Хроники дома Сети

Главы 1-2

Глава 1. Утро перед тренировкой

Будильник прозвенел ровно в пять сорок пять, и Саша распахнул глаза раньше, чем затих последний звон. В комнате было темно – шторы всё ещё держали оборону против июньского рассвета, – но он чувствовал, что день уже наступил. Это было внутреннее ощущение, которое не обманывало никогда: лёгкость в теле, пустота в голове, готовность двигаться.

С противоположной кровати донеслось сопение, скрип пружин, и Вика села, не открывая глаз. Она всегда вставала так – рывком, будто выныривала из глубокой воды.

– Саш, ты жив?

– Жив.

– Тогда вставай. Мама уже на кухне.

Они были двойняшками, и это читалось во всём – в том, как одинаково потянулись, разминая плечи, как ступили на пол одновременно, левой ногой. Двадцать два года, разница в семь минут. «Двое из ларца, одинаковых с лица», – беззлобно дразнил младших Димка.

Внешне их путали, если не присматриваться. Оба невысокие, сухощавые, жилистые – тренировки вытравили из тел всякую мягкость. Русые волосы, серые глаза, которые на свету отливали холодной сталью. Саша был на сантиметр выше, но это становилось заметно, только если они стояли рядом босиком. В остальном – почти одинаковые. С поправкой на различия между парнем и девушкой.

Комната, в которой они выросли, была угловой – два окна выходили на разные стороны, и по утрам свет в ней всегда был какой-то неправильный: то заливал всё сразу с двух направлений, то, наоборот, оставлял углы в глубокой тени. Но главной её особенностью был не свет, а шкаф. Огромный, от пола до потолка, он стоял ровно посередине, деля комнату на две половины. Появился он так давно, что ни Саша, ни Вика уже и не помнили, когда его притащили и собрали. Казалось, он был здесь всегда – как несущая стена.

Шкаф этот был хитрым: двусторонние полки с тонкой перегородкой посередине. С одной стороны – Сашина половина, с другой – Викина. Каждый хранил своё на своей стороне. На полках вперемешку стояли сувениры из поездок, памятные безделушки и спортивные награды. Кубки – одинаковые, разве что гравировка разная, – медали на ленточках, значки, грамоты в рамках. Викина сторона была прибрана ровными рядками – она любила порядок, даже в бардаке. Сашина – чуть более хаотичной, зато с выразительными деталями: засохшая шишка из Сочи, камешек с Эльбруса, фигурка человечка из «Лего» в обнимку с миниатюрным велосипедом. Мама называла это «музей семейных достижений», а Дима, когда бывал дома, неизменно добавлял: «И пылесборник».

Квартира Кузнецовых была обычной московской трёшкой в панельном доме. Коридор, заставленный коробками и велосипедными колёсами, маленькая кухня, гостиная, две спальни. Родительская и та, что они делили с детства. Димка всегда спал в гостиной на диване. Когда им исполнилось восемнадцать, никто не поднял вопроса о расселении. Во-первых, было некуда. Во-вторых, они сами не хотели. Ну, то есть Вика пару раз заикалась, что хорошо бы иметь свою стену, но в ответ Саша предложил меняться половинами раз в месяц, и она так громко фыркнула, что вопрос закрылся сам собой.

Отец, Иван Петрович, работал вахтовиком на Севере. Месяц через месяц он пропадал на буровых в Ханты-Мансийском округе, где земля промёрзла насквозь и даже летом торчали сугробы. Старший брат Дмитрий пошёл по той же стезе – теперь они с отцом нередко пересекались вахтами. Дома отец и брат появлялась нечасто, и большую часть времени Саша и Вика жили вдвоём с матерью.

Елена Сергеевна работала медсестрой и вставала ещё затемно. Когда двойняшки вышли на кухню, на столе уже дымилась каша, стояла тарелка с бутербродами и заварочный чайник в полосатом чехле.

– Садитесь, сони, – сказала она, не оборачиваясь от плиты. – Через полчаса выходить.

Вика чмокнула её в щёку и плюхнулась на табуретку. Саша сел напротив, взял ложку и принялся за еду механически, думая о своём. Он всегда так делал – ел, не замечая вкуса, если голова была занята.

А голова была занята предстоящим.

Чемпионат России по шоссейным велогонкам среди молодёжи. Сочи. Через четыре дня.

Они готовились к этому старту весь сезон. С февраля, когда ещё лежал снег и приходилось накручивать километры на тренажёрах в душном зале, до вчерашнего дня, когда они последний раз выкатывались на асфальт в Подмосковье. Двести километров в неделю на двоих – минимум. Иногда они делали больше. Как шутил их тренер: «Если после тренировки вы можете идти, а не ползти – значит, недоработали».

– Саш, ты слышишь меня? – голос матери вернул его в реальность.

– А? Да, слышу.

– Я говорю, проверь, чтобы аптечку взяли.

– Всё взял. Вчера собрал.

Елена Сергеевна вздохнула, но ничего не сказала. Она давно привыкла к тому, что её дети – взрослые люди, которые сами собирают сумки, сами планируют маршруты и сами отвечают за свои результаты. Но материнское сердце каждый раз сжималось, когда они уезжали. Впрочем, жаловаться на это было бесполезно: двойняшки в таких случаях слаженно закатывали глаза – синхронно, будто репетировали.

Вика доедала бутерброд, когда взгляд её упал на книгу на подоконнике. «Собака Баскервилей» – потрёпанный томик, зачитанный до дыр.

– Ты всё ещё читаешь этого Холмса? – спросила она, кивая на книгу.

– Перечитываю. В третий раз, – Саша оживился. – И каждый раз нахожу что-то новое.

– Третий раз одну и ту же книгу? – Вика скривилась. – Ну, Холмс, ну, дедукция. Всё предсказуемо.

– Предсказуемо? – Саша отложил ложку. – Ты вдумывалась? Он смотрит на грязь на ботинках и определяет, откуда пришёл человек. По окурку восстанавливает портрет курильщика. Это чистая логика.

– Это литература, – парировала Вика. – В реальной жизни так не бывает. Никто не может по пылинке на рукаве рассказать, где ты был вчера. Конан Дойль просто придумал супергероя, который всегда прав. Скучно.

– А что ты читаешь? – спросил Саша, хотя знал ответ.

– «Этюд в багровых тонах», – неохотно призналась Вика. – Второй раз. Но я читаю его как детектив, а не как учебник по дедукции. Мне интересен сюжет, а не то, как Холмс выпендривается.

– Выпендривается? Он гений!

– Он социопат, который играет на скрипке в четыре утра и колет морфий, когда ему скучно. Какой он гений? Просто везунчик, которому автор подсовывает правильные улики. К тому же у него проблемы с социализацией. Если бы он жил с нами, мама бы его лечила овсянкой.

Саша открыл рот, чтобы возразить, но мать вмешалась раньше, чем спор перерос в привычную перепалку.

– Дети, вы опять за своё? – она поставила перед ними по чашке чая. – Сколько можно спорить о выдуманном сыщике?

– Мам, это не просто выдуманный сыщик, – начал Саша.

– Я знаю, знаю. Шерлок Холмс – великий ум, образец рационального мышления, – Елена Сергеевна улыбнулась. – Ты мне это уже сто раз говорил. А ты, Вика, считаешь, что он слишком идеальный. Я всё помню. Спорите вы с тех пор, как в шестом классе Саша притащил из библиотеки «Записки о Шерлоке Холмсе», а Вика – «Десять негритят», и вы неделю не разговаривали, пока не выяснили, что оба правы. Но сейчас у вас соревнования, а не литературный кружок.

Двойняшки переглянулись и замолчали. Спор о Холмсе был у них старым, почти ритуальным. Саша видел в персонаже то, к чему сам стремился – холодный аналитический ум, способный разложить любую задачу на составляющие. Вика, более приземлённая, считала, что Холмс – фантазия, оторванная от реальности, и что настоящий ум проявляется не в эффектных выводах, а в умении работать в команде и признавать ошибки.

Они допили чай, и Вика первой поднялась из-за стола.

– Пора одеваться.

В комнате на спинках стульев уже висели велокостюмы. Красные с чёрным, с белыми полосами вдоль рукавов – форма их клуба. Яркая, облегающая, как вторая кожа. Саша, проходя мимо шкафа, привычно провёл пальцем по краю своей полки – проверить, не завалился ли какой-нибудь кубок. Один раз, года три назад, он уронил с полки медаль за областные соревнования, и она прокатилась под Викину кровать с таким грохотом, что разбудила отца. Тот тогда сказал: «Вы тут тише, у вас не комната, а склад трофеев». С тех пор Саша проверял полки на всякий случай – привычка. Он надел свой костюм за минуту – натянул лямки, поправил молнию. Вика одевалась чуть дольше – она всегда тщательно расправляла каждую складочку.

Шлемы – белые, обтекаемые – они достали с верхней полки. Вика встала на цыпочки, и Саша, не сговариваясь, подал ей шлем – ритуал, повторяемый раз сто. Очки – зеркальные, с фиолетовым отливом – лежали в чехлах рядом с велотуфлями.

– Проверь тормоза, – сказала Вика, хотя знала, что он проверил их вчера.

– Проверил.

– А колёса?

– И колёса. И цепь смазал. И давление в шинах подкачал. И, пока ты не спросила, – сигнал работает, седло на месте, вода в бутылках, батончики в кармане. Мама бы гордилась такой предусмотрительностью.

Она кивнула. Они работали как единый механизм – если один что-то упускал, второй подстраховывал. За годы тренировок это вошло в привычку на уровне рефлекса.

В коридоре стояли два велосипеда – шоссейные, лёгкие, с узкими колёсами и изогнутыми рулями. Когда Саша брал свой в руки, он чувствовал не вес, а продолжение собственного тела.

– Мам, мы пошли! – крикнула Вика.

Елена Сергеевна вышла в коридор, вытирая руки о фартук. Она посмотрела на них – одинаковых в своей экипировке, похожих, как отражения, – и улыбнулась.

– Удачи, ребята. Я буду за вас болеть.

– Мы знаем, мам, – Саша обнял её одной рукой, не выпуская руль. – Всё будет хорошо. Даже Холмс бы одобрил нашу подготовку.

– Конечно, будет, – Вика чмокнула мать в щёку и покосилась на брата. – Если ты, конечно, не будешь всю дорогу рассуждать о дедукции.

– Обещать не могу, – ухмыльнулся Саша.

