Хроника зеленых праздников

Глава 1

ХРОНИКА ЗЕЛЕНЫХ ПРАЗДНИКОВ

Эта история -- продолжение и комментарий к роману Веснянка. Об авторе и романе: https://www.facebook.com/olgaozercova/?ref=bookmarks

С Великого весеннего праздника и в те дни, когда похоронят кукушку, поднимается в злаках вещая сила. Тайной бродит она, прячущаяся в лесах. То блеснет в реке русалкой, то цветком. Бродит, ходит в леших, ручьях, деревьях, чтобы вырваться, как освобождение в купальскую ночь.

Тогда оживают все тайные соки земли. Сквозь влажную траву, в темнеющих стеблях блуждают они, трепещут, дышат. Из земли, рек, родников выйдет колдовская сила. И когда цвет зацветет…

...Мой путь, путь волка. Черный лес меня спасет и мне поможет. Мой путь, путь волка.... Он остановился. Обернулся. Посмотрел. Долго смотрел на них. Кровь стекала быстрыми каплями по виску…

Праздники древних славян можно описать и так. Или , по-другому:

В этом « мире все необычно: под ногами девушек расцветают цветы, по деревенским улицам ходят колосья, русалки просят друг у друга рубашки, береза зовет гулять девушек, в землю по уши закапывают ведьм, а ребятишки переговариваются с самой весной и т. д. Уж не сказочный ли это мир? В нем все живет, и даже чудак-покойник, умерший во вторник, весело смотрит на пришедших его хоронить. Нет, это не сказки. Просто для первобытного земледельца все реально: и духи и животные в равной мере... И все настоящее волшебство», — писал Земцовский в предисловии к составленному им сборнику календарно-обрядовой поэзии. (Поэзия крестьянских праздников. Л., 1970. С. 8.)

В реальной жизни славянское (и древнерусское) язычество, очевидно, отличалось от представлений о нем, дошедших до нас в записях обрядов и фольклора. Археологические данные и летописи свидетельствуют не о столь уж мирном, идиллическом характере религии первобытных земледельцев, в том числе и о человеческих жертвоприношениях (принесение в жертву двух варягов по «Повести временных лет», кости людей при раскопках святилищ и т. д.).

И все же особый радостный, просветленный дух был и тогда свойствен какой-то части обрядов, представлений о низшей демонологии. В фольклоре отразилась и сохранилась во многом именно эта праздничная, беззаботная сторона земледельческих верований. Они-то и легли в основу романа «Веснянка», и прежде всего календарная обрядовая поэзия и заговоры — один из наиболее архаичных жанров устного народного творчества.

В этой же книге ,наоборот.веселые весенние праздникив в интересных записях этнографов и фольклористов XIX-XX веков дополнены описаниями,позволяющими воссоздать обряды живее и ярче.

Тексты подлинные, кроме записей, сделанных в экспедициях МГУ и Института славяноведения АН СССР , они взяты из сборников и книг: Аничков Е. В. Весенняя обрядовая песня на Западе и у славян. Ч. I-II. СПб. 1903 1905; Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения древних славян на природу. Т. I—III. M., 1865—1869; Земцовский И. И. Поэзия крестьянских праздников. Л., 1970; Иванов В. В., Топоров В. Н. Исследования в области славянских древностей. М., 1974; Календарная обрядовая поэзия сибиряков. Новосибирск, 1981; Майков Л. Н. Великорусские заклинания, СПб. 1869; Обрядовая поэзия Пинежья. МГУ, 1980; Пропп В.Я. Русские аграрные праздники, Л., 1963; Сахаров И. П. Сказания русского народа. Т. 1—2. СПб, 1841 — 1849; Соколова В. К. Весенне-летние календарные обряды русских, украинцев и белоруссов, М, 1979; Шейн П. В. Великорус в своих песнях, обрядах, обычаях, легендах, СПб. 1898. Источники археологических материалов и письменных сведений указаны в тексте примечаний.

Глава 1. Русальная неделя. Русалки водяные и полевые. Завивание березок ." Игра" солнца.

Начнем с описания июньских праздников, так как с русальной недели до Ивана Купала происходили наиболее важные, красивые и загадочные обряды.

В четверг на русальной неделе ходили к березкам в рощу, плели из веток венки и "косы", закликали русалок,угощались яичницей и горилкой,водили хороводы.К этим обрядам восходит украшение ветвями берез церквей В обрядах, связанных с русальной (гряной) неделей и Троицей отразились прославление, культ растительности, которая оживает и начинает расцветать в это время. Участницы завивания венков, хороводов как бы приобщаются к живительной силе деревьев и трав (заключают союз) и в то же время помогают ей. «Сила роста находится в верхушках и в концах веток, откуда идет рост. Можно рассматривать завивание в кольца и связывание как способ уловления и сохранения этой силы. Эту силу надо вынести из леса и передать ее земле и людям»; «пригибание верхушки к земле и переплетение ее с травой довольно явно представляет собой попытку передачи вегетативной силы от березки к земле». (Пропп. .) .

О связи русалок с ростом и буйным цветением растительности см., например: «Ночью при луне, которая для них ярче обычного светит, они качаются на ветвях, аукаются между собой и водят веселые хороводы с песнями, играми и плясками. Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее». (Максимов С. В. Нечистая, неведомая и крестная сила. СПб, 1903. С. 102.)

— Теперь прямо по реке и выйду.

И вдруг неожиданно Ярилка уснул.

Очнулся будто от шелеста... Чуткое ухо охотника уловило что-то. Выдра, что ли? Он хотел было приподняться, но не двинулся с места — сонная истома не проходила. Тяжелые, промокшие от вечерней росы ветви ивы склонились над ним. Сквозь их длинные листья чуть светилась река. Плеск повторился... Как месяц плещется в воде. Ветви ивы сомкнулись над ним.

— Лежишь и не видно, что там.

Он смутно различил, как сбоку белый туман выползал из зарослей. И закружилась тихая вода... Ветер играл ветками, раскачивал, сплетал их, словно темно-зеленые косы. Ярилка стал вглядываться в них, они тревожно зашелестели. И среди их движения в глубине почудилось, будто туман от месяца светится... Она испуганно гибкой рукой схватилась за длинную ветку над водой, раскачалась и исчезла... Только деревья вверху шумят. Закуталась, завернулась в волосы и исчезла. Ветви сразу сомкнулись. Чудного цвета вода, зеленые водоросли... Ярилка бросился к ней.

Но только упал с берега в прохладную воду.

Ярилка сидел на берегу, скучая. Уж лучше бы в омут затащила. Это все равно, что гоняться за лунным св

– Смотри, а ваши девочки принесли мне сорочку.

Он широко раскрыл глаза. Прямо перед ним стояла русалочка. И разговаривала, охорашивалась, как ни в чем не бывало, будто обычная девица, совсем по-человечески.

