то пропускает удар. Он не ответил. Дари понимал: с ним что-то не так. Что-то изменилось. Что-то, чего он не мог объяснить, не мог сформулировать, не мог загнать обратно в рамки «командирской привычки» и «простого здравого смысла». Это «что-то» поселилось внутри и теперь сидело там, тёплое, живое, совершенно неуместное и абсолютно неистребимое. Он не стал давать этому имя. Просто сидел и смотрел, как солнце поднимается над Тарнасом, освещая крыши, шпили дворца, купол Собора — и её лицо. И думал о том, что уже очень, очень давно не чувствовал себя таким... живым.

Глава 13. Двести тысяч

Подземная комната под Собором Единого Света тонула в густом, вязком сумраке. Воздух здесь был мёртв и неподвижен, как в фамильном склепе, который не открывали веками, и даже пламя нескольких десятков чёрных свечей, горевших по периметру, не могло разогнать этот мрак — оно лишь сгущало его, заставляя тени в углах колыхаться и дышать, словно огромный зверь, погружённый в чуткую, голодную дрёму. Огонь горел ровно, не колеблясь — сквозняков тут не водилось, камень и земля надёжно отсекали это место от верхнего мира, где сейчас, должно быть, сияла в зените Аурелия, а паства, ни о чём не догадываясь, возносила хвалы Богине.

Каменный пол, выщербленный и неровный, хранил в своих трещинах застарелые пятна, которые не брала ни одна щёлочь — они впитались за десятилетия тайных обрядов и теперь напоминали о себе лишь глухим, едва уловимым запахом старого воска, сырого камня, ладана. И крови. Свежей, ещё не успевшей свернуться, — она алела в грубых желобах, тянувшихся от обсидианового алтаря к дренажным отверстиям, и её запах — железистый, густой, тошнотворно-сладкий — перебивал все прочие ароматы, заставляя воздух ощущаться почти на вкус.

Архидьякон Орсон вытер лезвие ритуального кинжала о подол платья девушки, распростёртой на алтаре. Движение вышло скупым, профессиональным — точно таким же, каким мясник на бойне обтирает разделочный нож о край фартука. Он не смотрел на лицо жертвы — а стоило бы. На нём, вопреки всему, застыло выражение благоговения. Светлое, почти счастливое. Она верила. Верила всей душой, всем своим юным, нетронутым сердцем — и шла на эту жертву с тем же чувством, с каким невеста идёт к алтарю. Орсон не видел этого. Да и не важно это было.

Он опустил наполненную до краёв чашу на постамент и отступил на шаг, выпрямляясь во весь рост — жёсткий, костистый, с лицом, напоминавшим старую, потрескавшуюся от времени деревянную маску. Его глаза, лишённые всякого выражения, скользнули по телу, по угасающему пламени — и остановились на массивном кресле, обитом выцветшим алым бархатом, что стояло в нескольких шагах от алтаря, на небольшом каменном возвышении. Рядом с креслом темнел низкий столик. На нём, среди разбросанных свитков, покоилась серебряная ваза со свежими фруктами — виноград, инжир, гранаты, — выглядевшими так нелепо и кощунственно, что, окажись тут посторонний, он бы, наверное, расхохотался. Но посторонних тут не было. Кресло пустовало. Орсон знал: Патриарх скоро будет. Он всегда приходил после ритуала — проверить, всё ли исполнено в точности, и вознести короткую молитву, прежде чем отправиться наверх, к пастве.

Дверь в дальнем конце помещения отворилась без скрипа — петли смазывали исправно, ибо Его Святейшество не терпел небрежности. Вошёл человек в тёмном плаще с низко надвинутым капюшоном. Орсон бросил на него короткий, равнодушный взгляд — осведомитель, один из многих, — и тут же потерял к нему всякий интерес, отступив к стене, в тень.

Вошедший миновал алтарь, обогнув каменную плиту с тем же безразличием, с каким обходят лужу на мостовой, чтобы не замочить сапоги. Девушка на алтаре, её застывшее, светящееся верой лицо не удостоились и мимолётного взгляда. Шаги — бесшумные. Движения — скупые, точные. Он остановился перед креслом Патриарха, опустился на одно колено и замер.

Ждать пришлось недолго. Из-за портьеры, скрывавшей узкий проход в личные покои, неторопливой, чуть шаркающей походкой вышел Отец Эмилиан. Его грузное тело, облачённое в белоснежную рясу, с трудом поместилось в кресле — он опустился тяжело, с одышкой, и несколько мгновений просто молчал, восстанавливая дыхание. Пухлые пальцы с массивными золотыми перстнями впились в подлокотники, редкие седые волосы прилипли к вспотевшему лбу, а на круглом, одутловатом лице застыло выражение человека, который только что поднялся по длинной лестнице и теперь пытается сделать вид, что вовсе не запыхался. С каждой их встречей — гость отметил это краем сознания — Патриарх становился всё шире. Словно его тело, подпитываемое Тьмой и собственной безнаказанностью, расползалось в стороны, теряя человеческие очертания. Его глаза — светло-серые, почти бесцветные, с неестественно расширенными зрачками — уставились на коленопреклонённого с холодным, нетерпеливым прищуром.

— Докладывай, — произнёс он, и его голос, обычно вкрадчивый и обволакивающий, прозвучал резко, срываясь на хрипотцу.

Человек в капюшоне не поднял головы.

— Епископ Ролан мёртв. Документы у отряда. Отряд вернулся в столицу и празднует в таверне Нижнего города.

Повисла пауза — долгая, вязкая. Патриарх не двигался. Его пальцы, сжимавшие подлокотники, побелели, а на лбу вздулась толстая, синеватая вена. Когда он заговорил снова, голос дрожал от ярости.

— Мёртв, — выдохнул он, и это слово, казалось, обожгло ему губы. — Мёртв! А документы у них? У кучки грязных, вшивых наёмников?! — Он осёкся, бросил быстрый взгляд на коленопреклонённого и резко, почти брезгливо махнул рукой: — Продолжай следить. Если появится возможность уничтожить документы — действуй. Всё. Ступай.

Человек в капюшоне поднялся и, пятясь, отступил к двери. Через мгновение его уже не было. Дверь закрылась — на этот раз с едва слышным, глухим стуком, словно захлопнулась крышка гроба. Отец Эмилиан остался один — если не считать Орсона, всё так же неподвижно стоявшего у стены, и мёртвой девушки на алтаре. И тогда его прорвало.

— Где твои хвалёные псы?! — взревел он, разворачиваясь к теням в углу. Его голос, сорвавшийся на визг, заметался под каменными сводами. — Я приказал им сожрать отряд! Выпить их силы! Заставить истекать кровью! А они что?! Они ослабили их ровно настолько, чтобы эти ублюдки вломились в лагерь и выпотрошили его, как праздничную индейку! Где ответ?! Где?!

Тени дрогнули, сгустились — и оттуда, из самой непроглядной тьмы, проступила фигура. Сначала — силуэт: широкоплечий, увенчанный длинными, прямыми рогами. Потом — ленивое колыхание дымки, обвивавшей тело, и движение хвоста, мелькнувшее в отблесках свечей. С бесшумной, нечеловеческой грацией Тёмный вышел на свет. Обнажённый торс, перехваченный пушистой шкурой, покрытые короткой чёрной шерстью козлиные ноги с массивными копытами, костяная маска, застывшая в вечной полуулыбке, и глаза — два провала, наполненных такой непроглядной чернотой, что, казалось, сама Тьма смотрела из них на своего слугу. Его кожа — цвета тёмной грязи, как у твари, только что выбравшейся из болота, — тускло блестела в неверном свете.

— Они ослабили отряд, — произнёс он. Голос его, низкий и глубокий, звучал почти лениво. — Выпили их силы. Заставили истекать кровью. В точности как ты приказывал, мой господин. — Он склонил голову к плечу, и маска, казалось, изогнулась в усмешке. — Вот только каменные волки не жрут падаль по команде. Они убивают. А если бы не одно досадное... вмешательство, — он поморщился, и в голосе прорезалось что-то, похожее на разочарование, — они бы довели дело до конца. Увы, Дух Волка явился в самый неподходящий момент. Мои бедные малыши так испугались, что предпочли отступить. Не ожидал встретить его в этих краях. Это наводит на размышления.

Эмилиан, казалось, даже не услышал этих слов. Он продолжал багроветь, брызгать слюной и молотить кулаком по подлокотнику, забыв о сане, о достоинстве, о благолепии. Сейчас перед Тёмным сидел не Патриарх, а старый, тучный, напуганный человек, у которого из-под носа увели победу.

— Я не позволю! — прошипел он. — Эти документы у меня в горле стоят! Если король хоть пальцем...

— Он уже прикоснулся, — спокойно перебил Тёмный, делая шаг вперёд. Копыта не издали ни звука, но воздух сгустился, и свечи испуганно дрогнули. — Документы у него. Но это не конец. Скорее — начало. Ты ведь понимаешь, что простые бумаги — не главное? Главное — те, кто их добыл. Те, кто встал на твоём пути.

Патриарх замер, тяжело дыша, и его воспалённые глаза уставились на Тёмного с внезапным, жадным вниманием. Он слушал.

— У тебя есть новая партия живого товара, — продолжал тот. Хвост его лениво качнулся. — Отправь её с конвоем. Только добавь к рабам кое-кого особенного. Тех, кто добровольно примет свою роль. Магический круг, вырезанный на коже, не требует способностей. Лишь преданности. А у тебя достаточно верных овечек. Когда начнётся атака — они активируют круги сами. Их никчёмная жизнь послужит куда более высокой цели. — Он склонил голову к плечу, и в его голосе прорезалась та особая, обволакивающая интонация, от которой мысли Патриарха начинали звучать так, будто он сам их породил. — Твои враги погибнут, спасая тех, кого хотели освободить. Они увидят, как те взрываются у них на глазах. Захлебнутся в крови и огне, проклиная своё благородство. Это ли не правосудие? Это ли не твой план, Эмилиан?

На одутловатом лице Патриарха медленно расползалась улыбка — трещина на пересохшей земле. Он забыл, что только что кричал и трясся от гнева. Глаза загорелись тем самым огоньком, который всегда появлялся в них, когда он чуял победу.

— Да... — пробормотал он, потирая пухлые ладони. — Именно так. Пусть спасают. Пусть тащат их на себе, вытирают им слёзы, обещают свободу. А потом — бах! И ошмётки их благородства разлетятся по всей восточной дороге. Гениально... Гениально! В моей светлой голове всегда рождаются только гениальные идеи!

Тёмный ничего не ответил, но костяная маска изогнулась чуть сильнее, и в чёрных провалах глазниц мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее веселье.

— Но этого мало, — произнёс он. — Твои овечки — лишь инструмент. Инструменту нужен пастырь. Тот, кто не дрогнет. Тот, чья верность не вызывает сомнений. — Чёрные глаза медленно перетекли вправо, туда, где у стены неподвижной статуей замер Орсон. — Тот, кто уже доказал, что готов на всё.

Эмилиан проследил за его взглядом, и улыбка его стала шире.

— Орсон. Подойди.

Архидьякон вышел из тени и опустился на одно колено перед креслом. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойно, а глаза смотрели на Патриарха с безоговорочной, абсолютной преданностью. Слёзы Богини, которые он принимал каждое утро, давно выжгли из него всё лишнее — страх, волю, саму способность выбирать. Остался только долг. Мир для Орсона был прост: есть Свет, есть Посланник Богини, чей облик внушает трепет, и есть он, архидьякон, чья задача — исполнять волю Посланника. Писание говорило: «Чем больше страха в душе смертного чувствует Посланник Богини, тем больше грехов за его спиной. Но верная служба Посланнику очистит и тело, и душу смертного, и тогда он обретёт покой». Орсон боялся. Истово, глубоко. Но этот страх не ослаблял — очищал. Делал сильнее. Напоминал, что путь к искуплению лежит через послушание.

— Ты знаешь, зачем я призвал тебя? — спросил Патриарх.

— Нет, Ваше Святейшество. Но я исполню всё, что вы прикажете.

Эмилиан перевёл взгляд на Тёмного и коротко, повелительно кивнул:

— Надели его силой. Сделай его моим правосудием. Я хочу, чтобы эти наёмники поняли, с кем связались, когда он выйдет им навстречу.

Тёмный склонил голову — медленно, плавно, с издёвкой, замаскированной под покорность.

— Как прикажешь, мой господин.

Он шагнул к Орсону, и воздух начал меняться. Он стал плотнее, тяжелее, холоднее — словно сама Тьма выдохнула стужу, от которой камень покрывался инеем, а дыхание вырывалось облачками пара. Тёмный протянул руку — длинные, серо-бурые пальцы, увенчанные когтями цвета обсидиана, — и коснулся лба архидьякона.

То, что последовало за этим, не было ни ритуалом, ни благословением, ни проклятием. Это было преображение. Грубое, жестокое, необратимое. Ледяная игла пронзила череп от лба до затылка — тонкая и острая, как осколок стекла. Орсон не вздрогнул, лишь челюсти сжались до скрежета, а пальцы побелели. Холод растёкся по позвоночнику, по рёбрам, по конечностям, пробираясь в каждую кость, и там, где он проходил, кости начинали петь. Тихо, на грани слышимого — вибрировали, трескались, плавились и срастались заново. Длиннее. Прочнее. Крепче. Тело выгибала невидимая сила: плечи расширялись с влажным хрустом сухожилий, кожа на лице и руках шла пузырями, вздувалась и лопалась, оставляя гладкую, тёмную, отливающую багровым плоть. По венам потекла чернота — от висков вниз, от запястий вверх, от сердца во все стороны. Там, где она проходила, кожа натягивалась и лопалась, выпуская не кровь, а густой, маслянистый дым, пахнущий серой.

Орсон не кричал. Глаза закатились, из горла вырвался низкий звук — скрежет камня. Его тело менялось стремительно: мышцы вздувались, костяные наросты проступали на плечах, на предплечьях, на рёбрах, а пальцы скрючивались, превращаясь в подобие когтей. На лбу, в том месте, где его коснулся палец Тёмного, с влажным, чавкающим звуком раскрылся третий глаз — огромный, навыкате, с вертикальным зрачком, горящим алым. Он вращался, фокусируясь на Патриархе, на Тёмном, на мёртвой девушке, — и в его взгляде не было ничего человеческого.

Когда всё закончилось, на полу стояло существо, лишь отдалённо напоминавшее прежнего Орсона. Выше на голову. Шире в плечах. Руки свисали до колен, когти сочились чёрной жидкостью. Третий глаз вращался, заливая крипту алым. Архидьякон поднялся — медленно, привыкая к новому телу, — и на его изуродованном лице застыло выражение, близкое к экстазу.

Эмилиан смотрел на него с торжеством. Он развалился в кресле, чувствуя себя богом. Это он приказал. Он создал это орудие.

— Ты будешь моим правосудием, Орсон. Ты встретишь отряд Флеймхарта и покажешь им, что бывает с теми, кто встаёт на пути Церкви.

Орсон склонил голову. Движение вышло тяжёлым — новая плоть ещё не слушалась.

— Я не подведу, Ваше Святейшество.

Тёмный, всё это время наблюдавший за ними, повёл рукой — лениво, почти небрежно. Воздух вокруг Орсона дрогнул, пошёл рябью, и поверх его чудовищного облика легла иллюзия. Плотная, тяжёлая, почти осязаемая. Под ней исчезли костяные наросты, втянулся третий глаз, скрылись когти и тёмная, багровая плоть. Теперь любой, кто посмотрел бы на архидьякона, увидел бы прежнего Орсона. Ни следа преображения. Ни намёка на Тьму.

— Это поможет тебе оставаться среди людей, — произнёс Тёмный. — Иллюзия продержится, пока.. — перворождённый демон усмехнулся — Пока Свет благоволит тебе. А чтобы никто не задавал лишних вопросов... — Он повёл пальцем, и из тени выплыл длинный, глухой плащ с капюшоном. Тяжёлая ткань легла на плечи Орсона, скрыв остальное.

Архидьякон запахнул плащ, надвинул капюшон. Теперь он выглядел как странствующий священник — высокий, суровый, молчаливый. Никто из тех, кто увидит его на дороге, не заподозрит, что под этой тканью скрывается чудовище. А когда иллюзия спадёт — в час, назначенный Тьмой, — будет уже поздно.

Эмилиан проводил его взглядом — взглядом творца, любующегося своим шедевром.

— Ступай. И пусть Тьма... — Он осёкся, бросил быстрый взгляд на Орсона. — Пусть Свет направит твою руку. Иди. Ты знаешь, что делать.

Орсон склонил голову в последний раз и бесшумно вышел. Дверь закрылась. Свечи дрогнули. А Тёмный, отступая в тень, из которой явился, смотрел на Патриарха — и в его костяной ухмылке, в чёрных провалах глазниц, в самом воздухе, дрожавшем от их присутствия, таилось древнее, всеобъемлющее презрение. Эмилиан не видел этого. Он смотрел на дверь, за которой исчез его архидьякон, и улыбался. Он был счастлив. Он придумал идеальный план. И никто — ни король, ни южный щенок, ни горстка наёмников — не сможет ему помешать.

***

Утро накрыло смотровую площадку у фонтана медленно, нехотя, словно само светило не решалось тревожить покой четырёх фигур, что уснули прямо на каменных плитах. Первые лучи Аурелии, ещё робкие и бледные, скользнули по воде, по мокрому мрамору, по спутанным волосам и измятой одежде, заставив кого-то из спящих пошевелиться и глухо, сипло застонать. Было раннее утро — тот самый час, когда Нижний город ещё досыпает последние остатки ночи, а Верхний уже начинает просыпаться, и первые прохожие — аристократы, спешащие по делам, и слуги, разносящие заказы, — появились на площади как раз вовремя, чтобы стать свидетелями зрелища, которого здесь, у этого фонтана, не видели никогда.

Четверо пьяных тел вповалку. Гном, раскинувшийся на каменной скамье и свесивший руку почти до земли. Две женщины — одна в изодранном белом платье, свернувшаяся калачиком на чужом плаще, вторая в простой рубахе и кожаных штанах, привалившаяся спиной к бортику фонтана и прижимающая к груди бутылку лечебного вина. И рыжеволосый парень, сидящий у фонтана с уроненной на грудь головой. Все мокрые. Все грязные. Все смердящие элем за три квартала.

Первая благородная дама, проходившая мимо, взглянула на них, побледнела и, поджав губы, ускорила шаг. Вторая — пожилая, в тёмно-лиловом платье с серебряной вышивкой, — остановилась и громко, чтобы слышали все вокруг, произнесла: «Дожили. Уже и фонтаны им — кабак». Третий — сухой господин в камзоле с гербом какого-то захудалого дома — брезгливо поморщился и, развернувшись, направился прямиком к посту стражи.

Та не заставила себя ждать. Двое стражников в посеребрённых шлемах, бряцая алебардами, растолкали зевак и шагнули к фонтану. Один из них — сержант, тот самый, что накануне вечером проверял документы у ворот, — наклонился над рыжеволосым, всматриваясь в его лицо, и вдруг выпрямился, побледнев не хуже той дамы. Он узнал его. Узнал в этом пьяном, мокром, пропахшем элем парне того самого человека, что вчера показал ему медальон. Того, чьё имя он, слава Богине, не успел произнести вслух. Того, кому лучше не перечить.

— Разойдитесь, — бросил он зевакам и, присев на корточки, осторожно тронул Дари за плечо. — Господин. Господин, просыпайтесь. Вы не можете здесь находиться. Вам нужна помощь?

Дари открыл глаза. Первые несколько секунд он просто смотрел перед собой, пытаясь понять, почему мир качается, а во рту такое чувство, будто там ночевал целый орк. Потом взгляд его скользнул по фонтану, по Моране, прижимающей к груди бутылку, по Брану на скамье, по Сильве, спящей на плаще, — и он всё понял. Резко, рывком поднялся на ноги. Мир качнулся снова, но он устоял.

— Да, — выдохнул он. — Помогите довести их до «Пьяного Орка». Я заплачу.

Сержант кивнул второму стражнику, и тот принялся осторожно будить девушек. Сильва проснулась не сразу, что-то пробормотала, попыталась отмахнуться, но в конце концов поднялась и встала, пошатываясь и щурясь от яркого света. Морана очнулась от прикосновения, вздрогнула, отдёрнулась и села, прижимая бутылку к груди, как величайшую драгоценность; глаза её были мутными, но цепкими — она уже оценивала обстановку. Брана растолкали, и гном, озираясь и рыча что-то про «треклятых эльфов, которые спёрли его кружку», поднялся со скамьи сам — пошатываясь, но наотрез отказавшись от помощи. Идти было трудно, но он шёл, сжимая челюсти и проклиная всё на свете.

До «Пьяного Орка» добрались быстро. Трактирщик, увидев эту процессию, только вздохнул и молча выложил на стойку ключи. Дари оплатил три комнаты — одну для Мораны, одну для Сильвы, одну для Брана, — и в каждой оставил по кошелю с золотом за миссию. Сам он не остался. Как только последняя дверь закрылась за сонными, едва держащимися на ногах соратниками, он развернулся и вышел прочь. Пока он в городе и без задания, обязанности командира Святых Рыцарей никто не отменял. Плац. Солдаты. Тренировка. Рутина. Дари стиснул зубы, стараясь не думать о том, как сильно его мутит, и направился в Верхний город.

Морана проснулась ближе к полудню. Голова раскалывалась с такой силой, что даже свет, сочившийся сквозь мутное окно, казался острым и резал глаза, стоило лишь чуть приоткрыть веки. Во рту было сухо и мерзко, будто она всю ночь жевала песок, а тело ныло так, словно его переехало телегой, а потом ещё раз — для верности. Она села на кровати, обхватив голову руками, и несколько мгновений просто пыталась понять, где находится. Комната была маленькой и убогой — голые каменные стены, продавленный матрас, колченогий табурет, — но она узнала её. «Пьяный Орк». Таверна. Она провела ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки сна, и вдруг замерла, потому что в голове, словно сквозь толщу мутной воды, начали всплывать обрывки прошлой ночи.

Свет факелов. Звук лютни — её собственной лютни, той, что она вырвала у менестреля и настроила одним движением. Крики, смех, песня, которую она орала, стоя на столе, и топот ног, отбивавших ритм. Лицо Сильвы, хохочущей и ловящей её плащ. Потом — провал. Потом — холодная вода фонтана, брызги, чей-то смех, и тёплое плечо Дари, к которому она привалилась, кажется, на целую вечность. И разговор — тот самый, полуночный, про побег. Про то, что все они от чего-то бегут. И ещё — тишина. И звёзды.

Она открыла глаза и уставилась на плащ, лежащий на табурете, — грязный, влажный, скомканный. Смотрела на него и не могла заставить себя протянуть руку, потому что этот плащ был её бронёй, её защитой, её второй кожей, а она — она, мать её, Морана, — вчера взяла и скинула его перед всей таверной. Перед этими людьми. Перед Браном. Перед Сильвой. Перед Дари. Она пела. Она плясала. Она смеялась в голос и плескалась в фонтане, как девчонка, у которой нет ни прошлого, ни врагов, ни цены за голову. Она, та, кто два года пряталась, таилась, вздрагивала от каждого взгляда и спала, сжимая рукоять меча, — она вчера стояла на столе и орала гимн наёмников на весь Нижний город.

Она застонала сквозь зубы, уронила лицо в ладони и несколько раз глубоко, с присвистом втянула воздух, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Щёки горели. Не от похмелья — от стыда. Чистого, жгучего, разъедающего изнутри, как кислота. Она ненавидела себя за эту ночь. Ненавидела за каждое слово, за каждый жест, за каждый миг, когда она позволила себе быть живой и настоящей. И одновременно — ненавидела себя за то, что сейчас, сидя на продавленном матрасе в убогой каморке, она не могла вспомнить, когда в последний раз ей было так хорошо. Она сжала кулаки, вдавила костяшки в виски и поклялась себе — никогда. Ни капли. Никогда больше она не возьмёт в рот эту проклятую отраву, из-за которой люди теряют голову, сбрасывают плащи и говорят то, что нельзя говорить. Никогда.

В дверь постучали. Она вздрогнула, отдёрнула руки от лица и насторожилась. Стук был негромким, но настойчивым, и сопровождался он голосом, который она узнала бы даже с жесточайшего похмелья.

— Моричка! — Голос Сильвы звучал хрипло, но бодро. — Открывай, хватит там помирать.

Морана стиснула зубы, потом нехотя поднялась, прошлёпала босиком к двери и отворила. На пороге стояла Сильва — растрёпанная, с тёмными кругами под глазами, в том самом мятом, изодранном на подоле белом платье, которое чудом пережило прошлую ночь. Её пепельно-русые волосы торчали в стороны, напоминая воронье гнездо, а взгляд, ещё мутный и расфокусированный, уже разгорался тем самым недобрым огоньком, который обещал ровно две вещи: либо она сейчас кого-нибудь прибьёт, либо найдёт себе компанию в постель. Третьего, судя по всему, не дано. В руках она держала небольшой свёрток — судя по запаху, это был хлеб с чем-то мясным, — и кружку с какой-то мутной жидкостью, от которой пахло травами.

— Держи, — сказала она, входя без приглашения и вручая кружку Моране. — Трактирщик сказал, что это либо поможет, либо добьёт. Я решила рискнуть.

Морана понюхала, поморщилась, но выпила залпом — и скривилась так, будто проглотила живую лягушку.

— Дрянь, — констатировала она.

— Зато помогает. — Сильва оглядела её, закутанную в плащ, и добавила: — Собирайся. Идём на рынок.

— Зачем?

— Затем, что мне нужно новое платье, а тебе не помешало бы проветриться. Ты выглядишь так, будто по тебе табун лошадей прошёлся. И пахнешь соответственно.

Морана помедлила, потом вздохнула и только сейчас, переведя взгляд на табурет, осознала: всё это время — пока она сидела на кровати, обхватив голову руками, пока плелась к двери, пока пила отвар и слушала Сильву — она была без плаща. Просто стояла перед ней в одной рубахе, с голыми руками, с неприкрытым лицом, и даже не заметила этого. Морана ещё мгновение смотрела на плащ, потом натянула его, накинула капюшон и, закутавшись в привычную броню, шагнула к лестнице.

Дневной рынок Нижнего города встретил их шумом, гамом и буйством запахов. Под полотняными навесами всех цветов радуги громоздились лотки, заваленные глиняной посудой, сушёными травами, кожей, шерстью, фруктами и дешёвыми украшениями. Торговцы надрывали глотки, расхваливая товар; мальчишки-разносчики шныряли в толпе, ловко уворачиваясь от тычков; где-то звенела лютня, где-то плакал ребёнок, а в воздухе, смешиваясь, витали ароматы жареного лука, пряностей и свежего хлеба. Сильва шла впереди, лавируя между лотками, и в глазах её уже горел охотничий азарт. Морана следовала за ней, кутаясь в плащ, и молчала.

— Смотри, — бросила Сильва через плечо, кивая на лоток с тканями. — Вот это — то, что нужно. Синий, с вышивкой. И сапоги у них есть. Задержусь тут. А ты пока пройдись, не стой над душой.

Морана кивнула и двинулась дальше вдоль рядов, рассеянно скользя взглядом по товарам. У одного из лотков, заваленных кожаными изделиями, она остановилась. Простые ножны без украшений, но добротно прошитые, с усиленным устьем и ремешками, подогнанными так, чтобы клинки сидели плотно. То, что нужно. Она взвесила покупку в руке, удовлетворённо кивнула и отсчитала торговцу несколько серебряных монет. Закрепив ножны на поясе, она уже собиралась возвращаться к Сильве, когда взгляд её упал на доску объявлений, прибитую к стене старого склада.

Рисунок был точным. Даже слишком. Срисованный с семейного портрета — того, что висел в галерее де Валуа. Высокая причёска, которую она не носила уже два года. Дорогое платье с кружевным воротником — она помнила его, его надевали на неё перед тем самым балом. Тонкие черты лица, которые теперь казались чужими. «Разыскивается девушка с тёмными волосами и изумрудными глазами. За живую и невредимую — 200 000 золотых.» Ни имени. Ни титула. Ни слова про пропавшую невесту кронпринца. Корона не хотела паники. Короне нужна была она сама.

Сердце пропустило удар. Потом другой. Она сдёрнула пергамент с доски — слишком резко, слишком поспешно, — скомкала и сунула в потайной карман плаща. Морана бросила быстрый взгляд через плечо — никто не смотрел. Торговец за соседним лотком был занят спором с покупателем. Мальчишка-разносчик улепётывал в переулок. Женщина с корзиной копалась в кошельке. Морана стояла, глядя на пустое место на доске, и чувствовала, как кровь стучит в висках, а пальцы, сжимающие край капюшона, подрагивают. Вокруг по-прежнему шумел рынок, и никому не было до неё дела, но ей казалось, что каждый прохожий уже знает, уже узнал, уже протягивает руку, чтобы сорвать с неё капюшон.

— Моричка! — Голос Сильвы раздался совсем близко. Она возникла из толпы, держа в руках свёрток с обновками. — Я всё. Ты нашла, что хотела?

— Да, — ответила Морана, заставляя свой голос оставаться спокойным. — Ножны.

— Тогда идём обратно. Ты не представляешь, как я хочу помыться! Ты знала, что в «Пьяном Орке» можно тёплую ванну потребовать? Нет? Ты многое упускаешь, подруга. Сегодняшняя ванна — за мой счёт!

Сильва продолжала тараторить всю дорогу до таверны, даже не подозревая, как Морана была ей благодарна за это. За этот поток слов, не требующий ответа. За этот щебет, заполнявший тишину, в которой иначе зазвучали бы совсем другие голоса. В таверне они разошлись по комнатам. Сильва, подхватив свёрток с обновками, скрылась за своей дверью, бросив напоследок: «Если услышишь плеск — это я утонула в блаженстве. Не спасай». Морана проводила её взглядом и вошла в свою каморку.

Дневной свет ещё сочился сквозь мутное окно, когда Морана заперла дверь и медленно, словно преодолевая сопротивление воды, стянула плащ. Бросила на табурет. Рубаха — туда же. Перевязь, меч, кинжалы — всё заняло свои места: клинок на кровати, под рукой, сапоги в углу. Она осталась в одной нижней рубахе, босая, и на мгновение замерла, прикрыв глаза.

А потом достала из потайного кармана скомканный пергамент.

Расправила на колене. Портрет смотрел на неё — высокая причёска, кружевной воротник, тонкие черты, которые теперь казались чужими. Двести тысяч. За живую. Она смотрела на своё лицо минуту, другую, пятую. Потом сложила пергамент, убрала обратно и стащила рубаху через голову. Вода пахла лавандой. Она погрузилась медленно, с наслаждением, чувствуя, как тепло обхватывает плечи, спину, ноги — те самые, что вчера отбивали ритм на столе. В конце концов, у неё были новые ножны, твёрдое обещание больше никогда не пить и целая жизнь впереди. Хотя бы до завтра.

Глава 14. Простуда

Аурелия стояла высоко, заливая тренировочный плац Верхнего города ровным, почти белёсым светом, от которого песок под ногами казался раскалённым серебром. Ветра не было, и жара, накопившаяся за три безоблачных дня, висела над площадкой густой, вязкой пеленой, пропитанной запахом нагретого камня, кожи и пота. Где-то за стенами плаца, в Нижнем городе, гудел рынок, перекрикивались торговцы, звенела лютня, но сюда, в этот огороженный высокими стенами квадрат, доносился лишь слабый, размытый расстоянием шум — как фон, как напоминание о том, что жизнь продолжается и за пределами тренировочных площадок.

Наследник Южных земель стоял в центре плаца, сжимая учебный меч. Пятеро Святых Рыцарей, окружавшие его полукругом, тяжело дышали. Их лёгкие рубахи, прилипали к спинам, а пот заливал глаза, заставляя моргать чаще обычного. Трое уже поднимались с песка, потирая ушибленные плечи и рёбра, и на их лицах читалась смесь досады и мрачного уважения. Четвёртый только что отступил, бормоча что-то про «невозможно предугадать» и пытаясь отдышаться. Пятый, самый рослый и самый упрямый, заходил слева, пытаясь сократить дистанцию и нанести удар в корпус — туда, где, как ему казалось, командир оставил брешь. Дариус, не глядя, ушёл в сторону — скупо, без лишних движений, — подцепил его клинок своим, вывернул из руки и плашмя хлопнул по спине, отправляя лицом вниз. Тот рухнул, подняв облако пыли.

Флеймхарт отбросил учебный клинок в стойку. Он дрался сегодня на автомате — тело помнило каждое движение, и рыцарям, пытавшимся его достать, оставалось только гадать, как можно быть таким быстрым и таким отстранённым одновременно. Никакой рассеянности они не заметили — они вообще редко что замечали, когда валялись на песке.

А между тем вчерашний день рождения кронпринца вымотал его сильнее, чем он ожидал.

Дариус был на балу — заменял отца, как требовал долг. Стоял в толпе придворных с бокалом, к которому почти не притронулся, и чувствовал себя чужим. Музыка гремела, свет магических светильников дробился в хрустале, дамы в пышных платьях кружились в танце, а он смотрел на всё это и думал о том, что отец сейчас на востоке. В Пепельных Пустошах. Где нет ни музыки, ни хрусталя, ни танцев — только выжженная земля, орки да ветер, несущий пепел. Эта мысль сидела занозой весь вечер, и ни вино, ни разговоры, ни улыбки не могли её вытащить.

Знатные дамы подходили одна за другой — с улыбками, с намёками, с приглашениями на танец. Флеймхарт отвечал вежливо, мягко уворачиваясь от прямых вопросов и скользя взглядом поверх их плеч. Он не был груб — просто не понимал, зачем ему всё это. Одна из них, графиня с юга, даже попыталась взять его под руку, но он отступил ровно на полшага и склонил голову так, будто его срочно вызвали по делу. Графиня надула губы. Он этого даже не заметил.

Он видел мать. Серафина выглядела уставшей, но держалась — с той спокойной, непоколебимой гордостью, которая когда-то поразила его отца. Они проговорили недолго. Она спрашивала о делах, он отвечал коротко, стараясь не выдать тревоги, и понимал, что она всё равно всё видит. Видел Вирену. Сестра стояла рядом с матерью — прямая, серьёзная, повзрослевшая. Позже, когда они остались вдвоём, она отозвала его в сторону и спросила об отце — тихо, чтобы мать не слышала. «С ним всё будет хорошо?» — «Да», — ответил он, потому что не мог ответить иначе. И теперь, на плацу, этот короткий диалог всё ещё звучал в голове, и вместе с ним — тень в глазах сестры, которую он не мог забыть.

А ещё из головы никак не выходила та ночь, три дня назад. Он и сам не понимал, почему. Помнил он мало — только обрывки: искрящаяся в фонтане вода, чей-то смех, гимн, летящий над площадью, и странное ощущение где-то в груди — то ли тепло, то ли тяжесть. Оно возвращалось теперь в моменты затишья, и Флеймхарт младший хмурился, пытаясь понять, откуда оно взялось. Командир Святых Рыцарей на мгновение замер прямо посреди плаца, прислушиваясь к себе, и вдруг подумал: а не заболел ли он? В горле немного першило. Да, точно. Першило. Наверное, в фонтане вода была холоднее, чем казалось. Других вариантов он не видел.

— Я сдаюсь, — раздался голос за спиной.

Последний из стоявших на ногах рыцарей опустил меч. Флеймхарт кивнул, поднял с песка обронённый кем-то наруч и бросил владельцу. Тот поймал, пробормотал благодарность и отступил. Командир уже собирался объявить конец тренировки, когда заметил на краю плаца знакомую фигуру. Дворецкий — сухой, прямой, в неизменном тёмно-сером камзоле — стоял неподвижно, не приближаясь. Он не окликал, не делал знаков. Просто ждал. Само его присутствие здесь, в этот час, говорило о том, что дело срочное. Наследник Южных земель вытер лицо, накинул перевязь и, коротко бросив рыцарям: «Продолжайте без меня», направился к старику.

— Его величество ожидает вас, господин Дариус.

В кабинете короля царил полумрак. Высокие стрельчатые окна были задёрнуты плотными, тёмно-синими с золотым шитьём портьерами, не пропускавшими внутрь яркий дневной свет, и только несколько магических светильников, расставленных по углам, разгоняли сумрак, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Их холодное, чуть золотистое сияние выхватывало из темноты массивный стол чёрного дерева, заваленный бумагами, свитками и картами, и лицо короля — осунувшееся, серое от усталости, с глубокими тенями под глазами. Алдарик III сидел, откинувшись на спинку кресла, и в пальцах его, сжимавших подлокотник, ещё дрожало напряжение недавней бессонной ночи. Рядом с ним, у окна, стоял Эдрик — высокий, светловолосый, сероглазый, с той особой, врождённой выправкой, которая даётся не тренировками, а кровью. Его лицо, как всегда, было спокойным и чуть отстранённым, но в глазах, когда он обернулся на вошедшего, мелькнуло что-то живое — тень приветствия, адресованная не просто союзнику, а человеку, с которым он вырос.

Дариус вошёл, коротко склонил голову — ровно настолько, насколько требовал этикет, — и король, махнув рукой, указал ему на кресло напротив. Эдрик обменялся с ним коротким кивком — без панибратства, но с тем особым, суховатым теплом, которое бывает только между людьми, знающими друг друга с детства. Они не были друзьями в том смысле, в каком это понимают обычные люди. Между ними всегда стояла невидимая стена — наследник короны и наследник герцогства, — но за годы совместных тренировок, общих наставников и редких, коротких разговоров в коридорах дворца между ними возникло нечто, что не требовало названия.

— Дариус, — произнёс король, отрываясь от бумаг, и в его голосе, несмотря на усталость, прозвучала сталь. — У нас новые сведения. Эдрик лично работал с перепиской, взятой у Ролана. — Он бросил взгляд на сына, в котором мелькнула гордость.

— Письма оказались зашифрованы, — ровно продолжил Эдрик, делая шаг вперёд. — Не самая сложная система, но возни с ней хватило на несколько дней. Теперь у нас полная картина. Через два дня из Тарнаса выйдут несколько крытых повозок. От имени Церкви. Якобы пожертвования дальним деревням. На деле — живой товар. Рабы. Сопровождать конвой будет серьёзная охрана и епископ Ален, который повезёт с собой документы. Маршрут — на восток.

Восток. Пепельные Пустоши. Там, где сейчас его отец.

Эта мысль ударила под рёбра, и Дариус на мгновение перестал слышать. Он видел перед собой не карту, не короля, не кронпринца — а выжженную землю, дым над горизонтом и одинокую фигуру в алом плаще, стоящую посреди пепелища. Кассиан сейчас там. Сражается с орками. Рискует жизнью каждый день. И в то же самое время по этой же земле, под носом у герцога, которому король доверил восточные границы, идут церковные конвои с живым товаром. Это не просто преступление — это плевок в лицо. В лицо его отцу. В лицо короне. В лицо ему самому.

Мысль о том, что Рахис мог знать, мог закрывать глаза, мог даже сотрудничать, обожгла короткой, злой вспышкой. Спрашивать, почему король до сих пор не сменил восточного герцога, Дариус не станет — он знает ответ. У короля связаны руки. Каждая такая смена — это бунт, это война, это риск развалить королевство изнутри. Но знать это и принимать — разные вещи. Он сжал челюсти. Вслух не проронил ни слова.

— Твоя задача: перехватить конвой, освободить рабов, епископа взять живым, документы изъять, — продолжал король, и Дариус заставил себя вернуться в комнату.

— А рабы? — спросил он, и голос его прозвучал ровно. — Что с ними делать?

Эдрик ответил не сразу. Он чуть подался вперёд, и в его спокойных серых глазах мелькнуло что-то, чего Дариус раньше не замечал, — холодная, выверенная решимость. Не юношеский задор, не желание выслужиться перед отцом. Долг. Осознанный, принятый, просчитанный до мелочей.

— Я вышлю отряд королевской гвардии, — произнёс кронпринц. — Они прибудут сразу после того, как вы закончите. Сопроводят людей, узнают, кто откуда родом, помогут тем, у кого нет дома.

Король кивнул, подтверждая, и Дариус вдруг подумал, что Эдрик, в отличие от многих, действительно понимает, что делает. Он не просто прячется за спиной отца — он уже сейчас, до коронации, берёт на себя ту часть работы, которую никто, кроме него, не сделает. И делает это не для похвалы. Для результата.

— Понял, — коротко ответил Дариус.

У выхода из кабинета, когда тяжёлая дверь закрылась за их спинами, Эдрик сам вызвался проводить Дариуса. Это был не просто жест вежливости — за годы они привыкли к этим коротким переходам по дворцовым коридорам, где можно было сбросить официальный тон и говорить чуть свободнее, не оглядываясь на советников и стражу. Они миновали анфиладу парадных залов. Их гулко отдавались от мраморных плит, а со стен на них смотрели портреты королей прошлого — строгие лица, тяжёлые короны, глаза, следящие из-под нарисованных бровей. Дариус никогда не любил эту часть дворца, но сейчас, шагая рядом с кронпринцем, он чувствовал странное облегчение — словно после долгого дня наконец можно было ослабить воротник. Эдрик тоже молчал, и это молчание было спокойным, рабочим, какое бывает между людьми, которым не нужно заполнять тишину пустыми словами.

У выхода, где мрамор сменялся серым камнем внутреннего двора, они остановились. Дариус обернулся, чтобы попрощаться, но вместо этого задержался взглядом на Эдрике. Тот стоял, прямой и безупречный, как всегда, но в его глазах, обычно спокойных и отстранённых, читалась тень вчерашнего вечера — не усталость, а скорее осадок, оставшийся после долгих часов среди толпы.

— Тяжело быть главным украшением бала? — спросил Дариус с лёгкой усмешкой.

— Ты был там, — напомнил Эдрик. — И видел всё сам.

— Ага, видел. И судя по твоему лицу, это было утомительнее, чем наши обычные тренировки.

— Всё прошло как должно. Отец доволен. — вздохнул кронпринц — Довольные гости разъехались. — Он помолчал и добавил суше: — Но ты прав. Быть в центре внимания — утомительно. Особенно когда каждый второй считает своим долгом спросить о том, о чём спрашивать не следует.

— О Марианне до Валуа, — сразу понял Дариус.

— О ней. — Эдрик посмотрел куда-то в сторону, в проём окна, выходящего во внутренний двор. Его голос стал чуть более жёстким, но не злым — скорее, уставшим от бесконечных повторений. — Весь вечер. Даже на моём собственном дне рождения все говорили только о моей невесте. Как будто больше не о чем. Как будто я — всего лишь жених, а не наследник короны.

Дариус хмыкнул, но ничего не сказал, ожидая продолжения.

— Леди Марианна, — произнёс Эдрик уже тем официальным тоном, которым делают заявления перед советом, — в настоящее время проходит дополнительную подготовку в частной закрытой академии для благородных дам. Таково официальное заявление короны. Её отсутствие при дворе временно и необходимо для её будущей роли. — Он выдержал короткую паузу и добавил почти сквозь зубы: — И если кто-то думает иначе, это их личное заблуждение.

Дариус смотрел на него и думал о том, что Эдрик, пожалуй, единственный человек в королевстве, кто произносит эту ложь с такой искренней, непоколебимой убеждённостью. Не потому что верит в неё — а потому что долг требует произносить её именно так. И от этого было немного жутко.

— А ты сам? — спросил Дариус. — Ты-то что думаешь?

Эдрик перевёл взгляд на него, и на мгновение в его серых глазах мелькнуло что-то живое — не раздражение, не гнев, а скорее лёгкое недоумение, словно вопрос застал его врасплох.

— Я думаю, что это было крайне безответственно с её стороны, — сказал он. — Так нагло избегать своих обязанностей. Ей была оказана великая честь. Она могла бы стать королевой. А вместо этого — позор. Для неё и для её семьи.

Дариус ничего не ответил. Он просто хмыкнул, качнул головой и хлопнул Эдрика по плечу — легко, по-дружески. В этом жесте было всё, что он не мог сказать вслух: и понимание, и несогласие, и странная, горьковатая жалость к человеку, который искренне верит, что честь и долг — это одно и то же.

— Ну да, ну да. Каждому своё, ваше высочество.

Он развернулся и зашагал прочь, оставляя кронпринца в лёгком недоумении. Эдрик так и не понял, что именно в его словах вызвало такую реакцию. А Дариус, спускаясь по ступеням во внутренний двор, чувствовал, как внутри разливается странная, горьковатая радость. Он не был кронпринцем. Ему не нужно было жениться по приказу, делать официальные заявления о «закрытых академиях» и судить людей за то, что они хотят свободы. И в эту минуту он был бесконечно рад, что не родился в королевской семье.

***

Переход из Верхнего города в Нижний всегда ощущался как попадание в другой мир. Дари шёл не спеша, засунув руки в карманы, и с каждым шагом воздух вокруг становился гуще и тяжелее. У вторых ворот, отделявших дворцы от трущоб, он на мгновение задержался, пропуская телегу, гружённую бочками, и только потом двинулся дальше. Здесь уже пахло не розами из дворцового сада и не воском, которым натирали полы в парадных залах, а угольным дымом, речной водой и дрожжами из ближайшей пекарни. Острый, пряный аромат жареного мяса тянулся из распахнутых дверей таверны на углу, и желудок Дари напомнил о себе глухим урчанием.

«Пьяный Орк» встретил его знакомым запахом — тем самым, который он когда-то считал вонью, а теперь воспринимал почти как родной. Эль, жареный лук, старое дерево, копоть масляных ламп и лёгкий, едва уловимый аромат конского навоза, который приносили на сапогах посетители. Всё это смешивалось в густой, тяжёлый коктейль, от которого у непривычного человека заслезились бы глаза, а у завсегдатая — наоборот, разгладились морщины на лбу. Он толкнул дверь и вошёл, на мгновение задержавшись на пороге, чтобы глаза привыкли к полумраку.