Они выкатили велосипеды в подъезд. Лифт стоял на их этаже, будто ждал. Они загрузились вдвоём, прижавшись друг к другу в тесной кабине. Саша нажал «1». Лифт дёрнулся и пополз вниз.

– Волнуешься? – спросила Вика, глядя перед собой.

– Немного, – признался Саша. – А ты?

– Тоже. Но это хорошее волнение. Как перед стартом.

– Да. Как перед стартом.

Двери открылись, и они выкатились на улицу. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить двор светом. Тени лежали резкие, чёрные. Где-то в кронах тополей перекликались птицы. Воздух пах пылью и листвой – ещё не раскалённый, свежий.

Они сели на велосипеды, поправили шлемы, застегнули ремни. Саша оглянулся на окна своей квартиры – на пятом этаже, в угловом окне, стояла мать и смотрела на них.

– Поехали, – сказала Вика.

И они выехали со двора, оставляя позади панельный дом, сонный подъезд и утро, которое только начиналось.

Впереди была трасса. Впереди был Сочи. Впереди – чемпионат.

А пока – просто дорога, асфальт, ветер в лицо и два сердца, бьющихся в одном ритме.

Глава 2. Брусчатка

Они выкатились на Ленинградский проспект, когда солнце уже поднялось над крышами, заливая широкие полосы асфальта ровным утренним светом. Машин было немного – час пик ещё не наступил, и Москва только просыпалась, лениво потягиваясь в лучах июньского тепла.

Саша шёл впереди, задавая темп. Он любил этот участок – длинный прямой отрезок, где можно было разогнаться и почувствовать, как ветер обтекает шлем, как шины шуршат по нагревающемуся асфальту. Вика держалась в полуметре сзади, чуть правее, прикрывая его спину. Они двигались как единое целое – два красных пятна на серой ленте дороги.

Ленинградский проспект плавно перетёк в Тверскую. Здесь стало оживлённее – автобусы, такси, редкие мотоциклисты. Саша перестроился ближе к обочине, пропуская грузовик, который обдал их тёплым выхлопом. Вика поморщилась под очками, но ничего не сказала.

Они миновали Белорусский вокзал, обогнули площадь, где уже собирались первые туристы, и выехали на Тверскую-Ямскую. Саша чувствовал, как разогреваются мышцы, как лёгкие привычно втягивают воздух, смешанный с бензином и пылью. Всё было знакомо до автоматизма – каждый поворот, каждый светофор, каждый люк, который лучше объехать слева, чтобы не попасть колесом в щель.

– Саш, – раздался в наушнике голос Вики. – Слышишь меня?

– Слышу.

– Сколько до поворота?

– Минуты три. Потом налево, через парк.

– Принято.

Они замолчали. Разговоры на ходу были короткими – только по делу. Всё остальное говорили движения: когда ускориться, когда притормозить, когда показать рукой поворот. За годы они научились читать друг друга без слов.

Солнце поднялось выше, и тени стали короче. Саша прищурился за зеркальными стёклами очков, вглядываясь в дорогу. Впереди, метрах в ста, начинался плавный изгиб – там Тверская делала лёгкий поворот, уходя к Манежной площади.

Он моргнул.

Один раз. Обычное моргание, которое не длится и доли секунды.

Когда он открыл глаза, мир исчез.

Не было солнца. Не было асфальта. Не было Москвы.

Саша нажал на тормоза так резко, что заднее колесо дёрнулось, прочертив по камню короткий визгливый след. Велосипед занесло, и он едва удержался, выставив ногу в туфельке – и вместо гладкого асфальта подошва встретила мокрый, неровный камень.

– Вика! – крикнул он, оборачиваясь.

Она тормозила в десяти метрах позади, и он видел, как её лицо под шлемом исказилось – сначала от неожиданности, потом от страха. Колёса её велосипеда скользнули по влажной брусчатке, она качнулась, но удержалась, выставив руку.

– Какого… – выдохнула она, останавливаясь рядом. – Саша, что это?

Он не ответил. Он смотрел по сторонам, пытаясь осмыслить то, что видели глаза, но мозг отказывался собирать картинку в целое.

Вместо широкой московской магистрали перед ними была узкая улица, вымощенная крупным булыжником. Камни были тёмными, влажными, кое-где между ними поблёскивала вода – видимо, недавно прошёл дождь. Вместо многоэтажек из стекла и бетона по обе стороны тянулись трёх- и четырёхэтажные кирпичные здания. Старый красный кирпич, местами облицованный тёсаным камнем, узкие окна с частыми переплётами, черепичные крыши, из которых кое-где торчали печные трубы. Над некоторыми подъездами висели кованые фонари с матовыми шарами, а водосточные трубы, тронутые зелёной патиной, заканчивались чугунными воронками в виде львиных голов. Фасады были плотно застроены – дом примыкал к дому без разрывов, образуя сплошную стену, уходящую в перспективу, и только редкие арки вели во внутренние дворы-колодцы. Окна первых этажей закрывали решётки – чугунные, с затейливым рисунком, выкованные вручную. Кое-где за стёклами угадывались тусклые огоньки свечей, хотя на улице было ещё не поздно.

И свет. Свет был серым, плотным, каким он бывает только поздним осенним вечером, когда солнце уже село, но ночь ещё не наступила. Туман слоился между домами, подсвеченный желтизной газовых фонарей, и от этого улица казалась старинной гравюрой – чуть размытой, чуть выцветшей, пахнущей сырой известкой и угольным дымом.

– Саша, – повторила Вика, и в голосе её появились металлические нотки. – Ответь мне.

– Я не знаю, – сказал он. Голос прозвучал глухо, будто из другой комнаты. – Я просто… моргнул.

Она спрыгнула с велосипеда, поставила его на подножку и подошла к нему вплотную. Её лицо было бледным, но глаза горели – она переключалась в режим анализа, как делала всегда в критических ситуациях.

– Мы на той же дороге? – спросила она.

– Нет. – Он мотнул головой. – Совсем не та.

– Ты узнаёшь это место?

– Нет.

Она огляделась, медленно поворачивая голову. Улица уходила в обе стороны, теряясь в серой дымке. Вдоль неё горели газовые фонари – чугунные, с матовыми стеклянными плафонами, внутри которых мерцало жёлтое пламя. Они стояли на равном расстоянии друг от друга, отбрасывая на мокрую брусчатку дрожащие круги света. Над некоторыми плафонами вились тонкие струйки копоти – невидимые на фоне сумеречного неба, но хорошо различимые на свету.

– Газовые фонари, – сказала Вика вслух. – Настоящие. Не декоративные.

– Откуда ты знаешь?

– Декоративные светят ровно, белым светом. Эти мерцают. И пахнут.

Саша принюхался. Воздух был влажным, тяжёлым, с примесью дыма – не автомобильного выхлопа, а чего-то другого. Уголь. Древесина. И ещё – запах лошадей, заправский дух конюшни: навоза, пота, мокрой сбруи. К этому примешивался сладковатый запах гниющей соломы и, чуть глубже, резкий привкус дёгтя – им, видимо, были пропитаны колёсные оси стоявших неподалёку экипажей.

Он обернулся и увидел их.

В двадцати метрах, у входа в узкий переулок, стоял конный экипаж. Настоящий, не музейный: высокие колёса со спицами, деревянный кузов, выкрашенный в тёмно-зелёный цвет, кожаный верх, сложенный гармошкой. Лошадь – гнедая, крупная – опустила голову и фыркала, пар из ноздрей смешивался с туманом. Кучер, сидевший на облучке, смотрел на них с открытым ртом.

– Твою ж… – выдохнула Вика.

Саша полез в карман велокостюма за телефоном. Экран загорелся – время показывало то же, что и минуту назад, – но значок сети исчез. Ни одной палочки. Он открыл карты – приложение запустилось, но вместо карты Москвы показало пустой серый экран с надписью «Нет подключения к сети». GPS не определял местоположение.

– У меня то же самое, – сказала Вика, глядя в свой экран. – Связи нет. Вообще никакой.

– Может, это розыгрыш? – спросил Саша без особой надежды. – Какая-нибудь… реконструкция? Исторический фестиваль?

– В центре Москвы? В семь утра? – Вика покачала головой. – И мы бы заметили, как сюда ехали. Мы не сворачивали. Мы просто… оказались здесь.

Она убрала телефон и подошла к краю тротуара. Брусчатка здесь была старой, стёртой – колёсами экипажей и подковами лошадей. Между камнями рос мох. Настоящий, живой мох, влажный и зелёный. Вдоль тротуара тянулась чугунная решётка, за которой угадывался спуск в подвал – узкие окна-жалюзи, забранные толстыми прутьями. Из одного такого окна тянуло жареным луком и ещё чем-то мясным – должно быть, кухня заведения на первом этаже. Слышно было, как там звякает посуда и кто-то негромко переговаривается.

– Саша, – сказала она тихо. – Посмотри на людей.

Он поднял голову.

По тротуару шли прохожие. Женщина в длинном тёмно-синем платье, с турнюром, в шляпке с вуалью, вела за руку девочку в белом платьице и чепчике. Мужчина в сюртуке и цилиндре, с тростью, остановился у витрины табачной лавки. Двое рабочих в кепи и грубых пальто, с засученными рукавами, несли деревянный ящик. Рядом с витриной на стене висела вывеска – на чёрном фоне золотом было выведено: «Chandler & Sons, Tobacconists». Ниже мельче: «Est. 1841».

Все они смотрели на Сашу и Вику.

Не просто смотрели – пялились. Женщина прижала девочку к себе и ускорила шаг, оглядываясь через плечо. Мужчина в цилиндре замер с поднятой тростью, забыв опустить её. Рабочие остановились, поставили ящик на землю и переглянулись.

Саша вдруг остро осознал, как они выглядят. Ярко-красные облегающие костюмы, белые шлемы, зеркальные очки, странные велосипеды с узкими колёсами и изогнутыми рулями. Для этого мира – для этого времени, если это было время, – они выглядели как пришельцы. Или как клоуны. Или как чёрт знает что.

– Нам нужно уходить, – сказал он тихо.

– Куда? – спросила Вика.

– Не знаю. Но стоять здесь нельзя.

Она кивнула и взяла свой велосипед за руль. Саша сделал то же самое. Они попытались выглядеть уверенно, будто знают, куда идут, но внутри у обоих колотился страх – холодный, липкий, незнакомый.

Они двинулись по улице, толкая велосипеды рядом. Колёса стучали по брусчатке – глухой, неровный звук, который привлекал ещё больше внимания. Из окон выглядывали лица. За одним из стёкол Саша заметил пожилую женщину в кружевном чепце – она смотрела на них, прижав ладонь к щеке, и шевелила губами, будто читала молитву. Кто-то перекрестился. Кто-то позвал других.

