Хроники аргамака: Еретик

Глава 1

Обессиленный Мушкила так и остался лежать у входа. Периодически он впадал в забытье, и тогда его посещали ви́дения «камней». Иногда он просто спал и тогда видел свои обычные лошадиные сны. Что снится лошадям? Кто же его знает. Мушкила всё же необычный конь. Ему снилась сочная трава, тёплая река с прозрачной водой, табун... кобыл. У реки ему привиделся дом. Когда Мушкила, ведомый любопытством, подошёл к нему, из дома вышел Мустафа. Однако друг не был рад ему. Мустафа хмуро на него посмотрел и, положив руку на морду, отвернул её в сторону. «Уходи, тебе не сюда», – сказал Мустафа.

Мушкила проснулся. Ощущая на морде руку двуногого, он открыл глаза и обнаружил рядом мокрое от слёз лицо Санчи. Девушка гладила коня между глаз и что-то шептала. Молилась. Мушкила прикрыл глаза и прислушался. Вот зашёл Икац. Он размял в руке принесённые листья и приложил их к ране Мушкилы на ноге, заменив прежние пожухлые и пропитанные сукровицей и кровью.

Бертран с Зумаром расположились у дальней стены и вели беседу. Ни Кепы, ни Генцы не было слышно. Присутствие кобылы Мушкила тоже не ощущал. Пока рядом волки, кобылу не стали бы держать снаружи. Двуногому же с острым железом летом волков можно не опасаться. Хищники определяли вооружённого двуногого по запаху. Жир, которым смазывали оружие от ржавчины, соприкасаясь с железом, давал характерный прогорклый запах, хорошо знакомый Мушкиле. Волки его тоже хорошо знали.

«Значит Кепа или на охоте, или пошёл к оставленному лагерю», – пояснил для себя обстановку Мушкила и чуть расслабился, принимая ласку Санчи и прислушиваясь к разговору Бертрана с Зумаром.

– Когда Иисус отправлял своих учеников проповедовать, он не велел им брать с собой ни золота, ни серебра, ни меди, ни сумы в дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания (1), – втолковывал Бертран Зумару. – Ученики те стали апостолами. В том числе Пётр, основавший Римскую церковь. Видишь ли ты, как следуют заветам Иисуса последователи его апостолов? Что есть десятина? Златая и серебряная утварь на алтарях? Пышные одежды епископов?

Однако Зумар обладал весьма практичным умом. Он возразил:

– Если не брать десятину и пожертвования, то как же строить церкви и монастыри? Как кормиться священникам? Самим землю обрабатывать? А когда же им окормлять свою паству?

Возражения Зумара только раззадоривали Бертрана. Речь его была не очень внятной из-за распухшего лица и разбитых губ, но ему, похоже, сама возможность проповедовать служила обезболивающим.

– Сказано, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? Или что пить? Или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и Отец наш Небесный знает наши нужды. Ищите прежде Царства Божия и правды Его, и всё это приложится вам. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам заботится о своём: довольно для каждого дня своей заботы (2), – Бертран поднял указательный палец, – Нет у наших священников истинной веры. Маловеры они и не уповают на Господа, потому и не радеют за правду Его!

Мушкила навострил уши. Двуногие всегда сильно переживали по поводу пропитания. Может, потому, что их слишком много? Коню нужна сочная трава и чистая вода, потому изречения Корана у него не вызывали вопросов: «нет на земле ни единого живого существа, которого Аллах не обеспечивал бы пропитанием» (3).

А вот мировоззрению Зумара такая концепция никак не соответствовала. Он жил по принципу: на Бога надейся, а сам не плошай. Зумар не знал, что ответить, но и согласия с Бертраном не высказывал. Расстриге (4) такая реакция была не впервой.

– А есть ли храм в вашем селении?

Зумар отрицательно помотал головой.

– А сколько раз ты ходил в храм? – продолжал задавать наводящие вопросы Бертран.

– Ну, раз в год точно ходим. Когда на ярмарку выбираемся. А то и чаще.

– Вот скажи мне, Зумар, а разве тебе нужен храм, чтобы помолиться Богу?

– Ну так молитвы в намоленном храме лучше доходят, наверное? – неуверенно предположил Зумар.

– Так вы что, в храме у Бога хорошего урожая просите?

Зумар смутился. Он чувствовал подвох в этом вопросе, потому не рискнул ответить утвердительно. Однако Бертран и сам понял.

– Пф-ф! Язычники... О спасении души нужно молиться, Зумар! Покаяние нести за грехи. Эх!.. Ладно. Много ли ты людей знаешь, кому Бог на молитвы в храме ответил?

Зумар удивлённо уставился на Бертрана, пытаясь разглядеть в щёлках заплывших глаз издёвку.

– А отчего так? – продолжал слегка глумиться Бертран, – место же намоленное?

Бертран вовремя заметил перемену настроения Зумара:

– Ты не сердись, Зумар! Я же что хочу сказать? Нет разницы, где ты к Богу обращаешься. Богу все эти храмы, алтари и прочее без разницы. Они у язычников есть и что? Лишь одно имеет значение – душа твоя и Отец Небесный. Ничто эту связь разорвать не может, только ты сам.

Зумар нехотя кивнул, но при этом пристально смотрел на Бертрана. Дураком Зумар не был и видел, куда клонит Бертран, но тот не спешил делать вывод.

– А ещё сказано: никто не может служить двум господам – ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне (5) (6). Тысяча лет прошла, Зумар. За это время можно было уже решить, кому служить: Богу или маммоне?

К разговору уже с интересом прислушивались Санча и Икац.

– Ваша милость, – обратился Бертран к Санче, – ответьте, может ли вассал иметь двух сюзеренов?

Санча подняла удивлённый взгляд на Бертрана – не ожидала от него такого вопроса. Задумалась.

– Вряд ли. От оммажа (7) зависит, но если оммаж с фуа (8), то это будет нарушением клятвы.

– Вот! – поднял указательный палец вверх Бертран, довольный ответом Санчи.

Тут в разговор вмешался Икац. До этого момента он старался избегать Бертрана после его «помилования», но бывший монах никак не проявлял обиду на васков за жестокое обращение.

– Тебя послушать, так богатство – грех!

– Богатство не грех, грех – жадность! – не задержался с ответом Бертран. – Где ты видел богатого, но не жадного?

– Видел! – с вызовом ответил Икац и стрельнул глазами в сторону Санчи. Зумар согласно кивнул. Бертран посмотрел на Санчу и улыбнулся, но на его отёкшем лица улыбка была похожа на ухмылку. Возражать или ещё каким образом становится между васками и Санчей, Бертран не стал:

– В Евангелии сказано, что удобнее верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому попасть в Царство Божье! (9)

– Что за верблюд такой? – спросил Икац.

– Лошадь такая сарацинская, только больше, – ответил Зумар.

– А я думал Мушкила – сарацинский конь. Верблюд больше Мушкилы?

Мушкила фыркнул не выдержав. Все засмеялись. Когда смешки прошли, Бертран тихо сказал:

– Богатство всё равно заставит служить себе. Единственный способ избежать оного – не иметь богатства вовсе!

Бертран посчитал, что посеянных сомнений достаточно, и не стал продолжать смущать умы васков. К тому же растрескавшиеся губы болели.

Двуногие затихли, размышляя каждый о своём, а Мушкилу вопросы богатства не волновали. Он потянул морду к сумке с книгой и пихнул её в сторону Санчи. Санча отказываться не стала, лишь пересела в более освещённое место.

В этот раз Санча зачитывала часть текста на латинском, а потом старалась переводить для васков. Васкам такой подход нравился, но скорость чтения замедлилась – васки задавали вопросы, что стало приводить к спорам, поскольку трактовка Санчи и Бертрана иногда расходилась. Но Мушкила не возражал, ему было интересно, словно он снова попал на подворье марабута. От диспутов над значением священных текстов Мушкила получал двойное удовольствие. Во-первых, утолял своё любопытство. Письменное слово вызывало у него интерес, который уступал только азарту охоты на волков. Во-вторых, нечто подобное он ощущал от «камней». Они словно начинали крутиться более упорядоченно. Временами казалось, что вот-вот и Мушкила что-то поймёт грандиозное, но этот момент никак не наставал.

Впрочем, кое-что важное всё же произошло. Мушкила стал различать буквенные знаки в книге. Часть знаков он считывал и раньше, а позже до него дошло само или через «камни», в этом Мушкила и сам сомневался, что остальные знаки ему тоже известны, но начертаны искажённо (10).

***

На следующий день к заброшенному строению подошли Кепа и Генца. Кобыла, которую они привели, была в порядке. Со слов Генцы, а он был самым знающим лошадником из всех четверых. А вот состояние Мушкилы, особенно на фоне кобылы, огорчало Санчу. Из-за этого восстановивший было репутацию Бертран снова почувствовал на себе неприязненные взгляды васков.

Мушкила был слаб и больше лежал, чем стоял, что для лошади не характерно. И даже Генца не мог сказать из-за чего. То ли отравление и последующая скачка повлияли, то ли рваная рана от волчьих зубов на ноге сказалась.

Единственным, кто мог посочувствовать Бертрану, оказался сам Мушкила. В погоне за «своим китабом» он и сам был готов на многое. Выбрав момент, когда Санча отдыхала, а самому коню было скучно, он принёс книгу Бертрану.

У Бертрана затряслись руки. Видимо, он решил, что Мушкила возвращает ему книгу, но ситуацию прояснила Санча, внимательно следившая за больным Мушкилой и его перемещениями:

– Его милость хочет, чтобы ты почитал.

– А, конечно, – Бертран подхватил книгу, скрыв проявление разочарования.

Произношение Бертрана было ужасным, что вызывало раздражённый гул «камней» Мушкилы. Впрочем, удивляться тут нечему: нельзя сравнивать уровень учителей бывшего монаха и комтессы (11). Зато род занятий в качестве переписчика и личные наработки над переводом Евангелия делали из Бертрана отличного переводчика. Васки снова подтянулись послушать, кроме Кепы. Кепа предпочёл охоту духовной пище, а Генцу Зумар выгнал сторожить на улицу. Впрочем, тот сначала занял пост у дверей, а потом перебрался на крышу. На крыше Генца мог следить за окрестностями и слушать разговор через прореху в кровле.

Обсуждение Евангелия вернулось к прежнему вопросу богатства.

– А если богатство само пришло в руки? – спросил Икац.

– Это как само? – удивился Бертран.

– Э-э, – затруднился с примером Икац.

– По наследству, – тихо вставил Зумар.

– А какая разница? – также притворно продолжал удивляться Бертран. – Ты будешь служить своему богатству, гневаться, гневить других, желать пожрать чужое добро, родственники твои будут желать пожрать твоё. Будешь грешить, охраняя своё имущество, вместо спасения души!

– И что же? Отказаться от наследства? – Икац обвёл всех присутствующих взглядом, словно призывая в свидетели: «видали дурака?»

– Иисус сказал: «продай имение и раздай нищим», но можно и просто отказаться. Однако беспричинная милостыня на крупицу уменьшает зло в этом мире.

После этих слов оживилась Санча:

– Где это сказано? Про уменьшение зла?

– Явно не сказано, – согласился Бертран, – но сказано: «когда творишь милостыню, пусть твоя левая рука не знает, что делает твоя правая, чтобы милостыня твоя была втайне...»

Санча красноречиво молчала, уставившись на Бертрана, и тот продолжил объяснять:

– Ценна та милостыня, за которую ты сам, – здесь Бертран запнулся, осознав, что нарушил этикет общения, но никто не возмутился, – никоим образом не получаешь никакой выгоды, ни благодарности, ни уважения. Что это значит? Отчего так?

Бертран обвёл собеседников вопросительным взглядом.

– Сам же прочитал – Господом воздастся. Для спасения души, значит! – Зумару стало неприятно, что Бертран отошёл в толковании Евангелия от текста, и сам в том признался.

– Верно, – согласился Бертран, но с таким видом, будто не согласен, – но ещё для того, чтобы бороться со Злом. Чтобы уравновесить творимое беспричинное зло, требуется много беспричинных благих дел. Что-то плохо у нас с этим получается, да?

Все задумались. Мушкила при всём желание возразить не мог и не стал бы. В Коране про милостыню сказано практически то же самое, что в Евангелии. Санча была уверена, что таких отсылок в Евангелии не было, и вывод Бертран сделал от себя. У неё был другой вопрос, более насущный.

– Получается, чтобы спасти душу, нужно отринуть всё, что делали твои предки? Пустить прахом все их труды?

– Не прахом, а на благие дела. Вспомните, Ваша милость, что сказано: «Не думайте, что Я пришёл принести мир на землю; не мир Я пришёл принести, но меч, ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и невестку со свекровью её. (12). Кто любит отца или мать более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня; и кто не берёт креста своего и не следует за Мною, тот недостоин Меня» (13).

Санча с широко раскрытыми глазами смотрела на Бертрана, а тот смело глядел в её глаза. Зумар напрягся.

В этот момент в дверях появился возбуждённый Кепа:

– Нашёл логово!

Возникшее напряжение моментально разрядилось. Засуетились все, даже Мушкила. Санча положила ладонь ему на морду:

– Лежите, Ваша милость. Вам следует отдыхать, гвардейцы разберутся.

Как ни хотелось Зумару идти самому, но его понимание долга оказалось сильнее. Чтобы накрыть логово волков, нужно было как можно больше людей, но брать с собой домину было опрометчиво. Мушкила тоже не в форме. Значит, было необходимо оставить охрану.

– Кепа, бери Генцу и Икаца! – Зумар взглянул на Бертрана, но тот отрицательно помотал головой. – Я остаюсь с доминой. Не задерживайтесь и не увлекайтесь погоней. Сейчас у них должны быть щенки, если действовать быстро, то волкам придётся драться. Проредите их, сколько получиться и сразу возвращайтесь.

Зумар понимал, что для полноценной облавы людей не хватит. Васки, мигом снарядившись, растворились между скал. Зумар вышел на стражу, Санча отвлеклась с Мушкилой, и Бертран с облегчением закрыл книгу. Бертран не был бесстрашным, свою смелость он черпал в вере. Общение с юной доминой, способной распорядиться его жизнью крохотным движением мизинца Бертрана нервировало. Так близко к «сильным» этого мира он ещё не приближался.

Однако для Санчи разговор был ещё не закончен:

– А что будет с моими людьми ты подумал?

– А что будет, Ваша милость? Найдут другого сюзерена.

– Не все и не сразу. Но всё равно, что изменится? Многим станет хуже, кто-то лишится жизни и имущества, но кому станет лучше?

– Вам, Ваша милость, только Вам. Этот мир скверен и полон зла.

– Я так не могу!

– И об этом сказано: трудно такое человеку, почти невозможно. Но Богу всё возможно, – вздохнул Бертран и добавил, – Кесарю кесарево.

– То про подати сказано, – буркнула недовольно Санча.

– Ой ли...

Некоторое время они помолчали, погруженные в свои думы.

– Что ты нёс про конструктов, монах? Никогда не слышала подобных басен.

– Э-э, Ваша милость, про то Церковь ведает... Появляются они в лихое время или в спокойное, предшествующее потрясениям... Только вот... прощения прошу, Ваша милость. Вспоминал я тут намедни всё, что знаю, и пришёл к выводу, что ошибся я. Конструкт бездушен, нужды в еде и питье не имеет, ран и боли не чует и не боится ничего. А ещё не гневается и вообще чувств не проявляет. Мушкила не подходит под то описание...

– Дядюшка мне ничего не рассказывал про конструктов...

– А дядюшка Ваш кто?

– Епископ Эльнский.

– О! Может знать, но эта тайна не всем по чину. Я по случайности узнал – сунул нос, куда не положено.

– Хорошо, а то разорался: Мушкила – Сатана! – со смехом Санча погладила морду коня.

– Но и ангелом Мушкила быть не может! – не сдавался Бертран.

