Хронамнез

Глава 1

…

…

- Ааааа! Хрттт… Ууссу… Аааа! Мааахрррр…. –

– Святы боже! Очнулся, господине! Марфа! Марфа, ядить твою…

– Яди…ть… Ааааа!

– Тише-тише, милой! Тихонько, родимой! Очнувся уж, сподобил Господь!...

– Что… Как? Гос-подь?..

– Отец Всеблагой! Спас! Спас тебя, барич! Заступник Небесный!

– Ме-ня? Что… Я… Я?!

– Ты, ты, отец родной! Вернулся, благодетель! Почитай, с того свету! Счастье-то какое! Митяшееееенькаааа!

– Ми… Ми… итяш…?

– Ой, прости дуру старую! Ой, ненароком вырвалося! Прости, барич!

…Тишина…

– Солнышко мое. Родимой, ну, шелохни! Шелохни хоть перстом.

– Можа, всё ж, кондрашка у него…

– Типун те на язык, Третьяк-мозгляк! Да чтоб он отсох у тебя, выродок шишигин!

– Цыц ты, дура! Что за рот поганый у тебя, Марфа? Будто, не хлебом, а коровьими лепешками пробавляешься – так и несет. Ты поглядь на барича – уж который день колодой лежит…

– Ой, Матка-Заступница! Вона, вона, глядь! Трепещут персты! Трепещут!

…Тишина…

– Тааак, милой… Таак, родимой! Ой, молодец! Шуейной – раз! А теперича десной – раз! Шажочек! Еще шажочек! Ай, барич! Вот и силушка твоя возвертается!

– Веська!..

– Да не ори ты! Вишь, барич пошел!

– Отец родной! Митрий Костянтиныч! Вот услада для очей! А то людишки все уже изстрадались! Надоть выйти на двор, барич! На двор да показаться!

– Куда ему на двор, Макарка? Ополоумел совсем? Вона – три шажка сделал и сипит!

– Выйти… Выйти…

– Ой, речёт! Речёт, слава тебе Господи! Куда выйти-то, Митяшень… барич?

– В туалет…

– Ась? Кудой-то?

…Тишина…

* * *

Я – Митяш. Хотя, нет, конечно. В хоромине никто так меня не смеет называть. Я – Дмитрий. А еще точнее – Дмитрий сын Константинов. По роду – Хлопов. Я дворянин и володетель этих хором, всего подворья и земель окрестных. Мне всего 20 лет, но я владею землями моей семьи уже семь годков. Отец мой, Константин Данилович, славный воин полка Шелонской пятины, в битве под Оршей был взят в полон, где и помер через 11 лет. Все детские годы я провел при монастыре, который опекал наше поместье. Но в 15 лет стал новиком и начал нести за свои земли службу по отечеству.

И я ничего этого не помню.

Только подумаю об этом – и мороз пробирает по коже. Конечно, это теперь. Поначалу никакого мороза не чувствовал. Вовсе ничего не чувствовал. Лежу – и ни рук, ни ног не чую. Вовсе! Только дышу, да шевелю глазами. Но и от того шевеления никакого толку. Вокруг мрак сплошной, только тени ползают. И смрад сильный. Почему-то подумалось, будто, в ад попал.

И так страшно стало!

Черти тоже приходили. Кричали, кряхтели, выли. Хватали меня, ворочали, но я даже этого не чувствовал. Только понимал головой… Конечно, не черти. Разве станут черти убирать дерьмо твое из-под твоей же задницы. И кормить тебя с ложечки премерзким отваром, что-то нежно бормоча. Нет, те черти – это мамка Марфа Веська, да тиун Макарий Третьяк. Оба меня сызмальства растили…

Да только вот и их я не помню! Вообще не помню… Я подслушал их имена и… как сказать… должности? Подслушал, когда пугающее бессмысленное бормотание стало разлагаться на слова и фразы. Да и то не совсем понял. Тиун – это слово быстро обрело смысл в моей голове, а вот мамка… Господи, я ведь дня два думал, что вон та развалившая, как квашня, белобрысая баба – и есть моя мать. Мать! Я два дня думал так о простой служанке, своей кормилице!

Я не помню свою мать. Ни мать, ни отца. Вот тогда, как понял это, мне и стало по-настоящему страшно. В целом, страх напускной оказался. Ведь не мог я помнить их. Батюшку литвины в полон повязали в 1514-е лето, когда мне только-только два годика исполнилось. А матушка после такого и до следующей осени не дожила. Так что кто осудит, что не мог я вспомнить их лиц… равно как и имен.

Но оказалось, что я даже себя не помню! Нет, я прекрасно понимал, что я – это я. Родной, близкий и знакомый. Ясный образ в голове, полная гармония в душе. Но как меня зовут? Чем я занимаюсь? С кем живу? Кому что должен?

Одна сплошная пустота.

И ведь не только это. Пустота была почти всюду. Вот лежу я на постели (как выяснилось, родительской) и вроде бы должен понимать где. Но оказалось, что не понимаю. Вот как назвать это место, в окружении бревенчатых стен? Из болтовни слуг подслушал: клеть. Но я был совершенно убежден, что клеть должна называться как-то по-другому. Думал, напрягал память так, что больно становилось – и ничего. Слово ускользало.

А иной раз наоборот. Как в тот день, когда попросился в «туалет». Слово есть, но оно, оказывается, ничего не значит.

Неизвестно сколько дней прошло в бессилии. И во мраке. Постепенно ясно стало, что никакой это не мрак. Это нормально. Не бывает иначе. Свет в клети идёт только от крохотного оконца, да от лучины, что горит над кадкой в дальнем углу. И всё. Однако я был уверен, что так быть не должно. Должно быть светло и ярко – но нет. Нечему больше светить. Мрак – это норма.

Вот во мраке я потихоньку и возвращал власть над своим дохлым телом. Сначала было мертвое ничто. А потом постепенно начало возвращаться ощущение чего-то. Обнаруживал у себя пальцы рук и ног, обнаруживал бьющееся сердце и бурчащий живот. Со всем этим чем-то возвращалась боль. Помню, как попытался встать с постели – и рухнул на… да-да, на половицы. Возюкаю руками-ногами, пытаюсь выровнять это, будто, чужое тело, но не выходит. Пока мамка Веська не зашла, не запричитала и не забросила меня взад. Нежно очень, заливая слезами мою рубаху. Но я снова и снова пытался двигаться, нащупывал верные сигналы. Я управлял руками и ногами, как… не могу вспомнить слово. Как чем-то чужим управлял. И постепенно начало получаться.

Вот, когда уже по комнате стал почти сам ходить – тогда и понял, что нестерпимо стыдно гадить каждый раз в жестяную миску. Прямо в постели. Так что, только тиун Макарий предложил сходить во двор (старик явно хотел показать меня дворне; вот, мол, жив барич, так что не балуйте тута!), я попросился в туалет.

Ту-а-лет.

Слово то какое. Чужое. Ни одна буквица в нем не понятная. Я и сам теперь не скажу, что это такое. Но я, не думая, сказал: «в туалет». Потому что хотел посрать по-человечески. И тут же укололи меня напряженные взгляды! Так, что страшно стало. Будто, я что-то плохое сделал.

Будто, выдал себя.

И я стал молчать. Поначалу слушал, ибо просто не мог говорить. За те дни я многое узнал. Не только свое имя, имена Марфы с Макарием да родителей своих. Нет! Сведения сыпались в меня, как из бочки. И всегда это были открытия. Например, я узнал, что живу в хоромах. Нет, слово, как раз казалось знакомым, но я его ощущал, как что-то… несерьезное. От этого слова веяло необходимостью растянуть на лице улыбку. Но сейчас оно звучало серьезно.

«Хоромы о шести срубах, с подклетами, клетями, четырьмя горницами, да с двумя сенями, да с повалушами» – это звучит гордо! (от последних трех слов тоже веяло необходимостью улыбнуться, но я не понимал, почему).

Молчать очень полезно. Пережив первый страх осознания пустоты внутри, я пришел ко второму – страху попасться. Нет, я не боялся Марфы с Макарием. Они вырастили меня сызмальства, и уж кому доверять, как не им. Но всё равно хотелось затаиться. Я нутром чуял, что всю правду говорить опасно. А после понял, что опасно даже просто говорить. Дело не только в чудных словесах, типа «туалет». Я заметил, что вообще говорю не так. Не те слова, не с тем произношением, не с той скоростью. Так что лежал молча, натянув одеяло до носу и слушал.

А словеса сыпались и сыпались. Их было так много, что становилось боязно. Разве влезет в меня столько? Но внутри оказалась такая пустота, что они легко умещались. Главное, подобрать, ощупать, покатать на языке (пока никто не слышит), понять, куда совать – и в закрома. Словеса – сотни их – делились на три части. Ларец, перина, рогожа, порты, постный – эти слова не казались незнакомыми. Лишь странными и непривычными. Скрыни, поставцы, полавочники, ноговицы, сыта – такие, напротив, только что и казались знакомыми. Вроде, основа понятна, но что это такое – без контекста поди разбери. Но самая страшная третья часть… Алтабас, басма, опоёк, чуга, ферязь, яловичина… Это вообще что? Я точно часть мира, в котором есть такие слова? Не просто есть, они окружают мою жизнь повседневно!

Мою жизнь?

Пока за словосочетаением «моя жизнь» скрывалась лишь черная пустынь. Я наполнял ее, упихивал именами и словами… но она не становилось моей жизнью. Это было лишь прикрытие, под которым пряталась пустота.

Полавочник.

Еще одно слово, которым я и обозвал «мою жизнь». Это явление я обнаружил, когда достаточно овладел телом, чтобы ходить по всем своим… да, хоромам. Что я обнаружил? А что весь дом (ВЕСЬ дом!) чем-то да укрыт. Тесаные половицы закрыты войлоками, рогожами, а в самых торжественных местах – тремя бухарскими коврами. Все лавки (а в дому было с две дюжины лавок) укрыты теми самыми полавчониками. Когда все ложились спать, то поверх полавочников стелили перины, а их, в свою очередь, укрывали простынями. И всё это – уже с одеялами, изголовьями могли укрыть наволоками и покрывалами. Столы укрывали подскатерниками. Эти полотна лежали всегда, а вот если кто садился поесть, то поверх подскатерника стелили скатерть! На окнах висели тяжелые наоконники, столбцы (это стулья без спинок) тоже накрывали тряпьем.

Этого всего было так нестерпимо много, что можно было напихать в мою спальную клеть – и та забилась бы полностью, до верха. А из болтовни Марфы Веськи я знал, что всем этим полавочникам имелась замена. Даже на два раза.

И всё вместе это величали хоромным нарядом. Который почти полностью укутывал деревянный дом, превращая его в тряпичный. Лишь, подняв очи к подволоку, можно было убедиться, что дом деревянный.

Вот так и я. Укутывал свою душевную темноту тряпьем близких, малознакомых и совершенно чужих слов, чтобы никто ничего не мог разглядеть.

С каждым днем я менялся. Я всё увереннее чувствовал свое тело, я всё больше разбирался в этом маленьком мире под названием «хоромы». Я каждое утро настойчиво говорил себе:

– Я – Митяш, вернее, Дмитрий сын Константинов. По роду – Хлопов.

И не верил себе.

Россыпь полавочников в моей душе не становилась роднее. Только вот ничего иного взамен у меня не имелось. Только хоромный наряд «помещик Дмитрий Хлопов, служилый великого князя из Шелонской пятины». Даже в этом «наряде» оставались еще непонятные слова. И я понимал, что мой долгий путь только начинается. Когда из хором я выйду на двор… Когда я выйду за околицу… Когда я доберусь до ближайшего города – снова утону в непонятном.

Как же я ошибался! Я даже выйти не успел.

Мамка Веська после трапезы в поварней привычно вела меня через переднюю в спальню. Однако, в этот день доковылять до скамьи с пышной постелью мне не довелось. Макарий Третьяк вырос передо мной внезапно: молчаливый, решительный. Даже сивая борода его как-то торчком стояла… возбужденная. Ни слова не сказав, ухватил меня за локоть и поволок сначала до лестницы, а, как поднялись, чуть не втолкнул в… горницу, где я еще не бывал. Тоже тёмная горница, далеко не светелка. Но огоньков по краям аж несколько горит-подрагивает.

Я осмотрелся. Картины по стенам весят. Дивно – я больше нигде в хоромах такого не видел. Тряпье всюду висит, но никаких картинок! Всмотрелся: непросто разобрать их при таком освещении, и всё же я вдруг узнал их! Иконы! Изображения бога, всяческих святых, богоматерей да ангелов. Улыбка невольно поползла по моему лицу – я всегда страшно радовался, когда что-то оказывалось знакомым. Хоть, немного, но внутренняя черная пустота наполнялась чем-то настоящим.

Повернулся, радостный, к Третьяку, чтобы поблагодарить, и просто наткнулся на его злобный взгляд. Взгляд тайный, ножом в рукаве мелькнувший – ибо тиун делал вид, что истово пялится на иконы, часто тычет себя в разные части тела и кланяется.

«Крестится!».

Это я знал. И теперь, задним умом допер, что перед иконами положено креститься. Кажется, всегда; едва только вошел – сразу крестись. Вот чего Третьяк озлился!

Поднял я руку и замер. А как? Невнятный сумбур опять закружил меня. Блин! Почему я про «креститься» помню, а как это делать – не знаю? И ведь в голове уже кружился ворох мыслей: важно, в каком порядке себя тычешь, важно, сколькими пальцами… Только ответов не было. Завис я со вздетой рукой и слышу, как оставленная на заду Марфа Веська принялась еле слышно поскуливать. Плачет, но принуждает себя это делать тихо. А значит – я точно косячу! Делаю что-то крайне неправильное.

Скосился на Макария: тиун еще не перестал метать поклоны. Подглядел за ним, выставил два пальца, накрыл большим мизинец с безымянным и пошел! Вверх, вниз, вправо, влево! Вверх, вниз, вправо, влево! Вверх, вниз, вправо, влево! Поклон... И по новой.

Я крестился и кланялся иконам с таким усердием, словно, от волков в зимнем лесу убегал. И буквально спиной чувствовал (или задницей? говорят, она чувствительнее), как тяжелое напряжение стихает. Вот и мамка поскуливать перестала, лишь изредка всхлипывала за дверным проемом. Но расслабляться еще рано.

– Молись, барич… – прошипел в спину Третьяк. – Молись! Не вводи во грех!..

От ужаса я лишь закрестился еще чаще. Не умею! Ясно, как солнце в полдень, в голове моей всплыло знание: не умею. Не «не помню» – как имя свое, дела свои прежние – а именно не умею. Никогда подобного не делал. Откуда такое понимание? Да черт его зна… Резко хлопнул себя по губам и опять давай тело крестить! Вот еще не хватало – в ЭТОЙ горнице о черте подумать!

Но надо молиться. Я понимал, что это такое. Даже где-то видел, как молятся. Определенно видел. Мне знакома такая… деятельность. Но сам – нет. Почему? Я же понимаю: все христиане православные молятся. Должны молиться. Это должно быть… ну, как ложкой из мисы наворачивать! Так же привычно и естественно.

Но не было.

А позади... Казалось, что позади тиун Макарий уже за нож взялся и целит им прямо в почку своего господина. Пусть только тот не выполнит правило!

– Во имя отца и сына и святого духа… – выдавил я слова, выуженные из какого-то дальнего пыльного закутка … И услышал протяжный выдох.

– Аминь! – громогласно шепнул Макарий.

– Аминь!

– То-то же.

Третьяк вышел из-за спины, встал рядом. Ну, не прям рядом, а всё же чуток позади.

– Тверди за мной, – шепнул и тут же заблажил, не забывая креститься. – Господи, Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!

Слова лились из него, как молоко из опрокинутой ендовы – легко и свободно. А у меня так не выходило. Почти все слова знакомы, но в общую строку ложились в моем рту плохо. То там зацеплюсь, то тут. Раза с пятого у меня, наверное, вышло. Слился я в общей гармонии с бормотанием своего тиуна, и принялись мы в два голоса просить прощения у «Исуса Христа».

Наконец, не переставая кланяться, Макарий спиной вперед выбрался из горницы и меня выволок. А потом ухватил за плечи, впился своими глазищами в мои и затараторил:

– За шесть дней бегайте от меня, бесы, молитвами святаго, славнаго мученика, врача Никиты! Благословен Бог во веки, аминь! Сам Господи, блюди раба своего Димитрия на пути, на постели, у воды, на встрече и на всяком месте владычествия Его! Отпусти, сатана, и от сего дома, и от всего создания, и от всех сих четырех стен и от четырех углов, аминь!

Глядит на меня, а у самого в очах блеск дивный. То ли, слезы стоят, то ли безумие какое. Прижал резко к себе и зашептал, на этот раз совсем тихо:

– Припоминай молитвы, барич! Изо всех сил припоминай… Кабы до беды не довести… – отстранился и уже сочным голосом сказал. – Вот тебе, Митрий Костянтиныч, четки из пУстыни Тихоновской, святыми старцами освященные. Сорок зерен в их, ровным счетом. Так ты, перстом зерно отщелкни и молись: «Господи Исусе Христе, помилуй мя грешнаго!». Как до хвоста дощелкаешь, разворачивай и приступай так: «Владычица моя Богородица, помилуй мя грешнаго!».

– И сколько того надо?

– Сколь помолишься – всё мало будет, барич! Трудись, не отлынивай! Спасай свою душу…

Понуро шёл я в спальню, напоказ отщелкивая зерна четок и громким шепотом прося меня «помиловать». Сначала Христа, потом Богородицу. А в голове бурлило! Макарий меня одержимым считает! А может, и все вокруг. Кошмар! Что здесь с такими делают? Сжигают? На кол сажают?

Почему-то в голове крутились разные версии…

Перед закатом в спальню ко мне пробралась зареванная Марфа. Подкралась к постели и тихонько начала меня наставлять, как полагается жить праведному христианину. Что положено с особой страстию молиться в час первый и в час последний, ибо в тот миг ангел-хранитель идет к Господу на доклад, и молитва особо угодна. Саму молитву тоже прочла. Столько раз, сколько мне потребовалось, чтобы запомнить. А еще поведала, что перед каждым делом потребно речь: «Господи, благослови!». А, ежели вдруг засмеешься или зевнешь или еще какое непотребство совершишь – тут же следует сказать «Господи, прости!» и перекреститься. Если в дорогу собрался или того пуще в лес (где бес под каждой корягой сидит), то даже молитвы мало, лучше молебен заказать. А если дело не ладится и с молитвой, то целуй крест…

Я не помню, на каком очередном совете я уснул. Утром осталось лишь яркое понимание: молиться и креститься надо постоянно. К чему я совершенно неприучен.

«Может, я и в самом деле бес в теле Дмитрия Хлопова?» – пронизала вдруг страшная мысль.

Дрожащими руками вынул из-под рубахи медный крестик. И с нутряным ужасом прижался к нему губами.

Глава 2

– Елейка, пусти… Срам же! Пусти…

– Срам? – сочный властный голос был полон изумления. – То ли дура ты, Лушка, то ли блаженной прикидываешься? Ты на двор барский попала – так понимай! И терпи…

– Нет… – пискнул голос, в котором внезапно проснулся настоящий страх. – Елеюшка, молю, не надо! Пусти, Христом Богом прошу…

– Цыть, лапотня! – неизвестный пыхтел и сопел, обрываясь через слово. – Много мнишь о себе, чухонка… Руки мне целовать должна… Ах ты мразь! Запорю! Сама приползешь, чеботы мои лабзать будешь…

– Помож… – сдавленный вопль о помощи оборвался резко, сменился кашлем и скулежом.

И я, вжавшийся доселе в теплую стену омшаника, дернулся и, забыв обо всём, рванул на голос. Уже по пути досадуя: Вот же, блин! Сам себя во что-то втягиваю!

Я ведь всего третий раз на господское подворье вышел. Ну, не считая, походов в отхожее место, до которого я добирался через задние сени хором, почти ничего не видя и не примечая. Но шли дни, и я осмелел. Уже изучил с десяток молитв, уже «господиблагослови» отлетало из моих уст почти бездумно. Не путался в названиях и именах (правда, провтыки еще случались; вот, вчера не опознал посуду из мутного стекла: Марфа говорит это достаканы, а я почему-то их каждый раз стаканами называл). Пришла пора расширить мой мир.

Набрался барич наглости, так сказать.

И ошалел! Подворье Холоповых было огроменным. Почему-то вовсе не так мне виделось: просторно, но ограниченно. А тут же всё было тесно, скученно, зато конца края не видать. Слава богу, в первый выход со мной был Макарий Третьяк, который всё ж таки принял потерю памяти Дмитрием Холоповым и тыкал пальцем в каждую постройку.

«От то мыльня. От то – погреб с надпогребницей… Омшаник… Амбар… Сенник… Кузня и овин… Житница с сушилом… Дровяной сарай… Кладовые клети…».