Из распахнутой двери пивной – прокопчённой, с мутными стёклами – вышел толстяк в кожаном фартуке, вытер руки о тряпку и уставился на них, забыв закрыть рот. Оттуда доносился гул голосов и нестройный женский смех. В глубине зала кто-то заиграл на губной гармошке – мелодия была тягучей, печальной, совсем не подходящей к тому, что происходило сейчас на улице.

– Саша, – шепнула Вика. – Сзади.

Он обернулся.

Из переулка, того самого, где стоял экипаж, вышли трое мужчин. Они были одеты в тёмные пальто грубого сукна, кепи с козырьками, тяжёлые ботинки, подбитые металлическими пластинами – те звонко цокали по камню при каждом шаге. Один из них – широкоплечий, с рыжей щетиной на лице – показал на них пальцем и что-то сказал. Саша не разобрал слов, но последнее долетело чётко, обрезанное расстоянием, но узнаваемое:

– …freaks.

Вика сжала руль так, что побелели костяшки.

– Идём быстрее, – сказала она.

Они прибавили шаг. Брусчатка под ногами была скользкой, и Саша чуть не поскользнулся, когда ступил на край особенно крупного булыжника. Он выругался сквозь зубы.

Сзади послышались шаги – тяжёлые, уверенные. Трое мужчин шли за ними, не торопясь, но и не отставая. Они что-то говорили друг другу – смеялись. Голоса отражались от стен, множились, и было непонятно, далеко они или уже почти нагоняют.

– Садись на велосипед, – сказал Саша.

– Куда мы поедем? Мы не знаем дороги.

– Лучше ехать, чем идти. Садись.

Они вскочили на сёдла одновременно, как делали сотни раз. Саша крутанул педаль, и велосипед рванул вперёд – колёса застучали по брусчатке, вибрируя, передавая дрожь в руки. Вика поравнялась с ним через секунду.

Улица сужалась. Впереди показался перекрёсток – ещё один газовый фонарь, ещё одна лошадь, запряжённая в повозку. Извозчик крикнул что-то вслед, когда они пронеслись мимо. На углу висела табличка: «Church Lane» – чёрные буквы на белой эмали, привинченные к стене двумя заклёпками. Саша машинально запомнил название. Если они выберутся, это может пригодиться.

Саша не оглядывался. Он смотрел только вперёд – на мокрые камни, на серые стены, на туман, который сгущался впереди, скрывая то, что будет дальше. Позади, из того же тумана, всё ещё доносились голоса – теперь злые, требовательные. И топот тяжёлых ботинок, набирающий темп.

Они ехали в неизвестность.

И впервые в жизни у него не было ни плана, ни маршрута, ни даже догадки, что делать дальше.

Глава 3

Глава 3. Нападение в переулке

Они летели по узкой улице, и брусчатка под колёсами была хуже любого бездорожья. Камни – крупные, неровные, скользкие от влаги – заставляли велосипеды вибрировать так, что зубы стучали, а руки немели от напряжения. Саша вцепился в руль мёртвой хваткой, стараясь держать прямую линию, но колёса то и дело уходили в сторону, норовя завалиться в щель между булыжниками.

Воздух здесь был другим – плотным, влажным, с привкусом угольного дыма и сырой штукатурки. Пахло не городом, из которого они приехали, – не бензином и горячим асфальтом, а чем-то старым, остывшим, будто сам воздух застоялся на сотню лет. Саша не успевал осознавать эти запахи – мозг фиксировал их краем сознания, пока тело боролось с вибрацией и инстинктивным страхом погони.

Вика держалась рядом, чуть позади. Он слышал её дыхание – частое, сбитое, не от усталости, а от страха. Она дышала так только в самые критические моменты: когда на тренировке падала на скорости и едва успевала сгруппироваться, когда грузовик подрезал их на повороте, оставив сантиметры до смерти.

– Саша, – выдохнула она. – Они не отстают.

Он бросил взгляд через плечо. Трое мужчин бежали за ними – не быстро, но уверенно. Они не пытались догнать, просто преследовали, и от этого было ещё страшнее. Будто знали, что велосипедистам некуда деться в этом лабиринте узких улочек. Один из них – широкоплечий, с рыжей щетиной – бежал слегка прихрамывая, но не сбавлял темпа. Двое других держались чуть поодаль, растянувшись полумесяцем, перекрывая улицу от стены до стены.

Саша вдруг поймал себя на мысли, что это похоже на сон. Слишком старые стены, слишком узкие улицы, слишком странный свет – серый, будто процеженный через века. Он не понимал, как они здесь оказались. Последнее, что он помнил, – вспышка, резкий запах озона и ощущение, что земля ушла из-под колёс.

– Впереди поворот, – сказал Саша. – Направо.

– Откуда ты знаешь?

– Ниоткуда. Просто поворот.

Они влетели в него, почти не сбавляя скорости. Колёса заскрежетали по камню, Саша накренился, едва не задев плечом стену, и выровнялся. Новая улица была ещё уже – не больше трёх метров в ширину. Высокие кирпичные стены с обеих сторон, редкие окна, запертые ставни. Ни одного прохожего. Где-то наверху хлопнула створка – кто-то выглянул на шум и поспешил спрятаться.

– Тупик? – спросила Вика, вглядываясь вперёд.

– Нет. Вижу проход.

В конце улицы и правда виднелся разрыв – арка, ведущая в следующий двор. Саша прибавил темп, чувствуя, как горят мышцы ног. Обычно он не замечал усилия на коротких дистанциях, но сейчас каждый оборот педалей давался с трудом – брусчатка съедала скорость, превращая каждый метр в борьбу. Пот заливал глаза, но он не мог вытереть его – обе руки вцепились в руль, и если отпустить хоть на секунду, велосипед уйдёт в занос.

Они нырнули в арку. За ней оказался небольшой мощёный дворик, окружённый глухими стенами. Три выхода: один – откуда они приехали, второй – узкий проход между зданиями, третий – широкая лестница вверх, ведущая к чугунной калитке.

– Налево, – сказал Саша.

– Почему налево?

– Потому что лестница – это ловушка. Если там заперто, мы не сможем развернуться.

Вика кивнула и свернула за ним в проход.

Проход оказался длинным – метров тридцать, не меньше. Стены здесь были глухими, без окон, и свет проникал только сверху, где узкая полоска неба светилась бледно-серым. Сырость здесь была гуще, чем на улице, – капли конденсата блестели на кирпичах, и воздух пах мхом и старой известкой. В конце проход расширялся, выходя на ещё одну улицу – пошире, с редкими газовыми фонарями и деревянными вывесками над дверями.

Саша выдохнул, когда они выкатились на открытое пространство. Он уже открыл рот, чтобы сказать Вике, что нужно остановиться и перевести дух, когда увидел их.

Те же трое. Они стояли в двадцати метрах, прислонившись к стене табачной лавки. Широкоплечий с рыжей щетиной – тот самый, что назвал их freaks, – курил трубку, пуская кольца дыма в сырой воздух. Двое других перегородили улицу, расставив ноги и скрестив руки на груди. Они смотрели с ленивой уверенностью людей, которые никуда не торопятся, потому что время работает на них.

Они не бежали. Они знали, где их ждать.

Сердце Саши пропустило удар. Он резко затормозил, и колёса прочертили мокрую полосу по брусчатке. Вика остановилась рядом, тяжело дыша.

– Объехать, – сказал Саша.

– Не получится, – Вика мотнула головой в сторону. – Там забор. А с другой стороны – канава.

Он посмотрел. Сестра была права. Улица сужалась к мосту – старому, каменному, с перилами, за которыми чернела вода. По обе стороны от моста – высокие чугунные решётки, вросшие в камень. Единственный путь – прямо, через троих.

– Велосипеды не отдавать, – сказал Саша. – Что бы ни случилось.

– Согласна.

Они спешились. Саша поставил велосипед на подножку, но оставил руку на руле. Вика сделала то же самое, встав чуть сбоку и чуть позади – их привычный боевой порядок, отработанный на тренировках, когда нужно было прикрывать друг друга. Саша почувствовал, как знакомое спокойствие приходит на смену панике. Тело помнило, что делать, даже когда мозг метался в поисках выхода.

Рыжий выбил трубку о каблук и спрятал её в карман пальто. Он шагнул вперёд, и двое других двинулись следом, растягиваясь полукругом.

– Well, well (Ну-ну, надо же), – сказал рыжий по-английски, останавливаясь в пяти метрах. Голос у него был низким, хриплым, с гортанным акцентом, который Саша не мог определить. – And what have we here? (И что это у нас тут?)

Саша сглотнул. Английский. Они говорят на английском. Это хорошо – значит, можно попытаться объясниться.

– We're lost (Мы заблудились), – ответил он по-английски, стараясь говорить чётко и спокойно. – We don't know how we got here. We just want to find our way back (Мы незнаем, как сюда попали. Мы просто хотим найти дорогу обратно).

Рыжий прищурился. Он был крупным – шире Саши в плечах, с толстой шеей и мясистыми руками, которые выдавали привычку к физической работе. Лицо – обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. На вид лет сорок, может, сорок пять.

– Lost, is it? (Заблудились, значит?) – переспросил он по-английски, и в голосе его зазвучала насмешка. – And where might ye be from, dressed like… like circus performers? (И откуда же вы будете, одетые как… как цирковые артисты?)

Саша выдохнул.

– Мы из Москвы, – сказал он по-английски.

Рыжий обернулся к своим и что-то сказал на том же языке – слишком быстро, чтобы Саша разобрал. Двое засмеялись. Один из них – тощий, с длинным лицом и редкими зубами – сплюнул на брусчатку.

– Москва, говорит он, – произнёс рыжий по-английски, поворачиваясь обратно. – Никогда не слышал. Это во Франции?

– Россия, – ответил Саша по-английски. – Это страна. К востоку отсюда. Далеко на востоке.

– Далеко на востоке, – рыжий по-английски покачал головой, будто услышал что-то забавное. – Что ж, мой прекрасный иностранный друг, мне плевать, откуда вы. Меня волнуют эти модные штуковины, на которых вы едете.

Он кивнул на велосипеды.

– Отдайте их, и мы отпустим вас. Может быть.

Саша почувствовал, как Вика напряглась рядом. Он положил руку ей на плечо – короткое движение, которое должно было сказать: «Не дёргайся, я разберусь». Внутри у него похолодело – он понял, что слова здесь не помогут. Эти люди не собирались их отпускать. Велосипеды были просто предлогом.

