Хроники Алиртаса: Ржавеющая Роза

Глава 1

Воздух Аэтриса всегда пах озоном и маслом. Сладковатый, едкий, проникающий в легкие и въедающийся в одежду запах прогресса. Он был дыханием летающей столицы, симфонией работы тысяч парогенераторов и хитросплетений шестерен, что вращались где-то в самом сердце великого города-корабля. Но сегодня, в этот хмурый вечер, когда свинцовые тучи клубились под самым брюхом Аэтриса, к привычным ароматам примешался другой. Запах горячего металла, копоти и чего-то кислого, болезненного – запах страха и скверны.

Сирена Вихря, установленная на шпиле Центрального терминала, выла на всю округу, разрывая привычную мелодию шипящих паровых клапанов и гудков дирижаблей. Ее звук был ледяным шилом, вонзающимся в мозг, безошибочным предзнаменованием беды. Оскверненные. Они прорвались сквозь нижние эшелоны, сквозь дымовые завесы и частоколы аэростатов. Они были здесь.

Элиана мчалась по мостовой из полированного медного листа, ее сапоги с металлическими набойками отбивали нервную, торопливую дробь. Ее темно-синий мундир гвардейской сержантши был расстегнут, из-под него виднелась простая серая рубаха. В правой руке, сжимавшей рукоять стандартного гвардейского палаша, играли неестественные, слишком четкие судороги. Механическая рука от локтя, блестящий шедевр инженерной мысли из латуни и полированной стали, издавала тихое, тревожное жужжание. Сенсоры на кончиках пальцев щекотали нервы, передавая нечеткие данные: повышение температуры окружающей среды, вибрации от бегущей толпы, резкие скачки эфирного фона.

— На восточный пандус! Блокировать подход к Верхнему городу! — ее голос, хриплый от напряжения, резал хаос, стараясь быть услышанным под вой сирены и крики горожан.

Мимо нее проносились такие же гвардейцы, их лица были бледны, но решительны. Они видели это раньше. Видели, во что превращается Чума. Но видеть это здесь, в сердце Империи, на сверкающих улицах Аэтриса, было сродни кошмару наяву.

И тогда она их увидела.

Они вывалились из люка вентиляционной шахты, словно рвота самого города. Трое. Их тела были чудовищным сплавом плоти и машинерии. У одного вместо ног были скрюченные, дымящиеся поршни, волочившие за собой по мостовой искрящуюся смазку. Другой издавал пронзительный, скрежещущий визг – его рот был намертво заварен стальной пластиной, а из глазниц торчали вращающиеся с большой скоростью сверла. Но хуже всего была женщина в лохмотьях некогда дорогого платья. Ее кожа была покрыта чешуйками ржавчины, а из спины вырастал огромный, неуклюжий манипулятор, с лязгом разбивавший витрины магазина.

Ржавая Чума. Болезнь, которая не убивала, а оскверняла. Она пожирала всё – живое, механическое, стирая грань, превращая всё в уродливую пародию на себя же. И эти твари, эти Оскверненные, несли свою скверну дальше, заражая всё, к чему прикасались.

— Клинком по конечностям! Огнестрел — только по моей команде! Не дайте им прорваться! — скомандовала Элиана, занимая позицию за углом массивной паровой колонны.

Первый Оскверненный с поршнями вместо ног ринулся на них. Движения его были резкими, рваными, лишенными всякой логики. Гвардеец слева от Элианы метнул в него гранату с сетевым зарядом. Сеть из токопроводящих нитей опутала тварь, синие молнии затрепетали по его телу. Он замер на секунду, издавая гортанное бульканье, а затем… поршни с оглушительным ревом заработали снова, разрывая сети. Чума давала им чудовищную живучесть.

Элиана сжала пальцы на рукояти палаша. Ее механическая рука жужжала громче, предупреждая о критическом уровне эфирных помех. Она знала, что делать. Нужно было обездвижить, изолировать, ждать подкрепления с тяжелым вооружением. Но каждый выигранный миг стоил крови.