Вечерний наплыв ещё не начался, но завсегдатаи уже заняли свои места. У стойки двое ремесленников спорили о чём-то, размахивая кружками. В углу гномы играли в кости, и каждый бросок сопровождался грохотом, будто рушилась каменная кладка. У очага старик что-то тихо рассказывал молодому парню, а в дальнем углу менестрель перебирал струны лютни, и его негромкая мелодия плыла над залом, как дым.

Дари нашёл своих за тем же столом у стены. Бран, развалившись на скамье, что-то втолковывал Корвусу, и его широкие ладони описывали в воздухе замысловатые фигуры. Корвус сидел напротив, скрестив руки, и смотрел на гнома с тем самым отсутствующим выражением, которое яснее всяких слов говорило: «Я тебя не слушаю». Сильва, в новом тёмно-синем платье, лениво помешивала похлёбку и поглядывала по сторонам с видом человека, которому скучно, но не настолько, чтобы что-то предпринимать.

И Морана. Она сидела с краю, закутанная в свой неизменный серый плащ. Капюшон, как обычно, был низко надвинут, оставляя видимым лишь край подбородка. Она молча смотрела в кружку, стоявшую перед ней, и, казалось, даже не заметила его появления.

Дари уже собирался сделать шаг к столу, как вдруг что-то странное кольнуло его в груди. Чувство было мимолётным и неожиданно острым — как будто внутри что-то сжалось и тут же отпустило, оставив после себя лёгкий, саднящий осадок. Не боль. Скорее — неясное, беспричинное разочарование, такое же неуловимое и глупое, как досада на самого себя за неверно сделанную ставку в кости. Он даже замер на секунду, пытаясь понять, что это было. Взгляд сам собой скользнул к Моране — к её плащу, к капюшону, к тому, как она, не шевелясь, сидела, отгородившись от всего мира серой тканью.

И тут же в горле снова запершило, причём сильнее, чем тогда, на плацу. Дари откашлялся, прислушиваясь к себе. Да что ж такое-то? Сначала этот непонятный спазм в груди, теперь горло дерёт. Видимо, он всё-таки основательно простыл в том фонтане. Других объяснений этому странному, ноющему чувству, поселившемуся где-то под кадыком, у него не было. Надо будет попросить Сильву глянуть, пока совсем не слёг.

Окончательно списав всё на простуду, он тряхнул головой и направился к столу, задвинув непонятное разочарование куда подальше. Не время болеть и не время рефлексировать.

— Явился! — прогудел Бран, прерывая свой монолог на полуслове. — Ну наконец-то! Я уж думал, ты там себе другую компанию нашёл.

— Такую ещё поискать надо, — отозвался Дари, усаживаясь на свободное место напротив гнома. Горло саднило уже по-настоящему, и он снова поморщился. Сильва, заметив его гримасу, оторвалась от похлёбки и прищурилась, мгновенно переключившись в режим целителя.

— Ты чего такой дёрганый? Выглядишь так, будто тебя только что пчела ужалила.

— Да ерунда, — отмахнулся было Дари, но она уже протянула руку через стол и приложила прохладную ладонь к его лбу. Ладонь пахла какими-то лекарскими травами. — Горло першит с самого утра, и в груди что-то не то. То ли кольнёт, то ли сожмётся. Наверное, всё-таки простыл. В фонтане вода была ледяная.

— Угу, — глубокомысленно изрекла Сильва, убирая руку. — Жара нет, но это ничего не значит. Скорее всего, просто продрог. Или переутомился. Или и то, и другое. Вечно вы, мужчины, не можете признать, что устали. Пей больше горячего, и на рассвете будешь как огурчик. В крайнем случае, перед выходом дам тебе укрепляющую настойку. Мерзкая, но работает.

— Утешила.

— Я целитель, а не утешитель. Обращайся.

Бран, слушавший этот диалог с нарастающим нетерпением, наконец не выдержал и хлопнул ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули:

— Хватит о болячках! Ты нам дело говори. Мы тут три дня сидим, как сычи в дупле. Есть работа или нет?

Дари выпрямился, положив ладони на стол. Он обвёл взглядом зал — у стойки всё так же спорили ремесленники, гномы в углу грохотали костями, менестрель по-прежнему перебирал струны — и, убедившись, что никому нет до них дела, чуть подался вперёд, смещаясь ближе к середине стола. Голос его стал тише.

— На рассвете выступаем. Конвой идёт на восток. Церковники гонят четыре крытых повозки — по документам, пожертвования для дальних деревень. Одеяла, крупа, свечи, лекарства от лихорадки. Благочестивая помощь страждущим. — Дари усмехнулся краем рта. — На деле — живой товар. Рабы. Сопровождает усиленная охрана, не меньше дюжины наёмников, и епископ Ален — тот что курирует восточные земли. При нём будут документы. Маршрут пролегает через старый тракт, что огибает Пепельные Пустоши с севера, а это значит, что у нас есть только одно удобное место для засады — заброшенный карьер у Трёх Холмов. Так что у нас два дня, чтобы добраться туда, провести разведку и занять позиции.

Он замолчал, обводя взглядом отряд. Бран прекратил ухмыляться и слушал с тем особым, цепким вниманием, которое всегда появлялось у него перед серьёзным делом. Его руки, лежавшие на столе, сжались в кулаки — видимо, уже прикидывал, как поведёт отряд через овраги. Сильва отставила миску с недоеденной похлёбкой и подалась вперёд, положив подбородок на сплетённые пальцы. В её глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение. Морана по-прежнему сидела неподвижно, но теперь, когда речь зашла о деле, её осанка изменилась — стала более собранной.

— А что с теми, кого освободим? — подал голос Корвус. Он произнёс это всё тем же ровным, ничего не выражающим тоном, но Дари заметил, как внимательно тот на него смотрит.

— Заказчик пришлёт людей, — коротко ответил Дари. — Они прибудут, когда всё закончится, заберут выживших и разберутся. Нам об этом думать не нужно.

Корвус чуть заметно кивнул и больше вопросов не задавал. Бран пробормотал что-то одобрительное — кажется, про то, что «нянчиться с рабами — та ещё морока». Сильва хмыкнула, но промолчала. Морана, не проронив ни слова, снова опустила голову. Дари перевёл дух. В горле всё ещё саднило, но странное, ноющее чувство под кадыком постепенно отпускало, сменяясь привычной, рабочей сосредоточенностью.

— Детали обсудим по дороге, — подвёл он итог и поднялся. — Сейчас главное — выспаться и быть готовыми. Встречаемся за час до рассвета у восточных ворот. Выходим тихо, по одному. Оружие скрыто, одежда неприметная. — Он бросил напоследок взгляд на новое платье Сильвы, и та, ничуть не смутившись, развела руками: «Я в нём на задание не пойду, не надейся».

Он бросил на стол несколько монет за нетронутый ужин, коротко кивнул всем и направился к выходу. У самой двери ему пришлось посторониться, пропуская ввалившуюся компанию подвыпивших ремесленников, и на мгновение он задержался в проёме, в последний раз окидывая взглядом зал. Его отряд сидел за столом, занятый своими делами: Бран что-то втолковывал Корвусу, тот по обыкновению не слушал, Сильва вернулась к своей похлёбке. И Морана — всё в том же сером плаще.

Дари толкнул дверь и вышел.

На улице было тихо. Ветер холодил разгорячённое лицо, и Дари на мгновение замер, подставляя ему щёку. Першение в горле почти утихло. Где-то вдалеке лаяла собака. Где-то ближе пьяный голос пытался запеть гимн наёмников и сбивался на третьей строке. Дари усмехнулся, втянул носом прохладный воздух и зашагал прочь, туда, где за вторыми воротами возвышался королевский дворец. Завтра он снова станет командиром. А пока можно было просто идти по пустынным улицам и слушать ночь.

Глава 15. Благодарность

Старый тракт, огибавший Пепельные Пустоши, был давно заброшен. Колеи, пробитые когда-то купеческими обозами, заросли сухим кустарником, а каменные указатели, поставленные ещё при прошлом короле, давно покосились. Местность здесь была неровной — холмы с пологими склонами чередовались с глубокими оврагами, на дне которых даже в разгар дня пряталась тень. Только в одном месте, у Трёх Холмов, тракт сужался настолько, что повозки вынуждены были замедлять ход почти до пешего шага. Старый заброшенный карьер нависал над дорогой, и именно там, среди ржавых остовов вагонеток и груд битого камня, ждал своего часа отряд.

Они прибыли сюда на рассвете предыдущего дня и провели в ожидании больше тридцати часов. Аурелия уже клонилась к закату, заливая пыльные холмы медовым светом, от которого тени вытянулись и стали острее. Конвой должен был пройти здесь ещё в полдень, но не прошёл, и теперь, когда небо на востоке начало наливаться лиловым, а воздух, наконец, остыл, напряжение в отряде достигло той точки, за которой начинается либо бой, либо изматывающая тишина.

Бран сидел на корточках у входа в старую штольню, прислонившись спиной к каменной стене. Его секира, заточённая до бритвенной остроты, лежала на коленях, и гном время от времени проводил пальцем по лезвию, успокаивая себя привычным движением. Рядом с ним на расстеленном плаще расположилась Сильва. Она уже в третий раз перебирала свои склянки и бутылочки, раскладывая их в том особом, одной ей понятном порядке, который позволял в бою выхватить нужное зелье не глядя. Её новое тёмно-синее платье было аккуратно свёрнуто и убрано в походную сумку, а сама она облачилась в простую, но добротную дорожную одежду. Корвус сидел чуть поодаль, на обломке вагонетки, и молча смотрел на дорогу. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но пальцы правой руки, лежавшей на колене, едва заметно отбивали ритм.

Морана лежала на каменном козырьке у самого края карьера, откуда дорога просматривалась на целую лигу вперёд. Внутри неё всё зудело от напряжения. Она то и дело меняла позу: перекатывалась с боку на бок, подкладывала под себя то одну, то другую руку, убирала со лба прядь волос. Серый плащ, укрывавший её с головы до ног, сливался с камнем, но она уже сто раз пожалела, что не сняла его вовсе — ткань нагрелась, прилипала к шее, и от этого хотелось выругаться.

Время от времени она ловила себя на том, что думает не о конвое, а о странном ощущении, которое поселилось где-то под рёбрами ещё вчера и с тех пор не проходило. Это не было усталостью — скорее, смутное предчувствие. Так бывает, когда знаешь, что что-то пойдёт не так, но не можешь понять, с какой стороны. Она не делилась этим с остальными. Слишком зыбко. Слишком похоже на обычные нервы.

Первым конвой заметил Корвус. Он сидел на обломке вагонетки, и когда на горизонте дрогнуло облачко пыли, просто чуть сместился вперёд. Дари, уловивший это движение краем глаза, проследил за его взглядом и подал знак остальным. Морана приподнялась на локтях, вглядываясь в даль. Там, где умирающий свет Аурелии ещё золотил верхушки холмов, двигалась вереница точек. Пыль поднималась над ними и тянулась шлейфом, подсвеченная закатом. Четыре крытых повозки. Всадники вокруг.

Морана насчитала больше дюжины охранников. Всё как и ожидалось. Но что-то было не так. Охранники держались слишком расслабленно для конвоя, везущего ценный груз. Никто не крутил головой по сторонам, никто не держал оружие наготове. Они ехали так, будто находились в глубоком тылу, а не на заброшенном тракте, где за каждым холмом могла ждать засада.

— Позже, чем мы думали, — бросил Дари.

Этих слов хватило. Бран вскочил, сжимая секиру. Сильва убрала склянки в сумку и застегнула ремешок. Корвус спрыгнул с вагонетки и размял плечи. Морана поднялась без звука, одним слитным движением, и поправила перевязь с новыми ножнами. Странное предчувствие никуда не делось, но сейчас это было не важно.

Южанин коротко повторил план, хотя все и так знали его наизусть: он, Бран и Сильва отвлекают охрану, Корвус и Морана пробиваются к головной повозке. Епископ Ален. Документы. Морана скользнула взглядом по лицу Дари и чуть заметно кивнула. Корвус уже стоял рядом. Из всех, с кем ей приходилось работать, этот, пожалуй, напрягал её меньше всего. Он не лез с разговорами, не пытался командовать и не смотрел так, будто ждал, что она вот-вот ошибётся. В прошлый раз, правда, он попытался подставить её в лагере у Элмариса — Морана этого не забыла и забывать не собиралась, — но сейчас, перед лицом общей цели, она готова была отложить этот счёт до лучших времён.

Где-то слева, за холмом, послышался первый лязг стали. Короткий вскрик. И сразу — рёв Брана. Веселья в нём было больше, чем ярости. Девушка не обернулась, и только уголки губ дрогнули сами собой. Этот гном даже в аду найдёт повод для шутки.

Они ворвались на дорогу. Быстро. Слаженно. Без единого звука. Первый наёмник рухнул с перерезанным горлом, не успев даже вскрикнуть. Второй захлебнулся кровью — меч наёмницы вошёл ему под рёбра. Третий попытался зайти слева. Не успел. Корвус снял его одним движением. Головная повозка стояла чуть в стороне — выше, тяжелее, с бело-золотыми знамёнами Церкви, обвисшими в безветренном воздухе. Морана рванула полог и шагнула внутрь.

В повозке царил полумрак. Плотная ткань, из которой был сшит шатёр, почти не пропускала света, и единственным источником здесь служила крошечная масляная лампа, подвешенная на крюке под самой крышей. Её огонёк едва разгонял тени по углам, но его хватало, чтобы разглядеть стопки пергаментов на походном столике, пустой кубок, опрокинутую чернильницу, и в углу, вжавшись спиной в деревянный бортик, — самого епископа.

Епископ Ален оказался именно таким, каким Морана его представляла: тощий, с редкой, засаленной шевелюрой, что свисала вдоль впалых щёк неопрятными прядями. Его лицо, заострившееся от ужаса, лоснилось от пота. Он вжимал в грудь кожаный тубус с побелевшими от напряжения костяшками, и в этом жесте было столько отчаяния, что на мгновение он стал похож не на церковника, а на ребёнка, у которого пытаются отнять единственную игрушку.

— Не подходи! — взвизгнул он. Морана сделала шаг, и епископ заверещал громче: — Я слуга Церкви! Вы не имеете права! Стража! Стража!!!

Морана поморщилась. Визг резанул по ушам хуже, чем скрежет точильного камня о сталь, и эхо заметалось под низким потолком, многократно усиленное тесным пространством. Она на мгновение зажмурилась, пережидая особо высокую ноту, а когда открыла глаза, Ален всё так же трясся в углу, выставив перед собой тубус, как щит.

— Заткнись, — бросила она, но он не заткнулся.

Тогда она просто шагнула к нему, ухватила за шиворот — ткань рясы оказалась скользкой от пота, пальцы соскользнули, пришлось перехватить покрепче, — и одним слитным рывком выволокла его из повозки. Епископ взвизгнул, засучил ногами, попытался уцепиться за край полога, но лишь сорвал его с креплений. Ткань рухнула вниз, накрыв обоих, и Морана, чертыхнувшись, отшвырнула её в сторону. Ален рухнул на колени прямо в пыль и закашлялся, но даже сквозь кашель продолжал что-то причитать — тонко, с подвыванием, как побитая собака. Морана встряхнула его ещё раз, просто чтобы прекратил скулить, и он наконец замолчал, лязгнув зубами.

— Документы, — напомнила она. — Живо.

Епископ Ален не разжал рук. Напротив — он вцепился в тубус с такой силой, что побелели костяшки, и отполз назад, волоча по пыли полы рясы. Его лицо исказилось какой-то отчаянной, фанатичной надеждой.

— Вы думаете, я их отдам?! — выкрикнул он, и голос его сорвался в истеричный смешок. — Думаете, уже победили? Вы даже не знаете, кто за мной приглядывает! Он здесь! Орсон!! Он вас в порошок сотрёт! Он мне обещал! Он сказал — никто не тронет! Он уже здесь! Орсон!!! Где же ты, Орсон, Тьма тебя дери?!

Он задыхался, брызгал слюной, прижимая тубус к груди так, будто это был не просто футляр с бумагами, а якорь, способный удержать его на краю бездны. Морана переглянулась с Корвусом. Тот едва заметно качнул головой. Темноволосый шагнул вперёд, уже протягивая руку к тубусу, чтобы просто вырвать его из этих трясущихся пальцев и покончить с балаганом, но не сделал и шага. Замер. Его ладонь, протянутая к Алену, задрожала, пальцы скрючились, будто их свело судорогой, и он застыл — неестественно, нелепо, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити.

Морана хотела спросить, в чём дело, но не успела. Краем глаза она заметила движение — не возле повозки, нет. Гораздо ближе. Всего в паре шагов от них, там, где секунду назад никого не было. Она обернулась, и воздух застрял в горле. Из сгустившихся теней, там, где ещё мгновение назад была лишь пустота, проступила фигура в плаще. Это была даже не фигура — скорее, сгусток тьмы, принявший очертания человека. От него исходил поток — не свет, не жар, а нечто противоположное, что она чувствовала не кожей, а чем-то более глубоким, спрятанным под рёбрами. Он был холодным и одновременно удушающе-плотным, как вода на глубине, куда не проникает свет.

Этот поток достиг Мораны, и она перестала чувствовать собственное тело. Она не могла пошевелить пальцем. Не могла вдохнуть. Лёгкие сдавило ледяным обручем, и каждый удар сердца отдавался в висках затухающим эхом. Это была не просто магия. Не просто страх. Это был кокон из чистой, незамутнённой Тьмы — той самой, что подчинялась лишь одному существу в этом мире. Той, что сейчас держала их обоих, не давая даже моргнуть. Рядом с ней, в той же неестественной позе, застыл Корвус, и где-то на краю сознания Морана поняла: он тоже это чувствует. И он тоже не может двинуться. Только стоять и смотреть, как фигура в плаще неторопливо шагнула вперёд.

Капюшон упал. И Ален, всё это время сидевший на земле и трясущийся от страха, вдруг перестал дрожать. Он поднялся — неуклюже, цепляясь за край повозки, — и на его лице, всё ещё бледном и перекошенном, расцвела улыбка. Та самая, какую Морана уже видела у людей, уверовавших в свою безнаказанность. Он не видел того, что видели они. Перед ним стоял не монстр, не сгусток Тьмы, принявший очертания человека, — перед ним стоял обычный человек. Тот, кто должен был разорвать этих наёмников в клочья.

— Орсон! — воскликнул он, и в его голосе прозвучало такое облегчение, такая искренняя, детская радость, что Моране на мгновение стало почти жаль этого глупца. — Слава Богине! Ты пришёл! Я знал! Я знал, что ты меня не оставишь! Эти твари, — он ткнул пальцем в сторону Мораны и Корвуса, — они хотели убить меня! Убить слугу Церкви! Ты ведь защитишь меня? Ты ведь давал клятву!

Орсон не ответил. Каждый его шаг будто вбивал Алена обратно в грязь, хотя тот, растопырив руки, и шагнул ему навстречу. Он всё ещё улыбался, всё ещё верил, что сейчас его спасут. Он не видел того, что видели Морана и Корвус. Не чувствовал того холода, что волнами исходил от фигуры в плаще. И когда когтистая лапа взметнулась в воздух, Ален даже не попытался увернуться. Он смотрел на Орсона с тем же щенячьим обожанием, с каким смотрел всегда, и в его остекленевших глазах, даже когда когти вошли ему в грудь, застыло непонимание. Епископ Ален умер, так и не поняв, что произошло.

— Ты назвал моё имя, — произнёс Орсон, выдёргивая когти из мёртвой плоти. Его голос, низкий и скрежещущий, был тих. — Своим мерзким ртом. Опять. Кто разрешил тебе называть меня только по имени?

Он отшвырнул тело Алена в сторону, как тряпичную куклу, и Морана услышала глухой стук. В тот же миг тишину разорвал шумный, яростный выдох. Корвус сорвался с места. Всё то время, что он стоял, не в силах шевельнуться, его держал не магический захват, а липкий, парализующий ужас, сковавший мышцы и заставивший сердце замереть в груди. Но когда Орсон отшвырнул тело епископа, как тряпичную куклу, внутри у наёмника что-то щёлкнуло. Он преодолел оцепенение грубой силой воли и теперь летел на врага, целясь клинком в голову. Выпад вышел быстрым, точным, смертоносным — Корвус вложил в него всю свою скорость, всё желание покончить с этой тварью одним ударом.

Орсон увернулся. Легко. Даже не сделал шага в сторону — просто чуть отклонил корпус, пропуская лезвие в дюйме от своего лица, и проводил Корвуса взглядом, в котором читалось не раздражение, а скорее насмешливое любопытство. Так взрослый кот смотрит на котёнка, решившего поиграть в большого охотника. Тёмный плащ Корвуса взметнулся, когда он, пролетев мимо цели, резко развернулся на каблуках, уже занося второй клинок для удара.

Морана стояла, глядя, как Корвус — чёрной молнией метавшийся вокруг Орсона — наносил удар за ударом. Каждый из них был быстр и точен, но каждый рассекал лишь воздух. Тварь уклонялась, двигаясь с той особой, пугающей плавностью, которая заставляла усомниться, что перед ними вообще существо из плоти и крови. Морана видела, как Корвус выкладывается на полную: его клинки свистели, рассекая воздух, и каждый выпад, каждый замах, каждое уклонение давались ему всё тяжелее. Ещё немного — и он начнёт ошибаться. А потом он закричал.

— Очнись!

Это было даже не слово — скорее, выдох, полный злобы и отчаяния, брошенный через плечо, не глядя, потому что он не мог оторвать взгляда от твари, что продолжала играть с ним. И этот крик — чужой, резкий, требовательный — разбил оцепенение. Адреналин хлынул в кровь горячей волной, сжигая липкий, парализующий ужас. Морана сжала кулак — раз, другой, — пальцы слушались. Этого было достаточно. Она покрепче сжала меч и бросилась в бой.

Орсон встретил её всё с той же насмешливой, почти ласковой улыбкой, застывшей на изуродованном лице. Он играл с ними — это стало ясно сразу, стоило ей сделать первый выпад. Меч свистнул, целясь в сочленение плеча и шеи, где костяные наросты, казалось, были чуть тоньше, но тварь ушла в сторону с той же ленивой, пугающей грацией, с какой огромный зверь забавляется с добычей, прежде чем перекусить ей горло. В ту же секунду справа на него обрушился Корвус — его клинок метил в бедро, туда, где мышцы бугрились под тёмной, отливающей багровым кожей. Орсон развернулся, блокируя удар предплечьем, и сталь лязгнула о костяной нарост, высекая искры. Морана использовала этот момент, чтобы зайти сзади, но тварь, даже не оборачиваясь, отшвырнула её назад коротким, небрежным толчком, и она едва удержалась на ногах, чувствуя, как по рёбрам разливается тупая, ноющая боль.

Они работали в тандеме — так, как умеют работать только те, кто привык полагаться друг на друга в бою, но никогда не признается в этом вслух. Она отвлекала — он бил. Он уходил из-под удара — она атаковала с фланга. Их клинки мелькали, рассекая воздух, но каждый раз, когда Моране казалось, что она вот-вот достанет тварь, та ускользала в последний момент — плавно, неуловимо, словно зная наперёд, куда будет направлен следующий удар.

Орсон забавлялся, и от этого становилось тошно. Он пропускал их лезвия в опасной близости от своего тела, позволяя стали скользнуть в дюйме от горла, от глаза, от того самого сочленения, куда они оба целились снова и снова. Он не пытался убить их. Не пытался даже ранить. Он двигался плавно, неуловимо, и в его алом глазу, вращавшемся на лбу, плясали искры предвкушения, а на изуродованных губах играла снисходительная усмешка.

Они выдыхались. Морана чувствовала, как с каждым выпадом её мышцы наливаются свинцовой тяжестью, как дыхание становится всё более рваным, а движения — всё менее точными. Корвус, двигавшийся слева, тоже начал замедляться: его удары всё ещё были смертоносны, но в них уже не было той молниеносной резкости, с какой он начинал бой. Тварь же, напротив, не проявляла ни малейших признаков усталости, и это пугало сильнее всего.

В какой-то момент Орсон перестал уклоняться. Он просто замер на месте, и клинок Корвуса, который должен был войти ему в бок, встретил пустоту — тварь даже не шевельнулась, чтобы увернуться, просто оказалась на полшага левее, чем за миг до этого. Морана, замахнувшаяся для удара сверху, пролетела мимо и, споткнувшись, едва не рухнула на колено.

Орсон стоял неподвижно. Его уродливая голова чуть склонилась набок, и в этом жесте было что-то до жути птичье, нечеловеческое. Его алый глаз, не мигая, смотрел сквозь них — не как на врагов, а как на забавное, но предсказуемое препятствие. Морана, тяжело дыша, замерла в нескольких шагах, не решаясь атаковать снова. Рядом с ней, такой же взмыленный и загнанный, стоял Корвус. Его глаза, всегда холодные и отстранённые, сейчас горели мрачным, злым огнём.

— Орсон. Архидьякон. Теперь вы знаете моё имя, — проговорил он с той особой, снисходительной интонацией, от которой хотелось то ли выругаться, то ли бежать без оглядки. — А это значит, вы будете знать, кого благодарить, когда я позволю вам умереть быстро.

Он шагнул вперёд — и воздух вокруг него сгустился. Первый выпад — стремительный, почти невидимый глазу — достиг цели раньше, чем Морана успела осознать, что происходит. Когтистая лапа обрушилась на Корвуса, целясь в горло. Наёмник, предугадавший движение, всё же не успел уклониться полностью — когти вспороли воздух в опасной близости от его шеи, и он отшатнулся, теряя равновесие. Орсон, не останавливаясь, тут же переключился на Морану. Она парировала удар мечом, и сталь, лязгнув, высекла искры. Тварь наступала.

Корвус зло выдохнул сквозь зубы и швырнул в Орсона клинок. Тот, не глядя, отбил его в сторону. Этого хватило. Он отвлёкся. В ту же секунду наёмник рубанул лезвием по собственной ладони. Кровь брызнула на землю, но вместо того чтобы упасть, капли на мгновение зависли в воздухе, а затем с невероятной скоростью сплелись в тончайшую, почти невидимую сеть, которая, сверкнув, опутала правую руку Орсона. Тварь взревела — не от боли, от изумления, — попыталась разорвать путы, но магия крови держала крепко.

— Мерзкая полукровка! — выплюнул Орсон, и в его голосе впервые прозвучало не насмешливое превосходство, а искреннее, брезгливое отвращение. — Ты смеешь использовать эту грязь против меня?!

Корвус не ответил. Он продолжал атаку, и теперь его клинки, усиленные магией крови, достигали цели чаще. Орсон, скованный невидимой сетью, начал сдавать позиции, но всё ещё был смертельно опасен. Морана пыталась помочь, но каждый её выпад тварь встречала с прежней лёгкостью, и она понимала: ещё немного — и она станет обузой. Этого она допустить не могла.

Она отпрыгнула назад, разрывая дистанцию, и свободной рукой рванула с пояса флягу, которую перед боем сунула ей Сильва. «На крайний случай», — сказала та. Сейчас был именно он. Морана сорвала зубами восковую пробку и залпом выпила обжигающую жидкость. Тело тут же отозвалось горячей волной — мышцы налились силой, усталость отступила, а взгляд стал острее и чётче. Она отшвырнула пустую флягу, сунула меч в ножны и выхватила оба эльфийских кинжала. Руны на лезвиях вспыхнули едва заметным багровым светом.

Она вступила в бой. Не с отточенной сосредоточенностью, которая приходит только тогда, когда отступать некуда. Зелье всё ещё бурлило в крови, заглушая боль и усталость. Морана двигалась с неестественной, почти пугающей плавностью. Её кинжалы, зажатые в обеих руках обратным хватом, казались продолжением её собственных ладоней, двумя серебристыми молниями, что вспыхивали и гасли в пыльном воздухе.

Первый удар она нанесла снизу вверх, целясь в то самое сочленение на боку, где костяные наросты были тоньше. Орсон, занятый путами Корвуса, заметил её в последний момент и попытался блокировать удар предплечьем, но лезвие всё же достало его, оставив на тёмной коже глубокий, рваный порез. Из раны тут же хлынула кровь, обильно заливающая ему бок. Тварь взревела, дёрнулась, и в этот момент Морана нанесла второй удар — короткий, колющий, в бедро. Кинжал вошёл в плоть с влажным, чавкающим звуком, и, выдернув его, она едва успела отскочить, уходя от ответного взмаха когтей. Алая кровь хлестала из ран Орсона, заливая землю и мешая ему двигаться. Он пошатнулся, попытался перенести вес на здоровую ногу, но Морана уже заходила с другой стороны, и её кинжалы снова мелькнули, оставляя на его плече ещё одну глубокую, рваную борозду.

Орсон отступал. Впервые за весь бой он не нападал — он защищался. Его движения, ещё недавно плавные и неуловимые, стали рваными, судорожными. Он рычал, пытался контратаковать, но Морана и Корвус больше не давали ему ни единого шанса. Корвус, превозмогая слабость, продолжал держать кровавые путы, и каждый раз, когда Орсон пытался разорвать их, лезвия Мораны находили новую цель: запястье, предплечье, основание шеи, куда она метила снова и снова.

Казалось, бой длился без малого вечность, прежде чем Орсон зашатался. Его движения стали рваными, неуверенными, а третий глаз на лбу начал затухать. Морана видела: ещё немного — и он рухнет. Тогда, поняв, что проигрывает, тварь расхохоталась. Этот смех — низкий, клокочущий, полный боли и торжества, — был хуже любого крика. Орсон вскинул уцелевшую руку, и воздух вокруг неё начал сгущаться, темнеть, наполняться той самой Тьмой, что породила его. С его губ сорвалось заклинание. Короткое, гортанное, чужое слово, от которого у Мораны заложило уши. Она попыталась отпрыгнуть, но не успела — поток Тьмы ударил ей в грудь, оттеснив на несколько шагов. Рядом с ней, получив ту же дозу, пошатнулся Корвус. А потом Орсон рухнул на колени, выплеснув последние силы.

Тело его начало меняться. Костяные наросты, бугрившиеся под кожей, втянулись обратно, мышцы опали, кожа посветлела и приобрела обычный человеческий оттенок. Третий глаз на лбу закрылся и исчез, оставив лишь едва заметный шрам. Через мгновение на земле, среди пыли и крови, лежал человек. Просто человек. Слабый, израненный, потерявший сознание.

Морана, всё ещё стоявшая на ногах, сделала шаг к нему, пошатнулась и едва не упала. Тело наливалось свинцовой тяжестью, а перед глазами всё плыло, но она не чувствовала ничего, кроме глухой, давящей усталости. Побочное действие от зелья. Она видела, как Корвус наклонился над телом Алена и подхватил тубус с документами, выпавший из его ослабевших пальцев. Потом он выпрямился, сделал несколько нетвёрдых шагов и мотнул головой, указывая на бессознательного Орсона. Вдвоём они подхватили его — один за руки, вторая за ноги, — и поволокли прочь от повозки, туда, где за холмом уже стихали звуки боя. Им навстречу, разгорячённые и злые, уже бежали Дари, Бран и Сильва. Бой с наёмниками был окончен.

— Вы как? — выдохнул Дари, первым оказавшись рядом и на ходу оценивая их состояние. — Ранены? Что это была за магия?

— Порядок, — бросил Корвус, хотя его голос прозвучал глухо и неестественно ровно.

— Слабенькое у него заклинание, — пробормотала Морана, кивая на бессознательного архидьякона.

Сильва, успевшая подбежать следом за Дари, уже открыла было рот, чтобы потребовать немедленно положить раненого и показать ей, кто чем задет, как вдруг Корвус покачнулся. Его ноги подогнулись — не резко, а как-то буднично, словно он споткнулся о невидимый камень, — и он тяжело осел на одно колено, выпустив из рук добычу. Морана, стоявшая рядом, почувствовала, как мышцы наливаются свинцом, а веки тяжелеют, будто на них повесили по гире. Она опустилась на землю, как ей показалось, очень медленно, оперевшись на свои ладони. Усталость накатила незаметно, и к тому моменту, когда она осознала, что не может встать, её тело уже не слушалось.

Сильва перевела взгляд с одного на другого, и её лицо изменилось в одно мгновение — от раздражения к холодному, собранному ужасу. Она поняла, что это. Поняла с той самой минуты, как прикоснулась к Корвусу и почувствовала под пальцами не просто отраву, а нечто живое. Голодное. Редкая, почти забытая мерзость, которую она встречала лишь однажды — в церковных записях, что прятал от послушников старый лекарь. Тогда она думала, что это лишь теория. Теперь теория лежала перед ней, пожирая Корвуса и Морану изнутри.

— Богиня... У меня было мощное зелье лечения, — бросила она, не оборачиваясь, и её голос прозвучал глухо, а руки уже рванули застёжку поясной сумки. Она думала вслух, перебирая возможные варианты: — Может, разделить один на двоих?.. Нет, это не поможет... Даже не отсрочит...

— Всё настолько плохо, что им эту дрянь жрать надо? Что с ними вообще? — пробасил Бран, подошедший к Сильве со спины.

— Чёрная Порча. — Голос жрицы дрогнул. — Эта тварь сжирает весь магический потенциал, буквально за считанные минуты. Потом начинает уничтожать человека изнутри, его же магическим потенциалом. Чем больше магии в человеке, тем хуже ему придётся... Но зелье... только одно...

Она замолчала. Её пальцы, сжимавшие склянку, побелели. Повисла тишина. Дари, стоявший чуть поодаль и всё ещё прижимавший ладонь к рассечённому плечу, перевёл взгляд с Корвуса на Морану. Он видел, как тяжело, с присвистом дышит Корвус, запрокинув голову и сжимая зубы до скрежета. Видел, как Морана, лежавшая на земле, пытается приподняться и не может. Он переводил взгляд с одного на другого, и в его глазах — янтарных, всегда уверенных — плескалось то, чего Морана никогда раньше не видела. Беспомощность. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он не мог выбрать. Не имел права. Командир, который всегда знал, что делать, сейчас стоял и молчал, потому что любой его приказ означал бы смертный приговор. Морана, глядя на него снизу вверх, вдруг поняла: он не выберет. Не сможет. А значит, должна она.

Превозмогая усталость, от которой руки налились свинцом, а перед глазами всё плыло, Морана заставила себя приподняться. Каждое движение отдавалось тупой, выматывающей болью в мышцах, но она сжала зубы и потянулась к Сильве. Её пальцы, холодные и дрожащие, легли поверх горячей ладони жрицы — той самой, что сжимала склянку с антидотом. Сильва вздрогнула от неожиданности и перевела взгляд на неё, но Морана уже мягко, но настойчиво отвела её руку в сторону — к Корвусу, туда, где он лежал, тяжело дыша и уже не открывая глаз.

— Ему, — прохрипела она, и её голос сорвался. Губы дрогнули в кривой, едва заметной улыбке. — Мой магический потенциал... близок к нулю. Я... протяну дольше. Корвус... ему нужнее. Он ещё и полукровка, оказывается...

Наёмница говорила, и каждое слово давалось с трудом. Сильва колебалась лишь мгновение. Она знала, что люди почти невосприимчивы к магии. Если Морана говорит, что её потенциал близок к нулю, — значит, порча будет пожирать её медленнее, чем Корвуса. Но что-то в том, как Морана это сказала, заставило жрицу замешкаться. Что-то было не так. Она не успела понять, что именно, — Корвус закашлялся, и его дыхание стало прерывистым, поверхностным. Выбор был сделан за неё. Сильва коротко кивнула, развернулась к Корвусу, приподняла его голову и влила содержимое склянки в рот. Наёмник закашлялся, дёрнулся, и почти сразу его дыхание стало глубже, ровнее. Золотистый свет в ладонях Сильвы снова вспыхнул, на этот раз ярче, и она, не теряя ни секунды, принялась за работу.

Дари выдохнул — шумно, с присвистом, словно всё это время не дышал вовсе, — и, перехватив Брана за плечо, молча отвёл его в сторону. Гном попытался было что-то возразить, но осёкся, поймав взгляд командира. Тот ничего не сказал — просто качнул головой, и этого хватило. Они отошли на несколько шагов и замерли, давая Сильве работать. Дари скрестил руки на груди и застыл, не сводя глаз с лежавших на земле, и в его взгляде, устремлённом на Морану, было что-то, чего он сам, пожалуй, не смог бы сейчас назвать.

Сильва, уже не обращая внимания ни на что вокруг, склонилась над Корвусом. Её ладони двигались быстро и уверенно, а золотистый свет, лившийся из-под пальцев, становился всё ярче. Она работала молча, сосредоточенно, и только едва заметная дрожь в уголках губ выдавала, чего ей это стоило.

В этот момент к ним приблизился человек. Морана заметила его краем глаза — одного из освобождённых рабов, босого и грязного. Он шёл медленно, чуть пошатываясь, и на его лице, всё ещё хранившем следы недавнего ужаса, расцветала улыбка. Широкая, благодарная, совершенно счастливая улыбка, какая бывает только у тех, кто только что обрёл свободу. Он подошёл почти вплотную, встал прямо за спиной Сильвы, будто не замечаемый никем, кроме Мораны, и заговорил.

— Спасибо вам, — произнёс он шёпотом. — Спасибо, что освободили нас. Вы даже не представляете, что вы для нас сделали...

— Не сейчас! — прорычала сквозь зубы Сильва.

Но освобождённый не унимался.

— Я хочу поблагодарить вас. Лично. От всего сердца. Спасибо вам. Огромное. Я отдам вам всё, что у меня есть. Всё, что со мной с рождения.

Морана видела, как его кожа, всё ещё хранившая следы побоев, начала меняться. Вдоль его оголённого торса загорались тонкие, вырезанные прямо на теле линии магического круга. Они вспыхивали одна за другой, наливаясь багровым, и с каждой секундой его тело менялось, вздувалось, наполнялось чужеродной, смертоносной магией. Он всё ещё улыбался, продолжая повторять слова благодарности. Его глаза, устремлённые на Сильву, светились искренней признательностью, и от этого контраста у Мораны похолодело внутри. Взрывная магия. Прямо внутри раба.

Она не знала, откуда взялись силы. Знала только, что если не сделает этого сейчас — они все умрут. Вдохнула — воздух застрял в горле, — и чистой силой воли заставила себя двигаться. Собрала всё, что осталось. Всё, что ещё не выжрал паразит. И, рванувшись вперёд, оттолкнула Сильву в сторону, закрывая её и полукровку, и принимая ослепительную, ревущую вспышку взрыва своей спиной.

Глава 16. Дом с красной дверью

Дари не понял, что произошло. Сначала была вспышка — ослепительная, белая, — а потом его отшвырнуло назад, и мир превратился в кашу из звуков и боли. Он лежал на земле, придавленный грудой какого-то мусора, и не мог понять, где верх, где низ, почему так темно и почему так звенит в ушах. Звон был режущий. Он заполнял собой всю голову, и сквозь него, как сквозь вату, пробивались рваные звуки. Земля под ним дрожала. Где-то справа, потом слева, потом снова справа грохотали новые взрывы, и каждый толчок отдавался в костях. Перед глазами всё двоилось. Тени метались. Он никак не мог сфокусировать взгляд на чём-то одном. Только хаос. Только огонь. Только бесконечное, мучительное мельтешение.

Щит. Он успел выставить щит. Эта мысль пробилась сквозь звон и застряла где-то на грани сознания. Успел — но поздно. Слишком поздно. Взрывная волна накрыла их всех, и его самого отбросило, как щепку. Он попытался пошевелиться, и тело отозвалось вязкой болью во всех мышцах разом. Руки налились свинцом. Ноги не слушались. В левом ухе что-то тёплое и влажное медленно текло вниз по шее, за воротник. Он коснулся рукой, поднёс пальцы к глазам. Кровь. Его кровь. Эта мысль дошла не сразу — тупое, отстранённое удивление, как будто всё это происходило не с ним, а с кем-то другим, за кем он просто наблюдал со стороны.

Новый смертник. Ближе. Громче. Земля дёрнулась так, что Дари подбросило на месте, и он, не удержавшись, перекатился на бок. Желудок скрутило спазмом. Его вырвало. Перед глазами вспыхнули белые точки, в висках запульсировало. После спазма стало чуть легче. Он сплюнул. Вытер рот дрожащей рукой и заставил себя подняться. Сначала на четвереньки. Потом на одно колено, цепляясь за какой-то обломок. Потом, пошатываясь, встал на ноги, едва не рухнув снова. Мир качнулся и поплыл перед глазами.

Вокруг был ад. Горели повозки. Горела сухая трава вдоль тракта. Горели деревянные остовы вагонеток. Пламя жадно пожирало всё, до чего могло дотянуться, окрашивая низкое ночное небо в багровые тона. Кто-то бежал, кто-то падал, кто-то уже не двигался. Дым ел глаза. Забивался в горло. Каждый вдох давался с таким трудом, будто в лёгкие засыпали песка. Звон в ушах не стихал. Он стал частью реальности — такой же неотъемлемой, как дрожь земли.

Сквозь этот звон, сквозь глухую вату, заложившую уши, пробивались крики. Так кричат те, кто уже не надеется на спасение, но всё ещё цепляется за жизнь. Не разумом. Животным, первобытным инстинктом. Они пробивались сквозь звон, сквозь дым, сквозь боль в висках. Дари, пошатываясь, стоял и слушал их, и ничего — ничего — не мог сделать. От этого хотелось заорать самому.

Он мотнул головой, пытаясь прочистить мозги, и это было ошибкой: боль прострелила висок, и он едва не рухнул снова. Устоял, вцепившись в какой-то ржавый остов. Сквозь звон и дым, сквозь слёзы, которые текли из-за разъедавшего глаза дыма, он увидел их.

Первым — Бран. Гном сидел на земле, привалившись спиной к перевёрнутой телеге, и держался за голову обеими руками. Его секира валялась рядом. Дари видел, как его губы шевелятся, но разобрать не смог. Чуть дальше, в нескольких шагах от Брана, поднимался на ноги Корвус. Он стоял на коленях, мотая головой, словно оглушённый пёс. Его правая рука всё ещё сжимала рукоять клинка. Корвус опирался на него, как на посох. За его спиной, неподвижной грудой тряпья лежал Орсон — то ли всё ещё без сознания, то ли уже мёртвый, — но наёмник, даже дезориентированный, не отходил от него ни на шаг.

Он перевёл взгляд дальше и увидел Сильву. Жрица стояла на коленях, склонившись над чьим-то телом, и от её ладоней исходил слабый, дрожащий золотистый свет. Она пыталась лечить. Свет вспыхивал, дрожал, тянулся вниз и гас, не достигнув цели. Жрица начинала снова и снова. Снова и снова. По её лицу, покрытому копотью и грязью, текли слёзы.

Тогда он посмотрел на того, кто лежал перед ней.

Морана.

Плащ на её спине обгорел и расплавился, открывая вид на страшное зрелище. Сожжённая кожа обнажала запёкшееся мясо. Кое-где белели кости. Дари смотрел, не в состоянии отвести взгляд. А потом его настиг запах. Сладковатый, тяжёлый. Запах горелой плоти. Он проник в ноздри, в горло, осел на языке. Где-то глубоко внутри Дари, там, где обычно находится сердце, медленно расползалось всепоглощающее бессилие. Морана медленно умирала. У него на глазах. Он попытался шагнуть к ней. Тело всё ещё не слушалось. Вместо шага вышел спотыкающийся рывок вперёд — колено подогнулось, он едва не рухнул лицом в грязь. Выпрямился. Заставил себя идти. Каждый шаг отдавался болью в голове. Но он шёл, стиснув зубы. Шёл, потому что должен был. Потому что если не он — то кто?

Его взгляд скользнул по вещам, выпавшим из её плаща. Огрызок хлеба. Моток верёвки. Горсть серебряных монет. И свиток. Магическая вязь, тускло мерцающая в свете пожара. Телепортация. Дари не знал, откуда он у неё. Но он знал, куда они отправятся. И он знал, кто им нужен. Единственный человек в Тарнасе, способный вытащить душу с того света. Единственный, кто возьмёт за это такую цену, что Дари будет расплачиваться годами. А может, и всей оставшейся жизнью. Он подхватил свиток с земли. Мир поплыл перед глазами, но он, перекрывая звон в ушах, прохрипел:

— Бран! Корвус! Сюда! — Он развернулся, осторожно поднимая Морану на руки. — Сильва, держись за меня!

Дари не услышал собственного голоса — только глухой, искажённый отзвук где-то внутри черепа. Бран, цепляясь за перевёрнутую телегу, с трудом поднялся на ноги. Его лицо было залито кровью из рассечённого лба. Гнома шатало. Он наклонился, подхватил секиру и потащил её за собой по земле. Лезвие вспарывало грязь, оставляя за собой длинную, неровную борозду. Корвус поднялся и, не выпуская рукояти клинка, свободной рукой ухватил Орсона за шкирку. Архидьякон волочился за ним по земле безвольной куклой. Сильва, не поднимаясь с колен, вцепилась в лодыжку южанина — на большее у неё не было сил. Её пальцы дрожали.

Дари ждал, пока они доберутся до него, и каждая секунда ожидания отдавалась в висках новой болью. Бран доковылял первым и молча вцепился в его локоть. Корвус приблизился следом, волоча за собой свою ношу, и ухватился за плечо. И только тогда, чувствуя, как чужие пальцы сжимаются на его руке, на плече, на лодыжке, Дари активировал свиток. Магическая вязь вспыхнула ослепительным светом. Воздух вокруг них задрожал. Пошёл рябью, искажая очертания пожара и дыма. Мир разорвался на части, оставив позади огонь, крики тех, кого они не смогли спасти, и длинную борозду от гномьей секиры на выжженной земле.

