Хроники древнего культа

БЕСПОКОЙНАЯ НОЧЬ

В ту темную ночь, когда только редкие лучи луны проскальзывали сквозь небольшие окна монастыря, старый монах сидел в своем углу, поглощенный страницами древней книги. Его фигура, словно затмение, вписывалась в тень, в которой царил мерцающий свет свечи. Лицо было покрыто морщинами, каждое из которых словно хранило в себе долгие годы одиночества и раздумий. Глаза, тусклые и затуманенные. Он, казалось, скользил по страницам, не затрагивая их сущности.

Весь его облик олицетворял с собой угрюмую тишину — красный потускневший балахон, который обвивал его фигуру, теперь утратил свой былой блеск. Его ткань, как и сам монах, иссушенная временем, была выцветшей и потертой, но все же сохранила достоинство. От безмолвия и усталости его плечи слегка сутулились, и даже если бы кто-то зашел в эту комнату, то первым, что бы они заметили, была бы его невидимая связь с этим монастырем — казалось, что он всегда был здесь и, возможно, никогда не покидал эти стены.

Его руки, покрытые тонкими венами и с дрожью старости, медленно переворачивали страницы, как если бы каждое слово было для него не просто текстом, а тем, что может оставить след в его душе. В его взгляде было нечто томное, усталое — как у человека, который много лет искал смысл в этих страницах, но каждый раз оставался с ощущением, что истина всегда ускользала.

Вскоре после кропотливого чтения, монах медленно закрыл тяжёлую книгу. Потер уставшие глаза и лоб, будто стирая напряжение. Затем посидел некоторое время неподвижно, устремив взгляд в мутное стекло окна.

Наконец он встал и подошёл к висящему на стене календарю — старому, с загнутыми уголками. Присмотрелся к датам. Губы еле заметно шевелились — он считал. Прошло несколько мгновений, прежде чем он прошептал почти неслышно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие тишины:

— Осталось два года…

Он замер, вглядываясь в маленькие квадратики дат, как будто пытаясь заглянуть за их границы, в то, что ещё не наступило. Потом медленно повернулся и направился к столу. Медленно сел. Осторожно положил ладони на книгу. Её обложка, выцветшая и потрескавшаяся от времени, хранила следы многих лет — и, возможно, многих тайн. Он долго сидел, не двигаясь, погружённый в мысли, в которых прошлое и будущее сливались в одно.

Тихий стук в дверь оторвал монаха от его размышлений. Он не сразу ответил — время затянулось, как будто старик внутри самого себя взвешивал, стоит ли прерывать этот момент покоя. Взгляд его устремился на дверь, а затем, с лёгким вздохом, он громко произнёс:

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в проём вошёл молодой монах, лет двадцати пяти, с небрежно закатанными рукавами и ясным, но тревожным взглядом. Его лицо было молодым, но выражение серьёзным, как у того, кто рано узнал цену жизни. Чёрные волосы, слегка поседевшие на висках, отчётливо контрастировали с его юным возрастом, а линия подбородка выдавала силу воли и настойчивость. Он был одет в простую монашескую рясу, но его походка, уверенная и прямая, говорила о некой внутренней решимости, а в глазах — озабоченность.

Он застыл в дверях, и молча взглянул на старого монаха. В его взгляде был укор.

— А, это ты, Юстальд, — тихо произнёс старик, слегка откидываясь назад в своём кресле. Его голос был хрипловат, но в нём не было ни гнева, ни упрёка, только усталое признание. — Что-то случилось?

Юстальд молчал, не спешил отвечать. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло нечто тревожное. Затем, с лёгким наклоном головы, он произнёс:

— Верховный Жрец, я понимаю, что не мне тебе указывать, но… — он слегка замедлил слова, как если бы взвешивал каждую букву, — давно за полночь. А у тебя сердце уже не молодое. Надо бы себя поберечь.

Старик тихо усмехнулся, на губах его заиграла слабая, почти беззвучная улыбка. Он пытался вернуть себе хотя бы видимость силы, которую утратил с годами.

— Да, да, — сказал он, пытаясь сделать свой голос грубым и уверенным. — Уже иду.

Он встал, с трудом, как человек, чьи суставы знали каждую боль, но не жаловались на неё. Взгляд его был сосредоточен на чём-то далёком, на том, что находилось за стенами этой комнаты.

Когда он проходил мимо Юстальда, его рука случайно, словно невольно, коснулась руки молодого монаха. Юстальд застыл, его пальцы слегка дрогнули, но он не отстранил руку. Его ладонь накрыла старую руку Верховного Жреца, как бы поддерживая её в этом усталом, почти безнадёжном жесте.

— Я провожу, — сказал молодой монах тихо, с уважением, но и с заботой, которая была больше, чем просто долг служения.

Взгляд старого монаха встретился с его, и в этом взгляде, полном нежности и признания, скользнула скрытая благодарность, едва уловимая, но безусловная.

Свечи слабо горели вдоль стены, едва освещая пыльные каменные плиты пола, потерявшие всякую искорку былого блеска. Здесь, в этом заброшенном крыле, воздух был насыщен запахом старости. Тени, вытянутые до самого потолка, словно живые существа, бесшумно скользили по холодным стенам. Коридор был тесным и низким.

Когда Верховный Жрец наконец подошёл к своей спальне, Юстальд остался у двери, следя за тем, как тот медленно входит в комнату. Звук открывающейся двери, скрип её петель, казались последними аккордами целой симфонии ветхости, а потом дверь закрылась за ним, как крышка гроба.

Юстальд немного постоял, прислушиваясь.

Когда шум за дверью стих, Юстальд быстро пошёл назад по коридору.

Он вернулся в ту самую комнату, где ещё недавно мерцал свет свечи, освещая старое лицо Верховного Жреца. Тьма уже окончательно обволокла стены, оставляя лишь тонкую нить полумрака, стекавшую с оконного проёма. Комната дышала затихшей жизнью. Всё в ней напоминало о недавнем присутствии старца: книга на столе, плотно закрытая, но с аккуратно вложенной закладкой, кресло с чуть примятой подушкой, и лёгкий, почти неуловимый запах воска и травяного чая.

Юстальд подошёл медленно, с осторожностью, как будто боялся потревожить тишину, ставшую почти священной. Он протянул руку и открыл книгу на той самой странице, где остановился старик. Пальцы пробежали по строчкам. На мгновение Юстальд застыл, вчитавшись. В его глазах промелькнула та же тень, что и в глазах старца.

Он прикрыл книгу. Подошёл к календарю. Скользнул взглядом по датам, будто ища ответ, которого не мог найти на страницах. Затем, едва заметно, вздохнул. Не устало, а скорее с принятием, как человек, принимающий чью-то ношу как свою.

Затем вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Коридор вновь поглотил его шаги. Он шёл к себе, уже не глядя по сторонам. Он шёл, как идут те, кто знает: ночь не даёт ответов, но она даёт время, чтобы эти ответы начать искать.

Когда дверь в его келью закрылась, монастырь окончательно погрузился в покой.

За его стенами начался мелкий, почти невидимый дождь. Он стучал о каменные карнизы, о черепицу, о подоконники, как пальцы чьей-то незримой руки. Этот звук был и тревожным, и убаюкивающим — будто сама ночь решила укрыть всё живое тихим покрывалом сна.

***

Несмотря на усталость, Верховный Жрец долго не мог уснуть и ворочался в постели, как будто хотел сбросить тяжесть навалившихся мыслей. Он не мог найти покоя.

Дождь, который раньше убаюкивал его, теперь лишь беспокойно стучал по крыше, но не мог усыпить. Когда-то, едва услышав этот монотонный шум, монах мгновенно погружался в сон. Но не сегодня. Сегодня его мысли не отпускали, а тени в комнате казались странно живыми.

Вдруг старик насторожился. Он замер, словно что-то в воздухе изменилось. Его слух уловил что-то… странное. Шум ветра? Нет, это было не совсем похоже на ветер. Этот звук был… иным. Он казался слишком осознанным, слишком пронзительным, чтобы быть просто шумом природы.

Жрец приподнялся на локтях, прислушиваясь, вглядываясь в темные углы комнаты.

Тишина… и вот снова! Протяжный, дрожащий в ночи звук, что-то напоминающее…

Вой.

Может, где-то во дворе заблудилась бродяжная собака? Но нет, в этом звуке было нечто иное, дикое, первобытное. Старик встал с постели, босые ноги коснулись холодного каменного пола. Подойдя к узкому окну, он прижался лбом к прохладному стеклу, всматриваясь в туманную пелену ночи.

Вой раздался снова, сейчас уже отчетливее, глубже. Он заполнял собой всё пространство, казалось, что стены монастыря дрогнули от этой неземной мелодии. Жрец почувствовал, как по спине пробежал холодок.

И тут его озарило. Он не мог поверить своим ушам: это был вой волка.

Волка? Здесь, в этих краях, где волки не появлялись уже многие десятилетия? Это казалось невозможным. Но вой продолжался, становясь всё более настойчивым, словно призывая или предупреждая о чём-то. Жрец почувствовал, как сердце забилось сильнее, а мысли смешались в хаотичном водовороте.

Старик отступил от окна, пытаясь собраться с мыслями. Что означает этот вой в ночи? Предупреждение? Знак?

Жрец хотел позвать на помощь, но передумал. В монастыре, кроме него, было ещё восемь монахов, из которых шестеро — молодые и сильные. Однако он не мог представить, чем они могли бы помочь. Они могли лишь посидеть рядом, чтобы ему было не так страшно, пока он пытался уснуть. Но и это казалось ему малополезным.

Кроме всего прочего, было и стыдно. Что скажут потом? Верховный Жрец испугался? Ведь всем вокруг станет ясно, что он не тот, кем они его видят. Трус и только.

Его мысли метались, но он оставался недвижимым, стараясь осознать свои переживания. Страх, растущий внутри него, казался безграничным. Он знал: если позовет монахов, это будет признанием его слабости. Верховный Жрец должен быть примером для остальных, источником силы и уверенности. Иначе он утратит их доверие.

Жрец глубоко вздохнул, прошелся по комнате, стараясь найти какое-то утешение. Он вспомнил о давних временах, когда был еще молод и неопытен. Тогда и страхи были проще, и пути к их преодолению доступнее. Но старость приносит свои испытания, в которых не каждое решение очевидно, не каждое действие разумно.

Он сел обратно на кровать, ощущая смутное беспокойство, предательски проникающее в его сердце. Казалось, что ночь вокруг сгущается, усиливая его страхи, высмеивая его усилия. Но он не сдастся.

Его разум вернулся к учениям, к тем драгоценным страницам, что он изучал в молодости. Преодоление себя, понимание своей сущности — вот ключи, что могут дать силу.

Шло время. Монах прислушивался к звукам за окном. Воя волка больше не было слышно. Постепенно старик начал успокаиваться. Однако сон всё равно не приходил. Слишком велико было потрясение.

Он снова лёг и решил сосредоточиться на более важном, отвлечься от тревожных мыслей. На древнем пророчестве, которым он жил последние месяцы. Пророчества, говорящего о том, что скоро на земле родится воин из чистокровных, от которого будет зависеть судьба их мира. Всего Приболотья.

Образы из книг, которые он читал, возникали перед его внутренним взором. Этот воин, предсказанный давно, должен был стать ключом к выживанию их народа.

Старик вспоминал страницы, на которых были описаны знаки появления этого воина, его миссии и трудного пути, который ему предстоит пройти. Он старался проникнуться этими мыслями, найти в них утешение и значимость. Ведь именно ради этого он и жил, к этому готовился долгие годы — поддерживать порядок и передавать знания своим ученикам.

Он чувствовал, что грядут великие события, и ему было важно не упустить момент, когда этот избранный появится. Его долг — быть готовым, направить, наставить и, возможно, сразиться бок о бок с тем, кому будет предначертано изменить мир.

С этими мыслями монах почувствовал, как его сердце постепенно успокаивается. Он переключил своё внимание с тревог и сомнений на более значимое — на будущее, в которое он верил, которое старался построить вместе с другими.

Монах ещё раз глубоко вздохнул, позволив себе утонуть в этих мыслях, находя в них силу и утешение. Старик почувствовал, как его сознание, наконец, начинает погружаться в долгожданный сон.

В САДУ

Наступило утро.

И будто ничего и не было. Ни этого странного воя в ночи, ни страха, расползшегося по коже холодными волнами. Солнечные лучи проникали сквозь небольшое оконце, ложась тонкими полосами на каменный пол кельи. Они скользили по шероховатым стенам, оживляя тусклые очертания мебели и вытягивая из полумрака пыльные частицы, кружащие в воздухе. Где-то далеко звенела птичья трель — глухо, как будто её принесло ветром с другого мира.

Жрец открыл глаза. Он не сразу двинулся — словно всё ещё проверяя, проснулся ли окончательно или остался там, где тьма сжимала сердце. Но день был ясен, прост и спокоен. Молчаливый, как сам монастырь.

Он медленно сел на край кровати. Несколько мгновений сидел, глядя в окно — не на что-то конкретное, а просто… в сторону света.

Затем поднялся. Подошёл к умывальнику. Всё здесь, в его личных покоях, было по-особенному: скромно, но обособленно. В отличие от прочих монахов, которые умывались в общей комнате, ели в общей трапезной и спали в кельях, отличающихся лишь порядком и размерами, Верховный Жрец имел право на личное пространство. Эта привилегия не приносила радости — скорее напоминала о бремени, а не о статусе.

Умывальник стоял у стены, вырезанный из цельного камня. Рядом — маленький медный кувшин с водой, прохладной и чистой. Старик плеснул немного в ладони и поднёс к лицу. Вода освежила, но не разбудила полностью. Всё в нём ещё сопротивлялось новому дню, будто душа запоздала возвращалась из ночи.

Рядом с дверью висел небольшой колокольчик. Такой же висел и у изголовья кровати — на случай, если ночью ему понадобится помощь. Жрец дотронулся до колокольчика — звон был негромким, но отчётливым, будто струна в каменном пространстве.

Через несколько мгновений дверь мягко отворилась.

— Доброе утро, Жрец, — произнёс Юстальд, входя.

Он стоял на пороге, сдержанный, как всегда.

— Завтрак готов. Прикажешь принести?

Старик кивнул.

Юстальд, уловив молчаливое согласие, чуть склонил голову и вышел.

Вскоре Юстальд вновь появился в дверях, неся на деревянном подносе скромный завтрак: миска горячей каши с кусочками сухофруктов, ломоть вчерашнего хлеба, кружка травяного настоя — тёплого, пахнущего зверобоем и мятой.

Он поставил поднос на низкий столик у окна, не нарушая тишины. Затем, прежде чем удалиться, осторожно произнёс:

— Здесь всё. Если понадобится ещё что-нибудь — я рядом.

Жрец кивнул, не оборачиваясь. Лишь когда дверь мягко прикрылась, он подошёл к столу.

Сел, не спеша. Взглянул на еду, но не притронулся сразу. Руки лежали на коленях, взгляд снова скользнул в окно, за которым день разгорался всё ярче. Солнечные лучи теперь смело пробивались сквозь стекло, освещая старые камни.

Всё казалось обычным. Но обычность эта ощущалась натянутой — словно мир решил ненадолго замереть в ожидании чего-то.

Жрец взял кружку с настоем, поднёс ко рту. Напиток был терпким и бодрящим. Он сделал глоток, а потом позволил себе впервые за утро закрыть глаза и просто посидеть в этом покое.

Завтрак прошёл неспешно.

И лишь закончив трапезу, жрец наконец ощутил, что его день действительно начался.

Он отставил пустую кружку, вытер руки полотенцем, и направился к шкафу, в котором висели его одежды.

День начинался. А с ним — и всё то, что монах должен был нести на себе.

***

Жрец подошёл к двери, ведущей в комнату, где ночью он читал старинную книгу. Это было место, которое монахи называли архивом. Старинные, потрёпанные фолианты, древние свитки, записки, полные туманных пророчеств и забытых историй — всё то, что он тщательно изучал в последние недели. Именно там, среди пыльных страниц, он находил ответы на многие вопросы, которые терзали его душу.

Но в этот момент, когда его рука коснулась ручки двери, в коридоре раздался голос Юстальда.

— Жрец, — сказал молодой монах, — может, сегодня немного прогуляемся? Сходи в сад, подыши воздухом? Книги всегда успеют, а вот время…

Жрец на мгновение замер.

— Время действительно не ждёт, Юстальд, — ответил он, сдержанно, как всегда. — Мне нужно понять, как действовать. Пророчество скоро сбудется, и я должен быть готов. Не могу терять ни дня.

Юстальд немного помолчал, взгляд его был понимающим, но в нём скользнуло лёгкое сомнение. Он прекрасно знал старика — не раз видел, как тот поглощает книги, как теряется в мыслях, как сам монастырь становится для него местом не отдыха, а страха перед тем, что он не успеет. Взгляд Юстальда, однако, был полон уважения и терпения, и он лишь кивнул.

Но в его взгляде всё-таки была лёгкая настороженность. Он знал, что старик перегружает себя, что постоянно живёт в этом тревожном состоянии, и понимает, что ему не хватает простого отдыха.

— Ты прав, конечно, Жрец. — Юстальд не стал спорить. Он знал, как важно для монаха соблюдать свой ритм и следовать внутренним убеждениям. — Но, может быть, хотя бы немного свежего воздуха? Даже короткая прогулка может помочь собраться с мыслями. Пророчество, конечно, важно. Но не менее важен и сам момент. Ты не сможешь подумать, если не дашь себе передышку.

Старик посмотрел на него. Он снова начал открывать дверь в архив, но на мгновение его взгляд задержался на лице Юстальда. Что-то в этом взгляде, в твердости молодого монаха, заставило его усомниться. Он действительно слишком много времени проводил за книгами, слишком часто оставался один в этом тихом мире, где только он решал, что важно.

— Ладно, ты прав, — сказал он, тяжело вздохнув. — Прогулка не помешает.

Юстальд немного улыбнулся, не скрывая своей благодарности, сделав шаг назад, чуть наклонив голову, как бы приглашая старца следовать за ним.

И они пошли по узким, с высоким потолком, коридорам поросшими пятнами плесени. Каменные стены были холодными и шероховатыми на ощупь. В этих коридорах всегда было тихо.

Когда они вышли на двор, свет снаружи был уже ярким и ясным. Сад монастыря был уединённым, отделённым от внешнего мира высокими каменными стенами, которые всё так же тянулись к небесам. Вокруг был зелёный оазис: деревья, кусты, цветы, смиренно растущие в строгих формах, создавали атмосферу спокойствия и порядка. Здесь не было места буйству. Всё было аккуратно подстрижено, выстроено по определённому ритму.

Юстальд остановился, позволив старцу сделать несколько шагов вперёд. На мгновение он наблюдал за тем, как Жрец, наконец, вдыхает воздух, как его грудь наполняется свежестью, а глаза, которые так долго были устремлены в книги, теперь начали отражать живую природу вокруг.

Жрец остановился и посмотрел на старые деревья, на их ветви, которые устремлялись в небо. Он закрыл глаза, и, несмотря на всю тяжесть, которая тяготила его душу, на какое-то мгновение он почувствовал в себе покой.

— Здесь… — сказал он тихо, словно обращаясь не столько к Юстальду, сколько к самому себе. — Здесь всё так, как должно быть.

Юстальд встал рядом и тоже замолчал, не желая прерывать этот момент. Он знал, что Жрецу сейчас нужно это — просто быть здесь, в этом месте, где время идёт не по плану, а в ритме природы.

Сад был обрамлён высокой изгородью, и солнце, просачиваясь сквозь листья деревьев, рисовало на земле причудливые тени. В воздухе витал аромат свежескошенной травы и цветов, а легкий весенний ветерок чуть колыхал ветви, создавая шум, словно древний шёпот.

Здесь, на мгновение, всё забывалось. Пророчества, задачи, вопросы — всё это оставалось за пределами этого уголка.

Но Жрец не мог просто так оставаться в этом покое — в его душе зрела нужда в другом, более глубоком очищении.

Его глаза, прищуренные от внутреннего сосредоточения, смотрели куда-то вдаль, туда, где, казалось, скрыта сама суть жизни.

Юстальд не произнес ни слова.

Жрец встал на одно колено.

Ветви деревьев, покачиваясь от лёгкого ветра, словно вступали в ритм с его дыханием. Тени, отброшенные на землю, казались не только тенями, но и напоминаниями о силе внутренней гармонии, которая могла бы исцелить мир.

— Ты, что держишь в себе всё, — начал Жрец, его голос был тихим, но полным силы, — Ты, что в каждом дыхании, в каждом свете и в каждом листе. Я обращаюсь к Тебе. Прошу о помощи, о поддержке в этом времени. Прошу о том, чтобы силы Твои не оставляли меня, чтобы я мог быть стойким в своей правде и своем пути.

Юстальд шагнул чуть ближе, его внимание было привязано к каждому слову старика. Он не мог не ощущать, как мир вокруг их двоих замедляется. В том, что говорил Жрец, была не только молитва, но и призыв к жизни, к истинной, незримой силе, которая жила в каждом мгновении.

Жрец поднялся, лицо его было спокойным, но в глазах читалась лёгкая усталость — не от физической работы, но от глубины переживаний. Он почувствовал, как в его сердце начинает утихать буря.

— Я готов. — наконец, сказал он, открывая глаза. — Мы можем идти.

— Пойдём, Жрец, — сказал Юстальд.

Жрец направился за ним.

Остановившись у небольшого каменного фонтана, где вода журчала среди мхов и лишайников, он тихо спросил:

— Юстальд, а где Хальврик? Он не с нами.

Юстальд, немного задумавшись, ответил, глядя на старика:

— Он с утра ушёл в лес. Хотел собрать трав для чая. Я ему говорил, что можно подождать, но он настоял, что нужно приготовить отвар из свежих растений.

Жрец слегка наклонил голову, как бы обдумывая услышанное. Он знал Хальврика как юношу, любящего природу и часто уходящего в лес за целебными травами, но теперь в его взгляде мелькнула тень беспокойства.

— Травы? — повторил он, но не стал продолжать, давая Юстальду шанс объяснить, что именно собирался найти Хальврик.

Юстальд кивнул, стараясь объяснить, как можно точнее.

— Может, он просто захотел побыть в одиночестве, подышать лесным воздухом.

Жрец слушал молча, но в его глазах была какая-то неуловимая тревога, не укрытая даже от Юстальда. Он знал, что лес может быть и другом, и врагом, и не всегда предсказуемым. Хальврик был ещё молод, и порой у него возникала чрезмерная уверенность в своей силе и знаниях.

— Он всегда стремится понять природу, да, — произнёс Жрец, кивая с лёгким одобрением. — Он правильный молодой человек, Юстальд. Мудрое сердце, чувствующий связь с миром. Но… — он чуть помедлил, и взгляд его потускнел от переживаний. — Ты прав, что он не взял с собой кого-то. Это слишком рискованно.

Юстальд посмотрел на старика, понимая его опасения.

— Но он всё же опытен в этих местах. Он знает, какие травы искать, а какие лучше оставить. Я думаю, он будет в порядке.

Жрец тяжело вздохнул, глядя в сторону леса.

— Да, опыт — это хорошо. Но лес всегда меняется. В любой момент могут появиться дикие звери, или погода переменится. Я лишь переживаю, что он в одиночку. В таких ситуациях важно иметь кого-то рядом. — его голос звучал сдержанно, но в нём было заметно какое-то внутреннее напряжение. Это не был страх, но мудрая забота о том, что даже самые сильные могут быть уязвимы.

Юстальд согласился с этим, но, всё же молодость имела свои особенности, и они с Жрецом могли только надеяться, что их доверие оправдается.

— Он вернётся скоро, Жрец. — сказал Юстальд, пытаясь немного успокоить старика. — Может, уже до вечера, когда солнце уйдёт за горизонт.

Жрец кивнул.

Он бросил ещё один взгляд на лес.

— Юстальд… — тихо произнёс он, его голос теперь был полон решимости. — Мне нужно вернуться в архив. Пророчества не ждут. Я должен снова изучить их. Время слишком коротко, и ответы слишком важны.

Юстальд, несмотря на всю свою обеспокоенность, кивнул. Он прекрасно понимал, как сильно Жрец был поглощён поисками истины. Он также знал, что ничто не могло отвлечь его от этого пути. Иногда даже сама природа не могла быть для него достаточным укрытием от этого внутреннего долга.

— Конечно, Жрец. Я не буду мешать тебе, — сказал Юстальд, почтительно склоняя голову, как это принято в их монашеской традиции.

Жрец не сказал больше ни слова, а Юстальд, понимая, что время для одиночества старца пришло, удалился.

Он вернулся в свою келью, осознавая, как тяжело бывает жить с этим внутренним долгом, который подталкивает, не давая остановиться. Но как только дверь его кельи закрылась, Юстальд почувствовал, как тишина вновь обвила его. Это было похоже на спокойствие перед бурей — в нем было нечто хрупкое, что предвещало важный момент в их жизни.

Тем временем Жрец, уже внутри архива, вновь присел за стол, окружённый старыми фолиантами. Он взял в руки один из древних свитков, и, когда его глаза встретились с пророчествами, взгляд его стал острым и сосредоточенным. Этот момент был важен, и он чувствовал это всем существом. Время не позволяло отступать.

ХАЛЬВРИК

Хальврик ступал по узким лесным тропкам, не спеша.

Лес не был пуст — он гудел невидимой работой: где-то щёлкала синица, мерно выстукивал дятел, вдалеке рябинник перекликался с вороном. Но всё это, казалось, лишь помогало Хальврику сосредоточиться.

Пальцы юноши легко скользили по стеблям трав.

Вот бодрящая мята: в каплях росы её лист был глянцевым, чуть серебристым, ствол — крепким, как у взрослого растения, хотя ещё не раскрылся до конца. Он бережно отщипнул пару верхних листков — только самых молодых, чтобы не ослабить куст. Поблагодарил мысленно.

Дальше среди пушистых пучков прошлогодней травы пряталась ещё не раскрытая медуница. Сквозь молодые зелёные стрелки лезли фиолетовые грозди. Хальврик ловко отделил несколько стебельков, стараясь не вырвать корень, и вдохнул терпкий, чуть горьковатый запах.

На прогалине, где солнце прогревало сырой мох, он наклонился к низкому кусту и заметил под травяной подстилкой первые ростки буквицы — их сложно было не узнать: узорчатые листочки, словно кто-то нарисовал на них тонкую паутинку жилок. Он собрал три тонких стебля — не больше, чтобы не навредить, и аккуратно завернул их в свежий лопух.

Дальше были крапива — молодая, еще мягкая, только тянулась к солнцу. Хальврик достал из-за пояса мешочек, надел лёгкие льняные перчатки и быстро собрал головки с самыми маленькими листьями. Крапива жалит тех, кто спешит — но юноша умел быть терпеливым.

Порой путь заводил к черёмуховому оврагу: здесь лес еще хранил вечернюю прохладу, а трава была густая, сочная. Он искал среди неё кипрей — ланцетовые листочки, вытянутые, глубокого зелёного цвета, с прозрачным лоском. Нашёл — и опять только верхушку, пару почек. Рядом на старом пне росла тимьянка; её аромат был сухим, пряным. Это была последняя в его сегодняшнем сборе.

Собрав всё необходимое, Хальврик остановился, поднял лицо к просвету между вершинами. На ладони у него лежало богатство — букеты свежести, горечь и сладость будущего настоя, воплощение весенней силы. Он внимательно осмотрел собранное, вдохнул всей грудью — трава была живая, дикая, сильная.

Юноша не спешил возвращаться. Он опустился к корню берёзы и некоторое время сидел в тени, наблюдая, как муравьи тянут сухие былинки, как ветер перебирает молодые побеги. Это был его способ слушать мир — растворяться в ощущении, что есть ритм у каждой вещи, и в этом ритме — мудрость.

Вдруг, когда Хальврик уже собирался идти обратно по петляющей тропе, что терялась среди густых зарослей, его внимание привлек лёгкий шорох в низкой прошлогодней траве. Он замер.

Напротив, в просвете между двумя ёлками, сидел заяц. Он был темноватый, с лёгкой сизой примесью прежнего зимнего меха и тянулся мордочкой к свежему росту молодой травы. Длинные уши недвижимо торчали, глаза широко и ясно смотрели.

Хальврик затаил дыхание, боясь спугнуть зверька одним неверным движением. Свет пробивался сквозь склонённые ветки и ложился на заячьий носик. Юноша улыбнулся.

Он чуть присел на корточки. Его рука с мешочком трав осталась неподвижна, а взгляд ласково скользил по весенней шубке зайца — тому дивному сочетанию осторожности и уязвимости, что бывает только у диких лесных созданий.

Казалось, что этот короткий миг связан с чем-то большим — с той простой правдой, что в лесу всё живое видит друг друга, и порой эта встреча становится молчаливым согласием: «ты и я — часть одной истории». Заяц потянул носом и, наконец, не спеша, ушёл под тенью кустов, оставив после себя тонкую дорожку тронутой травы.

Хальврик, будто на что-то согласившись с этим молчаливым соседством, легко выдохнул и поднялся. Он чувствовал сердцем тихое обновление: как будто и в нём самом проснулась не тревога, а лёгкость, свойственная только утру и только лесу.

Он шёл, где хотелось, как в детстве, иногда останавливаясь просто так — чтобы осмотреть крупный камень, тронуть ладонью мшистую кору, проследить взглядом, как тонкая тень от сосновой иглы скользит по собственному носку сапога.

В какой-то миг Хальврик устроился на упавшем дереве, погружённом в тёплый поток солнечного света. Он даже не вспоминал о монастыре: просто позволял себе быть здесь, позволяя лесу течь сквозь себя — вместе с тенями, мокрым запахом коры, свистом ветра в верхушках, случайным зазвеневшим ручейком, который и не ручей вовсе, а талая вода, пробегающая по прелым корням.

Мягкая шершавая тишина леса наполняла душу ровной ясностью. Не было нужды размышлять, говорить с собой, искать двойное дно в этих простых звуках и движениях. Всё было так, как должно — и этого казалось достаточно. Солнце поднялось выше, тени стали короче, воздух теплее, и Хальврик встал, ещё один миг слушая тот особенный гул, который у леса бывает только ранней весной.

Он пошёл дальше, не ускоряя шага, но и не замедляясь — просто идущий, просто в этом живом, наполненном жизнью мире.

Лес полнился разноголосым звоном, но вдруг, будто по волшебному велению, всё стихло на мгновение, и сквозь тишину прорезался знакомый, почти таинственный крик: «куку — куку».

Он остановился и поднял голову. Где-то в глубине отряда старых осин, в самом солнечном просвете между ветвями, сидела кукушка. Её силуэт был ловко замаскирован пёстрым оперением, но уловимое движение хвоста, сдержанная горделивая осанка — всё выдавало в ней хозяйку здешнего леса. Птица затаилась, словно дразнила: то выглянет одним глазом, то снова спрячет голову за кору.

Кукушка кликнула снова, протяжно и размеренно, и эхом её голос побежал над лесом, словно открывая время — для весеннего роста, для новых дел, для тёплых дней. Старая примета мелькнула у Хальврика в мыслях: сколько раз услышишь — столько лет тебе счастливо жить. Он поймал себя на детской привычке прислушиваться к этим голосам, считать кукушкины «годы», а сейчас просто улыбнулся краешком рта и кивнул: «Живу!» — будто отвечая этому первому лесному шуму.

Скоро кукушка слетела с ветки и скрылась за перелеском, а на смену её голосу пришёл невесомый, глухой шум крыльев. На ветке раскидистого ясеня, всего в десяти шагах, устроился вяхирь — крупный сизый голубь с белым пятном на шее. Он сидел, едва шелохнувшись, с горделиво расправленным хвостом, его грудка переливалась перламутром. От птицы веяло какой-то благородной мощью, словно он был хранителем тишины, мирным стражем весеннего леса.

Вяхирь осмотрел Хальврика без тревоги — скорее с деловитым равнодушием хозяина, который знал: здесь он важнее всяких человеческих мыслей. Наступила пауза; лес, казалось, внимательно слушал этого уважаемого гостя. Потом голубь вдруг взмахнул крыльями, мощно и неторопливо, взмыл в небо и исчез среди верхушек, оставив после себя только легкую вибрацию воздуха и ощущение весенней полноты бытия.

Хальврик постоял ещё немного, провожая взглядом исчезающие тени.

Солнце скользило по лицу тёплыми лучами, щекотало шею, играло в волосах, и Хальврик вдруг коротко засмеялся, даже не замечая этого — смех был лёгким, как ветер, что треплет молодую листву. Ему вдруг захотелось бежать просто так, для самого себя; и он позволил себе разогнаться по мягкой тропке, перескочить через низкий корень, раскинуть руки в стороны и почувствовать — как дрожит под пальцами весенний воздух, хрупкий и упругий одновременно.

Он не думал ни о времени, ни о делах, не вспоминал ни монастырских обязанностей, ни тревог — сейчас всё его существо резонировало с одним только настоящим: с тихим жужжанием случайной пчелы, с мягкой упругостью мха под пятками, с дрожащей нитью паутины, зацепившейся за палец.

Сердце билось быстро, но не от усталости, а от удовольствия. В эти мгновения Хальврик чувствовал в себе пронзительную силу юности — ту, которую невозможно объяснить, невозможно удержать, но зато можно полностью, без остатка прожить всей кожей, всем телом, каждым вдохом.

Он закрыл глаза, позволяя лесу перемигиваться пятнами света под веками. И понял — вот она, простая безмятежность: когда сегодняшний день больше не требует ничего, кроме смеха, лёгких шагов, сияющего воздуха и бесконечного, нового ощущения своей жизни — полной, молодой и свободной.

Хальврик ступал по светлой прогалине, и сердце его вдруг переполнилось радостью, такой безмятежной и случайно полной, что хотелось смеяться и петь. Мир вокруг был прост и чист — не было ни забот, ни тяжёлых мыслей, только лес, солнце и лёгкое шелестящее дыхание весны. Он вдруг поймал себя на том, что идёт разгруженной походкой, ловя ритм земли, и ощущает удивительную лёгкость: каждый шаг будто приподнимает его над землёй.

Он остановился под высокой берёзой и вдохнул полной грудью, разогретый аромат юной коры, свежей зелени и пахнущей рассветом травы. В это мгновение его молодость ощущалась острее всего: в звонкости звуков, в силе рук, в желании просто жить, не думая о завтрашнем дне, не вспоминая о старых страхах.

Хальврик почувствовал, как к щекам приливает жар, как улыбка сама собой рождается где-то внутри, — и он улыбался, сам себе и всему лесу. Он повернулся вокруг себя на месте, поднял ветку и отбросил её играючи, наблюдая, как она описывает дугу в воздухе. Всё вокруг было ему по-настоящему близко, понятно, родственно. Сейчас ему казалось: вся эта вселенная существует ради подобных мгновений — светлых, юных, наполненных мощью и покоем.

Когда солнце скользнуло между листвой и наполнило глаза золотыми бликами, он понял: именно в этот миг — вся полнота жизни, её избыточность и первобытная прелесть. И каждому звучанию внутри хотелось отвечать движением, светом и благодарностью быть — просто быть — в самом сердце леса, среди шелеста листвы и радостного, лёгкого биения собственной молодости.

Он как раз свернул в мшистую лощину, когда за случайным кустом орешника в тени мелькнуло рыжее пятно.

Хальврик остановился на месте, и стал внимательно приглядываться, едва дыша. Лес вокруг будто затаился вместе с ним — даже птицы в кронах стихли, чувствуя чьё-то присутствие. Из зарослей показалась лиса: тонкая, быстрая, вся в золотисто-рыжих отсветах солнечного света. Она ступала почти невесомо, осторожно, хотя в её гибких движениях не было страха, лишь природная грация.

Лиса не сразу заметила юношу. Она нюхала землю, осторожно приплясывала на длинных лапах, иногда резко вскидывала уши. Вдохнув запах ветра, животное обернулось — и встретилось взглядом с Хальвриком. Их глаза на миг соединились: янтарный, внимательный прищур лисьих глаз и тёплый, пронзённый весной взгляд монаха. В этот короткий миг не было опасности — только уважение, немое признание права друг друга быть здесь.

Лисица задержалась, оглянулась через плечо на свою невидимую тропу, а потом осторожно пошла дальше, пружинисто ступая между кустами, уводя за собой золотой хвост с белым кончиком.

Хальврик, не шелохнувшись, наблюдал, как она исчезает в траве. Её появление казалось ему знаком: даже здесь, в самом сердце природы, возможна встреча двух миров, если достаточно тихо, деликатно и с уважением относиться к чужой свободе.

Он выдохнул, чувствуя, как эта неожиданная встреча наполняет его сердце новым, затаённым трепетом и благодарностью — за доверие леса, за возможность стать свидетелем чьей-то быстрой, красивой и совсем не сказочной, а живой, настоящей жизни

СТРАННАЯ ВСТРЕЧА

Через некоторое время Хальврик осознал, что забрёл в самое сердце глухой чащи. Он не заблудился— тропу назад к монастырю Хальврик помнил хорошо, но идти дальше вперёд оказалось невозможно. Лес впереди сжимался стеной: густые заросли орешника, переплетённые колючим кустарником, закрывали каждый просвет, а поваленные деревья, укрытые мокрым мхом, лежали наперекрест, будто специально загородив путь.

Можно было, конечно, попытаться обойти это место, но тот маршрут занимал бы куда больше времени, и реальной нужды в нём не было. Пробираться напрямик, ломясь через чащу, тоже было бессмысленно — одежду бы порвал, весь исцарапался, а добрался бы лишь к ещё более плотным дебрям. Да и что там, за этой стеной ветвей? Ещё немного того же леса — с этим он ещё успеет познакомиться в долгих прогулках.

Хальврик подумал, что, пожалуй, пора возвращаться: если задержаться ещё чуть-чуть, вечер может настигнуть его в пути. К тому же в монастыре, наверняка, все уже начали волноваться, а особенно — Флавиан, Верховный Жрец, всегда строгий, но и заботливый.

Тем не менее, Хальврик не торопился уходить. Он задержался, позволяя себе ещё некоторое время наслаждаться тишиной и красотой леса.

Вдруг взгляд Хальврика зацепился за что-то тёмное, притаившееся среди густой травы у корней поваленного дерева. Он наклонился ближе, раздвинул влажные стебли — и с удивлением увидел старинную книгу. Она лежала почти скрытая мхом, словно её аккуратно положили сюда давным-давно и позабыли на многие годы.

Он осторожно поднял находку. Книга была необыкновенно ветха: переплёт выцвел и потрескался, кожа на корешке от слежалости покрылась сетью тонких сухих трещинок, в некоторых местах вовсе облезла, обнажив нитяной переплёт и твёрдый картон. Края обложки были изъедены временем и сыростью, страницы покоробились, потемнели, кое-где выглядывала плесень. Между листами осыпалась сухая труха, а корешок едва держался на остатках нити, скрепляющей всю книгу.

Название на обложке почти стёрлось — некоторые буквы исчезли вовсе, другие выцвели и превратились в едва заметные тени. Хальврик долго всматривался, водя пальцем по углублениям древнего тиснения, пока не смог различить: «...Времён. ... древних манускриптов. Собрано... Братством Орд... ства.... Трет..дание. 159...-й год.» Каждое слово отдавалось лёгким трепетом — ведь он держал в руках настоящую реликвию, забытый памятник иной эпохи.

Представив, что бы это могло быть, Хальврик бережно приоткрыл потрескавшуюся обложку. Со скрипом и лёгким хрустом слежавшейся бумаги раскрылись пожелтевшие страницы, исписанные выцветшими чернилами. Это была летопись — список древних и редких книг. Пролистав несколько листов дрожащими пальцами, юноша увидел знакомые названия — отдельные фолианты и трактаты, что стояли в монастырской библиотеке.

К каждому названию прилагалось краткое описание, сведения о создателе и месте хранения.

У Хальврика сильнее забилось сердце. Он вспомнил, как Жрец каждый вечер склоняется над похожими трактатами при свечах. И вот теперь, среди забытого леса, в его руках оказалась летопись всех этих сокровищ — будто мост между далекими временами и его сегодняшним путешествием.

И тут, когда он перелистывал одну из страниц, из книги вдруг выпало нечто тонкое и жёлтое, плавно приземлившись в траву. Хальврик осторожно поднял находку — это оказался небольшой, давно потемневший кусочек пергамента, смахивающий на закладку. Материал был полупрозрачным от старости, края расслаивались и крошились под пальцами, а смутные символы и рисунки на поверхности едва сохранялись.

Разглядеть детали было трудно: большинство линий давно стерлись, некоторые места вовсе выцвели и осыпались, но несколько знаков всё же уцелели. Самым заметным было простое, но странное очертание — напоминающее быка или корову, дополненное мелкими завитками, словно рогами. Рядом угадывался длинный, змеиный силуэт, который мог принадлежать дракону — или, возможно, просто был фантазией древнего мастера. На одном конце пергамента темнел смутный знак, похожий на языки пламени, а чуть ниже виднелся символ, напоминающий волну воды. Остальное же было либо ни на что не похоже, либо размытые, неразличимые фрагменты.

Хальврик задумчиво попытался вспомнить, где мог встречать подобные изображения, — смутные тени знаний ворочались в уголках памяти, цеплялись за старые монастырские рассказы, за пыльные лекции Верховного Жреца, за картины на стенах в дальнем крыле библиотеки. Но ни одна из них не становилась ясной, не складывалась в осмысленный образ. Пергамент оставался загадкой — ещё одной ниточкой к давно ушедшим временам, которую суждено было распутать когда-нибудь позже.

Вдруг во влажной тишине леса раздался тихий, но отчётливый шорох. Хальврик резко выпрямился и вскинул голову. Из зарослей, там, где лес казался совершенно непроходимым, вышел молодой монах — фигура в знакомом, пусть и чуть более тёмном, красном балахоне. Оттенок его одеяния явно указывал на более высокий, чем у Хальврика, монашеский сан.

Но больше всего его удивило не это, а то, каким образом пришелец появился здесь: заросли, из которых тот вышел, были настолько густыми и переплетёнными, что пройти сквозь них казалось невозможным ни для человека, ни для зверя. Оказаться позади он тоже не мог: тропинка была слишком узкой, чтоб идти по следам и обойдя Хальврика незаметно, предстать перед ним.

Охваченный удивлением и каким-то необъяснимым волнением, Хальврик невольно опустился на землю, всё ещё держа в руках древнюю книгу. Монах тем временем остановился в нескольких шагах, смотрел на Хальврика спокойно, даже дружелюбно, чуть склоняя голову на бок. Его губы тронула едва заметная улыбка — тёплая и искренняя, без тени угрозы или недоброжелательства.

В воздухе на мгновение повисла тишина. Лес вокруг будто затаился, наблюдая за неожиданной встречей двух путников — таких похожих, но таких разных. Хальврик ощутил странную смесь смущения, любопытства и недоумения, но всем своим существом ощутил: незнакомец пришёл не с худыми намерениями.

Хальврику вдруг показалось, что найденная книга могла принадлежать этому незнакомому монаху. Вероятно, он любил уединяться в лесу с редкими трактатами, и как раз сейчас, ненадолго отлучившись, оставил её в траве, не ожидая, что кто-то ещё окажется в столь глухом месте. Мысль эта была настолько естественной, что Хальврик, не находя слов, просто осторожно протянул книгу подошедшему монаху.

Тот стоял чуть поодаль, молча смотрел на Хальврика. Потом, будто раздумывая, действительно ли стоит принять книгу обратно, протянул руку и аккуратно взял её из рук Хальврика. Некоторое время они оба молчали — тишина между ними была наполнена весенним шелестом листвы и далекими голосами лесных птиц.

В этот момент Хальврик осознал, что кусочек пергамента, выпавший из книги, всё ещё у него в ладони. Смущённо, опустив глаза, он протянул и его незнакомцу. Монах бережно взял пергамент, вложил его на место между потрёпанных страниц и осторожно закрыл книгу. Движением, уверенным и удивительно ловким, он спрятал книгу под балахоном — так быстро, что Хальврик и глазом не успел проследить, куда.

Затем монах неожиданно протянул Хальврику руку. После некоторого замешательства, всё ещё растерянный, Хальврик нерешительно взял её. Монах помог ему подняться. На губах незнакомца заиграла дружелюбная улыбка, и он коротко, немного торжественно произнёс:

— Ильтар.

Хальврик, всё ещё ощущая в груди волнение и лёгкий страх, назвал в ответ своё имя — голос его был хриплым, едва слышимым, но монах только улыбнулся ещё шире, легко и по-доброму.

Оправившись от первого смущения, Хальврик робко задал вопрос:

— Я раньше тебя не видел ни в нашем монастыре, ни в округе. Кто ты, Ильтар? Откуда пришёл?

Ильтар ответил не сразу. Он чуть улыбнулся, словно вопрос был для него привычным, и посмотрел поверх плеча Хальврика на густую зелёную чащу, будто черпал слова где-то в лесной тени.

— Я монах, который давно выбрал уединение в этом лесу. Многие называют таких отшельниками.

Он произнёс эти слова спокойно, но как-то уклончиво. Ни одного намёка на род монастыря, на прежнее место службы или причину своего одиночества. Лицо его оставалось открытым и доброжелательным, но в глазах таилась глубокая тень — как у человека, для которого настоящие ответы слишком личны или значимы для поспешной беседы.

— Здесь легче слушать себя и лес. Ты ведь тоже слышишь, как он говорит? — добавил Ильтар после короткой паузы.

Он перевёл взгляд обратно на Хальврика, и в этом взгляде вдруг появилось внимание — будто он ждал не очередного вопроса, а именно ответа, который раскроет для собеседника нечто важное.

Хальврик опустил глаза, троекратно прокрутив в мыслях ответ Ильтара. Он всё ещё ничего не понимал: кто этот человек, почему он живёт здесь — и как оказался в самом сердце непроходимой чащи. Но с каждым мгновением его тревога уступала место другому чувству — едва уловимому доверию и уважению к загадочному отшельнику.

— Может быть… ты зайдёшь к нам в монастырь? Гостям у нас всегда рады. И… если захочешь — останься хотя бы на время. Думаю, братья будут только рады такому собеседнику, да и учёным книгам у нас найдётся применение.

Он произнёс приглашение немного неуверенно, но душевно, словно предлагая Ильтару укрытие — или, может быть, новую страницу жизни.

Ильтар немного помолчал, чуть склонив голову, будто прислушивался к внутреннему голосу. На его лице мелькнула тёплая улыбка, и взгляд стал чуть мягче.

— Благодарю тебя, Хальврик. Может быть, однажды я приму твоё приглашение, — негромко ответил он. — А пока… пока мне нужно остаться здесь. Лес ещё не всё мне открыл.

В этих словах не было ни отказа, ни отчуждения, лишь ощущение времени, которое знает только этот лес да сам Ильтар.

Хальврик чувствуя внезапную решимость, повторил, на этот раз настойчивее:

— У нас есть всё необходимое, еда, крыша над головой, тепло… Ты многое мог бы рассказать братьям, а я уверен — тебе будет с кем поговорить.

Ильтар улыбнулся чуть грустно, но в его глазах мелькнул интерес. Он внимательно посмотрел на Хальврика:

— А как к этому отнесётся ваш Верховный Жрец? Не будет ли он против, если к вам вдруг нагрянет… монах-отшельник, появившийся из чащи?

В голосе Ильтара скользила не то ирония, не то опаска.

Хальврик горячо замотал головой:

— Нет-нет! Флавиан — очень разумный и добрый человек. Он всегда рад гостям, особенно тем, кто стремится к знаниям и покою. Верховный Жрец всегда повторяет, что любой странник, ищущий истину, — желанный в нашем доме. К тому же, он любит общаться с людьми, у которых необычный опыт. Поверь, вы с ним быстро найдёте общий язык!

Ильтар с интересом посмотрел на Хальврика:

— Твоя уверенность мне нравится.

Хальврик почувствовал, что ему удалось донести свою искренность.

— А где ваш монастырь, далеко отсюда? — наконец спросил Ильтар, кивая в сторону тропы.

— Нет, совсем недалеко. По этой же тропинке, а затем через овражек… я могу провести тебя, — с жаром ответил Хальврик.

— А места для уединённой молитвы в монастыре хватает? — с явным интересом спросил Ильтар.

— Да! Есть сад, есть рощицы. И никто не помешает, если захочешь просто помолчать или подумать, — радостно подтвердил Хальврик.

Ильтар задумался. По лицу его скользнула тень сомнения, затем перелилась в улыбку. Он чуть склонил голову, будто окончательно сделал свой внутренний выбор.

— Хорошо, Хальврик, — негромко произнёс Ильтар, — я пойду с тобой в ваш монастырь. Давно я не был среди братьев. Пусть это станет и для меня новым испытанием… или открытием.

В голосе его звучала благодарность, а во взгляде — тихая решимость довериться предложенному пути.

ЗНАКОМСТВО

Тропинка вела между высоких, всё гуще смыкающихся елей и берёз, где под ногами мягко пружинил мох, а в прелых подстилках травы изредка выглядывали фиолетовые цветки.

Скоро густая чаща стала редеть; ветви уже не цеплялись за длинные полы их балахонов, а в просветах между стволами начинал золотиться вечерний свет — не резкий, а прозрачный, скользящий по стволам, на которых местами ещё висела рваная старая кора. Лес молчал. На некоторое время даже птицы, казалось, перестали чирикать, и только где-то высоко в кронах едва слышно крякали дрозды.

Хальврик время от времени поднимал взгляд и заботливо указывал дорогу, помогая Ильтару обходить особенно вязкие, заболоченные участки и скрытые в траве корни. Дорога вела по легкому склону вниз, где тёмная и прохладная земля сменялась светлой, покрытой прошлогодними листьями. Вскоре на обочинах показались знакомые кусты шиповника, низкие, ещё не распустившиеся ива и редкие, пронзительно яркие пятна весенней калужницы у ручья.

Они шли, любуясь на разросшиеся кочки осоки, на серебристые тени, что плавно бежали сквозь молодую поросль. Иногда Хальврик рассказывал о забавных случаях в монастырских садах или делился воспоминаниями о детстве, когда бродил по этим же тропам в одиночестве.

В какой-то момент тропинка вышла к невысокому обрывчику, отсюда открывался вид на долинку внизу, залитую вечереющим солнечным светом. Вдалеке уже виднелась тёмная линия монастырского огорода, но сами стены и строения были всё ещё скрыты зелёными волнами деревьев.

Спускаясь вниз, они шагали всё увереннее. Стало теплей, ветер уже не имел той лесной остроты, а воздух наполнился шелестом травы, звонкими голосами вечерних птиц и еле уловимым ароматом свежей земли. Где-то далеко забренчал колокольчик пасущейся коровы, а тень от большой старой вербы пересекла просеку, по которой шли двое путников.

С каждым шагом лес становился светлее, а тропа всё ровнее и шире, и Хальврик чувствовал — неведомое отошло назад, место уступая домашнему, знакомому миру.

По пути, когда тропинка уже заметно расширилась, Ильтар вдруг замедлил шаг. На краю небольшой поляны, у подножия старого ясеня, возвышался круг из серых камней — правильный, даже несмотря на очевидную древность. В самом центре круга лежал массивный плоский камень, по виду похожий на алтарь. Его поверхность была испещрена старыми, почти стёртыми символами — там и здесь виднелись изломанные линии, круги и какие-то причудливые знаки, затёртые временем и ветром.

Ильтар остановился, его взгляд задержался на алтаре дольше, чем просто из-за любопытства, а на лице появилась сдержанная сосредоточенность.

— Что это за место? — негромко, но с заметным интересом спросил он, оглядывая круг.

Хальврик улыбнулся чуть смущённо:

— Эти камни стоят тут столько, сколько помнит монастырь, да, наверное, ещё дольше. Говорят, что здесь когда-то проводились древние обряды. Никто толком не знает, какие именно, всё покрыто тайной. Иногда наш Верховный Жрец приходит сюда в одиночестве, садится возле алтаря… Надеется услышать, может быть, ответ на какой-то свой важный вопрос. Но пока что камни молчат.

Хальврик провёл пальцем по выщербленной поверхности ближайшего камня:

— Говорят, если долго прислушиваться, можно уловить тихий звон подземных вод… или шёпот прошлого. Но мы не знаем, для чего был этот круг и кто оставил свои знаки.

Ильтар присел, внимательно разглядывая изображения на алтаре. Он провёл рукой по некоторым символам, словно пытаясь вспомнить что-то или сопоставить с уже виденным.

Некоторое время он молчал, а потом поднялся и посмотрел на юношу с новой, глубокой задумчивостью. Они двинулись дальше, и каменный круг остался позади — всё так же безмолвно охраняя свои загадки.

Наконец тропа, петляя между древних деревьев и кустарников, вывела путников к окраине монастырской земли. Здесь, на небольшой возвышенности, среди лугов и молодых рощиц, перед ними открылся вид на монастырь.