Он тыкал и тыкал пальцем, а я понял, что обманывал сам себя. Вот заново тону в малознакомых и вовсе незнакомых словах, которые… которые не были моими! И ведь это только житный двор. За ним и за гумном шли конюшенный, скотный и птичий дворы! Потом еще огороды и даже чахлый сад (хотя, от мамки Марфы я уже слыхал, что в наших краях садоводством особо не пробавляются).

Во всём этом водопаде слов, словечек, словосочетаний грела меня одна лишь мысль:

«Кажется, я богат».

Хотя, черт его знает (простигосподи!). Вдруг это минимум для любого уважающего себя помещика?

Но выглядело внушительно. Грязно, засрано, запутано – но внушительно. А еще всюду мелькала дворня – как попало одетые мужики да бабы. Вечно куда-то спешащие (как я после понял – исключительно под взглядом Третьяка).

Новый мир – в разы больший нежели уже привычные хоромы – следовало изучить. И я взял себе за обязанность делать это ежедневно. Вчера вышел вновь с Третьяком, начал считать уже предметно: сколько у меня есть и чего. Из головы вылетало всё, хотелось… да, хотелось быстро куда-то записать. Но вот беда – я понятия не имел, как тут и куда записывают. И записывают ли вообще? Хотя, я же умею. Убежден был, что умею, даром, что ни разу не пробовал.

В общем, сегодня я решился на одиночную вылазку на подворье (восхотелось мне проверить, как запомнил сведения, вываленные моим тиуном)…

И сразу влип!

Только почуял тихий скрытный говорок в нутре омшаника (совершенно пустого по случаю лета), сразу вжался в стенку и испуганно затих. Могу ли я… Вправе ли я слышать? Стоп! Я – тутошний господин и служилый дворянин! Конечно, вправе!

И пока я разбирался с собственным раздраем в душе, вдруг разобрался и с беседой: кто-то насилует какую-то девку. Кто-то жестоко и хладнокровно ударил ее; так, что девка кашлем зашлась. Я не понимал, что проснулось во мне, но я остро понял, что так нельзя! Не потребно! Нет, не понял – сердцем почувствовал. Ибо понимать я тут мало что могу. Но я уже распахнул настежь почти прикрытую дверь и вломился в омшаник, сшибая плечом косяк.

– А ну, прррекратить!

Влетел; лицо белое от ярости и страха, внутри всё колотится. А прямо напротив меня стоит рослый плечистый мужчина. Стоит в позе «ноги шире плеч». Но еще шире у него уже не выйдет, так как порты спущены и как бы стреножили ноги. Глупо. Особо от ого, что спереди подол длинной рубахи топорщится, поддетый разгоряченным тайным удом. Мужик (можно даже сказать, парень) стоит ко мне боком, так что этот торчок отлично видно. Еще дальше виднелась вжавшаяся в стенку низенькая коренастая девка Гликерия, которую никто иначе как Лушкой не звал. Я видел ее пару раз в хоромах; что-то она по хозяйству делала.

Мужик, стоял не двигаясь, лишь туловом повернулся и смотрел на меня столь изумленным взглядом, что на миг я даже усомнился: а туда ли лезу? Может, эти полюбовнички тут так играются. Откуда-то известно мне, что бывают и такие странные игры… Но нет! Одного взгляда на насмерть перепуганное и зареванное лицо Лушки хватило: она тут не играется. И ее только что били. По-настоящему.

– Что случилось, барич? – с неподдельной обеспокоенностью спросил мужик.

И ведь вообще не волнуется. Что застали его на горячем, что стоит он в такой непристройной позе. Во всём теле одна сплошная уверенность. Я бы сказал, хищная уверенность. Вот и ко мне он повернулся, будто, пружина скрученная: только дерни – развернется пружина! Вдарит! Хотя, покуда никакой угрозы. Только почти детское изумление: пошто отвлек, дело какое есть?

Парень (которого я явно должен знать, но, хоть тресни, не помнил) был чутка повыше меня ростом. Плечист, но поджар. Лицо острое, носастое – словно, топор. С под носа два густых уса свисают, подбородок слегка зарос, а щеки… не бриты, но острижены почти вноль – что только усиливает клиновидность лица. На бошке волос и нет почти: по бокам они коротки, а затылок срезан начисто. Лишь на темени чуб взлохмаченный топорщится (чудно! у меня вот волос везде довольно длинен, у Третьяка и вовсе ниже плеч).

– Так чего ж потребно? – Стриженый уже не скрывал недовольство в голосе.

– Ты… (да как же зовут-то тебя!) Немедля прекрати это! Оставь девку в покое!

Стриженый изумился еще сильней. Искренне! Не притворяясь! Да что ж такое происходит? Неужели это я безумен? И насиловать да бить девок – это нормально…

– Грех это! – ухватился я за спасательную соломинку; уж про заповеди-то и смертные грехи наслышан. – Не смей грешить! Отпусти девку!

Парень не двинулся, не шелохнулся, а передо мной вмиг явился совсем другой человек. Почернел весь, глаз багрянцем налился, пальцы в кулаки смялись – я аж хруст услышал. Заяц пророс в груди моей, сразу захотелось прянуть назад, выскочить из омшаника и дверь за собой прихлопнуть.

Уж не знаю, как я выстоял. Тоже кулаки сжал, шею бородой прикрыл, набычился.

– Понятно… – протянул с показной ленцой Стриженный; вальяжно нагнулся, подтянул порты и бросил, будто сплюнул сквозь зубы. – Брысь отседова!

Это он Лушке, но на краткий миг я сам едва наружу не бросился. Однако, выстоял. Дождался, покуда Стриженый опоясается. Как дурак. Не зная, что мне еще сказать или сделать, помялся да и вышел из омшаника прочь.

Изучать свое подворье расхотелось вовсе.

… – Тебе Лушку прислать, что ли?

Вечерком, когда я уже улегся, внезапно в спальню явился тиун Макарий. Махнул Веське, чтоб убиралась, попялился на меня, да и выдал вот это!

– Чего?

– Я говорю: стемнело уж! – Третьяк повысил голос, будто, с глухим разговаривая. – Так мне за Лушкой послать?

– Почему? Что… Нет!

Тиун начал снова топорщить свою серую бороду. А я уже знал, что такое к добру не приводит.

– Я-тко подумал, что девка тебе полюбилась, – уточняюще-утвердительно высказал он свою мысль.

Лушка-то? Я поморщился. Нет, Гликерия точно не тянула на объект страсти. Невысокая, крепко сбитая, с круглым лицом, курносая и с такими же белесыми волосами, как у Марфы. Да был бы еще волос!.. Хотя, когда Лушка улыбалась, то вид становился получше. Курносый носик ее мило морщился, тугие щеки круглели и наливались. Да будто лопались – это ямочки их глубоко прорезали. Мило. Да только улыбка зубы ее обнажала – кривые, нездоровые.

– Нет. Не полюбилась. С чего ты, Третьяк, взял вообще…

Макарий засопел. Руки за спиной, косматые брови насуплены.

– Дык, какого ж ты… Прости, Господи! Так почто ты Елейку забижал?!

Я вмиг догадался, кто такой Елейка. Сегодняшняя история не вылезала у меня из головы. Но я всё равно аж поперхнулся.

– Это я его, что ли, обидел?!

Нет, какова наглость! Обидел здорового мужика, не дав ему изнасиловать девку?!

– Ну… – промычал Третьяк неопределенно. Типа: о чем вообще говорить?

Кровь прилила мне к лицу. Э нет! Я так не позволю!

– Он девку кулаком бил, Макарий! И едва не обесчестил ее…

И снова ловлю искренний изумленный взгляд. Теперь уже от своего тиуна. Причем, на этот раз внезапно понимаю его удивление. «Честь» тут вовсе неуместное слово. Верно было бы сказать «попортил». «Честь» – это совсем про иное. Странно, что я так ляпнул…

– Я когда в омшаник ворвался, Елейка твой ее почти снасильничал! Уже и порты спустил.

– Что ж с того, Митрий Костянтиныч? Для чего бабы, коли не для этого? А Елисея ты разобидел. Ладно бы, для себя. А ты и вовсе попусту…

«И этот человек запрещает мне ковыряться пальцем в носу? В смысле, наставляет в благочестии? Молиться учит, в вере православной наставляет! И тут же – такое выдает?!» – внутри меня всё кипело и бурлило от ярости. Никогда в себе такой праведной злобы не ощущал. Но почему? Почему только я вижу в этом страшную несправедливость? Мы что, по разным Библиям мораль постигали?

Слов для возмущения у меня не находилось, и Третьяк принял это за слабину.

– Разве ж Елейка не заслужил от тебя доброты, барич? Он ведь всему твоему семейству верно служит! Служит, молчит и добра не просит. А ты его так…

Старик продолжал «стыдить», а меня снова остро обуяло чувство чужеродности. Я не могу и не хочу быть частью такого! Это против моего естества. И ежели я и вправду бес в теле помещика Дмитрия, как намекал Третьяк, то что тогда добро и зло? Если я один стою за несчастную Лушку.

– Сызмальства, с малых лет, еще при батюшке твоем! – продолжал причитать Макарий. – Инда не стало Костянтин Данилыча, рази не он, не Елейка спас поместье от разора? Рази не он пуп сорвал, но смог выставить послужильцев в положенном числе?

У меня прям ухо дернулось: новое слово! Причем, кажется, очень важное. Послужилец? Это что за зверь? И причем тут Елейка-Елисей?

Забыв о своих обидах и несчастной Лушке, я превратился в рыбака. Забросил удочку в темный омут по имени Макарий Третьяк и начал осторожно водить бечевой – туда-сюда. Вываживать. Потихоньку, помаленьку выпытывать сведения. Напрямую спрашивать боязно. Я и так у старика под подозрением. Но коли тот сам разговорился, то можно осторожно потянуть то тут, то там…

И на меня навалилось.

Выяснилось, что все мои (вернее, Хлоповские) владения дадены нашей семье не за просто так. Сюда моего предка вывели еще при прошлом князе, когда Москва Новгород примучила. И земельку дали, и людишками не обделили. Это на юге земли почти пусты, а тут народец имеется. Правда, через одного чухонцы белоглазые, но это ничего. И за поместье наше должны мы, Хлоповы, нести воинскую службу господарю великому Василию Иоанновичу.

Это всё я знал. Вроде бы…

Но, со слов Третьяка, выяснилось еще, что земли у меня так много, что обязан я привести на войну еще четырёх послужильцев помимо себя. Тоже воинов, но попроще. Однако, чтобы и с конями, и с защитой. С луком или с копьем-рогатиной. А не будет того – могут землю-то и отобрать.

Как говорил Третьяк, у батюшки моего с этим делом всё отлично было. Но в 1514 лето (когда я, получается, еще в холстину гадил) двинул он в третий поход на литвинов. Со всеми своими боевыми холопами служил он в полку воеводы Михаила Булгака-Голицы. И вот с ним-то под Оршей попал под разгром. Двух холопов побило насмерть, самого Константина Хлопова с одним послужильцем полонили. И из всего отряда домой вернулся лишь Елейка.

– А он-то, – вздохнул Макарий. – Тогда совсем пацан был. Даже новиком стыдно назвать – четырнадцать годков, хорошо если. И вот Елейка-то и удерживал поместье за родом Хлоповых. Покуда отец твой в полоне сидеши, то с поместья службу не истребовали. А как в 1524-ом Костянтин Данылич в Троках преставился – то пришли дьяки. А Елейка-то не сплоховал! К тому году людишек нашел, снарядил их, как смог, коней остатних, пахотных исхитрился за боевых выдать.

По всему выходило, что пока я, голопопый по травке скакал, а потом в монастыре на лавке зад отсиживал, Елейка-Елисей смог найти средства для найма и снаряжения новых холопов. И, как пришла мне пора в 15 лет новиком стать и на сборы явиться, у меня уже было четыре послужильца. Третьяк толком не разъяснил, но я понял, что первые годы на сборах в каких-то Опоках мой отряд честили в хвост и в гриву: и людишки дерьмо, и снаряга дерьмо, а кони вовсе крестьянские. И Елейка всё это на свой адрес принимал. Злился, рвал задницу с двойным усердием – так что пару последних лет всё стало столь хорошо, что мне даже какую-то «дачу» давали.

Да… Непростой этот человек Елейка. Недаром я от него власть и силу кожей чуял. Вовсе его не помню, а чую.

«Может, он и меня в бараний рог загнул, а я просто не помню? – озадачился я. – Хотя… Чо ж тогда он меня в омшанике послушался? Я ж видел, как он весь кипит. Я ж его, считай, с бабы снял. Еще и отчитал! А он – съел и проглотил».

Лушкина тень бледнела и растворялась в моей голове. Стыдно, но я всерьез размышлял: стоит ли ссориться с таким человеком из-за какой-то дворовой девки?

«Вот так… Не такой уж я и чужой этим людям. Вовсе не бес, а вполне… человек».

– Митяш, – вдруг с особым проникновением пробормотал Макарий. – Ты ведь туточки совсем один. Един Хлопов по всей пятине Шелонской. Ни батьки, ни братов. Даже сестер на осталось, чтобы выдать за кого, да родней обрасти. Пусть некровной. Прости Христа ради за слова дерзкие, но не на кого тебе опереться в этой жисти, Митяшенька. Ой, беда будет, ежели от тебя еще и Елейка отвернется. В трудный час не поможет… Инда вовсе вызверится, да кровь пустит – а за тебя и встать некому.

Ой, как холодно стало! Я почему-то о таком и не думал. В худшем случае, виделось мне, что Елейка мне морду начистит. А он кровь пустить может?! Или кто другой – если Стриженный меня не станет защищать! Почему-то я совсем не мыслил так. Не понимаю почему, но я был убежден, что люди живут просто так. Это естественно. И никто на их жизни не посягает.

Кто-то ВСЕГДА защищает жизни ВСЕХ людей. Может, Закон Божий? Там же сказано «не убий». Закон…

«Видал я нынче, как у нас заповеди Божьи блюдутся… Нет, на это надеяться не стоит».

– Я поговорю с Елейкой, Макарий.

Ох, как не хотелось мне этого!!! Снова встречаться с эти волком стриженым. Мало того, что встречаться, да еще и мириться с ним. Оттягивал этот момент, как мог. И занедужил старательно, и какие-то дела в хоромах нашел (да какие у меня туточки дела?!). Но всё ж одумался. День за полдень шел, и я понял, что всю жизнь прятаться не выйдет. Кликнул Веську, велел меня одевать, а после вышел на подворье.

Стриженного нашёл на конюшне – тот старательно чесал какую-то кобылу (видать, свою… вернее, мою, ему положенную). На боку Елейки в такт его мерным движениям вяло покачивалась сабля. Странно. Сабля-то вроде для благородных людей, а этот, как ни крути, холоп. Хоть, и боевой.

Елисей работы не прервал, старательно делал вид, что меня не замечает. Хотя, наверняка учуял меня, волчара хищная! Я прочистил горло.

– Елисей… Вот что, Елейка, – понизил свой голос, как смог. – Насчет Лушки. Я ее у тебя так-то отбить не собирался. Коли хочешь с ней потешиться – то твое дело.

Выходило больно трусливо, но я заранее знал, чем закончу.

– Но! Чтобы никакого насилия. Это я запрещаю. Только полюбовно. Улести ее, подарком одари или еще как – но не битья, не принужденья.

Покуда я вещал, Елейка даже не обернулся. Только рука его со щеткой на крупе кобылы застыла. Дождавшись, когда я закончу, он неспешно повернулся и поклонился в пояс.

– Здрав будь, барич! Прости, не приметил, как ты подкрался.

Улыбнулся криво так, скосив рот на угол. Издевается, что ли?

– Вижу, ты ныне совсем оздоровел, хвала Господу! Может, тогда посоколятничаем?

Прищурился хитро так… А про Лушку вовсе ничего не сказал.

Глава 3

«В сторону станции динамо посадки нет. Пройдите…»

Мертвый женский голос жужжал прямо в душном спёртом воздухе. Он раздавался отовсюду и не было видно губ, их произносивших. Мертвый бездушный голос. Те слова могли истекать только из синих уст мертвой бабы. Я шел по широкому каменному простору, спеленутый во многие одеяния. Простор-то был, но всё в нем меня давило и стягивало. Низкие давящие покатые потолки и сотни, если не тысячи людей. Скопища! Они шли, так же странно и обильно одетые в безликое тусклое тряпье. Шли, подпирая друг друга плечами, мерно покачиваясь от шага к шагу. Лица их голые были серыми, глаза бессмысленно смотрели в никуда.

«…жиры, во избежание травм держитесь за поручни» – продолжал угрожать голос мертвой ведьмы.

Я озирался и не понимал, что происходит. Одни десятки шли слитной толпой в одну сторону, другие – в противоположную. Движение их было одинаково бессмысленным. Лишь некоторые пихались локтями, протискивались ужами, норовя найти себе место поудобнее. Только в этих ужах и была кроха жизни. Но даже они по итогу делали то же, что и прочие – бессмысленным стадом перемещались куда-то и с неведомой целью. Даже у овец, которых гонят в овчарню, больше жизни: кто-то пса пугается, кто-то пытается дощипать последнюю вольную траву, кто-то толкается с соседкой. Но ведь их гонят! А они… а мы сами идем куда-то единой слипшейся массой. Словно, единая мрачная воля ведет нас, подавляя все прочие желания.

«Будьте взаимовежливы. Уступайте места инвалидам, пожилым людям, пассажирам с детьми и беременным женщинам…»

Хоть, тяжкий навес и скрывал нас полностью от неба и солнца, здесь было светло. Даже очень светло, я не помню, когда бывал в столь ярком месте. Но свет был холодный, чужой, неколебимый. Удивительно, но, оказывается, свет тоже может быть… мертвым.

Страшно. Я начал суетливо пихаться, пытался развернуться, но плотная масса отрешенных людей тянула меня в прежнем направлении. В них не было злости, ярости и подлой радости – они делали это спокойно и равнодушно. Даже особо и не замечая моего трепыхания.

Люди шли к обрыву и яме. Я заметил с одной стороны черную беспросветную нору. Некоторые из людей (кто совершенно не отключил глаза) равнодушно смотрели в нее.

Посмотрел и я – и залип завороженный. Во тьме что жило! Что ворочалось, бурчало, отблескивало – и эта пугающая жизнь наливалась силой. Я с ужасом слышал нарастающий рев чудовища! Видел мертвенный свет, который подпирался всё ближе. Ближе. Ближе…

И вдруг выплеснулся на нас! Грохот, вонь, неживой блеск мрачной брони – наружу на страшной скорости вырвалось чудище, решившее поглотить нас все…

– Ааааа! – заорал я, подпрыгнув на постели. Сел, в ужасе схватившись за край одеяла. Весь в испарине, рубаха на груди мокрая… Увидел знакомые бревенчатые стены. Выдохнул.

Я дома. А то был лишь морок. Наваждение во сне.

«Но чего же реалистичное» – уже чуть спокойнее изумился я. Никогда и нигде ничего подобного я не видел, но во сне всё было предельно ясным. Пугающим, отталкивающим, но очень настоящим.

«Да это же был ад, – озарило меня. – Я был в аду».

Кто – я?

«Господи, спаси и сохрани! Господи, оборони от лукавого!».

Истово перекрестившись на три раза, я прислушался. В хоромах уже начиналась тихая раннеутрешняя возня. Значит, рассвет уже не за горами, можно не ложиться обратно. Да и не хотелось – я был в предвкушении нового. Вчерашнее предложение Елейки мне вскоре удалось разгадать: он звал меня на соколиную охоту. В тутошних верхних полуночных землях она была редкостью, но наш предок, переселившийся на Шелонь с югов, привез сюда и любимую забаву – охоту с помощью хищных птиц. Самое приятное – я про такое знал. Мало, но знал, так что хотя бы понимал, про что у людей выпытывать.

Ловчая птица на моем подворье имелась. И самая разная: соколы и ястребы; для ловли в поле и в лесу. Сам я не помнил, чтобы охотился. Но это ничего, я уже привыкать начал к тому, что огромные куски воспоминаний из меня просто вырваны. Приходится заполнять пустоту новыми знаниями. Мне казалось, что я уже неплохо наловчился выпытывать у людей полезные сведения не в лоб, а исподволь. Так, чтобы они и не замечали. Вот и к предстоящей охоте я старательно готовился весь вечер…

А ее не случилось.

– День воскресный – день Господень! – торжественно объявил нарядный Макарий, входя в спальню. – Подымайся, Митрий Костянтиныч, идем в церкву. И так, сколь ужо причастий пропустил!

«Во избежание травм держитесь за поручни» – проскрежетал в моей голове голос мертвой бабы с синими губами. Я похолодел. Вера – самая большая пустота в моей душе. Обряды, ритуалы играют в нашей жизни огромное значение, они вплетены в нее постоянно и намертво – а я ничегошенки об этом не помню. Третьяк и мамка Веська старательно вдалбливали в меня правила, молитвы, я же старательно учил это всё. Практиковал изо всех сил, чтобы ритуалы эти стали для меня привычными. Но разве приживется к телу за несколько дней то, что должно приживаться годами? К тому же, теперь ведь будет церковь. А там наверняка всё на новом, более сложном уровне. И не спросишь у тиуна прямо: что да как? Про что другое иной раз можно и спросить, но про религию очень опасно вызнавать.