– Тебе нравится?

На ней была белая рубаха, почти незаметная под темными длинными волосами. Она кокетливо пританцовывала и напоминала обыкновенную девочку, щеголявшую обновкой.

– Где же ты была? А я весь лес исходил тебя ищучи.

– Ах, я примеряла сорочечку. – И вдруг она рассмеялась. – Да ты никак не замечаешь. Я сидела на иве и все наряжалась, наряжалась. Скоро праздник, нельзя же так, неприбранной.

Она тряхнула волосами. По лугу разлился тревожный, колдовской запах… И вдруг Ярилка увидел, что вся она в белых и желтых речных цветах. От ее движения длинный ворот рубахи раскрылся, и под ним мелькнуло светящееся тело, оплетенное водорослями и травами. Рубашка перехвачена как поясом каким-то стеблем. А сама она стала будто выше и величественней.

– Да ты как властительница вод.

Та вдруг снова рассмеялась:

– Пойдем купаться, не боишься, утащу в омут?

И бросилась в реку. Но пока он добежал, только увидел цветы и мелькание волос или водорослей над ними.

Но на другой день Ярилка снова ее встретил.

– Скажи, а ты не можешь стать обычной земной девушкой?

Она снова рассмеялась:

И подняла руку, провела ею по влажным листьям ивы, те в ответ зашелестели, забормотали.

– Мне хочется, чтобы ты пришла ко мне в дом. Твой смех мне снится. Чтобы каждый день знать, что ты не уйдешь, что ты рядом.

Она сидела около Ярилки на густой траве, завернувшись в волосы, и сквозь мокрую рубашку белели ее руки и плечи. Тут, к его досаде, она снова вскочила.

– Но сядь рядом.

– Хорошо, только больно уж ты тяжелый, и все вы.

И она, наконец, опустилась на траву.

– Ну скажи, пожалуйста, неужели же ты не чувствуешь, что жизнь вся струится, меняется, как река, и бежит, – ее серебристый голосок стал низким. – Что ж вы в самом деле не видите? Да смотри же ты!

И она с досадой выбежала на середину залитой лунным светом поляны, скинула рубашку, отбросила ее на траву, взметнула вверх руки и вся устремилась ввысь.

– Ты можешь вот так? Месяц, месяц ясный, не скрывайся за тучей! Я сейчас схвачусь за лунные нити.

Она подняла вверх ладони, и в самом деле стал литься на нее тревожный свет, охватив всё стройное тело и длинные до земли волосы.

– Смотри же ты, глупый! Земля моя, выпусти сестриц на волю. Не бойтесь. Всё в тебе дышит и меняется, всё хрупко, всё живет.

Ярилка смотрел на нее, не отрываясь, и вдруг услышал кругом непонятный шорох, ветер зашевелился в траве и деревьях.

– Ну же, месяц, – она топнула ножкой и вдруг закружилась. Метались ее волосы, мелькали бледные руки, закачались ветви деревьев, словно завораживая, а из них раздался смех, доносились колдовские звуки, маячили чьи-то прекрасные тела. Но Ярилка видел только ее. Он побежал к ней. Она протянула к нему ладони, он ощутил их прохладу. Она придвинулась близко-

близко. И глаза, бесконечные, как омут… Потом вновь отдернула руки и побежала по траве, оставляя росистый след.

– Ну, догони!

Дерево вслед за ней склонилось. На нем раскачивалось что-то лохматое и темное, Русалочка звала:

– Ах, дедушка, ты проснулся? Ио, ио, земля ожила.

Ярилка остановился. Ах да, русальная неделя, всё из земли выходит.

– Иди к нам!

Он протянул к ней руки, опустился на траву.

– Что же ты от меня бегаешь?

В это время маленькое существо залезло к нему на колени, заглянуло детскими глазами в лицо и спрыгнуло.

– Ты-то, полевичка, что разгулялась? Иди на поле, без тебя ржи скучно.

Та улепетывала. Ярилка снова вскочил. Ветки дернулись, хлестнули по лицу.

– Чтоб тебя подняло и понесло на дерево!

Вот началось, повело.

Земля раскрывалась. Скоро и деревья начнут плясать. Пошло колдовство. Надо пойти предупредить Добриту, пора. Ох, разрази меня Перун, всякая сила вылезает.

Ну да, сейчас земля как разомкнется, разойдется, полезут травы да цветы, русалки будут свивать их, а кикиморы запляшут на болотах, начнут стучать, свистеть…

То-то по земле пойдет потеха...

До Троицы длится русальная неделя. С ней связано много поэтичных поверий и обрядов: о русалках, о родниках, реках и озерах, о заклинаниях растений и об "игре" солнца утром на Троицу.

Продолжим о русалках. По поверьям они появляются именно в это время

Существует много быличек о полевичках — полевых русалках (больше, чем о водяных), где они представляются духами растительности, оберегающими посевы и способствующими их цветению. Так, в Полесье записано поверье, что как зацветает рожь, по ней бегают, играются и резвятся, опыляя ее, русалочки в цветочных венках, похожие на девочек лет двенадцати. С болью рвалась трава к свету сквозь толщу земную, темную, холодную, и вдруг... Мягкий ветер колыхал ее, вздохнула радостно травка и полетела из нее светлая душа ее с зелеными косами, с зеленеющими глазами, тоненькая и крошечная, как облачко, — летит по траве зеленая полевичка, похожая то на котенка, то на девочку. Резвилась, смеялась, бегала и каталась по траве; та колыхалась, шла волнами, от ее смеха звенела цветами и пчелами.

— Травушка-муравушка, деточка, любо сыну земли смотреть, как веселишься ты. Пусть град тебя не побьет, солнце не сожжет.

Ее нежный, застенчиво прихотливый нрав более всего трогал. Особенно удивляла старика ее слабость и в то же время неистребимость. На склоне лет он все чаще думал, что в этом смысл жизни и красоты – хрупкость и неистребимость. Но вот она незаметно для него подкралась и стала щекотать опущенные в траву руки. Трава шевелилась. В детстве он топтал ее, бегал по ней, в горе прижимался к ней щекою, а когда он умрет, она будет все так же тревожно и нежно шелестеть над ним, чтобы не заскучал он, чтобы знал, что жизнь бессмертна.

Старик посмотрел на зеленеющий луг и позвал:

— Веснянка!

— Посмотри, мне кажется, в земле проснулась ее святая сила и полевичка появилась./Веснянка/

Игра солнца. Широко распространеные поверья, что на Пасху, Троицу, Купалу можно видеть, как солнце играет, купается, прыгает записаны во многих областях России, западноевропейских и других странах.

