Хроники аргамака: Друг

Глава 1

На исходе первого месяца весны раби аль-авваль 479 года Хиджры армия амазихов (1) под предводительством эмира Юсуфа ибн Ташфина организованно стекалась небольшими отрядами в порт Себты (2) для переправы через пролив Баб-аз-Забак в Альхесирас. По прямой около шести фарсахов, но течение в проливе довольно сильное, особенно во время прилива, так ещё и ветра удлиняли расстояние. Зато высадка производилась в порту Альхесираса, что превращала форсирование пролива в обычную логистическую задачу. Если бы не кони. Непривычные к морским переходам животные не хотели идти по шатающимся сходням в шатающиеся галеры, не хотели спускаться в трюмы, но, попав туда, не хотели в них оставаться. Цирк, страдания, трагедия, травмы – всё в одном месте. Воины веселились, наблюдая над потугами моряков. Однако, когда дело касалось твоего коня, то отдельным воинам становилось не до шуток. Своего друга жалко, поэтому всадники сами участвовали в погрузке, вели коней и во многом благодаря этому удавалось сладить с животными. Самое сложное заключалось в заведении коня в трюм. Там ему уже надевали мешок на голову, торбу с овсом на шею и привязывали, в том числе и ремнями под брюхом. Так что коник мог расслабиться и вытянуть ноги. Шутка, это последнее, что могла сделать лошадь в таких условиях, иначе могла задохнуться. Такая уж физиология.

Обычная галера для перевозки лошадей не годилась, но у ромеев имелись предназначенные для этого специальные суда. Как несколько из них достались эмиру, воинов не интересовало. Их больше заботило, как переправиться самим, ведь они были сугубо сухопутными людьми и полоска моря их страшила. А вдруг шторм? Как водится среди смелых мужчин, живущих войной, при приближении опасности они начинают усиленно зубоскалить, в том числе и друг над другом.

Сегодня на погрузку зашли амазихи племён реграга и хаха. Реграга точно знали, что, а точнее, кто будет гвоздём сегодняшнего циркового представления. Да и многие хаха догадывались. Отряды этих племён ходили под одним каидом, потому что входили в конфедерацию масмуда. Реграга многозначительно поглядывали на арифа (десятника) Мустафу.

Мустафа владел очень необычным конём, из-за которого часто становился героем потешных баек. Уже кличка коня чего стоила — Мушкила, что на арабском означало беда, несчастье. И кличку свою Мушкила честно заслужил. Темперамент и горячий нрав для боевого жеребца не порок, но, помимо этого, Мушкила обладал злобным, вредным характером с присущим только человеку коварством. Мушкила мог притворяться и затаить обиду, мог отложить месть до подходящего случая. Мог интриговать, но об этом знал только Мустафа, а он помалкивал, потому что вскройся все проделки Мушкилы и им обоим было несдобровать.

Мустафа вёл своего коня, даже не держась за уздечку. Мушкила крайне не любил идти в поводу и мог укусить. При этом Мустафа выговаривал коню:

– Мушкила, не позорь меня! Нам нужно на этот корабль, чтобы переплыть в Аль-Андалус. Мы идём на войну, понимаешь? Только в этот раз плывём. Я тоже буду на корабле, ничего стра... такого, просто немного шатает, – Мустафа избегал в разговорах с конём темы страха и трусости. Во-первых, в этом упрекнуть Мушкилу было нельзя, кроме разве что встречи со львом, когда дрожь коленок Мушкилы передавалась даже всаднику. Но Мушкила не струсил, а Мустафе было страшно не меньше. Во-вторых, Мушкила мог обидеться и перестать с ним разговаривать. То есть по-настоящему говорить Мушкила не мог, говорил Мустафа, но человек как-то умудрялся понимать его реакции. А вот обидевшийся Мушкила превращался в обычного коня, тупо смотрящего на своего всадника. Кроме того, Мушкила ещё слушаться команд переставал, изображал тупое животное.

Мустафа остановился и обернулся на своего коня:

– А раз шатает, то тебя нужно будет привязать, понимаешь?

Наблюдавшие за ними реграга притихли, наблюдая за уговорами коня. Молодой воин с последнего пополнения из племени тихо спросил у сто́ящего рядом воина зрелых лет:

– Почему ты думаешь, что случиться беда с этим конём? Вон Мустафа его даже за узду не держит, сам идёт. Наших даже толкать пришлось.

Мужчина взглянул на юношу, лицо которого не оставляло никаких сомнений в их родстве. Просто один постарше и битый войной, а второй молодой и, кажется, всё ещё пах овцами, которых недавно пас.

– Да что ему самому будет! Этот конь и есть беда. Он бесстрашен, и я не удивлюсь, если сам взойдёт на корабль. Но он терпеть не может, когда его привязывают. На корабле его придётся привязать. Сейчас, сын, ты увидишь явление джинна воочию.

Тем временем Мушкила, услышав, что его собираются привязать, попятился. Мустафа пошёл на хитрость:

– На корабле шатает, твои копыта могут застрять, ты можешь упасть, поломать ноги. Поэтому всех привязывают, чтобы не падали. Коней привязывают, вон, гребцов привязывают.

Мушкила губами выдал протяжное «пф-фр-фр-фрф».

– Это я вру?! – Мустафа стал яростно оглядываться. – Эй ты! Ты! Подними руки!

Галера, а точнее, её разновидность – гипогог, на которую вели Мушкилу, стояла кормой к причалу, потому что коней заводили в большую дверь на корме через широкий наклонный мостик — пандус. Гребцов от кормы видно не было. Если они там вообще были. Гипогог был преимущественно парусным судном и использовал вёсла лишь для манёвров в порту. Поэтому взгляд Мустафы выцепил гребца-раба на соседней галере, которому и приказал показать кандалы на руке.

Однако демонстрация кандалов привела Мушкилу в ярость. Ноздри его затрепетали, уши прижались, и он выдал даже что-то похожее на рычание.

«Промашка», – мелькнула мысль Мустафы, но он заметил, что Мушкила всё же остался на месте. Тогда Мустафа сменил тактику уговоров и стал разговаривать с конём как с разумным человеком. Иногда это срабатывало.

– Подумай, как быть триерарху (3) этого корабля? Если кто-то из коней напугается во время качки, то может наделать много бед. Откуда ему знать, что ты такой особенный? Везти непривязанного коня они не согласятся. Нас с тобой не возьмут с собой. И на войну мы не попадём! Кому мы там нужны, если полдня потерпеть не можем?

Мушкила снова фыркнул, но тон фырканья был уже другой. Не предыдущее «ты врёшь», а уже «хорош заливать». Но Мустафа не повёлся. Он не стал ничего добавлять или заманивать коня вкусняшками. Подкуп в этой ситуации был наихудшим решением, это Мустафа уже выучил на своём опыте. Он просто стоял, уперев руки в бока, и смотрел на коня.

Мушкила некоторое время посмотрел в ответ, протяжно вздохнул и двинул копыта к мостку.

– Неужели этот конь понимает человеческую речь? – поразился наблюдаемой им картине молодой воин. – Он же животное! Не мог же он понять всё, что сказал Мустафа?

– Тыц! Закрой рот, молокосос! – отец грозно развернулся к сыну, но при этом кося глазом на Мушкилу. Услышал или нет? Потом всё же решил, что окрика недостаточно.

– Ты помнишь Агерзама? Он ещё сватался к младшей сестре твоей матери? – начал он издалека своё нравоучение.

– Тот, что года три назад вернулся из похода с почерневшей рукой и умер?

– Вот-вот. А дело было так. Мы в то время на зеннетов пошли вместе с лемтуна. Тогда Мустафа привёл с собой нового коня. То и был Мушкила. Ох и норов у него был. Да и сейчас не лучше, но сейчас Мустафа с ним как-то ладит, а тогда... Намучился с ним Мустафа. За узду не трогай, в поводу не води, привязывать и не думай. Так, ещё этот..., – здесь отец снова оглянулся проконтролировать Мушкилу, но решил, что тот не так далеко и сменил рвавшиеся слова. – Мушкила отказывался возить на себе Мустафу, только на войну и охоту. А в поход там или ещё по каким делам не пускал, а если всё же Мустафа вскакивал, то сбрасывал. Поэтому Мустафа без заводной кобылы никуда не едет. Хе-хе. Агерзам же, мархум (4), острый был на язык человек. Он подшучивал над ними, мол, непонятно, Мустафа владелец коня или конь стал хозяином всадника. Чего уж, мы все потешались над ними. Мустафа злился, и конь его, надо сказать, тоже «крысился» (5) на Агерзама. Тот от его зубов держался подальше, но злость Мушкилы его только раззадоривала. И вот на дневном переходе, когда Мустафа ехал на заводной кобыле, а Мушкила бегал свободно это и случилось. Агерзам полез, свесившись, копошиться одной рукой в сумку, притороченную к седлу. Чего уж там он искал неизвестно, может, пожрать захотел. Тут Мушкила и подскочил с другой стороны и цать за шею кобылу Агерзама. Та отпрянула и взбрыкнула, чтобы, значит, отлягнуться от жеребца. Ну и, понятное дело, всадника своего сбросила. Агерзам опытный был наездник. Что он с лошади никогда не падал? Только вот рука у него в сумке-то застряла. Потому упал неудачно и руку себе сломал. Ну а чем закончилось ты знаешь.

К разговору подключились три молодых воина, один из которых весело продолжил историю:

– Каид наш, Давуд, заметил свалившегося Агерзама и спросил, что с ним случилось. А тот ответил на арабском (6): «несчастье».

Три воина заржали. Старый воин осуждающе на них посмотрел, и те стушевались, но ненадолго. Другой из троицы, рыжеволосый, уже серьёзнее добавил:

– За смех нам Мушкила тоже отомстил.

Здесь уж к смешкам присоединился и старый воин. Рыжий пояснил недоумевающему юноше:

– Весь переход к Тлемсену кто-то по ночам срал в колодец. Подходим к оазису, всё в порядке, вечером всё хорошо, а с утра вода в колодце в перемешку с лошадиным дерьмом. Выставили охрану – прекратилось.

– И ты думаешь, это Мушкила делал? – спросил удивлённый проделками коня юноша.

– А кому нужны такие дурацкие шутки? На Мушкилу мы и не думали тогда. Злые были, да. Это сейчас нам смешно. Потом уже по проделкам его думали-думали и решили, что больше некому. Мстительный шайтан!

– Зачем же Мустафе такой конь?! – воскликнул юный воин.

– Да-а-а. Это иблисов выродок на войне безупречен, – протянул рыжий. – Как сразу родился боевым конём. Сам Мустафа говорит, что не учил ничему, а Мушкила поле боя лучше него видит. Сам уворачивается, когда надо, сам врага под руку подводит. Да и под Тлемсеном спас он Мустафу. Раненого из свалки вытащил.

– Знатная заруба была. Мы тогда даже спешиться не успели, конная лава на конную лаву, – старый воин растягивал слова, явно получая удовольствие от воспоминаний. – Мустафу тогда в рёбра пырнули, он говорит, что не почувствовал даже, а Мушкила давай бочком за другими прятаться и из свалки выходить. Мустафа рассказывал, что кричать на него начал и с криком, говорит, чувствую, сила как вода уходит. До лагеря чудом в седле удержался, а Мушкила его прямиком к целителю привёз. Разве это тупое животное?

– И охотиться не дурак. Сам участвовал в загонной охоте. Волков (7) гоняли, о-о-очень большая стая была, – подключился к разговору третий воин. – Мушкила и сам как волк, и гонял их теми же ухватками, я сам видел. Мустафа говорит, у Мушкилы особая нелюбовь к волкам. Чуть самого не задрали. Тогда Мустафа его и нашёл.

– Отец! А как тогда Мустафа собирается быть с одним Мушкилой в аль-Андалус? Заводных-то нам брать запретили?

Старый воин одобрительно посмотрел на сына:

– Молодец! Не только овец умеешь считать, внимательно слушаешь. Разберётся как-нибудь. Видишь, как договариваться намастился!

Рыжий со смешком заметил:

– Ох, кажется, у Мушкилы появится новая попона и серебряные стремена!

Воины заржали.

– Чу! – Старый воин осадил молодёжь. – Кажись, начинается!

1 – Амазихи – самоназвание берберов.

2 – Сеута. Себта — арабское название.

3 – Капитан корабля у римлян и ромеев (византийцев). Здесь и далее римлян часто будут называть ромеями.

4 – «Тот, кого помиловал Аллах» (араб.), так обычно говорят о покойнике. В русской традиции говорить «упокой его душу» или «царствие ему небесное».

5 – В агрессивном состоянии лошади прижимают уши и скалят зубы. Напоминает морду крысы.

6 – Лемтуна и масмуда разговаривают на разных диалектах, арабский в этом случае выступил как язык межнационального общения, хотя диалекты взаимопонимаемые.

7 – Имеются в виду гиеновые собаки, населявшие в описываемые времена север Африки.

Глава 2

К стыду своему Мустафа заблудился. В этой части Атласского предгорья он раньше не бывал, поэтому самонадеянно решил срезать путь по долине, оказавшейся тупиковой. Сам бы он прошёл по отрогам, но вот его кобыла вряд ли. Время было потеряно ему пришлось заночевать в безлюдной местности. Для ночёвки он выбрал каменистый распадок, сознательно проигнорировав близкий ручей и небольшую рощицу. В рощице могли дневать или ночевать хищники, а ручей и подавно излюбленное место охоты. Поэтому, напоив кобылу и набрав воды в бурдюк, Мустафа счёл безопасным забраться на склон долины и расположиться в распадке, из которого огонь не будет виден снизу. Огонь разводить придётся, а для этого нужно собрать сучья, которых в предгорьях не так чтобы много. Поэтому обустройством ночлега Мустафа занялся задолго до заката.