А тут еще и сон этот поганый. Да и сон ли то был вообще?

Изо всех сил я пытался вытащить знания о церкви из своей внутренней темноты. Я, кстати, немало нашел интересных сведений… но они какие-то были неличные, что ли. Как будто, кто-то мне рассказывал или показывал. А как можно показывать? Непонятно.

В церкви молятся. Свечки ставят. Все важные события жизни там освящают: крещение, венчание, отпевание. Для этого есть в церкви специальные люди – попы. Почему-то в моей голове все попы сливались в какую-то непривлекательную массу людей жадных, лживых, лицемерных. Почему? Неясно.

Про причастие тоже что-то вспомнилось. Попы кормят людей вином и хлебом (такие кружочки из теста), которые означают кровь и плоть Христову. Почему православные из раза в раз должны поедать тело своего бога (пусть и небуквально) – я не понимал. И очень надеялся, что никто об этом меня спрашивать не станет.

«Буду внимательно следить за остальными и повторять».

…Наряжали меня всей толпой. Умыли, вычесали, надели самое лучшее. В общем, все нарядились. Со мной в церкву двинулись Макарий с Марфой и один из боевых холопов-послужильцев – Гнашка. Я узнал, что сегодня всю дворню ненадолго отпустят причаститься, но позже. А мы пошли прямо на литургию.

Я впервые вышел за пределы подворья. Вернее, я знал, что за свои двадцать лет выходил сотни раз… но ощущение такое, что делаю это впервые.

Село Меленькое стояло на правом берегу реки Шелонь промеж Опоками и Порховым. Мои владения относились к Опоцкому уезду, в том уезде я и должен был ездить на военный смотр со своими послужильцами. Из кинутых в проброс фраз моего тиуна я уже знал, что село наше весьма большое. Выше села на Шелони были мели (от того и название Меленькое), так что при высокой воде тут часто шли торговые лодки, а при низкой появлялись броды – и начиналось активное движение по дороге из Новгорода во Псков. Вот это активное движение и сделало село богатым.

Однако, выйдя за ворота, я аж замер в растерянности. Передо мной вдоль берега растянулось какое-то совершенно убогое селение. Низенькие, посеревшие от дождей и ветров избушки, гнилые оградки (знакомое мне слово «забор» к ним точно не подходило). Всё заросшее, буреломное, некошеное.

– Что это такое? – от расстройства я даже забыл, что взял за правило не задавать прямые вопросы.

– Так дворы холопьи, – изумился Макарий.

– Сам вижу, что холопьи, – соврал я. – Отчего они такие убогие?

– Убогие? – не понял тиун, и я догадался, что опять использовал слово неправильно. Так со мной бывало: я думал, что слово значит что-то одно, но все вокруг понимали его иначе.

– Нищие. Бедные, – поправил я себя.

– На всё боля Божья, – равнодушно ответил Макарий Третьяк. – Живут не радеючи, грехи не замаливают – вот и отвернулся от них Вседержитель.

Холопских дворов у меня оказалось семь. В четырех жили большие семьи, в трех – семьи сильно прореженные. Но всё равно, выходило цельных 17 душ, живущих в полной моей власти. 17 – это мужики, парни, пацаны. А если считать с бабской половиной да совсем крохотными детьми (коих, обычно, вовсе не учитывали) – то получается чуть ли не с полсотни людишек. Из них выходила вся моя дворня, они пахали на немалой части моих земель.

За семью холопьими дворами стояли дворишки еще похуже. Там вообще всё быльем поросло и едва не сгнило. Оказалось, это пустые избы. Кто-то «отошел», кто-то помер – и тиун не позволял эти избенки занимать, надеясь на тот случай, что кто-то из пришлых захочет у нас поселиться. Оказывается, такая практика повсеместна: мужики искали лучшей доли, и помещики с боярами держали пустые дворы наготове, чтобы приманить таких вот людишек именно к себе.

Мы шли вдоль берега вверх по Шелони – и внешний вид Меленького хорошел с каждым шагом. Я уже понимал, почему. Здесь жили крестьяне, мне не подчинённые. Семьи каждого из десяти крестьянских дворов брали жеребьё – деляну из моих земель и обрабатывали их за оброк. Семьи тут были большие, кто-то даже селил у себя подсоседников, чтобы легче было освоить жеребьё. Опять же, будучи, людьми вольными, они не чурались всякой работы. Кто ходил в лес на промыслы, кто занимался перевозом на реке, кто подвязался на разных услугах для проезжающих мимо людей. В общем, этому люду жилось получше.

Я с дорожки нашей не видел, но тоже уже знал, что есть в Меленьком народишко еще побогаче – Сокольницкая слобода. Они селились вдали от реки, у самого леса. Всего три двора, но это были люди особого таланта: они разводили ловчих соколов и ястребов. Редкая профессия со своими тайнами. А стоили хорошие ловчие птицы довольно дорого. Так что сокольники даже поля не пахали. Их бабы заводили небольшие огороды – да и всё. А со мной – помещиком Холоповым – эти слобожане рассчитывались не крупой и мукой, а медью и серебром! Ну, иногда давали своих птиц.

У самых Мелей был край села, но, с другой стороны, и его же центр. Здесь, на перекрестье речного и сухопутного путей стоял кабак, недалече приютилась маленькая кузня (чисто подковы лошадям менять), над берегом нависали мостки для лодок, возле которых ютились даже несколько торговых прилавков.

А чуть дальше стояла церковь. Нууу… тоже меня не впечатлившая. Я почему-то ждал каменную или кирпичную, белоснежную да с золочеными маковками (уж не знаю с чего), а передо мной стояла срубная изба об одном шатре с крестом. Конечно, на фоне крестьянских убожеств, даже такая церковь смотрелась величественно… Но моим хоромам она проигрывала изрядно.

У церквушки толпилось около дюжины народу. Простые мужички с бабами, какие-то люди явно более высшего уклада жизни. Проезжие, что ли? Они не шли внутрь, не выходили; просто неспешно общались подле входа. Кто-то видел меня и с разной степенью спешности заламывал шапку в поклоне.

«Шапка! – просквозила меня мысль. – Не забыть снять шапку внутри! Или перед входом?».

Это я сам откуда-то помнил. Причем, помнил, как что-то чужое. Виданное или слышанное. Не хватало чувства личной причастности к этому знанию. А ведь я наверняка ходил причащаться десятки и сотни раз.

Шапка (вернее, маленькая тафья из червчатой камки с серебряным шитьем и крестом на макушке из нашитых жемчужин) на моей голове сейчас имелась. Забавно, но сначала мне приходилось привыкать носить ее. Оказывается, выходить из дому, опростоволосившись, было весьма неприлично. Даже, если на свой двор. Хоть, колпак да напяль! А теперь надо приучиваться к обратному.

Вот я и шептал про себя, как молитву: «не забыть снять, не забыть снять…». Покуда мы не оказались уже перед входом, и я в панике заметался: что делать сейчас? По счастью, мои ближние подсказали путь. Марфа отошла в сторонку к двум сидевшим у заборчика побирушкам, вынула из корзинки и отдала им по куску свежего пирога. А Макарий снял колпак и трижды поклонился перед входом, каждый раз осеняя себя крестом.

Осталось только повторить и войти.

Внутри мне понравилось еще меньше. Несмотря на то, что в боковых стенах церкви прорублены окна, что всюду висели лампадки, стояли подсвечники (один большой был даже подвешен в центре выше голов) – в церкви стоял полумрак. Причем, из-за запаленных свечек отливал он желтовато-багровым. И всё мерцало. Людей (коих внутри было почти два десятка) рассмотреть удавалось с трудом; все какие-то безликие, темные. Один только тщедушный попик, стоявший у стенки с иконами, выделялся. И внешним видом и тем, что нежным голоском щебетал какими-то непривычными напевными интонациями. Кажется, литургия в самом разгаре.

Внезапно распевание попика оборвалось – и все вокруг стали страстно креститься и что-то бормотать.

– Молись, – зло шепнул Третьяк, ткнув меня боком свободной руки.

– О чем?

Тиун ничего не сказал, утонув в свои бормотания.

– Ектения настала, – робким шепотом пришла мне на выручку Марфа. – О близких помолись. О родных душах.

Я начал креститься, а на душе вдруг так тяжко стало! Нет у меня ни близких, ни родных. Родители померли, но я их даже не помню. Никого. Я совершенно один в этом малознакомом мире. Только за себя и хочется помолиться.

Тоска черной волной затопила душу – меня аж покачнуло.

– Господи… – неуверенно прошептал я. – Если можешь, то не оставь в заботе своей рабу твою Марфу Веську, что так добра ко мне. Избавь ее от горестей и болезней, дай ей маленькую толику счастья. Аминь!

И внезапно чернота начала рассасываться. Уж не знаю, что это: самовнушение или Бог и впрямь услышал мои молитвы – но дышать стало полегче.

– Господи! – решил усугубить я. – Помоги и рабу твоему Макарию Третьяку, что усердно меня наставляет в жизни. Пошли ему сил и терпения… Побольше терпения! И Елейке, рабу твоему, помоги! Пусть девки его по доброй воле любят…

– Тсс! – злой локоть снова ткнул меня в бок.

Я не успел дожелать Елейке и закрыл рот. Попик снова принялся распевать. Желто-багровое мерцание, как будто, теснее окружило меня; тяжелый пряный запах каких-то благовоний вперемежку с людским стоялым потом лез в ноздри… А подсвеченные лампадками лики с икон и расписных стен смотрели на меня строго и выпытывающе. Кто ты тут такой выставился? Почто ведешь себя, ровно, подсыл какой? Выглядываешь, выпытываешь…

«Кабы я знал. Кабы я сам понимал…».

Обряд явно шел к завершению. Подле попика объявились пару мелких мальчишек в непривычно белых рубашоночках. У каждого – поднос со всяким. С трудом, но мне удалось опознать на одном блюд какие-то маленькие лепешечки. И снова вспомнилось – причастие! Сейчас нас будут кормить этим хлебом и поить вином. А как?

«Посмотрю, как другие делают и повторю» – решил я и успокоился.

Ну… попытался успокоиться. И вдруг вижу, как народишко к попу не спешит. Все потихоньку теснятся, расступаются – и как бы коридор образуют. Ко мне коридор! Чтобы, значит, я первый причастился. Ну, понятно: я ж помещик Хлопов, большая шишка.

Капец…

Попытался я шагнуть вперед. А ноги не идут. Похожее у меня бывало периодически. Как будто, тело отмирать начинает. Сначала самые кончики пальцев руки и ног. Потом бывало и повыше. Но не всегда. Обычно, полежу-полежу – и власть над телом возвращается.

А тут онемело и не отпускает. Еще вонь эта, сумрак. Лики эти строгие! Я стою недвижим, понимаю, что уж до колен онемел – и падаю прямо на грязный пол церкви.

– Падучая! – тихо охнул кто-то рядом.

Но это была не она. Я не изгибался выловленной рыбой, не рвал мышцы от напряжения, не исходил пеной. Мое тело как-то само собой свернулось в позу плода и затихло. Только тихое дыхание – и всё.

Я полностью утратил над ним власть и, как будто, воспарил, глядя сверху на скукожившегося Дмитрия Константиновича. И все прихожане вокруг тоже смотрели. Мертвая тишина повисла в церкви.

Глава 4

– Так бес я все-таки или нет? Скажи уже!

Глухая ночь. Я очнулся в собственной постели, куда меня отволок красный от позора Макарий. Хоромы мои не горели – значит, народ в церкви не возмутило мое поведение явно не «добропорядочного христианина», и красного петуха мне не подпустили. Или людишки боятся помещика сильнее, чем возмущены.

Я потянулся, почуял свои руки-ноги и тут же, украдкой, пробрался по лестнице в крестовую горницу. Упал перед иконами на колени и принялся молить Господа. Если не исцелит, то пусть хоть откроет уже окончательно: что со мной такое? Правда ли я бес, который в первый же поход в церковь ничком рухнул?

Истово молился. Если честно, это единственное, что мне понравилось из вчерашнего дня. В церкви было отвратительно, но, когда я обратился к Господу и попросил его позаботиться о Марфе – мне самому стало на редкость тепло на душе.

Но сейчас ничего подобного не ощущалось. Я крестился, бил поклоны, шептал словесные формулы, которые успел зазубрить, или обращался к Господу своими словами – никакого эффекта. Лики смотрели равнодушно и холодно. Почему?!

«Может, потому что за себя молюсь? Там-то я за других помолился – вот и почувствовал свет в душе».

– Что же мне делать, Господи… – прошептал я в отчаянии. – Кто же тогда за меня помолится?

– Я.

Вздрогнув, я обернулся. На пороге горницы стояла мамка Марфа. В одной нижней рубахе, накрыв голову и грудь каким-то полотном.

– Я помолюся, Митяшенька, – слезы заливали ее изборожденное складками лицо. – Давеча в церкве молилася. И кажен Божий день буду! Не сокрушайся. Господь милостив, он непременно тебя исцелит. И станет всё, как и допрежь. А покуда пойдем-ка в спаленку…

Веська, приобняв меня, отвела вниз, уложила, заботливо укутала. И сидела рядом, что-то бормоча, напевая, мурлыча, покуда я снова не вырубился. На этот раз я в дрему ушел в таком теплом состоянии души, что спалось мне преотлично! Никакие ады мне не снились, и открыл я глаза с ясным осознанием, что всё будет хорошо. Я исцелюсь. Забуду свои бесовские страхи и…

– Всё. Надо на охоту!

Поев и приодевшись, я выскочил на подворье. Народишко носился, как заведенный, запущенный в работу моим тиуном. А вот Елейку нигде не видно. Пришлось всё обойти, даже заглянув в треклятый омшаник, пока, наконец, не приметил его на току, сразу за гумном. На этот раз мой старший послужилец обнажил другую половину тела: скинул рубаху с зипуном и в одних портах… плясал! Воистину, иначе это не назвать. Елисей держал в деснице свою саблю и выделывал ею всяческие кренделя. Замах, увод, удар, какое-то верчение – что угодно, главное, что рука его ни на миг не останавливалась. А сам Стриженный шагал из стороны в сторону, вертелся, пригибался и резко вспрыгивал, рассекая всё вокруг себя.

«Тренировка» – всплыло странное слово. Вернее, мне оно казалось вовсе не странным. Просто оно было из тех слов, каковые ТУТ были неуместны. Тут – это и на подворье, и во всем Меленьком, а то и во всей Шелонской пятине.

«Или во всем Божьем мире» – шепнул гадливый голос, явно намекая на адский сон, где самое место для этих слов…

Да, этих слов в моей голове было много. Они всплывали внезапно, неожиданно. И, признаться, я льнул к ним, как к старым друзьям… Но скажешь, такое вслух – и на тебя странно смотрят. Так что, разобравшись в ситуации (во! еще одно такое!) я вообще не говорил вслух слов, которые от других не слышал. С каждым днём это ограничение было всё легче исполнить. Кажется, я понимаю уже почти всё, что говорят мои люди.

Наверное, так я и вернусь в себя. Снова стану Дмитрием Холоповым…

– О, барич!

Елейка приметил меня, с лихим посвистом увел саблюку вниз. И поклонился без малейшего почтения.

«Да уж… боевой холоп, – произнес я про себя, сделав акцент на первом слове. – Но вот откуда у холопа сабля?».

– Желаешь чего, Митрий Костянтиныч? – с неискренней угодливостью вопросил мой слуга.

– Желаю! – надо чуток понаглеть, а то холоп явно щупает границы дозволенного. – Ты ж сам звал меня на соколиную охоту. Вот, желаю.

– Так, я слыхал, будто, ты сильно занемог намедни… в церкви. Бают, падучая с тобой приключилась…

– Это не падучая! – излишне поспешно рыкнул я. – Просто душно было в помещ… в церкви. Сил у меня не стало, упал тихо.

– Перед причащением, – Елейка завершил мою фразу шепотком, но я хорошо расслышал и сразу понял: он того и хотел. – А ныне сил хватит?

– Хватит! – послужилец уже сильно меня разозлил. – Уж в лесу или в поле духоте откуда взяться?

– И то верно… Когда отправимся?

– Да вот. Сейчас же.

– О! А что ж ты, барич, тогда к охоте не обрядился?

Я страшным усилием воли заставил глаза не оглядывать себя. Сдержался. Вот же, блин! Опять пустота в голове. Видимо, для охоты специальная одежда нужна.

– Я тотчас переоденусь. Ты же пока… коней снаряди. И птиц подготовь!

– Верно, барич. Вмиг обернусь! И куренка велю зарубить. Ищи меня у соколятни!

«Куренка-то зачем?» – озадачился я уже по дороге в хоромы.

Значит, сейчас просто озадачу Марфу, чтобы обрядила для охоты – так и пойму, как надобно одеваться. Может, и про куренка незаметно вызнаю. Марфа Веська была дюже болтливой бабой. Она-то мне и про соколиную охоту рассказала. В целом, я о ней как раз знал. Но тоже чересчур общее и чужое это было знание. Снова неличное, никаких деталей. А детали важны! Увы, мамка в этом деле не сильна была. Рассказала лишь, что эту забаву в окрестные земли привез с югов мой дед Данила Холопов. Он и людишек первых пристрастил к отлову и обучению ловчих птиц – ныне эта целая слобода, причем, единственная на всю большую округу.

«Короче, – сделал я вывод. – Соколиная охота – дюже благородное занятие, и мы, Холоповы, в этом деле первые модники».

…У соколятни Елейки не было. Я замялся, не зная, что делать. Идти внутрь самому? Но послужилец мой ясно сказал «Ищи у…». Получается, снаружи. Но с другой стороны, нечего ему мной командовать! Разозлился, распахнул дверцы и шагнул в полумрак. А там как пахнуло! Я невольно прикрыл нос рукой, сморщился. И начал присматриваться. Нет,птиц-то видно сразу – те зашумели, заклекотали со своих бревен, на которых сидели. Но соколятня оказалась не просто насестом для хищных птиц. Тут столько всего было уложено, навалено: связки ремней, перчатки, колпачки смешные, связки перьев, целая горка отрезанных птичьих крыльев и даже грубые чучела.

– Ктяааа! – резкий клёкающий крик заставил меня вздрогнуть.

Его издал сокол (сокол ведь?) совершенно отличный от прочих. Крупный, побольше вороны (почему-то я хорошо знал только размер ворон) и почти белоснежный. На крыльях имелись рябины, но белизна оперения их подавляла. Сокол пристально всмотрелся в меня, и я поразился тому, насколько грозным и величественным был у него взгляд. Пробрало до самых печенок!

А птица, словно, желая усилить эффект, потянулась на лапах, выпятила грудь, распахнула немалые крылья и энергично ими захлопала.

– Ктяааа!

«Она же ко мне просится… – я не понял… а внезапно почувствовал это. – Соскучилась! Столько дней не виделись!».

Чувство было сильным, чистым и буквально затопившим всю пустоту души моей. Захотелось кинуться к незнакомой птице, принять ее на руку, провести пальцем по горбинке клюва, зная (откуда-то), что она не цапнет.

И это «она» – я сразу стал в голове называть этого сокола «ею».

Не думая, я тут же сделал два шага к бревнышку, протянул руку. Птица ответила, поднялась в воздух и попыталась пересесть ко мне – но не вышло. Что-то резко дернуло и оборвало ее краткий полет. Пригляделся: а к лапкам-то ремешки кожаные примотаны. И те ремешки к крючку привязаны. Сокол разочарованно вернулся на бревно, я же, одумавшись, отшагнул назад.

Потому что успел, наконец, рассмотреть жуткие когти у белоснежного сокола. Махонькая птица… Но она же мне руку искромсает! Оглянулся вокруг: так вот зачем нужны перчатки! Толстые, с раструбом почти до локтя. Быстро натянул одну из них и вернулся к «ней». Отвязал ремешки. Что-то подсказало мне, что защищенную руку следует поднести вплотную к бревну – и белоснежный сокол ловко скакнул и впился когтями в толстую кожу.

И так приятно стало! Я не удержался и провел голым пальцем по изгибу клюва – тоже весьма опасного на вид.

…Блин… Кажется, грозная птица зажмурилась, как будто, от удовольствия.

За спиной кашлянули.

– Значит, опять с Аглаей поедешь, барич? – у входа, сложив руки на груди, стоял Елейка.

«Аглая» – я посмотрел на белоснежного сокола по-новому. Красавица Аглая!

– А ты с кем? Птиц-то еще много.

– Чудной ты, барич. С Тетерей, конечно. Это у тебя выбор широк, а у меня токма этот ястреб выношенный.

