Хроники ***чего чувака

Глава 1

Глава 1. Понедельник, или Хроники ебучего дня

Просыпаюсь в своём убогом трейлере. Воняет кошачьей мочой, пивом и безысходностью. На календаре — понедельник. Моя жена, жирная тётка в бигуди и засаленном халате, орёт с кухни:

— Вставай, ЧМО БЕЗМОЗГЛОЕ! Опять всю ночь дрочил на телик и жрал чипсы? У нас нет ни хрера пожрать, козёл ты безработный! Иди в магаз, купи молока, хлеба и моих таблеток от геморроя, и не дай бог опять проебёшь сдачу — яйца отрежу ржавой ложкой!

Я с трудом разлепляю глаза. Голова гудит, как после допроса в ФСБ. В углу мигает сломанный телевизор, показывая помехи и отрывки какого-то кровавого мультика. За окном — серый двор, где сосед уже косит газон в трусах и с дробовиком. Обычный день в Раю, штат Аризона.

Карманы пусты, если не считать жвачки, прилипшей к подкладке, и пяти баксов, заныканных от жены. В животе урчит, но жрать дома нечего — только банка просроченных сардин и полпачки соли.

На холодильнике стикер с корявым списком:

1. Купить молоко, хлеб, таблетки от геморроя.

2. Оплатить счёт за электричество.

3. Забрать посылку на почте.

— Шевелись, урод! — орёт эта сука и швыряет в меня тапком. — Не принесёшь до вечера — спи с бомжами!

Я стою босиком на липком линолеуме, в семейных трусах с пятном от кетчупа. В зеркале — заспанное, опухшее лицо с трёхдневной щетиной. На шее — старый шрам от бритвы, которую я так и не научился точить.

— Слышь, мразота, завали свою пасть! — рявкаю я, подбираю тапок и со всей дури запускаю в неё. Тапок смачно шлёпает её по жирной щеке. На секунду в трейлере наступает тишина. Потом её лицо багровеет, глаза наливаются кровью, как у быка перед броском.

— Ах ты гнида безмозглая… — шипит она, хватая со стола сковородку. — Ты только что подписал себе приговор, уёбок!

И надвигается на меня, размахивая сковородой, как бейсбольной битой. Слюни летят из перекошенного рта. На плите что-то дымится и шипит.

— Бля, да пошла ты нахуй! — ору я и вылетаю на крыльцо. Босые пятки обжигает горячий асфальт. Позади грохочет дверь, слышен рёв:

— ССУКА ТРУСЛИВАЯ! Вернись, я тебе башку проломлю!

Сосед через дорогу выключил газонокосилку. Стоит в трусах, с дробовиком на плече, и ржёт:

— Чё, Ковбой, опять твоя корова взбесилась? Ты бы ей комбикорм купил, а то сожрёт тебя с потрохами!

— Слышь, ты то рот закрой! Сами разберёмся! — ору ему.

— Да ради бога, разбирайтесь, голубки! Только когда она тебе череп проломит, не ползи ко мне за бинтами, у меня и для себя-то нет!

Жена уже метрах в пяти. Слышно её тяжёлое, свистящее дыхание. Сковорода рассекает воздух с мерзким свистом. Питбуль у забора беснуется, брызгая слюной.

— Чтоб ты сдохла, тварь! — кричу я и припускаю так, что пятки засверкали. Жена орёт сзади, как сирена воздушной тревоги, потом её визг переходит в хрип, потом в кашель — жирная туша не выдерживает спринта. Она хватается за колени и задыхается: «Стой, скотина!.. Вернись!.. Убью!..»

Я добегаю до перекрёстка, сворачиваю к магазину и ныряю за угол, где воняет мочой и старым картоном. Прислоняюсь спиной к стене, сердце колотится как бешеное. Ноги в пыли, трусы взмокли, в кармане всё те же пять баксов. Рядом гудят мусорные баки. Над головой капает ржавая вода из кондиционера.

— Жиробасина херова, лучше бы сало сбросила, — шепчу я, вытаскивая скомканный стикер. Там корявый список и приписка красной ручкой: «НЕ ВЗДУМАЙ ОПЯТЬ ПРОЕБАТЬ, ИДИОТ!»

Из-за угла всё ещё слышны далёкие вопли жены, но теперь она, похоже, вернулась к трейлеру. Я сминаю стикер и сую обратно. Мимо проходит старый бомж с тележкой, косится на меня и бурчит:

— Эй, приятель, у тебя, кажись, пожар в штанах? Или просто стиль такой — «бомж-экспресс»?

— Пшел нахер, извращенец! Гомогей херов! — ору я и с наслаждением пинаю его под тощий зад. Бомж отлетает к мусорному баку, тележка опрокидывается, по асфальту рассыпаются пустые бутылки, грязные тряпки и банка с дохлой ящерицей. Он пытается подняться, но я догоняю его и снова прикладываюсь ногой. Старик взвизгивает, роняет тележку, хватается за неё, а я пинаю ещё и ещё.

— Ай! Скотина! Да что ж ты творишь, ирод! Люди добрые, убивают! Бомжа убивают! — орёт он, ковыляя в проулок. Его рваный ботинок слетает и остаётся лежать в луже мочи.

— Чтоб тебя понос пробрал, садист! — доносится из-за угла.

Я стою над рассыпанным скарбом, тяжело дышу. Пять баксов на месте. Вокруг — ни души, только жужжат мухи. Поправляю трусы и с довольным видом направляюсь в магазин «Лаки-Стоп». Над дверью жалобно звенит колокольчик. Внутри пахнет просрочкой, хлоркой и дешёвым табаком. Прыщавый кассир за стойкой заметно напрягается. Толстая тётка у полки с консервами косится на меня, крестится и отходит подальше, пряча в тележку бутылку джина.

Над кассой — табличка: «Без обуви и рубашки не обслуживаем». Из-за стеллажа выглядывает мелкий пацан и дёргает мать за подол: «Мам, а чё это за дядя из психушки сбежал?»

Я вздыхаю и выхожу. Надо к Стиву. У него и трубки, и, может, удастся перехватить деньжат. Ноги жжёт, как на сковородке, но я сжимаю зубы и шагаю на соседнюю улицу. У Стива на лужайке ржавый пикап без колеса, пластиковые фламинго с отбитой головой. На крыльце сам Стив: мужик лет пятидесяти, в грязной майке, с банкой пива и самокруткой. Увидев меня, щурится:

— О, какие люди! Босиком, в труселях, и, судя по роже, прямо из ада. Чё, опять твоя баба озверела? Или ты на картошку поспорил с бомжом?

— Слушай, Стив. Привет. Ну, ты знаешь. Мне как обычно. Только у меня денег нет, можешь дать в долг?

Улыбка сползает с его лица. Он медленно ставит банку пива на перила и сверлит меня взглядом.

— В долг?.. Ты, червяк, мне уже штуку должен. Я тебе прошлый раз чуть ноги не переломал, а ты опять с пустым карманом и в трусах заявляешься?

Стив делает шаг вниз с крыльца. Из-за пояса торчит рукоятка охотничьего ножа. Он достаёт его, крутит в руке.

— Ты, случаем, не сдохнуть ли сюда пришёл? Ну-ка, повтори ещё раз, что тебе надо. Только медленно. И с уважением.

— Эй-эй, Стив. Спокойно. Я просто, блин. Ну, сложный период у меня, правда! Я всё верну! Обещаю! Ты меня не знаешь что ли?

Вместо ответа Стив хватается за дробовик. Я едва успеваю отскочить за ржавый остов холодильника у гаража. Грохает выстрел, другой — щепки и пыль летят в стороны. Стив орёт как бешеный:

— Я тебя, сука, на куски порежу! Долг вернёшь с того света, гнида!

Пули свистят над головой. Одна рикошетит от пикапа, выбивая искры. Я пригибаюсь и забегаю за дом. Там воняет бензином, гнилыми покрышками и кошачьей ссаниной. Под стеной — куча хлама: старые двери, консервные банки, сломанная газонокосилка. Стив где-то сбоку, слышу его шаги и щелчок перезаряжаемого дробовика.

— Выходи, крыса! Я всё равно тебя найду!

— Бля, Стив! Прости меня нахуй! Только не убивай! — кричу я, вжимаясь в щель между ржавым баком и стеной.

— Полгода! Полгода, сука, я слышу это твоё «прости»! Каждый ебучий раз — «Стив, всё верну, Стив, не убивай»! А сам только и можешь, что ныть и срать мне в уши! Хватит! Сегодня я из тебя, падла, долг вытрясу вместе с кишками!

И тут — визг тормозов, хлопанье дверей, голос из мегафона:

— ПОЛИЦИЯ! БРОСЬ ОРУЖИЕ! НА ЗЕМЛЮ, ЖИВО!

Двое копов вываливаются из патрульной машины — один жирный, как бурдюк с дерьмом, второй тощий, как глист, но оба с пушками. Жирный жрёт пончик и орёт:

— Ствол в землю, мудила! Руки за голову!

Стив, недолго думая, разворачивается и с матюгами открывает огонь. Первый выстрел сносит зеркало патрульной машины. Второй разносит пончик в руке жирного вместе с двумя пальцами. Тот орёт нечеловеческим голосом и падает за дверцу. Тощий всаживает в Стива очередь. Одна пуля входит в плечо, вторая — в бок, третья — прямо в горло. Стив хрипит, изо рта хлещет кровь, но он ещё стоит, шатается. Жирный, несмотря на оторванные пальцы, тоже поднимает ствол, и они вдвоём превращают Стива в решето.