Солнце уже опустилось за отрог долины, но было ещё светло, когда Мустафа услышал клёкот загонной охоты волков. Кобыла заволновалась, но она была уже немолодая, опытная и знала, что безопаснее всего ей будет с человеком, поэтому распадок не покинула. Мустафа взял оружие и выглянул из распадка.

В долине стая волков гнала лошадь тёмной масти, с места Мустафы было не разглядеть. Шансов у лошади, по мнению Мустафы, не было, хотя она была хорошо сложена и резво бежала. Вот только места в долине было мало, а волков десятка четыре, может больше, но побегать им всё равно сегодня придётся. Лошадь была хитровыделанной. Волки свою добычу загоняют, для этого загонщики показываются и преследуют жертву, направляя её в сторону основной стаи или места, куда бо́льшая часть стаи, окружающая дичь, сможет стянуться. Лошадь это, похоже, понимала, поэтому вместо безоглядного бегства бросалась в атаку на загонщиков, стаптывала пару и вырывалась из окружения. Однако волки тоже оказались не дурнее прочих и большой по численности «отряд» держали у входа в долину, чтобы не дать лошади выскользнуть. Так, раз за разом будущему волчьему ужину приходилось отворачивать, чтобы снова прорвать кольцо окружения. Лошади никак нельзя было дать вплотную окружить себя десятку волков, иначе они вцепятся, а челюсти африканских волков сильные, они даже на весу не отпустят свою добычу. Если на лошади повиснет пара-тройка волков, то ей конец. Замедлится, вцепятся остальные и её разорвут живьём.

Однако охота затянулась, на земле уже «отдыхали» десяток неудачливых охотников, попавших под копыта и даже зубы травоядной жертвы. Мустафа даже оглянулся на свою кобылу, мол, а ты так можешь? Он никогда не видел, чтобы лошадь по львиному перехватывала пастью холку волка и, мотая головой, ломала тому шею.

Мустафа жалостливостью не страдал. Дитя своего времени, он мог, глядя в глаза, перехватить горло и не испытывать не малейших угрызений совести. Он даже не знал, что такое совесть, но зато знал, что все хотят кушать, даже волки. Но волки – враги, а лошади полезны, из такого коня вышел бы отличный боевой друг. Ему стало искренне жалко храброе животное. Он оглядел своё оружие, прикинул шансы и стал разводить огонь. Всё равно к нему наведаются, даже если загонят эту лошадь. Разведя костёр и подхватив оружие, Мустафа подошёл к краю распадка и показался долине во весь рост. Охота продолжалась, но было уже заметно, что лошадь сдала в резвости. Мустафа протяжно свистнул и замахал рукой. Сзади неодобрительно захрипела кобыла, явно осуждая поступок хозяина.

Сигнал был замечен обеими сторонами. Волки взвыли сильнее, а вот лошадь, заложив хитрую петлю, рванула к нему. Взлетев по склону, в распадок ворвался вороной молодой жеребец. Двухлетка. С такого расстояния Мустафа в лошадях не ошибался. Жеребец был уже в мыле и в крови от ран покусов на крупу и на ногах. Но прятаться в глубине распадка не стал. Остановился у костра по другую сторону и «окрысился», как бы показывая, что эта сторона прохода за ним. Мустафа, чуть подумав, согласился и отступил на несколько шагов, занимая противоположную от костра позицию. Тут и волки показали свои ушастые морды, но атаковать с ходу не стали. Будь человек не один, то они бы вообще не стали нападать. Поклекотали бы, помяукали и ушли. Человек в волчьей табели рангов шёл после льва, если он не один. А вот если один, то это, пожалуй, тоже добыча. Зубастая, типа леопарда, а иногда и совсем не зубастая.

Мустафа не стал дожидаться, когда волки накопят силы, и первым бросил дротик в самую наглую морду. С десятка шагов у волка увернуться шансов не было. Мустафа рванул вперёд с копьём в руке в расчёте достать широким листовидным наконечником ещё парочку. Волки рванули в стороны и назад, и те, что оказались справа, попали под копыта жеребца, ринувшегося в атаку вслед Мустафе.

Понеся такие чувствительные потери, волки откатились на бросок копья. Мустафа крикнул: «Стой! Назад!» Жеребец лишь покосился в его сторону, деловито дотаптывая взвизгивающих под копытами покалеченных пятнистых охотников. То ли понимал человека, то ли сам не собирался продолжать атаку, а может, и сил уже не было выходить на открытое место?

Мустафа попятился к костру, попутно забирая дротик из туши волка. Всё же у него их всего два. Жеребец пятился также, задом.

Темнело. Волки – дневные хищники, к тому же сегодня их охотничья стая без малого уполовинилась. Поорав что-то обидное на своём волчьем ещё какое-то время, неудачливые охотники убрались восвояси.

Мустафа отложил копьё в сторону и повернулся к жеребцу:

– Ну давай знакомиться!

Знакомиться молодой жеребец, похоже, не хотел. Он попятился в сторону выхода из распадка на несколько шагов, но застыл. Покидать безопасный распадок и выходить в опасную долину, где могут быть волки, он тоже не желал.

– Давай я посмотрю твои раны. Повернись к костру, – Мустафа, что называется, «заговаривал зубы». С лошадьми важно не что говорить, а как. Нужен спокойный, доброжелательный голос, говори что-нибудь ласковое и успокаивающее, а сам делай своё дело без резких движений. По крайней мере, так его учили, и это подтверждал его собственный опыт.

Жеребец, однако, словно подумав какое-то время, повернулся более израненным боком к костру, при этом пристально наблюдая за Мустафой. Мустафа не подал виду, что удивился, а подхватил бурдюк с водой, стал омывать раны, смывая кровь, смешавшуюся с потом и налипшими насекомыми. Жеребец потянулся на запах живительной влаги к бурдюку, но Мустафа отказал ему. Запаренному в мыле жеребцу пить давать нельзя. И жеребец, словно напоказ вздохнув, снова подчинился. Мустафа опять удивился. Раны коня он покрыл заранее заготовленными кусками ткани с мёдом и смолой. Отойдя на пару шагов, он решил ещё раз удостовериться и попросил коня:

– Повернись другим боком.

Жеребец развернулся, окончательно убедив Мустафу в том, что понимает человеческую речь. Жеребец лишь подрагивал при касании ран, но терпел и не двигался с места, прислушиваясь к тому, что бормочет человек. А Мустафа бормотал аят (8) «аль-Курси» для изгнания джинна. На всякий случай. Очень уж необычным ему показался этот вороной жеребец, слишком разумным для лошадиного подростка.

Наутро в распадке не оказалось ни жеребца, ни кобылы. За камнями, куда Мустафа покидал трупы волков, тоже было тихо. Лошади обнаружились пасущимися в долине неподалёку от места ночёвки. Кобыла пришла на зов, а вот жеребец продолжал пастись. Мустафа оседлал кобылу, собрал вещи и повёл её в поводу к ручью. Проходя мимо жеребца, бросил ему:

– Идёшь? Водопой! Вода!

Как и ожидалось, жеребец двинулся следом. По тому как он придирчиво выбирал место для водопоя, Мустафа понял, что жажда жеребца не мучила. Видимо, с утра уже сходил на водопой, не побоялся.

Пока кони утоляли жажду, Мустафа совершил омовение и прочитал намаз. После намаза Мустафа переложил сумы на кобылу, подтянул ей подпругу и подошёл к жеребцу.

– Ну что, друг, уздечки у меня для тебя нет, – жеребец замотал головой, словно заранее отказываясь от такой чести. – Так что решай, ты со мной или...

Мустафа указал рукой на долину. Был ещё вариант с верёвкой, но Мустафа подозревал, что жеребец необъезженный. Видимо, его как раз ставили под седло, вот он взбунтовался и сбежал. Хотя тут, видимо, и до седла не дошло. На жеребце не было ни уздечки, ни, само собой, седла. Неволить коня Мустафа опасался, очень уж боевой характер, но, казалось, что это тот самый случай, когда можно договориться.

Мустафа забрался на кобылу и потрусил своей дорогой не оглядываясь. Он выбрался из долины на равнину, но всё ещё не слышал за собой стука копыт. Тогда он обернулся и увидел жеребца совсем близко позади. Мягкая земля заглушала стук копыт, но не настолько. Похоже было на то, что хитрец подстроился под аллюр кобылы, поэтому Мустафа его не слышал.

Лицо Мустафы расплылось в довольной улыбке, в которой не хватало двух выбитых зубов. Этот жеребец был рослый, здоровый, чу́дно какой выносливый и боевитый. В конце концов, он красив. Такой конь мог быть достоин самого эмира!

Не проехали они от той долины и фарсаха, как наперерез им выехало три всадника. Самый резвый из них подскочил, перегородив путь, и прокричал:

– Эй, это наша лошадь!

Это было неправильное начало. К тому же Мустафа не тот человек, который выпускает из рук то, что само в них свалилось.

– И как давно вы её доите?

– Чего? Это жеребец, ты разве не видишь?! – удивился всадник, оказавшийся очень юным, практически мальчишкой. Но в седле сидел как влитой и гармонично смотрелся на коне. К тому же был вооружён копьём, так что пусть будет юношей.

Тем временем подъехали отставшие двое. Один из них был крепким мужчиной, но уже в годах, а второй совсем молодой, но старшего первого юноши. Очень похоже, что это был отец с сыновьями. Старший обратился к Мустафе:

– Прости, уважаемый, моего сына за неучтивость. Меня зовут Массин ибн Гайя. Мы искали пропавшего коня-двухлетку, – Массин кивает на жеребца.

– Меня зовут Мустафа ибн Махфуд, я ариф каида Давуда ибн Аиша, – представился Мустафа, практически сведя к ничтожному шанс применить к нему силу. Появившихся кочевников он не опасался, они ему неровня, но и отдавать коня не собирался, поэтому «надавил авторитетом».

– Ваш жеребец по недогляду сбежал, и его съели волки. Этого я отбил у волков, и теперь он мой. Видите его раны от волчьих зубов?

Взгляд Массины, который он бросил на жеребца, сверкнул злобой.

– Это точно мой жеребец, уважаемый Мустафа! Хорошо, что отбил его у волков! – Массина не собирался сдаваться. Его опытный взгляд сразу определил чужого как «кормящегося с кончика копья», а значит, совладать с ним им будет очень дорого, если возможно. Ни уменьем, ни опытом он с сыновьями тягаться с чужаком не сможет. С другой стороны, у них численный перевес, поэтому и чужаку с ними не совладать так просто. По крайней мере, Массина на это надеялся. Поскольку в силах был паритет, то быть ограбленным он не опасался.

– Как же так случилось, что ты потерял жеребца, уважаемый Массина? – Мустафа оглянулся на жеребца. Жеребец близко к людям не подходил, оставляя за собой возможность дать стрекоча, но и не уходил. Более того, поджал уши и, следя пристально за пастухами, слегка притаптывал передним копытом, что выдавало его боевой настрой. Мустафе показалось, что случись сейчас драка, жеребец в стороне не останется. Так уж устроены люди, пережив вместе экстремальную ситуацию, бой, выручая друг друга, доверяя спину, проникаясь пониманием с полувзгляда, мы начинаем испытывать друг к другу тёплые чувства сродни братской любви. Что-то подобное сейчас испытывал Мустафа по отношению к этому коню. Нить боевого взаимопонимания, пропавшая поутру, снова натянулась между конём и человеком. Мустафа решил для себя, что коня не отдаст.

Однако и поубивать этих пастухов тоже был не вариант. Кровной мести почти что дома ему только не хватало, а тихо закопать тут всех троих у него явно не получится. Слишком хорошо сидят в сёдлах.

– Сбежал! – не стал скрывать очевидное Массина. – Что ж такого? Или ты из тех, кто считает овцу дикой, если в прямой видимости нет кочевья или пастуха?

– Если у тебя сбежала овца и её нашли волки, то овцу ты потерял, не так ли? – парировал Мустафа. – А если охотник убьёт волка, то и волк, и добыча волка уже добыча охотника! В моём случае добыча волка была ещё живая!

Пфр-фр-фр-фр!

Мустафа повернулся к жеребцу:

– А ты не встревай, когда старшие разговаривают!

Хр-р-р!

Жеребец немного опустил голову и стал демонстративно акцентировано бить копытом землю, выражая готовность атаковать.

– Добыча охотника – мясо и шкура. Живой конь — не мясо, но охотник заслуживает своей добычи. Поэтому я дам тебе молодого барана в качестве твоей добычи охотника, а моего коня верни!

«Ага, пошла торговля. Может купить этого коня?»

Цена такого коня в Фесе была от десяти до пятнадцати динаров. У Мустафы в кошеле лежала добыча с последнего успешного похода на юг — восемь динаров. А вот красноречие Мустафы иссякло. В конце концов, он воин, а не купец. Он достал из-за пазухи кожаный кошель и кинул его Массине.

– Что это? – Массина поймал кошель и заглянул в него.

– Восемь динаров. Вполне достойная цена за МОЕГО коня!

Массина сразу сник. Вроде бы и спор стал не нужен. Цена низкая для подобного коня, но в сложившихся обстоятельствах Массина был бы рад сделке. Только вот...

– Я не могу продать тебе коня, уважаемый Мустафа! – в тон Массины сразу вернулось первоначальное уважение.

Потерявший терпение Мустафа потянулся за дротиком. Глаза Массины расширились и он протянул руку ладонью вперёд как бы останавливая Мустафу, и затараторил:

– Нет-нет, ты неправильно понял, уважаемый Мустафа! Эта сделка не принесёт тебе добра! А меня покроет позором! Больше никто не купит у меня лошадей!

8 – стих Корана, вроде молитвы, но не совсем.

Глава 3

Всё началось с того, что вожак стал гнать его из табуна. Раз укусил, второй раз. Тогда Мушкила ещё не получил свою кличку. Сначала он с детской непосредственностью всего лишь обижался, потом стал злиться. И в какой-то момент что-то громко щёлкнуло в его лошадиной голове, словно что-то провернулось и глаза местами поменялись. Жеребёнок аж захромал от неожиданности. Одновременно с этим лютая злоба заполнила его от кончиков копыт по самую шею. Да, именно так, голова оставалась как бы единственным ясным местом, а вокруг туман и... вожак. Он вдруг осознал, что ему следует делать, чтобы в конце насладиться местью.

