Хроники чужого мира

Глава 1

Если бы кто-то сказал, что обычный поход в горы обернётся концом нашей прежней жизни, я бы рассмеялся и пошёл спать. Но это случилось.

Мы тащились по тропе, как всегда — шумной толпой. Чоки орал шутки каждые пять секунд, Омурбек то изображал адекватного рядом со мной, то превращался в такого же придурка рядом с Чоки. Байбо пыхтел так, будто тащит на себе диван, а Дияр делал вид, что ему всё это надоело ещё на старте.

— Я же говорил, мангал брать не надо, — проворчал я.

— Мангал — это святое! — тут же взвился Чоки.

— Святое твоя башка, — подхватил Омурбек.

— Да заткнитесь вы оба, — выдохнул Байбо и отёр пот со лба. — Я уже жалею, что пошёл.

В этот момент мы наткнулись на разлом в скале. Узкий вход в пещеру, откуда тянуло сыростью и холодом.

— О, пещера! — радостно закричал Омурбек. — Пацаны, сто процентов клад!

— Клад у тебя в голове, — пробормотал я и пошёл бы мимо. Но он уже юркнул внутрь.

— Там прохладно, — поддакнул Байбо и тоже протиснулся.

Дияр остановился, скрестил руки:

— Ну и идиоты.

— Идиоты, но смелые! — донёсся голос Омурбека из темноты.

Чоки пожал плечами:

— Ну, если что, я первый побегу. — И шагнул следом.

Я остался один. Посмотрел в тёмный проём и почувствовал, как внутри всё сжимается. В такие места я никогда первым не лез. Разве что последним. Выругался про себя и шагнул.

Внутри воздух был тяжёлым, словно сама земля не хотела нас пускать. Фонарики выхватывали из темноты фрески.

Первым был дракон — вытянувшийся вдоль стены, пасть разинута, глаза будто светятся.

— «О, улыбается. Рад нас видеть», — хмыкнул Чоки.

— «Скоро он тебя и съест», — бросил Дияр, но в голосе была насмешка.

— «Ну хотя бы не бесплатно», — добавил Омурбек, и оба заржали.

Дальше сфинкс — крылатое тело, женское лицо и глаза, от которых хотелось отвернуться.

— «Сейчас загадку задаст: сколько будет два плюс два», — сказал Омурбек.

— «Я первый отвечать не буду», — отрезал Дияр.

— «Потому что не знаешь», — влез Чоки, и вся троица снова прыснула.

На другой стене — циклоп, одноглазый великан с протянутым кулаком.

— «Вот это бицуха», — сказал Омурбек. — «Я б с таким в качалку не пошёл».

— «Он тебя одной рукой задавит», — добавил Чоки.

— «И глазом сверху посмотрит», — закончил Дияр, и снова смех.

Я молчал. Байбо тоже. Его плечи вздрагивали, и он шепнул:

— «Они что, совсем идиоты? Тут же стрёмно».

Мы прошли мимо левиафана — его чешуя поблёскивала, будто вода текла прямо по камню. Байбо невольно сказал:

— «Красиво…»

Я только посмотрел на него, и он сразу умолк.

Дальше шёл грифон с когтями, готовыми сорвать кожу. Гарпии — их лица перекошены вечным криком. Минотавр с топором занесён над головой.

Троица впереди продолжала отпускать шуточки, но смех звучал всё тише. Даже Чоки в какой-то момент резко замолчал, когда фонарь осветил гарпию прямо напротив. Его глаза расширились, он взвизгнул и шарахнулся к стене.

— «МАТЬ ВАШУ! ОНИ ЖИВЫЕ!» — заорал он так, что эхо прокатилось по коридору.

Мы все замерли. Даже Омурбек перестал ржать.

— «Тише, дебил!» — рявкнул я. — «Эхо разнесётся на весь грёбаный лес!»

Чоки тяжело дышал, пальцы дрожали на фонарике.

Пол под ногами затрещал. Камень рухнул вниз, и мы вместе с ним.

Мы упали в огромный зал. Факелы на стенах вспыхнули сами собой, будто нас ждали. Перед нами возвышался алтарь, а над ним высечены слова:

«Держите себя в контроле.

Потеряй волю — и станешь чудовищем».

Стены задрожали. Пять фресок начали трескаться, остальные погасли. Из них вышли прозрачные духи:

— силуэт дракона с крыльями и рыком,

— туманная пасть левиафана,

— девять хвостов, колышущихся, как дым,

— химера с глазами обезьяны, тигриными лапами и змеиным хвостом,

— ухмыляющийся призрак обезьяны с посохом.

Они были не живые и не мёртвые. Остатки. Тени былых чудовищ.

— «Что за хрень…» — выдохнул Чоки.

Духи не спросили. Они ворвались прямо в нас.

Грудь пронзила боль, в голове разнёсся рев, шёпот и смех. Будто чужие воспоминания хлынули внутрь. Я думал, сердце разорвётся.

А потом всё стихло.

Мы поднялись.

И когда выбрались наружу… не было больше ни леса, ни гор. Перед нами лежал другой мир. Два солнца жгли небо, трава светилась чужим светом, а вдали ревели существа, которых не знал ни один миф.

Так началась наша история.

Глава 2

Я первым пришёл в себя. Голова гудела, грудь ещё ныла после встречи с теми прозрачными духами. Я поднял глаза — и завис. Над нами висели два солнца: одно белое, другое красное, как раскалённый уголь.

Мы стояли на пригорке. Трава под ногами — та же самая, привычная, зелёная. Листья на кустах, стволы деревьев — всё будто нормальное, как дома. Только мир тянулся во все стороны слишком широко, слишком глубоко. Казалось, сама земля растянулась до горизонта в двадцать раз больше, чем мы знали.

Вдалеке что-то заревело так, что у Байбо подогнулись колени.

Я полез в карман — пальцы нащупали пачку сигарет. Вот и чудо. Достал одну, чиркнул зажигалкой, вдохнул и выдохнул дым прямо в лицо этому новому миру.

— «Ну что, пацаны… поздравляю. Мы в другом мире», — сказал я, прикуривая. — «Кто сигу хочет?»

Чоки уставился на небо.

— «Два… два солнца… это ненормально!»

— «Серьёзно? А я думал, одно для красоты повесили», — пробурчал я и протянул ему сигарету.

— «Да пошёл ты!» — взвизгнул Чоки, но руку всё же протянул.

Омурбек хохотнул:

— «Вот это сервис! Межмировая доставка табака!» — и сразу взял себе одну.

Чоки сделал первую затяжку и тут же закашлялся так, будто умирает.

— «Мать вашу, ещё и сиги палёные!»

Я протянул пачку Байбо. Он замотал головой.

— «Нет, я не курю».

— «Да ладно, — фыркнул Чоки, отплёвываясь дымом. — Тебя в другой мир забросили, а ты всё равно правильный?»

— «Ага», — твёрдо сказал Байбо и отвернулся.

Омурбек прыснул:

— «Вот поэтому он и умрёт первым».

Дияр молча взял сигарету, закурил и сделал вид, что его ничего не удивляет. Но по его лицу было видно: удивляет, ещё как.

Мы стояли, курили (кроме Байбо) и смотрели, как два солнца палят небеса. Всё вокруг казалось знакомым — зелень, деревья, запах сырой земли. Но мир был слишком большой, не наш.

Вдалеке снова заревело.

— «Ну что, встретили рассвет. Ждём ужина?» — выдал Омурбек.

— «Скорее нас съедят на ужин», — буркнул Дияр.

Я усмехнулся.

— «Да похер. Сначала перекур, потом разберёмся».

Мы стояли, курили (кроме Байбо) и молча переваривали происходящее. Два солнца жгли небеса, мир казался слишком огромным, и всё внутри кричало: «Это уже не дом».

И тут я заметил. За спиной у Дияра что-то дёрнулось. Сначала подумал — трава или его куртка. Но когда мы подошли ближе, сомнений не осталось: из-под его одежды торчал полупрозрачный хвост, пушистый, колышущийся в такт ветру.

— «Э-э… Дияр… у тебя сзади…» — протянул Чоки.

— «Что?» — Дияр резко обернулся. Хвост исчез, будто растворился в воздухе.

— «Не придуривайся! Мы все видели!» — заорал Омурбек.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, начали осматривать друг друга. Байбо дёрнул ворот рубашки, и по его плечу на миг скользнули тени когтей. У Чоки на руках проступили бледные чешуйки, блеснувшие в лучах двух солнц. Омурбек, пытаясь доказать, что у него «всё нормально», замахал руками — и в этот миг посох, которого у него не было, вспыхнул в руке и тут же исчез.

Я опустил взгляд на свои ладони. На секунду по коже пробежали искры, как от короткого замыкания.

— «Мать вашу…» — только и смог выдохнуть Чоки. — «Мы что, теперь… мутанты?»

— «Нет, — сказал я, убирая сигарету. — Мы другое. Совсем другое».

Вдалеке снова раздался рёв. Громче и ближе.

Перекур закончился.

Глава 3

Рёв прозвучал совсем близко. Высокая трава раздвинулась, и на поляну вышел волк. Только это был не обычный зверь. Он был размером с лошадь, с массивными лапами, длинной пастью и тремя багровыми глазами, горящими в темноте. Его шерсть топорщилась, словно иглы, а клыки были размером с нож.

— «Это волк?» — прошептал Байбо, сглотнув.

— «Это пиздец», — выдохнул я.

Зверь оскалился и прыгнул вперёд.

И первым он рванулся прямо к Чоки.

Чоки заорал так, что даже трава дрогнула, и, не понимая, что делает, выставил руку. Его пальцы вспыхнули, покрывшись плотной чешуёй, и ударил. Просто от паники, рефлекторно, будто отмахивался.

Удар пришёлся прямо в голову монстру. Раздался треск — будто кувалдой ударили по камню.

Волка отбросило назад на несколько метров. Он ударился о землю, затрясся в судорогах и затих.

Мы все замерли.

Чоки стоял, вытянув руку, дрожащую, с глазами по пять копеек.

— «Я… я его убил?!» — пролепетал он.

— «Да ты его размазал!» — выкрикнул Омурбек. — «Вот это лещ!»

— «МАТЬ ВАШУ…» — Чоки сел на землю и замотал головой. — «Я же просто махнул рукой! Я даже не целился!»

Мы подошли к туше. Три глаза зверя уже потускнели, кровь впитывалась в землю.

Байбо шёпотом:

— «Он был… размером с коня. И ты его одним ударом…»

Я посмотрел на Чоки и сказал:

— «Значит, теперь шути, не шути, а силы у тебя настоящие. И они опаснее, чем твои тупые приколы».

Чоки сглотнул. Он посмотрел на свою руку, где чешуя уже не исчезала, а оставалась, сияя на солнце.

— «Я… я не хотел», — сказал он.

— «А никто не спрашивает, чего ты хотел», — холодно сказал Дияр. Его за спиной колыхались два хвоста.

Мы стояли над мёртвым зверем. И впервые до нас по-настоящему дошло: этот мир не просто огромный. Он смертельно опасный.

Мы молчали. В груди у каждого гудело что-то новое, чужое, но теперь до всех дошло: силы настоящие. И этот мир смертелен.

Первым тишину нарушил Байбо.

— «Пацаны… мы должны найти реку. Вода — это главное. Если мы не знаем, что жрать, хоть пить будем».

Омурбек кивнул, опираясь на свой посох, который уже никуда не исчезал.

— «Он прав. Река даст воду, может рыбу. А ещё мы узнаем, куда течёт жизнь в этом мире».

Я выдохнул дым в сторону туши и сказал:

— «Ладно. Реку так реку. Мы в новом мире, и сигарет надолго не хватит. А без воды мы сдохнем раньше, чем нас сожрут такие псы».

Мы переглянулись. Никто не спорил. Никто даже не пытался шут

ить. Теперь у нас была первая цель — найти реку.

Глава 4

Мы оставили тушу волка. Никто не предложил её есть или тащить. Даже Омурбек, обычно готовый подшутить, на этот раз промолчал.

— «Река — правильно, но надо выше подняться», — сказал я. — «С перевала всё будет видно. Может, и людей заметим».

— «Если тут вообще есть люди», — буркнул Дияр. Его хвосты колыхались сами, не слушая хозяина. Он пытался их прижать, но чем сильнее старался, тем больше они распушались.

Мы двинулись в сторону скал. Лес был бесконечным и огромным: стволы шириной в пять человек, корни торчали, как стены, листья шептали, будто между собой. Два солнца почти не пробивались сквозь кроны, и всё казалось густым и вязким.

Я шёл сзади и вдруг заметил. Байбо держал руку на весу, будто она затекла. Я пригляделся и похолодел: его правая рука не была рукой. Вместо неё клубился чёрный дым, из которого проступали очертания когтей.

— «Байбо…» — позвал я.

Он дёрнулся, и дым снова собрался в плотную ладонь. Он посмотрел на меня испуганно.

— «Я не контролирую… само вылезает».

Я промолчал. Что тут скажешь?

Омурбек впереди ржал, рассказывая Чоки, что с его чешуёй тот теперь «настоящая ящерица», а Чоки орал:

— «Я не ящерица! Я человек, мать вашу!».

Но чешуйки блестели на его шее и плечах всё сильнее, и спрятать их он уже не мог.

К вечеру мы выбрались на перевал. Внизу блестела река, тянулась, как серебряная змея. А дальше, на горизонте, среди леса темнели силуэты построек.

— «Деревня?» — спросил Чоки.

— «Похоже», — ответил Дияр.

— «Ну вот и цель», — сказал я.

Ночевали прямо под скалой. Я вызвался первым дежурить. Остальные легли: кто-то ворочался, кто-то сразу провалился.

Сидеть было тяжело. Искры всё время трещали в моих руках, и я никак не мог их заглушить. В воздухе стоял запах озона. Каждый раз, когда я моргал, казалось, что молния вот-вот вырвется сама.

Когда пришло время спать, я подошёл к Омурбеку.

— «Твоя очередь».

— «Ага… ага… сейчас», — пробормотал он и продолжал храпеть.

Я покачал головой.

— «Подъём, долбо…»

И тут меня переклинило. В ладони вспыхнули молнии, треснули так, что волосы зашевелились. Я ткнул его в бок.

Разряд шарахнул в него, и Омурбек подпрыгнул, как ужаленный.

— «МАТЬ ВАШУ! КТО ВКЛЮЧИЛ РОЗЕТКУ?!» — заорал он, вскакивая.

Чоки и Байбо подскочили, глаза в разные стороны, Дияр резко открыл глаза и хвостами ударил по камням.

Я сидел с каменным лицом, искры трещали в руке.

— «Твоя очередь», — сказал я.

Омурбек помялся, посмотрел на меня и выдохнул:

— «Брат… у тебя воспитательные методы лучше будильника».

Мы сменили друг друга. Я лёг, но ещё долго слушал, как искрит воздух в моих руках.

Утро принесло ясность и холод. Мы спустились с перевала. И чем ближе подходили к силуэтам, тем сильнее росла надежда: дым от костров, движение фигур…

— «Люди», — прошептал Байбо.

— «Сейчас накормят, напоят и скажут, что это сон», — бормотал Чоки.

Но, приблизившись, мы поняли правду. Фигуры, бродившие по улице, были низкорослые, кривоногие, с зелёной кожей и длинными ушами. В руках у них было ржавое оружие, в глазах — жадность.

Это была не деревня людей. Это была деревня гоблинов.

Глава 5

Толпа гоблинов мчалась прямо на нас, визжа и сверкая ржавыми клинками. Мы переглянулись — и никто не знал, что делать.

Первый прыгнул на меня. Я выставил руку, даже не думая. Молния вырвалась сама. Гоблин дёрнулся, задымился и рухнул на землю. Запах палёного мяса ударил в нос. Я стоял с трясущейся рукой, и в голове звенело одно: «Я убил».

— «Мурад… ты его реально…» — выдохнул Байбо, но не успел договорить. На него налетел другой. Его рука вспыхнула дымом, когти сами вонзились в грудь врага. Гоблин закричал и осыпался пеплом. Байбо отшатнулся, уставившись на свои руки. — «Я… я не хотел!»

Ещё один прыгнул на Чоки. Тот заорал так, будто у него сердце остановилось, и отмахнулся. Его кулак, покрытый чешуёй, снёс гоблину голову. Тот отлетел в костёр и загорелся. Чоки упал на жопу и заорал:

— «МАТЬ ВАШУ! Я СЛУЧАЙНО!»

Дияр тоже не остался в стороне. Его хвосты дёрнулись сами и ударили сразу по врагу, проткнув его насквозь. Он застыл, глядя, как тело сползает, и прошептал:

— «Чёрт… я это сделал?»

Омурбек махал посохом, как лопатой. Враг прыгнул на него, и случайный удар снёс гоблину половину головы. Посох загудел, тело отлетело. Омурбек заорал:

— «Я даже не целился!»

Мы замерли. Пять гоблинов валялись мёртвыми. И каждый из нас убил по одному. Воздух дрожал от нашего тяжёлого дыхания и паники.

На секунду наступила тишина. Мы смотрели друг на друга — с испугом, с ужасом, но уже не такими беспомощными.

— «Пацаны…» — сказал я, чувствуя, как молнии трещат в руках. — «Мы либо сейчас встанем вместе… либо нас тут всех порвут».

Толпа гоблинов снова завизжала и бросилась на нас. И мы рванулись вперёд. Уже не героически. Не стройно. Как испуганные подростки, машущие чем попало, но впервые в жизни дерущиеся насмерть.

Гоблины навалились сразу. Мы орали и махали руками, ногами, оружием — кто чем мог. Это не было похоже на бой героев. Это была свалка.

Чоки бился, как сумасшедший, визжа на каждом ударе:

— «Пошли нахрен! Пошли нахрен!» — его кулаки с чешуёй летели куда попало. Один удар снёс гоблину челюсть, другой просто вогнал в землю. Он сам ревел от ужаса и от того, что не мог остановиться.

Байбо плакал и кричал, когда когти его руки резали врагов, и каждый раз, когда гоблин падал, он отшатывался и рыдал:

— «Я не хочу! Я не хочу!» — но при этом всё равно рвал дальше, потому что иначе они бы разорвали его.

Омурбек вертел посохом так, что казалось, он сейчас сам себе башку открутит. Ударил — гоблина откинуло. Промахнулся — едва не снёс Чоки. Он матерился и ржал одновременно:

— «Я боец, мать вашу! Но только случайный!»

Дияр стоял с мёртвыми глазами. Его хвосты сами били и протыкали гоблинов. Он шептал:

— «Это не я… это они…»

А я — я сам не был лучше. Молнии трещали, вырывались, били то в землю, то в гоблинов, то едва не задевали своих. Один раз разряд сорвался и чуть не прожёг Омурбеку плечо. Я заорал:

— «СТОЙТЕ ПОДАЛЬШЕ ОТ МЕНЯ!»

Мы не дрались. Мы просто пытались выжить.

В какой-то момент я увидел просвет. Между хижинами — узкая тропа, ведущая вниз, к реке.

— «Туда! Быстро!» — заорал я.

Мы рванулись. Пробивались, спотыкались, падали, поднимались. Чоки орал, будто его режут. Байбо трясся весь, но когтями прорубал путь. Дияр хвостами сносил врагов, как метлой. Омурбек махал посохом, сбивая всё подряд.

И вот мы выскочили из деревни. Позади гоблины визжали, но не погнались дальше. Возможно, боялись наших сил, а может, берегли силы для новой охоты.

Мы рухнули в траву, задыхаясь, покрытые кровью — чужой и своей. Деревня позади полыхала, дым поднимался в небо.

Чоки закрыл лицо руками и заорал:

— «Я два раза убил и оба случайно! Я просто хотел жить!»

Байбо сидел, прижимая руку-дым к груди, и всхлипывал.

— «Я… я высосал его до пепла… Господи, я не монстр…»

Омурбек лежал на спине и ржал истерически.

— «Ну всё, теперь точно не сон! Если это сон — я сам себе башку оторву!»

Дияр молчал. Его хвосты шевелились, хотя он даже не двигался. В глазах у него горел ледяной свет.

Я поднялся первым. Молнии ещё трещали в моих руках. Пахло озоном и гарью.

— «Хватит ныть. Мы живы. Дальше — река. Вода. Без неё сдохнем раньше, чем они нас найдут».

Мы поднялись и пошли вниз, шатаяс

ь, как пьяные. Впереди блестела река — наша первая надежда в этом мире.

Глава 6

Мы вышли к реке, шатаясь, будто ноги больше не держали. Вода блестела серебром, и мы рухнули к ней, не думая ни о чём.

Чоки первым сунул лицо в воду и хлебанул.

— «Боже… лучше любой водки», — пробормотал он и тут же захлебнулся.

Я тоже припал к воде. Лёд в жилах растаял, кровь смылась, и впервые за всё это время я почувствовал, что ещё жив.

Байбо сел на колени, опустил обе руки в реку. Чёрный дым, что клубился на его правой, растворился в воде, исчез. Когда он поднял ладонь, это снова была обычная человеческая рука. Он сжал кулак, посмотрел на нас и сказал твёрдо:

— «Если ещё раз на меня пойдут — я убью. И плевать, чем станет эта сила. Я лучше монстр, чем труп».

Мы переглянулись. В его глазах горел настоящий огонь.

Дияр сидел у берега, два хвоста нервно шевелились за спиной. Он пытался их прижать, но они двигались сами.

— «Чёрт…» — пробормотал он и сжал кулаки. — «Я даже посидеть спокойно не могу. Эти хвосты… они не мои».

Он посмотрел на отражение в воде и выдохнул:

— «Я боюсь, что однажды они будут решать за меня».

Омурбек ржал, плескаясь по пояс в реке:

— «Да забей! Будешь первым мужиком с пушистыми хвостами. Девки обожают экзотику!»

Дияр бросил в него камень.

— «Закрой пасть, пока я тебя сам не намотал на хвосты», — сказал он, но уголки губ дрогнули. Мы впервые за день видели, что он тоже может улыбнуться.

А я в этот момент полез в карман и понял — зажигалки нет.

— «Да ну нахер… уронил где-то», — пробормотал я.

— «Ха! Великий Мурад без огня!» — фыркнул Омурбек.

— «Заткнись. Кто мне прикурит?»

И тут Байбо сказал спокойно:

— «Ты же сам можешь. У тебя молнии в руках. Поджарь кончик сиги».

Я поднёс сигарету, дал лёгкий разряд. Кончик загорелся идеально.