— И ты родишься каждый день лучше, чем было. Ведь ты взойдешь, солнце, ты не оставишь своих детей во тьме. Светик смотрел во все глаза, и все-таки пропустил, как оно появилось. Радужки голубые, желтые, играясь, разбегались. Рассветилось. Пошли круги, переливаясь зеленым, красным. Оно играло, купаясь в небе, прыгало42. Люди подняли руки. Но то, что увидел незнакомец, было необыкновенно. Он резко сжал руку Веснянки, вздрогнул, притянул ее к себе. — Ты испугался? Он зажмурил, потом снова открыл глаза, до боли прижал к себе Веснянку. — Мне казалось... такого не бывает... Люди пели великую песню солнцу, самую светлую. — Солнышко, тебе песнь споем! — И ты родишься каждый день лучше, чем было./Веснянка/

Глава 2. Похороны кукушки, богиня Мокошь. Заклинание духа растений.

Поверья, связанные с кукушкой и похоронами ее. В похоронах кукушки участвуют только женщины. Хоронят кукушку обязательно тайно, чтобы парни не заметили. Закапывают ветку, одетую в женский костюм, или травку под названием кукушкины слезки.

Возможно, обряд похорон кукушки связан с Мокошью.

Мокошь — единственное женское божество восточнославянской мифологии. Ее идол был поставлен князем Владимиром рядом с мужскими божествами на холме в Киеве. Упоминается в Слове о мздоимцах» (XVI в.): «Молятся огневи пред овином и вилам и Мокоши и Симу и Реглу и Перуну и роду и рожаници». (Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. Т. П. М., 1989. С. 163.) Иванов В. В. и Топоров В. Н. считают, что имя Мокошь связано с корнем «мокрым», «мокнуть» (вместе с тем возможна и связь с *mokos — «прядение»). Типологически Мокошь близка греческим мойрам, германским норнам, прядущим нити судьбы, хеттским богиням подземного мира — пряхам, иранской Ардвисуре Анахите и продолжает древний образ женского божества — жены (или женского соответствия) громовержца в славянской мифологии. (Мифы народов мира. Энциклопедия. Т. 2. М., 1992. С. 169.)

Заклинание духа растений

Аничков ссылается на интересную вотякскую молитву, произносимую дзек-попом на первых проталинах. Кончается она так: «В то время, когда мы поволочем-потянем зерна с овина... пусть людям будет весело, как поющему лебедю! Когда мы зерно возьмем ложкою, да не будет заметно следа. Когда мы возьмем ковшом, да не останется следа. Когда мы возьмем корзиной, да не останется следа». (Ч. 1. С. 104.) У славян, очевидно, тоже были подобные заклинания, которые у их соседей сохранялись дольше вследствие поздней христианизации.

Аничков сообщает также интересное свидетельство Менеция (XVI в.) о пруссах, литве и жмуди: «В день св. Георгия они имеют обыкновение приносить жертву Пергрубиносу, которого признают богом цветов и растений. Жертвоприношение происходит следующим образом. Жрец, называемый вуршкайт, держит в правой руке чашу, наполненную пивом, и, призывая имя бога, поет хвалу его: «Ты, возглашает он, прогоняешь зиму, ты возвращаешь прелесть весны, ты зеленишь поля и сады, покрываешь листвою рощи и леса»

Пропевши эти слова, он схватывает зубами чашу и, не прикасаясь до нее руками, выпивает пиво, пустую же чашу бросает назад через голову». (С. 106.)

Утром на вершину Ярилиной горки собрались и стар и мал. Бортник стремительно вошел в середину круга торжественно, в благоговейном молчании стоявших людей, на мгновение замер, держа в правой руке чашу, наполненную золотисто-крепким медом, и медленно пропел:

— Возблагодарим тех,

Кто прогнал холода, возвратил нам весну,

Осветил поля и луга, покрыл листвой леса.

Зажглись светло звезды.

И мед падает со звезд на цветы, а потом соберут его пчелы.

И мы пьем этот свет звезд, силу трав, дыханье цветов.

Все дано нам.

Радуйтесь!

Пейте ж во славу.

Пропев это, он схватил зубами чашу и, не касаясь ее руками, выпил мед, а пустую чашу перекинул через голову. Она со звоном покатилась по склону.

И вслед за ним все побежали к кадкам с медом, где парни разливали золотистый хмельной напиток, весело бегущий по жилам, чтобы, как в деревьях бежит сок жизни, так и в людях бурлил он.

Ярилка хлопнул бортника по плечу:

— Молодец, ох наварил меду!

— Тебе спасибо, что помог собрать росу медвяную, не пролить ни одной ее капли.

Селяне угощали друг друга, медленно разбредаясь по холму.

— Что ж, люди добрые, меда-то славно наварили.

Глава 3. Праздник Ивана Купалы.Купальская ночь.Тайна лета

Купала — главный праздник в году, день летнего солнцеворота, когда вся растительность, огонь, вода приобретают, по поверьям, чудодейственную силу. Свидетельств о Купале очень много. Например: «Еще накануне Купалы рощи, берега рек, лес и луга оглашаются веселыми хороводными песнями, и парни и девушки вместе ищут чудодейственные травы вдали от строгих глаз матерей и отцов». (Максимов. С. 473.)

В эту ночь поднимаются все тайные соки земли. Сквозь влажную траву, в темнеющих стеблях... бродят они, трепещут, дышат. Из земли, рек, родников выйдет колдовская сила. И когда цвет зацветет... Люди из-за болота искали за ним сокровища, отец говорил — в нем мудрость, но она почувствовала: если поймать его, то найдешь счастье и расколдуется это сердце, которое кажется волчьим, а тогда купальская вода спасет его.

В преобразованиях природы много доброго таится... Из земли, рек, родников выйдет колдовская сила. И когда цвет зацветет...

Купаленка, ночь маленькая!

Плесканье, шептанье и смех.

Хоть маленькая ночь, да нагуляемся, хоть темнехонька, да наиграемся.

— Идем, — Малуша озорно потянула Веснянку за руку.

Девки, бабы, на купальню,

Ой, ладу-ладу, на купальню.

Кто не выйдет на купальню,

Ой, тот будет пень-колода.

Ладу-ладу пень-колода.

А кто пойдет на купальню,

Ой, тот будет бел-береза.

Ладу-ладу бел-береза.

Шумная, веселая толпа спешила к холму и роще.

— Ой, сегодня, девочки, Купала!

— Идем, Веснянка!

— Сейчас, я догоню вас.

Осмелится ли он подойти? Где он?

Но в этом лесу, шевелящемся, смеющемся, никого нельзя уже было узнать. То ли русалки, то ли девушки плещутся, брызгаются в реке, светляки или папоротники вспыхивают под ногами. Самые обыкновенные цветы вдруг преобразились. Алым вспыхивали гвоздики, над фиалками — легкий голубеющий отблеск, и они изо всех сил распространяют свежий аромат. У него закружилась голова. Он прислонился к дереву, а оно подняло ветки и засмеялось. Тьфу, почудилось. Листья, как женские пальцы, ласково прижались к щеке. Он побежал в сторону, уже не понимая куда. И тут ему показалось, что куст шевелится и за ним Веснянка. Он шагнул и раздвинул ветки.