– Опять! Кто же тогда Мушкила, по-твоему?

– Знать бы! Я думаю, что Мушкила возрождённая душа!

Санча гневно сверкнула глазами – ругать неисправимого Бертрана было бесполезно.

– Конструкты обещают в награду вечную жизнь в перерождении. Ни золото, ни здоровье, ни неуязвимости! Только это! А значит, обычные души перерождаются в беспамятстве!

– Это ересь! Душа не может вернуться из Чистилища! – зашипела Санча.

– А души в Чистилище и не попадают! Нет никакого Чистилища! Есть Ад и он здесь! – Бертран развёл руками, как бы показывая: вот же он, разве не видно?

Сжав челюсти, Санча разглядывала Бертрана, словно в первый раз увидела. Бертран чуял, что разговор может привести к неблагоприятным для него последствиям, но такой уж был у него характер.

– А давайте у него самого спросим? – кивнул Бертран на Мушкилу. Оба развернулись на Мушкилу.

– Как же нам получить ответ, Ваша милость? – с трепетом спросила у Мушкилы Санча.

Мушкила с трудом поднялся на ноги, доковылял до котелка, в котором Икац оставил деревянную лопатку для перемешивания варева. Подгрёб воздух копытом, краешком задев ручку. Лопатка подскочила, крутанувшись вокруг опоры на край котелка, и широким концом угодила в подставленную пасть коня. Движением языка Мушкила перехватил лопатку поудобнее и, выбрав покрытый высохшей пылью участок земляного пола, стал чертить знаки.

Буквы латинского письма давались Мушкиле не в пример легче, чем арабские письмена. Знаки Мушкилы отличались от букв Евангелия упрощённым начертанием.

Бертран и Санча заинтересованно подошли к коню с разных сторон. Для Санчи, видевшей древние папирусные кодексы в епископской библиотеке, не составила труда разобрать буквы в грубом чертеже Мушкилы.

– Анима (14), – прошептала Санча.После её подсказки знаки стали очевидны и для Бертрана. Они взглянули друг другу в глаза, но уже без былой неприязни. Как люди, прикоснувшиеся к великой сокровенной Тайне.

1 – Зачало 35 Евангелия от Матфея.

2 – Зачало 19 Евангелия от Матфея.

3 – Сура Худ, аят 6. А вот ещё одно изречение: «Мы предоставили на земле пропитание вам и тем, кого вы не кормите» (Сура Аль-Хиджр аят 20).

4 – Расстрига – в нашем случае монах, самовольно вышедший из духовного звания или лишённый сана постановлением церковных властей.

5 – Маммона – здесь в значении богатство, материальные блага. Изначально заимствованное слово из арамейского, означавшее «ценность, взятая в залог». По-современному ипотека )))

6 – Зачало 18 Евангелия от Матфея.

7 – Оммаж — вассальная клятва с двусторонними обязательствами. Как правило, вассал получает от сюзерена лен (землю) или что-то материальное. Может передаваться по наследству, но всякий раз требует подтверждения. Без сомнений, коллизии случались, но в XI веке вопросы вассальной присяги были проще и строже.

8 – Фуа – клятва личной верности. Может быть персональной, то есть не распространяться на наследников.

9 – Зачало 79 Евангелия от Матфея.

10 – Мушкила познакомился с каролингским шрифтом.

11 – На французском граф звучит как комт (comte). Комтесса — графиня. На русском чаще встречается транскрипция конт и контесса.

12 – Зачало 38 Евангелия от Матфея.

13 – Зачало 39 Евангелия от Матфея.

14 – Anima – душа (латин.)

Глава 2

Вернулись с охоты шумные васки. Кепа сгрузил у стены две свежесодранные волчьи шкуры и отчитался:

– Двоих взяли. Волчицы с волчатами ушли через заросли. Летние шкуры так себе, но для обмена с крестьянами на еду сойдёт.

Кепа хотел что-то добавить озорное, глядя на Мушкилу, но не стал. Вместо этого добавил:

– Теперь силки можно ставить – не тронут.

– Сколько мы тут просидим? – спросил Зумар. Санча перевела взгляд на Генцу. Генца пожал плечами:

– Мушкила хромает и слаб. Пока рана не затянется, непонятно охромеет ли? Ему трава нужна, на зерне опять животом маяться будет.

– Надо накосить, – Санча бросила взгляд на Зумара. Одно дело – охота, а другое крестьянские заботы, не входящие в обязанности гвардейцев.

– Сделаем, – подтвердил Зумар. Косить траву тесаками даже для больной лошади васкам не хотелось, но добыть пропитание для боевого товарища — другое дело. Васки уже относились к Мушкиле как к важному члену отряда. Жеребец уже показал себя в качестве эффективного кавалерийского прикрытия.

– Нужно разведать окрестности и выяснить у местных, как далеко ещё до Нарбуно, – продолжала нарезать задачи домина.

– Это могу я подсказать, – подал голос Бертран. – За тем отрогом на восходе должна уже быть долина реки Ла Берр. Ну или за следующим. Два, может, три дня пути до Нарбуно.

– Если без Мушкилы, – заметил Генца. – Мушкила по горам не дойдёт.

– Как думаешь, сколько нужно подождать? – спросила Санча Генцу.

– Думаю, пару недель нужно, – неуверенно ответил Генца.

– Слишком долго, – вздохнула Санча. Она опасалась, что если к войне подключится виконт Гильом, то отцу долго не удержаться.

К решению так и не пришли. Очевидное решение напрашивалось само, но Санча о нём пока и думать не хотела. Мушкила был её оберегом, и соваться в мир одной без «прикрытия свыше» было страшно. Впрочем, теперь было ясно, что насчёт Мушкилы она ошибалась.

А если Бертран опять ошибается? Мушкила, конечно, подтвердил его догадку, но сказать, кто он не смог. Значит, память ему о прошлой жизни не вернулась. Или не захотел отвечать?

Так много с ней произошло за неполный месяц, а, кажется, будто целая жизнь прошла. После выпавших на её долю испытаний Санча уже не та весёлая благовоспитанная девочка. Неужели остаться одной – это новое испытание для неё? Справиться ли она? Ах, как было проще жить, когда она была уверена в своём ангеле-хранителе!

***

В Нарбуно Мушкила совсем не рвался. В больших городах он уже бывал, коню там делать нечего. Его оставят за стенами или в городской конюшне. Для Мушкилы это равнозначно попаданию в тюрьму. К тому же помочь в городе Санче он будет не в состоянии. Да и нужна ли помощь Санче в Нарбуно? Она изначально туда следовала, а значит, там ей будет безопасно. Сравнительно, конечно. Как и всё в этом мире. Пожалуй, груз ответственности за двуногого жеребёнка, который взвалил на себя Мушкила, тоже можно с себя сложить. Его сейчас больше интересовал Бертран, который удивительным образом раскрыл Мушкиле его сущность. Ведь до того разговора Мушкила и сам понятия не имел о природе своих «камней». Лишь чуял в этом божественное вмешательство, а потому сильно интересовался Богом и Писанием.

И вот на прямой вопрос «камни» дали прямой ответ. Получается, что Мушкила и не конь вовсе, а двуногий? В нём душа двуногого? Поверить в это было сложно. Двуногим он себя не чувствовал. Были, конечно, странности, но кто сейчас без них?

Мушкила не отрицал очевидное. Все же полученные знания не могли прийти на пустом месте. Но «камни» он воспринимал как незваного гостя в своём теле, никак не соотнося с ними самого себя. И потом, если бы Мушкила был двуногим, то его бы интересовали двуногие кобылы, так? А ничего подобного!

БАМ!

«Давненько камушки не раскалывались!» — успел подумать Мушкила, прежде чем его накрыла волна эротических видений. Мушкила плевался бы, если умел. Всё бы ничего, но «камни» передавали ему и чувственные ощущения, которые Мушкила начал ощущать как свои.

Усилием воли Мушкила отгородился от видений и отрезал чужеродные для себя ощущения. Коню стала понятнее, почему так много уделялось внимания соблазнам в священных текстах. У двуногих гон был круглый год! Любое животное во время гона отличалось агрессивным поведением, неадекватным самому же себе в другое время. Это многое объясняло в поведении двуногих.

Кроме жадности. «Наверное, это от ума,» – подумал Мушкила. – «Волки тоже могут резать отару без необходимости. Столько им не съесть. Это же тоже проявление жадности? Но на большее у волков фантазии не хватает. А двуногие из-за своей аль-джабр (15) могут не только вообразить, но считать и пользоваться гораздо большим, чем могут сами увидеть или пощупать».

При этом некоторые двуногие были тупее волка, но многие были весьма умны. Двуногие любили придумывать несуществующие понятия и умели про них рассуждать, и от этих рассуждений у Мушкилы уши в трубочку сворачивались. Хорошо, что иногда выручали «камни». Похоже, эта душа двуногого была тоже весьма неглупой.

***

К вечеру Кепа добыл зайца. Двуногие оживились, хотя ужин обещал быть скромным. Много ли мяса в тушке зайца для шестерых человек? Однако Икац продемонстрировал своё мастерство кашевара. К запечённому на углях зайцу добавился котелок с кашей, заправленной требухой. Не изысканное кушанье, но сытное и вкусно посоленное. Икац не пожалел запаса соли.

Как повелось, после молитвы первой сняла пробу Санча, а после мужчины накинулись на еду. Для полноты счастья не хватало только лепёшек.

Бертран от предложенного Икацем куска мяса отказался. На вопросительный взгляд Санчи, Бертран ответил:

– Я тут подумал, Ваша милость, что если души могут перерождаться в животных, то...

Санча, к этому времени уже прожевавшая кусок, застыла. Внезапно она закрыла рукой рот и стрелой вылетела на улицу. С улицы послышались звуки экстренно опорожняемого желудка.

Зумар схватил Бертрана за шиворот и приставил к горлу тесак.

– Что ты сделал? – ровным голосом спросил Зумар. Контраст спокойствия и холод клинка на горле создали такой эффект, что Бертрану тоже захотелось блевать.

Бертран поспешил с оправданиями, он ни капли не сомневался, что юный убийца сейчас начнёт отрезать от него полоски плоти. Видимо, он был недостаточно убедителен, но Бертрана спасла быстро вернувшаяся Санча:

– Оставь его, Зумар.

Санча посмотрела на Мушкилу, вернула взгляд на Бертрана и тихо произнесла:

– Будь ты проклят, еретик! Мне теперь до конца жизни не есть мяса!

– Рыбу можно, – попробовал оправдаться Бертран, – наверное...

Мушкила прукнул. Ему вспомнились строки из Корана: «Все живые существа на земле и птицы, летающие на двух крыльях, являются подобными вам сообществами. Мы ничего не упустили в Писании» (16).

А про рыбу ничего...

К ночи пошёл дождь. Бертран с готовностью читал бы Евангелие даже при свете костра, но костёр в строении не разводили, а специального очага в нём не имелось.

Санча легла спать полуголодной. Она поковырялась в каше, избегая кусков заячьего ливера, но мысли её были не о еде. В Нарбуно ей следует явиться в приличном виде. Без прислуги будет сложно, но она решила самостоятельно постирать своё платье. На время сушки походит по очереди в лобе под эсклавином, а потом в шензе под эсклавином. Волосы отмоет тёплой водой с золой. Икац тёплой воды сможет приготовить, сколько потребуется. А вот как же быть с Мушкилой?

***

Если Санчу беспокоило, как скажется на её репутации собственноручная стирка, то волновалась она совершенно напрасно. Васки – такой народ, у которого гордость на уровне идальго легко сочеталась с простотой жизненного уклада. Васку не зазорно было заниматься бытовыми заботами самостоятельно, как и владельцу земли обрабатывать свою землю. Пахать чужую землю васка не заставишь, это невместно, а урона чести в обработке своей земли нет. Потому желание Санчи постирать платье и помыться было воспринято как подтверждение её высокого происхождения. Сами васки не ощущали себя грязными, а домине пыль на одежде непривычна. Заметно, что и отсутствие слуг домину напрягает. Одно слово – высокородная.

Тем не менее понятия о социальной иерархии васкам были знакомы. Зумар определил Бертрану самое низкое положение, а потому косить траву пришлось ему, как и собирать дрова, приносить воду. Единственно, подогретую воду к огороженному натянутыми одеялами и попонами закутку он носил самолично, ревностно следя, чтобы никто не приближался к укрытию домины.

Ещё Зумар вредничал, не давая Бертрану усесться читать Евангелие Мушкиле. Бертрану удалось выпросить у коня свою книгу назад, но с условием, что она будет прочтена полностью. Оттого желание читать книгу у Бертрана выросло многократно, но Зумару тоже нравились такие посиделки, как и остальным васкам. Потому Зумар всегда находил Бертрану работу, если тот устраивался почитать книгу наедине с конём.

Через некоторое время это обстоятельство дошло до Бертрана, и он смиренно прекратил попытки форсировать вычитку Евангелия. Наоборот, при удобном случае словом или просто взглядом испрашивал у Зумара разрешение. Конечно, Мушкила мог бы воспротивиться таким действиям Зумара. Если Зумар и не считал положение коня выше своего, то считаться с ним был вынужден. Однако Мушкиле самому были интересны обсуждения, которые возникали у васков с Бертраном. Причём некоторые вопросы васки стремились обсудить без присутствия Санчи. После обеда Зумар, Генца и Икац окружили Бертрана, воспользовавшись тем, что Санча отошла в свой дальний угол.

– Объясни нам, Бертран, что значит разводиться? – задал вопрос Генца.

– А если не с женой, то как? Тоже грех прелюбодеяния? – тут же добавил Икац.

– Да погоди ты! Кто такие скопцы? – остановил всех Зумар.

Половой вопрос юношей остро интересовал, но проявлять своё любопытство при домине они стеснялись. Бертран же не позволил себе ни тени ухмылки. Ясное дело, первым он стал отвечать на вопрос Зумара.

– Скопцы появляются по причине членовредительства умышленного или случайного. Если повредить детородный орган особым образом, то сказывают, что пропадает не только возможность соития, но и желание.

Васки дружно опустили взгляды на низ живота.

– Отрезать, что ли? – переспросил Генца.

– Брехня! Видел я такое в прошлом году! – заявил Зумар. – Копьём отрезало. Помрёшь враз, кровища уходит с такой раны, будто жилу вскрывает!

– Бубенцы надо резать, а не ствол, – поучительно заявил Бертран. – В них мужская сила.

– А-а-а...

– Ну случайно ладно, а умышленно зачем? – не ослабевал интерес у Зумара.

– Сказано же:...«для Царствия Небесного. Кто может вместить, да вместит» (17).

– Непонятно! – почесал затылок Зумар.

– По мне так ясно сказано: «оставит человек мать и отца и прилепится к жене своей, и будут два одной плотью...Что Бог сочетал, того человек не разлучает» (18). Одной плотью, Икац. Как ты собираешься с двумя разными жёнами (19) одной плотью быть? То грех прелюбодеяния! А развод – это греховное ухищрение! Но лучше жён вообще не иметь. Кому дано, и кто вместит, тот спасётся!

Парни мрачно переглядывались, а Бертрана снова понесло:

– Что итогом соития является?

– Дитё! – хмыкнул Икац.

– Не всякий раз, – с улыбкой вставил Генца, но шутка понимания не встретила, и его улыбка быстро увяла.

– Верно, дитё! Сосуд для новой души! Возможно, перерождённой, – Бертран многозначительно посмотрел на Мушкилу. – Новая темница для души! Наша плоть греховна по сути своей, ибо её назначение — совращать нас от Царствия Небесного. Нельзя спастись без веры. Вера даст силы преодолеть, отринуть мирские грехи, приковывающие нас в Аду. Ибо мир и есть Ад!

– Это ересь, Зумар, – неожиданно заявила Санча. Васки так увлеклись разговором, что она подошла незамеченной. Однако слышала Санча только последнюю реплику Бертрана. Васки, ощутившие себя пойманными на непотребном, сильно смутились. Зумар побледнел, а Икац с Генцой покраснели.