– Это наши велосипеды, – сказал Саша по-английски. – Они нам нужны. Мы не можем их отдать.

– Велосипеды, – по-английски повторил рыжий, пробуя слово на вкус. – Думаю, эти ваши штучки стоят немалых денег.

– Они ничего не стоят для вас, – Саша по-английски покачал головой. – Это просто… транспорт.

Рыжий шагнул ближе. Теперь между ними было не больше двух метров. Саша видел его глаза – маленькие, тёмные, с жёлтыми белками. Глаза человека, который привык брать то, что хочет. За этим взглядом не было ни злобы, ни жестокости – было равнодушие, и это пугало сильнее любой ярости.

– Я сам решу, что для меня ценно, парень, – сказал он по-английски тихо. – А теперь отдавайте их, или мы заберём их силой. А потом заберём ваши деньги. А потом посмотрим, что ещё у вас есть.

Он перевёл взгляд на Вику, и в глазах его мелькнуло что-то, от чего у Саша похолодело внутри.

– У девчонки хорошенькие глазки, – сказал рыжий по-английски, не оборачиваясь к своим. – Не так ли, парни?

– Ага, – отозвался тощий на том же языке. – Хорошенькие глазки для хорошенького уродца.

Вика дёрнулась, но Саша сжал её плечо сильнее. Он чувствовал, как дрожит её рука – не от страха, а от ярости.

– Мы не хотим неприятностей, – сказал Саша по-английски, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – Мы уйдём. Просто отпустите нас.

– Уйти куда, парень? – рыжий рассмеялся по-английски. – Ты теперь в моём приходе. Всё здесь принадлежит Джимми Тэггерту. Включая вас.

Он протянул руку к рулю Сашиного велосипеда.

Саша отступил на шаг, уводя велосипед за собой.

– Нет, – сказал он по-английски.

Тэггерт – теперь Саша знал его имя – остановился. Улыбка сползла с его лица. Глаза сузились. Воздух между ними стал плотным, как перед грозой.

– Нет? – переспросил он по-английски тихо. – Ты только что сказал мне «нет», парень?

– Я сказал «нет», – повторил Саша по-английски.

Наступила тишина. Саша слышал, как стучит его сердце – гулко, тяжело, где-то в горле. Он видел, как тощий и третий – коренастый, с квадратной челюстью – начали обходить их с флангов, отрезая пути к отступлению. Каблуки их ботинок стучали по мокрой брусчатке, и каждый шаг отдавался в груди Саши, как отсчёт до взрыва.

– Вика, – сказал он по-русски, не оборачиваясь. – Когда я скажу «сейчас» – прыгай на велосипед и жми к мосту.

– А ты?

– Я догоню.

– Саша…

Он рванул вперёд, используя велосипед как таран. Переднее колесо врезалось Тэггерту в колено – бандит взвыл и согнулся, выронив трубку, которая со звоном покатилась по камням. Саша перехватил руль, рванул его вверх и вбок, заставляя велосипед развернуться, и со всей силы ударил задним колесом тощего, который уже тянул руки к Вике.

– Сейчас! – крикнул он.

Вика прыгнула на седло, крутанула педали. Колёса коротко свистнули по брусчатке: девушка качнулась, но удержалась и рванула вперёд, к мосту. Саша мельком увидел, как её спина напряглась, как сестра вцепилась в руль здоровой рукой – и сердце на миг согрелось гордостью. Она не колебалась. Она сделала, как он сказал.

Коренастый бросился за ней, но Саша шагнул ему наперерез, выставив велосипед как барьер. Мужчина врезался в раму, выругался и отшатнулся, потирая ушибленное бедро.

– Маленький ублюдок! – заорал Тэггерт, поднимаясь на ноги. Он растирал колено, и лицо его побагровело от ярости. – Я выпотрошу тебя как рыбу!

Он полез под пальто.

Саша увидел рукоятку раньше, чем понял, что это. Маленький револьвер – тускло блеснул металл, когда Тэггерт выдернул его из наплечной кобуры. Короткий ствол, барабан на пять зарядов, курок взведён большим пальцем. Всё произошло за какую-то секунду, но Саша видел каждое движение – будто время растянулось, резиновое и липкое.

– Саша! – крикнула Вика по-русски.

Она была уже на мосту, но обернулась. Увидела револьвер. Замерла.

– Беги! – заорал Саша. – Беги!

Тэггерт выстрелил.

Звук был оглушительным – не резкий хлопок, как в кино, а тяжёлый, раскатистый грохот, который заметался между стен, ударил по ушам, отдался в зубах. Пороховой дым облачком повис в сыром воздухе, горький и едкий.

Саша не видел, куда попала пуля. Он видел только, как Вика дёрнулась – всем телом, будто её толкнули в плечо, – и упала с велосипеда. Велосипед грохнулся на брусчатку, колёса ещё секунду крутились в воздухе, а потом замерли. Одно колесо всё ещё слабо вращалось, и это почему-то было самым страшным – эта беспомощная, затухающая имитация жизни.

– Вика!

Он бросил свой велосипед и побежал к ней, не думая о Тэггерте, не думая о пулях, не думая ни о чём, кроме того, как она лежит на мокрых камнях, скорчившись, прижимая руку к плечу. Подошвы скользили по брусчатке, он едва не упал, но удержался и рухнул рядом с ней на колени.

Кровь – тёмная, почти чёрная в тусклом свете – проступала между её пальцев, растекалась по красной ткани костюма, делая её ещё более красной. Он видел, как она пульсирует в такт сердцу, и эта пульсация казалась ему насмешкой – жизнь уходила, а он ничего не мог сделать.

– Я в порядке, – выдохнула она по-русски, но голос был сдавленным, дрожащим. – Саша, я в порядке. Это просто плечо. Просто плечо.

– Заткнись, – сказал он, и голос его сорвался. – Заткнись и не двигайся.

Он встал, поворачиваясь к Тэггерту.

Тот стоял в десяти метрах. Выщелкнул гильзу – она звякнула о камень. Достал из кармана новые патроны, вставил в барабан. Не торопился. Знал, что деваться им некуда. Саша вдруг остро осознал, насколько они чужие в этом мире – двое в ярких облегающих костюмах, с велосипедами, в тумане. Как две рыбы, выброшенные на чужой берег.

– Надо было отдать штуковины, парень, – сказал Тэггерт по-английски, не поднимая глаз. – Теперь посмотри, что ты наделал. Девчонка ранена. Всё из-за тебя.

Саша не ответил. Он смотрел на велосипед, лежащий на брусчатке в трёх метрах слева. Насос. В креплении под рамой – насос. Длинный, алюминиевый, с резиновым наконечником. Он видел его так отчётливо, будто тот светился – каждая бороздка на рукоятке, каждый миллиметр металла.

Он шагнул в сторону, делая вид, что хочет закрыть Вику собой.

– Ты отправишься в тюрьму, – сказал Саша по-английски, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – За стрельбу в безоружную девушку.

– Тюрьму? – Тэггерт хмыкнул по-английски, закрывая барабан. – Нет тюрьмы для Джимми Тэггерта, парень. Мне принадлежит этот приход. Легавые знают, что лучше меня не трогать.

Он поднял револьвер, целясь Саше в грудь. Чёрный кружок ствола смотрел прямо в солнечное сплетение, и Саша почувствовал, как всё внутри сжалось в тугой узел.

– А теперь я спрошу тебя в последний раз, – сказал Тэггерт. – Штуковины. Деньги. И девчонка.

Саша рванул насос из крепления.

Движение было быстрым – он тренировал этот захват сотни раз, когда менял колесо на скорости, когда подкручивал седло на ходу. Насос лёг в ладонь как продолжение руки – длинный, твёрдый, с острым краем у основания. Металл был холодным и надёжным.

Тэггерт не успел среагировать. Саша шагнул вперёд и со всей силы, вкладывая в удар вес тела, ярость и страх, обрушил насос на руку бандита. Удар пришёлся по запястью – хрустнуло, и Саша почувствовал эту вибрацию через металл, через резиновую рукоятку, до самого локтя.

Револьвер выстрелил в воздух – пуля ушла в небо, чиркнув по краю черепичной крыши, и черепица брызнула осколками. Тэггерт заорал, выронил оружие, схватился за разбитую кисть – пальцы уже начинали опухать. Саша ударил ещё раз – по плечу, заставляя бандита отшатнуться, и ещё – по рёбрам, когда тот попытался наклониться за револьвером. Насос встретил плоть с глухим, тяжёлым звуком.

– Лежать! – крикнул Саша по-английски, замахиваясь снова. – Лежать, мать твою!

Тощий и коренастый бросились к нему. Саша развернулся, встречая их насосом как дубиной. Тощий увернулся, но коренастый получил по уху – глухой, мокрый звук, и мужчина осел на брусчатку, схватившись за голову, мыча от боли.

– Я убью тебя! – орал Тэггерт по-английски, пытаясь подняться. – Я, бл***, убью тебя, урод!

Саша занёс насос для нового удара, но в этот момент тощий прыгнул на него со спины, обхватив за горло. Рука сдавила кадык – жесткая, мозолистая, от неё пахло табаком и потом. Саша покачнулся, потерял равновесие, и они рухнули на брусчатку вместе. Насос вылетел из руки, покатился по камням, звякнув о край сточной канавы, и исчез в тёмной воде.

Саша лягнулся, пытаясь сбросить тощего, но тот держал крепко – рука сдавила горло, перекрывая дыхание. В глазах потемнело, в ушах зашумело – гулко, как в раковине. Он услышал, как Вика кричит его имя, но голос доносился будто издалека, сквозь толщу воды, сквозь вату, которая заполняла голову.

– Держи его, Берт! – крикнул Тэггерт по-английски, поднимаясь на ноги. Он держался за разбитую руку, но в глазах его горела такая ненависть, что Саша похолодел, несмотря на удушающий захват. – Держи его крепче!

Тэггерт наклонился и поднял револьвер здоровой рукой. Подошёл вплотную. Направил ствол Саше в лицо.

– Попрощайся, красавчик, – сказал Тэггерт.

Саша зажмурился.

Грохот выстрела разорвал тишину. Но боли не было.

Саша открыл глаза. Тэггерт стоял над ним, но лицо его изменилось – ярость сменилась изумлением, а изумление – страхом. Он смотрел не на Сашу. Он смотрел куда-то в сторону, за его спину. Револьвер в его руке дрогнул и опустился.

– Назад, мерзавцы! – раздался голос – низкий, раскатистый, с властными нотками, которые не терпели возражений.