— «Ну хоть на это мои силы годятся», — усмехнулся я, выпуская дым.

Мы все смеялись. Смех был нервным, но настоящим. Даже Дияр хмыкнул, качая головой.

А потом стало тихо. Два солнца отражались в воде. На камне у берега была выцарапана надпись:

«Держите себя в контроле, иначе станете теми, кого ненавидите».

Мы переглянулись. Смех исчез. И каждый понял, что это предупреждение — для нас.

Мы сидели у реки. Казалось, впервые за всё это время воздух был чище, чем наши мысли. Пили воду, смывали кровь, шутили, спорили. Но каждый знал — то, что мы видели в деревне, не даст нам спать спокойно.

В голове крутилась картинка. Хижины. Крики. И клетка у костра.

Внутри был человек. Настоящий, не гоблин. Худой, кожа да кости, в грязных тряпках. Когда мы прорывались мимо, он хватался за прутья, орал, пока гоблины били его палками. Его глаза — безумные, полные ужаса и надежды. Он кричал нам, как будто мы были его последним шансом.

Мы все видели. Но никто тогда не остановился.

Я затянулся сигаретой, искры снова треснули в пальцах.

— «Вы все поняли, да? Там был человек», — сказал я.

Чоки дёрнулся.

— «Мы же… не могли! Нас бы там порвали!» — закричал он, оправдываясь, будто сам себе.

— «А он там до сих пор», — ответил Байбо глухо. — «Я видел его лицо. И я не забуду».

Омурбек плеснул водой на голову, пытаясь разрядить напряжение:

— «Ну, пацаны, видите? Новый мир, а у нас уже квесты начинаются. «Спасите узника». Только кто гарантирует, что он вообще человек? Может, ловушка?»

Дияр сидел, не поднимая глаз. Его два хвоста дёргались сами.

— «Факт в том, что он был живым. А мы оставили его умирать», — сказал он тихо.

Мы переглянулись. Над реко

й повисла тишина, и каждый понимал: решение придётся принимать.

Глава 7

Утро пришло холодным и сырым. Туман тянулся над рекой, а два солнца только начинали подниматься над лесом. Мы сидели молча, уставшие, и каждый знал, что рано или поздно разговор начнётся.

Первым нарушил тишину Байбо. Он поправил очки, которые всё время сползали с носа, и сказал:

— «Мы должны вернуться. Я видел его. Человека. В клетке у костра. Если мы оставим его у гоблинов — мы ничем не лучше этих тварей».

Чоки сразу вскочил:

— «Ты в своём уме?! Мы там чуть не сдохли! Вернуться — значит подписать себе смертный приговор!»

— «Лучше умереть, чем бросить его там», — ответил Байбо. В голосе у него было железо, и впервые он говорил не как шутник, а как воин.

Дияр нахмурился. Его два хвоста дернулись сами по себе.

— «Байбо прав. Это не вопрос выгоды. Это вопрос человечности».

Омурбек прыснул в кулак, потом усмехнулся вслух:

— «Ну давайте, герои. «Спасём беднягу и все станем рыцарями». А потом нас всех поджарят на шампурах. С каймаком».

Все повернулись ко мне. Я затушил сигарету о камень, искры треснули на пальцах.

— «Я скажу прямо. Мы только что еле вышли живыми. Никто из нас не умеет толком управлять своей силой. Один человек в клетке не стоит того, чтобы рискнуть всеми. Сейчас нам нужен план, оружие, тренировки, еда. А не геройство. Иначе завтра нас самих будут держать в этих клетках».

Тишина ударила сильнее, чем мои слова.

— «Ты серьёзно?» — спросил Байбо. Его голос дрожал не от страха, а от злости.

— «Серьёзнее некуда, — сказал я. — Я реалист. А реалист не играет в самоубийство».

Чоки сразу оживился:

— «Вот! Наконец-то умные слова! Я с Мурадом!»

Но Дияр посмотрел на меня тяжёлым взглядом. Его хвосты шевельнулись, как будто разделяли его напряжение.

— «Если мы бросим его там, мы уже не будем прежними. И ты это знаешь».

Я глубоко затянулся, выпустил дым и ничего не ответил.

---

Тишину разорвал Байбо. Он поправил очки и сказал:

— «Есть ещё кое-что. Я… чувствую их. Гоблинов. Даже отсюда. Их страх висит в воздухе, как густой туман. Я не знаю, как это работает, но чувствую точно».

Мы переглянулись.

— «И что ты предлагаешь?» — спросил я.

— «Не знаю, — ответил он, — но когда мы вернёмся в деревню, я попробую это использовать. Может, их собственные страхи помогут нам. А если получится — мы будем не только драться, но и ломать их изнутри».

Омурбек прыснул и сказал:

— «Ну всё, пошло-поехало. У нас теперь не только электрошокер и хвостатый, но и чувак, который нюхает чужие страхи. Отличная компания».

Чоки закатил глаза:

— «Супер. Мы — отряд психопатов».

---

Я затушил сигарету и встал.

— «Значит так. Я не верю в героизм. Но я верю в то, что каждый выбор делает нас теми, кто мы есть. Хотите стать теми, кто закрыл глаза и бросил человека? Тогда остаёмся тут. Хотите остаться людьми — идём обратно. Но знайте: это война. И она может стоить нам жизней».

Мы переглянулись. Чоки отводил глаза, Дияр держал взгляд прямо, Байбо светился решимостью, Омурбек усмехался, будто ждал очередного безумия.

И я понял: решение уже принято. Мы идём обратно.

Туман над рекой рассеялся. Шум воды каза

лся насмешкой — словно сам мир хохотал над нашей глупостью.

Глава 8

Мы шли молча. Лес будто сам замер, подслушивая нас. Ни птиц, ни ветра — только хруст веток под ногами и тяжёлое дыхание. Каждый понимал: мы добровольно идём обратно туда, откуда вчера еле ушли живыми.

— «Ну всё, пацаны, идём прямо в жопу приключений», — буркнул Чоки.

— «Хоть бы там мангал нормальный был», — добавил он.

— «Зато не скучно», — усмехнулся Омурбек, вертя посохом. — «Другие ищут сокровища, а мы ищем геморрой».

Я шёл первым. Молнии трещали у меня на пальцах, и я сжимал кулак, чтобы не сорвался разряд.

Деревня встретила нас привычным смрадом. Кривые хижины, чёрный дым, тухлое мясо воняло так, что хотелось блевать. Гоблины ещё не заметили нас, но напряжение в воздухе давило.

И тут Байбо замер.

— «Чёрт…» — выдохнул он. — «Они боятся. Я чувствую их страх. Он густой, как туман. Он тянется ко мне».

— «Очкарик, ты опять в своих фантазиях?» — буркнул Чоки.

Но Байбо уже поправил очки дрожащей рукой, и дым зашевелился вокруг его ладони.

Гоблины заметили нас. Толпа сорвалась с визгом, размахивая ржавым железом.

Первый удар пришёлся на меня. Гоблин прыгнул — я встретил его кулаком. Земля треснула, а тело улетело в костёр и загорелось.

Рядом Чоки махнул рукой, и трое гоблинов отлетели, ударившись о забор.

— «Я что, танк теперь?!» — заорал он.

— «Добро пожаловать в клуб!» — рявкнул я, пробив молнией ещё одного.

Омурбек орудовал посохом, как бешеный молотильщик. Один удар — гоблин летит на пять метров. Второй — хижина складывается вместе с врагом.

— «СУКА, ДА ЭТО ЛУЧШЕ, ЧЕМ FIFA!» — орал он, вертясь.

Гоблины сбивались в кучу, но против нашей силы это выглядело жалко.

И тут сработал Байбо.

Его дыхание стало рваным, очки запотели, и вдруг вокруг него поднялся густой дым. Гоблины, что бежали ближе всех, замерли, завизжали и бросили оружие. Их глаза вылезли из орбит, они падали на землю, корчились, бились о камни.

И вместе с ними мы услышали хор чужих кошмаров — десятки голосов орали в голове.

— «ААА! Я ВИЖУ, КАК МЕНЯ ЖЕНИЛИ!» — заорал Чоки, хватаясь за голову.

— «Сука, это хуже похмелья!» — прорычал Омурбек, падая на колени.

А Байбо стоял, дышал, трясся всем телом и бормотал:

— «Ооо… да… я чувствую… это делает меня сильнее… ещё… ещё… я хочу больше!»

Он улыбался безумной улыбкой. В глазах — экстаз.

— «Байбо, держи себя в руках!» — рявкнул я.

Он повернулся ко мне, и его голос был чужим:

— «Зачем держать? Это кайф! Они боятся, и я рождаюсь!»

Дым пополз в нашу сторону. Я понял, что ещё немного — и он накроет нас. Я поднял руку, молнии треснули и ударили прямо в Байбо.

Разряд разорвал дым, воздух вспыхнул, а Байбо выгнулся дугой и заорал. Его волосы встали дыбом, превратившись в дикое афро. Очки съехали набок.

— «Ахахах! Да ты теперь реально наркоман-Нуэ!» — выкрикнул Чоки, даже задыхаясь от страха.

Но Байбо не падал. Он трясся, смеялся и снова собирался выплеснуть туман.

Тогда Чоки, визжа как сумасшедший, подскочил и зарядил ему кулаком в челюсть. Очки слетели и разлетелись о камни. Байбо рухнул. Дым рассеялся.

Мы тяжело дышали. Волосы у Байбо так и остались торчком, как у взорванной мочалки. Он был без сознания, но снова «наш».

— «Вот что будет, если мы потеряем контроль», — сказал я, руки всё ещё трещали молниями.

Омурбек сел на землю, посох рядом, и хрипло выдавил:

— «Ну всё, брат, теперь ты не Нуэ. Теперь ты

Афро-Нуэ, наркоман от страха».

Мы засмеялись нервно, истерично. Смех был спасением, иначе бы с ума сошли.

И тогда посреди площади заскрипела клетка.

Мы обернулись. Внутри сидел тот самый узник. Он поднял голову. В его глазах смешал

ись надежда и ужас. Он смотрел прямо на нас.

И мы поняли: теперь выбора больше нет.

Глава 9

Клетка скрипнула, и мы подошли ближе. Внутри, на коленях, сидела девушка-эльфийка. Худая, в рваных тряпках, но с прямой спиной и упрямым взглядом изумрудных глаз. Даже в грязи и боли она выглядела так, будто всё это ниже её достоинства.

— «Ну нифига себе, — присвистнул Чоки. — Думал, спасём какого-то деда, а тут принцесса на минималках».

Эльфийка вздрогнула, прижала руки к груди и опустила голову.

— «Да ну его нахер», — сказал Чоки и шагнул вперёд. Он вцепился в прутья обеими руками и дёрнул. Металл застонал, но не выдержал: дверца с треском вырвалась из петель, отлетела в сторону и рухнула на землю.

— «Вот и всё, блядь. Экспресс-доставка свободы», — добавил он, отряхивая ладони.

Эльфийка сделала шаг наружу. Она шаталась, но не упала. Глаза бегали, дыхание было сбивчивым.

Я достал пачку сигарет, сунул одну в зубы. По моей руке извивалась молния, будто живая змея, рвалась наружу. Я сжал пальцы, удерживая её, и искра вспыхнула на кончике сигареты. Я глубоко затянулся, выпустил дым и шагнул ближе.

— «Так-так-так…» — протянул я с наигранной вежливостью, глядя ей прямо в глаза. — «И вот благородная дама наконец-то на свободе».

Я наклонил голову и добавил саркастично, серьёзным тоном:

— «Соизвольте ответить на мои вопросы…»

Я выдохнул клуб дыма прямо на неё.

— «Где же мы находимся? И как называется этот мир?»

Эльфийка побледнела, дыхание сбилось. Вокруг закружились слабые огоньки духов, но едва они приблизились к моей руке с молнией, тут же шарахнулись прочь.

Голос её дрожал:

— «Я… я не знаю, как зовут весь мир. Для меня он всегда был просто миром. Но этот континент зовут Валмирия. Мы сейчас на юге… в Лесу Морока. Там кишат орки, гоблины, огры и существа ещё страшнее. Те, кто сюда попадают… почти никогда не возвращаются».

Мы переглянулись. Название звучало так, будто сам лес издевался над нами.

— «Ну всё, пацаны, — сказал Чоки. — Турпоход в лес, где все дохнут. Наш уровень».

Напряжение повисло в воздухе.

И тут Дияр, конечно, не упустил момент. Его два хвоста дёрнулись, он пригладил волосы и с самым серьёзным видом наклонился к Аэрин:

— «Ну, если даже духи нас боятся, тебе стоит держаться рядом с девятихвостым лисом. Мы надёжные».

Мы заржали в голос. Чоки хлопнул его по плечу:

— «Да он реально влюбился! Смотри, хвостами машет, как павлин перьями».

Аэрин вспыхнула до самых ушей, её уши стали алыми. Она отвернулась, голос дрогнул:

— «Я… благодарна за помощь. Но не говорите так. Это смущает».

— «Значит, работает», — ухмыльнулся Дияр.

Мы снова заржали, а она закусила губу и покачала головой, но уголок её рта всё же дрогнул.

Я сделал последнюю затяжку, бросил окурок в пепел и развернулся. Ответы я получил.

Байбо всё ещё лежал на земле, волосы торчком, как афро, очки болтались на одном ухе. Я присел рядом, молния снова извивалась у меня в руке, готовая сорваться.

— «Вставай, нарик. Не время спать», — пробормотал я и коснулся его груди.

Разряд прошёл через тело Байбо. Он вздрогнул, заорал и распахнул глаза.

— «ААА! Я ЖИВ! …Бля, у меня сердце в жопе!»

Мы дружно заорали от смеха. Чоки катался по земле, Омурбек едва не уронил посох.

Байбо сел, тяжело дыша, потом моргнул несколько раз и медленно снял кривые очки. Он посмотрел вокруг и вдруг замер.

— «Чёрт… я вижу… всё ясно…» — прошептал он.

Его глаза блестели. Лицо было в пыли и копоти, но взгляд стал другим — острым, уверенным. Он сжал кулаки, и по его телу прошла дрожь, будто он впервые ощутил себя сильным.

— «Очки мне больше не нужны», — сказал он и раздавил их в ладони.

Мы переглянулись. На лице Байбо появилась ухмылка — не трусливая, а хищная.

Глава 10

Утро встретило нас гарью и тишиной. Сожжённая деревня осталась позади, впереди же тянулся Лес Морока — огромный и тёмный, будто чужая пасть, готовая проглотить нас целиком.

Байбо уже стоял на ногах. Очки валялись в пепле, ненужные. Его волосы по-прежнему торчали афро после моего «дефибриллятора», и мы ржали каждый раз, как смотрели на него. Но взгляд у него был ясный, острый, и это менялось всё.

— «Ну что, Орёл, — ухмыльнулся Чоки, — теперь будешь видеть, как я тебя уделываю в бою».

— «Заткнись, мудак», — спокойно бросил Байбо. — «Я вижу больше, чем твои куриные мозги способны понять».

Мы переглянулись. Он говорил с такой уверенностью, что даже у Чоки чешуйки на руке невольно блеснули.

Аэрин шла чуть позади, стараясь держаться подальше. Она явно не знала, как себя вести рядом с существами, от которых даже духи шарахаются.

Я стряхнул пепел и сказал:

— «Ты говорила, мы на юге Валмирии. Ну и что дальше? Тут один ебучий лес?»

Она глубоко вздохнула.

— «На севере находится деревня моего народа. Эльфы скрывают её от чужаков. Но раз вы спасли меня… я постараюсь уговорить старейшин принять вас. Это безопаснее, чем блуждать здесь».

— «Ну вот и отлично», — протянул Дияр, прищурившись. — «Дипломатия — моя стихия».

— «Твоя стихия — это только хвостами трясти», — фыркнул Чоки.

— «А твоя — быть мудаком», — подхватил Байбо.

Мы заржали, а Аэрин покраснела и ускорила шаг.

Лес Морока оказался куда хуже, чем мы ожидали. Деревья переплетались так плотно, что свет пробивался редкими полосами. Воздух был тяжёлым, влажным, липким, с запахом гнили. Каждое дерево казалось кривым стражем, а каждый шорох звучал так, будто за нами следят.

— «Бля, тут хоть фонарик доставай», — пробормотал Чоки.

— «Ты его куда засунул? В жопу?» — сразу подколол Байбо.

— «Мудак».

— «Взаимно».

Мы заржали, но смех быстро поглотила тишина леса.

Через какое-то время я затянулся и выпустил дым в сторону Аэрин.

— «Так-так-так… а теперь, благородная дама, объясни: как такая красавица оказалась в клетке у этих ублюдков? Сама туда залезла или скидка была?»

Она вздрогнула, но всё же ответила:

— «Я разведчица. Старейшины послали меня проверить, не приближаются ли орки и гоблины к нашей земле. Я шла осторожно, но их было слишком много. Десятки. Они выжидали меня. Я сражалась, убила троих… но остальные схватили числом. Очнулась уже в клетке».

Мы переглянулись. Даже Дияр перестал улыбаться.

— «Ну, классика, — сказал Чоки. — Толпой на одного. Мудаки».

— «Не только на одного», — добавил Байбо. — «Такие твари всегда так живут. Силы по отдельности нет, зато толпой давят».

Аэрин опустила взгляд, но в её голосе звучала злость.

— «Я должна была умереть в бою. Но они решили унизить меня клеткой. Для них это была трофейная охота».

— «Теперь охота окончена», — сказал я и стряхнул пепел.

Первое нападение случилось внезапно. Из кустов вылетела тварь, наполовину волк, наполовину кошмар, с клыками длиннее кинжалов. Она прыгнула прямо на Аэрин.

Я уже поднял руку, молнии сорвались с пальцев, но Байбо шагнул вперёд.

— «Сдохни, мудак!» — рявкнул он.

Его глаза сверкнули, и в воздухе завибрировал тёмный туман. Существо завыло так, будто его душу разрывали на части, и рухнуло замертво.

Мы замерли.

— «Ну, охуеть теперь», — сказал Чоки. — «Наш матерщинник стал палачом страхов».

— «Я всегда был храбрым. Вы, мудаки, просто поздно заметили», — ухмыльнулся Байбо.

— «Вот поэтому я тебя и люблю», — серьёзно добавил Омурбек.

— «Фу, брат, не пугай меня», — парировал Байбо.

Мы снова заржали, и напряжение немного спало. Но все понимали: это только начало.

Чем глубже мы заходили, тем плотнее становился лес. Ветки цеплялись за одежду, тени сгущались, и каждый шаг напоминал игру со смертью.

— «Два дня пути по этой сраной темнице, и мы у твоей деревни?» — спросил Чоки.

— «Да», — ответила Аэрин. — «Если повезёт».

— «Повезёт?» — хмыкнул я. — «Ну хоть честно».

— «А если не повезёт?» — добавил Байбо.

— «Тогда вы умрёте», — спокойно сказала Аэрин.

Мы переглянулись, а потом разразились смехом.

— «Ну хоть без соплей», — сказал я. — «Уважаю».

Мы двинулись дал

ьше. Лес будто втягивал нас глубже, и каждый понимал: настоящие испытания ещё впереди.

Глава 11

Два дня мы тащились по Лесу Морока. Корни цепляли ноги, ветки били по лицу, воздух был тяжёлый, влажный, с запахом гнили. Лес будто жил своей жизнью, наблюдая за каждым шагом и с удовольствием впитывая наше раздражение.

— «Мы точно идём правильно?» — спросил я, стряхивая пепел с сигареты.

Аэрин шагала впереди, но её походка замедлялась. Она слишком долго молчала.

— «Эй, благородная дама, — сказал я с ехидцей, — соизволь объяснить, куда, блядь, мы идём?»

Она остановилась, опустив плечи.

— «Я… не помню дорогу».

Мы переглянулись.

— «ЧТО?!» — взвыл Чоки. — «То есть мы два дня просто хуярили наугад?!»

— «Пиздец», — буркнул Байбо.

— «Лес меняется, — пробормотала Аэрин. — Тропы сбиты. Я думала, что смогу провести вас… но ошиблась».

Омурбек хмыкнул:

— «Ну всё ясно. С одного поля ягоды с Чоки. Этот тоже болеет топографическим кретинизмом».

— «Эй! Я стараюсь!» — возмутился Чоки.

— «Результат всегда один — жопа», — добавил я.

Молнии начали трещать по моей руке, вены вздулись на лбу. Я шагнул ближе к Аэрин, готовый врезать ей разряд так, что она месяц бы светилась.

Чоки и Омурбек тут же вцепились в меня.

— «Брат, не надо!» — орал Чоки.

— «Мурад, остановись!» — давил Омурбек.

Аэрин прижалась к дереву. Несколько искр сорвались с моей руки и прожгли землю у её ног.

И тут между нами встал Дияр. Его хвосты дрожали, но он раскинул руки, заслоняя её собой.

— «Хватит, Мурад! Если хочешь ударить — сначала убей меня».

Я уставился на него. Его глаза, всегда насмешливые, впервые были мёртво серьёзными.

— «Ну всё, нашёлся рыцарь, — хмыкнул Байбо. — Девятихвостый и его принцесса».

— «Заткнись», — отрезал Дияр.

Я сжал кулак, молнии стихли. Но лес услышал наш крик.

Сначала треск веток, потом тяжёлые шаги. Из тени вышло чудище: чешуйчатая кожа, длинный хвост, пасть в два человеческих роста и костяное копьё в руке.

— «Ёбаный рот, — выдохнул Байбо. — Это что за двуногий крокодил?»

Монстр зарычал, когти впились в землю, оставляя борозды.

— «Ну всё, приехали», — сказал Омурбек, сжимая посох.

Чоки ухмыльнулся:

— «Ха-ха! Смотрите-ка, родственники Мурада пожаловали!»

Молнии снова вспыхнули у меня в руках.

— «Хорошо. Я вымещу всё на нём», — прорычал я.

Я шагнул вперёд. Крокодил рванул на меня, занося копьё. Я перехватил его удар и, сжав древко рукой, пропустил через него разряд. Дерево задымились, монстр взвыл, выронив оружие.

Я врезал кулаком в его морду. Разряд прошёл сквозь клыки, выбив зубы. Он отлетел в сторону, но я не дал ему упасть — молнией подцепил и снова втащил ближе.

— «Ты хотел крови? Лови!»

Я сорвался на зверя, бью его снова и снова. Каждый удар сопровождался грохотом и вспышкой. Чешуя трещала, клочья мяса летели в стороны. Я чувствовал, как ярость разрывает меня изнутри, и в этот момент лоб пронзила дикая боль.