Елейка подошел к ширококрылой пестрой птице, лишь чуток поменьше Аглаи. Перчатки он уже вздел и первым делом вынул из поясной сумки пару полосок бледно-розового мяса и скормил их ястребу Тетере.

«А вот и куренок» – догадался я.

– На меня-то заготовил? – я изо всех сил старался делать из себя властного и бывалого господина.

– А тож. Ой, а что ж вачик не вздел? – изумился Елейка, глядя на мой пояс. – И как тебя Аглая без привады к колодке-то подпустила!

Я вмиг растерял нарочитую властность. Сумка с мясом – это вачик, значит. Конечно, я его не навесил, потому что вообще не помнил о необходимости носить при себе мясо и кормить птицу. А теперь уже на руках перчатки, на одной из них – снежно-белый сокол. Как надеть?

– Дай-кось, я вспомогу, – послужилец не посчитал зазорным поухаживать за мной; нацепил к поясу вачик и ссыпал в него половину нарезанного куренка.

Аглая увидела-учуяла свежую куриную плоть и замахала крыльями, возмущенно клекоча.

– На-на, жадина! – с улыбкой ответил я, запустив в сумку руку.

– Не закармливай, барич! – улыбнулся Елейка. – А то наестся в дому – какая тогда охота?

Боевой холоп начал снаряжать своего тетерю, а я подглядывал и повторял. Ага, ремешки на руку намотать… смешную шапочку на голову птице надеть… Блин, а какая из них Аглаина?

…Вышли из соколятни нескоро – и сразу в конюшню. Это место я уже знал, хотя, бывал тут вскользь и с «лошадиным парком» еще не знакомился. Тут, чтобы войти, требовалось целые воротца распахнуть. Елейка пробежал вперед, с некоторой натугой потянул на себя воротину и с глумливым поклоном пригласил меня вперед.

А там стояло два полностью снаряженных коня. Стояли не в стойлах, а в проходе, только поводья на опорный столб намотаны.

И какой, черт побери, из них мой? Слева стояла белая лошадь (кажется, правильно говорить «серая»), а справа – гнедая, но с какой-то очень светлой, почти желтой гривой. Стать у обоих, вроде, одинаковая… Хотя, я не разбираюсь. Да! Я снова стал уверен, что ничего не понимаю в лошадях (ну, может быть, чуть больше, чем в соколах). А должен ведь!

«Ладно, хватить молоть впустую! Для начала реши – к какой коняжке идти».

Покосился на Аглаю. Может быть, я всё белое люблю? И уже почти шагнул влево, но тут гнедая всхрапнула, нетерпеливо тряхнув головой – и я снова всё понял. Почувствовал.

«Моя!» – и радостно шагнул к желтовласке. Провел свободной ладонью по морде (жест неожиданно показался привычным и доставляющим наслаждение). Лошадь с игривым недовольством боднула мою руку и шумно и влажно выдохнула большими ноздрями прямо мне в лицо.

– Ну, слава тебе Господи!

– Чего? – вмиг позабыв о радости новой встречи, я резко обернулся к Елейке.

– Да ништо, барич! – улыбнулся холоп уже, вроде бы, искренне. – Всё ладно.

– Ну, это я решу, когда ладно! – я весь ощетинился и стоял в напряжении. – Ну-ка, говори, чего тут творится?

– Да, ничего уже не творится, – Елейка тоже насупился, но не по-злому. – Говорю же, сладилось всё. Все животины тебя признали. И Аглая, и Лисёнка. Стал быть, хорошо всё!

– А ты, значит, думал, что не признают? – я сам похолодел от своего вопроса, но не мог уже отступать.

В конюшне повисла тишина.

– Думал, Митрий Костянтиныч, – набычившись, но, глядя в упор, резко ответил Елисей. – Коли уж которую седмицу ведешь себя чужее любого немчина. Дворня распоследняя видит тебя и крестится в ужасе. Это Третьяку достало, коли ты крест целуешь, на образа крестишься и серой вонять не учинаешь. А я так просто не поверю! Зло, барич, хитро и коварно, а сила крестная… Она как-то всё больше лишь в житиях сила – но не в нашем житте. Зато тварей Божьих… Вот их никакая личина не обманет. Они любую подмену враз учуют.

Послужилец оглядел моего сокола, мою кобылу – и улыбка снова вернулась на его лицо.

– А вони вишь как тебя любят, барич. Лисёнка ажно трется – так заскучала, – Елейка на миг смолк, но не удержался и ввернул. – А ты даже горбушки ржаной ей не принес…

Я залился краской. Другой бы подумал, что от стыда. Но на самом деле, слуга мой снова ткнул в самое больное: я напрочь не помнил, что соколов при встрече надо угостить свежим мясом, а любимую лошадь – подкормить пряным хлебом. Откуда бы! Для меня и более очевидные вещи – темный лес.

– Окончен теперя распрос? – бросил Елейка, принял мое молчание за согласие и подытожил. – Поехали тогда, что ли? А то и нынче не успеем поохотиться!

Я кивнул. Боевой холоп подошел к своему коню и, как был, с ястребом на руке, так и вскочил в седло. Лишь слегка за его рожок ухватился.

«Я что, также должен уметь?» – на миг ужаснулся я, но твердым шагом обошел Лисёнку. Вставил ногу в стремя, также ухватился свободной рукой за рожок седла, выдохнул и изо всей силы толкнулся наверх!

Я чуть не перелетел на другую сторону! Оказывается, тело помнит всё гораздо лучше, чем разум. И силы в нем в достатке, и практических навыков.

«Надобно больше воли телу давать, – решил я, удобно укоренившись в седле. – Вот как сейчас или как с животными».

С подворья мы выехали легкими рысями. Елейка потянул сразу к северу, и я обрадовался, что не придётся снова переться через село, где наверняка каждый первый обсуждал мой недавний позор в церкви.

– Куда поедем, барич? По твоим полям либо в лес?

– А какая разница?

– Так велика разница. Ежели в поля – то там для твоей Аглаи раздолье. А свернем в лес, там токма мой Тетеря добычу споймает.

«Осторожнее с вопросами! – мысленно дал я себе в лоб. – Даже с риторическими».

– Ныне я, Елейка, не заради добычи еду. Хочется душой отдохнуть – истомился в дому лежать. Так что выбирай сам – я за тобой последую.

Стриженный странно посмотрел на меня, но кивнул.

– Двинем по Костьной рёлке, – решил он. – Тама и лес, и луга имаются. Кому первому повезет, туда и двинем.

Повезло первому мне. Хотя, видит Бог, Елейка зело старался. Он даже сразу откинул Тетерю с руки, послав ястреба к опушке леса. И до чего ж тот выученный оказался! Сел на ветку и учал перепархивать с дерева на дерево, не отставая от нас на конях. Оказывается, это целый особый вид охоты, который именуется следованием. Я даже не знал о таком (а о чем, Господи прости, я знаю?).

Поглядывая за Тетерей, я старательно впитывал редкие реплики своего боевого холопа. В общем, с его слов ястребы в охоте сложны, но намного лучше соколов. Они умны и самостоятельны. И если уж завидят добычу, то в погоне гораздо более вязкие, чем последние.

– Сокол, что сулица, – увлёкся Елейка. – Метнул и надейся, что не промазал. А ястреб, как сабля. Долго ратиться можно.

Но «умному» Тетере фатально не везло. То ли, дичь в окрестностях Меленького сильно пуганая. То ли, ястреб у Стриженного не такой ловкий охотник, как кажется его хозяину. Зато затянувшаяся пауза позволяла мне выудить всё больше сведений из своего послужильца. Он многократно называл Аглаю моей любимицей, что я и так уже прекрасно понял всей своей сущностью. Она многим отличалась от прочих четырех ловчих птиц, живших в моей соколятне. Кроме Аглаи, у меня имелось два дымчато-серых сапсана, крошечный дербник, ну и, конечно, единственный ястреб Тетеря. Всех их наши слободские соколятники отловили в местных лесах. А вот Аглаю ещё гнездаркой привезли с полуночных земель. Ибо была она кречетом, а такие соколы живут далеко на севере. Говорят, крупнее соколов нету, а она еще и самка.

Я постоянно поворачивался к своей птице, и сердце мое наполнялось всё новой гордостью. Конечно, в кожаном клобучке на голове (да еще и с пушистым султанчиком) она выглядела слегка глуповато… Но до чего же красивая птица! А еще щемило сердце от того доверия, которое мне оказывала Аглая. Я ее ослепил и везу сейчас неведомо куда, а она даже не паникует. Верит мне…

Крепкая мозолистая рука легла на повод моей Лисёнки и потянула морду к низу. Я обернулся и испугался вида Стриженного. Весь изогнулся, ощерился, глаза сверкают. Только что шерсть на загривке дыбом не встала.

– Да поглядь ты уже, барич, – свистящим шепотом прошипел он и мотнул головой.

Я испуганно оглянулся.

Глава 5

Не знаю, чего я ожидал увидеть. Медведя с разверстой пастью? Толпу конных литвинов, идущих в зажитие? Страшное рычащее железное чудище из ада?

Я не увидел ничего. Травянистый склон рёлки уходил вниз на восток, а дальше колосились поля. Мои поля. И всё. Оставалось только плечами пожать.

– Да, ядрить твою… – уже рыкнул Елейка. – Ну, вона же!

Его палец нацелил меня на густотравье, в котором я, наконец, приметил какое-то множественное движение. Словно змейки утекали прочь, то всплывая, то окунаясь в травянистое море.

– Куропатки! Уже уходят! Сымай клобучок!

Я не стал спорить. Быстро размотал ремешки на руке и снял кожаную шапочку. Аглая тут же сощурилась от солнца, а потом быстро начала вертеть головой. Я протянул руку в сторону убегающих куропаток, чтобы ей стало понятнее. Но птица всё равно оставалась на перчатке.

– Эх, усиделась, – Стриженый стукнул по седлу кулаком. – Откинь-кось!

Чего? Слово прозвучало странно, но рука моя почти по своей воле приспустилась, а потом с силой толкнула кречета в небеса. Аглая возмущенно крикнула, расправив крылья, прошла круг тяжким низом, но поймала ветер и взмыла вверх. А потом вдруг стрелой рванула к полям, куда убегали ополоумевшие от страха куропатки.

– Эх, лихачка! – с восхищенной завистью в голосе ахнул холоп. – Никого быстрей не видал!

Куропатки даже не пытались взлететь. Наоборот, надеялись лишь на то, чтобы укрыться во ржи (или что там на поле росло). Аглая белой молнией пронеслась над ними, зашла на вираж и уже на обратном пути камнем рухнула вниз.

Мы замерли.

– Споймала! – заорал Елейка.

– Точно?

– Ну да. Иначе, она б взлетела уже. Быстрее, быстрее! А то попортит!

И Стриженый ударил кобылу пятками. Я рванул следом. Если честно, в груди всё радостно колотилось, азарт захватил меня полностью: и тело, и разум. Но все-таки…

– Стой, Елейка! Стой!

– Чево?

– Так поле же.

– Так что?

– Потопчем, – мне было стыдно подумать, что мы ради какой-то куропатки попортим дело других людей.

Боевой холоп вновь нехорошо покачал головой. И взгляд такой… как тогда в омшанике.

– С тебя-то не убудет, барич. Макарий твое возьмет.

Он вроде бы и успокаивал, а мне лишь стыднее стало. Крестьяне работают, я тут конями травлю их поля, а потом еще и обдеру их по осени… Но я глядел на лицо Стриженного и понимал, что думаю неправильно. Не должно думать так мне, помещику Дмитрию Холопову. А потому опустил красное лицо и бросил Лисёнку прямо в ниву. Спасибо Аглае, отвлекла.

Моя прекрасная соколица сидела во ржи, душа когтями еще трепыхающуюся куропатку. Время от времени она била жертву клювом. И гордо вскидывала голову, как бы вопрошая: куму еще тут навалять? Чувства хищника и победителя кипели в ее крови, сейчас она и мне свою добычу не отдала бы. Слава Богу, я догадался, что птицу надо отвлечь курятиной, и протянул Аглае полоску мяса. Та успокоилась, села на перчатку, а я бросил тушку куропатки послужильцу.

– Эхма… – протянул Елейка. – Тощевата. Вот одна беда в этой соколиной охоте. Птица ловчая всегда добычу помельче выбирает. Ей ведь для чего оно? Прокормиться чтоб. Ну, и на кой ей здоровенная птица?

Куропатку приторочили к седлу, и мы двинули дальше. После Аглая выдала два промаха. Вернее, один. В третий раз я послал соколицу на вяхиря, она же вдруг решила поймать крошечного чекана. Но затем нам повезло: далеко летели галочкой с пяток уток, я в азарте сорвал клобучок – и тут Аглая сорвалась с руки моментально!

– Вловилась девка, – улыбнулся Елейка.

И был прав. Ловчая птица распугала весь крохотный клин, а потом слету сбила селезня крупнее себя. Упали они уже в лесочек, мы тут же рванули помогать. Селезень оказался практически черным, Стриженый назвал его синьгой (вообще, всех птиц именно он мне называл). И тянула синьга на три куропатки враз.

– Ну, это уже добыча, – улыбался послужилец и тут же злобно взглянул на своего Тетерю, который неспешно подлетал следом за нами. – А ты! Эхх!..

Я почти с нежностью оглаживал Аглаины перья. Возбужденная охотой птица сидела на руке неспокойно, кровь в ней бурлила, и мне тоже передалось это боевое возбуждение. Вообще, я вдруг понял, что мне нравится соколиная охота. Едешь себе и едешь, а за тебя всё делает кречет. И легче не попасться на том, что я ведь ничего в этом не понимаю. А если б потащили меня на охоту с луком? Или… с копьем на какого-нибудь кабана?

– Так, едем в лес! – оборвал мои мысли боевой холоп.

Он уже подозвал на руку своего ястреба и с тоской смотрел на того (ни капли, кстати, не расстроенного).

– Надо ж и ему попытаться, барич?

Я кивнул. Надо налаживать отношения со своим боевым холопом.

По лесу ехать интереснее, но страшно неудобно. Деревья-то ладно, а вот подлесок! Мешал ехать, мешал обзору. Если честно, мы бы того зайца и не заметили, даже проехав в двух шагах от него. Но косой маскировочным талантам не доверился и как дал стрекоча, почти из-под лошадиных копыт!

– Ату его! – заорал Стриженый, позабыв обо всем. Сорвал клобучок с Тетери и практически метнул его в сторону зайца. Алчность горела в глазах послужильца. Еще бы! И мяса побольше, чем во всей моей добыче, и шкура вдобавок.

Ястреб быстро увидел объект охоты, ловко разогнался, но заяц начал коварно петлять, так что Тетеря промахнулся два раза подряд. А за вырученное время косой брал разгон и углублялся в чащу.

– Не уйдешь! – зарычал Елейка и погнал коня вдогон. Я двинул следом.

Конечно, по-настоящему разгонять лошадь в лесу я не стал. Легко сломать ей ногу, а себе – голову. Так что заяц имел явное преимущество в скорости. Но ястреб тоже не сдавался, у него, видимо, проснулся свой азарт. Он поминутно пикировал на упрямую добычу, заставлял ту вилять из стороны в сторону – так что мы не теряли их из виду. Елейка был ощутимее ближе. Но он и с конем явно ловчее обращался. Потому и на полянку он выбрался первым.

Небольшая такая полянка, скорее, даже ложбинка, прикрытая с одной стороны навесом громадного выворотня. В тени этого выворотня слабо тлел очень старый костерок – седого пепла с углями там была целая горка. А вокруг него развалились пятеро мужичков. Ну, это я позже только понял, что пятеро. И что развалились. Потому что, когда я влетел в прореху в зеленой стене вслед за своим послужильцем, все они уже вскочили. И их можно понять: сначала на поляну врывается вконец оборзевший заяц, за ним коротко стриженный всадник, а под конец уже и я сам.

Ошалевшие мужички разбежались по краям полянки… А потом вдруг накинулись на Елейку! И тут я понял, что это какие-то не совсем обычные мужички. Таких в Меленьком и не встретишь. Грязные, диковатые, и у всех в руках какое-то оружие. Стриженый сориентировался быстро: сразу закрутил свою кобылу, разгоняя ретивых, и давай охаживать плёткой на все стороны.

– А суки! – рычал он. – Вы на кого лапы подняли!

Мужички моего холопа остерегались, но лезть не переставали. Все с каким-то дрекольем, у одного явная дубина в руке, а другой крутит чем-то тяжелым на веревке. Или ремне. Всё шевелилось, двигалось, мельтешило… А я застыл в ступоре. Вцепился в повод – аж пальцы побелели.

«Это всё взаправду? – мигала кровавым светом мысль в моей голове. – Это… насмерть?».

Руки заледенели, дышать стало тяжело. Я не мог даже шевельнуться, хотя понимал, что надо спешить на помощь Елейке. Надо! Но я не мог. Потому что вокруг разлился мерзостный запах смерти. Настоящей! Окончательной!

В голове кипела такая буря, что я не сразу приметил, как один из мужичков оставил Стриженого и кинулся на меня. И в руках у него не просто дреколье, а цельный тесак, насаженный на древко. Бежит и в меня целится!

Нет! Нет! Нет! Я лихорадочно задергал поводьями, Лисёнка заволновалась, не понимая, чего хочет ее хозяин… И в этот момент здоровенный тесак вошел ей в бок. В нескольких пальцах от моей ноги.

– Тххаа! – с надсадой прокряхтел разбойник, толкая вопящую лошадь наземь.

Заливая поляну кровью, Лисёнка рухнула набок. А я… Я, словно, помер. Стал весь такой почти бестелесный и смотрю на приближение своей смерти. Но это я. А тело вдруг отказалось умирать. Почти самопроизвольно тело тряхнуло ногами, сбрасывая стремена, и в последний миг перед падением оттолкнулось от седла. В тот же миг пружинисто вскочило.

– Порешу, тварь! –заревел я.

Я?!

Между нами лежала лошадь, которая еще цеплялась за утекающую жизнь и молотила пространство копытами. Словно, скакала по незримой степи, прочь от ужасов этого мира. Ее убийца на миг стушевался от моего крика, но потом начал обходить умирающую Лисёнку, наставив на меня свою… Совню! Да!

Но я дожидаться не стал. Как стоял полусогнутым (зверем к прыжку изготовившимся), так, не меняя положения, вынул нож засапожный и одним движением послал его в татя! Лови, паскуда! Мужичок бросок приметил, попытался его совней сбить, но замешкался. Тут-то я и сиганул на него! Успел поймать древко рукой и с силой дернул паскудника на себя. Тать враз потерял равновесие и упал на колени, выпустив оружие.

«А я силен!» – с удивлением пронеслась мысль. Чья?

Но додумывать некогда было.

– А суки! – разнеслось по поляне.

Голос тот же, Елейкин, а интонации иные. Боль сквозила в крике. Гляжу: мужичок с грузом на ремне – с кистеньком – исхитрился подлезть под боевую руку и начал нахлестывать тяжким билом по моему холопу. Тот попытался разогнать свою серую кобылу и вырваться из окружения, но не вышло: на поводах уже две вражьи руки укрепились. Стриженный подался телом прочь от кистеня, и его тут же потянули вниз с другой стороны.

«Худо дело» – промелькнуло в моей голове. Промелькнуло, покуда мой собственный тать еще только заваливался наперед, выпуская из рук совню. Полонить его времени точно не было. Оружие крутанулось в моих руках, чтобы, значит, повернуть его тесаком вперед… И я, не тормозя движение, с размаху, сверху залепил этим тесяком прямо по открытой спине татя.

– Аааа!

– Это тебе за Лисёнку, чмо!

«Что?».

Тать с воплями катался по траве, а я уже перепрыгнул через него. Подохнет – туда ему и дорога; выживет… ну, поглядим тогда. Елейку уже трое держали, так что добегать было некогда: я метнул совню на манер сулицы. Дрянной бросок вышел, больно тяжело и медленно было мое оружие для такого применения. Легко отбить. Бандюган, схвативший моего послужильца, и отбил! Правда, своей голой рукой. Лезвие ушло в сторону, но глубоко резануло предплечье.

– Черти кляти! – взвыл раненый, выпустил руку Стриженного.

А тому только того и надобно: выхватил из-за спины кинжал и всадил его в того, что держал левую руку. А после сразу ушел в перекат, и вскочил на ноги уже ближе ко мне, чем к татям. Я рванул ему на выручку, тоже вытягивая кинжал, что висел на ремне под поясницей.

Схватка внезапно выровнялась: против нас стояли один целый и один поранетый в руку тати (третий, что с кистенем, держал рвущуюся прочь холопью кобылу). На нашей стороне Елейку, конечно, тоже помяли, но по его виду и не скажешь, что боец неполноценный. Правда, из оружия у нас только два кинжала… Но в ратных руках это посерьезнее дреколья наших супротивников.

– Допрыгались, голубчики? – без малейшего блефа в голосе, прошептал я зловеще. – Сейчас мы вас кончать будем.