Саша повернул голову, насколько позволял захват тощего. Скосил глаза – и увидел.

Из-за угла, со стороны моста, вышел мужчина. Плотный, широкоплечий, в длинном тёмно-сером пальто и высоком цилиндре, который сидел на голове чуть набекрень. В правой руке он держал револьвер – крупный, массивный, с длинным стволом, который выглядел так, будто мог пробить стену. В левой – трость с серебряным набалдашником, но он и не думал использовать её как опору – нёс как оружие, наготове.

Мужчина остановился в центре улицы, широко расставив ноги. Он поднял револьвер и выстрелил в воздух.

Грохот был оглушительным – гораздо громче, чем выстрел Тэггерта. Пуля сбила черепицу с крыши, и та со звоном разлетелась на куски, осыпав брусчатку глиняными осколками.

– Я сказал – назад! – рявкнул мужчина. – Следующий выстрел пройдёт сквозь твой толстый череп, Тэггерт, и будь я проклят, если буду из-за этого переживать!

Тощий отпустил Сашу и отшатнулся, поднимая руки. Коренастый, всё ещё держась за голову, пополз к стене, пытаясь подняться, но ноги не слушались – он оставлял на кирпичах грязные разводы от пальцев. Тэггерт колебался – револьвер в его руке дрогнул, ствол качнулся, переводясь с Саши на незнакомца и обратно. Воздух между ними вибрировал от напряжения – три секунды, которые тянулись вечность.

– Это не ваше дело, инспектор, – сказал Тэггерт, и голос его потерял прежнюю уверенность. Он звучал выше, тоньше – будто из него выпустили воздух. – Эти уроды напали на меня. Я защищался.

– Защищался? – мужчина – инспектор – хмыкнул. Он шагнул вперёд, и цилиндр качнулся, открывая на мгновение лицо: крупные черты, седеющие бакенбарды, тяжёлая челюсть, которая, казалось, была высечена из того же камня, что и брусчатка под ногами. – Стреляя девушке в спину? Я видел всё с моста, Тэггерт. Тебе повезёт, если тебя не повесят за это.

– Она не мертва, – огрызнулся Тэггерт. – Это просто царапина.

– Царапина, говорит он. – Инспектор подошёл ближе, и теперь револьвер его смотрел Тэггерту прямо в грудь, ствол уткнулся в складки его пальто. – Бросай, Джимми. Сейчас.

Тэггерт смотрел на него несколько секунд. Потом его рука разжалась, и револьвер упал на брусчатку с глухим стуком. Он звякнул, отскочив от камня, и замер в луже.

– Берт. Чарли. – Инспектор мотнул головой, не опуская оружия. – Убирайтесь отсюда, пока я не передумал и не всадил пулю в каждого из вас.

Тощий и коренастый не заставили просить дважды. Они подхватили Тэггерта под руки – тот попытался вырваться, отдёрнул локоть, но они уже тащили его прочь, в сторону арки, бормоча что-то извиняющееся на ходу. Шаги их гулко отдавались от стен, пока не стихли в глубине прохода.

– Это ещё не конец! – крикнул Тэггерт, оборачиваясь уже в арке. Голос его метался эхом, множился между стен. – Ты слышишь меня, инспектор? Это ещё не конец!

– На сегодня – конец, – ответил инспектор спокойно. Он проводил их взглядом, дождался, пока шаги стихнут окончательно, и только тогда опустил револьвер.

Только на мгновение в его лице мелькнула усталость – глубокая, въевшаяся, как те морщины вокруг глаз. Он перевёл дух и убрал оружие под пальто.

Саша поднялся на ноги. В голове шумело, горло саднило – каждое глотательное движение отдавалось болью, – но он заставил себя двигаться. К Вике, которая всё ещё лежала на брусчатке, прижимая руку к плечу. Камни вокруг неё потемнели от крови.

– Вика, – он опустился рядом с ней на колени. – Дай посмотреть.

Она убрала руку. Кровь сочилась из раны – не фонтаном, не толчками, а ровно, устойчиво, но достаточно, чтобы пропитать весь рукав и уже натереть лужу под плечом. Пуля просто чиркнула по рёбрам, оставив в велокостюме длинное отверстие, рваное, с вывороченными нитками. По сути – длинная кровоточащая ссадина.

– Это не смертельно, – сказала она, кривясь от боли. – Я знаю. Я читала.

– Ты не врач, – огрызнулся Саша.

– Я читала, – повторила она упрямо. – Если пуля прошла по касательной и крови не слишком много – значит, не задето ничего важного. Я не истекаю кровью. Я в порядке.

– Ты не в порядке. Ты ранена.

– Я в порядке, Саша.

Он хотел возразить, но в горле запершило, и он просто кивнул. Сжал её здоровое плечо – коротко, крепко, чтобы она почувствовала: он здесь, он не ушёл.

Инспектор подошёл к ним. Он убрал револьвер под пальто и теперь стоял, глядя на них сверху вниз. Вблизи он оказался старше, чем показалось сначала – лет пятьдесят, с глубокими морщинами вокруг глаз и сединой в бакенбардах, которая серебрилась в тусклом свете. Но глаза были ясными, живыми, и смотрели они внимательно, цепко, будто сканировали каждую деталь – от швов на велокостюмах до пряжек на шлемах. В них читался не просто интерес – профессиональная привычка ничего не упускать. Он смотрел на Вику с профессиональным спокойствием человека, привыкшего к виду крови.

– Дайте-ка взглянуть, мисс, – сказал он по-английски, мягко, но настойчиво отводя руку Саши в сторону.

Вика зашипела сквозь зубы, когда он осторожно оттянул край разрезанной ткани. Кровь всё ещё сочилась, но уже не текла – запеклась коркой вокруг раны, смешавшись с пылью и крошками брусчатки.

– Хорошая новость: рана не глухая и не сквозная, разорвана кожа и поверхностные мышцы, – сказал инспектор всё так же по-английски. – Плохая новость: грязь. Брусчатка, порох, ваша одежда. Если не обработать, через день начнётся заражение. А в этом городе заражение крови – приговор.

Он поднялся и протянул Саше руку. Ладонь была широкой, с коротко стриженными ногтями и мозолями на костяшках – не рука кабинетного чиновника.

– Поднимайтесь. Улица не для сидения, особенно когда она мокрая.

Саша принял руку и встал, пошатываясь. Горло всё ещё саднило, и он машинально провёл ладонью по шее, ощущая, как под пальцами пульсирует боль.

– Спасибо, – сказал он по-английски. Голос сел, вместо ровного тона вышло сиплое карканье. – Вы… вы спасли нас.

– Спас, – повторил инспектор по-английски, и в голосе его послышалась задумчивость. Он не отводил взгляда от их одежды – ярко-красной, облегающей, с чужеродными логотипами на груди и плечах. – Я бы сказал, что подвернулся вовремя, но мы оба знаем, что случайности – удел простаков.

Он выпрямился во весь рост и слегка качнул головой, поправляя цилиндр.

– Позвольте представиться: инспектор Абберлайн. Скотленд-Ярд, отдел особых расследований.

Саша моргнул.

Скотленд-Ярд. Это слово прозвучало так буднично, так естественно, будто инспектор назвал адрес своего офиса. Но для Саши оно взорвалось в голове россыпью осколков – холодных, острых, которые впивались в сознание.

Скотленд-Ярд. Лондон. Они в Лондоне.

Только Лондон был не таким. Лондон, который он знал, – это стекло и сталь, это башни Сити, это Олимпийский парк и беспилотные такси, выстроившиеся в очередь у аэропорта Хитроу. А вокруг были каменные стены, газовые фонари и брусчатка, по которой стучали копыта лошадей, которых он слышал где-то за углом. Он не хотел верить в то, что подсказывало ему чутьё, – но чутьё никогда не обманывало.

– А теперь, – продолжал Абберлайн, и голос его стал на тон строже, хотя в глазах мелькнула искра любопытства, – теперь, когда я назвал себя, позвольте поинтересоваться: с кем имею честь?

Саша замялся. В голове пронеслось: можно назвать вымышленное имя, можно придумать что-то, сказать, что они туристы из Германии или Франции. Но язык будто присох к нёбу, а взгляд инспектора – внимательный, цепкий, рентгеновский – выбивал из головы любую ложь ещё до того, как она успевала родиться.

– Саша, – ответил он. И, помедлив, добавил: – Мы из России.

Сказал – и сам испугался этих слов. Сказать «Россия» человеку в Лондоне девятнадцатого века… Но язык сработал раньше разума, и слово уже повисло в воздухе между ними, и назад его было не вернуть.

Вика дёрнулась на брусчатке, вскинула на брата изумлённый взгляд.

– Саша! – прошипела она по-русски. – Ты что…

Он прервал её коротким жестом, не оборачиваясь.

Абберлайн молчал несколько секунд. Он не сводил с Саши взгляда – того самого, от которого хотелось пригладить волосы и проверить, не расстёгнута ли ширинка. В тишине было слышно, как где-то далеко цокают копыта по брусчатке, как плещется вода в канале, как Вика сдавленно дышит сквозь стиснутые зубы.

– Россия, – наконец произнёс Абберлайн, и слово прозвучало в его английском выговоре непривычно, с твёрдым «р» и коротким ударением. Он словно пробовал его на вкус, катал на языке. – Вот как. Россия, говорите.

Он выдержал паузу, и Саша чувствовал, как она длится – ровно столько, чтобы понять: инспектор не удивлён. Или, по крайней мере, удивлён не тому, чему стоило бы удивляться нормальному человеку.

– И каким же ветром вас занесло в наш дождливый Лондон, мистер… – он запнулся, ожидая фамилии.

– Кузнецов, – сказал Саша. – Александр. А это Виктория, моя сестра.

– Кузнецов, – повторил Абберлайн. В его голосе не было насмешки – скорее учтивая ирония, которой он прикрывал напряжённую работу мысли. – Что ж, запомним.

Он обошёл их, медленно, цокая каблуками по брусчатке. Саша проследил за ним взглядом, не поворачивая головы. Абберлайн поднял один из велосипедов – тот, что Викин, – и присвистнул сквозь зубы.

– А это, прости Господи, что за штуковина? – спросил он не столько у них, сколько у самого себя, проводя пальцем по тонкой раме. – Никогда не видел такого… велосипеда. Колёса, цепь, зубчатая передача в несколько ступеней, весит как бумага – и как это только не складывается пополам?

Вика хотела ответить, но Саша сжал её здоровое плечо, останавливая.