Дрался Мушкила по-кобыльи. Ему было чуть больше года, его мать уже успела родить ещё жеребёнка и предоставила Мушкилу самому себе. По габаритам Мушкила был уже практически со взрослую лошадь и в росте почти не уступал вожаку, но вот в массе значительно. Зато был быстр и, главное, вертляв как антилопа. Вожак стремился сбить его массой и укусить за шею или за круп, но осторожность соблюдал – сзади не заходил. Поэтому Мушкила подпускал его сбоку, но на молодости успевал прыжком разворачиваться и зряче заряжал с двух копыт. Если удачно попадал, то даже успевал оторваться от вожака без ответа. Если же удар выходил не очень, то в ответ вожак успевал куснуть за круп. Больно и до крови.

Ничем хорошим это сражение не закончилось бы, оба коня вошли в раж, но вмешались двуногие волки. Мушкиле полечили раны, смазав их чем-то. Это он понял, после того «Щелчка» он вообще стал многое понимать. Бою Мушкилы с вожаком двуногие радовались, похлопывали его, давали вкусняшки, но недолго. Вожак захромал. Коню это приговор. Двуногие его, конечно, будут охранять, «лечить», но если не получится, то сами же и съедят. Это Мушкила теперь тоже понимал.

Больше в табун его не пускали, держали отдельно с несколькими другими жеребцами. С бело-серым жеребцом Абедигом, который держал фишку среди молодняка, было проще, достаточно было ему не заступать дорогу и избегать.

Двуногие же – твари непонятные. То, что волки точно. Мушкила видел, как они убивали других животных и ели их тела. Разве что перед съедением обжигали на огне. Он даже подозревал, что и лошадей они тоже ели. Мушкила понимал, что от лошадей двуногим нужно было что-то другое, поэтому они водили их на сочные пастбища, отгоняли хищников. Не всегда удачно, но если двуногих много, то их даже «Ужасный Ужас» (9) боится. С двуногими можно даже поиграть интересно, только повадки у них всё равно хищные и игры такие же.

Детство Мушкилы резко закончилось. Ему стало интереснее с двуногими, чем с другими лошадьми. Ну кроме кобыл, разве что. Но кобылы в табуне, за них надо драться. С вожаком. Не очень-то и надо...

«Щелчок» породил в голове Мушкилы тяжёлые мысли. Буквально тяжёлые, как камни. Он чувствовал, как они тяжело перекатывались у него между глаз, но понять и ухватить их не мог. Зато он мог их «облизывать» как соляные камни и немного чувствовать вложенные крупицы смысла. Даже если попадался мелкий «камушек» и удавалось его «зализать» до растворения или даже разгрызть, то всё равно оставались слишком твёрдые остатки, смысл которых оказывалось понять не под силу.

Он наблюдал за двуногими, изучал их повадками, слушал их крики и со временем стал эти крики различать, а потом и понимать значение. Наблюдал, как молодняк постарше начинают объезжать. Ему стал понятна цель двуногих. От лошадей им нужна была «работа» – возить на себе двуногих или их «вещи». Мушкила видел лошадей, которые таскали за собой повозки. Он даже удивился в первый раз, что лошадь довольно легко тянет за собой сухое дерево, но через некоторое время пришло понимание: это очередная «вещь» двуногих, которую они кричат «повозкой». На ней лошадь может везти столько вещей, сколько ни за что не утащит на спине.

Сам Мушкила к такому относился крайне негативно. Вкус одного из «камней» в его голове подсказывал, что такая участь предстоит и ему. Теперь-то он понимал эти игры двуногих с накидыванием на его голову и сованием в рот несъедобных «вещей». Мушкила не желал такой «несвободы» и жизни по прихоти двуногих. «Камень» выплюнул твёрдую крупицу смысла, которую Мушкила не понял сразу: «раб». Но, что удивительно, она не потерялась, а когда понадобилась, раскрылся и смысл. Сначала Мушкила заметил аналогии в стае двуногих с табуном, выделил вожака. Стал различать кобыл... пока не знал, как по-другому «кричать» кобыл двуногих. Потом он заметил трёх двуногих, которые были как бы «двуногими лошадьми» для остальных двуногих. Они носили вещи за другими двуногими и по их желаниям или крику. Однажды вожак двуногих, будучи недовольным поведением «двуногой лошади», побил его. Он кричал ему... Слово. Вот раскрылась ещё одна крупица – крики двуногих состоят из Слов. Он кричал ему «раб». Раб! Камешек мысли распался на мелкие кусочки, раскрывая главный смысл. Он - раб! Волки вонючие!

Тогда Мушкила сбежал в первый раз. Но на свободе ему не понравилось. Одинокий гордый конь просто притягивал к себе хищников. Инстинкты подсказывали ему, что нужно стадо, но на свободе не было свободных табунов. При каждом были двуногие, которые сильно возбуждались и преследовали его. Насилу ушёл. Пару раз избежал волчьей охоты, пока не прибился к стаду антилоп. Антилопы к себе его близко не подпускали, и это привело к тому, что Мушкила стал целью охоты Ужасного Ужаса. Он даже не заметил его до того, как Ужас бросился на него, пасшегося с краю стада. Спас его прыжок назад-вбок, навстречу прыгнувшему Ужасу. Такого тот не ожидал, наоборот, заложив в свой прыжок упреждение в расчете на то, что жертва бросится от него или вперёд. Как он догадался? Мушкила сам не понимал, что его подтолкнуло поступить именно так. Его разрывало двойственное чувство. С одной стороны, ужас до дрожи, а с другой — острое желание ткнуть в Ужас палкой, которые носили с собой двуногие. Мушкила впервые позавидовал несуразным верхним ногам двуногих.

Это стало последней каплей, от которой нагулявшийся Мушкила с трясущимися коленками побежал к «родному» стойбищу двуногих. Приняли как родного, и Мушкила ощутил, что даже рад вернуться. Жизнь на свободе оказалось совсем не интересной и гораздо опасней, чем в стойбище. И менее сытной, кстати.

Только вот его первое время стали держать в загоне. Поэтому Мушкила его сломал. Просто подавил полдня на опорный столб плечом и, в конце концов, завалил его вместе с ограждением на землю. Это знание он почерпнул из очередного малого камушка. Но сбегать не стал, а стал бродить по стойбищу. Вот тогда Мушкила в первый раз схлопотал палкой по спине, когда возмущённый двуногий пришёл возвращать его в загон, чего делать Мушкила не собирался.

«Я – не раб!», – возмутился жеребец и погнался за обидчиком. Мушкила уже разбирался, кого могут бить палками двуногие. Никого, кроме своих двуногих работ и других животных вроде овец. Овец он тоже не считал за ровню коням, они тупые и маленькие. А вот за пренебрежительное отношение двуногого следовало наказать. «Камни» подсказывали ему об этом, иначе так и повадятся бить палкой и ездить сверху, свесившись ногами.

Двуногий оказался опытным, отделался не фатальным для здоровья пинком передним копытом, когда перекатом ускользнул под повозку.

После того случая его в первый раз назвали Мушкилой, а потом ругательство стало его кличкой. Преимущественно за непослушание, укусы и пять обрушенных опорных столбов.

Всякий раз, когда он видел своего обидчика, кличка которого в стае двуногих была Махфуд, у Мушкилы чесалась спина и отвисала от обиды нижняя губа. Но Махфуд оказался ему не по зубам. Лишь один раз Мушкиле удалось его подловить и укусить за плечо и то, потому что он стоял по другую сторону забора и считал себя в безопасности. В другой раз Мушкила подловил Махфуда на улице стойбища, у хижин. Намерения Мушкилы были просты, с волками нужно поступать по-волчьи, то есть убивать. Есть двуногого он не собирался. Пробовал он есть мышей. Так себе еда, много не съешь. Двуногого он намеревался растоптать копытами, но у Махфуда в руках оказалась палка с непростым концом, которую он выставил по направлению к Мушкиле.

«Копьё», – горький вкус растворившегося камешка в голове коня дал ему знание, что держаться от блестящего острого конца нужно подальше. Желательно на длину палки и короткой верхней ноги двуногого.

Махфуд тоже понял, что конь копья опасается, и с тех пор он стал неразлучным со своим копьём даже в селении, а за Мушкилой окончательно закрепилась его кличка.

С Мушкилой постоянно играли пара двуногих, с которыми жеребцу было весело и интересно. Он знал их клички: Тарик и Юсуф. Мушкила заигрывался с ними и лишь время от времени прозревал, ощущая горький вкус камней в своей голове, когда на нём оказывалась то уздечка, то попона, то седло. Кстати, против попоны Мушкила ничего не имел, ему нравилось.

Но дружбе с Тариком и Юсуфом однажды пришёл конец. Махфуд повадился приходить, когда Тарик или Юсуф возились с Мушкилой. Он даже пытался его подкупить вкусняшками, но Мушкила был злопамятным и ничего от Махфуда не брал. Лишь однажды сделал вид, что потянулся, но Махфуд бдительности не терял и разгадал его хитрость. Тем не менее Махфуд приходил часто, и Мушкила постепенно привык к его присутствию поблизости. Даже научился его игнорировать.

Видимо, такой хитрый план и вынашивали двуногие. Эти предатели, Тарик с Юсуфом, во время игр накинули уздечку и седло на Мушкилу, а он как обычный двухлеток так ничего не понял, пока на него не взлетел верхом Махфуд.

Мушкила взбесился. Он ещё удивлялся, как другие кони в таких случаях не могут справиться с двуногими? Ситуации с объездкой он наблюдал многократно. Оказалось, что непросто справиться с двуногим. Во-первых, тяжело и инстинкты заставляли коня балансировать с грузом на спине, предостерегая от падения. Во-вторых, сам двуногий держался крепко и тоже как бы помогал не упасть, тоже балансируя на спине. Короче, инстинкт кричал Мушкиле – беги! Но Мушкила это уже видел и бежать не стал. Он завалился на спину и перекатился, стараясь раздавить Махфуда под собой.

Махфуда другие двуногие считали хорошим «наездником». Как понял Мушкила, это тот, кто ездит на спине лошади. И вот этот нехороший наездник в момент падения Мушкилы просто соскочил с него, а когда конь вставал на ноги, запрыгнул снова. Шакал прилипчивый!

Взбрыки тоже не приносили результата, Махфуд сместился к холке и словно прилип к седлу, не желая из него вываливаться. Хотя Мушкила предпочёл бы, чтобы он вылетел через его голову. Уж тогда он отведал бы его копыт по-настоящему, а не как в прошлый раз. Вставание на дыбы тоже результата не приносило. Борьба шла долго. Вокруг загона собралось множество кричащих двуногих. Предатели Тарик и Юсуф тоже чему-то радовались.

Единственный успех, которого достиг Мушкила – он смог укусить махфуда за ногу, когда тому пришлось сместиться вперёд при взбрыке, но в долгу Махфуд не остался и огрел его палкой по морде или что там у него было в верхней ноге. Тоже больно. Однако дотягивался Мушкила до ноги двуногого не каждый раз, а вот огребал по морде без пропусков.

Силы стали покидать Мушкилу, он покрылся грязью, перемешанной с лошадиным потом. Противоборство с Махфудом заняло прилично времени и собрало двуногих со всего стойбища.

Его снова накрыла злость, как в драке с вожаком, только вместо ясности в голове трещали камни. Два смысла пришли одновременно и столь неожиданно, что Мушкила остановился.

«Об столб его!» – первое озарение.

«Притворись, что он победил», – второе. Принцип засады Мушкиле был знаком. Он даже понимал, как блефовать, когда напускаешь вид, что сильнее или слабее, чем есть. Но вот понятие тактического отступления было совсем внове.

«Это как засада, только не прятаться, а делать вид, что слабее. Совсем слабый!»

Мушкила стал хрипеть и пошёл шагом вдоль ограды загона, за которой радостно кричали двуногие и махали ногами. Верхними. Нелепость какая. Впрочем, двуногие свои верхние ноги как-то по-другому обозначают. Руки! Смешно, но они у них действительно разные.

Махфуд похлопал по-хозяйски Мушкилу по шее. Именно так, «по-хозяйски».

«Сейчас, мой господин, всё будет!» – Мушкила перешёл на лёгкую рысь, но при этом его как бы шатало. Махфуд натянул повод слева, но Мушкила, наоборот, повернул направо, рвя губу железом. И притёрся боком к оградному столбу.

Наездник почти избежал контакта столба со своей правой ногой, но конь под ним взбрыкнул и он не смог удержаться и полетел на землю. Чтобы через секунду принять град ударов копытами.

Несмотря на то что Мушкила полностью сосредоточился на тушке Махфуда, пострадало ещё двое двуногих, пока они смогли продеть длинные поводы на узду и на растяжке оттянуть коня от уже бездыханного тела Махфуда.

Мушкилу привязали к столбам ограды на растяжку. Около него собрались двуногие, галдели и разглядывали. Тарик, наивный, сунулся к Мушкиле сбоку, чтобы снять седло. Мушкила, обогащённый новым опытом, позволил ему это, а когда Тарик повернулся к нему спиной и довольный, стал уносить седло, Мушкила развернулся к нему задом и с оттягом приложил его копытом.

«Предатель!» – игогокнул уставший Мушкила, но не смог вложиться удар как следует. Тарику повезло, копыто попало в ягодицу. Это больно, но кости и внутренние органы остались целы.

Усталость Мушкилы победила злость, он успокоился и, смирившись с натянутыми ремнями, прислушивался к обмену словами двуногих. Голова его прояснилась, и он различал слова, но часть смыслов ускользала от понимания.

– Ах, какой конь будет! Какой злой и выносливый! Если объездить хорошо, то тройную цену можно взять!