Обитель была обнесена внушительным деревянным забором, сложенным из крепких, слегка потемневших от дождя и времени бревен, врытых глубоко в землю. Забор тянулся ровной изгородью на несколько сотен шагов по периметру, укрывая покой монашеского двора и сада от внешнего мира. Местами между бревнами виднелись щели, сквозь которые пробивался свет или было слышно потрескивание дров во дворе.

Ворота были массивные, двустворчатые, с хорошо заметными железными петлями и простым набалдашником — такие могли бы выдержать и непогоду, и напор врага. На вершине забора местами еще сохранялась старая резьба: древние, стилизованные изображения цветов, птиц, да молитвенные узоры, стертые временем.

Хальврик подошёл к массивным монастырским воротам и, легко постучав по дубовой створке, расслышал привычный отклик дежурного брата за забором. Через мгновение заскрипели тяжёлые железные петли, створки отворились, впуская весенний свет и свежий ветер, и Хальврик пригласительно кивнул Ильтару. Они вместе шагнули за ограду, переступив границу монастырского уединения.

Первое, что бросилось Ильтару в глаза, была огромная статуя, возвышающаяся прямо перед центральной аллеей. Статуя изображала монаха в длинном, развевающемся балахоне. Его руки были сложены на груди в жесте покоя и молитвы; лицо — почти аскетичное, с тонкими, чёткими чертами, но с лёгкой, едва уловимой улыбкой, на которой читалось неравнодушие и внутренняя сила. Скульптор вырезал статую из светлого камня, который на солнце казался почти сияющим.

У подножия пьедестала струился небольшой фонтан: вода мягко стекала по камню, отражая солнечные блики и создавая тихий, умиротворяющий звон. На самих складках одеяния монаха были вырезаны едва заметные древние символы, причудливо переплетённые в узоры .

Вокруг статуи стояли невысокие сиреневые кусты и аккуратно подстриженные травяные бордюры, а поток воды, падающий в прозрачную чашу фонтана, наполнял двор мягким звучанием, приглашая путника к спокойствию, размышлению и молитве.

Хальврик заметил взгляд Ильтара, полный неподдельного интереса и почти благоговейного удивления. Он наклонился к нему ближе и с гордостью, едва слышно произнёс:

— Провидец Ордена Третьего Ока.

Ильтар поднял брови, присматриваясь к строгому лицу статуи:

— Провидец? А кто он был? О нём у вас сохранились предания?

Хальврик покачал головой, чуть улыбаясь и одновременно вздыхая:

— К сожалению, очень мало что осталось. В нашей библиотеке есть о нём несколько старых свитков и неясных упоминаний, но все они обрывочны… Известно только, что наш орден, который теперь называется Орденом Небесной Коровы, уходит корнями туда, к Ордену Третьего Ока. Тот орден существовал, как говорят, миллионы лет назад. Эти монахи были первыми провидцами на земле, считают, что они жили ещё в начале времён.

Затаившись, Хальврик чуть понизил голос, добавляя ещё больше загадочности:

— Говорят, эти монахи многое предсказали: судьбы народов, перемены эпох, даже появление и уход последнего воина… Мы до сих пор пытаемся разгадать их символы и знаки. Кто знает, может, именно он открыл для нас ту дорогу, по которой мы идём сегодня?

В его голосе звучали одновременно искреннее восхищение и уважительная печаль перед тайной, которую веками оберегал каменный провидец.

— Последнего воина? — с удивлением переспросил Ильтар, задержав взгляд на лице статуи. — Что ты имеешь в виду?

У Хальврика в глазах на миг мелькнула растерянность, словно он только сейчас понял, что наговорил лишнего. Он замялся, покраснел и поспешил сменить тему на более простую, будничную.

— Ну, это… просто одна из легенд, ты знаешь, у орденов свои старые сказания, — пробормотал он слегка улыбаясь. — Пойдём, я тебе кое-что покажу.

Он жестом пригласил пройти чуть дальше и с явной благодарностью в голосе указал на стройную арку фонтана с прозрачной водой:

— Вот этот фонтан построили ещё сто лет назад. Его каждый сезон чистят, раньше воду брали прямо отсюда, да и сейчас братья любят посидеть рядом — очень уж здесь прохладно летом и приятно слушать журчание.

Затем Хальврик повернул к аллее, ведущей вдоль аккуратных клумб:

— А вот там, за кустами — наш небольшой сад. Вишня, немного яблоней… По весне все здесь цветёт, и запах стоит такой, что хочется молиться прямо под деревьями. Иногда здесь устраивают трапезы на свежем воздухе.

Он указал дальше:

— А вон за тем забором, видишь старое низкое строение? Когда-то это была наша конюшня. Сейчас лошадей у нас нет, лишь тележка да садовые инструменты. Помещение теперь заброшено, но мы храним там дрова на зиму.

Пока Хальврик с вдохновением рассказывал Ильтару о каждом уголке монастыря, из-за одного из белых арочных входов, ведущих во внутренний двор, появился Верховный Жрец. Его фигура была величественна, движения неспешны и основательны. Седые волосы были собраны в строгий пучок, а лицо сохраняло спокойную серьёзность, оттенённую приветливой внимательностью.

Увидев приближающихся гостей, Верховный Жрец остановился, сложив руки на груди, будто заранее готовясь к беседе.

Хальврик, заметив его, приосанился и чуть взволнованно позвал:

— Верховный Жрец Флавиан! — Затем с почтительным поклоном добавил: — Позвольте представить вам нашего гостя. Это брат Ильтар — монах, встретившийся мне в лесу. Он, как я понял, отшельник и много лет провёл в уединении среди чащи. Сегодня он пришёл к нам впервые.

Флавиан внимательно взглянул на Ильтара, чуть склонил голову в приветствии и произнёс с достоинством и простотой:

— Рад видеть любого искателя истины под сенью наших сводов. Приветствую тебя в нашем доме, брат Ильтар. Надеюсь, ты ощутишь тут покой.

Он произнёс это просто, без амбиций и доминирующей важности, но с тем спокойным уважением, которое исходит от истинно мудрого человека. Взгляд его оставался открытым и чуть испытующим, в ожидании ответа гостя.

Ильтар с достоинством и спокойствием ответил на приветствие Верховного Жреца, чуть склонив голову и сложив руки на груди:

— Благодарю вас за радушие, брат Флавиан. Для меня честь быть здесь, среди людей, хранящих традиции и свет знаний.

Верховный Жрец, на миг одобряюще улыбнувшись, жестом пригласил Ильтара и Хальврика проходить через арку во внутренний двор:

— Тогда позвольте предложить вам трапезу вместе с братьями. Вечерняя молитва уже скоро, а ужин — лучшее время для знакомства, беседы… и, быть может, для начала новой дружбы. .

Он повернулся к Хальврику, чтобы тот проводил гостя, и ещё раз с добротой обратился к Ильтару:

— В нашем доме путешественник всегда найдёт место за столом и тепло очага. Пойдёмте, расскажете нам о себе, брат.

Ильтар молча, с благодарностью кивнул и с лёгкой улыбкой последовал за Верховным Жрецом и Хальвриком.

Они прошли по главной галерее под резным навесом и вскоре очутились у массивной двери, ведущей в столовую. Помещение было просторным, но выдержанным в строгом, монашеском духе. По обеим сторонам стояли длинные дубовые столы и лавки, стены украшали скромные глиняные лампы и несколько древних фресок с изображениями сцен из жизни ордена. Самое главное — атмосферу уюта создавал ровный, мягкий свет, исходящий от лампад, и запах свежего хлеба.

Флавиан отвёл гостей к главному столу и с дружелюбной торжественностью пригласил Ильтара сесть рядом:

— Уважаемый гость, для тебя — самое почётное место. Пусть наша трапеза станет добрым вступлением.

Монахи, тихо и слаженно, внесли блюда: глиняные миски с ячменной кашей, тарелки с румяным хлебом, крынки травяного настоя.

Через несколько мгновений к столу начали подходить и они — семеро братьев, все они были разного возраста, но всех объединяла нехитрая сдержанная доброжелательность во взгляде. Они приветствовали Ильтара поклонами и тёплыми словами, занимали свои места. На мгновение повисла торжественная тишина — предвкушение молитвы — и монастырский дом наполнился новым, началом, ощущением единения и спокойствия.

Устраиваясь за столом и удобно расправляя полы своего тяжёлого тёмно-красного балахона, Ильтар невзначай приоткрыл его так, что все увидели висевший у него на груди амулет. Небольшой деревянный оберег, потемневший от времени, был украшен сложной резьбой: три пересекающихся круга, тонко переплетённые друг с другом, соединялись изящными линиями. Cимволы казались простыми, но в то же время таили в себе нечто глубокое и загадочное.

Ильтар сразу ощутил, как почти все взгляды за столом задержались на его амулете. Хальврик, сидевший рядом, уставился на украшение с явным интересом. Остальные шесть монахов тоже не скрывали любопытства: кто-то наклонился ближе, кто-то переглянулся с соседями — было очевидно, что амулет вызвал у братьев нешуточный интерес.

Верховный Жрец Флавиан, заметив амулет, чуть отпрянул и замер — на его лице отразилось настоящее, глубокое удивление, словно он вдруг узнал или вспомнил нечто важное из прежних дней. Его обычно невозмутимый взгляд стал напряжённым и внимательным.

А вот один из монахов, чуть старше Хальврика и статью посерьёзнее, который некоторое время назад представился как Юстальд, посмотрел на амулет с явным подозрением. Его брови сдвинулись, взгляд стал жёстким, в лице промелькнуло мгновенное недоверие. Он на мгновение задержал ложку над тарелкой, не сводя взгляда с груди гостя.

Ильтар, заметив эту реакцию, не стал делать вид, что ничего не произошло — его лицо оставалось спокойным, даже приветливым, но в чуть заметной улыбке на губах читалась скрытая настороженность и готовность, если понадобится, объясниться.

После того как ужин подошёл к концу, монахи начали расходиться по своим кельям. Атмосфера за трапезой была спокойной — никто не обратился к Ильтару с вопросами ни о его амулете, ни о прошлом, и всё завершилось привычной скромной молитвой.

Затем Верховный Жрец обратился к Юстальду:

— Юстальд, подскажи, где бы нашему гостю устроиться на ночлег? Есть ли свободная келья?

Юстальд, чуть прищурившись и едва заметно пожав плечами, ответил с лёгкой неохотой:

— Свободных келий сейчас нет… Можно, конечно, разместить брата Ильтара в старой подсобке возле западной стены, где раньше держали инструменты. Там всегда прохладно и…

Он не успел договорить — Верховный Жрец осторожно, но твёрдо перебил его:

— Пожалуй, не стоит беспокоить гостя таким размещением.

В голосе Флавиана прозвучала сдержанная строгость, и, хотя он остался внешне невозмутим, все присутствующие ощутили, что ему не понравилось предложение Юстальда.

Хальврик быстро пришёл на помощь:

— Позвольте, Верховный Жрец, я буду только рад, если Ильтар останется в моей келье. У меня есть широкая кровать — она вмещает двоих, а если что, я могу постелить себе на полу. Это будет честью для меня — приютить такого гостя.

Ильтар попытался было скромно возразить, протестуя против такого гостеприимства:

— Нет, брат Хальврик, я не хочу доставлять неудобства…

Но Хальврик с тёплой улыбкой уверенно развёл руками:

— Пустяки! Для меня это радость — я и сам когда-то был странником и знаю, как важен первый добрый приём в новом месте.

Видя его искренность и напор, Ильтар с благодарностью кивнул, смирившись и принимая заботу нового товарища. Так вопрос о ночлеге был решён быстро и мирно.

ТАЙНА АМУЛЕТА

Когда монастырь погрузился в вечернюю тишину, Хальврик и Ильтар пошли по узкому каменному коридору в тихую часть обители, где располагались жилые кельи. За скромной деревянной дверью скрывалась келья Хальврика: небольшая комната с утоптанным полом, двумя простыми деревянными скамьями, залатанным половичком и полкой, на которой стояли несколько потрёпанных книг. В углу стояла аккуратно заправленная кровать.

— Вот и мой скромный дом, — шепнул Хальврик, улыбаясь.

Он без лишних церемоний сложил своё одеяло и подушку аккуратной стопкой на полу возле стены, бросил вниз небольшой тюфяк.

— Не спорь, брат, — заметил он Ильтару, — мне и так хорошо, честное слово. Кровать для гостя — это у нас давняя традиция.

Ильтар смотрел, как Хальврик хлопочет, и не мог не улыбнуться теплоте этого простого гостеприимства. Осторожно положив свою сумку у изголовья кровати, он сел на край, провёл рукой по грубому покрывалу.

— Спасибо тебе, Хальврик, — мягко сказал он, понизив голос, словно не желая нарушать монастырского покоя.

Хальврик в последний раз оглядел комнату, убедился, что всё устроено для ночлега, и задул свечу, оставив лишь легкий свет из коридора. В комнате повисла тихая умиротворённость.

В тишине кельи они долго молчали, каждый погружённый в собственные мысли. Затем Хальврик негромко спросил:

— Ильтар, ты не спишь?

— Нет, — отозвался Ильтар. Его голос звучал спокойно в полумраке.

Хальврик помялся на своём импровизированном ложе и, собравшись с духом, спросил:

— Скажи… а что за амулет у тебя на груди? Ты заметил, как братья на него смотрели?

Ильтар тихо улыбнулся:

— Да, я это заметил. Даже удивился, что никто ничего не стал спрашивать.

— Видишь ли, — пояснил Хальврик, приглушая голос ещё больше, — наш Верховный Жрец, Флавиан, не спросил об этом только потому, что не хотел поднимать такой вопрос при всех. Это не принято. А другие и не осмелятся спрашивать, для них это недопустимо. У нас правило: любопытство не должно быть выше уважения к гостю.

Он сделал короткую паузу и добавил:

— Но ты не сомневайся, рано или поздно Верховный Жрец обязательно захочет узнать, в чём секрет твоего амулета. Только сделает он это наедине.

— Знаешь, твой амулет очень похож на тот, что я видел в одной из старых книг Верховного Жреца, — задумчиво произнёс Хальврик. — Только в том амулете изображены четыре пересекающихся круга, а в самом центре — маленький пятый. У тебя же — только три круга.

Ильтар внимательно посмотрел на свой амулет, коснулся его пальцами и ответил с тихой уверенностью:

— Этот амулет Единства. В нём несколько смыслов, но один из главных — это три основные составляющие человека. Мысль — способность понимать и осознавать, чувство — умение сопереживать и любить, и воля — тот внутренний стержень, что заставляет идти вперёд, принимать решения и совершать поступки.

Он немного помолчал, словно взвешивая свой рассказ и добавил:

— Когда эти три начала находятся в гармонии, человек по-настоящему целен, способен к истинному Единству — с собой, с миром и с тем, что находится за его пределами.

Ильтар задумался на миг, затем продолжил, чуть опустив взгляд:

— Второй смысл связан не только с человеком, но и с самим миром. Эти три круга — это единство прошлого, настоящего и будущего. Всё, что было, что есть и что будет, неизбежно переплетается и формирует саму ткань жизни. Только принимая своё прошлое, осознавая настоящее и устремляясь к будущему, можно идти истинным путём и быть в согласии с потоком времени.

Он вновь провёл пальцем по старой резьбе:

— Считается, что человек, способный соединить в себе эти три времени, не потеряется, кем бы он ни был и куда бы ни шёл.

— А третий смысл, наверное, самый сокровенный. Это символ трёх великих связей, которые определяют путь каждого: связь с собой, связь с другими и связь с Высшим. Связь с собой — это внутренняя честность и умение слышать свой истинный голос. Связь с другими — это способность сострадать, быть в единстве и взаимопомощи с теми, кто рядом. А связь с Высшим — это поиск смысла, служение идеалу, вера, что за всем видимым миром есть что-то большее.

Он медленно провёл пальцем по контурам амулета и произнёс:

— Когда человек хранит все три связи и не рвёт ни одной, он становится опорой для всего, что любит и во что верит. Таков третий смысл Единства.

— А что символизирует тот амулет, в книге? — негромко спросил Ильтар, внимательно глядя на Хальврика.

Тот развёл руками и с легкой неловкой улыбкой ответил:

— По правде сказать, я сам толком не знаю. Верховный Жрец никогда не рассказывал о значении этого символа. Говорят, что такие вещи у него на особом счету, даже нам многое остаётся неизвестным.

— А можно ли завтра взглянуть на эти книги? — осторожно поинтересовался Ильтар.

Хальврик качнул головой:

— Боюсь, это почти невозможно. Верховный Жрец и братьям не спешит показывать всё, что собрал в своей библиотеке, а для гостей такие книги и вовсе под замком. Обычно он передаёт свои знания только устно, и рассказывает нам лишь то, что считает нужным… Остальное хранит в секрете.

Он на мгновение задумался, и в его словах прозвучала тень сожаления:

— Иногда мне кажется, что истина у нас всегда лишь на полшага впереди.

Ильтар после короткой паузы спросил:

— А какой амулет носят у вас в Ордене Небесной Коровы? Есть ли свой знак?

Хальврик покачал головой, чуть улыбнувшись:

— Нет, у нас никогда не было амулетов. По крайней мере, я о таком не слышал. У нашего Ордена другие традиции — мы больше храним обычаи и обеты. Символы встречаются — на фресках, в песнопениях, в росписях рукописей, но чтобы кто-то носил специальный амулет, — такого у нас не принято.

— А почему ваш Орден так странно называется? — с лёгкой улыбкой спросил Ильтар. — Прости, Хальврик, но ведь “Орден Небесной Коровы” звучит… необычно.

Хальврик тоже улыбнулся, но на лице у него мелькнула тень серьёзности.

— Всё довольно просто, — сказал он. — По старым преданиям, мир был создан с помощью божественной энергии Гармонии, что связывает всё живое. В древности считалось, что эта энергия приходит к нам из глубин звездного неба, из далёкого и загадочного созвездия, которое мы зовём Коровой.

Он повернулся и посмотрел на крохотное окошко кельи. За ним в бархатной темноте мерцали далекие звёзды.

— Вот оно, видишь? — тихо добавил Хальврик. — Еле заметно, но всё равно всегда там. Для нас это символ много столетий. Мы верим, что эти далекие светила охраняют мир и приносят гармонию тем, кто стремится к ней.

Ильтар взглянул туда же и кивнул. Разумеется, он знал это созвездие — как и любой, кто жил в этом мире.

Хальврик на мгновение задумался, а потом медленно заговорил, глядя на звёздное небо за окном:

— Наши братья издавна смотрят на звёзды. Для нас созвездия — не просто украшение ночи, а часть великой книги мироздания. Мы верим, что по звёздам можно читать знаки Гармонии, которой пронизан этот мир. Они словно отражают те законы и связи, что открыты не каждому глазу.

Он чуть улыбнулся и продолжил:

— Годы учёбы посвящены тому, чтобы распознавать в этих огоньках скрытые символы природы, понять, как всё устроено. Через наблюдение за небесными путями мы учимся видеть за привычным видимым — невидимое, и не только в небе, но и в каждой травинке, в каждом дне. Звёзды для нас — источник вдохновения и ключ к многим тайнам, которые мы пытаемся разгадать.

В его голосе звучала тихая гордость и трепет перед величием мироздания.

— Ну а ещё… всё это связано… — Хальврик запнулся и на мгновение задумался. — Связано с Алхимом.

— С Алхимом? — переспросил Ильтар, невольно напрягшись.

— Да, — подтвердил Хальврик и понизил голос, словно рассказывая о чём-то почти запретном. — Это очень древняя история, запутанная и до сих пор не до конца понятная даже нам. Говорят, было это много столетий назад. Алхим был простым пастушком, жил в этих краях, судьба у него была незамысловатая… пока однажды к нему не явилось Зло. Оно попыталось склонить его на свою сторону — обещало силу, знания, власть. Но Алхим сумел этому противостоять. Тогда Зло, не сумев переманить пастушка, захотело его погубить…

Хальврик задумался, затем продолжил:

— И тогда Гармония — в образе доброго божества — спасла Алхима: укрыла его от зла, скрыла в глубине земли, чтобы уберечь, пока в мире не наступит время для новых перемен. Так рассказывают самые старые предания, хотя что было дальше, достоверно никто не знает…

— А корова-то тут при чём? — не удержался Ильтар, склонившись поближе.

Хальврик задумался, чуть покачал головой:

— Честно скажу, никто до конца не знает. Может, дело в тех самых коровах, которых пас Алхим в юности. По одной из версий, одну из его коров загрызли — то ли волки, то ли дикие псы, тут уж не разберёшь. История туманная, многое в ней переплелось…

Он тихо усмехнулся:

— Видишь, Гармония якобы пришла к нам из звёзд, с того самого созвездия, что мы зовём Коровой, а у Алхима были свои, настоящие коровы. Даже не поймёшь, где тут простой случай, а где — знак для посвящённых. В итоге, всё сплелось в преданиях: и звёзды, и пастушок этот, который стал то ли воином, то ли пророком самой Гармонии… Всё это как-то связано, только понять — наверное, до конца уже никто не сможет.

— Кстати, — вдруг вспомнил Хальврик, — Верховный Жрец, когда рассказывал нам однажды про этого Алхима, упоминал и о трёх отрезках времени. Мол, в каждый такой период в мире должен появиться Воин — тот, кто влияет на ход событий, решает судьбу мира.

Он помолчал, вглядываясь в отблески света:

— Говорят, два воина уже были. Остался третий. Именно от него, по пророчеству, зависит, каким будет наш мир.

Хальврик чуть понизил голос и добавил:

— А сам Алхим… Якобы он и был первым из этих воинов. Только вот куда он потом исчез, никто не знает. Может растворился во времени, чтобы когда-нибудь вернуться, если наступит его час… Всё покрыто тайной, но легенда жива до сих пор.

Хальврик помолчал, глядя на амулет Ильтара, потом вдруг осторожно спросил:

— Знаешь, если подумать… твой амулет с тремя кругами, он ведь явно связан с этими тремя отрезками времени, о которых говорил Верховный Жрец. Как будто об этом и говорит его форма.

Ильтар на миг задумался, потом неспешно кивнул:

— Возможно, ты прав. Этот амулет у меня с давних пор, он достался мне по наследству от старых монахов, которые жили задолго до меня. Интересно, что даже они не знали точно, откуда он появился. Помнят только, что получали его из рук в руки, будто бы для какой-то особой цели.

Он провёл пальцем по пересекающимся кругам и с лёгкой грустью добавил:

— Когда-то они передали мне его и сказали только одно: этот амулет очень важен, и наступит день, когда он раскроет многие тайны. Но когда и почему — никто не знал.

— А ты откуда пришёл в наши края? — тихо спросил Хальврик, наклонившись чуть ближе к Ильтару. — Где находится твой монастырь?

Но прежде чем Ильтар успел ответить, снаружи, в ночной тишине, раздался такой жуткий вой, что Ильтар и Хальврик вздрогнули и обменялись тревожными взглядами — мир за стенами кельи в один миг показался куда опаснее, чем ещё мгновение назад.

ИСТИНА ГДЕ-ТО РЯДОМ

Начались тихие, размеренные монастырские будни. День за днём шёл своим чередом: каждое утро начиналось с колокольного звона и общей молитвы в маленькой, но светлой часовне. Потом была простая трапеза — горячая каша, хлеб да травяной настой. После завтрака каждый брат занимался своим делом: кто трудился в саду или огороде, кто рубил дрова, кто чинил забор или помогал на кухне.

Ильтар постепенно влился в ритм монашеской жизни. Ему поручили несложную работу: помогать Хальврику ухаживать за старым садом, подметать дорожки и собирать целебные травы. В тёплые, пахнущие росой и листвой дни, Ильтар чувствовал лёгкое удивление — насколько просто протекает жизнь.

В глубине души Ильтар всё ждал: вот-вот Верховный Жрец вызовет его для разговора — о прошлом, о странствиях или, конечно же, об амулете, который мгновенно привлёк внимание братьев. Но Флавиан не спешил. Только иногда внимательно задерживал взгляд на Ильтаре, как будто выжидая или наблюдая, но ни единого прямого вопроса не задал.

Пока загадочный разговор не состоялся, Ильтар всё больше сближался с Хальвриком. После работы, когда дневная суета стихала, два брата приносили с кухни кружки настоя и присаживались на скамейку в монастырском саду. С этого места вид открывался прямо на каменную статую Провидца Ордена Третьего Ока. Он стоял в центре двора — строгий, сосредоточенный, и его взгляд будто пробирался сквозь столетия.

Чаще всего они разговаривали о Гармонии — том особом принципе, что будто бы пронизывает мир, связывает звёзды, поля и судьбы живых. Вспоминали древние притчи и тайны минувших времён, обменивались монастырскими преданиями о звёздных знаках, обсуждали созвездия и беседовали о Таинствах Единства.

Иногда разговоры переходили в долгие размышления — каждому хотелось понять, не упущена ли связь между сегодняшним и тем, что когда-то было важно для Провидца.

— А ты сам, Хальврик, веришь, что когда-то этот монах действительно жил здесь? — однажды спросил Ильтар, всматриваясь в строгие черты каменной статуи.

Хальврик не сомневался ни на миг:

— Верю, — тихо подтвердил он. — Не знаю, как и почему, но мне всегда казалось: он был настоящим. Может быть, не таким, как на статуе, не великим чудотворцем, а простым, живым человеком. Но жил — и, наверное, знал что-то такое, чего мы до сих пор не разгадаем.

— А какие послания остались от него? — не отставал Ильтар.

Хальврик чуть пожал плечами:

— Здесь я знаю совсем немного, и всё — скорее по рассказам Верховного Жреца. Он говорил: этот монах когда-то предсказал приход последнего воина. Вроде бы в одной из древних рукописей осталось таинственное пророчество. Никто толком не знает — ни что за воин, ни когда он появится. Верховный Жрец намекает, что это событие близко… но насколько близко, не говорит. Только сам иногда ловишь себя на мысли, что ждёшь чего-то необычного, чего-то большого…

Хальврик замолчал и посмотрел на светлый облик Провидца, будто вглядываясь в далёкое и невидимое.

Ильтару вдруг подумалось — а что если взглянуть на статую Провидца поближе? Он повернулся к Хальврику и негромко спросил:

— Можно подойти? Я бы хотел рассмотреть его внимательнее.

Хальврик одобрительно кивнул:

— Конечно, Ильтар. Пойдём.

Они встали и неспешно подошли к статуе, проходя по усыпанной гравием дорожке между сиреневыми кустами. Вблизи статуя казалась ещё величественнее: высеченные из светлого камня черты монаха были и строгими, и каким-то образом человеческими. На лице застыла лёгкая, едва заметная улыбка, а взгляд, обращённый чуть выше горизонта, был внимательным и задумчивым.

Руки статуи были сложены на груди — жест примирения и умиротворения, но в сильных, длинных пальцах ощущалась скрытая энергия. Одежда Провидца была покрыта тонкой резьбой, где простые монашеские складки перемежались с узорами: витки, круги, длинные линии, словно обрамляющие движение света по камню.

Ильтар медленно обошёл статую кругом, рассматривая древние символы, вырезанные на полах одеяния, в складках рукавов и у самой подошвы. Там угадывались изображения — какие-то знаки, круги, ломанные линии, иногда едва различимые от дождей и времени, но всё ещё упрямо тянущиеся по камню.

— Смотри, — сказал Ильтар вполголоса, — у подножия вроде есть какие-то слова… Но стерлись почти совсем.

Хальврик присел рядом, присматриваясь:

— Говорят, раньше здесь была надпись. Возможно, часть пророчества. Но теперь её не разобрать… Лишь отдельные символы… И льтар, вглядываясь в выцветшие и затёртые символы на каменном одеянии статуи, вдруг тихо спросил:

— А кто её вообще создал, эту статую? Ты знаешь, откуда она взялась?

Хальврик покачал головой:

— Никто уже и не помнит. Этому монастырю больше ста лет, а говорят, что ещё два столетия назад тут стоял другой. Его полностью уничтожил пожар. День тот потом назвали Великим Пожаром. Говорят, пламя тогда бушевало так сильно, что остановить его уже никто не мог, и только сильный дождь, хлынувший внезапно, смог потушить огонь. Но что именно тогда случилось — неизвестно. Всё, что осталось — лишь отрывочные предания. Кто потом снова отстроил эту обитель, кто возвёл эту скульптуру — никто не знает. Ни имён, ни даже записей не сохранилось.

Ильтар усмехнулся, оглядывая древний камень:

— Тебе не кажется, Хальврик, что слишком уж много у вас тайн да пробелов? Может, от вас нарочно что-то скрывают?

Хальврик пожал плечами и ответил спокойно, без тени сомнения:

— Может, и так. Но меня это не слишком заботит. Я доверяю Верховному Жрецу полностью. Мне кажется, если придёт час, он сам всё расскажет… и объяснит, как быть дальше. Пока что — у каждого своё время для истины.

Он улыбнулся и уверенно взглянул на Ильтара:

— Мне этого достаточно. Потому что знаю: то, что важно, всегда откроется вовремя.

Ильтар стал всматриваться внимательней, водя пальцами по каменным складкам и углублениям и неожиданно заметил несколько рун — они отчётливо выделялись среди остальных знаков, словно время щадило лишь их. Внимательно присмотревшись, он произнёс:

— Смотри, Хальврик, вот эти знаки… Они на удивление хорошо сохранились. Знаешь, что это?

Хальврик бросил взгляд и кивнул:

— Их изучали уже много лет. Это особые руны, редкие. Верховный Жрец сам перекопал кучу монастырских книг и архивных записей ради них. Кое-что, кажется, удалось понять, но расшифровка крайне неполная, скорее догадки.

— Так что же удалось перевести? — с интересом спросил Ильтар.

Хальврик развёл руками, задумчиво глядя на выбитые символы:

— Всё очень туманно. Верховный Жрец говорит, что смысл где-то между «обратись к корням» и «ищи знания в прошлом». Но эта расшифровка, скорее всего, далеко от точной. Руны эти, по словам Жреца, были в ходу миллионы лет назад — никто уже не знает их истинного значения. Может, потребуется не одно поколение, чтобы прочесть их правильно… В общем, мы их и перестали толком изучать.

Ильтар задержал взгляд на Хальврике:

— «Мы перестали»? Или так сказал Верховный Жрец?

Глаза Хальврика на миг вспыхнули, он приоткрыл рот, чтобы ответить. Но тут над монастырём раздался призывный звон — время обеда настало. Вопрос остался без ответа, и братьям ничего не оставалось, как отправиться к трапезе.

***

Во время обеда Флавиан сразу заметил скрытую озабоченность Ильтара.

— Всё ли с тобой в порядке, брат? — негромко спросил Верховный Жрец. — Ты выглядишь задумчивым.

Ильтар был не готов рассказывать о своих наблюдениях, поэтому, стараясь придать голосу лёгкость, улыбнулся:

— Всё хорошо, Флавиан, благодарю за заботу. Просто в какой-то момент понял — живу среди вас уже больше недели, а до сих пор довольно мало узнал о самой жизни монастыря. Каковы ваши занятия, какие труды и изучения ведёте? Простите, если вопрос покажется праздным, но мне действительно интересно.

Он говорил максимально непринуждённо, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал напряжения.

Флавиан на миг нахмурился — возможно, его насторожила сама постановка вопроса, или он решил, что пришло время предупредить о границах дозволенного. Ответ его прозвучал чуть жестче, чем обычно:

— Мы изучаем звёзды, брат. По движениям звёзд постигаем законы мироздания. Ведь не случайно всё связано — и прошлое, и будущее, и каждый из нас.

Он выдержал паузу и добавил, чуть смягчившись:

— Иногда звёзды указывают на грядущие события. Мы стараемся быть готовы к любым переменам, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Вот чем живёт наш монастырь: поиском знания и служением своему делу.

— Почтенный Флавиан, могу ли я ознакомиться с вашими монастырскими книгами? Кое-какие древние знания и легенды мне знакомы с прежних времён, возможно, в чём-то оказался бы полезен вашему братству. Не только в быту, но и в служении общей мудрости.

Флавиан посмотрел на Ильтара внимательно, а затем сухо, будто по обязанности, похвалил:

— Хорошее желание, брат. Всегда приятно видеть стремление к знанию.

— Он вдруг как-то неуверенно, слишком быстро кивнул:

— Постараюсь устроить, чтобы ты мог ознакомиться с некоторыми трудами. Как-нибудь подробно поговорим об этом позже.

Но, словно желая поскорее перевести разговор в другую плоскость, Флавиан резко сменил тему:

— Скажи мне, брат Ильтар, а в каких богов ты веришь?

Этот вопрос застал Ильтара врасплох. Он даже чуть побледнел и удивлённо переспросил:

— В каких же богов я могу верить, если не в Гармонию? — немного растерянно усмехнулся он.

Флавиан, глядя испытующе, уточнил:

— А ты веришь в Гармонию как в одну из богинь, или для тебя это нечто иное? Просто воплощённая сила, энергия, исходящая из Вышних Сфер? Ведь толкования бывают очень разными.

Ильтар задумчиво оглядел братьев и спокойно ответил:

— В том монастыре, где я учился и жил, Гармонию почитали именно как богиню. Матерь всего сущего, она сотворила нашу землю, все миры и звёзды, что составляют сферу — Хрустальная Пыль, как мы её называем. Это источник жизни и порядка для нас.

Он чуть понизил голос и добавил:

— Про другие миры я знаю только из древних рукописей. Нашим людям неизвестно, каковы они, кто их создал, и какие боги над ними властвуют. Мы лишь знаем, что многое сокрыто за пределами звёзд, но для нас — Гармония есть начало и конец всего.

— А как обстоит дело с верой в Безумного Ангела? — неожиданно спросил Флавиан, вглядываясь в лицо Ильтара. — Ведь среди людей ходят предания, что именно он создал этот мир. Будто бы и сейчас обитает на очень далёкой, недосягаемой для человека горе — её зовут Плачущей…

Ильтар чуть замешкался, задумчиво покачал головой:

— Люди часто видят истину сквозь призму страхов и легенд, — мягко начал он. — Вера в Безумного Ангела — это один из самых древних мифов, но… знаешь, Флавиан, никто не может представить реальных доказательств его существования. Да и в нашем монастыре старцы всегда учили: там, где слишком много противоречивых слухов — чаще всего скрывается аллегория, а не буквальная истина.

Он добавил, серьёзно и осторожно:

— Многие путают древние символы или принимают за «Безумного Ангела» некую силу, не понимая её сути. Гора Плачущая — великая тайна; сколько бы ни пытались, никто из людей не побывал там, чтобы вернуться с вестью. Так что говорить о нём с уверенностью нельзя — слишком многое в таких рассказах покрыто тьмой. Возможно, человек путает свои чувства и желания с истиной, а возможно… просто не всё раскрыто для нашего понимания.

Флавиан вдруг замер, и, глядя прямо в глаза Ильтару, неожиданно спросил:

— А где находится твой монастырь, и к какому Ордену ты принадлежишь?

Ильтар почувствовал, как этот момент будто заранее где-то ждал его на распутье. Он выдержал короткую паузу — ровно столько, чтобы самому удивиться спокойствию в собственном голосе, — и уверенно произнёс:

— Мой монастырь находится в Перелесье, на востоке Приболотья. А орден называется Орден Единства.

Он удивился внутренне, насколько ловко, правдоподобно прозвучало это объяснение. Усмехнулся про себя: «Вот так — даже не задумавшись, и сам бы поверил.»

Флавиан нахмурился, явно стараясь припоминать.

— Перелесье? Не слышал никогда… Очень далеко, должно быть.

— На Востоке, за рекой, — задумчиво повторил он.

— Да, — кивнул Ильтар, — меня сюда доставил лодочник. Я долго шел, потом пересёк реку, и вот оказался у вашего монастыря.

Флавиан промолчал, колеблясь, будто проверяя — не уловил ли чего лишнего в голосе гостя. Затем, взглядом остановился на амулете:

— И этот амулет у тебя на груди — это знак твоего ордена, Единства?

— Да, — просто ответил Ильтар.

Флавиан был спокоен, но внимателен:

— И почему же ты стал отшельником? Что тебя заставило оставить свой орден, свой дом?

В трапезной опять повисла лёгкая напряжённая тишина — братья словно замерли, прислушиваясь, но не вмешивались в разговор старших.

— Ладно, — сказал наконец Флавиан, — это дело лично каждого. А теперь можете отдыхать после обеда, братья. У меня есть дела.

Ильтар и Хальврик, выйдя из трапезной обратно в сад, сразу потеряли ту насторожённость, что была за столом. Хальврик с удовольствием потянулся, потом рассмеялся и, переглянувшись с Ильтаром, шутливо заметил:

— Вот это ты, конечно, загнул про Безумного Ангела. Не подкопаешься!

Ильтар улыбнулся в ответ:

— А разве я не прав? Или ты хочешь сказать, что у вас тут, в монастыре, братья верят, что мир создан этим Ангелом, а не Гармонией?

Хальврик слегка смутился, почесал затылок:

— Ну… как сказать… Видишь ли, всё сложнее, чем кажется. Формально мы учим про Гармонию, как про начало всего. Но старые братья иной раз тихонько рассказывают свои байки про Ангела, говорят, что, может, и не всё так однозначно, как пишется в книгах. Каждый выбирает для себя сам — нам ведь никто не запрещает сомневаться. Просто вслух о таком мало кто говорит.

Он улыбнулся чуть смущённо, глядя на статую Провидца:

— Я лично думаю, что важно не то, кто создал мир, а как мы с этим миром обходимся. Главное — не предать Гармонию внутри себя. Остальное ведь рано или поздно откроется.

ИНТЕРЕСНЫЙ РАЗГОВОР

И тут Ильтар заметил, что к ним приближается монах. Приглядевшись, он увидел, что это Юстальд.

Он едва заметно тронул Хальврика локтем, и оба оборвали беседу, выжидая. Юстальд подошёл ближе, остановился у скамейки и слегка склонил голову. Хальврик и Ильтар ответили тем же — коротко, по-монастырски.

Хальврик чуть подвинулся, освобождая место рядом, и Ильтар сделал то же самое, предлагая Юстальду присесть. Но тот остался стоять, будто не желая задерживаться.

— Хорошая погода, — произнёс он.

Братья кивнули. Несколько мгновений они молчали — слышно было лишь, как шелестит листва, и где-то в стороне мерно капает вода фонтана. Молчание затянулось, стало чуть неловким.

Наконец Юстальд перевёл взгляд на Ильтара и сказал тихо, почти примирительно:

— Не обращай внимания на Верховного Жреца. На его… чрезмерную настойчивость.

И, будто оправдывая сказанное, он заговорил о возрасте Флавиана, о том, что годы делают человека подозрительнее, что он многое видел, многое пережил и оттого привык проверять людей и слова.

Ильтар слушал спокойно. Потом мягко ответил, стараясь не обидеть ни Юстальда, ни самого Флавиана:

— Я понимаю. И правда, ничего страшного. Вопросы естественны, особенно когда в монастырь приходит незнакомец. Я благодарен за приют и не держу на Верховного Жреца ни тени обиды.

Он сказал это уверенно, но без нажима, как человек, который не оправдывается — просто расставляет всё по местам.

Братья вновь ненадолго замолчали, каждый погружённый в свои мысли. Затем Юстальд, не отрывая взгляда от каменной скульптуры в центре двора, вдруг спросил:

— Я видел, что вы внимательно рассматривали статую. Заинтересовались?

— Да, — тихо подтвердил Ильтар.

Юстальд выслушал его краткие наблюдения, заметки о рунах и символах, а потом, всё ещё не глядя прямо, задумчиво произнёс, словно обращаясь к самому себе:

— Да… Загадочная личность. Мы уже много лет пытаемся что-то понять о нём, но сведений всегда было мало. Никто не знает, когда он жил, даже имени его достоверно не сохранилось. Есть лишь несколько старых рукописей — якобы от него самого, но что там на самом деле написано, до конца не ясно и никем толком не объяснено. Всё покрыто тайной.

Ильтар с интересом наблюдал за Юстальдом — тот всё ещё не сводил взгляда со скульптуры Провидца. В какой-то момент Ильтару вдруг показалось, что на лице молодого монаха мелькнула почти неуловимая усмешка. Усмешка эта была очень странной: то ли испытующей, то ли знающей, а может быть — просто тенью чужой мысли.

Но уже через мгновение выражение Юстальда вновь стало спокойным и обыденным, словно и не было никакой усмешки. Он тихо вздохнул, отвёл взгляд и будто бы полностью вернулся к своему привычному монашескому виду.

Ильтар, осознав, что мог показаться излишне любопытным, поспешил заговорить:

— Ты не подумай ничего дурного, Юстальд. Я интересуюсь этой скульптурой только из чистого желания понять историю монастыря. Никаких других мыслей…

Юстальд вдруг рассмеялся — негромко, но искренне:

— Ну что ты, брат! Даже если бы ты и пытался что-то выведать, всё равно бы не смог. Всё, что мы знаем о нём, уже и так рассказали тебе и каждый день рассказываем друг другу. Тут скрывать-то особо нечего.

Ильтар на мгновение расслабился, а потом неуверенно спросил:

— А можно ли взглянуть на эти древние записи? Может, хоть одну рукопись посмотреть самому…

Юстальд тут же посерьёзнел. Его лицо стало сосредоточенным, взгляд потускнел.

— Я и сам бы с радостью взглянул, — признался он чуть тише. — Но Флавиан никого не подпускает к этим рукописям. Говорит — рано ещё. Так что даже мы, монахи, толком не знаем, что там на самом деле. Всё — только по рассказам самого Жреца.

В голосе Юстальда чувствовалось искреннее сожаление и что-то ещё, едва угадываемое — как будто он уже не раз возвращался к этой мысли, но каждый раз упирался в преграду.

— Ладно, — сказал Юстальд, немного улыбнувшись, — не буду вам мешать. Сегодня ночью я заступаю на дежурство, так что пойду немного отдохну.

Он почтительно склонил голову братьям и, шагнув с дорожки, неспешно направился прочь, растворяясь в тени деревьев. Ильтар с Хальвриком проводили его взглядом в тишине.

Первым нарушил молчание Ильтар:

— Слушай, Хальврик, а тебе не показался Юстальд немного странным?

Хальврик пожал плечами, глядя вслед ушедшему монаху:

— Не знаю… Обычный он вроде бы. Может, просто тоже хочет узнать ответы на свои вопросы, как и мы.

Затем он задумчиво уставился на дорожку:

— Тут, наверное, все ищут ответы. Даже сам Флавиан, сколько бы его ни уважали, наверняка тоже многое не знает. Вот и мучается. Я замечал в последнее время — по вечерам надолго закрывается в архиве, всё копается в записях, что-то ищет… А ещё слышал, будто грядёт бедствие какое-то. Будто наш мир пытается поглотить Хаос. Полная противоположность Гармонии. Уже миллионы лет они борются друг с другом, делят наш мир, не могут договориться…

Он вздохнул с тревогой:

— Но зачем всё это Хаосу? Почему обязательно надо разрушать, брать чужое? Почему бы не создать своё? Зачем Хаосу наш мир, Ильтар?

Ильтар чуть улыбнулся, мягко качнув головой:

— Всегда так было, Хальврик. Где есть свет — будет и тьма, где есть добро — непременно появится и зло. Хаос, он же Бездна… Он не может ничего создать, потому что в сути своей есть пустота, мрак, отсутствие всего. Как может мрак что-то сотворить? Нет в нём ни замысла, ни воли к созиданию. Но вот разрушить, овладеть тем, что уже создано другим — это ему по силам. И в этом его вечная жажда: разрывать, ломать, поглощать — но никогда не творить.

Хальврик вздохнул.

— А что там, насчет этого… последнего воина? — спросил вдруг Ильтар, — Что Флавиан говорит?

Хальврик пожал плечами и тихо ответил:

— Да толком ничего. Всё как в преданиях: когда придёт беда, явится последний воин, вступит в сражение с Хаосом. А сможет ли он победить? Никто не знает… Даже тот монах, — Хальврик кивнул на каменный лик, — видимо, не знал этого. Просто пророчество, а подробностей нет.

Он вздохнул и задумчиво спросил:

— Да и как человек может противостоять вселенскому злу? Даже если он сто раз «последний воин»?

— Ну, — сказал Ильтар, — может, этот человек будет послан самой Гармонией?

— И? — Хальврик склонил голову, задумчиво глядя на друга. — Думаешь, из-за этого он будет обладать какими-то сверхчеловеческими силами?

Ильтар вздохнул:

— Кто знает… Иногда сила вовсе не в чудесах и не в могуществе. Может быть, настоящее испытание — устоять там, где никто другой не устоял бы. И принести в мир то, что способно этот Хаос остановить. Может быть, истинная сила — не в разрушении, а в том, чтобы сохранить свет, когда вокруг только тьма.

Хальврик не сразу ответил. Он какое-то время смотрел на сад, где свет ложился на дорожки, траву и статую. Потом тихо сказал:

— Может, истина в том, что каждый из нас — немного воин. Не для сражений с мечом, а для борьбы внутри себя… Ведь Хаос начинается не снаружи, а в душе человека, когда становится безразличен порядок, любовь, свет.

Он замолчал, и в воздухе повисла лёгкая тишина, наполненная только жужжанием каких-то насекомых.

— Вот ты сказал про Гармонию… — продолжил он чуть позже. — А если последний воин — это просто человек, который сможет не поддаться отчаянию, не растерять веру и не уйти в Бездну, когда всех остальных охватит страх? Если его сила в стойкости, а не в дарах богов?

Ильтар кивнул:

— Знаешь… я думаю, каждый миг, когда кто-то выбирает добро, даже если вокруг всё рушится, — это уже маленькая победа над Хаосом. Не обязательно махать мечом — иногда главное просто не дать тьме проникнуть внутрь себя. Бывает, этого достаточно, чтобы изменить всё вокруг.

Хальврик улыбнулся уголками губ:

— Вот бы только силы хватило всем нам… Потому что иногда кажется: всё человечество — как один воин на поле битвы. И только вместе мы сможем устоять.

— Или хотя бы попытаться, — добавил Ильтар.

Хальврик спросил почти шёпотом, словно делился какой-то детской тайной:

— Ильтар, а ты веришь, что в самом начале, когда только создавался наш мир, по земле ходили феи и гномы? Вот прямо здесь, где мы сейчас сидим…

Ильтар в ответ тоже улыбнулся, чувствуя, как в этих словах живёт одновременно и наивность, и глубокая тоска по волшебству:

— Так гласят предания, — мягко ответил он. — В это хочется верить. Красиво ведь: феи — хранительницы сердца самой Гармонии…

— Да, да, — задумчиво подхватил Хальврик. — Цветок Огненная Заря… Я тоже слышал такую сказку. Всё погибло, потому что одна фея как-то проявила небрежность… То ли недосмотрела, то ли нечаянно повредила сердце Гармонии — этот цветок. И вот тогда Хаос и ворвался в наш мир. Наступила, кажется, на Цветок или забыла о нём… Вот что ни придумают люди, чтобы объяснить, откуда появился Хаос и зло.

Он усмехнулся, но взгляд его был скорее грустный — видно, этот сюжет волновал его и в детстве, и сейчас.

Ильтар же, чуть помедлив, тихо произнёс:

— А ведь, может быть, это вовсе и не сказка. Иногда за древними мифами прячется нечто куда более глубокое: предупреждение. Может быть, небрежность одной феи — это образ наших собственных ошибок, когда мы забываем беречь главное, позволяем Гармонии ослабнуть в самом себе. Тогда и приходит Хаос — не столько извне, сколько изнутри людей… И если предания правы, нам всем стоит помнить: любой, даже невидимый поступок может быть важнее, чем кажется.

Хальврик кивнул, некоторое время молчал, словно размышляя над этими словами, и в саду вновь повисла задумчивая, почти волшебная тишина.

ДРЕВНИЙ КАМЕНЬ

На следующий день Верховный Жрец собрал всех монахов, чтобы отправиться к древнему камню, который находился недалеко от монастыря. Такова была его традиция: в одиночку он ходил туда часто, проводя долгие дни в молитве, в раздумьях, в поисках чего‑то, ведомого только ему одному. А несколько раз в году, в основном в тёплое время — весной и летом — он собирал всех братьев у Священного Алтаря, как они называли этот камень.

Это был тот самый камень, который Ильтар увидел ещё в свой первый день, когда Хальврик показывал ему обитель. Со временем Ильтар почти позабыл о нём, занимаясь монастырскими делами и сливаясь с размеренной жизнью братьев. И вот теперь, когда пришел черёд нового паломничества, он неожиданно порадовался этому событию.

Ильтар мысленно даже упрекнул себя за то, что допустил забыть о Священном Алтаре. В душе же теплилась надежда: может быть, этот поход не случаен, может, сама Гармония через это испытание желает открыть ему нечто важное. Главное — быть внимательным, не упустить ни единого знака, ни одного чувства, что по пути откроется ему.

Когда все братья были готовы, Флавиан вышел первым, как и полагалось; за ним — стройной чередой монахи, в своих простых одеяниях, молчаливо погружённые в мысли. Ильтар шел рядом с Хальвриком.

Утренний воздух был свеж и прозрачен, и по саду уже пробегали золотые полосы солнца, обещая тёплый, ясный день.

Они миновали монастырские ворота, по знакомой булыжной дорожке спустились к низкому оврагу, заросшему шиповником. Там тропинка круто уходила вверх, петляя между мхом поросших камней и тонких, ещё юных деревьев. Кое-где в тени хранилась ночная прохлада, а на светлых лугах уже трепетали стрекозы и звенели пчёлы.

Дальше путь лежал между небольшими рощицами, где в мягкой полутени росли папоротники, а в траве прятались нежные цветы. Птицы порой взлетали из-под ног, звеня крыльями. Где-то впереди, в высокой траве, журчал ручей; монахи перешли его по камушкам, сохраняя строй и тишину.

Вот и поляна, освещённая полуденным солнцем. На этом холмистом участке земли и находился Священный Алтарь.

Здесь Флавиан остановился. Словно по команде, братья выстроились полукругом.

Камень лежал посреди поляны, словно огромная плита, вросшая в землю так глубоко, что его едва приподнимали старые, местами выщербленные края. Поверхность камня была удивительно ровной и плоской. На солнце он казался серым с лёгким отливом зелёного лишайника, в мелких трещинах и едва различимых древних зарубках.

Вокруг главного камня кольцом располагались другие — более мелкие, покрытые мхом, местами вросшие в траву так, что их рёбра едва выглядывали наружу. Эти камни были неровные, округлые, испещрённые следами времени, словно их сюда собирали в разное время. Круг казался не идеальным, но там, где между камнями оставались промежутки, росли цветы — полевые, простые, будто сама природа завершала этот древний узор, добавляя к камням живую оправу.

Флавиан первым сел у самого священного камня, сложив руки на коленях и слегка склонив голову. За ним бесшумно расселись монахи вдоль внешних камней. Ильтар занял место рядом с Хальвриком, постаравшись податься вперёд как можно ближе к великому валуну, чтобы получше разглядеть едва заметные символы и знаки на его поверхности. Он был полон ожидания и осторожной надежды: а вдруг сейчас что-то проявится, что-то откроется именно ему?

Почти все братья, склоняя головы, словно по невидимому сигналу, замерли в молитвенной тишине. Флавиан начал негромко произносить молитву к Гармонии, его голос плавно растекался по поляне, отзывался в каждом камне круга.

Ильтар склонил голову вместе с остальными, но специально не закрыл глаз: он старался смотреть на камень, различить под светом мельчайшие линии, потертости, старые высеченные символы, которые могли ускользать от невнимательного взгляда. Он чувствовал, что сейчас должен быть максимально чутким и внимательным — возможно, именно ради этого Гармония привела его сюда в этот час.

Слова молитвы казались фоном, почти убаюкивающим шумом, — но для Ильтара существенно было не только слушать, но и видеть, принимать все знаки, которые мир приготовил для него у этого древнего, хранящего вековые тайны алтаря.

Через некоторое время, когда казалось, что молитва затянулась, Ильтар украдкой взглянул на Хальврика. Тот, как и остальные монахи, спокойно склонил голову. Его лицо почти полностью скрывал сползающий на лоб капюшон, но в боковом свете можно было рассмотреть тени густых ресниц, опущенных на щеки. Узкая прядь тёмных волос выбилась из-под капюшона и легла на висок.

Он сидел очень прямо, немного даже слишком — с той особой внутренней выправкой, которая не бывает наигранной. Большие ладони, загрубевшие от работы, лежали на коленях.

Голову Хальврика освещало солнце, так что на лице выделялись спокойные черты: густые брови, резкая линия носа, немного напряжённые губы. Не было видно ни суеты, ни тревоги, только какая-то глубокая, чистая сосредоточенность. В нём было что-то очень простое и крепкое — как в большом деревенском камне: надёжность, терпение, сила, которую не часто замечаешь, пока она не потребуется.