Визжащая тварь со сверлами в глазах рванула к ней. Элиана отскочила, пропуская чудовищный таран, и нанесла точный удар палашом по спине. Сталь скользнула по скрюченному металлу, высекая сноп искр. Бесполезно. Манипулятор женщины-Оскверненной обрушился на нее сверху. Элиана едва успела подставить клинок. Удар был чудовищной силы. Медная мостовая под ее ногами треснула. Боль, острая и жгучая, пронзила правое плечо – протез, всегда идеально подогнанный, вдруг отозвался мучительным спазмом, будто в него впились тысячи игл. Нет. Только не сейчас. Только не здесь.

Она откатилась, с трудом поднялась на ноги. Ее дыхание стало прерывистым. Гвардейцы отступали под натиском трех монстров. Еще минута – и коридор будет прорван. За ее спиной были жилые кварталы, полные людей, которые не успели эвакуироваться.

Именно в этот момент мир словно сделал паузу.

Вой сирены, лязг металла, крики – всё это смешалось в единый гул, а потом из этого гула родилась новая нота. Мелодичная, чистая, абсолютно чуждая этому хаосу. Звук колокольчика.

Все, включая Оскверненных, на мгновение замерли.

На остроконечной крыше часовой башни, что возвышалась над площадью, стояла фигура. Высокая, худая, закутанная в длинный плащ цвета пыльной ночи, с высоким воротником, скрывавшим нижнюю часть лица. Ветер трепал полы его одеяния и светлые, почти белые волосы. В одной руке он держал изящный, сияющий серебром колокольчик. В другой – массивный фолиант в кожаном переплете, с запутанными бронзовыми застежками и вставками из полированных шестеренок, которые тихо пощелкивали, вращаясь сами по себе.

— Эй, ты! Спускайся! Это опасно! — крикнула ему Элиана, но незнакомец будто не услышал.

Он поднес колокольчик к губам и подул на него. Звука не последовало, но Оскверненные, словно получив команду, разом повернули головы в его сторону. Их лишенные разума формы замерли в неестественном ожидании.

Незнакомец спрыгнул с крыши. Плащ его взметнулся, как крылья летучей мыши, и он плавно опустился на площадь, словно невесомость была его слугой. Теперь Элиана разглядела его лучше. Юноша. Очень молодой. Лицо бледное, аристократичных черт, с насмешливым, холодным выражением. А глаза… глаза были самого неожиданного цвета – ярко-алые, как свежая кровь, и в них светилась ледяная, нечеловеческая любознательность.

— Прекрасный вечер для небольшой коррекции, не находите? — его голос был бархатным, вежливым и до безумия спокойным среди окружающего ада.

Он неторопливо прошел мимо ошеломленных гвардейцев, прямо навстречу Оскверненным. Тварь с поршнями вместо ног рванула к нему. Юноша даже не взглянул на нее. Он щелкнул пальцами. Бронзовые застежки на книге отщелкнулись сами собой, и страницы, испещренные странными светящимися символами, перелистнулись со скоростью, недоступной человеческому глазу.

— Initiating Record Sequence. Designation: Gearsprocket Dreadnought. Original Blueprint: Human, Male, Dockworker. Error detected. Commencing rewrite.

Книга вспыхнула мягким голубоватым светом. Свет сконцентрировался в воздухе перед юношей, складываясь в сложные геометрические фигуры, схемы, чертежи. Он прошептал что-то на непонятном языке, и свет ударил в Оскверненного.

Тварь застыла. Ее тело начало convulse. Металл скрипел и плавился, не выделяя жара, плоть перетекала, меняя форму. Это было одновременно и ужасающе, и гипнотически красиво. Через несколько секунд на мостовой, среди обломков и дыма, стоял человек. Пожилой мужчина в робе докера, с изможденным, но абсолютно нормальным, человеческим лицом. Он выглядел растерянным, испуганным. Он посмотрел на свои руки, чистые от ржавчины, и облегченно вздохнул.