***

Мир сложился заново с глухим хлопком. Их выплюнуло в темноту. В вонь сточных канав и гнилых отбросов. Телепортация, как один из процессов магии, была не самым приятным способом перемещения. И сейчас, после контузии, она ударила по ним с утроенной силой. Дари, всё ещё прижимавший Морану к груди, пошатнулся, впечатавшись плечом в стену покосившегося сарая. Брана отбросило в сторону, и он, не удержавшись на ногах, растянулся прямо на булыжниках, выругавшись так витиевато, что любая городская стража сочла бы это за оскорбление короны. Корвус приземлился, всё ещё сжимая Орсона за шкирку, замер, переводя дыхание; лицо его отливало зеленоватым. Сильва, которую телепортация отшвырнула к противоположной стене, глухо ударилась боком и застонала.

Они оказались в трущобах Тарнаса. Узкий, тёмный переулок, заваленный мусором и обломками ящиков. Единственный фонарь на углу давно погас. Только свет Люмины, пробивавшийся сквозь рваные тучи, лился на булыжники слабым, размытым пятном. Дари уже бежал. Его отряд еле поспевал за ним. Он не думал о том, что будет, если он ошибётся адресом. Не думал о том, что человек, к которому он направлялся, мог попросту не открыть. Он просто бежал, прижимая к груди обгоревшее тело, сворачивая в переулки, которые помнил с тех времён, когда ещё был мальчишкой и сбегал из родового поместья в Тарнасе. Ещё один поворот. Прямо. Налево. На пересечении двух переулков Дари наконец увидел его. Обычный бедняцкий дом, каких в Нижнем городе сотни. Только дверь — красная. Дари с ноги вышиб её, и та, слетев с петель, рухнула внутрь.

Внутри открылся вид на большую кухонную зону, залитую мягким магическим светом. Высокие потолки терялись в полумраке, а пространство дышало той продуманной, аскетичной простотой, в которой каждая вещь знала своё место. И посреди всего этого великолепия орда чумазых, провонявших дымом и кровью наёмников, один из которых только что вынес входную дверь. В центре кухни стоял массивный обеденный стол из тёмного дерева. Дари, не раздумывая, опустил Морану на его поверхность и сразу поднял глаза к лестнице, ведущей наверх, с которой уже слышались шаркающие шаги.

С неё спускался человек.

Он появился из полумрака верхнего пролёта — длинный тёмный халат, накинутый второпях, босые ступни. Длинные чёрные волосы размётаны по плечам — видимо, только что из постели. Хозяин остановился на середине лестницы и обвёл взглядом открывшуюся картину: выбитая дверь, грязные следы на чистом полу, бессознательный мужик в рваной сутане на полу, какие-то люди, с ног до головы перепачканные сажей, кровью и не пойми чем ещё, и — вишенка на всём этом безобразии — обгоревшее тело, распростёртое на его обеденном столе.

Он потёр переносицу длинными, бледными пальцами — жест, который удивительно не вязался с его юношеским лицом, — и тяжело вздохнул.

— Ты хоть знаешь, сколько стоила эта дверь? — поинтересовался он, обращаясь к Дари. — Красное дерево. Ручная резьба. Ты будешь за неё работать на меня, пока не сдохнешь. — Он склонил голову к плечу, разглядывая Морану, и его ноздри чуть дрогнули, уловив запах горелой плоти. — И, ради всего святого, ты притащил труп на мой обеденный стол. Ещё и эти, — незнакомец кивнул на отряд, стоявший за спиной южанина, — по каким лужам вы шлялись?

— Заткнись и спаси её, — выдохнул Дари, игнорируя всё сказанное. — Как хочешь. Но спаси.

Человек на лестнице закатил глаза. Он явно хотел сказать что-то ещё, но почему-то решил промолчать. Лениво спустившись, хозяин дома обошёл стол и слегка склонился над Мораной. Он провёл над девушкой ладонью. Его пальцы на мгновение окутались призрачным голубоватым свечением. Почти в ту же секунду он отдёрнул руку, брезгливо вытирая её об халат и вперив взгляд красных глаз на Дари. Сильве показалось, что маг вот-вот зашипит, как кот.

— Мало того, что это практически труп, так ещё и заражённый чёрной порчей. Ты вообще в курсе, что это такое? Хотя нет, — он поднял ладонь вверх, останавливая Дари от ответа, — не отвечай. По твоему тупому лицу вижу — ты не знаешь.

— Рейвен! — рявкнул Дари, после чего тут же перешёл на шёпот: — Пожалуйста... Я заплачу.

Маг помолчал. Затем, хмыкнув, — явно уже прикинув сумму, — перевёл взгляд на остальных. На его лице расцвела крайне недоброжелательная улыбка. Корвус на секунду замешкался, не зная, куда деться от пристального взора мага. Почему-то по его спине прошлись мурашки. Брану же показалось, будто его только что молча унизили.

— Вы, двое, выйдите вон. Ждите в переулке. Ваш дружок, — он перевёл взгляд на Орсона, и плечи наёмников тут же расслабились, — может полежать пока у порога.

Бран открыл было рот, чтобы возмутиться — какой-то маг в халате указывает ему, гному, куда идти! — но осёкся, поймав взгляд Корвуса. Тот молча кивнул, подхватил Орсона и вышел. Бран, ворча что-то про «магов, которые строят из себя невесть что», потопал следом.

Рейвен проводил их взглядом с той же странной улыбкой. Его пальцы едва заметно шевельнулись. Дверь, всё это время валявшаяся на полу, с тихим гулом поднялась в воздух. Петли, вырванные с мясом, срослись сами собой, дерево на сломе стало гладким, засов мягко вошёл в пазы. Дверь встала на место — без единого изъяна. Словно её никогда и не вышибали. Пока дверь вставала на место, маг уже хлопотал над телом девушки. Дари, стоявший у стены, тихо выдохнул. Он ничего не сказал — только подумал про себя, что если маг способен починить дверь так легко, то зачем он развёл весь этот фарс? Впрочем, это был Рейвен. А Рейвен никогда не упускал случая повозмущаться.

В какой-то момент маг перевёл взгляд на Сильву. Его красные глаза на мгновение задержались на жрице. Ту почему-то передёрнуло. Он чуть прищурился, словно разглядывая что-то невидимое, доступное только ему.

— Ты, — он указал на неё, — жрица, судя по ауре. Будешь на подхвате. И постарайся не упасть в обморок. Терпеть не могу, когда падают в обморок.

Сильва коротко кивнула.

Рейвен вновь склонился над Мораной. Вся его спесь тут же улетучилась. В кухне повисла напряжённая тишина. Маг провёл над телом раскрытой ладонью. Его пальцы окутало свечением. Оно дрожало, пульсировало, прощупывая невидимые нити магии, пронизывающие тело пациентки. Он замер на секунду. Нахмурился. Провёл ещё раз — медленнее, тщательнее. Что-то было не так. Где-то глубоко внутри, под слоем обугленной плоти и чёрной заразы, что-то дрогнуло. Рейвен остановился. Перестал дышать. После, медленно убрав руку, мотнул головой. Показалось.

Маг надавил на грудину Мораны. Кожа под его пальцами запузырилась. Из того места, куда он надавил, начала выползать тварь — толстая, короткая, маслянисто-чёрная, извивающаяся, как уж на раскалённой сковороде. Явно не хотела покидать тело. Она цеплялась за плоть, выгибалась, пыталась уйти обратно. На лице Рейвена расползлась улыбка. Странная. Предвкушающая. Завидев её, Сильва отшатнулась от мага подальше. Порча, извернувшись под неестественным углом, метнулась к запястью Рейвена, целясь в открытый участок кожи.

Маг ловко перехватил её двумя пальцами. Тварь забилась, зашипела, раздуваясь и сжимаясь, и попыталась вывернуться, целясь уже в Сильву, стоявшую по другую сторону стола. Жрица шагнула назад, задев локтем подоконник. Оттуда что-то с глухим стуком упало на пол — пустая стеклянная банка, выкатившаяся из-за горшка с каким-то хищным растением. Растение, потревоженное движением, дёрнулось и попыталось укусить Сильву за палец. Та взвизгнула и отдёрнула руку.

— Не трогай цветы, — бросил Рейвен, не оборачиваясь, разглядывая порчу в опасной близости от лица. — Ночью они нервные. Склянку сюда.

Сильва тут же подхватила стеклянное изделие с пола и сунула ему в свободную руку. Рейвен, ещё немного полюбовавшись тварью, легко закупорил её. Порча билась внутри, пытаясь проломить стекло. Маг заметно усмехнулся, оттягивая момент уничтожения как можно дольше. Словно кот, который поймал мышь для своего удовольствия, а не желания есть. Когда со стороны стены, где стоял Дари, послышался тяжёлый вздох, маг, цокнув языком, щёлкнул пальцами, отставляя склянку в сторону. Внутри неё тут же вспыхнула крошечная, но ослепительная вспышка. Стекло дрогнуло, озарившись алым, погасло. Порча исчезла.

Сильва стояла, не в силах отвести взгляд. Каждое движение мага завораживало. Она следила, как Рейвен с помощью магии перевернул Морану лицом вниз. Плащ, прилипший к ожогам, омерзительно хрустнул, когда он оторвал его и бросил на пол. Под плащом не было живой кожи — только обугленная, спекшаяся корка, кое-где лопнувшая и сочащаяся сукровицей. Запах стоял такой, что Сильву замутило, ненадолго отвлекая от восхищения хозяином дома. А Рейвен просто склонился ниже и принялся работать.

Его ладони засветились мягким золотистым светом, и под ними мёртвые ткани оживали. Обугленная корка отслаивалась и опадала, а под ней нарастала новая здоровая кожа. Сильва, наблюдавшая за ним, не заметила, как перестала дышать. Она видела исцеление магией сотни раз. И сотни раз ей казалось, что она уже ничему не удивится. Но этот маг работал не так, как её учили. Не так, как она умела сама. Он не просто лечил — он переписывал тело заново, не оставляя ни шрамов, ни рубцов. Это было не исцеление. Это было искусство. И от этого становилось не по себе.

Рейвен тем временем хмурился всё сильнее. Улыбка уже давно сползла с его лица. Тонкие пальцы, двигавшиеся над телом Мораны, на мгновение замедлились, когда он наткнулся на то, чего не ожидал. Сначала ему показалось, что это порча оставила след — отголосок тёмной магии, искажающий восприятие. Но порча была уничтожена. А след остался. Он был глубже. Он был... больше. Маг выпрямился. Провёл ладонью над местом, где было сердце Мораны. Это невозможно. Он обязан увидеть это собственными глазами. Рейвен перенёс часть своего сознания внутрь девушки и замер.

Магический потенциал, который он увидел, был огромен. Не просто больше его собственного — намного, неизмеримо больше. Настолько огромный, что на мгновение Рейвену показалось, будто его засасывает туда. В бездонную пропасть чужой силы. Он отдёрнул руку, возвращая часть своего сознания обратно. Нет. Всё-таки не показалось. Маг шумно выдохнул и, плотнее сжав губы, продолжил работу. Когда она придёт в себя, он обязан её расспросить. Нет, скорее даже допросить. А если не ответит, он просто залезет в её сознание, чтобы узнать все ответы.

Когда Рейвен закончил, Сильва медленно, не отрывая от него взгляда, опустилась на лавку у стены. Её руки дрожали. Рейвен выпрямился, разминая затёкшие плечи, будто бы он только что провёл лёгкую разминку, и покосился на Дари, всё ещё стоявшего у стены.

— Жить будет. Ожоги я убрал, порчу уничтожил. Сознание вернётся через пару дней. Внутренние органы не задеты. — Он обтёр руки о край халата и добавил: — Пять тысяч золотых.

Сильва поперхнулась воздухом. Звук вышел такой, будто она подавилась собственной слюной, и жрица закашлялась, прижимая ладонь к груди. Её глаза, расширенные и всё ещё красные от недавних слёз, уставились на Рейвена. Она переводила взгляд с мага на Дари и обратно, словно ожидая, что кто-то из них сейчас рассмеётся и скажет, что это была шутка.

Никто не рассмеялся.

Дари, который до этого стоял молча, привалившись плечом к стене и не отрывая глаз от Мораны, медленно перевёл взгляд на Рейвена. Его янтарные глаза, всё ещё затуманенные болью и усталостью, сфокусировались на маге с той особой, не предвещающей ничего хорошего пристальностью.

— Эта работа не стоит больше восьмиста, — произнёс он тихо.

Рейвен склонил голову набок и серьёзно посмотрел на южанина.

— В самом деле? Ну, если тебе кажется, что это так просто... — сквозь каждое его слово лилась ленивая издёвка, — тогда с тебя шесть тысяч. За сложность.

Мужчина отлепился от стены.

— Я не собираюсь играть в твои игры, Рейвен.

— Шесть тысяч пятьсот. — Маг улыбнулся — едва заметно, краем губ.

Воздух вокруг Дари нагрелся. Его губы были искажены в усмешке, а глаза, светящиеся огнём от злобы, не отрываясь следили за Рейвеном. Хозяин дома даже не сдвинулся с места, когда южанин подошёл к нему и взглянул сверху вниз. Наоборот, он расплылся в довольной улыбке, сложив руки на груди.

— Рейвен, не глупи, — прорычал Дари. — Если не хочешь, чтобы ты и твоя жалкая башня взлетели на воздух, ты поступишь по-умному и остановишься. Тысяча. Это окончательная цена.

— Четыре пятьсот, — тут же отозвался маг. — Напомнить, благодаря кому девчонка ещё жива? Я, считай, чудо сотворил. — Рейвен демонстративно начал ковыряться под ногтем. — Чёрная порча. Ожоги четвёртой степени. Плюс ночной вызов. Ты поднял меня с постели, между прочим. Я не твой личный целитель, чтобы работать за спасибо.

— Тысяча, Рейвен, — ответил Дари, не поведя бровью. — И, между прочим, ты мне должен за ту кобылу, которую я у тебя одолжил в прошлом году. Вернее, за проваленное задание благодаря той старой кляче.

— Кобылу? Ах да, припоминаю. Ту самую, которую ты оставил в болотах. Прекрасную, породистую, выносливую. — Маг развернулся спиной к Дари и отошёл в сторону. — Ты её бросил, потому что она «начала хромать». А хромать она начала, потому что ты загнал её так, что она едва не сдохла. Это не моя вина — это твоё отношение к животным. Четыре тысячи.

— Она была старой! — взорвался Дари, идя за ним следом. — Ты дал мне старую кобылу, которая хромала ещё до того, как я сел в седло! Что она должна была — доехать до болот и умереть от старости? Ты вообще проверял её перед тем, как мне отдать? Ты никогда не проверяешь то, что даёшь другим! Тысяча сто!

— Три пятьсот, — отрезал Рейвен, пропуская мимо ушей вопрос о проверке и уходя куда-то в сторону, скучающе вертя различные вещи в руках. — И, кстати, о моём отношении к другим: кто, по-твоему, прикрыл тебя, когда твой отец узнал, что ты сбежал из дома на полтора месяца? Кто сказал ему, что ты на специальном задании? Кто обеспечил тебе алиби, пока ты шлялся неизвестно где и делал вид, что тебя не существует? — Маг резко развернулся и заглянул в пылающие глаза южанина.

Дари осёкся. Это был удар ниже пояса, и Рейвен знал это. Хозяин дома смотрел на него всё с тем же ленивым превосходством, но в глубине его красных глаз мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. Он попал в цель.

— Тысяча двести, — выдавил Дари после паузы. Голос его стал тише.

— Три, — Рейвен скрестил руки на груди.

— Тысяча триста! И это только потому, что ты упомянул отца.

— Две восемьсот.

— Тысяча четыреста! — Дари уже не говорил — кричал, и его ладони, сжатые в кулаки, вот-вот грозились познакомиться поближе с лицом мага. — И это с учётом того, что ты поджёг городскую библиотеку, а я помогал тебе тушить! Я таскал вёдра полночи! Я испортил новый камзол, который стоил сорок золотых, и до сих пор не получил за него компенсацию!

— Это был контролируемый эксперимент. — Рейвен вскинул руку, и его голос впервые за весь разговор приобрёл оттенок раздражения. Кажется, ему уже надоедала эта забава. — Две тысячи.

— Полторы, — отрезал Дари. — Это последняя цена.

Рейвен чуть склонил голову к плечу. Он уже собирался продолжить — просто ради удовольствия, чтобы растянуть этот торг ещё на пару минут, — но осёкся. Сейчас перед ним стоял совершенно другой человек. Дари посмотрел не на него, а на стол. На девушку, что лежала на нём без движения.

И Рейвен, который за девять лет знакомства видел этого человека в десятках передряг — раненого, злого, проигравшегося в карты, подростком скрывающегося от своих обязанностей, — Рейвен никогда не видел у него такого лица. Он не мог бы сказать, что именно было не так. Не мог назвать подходящим словом. Просто Дари выглядел... пустым. Выпотрошенным. Как латный доспех, из которого вынули человека — стоит, держит форму, а внутри ничего нет.

Маг нахмурился. Он не понимал, что видит. Но ему это не понравилось.

— Тысяча пятьсот пятьдесят. И я вылечиваю твой отряд полностью.

Он протянул раскрытую ладонь, и в воздухе между ними замерцала тонкая, едва заметная золотистая вязь — знак магического контракта. Нарушение каралось смертью. Дари, всё ещё глядя куда-то сквозь мага, рассеянно стиснул протянутую руку. Вязь сжалась, завершая контракт. Золотистые нити вспыхнули ярче, на мгновение осветив оба лица — одно пустое, выжженное до дна, другое — сосредоточенное и невозмутимое, — и начали гаснуть. И в тот самый миг, когда свет почти исчез, Рейвен, не меняясь в лице, произнёс:

— Пункт дополнительный: в течение года я обязуюсь сопровождать твой отряд и оказывать магическую поддержку.

Вязь вспыхнула в последний раз и исчезла. Тишина.

Дари моргнул. Раз. Другой. Смысл сказанного пробился сквозь пелену усталости не сразу. А когда пробился — пустота внутри мгновенно заполнилась. Яростью. Чистой, южной, великолепной яростью.

— Что?! — взревел он. — Ты!.. — Он выдернул руку, как будто ладонь Рейвена только что превратилась в раскалённое железо. Глаза вспыхнули, на скулах заходили желваки. — Нет! Отменяй! Сейчас же!

— Поздно, — отозвался маг, и в его голосе наконец прорезалось то самое ленивое, раздражающее до зубовного скрежета превосходство.

Дари схватил его за грудки и с силой впечатал в ближайшую стену. Та пошла трещиной. Сильва, всё это время наблюдавшая за спором, прикрыла рот ладошкой.

— Зачем?! — прорычал Дари, и в его голосе звенела не только злость, но и что-то ещё. Что-то очень похожее на обиду. — Ты, змеиное отродье, ты ждал!

Рейвен, прижатый к стене, даже не попытался освободиться. Он смотрел на Дари сверху вниз — насколько это вообще было возможно с их разницей в росте, — и на его лице расцветала та самая улыбка. Не торжествующая. Довольная. Как у кота, который только что стащил со стола лучший кусок мяса и ни капли об этом не жалеет.

— Разумеется, ждал, — произнёс он, растягивая слова. — Ты сам пришёл. Сам попросил. Сам ударил по рукам. А остальное — уже твоя некомпетентность.

— Я тебя... — начал Дари, замахиваясь.

— Стоять.

Голос Рейвена прозвучал негромко, но в нём лязгнул металл. Маг не шевельнулся. Не поднял руки. Просто посмотрел Дари в глаза — и южанин замер. Не от страха. От неожиданности.

— Твои люди ждут за дверью, — произнёс Рейвен тихо, почти шёпотом. — Твой отряд. Твои раненые. Они стоят на холоде, пока ты тут выясняешь со мной отношения. Хочешь продолжить — вперёд. Но тогда я не лечу никого. И твоя девушка...

Он осёкся. Не потому, что понял. Просто слово вырвалось само — «твоя девушка», — и Рейвен мысленно отмахнулся от него, как от неудачной формулировки. Какая разница, как называть. Пациентка. Член отряда. Неважно. Дари, впрочем, тоже не заметил. Ему было не до формулировок. Его кулак, занесённый для удара, медленно опустился. Пальцы, сжимавшие отвороты халата, разжались. Он отступил на шаг. Тяжело дыша, глядя на Рейвена со смешанной ненавистью, на которую способен только старый друг, которому только что в очередной раз натянули нос.

— Я этого не забуду, — произнёс он глухо.

— Я на это и рассчитываю, — отозвался Рейвен. Он одёрнул халат, поправил воротник и, бросив короткий взгляд на Сильву — та всё ещё сидела с круглыми глазами, — щёлкнул пальцами. Входная дверь распахнулась сама собой, впуская в кухню сырой ночной воздух и двух человек, которые всё это время ждали снаружи.

Дари, тяжело вздохнув, отошёл в сторону. Он не мог себе позволить избить мага на глазах у всего отряда. И Рейвен прекрасно это знал.

Корвус шагнул через порог первым. Его лицо было непроницаемым, но двигался он с той особой, напряжённой осторожностью, которая выдавала в нём человека, привыкшего ожидать опасности даже там, где её нет. Он обвёл кухню цепким взглядом и, решив, что непосредственной угрозы нет, чуть расслабил плечи. Если Корвус двигался как тень, то гном вваливался как небольшой, но очень решительный обвал. Его лицо, всё ещё перепачканное сажей и запёкшейся кровью из рассечённого лба, выражало крайнюю степень возмущения человека, которого заставили ждать на холоде, пока какие-то там маги творят свои дела. Он открыл рот, чтобы высказать всё, что он думает об этом, но замер на полуслове, уставившись на стену.

— Ну вот! — прогудел он, тыкая пальцем в стену. — Опять! Ты только погляди! Я же говорил — иллюзия! Дом-то изнутри больше, чем снаружи! Тут целый коридор, а с улицы — сарай сараем! Говорил я тебе? — Он обернулся к Корвусу, требуя подтверждения. — Говорил!

— Тебе кажется, — произнёс он ровно.

Бран аж задохнулся.

— Кажется?! — взревел он. — Да я такие штуки видал! В церковных мастерских тоже иллюзиями баловались — думали, никто не заметит! Но эта — вообще кривая! Сделана абы как! Тут даже плавности перехода нет! Снаружи — развалюха, внутри — особняк! Где логика?! Глазам своим не верю, что кто-то мог так бездарно сляпать иллюзию!

— Прости? — произнёс Рейвен, чеканя каждый слог, медленно разворачиваясь к гному.

Он больше не выглядел как человек, которого только что вырвали из постели. Теперь он выглядел как маг, которому только что нанесли личное оскорбление. Его красные глаза сфокусировались на Бране с не предвещающим ничего хорошего вниманием.

— Ты сейчас, — продолжил он, — назвал иллюзию высшего порядка, на создание и поддержание которой уходит столько магии, что хватило бы на неделю освещения всего Нижнего города, «кривой» и «бездарно сляпанной»?

Бран, который за свою жизнь повидал достаточно магов, чтобы не бояться их всех скопом, упёр руки в бока и задрал подбородок.

— Я разбираюсь в иллюзиях получше некоторых магов-выскочек! — отрезал он. — И эта — не высший порядок! Это высший беспорядок! У хорошего мага переход плавный, глаз не цепляется, а тут — как будто топором обрубили!

— Слои?! — Рейвен шагнул вперёд, и в его голосе прорезалось что-то, отдалённо напоминающее искреннее возмущение профессионала, чью работу только что назвали халтурой. — Ты хоть понимаешь, что многослойная иллюзия такого масштаба требует разделения потоков магии на семь независимых контуров?! Что каждый слой должен быть откалиброван под восприятие разных рас — люди видят одно, эльфы другое, — а ты сейчас заявляешь, что она «кривая»?!

— А ты проверял, как она выглядит под гномьим зрением?! — парировал Бран, ничуть не сбавляя напора. — У нас, между прочим, восприятие магии отличается от человеческого! И под гномьим зрением твоя иллюзия трещит по швам! Вон там, — он ткнул пальцем в угол, где стена переходила в потолок, — у тебя разрыв! Я его вижу! А если это вижу я, то иллюзия твоя — хрень!

Рейвен, который собирался возразить, вдруг замер. Он перевёл взгляд на угол, куда указывал гном, и нахмурился. Прошла секунда. Другая. Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то в том, как дрогнули его брови, выдавало: он увидел. Увидел тот самый разрыв, который только что заметил Бран. Дари, стоявший у стены и всё это время наблюдавший за перепалкой с мрачным удовлетворением человека, который только что проиграл торг, но теперь имеет возможность посмотреть, как его победитель получает по заслугам, уже открыл рот, чтобы вставить своё веское слово. Он даже сделал шаг вперёд, набирая в грудь воздух для язвительного комментария.

И в этот момент над лбом Брана, над лбом Дари и над лбом самого Рейвена одновременно вспыхнули три крошечные, безобидные, но крайне болезненные магические искры. Звук вышел такой, будто кто-то звонко щёлкнул ногтем по натянутой струне. Бран схватился за голову обеими руками и выдал такое ругательство, какого в этой кухне ещё не слышали. Дари вздрогнул и, прижав ладонь ко лбу, медленно обернулся. А Рейвен застыл, не донеся руку до головы, и затем с удивлением посмотрел на Сильву.

Жрица сидела на лавке, выпрямившись, как струна. Её лицо, всё ещё бледное и покрытое грязными разводами от слёз, выражало исключительную раздражительность. Пальцы её были сложены в тот самый жест, которым она только что отвесила трём взрослым мужчинам по магическому щелбану.

— Вы, трое, — в её голосе звенел металл, — вы совсем охренели?! У нас тут пациент! А вы разорались, как торгаши!

Повисла тишина. Бран, всё ещё потиравший лоб, переводил взгляд с Сильвы на Рейвена и обратно, и в его зелёных глазах медленно загоралось что-то похожее на уважение, смешанное с глубоким, искренним возмущением. Дари, прижимавший ладонь ко лбу, смотрел на Сильву так, будто видел её впервые. А Рейвен... Рейвен стоял неподвижно. Он мог бы ответить. Мог бы осадить её одним словом, одним жестом, одной искрой, которая была бы в сотню раз сильнее её жалких щелбанов. Он был сильнее, опаснее — и он знал это. Но именно поэтому он ничего не сделал.

— «Устами жрицы льётся глас Богини», да? — наконец проговорил он, усмехаясь. — Этого, — он небрежно кивнул головой в сторону двери, за которой на пороге валялся бессознательный Орсон, — в свою личную темницу могу закинуть. Тридцать золотых. За логистику. Считай это скидкой для постоянного клиента, — уже обращался он к Дари.

Южанин, мысленно прикидывавший, сколько ещё таких щелбанов он сможет выдержать за этот бесконечный день, если начнёт спорить, просто махнул рукой. Рейвен кивнул и щёлкнул пальцами. Воздух в том месте, где только что находился Орсон, дрогнул, пошёл рябью, и архидьякон исчез.

— Готово. Можешь не переживать, оттуда ещё никто не сбегал. — Маг одёрнул край халата, который сполз с плеча во время жестикуляции, и, повернувшись, направился к лестнице. Его босые ступни бесшумно ступали по холодным каменным ступеням, а тёмный халат колыхался в такт шагам. — А теперь всем спать. Комнаты наверху. Не заблудитесь. И, кстати, — он на мгновение задержался на нижней ступеньке, не оборачиваясь, — как и обещал.

Маг махнул рукой. С неё сорвались искры, и каждого из отряда окутало мягкое золотистое свечение. Дари почувствовал, как все его синяки, раны и ссадины затягиваются. Он хотел поблагодарить мага, но Рейвен уже поднялся по лестнице и исчез в темноте верхних покоев, оставив после себя лишь запах озона, дорогого шёлка и раздражения, которое, казалось, можно было пощупать руками. затягиваются. Он хотел поблагодарить мага, но Рейвен уже поднялся по лестнице и исчез в темноте верхних покоев, оставив после себя лишь запах озона, дорогого шёлка и раздражения, которое, казалось, можно было пощупать руками.

Глава 17. Шкатулка без магии

В башне было тихо. Та особенная, глубокая тишина, какая бывает только перед рассветом, когда даже ночные шорохи стихают, а утренние ещё не начались. Аурелия не взошла, и мир за стенами башни тонул в густом, предрассветном сумраке, который не могли разогнать даже звёзды. Умбра, большая и медленная, висела низко над горизонтом, и её призрачный, серебристо-голубоватый свет тонкими полосками проникал сквозь плотные шторы, расчерчивая пол и стены длинными, дрожащими линиями. В них кружилась пыль — медленно, почти сонно, словно сама реальность ещё не до конца проснулась.

Кухня тонула в полумраке. Магические светильники, обычно заливавшие помещение ровным, тёплым сиянием, сейчас были погашены, и только угли в очаге, подёрнутые серым пеплом, ещё хранили остатки вчерашнего тепла. Где-то наверху, в одной из гостевых комнат, размеренно и гулко храпел Бран. Его храп проходил сквозь стены, просачивался сквозь половицы, заполнял собой лестничный пролёт и эхом отдавался в пустых коридорах. В соседней комнате, на узкой кровати, застеленной безупречно чистым бельём, спала Сильва — поверх одеяла, в той же одежде, в какой была вечером, даже не сняв сапог. Она провалилась в сон сразу, как только голова коснулась подушки, и теперь лежала неподвижно, как убитая. Корвус, чья комната находилась дальше всех по коридору, не спал. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и смотрел в темноту. Его глаза, привыкшие к мраку, различали каждый предмет, каждую трещину в камне. Он не думал ни о чём конкретном — просто ждал рассвета. Дари спал, но сон его был рваным и тревожным. Он ворочался, что-то бормотал и то и дело открывал глаза, проверяя, где находится. Ему снилась Морана, хотя утром он бы этого уже не вспомнил.

Сама Морана спала на обеденном столе в кухне — там, где её оставили. Одеяло, которое Сильва накинула на неё посреди ночи, сползло и теперь лежало на полу бесформенной грудой. Морана лежала на животе, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и её обнажённая спина — вся, от плеч до поясницы, — была открыта. От лопатки до талии, пересекая позвоночник наискось, тянулся огромный, безобразный шрам. Ткань, которую Рейвен вырастил заново, была тонкой, розовой, неестественно гладкой по сравнению с остальной кожей. Сквозняк, гулявший по кухне откуда-то из-под двери, касался этого шрама, и Морана вздрогнула во сне, но не проснулась. Её губы чуть шевелились, будто она хотела что-то сказать, но не могла.

— Морана...

Девушка открыла глаза.

Они были пустыми. Стеклянными. Невидящими. Она не проснулась — её тело просто подчинилось чему-то, что было сильнее сна, сильнее боли, сильнее её самой. Морана села на столе, медленно, как кукла, которую дёргают за ниточки, и свесила босые ноги вниз. Она встала. Сквозняк тут же лизнул её спину, пробежался по шраму, но она даже не поёжилась. Её глаза, широко распахнутые и совершенно пустые, смотрели в одну точку.

— Морана...

Она сделала шаг. Потом ещё один. Иллюзия, скрывавшая проход, была старой, но мощной. Для любого, кто вошёл бы в кухню, стена выглядела цельной — грубая каменная кладка, покрытая потёртой штукатуркой. Ни прохода, ни двери. Морана прошла сквозь неё, как нож сквозь тёплое масло. Иллюзия дрогнула, пошла рябью и снова сомкнулась за спиной девушки, словно ничего и не было. За ней открылась винтовая лестница, уходящая вниз, в темноту. Едва её босая ступня коснулась первой ступени, как магические светильники, вделанные в стены через равные промежутки, начали загораться один за другим. Их свет был холодным, чуть голубоватым, и в нём клубилась пыль, потревоженная шагами. Морана спускалась, не глядя под ноги. Её рука, скользившая по стене, оставляла на камне едва заметный след.

— Морана...

Она миновала подвал и свернула не туда, куда вела лестница, а в другую сторону, где, казалось, была лишь глухая каменная стена. Она прошла сквозь неё так же легко, как сквозь первую.

Это было огромное помещение, размерами превосходившее всё, что можно было вообразить. Высокие сводчатые потолки терялись в сумраке, и где-то там, наверху, смутно угадывались деревянные балки, потемневшие от времени. Пол был выложен матовым чёрным камнем, в глубине которого, казалось, медленно вращались крошечные созвездия. Пространство было разбито на секции длинными рядами выставочных шкафов из зачарованного стекла. В них, на бархатных подставках, покоились сокровища, собранные магом за четыре столетия. Огромная драконья чешуя, отливающая золотом даже в тусклом свете. Скелет небольшого дракона, застывший в вечной немой гримасе — его кости, тонкие и изящные, светились изнутри, будто в них всё ещё теплилась жизнь. Свитки и фолианты, источавшие запах древности, — некоторые из них были так стары, что Морана не узнала бы языков, на которых они написаны, даже если бы увидела их вблизи. Оружие, развешанное на стенах и разложенное на постаментах: мечи, кинжалы, луки, копья, чьи лезвия и наконечники были покрыты слабо мерцавшими рунами. Магические кристаллы, пульсировавшие мягким, ритмичным светом. Амулеты, кольца, диадемы — сотни, тысячи артефактов, каждый из которых стоил целое состояние.

Морана прошла мимо всего этого великолепия. Она не смотрела на сокровища. Её стеклянные глаза были устремлены в самую глубь помещения, туда, где хранились вещи, не представлявшие, по мнению Рейвена, особой ценности. Обычные безделушки. Украшения, подобранные на руинах. Мечи без имён. Луки без легенд. Простые стрелы, потерявшие своё волшебство много веков назад. Она остановилась перед одним из шкафов. Там, на средней полке, среди прочего хлама, стояла непримечательная хрустальная шкатулка с голубым отливом. Морана стояла перед ней, и её пальцы, двигавшиеся сами по себе, уже ложились на крышку.

В нескольких этажах над сокровищницей, в своей спальне на самом верху башни, спал Рейвен. Он лежал на широкой кровати, застеленной чёрным шёлком, раскинувшись по диагонали и зарывшись лицом в подушку. Длинный тёмный халат, в котором он был вечером, валялся на полу у изножья. Шторы были задёрнуты так плотно, что в комнате царила почти полная темнота. Ни единого звука не проникало сквозь стены — Рейвен, ценивший тишину превыше всего, наложил на спальню несколько слоёв шумоизоляции. Даже храп Брана, сотрясавший весь остальной дом, здесь был не слышен.

Рейвен открыл глаза мгновенно. В его красных глазах не осталось ни следа дрёмы. Он почувствовал это кожей — лёгкое, едва уловимое колебание магического поля, как будто кто-то тронул паутину, и дрожь побежала по всем нитям сразу. Он сел на кровати, откинул одеяло и прислушался.

Первой мыслью было: «Крысы». В подвале иногда заводились магические грызуны, которые прогрызали защитные контуры не хуже заправских диверсантов. Он уже собрался снова лечь, пробормотав что-то про «мерзких тварей», как вдруг почувствовал второй толчок. Намного сильнее. Кто-то прошёл сквозь иллюзию сокровищницы. А затем — третий. Одно за другим начали срабатывать защитные заклинания. И... ничего. Они не остановили нарушителя. Они просто гасли, как свечи на ветру, одно за другим.

Маг вскочил с кровати, и мысли его заметались, сталкиваясь и разлетаясь в стороны. Воры? Убийцы? Ни одно живое существо не могло пройти сквозь его иллюзии так легко. Ни одно! Рейвен взмахнул рукой, открывая портал прямо в сокровищницу, и шагнул в него, даже не потрудившись накинуть халат. Он выпал из портала в тот самый момент, когда Морана открыла шкатулку.

Крышка откинулась, и из неё вырвался свет. Не магический свет, к которому Рейвен привык за четыре сотни лет практики, — расчётливый, поддающийся формулам. Это был Свет с большой буквы. Древний. Первозданный. Тот самый, что не видели в этом мире со времён Танца. Он хлынул наружу ревущим, ослепительным потоком, заполняя собой всё помещение, и там, где он проходил, воздух начинал петь. А потом ударил импульс — один-единственный, но такой силы, что Рейвена отбросило назад, как тряпичную куклу. Он врезался спиной в стеллаж, и на него тут же посыпались книги, свитки, какие-то коробки и старые артефакты.

Едва успев скинуть с плеч груду фолиантов, он вскочил на ноги и увидел, как Свет обвивается вокруг Мораны, образуя кокон. Её глаза были всё так же стеклянны, а тело не двигалось. Рейвен рванулся вперёд и, не раздумывая, сунул руку внутрь, пытаясь ухватить её за плечо, за локоть, хоть за что-нибудь. Но в то же мгновение он отдёрнул руку.

— Да что б тебя!

От пальцев до локтя кожа покраснела и вздулась, а по краям ожога уже начинали проступать волдыри. Рейвен отшатнулся, прижимая руку к груди. И в этот самый момент импульс, родившийся в шкатулке, разошёлся во все стороны одновременно. Он был соткан из чистейшей магии — той самой, что была древнее этого мира, той самой, чью природу Рейвен не мог определить, как ни старался. Он разлетелся во все стороны, словно круги по воде.

В Железных Пиках старый дракон открыл глаза. В Великом Лесу Сильван эльфийский советник Лориэн замер на полуслове и прижал ладонь к груди. На дне Моря Шёпота старая сирена, помнившая ещё Перворождённых, улыбнулась. А далеко на востоке, в Пепельных Пустошах, там, где не было ни дорог, ни поселений, пробудилось третье чудо Эридиана — берущее своё начало из ниоткуда и заканчиваюдееся в нигде.

В покоях Патриарха Тёмный уже был рядом, когда Эмилиан проснулся от импульса. Он стоял у окна, глядя на восток, и его костяная маска была неподвижна. Патриарх сел на кровати, хватая ртом воздух, и его лицо, бледное и перекошенное, выражало панику.

— Тёмный! — прохрипел он. — Ты чувствуешь это?! Этот свет... он... он не может быть..!

— Это всего лишь маленький импульс, — произнёс Тёмный, не оборачиваясь. Голос его был тих, почти ласков. — Жалкий отголосок. Нет повода для беспокойства, Эмилиан. Спи.

С его пальцев сорвалась струйка тёмного дыма. Она обвила голову Патриарха, и тот рухнул обратно на подушки, уже погружаясь в сон. Тёмный постоял ещё мгновение, глядя в окно. Импульс был не просто светом. Он был ею. И Тёмный знал это так же точно, как знал, что тьма всегда следует за светом. Он не стал медлить. Его сущность — та, что не имела физической оболочки, а лишь проецировала себя в этот мир, — растворилась в дымке и устремилась прочь из покоев. Он искал не тело — тела у него не было. Он искал сознание. Сознание того, кто был рядом с эпицентром. Сознание Орсона. Он проник в него через старую связь — ту самую, что возникла в момент трансформации, когда Тёмный коснулся его лба и оставил в нём частицу себя. И теперь он смотрел глазами Орсона. Видел темницу. Видел каменные стены. Видел решётку. А за ней, далеко, на самой границе восприятия, всё ещё догорали крошечные искры Света. И этого было достаточно.

***

Морана стояла посреди бескрайнего поля.

Высокая трава нежно гладила её босые ноги, и каждый стебелёк, касавшийся кожи, оставлял за собой лёгкое, почти неуловимое ощущение прохлады. Ветра здесь не было, но её волосы — длинные, чёрные, распущенные — мягко колыхались, будто под водой. Она не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, откуда пришла и куда направляется. Помнила только, что кто-то звал её, и она не могла не откликнуться. И сейчас, стоя посреди этого поля, она чувствовала, как все её мысли — те, что вечно крутились в голове, не давая покоя, — исчезли. Оставив после себя только приятную, глубокую, всеобъемлющую пустоту. Не было тревоги. Не было страха. Не было прошлого. Только этот миг. Только ожидание. Тихое, спокойное, умиротворённое ожидание, какого она не испытывала никогда в жизни.

— Морана...

Она сделала шаг. Потом другой. А потом вдруг сорвалась с места и побежала. Трава расступалась перед ней, как море, и Морана бежала, не чувствуя усталости, не чувствуя боли, не чувствуя ничего, кроме бешеного, оглушительного биения сердца, которое, казалось, само вело её вперёд.

— Морана...

Она остановилась. Обернулась.

Перед ней стояла женская фигура, сотканная из света. Не того, что бьёт по глазам в ночной тьме, а того, что нежно обволакивает, успокаивает, обещает покой. Морана видела отдельные черты её лица — изгиб скулы, линию подбородка, — но не могла собрать их воедино. Единственное, что отпечаталось в памяти с абсолютной, кристальной ясностью, — глаза. Глубокие, бездонные, бесконечно нежные и добрые глаза, в которых плясали сами звёзды. Настоящие созвездия, медленно вращающиеся в глубине её зрачков. Морана смотрела в них и не могла оторваться. Ей казалось, что она стоит так уже вечность — и что вечности этой ей мало.

— Кто... ты? — прошептала она.

Фигура улыбнулась. Морана не увидела этого — она почувствовала. Кожей. Всем телом. В этой улыбке было столько материнского тепла, столько любви и печали, что у неё невольно навернулись слёзы. Губы фигуры оставались сомкнуты, но голос зазвучал — повсюду. Везде. В траве. В небе. В звёздах. В самой ткани этого мира.

— Морана... — произнёс он. — Наконец, я вижу тебя... Дитя...

Последнее слово утонуло в шуме, в шелесте травы, в звёздном свете. Морана не расслышала его. Она не могла перепросить. Будто время для этого слова ещё не настало. Фигура продолжала смотреть на неё с той же бесконечно любящей и бесконечно грустной улыбкой.

— Ты сильно ослабла, — сказала она.

Фигура не двинулась с места, но Морана вдруг почувствовала, как по её телу разливается тепло. Не то, что согревает кожу, а другое — глубокое, внутреннее, проникающее в каждую клеточку. Шрам на спине, которого она не видела, но чувствовала, исчез. Ссадины, синяки, мозоли, накопившиеся за последние года, — всё ушло. Её тело, измученное и израненное, становилось целым. Она не понимала, что происходит. По щекам всё ещё текли слёзы.

— Почему? — спросила девушка.

Фигура ничего не ответила, лишь грустно улыбнулась.

— Ты выросла сильной девочкой, Морана, — произнесла она после паузы. — Как жаль, что у нас мало времени. Сейчас я могу лишь исцелить тебя.

Свет начал меркнуть. Фигура стала прозрачной, и Морана почувствовала, как её собственная проекция — потому что это была именно она, — растворяется, уходит из этого мира обратно в тело.

— Постой! — крикнула Морана, и в этом крике было столько отчаяния, столько мольбы, что фигура на мгновение замерла. — Кто ты?! Почему ты помогаешь мне?!

Фигура уже почти исчезла, но её голос прозвучал в последний раз — тихий, как дуновение ветра, и бесконечно нежный.

— Мы скоро вновь встретимся, дитя...

Морана не услышала последнего слова. Оно утонуло в шелесте травы, в сиянии звёзд, в тихом, далёком звоне, который мог бы быть смехом, а мог бы быть плачем. А затем всё исчезло.

Она пришла в себя на холодном каменном полу, в помещении, которого никогда раньше не видела. Высокие стеллажи уходили вверх, теряясь в полумраке, и на их полках, за стеклом, тускло мерцали сотни артефактов. Морана замерла, озираясь. Её взгляд скользил по стеллажам, по свиткам, по оружию, развешанному на стенах, по украшениям и камням, по старым фолиантам, источавшим запах древности, и остановился на лице Рейвена. Маг стоял в нескольких шагах, прижимая к груди обожжённую руку, и смотрел на неё как на призрака.

— Где я? — спросила Морана, и её голос прозвучал хрипло и сипло после долгого молчания. — И кто ты? И где остальные?

Рейвен открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Воздух в сокровищнице дрогнул. Сквозь иллюзию, скрывавшую вход, один за другим ввалились остальные. Первой бежала Сильва. Она бросилась к Моране с такой силой, что едва не сбила её с ног, и, рыдая, стиснула в объятиях. Следом, грохоча сапогами, влетел Бран. Он, не говоря ни слова, рухнул на них обеих, и они втроём покачнулись, но устояли. Гном плакал громко, навзрыд, практически воя, не стесняясь и не сдерживаясь. Дари и Корвус застыли у входа. И если на лице Дари было облегчение вселенского масштаба, то на лице Корвуса — искреннее, неподдельное удивление.

Рейвен, всё это время стоявший в стороне и баюкавший обожжённую руку, наконец пришёл в себя.

— Так, — произнёс он ледяным тоном, и его красные глаза сузились. — Все вон. Живо. Это сокровищница, а не проходной двор. Вы мне тут всё заляпаете своими слезами. Вон, вон, вон!

Он практически силком вытолкал их наружу — Брана подтолкнул в спину, Сильву, всё ещё всхлипывающую, развернул за плечи и направил к выходу, на Дари и Корвуса зыркнул так, что они вышли сами, не дожидаясь повторного приглашения. Морана, всё ещё ошарашенная, была уведена Сильвой под локоть.

Рейвен задержался на пороге, бросил мимолётный взгляд на спину уходящей Мораны и замер. Шрама не было. Вообще. Кожа была гладкой и чистой, словно ожога никогда и не существовало. Он закрыл глаза и шумно выдохнул через нос, мысленно досчитав до десяти.

Потом подошёл к шкатулке, всё ещё стоявшей на полке, осторожно взял её в руки и осмотрел. Ничего. Ни следа магии. Просто хрустальная безделушка, подобранная им двести лет назад. Рейвен стоял, держа в руках шкатулку, и не мог понять. Не мог объяснить. И это бесило его сильнее, чем всё, что случилось за последние сутки. Он аккуратно поставил шкатулку обратно на полку, выпрямился и, не оборачиваясь, вышел вон. Вслед ему, с тихим гулом, начали активироваться новые защитные заклинания. Иллюзия, скрывавшая вход, уплотнилась, став втрое мощнее прежней. А на полу, на каменных плитах, там, где только что стояла Морана, ещё несколько секунд догорали крошечные искры света, прежде чем окончательно погаснуть.