На него удивленно смотрел Ярилка.

— Ты... а я думал, это русалочка.

Волк рассмеялся.

— Да и ты мне показался Веснянкой.

— Это все купальские шутки. Говорят, сейчас даже деревья ходят по земле, а уж цветы, русалки, лешие, колдовство всякое так и лезет, так и снует вокруг. Ты осторожней, — посоветовал Ярилка, — не побеги за лешачихой. Вот уж тогда закружит.

И он скрылся между кустами.

Ярилка бежал за ее серебристым смехом. Травы дотрагивались до него, как ее руки, он вздрагивал, мучительно вглядываясь в темноту за деревьями. И вдруг услышал смех. Над дурманящими цветами, почти не касаясь их лепестков, кружился легкий хоровод. Он подошел ближе. Словно спугнутые бабочки, они засмеялись и разбежались. Одна вдруг на секунду обернулась и нерешительно остановилась. Он радостно, стремительно кинулся к ней и прежде, чем она убежала вслед за подругами, обнял.

— Ну подожди. Почему вы так не хотите, чтобы мы вас видели?

Русалочка постаралась высвободиться из горячих рук. Потом, вздохнув, ослабленно прижалась к его плечу.

— Вы другие, Ярилушка. Страшно, что не поймете.

— Но ведь сейчас Купа

Он целовал нечеловечески нежные, чуткие губы. Прохладное тело, все горячее и горячее...

В речных травах да затерялися.

Где-то рядом у реки веселые, чистые голоса звенели так, что от их пения кружилась голова.

Купаленка,

Ночь маленька,

Темная ночка,

Где твоя дочка?

Ой, в травушках

Да заплуталася,

Ой, с ладушкой

Да потерялася.

С милым другом

Заигралася,

В росных травах

Затерялася.

— Девицы, где вы?

Над рекой ли, девицы в хоровод пойдем,

Над рекой ли, красные.

Ах, как пахнут травы медом!

Какой же он волк?

Закатная страна счастья...

И купальская ночь захватила ее, закружила.

В эту ночь все выходит и живет. Лешие в лесу справляют свадьбы — ишь, растопались! Гул идет, деревья шумят. Все перемешались: лешаки, люди, русалки... Хмельной старик обнялся с домовым, и оба пытаются залезть на коня с заплетенной блестящей гривой. Все озорничают.

Заплясали лешанята. Прыг, скок!

Воду взбаламутили, папоротник порвали.

Бог знает, что творится в эту ночь!

— Мне-то, поди, сегодня хлопотнее всех. Вот пристали, — бортник приподнялся, держась за пенек, и тянул к себе чашу меду, которую пытался отнять у него кто-то, шуршащий в траве. В темноте виделись блестящие глаза и пук цветов.

— Не трожь мед, поставь чашу на место. Ах так? Нет, вы посмотрите, нацепила на хвост цветы и думает, ее не узнают. Я вам ваше уже отдал. Сколько меду у меня выпили, и не стыдно, а все мало. Я бортник, вот я сейчас сам буду колдовать, я такой буду, я так оденусь... — он дернул чашу на себя и после возни в траве победоносно поднялся, держа ее в руках

— Я вам наколдую, я сейчас сам так оборочусь. Ой, опять ты, что ль?

В ответ он услышал девичий смех, а Ходота попросил:

— Дай меду-то!Или только кикимор им угощаешь?

— Что-то девки у нас озорничать стали хуже нечисти. Я пойду, я тут кое-что задумал. А вы лучше целуйтесь, чем на чужой мед зариться, — бортник скрылся между деревьями.

— И то правда. Пойдем вместе искать травы, дай руку, да не бойся, то заяц, не лешак.

Веснянка увидела Ходоту с Малушей. Они обнимались, и ей показалось, что словно свет сиял вокруг них и трава пригибалась перед ними.

Ой, девушки, сюда, на купальню.

Ой, где Лада купалась, там трава расстилалась.

А где Ярила купался, там берег колыхался.

Веснянка пошла туда, где слышались смех и всплески.

Ох уж эта купальская ночь!

— Ой, девица, как бы тебе не заплутаться и вместо мил-друга с чужим не загулять.

Веснянка удивленно посмотрела вверх: на суку сидел леший, держа чашу с медом, подмигивал озорными глазами и болтал ногами.

— Куда ж ты идешь?

Вдруг сук обломился, он свалился вниз. Теперь на земле лежал Бортята в мохнатой шкуре. Веснянка насмешливо взглянула на него и побежала к реке.

— Ты, Бортята? — старик подошел, сел рядом на теплую землю, и прикрыл глаза. Звуки леса наполненно шумели. Вот оно.. Что за воздух! Стоит только вздохнуть, и видишь, слышишь все на свете. Вся жизнь в одном вздохе...

Бортята потер ушибленную спину и вдруг вздрогнул:

— Вот это да, такого чуда я еще не видывал! Хотя я многих из них знаю.

Страшное, несуразное существо с огромными рогами, прыгая по кочкам, бежало к ним.

— Это что еще за нечисть?

Бортник приподнялся и схватил его. Но в руках его остались рога, а в лес улепетывал Светик.

— Вот леший.

— Им радость, а нам мудрость, Добрита. Радость да юность всегда правы.

— Чуешь, пахнет медом и травой.

— Выпей, — бортник протянул старику чашу, — я это от всех уберег.

И запах меда и травы останется самым золотистым в жизни.

Волк спустился к реке и замер. Она вслушивается в звуки этой ночи.

Дыхание сорвалось, он хотел горячо рвануться... Но вместо того, чтобы броситься к ней, волк закрыл глаза и побежал прочь до травы, упал. И часто дышал. Трава шумела густо, горячо, влажно.

Я не трону ее.

Мне не нужно это, это мне...

Он прижался к земле. Его большое тело как будто беспомощно вздрагивало.

Казалось ему, что травы этой земли пахнут ее руками.

— Как счастлив тот, кто имеет право.

Даже травы этой земли пахнут колдовством. Под ладонями у него шевелилось живое, билось чье-то сердце.

— Что это со мной?

Токи земли пронзили его. И он почувствовал, что он только лишь один из жаждущих, что травы, деревья — тоже дурманяще тянутся, ждут чего-то. Земля властно притягивала всех. И ему вдруг захотелось закричать, ведь он же был волк, и его жизнь — другая жизнь; заметались на коже ожоги, раны — и запах цветов. Он прижался крепче к земле, невыносимо — боль металась, горящие ветки и ночные цветы раздирали его вздрагивающее тело, ожоги и цветы... жили в нем, не примиряясь. Боль сжала его. И он хватался за слабые стебли жесткими руками.