— Я… я жив? — его голос был хриплым, но sane.

— Нет, — холодно констатировал юноша. — Вы мертвы. Это просто краткое возвращение к исходному коду. Ваш финал.

И прежде чем мужчина успел что-то понять, его тело начало рассыпаться. Не в пепел и не в прах, а в мириады сверкающих частиц света, которые подхватил ветер и унес в темное небо Аэтриса. Он умер. Но умер собой, а не чудовищем.

Элиана застыла с открытым ртом, ее разум отказывался верить в увиденное. Это было не убийство. Это было… что-то другое. Нечто гораздо более пугающее и величественное.

Визжащий Оскверненный бросился на юношу. Тот с легкой, почти танцующей грацией уклонился, его пальцы скользнули по страницам Книги.

— Designation: Drillseeker. Original Blueprint: Human, Female, Street Sweeper. Error detected. Commencing rewrite.

Повторилось то же самое. Вспышка света, мучительная трансформация, краткий миг просветления – и тихое, безболезненное исчезновение.

Осталась последняя – женщина с манипулятором. Она, казалось, испугалась. Отступила на шаг, ее механическая конечность беспомощно задрожала.

Юноша с алыми глазами подошел к ней почти с нежностью.

— Не бойтесь, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала какая-то странная, неискренняя жалость. — Вам не должно быть больно. Вам не положено быть этим. Это ошибка. И я здесь, чтобы их исправлять.

Он положил ладонь на покрытое ржавчиной плечо женщины. Книга засветилась снова.

— Designation: Rustmaiden. Original Blueprint: Human, Female, Socialite. Error—

Он не закончил. Его взгляд упал на манипулятор, а затем перевелся на Элиану, на ее механическую руку. На его бесстрастном лице промелькнуло что-то вроде любопытства.

— Интересно… — прошептал он. — Поздняя стадия, но полное подавление скверны воли? Или иной феномен?

В этот миг он потерял бдительность. Манипулятор женщины, все еще находящейся во власти Чумы, рванулся вверх, чтобы раздавить его.

Элиана среагировала на инстинкте. Ее протез снова взвыл от боли, но она проигнорировала его. Она рванулась вперед, и ее палаш описал сверкающую дугу, отсекая стальную конечность ровно в том месте, где она крепилась к спине. Искривленный металл с грохотом рухнул на мостовую.

Юноша отступил на шаг, не выразив ни удивления, ни благодарности. Он лишь внимательно посмотрел на Элиану своими алыми глазами, будто изучая редкий экспонат.

— Зачем? — спросил он просто. — Она все равно должна была исчезнуть.

— Я… я не могла просто стоять и смотреть! — выдохнула Элиана, дрожа от адреналина и непонятной обиды на этого странного спасителя.

— Смотреть – это именно то, что положено делать, — парировал он. — Вы вмешались в процесс. Это некорректно.

Он снова повернулся к женщине, которая уже начала меняться под воздействием света Книги. Ее черты смягчились, ржавчина исчезла, осталась лишь испуганная, изможденная дама в разорванном платье. Она посмотрела на юношу с немым вопросом.

— Кто вы? — прошептала она.

Он склонился в насмешливом, театральном поклоне.

— Я — Алиртас. А это, — он погладил переплет Книги, — мои Хроники. Я пришел, чтобы вернуть миру его истинное лицо. Или, по крайней мере, дать ему возможность увидеть его перед концом. Прощайте.

Свет поглотил ее, и через мгновение не осталось ничего.

Тишина повисла над площадью. Вой сирены смолк. Было слышно только шипение пара из поврежденных труб и тяжелое дыхание гвардейцев. Алиртас закрыл Книгу. Застежки щелкнули с финальным, безразличным звуком.