***

К утру башня окончательно выдохнула. Напряжение, которое весь остаток ночи держало её стены в невидимом, но ощутимом кулаке, сошло на нет, растворилось в первых лучах Аурелии, и теперь дом мага дышал ровно и глубоко, как дышит человек, проснувшийся после долгой и тяжёлой болезни. Рейвен, проведший остаток ночи без сна, сменил шёлковые штаны на привычный тёмный костюм и теперь стоял у алхимического стола в углу кухни, лениво помешивая в маленьком котелке зелье исцеления для своей обожжённой руки. Варево слабо светилось голубоватым, и его запах — горьковатый, с нотками полыни и чего-то неуловимо медицинского, — смешивался с ароматом свежего хлеба, который Сильва успела нарезать толстыми, неровными ломтями.

За большим обеденным столом, тем самым, который ещё вчера служил операционным ложем, в полной тишине завтракал отряд. Точнее, делал вид, что завтракает. Тишина эта была не уютной и не утренней — она была вязкой, натянутой, как тетива перед выстрелом, и каждый из присутствующих чувствовал её по-своему.

Бран сидел, уткнувшись в тарелку, и время от времени громко, с присвистом шмыгал носом. Его глаза всё ещё были красными, а борода, которую он так и не причесал, торчала в стороны спутанными клочьями. Он не говорил ни слова, но каждый его шмыг звучал громче любого крика. Сильва сидела напротив и нарезала хлеб — методично, на автомате, уже нарезав втрое больше, чем они могли съесть. Её лицо, всё ещё бледное, было сосредоточенным и отстранённым, а нож в её руке двигался с ритмичностью метронома: вжик — ломоть, вжик — ещё один. Дари сидел с краю, откинувшись на спинку стула, и почти не притрагивался к еде. Его взгляд то и дело скользил к Моране — не настойчиво, не пристально, а как-то украдкой, словно он проверял, на месте ли она. Вот он смотрит в тарелку, вот поднимает глаза, задерживается на секунду, убеждается, что она всё ещё здесь, и снова отводит взгляд. И так — раз за разом. Корвус просто ел. Он сидел с прямой спиной, методично пережёвывал хлеб с сыром и, казалось, совершенно не интересовался ни напряжением, повисшим в воздухе, ни вчерашними событиями. Если его что-то и волновало, он этого не показывал.

Морана сидела рядом с Сильвой, одетая в чистую рубаху и добротные штаны, которые выдал Рейвен. Одежда была слегка великовата, но чистая и сухая — и это было лучшее, что она чувствовала на своей коже за последние несколько дней. Она ела с аппетитом, почти жадностью — её телу нужно было много сил для восстановления после такого лечения, и она не собиралась себе в этом отказывать. Девушка сосредоточилась на еде, стараясь не думать о том, что произошло. О том, что она не помнила. О том, что чувствовала, но не могла выразить словами.

В какой-то момент Сильва со стуком положила нож на стол. Звук вышел резкий, неожиданный, и все, включая Рейвена, обернулись.

— Так, — произнесла жрица, и её голос, обычно мягкий, сейчас звенел напряжением. — Может, мне кто-нибудь объяснит, что это, Тьма её дери, было?!

Бран тут же встрепенулся, словно только и ждал повода.

— Вот и я о том же! — прогудел он, хлопнув ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Среди ночи — бах! Искры, вспышка! Я думал, нас атакуют! Я секиру схватил, выскочил в коридор, а там — никого! Только этот, — он мотнул головой в сторону Рейвена, — и она, — кивок на Морану, — в подвале. И магии — ноль! Будто и не было ничего! А я же чувствовал! Вот здесь, — он постучал себя кулаком по груди, — чувствовал! Это не могло мне присниться! Гномы не спят так крепко, чтобы такое пропустить!

Сильва перевела взгляд на Морану, и в её глазах, всё ещё красных от вчерашних слёз, читалась смесь тревоги и решимости.

— Ты была в самом центре, — произнесла она, и её голос стал твёрже. — Я видела тебя там, в этой... как её... сокровищнице. Что ты почувствовала? Что это было?

Морана не отрывала глаза от тарелки. Её лицо оставалось спокойным, почти отстранённым.

— Я не знаю, — ответила она, зачерпывая ложкой похлёбку и отправляя её в рот.

— Но ты же...

— Я не знаю, — повторила Морана с нажимом, и в её голосе прорезались первые нотки раздражения.

— Морана, послушай...

— Да не знаю я!!! — взорвалась она, с грохотом отодвигая стул и поднимаясь на ноги. — Не помню! Ничего не помню! Только сокровищница, вы все орёте, вопросы, вопросы, вопросы! Дайте мне просто поесть спокойно! Без допросов!

Повисла тишина. Сильва, приоткрыв рот, смотрела на Морану. Бран, застывший с поднятой кружкой, медленно опустил её на стол. Дари подался вперёд, но ничего не сказал. Корвус, как ни в чём не бывало, дожевал очередной кусок хлеба с сыром. А Морана, тяжело дыша, подтянула стул обратно к столу, села и, ни на кого не глядя, принялась есть, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

В наступившей тишине раздался негромкий хмык. Рейвен, всё это время стоявший в углу и наблюдавший за происходящим с тем самым выражением ленивого любопытства, которое бесило всех без исключения, снял котелок с огня, перелил готовое зелье в кружку и уселся за общий стол. Он сделал глоток, поморщился — то ли от вкуса, то ли от того, что зелье ещё не настоялось. А потом, не отводя взгляда от кружки, вытянул перед собой обожжённую руку и замер, наблюдая, как волдыри на коже начинают спадать, краснота бледнеет, а по краям ожога, словно по волшебству, стягивается новая, розовая ткань. Он удовлетворённо хмыкнул ещё раз и откинулся на спинку стула.

— Ну? — не выдержал Бран, уставившись на мага. — Ты-то хоть знаешь, что это было? Ты ж у нас главный по магии. Колдуй, балаболь, рассказывай!

Рейвен перевёл на него взгляд и пожал плечами.

— Понятия не имею.

— Как это — понятия не имею?! — возмутился гном. — Ты же маг! Ты стоял рядом! Ты что, совсем ничего не почувствовал?!

— Я почувствовал, что меня отбросило в стеллаж, — констатировал Рейвен. — И что моя рука обожжена. Этого достаточно, чтобы сделать вывод, что я столкнулся с чем-то, чего не понимаю. Такое случается. Редко, но случается. — Он сделал ещё один глоток. — Если у кого-то есть более содержательные вопросы — я готов их выслушать. Если нет — предлагаю сосредоточиться на том, что мы действительно можем понять.

Дари, который всё это время молчал, прочистил горло и выпрямился на стуле. Его взгляд, устремлённый на Корвуса, стал цепким и сосредоточенным.

— Это всё хорошо, — произнёс он, — но у нас в темнице сидит пленник. Ты таскал его за собой от самого тракта. Кто он такой и почему он всё ещё жив?

Корвус отодвинул тарелку. В его тёмных, ничего не выражающих глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес.

— Сначала это была тварь, — произнёс он ровно, будто говорил о погоде. — Она убила епископа Алена и заразила меня и Морану чёрной порчей. А потом, когда мы её вырубили, она превратилась в человека. В этого человека. — Он чуть помолчал. — Кажется, его звали Орсон.

Сильва замерла с ножом в руке, не донеся его до хлеба. Бран, не донёсший кружку до рта, медленно поставил её на стол и пробормотал что-то вроде «Так это он... Вот же ж...». Морана на секунду перестала есть и застыла с ложкой над тарелкой, а потом, не сказав ни слова, снова принялась за похлёбку. Дари нахмурился и попытался вспомнить, но это имя ничего ему не говорило.

— Орсон? — переспросил он. — Не припоминаю такого. Ладно. Надеюсь, он знает, в каком направлении Патриарх планирует двигаться дальше. Если он не будет сговорчив, придётся пытать.

— Пытки — это по моей части, — всё так же ровно добавил Корвус. — Я могу начать прямо сейчас.

Бран, услышав это, нахмурился и решительно помотал головой.

— Так, — прогудел он, переводя взгляд с Корвуса на Сильву и Морану. — Это дело не для нежных девичьих сердец. Дамы могут остаться здесь. Мы с мужиками спустимся в темницу, и...

— Нет, — два голоса — один низкий, с хрипотцой, второй повыше, но не менее решительный — произнесли одновременно.

Сильва и Морана переглянулись. В этом коротком, мгновенном обмене взглядами было что-то, что заставило Брана осёчься на полуслове. Сильва отодвинула тарелку и поднялась из-за стола. Её глаза, ещё минуту назад уставшие и заплаканные, теперь горели мрачным, опасным огнём. Морана встала следом.

— Этот ублюдок чуть не убил вас, — произнесла Сильва, и в её голосе не было ни страха, ни сомнения.

— Дважды, — добавила Морана.

— Мы идём с вами, — подвела итог Сильва, и это прозвучало не как просьба, а как окончательное, не подлежащее обсуждению решение. — И мы будем трясти этого урода, пока он не расскажет всё, что знает. Во-первых, он вас чуть не убил. А во-вторых, — она сделала короткую паузу, и в её глазах промелькнула тень той самой ярости, которая только и ждала выхода, — он вас чуть не убил!

Бран, открывший было рот, чтобы возразить, осёкся. Корвус чуть заметно пожал плечами — мол, дело ваше. Дари перевёл взгляд с одной женщины на другую и коротко кивнул. А Рейвен, всё это время молча потягивавший зелье, поднялся из-за стола. Он одёрнул рукав, бросил быстрый, цепкий взгляд на Морану — оценивающий, ничего не упускающий, — а потом, проходя мимо Дари, негромко обронил:

— Сначала Свет, теперь допрос. День определённо становится интересным. Идёмте. Я покажу дорогу.

Глава 18. На-шёл те-бя

Лестница, ведущая из кухни в подвал, ничем не отличалась от той, по которой они ночью поднимались в отведённые им комнаты, — разве что ступени здесь были чуть более стёртыми, а воздух, поднимавшийся снизу, отдавал сыростью. Морана шла позади Сильвы, и её ладонь, скользившая по стене для равновесия, чувствовала каждый шов между камнями. В какой-то момент она коснулась особенно влажного участка — и отдёрнула руку. Странное, мимолётное ощущение, посетило ее. Будто она уже проходила здесь. Тело помнило то, чего не помнил разум, и по спине пробежал холодок — острый, как укол иглы. Она потёрла пальцы, стирая с них влагу.

Сильва оглянулась через плечо и, заметив замешательство девушки, легонько коснулась ее локтя. Морана встряхнулась и двинулась следом.

Когда они поравнялись с остальными, Рейвен уже стоял на ровной площадке у глухой стены. Маг обвёл отряд взглядом убеждаясь что дошли все и, не проронив ни слова, щёлкнул пальцами. Воздух дрогнул. Камень пошёл рябью и в стене, которая только что была цельной, открылся проход — высокий, арочный, с неровными, будто оплавленными краями. Оттуда пахнуло глубинным холодом, какой стоит в пещерах, куда никогда не проникало солнце. За проходом, уходя куда-то в самую глубь земли, темнела ещё одна лестница. Ни одного светильника. Ни единой искры. Только чернота. Такая густая, что свет из коридора умирал на третьей ступени, не в силах пробиться дальше.

Рейвен шагнул в мрак первым — и он отступил. С его ладони сорвался теплый, светлый огонь, взмыл под низкий каменный свод и рассыпался десятком крошечных светляков. Они разлетелись вдоль стен, прилипая к влажному камню через равные промежутки, и их сияние выхватило из темноты бесконечную череду ступеней, уходящих вниз. Стены здесь были грубее, чем наверху, — сложенные из дикого, необработанного камня, они сочились подземной влагой, и в свете магических огней поблёскивали длинные, неровные потёки селитры, похожие на замёрзшие слёзы. Кое-где из щелей между камнями пробивались корни — то ли деревьев, росших где-то на поверхности, то ли чего-то ещё, чему не требовался дневной свет.

— Прошу, — бросил маг через плечо и начал спускаться. Его шаги были бесшумны — он ступал по камню босиком, и это, вкупе с его юношеским лицом и длинными чёрными волосами, делавшими его похожим на призрака, вызывало у Мораны смутное, иррациональное беспокойство.

Дари двинулся следом, и его сапоги застучали по ступеням — тяжело, размеренно, с той особой, вбитой годами выправкой, которая даже в подземелье не позволяла ему сутулиться. Он провёл ладонью по стене и поморщился, стряхивая с пальцев липкую влагу. Свод здесь нависал низко, почти касаясь макушки, и это давило, заставляло дышать чаще.

— Ты когда собираешься доделать эту часть башни? — спросил он, и его голос заметался в узком пространстве, отражаясь от камня.

Рейвен не обернулся. Его тёмный костюм, безупречно сидевший на широких плечах, колыхался в такт движениям, а длинные волосы покачивались из стороны в сторону, когда он переступал с одной ступени на другую.

— В следующем столетии. У меня, знаешь ли, плотное расписание. Артефакты, зелья, редкие ингредиенты, медитации. Между прочим, ты в это расписание не входил, но вот мы здесь. По твоей милости.

— Ах, прости, что отвлёк тебя от великих дел, — Дари чуть наклонил голову, уворачиваясь от особенно низкого выступа, и задел плечом стену. На рукаве остался влажный, тёмный след. — Я-то думал, маг твоего уровня способен поддерживать собственный дом в порядке.

— Принял к сведению. В следующий раз, когда решишь вломиться ко мне посреди ночи с обгоревшим телом, присылай письменное уведомление за месяц. — Рейвен легко перешагнул через трещину в камне, которая для любого другого обернулась бы растянутой лодыжкой. — И подарок. Желательно что-нибудь редкое. Книгу, артефакт, свежую печень демона.

— Я тебе подарю редкий подзатыльник.

— О, какая щедрость. Южане всегда славились изысканными манерами.

Сзади, из полумрака, послышался низкий, вибрирующий стон. Бран, цеплявшийся за стену обеими руками, поскользнулся на влажной ступени и едва не улетел носом вперёд. Его сапоги, подбитые железом, скрежетали по камню с таким звуком, будто кто-то проводил напильником по ржавому доспеху. Каждый его шаг сопровождался то пыхтением, то ворчанием, и теперь, восстановив равновесие, он пробурчал:

— Вы как старые супруги перед разводом! — Его голос, усиленный низким сводом, прокатился по лестнице до самого низа. — Ещё немного, и начнёте кидаться друг в друга сковородками!

Корвус, замыкавший строй, ничего не сказал, но выдохнул — длинно, тяжело, с той интонацией, которая заменяла ему полноценную речь. Бран замолчал.

Морана, спускавшаяся позади Сильвы, покосилась на жрицу. Та шла, подобрав повыше подол своего нового тёмно-синего платья — оно то и дело норовило зацепиться за какой-нибудь выступ, и Сильва уже дважды тихо ругалась. В свете магических огней её лицо казалось бледнее обычного. Морана наклонилась к ней и тихо спросила:

— Они всегда так? — Она кивнула на Дари и Рейвена, которые уже снова начали препираться — на этот раз о том, кто виноват в том, что лестница такая скользкая.

— Скорее всего, да, — ответила Сильва, поправляя волосы. — Кстати, Рейвен теперь в нашем отряде. — Она усмехнулась. — Так что привыкай.

Морана споткнулась на ровном месте. Она замерла на полушаге, и Сильве пришлось придержать её за локоть, чтобы она не покатилась следом за Браном.

— В смысле — в отряде? Этот маг? С нами? Надолго?

— На год. Контракт. Дари проиграл в споре. Или в торговле. Я не очень поняла. Они орали друг на друга так, что у меня до сих пор в ушах звенит.

— Когда?!

— Ночью. Пока ты спала.

Морана перевела взгляд на спину Рейвена, маячившую впереди, на его длинные волосы, на то, как легко и беззвучно он переступает босыми ступнями по холодному камню, — и ничего не сказала. Только плечи чуть заметно напряглись, а ладонь, скользившая по стене, на мгновение сжалась в кулак. Ещё один человек, которому придётся доверять. Ещё одна переменная в уравнении, которое она только-только начала решать. Она не знала, хорошо это или плохо. Знала только, что спокойнее от этого не становится.

Лестница наконец закончилась — внезапно, словно строителю надоело возиться с камнем. Они вышли в узкий коридор, вырубленный в сплошной скальной породе. Пол здесь был ровнее, но воздух стал ещё холоднее, и дыхание вырывалось изо рта лёгким паром. Светляки Рейвена, послушно следовавшие за хозяином, разлетелись по сторонам, освещая длинную анфиладу грубо вытесанных каменных арок, уводящих куда-то в глубину.

Коридор расширялся, и в какой-то момент стены расступились, открывая просторное помещение, терявшееся в полумраке. Это была темница — не та, что рисовало воображение при слове «подземелье», с цепями и пыточными орудиями на каждой стене, а скорее старый каземат, вырубленный в скале на совесть. Высокий сводчатый потолок уходил вверх, теряясь в тенях, куда не добирался свет магических огней. Каменный пол был сухим и на удивление чистым — ни плесени, ни крысиного помёта, только тонкий слой пыли по углам. В центре, на массивном деревянном стуле с высокой спинкой, прикованный толстыми железными скобами — одна охватывала запястья, вторая лодыжки, третья перехватывала грудь поперёк, — сидел Орсон.

Рейвен вошёл первым. Он взмахнул рукой, и светляки рассыпались по всему помещению, заливая его ровным, сиянием. Маг отступил к стене, скрестил руки на груди и замер, прислонившись плечом к камню.

Дариус вошёл следом. Он встал напротив Орсона, чуть расставив ноги и заложив руки за спину. Корвус, как всегда, не издав ни звука, скользнул вдоль стены и материализовался за спиной пленника — шагнул из одной тени в другую. Бран остановился чуть поодаль, справа от Дари, и его рука, лежавшая на поясе, то и дело поглаживала рукоять секиры. Сильва и Морана остались у самого входа, в нескольких шагах от двери. Отсюда им было видно всё помещение, но между ними и пленником оставалось достаточно пространства, чтобы в случае чего успеть выхватить оружие.

Повисла тишина. Орсон сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой. Не на Дари, не на Рейвена, а куда-то сквозь них. В стену, в пустоту, в собственную бесконечную веру. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было спокойным и почти безмятежным, а в глазах, устремлённых куда-то вдаль, читалась не тревога и не страх, а тихое, благостное терпение. Он не выглядел как человек, попавший в плен. Скорее — как мученик, ожидающий венца.

Дари шагнул ближе и опустился на корточки перед пленником, заглядывая ему в лицо. Его голос прозвучал спокойно, почти дружелюбно.

— Кто ты такой?

Орсон медленно перевёл на него взгляд. В его глазах плескался свет — не тот, что исходил от магических огней, а другой. Внутренний. Какой бывает только у тех, кто давно и бесповоротно утонул в собственной вере.

— Я — архидьякон Орсон, — произнёс он, и его голос, скрипучий и сухой, как старая пергаментная бумага, разнёсся под сводами. — Слуга Слуги Богини. Я служу Его Святейшеству, потому что он — избранный. Потому что через него говорит сама Богиня. Потому что его власть освящена свыше, а моя вера — единственный закон, которому я подчиняюсь.

Он говорил размеренно, почти монотонно, и каждое его слово было пропитано фанатичным, нечеловеческим спокойствием.

— Почему ты работаешь на Патриарха? — спросил Дари.

— Это очевидно. Он — избранный, — ответил Орсон. — Богиня ниспослала Эмилиану слугу, великого и всемогущего, от которого дрожат поджилки и всплывают наружу все грехи. Он — длань Её правосудия. Он — тот, кто очистит этот мир от скверны. И я, жалкий раб Богини, удостоился чести быть Его...

Хруст. Резкий, отчётливый, сухой — такой, с каким ломается ветка под ногой. Корвус, стоявший за спиной Орсона, сломал ему мизинец. Архидьякон осёкся на полуслове. Его лицо исказилось не столько от боли, сколько от неожиданности. Он посмотрел на свою руку, на неестественно вывернутый палец, и из его горла вырвался низкий, сдавленный стон.

Дари резко обернулся к Корвусу. Его глаза вспыхнули опасным янтарным огнём.

— Что ты творишь? Я не отдавал приказа.

Корвус пожал плечами.

— Он не говорил ничего дельного. Фанатичный бред. Сейчас мы сэкономим время.

Орсон вскинул голову и расхохотался — сухим, лающим смехом, полным не боли, а какого-то странного, мрачного торжества.

— Вы думаете, боль заставит меня говорить? Глупцы. Один сломанный палец — ничто. Ничто!

Дари выпрямился и снова навис над пленником. Голос его стал жёстче.

— Ты чуть не убил моих людей в образе твари. Как ты ею стал? Почему вернулся в человеческое обличье?

— Это было высшее существо, — выдохнул Орсон, и его лицо снова обрело то самое экстатическое выражение. — Слуга Богини. Великий и всемогущий. Его Святейшество Эмилиан имеет над ним полную власть, ибо он — избранный. Ибо он — тот, кто приведёт Церковь к величию. Ибо он есть...

Второй хруст оборвал его на полуслове. На этот раз Корвус сломал указательный палец — методично, не меняясь в лице. Орсон закричал и одновременно рассмеялся — дико, запрокинув голову, и этот смех, отражённый от голых стен, заметался по каземату, как пойманная в силки птица. Он начал молиться. Громко. Истово. Захлёбываясь словами, которые не имели ничего общего с языком людей, — древние, запретные, те самые, что выучил наизусть много лет назад. Те, от которых у обычного человека кровь застыла бы в жилах. Сильва стаявшая рядом с Мораной, скривилась и поспешила зажать уши.

— Во имя Тьмы, что была в начале... Во имя Света, что Тьму дополняет... Во имя Богини, пожертвовавшей сердцем... Во имя Слуги Её, великого и всемогущего... Да покарают они неверных... Да обратят их плоть в прах... Да сгинут они в муках...

Дари в растерянности смотрел на него. Этот человек был непробиваем. Он не боялся боли, не боялся смерти. Рейвен, до этого неподвижно стоявший у стены, вдруг отлепился от камня. Его красные глаза, сузившиеся до щёлок, смотрели не на лицо Орсона, а чуть ниже, в район плечей.

— Спина. — произнёс он тихо, но в его голосе прозвенел металл. — Я хочу видеть его спину.

Корвус бросил короткий взгляд на Дари. Тот кивнул, давая разрешение. Только после этого наёмник шагнул к пленнику. Один взмах клинка — и ветхая ряса Орсона разошлась надвое. То, что открылось под ней, заставило всех замереть. Вся спина архидьякона, от плеч до поясницы, была испещрена шрамами. Их были десятки. Сотни. Старые, побелевшие от времени, и свежие, ещё розовые, наложенные друг на друга в таком количестве, что живой кожи между ними практически не оставалось. Узлы зарубцевавшейся плоти образовывали причудливый, жуткий рельеф, похожий на карту неведомой, истерзанной земли. Это были следы флагеллантства — многолетнего и беспощадного. Так мог истязать себя только тот, кто действительно верил. Или тот, кто давно перестал чувствовать боль.

Орсон медленно поднял голову и обвёл их взглядом. Его глаза, полные слёз — не от боли, а от экстаза, — сияли. Он улыбался. Широко, блаженно, совершенно безумно.

— Вы никогда не справитесь с великой силой Патриарха. Ему благоволит Богиня! А вы — лишь пыль на его пути.

Дари сорвался с места прежде, чем успел подумать. Его кулак врезался в спинку стула рядом с головой Орсона, но старый архидьякон даже не вздрогнул.

— Богиня?! — рявкнул Дари, и его голос, усиленный гневом, разнёсся под сводами. — Богиня никогда бы не поощрила работорговлю! Никогда бы не благословила смертников, которым ваша Церковь запудрила мозги и вырезала на коже магические круги! Вы прячетесь за Её именем, а сами пытаетесь управлять миром, протягивая свои грязные руки даже к короне! Вы торгуете людьми, вы убиваете невинных!..

— Справедливость, — перебил его Орсон. В его глазах плясало безумие. — Вы говорите о справедливости? О невинных? Невинных нет. Каждый рождается во грехе. Каждый заслуживает наказания. И только через боль, через страдание, через очищение можно искупить этот грех. Богиня пожертвовала Собой. И мы, слуги Её, лишь следуем Её примеру. Рабы, которых вы «освободили», — они грешники. И их страдания — лишь малая толика того, что они заслужили. А ваши попытки помешать воле Богини — это бунт. Бунт против самого Света.

Бран, слушавший этот бред, покачал головой. Он подошёл ближе и пихнул Дари локтем в бедро.

— Бесполезно. У него в башке вместо мозгов молитвенник.

Рейвен, всё это время стоявший в стороне и задумчиво разглядывавший Орсона, отлепился от стены. Он подошёл ближе и остановился в паре шагов от пленника, глядя на него сверху вниз.

— Есть другой способ. Я могу залезть в его воспоминания. Всё, что он видел, всё, что он знает, — я это увижу. И перескажу вам. Быстро, чисто и без этого, — он брезгливо повёл рукой в сторону Орсона, — фанатичного бреда.

Дари обернулся к нему. Его лицо, всё ещё искажённое гневом, выражало крайнюю степень возмущения человека, которому только что предложили очевидное решение после получаса бесполезного допроса.

— А раньше ты это сделать не мог?!

— Мог, — пожал плечами Рейвен. — Но вы так увлечённо беседовали. Я не хотел мешать.

Дари открыл рот, чтобы выдать что-то резкое, но не успел. Орсон, до этого сидевший неподвижно, вдруг задёргался в своих оковах. Его лицо, только что сиявшее экстатическим спокойствием, исказилось от ужаса. Он рванул руки так, что железные скобы лязгнули о дерево, и заорал — громко, срывая голос:

— Нет! Нет! Не смей, грязный маг! Падаль! Не смей! Ты не войдёшь в мой разум! Ты не увидишь! Это святое! Это моё! Нет!

Рейвен хмыкнул. Затем, не обращая внимания на крики, шагнул к Орсону вплотную и приложил раскрытую ладонь к его лбу. Крик оборвался мгновенно. Глаза архидьякона закатились, тело обмякло, и он затих, повиснув на скобах. Маг закрыл глаза. Его лицо стало сосредоточенным и отстранённым, а ладонь, лежавшая на лбу пленника, засветилась призрачным зеленоватым светом.

Рейвен погружался в чужие воспоминания.

Сначала был хаос. Поток образов, звуков, запахов — всё смешалось в единую, неразборчивую кашу, сквозь которую маг проносился, не задерживаясь. Он видел церковные службы и ночные бдения. Лица прихожан и шёпот в исповедальнях. Вкус «Святых слёз» на языке и холод камня под коленями. Он видел, как Орсон, ещё молодой, ещё не сломленный, впервые берёт в руки плеть. Видел, как его спина покрывается шрамами — год за годом, десятилетие за десятилетием. Всё это мелькало и проносилось мимо.

Но одно воспоминание заставило его остановиться. Оно было ярче, плотнее, тяжелее остальных, и Рейвен понял: здесь. Он шагнул в него — и оказался в подземной комнате, тонувшей в густом, вязком сумраке. Чёрные свечи горели по периметру, и их огни, не колеблясь, отбрасывали на каменный пол длинные, дрожащие тени. В воздухе стоял запах старой крови и ладана. В центре, на обсидиановом алтаре, лежала девушка — мёртвая, с выражением благоговения, застывшим на юном лице. А перед ней, в массивном кресле, обитом выцветшим алым бархатом, сидел человек — тучный, с одутловатым лицом и холодными, воспалёнными глазами. Патриарх.

И рядом с ним стояло... Нечто.

Сгусток мрака, принявший очертания живого существа. Ноги, покрытые короткой чёрной шерстью, заканчивались массивными копытами, ступавшими по камню бесшумно, словно по воздуху. Длинный хвост с утолщением на конце лениво покачивался из стороны в сторону. Обнажённый торс перехватывала пушистая шкура, а голову венчали длинные, прямые, чуть расходящиеся в стороны рога. Костяная маска, вырезанная в форме человеческой челюсти, застыла в вечной полуулыбке — от которой хотелось зажмуриться и не открывать глаз. Из-под маски спадали на плечи прямые чёрные волосы. А глаза — два провала, наполненных такой непроглядной чернотой, что, казалось, сама пустота смотрела из них на мир.

От него исходила сила. Древняя. Первозданная. Нечеловеческая. Такая, что у Рейвена перехватило дыхание даже здесь, в чужом воспоминании. Он смотрел глазами Орсона и чувствовал то же, что чувствовал архидьякон: липкий, всепоглощающий ужас, смешанный с экстатическим восторгом. Страх, который не ослаблял — очищал. Делал сильнее.

Маг видел, как это существо касается лба Орсона — длинные пальцы, увенчанные когтями цвета обсидиана, — и тело архидьякона начинает меняться. Кости трещат, мышцы вздуваются, кожа идёт пузырями и лопается, выпуская не кровь, а густой, маслянистый дым. На лбу, в том месте, где его коснулся палец, раскрывается третий глаз — огромный, навыкате, с вертикальным зрачком, горящим алым. Рейвен видел всё это и не мог отвести взгляд.

А потом существо повернуло голову.

Медленно. Плавно. Слишком плавно для живого создания, слишком осознанно для случайного движения. Его костяная маска, застывшая в ухмылке, поворачивалась к Рейвену — и в этом движении не было ни колебания, ни поиска. Оно знало, куда смотреть. Заранее знало. Чёрные провалы глазниц, в которых клубилась первозданная тьма, уставились прямо на мага — и Рейвен почувствовал, как холод пронзил его насквозь, от макушки до пят.

Оно его видело. Не Орсона в прошлом. Не отголосок его памяти. Его. Рейвена. Здесь и сейчас. Этот взгляд проходил сквозь время, сквозь ткань реальности, сквозь саму суть вещей — и в нём не было ни любопытства, ни удивления, ни даже презрения. Только бесконечное, всеобъемлющее равнодушие существа, для которого любой наблюдатель — лишь пылинка в потоке вечности.

Оно выставило руку вперёд. Лениво. Почти небрежно. Реальность взорвалась.

Рейвена швырнуло назад с такой силой, что он пролетел через весь каземат и впечатался спиной в каменную стену. Удар вышел таким, что из лёгких разом вышибло весь воздух. Светляки, кружившие под потолком, погасли все разом и попадали на пол, угасая окончательно. Один, последний, ещё теплился в углу — крошечная искра среди навалившейся темноты, — но через мгновение погас и он. Помещение погрузился в почти полный мрак, освещаемый лишь одиноким огоньком, дрожавшим над ладонью оглушённого мага. Рейвен сполз по стене на пол, хватая ртом воздух, и его лицо — впервые за всё время, — выражало не ленивое превосходство, а первозданный страх.

— Как... Как я ещё?.. Почему я жив?.. — прошептал он одними губами, и никто, кроме него самого, этого не услышал.

Отряд замер. Все смотрели на Рейвена — на то, как он сидит, привалившись спиной к стене, и пытается восстановить дыхание, на то, как дрожат его пальцы, на то, как побелело его лицо. Никто не произнёс ни слова.

Орсон расхохотался.

Это был смех безумца — громкий, заливистый, полный торжества. Он запрокинул голову и смеялся, смеялся, смеялся, и его хохот, отражённый от голых стен, казался голосом самого безумия, обретшего плоть.

— Ты видел его, маг!!! — орал он, захлёбываясь. — Видел!!! Вот она, сила Слуги Богини!!! Вот он, наш Владыка!!! Это он!!! Он!!!

Воздух вокруг начал меняться. Словно сама Тьма выдохнула стужу, и теперь эта стужа собиралась в центре комнаты, вокруг фигуры прикованного архидьякона. Чёрные щупальца — не дым, не туман, а нечто среднее, осязаемое и одновременно бесплотное, — начали проступать из его тела, извиваясь и раздуваясь. Они были огромны. Каждое толщиной с человеческое тело, и они росли, заполняя пространство. Орсон смеялся, захлёбываясь собственным экстазом, и тьма пожирала его заживо, обвивая руки, ноги, торс, затягивая всё туже, пока от человека не осталось ничего, кроме колышущегося кокона, из которого во все стороны хлестали отростки чёрной бездны.

Рейвен, всё ещё сидевший у стены, заорал, не узнавая своего голоса:

— Корвус! Убей его! Сейчас же!

Корвус рванулся вперёд, занося клинок, но одно из щупалец, даже не целясь, просто качнувшись в сторону, отшвырнуло его в стену. Он врезался в камень с глухим стуком и рухнул на пол.

Дари выхватил меч. В его голове, перекрывая шум и рёв, билась одна мысль: не предусмотрел. Он должен был предусмотреть. Должен был предвидеть, что допрос пойдёт не так, что тварь вырвется, — и не предвидел. Ярость на самого себя была острее страха. Он рванулся вперед, но был мгновенно откинут, словно тряпичная кукла.

Бран схватился за секиру. Его руки, сжимавшие древко, дрожали от выброса адреналина впеемеку со страхом, который некуда было приложить. Он хотел крушить. Хотел врубиться в эту чёрную массу и разнести её в щепки, и плевать, что это невозможно. Гномий испуг требовал выхода через драку. Сильва, стоя у входа, уже шептала заклинание усиления, и золотистый свет бежал по её пальцам. Но губы её дрожали, а в расширенных глазах стоял ужас — священный трепет жрицы, увидевшей, во что превратилась вера. Как Богиня могла допустить такое? Как Её имя могло стать оправданием для этой мерзости?

Морана рванула из ножен эльфийские кинжалы, чувствуя, как руны на лезвиях вспыхивают багровым.

Но они не успевали. Произошедшее заняло, какие-то жалкие секунды. Тьма в центре комнаты сгустилась до предела, и Орсон — вернее, то, что от него осталось, — вдруг замер. Его тело, обвитое щупальцами, застыло в неестественной, изломанной позе. Голова медленно, рывками повернулась в сторону Мораны. Лицо архидьякона, искажённое мукой и экстазом, расплылось в улыбке — нечеловеческой, жуткой, слишком широкой для обычного рта. А потом он заговорил. Не своим голосом. Тысячей голосов одновременно — низких, высоких, детских, старческих, мужских, женских, — сплетённых в единый, невыносимо сладкий хор, от которого хотелось зажать уши и бежать без оглядки:

— На-шёл те-бя.

Девушка замерла нее в силах отвести взгляд от чудовища. Щупальца рванулись к ней. Они расталкивали всех на своём пути — Брана отшвырнуло к стене, Сильву отбросило в угол, Дари, попытавшегося встать на пути, смело одним небрежным движением, и он покатился по полу, выронив меч. Корвус попытался подняться, но новое щупальце прижало его к камню, не давая шевельнуться. Рейвен, всё ещё сидевший у стены и хватавший ртом воздух, понял, что ещё секунда — и они все умрут.

Он приложил ладони к полу. Его губы зашевелились — быстро, лихорадочно, выплёвывая слова заклинаний одно за другим, сплетая их в единую вязь, которая вспыхнула под пальцами ослепительным фиолетовым светом. Повинуясь его воле, пол под ногами Мораны, Дари, Брана, Сильвы и Корвуса засветился сложным, многослойным магическим кругом, в центре которого уже раскрывалась воронка портала. Он вкладывал в этот рывок всю свою силу, весь свой опыт, всю свою холодную, отточенную за четыре столетия магию. Мир схлопнулся — и щупальца, уже тянувшиеся к горлу Мораны, сомкнулись на пустоте.

Их выбросило в воздух — всех разом, — и они рухнули на землю с небольшой высоты. Покатились по траве, по влажному мху, по прелой листве. Лес встретил их тишиной и ярким, почти ослепительным после подземелья солнечным светом. Было позднее утро. Аурелия стояла высоко, заливая поляну золотом, и её лучи, пробиваясь сквозь кроны, рисовали на земле причудливые узоры. Где-то вдалеке перекликались птицы. Пахло сырой землёй, грибами и хвоей.

Бран поднялся первым. Он сидел на земле, потирая ушибленный бок, и его лицо, перепачканное грязью, выражало крайнюю степень возмущения человека, которого только что швырнули неизвестно куда без предупреждения.

— Какого хрена это было?! — прохрипел он, озираясь по сторонам. — Где мы?! Где темница?!

Ему никто не ответил. Дари, поднявшийся следом, стоял, сжимая рукоять меча, и тяжело дышал. Его лицо было бледным, а в глазах плескался тот самый страх — липкий, холодный, — который он почувствовал, когда понял, что не успевает. Корвус уже был на ногах и молча оглядывал опушку, оценивая обстановку. Сильва, сидевшая на земле и прижимавшая ладонь к груди, пыталась восстановить дыхание.

Морану трясло. Она стояла, обхватив себя руками, и не могла унять дрожь. Этот голос — тысяча голосов в одном — всё ещё звучал в ушах. Эта улыбка, слишком широкая для человеческого лица, всё ещё стояла перед глазами. И то, что это существо обратилось именно к ней, то, что оно искало именно её, — это было страшнее всего остального. Она не понимала. И не хотела понимать.

Их всех потряхивало. Когда из тела Орсона начали вырываться щупальца, каждый из них почувствовал всплеск тёмной силы. Огромный. Ошеломляющий. Сопоставимый с тем импульсом, что разбудил их минувшей ночью. Но если тот импульс разошёлся кругами, рассеялся по всему миру, то этот — наоборот, сконцентрировался в одной точке, спрессовался до плотности, от которой воздух звенел, а кости вибрировали. И от этого было ещё хуже.

Рейвен поднялся последним. Он отплёвывался от собственных волос, которые во время полёта попали ему в рот, и его лицо, всё ещё бледное, вдруг озарилось улыбкой. Не страхом. Не облегчением. Азартом. Чистым, незамутнённым, почти детским азартом исследователя, который только что наткнулся на нечто, чего не видел за все четыре сотни лет.

— Должен признать, Дари, — произнёс он, вытирая губы тыльной стороной ладони, — я рад, что ты такой простофиля и позволил мне присоединиться к отряду. Это будет чрезвычайно... увлекательно.

Бран, всё ещё сидевший на земле, уставился на него так, будто маг только что предложил станцевать джигу.

— Ты с ума сошёл?! Какое, к демонам, «увлекательно»?! Что это за хрень там была?! Ты видел эти щупальца?! Ты видел, как оно говорило?!

Рейвен выпрямился. Его глаза, всё ещё хранившие отблеск пережитого ужаса, теперь горели тем самым огнём, который появлялся у него только при встрече с неизведанным.

— Такой мощью не может обладать ни одно нормальное существо. Следовательно, — он сделал короткую паузу и обвёл отряд взглядом, — всех нормальных отсеиваем и оставляем ненормальных. А из ненормальных у нас только твари, созданные Богом Тьмы. И, хочу вас обрадовать, дамы и господа, это не демон. С демонами я как-то сталкивался. — Рейвен дождался, пока все выдохнут, и продолжил с той особой, почти радостной интонацией, от которой у окружающих всегда начинали бегать мурашки. Он развёл руки в стороны: — Это архидемон! Один из четырёх Князей Тьмы!

Повисла тишина. Все смотрели на Рейвена. Кто-то с ужасом, кто-то с недоверием, а кто-то с тем красноречивым молчанием, которое яснее всяких слов говорит: мы в дерьме. Корвус перевёл взгляд на Морану. Его голос, низкий и ровный, прозвучал среди тишины как приговор:

— Архидемон. И ему что-то нужно...

Он замолчал. Все проследили за его взглядом.

— ...от неё.

Морана не ответила. Она просто стояла и смотрела в пространство перед собой, всё ещё обхватив себя руками, и её лицо было белее снега. Дари сглотнул, заставляя себя мыслить трезво. Командир. Он — командир. Сейчас не время для паники.

— Если это и вправду архидемон... и если он остался там, в темнице... то трущобам конец.

Рейвен пожал плечами. Его улыбка стала чуть шире.

— Я успел закинуть свою башню в магический карман. И там же её уничтожил. Вместе с Орсоном. Вернее, с тем, во что он превратился. Если повезёт, он погиб вместе с башней. — Он помолчал и добавил чуть тише: — По крайней мере, я на это надеюсь.

На этот раз тишина была абсолютной. Бран открыл рот, закрыл и снова открыл. Сильва, до этого пытавшаяся отряхнуть платье, замерла с поднятой рукой. Даже Корвус чуть приподнял бровь. Рейвен только что сказал, что в момент смертельной опасности успел не просто телепортировать весь отряд, но и создать карманное измерение, переместить туда башню и уничтожить её вместе с врагом. Такая сила пугала.

Бран наконец обрёл дар речи.

— Ну и куда ты нас закинул?

Рейвен посмотрел на него, потом обвёл взглядом лес, небо, деревья. Пожал плечами:

— Я не успел задать координаты. Но если будем постоянно идти прямо, обязательно куда-нибудь выйдем.

Глава 19. Пустота, которая отвечает пустоте

Лес жил. Он не был тихим, не был безмолвным — он дышал, звенел, пересвистывался птичьими голосами, шуршал подлеском и журчал ручьями, которые то и дело пересекали едва заметную тропу, по которой шёл отряд. Кроны деревьев смыкались высоко над головой, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на землю золотыми пятнами, которые медленно, почти незаметно перемещались, подчиняясь движению небесного светила. Пахло влажной землёй, прелыми листьями, грибами и чем-то сладковатым, что висело в воздухе лёгкой, едва уловимой дымкой — то ли цветочная пыльца, то ли что-то иное, чему не было названия. Где-то в глубине леса стучал дятел, и его размеренный, ритмичный стук разносился между стволов, как биение огромного, скрытого под землёй сердца. Белка, рыжая и пушистая, метнулась по ветке над головой Брана, уронив на него горсть сухой коры, и гном, споткнувшийся о корень, рыкнул ей вслед что-то неразборчивое, но не злое — скорее, для порядка.

Отряд шёл сквозь эту живую, дышащую громаду уже несколько часов. Корвус замыкал строй. Он держался позади всех, как делал это всегда — не из страха и не из желания укрыться за чужими спинами, а потому что привык наблюдать. За дорогой. За лесом. За людьми, с которыми его свела судьба. Его тёмные глаза скользили по спинам спутников, по деревьям, по теням между стволами — и возвращались к одному и тому же силуэту.

Морана.

Она шла впереди, в нескольких шагах от него. Её походка была ровной, ритмичной — не та походка, какой ходят наёмники, привыкшие месить грязь по трактам. Она не сутулилась, не озиралась по сторонам. Шла, глядя прямо перед собой, и в её движениях сквозила та особая, въевшаяся в кости выправка, которую не спрячешь за грубой тканью и не вытравишь годами скитаний.

Почему-то сейчас, посреди этого странного, чересчур живого леса, память уводила его далеко назад. Туда, где он был ещё ребёнком. Туда, где мать, склонившись над его кроватью, гладила его по голове и говорила — тихо, чтобы никто не услышал, — что он должен быть осторожным. Что он должен прятать свою природу. Что люди не поймут.

«Ты сильнее их, — шептала она, и её глаза, тёмные, как у него самого, блестели в свете одинокой свечи. — Ты быстрее, выносливее, и магия крови течёт в тебе с рождения. Но они будут бояться. Они будут ненавидеть. Ты должен научиться притворяться. Должен научиться улыбаться, когда не хочется, и молчать, когда хочется кричать. Иначе — убьют. Либо люди, за то, что в тебе течёт кровь вампира. Либо вампиры — за то, что ты полукровка, а значит, слабее их».

Он запомнил этот урок. Запомнил на всю жизнь.

От таких союзов, как у его родителей, рождались дети, которые были сильнее обоих и одновременно — ущербнее. Они владели магией крови с врождённой, пугающей лёгкостью, почти не нуждались во сне и могли питаться обычной пищей — их желудок, в отличие от чистокровных вампиров, способен был её переварить. Пусть медленнее, пусть с трудом, но способен. Но вместе с этой силой приходило и проклятие. Полукровки рождались с полным отсутствием эмпатии. Они не чувствовали чужой боли, чужой радости, чужого горя. Они могли имитировать эмоции — научиться улыбаться, когда все улыбаются, хмуриться, когда все хмурятся, — но это была лишь игра. Маска, за которой не было ничего.

Корвус носил эту маску всю жизнь. Он знал, что такое благодарность, в теории. Знал, что люди говорят «спасибо», когда кто-то делает для них что-то хорошее. Знал, что на добро принято отвечать добром. Но сам он никогда не испытывал этих вещей. Только холод. Только пустоту.

Там, на восточном тракте, когда порча уже разливалась по венам, когда мышцы наливались свинцом, а перед глазами всё плыло, — Морана отдала ему единственное зелье. Не колебалась ни секунды. Не спросила: «А что я получу взамен?» Отдала. И пока Сильва вливала лекарство ему в горло, Морана лежала рядом и ждала, возможно гадая, умрёт она сегодня или нет. Он не мог понять, почему она это сделала. Это не укладывалось в его внутреннюю логику. Рисковать собой ради другого — без выгоды, без приказа, без расчёта — было иррационально. И именно эта иррациональность застряла в нём занозой. Он продолжал прокручивать ситуацию в голове снова и снова, как уравнение, которое отказывалось сходиться.

Он ускорил шаг.

Маг шагал впереди, слева от Дари, и в его руке мелькало перо, выточенное из светящейся кости. Оно летало по страницам потрёпанного блокнота в тёмном переплёте, оставляя за собой ровные строчки и замысловатые схемы. В первые минуты после телепортации Рейвен был бледен и молчалив — шок от столкновения с архидемоном ещё не прошёл. Но где-то на исходе первого часа пути он наступил босой ступнёй на особо острую ветку и, выругавшись сквозь зубы на древнем, давно мёртвом языке, вытащил из воздуха аккуратные кожаные сапоги. С тех пор он шёл обутым, но его походка снова стала лёгкой, почти танцующей. Он писал на ходу, не глядя под ноги и каким-то чудом не спотыкаясь о корни, и то и дело что-то бормотал — негромко, на грани слышимости. В этом бормотании проскальзывали обрывки фраз, от которых у случайного слушателя волосы встали бы дыбом.

— ...рога архидемона — в переработку. Истолочь в порошок, смешать с эссенцией Люминова камня... проверить реакцию на огонь... если структура костной ткани поддаётся — можно будет использовать как катализатор... я разберу его на ингредиенты... маску с кожей сдеру, она будет началом новой коллекции...