На этом лице нельзя было прочитать ни волнения, ни особого вдохновения — только искренняя, вдумчивая сосредоточенность, с которой Хальврик принимал каждую молитву и каждое испытание жизни. Ильтар понял, что именно эта негромкая сила поддержки и делала Хальврика особенно близким ему братом среди всех.

Затем Ильтар, насколько это было возможно незаметно, обвёл взглядом весь круг монахов.

Казалось, у каждого из них сейчас только одна мысль — тихая, простая молитва, не беспокоящая ни себя, ни мир вокруг.

Никто не шевелился, не открывал глаз.

Все были похожи на неразличимых теней, растворённых в общем круге, частью векового ритуала, в тишине которого, казалось, мог пройти целое столетие.

Отличался чуть Юстальд. Сначала, когда Ильтар скользнул по нему взглядом, ему показалось, что Юстальд затаился особенным образом, и даже капюшон лежал иначе — из‑под его тени виднелось светлое, острое лицо, губы были сжаты, нос чуть сморщен. На миг — совсем короткий — Ильтару показалось, что взгляд Юстальда устремлён прямо на алтарный камень. В этом взгляде было что-то хищное, не столько молящееся, сколько ищущее, алчное. Как будто Юстальд, в отличие от остальных, не просто молился, а выискивал среди линий древней плиты некий знак, какую-то разгадку.

Но спустя мгновение это ощущение ушло. Юстальд опустил голову, закрыл глаза, и его лицо снова стало безмятежным, спокойным. Теперь он нисколько не выделялся среди братьев: в его позе тоже было всё то же внешнее смирение и погружённость в ритуал.

Ильтар на мгновение задумался, не показалось ли ему всё, но не стал долго задерживать взгляд — слишком велико было желание не выделяться и самому остаться незамеченным.

В какой-то момент, когда слова молитвы уже почти слились для Ильтара в один ровный, едва различимый шум, его взгляд случайно зацепился за нечто необычное. На ребристой, местами поблекшей поверхности священного камня ясно выделялись несколько узорчатых линий. Среди старых зарубок и потёртостей вдруг проступили символы — руны, вырезанные когда-то давно. Они были полустёрты временем, поросли мхом, но в этот миг свет упал на них так, что очертания выступили особенно чётко.

Сначала Ильтар подумал, что ему померещилось, — но нет, знаки были здесь, на самом виду, и с каждым дыханием, казались всё более знакомыми. Какая-то дрожь прошла по его телу. Он заставил себя не оглядываться, не выдавать волнения, но внутри появилось смутное, почти тревожное предчувствие. Где он видел эти руны? Почему сердце забилось чаще при одном только взгляде?

Он почувствовал, как его ладони вспотели, а дыхание стало поверхностным. Его волнение едва не перешло в нехороший страх — и всё же он раз за разом вглядывался в камень.

«Помоги мне, Гармония, — взмолился он про себя, — открой мне, что это значит. Покажи мне истину. Позволь понять…» Он повторял эти слова мысленно, стараясь удержать в памяти узоры, не упустить ни одну деталь. «Пусть откроется мне то, что я должен увидеть. Пусть память моя будет чиста…»

В этот самый момент Ильтар ощутил, что едва слышно отделяется от окружающей молитвы, будто тонкая струна, натянутая в одиночестве, — и только камень, тающий в руках времени, притягивает его вниманием и зовёт угадать, для чего Гармония привела его сюда.

Наверное, Ильтар действительно произнёс что-то вслух — может быть, еле слышно, или просто как-то странно дёрнулся, не выдержав напряжения. Потому что вдруг почувствовал мягкий, почти заботливый толчок в бок. Он сразу открыл глаза — рядом был Хальврик, который чуть наклонился, не нарушая молитвы, и вопросительно, с тревогой посмотрел на него.

Ильтар поймал этот взгляд, коротко кивнул, давая понять: всё в порядке. Но одновременно про себя отметил — надо быть осторожней, держать себя в руках. Не выдать волнения, не привлекать внимания. Он быстро оглядел круг монахов: никто из остальных, кажется, ничего не заметил. Их головы оставались склонёнными, лица скрыты под складками капюшонов; губы едва шевелились в беззвучной молитве.

Он бросил взгляд на Верховного Жреца, стараясь не задерживаться. Флавиан сидел, не двигаясь, полностью погружённый в обращение к высшим силам. Ни малейшего признака беспокойства или подозрения — кажется, либо он не заметил ничего необычного, либо умел мастерски скрывать свои мысли.

Ильтар мысленно перевёл дыхание, стараясь успокоить сердце и вновь слиться с общей тишиной ритуала. Только внутри оставалась тревожная дрожь от увиденных рун и воспоминаний, что так и не сложились в ясную картину.

Когда всё закончилось, Флавиан первым поднялся с земли и оглядел круг братьев. Его лицо было спокойным, сдержанно одобрительным. Он негромко поблагодарил всех за участие в молитве, мягко напомнив о важности сегодняшнего дня и силы, которую даёт общая вера.

Монахи один за другим неторопливо поднялись со своих мест. Коротко поклонившись священному камню, все двинулись по уже протоптанной тропинке в сторону монастыря.

Вернувшись, одни сразу разошлись по своим кельям,чтобы немного отдохнуть, или уединиться в молитве. Другие мимо прошли в сад, вдоль ухоженных клумб и аллей, совершая неспешные прогулки перед обедом — время ещё позволяло короткую передышку.

Флавиан, не задерживаясь, отправился в монастырскую библиотеку. За его неспешной и немного усталой походкой тянулась едва ощутимая напряжённость, словно неотпущенное бремя забот.

Хальврик и Ильтар, обменявшись коротким взглядом, решили посидеть в саду, где накануне уже беседовали. Дорожка повела их мимо статуи Провидца. Ильтар, задумчиво скользнув по ней взглядом, вдруг резко остановился. В груди что-то болезненно ёкнуло, и из уст вырвался сдавленный возглас. Он буквально застыл на месте.

— Что такое? — встревожился Хальврик, мгновенно ощутив перемену в друге.

Ильтар схватил его за рукав и быстро, почти шёпотом, молвил:

— Пойдём, мне срочно нужно тебе кое-что сказать. Только… — он оглянулся по сторонам, — где-нибудь так, чтобы нас никто не слышал.

Хальврик молча кивнул, подхватил Ильтара под локоть, и они поспешно свернули с главной дорожки, выбирая уединённый уголок сада, скрытый от лишних глаз зелёной стеной кустарника. Ильтар шёл чуть впереди, напряжённо сжимая кулаки и всё ещё потрясённо оглядываясь — в его взгляде рождалась смесь страха и восторга. Хальврик следовал рядом, готовый выслушать всё, что так внезапно всколыхнуло его друга.

ТАИНСТВЕННЫЕ ЗНАКИ

Они укрылись за густыми кустами на самом краю сада, где высокие ветви надёжно защищали их от чужих взглядов и случайных ушей. Ильтар ещё раз внимательно огляделся, убедившись, что никто не приближается и ничего им не помешает.

— Ну… — Хальврик не выдержал, тихо, но настойчиво заговорил: — Что с тобой случилось? Ты будто и не с нами был весь путь от камня. А сейчас — совсем перепугался! Объясни наконец, что происходит?

Ильтар, всё ещё возбуждённый и взволнованный, начал поспешно, сбиваясь:

— Прости. Я правда… когда мы были у Священного Алтаря, во время молитвы — я вдруг увидел рунические символы на камне. Они были такими знакомыми, будто я их знал или где-то уже видел. Я никак не мог вспомнить, где именно — сколько ни силился, всё крутилось в голове без ответа. Из-за этого я и странно себя вёл у алтаря… Просто не мог отделаться от ощущения, что это очень важно!

Он на мгновение замолчал, переводя дыхание, и посмотрел на Хальврика, боясь, что тот не поверит или решит, будто с ним что-то не так.

— Всё это время, пока мы шли обратно, я пытался вспомнить, — продолжил он тише. — И только что, когда мы проходили мимо статуи Провидца… словно молнией ударило! Я вспомнил! Именно такие же рунические записи я видел выбитыми на самой этой статуе. На ней! Понимаешь? Эти знаки есть и на алтаре, и на статуе Провидца…

В голосе Ильтара слышалась смесь страха, потрясения и какого-то детского восторга от внезапного открытия.

— Это не может быть простой случайностью, — выдохнул он, вглядываясь в глаза Хальврика. — Эти два места связаны — я это чувствую. Думаю, в этом кроется что-то очень важное. Но что — понятия не имею…

Он устремил взгляд куда-то мимо, напряжённо размышляя, что же может крыться за этим загадочным сходством.

Хальврик, выслушав взволнованную речь Ильтара, лишь пожал плечами и усмехнулся, будто не увидел здесь ничего загадочного:

— Ну и что тут такого, брат? — спросил он негромко. — Ведь если кто-то когда-то устанавливал этот камень и ставил статую Провидца, возможно, это был один и тот же человек и, даже несколько людей. Они и могли выдолбить одинаковые знаки — по одному замыслу, чтобы обозначить какое-то общее для них значение.

— Так-то оно так, — сдержанно парировал Ильтар, — только меня смущает, что я заметил именно сейчас, да и сам способ, как мне это открылось… Понимаешь, всё это происходило как-то слишком последовательно, будто кто-то или что-то специально подталкивает меня, чтобы я обратил на это внимание. Как будто мне что-то пытаются напомнить…

— Напомнить что? — Хальврик внимательно посмотрел на друга, но по-прежнему сохранял лёгкую улыбку.

— Помнишь, ты рассказывал, что когда-то вы переводили одну надпись, — тихо проговорил Ильтар. — И там как раз было сказано: “Обратитись к корням”. Так вот… теперь я думаю — это не абстрактный совет о вере или традиции. Кажется, за этим кроется нечто личное, очень важное. Может быть, даже послание. Для меня…

Хальврик всмотрелся в лицо Ильтара. Потом, словно желая скрыть смятение насмешкой, недоверчиво улыбнулся:

— Так ты считаешь, что всё это обращено лично к тебе? Почему? Откуда ты взял, что эти послания — для тебя?

Ильтар ещё раз бросил взгляд через плечо — вдали по дорожке медленно прогуливались двое младших монахов, но разговор их вряд ли мог долететь туда, на краю сада, у самого основания живой изгороди. Он вздохнул и повернулся к Хальврику вполоборота, глядя ему прямо в глаза:

— Сейчас, возможно, тебе многое будет неясно, — серьёзно сказал он. — Но прошу — доверься мне хотя бы на время. Я сам до конца не понимаю, почему именно сейчас, — но чувствую, что это не просто совпадение. Я расскажу тебе всё, когда сложу все части этой загадки воедино. Пока что… просто будь рядом и, если сможешь, никому не говори о том, что я видел.

Сказав это, Ильтар крепко пожал другу руку, давая понять, что он говорит о самом важном, о чём сейчас можно только догадываться. Хальврик, чувствуя в голосе друга нарастающую серьёзность, наконец перестал улыбаться, согласно кивнул и больше не стал спорить.

— Пойдём, — наконец решился Ильтар. — Мне нужно ещё раз взглянуть на символы.

Хальврик с лёгким удивлением поднял брови, но не спорил — его всё больше захватывало невольное любопытство, а твёрдость друга передавалась и ему.

Они осторожно выбрались из укромного уголка сада и, следя, чтобы их не заметили лишние глаза, приблизились к статуе Провидца.

Ильтар присел на корточки у основания, внимательно склонился к нижней части одеяния статуи. Он водил рукой по поверхности, чувствуя под пальцами холодные бороздки символов, вглядываясь в высеченные знаки. Свет падал иначе, чем в прошлый раз, и теперь руны смотрелись чётче.

— Вот, — тихо прошептал он Хальврику, кивая на несколько особенно глубоких знаков. — Они те же самые, что и на священном камне.

Ильтару казалось, что с каждым разом, чем дольше он вглядывался, тем яснее начинало вырисовываться нечто большее, скрытое за этим сходством.

Хальврик, присев рядом, тоже задумчиво разглядывал руны, теперь уже не скрывая искренней заинтересованности.

Внезапно за их спинами раздался голос — тихий, но в этой тишине сада показавшийся неожиданно резким:

— Что вы здесь ищете, братья?

Ильтар и Хальврик вздрогнули, быстро выпрямились, поднимаясь со своего места. В нескольких шагах от них стоял Юстальд. Его глаза блестели с едва заметным интересом, взгляд был цепкий и внимательный, губы сложились в мягкую, но настороженную улыбку.

На мгновение оба замялись. Хальврик первым попытался взять себя в руки:

— Мы… просто… — он запнулся, растерявшись, — впечатлились красотой работы. Всё-таки нечасто есть возможность вот так, вблизи, разглядеть детали статуи. Ты же знаешь, сколько здесь необычных резных узоров, — попытался говорить уверенно Хальврик, но речь его вышла небрежной, почти извиняющейся.

Юстальд чуть поднял бровь, переводя взгляд то на одного, то на другого. В воздухе повисло напряжение.

— Да, детали действительно выполняют важную роль, — сказал он медленно, словно оценивая их оправдание.

Ильтар почувствовал, как у него перехватило дыхание, но он быстро взял себя в руки, стараясь казаться спокойным:

— Иногда старые резьбы вдохновляют, — подхватил он за Хальврика, не встречаясь глазами с Юстальдом. — Мне показалось, кое-что здесь напоминает рисунки на священном камне. Вот и решил получше рассмотреть.

Юстальд задержал взгляд на лице Ильтара чуть дольше, чем было бы принято, и его глаза на миг прищурились, словно он обдумывал ответ.

— Интересно, — протянул он тоном, в котором скользнуло что-то двойственное: то ли осторожное уважение, то ли скрытая ирония. — Но, брат, будь осторожен: порой старые тайны приносят совсем не то, что ожидаешь.

Он медленно провёл рукой по краю статуи, будто подчеркивая свои слова, и чуть улыбнулся.

— В любом случае, — вдруг размяк голос Юстальда, — обед скоро, не забудьте. Не задерживайтесь надолго.

С этими словами он развернулся и неспешно пошёл прочь.

Ильтар облегчённо выдохнул, обменялся быстрым, напряжённым взглядом с Хальвриком.

— Думаешь, он что-то заметил? — шепнул Хальврик, когда Юстальд уже скрылся из виду.

— Не знаю, — так же тихо ответил Ильтар. — Но теперь нам нужно быть ещё осторожней.

Статуя Провидца молча возвышалась рядом, а глубокие линии рун, кажется, стали ещё более загадочными и значимыми на фоне только что состоявшегося разговора.

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Вторая часть дня в монастыре прошла спокойно и размеренно. После обеда братья разошлись по своим делам.

Внутри монастырских стен стояла привычная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными разговорами.

Ильтар и Хальврик вели себя как обычно, не привлекая к себе лишнего внимания. На внешне спокойных лицах других монахов тоже не было и тени тревоги: жизнь текла по установленному распорядку, и только у Ильтара внутри всё ещё гудело напряжение от утренних открытий. Однако до самого вечера больше ничего необычного не происходило.

Перед сном, когда в келье уже приглушённый свет мягко ложился на стены, Ильтар молча достал из-под своей подушки старую, потрёпанную книгу. Он устроился на своей жесткой койке и начал неспешно перелистывать её пожелтевшие страницы.

Хальврик присмотрелся повнимательнее. В памяти всплыло, как он уже видел её — во время их встречи в лесу. Тогда он не придал значения этому старому фолианту, а теперь поймал себя на мысли, что напрочь забыл о нём.

— Что за книга у тебя, брат? — спросил он негромко, укладываясь на свою койку и всё ещё не сводя глаз с объёмного переплёта.

Ильтар улыбнулся и, немного поколебавшись, показал Хальврику обложку. Тот увидел лишь почти полностью стёртые временем символы и едва различимые буквы.

— Книга старая, — пояснил Ильтар, — мне её подарили братья из монастыря, который я покинул. Это летопись. Носящий полное название:

«Мудрость Времён. Свод древних. Собрано Братством „Ордена Единства“. Третье издание. 1598-й год.»

— Летопись?.. — переспросил Хальврик с лёгкой насмешкой. — А что в ней такого ценного?

— Тут описаны самые важные свитки, которые когда-либо были собраны в храмах нашего ордена, — объяснил Ильтар, поглаживая потрёпанный угол переплёта. — Иногда здесь встречаются упоминания таких трактатов, о которых сейчас уже и не знают, или даже забыли их существование. Возможно, среди них есть такие, где можно найти объяснения к тем самым рунам, что мы видели сегодня.

Хальврик задумчиво пожал плечами:

— А, может, ценность не в самой летописи, а в тех свитках, которые здесь перечислены? Их ведь надо ещё найти.

— Разумеется, — вздохнул Ильтар, внимательно оглядывая страницы. — Но здесь есть краткие описания к каждому свитку… Иногда даже этого достаточно, чтобы догадаться, что именно искать дальше. Иногда — это единственная зацепка, какой манускрипт может привести нас к истине.

Они ненадолго замолчали.

Пока Ильтар листал книгу, вдруг откуда-то из середины выпал кусочек бумажки.

Ильтар поднял её.

— А это что? — вполголоса поинтересовался Хальврик.

— Древний пергамент, — ответил Ильтар, аккуратно повернув его в руках. — Здесь когда-то были какие-то знаки, но теперь они почти все стёрлись и забыты. Сейчас использую просто как закладку.

— Дай взглянуть, — попросил Хальврик.

Ильтар протянул ему пергамент, и тот принялся рассматривать его, нахмурившись. Через мгновение лицо Хальврика немного прояснилось, и он усмехнулся:

— И тут корова… — показал он на почти неразличимый символ.

Ильтар насторожился, сразу почувствовав в голосе друга напряжение:

— А где же ещё ты видел этот знак?

— Где? Мы же уже говорили об этом в первую ночь, после нашей первой встречи, — Хальврик задумался, перебирая в памяти. — Помнишь, мы даже обсуждали созвездие Коровы, и пастушка Алхима.

— А, точно, — вспомнил Ильтар, облегчённо выдохнув. — Совсем вылетело из головы…

Но тут Хальврик вдруг посерьёзнел. Его пальцы невольно погладили поверхность пергамента.

— Всё равно странно, — тихо произнёс он. — И наш Орден носит имя Коровы, и этот символ здесь…

Ильтар, заметив его задумчивость, мягко улыбнулся и чуть уверенней проговорил:

— Любой, кто верит в Гармонию, знает, что её энергия исходит из созвездия Коровы, а потому не удивляйся, что этот символ встречается повсюду. Он — часть нашей общей веры… Возможно, он служит напоминанием, что истоки Гармонии просты и близки каждому из нас.

Хальврик внимательно вгляделся в выцветший пергамент и неспешно провёл пальцем по едва различимому силуэту.

— А это? — спросил он. — Дракон… Что он означает?

Ильтар на мгновение задумался, а затем заговорил чуть тише и с уважением к древней тайне:

— Дракон… Видишь, у него пять голов? Это особенный символ. Четыре головы — это четыре стихии: вода, земля, воздух и огонь. А вот пятая… — он коротко замолчал, понизив голос, — говорят, она означает вход в некий портал. В возможность перехода в иное, таинственное измерение… О котором мало что известно, и никто из живущих так и не раскрыл его тайн.

Он взглянул на Хальврика, словно ища у него поддержки или понимания своих слов:

— В монастыре говорят, что раскрыть этот путь дано только тем, кто обретёт подлинную Гармонию с каждой из стихий… и тогда, быть может, откроется и пятая дверь. Но до сих пор это лишь символ и загадка.

Хальврик вернул пергамент Ильтару, задумчиво покачал головой и негромко сказал:

— Да… В мире так много загадок.

Ильтар ободряюще улыбнулся ему:

— Не переживай, брат. Мы обязательно их разгадаем. Просто нужно время.

— Хотелось бы, — тихо вздохнул Хальврик, устраиваясь поудобнее и устало прикрыв глаза.

Через некоторое время он снова повернулся к Ильтару:

— Ну, нашёл ты там что-нибудь?

Ильтар печально покачал головой:

— Увы, нет. В этой летописи, — он аккуратно провёл рукой по старому переплёту, — лишь вскользь упоминается несколько свитков древних монахов, что жили когда-то в горах. Но дальше прямо говорится — эти рукописи утеряны много лет назад, и даже не доказано, существовали ли они вообще. Может, разгадка наших рун исчезла вместе с ними…

Он замолчал, задумчиво глядя в полумрак комнаты, а потом с тоской добавил:

— Вот бы Верховный Жрец позволил нам взглянуть в его архив.

В его голосе прозвучала тихая надежда и осторожный вызов судьбе, словно он уже начал для себя решать, что предпримет дальше. Хальврик ничего не ответил — только обменялся с ним долгим, понимающим взглядом, в котором светилась вера, что новые поиски ещё впереди.

— Монахи, жившие в горах… — задумчиво проговорил Хальврик. — Разумеется, это речь о монахах Ордена Третьего Ока.

— Я тоже так думаю, — кивнул Ильтар. — Слишком уж всё сходится

— Возможно, кое-что всё-таки сохранилось — где-нибудь в тайных архивах… Только вот кто даст нам туда доступ?

Они помолчали, и в этой тишине сквозила таинственная, почти манящая неизвестность.

***

Ильтар долго не мог уснуть, а когда наконец провалился в дрему, сон его оказался странным, неровным, полным мутных, тревожных образов.

Сначала он увидел себя стоящим у Священного Камня. Вокруг стояла густая пелена тумана, всё было словно в молочной дымке. На поверхности камня мерцали рунические знаки, они всплывали из глубины камня, становились чёткими — но всякий раз, когда Ильтар пытался их прочесть, буквы разбегались, растворялись одна в другой и тут же преобразовывались в какие-то совсем иные, пугающе неузнаваемые символы.

Знаки жили своей жизнью, прыгали перед глазами, становились то слишком яркими, будто выжженными огнём, то вдруг исчезали вовсе, оставляя на камне только тёмные пятна и следы.

Вдруг камень превратился в статую Провидца — и у её подножия, в складках каменного одеяния, вновь проступили те же руны, но теперь к ним примешивались странные рисунки, меняющие форму: вот появляется голова дракона, отслаивающаяся от тела, вот рядом вырастает то ли корова, то ли тень с обезображенным лицом. Линии и очертания уже не отличить — они то сгущаются в зловещие спирали, то распадаются на мельчайшие осколки.

Сама статуя наклоняется к нему, словно пытаясь что-то прошептать, но губы не двигаются, а из пасти дракона уже вываливаются потоки незнакомых букв. Они льются густо, болезненно, как перекипевшее молоко. Всё смешивается: корова оборачивается слепым провидцем, дракон сращивается с её рогами; звёзды в небе выстраиваются в знаки, но на них невозможно взглянуть — от них слепнет разум.

Где-то вдали звучит голос — то ли зовёт его, то ли смеётся над его беспомощностью. С каждым разом символы становятся дальше, тусклее, туман клубится перед глазами. Он снова и снова пытается запомнить хотя бы одну линию, но память ускользает, каждая буква скользит из-под взгляда, превращаясь в боль, в отчаяние тщетного поиска.

Ильтар мечется во сне, дышит тяжело, и никак не может пробудиться — этот сон никуда не уходит, он заволакивает сознание холодной, липкой дымкой и не отпускает.

— Брат… — слышится голос Хальврика.

Ильтар на миг замер, начал медленно приходить в себя, тяжело вздохнул, огляделся.

— Всё хорошо? — с затаённой тревогой спросил Хальврик.

Ильтар кивнул.

Он медленно сел на постели, словно с трудом преодолевая по-прежнему сковывающую его тяжесть сна. Руки дрожали, в голове стоял мутный звон, а ноги казались ватными. Он попытался встать, но тело не слушалось — суставы ныли, слабость сковывала каждое движение. Каждый вдох отдавался неприятной пустотой в груди.

Хальврик мгновенно оказался рядом, поддержал его за локоть.

— Держись, если надо — обопрись на меня.

Он даже не отходил, пока Ильтар умывался, а потом поспешил подать ему плащ.

Хальврик с видимой заботой спросил:

— Сможешь ли ты выйти к завтраку?

Ильтар слабо улыбнулся, стараясь приободрить друга:

— Не переживай, Хальврик. И к завтраку могу выйти, и работать в саду смогу. Это всего лишь сон, ничего больше.

Они вместе вышли в столовую, где за длинными деревянными столами уже рассаживались братья. В воздухе витал аромат овсяной каши и свежего хлеба, доносились приглушённые голоса. Ильтар занял своё привычное место, постаравшись выглядеть как обычно: собрано, спокойно и слегка рассеянно — так, как вел себя каждый монах в ранние часы.

Он делал вид, что с аппетитом берётся за еду, хотя каждый глоток давался ему с трудом. Внутри всё еще оставался осадок от ночи: ощущение тумана, слабости не отпускали, но Ильтар держал себя в руках. Он старался не перехватить взгляд Флавиана. И хотя тот как будто ничего не заметил, у Ильтара всё равно появилось невольное напряжение.

Но вот Юстальд, будто нарочно уделял ему чуть больше внимания. Его взгляд иногда задерживался на Ильтаре дольше обычного, губы складывались в тонкую задумчивую линию. Или это только казалось? Сонная неуверенность могла играть с ним злую шутку…

Когда завтрак закончился и братья начали расходиться по своим делам, Ильтар незаметно выдохнул. Хальврик был рядом, словно молчаливый страж.

В саду работа ожидала привычная: рыхлили почву, пропалывали клумбы, собирали увядшие листья и латали старые корзины для корнеплодов. Воздух был прохладным, но напоённым свежестью, и звуки природы помогали Ильтару прийти в себя.

Хальврик работал рядом, всё еще поглядывая на друга с заботой, но уже без излишней назойливости. Иногда они переглядывались и обменивались сдержанными фразами о погоде или делах в монастыре, словно стремились сохранить видимость обычного дня, — никто другой не заметил бы ничего необычного.

После обеда, когда дневное солнце уже начинало склоняться к западу, к Ильтару подошёл сам Флавиан. Его вид был чуть более смущённым, чем обычно; в жесте появилось редкое у него колебание.

— Брат Ильтар, — начал Флавиан, стараясь говорить негромко, чтобы их не слишком слышали остальные, — случилось непредвиденное: брат Исидор, который должен был нести дежурство этой ночью, слёг с лихорадкой. Мне крайне неловко обращаться к тебе с такой просьбой, ведь ты наш гость, и подобных обязанностей на тебя никто не возлагал. Если ты не почувствуешь в себе сил или пожелаешь отказаться, я пойму…

Но Ильтар тут же перебил Верховного Жреца, почти одновременно с уважением и удивлением:

— О, какой же я гость, Флавиан? — полушутливо вздохнул он. — Я уже почти месяц живу с вами, работаю наравне со всеми, ем ваш хлеб. Разумеется, я могу дежурить! Для меня это будет честью и долгом.

В глазах Флавиана отразилось облегчение и искренняя благодарность.

— Спасибо тебе, брат. — он кивнул с особенным теплом.

Ильтар ответил коротким, уверенным поклоном.

— Сейчас тебе лучше немного поспать, брат Ильтар, — сказал Флавиан. — Вечером Хальврик тебя разбудит и всё расскажет, что нужно знать для дежурства.

Хальврик тут же посветлел лицом и легко улыбнулся:

— Конечно, с удовольствием!

Флавиан благодарно кивнул, и вскоре они с Хальвриком отправили Ильтара в его келью. Хальврик даже сопроводил его до двери, напоследок успокоительно хлопнув по плечу:

— Отдыхай, друг. Я тебя разбужу, когда настанет время!

НОЧНОЙ СТОРОЖ

Ближе к вечеру, когда воздух уже начинал остывать и монастырь погружался в мягкую предзакатную тишину, Хальврик осторожно разбудил Ильтара. Тот немного потянулся, прогнал остатки сна и вместе с другом направился на ужин.

Затем Хальврик собрал остатки еды и, свернув их в чистую тряпицу, передал Ильтару: — Пригодится тебе ночью, — сказал он с тёплой улыбкой.

Они выбрались за пределы монастырских стен — туда, где стояла небольшая деревянная постройка, укрытая между садом и огородом. — Здесь, — показал Хальврик, — в основном и будешь сидеть. Если прохладно — топи печку. Вот здесь разогреешь ужин, — он показал на аккуратно подложенные дрова у крошечной железной печки и горшочек для еды.

Комната была тесной, но уютной: пара простых табуретов, угол с соломенным матом, окно с деревянной задвижкой. Сейчас, летом, печка уже почти не требовалась — только для того, чтобы разогреть еду.

— И смотри, Ильтар, — продолжил Хальврик, — каждую вторую стражу делай обход. Вот здесь выходишь, идёшь вокруг монастырской стены, потом обязательно в сад загляни. Но не суйся в самые тёмные уголки, — добавил он, чуть понизив голос. — Факелов у нас для ночных обходов нет. Ходи лишь там, где достаточно светло от луны или от звёзд. Путь тут таков: теневая тропа за летними кустами, потом по дорожке вдоль склада, и обратно через сад.

Он ещё раз внимательно оглядел сторожку, удостоверился, что всё на месте, и, прежде чем уйти, крепко пожал Ильтару руку:

— Всё будет хорошо. Если что — я сплю чутко. Удачи тебе, друг.

Хальврик тихо вышел, оставив Ильтара одного.

Тишина сразу стала ощутимой и непривычной: будто окружающий мир снаружи отсёкся, осталась только тёплая редкая полоска света, пробивающаяся сквозь маленькое оконце.

Ильтар прошёлся по тесному помещению, провёл пальцами по шероховатым деревянным стенам, заглянул в печку.

На какое-то мгновение он почувствовал странную лёгкость: словно бы ему доверили небольшой островок пространства только для него одного.

Слабое свечение заката за окном постепенно уступало место холодному серебру луны, в саду изредка покрикивали ночные птицы.

Ильтар опустился на табурет, сложил перед собой руки и на какое-то мгновение позволил себе просто слушать собственное дыхание и глухую, монотонную тишину.

Но он не мог долго сидеть на месте. Комната казалась ему слишком тесной, мысли путались, наползали одна на другую, словно не оставляя в душе покоя. Он накинул плащ, тихо отворил дверь и вышел во влажную ночную прохладу.

В саду всё было иначе, чем днём. Там царила особая, наполненная глубокими тенями тишина. Лунный свет резал клумбы серебристыми полосами, освещал дорожки, засыпанные крупным гравием, подчеркивал изломанные линии изгородей. В воздухе ощущался сладковатый запах трав.

Ильтар шёл, чувствуя под ногами мягкую, пружинистую почву. Где-то за кустами шелестел ночной ветер, слегка покачивая стебли лилий и малиновых побегов. Откуда-то издалека слышалось уханье филина, а в густых зарослях садовых кустов стрекотали сверчки.

Сад казался почти волшебным — молчаливым, древним, полным загадок. Ильтар старался не шуметь, будто боялся вспугнуть сон сада. Мысли текли свободно и легко. Здесь, под открытым небом, в сердце монастырского сада, его душа постепенно отпускала тревоги.

Ильтар, наконец почувствовав, что дышится легче, направился дальше по дорожке, вглядываясь в мерцание звёзд и прислушиваясь к собственному сердцу, как будто бы оно могло откликнуться на тайны, спрятанные в этом спокойствии и лунном сиянии.

И вдруг, словно очнулся, когда холодок скользнул по спине. Он поднял взгляд и увидел перед собой изваяние Провидца. Статуя казалась выше и строже, чем днём, её черты в лунном свете изломались, лицевая грань стала неразличимой, а складки каменного плаща растворялись в полумраке.

Всё вокруг стихло, будто поверхность сада замерла, затихла перед чем-то важным. Между корнями и плоской плитой у подножия мелькали те самые знаки — их силуэты простой взгляд мог принять за произвольно пролитые блики, но для Ильтара они были наполнены неясным значением. Он не помнил, как оказался именно здесь: ни один его шаг не был направлен к этой статуе целенаправленно. Казалось, ноги сами вывели его туда, где была сосредоточена какая-то едва ощутимая сила.

Пустота и тишина вокруг сделались густыми, даже садовое эхо исчезло. В лунном свете камень статуи казался почти живым: от него будто исходило лёгкое покалывание, а устремленный вдаль взгляд Провидца — внимательным, проницающим, будто он единственный свидетель ночных дум Ильтара.

Он шагнул ближе, останавливаясь на границе света и тени, ощутив слабое волнение — то ли от давно угасших легенд, то ли от недавних снов, которые теперь будто оживали, вплетаясь в каждый изгиб холодного камня и каждую тёмную щель между плитами.

Словно опасаясь нарушить тишину, Ильтар медленно опустился на колено перед статуей и вгляделся в старые, чуть исцарапанные символы у её подножия. Он провёл по ним рукою, задерживая взгляд на каждой линии, будто надеялся, что ночь или сам лунный свет помогут ему увидеть в них что-то новое, неуловимое днём.

Внутри него росло странное чувство, словно символы могли начать двигаться, перетекать друг в друга, изменяться под действием магического лунного сияния или его собственной воли. Он ловил себя на мысли, что разглядывает каждый изгиб с удвоенным вниманием.

Но нет. Символы оставались прежними. Те же строгие, выветренные временем знаки, та же загадочная вязь, суть которой ускользала уже столетия. Они не двигались, не светились, не подсказывали ничего нового — были молчаливы и непостижимы. Камень хранил их тайну .

— Какой же скульптор тебя создал… — едва слышно прошептал Ильтар. — И что он хотел сказать, нанеся эти руны?..

Слова словно растворились в ночном воздухе. Почему-то в этот миг Ильтар явственно ощутил присутствие прошлого. Неуловимое, едва заметное — будто кто-то, когда-то, с неведомым умыслом высекал эти знаки в ожидании, что их расшифрует только тот, кто поймёт самое главное.

Вдруг он почувствовал неприятное, гнетущее ощущение. Вокруг было слишком тихо, тени казались длиннее и темнее, чем прежде, а статуя выглядела чужой, даже пугающей — как будто древний Провидец вот-вот откроет глаза и заговорит на языке, которого живые не поймут.

По спине пробежала холодная дрожь. Ильтар поспешно отвёл взгляд от выщербленных рун и поднялся на ноги, стараясь делать всё как можно тише, чтобы не нарушить покой этого места лишним звуком. «Нет, больше не хочу здесь задерживаться…» — подумал он.

Он быстро покинул статую, сделал привычный обход вокруг монастырских стен, провёл взглядом знакомые углы и дворы. Когда пришло время возвращаться к саду, он даже не стал подходить к тропинке, ведущей мимо Провидца. Вместо этого срезал путь, выбрав менее удобную, но более открытую дорожку, чтобы держаться подальше от зловещей тени каменного изваяния.

На какое-то время Ильтар пожалел, что не взял с собой свою книгу. Хотя он перелистывал её уже десятки раз и помнил почти наизусть весь список древних рукописей и кратких описаний к ним, всё же думал: а вдруг взгляд бы зацепился за что-то новое, ранее ускользавшее из внимания? Ведь нередко бывает так — читаешь книгу сотни раз, а потом вдруг замечаешь незначительную, на первый взгляд, деталь, которая вдруг связывает воедино разрозненные мысли, открывает новый смысл всему.

Иногда ведь так и бывает: стоит только отвлечься, посмотреть свежим взглядом — и на привычной странице вдруг появляется намёк, ранее ускользавший от внимания.

Ильтар глубоко вздохнул. Он знал, что знания живут не только в памяти и словах — они могут затаиться в мелких подробностях, которые пробуждаются неожиданно, когда их места и время вдруг совпадут.

Сам того не заметив, Ильтар мало-помалу вышел к той части монастыря, где находились окна архива. Он сразу узнал одно из них, хотя сам ни разу не бывал внутри. Наверное, потому, что слишком часто смотрел на эту стену из сада, слишком часто представлял, что скрывается за тёмным стеклом.

Шёл он медленно, почти бесшумно, стараясь не наступать на сухие веточки и не задевать краем одежды кусты. Он не мог бы объяснить, зачем идёт туда. Просто что-то тянуло.

Подойдя ближе, Ильтар остановился в тени и некоторое время просто стоял, всматриваясь. Лунный свет серебрил край подоконника, выделял старые трещины в кладке. Окно казалось обычным. Но тревога, уже поселившаяся в нём после встречи со статуей Провидца, снова шевельнулась в сердце.

Он сделал ещё один осторожный шаг, потом другой, приблизился почти вплотную и замер. Сначала прислушался. Очень внимательно, затаив дыхание. Но изнутри не доносилось почти ничего.

И всё же что-то было не так.

Ильтар нахмурился, чуть подался вперёд — и только тогда заметил это. Окно было открыто.

Он застыл.

Не распахнуто настежь, нет, а именно открыто — достаточно, чтобы это нельзя было счесть игрой света. Между створкой и рамой лежала тонкая тень, и в темноте за окном чувствовалась пустота помещения.

На миг у него перехватило дыхание.

Открыто? В такое время?

Первая мысль была почти нелепой: воры. Но она тут же показалась ему бессмысленной. Откуда здесь взяться ворам? Да и если бы кто-то чужой забрался в монастырь, разве не услышал бы он хоть что-нибудь? Шорох, скрип, приглушённый стук? Ночь стояла такая тихая, что любой неосторожный звук разнёсся бы по двору.

Тогда что же это?

Мысль метнулась в другую сторону, ещё более неприятную. Подвох? Проверка? В монастыре любили испытания не только на терпение и смирение, но и на честность, на способность устоять перед искушением. А что может быть большим искушением для человека, который столько времени мечтал заглянуть в архив, чем внезапно обнаружить ночью открытое окно?

Ильтар невольно отступил на полшага, словно само окно вдруг стало чем-то опасным.

Но тут же возникло и более простое, почти будничное объяснение. Может быть, вечером в архиве было душно. Верховный Жрец, работавший допоздна со свитками или книгами, открыл окно, чтобы впустить прохладу, а потом, уходя на покой, просто забыл его закрыть. Такое объяснение звучало разумно — и всё же почему-то не успокаивало.

Ильтар стоял перед ним, не решаясь ни уйти, ни подойти ещё ближе, чувствуя, как внутри медленно растёт странная смесь страха, любопытства и почти суеверного предчувствия.

В ЗАПАДНЕ

Ильтар ещё некоторое время стоял у стены, не сводя глаз с тёмного проёма. Открытое окно притягивало его.

Он пытался убедить себя, что нужно уйти. Просто развернуться, вернуться в сторожку, дождаться утра и выбросить из головы эту нелепую мысль. Но чем дольше он стоял, тем яснее понимал: уйти сейчас — значит уже не избавиться от этого вопроса. Что находится там, за тёмным окном? Какие рукописи хранятся на полках архива?

Эта мысль вспыхнула в нём особенно остро.

Рукописи.

Запретные, древние, недоступные. Ильтар много раз ловил себя на том, что думает о них слишком часто.

Он сглотнул и снова огляделся по сторонам.

Двор был пуст. Ни в одном окне поблизости не мелькало огня. Всё словно замерло, затаилось, давая ему последний шанс.

Ильтар медленно подошёл ближе. Под самой стеной пахло старым камнем и ночной сыростью. Он поднял руку и коснулся края рамы. Дерево оказалось прохладным, чуть шероховатым. От этого простого прикосновения сердце забилось сильнее, будто он переступил какую-то невидимую черту.

Он ещё раз прислушался.

Тишина.

Тогда Ильтар положил обе ладони на подоконник и осторожно заглянул внутрь. За окном чернело помещение архива. Смутно угадывались очертания ближайшего шкафа, край стола, высокая тень от стеллажа.

«Только посмотреть», — сказал он себе. — «Только одним глазом».

Но он и сам понимал, что это уже ложь, сказанная для собственного успокоения.

Интерес, давно копившийся в нём, пересилил наконец страх и сомнение. Если он уйдёт сейчас, то всю ночь, весь следующий день, может быть, ещё долгие месяцы будет жалеть о том, что упустил единственный случай.

Он сжал зубы и решился.

Сначала осторожно опёрся руками о подоконник, проверяя, не скрипнет ли рама, не дрогнет ли створка. Потом подтянулся чуть выше, поставил одну ногу на выступ внизу стены, неловко нащупывая опору носком сандалии. Камень оказался холодным и немного скользким от ночной влаги. На мгновение ему показалось, что он сейчас сорвётся и с глухим стуком рухнет вниз, подняв шум на весь монастырь. Но он удержался.

Часто дыша, Ильтар приподнялся ещё немного и осторожно перенёс одну руку дальше, внутрь, чтобы ухватиться за внутренний край рамы. Потом медленно, стараясь не задеть створку, перекинул через подоконник сначала плечо, затем голову. Тёмный воздух архива пахнул ему в лицо пылью, сухой кожей переплётов, старой бумагой и чем-то ещё — слабым, терпким запахом воска и трав.

Это был запах запретного места.

Он замер в такой неудобной позе на мгновение, вслушиваясь, не откликнется ли кто-нибудь на шорох. Но вокруг по-прежнему стояла тишина.

Тогда Ильтар собрался с духом, подтянулся сильнее и, уже не давая себе времени на новые колебания, перекинул через окно одну ногу. Коленом он упёрся в подоконник, затем неловко протиснулся боком, чувствуя, как грубая ткань его одежды цепляется за древесину. На миг он почти повис, потеряв равновесие, но успел ухватиться рукой за что-то твёрдое внутри — кажется, за край стола.

Ещё одно усилие — и он оказался по ту сторону.

Ноги его мягко, почти беззвучно коснулись пола архива. Ильтар сразу пригнулся, словно боялся, что даже его рост может нарушить здешнюю тайную тишину. Сердце колотилось так громко, что ему чудилось — его стук сейчас услышит весь монастырь.

Некоторое время он просто стоял, пригнувшись, и оглядывался по сторонам, стараясь унять дыхание и привыкнуть к темноте. Архив оказался не таким большим, как он представлял себе прежде. Не бесконечным хранилищем древнего знания, а сравнительно небольшой комнатой, тесной и почти замкнутой.

Сначала всё вокруг сливалось для него в одно тёмное, неподвижное пространство. Потом понемногу начали проступать очертания: низкий стол, несколько стеллажей вдоль стен, груда свитков в углу, тяжёлый сундук у дальней стены. Лунный свет, проникавший через окно, ложился внутрь скупыми полосами, выхватывая только край полки, угол переплёта, свёрнутый лист, оставляя всё остальное в мягком полумраке.

Ильтар медленно выпрямился и оглядел ближайшие стеллажи внимательнее. Почти сразу его охватило странное разочарование, смешанное с растерянностью. Он ожидал увидеть порядок — пусть строгий, пусть непонятный ему, но всё же порядок. Однако книги и рукописи лежали на полках почти хаотично. Где-то толстые фолианты были сложены стопками, поверх них небрежно покоились тонкие тетради или свёрнутые листы. Некоторые свитки были перевязаны шнуром, другие просто засунуты между книгами. Никаких видимых пометок, никаких дощечек с названиями. С первого взгляда невозможно было понять, по какому принципу здесь вообще что-то хранилось — если такой принцип существовал.

От этого беспорядка его волнение только усилилось. Неясно было даже, с чего начинать.

Он перевёл взгляд вправо и заметил дверь. Тяжёлая, тёмная, почти сливавшаяся со стеной, она находилась всего в нескольких шагах. Ильтар невольно задержал на ней взгляд дольше, чем хотел бы. Через эту дверь сюда входили днём. Через неё, возможно, совсем недавно вышел Верховный Жрец. Мысль о том, чтобы подойти и проверить, заперта ли она, мелькнула почти сама собой, но тут же вызвала внутреннее сопротивление.

Ильтар подошёл к ближайшему стеллажу так осторожно, будто боялся потревожить какую-то силу. Пальцы его зависли над корешками книг, не решаясь коснуться сразу. Он сам не знал, что именно ищет. Какую-то зацепку? Упоминание о Провидце? О символах, которые видел у подножия статуи? Или, быть может, то, о чём он и сам ещё не догадывался, но что сумеет узнать с первого взгляда — по странному имени, по знакомому слову, по ощущению скрытого смысла?

Он осторожно вытянул одну из рукописей, лежавшую ближе всего. Листы были плотные, старые, чуть шершавые на ощупь. В слабом свете он едва разбирал строки и потому поднёс рукопись ближе к окну. Буквы проступали неровно, местами выцветшие, местами слишком густо выведенные. Это был какой-то перечень — возможно, записи о пожертвованиях или копия хозяйственных заметок. Ничего такого, что могло бы объяснить ночное беспокойство или привести его к тайне. Он почти сразу отложил её в сторону, стараясь запомнить, откуда взял.

Следом его рука потянулась к свитку. Шнур на нём был завязан небрежно, будто его недавно раскрывали. Ильтар осторожно ослабил узел и чуть развернул свёрток. Несколько строк, написанных уже другой рукой, показались ему незнакомыми. Он нахмурился, пробежал глазами начало, потом середину, но смысл ускользал. Текст был обрывочным, то ли испорченным, то ли просто вырванным из большего сочинения. Он увидел отдельные слова — «знак», «камень», «ночь», — и от этого сердце его вздрогнуло, но, вчитавшись внимательнее, понял, что речь, вероятно, шла совсем о другом.

Он положил свиток обратно и оглянулся.

Тишина в архиве стояла всё такая же плотная. Даже собственные движения казались ему слишком громкими. Ильтар невольно всё время прислушивался. Но ничего не происходило.

Тогда он двинулся вдоль стеллажа дальше, уже чуть увереннее. Архив не открывался ему, не подсказывал, куда смотреть, не давал даже намёка, где может скрываться нужное. Здесь можно было искать вечно и всё равно так и не найти ничего.

И всё же он продолжал.

Он перебирал первые попавшиеся рукописи, вчитывался в заглавные строки, ловил взглядом отдельные слова, имена, даты, пытаясь отыскать хоть что-нибудь, что отзовётся внутри.

Пока что всё казалось случайным, чужим и бессвязным.

Именно в тот миг, когда ему уже начало казаться, что он блуждает среди этих беспорядочно сложенных книг и свитков напрасно, взгляд его зацепился за нечто на стене, в дальнем углу, куда едва доставал свет из окна. Сначала Ильтар решил, что это просто лист с какими-нибудь записями — может быть, перечень дел или заметка, оставленная самим Верховным Жрецом. Но, подойдя ближе, он понял, что перед ним календарь.

Он остановился.

Календарь был странным. Совсем не тем простым, земным, к которому он привык, которым пользуются обычные люди. Этот был календарь звездочётов — сложный, непривычный, с делением по стихиям, особыми названиями месяцев и отметками, смысл которых Ильтар не смог бы сразу объяснить.

Почему именно такой календарь висит здесь, в архиве монастыря?

Для чего он нужен Верховному Жрецу? Для расчётов? Для каких-то древних праздников? Или для чего-то куда более тайного?

Ильтар шагнул ещё ближе и всмотрелся внимательнее. На календаре была отмечена дата.

Он не понял, что она значит. Но понял другое — её нужно запомнить. Немедленно. Точно. Как есть.

Он прочёл про себя, почти беззвучно:

Стихия Огня. Месяц Тёплые Зори. Число 4. Дни Звездопада.

Ильтар нахмурился, повторил ещё раз, потом ещё. Слишком сложно. Слишком непривычно.

Он лихорадочно попытался прикинуть, какому времени года это могло соответствовать по привычному счёту.

Конец лета? Начало осени? Нет, сейчас было не до этого. Если начнёт разбираться, запутается окончательно. Лучше сохранить в памяти всё целиком, а уже потом, в сторожке, спокойно подумать.

Год.

Он снова всмотрелся и едва слышно выдохнул:

— 1920…

Да, и это тоже надо было удержать в памяти.

Он повторил это мысленно несколько раз подряд, словно боялся, что одно неосторожное движение, один внезапный звук — и дата рассыплется, исчезнет, ускользнёт, как сон после пробуждения.

И именно в этот миг он услышал шаги.

Совсем негромкие, но в мёртвой тишине архива они прозвучали так ясно, что по спине у него мгновенно пробежал холод. Шаги были за дверью. Снаружи, в коридоре. Кто-то подошёл. Или проходил мимо. Или остановился прямо перед входом.

Ильтар похолодел.

Он замер так резко, что у него даже заболела шея от напряжения. Сердце ударило в грудь тяжело и глухо, потом ещё раз, ещё.

Шаги стихли.

Наступила тишина.

Такая долгая, такая неподвижная, что от неё становилось ещё страшнее. Если бы человек за дверью продолжал идти, всё было бы проще. Тогда можно было бы надеяться, что это всего лишь ночной обход. Но шаги смолкли. И это означало только одно из двух: либо там никого нет и ему просто почудилось… либо кто-то действительно остановился.

Ильтар стоял не двигаясь, не смея даже глубоко вдохнуть.

Может быть, ушли?

Может быть, это вообще был не человек?

Может, старая деревянная балка отозвалась на холод, мышь прошуршала за стеной, или ветер где-то шевельнул плохо закреплённую ставню? В темноте и в самом деле могло послышаться что угодно.

Он пытался ухватиться за эту мысль, успокоить себя, но не мог. Слишком уж отчётливыми были те шаги. Слишком человеческими.

Теперь он уже ясно понимал: возможно, лучше всего было бы уйти. Немедленно. Пока есть возможность. Пока открыто окно. Пока он не попался.

Но от этой мысли в нём поднялось почти болезненное сопротивление.

Уйти — сейчас?

После того, как он рискнул залезть сюда ночью, дрожа от страха и любопытства?

Нет. Он ведь ничего по-настоящему важного не нашёл. Ничего такого, что объяснило бы, зачем Верховный Жрец скрывает некоторые рукописи.

И всё же оставаться было опасно.

Ильтар медленно перевёл взгляд на дверь, потом на окно, потом снова на стеллажи. Мысли его метались лихорадочно и беспорядочно. Спрятаться? Но где? Архив был слишком мал. Если кто-то войдёт со свечой, укрыться будет почти невозможно. Броситься к окну? Но любое поспешное движение может выдать его шумом.

Он стоял в полумраке, у стены, и чувствовал, как страх и упрямство борются в нём почти на равных. Одна часть его требовала бежать. Другая шептала, что он уже слишком далеко зашёл, чтобы уходить с пустыми руками.

Внезапно тишина оборвалась.

Ильтар отчётливо услышал, как в двери медленно повернули ключ.

Это уже не могло показаться. За дверью действительно кто-то стоял. Кто-то вставил ключ в замок и теперь поворачивал его.

У Ильтара всё внутри обмерло.

За дверью не спешили. Это пугало сильнее всего. Если бы вошли резко, с шумом, у него, может быть, не осталось бы времени на страх. Но тот, кто стоял снаружи, действовал спокойно. Спокойно повернул ключ. Спокойно выждал. Словно прислушивался.

Словно знал, что внутри кто-то есть.

Некуда будет бежать, некуда прятаться, нечем оправдаться. Как объяснить своё присутствие здесь, ночью, в архиве, куда ему не дозволено входить даже днём без особого разрешения?

ЛАБИРИНТ

Ильтар в панике отшатнулся назад и с такой силой вжался в стену, будто в безумной надежде хотел пройти сквозь камень. Он зажмурился, весь сжавшись от ужаса, уже почти ожидая, что в следующее мгновение дверь распахнётся и свет свечи упадёт прямо ему в лицо.

Но вдруг он почувствовал под спиной движение.

Сначала едва заметное — такое странное, что он не сразу поверил собственным ощущениям. На один миг Ильтару показалось, что это просто обман чувств, вызванный страхом, что у него кружится голова и каменная стена только кажется подвижной. Но нет. Камень и впрямь уходил из-под его спины. Не проваливался, не осыпался, а именно медленно поворачивался, как если бы целый участок стены был скрытой дверью, вращающейся вокруг своей оси.

Ильтар распахнул глаза.

В полумраке он увидел, как край стены действительно сдвигается. Не веря себе, он ещё сильнее надавил плечом и спиной. Камень подался окончательно. Всё произошло почти бесшумно, лишь с едва слышным глухим трением древнего механизма, давно не знавшего движения, но всё ещё исправного. Стена повернулась сильнее, и вместе с ней, не успев даже толком понять, что происходит, повернулся и сам Ильтар.

Ещё мгновение — и он уже оказался по другую сторону.

Каменная плита медленно завершила поворот и встала на место. Проём закрылся так ровно, так точно, что нельзя было бы и заподозрить здесь тайный ход. Перед Ильтаром теперь была обычная стена — сплошная, неподвижная, словно никакого прохода никогда и не существовало.

И вовремя.

Едва он успел отшатнуться в темноту нового, тесного пространства, как по ту сторону раздался звук распахнувшейся двери. Архив открыли.