Стив дёргается, как кукла, и заваливается на спину. Из живота вываливаются скользкие внутренности, ноги сучат по пыли. Кровь забрызгала забор на пару метров. Один глаз вытек, второй замер, глядя в небо.

— Вот же отморозок, — сплёвывает тощий. — Чё, Боб, ты как?

Жирный воет, баюкая окровавленную руку: «Пальцы! Отстрелил, падла! В больницу!»

Копам не до меня. Я, пригибаясь, выбираюсь из-за бака и вдоль стены ухожу к дыре в заборе. Рву трусы о ржавую проволоку, но не издаю ни звука. Перебегаю через соседский двор, перемахиваю через штакетник, оставив на нём клок кожи, и вываливаюсь в переулок. Воняет мусором, бензином и страхом. Босые ноги в грязи, на зубах песок.

— Блять, без дозы мне будет слишком хуево! — шепчу я и решаю пробраться в дом Стива. Через разбитую дверь проникаю внутрь. Вонь крови, пороха и жжёной резины. На засаленном диване — жестяная коробка из-под конфет. Внутри — три трубки, пакетик с толчёной дрянью и мятая пачка баксов. Под столом — начатая бутылка виски. С кухни снимаю с гвоздя вонючую рубаху, натягиваю прямо на потное тело. У двери нахожу разношенные кеды Стива. Воняют так, будто в них подыхала кошка, но лучше, чем босиком. Обуваюсь, хватаю всё и вылезаю через заднее окно.

Ржавый гвоздь распарывает рубаху на спине, но мне похуй. Пригибаясь, бегу вдоль забора, переваливаюсь через кучу гнилых досок и вываливаюсь в переулок. В руках — недопитый виски. В трусах — баксы и дурь. На ногах — чужие ссаные кеды. На теле — рваная рубаха, провонявшая чужим потом.

Допиваю виски на ходу. Оно обжигает горло, внутри разливается приятное тепло. Выхожу на пустырь за заброшенной заправкой. Швыряю бутылку в стену — она разлетается с мерзким звоном. Вокруг — ни души.

Достаю одну трубку. С нежностью, как любимую бабу, беру её в руки. «Ну вот, моя сладкая. Теперь нам никто не помешает». Подношу огонь, затягиваюсь, дым обжигает горло, в голову ударяет сладкая муть.

И тут из-за ржавого фургона выныривает смуглый мужик в замызганной клетчатой рубахе, со спутанной чёрной бородой. От него разит дешёвым одеколоном и луком.

— Эй, э! Ты! Грязный свинья! Сидишь, как шакал, куришь отраву! Я работаю, понял? У меня три работа! А ты, свинья, жжёшь свою жизнь через трубка! Где твой дом? Где твой обувь? Как бродячий пёс! Стыд! Я из другой страна приехал, работаю, руки в мазоль! А ты — как мусор на обочине! Позор твоя мать! Ты не мужчина! Ты тряпка, свинья!

— Слышь, пошёл нахер отсюда, ублюдок! Не мешай мне расслабляться!

— Сам пошёл! Это моя двор! Моя работа! Я звоню полиция! Пусть тебя забирают, как бродячий скот! Им понравится твой вонючий трубка!

— Вали в свой аул, падла! И не мешай отдыхать представителю посвящённого общества!

Я ухожу с пустыря, оставляя араба верещать в спину. Через пару кварталов — продуктовый магазинчик. Вывеска кривая, окна засижены мухами. Из двери раздаётся весёлая арабская музыка, которую обычно ставят в мемы. Внутри — узкие полки, банки с чужой вязью, пакеты со специями, финики, халва. Всё провоняло бадьяном и кинзой. За кассой — усатый араб. Увидев меня, морщится:

— Слушай, ты! Если без денег и воняешь — сразу выходи. У нас приличный магазин. Не для бродячих свиней.

Я молча иду вдоль полок. Молоко нахожу в самом углу, за ящиком с пыльными консервами. Беру пакет и встаю в очередь. А она, как назло, не двигается. Впереди — бабка с мелочью, толстая тётка с тремя орущими детьми, два работяги с ящиком пива и мужик, который полчаса выбирает лотерейный билет.

Араб за кассой нарочно медленно пробивает товары и косится на меня:

— Стоишь, да? Стой. Может, к ночи дойдёшь. Или раньше сдохнешь от своей вони.

Дети орут так, что в висках пульсирует. Один размазывает сопли по витрине. Я сжимаю пакет молока, и упаковка начинает трещать.

— Да завали ты ебало, ублюдок! — ору я и со всей силы швыряю бутылку кассиру в голову. Она влетает ему точно в лоб. Раздаётся влажный хруст, молоко взрывается белым фонтаном, заливая его рожу, кассу и лотерейные билеты. Араб заваливается назад и сносит полку с брелоками.

В очереди — визг. Бабка крестится, тётка орёт, дети плачут. Из подсобки выскакивает второй араб, толстый, с ножом для мяса:

— Ты сдох! Совсем сдох, свиная голова!

Кассир поднимается, лоб рассечён, кровь смешалась с молоком. В руке у него медный кастет. Я хватаю бабку за шиворот и кидаю в него. Она визжит, как резаная свинья, и врезается в кассира. Они вместе грохаются за прилавок.

Толстый араб с тесаком перепрыгивает через ящик с кефиром:

— Я тебя, шакал, на шаурму пущу!

Я хватаю визжащего пацана за ногу, как грязный мешок, и со всей дури бью им работягу. Мальчишка орёт, работяга отлетает в стеллаж с консервами. Банки сыплются градом.

— Ты ёбнулся, урод! — хрипит он, сплёвывая зуб. — Он же мелкий, сссука!

— Отпусти моего ребёнка, гнида! — визжит тётка.

Я запускаю пацана в толпу у входа. Он сбивает старуху и мужика с мороженым. Толстый араб спотыкается и летит мордой в витрину с финиками. Хватаю пакет молока и рву к выходу, расталкивая орущих зевак. Снаружи уже слышны сирены.

Вылетаю из магазина, перепрыгиваю через клумбу и несусь прочь, петляя между домами. Позади — ор, грохот, звон стекла. Я влетаю в проулок, перепрыгиваю через гнилые коробки, чуть не наступаю на бомжа, который орёт в темноте: «Э, потише, пидор!»

За ржавым гаражом сползаю по кирпичной стене. Сердце бешено колотится, лёгкие горят. Во рту вкус крови и виски. Пакет молока тёплый, липкий, но целый. Сирены воют где-то слева. Здесь тихо, только гул кондиционера и лай собак.

— Пиздец, а не день, — шепчу я и дрожащими руками подношу огонь к трубке. Затягиваюсь глубоко. Дым продирает лёгкие, в голову ударяет мутная волна. На секунду отпускает.

Перед глазами — грязная кирпичная стена, гнилые листья в луже, раздавленный презерватив у водосточной трубы. Вспоминается жена, её красная злобная рожа, сковорода, сосед с дробовиком, копы, арабы, тот пацан, которого я приложил об работягу. Ни капли совести — только усталость и тупое недоумение: «И чё, блядь, дальше?»

Дым висит в горячем воздухе. Руки исцарапаны, под ногтями грязь и чья-то кровь. В трусах — баксы и дурь. Молоко в пакете стало тёплым, как моча.

Затягиваюсь ещё раз, выдыхаю через нос, как старый паровоз, и на секунду закрываю глаза. В башке — каша из воспоминаний, жирная, как разогретый вчерашний суп. Как я, мать твою, докатился до такого?

Ещё два года назад всё было по-другому. Я сидел в опенспейсе с кондиционером, в белой рубашке, пил латте на миндальном молоке и получал на карту столько, что жена визжала от восторга, примеряя новые туфли. Я был, блядь, фронтенд-разработчиком. React, TypeScript, эти ваши хуки, стейты, компоненты. Меня хантили, как шлюху в порту. Компания — топ, зарплата — охуеть, перспективы — хоть жопой ешь.

А потом — увольнение. В один день. Без объяснений, с бумажкой «спасибо за вклад». Я не парился. Думал: ну, месяц, ну, два — и я снова в седле. Разослал резюме. Собесы пошли, но все какие-то мутные: то «мы вам перезвоним», то «вы слишком дорогой для нас», то «нам нужен джун, но вы будете делать всё за троих». Месяц прошёл, второй, третий. Начал хвататься за любую подработку: фриланс, говнокод за копейки. Но деньги таяли, как снег в аду.

Ипотека. Вот она, сука, где ебнула. Сначала банк прислал письмо, что льготные условия закончились. Потом — что ставка выросла. Потом — что квартира уже не наша. Жена сдулась, как проколотый матрас: счастливый брак превратился в бесконечный скандал. Она орала, что я неудачник, что загубил её жизнь, что её мать была права. Сама же жрала в три горла, растолстела так, что перестала влезать в старые джинсы, но я молчал. А потом нас вышвырнули из квартиры. Все сбережения ушли на этот убогий трейлер и ржавую тачку для такси. Теперь я вожу пьяных, блюющих мудаков, а жена кроет меня матом с утра до ночи.

Но. Но, сука.

Неделю назад позвонили. Какая-то контора, средней паршивости, но зато — по профилю. Фронтенд, удалёнка, нормальные деньги. «Мы вас рассмотрели, давайте тестовую неделю». Я пахал, как проклятый. Днём — такси, ночью — код. Спал по три часа. Жена орала, что я опять нихера не зарабатываю, а я только скрипел зубами и строчил компоненты. И вот вчера — звонок: «Всё отлично, вы нам подходите. Завтра выходите в штат».

Завтра.

Я, блядь, завтра снова ай

тишник.