Он перевернул страницу и принялся за новую схему — набросок костяной маски, той самой, что застыла в вечной полуулыбке. Светящаяся кость пера мелькала в воздухе, и под её штрихами проступали очертания, от которых у самого художника пробегал холодок по спине.

— ...но её костяная структура не поддаётся классификации. Не демоническая, не драконья... что-то другое. — Он поднял голову, обвёл взглядом кроны и цокнул языком. — И опять магия течёт в противоположную сторону. Странный лес...

Дари, шагавший рядом, покосился на него:

— Думаешь, стоит ждать неприятностей?

— Я всегда жду неприятностей. Это экономит время.

Бран, топавший позади, споткнулся об очередной корень и выругался так, что на секунду смолкли даже птицы. Его сапоги гремели по камням, а секира, висевшая за спиной, то и дело цеплялась за низкие ветки.

— Треклятые корни, — бурчал он. — Треклятые ветки! И земля эта треклятая!

Сильва, шагавшая рядом, бросила на него короткий взгляд:

— Ты бы лучше под ноги смотрел.

— Я смотрю! Просто они везде! Отовсюду торчат!

Морана шла, погружённая в свои мысли. Она не замечала, как лес сгущается вокруг, не слышала переклички птиц, и перебранки товарищей. Перед её глазами всё ещё стояла темница: чёрные щупальца, хор голосов, лицо Орсона, искажённое экстазом. И та фраза. Почему оно искало именно её? Что ему нужно? Она не знала. И не хотела знать. Но мысли возвращались — снова и снова, как заноза, которую невозможно вытащить.

Она не заметила, как Корвус поравнялся с ней.

Когда его тень упала на траву рядом с её собственной, Морана вздрогнула. Рефлекторно её плечи чуть подались вперёд, рука скользнула к поясу, где висели ножны с эльфийскими кинжалами, но тут же замерла. Наёмник шёл рядом, всего в шаге от неё — молча, глядя куда-то вперёд. Корвус не был тем человеком, от которого можно ожидать чего угодно в хорошем смысле. От него вообще редко можно было ожидать чего-то хорошего. Он поравнялся с ней и долго — несколько десятков шагов — просто шёл молча. Морана уже решила, что он передумал и сейчас отстанет, когда Корвус вдруг заговорил.

— Я должен тебе.

Она сбилась с шага и уставилась на наёмника. Голос его был низким и ровным, но в нём прорезалось что-то, чего девушка не слышала раньше. Нет, не тепло — его там и близко не было. Но что-то, отдалённо напоминавшее усилие. Словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Прости?..

— Ты отдала мне зелье. На тракте. Когда нас накрыло порчей. — Он говорил коротко, отрывисто, как докладывают обстановку перед боем. — Ты могла выжить. Но отдала его мне. Я не забыл. Я верну долг.

Морана замерла на полушаге. Она ожидала чего угодно — угрозы, холодного замечания, очередного язвительного комментария. Но не этого. Корвус — тот самый Корвус, который никогда не заговаривал первым, — только что подошёл к ней и сказал, что должен. По своей воле. Она сглотнула, пытаясь подобрать слова, и в итоге просто махнула рукой — неловко, почти смущённо:

— Ничего ты мне не должен. Уверена, будь ты на моём месте, ты бы поступил так же. Но ты уже тогда был почти в отключке, так что я просто взяла инициативу в свои руки. — Она помолчала и добавила, уже отворачиваясь: — К тому же, у меня магический потенциал близок к нулю. Мне эта дрянь навредила бы меньше, чем тебе. Так что это был расчёт. Ничего личного.

Из головы отряда раздался голос. Рейвен даже не поднял головы от своего блокнота, но его слова прозвучали с той самой интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он натыкался на что-то, не укладывавшееся в его картину мира:

— Откуда тебе это знать?

Морана посмотрела вперёд, туда, где мельтешили чёрные волосы мага. Тот, не дожидаясь её ответа, повторил вопрос:

— Откуда ты знаешь, что у тебя маленький магический потенциал? Это не та вещь, которую можно определить на глаз. Даже я не могу сказать точно без диагностического заклинания. А ты говоришь так, будто это медицинский факт.

Девушка пожала плечами. Вопрос не показался ей странным — в конце концов, она действительно знала это с детства. Она помнила тот день: высокие своды церкви, холодный камень под коленями, запах ладана. Старый священник, который вёл церемонию, нахмурился, когда заклинание показало почти нулевой результат. «Не о чем жалеть», — сказал тогда отец, и в его голосе не было ни разочарования, ни печали.

— Мне в детстве измерили, — ответила она, не замедляя шага. — В Церкви. Это стандартная процедура. Приводишь ребёнка, они проводят диагностику, говорят результат.

Дари и Рейвен остановились одновременно. Бран, который шёл позади и всё это время увлечённо смотрел под ноги, пытаясь не споткнуться об очередной корень, с размаху врезался в спину Дари и, отшатнувшись, возмущённо заворчал:

— Чего встали?! Предупреждать надо! Я себе чуть нос не расквасил!

Никто ему не ответил. Рейвен и Дари стояли, глядя друг на друга, и в их молчании происходил целый разговор — без слов, без жестов, на одном лишь понимании, которое возникает между людьми, знающими друг друга много лет. Церковь Единого Света не измеряла магический потенциал простолюдинам. Эта процедура была сложной, дорогой и абсолютно бессмысленной для тех, в ком магии не было от рождения. Её проводили только для аристократических семей. Только для тех, кто принадлежал к высшему обществу. Морана сказала, что ей измерили потенциал в детстве. И либо она врёт, — что вряд ли, — либо...

Рейвен чуть приподнял бровь. Дари еле заметно кивнул. Маг отвернулся и снова уткнулся в блокнот, делая короткую пометку на полях.

Южанин задержался на мгновение дольше. Он смотрел на спину Мораны, уже шедшей впереди — прямую, ровную, с развёрнутыми плечами, — и в его памяти всплывали образы. Их первый бой у старой мельницы. То, как она двигалась — не как наёмница, которую учили драться в подворотнях. Каждое движение было выверенным, точным, экономным. Ни одного лишнего жеста. Тогда он списал это на талант. Он вспомнил её танец на столе в «Пьяном Орке», смутно напоминавший мужскую партию в мазурке. Лютня в её руках, которую она настроила за секунды. Её голос, чистый и сильный, который перекрывал гомон таверны без видимого усилия. Её каблуки, отбивавшие дробь, и то, как она запрокидывала голову, смеясь. Слишком разное поведение. Но слишком много совпадений. У него снова запершило в горле.

К вечеру лес расступился. Деревья поредели, раздвинулись в стороны, и перед отрядом открылась поляна. Не дикая, а будто бы ухоженная. Словно чья-то невидимая рука заботливо подстригла здесь траву и убрала лишние камни. Река была неширокой, но быстрой, и её воды, перекатываясь через замшелые валуны, звенели так мелодично, что этот звук можно было бы принять за музыку, если бы не монотонность. У берега течение замедлялось, и вода здесь была прозрачной до самого дна — видно было, как крошечные рыбки снуют между камней и как колышутся длинные пряди водорослей. Стрекозы с синими и зелёными крыльями носились над водой. Аурелия клонилась к горизонту, заливая лес расплавленным золотом, и её лучи, пробиваясь сквозь кроны, рисовали на воде длинные, дрожащие дорожки.

Дари первым ступил на поляну и, обведя её цепким взглядом, коротко бросил: «Привал. Здесь ночуем». Отряд, вымотанный долгим переходом, принялся обустраивать место к ночлегу без лишних слов.

Девушки отправились за хворостом и ягодами. Морана собирала ветки — сухие, звонко хрустящие под пальцами, — и двигалась вдоль кромки леса, то и дело нагибаясь за очередной палкой. Сильва, напротив, углубилась в кусты, где среди корней и высокой травы прятались крупные, тёмно-синие ягоды. Она ссыпала их в подол платья и что-то негромко напевала. Её голос, смешиваясь с журчанием реки, создавал ощущение, что сама поляна подпевает жрице.

Бран тем временем устроился у кострища и, ворча что-то про «спички, которые вечно ломаются», принялся высекать искру. Трут, отсыревший после дня пути, не желал разгораться. Гном уже начинал закипать, когда Рейвен, проходивший мимо с блокнотом в одной руке и пером в другой, остановился на мгновение. Он даже не посмотрел на Брана — щёлкнул пальцами, и с кончиков его пальцев сорвалась крошечная, но очень жаркая искра, влетела в середину гномьей конструкции, и костёр весело заполыхал. Бран, не поднимая головы, коротко кивнул — сдержанно, но с очевидной благодарностью, — и принялся подкладывать ветки потолще. Маг, уже направившийся к реке, не удостоил его ответом.

Корвус, как только был объявлен привал, исчез. Никто не заметил, как он ушёл. В какой-то момент его тень перестала мелькать среди деревьев. Он двигался быстро и бесшумно, обходя поляну по расширяющейся спирали. Ему нужно было проверить окрестности. Не из паранойи, а из холодного расчёта. Он не доверял этому лесу. Слишком живой. Слишком звонкий. Слишком правильный. Но, обойдя поляну несколько раз и не найдя ничего — ни следов, ни угроз, ни признаков присутствия людей, — он вернулся обратно и занял своё обычное место: спиной к дереву, лицом к костру, рука на рукояти клинка.

Рейвен тем временем стоял у кромки воды, закатав рукава и скинув сапоги. Река здесь была по колено, и он, войдя в неё босиком, стоял неподвижно, глядя на прозрачную гладь. Блики Аурелии играли на его лице, а лёгкий ветер трепал чёрные волосы. Со стороны могло казаться, что он наслаждается прохладой. Но когда он обернулся и бросил через плечо короткий, повелительный жест — «иди сюда», — Дари понял: разговор будет серьёзным. Он подошёл к реке и остановился в шаге от воды, ожидая, пока маг заговорит.

— Рыбы хочешь? — поинтересовался Рейвен, и его губы тронула ленивая полуулыбка.

— Ты меня позвал, чтобы спросить про рыбу?

— Я тебя позвал, чтобы ты помог мне её поймать. — Маг поднял руку, и вода перед ним забурлила, пошла кругами. Он щёлкнул пальцами, и из воды, сверкая чешуёй, вылетели три крупные форели. Они описали в воздухе короткую дугу и шлёпнулись на траву у ног Дари, где и забились, хватая ртом воздух. — И заодно кое-что обсудить. То, о чём не стоит говорить при остальных.

Дари проводил рыбу взглядом и снова уставился на Рейвена. Тот выдержал паузу — театральную, как всё, что он делал, — и заговорил, уже без тени насмешки.

— В воспоминаниях Орсона был кое-кто ещё. Человек в капюшоне. Осведомитель. Докладывал Эмилиану о каждом шаге отряда — о том, что вы вернулись в Тарнас. О празднике в «Пьяном Орке». — Рейвен помолчал. — Я не разглядел его лица. Но голос показался смутно знакомым.

Дари нахмурился. Новость была скверной, но в ней имелась и светлая сторона.

— Значит, он знал о каждом нашем шаге, — медленно произнёс он. — Но теперь, после телепортации, он нас наверняка потерял. Где бы мы ни оказались, он не знает, где мы. И не знает, куда мы направляемся.

Рейвен кивнул:

— Именно. Каким бы ушлым ни был этот осведомитель, он не мог предвидеть, что нас вышвырнет в... Сюда, в общем. Так что сейчас мы в безопасности. По крайней мере, пока.

Он взмахнул рукой и вытянул из воды ещё одну форель. На этот раз она была крупнее, и магу пришлось накинуть на неё дополнительную магическую сеть, чтобы удержать в воздухе. Зрелище получилось забавное: Рейвен стоял по колено в воде, закатав рукава, и дирижировал бьющейся рыбой, как оркестром, пока Дари, сложив руки на груди, наблюдал за ним с выражением человека, который давно привык к чудачествам своего друга.

— Так, и как ты собираешься её готовить? — спросил он, когда рыба наконец успокоилась и повисла в воздухе.

— Готовить? Я? — с искренним удивлением в голосе отозвался маг.

— Ты поймал рыбу, не зная, кто будет её готовить?

— Я поймал рыбу, потому что хотел есть. А готовка — это уже детали. В конце концов, попроси жрицу. Она явно умеет готовить.

Дари вздохнул — тем самым вздохом, который он приберёг исключительно для общения с Рейвеном, — и подобрал с камней остальной улов.

К тому времени, как они вернулись к костру, на поляне уже сгустились сумерки. Аурелия скрылась за горизонтом, и небо, ещё минуту назад золотое, стало лиловым, потом тёмно-синим, а потом — почти чёрным, и на этом чёрном бархате одна за другой зажигались звёзды. Люмина, серебряный страж ночи, уже взошла и висела над лесом, заливая поляну чистым светом. Костёр, разожжённый Браном, горел ровно и жарко, и от него на траву ложились длинные, пляшущие тени.

А потом появились они.

Сначала Морана подумала, что ей мерещится. Светящиеся точки, похожие на светлячков, но крупнее — размером с ладонь, — начали проступать среди деревьев. Они двигались плавно, как подводные создания, описывая в воздухе замысловатые траектории, и с каждым мгновением их становилось всё больше. Золотистые, розовые, нежно-голубые, сиреневые, изумрудные — они мерцали всеми цветами радуги, и от них исходил едва слышный, мелодичный звон, похожий на перезвон крошечных колокольчиков. Это было так красиво и так неожиданно, что Морана замерла с охапкой хвороста в руках, забыв, куда шла.

Бран, который до этого ворчал на непослушный трут, замолчал. Его лицо, обычно суровое, разгладилось, а в глазах зажёгся тёплый, почти детский огонёк. Он всегда питал слабость к этим созданиям — ещё с тех пор, как впервые увидел их в Подгорном Царстве, куда они иногда залетали через старые туннели.

Одна из них — с персиковым свечением, — подлетела чуть ближе. Она покружилась над головой гнома, и её мелодичный звон стал громче. Бран замер, боясь шевельнуться. Крошечное существо опустилось ниже, заинтересованно разглядывая его бороду, и в следующий миг кончик бороды вспыхнул крошечным, безобидным огоньком. Гном вздрогнул и торопливо затушил пламя ладонью, но не разозлился — только улыбнулся ещё шире, провожая отлетевшую проказницу тёплым взглядом. Та, залившись серебристым смехом, умчалась к подругам.

Рейвен поднял голову от блокнота, и его красные глаза хищно блеснули. Он отложил перо и поднялся на ноги — медленно, как кот, заметивший стайку птиц.

— Феи, — произнёс он, и в его голосе прозвучало предвкушение, с которым коллекционер смотрит на редкий экземпляр. — Крылья содержат эссенцию чистой магии. Если правильно их обработать...

Он не договорил — светящиеся создания, услышавшие его слова, с возмущённым писком разлетелись в стороны. Маг, недолго думая, бросился за ними, пытаясь поймать ближайшую руками.

— Чего магией-то не воспользуешься? — крикнула Сильва, наблюдавшая за этой сценой.

— Потому что это бесполезно! — отозвался Рейвен, делая очередной безуспешный выпад. — Феи невосприимчивы ни к какой магии, кроме тёмной. Ещё в «Трактате о природе лесных сущностей» Аэлвина Сребролукого, том третий, глава двенадцатая, было сказано: «Ни одно заклинание, сотканное из света или стихий, не способно удержать сию сущность, ибо сама её природа суть магия в чистом виде, и магия же не может пленить саму себя».

Он процитировал это на одном дыхании, не прекращая погони, и его слова прозвучали так, будто он сам был автором этого фолианта.

— И что, никак? — уточнила Сильва.

— Никак! Только руками! А ну стоять! — хлопок ладоней. — И только если они сами позволят!

Феи, окончательно осмелев, принялись кружиться вокруг него, заливаясь серебристым смехом. Одна из них, изумрудная, спикировала ему на голову и, запутавшись в чёрных волосах, тут же выпорхнула обратно. Другая пролетела так близко, что едва не коснулась его носа. Маг, осознав тщетность своих усилий, остановился, поправил растрёпанные волосы и, глядя вслед улетающим феям, произнёс с ледяным достоинством:

— В этой книжонке также говорилось, что феи чувствуют намерения всех живых существ и безошибочно определяют, кто желает им зла, а кто — нет. Чем чище магия существа, тем сильнее они к нему тянутся. — Он помолчал и добавил: — Впрочем, Аэлвин сам признавал, что это утверждение не подтверждено и является лишь его личной гипотезой.

— Значит, они чуют, что ты хочешь пустить их на ингредиенты, и поэтому улепётывают, — подвёл итог Дари, возвращаясь к костру.

Рейвен бросил на него убийственный взгляд, но не ответил. А южанин опустился на поваленное бревно, вытянул ноги к огню и тут же почувствовал, как на его плечо опустилось что-то лёгкое, почти невесомое. Золотистая фея с крыльями, похожими на лепестки лилии, устроилась на нём, как на насесте, и её свечение мягко осветило его лицо. За ней последовала вторая — сиреневая, с длинными, струящимися волосами, — которая заняла другое плечо. Третья, самая маленькая, небесно-голубая, без церемоний уселась ему на макушку. Дари замер, не зная, как реагировать, и бросил короткий взгляд на Рейвена. Тот стоял в нескольких шагах, растрёпанный, запыхавшийся, и смотрел на эту картину с выражением глубочайшего, почти вселенского возмущения. Дари встретил его взгляд и растянул губы в довольной усмешке. Ни слова не было сказано, но всё было понятно и так: «Меня они любят больше». Рейвен сжал челюсти и отвернулся.

— Похоже, ты им нравишься, — заметила Сильва, наблюдавшая за происходящим с противоположной стороны костра. В её голосе прозвучала лёгкая зависть. — Мог бы и поделиться.

Дари ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули ещё сильнее. Он продолжал сидеть неподвижно, стараясь не потревожить крылатых гостий, и это зрелище — суровый воин, облепленный феями, — было настолько нелепым и трогательным одновременно, что Сильва, глядя на него, не удержалась и фыркнула.

Корвуса, сидящего у дерева, феи избегали. Не боялись — именно избегали. Одна из них, золотистая, отделилась от стайки и, подлетев ближе, зависла напротив его лица. Её большие, лишённые зрачков глаза встретились с его тёмными, пустыми. Она смотрела на него несколько долгих секунд, и в её взгляде не было ни страха, ни любопытства. Только пустота, которая отвечала пустоте. А потом она развернулась и упорхнула, как будто его здесь не было. Корвус проводил её взглядом и ничего не сказал.

Чуть позже одна из фей, сиреневая, всё же сжалилась над Сильвой. Она подлетела к жрице и, опустившись ей на плечо, принялась заплетать тонкую косичку из её пепельно-русых волос. Сильва замерла, боясь спугнуть, а потом её лицо озарилось счастливой, почти детской улыбкой.

— Ну вот, — прошептала она. — Хоть кто-то меня оценил.

А потом феи окружили Морану и Сильву.

Они слетелись к ним одновременно — десятки разноцветных огоньков, заливавшихся мелодичным смехом, — и закружились вокруг обеих, то приближаясь, то отдаляясь. Одна из них, с кожей цвета заката и крыльями, переливающимися перламутром, подлетела к Моране и замерла напротив её лица. Девушка затаила дыхание. Крошечное создание было таким хрупким, что она боялась даже выдохнуть — ей казалось, что любое неосторожное движение может повредить ему. Но фея, словно почувствовав её страх, мягко улыбнулась и, качнув крыльями, описала вокруг неё плавный круг. Другая, с изумрудным свечением, подлетела к Сильве и потянула её за прядь волос — не грубо, но настойчиво, явно приглашая присоединиться.

Сильва не стала сопротивляться. Она отложила недоеденный ломоть хлеба и шагнула навстречу огонькам, и феи тут же подхватили её, увлекая в свой хоровод. Морана, всё ещё не уверенная, стояла на месте, пока та самая фея с закатным свечением не подлетела к её руке и легонько не коснулась пальцев. Прикосновение было тёплым и щекотным, как дуновение ветра. Морана невольно улыбнулась, отложила хворост и позволила увлечь себя за Сильвой.

Они кружились вместе — жрица и наёмница, такие разные, такие непохожие, — а вокруг них, то взмывая вверх, то опускаясь к самой траве, порхали феи. Их разноцветное свечение отражалось в глазах обеих женщин, делая их похожими на волшебные огни. Сильва смеялась в голос, запрокидывая голову и раскинув руки, а Морана двигалась осторожнее, но на её губах играла почти беззащитная улыбка.

Дари смотрел на них. Он не собирался смотреть — поднял глаза, и уже не мог отвести. Феи на его плечах, те самые, что ещё мгновение назад безмятежно грелись в тепле костра, вдруг зашевелились. Они повернули головы к танцующим, потом к Дари, и между ними пробежал быстрый, едва слышный шёпоток. А потом они захихикали — тихо, заговорщицки, как хихикают дети, подслушавшие чужой секрет. Дари не слышал их. Он смотрел на Морану, и где-то глубоко внутри, под рёбрами, снова возникло то самое странное, забытое чувство — как будто что-то сжалось и тут же отпустило, оставив после себя тёплый, саднящий след. Он уже испытывал его раньше — там, в «Пьяном Орке», когда она стояла на столе и пела. И сейчас, глядя на то, как она кружится в окружении фей, он почувствовал его снова. Это было глупо. Это было неуместно. И он ничего не мог с этим поделать.

Когда Люмина скрылась за горизонтом, а Умбра ещё не взошла — тот самый час, который люди называют Часом Волка, — феи начали разлетаться. Они прощались звонко — каждая из них издала короткую, мелодичную трель, — и одна за другой исчезали среди деревьев, унося с собой своё разноцветное свечение. Последней улетела та самая фея с кожей цвета заката, которая кружилась вокруг Мораны. Она задержалась на мгновение, встретилась с девушкой взглядом и, качнув крыльями, растворилась в темноте.

Поляна погрузилась в тишину. Разговоры у костра затихли сами собой. Бран, всё ещё улыбающийся и время от времени поглаживающий подпаленную бороду, захрапел первым — громко, раскатисто, с гномьим надрывом. Сильва, завернувшись в плащ, легла рядом с Мораной, и её косичка, заплетённая феей, всё ещё светилась в темноте слабым сиреневым светом. Дари остался сидеть у костра, глядя в огонь. Корвус, прислонившись спиной к дереву, закрыл глаза — он не спал, но и не бодрствовал. Морана долго лежала без сна, глядя на звёзды и всё ещё ощущая на пальцах тёплое, щекотное прикосновение, пока сон не сморил её.

Глава 20. Великое Бедствие

Эльфийский зал суда плыл в золотом сиянии. Свет здесь не просто озарял — он дышал, ложился мягкими тенями и растворял очертания в тёплом полумраке, отчего всё вокруг казалось погружённым в торжественное молчание. Пространство скрывалось внутри исполинского древесного ствола, столь древнего, что невозможно было представить время, когда он был молод. Дерево жило: поднимались широкие, плавные изгибы, напоминающие застывшие волны древесины; тянулись тонкие прожилки, похожие на следы прожитых столетий; а между ними осторожно пробивалась зелень — тонкие лозы, спускавшиеся сверху, густой мох в тени, серебристые листья. В воздухе стоял запах древесной смолы и влажной земли, но это не делало место приветливее — напротив, казалось, будто сам исполин наблюдает за каждым вошедшим с холодным, оценивающим вниманием.

Высоко впереди сиял огромный круг света, похожий на застывшее солнце, пойманное внутри живого дерева. Его тёплое свечение разливалось по залу, окрашивая пространство в оттенки тёмного янтаря. Вдоль стен, возвышаясь над просторным залом, тянулся длинный ряд высоких сидений, уходящих в глубину полумрака. Их было много — достаточно, чтобы ни у кого не осталось сомнений: суд здесь вершился не одним голосом, а холодным единством тех, кто считал себя выше.

В центре царила особая пустота, наполненная ожиданием, будто это место веками хранило дыхание чужих приговоров. Пространство перед возвышением было широким и открытым, лишённым укрытия, намеренно оставленным пустым для тех, кому придётся стоять под десятками спокойных, высокомерных взглядов.

На коленях, с магическими кандалами на запястьях, стояли пятеро.

Бран дышал тяжело и шумно, и его грудь вздымалась под рубахой, словно кузнечные мехи. Он стоял на коленях, но даже так умудрялся выглядеть так, будто это не его поставили на колени, а он сам решил здесь передохнуть перед тем, как начать крушить. Его лицо побагровело от едва сдерживаемой ярости, а пальцы, то и дело сжимались в кулаки. Секиры при нём не было — её отобрали вместе с остальным оружием, — и от этого он чувствовал себя голым. Беззащитным. И это бесило его ещё больше. Сильва стояла на коленях справа от него. Она не дёргалась, не пыталась разорвать путы — понимала, что это бесполезно. В её глазах, устремлённых на возвышение, читался страх не за себя — за остальных. За Брана, который вот-вот сорвётся. За Дари, который пытался говорить с этими существами на их языке. За Морану, которой не было среди них.

Корвус стоял слева от гнома, неподвижный, как статуя. Его тёмные глаза скользили по залу, по лицам эльфов, по страже, оценивая расстояние, углы, возможные пути к отступлению. Он не пытался разорвать кандалы — знал, что магические путы ему не по зубам. Но он ждал. Ждал момента, когда можно будет действовать.

Дари стоял в центре, на полшага впереди остальных, и говорил. Его голос, спокойный и ровный, разносился под сводами зала, но эльфы, восседавшие на возвышении, слушали его с брезгливым безразличием, с каким взрослые слушают лепет ребёнка. Их лица — прекрасные, точёные, лишённые возраста — не выражали ничего. Ни интереса. Ни сочувствия. Ни даже гнева. Только холодную, вековую скуку существ, для которых люди были пылью, оседающей на подолах их одежд.

Король и королева восседали в центре, на самых высоких сидениях. Их короны, сплетённые из живых ветвей, светились мягким, золотистым светом, а лица напоминали маски, отлитые из фарфора. По правую руку от них сидел советник — высокий, с серебристыми волосами, собранными в сложную причёску. Его лицо было острым, как лезвие, а взгляд — цепким. По левую руку — юный и вспыльчивый принц, чьи глаза горели нескрываемым презрением. Чуть поодаль, в тени, расположился ещё один эльф. Он не сидел в общем ряду — его место было чуть ниже королевского, но отдельно, словно он был не частью Совета, а кем-то, кто присутствует здесь по собственному праву. Его спокойное лицо, хранило выражение создания, который уже много столетий наблюдает за тем, как мир меняется, и не находит в этом ничего удивительного. Однако его глаза то и дело, поглядывали на черное пятно, среди пяти коленопреклонённых, не редко встречаясь с двумя красными угольками.

— ...мы не хотели осквернять ваш лес, — говорил Дари, и его голос, несмотря на всю выдержку, начинал звенеть от напряжения. — Нас вынудили обстоятельства. Мы спасались бегством. Если бы не крайняя необходимость, мы бы никогда не пересекли границы ваших земель. Прошу вас, примите наши извинения и позвольте нам уйти. Мы не желаем вам зла.

Он замолчал. И тишина, повисшая в зале, была настолько густой и вязкой, что южанину становилось трудно дышать. Эльфы не шевелились. Их лица оставались всё такими же бесстрастными, и только принц чуть скривил губы в брезгливой гримасе. Король перевёл взгляд на советника. Тот, не произнеся ни слова, едва заметно качнул головой. Этого хватило. Отряд понял: их не отпустят.

Бран сорвался.

— Да что вы о себе возомнили?! — взревел он, и его голос прокатился по залу, поглощаемый деревянными стенами. — Мы перед вами на коленях стоим, прощения просим, а вы носы воротите! Да кто вы такие, чтобы нас судить?! Мы просто прошли через ваш треклятый лес, потому что нас туда вышвырнуло магией! Жалкие вы пародия на все живое!!! Ошибки Богини!!!

— Тише! — прошипела Сильва, дёргая его за рукав. — Бран, тише, умоляю тебя!

— Бран, замолчи, — процедил Корвус, не разжимая зубов. — Ты делаешь только хуже.

Гном не мог остановиться. Его лицо побагровело, голос сорвался на хрип, и он, забыв о том, что руки скованы за спиной, попытался встать с колен, но лишь пошатнулся и едва не рухнул лицом в пол. Эльфы на возвышении зашевелились — принц подался вперёд, и уголки его губ снова дрогнули, на этот раз в откровенной, торжествующей усмешке, словно он только и ждал, когда чужаки допустят ошибку. Король приподнял руку, и стражники, стоявшие по бокам от пленников, сделали шаг вперёд, лязгнув оружием.

— Этот смертный оскорбил Совет, — произнёс принц, и его голос, звонкий и резкий, разнёсся под сводами. — Он заплатит за свою дерзость. Стража. Взять его.

— Нет! — крикнула Сильва, подаваясь вперёд, но её тут же отдёрнули. — Нет, прошу вас, он не хотел! Он просто гном, они все такие! Он не со зла!

— Проявите милосердие, — произнёс Дари, и его голос дрогнул. — Он вспыльчив, но он не враг вам. Отпустите его. Мы заплатим любую цену, какую вы назначите.

Гнома уже подхватили под руки двое стражников, рывком поднимая в воздух. Бран взревел и забился, его короткие ноги замолотили над полом. Корвус не стал ждать — он был на ногах в мгновение ока. Скованные руки за спиной не помешали ему сделать короткий, резкий рывок вперёд, и его нога, описав стремительную дугу, впечаталась в колено ближайшего стража. Тот рухнул с глухим стуком. Второй страж, не ожидавший атаки отлетел в сторону, врезавшись спиной в стену. Лишь третий, навалившийся сбоку, сумел прижать полукровку к полу — и то с огромным трудом. Корвус не чувствовал ярости и не испытывал желания защитить соратника. Он знал, что люди с эмпатией, привязавшиеся к своим, в такой ситуации бросаются на помощь. И он, как актёр с огромным стажем, сыграл эту роль безупречно.

Маг даже не смотрел на весь этот балаган. Рейвен стоял поодаль, и его сознание, раз за разом подкидывая дров в разгоравшийся внутри огонь, прокручивало воспоминания о минувшей ночи — той самой ночи, которая лишила его самого ценного. Знаний. Он помнил каждую деталь с той же холодной, отстранённой ясностью, с какой запоминал формулы древних заклинаний. Вот он сидит, прислонившись спиной к валуну, и делает пометки в блокноте — зарисовки Тёмного в полный рост, схемы, заметки на полях. Вот он краем глаза замечает лёгкую дымку над травой и не придаёт ей значения — обычная сырость у воды. Вот его собственные веки начинают тяжелеть, а мысли — путаться, и он стряхивает оцепенение усилием воли.

Он видел, как Дари заваливается на бок, как голова южанина падает на грудь. Видел, как Корвус, сидевший у дерева, закрывает глаза, и его дыхание становится глубоким и размеренным. Видел, как Бран затихает на полуслове — его храп, сотрясавший ветки, обрывается, и гном замирает, словно огромная каменная глыба. Видел, как Сильва перестаёт дышать ровно и застывает, подобно мёртвой.

Туман становился гуще — из лёгкой дымки он превратился в плотное, белёсое молоко, которое поднималось от земли и обволакивало поляну, словно живое существо. Маг попытался встать и не смог — ноги налились свинцом, тело отказывалось повиноваться. Он произнёс заклинание — короткое, резкое, как удар хлыста, — и на мгновение пелена спала. Вдохнул полной грудью, поднял голову и увидел Морану.

Она поднималась — медленно, неестественно, словно тело её было не живой плотью, а механизмом, который кто-то завёл и отпустил. Одна рука оперлась о землю, затем вторая, затем она выпрямилась — рывками, без плавности живого движения, как сломанная кукла, которую неумелый кукловод пытается поставить на ноги. Её глаза были открыты, но в них не было ничего — только стеклянная, пустая гладь.

Чистая, обжигающая, почти детская в своей несправедливости ярость обожгла мага. Она уходила — туда, где могли скрываться ответы на вопросы, мучившие его весь день. Туда, где могло быть что-то, что прольёт свет на природу архидемона, на её магический потенциал, на всё то, ради чего он был готов разобрать мир на части и собрать заново. А он лежал здесь, придавленный сонным туманом, и не мог за ней последовать. Он, величайший маг столетия, создание, перед которым трепетали короли и демоны, валялся на траве, как беспомощный щенок, и смотрел, как его подопытный кролик уходит в неизвестность.

Почему он не почувствовал этот туман? Мысль мелькнула на грани гаснущего сознания и погасла. Ответ был где-то рядом — ускользающий, зыбкий, — но усталость уже накрывала его с головой.

Она прошла мимо него — прямая, с развёрнутыми плечами, с пустыми глазами, устремлёнными куда-то в темноту. Маг попытался пошевелиться, но заклинание, которое он произнёс, уже теряло силу. Сонливость накатывала с новой мощью, как приливная волна. Он рванулся — и не смог. Рванулся ещё раз — тело, отказавшееся повиноваться, рухнуло обратно на землю. Он пополз, цеплялся пальцами за траву, за корни, подтягивал себя вперёд, сдирая ногти в кровь, но расстояние между ним и Мораной не сокращалось. Пальцы дотянулись до её сапога и соскользнули. Он рухнул лицом в траву. Последнее, что он увидел, — как её фигура растворяется в белёсой мгле, не оставив и следа.

— ...казнить немедленно.

Голос короля вырвал Рейвена из воспоминаний. Гном всё ещё болтался в воздухе, удерживаемый стражниками, и его лицо, багровое от ярости, было обращено к возвышению. Жрица плакала, уже не скрывая слёз. Полукровка стоял, зажатый тремя стражами, и тяжело дышал. Южанин стоял с побелевшим лицом, и его скованные за спиной пальцы сжимались в кулаки. Он заговорил — не так, как прежде. Его голос зазвенел металлом.

— Моё имя — Дариус Флеймхарт, сын Кассиана Флеймхарта, герцога Южных земель. — Он обвёл взглядом возвышение, и эльфы вмиг затихли. — Эти люди — мои соратники. Они под защитой моего имени и под защитой короны Вестерии. Если вы навредите хоть одному из них, вам придётся иметь дело не со мной — с Великим Солнцем Королевства Алдариком III.

Эльфы замерли. Принц, уже предвкушавший казнь, осёкся и перевёл взгляд на отца. Советник нахмурился. Король поднял руку, и стражники, державшие Брана, замерли в нерешительности. Гном перестал брыкаться и уставился на южанина с таким выражением лица, будто увидел его впервые. Жрица замерла с приоткрытым ртом. Полукровка чуть прищурился — единственный признак того, что он удивлён. Маг едва заметно усмехнулся — он знал, кем был Дари с самого начала.

Король выдержал долгую паузу, и в его глазах, устремлённых на южанина, читалось что-то новое — не скука и не презрение, а холодный, оценивающий интерес, какой бывает у оценщика, обнаружившего в груде мусора редкий артефакт.

— Сын герцога, — произнёс он, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Допустим, ты говоришь правду. Допустим, ты действительно наследник Южных земель. Но титул не даёт тебе права нарушать границы Линдуина. Даже король Вестерии не смеет пересекать наш лес без приглашения. Почему мы должны делать исключение для тебя?

Дариус встретил его взгляд и не отвёл глаз.

— Потому что у нас не было выбора. Мы не вторгались — нас выбросило сюда заклинанием. Мы бежали от врага, который угрожает не только Вестерии. Архидемон. И если он доберётся до того, что ищет, — он не остановится на людях. Ваш лес, ваши границы, ваши святыни — всё это окажется под угрозой. Мы здесь не для того, чтобы осквернять ваши земли. Мы здесь, чтобы спасти их.

При упоминании архидемона по залу прокатился сдержанный, но отчётливый ропот. Эльфы переглянулись, и на их лицах впервые проступило что-то, похожее на тревогу. Королева, до этого хранившая молчание, чуть подалась вперёд.

— Ты сказал «архидемон»?

— Мы действуем по приказу короны. — Флеймхарт выпрямился. Его голос звучал ровно, но в нём прорезалась сталь. — Вестерия ведёт тайную войну против Церкви Единого Света, и мой отряд выполняет секретные задания по сбору улик и уничтожению церковных агентов. В ходе последней миссии мы выяснили то, чего не ожидали. Церковь связана с Тьмой. Не с мелкими демонами, не с культистами — с самой Тьмой. Патриарх заключил союз с одним из Князей Тьмы. Мы столкнулись с ним лицом к лицу в Тарнасе, в подземелье под башней королевского мага. Он едва не уничтожил нас всех. Нам пришлось телепортироваться вслепую, без координат, и именно поэтому мы оказались в вашем лесу.

Король нахмурился. Его пальцы, унизанные кольцами из живого серебра, сжались на подлокотниках трона.

— Архидемон. Князь Тьмы. В наше-то время. — Он помолчал. — Если это правда, то зачем ему вы? Почему он охотится за вашим отрядом? Для такой сущности, как первородный архидемон, играться с вашим отрядом в кошки-мышки, слишком... Слишком.

— Мы представляем угрозу, — ответил Дариус. — Церковь Единого Света заключила с ним сделку, и он защищает её интересы. Мы перешли дорогу Патриарху — украли документы, разгромили несколько лагерей, убили его архидьякона и двоих епископов. Архидемон выполняет свою часть сделки: он должен уничтожить нас. Но...

— Но..?

— Среди нас есть человек, за которым он охотится по какой-то иной причине. Не просто как за врагом Церкви. Как за личной целью. Женщина по имени Морана. Когда мы очнулись здесь, её среди нас не было.

Ропот в зале стал громче. Эльфы переглядывались, и на их лицах читалось уже не только удивление, но и возмущение. Советник подался вперёд, и его голос прозвучал резче, чем прежде:

— Вы хотите сказать, что в нашем лесу находится ещё один человек? Ещё один чужак, который бродит по священным землям Линдуина без присмотра?

— Не бродит, — подал голос Рейвен, и все взгляды обратились к нему. — Её увели.

В зале повисла мёртвая тишина. Король перевёл взгляд на мага, и в его глазах блеснул холод.

— Что значит «увели»?

— Перед тем как нас схватили, на наш лагерь опустился туман. Магический. Он усыпил всех, включая меня, хотя я сопротивлялся. — Последние слова маг добавил, смотря на эльфа, который сидел в стороне. Тот нахмурился. — Сквозь этот туман крол... То есть, наша спутница, встала и ушла. Не по своей воле. Её глаза были пустыми, стеклянными. Я пытался её остановить, но не смог.

— Туман? — переспросил принц, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление.

Рейвен перевёл взгляд на короля.

— Это ваших рук дело?

Король выдержал паузу и медленно, почти нехотя, покачал головой. Маг кивнул — он знал, что эльфы не стали бы действовать исподтишка. Знал — но должен был спросить.

— Тогда это снова он. Архидемон. Он уже здесь и забрал её. — Рейвен обвёл взглядом возвышение. — Нам нужно понять, зачем. Нужно узнать, что ему от неё нужно и как его остановить. Единственное место, где мы можем получить ответы, — это Древо Знаний.

Отряд, будто единая форма одного живого существа, повернул головы к магу, кидая в него испепеляющие взгляды. Зал взорвался. Эльфы заговорили все разом, их голоса слились в единый, возмущённый гул, и в этом гуле тонули отдельные слова — «святотатство», «смертные», «посмели», «Древо». Принц вскочил со своего места, и его лицо, ещё минуту назад хранившее выражение торжествующего презрения, теперь исказилось от гнева.

— Ты, жалкий человеческий колдун, смеешь упоминать Священное Древо Знаний?! — выкрикнул он, и его голос, звонкий и резкий, перекрыл гул Совета. — Ты, который притащил Тьму в наш лес, теперь просишь доступа к величайшей святыне Линдуина?! Да само твоё присутствие здесь — оскорбление, за которое ты должен быть благодарен, что тебя ещё не казнили на месте!

Рейвен слушал этот поток оскорблений, со скучающим выражением лица. Будь у него свободны руки, он бы обязательно, для виду, поковырялся в ухе. Однако, где-то глубоко внутри, под маской ледяного безразличия, медленно закипала ярость — та самая, что копилась с того момента, как он увидел стеклянные глаза Мораны. Та самая, что разгоралась всё сильнее, пока он стоял на коленях в этом золотом зале и слушал, как какие-то ушастые аристократы поливают его грязью. Он думал о том, что Морана где-то там, одна, и каждое мгновение, потраченное на эту бессмысленную перепалку, отдаляет его от разгадки. Он думал о том, что его башня уничтожена, сокровищница обращена в пыль, коллекция, собиравшаяся столетиями, превратилась в ничто. Он думал о том, что эти высокомерные, бессмертные куклы тратят его драгоценное, невосполнимое время на пустые оскорбления.

Принц всё ещё говорил — распинался о величии эльфийского народа, о недостойности смертных, о том, что такие, как Рейвен, должны целовать землю, по которой ступают высшие существа. Маг не слушал. Его скованные пальцы сжались в кулаки, в висках застучало, а воздух вокруг него начал едва заметно дрожать. Эльф, сидевший в стороне от общего ряда, первым почуял неладное — аура мага, ещё минуту назад сжатая и приглушённая кандалами, начала медленно, неумолимо расползаться по залу, как чернильная капля в воде. Он подался вперёд и попытался перебить поток возмущённых голосов, но его слова утонули в десятке таких же — Совет бурлил, и никто не желал слушать одинокий голос, призывавший к осторожности.

Маг развел руки в стороны.

Кандалы, сковывавшие его запястья, лопнули с негромким, но отчётливым звоном. Осколки магического металла брызнули в стороны и, не долетев до пола, растворились в воздухе. Рейвен потёр запястья и выпрямился во весь рост. Тени в зале начали сгущаться — они поползли по стенам, по полу, по возвышению, словно живые, и в их движении было что-то древнее, то, что не имело ничего общего с магией, которую использовали эльфы. Стражи бросились к магу, но их собственные тени ожили и вцепились в своих хозяев, удерживая их на месте. Один из стражников закричал от ужаса, когда его тень сомкнулась вокруг горла.

Рейвен начал подниматься в воздух. Медленно, плавно, без единого жеста — оторвался от пола и завис над ним, и его длинные чёрные волосы заколыхались, будто в воде. Красные глаза засветились собственным, внутренним огнём, в котором не было ничего человеческого. Юношеский облик начал таять, и сквозь него проступало другое лицо — старше, жёстче, с резкими чертами и глубокими тенями под глазами. Перед эльфами стоял не мальчишка семнадцати лет, а взрослый мужчина, чей возраст исчислялся столетиями.

Эльф который недавно пытался призывать Совет к спокойствию, подскочил со своего места. Его лицо, обычно хранившее выражение векового спокойствия, сейчас было напряжённым, а голос, когда он заговорил, прозвучал громче, чем когда-либо прежде в этих стенах:

— Рейвен, остановись! Ты не хуже меня знаешь, чем это может закончиться! Совет не желает тебе зла — они просто не понимают!

Маг лениво повернул голову и посмотрел на старого знакомого. В его взгляде не было ни тепла, ни дружелюбия — только холодная ярость, которая сейчас, подчиняясь железной воле, пока ещё оставалась под контролем.

— Лориэн, — произнёс он, и его голос, усиленный магией, разнёсся под сводами зала. — Рад видеть тебя в добром здравии. Прошло, кажется, лет тридцать? Или сорок? Ты отлично выглядишь.

Лориэн сжал губы. Он знал этот тон. Знал слишком хорошо, чтобы питать иллюзии: ещё немного — и уговоры перестанут работать.

— Ты смеешь угрожать Совету?! — воскликнул король, и его голос дрогнул. — Ещё одно движение, маг, и ты умрёшь!

Рейвен усмехнулся. Негромко, почти беззвучно, но от этой усмешки у всех присутствующих похолодело внутри.

— Вы, те, кто живут сотни лет, не смогли разглядеть во мне реальной угрозы, — произнёс он, и его голос, усиленный магией, разнёсся под сводами. — Вы смотрели на меня сверху вниз, как на грязь под вашими ногами, и не заметили того, что было прямо перед вами. — Он помолчал, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Вы не смогли разглядеть во мне Великое Бедствие.

В зале стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то высоко под потолком шелестят листья. Эльфы смотрели на Рейвена, и в их глазах — впервые за много столетий — был страх. Принц побледнел и отступил на шаг. Советник замер. Королева прижала руку к груди. И только король не шевелился. Он сидел на своём троне, вцепившись пальцами в подлокотники, и смотрел на мага — смотрел так, как смотрят не на врага, не на чужака, а на призрак, которого надеялись никогда больше не увидеть. Воспоминание, дремавшее где-то в самой глубине его долгой, бесконечно долгой памяти, вдруг ожило — яркое, оглушительное, как удар грома. Четыреста лет назад он был не королём — он был юным принцем, полным сил и гордости, и мир вокруг него был целым. У Линдуина была сестра — второй лес, Ильтарион, раскинувшийся к востоку от Железных Пиков, и он, тогда ещё наследник, часто бывал там, дышал его воздухом, слушал, как поют его деревья, как смеются феи среди ветвей, как древние духи леса шепчутся в корнях. А потом пришёл он.

Король помнил эту ночь так ясно, будто она была вчера. Помнил, как горизонт на востоке вдруг залился багровым — не рассветным, не закатным, а каким-то иным, живым, злым светом, от которого кровь стыла в жилах. Помнил, как бросился туда с отрядом элитных бойцов — лучших из лучших, тех, кто прошёл через сотни сражений и не знал поражений, тех, чьи имена воспевали в балладах, а клинки светились древней магией. Они прибыли на место и замерли, не в силах поверить в то, что видят. Лес горел. Тысячелетние деревья, помнившие ещё времена Перворождённых, вспыхивали, как сухие щепки, и их стоны — не треск, а именно стоны, полные боли и ужаса, — разносились над землёй, заглушая все прочие звуки. Воздух плавился от жара, небо заволокло чёрным дымом, и в этом дыму, над пылающими кронами, в воздухе висела фигура — человеческая, но лишь отчасти. Чёрные волосы колыхались, будто в воде, а красные глаза — глаза, которые он не мог забыть даже спустя столетия, — сияли так ярко, что на них было больно смотреть.