– А кто теперь его возьмётся объезжать? После того, что случилось?

– Слишком злопамятный и хитрый. Как он обманул Махфуда?

– Кто бы мог подумать, что Махфуда сможет обмануть лошадь?!

– Да, Массина потерял старшего сына, а мы лучшего наездника. Массина будет в ярости! Как бы не пустил жеребца на мясо!

«Мясо!» – вздрогнул Мушкила. – «Кого на мясо? Меня? Ноги моей здесь больше не будет!»

Но привязан он был крепко, пометавшись, снова затих. Двуногие стали расходится. Массина так и не пришёл, это была кличка вожака двуногих, но он отсутствовал в стойбище.

Вопроса «за что» у Мушкилы не стояло. Вкус горьких камней подсказывал, сто стая двуногих за смерть своего обычно мстит. Его судьбу будет решать вожак. Такой расклад Мушкилу не устраивал.

Через некоторое время пришёл Юсуф. Воду принёс. Мушкила сразу почувствовал, что страшно хочет пить. Однако Юсуф явно подставляться не собирался, урок Тарика усвоил.

– Мушкила, будешь кусаться — я брошу бадью. Останешься без воды. Понял?

«Понял-понял. Давай я напьюсь сначала. Потом ты меня погладишь, как обычно, сволочь двуногая, и получишь своё!»

Юсуф осторожно, на вытянутых руках протянул кожаную бадью с водой. Мушкила также осторожно запустил в неё морду и стал жадно пить, поглядывая на Юсуфа.

– Ну ты дал сегодня, Мушкила! Эх! Кто же тебя объездит теперь?! – ласково заговорил Юсуф с конём. Тот выдул всю бадью и заметно повеселел, удовлетворённо пофыркивая.

– Хороший коняга! Хороший! – протянул Юсуф руку к морде коня, чтобы по привычке погладить.

– А-А-А-а-а!...

Юсуф убежал, баюкая окровавленную руку. Он что-то кричал, но, кроме попытки наградить его новой кличкой какой-то там Иблис, Мушкила больше ничего не понял. Пусть будет благодарен, что Мушкила не стал кусать в полную силу. Вода была очень кстати. Мушкила не лишён чувства благодарности, Мушкила не вредный, просто злой и память хорошая.

Предоставленный самому себе Мушкила взялся за дело. Грызть ремни не получалось, мешало их натяжение и железо во рту. Тянуть в сторону тоже больно, железо впивалось в губу. Оставался самый тяжёлый вариант — тянуть назад. Безрезультатно поработав так некоторое время, Мушкила попробовал помотать головой, не получалось, мешали натянутые ремни. Тогда он сместился на одну сторону, давая нагрузку на другую. Суголовый ремень впивался в уши, а подбородный начал перетягивать горло, но ему показалось, что уздечка потянулась? Мушкила усилил напор и бац! Нащёчный ремень лопнул, уздечка провернулась. Он подался к ограде и попытался вытянуть железо изо рта – не вышло. Тогда он натянул ремни в другую сторону, железо вышло, а уздечка провернулась больше, целый нащёчный ремень с другой стороны повернулся поверх морды, но зато за место крепления к суголовному ремню потянул его между ушей. Мушкила почувствовал близкую свободу и рванул что есть силы. Отчего аж взвизгнул – так было больно ушам. Зато уздечка слетела.

Мушкила оглянулся по сторонам. Увидел двуногого, который заметил его действия. Что же, значит, валить ограждение он не будет, нет времени. Выбрав место, где земля выглядела потвёрже, а ограда чуточку пониже, Мушкила взял разгон и перемахнул ограду загона. Так он тоже мог, но этот вариант был про запас. Конь же не козёл какой прыгать, когда можно столб выдернуть? Ну ладно-ладно, просто в последний раз чуть ноги не переломал, задев верх копытами. Столбы вон, обратно вкапывают, а Мушкиле ноги дороже.

«Вот вам, а не моё мясо!» – Мушкила задрал хвост и... Ну вы поняли.

9 – лев.

Глава 4

Мустафа представлялся арифом-десятником. Это делало его уважаемым воином, он гордился этим и в то же время тяготился. Статус арифа был его потолком. Иерархия войска амазихов формально довольно примитивна, поскольку представляла собой родоплеменное военизированное формирование. С одной стороны, есть вертикаль власти эмир – каиды – арифы – воины, а с другой — есть племенные вожди аглиды, которые могут быть каидами как у доминирующих лемтуна, так и не входить формальную вертикаль, но командовать своими отрядами. В такой ситуации должность арифа становилась ключевой в армии амазихов. Чтобы стать арифом, воину полагалось обладать рядом разнообразных качеств и навыков. А вот стать вождём или каидом Мустафе не светила никак. Родом не вышел. Мустафа был сиротой, которого из милосердия приютил господин Ибрагим из Феса. Господин Ибрагим ибн Изем владел тучными стадами и вёл торговлю через родственников в Танжере. Как можно понять по его имени, в его крови текла часть арабской крови. Его отец господин Изем женился на дочери арабского купца из Танжера, что стало удачным решением для его благосостояния.

Мустафа стал клиентом господина Ибрагима, и с детства пас его стада. Занятие пастуха не такое простое и уж точно небезопасное. Мустафа рос смелым, ловким, отлично держался на коне и метал дротики на загляденье. Благодаря этому попал в караванную стражу господина, где получил не только оружие, но и первый воинский опыт.

Со взятием альморавидами Феса жизнь Мустафы круто изменилась. Его господин поставил не на ту сторону и потерял состояние и свою жизнь. Мустафа оказался предоставлен самому себе, но то, что уничтожило Ибрагима, Мустафу подняло на новую ступень.

Во время штурма Феса Мустафы в городе не было, он ходил с торговым караваном в Танжер. Это обстоятельство Мустафа считал несомненной удачей и не потому, что выжил благодаря этому, а потому, что у него на руках осталось его воинское снаряжение и старая кобыла, за которые спросить было уже некому. В то время настоящее богатство для паренька.

С подчинением племён масмуда, обитавших вокруг Феса, альморавиды получили в свою армию пополнение. Оружный сирота Мустафа без проблем нашёл род, который принял его в себе и отправил в войско альморавидов, тем самым обеспечив оговорённое количество воинов. Так Мустафа стал «кормящимся с острия копья», то есть профессиональным воином.

Разбогатеть с военной добычи Мустафа так и не сподобился. Уродливый шрам через губу, выбитые два зуба, короткая кольчуга, меч и кобыла да восемь динаров – вот все его приобретения. Ну ещё был боевой жеребец, который получил рану в ногу и захромал. Не оправился. Жалко было до слёз. Тот конь был его личным трофеем, взятым с тенетов. При обычном разделе добычи такого коня простому воину не получить. Долго не принимал его, но потом сдружились.

Восемь динаров – это приличная отара овец, но Мустафа пока и в мыслях не было возвращаться к жизни простого скотовода. Если уж пасти овец, то своих. Когда-нибудь у него будет свой дом и много скота, жена и дети... А пока дирхемы у него обычно не задерживались, и это золото он рассчитывал потратить на хорошую кольчугу. Но на хорошего коня тоже не жалко. Ну разве что самую малость. Опытный взгляд Мустафы высоко оценил стать и характер Мушкилы. Такого коня с боя взять непросто. Такой конь чаще всего под знатным всадником, а знать есть знать. Они с оружием вместе с детства, это сильные и умелые воины. Пожалуй, что шанс добыть кольчугу в бою повыше будет.

Мустафа имел опыт обхождения с вредными четвероногими, но слушая рассказ Массины, порадовался, что не стал Мушкилу принуждать и вязать ему верёвочный недоуздок. Здесь терпение нужно, а уж он найдёт общий язык с таким боевым конём, ведь он не пастух. Своё прошлое Мустафа вспоминать не любил.

Нет, всё-таки жалко денег, но попасть на суд кади за разбой тоже не дело.

«Вот как они коня с такой кличкой собирались продавать, а?» – размышлял Мустафа. Рассказ Массины его не впечатлил. Мустафа полагал, что старый пастух обозлился за своего старшего сына. Для себя воин уже всё решил, бросив кошель.

Массина понял, что не смог убедить воина. Однако ситуация. Массина подозревал, что за отказ ариф применит силу. Даже если они справятся с ним, то Массина ещё потеряет сына, а то и двух. В то же время Массина не сомневался, что Мушкила убьёт своего нового хозяина. Ведь объезжать коня ему всё равно придётся! Слава о том, что кони Массины настолько свирепы и неукротимы, ещё куда не шло. А вот слухи о том, что его кони убивают своих владельцев, могут подорвать семейное дело. Отродье Иблиса обходится ему слишком дорого! Но в конце концов, если этот Мустафа хочется пораньше очутиться в Барзахе (10) за свои же деньги, то как Массина может помешать этому? И чем раньше это случится, тем лучше для Массины. Главное, чтобы Мустафа не распространялся о том, что купил коня у Массины.

На этом они и договорились. Массина даже на сдачу согласился дать две овцы, за которыми тут же отправили самого младшего из его сыновей. Взамен Массина потребовал от Мустафы клятвы, что никто не узнает происхождение его нового коня, пусть всем рассказывает как отбил у волков.

Всё же совесть у Массины была. Перед прощанием он, помявшись, дал совет:

– Уважаемый Мустафа, прислушайся к моему совету. Не бей Мушкилу. Никогда. Ни в коем случае. От этого в нём просыпается мстительный джинн. Вражда его с моим сыном тоже возникла после того, как Махфуд ударил его древком копья.

Посчитав на этом свой долг исполненным, Массина с сыновьями удалился, оставив Мустафе двух связанных молодых барашков.

«Старый шайтан! Совсем задурил голову своими байками!» – отругал про себя Массину Мустафа, осознавший, что забыл сторговать уздечку.

– Мушкила, значит, – Мустафа оглянулся на жеребца, который всё это время не отходил дальше двух дюжин локтей, словно чувствовал, что решалась его судьба.

Мустафе вдруг захотелось взять коня за чомбур (11) и привязать к седлу кобылы. Всё же теперь, если Мушкила убежит, то убегут и его восемь динаров. Если Мустафа что и понял из рассказа Массины, так это то, что Мушкила очень ценил свою свободу. Ну каждый свободу понимает по-своему. Например, для Мустафы свобода заключалась в том, чтобы никогда больше не пасти овец и коз. Он посмотрел на барашков. Пожалуй, он их продаст. Мушкиле сбрую надо справить, седло. Два седла жирно будет, есть же одно, но вьючное может понадобиться.

Мустафа двинул кобылу по направлению к селению рода, принявшего его. Оглянувшись, он с удовлетворением отметил, что жеребец двинулся следом.

«Подружимся», – решил Мустафа.

***

Мустафа ошибся. Упрямый конь не поддавался ни на уговоры, ни на игры. Мустафа перепробовал все известные ему уловки. Безрезультатно. Мушкила не принимал уздечку и не подпускал к себе с седлом. Целый месяц возни с конём истощили терпение Мустафы. Он вскричал:

– Да чтоб тебя шайтаны драли! Негодный конь! Зачем ты нужен тогда? Иди! Гуляй! Ты свободен! Проваливай, говорю, волчья еда! – Мустафа стал гнать коня прочь. Мушкила немного отходил, но не уходил. Мустафа прогонял его ещё два раза, а потом стал игнорировать. Как будто не видел.

Конь бродил за ним следом. Зерно Мушкиле больше не перепадало, но, главное, ему было скучно. Мустафа собрался в дорогу. Хозяйства своего у него не было, так что его часто использовали гонцом или охранником. В этот раз недалеко, в Фес. До города было день пути. Мушкила увязался следом. Люди уже посмеивались над его приобретением. Хорошо ещё, что не знали, как он отдал за него восемь динаров!

В город Мустафа его с собой не взял, прогнал перед воротами. Наказал. К тому же платить за постой в городе второго коня не хотелось. Мушкила сделал попытку пройти самостоятельно, но воротная стража не пустила. Мустафа только головой покачал. Он был почему-то уверен, что Мушкила предпримет подобное, поэтому задержался за воротами понаблюдать. Дела свои он постарался решить до заката, чтобы поутру выехать обратно. Неспокойно ему было за коня. Всё же оставил его за стеной бесхозного.

Рано утром следующего дня Мустафа выехал за ворота и не успел проехать пятой части фарсаха, как на лугу увидел людей, гонявших Мушкилу в безуспешных попытках поймать верёвочными петлями. Мустафа подъехал и поинтересовался:

– Люди, что вы делаете?

– Ты из Сахары пришёл (12)? Коня ловим, видно же!

– Это я вижу, а почему вы ловите моего коня?

Народ недоверчиво оглядел Мустафу. Что воин видно, но видно, что воин обычный, не из знати. Где это видано, чтобы такой красавец принадлежал обычному воину? Так ему и сказали, но вежливо:

– Чем докажешь, что это твой жеребец?

Мустафа свистнул и добавил голосом:

– Мушкила! Домой!

Мушкила по дуге, обходя загонщиков, устремился к Мустафе и пристроился сзади-сбоку его кобылы в «походный строй», сердито кося глазом на «охотников до чужого добра». Мустафа кивнул и двинул кобылу. Останавливать его местные не решились.

10 – Барзах – в исламе промежуточное состояние, в котором пребывает душа в период между смертью и Судным днём.

11 – Чомбур – длинный повод уздечки.

12 – рискованное заявление, альаморавиды, захватившие Фес как раз пришли из Сахары, но, видимо, местные определили Мустафу как масмуда, своего. Будь на месте Мустафы лемтуна, грубияну не поздоровилось бы.

Глава 5

Поутру Мустафа вынес на пастбище сбрую и седло для Мушкилы. Сложил на валун, который весьма кстати своей формой и размерами походил на лошадиную спину, и стал ждать Мушкилу с водопоя. Он решил сделать ещё одну попытку.