Трубка догорает, обжигая пальцы. Я отшвыриваю её в лужу, где уже плавает дохлый голубь. Встаю, отряхиваю липкие от грязи колени. В башке — одна мысль: надо просто дожить до завтра и всё станет нормально. Как прежде.

Сирены уже стихли. Солнце клонится к закату, тени стали длинными, как языки мертвецов. Где-то воет пёс. Жена, наверное, уже остыла, но не факт. И ещё этот ебучий список: молоко, хлеб, таблетки. Молоко у меня в руке, тёплое, но годится. Хлеб и таблетки — хуй знает где брать. Может, успеть до закрытия лавки? Или положить болт и лечь спать в дренажной канаве, как последняя падаль.

Телефон в трусах жужжит. Достаю его — экран треснул, но ещё пашет. СМС от жены. Короткое: «Ты где, придурок? Я вызвала копов».

И тишина. Только муха жужжит над ухом, да где-то капает вода.

Пиздец, а не понедельник.

Я быстро решаю сбегать в аптеку. По пути слышу, как из приоткрытого окна патрульной машины доносится голос диспетчера:

— Внимание всем патрулям. Разыскивается подозреваемый в краже со взломом, нападении на лавочника, избиении бомжа и причинении телесных повреждений несовершеннолетнему. Ориентировка: белый мужчина, крайне запущенного вида. Одежда грязная, возможно, рваная. Волосы сальные, щетина неровная. Передвигается как пьяная обезьяна, разговаривает сам с собой, матерится. Особые приметы: отсутствие обуви, либо обувь с чужой ноги. Выглядит как типичный бомж или солевой наркоман. При задержании применять силу.

Тощий коп отхлёбывает кофе и ржёт:

— Сука, это же надо так охарактеризовать. Бедолага, наверное, сейчас сидит в канаве и плачет.

Боб, зажимая культю, хрипит:

— Плевать я хотел, как он выглядит. Если найду — лично прострелю ему колено. Пусть попробует убежать на трёх ногах.

Я стою за ржавым фонарным столбом, прижавшись спиной к стене аптеки. В зеркальном отражении витрины вижу себя: рожа опухшая, глаза красные, рубаха в бурых пятнах, кеды — два разных размера, кажется. Я реально выгляжу как тот, о ком сейчас говорят.

Аптека. Внутри — фармацевтша, старая грымза с очками на цепочке. Увидев меня через стекло, она замирает, как кролик перед удавом, и тянется к телефону.

Я вваливаюсь в аптеку, как пьяный призрак с похмелья. Колокольчик над дверью жалобно тренькает. Пахнет аммиаком, мятной мазью и старостью.

— Девушка, здравствуйте! — начинаю я, стараясь придать голосу хоть каплю вежливости, но выходит похоже на хрип подыхающего верблюда. — Мне, пожалуйста, таблетки от геморроя.

Фармацевтша молчит. Смотрит на меня поверх очков, и губы у неё поджимаются, как анус при запоре.

— От геморроя, — повторяет она ледяным тоном. — А вам не кажется, что вам сначала нужно от... всего остального?

Она брезгливо окидывает меня взглядом. От меня несёт, как из бака для биоотходов.

— У нас, между прочим, камеры, — добавляет она. — И тревожная кнопка. Так что если вы пришли за морфином или ещё чем — сразу выметайтесь. У меня сын в полиции.

— Да Господи, мне просто нужны таблетки для моей мрази! Вот деньги!

Я швыряю на прилавок несколько мокрых, мятых купюр. Одна прилипает к стеклу, и фармацевтша брезгливо, двумя пальцами, отлепляет её, будто дохлую муху.

— Для вашей... мрази, говорите? — повторяет она с гаденькой усмешкой. — Ну, если для женщины, тогда понятно. У неё, видимо, от вас не только геморрой, но и нервный тик.

Она отступает к полкам и бросает на стол небольшую упаковку.

— Вот. «Прокто-Форте». Дважды в день после еды. И не вздумайте жрать их с алкоголем, если не хотите сдохнуть раньше, чем вас посадят.

Она кидает на прилавок маленький пробник мятной жвачки.

— Пахнет от вас так, будто вы ночевали в помойке. Приличные люди таблетки от геморроя по почте заказывают, а не врываются в аптеку.

За моей спиной снова тренькает колокольчик. Я оборачиваюсь. У двери стоит тощий мужик в грязной куртке, натянутой на голое тело. Одна рука у него в кармане, вторая держит бейсболку. Глаза бегают, как у бешеной крысы.

— Всем стоять! — хрипит он, выдёргивая из кармана зазубренный, ржавый тесак. — Кассу открывай, сука старая! Живо!

Фармацевтша вскрикивает и жмёт тревожную кнопку. Мужик орёт:

— Ты что нажала, мразь?! Я тебе сказал — кассу!

Он замахивается тесаком, бьёт по витрине с косметикой. Стекло разлетается, тюбики и флаконы катятся по полу. Пахнет кремом, мятой и страхом.

Я попятился к двери, стараясь не делать резких движений. Пусть этот придурок с тесаком разбирается сам. Мне нельзя светиться. Если копы влетят сюда — загребут обоих, а у меня, блядь, завтра первый рабочий день в новой конторе.

Грабитель тем временем орёт на аптекаршу:

— Открывай кассу, сука! Или я тебе твою старую жопу на лоскуты пущу!

Аптекарша визжит, дрожит, но кассу открывает. Слышно, как звенит мелочь. Я уже почти у двери. Но, как назло, колокольчик над дверью снова тренькает, выдавая меня с потрохами.

Грабитель резко оборачивается.

— Э, ты куда намылился, клоун? — рявкает он, указывая на меня тесаком. — Стоять! Ты, бля, думаешь, самый умный? Щас я тебя сделаю свидетелем, который ничего не видел!

Он дёргается в мою сторону, но нога скользит на разлитом лосьоне. Грабитель по-клоунски взмахивает руками, теряет равновесие и с грохотом падает на витрину с бинтами. Бейсболка с купюрами взлетает в воздух, деньги разлетаются, как фантики на ветру.

Я не дожидаюсь, пока этот клоун поднимется. Толкаю дверь плечом, вываливаюсь на улицу и припускаю вдоль стены, пригибаясь. Сзади — звон стекла, мат, крики. И уже ближе, совсем близко, — вой сирен.

Улица пустая, но через пару кварталов мелькает свет фар. Я ныряю в тень, за ржавый бак, и замираю. Дыхание рвётся из груди. В руке — тёплое молоко, в другой — коробка «Прокто-Форте», которую я так и не выпустил.

Из-за угла выныривает патрульная машина. Она тормозит у аптеки, дверцы распахиваются. Я не жду. Я, пригибаясь, короткими перебежками ухожу в темноту, подальше от света, от копов, от этого ёбаного дня.

Я несусь по улице, как обкуренный олень. Кеды хлопают по асфальту, в боку колет, но адреналин и злоба гонят вперёд. В голове одна мысль: хлеб, таблетки, молоко, домой, и пусть весь мир катится в пизду.

Через два квартала — ночной лабаз. Жёлтый свет, старик-кореец за прилавком. Я влетаю внутрь, хватаю первую попавшуюся буханку, швыряю на прилавок мятую купюру и, не дожидаясь сдачи, выскакиваю обратно.

— Э! Стой! Ты чё, сумасшедший?! — орёт вслед кореец, но мне уже похуй. Я прижимаю хлеб к груди, как младенца, и мчусь дальше, к трейлеру.

Город вокруг — как декорация к дурному сну: ржавые заборы, пустые парковки, вонь канализации. Фонари мигают, отбрасывая кривые тени. Где-то воет собака, где-то плачет ребёнок. В башке стучит: «Только бы успеть, только бы не спалиться, только бы завтра...»

Наконец — мой район. За поворотом — трейлер. Окно горит. У входа, кажется, стоит какая-то тень. Я притормаживаю, прячусь за соседский мусорный бак и всматриваюсь. Копов вроде не видно. Но и жены на крыльце нет. Может, ушла к подруге? Или сидит внутри с телефоном и ждёт меня, как паук муху.

В руках: тёплое молоко, коробка с таблетками, буханка хлеба. В трусах — баксы, дурь и треснутый телефон. На душе — смесь ужаса и надежды.

Я зашёл домой с облегчением, прижимая к груди хлеб, молоко и таблетки. Внутри — полумрак, только на кухне горит тусклая лампочка. Пахнет кислыми щами, табаком и чем-то приторно-цветочным. Жена сидит на продавленном диване, обмахиваясь журналом, как веером. Увидев меня, она медленно, с натугой, поворачивает голову. Глаза её — две тёмные амбразуры, наполненные застарелой злобой.

— Явился, чудо в перьях, — цедит она, не повышая голоса, но от этого тона у меня внутри всё сжимается. — Я уже надеялась, что тебя переехал мусоровоз. Нет, стоит. Живой. Да ещё и в чьих-то ссаных кедах. Ты, блядь, совсем охренел?

Она встаёт. Тяжело, как крейсер на верфи. Полы халата разъезжаются на жирных бёдрах. В руке — тот самый журнал, свёрнутый в трубу. Она медленно подходит, смотрит на меня, как на таракана, который имел наглость пережить тапок.

— Молоко тёплое, — говорит она, выхватывая пакет. — Хлеб мятый. Таблетки... — вертит коробку. — Хоть с этим не проебался. Чудо Господне.

Она разворачивается и уходит на кухню. Гремит сковородкой, наливает себе чай. Пауза. Я стою в прихожей, не зная, можно ли уже дышать. Из кухни доносится:

— Завтра у тебя работа, чмо. Выход в штат, мать твою. Не вздумай опять нажраться и проспать. Я из-за тебя полгода жизни в этом свинарнике отдала. Ещё раз всё проебёшь — я сама тебя сдам. Понял?