Элитные бойцы атаковали без колебаний. Они взмыли в воздух, окружая мага, заходя с разных сторон, сплетая заклинания такой силы, что сам воздух начинал дрожать и плавиться, а земля под ними шла трещинами. Их было двенадцать — двенадцать лучших воинов эльфийского народа, каждый из которых стоил целой армии. Они ударили одновременно, вкладывая в этот удар всю свою мощь, всю свою ярость. А он просто перевёл на них взгляд — лениво, почти рассеянно, как переводят взгляд на жужжащих мух, когда те начинают надоедать, — и улыбнулся. Широко, спокойно, почти дружелюбно. А потом отмахнулся. Одним движением руки — небрежным, почти скучающим, — смахнул их всех разом. Двенадцать элитных бойцов, гордость эльфийского народа, разлетелись в стороны, кувыркаясь в воздухе, словно сухие листья, подхваченные ураганом. Их заклинания рассеялись, не долетев до цели, их клинки, светившиеся древней магией, погасли и потухли. Король — тогда ещё принц — летел вместе со всеми, беспомощный, оглушённый, и единственное, что он видел перед тем, как потерять сознание, были эти глаза. Красные, как свежая кровь, горящие на фоне пылающего леса. И улыбка. Широкая, спокойная, довольная — улыбка человека, который только что разобрался с мелкой неприятностью и теперь может вернуться к более важным делам.

Он запомнил эту улыбку. Запомнил на всю жизнь. И теперь, четыре столетия спустя, сидя на троне в Зале Совета, он смотрел на того самого мага и не мог отвести взгляд. Перед ним стоял не просто чужак, не просто нарушитель границ, не просто смертный, возомнивший себя равным высшей расе. Перед ним стояло Великое Бедствие — то самое, которое уничтожило Ильтарион, его второй дом, навеки превратив его в Пепельные Пустоши. То самое, которое даже лучшие из лучших не смогли остановить. То самое, которое сейчас, спустя четыре столетия, стояло в его тронном зале и требовало доступа к Древу Знаний.

Король очень медленно перевёл взгляд на Лориэна. Тот встретил его и коротко, едва заметно кивнул. Он выдохнул — длинно, тяжело, с явным трудом, — и поднял руку, призывая к тишине, хотя в зале Советов и без того было слишком тихо.

— Мы проводим вас к Древу Знаний. Но вы покинете Линдуин немедленно после того, как получите ответы.

Рейвен медленно опустился на пол. Тени, сковывавшие стражей, отступили и вернулись на свои места, как послушные псы. Красные глаза мага всё ещё светились, но их огонь уже угасал, уступая место привычному, ленивому превосходству. Он поправил рукава и бросил короткий взгляд на южанина, улыбаясь самой доброжелательной улыбкой в мире.

— Вот и поговорили. А ты боялся.

Глава 21. Плод Знаний

Ночь была глубока и безмолвна. Лес, раскинувшийся под двумя лунами, казался застывшим в вечном, нерушимом сне. Но сон этот был обманчив, ибо лес не спал. Он ждал. Он ждал её. Морана шла сквозь чащу, и деревья расступались перед ней — медленно, величественно, словно живые существа, признавшие в ней то, чему не могли противиться. Их корни, уходящие глубоко под землю, с тихим, утробным гулом выползали из почвы и убирались с дороги, оставляя за собой влажные, пахнущие сыростью борозды. Их стволы — покрытые морщинистой, потрескавшейся корой — наклонялись в стороны, освобождая проход, которого мгновение назад здесь не было. Ветви, смыкавшиеся над головой плотным, непроницаемым сводом, раздвигались, пропуская серебристый свет Люмины, и в этом чистом сиянии, танцевали крошечные пылинки — не пыль даже, а что-то иное. Светящееся, живое, похожее на дыхание самого леса.

Она шла, не осознавая себя. Её глаза были открыты, но ничего не видели. Её тело двигалось само, ведомое силой, которую она не понимала и не чувствовала. Она не помнила, как поднялась с земли. Не помнила, как покинула поляну. Не помнила, как вошла в лес. Всё, что было после того, как она закрыла глаза у костра, — исчезло, растворилось в чёрном, глубоком провале, в котором не было ни снов, ни мыслей, ни времени.

Лес вокруг неё менялся. Деревья становились выше, их кроны терялись в вышине, скрытые серебристой дымкой. Кора на них была тёмной, почти чёрной, но в её глубине, в тонких, едва заметных прожилках, пульсировал свет, похожий на свечение далёких звёзд. Он тёк по этим прожилкам медленно, ритмично, словно кровь по венам. Воздух становился плотнее и в то же время легче — каждый вдох наполнял лёгкие пьянящей свежестью. Сколько длился этот путь, не мог бы сказать никто. Может быть, час. А может, минуту. Или же вовсе, всю вечность. В этом лесу, под этим небом, в окружении этих странных деревьев, время теряло смысл.

Лес кончился. Деревья, только что обступавшие её со всех сторон, расступились в последний раз и замерли. Морана сделала шаг, другой, третий — и вышла на поляну. И в этот самый миг, когда последнее дерево сомкнулось за её спиной, отрезая путь назад, — она очнулась.

Сознание вернулось резко, рывком, как возвращается дыхание после долгой задержки. Она замерла на месте, хватая ртом воздух, и первое, что она почувствовала, был холод — ночной, пронизывающий, забирающийся под одежду. Второе — тишина. Глубокая, всепоглощающая, какая бывает только в самом сердце леса, куда не доносится ни единый звук из внешнего мира. И третье — свет. Мягкий, рассеянный, исходящий, казалось, отовсюду сразу.

Она подняла голову. Дыхание перехватило.

Под бездонным небом, усыпанным холодными, колючими звёздами, возвышалось Священное Древо Знаний. Древнее, как сама память мира. Его могучий ствол был сплетён из времени, тайн и бесчисленных дорог, по которым когда-то шли ищущие истину. Каждая борозда на его коре, каждый изгиб, каждая трещина, казалось, хранили забытые имена и несказанную мудрость веков. Кора Древа была живой летописью, в которой проступали лица, события, битвы, рождения и смерти, сплетённые в единый, бесконечный узор. Крона Древа раскинулась над землёй подобно исполинскому своду небес, и серебристо-синие листья мерцали в ночи призрачным светом. Меж ветвей пульсировало таинственное свечение, и в нём угадывалось биение сердца самого мироздания, спрятанного в глубине древесной плоти и дышащего в такт вечности. Корни Древа уходили далеко за пределы видимого мира, пронизывая землю, скалы и тёмные воды, связывая небеса и бездну в единое целое, и в них чувствовалась древняя сила, удерживающая равновесие между светом и тьмой. Знанием и забвением. Жизнью и смертью. Вокруг Древа, в воздухе, кружились огоньки — сгустки первородного Света. Их были сотни, тысячи, и они наполняли поляну ровным, рассеянным сиянием.

Морана стояла, запрокинув голову, и не могла отвести взгляд. Она не помнила, как здесь оказалась. Не помнила, где остальные. Последнее, что сохранила память — поляна, костёр, усталость, тяжесть во всём теле. А потом — пустота. Она здесь. Одна. Посреди незнакомого леса, перед древом, которое не могло существовать в реальности, но существовало. Паника уже готова была подняться из глубины груди, но вдруг отступила. Сердце налилось странным, почти дремлющим теплом, которое расходилось от груди к плечам, к рукам, к кончикам пальцев, заполняя собой каждую клеточку тела. Её окутало безусловное спокойствие — такое древнее, что казалось, будто сама вечность обняла её за плечи.

Из-за тонкого деревца, росшего у самого подножия Древа — такого хрупкого и юного на фоне исполина, — вышел силуэт. Женский. Высокий, стройный, окутанный сиянием. Свет исходил от него, струился по плечам, по рукам, по длинной тугой косе, уходившей куда-то ниже талии. Он был настолько ярким, что Морана зажмурилась и вскинула руку к глазам. Сияние потихоньку начало сходить на нет, и когда оно угасло достаточно, чтобы можно было смотреть, она увидела её.

Женщина стояла в нескольких шагах, у самого подножия Древа. Её ярко-красные волосы были сплетены в длинную тугую косу, уходившую чуть ниже талии. Сама она была одета в простое белое платье, ниспадавшее до земли мягкими, струящимися складками, и по подолу этого платья, по рукавам, по вырезу шли тонкие вкрапления из чистого Света. Её лицо было спокойным и печальным одновременно, а в глазах, глубоких и бездонных, медленно вращались мириады звёзд. И в уголках её рта терялась улыбка — ласковая, материнская, полная такой любви и такой печали, что у Мораны защемило в груди.

Она уже видела её. Там, во сне, на поляне после битвы с каменными волками. И там, в сокровищнице Рейвена, когда шкатулка открылась и Свет хлынул наружу. Видела — и знала, кто перед ней. Знала где-то глубоко внутри, в том самом месте, откуда исходило тепло. И всё равно не могла удержать вопрос, сорвавшийся с губ помимо её воли:

— Кто... вы?..

Женщина улыбнулась — и её губы остались сомкнуты, но голос зазвучал. Не в ушах. Не в воздухе. Где-то глубже — внутри, в каждой клеточке тела, в каждой капле крови. Он был одновременно и нигде, и повсюду. Он заполнял всё вокруг — воздух, землю, свет, само Древо, — и каждое его звучание отдавалось в душе Мораны теплом и нежностью, которых она не испытывала никогда в жизни.

— Ты уже знаешь ответ, дитя.

Морана сглотнула комок, подступивший к горлу. Слёзы текли по её щекам. Голос дрожал, когда она снова заговорила:

— Но вы ведь... исчезли? Растворились в сиянии? Так говорится в Писании.

Богиня рассмеялась — тихо, но её смех разнёсся по поляне, отразился от корней Древа, зазвенел в кронах, и огоньки, кружившиеся вокруг, затанцевали быстрее, ярче.

— Свет никогда не исчезнет из этого мира, Морана. Он может угаснуть на мгновение. Он может спрятаться. Он может стать невидимым для глаз. Но он есть всегда. В каждой жизни. В каждом рождённом человеке. В каждом цветке, что тянется к небу. В каждом луче Аурелии, что согревает землю. Свет нельзя уничтожить. Его можно только забыть. Но я никогда не покидала вас.

Вопросы прорвались наружу, едва стих последний отзвук её голоса. Морана не успевала их даже формулировать — они рвались сами, перебивая друг друга, сталкиваясь и разлетаясь в стороны. Она спрашивала, почему всё это происходит с ней, и Богиня, проходя мимо Древа, касалась его ствола — и под её пальцами проступали узоры, лица, события, сплетённые в единый, бесконечный гобелен, но ответа не было. Она спрашивала, что за тьма охотится за ними, и Богиня приближалась к ней, заглядывала в глаза, и в этом взгляде было столько понимания, что Морана замолкала на полуслове, забывая, о чём только что говорила. Она спрашивала, где её друзья и что с ними, и Богиня отходила в сторону, к сияющим огонькам, и те слетались к ней, окружая её сверкающим ореолом, и в этом ореоле она казалась ещё более далёкой, ещё более непостижимой. Она спрашивала, что ей делать и как остановить Тьму, и Богиня слушала, не перебивая, и в её глазах, полных звёзд, читалось бесконечное, бездонное терпение.

Она не отвечала. Каждый раз, когда Морана замолкала, чтобы перевести дух, Богиня смотрела на неё — и в этом взгляде было всё: и ответы, и новые вопросы, и утешение, и призыв к терпению. Словно она говорила: «Ты узнаешь. Но не сейчас. Не от меня. Ты должна узнать это сама».

Наконец Богиня остановилась. Огоньки, всё это время кружившиеся вокруг неё, замерли в воздухе, ожидая. Её лицо стало серьёзным, и в этой серьёзности, в этой глубине, в этой вековой печали, застывшей в уголках глаз, было что-то, отчего сердце Мораны пропустило удар.

— Тьма начала действовать раньше, чем я ожидала. Именно поэтому наша встреча настала так быстро. Ты ещё не готова, дитя. Твоё тело ещё не окрепло. Твой разум ещё не открылся. Но времени больше нет. События движутся быстрее, чем в прошлый раз.

— О чём вы? — прошептала Морана. — Что я должна сделать? Как нам остановить его? Объясните мне! Прошу вас!

Богиня покачала головой, и в этом жесте — медленном, плавном, исполненном достоинства — не было отказа. Было что-то иное. Сожаление. Тоска. Любовь.

— Я не могу дать тебе эти ответы, дитя. Не потому, что не хочу. Потому, что такова природа знаний. Их нельзя получить из чужих рук — их можно только взять самой. — Она подняла руку и указала на Древо. — Я не зря привела тебя сюда. Это место — средоточие всей мудрости мира. Здесь хранятся ответы на все вопросы, которые ты мне задала. Вкуси плод Знаний — и истина откроется тебе. Но помни: обратного пути не будет. Как только ты узнаешь суть мира, как только ты увидишь то, что видела я, ты не сможешь больше повернуть назад. Ты не сможешь забыть. Ты не сможешь притвориться, что не знаешь.

Морана смотрела на неё и не понимала. Вернее, понимала — где-то глубоко внутри, — но разум всё ещё сопротивлялся. Какую правду? Почему нельзя будет повернуть назад? Что скрывается за этими словами? Почему Богиня не может просто взять и рассказать ей всё?

Богиня протянула руку, и с ветви Древа, той самой, что склонялась ниже всех, сорвался плод. Он был невелик, размером с яблоко, но светился изнутри, и этот свет, золотистый, пульсировал в такт сердцебиению самого Древа. Плод медленно поплыл по воздуху, окружённый крошечными огоньками, и остановился прямо перед лицом Мораны, вращаясь, переливаясь золотым и серебряным. От него исходило тепло — живое, трепещущее, манящее.

Морана смотрела на плод и чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха, а от предвкушения. От понимания, что сейчас всё изменится. Что назад дороги не будет. Что следующий шаг — это шаг в бездну. Она не знала, что будет дальше. Не знала, готова ли. Но где-то глубоко, под слоями страха и сомнений, жила уверенность — древняя, как само Священное Древо Знаний. Уверенность, что это — правильно. Что это — её путь. Что она шла к этому всю свою жизнь, даже не подозревая об этом.

Она протянула руку. Пальцы дрожали, но она заставила их замереть. Взяла плод. Он был тёплым и мягким, и от его прикосновения по коже побежали мурашки. Поднесла к губам, чувствуя, как тепло разливается по лицу, как сердце замедляется, готовясь к чему-то огромному. И, глядя в наполненные звёздами глаза Богини — в эти глаза, в которых была любовь, и печаль, и принятие, и надежда, — надкусила.

Мир исчез.

Не было ни поляны, ни Древа, ни Богини, ни звёзд. Была только тьма — абсолютная, всепоглощающая. Но не та тьма, что пугает. Не та, что таит в себе опасность. Это была тьма до начала времён. Великая Пустота. Та, о которой говорилось в Писании. Та, в которой не было ни времени, ни материи, ни духа. Морана висела в этой пустоте, не имея тела, не имея формы, не имея ничего, кроме сознания — крошечной искры, затерянной в безбрежности. Она не дышала — ей нечем было дышать. Она не двигалась — ей нечем было двигаться. Она просто была. И ждала.

Вспышка пришла из ниоткуда. Два начала, два потока, две сущности, возникшие из ничего и одновременно из всего. Свет и Тьма. Они явились в один и тот же миг, и Морана почувствовала это каждой частицей своего бесплотного существа. Они не были врагами. Они были двумя половинами единого целого, двумя сторонами одной монеты, двумя голосами, поющими одну песню на разных языках. Свет без Тьмы был слеп. Тьма без Света была бесформенна. Только вместе они обретали смысл. Только вместе они были целым.

Танец начался.

Он был прекрасен — прекраснее всего, что Морана когда-либо видела или могла вообразить. Сначала робко. Затем смелее. Свет и Тьма сплетались и расплетались, их потоки переливались друг в друга, и в этих переливах не было борьбы. Была только любовь — изначальная, что движет мирами. Там, где они пересекались, рождались искры — крошечные, но ослепительно яркие, и каждая такая искра была новой звездой. Там, где они задерживались дольше, возникали миры — огромные, величественные, полные невообразимых чудес. Там, где их танец становился особенно страстным, вспыхивали солнца. Одним из них стала сама Аурелия — золотой глаз, вокруг которого суждено было вращаться их миру. Морана видела её рождение: видела, как из сплетения Света и Тьмы возник огненный шар, как он разгорался всё ярче, как от него отделились первые лучи, освещая только что рождённый космос.

Танец длился тысячу тысяч лет. Он становился всё сложнее, всё прекраснее, всё совершеннее, и в каждом его движении было что-то новое — новая звезда, новая галактика, новое чудо.

Из последнего, самого совершенного движения Танца — того, в котором Свет и Тьма на краткий, невыразимо прекрасный миг стали едины, — явились они. Те, кого позже назовут Первыми Богами. Бог Тьмы и Богиня Света. Они возникли как живые существа, облечённые плотью и сознанием. Юные и прекрасные, они стояли посреди только что рождённого космоса и смотрели друг на друга. В их глазах отражался свет далёких галактик. Они были детьми Танца — и они были его продолжением.

Морана видела их лица и не могла отвести взгляд. Бог Тьмы был высок и широкоплеч, его кожа отливала тёмной бронзой, а глаза — глубокие, чёрные, бездонные — были полны такой нежности, что у Мораны перехватывало дыхание. Богиня Света была стройна и легка, её волосы струились по плечам, как алое зарево, а глаза сияли нежным, тёплым светом, в котором хотелось утонуть. Они любили друг друга — любили чистой, вечной любовью, которая была отражением их Танца. Любили так, как любят только те, кто был создан друг для друга.

Движимые этой любовью, они создали мир. Эридиан.

Морана видела, как они работали вместе. Как Бог Тьмы, нахмурившись от усердия, лепил горы — и его ладони, огромные и сильные, касались ещё мягкой, податливой породы с такой осторожностью, словно держали новорождённое дитя. Как Богиня Света, смеясь, проводила рукой над долинами — и там, где проходили её пальцы, расцветали цветы, поднимались леса, начинали петь птицы. Как они вместе наполняли океаны — он вливал в них свою силу, глубину и мощь, она вливала свою, и вода становилась способной дышать и питать. Как они спорили о том, каким должен быть первый рассвет — он хотел, чтобы он был алым, как её волосы, она хотела, чтобы он был тёмным, как его глаза. И каждый раз, когда они заканчивали творить очередное чудо, они смотрели друг на друга, и в их взглядах было столько гордости, столько любви, столько нежности, что Морана чувствовала себя лишней. Подсматривающей. Вторгшейся в чужое счастье.

Мир был прекрасен. Мир был совершенен. Мир был полон жизни — деревья тянулись к небу, реки бежали к океанам, звери бродили по лесам и лугам, птицы пели в кронах, рыбы играли в волнах. Боги смотрели на своё творение и радовались.

Но мир, созданный ими, был слишком огромным. Слишком пустынным. Слишком тихим.

Поначалу они этого не замечали. Они были заняты — творение требовало всего их внимания, всего их времени, всех их сил. Но шли столетия, и всё вокруг было уже создано: горы стояли на своих местах, океаны дышали в своём ритме, леса росли и обновлялись, звери плодились и умирали. Боги огляделись — и вдруг поняли, что им больше нечего делать. Они были вдвоём посреди бесконечности. Вдвоём — и никого больше. Никого, с кем можно было бы разделить радость творения. Никого, кто мог бы оценить их труд. Никого, кто мог бы просто поговорить с ними.

Они сидели на вершине самой высокой горы, глядя на закат, и молчали. Молчание длилось годами. Богиня Света смотрела на золотое небо и чувствовала, как внутри неё разрастается пустота. Бог Тьмы смотрел на сгущающиеся тени и чувствовал то же самое. Они были всемогущи. Они были вечны. Они были прекрасны. И они были одиноки.

Скука пришла незаметно. Сначала она была лёгкой, как дуновение ветра. Потом — настойчивой, как голод. Потом — всепроникающей, как болезнь. Боги пытались бороться с ней. Они создавали новые существа — причудливых, невиданных, странных, — но те не могли говорить с ними. Они перестраивали ландшафты — поднимали новые горы, осушали моря, меняли русла рек, — но это не приносило удовлетворения. Они даже пытались играть в игры — прятались друг от друга в самых далёких уголках вселенной, — но вселенная была их домом, и они знали в ней каждый уголок.

Это была первая рана. Не физическая — душевная. Та, что движет живыми существами к созиданию. Та, что заставляет их искать выход из пустоты.

Однажды ночью Богиня Света сидела на берегу океана, опустив босые ноги в воду. Звёзды отражались в волнах, и от этого казалось, что океан — это продолжение неба. Она смотрела на это великолепие и чувствовала, как слёзы текут по её щекам. Тогда она ещё не знала, что такое слёзы, но сейчас они текли сами, и она не пыталась их остановить. Бог Тьмы подошёл сзади, опустился рядом, обнял её за плечи. Он ничего не говорил — просто был рядом. Его присутствие, его молчаливая поддержка, его безусловная любовь были единственным, что удерживало Богиню от отчаяния.

— Мы не можем больше так, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он.

— Что нам делать?

Он долго молчал, глядя на океан. В его глазах отражались звёзды, и в этом отражении было что-то древнее, что-то, что было старше самих Богов. Наконец он заговорил.

— Мы созданы из Танца. Наша любовь — это отголосок Танца. Может быть, нам нужно станцевать его снова.

Она повернулась к нему. В её глазах, всё ещё мокрых от слёз, зажёгся огонёк надежды.

— Ты думаешь, это поможет?

— Попробовать стоит.

Они поднялись. Встали друг напротив друга. Протянули руки. Их пальцы встретились — и по вселенной прокатилась дрожь. Они начали двигаться — сначала медленно, неуверенно, как танцоры, забывшие движения. Но с каждым шагом, с каждым поворотом, с каждым сплетением их тел танец становился всё более уверенным, всё более страстным, всё более... правильным. И когда их танец достиг пика, когда они сплелись в единое целое, — вселенная вздрогнула. Из их объятий вырвался свет — не тот, что исходил от Богини, и не тот, что таился в глубине глаз Бога Тьмы. Это был новый свет. Свет новой жизни.

Первым родился Адам.

Он возник из сплетения их силы — огромный, златоглазый, с крыльями, что закрывали небо. Когда он впервые расправил их, звёзды задрожали, а ветер, которого до этого не существовало, пронёсся над миром. В его глазах, золотых, как расплавленная Аурелия, горела гордость. Он был самым сильным. Самым могучим.

Второй родилась Эльфия. Она вышла из света — тонкая, изящная, с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, в которых отражалась сама вечность. Она была прекрасна — прекрасна той особой, неземной красотой, что свойственна лишь существам, чья жизнь измеряется веками. Там, где ступали её ноги, расцветали цветы, а воздух наполнялся пением невидимых птиц. Из всех детей она была ближе всех к матери. Богиня часто гуляла с ней по лугам, показывая каждое созданное ею растение, каждое дерево, каждый цветок. Эльфия слушала, затаив дыхание, и в её глазах горел огонь — чистый, познающий. Она хотела знать всё. Она хотела понять, как устроен мир.

Третьей родилась Дельфия. Она появилась из пены морской — в тот самый момент, когда Бог Тьмы коснулся воды и вдохнул в неё свою силу. Её длинные чёрные волосы струились по спине, как водопад, а вместо ног у неё был сверкающий хвост, переливавшийся всеми оттенками океана. Она была своенравной, свободолюбивой, дикой. Она не любила сидеть на месте — едва появившись на свет, она тут же нырнула в океан и пропала на несколько дней. Богиня тревожилась, но Бог Тьмы, положив руку ей на плечо, сказал: «Она вернётся. Она — наша дочь. Она знает дорогу домой». И она вернулась — мокрая, счастливая, с запутавшимися в волосах водорослями. С тех пор она часто исчезала, но всегда возвращалась.

Четвёртым родился Цириус. Он был самым младшим — и самым необычным. В отличие от брата и сестёр, он не был наделён какой-то одной стихией. Ему была дарована способность менять материю — величайший из даров. Когда он впервые открыл глаза — фиолетовые, глубокие, как сама вечность, — все замерли. Даже Адам, который обычно смотрел на младших с лёгким снисхождением, почувствовал что-то странное. Что-то, похожее на тревогу.

Дети росли быстро — быстрее, чем Боги могли ожидать. Адам возмужал первым и стал проводить всё больше времени в небе, паря над горами и долинами. Эльфия уходила в леса, где разговаривала с деревьями и пела песни, которым её никто не учил. Дельфия, как и прежде, пропадала в океане, и её возвращения становились всё более редкими. Цириус же запирался в пещерах, которые сам вырыл в скалах, никого не пуская внутрь.

Скука отступила. Боги были счастливы — их мир наполнился жизнью, их дом перестал быть пустым. Но счастье это было недолгим. Дети выросли, и у каждого появились свои желания. Свои амбиции. Свои тёмные стороны.

Адам был первенцем. Он был самым сильным, самым могучим, самым любимым — и он знал это. Но ему было мало. Ему всегда было мало. Он правил небом днём — но хотел править ещё и ночью. Тёмным временем суток, когда мир принадлежал его Отцу. Ему казалось несправедливым, что небо днём — его, а ночью — чужое. Он хотел властвовать над всем. Всегда.

Однажды он пришёл к Отцу. Не как сын — как проситель. В его голосе звучала дерзость, которую Бог Тьмы не мог не заметить. Адам просил — но в его просьбе слышалось требование. Он говорил о своих заслугах, о своей силе, о том, что он достоин большего. Бог Тьмы слушал его молча, и с каждым словом сына его глаза становились всё холоднее. Он видел то, чего не видел раньше. Жадность. Она была чужда и Свету, и Тьме. Она была чем-то новым. Чем-то тёмным — но не той Тьмой, из которой был создан сам Бог. Чем-то иным. Чем-то, что не имело права существовать.

— Ты просишь того, чего не понимаешь, — произнёс он.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь, — ответил Адам.

Бог Тьмы долго смотрел на сына. На своего первенца. На того, кто был его гордостью и его радостью. А потом произнёс приговор. Не словом — действием. Его первозданная сила обрушилась на Адама, и тот, кто был драконом, перестал им быть. Его крылья, золотые и могучие, истончились и исчезли. Его чешуя, сверкавшая на солнце, поблекла и осыпалась. Его глаза, прежде сиявшие расплавленным золотом, налились кровью. Он стал первым вампиром — существом, что вынуждено скрываться от света, которое отвергли. Кровь стала его пищей, ночь — его домом, а солнце — его врагом.

— Ты хотел властвовать над ночью, — произнёс Бог Тьмы. — Теперь она твоя. Навсегда.

Адам не ответил. Он развернулся и ушёл — в самый тёмный уголок мира, куда не проникал даже свет звёзд. Его сердце, ещё недавно полное гордости, теперь было полно лишь ненависти. Он ненавидел Отца. Ненавидел мать, которая не заступилась за него. Ненавидел брата и сестёр, которые не были наказаны. Он был изгнан, проклят, унижен — и никогда этого не забудет.

Лаборатория Цириуса располагалась глубоко под землёй — и это место было не просто убежищем, не просто мастерской. Это был храм, посвящённый единственному божеству, которого признавал чародей, — ему самому. Стены здесь были покрыты письменами на языках, которые ещё не родились, и схемами, которые опережали развитие магии на эпохи вперёд. Вдоль них тянулись стеллажи, уставленные склянками с ингредиентами, собранными со всех уголков мира — от застывшей крови дракона до эссенции падающей звезды. В центре, на массивном каменном постаменте, покоился он — голем. Творение, которому предстояло стать величайшим триумфом Цириуса или его величайшим провалом.

Он работал над ним десятилетиями. Веками. Он потерял счёт времени — день сменялся ночью, ночь сменялась днём. Он вылепил его из глины, замешанной на лунном свете и утренней росе, — и тело получилось совершенным. Бледная кожа, казалось, вот-вот потеплеет от дыхания. Светлые волосы, струящиеся по плечам, блестели в свете магических огней, как расплавленное серебро. Стройное тело было изваяно с такой точностью, с таким вниманием к каждой линии, к каждому изгибу, что даже Богиня Света, увидев его, могла бы замереть в восхищении. Но внутри была пустота. Голем открывал глаза — глубокие, синие, — и смотрел в никуда. Он мог ходить, мог поднимать предметы, мог даже произносить отдельные слова, которые вкладывал в него Цириус. Но он не был живым. Он не думал. Он не чувствовал. Он не желал.

Цириус перепробовал всё. Он вливал в голема свою собственную магию — ту самую силу, которой Боги наделили его при рождении, — и тело впитывало её, как сухая земля впитывает воду, но искра не загоралась. Он переписывал заклинания, изобретал новые, комбинировал стихии, смешивал кровь разных существ, добавлял эссенции, экстракты, дистилляты. Он не спал ночами, он забывал о еде, он доводил себя до истощения — и всё ради того, чтобы его творение ожило. Но каждый раз, когда он заканчивал очередной ритуал, голем открывал глаза — и в них не было ничего. Только пустота. Только отражение его собственного бессилия.

Он злился. Он швырял склянки об стены, он кричал на голема, он ломал инструменты. Его фиолетовые глаза, обычно холодные и расчётливые, загорались безумным огнём. Почему?! Почему его родители могли создавать жизнь из ничего, а он — он, величайший чародей, умнейший из Перворождённых, — не мог?! Что они скрыли от него? Какую тайну унесли с собой? Он перебирал в памяти каждое их слово, каждый жест, каждый намёк. И наконец понял. Кровь. Та самая кровь, в которой течёт сама суть творения. Кровь, способная зажечь искру в мёртвой материи. Кровь Богов. Но ему нужна была не просто она. Ему нужно было сердце. Живое, бьющееся, полное силы сердце. Только оно могло дать его творению то, чего ему не хватало. Только оно могло сделать голема живым...

Видение оборвалось резко, рывком, как обрывается верёвка, на которой висит человек. Морана дёрнулась всем телом, хватая ртом воздух, и мир вокруг неё — поляна, Древо, огоньки — сложился заново, как складывается рассыпавшаяся мозаика. Она стояла на коленях, вцепившись пальцами в траву, и не могла понять, где заканчивается прошлое и начинается настоящее. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Плод всё ещё был в её руке — надкусанный, светящийся, тёплый. Богини рядом не было. Морана оглянулась — ни силуэта у Древа, ни золотистого сияния за спиной, ни голоса, разносящегося отовсюду. Только огоньки, безмолвно кружащиеся в воздухе. Она осталась одна — перед древом, которое хранило все ответы мира, и с плодом, который мог дать их ей.

Она знала только одно: то, что она увидела, — лишь начало. Предыстория. Настоящая правда ещё ждала её там, в глубине видений, и она не могла остановиться на полпути. Не могла вернуться к отряду и сделать вид, что ничего не случилось. Не могла закрыть глаза и забыть. Она поднесла плод к губам. На этот раз — без колебаний. На этот раз — с решимостью, которая пугала её саму. Зубы вонзились в мякоть, и сладкий сок потёк по подбородку. Она надкусила глубже, чем в первый раз. Гораздо глубже.

Мир снова исчез.

Глава 22. Дочери Лилит

Морана висела в пустоте, не имея тела, не имея формы, не имея ничего, кроме сознания — крошечной искры, затерянной в потоке времени. Перед ней разворачивалась история, которую не знал никто из живущих. История, которую Церковь переписала, а мир забыл. Она смотрела — и не могла отвести взгляд.

Цириус отправился к Адаму.

Путь был долгим — через горы, чьи вершины терялись в облаках, через леса, где деревья шептались на языках, которых он не понимал, через пустоши, где даже ветер боялся задерживаться. Он шёл в самый тёмный уголок мира, куда был изгнан его брат, и с каждым шагом воздух становился холоднее, а свет — тусклее. Наконец он достиг места, которое нельзя было назвать ни пещерой, ни темницей, — оно было всем этим одновременно. Адам сидел во тьме, и его глаза, прежде сиявшие расплавленным золотом, теперь горели алым. Он был всё ещё могуч — даже проклятый, даже изгнанный, он оставался перворождённым сыном Богов. Но теперь в его облике появилось что-то, чего не было раньше. Что-то сломленное. Что-то отчаянное.

Цириус не стал ходить вокруг да около. Он знал, с кем говорит. Адам был горд, зол и жаждал мести — именно эти чувства делали его идеальным инструментом. Чародей показал брату голема и рассказал о своём плане. Его голос звучал мягко, вкрадчиво, он вплетал в свои слова магию, которая делала их особенно сладкими, особенно убедительными. Он говорил о том, что они смогут стать как боги. Нет, выше богов. Что они будут творить новую жизнь, а не просто переделывать старую. Что Отец, изгнавший Адама, падёт перед ними на колени. Что мать, которая не заступилась за сына, наконец заплатит за своё молчание. Нужно только одно. Сердце Богини Света.

Адам слушал. Его лицо, изрезанное тенями, оставалось неподвижным, но в алых глазах разгорался огонь. Он не был глупцом — он знал, что Цириус использует его. Но ему было всё равно. Первый дракон хотел отомстить. Хотел увидеть лицо Отца, когда тот узнает, что его любимая мертва. Хотел услышать, как заплачет мать — та, что стояла рядом и молчала, когда его изгоняли. Хотел власти — той самой, которой его лишили. И если для этого нужно было вырвать сердце из груди собственной матери, — он был готов.

Они выманили Богиню. Адам пришёл к ней не как изгнанник, а как блудный сын, вернувшийся домой. Он распростёр объятия, улыбнулся той самой улыбкой, которую она помнила с его детства, и сказал: «Матушка, я скучал. Давай прогуляемся, как раньше». Его голос дрожал — и это не было притворством. Где-то глубоко внутри, под слоями ненависти и жажды мести, он действительно скучал. Действительно хотел, чтобы всё было как раньше. Но этот огонёк был слишком слаб, чтобы пересилить пламя, разожжённое Цириусом.

Богиня поверила. Она всегда верила своим детям. В её глазах, устремлённых на сына, теплилась надежда. Надежда, что он одумался, что он вернулся, что семья снова будет вместе. И это была вторая рана Богов. Она пошла с ним. Они отошли туда, где их никто не мог увидеть. Где не было ни Отца, ни сестёр, ни свидетелей. Богиня шла рядом с Адамом и говорила — о том, как она скучала, как рада его возвращению, как Отец обязательно простит его, нужно только попросить. Её голос был полон материнской любви, которая не знает границ. Адам молчал. С каждым её словом ему становилось всё труднее. С каждым шагом его решимость таяла. Он смотрел на неё — на свою мать, которая любила его больше всех, которая всегда защищала его перед Отцом, — и не мог заставить себя сделать то, за чем пришёл.

Цириус, следовавший за ними поодаль, заметил его колебания.

Богиня, сама того не зная, помогла ему. Она взяла Адама за руку и прижала её к своей груди.

— Чувствуешь? — спросила она. — Моё сердце всё ещё бьётся для тебя. Я никогда не переставала любить тебя, сын. Даже когда Отец изгнал тебя. Я всегда верила, что ты вернёшься.

Адам замер. Его ладонь лежала на груди матери, и он чувствовал, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, с безусловной любовью, с какой оно билось всегда. Он чувствовал это биение. Такое знакомое. Такое родное. И не мог пошевелиться. Его когти, острые как лезвия, дрожали у самой её груди, и он понимал: ещё мгновение — и он отступит. Уберёт руку. Упадёт на колени и будет молить о прощении. Он уже открыл рот, чтобы сказать «прости», уже дёрнулся назад, уже готов был развернуться и уйти — прочь от этого места, прочь от Цириуса, прочь от собственной ненависти.

Но он не успел. Цириус, стоявший за спиной Богини, увидел, как дрогнула рука брата. Увидел, как его плечи опустились, как в алых глазах промелькнуло что-то, чего там не должно было быть, — сожаление. Чародей не мог допустить этого. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком долго он ждал. Он шагнул вперёд — бесшумно, как тень, — и его ладонь легла поверх ладони Адама. Тонкие пальцы сомкнулись на запястье брата с силой, которой никто не ожидал от чародея, — и рванули вниз. Когти Адама, всё ещё дрожавшие в нерешительности, пронзили плоть. Богиня не вскрикнула. Она посмотрела на сына — и в этом взгляде было всё. Боль — от предательства. Удивление — тому, что это случилось сейчас, когда она уже поверила в его возвращение. И любовь — которая не исчезла даже в этот последний миг. А потом её глаза закрылись. Сердце, ещё бьющееся, ещё тёплое, ещё истекающее светом, оказалось в руке Адама — но он не вырывал его. Он даже не шевелился. Цириус, стоявший за спиной, держал его запястье. Цириус, склонившись над телом, смотрел на сердце с тем же выражением, с каким смотрел на свои инструменты, — с холодным, оценивающим интересом. Цириус разжал пальцы брата, взял сердце — бережно, почти нежно, — и исчез, растворился в воздухе, не сказав ни слова.

Адам остался. Он стоял над телом матери, и его рука, которой только что убили Богиню, всё ещё была вытянута вперёд, словно он не мог поверить, что это случилось. Кровь — её кровь — стекала по его пальцам и капала на землю, и каждая капля, падая, прожигала траву дочерна. Он не мог пошевелиться. Не мог вдохнуть. Он смотрел на лицо матери и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Что-то, что уже никогда не срастётся. Он не успел убежать. На мгновение замешкался — и в это мгновение мир вокруг него потемнел.

Отец не кричал. Он смотрел на сына — и в этом взгляде было всё. Горе — глубокое, что оно не нуждалось в словах. Ярость — настолько холодная, что она замораживала кровь в жилах. Неверие — такое искреннее, что даже Адам, ослеплённый ненавистью, почувствовал укол совести. И любовь — которая ещё не успела умереть.

Бог Тьмы возник перед ним, и от его появления сама реальность дрогнула. Он не кричал — крик был бы слишком человеческим для существа, чья ярость была старше самого мира. Он смотрел на сына, и в этом взгляде было всё. Горе — глубокое, что от него трескалась земля под ногами. Ярость — настолько холодная, что воздух вокруг начал замерзать, оседая инеем на траве и камнях. Неверие — такое искреннее, такое обнажённое, что даже Адам, ослеплённый ненавистью, почувствовал, как его собственное сердце сжалось от ужаса. И любовь — которая ещё не успела умереть, которая всё ещё теплилась в глубине чёрных, бездонных глаз Отца и которая сейчас, глядя на мёртвую Богиню, медленно, мучительно угасала. Бог Тьмы не сказал ни слова. Он поднял руку — и Адам исчез. Не просто в изгнание. В ничто. В такое место, откуда нет возврата, где даже сама Тьма не слышала его криков. А потом Бог Тьмы опустился на колени рядом с телом Богини, поднял её на руки и исчез. Никто не знал, куда. Никто не знал, что он сделал с её телом.

Дети Богов разбрелись по миру. Каждый в свою сторону и каждый по-своему переживал утрату. Эльфия ушла в самую глубокую часть Великого Леса, туда, куда не проникал даже свет Аурелии, и сидела там одна, обхватив колени руками. Её слёзы лились бесконечно — она оплакивала мать, с которой так любила гулять по лугам, с которой говорила о каждом созданном цветке, о каждом дереве, о каждой травинке. Она оплакивала своё одиночество — от которого Боги когда-то пытались спастись, создав детей. Она молила мать избавить её от пустоты, заполнить ту брешь, что осталась в сердце. Дух Богини услышал её. Даже после смерти. Она была милосердна — и она любила своих детей. Из слёз Эльфии, падавших на землю, вырастали прекраснейшие цветы — невиданные, доселе никому. А из этих цветов, по воле Богини, рождались новые существа. Изящные, остроухие, светловолосые. И крошечные, крылатые, разноцветные. Так появились эльфы и феи. Первый дар.

Дельфия бродила по берегу моря, и её горе было иным. Жгучая, неутолимая злость. Она злилась на брата, убившего мать. Злилась на Отца, который не уберёг. Злилась на себя — за то, что не была рядом, за то, что не смогла защитить. Её гнев волновал волны, и море штормило неделями, не утихая. Однажды, стоя у кромки воды и глядя на пену, она заметила в ней крошечных, беззащитных существ. Они были похожи на неё — с хвостами и чёрными волосами, — но совсем маленькие, беспомощные, едва умевшие плавать. Они смотрели на неё с надеждой, и Дельфия поняла: это её дети. Сирены. Второй дар.

Адам находился в самом тёмном уголке мира, куда изгнал его Отец. Он был в ярости — на Цириуса, который его обманул и бросил, на Отца, который его проклял, на самого себя, что был так глуп и позволил собой манипулировать. В отчаянии он терял свои чешуйки — те самые, что когда-то сверкали золотом на солнце, а теперь были тусклыми и потускневшими. Он срывал их с себя, швырял оземь, и там, где они падали, смешиваясь с его кровью, из земли начинали подниматься новые существа. Драконы — меньше его, слабее, но всё же могучие. И вампиры — подобные ему самому, проклятые, но живые. Третий дар. Богиня простила своего убийцу. Она знала: он был обманут. Он был орудием.

Цириус не чувствовал ни вины, ни печали, — только всепоглощающее предвкушение. Сердце Богини всё ещё билось в его руках, живое и тёплое, истекающее мягким золотистым светом. Лаборатория встретила его привычным порядком: в центре, на массивном каменном постаменте, покоился голем — его творение, его одержимость, плод тысячелетий труда. Он склонился над ним и провёл ладонью по холодному лбу, чувствуя под пальцами твёрдость глины, из которой вылепил это тело. В груди у него — впервые за всё время — шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее нежность. Он взял сердце обеими руками и поднёс его к груди голема. Плоть расступилась, принимая дар. Цириус начал читать заклинание — древнее, как сам мир, — и свет в лаборатории начал меняться: из холодного, магического он становился золотистым, тем самым светом, что когда-то исходил от Богини. Сердце в груди голема забилось быстрее и вдруг засияло так ярко, что Цириусу пришлось зажмуриться.

Когда он открыл глаза, голем уже парил в воздухе — прямая, стройная, с расправленными плечами, — и её глаза, глубокие и синие, смотрели прямо на него. Её светлые волосы струились по плечам, но на глазах у Цириуса они темнели, наливались алым, кроваво-красным. Она левитировала над ним, окутанная божественным золотистым сиянием, и Цириус смотрел на неё, затаив дыхание. Он сделал это. Он создал жизнь. Счастье его длилось ровно одно мгновение, пока его творение открыло рот и заговорило не своим голосом.

— Я твоё благословение и проклятие. И род мой будет уничтожать этот мир и возрождаться заново с ним.

Её взгляд, устремлённый на Цириуса, был слишком ему знаком. Через его создание говорила сама Богиня. Она видела его насквозь — его гениальность и его безумие, его амбиции и его пустоту. Чародей отступил на шаг, и его лицо, обычно холодное и бесстрастное, исказилось от ужаса. Он хотел не этого.

Проклятие отзвучало, и золотистое сияние погасло. Лилит рухнула на каменный пол, распластавшись среди рунных кругов. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она зашевелилась — дрогнули пальцы, потом она приподнялась на локтях, и её глаза испуганно заметались по сторонам. Она не понимала, где находится. Не понимала, кто она. Её дыхание стало рваным, она вжалась в пол, словно зверёк, загнанный в угол, и её взгляд, полный животного страха, метался от рунных кругов на стенах к высокой фигуре, что стояла над ней. Цириус смотрел на неё сверху вниз — оценивающе, как на удачный эксперимент. Затем медленно опустился на корточки и заглянул ей в глаза. Она отдёрнулась, вжалась в камень ещё сильнее, но бежать было некуда.

— Человек, — произнёс он холодно. — Так будет называться род твой. А ты... тебя будут звать Лилит.

Она не ответила. Она не могла ответить. Она смотрела на него — на своего создателя, на своего мучителя, на единственное существо в этом мире, которое могло бы объяснить ей, кто она такая. Но он ничего не объяснил. Он поднялся, развернулся и отошёл к своим инструментам, уже потеряв к ней интерес. А Лилит осталась лежать на холодном полу — первый человек, первая женщина, праматерь ещё не рождённого народа. Она не помнила проклятия. Не помнила золотого сияния. Она помнила только страх и одиночество.

Цириус не стал ей ничего объяснять. Он смотрел на свою дочь и не чувствовал ничего, кроме глухого, разъедающего изнутри разочарования. Он ждал триумфа. Ждал величия. А она была обычной. Слабой. Просто живой — и этого было недостаточно. И он использовал её. Кровь Богини текла в её венах, и он выкачивал её литрами, день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Привязывал к алтарю, втыкал в вены иглы, цедил кровь в колбы. С каждой каплей Лилит становилась слабее, но не умирала — сердце Богини, бившееся в её груди, не давало ей уйти. Цириус создавал новых големов, используя её кровь, — они были не такими совершенными, как она, но всё же живыми. Ему не нужна была вторая Лилит. Ему нужны были рабочие, слуги, инструменты. А она была первой — единственной, неповторимой, — и она не понимала, за что её создатель так жесток с ней.

Спустя много времени, в день, когда Цириус, увлёкшись очередным экспериментом, забыл запереть дверь, — Лилит почувствовала холод. Не тот холод, что шёл от каменных стен её темницы, — другой. Живой. Движущийся. Он тянулся из щели под дверью, и в этом холоде было что-то, что заставило её сердце забиться быстрее. Дверь была открыта — совсем чуть-чуть, на ширину ладони. И в полоске лунного света она услышала голос — не в ушах, а где-то глубже, в груди.

— Лилит...