Мушкила человека заметил и подошёл, но чем ближе подходил, тем медленнее был его шаг и ниже опускалась голова.

«Заметил седло», – пришёл к выводу Мустафа. Мушкила не дошёл дюжину локтей и остановился.

– Ну что встал? Пора выбирать. Мне нахлебник не нужен, мне нужен боевой конь, а боевой конь под седлом ходит. Так продолжаться не может. Или вот, – Мустафа рукой указал на седло, – или проваливай. Не станешь выбирать, то я тебя продам.

Жеребец вскинул голову и всхрапнул недовольно. Прижав уши он резко двинулся на Мустафу угрожая. Ему явно не понравились слова Мустафы. Только какие именно? Про выбор или про продажу?

Мустафа не сдвинулся с места, и взявший разгон Мушкила остановился на расстоянии вытянутой руки. Человек и конь гневно смотрели друг на друга. Противостояние продолжалось недолго. Мушкила снова всхрапнул и подошёл к валуну, оглянувшись на человека.

Мустафа, не веря своему счастью, тут же принялся снаряжать коня. Мушкила безропотной неподвижной статуей, позволил одеть уздечку, накинуть седло. Даже живот не надувал под подпруги, но, может, не знал ещё такой хитрости. В конце также самостоятельно принял железо.

Со стороны околицы послышался удивлённый гомон. Там на низкой каменной оградке расселись все бездельники селения, которые собрались на бесплатное представление, как только увидели Мустафу, несущего седло к загону.

Мустафа снова прочитал аят аль-Курси, одновременно регулируя длину ремней стремян. С последними словами он птицей вскочил на коня.

***

Мушкила тяжело переживал свой позор. Он сам, своей волей встал под седло двуногого!

Прежний Мушкила был бы доволен жизнью, но «камни», появившиеся после Щелчка, были недовольны. Мушкила всё лучше и лучше понимал слова двуногих и с ростом этого понимания «камни» тоже изменились. Теперь они шептали. Только так же, как и со вкусом камней, их шёпот тоже был в основном непонятен.

Поступать с Мустафой, как с Махфудом Мушкила не хотел, и камни были с этим согласны. Но каждый день, когда Мустафа приходил с седлом, камни возмущённо шептали. И с каждым же днём их ропот становился всё тише и тише, пока не сошёл на нет совсем.

Желания Мустафы Мушкила понимал без труда, словно уже знал заранее, но иногда ему казалось, что двуногий делает что-то неправильно. В таких ситуациях понимание пропадало.

Мустафа, кажется, уверовал в силу слова, в таких ситуациях слезал с коня, становился перед ним и пытался что-то объяснять. Именно пытался, но то ли кто-то из них дурак, то ли Мустафа был косноязычен, но донести свои мысли до Мушкилы он не мог. Мушкила плохо воспринимал команды ногами, а сигналов стременами вообще не замечал.

Раздражение Мушкилы росло, а Мустафа всё ближе подходил к краю. К краю своей жизни.

Однажды во время их занятий на луг примчался мелкий двуногий и что-то прокричал Мустафе. Мустафа развернул коня:

– Хей-хей! Заберём дротики и поедем на охоту. Тебе понравится, Мушкила, клянусь! Будем гнать волков!

«Волки!» – нетерпение передалось и Мушкиле, который уже понимал, что с двуногим на спине и его «копьём» им и десяток волков не страшен, а если будут ещё двуногие. Иго-го!

Двуногие волков не любили не меньше Мушкилы, потому что волки охотились на их овец, которых двуногие и сами любили кушать. Стая волков, напавшая на отару, могла её уполовинить, а то и всю вырезать. Поэтому как только пастухи засекли поблизости стаю, то сразу же позвали воинов и других свободных мужчин на загонную охоту.

На ней Мушкила, что называется, отвёл душу. Ох, как они визжали! Ему даже не пришлось стаптывать копытами, достаточно было подвести под копьё. И в отличие от последней охоты он был даже не ранен.

После охоты на волков Мушкила смирился с Мустафой на спине и простил его. Во время водных процедур в речке и простил, когда Мустафа намывал его бока. Мушкила млел и понял, что двуногий тоже будет делать для него «работу». Он будет... Кем?

Ещё один «камешек» растворился. Друг. Мушкила осознал, что такое слова. Это звук, обозначающий кусочек мира. Для Мушкилы друг – это тот, с кем ты вместе убиваешь волков. Мушкила ещё не знал, что все видят мир по-своему.

Однако его двуногий друг был волком, а волк разве друг? Так Мушкила познакомился с концепцией дуализма. И вот странность: осознав, что мир полон противоречий, Мушкила ощутил, что камни в его голове стали меньше скрежетать друг об друга. Словно стали мягче? Или понятнее?

«Надо почаще водить друга на реку», – Мушкила понял, что мир сложнее. Что двуногие не волки, они другие. Двуногие – есть двуногие, и они тоже разные. Есть двуногие как волки, а есть двуногие как лошади. Есть двуногие друзья, а есть двуногие враги. Мушкила ещё не различал полутонов, ощущая мир чёрно-белым, но серый цвет недоверия он уже различал. Ведь Тарика с Юсуфом он тоже поначалу считал друзьями, а вон как вышло.

***

Мустафа торопился с выездкой Мушкилы, потому что в селение приезжал гонец, принёсший приказ эмира о сборе войска в первый день месяца шабан для похода на Тлемсен. Вождь Мунатас распорядился готовиться к выходу за три дня до указанного срока.

После случившейся спонтанно охоты на волчью стаю Мустафа понял, что Мушкила готов. Жеребец показал себя отлично, им даже управлять не нужно было. Мушкила бежал туда, куда Мустафа сам хотел и не стремился нападать самостоятельно, подводя волка под удобную руку с копьём. Мустафа был счастлив. А ещё он заметил, что после той охоты Мушкила стал более доверчив и игрив.

«Любит на волков охотиться, надо повторить», – решил на будущее Мустафа.

В означенный день в селение ощущалось заметное оживление. Накануне прибыло три десятка конных воинов с окрестных родов. Мустафа своего хозяйства не имел, бо́льшую часть времени проводя в походах, а в селении обитал на подворье вождя Мунатаса. Поэтому никому до него не было дела, и это избавило его от позора.

Навьючив своё снаряжение и запаса на кобылу, он повёл её к пастбищу Мушкилы. В загон жеребец заходить отказывался, вместо этого на ночь прятался в улочки между хижин, чтобы не стать добычей случайного залётного хищника. Вначале всё было как обычно, Мустафа оседлал Мушкилу, но взобравшись на него, никуда не поехал. Точнее, никуда не пошёл Мушкила, напрочь игнорируя всадника, он подошёл вплотную к навьюченной кобыле и мотнул головой. Жест Мустафа считал как «перебирайся, приехали».

Ни уговоры, ни понукания к нужному результату не привели. Мушкила Мустафу везти не хотел. Мустафа в очередной раз задумался о физическом воздействии — огреть Мушкилу по крупу, но память о словах Массины его снова остановила.

– Да что не так? Всё же хорошо было! – возмущался Мустафа, оглядываясь по сторонам. К его счастью никто за ним не наблюдал и позора его не видел.

Делать нечего, Мустафа снял с Мушкилы седло и с опаской стал перекидывать вьючное с кобылы, подозревая, что и тут жеребец откажется везти груз. Так оно и получилось, Мушкила отодвинулся. Здесь уже Мустафа возмутился:

– Совсем зажрался?! Если я на заводной лошади, то снаряжение и запасы на тебе! Твоё зерно там, между прочим!

Пф-ф-ф!

– Иди сюда!

Мушкила нехотя подчинился. Зерно он не то чтобы любил, но никогда не отказывался. К тому же он справедливого полагал, что Мустафа может в отместку лишить его зернового пайка, а траву в дороге особо не пощиплешь.

Так они и подъехали к собравшейся группе воинов – Мустафа на заводной кобыле и навьюченный скромными запасами Мушкила.

Мунатас заметил жеребца Мустафы:

– Мустафа, хорошо ли ты подумал, взяв с собой необъезженного жеребца?

– Он объезжен, аглид (13), – возразил Мустафа, тщательно скрывая смятение, охватившее его. Он совсем не был в этом уверен.

– Когда же ты успел?

– А он с ним договорился! – громко напоказ заметил острый на язык воин Агерзам.

Стоявшие рядом мужчины громогласно заржали, отчего их кони присели на задних ногах. Должно быть, от зависти.

13 – Аглид – вождь.

Глава 6

Сборный лагерь амазихов поражал воображение Мустафы несметным количеством людей, лошадей и верблюдов. Мустафа считать умел. Деньги. Только сколько он их видел в своей жизни? Сотня серебряных дирхамов до этого дня был самой большой суммой, которой он когда-либо держал в руках. Самым большим числом, которое он мог вообразить, было десять тысяч. Но сосчитать численность войска не представлялось возможным. Не ходить же и пересчитывать по головам? Другого способа Мустафа не знал.

Подъезжая к лагерю, соплеменники Мустафы крутили головами и удивлялись многолюдью.

– Это сколько же здесь людей?

– Десять тысяч, не меньше, – авторитетно заявил Мустафа. Он мог назвать любое число, всё равно его соратники воспринимали такие числа как магию. То есть просто как красивое слово, за которым, конечно, кроется глубокий, недоступный им смысл.

Распорядитель по лагерю указал отряду их место. С краю, конечно, но трудно было реграга ожидать другого. Назначенный распорядитель в лагере существовал не из любви амазихов к порядку, а чтобы племенные отряды не передрались друг с другом за место или по доброй памяти кровной вражды. Шатров у реграга не было, даже у аглида. Требовалось расседлать коней, обустроить пять костровищ из камней по числу десятков, вот и всё обустройство лагеря. Аглид уехал к установленным на холме шатрам альморавидов. Там должен был быть сам эмир Юсуф. Формально, конечно, Юсуф эмиром не являлся, но, по слухам, очень любил, когда его называли эмиром.

Ни к какому эмиру аглид Мунатас, конечно, не попал. Не его уровень. Распорядитель сообщил ему, что его отряд будет подчинён каиду Муххамаду ибн Тинагмар. Пусть никого не вводит в заблуждение его арабское имя. Среди знати амазихов существовала мода на арабские имена. Каид Муххамад был из масмуда. Ходили слухи, что он в чести у эмира Юсуфа. Так или нет, но отряды масмуда собрались под рукой каида Муххамада, в том числе и отряды реграга.

Муххамад выслушал Мунатаса без высокомерия, поинтересовался наличием выделенного места и проблем, но несмотря на учтивый тон, было понятно, кто здесь господин. Муххамад был моложе Мунатаса и слушал, сидя на роскошном резном стульчике из дорогого красного дерева, в то время как Мунатас стоял, почтительно склонив голову. После разговора Мунатас был милостиво отпущен с наказом вернуться завтра на военный совет.

Приглашение на военный совет тоже было вежливой фигурой речи. На самом деле Муххамад доведёт до вождей отрядов текущую диспозицию, порядок и маршруты следования. Сомнительно, что мелких вождей племён будут спрашивать совета.

Мунатас сначала был рад, что каидом масмуда в этот раз назначили «своего», но в день военного совета он поменял мнение. Будь каид из лемтуна, отряду Мунатаса не пришлось бы терпеть обрушившуюся на них немилость каида. Лемтуна в лошадях не разбирались, они недавно на них пересели с верблюдов. Южнее, в Сахаре, откуда пришли лемтуна, верблюд полезнее лошади. Но Муххамад был масмуда и страстным лошадником и знатоком. От этого и случилась беда.

Шатёр Муххамада, по сути, был большой палаткой и не мог вместить всех вождей отрядов масмуда, коих собралось более двух десятков. Да и душно в нём на жаре. На военном совете Муххамад восседал у входа в шатер на своём стульчике из красного дерева, а вожди расселись на сложенных попонах перед ним. Происходящее напоминало игру в фанты, когда задачу и маршрут озвучивал распорядитель, а Муххамад называл вождя отряда, которому она поручалась. В какой-то момент повисла пауза, потому что Муххамад отвлёкся на что-то за спинами вождей и проигнорировал слова распорядителя. Вожди оглянулись, но ничего не увидели. Только Мунатас заметил подошедшего близко к сидящим Мушкилу. Видимо, любопытный жеребец Мустафы увязался за ним, а Мунатас этого даже не заметил.

Тем не менее именно Мушкила привлёк внимание лошадника Муххамада.

– Какой красавец! – Муххамад даже встал и прошёл между сидящими вождями к коню. Протянул руку, чтобы погладить, но Мушкила угрожающе хрюкнул и отодвинулся.

– Какой недоверчивый! – счастливый улыбающийся Муххамад обернулся к вождям. – Чей?

Муххамад справедливо решил, что это конь одного из присутствующих вождей. Вожди стали переглядываться. Мунатас поднялся с места:

– Каид, – Мунатас слегка поклонился, – это конь одного из моих воинов. Он очень любопытен и не любит, когда его привязывают. Наверное, увязался за мной.

– Не любит? – удивлённо ухмыльнулся каид. Что не любит неудивительно, но кто же животину спрашивает?

– Он зловредный и мстительный.

Каид ещё раз обернулся и оценивающе осмотрел коня.

– Я куплю его!

Мунатас огорчённо потряс головой:

– Полагаю, мой каид, он его не продаст, это боевой конь!

Муххамад покивал головой. Действительно, продать боевого коня для воина трудное решение, почти невозможное. Но не дело такому коню возить простого воина! Ему нужен кто-то достойнее. Например, Муххамад ибн Тинагмар.

– Пришли его ко мне, аглид.