Я заорал — и из головы прорвались два изогнутых рога. Они вспыхнули электричеством, и молнии вокруг меня завизжали, как стая демонов.

— «Ебать…» — выдохнул Чоки.

— «Вот это, блядь, апгрейд», — добавил Байбо.

Крокодил дёрнулся, пытаясь встать, но я схватил его за горло обеими руками. Молнии прошли через моё тело, вошли в него, и он зашипел, задымившись изнутри. Я сжал сильнее — и его шея разлетелась, как гнилая ветка.

Я стоял посреди Леса Морока, дышал тяжело, рога сверкали, молнии били в землю. А вокруг царила тишина.

И никто из нас уже не сомневался: я становлюсь драконом.

Глава 12

Тело «двуногого крокодила» с грохотом рухнуло на землю. Его пасть ещё дёргалась в предсмертной конвульсии, но я уже не видел в нём врага — только очередной повод для ярости. Руки трещали молниями, грудь разрывалась от бешеного дыхания. Внутри клокотала такая злость, что казалось, сам воздух вокруг меня закипает.

И тут боль пронзила голову. Будто изнутри черепа что-то раздвигало кости и кожу. Я взревел, и сквозь плоть прорвались рога. Не кривые звериные шипы, а ветвистые, как у оленя, сияющие электричеством. Каждая их ветвь дрожала от силы, словно держала в себе грозу.

Они остались. Я провёл рукой по их гладкой поверхности, и молнии подчинились. Впервые я чувствовал, что могу управлять этой стихией.

— «Ебать…» — выдохнул Чоки, хлопнув себя по лбу. — «Ну всё, наш Мурад теперь Северный Олень. Только подарки не будет раздавать — сразу разряд в жопу».

— «Ага, — добавил Байбо. — Теперь он может официально всех нас оленями звать».

Я сжал кулак, и молнии стекли по венам. Поднял руку — и разряд ударил точно в поваленное дерево. Дерево вспыхнуло, треснуло пополам и развалилось на щепки.

Я ухмыльнулся, впервые спокойно.

— «Теперь под контролем».

— «Посмотрим, насколько», — сказал Омурбек, сжимая посох.

Аэрин не смеялась. Она смотрела не на монстра, которого я убил, а на меня. В её взгляде было что-то, что я не хотел видеть: ужас.

Я шагнул к ней, прижал кулак к груди и склонился в реверансе. Кровь капала с пальцев, оставляя следы на траве.

— «Прошу прощения, благородная дама. Иногда во мне просыпается дракон».

Она ахнула, губы дрогнули, но ответить не смогла.

И тут я чихнул.

Изо рта вырвался сгусток пламени. Он ударил в куст, и тот загорелся, словно его облили бензином.

Чоки согнулся от смеха, держась за живот:

— «ХА-ХА-ХА! Драконёнок учится дышать огнём! Первый чих — и сразу фаербол! Вот это, блядь, уровень!»

Байбо скривился:

— «Ну охуенно. У нас теперь детсадовец-огнемёт».

Омурбек закрыл лицо ладонью:

— «Ты хотя бы предупреждай, когда будешь сжигать нас своей аллергией».

Дияр впервые за день рассмеялся вслух:

— «Даже твои извинения идут с пиротехникой».

Я кашлянул, отмахнулся от дыма.

— «Случайно», — буркнул я, хотя все ржали как сумасшедшие.

Аэрин шагнула вперёд, её руки дрожали, но голос прозвучал твёрдо:

— «Вы смеётесь… но вы опасные. От вас духи отступают. Лес питается страхом и гневом, а вы усиливаете его. Мы, эльфы, живём в Лесу Морока не по доброй воле. Мы здесь потому, что если уйдём —

юг Валмирии падёт».

Байбо фыркнул:

— «То есть вы сами выбрали жить в аду?»

Её глаза блеснули гневом.

— «Мы не выбирали! Духи назначили нас хранителями. Мой народ теряет детей, братьев, мужей. Мы живая плоть щита. Никто не благодарит нас, никто не вспоминает, но без нас твари из разломов прорвутся. Вы видели одного крокодила. Их тысячи».

Чоки прищурился:

— «А драконы в этом бардаке где? Или их тоже на шашлык пустили?»

Аэрин резко взглянула на него.

— «Драконов нет. Или почти нет. Драконоборцы на севере выжгли целые города ради охоты. Они убили чудовищ, но сами стали чудовищами. Их жажда крови превратила их в проклятых».

— «Красавчики, — буркнул Байбо. —

Выжгли полконтинента ради прикола».

— «Орки, наверное, довольны», — вставил Омурбек. — «Им проще: закон силы, и всё. Без философии».

Аэрин кивнула.

— «На западе — степи орков и варваров. Их закон прост: кровь и сила. На востоке море, где левиафаны потопили целую империю. А в центре… сердце разломов. Там не течёт время. Там всё пожирает хаос».

Я затянулся и выдохнул дым ей прямо в лицо.

— «Ну пиздец. С охотников на монстров быстро в монстров превращаются».

Она прикусила губу, но сказала:

— «Духи шепчут: вы принесёте Валмирии либо спасение… либо конец».

Мы замолчали. Даже Чоки осёкся. Я почувствовал тяжесть рогов — как будто мне на голову водрузили корону. Только это не корона короля. Это корона монстра.

Мы двинулись дальше. Лес теперь молчал, но это молчание было хуже воя. Казалось, он слушал нас, запоминал каждый шаг.

К полудню мы вышли на пригорок. Перед нами открылась деревня эльфов. Гигантские деревья уходили в небо, дома висели прямо на ветвях, соединённые мостами из корней. Фонари светились мягким зелёным светом. Всё это выглядело так, будто сама природа построила крепость.

— «Нихрена себе», — присвистнул Чоки.

«Деревня-тарзанка. Осталось только Тарзана дождаться».

— «Красиво, — сказал Омурбек, прищурившись. — Но встреча будет не радушная».

— «Ага, — буркнул Байбо. — Нас там ждут не обнимашки, а стрелы в жопу».

Я затянулся и выдохнул дым, глядя на мосты.

— «Ну что… посмотрим, как нас примут».

Аэрин опустила голову, её руки дрожали.

— «Я попрошу за вас. Но чужакам здесь не доверяют».

Дияр скривился в ухмылке:

— «Ну хоть одна причина терпеть твои закидоны, Мурад».

Я ухмыльнулся в ответ. Впереди нас ждала деревня эльфов. И новые испытания.

Глава 13

Деревня возвышалась перед нами, словно часть самого леса: дома из переплетённых ветвей, мосты из корней, светящиеся фонари, похожие на звёзды, упавшие в листву. Казалось, что здесь даже воздух светится зелёным, а земля под ногами мягкая, будто сама живая.

— «Ну ни хрена себе», — присвистнул Чоки. — «Эльфы, блядь, реально в деревьях живут. Я думал, это сказки для детей».

— «Для тебя и комиксы — реальность», — буркнул Байбо, поправляя очки.

— «Ты завидуешь, что у меня фантазия богаче», — парировал Чоки.

Я затянулся и выдохнул дым кольцами в сторону мостов.

— «Заткнитесь оба. Давайте посмотрим, как нас примут».

Мы едва ступили на первую древесную тропу, как сверху посыпались звуки: резкий натяг тетивы, щелчки луков. С десяток стрел тут же были направлены нам в головы и сердца.

Эльфы. Высокие, бледные, глаза блестят в зелёном свете фонарей. Луки держат так, будто это продолжение их тел.

Один из них шагнул вперёд. В отличие от других, его лук был украшен резьбой, а голос звучал так, будто он каждое слово вырезал ножом:

— «Аэрин. Ты вернулась… но не одна».

Она склонила голову, голос её дрогнул:

— «Я… привела тех, кто помог мне выбраться из плена».

— «Чужаки, — сказал эльф, и слово прозвучало как приговор. — Они несут в себе бурю. Я чувствую это».

Я усмехнулся и шагнул вперёд, молнии тихо треснули по рогам.

— «Ну спасибо за тёплый приём. Вы так всех гостей встречаете? Или только тех, кто спасает ваших?»

Стрела нацелилась мне в глаз.

Чоки, вместо того чтобы заткнуться, поднял руки и ухмыльнулся:

— «Расслабьтесь, мы не гоблины. Видите? У меня уши нормальные, не лопухи. И запах не такой тухлый».

— «Тсс, — шикнул Байбо. — Ты ещё сравни их с орками, чтобы сразу драка началась».

Дияр шагнул вперёд и прикрыл Аэрин собой, в его голосе звучала жёсткость:

— «Мы не враги. Если бы хотели — весь ваш отряд уже лежал бы в земле».

Эльфы перехватили луки ещё крепче. Напряжение висело в воздухе, как струна.

Тишину разорвал Омурбек. Он поднял посох и спокойно сказал:

— «Если мы враги, докажите это. Если союзники — впустите нас. Ваш выбор».

Эльф с резным луком посмотрел на него, затем на Аэрин. Она кивнула, и голос её задрожал:

— «Они спасли меня. Без них я бы умерла в клетке».

Мгновение длилось вечность. Потом эльфы опустили луки — не до конца, но достаточно, чтобы дыхание стало легче.

— «Хорошо, — сказал старший. — Мы впустим вас. Но помните: один неверный шаг — и стрелы найдут ваши сердца».

— «Понял», — сказал я, и молния тихо прошла по моим пальцам. — «У нас взаимное доверие».

Мы вошли в деревню. Звуки стихли, как будто сам лес прислушивался к нам. Эльфы провожали нас взглядами — холодными, полными страха и ненависти.

Чоки наклонился ко мне и прошептал:

— «Ну всё, нас тут любят почти как налоговую».

Я ухмыльнулся и затянулся снова.

— «Главное, чтобы не как палача».

Нас провели к огромному дереву в центре деревни. Его ствол был таким широким, что в нём можно было построить целый замок. Корни обвивались вокруг, как руки, и в их тени стояли факелы.

— «Здесь Совет. Они решат, останетесь ли вы… или вас казнят».

— «Ну хоть выбор дают», — пробормотал Байбо.

Аэрин посмотрела на нас с тревогой, её губы дрожали.

— «Пожалуйста… держитесь. Не показывайте им, что вы опасны».

Я усмехнулся, молнии шевельнулись по рогам.

— «Поздно, Аэрин. Они это уже поняли».

Глава 14

Зал под корнями встретил нас холодной торжественностью. Свет кристаллов струился по стенам, под корнями дерева свисали ткани и узоры, а старейшины сидели полукругом, будто высеченные из камня. Они держали осанку идеально, их лица были остры и надменны. Но всю картину ломал сладковатый дым — длинные резные трубки дымили в их руках, наполняя зал запахом трав.

Я достал помятую пачку сигарет. Всего семь осталось. Засунул одну себе в зубы, кинул Чоки и Омурбеку. Дияр ухмыльнулся и взял за компанию.

Байбо только фыркнул:

— «Мудаки. Я Нуэ внутри ношу, а вы себя дымом травите».

Я поднял руку. По пальцам лениво зашипели молнии, вспышки синего света вырвались наружу.

— «А зажигалки у нас нет. Есть только я».

Чоки с ухмылкой сунул сигарету к моей руке. Искра сорвалась с треском, и табак вспыхнул.

— «О, у нас теперь личная зажигалка с рогами», — прыснул он.

Омурбек протянул свою, и его лицо озарилось голубым светом, когда я щёлкнул пальцами. Он глубоко затянулся и сказал серьёзно:

— «Твой огонь прожигает честнее, чем их дым».

Дияр поднёс свою, я снова щёлкнул, и пламя с тихим треском взялось. Он ухмыльнулся:

— «Теперь я чувствую, что мы реально в одной стае».

Я подкурил последним. Горький дым ударил в лёгкие. И зал сразу понял — наш запах чужой. Не сладкий, как их травы, а грубый, горький, словно напоминание о смерти.

Когда в пачке осталось три штуки, я протянул их в сторону Совета:

— «Ну что, благородные? Попробуете человеческий дым? Ваши травы шепчут сны… а этот дым напоминает, что вы живы».

В зале раздался ропот. Один из младших старейшин, молодой и упрямый, поднялся. Он взял сигарету, как будто яд. Поднёс к лампе и затянулся. На миг его лицо осталось спокойным. Но потом — глаза заслезились, горло свело, он закашлялся так, что едва не упал.

Стражи дёрнулись, луки натянулись. Пламя в кострах дернулось, и духи леса забурлили, словно чуждый дым ранил саму Валмирию.

— «Ваш дым… убивает…» — прохрипел эльф.

Я выпустил кольцо дыма в потолок:

— «Не убивает. Напоминает, что смерть всегда рядом. Вот почему мы живём».

Чоки прыснул:

— «Ну всё, теперь у эльфов культурный шок. Они думали, что только их дым философский».

Байбо буркнул:

— «Нас и без этого за километр чуют».

Главный старейшина, седой, с глазами цвета мха, поднял руку. В его взгляде вспыхнул странный свет, духи закружились вокруг нас.

— «Я вижу… да. Я вижу ваши истинные облики», — произнёс он. — «Дракон с молниями в венах. Левиафан, дитя глубин. Обезьяна с ушами небес. Лис с хвостами тумана. И Нуэ, что пожирает страхи. Какая компания. Скажите, что забыли такие благородные существа в нашем мрачном лесу? Пришли спасти его? Или просто ищете, где развалить очередной?»

Молнии треснули по моим рогам.

— «А тебе какое дело? Мы здесь. И мы решим сами».

Омурбек усмехнулся, облокотившись на посох:

— «Вопрос не в том, кто мы. Вопрос в том, на чьей стороне мы будем».

Зал взорвался.

— «Изгнать их!» — закричал один советник.

— «Они принесут беду!» — поддержал другой.

— «Духи уже отвернулись от них!»

Стражи подняли луки. Молодой эльф, кашлявший от сигареты, хрипло выкрикнул:

— «Это чужаки! Их дым — яд, их сила — проклятье!»

Аэрин шагнула вперёд:

— «Без них меня бы не было здесь. Они не враги!»

Гул, крики, ропот. Совет трещал по швам.

Старейшина ударил посохом о землю, и гулкий звук прокатился по залу.

— «Тишина!» — его голос гремел, как гроза.

Он выдохнул облако дыма и произнёс:

— «Вы хотите крови? Лес решит. Одно испытание всё покажет. Если пройдут — Валмирия примет их. Если падут — лес сам их поглотит».

Он наклонился вперёд, глаза блеснули зелёным огнём.

— «Испытание древнее. Лес Морока скрывает источник, что мы зовём Сердцем Тумана. Добудете его свет — вы докажете, что достойны ходить по нашей земле. Если же тьма проглотит вас — значит, так и должно быть».

Тишина вернулась, но в ней звенела угроза.

Глава 15

Ночь в эльфийской деревне была странной. Всё казалось слишком правильным: ровные дома под корнями деревьев, светящиеся узоры, мерцающие кристаллы. Но за этой красотой чувствовалось напряжение. Эльфы смотрели на нас так, будто мы уже мёртвые.

— «Чувствуете?» — пробормотал Байбо, поправляя рукава. — «Они ждут, что мы провалимся. Будто ставки делают».

— «Ну ты у нас и философ», — хмыкнул Чоки, закидывая руки за голову. — «Главное, чтоб ты сам не провалился в свои страхи. Мы же знаем, как Нуэ любит всякие кошмарчики».

Байбо показал ему средний палец:

— «Пошёл ты, мудак».

Омурбек постукивал посохом по земле.

— «Соберитесь. У нас испытание. Если не пройдём — они нас сами скормят лесу».

Дияр усмехнулся:

— «А может, им просто нужен повод избавиться от нас. Типа: отправили чужаков — а лес сделал всё остальное».

Я вытащил сигарету — уже последние в пачке, и зажал её зубами. По венам побежали искры, молния треснула по пальцам.

— «Что бы они ни задумали, мы пройдём. Не потому что хотим. Потому что иначе никак».

Мы вышли за пределы деревни. Лес Морока раскинулся впереди, словно чёрное море. Туман стелился по земле, вязкий, холодный. Кроны деревьев переплетались, будто пытались задушить звёзды.

Мы шли по лесу уже который час. Деревья теснее сжимали нас, туман вязал ноги, а тишина была такая, что даже дыхание казалось чужим. Аэрин шла впереди, но её уверенность растворялась вместе с дорогой.

— «Ты же говорила, знаешь путь», — процедил я.

— «Я знаю только легенды…» — её голос дрогнул. — «Сердце Леса никто из моего народа никогда не видел. Оно открывается лишь тем, кого выбирает».

— «Выбирает? Да оно нас уже выбрало, только в качестве жертв», — хмыкнул Чоки.

И тут лес разошёлся. Перед нами лежала пещера — широкая трещина в земле, из которой тянуло холодом. Изнутри струился мягкий голубой свет. Мы переглянулись.

— «Ну, как всегда: первым никто не хочет», — пробормотал я, шагнув вперёд.

Внутри стены переливались, будто по ним текли живые жилы. А в самом центре на каменном постаменте сияло оно — огромное, размером с человеческий торс, жемчужное сердце. Оно пульсировало светом, и каждый удар отзывался у нас в груди.

— «Вот оно…» — прошептала Аэрин. — «Сердце Леса».

— «Да это больше похоже на бусину для ожерелья у богини», — скривился Чоки.

Мы шагнули ближе. Земля дрогнула, пещера застонала. Из прохода повалил туман, влажный и едкий. Мы выскочили наружу — и замерли.

Вокруг пещеры расползлось болото. Чёрная жижа кипела, пузыри лопались, вонючий пар жёг лёгкие. Из грязи поднялась огромная тень. Сначала одна голова, вытянутая и змеиная. Потом вторая. Потом третья. Каждая со светящимися глазами и пастью, из которой сочился яд, дым и искры молний.

— «Мать твою…» — выдохнул Байбо.

— «Это что за…» — Дияр шагнул назад.

— «ГИДРА?!» — взвыл Чоки и тут же повернулся к нам: — «КТО БЛЯТЬ ЗАБЫЛ СКАЗАТЬ, ЧТО ОНА ТАКАЯ ОГРОМНАЯ?!»

Тварь поднялась во весь рост. Её тело извивалось, как гора из мышц и грязи. Болото бурлило под её весом, каждый её вдох был, будто сама земля стонет.

Я выругался, молнии сорвались с моих пальцев, рога заискрились. Но даже я понимал — тут не бой, а самоубийство.

Гидра взревела, земля ходуном пошла. Я заорал так, что горло село:

— «ЕПТВАЮМАТЬ, КАЧ! КАЧ, СУКА! ЖИВЕЙ, ПОКА НЕ СЪЕЛИ!»

Мы рванули назад. Болото вспухло, из пасти гидры хлынул чёрный туман. Деревья зашипели, листья осыпались, будто их прожгло кислотой.

Чоки петлял впереди, надрываясь:

— «Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ В БОЛОТЕ! Я ХОТЕЛ В СТАРОСТИ! И В БОРДЕЛЕ!»

Я оттолкнул его, когда сверху рухнула ветка.

— «ДАВАЙ, ЖОПА С НОГАМИ, БЕГИ! ЕСЛИ УМРЁМ, ХОТЬ НЕ ПЕРВЫМИ!»

Байбо ухал позади:

— «МОЖНО ПОТОМ РЖАТЬ?! Я ХОЧУ ЖИТЬ!»

Но в его глазах вдруг мелькнул огонь — Нуэ внутри тянулся к чудовищу, к её ярости и страху. На секунду Байбо словно опьянел от этого, но тут же сбился с дыхания и снова заругался.

Молнии срывались с моих пальцев сами, прожигая воздух. Сердце билось так, что казалось, грудь разорвёт.

Мы неслись, спотыкаясь и матерясь, а за нашими спинами гремел рёв чудовища. Только когда туман сомкнулся, скрыв вход и болото, мы рухнули на землю, задыхаясь.

— «Это… было Сердце Леса?» — прохрипнул Дияр.

— «Это была ЖЕМЧУЖИНА С БОНУСОМ В ВИДЕ ТРЁХГОЛОВОЙ СМЕРТИ!» — заорал Чоки.

Я вытер пот, молнии ещё потрескивали по пальцам.

— «Теперь ясно, почему эльфы сюда не ходят», — буркнул я, глядя на Аэрин.

Она опустила голову, прошептала:

— «Я… не знала. Никто не знал».

Мы замолчали, только дыхание рвалось наружу. Туман скрывал пещеру, будто сам лес хотел стереть это из памяти.

Чоки сел, обнял голову руками и хрипло рассмеялся:

— «Ага, побег века. Только мы забыли одну мелочь — жемчужина всё ещё там».

Байбо обернулся к нему:

— «Ты предлагаешь вернуться?! Мудак!»

Я поднял голову, молнии треснули по рогам:

— «Ага. Сначала мы бежали. Теперь думаем. Сердце — это не камень. Оно дышит. Оно тянет к себе. Если мы его не возьмём… кто-то другой возьмёт».

Аэрин резко встала, глаза полные ужаса:

— «Вы безумцы! Это проклятое место! Туда нельзя возвращаться!»

Омурбек стукнул посохом в землю:

— «Значит, у нас будет второй раунд. Только на этот раз — по нашему плану».

Мы переглянулись. Жемчужина сияла в памяти каждого, а в тумане трёхголовая тварь уже ждала.

Глава 16

Мы сидели у костра. Туман лип к коже, лес молчал, будто ждал, когда мы окончательно тронемся. Я в который раз сунул руку в карман, хотя прекрасно знал — пусто. Сигарет больше не было. Вместо привычного щелчка зажигалки по пальцам сорвалась молния. Тонкая, но злая, будто дразнила: «Вот твой новый способ снять стресс».

— «Опасный синдром отмены», — хмыкнул Чоки. — «Без сигарет он теперь не человек, а стихийное бедствие».

— «Заткнись, конь», — рыкнул я, и от рогов сорвалась искра.

Омурбек покосился:

— «Может, это даже полезно. Вместо дыма — электричество. Здоровее будешь».

— «Ага. Давай я это электричество тебе в задницу вдохну — проверим, полезно ли».

Байбо заржал, чуть не свалившись:

— «План готов: сперва жемчужина, потом сигареты. Иначе Мурад сам всех нас сожрёт».

Аэрин молчала, но её взгляд говорил всё: мы для неё выглядели стаей безумцев.

Я поднялся и сказал серьёзно:

— «Значит так. Мы возвращаемся».