Она поднялась, едва держась на ногах, и сделала первый шаг, цепляясь за стены. Она шла сквозь библиотеку, мимо бесконечных полок с книгами, написанными рукой самого Цириуса, — она не умела читать, она не понимала, что видит, она просто шла, ведомая голосом. Она поднялась по бесконечно длинной лестнице — каждая ступень давалась с трудом, мышцы дрожали, дыхание сбивалось. А потом перед ней распахнулось небо — огромное, бездонное, усыпанное звёздами. Ветер ударил в лицо, пахнущий свободой. Трава щекотала босые ноги. И Лилит побежала — через леса, через поля, через пустыни, через берега морей. Мир, созданный Богами, принял её: он чувствовал в ней частицу своей создательницы и оберегал.

Однажды она встретила человека. Его звали Адамом — не того Адама, первого дракона, а второго, созданного Цириусом из её же крови. Он был не так совершенен, как она. Он умел говорить и умел слушать. Он умел любить. Так появились первые люди — удивительно плодовитые и маловосприимчивые к магии. Искра Богини, унаследованная от Лилит, теплилась в каждом из них, но была слишком слаба, чтобы даровать им магию. Она давала другое: волю, свободу, способность выбирать.

Спустя года, под светом небесного светила, Лилит родила дочь. Роды были долгими и трудными — она была первой женщиной, и тело её ещё не знало, как отпускать от себя новую жизнь. Адам держал её за руку и что-то шептал — слова утешения, слова надежды, слова, которым она не верила. А потом раздался крик. Тонкий, пронзительный, полный жизни. Лилит взяла дочь на руки и замерла. Девочка была крошечной — меньше, чем она ожидала, меньше, чем можно было вообразить. Её глаза, ещё мутные, смотрели куда-то сквозь мать, но Лилит чувствовала этот взгляд каждой клеточкой своего тела. Она провела пальцем по крошечной щёчке — кожа была мягкой, тёплой, невероятно нежной. И в этот миг, в этот самый миг, когда её ладонь коснулась щеки дочери, она поняла, что такое любовь. Не та любовь, которой Боги любили друг друга и своих детей. Другая. Человеческая. Хрупкая, отчаянная, готовая на всё.

Вспышка Света, родившаяся в груди младенца, разлетелась по миру — и где-то далеко, в самом тёмном уголке вселенной, Бог Тьмы открыл глаза. Он почувствовал это. Почувствовал тем, что когда-то связало его с Богиней Света в Танце. Эта искра была её. Слабая, едва заметная, но узнаваемая. Как отголосок давно забытой мелодии. Как запах, который возвращает память о давно ушедших днях. Он поднялся — впервые за года, — и двинулся сквозь тьму.

Бог Тьмы пришёл на рассвете. Лилит стояла у реки, прижимая дочь к груди, напевая первую колыбельную. Она подняла голову и увидела его. Он стоял на другом берегу — высокий, тёмный, неподвижный. И Лилит поняла, зачем он здесь. Она прижала дочь к груди так крепко, что та захныкала. Она отступила на шаг, другой, третий, пока спина не упёрлась в ствол дерева. Бежать было некуда. Бог Тьмы пересёк реку — вода переставала существовать в том месте, где он проходил. Он подошёл к Лилит и остановился. Его глаза — чёрные, бездонные — смотрели не на неё. На ребёнка. Он протянул руки — не угрожающе, не требовательно. Скорее... просительно. Как просят то, что когда-то потеряли. Лилит закричала. Она кричала, пока не сорвала голос, пока не охрипла, пока из горла не начал вырываться только сип. Она хотела бежать, но ноги не слушались. Она пыталась ударить его, но руки проходили сквозь тьму, не причиняя вреда. А он просто стоял и ждал. Когда Лилит обессилела и опустилась на землю, он наклонился и взял ребёнка из её ослабевших рук. Бережно. Как берут величайшую драгоценность.

Он унёс девочку в свой тёмный чертог. Место, где не было ни света, ни времени, ни звуков — только древняя и всеобъемлющая тьма. В центре, на алтаре из чёрного камня, он провёл ритуал. Тени сгустились вокруг, воздух задрожал от напряжения, и дух Богини — тот, что всё это время был рассеян в каждой искре жизни, в каждом цветке, в каждом луче Аурелии, — начал собираться воедино. Он стягивался к крошечному телу, лежавшему на каменной плите. Свечение становилось всё ярче, всё плотнее, и на мгновение Бог Тьмы увидел её — ту, ради которой он затеял всё это. Её лицо проступило сквозь черты младенца. Её свет засиял в глубине детских глаз. Он протянул руку — и в этот миг тело вспыхнуло. Золотой огонь охватил ребёнка, засиял так ярко, что даже Бог Тьмы отступил. А потом свет погас. Девочка не выдержала. Смертная плоть не смогла вместить божественную суть.

Бог Тьмы стоял над телом и смотрел на него. В его чёрных глазах не было ни ярости, ни скорби, ни отчаяния. Только надежда. Он понял: это возможно. Его любимая может вернуться. Нужно только найти тело, которое выдержит. Нужно только продолжать искать.

С этого дня началась охота. Бог Тьмы искал потомков Лилит — всех женщин, в чьих жилах текла кровь Богини, — и находил их, одну за другой, в разных землях, в разные эпохи, под разными именами. Он приходил к ним по-разному: к одним — как тень, скользящая за плечом, к другим — как ночной кошмар, к третьим — как молчаливый странник, от которого невозможно отвести взгляд. У одной из них, жившей в горах среди козьих пастухов, были глаза точь-в-точь как у Лилит — глубокие, синие, с искрой, которая не гасла даже в последний миг, когда золотой огонь охватывал её тело. У другой, родившейся в рыбацкой деревне на южном побережье, была её улыбка — мягкая и печальная, словно она знала что-то, чего не знали остальные. У третьей, дочери купца из восточных земель, был её голос — такой похожий, что Бог Тьмы, услышав его в толпе на базаре, замер, не в силах сделать следующий шаг, и стоял так, пока девушка не скрылась в переулке. Каждую из них он забирал в свой чертог и проводил ритуал. Каждая погибала. Их тела сгорали в золотом огне, их сердца останавливались, их души уходили в небытие. А Богиня всё не возвращалась.

Богиня Света, рассеянная в каждой искре жизни, видела всё. Она пыталась защитить своих дочерей — укрывала светом, прятала в тени, уводила от глаз Тьмы. Годы, десятилетия, века ей удавалось оберегать некоторых, и эти счастливицы проживали долгую, спокойную жизнь, не подозревая о своей природе. Одна из них стала королевой — мудрой и справедливой. Другая — травницей в глухой деревне, и её снадобья исцеляли даже тех, от кого отступились лекари. Третья прожила тихую жизнь, вышла замуж, родила троих детей и умерла в глубокой старости, окружённая внуками. Но Тьма была настойчива. Она находила их — рано или поздно, — и Богиня понимала, что не сможет прятать своих дочерей вечно. Тогда она начала действовать иначе. Она перестала просто прятать — она начала готовить.

Каждое тысячелетие Эридиан оплакивал свою создательницу, и из его слёз рождались Чудеса. Богиня направляла своих дочерей к этим Чудам — одну за другой, — надеясь, что они смогут пройти через испытания и стать достаточно сильными, чтобы запечатать Тьму. Но Чуда были безжалостны.

Первым поднялся Грот Мертвых — пещера в самом сердце Моря Шепота, где вода была чиста, как сама жизнь. Одна из дочерей Лилит, девушка с волосами цвета осенней листвы, добралась до него первой. Она спустилась в темноту, вошла в ледяную воду и увидела свои самые сокровенные страхи — и не смогла с ними совладать. Вода сомкнулась над её головой, и она осталась там навсегда. Второй явилась миру Река Силы — поток чистой магии, который брал начало из ниоткуда и заканчивался в нигде. Другая дочь Лилит, с глазами, горевшими жаждой знаний, вошла в эти воды и попыталась подчинить их себе. Поток был слишком силён. Он разорвал её на части. Третьим пробудился Дракон — последний из рода Адама, спящий в глубине Железных Пик. Ещё одна дочь Лилит, воительница с мечом, выкованным из осколка падающей звезды, поднялась к его логову и вызвала его на бой — и погибла в его пламени, не успев доказать свою чистоту. Четвёртым — за тысячелетия до них — из слезы Белого Волка проросло Древо Знаний. И каждая, кто пытался вкусить его плод, не подготовив себя, сгорала в его свете.

Богиня плакала. Каждая смерть отзывалась в ней болью — болью матери, теряющей дочь. И всё же она продолжала направлять их — потому что знала: однажды одна из них справится. Потому что верила: однажды появится та, кто сможет дойти до конца. И она продолжала искать. Продолжала верить. Продолжала вести.

Поколения сменяли друг друга. Бесконечная вереница лиц тянулась от Лилит через тысячелетия, и в каждой женщине этого рода теплилась искра Богини — рассеянная, ослабленная, но никогда не исчезавшая до конца. Они рождались в разных землях, под разными именами, и каждая проживала свою короткую, яркую жизнь, не подозревая о том, что в её жилах течёт кровь создательницы мира. Они любили и были любимы, рожали детей и умирали, и искра передавалась дальше.

А потом в этой бесконечной веренице лиц мелькнуло одно — до боли знакомое. Лицо, которое Морана видела каждое утро в отражении воды. Она замерла. Не могла отвести взгляд. Это была она — но... Будто бы это было в другой её жизни. Она стояла перед Древом Знаний, и её глаза были полны решимости. Она прошла через Четыре Чуда. Она выдержала то, что не выдержал никто до неё. Она вместила дух Богини — и её тело не сгорело. И тогда Богиня, видя, что мир трещит по швам, что земля расходится под ногами, что вулканы просыпаются, а Аурелия скрывается за беспроглядной тьмой, — активировала артефакт. Время откатилось вспять. Мир вернулся к началу. И Морана — та, другая, — исчезла.

Морана отшатнулась. Мир перед глазами закружился, и она выпала из видения, как выпадают из сна — рывком, не успев понять, где заканчивается прошлое и начинается настоящее. Поляна. Древо. Сгустки Света, всё так же кружащиеся в воздухе. Плод — надкусанный, светящийся — всё ещё в её руке. И странное ощущение беспомощности, нарастающее где-то в глубине сознания.

Глава 23. Марианна

Морана сидела на земле, привалившись спиной к корню Древа, и крутила в пальцах надкусанный плод. От него всё ещё исходило тепло, пульсирующее в такт биению её собственного сердца. Это тепло, такое мягкое и успокаивающее, странным образом контрастировало с тем, что творилось у неё внутри, — с холодом, который медленно, неумолимо разрастался где-то под рёбрами, вытесняя всё, чему она привыкла верить.

Она попробовала есть плод снова. После того как второе видение схлынуло и оставило её наедине с тишиной и кружащимися огоньками, она поднесла его ко рту и надкусила ещё раз. Ничего не произошло. Она ждала новой вспышки, нового погружения в прошлое или будущее, куда угодно, лишь бы найти ответы. Но перед глазами была всё та же поляна. То же Священное Древо. Те же огоньки, безмолвно кружащиеся в воздухе. Она надкусила снова — с тем же результатом. И снова. И снова. Плод больше не открывал ей видений. То ли Древо решило, что она увидела достаточно, то ли сам плод, единожды вкушённый до определённого предела, терял свою силу, то ли знание имело границу, за которую её пока не пускали. Она не знала. Но от этого было только паршивее.

Церковь врала. Эта мысль пульсировала в голове, как нарыв, который невозможно не трогать. Трогаешь, а он болит. Но не трогать не получается. Всё, чему её учили в детстве, все эти слащавые истории, которые она впитывала, сидя на коленях на холодном каменном полу, глядя на статую Богини, — всё это было ложью. Не Богиня добровольно отдала своё сердце ради людей. Её убили. Убили собственные сыновья — один по наущению другого. И Церковь, которая якобы служила ей, которая строила храмы в её честь, которая пела гимны и возносила молитвы, на самом деле поклонялась Тьме. Той Тьме, что охотилась за потомками Лилит тысячелетиями. Той самой Тьме, которая убивала их одну за другой, пытаясь вернуть Богиню в мир, — и Церковь наверняка знала об этом. Возможно, даже помогала.

И она, Морана, была одной из них. Очередной в бесконечной веренице лиц, тянувшейся от самой Лилит через тысячелетия. Она не была избранной. Не была особенной, которую сама судьба ведёт к великой цели. Она была просто следующей. Шестерёнкой в механизме, который запустили задолго до её рождения и который будет работать ещё долго после её смерти. Вся её жизнь — побег из дома, годы скитаний, работа наёмницей, отряд, сражения, друзья, враги, — всё это было не её выбором. Ей только казалось, что она свободна. Что она сама решает, куда идти и что делать. Но на самом деле её просто вели. Вели с того самого момента, как она появилась на свет. Вели через испытания, через боль — сюда, к этому Древу, к этому плоду, к этому моменту.

Девушка смотрела на огрызок. На его мякоть, на следы собственных зубов, и чувствовала, как внутри разгорается бушующее пламя ярости. Оно медленно поднималось откуда-то из глубины, поглощая всё внутри неё в огненном безумии. Обжигая горло, глаза, ноги и руки. Пальцы, сжимавшие плод, побелели. Челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Дыхание стало тяжёлым. Она попыталась сдержать это, попыталась запихнуть обратно, как делала всегда, как делала всю свою жизнь. Не смогла. Плотина рухнула. Её лицо исказилось в оскале чистой, всепоглощающей ярости.

Морана подорвалась с места. Одним резким, звериным движением. Каблуки сапог взрыли землю, оставив глубокие борозды. С размаху и с утробным рычанием, вырвавшимся из самой глубины груди, она швырнула плод в сторону Древа. Он ударился о его ствол и отскочил в траву. Девушка стояла посреди поляны, сжав кулаки. Ногти вонзились в ладони почти до крови. Её плечи вздымались от тяжёлого, хриплого дыхания. Она задрала голову вверх. Туда, где над кроной Древа, над серебристыми листьями, над кружащимися огоньками, над этим проклятым лесом сияли холодные, равнодушные звёзды.

— Почему я?! — Её голос, сорвавшийся на крик, разнёсся под кронами, отразился от ствола Древа. — Я не просила этого! Я не хотела! Я хотела жить обычной жизнью! Простой! Брать заказы, получать деньги, тратить их в таверне и не думать ни о какой Тьме! А вместо этого что?! — она металась из стороны в сторону, меряя шагами поляну. — Вместо этого я — очередная пешка в чьей-то игре! Я думала, что я свободна! Думала, что сама решаю, куда идти и что делать! А на самом деле меня просто вели! Как скотину на убой! И вы, — она ткнула пальцем в Древо, — вы всё это знали! Знали — и ничего не сказали! Вы позволили мне думать, что я сама по себе! Что моя жизнь — моя! А она не моя! Она никогда не была моей!

Она замолчала, переводя дыхание, но лишь на мгновение. Ярость не собиралась утихать — она требовала выхода, требовала слов, требовала, чтобы её услышали.

— Я не герой! — крикнула она, и её голос уже был разбавлен горечью. — Я не спасительница! Я не та, кого вы искали! Я даже с собственными мыслями разобраться не могу, а вы хотите, чтобы я мир спасла?! Я не справлюсь! Слышите?! Я не справлюсь! Вы ошиблись! Вы выбрали не ту! Я не та, кто пройдёт через Четыре Чуда! Не та, кто вместит Ваш Дух! Не та, кто запечатает Тьму! Я — простая наёмница! Я не готова! Я не могу! Я не хочу! Отмените!!

Морана остановилась, тяжело дыша. Грудь вздымалась. Воздух со свистом вырывался из лёгких. Она стояла посреди поляны — одна, под равнодушными звёздами, перед древом, которое хранило все ответы мира, но не давало ни одного. И где-то глубоко внутри, под слоями ярости и горечи, под разочарованием и болью, под всем тем, что она только что выкрикнула в небеса, — шевельнулось что-то ещё. Смирение. Нет, не принятие своей судьбы. Другое. Осознание того, что она уже здесь. Уже втянута. Уже часть этой истории, нравится ей это или нет. И что кричи не кричи, а легче не станет.

Девушка опустилась на землю, напротив Древа. Скрестила ноги и уставилась на его светящуюся кору тяжёлым, требовательным взглядом. Так смотрят не на святыню, а на должника, который задолжал ответ. Священное древо молчало.

— Ну? — спросила она хрипло. — Дальше-то что? Что мне со всем этим делать? Как остановить, тьма его дери, Бога Тьмы? Как закончить этот бесконечный круг? Что я должна сделать?

Тишина была ей ответом. И это водило с ума. Это было хуже любого крика, любого проклятия, любого отказа. Морана поджала губы. Она продолжала надеяться. Но ничего не происходило. Поднявшись, девушка пошла прочь — туда, где деревья смыкались стеной и где, как ей казалось, тропа уводила обратно в лес. Огоньки провожали её, но она не оборачивалась. Морана шла долго. Может быть, час, может быть, два. Продиралась сквозь кусты, спотыкалась о корни, ругалась сквозь зубы. Лес вокруг был всё тем же: высокие деревья со светящейся корой, серебристые листья, ни одного ориентира. Ни одного признака того, что она движется в правильном направлении. Она уже понимала, что вернётся. И когда деревья перед ней расступились и она снова вышла на ту же поляну, к тому же Древу, к тому же корню, на котором сидела, и к тому же плоду, валявшемуся в траве.

— Да пошли вы! — Морана пнула корень, будто бы это он был во всём виноват. — Привести — привели. Показать — показали. А отпустить забыли. И что мне теперь делать? Сидеть здесь и ждать, пока вы соизволите меня выпустить? Вы же Богиня. Вам виднее. А я — просто очередная дура, которая вляпалась в это дерьмо и теперь должна его разгребать. — Она помолчала и добавила уже чуть тише: — Интересно, как там ребята?.. Надеюсь, они не сильно переживают. Сильва, наверняка слёзы льёт.

***

Их вели сквозь лес, и каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, которое подхватывали невидимые кроны и уносили куда-то вверх, где оно растворялось в серебристой дымке. Повязки на глазах были из тонкой, но плотной ткани — достаточно плотной, чтобы скрыть дорогу, но достаточно тонкой, чтобы сквозь неё просачивался странный, золотистый свет, что струился здесь отовсюду и ниоткуда одновременно. Никто не произносил ни слова. Каждый пытался переварить то, что случилось в зале Совета, и эти двое — Дариус, скрывавший своё происхождение, и Рейвен, скрывавший свою суть, — шли сейчас среди них. И само их присутствие, такое привычное и знакомое, теперь ощущалось иначе.

Бран, спотыкавшийся о невидимые корни, думал о том, что человек, с которым он пил эль и которому открывал душу, оказался наследником герцогства, а тот, кого он считал просто надменным магом, — существом, способным стереть с лица земли целые королевства. Сильва молча перебирала в памяти каждую мелочь, каждый взгляд, каждое слово, сказанное за эти недели, и заново собирала картину, которая теперь обрела новые очертания. Корвус же предпочитал не отвлекаться на подобные мысли. Он считал шаги, запоминал повороты, слушал дыхание конвоиров и ждал. Ждал, потому что в любой момент их могли завести не туда, куда обещали.

Дари шагал впереди, и в его голове теснились картины, которые он не мог выстроить в правильном порядке: Рейвен, парящий над полом Совета, тени, оживающие под его взглядом, и лицо мага — которое он знал годами, — вдруг ставшее чужим и незнакомым, как сам этот лес. Рейвен же, в отличие от остальных, не рефлексировал. Он был доволен. Эльфы получили ровно то, что заслужили, а он получил доступ к тому, о чём прежде читал лишь в старых книгах. И хотя повязка мешала ему видеть дорогу, он чувствовал магию этого леса каждой клеточкой своего тела — древнюю, живую, пульсирующую в такт какому-то незримому сердцу.

Эльфы, сопровождавшие процессию, хранили молчание, но в нём больше не было высокомерия. Оно сменилось настороженностью, какая бывает у тех, кто ведёт через свой дом не гостей, а существ, чья сила только что была продемонстрирована с пугающей убедительностью. Король Аэларион шагал впереди, и его прямая спина выражала всё, что он не мог сказать вслух: он вёл этих чужаков к своей святыне не по доброй воле, а потому что не имел выбора. Лориэн держался чуть позади короля, и его лицо, обычно хранившее выражение векового спокойствия, сейчас было задумчивым — он то и дело бросал короткие взгляды туда, где шагал Рейвен, и в этих взглядах читалось что-то, чего не было прежде. Не страх. Скорее, переоценка.

Лес вокруг них менялся. Даже сквозь повязки они чувствовали это. Воздух становился плотнее и одновременно легче, каждый вдох наполнял лёгкие пьянящей свежестью. Звуки становились глуше, словно сам лес затаил дыхание. Сгустки Света, кружившиеся вокруг, появлялись всё чаще — они проступали даже сквозь ткань повязок, и их тепло, мягкое и ненавязчивое, касалось кожи, как прикосновение луча Аурелии. Рейвен, шагавший где-то в середине процессии, уже несколько раз порывался сорвать повязку, чтобы рассмотреть эти сгустки поближе, но всякий раз останавливал себя — не потому что боялся гнева эльфов, а потому что не хотел терять время на пререкания, когда впереди его ждало нечто гораздо более интересное.

Наконец, после долгого пути, процессия остановилась. Чьи-то пальцы — длинные, прохладные, пахнущие древесной смолой — коснулись их лиц и сняли ткань. Отряд замер. Они стояли на краю поляны, залитой светом, и деревья вокруг них были не теми, что встречали их прежде. Их стволы, высокие и прямые, были покрыты корой, в глубине которой, в тонких прожилках, пульсировал золотистый свет, тёкший медленно и ритмично, как кровь по венам. В воздухе, не обращая внимания на пришельцев, парили сгустки Света. Одни лениво дрейфовали над травой, другие описывали замысловатые траектории, третьи замирали на месте и пульсировали, словно дышали. Они были прекрасны в своей отстранённости — неживые и неразумные, но полные той первозданной силы, что была старше этого мира.

Рейвен, едва повязка упала с его лица, сделал шаг вперёд и замер. Его красные глаза, отражавшие золотой свет, горели тем самым огнём, который всегда появлялся в них при виде чего-то, что можно изучить. Он материализовал из воздуха маленький ножичек с костяной рукоятью и, не обращая внимания на возмущённый шёпот эльфов, направился к ближайшему дереву. Один из стражей, высокий эльф с серебристыми волосами, подался вперёд и прошипел:

— Ты не смеешь осквернять священные деревья!

Маг замер, не донеся ножичек до коры, и медленно повернул голову. Он не сказал ни слова — только посмотрел, и этого оказалось достаточно. Эльф, встретив этот взгляд, осёкся, побледнел и отступил, опустив глаза. Остальные стражи, стоявшие рядом, синхронно повторили движение товарища. Рейвен отвернулся и аккуратно, почти нежно срезал тонкий слой коры. Кусочек, пульсирующий золотистым светом, лёг в его ладонь, и он поднёс его к глазам, разглядывая с выражением глубочайшего восхищения.

— Потрясающе, — пробормотал он, и в его голосе не было ни сарказма, ни иронии. — Структура... Это не просто магия. Это сама жизнь, сконцентрированная до плотности вещества. Если я смогу выделить активный компонент...

Он не договорил. Один из сгустков Света, кружившихся неподалёку, изменил траекторию и медленно, плавно поплыл к нему. Маг замер, глядя на него. Сгусток опустился прямо на его раскрытую ладонь, и Рейвен осторожно попытался сомкнуть пальцы. В тот же миг сгусток разлился по его руке, впитался в кожу и исчез без следа. По телу пробежала волна тепла — приятного, успокаивающего, почти материнского. Рейвен замер, прислушиваясь к ощущениям. Потом провёл пальцами по тому месту, где только что был сгусток, и на его лице отразилась сложная гамма чувств.

— Впитывается мгновенно, — констатировал он. — И не оставляет после себя ничего. Никакой возможности сохранить. Чрезвычайно приятное чувство. Жаль, не могу взять его с собой.

— Ты как старая бабка, которая тащит в дом всякий хлам, — не удержался Дари, наблюдавший за ним со сдержанной усмешкой.

Рейвен закатил глаза и, цокнув языком, снова уткнулся в свою добычу. А отряд двинулся дальше. Деревья расступились в последний раз, и они вышли на поляну. В центре её, уходя кроной в самое небо, возвышалось Священное Древо Знаний — исполинское, древнее, сотканное из времени и тайн. Его ствол был покрыт корой, которая сама по себе была живой летописью, а в кроне, среди серебристо-синих листьев, пульсировало свечение, похожее на биение сердца самого мироздания. Вокруг Древа кружились сотни, тысячи сгустков Света, и их сияние заливало поляну ровным, рассеянным светом. Отряд замер, не в силах отвести взгляд, и в этой тишине, наполненной благоговением, раздался голос.

— Ребята? Это вы! Хвала Богине, это правда вы!

Морана уже бежала к ним, и её растрёпанные волосы развевались на бегу. Сильва не успела даже вскрикнуть — наёмница врезалась в неё на полной скорости, сбивая с ног, и они вместе рухнули на траву. Жрица плакала и смеялась одновременно, её пальцы вцепились в плечи Мораны так, словно она боялась, что та снова исчезнет. Дари, сорвавшийся с места, почти сразу же остановился, будто бы он сам себя одёрнул. Однако его лицо, напряжённое последние несколько часов, сразу разгладилось. Рейвен наблюдал за воссоединением с ленивым любопытством, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.

Бран, стоявший чуть позади с Корвусом, ждал ровно до того момента, пока девушки не поднимутся на ноги, — а потом вклинился между ними и хлопнул Морану по плечу своей широченной ладонью с такой силой, что та пошатнулась.

— Ну и где тебя носило, а?! — прогремел он, и его голос, полный праведного возмущения, разнёсся по поляне. — Мы тут, между прочим, чуть без голов не остались! Пока ты тут... Что тут вообще делала? Ай, к тьме это всё!

Он не дал ей ответить — просто сгрёб в охапку и стиснул так, что у неё рёбра затрещали. Морана, зажатая между гномом и всё ещё всхлипывающей Сильвой, не могла ни вздохнуть, ни вырваться, ни ответить — да и не хотела, если честно. Потому что именно этого ей и не хватало. Когда шум немного утих и Морана наконец выбралась из объятий, она поймала взгляд Корвуса. Тот стоял всё там же — у дерева, скрестив руки на груди, — и его лицо, как всегда, было непроницаемым. Но когда их глаза встретились, он коротко, едва заметно кивнул. Морана, знавшая его достаточно, чтобы понимать: этот короткий кивок стоил иных крикливых приветствий. Она ответила ему таким же коротким кивком и отвернулась.

Единственные, кто не разделяли общей радости, были эльфы. Король Аэларион шагнул вперёд, и его голос, когда он заговорил, был низким и напряжённым, как натянутая тетива.

— Ты, смертная, посмела приблизиться к Священному Древу без сопровождения?

Морана поднялась, отряхиваясь, и перевела взгляд с короля на своих. Осознание пришло мгновенно — всё это время они были в Линдуине. Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Один из эльфийских стражей, отошедший к подножию Древа, поднял с земли что-то, что привлекло его внимание. Находку он сразу же передал королю, низко склоняя голову. Надкусанный священный плод.

Тишина, повисшая над поляной, была абсолютной. Король перевёл взгляд с плода на Морану. Девушка была готова поклясться, что увидела, как его лицо обретает белый цвет. Аэларион смотрел на неё, как смотрят на чудо, в которое отказываются верить, — а потом перевёл взгляд на Лориэна, безмолвно ища подтверждения. Советник, всё ещё стоявший чуть поодаль, встретил этот взгляд и едва заметно кивнул. И тогда король опустился на колено. Резко, но абсолютно бесшумно. За ним — Лориэн, задержавшийся на долю секунды дольше. Затем — стражи. Морана, не ожидавшая ничего подобного, отступила на шаг и перевела ошарашенный взгляд на своих. Её глаза встретились с глазами Рейвена.

— Чего это они? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее, неподдельное недоумение.

Рейвен лениво пожал плечами, и в его красных глазах мелькнула тень усмешки.

— Поздравляю, — произнёс он. — Теперь ты для них святая. Вкусить плод Знаний — это всё равно что получить личное благословение Богини. За всю их историю такого удостаивались единицы. Так что можешь привыкать. Они теперь от тебя не отстанут.

Морана перевела взгляд на коленопреклонённых эльфов. На короля, который склонил голову перед ней, простой наёмницей. На Лориэна. На стражей. На мгновение в её глазах мелькнула тень — воспоминание о том, что она видела у Древа, о том, кем она на самом деле была, — но она тут же спрятала её за усталой, невесёлой усмешкой. Она знала правду. Но не собиралась говорить её здесь и сейчас.

— Я благодарна вам за... это, — она неопределённо обвела рукой коленопреклонённые фигуры, — но не стоит. Я просто человек, который оказался не в то время не в том месте. И всё, чего я хочу, — это выбраться из вашего леса и вернуться к своей жизни. Поэтому, пожалуйста, поднимитесь и просто выведите нас отсюда.

Король поднялся. В его глазах, всё ещё полных благоговения, мелькнуло что-то, похожее на разочарование, но он не стал спорить. Избранная приняла решение. И он подчинится.

Обратный путь занял куда меньше времени, чем дорога к Древу, — то ли эльфы знали короткий путь, то ли лес, удовлетворив своё любопытство, перестал петлять и путать следы. Морана шла впереди, и король Аэларион, повелитель Линдуина, потомок Эльфии, сам вёл её под руку, поддерживая на скользких участках и предупреждая о корнях. Он двигался с той особой, почтительной осторожностью, с какой ведут не гостью, но реликвию, и его пальцы, сжимавшие её локоть, были прохладными и бережными.

За ними, чуть поодаль, следовали Лориэн и несколько стражей леса, которые время от времени обменивались тихими, полными волнения репликами — они обсуждали, какие именно почести следует оказать Избранной и не оскорбит ли её отказ от сопровождения. На отряд же никто не обращал ровным счётом никакого внимания. Бран, ковылявший позади и спотыкавшийся о те же корни, которые король так заботливо помогал обходить Моране, ворчал что-то про «остроухих подхалимов» и про то, что «когда нас вели к Древу, никто под ручку не держал». Сильва, шагавшая рядом, лишь пожимала плечами — она была слишком счастлива от того, что Морана жива, чтобы обращать внимание на подобные мелочи. Дари и Рейвен шли в конце процессии, и маг, то и дело бросавший взгляды на идущего впереди Лориэна, явно прикидывал, не стоит ли наверстать упущенное за тридцать лет и перекинуться с коллегой по Коалиции парой фраз. А Корвус, как всегда, молчал. Он просто шёл и ждал — ждал, когда этот бесконечный переход закончится. На той стороне у него были иные дела.

Когда деревья наконец расступились и впереди забрезжил дневной свет, Морана остановилась. Король, всё ещё державший её под руку, тоже остановился и посмотрел на неё с выражением, которое можно было бы назвать надеждой, если бы эльфы умели надеяться так, как люди.

— Вы уверены, что не желаете, чтобы мы сопровождали вас? — спросил он. — Любой эльф Линдуина сочтёт за честь идти за вами, Избранная.

— Уверена, — отрезала Морана. — Охраняйте свой лес. Это ваша задача. А с остальным мы как-нибудь сами справимся.

Король склонил голову — медленно, с достоинством, как склоняют голову не перед господином, а перед тем, кого признали равным. Потом отступил и, сделав знак рукой, растворился среди деревьев вместе со своей свитой. Последним уходил Лориэн. Он задержался на мгновение, встретился взглядом с Рейвеном и коротко кивнул, прежде чем исчезнуть. Отряд остался один. Где-то вдалеке виднелись стены Тарнаса. Рейвен одобрительно кивнул своим мыслям, предполагая, что эльфы вывели их из Линдуина порталами, соединявшими все леса Эридиана.

— Значит так, — произнёс он, обводя взглядом поляну и убедившись, что эльфов поблизости нет, — обсуждать произошедшее на открытой местности, когда за каждым кустом может прятаться кто-то с острыми ушами и обострённым чувством собственного достоинства, крайне опрометчиво. Дайте мне пару минут.

Он отошёл на несколько шагов, развернулся лицом к пустому пространству и замер. Его глаза на мгновение закрылись, а когда открылись, в них уже горел огонь, который всегда появлялся там в моменты предельной концентрации. Он поднял руки — и воздух вокруг него дрогнул. Из земли, словно подчиняясь безмолвному приказу, начали подниматься стены. Камень тёк, как живой, сплетаясь в арки и своды, обрастая этажами, окнами, лестницами. Процесс занял едва ли минуту. Когда всё закончилось, перед отрядом возвышалась башня — точная копия той, что была разрушена в Тарнасе. Маг опустил руки, оглядел свою работу с выражением глубокого удовлетворения и кивнул самому себе.

— Значит, я был прав, — пробормотал он, разглядывая собственные ладони. — Эти сгустки Света действительно восстанавливают магический резерв. Более того, они его увеличивают. Я не чувствовал такой силы уже лет двести, пожалуй. Надо будет записать.

— Ты только что за минуту построил башню, — произнёс Дари, глядя на него с выражением, которое балансировало где-то между восхищением и усталой обречённостью. — Из воздуха.

— Из камня, вообще-то, — поправил Рейвен. — Воздух — плохой строительный материал. Слишком летучий.

— Рейвен.

— Да?

— Заткнись.

Маг ухмыльнулся, щёлкнул пальцами, и массивная дубовая дверь башни распахнулась, приглашая внутрь. Внутри всё было точно так же, как в старой башне. Просторная кухонная зона, залитая мягким магическим светом, высокие потолки, терявшиеся в полумраке, и продуманная, аскетичная простота, в которой каждая вещь знала своё место. Рейвен тут же направился к камину. Тот вспыхнул сам собой, едва маг подошёл к нему, и по гостиной разлилось тепло. В углу, на алхимическом столике, уже закипал чайник. Рейвен, не оборачиваясь, махнул рукой в сторону диванов, расставленных полукругом у камина.

— Располагайтесь, — бросил он. — Чай будет через минуту. Ты, — он кивнул Моране, — рассказывай. Всё, что видела. Всё, что узнала.

Морана опустилась на диван, чувствуя, как усталость последних дней наваливается на плечи тяжёлым грузом. Её пальцы, лежавшие на коленях, едва заметно дрожали — не от холода, не от страха, а от того особого, изматывающего напряжения, которое приходит, когда держишь в себе правду слишком долго и наконец готовишься её выпустить. Она обвела взглядом собравшихся и заговорила. Она рассказала о том, как шла сквозь туман, не осознавая себя, как она вышла к Древу. Рассказала о плоде, который дала ей Богиня. О видениях, которые поглотили её. О Великой Пустоте, из которой явились Свет и Тьма. О Танце, породившем вселенную. О рождении Богов и создании Эридиана. О Скуке, которая стала первой потребностью, и о рождении Перворождённых. О предательстве Цириуса, который использовал Адама, чтобы убить Богиню. О проклятии, которое Богиня произнесла устами Лилит. О Боге Тьмы, который обезумел от горя и начал охоту на потомков Лилит, пытаясь вернуть возлюбленную. О бесконечной веренице женщин, которые умирали в золотом огне. О Четырёх Чудах Эридиана, через которые прошла предыдущая Морана, — и о петле времени, которая откатила мир назад. О том, что она, нынешняя Морана, — следующая. И что она хочет разорвать эту цепь. Запечатать Бога Тьмы.

Когда она закончила, в гостиной повисла тишина — такая глубокая и плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Дари сидел, опустив голову, и его пальцы, сжимавшие подлокотник дивана, побелели. Он не двигался. Он даже не дышал, казалось. В его голове рушилась картина мира, которую он строил с детства. Его предки, благословенные драконами. Сами драконы, которым он был обязан своей силой. Они убили Богиню. Они были орудием предательства. И он носил в себе частицу их силы. Диссонанс между тем, что он знал, и тем, что он чувствовал, разрывал его изнутри, и он не мог вымолвить ни слова.

Сильва сидела, глядя куда-то мимо реальности, и в её глазах, устремлённых в пустоту, была всепоглощающая потерянность. Церковь, которой она служила, которой она верила, которой она отдала годы своей жизни, оказалась ложью от начала и до конца. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела в никуда, и это было страшнее любых слёз.

Корвус, стоявший у двери, не сводил глаз с Мораны. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но за этой непроницаемостью скрывалась напряжённая работа. Архидемон — это сам Бог Тьмы. Тот, кто стоял у истоков мироздания. Он и не догадывался. Впрочем, для него это ничего не меняло.

Бран глядел в пол, и его лицо, обычно живое и подвижное, сейчас было мрачным, как грозовая туча.

— Этого не может быть, — произнёс Дари, и его голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Драконы... Они не могли. Это какая-то ошибка. Ты, — он вскинул глаза на Морану, и в них зажёгся опасный огонь, — ты могла что-то не так понять. Или это видение... плод мог обмануть. Может быть, это проверка. Может быть, это ложь...

Морана подняла на него глаза. Она не отводила взгляд — смотрела прямо, и в её зрачках, расширенных и тёмных, стояла такая боль, такая бесконечная, всепоглощающая усталость, что Дари осёкся на полуслове.

— Ты думаешь, я хочу, чтобы это было правдой? — Её голос, тихий и надтреснутый, разнёсся по гостиной, и в нём не было ни злости, ни обиды. Только глубокая, выстраданная горечь. — Это не ложь. Не ошибка. И от того, что ты в неё не веришь, она не перестанет существовать.

Дари молчал. Его плечи, всегда расправленные, всегда готовые к бою, опустились. Он смотрел на Морану и не мог отвести взгляд. В её глазах, устремлённых на него, не было ни вызова, ни упрёка — только усталость. Такая же, которую он видел в зеркале каждое утро.

— Это не ложь, — подтвердил Рейвен, и его голос, ровный и спокойный, разрушил тишину. — Это история. Та, которую Церковь переписала, а мир забыл. Ты хочешь верить в то, что тебе удобно. Но удобная правда — это простой самообман. Хватит тешить свои желания, Дари.

— Кто бы говорил! — взорвался Дари, вскакивая с дивана и делая шаг к магу. — Ты, который девять лет скрывал от меня, что ты — Великое Бедствие! Ты, который уничтожил половину Эридиана, а теперь сидишь тут и читаешь мне мораль о том, что я должен смириться со своим наследием?!

— «Кто бы говорил», герцогский выскочка! — передразнил Бран с места, и его голос, полный праведного возмущения, перекрыл обоих. — Я тут, понимаешь ли, с тобой эль пил, душу тебе открывал, а ты, оказывается, сын герцога! Командир Святых Рыцарей! А я-то думал, ты простой наёмник! Я думал, ты такой же, как мы! А ты! Ты!..

— В смысле «герцогский выскочка»?.. — Морана резко выпрямилась на диване, и её голос был полон такого искреннего, неподдельного изумления, что Бран осёкся на полуслове. — Что значит — герцогский?..

Сильва, сидевшая рядом, медленно перевела взгляд с Мораны на Дари, и в её глазах, только что пустых и отстранённых, мелькнуло что-то похожее на изумление. Корвус чуть сместился у двери, и его тёмные глаза скользнули по лицу южанина. Рейвен, напротив, остался на месте, но его поза стала чуть более напряжённой — он следил за развитием конфликта с интересом учёного, наблюдающего за редким химическим процессом.

Дари повернулся к Моране, и в его глазах, устремлённых на неё, горел огонь. Огонь человека, которого предали. Огонь человека, который устал от лжи.

— А ты сама! — выкрикнул он, и его голос зазвенел. — Мало того что избранная...

— Я никогда не хотела ею быть! — перебила его девушка, но южанин даже не слушал.

— ...мало того что потомок Лилит, так ещё и аристократка! Ты думаешь, я не понял?

Морана вжалась в диван. Её глаза бегали от одного предмета в комнате к другому. Стол, ваза, камин, кресло, лицо Дари. Снова отвела взгляд. На лбу выступила испарина. Она попыталась держать голос ровным, но он предательски дрогнул.

— Я не понимаю, о чём ты...

— Нет, понимаешь. — Он шагнул к ней, и расстояние между ними сократилось до нескольких шагов. — Я помню, как ты дерёшься. Твой стиль — он не с улицы. Он отточен, элегантен, выверен. Так дерутся только те, кого учили с детства.

— Э-это ничего не доказывает, — Морана сжала челюсти. — Я... я подглядывала за аристократами на турнирах...

— Ты никогда не сутулишься — даже когда устала, даже когда ранена. У тебя спина прямая, как клинок. У простолюдинов такой не бывает! И эта твоя манера говорить — ты проглатываешь окончания, пытаешься звучать грубее, но иногда проскальзывает. Твои интонации. Они благородные. Я узнаю их. Я вырос среди таких.

Он бил точно, методично, загоняя её в угол, и каждое его слово было как удар под дых.

— Я... Я п-подглядывала как... Как говорят...

— А церковное измерение?! — Он повысил голос, и в этом крике было всё: его собственная боль, его собственная обида, его собственная ярость. — Ты сама сказала — тебе измеряли потенциал в детстве! Церковь не измеряет его простолюдинам! Это процедура для аристократов! Только для них! Так что ты врёшь! Врёшь всем нам! Врёшь мне! Кто ты, тьма тебя дери, Морана?!

Она замерла. Поджала губы. Её плечи дрогнули — один раз, другой, — а потом она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать то, что рвалось наружу. Она смотрела на носки его ботинок, не в силах поднять глаза и встретиться с янтарным огнём. Стыд, злость, обида, гнев, боль, разочарование — всё это накрыло её с головой, сжимая мёртвой хваткой горло. И тогда она выдохнула. Длинно, тяжело. И заговорила. Тихо. Надеясь на чудо, что её никто не услышит. Заговорила так, как зачитывают приговор.

— Моё настоящее имя — Марианна де Валуа. Единственная дочь маркиза де Валуа. Невеста кронпринца.

В камине отчётливо стало слышно потрескивание дров. Часы, висевшие на стене, казалось, затикали громче. За окном истошно завывал ветер. Дари замер. Его рука, протянутая к Моране, застыла в воздухе и медленно опустилась. Он смотрел на неё, и мир вокруг него сужался до одной-единственной точки — до её лица, до её губ, которые только что произнесли эти слова. Марианна де Валуа. Невеста кронпринца Эдрика. Женщина, обещанная другому. Женщина, которую он, Дариус Флеймхарт, командир Святых Рыцарей, подчинённый короля, должен немедленно выдать короне. Должен. Это слово пульсировало в висках, отдавалось в груди глухой, ноющей болью, которая разрасталась с каждым ударом сердца, заполняя собой всё — лёгкие, горло, глаза.

Та самая, которую он видел на столах таверны, поющей так, что зал ревел. Та самая, с которой он сидел у фонтана и слушал, как она говорит: «Ты нормально дерёшься. Для южанина». Та самая, ради которой он был готов на всё — и которую он теперь обязан отдать. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли. Да и что он мог сказать? Что он, наследник Южного герцогства, вассал короля, рыцарь, принёсший клятву верности, — что он чувствует? Что у него внутри всё сжалось в тугой, невыносимый ком? Что ему плевать на долг, плевать на клятвы, плевать на всё, кроме неё? Нет. Он не мог. Не имел права. И поэтому он просто стоял, глядя на неё, и молчание его было тяжелее любого крика.

Сильва медленно подняла голову и уставилась на Морану так, будто видела её впервые. Корвус чуть прищурился. Рейвен, сидевший в кресле, перестал помешивать чай и удивлённо выгнул бровь. Бран, сложив руки в замок и оперевшись локтями о колени, спрятал лицо в ладони.

Герцогский отпрыск, всё ещё стоявший посреди комнаты, шумно выдохнул. Его плечи опустились. Он не сводил глаз с Мораны — смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось всё: и злость, и боль, и что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. А потом, не сказав больше ни слова, развернулся и направился к двери. У самого выхода он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Нам всем нужен перерыв. Собираемся здесь же через неделю. Кто хочет — пусть возвращается. Кто откажется возвращаться — вас не осудят.

И вышел. Корвус, не проронив ни слова, последовал за ним. Рейвен потёр переносицу, потом обвёл взглядом оставшихся и произнёс:

— Я могу открыть порталы. У меня есть несколько маяков в разных точках Эридиана. Не в любую точку мира — я вам не извозчик, — но в ближайшие к вашим целям я вас отправлю. Кто куда хочет?

— На море, — тихо произнесла Сильва, и в её голосе, всё ещё пустом и отстранённом, мелькнула тень надежды. — Если можно. Я выросла у моря. Хочу вспомнить его шум...

Рейвен приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто кивнул.

— Железные Пики, — прогудел Бран. — К своим. Давно не видел.

Рейвен кивнул снова. Морана осталась сидеть на диване. Она не знала, куда ей идти. У неё не было дома. Не было семьи. Не было убежища, которое она могла бы назвать своим. Рейвен, заметив её метания, отставил чашку и посмотрел на неё — как-то иначе, чем обычно.

— Можешь остаться, — произнёс он. — До утра. Здесь безопасно.

Морана подняла на него глаза и после короткой паузы кивнула. Она осталась сидеть на диване, когда остальные вышли на улицу. Осталась сидеть, когда услышала, как закрываются порталы. Осталась, когда Рейвен вошёл в башню и, тихо вздохнув, поднялся по лестнице. Осталась, когда на небе поочерёдно сменяли друг друга сначала Аурелия, затем Люмина, а за ней и Умбра. Этой ночью она так и не смогла сомкнуть глаз.

Глава 24. Курс молодого мага

Рейвен проснулся от того, что на его лице плясал аурельский зайчик. Маг поморщился, перевернулся на другой бок, натягивая одеяло на голову, но сон уже ушёл — растворился в утреннем свете, оставив после себя только лёгкую, привычную тяжесть в веках. Он полежал ещё немного, глядя в стену и прислушиваясь к ощущениям. Где-то на грани восприятия пульсировала магия, вплетённая в стены, и этот ровный, успокаивающий ритм говорил о том, что в его бошне всё в порядке.