Мунатас молча слегка поклонился. Лучше бы подарить этого коня каиду. Такая мысль сразу же посетила его, но это у каида власть опирается на копья его воинов, а за спиной стояла сила альморавидов. А власть Мунатаса держится только на авторитете среди воинов, должность аглида выборная. Конечно, пришлого Мустафу можно принудить, но на его авторитете это скажется катастрофически. Да и времена такие пошли, что Мустафа может не прогнуться и уйти. Воины нужны сейчас всем. Он в Аллаха сильно верует, альморавиды таких привечают, может к ним уйти, в братство. Сам аглид мусульманином был поверхностным, оставаясь в душе язычником. В его селении не было даже марабута (14). Он сам знал наизусть всего четыре аята, но этого было достаточно, чтобы сойти за правоверного и не платить джизью (15).

Все заготовки Мунатаса к разговору с Мустафой пошли прахом:

– Я не продам Мушкилу, – заявил Мустафа, – но твоя мысль всё равно плохая, потому что Мушкила убьёт каида. Тогда не обвинят ли в злом умысле того, кто подарил такого коня?

– Пф-ф, не родился ещё тот конь, который убьёт каида. – Мунатас отмахнулся от предупреждения Мустафы. – Он знаток лошадей, это всем известно.

– А я знаю кое-что о Мушкиле, чего не знаешь ты, аглид, – настаивал на своём Мустафа. – Он убьёт его. И он будет мстить любому, кто будет его неволить или бить.

Уговорить Мустафу не получилось, и Мунатас решил «умыть руки», но и это у него не вышло.

На следующий день Мустафа вернулся от каида хмурый в паршивейшем расположении духа. О содержании своего разговора с каидом он никому не распространялся. Мустафу душила грудная жаба. Прямо очень сильно душила. Каид предлагал за Мушкилу сумму, за которую можно было купить дом за стеной в Фесе.

А ещё его не покидало чувство, что согласись он, и расплата оказалось бы мгновенной. Увязавшийся следом Мушкила во время разговора (каид не соизволил пригласить его в шатёр) гневно дышал в спину и успокоился, только после твёрдого отказа, который Мустафа облёк, как мог, в кружева слов. Всё же не зря столько лет ходил в караванной страже.

Выход в поход для отряда Мунатаса был назначен на полдень, с утра из лагеря потянулись пешие отряды. В полдень прискакал сам каид со свитой. Он остановился на расстоянии броска копья от отряда, дожидаясь Мунатаса. Когда Мунатас подъехал, то каид объявил ему, что произошли изменения и его отряду теперь отводится другой маршрут. Южнее, по оазисам и кочевьям Атласского предгорья на краю Сахары.

– И вот ещё, аглид, – каид сделал вид, словно вспомнил кое-что в последний момент, – я не держу обиды, но если вдруг с хозяином того коня что-то случиться, я всё равно готов выкупить коня у его наследников.

Каид внимательно посмотрел в глаза Мунатаса, закрепляя невербальный посыл. Понятней понятного, Мунатас не дурак, Мунатас понял, что каид обиделся и обиделся именно на Мунатаса. Что ему простой воин, а вот Мунатасу теперь поручено решать проблему. Или не решать, и тогда каид «не обидится» ещё раз.

Одной из забот аглида являлось распоряжение наследством погибших воинов. То есть на него возлагалась забота об имуществе погибшего и обязанность вернуть семье. Вожди по-разному управлялись с этим, поле для злоупотреблений было огромное, но Мунатас придерживался традиций. Другое дело, что он не был обязан передавать само конкретное имущество, допустима замена по эквивалентной стоимости. Например, доспех аглид мог передать другому воину, ибо война и ему оно нужнее, чем вдове. Да и оценка обычно определялась самим аглидом. А в отношении Мустафы Мунатас и был наследником в полной мере, так как Мустафа был его клиентом и своей семьи не имел.

Маршрут по оазисам имел под собой военный смысл. С одной стороны, разведка и фланговое боевое охранение, с другой стороны, угрозой разорения кочевий и оазисов не дать зеннетам сконцентрировать силы. А если воины из кочевий уже ушли, то разорить всё, шакалам на радость. Только вот много ли добычи с этих кочевий? Вот и получается, что каид заранее обделил отряд Мунатаса в добыче. Возможным военным поражением ни Мунатас, ни его воины голову не забивали. Чему суждено, того не миновать, а вот добычу захвати, подели, сохрани, довези, защити и не потеряй. Столько забот у воинов на войне. Но главное, чтобы была добыча. Не будет добычи, то смена аглида – первое, чего захотят поменять в своей жизни его воины.

Отдав команду на начало движения, Мунатас задумался. Все мы умрём, но упоминая наследников, каид определённо намекал на ускорение естественного хода событий. Удивляло ли это Мунатаса? Да нисколько! Только Мунатас был честным человеком. Не в том смысле, что говорил всегда правду, выполнял обещания и никого не обманывал, а в том, что не делал ничего, умаляющее честь воина и вождя. Мустафа был клиентом Мунатаса. Беря его в род Мунатас клялся защищать его, а клятвопреступником Мунатас не был и не собирался становиться. Эту неприятность он воспринял как удар судьбы – ничего не поделаешь. Он даже на Мушкилу не грешил. Конь не виноват, что уродился таким красивым.

– Хей! Хей! – подогнал коня аглид, чтобы занять своё место в голове отряда.

***

В отличие от Мунатаса Мушкила дело на самотёк пускать не собирался. Слух его значительно лучше двуногих, он в этом уже убедился. Слова вожака двуногих он прекрасно расслышал. Нюансов с наследством и новой боевой задачей Мушкила естественно не понял, но остального было достаточно, чтобы понять основной смысл. Понятие намёка Мушкила уже освоил, а знание о возможном несоответствии слов двуногих с действительностью пришло само собой, как только он стал разбираться в издаваемых двуногими звуках. Иногда «камни» давали знание просто так, не по случаю.

Кстати, получается вожак двуногих Мунатас вовсе и не вожак. Он покорно подчинялся другому двуногому. Как всё сложно. И с кличками путаница. Сначала Мушкила решил, что «аглид» — кличка вожака двуногих, но в военном лагере оказалось множество аглидов. До Мушкилы дошло, что у двуногих две клички: одна собственная, а вторая... другая, но может повторяться. Амазихи не пользовались такими словами, как титул или должность, и Мушкила их не знал. Но и такие умозаключения долго не продержались. Выяснилось, что собственные клички тоже могут повторяться, и тогда двуногие пользуются дополнительными или ссылаются на родословную. Вот что такое родословная Мушкила знал. Тарик с Юсуфом часто при нём повторяли родословные коней, чтобы выучить наизусть. Оказывается, вожак табуна приходился ему отцом.

Пользуясь предоставленной Мустафой свободой, Мушкила шатался среди людей, слушал разговоры и «умнел» на глазах. Два дня в военном лагере обогатили его словарный запас, но главное не в этом. Когда Мушкила слышал для себя новое слово и старался его понять, в голове всегда находился «камушек», который соответствовал этому слову. Мушкила это чувствовал. Или мог пояснить. «Камушек» раскрывался не всегда с первого раза, но если такое происходило, то Мушкилу настигало озарение, хотя и не всегда понятное до конца. Чем больше он узнавал, тем чаще и полнее происходили подобные озарения. Мушкила подсел на них, шатаясь по лагерю, в ущерб полноценному питанию. Благо, что его кормили фуражным зерном, пригодной в пищу растительности в округе уже давно не было.

Интригу Муххамада и Мунатаса Мушкила уловил не полностью, но ему было очевидно, что она связана с продажей его Муххамаду против воли Мустафы и этому как-то может поспособствовать аглид Мунатас. Только, похоже, не горит желанием или делает вид. С того дня Мушкила не упускал аглида из виду, постоянно отслеживая его местоположение в отряде и подслушивая его разговоры по мере возможности.

Через два дня отряд расположился у колодца на ночную стоянку. Аглид направился от кострища в темноту, чтобы справить нужду. Он требовал от воинов отходить подальше от ночлега, и сам был вынужден подавать пример. Всё равно недалеко, территория считалась дружественной, а хищников они своим появлением и численностью распугали, но всё же в темноту ходить некомфортно. Путь ему преградил Мушкила, которого из-за масти Мунатас не сразу заметил.

– Фу, шайтан! – облегчённо выдохнул аглид и попробовал обойти коня. Мушкила сдвинулся, не давай пройти мимо. Аглид сделал ещё шаг в сторону, конь снова преградил путь. Тогда аглид запустил руку в штаны и направил струю на копыта коня, заставив его таким образом податься назад.

– Вот тебе! – объявил аглид и подарил Мушкиле ещё несколько новых слов. Часть из них Мушкила уже слышал в общем лагере, но соответствующих «камушков» в его голове почему-то не находилось.

Вернувшись к костру, аглид заявил Мустафе:

– Твой жеребец совсем обнаглел, пройти мне не давал!

Мустафа приподнял голову и удивлённо посмотрел на аглида, а потом окончательно проснулся:

– Не пропускал в темноту? Он предупреждал, аглид! Может, там кто есть?

Такой расклад Мунатасу в голову до этого момента не приходил. Он шёпотом приказал:

– Тсс! Всем тихо изготовиться! Отползаем от костра в темноту!

Отряд внешне без суеты тихо растворился в окружающей темноте. Один десяток проверил коней, остальные залегли в ожидании нападения. От костра все отвернулись, чтобы не смотреть на огонь и не потерять возможность видеть в темноте. Впрочем, тревога оказалась ложной или враг не решился нападать на сильный отряд.

А поутру из колодца достали воду, перемешанную с лошадиным дерьмом...

14 – Марабут – проповедники, сподвижники ислама, духовное лицо, вроде муллы без мечети. Мечети в то время были не в каждом городе, а уж в деревнях и подавно.

15 – Джизья – подушный налог с иноверцев (только с мужчин).

Глава 7

Довольный жизнью Мушкила с закрытыми глазами благосклонно принимал заботу Мустафы. Тот обрабатывал ему кровоточащие места укусов, полученные во время ночного сражения. От мази рану щипало, но Мушкила терпел, по своему опыту зная, что эта пахучая субстанция отпугивает и защищает от насекомых, которые уже слетелись на запах крови. В паре мест конкуренты прокусили-таки шкуру на шее. Мустафа выговаривал коню:

– Ну куда тебе (новое слово)?! Тебе же три года всего! Куда ты лезешь, (новое слово)?

БАМ! В голове Мушкилы булыжник разлетелся на мелкие «камушки», раскрывая часть смысла. Процесс разрушения «камня» оказался болезненным, тело коня прострелило болью, но лишь на мгновение. Мушкила вздрогнул и резко распахнул глаза. Мустафа успокаивающе погладил коня по части шеи, уцелевшей в ночных схватках за главенство в табуне. Мустафа был прав, и Мушкила не собирался в них участвовать, не ощущал ещё в себе внутренней готовности. Но любопытство и заложенные природой желания заставили подойти слишком близко, в результате чего его сочли за претендента. Ему бы ретироваться, но его новое не лошадиное самосознание взбунтовалось против такого. И теперь Мушкила прислушивался к новым для себя ощущениям, он словно вырос, стал видеть дальше, понимать больше...

– Ийогого! Хр-р-р!

– Терпи! Почти закончил!

Однако Мушкила заорал не от боли, а от возмущения. Распавшийся булыжник открыл смысл некоторых слов двуногих. Он понял, что имел в виду аглид, поливая его копыта мочой несколько ночей назад. Не всё полностью, но что-то про то ли своих сыновей, то ли про сыновей Мушкилы, про его кобылу-мать и его родословную. В деталях не разобрать, но в целом это определённо было оскорбление. Может ли лошадь оскорбляться? Ещё как! Но аглид оскорблял его, как-будто он был двуногим. Значит, и мстить Мушкила будет как двуногий. Только надо подумать как.

Мушкила сорвался с места, не дождавшись конца санобработки. Он заметил сунувшегося к его кобылам конкурента и поспешил отогнать. Раздосадованный Мустафа кричал ему вслед, но Мушкила его не слышал, полностью отдавшись зову природы. Конкурент, заметив Мушкилу, мгновенно потерял интерес к течным кобылам и отбежал в сторону. Отогнав конкурента, Мушкила направился к кобылам.

Мустафа с изумлением наблюдал картину лошадиного соития. К нему подошёл зевающий воин из другого десятка.

– Ты бы видел, как он других жеребцов ночью валял! Никогда такого не видел, чисто борец! – засмеялся воин. – Полночи выясняли кто сильнее.

Возню жеребцов Мустафа слышал, конечно, но предположить, что его трёхлетка будет во всём этом всерьёз участвовать, он не мог.

Секрет побед его коня был прост. Мушкила освоил борцовский приём двуногих, оказавшийся ультимативным в лошадином мире. Только вот жеребцы успевали кусать его в область шеи, но противопоставить ему ничего не могли, раз за разом оказываясь на земле.

В последнее время Мушкила стал завидовать наличию верхних ног у двуногих. У него так разыгралось воображение, что он представлял себя лошадью с верхней частью тела двуногого вместо лошадиной шеи и головы. Борьбу двуногих он во множестве наблюдал в общем военном лагере. Амазихи народ горячий, и в скоплении тысяч мужчин возникновение конфликтов неизбежно. Альморавиды запрещали любые драки в войске, но не запрещали поединки без оружия. Как бы тренировочные, чтобы горячие головы могли выпустить пар. Увечить, само собой, тоже запрещалось. Так что любопытствующий жеребец насмотрелся борцовских ухваток и заметил те, которые двуногие могли использовать, даже если у них были бы копыта на верхних ногах. Только вот передние ноги коня никак не хотели двигаться как ноги двуногих, но творческая переработка пары ухваток превратила Мушкилу в крайне опасного коня и сексуального террориста в лошадином мире.

***

Тлемсен – торговый город, расположенный на стыке приморской равнины и предгорья атласских гор. Через него проходили караванные пути в Фес, Сиджильмассу, а далее в Гану и Сонгай. Но город славился не только торговлей, но и своими ткачами.