А они тихо шелестели, наклонялись над ним, казалось, хотели поведать ему что-то важное... Но он не вслушивался, отвернулся от них, испугавшись, что сомнет слабые лепестки, раздавит их.

У вас тут счастье.

Но вы не знаете...

Того, другого, нет для вас. Светлое незнание. Я чужой. Я не могу быть с вами, чужой, не для меня это. Но он ощущал, что краса, как отрава, как тот напиток, жгучий и солнечный, входит в него. Она стелилась под ноги цветами, звенела соловьем, опутывала травами, песнями. Она растрачивала себя, швыряла себя навстречу ему, вся раскрывалась, как цветок с распахнутыми лепестками. Он мог его сорвать — и тот бы доверчиво лег к нему на ладонь. Все было дано в неспрашивающей, безудержной щедрости. Будь ты волком... или сыном солнца. И эта ночь растрачивалась, изливалась... и не спрашивала. Никому, ничему не было дела, кто он. И все было для всех. И в этом их истина... Его звали, ему дарили себя каждый лист, каждая травинка.

Он растерянно поднялся с земли.

Какая-то странная, размягчающая благодарность охватила его, сжала губы, и что-то подобралось к глазам, как тогда, в кукушкину ночь, когда она так страстно, горько рвалась из его рук, — и потекло по щекам.

И боль красоты... Она — Веснянка — такая спокойная, величественная, единая с этой ночью.

Эта боль... Он пытался смахнуть с ресниц похожие на дождь капли.

Боль впервые была щемящей и светлой

И волк дышал дурманом человеческого счастья. Опустил глаза. Когда он поднял их... что-то далекое мелькнуло в его взгляде.

Купальская ночь затихала. Веснянка брела от берега. Ей было легко и хотелось полететь, будто сбросила земную тяжесть. Перед ней завихрился, закружился ветер. Вдруг она увидела под темными стеблями блуждающий огонек, бледно-голубой. Что это? Папоротник? Она протянула руку. Тот зашевелился, шарахнулся от ее руки и мелькнул уже в другом месте...

Глава 4. Похороны Костромы.Жертвоприношения. День Ярилы,” одобрявшего любовь”.

Очевидно, Кострома связана с вешней силой растительности и трав. Соломенную куклу обряжали, несли к реке или в поле и там разрывали на части. «Женщины в это время завываниями выражали скорбь и отчаянье, мужчины пели песни и плясали, дети бегали взад и вперед». (Сахаров. Т. II, кн. VII. С. 91.)

Женщины причитали, когда кидали ее в воду: «Пойди душа ее прямо-таки в рай, таки в рай, таки в рай». (Шейн. С. 370.) «Какая-нибудь умелая баба начинает голосить, как о покойнице, иные смеются, третьи поют и пляшут, и всем очень весело». (Максимов. С. 428.) «Смех имеет целью обеспечить убиваемому существу новую жизнь и новое воплощение». (Пропп. С. 103.)

Возможно, в этом обряде сохранилось воспоминание и о жертвоприношениях.

О жертвоприношении упоминается в описании язычества при князе Владимире в «Повести временных лет» под 980 г.: «Нача княжити Владимир в Киеве един. И постави кумиры на холму вне двора теремнаго: Перуна древяна, а главу его сребрену, а ус злат, и Хърса, Дажьбога, и Стрибога, и Семаргла, и Мокошь, и жьряху им, Наричюще я богы, и привожаху сыны своя и дъщери и жьряху бесом и осквьрняху землю требами своими». Археологические раскопки славянских святилищ подтверждают эти летописные сведения. См., например: Б. А. Тимощук, И. П. Русанова. Второе Збручское святилище. В кн.: Древности славян и Руси. М., 1988. С. 78-81.

«Когда прыгали через огонь, в котором сжигалось воплощение сил природы, перескакивая через него в одиночку или парами, то этим как бы приобщали себя к этой силе»; «девушки и мужчины, взявшись за руки, прыгают попарно через огонь. Если при скакании не разойдется пара, то это явная примета, что она соединится браком». (Пропп. С. 88 и др.)

О празднике Ярилы известно очень мало. Очевидно, он имел особенно вольный характер, но записей почти не осталось. Иванов и Топоров приводят следующие свидетельства: «Проводы весны — чучело лошади с разными грубыми атрибутами, которое носили по лугу. В источниках упоминаются пляски и песни в честь Ярилы на полях. По данным великорусских источников, Ярила выступает как воплощение силы плодородия, хотя часто эта функция представлена в суженном или вырожденном виде. Это проявляется в обычае, по которому в этот день девушек отпускают «поневеститься» и снимаются некоторые запреты на отношения между молодыми людьми... В великорусских источниках Ярила может быть и стариком. Смотри выкрики, которыми его провожают: «Помер вин, помер, який вин був хороший!» (с. 212); «День Купалы также называется Ярилиным днем. Ярилки празднуются после Воскресения перед Петровским постом в роще на холме, называемом Ярилина плешь. Сюда участники праздника (участие семейных запрещено) приплывают на челнах. Возжигается костер, поются песни с «причинкой», т. е. неприличные. После этого начинаются разнузданные оргии, кончающиеся только к утру. На вопрос Н. М. Медельсона, кто же такой этот Ярила, которого так почитают, ему ответили: «Он, Ярила, любовь очень одобрял». Сообщается также, что за 20—30 лет до этого оргии были еще разнузданнее». (С. 213.)

Глава 5. Вырей и “здуховина”

Вырей (вырий, ирий, рай) — счастливая солнечная страна, откуда прилетают птицы весной и куда уползают зимой змеи. Известна по отрывочным этнографическим записям. Например, в 1980 г. в Полесье (Черниговская область) еще бытовало предание, что осенью (на Воздвиженье) в земле раскрывается «здуховина» и змеи уползают через нее в Вырей, который очень далеко, может быть, на другой стороне Земли. Владимир Мономах в «Поучении детям своим» (XII в.) пишет: «Сему ся дивуемся, како птица небесныя из ирия идут». Афанасьев и вслед за ним Рыбаков считают Вырей еще и счастливой страной (подобной Валгалле), где обитают души умерших. (Афанасьев. Т. П. С. 137—142; Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., 1981. С. 27

После открытия в земле “Здуховины,” после осенних и зимних обрядов ранние весенние обряды начинаются с марта до русальной недели,с "березозола"(марта) до "травника"(мая)

Новый год в Древней Руси до ХIV века начинался в марте.

Глава 6. Встреча птиц. Пение веснянок. "Отмыкание" земли.