Элиана, все еще не в силах прийти в себя, подошла к нему. Ее механическая рука наконец затихла, но в памяти стоял тот леденящий душу процесс – не лечение, не спасение, а какое-то… исправление. Стирание.

— Что ты сделал? — голос ее сорвался на шепот. — Кто ты такой?

Алиртас повернул к ней свое бледное лицо. В его алых глазах играли отсветы далеких пожаров.

— Я уже представился. Что же до того, что я сделал… — он сделал паузу, и на его губах появилась тонкая, холодная улыбка. — Я просто перелистнул несколько испорченных страниц. Не более того. Этот город полон ими. Мне предстоит много работы.

Он посмотрел на ее механическую руку, и его взгляд стал тяжелым, изучающим.

— А вам, фрау сержант, судя по всему, тоже требуется небольшая коррекция. Ваша музыка звучит… фальшиво.

Прежде чем она успела что-то ответить, он повернулся и направился прочь, его плащ развевался за ним, как знамя. Он растворялся в клубах пара, уходя вглубь летающего города, оставляя за собой лишь тишину, опустение и десятки вопросов, на которые у Элианы не было ответов.

Но один был ясен. Мир только что изменился. И этот перемену принес с собой странный юноша с алыми глазами и Книгой, что дарила не жизнь, а забвение.

Глава 2

Боль была ее старым, верным, почти что родным врагом. Она знала ее разные лики: острую, кинжальную, когда клинок противника находил щель в доспехах; тупую, ноющую, после долгих часов муштры на плацу; и эту — новую, чужую, живую. Она пульсировала в культе правого плеча, жгучими волнами растекалась по несуществующим больше нервным путям, заставляя мышцы спины сжиматься в болезненных спазмах. Это была боль-предательница. Она исходила не от раны, а от того, что должно было эту рану компенсировать.

Механическая рука, ее гордость, шедевр инженера Орландо, ее орудие и часть личности, теперь была кнутом, который хлестал ее по собственной же душе. Латунные и стальные пальцы сжимались в кулак с такой силой, что слышался скрежет металла о металл, сами по себе, не повинуясь ее воле. Внутри конечности что-то жужжало, визжало и щелкало, словно загнанная в ловушку, обезумевшая оса. По полированной поверхности проползали мерзкие, прерывистые блики ржавого цвета — видимый знак скверны, проникшей внутрь.

Элиана, прислонившись спиной к холодной кирпичной стене в какой-то грязной, тупиковой аллее Восточного сектора, с трудом ловила ртом воздух. Она оторвалась от своих людей, сказав, что проверяет тылы. Не могла же она показать им это. Не могла показать, что их сержант, железная Элиана, которая всегда была скалой, превращается в нечто уязвимое, broken. Страх сковал ее горло плотнее, чем любая вражеская хватка. Она видела, во что превращались люди. И теперь это происходило с ней.

— Кажется, твой оркестр решил сыграть соло, — раздался спокойный, бархатный голос из темноты.

Она вздрогнула и резко выпрямилась, зажимая левой рукой дергающийся локтевой сустав протеза. Из клубов пара, валившего из разорванной трубы неподалеку, образовалась фигура. Высокая, худая, закутанная в темный плащ. Алиртас. Он шел медленно, неспешно, словно прогуливаясь по парку. Его алые глаза холодно и с любопытством рассматривали ее конвульсии.

— Убирайся, — просипела она, и голос ее сорвался. — Убирайся к черту!

— Неблагодарность, — он покачал головой, делая вид, что обиделся. — А я ведь пришел предложить помощь. Твоя музыка… она режет слух. Диссонанс. Я не могу этого игнорировать.

— Ты назвал это «коррекцией», — выкрикнула Элиана, и ее рука в ответ дернулась, ударив кулаком по кирпичной стене. Кирпич крошился. Боль в плече стала невыносимой. — Ты их убил! Ты сказал им, что они мертвы, и они… рассыпались!