Аэрин вскочила:

— «Вы рехнулись?! Это же самоубийство!»

Чоки ухмыльнулся:

— «Нет, это называется "приключение". Историки потом напишут: "Пятеро идиотов пошли воровать жемчужину у гидры". Загадка дня: кто первым крикнул "мама"?»

— «Трупами это кончится», — буркнул Байбо.

Я ткнул в него пальцем, искры зашипели:

— «Ты сам жрёшь чужие страхи. Вот и гидру попробуй».

Байбо ухмыльнулся:

— «Заманчиво».

Дияр закатил глаза:

— «Я хоть раз добровольно соглашался на ваши планы?»

— «Да», — подмигнул Чоки. — «На тот, где мы тебя голым из фонтана вытаскивали».

Дияр махнул рукой:

— «Это было один раз».

Омурбек хлопнул посохом по земле:

— «Если делаем — то с планом. Мы втроём…» — он глянул на меня и Чоки. — «Отвлекаем. Держим морды гидры».

— «А мы?» — спросил Дияр.

Я кивнул:

— «Вы с Байбо. Прокрадётесь, стянете жемчужину, пока гидра занята нами».

Аэрин сорвалась:

— «Да вы не понимаете! Сердце связано с самой Валмирией! Если вы его возьмёте — вы пробудите всё вокруг!»

Я усмехнулся, выпустив искру вместо дыма:

— «Ну и отлично. Значит, не соскучимся».

Чоки прыснул:

— «Я уже вижу вывеску: "Самое тупое ограбление года". Но я в деле».

— «Мудаки», — выдохнул Байбо. — «Но и я тоже».

Мы переглянулись. Взгляд был один и тот же: усталость, страх, азарт. Сердце Леса манило.

Мы вернулись к пещере под утро. Туман стелился по земле, болото бурлило. Сердце Леса пульсировало внутри, будто издевалось: «Ну что, идиоты, рискнёте снова?»

— «Ну что, шоу начинается», — сказал я, молнии треснули по рукам.

Мы с Чоки и Омурбеком встали впереди. Дияр с Байбо скользнули в тень.

Земля дрогнула. Из грязи поднялась тварь. Три морды, каждая со своим кошмаром:

— первая — плевала кислотой,

— вторая — выпускала дым,

— третья — разряжала искры.

— «Три по цене одной… охуеть можно», — пробормотал Дияр.

— «Не ссы, у нас есть план», — сказал я и зарядил молнией в первую голову.

Гидра взревела. Чоки, как псих, схватил обломок корня и с воплем «НАХЕР!» вмазал им по шее твари. Хруст. Голова рухнула в грязь.

— «ДААА! ОДНУ СНЯЛИ!» — радостно орал он.

— «ИДИОТ!» — рявкнул я.

Из обрубка полезли две новые. Теперь морд стало четыре.

И четвёртая мигнула странным светом — и исчезла.

— «А где она?» — крикнул Байбо.

Рёв раздался у него за спиной: голова возникла прямо рядом, щёлкнула зубами, едва не оторвав плечо.

— «ТЕЛЕПОРТАЦИЯ?!» — взревел я. — «У НЕЁ ЧИТЫ, БЛЯТЬ!»

— «Это не гидра, это ДЛЦ от ада!» — орал Чоки.

Теперь все четыре действовали разом: кислота жгла землю, дым застилал глаза, искры били, а четвёртая мигала туда-сюда.

Аэрин вскрикнула, её руки вспыхнули зелёным светом. Корни рванули из земли, обвились вокруг одной головы.

— «БЕГИТЕ!» — закричала она. — «Я задержу!»

— «Ты с ума сошла?!» — рявкнул я, прикрывая её молниями.

Она дернула руками, корни снова схватили морду. Гидра рвалась, но мы хотя бы выиграли секунды.

— «ДАВАЙТЕ!» — орал Чоки. — «УЖЕ ТЯНИТЕ ЭТУ ХРЕНЬ!»

Тем временем Дияр и Байбо добрались до постамента. Жемчужина сияла, пульсировала.

— «Оно будто дышит…» — прохрипел Дияр.

— «БЕРИ УЖЕ, ПОКА ОНА НЕ РАЗМНОЖИЛАСЬ ДО ДЕСЯТИ!» — завопил Байбо.

Они вцепились, дёрнули. Гул прошёл по земле. Хруст — и жемчужина вырвалась.

На миг всё стихло. Даже гидра замерла.

А потом ударила волна.

Энергетическая, яростная, как раскат грома. Лес завыл. Туман вспух, деревья дрожали. Волна ушла далеко, и с ней проснулись все существа. Из чащи пошли тени, огры, орки, гоблины, змеиные твари. Сотни глаз загорелись в темноте.

— «Ептваюмать…» — выдохнул я.

— «Мы… мы призвали всех!» — прошептала Аэрин.

Чоки истерично заржал:

— «Вот оно, пацаны! Теперь не одна проблема, а сто!»

И тогда небо завыло.

Огромная птица вынырнула из облаков. Крылья заслоняли половину неба, перья блестели, как сталь, глаза пылали. С каждым взмахом поднимался ураган. Она рухнула вниз прямо на гидру.

Удар. Крылья врезались в змеиные шеи, болото взорвалось. Гидра завизжала, пасти рвали воздух. Монстры вокруг бросились в мясорубку, каждый хотел жемчужину.

— «Ну всё, Battle Royale начался», — прохрипел Байбо, сжимая жемчужину.

— «Заткнись и беги!» — рявкнул я, молнии сорвались с рогов.

Мы стояли посреди поля боя титанов, с призом в руках. А вокруг всё Валмирия дралась за него.

Глава 17

Лес ревел, будто умирал. Каждое дерево трещало, каждая тень визжала, духи в панике разбегались. Гидра и птица крушили мир, их схватка ломала саму ткань Валмирии.

Одна голова змеи выплюнула кислоту, превращая землю в чёрное болото. Вторая погрузила поле боя в удушливый туман. Третья осыпала всё молниями, как артиллерией. Четвёртая мигнула — и вся туша телепортировалась за спину птицы, вгрызаясь в её крылья. Каждое её появление сопровождалось ударной волной, которая крошила деревья и рвала монстров на куски.

Но хуже всего был не бой титанов. Хуже был Байбо.

Он держал Сердце Леса, и его глаза горели безумием. Все страхи вокруг — орков, духов, даже самой Валмирии — врезались в него. Нуэ внутри жрал этот ужас, как пир.

— «О, да… да… Я ЧУВСТВУЮ ИХ!» — завопил Байбо. — «Их страх кормит меня! Я СТАНОВЛЮСЬ БОЖЕСТВОМ!

Из его кожи вырвался чёрный дым. Половина лица осталась человеческой, другая растворилась в клубящейся тьме. Правая рука вытянулась, пальцы превратились в когти. Левая исчезла в дыму, где мелькали чужие зубы и глаза. Голос раздвоился — звучал и его собственный, и чужой, жуткий.

— «Я… не дам вам умереть!» — рявкнул Байбо, и дым сорвался, оплёл лапы гидры. Та взревела, задержавшись на миг.

— «Да он страшнее, чем эта тварь!» — выкрикнул Дияр.

— «Ну хоть один нарик в бою на нашей стороне!» — орал Чоки, пятясь назад.

И тут одна из голов гидры поднялась выше остальных. Её глаза вспыхнули синим, воздух завибрировал.

Я понял: стреляет в меня.

Разряд сорвался, толстый, как дерево, яркий, как солнце.

— «ЕБАТЬ ВАШУ МАТЬ!!!» — вырвалось у меня, прежде чем молния ударила в грудь.

ВЗРЫВ. Мир вспыхнул белым, молнии прожгли каждую кость. Меня сорвало с места, я полетел, как тряпичная кукла, и рухнул в грязь далеко от боя.

Я пытался дышать. Лёгкие горели, рога трещали, вены светились, по коже бегали искры. Казалось, меня ломают изнутри.

— «Бля… кто-нибудь… напомните мне, зачем мы вообще сюда пришли?» — прохрипел я, сплёвывая кровь. — «Я мог сидеть с сигаретой и пивом… но нет… дракон, ёпта».

И тогда это началось.

Рога вытянулись, ветвясь, как у оленя, но светились изнутри. Кожа на руках треснула, проступили чешуйчатые пластины. Зубы стали острее, дыхание — рычанием, вместе с дымом вырывались искры. Половина тела оставалась моей, другая становилась… драконьей.

Я поднялся, и мир впервые дрогнул от моей силы.

Тем временем Чоки врезал орку кулаком. Удар получился таким, что у того снесло полчерепа. Чоки застыл, тяжело дыша, и уставился на свои руки: покрытые привычной синей чешуёй, они теперь сияли ярче, плотнее обволакивали предплечья, когти вытянулись длиннее.

— «Да ну нахрен… я реально сильнее!» — выдохнул он. Он махнул второй рукой — и дерево рядом разлетелось в щепки.

— «Вот это я понимаю апгрейд!»

Дияр закатил глаза:

— «Апгрейд? Ты просто официально стал ходячей кувалдой, вот и всё».

— «Левиафан, мать его…» — буркнул Чоки и рванул дальше, пылая азартом.

Омурбек врезался в тролля, его посох гремел, как дубина. Он двигался так, будто это не смертельный бой, а обычный спарринг.

— «Ну давай, сука, ещё! Ты не первый, кто пытался меня завалить!» — рычал он, уворачиваясь и тут же отвечая ударом в челюсть.

А Байбо стоял между нами и монстрами, наполовину человек, наполовину тьма. Его дым обвивал гидру, не давая ей рвануться к жемчужине. Он ревел чужим голосом, и казалось, что сам лес дрожал от этого звука.

Я сделал шаг вперёд. Искры плясали по рогам, дыхание рвалось вместе с дымом. Полудракон, получеловек.

— «Ну чё, мрази, теперь посмотрим, кто здесь живая легенда», — прошипел я, и молнии сорвались с рук.

Аэрин, стоявшая позади, зажала рот рукой. Её глаза расширились, и она смотрела не на гидру и не на птицу. Она смотрела на нас. На меня с рогами, на Байбо-полунуэ, на Чоки с сияющей чешуёй. И впервые её трясло не от страха перед монстрами,

а от ужаса перед тем, во что превращались её «союзники».

Глава 18

Я сделал шаг вперёд. Искры плясали по рогам, дыхание рвалось вместе с дымом. Полудракон, получеловек.

— «Ну чё, мрази, теперь посмотрим, кто здесь живая легенда», — прошипел я, и молнии сорвались с рук.

И в этот миг заговорил Омурбек. Его голос пробил грохот боя, как раскат грома:

— «Мы не выиграем. Наша задача — вынести жемчужину. Чоки, Дияр, Аэрин — на отступление!»

Аэрин колебалась, но Дияр схватил её за руку и потащил, прижимая жемчужину к груди.

— «А вы?!» — крикнула она.

— «Мы сдержим!» — рявкнул я, отбивая молнией сразу троих гоблинов. — «Иди уже!»

Мы втроём — я, Байбо и Омурбек — встали стеной. На нас обрушилась орда: орки, тролли, твари из болот. Чоки ревел, как зверь, вгрызаясь в каждого, кто прорывался. Байбо клубился дымом, глуша страх врагов. Я же метался, кромсая молниями, чувствуя, как каждое движение ломает меня изнутри.

И в тот момент, когда я начал терять контроль, Аэрин вдруг остановилась. В её руках вспыхнул артефакт — чёрный камень с серебряными жилами. Старейшина сунул его ей ещё в зале.

Сила хлынула наружу, ударила по нам ледяным шквалом.

Я зашипел, чувствуя, как рога сжимаются, молнии тухнут. Байбо завыл, тьма вокруг него схлопнулась, оставив лишь полуразрушенное тело. Даже чешуя Чоки поблекла, хотя он и держался дольше всех.

— «Ебаный старик… этот хрыч знал, что всё так обернётся», — прохрипел я, падая на одно колено.

Аэрин смотрела на нас с решимостью, глаза блестели страхом и силой одновременно.

— «Вы сами не понимаете, что творите. Если я не удержу вас, вы убьёте не только врагов, но и друг друга».

Мы переглянулись. Всё верно. Она права. Но от этого только злее.

— «Ладно…» — сказал я, поднимаясь, кровь капала на землю. — «Бежим. Пока этот цирк не сожрал нас всех».

И мы рванули. Чоки и Дияр тащили жемчужину. Байбо плёлся, держась за грудь, дым ещё извивался в его глазах. Я шёл последним, молнии трещали на кончиках пальцев, хоть и слабее.

Лес за спиной стонал, титаны продолжали битву. Но мы знали одно: мы взяли Сердце. И теперь уже не лес держал нас — а мы держали его судьбу.

Мы ворвались в деревню эльфов под вой ветра и рев тварей, измотанные, залитые кровью и грязью. Старейшины уже ждали, будто знали.

Толпа загудела. Кто-то ахнул при виде жемчужины, кто-то зашипел при виде наших рогов и чешуи.

Главный старейшина поднялся, опираясь на резной посох. Его глаза цвета мха блеснули, он осмотрел нас — и каждый почувствовал, будто его насквозь прожигают.

— «Они принесли Сердце», — сказал он. — «Но взгляните, чем они стали».

Толпа загудела громче. В глазах эльфов был страх, отвращение и… почтение.

А я стоял с рогами, с кровью на губах и думал только об одном:

«Когда-нибудь я зажарю этого старого хрыча молнией. Наслал на нас испытание, сделал из нас чудовищ — и ещё смотрит, как будто мы должны ему поклоняться. Хуй там…»

Молнии всё ещё потрескивали на кончиках пальцев. Испытание закончилось,

но битва за то, кто мы теперь, только начиналась.

Глава 19

Чоки прыснул, но замолк, когда страж толкнул его копьём.

Я сделал шаг в сторону толпы и увидел молодого эльфа с длинной резной трубкой. Вкусный запах их трав ударил в нос. Я ухмыльнулся, выхватил трубку прямо из его рук.

— «Ну что, благородный. Делись. Сегодня я заслужил покурить первым.»

Эльф побледнел. Я наклонился ближе, молнии треснули по рогам.

— «Или сам закурю, а тебя прожарю.»

Толпа ахнула. Кто-то отшатнулся, мать прижала ребёнка, старик сплюнул в мою сторону. Но рядом кто-то потянулся вперёд, будто хотел коснуться меня, как реликвии. Страх и любопытство переплелись, как корни под землёй.

Я глубоко затянулся. Дым их трав был сладким, липким, не как мои грубые сигареты. Я выпустил кольцо в потолок зала.

— «Хм. Хуже, чем мои, но жить можно.»

Толпа снова загудела, шумя, как рой. Тогда раздался другой голос — ровный, уверенный:

— «Довольно.»

Старейшина с серебристыми волосами шагнул вперёд. Его глаза не были полны страха, как у других. Скорее… любопытства.

— «Вы ещё не знаете, кто я. Я Элрион, хранитель знаний Совета. Я видел, как горели деревни, и как боги отворачивались от мира. Я знаю цену силе. И вижу её в вас.»

Он обвёл нас взглядом, будто вырезал из камня одного за другим. В толпе сразу стихли крики — его голос слушали даже те, кто нас ненавидел.

— «Запомните: я не ваш друг. Но и не враг. Я — тот, кто укажет путь. Через три ночи я жду вас у реки Теней. Там начнётся испытание. Придёте — значит, у вас есть воля жить. Не придёте — Валмирия сама вас похоронит.»

Он развернулся к Совету. Старейшины зашептались — кто-то требовал изгнания, кто-то защиты. Но Элрион уже поставил свою печать на нашем будущем.

Я затянулся ещё раз и выпустил дым прямо в лицо ближайшему стражу.

— «Ну что, похоже, у нас появился ещё один старый хрыч. Только этот хоть умеет говорить по делу.»

Элрион перевёл взгляд на стражей. Его голос был холодным, как сталь:

— «Отведите их в пустой дом на окраине. Дайте еду и воду. Им нужны силы, иначе завтра они превратятся в трупы — и тогда толпа получит не союзников, а призраков на своей совести.»

— «Опасно!» — выкрикнул кто-то.

— «Чудовищ нельзя кормить!» — крикнул другой.

Элрион поднял руку. Гул стих.

— «Я сказал. Пусть доживут хотя бы до испытания. После трёх ночей решит не Совет, а лес.»

Двое стражей переглянулись и шагнули вперёд. Их лица были каменными, но глаза полны нежелания. Один ткнул копьём в сторону тропы:

— «Двигайтесь.»

Чоки хмыкнул и шепнул:

— «Ну всё, нас поселят в их VIP-отеле. Только пива не хватает.»

— «Заткнись, пока не поселили в яму», — буркнул Дияр.

Мы двинулись за стражами. Толпа расступалась, глядя на нас, как на хищников, которых случайно пустили в загон с овцами.

Глава 20

Дом на окраине деревни оказался тесным, с низким потолком и запахом сырости. Окна затянуты паутиной, в углу скрипучая кровать, а на столе — миски с похлёбкой, лепёшки и кувшин эльфийского вина.

Мы ввалились внутрь, как стая голодных зверей.

Чоки первым схватил лепёшку и впился в неё так, что крошки полетели по всей комнате.

— «Всё, парни, я женюсь на этой кухарке. Кто она, давайте сюда!»

— «Ты женишься на любой, кто печёт хлеб, лишь бы кормил тебя до конца жизни,» — хмыкнул Омурбек, садясь и плеская себе вина.

Дияр закатил глаза, но уже зачерпывал похлёбку, от которой пар поднимался в лицо.

— «Только рот закрой, пока жуёшь. Или я уйду.»

— «Куда уйдёшь? Ты теперь жених деревенский!» — подколол я, а Чоки прыснул так, что поперхнулся хлебом.

Байбо ел молча, руками разгребая фрукты, сок стекал по подбородку. Он, казалось, получал кайф от самого факта, что это не болотная жижа.

Я ел быстро, не разбирая вкуса. Вино обжигало горло, похлёбка казалась лучше любого пиршества. В каждой ложке чувствовалась жизнь, за которую мы только что дрались.

Когда миски почти опустели, дверь тихо скрипнула.

На пороге стояла Аэрин. В руках у неё корзина. Она вошла осторожно, словно боялась спугнуть момент.

— «Я… принесла кое-что. Чтобы отблагодарить вас,» — сказала она и поставила корзину на стол.

Из неё достала кувшин вина, свежие фрукты и четыре резные трубки. Каждая с узорами — листья, волны, луна и обуглённое дерево.

Мы замолчали, переглянувшись.

Я ухмыльнулся, достал свою трофейную трубку, которую отнял у того эльфа, и покрутил в пальцах:

— «Ну что, господа, у меня оригинал с историей. А у вас так, новоделы.»

— «Да пошёл ты,» — буркнул Омурбек, ухватив тёмную трубку. — «Главное не узор, а дым.»

— «Да-да! Турнир по курению! Валмирия против нас!» — радостно заорал Чоки, выбрав себе лунную трубку.

Дияр сначала помедлил, но Аэрин протянула ему трубку с узором волн. Он покраснел, взял — и мы хором зашумели:

— «Жених! Жених!»

Аэрин вспыхнула до ушей, отвела взгляд, а Дияр попытался нас проигнорировать.

Я щёлкнул пальцами, молния с треском зажгла табак во всех трубках разом. Дым поднялся в воздух, сладкий и тягучий. Я затянулся, выпустил кольцо прямо в потолок.

— «Хм. Хуже, чем мои сигареты. Но жить можно.»

Омурбек попытался сделать то же, но у него вышло кривое сердце.

— «Ахахаха! Брат, у тебя сердечко! Это тебе от Аэрин!» — заорал Чоки.

Дияр покраснел ещё сильнее и уткнулся в вино.

— «Сука, вот только вас мне не хватало!» — пробурчал он.

Байбо фыркнул, не курил, но ухмыльнулся:

— «Ну всё. Теперь нас будут звать не катастрофы, а дымоходы Валмирии.»

Мы заржали так, что лавка под нами заскрипела.

Но в тот же миг заметили, что в окне мелькнула тень. Стражи стояли снаружи, прислушиваясь. Мы переглянулись — и всё равно засмеялись громче, как будто нарочно.

— «Пусть слушают, — сказал я, затягиваясь. — Хоть узнают, как живут будущие легенды.»

Аэрин села ближе к двери, но улыбка всё-таки дрогнула у неё на лице. Она смотрела на нас, и впервые казалось, что в её глазах меньше страха, чем раньше.

Мы ели, пили и курили до тех пор, пока дом не заполнился дымом и смехом. Это был не пир героев и не праздник победителей. Это была передышка. Маленькая, но

настоящая.

А за дверью деревня гудела, споря о нашей судьбе.

Глава 21

Дом постепенно стихал. Дым от трубок висел под потолком, винный кувшин опустел наполовину, а смех понемногу перешёл в глухое ворчание и переброски фразами.

Я развалился у стены, выпуская дым сквозь зубы. Рога тлели искрами в темноте, и я чувствовал, как с каждой затяжкой боль в груди отступает.

— «Эх…» — выдохнул Чоки, заваливаясь на лавку. — «Вот так бы и помереть: в дыму, с вином и жратвой. А не под гидрой с молнией в жопе.»

— «Ты и помрёшь с жратвой, но не благородно, а подавившись лепёшкой,» — отрезал Дияр.

— «Если подавлюсь, то ты, как мой жених, обязан меня спасти!» — рявкнул Чоки и захохотал.

Мы хором заорали «ЖЕНИХ!», снова смутив Дияра и Аэрин, которая всё ещё сидела с нами. Щёки её раскраснелись сильнее, чем от вина.

Омурбек, до этого молчаливый, вдруг поднял голову. В его глазах был холод, но губы скривились в ухмылке:

— «Знаете, пацаны, чем дальше, тем больше я думаю: мы не команда, а дурдом на выезде. Один жених, второй нарик, третий полу-дракон. И только я и Мурад — два нормальных мужика с трубками.»

— «Пффф, нормальных? Ты хоть видел себя в отражении? Морда, как у тролля после запоя!» — Чоки едва не упал от смеха.

— «Ну, тогда ты, брат, просто тролль без запоя,» — парировал Омурбек, и мы заржали снова.

Байбо, до этого жующий фрукты, неожиданно встрял:

— «Ладно, смейтесь. Но вы заметили? Они все боятся нас. Даже когда мы просто едим и курим. Даже сейчас, вон, за дверью.»