Она не оборачивается. Но я чувствую, как её злость висит в воздухе, как дым от дешёвых сигарет.

— Я только это... не успел на почту зайти и оплатить счёт за электричество... — выдавливаю я, и сам не верю, что говорю это вслух.

Жена замирает. Чайник в её руке дрожит. Она медленно оборачивается, и я вижу, как её глаза наливаются уже не злобой, а чем-то по-настоящему страшным. Тихим, глубоким бешенством.

— Что ты сказал? — переспрашивает она шёпотом, и от этого шёпота у меня волосы на жопе шевелятся. — Ты... не оплатил счёт? За электричество?

Она ставит чайник на стол. Очень аккуратно. Как бомбу.

— То есть ты проебался. Даже в этом. Даже сегодня. Когда завтра у тебя, блядь, должна начаться работа, когда нам через два дня отключат свет, когда я, сука, уже три дня сижу на обезболивающих, потому что у меня там всё горит от твоего бездействия, — ты, мразь, не смог зайти на почту?

Её голос срывается на визг. Она хватает со стола чашку с недопитым чаем и запускает в меня. Чашка разбивается о стену в сантиметре от моей головы. Я отскакиваю.

— Это просто пиздец! — орёт она. — Ты позор! Ты не мужчина, ты гнилая тряпка! Я из-за тебя стала посмешищем для всей округи! Я из-за тебя геморрой заработала, стресс, седину! Ты — худшее, что случалось в моей жизни! Чтоб ты сдох, идиот!

Она бросает в меня коробку с таблетками. Та врезается мне в плечо. Я отшатываюсь.

— Завтра, — ору я, — завтра я всё оплачу! После работы! Деньги будут! Клянусь!

— Да ты всю жизнь клянёшься! — визжит она. — Ты клялся, что будет квартира! Клялся, что будет работа! Клялся, что не проебёшь список! Ты даже молоко купил тёплое, как моча! Ты ни на что не способен, кроме как жрать, дрочить и пинать бомжей!

Она наступает, размахивая кухонным полотенцем, как хлыстом. Я пятисся к двери.

— Всё, с меня хватит! — ревёт она. — Если завтра вечером не будет света, я лично пойду в полицию и сдам тебя! Пусть тебя посадят! Пусть тебя судят! Лучше быть женой зэка, чем вдовой дурака!

Она хватает с полки старый чайник и запускает в меня. Чайник грохается об дверь, слетает с петель. Я выскакиваю в коридор, прикрывая голову руками. Жена что-то орёт вслед, но я уже не слышу — в ушах звенит от удара.

Я стою посреди коридора, как оглушённый. На полу — осколки чайника и лужа кипятка. Из спальни доносится тяжёлое дыхание жены, скрип пружин и её бормотание: «Проебал счёт… уволюсь… уеду к маме… Господи, за что мне этот мудак…»

Я медленно, как сомнамбула, прохожу на кухню. Воняет кислыми щами. Компрессор воет, как призрак замёрзшего понедельника. На столе — мятая буханка, тёплый пакет молока, коробка «Прокто-Форте». Всё на месте. Всё, что я мог сегодня сделать, — сделано. Кроме двух пунктов, которые теперь висят надо мной, как два топора.

Я сажусь на табуретку, тру лицо ладонями. Они липкие, в грязи, в чьей-то крови. Под ногтями — чёрное. В голове — белый шум. За окном тихо. Только где-то далеко брешут собаки.

Телефон в трусах снова жужжит. Я лезу в карман, вытаскиваю. Экран треснул, но видно: смс от жены. Хотя она только что орала, но, видать, написала из спальни:

«Чтоб завтра в 7 утра был как штык. И без фокусов. Если опять проспишь — я вызываю копов и сдаю тебя по ориентировке. Спи на полу, животное».

Я сглатываю. В горле пересохло. На кухне темно, только лампочка мигает. Завтра — работа. Выход в штат. Шанс. Единственный, блядь, шанс выбраться из этого дерьма. Но как я в таком состоянии сяду за ноут и буду писать код? Руки дрожат, башка гудит. Одежда провоняла страхом и чужим потом.

Я медленно встаю, подхожу к раковине, умываю лицо холодной водой. Она стекает с лица серыми каплями, смешиваясь с грязью. В зеркале — рожа человека, которого завтра либо спасут, либо посадят. Или сначала спасут, а потом посадят.

Телефон снова жужжит. На экране — уже не смс, а входящий вызов. Номер незнакомый. Я смотрю на него, и палец зависает над кнопкой. Завтрашний работодатель? Копы? Или кто-то похуже?

Я не отвечаю. Просто смотрю, как телефон вибрирует в моей грязной ладони, разрываясь от звонка. Потом он затихает. Наступает тишина — такая глубокая, что слышно, как за стеной сердце жены стучит в такт моему.

Я кладу телефон на стол, сажусь на пол возле дивана, прижимаю к себе подушку и закрываю глаза. Завтра. Всё завтра. Если, конечно, я до него доживу.

Конец главы.

Глава 2

Глава 2. Вторник, или День, когда всё могло наладиться

Просыпаюсь от того, что в бок прилетает что-то тяжёлое и мягкое. Подушка. За ней — голос жены, как сирена скорой, только без мигалок:

— Подъём, животное! Шесть утра! У тебя работа, или ты решил окончательно сгнить в этом трейлере?

Разлепляю глаза. В башке — как будто там переночевала стая бродячих псов и насрала под череп. Во рту — вкус пепла, кислого виски и позора. Я лежу на полу возле дивана, в той же рваной рубахе, в кедах, в трусах, в которых до сих пор что-то шуршит. Тело ноет так, будто меня всю ночь пинали ногами. Что, впрочем, недалеко от истины.

Жена уже на кухне. Что-то гремит, что-то падает. Из её бормотания разбираю только: «...хоть бы сдох...», «...всё через жопу...», «...лучше бы за слесаря вышла...». Привычный утренний псалом.

На фоне орёт телевизор — старый, с трещиной на экране, он вечно включён на кухне, как портал в ад. Оттуда доносится бодрый голос ведущего:

— ...вчера вечером в районе Мейпл-стрит был ликвидирован опасный преступник, устроивший погром в супермаркете и нанёсший тяжёлые увечья несовершеннолетнему. По данным полиции, подозреваемый оказал сопротивление при задержании и был застрелен на месте. Личность погибшего установлена...

Я замираю. Сердце сначала пропускает удар, потом начинает молотить, как отбойный молоток. В висках — звон. Я с трудом поднимаюсь на локте и смотрю на экран. Там мелькают кадры: жёлтая лента, патрульные машины, носилки, накрытые грязной простынёй.

«Ликвидирован опасный преступник».

В голове вспыхивает: тот мужик из аптеки. Грабитель с тесаком. Это его приняли за меня. Он вчера вломился в аптеку, махал ножом, а копы уже искали «белого мужчину крайне запущенного вида». И нашли. Только не того. И пристрелили, как бешеного пса.

А я живой. Я, сука, живой. И сейчас должен встать и пойти на работу, как ни в чём не бывало.

Телефон жужжит. Я шарю по полу, нахожу его под подушкой. Экран треснут, но читать можно. СМС с незнакомого номера:

«Доброе утро! Напоминаем, что сегодня ваш первый рабочий день в офисе. Ждём вас к 9:00. Адрес: Бейкер-стрит, 14, офис 302. С собой иметь паспорт, ИНН и хорошее настроение :)»

Хорошее настроение. Ага. Сейчас, только кишки соберу в узел.

Жена вплывает в комнату, как айсберг с бигуди. В руке — мятый листок.

— На, — говорит она, швыряя его мне на грудь. — Список на сегодня. И не вздумай опять проебать. Если вечером не будет света, я тебя не копам — я тебя соседям сдам. Пусть тебя линчуют.

Она разворачивается и уходит, шаркая тапками. Листок падает мне на лицо. Поднимаю. Почерк корявый, буквы пляшут:

1. Оплатить счёт за электричество. СРОЧНО.

2. Забрать посылку на почте. ПРОСРОЧЕНА.

3. Купить хлеб, молоко, колбасу (не самую дешёвую, мразь!).

4. Не увольняться с работы.

5. Не пить.

6. Не курить дурь.

7. Не орать.

Внизу приписка красной ручкой: «И если хоть одна тварь из ЖЭКа или банка позвонит мне — клянусь, я тебе яйца отрежу ржавыми ножницами. С любовью, твоя жена.»

Я смотрю на список. Потом на потолок, где расползлось жёлтое пятно, похожее на карту Австралии. Потом на свои руки — грязные, в царапинах, с чужой кровью под ногтями. Завтра, о котором я вчера молился, наступило. И оно ничуть не лучше вчерашнего. Просто теперь у меня есть работа, на которую надо идти с лицом человека, которого вчера должны были застрелить.

Телевизор снова орёт: «Полиция продолжает выяснять обстоятельства...»

Я выключаю его с ноги. Встаю. Тело хрустит, как старый матрас. В зеркале — не я. Какой-то бомж с красными глазами, в рваной рубахе и вонючих кедах. Но это я. И мне, блядь, через три часа быть в офисе.

Встаю, как старый ржавый робот, которого пнули в жопу. Каждый сустав скрипит, будто там песок и битое стекло. Но делать нечего — иду в ванную. Там воняет плесенью, мокрым ковриком и каким-то едким бабским кремом. В зеркале — рожа, от которой даже я бы шарахнулся в подворотне. Красные глаза, опухшие веки, трёхдневная щетина, на лбу — корка засохшей грязи, на скуле — царапина, как будто меня драл кот.