Стриженый глянул на меня удивленно, но потом кивнул и первым шагнул вперед. А я… А мне отчетливо захотелось ни на шаг не отставать. Даже обидно стало, что мой послужилец таким макаром выдвинулся, что оставил против меня раненого.

Далее всё было красиво и страшно: мы не дали татям и по одному удару сделать. Ловко ушли от их неуклюжих попыток членовредительства и почти одновременно напоили свои клинки кровью. Елейка провернул кинжал в печени врага, я же открыл «вторую улыбку» на глотке своего.

Третий разбойник только и успел, что вскочить в седло серой, и рванул прочь с полянки.

– Стой, шишига! – Елейка кинулся вослед трусу, но не успевал.

Мне же не пришло в голову ничего лучше, как швырнуть кинжал в спину беглеца. Тот полетел точно, но снова неудачно: с силой тюкнул татя рукояткой в затылок. Тот с перепугу вскинулся, дернул поводьями. Еще более ошалевшая от страха кобыла, не поняв команду, прянула в сторону и с силой, на скорости врезалась в дерево. Разбойник заорал и вывалился из седла, в котором еще толком не утвердился. Елейка в три скачка настиг его с за пару вдохов нанес шесть или семь жесточайших ударов ногами.

И только потом начал ловить перепуганную лошадь.

На полянку он вернулся, волоча за ногу бесчувственного татя и зажавши мой кинжал под мышкой.

– И пошто ты, барич, все ножики расшвырял? – с легкой укоризной спросил он. – Кто это тебя так ратиться выучил?

– Думал, они во врагов воткнутся, – ответил я, краснея.

– Воткнутся? – Стриженный с глубоким недоверием подбросил на ладони кинжал, а потом с поклоном вернул его мне.

– Благодарствую за спасение живота моего.

А я не знал, что в ответ сказать. С неискренней суетливостью повернулся к месту своей первой схватки. Лисёнка всё еще подергивала ногой, хотя, это было движение уже мертвого тела. А вот тать еще дышал, сипел и подрагивал, хотя, сознания совершенно лишился. Вокруг него земля была черна от крови – совня нанесла ему страшную рану. Не жилец.

– Добить милосерднее, – пробормотал я и подшагнул к смертельно раненому. – Господи, прости меня, грешного…

И не смог ударить. Вот ведь! Пару минут назад жаждал крови, как… как не знаю кто! А теперь не могу. Совсем не могу. И смотреть на бойню вокруг становится муторно; того и гляди всё вокруг заблюю…

– Дай-кось, я, – Стриженный взял у меня кинжал и мягким движением провел по горлу.

А потом принялся шмонать мужичков.

Добыча вышла не ахти. С пятерых татей мы собрали совню, кистень со свинцовым билом, пять ножей разной степени дрянности и топор (не боевой, а хозяйственный).

– Копеек еще на три неполных гривенника, – подытожил добычу мой послужилец. – Ну, у одного еще ремень хороший имался. А так – всё дрянь негодная.

Он с печалью посмотрел на мертвую Лисёнку.

– Вот и поохотились… Добытое и копыт боевого коня не стоит! Эх…

«Господское горе, как свое принимает» – изумился я и вдруг только понял, что поездка обернулась большой утратой моему хозяйству. Погибла боевая лошадь. Судя по тому, что она моя личная – значит, лучшая в конюшне. И навряд ли у меня имеется большой их запас. А смотр не за горами, и я на него должен явиться с пятью боевыми и пятью заводными лошадьми. Интересно, большая ли это проблема?

Я с новой, незнакомой злостью глянул на единственного выжившего татя, уже начавшего вяло шевелиться.

– Порешу, тварь!

– Погодь, барич! – Стриженый тихо вырос на моем пути. – Не спеши. Живой он нам потребен. Я, покуда его в Опоки не свезу, поболтаю с ним в холодной. Вдруг у их ватажки, схоронки какие имаются?

Клад? Это мне нужно! Я снова с уважением посмотрел на Елейку. Ведь мог и для своей мошны татя попытать. А он прямо говорит, не тихарясь. Для моей выгоды, стало быть.

«Да пусть он хоть всех Лушек в поместье перетрахает!».

– Митрий Костянтиныч, ты вот что: бери мою Студёную и езжай с Аглаей в хоромы. И пришли сюда… Ну, хоть Филата с Горейкою. И пусть коня запасного прихватят. Я тут покуда татей допотрошу, Лисёнку распрягу…

Он с душевной болью посмотрел на лошадиный труп.

– Ну, и разделаем ее… Шкуру снимем.

– Лисёнку на мясо?! – я ужаснулся планам своего холопа.

– Ну, а что ее, волкам оставлять?.. Самому тошно, барич. Ну, коли кусок в горло не полезет, хоть собакам скормим…

…Я ехал домой, и постепенно грусть потери всё сильнее сменялась ужасом от пережитого. Господи! Я же был на волосок от смерти! От настоящей смерти! И не раз…

Когда, уже в сумерках, я, весь побелевший от страха, измазанный в крови и грязи, въехал в усадьбу – вся дворня от вида моего взвыла!

Глава 6

Мне. Нужен. Конь.

И, оказывается, я не понимал, какая это проблема. Мне-то казалось, что это будет всего лишь вопрос денег. Я не помнил, сколько стоят лошади. Но что-то мне подсказывало, что настоящий боевой конь, подготовленный для битв, стоит недешево. Ранее, я с каждым днем приятно удивлялся, как много у меня есть всего и всякого (нет, серьезно, никогда не чувствовал себя таким богачом… и, кстати, почему?). Каждый день приносил новые приятные открытия, но что-то подсказывало мне, что богатство и деньги – это не одно и то же. Богатства может быт немеряно, а денег (ну, или хоть просто серебра в разных предметах) нет. И маловероятно, что боевого скакуна можно выменять на мешки муки, тюки шерсти или скатки пеньки.

Я даже полез с расспросами к Макарию, чем изрядно его изумил. Он непроизвольно перекрестился, а потом повёл меня в свои владения. Открыл заветный сундучок, и я обомлел: горы монет! Да я и вправду богат!

Монеточки были весьма разные. В основном, конечно, мелкая серебряная чешуя, типа тех, что мы нашли у татей. Только там Елейка нашкулял их меньше, чем на 30 копеек; в сундучке же их были сотни. Сотни! С виду: словно, икринки рыбьи, а присмотришься – ни одной одинаковой! Макарий уверенно выхватывал любую из кучи и называл номинал. Вот, мол, денга (да, оказывается, деньги – это не все монеты вообще, а только конкретные), а вот полушка, или, скажем, четверитца. Более того, почти не задумываясь, мой тиун Третьяк угадывал, что это вот московка, а то – новгородка.

– Как ты их различаешь-то?

– Тю, барич! Это-то проще простого: новгородочка-то вдвое весомее! Инда, сложнее другое: вот це – две новогородки, токма одна из самого Новагорода прибымши, а вот енту в Пскове отчеканили.

– Лукавишь, Макарий! Ну, их-то как можно различить?

– Тут понимание надобно, Митрий Костянтиныч! – тиун гордо выпячивал свою цыплячью грудь. – Вишь, на этой сторонке барса нарисована? Вот тако лишь во Пскове деяли. И то ранее. А вот еще! Вишь, темненькая? Навродь московская денга, а ее не на Москве, ее еще при батюшке государя Василия Иоанновича в Твери отчеканили! Вишь? Тут никуда без понимания.

Если честно, я впервые видел своего тиуна таким разговорчивым… я бы даже сказал, окрыленным. Он словно душу распахнул. Не в молитве, не в церкви. А над «сундуком со златом». Он гордился этими деньгами, гордился своей причастностью к ним.

А меня вся эта московско-новгородская чешуя угнетала. Кривые, разноразмерные, ничего на них не разобрать. Ту же «барсу» я бы сам ни за что не разглядел. Откуда-то в моей голове сидело знание, что монеты могут быть другими. Совершенно другими и абсолютно одинаковыми. В этом даже весь смысл их. В абсолютной одинаковости.

Впрочем, в сундучке не только чешуя лежала. Темными пятнами выделялись достаточно ровнокруглые и более крупные монетки. С крестом на одной стороне и щитом на другой. И буковки неплохо видны. Ненашенские буковки.

«Латиница» – всплыло в голове.

Макарий на щитовые деньги только губу кривил.

– Шеляги ливонские… Дрянные деньги, в их меди больше, нежели серебра.

Кроме шелягов в сундучке лежало около десяти рижских марок и одна совершенно чудесная монетка – дукат. Чудесная, потому что золотая. Словно лебедь среди уток. И вот тут наше восхищение с Макарием полностью совпадало.

– Сколько здесь всего?

– Экий вопрос мудреный, барич. Ты ж зришь сам, како всё разное.

– Но ежели всё к единому знаме… ежели, допустим, всё на новгородки перевесть?

Странно посмотрел на меня Макарий.

– Никогда допрежь не лез… – то ли проворчал, то ли восхитился он. И засел за подсчеты.

Долго раскладывал по кучкам, делал писалом какие-то пометы на бересте: черты, кресты. В итоге вышло чуть более 700 новгородок. А по словам того же Макария, боевой конь стоил 1200 новгородских денег. Самое меньшее! Мог и вдвое больше.

Но это ничего. Ималось у меня в хозяйстве кое-что из серебряной посуды. Были украшения из жемчуга того же (хоть, и речного) и даже кое-какие камни самоцветные. Всё это были почти что деньги. Опять же, до осени недалеко, а там урожай, а значит новые прибытки.

– Изыщем! – успокаивал меня Третьяк. – Землица одарит!

Но, если в правое ухо елейно пел тиун, то в левое навязчиво зудел мой главный послужилец.

– Нельзя ждать, барич! Коня потребно скорейше! Не ко сбору в Опоках, а ранее. То ж взрослый чужой конь будет. К нему привыкнуть надобно, под руку свою подвесть, выучить под себя. Ладнова, сбор! Тамо что чужой конь, что кляча крашеная – всё сойдет умеючи. А коли поход? У войны оговоренных сроков нет. Везет нам, что уж десяток лет западные рубежи тихие, милует Господь! Но ведь в любой миг может беда случиться. И тут без надежного коня никак. Сам понимаешь.

Я не очень понимал. Но верил Елейке безоговорочно. Чем дальше, тем больше я понимал, что этот холоп совершил невероятный подвиг, собрав и вооружив себя и еще трех послужильцев, которых где-то сам нашел. Плен и смерть четырех Холоповских воинов из пяти могли бесповоротно разорить наше поместье, а он как-то сберёг. Наверное, Макарий Третьяк тут тоже совершил подвиг (уже финансовый), но в этом вопросе я еще до конца не разобрался.

И всё же, теперь, когда я мучительно пытался обзавестись всего одним конем, мне становился понятен уровень сложности. Не знаю, откуда у Стриженного нашлось для решения проблемы столько ума и находчивости… Но откуда у него столько верности нашей семье? Я не выдержал и спросил как-то Макарием об этом. Прямо.

Тот вздохнул, глядя на дырявую мою голову, которая так и не исцелилась, несмотря на ежедённые молитвы Богородице и святому Никите. А затем поведал, что Елисей сам происходит из помещичьего рода. Только вот его семья как раз не вынесла очередной татарской волны, накатившей на заокские земли, и разорилась. Отец Елейки пошел в послужильцы к моему деду Даниле. С ним вместе переселился на север, в Шелонскую пятину, а потом погиб в 1510 году под Псковом.

– Тамо и рати-то не случилось, – вздохнул мой тиун. – Не в бою помер его батька, а так… Инда, когда тучные полки сбираются, там хворобы всякие заводятся… От так и помер.

Лишь через два года мелкий Елейка дорос, что смог вздеть на себя отцову броню и стал послужильцем уже у моего батюшки. Всё, что у него есть – это служба Холоповым. От того и пуп рвал, спасая честь семьи. Чтобы не случилось о мной то, что с его семьей приключилось.

«Понятно тогда, откуда у него повадки такие… нехолопские. И сабля откуда – тоже».

Я же, за пару дней, насобирав нужное для покупки коня богатство, внезапно осознал, что это вопрос не только денег. Купить-то коня не так-то просто! Потому что нет такого… название крутилось на языке, но я не мог его вспомнить. В общем, нет места, где бы такие кони стояли и ждали, чтобы я их купил. Как мне объяснил Елейка, такого места нет не то, что в Меленьком, но и в уездных Опоках. Порхов покрупнее, но и там шанс невелик.

– Дорого это – таких коней содержать, – пояснил Елейка. – Кто ж будет просто сидеть и ждать: купят али нет?

Получалось, что за гарантированной покупкой надо тащиться аж в Новгород или Псков, а я… А я на это был еще совершенно не готов! Я и по селу-то кажен раз проходил с тревогой. А настолько далеко. Да по малолюдным местам…

Приятно было осознавать, что я не нового нападения татей страшился. Прошлая стычка во многом открыла мне глаза, кто я и каков я – помещик Дмитрий Хлопов. И знание это было приятным. Но я по-прежнему не понимал окружающий меня мир. Чуть шагнешь в сторону – и я сразу начинаю говорить неправильно, думать неправильно, вести себя неправильно. Сколько сил ушло на то, чтобы разобраться в жизни хором и подворья, а вышел за усадьбу – и всё опять непонятно. В церкви непонятно, в харчевне непонятно, с крестьянами сталкиваюсь – весь в сомнениях, как себя вести.

Не могу я ехать аж в Новгород!

Конечно, имелся иной путь. По счастью село наше стояло на путях: речном и сухопутном. По путям этим нет-нет, да пройдут торговцы. Конечно, не великие караваны, но всё же: то пара лодок, то три подводы. Да, не каждый день, но почаще раза в неделю. И в большинстве случаев, гости торговые в селе задерживались. Кто на отдых, а кто и на ночлег.

Хватало, в общем, кооперативщиков. Беда в том, что и они не возили с собой боевых коней табунами. А если и возили одного-двух, то не спешили с такими расставаться – самим были нужны. Вот простую лошадку прикупить можно. Но простых и в моем хозяйстве хватало.

Имелся еще вариант (по крайней мере, мне он казался реальным): встретить какого-нибудь воина в сильной нужде и купить его скакуна. Так ведь даже и цену можно сбросить.

Я принялся каждый день прогуливаться по Меленькому, захаживал в харчевню, бродил по торговым рядам у пристани – и всё искал такого несчастного воителя. Каждый свой такой выход начинал с осмотра коновязей, потом выглядывал чужих и незнакомых людей (что было сложно: для меня и поныне многие меленьковцы, как будто, незнакомые). Один раз даже мне попался такой одинокий вояка с конем. Обрадованный, я кинулся знакомиться, повел воителя в харчевню, угостил – и в итоге, кажется, он первым раскусил мою нужду. Когда я только заикнулся о покупке коня, он тут же начал торг с 3000 денег. И уверял меня, что никогда еще не был так серьезен, как назвав именно такой ценник за свою клячу.

Мне. Нужен. Конь.

И ведь не пошлешь кого в большой город, чтобы купили там животину и пригнали в мое поместье. Едва я заикнулся об этом, Елейка глаза выпучил, а Третьяк потребовал вернуть ему сундучок.

– Без досмотра даже овцу не покупают! – чуть ли не в голос принялись они меня поучать. – Это дареному коню в зубы не смотрят. А покупному – куда только не заглядывают.

…Я бродил по Меленькому грустный и неприкаянный. Кажется, меня уже могли б принять за конокрада, не знай деревенские, что я местный помещик. День выдался дождливый, я месил грязь по западной стороне центральной сельской дороги. По случаю непогоды, она была пустынной, как глухой лес, но… Но впереди маячил какой-то незнакомый мне мужичонка. Невысокий, даже очень, с лысой макушкой и нечесаными пегими волосами, которые слиплись прядями на его круглой башке. Бороденка тоже была негустой, неухоженной; в ней даже застряли какие-то веточки, листочки. Рубаха явно велика ему, вся в заплатах, но всё равно драная в десяти местах, порты под стать. А на ногах – просто несусветно огромные лапти, напиханные сеном.

Этот мужичонка стоял на месте, переминаясь, глядя на харчевню, что стояла по другой стороне дороги. А потом… Потом он вдруг резко вскинул перед собой согнутую левую руку. Рука шла горизонтально вдоль линии плеч, ладонь повернута к земле. Лысоватый лохмач неспешно откатил рукав левой руки и посмотрел на голое запястье. Ахнул и кинулся через дорогу! Но застыл и внимательно посмотрел сначала налево, а потом направо. И зачавкал по комьям грязи, высоко задирая ноги в огромных лаптях.

А я застыл столбом, забыв о паскудной мороси. Скажу больше: меня словно огнем обдало! Потому что эти глупые, бессмысленные жесты показались мне вдруг знакомыми. Нет, нет, нет! Я, кажется, непонятно объясняю. Меня окружает много всякого. Такого, что я знаю с рождения. ДОЛЖЕН знать с рождения. Это как часть меня. Но я с самого начала чувствовал, что это чужое. Не узнавал родных лиц, не понимал самых очевидных слов, неправильно относился к обычным поступкам. А вот эту дурь жалкого мужичонки я узнаю! Признаю близкой и знакомой.

Своей.

Воровато оглянувшись, я повторил странный жест – и левая рука вскинулась к лицу, словно ждала этого! Завернуть рукав не вышло, все-таки у моего зипуна слишком узкие рукава, застегнутые на дюжину пуговиц. Но это тоже был привычный жест. Отодвигаешь рукав, смотришь на запястье… Блин, тут, на запястье, что-то должно быть! Но что? Осознание было так близко! Но ускользало, уворачивалось, скрывалось в склизком тумане – что мне аж больно стало от умственного напряжения.

– Да что ж тут должно быть?! – заорал я и быстро зажал рот ладонью.

«Пойду за ним следом».

Рванул в самую грязищу и… повернул голову налево. Легко, привычно! Не понимаю зачем, но что-то говорило мне: «Поверни».

Щеки горели! Я перебрался через месиво грязи и кинулся в харчевню. Дверь приотворил тихо, прокрался незаметно, сел на лавку, недалече от выхода. Мужичонку увидал сразу: он-то как раз в самом центре уселся. И девка местная уже поднесла ему и небрежно бросила на стол плоскую торель. Я вгляделся: там лежал просто большой кусок хлеба. Странный дурачок улыбнулся девке, вытянул вперед руку со сжатым кулаком и оттопырил вверх большой палец. Служанка отшатнулась, потом плюнула на кулак, перекрестилась и ушла. А мужичонка вынул откуда-то две палочки, взял каждую в руку. Опосля чего левой уперся в край ломтя, а правой принялся мелко-мелко пилить хлеб. Понятно, что палочкой-то выходило хреново.

«Вот был бы в руке нож…».

Всё ж таки удалось ему отдавить кусочек хлеба от ломтя. Дурачок отправил кусочек левой палочкой прямо в рот – и давай нажевывать! Аж зажмурился от наслаждения. Положил палочки на стол и указательным пальцем провел по носу: снизу вверх… После чего снова принялся пилить хлеб палочкой.

Я так старательно вглядывался в дурачка из своего черного угла, что едва с лавки не упал. Что это за большой палец вверх? Что это за движение по носу? Совсем непонятно. Но я откуда-то знал: он должен был что-то поправить, сидящее на носу. Но что? Снова понимание было так близко, но я не мог его нащупать. В груди всё бурлило и клокотало, я был уверен, что стою на пороге самого важного открытия в своей жизни. Такое просто нельзя пропустить!

И я вскочил. Кинулся к дурачку. Плюхнулся на лавку напротив. И глухо спросил:

– Кто ты такой?

Мужичонка с полным ртом непрожеванного мякиша воззрел на меня изумленные, до прозрачности серые свои глаза. Усилием воли проглотил хлебный ком и с елейной улыбочкой ответствовал:

– И тебе поздорову, барин!.. Я хто? Да я ж нихто! Хожу, брожу, летом – парюсь, зимой – дрожу.

– Отвечай, собака! – я грохнул ладонью по столу так, что даже из поварни выглянули.

Страх и ярость заполоняли меня: рыба явно снялась с крючка и собралась уйти в мутные воды, лениво виляя хвостом. Я не могу этого допустить!

Дурачок, кстати, вовсе не испугался ярости «барина». Он наоборот распрямил спину, развернул свои пусть и чахлые плечи и уже другим голосом сказал:

– Не тот вопрос задаешь, парень. Важно не кто я, а кто ты.

По спине моей ледяная волна протекла. От затылка и до самой задницы.

– А ты знаешь? – без голоса спросил я, ибо все звуки из глотки куда-то делись.

– Да откуда ж мне знать, милооой! – снова с блаженными певческими интонациями промурлыкал мужичонка. – Лучше спой-ка со мной: Пять минуууут, пять мину-ууут…

– Это много или мало… – слова вываливались из моего рта сами собой, тогда как глаза испуганно бегали из стороны в сторону. Что это? Почему я напеваю то, чего не знаю?