– Это велосипед для гонок, – сказал он. – Облегчённый.

Абберлайн хмыкнул, поставил велосипед обратно, но взгляд его перешёл на другой – Сашин, лежащий на брусчатке с вывернутым рулём. Потом – на половинки насоса, на запёкшуюся кровь.

– К вам, молодые люди, слишком много вопросов для одного туманного утра, – сказал он наконец. – Но прежде всего – девушка. Ей нужен врач, и немедленно.

Он повернулся и указал тростью куда-то в сторону улицы, откуда пришёл.

– В двух кварталах отсюда живёт хороший доктор с супругой. Мой давний знакомый. Он перевяжет девушку, вычистит всё, что могло остаться в ране, и не задаст лишних вопросов.

Абберлайн перевёл взгляд на Сашу, и в этом взгляде вдруг промелькнуло что-то тёплое – человеческое, поверх профессиональной маски.

– А вы, юноша, пока будете рассказывать мне, откуда на самом деле взялись и какого, чёрт возьми, дьявола на ваших колёсах эти шины не толще обуха ножа Тэггерта, которых в природе не существует. Идёт?

Глава 4

Глава 4. Доктор Ватсон

Они шли за инспектором по лабиринту узких улиц, и Лондон 1894 года раскрывался перед ними медленно, как старая фотография, проявляющаяся в ванночке с реагентом. Свинцовое небо висело над головой тяжелым сводом, сочась мелкой, въедливой изморосью, от которой кирпичные фасады зданий казались почти черными. Из подворотен тянуло сыростью, густым угольным дымом и кислым запахом дешевого эля, а издалека, сквозь плотную пелену тумана, доносился глухой грохот кованых колес по брусчатке и протяжные свистки паровозов со стороны вокзала.

Саша толкал два велосипеда, стараясь не смотреть по сторонам – иначе мозг отказывался принимать реальность. Но глаза всё равно выхватывали детали: вывески над лавками, написанные от руки, с вычурными буквами и завитушками; женщину в чепце, которая поливала крыльцо из медного ведра; мальчишку в кепке, который тащил связку газет, перетянутую бечёвкой; запах угля и лошадиного навоза, смешанный с сыростью тумана. Под ногами хлюпала жидкая грязь вперемешку с палой соломой, а тусклый свет редких масляных фонарей едва пробивал желтоватую мглу, сгущавшуюся между глухими стенами доходных домов.

Вика шла рядом, прижимая к плечу свёрнутый платок, который дал Абберлайн. Ткань быстро пропитывалась кровью, но кровь не текла ручьём – значит, она была права, крупные сосуды не задеты. Саша то и дело косился на неё, проверяя, не бледнеет ли, не шатается ли. Она держалась.

– Далеко ещё? – спросил он Абберлайна.

– Уже близко, – ответил инспектор, не оборачиваясь. – Я веду вас к лучшему врачу, которого знаю. Он живёт в двадцати минутах ходьбы отсюда.

– Врачу?

– Армейскому хирургу. Полковник в отставке. Служил в Афганистане, видел раны похуже вашей, мисс.

Вика слабо улыбнулась. У неё начиналась лихорадка – Саша видел это по глазам, по тому, как она морщилась, когда велосипед подпрыгивал на очередном булыжнике.

– Потерпи, – сказал он тихо, по-русски.

– Я терплю.

– Скоро будем на месте.

– Ты уже говорил.

– Я знаю. Но другого я ничего не могу сказать.

Она замолчала. Он тоже.

Абберлайн свернул в переулок, потом ещё раз, и они вышли на улицу, которая выглядела чуть богаче предыдущих. Дома здесь были выше – четырёх- и пятиэтажные, с ухоженными фасадами, коваными балконами и чугунными решётками перед подвальными окнами. На перекрёстке горел газовый фонарь, хотя день ещё не погас окончательно – небо всё так же висело серой ватой, не пропуская солнечного света. Холодный ветер с Темзы шуршал сухими листьями в палисадниках и раскачивал тяжелые вывески, заставляя их уныло поскрипывать в полумраке.

– Вот здесь, – сказал Абберлайн, останавливаясь перед одной из дверей.

Дверь была тёмно-зелёной, массивной, с латунным молотком в виде львиной головы. Слева от неё, на уровне глаз, висела табличка. Медная, отполированная до блеска, с гравировкой, заполненной чёрной краской.

Саша прочитал вслух, прежде чем сообразил, что делает:

– «Доктор Джон Ватсон. Приём по предварительной записи».

Голос прозвучал глухо, будто из бочки.

– Что? – переспросила Вика. Она не расслышала – шла чуть позади, придерживая раненое плечо.

– Ничего, – ответил Саша, и в горле у него пересохло. – Потом.

Абберлайн взялся за молоток и постучал – три раза, уверенно, хозяйски. Где-то внутри дома послышались шаги, потом лязг отодвигаемого засова, и дверь открылась.

На пороге стояла женщина. Лет тридцати с небольшим, с тёмными волосами, убранными в аккуратный пучок, в простом сером платье и белоснежном переднике. Лицо у неё было приятным, с правильными чертами, но взгляд – насторожённый, цепкий. Она посмотрела на Абберлайна, потом на Саша с Викой, потом на велосипеды, и брови её поползли вверх.

– Инспектор? – сказала она. Голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой. – Что случилось? Джон говорил, вы на дежурстве до вечера.

– Извините за беспокойство, миссис Ватсон, – Абберлайн приподнял цилиндр. – Но у нас чрезвычайное происшествие. Молодую леди ранили. Пулевое ранение, по касательной. Нужен доктор.

Миссис Ватсон – Саша успел подумать, что, если здесь живёт тот самый доктор Ватсон из книг, то это, должно быть, та самая Мэри Морстен из «Знака четырёх», которую друг Холмса встретил и на которой в итоге женился, – шагнула в сторону, открывая проход.

– Заходите. Скорее.

Они зашли.

Прихожая оказалась небольшой, но светлой – высокие потолки, бежевые стены, зеркало в тяжёлой дубовой раме. У стены стояла резная дубовая подставка для зонтов, в которой тускло поблескивал набалдашник трости, а на вешалке аккуратно висел строгий мужской плащ. Пахло табаком, воском и чем-то ещё – Саша не сразу узнал запах, а потом понял: йодоформ. Антисептик. Для человека из XXI века этот запах был привычным – им пахли больничные коридоры. Но здесь, в 1894 году, он звучал как-то иначе. Дороже. Редкостнее.

– Садитесь здесь, – миссис Ватсон указала Вике на стул у входа. – Я позову Джона. Инспектор, помогите девушке снять верхнюю одежду.

– Девушка сама может снять, – сказала Вика на русском, но тут же сбилась, переходя на английский: – Я сама. Спасибо.

Она с трудом стянула велокостюм с плеча, оставшись в майке. Кровь запеклась вокруг раны тёмной коркой, но сама рана выглядела чисто – пуля чиркнула ровно, не оставив рваных краёв. Вика осмотрела её, повернув голову, и удовлетворённо хмыкнула.

– Повезло, – сказала она. – Девять миллиметров. Не девятый калибр. Меньше повреждение тканей.

– Ты разбираешься в пулевых ранениях? – не выдержал Саша.

– Я статей начиталась. Для самообороны. Думала, пригодится. Сам знаешь, нам не только агрессивные собаки на дороге могли встретиться.

– И пригодилось.

– Вот именно.

С лестницы послышались шаги – быстрые, тяжёлые, мужские. Ступени старой деревянной лестницы, покрытой ковровой дорожкой, слегка поскрипывали под его весом. Саша поднял голову и увидел человека, спускающегося по ступенькам.

Доктор Джон Ватсон оказался именно таким, каким Саша его представлял – и в то же время совсем не таким.

Он был выше среднего роста, широкоплечий, с осанкой военного, которую не могут скрыть даже годы гражданской жизни. Лицо – мужественное, с резкими чертами, квадратной челюстью и глубокими складками у рта – теми, что остаются после долгих лет, прожитых в напряжении. Волосы тёмные, с заметной проседью на висках. Усы – аккуратно подстриженные, как и полагается бывшему армейскому хирургу.

Но самое главное – его глаза. Серые, внимательные, они смотрели на вошедших с профессиональной оценкой врача и с человеческим беспокойством одновременно.

– Инспектор? – сказал Ватсон, подходя ближе. Голос у него был низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой – голос человека, который привык говорить негромко, но так, чтобы его слышали. – Что стряслось?

– Пулевое, Джон, – ответил Абберлайн, отступая в сторону, чтобы Ватсон мог видеть пациентку. – Девушка. Бок, по касательной. Я заплатил бы за то, чтобы ты сказал, что она не умрёт от заражения.

Ватсон уже подошёл к Вике. Он опустился перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне, и осторожно, почти не касаясь, осмотрел рану. Пальцы его – с коротко стриженными ногтями и мозолями от пера – двигались уверенно, профессионально.

– Больно? – спросил он.

– Терпимо, – ответила Вика.

– Когда вы ранены, «терпимо» – это хороший знак. – Ватсон чуть улыбнулся. – Если бы было «невыносимо», я бы начал волноваться. А если бы «совсем не больно» – значит, всё намного хуже, чем кажется.

Он тщательнее осмотрел рану.

– Ничего серьёзного, – подтвердил доктор. – Повреждена кожа и мягкие ткани под ней. Большая удача, мисс. Ещё сантиметр в сторону – и было бы раздроблено ребро. А так – просто большая ссадина. Неприятно, но не смертельно.

– Я знаю, – сказала Вика. – Я читала.

Ватсон поднял бровь, но ничего не сказал. Он повернулся к миссис Ватсон:

– Мэри, принеси, пожалуйста, чистые бинты, карболовую кислоту и мою сумку. И нагрей воды.

– Уже несу, – ответила миссис Ватсон и скрылась в соседней комнате.

Абберлайн шагнул к двери.

– Мне нужно возвращаться в участок, – сказал он. – Тэггерт и его ребята не успокоимся, и я хочу быть на месте, если они решат поднять шум. Джон, я оставлю их на тебя.

– Тэггерт? – Ватсон нахмурился. – Тот самый Тэггерт? Из Уайтчепела?

– Он самый. Твои пациенты нарвались на него по пути. Хорошо, что я оказался рядом.

Ватсон покачал головой, но ничего не сказал. Он пожал руку Абберлайну.

– Спасибо, Фред.

– Не за что. – Абберлайн повернулся к Саше и Вике. – Я зайду завтра. Если вам что-то понадобится – мистер и миссис Ватсон знают, где меня найти.