Снимаю рваную рубаху. От неё так несёт, что я на секунду жалею, что не сдох вчера. Кеды — в помойку, без вариантов. Трусы — туда же. Включаю холодную воду, залезаю под неё, как под ледяной душ в аду. Зубы стучат, из горла вырывается сдавленный мат. Но мало-помалу тело оживает. Смываю с себя вчерашний день: пот, страх, бензин, чужую кровь, липкое молоко, вонь аптеки, вонь Стива, вонь бомжа, вонь этой ёбаной жизни.

После душа — бреюсь старой бритвой, у которой лезвие тупое. Оставляю пару порезов, но зато щетина уходит, и в зеркале проступает что-то человеческое. Даже глаза кажутся не такими дикими. Достаю из шкафа чистую рубашку. Ну, почти чистую — пахнет пылью и старым утюгом, но после вчерашнего это как аромат дорогого парфюма. Брюки, ремень, носки без дыр — уже победа. Расчёсываю волосы. Получается почти прилично. Почти.

Выхожу из ванной. Жена сидит на кухне, дует чай, смотрит на меня поверх чашки. Взгляд её скользит по мне, и на секунду в нём мелькает что-то похожее на... удивление? Или это изжога.

— Ну хоть на человека стал похож, — бурчит она. — Не то что вчера — вылитый бомж с вокзала. Смотри, не обосрись там. Улыбайся, говори вежливо. И не вздумай прийти без денег.

Я молча киваю. Внутри, где-то глубоко, под слоем грязи, усталости и злобы, шевелится странное чувство. Надежда? Осторожная, как мышь в стене. А вдруг и правда — выйдет? Вдруг в этом офисе нормальные люди, адекватный начальник, понятные задачи? Вдруг я зацеплюсь, получу аванс, оплачу свет, заберу посылку, куплю нормальной еды, и жена перестанет орать? Может, даже похудеет от радости? Или хотя бы перестанет швырять в меня чайники.

Я гоняю эти мысли, как чётки. Они успокаивают. Вчерашний ад потихоньку отступает, как плохой сон. Главное — не оглядываться. Не думать про аптеку, про копов, про труп Стива, про то, что где-то в морге лежит бедолага, которого застрелили вместо меня. Это не я. Это был не я. Я — фронтенд-разработчик. Я пишу код. Я возвращаюсь в строй.

На кухне бубнит телевизор, но я не слушаю. Передо мной — только дверь, улица и офис на Бейкер-стрит, 14. Жена что-то орёт вслед, кажется, про счёт за свет. Я машинально киваю.

— Список не забудь! — кричит она.

Я сую мятый листок в карман. Туда же — паспорт, телефон, последние купюры. Всё. Я готов.

Открываю дверь и выхожу в новый день. Солнце бьёт по глазам, но уже не кажется враждебным. Пахнет пылью, бензином и свободой. Или мне просто хочется в это верить.

Автобус — старый, рычащий, как медведь с больным зубом, битком набитый утренними страдальцами. Пахнет соляркой, чьим-то перегаром и дешёвым дезодорантом. Я вишу на поручне, прижатый потной тёткой с авоськой, и смотрю в окно на проплывающие облезлые дома. Бензина нет, такси не вариант, но мне похуй. Я в чистой рубашке, побритый, и у меня в кармане список, который я, возможно, даже выполню. Жизнь, сука, налаживается.

У офиса — толпа. Я ещё из окна вижу: человек тридцать, не меньше. Стоят с кривыми плакатами, что-то скандируют. Подхожу ближе — и понимаю, что попал в дурдом.

Плакаты:

«ИНТЕРНЕТ — ИЗОБРЕТЕНИЕ САТАНЫ»

«БРАУЗЕР — ВРАТА В АД»

«ГЕРМАН БЫЛ ПРАВ»

«WI-FI = ДЬЯВОЛ В ДОМЕ»

«СОЦСЕТИ = ГРЕХ»

Участники — в мешковатых серых балахонах, с выпученными глазами, у каждого на груди значок с портретом мужика, похожего на печального бухгалтера. Один, тощий, как глист, орёт в мегафон:

— Братья и сёстры! Сеть опутала наши души! Каждый лайк — это плевок в лицо Господа! Каждый репост — это гвоздь в ладонь! Герман предупреждал: цифровой дьявол не дремлет! Отрекитесь от вай-фая, пока не поздно!

Другой, в очках, заправляет какой-то шарманкой, из которой воет нечто среднее между молитвой и гудением неисправного сервера. Третий раздаёт листовки, в которых написано: «ТВОЙ РОУТЕР СЛУЖИТ ЛЮЦИФЕРУ!» и ниже — реквизиты для пожертвований.

Я стою у входа, как дурак, сжимая в руке папку с документами. Чтобы попасть в офис, нужно пройти сквозь этих придурков. Они уже косятся на меня, как на прокажённого, и, кажется, один из них собирается сунуть мне листовку. Или окропить святой водой. Или ещё чем похуже.

Опускаю голову, сжимаю папку с документами, чтобы не сорваться, и иду сквозь толпу. Стараюсь не смотреть по сторонам, но взгляды этих сектантов липнут, как паутина.

— Вот! Вот он! — орёт тощий с мегафоном, указывая на меня. — Идёт с вещами в дом цифрового греха! Он уже заражён! Видите, какая у него походка? Это походка человека, который вчера лайкал видео в тикток!

Толпа оживает. Меня обступают, но не трогают. Какая-то баба с иконкой из материнских плат тычет мне в лицо листовкой:

— Покайся, брат! Сними с себя бремя интернета! Выбрось телефон! Не ходи в этот серпентарий! Глефф предупреждал: кодинг — это молитва сатане!

— Пропустите, — глухо цежу я, не поднимая глаз. — Я просто на работу.

— На работу! — взвизгивает баба. — Он продаёт душу за нули и единицы! Слышите, люди? Ему дороже мамона, чем спасение!

Я сжимаю зубы, пробиваясь вперёд. Плечом задеваю какого-то мужика с плакатом «ВЫКЛЮЧИ МОДЕМ — ВКЛЮЧИ БОГА». Тот шипит на меня, брызгая слюной:

— Не оскверняй мой балахон, айтишник! От тебя пахнет пикселями и грехом!

Я молчу. Только бы дойти до двери. До стеклянной двери с табличкой «Бейкер-стрит, 14, офис 302». Она уже рядом, метрах в десяти. Но между мной и входом — хоровод из этих придурков. Они качаются из стороны в сторону и поют какой-то псалом про «вечный офлайн».

Краем глаза вижу: сбоку, у крыльца, стоит охранник. Жуёт бутерброд, лениво смотрит на толпу, делает вид, что это не его проблема. На двери — наклейка: «Проход только по пропускам». Ещё одна дверь — чёрный ход. Но туда, кажется, не пускают.

Сектанты между тем всё плотнее смыкаются. Кто-то уже дудит в самодельную трубу из оптоволокна. Кто-то машет передо мной связкой старых дисков, как кадилом. Вонь ладана, пота и безумия забивает ноздри.

Я иду к входу, как сквозь строй. Плечи вжаты, зубы сжаты, взгляд вперёд. Сектанты жужжат со всех сторон, как рой ебанутых пчёл. Кто-то суёт листовку под нос, кто-то брызжет святой водой из пластиковой бутылки, кто-то просто орёт в ухо. Я не смотрю на них. Только на дверь. Только на спасительную стеклянную дверь с табличкой «офис 302».

— Не ходи туда, брат! — хватает меня за рукав какой-то бородатый мужик с иконой, нарисованной на старом мониторе. — Там ждёт тебя лукавый в обличье корпоративной почты! Глефф говорил: каждый корпоративный портал — это врата в геенну!

Я молча выдёргиваю рукав. Иду дальше. Сектанты расступаются, но смотрят так, будто я иду на эшафот. Один плюёт мне под ноги. Другой осеняет меня знаком «выключенного монитора». Третий, тот, что с мегафоном, орёт:

— Пусть идёт! Пусть получит зарплату от сатаны! Но пусть знает: в конце месяца его ждёт не аванс, а вечное буферизация в аду!

Толпа взрывается одобрительным гулом. Я дохожу до двери. Она стеклянная, тяжёлая, с облупленной краской на раме. За ней — прохладный холл, кафель, турникет, охранник, который лениво жуёт и смотрит на меня, как на очередного придурка. Но у него есть пропуск, у него есть форма, и он — моя единственная защита от этого цирка.

Я кладу руку на ручку. Тяну. Дверь не поддаётся. Сектанты за спиной затихают, предвкушая мой провал.

— С той стороны, — цедит охранник, не переставая жевать. — Вход через турникет. А ты, видимо, с чёрного хода хотел? Или ты из этих? — он кивает на толпу.

Я оборачиваюсь. Толпа уже смотрит на меня с жадным любопытством: сейчас он развернётся и уйдёт. Но я не для того вчера выжил, чтобы сдаться на пороге офиса. Надо найти правильный вход. Или как-то дать понять охраннику, что я свой, а не эти ебнутые с дисками вместо крестов.

— Я что, похож на этих дебилов? — говорю я, стараясь не сорваться на крик. — Чувак, они же меня там порвут. У меня первый рабочий день, блядь. Я просто хочу войти.

Охранник неспешно дожёвывает бутерброд, смахивает крошки с формы и смотрит на меня, как на мебель.

— Ну заходи, — лениво кивает он и нажимает кнопку. Турникет с жужжанием открывается. — Только поаккуратнее, а то эти... как их... сектанты, сука, могут и за ногу ухватить. Им лишь бы душу спасти.