Дурачок как-то непонятно всхрюкнул. Взъерошил и без того неопрятные волосины.

– Надо ж… Позднятинка!

– Чего?

– Не суть… Ты иди домой, парень. Помни главное – ты не Митрий Хлопов. Нет. А как вспомнишь – ищи меня. Я обожду.

Словно кукла безвольная я встал и пошел под дождь. Ноги почти сами вели меня в хоромы, голова ничего не соображала. В голове роились незнакомые слова, странные образы. Я, словно, бабка, забравшаяся в сундук с тряпьем: руки мельтешили, тряпки разлетались в разные стороны, а нужного!.. Нужного не находилось.

Не помню, как уснул. Метался на постели, видел снова вонючий ад с железным демоном, видел древо трехглазое – красно-желто-зеленое, видел дороги цельнокаменные, видел хоромы с невозможно великими окнами, видел…

А посреди ночь вдруг проснулся. Красный, насквозь промокший от пота, я сел в постели и прошептал:

– Я знаю, кто я.

Глава 7

Дурачок сладко похрапывал на кучке прелого сена прямо у коновязи. Натянул на себя какую-то гнилую рогожу, из-под которой выглядывали голые и красные от мороза пятки; подложил под голову кулак грязный – и похрапывал сладенько, будто, на моей перине. От спящего густо несло какой-то псиной… Меня передернуло. И всё же…

И всё же, я подошёл к мужичонке и легонько (практически вежливо) толкнул его в плечо. Реакция оказалась чрезмерной: бродяга подскочил, будто, кот, сидевший в засаде и застигнутый со спины! Вжался спиной в опорный столб и прикрывая голову руками. Глаза выпучил, рот оскалил. Но затем рассмотрел меня, выдохнул и в сердцах сплюнул:

– Да твою же… – и снова улегся на ком сырого сена, натягивая сверху рогожу.

Это еще что такое?

– Эй… – тихонько окликнул я дурачка. – Я же вспомнил! Вспомнил, кто я такой.

– Офигительно просто… – раздалось неразборчиво из-под рогожи. – А теперь дай поспать.

Я растерянно замер. Шел к нему с радостью открытия, а он…

– Ты охренел, что ли?! Сам же сказал прийти!

Мужичонка резко отбросил рогожу и глянул на меня с такой злобой, что я отшатнулся.

– Слышь ты, барич ненаглядный! – прошипел он. – Поди выспался в своей сухой и мягкой постельке? Так дай и другим поспать, кому не так повезло!

Передо мной был полуголый, замерзший, грязный и явно голодный человек, которому даже выспаться не дали. Мне стало стыдно.

– Извини… Я потом приду.

– Да ладно уже!.. Всё одно, сон перебил, – бродяга наклонил голову и глянул на меня с хитрым прищуром (мрачность утекала с лица на глазах). – Ну, что? Как звать-то тебя, парень?

– Гена, – с радостной улыбкой ответил я. – В смысле, Геннадий Ширин.

– А по батюшке?

– Русланович, – поспешно уточнил я.

– Ну, будем знакомы, Геннадий Русланович! – и мужичонка протянул мне свою изгвазданную пятерню. – Вадим Пелымов. Но на людях зови Егорием или Егоркой.

Рукопожатие его оказалось на диво крепким и по-настоящему дружеским.

– Ну что? – Вадим-Егор кивнул на мою улыбку, которую я не мог убрать с лица, как ни старался. – Кайф?

– Не то слово!

Это и впрямь нельзя было передать словами. Когда я проснулся ночью с внезапным осознанием себя – это было чистое рафинированное счастье. Сколько дней, недель, месяцев я пытался принять, что я Дмитрий Холопов! Сколько пытался натянуть чужую личину! Мучил себя, принуждал. Но душа отторгала, не могла не чувствовать, что это чужое. Пустота изнутри давила, разъедала. Редкие сполохи воспоминаний только причиняли новую боль.

И тут, наконец, вспышка! Я не просто имя вспомнил. Я осознал всю свою настоящую личность. Понял кто я, какой я, что люблю, что ненавижу, чего боюсь, о чем мечтаю. Какой же это, оказывается, невыразимый кайф!!!

Просто знать себя.

– Понимаю, паря, – Вадим-Егор казался по-настоящему довольным. – Это Обретение. Оно, брат, такое…

– Ты ведь мне объяснишь, что со мной случилось?

– Конечно, но всему свое время. Для начала назови-ка свой год.

– Свой год?

– Ну да! Или… Так, погоди-ка: сейчас у нас на дворе 1532-й. Ты ведь понимаешь, что это не твое родное время? – Вадим посмотрел на меня с легким подозрением.

– Да… – я сказал это неуверенно, но в тот же миг осознал, наконец, что так оно и есть! Да, вот в чем проблема – это вообще не мое время! В мое время не ездят на лошадях (ну, практически), не дерутся на саблях! В мое время ездят на автобусах и метро, учатся в институтах, ходят в кино.

– Да, так и есть!

– Слава Богу! – выдохнул мужичонка. – Не поломался. Ну, и какой твой год?

Я всё равно не смог ему ответить. Вроде бы, и вернулась вся моя жизнь. Но этого всего было так много! Так трудно охватить мыслью. Я видел много всего и сразу, но понять, где начало и где конец моей прошлой, истинной жизни – трудно.

– Ну, давай постепенно, – Вадим-Егор уселся поудобнее. – СССР или Россия?

– СССР, конечно! – уверенно ответил я. – А как же еще может быть?

– Ну, это я тебе еще расскажу… – с некоторой мрачностью буркнул мой спаситель. – Ладно… Какой генсек там у тебя был?

В моей голове зароились сразу несколько фамилий.

– Черненко… Или Горбачев… Или Андропов…

– Поняяятно, – совершенно с непонятной интонацией протянул Вадим. – Горбачев последний. Значит, ты не раньше, чем из 85-го.

– В 85-м я институт закончил, – выудил я важную веху из своей биографии. – Кажется… Нет, я уверен: мой год 1987-й.

– Уже неплохо, – кивнул Вадим. – А вот ты про институт говорил. Не помнишь профессию свою?

– Конечно, помню! – улыбнулся я. – Журналист.

Радость приугасла в глазах Егория.

– Ну, конечно, не с моим везением было надеяться, что ты врач… Ладно, не мне выпендриваться. Прошу любить и жаловать: Вадим Пелымов из 1962-го, шофер.

Он шутейно отдал честь, приложив ладонь к пустой голове. А потом развел руками.

– В нынешних обстоятельствах профессия такая же бесполезная, как и твоя.

Ну да, журналист в XVI веке – звучит, как анекдот. Вскрываем нарывы общества и малюем лубки! Или их тут еще нету? Шофер не сильно лучше. Сразу вспоминается утесовское «я водитель кобылы». Хотя, если вдуматься: всё-таки какой-никакой технарь. Рабочая профессия, многое может руками делать.

– И всё же расскажи мне…

– Расскажу, – Вадим-Егор воровато оглянулся. – Только давай не тут. И разговор долгий, и мы с тобой собеседники странные.

Я пришел к странному дурачку, едва засерел рассвет – никакого терпёжу не хватило. Но в селах встают рано. Уже вокруг поднимался людской шум, и очень скоро нас и впрямь приметят. Зачем смущать народ? Дворянин шушукается с каким-то побродяжкой, в грязи у коновязи. Особенно тревожно стало от того, что теперь я ясно ощущаю чужеродность всему этому миру. Ощущение – ровно шпион какой.

«А может, и шпион?».

Мы обговорили тайное место по дорожке на юг от села, в сторонке. Место приметное, не промахнуться.

– Только ты это… – спохватился Вадим и прибавил с желчью. – Барич! Прихвати с собой какой жратвы по-нажористее! Меня в твоей харчевне уже кормить не будут. Так и сказали: побирушкам один раз дают.

Я с запоздалым стыдом оглядел своего… получается, своего самого близкого человека в этом мире! Тощий, грязный, в рванине – а у меня сундуки от богатств ломятся.

– Конечно!

Дома поднял на уши дворню, чтобы сготовили мне сытный перекус, да сбитня жбан. Насыпал в кошель десяток новгородок. Потом вытряс из Веськи добротной одежонки на мелкого худого мужичка: порты, рубаху, чоботы с ноговицами да теплый суконный плащ. Собрал всё в узел, сел на смирную крестьянскую кобылку и перед уходом велел подготовить какую-нибудь горницу для дорогого гостя.

А потом, окрыленный, рванул вниз по дорожке к оговоренному месту.

– Ах тыж, ёпт… – Вадим троекратно, с душой выматерился, глядя на еду в узелке и без предисловий накинулся на нее.

Я понял, что покуда с вопросами стоит обождать. Нищий шофер из 62-го жрал с рычанием и поскуливанием одновременно. Поначалу он глотал, не жуя, щедро заливая глотку еще теплым сбитнем. Потом слегка подуспокоился, даже какие-то манеры вспомнил… Но не остановился, пока не уработал всё до последней крошки.

– Уф… Матерь-перематерь… Уже два месяца я досыта не емши… А так, как сейчас, за всё время не едал. Удружил, Генка, ничего не скажешь!

Тут он с подозрением воззрился на шмотки.

– А это чего?

– Тебе, – я удивился нехорошим ноткам в его голосе. – Одежда нормальная. На тебя ж без содрогания не взглянешь!

– Ты это, товарищ-барич, – Вадим попытался выглядеть грозным, но больно уж обожрался и благоденствовал. – Заруби-ка себе на носу: как ты есть тут новый и полный несмышлёныш, то не делай того, что не просят. А захотел сделать – так лучше уточни. Благо, у тебя теперь есть мудрый наставник в моем лице. Внял?

– Внял… А что не так-то?

– Да всё не так. Посмотри на меня? Кто есть я такой, по виду заметно. Мне такие одёжи, что ты принес, по Божьему плану не положены! Особливо, вон те чоботы с плащом. Черный люд, типа меня должон пребывать в парше, а мыться золой. Мне и жрать этого не стоило, но я решил на разочек дать слабину. Никто же не видит. А мочи от вечного голода никакой нет. Я ж не просто нищий, Генка. Я – юродивый. И пребываю в этом дерьмовом состоянии не от отсутствия денег, а по идейным соображениям. Ясно теперь?

Мне было ясно не совсем, но я кивнул.

– А ну, признавайся, феодал недорезанный, еще чего-нибудь учудил?

– Да нет… – помялся я. – Ну, вот кошель с деньгой тебе собрал. Да комнату велел приготовить для тебя.

– Комнату? В хоромах у себя?!

Кивнул обреченно.

– От балбес же ты, Генка, простигоспади! Ты тут чего, с местными суровыми нравами не столкнулся еще? Или тебя тут одержимым не считали, подпалить в бане не пытались? Каждый шаг! Слышишь, Геннадий свет Русланович? Каждый шаг выверяй! Ничего лишнего себе не позволяй! Мы совершенно другие, мы каждую секундочку что-то да не так делаем. А они же, гаденыши, всё подмечают. Ты представить себе не можешь, как мы заметны, как сильно выделяемся. Ну, представь, у тебя дома посреди улицы мужик сначала насрал, а потом своим же дерьмом обмазываться начал. Поверь, я не сгущаю краски, Гена, так мы и выглядим тут! Только ты того мужика в антихристы не запишешь, просто в дурку сдашь. А эти… – Вадим вздохнул. – С этими лучше не связываться.

Речь обожравшемуся юродивому далась тяжело. Он тяжко отдувался, рыгал, но пересилил себя и снова взял слово.

– Поселить неведомого нищего у себя в дому! Неслыханно! Вообще, мысль осесть нам друг от друга рядышком верная, но… Только не в хоромы! На сеновал там пусти. Или в подклет куда-нибудь… – тут он перевел взгляд на кошель. – А вот деньги возьму.

Он мигом пересчитал новгородки и скривился.

– Нет, барич Димитрий. Надо больше. Гораздо больше. Раз в десять, а лучше в сто. Это не мне, разумеется!

– Нет у меня столько, – буркнул я, глядя чуть в сторону.

– О каааак, – почти пропел Вадим-Егор, уперев руки в колени и растопырив локти. – Вот и раскрылась твоя подлая классовая сущность, феодал недорезанный. Быстро ты переметнулся, как я погляжу.

– Да не в этом дело! (Блин, почему я оправдываюсь?) У меня тати коня боевого прирезали. До уездного сбора надо нового справить. Я месяц деньгу собирал… и то не хватает.

– Так… Ну, над твоим сомнительным целеполаганием мы еще поработаем.

Нищий шофер хотел хлопнуть меня по плечу, но в пузе совершенно не гнулся, так что просто махнул рукой.

– Ладнова! Это я шутил… Пока. Ты ж ничего не знаешь, так что какой с тебя покуда спрос. Настало время, Гена! Задавай свои вопросы.

Я и на вдох не задержался, принялся палить, как из пулемета:

– Как мы тут оказались? Почему? И почему вообще я – это не я?! Тело чужое, биография чужая, а свое куда всё делось? Что мне делать теперь? Как нам обратно вернуться?

Юродивый моргал от каждого моего вопроса, но терпеливо дождался тишины. После чего тяжко вздохнул и хлопнул себя по тощим ляжкам.

– Резонные вопросы, парень. И разумные. Но не жди всех ответов. На два вопроса я тебе точно ничего не скажу. Как мы сюда попали и как нам вернуться домой – я не имею ни малейшего представления. Никто не имеет. Мне вообще поначалу казалось, что я помер. Я ж говорил, что попал сюда из 62-го. Вот! Самый разгар свары с американцами был. Этот чертов империалист Кеннеди внаглую нам ядерной бомбой грозил! Сволочь! Мы им – мирные инициативы, а америкашки нам бомбой грозят!

Вадим в задумчивости почесал заросший подбородок.

– Да, что говорить: боязно тогда было. Так вот я и подумал, когда в себе разобрался: может, это я помер так? Шарахнули мы друг по другу бомбами – и не стало ничего. А всё вокруг – это, получается, загробный мир.

Юродивый хмыкнул.

– Это потом уже всё немного понятнее стало. Теперь-то я знаю, что войны в 1962-ом не случилось, наши с американцами мирно разошлись и обозвали всё это Карибским кризисом.

– Знаешь? – удивился я. Удивился потому, что мой собрат по несчастью всё правильно рассказал. Был Карибский кризис, как раз в 62-ом. Никогда еще Земля не находилась так близко к глобальной ядерной войне.

– Знаю! И поболее твоего, Гена! Я вот знаю, например, что ты всего четыре года не дотянул до гибели СССР.

– Чего?!

– А того! Развалил Советский Союз твой Горбачев. Или не смог сохранить… В любом случае, в 91-м году Союз распался. Все республики стали сами по себе. И Россию из Союза вывел Ельцин.

– Какой Ельцин?..

– Борис, кажется.

– Борис Ельцин? Первый секретарь горкома Москвы? – мне хотелось рассмеяться. – Ты хоть понимаешь, какую чушь городишь, Вадим? Бред!

– Не веришь? – осунувшийся юродивый выглядел особенно неприглядно. – Понимаю. Мне и самому верить не хотелось. До блевоты прям. Я ведь тебе и половины не рассказал еще. Союз не просто распался. Коммунисты везде власти лишились. Всюду ввели капитализм. А в Средней Азии, можно сказать, феодализм. Всё снова частное стало. На улицах безработные, а наши новые капиталисты – их новыми русскими прозвали – на народные деньги по заграничным курортам шляются. Распродали нефть, газ, железо, уголь и прочее – и яхты себе покупают.

Я уже не знал, как реагировать на эти речи сумасшедшего. Только рукой махнул.

– Ты не маши, Гена. Ты думалку лучше включи. Вот про твоих Горбачева с Ельциным я же в точку попал? Так, может, и остальное правда?

Я плавно осел на траву. Вот же черт!

– Но откуда тебе это известно? Здесь! В XVI веке!

– Вот! А это вопрос в самую точку, Гена. Дело в том, что не только мы с тобой вселились в чужие тела в прошлом. Нас таких тут много.

Глава 8

– Много? Нас? – я чувствовал, что выгляжу дураком, но мне плевать. – Сколько?

– Десятки. Может быть, сотни. Точно никто не знает. Смотри, Гена. Причин происшедшего не знает никто (я тебе это уже сказал). Но получилось так, что кучу людей из разных лет вдруг стало вырывать из собственных тел и помещать в тела тутошних жителей. Все, я подчеркиваю, все, как и ты, лишились памяти. Я не знаю, поломка это какая-то или только так и может работать наше вселение… Но через это прошли все. Кто-то (как я) так кукует уже два года, кто-то (как ты) появились вот-вот. Может быть, еще появятся. Мы пытаемся осознать себя, найти друг друга в этом суровом мире. Но я уверен, нашлись не все. Кто-то так и мучается, не понимая, кто он такой; кого-то прибили в драке, посадили на кол или… Ну, сам придумай варианты, не ребенок.

– Как же дико и бессмысленно звучит, – я был заворожен словами Вадима. – Ни за что бы не поверил в эту дичь… Но я сам тому доказательство.

– Это нам с тобой дико и странно. А вот в будущем – и моем, и твоем – появится целое направление в литературе про такие вот путешествия людей в прошлое. Не на машине времени, а просто: хлоп – и ты в древности!

– Это, как «Янки при дворе короля Артура»? – озарило меня.

– Угу, – буркнул юродивый-шофер. – Вот так все и восклицают. Но я не читал. В общем, в том будущем даже термин есть специальный – попаданцы. Это, значит, мы.

– И все-таки не может же быть настолько бессмысленно, Вадим! Что значит «хлоп – и всё»? Должны быть какие-то причины. Всё в мире следует каким-то законам. Законам природы или божьим законам – но правила ведь должны быть!

– Наши тоже так думают. В принципе, за два года вместе с людишками собралось много всяких сведений. Вроде, какие-то правила существуют. Смотри, что в Штабе говорят: все попаданцы оказываются на территории России… ну, нынешней Московии. По крайней мере, никто ничего не слышал о подобных нам в других странах. Хотя, это еще мало что значит: тут в принципе о других странах почти ничего не знают. Но мы старательно ищем любые сведения.

Вадим-Егор загнул второй палец.

– Далее. Все попаданцы – советские… Ну, и русские. Или российские. Я, честно, запутался в этом их будущем. Самый старший попал сюда из 1957 года, самый молодой – из 2011-го. А так разброс широкий – чуть ли не из каждого года в этом промежутке кто-нибудь да есть. Попасть можно в кого угодно. Пытались найти связь по именам, по внешности, по территориальному расположению – нифига не выходит. Голимая случайность. Старик может стать пацаном и наоборот. Единственное! Баба всегда вселяется в бабу, а мужик – в мужика.

Ого… А я о такой ситуации даже не подумал. И тут же стал фантазировать. Каково это может быть? Я – и вдруг баба. Если честно, ужаснулся. И ладно бы просто трудности физиологии. Но стать женщиной здесь! В этом мире! Я вдруг вспомнил уже поблекшую в памяти историю с бедняжкой Лушкой. Бедное, абсолютно бесправное существо, которое могли просто походя изнасиловать.

Я только начал представлять жуткую картину, как меня в теле девки какой-нибудь «елейка»… и в ужасе отбросил мысль прочь! В самые глубокие закрома памяти!

«Короче, хорошее ограничение… Настолько хорошее, что, как будто, оно и не случайное. Получается, есть законы и правила».

– А как ты… как вы нашли меня? Я ж сижу тут в глуши. Сам себя не знаю и, тем более, понятия не имел, что могут быть другие… такие же.

– Тебе очень сильно повезло, Гена. Поиски бывают долгими. Где-то мы опаздываем, кого-то почти наверняка так и не находим. Но с тобой вышло на редкость быстро. Ты ведь и двух месяцев тут не прожил, верно?

Я неуверенно кивнул.

– Ну? Сам не догадываешься, что тебя выдало? – Вадим хитро прищурился. – Церковь же! В которой ты с падучей свалился. Видишь, в чем дело: наша личность поначалу совсем не умеет управлять чужим телом. Иные до недели могут без движения валяться. Но и потом управление такое… неуверенное. Иной раз тело может и отказать. Частями или целиком. Это не припадок. Человек просто валяется, как куль с картошкой. Вот по таким признакам мы своих и ищем. Ходим, слушаем. У Штаба есть целая толпа осведомителей… Это, кстати, к тому, что про деньги я не шутил – нашему общему делу они крайне потребны. Так. О чем я? А! – шофер хлопнул себя по лбу. – Первое твое везение – это что ты хлопнулся не где-нибудь, а в церкви. У всего народа на глазах. Второе твое везение – что ты не какой-нибудь юродивый Егорка, а цельный помещик. И интерес к тебе у всех повышенный. Так уж полетели сплетни! По всему Северу. Ну, и третье везение – что я был совсем неподалеку. Ну, как… По нынешним меркам, так очень далеко – в тверских землях. Однако, слава твоя и дотудова дошла!

Вадим игриво пихнул меня в бок.