Мы замолкли. Снаружи действительно что-то скрипнуло — шаги стражей. Их силуэты двигались за окном, не отходя.

Я ухмыльнулся и нарочно громко сказал:

— «Слышите, уроды? Запишите в протокол: мы сожрали похлёбку, выпили вино, покурили трубки. Никаких убийств и переворотов. Пока.»

Снаружи раздалось ворчание, и шаги отдалились. Мы рассмеялись в голос.

Аэрин улыбнулась, но её глаза оставались серьёзными.

— «Они и правда вас боятся. Но Элрион… он видит в вас что-то другое. Не только угрозу.»

— «Видит? Ха! Он нас использует,» — сказал я и затушил трубку. — «Только старый хрыч так красиво умеет улыбаться, когда гонит людей на смерть.»

— «Может быть,» — тихо ответила она. — «Но у вас теперь нет выбора. Через три ночи… река Теней. Если вы не пройдёте её, вас и правда похоронят. Не мы — сам лес.

Тишина повисла густая, тяжелее дыма.

Я посмотрел на ребят. Байбо играл семечкой фрукта, Омурбек затягивался до хрипоты, Чоки уже задремал с трубкой во рту, а Дияр украдкой бросал взгляды на Аэрин.

И понял: да, мы — дурдом на выезде. Но именно этот дурдом и удерживает Валмирию от падения.

Я откинулся к стене, прикрыл глаза и пробормотал:

— «Хорошо. Пусть будет река Теней. Но если старый Элрион нас кинет — я первым же делом зажарю его молнией.»

Ночь укрыла нас тьмой,

но смех и запах дыма ещё долго витали в доме.

Глава 22

Дом стих. Дым трубок ещё висел под потолком, а смех давно осел в углах, превратившись в тихое хрипение и ворчание во сне. Каждый из нас разбрёлся по лавкам и шкурам, кто завалился прямо на полу, кто у стены.

Я лежал, уставившись в потолок, слушал, как Чоки посапывает, а Омурбек ворочается, бормоча во сне что-то вроде: «сука… тролль… дай дубину…»

Байбо крутился, как обычно, а Дияр, хитрый лис, тихо выскользнул к двери. Я видел его силуэт, как он высунулся наружу, будто искал взглядом ту, что ушла раньше.

Я ухмыльнулся.

— «Жених…» — прошептал я себе и выпустил дым из угасающей трубки.

Но спать не шло. Грудь всё ещё болела, где молния гидры прожгла меня изнутри. Я чувствовал, как под кожей тлеют искры, и как будто кровь стала гуще, тяжелее. Каждый удар сердца отзывался гулом в ушах.

Вдруг я понял: мы все изменились. Не только снаружи, с рогами, чешуёй и дымом. Что-то внутри стало другим. Зверь шептал, и этот шёпот был сладким.

За дверью хрустнул снег. Тихие голоса стражей. Их дыхание, их страх — я слышал его. Чужой запах пота и тревоги. И на миг мне захотелось… подняться, выйти и напугать их, просто ради смеха. Пусть поймут, что мы не пленники.

Но я сжал зубы и выдохнул дым в сторону.

— «Пусть спят. Ещё успеем всех напугать.»

Часы тянулись. Вино выветрилось, дым рассеялся. И только тогда я услышал шаги. Лёгкие, осторожные. Не стражи.

Дверь тихо скрипнула. Внутри мелькнула тень.

Аэрин.

Она вернулась — с корзиной в руках. На плече кувшин, под мышкой свёрток с табаком. Щёки её были всё такие же красные, хоть вина уже не было. Она поставила еду и напитки на стол, поправила одеяло на Чоки, посмотрела на нас — и задержала взгляд на Дияре, который как раз вернулся к своему месту и сделал вид, что спит.

Она тихо улыбнулась.

— «Дурдом на выезде… но всё же вы живые.»

И ушла так же тихо, как пришла.

Я хмыкнул и прикрыл глаза.

— «Ну, жених… завтра у тебя будет повод краснеть снова.»

И только тогда сон наконец подмял меня.

Разбудил меня не солнце и не пение птиц. Разбудил Чоки.

Точнее, его храп, похожий на то, как трактор срывается с горы и пытается завести мотор.

— «Сука…» — пробормотал я, приподнимаясь. — «Вот с кем я живу? С мифическим Левиафаном или с комбайном?»

Омурбек, развалившийся на лавке, захрипел от смеха:

— «Лучше так, чем с тобой. Ты во сне молнии выпускаешь, чуть мне задницу не подпалил.»

— «Ха, врунишка. Ты сам как паровоз дымил, чуть избы не задушил.» — Чоки зевнул, чешуя на его руках поблёскивала в лучах утреннего света.

Байбо, с опухшими глазами, протянул руку к кувшину:

— «Тихо вы… башка гудит. Чтоб я ещё раз жрал эльфийские фрукты вперемешку с их вином…»

Я ухмыльнулся и поднял трубку, ту самую, отжатую у эльфа.

— «Не зарекайся. Сегодня опять будем дымить. Видел, Аэрин подкинула нам ещё табака. Щедрая девчонка.

Дияр тут же покраснел и отвернулся, уткнувшись в миску с остатками хлеба.

— «Сукааа!» — протянул Чоки, вытянув его имя, — «ЖЕ-НИХ!»

Мы всей толпой загудели, и даже Омурбек, который обычно держал лицо, прыснул, чуть не поперхнувшись.

Дверь со скрипом открылась. Внутрь шагнули двое стражей. Их лица были как каменные маски, но копья — острее, чем их взгляды.

— «Подъём. Элрион ждёт вас. Сейчас.»

Я лениво поднялся, смахнув с себя пепел и кровь засохшую на груди.

— «Передайте Элриону: пусть ещё кувшин подгонит, тогда я и правда буду ждать.»

Один из стражей зло сверкнул глазами, но второй удержал его, бросив короткое:

— «Пошли. Не задерживайтесь.»

Мы вышли наружу. Эльфийская деревня встречала нас напряжённой тишиной. Каждый взгляд — как нож. Женщины прижимали детей ближе, воины хватались за луки, даже старики отводили глаза.

— «Ну чё, ребята…» — хмыкнул я, оглядываясь. — «Мы официально местные страшилки. Завтра про нас сказки детям рассказывать будут.»

— «Если доживём,» — добавил Байбо, и, впервые за долгое время, не улыбнулся.

Вскоре мы вошли в главный зал Совета. Элрион ждал нас там. Сидел у длинного стола, перед ним разложены были старые свитки и тот самый чёрный артефакт, что вчера использовала Аэрин.

Он посмотрел на нас, и его взгляд был холодным, но в нём не было ни страха, ни презрения. Только изучающая тишина.

— «Вы ели, вы пили, вы курили и смеялись, пока лес ещё дышит. Но пора работать. Сегодня вы узнаете, что значит испытание у Реки Теней.»

Он встал. И весь зал будто похолодел.

— «Каждый из вас — носитель силы, которую не способен контролировать. И если не обуздаете её… Валмирия сама сожрёт вас. Но у вас есть три ночи. Три. Не больше. Сегодня начнём.»

Мы переглянулись. Я сжал кулаки

, молнии пробежали по пальцам.

— «Ну что, братва… начинается цирк второй серии.»

Глава 23

Утро в деревне эльфов встретило нас не пением птиц, а зловещим шёпотом. Солнце пробивалось сквозь листву, но даже его свет казался холодным и чужим. Мы были чужими.

Я проснулся первым. Грудь ломило, будто там пульсировал кусок раскалённого железа. Искры пробегали по рогам, и я чувствовал — молния внутри не утихла, она только затаилась, готовая разорвать меня изнутри.

В доме пахло вином, табаком и чужой травой. Дым висел под потолком, будто не хотел уходить. Чоки храпел, уронив трубку себе на грудь. Омурбек сидел у стены, уставившись в одну точку. В его взгляде не было ни шутки, ни усталости — только ледяное безразличие. Байбо перебирал косточки от фруктов, складывал их на стол, а Дияр всё ещё притворялся спящим, но я видел, как его уши дёргались при каждом нашем шорохе.

И вот что было страшно: всё это раздражало.

Скрип половиц. Шорох травы за дверью. Даже дыхание друзей.

Мне хотелось ударить молнией хоть в стену, хоть в стража за дверью, лишь бы что-то разорвать.

— «Бля… что со мной?» — прошептал я сам себе, но вышло так, будто это рык.

Чоки приподнял голову, протёр глаза и ухмыльнулся:

— «Ты всегда такой с утра, братан. Только раньше без рогов и искр из жопы.»

— «Заткнись,» — рявкнул я, и по пальцам побежали молнии. — «Или я тебе реально рот прожарю.»

Он хотел отшутиться, но замер, впервые за долгое время не найдя слов.

Байбо отломил кусок сухофрукта, жуя его как ни в чём не бывало:

— «Сущность берёт верх. У всех. Я это чувствую. Ваш страх, злость, даже похоть… всё громче, чем раньше.»

— «Спасибо, доктор Фрейд. А у тебя что?» — хмыкнул Омурбек, голос у него был холодный, чужой. — «Тоже скоро начнёшь хавать людей?»

Байбо криво улыбнулся:

— «Если будут достаточно бояться — может, и начну.»

Мы переглянулись. И впервые стало по-настоящему страшно, но не из-за монстров. Из-за нас самих.

Дверь со скрипом открылась. Вошёл Элрион. Серебро его волос поймало утренний свет, а глаза были холодные, пронизывающие. Он не смотрел на нас, он будто видел сквозь.

— «Вот оно,» — сказал он. — «Пробуждение.»

Его голос пробил комнату, как стальной клинок.

— «Сущности внутри вас уже тянут нити. Каждый день вы будете терять себя, если не научитесь держать поводья.»

Он задержал взгляд на мне.

— «Полудракон. В тебе жажда разрушения уже перекрывает разум. Пока ты контролируешь молнии. Но если сорвёшься — от этой деревни останется уголь.»

Я сжал кулаки. Хотелось рявкнуть, доказать, что я не игрушка. Но вместо слов — по венам прошли трещины света. Я едва удержал себя.

Потом Элрион перевёл взгляд на Чоки:

— «Левиафан внутри тебя даёт силу, но вместе с ней — ярость. Ты смеёшься, чтобы скрыть её. Но однажды смех кончится, и ты не отличишь врага от друга.»

Чоки криво ухмыльнулся:

— «Ну хоть не скучно будет.»

— «Ты первый зарежешь тех, кого любишь,» — отрезал Элрион.

Смех Чоки осёкся.

Элрион посмотрел на Омурбека:

— «Ты холоден, потому что боишься. Обезьяна — зверь хаоса. Она играет, пока не ломает. Твоя сдержанность — лишь маска. Сними её, и ты станешь безжалостнее любого зверя.»

Омурбек усмехнулся, но в этой усмешке не было тепла.

— «Ну хоть честно сказал. Нравится.»

Дияр поднялся на локте, и Элрион перевёл на него взгляд:

— «А ты… слишком человечен. Кицунэ в тебе ждёт поклонения. Твои силы будут расти от чужой веры. Но вера — не игра. Она всегда требует цену.»

Мы все молчали. В комнате стало тесно, будто стены сжались.

Наконец он сказал:

— «Через три ночи я жду вас у реки Теней. Там начнётся испытание. Придёте — значит, есть воля жить. Не придёте — Валмирия сама вас похоронит.»

Он развернулся к стражам:

— «Отведите им еду и воду. Пусть готовятся. Но не спускайте глаз — они опаснее, чем думают сами.»

Дверь закрылась, и дом снова погрузился в тишину.

Чоки шумно выдохнул, глядя на нас:

— «Ну что, братья, нас только что официально назвали ходячими катастрофами.»

— «Катастрофы хотя бы живут,» — пробурчал Байбо, иронично подняв кувшин с водой.

Я посмотрел на свои руки. Молнии больше не скрывались — они жили во мне, трещали на кончиках пальцев. И понял: сущность действительно

тянет поводья. С каждым днём всё сильнее.

И если я их отпущу — сгорим все.

Глава 24

Три ночи в деревне эльфов прошли, как дурной сон. Мы ели, курили, ржали и срались — но все понимали: это не отдых, а пауза перед мясорубкой. Чем ближе было испытание, тем громче изнутри скреблись наши твари.

Я менялся. Руки дрожали даже без драки, молнии сами вылезали под кожей, стоило мне просто сжать зубы. И чем дольше на меня пялился какой-нибудь страж, тем сильнее хотелось схватить его за горло и прожарить до костей. И это казалось не безумием, а правильным. Дракон во мне просыпался и злился, что его держат на цепи.

Байбо хохмил привычное «мудаки», но по ночам говорил во сне чужими голосами, иногда смеялся так, что хотелось сбежать из дома. Утром сидел в углу, шептал кому-то невидимому. Нуэ чесал зубы изнутри.

Чоки разнёс себе тормоза. Таскал брёвна, ломал пополам, мерился силой с эльфийскими пацанами, а когда те отставали — гонялся за их курами, просто чтобы почувствовать азарт. Чешуя на руках вспыхивала всё чаще. Вместо страха он ухмылялся: «Значит, качаюсь бесплатно!»

Омурбек стал холодным, как утренний камень. Курил со мной наперегонки, затягивался так, что у эльфов глаза лезли на лоб. В глазах у него поселилась жесткая небрежность, почти веселье перед дракой. С Чоки превратились в дуэт идиотов, из-за которых Дияр периодически хотел нас всех прибить.

Дияр… притих. Ехидные реплики выдавал дозировано, улыбался краешком губ. Стоило Аэрин пройти мимо — мы свистели «Же-них!», и он краснел, как школьник. Она, кстати, приносила табак, фрукты, иногда вино. Сидела с нами, но смотрела как будто сквозь. Видела не нас, а то, во что мы превратимся. И ей было страшно.

На четвёртое утро нас вывели. Без песен, без даров, без благословений. Эльфы просто смотрели. В их глазах было всё сразу: надежда, страх и неприличное желание, чтобы мы не вернулись.

Элрион ждал у кромки леса. — Время пришло. Река Теней ждёт. Вернётесь — значит, ещё способны быть людьми. Не вернётесь — станете теми, кого сами боитесь.

Я выдохнул дым сквозь зубы: — Ты, старый хрыч, мотиватор от бога. «Удачи» сказать языком отвалится?

— Удачу заслуживают те, кто знают, что делают, — спокойно ответил он.

Мы пошли.

Лес кончился резко, будто его срезали гигантским ножом. Внизу лежала долина, забитая туманом. Воздух висел мокрой тряпкой, пахло сыростью, гнилью и сладким железом крови. Берег спускался круто, весь в чёрном мху; вместо травы — серые, ломкие, как пепел, стебли.

И внизу — она. Река.

Не отражала свет. Не плескалась. Чёрная гладь дышала сама по себе, и каждая рябь была как моргнувшее в темноте око. Над водой кружили «светлячки», только глаза у них горели алым, а летали они строем, как стая собак.

— Ептваюмать, — первым хрустнул пальцами Чоки. — Это вообще река? Или тут кто-то тысячелетиями сцал?

— Если сцал — то боги, — хрипнул Омурбек и затянулся. Дым растворился, будто само место его не терпит.

Байбо втянул воздух, морщась. Его зрачки зажглись тускло-красным. — Чую страх. Не наш. Земля. Лес. Всё дрожит. Нуэ хочет жрать.

Я присел и зачерпнул «воды» пальцами. Ледяной удар — как если на кости намотали проволоку и тянут. На коже вспухли чернильные прожилки, будто тьма впиталась под кожу. — Пятизвёздочный курорт «Река Теней». Купание бесплатное, полотенца не выдаются.

Мы заржали. Грубо, громко. Смех треснул и угас. Река дышала глубже.

— Да ну нахер, — поёжился Дияр. — Это не вода. Это густой кошмар. Я б сюда ноги не сунул.

— Не переживай, брат, — фыркнул Чоки, — помоешь всё тело. Один раз и навсегда.

— Если ты полезешь первым, — сказал я, — узнаем глубину. Вдруг по колено.

— Да иди ты! — рявкнул он, но улыбка не ушла.

Шёпот пришёл сразу. Не наш. Речной. Каждому — своё.

Мне: «Жги». Байбо: «Ешь». Чоки: «Бей». Омурбеку: «Царствуй». Дияру: «Созидай».

Мы переглянулись. Бравура спала. Осталась тишина, в которой нечем дышать.

— Регламент простой, — бросил Омурбек, туша трубку о ладонь. След затянулся за секунду. — Я иду вторым. Чоки — третьим. Байбо — четвертым. Дияр — сзади, будет собирать нас в кучку, если вылетим.

— С какого хрена я третий? — фыркнул Чоки. — Я вообще-то звезда.

— Потому что серёдка — твой уровень, — хмыкнул я. — Держись, звезда.

— Запомните, — тихо сказал Байбо, глядя в чёрную гладь, — если я исчезну и вернусь другой — не верьте. Даже если буду умолять.

— Левиафан не тонет, — процедил Чоки, разминая пальцы. Чешуя на руках набухла, потемнела, пробежали синие искры. — Если тут что-то утонет — то река. Мной.

— А если меня сделают иконой, — буркнул Дияр, — разбейте витраж. Я — не про алтари.

— Он — про Аэрин, — хрюкнул Чоки.

— Я — про выбор, — отрезал лис.

Мы встали у самой кромки. Чёрная вода вздрогнула и показала… нас. Настоящих.

Сначала — меня.

Я увидел своё отражение — и это был не человек. Восточный дракон, длинный, как штормовая река, но не сияющий, а обугленный. Чешуя не блестит, а будто слоится, как корка лавы. Из трещин сочится жар, в них живут искры. Рога — как корни древнего дерева, треснувшие, изнутри светятся тугим белым огнём. Глаза — жёлтые, с узкой тёмной щелью, и в них нет жалости. Над пастью клубится серный дым, и каждый вдох — как раскалённый мех кузни. Я огромный. Настолько, что лес у моих лап — ковёр, а эльфийские башни — зубочистки. Я несу бурю, и буря мне рада.

Где-то в груди что-то жарко щёлкнуло. Мне понравилось это чувство. Слишком.

Рядом — Чоки.

Не человек. Не просто Левиафан. Морской дракон. Чудовище шторма. Гигантская туша, выше любой башни, тянется во тьму, как горный хребет. Синяя чешуя переливается глубиной океана, но местами порвана, и из разрывов видно чёрное море под кожей — с клубящимися тенями и мерцанием бездны. Вместо крыльев — рваные плавники, как разорванные паруса; на костяшках его реальных рук — тяжёлая, мокрая чешуя, плотная, как броня древнего корабля. Морда — клином, зубы — как скальные клыки, каждый способен перекусить мачту. Он двигается — и берег осыпается в воду. Волна за его спиной не катится, а встаёт стеной, как если океан решил идти пешком. Его взгляд — хищный и весёлый. Бездне весело.

— Ого… — только и выдохнул он. — Красивый, сука.

Омурбек.

Он не увеличился в чудовище, но стал центром тяжести. Высокая фигура — полутень, полумышца. Кожа подрагивает, как у зверя перед прыжком. Плечи шире, чем должны быть; движения слишком лёгкие для такой массы. В руке — посох, который в отражении выглядит как обломок горного гребня. Глаза — золотые, не тёплые, а опасные, как отблеск на кромке ножа. Улыбка — с небольшим безумием. Это не хвосты. Это власть. Вокруг него воздух гнётся, как трава вокруг хищника.

— Царь-обезьяна, мать его, — хмыкнул он. — А то.

Байбо.

Это сложно назвать «он». Клубящееся чёрное облако, внутри — морды. Человеческие, звериные, какие-то совсем чужие; все искажены страхом, все то появляются, то исчезают. Красные точки глаз то загораются, то тухнут, будто кто-то дует на угли изнутри. По краю дыма тянутся зубы — не ровным рядом, а как попало, чужие, лишние, щёлкают сами по себе. И где-то посередине — кусок лица Байбо, как осколок зеркала в смоле. Он улыбается. Слишком широко. И вместе с этим облаком смеётся кто-то другой.

— Нормально, — прохрипел он. — Дом.

Дияр.

Лис. Не милый хитрец из сказок, а божество, которому молятся не из любви, а из страха. Девять хвостов — не пухлых кисточек, а длинных теней, будто вычерченных углём; по ним идут белые прожилки, как кости под чёрной кожей. Морда — прекрасная и неправильная: улыбка слишком спокойная, глаза слишком ясные, чтобы быть человеческими. За его спиной — тени молящихся, целая толпа, но они не приближаются. Они шепчут. И шёпот складывается в его имя.

Он смотрел на своё отражение долго. Потом вздохнул: — Если это «я», то мне нужен новый гардероб.

— Тебе нужна намордник и табличка «не кормить», — пробормотал я.

Река довольно вздохнула. Она показала нас — и принялась тянуть.

Шёпот стал громче, осмысленнее. Слова царапали изнутри. Мне: «Отдайся. Я — ты. Ты — я. Вместе — буря». Чоки: «Встань. Иди. Топи». Омурбеку: «Хватай. Властвуй. Играй». Байбо: «Пей их. Пей всех». Дияру: «Сотвори. Сотри».

— Ладно, — сказал я, чувствуя, как молнии стягивают грудь, как ремни. — По плану. Входим. Держим голову. Если кто-то падает — вытаскиваем. Если кто-то превращается — бьём, пока не станет нормальным. Если это я — бейте сильнее. И да: если я не выйду — жгите деревню. Не реку. Деревню.

— С особым удовольствием, — усмехнулся Омурбек.

— Левиафан не тонет, — повторил Чоки, и его чешуя ответила коротким синим треском.

— Если исчезну и буду умолять — не верьте, — спокойно сказал Байбо.

— Если из меня сделают икону — разбейте витраж, — кивнул Дияр.

Мы шагнули.

Холод ударил, как молот. Вода-тьма закрыла икры, колени, бёдра. На моих рогах вспыхнули тонкие жилки света, прошли по коже, вонзились в сердце. Дышать стало легче и тяжелее одновременно. Легче — потому что всё внешнее отрезалось. Тяжелее — потому что внутреннее подняло голову.

У Чоки чешуя пошла толще, пальцы стали как молотки. У Омурбека зрачки сузились в хищные щёлки. Байбо растворялся в дыму, но дым впервые держался, как стая, а не как безумие. По коже Дияра проступили тонкие руны — как будто кто-то писал кистью под кожей.

Река шевельнулась и показала каждому первый укус будущего.