Я скольжу в дверь, и она захлопывается за мной, отрезая толпу, как крышка гроба. Сектанты за стеклом ещё что-то орут, но я уже не слышу. Только гул, как из-под воды. В холле прохладно, пахнет кафелем, пылью и остывшим кофе. Под ногами — гладкий пол, надо мной — лампы дневного света. Красота, блядь. Цивилизация.

Охранник косится на меня:

— Первый день, говоришь? Ну-ну. Тогда тебе на третий этаж. Лифт вон там, но он, кажись, опять сдох. Так что лестница. Удачи, айтишник. Не сдохни там наверху.

Я поправляю рубашку, одёргиваю рукава. На стене висит ржавый щит с планом эвакуации, рядом — мятое объявление: «Осторожно: ступенька». Отличный знак. Значит, впереди ещё что-то, обо что можно споткнуться. Прямо как в жизни.

Поднимаюсь на третий этаж по лестнице, потому что лифт действительно сдох. Ступени скрипят, перила липкие, пахнет штукатуркой и чьей-то подгоревшей едой. На стенах — облезлая краска, где-то капает вода. Но мне похуй. Я, блядь, снова в офисе. Снова в игре. Снова среди своих.

На третьем этаже — длинный коридор, двери с табличками, ковролин с проплешинами, гул старых компьютеров из-за стен. Пахнет пылью, офисной техникой и дешёвым кофе. Где-то стучит принтер, где-то ржёт мужик. Жизнь. Настоящая, живая, офисная. У меня аж в груди теплеет.

Нахожу нужную дверь: «302. Руководитель отдела». Стучу. Внутри тишина. Потом резкое:

— Входи уже!

Толкаю дверь. За столом сидит мужик лет сорока, в мятом пиджаке, с красным лицом и противной улыбочкой, как у кота, который насрал в тапки и рад. Перед ним — монитор, клавиатура в крошках, кружка с надписью «Лучший босс». Он не встаёт. Смотрит на меня, как на дерьмо, которое занесли на подошве.

— Проходи, проходи, — говорит он с той самой улыбочкой, от которой у меня сразу начинает чесаться кулак. — Не стой в дверях. Воздух дорогой.

Я прохожу. Останавливаюсь у стула. Он не предлагает сесть. Просто откидывается в кресле, складывает руки на животе и смотрит на меня с каким-то садистским наслаждением.

— Ну что ж, — тянет он. — Поздравляю. Ты уволен.

Я стою. В ушах — звон. В голове — пустота. Сердце падает, как сервер в дата-центре.

— В смысле? — выдавливаю я. — Я же... вчера сказали, что выхожу в штат...

Он хмыкает, разводит руками:

— Вчера говорили, а сегодня передумали. У нас, знаешь, бюджет пересмотрели. Да и отдел оптимизируют. Ты первый. Так что... свободен.

Улыбка не сходит с его рожи. Он явно наслаждается. Может, ему просто скучно, может, он с утра уже нассал себе в душу и теперь рад хоть кого-то утопить в своей гнили. Я смотрю на него и понимаю: только что мой последний шанс, моя ёбаная надежда, мой билет из трейлера — всё это только что рассыпалось, как печенье в кармане.

За окном — солнце, где-то внизу орут сектанты, а тут, в кабинете с табличкой «Лучший босс», сидит этот скользкий тип и улыбается, как будто сделал мне одолжение.

— Погоди, как это возможно? — говорю я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я по десять часов бесплатно работал весь тестовый срок, чтобы меня приняли в штат!

Руководитель откидывается в кресле, и его улыбочка расползается, как трещина на льду. Сначала он издаёт короткий смешок, потом ещё один, а потом его прорывает. Он ржёт, откинув голову, хлопает ладонью по столу, аж кружка «Лучший босс» подпрыгивает.

— Десять часов? Бесплатно? — выдавливает он сквозь смех. — Ой, ну ты даёшь! А ты думал, это был, блядь, экзамен в институт? Думал, мы тебе медаль за страдания дадим? Ты работал, мы смотрели. Не понравился — досвидос. Какие, на хуй, претензии?

Он утирает выступившую слезу, но смех всё ещё клокочет у него в горле.

— Ты, наверное, думал, что раз пахал как проклятый, то тебе теперь должны? Ой, насмешил. Таких, как ты, вчера ещё трое было. Один даже ночевал в переговорке, прикинь? Ночами сидел, код строчил. Думал, что это оценят. А мы его тоже — того. Потому что незачем жрать чужой бюджет.

Он наклоняется вперёд, смотрит на меня с пьяным от собственного превосходства лицом:

— Слушай сюда, гений. Тестовый срок — это не про тебя. Это про нас. Мы смотрим, кто из вас дешевле и покладистее. А ты... — он брезгливо морщится, — нервный. И взгляд у тебя, как у шахида. Мне такие в отделе не нужны. Мне нужны тихие, которые будут пахать за еду и говорить «спасибо». А ты вон — уже орешь. Ну и куда ты такой?

Он откидывается обратно, складывает руки на затылке, улыбается во весь рот:

— Ладно, не переживай. Опыт — это тоже деньги. Ну, не совсем деньги, но что-то вроде того. Вали. Мне ещё надо позвонить, сказать, что ты был четвёртым. У меня там, кстати, премия за оптимизацию капает. Так что... ещё раз спасибо.

И он ржёт снова, уже не сдерживаясь, глядя на моё лицо, как на лучшую комедию этого утра.

Только он открывает рот, чтобы снова засмеяться, как дверь с грохотом распахивается, врезаясь в стену. В кабинет влетает сотрудник — бледный, запыхавшийся, галстук сбился набок.

— Босс! — орёт он, хватая ртом воздух. — Там эти... снаружи! Они прорвались! У них палки, ножи, кажется, даже стволы! Орут, что мы все слуги сатаны и должны выйти с поднятыми модемами! Они уже внизу, ломают дверь!

Улыбка с рожи начальника слетает, как приклеенная маска с покойника. Он бледнеет, глаза бегают, как у крысы на горячей сковороде.

— Что? Какие, на хуй, ножи? — взвизгивает он, вскакивая. — Это же просто ебанутые сектанты! Вызови охрану! Полицию! Кого-нибудь!

— Охрана свалила! — захлёбывается сотрудник. — Сказала, что за такую зарплату умирать не нанималась! Внизу уже все бегут, паника! Я сам еле успел наверх подняться!

Снизу доносится гул, как из улья, в который кинули камень. Крики, звон стекла, грохот. Кто-то истошно визжит, кто-то орёт: «Спасайся, у них арматура!». Здание начинает гудеть, как растревоженный муравейник.

Начальник мечется за столом, хватает телефон, роняет его, лезет под стол, как перепуганный пацан, и орёт оттуда:

— Это всё из-за тебя! — тычет в меня пальцем. — Припёрся, привёл их! Ты наводчик! Провокатор! Я всё расскажу полиции!

Но голос его дрожит, и я вижу, как он трясётся, прижимая к груди клавиатуру, будто она его спасёт. Сотрудник, что ворвался, уже исчез — видимо, побежал в туалет прятаться. А я стою посреди кабинета, и впервые за это ебучее утро мне хочется не плакать, а засмеяться. Вот он, мой работодатель. Ещё минуту назад ржал над моей судьбой, а теперь ссытся под столом от толпы фанатиков с плакатами.

В коридоре топот, крики, что-то падает и разбивается. Сектанты, судя по звукам, уже на этаже. Слышно, как кто-то орёт: «Где тут у вас сервер?! Показывайте, грешники!»

— Да пошёл ты нахуй, урод. Гнида ебаная, — цежу я, разворачиваюсь и выхожу из кабинета, не оборачиваясь. За спиной начальник что-то визжит про охрану, про полицию, про то, что я во всём виноват. Но мне уже похуй. Впереди — коридор, и там, сука, творится что-то невообразимое.

На третьем этаже — паника. Сотрудники бегут, как крысы с тонущего корабля. Кто-то тащит за собой монитор, кто-то прячется под столом, кто-то молится. В конце коридора, у лестницы, — толпа сектантов. Они ввалились на этаж, как волна безумия. В руках — монтировки, ножи, у одного — обрез, у другого — топор, у третьего — связка старых жёстких дисков, которой он машет, как цепом.

— Смерть цифровым слугам! — орёт тощий с мегафоном, но его уже заталкивают в спину. — Герман велел очистить сервер! Ломай всё! Спасай души!

Сектанты бросаются на сотрудников. Один, бородатый, с белыми от безумия глазами, замахивается монтировкой и с хрустом опускает её на плечо бухгалтера. Тот орёт, как резаный, падает, из раны хлещет кровь. Другой сектант, в бабском платке, вонзает нож в бедро охраннику, который всё-таки вернулся, — тот хрипит и оседает, зажимая рану ладонью.

Пол коридора превращается в кашу из бумаг, крови, разбитых мониторов и чьих-то очков. Где-то визжит женщина, где-то ржёт сумасшедший, где-то молится сектант, задрав руки к мигающей лампе, как к НЛО.

— Покайтесь, грешники! — визжит он. — Отдайте пароли! Выключите роутеры! Верните души Господу!

В меня врезается какой-то пацан из айтишников, лицо белое, как мел. Он хватает меня за рукав и орёт:

— Там лестница! Через кухню можно спуститься! Но они и там!

Сектанты тем временем методично прорубаются дальше. Они бьют всех подряд, не разбирая, кто виноват. Один, с обрезом, орёт: «Где серверная?! Где мозг сатаны?!» — и палит в потолок. Сыпется штукатурка, звенит стекло, кто-то визжит, как тормоза поезда. Вонь пороха, пота и страха забивает ноздри.