— Я вернул их к исходному состоянию. Истинной форме. Смерть — лишь логичное завершение процесса, — он пожал плечами, как если бы объяснял очевидные вещи глупому ребенку. — Они были ошибкой. Я исправил ошибку. Разве это не милосердно?

— Нет! — ее крик эхом отозвался в узком переулке. — Милосердие — это бороться, искать лекарство, спасать!

— Наивно, — заключил он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта, что небо — синее, а вода — мокрая. — Лекарства нет. Есть только правда. И твоя правда в том, — он указал пальцем на ее руку, — что эта штуковина не является твоей первоначальной, данной тебе формой. Она — вмешательство. И теперь Чума вмешалась в это вмешательство. Получился довольно забавный парадокс, не находишь?

Он сделал шаг вперед. Элиана отпрянула, прижимаясь к стене.

— Не подходи ко мне!

— Ты боишься? — он склонил голову набок. — Страх перед неизбежным — самое бесполезное из чувств. Он лишь усугубляет боль. Позволь мне устранить диссонанс. Позволь мне прочитать твою истинную музыку.

Его рука потянулась к застежкам на Книге. Элиана зажмурилась, ожидая вспышки света, невыносимой боли и небытия. Она готова была драться, но тело не слушалось, захлестываемое волнами agony от вышедшего из-под контроля механизма.

Но вспышки не последовало. Вместо этого она услышала тихий щелчок и его разочарованный вздох.

— Ох. Какая досада.

Она открыла глаза. Алиртас стоял прямо перед ней, держа Книгу в руках, но она была закрыта. Он смотрел на ее руку с видом знатока, рассматривающего неудачную подделку в музее.

— Что? — выдохнула она.

— Она не хочет, — заявил он, как будто это объясняло absolutely everything.

— Кто… она?

— Хроника, — он погладил переплет. — Она не видит в тебе Оскверненной. Ты не заражена Чумой в чистом виде. Ты… носитель. Симбиот? Нет, не совсем. Скорее, вместилище. Твоя воля, твое «я» все еще доминирует над скверной, не давая ей проявиться в полной мере. Но механизм… он более податлив. Он уже сломан. Интересно. Крайне интересно.

Элиана не понимала и половины из того, что он говорил, но одно слово зацепилось: «носитель». Она не превращалась. Пока нет.

— Значит… ты не можешь меня «исправить»? — в ее голосе прозвучала надежда, которую она тут же возненавидела себя за то, что проявила ее перед ним.

— О, я могу многое, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Но Книга — инструмент тонкий. Она работает с изначальной сутью. А твоя нынешняя суть — это вот это, — он ткнул пальцем в ее дергающийся протез. — Искажение на искажении. Чтобы «исправить» тебя, мне пришлось бы… углубиться. Рискуя повредить оригинал. А это уже нарушение протокола.

Он замолчал, размышляя. Его алые глаза бегали по ее лицу, по руке, словно просчитывая миллионы вариантов.

— Есть иной путь, — произнес он наконец. — Локальная коррекция. Мы не будем трогать тебя. Только источник диссонанса.

— Что… что это значит?

— Это значит, фрау сержант, что я могу вернуть то, что было утрачено. Не создавать новое. Не лечить. Вернуть. Ненадолго. Чтобы ты могла увидеть и запомнить. Чтобы услышала ту музыку, что должна была звучать.

Она смотрела на него в ужасе и оцепенении. Его предложение звучало как кощунство, как дьявольская сделка.

— Нет…

— Ты предпочитаешь вот это? — его голос стал жестким, безжалостным. — Предпочитаешь, чтобы эта штуковина окончательно сошла с ума и размозжила тебе голову при первом же удобном случае? Или, что более вероятно, чтобы твои сослуживцы, увидев ржавчину на металле, пристрелили тебя как бешеную собаку? У тебя есть выбор? На самом деле?