Ильтар застыл, не смея шевельнуться и почти не дыша. Его сердце колотилось так, что он боялся — этот стук услышат даже сквозь камень. Потом донеслись шаги. Медленные. Тяжёлые. Шаркающие. Кто-то вошёл в архив.

Ильтар прислонился к стене, дрожа всем телом и всё ещё не в силах поверить в своё внезапное спасение. Он стоял, затаив дыхание, и слушал. Пот катился по лицу и спине холодными струйками, исподнее липло к коже. Он уже тысячу раз успел пожалеть о том, что вообще полез в архив этой ночью.

Он мысленно обращался к тому, кто вошёл, — почти с отчаянием, почти с мольбой:

«Пожалуйста… уйди. Просто уйди. Не стой здесь. Уйди».

Но по ту сторону стены не раздавалось больше ни звука.

И вдруг Ильтар похолодел от новой мысли.

Тот, кто вошёл в архив, наверняка знает об этом потайном ходе.

Как же иначе?

Если незнакомец пришёл сюда не впервые, если он имеет отношение к тайникам архива, то ему достаточно протянуть руку, нащупать скрытый рычаг или нажать в нужное место — и плита вновь повернётся.

Надо было уходить.

Сейчас же. Немедленно. Пока судьба, однажды уже пощадившая его, не передумала.

Но ноги словно приросли к полу. Страх сковал Ильтара так, что он не смог даже переступить с ноги на ногу.

Однако и по ту сторону никто не двигался.

Время больше не текло, а будто капало в темноте — медленно, мучительно, словно вода из треснувшего свода подземной пещеры.

Он ждал, не зная, прошёл ли один миг или уже вечность.

Наконец за стеной послышался звук.

Шаг.

Потом ещё один.

Не к потайному ходу — от него.

Ильтар не сразу поверил. Он напряг слух до боли, боясь обмануться, но шаги и в самом деле удалялись. Потом раздался скрип двери. На миг всё снова замерло. Затем дверь закрылась. Послышался поворот ключа в замке.

После этого шаги стали удаляться дальше, постепенно растворяясь в глубине коридора.

Только тогда Ильтар позволил себе вдохнуть по-настоящему.

Колени у него подкосились. Он медленно сполз вниз по каменной стене и тяжело осел на холодный пол.

Но Ильтар почти не чувствовал холода. Он сидел в темноте, измождённый, дрожащий, опустошённый, и только теперь начал понимать, насколько близко был к разоблачению, после которого его жизнь уже не осталась бы прежней.

Однако долго сидеть было нельзя. Ильтар упёрся ладонями в камень, поднялся и, прежде чем шагнуть, ещё раз прислушался. За стеной — пусто.

Он провёл ребром ладони по щеке, стирая липкий пот, и вытянул руку вперёд. Пальцы нашли угловатый шов между блоками — шершавый, с крошками старого раствора.

Тьма здесь была плотной. Несколько раз Ильтар останавливался, прислушивался. В ответ — лишь собственное сердцебиение да сухое шуршание пыли под ногами.

Стены сходились местами так тесно, что он шёл боком, плечом вперёд. Под пальцами попадались выбоины. Дважды он чувствовал на лице тонкую паутину; она легла на губы неприятными нитями, и Ильтар затаил дыхание.

Под подошвой однажды хрупко треснуло — будто высохшая косточка или сломанная букашка. Он замер, выжидая. Потом опять двинулся дальше, ещё осторожнее, стараясь ставить ногу туда, где камень казался ровнее. Пол местами чуть уходил вниз, местами выравнивался.

На уровне локтя под пальцами попалась железная головка — вбитый давным-давно костыль для факела. Ржавчина осыпалась на ладонь рыжим порошком. Он ощутил мгновенную жадность по огню, по маленькому живому язычку, что разгоняет тени, но отбросил мысль: свет сейчас был бы предательством. Он только тихо положил костяшкой пальца метку чуть ниже — короткую царапину на камне, на случай, если придётся возвращаться.

Коридор сделал плавный поворот. Оттуда потянуло двумя разными потоками: один был тёплым и влажным, пах плесенью и утлой водой; другой — сухим, свежим, с привкусом ночного ветра и старого воска. Ильтар медленно повернул голову, и выбрал то, что обещало не подземную яму, а поверхность. Он шёл на сухой запах — осторожно, будто идёт по краю пруда в темноте.

Через несколько десятков тихих шагов потолок опустился так низко, что пришлось пригнуться; обсевшая плечи кладка посыпала ворот пылью. Дальше снова стало просторнее, и где-то впереди тьма посерела. Сквозняк усилился.

Он двигался размеренно, придерживаясь своего ритма: три шага — остановка, вдох — выдох — снова три шага. Так тьма переставала казаться бездонной, а путь — бесконечным. Когда пальцы снова нашли ржавую скобу, потом ещё одну, Ильтар понял: когда-то здесь действительно горели факелы. Это означало близость к жилым ходам или хотя бы к тем местам, куда иногда спускались люди.

Мысль об этом была и утешительной, и тревожной.

Он сжал пальцы в кулак, заставляя руку перестать дрожать, и ускорил шаг. Впереди, в уровне пола, на миг блеснуло что-то более бледное — как узкая щель, в которую просачивалась ночь. Ильтар остановился. Сделав ещё один осторожный вдох, он двинулся к этой бледной полоске.

Первое, что ударило в нос, — запах старой древесины, сухой травы и кислой браги. Под ногой мягко зашуршала рассыпанная солома. Пол был не совсем каменный: местами поддавался, как утоптанная земля.

Справа обнаружилась стойка, затем ещё одна. Между ними — полки, на которых стояли глиняные горшки. Сверху свисало что-то колючее, похожее на пучок сушёной травы.

«Это не выход», — понял он с досадой. Но какое тогда место?

Погреб!

Ильтар поднял голову и увидел решётку. Вот откуда ветер.

Но должен же быть второй выход. Не ходили же монахи в погреб через потайную стену в архиве, если они вообще знают о ней, кроме Верховного Жреца. (Хотя почему Ильтар уверен, что Флавиану известна эта тайна?)

Но куда выведет эта дверь? В коридоры? А если его увидят?

И ещё хуже: что, если монастырь на ночь заперт изнутри? Вопросы посыплются, как горох. Почему он здесь? Как прошёл? Кто пустил? К тому же он даже не знал, в какие коридоры попадёт, выйди он отсюда. За всё время пребывания в монастыре— Ильтар ни разу не видел, чтобы хоть один коридор вёл вниз, в подземелье.

Но медлить было нельзя. До рассвета времени всё меньше.

Он прошёл вдоль стены, ведя ладонью по камню и швам. Через несколько шагов постучал костяшками — глухо.

Выхода не нашёл. Похоже, погреб заброшен и, возможно, замурован.

Придётся возвращаться тем же путём и искать другой ход. Можно было бы подвинуть пустые бочки и проверить за ними, но без шума не обойтись. Не стоит рисковать.

Ильтар уже повернул назад, как у самого пола заметил узкий проём — тоннель, который раньше пропустил. Присел, пролез боком, потом лёг и пополз на локтях. Камень сырой, скользкий, пахнет затхлой влагой. Ход короткий, с парой резких поворотов.

Дальше открылась пустая холодная комната. Голые стены, неровный влажный пол. Воздух ледяной, где-то тихо капает вода.

Дверей нет. Опять тупик.

Он решил рискнуть: вернуться к стене, откуда начинал путь, выйти через неё в архив и уже оттуда — через окно — спуститься на улицу. Другого выхода, похоже, нет.

Но у стены что он только ни делал: стучал, толкал плечом.Камень оставался глух и неподвижен — в архив вернуться не удалось.

Ильтар похолодел: спасаясь, он сам загнал себя в ловушку?

А если тот, кто был в архиве, видел Ильтара и всё просчитал? Поэтому и ушёл, зная, что предатель и вор никуда не денется. Какой позор. Что скажет Хальврик, его товарищ, который ему доверял?

Нет, нельзя ждать до рассвета. Нужно выбираться сейчас, любой ценой.

Вдруг впереди, в глубине коридора, дрогнул слабый огонёк.

Юноша замер.

Сначала ему показалось, что это обман зрения. Но огонёк не исчез.

Ильтар не сразу решился двинуться следом. В этом подземелье любой свет мог оказаться новой западнёй. Но стоять и ждать рассвета тоже не лучший выход. Он стиснул зубы и шагнул вперёд.

Огонёк удалился.

Не быстро — словно звал за собой, но и не позволяя подойти слишком близко. Ильтар шёл, стараясь не потерять его в переплетении теней. Коридор, который он считал тупиком, внезапно оказался не таким уж глухим: за выступом стены обнаружился узкий лаз, потом низкий сводчатый проход, потом ещё один поворот, скрытый за осыпавшейся кладкой. Здесь были ходы, которых он прежде не заметил бы ни за что — слишком тесные, слишком тёмные, слишком похожие на простую трещину в камне.

Иногда огонёк почти исчезал, и тогда сердце Ильтара срывалось в холодную пустоту. Но через миг он вспыхивал вновь — впереди, за новым изгибом, за новым проломом, и Ильтар упрямо шёл дальше.

Подземелье менялось. Воздух стал не таким затхлым, в нём появилась сырость ночи и едва уловимая свежесть. Где-то сверху тянуло ветром.

Наконец впереди обозначился серый просвет.

Огонёк качнулся в последний раз и исчез за каменным выступом. Ильтар рванулся следом, протиснулся через узкий проход — и вдруг оказался снаружи.

Ночная прохлада ударила ему в лицо. Над головой раскинулось тёмное небо, и после подземной давящей черноты оно показалось почти ослепительным. Ильтар жадно вдохнул воздух, словно только теперь по-настоящему вырвался из плена.

Он резко обернулся.

Позади чернела лишь щель между камнями, слишком узкая и неприметная, чтобы заметить её днём.

Тот, кто вывел его наружу, исчез, не оставив после себя ничего, кроме странного чувства, будто за ним всё это время молча наблюдали из темноты.

ПОДОЗРЕНИЕ

Ильтар ещё не до конца пришёл в себя после подземного мрака. Ноги сами несли его к сторожке, а мысли путались, цепляясь одна за другую. Холодный воздух бодрил, но в голове всё ещё стоял каменный холод тесных ходов, по которым он только что выбирался наружу.

Он уже различал знакомую дорожку, когда впереди из тумана выступила человеческая фигура.

Ильтар резко остановился.

— Юстальд?..

Тот тоже замер, явно не меньше его удивлённый встречей.

— Ильтар? — откликнулся он. — Ты откуда здесь?

Ильтар растерянно моргнул.

— Что ты здесь делаешь в такой час? — вырвалось у него. — Глубокой ночью…

Юстальд нахмурился.

— Ночью? — переспросил он. — Какая же это ночь? Уже рассвет.

У Ильтара неприятно сжалось внутри. Значит, он провёл под землёй куда больше времени, чем ему казалось. Он слишком явно растерялся, слишком резко поднял голову на небо — и тут же понял, что этим может себя выдать.

Взгляд Юстальда изменился. Теперь в нём сквозила настороженность, будто он увидел в Ильтаре что-то, чего не ожидал.

— С тобой всё хорошо? — спросил он медленнее.

— Да… да, — поспешно ответил Ильтар. — Просто я не ожидал тебя встретить.

Юстальд ещё несколько мгновений смотрел на него, и Ильтару чудилось, будто тот замечает всё: каменную пыль на одежде, следы грязи, его сбившееся дыхание, эту неуместную, плохо скрытую растерянность.

Но затем лицо Юстальда будто немного смягчилось.

— Я просто хотел проверить, всё ли у тебя хорошо, — сказал он. — Шёл к твоей сторожке.

Слишком удобно, подумал Ильтар.

— У меня всё в порядке, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Юстальд кивнул, но не сразу. На одно короткое мгновение его взгляд скользнул мимо Ильтара — туда, назад, в сторону стены. Туда, где среди камней пряталась узкая щель, через которую Ильтар выбрался наружу. Это было почти неуловимо, но Ильтар заметил. Или ему лишь показалось, что заметил.

— Ну хорошо, — произнёс Юстальд. — Тогда я пойду.

Он повернулся и зашагал прочь по дорожке, постепенно растворяясь в бледной рассветной мгле.

Ильтар остался стоять на месте, глядя ему вслед.

Только когда фигура Юстальда исчезла из виду, он медленно выдохнул и почувствовал, как сильно колотится сердце.

Странно.

Очень странно, что Юстальд встретился ему именно сейчас. Именно здесь. В такую рань, когда монастырь ещё только просыпался. Если он и вправду шёл к сторожке, почему оказался так близко к внешней стене? И заметил ли он, откуда именно появился Ильтар?

От этой мысли по спине пробежал холод.

Ильтар медленно обернулся к щели в стене. Снаружи она выглядела совершенно неприметно — обычная трещина в старой кладке. Но если Юстальд видел, как он выбрался оттуда…

И тут его как громом поразило.

Юстальд.

А не он ли был тогда в архиве?

Мысль пришла так внезапно, что Ильтар даже замер. Теперь, когда он вспоминал ту ночь, в поведении незнакомца слышалось что-то слишком уверенное. Не похоже было на человека, который забрёл туда по своим делам. А потом исчез именно тогда, когда Ильтар оказался в ловушке.

Не потому ли исчез, что заранее знал, чем всё кончится?

Если в архиве и вправду был Юстальд, тогда его внезапное появление на рассвете — вовсе не случайность. Тогда это была проверка, выбрался ли Ильтар. Понял ли он что-нибудь?

От этой догадки утренний воздух вдруг показался ещё холоднее.

Теперь Ильтару следовало быть осторожным. Очень осторожным.

Он вернулся в сторожку. Покидать пост и отправляться спать было ещё рано, да и ему нужно было всё как следует обдумать.

Но в сторожке не сиделось. Тесные стены вдруг начали давить, словно и здесь за ним кто-то незримо наблюдал. Хотелось выйти на воздух, пройтись по саду, хоть немного остудить голову утренней прохладой. Только мысли от этого яснее не становились.

Ничего путного в голову не шло.

Оставалось лишь понять, что он скажет Верховному Жрецу, как станет оправдываться, если Юстальд всё-таки расскажет о своих подозрениях.

Впрочем, чем дольше Ильтар думал об этом, тем яснее понимал: даже если Юстальд и донесёт, Жрец не станет вызывать его на разговор и прямо ни о чём не спросит. Нет, всё будет иначе. Куда хуже.

За ним просто начнут следить.

Станут внимательнее присматриваться к каждому его шагу. Прежнего доверия уже не будет. Ильтар это чувствовал почти наверняка. Всё, что до сих пор казалось прочным, могло рухнуть от одного-единственного подозрения.

Возможно, его больше не оставят ночным сторожем.

И это было бы ещё не самым страшным.

Хуже всего было другое: его могут не допустить до архивов.

Тогда всё, что он узнал этой ночью, так и останется чем-то, что невозможно ни доказать, ни понять до конца.

А значит, времени у него почти не осталось.

И тут Ильтар вдруг замер.

Архив.

Он хлопнул себя по лбу.

Ну конечно. Отмеченная дата в календаре — как он мог чуть не забыть о ней?

Ильтар лихорадочно попытался восстановить в памяти увиденное.

Так… какая же там была дата?

Неужели забыл?

Он зажмурился, напрягая память. Месяц… Стихия Огня… месяц Тёплые Зори… Это был не обычный календарь. Ильтар нахмурился, стараясь ухватить ускользающую мысль.

Календарь звездочётов.

Точно.

Но какой это месяц в их счёте? Разноцвет? Грозовик? Нет… у звездочётов всё считалось иначе. У них середина одного месяца и начало другого могли относиться к одному и тому же отрезку. Ильтар никогда толком не понимал эту систему. Да и зачем Верховный Жрец вообще пользовался таким календарём? Неужели он считался более точным?

Он раздражённо провёл ладонью по лицу.

Ладно. Сейчас главное было записать всё, что ещё осталось в памяти.

Ильтар быстро достал из кармана карандаш и клочок бумаги. Как хорошо, что он всегда носил их с собой.

Он сел на скамейку в саду и торопливо вывел несколько слов.

Так… число…

Третье или второе?

Он замер, с досадой уставившись в бумагу.

Вот ведь, забыл.

Но одно он помнил точно. Там было написано: Дни Звездопада.

Значит, не Разноцвет.

Грозовик или Зорничник. Время ближе к осени.

Ильтар быстро записал и это, боясь потерять хотя бы крупицы вспомнившегося.

Число ускользнуло. Но, может быть, потом ещё вспомнит.

А вот год…

Тут он резко выпрямился.

Год он помнил ясно.

Да, именно так.

Ильтар медленно, очень чётко вывел цифры на бумаге, словно боялся, что даже теперь они могут исчезнуть у него из памяти.

Число можно было попытаться восстановить позже.

Но главное — год. 1920-й

Мысли Ильтара вновь вернулись к Юстальду.

Что тебе известно?

И на чьей ты стороне?

Он мрачно уставился в стену, сам не замечая, как пальцы сжимаются в кулак. Чем больше он думал о Юстальде, тем тревожнее ему становилось. Слишком много совпадений. Слишком много недосказанности. И за всем этим будто скрывалось нечто большее, чего Ильтар пока не мог ни увидеть, ни понять.

Надо будет потом расспросить Хальврика о Юстальде. Что он о нём думает, можно ли ему доверять, не замечал ли за ним чего-нибудь странного.

И о календаре тоже стоит спросить. Вдруг Хальврику известно что-то такое, чего не знает он сам. Может быть, этот странный счёт времени что-нибудь да значит. Может быть, именно в нём и скрывается ключ.

Ильтар осторожно сложил клочок бумаги и спрятал его в карман.

Вроде бы у него и появилось что-то, но яснее от этого не стало.

Наоборот.

Теперь всё казалось ещё более запутанным.

Словно он на миг увидел во тьме слабый отсвет, но тот не осветил дорогу, а только дал понять, насколько густой мрак окружает его со всех сторон.

ВОТ ЭТО ПОВОРОТ

Когда совсем рассвело и пришло время идти в келью отдыхать, Ильтар перед этим сделал последний обход. На самом деле, его больше всего тянуло ещё раз взглянуть на то самое место у стены — там, где он выбрался наружу. Хотел убедиться, что всё это не сон, не наваждение после ночного блуждания.

Он подошёл к стене, напряжённо всматриваясь: вот знакомые выступы, вот трещины в кладке… Но никакой щели, никакого выхода не было. Камни стояли сплошной, цельной стеной. Ильтар даже протёр глаза, не веря тому, что видит. Неужели мог ошибиться? Но нет, местность та же, всё сходится. А прохода нет.

Он ещё раз внимательно огляделся по сторонам.

Странно. Очень странно. Но задерживаться у этого места было опасно — кто-нибудь мог заметить его излишний интерес и задать лишние вопросы.

Ещё одна загадка. Ещё один вопрос без ответа.

Интересно, стоит ли делиться всем этим с Хальвриком? Можно ли вообще кому-то тут доверять? Или же теперь его подозрения должен разделять только он сам?

Ильтар вернулся в сторожку, наскоро позавтракал оставшимися с вечера крохами хлеба и сыра. В голове всё крутилось. Он надеялся, что немного тишины поможет ему расставить мысли по местам.

Но долго посидеть в одиночестве ему не дали: в дверях появился Хальврик. Он заглянул внутрь и сказал:

— Доброе утро, Ильтар. Если хочешь, можешь сходить с братьями на утреннюю трапезу, а потом — сразу отдыхать. До обеда тебя никто не побеспокоит.

Ильтар поблагодарил, но покачал головой. Ему не хотелось сейчас встречаться с кем-то из монахов, болтать, ловить на себе взгляды — вдруг кто-то уже что-то знает или подозревает? Нет, уж лучше быть одному.

— Я лучше сразу в келью, — тихо сказал он.

Хальврик только кивнул, закрывая за собой дверь.

Своя келья встретила Ильтара прохладой и полумраком. Он скинул плащ и прилёг, надеясь хоть немного поспать, забыться, унять этот внутренний тревожный шум.

Но сна не было.

Глаза закрывались, тело наливалось усталостью, но мысли оставались, жужжали не лучше мух. Всё кружилось внутри, не давая провалиться в сон. В какой-то момент Ильтар понял, что просто смотрит в пустоту.

Поняв, что не сможет уснуть, молодой монах стал рассеянно глядеть в окно. Во дворе появились первые утренние тени, по дорожке проходил Хальврик. Ильтар убедился, что тот один, и тихонько постучал в стекло.

Хальврик остановился и удивлённо посмотрел на брата. Ильтар жестом подозвал его, показывая через окно: «Зайди ко мне».

Вскоре дверь кельи тихо приоткрылась, и внутрь просунулся Хальврик.

— Никто не видел, что ты ко мне шёл? — спросил Ильтар чуть тише, чем обычно.

Хальврик по-настоящему удивился:

— Зачем скрываться? Что случилось, Ильтар?

— Ничего особенного, — смущённо ответил Ильтар, отворачиваясь. — Просто не могу уснуть.

Хальврик сел на деревянный стул, придвинув его к кровати. Некоторое время он молчал, разглядывая Ильтара внимательно.

— Давай без обиняков, — наконец сказал он. — Со мной у тебя секретов нет. Что-то было ночью?

Ильтар немного помедлил. Мысли крутились, но он решил пока не рассказывать всего.

Вместо этого осторожно спросил:

— Послушай, Хальврик, а ты никогда не замечал за Юстальдом ничего… странного?

Хальврик покачал головой:

— Он всегда выделялся среди братьев, — признал он. — Но ничего действительно странного за ним не было. Старается держаться особняком, часто думает о чём-то своём… но чтобы по-настоящему что-то необычное… Нет, не припомню.

Ильтар пожал плечами:

— Я видел Юстальда очень рано возле сторожки. Он будто что-то искал там. Мне показалось это подозрительным.

Хальврик фыркнул:

— Да это не новость. Братья уже давно знают, что Юстальд по ночам бродит. Иногда и до утра не ложится. Говорит, что страдает бессонницей, и ему помогает смотреть на звёзды. Так, мол, становится легче. В этом ничего необычного нет.

Хальврик ещё какое-то время смотрел на Ильтара с едва заметной улыбкой. Ильтар это заметил и нахмурился:

— Что?

Хальврик усмехнулся ещё шире.

— А что ты искал в архиве?

Ильтар мгновенно покраснел. К счастью, в полумраке кельи это было не так заметно, но Хальврик всё равно всё понял и тихо рассмеялся.

— Да ладно тебе, — примирительно сказал он. — Я никому не скажу.

Он засмеялся уже совсем открыто, без злобы, так легко и добродушно, что Ильтар вдруг ясно понял: Хальврику можно доверять.

Вместо оправданий он только спросил:

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как ты залезал в окно, — ответил Хальврик. — И решил поспешить в архив, пока туда не зашёл кто-нибудь ещё. Думал, если что, успею увести тебя оттуда, пока не поздно.

Он покачал головой, будто до сих пор не мог поверить в произошедшее.

— Но когда я вошёл, тебя уже не было. Сначала я решил, что ты спрятался где-нибудь за стеллажами. Всё там осмотрел — никого. Тогда подумал, что ты просто вылез обратно в окно.

Ильтар удивлённо посмотрел на него:

— Но как ты вообще вошёл в архив? Ты же сам говорил, что Верховный Жрец никого не допускает до древних рукописей.

— Верно, не допускает, — кивнул Хальврик. — Но всё держится на доверии. Ключ-то висит на гвозде возле двери. Просто считается, что никто не станет его брать без дозволения.

Даже это в монастыре казалось странным: столько запретов, столько строгости — и при этом ключ от архива висит прямо у входа.

Ильтар спросил:

— А ты сам что делал ночью на улице? Тоже бессонница?

Хальврик фыркнул.

— Нет. Я просто хотел тебя проведать. Всё-таки первая ночь в сторожке, мало ли — вдруг тебе что-то понадобилось, или просто не по себе. Вот и решил заглянуть. А тут вдруг такое…

Он снова рассмеялся:

— Ну ты, брат, хитёр. Отлично воспользовался моментом.

Теперь уже улыбнулся и сам Ильтар. Напряжение, державшее его всё утро, немного отпустило. Впервые за долгое время рядом был человек, с которым можно было хотя бы немного говорить без опаски и постоянной настороженности.

— Вот это поворот, — пробормотал Ильтар, но тут же замялся. — Только… я бы не успел выбраться через окно. Когда ты открыл дверь, я был слишком далеко от него.

Хальврик удивлённо приподнял брови:

— И где же ты тогда прятался?

Ильтар немного помолчал, словно решаясь, а потом тихо спросил:

— Хальврик… ты когда-нибудь слышал о потайном ходе в монастыре?

Тот сразу посерьёзнел и покачал головой:

— Нет. О таком я бы запомнил.

Тогда Ильтар вкратце рассказал ему всё: как в архиве наткнулся на скрытый проход, как спустился в узкий каменный лаз, как долго шёл в темноте и сырости, пока не выбрался наружу через щель в стене. Рассказал и о том, что утром вернулся посмотреть на это место, но никакого выхода уже не нашёл — будто проход исчез.

Хальврик слушал молча, всё внимательнее, без тени прежней усмешки. Когда Ильтар закончил, он нахмурился и спросил:

— Если всё так… то как ты тогда выбрался оттуда?

— Я и сам не уверен, — неловко проговорил Ильтар. — Но, кажется, меня вывел… гном.

На мгновение в келье повисла тишина.

Потом Хальврик не выдержал и расхохотался так громко и искренне, что Ильтар сразу вскинулся и зашипел:

— Тише! Ты хочешь, чтобы сюда сбежались?

Но Хальврик ещё какое-то время не мог успокоиться. Он прикрыл рот ладонью, согнулся на стуле и всё равно продолжал беззвучно трястись от смеха. Наконец он вытер выступившие на глазах слёзы и, всё ещё усмехаясь, посмотрел на Ильтара:

— Прости… прости, брат… Но это уж слишком.

Ильтар мрачно отвернулся:

— Я знал, что ты так отреагируешь.

Хальврик попытался взять себя в руки, но улыбка всё ещё блуждала у него по лицу.

— Нет, я не говорю, что ты лжёшь, — сказал он уже мягче. — Просто… звучит это так, будто ты не в архив залез, а в старую сказку провалился.

Ильтар вздохнул и потёр лоб.

— Может, и сам бы не поверил, если бы мне такое рассказали.

Теперь Хальврик уже не смеялся, только смотрел внимательно, пытаясь понять, шутит Ильтар или говорит всерьёз. Ильтар же оставался серьёзен, и это понемногу остудило весёлость Хальврика.

— И он просто вывел тебя наружу? — спросил тот.

— Да. А потом исчез.

Хальврик нахмурился, хотя в глазах у него всё ещё оставался отблеск недавнего смеха.

— Ладно, — сказал он наконец. — Либо ты наткнулся на нечто такое, о чём в монастыре никто не знает, либо от бессонной ночи у тебя начались видения.

— Я не бредил, — упрямо ответил Ильтар.

— Возможно, — примирительно кивнул Хальврик. — Но… тебе нужно выспаться

Ильтар невольно усмехнулся.

ЗВЕЗДА РАТНИКА

К утру Ильтару всё же удалось немного забыться. Сном это трудно было назвать: скорее он просто провалился в какое-то тяжёлое небытие без сновидений, из которого вынырнул разбитым и ещё более усталым, чем прежде.

Обед в монастыре прошёл почти в полном молчании. Братья ели, не поднимая глаз, слышались только тихий звон посуды да приглушённый скрип скамеек. Ильтар всё ждал, что Верховный Жрец вдруг обратится к нему, задаст какой-нибудь вопрос, задержит на нём взгляд, словно уже знает о ночной вылазке в архив. Но ничего подобного не произошло. Верховный Жрец был как обычно спокоен, сдержан и непроницаем, и это молчание тревожило Ильтара даже сильнее, чем возможные расспросы.

Позже, когда они с Хальвриком работали в саду, Ильтар то и дело невольно оглядывался на статую Провидца. Каменная фигура возвышалась чуть поодаль, недвижная и безмолвная.

Хальврик заметил его беспокойство и, отряхнув землю с ладоней, сказал:

— Тебе не о чем так тревожиться из-за этих знаков на статуе. Я же обещал, что помогу разобраться, что они означают.

Ильтар кивнул, но взгляд его остался серьёзным.

— Я не сомневаюсь, — ответил он. — Только сейчас меня беспокоит не это.

Хальврик выпрямился и внимательно посмотрел на него.

— А что тогда?

Ильтар немного помолчал, словно сам ещё не до конца понимал:

— Прежде всего я хочу понять, кто вообще такой этот Провидец? Мне всё сильнее кажется, что во всём этом есть связь: и в статуе, и в знаках, и в потайном ходе, и, может быть, даже в том, о чём здесь предпочитают молчать. А Верховный Жрец, я уверен, знает ответы. Просто почему-то не говорит.

Хальврик нахмурился, но перебивать не стал.

— Если это правда, — продолжил Ильтар, — то искать нужно в архиве. Там наверняка есть что-то о Провидце. Старые записи, хроники, может быть, упоминания, которые никто давно не открывал. Я должен туда попасть ещё раз. Правдами и неправдами.

Он бросил взгляд в сторону монастырских стен и добавил тише, но твёрже:

— Я обязательно придумаю, как это сделать.

Хальврик ничего не ответил. Он лишь посмотрел на брата с той смесью тревоги и уважения, которая всё чаще появлялась в его глазах. Похоже, он уже начал понимать, что для Ильтара всё это давно перестало быть простым любопытством. Тайна монастыря затягивала его всё глубже, и отступать он явно не собирался.

Хальврик, чуть понизив голос, чтобы их не услышал кто-нибудь из братьев, спросил:

—А что тебе удалось узнать в ту ночь?

Ильтар на мгновение задумался, перебирая в памяти всё, что успел увидеть той ночью.

— Не так много, как хотелось бы, — признался он. — По сути, я успел заметить только календарь Звездочётов. И это меня поразило больше всего. Я никак не ожидал, что Верховный Жрец пользуется именно им.

Хальврик слегка нахмурился, но ничего не сказал, и Ильтар продолжил:

— Там были отмечены какие-то числа и дни. Само число я, к стыду своему, забыл… Но год запомнил точно. До него осталось два года.

К его удивлению, Хальврик не выглядел озадаченным. Напротив, он кивнул так, будто услышал нечто давно ему известное.

— Я знаю, о каких числах ты говоришь, — спокойно сказал он.

Ильтар даже перестал работать и резко повернулся к нему:

— Знаешь?

— Да. Верховный Жрец этого не скрывает. И то, какие события должны произойти в эти дни, тоже не тайна.

Ильтар смотрел на него во все глаза.

— И что это за день?

— Месяц Тёплые Зори. Число второе, — ответил Хальврик. — Этот месяц входит в Стихию Огня общего Круга Стихий.

Ильтар нахмурился, пытаясь соотнести услышанное с привычным ему летоисчислением.

— А по человеческому календарю это когда?

Хальврик, похоже, уже не раз переводил эти даты в уме, потому ответил почти сразу:

— Тёплые Зори начинаются с двадцать первого Грозовика и длятся до девятнадцатого Зорничника.

Ильтар задумался, шевеля губами, будто пересчитывал про себя дни.

— Значит… второе Тёплых Зорь — это…

— Двадцать второе Грозовика, — закончил за него Хальврик.

Ильтар медленно кивнул. Теперь дата обрела для него более ясные очертания, и от этого почему-то стало не легче.

— Двадцать второе Грозовика, — повторил он уже тише. — Через два года…

Он поднял взгляд на статую Провидца, и каменное лицо в лучах дневного света показалось ему ещё более суровым и непроницаемым, чем прежде. Теперь тайна переставала быть чем-то далёким. У неё появилась дата.

Ильтар ещё некоторое время молчал, глядя куда-то мимо Хальврика, а затем спросил:

— А что означает тысяча девятьсот двадцатый год в сочетании с этой датой?

Хальврик опустил взгляд на рыхлую землю у своих ног, словно подбирая слова, и лишь потом произнёс:

— По всем пророчествам, именно в этот день должен родиться Избранный.

Ильтар медленно повернул к нему голову.

— Избранный?

— Воин, если хочешь, — пояснил Хальврик. — Тот, кто, если верить старым предсказаниям, однажды должен будет встать против зла, которое пробудится в те дни. И тогда решится судьба всего мира.

— И Верховный Жрец знает об этом? — тихо спросил Ильтар.

Хальврик кивнул.

— Конечно. Как и многие здесь. Просто не все говорят об этом.

Хальврик внимательно посмотрел на Ильтара, будто решая, стоит ли говорить дальше. Потом сказал уже совсем тихо:

— Сегодня вечером, перед сном, я хочу кое-что тебе показать.

Ильтар перевёл на него взгляд.

— Что именно?

Но Хальврик лишь покачал головой:

— До вечера потерпи.

И, сказав это, он вновь взялся за работу.

***

Когда пришло время готовиться ко сну, в келье уже стояла привычная вечерняя тишина. За узким окном догорал день, и последние отблески света едва касались каменных стен. Хальврик, до того молчаливый и сосредоточенный, будто всё это время ждал именно этого, опустился на колени у своей кровати и вытащил из-под неё небольшой деревянный сундучок.

Сундучок был старый, потемневший от времени, с потёртыми углами и едва заметным резным узором на крышке. Хальврик осторожно открыл его, словно внутри хранил нечто особенно ценное, и, немного порывшись, достал небольшую старинную открытку.

Ильтар нахмурился и шагнул ближе.

— Что это?

Хальврик поднял на него взгляд.

— Это и есть Календарь Звездочётов, — ответил он.

Ильтар удивлённо посмотрел на маленький, на первый взгляд ничем не примечательный предмет. Открытка и впрямь выглядела старой: плотная пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, тонкие линии, символы, круги и маленькие знаки, смысл которых с первого взгляда было не уловить.

— Календарь? — переспросил он.

— У каждого брата здесь есть такой, — сказал Хальврик. — Не зря же мы относимся к Ордену Небесной Коровы. Мы посвятили себя изучению звёзд. А значит, должны уметь читать время так, как оно записано на небе, а не только в человеческих летописях.

Он провёл пальцем по выцветшим знакам на открытке и добавил:

— Помнишь, мы уже говорили об этом в первую ночь нашего знакомства? Тогда, когда вспоминали пастуха Алхима и говорили о нём как о воине.

Ильтар медленно кивнул.

— Алхим был первым, — продолжил Хальврик. — Первым воином. Тем, кто однажды уже вставал против тьмы. А теперь мы ждём последнего, третьего. Того, кто поставит точку.

Он слегка приподнял открытку, будто показывал не просто календарь, а ключ ко всему, о чём до сих пор шла речь.

— Вот почему каждый монах здесь должен знать именно Календарь Звездочётов. Только он способен точно указать нужные нам даты.

Ильтар всматривался в старую карточку, а затем спросил:

— А кто был вторым воином?

На лице Хальврика мелькнула тень — не то сожаление, не то усталость от слишком древней и слишком горькой истории.

— Второго звали Юстус, — ответил он. — Но он не оправдал доверия. Он проиграл свою битву, потому что в своё время не смог устоять перед Хаосом.

Некоторое время в келье стояла тишина.

Наконец Ильтар нахмурился и с недоумением проговорил:

— Почему ты не рассказал мне этого раньше?

На этот раз уже Хальврик посмотрел на него с явным удивлением.

— А я думал, ты это знаешь.

Хальврик медленно опустил открытку на край постели и сказал:

— Все, кто верит в Гармонию как в высшее божество, как в первооснову, из которой произошёл мир, должны знать эту историю. По крайней мере монахи — уж точно. Это часть нашего учения, часть нашей памяти. Другое дело обычные люди. Им известно далеко не всё.

Ильтар молчал.

Он ещё несколько мгновений смотрел на открытку, на лицо Хальврика, освещённое тусклым вечерним светом, а потом тихо сказал:

— Но ведь не только это ты хотел мне показать?

Хальврик кивнул.

— Не только.

Он снова взял открытку в руки и указал на маленький огненный хвостик, нарисованный отдельно уже его собственной рукой, сбоку от основных знаков. Рисунок вышел неровным и грубоватым, линии местами дрожали. Но даже так было ясно, что изображено: яркое небесное тело с длинным пылающим шлейфом.

Ильтар прищурился.

— Что это?

Хальврик на мгновение задержал взгляд на рисунке, а затем ответил:

— Это и есть знак рождения Избранного. Он называется Звезда Ратника.

Ильтар перевёл взгляд с рисунка на него.

— Звезда?

— Да. Говорят, она появляется на небе только в миг рождения избранных. Так было при рождении Алхима. Так было и в день, когда родился Юстус.

Он коснулся рисунка кончиком пальца.

— И теперь Звездочёты утверждают, что она вновь явится в 1920-м году, второго числа месяца Тёплые Зори, — то есть двадцать второго Грозовика по человеческому календарю.

Ильтар невольно повторил про себя эту дату. Хальврик тем временем продолжил:

— Но Звездочёты есть Звездочёты. Они лишь изучают небо, движение светил и знаки звёзд. Им нет дела до наших верований. Они не думают о предназначении, о Гармонии, о том, как всё это связано с судьбой мира.

Он поднял взгляд на Ильтара, и в его голосе прозвучала твёрдость:

— Мы смотрим на это иначе. Для них Звезда Ратника — просто редкое небесное явление, которое можно вычислить и отметить в календаре. Для нас же это знак. Напоминание о том, что мир не оставлен без защиты. Что в то время, когда Хаос снова начнёт действовать, родится тот, кто сможет ему противостоять.

— Значит, в ту ночь она снова появится на небе? — уточнил Ильтар.

— Да, — тихо ответил Хальврик

В келье стало совсем тихо. За стенами монастыря ночь уже вступала в свои права, и где-то далеко протяжно шумел ветер. Ильтар долго молчал, глядя на маленький рисунок Звезды Ратника, и чувствовал, как внутри у него медленно растёт странное, тяжёлое чувство — смесь страха, любопытства и ожидания.

Теперь всё это уже не казалось просто старой легендой. У легенды была дата. Был знак на небе.

Ильтар криво усмехнулся и, не отрывая взгляда от открытки, сказал:

— Вот ты так свято веришь во всю эту историю, — проговорил он с едва заметной насмешкой, — а сам смеялся надо мной, когда услышал про гнома. Хотя я, между прочим, всего лишь предположил.

Хальврик уже открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Из-за окна внезапно раздался оглушительный вой.

Он не звучал прямо под стенами монастыря — вой был где-то далеко, возможно, в лесах за склонами или ещё дальше, — но даже на таком расстоянии звук оказался настолько жутким и пронзительным, что у обоих кровь словно застыла в жилах.

Ильтар резко выпрямился. Хальврик замер. Вой тянулся долго, надрывно, будто рождался не в горле живого существа, а вырывался из самой тьмы.

Они переглянулись.

И в то же мгновение оба вспомнили одно и то же.

Тот же самый вой.

Первая ночь их знакомства.

Та же тревога, то же ощущение необъяснимой угрозы, разлитой в темноте за монастырскими стенами. Тогда этот звук показался Ильтару дурным знаком, а теперь, после всех разговоров о пророчествах, он прозвучал ещё страшнее.

СЛЕЖКА

Прошло ещё два дня, в течение которых не произошло ничего необычного. Жизнь в монастыре текла своим чередом, словно всё здесь существовало по давно заведенному порядку.

Дни проходили в труде, коротких разговорах и редких передышках за общей трапезой. Но именно эта будничная, почти незаметная жизнь на время отодвинула в сторону всё тревожное, что ещё недавно не давало им покоя.

Ильтар и Хальврик за это время успели даже вернуться к тому самому месту, где, по словам Ильтара, он выбрался из подземелья монастыря. Они тщательно осмотрели всё вокруг: облазили каждый уголок, исследовали стену камень за камнем, проверили землю у основания. Но никакого лаза, никакого скрытого прохода или хотя бы намёка на него так и не нашли.

Это всё больше сбивало Хальврика с толку.

Наконец, когда они в очередной раз обошли стену и остановились, он с сомнением произнёс:

— А что, если тебе это просто приснилось?

Ильтар тут же повернулся к нему.

— Приснилось? — переспросил он. — Тогда, выходит, это приснилось и тебе тоже?

Хальврик нахмурился.

— О чём ты?

— О той ночи, — сказал Ильтар. — Ты ведь сам рассказывал, что видел, как я проник в архив через окно.

Хальврик молчал.

— А потом, — продолжил Ильтар, — когда ты вошёл внутрь, меня там уже не было. Я просто исчез. Так что если это был сон, то не только мой.

Хальврик опустил взгляд и ничего не ответил сразу. Он и сам прекрасно помнил ту ночь — слишком ясно, чтобы списать всё на воображение.

— Да, — признал он наконец. — Это я помню.

— Тогда либо проход каким-то образом скрыт, — тихо сказал Ильтар, — либо он появляется не всегда.

Эти слова заставили Хальврика напрячься.

— Не всегда? — переспросил он.

— Я не знаю, как ещё это объяснить, — ответил Ильтар. — Но я точно помню, что выбрался именно здесь.

Хальврик провёл рукой по шероховатому камню и нахмурился ещё сильнее. Чем больше они пытались разобраться, тем запутаннее всё становилось.

Они отошли от стены и направились в сад, к лавочке неподалёку от статуи Провидца. Здесь они любили сидеть в тени, переговариваться вполголоса, вспоминать услышанные когда-то истории и строить догадки о тайнах монастыря. Это место давно стало для них чем-то большим, чем просто уголком для передышки.

Ильтару всякий раз казалось, что именно здесь, рядом со статуей, мысли становятся яснее. Будто сам Провидец, застывший в камне, слышит их разговоры и, если не может ответить прямо, то хотя бы способен незримо подтолкнуть к разгадке, указать верное направление. Не зря же именно у подножия этой статуи Ильтар однажды увидел странные знаки — тот непонятный призыв обратиться к корням. Но к каким корням?

Он снова бросил взгляд на каменное лицо Провидца, надеясь уловить хотя бы намёк, хотя бы случайный знак, который подсказал бы, что делать дальше. Но статуя, как и прежде, безмолвствовала. Она лишь возвышалась над садом в своей неподвижной отрешённости, и Ильтару оставалось только гадать, есть ли в этом молчании скрытый ответ — или же он просто слишком сильно хочет его услышать.

Они уже собирались подняться с лавки, когда Ильтар вдруг заметил движение на дорожке, ведущей через сад. Неподалёку показалась знакомая фигура Юстальда. Он шёл неторопливо, но как-то отрешённо, словно вовсе не здесь находился, а где-то далеко в своих мыслях. Его взгляд был опущен. Казалось, он не замечает ни аккуратных грядок, ни старых деревьев, ни самой статуи Провидца, мимо которой проходил всего в нескольких шагах. Обычно братья хотя бы на мгновение задерживали на ней взгляд — из привычки или из уважения — но Юстальд прошёл мимо, даже не повернув головы, словно каменная фигура для него просто не существовала.

И в этот самый момент на статую легла тень — лёгкая, почти невесомая, но оттого ещё более странная. Она не напоминала ни тень от ветвей, ни след облака, хотя солнце было по-прежнему ясным и неподвижным. Тень словно скользнула по камню сама по себе, вытянулась вдоль складок одежды Провидца и задержалась на лице, делая его выражение непривычно резким и чужим. В ней не было привычной мягкости света — наоборот, она казалась слишком чёткой, слишком «намеренной», будто её форма подчинялась не солнечному свету, а какой-то иной, скрытой воле. На короткое мгновение возникло ощущение, что статуя не просто отбрасывает тень, а принимает её, впускает внутрь, и от этого в неподвижном камне проступает что-то живое, едва уловимое и тревожное.

Ильтар невольно нахмурился, не отрывая взгляда от статуи. Что-то в увиденном не давало ему покоя, цеплялось за мысль, но не складывалось в ясное понимание. Он словно пытался поймать ускользающую деталь.

Он резко повернулся к Хальврику, и в его взгляде уже не было сомнений.

— А не сходить ли нам этой ночью к той стене? — тихо, но твёрдо сказал он.

Хальврик вздрогнул от неожиданности и даже слегка отшатнулся, внимательно всматриваясь в лицо Ильтара, словно пытаясь понять, шутит ли он или говорит всерьёз. На мгновение в его глазах мелькнула настороженность, почти тревога — будто он подумал, не зашёл ли брат слишком далеко в своих догадках. Но Ильтар оставался спокойным. В его голосе не было ни горячности, ни безрассудства — только сдержанная, упрямая уверенность, от которой становилось не по себе.

— Ты правда думаешь, что ночью вход откроется снова? — осторожно спросил Хальврик.

Ильтар чуть пожал плечами.

— А вдруг? — ответил он спокойно, но в его голосе чувствовалась та же упрямая решимость.

Он на мгновение задумался, а затем добавил:

— Кто сегодня ночью будет сторожем?

Хальврик нахмурился, вспоминая, и вскоре кивнул:

— Брат Гарольд.

Он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнула тень облегчения.

— Кстати, нам даже повезло. Этот брат славится своим крепким сном и леностью. Сделает два-три обхода — и всё, до утра его не добудишься. Так что мы можем спокойно осматривать хоть все стены монастыря — вряд ли он нас поймает с поличным.

***

Оставшееся до ночи время тянулось для них особенно медленно. Всё шло как обычно, но за этой обычностью скрывалось напряжённое ожидание.

Братья заранее условились не выходить слишком рано, чтобы не привлекать внимания. Нужно дождаться, пока монастырь затихнет, пока угаснут последние огни и шаги в коридорах прекратятся.

Подготовка у них была нехитрая. Они решили взять с собой только самое необходимое. Хальврик прихватил небольшой огарок свечи и кресало, на случай если им понадобится свет, но сразу предупредил, что пользоваться огнём стоит лишь в крайнем случае. Ильтар нашёл старый нож — не для защиты, а чтобы прощупывать щели между камнями и проверять землю у основания стены. Ещё они условились говорить как можно тише и, если услышат что либо подозрительное, сразу расходиться в разные стороны, будто вышли поодиночке по обычной нужде.

Наконец монастырь окончательно погрузился в сон. Где-то скрипнула дверь, вдали затихли последние шаги, и над обителью легла плотная ночная тишина. Тогда молодые монахи, по одиночке , бесшумно вышли из кельи и направились к условленному месту встречи, стараясь ступать как можно тише.

Они встретились в узком переходе между хозяйственным крылом и внутренним двором, где по ночам почти никто не появлялся. Ни один не стал тратить время на лишние слова. Хальврик только коротко кивнул, и они двинулись дальше.

Шли они осторожно, держась ближе к стенам, выбирая те дорожки, где тень от галерей и деревьев ложилась гуще. Ночь была тихой, но не совсем беззвучной: где-то в саду шуршали листья, издалека доносился слабый скрип незакреплённой ставни, а под ногами иногда тихо похрустывал мелкий песок. Каждый такой звук заставлял их невольно замирать, прислушиваться и лишь потом идти дальше. Монастырь, такой привычный днём, теперь казался другим — настороженным, будто сам следил за ними.

Прежде чем направиться к нужной стене, они решили убедиться, что брат Гарольд действительно уже устроился в сторожке. Подходить прямо было рискованно, поэтому они сделали небольшой крюк через сад и вышли к сторожевому домику с той стороны, где их скрывали кусты и тень старой яблони. Окно сторожки светилось тусклым, неровным светом. Хальврик, пригнувшись, осторожно подобрался ближе и, остановившись под самым окном, медленно поднял голову ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

Гарольд был там.

Он сидел на низкой скамье, тяжело развалившись, с полурасстёгнутым воротом и недовольно опущенными плечами, будто сама обязанность бодрствовать была для него непосильной обузой. На столе перед ним стояла почти пустая кружка, рядом валялись ключи и недоеденный кусок хлеба. Свеча коптила, отчего свет в сторожке был мутным и жёлтым. Гарольд то и дело клевал носом, потом вскидывался, сердито тёр лицо ладонью и снова замирал, бессмысленно глядя в одну точку. Было видно, что бороться со сном он уже почти не в силах.

Хальврик бесшумно отступил назад и вернулся к Ильтару.

— На месте, — едва слышно шепнул он. — И, похоже, долго не протянет.

Они отошли от сторожки так же тихо, как и подошли. Теперь в их движениях появилось чуть больше уверенности, но не беспечности. Они всё ещё шагали медленно, внимательно всматриваясь в темноту впереди, пока наконец не добрались до того самого места.

Стена возвышалась перед ними мрачной неподвижной громадой. Ночью она казалась ещё более чужой, чем днём. Камни тонули в густой тени, и только слабый лунный свет местами выхватывал их неровные края. Здесь было особенно тихо.

Ильтар остановился первым.

— Здесь, — почти беззвучно сказал он.

И оба, сами того не желая, на мгновение замерли перед стеной, словно ощущая, что теперь они подошли к самой границе между привычным и тем, чему ещё только предстояло открыться.

И тут Хальврик вдруг дёрнулся так резко, что едва не вскрикнул. Ильтар сразу обернулся к нему, уже чувствуя, как внутри поднимается тревога. В полумраке лицо Хальврика казалось почти белым. Он ничего не сказал, только быстро указал рукой в сторону тропинки, ведущей из сада.

Кто-то шёл прямо к ним, держа в руке фонарь. Его огонь покачивался в такт шагам, то выхватывая из темноты мелкую траву вдоль дорожки, то снова пряча их в густой тени. От этого казалось, будто сам мрак медленно расступается перед неизвестным. Ильтар почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Первая мысль была о Гарольде.

Как же так? Они ведь сами только что убедились, что он сидит в своей сторожке и, судя по всему, уже должен был уснуть. Неужели он всё понял? Неужели заметил их раньше, чем они думали, и теперь нарочно обошёл кругом, чтобы взять их на месте? Ильтар сразу представил себе, как тяжело и бессмысленно будет что-либо объяснять. Что ему сказать, если их поймают здесь, ночью, у стены, где им быть не положено? Любая ложь прозвучит слишком слабо, слишком неуклюже. А если даже Гарольд прямо сейчас не поднимет шума, к утру всё равно доложит Флавиану. Верховный Жрец узнает о вылазке, и тогда уже никакие оправдания не помогут. С Гарольдом не договориться.

Свет становился ближе.

Ильтар весь напрягся, пытаясь разглядеть идущего лучше. Фигура двигалась уверенно, без колебаний, словно человек и впрямь знал, куда направляется. Это пугало больше всего. Если он шёл прямо сюда, значит, он уже заметил их укрытие. Значит, через мгновение всё закончится.

Но нет… это был не Гарольд.

Не та походка. Не та тяжёлая, ленивая поступь. Этот человек шёл иначе — ровнее, собраннее. Гарольд шаркал бы ногами, останавливался, зевал, бранился себе под нос. Этот же приближался спокойно, почти бесшумно.

Ильтар хотел уже спросить, кто это, но в этот миг услышал возле самого уха еле различимый шёпот Хальврика:

— Юстальд.

Братья ещё глубже вжались в тень кустов.

Сердце Ильтара билось так сильно, что ему казалось — этот звук можно услышать снаружи. Фонарь приближался, и теперь уже был виден сам Юстальд: сухощавый, немного сутулый, с сосредоточенным лицом, на котором тёплый свет рисовал резкие тени. Он не озирался по сторонам и не всматривался в кусты. Его взгляд был направлен вперёд, чуть вниз, словно он следил за тропой или думал о чём-то своём.

И он просто прошёл мимо.

Свет фонаря скользнул по краю кустов, за которыми прятались Ильтар и Хальврик, задержался на листьях, заставив их влажно блеснуть, и двинулся дальше.

Некоторое время они не смели даже вдохнуть полной грудью. Всё ещё казалось, что стоит только шевельнуться — и Юстальд резко обернётся, поднимет фонарь выше, а тьма, до сих пор укрывавшая их, вдруг предательски расступится. Но он шёл дальше, не замедляя шага, и постепенно расстояние между ним и кустами стало чуть больше. Тогда Ильтар и Хальврик переглянулись.

Ни один не произнёс ни слова, но решение возникло между ними само собой, почти бездумно, как будто было принято ещё прежде, чем каждый из них успел это осознать. Они одновременно выбрались из своего укрытия и, пригибаясь, тихо двинулись следом за Юстальдом, стараясь держаться так, чтобы фонарь не высветил их силуэты.

Теперь о стене, о тайном проходе, о цели их ночной вылазки оба словно на время забыли. Всё это отступило перед новым, куда более странным и неожиданным обстоятельством. Юстальд, человек тихий, замкнутый, известный своими ночными блужданиями по двору и саду, уверенно шёл куда-то с фонарём, будто имел вполне определённую цель.