Он поднялся с кровати, потянулся, разминая затёкшие за ночь плечи, и накинул на плечи длинный тёмный халат, не потрудившись завязать его. Прохладный воздух коснулся кожи, и это ощущение — лёгкое, бодрящее — было одним из тех маленьких удовольствий, которые он позволял себе в собственной башне. Здесь он мог ходить в чём угодно, когда угодно и как угодно, и никто не смел ему указывать. Он зевнул, прикрывая рот ладонью, и направился к лестнице. Босые ступни бесшумно ступали по холодным каменным ступеням, и в этом спуске было что-то медитативное. Отработанный годами ритуал, который он совершал каждое утро. Спуститься на кухню. Заварить себе что-нибудь. Выпить первую чашку, глядя в окно и размышляя о планах на день. Всё было предсказуемо, и эта предсказуемость его устраивала.

На кухне он потянулся к полке, где обычно стоял чайник, и не обнаружил его там. Рука зависла в воздухе. Маг нахмурился. Чайник исчез. Он мог поклясться, что оставлял его здесь вчера вечером. Или не здесь? Он попытался восстановить в памяти события вчерашнего дня. Открытие порталов. Сильва, уходящая к морю. Бран, отправляющийся в Железные Пики. Дариус, молча уходящий в ночь с Корвусом. И Морана, которая осталась сидеть на диване. Он предложил ей остаться до утра, и она согласилась. А потом он поднялся к себе, думая, что она либо ушла в отведённую ей комнату, либо вообще покинула башню. Чайник. Он, кажется, отнёс его в гостиную, когда заваривал чай для всех.

— Проклятье, — пробормотал он себе под нос. — Стареешь, Рейвен.

Он развернулся и направился в гостиную. Мысли текли вяло и лениво — он ещё не до конца проснулся и думал только о том, как выпьет наконец свой чай и день начнётся. Он вошёл в гостиную, сонно щурясь и предвкушая первый глоток, и уже протянул руку к чайнику, стоявшему на низком столике у дивана. А потом заметил движение. Его рука замерла на полпути. Сердце пропустило удар, и он вздрогнул — по-настоящему вздрогнул, от неожиданности, — потому что на диване кто-то сидел. Живой человек. В его гостиной. В такую рань.

— Тьма тебя дери! — вырвалось у него, отскакивая на шаг, прижимая ладонь к груди и чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты что здесь делаешь?!

Морана смотрела на него с дивана. Она не спала. Он понял это сразу — по её глазам, под которыми уже виднелись бессонные тёмные синяки, по прямой неподвижной спине, по уставшему лицу. Хотя в последнее время оно у неё всегда было уставшим. Осунувшееся и бледное. Сейчас оно было обращено к нему, а в глазах, покрасневших от бессонницы, читалось что-то, чего он явно не ожидал увидеть с утра пораньше. Странную, горящую... Решимость?

— Научи меня магии, — произнесла она. Это не было просьбой. Она не спрашивала. Она ставила его перед фактом — как ставят меч на стол, заключая сделку.

Рейвен замер. Внутри него что-то дрогнуло. Чувство, которое он не испытывал уже давно. Гордость, смешанная с предвкушением. И азарт. Чистый, незамутнённый азарт исследователя, которому предлагают добровольный доступ к уникальному объекту. Она пришла сама. Не просить — требовать. Он даже не успел придумать, как бы половчее её на это подбить, — она сделала всё за него. Великолепно. Но вслух он этого не сказал. Вместо этого он поспешно запахнул халат, затянул пояс и, развернувшись, направился обратно на кухню.

— Нет, — бросил он через плечо.

— Почему? — она поднялась с дивана и пошла за ним. Её шаги звучали у него за спиной — ровные, твёрдые, без тени колебаний. — Почему ты отказываешься?

— У меня уже были ученики, — отозвался он, не оборачиваясь. Он поставил чайник на огонь и теперь стоял к ней спиной, глядя, как вода начинает закипать. — Ничего хорошего из этого не вышло. Ученики отнимают время, требуют внимания и, как правило, не оправдывают ожиданий, не доживая даже до третьего урока. Кроме того, — маг сделал паузу, — ты ничего не можешь предложить мне взамен. Деньги мне не нужны. Артефактов у тебя нет. Знаний — тем более. Я и так вляпался по самые уши, вступив в ваш отряд.

— Я предлагаю тебе не деньги и не артефакты, — произнесла Морана. — Я предлагаю тебе возможность изучить природу моей магии. — его спина, только что прямая и неподвижная, чуть напряглась. — Я — ходячий уникум. Потомок Лилит, носитель магии Света, единственный такой экземпляр. Тебе же интересно, что это за магия такая. Если ты согласишься стать моим учителем — ты сможешь изучить её. Вдоль и поперёк.

Морана не видела его лица, но если бы видела, то поняла бы, какую ошибку только что допустила. Его губы медленно растянулись в чеширской улыбке. Она попалась. Попалась в его ловушку, даже не подозревая о том, что ловушка вообще существовала. Она думала, что ставит условия, — а на самом деле уже плясала под его дудку. Он знал, что она придёт к нему с этой просьбой. Знал с того самого момента, как заключил сделку с Дари.

— Вдоль и поперёк? — переспросил он, и его голос прозвучал ровно, без тени торжества. — Без ограничений? Я буду исследовать каждый аспект твоей силы. Каждую частицу. Каждый поток. Это может быть... некомфортно. Ты уверена?

— Согласна, — отрезала Морана, не колеблясь.

Он развернулся, пряча улыбку. Его лицо было всё тем же, каким она его видела в гостиной, — ленивым, бесстрастным, чуть насмешливым. Но в прищуренных глазах горел огонь, которого она не замечала раньше. Почему-то именно в этот момент всё её естество кричало об опасности.

— Что ж, — он вздохнул, театрально, всем телом, и протянул ей раскрытую ладонь. — Тогда договорились. Контракт.

Морана, заглушая внутренние вопли о приближающейся угрозе, сжала его руку. В тот же миг воздух между ними дрогнул. Он пошёл рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень, и по гостиной разнёсся тонкий, едва уловимый звон — так звенит хрусталь, если провести мокрым пальцем по его краю. Из их сцепленных рук вырвался свет — не золотистый, как магия контракта, а ослепительно-белый, с голубоватыми прожилками. Он запульсировал, разбрасывая вокруг крошечные искры, которые, падая на пол, гасли с тихим шипением. Золотистая нить оплела их пальцы — тугая, плотная, вибрирующая от напряжения, — и сжалась, впечатываясь в кожу. Контракт был заключён. И в тот самый миг, когда нить погасла, Рейвен скинул её руку, вскинул свою — и за спиной девушки материализовался огненный шар.

— Что ты... — начала она, но тут же осеклась, почувствовав спиной жар пламени.

Морана не успела подумать — тело среагировало раньше, уходя в сторону перекатом. Она рухнула на пол, чувствуя, как жар опаляет волосы, и шар, не найдя, во что врезаться, растворился в воздухе у вытянутой руки Рейвена. Она вскочила на ноги, и её глаза, расширенные и полные ярости, уставились на мага.

— Ты что творишь?! — выкрикнула она. — Ты же мог меня убить!

— Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже была мертва, — отозвался Рейвен. Он стоял, небрежно опершись о кухонный стол, и в его позе, в его голосе, в его прищуренных глазах не было ни тени раскаяния. — Это был пробный шар. Буквально. Я оценивал твою скорость реакции. Она удовлетворительная. Ты продержалась дольше, чем семьдесят процентов моих учеников на первом занятии. Похвально.

— Большинство твоих учеников?! — Морана всё ещё тяжело дышала, но её голос, сорвавшийся на крик, постепенно возвращался к норме. — Ты всегда так начинаешь обучение?! Швыряешь огонь в людей без предупреждения?!

— Только в тех, кто способен увернуться, — ответил он. — Остальным я просто объяснял теорию. Но ты не остальная. Ты — особый случай.

Он выпрямился и сделал шаг к ней. Его голос стал тем самым, учительским — ровным, бесстрастным, не терпящим возражений.

— Правило первое: магия — это материя мира. Если ты научишься ею управлять, ты сможешь нарушать законы этого мира. Правило второе: магия подчиняется не словам, а намерению. Заклинания, которые бормочут всякие недомаги, — это костыли для слабых. Тебе они не понадобятся. Правило третье: магия есть продолжение твоей воли. Если ты не можешь чего-то сделать, значит, ты недостаточно сильно этого хочешь. И правило четвёртое, — он выдержал паузу, — я не твой наставник. Я твой мучитель. Если ты выживешь после этой недели, значит, я хорошо поработал. А теперь — в тренировочный зал. Немедленно.

Он развернулся и направился к лестнице. Морана двинулась следом, чувствуя, как внутри закипает раздражение пополам с азартом. Ну уж нет. Она не доставит ему удовольствия сдохнуть на первом же занятии.

Тренировочный зал располагался на верхнем этаже башни. Когда-то это была обычная комната, но Рейвен, не терпевший ограничений, расширил её изнутри, вложив в стены столько магии, что пространство здесь подчинялось иным законам. Потолок уходил вверх, а каменный пол был испещрён отметинами — подпалинами, трещинами, выбоинами, оставленными предыдущими учениками. Воздух пах озоном — тем, что возникает после сильных магических разрядов, — и этот запах, резкий и холодный, пробирался в ноздри и оседал на языке металлическим привкусом. Вдоль стен тянулись укреплённые магией колонны, и их поверхность, матово-чёрная, поглощала свет, делая тени в углах особенно глубокими.

— Начнём с самого простого, — произнёс он, когда дверь за ними закрылась. — Ты должна почувствовать свою магию. Понять, где она находится, как течёт, как отзывается. Пока что ты не сможешь это делать самостоятельно. Но твой прекрасный учитель тебе поможет.

Он подошёл к ней — близко, почти вплотную, — и его пальцы, прохладные и сухие, коснулись её спины чуть ниже лопаток. Морана дёрнулась, как от удара током, и тут же заставила себя замереть. Челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Она сама на это согласилась. Сама. И если этот четырёхсотлетний нахал думает, что она сбежит после первого же прикосновения, — он её плохо знает.

Рейвен между тем продолжал что-то объяснять — про энергетические узлы, про каналы, по которым течёт магия, про то, что его прикосновения заставляют её силу течь быстрее. Она слушала вполуха. Гораздо громче его голоса звучало другое — ощущение его пальцев. Ощущение чужого присутствия — слишком близкого. Унижение — от того, что она позволяет ему это. Злость — на себя, на него, на всё на свете. И где-то глубоко под всем этим — тепло, которое зарождалось там, где он касался её, и медленно, неохотно растекалось по телу.

— Чувствуешь? — спросил он. — Это твоя магия. Запомни это ощущение.

— Запомню, — процедила она. — Ты не мог бы отойти на шаг?

— Мог бы, — согласился он, не двигаясь с места. — Но не буду. Стой смирно.

Она сжала кулаки. Терпи.

К вечеру первого дня она была готова его убить. Он гонял её до седьмого пота — заставлял вызывать тепло, направлять его в ладони, удерживать, усиливать, ослаблять, снова вызывать. Его пальцы, холодные и бесцеремонные, касались её запястий, плеч, ключиц, затылка, и каждый раз она вздрагивала, сдерживая желание треснуть его локтем в челюсть. Он не замечал. Или делал вид, что не замечает. Его интересовала только магия — он вытягивал из неё нити Света, наматывал на какие-то инструменты, бормотал себе под нос, и в его глазах горел тот самый огонь, который она уже научилась распознавать. Азарт исследователя. Она была для него подопытным кроликом. Не ученицей. Не соратницей. Объектом. И от этого было паршиво — но не настолько паршиво, чтобы сдаться.

На третий день она научилась ставить щит.

Не сразу. Сначала были бесконечные падения, синяки и ссадины. Рейвен атаковал её в самые неожиданные моменты — за завтраком сгусток огня летел в лицо, и она опрокидывала чашку, ругаясь сквозь зубы. Посреди ночи каменная глыба материализовывалась над кроватью, и она просыпалась от грохота, едва успевая перекатиться. В коридоре магическая сеть падала с потолка, и она, запутавшись, лежала на полу, глядя в потолок и мечтая о том дне, когда она станет достаточно сильной, чтобы придушить его голыми руками.

— Ты умерла, — констатировал он каждый раз. — Снова. И снова. И снова.

— Я заметила, — рычала она, поднимаясь. — У тебя совесть есть?

— Нет. Это сэкономило мне массу времени за последние четыреста лет.

Но на третий день что-то изменилось. Не резко, не вдруг — скорее, как меняется погода, когда ветер незаметно стихает, а тучи расходятся. Он атаковал её во время обеда — сгусток энергии полетел в висок, — и Морана, не отрывая ложки от тарелки, выставила щит. Тонкий, полупрозрачный, дрожащий по краям — но щит. Сгусток отскочил и врезался в стену, оставив на камне подпалину. Рейвен замер. Его пальцы, уже готовые запустить следующий снаряд, застыли в воздухе. Ложка в руке Мораны дрогнула, но она продолжила есть, не глядя на него.

— Хм, — произнёс он после паузы.

Этого было достаточно. Она знала: от него «хм» — это почти овация.

Вечером того же дня он снова утащил её в лабораторию. Она сидела на стуле, сжав зубы, пока он водил пальцами вдоль её позвоночника, вытягивая нити Света для очередного анализа. Его прикосновения были клинически точными — ни намёка на нежность, ни тени смущения. Он касался её так, как касался бы редкого артефакта: оценивающе, бесстрастно, с холодным любопытством. И когда его пальцы, увлёкшись, задрали край её рубахи, чтобы добраться до каналов на пояснице.

Локоть врезался ему в переносицу. Рейвен отшатнулся, зажимая нос, из которого тонкой струйкой потекла кровь. Его красные глаза, расширенные от неожиданности, уставились на неё с искренним, почти детским недоумением. Он не понимал. Он действительно, совершенно искренне не понимал, что сделал не так. Морана поднялась со стула. Одернула рубаху. Ни слова. Только злой, почти испепеляющий взгляд — и она вышла, оставив его стоять посреди лаборатории с окровавленным подбородком и выражением крайней растерянности на лице. Больше он без спроса не лез.

На пятый день всё пошло к чертям.

Они тренировались на полигоне. Усталость накопилась за все эти дни — тяжёлая, вязкая, она давила на плечи и заставляла мышцы дрожать от перенапряжения. Голова гудела, перед глазами плыли цветные круги, а он всё не останавливался. Снова. И снова.

— Быстрее, — бросил он, запуская очередной сгусток. — Ты двигаешься так, будто по колено в грязи. Твой враг не будет ждать, пока ты отдохнёшь.

— Мой враг, — выдохнула она, уклоняясь, — хотя бы не ноет.

— Остроумно. Но недостаточно быстро.

Он атаковал снова — на этот раз сильнее. Она не успела поставить щит. Удар пришёлся в плечо, её развернуло и швырнуло на каменный пол. Она ударилась спиной, и боль прострелила позвоночник, заставив зашипеть сквозь зубы. Рейвен стоял над ней и смотрел — без сочувствия, без тени беспокойства. Только холодное, оценивающее ожидание.

И внутри неё что-то лопнуло.

Свет хлынул из неё ревущей, ослепительной волной. Стена тренировочного зала исчезла — просто перестала существовать, обратившись в пыль и каменную крошку. В башню ворвался холодный утренний воздух, и сквозь пролом, затянутый дрожащим магическим барьером, было видно, как над лесом поднимается Аурелия. Рейвен стоял посреди всего этого, окружённый полупрозрачным, дрожащим щитом. Каменная пыль оседала на его плечах и волосах, а он смотрел на неё — и в его глазах горело то, чего она никогда раньше не видела. Изумление. Чистое, незамутнённое изумление человека, который только что увидел нечто, выходящее за пределы всех его теорий.

— Впечатляет, — произнёс он, опуская щит и отряхиваясь.

Но Морана его не слышала. Она смотрела на свои руки. На дрожащие пальцы, с которых всё ещё срывались крошечные, едва заметные искры Света. На то, что осталось от стены. На Рейвена, который стоял в облаке пыли и смотрел на неё с этим своим новым, пугающим выражением. И в голове у неё билась только одна мысль, громкая, как набат: «Если бы на его месте был кто-то из отряда — Сильва, Бран, Корвус, Дари, — их бы просто не стало. Их бы испепелило».

— Я... — её голос сорвался. Она попятилась, не отводя взгляда от своих рук. — Я не...

— Запомни, как ты это сделала, — произнёс Рейвен, делая шаг к ней. — Завтра повторишь.

— Завтра?! — она вскинула на него глаза. — Ты не понял?! Я чуть тебя не убила!

— Я поставил щит.

— А если бы не успел?!

— Но я успел. — Он смотрел на неё спокойно, без тени сомнения. — Ты выпустила ровно столько силы, сколько требовалось, чтобы уничтожить препятствие. Это говорит о том, что твоя магия подчиняется твоему подсознанию. Ты хотела уничтожить стену? Ты её уничтожила. Ты не хотела уничтожать меня — и со мной ничего не случилось. Всё просто.

— Ничего не просто! — она уже кричала, и голос её звенел от отчаяния. — Ты не понимаешь! Я не контролировала это! Оно просто вырвалось! А если бы я стояла лицом к Сильве?! Если бы это случилось в бою?! Я могла убить их всех, Рейвен! Всех, кто мне дорог! Одной вспышкой!

Он молчал, глядя на неё. Его лицо было всё тем же — бесстрастным, невозмутимым, — но в глазах, где-то глубоко, мелькнуло что-то, чего она не смогла разобрать. Он не пытался её успокоить. Не пытался возражать. Просто смотрел и ждал, пока она выговорится.

— Это не дар, — произнесла она уже тише, опуская руки. — Это проклятие. Я хожу с бомбой внутри, которая может взорваться в любой момент. И ты хочешь, чтобы я это контролировала? Я не смогу!

— Сможешь.

— Откуда ты знаешь?!

— Потому что ты здесь, — ответил он. — Потому что ты пришла ко мне и потребовала научить тебя. Потому что ты понимаешь: без этого — смерть. Тебе и твоему отряду. Потому что ты хочешь их защитить, а не уничтожить. И твоя магия это знает.

Она смотрела на него, тяжело дыша, и чувствовала, как ярость постепенно отступает, сменяясь усталостью. Глубокой, всепоглощающей усталостью, которая навалилась на плечи, словно свинцовый плащ.

— Завтра, — повторил он. — Мы продолжим. А сейчас иди спать.

Она ничего не ответила. Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как его взгляд прожигает ей спину.

На следующий день она не пришла.

Рейвен прождал её на полигоне до полудня. Сначала он просто стоял, скрестив руки на груди и глядя на дверь. Потом начал мерить шагами зал, и его босые ступни бесшумно ступали по каменным плитам. Потом он спустился вниз, обошёл всю башню — гостиную, кухню, лабораторию, её комнату. Кровать была заправлена. Вещей не было. Он закрыл глаза и нащупал магический след — тонкую, едва заметную нить, которая тянулась прочь от башни, в лес.

Она сидела на берегу ручья, в паре лиг от башни. Обхватив колени руками и глядя на воду. Он материализовался перед ней, возникнув из воздуха, и она вздрогнула, но не попыталась бежать. Даже не подняла головы.

— Ты знаешь, сколько времени я потратил, чтобы тебя найти? — поинтересовался он, присаживаясь рядом на корточки.

— Минуту? — предположила она, не глядя на него.

— Три. Ты хорошо прячешься. Для человека.

Она не ответила. Вода в ручье журчала, перекатываясь через замшелые камни, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Рейвен молчал, ожидая. Он умел ждать — за четыреста лет научился.

— Я не могу, — произнесла она наконец. — То, что случилось вчера... Я думала об этом всю ночь. Если бы ты не поставил щит... если бы на твоём месте был кто-то другой...

— Но на моём месте был я, — перебил он. — И я поставил щит.

— Дело не в тебе! — она вскинула голову, и в её глазах, покрасневших от бессонницы, плескалось отчаяние. — Ты не понимаешь! Я ходячая катастрофа! Я опасна для всех, кто рядом со мной! Я не могу это контролировать!

— Можешь, — повторил он. — Но только если перестанешь себя жалеть и начнёшь работать. То, что случилось вчера, — это не проклятие. Это прорыв. Ты впервые позволила своей магии выйти в полную силу. И ты не убила меня. Ты не разрушила башню. Ты уничтожила стену — и это всё. Твоя магия слушается тебя, даже когда ты этого не осознаёшь.

— Я не знаю, как я это сделала.

— Узнаешь. — Он поднялся и протянул ей руку. — Но не здесь. И не сейчас. Возвращайся в башню. На полигон. У нас ещё два дня, и я намерен использовать их с толком.

Она посмотрела на его ладонь — узкую, бледную, с длинными пальцами. После короткого колебания сжала её. Он рывком поднял её на ноги, и она, выдернув руку, отряхнула одежду. Он развернулся и пошёл обратно к башне, не оглядываясь. Она двинулась следом. В конце концов, у неё не было выбора. И она это знала.

Оставшиеся два дня прошли как в тумане. Рейвен гонял её до седьмого пота, заставляя снова и снова вызывать ту самую силу, которая вырвалась на пятый день. Направлять. Удерживать. Контролировать. Она падала, поднималась, снова падала. Он не давал ей поблажек — ни единой. Но теперь в его методах появилось что-то новое. Не сочувствие, нет. Скорее... уважение. Как у укротителя, который наконец понял, с каким зверем имеет дело, и теперь знает, как с ним работать. К концу седьмого дня она могла ставить щит, не задумываясь, и отвечать ударом на удар, контролируя силу. Не идеально — до идеала было далеко, — но достаточно, чтобы не бояться.

***

Дариус Флеймхарт покинул башню Рейвена в полдень первого дня недели. Башня мага расположилась у самых стен Тарнаса, и дорога до Верхнего города не заняла много времени. Он шёл пешком, не торопясь, и единственным, что было при нём, его верный фамильный меч в ножнах, обмотанный выцветшей, грязно-серой от долгих странствий тряпкой, скрывавшей герб дома Флеймхарт. Он не взял с собой ни сумки, ни сменной одежды, ничего, что могло бы выдать в нём наследника Южного герцогства. Только клинок — и мысли, которые жгли его изнутри.

К вечеру он достиг дворца. Стража у ворот, узнав его, вытянулась по стойке смирно и пропустила без вопросов. Он миновал пустые улицы, поднялся по ступеням и скрылся в отведённых ему покоях. Слуги, суетившиеся вокруг, предлагали ужин, ванну, сменную одежду — он отослал всех. Он не хотел никого видеть. Он хотел только одного: остаться наедине с мыслями, которые не давали ему покоя.

Приём у короля был назначен на следующий день, ближе к полудню. Дариус знал, о чём должен доложить. Церковь, работорговля, смертники. Всё это было ясно и не вызывало сомнений. Но было и другое — то, что заставляло его метаться по комнате, не в силах усидеть на месте. Морана. Нет, Марианна де Валуа. Невеста кронпринца Эдрика.

Он подходил к окну, смотрел на темнеющее небо, отходил, садился в кресло, снова вставал. Его долг был ясен. Марианна де Валуа — женщина, которую корона ищет уже два года. Если он знает, кто она и где находится, — он обязан сообщить. Это его прямая обязанность как командира Святых Рыцарей и как вассала короля. Он знал это. Знал с того самого момента, как она произнесла своё настоящее имя в башне Рейвена.

Но что-то держало его. Что-то, чему он не мог подобрать названия и что от этого бесило его ещё сильнее. Он пытался убедить себя, что это просто забота о безопасности отряда. Что Морана полезна в бою, что она — ценный союзник, что её магия Света может стать ключом к победе над Тьмой. Всё это было правдой — и всё это было ложью, которую он сочинял, чтобы заглушить то, что звучало громче любых доводов. Он не мог выдать её. Не мог. И эта невозможность, иррациональная, не поддающаяся логике, была единственной правдой, которую он не мог ни принять, ни отвергнуть.

Он злился. На себя — за эту слабость. На неё — за то, что она поставила его перед этим выбором. На отца — за то, что тот всегда знал, как поступить правильно, и никогда не колебался. И на всё это дурацкое «что-то», которое мешало ему выполнить свой долг.

К полуночи он принял решение. Он расскажет. Он обязан. Это его долг перед короной, перед королём, перед самим собой. Он войдёт в кабинет и выложит всё: и о Церкви, и о Моране. В конце концов, король имеет право знать, что его невестка жива и что она — ключ к спасению мира. Возможно, Алдарик сумеет распорядиться этой информацией лучше, чем он сам. Возможно, вместе они найдут способ защитить её, не нарушая закон. Возможно...

Он повторял это снова и снова, пока сам почти не поверил. А потом наступило утро.

Приём состоялся ближе к полудню. Дариус стоял в кабинете короля — с высокими стрельчатыми окнами и массивным столом чёрного дерева, — и докладывал. Его голос был ровным, спина — прямой, лицо — бесстрастным. Он говорил о конвое, о рабах, о смертниках. О том, что епископ Ролан мёртв, а архидьякон Орсон — в башне Рейвена, устроил хаос. И о поспешно етелпортации в Линдуин. Алдарик слушал, не перебивая. Его лицо, серое от усталости, постепенно разглаживалось.

— Что с твоим отрядом? — спросил король, когда доклад подошёл к концу. — Все живы?

— Да, ваше величество. — Дариус почувствовал, как внутри что-то сжалось. Вот он. Момент. Сейчас или никогда. — Среди нас... среди нас есть один человек, о котором я должен...

Он осёкся. Слова застряли в горле, как кость. Король смотрел на него — устало, с отеческой заботой, — и в этом взгляде не было ни подозрения, ни требования. Только доверие. Только тепло. И Дариус понял, что не может. Не сейчас. Не так.

— ...человек, которому мы обязаны жизнью, — закончил он. — Она... она спасла нас всех. Прикрыла собой во время взрыва. Без неё мы бы не выжили.

Алдарик кивнул, и на его лице мелькнула слабая, тёплая улыбка.

— Я рад, что ты нашёл таких соратников, Дариус. Твой отец гордился бы тобой. Я горжусь тобой. Ты мне как второй сын — ты знаешь это.

Внутри у Дариуса что-то оборвалось. Он стоял, прямой и неподвижный, и чувствовал, как слова короля — слова, полные доверия и любви, — вонзаются в него, словно ножи. Он предавал этого человека. Прямо сейчас. Глядя ему в глаза. Он не рассказал о Моране. Он струсил — или, наоборот, впервые в жизни сделал то, что считал правильным, а не то, что требовал долг. Он не мог разобрать, где заканчивается одно и начинается другое.

— Благодарю, ваше величество, — произнёс он, и его голос прозвучал ровно. Почти.

— Я даю тебе отпуск, — продолжил король. — До тех пор, пока мои «тени» не выяснят, куда движется Церковь дальше. Отдыхай. Ты заслужил.

Дариус поклонился. Он уже собирался выйти, когда за спиной раздался голос — тот самый, спокойный и ровный, который он узнал бы из тысячи:

— Дариус. Задержись на минутку.

Эдрик стоял у окна, скрестив руки на груди. Всё время, пока Дариус докладывал, он не произнёс ни слова, только слушал. Теперь он отлепился от окна и шагнул ближе.

— Ты не против, отец? — обратился он к королю. Алдарик махнул рукой, уже погружаясь в бумаги, и кронпринц повернулся к Дариусу. — Провожу тебя.

Они вышли в коридор. Высокие сводчатые потолки, мраморные плиты под ногами, портреты предков на стенах. Их шаги гулко отдавались от камня. Эдрик молчал, пока они не отошли достаточно далеко от королевского кабинета. А потом остановился.

— Ты что-то скрываешь, — произнёс он.

Дариус замер на полушаге. Развернулся.

— О чём ты?

— Я знаю тебя с детства, Дариус. Ты плохой лжец, и у тебя всегда были... определённые слабости. — Эдрик говорил негромко, но каждое его слово было выверенным, точным, как удар клинка. — Ты не умеешь недоговаривать — ты делаешь это слишком старательно. Слишком гладко. И когда ты споткнулся о фразу «среди нас есть один человек», я понял, что ты только что решил о чём-то умолчать. Я не знаю, о чём именно, и не буду гадать — это ниже моего достоинства. Но я вижу, что ты утаиваешь нечто важное, и хочу, чтобы ты знал: я это заметил.

Дариус молчал, глядя на кронпринца. Его лицо оставалось неподвижным, но внутри всё кипело. Эдрик не давил — он никогда не давил. Он просто излагал факты с той спокойной, королевской уверенностью, которая была страшнее любого допроса. Он не обвинял. Не угрожал. Он просто давал понять: я знаю. И этого было достаточно.

— Ты устал, — произнёс Эдрик после паузы. — Ты вернулся из опасной миссии, чуть не потерял людей, ты был на волосок от смерти. Я понимаю, что ты можешь быть... не в лучшей форме. Но ты — Дариус Флеймхарт. Ты никогда не позволял усталости влиять на твои решения. А сейчас — влияет. И я хочу понять, что именно заставляет тебя колебаться.

— Я не колеблюсь, — отрезал Дариус.

— Колеблешься. — Эдрик не сводил с него глаз. — Я видел, как ты смотрел на отца, когда он назвал тебя вторым сыном. Ты смотрел так, будто только что предал его. И я спрашиваю себя: что такого мог сделать Дариус Флеймхарт, чтобы чувствовать себя предателем перед короной?

Дариус не ответил. Он просто стоял и смотрел на кронпринца, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только глухая, непробиваемая стена. Эдрик выдержал его взгляд — долго, слишком долго для обычного разговора, — а потом чуть заметно качнул головой.

— Я не знаю, что ты скрываешь, — произнёс он. — Но я знаю тебя достаточно, чтобы понимать: если ты молчишь, значит, у тебя есть на то причины. Я не буду требовать ответа. Но я буду ждать.

Он развернулся и ушёл, оставив Дариуса одного в пустом коридоре. Шаги кронпринца стихли, растворившись в тишине дворца, и только тогда Дариус позволил себе выдохнуть. Он стоял, глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри всё трещит по швам.

Он вернулся в свои покои, выгнал слуг, приказал принести вина — и закрыл дверь. Он не хотел никого видеть. Не хотел ни с кем говорить. Он хотел забыться — хоть на час, хоть на ночь. Вино принесли быстро. Он налил первый кубок, выпил залпом, не чувствуя вкуса. Второй. Третий. В голове шумело, мысли путались, но картинка, которую он гнал от себя, возвращалась снова и снова.

Он думал о том, что рассказала Морана. О драконах, убивших Богиню. О его собственной крови, в которой текла сила этих самых драконов. Вся его гордость, вся его родословная, всё, на чём он строил свою жизнь, — всё это было построено на предательстве. И теперь он должен был защищать наследницу той, кого убили его предки. Он должен был выдать её короне — и не мог. Он должен был рассказать правду королю — и не рассказал. Он предал своего короля. Он предал свой долг. Он предал всё, во что верил, — ради чего? Ради женщины, которую он знал всего несколько недель?

Он пил, глядя в темноту за окном, и чувствовал, как внутри медленно умирает что-то, что он не мог назвать. Это не было долгом — долг он только что растоптал. Это было чем-то иным. Чем-то, что сидело в нём с того самого момента, как он увидел её в «Пьяном Орке», стоящую на столе и орущую гимн наёмников. Чем-то, что заставило его, пьяного и мокрого, сидеть с ней у фонтана и слушать, как она говорит: «Ты нормально дерёшься. Для южанина». Чем-то, что держало его за горло и не давало дышать.

Люмина взошла над Тарнасом, заливая серебром шпили дворца. Дариус сидел у окна, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на неё. Камзол был расстёгнут, рубаха выбилась из-под пояса, волосы торчали в разные стороны. В одной руке он сжимал полупустую бутылку. Он был сломлен — не просто уставшим, не просто пьяным. Сломленным. Как человек, который всю жизнь шёл по прямой дороге и вдруг обнаружил, что дорога кончилась, а впереди — пропасть.

— Как бы ты поступил на моём месте, отец? — прошептал Дариус в пустоту.

Эпилог

Кабинет Патриарха на верхнем этаже Собора Единого Света был обставлен просто — почти аскетично. Никакой позолоты, никаких портретов предшественников в массивных рамах. Только голые каменные стены, побеленные известкой, да высокие стрельчатые окна, выходившие на восток, в которые сейчас, в этот поздний час, когда Люмина уже коснулась горизонта, а Умбра ещё не взошла, вливался ночной воздух, пахнущий близким дождём и далёким дымом. Единственным украшением здесь был гобелен, занимавший всю стену за креслом Патриарха, — выцветший от времени, но всё ещё величественный, изображавший жертву Богини: Лилит с алыми волосами, принимающая сердце Матери. В полумраке, подсвеченные дрожащим пламенем свечей, фигуры на гобелене казались живыми — чудилось, они вот-вот сойдут с ткани и заговорят. Сами свечи, расставленные на рабочем столе, трепетали на сквозняке, и длинные тени метались по стенам.

Письменный стол, за которым сидел Патриарх, был старым, из тёмного дуба, с вытертыми до блеска подлокотниками и чернильными пятнами, въевшимися в дерево за десятилетия службы. На нём царил идеальный порядок: стопка пергаментов, серебряная чернильница, нож для бумаг и массивный золотой перстень с печатью Церкви, который Эмилиан снял с пальца и положил перед собой, когда сел выслушивать доклад.

Он уже не спускался вниз. Подземная комната, вырубленная в скальной породе под фундаментом Собора, с её холодом, сыростью и запахом старой крови, осталась в прошлом. Теперь он принимал шпионов здесь, среди тепла и тишины, как и подобало человеку его положения. Зачем прятаться? Кто посмеет ему помешать? Корона, которая трещит по швам? Драконы, которых почти не осталось? Жалкая кучка наёмников, возомнивших себя героями? Он усмехнулся собственным мыслям и поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Его ряса, белоснежная и расшитая золотом, туго натянулась на животе, и он ослабил пояс, чтобы не давило. Всё шло по плану. Да, этот южный щенок Флеймхарт снова ускользнул — но это была лишь временная неудача. Не более чем досадная заноза, которую предстояло вытащить. И у него уже был инструмент.

Фигура в тёмном плаще стояла напротив стола, неподвижная, словно статуя, и такая же молчаливая. Капюшон, низко надвинутый на лицо, скрывал черты, оставляя видимым лишь край подбородка — бледного, слегка заросшего тёмной щетиной, — да тени, в которых прятались глаза. Воздух в кабинете, казалось, сгущался вокруг этой фигуры, становился холоднее, и пламя свечей отклонялось в сторону, словно кланяясь невидимому господину.

— Докладывай, — произнёс Патриарх, не открывая глаз.

Голос, раздавшийся из-под капюшона, был низким и ровным — совершенно лишённым интонаций, как если бы говорил не человек, а сама пустота, на мгновение обретшая способность издавать звуки:

— К отряду присоединился королевский маг по имени Рейвен. Он же — Великое Бедствие. Епископ Ален мёртв. Убит в ходе операции. Архидьякон Орсон мёртв. Уничтожен в результате магического выброса. Отряд вернулся из Линдуина. Маг восстановил башню у южной стены Тарнаса. Гном и жрица разошлись по своим делам — он в Железные Пики, она к Морю Шёпота. Наследник Флеймхартов находится во дворце. Им дана неделя на отдых, после чего они планируют собраться вновь. Дальнейшие цели неизвестны.

Патриарх, до этого слушавший с закрытыми глазами, на мгновение приоткрыл веки. Великое Бедствие. Тот самый маг, что несколько столетий назад стёр с лица земли Ильтарион. Тот самый, что теперь, судя по докладам, разгуливает без иллюзий и не скрывает своего истинного облика. Это было... неприятно. Но не смертельно. У него были союзники и посильнее.

— Продолжай, — бросил он, снова закрывая глаза.

— Среди отряда есть женщина по имени Морана, — произнёс голос из-под капюшона. — Она же Марианна де Валуа. Пропавшая невеста кронпринца. В Линдуине она вкусила плод Знаний со Священного Древа. Эльфы признали в ней Избранную Богини. В ней течёт сила Света. Она — сосуд для духа Богини.

Тишина, повисшая в кабинете, была такой глубокой, что стало слышно, как потрескивают свечи и как где-то далеко внизу, в нефах Собора, затихают последние отголоски вечерней молитвы. Патриарх замер. Его лицо, только что выражавшее скуку, медленно менялось — на нём проступало осознание. Сначала недоверие. Потом изумление. Потом — животная, жадная радость. Он поднялся на ноги — медленно, тяжело опираясь о подлокотники.

— Марианна де Валуа, — произнёс он, и его голос дрожал — не от страха, а от предвкушения. — Сбежавшая невеста кронпринца. Избранная Богини. Сосуд для духа Света. — Он набрал в грудь воздуха и взвизгнул — высоко, пронзительно, срываясь на фальцет: — И она — член отряда Флеймхарта?! Та самая, которую ищут уже два года?! Та самая, из-за которой корона до сих пор не объявила о расторжении помолвки?!

— Да.

Патриарх снова грузно опустился в кресло, не в силах стоять от переполнявших его эмоций, и расхохотался. Смех его был громким, лающим, полным торжества. Он хохотал долго, пока хохот не перешёл в кашель, а кашель — в одышку, и тогда он затих, вытирая выступившие на глазах слёзы шёлковым платком. Его разум, затуманенный долгими годами близости к Тьме, уже рисовал картины одна грандиозней другой. Он видел себя стоящим на балконе Собора, а внизу, на площади, коленопреклонённая толпа взывает к нему как к спасителю. Видел корону, лежащую у его ног. Видел драконов, обращённых в прах. И всё это — благодаря одной-единственной девчонке, которая сама, добровольно, не понимая, что творит, отдала себя в его руки.

— Это подарок, — произнёс он, всё ещё тяжело дыша. — Подарок от самой Тьмы. Мало того, что она Избранная — так ещё и беглая невеста! Ты понимаешь, что это значит? Корона скрывала её два года. Корона лгала своему народу, утверждая, что она «проходит обучение в закрытой академии»! А на самом деле она шлялась по тавернам с кучкой наёмников! Если мы выставим её напоказ — если мы докажем, что сам король прятал Избранную Богини от Церкви, — у народа не останется вопросов, кому верить! Это двойной козырь! Нет — тройной! Она ещё и сосуд! Мы можем выкачивать из неё силу годами! Десятилетиями! — Он осёкся, бросил короткий взгляд на докладчика и махнул рукой: — Ступай. Продолжай следить. Ты мне ещё понадобишься.

Фигура в плаще коротко кивнула и бесшумно выскользнула за дверь, оставив после себя лишь лёгкое колебание воздуха и едва заметный запах ночной сырости. Патриарх, оставшись один, ещё некоторое время сидел неподвижно, всё ещё улыбаясь и беззвучно шевеля губами — он продолжал диалог с самим собой, перебирая детали того, что уже начинало складываться в его голове в гениальный план.

Тени в углу кабинета дрогнули. Не от ветра — ветер здесь, на такой высоте, гулял свободно, но пламя свечей, когда это движение произошло, даже не шелохнулось. Тьма сама по себе сгустилась, уплотнилась, обрела очертания — и из неё, как из глубокого, бездонного колодца, проступила фигура. Высокая, поджарая, с широкими плечами, обёрнутыми пушистой шкурой. Козлиные ноги ступали по каменному полу совершенно бесшумно. Длинный хвост лениво покачивался из стороны в сторону. Костяная маска, застывшая в вечной полуулыбке, повернулась к Патриарху, и чёрные провалы глазниц уставились на него с выражением, которое Эмилиан, при всём своём самодовольстве, так и не научился читать. Презрение. Древнее, всеобъемлющее, терпеливое, как сама вечность. Презрение существа, которое видело, как рождаются и умирают звёзды, и которому этот тучный, тщеславный человечек был нужен лишь как инструмент.

— Ты слышал? — Патриарх вскинул голову, и его глаза горели. — Девчонка — Избранная! Сосуд для духа Богини! И беглая невеста! Мы можем выставить её напоказ — и корона рухнет!

— Её можно выкрасть у отряда, — произнёс Тёмный. Его голос, низкий и глубокий, звучал с обволакивающей интонацией, от которой мысли начинали казаться собственными. — Из неё можно выкачивать силу. Её можно цедить годами, десятилетиями, и она не иссякнет. Только поручи это мне, мой господин. Я сделаю всё в лучшем виде.

Патриарх слушал, и его лицо постепенно менялось. Глаза расфокусировались, словно он пытался ухватить мысль, которая уже была где-то здесь, на самой границе сознания. Он наморщил лоб, потёр виски пухлыми пальцами, прикрыл глаза — и вдруг широко распахнул их снова, и в них зажглось то самое, новое, что появлялось в нём всё чаще в последнее время. Убеждённость. Искренняя, непоколебимая, рождённая не логикой, а Тьмой, которая год за годом, капля за каплей отравляла его сознание, подменяя чужие мысли своими собственными.

— Я придумал! — воскликнул он и поднялся на ноги. — Мы выкрадем девчонку! Мы поставим её на колени, мы привяжем её к алтарю, мы будем выкачивать из неё силу столько, сколько понадобится! Мы поднимем против короны весь народ! Мы докажем, что они — лжецы и узурпаторы! И всё это — благодаря моему гению! — Он остановился, тяжело дыша, и уставился на Тёмного сияющим взглядом. — Каков план, а?

— План хорош, — отозвался Тёмный, и в его голосе прорезалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — Как ты и сказал.

— Но медлить нельзя, — Патриарх заходил по кабинету, меряя шагами пространство между книжными шкафами и окном. Его ряса развевалась, полы цеплялись за углы, но он не замечал этого. — Нужен идеальный момент. Такой удар, от которого корона уже не оправится. Мы не просто выкрадем девчонку — мы сделаем это тогда, когда это будет максимально... эффектно. Когда крах короны будет неизбежен. Мы унизим их. Мы растопчем их. А потом — покажем всему миру, кто на самом деле Избранная и кому она служит!

Он резко развернулся к Тёмному и ткнул в него пальцем.

— Готовь всё. Но без моего приказа — ни шагу. Я сам выберу момент. И когда он настанет... — Его губы растянулись в улыбке. — О, когда он настанет, весь Эридиан запомнит этот день.

— Как прикажешь, мой господин. — Тёмный склонил голову — медленно, плавно, с издёвкой, замаскированной под покорность.

Патриарх, всё ещё улыбаясь, махнул рукой и, не прощаясь, вышел в боковую дверь, ведущую в его личные покои. Его шаги — тяжёлые, шаркающие — стихли где-то в глубине коридора.

Бог Тьмы остался один.

Он стоял у окна, глядя на ночное небо. Люмина висела низко над горизонтом, заливая шпили Тарнаса холодным серебром, и в её свете было что-то от того самого сияния, что когда-то — тысячу тысяч лет назад — освещало их первый Танец. Тот самый Танец, из которого родились звёзды, миры и они сами. Тот самый, где она кружилась, запрокинув голову, а он ловил её за кончики пальцев, и не было ни Света, ни Тьмы — были только они вдвоём.

Он помнил каждое движение.

Он помнил, как её волосы — кроваво-красные, как закатное пламя над первыми горами, — струились по плечам и искрились в лучах новорождённых звёзд. Помнил, как она смеялась, когда он пытался создать первую гору, а вместо неё из земли поднялся вулкан — и она сказала, что лава точь-в-точь цвета её волос. Помнил, как она сидела на берегу океана, опустив босые ноги в воду, и созвездия, ещё не названные и не нанесённые на карты, отражались в её глазах. Помнил их разговоры — долгие, бесконечные, обо всём и ни о чём. И помнил день, когда её не стало. День, когда он опустился на колени рядом с её телом и поднял его на руки, и мир, их прекрасный, совершенный мир, созданный их любовью, перестал быть домом. Он стал склепом.

С тех пор прошли тысячелетия. Он искал её. Он находил её потомков — женщин, в чьих жилах текла кровь Лилит, кровь Богини, — и пытался впустить в них её дух. Но каждая приемница сгорала от божественного Света, не в силах вместить ту, что была старше самого этого мира. И каждая смерть отзывалась в нём глухой, безысходной тоской. Не потому, что ему было жаль этих смертных, а потому что каждая неудача отдаляла его от неё. Теперь появилась новая. Та, что вкусила плод Знаний. Та, что прошла через первое испытание и выжила. Возможно, именно она станет той, кто наконец сможет вместить его возлюбленную. И тогда — тогда они снова будут вместе. Они снова будут танцевать, как тогда, в начале начал, и весь мир будет лежать у их ног. Нужно только подождать. Ещё немного. Совсем чуть-чуть.

Он поднял лицо к небу, бескрайнему и тёмному, как его душа, и спросил — не вслух, а где-то глубоко внутри, в том месте, где всё ещё жила та часть его, что когда-то была способна любить. Спросил так, как спрашивал каждую ночь на протяжении тысячелетий, не надеясь на ответ и всё же не в силах перестать спрашивать:

— Почему ты продолжаешь противиться, любовь моя?

Он смотрел на Люмину и думал о ней. О той, чей голос он не слышал уже тысячу тысяч лет. О той, что когда-то любила его так же сильно, как он любил её. О той, что сейчас, где-то на грани реальности и вечности, стояла и смотрела на него — и он не знал этого. Не мог знать. Её голос был обращён к нему. Но слова, сорвавшиеся с её губ там, в сияющем нигде, так и остались не услышанными:

— Потому что ты уничтожаешь детей наших... Милый...

Он не услышал. Не мог услышать. Только ветер, ворвавшийся в распахнутое окно, колыхнул край портьеры и заставил пламя свечей испуганно заметаться. А где-то далеко, на грани реальности и вечности, затихало эхо её последнего слова. Того самого, которое он не слышал уже тысячу тысяч лет.

Где-то глубоко внутри, в том месте, где всё ещё жила память о его Богине, что-то тихо, едва слышно звенело. Как осколок разбитого зеркала, который уже никогда не собрать.