– Это ересь, а наш Бертран еретик, – повторила Санча.

– Хм. Теперь понятно, отчего рыцарь держал его связанным, – задумчиво протянул Зумар.

Генца с Икацом облегчённо выдохнули. Угроза необходимости целибата (20) миновала. На этом фоне обвинение Бертрана в ереси прозвучало не столь значительно, как должно было быть.

У двери Мушкила стал издавать звуки, которые скорее услышишь от осла, чем от благородного коня. Васки бросали на него возмущённые взгляды и стали расходиться, делая вид, что вспомнили о незавершённых делах. Никто не сомневался в значении этих звуков. Конь ржал. Над ними.

15 – аль джабр – математика (араб.). От этого слова происходит термин алгебра.

16 – Сура Аль-Анам (Скот), аят 38.

17 – Зачало 78 Евангелия от Матфея.

18 – там же, Зачало 78.

19 – Жена в данном случае означает женщину.

20 – Целибат – обет безбрачия – добровольный отказ от вступления в брак и половых отношений.

Глава 3

Мушкила отирался у импровизированной занавески и фыркал, стараясь обратить на себя внимания. Он своего добился – Санча высунула голову наружу и вопросительно посмотрела на коня. Мушкила снова фыркнул. Короткий мыслительный процесс привёл девушку к мысли, что коню что-то нужно. Поскольку для бытовых надобностей у него был Генца, то потребность коня явно духовная. Видимо, Мушкиле хотелось «поговорить».

– Вы что-то хотите сказать, Ваша милость, или у вас вопрос?

Мушкила прукнул.

– Вопрос? – конь снова прукнул. – О чём же? М-м... О ереси Бертрана?

Мушкила обрадованно затряс головой. Санча понимала его как не один двуногий до этого.

– Бертран считает, что...

Мушкила замотал головой, показывая, что его интересует другое. Девушка заметила, замолчала и призадумалась.

– Вас интересует ересь, но не то, что говорил Бертран? Вас интересует, что такое ересь?

Мушкила снова обрадованно всхрапнул и прукнул. Образованная Санча решила выдать всё, что знала.

– Слово это греческое «эйросис». Предполагает иное толкование учения. Когда кто-то толкует веру в противоречии с догматами веры Святой Церкви, то это и есть ересь. Дядюшка говорил, что теологические споры дело хорошее, пока не заходят слишком далеко, уводя с истинного пути. Бертран зашёл далеко.

Протяжное «тпр-р-р» из пасти Мушкилы можно было истолковать как сильное сомнение. Санча, накинув плащ-эсклавин, вышла к нему.

– То, что Бертран оказался прав по поводу Вашей сущности, не делает его правым во всех остальных вопросах!

Общение с Бертраном и так поколебало восприятие мира примерной католички Санчи, и ей был неприятен факт, что Мушкила, похоже, занял сторону еретика Бертрана.

– К дьяволу еретика! – разозлилась Санча. – Мне нужен Ваш совет, Ваша милость! Двор архиепископа куда больше резиденции виконта Конфлана, и Вам не удастся так легко гонять его слуг, а моё влияние будет крайне незначительным. К тому же я не знаю, насколько мои гвардейцы умеют держать языки на привязи. Особенно после монастырского вина. Архиепископ Далмаций ставленник Папы, а в Риме считают, что мы здесь не особо крепки в вере. Да, со слов дядюшки, но ему можно доверять в этом вопросе. Как же нам быть?

На одном дыхании девушка вывалила всё, что мучило её последние дни. С одной стороны, ей стало легче, а с другой — стыдно. Её всегда учили, что членам графской семьи не подобает проявлять слабость на людях. А раз Мушкила не ангел, то перекладывать на него свой груз было именно проявлением слабости.

Мушкила отвернул голову, но Санча быстро сообразила, что конь ищет подходящий участок земляного пола. Санча быстрым шагом сходила к скарбу Икаца и выудила из него лопатку для перемешивания, ставшей письменной принадлежностью Мушкилы. Ухватив пастью лопатку, Мушкила начал вычерчивать знаки. Круговые движения ему давались плохо, поэтому вместо кружков он ставил точки, из-за чего его каракули считывать было непросто.

– Пробатио роборис...(21)

Чуть подумав, Мушкила добавил ещё два знака с точками.

– Зло...а-а, соло...

Санча приблизилась к коню, оперев висок о его шею, так, чтобы её не было видно васкам. Слёзы текли из глаз, она тихо плакала, стараясь, чтобы этого не заметили васки. Её детство опрокинули вместе с повозкой разбойники, а отрочество прошло сейчас. Сказка с приключениями кончилась. Впереди взрослая жизнь со взрослыми трудностями и беспощадной ответственностью за ошибки. И никого рядом, на кого можно безоглядно положиться. Графская доля.

Мушкила стоял и похрапывал, успокаивая Санчу, а заодно маскируя исходящие от неё звуки. Он и сам раздумывал о будущем Санчи и пришёл к выводу, что в Нарбуно ей лучше отправляться без него. В городе от него пользы немного, а гвардейцы смогут защитить свою домину от разбойников в дороге. От более же крупных двуногих хищников ни гвардейцы, ни Мушкила не помогут, но угрозы для жизни от них не было. Крупные хищники двуногих стремились включить Санчу в свою стаю. Ну так ей всё равно придётся куда-то прибиться. Кроме того, в последнее время Мушкила стал задумываться о том, что имя ему дали не просто так. Он действительно ощущал, что притягивает несчастья для окружающих его двуногих. Так, может, Санче будет лучше дальше без него поблизости? В любом случае Мушкила, как жеребец, считал свою задачу по спасению жеребёнка выполненной. Другое дело, что «камни» продолжали беспокоиться, но это Мушкилу не удивляло. Если «камни» – душа двуногого, то у двуногих должна оставаться привычка заботиться о своих жеребятах даже после взросления. Очень уж долго двуногие растят своих жеребят.

А ещё «камни» сильно интересовались Евангелием. Мушкила впервые почувствовал отдельный интерес «камней», осознавая, что этот интерес не его самого. А у Мушкилы появился интерес разобраться с «камнями». До встречи с Бертраном он относился к ним как к данности. Теперь же он вдруг понял, что это часть испытания и его следует пройти. Вот только кому оно предназначено: Мушкиле или возрождённой душе, зажатой в «камнях»? И ещё... надо ли ему, чтобы они раскрылись полностью?

***

– Ваша милость, – Икац неуверенно потёр кулаком нос, – тут как бы... если Кепа дичь будет приносить, то ладно, а если в пути, то припасов еды на день-два осталось.

Санча медленно кивнула, дав понять, что приняла к сведению, и Икац, немного помявшись, отступил от домины. Кепа нашёл поблизости людское жильё, но лето в разгаре – для мены были только бараны, а мясо Кепа исправно поставлял. Немного, но стабильно. То зайца, то куропатку, то фазана. Охоту Кепа любил, и как только выяснилось, что они встали лагерем надолго, то первым делом избавился от конкурентов – волков. А потом расставил нехитрые силки, что и давало дичь на стол гвардейцам. Домина стала отказываться от мяса, что несказанно печалило Кепу и сильно усложняло Икацу работу по приготовлению пищи. Спасала крупа, но мешочек с запасом стал умещаться в две ладони, о чём и не преминул предупредить Икац.

– Зумар, – позвала Санча. В отряде уже выстроилась иерархия, и если мнение Зумара принималось во внимание, то остальным была отведена роль исполнителей.

Некоторое время в закутке домины гудел приглушённый басок Зумара, изредка прерываемый короткими вопросами домины. Затем Зумар вышел наружу и привёл с собой Бертрана.

– Нам пора выступать в Нарбуно, – начала Санча, но допустила небольшую паузу, которой поспешил воспользоваться Бертран.

– Ваша милость, как Вы уже поняли, мне не рады в Нарбуно...

– Мушкиле тоже не будут рады...

– Ох, Ваша милость! – сообразил Бертран. – Мне такого коня не прокормить!

– Тут ты прав, конь особый. И доверить его некому – уведут и продадут!

– Ваша милость, – продолжал отнекиваться Бертран, – у меня же его также отнимут!

– Тебе нужно позаботиться о нём, пока не выздоровеет. Потом Мушкила о себе сам сумеет позаботиться, – Санча взглянула на коня. Мушкила утвердительно прукнул. – И потом нрав Мушкилы ты и сам понял. Поубивает он охотников до чужого добра, и грех перейдёт и на тебя, если не уследишь.

Бертран вскинулся горячо возразить против такой ответственности, но Санча припечатала:

– Книга останется с Мушкилой! Тебе нужно продержаться здесь несколько недель. Как только смогу, пришлю Генцу за Мушкилой.

– Сбежит, – заметил Зумар, возвышающийся по правую руку от домины.

Санча приблизила лицо к Бертрану, пристально взглянув ему в глаза:

– Выполнишь, и я клянусь, что когда вернусь в Перпиньян, дам тебе защиту и помогу тебе с твоим делом!

Бертран вздохнул, не смея отвести взгляд от серых глаз домины.

– Хорошо. Я присмотрю за Вашим конём, Ваша милость.

Санча ещё на несколько мгновений зафиксировала взгляд на еретике и, поверив, перевела взгляд на Зумара:

– Завтра с утра выступаем.

Зумар кивнул и, пихнув в плечо Бертрана, потащил его наружу.

Санча обернулась к Мушкиле:

– Ваша милость, как только добуду деньги, сразу пришлю Генцу или кого-то из гвардейцев. Есть у меня задумка, как это провернуть без векселя! И спуску этому еретику не давайте!

***

В этот последний вечер Бертран переводил им о предательстве Иуды. Скрипела кожа сжимаемых в ладонях рукоятей тесаков. До этого путешествия слышать Писание доводилось им со слов священника в редких проповедях и притчах. Что-то они знали, но сейчас слушали Евангелие, как впервые. На неискушённые не отягощенные образованием души жизнеописание Иисуса оказывало мощное эмоциональное воздействие.

Первым не выдержал Кепа. Вскочив на ноги, он выкрикнул:

– Как же так? Зачем? Почему Иуда предал?

– Как-то непонятно, – поддержал Зумар точку зрения Кепы. – Тридцать серебряников – это сколько? Тридцать дирхамов или больше? Что за серебряник такой?

– Какая разница! Хоть бы и золотой! – перебил Генца. – Разве после всех чудес, увиденных собственными глазами, можно было сомневаться в Мессии? Какой смысл предавать одному из ближайших учеников? Что за бред?!

– Может, он изначально был подсылом? – неожиданно предположил Икац.

Довольный Бертран только кивал словам васков. Когда каждый высказался, он вопросительно посмотрел на Санчу. Гвардейцы вслед ему тоже перевели взгляды на свою домину. Санча удивилась такому интересу, но высказала своё мнение:

– Я моложе всех присутствующих, но даже я знаю, насколько подлы бывают люди. Такова человеческая порода. Больше десятка человек в ближнем окружении – предательство неизбежно рано или поздно. К тому же Искариот был казначеем Иисуса (22).

Санча пожала плечами. Для неё всё было логично. Любой граф имел желание через пару лет подвесить своего казначея на дыбу, подогреть ему пятки на жаровне и допросить, куда подевались его графские деньги?

– Может, дальше сказано? – предположил Зумар.

– Нет, – отвергла его предположение Санча. – О причинах предательства ни в Евангелии от Матфея, ни в других не сказано. Если не считать таковым, что в Иуду вселился сам Сатана.

– А есть ещё другие Евангелия? – удивился Зумар.

Санча и Бертран одновременно кивнули, подтверждая.

– От других апостолов, – пояснила Санча.

– Ну держал человек казну и что? Казну доверяют верным и честным! – выразил своё несогласие Генца.

Санча тихо хмыкнула, на что обратил внимание Бертран:

– Вот, Генца, домина с тобой не согласна, а Её милость видела казначеев побольше нас вместе взятых. Может ты и прав, но помнишь, что я говорил о богатстве? Богатство найдёт способ заставить служить себе. Это яд даже для самых честных и верных.

– Ну ладно, – продолжал упираться Генца, – пусть Иуда оказался нечист на руку, но его предательство бессмысленно! Неужели тридцать серебряных монет такая несусветная сумма, которую он не смог бы собрать, служа Христу? Глупость же!

– Так при Иисусе он их тратить не мог. Ученики следовали за ним неотступно и в роскоши не жили, – Икац в этот вечер удивлял хладнокровной рассудительностью.

Васки молчали, уставившись в землю под ногами. Размышляли.

– А повесился зачем тогда? – нашёл новую нестыковку Генца.

– Думаю, всё пошло не так, как он измыслил, – обронил Икац. Санча бросила на него заинтересованный взгляд. Кашевар открылся с новой стороны.

Наконец, Зумар обратил внимание, что сам Бертран как бы и не участвует в споре.

– А ты сам что думаешь? – спросил Зумар Бертрана напрямую.

– О том я и сам размышлял много... Не давал мне покоя поцелуй Иуды (23), – Бертран обвёл всех взглядом, проверяя, понимают ли собеседники его мысль. Возмущение васков поступком Иуды показывало, что им невдомёк причины такого действия предателя.

– Мог ли предающий таким образом указать на Иисуса?

– Да зачем вообще было на него указывать? Будто после его проповедей его не знал никто? – Генца в сердцах сломал голыми руками приготовленную для костра толстую ветку, которую и ногой сломать было бы непросто.

– Вот именно! – Бертран словно светился, беседа доставляла ему большое удовольствие. – И всё же?

– Гнусный предатель мог. Отчего нет? – предположил Зумар.

– А Иуда после предательства повесился, значит, совесть у него была. Гнусный предатель только бы посмеялся. Думаю, Икац прав, Иуда хотел добиться своим предательством другого. Помните, как женщина омыла Иисусу голову драгоценным миром, а Иисус сказал ученикам, что это она приготовила его тело к погребению? Только после этого Иуда пошёл к первосвященникам, ибо понял, что слова Иисуса о смерти означают то, что означают.

– То есть смерти Иисусу Иуда не хотел, а наоборот? – высказал догадку Кепа.

– Зачем тогда предавать его первосвященникам? – возразил Генца.

– А чтобы столкнуть их лбами, – предположил Икац. – А в победе Иисуса с Божьей помощью он, видимо, не сомневался.

Бертран посмотрел на Санчу, и та согласно медленно смежила веки, показывая, что заметила рассудительность Икаца.

– Я тоже пришёл к такому выводу, Икац, – ответил Бертран. – Иисуса называли Царём Иудейским (24) и обвиняли в том же! Иудея в те времена была под властью Рима. Может такое быть, что ученики и прочие ожидали от Мессии восстановления Израильского царства? Мог он? Мог. Мог ли повергнуть римские легионы? Верую, что мог. А ведь тогда Иуда кем бы стал? Царским казначеем! Возможно было ему так думать? Потому и целовал Иисуса как царя своего, а не как предатель жертву!

– Так вот почему Иисус знал о предателе, но ничего не предпринимал! Но, если честно, я не понимаю, что плохого могло случиться, стань Иисус царём? – спросил Зумар.

Бертран сокрушённо помотал головой:

– То путь человеческий, путь соблазна, отводящий от Царства Божия и возвращающего в Царство земное, то есть в Ад! Вот мусульманский пророк пошёл по пути земного Мессии воевать царство Божье на земле. И что получилось? Нет у сарацинов больше единства, и наследников пророка у власти тоже нет. Ложный путь.

А вот тут настала очередь удивляться Мушкиле. То, что Бертран еретик Мушкилу ничуть не волновало. Какая разница, христианин или еретик? Но вот такая постановка вопроса о роли пророка... Оказывается, не только у мусульман были претензии к христианам по поводу искажения божественного Послания и предназначения пророка. А ведь мусульмане считали Коран исправленной и улучшенной версией Послания, тем не менее признавая Инджил и Таурат (25) истинными.