Мунатас и Мустафа сидели на корточках, Мустафа палочкой рисовал на сухой земле:

– Вот здесь от Тлимсена на юг через горы уходит караванная тропа, она ведёт в Сиджильмассу на реке Зиз. Вот тут, за перевалом на плато, есть оазис. Ручей там начинается и течёт через горы к морю. Только долина этого ручья неудобная для пути – ноги лошадям переломаем. От оазиса тропа поворачивает на закат, а на полдень идёт тропа в Канем. Но ей нечасто пользуются, это очень сложный, длинный и опасный путь. Туда раз в год большой караван уходит, вряд ли больше. Думаю, этот оазис больше всего нам подходит.

– Большое там селение?

Мустафа неопределённо пожал плечами:

– Не меньше нашего. Караваны там частые гости, народу может быть много. Караван-сарай там к селению пристроен, но проходов в касар (16) из него нет.

Аглид, невзирая на происки каида, намеревался взять своё в этом военном походе. Для этого требовалось ограбить кого-то побогаче. Даже если это будет караван. Альморавиды торговцев трогать запрещали, но всякое случается во время войны. Чаще всего торговцы имели возможность откупиться. Аглид с воинами готов согласиться наполовину. Им хватит, и это будет большой удачей. Только вот вряд ли в такое время им попадётся торговый караван. Купцы хитрее феньков, кто мог уже убрался из Тлемсена. Большое селение оазиса отряду аглида было не по зубам, но он готов был рискнуть в расчёте на то, что бо́льшая часть воинов должна была уйти в собираемое властителем Тлемсена войско.

Аглид встал и вышел в центр стоянки отряда, встал рядом с колодцем. Покосился на него. Местность была пустынной и маловодной. Чтобы двигаться быстро, отряду приходилось пользоваться караванными путями, которые прокладывались между источниками воды.

– Воины! Самое вкусное мясо – мясо, вырванное из пасти льва! Мы нападём на оазис... Мустафа, как он называется?

– Себу, – подсказал Мустафа, снаряжая Мушкилу к походу.

– Себу стоит на торговой тропе, богатое селение. Это опасная добыча, больше нас самих, – воины захмыкали, поняв, что аглид их подначивает, – но при удаче нам не стыдно будет возвращаться домой.

Воины одобрительно зашумели. Риск их не пугал, а приманить удачу – забота вождя. Аглид снова покосился на колодец:

– И вот ещё, это уже третий засраный колодец, так что поганец точно среди нас. Когда я найду этого шутника, я лично вспорю ему брюхо, вытащу кишки наружу и так оставлю умирать! Понятно?

Воины смущённо притихли переглядываясь. Мустафа охватил Мушкилу за шею и шепнул ему в ухо:

– Это тебя тоже касается.

Мушкила прянул ухом, скосил глазом на Мустафу и фыркнул отвернувшись.

Больше источники никто не портил.

***

Удача аглиду не изменила. К оазису Себу подошли в темноте, как и рассчитывали. В этом была заслуга Мустафы, знакомого с местностью. Разведку не проводили, расчёт был на внезапный наскок. Аглид сомневался в том, что его разведчикам удастся переиграть местных в окрестности их селения. Если зеннеты будут настороже, усилят охрану касара, а то и сами в него переберутся. Даже десяток воинов станет серьёзным препятствием для проникновения в касар. Касар – это хранилище в первую очередь, агадир – зернохранилище. Пристроенные к агадиру жилые касбы-дома и караван-сарай уже превращал укрепление в касар. В агадире люди не жили, обычно. Со слов Мустафы касар был всё же небольшим, это был агадир с караван-сараем.

Так оно и оказалось. К тому же агадир оказался одноэтажным. Только с одной стороны зеннеты начали надстраивать второй ярус горф – ячеек хранения, которые принадлежали отдельным семьям.

Отряд разделился на три части. Аглид Мунатас возглавил захват караван-сарая, который оказался не пуст. Мустафе аглид доверил сложную задачу — захватить касар. Ну а третьей большей части его войска, присоединившихся к походу подчинённых родов реграга было доверено навести шороху на округу, чтобы не дать зеннетам в селении организовать скоординированное сопротивление. Задумка аглида оказалась удачная. Естественной реакцией зеннетов было броситься в касар, но шум ликования воинов аглида, захвативших небольшой купеческий караван, сбил их с толку. Решив, что касар захвачен и повсюду множество врагов, многие поспешили укрыться в окружающей ночи.

В караван-сарае оказался запоздавший купец из Тлемсена с четырьмя охранниками и слугами. То, что купец из Тлемсена, аглид мог лишь предположить, поскольку его охрана сразу оказала сопротивление и её вместе с купцом и слугами забили дротиками. Но откуда он мог здесь оказаться с грузом десяти вьюков отборных египетских тканей? Явно дал дёру из Тлемсена, но не успел.

У Мустафы с самого начала дела пошли не так весело, как у его аглида. Один подчинённый десяток Мустафа направил к воротам в касар. Взять они их не могли. Ворота в касар были узкими, низкими и расположены за загибом стены. Выбить крепкую деревянную дверь, вымоченную в солёной воде, было нереально. Но их задача была перехватывать спешащих на помощь защитникам и, оставаясь в резерве, дожидаться открытия ворот десятком Мустафы. Мустафа со своими людьми забрался на стену касара с той стороны, где был всего один ярус. Ему даже не понадобились запасённые лестницы из тонких пальмовых стволов, он просто подпрыгнул с седла Мушкилы. Касар был расположен на пригорке, так что в этом была заслуга Мушкилы, сумевшего взобраться по каменистому склону до самой стены. А дальше Мустафе не повезло. Опередив своих воинов, он... провалился сквозь тростниковую крышу строения, потеряв при этом своё оружие – копьё и два дротика. Тростниковая плоская крыша — обычное дело для строений как у амазихов, так и у зеннетов. Народы родственные, только у зеннетов язык «кривой», хотя понять можно. Особенно, приставив кинжал к горлу. Но в горфах крышу строили сводом. Если бы Мустафа оказался таким образом в горфе-складе, то выбираться ему пришлось бы тем же путём. Горфы запирались на замок снаружи. Ну или выбивать дверь. Наверное, он упал в караулку, где обитала охрана. И вот здесь воинская удача развернулась всей красой к Мустафе. В комнате никого не оказалось, охрана касара, привлечённая шумом нападения, доносившегося со стороны караван-сарая, была уже на ногах у ворот и во дворе. На шум падающего Мустафы они тоже не обратили внимание, потому что в это время его соратники заняли крышу одной из сторон касара и метали дротики в воинов сверху. Один из защитников ретировался в дверной проём обратно и попал на кинжал Мустафы. У Мустафы оставался ещё меч, но в таком стеснённом пространстве толку от длинного кинжала было больше.

Схватив дротики «потерпевшего», Мустафа выглянул наружу и, сориентировавшись, перебежал в соседний проём, ведущий к воротам. Не ожидавшие такого скорого прорыва двое защитников ворот даже не обернулись и бесславно пали, поражённые в спины. Мустафа разблокировал засов и открыл дверь-ворота ожидавшему десятку реграга. Численное преимущество нападающих стало троекратным, а преимущества защитного сооружения у защитников более не было. Наоборот, двор был смертельно опасен из-за летящих сверху дротиков, а вот достать снизу метателей было почти невозможно. Они умело прятались, подступая ближе к краю крыши лишь для броска дротика или копья. Ворвавшийся десяток реграга по очереди загасил все очаги сопротивления.

Воины по очереди выражали своё восхищение находчивости и хитрости Мустафы, а он осмотрительно не возражал, принимаю похвалу как должное.

В крепость через узкий проход протиснулся Мушкила. Именно протиснулся, хотя проход для коня был достаточно широк, кроме двух поворотов, где Мушкиле пришлось именно протискиваться, выгибая позвоночник. Особенности фортификации.

Мушкила обходил двор, косил глазом на Мустафу и при этом обиженно оттопыривал нижнюю губу.

– А вы видели, как мой Мушкила меня к самой стене поднёс? – Мустафа сообразил, что означает демонстративное поведение его коня, и поспешил поделиться славой. – Вот это конь! С таким и лестниц не нужно для штурма стен!

Воины одобрительно загалдели, а Мушкила, преобразившись, надел на редкость «спесивую личину» и остановился попозировать. Но позировал недолго, заинтересовавшись дверью в горфу. Точнее, его внимание привлёк замок. Замки были почти на всех дверях. Мушкила развернулся и лягнул копытом. Чуть сдвинулся и лягнул ещё раз, на этот раз метя в район петли. Затем развернулся и в упор разглядывал дверь. Выбить он её не мог, хотя явно пытался. Дверь открывалась наружу.

Мустафа спохватился:

– А верно! За дело, парни, надо посмотреть, за что мы здесь дрались!

Один из воинов выломал замок на двери в горфу, которую пытался высадить Мушкила. Зайдя внутрь, он через некоторое время выглянул и закричал:

– Ариф! А твой Мушкила ещё знает, где его добыча лежит! Тут пара попон. Смотри какая!

Воин развернул на руках попону, верх которой состоял из богато расшитой хлопковой ткани, а нижний слой из мягкой шерстяной ткани.

– Твоя доля, Мушкила! – воин со смехом перебросил попону через спину коня, перед седлом.

***

Аглид задумчиво разглядывал груду добычи. Как «кормящийся с кончика копья» он не строил сложных планов. Планирование вообще не было сильной стороной амазихов. Вот и Мунатас, даром что аглид, до этого момента все свои умственные способности направлял на поиск и захват добычи, а теперь понял, что отхватил слишком большой кусок, который не то, что удержать в «зубах», но и, возможно, унести не сможет. Добыча для племени реграга была богатой. Здесь и запасы зерна из агадира, финики, даже оливкое масло. Нашлось много железного оружия. В агадире нашлось и целая груда женских украшений, простеньких, но желанных нетребовательными жёнами реграга. У купца помимо египетских тканей с собой оказалась немалая казна в восемь сотен серебряных дирхемов. Ещё и скот, который реграга согнали с ближайшей округи, брошенный бежавшими хозяевами. Прочую домашнюю утварь даже не считали – мелочь. Всё равно не унести. Даже на верблюдах, которых в оазисе нашлось полтора десятка. Но верблюд — животное капризное и упрямое, привычное к хозяину и к другому человеку привыкает долго. Реграга больше специалисты по лошадям. А вот их не было. Или убегающие зеннеты прихватили их с собой.

Успех наступил полный и сокрушительный, хоть закрывай военную кампанию и сваливай домой. Только вот свалить им не дадут. Это аглид отчётливо понимал. В округе слишком много зеннетов, да и Тлемсен в одном дневном переходе за перевалом. Наверняка зеннеты сейчас собирают силы и им в этой местности никак не скрыть свою малочисленность от разведчиков-наблюдателей зеннетов. Надо уходить также стремительно, как и пришли.

Как главе семьи ему было жалко оставлять продовольственное изобилие, способное кормить их селение целый год. А особенно жалко оставлять скот – главное богатство для амазихов. У реграга не было ненависти к зеннетам, поэтому они не стали сжигать зерно, разливать масло или резать скот. Оставили как есть, забив торбы и седельные сумки, накормили коней зерном, съели несколько молодых барашков и ещё десяток связали и забросили на спины вьючным лошадям. Но самое ценное и лёгкое, конечно, забрали. После полудня следующего дня отряд покинул захваченный касар. Аглид вёл отряд назад на закат, чтобы соединиться с другими отрядами, после чего он отправит десяток Мустафы с грузом тканей и оружия в родную деревню. Мустафе он доверял больше, чем родственникам. Остальное разделили между воинами.

Покидая оазис, многие оборачивались, кусая губы. Так жалко было оставлять блеющее вдогонку нечаянно свалившееся богатство.

16 – Касар (ксар) – саманно-каменные дома, выстроенные вплотную друг к другу и образующие закрытый периметр-укрепление. Наружные стены окон и дверей не имели. Иногда строения не образовывали полностью закрытый периметр и тогда его закрывали невысокой стеной. Здание чаще всего в один этаж, но бывали и в два, и в три этажа.

Глава 8

Отряд реграга остановился на ночь у караванной стоянки. На стоянке, если кто и жил, то при приближении отряда сдёрнул со всеми пожитками. Скорее всего, стоянка была времянкой. Хабар был тут же уложен в одной из хижин, а отряд расположился между ними, запалив в отрытой яме костёр. Яму дополнительно обложили камнями, чтобы не светился издалека в темноте. У стоянки протекал ручей, который уже почти пересох в это время года, и три саманные хижины, покрытых крышей из сухих фиговых листьев. Воды в ручье еле-еле хватило напоить коней. Вода Мушкиле не понравилась, но жажда мучила сильно после дневного перехода. Вожак двуногих Мунатас гнал отряд на пределе, так что за оставшиеся полдня всадники преодолели дневной караванный переход и достигли этой стоянки.

Мушкила тренировал «тихий шаг». Ночь стояла безлунная. Жеребец уже успел немного отдохнуть, да он и не устал. Его груз был сильно легче Мустафы, поэтому благодаря восстановлению водного баланса в организме за пару часов конь восстановил свои физические кондиции. По ночам Мушкила часто маялся от своих мыслей, приносящих ему причудливые идеи. Эти идеи он и проверял по ночам, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания со стороны двуногих. Почему-то других лошадей он не стеснялся.

Вот, например, хищники умеют передвигаться тихо. Даже двуногие умеют, не все, но умеют. Наблюдательному Мушкиле секрет был ясен, но оказалось, что это не так просто. Его ноги просто не привыкли к мягкой походке, жёстко ставя копыто на землю. Вот Мушкила и тренировал по ночам бесшумную походку. Сначала передвигая ногами по одному. Поверьте, уже это сложная задача! При этом аккуратно подводя к земле передний край (носок) копыта, как только земля нащупывалась, то копыто аккуратно ставилось всей плоскостью. И так нога за ногой, копыто за копытом. Медленно, но это работало – у колодцев же не попался?