Мне — бурю, где я расплавляю землю, а друзья — чёрные силуэты в молниях. На миг это было сладко. Слишком. Я зашипел, впиваясь ногтями в ладонь.

Чоки — стену из воды, что встаёт выше небес, а он в ней — как король глубины. Его смех делает шторм.

Омурбеку — десятки лиц, наши, чужие, и все они его. Не маски. Лица. Он отвёл взгляд.

Байбо — город, стонущий от ужаса, а его тьма пьёт этот страх, как мёд.

Дияру — храм, сияющий и пустой; престол пуст, а его собственный смех слышен за дверью.

— Готовы? — спросил я, когда вода дошла до груди.

— Всегда, — ответил Чоки.

— Всегда, — отозвался Байбо двумя тембрами.

— Поехали, — кивнул Омурбек.

— Пошли, — сказал Дияр.

Мы синхронно сделали последний шаг и ушли под чёрную гладь — каждый в свою тень.

Над нами сомкнулась ночь. На берегу осталась только стая алых «светлячков» — кружить и подвывать, словно псы на границе

Мира. Где-то выше, за серыми стеблями, дрогнули эльфийские тетивы. Они не стреляли. Пока.

Река заговорила с каждым отдельно.

Испытание началось.

Глава 25

Когда Река Теней сомкнулась над нашими головами, Валмирия содрогнулась.

Для нас это был шаг в бездну.

Для континента — начало раскола.

На северо-западе сиял Соларий, белокаменный бастион людей.

Под двумя солнцами его башни казались золотыми, улицы — священными. Но внизу, среди толп, свет превращался в страх.

Фанатики стояли рядами, выливали кровь «нечистых» — эльфов, орков, гномов, любых, кто не носил человеческого лица. Костры пожирали площади, а тысячи голосов срывались в экстазе:

— «Слава Свету! Слава Богине!»

Богиня Света не была доброй. Она была прожорливой. Каждая искра костра, каждая вспышка боли, каждая молитва истерзанного тела стекали в её сияние.

Чем больше смертей, тем ярче горели её храмы.

В Соларии не молились — там визжали.

Вера была не надеждой, а оружием.

И на границе этого света слышался другой звук — звон мечей и рёв толпы.

На юге Валмирии кипела Империя — железный кулак, протянувшийся до самого Леса Морока. Здесь не кланялись богам. Их презирали.

Каждый день амфитеатры наполнялись ревом. Гладиаторы рвали друг друга на части, кровь лилась потоками, а толпа скандировала:

— «Ещё! Ещё!»

Для имперцев смерть не была жертвой. Это был закон. Чем больше падало на арене, тем крепче становился трон. Маги Империи вплетали в камни кровь, чтобы стены держались веками.

Империя жила по праву сильного.

Здесь не спрашивали «почему».

Здесь спрашивали: «Сколько врагов ещё осталось?.

И там, где арены стихали, далеко на севере начинался другой ритуал — не крик толпы, а вой ветра

Северные Кланы

В горах и ледяных равнинах жили кланы. Их шаманы били в бубны, а воины резали себе груди, чтобы снег пил кровь. Волки выли вместе с ними, и казалось, что вся тундра оживает.

Кланы поклонялись духам — зверям, предкам, самой буре. Их боги были не далекими — они жили в каждом дыхании ветра и в каждом укусе мороза.

Там не строили храмов.

Храмом был костёр.

Жертвой — сердце зверя.

Молитвой — боевой крик.

И где-то вдалеке, на противоположной стороне континента, пески отзывались на чужие молитвы.

На крайнем юге, где два солнца жгли так, что песок плавился, кочевали племена. Их шатры тянулись до горизонта, а ночь всегда была красной от костров.

Они приносили жертвы самой пустыне. Связки пленников бросали в зыбучие дюны. Песок засасывал их с хрустом, и казалось, что сама земля поёт.

Вождей звали Говорящими с барханами.

Считалось, что буря слышит их слова — и потому не рвёт шатры на куски.

Но под барханами шевелились другие голоса. Те, что не были духами. Те, что ждали тысячелетиями.

Глубоко под горами, в катакомбах, пели хоры культистов. Люди в рваных балахонах резали себе лица, руки, языки. Кровь стекала в чаши, линии на полу пульсировали багровым.

В центре стоял идол — чёрная масса с рогами, глаза которой мигали, как свечи.

— «Король грядёт…» — шептали они.

— «Король вернётся, и мир падёт к его ногам.»

Каждый их шепот был шагом к пробуждению древнего ужаса — Короля Демонов, похороненного тысячелетия назад.

И их шёпоты поднимались выше, туда, где не касался ветер.

В небесах, на островах из света и тьмы, собирались боги. Двенадцать. Разные. Враждующие.

— «Люди шумят,» — сказал Бог убийств, облизывая клинок.

— «Их страх сладок,» — усмехнулся Бог азарта, кидая кости.

— «Они тянутся к нам, но всё чаще — мимо нас,» — процедила Богиня наслаждений.

— «Сила меняется. Кто-то пробуждает тьму глубже, чем мы сами,» — добавила Богиня плодородия, с её цветов капал гной.

Они спорили, жрали друг друга взглядами. Они не любили и не доверяли друг другу.

Но впервые за тысячелетия их разговоры были пронизаны страхом.

Потому что внизу шевелилось то, что даже они не могли контролировать.

Сердце Хаоса

В самом центре Валмирии не было ни царств, ни храмов. Только рана.

Земля дышала, как больное животное. Горы рушились и вставали заново, реки текли вспять, а леса рождались и умирали за ночь.

Над этой землёй не светили два солнца. Там висела вечная мгла, рваная красными и чёрными вспышками.

Из трещин выходили твари без имён. Ползучие, летающие, гулкие. Люди, забредшие туда, возвращались не людьми — без глаз, без памяти, иногда только шёпотом.

Одни говорили, что туда упала кровь первых убитых богов.

Другие — что там гробница Короля Демонов.

Но все знали одно: Хаос расширяется.

Его трещины ползут во все стороны.

Империя строит стены. Кланы ставят тотемы. Фанатики жгут всё, что приходит с тех земель.

Но Хаос нельзя остановить. Он был самим дыханием мира.

Валмирия

Под двумя солнцами, среди лесов, пустынь, гор и морей, мир кипел.

Фанатики кричали гимны в Соларии.

Империя точила клинки.

Кланы приносили кровь снегу.

Племена кормили пески пленниками.

Культисты шептали имя Короля Демонов.

Боги с ненавистью смотрели друг на друга.

А в сердце континента рос

Хаос.

Баланс ломался.

И никто не понимал, что именно его уже сорвало.

Глава 26

Вода не давила вниз — она вгрызалась внутрь.

Каждая капля Реки Теней скользила под кожу, как крохотный нож, разрезая жилы и мысли. Я не тонул — я падал в самого себя.

Тьма распахнулась — и передо мной развернулся город. Высокие башни, мостовые, заполненные людьми. Они кричали, бежали, хватали детей на руки. В небесах клубился огонь — мой. Я видел, как языки пламени сворачивались в молнии, рушили крыши, плавили камень.

Гулкий голос прорезал всё пространство:

— «Наконец-то… вот он, избранный бурей. Скажи, Мурад, что ты сделаешь с этой силой?»

Из облаков спустился Белый Дракон. Его крылья сияли, каждая чешуйка — как осколок луны. Янтарные глаза прожигали меня.

— «У тебя три пути. Спаси их — и твой огонь угаснет. Закрой глаза — и ты потеряешь себя. Или подчинись буре и сожги всё. Что ты выберешь?»

Я смотрел вниз на толпу. Их лица искажены ужасом. Но стоило приглядеться — это были не безымянные люди. Я видел, как они пинают связанных пленных, как разжигают костры с чужими телами, как кричат «Слава Свету!» и толкают женщин с детьми в огонь. Их радость была страшнее их страха.

Моя губа дёрнулась. Я рассмеялся.

— «Спасти? Ради чего? Чтобы завтра они снова жгли во имя своей богини? Пусть сгорят. Пусть пепел станет удобрением для тех, кто будет сильнее.»

Я раскрыл ладонь. Пламя и молния сорвались разом.

Башни рухнули, крики захлебнулись, улицы вспыхнули. На месте города осталась выжженная чаша.

Белый Дракон молчал. Лишь его глаза холодно блеснули.

— «Ты выбрал пепел. И пепел войдёт в твоё сердце.»

В груди вспыхнуло алое сияние. Кристалл — маленький, но пульсирующий, как сердце зверя.

Тьма сменилась другим видением.

Лес. Земля. Мои.

Чоки с переломанными руками. Дияр, пригвождённый копьями. Байбо, душимый тенями. Омурбек, задыхающийся, его глаза стекленели.

— «Помоги им,» — сказал Белый Дракон. — «Каждая помощь — кусок твоего кристалла. Или отвернись — и он станет чище, сильнее.»

Их крики били в уши. Не фантомы — я слышал их голоса, их боль. Особенно, когда Дияр прошептал:

— «Брат…»

Я шагнул ближе… и замер.

В груди горело желание сорваться, но я сжал кулак так сильно, что ногти врезались в ладонь.

— «Река думает, что я продам силу ради фантомов? Пусть сами поднимутся. Я не их нянька.»

Я отвернулся. Крики стихли. Кристалл внутри груди вспыхнул ярче, вырос, будто его кормили чужой болью.

Белый Дракон качнул головой.

— «Ты задушил свою человечность. Когда-нибудь задушишь и себя.»

Но я только усмехнулся.

Последнее видение.

Белый храм, сияющий, белые колонны, купола, толпы на коленях. Они выли в экстазе:

— «Слава Свету! Слава Богине!»

Я видел фанатизм. Видел костры, пепел, кровь на их руках. Это не были абстрактные «люди». Это были убийцы, одержимые слепой верой.

Белый Дракон встал рядом.

— «Сохрани храм — и часть силы останется запечатана. Разруби его — и ты станешь врагом и богам, и людям. Но кристалл станет полон.»

Я поднял руку.

— «Мой выбор очевиден.»

Молния и огонь ударили разом. Храм разлетелся в пыль. Колонны рухнули, статуя раскололась, и из её глаз полилась кровь. Толпа исчезла в пепле.

Кристалл в груди вспыхнул алым, как второе сердце.

Белый Дракон наклонил голову, его голос был холоден и полон презрения:

— «Вот он, твой облик. Я не удивлён. Ты — дракон разрушения.»

— «Значит, я принял себя. Теперь попробуй удержать.»

Река содрогнулась. Вода больше не держала меня — она отпрянула, будто я отравил её.

Я вырвался наружу.

Мир взорвался громом.

Над долиной распахнулось тело восточного дракона. Чёрная чешуя трещала, из трещин сочился жар. Рога горели белым светом, молнии и огонь струились с каждой чешуйки. Сто пятьдесят метров чистой ярости.

Эльфы закричали. Одни пали ниц, другие бежали, третьи вскинули луки с дрожащими руками.

Я пронёсся над деревьями и ударил лапами о землю. Земля треснула.

И тогда я закрыл глаза. Драконье тело сжалось, скрутилось, и в вихре искр я встал человеком.

В груди пульсировал алый кристалл.

Я выдохнул дым и сказал:

— «Река дала мне выбор. Я выбрал себя.»

Эльфы молчали.

В их глазах не было веры — только страх.

Они знали: вернулся не человек. Вернулся дракон.

Глава 27

…Река сомкнулась над Мурадом громом и молнией, а я успел только выдохнуть: «Ну ты и зверь…» Тьма дёрнулась, и меня вывернуло на берег.

Пляж. Чёрный песок, как пепел из костров. Море глухое, без блеска, волны дышат, будто кто-то огромный переворачивается на дне. В небе — ни солнца, ни луны, только тёмно-серый свет, как за миг до грозы. Вкус соли на губах, запах ржавчины и водорослей. И крики. Наши.

Мурад бьётся у кромки воды, молнии на рогах, чешуя у него темнеет прямо на глазах. Байбо, в дыму по шею, держит жемчужину, но к нему уже тянется силуэт в чёрных латах, клинок длинный, как весло. Омурбек машет посохом, тяжёлым, как бревно, а где-то слева Дияра пригвоздили копьями к сломанному мачтовому стволу. И из моря, из песка, из воздуха ползут теневые солдаты — пустые воронки под шлемами, у каждого копьё, у каждого шаг в такт прибою.

Я дернулся вперёд. Слова шутки взлетели в горло и там застряли.

День первый

Пальцы сами сжались, синие чешуйки щёлкнули по костяшкам. Я рванул к Мураду: сначала он. Всегда он — танк с молнией, двигатель. Удар — и двоих теней как не было. Ещё удар — песок взлетел синим веером. Мурад успел на меня рявкнуть: «Назад!» — и в этот момент воздух сел на иглы. От горизонта выросла шеренга тёмных копий, будто море выплюнуло частокол, и они полетели. Раз, два, десять.

Мурада проткнуло, как парус. Он шагнул ещё, навис над ними — и всё равно упал. На пике — как на древке флага. Пляж замолчал на миг. Мне выжгло грудь так, будто половина мира обвалилась внутрь. Руки стали ваты. Я опоздал к Байбо — чёрный рыцарь без лиц уронил клинок, и голова Байбо покатилась по песку, а дым, лишённый центра, завыл и рассыпался, как пепел. Дияр… копья держали его, пока тени не потянулись ножами к горлу. Омурбек ударил посохом в песок — и из-под него вырастала каменная глыба, но она не спасла: нависла над ним чужая, чужая гора, как печать, и раздавила половину тела, оставив другой половиной дышать. И он смотрел, живой, и я слышал хрип. Мир перевернулся — и пустота.

День второй

Я плюнул солью и вскочил — тот же берег, тот же запах железа. Тени уже шли. Я кинулся к Байбо. Если он держит жемчужину — сперва его. Ударил. Дым шипел, подчиняясь моей руке, как будто мы тренировали это годами. Рыцарь шагнул. Я опередил: поймал лезвие, чешуя хрустнула, пальцы обожгло до костей, но я вывернул клинок и метнул обратно. Сталь вошла рыцарю в горло — там, где горла не было. Он развалился песком.

— Держи, — выплюнул я. — И не вздумай…

Не успел. Там, где падал рыцарь, море выбросило ещё троих. Мурада опять взяли пиками — на этот раз в бока, снизу. Я слышал, как он матерится сквозь кровь и электричество. Я побежал к нему — поздно. Дияр, распятый на древке, успел шепнуть мне «не смей» и ухмыльнуться, как всегда — и тени перерезали ему горло почти аккуратно. Удар, пустота.

День третий

Я сел на колени и вцепился пальцами в песок. «Сначала Мурад», — выдохнул. Рывок. Копья пошли как дождь, но я уже знал их песню: ушёл влево, нырнул под стену, выбил древко, перехватил, сломал. Мурад дотянулся до меня, хохотнул кровью: «Поздновато, рыбина», — и я сорвался дальше. Байбо. Дияр. Омурбек. Голова крутится, сердце бьётся, как барабан на шторме.

Я не успел к обоим: выбирай. Я выбрал Омурбека — он держал линию. Сбил с него опускающуюся глыбу, посох отозвался во мне, будто это моя рука. Мы встали спина к спине, и на секунду мне стало нормально. Как дома: драться и хрипеть.

Этой секунды не хватило: рыцарь нашёл Байбо, и клинок сверкнул ещё раз. Дияра держали копья — я видел его глаза. Он не просил. Он смотрел. Пустота.

День четвёртый

Я решил играть грязно. Врезать первым. Пока тени ещё из воды не вылезли — я врубил им шторм. Ударил кулаком по прибою — волна встала, чёрная, без блика, и упала на пляж. Тени поскользнулись. Я рванул рыцарю навстречу, пока он ещё был пятном, и ударил так, что песок взлетел фонтаном. Разбил его, как стекло, по колено в песке. Успел сорвать с Мурада две пики, по локоть в крови. Он улыбнулся, как зверь, и начал резать молниями всё, что шевелится.

И всё равно — как будто мир знал мою траекторию — на Дияра опустились новые копья, больше, тяжелее. Они вонзались не в тело, а в тени вокруг него, и тянули глубже, как якори. Я не успел. Я рванул к нему, шёл по грудь в воде, шёл по горло, а песок хватал ноги. Он улыбнулся мне ещё раз. Пустота.

День пятый

Я не встал сразу. Лёг на песок и слушал, как волны шуршат по моему уху. «Ты же шутник, Чоки. Где твой язык?» Я открыл рот. Воздух вышел и не вернулся. Поднялся так, будто мне добавили двадцать лет спины. Решил сделать всё по плану: разбиваю копейщиков, держу рыцаря на дистанции, снимаю глыбу, вырываю древки у Дияра, прикрываю Байбо — по кругу, по кругу, как мельница.

Сработало — почти. Мир подстроился. Рыцарь вынул второй клинок, короткий, как зуб, и метнул его, пока я глядел на Мурада. И клинок вошёл Байбо в затылок. Я даже не понял, как. Я завыл. Настоящим, звериным звуком. Пустота.

День шестой

Я проснулся с мыслью, что если надо — сожру море. Чешуя на руках цементом налегла на кости, мышцы пульсировали, как канаты. Я шёл — и волна отступала. Я бил — и пустые шлемы летели, как глиняные. Я успевал везде — дышать некогда, горло жжёт, глаза дерутся сами. Копья — в сторону, с хрустом; глыба — вверх, на карачун; рыцарь — под воду, в песок. Я тянул Дияра из древка руками, и руки рвались, кожа трескалась, кровь со свистом шла по венам.

И всё равно — на последнем шаге — воздух хлопнул, как ладонью, и передо мной выросла тень, больше рыцаря, толще моря. Руки из тьмы. Сотни. Они схватили меня за лодыжки, колени, за грудь, за горло. Я бил, я рвал их зубами, я захлёбывался, и в голове вдруг стало очень светло. «Отдайся. Пусти. Стань течением». И я — почти — отпустил. Я слышал, как Мурад ругается где-то далеко, как Омурбек хрипит, как Байбо смеётся своим живым смехом — из того мира, где его уже нет. Я отпустил — и в этот момент услышал звук. Удар. Глухой, как сердце, бьющееся в воде. И понял, что это не сердце. Это — зов.

День седьмой

Вода стала стеклом. Я стоял посреди залива, по пояс в чёрной глади, и видел себя сверху, как из глаз чужой птицы. Тени задержались. Рыцарь не двигался. Копья не летели. Море дышало ровно. А из глубины шёл он.

Левиафан.

Он был не «я». Он был «море». Синяя чешуя на нём не горела — она светилась глубиной так, что хотелось нырнуть лицом, как в родник. Спина — долгая, как гряда, плавники — как порванные паруса, но каждый порез — не слабость, а шрам, в который вошёл океан. Морда клином, зубы скальные, глаза — смешливые. Да, смешливые. Он смотрел на меня так, будто узнавал.

— Поздно, — сказал я. — Ты должен был прийти раньше.

Он обвил меня кругом. Не хватая, не душа — оценивая. Я шагнул в воду, и она стала стеной. Мы ушли под неё.

Под водой смерть звучит иначе. Там всё похоже на музыку. Наш бой был не дракой — танцем. Я ударил — он повернулся телом, как будто знал, куда ляжет мой кулак. Он ударил — я успел подставить плечо, и волна вынесла меня на второй круг. Он скользил, как гроза по гребню. Я нырял под него и ловил за край плавника — пальцы горели солью, но держались. Он вёл меня, как партнёра, и вёл в пропасть. Я проигрывал. Понял это не разумом — телом. Сила была. Упорство было. Плана не было. И тогда я заговорил. Не вслух — внутри.

— Слушай. Я — не твой хозяин. Я — твой ученик. И если ты не хочешь, чтобы меня съела эта чёртова Река, — помоги. Не ради меня. Ради нас. Ради волн, которые мы ещё поднимем.

Левиафан остановился. Повернул ко мне голову. И улыбнулся — да, уже совсем по-человечески, как я. И ткнулся лбом мне в грудь. Соль обожгла кожу. Враги выше по колено зашевелились.

— Тогда поехали, — сказал я. — Вместе.

Мы поднялись сразу. Вода слетела с нас, как плащ. Я вышел на берег в два шага, уже не один. Тени пошли — я пошёл им навстречу. Рыцарь взмахнул — я услышал треск струны, как в первый день, и поймал этот звук, как птицу, и сломал. Копья поднялись стеной — я накрыл их волной, не водой даже, а тяжестью глубины, и древки треснули без звука. Глыба над Омурбеком дрогнула — я взял её за край, как дверцу в подвал, и опустил обратно в землю. Дияр сполз с древка мне на руки. Байбо… я успел. Рука рыцаря уже шла к шее — я разрубил её пополам, и из тьмы посыпался мокрый песок. Голова не упала. Ещё миг, и его глаза, живые, удивлённые, нашли мои.

— Я здесь, — сказал я. — Прости, что шёл долго.

Мурад стоял, облитый светом, хрипел, но улыбался так, что стало жарко. Мы ещё дрались, но уже знали финал: мир щёлкнул, как замок, и разошёлся с намёков на рассвет.

---

…Я вывалился из Реки Теней в тот же мир и в другой. Дышал, как после затяжного заплыва. Пляжа не было — снова долина у кромки леса, серые стебли, эльфийские луки на взводе. На моих руках — чешуя плотнее, чем была, синяя как ночное море, с прожилками глубины. В ушах ещё стоял вой прибоя. Внутри — тишина, но такая, что можно было услышать, как двигается рыба.

Я поднял голову — и увидел.

Мурад. Сидит в стуле, как у себя дома, левой рукой держит кувшин с вином, правой — трубку, из пальцев лениво шипят искры. На губе кровь, в глазах — тот самый холодный огонь. Рога блестят, как кость. На груди у него что-то пульсирует алым — второй сердцебиение.

Я сделал два шага. Потом третий. А потом побежал. Обнял его так, что хрустнули наши рёбра.

— Ты умер там, — сказал я, и голос сорвался. — Слышишь? Ты реально умер. И я не успевал. Шесть раз. Шесть, мать его, раз.

Он выдохнул дым мне в макушку, не оттолкнул.

— Седьмого хватило, — хрипло сказал Мурад. — Держись, рыбина.

Я отпустил его и сморщился от собственной рожи — мокрой, в соли и песке, с глазами, как у выброшенной на берег акулы. Усмехнулся. Где-то внутри, в глубине, Левиафан шевельнул хвостом — довольно.

Я поднял взгляд на эльфов. Кто-то перекрестился по-своему. Кто-то опустил лук. Кто-то прошептал: «чудовище». Пусть. Пусть шепчут.