Темнело. Генца всё это время не просто так ломал ветки – готовил лучины. Теперь поджёг и стал подсвечивать Бертрану:

– Давай дальше читай! А то уйдём и не узнаем, что дальше.

А дальше васки плакали, как дети. Сцена суда над Иисусом и его последующей казни произвела глубокое впечатление на юношей. В общих чертах они эту историю знали, но Бертран своим мастерским переводом придал сцене жизненных красок. Бертран и Санча умилялись реакции юных васков. Им-то этот сюжет был знаком прекрасно и уже не давал ярких впечатлений. Пожалуй, единственный из присутствующих, на кого трагическая развязка не оказала эмоционального влияния, оказался Мушкила. Жеребец видел и более ужасные картины. Как хищники раздирают и пожирают ещё живую жертву, как двуногие режут и разделывают барана, как двуногие тысячами убивают друг друга. Но одно дело Мушкила, а другое дело «камни» в его голове. Эта возрождённая душа, похоже, тоже сильно переживала. Череп Мушкилы напоминал осиное гнездо с разозлёнными обитателями. Так сильно и быстро крутились «камни», что это вызывало у Мушкилы весьма болезненные ощущение и головокружение. В такие моменты обычно происходило что-то необычное. «Камни» разрушались и отдавали знания или воспоминания. Мутные видения и вправду посетили Мушкилу, но в них было всё смешано: двуногие и кони. Жеребец ничего не понял. Видения схлынули, оставив недоумевающего Мушкилу: «Причём тут кони?»

***

Отряд уходил по извилистой тропе. Санча ехала верхом на кобыле и часто оборачивалась. На сердце у неё было неспокойно. Не нравилось ей это слово, которое начертал Мушкила: соло. Похоже на прощание. Обернувшись в последний раз Санча уже не увидела постройки, возле которой остались Мушкила и Бертран.

Зумар понял состояние домины и чуть приотстав, чтобы поравняться со всадницей, спросил:

– Может, следовало всё же взять с него клятву или как там у монахов... обет?

Санча лишь мазнула Зумара взглядом и отрицательно качнуло головой, её мысли всё ещё витали там, у заброшенного монастыря.

– Этот еретик не верит в клятвы, – пояснила свои действия домина.

– Он умён, – согласился Зумар, – но можно ли ему доверять? Лошадей же он потравил и книгу... похитил!

– Вот поэтому я пообещала ему то, от чего ему трудно отказаться. Без помощи купить шатби он не сможет. Не сам же он пойдёт добывать шатби у мавров?

«Если с Мушкилой что-то случиться, я сама найду этого еретика и в котле сварю», – вспышка злобы прогнала плаксивое настроение. Больше Санча не оглядывалась.

21 – проверка силы или испытание на прочность (латин.)

22 – В Зачале 45 Евангелия от Иоанна упоминается «у Иуды был ящик, то некоторые подумали, что Иисус говорит ему: купи, что нам нужно к празднику, или чтобы дал что-нибудь нищим».

23 – Поцелуем Иуда обозначил Иисуса, когда привёл «множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и старейшин народных».

«Предающий же Его дал им знак, сказав: Кого я поцелую, Тот и есть, возьмите Его.

И, тотчас подойдя к Иисусу, сказал: радуйся, Равви́! И поцеловал Его».

Зачало 108 Евангелия от Матфея.

24 – Пусть читателя не вводит в заблуждение различные «звания» Иисуса: Царь Иудейский, Христос, Спаситель, Мессия. На иврите это всё «машиах», что буквально означает «помазанник». Отсюда растут корни королевских и царских «инаугураций». Иносказательно у иудеев означает ещё «духовный лидер» и «царь». Христос — помазанник на древнегреческом. То есть Иисуса на самом деле называли Машиахом (Помазанником), и это вкупе означает и Царь Иудейский, и Христос, и Мессия, и Спаситель. В этой связи возникает вопрос, что конкретно спросил Пилат у Иисуса: «ты Царь Иудейский?» (зач.111 Евангелие от Матфея). И что было написано на табличке по-гречески и по-римски, которую поставил Пилат на кресте? (зач.60 Евангелия от Иоанна).

25 – Инджил и Таурат – под такими названиями упоминаются в Коране Евангелие и Тора.

Глава 4

Человек и конь ещё некоторое время стояли, после того как ушедшие скрылись из виду. Наконец, Бертран прервал молчание:

– Может всё же сам пастись будешь?

Жеребец лишь покосился в сторону Бертрана, который в этом взгляде усмотрел что-то знакомое и решил уточнить?

– А в прошлой жизни твоя душа была человеком благородного сословия?

Мушкила прислушался к себе и утвердительно прукнул.

– Ага. Тогда, Ваша милость, раз уж вышли наружу, не соизволите ли отобедать? – Бертран с поклоном развёл руками, указывая на полянку около постройки, поросшую ещё зелёной травой, которую не успело высушить жаркое летнее солнце. Здесь в горах с зеленью было получше, чем на жарких равнинах.

Жеребец развернулся к Бертрану и также, как Санча накануне, приблизил правый глаз к лицу Бертрана. Бертран чуть отклонил назад спину, но отшагивать не стал. Мушкила направился в постройку. Бертран проследовал за ним, ожидая, что конь хочет ему о чём-то сообщить. И оказался прав – Мушкила ухватился за свою лопатку, которая теперь стала полноценно его. Икац выстругал себе другую, а эту оставил коню, сунув вертикально в выемку между камнями фундамента алтаря так, чтобы коню удобно было её брать пастью. Бертран подготовил ему площадку для письма, ногой разровняв пыль.

Прочитать каракули Мушкилы с первого раза у Бертрана не получилось. Мушкила стал подозревать, что знакомый Бертрану словарный запас латинского языка ограничен лексиконом Евангелия. Особенно тупил бывший монах над словом «шатби». Мушкила уже решил простимулировать мыслительный процесс двуногого ударом передней голенью по копчику, но прежде, чем он успел реализовать задуманное, до Бертрана дошло:

– А-а! Шатби! «Мы идём искать шатби». А кто это мы?

Похоже, Бертран просто дурачился, потому что, распознав по хрипу и раздувающимся ноздрям гнев жеребца, выпрямился и сменил выражение лица:

– Послушай, Мушкила! Существует множество причин не делать этого. Во-первых, я обещал домине присмотреть за тобой. А домина обещала мне дать шатби и всё необходимое для книги – это второе.

Мушкила фыркнул, и в этом фырканье Бертран чётко различил сомнение, а может, и насмешку. Тем не менее Бертран продолжил изложение причин:

– Когда домина пришлёт за тобой и не обнаружит нас, то это будет означать, что я не выполнил свою часть уговора, а значит, и домина не выполнит свою. Не говоря уже о том, что после этого мне лучше не попадаться в руки молодчиков Её милости, – последнее Бертран скорее пробормотал, чем проговорил. – И наконец, как ты, хромой, идти собрался?

В ответ на это Мушкила пробежался вокруг Бертрана, насколько позволяли стены помещения, и в его движениях не было и намёка на хромоту.

«Ну и плут!» – удивился Бертран.

Мушкила действительно больше изображал болезнь, преувеличенно хромая, но никто этого не заметил. Не сказать, что заживающая рана его не беспокоила, но и двигаться сильно не мешала. Как только он сам понял, что Бертран в Нарбуно не собирался изначально и будет избегать этого в дальнейшем, то жеребец стал притворяться, оттягивая момент, когда им всем нужно будет выходить в дорогу.

Если раньше Мушкила не понимал, как стаи двуногих связаны и взаимодействуют, то теперь его знания о двуногих весомо расширились. Он не усложнял отношения двуногих, как это делали они сами, ограничиваясь простыми мотивами стайных хищников. Он многое упускал из внимания, но зато не обманывался. Не обманывался Мушкила и насчёт своей наблюдательности, осознавая, что большая часть знаний о поведении двуногих пришла от «камней». Понимания Мушкилы было достаточно, чтобы осознать, что их приключения с Санчей, когда требовались его звериное чутьё и быстрые ноги, подошли к концу. Впереди ждали более сложные интриги среди двуногих, в которых в виду очевидного обстоятельства Мушкиле делать нечего, а вот Санча уже показала, что умеет находить помощь и сторонников. Можно было дойти с Санчей до Нарбуно для полного спокойствия за неё, но там их пути уже точно бы разошлись – жить простой конской жизнью Мушкила более не хотел. Как не хотел упускать из виду Бертрана, который, как считал жеребец, способен помочь ещё больше приоткрыть тайны «камней».

Добыть «шатби» казалось Мушкиле сто́ящей целью. Что немаловажно, такое мнение разделяли и «камни». Это Мушкила ощущал вполне отчётливо. Что такое «шатби» Мушкила знал, видел у марабута. «Шатби» можно было купить у купцов в Аль Андалус, нужно лишь деньги. Но Санча смогла заставить служить Бертрана своим интересам, наобещав помощь в будущем. Разве Бертран не понимал, сколько препятствий на пути Санчи, и сколько времени это может занять, даже если сбудутся её желания? Если не понимал, то «красноречивому» Мушкиле Бертрана не убедить, поэтому он начертал лишь две буквы и после этого, положив лопатку на прежнее место в выемку между камней, напоказ не глядя на Бертрана, удалился наружу. Пастись. Он всё же немного прихрамывал, но был уверен, что это пройдёт. Тем более что бывшего монаха на себе возить не собирался.

– Си (26), – разобрал знаки Бертран и глубоко задумался.

Бертран понимал, что хотел этим сказать Мушкила. Слишком много «если» на пути высокородной Санчи, но ведь и от него требуется немного: всего лишь несколько недель присмотреть за конём. Или нет? А если... Снова «если». Однако негоже нарушать данное слово.

Следующие два дня Бертран предпринимал бесплодные попытки вовлечь коня в теологический диспут. Он читал вслух Евангелие, делился своими умозаключениями и задавал коню вопросы, но Мушкилы или не отвечал, изображая животное, или отвечал односложно, но так и не взял в пасть лопатку, как хотелось Бертрану. Бертран посчитал, что Мушкила на него обиделся. А Мушкила просто решил подождать. Ему не были интересны вопросы Бертрана. Ну какая разница Мушкиле, считал ли себя Иисус Сыном Божьим? Бертран считал, что нет, и доказывал выдержками Евангелия, Мушкила тоже считал, что так быть не должно – в Коране об этом явно написано. О чём разговаривать? Мушкила ждал, когда Бертран созреет для действий, а ему самому всё же требовалось время для заживления раны.

Мушкила действовал бы по-другому, если бы знал, насколько сам нужен Бертрану. Мушкила для Бертрана был примером сродни Библейскому чуду, ясным подтверждением идей метемопсихоза (27), которые он слышал от своего наставника и учителя. Если до встречи с Мушкилой Бертран был сомневающимся католиком, то, получив столь ясное знамение, превратился стойкого еретика, ищущего новые ответы на прежние вопросы. Старые ответы, которые давала Церковь, его больше не устраивали.

Как часто бывает, когда мы строим слишком много планов и начинаем ошибочно считать, что от нас и наших обещаний что-то зависит, жизнь преподносит урок. Кому урок, а кому просто выворачивает колени ступнями назад. Пока Мушкила и Бертран думали над тем, что же делать дальше, колесо судьбы провернулось, предоставив новый выбор. Собственно, никакого выбора могло и не быть, доверь Мушкила свою судьбу Бертрану. Но так жеребец поступить не мог. Ну не мог Мушкила довериться двуногому, у которого следы побоев с лица не сходили, так часто его били. А вот ответного удара Бертрана он не видел ни одного. Оттого после ухода васков окружающую местность Мушкила взял под контроль, совмещая пути обхода с «зелёными» остановками. Уже опытному в военном деле боевому коню не составило труда определить возможные пути подхода врага и, соответственно, пути их с Бертраном спасения. К их укрытию имелось три пути: на закат, по которому пришёл сам Мушкила, на полдень, по которому пришёл через гору Бертран, и на восход, по которому ушли васки и Санча. На стороне заката находилось ближайшее поселение двуногих, которое разведал Кепа. Неприятностей оттуда жеребец ожидал больше всего и оказался прав, заблаговременно рассмотрев цепочку двигающихся двуногих.

Жеребец влетел в здание и стал подталкивать Бертрана на выход, но бестолковый двуногий никак не хотел понять, что от него требуется. Тогда Мушкила зубами поднял суму с книгой, в которой Бертран хранил возвращённое сокровище, и с силой швырнул её в грудь двуногому. Бертран был вынужден ловить ценную для него вещь и не устоял на ногах, плюхнувшись на зад. Но рассиживаться жеребец ему всё равно не дал, подталкивая голенями передних ног к выходу. На выходе Мушкила схватил растерянного Бертрана зубами за капюшон и потащил за постройку в гору, с которой сюда спустился Бертран несколько дней назад. Уходить другим путём времени уже не было, их заметили бы на лугу, а у Мушкилы не было уверенности, что с другой стороны не подходит ещё один отряд двуногих. Двуногие в загонной охоте такие затейники...

Через гору Мушкила перебраться не смог бы, но он и не собирался. Его мысль была затаиться в кустарниковой рощице выше по склону. Если их не заметят, то выследить по следам почти невозможно, каменистый грунт и многочисленные следы, оставленные васками, маскировали их следы. Чтобы вытропить их, нужно обладать волчьим нюхом.

Бертран, наконец, рассмотрел «гостей» и стал вести себя адекватно, то есть двигаться тихо, прятаться, молчать и поглядывать на коня. Мушкила из кустов на возвышенности заметил второй отряд двуногих. Как и предполагалось, их зажали с двух сторон. Двуногих было немного – десятка полтора. Но воинов, судя по вооружению, было не больше половины. Впрочем, даже окажись здесь васки, им хватило бы.

«Волки! В пасть вам ноги! Это плохо», – Мушкила заметил трёх собак. Их обнаружение стало вопросом времени. Мушкила обернулся к Бертрану и движением мордой приказал ему уходить через гору. Монах тупым не был, просто, что называется, не от мира сего. Бертран жест Мушкилы понял и даже поднялся и сделал шаг, но остановился:

– А ты?

Жеребец фыркнул. Бертран понятливо кивнул, но уходить не решился. Жеребец подтолкнул его головой.

– Встретимся в старом лагере? – с надеждой шёпотом спросил Бертран, и жеребец кивнул. Ободрённый ответом Бертран, стараясь укрываться кустами, полез по довольно крутому склону в гору.

С собаками Мушкила дело имел. Зимой в Урхеле. Они любили приходить в графскую конюшню зимой — греться. И вели себя с графскими лошадьми довольно дружелюбно. Хорошо, что тогда никто из них сразу не полез в его стойло. Собак у графа Урхеля стало бы меньше. Жестокие уроки Омара научили его притворяться, в результате той зимой ни одна собака не пострадала. Собаки всё же не волки, есть у них слабое место. Даже незнакомого коня они или проигнорируют, или будут загонять к хозяевам, покусывая за ноги. Преимущественно задние. Им так кажется безопаснее. Мушкила развернулся крупом к постройке и стал ждать, изображая простую пасущуюся лошадь.

Двуногие, не обнаружив никого в строении, не могли не заметить следы недавнего пребывания и быстро организовали поиски, пустив собак по следу. Псы с подвыванием, сигнализирующем о том, что они взяли след и добыча близко, рванули в гору, скрывшись с глаз своих двуногих в кустарнике. Двуногие побежали следом, вынужденно сгрудившись и отставая от собак.

Пёсий вожак был умным, из-за этого его гибель была бесславной. Он прошмыгнул мимо стоящего задом коня, лишь гавкнув для острастки. Его целью был след человека. Пытался прошмыгнуть. Мушкила подловил его, опустив переднее копыто ему чуть выше основания хвоста. Душераздирающий визг животного, которому перебили позвоночник, заставил на короткое время остановиться двуногих, а других собак, слегка отставших от своего вожака, броситься на коня. Дуплет задних копыт был не настолько удачным: одной собаке копыто пришлось в голову, а второй в правую лапу. Обе они кувырком слетели на исходные, вывалившись из кустарника к основанию склона.