Они крались за ним по краю тропы, используя каждый куст, каждый выступ стены, каждый клочок густой тени. Иногда фонарь скрывался за деревом, и тогда им приходилось ускорять шаг, чтобы не потерять его из виду; иногда, наоборот, свет начинал слишком явственно плясать между ветвей, и тогда они замирали, почти припадая к земле. Ночная прохлада пробирала сквозь одежду, под ногами мягко пружинила влажная земля, а где-то вдалеке едва слышно шумели верхушки деревьев.

И вдруг Ильтар увидел то, чего уж никак не ожидал.

Юстальд подошёл прямо к небольшой калитке в наружной ограде. Он остановился лишь на миг, поднял руку, и легко отворил её и, даже не оглянувшись, вышел наружу.

За калиткой начиналась дорога к лесу.

Ильтар замер, чувствуя, как удивление почти пересиливает осторожность. Склонившись к самому уху Хальврика, он прошептал с едва сдерживаемым недоверием:

— А ты говорил, что Юстальд страдает бессонницей и просто бродит возле монастыря, любуясь звёздами. Что же, звёзды над монастырём ему уже не помогают, если в такую глухую ночь он отправился в лес?

Хальврик не сразу ответил.

На его лице отразилось оцепенение. Казалось, он пытается что-то сказать, но не может подобрать слова.

Наконец он очень тихо выдохнул:

— Может… он просто решил пройти дальше обычного.

Но последние слова повисли в воздухе почти безжизненно.

ЕЩЁ ОДНА ЗАГАДКА

Утро для Ильтара и Хальврика началось тяжело. После ночной вылазки сон оказался слишком коротким и беспокойным, так что оба они едва не проспали завтрак. Когда они вбежали в трапезную почти последними, запыхавшиеся, с ещё не до конца проснувшимися лицами, многие монахи обернулись в их сторону. Во взглядах читалось удивление: оба юноши обычно не позволяли себе подобной небрежности. Однако никто ничего не сказал.

Когда после трапезы стали распределять работу, Ильтар невольно приготовился к худшему. Ему казалось, что сегодня любая тяжёлая повинность обрушится на него с особенной жестокостью: таскать камни или возиться с дровами после такой ночи было бы настоящей пыткой. Но на этот раз им неожиданно досталось что-то совсем несложное.

Работа была лёгкая.

Ильтар сразу отметил про себя, что это, пожалуй, лучшее, на что он мог надеяться. При его нынешнем состоянии ничего другого и не нужно было. Теперь любая передышка казалась почти милостью. Он даже почувствовал краткий прилив благодарности к судьбе — редкое и странное чувство после всего, что произошло.

Но вскоре выяснилось, что удача на этом не закончилась.

Их отправили работать именно туда, где находился тот самый лаз.

Когда Ильтар это понял, сонливость словно на миг отступила. Он не подал виду, только чуть внимательнее осмотрелся по сторонам, стараясь, чтобы его интерес не показался подозрительным. Всё вокруг выглядело обыденно и спокойно: монастырский двор уже жил привычной дневной жизнью, кто-то носил воду, кто-то чинил ограду, кто-то переговаривался вполголоса за работой.

Ильтар украдкой взглянул на Хальврика.

По его лицу ничего нельзя было прочесть.

Хальврик работал не спеша. Ему выпала «почётная» обязанность подметать тропинку и убирать с неё листья. Работа была нетрудная.

Метла шуршала по камням и утоптанной земле размеренно и сухо. Листья, сбившиеся у края дорожки, нехотя собирались в небольшие кучки. Иногда ветер снова разносил их, и Хальврик без раздражения начинал всё сначала, будто это его нисколько не тревожило. Со стороны он выглядел так, как и должен выглядеть монах за несложной утренней работой.

Утреннее солнце ложилось на тропинку неровными пятнами, пробиваясь сквозь ветви деревьев. В этом ясном свете всё казалось слишком обыкновенным, слишком мирным для тайны, скрытой у них под боком. И всё же именно эта обыденность, пожалуй, и делала происходящее ещё более странным. Монастырская жизнь текла своим чередом, а рядом, почти под ногами, пряталось нечто, о чём, возможно, не догадывался никто — или, наоборот, догадывались слишком многие.

Пока Хальврик неторопливо подметал тропинку, Ильтар следовал за ним с плетёной корзиной в руках и подбирал небольшие кучки листьев, которые тот оставлял у края дорожки. Всё выглядело естественно.

Но на деле Ильтар помогал Хальврику не только работой.

Прежде всего он взял на себя наблюдение. Пока Хальврик сосредоточенно водил метлой у стены и старался как можно дольше оставаться возле лаза, Ильтар чаще поднимал голову и поглядывал по сторонам. Он следил, не приближается ли кто-нибудь из монахов, не слишком ли долго они задерживаются на одном месте. Если кто-то проходил поблизости, Ильтар сразу начинал двигаться живее, собирал листья быстрее, мог даже негромко бросить Хальврику что-нибудь самое обычное, вроде:

— Тут ещё осталось. — Не разметай на камни. — Давай я это унесу.

Такие короткие фразы создавали впечатление обычной слаженной работы и отвлекали от всего, что могло показаться подозрительным.

Кроме того, Ильтар незаметно подыгрывал Хальврику, когда тот медлил. Если кучка листьев лежала слишком близко к лазу и Хальврик слишком долго возился рядом, Ильтар не спешил забирать её сразу. Он мог задержаться на предыдущей, будто корзина уже почти полна, или нарочно рассыпать часть собранного и начать подбирать снова. Это давало Хальврику лишнее время чтобы осмотреть нужное место без риска, что их торопливость привлечёт внимание.

Иногда Ильтар сам подходил ближе к стене, будто просто забирал мусор с края тропинки. Тогда он тоже успевал украдкой бросить взгляд на землю, на камни, на заросли у основания. Он не был так осторожен и терпелив, как Хальврик, зато у него был острый взгляд на мелкие несоответствия. Примятая трава, слишком рыхлая земля, обломанная ветка, след на пыли — всё это он старался отметить.

Когда корзина наполнялась, Ильтар относил листья к компостной яме, и в этом тоже была своя польза. Отходя и возвращаясь, он мог смотреть на место работы с разных сторон. Иногда то, что не видно вблизи, лучше замечается издали: слишком часто ли Хальврик задерживается у стены, не выделяется ли тот участок дорожки на общем фоне, не смотрит ли кто-то за ними. Возвращаясь, Ильтар обычно шёл чуть медленнее, чтобы заранее увидеть, не появился ли кто-нибудь лишний.

В какой-то момент Хальврик вдруг покосился на Ильтара и тихо сказал:

— А зачем нам вообще это нужно?

Ильтар, как раз нагнувшийся за очередной кучкой листьев, поднял голову.

Хальврик пожал плечами и продолжил уже чуть тише:

— Вот уж несколько дней мы при всякой возможности стараемся рассмотреть этот лаз. Ну хорошо, найдёшь ты его как следует, увидишь. И что дальше? Полезешь туда опять? Для чего? Что мы вообще ищем?

В его голосе не было ни насмешки, ни раздражения — только усталое, почти добродушное недоумение. Видно было, что вопрос давно вертелся у него в голове и только теперь наконец вырвался наружу.

Ильтар выпрямился, перекинул собранные листья в корзину и на миг задумался. Потом чуть усмехнулся.

— Да я, может, и не саму лазейку ищу, — ответил он. — Не только её, во всяком случае. Мне бы понять, нет ли здесь чего-нибудь ещё. Каких-нибудь знаков… символов… следов.

Хальврик приподнял бровь.

— Знаков?

— Ну да, — уже тише добавил Ильтар. — Сам не знаю почему, но чую нутром: здесь что-то есть. Что-то такое, что может многое объяснить. Какие-то ответы.

Хальврик коротко рассмеялся и опёрся на метлу.

— Ответы? — переспросил он. — А какие у тебя вообще вопросы, что ты так рвёшься найти на них ответы?

Ильтар посмотрел на него, потом неожиданно тоже рассмеялся.

— Вот это, пожалуй, самое трудное, — сказал он. — Я и сам толком не знаю.

Хальврик качнул головой:

— Значит, ищешь сам не знаешь что.

— Выходит, так, — согласился Ильтар.

— И надеешься, что когда найдёшь, сразу поймёшь?

— А вот это уже больше похоже на правду.

Хальврик снова усмехнулся, но спорить не стал. В словах Ильтара было что-то смешное, но в то же время и понятное. Бывает ведь такое чувство — смутное, упрямое, почти необъяснимое, когда разум ещё не может сложить всё воедино, а внутри уже зреет уверенность: мимо этого проходить нельзя.

После этого разговора они замолчали и вернулись к своей работе.

Через некоторое время скука утренней работы совсем разморила Хальврика, и он, сам того не замечая, начал вполголоса напевать какую-то песенку.

Сначала Ильтар не обращал на это никакого внимания. Напевает и напевает — мало ли что вспоминается человеку за однообразной работой.

Но потом до него отчётливо донеслись слова, и он невольно прислушался.

Он никогда прежде не слышал этой песни. Слова звучали странно — почти как детская считалка, но вместе с тем слишком мрачно и тяжело для простой песенки:

Кошка бежит от собаки, Дожди заливают костры, Свет пробудился во мраке, Рухнуло царство сестры…

Ильтар даже перестал на миг собирать листья. Выпрямился, посмотрел на Хальврика и спросил:

— Это что ещё за странная песня?

Хальврик перестал мести, опёрся на метлу.

— Старая песня, — ответил он. — Мне её ещё в детстве мать пела. Говорила, что это про двух богинь-сестёр, которые никак не могут поделить мир.

Ильтар насторожился.

— Про каких ещё сестёр?

— Про Гармонию и Бездну, — сказал Хальврик, уже чуть тише. — Так мать говорила. Только я всю песню не помню. Вот эти строки в голове и остались, а что там было дальше — не вспомню хоть убей.

Он усмехнулся.

Но Ильтар не улыбнулся. Он хмуро смотрел куда-то мимо Хальврика, словно мысленно перебирал услышанные слова.

Что-то в этом и правда цепляло. Не сами только слова, а то, как неожиданно они возникли именно здесь, именно сейчас.

Ильтар медленно сказал:

— Вот тебе и знак… В этом что-то кроется.

Хальврик фыркнул и покосился на него с лёгкой насмешкой.

— Что, ты теперь во всём будешь искать знаки?

Ильтар перевёл взгляд на него.

— Может, и буду, — ответил он.

На этот раз Ильтар всё-таки слабо улыбнулся, но тревога с его лица не исчезла.

Хальврик тем временем снова принялся за работу.

***

Перед сном Хальврик долго лежал молча, закинув руки под голову и глядя в узкое окно. За ним темнело чистое ночное небо, усыпанное звёздами — спокойными, далёкими, равнодушными ко всему, что происходило внизу. Лунный свет едва касался каменной стены и края его одеяла. После длинного дня тело ломило от усталости, но сон всё не шёл. Мысли ворочались в голове медленно и тяжело, как будто не желали успокаиваться.

Наконец Хальврик тихо заговорил в темноту:

— Одного не пойму… Если баланс в мире нарушился по вине феи, то почему люди должны стремиться его восстановить?

Ильтар не ответил сразу. Полежал немного, глядя в потолок, потом негромко сказал:

— Потому что жить всё равно нам. Не фее.

Он чуть повернулся на бок и продолжил уже спокойнее, будто сам додумывал мысль на ходу:

— Мир не спрашивает, кто виноват. Если что-то нарушилось, страдают все. Люди, звери, земля. Можно сколько угодно говорить: «Это не мы сломали». Но легче от этого не станет. Если дом загорелся не по твоей вине, ты всё равно либо тушишь его, либо сгораешь вместе с ним.

Он ненадолго замолчал, потом добавил:

— Может, это и несправедливо. Но, кажется, мир вообще редко бывает справедлив. Зато он очень упрям: если равновесие нарушено, кто-то должен его вернуть. И обычно это делают не те, кто виноват, а те, кто остался и кому ещё есть что терять.

В темноте снова стало тихо. За окном холодно мерцали звёзды, и слова Ильтара ещё долго не растворялись в ночной тишине.

ЗНАМЕНИЕ

Флавиан, как и во многие другие ночи, засиделся в архиве далеко за полночь.

Ночь давно перевалила за то время, когда даже самые усердные отступают ко сну, но Флавиан всё сидел, сгорбившись над книгами, словно один только привычный порядок знаков и чисел ещё удерживал мир в понятных границах.

Наконец он устало откинулся на спинку стула и медленно закрыл лежавший перед ним том. Пора было идти спать. Старец уже приготовился затушить свечу, как вдруг невольно повернул голову к окну.

И в тот же миг замер.

По звёздному небу что-то пронеслось — огненное, сияющее, стремительное. Не просто отблеск и не обычная падающая звезда: слишком яркое, слишком резкое, слишком живое было это свечение.

Флавиан вздрогнул так, что едва не опрокинул свечу. Лицо его мгновенно побледнело. Сердце тяжело застучало в груди, а пальцы, ещё недавно спокойно лежавшие на книге, заметно задрожали.

— Неужели… Звезда Ратника?.. — еле слышно прошептал он.

Слова едва сорвались с его губ.

— Ещё же рано… Год и шесть месяцев… — пробормотал старый монах, не сводя глаз с окна. — Неужели я ошибся, изучая календари?..

Он резко поднялся, насколько позволяли возраст и усталость, и подошёл ближе к окну. Долго стоял, вглядываясь в небо с таким напряжением, словно хотел рассечь взглядом саму тьму.

Но там уже ничего не было.

Только звёзды. Холодные, неподвижные, далёкие.

Флавиан стоял ещё некоторое время, не двигаясь. Потом медленно выдохнул, но легче ему не стало. Может, показалось? Может, усталые глаза сыграли с ним злую шутку после долгого сидения над свитками? И всё же внутри уже шевельнулось то неприятное чувство, которое не унимается никакими разумными доводами.

На одно короткое мгновение Верховному Жрецу стало по-настоящему не по себе.

Он отошёл от окна. И теперь вопрос был не в том, показалось ему или нет, а в другом:

сможет ли он после этого вообще уснуть?

***

Утром Верховный Жрец (в последнее время, он обедал с братьями, в общей столовой) не пришёл к завтраку. Монахи забеспокоились. Хальврик пошёл к нему посмотреть, что случилось. Вскоре он вернулся встревоженный и сказал, что с Флавианом что-то не так.

Монахи прибежали в келью и увидели, что Жрец лежит без сознания. Хальврик уже собирался бежать за лекарем в ближайшее село Змеевку, но тут Флавиан очнулся. Он сказал, что с ним всё в порядке и помощь ему не нужна.

Монахи больше не стали ему докучать и дали отдохнуть. Хальврик иногда заходил к нему узнать, не нужно ли чего. Работу в тот день отменили — все ходили тише обычного, чтобы не мешать Жрецу отдыхать.

Так прошёл весь день. Вечером Хальврик и Ильтар немного поговорили о том, что произошло. Они почти не вспоминали ни о странных событиях с Ильтаром, ни о Юстальде. О том, что случилось с Верховным Жрецом, решили просто подумать как о признаке усталости и возраста — мол, с каждым может случиться. На этом разговор закончился, и оба старались больше ни о чём тревожном не думать.

Утром Флавиану стало лучше. Он сам пришёл на завтрак. Вид у него был строгий и собранный, хотя он всё ещё казался усталым. После трапезы он попросил всех монахов собраться в общем зале.

Все пришли, глядя на него с тревогой и удивлением. Хальврик и Ильтар переглянулись — они подумали, что разговор пойдёт о последних странностях, но ошиблись.

Флавиан встал в центре зала. Некоторое время он молчал, будто собирался с мыслями.

— Братья, — начал он, — этой ночью мне довелось увидеть необычное явление на небе. Сначала я подумал, что это была Звезда Ратника. У меня даже сердце ёкнуло: ведь если бы это была она, значит, я ошибся в своих расчётах и календарях, а события наступили бы куда раньше, чем мы ждали.

Он посмотрел на всех внимательно.

— Я всё пересчитал снова. Той Звезде ещё рано появиться. Я не ошибался. А то, что я увидел этой ночью, — это была другая звезда. Её свет и движение были иными, но не менее значимыми. Я не знаю, что это значит, но уверен — это тоже важное знамение.

Монахи слушали не дыша.

— Значит, что-то необычное происходит в нашем мире, — продолжал Флавиан. — Этот знак специально был явлен нам. Думаю, мы не можем просто так это пропустить.

Он замолчал, давая всем время осмыслить сказанное.

— Сегодня вечером я прошу всех вас собраться у восточных ворот. Мы вместе отправимся в лес. Уверен, что там нам будет открыто, что делать дальше. Это важно для всех нас.

Когда собрание закончилось, Ильтар тихо подошёл к Хальврику.

— Честно говоря, мне всё это кажется странным, — шепнул он. — Словно что-то не то происходит.

— Флавиан всю жизнь был надёжным наставником, — ответил Хальврик. — Думаю, если он говорит, что это важно, значит, нужно довериться ему. Бывает, что знамения подаются тем, кто может их понять.

***

После работы в саду Хальврик и Ильтар снова сели на лавочку неподалёку от статуи Провидца. Это уже стало у них почти привычкой. После дневной суеты они часто приходили сюда, чтобы немного отдохнуть и помолчать.

В саду было тихо. Лёгкий ветер шевелил листву, где-то в траве стрекотали насекомые. Солнце уже не жгло так сильно, как днём, и вокруг стояла спокойная, тёплая тишина.

Ильтар сидел, глядя перед собой, но мысли его явно были не здесь. Слова Флавиана всё ещё не выходили у него из головы.

Он вдруг повернулся к Хальврику и спросил:

— А откуда вообще у вас появился Юстальд?

Хальврик даже на миг растерялся. Потом усмехнулся и покачал головой.

— А почему ты не спрашиваешь, откуда появился я? Или Гарольд? Или сам Флавиан? — сказал он и даже тихо рассмеялся. — Странно, что тебя так интересует именно Юстальд.

Ильтар не улыбнулся.

— Разумеется, не просто так, — ответил он. — Тебе самому не кажется, что из всех монахов он какой-то странный?

Хальврик задумался.

— Может, и странный, — сказал он наконец. — Но тогда и тебя можно назвать странным.

Ильтар поднял брови.

— Меня?

— Ну да. Появился неожиданно в непроходимом лесу, — спокойно продолжал Хальврик. — Перед сном разглядываешь свой ветхий пергамент. Ночью лезешь в архив. Ищешь какой-то никому не известный потайной выход из-под подземелья монастыря. А ещё говоришь о гномах так, будто они и правда существуют.

Ильтар резко повернулся к нему.

— Гномы существуют, — грубо сказал он.

Но тут же осёкся.

Он увидел, как Хальврик смутился.

Ильтар сразу понял, что перегнул. Он нахмурился, опустил взгляд и поспешно сказал:

— Прости. Пожалуйста. Я не хотел так.

Хальврик только махнул рукой.

Ильтар замолчал. Теперь ему стало неловко уже самому.

— Ладно, — сказал Хальврик. — Продолжим работать.

После этого они больше не возвращались к разговору. Оба замолчали и взялись за дело.

В саду было тихо. Лишь иногда слышался шорох листьев да редкие голоса монахов вдалеке. День медленно клонился к вечеру. Солнце стало мягче, тени длиннее.

К ужину они подошли уставшими и молчаливыми.

После ужина Флавиан собрал всех монахов и сказал, что им нужно немедленно идти в лес.

Он говорил спокойно, без лишних объяснений, но так, что спорить никто не стал. Монахи переглянулись и почти сразу согласились.

Ильтар слушал молча. Ему снова стало не по себе. Всё это выглядело слишком странно. Он уже хотел что-то сказать Хальврику, но передумал. Тот и сам выглядел как-то неуверенно. Ильтар заметил это сразу. То ли Хальврик и правда сомневался, то ли просто боялся перечить Флавиану.

Монахи вышли через восточные ворота и направились к лесу. К счастью, он был совсем недалеко от монастыря. Дорога заняла немного времени. Вечер уже сгущался, и тени от деревьев становились длиннее и темнее.

Ильтар шёл вместе со всеми, но взгляд его то и дело скользил по сторонам. Он замечал каждую мелочь и старался ничего не упустить.

Юстальда с ними не было. Он как раз дежурил этой ночью и остался в монастыре.

Ильтар запомнил и это.

Случайно ли всё?

ДОГОВОР

Монахи вошли в лес уже в полной тишине. Сначала никто не говорил ни слова. Все шли следом за Флавианом, стараясь не отставать и не задавать лишних вопросов.

Лес встретил их настороженно. Воздух здесь был прохладнее, чем у монастыря. И чем дальше они шли, тем тише становилось вокруг. Словно сам лес ждал чего-то вместе с ними.

Наконец Флавиан остановился.

Он огляделся, словно выбирал место, и велел всем встать рядом. Монахи послушно замерли. Прошло немного времени. Потом ещё немного. Но ничего не происходило.

Сначала это никого не смутило. Все просто ждали. Потом кто-то тихо переступил с ноги на ногу. Кто-то вздохнул. Затем в рядах монахов послышался шёпот. Сначала едва различимый, потом всё заметнее.

Ильтар смотрел на Флавиана с подозрением. Потом перевёл взгляд на братьев. На их лицах всё яснее читался один и тот же вопрос: не сошёл ли Верховный Жрец с ума?

Флавиан по-прежнему молчал. Потом медленно поднял руки к небу. И стоял так долго. Очень долго. Неподвижно, с поднятыми ладонями, будто обращался к кому-то невидимому.

Хальврик явно был напряжён. Ильтар заметил это и немного успокоился. Возможно, Хальврик тоже не верил в происходящее. Быть может, он тоже ждал, когда всё это закончится.

Ильтар даже начал надеяться, что это и правда окажется бредом старика. Что сейчас ничего не случится. Что Флавиан скоро сам устанет, и они просто вернутся в монастырь. А потом разойдутся по кельям и забудут этот странный вечер.

Но в этот миг налетел ветер.

Он пришёл внезапно. Не как обычный вечерний порыв, а резко, почти зло. Листья зашумели, ветви качнулись, и деревья в лесу заскрипели так, будто кто-то прошёлся по ним тяжёлой рукой.

От этого скрипа у Ильтара пробежал холодок по спине.

Флавиан вдруг опустил руки и коротко сказал:

— На колени.

Монахи сразу послушались. Один за другим они опустились на землю. Ильтар сделал это неохотно, почти через силу.

Тогда Верховный Жрец поднял правую руку в знак молчания.

И тут с деревьев начали падать листья.

Они тихо кружились в воздухе и ложились на землю прямо перед Флавианом. Все молча смотрели, не понимая, что происходит.

Флавиан опустил руку. Потом медленно встал и подошёл к упавшим листьям. Он наклонился, поднял несколько из них и долго вглядывался, словно искал в них какой-то знак.

Потом он пошёл к самому старому дубу.

Ильтар увидел, как Жрец протянул к нему руку. Что именно произошло дальше, разглядеть он не смог. Всё было слишком быстро и слишком странно. Но через мгновение Флавиан уже обернулся назад, а в его руке оказалась береста, свернутая в трубочку, словно старый пергамент.

Он снова поднял руку, и монахи встали.

Флавиан развернул бересту и начал читать вслух.

Голос его был ровным и твёрдым. Он читал о том, что когда-то, два столетия назад, жители Змеевки жили жадно и распутно. Они любили деньги, пили без меры, не чтили древних богов Вышних Сфер и смеялись над всякой верой. За свою гордыню они были наказаны.

По словам Флавиана, духи леса обратили их в деревья. Именно в те самые деревья, которые люди сами же нещадно рубили, не задумываясь и не спрашивая разрешения у леса.

Затем он прочёл о вере в Гармонию. О том, что её сердце и ядро — Цветок Огненная Заря. Но и эту веру жители Змеевки извратили. Они больше не чтили Цветок как святыню. Они искали его по лесам только ради кладов. Им казалось, что если найти Огненную Зарю, она укажет им, где спрятано богатство.

Флавиан читал дальше о святотатстве и богохульстве. Как они издевались над древними обрядами. Как смеялись над тем, чего не понимали. И за это, говорилось в бересте, лес отвернулся от них.

Монахи слушали молча.

Флавиан продолжал читать, и голос его становился всё более горячим.

Он сказал, что спустя много лет в Змеевку пришёл нищий. Он просил всего лишь на кусок хлеба. Но люди прогнали его. Не только прогнали, но и избили. А потом ещё и обокрали. Забрали у него все монеты, что были при нём.

По словам Флавиана, именно тогда лес снова вспомнил обиды старых времен. И духи леса решили наказать людей за жестокость. Но долго злиться они не могут. И теперь пришло время простить этих несчастных.

Чтобы спасти их, нужно было найти те самые монеты. Те, что когда-то отняли у нищего. Теперь они были разбросаны по всему лесу. Их требовалось собрать все до одной.

А потом духи должны были указать путь к живому роднику. Оттуда нужно будет набрать воды, полить монеты и очистить их от проклятия.

Только после этого можно будет спасти людей. Дать им вечную жизнь в Мире Грёз. В мире покоя, тишины и прощения.

Ильтар слушал всё это и не выдержал.

— Нет, только не это, — вырвалось у него.

Он тут же осёкся. Получилось слишком громко.

Монахи недовольно зашипели на него. Кто-то резко обернулся. Хальврик даже испуганно посмотрел в его сторону.

Но Флавиан, казалось, ничего не заметил.

Он стоял с берестой в руках и смотрел перед собой почти в каком-то странном восторге. Лицо его было вдохновлённым, глаза блестели. Казалось, он верил каждому своему слову и был совсем в другом мире.

Итак, — сказал Флавиан, — наша задача заключить с духами леса договор. Что скажете, братья?

Он посмотрел на монахов, но никто не ответил. В лесу стояла тяжёлая тишина. Даже Ильтар молчал недолго. Потом он поднял руку. Флавиан позволил ему говорить.

— А что духи хотят взамен? — спросил Ильтар. — Вряд ли им достаточно только того, что мы спасём людей.

Флавиан даже немного удивился.

— Ты, кажется, меня не понял, — сказал он. — Духи и хотят освобождения.

Ильтар нахмурился.

— Тогда в чём же суть договора?

Флавиан посмотрел на него так, будто ответ был очевиден.

— Взамен можем попросить мы, — сказал он. — Мы, монахи, можем просить у духов то, что достойно такой сделки. Мудрость. Понимание этого мира. Служение духам леса в дальнейшем…

Он сделал паузу и, будто бы сам был поражён собственными словами, добавил:

— И бессмертие.

Ильтар закрыл глаза.

— Этого я и боялся, — тихо прошептал он.

Флавиан снова опустил взгляд на бересту.

Сначала он просто читал молча, будто не решаясь произнести следующие слова вслух. Потом лицо его изменилось. Он нахмурился. Руки, державшие бересту, задрожали. На мгновение показалось, что он сейчас уронит её, но вместо этого пальцы его сжались в кулаки.

Он медленно поднял голову.

Взгляд его стал строгим и тяжёлым.

— Дух предупреждает, — сказал он, — что, возможно, среди нас окажутся предатели.

После этих слов в лесу будто стало ещё холоднее.

Монахи зашевелились. Тишина уже не была спокойной. Теперь в ней чувствовался страх.

Ильтар стоял неподвижно, но внутри у него всё сжалось.

Он и без того чувствовал, что всё идёт не туда. А теперь стало ещё хуже.

Флавиан помолчал, словно давая всем осмыслить услышанное.

— Возвращаемся, братья, — наконец произнёс он. — А с завтрашнего дня начнём сборы. Нам предстоит поход в лес, чтобы искать монеты.

Он говорил спокойно, но твёрдо.

— Путь может оказаться нелёгким. Поэтому на сборы нам, возможно, понадобится несколько дней. К счастью, духи дали нам на это время. Но затягивать нельзя.

После этого монахи один за другим двинулись обратно к монастырю. Лес снова стал таким, будто ничего и не происходило.

***

Перед сном Ильтар всё же не выдержал и тихо спросил Хальврика:

— А что ты об этом думаешь? Разве это не странно?

Хальврик повернул голову к Ильтару.

— О чём именно? — спросил он наконец.

— Обо всём этом, — сказал Ильтар. — Не кажется ли тебе странным, что мы вдруг должны заняться чем-то совсем другим? Будто забыть о главном.

Он помолчал, подбирая слова, а потом заговорил тише:

— Ведь наша задача была совсем не в этом. Мы должны были узнать время рождения Избранного. Дождаться того момента, когда Хаос начнёт действовать. А потом вместе с Последним Воином вступить в борьбу со злом.

Ильтар сел на край постели, не находя себе места.

— А теперь нам велят отвлекаться на какой-то странный договор с духами леса. Разве это не уводит нас в сторону? Кто знает, к добру ли всё это приведёт.

Хальврик долго молчал.

Потом он тихо вздохнул и ответил:

— Да, это странно.

Ильтар криво усмехнулся.

— Вот именно.

— Но, — продолжил Хальврик, — если Флавиан действительно получил знак, то, возможно, это тоже часть того, что нам суждено. Мы не можем знать всего заранее.

— А если это ловушка?

— Тогда мы это ещё успеем понять, — сказал Хальврик. — Но пока у нас нет доказательств, что Флавиан ошибается. Идти против него сейчас — значит только всё усложнить.

Ильтар опустил взгляд.

Ему не понравился этот ответ. Но и возразить было трудно.

— Ничего хорошего от этих поисков монет ждать не приходится, — прошептал Ильтар.

Хальврик приподнялся на локте и удивлённо посмотрел на него.

— Почему? — тихо спросил он.

— Потому что я знаю эту легенду.

— Ты? — Хальврик даже растерялся. — Откуда? Эту историю мы услышали только сегодня. Даже Верховный Жрец, похоже, не знал её раньше. И ни в одной книге об этом не сказано.

Ильтар повернул к нему голову.

— А ты читал все книги в архиве монастыря? — спросил он спокойно.

Хальврик на миг смутился и даже покраснел.

— Вот видишь, — сказал Ильтар.

Хальврик внимательно посмотрел на него. В темноте трудно было разобрать выражение его лица, но Ильтар чувствовал: тот уже не просто удивлён. Он начинает понимать, что дело куда серьёзнее, чем казалось сначала.

ПОХОД В ЛЕС

Сборы заняли меньше времени, чем ожидалось. Вопреки опасениям Ильтара, монахи действовали удивительно слаженно и энергично. Кто-то сразу отправился в кладовую за провизией, кто-то заботился о простых походных мешках. Самые старшие быстро подготовили фляги с водой, набрали перевязочного материала, запасли немного трав и снадобий на случай болезней. На все хлопоты ушёл всего один день.

Было заметно: никто не спорил и не жаловался. Даже обычно ворчливые братья работали молча, будто заранее смирились с предстоящим походом и считали его неизбежным. Ильтар ни разу не услышал ни одного открытого возражения или сомнения. Наоборот — всё делалось с какой-то немного встревоженной поспешностью, словно все боялись, что если замешкаются, случится нечто страшнее.

Когда наступило утро, весь монастырь уже стоял на ногах. Монахи собрались на внутреннем дворе, проверили вещи. Даже кто обычно оставался на дежурстве, готовился идти в поход. На этот раз Флавиан отменил все внутренние обязанности: дежурств не было назначено вообще — все, до последнего брата, должны были отправиться в лес.

Этого в монастыре не случалось ни разу, сколько Ильтар себя помнил. Его тревога усилилась, но спорить он уже не решился — всё катилось, будто само собой, и никто не пытался этому помешать.

Монахи двинулись чуть ли не колонной, выстроившись по двое. Утренний воздух был прохладен и сыроват, травы дрожали от росы. Молчание висело над всей процессией.

Флавиан шагал впереди, опираясь на свой посох, необычно прямой и словно ещё выше ростом, чем обычно. За ним — остальные, один за другим. Шли медленно, всё время поглядывая на деревья впереди, будто ожидая, что лес вот-вот проявит свою волю.

Ильтар держался рядом с Хальвриком. Между ними царила тишина, в которой, в свою очередь , была какая-то напряжённость. Ильтар то и дело замечал, как лицо Хальврика становилось серьёзным, почти мрачным — брат явно был не в духе, всё время хмурился, силясь обдумать что-то важное, но молчал. Ильтар не стал тревожить его вопросами. Всему своё время.

Монахи шли всё глубже в лес, держась ближе друг к другу,. За спинами у некоторых тяжелели простые походные мешки, а у трёх монахов были лопаты — крепкие, старые, с отполированными временем черенками.

Братья то и дело поглядывали на землю, будто уже заранее искали место, где придётся копать. Каждый понимал: если Верховный Жрец скажет остановиться — никто не станет спорить. Все будут выкапывать ямы там, где он укажет, чтобы найти спасительные монеты.

Они, если верить словам Жреца и диктовке загадочного Духа Леса, должны были стать ключом к освобождению. Именно они якобы могли исцелить души, заточённые в деревьях, и отпустить их на волю — в заветный Мир Грёз, где царит вечное успокоение и всеобщее прощение.

Они сделали первый привал, когда солнце успело подняться уже довольно высоко, и лес вокруг наполнился неспокойной тишиной. Монахи без лишних слов разложили скромные походные запасы, присели на мшистые стволы и коряги, кто-то даже попытался перекусить, но аппетит был явно не у всех.

Ильтар выбрал место чуть поодаль от других и позвал Хальврика присесть рядом. Сначала они помолчали, прислушиваясь к невидимым лесным шорохам. Наконец Ильтар не выдержал:

— Слушай, мне просто не даёт покоя одна мысль… — начал он, глядя перед собой и ломая в руках веточку. — Я никак не могу понять: как так вышло, что ты, тот самый Хальврик, который всегда смеялся над моими рассказами о гномах, и который не верит ни в фей, ни в эльфов — вдруг вот так безоговорочно поверил в Лесного Духа? В какие-то легенды, начертанные на бересте. В людей, заточённых в деревья…

Хальврик помолчал, потом ответил:

— Ты ведь и сам чувствуешь, что спорить сейчас будто опаснее.

Ильтар горько усмехнулся.

Он старался не задеть Хальврика — знал, как тот относится к Флавиану, с каким почтением и внутренней преданностью.

— Я понимаю твою веру в него, — наконец тихо сказал Ильтар.

Он задумался, подбирая слова.

— Видишь, иногда даже самые мудрые могут попасть под чужое влияние. Неужели ты не замечал, как изменился Флавиан? Глаза у него стали какие-то не свои — будто кто-то смотрит через него. Он говорит очень убедительно, но в них чуешь чужой холод.

Ильтар говорил тихо, чтобы никто не услышал, как будто сам боялся разбудить в лесу лишние силы.

— Мне кажется, не его мысли это, не его решения.

***

После полудня сделали второй привал. Вокруг висела та же тихая, чуть затаённая тревога.

Хальврик, глядя вверх на бесконечный лесной ряд стволов, вдруг удивлённо произнёс:

— Неужели столько людей было превращено в деревья?

Ильтар, рассматривал на небе отблески света.

— За двести лет лес и сам успел разрастись, — спокойно ответил он. — Не все деревья — бывшие люди.

Хальврик удивлённо спросил:

— Значит ты всё-таки веришь в то, что читал Флавиан? В эту легенду?

Ильтар глубоко вздохнул и, глядя на друга, ответил честно:

— Я верю в легенду, — сказал он. — Но я сомневаюсь в той сущности, которую Флавиан называет Лесным Духом.

Хальврик не ответил.

Он только закрыл глаза и молча лёг на землю, будто хотел на некоторое время исчезнуть из этого леса вместе со всеми тревогами, вопросами и сомнениями. Его лицо стало неподвижным, почти отрешённым.

Ильтар тоже замолчал. Он понял, что дальше говорить не о чем. Да и не хотелось.

Лес вокруг стоял тихий, настороженный. Где-то вдалеке перекликались птицы, но их голоса звучали глухо, словно из другого мира.

Так они и лежали — каждый со своей тяжестью в груди и с ощущением, что впереди их ждёт нечто, к чему никто из них по-настоящему не готов.

Но долго лежать им не пришлось.

Вскоре Флавиан поднял всех коротким, властным жестом. Монахи безропотно встали, быстро подхватили свои лопаты и снова двинулись вперёд — всё так же молча, всё так же покорно.

Ильтар, выждав немного, постепенно приблизился к Верховному Жрецу. Он шёл рядом осторожно, подбирая момент, а потом негромко обратился к нему с просьбой поговорить.

Флавиан, не оборачиваясь, всё же позволил ему говорить.

Ильтар собрался с духом.

— Я хотел спросить… — начал он тихо. — Какую роль всё это играет в нашем деле? Как это связано с тем, ради чего мы вообще здесь? С ожиданием Последнего Воина. С тем, чтобы быть готовыми помочь ему, когда настанет час противостоять Хаосу.

Флавиан вдруг остановился так резко, что шедшие следом монахи едва не налетели на него. Кто-то спешно отступил в сторону, кто-то сдержанно пробормотал извинение, но Жрец уже не слышал.

Он медленно повернулся к Ильтару. Лицо его стало напряжённым, а голос — горячим, почти гневным.

— Ты всё ещё не понял? — произнёс он резко. — Это и есть самое прямое отношение! Самое непосредственное!

Ильтар чуть отступил, но взгляд не отвёл.

Флавиан взмахнул рукой, будто отсекая всякие сомнения.

— Освобождение людей — это и есть борьба с Хаосом. Разве ты не видишь? Что такое Хаос, как не скверна, разобщение, страдание, страх? Что такое пленённые души, как не его жертвы? А если мы можем освободить их, вернуть в Мир Грёз, дать им покой и прощение — разве это не служение Свету, разве не наш долг?

Он говорил всё быстрее, всё сильнее распаляясь.

— Вы ищете смысл только в великих пророчествах и великих битвах, а между тем истинная борьба начинается здесь. В милосердии. В очищении. В том, чтобы вырвать из когтей тьмы тех, кто был в ней удержан слишком долго.

Внезапно Флавиан снова остановился.

На этот раз он даже не поднял руки и не подал никакого знака — просто замер на месте, будто услышал что-то, недоступное остальным. Голова его слегка склонилась, лицо напряглось. Он прислушивался.

Монахи сразу тоже остановились. По ряду пробежало беспокойство, но никто не нарушил тишину.

Флавиан медленно сунул руку за пазуху, достал бересту и развернул её с такой осторожностью, словно держал в ладонях не высохшую кору, а живое послание. Он долго вглядывался в неё, и глаза его быстро бегали, будто читали строку за строкой.

Ильтар, не выдержав, шагнул чуть ближе и осторожно попытался заглянуть через плечо Верховного Жреца.

Но ничего не увидел.

Ни знаков. Ни даже смутных царапин, которые можно было бы принять за древние символы. Перед ним была обычная береста — бледная, сухая, неровная. Пустая.

Ильтар моргнул и посмотрел ещё раз, внимательнее.

Ничего.

У него внутри всё похолодело.

Значит, думал он, возможно, на этой бересте и вправду проступают какие-то таинственные письмена, но видны они только Флавиану. Или же…

Он не договорил эту мысль даже про себя до конца.

Или старик уже совсем потерял связь с реальностью.

От этих предположений Ильтару стало не по себе.

Затем Флавиан медленно опустил бересту и, не объясняя ничего, подозвал одного из монахов с лопатой, указав посохом на одно место между корнями старого дерева.

— Здесь, — коротко сказал он.

Монах без возражений воткнул лопату в землю и начал копать.

Сначала земля поддавалась тяжело: корни мешали, влажный дёрн прилипал к железу, комья падали с глухим стуком. Потом он копал всё глубже, уже тяжело дыша, но не останавливался. Никто не предлагал сменить его. Никто не говорил ни слова.

Все стояли, будто околдованные ожиданием.

Даже лес вокруг словно затаил дыхание.

Ильтар стоял рядом с Хальвриком и не столько смотрел на яму, сколько на лицо друга. Он внимательно ловил каждое движение, каждую перемену во взгляде, надеясь увидеть в нём сомнение, внутреннее сопротивление, хоть какой-то знак, что Хальврик ещё не поддался всеобщему наваждению.

Лицо Хальврика было напряжённым. Он смотрел вперёд не мигая, и в этом выражении Ильтару чудилось не слепое доверие, а тяжёлая работа мысли. Это немного обнадёживало.

Но Ильтар всё равно был настороже.

Если бы вдруг стало ясно, что и Хальврик окончательно попал под власть этого странного лесного зова, Ильтар уже знал: он не оставит друга. Что бы ни произошло дальше, он будет вытаскивать его из этого — даже если придётся идти против всех остальных.

А монах всё копал.

Яма становилась глубже, земля летела в стороны, а напряжение вокруг росло с каждым ударом лопаты.

Наконец лопата звякнула обо что-то твёрдое.

Звук был негромкий, но в наступившей тишине прозвучал так ясно, что у многих по спине пробежал холод. Монах сразу замер, потом быстро опустился на колени и стал разгребать влажную землю уже руками, осторожно, почти благоговейно, будто боялся повредить то, что скрывалось в глубине.

Через несколько мгновений между его пальцами блеснул маленький предмет.

Это была монета.

Старая, потемневшая от времени, облепленная мокрой землёй, она всё равно отливала слабым жёлтым светом, словно даже столетия под землёй не смогли до конца погасить её след.

Монах поднял её медленно, двумя пальцами, будто держал не кусочек металла, а святыню. Потом встал и, не смея ни рассматривать находку, ни говорить что-либо, подошёл к Флавиану.

Он протянул монету на раскрытой ладони.

Флавиан принял её с такой осторожностью, словно это была чья-то душа, только что извлечённая из плена.

На короткое время все вокруг застыли.

Монахи смотрели то на монету, то на яму, то на лицо Верховного Жреца — и в их глазах было изумление, почти священный страх. Никто уже не шевелился. Даже те, кто ещё недавно мог сомневаться, теперь стояли, поражённые одним только фактом: монета действительно существовала. Она была здесь. Под землёй. Именно там, где указал Флавиан.

Ильтар почувствовал, как у него внутри всё сжалось.

Флавиан поднял монету высоко над головой, чтобы все могли её видеть.

Тусклый металл блеснул в полосе света, пробившейся сквозь ветви. На миг показалось, будто сама чаща отозвалась на этот жест — так напряжённо все вокруг следили за находкой.

— Вот! — горячо воскликнул Флавиан. — Лесной Дух не обманул нас!

Его голос прозвучал почти торжествующе.

— Значит, всё сказанное — истина. И мы должны двигаться дальше. Времени у нас мало.

Потом он чуть опустил руку и, обводя взглядом братьев, произнёс:

— Кто хочет разглядеть монету?

Монахи сразу оживились. Один за другим они начали подходить ближе, с любопытством, с благоговением, с жадным желанием увидеть чудесную находку собственными глазами.

Хальврик тоже невольно подался вперёд.

И в этот миг Ильтар резко схватил его за рукав.

— Нет, — прошипел он.

Хальврик обернулся к нему в полном изумлении.

Ильтар держал его крепко, пальцы почти впились в ткань. Лицо у него побледнело, глаза стали жёсткими, решительными, какими Хальврик, пожалуй, ещё никогда их не видел.

— Пожалуйста, — выдохнул Ильтар почти беззвучно.

Хальврик смотрел на него, не понимая.

Тогда Ильтар наклонился совсем близко и зашептал, не отпуская рукав:

— Если понадобится, я тебя силой удержу. Даже драться буду, но не пущу.

Хальврик ещё сильнее нахмурился, поражённый не столько словами, сколько той страшной серьёзностью, с которой они были сказаны.

— Просто поверь мне пока на слово, — прошептал Ильтар. — Эти монеты прокляты. Прикоснёшься — умрёшь.

Он сглотнул и добавил ещё тише:

— Я потом всё объясню.

Рука его всё ещё держала Хальврика, будто Ильтар и вправду был готов в то же мгновение вступить в схватку с кем угодно — с братом, с монахами, со всем этим лесом, — лишь бы не подпустить друга к страшной находке.

Затем всё пошло ещё тревожнее.

Монахи снова двинулись вслед за Флавианом, и теперь уже почти никто не сомневался в его словах. Верховный Жрец шагал впереди быстро, будто точно знал дорогу, а временами внезапно поднимал руку — и вся процессия останавливалась разом. Тогда он доставал бересту, всматривался в неё, указывал место, и братья начинали копать.

Так повторялось снова и снова.

Где-то земля поддавалась легко, где-то приходилось долго возиться с корнями и камнями, но каждый раз из глубины извлекали очередную монету. Находки передавали Флавиану.

С каждым разом лица монахов менялись. В них становилось всё меньше усталости и всё больше напряжённого, жадного ожидания. Даже те, кто прежде шёл лишь из послушания, теперь сами всматривались в землю, будто надеялись первыми увидеть новый блеск под корнями.

Когда сделали третий привал, все опустились на землю уже молча и тяжело. День клонился к вечеру, лес густел, а воздух становился сырее и прохладнее.

Хальврик сел рядом с Ильтаром и какое-то время молчал, глядя себе под ноги. Потом негромко сказал:

— Я видел изображение на этих монетах. Птичка какая-то… с длинным клювом.

Ильтар сразу повернул к нему голову.

— Это бекас, — тихо ответил он.

Хальврик вскинул брови, но Ильтар сразу покачал головой.

— Но сейчас не время говорить об этой птице. Честно говоря, я и сам пока ничего не знаю точно. Но по древним поверьям…

Он не успел договорить.

Голос Флавиана, резкий и властный, снова прорезал воздух:

— Поднимайтесь!

Монахи зашевелились, подхватывая мешки и лопаты.

Флавиан стоял прямо, с горящими глазами:

— Дух Леса сказал: пора идти к роднику. Там нас ждёт живая вода. Ею нужно окропить монеты, чтобы спасти души.

ПРОКЛЯТИЕ

Хальврик заметил, что лицо Ильтара как-то изменилось.

Не стало в нём прежней тревоги — по крайней мере, такой явной, как совсем недавно.

Вместо неё на лице Ильтара проступило скорее озадаченное, настороженное выражение, будто он вдруг уловил в словах Флавиана нечто совсем иное, чем остальные.

— Что такое? — тихо спросил Хальврик, не сводя с него глаз.

Ильтар чуть помедлил, потом так же негромко ответил:

— Если про золотые монеты я ещё слышал… и про то, что они прокляты, тоже знаю, — он на мгновение опустил взгляд. — То о роднике с живой водой слышу впервые.

Ильтар чуть повернулся к Хальврику, понизив голос ещё сильнее, чтобы их не услышали остальные.

— Помнишь разговоры о Плачущей Горе? — спросил он. — О том месте, где, по легенде, течёт живая вода? Ею надо было полить цветок, чтобы восстановить Гармонию.

Хальврик кивнул.

— Так вот, это хоть и звучит как старая сказка, но в самой легенде смысл есть. А тут… — Ильтар слабо качнул головой, глядя в сторону Флавиана. — Родник где-то посреди этого леса, да ещё и с живой водой, которая должна спасти души?.. Это уже совсем неправдоподобно.

Он помолчал и добавил с явным сомнением:

— Слишком удобно всё складывается.

Хальврик в который уже раз удивлённо посмотрел на Ильтара.

— Откуда ты вообще знаешь про эти монеты? — тихо спросил он. — Мы о таких и не слышали никогда. Ни я, ни другие братья. А ты говоришь так, будто знал о них давно.

Ильтар чуть усмехнулся, но без веселья.

— Это вы не слышали, — так же тихо ответил он. — Ты и остальные. А я… я просто знаю больше, чем кажется.

Он на мгновение перевёл взгляд на Флавиана, и в этом взгляде было что-то тяжёлое.

— Вы ведь не знаете, какие рукописи читал Верховный Жрец в архиве, — добавил Ильтар. — Не знаете, что именно ему попадалось в руки, какие старые записи он листал, на что наткнулся. Может, он сам вычитал эту легенду. А может, и не одну.

Монахи снова двинулись вслед за Флавианом.

Это был уже не поиск в обычном смысле слова.

Флавиан шёл так уверенно, словно и вправду знал, где находится родник, и будто этот путь был указан ему заранее. Он лишь бросил через плечо, что идти осталось недалеко, и после этого никто больше не задавал вопросов.

Лес изменился.

Днём он казался просто густым и старым, теперь же стал теснее, темнее, глубже. Между стволами ложились длинные тени, корни под ногами всё чаще прятались в сумраке, и монахам приходилось смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Где-то наверху ещё держался бледный остаток света, но внизу, под кронами, уже начинали собираться ранние синие потёмки.

Шли молча.

Только слышались шаги, редкий звон металла о лопату, сухой треск ветки под сапогом да тяжёлое дыхание уставших людей. Иногда кто-то задевал плечом кусты, и листья долго шуршали им вслед, словно лес не сразу отпускал каждого, кто к нему прикасался.

Флавиан не замедлялся. Он шёл впереди с, почти суровой собранностью, время от времени касаясь рукой спрятанной за пазухой бересты, будто проверял, на месте ли она. Казалось, Верховный Жрец слушает не просто шорохи леса, а какие-то указания, слышимые лишь ему одному.

Скоро лес начал наполняться ночными звуками.

Где-то в стороне крикнула птица — коротко, резко. Потом затихла. Из глубины чащи донёсся треск, словно кто-то крупный уходил прочь, услышав человеческие шаги. Воздух стал сырее, прохладнее, и монахам всё чаще приходилось плотнее запахивать плащи.

Теперь, когда в руках Флавиана лежали найденные монеты, любое его слово казалось им почти неоспоримым. Если он сказал, что родник близко, значит, он близко. Если велел идти дальше — шли дальше.

Но родника всё не было.

Тропа — если это вообще была тропа — становилась всё уже. Под ногами хлюпала влажная земля, местами приходилось переступать поваленные стволы, местами продираться между тесно стоящими молодыми елями.

Небо над лесом потемнело до холодного серо-лилового цвета.

Ильтар всё чаще смотрел вперёд, на фигуру Флавиана.

Ему не нравилось, как тот идёт — слишком уверенно для человека, который ведёт людей в незнакомую чащу на исходе дня.

Но всё же они продолжали идти.

Казалось, прошла уже целая вечность.

Лес всё тянулся и тянулся, одинаково тёмный, одинаково сырой, одинаково чужой. Стволы мелькали один за другим, влажная земля под сапогами становилась всё мягче, всё ненадёжнее. Ильтару уже начинало мерещиться, что ещё немного — и это бесконечное шествие приведёт их в такие болота, откуда никто уже не выберется. Они просто будут идти за Флавианом, пока не провалятся в чёрную жижу по колено, потом по пояс, а потом лес молча сомкнётся над ними, как вода над утопленниками.

От этой мысли у него по спине пробежал холод.

И всё же где-то глубоко внутри у Ильтара ещё теплилась слабая надежда. Может быть, кто-то из монахов наконец опомнится. Может, усталость, тьма и весь этот нелепый поход заставят их остановиться и спросить себя, что они делают? Может, кто-нибудь осмелится произнести вслух то, что давно уже висело в воздухе: старик потерял рассудок.

Но этого не происходило.

Монахи шли молча, покорно, с тем тяжёлым, бездумным упорством, которое пугало Ильтара всё больше. Никто не роптал. Никто не просил устроить ночлег до наступления полной темноты. Наоборот — чем дольше длился путь, тем явственнее становилось, что найденные монеты только крепче связали их с Флавианом. Словно одна-единственная удача под землёй отняла у них остатки сомнений.

Ильтар ловил их лица в редких полосах угасающего света и не узнавал. Усталые, напряжённые, бледные, они казались не просто утомлёнными — в них было что-то иное. Какая-то странная пустота, готовность идти дальше, будто каждый уже отказался от собственного суждения и только ждал нового приказа.

И тогда Ильтару пришла ещё более тягостная мысль.

А что, если безумие коснулось не одного только Флавиана?

Что, если оно уже давно расползается между ними, как сырость по мху, как туман между деревьями — тихо, незаметно, но неотвратимо? Что, если старик не просто ведёт их, а тянет за собой всех, кого успел заразить своей верой, своим жаром, своим страшным убеждением?

От этой мысли лес вокруг будто стал ещё темнее.

Ильтар невольно посмотрел на Хальврика. Вот за кого он действительно боялся. Если и его затянет в это общее наваждение, если и он перестанет видеть очевидное, тогда Ильтар останется здесь совсем один.

Но внезапно лес расступился.

Это произошло так неожиданно, что сперва Ильтар даже не поверил глазам. За спиной были только мрак и непроходимый лес. Перед ними же открылось светлое пространство, словно сама чаща неохотно, но всё же отступила от этого места.

Родник действительно был здесь.

Он бил у подножия небольшой горы, из-под камней, чистый и прозрачный, с такой ясностью воды, что даже в ночном свете можно было различить гладкие округлые камушки на дне. Луна, уже поднявшаяся над лесом, освещала это место почти целиком, потому что деревьев вокруг было мало. Они стояли чуть поодаль, тёмной стеной, а здесь оставался открытый склон, серебристый от лунного света.