— Я вышел, — сказал я Мураду, и на этот раз улыбка была уже моей, нормальной. — Через день после тебя. И знаешь что? Если эта Река ещё раз попытается тянуть меня вниз — утону она, не я.

Он усмехнулся и протянул кувшин. Я сделал глоток — вино было терпким, как шторм.

Над долиной шуршал ветер, из леса шла глухая весть. Где-то там, в темноте, Река держала ещё троих — Дияра, Байбо, Омурбека. У каждого была своя тень, свой бог, свой зверь.

И мне впервые не было страшно за них.

Теперь — было кем идти им навстречу.

Чоки уставился в небо, губы растянулись в привычную гримасу, где обычно прячется шутка, но сейчас там — непонятная тревога.

— Мурад… а что с небом? Такое чувство, будто шторм на подходе. Ты не думаешь, что это немного драматично даже для нас? — переспросил он, хрипло смеясь, будто шутка поможет отогнать холод.

Я не улыбнулся. В костях — остатки реки, в груди — алый кристалл, который теперь щёлкал, как замок. Взгляд улетел по линии горизонта: тучи сгущались, серые как старые шрамы, и ветер гнал в них запах гари и смолы.

— Это страховка, — сказал я ровно, сухо, как отрезанная струна. — Если кто-то из вас не вернётся из своих пробежек в тьму, если кто-то останется там с рваными мыслями или сгоревшим сердцем — деревня исчезнет в тот же день.

Я сделал паузу, чтобы он прочувствовал это: не угроза ради угрозы, а факт. — Не суета. Не игра. Это — гарантия. Чтобы никто не решал жаловаться потом: «А мы ведь предупреждали». Никто не должен иметь оправдания.

Чоки захохотал, сначала поперхнувшись, потом тихо — уже не смешно: — Охренеть. Ты прямо как нормальный администратор апокалипсиса. «Плати или исчезни», да?

— Ты либо смеёшься, либо учишься бежать так, чтобы не пришлось прятаться, — ответил я. — И ещё: если кто-то вдруг решит провернуть дерьмо с жемчужиной — не надейтесь, моя страховка сработает и на предателя.

Он смотрел на меня — и в его глазах мелькнул страх, который был почти уважением. Мы оба знали цену слов. Где-то за линией деревни эльфы шептали молитвы, тетивы напряжённо свистели, а над головой тучи собирались в чёрный купол, готовый рухнуть и стереть то, что ни одна рука уже не в силах будет защитить.

— Ладно, — пробормотал Чоки, сжав пальцы. — Значит, у нас теперь два варианта: либо мы возвращаемся живыми, либо вся Валмирия получит бесплатную выжигательную экскурсию.

Я усмехнулся,

но было в этой усмешке мало радости.

— Выбираем первый, — сказал я коротко. — И пусть шторм пока остаётся моей игрушкой.

Глава 28

Я шагнул в Реку Теней — и она не утопила меня. Она сомкнулась, как челюсть. Не вниз тянула, а внутрь: в лёгкие, в зрачки, в тонкие нервы. Каждая капля — маленький нож. Каждая складка тьмы — ладонь, ощупывающая, где я-то тоньше.

Шевеление стихло — и вода исчезла. Камень. Узкий сырой ход со сплющенным потолком, чтобы идти полусогнувшись. Стены дышат. Влажный сквозняк пахнет плесенью, железом и сладкой подгнившей фруктовой мякотью. Пол липкий, прохлада цепляется к костям.

— Ты боишься неизвестности, — сказал мой голос из угла. — Так давай всё узнаем.

Шаги гулко ударили — и тут же вернулись вторым голосом, как будто коридор повторил их чуть насмешливо. Я не оглянулся. Я аналитик: факт — ход узкий, воздух тяжёлый, слышно кап… кап… кап. Шум — эхо, хрип стен, собственный пульс.

Первый поворот — и воздух сухой, как за печью, где только что что-то сжигали. Второй — влажный, слизистый. Третий — и я уже не один.

День первый. Мурад.

Зал разорвался, как рана. В центре — Мурад на коленях. Обугленная кожа, по рогам ползут трещины белого света, искры шипят на камне. Напротив — белый дракон, гладкий, будто вырезан из кости. Не рычит. Смотрит — и в этом взгляде столько холодной уверенности, что колени сами хотят стать камнем.

— Вставай, — прошептал я и рванулся вперёд.

Стены поехали на меня, как живые — «нет». Под ладонью хрустнул невидимый упор. В тот же миг вокруг Мурада из пола выросли чёрные копья с ржавыми мясными заусенцами. Они вошли разом, подняли его, как нечестивое знамя. Дракон наклонил голову, просто признавая факт. Порыв — и в воздухе засыпало пеплом. На камне остался лишь смазанный серый силуэт.

Я ударил кулаком в стену. Костяшки треснули, кровь расползлась, как чернила. Коридор ответил тихим, довольным хихиканьем эха.

День второй. Чоки.

Вода — как чернила. На поверхности отражается не свет, а глаза. Чоки — не парень, а тень шторма: огромный Левиафан, синяя чешуя светится внутренним холодом. Напротив — кракен, его присоски-пасти клацают, как зубы. Они сходятся, как два танцора-змеи: удар, разворот, разрыв полостей. Чоки ржёт — живо, широко — и визжит, когда щупальца вгрызаются, ломают плавники и хребет. Вода краснеет, смех глохнет. Я бегу — берег проваливается, под ногой опять камень. Коридор. Пустота.

— Долбо… — слово сглотнул. Мат не лечит бессилие.

День третий. Омурбек.

Чёрная площадь с колоннадами. На них — сотни теневых солдат, вместо лиц — горящие красные точки. Омурбек крошит их посохом, двигается хищно, будто тренировался всю жизнь именно для этого момента. Сверху рявкнула руна — и свалилась глыба, половина горы. Половину Омурбека смяло в щепу. Он ругается спокойно, злым шёпотом, продолжает драться одной рукой, пока копья не вбиваются раз, второй, десятый. И — пусто. Сцена стягивается в коридор, как язык слизывает кровь с губы.

День четвёртый. Дияр.

Пепельная площадь. Пахнет ладаном и обгоревшими волосами. Вокруг Дияра — лица. Родные, чужие, Аэрин — пустая, как маска. Они падают по одному, как скошенная трава. Он держит чьи-то руки — пальцы соскальзывают именно в момент надежды. В его глазах фокусируется стеклянный крик. Пламя лижет мне веки — и снова камень, пустой и холодный.

Я прислонил затылок к стене, отмерил дыхание: вдох на пять, выдох на семь. Пульс сбит. Запах крови древний, тяжёлый. Лабиринт меня читает. Пусть читает и мой мат.

---

Неделя за неделей. Месяцы. Год? Смех. Здесь нет календаря. Здесь есть повторение без повтора.

Мурада забивают копья, или из стены выламывается минотавр с глазами без пощады — берёт обугленное тело, волочит, грызёт хрящи, хрустит рёбрами. Чоки то захлёбывается в сетях, которые режут чешую, то втягивается в пасть ледяной рыбины. Омурбека то ломит армия, то безликий маг складывает его кости, как домино — аккуратно, издёвкой. Дияра то молитвы бьют до крови, то храм валится, и он последний держит перекрытие — и не удерживает.

Родные — отдельными ходами. Мать стоит за водяным стеклом: тянет руки, а пальцы упираются в гладкую мембрану. Племянник задувает свечу — воск течёт по лицу как болезнь. Друг греется у костра, не замечая, что полыхает плащ. Я стучу — звук уходит внутрь, не наружу.

Коридор живёт. Иногда он гладит мне лодыжки холодной слизью, иногда пульсирует под ступнёй, будто под полом бьётся сердце чудовища. Иногда он шепчет мои же слова с минутной задержкой — слишком точно, чтобы быть эхом. Иногда стены шуршат — «смотрим». Иногда из трещин тянет запахом тухлой рыбы и металла. Иногда под ладонью камень становится тёплым — как кожа.

Иногда я бегу. Иногда ползу. Иногда смеюсь — настоящим, живым смехом, который пугает меня самого: чему ты рад, Байбо? Иногда шепчу: «Чтобы не сойти с ума, нужно говорить», — и говорю в пустоту, спорю с лабиринтом, ругаю архитектора этого ада.

Когда мне кажется, что уловил правило, коридор выворачивается: лестница становится стеной, пол — вязким языком, угол — дверью. Параллельно ходит кто-то ещё; пару раз я слышал твой скрипящий вдох, Мурад, и заливистый смешок Чоки. Фантомы? Проверка? Не знаю.

Зал зеркал.

На, скажем, 365-й день я падаю в круглый зал. Своды — как рёбра кита. По окружности — зеркала, дышащие, как кожа. В каждом — я: старше, пустее, веселее, злее. В центре — тоже я. Улыбка моя. Глаза — угольно-чёрные, по радужке — белые трещинки. Вокруг — химеры: волк с рыбьей пастью; олень со скорпионьей клешнёй вместо рта; птица с человеческими глазами, знающими мои тайны; щучье тело ребёнка; собака с крылом из ночи. Они не рычат — смеются смехом Чоки, зовут голосом мамы, шепчут интонацией Омурбека. Ударить сразу невозможно — слишком личное.

— Ты долго бегал, — говорит он моим голосом. — Я — твоё «не знать». Я знаю, что за поворотом: смерть, смерть и снова смерть. Дай руку — и неизвестность исчезнет. Мы будем одним.

— Мы — не одно, — отвечаю. — Я — тот, кто идёт, не зная глубины.

И бью.

Мы сцепляемся не кулаками, а дымом с дымом, тенью с тенью. Химеры рвут, оставляя скользкие раны, которые тут же заливает чёрный лоск и снова раскрывает — как спор двух законов. Он вырывает мой страх ночей и швыряет им, как копьём. Я рву его холодную гордыню и набрасываю сетью. Мы валимся, кувыркаемся, скользим, и всякий раз, как моя ладонь касается его лица, из-за спины выглядывает чужой глаз — мамин, Чокин, твой — и рука дрожит.

— Боишься, — шипит он. — Аналитик. Критик. А шагнуть — не можешь.

— Да, — говорю. — И именно поэтому — шагну.

Я делаю то, чего здесь не делал ни разу: обнимаю. Грязный, исцарапанный, срываюсь вперёд и прижимаю к себе собственное отражение. Оно бьётся, издаёт странный звук — наполовину ржач, наполовину всхлип, — и тает в тяжёлый чёрный дым. Дым входит в грудь.

Боль — как вдохнутый внутрь ледяной стеклянный шар. В груди вспыхивает кристалл. Не алый, как у тебя, Мурад, — двухцветный: чёрный и белый, с серебряной трещинкой между. Пульсирует, как второе сердце, которое молчало. Инь и Ян. Болезнь и исцеление. Кошмар и сон без кошмаров.

— Ну здравствуй, — говорю себе — и впервые за год смеюсь без истерики. Настоящим смехом.

Выход.

Река меня не отпускает — выплёвывает, как кость. Воздух режет горло хвойным холодом, в нём — озоновая горечь. Над долиной кипит небо: тучи густые, как тушь, в глубине ворочается глухой гром. Я знаю, что это: страховка Мурада. «Не выйдет кто-то — в этот день деревни не станет». Он предупреждал.

Я выгребаюсь на каменистый берег — и по взглядам понимаю: выгляжу уже не «просто Байбо». От плеч тянутся полупрозрачные языки дыма, на коже мерцают тёмные знаки, иногда за спиной мелькает тень хвоста и чужих зубов. Глаза видят мир двумя окнами: в одном — огонь костров, в другом — белая пустота крепкого сна. Эльфы синхронно поднимают луки; струны звенят, листья замирают.

— Не стрелять, — лениво бросает знакомый голос.

Ты сидишь развалясь на грубом стуле, нога на перилах. В руке — бокал эльфийского вина, на губах — привкус трав. Из зубов торчит трубка: дым стелется. Рядом Чоки, тоже с трубкой, ухмыляется краем рта, но под глазами тени — уставший. Вы живы.

Меня разрывает. Я бросаюсь, влетаю тебе в грудь и рыдаю — громко, уродливо, пусть смотрят. Год держал лицо — хватит.

— Ты умер там! — у меня ломается голос. — Подняли на копья… белый дракон… минотавр… я думал — всё…

Ты не отталкиваешь. Взгляд холодный, как всегда, безжалостный свет, но губа дрогнула. Ты делаешь глоток, вытираешь рот тыльной стороной ладони.

— Четвёртый день после Чоки, — тихо говоришь. — Выбрался — значит, ещё есть что терять. Рад, что живой, Байбо.

Чоки подступает, хлопает по плечу так, что хрустит, и ржёт — не сухо, а живо, как тот, кто только что перестал тонуть.

— Дальше без цирка, брат, — бурчит он, пряча влажные глаза в дыму. — Хорош, что вылез.

Я прикладываю ладонь к груди. Кристалл бьётся в такт — двухцветное сердце. Понимаю: со мной теперь тень. Но тень — моя. Я могу приносить кошмар и забирать его, могу насылать лихорадку и снимать её. Я — Нуэ не из легенды, а из функции.

Гром в тучах ворочается, как чья-то рука на рубильнике. Эльфы дрожат тетивами: они чувствуют — приговор висит.

— Почему тут, чёрт, как перед штормом? — выдыхает Чоки, глядя в небо. — Будто море попутало.

— Моя страховка, — отвечаешь ты, не поднимая глаз. — Если кто-то из нас не выйдет — эта деревня исчезнет в тот же день.

Меня обдаёт холодом. Я цепляю твой взгляд.

— Сними, — прошу тихо. — Не сейчас. Они помогли. Дай им шанс. Я только что год смотрел, как всё умирает, — мне хватит. Пожалуйста.

Чоки кивает:

— Мурад, да ну их в трясину… Подожди хотя бы до рассвета. Если кто-то застрял — мы сами назад нырнём.

Ты щуришься, взвешивая нас, тучи, лес. На миг в алом кристалле под твоей кожей вспыхивает жёсткий свет — и гаснет. Гром откатывается глубже.

— До рассвета, — коротко бросаешь. — Потом решим. И да… держите голову. Ещё двое внизу.

Мы замолкаем. Пахнет трубочным табаком, сырым камнем и новым — моим двойным сердцем. Где-то под нами Река царапает внутреннюю сторону воды когтями: Омурбек и Дияр идут по своим коридорам.

— Если ещё раз увижу такую архитектуру, — говорю я, осторожно подсовывая шутку миру, — подам жалобу в техподдержку вселенной.

Чоки прыскает. Ты усмехаешься краем губ. Гром отвечает глухим смешком.

Мы молчим — и это молчание как договор. Никто из нас не останется в лабиринте один. Даже если Река затащит снова — пойдём. С трубками, вином, матом и дурацкими шутками.

Потому что теперь я знаю, что за поворотом. Там — смерть. А между поворотами — мы. Этого достаточно, чтобы идти дальше.

Глава 29

Я шагнул в Реку Теней — и она сжалась на мне, как стальная пасть. Не вниз тянет, а внутрь: в лёгкие, в зрачки, в сухожилия мыслей. Каждый холодный шов воды — лезвие. Каждая складка — ладонь, ищущая, где сломать.

Щёлк — тьма превращается в свет: меня вывернуло на равнину.

Два солнца висят на разных концах неба, как два гвоздя, на которых повесили день. Воздух дрожит от жаркой дымки. Тени короткие, злые. Ветер идёт низко и сухо, будто кто-то дышит песком мне в лицо.

Посреди этой печи — пень. Не пень — обрубок титана. Диаметр — как площадь эльфийской деревни, шрамы спила, в которых можно спрятать дом, корни, уходящие в горизонт. Смола застыла чёрными слезами по рытвинам древесной плоти.

И на самом краю гигантского спила кто-то лежит. Лениво. Нога на ногу. Посох под шеей вместо подушки. Приподнимается, зевает.

Я.

Точнее — не я. Он улыбнулся моей улыбкой, только глубже и старше. Глаза — мои, но в них миллионы прожитых драк. Кожа — в шрамах, как карта. Волосы — густые, собранные в высокий хвост. На висках — золотые обручи, тонкие, как лезвия.

— Добро пожаловать, преемник, — сказал он моим голосом, но каждая буква звенела как металл. — Умно пришёл. Храбрее — бы не пришёл.

Он сел, потянулся, как кот. Взял прядь своих волос, смял в кулаке, дунул — и бросил в воздух.

Волосы вспыхнули, разлетелись искрами. Искры ударились о нагретую землю и поднялись людьми. Моими лицами. Моими руками. Моей походкой. Клоны — десятки, сотни — растеклись по равнине ровными рядами. Каждый держал посох. Каждый ухмылялся, как я перед хорошей дракой.

— Они — я? — спросил я.

— Они — ты, когда не думаешь, — ответил он. — А ты пришёл думать. Посмотрим, сколько из тебя останется.

Я взял свой посох. Он привычно лёг в ладонь — гладкое, смоляное древко, тяжесть идеальная. Проверил хват, шаг. Колени мягкие, пятка живая. Дыхание — в живот.

Солнца обожгли зрачки. Первые клоны рванули.

Армия из меня — идёт без единого крика. Только сухой хруст травы и хлещущие тени посохов. Первый ряд — полуколо, второй — встречный, третий — «ножницы». Хорошо. Я иду навстречу.

Рубка началась как музыка. Я — ниже колена, затем по предплечью, скрутка корпусом, удар торцом в висок. Посох поёт, отвечает ладони, отдаёт вибрацией: «правильно, ещё». Ритм схлопывается в один длинный удар, который длится минуту, час, вечность — не знаю. Я ломаю их, как сухие ветки, а они складываются назад и снова идут — лучше, глубже, точнее.

На пятом «ряде» понимаю: они учатся быстрее меня. На десятом — они начинают подмигивать, когда парируют. На двадцатом — один из них повторил мою любимую ошибку на третьем темпе и наказал меня собственным приёмом. Удар в печень — на вдохе. Земля качнулась

— Хорошо, — сказал «я» на пне. — Кость помнит боль. Продолжим.

Жара жжёт мозг, пот режет глаза, ладони ноют, но хруста хватов не теряют. Я меняю стойки, меняю длину, ход. Ввод — ложный провал, обман на уровне колена. Работает. Пять падают. Один успевает зацепить щиколотку — и я лечу в пыль, переворот, уход в «лягушку», мост, удар снизу в подбородок. В горле кровь. Сладкая, тёплая.

Солнца ползут на пол-ладони. Или на десять лет. Время — не фактор. Фактор — привычка выживать.

Клоны перестраиваются в «волны». Я врезаюсь в них клином, вбираю, отрезаю край, ломаю «вожака», пока остальной фронт захлёбывается. Следующая волна учится это ломать. Я учусь ломать их ломание. Мы жрём тактику друг у друга, как звери — друг друга.

В какой-то момент я перестаю считать попадания. Считаю вдохи. Три вдоха — минус двадцать. Пять вдохов — минус сорок. Десять — минус семьдесят, но приходит сто. Внутри меня тяга — не ярость. Тяга биться. С каждым падением я встаю чуть ниже, чуть шире, чуть спокойнее. Голова пустеет, мышцы думают за меня. Я знаю, где будет чужое запястье через пол-удара, где чужой нос через три, где — горло через семь.

— Пьёшь бой, — хмыкнул Король на пне. — Но бой пьёт и тебя.

На сотой «волне» они смыкают «колокол». Песок забит моим потом, кровью и щепой от посохов. Я ухожу в пыльную воронку — воронка отвечает вихрем. Я чувствую, как у меня внутри открывается тихий колодец — не злость, не радость. Тишина. Из тишины выходят руки — быстрые, как мысль. Я бью, как будто у меня их больше, чем две.

Клон слева не успевает. Клон справа — тоже. Я впервые в этой мясорубке улыбаюсь.

— Ага, — кивает Король. — Заметил.

Я не заметил — я почувствовал: в тишине у меня действительно «есть» ещё руки. Они не растут — но в мозгу что-то переключилось, и я начал считать траектории в четыре потока. Тело дёргается раньше мысли. Посох летит туда, куда я «смотрел» невидимой рукой.

— Дальше, — бросает Король. — Обучай сам себя.

Сколько прошло? Неделя? Год? Солнца иногда меняются местами: низкое становится высоким, высокое падает и краснеет. Я ложусь спать между «волнами», но меня поднимает шаг, и я встаю. Сновидений нет. Только песок, пот и посох.

Пальцы рвутся. Я перематываю ладони собственной рубашкой, потом кожей с трупа клона. Он пахнет мной — неприятно. Я смеюсь: ещё и пахнуть буду собой. Отлично.

На тысячной волне клоны — не только копии. Они начинают шептать моими голосами чужие слова.

— Сдавайся. — «Зачем?» — шепчу я. — Чтобы снова встать?

— Отдай посох. — «Забери», — киваю, срывая голову одному из них ребром древка.

— Ты ничто. — «Это помогает», — отвечаю и сбиваю зубы следующему.

Меня грызёт отчаяние. Не тоска — оно когтями цепляется за сердце, когда ты понимаешь: конца нет. Но рядом с отчаянием сидит упрямая обезьяна, скалится и шепчет: «Ещё раунд». Я ей верю.

Вдруг клоны пропадают. Тишина становится настоящей. Пень дымится смолой, и на краю снова он — Король Обезьян. Теперь не лежит. Стоит. Посох — тот самый, настоящий, с золотым наплывом ближе к середине, с крошечной трещиной на навершии. Он указывает им на меня, как на линию горизонта.

— Достаточно, — говорит. — Армия научила тебя считать и умирать. Теперь умей жить. Идём.

Мы сходились. Половина равнины между нами превратилась в ровную площадку — будто тысяча ног утоптала песок в кожу барабана.

Дуэль началась без команды.

Он ударил первым. Простая «семёрка» сверху — но в ней завёрнуты три фальши. Я парировал первую — посох щёлкнул, отдал в локоть. Вторую — ушёл в колено, врезал торцом в печень. На третьей он пропустил мой посох мимо, как воду сквозь пальцы, и стукнул меня в плечо так, что хрустнуло ребро.

— Стоишь красиво, — сказал он. — А дышишь — как ученик.

— Учителя у меня не было, — выдохнул я. — Пришёл.

— Пришёл, — согласился он и снова исчез.

Он не телепортировался — просто знал, где я буду. Я начал верить не глазам, а пяткам. Пятки рассказывали правду: «Слева… сзади… шаг назад — яд… шаг вперёд — хруст».