Терять время Мушкила не стал, с грацией пьяного горного козла устремившись по склону в сторону, обходя преследователей. Жеребец спустился со склона в другом удобном месте и споро побежал по тому же пути, по которому преследовал Бертрана. Собак из погони он исключил, фору времени для Бертрана выиграл, даже если двуногие решат его преследовать, заметив его карабкающуюся тушку на камнях. Мушкила удалялся с видом победителя, то есть с задранным хвостом.

***

К старому лагерю беглецы вышли практически одновременно и останавливаться не стали, желая убраться от местных как можно дальше. Бертран не сомневался, что это было ополчение с воинами местного феодала. Крестьян, конечно, местный рыцарь собирать бы не стал, но под его рукой могло быть немало подневольного или полуподневольного народа, а ещё свободные арендаторы, которых как раз могли поставить «под копьё» по договору.

– Получается, что всё складывается по-твоему, – Бертран, однако, не грустил. Желание каждый раз отхватывать тумаков у него тоже не было. – Нам тут житья не будет, и дождаться человека от домины мы не сможем. Значит, своего обещания я выполнить не смогу, а раз так, то займёмся делом. Хотя привлекать алчных людей ты всё равно будешь, хромай — не хромай. Получается у нас с тобой общая миссия? А? Брат Мушкила?

Жеребец всхрапнул, недовольно скосив глаз на Бертрана.

– Ну а как? – Бертран понял недовольство жеребца своей фамильярностью. – Делаем общее богоугодное дело, будто монахи. А у монахов принято обращаться друг к другу именно так. К тому же это Её милости вольно так к коню на Вы, а мне, простолюдину, за такое можно получить чем-нибудь тяжёлым и хорошо, если не острым. А вот если я коня братом буду называть, так то приемлемое чудачество и скрываться не надо, а?

Мушкила вынужден был с этим согласиться.

–Опять же, – продолжал новоявленный брат Бертран, – надо как-то объяснить наличие такого коня у простолюдина, как я! Я буду говорить правду: конь получил рану на службе домине Санче и передан мне, чтобы я о нём, то есть тебе, калеке, заботился. Если ты, брат Мушкила, сможешь также ловко притворяться хромым, то, надеюсь, желающих разжиться за наш счёт боевым конём поубавиться, а?

Бертран оглядел жеребца целиком. Арабское седло осталось в заброшенном монастыре. Санча хотела было забрать привычное седло с собой, но кобыле оно не подошло, и Генца не советовал менять седло, чтобы не повредить спину кобыле в дороге. Получается, заплатили всё же местному рыцарю за постой.

– Вьючное седло бы не помешало... – на возмущение коня Бертран быстро объяснился, – не сердись, брат Мушкила. Сам видишь, возить на тебе мне особо-то и нечего, но так в глаза меньше бросаться будешь и вопросов меньше. Это ты раньше привык с воинами путешествовать, а я...

Как только беглецы почувствовали отсутствие погони, скорость движения сразу значительно упала. Мушкила делал остановки у островков понравившейся сочной зелени, а Бертран его не торопил. Он и сам никуда не спешил, словно прогуливался и никогда не возражал против остановок. Бертран и сам был не прочь «попастись», но найти съедобное ему было тяжелее. Последний кусок от головки сыра достался налётчикам. Этот сыр выменял Кепа у местных. Возможно, местные пришли за своим сыром. Так Бертран и пошутил, развалившись на тёплом камне в тени куста, который методично обдирал Мушкила.

На шутки двуногих Мушкила обычно никак не реагировал, даже если понимал. Он для себя ещё не решил окончательно относить двуногих к волкам или нет. То ли «камни» на него влияли, то ли сам Мушкила от общения с двуногими набрался дурных привычек, но он перестал относить некоторых двуногих к врагам, и таких становилось всё больше.

Голодный Бертран пробовал на вкус разные травинки, семена и разглагольствовал на тему, какие он видит возможности получения шатби. Во-первых, это купить или заказать шатби купцам из Барселоны или Нарбуно. Нарбуно отпадал, но и в целом этот вариант был самым дорогим, в том числе из-за аппетита купцов, хотя и самым безопасным. Денег всё равно нет, он приемлем для Санчи, но не для нищего Бертрана.

Во-вторых, отправиться в Кастилию или Леон и там попробовать договориться с купцами. У кастильцев обширные связи с маврами, они не только с ними торгуют, но ещё воюют и грабят.

Наконец, в-третьих, отправиться к маврам самому. Не в самую пасть, но в вассальные королю Альфонсо города. Толедо, например. Вассалы христианского короля его, по крайней мере, не будут хватать силой и обращать в рабство, чего Бертран сильно страшился. Смерти и смертных мук он так не боялся, как рабства.

Прочие пути, как то отправиться морем и прочие глупости Бертран отметал сразу. У него купить шатби денег нет, а тут ещё место на корабле, да ещё и с конём.

В итоге Бертран склонялся к решению отправиться самостоятельно под видом паломничества к мощам святого Иакова, но доходить до Сантьяго де Компостела (28) в его планы не входило. Памплона, затем Бургос, а далее по обстоятельствам. Ко всему прочему, существовала возможность прибиться к другим паломникам, а совершать паломничество в одиночку — верный способ найти неприятности.

– Остаётся уповать на высшие силы. Ума не приложу, где взять деньги, – сокрушался Бертран.

Мушкила подошёл к Бертрану и сунул морду к его суме.

– Что? А! Сейчас-сейчас... – засуетился обрадованный Бертран, сообразивший, что Мушкила ищет свою лопатку для письма. Её Бертран первым делом вырезал на ходу из подходящей ветки взамен утраченной при бегстве. Ещё какое-то время ушло на поиск подходящей поверхности на земле. Мушкила начертал знаки и отступил, предоставив возможность Бертрану полюбоваться его творением.

«XAUREUS»

– Что это? – силился понять Бертран. – ка...эксе...кса...

Мушкила шумно вздохнул и добавил длинную вертикальную черту, по его разумению призванной отделить первый знак от остальных. Получилось весьма приблизительно, но Бертрану хватило.

– Десять? Да?

Жеребец кивнул.

– Ауреус...ауреус... Золото? Золотой денарий? Десять золотых денариев? Что это значит? У тебя есть такие деньги? Где? А! Ты знаешь, где взять?

Мушкила согласно прукнул, выронив лопатку.

– Где?

Мушкила приосанился, высоко поднял голову, выпятил нижнюю губу, но всё это не произвело нужного впечатления на Бертрана. Он не понимал, тогда конь указал мордой на лежащую лопатку, и Бертран с готовностью поднял её, чтобы протянуть коню. Однако Мушкила брать в пасть лопатку не стал, отвернув морду, с возмущением кося глазом.

– Воды нет, – к заскокам благородных Бертран относился как к дождю. Тщательно обтерев лопатку о свою одежду, он предложил её снова. В этот раз Мушкила написал на повторно выровненной сухой пыльной поверхности земли:

“PRETIUM EQUI” (29)

26 – Si – если (латин.).

27 – Метемпсихоз (древнегреч.) – переселение душ – термин, обозначающий философское учение о переселение души после смерти тела. Идея древняя, встречается ещё у Пифагора. Возможно, учитель Бертрана был манихейцем. О манихействе кратко написать не смогу – «погуглите» сами.

28 – Иаков Заведеев – один из двенадцати апостолов. Его гробница находится в городе Сантьяго-де-Компостела на северо-западе Испании. Паломничество к мощам апостола Иакова — один из самых известных европейских паломнических маршрутов. К описываемым событиям на месте гробницы лет десять строится новый собор по приказу Альфонсо VI Храброго.

29 – pretium equi – цена коня (латин.)

Глава 5

Генца не стал приводить себя в порядок после долгой дороги. Домина не любила промедления в важных вопросах, а что может быть для ближника важнее личного дела самого сюзерена. К тому же Генца хотел показать своё рвение во всей красе. До пренебрежения собственными телесными потребностями. Намеренно даже лицо не омыл. Тем более что результат поездки был не тот, что ожидала от него Её милость.

В зале с доминой находился известный Генце итальянский кондотьер. Бог весть как его сюда занесло, но васки его невзлюбили. Ревновали за внимание домины. Кондотьер состоял на службе у архиепископа, и Санчу он интересовал в качестве военачальника с опытом. А самого итальянца, похоже, интересовала сама домина. Мешать разговору Генца не стал, но и уходить не собирался. Остался маячить в дверях и дожидаться, когда домина его заметит. К удовольствию юноши, это произошло быстро. Санча заметила Генцу и свернула разговор с наёмником, отпустив того кивком головы, и подозвала Генцу подойти ближе.

– Ты привёл его? – сразу же в лоб спросила Санча.

– Нет, Ваша милость, – со вздохом ответил Генца, – но я его почти нашёл.

– Выпей вина и рассказывай! – приказала Санча и села на скамейку у стены. Генца подошёл к столику в углу помещения, где стоял кувшин с вином и кубками. Налил себе вина в серебряный кубок и в пять длинных глотков осушил его. Вино было сильно разбавленным, но после дороги под жарким солнцем самое то для кратковременного придания сил. Мог ли Генца в начале лета подумать, что будет пить вино из серебряного кубка? Четверо васков были довольны жребием, который выдала судьба на их долю. Войти сходу в ближний круг графской наследницы стоило любого риска. Васки были молоды, пока ещё непритязательны, не испорчены благами цивилизации и готовы зубами выгрызать себе место под солнцем. Поручения Санчи они выполняли с энтузиазмом и безо всяких сомнений, проявляя при этом природную смекалку, раскрывая сами для себя неожиданные, спящие до сего дня качества. При дворах архиепископа и виконта Нарбуно их за глаза называли не иначе как проходимцами. Юноши игнорировали препятствия, если не могли игнорировать, то обходили, не могли обойти – брали силой. Остановить васка могла только смерть. У воинов дерзость «мальчишек» вызывала уважение и улыбки, а изнеженные придворные пасовали перед молодыми наглыми хищниками.

Генца вернулся к Санче:

– Начну по порядку, Ваша милость. Заброшенный монастырь нашёл легко, но там никого не оказалось и давно. Даже паутина на входе появилась. Никаких следов не нашёл, потому пошёл искать местных. Выяснилось, что тамошний рыцарь решил проверить, что за люди появились на границах его владений, но поймать никого не смог. Жаловался, что потерял трёх охотничьих собак. Зуб даю – дело рук Мушкилы! То есть копыт, конечно же.

На этом Генца ухмыльнулся, но Санча лишь понимающе кивнула и без тени улыбки смотрела на васка, настороженно ожидая продолжения.

Генца не стал рассказывать, что разговор с местными не задался с самого начала, рыцарь заперся в своём укреплении, разговаривая с Генцей через стену, а приданные Генце десяток вооружённых наёмников побесчинствовали в округе, «расспрашивая» местных о монахе и хромом коне.

– Я рассудил так, Ваша милость, что Мушкиле в горах с больной ногой будет трудно и монашек наш такой человек, которому прокормиться проще среди людей. Стал я искать в ближайших поселениях и нашёл их след в Лиму. Люди хорошо запомнили монашка с хромым конём, просящего подаяние у церкви. Как ожидалось, их видели и в Каркассоне. Я решил было, что Бертран повёл Мушкилу в Нарбуно по долине Од, но в Требе про них никто ничего не слышал и не видел. Объехал все селения в дне пути – как сквозь землю провалились! Пришлось возвращаться в Каркассон, к последнему месту, где я потерял след. Я тогда подумал, что ошибся, и в Лиму Бертран появился по пути из Каркассона, но всё же решил потерять ещё два дня, но проверить дорогу в Тулузу. С дорогами мне хорошо помог Пейре, он эти места хорошо знает, – Генца замолвил словечко за командира отряда наёмников, с которым сдружился за время своего путешествия.

Санча еле заметно кивнула, показав, что приняла к сведению.

– Тут мне повезло – угадал. Нашлись наши беглецы на пути в Тулузу. Только вот... – Генца замялся и посмурнел, что было заметно даже на покрытом дорожной пылью лице. Глубоко вздохнув, выдал то, к чему вёл рассказ: – В Тулузе Бертран продал Мушкилу. И продал дёшево.

Броня спокойствия Санчи была пробита – во внешнем уголке правого глаза набухла слезинка. Когда Генца сразу сообщил, что не привёл Мушкилу, то Санча ожидала от него объявления неприятного. Но продажа... Это оскорбление для благородного и... предательство. И часть вины за это предательство лежала на ней.

– Ты нашёл того, кто купил... Мушкилу?

Генца показал свои белые зубы:

– Конечно, Ваша милость! Только Мушкила сбежал через два дня!

Санча сокрушённо покачала головой, а потом вдруг застыла.

– Погоди, Генца. За сколько ты говорил, Бертран продал Мушкилу?

– Не говорил, Ваша милость, но мне сказали, что за пять золотых!

– Пять золотых за хромого коня? – удивилась Санча, уже что-то подозревая.

– Ага! Потому что Мушкила не хромал!

Генца широко развёл руки, как бы показывая: как вам фокус?

– Дальше я искать не стал. Если они разделились, то монаха так не найти, а чтобы найти Мушкилу нужно гораздо больше людей.

Санча кивнула, вздохнула и взмахом руки отпустила Генцу.

Выделить больше людей Санча не могла. На это не было ни денег, ни свободных людей, ни времени.

– Простите меня, Ваша милость! – прошептали её губы.

***

Как же негодовал Мушкила и так же радовался танцующему горячему коню и удачной сделке новый хозяин. Гнев раздувал ноздри жеребца и поднимал хвост. Его продали.

Мушкила ожидал неприятных ощущений от выхода на невольничий рынок, и ему казалось к этому он был морально готов. Почему невольничий? Ну кому как. Но пять динаров!!! Боевой конь стоил двадцать, а то пятьдесят золотых! Самый низ рынка по бросовой цене – десять золотых. Равных Мушкиле во всей округе нет, а этот тупой травоядный отступник проторговался и продал его за пять золотых! Никчёмный писака, неспособный даже продать раба!

«Так! А это откуда?» – поймал себя Мушкила на том, что не знает слова «писака». Вкус растворившегося камня подсказал ему, что его возмущение разделяли «камни», подбрасывая ругательства.

Мушкила стал сомневаться, а не ошибся ли он, связавшись с Бертраном. У того даже милостыню просить толком не получалось. Бертран откровенно голодал в пути, питаясь не каждый день. Даже Мушкила в сумме собрал больше подаяний, чем Бертран. В Каркассоне им заинтересовался некий кабальеро, которому Бертран рассказал заготовленную краткую историю Мушкилы и тот впечатлился, подав ему серебряную монету на «прокорм коня». В тот же день другой рыцарь, не поверив в благонадёжность монаха, просто передал ему фуражный мешок с зерном, сняв его со своей вьючной лошади. Красивый калека у вояк вызывал определённые чувства, и сожаление проникало в их сердца, закалённые мучениями других живых существ. Справедливости ради надо отметить, что основной причиной неудач Бертрана при сборе подаяний был сам Мушкила. Бертрану подавали только, если не видели его коня.

Из-за голода Бертран и согласился на аферу с продажей коня. Монах даже теологическое обоснование под это продумал. Мол, деньги – порождение Дьявола, и обмануть какого-нибудь приспешника маммоны не грех. Главное, чтобы никому из живых существ не причинить дополнительных страданий. У богатых монет много, потеряют немного – не страшно, голод им не грозит, а Бертрану очень даже. И шатби нужно на что-то покупать, не воровать же! Если дать достаточно времени, под гнётом обстоятельств даже честный человек сможет договориться со своей совестью, а Бертран праведником не был.