Он приподнял цилиндр, развернулся и вышел, притворив за собой дверь.

Наступила тишина.

Саша стоял в прихожей, держась за руль велосипеда, и смотрел на доктора Ватсона. Настоящего доктора Ватсона. Того самого, который писал о Шерлоке Холмсе. Который служил в Афганистане, был ранен, вернулся в Лондон, поселился на Бейкер-стрит, 221Б, и стал летописцем величайшего сыщика всех времён.

У Саша в голове не укладывалось.

– Вы побледнели, молодой человек, – заметил Ватсон, поднимаясь с корточек. – Вы не ранены? Только не говорите, что у меня теперь двое пациентов.

– Нет, я… я в порядке. – Саша сглотнул. – Я просто… Я не ожидал.

– Не ожидали встретить врача? – Ватсон усмехнулся. – Довольно нелестное замечание для моей профессии.

– Нет, я не то имел в виду. – Саша замолчал, подбирая слова. – Я не ожидал встретить именно вас. Доктор Джон Ватсон.

Ватсон прищурился.

– Вы слышали моё имя?

Саша и Вика переглянулись. Разговор предстоял сложный.

– Слышали, – медленно сказал Саша. – Мы читали ваши записки… о вашем друге Шерлоке Холмсе.

Ватсон замер. На несколько секунд в комнате стало очень тихо. Саша слышал, как тикают напольные часы где-то в глубине дома, как капает вода из крана на кухне, как дышит Вика – ровно, стараясь не показывать боли.

– О моём друге, – повторил Ватсон, и голос его потерял прежнюю теплоту. – О Шерлоке Холмсе.

– Да, – сказал Саша. – Мы читали «Этюд в багровых тонах». И «Знак четырёх». – Он запнулся. – И много других. Которые вы ещё не написали.

Ватсон долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Вику, на её рану, на их одежду, на велосипеды.

– Мэри, – позвал он. – Ты не могла бы пока заняться нашей пациенткой? Мне нужно поговорить с её братом.

– Конечно, Джон, – миссис Ватсон вышла из соседней комнаты с бинтами, кувшином воды и кожаной сумкой в руках. – Идёмте, мисс. Я помогу вам с перевязкой.

– Меня зовут Вика, – сказала Вика, с трудом поднимаясь со стула. – Виктория. Но можно просто Вика.

– А я Мэри. Идёмте, Вика. – Мэри взяла её под руку здоровой стороной. – У нас тут на кухне тепло и уютно. Там как раз топится плита, и закипает большой медный чайник. Джон, займись молодым человеком.

Когда они скрылись за дверью, Ватсон повернулся к Саше.

– Заносите свои… – он запнулся, подбирая слово, – велосипеды в дом. Они привлекают слишком много внимания на улице. Джеймс Тэггерт – не единственный, кто позарится на такие диковинки.

Саша кивнул и взялся за свой «карбовел». Колесо чиркнуло по каменному порогу, и он перенёс его через порог, стараясь не задеть раму о дверной косяк. Потом вернулся за велосипедом Вики.

Ватсон смотрел на него во все глаза.

– Что это за материал? – спросил он, когда Саша поставил оба велосипеда в прихожей. Он провёл пальцем по раме – по чёрному матовому карбону, который выглядел в тусклом свете свечей как что-то инородное, неправильное для этого времени. – Я никогда не видел ничего подобного. Как будто… спрессованная ткань? Но на ощупь твёрже стали.

– Это карбон, – сказал Саша. – Углеродное волокно. Очень лёгкий и прочный материал.

– Карбон, – повторил Ватсон, пробуя слово на вкус. – Углеродное волокно. Никогда не слышал.

– Его ещё не изобрели, – вырвалось у Саши, и он тут же прикусил язык.

Ватсон медленно выпрямился. Он посмотрел на колёса – на дисковые, без спиц, на тонкие покрышки, на изогнутый руль, на тормозные механизмы, которые крепились к раме как странные металлические конечности.

– Колёса без спиц, – сказал он тихо. – Я думал, такое невозможно. Как они не ломаются на ухабах?

– Спицы не нужны, если карбоновый диск достаточно жёсткий, – ответил Саша.

– Карбоновый диск, – повторил Ватсон, и в голосе его послышалось что-то странное. – Знаете, молодой человек, я видел много удивительных вещей. Я видел, как пуля Джезаила разрывает человека пополам в афганских горах. Я видел, как тигр выпрыгивает из джунглей прямо перед носом нашего отряда. Я видел чудеса паровой инженерии и новейшей электротехники на Всемирной выставке. – Он сделал паузу. – Но велосипедные колёса без спиц вижу впервые.

Он отступил на шаг и оглядел Сашу с ног до головы.

– Снимите шлем, – сказал он. – И очки.

Саша подчинился. Снял шлем, положил его на велосипедное седло. Снял зеркальные очки, повесил на шею. Ватсон рассматривал его лицо с той же внимательностью, с какой минуту назад рассматривал велосипед.

– Акцент у вас странный, – сказал он наконец. – Вы говорите по-английски хорошо, я бы сказал – отлично. Но акцент не похож ни на один из тех, что я слышал.

– Я учил язык в школе, – сказал Саша. – Потом смотрел фильмы. Много фильмов.

– Фильмы?

Саша снова прикусил язык. Братья Люмьер проведут свой первый киносеанс только в 1895 году.

– Это… – он замялся. – Это как театр. Но записанный на фотоплёнку, по кадрам. Чтобы показывать в любое время.

Ватсон поднял бровь, но не стал углубляться.

– Идёмте в гостиную, – сказал он. – У нас будет долгий разговор, и я предпочёл бы сидеть.

Гостиная оказалась именно такой, какой Саша её представлял, читая книги о Холмсе. Небольшая, уютная, с камином, в котором потрескивал огонь – хотя на улице был июнь, в Лондоне было сыро и холодно. Два кожаных кресла с высокими спинками стояли по обе стороны от очага, обтянутые потертой от времени темно-коричневой кожей. Книжный шкаф, заставленный томами в потёртых переплётах, занимал всю дальнюю стену; на его полках виднелись тяжелые медицинские атласы и подшивки газет. На столе – стопка исписанной бумаги, чернильница с пером, огарок свечи в медном подсвечнике. Мягкий желтоватый свет от настольной лампы с зеленым абажуром выхватывал из полумрака узоры на тяжелых портьерах, надежно закрывавших окна от уличной сырости.

И запах. Запах табака, старой бумаги и воска. Он стоял посреди гостиной и чувствовал, как пол уходит из-под ног.

– Садитесь, – сказал Ватсон, указывая на кресло. Сам он сел напротив, в такое же кресло, и положил руки на подлокотники. – И рассказывайте.

Саша сел. Кресло было мягким, глубоким, и он провалился в него, чувствуя, как напряжение последнего часа начинает отпускать мышцы.

– Я не знаю, с чего начать, – признался он.

– Начните с начала, – сказал Ватсон. – Как вас зовут? Откуда вы? Почему вы здесь? И – самое главное – почему вы выглядите так, будто свалились с Луны?

Саша глубоко вздохнул.

– Меня зовут Александр Кузнецов. Мою сестру – Виктория. Мы из Москвы. Это в России. – Он запнулся. – Говорю сразу и честно: мы из России двадцать первого века.

Ватсон молчал. Он смотрел на Сашу немигающим взглядом – взглядом врача, который оценивает состояние пациента, его пульс, цвет кожи, блеск глаз.

– Двадцать первого века, – повторил он без интонации.

– Да.

– И каким образом вы оказались в Лондоне 1894 года?

– Я не знаю. – Саша развёл руками. – Честно. Мы ехали на велосипедах по Москве. По Ленинградскому проспекту. Был солнечный день, июнь. Я моргнул – и когда открыл глаза, мы были здесь. В Лондоне. На улице с брусчаткой и газовыми фонарями.

Ватсон наклонился вперёд, опёршись локтями о колени.

– Вы понимаете, как это звучит?

– Понимаю. Как бред сумасшедшего.

– Именно. – Ватсон помолчал. – Если бы не одно «но».

– Что?

– Ваша сестра действительно ранена. Это подтверждает, что стрельба была настоящей. Тэггерт – реальная угроза. Вы не галлюцинируете.

– Я и не говорю, что галлюцинирую.

– Я знаю. Я вам верю. – Ватсон откинулся в кресле. – Сам не знаю, почему. Может быть, потому что в ваших глазах нет безумия. Безумные люди не смотрят так – собранно, рационально, пытаясь осмыслить происходящее. Вы напуганы, но не сломлены. Это говорит в пользу вашей истории. А кроме того – ваша одежда и …более чем странные велосипеды.

Саша почувствовал, как в груди отпустил тугой узел. Кто-то ему поверил. Первый человек в этом мире поверил ему.

– Спасибо, – сказал он тихо.

– Не благодарите, – Ватсон поднялся. – Я пойду посмотрю, как там ваша сестра. А вы пока посидите, отдохните. Когда Мэри закончит перевязку, мы все вместе поговорим.

Он вышел.

Саша остался один.

Он сидел в кресле, глядя на огонь, и пытался уложить в голове то, что случилось за последний час. Ещё утром он был в Москве, спорил с сестрой о Шерлоке Холмсе и собирался на чемпионат России по велогонкам. А теперь он сидел в гостиной доктора Джона Ватсона в Лондоне 1894 года, и его сестре только что оказывали медпомощь по поводу огнестрельного ранения.

Он засмеялся. Коротко, нервно, не в силах сдержаться.

– С ума сойти, – сказал он вслух по-русски. – Просто с ума сойти.

Из соседней комнаты донеслись голоса – Ватсон и Мэри о чём-то переговаривались, потом Вика что-то ответила, и все трое засмеялись. Саша выдохнул. Если сестра смеётся – значит, с ней всё в порядке. Из кухни, дверь в которую была приоткрыта, доносился уютный гул пламени в очаге, легкое шкворчание и чистый, домашний запах свежезаваренного чая, который ненадолго разогнал тяжелый госпитальный дух прихожей.

Минут через десять Ватсон вернулся, неся в руках поднос с чашками.

– Чай, – сказал он, ставая поднос на стол. – Мэри говорит, что лучше бы с мятой, но у нас только обычный, с бергамотом. Придётся довольствоваться этим.

Саша взял чашку. Фарфор был горячим, тонким, с голубым цветочным узором. Чай пах бергамотом – «Эрл Грей», определил он. Удивительно, что этот сорт уже существовал в 1894 году.