Вода дрожала и мерцала, словно была соткана не из обычной влаги, а из жидкого света. Там, где родник выбивался наружу, она собиралась в небольшую ясную чашу, а затем переливалась через край и уходила дальше, превращаясь в широкий ручей. Ручей стекал вниз по склону, огибая камни, шурша по гальке, поблёскивая длинными лунными полосами. Звук его был удивительно чистым — мягкий, живой, успокаивающий. После всего гнетущего молчания леса он казался почти чудом.

Даже холодный воздух здесь был другим.

Он пах не прелостью, не корнями и сырой землёй, а свежестью воды, мокрым камнем и ночной травой. Над ручьём местами висел тонкий серебристый туман, и от этого всё место выглядело ещё более нереальным — как будто они наткнулись не просто на лесной источник, а на одну из тех скрытых полян, о которых рассказывают в старых сказаниях.

Ильтар невольно задержал дыхание.

При всей своей настороженности, при всём этом безумии, которое привело их сюда, он не мог не признать: родник был прекрасен.

Монахи один за другим подошли к роднику, заворожённые и находкой, и самой красотой этого места. Кто-то остановился совсем у кромки воды, кто-то замер чуть поодаль, будто боялся нарушить тишину.

Ильтар быстро, но не резко, взял Хальврика за руку.

Тот вздрогнул и повернулся к нему.

— Лучше отойдём немного, — едва слышно шепнул Ильтар. — Не спорь. Всё скоро закончится.

Хальврик растерянно моргнул.

— Почему? — так же тихо спросил он. — Что ты имеешь в виду? Что поход окончен? Что мы скоро пойдём назад в монастырь?

— Нет, — прошептал Ильтар. — Я имею в виду другой конец.

Он сжал его руку крепче.

— Конец наступит нам. И если мы сейчас останемся там, с ними… мы уже никогда не вернёмся.

Хальврик побледнел.

Несколько мгновений он просто смотрел на Ильтара, словно не мог решить, верить ему или нет. Лунный свет ясно падал на лицо друга, и на этом лице была мрачная, страшная уверенность.

— Я попытаюсь сделать всё, чтобы мы с тобой вернулись, — тихо сказал Ильтар. — По крайней мере, нас двоих я попробую вытащить.

Хальврик судорожно сглотнул.

— А братья?.. — спросил он с ужасом, почти не слышно.

Ильтар медленно покачал головой.

— Они уже обречены.

И тут Хальврик вдруг понял, что Ильтару можно верить.

Даже не умом — глубже.

Флавиан всё время вёл их вперёд горячими словами, чужой волей, обещанием спасения.

Ильтар же — удерживал.

Не звал в чудо. Не требовал слепой веры. Не обещал лёгкого исхода. Он просто стоял рядом и, рискуя всем, пытался не дать Хальврику шагнуть туда, откуда, возможно, нет возврата.

И именно это вдруг стало самым убедительным.

Хальврик посмотрел на Ильтара и впервые за всё время увидел не только тревогу или сомнение, но и то, сколько силы стоило ему всё это время оставаться в ясном уме среди общего наваждения. Ильтар не прятался за красивыми речами. Не прикрывался волей духов. Не выставлял себя избранным. Он был напуган — да, но его страх был честным. И направлен был не на себя одного.

На них обоих.

Что-то болезненно сжалось у Хальврика в груди.

Ильтар на мгновение закрыл глаза, словно только сейчас позволил себе выдохнуть.

— Братья, — громко произнёс Верховный Жрец, и его голос, усиленный ночной тишиной, прокатился над лесом. — Пришло время.

Все замерли.

Даже ручей, казалось, зазвучал тише, будто и сам внимал ему.

Флавиан медленно обвёл взглядом собравшихся монахов и заговорил снова — уже не просто громко, а вдохновенно, с тем огнём, который увлекал за собой, не оставляя места для возражений.

— Мы прошли долгий путь не ради праздного любопытства, не ради золота, не ради мёртвого металла, который ослепляет слабые сердца. Мы пришли сюда не как искатели сокровищ и не как люди, пленённые блеском земных богатств. Нет. Мы пришли сюда как служители Милости. Как свидетели Суда. Как те, кому было открыто то, что многие столетия оставалось сокрытым.

Он поднял ладонь с монетами чуть выше.

— Это не богатство. Не награда. Не дар. Это тяжесть чужого греха. Это печать человеческого падения. Это холодный след той страсти, которая разъедает душу страшнее всякой болезни. Сребролюбие, алчность, корысть — вот что некогда овладело жителями Змеевки. Не хлеба им было мало, не крова, не мира, а всё им хотелось больше, всё тесно было сердцу, всё тянули они к себе, забыв и ближнего, и совесть, и Небо.

Его голос стал ниже, мрачнее.

— И за это пришло наказание. Не от человека — от самой нарушенной Гармонии. От той правды мира, которую никто не может безнаказанно попрать. Они были обращены в деревья. В молчаливых стражей собственной вины. В корни, вросшие в землю, из которой уже нельзя вырвать ни рук для мольбы, ни уст для покаяния. Они остались стоять в этом лесу долгие годы, недвижимые, немые, заключённые в своей участи — не мёртвые до конца, но и не живые по-настоящему.

Он сделал шаг к роднику, и вода блеснула у его ног.

— Но Милость выше кары. Прощение сильнее приговора. И если есть в мире закон воздаяния, то есть в нём и закон искупления. Не для того нам было открыто это место. Не для того Дух Леса указал нам путь. Не для того были подняты из земли эти монеты, чтобы мы просто ужаснулись чужому падению и ушли прочь. Нет. Мы были приведены сюда, чтобы завершить начатое. Чтобы не только увидеть след древнего греха, но и стать орудием очищения.

Флавиан повернулся к монахам, и глаза его горели.

— Подумайте, братья: сколько лет эти души ожидали часа, когда кто-нибудь услышит их безмолвный плач? Сколько зим проносилось над их кронами, сколько весен зеленело над их немым страданием? Сколько дождей омывало кору, не смывая вины, сколько ветров проходило сквозь ветви, не принося свободы? И вот ныне этот час настал. Не случайно. Не по человеческому умыслу. По велению свыше, по сокровенному повелению, которое открывается не всем и не всегда, но лишь тогда, когда сердце готово послужить не себе, а спасению других.

Он вновь поднял монеты, и они тускло засверкали в лунном свете.

— Мы собрали всё, что было рассеяно. Мы подняли из земли то, что держало их в плену. Мы прикоснулись к тайне, которой боялись поколения. Мы не отвернулись. Не дрогнули. Не ушли назад. И теперь, когда все части древней вины снова собраны вместе, остаётся последнее.

Он указал на родник.

— Перед нами — не просто вода. Перед нами — живая вода, скрытая в этом лесу от глаз человеческих. Не всякому дано её увидеть. Не всякому дано подойти к ней. Она текла здесь в тишине, в глубине чащи, хранимая от праздных, от недостойных, от тех, кто искал бы в ней не очищения, а силы для себя. Но нам она открыта. Нам, потому что мы пришли не брать, а возвращать. Не владеть, а освобождать. Не ради собственной славы, а ради прощения тех, кто пал.

Голос его стал почти торжественным, и в нём зазвучало нечто похожее на пророчество.

— Слушайте же и запоминайте, братья. Есть грехи, которые связывают крепче железа. Есть вина, которая переживает плоть и становится узами для самой души. Но нет такой тьмы, которой не могла бы коснуться Милость. Нет такого падения, из которого не был бы возможен путь к прощению. И если эти несчастные жители Змеевки были наказаны за свою алчность, если были заключены в дерево, в землю, в молчание и ожидание, то ныне им будет дарована возможность выйти из плена. Не по заслугам их. По состраданию. По последней милости. По той воле, что сильнее суда.

Он простёр руки над водой и над монетами, будто соединяя их в едином обряде.

— И потому говорю вам: не бойтесь этой ночи, не бойтесь леса, не бойтесь древнего проклятия. Всё это привело нас сюда лишь затем, чтобы мы стали свидетелями великого освобождения. Пришло время омыть их души этой живой водой, которая была скрыта в этом лесу от глаз человеческих и которая даёт прощения согрешившим и бессмертие живущим.

Флавиан не успел договорить.

Последнее обещание — бессмертие живущим — оказалось сильнее всей его проповеди, сильнее многолетней дисциплины, сильнее страха, сильнее разума.

И в следующее мгновение толпа словно сорвалась с цепи.

Монахи бросились к воде почти бегом, уже не соблюдая ни строя, ни порядка, ни благоговейной тишины. Один упал на колени прямо у источника и обеими руками зачерпнул воду, жадно припав к ладоням. Другой, расталкивая братьев, стал умывать лицо, лоб, волосы, будто боялся, что ему не достанется ни капли. Третий наклонился к самой струе и начал пить прямо из ручья, захлёбываясь, кашляя, снова припадая губами к воде.

— Стойте! — в ужасе закричал Флавиан.

Его голос сорвался, прозвучал высоко и почти беспомощно.

— Стойте, вы не поняли, о несчастные! Сначала мы должны спасти погибшие души! Сначала снять проклятие!

Но его уже никто не слушал.

Те самые монахи, что ещё недавно смотрели на него как на пророка, теперь не видели ничего, кроме воды. Их лица преобразились страшно и жалко: в них уже не было ни смирения, ни молитвенного страха — только голодная, безумная жадность, животное желание урвать себе обещанное. Они толкались, хватали друг друга за плечи, отпихивали локтями, тянулись к воде, как умирающие в пустыне.

Кто-то смеялся — резко, срывающимся голосом. Кто-то бормотал что-то бессвязное. Кто-то повторял одно и то же слово: «бессмертие… бессмертие…»

Флавиан кинулся было к ним, пытаясь удержать хотя бы ближних, оттащить, вразумить, но в этой давке его уже не различали. Один из монахов, ослеплённый своим безумием, резко оттолкнул его плечом, даже не поняв, кого толкает.

Флавиан покачнулся.

Монеты выскользнули у него из рук.

На миг они блеснули в лунном свете, описав короткую дугу, и с тихими всплесками одна за другой полетели в ручей.

Этот звук — лёгкий, почти незначительный — почему-то прозвучал страшнее всякого крика.

Флавиан застыл.

Потом рванулся к воде, но было поздно. Течение уже подхватило монеты, закружило их между камней, понесло вниз по ручью, рассыпая тусклые отблески среди серебристых струй.

— Нет!.. — вырвалось у него.

Он поднял руки к небу, к лесу, к тёмным вершинам деревьев, и в голосе его уже не было ни власти, ни пророческого жара — только отчаяние старика, у которого на глазах рассыпалось всё, во что он верил.

— Прости их! — кричал он. — Дух Леса, прости их! Останови это! Смилуйся! Не губи нас за их безумие!

Он почти плакал. Он то простирал руки к роднику, то к лесу, то снова пытался шагнуть к монахам, но те уже окончательно перестали быть братией. Это была не община, не орден, не люди, пришедшие совершить обряд. Это была обезумевшая толпа, охваченная одной страстью.

Ильтар и Хальврик стояли чуть поодаль.

Они не двигались.

Только смотрели на эту вакханалию с таким ужасом, словно перед ними рушился не просто чужой замысел, а сама человеческая природа. Всё, чего Ильтар боялся, сбывалось

Хальврик невольно стиснул руку Ильтара.

Ильтар почувствовал, что пальцы друга дрожат.

И тут над лесом раздался гром.

Такой оглушительный, будто само небо треснуло прямо над их головами. Звук ударил по поляне с такой силой, что, казалось, дрогнули камни под ногами и вода в ручье содрогнулась в своих берегах.

Всё замерло.

Флавиан, как подкошенный рухнул на колени. Посох выскользнул из его пальцев и упал на камни.

Монахи, ещё мгновение назад жадно пившие воду и толкавшиеся у родника, будто разом очнулись. На их лицах проступил ужас. Кто-то испуганно отшатнулся от воды. Кто-то, запоздало осознав, что стоит по колено в ручье, поспешно выбрался на берег.

Никто не говорил ни слова.

Лес словно затаил дыхание.

Даже ночные насекомые смолкли. Даже ветер не трогал траву. Казалось, сама тьма вокруг поляны прислушивается к тому, что будет дальше.

Ильтар стоял неподвижно. Рядом замер Хальврик, бледный, с широко раскрытыми глазами. Никто из них не решался ни двинуться, ни вымолвить слово.

Прошло несколько долгих мгновений — или, может быть, целая вечность.

Потом Флавиан медленно поднялся с колен.

Он встал не сразу, тяжело, будто на плечи ему легла сразу вся тяжесть этого леса, всей ночи, всего совершившегося. Лицо его стало другим. Ещё более бледным, осунувшимся, и в глазах уже не было прежнего жара. Только страшная, опустошённая ясность.

Он обвёл монахов взглядом.

Те стояли перед ним мокрые, растерянные, униженные, и никто не смел поднять головы.

Когда Флавиан заговорил, голос его был негромким, но в этой тишине слышался каждому так отчётливо, будто слова падали прямо в сердце.

— Вы нарушили договор.

Никто не шелохнулся.

— Дух Леса открыл нам путь, — продолжал он, и каждое слово звучало как приговор. — Он указал нам место, где были скрыты монеты. Он позволил нам дойти до родника. Он ждал, что мы совершим очищение и поможем тем, кто был наказан. Но вы… — голос его дрогнул, и в нём прозвучали боль и гнев сразу, — вы сами поддались той же страсти.

Один из монахов тихо застонал, будто от удара.

Флавиан не отвёл взгляда.

— Вы захотели не прощения для погибших, а дара для себя. Не освобождения чужих душ, а собственной вечной жизни. Вы бросились к воде, как некогда те несчастные бросались к золоту. И потому повторили их грех.

Он сделал шаг вперёд, и в лунном свете лицо его стало почти страшным.

— Теперь Дух Леса в гневе.

Эти слова легли на людей тяжелее грома.

Кто-то всхлипнул. Кто-то зажал рот рукой. Один брат тихо опустился на землю, будто ноги перестали его держать.

Флавиан медленно поднял руку и указал куда-то в сторону тёмного леса, где стояли неподвижные деревья.

— Теперь вы не только не спасёте погибшие души, — сказал он, — а сами станете на долгие столетия деревьями.

После этих слов тишина стала ещё страшнее.

Монахи стояли, как приговорённые, не в силах даже пошевелиться.

А над ними молчал лес.

ВНЕЗАПНОЕ СПАСЕНИЕ

И тут началось немыслимое.

Будто страшное оцепенение, державшее монахов после слов Флавиана, внезапно треснуло — и из этого треска вырвалось уже не благоговение, не страх, а ярость. Та самая толпа, что ещё недавно слушала Верховного Жреца с опущенными головами, теперь разом обратилась против него.

Сначала кто-то крикнул:

— Это ты виноват!

Потом другой, уже громче, срывающимся голосом:

— Ты завёл нас сюда!

— Ты погубил нас! — выкрикнул кто-то ещё, и после этих слов всё будто сорвалось окончательно.

Монахи бросились на Флавиана, словно обезумевшая, ослеплённая страхом толпа, внезапно нашедшая себе жертву. Им нужен был виновный, и теперь он стоял перед ними: старик, который привёл их в лес, обещал спасение, говорил о прощении, о бессмертии — а вместо этого объявил им вековое проклятие.

Кто-то первым толкнул его в грудь.

Флавиан пошатнулся и едва устоял. Тут же на него навалились ещё двое. Его снова толкнули — уже грубее, сильнее, так что он отступил назад, оступился на мокрых камнях и чуть не упал в воду. Он вскинул руки, словно хотел что-то сказать, остановить их, но крики уже захлестнули всё.

— Лжец!

— Безумец!

— Это из-за тебя!

Его толкали всё ближе к роднику, к ручью.

Один монах сзади ударил его в плечо, другой вцепился в рукав, третий с такой силой дёрнул за одежду, что ткань затрещала. Флавиан пытался удержаться, пытался выпрямиться, но силы были слишком неравны.

И вдруг его повалили.

Он рухнул на землю тяжело, неловко, боком, ударившись о камни. Посох отлетел в сторону. Кто-то тут же навалился сверху, кто-то схватил его за ворот, кто-то в бешенстве пнул его в бок.

Потом начались удары.

Его били чем попало.

Руками, кулаками, коленями. Кто-то схватил валявшуюся рядом лопату и ударил древком. Кто-то бил его по спине, по плечам, по голове всем, что попадалось под руку. Один монах, захлёбываясь криком, размахивал тяжёлым фонарём. Другой сорвал с земли обломок ветки и начал колотить им, будто хотел не просто наказать, а стереть Флавиана с лица земли.

Всё это происходило так дико, что поначалу казалось невозможно в это поверить: ещё совсем недавно это были монахи, братья, люди молитвы и послушания.

Теперь же это была обезумевшая стая.

Хальврик стоял в оцепенении, не в силах ни двинуться, ни отвести взгляда от этой ужасающей картины.

Ильтар же, несмотря на весь ужас, почувствовал совсем другой страх:

Вот сейчас они опомнятся. Сейчас кто-нибудь заметит, что он и Хальврик стоят в стороне.

Ведь они не касались этих монет.

Они не участвовали в обряде.

А толпа, раз уж сорвалась, редко терпит тех, кто остаётся в стороне.

Ильтар слишком ясно понял, что может случиться дальше. Монахи могут обратить на них внимание. Могут решить, что именно из-за них что-то не совершилось как должно. Могут вспомнить, что Ильтар удерживал Хальврика, что оба они не приблизились к воде, не прикоснулись к монетам. И тогда в этом помраченном, яростном состоянии их вполне могут силой потащить к ручью и заставить коснуться проклятого золота, лишь бы вовлечь в общую судьбу, лишь бы не оставаться проклятыми в одиночку.

От этой мысли Ильтар весь подобрался.

Он быстро огляделся по сторонам.

Нужно было спрятаться хоть где-то, пока все поглощены своей яростью.

Он крепче сжал руку Хальврика.

— Пойдём, — шепнул он резко, почти не разжимая губ. — Сейчас же. Ни звука.

Хальврик не сразу понял, о чём он говорит, но по тону Ильтара послушно дёрнулся с места.

Ильтар уже лихорадочно шарил взглядом по окрестности, выискивая хоть какое-нибудь укрытие.

И вскоре он увидел небольшой овражек.

Тот начинался чуть в стороне от родника, там, где склон уходил вниз неровным провалом, заросшим травой и редким кустарником. Сверху его не сразу можно было заметить. Тень от склона и кустов скрывала его, а лунный свет туда почти не доставал. Овражек был неглубокий, но достаточный, чтобы в нём можно было пригнуться и хотя бы ненадолго скрыться от чужих глаз.

Ильтар сразу понял, что лучшего шанса у них не будет.

Он потянул Хальврика за собой, и они поспешно спустились в овражек, стараясь не зацепить кусты и не выдать себя лишним шорохом.

Здесь было сыро, пахло холодной землёй и травой. Склон прикрывал их от света, и крики у родника доносились уже чуть глуше, но всё равно слишком ясно. Каждый удар, каждый всплеск, каждый сорванный голос будто прокатывался по ночи и добирался до них даже сюда.

Они прижались к влажной земле.

Хальврик дрожал так сильно, что Ильтар это чувствовал даже в темноте. Он понимал: если тот ещё раз взглянет туда, к роднику, если увидит, что может начаться дальше, страх окончательно сломает его.

Поэтому Ильтар осторожно, но твёрдо поднял руку и закрыл Хальврику глаза ладонью.

Тот вздрогнул.

— Что ты делаешь?.. — едва слышно, срывающимся шёпотом спросил он. — Ильтар… что может произойти?

Ильтар молчал, вслушиваясь в крики наверху. Потом так же тихо ответил:

— Эти монеты прокляты. Они необычные.

— Это слёзы той самой феи, по вине которой нарушилась Гармония мира.

Хальврик судорожно вдохнул.

Даже сквозь ладонь Ильтар почувствовал, как тот напрягся всем телом.

— А ты… откуда это знаешь?.. — удивлённо прошептал Хальврик.

— Сейчас не время, — отрезал Ильтар, хотя голос его всё равно остался тихим. — Потом. Если выберемся — я всё расскажу потом. Сейчас главное лежать молча. Что бы ни случилось — молчи.

Хальврик больше не спорил.

А наверху продолжались крики.

Они то вспыхивали с новой силой, то смешивались в один дикий, неразборчивый гул. Иногда слышался плеск воды, иногда чей-то особенно резкий вопль, иногда треск веток.

Потом крики начали редеть.

Словно кто-то один за другим обрывал голоса.

И наконец всё стихло.

Не постепенно, а почти сразу — так, что от этой внезапной тишины стало ещё страшнее.

Остался только слабый шорох воды да далёкое дыхание ночного леса.

Ильтар выждал ещё немного.

Сердце у него билось так сильно, что ему казалось, будто этот стук можно услышать снаружи. Он вслушивался, пытаясь уловить хотя бы один человеческий звук — шаг, стон, шёпот, плеск, — но ничего не было.

Тогда он медленно начал подниматься.

— Лежи, — прошептал он Хальврику. — Я посмотрю первым.

Хальврик только кивнул, не поднимая головы.

Ильтар осторожно цепляясь рукой за край овражка выполз на поверхность. Огляделся.

Монахов не было.

— Странно… — сказал Ильтар.

Он ещё раз быстро осмотрел склон, ручей, тёмную кромку леса, будто надеялся, что сейчас заметит хоть какое-то движение, хоть чью-то фигуру между деревьями. Но вокруг по-прежнему никого не было.

Тогда он обернулся и протянул руку Хальврику.

— Давай. Тихо.

Хальврик, всё ещё бледный и дрожащий, осторожно ухватился за его ладонь. Ильтар помог ему выбраться из овражка, придержал, чтобы тот не поскользнулся на сырой земле, и только когда они оба снова оказались наверху, тихо, почти себе самому, сказал:

— Они не должны были превратиться в деревья сразу.

Хальврик резко посмотрел на него.

— Что?..

Ильтар не сводил взгляда с пустого берега.

— Если проклятие и сработало, — глухо произнёс он, — то не так быстро. Это не могло случиться в один миг. Куда же они делись?..

Теперь Хальврик смотрел на Ильтара — с новым, почти ошеломлённым выражением.

— Брат… — выдохнул он. — Так ты всё это время знал?

В голосе его было не обвинение даже, а растерянность, смешанная с потрясением.

— Ты знал… и ничего не сказал?

Ильтар не успел ответить.

Хальврик вдруг судорожно схватил его за рукав , и дрожащим пальцем указал куда-то в сторону леса.

— Смотри… — выдохнул он.

Ильтар мгновенно обернулся.

И замер.

Лес горел.

Сначала это даже не уложилось у него в голове. Между стволами, там, где ещё мгновение назад стояла только ночная тьма, теперь полыхало алое, живое свечение. Оно разливалось по чаще с пугающей быстротой, будто огонь вспыхнул сразу во многих местах. Красные отблески ложились на стволы, на траву, на камни у ручья, и лунный свет мгновенно побледнел перед этим багровым заревом.

— Бежим! — резко бросил Ильтар.

Он схватил Хальврика за руку, и они кинулись прочь от родника, вниз по склону, туда, где, как ему показалось, огня было меньше.

Но не успели они сделать и нескольких десятков шагов, как впереди, между деревьями, тоже вспыхнуло.

Пламя стояло стеной.

Они метнулись в сторону — и там был огонь.

Развернулись назад, к более редкому лесу, — и увидели, что и там между стволами уже пляшут огненные языки. Казалось, пламя поднимается не от земли, а рождается прямо из темноты, сразу цельными полосами, перекрывая им путь.

Хальврик тяжело, прерывисто дышал, почти задыхаясь от ужаса.

Ильтар всё тянул его за собой, пытаясь найти хоть какой-то просвет, хоть малейшую щель в этом кольце. Они бросались то в одну сторону, то в другую, спотыкались о корни, скользили на влажной земле, едва не падали, снова поднимались и бежали.

Но куда бы они ни кидались, везде был огонь.

Он окружал их.

Сужался.

Становился всё ближе, всё ярче, и вскоре уже казалось, что от этого багрового кольца некуда деться. Свет его бил по глазам, и в этом свете лица обоих стали мертвенно-бледными.

Хальврик уже почти не соображал.

— Ильтар… — выдохнул он сорванным голосом. — Мы… мы не выберемся…

Но Ильтар вдруг замедлил шаг.

Что-то в этом огне было неправильным.

Слишком неправильным.

Он вгляделся внимательнее, тяжело дыша, стараясь сквозь страх понять, что именно тревожит его сильнее всего.

И тут заметил странную особенность.

Сам лес в этом огне не горел.

Пламя было вокруг — высокое, яркое, живое, оно металось между стволами, освещало всё багровыми вспышками, окружало их со всех сторон, но при этом ни трава под ним не чернела, ни ветви не трещали, ни кора на деревьях не обугливалась. Не было того запаха настоящего пожара — дыма, гари, палёной древесины. Не было падающих искр. Не было жара, который должен был бы уже обжигать лицо на таком расстоянии.

Но подумать над этим Ильтару не дали.

Он вдруг почувствовал резкую, обжигающую боль в спине — будто что-то твёрдое и сильное подхватило его сзади, коротко, но больно уколов. В следующее же мгновение земля ушла у него из-под ног.

Его подбросило вверх так резко, что у него перехватило дыхание.

Потом бросило на что-то мягкое, тёплое и живое.

Это «что-то» тут же рванулось вверх.

Воздух ударил Ильтару в лицо с такой силой, что он зажмурился. Ветер свистел в ушах, трепал волосы, рвал одежду, не давая ни вздохнуть как следует, ни понять, что происходит.Он только инстинктивно вцепился руками в то, на чём оказался, судорожно, изо всех сил, понимая одно:

что бы это ни было, оно спасло его.

Но почти сразу за этой первой мыслью пришла другая, ещё страшнее.

Хальврик.

Где Хальврик?

Спасло ли это и его тоже?

Сердце у Ильтара болезненно сжалось. Он хотел открыть глаза сразу, оглядеться, крикнуть, но поток воздуха был таким сильным, что он мог только лежать, прижавшись всем телом к этой странной живой опоре и стиснув зубы.

Лишь спустя некоторое время он всё же осторожно приоткрыл глаза.

Сначала мир показался ему расплывчатым, но постепенно зрение привыкло. Дыхание выровнялось. Ильтар начал понимать, что именно происходит.

Он летел.

Внизу, тянулась тёмная чаща, местами прорезанная тем самым странным багровым огнём, который отсюда казался ещё более нереальным — будто по земле расползались светящиеся трещины.

Немного отдышавшись, Ильтар смог повернуть голову и посмотреть на то существо, на спине которого лежал.

И постепенно понял, что летит на спине какой-то огромной птицы.

Её перья были тёмными, плотными, мощными; под ними чувствовалась живая сила, каждое движение огромных крыльев отдавалось в теле Ильтара. Спина птицы была широкой, почти невероятно широкой, и лишь теперь он осознал, что удержаться на ней ему удалось чудом.

Он ещё немного приподнял голову, щурясь от ветра, и начал смотреть по сторонам.

И тогда увидел рядом другую такую же птицу.

Она летела почти на одном уровне с первой, чуть в стороне, то приближаясь, то отдаляясь в потоке воздуха. Сначала Ильтар различал только тёмный силуэт. Но, присмотревшись, вдруг догадался:

это орёл.

Вернее, не просто орёл — а орёл чудовищно большой, невозможный, словно вышедший из древних преданий.

И второй был таким же.

Когда соседняя птица приблизилась ещё немного, Ильтар весь подался вперёд, стараясь рассмотреть, что у неё на спине.

И увидел Хальврика.

Тот лежал, вцепившись в перья обеими руками, смертельно бледный, с совершенно потерянным, испуганным лицом. Казалось, он едва дышит от ужаса и даже не понимает до конца, что происходит вокруг.

У Ильтара с груди будто камень свалился.

Жив.

Он тут же попытался поднять одну руку и помахать ему, дать знак, показать, что он рядом. Но ветер так яростно рвал рукав, а сама птица неслась так быстро, что движение получилось неловким и слабым. Хальврик, похоже, этого даже не заметил.

Тогда Ильтар, собрав весь воздух в груди, крикнул изо всех сил:

— Не бойся! Мы спасены!

Но ветер заглушил его слова.

Спустя какое-то время Ильтар немного пришёл в себя и, преодолевая страх, снова посмотрел вниз.

Орёл летел достаточно высоко над лесом, чтобы пламя не могло их достать, но всё же не настолько высоко, чтобы земля превратилась в совсем далёкое, неразличимое пятно. Лес под ними был виден ясно: тёмные вершины деревьев, багровые полосы огня, чёрные просветы между стволами.

И именно там, внизу, между огненными отблесками, Ильтар вдруг заметил какое-то движение.

Что-то двигалось.

Сначала ему показалось, что это просто отсвет огня или игра теней на бегущей земле. Но нет — это было нечто вполне определённое, не тень и не мерцание. Что-то красное мелькало между стволами, вырываясь то в одну, то в другую полоску света.

Ильтар нахмурился и стал пристально вглядываться.

Что бы это могло быть?

Может, какой-то зверь спасается от пожара? Но движение было слишком ровным, слишком целеустремлённым. И слишком стремительным даже для зверя, напуганного огнём.

Он не отрывал взгляда.

Фигура внизу то исчезала в тёмных промежутках между деревьями, то снова вспыхивала красным в отблесках пламени. И с каждым мгновением Ильтар всё отчётливее понимал, что видит нечто невозможное.

И вдруг его будто пронзило холодом.

Это был человек.

Ильтар даже перестал дышать на миг.

Человек.

Но откуда?

Кто-то из монахов всё-таки спасся? Кто-то выбрался из того кошмара у родника и теперь бежит через лес?

Ильтар различил красный балахон — длинный, развевающийся на бегу.

Да, это действительно был кто-то из них.

Но не это поразило Ильтара сильнее всего.

А то, что он бежал с невероятной для человека скоростью.

Он не продирался через чащу, не спотыкался, не петлял между деревьями, как должен был бы любой человек в ночном лесу. Он мчался так, будто земля сама несла его, будто корни, кусты, неровности, тьма — всё это для него не существовало.

И самое страшное было даже не в этом.

Он бежал почти наравне с орлами.

ИСТОРИЯ ИЛЬТАРА

Постепенно птицы начали снижаться.

Посадка вышла не совсем мягкой, но всё же достаточно осторожной, чтобы ни Ильтар, ни Хальврик не слетели. Некоторое время они ещё сидели, будто не веря, что снова чувствуют под собой неподвижную опору, а потом, с трудом разжав онемевшие пальцы, начали слезать.

Ильтар спрыгнул первым.

Ноги у него на миг подогнулись — то ли от усталости, то ли оттого, что тело ещё не привыкло к земле после полёта. Он быстро выпрямился и тут же обернулся к Хальврику.

Тот слезал гораздо медленнее.

Руки у него дрожали так сильно, что он едва мог удержаться. Когда ноги наконец коснулись земли, он сделал один неуверенный шаг и остановился, будто не понимал, где находится и как вообще всё это возможно. Лицо его было белым как мел, губы чуть подрагивали, взгляд метался.

Хальврик был очень напуган.

Настолько, что ещё долго не мог прийти в себя.

Ильтар же был, скорее потрясён, чем напуган.

Слишком невероятным оказалось это спасение.

Всё это казалось не просто чудом, а вмешательством какой-то силы, которую он пока не мог понять.

Но вместе с этим Ильтар не переставал ощущать и другое.

Тревогу.

Память о красной фигуре в лесу не отпускала его ни на миг.

Эта мысль не давала ему покоя.

Он быстро огляделся по сторонам и вдруг понял, где они находятся.

Орлы высадили их недалеко от монастыря.

Даже в ночной темноте Ильтар узнал очертания знакомой дороги, тёмные стены, слабый силуэт строений за деревьями. До обители было совсем немного — достаточно, чтобы дойти пешком за короткое время, если не медлить.

Он снова посмотрел на Хальврика.

Сказать ему сейчас о том, что Ильтар видел внизу — значило бы только окончательно лишить его последних сил.

Поэтому Ильтар ничего не сказал.

Не хотел пугать брата ещё сильнее.

Вместо этого он лишь коротко произнёс:

— Идём. Быстрее.

Хальврик молча поднял на него взгляд, всё ещё растерянный.

А за их спинами орлы, выполнив своё дело, уже расправляли огромные крылья.

Они взлетели почти беззвучно. Через несколько мгновений их тёмные силуэты поднялись в ночное небо и стали быстро удаляться, растворяясь в лунном свете и темноте.

И только тогда Ильтар ещё раз быстро оглянулся, словно хотел убедиться, что за ними никто не идёт.

***

Придя в монастырь, они первым делом зашли в трапезную.

Перекусили наскоро, почти не чувствуя вкуса еды.

Хальврик ел медленно, словно по необходимости, а не от голода. Руки его всё ещё немного дрожали, и взгляд то и дело замирал в пустоте. Ильтар тоже не был голоден по-настоящему, но заставил себя съесть хоть немного. После такой ночи телу нужна была хотя бы какая-то опора, пусть даже в виде куска хлеба и нескольких глотков воды.

Закончив, Ильтар сразу поднялся и пошёл проверять окна и засовы.

Лишь убедившись, что всё заперто, он немного успокоился.

Но не до конца.

Нет, не верил он, что здесь они в полной безопасности.

И всё же это было лучше, чем оставаться снаружи.

Наконец они отправились в келью.

Конечно, теперь все кельи были свободны.

После случившегося Ильтар и Хальврик могли разойтись по разным комнатам, и Хальврик наконец-то лёг бы на свою собственную койку, а не спал, как прежде, на полу.

Но Ильтар прекрасно понимал, что сейчас это было бы невозможно.

Именно теперь, после этой ночи, Хальврик едва ли согласился бы остаться один. Ильтар даже не сомневался: брат предпочёл бы и дальше спать на полу, только бы не в отдельной келье.

И, если говорить честно, самому Ильтару от этого тоже было спокойнее.

Он чувствовал себя тем, кто должен следить, слушать, не спать, если понадобится. Хотя, при всём желании, вряд ли можно было сейчас уснуть.

Хальврик, лёжа на полу, долго молчал и смотрел на Ильтара.

В келье было тихо. За окном стояла ночь, стены монастыря хранили привычную неподвижность, и всё же после пережитого эта тишина не успокаивала. Ильтар сидел на своей койке, всё ещё настороженный, будто и теперь прислушивался к чему-то за дверью, за стенами, за самой этой ночной тишиной.

Наконец Хальврик тихо сказал:

— Послушай, брат… это всё как-то… подозрительно.

Ильтар медленно перевёл на него взгляд.

— Что именно? — спросил он.

Хальврик не сразу ответил. Он будто собирался с духом.

— Да вот это всё, — наконец проговорил он. — Ты знал все эти легенды о людях, превращённых в деревья. Знал о проклятии монет. Потом эти орлы ещё… Ведь до твоего появления мы жили спокойно…

Он запнулся.

Потом приподнялся на локте и, не сводя с Ильтара напряжённого, почти болезненного взгляда, произнёс уже совсем тихо:

— Сдаётся мне, что ты…

Он не договорил.

В келье повисла короткая, странная пауза.

Ильтар смотрел на него молча.

Потом сказал так, будто просто назвал давно известный факт:

— Я Алхим.

Хальврик замер.

Какое-то время он просто смотрел на Ильтара,.

Потом очень тихо, почти шёпотом, выдохнул:

— Я так и знал.

Теперь в его взгляде было другое — напряжённое ожидание. Он понял, что пришло время. Что после всех недомолвок — Ильтар наконец расскажет свою историю.

И потому приготовился слушать.

Ильтар немного помолчал.

Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы стало ясно: он не уходит от ответа, а действительно думает, с чего начать. Лицо его в полумраке кельи стало ещё серьёзнее, почти отрешённым, словно он уже не смотрел на стены монастыря, а видел перед собой что-то давно ушедшее.

Потом он тихо сказал:

— Да… с тех пор прошло много лет. Но я помню всё в подробностях.

Он опустил взгляд, и голос его стал спокойнее, глубже.

— Я рано потерял родителей. Сколько себя помню, меня воспитала тётя. Её звали Зельва. Она была двоюродной сестрой моего отца, Торнольфа.

Хальврик слушал, не перебивая.

— В детстве она рассказывала мне очень много историй, — продолжал Ильтар. — Об эльфах, о гномах, о сотворении нашего мира. О том, как была установлена Гармония и что держит её до сих пор. Но чаще всего она говорила об одном цветке — о цветке под названием Огненная Заря.

Он ненадолго поднял глаза, словно проверяя, следит ли Хальврик за мыслью.

Тот едва заметно кивнул.

— Этот цветок, — сказал Ильтар, — и был ядром самой Гармонии. Не символом, не украшением мира, а самой её сердцевиной. Он расцветал не на земле, а в небе. И для людей был виден только в один-единственный день — в день летнего солнцестояния.

В келье стало ещё тише.

— Тётя рассказывала, — продолжал он, — что феи охраняли этот цветок. Не все сразу, а по очереди. Каждая заступала на свой срок, в свой месяц. И так шло из года в год. Пока одна из хранительниц — именно в тот месяц, который по календарю эльфов назывался Зенит Солнца, а по человеческому — Разноцвет, — не совершила тяжкий грех.

Хальврик, до этого слушавший очень внимательно, вдруг нахмурился и тихо спросил:

— А почему именно это должно было произойти в день летнего солнцестояния?

Ильтар посмотрел на него и ответил:

— Потому что в этот день Цветок виден с земли. А это значит, что в такие дни он ближе к нам.

Ильтар чуть заметно улыбнулся — впервые за весь этот тяжёлый разговор, но улыбка эта была тихой, почти печальной, как воспоминание о ком-то совсем юном, кого уже не вернуть.

— Шло время, — сказал он, — и однажды тётя Зельва подарила мне книгу рун. Это был Язык Лиры. Язык фей, как она мне тогда сказала.

Он на мгновение замолчал, будто снова увидел перед собой эту книгу.

— Я начал его изучать. Я был очень любознательным, — уже с лёгкой улыбкой добавил Ильтар. — А всё, что связано с феями и Гармонией, в то время интересовало меня особенно сильно.

Хальврик слушал всё так же внимательно, не отводя от него взгляда.

— Я начал таскать эту книгу с собой повсюду, — продолжал Ильтар. — Не выпускал её ни днём, ни ночью. К тому времени я уже устроился пастухом и даже в поле брал её с собой. Читал при каждом удобном случае, сравнивал знаки, пытался разбирать старые названия, сопоставлять даты. Мне очень хотелось вычислить этот день. Увидеть Цветок своими глазами.

Хальврик удивлённо моргнул.

— А что его вычислять? — искренне спросил он. — Если и так ясно, когда он цветёт. Без календарей эльфов и рун.

Ильтар кивнул.

— Так-то оно так, — сказал он. — День-то известен. Летнее солнцестояние никуда не денется. Да только цветок этот, как выяснилось, не виден каждый год в одном и том же месте.

Хальврик чуть приподнялся ещё выше, заинтересованный всё сильнее.

Ильтар продолжал:

— Каждый год в эту ночь Цветок виден из совершенно разных мест. Из разных лесов. Словно сам выбирает, где станет ближе к земле в этот раз.

Он перевёл взгляд в темноту за окном и тихо добавил:

— Вот это я и пытался понять по книге. Не когда именно он явится — это было и без того ясно, — а где его можно будет увидеть. И мне казалось, что если я научусь читать Язык Лиры как следует, то сумею вычислить это место.

— Но мне никак это не удавалось, — сказал он. — Я бился над книгой, перечитывал одно и то же, пытался связать руны с лунными циклами, с ветрами, с названиями лесов, со старыми приметами… а толку не было. Словно каждый раз, когда я подбирался к разгадке, что-то уводило меня в сторону.

Он ненадолго замолчал.

— А потом я понял, что в моей жизни уже начал действовать Хаос. Всячески мне мешая.

Хальврик нахмурился.

— Это как? — спросил он.

Ильтар чуть выдохнул, будто вспоминать всё это было и странно, и тяжело одновременно.

— У меня были друзья, — продолжил он. — Мы играли в разные игры, как все дети. И среди них была одна особенно популярная зимой — она называлась «Зов Леданы». Ледана считалась какой-то мистической девушкой гор. По игре её нужно было вызывать, громко крича в сторону этих самых гор. И чем сильнее кричишь, тем больше вероятность, что она тебе ответит.

На губах Ильтара мелькнула короткая тень усмешки.

— Разумеется, это было просто эхо.

Хальврик тихо рассмеялся.

— Я не знал такой игры.

— Разумеется, — ответил Ильтар. — Она была пятьсот лет назад.

Хальврик осёкся и снова уставился на него, будто эта простая фраза слишком явно напомнила, кто сейчас сидит перед ним. Но Ильтар уже продолжал, словно не заметил этого.

— Так вот, однажды я увидел эту Ледану. Или, точнее, то, что сперва принял за неё. Конечно, это была не Ледана — потому что никакой Леданы не существует.

Хальврик сразу посерьёзнел.

— Хаос пришёл под её видом, — тихо сказал он.

— Да, — ответил Ильтар. — Под её видом. Под тем образом, который ребёнку легче всего принять за чудо.

Он опустил взгляд.

— Но хуже всего было даже не это.

Хальврик насторожился.

Ильтар продолжил уже тише:

— Однажды к нам пришла сестра Зельвы. Её звали Зельда. Точнее, не родная сестра — сводная. Она вечно где-то странствовала, пропадала на годы, потом снова появлялась, потом опять исчезала. От неё никто никогда не знал, чего ждать. И вот однажды она вдруг вернулась.

Он ненадолго умолк, будто особенно ясно увидел этот день.

— Сначала всё выглядело почти обычно. Ничего дурного я в ней не заметил. Наоборот — она даже помогала мне разгадывать книгу рун. Подсказывала кое-что, объясняла отдельные знаки, говорила о старых названиях. Мне тогда казалось, что наконец-то нашёлся человек, который понимает, насколько это важно.

Лицо его помрачнело.

— А потом выяснилось, что и она служит Хаосу.

Хальврик широко раскрыл глаза.

— Вот это да… — выдохнул он.

— А как ты узнал об этом?

Ильтар некоторое время молчал.

Ему явно было нелегко переходить к этой части рассказа. Всё, что он до сих пор вспоминал, было тревожным, странным, опасным — но всё же ещё окрашенным детством, памятью о Зельве. Теперь же голос его стал совсем другим: глухим, сдержанным, будто каждое слово поднималось из глубины, куда он сам предпочёл бы больше не заглядывать.

— Мне приснился сон, — наконец сказал он. — Очень ясный. Из тех, что не рассыпаются после пробуждения, а остаются в голове целиком, до мельчайших подробностей.

Хальврик слушал, не шевелясь.

— Во сне я видел какую-то колдунью, — продолжал Ильтар. — Я не знал её лица, не знал имени, но почему-то сразу чувствовал: от неё исходит зло. Она варила суп из грибов. Медленно, спокойно, будто совершала нечто самое обычное на свете. А потом протянула его мне и предложила есть.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Я проснулся с таким страхом, что сначала даже не понял, где нахожусь. А потом почувствовал запах.

Хальврик чуть заметно вздрогнул.

— Я вышел, — сказал Ильтар, — и увидел, что Зельда действительно варит грибной суп. Именно такой, какой был во сне.

В келье повисла тишина.

— Я испугался, — продолжил Ильтар уже почти шёпотом. — По-настоящему. Я не стал есть. Просто не смог. И убежал на своё пастбище.

Он медленно сжал пальцы.

— А тётя Зельва поела.

Ещё некоторое время он молчал.

Потом добавил тихо, с тяжёлой, непрошедшей за столетия виной:

— До сих пор жалею, что не вылил тот суп.

Хальврик даже не заметил, как затаил дыхание.

Ильтар смотрел куда-то мимо него.

— Разумеется, тётя Зельва после этого умерла.

Хальврик слушал заворожённый.

Перед ним сидел не просто брат и не просто человек с тайной — перед ним постепенно раскрывалась чужая, древняя, тяжёлая жизнь, в которой чудеса и ужас шли рядом с самого начала.

— Зельда к тому времени снова покинула нас, — продолжил Ильтар. — Исчезла так же внезапно, как и появилась. А меня взяла на попечение наша соседка — подруга тёти Зельвы. Добрая женщина. Она не заменила мне тётю, конечно, но хотя бы не дала остаться совсем одному.

Хальврик слушал, не сводя с него глаз.

— И вот однажды наступил тот самый день, — сказал Ильтар, — когда я увидел Цветок.

Он произнёс это так тихо, что в первый миг Хальврик даже не шелохнулся, будто боялся спугнуть саму важность момента.

Но Ильтар тут же добавил:

— Только в тот день случилась ещё одна смерть. Мою любимую корову по имени Альва загрызли койоты.

Хальврик вдруг резко вскинулся.

— Эту историю я знаю! — вскрикнул он. — Флавиан много раз читал нам её из древних книг. Корова потерялась в лесу. Алхим побежал её искать и нашёл загрызенной. Но ещё в тот момент Алхим увидел какую-то старуху…

— Да, — сказал Ильтар. — Это была Зельда.

Он мрачно усмехнулся.

— Только очень уж быстро постаревшая. Лет на двадцать, не меньше. До сих пор не знаю, почему так. Может быть, Хаос уже слишком глубоко сидел в ней. А может, это была плата за что-то, чего я тогда ещё не понимал.

— Что же она хотела? — шёпотом спросил Хальврик.

Ильтар ответил не сразу.

— Она явилась именно в тот миг, когда распустился Цветок. И именно тогда хотела сломить мою волю. Чтобы я перешёл на её сторону.

Он чуть наклонился вперёд, голос его стал твёрже.

— Койоты по её велению загрызли корову. Она думала, что этим ударит по мне сильнее всего. И ударила, не спорю. Но не понимала другого: этим она дала Альве возможность получить прощение.

Хальврик нахмурился.

— Не понимаю…

— Понимаешь, Хальврик, — тихо сказал Ильтар, — Альва и была той Хранительницей. Той самой феей, что когда-то согрешила и была наказана. Она в своё время была превращена в корову. Как и её сёстры — каждая получила свою земную участь, свою форму, своё долгое изгнание.

Хальврик смотрел на него так, будто боялся даже моргнуть.

— И теперь, — продолжал Ильтар, — положив свою жизнь за Воина… то есть за меня… Альва была прощена. И улетела вместе с сёстрами обратно на небо. К Гармонии.

Хальврик молчал, переваривая услышанное.

Потом тихо сказал:

— А ты ушёл под землю. На этом история у нас обрывается.

— Да, — ответил Ильтар. — И мне кажется, что я провёл там триста лет. Хотя для меня самого это пролетело как несколько дней.

Он провёл рукой по колену, словно сам до конца не мог уложить это в голове даже теперь.

— Там, под землёй, Гармония и показала мне ту фею, которая сломала Цветок. Ту, по чьей вине нарушилась Гармония.

Хальврик замер.

— Ты увидел Альву? — выдохнул он. — Ого… Какая она?

Ильтар помолчал.

Потом медленно покачал головой.

— Нет. Я увидел Зельду.

Хальврик уставился на него так, будто не поверил собственным ушам.

— Это как?

— Понимаешь, — сказал Ильтар, — Гармония показала мне не буквально Зельду. Она показала мне ту, по чьей вине Альва сломала Цветок, — но в таком облике, который я мог понять.

Хальврик всё ещё выглядел совершенно сбитым с толку.

— А как Зельда могла оказаться там? — спросил он. — Ведь эти события были миллионы лет назад.

— Это и не была Зельда, — ответил Ильтар.

— Ты меня запутал, — растерянно сказал Хальврик.

Ильтар кивнул, признавая справедливость этих слов.

— Это было видение, — объяснил он. — Образ. Зельда была как прообраз, как понятная мне форма. Чтобы я смог осознать: та личность, которая когда-то подтолкнула Альву к великому греху, и та сила, которая завладела душой Зельды, — это одно и то же.

Он на мгновение замолчал, а потом добавил совсем тихо:

— Возможно, ещё в детстве.

— А как же ты выбрался наружу? — спросил Хальврик.

— Меня вынесло течением. Возможно, подземной рекой. Точно не могу сказать.

Ильтар ненадолго опустил взгляд.

— И там, на земле, я с горечью узнал, что мои друзья перешли на сторону Бездны. А ещё я был очень старым и с трудом передвигался.

Он коротко, почти сухо усмехнулся.

— Ещё бы. Триста лет под землёй.

Хальврик слабо качнул головой, всё ещё поражённый тем, как спокойно Ильтар произносит вещи, от которых у обычного человека помутился бы разум.

— Вскоре я увидел монастырь, — продолжал Ильтар. — И монахи, жившие там, догадались, кто я. Они приютили меня.

— Здесь? — спросил Хальврик.

— Да. На этом самом месте. Тот монастырь, который сгорел, стоял здесь же, где стоит нынешний. И, кстати, это был Орден Небесной Коровы.

Хальврик ахнул.

— Значит… те книги, что хранились у них… те, которые могли бы открыть нам ещё больше… тоже сгорели?

— Возможно, не все, — ответил Ильтар. — Что-то, может быть, и уцелело. Во всяком случае, та книга, что у меня, сохранилась.

Он говорил всё ровнее, словно теперь дошёл до той части истории, которая уже напрямую связывалась с сегодняшней ночью.

— Именно в том монастыре я и прочёл легенду о проклятых монетах, — сказал он. — О том, что к ним нельзя прикасаться. И о людях, которые вскоре должны превратиться в деревья в наказание за свой образ жизни.

Хальврик напрягся.

— И ты знал это ещё до похода в лес…

— Да, — сказал Ильтар. — Ещё за несколько дней до этой трагедии я пришёл в деревню Змеевку под видом нищего.

Хальврик резко вскинулся.

— Так это о тебе говорил Флавиан? Когда читал нам в лесу с бересты? Что люди тебя ограбили и украли у тебя монеты?

— Обо мне, — ответил Ильтар. — Только они не ограбили меня. Просто прогнали, чтобы я своим видом не портил им праздник.

— Какой праздник? — спросил Хальврик.

— Праздник Цветка Гармонии, — сказал Ильтар.

— А откуда тогда взялись монеты?

Ильтар перевёл дух.

— Я видел, как в Змеевку пришёл Юстус. Тот самый второй Воин. И с ним была девушка. Когда они начали показывать жителям деревни эти монеты, я сразу понял: Юстус уже одурачен Хаосом. А девушка — слуга Хаоса. Это она дала Юстусу монеты.

— А что это была за девушка? — с любопытством и тревогой спросил Хальврик.

Ильтар покачал головой.

— Не знаю. Но когда вода вынесла меня обратно на землю, первое, что я увидел, — как эта девушка что-то искала в земле. И это были, именно, эти монеты.

Он прищурился, вспоминая.

— Сначала я даже не понял, что происходит. Потом она заметила меня и убежала. А я подошёл к тому месту, где она искала, и нашёл одну монету.

— Одну? — переспросил Хальврик.

— Да. Только одну. И до сих пор не знаю, почему она осталась там. То ли девушка её просто не заметила. То ли, наоборот, специально оставила для меня.

Ильтар умолк, глядя в темноту так, будто снова видел перед собой не стены кельи, а совсем другое место.

Потом тихо сказал:

— Я видел это превращение, Хальврик.

Голос его стал глуше.

— Оно навсегда врезалось мне в память. Хоть с тех пор прошло уже два столетия. Это было ужасно.

Хальврик невольно поёжился, но не отвёл взгляда.

Ильтар продолжал, медленно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из очень старой, но так и не зажившей раны:

— Они не поняли сразу, что с ними происходит. Сначала только жаловались на тяжесть в ногах. На странную ломоту в костях.

— Их ноги будто врастали в землю. Не мгновенно — нет. Слишком медленно для милосердия и слишком быстро, чтобы можно было спастись. Кожа грубела, темнела, покрывалась трещинами, словно кора проступала прямо изнутри. Пальцы скрючивались, вытягивались, теряли человеческий вид. Руки поднимались в судороге — и так и застывали, превращаясь в ветви.

Хальврик слушал, замерев.

— Они кричали, — продолжал Ильтар. — Сначала от боли. Потом от ужаса. Потом уже просто потому, что видели, во что превращаются сосед, брат, муж, сын… и понимали, что через миг с ними будет то же самое.

Он перевёл дыхание.

— Самое страшное было в лицах. Некоторое время лица ещё оставались человеческими. Глаза были живыми. Они всё понимали. Всё чувствовали. И от этого зрелище становилось невыносимым.

Хальврик побледнел ещё сильнее.

— Я до сих пор не знаю, в какой миг человек перестаёт быть человеком и становится деревом. В какой миг кончается боль. И кончается ли вообще. Но тогда мне казалось, что я вижу, как разум остаётся внутри ещё дольше, чем тело.

Он замолчал.