Я стою у двери кабинета, как зритель в партере. И впервые за весь день у меня нет плана. Только пустой карман, гудящая башка и коридор, залитый кровью безумцев, которых породил не интернет, а тупая, беспощадная вера в то, что кто-то другой виноват в их дерьмовой жизни.

— Ебать... — выдыхаю я и срываюсь с места.

Мне похуй на всех. На этого жирного урода в кабинете, на бухгалтера, что воет на полу, зажимая раздробленное плечо, на сектантов, что уже перешли с молитв на резню. У меня одна задача: выжить. Просто выжить, чтобы вечером снова слушать ор жены и ненавидеть этот город.

Сворачиваю в боковой коридор. Здесь потише, но воняет палёной проводкой и страхом. Кто-то из сотрудников ломится в запертую дверь, кто-то уже лежит под ксероксом, как мешок с костями. Я перепрыгиваю через опрокинутый кулер. Вода хлещет по линолеуму, смешиваясь с кровью. Подошвы скользят.

— Сюда! Тут пожарный выход! — орёт какая-то баба в розовой блузке, машет мне из-за поворота.

Я не доверяю ей, но бегу в ту сторону. За спиной — топот и вой. Кажется, сектанты почуяли, что добыча уходит. Кто-то из них орёт:

— Не выпускайте их! Они унесут грех в мир! Глефф сказал: чистый офис — чистый дух!

Впереди — дверь с зелёной табличкой «EXIT». Баба уже выскакивает на лестницу. Я за ней. Позади — грохот, как будто кто-то швырнул в стену принтер. Лестница узкая, тёмная, пахнет сыростью и кошками. Мы несёмся вниз, перепрыгивая через ступеньки. Баба визжит, но не отстаёт. Внезапно на площадке второго этажа — двое сектантов. У одного в руках нож, у другого — обрез, который он наставляет на нас.

— Стоять, айтишные души! — орёт тот, что с обрезом. Глаза у него безумные, рот перекошен. — Покайтесь прямо здесь! Встаньте на колени и отрекитесь от Wi-Fi!

Баба сзади визжит и толкает меня вперёд, как живой щит. Я спотыкаюсь, чуть не лечу на этих придурков. Нож в руке у второго уже занесён. Ситуация — хуже некуда.

Я, падая вперёд, вслепую вцепляюсь в бабу, рву её на себя, как тряпичную куклу. Она визжит прямо в ухо, брыкается, но я держу крепко. Толпа сзади, безумные рожи впереди, нож и обрез — мне похуй. Главное — мясо между мной и пулей.

— Прикройся! — орёт кто-то, и, кажется, это я сам.

Сектант с обрезом на секунду замирает: такого он не ожидал. Его дружок с ножом выпучивает глаза, как будто ему в жопу вставили распятие.

Но обрез уже дёргается. Грохает выстрел. Вспышка, вонь пороха, звон в ушах. Баба в моих руках дёргается, как от удара током, и обвисает мешком. Тёплое мокрое течёт мне на руки. Кровь. То ли её, то ли моя — хуй разберёшь. Она хрипит что-то, но я уже отшвыриваю её в сторону, как сдувшийся балласт.

Сектант с обрезом лихорадочно перезаряжает, матерясь. Второй, с ножом, орёт: «Задави его, гаси!» — и бросается на меня. Я отшатываюсь, хватаю с перил какую-то ржавую железяку, не глядя, замахиваюсь. Лестница, кровь, визг, дым — всё смешалось в один сплошной пиздец. Снизу слышны ещё крики: или подмога, или полиция, или сам дьявол со свитой.

Хватаю с перил какой-то ржавый кусок арматуры, что валялся под ногами, и со всей дури запускаю в сектанта с обрезом. Железяка врезается ему в плечо. Обрез уходит в сторону, грохает выстрел в потолок — сыпется штукатурка, баба сзади орёт не своим голосом. Я не жду. Рву вниз, перепрыгивая через ступеньки, как обосранный козёл. Сзади — крики, топот, мат. Кажется, тот с ножом рванул за мной. По лестнице грохочет его «Стой, сука! Стой, грешник!».

Первый этаж. Коридор, заваленный бумагой, стульями, чьим-то париком. Воняет гарью и кровью. Я бегу, не разбирая дороги, перемахиваю через опрокинутый шкаф, поскальзываюсь на луже воды, но удерживаюсь. Сзади — топот, сектант уже близко, слышно его свистящее дыхание.

Впереди — стеклянная дверь, расколотая, но ещё висящая на петлях. За ней — улица, солнце, крики полицейских сирен. Я вылетаю сквозь дверь плечом, рву рубашку об осколок, кубарем качусь по асфальту. Сзади — звон стекла: мой преследователь тоже выламывается наружу, но спотыкается, падает, нож летит в кусты.

На улице — хаос. Полиция только подъезжает, сектанты разбегаются, кого-то вяжут. Орут, плачут, молятся. Я, как загнанная собака, не оглядываясь, бегу прочь, в проулок, в тень, в спасительную грязь, где можно забиться и не дышать.

Я замираю в тени ржавого гаража, привалившись спиной к холодной стене. Дыхание рвётся из груди, как пар из чайника. Оглядываюсь — нет, за мной никто не бежит. Только вдалеке воют сирены, орут сектанты, хлопают двери патрульных машин. Я вытираю лицо рукавом. На руках — кровь, не моя, кажется. Или моя. Уже не разобрать.

И тут телефон в кармане оживает. Вибрация, как укус. Достаю. Номер незнакомый, но я машинально смахиваю в сторону «ответить».

— Слышь, ты, — раздаётся в трубке гортанный, злой голос с сильным акцентом. — Ты думал, что сломал мой магазин, избил брата, и тебе это сойдёт? Ты — шакал. Ты — грязный осёл. Я найду тебя, понял? Я буду резать твою голову медленно, как барана. И поставлю её в туалете, чтобы каждый, кто срал, смотрел на твоё гнилое лицо.

Я молчу. Внутри — ни страха, ни злости. Только усталость и какое-то тупое, мутное спокойствие.

— Ты слышишь меня, свинья? — продолжает он. — Мои люди уже едут. Мы вырежем твою семью. Твою жену. Твою мать. Всех. Ты узнаешь, что такое честь.

Выходит, они не знают, где я. Звонить могут, орать могут, но найти — хуй им. Если бы знали адрес, уже стояли бы под дверью. А так — только сотрясают воздух. Страх, который на секунду шевельнулся где-то под рёбрами, тут же захлебнулся в злобе.

— Пошёл нахуй, ебалай, — говорю я в трубку. — И скажи своему брату, что если он ещё раз встанет за кассу, я и ему молоко в лоб захуярю. Валите на хуй, шаурмята недобитые.

И сбрасываю.

Тишина. Только сердце ещё колотится. Я смотрю на экран, на треснувшие цифры, на чужой номер. Потом сую телефон обратно и сползаю по стене на корточки. Город вокруг живёт своей ебучей жизнью: сирены, крики, гул машин. А я сижу в переулке, весь в крови, с разорванной рубахой, с пустым карманом и с осознанием, что теперь меня хотят убить уже, кажется, все. И сектанты, и арабы, и жена, если узнает, что я опять всё проебал.

Я сижу на корточках, прислонившись к стене, и смотрю на мятый список. В голове — каша. Пальцы дрожат. Воняет кровью, гарью и тем самым страхом, который не смывается водой.

Надо умыться. Прийти в себя. Иначе меня сцапают прямо здесь, замотают в брезент и увезут в морг, даже не спросив документы. Я уже выгляжу как труп, который забыли похоронить.

Встаю. Ноги ватные, как после трёхдневного запоя. Оглядываюсь: пустырь, гаражи, перевёрнутые ящики, лужа с радужной плёнкой бензина. Подхожу к ржавой колонке с водой. Дёргаю ручку — сначала плюётся ржавчиной, потом — холодной, почти ледяной водой. Споласкиваю лицо, смываю чужую кровь с рук. Вода стекает розовая, как разбавленный компот. Смотрю на своё отражение в мутном осколке стекла: опухшее, бледное, но живое. И глаза, кажется, уже не такие дикие.

Достаю из трусов пачку баксов, пересчитываю. Пальцы липкие, но купюры сухие. Сорок, шестьдесят, восемьдесят... Сто двадцать. Плюс мелочь. Не густо, но на счёт и еду хватит. Если, конечно, не нарвусь на ещё один ебучий сюрприз.

Телефон снова вибрирует. СМС. От жены. «Ты где? Почему не на связи? Если ты опять всё проебал, клянусь, я тебя убью». Всё как обычно. Только теперь к её угрозам добавились арабы и, возможно, сектанты, если они выживут и захотят отомстить.

Складываю список, прячу в карман. Решаю идти к почте. По дороге — купить хлеба и колбасы, если лавка ещё открыта. Но сначала — заглянуть в магазин, где вчера устроил погром? Нет. Туда нельзя. Там меня, возможно, уже ждут. Надо в другой район. Подальше от Мейпл-стрит, от офиса, от аптеки. Туда, где меня не знают и не ищут. Если такие места ещё есть в этом городе.

Ты отлепляешься от стены и идёшь прочь от гаража. Город шумит, но уже не так, как час назад. Сирены отдалились, крики стихли, остался только привычный гул: дальний лай собак, гул кондиционеров, шорох мусора под ногами. Солнце поднялось и теперь палит так, что асфальт дышит жаром. Идешь быстро, но не бежишь — не хватает сил.