– Я там… В общем, были у меня дела, но я понял, что ждать нельзя, и сразу сюда рванул. Ну, а дальше дело техники. Метода у нас уже отработана до мелочей. Необходимо пробудить твое сознание, а для этого надо напоминать тебе о вещах того, прошлого мира. Но сам понимаешь, делать это надо так, чтобы за нами санитары не выехали. Уж не знаю кто, но кто-то догадался показывать жесты будущего. Причем, надо такие, чтобы и в 57-м и в 2011-м в ходу были. Глянуть на часы на руке, есть с ножом и вилкой, даже просто сидеть, закинув ногу на ногу – такое тут в диковинку. А для нас это часть жизни. У некоторых даже особые картинки имеются: с самолетиком там, с настольной лампой. Но мне, люмпен-пролетарию, такое не полагается.

Юродивый продемонстрировал своё гнилое тряпье.

– Но я и так справился. Финальная часть – это всякие песенки, цитатки. Тут уже сложнее. Я вот, например, ничего про заливную рыбу не знаю. А поздняки, наоборот, не помнят ни одного анекдота. Ни единого, представляешь! И с песнями тоже ведь непросто. Тут такая песня нужна, чтобы я тебе строчку, а ты – не думая – следующую! Таких песен, чтобы полвека прожили, считай, что и нету. «Пять минут» из «Карнавальной ночи» чуть ли не одна такая. Фильм-то практически за год до 57-го вышел. Идеально попадает.

Не устающий болтать Вадим-Егор вдруг хохотнул и подергал меня за рукав.

– Слушай! Хочешь посмеяться? Я ведь сразу понял, что ты из поздних. Знаешь как?

– Как? – машинально переспросил я.

– А ты спел неправильно! Вот что ты мне ответил?

– Пять минут, пять минут, – смущенно затянул я. – Это много или мало…

– Вот! Эххе-хе! – Вадим аж завалился на спину хохоча. – Нет такой строчки в песне. Вообще! Там поется «Пять минут, пять минут, бой часов раздастся вскоре».

– Ну, может, где-нибудь в другом месте?

– Неа! Вообще мимо. Короче, мне это объясняли поздние товарищи. Мол, появилась потом другая песня. Про три минуты. И вот там есть строчка «это много или мало». И, в общем, как-то так вышло, что у всех в головах эта строчка с той песней слиплась. Прикинь! У вас у всех! Мне как-то научно это объясняли, но я забыл. Честно говоря, поверить трудно, но я многих поздних спрашивал – все поют, вот как ты только что!

Вадим хохотал, а мне было не смешно. Потому что я вспомнил: «Песня года», кудрявый Валерий Леонтьев, песня «Три минуты». И там взаправду есть эти строки. Когда она появилась? Год назад? Два?

«А у меня уже слиплось… Ну, не может же быть такое помутнение у всех!».

– Ну, короче, вот это вот всё твою психику расшатывает, – успокоившись, продолжил юродивый. – Подталкивает заснувшее сознание пробудиться, активизироваться. Обычно, это во сне и происходит – контроль разума ослаблен, законы не писаны, так сказать. Вот тут и случается Обретение – так у нас принято называть. Короче: с возвращением, Геннадий Русланович!

– Разве это возвращение… – тяжко вздохнул я.

– Не хлюзди, барич! Ты бы лучше порадовался, что смог стать самим собой. Что с нами связь наладил – а вместе мы как-нибудь во всем разберемся. Уже многое сделано, а будет еще больше. Причем, ты можешь нам сильно помочь. Все-таки целый помещик, да не из бедных, как на юге.

– А ты сам веришь, что разберемся?

– Конечно! В любой момент может случиться прорыв. Может, нам какого-то ключевого человека не хватает. Вдруг кто-то всё знает. Но я больше верю, что сами дойдем. Своим умом… Но об этом мы еще поговорим. А пока… Знаешь, что, барин? Я бы сейчас похрапел под солнышком пару часиков, а то ты меня разбудил ни свет, ни заря. Ты ступай-ка домой, приведи мысли в порядок. А ближе к вечеру я к тебе зайду. Про горницу свою забудь! Поселюсь с тварями божьими да безгрешными. И шмотки куда-нибудь занычь, чтобы никто не смог со мной их соотнести. Полная конспирация, барин! Ты – Дмитрий Константиныч, белая кость, я – тля позорная Горе-Егорий. И пересекаться нам рядом негоже. Разве что повод благовидный найдем.

Мы еще немного пошептались с Горе-Егорием, он поспрашивал меня про мое хозяйство – и я поехал в поместье. В отличие от нажравшегося юродивого, у меня брюхо от голода сводило!

Мужичок-дурачок и впрямь появился под вечер – и я стал очевидцем целого шоу!

… – Придут они, и спросят их… Придут они, и спросят их… Придут… – галдел он безостановочно, и я, притавишийся за забором у хором, поразился, насколько другой был передо мной человек. Вовсе не простой советский шофер, а… юродивый!

Совершенно сумасшедший Егорий.

Между тем, Егорий поравнялся с моими крепкими высокими воротами. Шагал он нелепо, вздымая вверх ноги в своих огромных лаптях. Шагал и завис. Потом с подозрением осмотрел ворота. Убедился, что те заперты.

– Матушка-Матушка! – заголосил он так, что я подпрыгнул. – Тута от сыночка твово души прячут!

По мою сторону ворот уже начал собираться люд. Я затаился в сторонке и ждал, чем закончится дело. Дворня моя пока пребывала в растерянности, хотя, уже и послужилец Филат подошел.

– Матушка-Матушка! – блажил в небо Егорий, не щадя голосовых связок. – В железа воне укрылися, во запоры закогтилися-я-я!.. Что? Да, государыня! Так и сполню!

Юродивый плюхнулся в дорожную грязь и начал сгребать ее в кучу. Потом вынул откуда-то из-за пазухи здоровенный железный крест, каким можно гвозди забивать (господи, где он его прятал всё это время!) и с размаху плюхнул его сверху, обстреливая брызгами всю округу.

– Господи, благослови!

Дворня по мою сторону вовсе заробела. Лезть в такие дела никому не хотелось… Да только наш Егорий не оставил им такого шанса. Хватая комья грязи, он с обеих рук, как из пулемета, начал обстреливать ею створки ворот, выкрикивая на каждый бросок «Господи, благослови!». А ежели жижа особо удачно шлепалась на доски – выкрикивал радостно «Эгегей, Матушка!».

По счастью, к тому времени к воротам подошел Макарий Третьяк. Нюхнувший жизни старик быстро понял, что происходит, равно как и причину смущения собравшихся. За воротами творятся безобразия, но творит их «божий человек» (это поняли уже самые недалекие). Решительно отодвинув громадину Филата, тиун отпер калитку.

И свежий комок грязи прилетел прямо в него.

– Пошто деешь сие, человече? – выдержке Третьяка можно было позавидовать.

– Чертей страшшаю, дяденька! – радостно осклабясь, закричал Егорий. – Ууух, я им ужо! Пролезли в запоры, ворота затворили, души божьи от мира прячут! Смушшают, искушают мирской лепотой, пленяют достатком… Но я-тко души высвобожу, Матушке сподмогну! Гля-кось!

И счастливый юродивый залепил в ворота новый ком грязи. Макарий со всем доступным ему смирением шагнул в дорожное месиво, чтобы аккуратно направить религиозный пыл незнакомца в какое-нибудь иное русло. Но Егорий его упредил. Подскочил с коленок, обтёр грязные руки о грязные порты, полез за пазуху и вынул оттуда белоснежные перья. Сунул их чуть ли не в рыло тиуну.

– Гля-кося, дяденька. Иду-бреду по дороженьке, топчут Господен мир ноженьки. Вижу: горлица лежит во траве. Лежит, трепешшит! А над ее воронье черное кликает. Клюёт, грызет, царапает – к Господу не пускает. Я к ей, дяденька; всё воронье то разметал, супротив ея встал. Но растрепало ее воронье поганое. Рече она мне на последнем вдохе: Прими, душеньку мою, Горе-Егорий! – тут он снова начал тыкать в Макария перьями. – Прими-прими, да в небеси подыми. Хотела за врата райские слетать, да чисту душу, мальца Севушку земной росой напоить. Да не судьба уж…

Это был удар ниже пояса. Перед дневным расставанием Вадим поинтересовался, кто у меня в поместье самый набожный. Я, не раздумывая, назвал Третьяка. Мой товарищ наскоро вызнал «анкетными данными» пациента – я поведал всё, что знал. В томи числе, и то, что был у Макария сынок Севка, что помер в пятилетнем возрасте. Давно это было, но отца та смерть до сих пор не отпустила до конца.

И вот Вадим под личиной юродивого разыграл именно эту карту. Макарий застыл, словно, каким заклинанием его заморозили. Протянутая рука замерла и мелко-мелко задрожала.

– К Севушке летела? – тихо переспросил он, глядя на кучку перьев.

Блин, на кучку выдранных перьев! А я прям чувствовал, что мой тиун смотрит на благословенную горлицу.

– К ему, дяденька, – юродивый вдруг стал тих и проникновенен (мне аж прибить его захотелось, насколько он был убедителен и при этом циничен!). – Я всподмогну ей. Надобно токма чертей из засовов изгнати…

Макарий в тот же миг кинулся к воротам, откинул запорную балку и потянул за левую створку. Недоумевающий послужилец Филат послушно потянул правую.

– Что сделать надобно, святой человек? – Третьяк буравил горящим взглядом Егория.

– Сам содею всё. Сам, дяденька, – юродивый спокойно вошел на подворье, оглядываясь по-хозяйски. Увидел вкопанный в землю столб и радостно хлопнул себя по ляжкам. – От ладный столпец! Инда почти до небеси утвердился. С его горлица чистая аки пух долетит до врат райских.

Он тут же сунул перья в зубы, закинул крест за спину и с разбегу кинулся на столб. Прополз вверх около метра и начал сползать. Макарий и дворня тут же кинулись ему помочь, но тот аж зарычал, отпинываясь ногой.

– Геть!.. Изыди!.. Сам! Сам! Матушка, прогони их!

– Но ты же в грязи, божий человек, – сокрушался Макарий. – Она жирна, вот ты и оскальзываешься.

– Нешто плоть доведет человека до рая? – фыркнул Егорий. – Дураки боятся грязи на руцах своих. А бояться надо грязи на душе!..

И юродивый со всей страстью приступил к покорению столба. Он ужом извивался, чуть ли не зубами вгрызался в дерево, но снова и снова плавно сползал вниз. Дворня вокруг уже и дышать перестала, все болели за этого бедолагу, что весь в грязи полз по бревну до рая.

И ведь смог, зараза!

Кряхтя, шипя, пуская ветры (зря я его так обильно накормил) но Егорий добрался до верха и воткнул перышки в щели торца изрядно рассохшегося бревна. А потом мешком брякнулся наземь.

– Лети, горлица благовестная! Неси росы страждущим! Укроти боли и страдания! Донеси нашу любовь Матушке!

Совершенно неканонические слова молитвы (уж я-то вопрос изучил!) а люди кругом, вслед за юродивым начали валиться на колени и молиться (столбу с перьями!) густо осеняя себя крестными знамениями. Глядя на голимое идолопоклонство, в которое всех вогнал Вадим-Егорий, я даже начал пятиться прочь – не хотелось, чтобы они увидели, что я застал их за таким…

А уж где-то через полчаса явился ко мне Макарий с лицом зареванным, но просветленным и испросил разрешения поселить на подворье «божьего человека».

«А молодец Вадим! – удивился я, будто, нехотя давая согласие. – Обернул всё так, что это не я его к себе прошу, и не он ко мне. Это как бы местные сами так захотели. И уж коли мы тут навроде шпионов, то к нам меньше вопросов».

Я был страшно рад, что мой современник – единственный, кого я знаю – будет неподалеку. Жизнь, при всей своей неприглядности, стала основательнее. Я вышел на крыльцо, чтобы полюбоваться, как наскипидаренная тиуном дворня носится из стороны в сторону, пытаясь угодить божьему человеку. А тот изо всех сил кочевряжился. И спать-то ему потребно не с людьми грешными, а с чистыми агнцами (грубо говоря, в хлеву!), и есть-то ему нужно не что люди подадут, а что бог пошлет (повезло же ему, что бог послал яйца из-под насеста). Вроде бы, и отказывался от всего, а заставлял народишко попотеть.

Уже после заката явился ко мне красный, как рак, Макарий и виноватым голосом сказал, что «божий человек желает у святых икон помолитися и покаятися». Шикарная идея! Так и поболтаем.

– Помолюсь-ка и я со святым человеком!

Читатель! Рад, что ты добрался аж досюда) Вижу, интересно тебе. Буду признателен, если поддержишь книгу лайком да подпиской - буду писать с двойным усердием ;)

Глава 9

– Капец, конечно, от тебя воняет, – я пытался отодвинуть голову от юродивого, хотя, так его жаркий шепот становился почти неслышным.

Вадим-Егор захихикал.

– Это моя жизнь, Гена. Только так я могу существовать. Только таким меня и принимает этот сраный мир. Не отвлекайся, я тебе о важных вещах толкую.

Мы лежали в крестовой горнице на деревянном полу, уткнувшись лбами в оклад иконы Богородицы. Или «Матушки», как ласково и фамильярно называл ее Егорий. Юродивый с радостью решил помолиться вместе с барином. Мы вытолкали всех прочих, закрылись в комнате с моим личным иконостасом – и Вадим совершенно серьезно бубнил и выпевал что-то молитвоподобное практически час. Лишь изредка он вплетал в свои «снизойдяше», «приснота» и «алиллуйа» какие-то полезные указания. При этом, делая особые знаки руками, чтобы я сосредоточился. Ибо от его подвывания меня неудержимо клонило в сон. После Горе-Егорий велел мне «каятися», снял самую большую икону, положил на пол, велел лечь на половицы и сам лег рядом.

– Ну, всё. На этом уровне никого давно уже нет. Думаю, и под лестницей никто не шатается, – прошептал мне Вадим. – Слушай, товарищ журналист, мои мысли, и давай-ка покумекаем, как нам жить дальше.

Как я вскоре понял, попаданца № 2 сильно взволновали мои роскошества. Причем, не в личном плане – тут бессеребреничество Вадима оказалось поразительным. Он сам попросился спать в овчарне и собрался там провести все ночи гостевания в моем поместье. Нет, мои богатства шофера-юродивого интересовали исключительно «для пользы дела». Он уже строил схемы, как можно передавать Штабу активы помещика Хлопова, не вызывая подозрений.

– Естественно, тут Сберкассы нет, чтобы следить за финансовыми потоками отдельных граждан, – ухмыльнулся Вадим. – Но понятно, что регулярное пропадание денег может вызвать вопросы, которые никому не нужны. Ты можешь это, к игре в кости пристраститься! Кабак в селе есть, люди мимоходом хаживают. Спускай по полушке, а как наш человек тут объявится – то продуешь ему сотню-другую денег.

Меня, если честно, уже злило, как он по-хозяйски распоряжался моим имуществом. А на любые мои возражения (мол, мне конь срочно нужен, и вообще за бабки тиун отвечает, не так просто эти деньги взять и спустить) – тут же сыпал язвительными шуточками про гнилое классовое сознание феодала-мироеда.

– Слышь чо?! – рявкнул я, психанув; прикрыл рот и продолжил шепотом. – Я вижу, ты со Штабом своим во мне корову дойную нашел. А это видал?

Перед носом юродивого сложилась смачная такая дуля – кулак-то у меня немаленький.

– Я вас знать не знаю. Чего хотите, на что вам деньги мои. Может, твоему Штабу на жбан браги не хватает – так я тогда лучше сам на свои напьюсь. Ясно? – я ухватил шофера за ворот и подтянул к себе. – Помогите вернуться домой – тогда и поговорим! Я домой хочу, слышишь? За любые деньги! Только заберите меня отсюда. Это ж капец какой-то… Как мне страшно было в начале, какой я ужас испытал, пытаясь найти хоть какое-то «я» – и не мог. Примеряю имя, титул, события – всё чужое. А потом вспомнил – и лучше не стало! Чужой мир, чужие люди, мрачные времена… мракобесные. А у меня ж там… Всё у меня там! Слышишь?

Елейные глазоньки «божьего человека» налились недобрым огнем.

– Слышь ты… сопля доморощенная! – Вадим зло дернул плечом, и в руке у меня остался кусок его гнилой рубахи. – Ты уж решай: угрожаешь мне или в жилетку плачешься? Если угрожаешь, то можем встать и разобраться. Я и не таких бугаев об коленку переламывал. А если жалость вызываешь… То не охренел ли ты, Гена?!

Юродивый вскочил и уселся на полу по-татарски.

– Плохо тебе было, говоришь? Страдал, несчастненький? Да уж насмотрелся я сегодня на твои страдания. Перина на лавке, посуда серебряная. Ты тут валялся когда, тебя поди с ложечки кормили! Одеялко подтыкивали! Капец, ты бедненький-несчастненький! Сказать тебе, как у других людей бывало? Кто с ума сходил от непонимания, кого камнями живьем забивали за неверные слова и поступки? Или ты думаешь, мне легко пришлось? Да я… Сука, сейчас тоже ныть начну. Ну, да ляд с ним! Тебе полезно послушать, утырок, чтобы себя жалеть перестал.

Он затих на какое-то время.

– Последний миг той своей жизни я совсем не помню. Что за день был, чем я занимался. Кажется, никто из наших этого не помнит. Но осознал себя одномоментно – уже валяющимся на какой-то грубой… поверхности. Не лежащим, а именно валяющимся. Тело мое (уже не мое, но тогда я этого не знал) будто, куклу наземь бросили. Ручки-ножки как попало сложились. Я это совсем смутно ощущал – ведь никакие органы чувств не работают… Знаешь, что первое включилось? Нюх! Поначалу я одну только вонь ощущал. А потом уже начали постепенно звуки появляться, картинка… боль от лежания на камнях появилась.

Это был тихий ужас. Тихий, потому что хотелось орать, а у меня дышать еле-еле выходило. Глаза бегают, вокруг какие-то заборы мрачные, дремучие, выцветшие деревянные развалюхи теснятся. Периодически люди проходят: страшные, дикие, несуразные. Проходят, Гена! Я не был невидимкой, да и обращали на меня внимание. Кто усмехался, кто головой качал – и шли себе дальше.

Очень хотелось убедить себя, что это сон, что так быть не может. Но больно вонь реальная, больно холод жгучий в спину прокрадывался. Слава Богу, что я тут оказался в самый разгар лета! Да только на земле лежать и в июле зябко, если ночью.

– Ночью?! Ты так долго лежал?

– Мне казалось, что вечность. Когда ничего невозможно сделать, только мысли в голове крутить – время совсем иначе измеряется. Но, вернее всего, я почти сутки так провалялся. Уже потом мне стало ясно, отчего люди вокруг так бездушны – они-то знали, кто у дороги лежит… В общем, на второй день встали надо мной люди – черные, скорбные. Это были монахи, которых позвали к окочурившемуся юродивому. А я видел вестников смерти. Один из них взвалил меня на плечи и поволок в монастырь.

Дальше помню: лежу голый на какой-то лавке, а черные вестники смерти меня моют, какую-то хрень на меня кладут. Я ж мертвый для них! Или я взаправду помер? Так страшно мне стало, что я дернулся. Нет, я и раньше пытался, почти всё время, но, видать, не так сильно. Тело никак не реагировало. А тут или страх помог, или сознание уже над телом начало власть брать. В общем, дернул я рукой, потянулся к черному.

«Доктора…» – просипел еле-еле. А поп так и подпрыгнул!

«Ах ты, аспид! Озоруешь, Егорка?! Ужо Господь тебя покарает!».

Вот так я имя свое и узнал. Отволокли меня монахи и скинули в какую-то яму, под крепостной стеной монастыря. Это было что-то типа землянки. Внутри, какое-то тряпье, шкуры, пара иконок в стенки земляные вмурованы. Замотался я в рванье, чтоб не сильно холодно было, лежу – скулю тихо. Ничего не понимаю. Ощущение: будто в могилу бросили да забросать землей забыли.

Вот тут-то и накрыла меня новая боль, которая у всех наших возникает. Кто я такой?! Что со мной?! Знаю только одно имя свое – Егор. Ну, и похоже, что яма эта – мой дом. Всё мое существо отказывалось принимать эту истину, но другой не было.

Не знаю, сколько вот так пролежал. Вообще, ничего делать не хотелось, только избавиться бы от этих мучений. Однако, когда почувствовал я, что телом более-менее владею – выполз, конечно. Еще бы! – Вадим усмехнулся. – Столько дней без еды, без глотка воды. Вообще, тело Горе-Егория в этом смысле круто натренированное… Но у всего есть пределы. Увидел я канаву, дополз до нее – и давай лакать грязную воду!