Он отпил маленький глоток. Чай был горячим, сладким – Ватсон, видимо, уже добавил сахар. Саша почувствовал, как тепло разливается по телу, и понял, что дрожит. Не от холода. От нервов.

– Ваша сестра – замечательная девушка, – сказал Ватсон, садясь в своё кресло. – Она попросила спирт для обработки раны.

– Что? – Саша поперхнулся чаем.

– Она сказала, что медицинский спирт убивает бактерии лучше, чем карболовая кислота. И попросила налить ей пятьдесят грамм внутрь – «для общей дезинфекции», как она выразилась.

Саша закрыл глаза.

– Вика… – простонал он.

– Я согласился, – невозмутимо продолжал Ватсон. – Во-первых, она права: этиловый спирт действительно является антисептиком. Во-вторых, пациент с хорошим аппетитом и желанием выпить – это пациент, который точно не собирается умирать.

Саша открыл глаза и посмотрел на Ватсона. Тот улыбался.

– Мне начинает казаться, что вы и ваша сестра – далеко не обычные люди даже для гипотетических пришельцев из будущего, – сказал Ватсон.

– Мы просто спортсмены, – ответил Саша. – Велосипедисты. Мы готовились к чемпионату.

– К чемпионату?

– Соревнования по шоссейным велогонкам. Мы должны были стартовать через четыре дня.

Ватсон задумчиво посмотрел на стоящие в прихожей велосипеды.

– И вы проезжаете на них большие расстояния?

– Мы тренируемся по двести километров в неделю. Иногда больше.

– Двести километров в неделю? – Ватсон присвистнул. – На этих… колёсах без спиц? Сколько это будет в наших милях?.. Да это же почти от Лондона до Манчестера.

– Наши велосипеды гораздо быстрее ваших, – сказал Саша. – Они легче, у них больше передач. Мы можем ехать сорок – пятьдесят километров в час на ровной дороге без чрезмерных усилий. Если поднажать, да с горки, то можно разогнаться и до семидесяти.

– Пятьдесят километров в час, – повторил Ватсон. Он посмотрел на свои руки, потом на Сашу. – Семьдесят… Вы знаете, молодой человек, я прожил довольно насыщенную жизнь. Получил ранение в Афганистане, лечил людей от холеры, присутствовал при раскрытии нескольких самых запутанных преступлений Лондона. Я думал, меня уже ничем не удивить. – Он покачал головой. – Я ошибался.

С кухни донеслись шаги, и в гостиную вошли Мэри и Вика. Вика была перевязана – чистая марлевая повязка охватывала правое плечо и уходила под мышку, закреплённая несколькими турами бинта. Поверх неё была надета просторная мужская рубашка – видимо, одолженная у Ватсона. Лицо у Вики было бледным, но глаза блестели.

– Доктор Ватсон сказал, что я могу остаться здесь на ночь, – сообщила она, садясь на диван. – А ты поспишь в гостиной. Мэри уже приготовила постель.

– Спасибо, – сказал Саша, обращаясь к миссис Ватсон. – Вы очень добры.

– Не стоит благодарности, – Мэри улыбнулась. – Джон рассказал мне о ваших приключениях. Я не знаю, правда это или нет, но я знаю одно: раненой девушке и её брату нужна помощь. А мы – врачи. Это наш долг.

– Мэри – бывшая медсестра, – добавил Ватсон. – Она работала в госпитале Святого Варфоломея до нашей встречи.

– Правда, – Мэри села рядом с Викой на диван. – Я видела много странных ран в своей жизни, мисс Вика. Но ваша – одна из самых аккуратных. Кто стрелял в вас?

– Человек по имени Тэггерт, – ответила Вика. – Инспектор назвал его Джимми Тэггертом.

– Тэггерт, – Мэри помрачнела. – Я слышала это имя. Он держит в страхе половину Уайтчепела. Джон рассказывал – там, где он заправляет, полиция боится появляться.

– Фред Абберлайн не боится, – заметил Ватсон.

– Фред – исключение. Но он один, а у Тэггерта – дюжина головорезов.

Саша слушал этот разговор, и в голове у него постепенно складывалась картина. Джимми Тэггерт – местный криминальный авторитет, «пахан», который контролирует район. Абберлайн – инспектор Скотленд-Ярда, который рискует жизнью, чтобы ловить таких, как Тэггерт. И в центре всего этого – они с Викой, случайные пришельцы из будущего, которые вляпались в историю с первой же минуты.

– Доктор Ватсон, – сказал он. – Я понимаю, что мой рассказ звучит неправдоподобно. Но мне нужно, чтобы вы окончательно нам поверили. Потому что, если вы не поверите, – нам не к кому будет обратиться.

Ватсон посмотрел на него долгим взглядом. Потом поднялся, подошёл к камину и взял с полки над ним небольшую вещицу – Саша не сразу разглядел, что это. Когда Ватсон повернулся, он увидел в его руках лупу. Небольшую, с латунным ободком и деревянной ручкой – именно такие представляешь, когда думаешь о Шерлоке Холмсе.

– Знаете, – сказал Ватсон, возвращаясь к креслу, – мой друг когда-то сказал мне: «Если отбросить всё невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятной она ни казалась». – Он сел. – Я много раз убеждался в справедливости этих слов.

Он поднял лупу и посмотрел на Сашу через неё – не вблизи, а с расстояния, будто рассматривал его фигуру целиком.

– Позвольте мне применить этот метод к вам, Александр. Вы позволите?

– Конечно, – сказал Саша. – Что вы хотите сделать?

– Просто посидеть и посмотреть на вас. – Ватсон откинулся в кресле. – Давайте вернёмся к фактам и рассуждать логически. Ваша одежда. Она сделана из материала, которого я никогда не видел. Он тянется, как шерсть, но мягче и тоньше, плотно облегает тело, но не сковывает движения. Такая ткань не производится ни на одной фабрике, которую я знаю.

– Это лайкра с добавлением полиэстера, – сказал Саша. – Синтетические волокна. Их тоже ещё не изобрели.

– Вот видите, – Ватсон кивнул. – Первый пункт: ваша одежда не соответствует нашему времени. Далее.

Он перевёл взгляд на велосипеды.

– Ваш транспорт. Жёсткая и невероятно лёгкая рама – но я не могу определить металл… если это вообще металл. Только с ваших слов. И колёса – без спиц. Такое невозможно изготовить без …особых технологий. Второй пункт, – он посмотрел на Вику. – Ваша сестра. Она получила огнестрельное ранение, но не впала в беспамятство.

– Она сильная, – кивнул Саша. – Когда два года назад попала в завал во время массового старта, сломала ключицу, но выяснилось это только после финиша. Встала, прыгнула на велосипед и пришла четвёртой, между прочим. Как я её ругал, что себя не бережёт…

Ватсон поднял бровь, но продолжил:

– Третий пункт. Ваш акцент. Вы говорите по-английски с акцентом, которого я не могу идентифицировать. Это не французский, не немецкий, не американский, не итальянский и не русский – хотя в нём есть славянские нотки. Но главное – вы используете слова, которых в английском языке не существует. «Байк» вместо «велосипед». «Карбон». «Полиэстер». Незнакомые слова для …современного мне человека.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

– Четвёртый пункт. И последний. Ваше поведение. Вы не удивлены тем, что видите. Да, вы испуганы, вы растеряны – но не удивлены. Вы не спрашиваете, почему по улицам ездят конные экипажи. Почему горят газовые фонари. Почему джентльмены одеты в сюртуки, а дамы в платья с турнюрами. Для вас это не новость – вы это знали. Вы как минимум читали об этом, – он произнёс это с лёгкой иронией. – Вы – человек из будущего, который оказался в прошлом. И это единственное объяснение, которое не противоречит ни одному из наблюдаемых фактов.

Ватсон отложил лупу и посмотрел Саше прямо в глаза.

– Я вам верю, Александр. Не потому, что ваша история звучит правдоподобно. А потому, что все остальные объяснения звучат ещё менее правдоподобно.

Саша молчал. В горле у него стоял ком.

– Спасибо, – сказал он наконец. – Это… это много значит.

– Не благодарите. – Ватсон покачал головой. – Я просто врач, который привык доверять фактам. А факты говорят о том, что вы и ваша сестра – самые удивительные пациенты в моей практике.

Он замолчал. Взгляд его на мгновение ушёл в сторону, в пустоту над камином, где стояла небольшая фотография в серебряной рамке. Саша не видел, кто на ней, но заметил, как дрогнуло лицо Ватсона.

– Жаль, – тихо сказал Ватсон, – что моего друга нет с нами.

– Холмса? – вырвалось у Саши.

Ватсон медленно перевёл взгляд на него. В глазах его стояла такая глубокая, давняя боль, что Саша пожалел о своём вопросе.

– Да, – сказал Ватсон. Голос его сел.

Он помолчал. В комнате стало тихо – только огонь потрескивал в камине да где-то на улице цокали копыта запоздалого экипажа. За окнами окончательно стемнело, и лондонский туман, смешавшись со смогом, превратился в плотную желто-серую пелену, сквозь которую едва пробивались размытые пятна уличных фонарей.

– Три года назад, – произнёс Ватсон, и каждое слово давалось ему с трудом, – мы были в Швейцарии. В Мейрингене. Холмс вышел на тропу к Рейхенбахскому водопаду, чтобы встретиться с профессором Мориарти. На обратном пути я нашёл только его записку. И следы борьбы на краю пропасти.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

– Его тело так и не нашли, – закончил Ватсон. – Но никто не мог выжить после падения в Рейхенбах. Никто.

Саша открыл рот, чтобы сказать, что на самом деле Холмс выжил, что он вернулся через три года после Рейхенбаха, что всё это описано в «Пустом доме» – но слова застряли в горле. Он не мог этого сказать. Не сейчас. Не этому человеку, который только что заново пережил потерю друга, рассказывая о ней.

– Мне очень жаль, – сказал он вместо этого.

Ватсон кивнул, не поднимая глаз.

– Я тоже жалею, – ответил он. – Каждый день.

Он поднялся, подошёл к камину и поправил угли кочергой. Несколько секунд стоял, глядя на огонь, потом повернулся, и лицо его снова стало спокойным – лицом врача, который привык держать себя в руках.

– Но я уверен, – сказал он, и голос его окреп, – что мы справимся и без него. У нас есть вы, ваша сестра, полиция и я. И, – он указал на велосипеды в прихожей, – ваши удивительные машины. Уверен, они ещё пригодятся.

Он поднял чашку с чаем и сделал глоток.

– А пока – отдыхайте. Завтра будет новый день. И, надеюсь, новые ответы.