Сворачиваешь в проулок, потом на узкую улочку, где стоят облезлые дома с заколоченными окнами. На углу — доска объявлений: «Сдам угол», «Продам козу», «Ищу человека для разборок с ЖЭКом». Обычный, сука, район.

Почта — в четырёх кварталах. По пути — пара лавок, аптека, где ты был вчера, не дай бог. Но тебе нужна другая. И хлеб. И колбаса. И, главное, — не нарваться на знакомых.

Через десять минут выходишь к старому одноэтажному зданию с облупленной вывеской «ПОЧТА». Рядом — пяток машин, у входа — бабка с сумкой и мужик с коробкой. Обычная очередь, обычный день. Ты поправляешь рубашку, стараешься не смотреть людям в глаза и заходишь внутрь.

Пахнет старой бумагой, клеем и скукой. За стойкой — тётка лет пятидесяти с причёской, как у покойницы. Она лениво жуёт жвачку и смотрит в монитор. Ты встаёшь в конец очереди. Впереди — бабка, которая будет спорить, и мужик, который будет орать, что потерял квитанцию. Ну, заебись. Обычная почта.

Очередь на почте тянется, как сопли у больного ребёнка. Бабка впереди двадцать минут выясняет, почему пенсия пришла не та, мужик с коробкой орёт, что квитанцию съела собака. Но мне похуй. Я стою, дышу ртом, пялюсь в стену и стараюсь не думать, что где-то сзади, возможно, уже идут по мою душу.

Наконец подходит моя очередь. Тётка смотрит на меня поверх очков:

— Документ.

Я сую паспорт. Она лениво бьёт по клавишам, потом уходит в подсобку и возвращается с картонной коробкой, обмотанной скотчем.

— Вот. Распишитесь.

Чиркаю какую-то загогулину, забираю коробку. Лёгкая. Внутри что-то шуршит. Жена потом разберётся. Может, там её кремы, может, какая-нибудь херня из интернета. Мне главное — не проебать.

Выхожу из почты. Солнце всё ещё палит, как обиженная сука. Коробку под мышку, список в карман. Впереди — счёт за электричество. И магазин. Обычный. Но на витрине, как маяк для дебила, красуется вывеска: «Табак. Курительные принадлежности. Трубки. Уголь. Кальяны». Рядом — мужик с потухшей сигаретой, курит самокрутку и смотрит на меня, как старый змей.

Внутри — полумрак, пахнет вишнёвым табаком, мёдом и сырым картоном. За прилавком — продавец, похожий на бомжа, которого отмыли и приодели: мятая рубаха, жёлтые зубы, глаза как у рыбы. Он кивает мне, как старому знакомому:

— Чего желаешь?

И я замираю. Список в кармане. Счёт за свет, который надо оплатить. Жена, которая обещала сдать меня копам. Арабы, которые обещали отрезать голову. И завтрашний день, который, сука, может и не наступить. Но перед глазами — только трубка. Кривая, обшарпанная, с медным ободком. Как вчерашняя, что обожгла мне пальцы. Или та, что осталась в доме Стива. Или другая. Неважно.

— Мне... трубку, — говорю я, и голос мой звучит так, будто я признаюсь в измене. — И табаку. Того, что покрепче.

Продавец ухмыляется, выкладывает на прилавок коробку. Внутри — вишнёвая, как в борделе, трубка. Рядом — пакет табака.

— Хороший выбор. Зайдёт, как в раю, — подмигивает он.

Я расплачиваюсь. Про счёт уже не думаю. Вернее, думаю, но как-то издалека, как о чужой беде. «Потом оплачу. Вечером. Или завтра. Главное — пережить этот день. А без трубки я его не переживу». Так я себе говорю. И, кажется, сам себе верю.

Выхожу из магазина. В одной руке — посылка, в другой — пакет с трубкой и табаком. В кармане — список. В голове — пустота. Тёплый ветер несёт по асфальту пыль и чей-то обрывок газеты. На газете — заголовок: «МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ ОБЕЗГЛАВИЛ СОСЕДА ИЗ-ЗА ПУЛЬТА». Обычный день. Обычный город. Обычный я.

Я сворачиваю в первый же тёмный проулок, где воняет мочой и сырым картоном, и, прислонившись к мусорному баку, достаю трубку. Руки трясутся, как у алкаша перед первой рюмкой. Набиваю её табаком, подкуриваю. Дым густой, сладкий, как вишнёвый сироп, продирает горло и мягко, но настойчиво бьёт в голову. Ноги слабеют, мысли растекаются, как масло по сковороде. Мир вокруг становится тягучим, как патока. Сектанты, арабы, жена, счёт за свет — всё это отодвигается куда-то далеко, за мутную пелену. Остаётся только дым, тепло в груди и тихое, тупое умиротворение.

Я курю, пока трубка не начинает обжигать пальцы. Потом сую её в пакет и, пошатываясь, выхожу на улицу. Ноги ватные, голова лёгкая, как воздушный шарик. Город плывёт перед глазами, как в замедленной съёмке. Хорошо. Почти хорошо.

У магазинчика на углу беру хлеб, молоко и какую-то дешёвую колбасу в вакуумной упаковке, на которую хватает денег. Кассирша, толстая тётка с родинкой на щеке, смотрит на меня с подозрением, но молча пробивает. Я даже не пытаюсь улыбнуться. Просто кладу мятые купюры, забираю сдачу и пакет.

Дорога домой — как в тумане. Ноги сами несут. В голове — ни одной связной мысли. Только гул, как от далёкого трансформатора. Я иду, прижимая к груди хлеб, молоко, колбасу и посылку. И кажется, что если сейчас кто-то тронет меня за плечо — я просто рассыплюсь, как сухой лист.

У трейлера тихо. Окно горит. У двери никого. Я поднимаюсь на крыльцо, открываю дверь. Внутри пахнет всё тем же — кислыми щами, старым жиром и безысходностью. Жена сидит на диване, скрестив руки на груди, и смотрит на меня, как на грязное пятно на ковре.

— Ну? — цедит она. — Счёт оплатил?

Я смотрю на неё, на пакеты в руках, на тёплое молоко, на дешёвую колбасу. И понимаю, что не могу вспомнить, где находится пункт оплаты. И был ли он вообще в этой жизни.

— Эм, дорогая... — начинаю я, переступая с ноги на ногу, как провинившийся школьник. — Денег не хватило. Правду тебе говорю.

В трейлере наступает тишина. Такая, что слышно, как за стеной скребётся мышь. Жена не двигается. Только лицо её медленно наливается свекольным цветом, как будто кто-то внутри неё открыл кран с яростью.

— Не хватило? — переспрашивает она тихо, почти шёпотом. — Ты... блядь... не оплатил счёт?

Я киваю. Глаза стараюсь не поднимать, но и в пол смотреть страшно. Чувствую, как её злость волной накатывает, как жар от открытой духовки.

— А это что? — она кивает на пакет с колбасой, на хлеб, на молоко. — Это у тебя деньги нашлись? На колбасу хватило, а на свет — нет? Ты, сука, опять курил свою дрянь?

Она встаёт. Медленно, как тяжёлый танк. Полы халата разъезжаются, тапок слетает. В руке у неё — всё тот же журнал, и я уже знаю, что сейчас будет.

— Ты хоть понимаешь, что завтра у нас отключат электричество? — орёт она, но голос срывается в визг. — Что твой работодатель, скорее всего, уже нахуй тебя послал? Что мы, блядь, живём в трейлере, где скоро будет темно, как в могиле?! А ты мне приносишь ТЁПЛОЕ МОЛОКО и какую-то сраную колбасу?!

Она хватает с дивана подушку и запускает в меня. Я уворачиваюсь. Подушка врезается в стену, поднимая облако пыли.

— Мне не нужна колбаса! — визжит она. — Мне нужен СВЕТ! Мне нужна ЖИЗНЬ! А не вот это вот всё!

Я стою, вжав голову в плечи, и понимаю, что сейчас будет хуже. Намного хуже. Пакет с трубкой и табаком предательски шуршит в руке. Жена смотрит на него, как на улику. И в глазах у неё уже не злость — а что-то такое, от чего у меня внутри всё сжимается в ледяной ком.

Я молча, как зомби, прохожу мимо жены. Она что-то орёт мне в спину — кажется, про то, какой я урод, какая я тварь, и как она мечтает, чтобы я сдох. Но голос её как сквозь вату. Внутри — пустота. Не злость, не страх, не обида. Просто выжженная пустота, как после пожара.

Дохожу до дивана, падаю на него, не раздеваясь. Пружины жалобно скрипят. В руке всё ещё сжимаю пакет с трубкой и табаком. Он шуршит, как крыса в норе. Жена затихает на секунду, потом хлопает дверью спальни так, что трейлер качается. Слышно, как она бурчит уже за стеной, лязгает дверцами шкафа, что-то роняет. Потом тишина.

Я лежу, глядя в потолок, где расползлось жёлтое пятно, похожее на карту Австралии. В голове — ни одной связной мысли. Только гул, как от старого холодильника. И усталость. Такая, что даже дышать лень.

Рука сама тянется к трубке. Я снова набиваю её табаком, хотя пальцы едва слушаются. Подкуриваю. Дым плывёт к потолку, смешиваясь с пылью и тенью. Хорошо. Тепло. Спокойно.

Проваливаюсь в сон, как в чёрную, густую воду. Перед глазами — обрывки дня: улыбка начальника, визг сектантов, кровь на лестнице, обрез, ржавая арматура, лицо араба, жены, Стива. Всё мешается в один рваный, душный клубок. И последняя мысль перед тем, как темнота забирает меня: «А ведь завтра снова вторник. Или уже среда. Или конец». Мне уже похуй. Я сплю.