Потом очень тихо добавил:

— Такое невозможно забыть.

Ильтар продолжил:

— Я собрал монеты, которые они роняли в этом лесу, и закопал их в одном месте. Подальше от троп, подальше от деревни, там, где никто не должен был их найти. И до сих пор не понимаю, почему теперь они опять оказались разбросаны.

Он нахмурился, и в голосе его впервые за долгое время прозвучало не только воспоминание, но и живая тревога.

— А затем и я сам стал деревом. На целых двести лет. Потому что тоже касался этих монет.

Хальврик вздрогнул.

Ильтар посмотрел на него спокойно, но очень устало.

— И Гармония освободила меня только в тот день, когда мы с тобой встретились.

Хальврик молчал, пытаясь осмыслить сказанное. Потом тихо спросил:

— Значит… этот лес состоит из людей?

Ильтар покачал головой.

— Не весь. Столько людей в Змеевке просто не было. Со временем лес разросся. Обычные деревья переплелись с теми, что когда-то были людьми. Корни ушли глубже, семена разнеслись ветром, поднялась новая поросль. Так что теперь уже не отличишь сразу, где просто лес, а где чья-то застывшая судьба.

Хальврик некоторое время молчал, потом сказал:

— У меня есть несколько вопросов.

— Спрашивай, — ответил Ильтар.

Хальврик сел чуть ровнее и начал загибать пальцы, будто боялся что-нибудь забыть:

— Во-первых, почему ты назвался Ильтаром? Во-вторых, каким образом твои друзья, остававшиеся на земле, прожили триста лет? И в-третьих… что это за пергамент у тебя? Тот самый, что служит закладкой между страниц твоей книги.

Ильтар слегка кивнул, будто ждал этих вопросов.

— Имя Ильтар я взял от Верховного Жреца того монастыря, — сказал он. — Чтобы не вызывать подозрений. И ещё — в надежде запутать слуг Хаоса, если таковые здесь будут.

— Друзья жили так долго, потому что Хаос даровал им долголетие, — ответил Ильтар. — Видимо, это умеет делать не только Гармония.

— А пергамент...

Ильтар молча извлёк его из книги.

Старый, потемневший от времени клочок пергамента тихо зашуршал в его пальцах. Он был сильно истёрт, края его обтрепались, а большая часть знаков почти исчезла. И всё же даже теперь было видно, что когда-то это был не случайный листок, а важная вещь.

— Долгое время символы на нём подсказывали мне, куда двигаться, — тихо сказал Ильтар.

Хальврик поднялся с пола и подошёл ближе.

Теперь они оба склонились над пергаментом. Большинство знаков и правда почти стёрлись, но некоторые ещё можно было различить. Особенно ясно проступали символы четырёх стихий. Рядом виднелся знак коровы. А ещё — полустёртый образ дракона.

Хальврик прищурился.

— И что они означают?

Ильтар поднял голову.

— Хальврик, — сказал он. — Нам нужно в архив. Сейчас же.

ПОБЕГ

В архиве Ильтар и Хальврик провели время до самого рассвета.

Ночь, начавшаяся с бегства, огня и признаний, закончилась среди пыльных полок, свитков, деревянных ларцов и старых переплётов, пахнущих сухой бумагой, воском и временем. Спать никому не хотелось. Теперь ими двигало совсем другое — тревога, жадное желание понять, и растущее чувство, что разгадка где-то рядом.

Они искали быстро, но внимательно.

Перебирали свиток за свитком, разворачивали карты, читали полустёртые заголовки, сверяли знаки и даты. Ильтар чаще молчал, только указывал, что брать и где смотреть, а Хальврик приносил новые пачки рукописей, раскладывал их на столе, зажигал ещё свечи, когда прежние начинали догорать.

За эту ночь они нашли многое.

Нашлись свитки с картами подземного хода монастыря.

Нашлись старые вычисления о том, когда должен родиться третий Воин.

Нашлись записи о Звезде Ратника.

Нашлись тексты о фее, повредившей Цветок Гармонии.

Нашлись и сведения о монастыре, который когда-то стоял на этом самом месте и погиб в пожаре, позже названном Великим.

Помимо привычных календарей звездочётов, они обнаружили ещё и Календарь Эльфов.

Хальврик сначала даже не понял, что это такое. Для него это был просто ещё один странный свиток, с непривычными знаками. Но Ильтар почти сразу догадался, что перед ними.

И всё же, несмотря на все находки, главного не было.

Ни слова о Провидце.

Ничего о проклятых монетах.

Ни одного прямого упоминания о людях, превратившихся в деревья.

Хальврик всё больше мрачнел, перелистывая свитки, в которых находилось столько важного — и всё же не то, что было нужно сейчас.

Ильтар же, напротив, с каждой новой пустотой как будто только сильнее убеждался в своих мыслях.

Наконец он выпрямился, положил один из свитков на стол и сказал:

— Значит, я был прав.

Хальврик поднял на него уставший взгляд.

— В чём?

— В том, что Флавиану всё это рассказал не архив и не древние книги. А Дух Леса.

Хальврик молчал.

Ильтар продолжил уже тише, но твёрдо:

— Вот только этот дух, скорее всего, был не от Гармонии.

Он посмотрел в сторону окна, за которым медленно светлело небо.

— А от Хаоса.

Хальврик взял в руки Календарь Эльфов и развернул его на столе.

Это тоже был круг — почти такой же по форме, как и знакомые ему календари звездочётов, но устроенный иначе. По краю круга шли маленькие кружки, и в каждом был свой рисунок, обозначавший месяц. Весенние были отмечены ростками и цветами. Летние — солнцем, огнём, ярким сиянием. Осенние — плодами, дождями, жёлтыми листьями. Зимние — снегом, льдом, голыми ветвями. Всё выглядело одновременно просто и странно, будто в этом календаре время измеряли не числами, а состояниями самого мира.

Наверху, между зимним и весенним кругами, был изображён камень. На камне виднелась нацарапанная руна.

Хальврик долго рассматривал круг, а потом вдруг нахмурился.

— Подожди…

Он быстро пересчитал значки ещё раз.

— Здесь месяцев тринадцать.

Он поднял глаза на Ильтара и указал пальцем на круг.

Ильтар кивнул:

— Да. У фей в году тринадцать месяцев. По двадцать восемь дней в каждом.

Хальврик начал считать про себя, потом не выдержал и спросил вслух:

— Это ж сколько дней в году у них?

— Триста шестьдесят четыре, — ответил Ильтар.

Хальврик удивлённо посмотрел на календарь, а Ильтар, коснувшись пальцем верхней части круга, добавил:

— Поэтому у них один день получается лишний.

Он указал на изображение камня с руной.

— Вот видишь этот камень? На нём написано, что это день, который феи называли Днём Вне Времени.

Хальврик молча уставился на знак.

Название само по себе звучало так, будто речь шла не просто о дополнительном дне, а о чём-то совершенно особом — дне, не принадлежащем ни одному месяцу, не входящем в обычный ход вещей.

Хальврик, вдруг вспомнил:

— А рисунок дракона на пергаменте?

Ильтар кивнул, словно ждал, что разговор рано или поздно вернётся к этому.

— У дракона пять голов, — сказал он. — Четыре из них символизируют стихии: Огонь, Воду, Землю и Воздух. А пятая — это вход в портал, через который Хаос пытается действовать.

Хальврик нахмурился.

— Голова — вход в портал?

— Да, — ответил Ильтар. — Мы уже немного говорили об этом, несколько дней назад. Звучит странно, но именно так это и описывалось в старинных книгах. Не в буквальном смысле пасть как дверь, а как живая точка прорыва. Сосредоточие, через которое чуждая сила может проникать в наш мир.

Он ненадолго замолчал, вспоминая.

— Только в тех книгах, которые я читал в прежнем монастыре, говорилось ещё и другое: одну голову дракону всё-таки отрубят. И тем самым перекроют вход в портал.

— Кто? — сразу спросил Хальврик.

— Сами боги Вышних Сфер, — ответил Ильтар. — Как именно — я не знаю.

Он посмотрел в сторону полок, словно там, среди старых свитков, всё ещё мог скрываться недостающий ответ.

— Я знаю только одно: этот дракон существует на самом деле. Он прилетел в наш мир из других Сфер. Из области, которую называют Вратами Красного Дракона. И Хаос ищет его, чтобы использовать в своих целях.

Хальврик слушал всё внимательнее.

— А где он сейчас?

— Где-то у гномов, — сказал Ильтар. — Они его охраняют. Но где именно — никто не знает.

Хальврик задумался.

— Пять стихий, — медленно произнёс он. — Это напоминает мне амулет с четырьмя пересекающимися кругами и пятым посередине. Его как-то показывал Флавиан. Точнее, не сам амулет, а только изображение.

Ильтар сразу поднял на него взгляд.

— Да. Это амулет монахов Ордена Третьего Ока.

Хальврик кивнул.

— Провидец это знал. Может, ты именно эти книги и читал тогда в монастыре?

— Нет, — ответил Ильтар. — Книги Провидца утеряны.

Он чуть коснулся пальцами края пергамента.

— Те книги, что были в монастыре, были уже только копиями. Поздними, неполными, местами переписанными с ошибками. В них сохранялись важные сведения, но не первоисточник. Не сами слова Провидца.

Хальврик задумчиво посмотрел на стол, заваленный рукописями.

— Значит, если мы хотим понять, что на самом деле знал Провидец…

— Нам нужно искать не копии, — тихо закончил за него Ильтар, — а следы того, где исчезли подлинники.

Ильтар вскоре снова вернулся к картам.

Он разложил перед собой несколько свитков, пригладил ладонью один из них и, прищурившись, начал внимательно вглядываться в линии, метки и старые обозначения подземных ходов.

— Смотри, — сказал он. — Карты подземелья монастыря. Здесь прямо лабиринт.

Хальврик подошёл ближе.

И в самом деле, на свитке переплетались десятки ходов, тупиков, ответвлений и переходов. Некоторые линии были чёткими, другие еле различимыми.

— Сейчас попробую понять, где был я, — пробормотал Ильтар.

Он провёл пальцем по одному из проходов, потом по другому, остановился, вернулся назад. Наконец нашёл ответвление, лежавшее ближе всего к винному погребу, и сказал:

— Вот.

Потом он медленно повёл пальцем дальше, по нескольким поворотам и переходам, пока не вывел линию за пределы монастыря.

— А вот тут я вышел наружу. Здесь… да. Вот здесь гном вывел меня.

Он нахмурился.

— Не понимаю только, куда этот выход потом делся.

Хальврик хотел что-то спросить, но Ильтар уже поднялся.

Он подошёл к стене архива — к тому самому месту, где, по его воспоминаниям, должен был скрываться вход.

— Вот тут я и вошёл в подземелье, — сказал он. — Надавил на стену.

Он упёрся ладонями и стал давить.

Ничего.

Ильтар попытался ещё раз — сильнее, в другом месте, на уровне плеча, потом ниже. Камень оставался неподвижен.

Хальврик подошёл ему на помощь. Вместе они пробовали нажимать на отдельные участки кладки, искать выступ, скрытый рычаг, хоть какой-то знак механизма. Но после нескольких попыток стало ясно: стена не поддаётся.

— Странно, — сказал Ильтар.

И в этот самый миг за окном раздался вой.

Оба вздрогнули так резко, будто вой раздался прямо за их спинами.

Ильтар и Хальврик почти одновременно отшатнулись, потом инстинктивно бросились вниз и упали на пол, прижимаясь к доскам и стараясь не издать ни звука.

Хальврик едва слышно прошептал:

— Опять этот волчий вой…

Ильтар, падая, задел плечом край нижней полки, и одна из книг с глухим стуком сорвалась вниз.

Сначала он едва обратил на это внимание — слишком внезапным был вой за окном, слишком сильно всё тело сжалось от тревоги. Но потом взгляд его случайно скользнул по обложке, лежавшей на полу книги, — и он вдруг резко побледнел.

Он протянул руку, поднял её и уставился так, будто держал перед собой не просто старый том, а нечто невозможное.

— Откуда она здесь?.. — тихо выдохнул он.

— А что это? — почти беззвучно прошептал Хальврик.

Но Ильтар не успел ответить.

Хальврик вдруг насторожился, приподнял голову и повёл носом.

— Мне кажется, я чувствую запах гари.

Ильтар замер.

Запах был ещё слабый, но теперь и он его уловил: сухой, горький, быстро нарастающий.

— Неужели пожар?.. — прошептал Хальврик.

И в следующий миг уже не оставалось времени на сомнения.

Ильтар молниеносно схватил со стола несколько свитков, которые они не успели дочитать, прижал их к груди, и они с Хальвриком, не поднимаясь в полный рост, ползком выбрались из архива. Дым уже начинал тянуться по коридору тонкими, серыми языками.

Потом они вскочили и бросились в келью Хальврика.

Там всё произошло в лихорадочной спешке.

Хальврик схватил свод древних книг и свитков, книгу Ильтара, которая лежала на его постели.

Пергамент быстро вложили между страниц, лишь бы не потерять его в этой суматохе. Потом оба, уже задыхаясь от усиливающегося запаха дыма, выбежали наружу.

И только оказавшись во дворе, они увидели всё целиком.

Монастырь горел.

Из окон архива уже били густые клубы дыма, а следом вырывались длинные, яркие языки пламени.

Горящий воздух дрожал.

Искры с шипением взлетали вверх и разносились ветром над крышей, будто рой огненных насекомых. Кровля начинала чернеть, потом вспыхивала сразу в нескольких местах, и казалось, будто небо уже налилось кровью от этого пожара.

Дым стлался рывками — то густой чёрной волной, то серой завесой, в которой на миг исчезали очертания стен. Огонь распространялся слишком быстро.

Почти как тогда, в лесу.

Хальврик тяжело дышал рядом, глядя на огонь широко раскрытыми глазами.

Ильтар резко сказал:

— Бежим.

И они побежали к воротам.

И вдруг Хальврик, не успев ни обернуться как следует, ни понять, кто несётся ему навстречу из огня и дыма, столкнулся с кем-то нос к носу.

Он отшатнулся — и в следующий миг не поверил собственным глазам.

Это был Юстальд.

На одно короткое мгновение оба замерли у самых ворот монастыря.

Но Хальврик не успел даже вскрикнуть.

Юстальд, тоже выбегавший из монастыря, лишь на миг замешкался у входа, а затем грубо, с яростной поспешностью оттолкнул его в сторону.

Удар был сильным.

Хальврик потерял равновесие, полетел назад и тяжело упал на камни. Боль остро полоснула по затылку, в глазах вспыхнул белый свет, а потом всё поплыло. Он перестал понимать, где верх, где низ, слыша только треск огня, собственное сбившееся дыхание и гул крови в ушах.

— Хальврик! — крикнул Ильтар.

Он тут же бросился к нему, опустился рядом, подхватил за плечо, помогая подняться.

Но когда оба подняли глаза, произошло нечто ещё более страшное.

Юстальд исчез.

Не убежал, не скрылся за поворотом, не нырнул в дым — исчез прямо у них на глазах.

Хальврик, всё ещё оглушённый ударом, уставился туда, где тот только что стоял, и вдруг почувствовал, как мир перед ним начал двоиться.

Будто сама ткань воздуха разошлась.

Границы предметов поплыли, расширились, стены ворот как будто отступили друг от друга, и между ними на одно жуткое мгновение открылось что-то вроде тёмного прохода — не дверь, не щель, а какая-то чужая, неправильная глубина.

И именно в этот мистический чёрный проём юркнул Юстальд.

Так быстро, так неестественно, словно не бежал, а был втянут внутрь чем-то невидимым.

И сразу после этого всё исчезло.

Мир перестал двоиться.

Камни снова стали просто камнями. Ворота — воротами. Ночь, огонь, дым — опять обычной страшной реальностью.

Хальврик тяжело дышал, не веря глазам.

— Ты… ты видел?.. — прошептал он.

Ильтар не ответил, но по его лицу было ясно: видел.

Он крепче подхватил Хальврика, помог ему встать на ноги, и уже без лишних слов они оба побежали в лес.

ОБРАЩЕНИЕ К КОРНЯМ

В лесу братья нашли небольшое укрытие — низкий навес из переплетённых ветвей и старого мха, должно быть, когда-то оставленный охотниками или лесниками. Там было тесно, сыро и холодно, но сейчас это не имело значения. Главное — они могли хотя бы на время скрыться от огня, от ветра, от чужих глаз и от всего того, что обрушилось на них за одну ночь.

Они сели молча.

Долго не могли прийти в себя после случившегося.

Слишком многое произошло.

Всё это не укладывалось в голове, и даже тишина леса теперь казалась не утешением, а напряжённым ожиданием чего-то ещё.

Наконец Хальврик, всё ещё тяжело дыша и держась рукой за ушибленную голову, тихо спросил:

— Что теперь будет? Где мы теперь будем жить?

Ильтар повернулся к нему.

Он сам выглядел измождённым, но всё же попытался говорить спокойно, чтобы не дать Хальврику совсем пасть духом.

— Наш монастырь из камня, — сказал он. — А камень не горит. Разумеется, внутри многое погибнет. Но что-то останется…

Он помолчал, а потом добавил тише:

— Я надеюсь.

Хальврик смотрел на него с тревогой.

Ильтар перевёл взгляд в сторону и сказал:

— Тем более мне кажется, что это иллюзорный огонь.

— Это как? — удивился Хальврик.

Тогда Ильтар рассказал ему о том мнимом пожаре в лесу, который они видели раньше. О том, как всё выглядело так, будто чаща охвачена пламенем, но потом выяснилось, что лес цел. Ни пепла, ни сгоревших деревьев, ни настоящих следов огня.

— Хаос просто пугает нас, — сказал он. — Давит на разум. Заставляет видеть гибель даже там, где её ещё нет. С ним никогда нельзя быть уверенным, что именно перед тобой.

Хальврик поёжился.

Тогда же Ильтар рассказал ему и о монахе, которого видел быстро бегущим внизу, когда они летели на орлах.

Теперь уже не оставалось сомнений.

— Это был Юстальд, — сказал он. — И он тоже слуга Хаоса.

Хальврик нахмурился.

— Но разве Юстальд не касался тех монет?

Ильтар задумался.

Очень серьёзно, так, будто только сейчас начал по-настоящему пересматривать все события той ночи.

— А мне сейчас кажется, — медленно произнёс он, — что Юстальда уже тогда не было с нами.

Хальврик поднял на него глаза.

— Что?

— Я только теперь начал понимать, что он куда-то делся ещё тогда, — продолжал Ильтар. — Я не помню, чтобы он был с нами у родника.

Эти слова повисли между ними.

И вдруг Хальврик вспомнил нечто такое, что почему-то до сих пор не приходило ему в голову. Эта мысль ударила его так внезапно, что он даже выпрямился.

Он посмотрел на Ильтара — уже не просто как на монаха, не как на старшего брата, а как на того, чьё настоящее имя связывало воедино легенду и живого человека.

— Ильтар… — начал он, потом поправился: — Точнее, Алхим. Могу я тебя так называть?

Ильтар взглянул на него спокойно.

— Разумеется, — ответил он. — Я же и есть Алхим.

— Алхим, — повторил Хальврик. — А где остальные монахи? Они не вернутся?

Алхим долго молчал.

Потом ответил:

— Я не уверен, что они ещё живы. Хотя не уверен и в том, что они уже стали деревьями. Колдовство действует не сразу.

Он опустил взгляд.

— Но почему-то я знаю, что они уже не вернутся.

***

Ближе к полудню небо вдруг потемнело. Воздух стал холоднее, лес зашумел, и очень скоро хлынул дождь — такой сильный, какого ни Хальврик, ни Алхим не видели никогда.

Вода обрушивалась с неба сплошной стеной.

Она била по ветвям, по земле, по камням, по лицу так, что было больно открыть глаза. Лес мгновенно потемнел ещё сильнее, тропы размыло, низины начали наполняться мутной водой, с плащей и рукавов потоками стекало вниз. Казалось, сам воздух стал водой.

— Только этого не хватало, — крикнул Хальврик, с трудом перекрывая грохот ливня. — И куда теперь бежать?

— Как это куда? — крикнул в ответ Алхим. — К монастырю!

И они побежали

Он обернулся к Хальврику прямо на бегу, мокрые волосы липли к лицу, вода ручьями текла по щекам и вороту.

— Если там был настоящий пожар, такой дождь его обязательно потушит!

Бежали через размокший лес, скользя по грязи, цепляясь за мокрые ветви, задыхаясь не то от усталости, не то от ледяного воздуха. Одежда промокла насквозь почти сразу, сапоги чавкали в грязи, каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но останавливаться было нельзя.

На бегу Алхим кричал сквозь ливень:

— Гармония помогает нам уже второй раз!

Хальврик едва расслышал.

— Что?

— Сначала орлы, теперь дождь! — снова крикнул Алхим. — Всё будет хорошо!

Сам он, кажется, не до конца знал, верит ли в это всем сердцем или просто старается удержать Хальврика — и себя самого — от отчаяния. Но в голосе его всё равно звучала упрямая надежда.

Когда они наконец выбежали к монастырю, дождь всё ещё лил как из ведра.

Монастырь стоял перед ними тёмный, мокрый, обожжённый.

Уже с первого взгляда было ясно: огонь здесь действительно был. Но и дождь сделал своё дело.

Крыша в одном крыле частично провалилась. Чёрные, закопчённые балки торчали, как обугленные кости. Каменные стены уцелели, но местами почернели, а деревянные перекрытия во многих окнах были выжжены или треснули от жара. От некоторых дверей остались лишь обгорелые створки. Во дворе пахло мокрым пеплом, гарью и раскалённым, а потом резко остуженным камнем.

С дождевых струй, сбегающих с карнизов и трещин, стекала чёрная копоть.

Хальврик остановился, тяжело дыша.

Алхим тоже замер на миг, оценивая взглядом разрушения.

— Значит, всё-таки настоящий… — тихо сказал Хальврик.

Алхим ничего не ответил.

Они вошли внутрь.

В коридорах было темно, сыро и тихо — только где-то капала вода, шипели ещё не остывшие угли и временами с глухим стуком падал сверху кусок обгоревшего дерева.

Мокрый пепел размазывался по каменному полу, а стены были покрыты сажей, будто монастырь за одну ночь постарел на много десятилетий.

Но главное крыло устояло.

Несколько келий оказались уцелевшими — закопчённые, пропахшие дымом, но всё ещё пригодные, чтобы там можно было укрыться. В трапезной обгорел один угол, но каменные своды не рухнули. Часть внутренних переходов осталась цела. Жить здесь можно было — по крайней мере какое-то время.

Однако когда они добрались до архива, стало ясно, что именно по нему удар пришёлся сильнее всего.

Там уже нечего было спасать.

Архив выгорел начисто.

Полки рухнули. Свитки, которые они не успели вынести, превратились в мокрые чёрные хлопья, слипшиеся с золой и пеплом. От многих книг остались только обугленные корешки, от других — вовсе ничего. Даже каменный пол был устлан серо-чёрной кашей из пепла, размокшей от дождя, просочившегося сквозь проломленную крышу.

Там, где ещё ночью лежали карты, хроники, записи, древние копии и свитки, теперь была только выжженная пустота.

Хальврик долго стоял на пороге, не решаясь войти.

Он начал сокрушаться о сгоревших рукописях, но Алхим постарался его успокоить. Он осторожно достал из-под балахона спасённые свитки — к счастью, они не успели сильно намокнуть, — а затем и свою книгу, между страниц которой по-прежнему лежал пергамент.

— Мне кажется, — тихо сказал он, — здесь нам ещё откроются тайны.

Эти слова немного удержали Хальврика от отчаяния.

Тогда они вместе начали проверять спасённые свитки: не слишком ли те повреждены, можно ли их ещё разворачивать, не расползётся ли от сырости древняя ткань и чернила. Да, некоторые листы заметно намокли, края размягчились, местами буквы чуть поплыли, но читать их всё ещё было возможно.

***

Ближе к вечеру Алхим и Хальврик наконец смогли немного перекусить. К счастью, запасы продуктов в монастыре уцелели. Осмотрев кладовые, Алхим прикинул, что еды и воды им должно хватить ещё примерно на неделю. А за это время, как он надеялся, они найдут способ переселиться отсюда или хотя бы решат, что делать дальше.

С отоплением тоже всё оказалось не так плохо, как можно было опасаться. Кочегарка уцелела, пристройка с инструментами — тоже. И хотя на дворе стояло лето, в полуобгоревшем монастыре по ночам всё равно могло быть холодно: камень быстро вытягивал тепло, а сквозь повреждённые стены и окна тянуло сыростью. Так что возможность протопить уцелевшие помещения была для них сейчас совсем не лишней.

Продолжив изучение оставшихся рукописей, Хальврик вдруг заметил знакомые рунические символы.

Сначала он лишь нахмурился и придвинул свиток ближе к свету. Потом долго сидел над ним, водя пальцем по строчкам, шевеля губами и время от времени переводя взгляд куда-то в сторону, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль. И вдруг хлопнул себя по лбу.

— Алхим, смотри! Тебе ничего это не напоминает?

Алхим подошёл, всмотрелся в знаки.

Что-то и правда всплыло в памяти — смутное, знакомое… но тут же ускользнуло.

— Что-то есть, — медленно сказал он. — Но нет… не могу понять.

Хальврик довольно улыбнулся.

— А всё-таки и я полезное дело делаю, — сказал он. — Не просто сижу и задаю вопросы.

Алхим невольно посмотрел на него внимательнее.

— Эти руны, — продолжал Хальврик, — мы ведь уже видели. И на статуе Провидца, и на Священном Алтаре, на тропинке, ведущей к Змеевке. Ты ещё сам голову над ними ломал.

— Точно! — вскрикнул Алхим. — Там сказано: «Обратись к корням».

Он сразу подался ближе к свитку.

— Что об этом говорится в рукописях? — жадно спросил он.

Хальврик сразу посерьёзнел.

— Да особо ничего, — с грустью сказал он. — Никаких прямых намёков. Единственное, что здесь сказано по этому поводу: иногда этот текст записывался и другими рунами, а переводился всё равно так же.

— Одни и те же руны могли нести разные смыслы. И наоборот — разные руны могли переводиться одинаково.

Он показал пальцем на одну строку.

— Вот, гляди. Руна дерева и вторая руна, похожая на корень дерева, могли передавать один и тот же смысл. Затем руна, похожая на сердце, переводилась и как любовь, и как преданность, а иногда — как призыв к самопожертвованию. Затем руна цветка — это, вероятно, намёк на Гармонию. Но здесь же сказано, что она могла означать и скоротечность, и даже то, что времени остаётся мало.

Алхим слушал всё внимательнее.

— А вот две руны, означающие магию, — продолжал Хальврик. — Звезда и стрела.

Алхим протянул руку к той самой книге, о которой Хальврик спрашивал ещё перед пожаром, но тогда так и не получил ответа.

— Здесь тоже можно поискать эти руны, — сказал он, беря книгу в руки.

Хальврик посмотрел на неё и тут же вспомнил.

— Я помню, как ты изменился в лице, когда увидел эту книгу, — сказал он. — Не скажешь, что случилось?

Алхим некоторое время молчал, глядя на обложку так, будто до сих пор не мог поверить в её реальность.

— Я не понимаю, как это возможно, — тихо сказал он. — Но эта книга… именно та самая, которую мне когда-то подарила тётя Зельва.

Хальврик вскинул брови.

— Никак в толк не возьму, как она оказалась здесь, — добавил Алхим.

Хальврик усмехнулся:

— Может, копия?

Но Алхим покачал головой.

— Нет. В ней есть загнутые страницы. И пометки моей рукой.

Хальврик рассмеялся.

— И ты это помнишь спустя пятьсот лет?

Алхим поднял на него взгляд.

— Для меня это было как несколько месяцев назад, — сказал он.

Открыв книгу, Алхим почти сразу увидел собственные старые пометки.

Они шли по краям страниц, местами совсем короткие, местами чуть более развёрнутые, но все касались именно тех рун, часть которых они как раз сейчас пытались понять. Он быстро перелистнул несколько листов, потом ещё один — и вдруг замер.

А в следующий миг радостно вскрикнул:

— Я видел их под землёй!

Хальврик встрепенулся.

— Что?

Алхим быстро перевёл дыхание, глаза его загорелись так, как не горели уже давно.

— Там лежал огромный камень, — сказал он. — И на нём были нацарапаны эти руны. Тогда они переводились как имя моей коровы…

Он запнулся и тут же поправил себя:

— Точнее, феи. Альва.

Хальврик молча слушал.

— Я тогда ещё не понимал, к чему именно они призывали, — продолжал Алхим всё быстрее, словно мысль уже несла его вперёд. — Но теперь понимаю. Они не просто объясняли мне, кто отдал за меня жизнь и кто меня спас. Они ещё и сообщили, где искать ответы.

Он провёл пальцами по полям книги и тихо добавил:

— Не знаю, кто написал их там. Но спасибо ему.

Хальврик сразу оживился:

— Так где искать ответы?

Алхим глубоко вдохнул, будто пытался успокоить охватившее его волнение.

— В моей родной деревне, — сказал он. — В Перелесье.

Хальврик моргнул.

— И где эта деревня?

— Её уже нет, — ответил Алхим. —. Но идти нужно именно туда.

— И где же была эта деревня? — спросил Хальврик.

Алхим посмотрел на него с почти виноватой серьёзностью.

— Это всё тот же лес.

Хальврик сразу поёжился.

— Да что ж такое… опять этот лес, — пробормотал он. — Это когда-нибудь закончится? Не очень-то мне хотелось бы туда идти.

Алхим невольно усмехнулся, хотя тревога никуда не делась.

— Мне тоже, — тихо сказал он. — Но, похоже, лес всё ещё держит наши ответы при себе.

Но идти решили только утром.

После дождя одежда у обоих так и не успела толком просохнуть, да и сами они были слишком измучены всем пережитым. Ночь в лесу, пожар, бегство, возвращение в полуразрушенный монастырь — всё это навалилось сразу, и теперь силы наконец начали их покидать.

Поэтому Алхим и Хальврик решили отложить путь до рассвета. Нужно было обсушиться, хоть немного согреться, привести в порядок спасённые свитки и, главное, самим выспаться и отдохнуть. Потому что идти в такой лес уставшими и разбитыми было бы просто безумием.

***

Утром они первым делом заглянули в пристройку с инструментами.

Внутри пахло сырым деревом, железом и золой, но сама пристройка уцелела хорошо. На стенах по-прежнему висели инструменты, в углу стояли ящики с гвоздями и верёвками, у двери были свалены старые рукояти и обрезки досок.

— Что брать с собой, трудно сказать, — задумчиво произнёс Алхим, оглядывая всё это хозяйство.

Потом снял со стены лопату.

— Лопату точно возьмём. Мало ли, придётся копать.

Хальврик, не споря, кивнул и выбрал ещё пилу и топор.

— А это на случай, если придётся пробиваться через чащу, — сказал он. — Или устраивать ночлег.

После этого они занялись сборами всерьёз.

Из уцелевших кладовых взяли провизию на несколько дней: хлеб, сушёные овощи, немного крупы, вяленое мясо, орехи и всё, что можно было унести без лишней тяжести. Набрали воды в дорожные фляги и ещё в один небольшой запасной бурдюк. Затем перебрали вещи в уцелевших кельях и нашли немного сухой запасной одежды — не новой, местами грубой и уже поношенной, но чистой и, главное, сухой. Каждый взял по смене белья, по тёплой вещи на случай холодной ночи и по дополнительному плащу.

Отдельно Алхим очень тщательно собрал книги и свитки.

Они взяли с собой все ценные рукописи, которые удалось спасти. Всё это они завернули в ткань и уложили как можно бережнее, на случай если по дороге снова начнётся дождь или придётся пробираться через сырой подлесок.

Когда сборы были закончены, монастырь снова показался им особенно пустым.

Он стоял закопчённый, израненный, но ещё не мёртвый. И всё же оставлять его было странно — как будто они покидали не просто место, а остатки прежней жизни.

Наконец они вышли со двора и направились к лесу.

Некоторое время шли молча. Потом Хальврик спросил:

— А ты помнишь, где была твоя деревня?

— Думаю, да.

Алхим посмотрел вперёд, туда, где между стволами уже начиналась знакомая и всё равно тревожная полутьма.

— Конечно, сейчас там всё заросло кустами и деревьями. Найти будет трудно. Но сначала пойдём к тому месту, где мы с тобой впервые встретились.

Хальврик бросил на него быстрый взгляд.

— Туда, где ты был деревом?

— Да, — сказал Алхим. — Я провёл там двести лет в этом образе. И я помню, в каком месте оттуда нужно было идти в сторону моего Перелесья.

Он на миг помолчал и добавил уже тише:

— Бывшего Перелесья.

***

Их путь оказался долгим и тяжёлым.

Сначала лес ещё казался почти приветливым — утренним, умытым после вчерашнего дождя. На листьях дрожали крупные капли, в траве блестела влага, между стволами тянулся свежий, прохладный воздух, пахнущий мокрой землёй, корой и хвоей. Где-то перекликались птицы, и на короткое время могло даже показаться, что всё страшное осталось позади.

Но чем дальше они уходили от монастыря, тем труднее становилась дорога.

Тропы, если они здесь вообще когда-то были, давно расползлись и исчезли. Земля после ливня раскисла, под ногами чавкала грязь, корни скользили, низкие ветви хлестали по лицу и одежде. Местами приходилось буквально продираться сквозь кустарник. Тогда в ход шли топор и пила: Хальврик сердито срубал мешающие ветви, а Алхим отводил в сторону колючие заросли.

Они шли медленно.

Иногда Алхим останавливался, вглядывался вперёд, осматривал старые деревья, кочки, неровности земли, словно пытался узнать в этой густой, изменившейся чаще очертания того леса, который помнил когда-то. Но лес за сотни лет изменился почти до неузнаваемости. Молодые рощи стали старыми, старые великаны давно упали и сгнили, овраги расползлись шире, ручьи могли сменить русло, а там, где когда-то, возможно, была поляна, теперь теснился плотный подлесок.

И всё же порой что-то отзывалось в его памяти.

Не дорога — скорее ощущение направления. Наклон холма. Особый изгиб ручья. Камни, выступающие из земли.

Тогда Алхим шёл увереннее.

Хальврик же, наоборот, всё чаще поглядывал по сторонам с тревогой. Этот лес не нравился ему. После всего, что они уже пережили, каждый шорох казался подозрительным, каждая тень — слишком плотной, а каждая внезапная тишина — почти зловещей.

Ближе к полудню им пришлось перейти через ручей, разлившийся после дождя. В обычное время он, вероятно, был нешироким, но теперь вода шла быстро, холодная и мутная. Алхим долго искал место, где можно было бы перебраться, не промочив свитки, и в конце концов они перешли по упавшему стволу дерева. Ствол был скользким, Хальврик едва не сорвался, выругался себе под нос, но удержался. После этого они ещё долго шли молча, только тяжело дыша.

Иногда делали короткие остановки.

Садились на поваленные брёвна или просто на сухие, насколько удавалось найти, участки земли. Пили воду, делили хлеб, переводили дух. Хальврик всё чаще растирал плечи — инструменты и поклажа начинали ощутимо тянуть вниз. Алхим тоже устал, но старался этого не показывать. Он шёл с той внутренней напряжённостью, которая не даёт человеку расслабиться, пока цель не будет достигнута.

Чем глубже они заходили, тем лес становился тише.

Здесь было меньше птичьих голосов, меньше света, больше мха, искривлённых корней и каких-то странных, почти безжизненных полян, где даже трава росла неохотно. Местами деревья стояли так тесно, что казались колоннами древнего, забытого храма. А местами, наоборот, вдруг открывались пустые пространства, на которых воздух словно замирал.

Иногда Хальврик задавал вопросы: уверен ли Алхим, правильно ли они идут, далеко ли ещё, помнит ли он хоть что-нибудь конкретное. Иногда ворчал на ветви, на грязь, на бесконечный лес, на то, что снова приходится искать ответы не в книгах, а среди мокрых кустов и корней. Алхим в ответ то усмехался, то терпеливо объяснял, что память его ведёт не по словам, а по ощущениям, и что, возможно, именно это сейчас надёжнее любой карты.

К вечеру ноги у них налились тяжестью.

Одежда снова отсырела от пота и лесной влаги. Руки были исцарапаны, сапоги в грязи, а плечи болели от ноши. Но они продолжали идти, потому что возвращаться было бессмысленно, а останавливаться посреди этой чащи без нужды не хотелось.

На одном из привалов Алхим впервые за весь путь заметно усомнился.

— А если мы всё-таки неправильно сопоставили руны? — сказал он. — Если я просто хочу увидеть в них то, что мне нужно, и потому сам себя убеждаю?

Хальврик снял со спины свёрток, осторожно достал свитки и книгу рун.

— Может, они подскажут, — сказал он.

Он устроился поудобнее, расправил один из свитков на коленях и начал внимательно читать, время от времени перелистывая книгу, сверяя знаки и пометки.

Алхим молча ждал, хотя по его лицу было видно, что ждать ему всё труднее.

Наконец Хальврик поднял голову.

— Смотри, — сказал он. — В книге рун сказано, что руна дерева, та самая, которую ты связывал с именем Альва, может означать не только дерево как таковое.

Он провёл пальцем по строчке.

— Здесь есть ещё значения: корни, связь с родными местами.

Алхим чуть оживился.

— А сердце?

— С сердцем сложнее, — признал Хальврик. — В книге рун почти ничего нет. Только любовь и самопожертвование.

Он тут же поднял другой свиток.

— Но в свитках Флавиана написано больше. Здесь сердце обозначает ещё и родственную связь. Или обращение.

Он посмотрел на Алхима и уже увереннее сказал:

— Вот видишь? Значит, мы всё-таки идём по верному пути.

Алхим немного помолчал, потом сказал:

— В имени Альва ещё были цветок и магическая звезда.

Хальврик снова углубился в чтение, листая свитки всё быстрее, пока не нашёл нужное место.

— Ну звезда, — сказал он, — трактуется что-то вроде помощи от магии… или направляющей силы.

Потом нахмурился.

— А цветок… тут, кроме Гармонии и скоротечности, ничего нет. Ну… может, имеется в виду, что надо поторопиться. Или что сама Гармония поможет.

Алхим тяжело вздохнул.

— Это, конечно, всё хорошо, — сказал он, — но, по-моему, тут уже слишком много надуманного.

Хальврик поднял на него глаза.

— Это как? — не понял он.

Алхим не успел ответить.

Хальврик вдруг поморщился и неловко пошевелился на месте.

— Да что там такое… — пробормотал он.

Он засунул руку себе под спину, туда, где что-то всё время мешало и неприятно натирало через одежду. Нащупал твёрдый предмет, вытащил его и уже хотел было отбросить в сторону, решив, что это просто какой-то плоский камешек, случайно попавший под него.

Но в следующий миг он замер.

Потом резко поднёс находку ближе к глазам и с изумлением вскрикнул:

— Смотри, Алхим! Вот оно… чудо.

На его ладони лежал круглый плоский камень.

Он был не больше человеческой ладони, гладкий, потемневший от времени, но на его поверхности всё ещё ясно различался вырезанный знак: четыре пересечённых круга, а внутри — маленький пятый.

Оба уставились на него.

На мгновение усталость отступила.

Алхим медленно протянул руку, и дрожащим голосом произнёс:

— Амулет Ордена Третьего Ока.

ДЕНЬ ВНЕ ВРЕМЕНИ

Хальврик ещё раз посмотрел на камень, потом крепче сжал его в руке и сказал с такой уверенностью, будто всё уже действительно понял:

— Мне теперь всё ясно. Вот она — помощь магии. Значит, копать нужно здесь.

Алхим посмотрел на него с недоверием.

— Почему ты так уверен, что это и есть помощь?

Хальврик даже удивился.

— Что с тобой, брат? — сказал он. — Всё это время ты сам вёл меня через все трудности, разбирал знаки, с таким рвением и тщательностью изучал магические символы, а теперь простых вещей не понимаешь?

Алхим нахмурился, но спорить не стал.

Тогда Хальврик поднял камень чуть выше, чтобы обоим был виден знак на его поверхности.

— Вот эти четыре переплетённых круга и пятый внутри, — сказал он, — расшифровываются не только как четыре стихии и портал, как у твоего дракона.

— А как же ещё? — спросил Алхим.

Хальврик оживился ещё больше.

— А ещё как четыре пройденных дороги. В духовном смысле, конечно. Потому что они переплетены и зациклены. А пятый — это конечная точка. Он сам по себе, ни с чем не переплетается, замкнут и завершён.

Алхим внимательно слушал, и в его взгляде уже было не столько сомнение, сколько желание понять, к чему именно Хальврик ведёт.

— И что же это за пути? — спросил он. — Которые мы с тобой прошли?

Хальврик немного помолчал, словно подбирая слова.

Потом сказал:

— Первый путь — это путь утраты. Всё началось с того, что у нас отняли прежнюю жизнь. У тебя — ещё сотни лет назад. У меня — теперь. Мы оба были вырваны из того, что считали своим домом.

Он загнул палец.

— Второй — путь поиска. Мы всё время шли за намёками, знаками, обрывками рукописей, за чужими словами, пытаясь понять, что вообще происходит.

Затем второй палец.

— Третий — путь испытания. Нас пугали, путали, гнали, едва не сжигали, обманывали, сталкивали с Хаосом лицом к лицу.

Третий.

— И четвёртый — путь понимания. Мы выяснили, кто ты, кто такой Юстальд, что скрывает лес, что значат руны, что происходило с самого начала.

Он посмотрел на маленький круг в центре амулета.

— А пятый путь — это, наверное, не путь даже. Это место ответа. То, к чему всё ведёт.

— Красиво говоришь, — сказал Алхим и одобрительно рассмеялся.

Хальврик фыркнул, но было видно, что похвала ему приятна.

— Ладно, — уже примирительно сказал Алхим. — Давай копать. Только где?

Хальврик поднялся и внимательно осмотрелся вокруг. Потом указал на примятые листья папоротника.

— Вот здесь я сидел, — сказал он. — Значит, здесь и лежал этот камешек. То есть амулет.

Алхим подошёл ближе, посмотрел на тёмную землю.

Но Хальврик вдруг не спешил браться за лопату. Он замер, о чём-то думая, а потом медленно поднял голову.

— А вот тебе ещё один знак, — сказал он.

Алхим вопросительно посмотрел на него.

Хальврик кивнул на папоротник и с лукавой серьёзностью спросил:

— Что означает папоротник в твоей хвалёной книге рун?

Алхим прищурился, будто хотел сразу ответить, но потом всё же задумался.

— Папоротник… — медленно повторил он. — Если я правильно помню, это не самая простая руна.

— В старых толкованиях папоротник означал скрытое. То, что не лежит на поверхности. Тайну, спрятанную под покровом обычного мира.

Хальврик тут же довольно кивнул, словно именно этого и ждал.

Но Алхим продолжал:

— Ещё он мог обозначать поиск того, что утрачено. Не просто потерянную вещь, а нечто давно исчезнувшее, но не совсем погибшее. То, что можно вернуть, если знать, где искать.

Хальврик расплылся в улыбке.

— Ну вот, — сказал он. — А ты ещё сомневался.

Алхим невольно усмехнулся.

— Да, — признал он. — Похоже, на этот раз магия и правда говорит с нами.

Они начали копать сразу.

Алхим вонзил лопату в землю, Хальврик сдвинул в сторону влажные листья, корни и мох, а потом тоже принялся помогать — сначала руками, потом топором подрубая особенно упрямые сплетения корней. Земля после недавнего дождя была мягче, чем могла бы быть, но вместе с тем тяжёлой, сырой и липкой. Она налипала на лопату, на сапоги, на пальцы, и чем глубже они уходили, тем больше мешали тонкие корни и влажные камни.

Сначала оба работали с воодушевлением.

Но шло время, яма становилась шире и глубже, а под слоем земли всё ещё была только лесная сырость.

Тогда они стали копать уже не с азартом, а с упрямством.

Свет постепенно начал тускнеть.

Сквозь кроны деревьев вечернее солнце едва пробивалось, и лес вокруг понемногу темнел. Воздух стал прохладнее, сырая земля пахла всё сильнее, а руки и спины уже гудели от усталости.

— Если там ничего нет, — пробормотал Хальврик, тяжело дыша, — я очень обижусь на магию.

Алхим, опершись на лопату, усмехнулся:

— Скажи ей это утром. Сейчас уже поздно ссориться.

Но копать они не перестали.

Так прошёл весь оставшийся вечер.

Когда стало совсем темно и продолжать было уже бессмысленно, Алхим наконец сказал, что на сегодня хватит. Ни сил, ни света у них больше не осталось. Яма лежала перед ними чёрной неровной пастью, и всё, что можно было сделать сейчас, — оставить её до утра.

Ночевать пришлось под открытым небом.

Они нашли неподалёку относительно сухое место под раскидистыми ветвями, расстелили, что смогли, устроили рядом свои вещи и легли прямо так, завернувшись в плащи. Главное их беспокойство было одно: только бы ночью снова не начался дождь. После всего пережитого мокнуть ещё раз совсем не хотелось.

Но ночь, к счастью, выдалась сухой.

Никаких особых неудобств не было — если не считать комаров, которые обнаружили их почти сразу и жужжали с таким упорством, будто тоже считали себя частью какого-то испытания. Хальврик ворчал, отмахивался, натягивал плащ повыше и бормотал, что уж лучше бы Хаос послал волков, чем такую мелкую напасть. Алхим тихо смеялся.

Прежде чем уснуть, они ещё немного поговорили.

Перебрали в памяти ту странную цепь событий, которая будто всё время вела их не туда, куда они сами выбирали, а туда, куда их подталкивала чужая — или высшая — воля.

— Если под нами и правда что-то есть, — тихо сказал Хальврик, — то удивительно, сколько лет оно ждало.

После этого они надолго замолчали.

Усталость взяла своё, и вскоре оба уснули — беспокойно, чутко, но всё же крепче, чем прошлой ночью.

Утром их разбудил прохладный лесной свет.

Небо было ясным.

Они быстро перекусили тем, что осталось с вечера, запили водой, привели себя в порядок насколько смогли и, почти не тратя времени на разговоры, снова вернулись к яме.

И вновь начали копать.

Хотя ночью им всё же удалось выспаться и немного отдохнуть, утром работа пошла уже совсем не так, как накануне.

Силы будто вернулись лишь наполовину. Всё чаще останавливались, чтобы перевести дух. А незадолго до вечера и вовсе перестали работать.

Они были уставшие и вымотанные до предела. Не хотелось ни говорить, ни думать.

Ещё одну ночь они провели в лесу.

И на этот раз она далась им хуже предыдущей. Тело болело сильнее, земля казалась жёстче, а любая попытка повернуться отзывалась ломотой в мышцах. Даже сон не приносил настоящего облегчения: они то проваливались в тяжёлую дремоту, то снова просыпались, разбитые, продрогшие и с ощущением, что не отдыхали вовсе.

К утру оба чувствовали себя совсем измождёнными.

Когда они уже почти совсем потеряли надежду, лопата Алхима вдруг ударилась обо что-то не так, как раньше.

Звук был глухой.

Оба сразу насторожились.

Хальврик, собрав остатки сил, спустился в яму и руками начал разгребать землю. Алхим опустился рядом. Вместе они расчистили ещё немного влажной, тяжёлой почвы — и вскоре под ней показался край чего-то ровного, тёмного, явно сделанного не природой.

Это был люк.

Или, точнее, тяжёлая крышка, скрытая под землёй и временем.

Они переглянулись, и усталость на миг отступила.

Хальврик ухватился за край, Алхим помог ему с другой стороны. Они дёрнули раз, другой, упёрлись ногами, напрягли спины, но крышка даже не шелохнулась.

В другой день, будь у них хоть немного больше сил, сдвинуть её, возможно, было бы куда легче. Но сейчас они были слишком измождены.

Они попробовали ещё несколько раз.

Без толку.

Тогда оба выбрались из ямы и молча сели рядом. Некоторое время никто не говорил ни слова. Потом они достали последние остатки еды — совсем немного, почти жалкие крохи от того, что брали с собой. Перекусили молча, запили водой.

После короткого отдыха попытались снова.

Хальврик даже просунул под край инструмента обух топора, стараясь использовать его как рычаг, Алхим подталкивал снизу лопатой, но руки дрожали, мышцы отказывались слушаться, и всякий раз крышка лишь отзывалась тяжёлым, почти насмешливым скрежетом, оставаясь на месте.

Сил уже почти не было.

Казалось, ещё немного — и они просто лягут рядом с этой находкой и не смогут больше подняться.

И именно в этот момент судьба будто услышала их немую мольбу.

Сначала лес вокруг странно притих.

Потом где-то вдали прокатился низкий гул, и над верхушками деревьев прошёл внезапный порыв ветра. Он был не похож на обычный лесной ветер — слишком резкий, слишком сильный, словно возник из ниоткуда. Верхние ветви застонали, кроны закачались, посыпались сухие сучья и листья.

Они оба подняли головы.

Новый порыв был ещё сильнее прежнего.

Где-то совсем рядом раздался сухой, тяжёлый треск.

Алхим резко обернулся.

Старая, давно подгнившая сосна, стоявшая чуть в стороне от раскопанного места, не выдержала напора. Ствол медленно накренился, потом сорвался и рухнул вниз с таким грохотом, что земля вздрогнула.

Один из тяжёлых боковых суков ударил как раз в край раскопанной ямы, прямо рядом с крышкой.

Земля осыпалась.

Крышку люка дёрнуло, и она с резким, протяжным скрежетом сдвинулась набок — совсем немного, но достаточно, чтобы между нею и краем открылась тёмная щель.

Оба несколько мгновений просто смотрели на неё, не веря.

Потом Хальврик хрипло рассмеялся.

— Вот это я понимаю, помощь магии, — выдохнул он.

Алхим, всё ещё тяжело дыша, только покачал головой.

— Или помощь самого леса, — тихо сказал он.

Как бы там ни было, путь вниз был наконец открыт.

Алхим осторожно лёг на край ямы и, придерживаясь одной рукой за влажную землю, заглянул в открывшуюся щель.

— Видишь, что там? — спросил Хальврик.

Алхим помедлил ещё немного, стараясь привыкнуть к темноте.

— Пока ничего, — ответил он. — Слишком темно.

Они переглянулись и без лишних слов снова взялись за крышку.

Теперь, когда люк уже немного поддался, дело пошло чуть легче. Хальврик упёрся ногами в край ямы и обеими руками вцепился в шершавый край крышки. Алхим, кряхтя от усталости, вставил под неё лопату. Металл жалобно скрипел, земля осыпалась вниз, пальцы соскальзывали, плечи дрожали от напряжения.

Крышка медленно, нехотя сдвинулась ещё на несколько пальцев. Из щели потянуло сильнее — прохладным подземным духом, запахом камня, пыли и чего-то давным-давно забытого.

— Ещё немного, — сквозь зубы сказал Хальврик.

Алхим только кивнул.

Они напряглись в последний раз, почти через боль, и крышка с тяжёлым скрежетом сдвинулась ещё дальше. Щель стала шире, уже достаточной, чтобы человек мог хотя бы просунуть туда плечи и попытаться спуститься.

И вдруг — совершенно неожиданно — откуда-то сбоку раздалось резкое шипение.

Не успели они даже обернуться, как на Хальврика метнулась кошка.

Тощая, взъерошенная, дикая, с горящими глазами и выгнутой спиной, она словно вылетела прямо из папоротников. Бросилась ему на грудь, царапая воздух когтями.

— Ай! — вскрикнул Хальврик и резко оттолкнул её.

Кошка, извернувшись в воздухе, приземлилась на лапы, снова злобно зашипела и в одно мгновение скрылась между кустами.

Хальврик тяжело перевёл дыхание и сердито выругался:

— Паршивка. Бездомная, одичавшая кошка. И откуда она здесь?

Алхим тоже проводил взглядом то место, где она исчезла, но ничего не ответил.

Они были слишком усталыми даже для того, чтобы толком удивляться.

Немного погодя оба легли на землю, решив дать себе хоть немного отдыха перед тем, как думать, что делать дальше. Лежали рядом на мху и сухой траве, глядя в вечернее небо, которое едва проглядывало сквозь вершины деревьев.

Некоторое время оба молчали.

Потом Алхим тихо сказал:

— Это мне кое-что напомнило.

Хальврик повернул к нему голову.

— В детстве тётя Зельва рассказывала мне одну историю. Про моего отца. Про то, как на него однажды, когда он был ещё ребёнком, ночью напала кошка.

Хальврик чуть приподнялся на локте.

— Кошка?

— Да, — ответил Алхим. — Говорили, она забралась с дерева в открытое окно. И будто бы даже хотела его задушить.

Хальврик нахмурился.

— Звучит не очень-то похоже на обычную кошку.