Обычай чудить, делать завалы, куролесить, очевидно, имеет и какое-то ритуальное значение. «На заговены борону волочили, все растаскаем у мужиков бороны, чтобы свадеб больше было»; «где девки есть, разберут въезд, как старики ни караулят»; «молодежь тащила все, что попадет под руку, заваливали вход в дом»; «где перед домом лавочка — унесут, двери снимут — соседу занесут»; «смеху было: вся деревня раньше играла». (Соколова. С. 25

Миф об умирающем (или уходящем на зиму) и воскресающем (возвращающемся) божестве известен во многих древних земледельческих культах (Египет, Греция, Малая Азия и др.) Существовало ли нечто подобное у славян — неясно, но само настойчивое зазывание весны, как будто бы нет уверенности, что холода обязательно пройдут и природа оживет, возможно, говорит в пользу такого предположения, как и сопровождаемые ритуальным смехом похороны кукушки, Костромы, Ярилы. Также чрезвычайно архаичным является мотив первоначального человеческого греха, за который людей наказывают, правда, чаще потопом, чем оледенением и похолоданием.

.

Древнейшее в европе изображение прилета птиц в г.Акротири на острове Санторини

Встреча весны, праздники и гулянья начинались на Руси с прилетом птиц: «Дети собираются на огородах и приносят с собой куликов, которых пекут из пшеничного или ржаного теста. Иногда они называются жаворонками. Их привязывают нитками к шестам, которые втыкают в одонки. Ветер качает куликов, так что они представляются как бы летящими, и дети поют или же, отвязав куликов, берут последних руками за крылышки, то опуская их вниз, то подымая вверх, и таким образом они представляются летящими» (Шейн. № 1175. С. 337). Встречали птиц так же в Германии, Греции и т. д.

Веснянки (весенние заклички) отличались особым напевом, похожим на ауканье, и особой манерой исполнения. «Хоры разных деревень перекликаются так, чтобы пение их не умолкало и где-нибудь, хоть вдалеке, да слышалась песня» (Аничков-Е. В. Весенняя обрядовая песня... С. 89—90; Сахаров И. П. Сказания русского народа. СПб. 1849. С. 50; Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. Вып. III. M., 1

«Отцы говорили, что людей научили песням ветры, реки и шумящие деревья»; «словаки догадываются, что человека научили песням небесные ветры и шумящие дубравы». (Афанасьев. Т. 1. С. 328.)

Древняя жертва оживающей земле и весне сохранилась в следующем обычае. «Как только станет сходить снег, бабы начинают раскладывать свои точи. На них они кладут кусочки пирога или хлеба, оставляют эти кусочки на всю ночь и приговаривают: «Вот тебе, весна-матушка!» (Сахаров. Т. 2. С. 50, Афанасьев. Т. П. С. 690; Этнографическое обозрение. 1891. №4. С. 187; Аничков. Ч. I. С. 140.)

Глава 7.Праздник первого цветка.Весенние ключи.Пробуждение трав и мифических существ:лешачих,леших,кикимор и т.д.

Праздник первого цветка. «У германцев тот, кто усматривает первую фиалку, спешил объявить о том мирской общине; целая деревня сбегалась на указанное место, найденный цветок поднимали на шест, танцевали вокруг него, резвились и пели веселые песни. Подобно тому в южной России радуются появлению голубого ряста (scilla bifolia), одного из первых весенних цветов. На Украине, собираясь на полях, поселяне начинают скакать и причитывать: топчу, топчу ряст! дай, боже, потоптати и того року дождати!» (Афанасьев. Т. III. С. 684.) См. также: Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Весенние праздники. М. 1977. С. 150.

О выпечке ритуальных хлебов, печений и кушаний на земледельческие праздники см., например: Рыбаков. С. 36, 175—180; Соколова. С. 146— 148; Календарные обычаи... Весенние праздники; Календарные обычаи и обряды в странах зарубежной Европы. Летне-осенние праздники. М., 1978 и др. О символике праздников см.: Иванов, Топоров. С. 243-254.

Ряженый, олицетворяющий зиму, холод, болезнь, и шуточное его изгнание также распространены по всей Европе и у славян (изгнание Морены, или смерти).

О зольниках, огромных ритуальных кострах, распространенных на большой территории, в которых сжигались солома, старый мусор и которые имели очистительное значение, см.: Рыбаков. С. 304— 318.

Представления о звонких весенних ключах, которые раскрывают землю и отпускают наружу все живое, сохраняются в песнях, обрядах и отмечались многими исследователями. «Ключи, которыми отмыкается земля и выпускается на волю и живая растительность, и роса, и теплое время, только еще шевельнулись в земле». (Аничков. Ч. 1. С. 124.) «Мотив отмыкания или замыкания зимы, весны, лета, обычно приуроченный к Юрию, птице, пчеле... Кроме упоминания этого мотива в юрьевских песнях, следует отметить и отражение его в весенних юрьевских обрядах, во время которых скот перегоняют через замкнутый замок. У западных славян функция Юрия — открывание ключом дверей земли, после чего и наступает весна. До этого момента жизнь, плодородие заперты, а ключи находятся в распоряжении Морены, связанной с зимой и смертью». (Иванов, Топоров. С. 194 195.)

А у деревьев болели почки, тяжело и тревожно бродили в них соки, и первые злаки шевельнулись в земле. И Веснянка услышала.

Голоса земли были глубокими и тайными...

Она стояла тихо. Солнце поднялось высоко.

Вдруг из леса на холм выскочил заяц, за ним в чаще зашевелилось, и на опушке появился огромный волк. Он оскалил зубы. Девушка смело шагнула к нему. Он тихо, злобно зарычал.

— Ты ведь хороший, серый волк. Ты просто чаще рыщешь ночью и не знаешь солнца... Ты красивый. У тебя такие могучие лапы и смелые глаза, только немного злые.

Зверь изогнулся, прыгнул в ее сторону. Тут из леса раздался свист, чуть-чуть не допрыгнув до девушки, волк повернулся и исчез.

Веснянка дрожала, лишь что-то случайное спасло ее. Ночной зверь из темного леса не знал их языка. Неужели добро и солнце не так всесильны, как ей говорили?

Он теперь бежал в чащу. Ему было душно, страшно. Волк, волк. И застонал, ему захотелось оскалиться...

Веснянка так пристально смотрела на лес, что не заметила, как к ней подошел отец.

— Теперь пора. Созови, дочка, всех, да позвончее. Спляшите так, чтобы земля разбередилась и ей жарко стало. Помогите солнцу, пусть от вашего топота все цветы и травы повылезают12.

Веснянка побежала с холма вниз, к деревне, и запела о том, что только что услышала у ожившей земли. Девичьи голоса подхватили припев:

Собирайтесь, девушки, собирайтесь, красные.

Глава 2

Он теперь бежал в чащу. Ему было душно, страшно. Волк, волк. И застонал, ему захотелось оскалиться...

Веснянка так пристально смотрела на лес, что не заметила, как к ней подошел отец.