Видимо, не просто так Бертрану всегда доставались тумаки в стае двуногих. Мушкила тоже представлял, как при встрече отлупит «брата» Бертрана.

Если тот окажется в условленном месте. Мысль о том, что тупицей может оказаться он сам, остудила гнев жеребца.

Сбежать Мушкиле труда не составило: снять щеколду, выбить накладной засов с ворот и гуляй. Возможно, для нового хозяина, высокомерного в своём неведении, это выглядело так, будто нового коня из конюшни свели другие двуногие. Ох и достанется же пьяному конюху, проспавшего мертвецким сном побег жеребца!

Бертран подтвердил свою «травоядность» – дожидался его в трёх днях пути в деревушке по пути в Памплону на границе будущего королевства Наварра и так и не попробовал тех кар, которые придумывал в конюшне Мушкила, выжидая ему временную фору. Мушкила не отдавил Бертрану ступни копытами при встрече, но и простить не мог. Потому, ступая сзади, время от времени поддавал ему коленом по заду. Не сильно, но стабильно.

На пятый раз Бертран остановился и повернулся к коню:

– Да понял я, понял! Ты, должно быть, возмущаешься своей ценой? Думаешь, я продешевил?

Мушкила покрутил недовольно губами, но согласно прукнул.

– Легко тебе так рассуждать, коли ты в прошлой жизни простолюдином не был, да и сейчас среди конского племени в лучших числишься! А если бы недовольной торговлей или ценой благородный покупатель спросил бы меня откуда у меня боевой конь, который мне явно не по чину? И где доказательства? Свидетели? А не кликнуть ли стражу и не отвести на суд? На котором судья за мзду в горстку серебра назначит меня виновным, присудит к штрафу, битью палками и конфискации коня, а? А покупатель возьмёт и выкупит коня, оплатив мой штраф и всё! Вместо пяти золотых пятьдесят ударов плетью! Лучше уж так, без лишних соблазнов.

Мушкила вспомнил постоянно улыбающегося Афара и до сих пор горячо ненавистного Омара, и ему пришлось признать правоту Бертрана. Но ступивший на скользкий путь поскользнётся ещё не раз...

В стране васков (30) дорога пошла буквально в гору. В переносном смысле гору пошли и дела Бертрана. В селениях васков Бертрана охотно брали на постой, сытно кормили, снабжали едой в дорогу и не забывали про коня. Принимали Бертрана тем радушнее, чем меньше селение и дальше находилось от городов и селений с церквями. Расплачивался Бертран чтением Евангелия. Особенно ценилось васками, что Бертран после каждого зачала или отрывка давал перевод и разъяснение. Эускара Бертран владел слабо, но васки не были дремучими деревенщинами, как считалось окружающими народами. Возможно, торговый и паломнический путь сказывался, но всегда находился тот, кто хорошо знал окситан (31) и в другой раз переводил тем сородичам, которые никакого языка, кроме родного, не знали.

Не каждый приходской священник на достойном уровне владел латинским языком, хорошо, если умел читать. А уж трактовка Писания такого священника могла быть полнейшей отсебятиной или пересказом ранее слышанного от людей поумнее, что было уже неплохо. И если каталонский язык или окситан произошли от вульгарного латинского, то васкам приходилось сложнее, их язык был абсолютно аутентичен. Простой народ подобен немому: он не слепой, но говорить может только «руками», потому его мало кто слышит. Чтобы немого услышали, ему приходится брать в руки дубину.

Приободрённый таким приёмом Бертран начал проповедовать, добавляя от своих еретических взглядов, а поскольку он мог развеять заблуждения васков, приводя вместе с переводом строки Евангелия в доказательство, то его слова воспринимались васками как истина. Они сами своим священникам не сильно доверяли и было за что.

Пожалуй, Бертран мог конкурировать за внимание васков с жонгларами (32). К тому же он ничего не просил, потому васки шептались между собой, называя Бертрана «божьим человеком» и сами давали ему всё необходимое, а в лихих местах посылали сопровождающих, которые зачастую передавали его «с рук на руки» соседней общине. У Бертрана появились необходимые в дороге вещи, а на спине Мушкилы деревянное вьючное седло (33).

История про Мушкилу тоже стала частью представления, вследствие чего жеребцу тоже перепадало. В дорожных запасах появилось даже зерно для жеребца, а по вечерам у него образовывалась небольшая очередь из желающих угостить его детей. Взрослые мужчины тоже любопытствовали. Если взрослые понимали, что за зверь боевой конь, то дерзкие мальчишки дистанцию не соблюдали, уважения не проявляли и изъявляли желание прокатиться.

– Брат Мушкила, с тобой моя честь потерпела урон, но я смирил свою гордыню. Смирись и ты – не зверствуй! – уговаривал Бертран жеребца.

Сначала Мушкила отнекивался, но потом его посетила блестящая идея. С тех пор как они снова повернули в Пиренеи, жеребец не мог купаться – вода в горных ручьях и речках очень холодная, а чтобы там не говорили про конское здоровье, но оно не крепче, чем у двуногих. Он ввёл плату за аттракцион – Бертран озвучивал, что его конь очень любит купаться в тёплой воде, поэтому желающие покататься должны будут потом его отмыть и вычесать. При этом Мушкила сильно не утруждался, прихрамывая, давал кружок и подходил к следующему.

Его кинули на третий день: покатались и разбежались. С того дня Мушкила не соглашался никого катать, пока не видел в достаточном количестве заготовленную воду в котлах с разведённым огнём под ними.

Основной паломнический путь вёл вдоль Пиренеев и далее вдоль морского побережья, поэтому когда путники повернули в сторону Памплоны, не избалованные паломниками (34) васки стали ещё радушнее, но и движение сильно замедлилось. В иные дни путникам не удавалось провести в дороге даже полдня. Соседняя община могла располагаться в прямой видимости, если забраться повыше, и в каждой Бертрана настойчиво просили задержаться у них с ночёвкой. Бертран не отказывал, не хотел терять расположение васков. Добившись своего, васки становились ещё радушнее и щедрее. К тому же такой способ передвижения практически исключал знакомство с другой воинственной стороной васков, слывших теми ещё разбойниками.

В итоге пятидневный путь занял две недели, но результат того стоил. Бертран утратил болезненную худобу, откормился, да и Мушкила округлил бока, и его лоснящаяся чёрная шерсть привлекала внимание лошадиных знатоков. Если бы такой красавчик ещё и не хромал... Впрочем, это не мешало сметливым селянам подводить к нему своих мелких кобылок там, где они имелись.

Памплону васки называли по-своему – Ируньей, что неудивительно. В этой местности васки селились издревле. Очевидно, что у них имелось собственное название. Но странности города на этом не заканчивались. Памплоной называли старинный ромейский город, от которого мало что осталось, но который дал имя королевству (35). Памплона, которую увидели Бертран с Мушкилой, состояла из трёх городков, и каждый был окружён стенами. Эти городки стояли так близко, что со стен можно было перестреливаться с помощью луков, если бы они были у местной стражи. Впрочем, один из городков был крупнее. Возможно, даже больше, чем оба оставшихся вместе взятых. Самый крупный городок назывался Наваррерия, а два других Сан-Сернин и Сан-Николас. В Наваррерии жили в основном васки, а ещё евреи. В двух других состав жителей был разнообразнее. В них поселялись все пришлые франки и мосарабы. В обороне от мавров и франков стены Памплоны помогали мало. Много раз они бывали разрушены как маврами, так и франками. Стены предназначались для обороны от соседей – двух других городков Памплоны. Периодически между городами возникали конфликты, иногда перерастающие в военные действия.

Нашим путникам показалось естественным остановиться в Наваррерии у васков, тем более что имелись рекомендации. Однако отношение городских васков, мягко говоря, несколько отличалось.

30 – Преобладающим населением королевства Наварра являлись васки (баски).

31 – Окситан как можно догадаться язык, распространённый на юге Франции, в Окситании. В описываемые времена юг Франции культурно был развитее севера. Название языку, скорее всего, дала одна особенность: «да» на окситан звучит как «ок». Название провинции Лангедок точно этим обусловлено: langue d’oc – «язык ок».

32 – Жонглары – бродячие артисты. Слово происходит от латинского joculator – шутник, забавник.

33 – Вьючное седло напоминает козлы, к ножкам которых прикреплены опорные дощечки. Дощечки опираются на спину лошади, подпруга как у обычного седла. Сидеть на таком седле невозможно, но удобно крепить вьюки и прочую поклажу.

34 – Здесь имеет место самонадеянное допущение автора. Первоначальный путь паломничества проходил по северу Испании из-за угрозы, существовавшей от мавров. Путь через Памплону точно станет основным в следующем веке. Христианские короли Наварры, Леона и Кастилии вкладывались в инфраструктуру паломнического пути – «туризм» приносил деньги в казну, но когда и как это сказалось на маршруте, автору неизвестно.

35 – В описываемые времена королевство всё ещё называлась королевством Памплона. Официальное название Наварра появится через сорок с лишним лет.

Глава 6

Городские во все времена отличались менталитетом от сельских жителей. Уже на воротах с Бертрана потребовали плату за вход в город с конём. Оставлять Мушкилу за стенами Бертран не решился – пришлось платить. А потом пришлось платить за постой, за пищу, за прокорм коня.

А вот проповеди Бертрана городских васков не интересовали. У памплонцев имелось кафедра епископа под боком, а в Наваррерии имелся свой собор. Для местных жителей Бертран был обычным паломником, который должен приносить доход. Бертрану выделили гостевое место в доме, а Мушкилу определили в маленький загон под навесом во дворе. Городок состоял из прямоугольных кварталов, по периметру которых сплошными стенами стояли здания, а внутри располагались дворы.

На следующий день после прибытия Бертран обошёл весь город, а к полудню вернулся со светящимися глазами и принёс с собой тонкую кипу шатби, купленную у торговцев шёлком в еврейском квартале. Бывшему монаху не терпелось приступить к работе. Он купил необходимы ингредиенты для чернил и клея, связку гусиных перьев, шило и нитки.

Через день он зашёл в загон к коню и, прислонившись спиной к стене, бессильно сполз на землю. На вопросительное фырканье Мушкилы Бертран поднял на него наполненные слезами глаза:

– Я заблуждался, брат Мушкила! Боже, как я заблуждался! На этом нельзя писать книгу, – Бертран закрыл лицо руками и беззвучно заплакал.

Когда Бертран немного успокоился, Мушкила толкнул его мордой в плечо.

– Да чего там показывать... – понял коня Бертран, но всё же встал и пошёл за результатом своего труда.

– Вот, смотри! Поверхность рыхлая, чернила нужно подбирать, иначе расползаются буквицы. Ну то ладно, хотя мучение то ещё густыми чернилами писать. А с инициалом (36) что делать? На него уйма чернил нужна. Если по чуть-чуть, то полдня уходит, пока сохнут чернила. И всё равно пропитывается, и с другой стороны чернила проступают! Смотри сюда! На сгибе видишь трещинки? Всего-то пару раз согнул и прошил! Переплести невозможно – карты (37) разорвутся и начнут вылетать пока в кодекс (38) собирать буду.

Мушкила смотрел на поделку Бертрана и задумчиво жевал губы. Шатби не был похож на материал, из которого был сделан китаб марабута. Рыхлые листы с неровными краями даже цветом отличались. Мушкила демонстративно сунулся в суму к Бертрану, и тот сразу понял, что жеребец просит лопатку. Только вот в загоне не было ни клочка земли, подходящей для конской письменности. Бертран предложил новый способ, положив недоделанную тетрадь себе на колени, и прикрыл её хрупкие листы расправленной тканью плаща:

– Пиши тут, брат Мушкила, на коленях, по буквам, а я буду называть, какую букву понял.

Жеребец прукнул и приступил к выведению своих каракулей. Бертран повторял вслед буквы, временами ошибаясь, но трудно было его винить в ошибках. Жеребец вычерчивал буквы местами весьма своеобразно. В итоге Бертран попытался произнести, что получилось:

– Малусквалитасмерциум (39)... Что это значит? – Бертран посмотрел на коня, а тот мелко кивнул, подтверждая, что двуногий понял всё верно. – Малу...малус... плохой... ага... ква...ква...что такое квалитас? Так же? Мер... мерциум... рынок, нет... товар?

Как раз тот случай, когда у Бертрана не хватало знаний латинских слов, поскольку его словарный запас ограничивался только теми текстами, которые он переписывал.

– Ты хочешь сказать, что это плохой товар? – наконец понял смысл послания Бертран.

Мушкила прукнул. Бертран помрачнел и вымолвил на своём корявом латинском:

– «Каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме её вещей серебряных и вещей золотых, и одежд, и вы нарядите ими и сыновей ваших, и дочерей ваших, и оберёте египтян». (40).

Бертран решительно встал и двинулся на выход со двора на улицу. Мушкила увязался за ним. Бертран зашёл в квартал к евреям, а жеребцу пришлось остаться за воротами. Через непродолжительное время поднялся шум и гвалт, в результате которого плюющегося Бертрана выпихнули за ворота, а вслед ему вышли крепкие парни с дубинками, намеревающихся проучить строптивого покупателя. Дорогу им заступил Мушкила, но это не произвело должного впечатление. Один из молодцев обошёл коня и замахнулся на Бертрана. Ударить Бертрана у него не получилось, потому что Мушкила несильно пихнул его передней левой в область таза. Несильно, чтобы не сломать кости, но достаточно, чтобы сбить двуного с ног. Двое других вышибал возмутились, и жеребцу прилетело толстой палкой по спине. На этом миролюбивый настрой Мушкилы сказал: « Я пошёл, дальше сам», и молодцам прилетело дуплетом от задних копыт.

– Ырхгм! – скомандовал жеребец Бертрану, и подрастерявший к этому моменту боевой пыл Бертран тут же подчинился, трусцой удаляясь прочь от еврейского квартала.

– Плохо, что ты их прибил! Теперь могут быть неприятности! – не оборачиваясь, бросил Бертран. – Надо уходить.

Бертран завернул к воротам квартала, в котором они остановились. Оставлять приобретённое благодаря васкам имущество, Бертрану не хотелось, а собираться было недолго – устроить вьючное седло с привязанным вьюком и вперёд... Или вбок... Неважно. Прочь из города!

Бертран с Мушкилой споро покинули ставшей негостеприимной Наверрерию, но далеко уходить не стали, справедливо решив, что если за ними будет погоня, то лучше укрыться в соседнем городке. Вряд ли евреи смогут свободно разгуливать в соседнем Сан-Сернин – жители городков друг друга хорошо знали и терпеть не могли.

– Прости меня Господи, ибо грешен! – шептал Бертран, изображающий ведущего на поводу коня, хотя повода не было в помине. Мушкила не соглашался даже в целях маскировки. Прошептав «Отче наш», Бертран уже обратился к Мушкиле:

– Стыдно мне, брат Мушкила! Оплошал я! Тот иудей сказал, что другого шатби не возит. Им для записей достаточно, а хороший шатби у них не берёт никто. Хороший шатби покупают только монастыри, а они у евреев не покупают. Лукавый демон! Сразу не сказал!

Немного успокоившись, Бертран продолжил:

– Ещё раз убеждаюсь, что деньги – изобретение Дьявола! А деньги, полученные нечестивым путём, преумножают беды. Наваждение какое-то! Ведь пошёл же ругаться с обманувшим меня купцом! Гнев обуял меня словно колдовство! Изыди, нечистый!

Мушкила пофыркал. Его эта ситуация позабавила.

– И ничего смешного в этом нет! – верно истолковав фырканье коня, возмутился Бертран. – Впрочем, скоро эта скверна закончится. Осталось немного, а полюбившиеся мне васки закончились. По эту сторону Пиренеев к паломникам относятся, как к овцам!

– Угхм?

– Стригут, брат Мушкила, стригут, только не шерсть, а золото и серебро!