Он был прав. Ужас его правды пронзил ее хуже любой боли. У нее не было выбора. Бежать? С этой рукой? Скрываться? Она была солдатом. Она привыкла смотреть в лицо реальности, какой бы горькой она ни была.

Она молча кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Прекрасно. Тогда прошу… расслабиться. Не мешать процессу.

Он снова открыл Книгу. На этот раз страницы перелистывались медленнее, с тихим, почти шелестящим звуком. Символы на них светились не голубым, а каким-то приглушенным, серебристо-белым светом. Он не читал никаких формул, просто смотрел на ее руку, и его лицо стало сосредоточенным, отрешенным.

— Focusing on localized anomaly. Subject: Prosthetic Limb, Mark-IV. Tracing connection to original blueprint. Organic tissue, neural pathways. Commencing temporal reversion. Only the original. Only the truth.

Он поднес ладонь к ее локтю, чуть выше места, где металл встречался с плотью. Он не прикасался к ней. Элиана почувствовала… тепло. Не жар, а глубокое, проникающее внутрь тепло, как от старого, доброго друга. И… звук. Тихий, едва уловимый гул, который шел не откуда-то извне, а из самой ее крови, из костей.

И тогда это началось.

Латунь и сталь ее протеза начали терять форму. Не плавиться, а именно терять форму, как будто кто-то стирал карандашный набросок ластиком. Металл истончался, становился прозрачным, и сквозь него стало проступать что-то иное. Светящиеся, призрачные контуры. Контуры руки. Ее руки. Той, что она потеряла два года назад, защищая командный пункт от диверсантов.

Она завороженно смотрела, как механическое исчезает, уступая место призрачному воспоминанию, сотканному из света. Вот пальцы, вот ладонь, вот тонкие запястные косточки. Это была ее рука. Настоящая. И она чувствовала ее! Она чувствовала легкое, почти невесомое прикосновение воздуха к коже, холод кирпича за спиной. Она попыталась пошевелить пальцами — и призрачные светящиеся пальцы послушно согнулись, посылая в мозг давно забытые, до слез знакомые сигналы.

Это было чудо. Самое прекрасное и самое жестокое чудо из всех, что она могла представить.

— Видишь? — прошептал Алиртас, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная, почти религиозная убежденность. — Это — истина. Это — ты. Всё остальное — лишь шум и ошибка.

Слезы текли по ее щекам, она не пыталась их смахнуть. Она смотрела на свою руку. На свою настоящую, живую руку.

А потом серебристый свет начал меркнуть. Контуры поплыли, стали расплывчатыми. Ощущения стали угасать, как прекрасный сон, который невозможно удержать upon waking.

— Нет… — простонала она. — Подожди… пожалуйста…

— Время вышло, — голос Алиртаса снова стал холодным и безразличным. — Реверсия завершена.

Свет погас окончательно. Исчезли и призрачные очертания. Но исчез и ее протез. На месте, где еще секунду назад была сложная механическая конструкция, теперь была… ничего. Только гладкая, здоровая кожа на культе плеча. Ни шрамов, ни портов для подключения, ни следов операции. Как будто руки у нее не отрывало взрывом. Как будто она просто… родилась такой.

Она онемело смотрела на то место, где должна была быть рука. Боль ушла. Диссонанс прекратился. Оставалась лишь тишина и оглушающее, всепоглощающее чувство потери, в тысячу раз более сильное, чем тогда, на поле боя. Потому что тогда ей дали надежду в виде стали и латуни. А сейчас у нее отобрали даже это. Показали рай и тут же захлопнули перед носом дверь.

— Что… что ты сделал? — ее голос был беззвучным шепотом.

— Я вернул все в исходное состояние. Убрал инородный элемент и временно регенерировал ткани до их первозданного, незапятнанного вида. На физическом уровне твоя рука была ампутирована. Этого факта не изменить. Поэтому, как только эффект реверсии прошел… осталась лишь правда.