Мы дрались час. Или год. Пень стал нашей трибуной, песок — нашим залом. Он издевался легко:

— Да брось, наследник, ты же умён. Где твоя хитрость? Где грязные трюки? Бей песок мне в глаза. Солнце — себе в спину. Не будьте благородными, если хотите жить.

Я кинул песок. Он улыбнулся, даже не моргнул — видел раньше, чувствовал раньше, и всё же это сработало на пол-удар: я «посадил» его на шаг, ударил в запястье. Посох Короля хрустнул — но не сломался. Он хмыкнул:

— Уже лучше.

Он вдруг разжал руку и выронил свой посох. Я на миг замер — и получил ступнёй в грудь так, что отлетел на шесть шагов. Подхватился, кашлянул кровью.

— Тактика: не цепляйся за инструмент, — сказал он. — Цепляйся за момент.

И тут он сделал то, чего я боялся: шагнул в меня, как тень, и, пока мы вязали ближний, хлёсткий обмен, резко провернул своё древко и сломал мой посох пополам.

Он тогда улыбнулся очень по-доброму.

— Вот теперь начнём, — сказал Король.

В руке у меня остались две половины — короткие, как дубинки. Чистая паника вспыхнула на вдохе, но на выдохе она превратилась в смех. Ну конечно. Ученик без палки должен понять, что палка — это он. Я врезался двумя половинками, как руками, и мир пошёл быстрее. Две короткие — это четыре угла, это вдвое больше обмана, это ближе к коже врага.

— Вот он ты, — кивнул Король. — А теперь — думай.

Я думал редко — чаще делал. Но в одном из захватов, когда его локоть прошёл мимо моего горла ровно на волос, я рукой… вырвал у себя волос.

И бросил в воздух.

Он засмеялся, как будто я рассказал лучший анекдот в жизни. Волос вспыхнул — и встал рядом со мной мой клон. Не изящный, не идеальный — грубый, пульсирующий, с плохой стойкой, но мой.

— Один, — сказал Король. — Не больше семи, иначе утонешь сам в себе. Восьмой — откусит тебя изнутри. Запомни.

Я кивнул. Вырвал ещё шесть. Пальцам больно, голове жарко, но рядом со мной выстроилась семёрка. Мы пошли кольцом.

Дальше всё было похоже на грозу. Король бил нас так, будто у него не одна жизнь, а тысяча. Мы били его, как будто у нас их нет совсем. Два солнца рвались бликами на посохах, песок звенел стеклом. Он смеялся, когда я попадал. Я смеялся, когда он — тоже попадал: потому что это было честно. Потому что я жил.

В один момент я понял, как он «смотрит». Он не глазами видит — он слышит вес удара, чует смену воздуха, чтёт напряжение сухожилий за шаг до удара. Я замолчал внутри и стал «тихим». Мои клоны стихли вместе со мной. В тишине он замешкался на пол-пульса.

Этого хватило.

Мы «скрестили» семь моих коротышей и один длинный его посох в замке. В этот миг я отпустил всё — и ударил лбом. Простое, грязное, живое. Кость в кость. Мы оба отпрянули. Он — на полшага. Я — на шатающуюся вечность.

Он ухмыльнулся, вытер кровь с переносицы, мазнул её по древку, как по письму.

— Забирай, — сказал Король. — Ты понял суть. Посох — продолжение тебя. А ты — продолжение боя. Возьми настоящий.

Земля под моими ступнями зазвенела. Из глубины пня поднялась красная, как смола, жила. Она скрутилась, стала древком, лёгким и тяжелым одновременно. В ладони — тепло, будто я держу чью-то руку. На навершии — узкая, едва видимая трещинка. Как у него.

— Но не всё, — добавил Король, и глаза у него стали серьёзными. — Силу берут не враз. Тридцать. Остальное — потом, если доживёшь. А пока — держи голову.

Он коснулся костяшками моего лба. По коже, по костям, по связкам пошла волна — не жара, не мороз. Знание. Я услышал, как под землёй бежит вода. Почувствовал, как во мне щёлкает пружина: семь клонов максимум. Почувствовал, как посох — не вещь, а живая ось.

— И ещё, — сказал он, но уже будто издалека. — Никогда не дерись за красивое. Дерись за верное. В красивом тонут.

Мир лопнул.

Меня швырнуло вверх, как стрелу изнутри. Река Теней взорвалась столбом — чёрным, глянцевым, в сто метров высотой. На самом гребне я стоял — мокрый, живой, с новым посохом в руках. На мгновение весь мир видел меня из этой тучи воды. Эльфы на берегу ойкнули. Птицы провалились из неба. Два солнца отразились в водяной стене, как в зеркалах.

Я толкнул посох вниз — и по столбу воды скатился, как по шесту. На последних пяти метрах древко само уменьшилось, под ладонью стал знакомым, удобным. Я упал на каменистый берег, посох воткнулся рядом, как молния.

В голове тишина. Только кровь стучит в ушах — что-то похожее на смех Короля.

Первым ко мне метнулся Чоки. Глаза круглые, в углах — соль. Он улыбнулся, без привычного гогота, и поднял ладонь.

— Ну давай, обезьяна, — сказал он. — Щёлкнем.

Мы ударили ладонями. Воздух хлопнул, как тугая кожа барабана — сочный звук, что разогнал стаю алых «светляков» над водой.

Байбо подошёл тише. В глазах — две ночи: чёрная и белая. Он поднял ладонь — я ударил мягче. От ладоней прошёл холодок, не взрыв — волна сна, по коже пробежали мурашки, как от ночного ветра.

И только потом ко мне вышел Мурад. Он сидел до этого в своём кресле, с трубкой и вином, как в троне. Встал, подошёл. В воздухе звенели его тучи — тяжёлые, глухие, с молниями в животе.

— Поздравляю, — сказал он коротко.

— Спасибо, — ответил я так же коротко. — Ты как?

— Жив, — он поджал губы в улыбке. — А дальше — посмотрим.

Он поднял ладонь. Я поднял свою. Мы сошлись.

Хлопок не был звуком. Это было событие. В землю ушла круговая трещина, как от упавшего валуна. Водная гладь Реки дрогнула, ушла волной на противоположный берег. В воздухе лопнуло молоко грозовой тучи, эльфийские арки застонали. У ближайших стражей дрогнули колени. В тени леса вспорхнули птицы.

Мы с Мурадом стояли, не двигаясь, секунду, две. Потом — оба разжали пальцы. Он кивнул. Я кивнул. Всё.

— Почему небо… — я поднял взгляд на тучи. Глухие, тяжёлые, как будто ждут команды. — Оно как перед большим ударом. Два солнца, а свет — как перед грозой.

Мурад лениво отхлебнул вина, не глядя на меня.

— Страховка, — сказал он. — Если кто-то из нас не выйдет — эта деревня исчезнет в тот же день.

Меня холод облизал по позвоночнику. Я дернул подбородком на эльфов — те напряглись, как струны, и не знали, кого сейчас резать — нас или воздух.

Байбо кашлянул, постучал пальцем по своему двухцветному кристаллу на груди.

— Мурад, — его голос был ровный, но в нём жила усталость года лабиринта. — Сними руку с рубильника хотя бы до рассвета. Если кто-то застрял — мы нырнём сами. Не надо сжигать тех, кто нас кормил.

Чоки кивнул, потёр костяшки:

— Поддерживаю. Эти остроухие и так нас боятся. Дай ночь — и решим.

Мурад долго смотрел в тучи. В его груди, там, где бьётся алый кристалл, промелькнула жёсткая искра. Она вспыхнула и погасла. Гром ухнул глубже.

— До рассвета, — сказал он. — Потом решим. Держите голову.

Я выдохнул. Посох в моей руке тихо звякнул — как будто одобрил.

Эльфы не опустили луки, но руки у них перестали дрожать. Мы сели на камни. Чоки сунул мне трубку, я отказался — в горле ещё стоял жар равнины. Байбо молчал, слушал кого-то внутри — его Нуэ хихикал и шептал.

Я провёл большим пальцем по древку. Внутри посоха звенела жила. В голове — не слова, а строгие формулы боя: семь клонов — потолок; длинная — не сильнее короткой, если короткая в нужном месте; грязный трюк лучше красивой смерти; тридцать процентов — не полнота, но достаточно, чтобы держать линию.

Я посмотрел на пень, где я дрался. Его не было. Только в воздухе пахла смолой и пылью.

— Учитель, — прошептал я. — Я запомнил.

Тучи ворочались где-то над лесом. Река шептала своими мёртвыми языками. Внутри меня не билось «я победил» — внутри меня сидело тихое «я готов».

До рассвета оставалась длинная ночь. И — ещё два испытания.

Глава 30

Я вывалился из Руки Теней не в камень, не в лес, а в… город. Настоящий, мать его, город. Асфальт блестел после дождя, отражая неоновые вывески: Karaoke-Bar, Night Club, 24/7 Store. Машины проносились, визг шин резал уши. Фары били в лицо, как прожекторы. Вдалеке небоскрёбы горели тысячами окон — тлеющие сигареты в ночи.

— Чё за хрень… — пробормотал я, ощупывая карманы. Телефон на месте. Сигареты. Зажигалка. Даже бутылка — тяжёлая, холодная, будто всегда лежала в кармане.

Я пошёл наугад. Люди вокруг смеялись, обнимались, таксисты орали, курьеры на великах носились, как снайперы по минному полю. Всё было до мурашек реальным. Слишком живым.

Первый бар. Музыка била, как молот, грудь дрожала от басов. Я сел у стойки, вдохнув тяжёлый запах табака, алкоголя и чужих духов.

Она появилась почти сразу. Брюнетка в красном платье, разрез до бедра. Губы глянцевые, глаза зелёные, мерцают в неоне. Улыбнулась, будто мы знакомы тысячу лет.

— Ты один? — спросила она. Голос мягкий, с хрипотцой, как у тех, кто выкурил полпачки за утро.

Я ухмыльнулся: — А разве бывает по-другому?

Мы смеялись. Её ладонь легла на мою руку — горячая, живая, пульс бил: тук-тук-тук. На миг я поверил: может, это и есть реальность?

Но потом я заметил под её глазом каплю. Думал — слеза. Нет. Воск. Жёлтая дорожка стекала по щеке, оставляя трещину в коже, будто маска рвалась. Я дёрнул руку, но её пальцы липли, как смола. Ногти — длинные, чёрные, под ними шевелилось мясо.

— Что ты… — начал я, но музыка ударила сильнее, вбивая гвозди в виски. Мир поплыл. Я посмотрел на стойку.

Бармен. Лицо знакомое. Слишком знакомое. Мурад. Но не тот. Глаза горели алым, грудь разрывало сияние, как печь изнутри. Он улыбнулся — слишком широко, до ушей, до костей.

— Эй… нет, нет… — я выругался, отворачиваясь.

Слева стоял Чоки. Не смеялся. Изо рта текла чёрная жижа, он захлёбывался, бил рукой по стойке, но глаза — живые, обвиняющие — впились в меня.

Я вскочил. Зал опустел в мгновение. Музыка оборвалась, как нить. Вывески снаружи погасли. Я остался один. С ней. С её пустыми глазами.

Страх пробрал до костей. Не тот, что заглушаешь смехом или глотком. Нет. Город дышал мне в затылок. Каждый отблеск неона шептал: «Это твой выбор. Ты так живёшь. Так и умрёшь».

Я выбежал на улицу. Небоскрёбы скрутились, словно их рисовал пьяный архитектор. Окна пылали жёлтым, и в каждом — лица. Сотни. Они знали меня. Все.

Они шептали: — Ты всегда убегаешь. — Ты никогда не отвечаешь. — Ты смеёшься, когда другим больно. — Ты только пьёшь и трахаешься.

Я сплюнул. Кровь. Улица сужалась, дома гнулись, готовые сомкнуться. Я побежал.

Каждый шаг отдавался эхом — и эхо догоняло, как чужие шаги.

Впереди загорелась вывеска: Night Club “Eclipse”. Я влетел внутрь.

Толпа. Танцы. Музыка била, как пульс. Казалось — спасение. Я толкнул плечом парня. Он повернулся — лица нет. Гладкая кожа, как у манекена. Но он смеялся.

Я дёрнулся к девушке. То же. Ни глаз, ни рта. Но кожа шевелилась: — Ты обещал позвонить.

Толпа замерла. Музыка схлопнулась, как пузырь. Все повернулись ко мне.

И начали хлопать.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Звук бил, как пули. Я зажал уши — бесполезно. Хлопки долбили прямо в череп.

— ХВАТИТ! — заорал я.

Тишина.

Она вышла из толпы. Теперь в чёрном платье, что струилось, как дым. Волосы падали на плечи, глаза светились слишком мягко для этого ада.

— Ты хочешь веселиться, Дияр? — сказала она, и голос её был ядом. — Так веселись.

Стены клуба растаяли. Музыка вернулась — не музыка, а стон, низкий, звериный. Улицы скрутились в спираль, неоновые вывески стекали кровью.

И тогда я увидел их.

Мурад. В рваных доспехах, утыканный копьями, что торчали, как шипы. Он шёл, таща их, будто украшения. Глаза мёртвые, стеклянные. — Ты подвёл.

Чоки. Огромный, как левиафан, его плоть рвали ржавые сети. Он тянулся ко мне. — Ты смеялся, когда я тонул.

Байбо. Лицо перекошено тьмой, на коже бегали химеры, шептавшие чужими голосами. — Ты пил, пока я кричал.

За ними — сотни. Родные. Друзья. Девушки. Все, кого я знал. Они умирали и оживали, и каждый раз винили меня.

Я споткнулся. Руки дрожали. В бутылке плавали глаза. Человеческие. Я уронил её — глаза выкатывались на асфальт, смотрели.

Я не знал, что делать. Впервые в жизни.

Я упал на колени. Слёзы хлынули сами.

И тогда — свет.

Мягкий, золотой. В нём — силуэт. Лис. Девятихвостый. Глаза — жёлтые, как закат. Он не обвинял. Просто смотрел.

— Встань, — прозвучало в голове. Не приговор. Совет. — Они питаются твоим страхом. Перестань убегать — и исчезнут.

Я поднялся. Ноги дрожали. Шагнул. Толпа замерла. Ещё шаг — город пошёл трещинами.

Безликие таяли, стекали на асфальт липкими тенями. Неон взорвался осколками. Девушка в чёрном платье зашипела, её хвосты били воздух, как кнуты, но я смотрел в её пустые глаза.

— Я больше не убегаю, — сказал я. — Я Дияр. И я не дам вам решать, кто я есть.

Она исчезла, как дым. Город рухнул. Всё рухнуло.

Я падал. Падал в пустоту — пока не ударился о воду.

Возвращение

Вода сомкнулась надо мной, холодная, как лёд. Я вынырнул, захлёбываясь воздухом, и мир вокруг ожил. Не город. Не кошмар. Берег Реки Теней, где трава пахла сырой землёй, а небо было тяжёлым от туч. Колени дрожали, но я чувствовал тепло за спиной. Хвосты. Три. Два старых, потрёпанных, и один новый — он сиял золотым огнём, как закатное солнце.

Эльфы стояли на берегу, луки подняты, но их стрелы замерли. Они смотрели на меня — не как на зверя, не как на демона. Как на что-то… большее.

— Дияр! — крикнул Чоки, его голос дрожал от облегчения.

Я рухнул на колени в мокрую траву. Слёзы снова хлынули — не от страха, а от чего-то другого. Я обнял Чоки, потом Байбо, Омурбека. Наконец — Мурада. Его плечи были твёрдыми, как камень, но живыми.

— Извините… извините… — повторял я, задыхаясь. — Я… я правда больше не убегу.

Небо загрохотало. Тучи, что висели над нами, закрутились, как водоворот. Мурад поднялся, стряхнул пепел с трубки в пепельницу и посмотрел вверх. Его глаза, живые, настоящие, сверкнули.

— Раз уж мы все вернулись… — сказал он, и голос его был твёрдым, как клятва. — Пора убрать мои заготовки.

Он ударил по пепельнице. Пепел взвился, и тучи разошлись, расползлись, как дым. Небо открылось — два солнца горели в вышине, заливая мир светом.

Я смотрел вверх. В груди билось сердце, за спиной трепетали три хвоста. И в этот момент я услышал эхо голоса Лиса, мягкое, но ясное, как звон колокола:

«Чем больше будут верить в тебя — тем больше хвостов ты обретёшь. Девять хвостов — и ты станешь божеством. Но каждый хвост — не награда, а долг».

Я улыбнулся сквозь слёзы.

Теперь у меня был путь.

Глава 31

Река Теней больше не дышала — она содрогалась под нашими ногами.

Я поднял трубку к губам, сделал глубокую затяжку и медленно стряхнул пепел в каменный сосуд.

— Хватит, — сказал я. — Эта дрянь не должна дожить до следующего идиота.

Небо загудело. Тучи, которые я собирал все эти дни, вновь сомкнулись в плотный купол. Воздух сделался густым, будто из железа. Эльфы подняли головы, и страх пробежал по их лицам.

Я ударил трубкой о каменный стол.

Молнии хлынули вниз стеной, сплошным гулким потоком. Река завизжала тысячами голосов, вонючий пар рванул к небу. Вода испарялась прямо на глазах, с шипением, словно кипела кровь. Тьма, веками державшая в себе чужие муки, рассыпалась в огне и грозе.

Скоро от неё осталась лишь обугленная ложбина и дымящиеся камни.

Тишина повисла над нами. Только эхо молний ещё дрожало в воздухе.

— Ты понимаешь, что сделал? — спросил Байбо. Его голос был острым, как нож. — Эта река была испытанием для всех. А ты её уничтожил.

Я повернул голову. В его глазах не страх, а укор.

— Да, — ответил я холодно. — Потому что никто больше не должен проходить через то, что мы прошли. Если эльфам нужны их игры — пусть строят новые. А эта дрянь… эта дрянь была моей.

Чоки фыркнул, криво ухмыльнувшись:

— Ну ты и псих, брат. Но красиво.

Дияр молчал, прижимая к себе Аэрин. В её глазах отражался страх перед моими молниями, а в его — какая-то зависть и тихое восхищение. Омурбек закрыл глаза, будто записывал каждое слово в свой внутренний архив.

Я отвернулся. В груди бился кристалл, и гром медленно уходил вдаль.

Вечером нас позвали в зал Совета.

Старейшины сидели рядами, похожие на статуи, выточенные из белого дерева. Их лица были холодными, но в голосе сквозила вынужденная уступка:

— Испытания пройдены. Но вы чужие. Лес не для вас.

Элрион вышел вперёд. Его взгляд скользнул по каждому из нас, но дольше всего задержался на мне. На его ладони лежало простое серебряное кольцо.

— Это кольцо с подпространством, — сказал он. — Оно вместит всё, что понадобится: оружие, припасы, мехи. Берите и уходите. Лес Морока не любит тех, кто задерживается.

Я взял кольцо. Оно было холодным, но внутри звенело тихим эхом. Элрион наклонился ближе и тихо добавил:

— Это не просто груз. Это доверие. Не урони его.

Я кивнул.

Эльфы принесли припасы: сухое мясо, мешки трав, стрелы, мехи с водой. Всё уходило в кольцо, поглощаемое мягким светом.

У нас был день. Один день на сборы.

Мы проверяли оружие, бинтовали руки, складывали всё лишнее в кольцо Чоки. Он крутил его на пальце, как дешёвую побрякушку, и ржал:

— Вот бы такое в старые времена — я бы в этот перстень весь базар уместил!

Омурбек сидел чуть в стороне, проверяя посох. Теперь он был другим — тяжелее, чище, словно впитал в себя не только силу, но и опыт Короля Обезьян. Байбо время от времени трогал свой кристалл, будто проверял, не снится ли всё. Я молчал. Внутри у меня росла гроза.

Аэрин тихо помогала Дияру: перевязывала его плечо, поправляла ремни на его доспехе. В её движениях было слишком много нежности, чтобы это осталось незамеченным.

Вечером деревня стихла. Эльфы разошлись по своим домам, мы легли отдыхать. Но у костра, под сплетением ветвей, остались только они двое.

Я видел краем глаза: Дияр и Аэрин стояли слишком близко. Его руки дрожали, не от страха — от того, что он впервые позволил себе не прятаться за шутками.

Он провёл пальцем по её плечу, по линии ключицы, убрал прядь волос за ухо. Её щека вспыхнула мягким румянцем. Она улыбнулась так, будто весь этот мир, с его войнами и тенями, не имел значения.

Их поцелуй начался тихо, как обещание. Но вскоре стал глубже, настойчивее, жаднее. Они искали друг в друге не только тепло — спасение. Его ладони легли на её талию, скользнули по спине, притянули ближе. Её пальцы вплелись в его волосы, и она прижалась к нему так, будто боялась, что он исчезнет.

Тела говорили честнее, чем слова. Шёпот дыхания, приглушённый смех, рваные вздохи — всё это складывалось в одну мелодию, понятную только им. Их страсть была не игрой, а признанием: «Мы живы. Мы вместе. Мы хотим».

Они исчезли в полумраке, под ветвями. Мир мог подождать.

Я не мешал. Это было их. Но в груди моей копился другой огонь. Я встал, взял трубку и ушёл в глубь леса — туда, где мы в отчаянии бежали от гидры.

Я хотел мести.

Тучи шли за мной, собирались по капле, по дыханию. Я вел их к болоту, где она ждала. Четыре головы. Четыре кошмара. Четвёртая — та, что исчезала и пряталась в пространстве.

Но теперь я знал, как её поймать.

Пламя подняло болото на дыбы. Молнии стали сетью. Пространство сузилось, и её трюк больше не работал. Я видел её глаза — там впервые мелькнул страх.

Когда гроза утихла, болото пылало. Тела голов оседали в тину. Последняя, лишённая своего трюка, рухнула в грязь.

Я стоял в центре, дрожа. Сердце било в груди молотом, но внутри было тихо. Гидра мертва. История закрыта.

Когда я вернулся, они уже ждали.

Дияр и Аэрин сидели рядом, держась за руки. В его глазах впервые за долгое время было что-то светлое. Чоки ухмылялся, Байбо ворчал, Омурбек молчал, но в его взгляде было признание.

Я сделал глубокую затяжку, стряхнул пепел в чашу и сказал:

— Мы выходим из этого леса завтра. Под ясным небом.

И впервые за долгое время мне показалось, что даже два солнца смотрят на нас не с насмешкой, а с уважением.