Бертран пощупал спрятанные в поясе оставшиеся монеты, вздохнул и поделился с Мушкилой опытом выживания:

– Припасы лучше покупать за городом, в городе будет втридорога. Ночевать не будем, во второй половине дня выйдем из города. Если нас ищут, то уже выехали в вдогонку по дорогам и к тому времени должны будут вернуться. Нам, главное, навстречу не попасться. Отсюда до Логроньо два дня пути, если не задерживаться, но к ночи в незнакомое место лучше не приходить – переночуем две ночи в дороге. Хозяин дома сказывал, что здесь монастыри встречаются по пути. Дойдём до Логроньо – там река Эбро, большая и не холодная, искупаешься. Ты же это любишь, да?

Сан-Сернин – город небольшой, сильно меньше Наваррерии За стенами Сан-Сернина временами стихийно организовывался рынок, на котором продавали скот и птицу. Рынок привлекает покупателей, а значит, привлекает и прочих торговцев. Когда Бертран с Мушкилой вышли за стены города, рынок уже выдохся, оставались только те торговцы, которые не успели распродать весь свой товар, и надеялись на запоздавших покупателей.

– О, уважаемый, какой прекрасный конь! – к Бертрану прицепился один из торговцев, торгующих живностью.

«Работорговец!» – презрительно подумал Мушкила, оценивающе глядя на низенького двуногого, словно примеряясь, в какое место того пнуть.

– Он хромой, – сразу отрезал Бертран.

– Это я вижу, но какая стать! Продаёшь?

– Нет! – чего-то испугался Бертран.

– Двадцать дирхемов! – не отставал торговец. В Памплоне деньги из Аль Андалус ходили наравне с прочими. Монеты местных королей чеканились такие же, с тем же содержанием серебра и даже с надписями на арабском (41).

«Меньше двух золотых!» – возмутился Мушкила, и только он определился с местом нанесения удара, как Бертран неожиданно выдал:

– Четыре золотых!

– Ках! – подавился торговец. – Он же калека! Откуда такая цена!

– Калека, — согласился Бертран, сам от себя не ожидавший такого ответа. – Но он молод, статен и силён! Это боевой конь! А ещё он красив!

«Ага! Как меретрикс!» (42) – возмущался Мушкила, но всё ещё сдерживал удар. Сам же научил этого проходимца! Жеребец неодобрительно скосил глаз на Бертрана.

Бертран смекнул, для чего жеребец приглянулся торговцу. Раньше ему в голову не приходило, что Мушкила даже хромой может представлять ценность, как производитель.

– Двадцать четыре дирхама! Последняя цена! – после короткого раздумья предложил торговец.

Бертран, повертев головой, двинулся дальше:

– Пойдём, Мушкила!

Мушкила, выпятив нижнюю губу, храпнул на торговца и зашагал вслед.

– Погоди! – не выдержал торговец.

Последующая яростная торговля ещё дважды прерывалась попытками Бертрана уйти. В итоге Бертран дожал торговца на трёх золотых – тридцати шести дирхемах (43). Золота тот не имел и расплачивался серебром, что Бертрана очень даже устраивало.

Бертран приобнял коня на прощание, но на самом деле, чтобы шепнуть:

– У моста через Эбро в Логроньо. Дай мне два дня.

Бертран снял вьюк, достал из него уздечку с поводом и попытался накинуть на жеребца, но тот не давался.

– Не вредничай, – попросил Бертран и Мушкила сдался.

– Не вздумай его бить или обижать словом. Он всё понимает и может убить. Это боевой конь, – предупредил Бертран торговца.

– Не беспокойся, – улыбался торговец, принимая повод, – ему у меня будет хорошо. У меня лучшие кобылки в округе.

***

У торговца лошадьми Мушкила задержался на день больше оговорённого с Бертраном. Опыт отлавливания сетями и сидения на цепи у жеребца уже был, и повторять его он не рвался, справедливо опасаясь, что торговец лошадьми умеет обращаться с непокорными животными. Потому Мушкила изображал недоверчивость, но не буйствовал. К тому же у торговца имелся приличный табун кобылок, низкорослых, но то не проблема жеребца. Мушкила отдался воле инстинктов – организм жеребца потребовал, и Бертрана следовало проучить. Исчезновения монаха-еретика Мушкила больше не опасался. Он уже уяснил, что Бертран при всех его странностях весьма непутёвый двуногий, и без помощи Мушкилы ему не справиться.

Но и Бертран, похоже, понимал, почему жеребец прикипел к нему, проявляя интерес к Евангелию. Бертран считал, что возрождённая душа ищет спасения, оттого жаждет постичь смысл, заложенный в Писании. Отказать в этом Бертран не мог и не хотел. Наоборот, охотно обсуждал текст Евангелия с Мушкилой, если их общение можно было назвать обсуждением. Еретик был идеальным кандидатом, отвергающим догмы католической веры, ищущим свои ответы на прежние вопросы и не относящийся предосудительно к разумной лошади. Он и сам первоначально отнёс Мушкилу к адскому племени, чего уж говорить о простых католиках и тем более католических священниках. Оба нуждались друг в друге. Разве что не до конца это понимали.

На пути в Логроньо Мушкила чуть снова не попался. Местность ему была незнакомой, а спросить дорогу жеребец по естественной причине не мог, потому следовал вдоль проторённой дороги в надежде, что не ошибётся с развилками и она приведёт туда, куда надо. К тому же он знал, что Логроньо стоит на реке, которую местные двуногие называли Эбро, а реку Мушкила почувствует издалека.

Ловцов Мушкила заметил издалека. Они и не скрывались. Необычным было то, что двуногие шли пешком. Точнее, бежали. Трусцой. Но намерения их считывались. Сначала Мушкила отнёсся к ним пренебрежительно. Догнать его они не могли. Загоняли в ловушку? На широкой долине это сделать сложно, но Мушкила усилил бдительность. Возможно, впереди его ждало естественное препятствие, на которое рассчитывали загонщики. Удивительно, но двуногие не отставали. Мушкила отрывался от них, оставляя вне поля видимости, но двуногие упорно бежали по его следам. На второй день, после третьей бесплодной попытки оторваться от преследователей до Мушкилы дошло, что если двуногие не потеряют его след, то сбежать ему от них не удастся. Внезапно оказалось, что тренированные двуногие превосходили его по выносливости. Уходить к незнакомым горам Мушкила не решился. Он уже прилично устал, ему хотелось спокойно попастись, но двуногие такой возможности ему не давали, постоянно появляясь поблизости.

Осознав опасность, Мушкила перестал воспринимать двуногих пренебрежительно и не на шутку разозлился. Перейдя небольшую рощицу, он заложил петлю и вышел по кустам к своему следу, поджидая загонщиков. Он уже заметил, что двуногие при приближении рассыпались веером, а когда Мушкила убегал, то снова стягивались к его следу в группу.

На дороге появились двуногие, размеренно бежавшие группой в две линии друг за другом. Их было восемь, и они не выглядели воинами. Оружия, кроме длинных ножей на поясе, у них не было. Некоторые несли на себе мотки верёвки через плечо.

Мушкила пропустил ловцов, выбрался «тихим шагом» на дорогу и бросился на двуногих со спины. Его заметили, копыта взявшего разбег жеребца слишком громко стучали по утрамбованному дорожному грунту. Прежде чем двуногие прыснули в разные стороны, Мушкила стоптал двоих и не задерживаясь устремился по дороге в прежнем направлении. Ему не понравилось, как двуногие схватились за мотки верёвки, и поспешил разорвать дистанцию. Отбежав на безопасное расстояние, Мушкила остановился, чтобы оценить степень воздействия своей атаки на двуногих. Те обменивались гортанными криками и помогали раненным. Мушкила специально не стал убивать ловцов. У двуногих развита взаимовыручка, вряд ли они бросят своих тяжелораненых.

Двуногие приняли компромиссное решение – четверо продолжили преследование. А у Мушкилы случился приход. Приход нового знания. Один из камешков в его голове растворился, открыв, что далеко на восходе существуют умельцы, забрасывающие верёвочные петли на расстоянии. Вот чем были эти мотки верёвки!

Двуногие ловцы соблюдали осторожность и в местах, где Мушкила мог спрятаться, заранее брали свои верёвки на руки, осматриваясь по сторонам и страхуя друг друга. Однако через полдня им пришлось отказаться от дальнейшего преследования. Дорога вошла в кустарниковые заросли, в которых ничего со своими верёвками злобному жеребцу сделать не могли. Они вовремя заметили Мушкилу и отступили на открытое пространство, но на этом их успехи закончились. Мушкила отошёл пастись, приглядывая за двуногими. Здесь, в зарослях, у него было подавляющее преимущество. Двуногие это поняли, постояли некоторое время невдалеке от зарослей и, в конце концов, ушли обратно.

Мушкила пошёл своей дорогой, но перед этим устроив ещё одну засаду, чтобы убедиться, что двуногие точно отказались от своей затеи. Никого не дождавшись, Мушкила пошёл на запах реки.

36 – Инициал (initialis – начальный, латин.) – заглавная буква, которая выделяется размером и оформлением.

37 – Харты (charta) – так назывались листы папируса или пергамента в те времена. Один из вариантов названия бумаги charta cuttunea (хлопковая бумага). Ещё вариант papier de coton (фр.), но papier – это искажённое от papyrus (папирус). Само слово бумага (paper, papier) в романских языках происходит от искажённого папирус.

38 – Кодекс уже упоминался. У древних римлян это было складушка вроде гармошки, а позднее сшитые посередине несколько листов, наподобие журнала или тетради. Отсюда небольшие книги первоначально назывались кодексами, а большие – фолиантами из-за страниц больших форматов (folium – лист, латин.).

39 – Плохое качество товара (латин.)

40 – Ветхий Завет 3:22 – так Яхве поучал евреев жить.

41 – В XI веке при изготовлении испанских денег брали за образец либо франкский денье, либо андалузские дирхемы и динары. Например, на первых золотых монетах (манкузо) был нанесён узор, имитирующий арабские надписи, но не имеющие смысла. Уже в следующем веке на золотых кастильской чеканки (мараведи) легенда писалась на правильном арабском языке.

42 – Meretrix – элитная проститутка, куртизанка (латин.)

43 – В Халифате курс в те времена был 1 к 10, но на Пиренейском полуострове всё ещё оставались серебряные невыработанные римлянами рудники и серебро водилось в отличие от золота, что влияло на курс. Позднее курс серебра к золоту подобрался к 17.

Глава 7

– Благословите, Ваше Высокопреосвященство! – Санча склонилась перед архиепископом Далмацием, целуя дорогой перстень с самоцветом на его руке.

– Дитя! Наслышан, что Вы проявили изрядно изворотливости и даже добились некоторых успехов. Будь на Вашем месте юноша, я бы сказал, что графу де Руссильон повезло с наследником! Однако девушке Вашего сословия и состояния не следует создавать военные компании (44), – архиепископ Далмаций с укором смотрел на Санчу.

– Ваше Высокопреосвященство, дитя из Дома де Руссильон была отправлена в сопровождении усиленного конруа под Вашу защиту, но... не доехала. Перед Вами уже не она! Не то дитя! Жизнь преподнесла жестокий урок, который мне пришлось усвоить: если не вершить свою судьбу самостоятельно, то вокруг полно желающих сделать это вместо. Овца вверяет свою судьбу в руки того, кто её пасёт, и чем это для неё заканчивается? Бог присудил родиться мне женщиной, но несмотря на это, законная наследница Дома Руссильон именно я! Мой долг перед Домом совершенно ясен, и я ему следую!

Санча сверкнула серыми глазами. Юная Санча во время своей пафосной речи отнюдь не выглядела смешно или нелепо. Её лицо за время трудного путешествия покрылось загаром, который совершенно неуместен для благородной девушки, зато подтверждал, что это лицо многое видело, чего не следовало видеть. Черты лица Санчи утратили детскую округлость. Подростковая угловатость, обострившиеся скулы и колючие серые глаза на загорелой коже оставляли двойственное впечатление. Этот диссонанс магически действовал и на наёмников, и на купцов. Первые чувствовали то, что уважали – внутреннюю силу и уверенное право повелевать, а вторые – молодого хищника, слабого пока, но заставляющего задуматься: рискнуть поставить или нет?

Санча встречалась с архиепископом Далмацием не в первый раз. В первый раз она была беглянкой, но не просила ничего, кроме признания. Архиепископ и подумать тогда не мог, какой переполох эта девчонка устроит в Нарбуно. Каким-то образом она смогла подтвердить векселя и получить кредиты у крупнейших купцов Нарбуно. Но полученные средства девчонка на себя не тратила. Рассказывают, что она обходится всего тремя платьями и не носит украшений, кроме богатого серебряного пояса и мавританского кинжала на нём. С собой в Нарбуно Санча привела четырёх диких басков (45), которые словно псы следуют за ней неотступно и ревностно охраняют от любой, даже мнимой опасности. При этом послушно исполняющие немые приказы своей домины, отдаваемые взглядом или мановением руки. Санча принялась формировать наёмный отряд, что в её положение было весьма непросто. Образ Санчи не вписывался в представления наёмников о нанимателе. На лёгкие деньги слеталась всякая шваль, которую у Санчи хватило ума забраковать. На самом деле компетенции Санчи хватило лишь на то, чтобы определить уровень снаряжения, и, к её счастью, этого оказалось достаточно – польстившиеся отбросы были вооружены чуть ли не дубинами.

Зато у простого городского люда Санча быстро снискала неожиданную популярность. Народная любовь непредсказуема. История Санчи вихрем облетела городские колодцы (46), а оттуда проникла в каждый дом. С каждой новым слухом-сплетней интерес народа только подогревался. Красота и юность домины, окружённой такими же юными воинами, вызывала интерес у молодёжи. Масла в огонь подливали рассказы её гвардейцев о сражениях с вдвое превосходящими по численности противниками. Справное вооружение воинов, показывающее, что на службе домине им живётся небедно, впечатляла практичный ум мужчин постарше. Скромность самой домины поражала домохозяек. Наконец, отсутствие украшений, загорелое лицо и манера ездить верхом по-мужски убедила простой люд в том, что Санча не иначе как легендарная женщина-воительница. Были и те, кто осуждал такое поведение, но практически не было человека в Нарбуно, кто не знал или ничего не слышал о Санче де Руссильон, избежавшей разбойников, покушавшихся на её жизнь и честь, в одиночку прошедшую Пиренеи, победившая в схватке шайку разбойников, которые после такого признали её своей предводительницей. Последнее было местной выдумкой, родившейся абсолютно самостоятельно, но народу требовалось объяснение, как случилось, что баски присягнули службой к девушке, потому нашли его сами.

Сейчас Санча пришла просить о помощи в подготовке её военной компании. Ясное дело, даже при поддержке архиепископа только на словах её дела пойдут легче, но Санче желалось более весомой помощи. Только она не знала цены.

Архиепископ страдал от той же... трудности.

– Хорошо, Ваша милость, давайте начистоту. Церковь не может приветствовать войну между христианами. Как иерарх Святой Церкви я не могу Вас поддержать, хотя и всем сердцем сочувствую Вам. А как частное лицо я в затруднении. Не знаю, что такого Вы обещали купцам, ссудившим Вам деньги... Хотя чего это я? Конечно же, лихву и торговые привилегии! Вопрос только в том, как Вы убедили, что сможете вернуть долги? К тому же... даже будь Вы мужчиной, то всё равно оставались бы вопросы. А Вы не мужчина, и в силу возраста Вам самой требуется опекун. Потому у Вас нет права на заключение какого-либо договора от лица графа де Руссильон... Или в этом и заключалась задумка старого Гизлаберта (47)? – архиепископ испытующе уставился на лицо Санчи, стараясь отловить её реакцию.

Каким бы ты умным не был, а опыт иногда решает. Санче подобный вопрос уже задавали купцы, и она была к нему готова.