— Теперь пора. Созови, дочка, всех, да позвончее. Спляшите так, чтобы земля разбередилась и ей жарко стало. Помогите солнцу, пусть от вашего топота все цветы и травы повылезают12.

Веснянка побежала с холма вниз, к деревне, и запела о том, что только что услышала у ожившей земли. Девичьи голоса подхватили припев:

Собирайтесь, девушки, собирайтесь, красные.

Теперь нам воля — воля-переволя

Ходить, гулять, скакать, плясать.

Теперь нам воля — воля-переволя

Скакать, плясать, в ладони бить.

Бортник подошел к старику:

— Сейчас все сбегутся из разных сел, из разных мест.

— Первый хоровод, Бортята. Девки верят – коли не попляшешь, снег не сойдет. Чем веселее и гульливее, тем лучше, сам знаешь.

— Да, старики говаривали, кому не нравится ни радость, ни утешение, тот не любим и сам вовсе не любил.

Они пошли к подножию холма, к ним подошла женщина и протянула особые хлебцы13.

— Зерно из последнего снопа запечь не забыли?

— Что ты, Добрита.

— Так разносите всем.

— И я пойду, пора и мне, — проговорил бортник.

— Опять за своим медом? — кричала вслед ему голосистая баба, уперев руки в боки. — Говорят, ты его не только в избе, но и в лесу запрятал? Где это? Уж не в дуплах ли? Подумаешь, велика ценность! Какое сокровище! Русалок приворожить хочешь? Да на тебя ни одна лешачиха и не посмотрит.

— Ничего ты не понимаешь! У меня такой мед, что после него даже и тебе целоваться захочется. -И бортник подмигнул, да так, что все лицо его скривилось.

На холме взад-вперед бегали дети, топча и тревожа землю. От того сползал снег, журча ручьями, обнажая мокрую и теплую Ярилину горку.

— Хорошо бы еще меду на праздник.

— А где Бортята, куда пошел Бортята? Хмельная голова кругами вела его к лесу.

— Отойти-ка к лесу, — проваливаясь в талый снег, бортник прислонился к дереву, — тут покойнее. Глупая баба. Мой мед... у меня такой мед, что от одного глотка — ну все сразу видишь, все понимаешь. Воткак выпьешь... Хорошо здесь. Что это со мной?

Бортник сонно схватился за бороду...

Люди внизу копошились, толпились, пели. Леший прищурил глаз и присвистнул

— Опять. Поспать не дадут.

Он спустился с вершины ели и крикнул в сторону:

— Нечего дурака-то валять. Идем смотреть на праздник.

— А может, снова к бортнику?

— Ты что, не видишь? Ему и без нас уже весело.

— И нечего тебе проказить, — стоя на четвереньках, бортник ухватил кикимору за скользкий хвост, — я и сам так умею.

Она обернула к нему лукавое звериное личико, высунула язык и протянула тонким голоском:

— Ы-ы-ы...

— Вот тебе и «ы». Совсем распоясались. Что я тебе — коняга, что ли? Уснуть нельзя, сразу тебе какая ни есть нечисть то рога приставит, то из бороды косы заплетет. Ну виданное ли дело из бороды косы плести?

Пока он это произносил, бывший в его руках хвост дернулся, да так сильно, что бортник не удержал его, и злодейка шмыгнула в кусты. Бортник погрозил ей вслед рукой.

— Нет, я тебе покажу, я тебе покажу. Ты думаешь, я какой простой мужик? Нет, я — бортник, я почище тебя колдовство знаю. Нет у вас такого права, чтобы из бороды косы плести.

Протерев глаза, бортник тоже подошел к холму и там, глядя на то возникающие, то исчезающие девичьи хороводы, спросил:

— Скажи, Добрита, почему ко мне все какая-то такая нечисть лезет, то кикимора, то лешаки, лохматики? Нет бы что-нибудь покрасивее, кому-то русалки попадаются.

— А ты, Бортята, пьешь много да по лесам много шатаешься.

— И прицепятся так ведь, что не отвяжешься.

— А ты потише, а то еще обидятся. Дружить со всеми надо, это ведь хорошо, что они тебя привечают.

— Уж очень беспокойно. Да и мне вот кажется, что они к меду пристрастились. Кто-то его у меня тайком потягивает. Вот как выпью, они сразу где-то и пошевеливаются.

— Это еще надо подумать, они ли? До твоего меду и без них много охотников.

— Тише, — попросили рядом. С вершины холма донесся звонкий голос Веснянки:

Солнышко-семенушко,

Выгляни, красное,

Из-за гор-горы!

Выгляни, солнышко,

До вешней поры!

Видело ль ты, ведрышко,

Красную весну?

Встретило ли, красное,

Ты свою сестру?

Видело ли солнышко,

Старую Ягу.

— Это еще что? -- Бортник хлопал глазами. — Опять леший или кикимора? Наши девки как начнут плясать, землю разбудят, всех их растревожат — на кого только не наткнешься. Смотри, что за чудище! И меду вроде не много выпил. Нечисть страшная, но не кикимора, эту я хорошо знаю, вроде и не домовой...

Из толпы танцующих выбежал кто-то диковинный, в шубе, одетой наизнанку, на боках у него торчала солома, на шее и рукавах бренчали колокольчики14.

Бабу ли Ягу,

Старую зиму?

Пели девушки, махая руками и прогоняя чудище.

Как она, лютая,

От весны ушла,

От красной бегла,

В мешке стужу несла.

Оно помчалось вниз, волоча за собой к подножию холма большой громыхающий мешок.

Холод на землю трясла,

Сама оступилась,

Под гору покатилась.

Чудище вправду оступилось и покатилось кубарем, за ним из мешка посыпались разбитые горшки, зернотерки, всякий сор. Внизу оно остановилось, шуба развернулась, и из нее выкатился измазанный сажей Светик. Бортник подхватил его на руки.

— Экой ты у нас стал!

Черепки и хлам, выпавшие из мешка, парни собирали в кучу.

— Сожжем это в первом весеннем костре15!

А девушки тем временем встали в круг около цветка.

— Гляди-ка, как расцветилось!

Теперь стало видно все девицы по-весеннему нарядились. Разноцветный их хоровод казался снизу венком, надетым на холм. Он закрутился, завертелся.

— Красота-то какая!.. Как на подбор!

Чернобровый бортник подмигнул бабе, стоявшей рядом.

— Срамотник, скоро уж в землю, а все туда же, заглядывается.

— А как ты думаешь, отчего у меня мед такой сладкий? То-то и оно, кабы на них не дивовался, давно бы все скисло.

Глава 8. Звезды и мед. Живой огонь. Весновка. Жертва родникам и рекам.