Он закрыл Книгу. — Ты… ты монстр, — выдохнула она, накрывая культяпку левой ладонью. Ощущение было странным. Кожа была живой, теплой. Но руки не было.

— Монстры — это те, кого я исправляю, — парировал он. — Я же — лишь библиотекарь. Архивариус истины. И сейчас я оказал тебе услугу. Скверна уничтожена. Ты чиста. Ты можешь умереть человеком, а не чудовищем.

— Услугу? — она захохотала, и этот смех звучал истерично и горько. — Ты оставил меня беспомощной калекой!

— Я оставил тебя той, кем ты должна быть. А теперь, если позволишь, у меня много работы.

Он повернулся, чтобы уйти. И тут ее осенило. Он уйдет. Исчезнет в тумане, как призрак, оставив ее наедине с этой новой, ужасающей реальностью. Одна. Без руки. Без возможности быть солдатом. Без всего.

— Стой!

Он обернулся, подняв бровь.

— Возьми меня с собой.

Он рассмеялся. Коротко, сухо, без тени веселья.

— Зачем? Ты мне не нужна. Ты… исправлена.

— Ты сказал, что я «носитель», — слова давались ей с трудом, но отступать было некуда. Это был единственный якорь. — Что во мне что-то не так. Что это «интересно». Разве архивариусу не следует изучать интересные аномалии? А если я умру от какой-нибудь банды уличных отбросов, твое «исследование» закончится, не успев начаться.

Алиртас замер. Его алые глаза сузились. Он явно не ожидал такой логики. Он снова смерил ее взглядом, оценивающе, как редкий, неопознанный экспонат.

— Продолжай.

— Я знаю этот город. Я знаю, как устроена гвардия, где искать информацию, как выживать. Ты силен со своей Книгой, но ты чужой. Ты не знаешь здешних правил. Ты будешь наступать на грабли, и они будут бить тебя по лицу. Я могу быть… твоим проводником. — Она сделала глубокий вдох. — А ты… ты можешь быть моим оружием. Моей missing рукой.

Он смотрел на нее долго и пристально. В его взгляде читалось любопытство, смешанное с легким презрением.

— Ты предлагаешь договор? На основе взаимной выгоды? Как это по-человечески… меркантильно.

— Да. Договор.

— И что помешает тебе привести сюда своих гвардейцев и попытаться отнять у меня Хронику, как только ты получишь то, что хочешь? — спросил он с убийственной прямотой.

— Потому что я видела, что ты делаешь. И я предпочту быть на стороне того, кто держит такое оружие, а не против него. И потому что… — она запнулась, — потому что ты показал мне нечто настоящее. И я хочу понять, что это было.

Она солгала. Отчасти. Да, она хотела понять. Но больше всего она хотела контролировать. Сдержать этого странного, опасного юношу, не дать ему бесконтрольно «исправлять» всех подряд. И, возможно, найти способ обратить его силу во благо. Найти в его безумии хоть крупицу смысла.

Алиртас улыбнулся. Это была не холодная ухмылка, а скорее улыбка ученого, который только что заполучил в свою коллекцию редчайший, ядовитый и прекрасный цветок.

— Хорошо, — сказал он. — Договор заключен. Ты будешь моим проводником в этом мире шума и ошибок. А я… я буду твоей правдой. Как бы горька она ни была.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Она посмотрела на его длинные, бледные пальцы, затем на свою отсутствующую руку, и с горечью приняла его помощь левой.

Он повел ее из переулка, вглубь сплетения труб, пара и тумана. Элиана шла рядом, чувствуя себя опустошенной, сломленной, но странно… живой. Она заключила сделку с демоном, подарившим ей боль потери и призрачную надежду. Хрупкий союз был скреплен не доверием, а взаимным использованием и жаждой знаний.

И где-то в глубине души она уже знала, что этот договор изменит ее куда сильнее, чем любая Ржавая Чума.