– Ваше Высокопреосвященство, когда всех моих доблестных рыцарей, вызвавшихся меня защищать, перебили разбойники, меня спас мой конь – единственный, кто делал для меня что-то бескорыстно. Все люди, которые впоследствии повстречались на моём пути, чего-то хотели от меня за свою помощь. Были те, кто готов был оказать помощь взамен благ в будущем. Они были готовы рискнуть и поставить на мой успех. Некоторые из них до сих пор со мной, чтобы их вложения не пропали втуне, – Санча горько ухмыльнулась. – Такие долги я возвращу с троицей.

Лицо Санчи приобрело жёсткое выражение.

– Но встречались и те, кто хотел получить свою выгоду незамедлительно. Для таких я была жертвенным ягнёнком, не более. Мне даже не пришлось просить пощады, мой ангел-хранитель избавил меня от такого. Мне приходилось безоглядно бежать, прятаться, прыгать в пропасть, притворяться, обманывать, но ещё приходилось сражаться, и Бог даровал мне победу. Я познала вкус крови врага. Эти долги я тоже отдам сполна и буду изобретательна! Кто на что покушался, тот того и лишится! А что касается моих прав... Законный наследник Дома де Руссильон появится только из моего чрева, и этого никому никак не изменить!

«Дерзкая девчонка!» – оказался неприятно удивлён архиепископ. Будучи под его покровительством и в его власти, девчонка смела угрожать ему! Не прямо, но умному достаточно. Архиепископ не боялся воинственных благородных, считая их дуболомами. К тому же его сан ограждал его от подобных нападок. Угрожать они могли сколько угодно, но на деле Святой Престол такого не спустит не кому. И они это знали. Другое дело, что Далмаций знал за собой грешок – он часто пасовал перед чересчур решительными и агрессивными противниками. Ему самому не хватало порой подобной безоглядной решительности, иначе он не оказался бы послан, а по сути выслан, из Рима в эту глушь. Впрочем, насчёт глуши он несправедлив, не всё так плохо, как могло быть. Скорее всего, он попал сюда, поскольку был неиллюзорный шанс хлебнуть не из того бокала, пока шло противостояние с узурпатором (48). Сейчас Далмаций был почти доволен своим положением. Пусть Нарбонская Галлия (49) не Сицилия, оттягивающая на себя основную торговлю с Востоком, но тоже весьма хлебное место. Недаром Сердани отвалил Престолу сто тысяч золотыми монетами за кафедру архиепископа Нарбуно для своего брата (50).

Мысли по поводу, как извлечь выгоду из ситуации, сложившейся вокруг Санчи, у него были. Собственно, почти ничего не изменилось, Далмаций намеревался, как и раньше, заработать на браке Санчи де Руссильон, только теперь, учитывая обстоятельства, он может обручить её без согласования с отцом. Прекрасный план, в котором он не учёл главного – строптивости Санчи. На помолвку она соглашалась, при условии, что жених поможет ей значительной военной силой и сам выступит в поход. А вот на брак, то есть венчание, нет. Более того, после своего заявления Санча съехала из дворца архиепископа и снимала дом на соседней улочке. Это была как раз такая ситуация, какие не любил Далмаций. Никакое соотношение сил, значение сложившихся обстоятельств и угроз на оппонента не производили впечатление. Санча была готова оказать вооружённое и весьма кровавое сопротивление. Пусть наёмники и держались настороженно в отношении Санчи, но её популярность росла не только у простого люда, но и среди басков. За короткое время отряд её гвардейцев разросся до десяти человек и продолжал расти. Гвардейцы Санчи сами вербовали басков и делали это в таверне, принадлежавшей самому архиепископу. Если так дальше пойдёт, то Санча начнёт сама вести переговоры о брачном союзе, чего допускать никак нельзя.

– Если у Вас не появится братик, Ваша милость, – Далмаций указал на слабое место в заявлении Санчи.

– Мой отец стар, но может способен ещё зачать ребёнка, а вот как насчёт моей матери? – Санча покачала головой. – Для законного наследника необходим законный брак, а развод целиком в руках Церкви. Если Вы поспособствуете разводу моих родителей, то как отнесутся к этому заинтересованные кабальерос?

Намёк на возможное мошенничество со стороны архиепископа в брачной сделке выглядел как удар наотмашь, но Далмаций уже начал получать от трудностей с Санчей извращённое удовольствие. Это был вызов его уму, скучавшему по кардинальским интригам.

– У мирян существуют и другие способы разрешения таких вопросов...

Санча поджала губы в тонкую линию:

– Я не буду сидеть сложа руки.

– Это просто упражнение для ума, Ваша милость, не более того – вытянул руки в примиряющем жесте архиепископ.

– Так что же Вы от меня хотите, Ваша милость? – прищурился Далмаций, переходя к торгу.

– Призыва помочь мне на воскресной проповеди – самое меньшее. А ещё вооружённой силы или денег на неё.

Архиепископ укоризненно покачал головой.

– Как Вы будете расплачиваться? Руссильон не такое уж богатое графство.

– Я помню добро и щедра со своими друзьями... В разумных пределах. Конечно, потребуется время, – Санча почувствовала, что вступила на зыбкую почву, потому атаковала в другом месте. – Наслышана, что Вы ищете мне жениха? Могу я полюбопытствовать о кандидатах?

«Наслышана она! Откуда?» – удивился архиепископ – «Впрочем, современная молодёжь на скаку кошельки режет, а здесь немудрено и догадаться! Ах вот оно что! Девочка намекает, что может сорвать мне сделку и получение выгоды. Браво! Лучший способ расплатиться – это заплатить чужими деньгами, а поскольку ниоткуда деньги не появляются, то лучшее – забрать, а потом вернуть уже заработанное. Откуда столько цинизма в столь юные годы? Ну что же, поиграем!»

– Как Вы смотрите на брак с виконтом Нарбуно (51)?

Пф-ф! Виконт Эмери был лежащим на поверхности кандидатом, но отец держал его на самой дальней запасной полке. Начать с того, что Руссильон – независимое графство, а виконтство вассально графу Тулузы. Как в будущем решить такую коллизию, Гийлабер не представлял, а приносить оммаж Тулузе не собирался. Кроме того, виконтство Нарбуно только звучит гордо, а на самом деле основной актив виконтства – город Нарбуно, который большей частью входит архиепископский лен. Предыдущие виконты смогли отжать себе часть города, но то была северная часть, не имеющая порта. Таким образом, виконтство не тот приз, который стоит независимости. Что называется, мезальянс (52).

Виконт, юноша приблизительно тех же лет, что и Санча, не дождавшись визита вежливости, прибежал сам, как только Санча съехала из дворца архиепископа. Мальчишка не нашёл ничего лучше, чем укорять девушку в неуважении, за что получил довольно резкий ответ: «Мне, Ваша милость, уже доводилось обжигаться на благородстве и гостеприимстве виконтов. Более я свою свободу и честь не доверю никому без веских на то оснований». Несмотря на грубость, Эмери не оставил надежд на визит очаровательной гостьи, но на пир, который хотел устроить Эмери в честь гостьи, Санча отказалось идти без сопровождения архиепископа, а с Далмацием семья виконта была в неприязненных отношениях – эхо противостояния Далмация и Пьера Беранже за кафедру архиепископа. Формально Санча была гостьей архиепископа и находилась под его защитой, что не отменяло необходимости нанести визит вежливости, но девушке полагалось делать это в сопровождении.

Санча ответила уклончиво:

– Виконт Эмери не тот, человек, которого бы одобрил мой отец.

Далмаций понимающе кивнул. Строптивость девушки заставила архиепископа искать подход, и, кажется, он нащупал ключик. Санча внимала доводам разума. Особенно если сама участвовала в выборе или выработке решения. Нужно было только грамотно подвести её к нужному решению, не подавая сразу готовое. Далмаций не просто так начал с виконта Эмери. Мальчишка начал увиваться вокруг Санчи и архиепископ по реакции девушки пытался понять её отношение. Не стоило сбрасывать со счёта юный возраст обоих, которому присуще любовное томление. Удовлетворённый ответом, архиепископ продолжил:

– Хорошей партией был бы граф Каркассона Бернар Атон, но он отпадает. Уже женат, – притворно вздохнул архиепископ. Под рукой Бернара Атона, а точнее, его матери Эрменгарды, и так собралось много окружающих земель и усиливать его архиепископу не хотелось, но ему требовалось показать Санче, что он на стороне её интересов. – Роже де Фуа, я с Вашего позволения, отвергаю, как близкого родственника. Как муж он для Вас стар, как воин тоже не подходит.

Санча медленно склонила голову соглашаясь.

– Незначительных кабальерос перечислять не буду. Либо бедны, либо не могут поддержать вооружённой рукой, либо не хотят воевать. Впрочем, виконт Эмери тоже не хочет воевать. Вернее, его мать и советники. Настолько не хотят, что мои люди заметили распространяющиеся из дворца виконта неприличные слухи...

Далмаций с самого начала не делал попыток выяснить, девственна ли Санча, чем немало расположил к себе недоверчивую Санчу. Причиной тому была не тактичность архиепископа, просто этот вопрос не имел существенного веса в той политической игре, которая развернулась вокруг потенциального брака Санчи. К тому же сам архиепископ был практически уверен, что ответ отрицательный, и исходил из этого. Ну не верил битый жизнью опытный церковный иерарх, что Санча смогла пронести свою девичью честь нетронутой через все те испытания, которые выпали на её долю. Он и сейчас использовал эту тему, чтобы подчеркнуть наличие сопротивления, которое без него Санче не преодолеть. А ещё старался отвратить Санчу от прямых переговоров.

– Можем подождать ещё, пока вести о Вас распространяться дальше, и властители дальних земель пришлют гонцов для переговоров.

Архиепископ умышленно не упомянул, что граф Сердани прислал свою «заявку», но поскольку это было всего лишь письмо, то архиепископу несложно было оставить его втайне. Усиления Сердани Далмаций также не желал.

– У меня нет столько времени, Ваше Высокопреосвященство, – вздохнула Санча, – потому я и пришла просить Вас о помощи. Ситуация выглядит таковой, что рассчитывать на помощь жениха кажется слишком наивным и неосуществимым.

– Как и надежды на то, что под своим личным знаменем Вы сможете собрать сколь либо значительные силы, – архиепископ поспешил вернуть мысли Санчи в нужное ему русло. – Без рыцарской конницы Вам с Ампурьяс не совладать.

Самообладание Санчи дало лёгкую трещину, её глаза забегали.

– А вот если у вас появится рыцарская конница, то я как частное лицо уже гораздо увереннее смогу ссудить Вам деньги и, более того, – хитро прищурился Далмаций, – уступлю Вам контракт своего итальянского кондотьера (53).

Далмацию непросто далось противостояние с семьёй виконта Нарбуно, и у него были собственные вооружённые силы, которым командовал опытный человек, выписанный из Италии. Санча уже самостоятельно вышла на него и пыталась втихую перекупить, о чём было известно Далмацию. Архиепископ впервые намекнул девушке о своей осведомлённости.

– Что Вы хотите за помощь, Ваше Высокопреосвященство?

Далмаций уже голову сломал по этому вопросу. Ничего материального с Санчи он получить не мог. Даже земли в залог по ссуде. Санча была пока ещё неправомочна распоряжаться землями графства. Вот если бы старый граф сдох, наконец... Потому Санча могла пообещать всё что угодно, и чем больше бы она пообещала, тем труднее будет с неё получить это в будущем.

– Ну что Вы, милое дитя! Я здесь, чтобы окормлять паству и содействовать, насколько возможно, миру среди христиан. Ничего, кроме возврата долга, я от Вас желать не могу, – притворно вздохнул Далмаций. – Разве что, услуга за услугу.

Далмаций и сам простолюдином не был, потому деньги и честь разделял. Но Санчу он этим не пробил.

– Вы хотите открытый вексель (54), святой отец?

Далмаций покачал головой, деланно сокрушаясь дерзости молодёжи:

– Подобное за подобное: Руссильон выставит по моей просьбе не менее сотни рыцарей (55) даже если это будет не в интересах графства.

Санча внимательно посмотрела в глаза архиепископу и тихо произнесла:

– Я согласна.

Девушка понимала, что Далмаций возьмёт плату с обеих сторон, но она ошибалась. Как можно подозревать в подобном святого отца?! Конечно же, Далмаций собирался взять плату с трёх сторон. За возможность в будущем приведения к вассальной присяге приграничного графства ему заплатит ещё и граф Тулузы. В отличие от Санчи, в определении требования к нарбунскому виконту Далмаций сложностей не испытывал – виконту придётся вернуть северную часть Нарбуно (56). Если, конечно, захочет жениться на Санче. А он захочет, в этом архиепископ был уверен.

44 – Военная компания – имеется в виду наёмный военный отряд для сражений. Большие постоянные отряды наёмников – редкость даже в более неспокойные времена, поэтому для компаний собирались из различных банд. Исходно слово означает «знамя, хоругвь». Бандетьерами назывались итальянские наёмники, а их отряды — бандами. Учитывая склонность наёмников к грабежам и прочим военным преступлениям за словом закрепилось криминальное значение.

45 – Напомню, что на французской стороне Пиренеев наших васков называют басками.

46 – Колодцы в средневековых городах выполняли множество различных функций. Обмен новостями и сплетнями — самый очевидный. К примеру, если бы вы оказались в средневековом городе и искали платной любви, то вам следовало бы идти вечером к колодцу.

47 – Гизлаберт – другое произношение имени отца Санчи Гийлабера.

48 – Имеется в виду дядя и регент действующего малолетнего виконта де Нарбонн, Пьер Беранже. После смерти предыдущего архиепископа в 1079 году Пьер Беранже самовольно объявил себя архиепископом без одобрения Папы Римского. Папа прислал своего назначенца (Далмация), но борьба (за доходы) продолжалась до 1086 года. После Пьер Беранже ушёл в монастырь, скончался в 1090 году.

49 – Нарбонская Галлия – римская провинция на территории современных Лангедока и Прованса. Далмаций прибыл из Рима и по привычке пользуется римскими наименованиями. Провинция граничила с Италией, потому из-за близости римляне в письменных источниках часто называли её «Нашей провинцией» (Provincia Nostra) или просто «Провинцией». Отсюда и название Прованса.

50 – Исторический факт – граф Сердани купил пост архиепископа Нарбонны для своего родственника Госфреда (Гифреда) за сто тысяч золотых. Сомнительно, что это была исключительно политическая сделка. Несомненно, доход архиепископство давало сопоставимый, пусть и не за один год.

51 – Эмери I, виконт Нарбонны. Дата рождения неизвестна, но в РИ женился в 1085–1087 годах на вдове Рамона Беренгера (Голова-как-пакля), берселонского графа, убиенного на охоте в лесу. Брак явно политический. Однако при наличии у соседа наследной дочери автор может предположить, что в Нарбонне не стали бы торопиться с таким браком и в 1088 году Эмери мог оставаться холостяком.

52 – Мезальянс – от французского mésalliance, что означает «неравный брак».

53 – Кондотьер в буквальном переводе с итальянского означает «контрактник», но не в смысле рядового бойца, а в значении генерального подрядчика. Это военачальник, заключающий договор с заказчиком и далее от своего лица нанимающий других наёмников. У кондотьера может быть и свой отряд. Термин получил широкое хождение позже, времена расцвета итальянских наёмников ещё впереди.

54 – Формально открытый вексель подразумевает свободную передачу прав требования по нему, но Санча в данном случае имеет в виду неопределённость – обещать выполнить любое требование.

55 – Сотня рыцарей – это армия от пяти сотен до двух тысяч. Рыцари в одиночку не воюют. Отряд при рыцаре в зависимости от его состоятельности может включать от двух до тридцати человек.

56 – В 1066 году Беренгер (а может его сын Бернар, отец Эмери) заключил мировое соглашение с Госфредом де Сердань, архиепископом Нарбонна, завершившее давнюю тяжбу. Согласно его условиям, виконты получали северную часть города Нарбонн. Эту утрату пытается вернуть архиепископ Далмаций.