— Вот и им так показалось, — сказал Алхим. — Но родители моего отца успели её прогнать. Она выскочила обратно в окно…

Он на миг замолчал, будто сам ясно увидел эту старую сцену.

— …а там её сразу задушил их сторожевой пёс Ветер.

— Чем дальше, — пробормотал Хальврик, — тем меньше мне нравятся все эти совпадения.

Отдохнув немного, Алхим всё же решил спуститься вниз.

Хальврик помог ему осторожно пролезть в расширенную щель, придерживал за плечо, потом за руку, пока Алхим нащупывал ногами опору. Земля по краям осыпалась, крышка люка неприятно поскрипывала, и оба то и дело замирали, опасаясь, как бы она не сдвинулась обратно. Но всё обошлось.

— Жаль, не взяли огниво, — пробормотал Хальврик сверху.

— Да, — отозвался Алхим, уже оказавшись внизу. — Но здесь не совсем кромешная тьма.

И правда, под землёй было темно, но не настолько, чтобы не видеть вовсе. Из щели сверху просачивался тусклый вечерний свет, да и глаза постепенно привыкали к полумраку. Вокруг вырисовывались грубые земляные стены, кое-где укреплённые старым деревом или камнем, осевшие пласты почвы, корни, пробившиеся сверху, и очертания тесного, давно заброшенного пространства.

Алхим медленно осматривался.

Чем дольше он стоял там, тем сильнее росло странное чувство. Что-то здесь было ему знакомо. Но он пока не мог понять что именно.

Он шагнул ближе к стене.

И вдруг остановился.

На одном участке стены земля выглядела иной — чуть плотнее утрамбованной, чуть ровнее, будто когда-то здесь намеренно что-то спрятали. Алхим опустился на колени и начал раскапывать это место руками.

Сначала осторожно, потом всё быстрее и усерднее, забыв про усталость. Земля осыпалась ему на колени, корни цеплялись за пальцы, но он не останавливался.

— Что ты там делаешь? — крикнул сверху Хальврик.

— Подожди! — отозвался Алхим.

Ещё несколько горстей земли — и пальцы нащупали ткань.

Сердце у него дрогнуло.

Он потянул осторожно, боясь повредить находку, и вскоре извлёк из стены какой-то свёрток — древний, затвердевший от времени и сырости, но всё ещё целый.

Алхим бережно развернул его.

Внутри оказались свитки.

Очень древние — почти рассыпающиеся в руках, потемневшие, ломкие, будто одно неловкое движение могло обратить их в прах. Он раскрыл первый из них, стараясь дышать как можно тише, словно и дыхание могло повредить этим страницам.

И тут его взгляд сразу упал на рисунок в начале текста.

Четыре пересекающихся круга.

И маленький пятый внутри.

Тот же знак.

Точно такой же, как на найденном амулете.

Алхим побледнел.

— Не может быть… — вымолвил он.

— Что там? — закричал сверху Хальврик.

— Хальврик, — произнёс Алхим глухо, — напомни мне слова из той старой песни, что ты пел ещё в монастыре.

Сверху повисло недоумённое молчание.

Хальврик, кажется, от неожиданности даже не сразу понял, о чём речь.

— Какой ещё песни?..

Но через мгновение вспомнил — и скороговоркой, всё ещё не понимая, зачем это нужно, произнёс:

Кошка бежит от собаки, Дожди заливают костры, Свет пробудился во мраке, Рухнуло царство сестры…

Алхим вдруг весело, почти ликующе крикнул снизу:

— А ты ведь был прав насчёт четырёх путей!

Хальврик, всё ещё стоявший у люка на коленях, резко наклонился ниже.

— Что ты имеешь ввиду?

— Кошка, которая хотела задушить моего отца, погибла от когтей… то есть от зубов собаки. Дождь затушил пожар.

Уже выбираясь наружу, Алхим сначала просунул вверх свиток.

— Осторожно, — предупредил он. — Очень осторожно.

Хальврик сразу обеими руками бережно принял древний свёрток, боясь лишний раз сжать ломкую ткань и хрупкие страницы внутри.

И в этот момент что-то больно ударило его по голове.

— Ай! — вскрикнул он и отпрянул в сторону.

Свиток он, к счастью, удержал, но едва не выронил от неожиданности.

— Что такое? — крикнул снизу Алхим.

Хальврик вскинул голову.

Над ним, чуть в стороне от ямы, возвышалась дикая яблоня — старая, искривлённая, с тёмной корой и узловатыми ветвями. На ней висели мелкие скороспелые яблоки, ещё не вполне зрелые, и одно из них, видимо, как раз и сорвалось сверху, угодив ему прямо в макушку.

Снизу снова донёсся голос Алхима, уже куда менее весёлый:

— Помоги мне выбраться! Ты куда пропал? Мне кажется, земля сейчас обрушится!

И действительно — сверху в люк уже начинал сыпаться песок. Сначала понемногу, потом заметнее. По краям ямы посыпалась сухая земля, мелкие камешки, корни затрещали.

Хальврик мгновенно очнулся, подскочил к краю, одной рукой крепко прижал к себе свиток, другой протянул Алхиму руку.

— Давай! Быстрее!

Алхим ухватился за него, Хальврик рванул из последних сил, помогая ему выбраться наверх.

— Так что ты там говорил насчёт четырёх путей? — спросил Хальврик, всё ещё тяжело дыша.

Алхим сел, отряхнул с рук землю и кивнул на свиток:

— Взгляни на первые страницы.

Хальврик осторожно развернул хрупкие листы.

Сначала он снова увидел изображение амулета.

— Ого, — выдохнул он. — Вот и подтверждение.

— Смотри дальше, — сказал Алхим.

Хальврик перелистнул ещё несколько страниц и нахмурился.

Там были другие рисунки. Очень древние, местами уже стёртые, будто проступавшие сквозь время. В одном угадывались смутные очертания кошки. В другом — языки огня. На третьем — свеча или светильник, горящий во тьме. А рядом было ещё что-то, почти утраченное, размытое, словно само изображение не выдержало веков и стерлось сильнее прочих.

Алхим указал пальцем на изображение свечи.

— Свет во мраке, — тихо сказал он. — Это и есть рукописи, которые мы нашли. Они прольют свет.

Он перевёл взгляд на Хальврика и добавил:

— Не зря твоя песенка была кем-то сочинена и дошла до наших дней.

Хальврик, всё ещё всматриваясь в рисунки, задумчиво кивнул.

А потом рассказал про яблоко.

Как оно вдруг свалилось ему прямо на голову, и как в тот же миг у него в памяти всплыло ещё одно старое стихотворение — такое же странное, почти детское, но теперь уже явно не случайное.

Алхим сразу оживился.

Теперь он был уверен: совпадений больше нет. Тайны начали раскрываться слишком быстро, одна за другой, и каждая новая мелочь вдруг оказывалась связана с предыдущей. Нужно было хвататься за каждую ниточку, пока они ещё вели вперёд.

— Прочти, — попросил он. — Всё, что помнишь.

Хальврик напряг память, помолчал немного, потом медленно, будто сам прислушиваясь к смыслу, произнёс:

Четыре яблока упало, Четыре камня со скалы, На небе ярко воссияла Звезда над сумраком земли.

— Яблоки и камни со скалы… — задумчиво произнёс Алхим.

— Яблоко упало… и песок посыпался одновременно, — тихо добавил он. — Ладно. Потом подумаем.

Он осторожно свернул древние рукописи и поднялся на ноги.

— Теперь пора собираться назад. Что-то мне подсказывает, что задерживаться здесь больше нет смысла. И к тому же это опасно.

Хальврик не стал спорить.

После всего, что произошло, спорить и впрямь не хотелось. Место, ещё недавно казавшееся просто лесной глушью, теперь ощущалось иначе — словно оно уже отдало им всё, что хотело, и ясно давало понять: большего сейчас не получить.

Они быстро собрали вещи.

Засыпать яму полностью сил уже не было, да и времени тоже, но они хотя бы наскоро прикрыли раскопанное место ветками, папоротником и пластами земли, чтобы вход не бросался в глаза с первого взгляда. Потом тщательно упаковали свитки среди остальных книг и рукописей.

И отправились в обратный путь.

К их удивлению, дорога назад оказалась короче.

Лес не стал меньше, расстояние не сократилось чудом, — но теперь они шли увереннее. Не нужно было больше блуждать, сомневаться. Теперь у них была цель, был найденный след. Даже усталость словно иначе ощущалась: тяжёлой, но уже не бесплодной.

Они узнавали некоторые приметы пути.

Вот тот ручей, через который перебирались накануне. Вот старый поваленный ствол. Вот кривой дуб.

Шли они быстро, насколько позволяли силы.

Лес постепенно редел. Между деревьями становилось больше света. Воздух менялся, и в какой-то момент они оба почти одновременно почувствовали: монастырь уже близко.

Когда они подошли к воротам, только-только начинался вечер.

Сумерки ещё не сгустились, но день уже клонился к закату. Каменные стены монастыря, закопчённые после пожара, встретили их мрачным, но почему-то почти родным молчанием.

Они остановились на мгновение перед воротами.

— Стой, — резко сказал Алхим и дёрнул Хальврика за рукав. — Давай сюда.

Они быстро отступили в сторону и спрятались за толстым стволом дерева, откуда хорошо были видны монастырские ворота.

И почти сразу снова увидели то самое явление, которое они видели во время пожара.

Воздух возле ворот дрогнул, будто над раскалённым камнем, хотя вечер был прохладный. Очертания стен на миг поплыли, мир словно начал двоиться: одна картина накладывалась на другую, тени смещались, линии ломались, пространство казалось сразу и близким, и отдалённым.

Потом из этого зыбкого разлома выскочил волк.

Серый, стремительный, с бешено горящими глазами.

Но не прошло и мгновения, как его облик дёрнулся, расплылся — и вот это был уже не волк, а Юстальд.

Он быстро огляделся по сторонам, словно боялся, что его заметили, а затем сорвался с места и побежал в лес.

Алхим и Хальврик переглянулись.

Ни один не сказал ни слова.

Они сами бегом бросились к монастырю, проскочили в ворота, вбежали внутрь, добрались до кельи и заперлись там изнутри.

Отдышавшись и убедившись, что за дверью тихо и им, по крайней мере сейчас, больше ничего не угрожает, они наконец позволили себе заняться самым важным.

На стол легли найденные под землёй рукописи.

Рядом они разложили и те свитки, что уже были у них раньше. Стол сразу оказался почти весь занят: старые листы, свёртки, пометки, рисунки, рунические строки. Всё это выглядело как беспорядок, но для них двоих это уже был почти разговор сквозь века.

Хальврик первым наклонился над новым свитком.

— Смотри, — сказал он. — Рукописи хоть и очень древние, но кое-где, помимо рун, написано и на языке зорландов.

— Да, — тихо ответил Алхим. — Писавший их явно обращался к потомкам. Он сделал всё так, чтобы мы нашли это… и смогли прочесть.

Он говорил почти шёпотом, но в голосе чувствовалось волнение.

Алхим переложил несколько листов, сравнил изображения, потом вдруг замер.

— Смотри, Хальврик, — сказал он. — Здесь такой же эльфийский календарь, как был на тех рукописях у Флавиана.

Хальврик тоже сразу подался ближе.

На странице действительно был изображён круговой календарь с условными знаками сезонов, месяцев и переходных дней — очень похожий на тот, который они уже видели раньше.

— К сожалению, те свитки сгорели, — продолжил Алхим, — и сверить точно мы уже не можем. Но… мне кажется, здесь есть отличия.

Он нахмурился, пытаясь восстановить в памяти прежний рисунок.

— Помнишь, где на тех рукописях был изображён камень с рунами, обозначающими День Вне Времени?

Хальврик на мгновение задумался, потом кивнул:

— Да. В самом верху. Между месяцем, где было зимнее деревце, и тем, где росток.

— Именно, — сказал Алхим. — А здесь…

Он ткнул пальцем в новый рисунок.

— Здесь этот камень помещён на изображение солнца. Это летний месяц.

Хальврик медленно выпрямился.

— То есть…

— Скорее всего… — начал Алхим, но осёкся.

Он вдруг задумался так глубоко, что лицо его изменилось.Он молчал, глядя на страницу, будто не решаясь договорить собственную мысль до конца.

Потом очень тихо произнёс:

— День Вне Времени движется.

Хальврик почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Что?

Алхим поднял на него глаза.

И уже дрогнувшим голосом сказал:

— И здесь он совпал с… Днём Летнего Солнцестояния.

ОГОНЬ И ВОЗДУХ

Они провели за рукописями целые сутки. Конечно, не без отдыха. За это время перед ними постепенно сложилась куда более полная картина, чем прежде.

Они вновь прочли известные им предания о сотворении мира — но теперь уже не в поздних монастырских пересказах, а в древнейшем, почти первозданном изложении. Рукописи рассказывали о Цветке Гармонии, о том, как он был создан в начале времён как живой узел равновесия между силами мира. Прочли они и о фее, которая по неосторожности нарушила его целостность и тем самым позволила Хаосу проникнуть туда, куда прежде ему не было доступа.

Именно эпоха фей и эльфов, как выяснилось, называлась Эпохой Становления.

После неё пришла Эпоха Распада.

А следующая — та, которой ещё только предстояло наступить, — именовалась Эпохой Возрождения.

Эта мысль сама по себе уже звучала как обещание, но рукописи не давали простого утешения. В них говорилось и о трёх воинах, которым суждено родиться в мире людей и однажды выступить против Хаоса.

Только один из трёх должен был победить.

Но кто именно — не было написано.

Это, как понял Алхим, не было заранее решено. Всё зависело от самого воина: от его выбора, стойкости, способности не свернуть в сторону и не поддаться тому, чему поддавались многие до него.

Затем они снова вернулись к календарям.

К эльфийскому — уже знакомому.

И к другому, совсем неизвестному прежде: календарю гномов.

Ни Хальврик, ни Алхим прежде даже не слышали, что у гномов существовала собственная система счёта времени, да ещё и связанная с магическими соответствиями. Сравнивая оба календаря, они всё яснее понимали, что читают не просто хроники, а труд Провидца Ордена Третьего Ока — человека, пытавшегося не только сохранить знание, но и объяснить потомкам, как движется сама ткань времени.

И тогда им открылась одна из главных тайн.

День Вне Времени в эльфийском календаре оказался подвижным, чем-то вроде стрелки на магических часах.

Каждый год он сдвигался на один эльфийский день.

Сначала они перечитывали этот фрагмент по нескольку раз, потому что сама мысль казалась слишком странной. Но затем всё сошлось. Именно поэтому изображения в старых и новых рукописях различались. Именно поэтому более поздние толкования казались противоречивыми. Они просто видели календарь в разных положениях этой невидимой стрелки.

В День Вне Времени Хранительница Цветка Гармонии — фея, на которой лежал долг беречь его — освобождалась на весь день от своих обязанностей. Таков был древний закон. В этот день Цветок оставался предоставлен сам себе.

И Хаос начал действовать именно тогда, когда День Вне Времени совпал с Днём Летнего Солнцестояния.

Причин тому было две.

Во-первых, в тот день фея не следила за Цветком.

Во-вторых, в день летнего солнцестояния Цветок Гармонии оказывался ближе всего к земле.

То есть ближе всего к миру смертных, к материи, к тому уровню бытия, где Хаос мог зацепиться, проникнуть и начать разрушение.

Эти изучения отбирали много сил. Требовался отдых.

Вскоре Хальврик и Алхим решили спать по очереди.

Так было разумнее. Времени терять не хотелось. Слишком многое уже начало складываться, и казалось, что стоит ослабить внимание — и какая-нибудь важная нить ускользнёт.

***

Когда Хальврик проснулся, Алхим уже ждал этого разговора.

Он выглядел уставшим, с покрасневшими глазами, но возбуждённым той ясностью, которая приходит после долгого напряжённого чтения.

— Я понял ещё кое-что, — сказал он сразу. — Благодаря эльфийскому календарю можно вычислить, когда Хаос начнёт действовать вновь.

Хальврик сел на постели и потёр лицо ладонями.

— Как?

— Нужно просто знать, когда День Вне Времени снова выпадет на день летнего солнцестояния.

— А в твоё время… и во время второго воина, Юстуса… это когда было? Если ты, конечно, помнишь.

— Помню. Такое не забывают.

Алхим на мгновение замолчал, будто снова увидел перед собой годы, о которых говорил.

— В моё время это выпало на 1390-й год. А в то время, когда я выбрался из-под земли и жил Юстус, — на 1670-й.

Хальврик сразу оживился.

— Погоди, — сказал он. — Давай считать.

Он придвинул к себе лист.

— По календарю эльфов у них тринадцать месяцев по двадцать восемь дней в каждом.

— Значит, сколько дней в году?

— Триста шестьдесят четыре, — сразу ответил Алхим. — Не считая День Вне Времени .

— Вот именно, — кивнул Хальврик. — Но если День Вне Времени смещается на один день раз в год, то чтобы снова пройти весь круг и опять попасть на тот же день — на летнее солнцестояние, — сколько лет должно пройти?

Алхим уже понял, к чему тот ведёт.

— Триста шестьдесят четыре, — тихо сказал он.

— Даже если не считать сам День Вне Времени, — продолжил Хальврик, — это должен быть цикл в триста шестьдесят четыре года.

Он замолчал.

Потом медленно поднял взгляд на Алхима.

— А на самом деле между 1390-м и 1670-м сколько прошло?

— Двести восемьдесят лет.

В келье воцарилась тишина.

— Но это невозможно, — выговорил Хальврик.

— Да, — очень тихо сказал Алхим.

Он медленно выпрямился, а Хальврик уже снова склонился над столом.

— Хорошо, — сказал Хальврик. — Давай пока не спорить с тем, что должно было быть. Давай возьмём то, что было на самом деле.

Он постучал пальцем по столу.

— Между 1390-м и 1670-м прошло двести восемьдесят лет. Значит, если цикл в действительности теперь идёт не в триста шестьдесят четыре года, а в двести восемьдесят…

Алхим сразу подхватил:

— …то следующее совпадение должно наступить ещё через двести восемьдесят лет.

Он на мгновение замолчал, уже делая расчёт в уме.

— 1670 плюс 280…

Хальврик договорил первым:

— 1950-й.

— А мы знаем, что третий воин родился в 1920-м.

Теперь уже оба одновременно увидели, к чему это ведёт.

— Ему будет тридцать, — сказал Алхим.

— Самый возраст, чтобы вступить в борьбу, — мрачно отозвался Хальврик

Так в рассуждениях прошёл весь день, а за ним и вечер.

К ночи Алхим совсем выбился из сил.

Глаза у него слипались, мысли начинали путаться, и даже самые ясные до того связи уже расплывались. Хальврик это видел.

— Иди спать, — сказал он наконец.

***

Утром, проснувшись, Алхим сразу заметил, что что-то не так.

Хальврик не сидел за столом, как можно было ожидать, а нервно ходил из угла в угол. Быстро. Почти лихорадочно.

— Что случилось? — спросил Алхим, приподнимаясь.

Хальврик резко остановился и повернулся к нему.

— Я открыл ещё кое-что, — сказал он.

Алхим окончательно проснулся.

— Когда?

— Как только ты уснул вчера.

Алхим уставился на него.

— И почему сразу не разбудил?

Хальврик развёл руками.

— Ну, во-первых, мне было жаль тебя. Ты и так едва на ногах держался. А во-вторых… я должен был раз сто всё перепроверить.

Он усмехнулся, но в этой усмешке чувствовалось напряжение.

— Хотя, честно говоря, мне очень хотелось с тобой этим поделиться.

Алхим уже встал и быстро подошёл к столу.

— Ну давай, показывай, — сказал он. — Что ты там откопал?

— Так, — сказал Хальврик. — Сначала завтрак. За завтраком и расскажу.

Алхим хотел было возразить, но по лицу Хальврика понял: тот всё равно не начнёт, пока они не выйдут и не поедят хоть немного. Пришлось согласиться.

За завтраком Хальврик начал:

— Пока ты спал, я продолжал разбирать руны. И заметил кое-что в имени Альвы. В тех самых рунах, что ты видел под землёй на камне, читается ещё одно послание.

Алхим сразу насторожился.

— Какое?

— В четырёх рунах, из которых состоит имя феи, скрыты ещё четыре пути, — сказал Хальврик. — Смотри. Руна дерева означает стихию земли — потому что дерево вросло корнями в почву. Руна сердца… огонь. Иногда ведь и у нас говорят, что сердце горячее. Руна магической звезды — воздух…

Алхим, уже поняв ход мысли, всё же прищурился:

— А цветок, по-твоему, вода? Где связь?

Хальврик не смутился.

— Цветок здесь не земной. Он символизирует Гармонию. А Гармония даёт жизнь людям и всему живому — как глоток воды жаждущему.

Алхим усмехнулся.

— Ладно. Я тебя понял.

Он на миг задумался, потом сказал:

— Значит, я уже прошёл два пути. Подземелье — это стихия Земли. А потом был вынесен водой.

— Да, — кивнул Хальврик. — Остались Огонь и Воздух.

Алхим медленно повторил:

— Огонь и Воздух…

— Но и это ещё не всё, — сказал Хальврик.

Алхим тут же поднял на него взгляд.

— Имя Альвы можно расшифровать и иначе.

Алхим кивнул почти сразу:

— Конечно. Язык фей, язык Лиры, очень богат. Одни и те же руны нередко имеют несколько смыслов.

— Вот именно, — сказал Хальврик.

Он отложил ложку и продолжил уже совсем серьёзно:

— Дерево — это не только земля. Это ещё и наказание. В нашем случае — превращение людей в деревья. То, что тебе и было сказано на камне.

Алхим сразу перестал улыбаться.

— Так…

— Сердце означает живого человека, — продолжил Хальврик. — Здесь возможны два толкования. Либо речь о тебе — то есть Гармония использовала тебя как инструмент наказания. Либо имеется в виду, что живые люди будут превращены в деревья.

Алхим подумал и покачал головой:

— Скорее второе. Ведь не я им монеты предлагал. Я, наоборот, предостерегал.

— Да, — согласился Хальврик. — Я тоже к этому склоняюсь.

И продолжил:

— Цветок — опять же Гармония. То есть именно сама Гармония их наказала. А магическая звезда указывает на то, что без магии здесь не обошлось.

— Теперь идём дальше, — сказал Хальврик, когда они вернулись в келью и снова склонились над рукописями. — Что ты там говорил про многогранность языка Лиры?

Алхим сразу оживился.

— Это я не сам придумал, — сказал он. — Я прочёл об этом в рукописях Провидца. Там прямо говорится, что Язык Лиры делится на виды и подвиды.

Хальврик кивнул:

— Например?

Алхим начал перечислять:

— Например, Лесной язык. В него входят язык цветов, язык мха и язык деревьев. Затем — Водный язык: язык болот, язык рек и язык дождя. Потом — Язык сезонов: язык жёлтых листьев, язык плодов… Но тут есть загвоздка: язык дождя можно также отнести и к Языку сезонов.

Он уже явно собирался продолжать дальше, но Хальврик поднял ладонь.

— Стой, пока хватит, — сказал он. — Я вижу, ты сейчас уйдёшь в такие дебри, что мы к вечеру только выберемся.

Алхим смущённо усмехнулся и замолчал.

— Остановимся на плодах, — продолжил Хальврик. — Помнишь стих про яблоки?

И он снова прочёл:

Четыре яблока упало, Четыре камня со скалы, На небе ярко воссияла Звезда над сумраком земли.

Алхим задумался.

— И что ты думаешь? — спросил Хальврик.

Алхим медленно произнёс:

— Не знаю… но связь здесь точно есть.

***

Ночью Алхим проснулся оттого, что Хальврик тряс его за плечо.

— Что?.. Что такое?.. — испуганно, ещё не до конца проснувшись, пробормотал он.

Хальврик стоял над ним с таким лицом, что сразу стало ясно: случилось нечто важное. В руке он держал кусочек пергамента.

— Смотри, — сказал он.

Алхим сел на постели и взял у него пергамент. Это был всё тот же календарь эльфов, но в другой записи: сам круг оставался прежним, ничего в устройстве не менялось, зато символы месяцев были изображены иначе, а рядом рукой Провидца были сделаны пояснения — какой месяц эльфийского календаря соответствует какому земному.

Хальврик быстро указал пальцем на нужное место.

— Месяц Созревания Плодов, — сказал он, едва сдерживая волнение, — по земному календарю идёт с девятнадцатого Грозовика по пятнадцатое Зорничника.

Алхим сонно моргнул.

— Ну?.. — всё ещё не понимая, сказал он.

Хальврик уставился на него почти с досадой:

— А когда, ты говорил, должен родиться Избранный?

Алхим спросонья не мог сразу сообразить.

Тогда Хальврик напомнил:

— Двадцать второго Грозовика. То есть, по календарю Звездочётов, второго месяца Тёплые Зори.

Алхим провёл ладонью по лицу.

— Подожди, не тараторь, — сказал он. — Дай хоть умыться. И завари чай.

Хальврик, хоть его и распирало от нетерпения, всё же кивнул и ушёл в столовую.

Алхим же сел за стол.

Сон слетел с него быстро. Он разложил листы, прикинул соответствие дат, сверил границы месяцев, снова пересчитал, чтобы не ошибиться, затем ещё раз — уже медленнее.

Когда Хальврик вернулся с чаем, Алхим уже ждал его.

— Я посчитал, — сказал он.

Хальврик поставил кружки на стол, даже не садясь.

— Ну?

Алхим поднял на него глаза.

— По календарю эльфов Избранный должен родиться на четвёртый день месяца Созревания Плодов.

Хальврик замер.

А потом медленно произнёс:

— Теперь ты понимаешь стих о четырёх яблоках?

Алхим встрепенулся так, словно его ударило током.

— Точно…

Он резко выпрямился.

— Я же читал: у эльфов день — не двадцать четыре стражи, как у нас. У них день — это как дыхание ветра, как капля дождя, как плод с дерева…

Он не договорил, потому что теперь всё уже складывалось само.

Четыре яблока упало.

Не просто яблоки.

Не просто плоды.

Четвёртый день месяца Созревания Плодов.

Хальврик сел напротив, глядя на него с мрачным торжеством.

— Ну, четыре камня со скалы, — сказал он, — это уже по календарю гномов четыре дня. Тем более всё выпадает на Грозовик.

Алхим кивнул, но тут же добавил:

— А последние строчки стихотворения и так, кажется, ясны. В этот день над землёй будет видна Звезда Ратника. Теперь бы нам ещё год узнать. Хотя мы и так его знаем по календарю Звездочётов — 1920-й… Но всё-таки хотелось бы знать точно. А нет ли продолжения у этого стихотворения?

— Есть, — ответил Хальврик. — Оно встречается и в рукописях Провидца. Правда, там всё сказано немного другими словами и без рифмы. Но, как назло, это место в рукописях очень затёрто… Я попробую вспомнить.

Он наморщил лоб, сосредоточился и медленно произнёс:

Гранит и Хмель соединились, Руда же — с пропастью одно…

И тут же бросился к календарю гномов.

— Смотри! Месяц Гранит у них первый, а Хмель — шестой. Получается… 1 и 6 …

— Руда вторая по счёту, — заметил Алхим. — А пропасть?

— Ну, пропасть — это пустота, — ответил Хальврик. — То есть ноль.

Алхим прищурился:

— Подожди. А почему в эльфийском календаре ты считал по числам дней и месяцев, а в календаре гномов соединяешь сами месяцы?

Хальврик сразу ответил:

— Потому что у гномов, похоже, нет таких чисел в нашем понимании. Видимо, у них собственное летоисчисление. Месяцы есть, а вот привычной нумерации дней нет.

Алхим некоторое время смотрел на записи, потом сказал:

— В любом случае у нас пока выходит 1620-й. А нам нужен 1920-й.

И тут Хальврик вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Я напутал!

Он быстро заговорил, будто слова сами возвращались к нему из памяти:

С Гранитом Хмель соединилась, Вином магическим напилась, Перевернулось вдруг оно, Руда же с пропастью одно.

Он поднял глаза на Алхима.

— Видишь? Месяц Хмель не просто соединяется с Гранитом — он напивается магическим вином и переворачивается.

Алхим сразу понял.

— То есть шестёрка становится девяткой.

— Именно! — воскликнул Хальврик. — Я не понимаю, зачем понадобилось делать такую путаницу, но смысл именно в этом. Шесть превращается в девять.

Алхим медленно кивнул.

— Теперь сошлось.

Хальврик облегчённо выдохнул.

***

На следующее утро Хальврик, едва они снова уселись за стол, заявил, что на 1670-й год — тот самый год, когда Хаос начал действовать во времена Юстуса, — он вышел ещё более изощрённым путём.

Алхим сразу заинтересовался.

— Показывай.

Хальврик, которого все эти расшифровки увлекали всё сильнее, с живостью придвинул к себе листы.

— Смотри. В первых строках стихотворения мы сначала вышли на число 16. Ведь в самом начале шестёрка ещё не переворачивалась. Значит, никакой ошибки тогда не было. Всё верно: сначала именно 1 и 6.

— Допустим, — сказал Алхим. — И что дальше?

— Дальше нам нужна цифра 7, чтобы получить 1670. Я уж не знаю, как именно Руда была связана с жизнью Юстуса, но сейчас это не так важно.

Алхим вопросительно поднял бровь.

— И откуда ты берёшь семёрку?

Хальврик постучал пальцем по эльфийскому календарю.

— Здесь нам поможет календарь эльфов. А именно — месяц воды. Потому что у гномов воды в календаре нет.

— Почему именно вода? — спросил Алхим.

— А это я всё продолжаю трактовать имя Альвы как сочетание четырёх стихий, — ответил Хальврик. — У эльфов есть месяц под названием Первый Дождь. И он седьмой.

Алхим медленно кивнул.

— Ладно. А ноль?

Хальврик усмехнулся:

— А подземелье чем тебе не ноль? Ты был под землёй, то есть будто провалился в пропасть. Значит, условно стихия Земли может дать ноль.

Алхим задумался, потом покачал головой:

— Как-то это всё…

— …надуманно? — со смехом подсказал Хальврик.

Алхим тоже рассмеялся.

— Именно.

— Может, и надуманно, — легко согласился Хальврик. — Но зато смотри, что это нам даёт. Мы можем по тому же принципу вычислить год рождения третьего воина.

Алхим сразу посерьёзнел.

— Ну?

— Сначала мы пришли к выводу, что это 1950-й год. Единица и девятка и так понятны. А вот 50…

— Пять, — перебил Алхим, и глаза у него блеснули. — Это месяц Огня по календарю гномов. Огонь мы тоже уже проходили. Горел лес, потом монастырь…

Он осёкся, а потом вдруг почти вскрикнул:

— А Воздух — орлы! Мы летели по воздуху!

Хальврик радостно хлопнул ладонью по столу.

— Молодец! Вот именно!

Алхим засмеялся:

— Только у тебя, выходит, и подземелье — пропасть, и воздух — тоже пропасть.

— Зато мы вышли на 1950-й год, — весело ответил Хальврик. — А это уже хорошо.

Алхим покачал головой, всё ещё улыбаясь.

И оба ещё некоторое время смеялись — впервые за долгие дни не от нервного напряжения, а почти с облегчением. Потому что даже если путь к разгадке и правда был местами странным, извилистым и чересчур смелым, он всё же вёл их вперёд.

ХРАМ ГАРМОНИИ

— Одного я понять не могу, — говорил Хальврик, меряя келью шагами. — Одно дело — во времена фей. Тогда Хаос начал действовать именно в тот момент, когда День Вне Времени выпал на летнее солнцестояние. Всё понятно: цветок в этот день не охранялся, фея была освобождена от своих обязанностей, и он оказался особенно уязвим.

Он остановился и повернулся к Алхиму.

— Но сейчас-то зачем Хаосу ждать, чтобы этот день снова совпал с летним солнцестоянием? Фей больше нет. Охранять цветок некому. Он уже многие тысячи лет предоставлен самому себе.

Алхим некоторое время молчал, глядя на разложенные рукописи.

— Потому что дело, скорее всего, не только в отсутствии Хранительницы.

— А в чём же ещё?

— В самом совпадении, — ответил Алхим. — Ты смотришь на это так, будто Хаосу нужна была только беззащитность Цветка. Но, возможно, ему нужен не просто беззащитный Цветок, а определённое состояние мира.

Он придвинул к себе лист с календарём эльфов.

— День Вне Времени — это не обычный день. Это разрыв. Пауза. Место между ходом времени. А летнее солнцестояние — вершина солнечной силы, момент наибольшего сближения небесного и земного.

— Если эти два состояния совпадают, — продолжил Алхим, — возникает не просто удобный случай. Возникает особый узел. Тонкое место в ткани мира. Такое, где Хаос может не просто прикоснуться к Цветку, а изменить сам порядок вещей.

Хальврик сменил тему разговора.

— А что там с Плачущей Горой? Тут написано, что по этой горе струится река. Живая вода. Эту легенду нам и Флавиан рассказывал. Да и ты что-то такое упоминал возле родника. Будто бы если добыть эту воду и полить ею Цветок, то Гармония восстановится. Но сделать это нужно в течение трёх дней.

Алхим сразу перебил его:

— Всё так и не так.

Хальврик вопросительно посмотрел на него.

Алхим провёл рукой по рукописи.

— Я уж не знаю, почему Провидец оставил нам часть записей на понятном языке зорландов, а часть — на языке фей. Но о трёх днях он написал именно рунами. Видимо, в нашем языке этому просто нет точного объяснения.

Он помолчал и добавил:

— Эти три дня — не совсем дни. Если хочешь, это три отрезка времени. Хотя и так я говорю слишком упрощённо.

— То есть? — тихо спросил Хальврик.

— Они прошли между воинами, — ответил Алхим. — Первый отрезок — от первого воина до второго. Второй — от второго до третьего. А третий… ещё не наступил.

Хальврик медленно нахмурился.

— Значит, речь вообще не о трёх человеческих днях?

— Конечно нет, — сказал Алхим. — В этом и ошибка всех поздних толкователей. Они приняли древний образ буквально и решили, будто речь идёт о трёх обычных сутках. Но вода с Плачущей Горы — это не просто вода.

Он постучал пальцем по строкам.

— Это наше сопротивление Хаосу. Возможность восстановить Гармонию. То, что должно было быть передано от одного воина к другому.

Хальврик опустил взгляд.

— Но Юстус провалил свою миссию.

— Да, — тихо сказал Алхим. — И потому всё теперь ложится на третьего воина. А наша задача — помочь ему сделать то, чего не смогли прежние.

Он немного подался вперёд.

— Ты сам подумай: как можно полить какой-то водой, пусть даже тысячу раз живой, Цветок, который находится в Вышних Сферах? Да ещё и за три человеческих дня?

Хальврик невольно усмехнулся.

— Если так поставить вопрос, звучит и правда нелепо.

— Вот именно, — сказал Алхим. — Значит, это не бытовое указание, а иносказание. Живая вода — это сила, знание, путь, который должен быть пройден вовремя.

— Осталось понять только одно, — сказал Алхим. — В каком именно месте в решающий момент будет виден сам Цветок Гармонии.

Хальврик поднял голову:

— И об этом есть у Провидца?

— Есть, — кивнул Алхим. — Благо тут он не стал писать загадками. Он указал порядок лесов и пронумеровал их на своей карте — в каком порядке и где именно будет виден Цветок.

Хальврик сразу подался ближе.

— Значит, нам остаётся определить, где он появится в этом году?

— Именно, — ответил Алхим. — Если мы поймём, какой лес приходится на нынешний год, то сможем отталкиваться от этого и дальше следить по карте Провидца.

Он развернул старую карту на столе.

— Правда, сама карта мутная и давно устарела. Кое-где лес уже наверняка выглядит не так, как сотни лет назад. Рощи могли исчезнуть, границы могли сместиться, дороги — зарасти. Но общее направление всё равно уловить можно.

Хальврик долго смотрел на выцветшие линии.

— Я уверен, сама Гармония нам поможет в этом. Даст нам знак. — подытожил Алхим.

***

На следующее утро Хальврик, проснувшись, увидел Алхима, сидящего за рукописями в подавленном состоянии.

— Что произошло? — спросил он.

Алхим поднял на него глаза. Голос у него дрожал.

— Хальврик… — выдохнул он. — Я прочёл кое-что тут…

— Погоди, успокойся, — сказал Хальврик, подходя ближе. — Не переживай. Расскажи.

Алхим медленно начал:

— Гномы в своё время, живя и исследуя подземный мир, открыли для себя ещё один язык, помимо своих основных — Камня и Огня. Это был мистический, никому более недоступный Язык Теней. С его помощью они могли вычислять грядущие события… и однажды нашли ходы в прошлое и будущее…

Он запнулся, сглотнул и продолжил тише:

— Я ещё удивлялся, когда тётя Зельва рассказывала, что в Эпоху Распада все цветочные феи и эльфы погибли. Феи-Хранительницы превратились в коров, а гномы выжили и живут до сих пор. Якобы они нашли какой-то эликсир долголетия и живут тысячи лет. Нет, разумеется, они нашли этот эликсир — я не спорю. Но то, что они сейчас живут здесь с нами, не из-за долголетия.

— А из-за чего же?

Алхим с трудом выдохнул:

— Секрет в том, что они могут легко переходить оттуда к нам, а потом, уже с готовой информацией о будущем, идти в прошлое и действовать.

Хальврик помолчал, потом осторожно спросил:

— И что тебя в этом расстроило?

Алхим опустил взгляд.

— А то, что когда я был под землёй, я провёл там не триста лет, хоть и постарел. Старость мне даровала Гармония, как прикрытие. Я видел под землёй гнома. Пошёл за ним, как и в подземелье монастыря. Гном убежал, а я… я вышел в будущее.

Голос его сорвался.

— То есть, понимаешь… я был в нескольких шагах, если бы пошёл назад, от…

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза.

— Я бы мог увидеть живую тётю Зельву…

Хальврик сидел потрясённый и не находил слов.

Наконец он тихо спросил:

— Значит, и твои друзья не прожили столько лет?

— Да, — ответил Алхим. — Хаос и их обманул. Хаос не даёт ни бессмертия, ни долголетия. Даже своим слугам. Они проживут свои семьдесят-восемьдесят лет и умрут, так и не поняв, что были обмануты.

Хальврик сжал пальцы.

— А как они проходили по этим тоннелям?

Алхим поднял голову.

— Хаосу как-то удалось найти такой проход. И он был под нашим монастырём, там, где гном вывел меня.

Хальврик медленно переспросил:

— Ты хочешь сказать, что гном вывел тебя в будущем?

— Нет, — покачал головой Алхим. — Гном вывел меня в нашем времени, чтобы я случайно не попал в ненужный мне отрезок. И чтобы закрыть ход изнутри.

Он опустил взгляд на рукописи.

— Поэтому мы тогда не нашли вход в стене. И поэтому сейчас не смогли повернуть стену в архиве.

Хальврик молча сел рядом, обнял Алхима за плечи.

И так они сидели долго, в полной тишине.

Два друга. Два воина. Два брата.

***

Последним, что они нашли в рукописях, были две иллюстрации: дракон, которого охраняли гномы где-то глубоко в пещере, и странно искажённый лес. Под каждой картинкой рукой Провидца было приписано, что это подсказки и ориентиры для воинов — и что ими нужно воспользоваться.

Хальврик наклонился ближе.

— А что это за руны под каждой картинкой?

Алхим сверился со своей книгой рун.

— Что-то вроде «свободы» и «благодарности».

Хальврик нахмурился.

— А почему дракон смотрит в большое зеркало, а лес искажён?

Алхим ответил сразу:

— Потому что это мнимая свобода и благодарность. Это Зеркальный Мир, который Хаос хочет построить на земле.

Он резко встал.

— Хальврик, нам нужно готовиться.

— Как? — спросил тот.

Алхим прошёлся по келье и, собравшись с мыслями, сказал:

— Нам нужно собрать за все эти годы верных себе людей, создать общину. Время у нас есть. Мы двинемся в Змеевку и начнём. Построим заново Перелесье — не там, где я жил, а там, где очень давно жили феи. Построим храм Гармонии. Вооружимся и запасёмся всем необходимым.

Он посмотрел прямо на Хальврика:

— Разумеется, не буквальным оружием, а духовным. Нам предстоит ещё много работы и изучений, прежде чем Хаос начнёт действовать. Помни, Хальврик: враг наш хитёр, хотя и бессилен перед Гармонией и теми, кто ей служит.

Хальврик помолчал, а потом, нахмурившись, спросил:

— А на какие деньги мы это построим?

Алхим спокойно ответил:

— Когда я был под землёй, я видел там много золота.

Хальврик сразу насторожился.

— Ты помнишь место, где спускался под землю?

— Да.

— А если его засыпало землёй? Всё-таки прошло двести лет. А если люди, которым ты это расскажешь, тоже окажутся корыстными?

Алхим лишь чуть улыбнулся, стараясь его успокоить.

— Не окажутся. Но даже если и так, у нас всё равно есть путь.

— Но прежде тебе нужно омыться в Реке Жизни, — сказал Алхим.

Хальврик внимательно посмотрел на него.

— А ты?

— Я уже прошёл через неё, — ответил Алхим. — Когда подземная река вынесла меня наружу. Я не могу вступить дважды в одну и ту же реку. Тогда она вернула мне молодость. Тебе же она сохранит её надолго. А я… я теперь буду стареть уже естественным образом.

Он ненадолго замолчал, потом добавил:

— И ещё. Пожалуй, я возьму себе имя Торнольф. Имя своего отца. Пока никто не должен знать, кто я на самом деле.

Хальврик чуть нахмурился.

— Мне кажется, Юстальд уже знает.

Алхим задумался, но спорить не стал.

— Возможно, — тихо сказал он. — Тем более нам следует быть осторожнее.

Потом Хальврик вдруг вспомнил ещё кое-что.

— Кстати, ты обратил внимание, что в рукописях Провидца нет ни слова об оборотнях?

— Да, — кивнул Алхим. — Этот вопрос для нас пока остаётся открытым. Но мне кажется, мы ещё встретимся с тем волком.

Он посмотрел на Хальврика серьёзно и пристально.

— Будь готов, Хальврик.

***

Хальврик вошёл в воду на рассвете.

Казалось, сама вода жила своей волей, помнила больше, чем любой летописец, и видела глубже, чем любой провидец. Над поверхностью поднимался лёгкий серебристый туман, а первые лучи солнца только начинали касаться течения, так что река вспыхивала то золотом, то бледной синевой.

Алхим, теперь уже называвший себя Торнольфом, стоял на берегу и молча смотрел на друга.

— Не заходи сразу глубоко, — сказал он наконец. — Эта вода не любит поспешности. Она принимает не тело, а сердце.

Хальврик кивнул.

Он снял плащ, сапоги, пояс, оставшись в простой длинной рубахе, и шагнул в реку. Вода оказалась холоднее, чем он ожидал, но холод её не резал кожу, а словно проходил насквозь, касаясь не плоти, а самой памяти. Хальврик вздрогнул, но не отступил.

Сделав ещё шаг, он почувствовал, как течение обвивает его ноги, словно узнаёт, испытывает, спрашивает, с чем он пришёл.

Он медленно пошёл дальше.

Когда вода дошла ему до пояса, мир вокруг словно начал отдаляться. Шум листвы на берегу стал глуше, голоса птиц — тише, а собственное дыхание — отчётливее. Хальврик остановился и закрыл глаза.

Ему вдруг показалось, будто река смотрит на него всей своей глубиной.

Он хотел что-то сказать, но не успел. Вода дрогнула, течение стало плотнее, и его охватило странное чувство: будто всё, что он скрывал даже от самого себя, теперь становится явным.

Он увидел страх.

Не тот страх, что приходит в бою, а тот, что живёт тише и глубже: страх не успеть, не понять, не суметь помочь, когда придёт час. Страх потерять друга. Страх оказаться недостойным той роли, в которую его втянула сама судьба.

Хальврик сжал зубы.

Но река не осудила его.

Она словно приняла и страх, и усталость, и сомнения — не как вину, а как то, что должно быть смыто.

Тогда он шагнул ещё глубже и опустился на колени прямо в воду.

Течение коснулось его груди, плеч, шеи, и в тот же миг перед его внутренним взором вспыхнуло видение.

Он увидел высокую гору, по склону которой текла сияющая река. У её вершины, среди света, которого не бывает в земном мире, цвёл Цветок Гармонии. Не один лепесток его не был неподвижен: он будто дышал, как живое сердце мира. Вокруг было пусто — ни фей, ни стражей, ни голосов. И всё же цветок не казался брошенным. Его словно удерживала сама невидимая сила, тонкая, но несокрушимая.

А потом свет дрогнул.

На дальнем краю этого видения возникла тень. Не тело, не существо — только искажение, как если бы сама ткань мира пошла трещинами. Тень тянулась к цветку, но не могла приблизиться прямо. Она ждала.

И Хальврик вдруг понял то, о чём раньше лишь догадывался Алхим: Хаос не просто ищет слабое место. Он ждёт миг, когда мир сам станет тоньше.

Видение сменилось другим.

Он увидел Алхима — сначала юным, затем старым, затем снова молодым. Увидел подземную реку, чёрные своды, блеск золота в глубине, тень гнома, исчезающего в проходе. Увидел волка с хищными глазами. Увидел звезду над тёмной землёй. Увидел лес.

Он резко вдохнул и открыл глаза.

Солнце уже поднялось выше. Вода по-прежнему текла спокойно, будто ничего не произошло. Но Хальврик чувствовал, что вышел из реки другим.

***

Путь в лес оказался труднее, чем они ожидали.

Сначала им пришлось снова пройти по старым тропам, которые Алхим помнил лишь смутно: многое изменилось за прошедшие годы, лес разросся, овраги осыпались, а прежние ориентиры исчезли. Но память о том месте, где он когда-то спускался под землю, не подвела его. Он останавливался то у старого камня, то у перекошенного дерева, то у едва заметной ложбины в земле, и всякий раз всё больше убеждался: они идут верно.

Наконец они вышли к скрытому склону, почти заросшему мхом и кустарником.

— Здесь, — тихо сказал Алхим.

Хальврик огляделся.

С виду место ничем не отличалось от сотен других: неровная земля, несколько валунов, чахлые деревца да обрывистый спуск, будто сама гора когда-то надломилась здесь и заросла травой, чтобы скрыть свою рану.

— Ты уверен? — спросил Хальврик.

Алхим кивнул.

Они долго осматривали склон, пока не нашли почти стёртые следы старого подземного хода. Камни были подвижны, часть земли осела, вход почти исчез, но для внимательного глаза всё же оставались признаки искусственного прохода.

Хальврик опустился на колено и провёл ладонью по земле.

— Значит, золото там?

— Да, — ответил Алхим. — Я видел его. Много. Очень много.

Но прежде чем начинать работы, им нужно было самое трудное — люди.

Не случайные помощники, не жадные старатели, а верные сердца. Алхим и Хальврик начали обходить Змеевку. Они искали тех, кто помнил старые предания, кто не смеялся над Гармонией, кто не продавал бы первую же истину за пригоршню монет.

И такие люди нашлись.

Старый плотник, который когда-то слышал от деда о Перелесье и не забыл имена фей.

Женщина-лекарь, верившая, что вода и земля помнят добро.

Двое братьев-ремесленников, не любивших золото больше, чем честный труд.

И ещё несколько человек — молчаливых, но надёжных, с руками, привыкшими к работе, и с сердцем, не потухшим от тяжёлой жизни.

С ними Алхим и Хальврик открыли ход.

Земля долго не хотела отдавать своё. Пришлось укреплять своды, отводить воду, расчищать завалы, работать днём и ночью.

Золото стало средством: на него закупили дерево, камень, инструменты, пищу, ткань, известь, железо. Но главное — на него купили время и труд людей, которые работали не из жадности, а по совести.

Перелесье начали поднимать на востоке Приболотья, по ту сторону Реки Жизни от Змеевки, на том месте, где когда-то жили феи.

Сначала там расчистили землю, убрали колючий бурьян, выровняли площадки под дома и мастерские. Потом поставили первые срубы, мостки, колодец, общий дом. Лес словно помнил, что здесь должно быть что-то светлое: работа шла удивительно ладно, словно сама местность помогала им.

А затем началось строительство Храма Гармонии.

Не как пышного дворца, не как крепости и не как мрачной святыни, а как места мира, труда и памяти. Его стены поднимали из светлого камня.

Для строительства Храма брали и тот материал, что уцелел после пожара в монастыре. Всё, что более или менее сохранилось — балки, камень, доски, утварь, — осторожно разбирали и переправляли через Реку Жизни. Переправа была нелёгкой: приходилось искать места, где река была помельче и поуже, чтобы можно было провести плоты и не потерять груз в сильном течении.

Однажды они приплыли туда, чтобы забрать статую Провидца. Но статуя словно в воду канула. Её так и не нашли. Сколько ни искали — всё было напрасно. Будто сама судьба не позволила унести её с прежнего места.

Алхим, теперь уже Торнольф, ходил среди строек молча и внимательно, будто проверял не только брёвна и камни, но и саму прочность будущего. Хальврик стал его правой рукой: он договаривался с людьми, распределял работу, следил за запасами и держал в памяти всё, что было найдено в рукописях.

Иногда по вечерам они выходили на край Перелесья и смотрели, как над новым поселением загораются огни.

— Не думал, что это вообще возможно, — говорил Хальврик.

— А я думал, — отвечал Алхим. — Просто не знал, хватит ли у нас сил.

Но силы пришли не сами по себе.

Их дали вера, память и те немногие, кто согласился идти с ними до конца.

Так на месте старой тишины и забвения снова возникло живое поселение.

А над ним, как обещание, поднимался Храм Гармонии — ещё не завершённый, но уже стоявший как знак того, что мир можно не только защищать, но и заново собирать по частям.

***

Однажды вечером, когда над Перелесьем уже сгущались сумерки, Алхим и Хальврик вышли из Храма Гармонии и увидели в небе яркий след, медленно пересекавший тёмную высь.

Хальврик поднял голову.

— Это что ещё за знак?

Алхим прищурился, глядя на светящуюся полосу.

— Это Звезда Ратника.

— Звезда? — удивился Хальврик. — Но она же движется!

— В небе многое кажется движущимся не так, как мы привыкли, — ответил Алхим. — Возможно, такая звезда была видна и в момент моего рождения.

Хальврик ещё долго смотрел в небо, словно надеясь увидеть там ответ. Но ответ пришёл позже — в их делах.

Со временем они оба отказались от монашеского чина. Новый Храм Гармонии не предполагал прежнего строгого устава: здесь служили не ради обета отрешения, а ради единства и защиты живого мира.

В центральном зале они установили алтарь — простой, светлый, без роскоши и золота. И над ним повесили не амулет Ордена Третьего Ока, а новый знак: амулет Единства — три пересекающихся круга.

Алхим объяснил:

— Потому что мы не должны забывать: мир держится не на одном пути. Один круг — это человек. Другой — память. Третий — вера. А там, где они пересекаются, и рождается Гармония.

Он помолчал и добавил:

— Кроме того, это знак трёх воинов. Трёх судеб, связанных одной задачей. Не раздельно, а вместе.

Чтобы сделать всё как следует, они наняли художника — старого, внимательного мастера, умевшего копировать древние образы без искажения смысла. Он срисовал с рукописей Провидца две картины.

На первой был дракон, которого охраняли гномы. Дракон смотрел в зеркало, а рядом стояла надпись: «Ты освобождён».

На второй — искажённый лес, в котором деревья словно изгибались неестественно, будто отражение чего-то неправильного. Под ним художник вывел слова: «Они благодарны».

Хальврик долго смотрел на эти полотна и всё никак не мог понять их.

— Что это значит? — спрашивал он.

Алхим долго не отвечал. Он смотрел на картины так, будто видел не краску, а судьбу.

Наконец он сказал:

— Я уверен, что наш воин рано или поздно попадёт сюда. Будем ли живы мы к тому времени — не знаю. Но он должен понять одно: дракон, открывающий портал, уже освобождён.

Он осёкся, глядя на изображение.

— Хотя я очень надеюсь, что к тому времени он будет уже побеждён. А души людей, заточённые в деревья…

Алхим замолчал.

Хальврик напрягся:

— Что?

Алхим выдохнул:

— Теневые души. Они благодарны Хаосу.

Хальврик замер.

— Почему теневые?

Алхим устало покачал головой.

— Потому что Хаос вскружит воину голову. Ему придётся очень сильно постараться, чтобы одержать победу.

Он снова посмотрел на картины.

— А эти изображения покажут ему всю ложь Хаоса. Лишь бы у воина хватило мудрости это увидеть. Лишь бы хватило...

Он долго молчал, глядя куда-то в пустоту.

Потом тихо добавил:

— Не зря же Провидец сказал, что эти картины — ориентиры.

апрель 2025 г. — август 2026 г.