Звезды и мед. «У славян существует поверье, что мед падает с неба на цветы, а с цветов уже собирают его пчелы. На Руси дают росе эпитет медвяная». (Афанасьев. Т. 1. С. 374.); «также у греков есть поверье, что «мед происходит от небесных звезд, и пчелы собирают с цветов только воск». (Там же. С. 388.)

Бортник — человек, занимавшийся сбором меда лесных пчел. Араб Ибн-Русте (X в.) писал: «Из дерева выделывают они род кувшинов, в которых находятся у них и ульи для пчел, и мед пчелиный сберегается. Хмельной напиток приготовляют из меда» (История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948. Т. 1. С. 76.)

«У чехов сохранилось поверье, что у солнца есть свое царство за морем, что там вечное лето и что оттуда прилетают весною птицы и приносят на землю растительные семена». (Афанасьев. Т. III. С. 261.) См. также прим. 9.

«К 17-му числу (марта) лед на реках становится настолько непрочным, что, по народному выражению, щука его хвостом пробивает». (Афанасьев. Т. III. С. 684.)

Жертва полю. Об обрядах, связанных с первой пахотой, см.: Соколова. С. 1

Об интересном обряде первого выгона скота, сочетающем в себе и формы ряженья и заговора, см.: Соколова. С. 166.

Радуница — вторник на Фоминой неделе (неделе, следующей за пасхальной). Важный поминальный день, в который предки, по народным преданиям, посещают землю и свои дома. «Иногда устраивали поминки («деды» или «родичи») дома, полагая, что умершие придут ужинать». Вечер этого дня мог заканчиваться плясками и весельем («на радуницу утром пляшут, днем плачут, а по обедне -скачут»). (Славянская мифология. Энциклопедический словарь. М., 1995. С. 382.)

О добывании живого огня см.: Рыбаков. С. 32, 34.

«Льют мед в пламя», «вызывают души покойников, зажигая вино и лен, по цвету пламени судят о явлении душ». Гоголь И. В. Полное собрание сочинений. М., 1952. Т. IX. С. 425, 426.

Весновка

Является контаминацией следующих весенних обрядов, сохранившихся фрагментами в единичных записях XIX в.: Весновка, Ляльник, Колосок, Встреча Ярилы. Почти все они происходили примерно в одно время ранней весной (от Егория до Троицы).

О том, как играли Лелю: «Под вечер на большой площади собралось несколько десятков старух, женщин и девушек в особо хранимых для этого случая белых одеждах. Они все образовали огромный, очень торжественный хоровод и, подняв руки к небу и медленно притоптывая, двигались по кругу». (Рыбаков. С. 405.)

Об обряде Весновка: «Весной, в один из праздничных дней, под вечер, молодежь обоего пола собиралась на поле, предназначенное под яровые посевы. Раскладывали костры... и приступали к выбору из девушек «Вясновки». В выборе принимали участие и парни, и девушки. Требовалось, чтобы избранница была красива и работяща. Ее украшали венком из весенних трав и цветов и сажали на смык», застланный сверху плавуном; в борону впрягались молодые люди и везли «вясновку» по полю вокруг огней, причем девушки пели...» (Рыбаков. С. 406.)

Колосок: «Девицы и молодицы схватываются попарно руками, каждая из них одною рукою берет другую свою же ниже кисти, а этой берет точно также руку той девицы, которая составляет с нею пару. По этому крепкому оплоту из рук начинает идти девочка лет 12, опираясь на головы девиц... Последняя пара, которую прошла девочка, становится наперед, как в горелках. Озимая рожь — цель церемониального похода. Здесь процессия останавливается, отделяется одна пара, на которой остановилась девочка и подносит ее на руках к озимому полю. Девочка срывает горсть ржи, бежит к церкви и бросает близ оной сорванные колосы». (Шейн. С. 358. № 1234.)

П. М. Древлянский Белорусские народные предания в кн.: Прибавления к «Журналу Министрества народного просвещения». СПб. 1846. С. 20— 21) сообщает, что ритуал встречи Ярилы, приуроченный к 27 апреля, заключался в том, что девушку наряжали в белую одежду Ярилы, украшали венком и сажали на белого коня, привязанного к столбу. Вокруг нее девицы, тоже украшенные венками, водили хоровод (иногда по засеянной ниве) и пели песни со следующим зачином:

Валачывся Ярыло

По усему свету,

Полю жыто радзив,

Людзям дзеци пладзив.

А гдзе ж он нагою,

Там жито копною,

А гдзе ж йон ни зырне,

Там колас зацьвице.

По некоторым поверьям земля раскрывается и начинает родить только после первого грома. (Афанасьев. Т. I. С. 432.)

Финны так обращаются к громовику Унно: «Боже великий ты, отец небесным тучам, повелитель, царь над облаками! Прогреми ты в небе и пошли с востока, запада и юга дождевые тучи, окропи из них медом поднявшийся колос шумящей нивы». (Афанасьев. Ч. I. С. 375.)

Заря-зарница. В славянских сказках есть сказания о чудесной самопрялке, прядущей чистое золото, о золотых и серебряных нитях, опускающихся с неба. Из этих-то солнечных нитей приготовлялась та чудесная розовая ткань, застилающая небо, которую называем мы зарею». (Афанасьев. Т. 1, С. 222.) «Розоперстая богиня-заря тянет «рудожелтую» нитку и своей золотою иглою вышивает по небу розовую, кровавую пелену». Чаще всего этот образ встречается в заговорах, где заре приписывается сила останавливать кровь, залечивать раны, укрывать и оберегать своей фатой: «Заря-зарница. Покрой ты, девица, меня своею фатою от силы вражьей, от пищалей и стрел». (Там же. С. 224.)

О жертвах источникам, рекам и озерам см., например: «жруще озером и кладязем и рощеньем яко же прочий погани» (Повесть временных лет. М.; Л., 1950. С. 64); «а друзии к кладязцем приходяще моляться и в воду мечють велеару жертву приносяще. А друзии огневи (молятся) и камению и рекам и источникам и берегиням». (Слово об идолах. В кн.: Гальковский Н. М. Борьба христианства с остатками язычества в Древней Руси. Харьков, 1916. т. П. С

Глава 9. Некоторые древние славянские божества и имена.

Светик от Святовит. В священном городе балтийских славян Арконе находился идол Святовита — «бога богов» («Deos deorum»), бога-победоносца, подателя плодов земных; «все остальные боги считались как бы полубогами перед ним». Гельмгольд и Саксон Грамматик (XII в.) сообщают, что ему был посвящен белый конь, в руке он держал рог с вином. (Гильфердинг А.

Видело ли солнышко,

Старую Ягу.

— Это еще что? -- Бортник хлопал глазами. — Опять леший или кикимора? Наши девки как начнут плясать, землю разбудят, всех их растревожат — на кого только не наткнешься. Смотри, что за чудище! И меду вроде не много выпил. Нечисть страшная, но не кикимора, эту я хорошо знаю, вроде и не домовой...