Или вот лягаться в сторону. Тоже оказалось непросто. Однако если сосредоточиться, то оказалось возможно. Только неудобно и сильно не получается. Вообще, чем больше Мушкила задумывался не о кобылах и не о хлебе насущном, чем больше вытворял необычные для коня шкоды, тем сильнее крутились камни в его голове, выдавая горький вкус новых знаний, а иногда и чистого понимания, если какой-то из камней разрушался. Понимание языка двуногих тоже способствовало получению новых знаний. Мушкила понимал практически всё, о чём говорили двуногие, но не всё понимал в полной мере. В последнее время его интересовали разговоры о боге. Поначалу Мушкила понял таким образом, что бог – это самый главный вождь у двуногих, но он где-то далеко. Как можно быть вожаком табуна, если ты своего табуна в глаза не видел, было непонятно, но камни подсказывали, что такое может быть у двуногих. Огромное скопление двуногих в военном лагере только подтвердили эти мысли. Но вот что странно: двуногие разговаривали со своим вожаком-богом, даже если его не видели. Многие делали это каждый день или чаще. Двуногие приписывали вожаку-богу чудесные возможности. Эта тема интересовала Мушкилу. И его камни тоже интересовала, но только когда двуногие подразумевали одного далёкого бога. Иногда двуногие обращались как будто к богу, но просили кто дождя, кто защиты стада от хищников, кто-то просил отвести бурю. В таких случаях камни молчали, им было неинтересно. Мушкила это так понял.

Однажды Мушкиле пришла мысль, что камни в его голове появились благодаря богу двуногих. Двуногие часто говорили об испытаниях, которых присылает им бог. Может это испытание для Мушкилы? Камни на эту мысли отреагировали таким жужжанием и круговертью, что у Мушкилы ноги на ходу запутались, он споткнулся, чем вызвал большую обеспокоенность Мустафы. Двуногий тщательно осмотрел его копыта и при этом разговаривал со своим богом. Как понял Мушкила, для разговора с богом у двуногих были отдельные слова. Их Мушкила даже немного стал понимать. Ничего сложного – они всё время одинаковые.

Хищников Мушкила не опасался. Местность была пустынная, а крупные хищники предпочитали места, где много добычи. К тому же крупный отряд двуногих распугал всю округу. По этой причине Мушкила отошёл достаточно далеко от стоянки и почуял двуногого. Чужого. На фоне земли вообще ничего не разглядеть, а рельеф был изрезанный. Двуногие плохо слышат, почти не чуют, но хорошо видят. Только не в темноте, поэтому Мушкила замер, справедливо полагая, что его не заметили. Впрочем, двуногий не слишком скрывался, он шёл и шёл от стоянки. Когда двуногий достаточно удалился, Мушкила последовал следом. Впереди на фоне более светлого ночного неба виднелись очертания холма. Двуногий пошёл в обход по склону, а Мушкила взобрался наверх, забирая в противоположную от двуногого сторону холма. Мушкила видел, как двуногие наблюдают за местностью с холмов, полностью не показываясь. Так и Мушкила поднялся на холм, но не до самой вершины, а только чтобы приподнять голову. Он по-прежнему ничего не видел на фоне тёмной земли, но зато отсюда явственно услышал запах множества верблюдов. У верблюда запах очень сильный и перебивает запахи двуногих, которые точно должны быть рядом, и их должно быть много. Просто так такое количество верблюдов в одном месте не собирается.

Двуногий, которого выслеживал Мушкила, дошёл до верблюдов, и оттуда послышались приглушённые голоса двуногих. Слова Мушкила не различал, но ему было незачем. В его голове целая горсть щебня, камней вдруг распалась в пыли, и он отчётливо понял, что на стоянку его двуногих готовится нападение. Мушкила аккуратно спустился с холма и далее, не скрываясь, порысил к стоянке, сдерживая скорость, чтобы не поломать в темноте ноги.

Оказавшись посреди стоянки, Мушкила громко заржал, призывая к оружию. Конечно же, его не сразу поняли. Реграга использовали своих коней как охранную сигнализацию, но Мушкила был конем с придурью, так что его сигналы могли означать всё что угодно. Тогда Мушкила растолкал Мустафу. Буквально копытами. Мустафа тупого отыгрывал недолго, поняв, что Мушкила что-то почуял. Пользуясь авторитетом арифа, он поднял свой десяток и выстроил между костром и хижиной. Глядя на него, стали браться за оружие и другие десятки. Очевидное уже отрицать было невозможно, другие лошади заволновались тоже, а через некоторое время люди сами расслышали рёв верблюдов.

– Верблюды! – заорал Мунатас. Но было уже поздно. Приём с верблюдами был распространён среди сахарских амазихов. На лагерь напускали стадо разозлённых верблюдов, которые дезорганизовывали его, а потом, пользуясь неразберихой в лагере, нападали и их погонщики. Реграга не успевали выстроить оборону и спрятать за хижины коней, чтобы верблюды не разогнали их по пустыне. Верблюды были уже близко.

В то время пока двуногие суетились, выстраивая оборону, Мушкила оказался у костра. На краю кострища лежали несколько заранее заготовленных факелов на случай, если ночью нужно будет дополнительное освещение. Мушкила пнул их копытом в огонь, подправил ещё и резко опустил копыто на ручку одного из факелов, который рычагом вокруг камня, взвился в воздух, слегка освещая округу и появившиеся морды верблюдов. Затем молниеносно тюкнул копытом ещё три раза, по числу оставшихся факелов и дал дёру к табуну, уводя его за собой в темноту.

Получилось идеально. Три факела полетели в сторону набегающих верблюдов. Эти скоты опасны не своей скоростью, хотя могли бегать довольно быстро, но не сравнить с лошадью. Верблюд опасен своей массой и упоротостью. Однако огня в морду боится даже Ужасный Ужас, что уж говорить про верблюдов. Летящие факелы шуганули головных верблюдов, в результате чего они слегка подвернули в сторону, скучились и замедлились. В итоге верблюжья лава затронула только часть лагеря с одной стороны, оставив после себя лишь двух «потерпевших».

А вот четвёртый факел полетел криво и вбок, аккурат на крышу хижины, состоящей исключительно из пожароопасных и хорошо высушенных материалов – листьев фиговой пальмы.

Следом за верблюдами на стоянку хлынул дождь дротиков из темноты. Стоянку огласили стоны отставших в побудке воинов, а также тех, кто пренебрёг своими кожаными щитами.

Из темноты стремительными тенями вылетели нападающие, которые заполнили стоянку, так как самые опытные воины реграга отступили за хижины, чтобы не попасть под верблюдов и укрыться от дротиков. Крыша хижины, в которую попал факел, уже прилично разгорелась, освещая округу, и это сыграло на руку реграга. Теперь они видели врага и могли ответить прицельно своими дротиками.

В этот момент по границе освещённого круга по тылам нападающих промчался табун лошадей, ведомый Мушкилой. Промчавшись по разреженным порядкам нападающих, кони сбили с ног пару десятков двуногих. Нападающих смутили не потери, а то, что в их тылу оказался конный отряд. Мало кто заметил, что кони были без всадников, а крики, попавших под копыта, замаскировали отсутствие криков атакующих.

В темноте не видно, кто отступает, а кто драпает, но, несмотря на численное превосходство нападающих, через некоторое время в сражении появилось явное преимущество реграга. Как-то быстро таяли силы нападающих, пока не иссякли совсем, скрывшись в окружающей темноте.

Как только контроль над стоянкой был восстановлен, командный рёв Мунатаса превратился в истеричный вопль: «Хижина! Хабар!». Как водится по закону подлости, полетевший криво факел угодил именно в ту хижину, в которой Мунатас приказал сложить весь захваченный хабар. К этому моменту крыша полыхала вовсю и находиться под ней было решительно невозможно – загорались волосы и борода. А воды не было. Копьями цепляли ближайшие тюки и вытаскивали.

Больше половины тюков с тканью сгорело, а те, что вытащили, оказались в разной степени подпорчены огнём. Оружие, бижутерия, даже серебряная не пострадала. Всё же пожар был скоротечным, а углей сухие листья кровли не давали.

Аглид Мунатас был в бешенстве. Сам факт кидания в верблюдов факелами незамеченным не прошёл, но вот кто это сделал? Расспросы арифов для выявления «героя» тоже ничего не дали.

– Ну и кто это сделал? – Мунатас сделал вид, что успокоился, хотя внутри всё кипело. Ясное дело, что если он будет демонстрировать ярость, то никто не сознается. Собственно, дураков не нашлось. Единственно, кто-то из молодых воинов возник:

– Это Мушкила!

Но Мунатас даже шагнуть в его сторону не успел, лишь повернулся. Молодого в мгновение ока дёрнули в задние ряды и оттуда послышался треск воспитательных тыков.

– Пустое, аглид! – тут же возразили ветераны-арифы. – Сплетен малой наслушался у костра. Мушкила нас раньше всех поднял, да и вон как с табуном прошёлся. Добрый конь у Мустафы.

– Да и без этой горящей крыши нам бы туго пришлось в темноте.

– Ага, считай, ткань на жизни поменяли.

– Ещё добудем, аглид!

Как не хотелось сорвать на ком-нибудь досаду за погоревший хабар, но противопоставлять себя мнению ветеранов аглид не стал.

***

Как рассвело, Мустафа прошёлся по стоянке и окрестностям и вернулся к аглиду:

– Может, вернёмся, аглид?

Настроение Мунатаса было на лице – чернее тучи. Он лишь взглянул на Мустафу, но аглид давно знал Мустафу, его жадность никогда не перевешивала осторожность. Поэтому ему и доверили десяток.

– Мы их тут положили прилично, там, – махнул рукой Мустафа, – Мушкила с братвой ещё две дюжины стоптали.

Аглид слабо улыбнулся шутке: «Братва, хех». Но ситуация была необычная, кони отдельно от людей не воевали, а здесь действительно как конный отряд по тылам врага прошёлся.

– Убитых похороним, раненых тут оставим, а сами вернёмся к касару. Штурмовать не будем, шуганём, пусть запираются, а сами соберём скот и обратно. Преследовать нас у них сил сейчас нет. Так, смельчаки по ночам часть овец поугоняют, да и шайтан с ними. Стадо отгоним в Уджду, там продадим. Там должно было войско пройти — скот в цене будет. Оттуда и раненых отправим домой, а сами догоним войско.

Аглид обдумывал новую аферу. В словах Мустафы был резон, новые силы кочевникам в ближайшие несколько дней не собрать, но и уверенности в правильной оценке «мобилизационного ресурса» у аглида не было. Однако куш был никак не меньше утерянного.

– Каид будет недоволен, – раздумывая, аглид почесал бороду.

– Уши каиду привезём в доказательство, что делом занимались. Опять же потрепало нас, раненные есть, довели до Уджды и вернулись, как смогли, – Мустафа понял, что аглид не возражает, а приглашает вместе обдумать. Манера у него такая была, выскажет возражение на предложение и смотрит, что предлагающий ответит.

– Дротиками долю отдадим, – решился аглид. Уши резать ему не хотелось. Опять же неизвестно, что скажет каид на такое доказательство. Почему-то Мунатас был уверен, каид может предположить, что это женские уши. А так продемонстрирует взятое трофейное оружие, косвенно показывающее численность противника, да заодно формальную долю с добычи отдаст каиду. По-честному он с ним делиться не станет после его последней выходки из-за коня.

Мустафа кивнул и повернулся идти по своим арифским делам, но аглид остановил его:

– Мустафа! Хорошо, что ты не продал своего коня! Добрый у тебя конь!

Мустафа расплылся в щербатой улыбке. Он был рад, что аглид не таит на него обиды за отказ продавать коня каиду. Мустафа же понимал, из-за кого они посланы шариться по нищим пустынным стоянкам, и чувствовал напряжение в отношениях со своим аглидом.

Для этого Мунатас и сказал свои слова. Что там с конём ещё поглядим, а терять доверительные отношения со своим десятником аглиду негоже.

Отряд Мунатаса потерял в ночном сражении дюжину бойцов убитыми и тяжело ранеными. Лёгкие раны никто не считал, если воины оставались «в строю». Причём в основном потери пришлись на подчинённые рода. Естественно, настоящих «кормящихся с кончика копья» среди них не было – родовое ополчение. Такой расклад доставлял Мунатасу тихое удовлетворение.

Такой наглости зеннеты от реграга не ожидали. Они выли со стен касара, но поделать ничего с реграга не могли. Их было слишком мало. Точнее, слишком мало среди них было воинов. Полагая, что отбились, они вернули свои стада к касару. У Себу был ручей, подпитывающий растительность оазиса. Даже кони вернулись. С табуном разобрался Мушкила.

Как только увидел табун, он всем видом стал показывать Мустафе, чтобы тот слазил. Тот смекнул, что верховодить в табунах Мушкила уже умеет, ночной бой тому примером, и пересел на заводную кобылу. Всех коней им не переловить, а вот табун с кобылами вполне. Мушкила, гарцуя, побежал захватывать власть в табуне. Вожак табуна встретил конкурента, как полагается, но четыре раза, извалявшись в пыли, был с позором изгнан. Это, конечно, не означало беспрекословного подчинения табуна, кобылы подчинятся не всякому агрессору, требовалось время, но и разбегаться не стали. Мушкила, изгнав вожака, не стал утверждаться и занялся другими делами. Чем вызвал недоумение и лёгкие пересуды в лошадином гареме. Так и слышалось в спину: «Э-э, мужчина!».

Мушкила же сгонял отары овец, отчего реграга только одобрительно и радостно кричали. Не то чтобы Мушкиле хотелось побыть пастушьей овчаркой, но опыт ночного сражения помог развалить ещё несколько камушков, и ему пришло понимание, что сжигать военную добычу — это очень и очень плохо. Мушкиле было немножечко стыдно, и он возмещал урон, зная, что двуногие очень ценят этих тупых шерстяных созданий. При этом Мушкила осознавал схожесть своих действий с загонной охотой, но охота была не на хищников, а, наоборот, на травоядных.

«Может, я становлюсь хищником?» – решил Мушкила.