Потом чуток оклемался, замотался в тряпье и побрел в людные места. Начал кидаться к людям и с возможной вежливостью просил их помочь. Из сегодняшнего дня забавно выглядит: я изо всех старался вести себя, как нормальный и приличный человек. При том, что все видели известного местного юродивого. Но говорил я так странно, так неправильно, вёл себя так чуждо – что казался людишкам еще более безумным, чем всегда. От меня шарахались, над моими мольбами потешались, ибо не следует по-людски относиться к юродивому.

Ужасно было… Черт, даже сейчас от воспоминаний продирает! Короче, какой-то нищий с паперти протянул мне кусок хлеба: «На, божий человече, замолви за меня словечко Матушке». Я понял только две вещи: мне дают хлеб и этот тип меня знает. Подсел рядом, вгрызся в ржаную краюху и стал слушать.

«Надо меньше болтать и больше слушать!» – это правило до конца дня безмерно обогатило меня. Я узнал, что я нахожусь в Твери в каком-то лохматом прошлом и что я местная знаменитость: юродивый Горе-Егорий или Егорка-Бедоносец. Как я теперь понимаю, именно мой статус боговдохновенного безумца спас меня. На мою… хм… «профессию» можно списать любые странности.

По чуть-чуть, по крохам, собирал я данные о себе же. Кто-то меня помоями окатит из кадки и руганью покроет – а я узнаю, про кого и какие гадости говорил. Кто-то бегает вокруг и просит кинуть в него грязью – и я понимаю, что в городе уже поверье есть, что моя освященная грязь благословение привносит. Правда, еще позже я выяснил, что «Я» таких вот просителей терпеть не мог. Кидание грязью, как и прочие чудачества, должны от сердца идти, а в него мне всё «Матушка» подсказывала. Что «Матушка»– это Богородица я еще позже понял. Вот такие у меня связи, Гена.

Вот так вот на нос наматывал сведения. И начал собирать «свою» личность. Малость буйный сумасшедший, свихнувшийся на почве религии. Уже открыл для себя его образ жизни, какие-то привычки. Но я-то себя сумасшедшим не ощущал! Более того, я и на религию смотрел косо. Имел о ней какие-то представления, но ни глубокого понимания, ни любви к богу точно не испытывал. Ибо последнего-то нет! Так учит нас мудрая Партия. Но делать-то нечего… Пытался притворяться. Даже какое-то удовольствие получал, издеваясь над их сувериями. Но всё равно: сидишь, бывало, у колокольни, крестишься изо всех сил, а самому противно.

И сны еще. Чуть ли не каждую ночь сны странные, страшные, дивные. Всё в них такое… ни на что вокруг непохожее. Ну, явно же чужое – а мне оно родным кажется. Проснешься утром – и выть хочется белугой, что я опять в этой вонючей Твери! Что сызнова надо становиться Горе-Егорием. Ведь иного-то варианта нету…

А потом вдруг еще мне открылось. Это когда добрался до меня младший брат. Гость уважаемый (торгаш по-нашему)! Пришел к моей яме звать меня в дом свой. Уже холода пришли, я в землянке замерзал к чертям собачьим. Вот он и зовет, чтобы, хоть, холода в тепле пересидеть. Знаешь, Гена, я б к нему в объятья с разбега кинулся – так за… замучила меня жизнь эта юродская! Но из слов брательника я понял удивительное: никакой я – Егорий, то есть – не сумасшедший! Это был мой осознанный, понимаешь, выбор! Батино наследство нищим раздать, из семьи уйти, самому стать нищим, жить в яме «при Боге», терпеть унижения и нести религиозную околесицу.

Я, когда это вдруг понял, даже из разговора с брательником выпал. Я совсем себя не понимал, оказывается. А что ж меня сподвигло на такое? Зачем я так притворяюсь? Сука, ничего ведь нет в голове. Но к брату идти нельзя. В прошлую зиму я отказался, значит, и в эту нельзя. Иначе получается, просрал я все свои идеалы.

Вот… И хоть, идеалы не мои были, я остался в яме. Только грязью братана благословил. А потом тихо плакал, представляя, как зимой тут буду мерзнуть. Но знаешь… загадка моя стала мне интересной. Я – настоящий – откуда-то знал про юродивых. Понятно теперь откуда – из моей настоящей, советской жизни. Из книжек с фильмами. Знал, вернее, думал, что это такие блаженные дурачки, которых суеверные люди считали отмеченными божьей благодатью. Но всё оказалось сильно сложнее.

Начал я к монахам подлезать с осторожными расспросами. Впрямую боялся. Потому что эти ребята умные да ушлые – такие быстрее меня раскусят. Да и не любили они меня. Особенно, после моих почти похорон: монахи решили, что это очередная моя юродская выходка. Так что гнали меня ссаными тряпками. Более-менее с келарем поболтать удавалось. Отец Амфиан, мало что пробавлялся на шкурной должности, но начитанный дедок оказался. Юродство-то оно из Рима к нам на Русь пришло. Как я понял, из второго. И суть его в полном отрешении от мирского. Не просто от богатой и сытой жизни. Это монахи-аскеты делают, в пустынь там уходят. Амфиан говорил, что для истинно страдающей души этого мало. Надобно отречься от всех порядков, которые нас нацеливают на мирские наслаждения. Как я понял: поломать весь привычный устой жизни. А кто живет не по правилам? Сумасшедшие. К тому же (это я уже сам допер, своим умом), не всякий аскет достигает смирения. Он ведь что думает: я такой офигенный, ушел в пустынь, ем одну лебеду, с бабами не знаюсь! Любит себя короче. И люди вокруг тоже его почитают: какой великий дух, как он прекрасно себе во всем отказывает. Так что аскеза душе может и боком выйти. А требуется полное смирение. Прям полное, понимаешь! Чтобы никто тебя ни во что не ставил. Чтобы смеялись над тобой, поджопники раздавали – а ты им только улыбаешься в ответ. И ведешь себя настолько неподобающе, чтобы ни у кого и мысли не возникло тебя почитать.

Вадим невольно прикрыл рот ладошкой – больно он разошелся, забыл о конспирации.

– Знаешь, Гена, нравится мне этот Горе-Егорий. Есть в его юродстве что-то наше, советское. Только что бесполезен его подвиг, никакого настоящего труда в этом нет. А так молодец, мажет грязью всё их феодальное паскудство… В общем, стал я юродивым.

– Неужели в яме зимовал? – ахнул я. – Или тебя до зимы уже нашли? Ну, другие попаданцы.

– А меня никто не нашел… – грустно улыбнулся Вадим-Егор. – Некому было искать. Я ж один из первых. Так что я, Гена, испил полную чашу. До самого донышка. И зимовал в яме; и безуспешно пытался стать Егорием, которым не был; и просыпался в ледяном поту от снов, пугающих и манящих… У меня не было Обретения, как у тебя. Просто Я-настоящий как бы потихонечку прорастал. Сначала страхи да любови. Потом личные воспоминания. А под конец уже и время свое вспомнил. Но даже, когда вспомнил, легче не стало. Понимаешь, кто я? Шоферюга из 1962 года, который притворяется древним купчишкой из Твери, который притворяется сумасшедшим.

Лицо Вадима снова стало жестким. Он быстро встал на ноги.

– Я к чему это перед тобой исповедуюсь: ты, как в следующий раз жаловаться начнешь – хавальник-то свой прикрой.

Он решительно распахнул створки крестовой горницы и вышел в темноту. Я потянулся следом.

– Не ходи за мной, – раздалось с лестницы. – Спи давай… на перинках своих.

По лестнице затопотало, и финальным аккордом выплыл злой шепот:

– Бесишь…

…С утра я сразу кинулся в овчарню, но там одни овцы недовольно гундели.

– Где юродивый?

– Да спозаранку ушел, – растерянно ответил дворовой мужик. – Нешто воспрещено ему?

Я только махнул рукой и кинулся за ворота. Нет, не из-за раскаяния. Обида Вадима стала мне понятной, но и я тоже этой судьбы не просил. Так что клал я на эти перины помещичьи! Верните мне мою коммуналку! Работу мою верните! Телик с собственным душем, демонстрацию первомайскую! Милицию верните, которая на разрешает кому попало меня совней пырять… Короче, не в чувстве вины было дело, а в чувстве страха.

Я не хочу снова оказаться здесь один! Нет-нет-нет! Мне нужны наши. Из моего… ну, почти моего времени. Нужна хоть какая-то надежда вернуться назад. Без них, без этого непонятного «Штаба» я даже иллюзорной надежды лишусь.

Горе-Егория я нашел на берегу речки. Тот уселся на кочке, сунул ноги в прохладную поутру воду и отмокает.

– Давай начистоту, – кинул он без приветствия и даже не обернувшись (будто, учуял меня). – Ты нам нужен. Таких, как ты – богатых да при власти – среди нас почти нету. Но и мы тебе нужны. Мы за два года прошли огромный путь. Нашли друг друга, начали спасать более молодых, организовались. Кое-что поняли.

Вот тут он, наконец, посмотрел на меня искоса.

– Хочешь попытаться пройти всё сам? Тыкаться слепым кутенком в поисках титьки… которой, возможно, и нет.

Вадим по-детски беззаботно начал болтать ножками.

– Короче, давай так. Штаб подобное запрещает, но… манал я их запреты. Давай я расскажу тебе, как вернуться назад.

У меня аж сердце зашлось.

– Пойми: это не факт. Но мы все пришли к почти одинаковому выводу. Чтобы понять, как вернуться в свое время, надо найти причину: зачем мы сюда попали.

Вадим-Егор встал на бережок и повернулся ко мне.

– Мы должны спасти Россию.

Глава 10

Однако! Я даже закашлялся от такого заявления. А от чего, собственно, спасти-то? Россия и в мое время никуда не делась, да и после (если верить юродивому шоферу) прекрасно существует. Правда, по его словам, это уже не СССР, а именно какая-то капиталистическая Россия. Но это ведь из XVI века никак не изменить? Или…

– Поясни, – прочистив глотку, потребовал я.

Вадим-Егор тяжко вздохнул.

– Да, понимаю я, как это звучит. Но смотри, как всё получается. К началу 31-го года первые из нас стали уже находить друг друга. Догадались, что может быть еще кто-то кроме нас. Мы начали искать, научились выявлять наших. Принялись копить знания: всё, что известно об этом времени; всё, что узнавали про попаданцев. Вывод напрашивался очевидный! Если все мы попадаем в одну страну, в один узкий кусок времени, то что это значит? Что всё это не случайно! Может быть, не прям план, но какая-то цель у этого… явления есть, понимаешь? Осталось найти эту цель.

Он глядел на меня, вопросительно выгнув брови. Мол: Ну? Не понял еще?

Я не понял. И пожал плечами.

– Да блин! Даже я быстрее допер! Самые первые из нас: я, Федька с Денисычем… ну, еще пара человек – мы все оказались тут летом 1530 года. Возможно, и другие были, да сгинули, не нашлись. Всё новые попаданцы приходят сюда и в 31-м, и в 32-м. Видно, очень важные эти годы. А что случилось летом 1530-го?

Вот это вопросик! Я уже было собрался снова плечами пожать, но…

– Иван Грозный родился!

– Молодец! Что по истории было?

– Четверки, пятерки.

– Ну, тогда сам мне скажи. Если предположить, что всё это с маленьким Иваном связано, то до какого срока попаданцы сюда приходить будут?

Водила Вадим прям буровил меня взглядом. Вот что он имеет в виду? Грозный, так-то больше пятидесяти лет прожил. И почти все из них правил. Что ж теперь, до конца века засланцы из будущего сюда будут прилетать?

«Стоп! Правил почти всю жизнь... Он же в три годика сиротой оказался!».

– До 33-го? – настороженно предположил я.

– Неплохо! Ты начинаешь меня приятно удивлять, барич! – Вадим дружески хлопнул меня по плечу. – А почему до 33-го, тоже догадался?

– В 33-м умрет отец Ивана, наш великий государь Василий. Но… Но ведь для России ничего же катастрофического не случилось? Иван вырос, взял власть в руки, увеличил Россию раз в пять, загнул в бараний рог многие племена, посажал тьму народа на кол…

– А это, как измерять, Гена. Мне вот хорошие люди объяснили – и я как понял! Ты (да и все мы) просто смотрим на прошлое, как на незыблемую штуку. И сразу видим последствия. Раз Россия всё равно великой стала, то и ничего страшного, вроде. Так?

Я неуверенно кивнул. Еще с редакционной работы своей ненавижу, когда вопросы вот так ставят. Безальтернативно.

– А если смотреть только из нынешнего времени – то совсем иначе дело выглядит. И вариант, который ты из школьных учебников знаешь, далеко не самый лучший. Ты же наверняка знаешь этот лозунг из книжек про то, что мы отстали от Европы на 200 лет. Слышал же?

– Конечно.

– А из-за чего это отставание случилось?

– Пишут, что из-за татаро-монгольского ига.

– Вот! А это ведь чушь! Иго было, конечно. Двести лет нас татаре терзали. И свои проблемы это Руси-России принесло – тут не отнять. Но ведь отставания от Европы почти и не было! Иван III уже полвека назад вовсю огнестрелом пользовался! Полная Москва мастеров и мудрецов – итальянских, византийских. Понятно, что с устоявшимися Англией и Францией не сравнить. Как мне пояснили, у нас госуправление еще только выстраивалось, тех же университетов не было. Но от какой-нибудь Польши или Венгрии мы особо не отличались.

Я с легким недоверием скривился.

– Да нет же! – осудил мои гримасы Вадим. – Так оно всё и есть! Экономика чутка отстает – это да. Но потому только, что почти вся нынешняя Россия – это зона рискованного земледелия. Я же не говорю, что мы такие крутые. Просто пока что Европа еще не ушла далеко вперед. Она же вот только-только собралась в отрыв. Открыли пути в Индию да в Америку, халява потихоньку потекла в ихние закрома. Но и мы уже к Сибири подошли, Парму заняли, в Казани свой режим установили. И смотри: вот именно сейчас у них там – рывок, а у нас вскоре всё начнет застаиваться. Вот расскажи-ка мне, отличник, что ты помнишь про эти времена из школы? Или не только из школы…

– Да не очень много, если честно. Василий умрет, когда Ивану будет всего три года – и начнется боярская вольница. Хотя, стоп! Сколько-то там лет будет править мать его Елена Глинская. Правда, там тоже бояре хозяевать начнут. А когда матери не станет – то вообще плохо дело станет. Помню что-то вроде: голодом морили они Ивана, с сапогами на постель его лезли… Что еще? Казань снова отложится. Покорного Москве хана прогонят, на трон Сафа-Гирей сядет.

– О! Откель такие познания? Ты точно не историк? – удивился Вадим.

– Не! – улыбнулся. – Я же из Горького. У нас это почти местная региональная история.

– Ясно. Мне про твоего Гирея ничего не рассказывали. Но эта карта тоже в масть идет. В стране на 20 лет кромешный капец наступает. Это ведь с наших высот из будущего, 20 лет – тьфу! А здесь-то это целая жизнь! Пока те в своих Европах рванули, у нас бояре страну по кусочкам растаскивают. Вишь, и Казань потеряли.

– Ну, потом-то Грозный ее снова подмял? И не только Казань.

– Тут как сказать… Я и сам помню из детства: Грозный – великий царь. И оно, как бы, да… Только не совсем. Первые годы, взяв власть, он ведь больше баловался. Недолго, слава богу. Потом оброс умными дядьками – и прогресс пошел. Да только больной человек был Иван. Уж прости, на всю голову больной. Едва лишь в 53-м его ближники из Избранной рады воспротивились, только отказались малолетнему сыну присягать – и он их всех потихоньку извёл. А они ведь не просто так воспротивились. Все видели, во что превратилась страна при малолетнем князе – и повторения не хотели. Только Ивану-то на аргументы плевать. Главное – его не слушают! Против его кровиночки злоумыслили! Вот и извёл. Потом других извёл. Потом третьих. Это только в умных книгах говорят, что Иван вёл политику по укреплению центральной власти. Нифига! Он просто изводил тех, кто ему поперек горла вставал. А других (таких же!) и пальцем не трогал. Так что людишек он погубил без меры, а систему эту боярскую не ликвидировал. И к чему это привело?

– К чему?

– Да к Смуте же! Сначала Годунов временщик, а потом еще десять лет одного непрерывного кровопускания. Чуть до гибели всей страны не дошло. На волоске же висело. Вот теперь и сравни: что сейчас, при Василии творится. А что будет через 80 лет. Вот как раз та Россия, что Романовым досталась, вот она-то и отстала от Европы на 200 лет. Одно счастье, что уже была Сибирь с ее соболями, а так: ужас, а не страна.

Уставший от умных речей Вадим выдохнул и пристально посмотрел на меня.

– Ну? Как тебе ситуация в таком свете?

– Вроде, логично. То есть, вы считаете, что в 33-м году Россия пойдет по-плохому варианту пути?

– То не мы считаем, Гена! То так оно и есть! Просто глянь на расклад – оно само в глаза лезет!

– И какой же тогда хороший вариант?

– А тот самый, который предложила царю Избранная рада. Ну, в 53-м году. Нечего дитю на троне делать. Надо передать власть взрослому родичу.

Я медленно осел на траву.

– Ого… Решили Грозного из истории вычеркнуть? Вообще?!

Вадим-Егор даже подбоченился, довольный произведенным эффектом.

– А чо? Незаменимых у нас нет! Ты не подумай, это мы не из сантиментов каких-нибудь. То, что Грозный кровавые реки запускал – так это время такое. Я ж понимаю, феодальная формация, никакого гуманизма. Глупо с нашей линейкой к нему подходить. Были бы те реки ради дела – я бы и не пытался осуждать. Но он-то всё впустую делал. Как удержать Адашева на посту воеводы вопреки местничеству – так он не смог, а как вырезать тысячи новгородцев – так тут у него политической воли хватило. Нет, я от наших умников такого наслушался, что даже не переубеждай! Грозный просто творил, что ему в голову его больную влетало. А в итоге – Смута. Не нужен России Грозный.

– И кто нужен?

– А ты не помнишь?

Я покачал головой. Вадим разочарованно вздохнул – не таким уж умником «отличник» оказался.

– Два младших брата есть у Василия. Юрий, князь Дмитровский и Андрей, князь Старицкий. Первый постарше, ему за пятьдесят уже, а второй помладше – ему чуть за сорок. Оба опытные и в политике, и в военном деле. Любой из них может принять власть – и не будет двадцати лет развала. Представь: Россия, как машина, которая уже разогналась и чуть не вылетела с моста. Но сильные руки подхватили управление, выкрутили руль – и скорость только дальше набирается. Понимаешь? Нужно найти способ посадить на трон одного из них. Тебе какой, кстати, больше нравится?

Ничего себе вопросики!

– Не имею ни малейшего представления.

– В Штабе у нас больше к старшему, к Юрию склоняются. Он поопытнее, повесомее, сражения там выигрывал. А еще – это, вроде как, не доказано – но пописывают, что были у Юрки амбиции племянника сковырнуть! Кто-то шептался, что на самом деле плел он заговоры, переманивал к себе на службу людишек. Как сам понимаешь, в таком деле, как власть, амбиции – дело нужное.

Вадим почесал бороду.

– Но я больше за Андрея Старицкого. Он, увы, по всем пунктам чуток пожиже своего брата. Но зато! Зато он уже совсем скоро женится, и в недалеком будущем у него сынок запланирован. Тогда как у старшего ни жены, ни детей. И в 52 года вопрос с заведением детей уже стоит остро. Если вообще стоит!

Юродивый хихикнул, довольный шуткой.

– А в этих ваших монархиях преемственность власти – первое дело. Согласись?

– Не буду спорить. Но ведь в этих ваших монархиях принцип старшинства тоже важен.

– Это да, – с досадой кивнул Вадим-Егор. – Есть такая проблемка. Но, если подвинем Ивана, то чо бы не подвинуть и Юрия?

«Не юродивый, а какой-то Чезаре Борджиа…».

Мы помолчали. Я – всё еще переваривая услышанное; мой товарищ… видимо, думая, как бы половчее устранить князя. Поскольку думал об этом нищий грязный мужичонка в гнилом тряпье и пованивающий овечьим навозом, я не смог удержаться от смешка.

– Чего ты щеришься? – набычился Вадим.

– Извини. Но больно громко это всё звучит. Вы прямо перекроить историю собираетесь. Радикально.

– Мы хотим домой вернуться. Как и ты. Попаданцы уже два года тут мыкаются. И пока иного выхода ни у кого… ни у кого не придумалось. Может, ты подскажешь, развеселый барич?

Я смущенно сник.

– Но все-таки… Не слишком ли амбициозная цель? Разве можно тут что-то сделать?

– Попытаться надо. Сейчас мы, конечно, не можем. Но до смерти господаря Василия еще полтора года. И мы готовимся. Собираем людей, собираем полезные сведения, копим силы, средства. Сильно на хватает связей там, наверху. Покуда никаких выходов нет… У твоего Дмитрия Хлопова, кстати, нет знакомств – ТАМ? – Вадим со значением потыкал пальцем в небо.

– Откуда? Я… Он еще ни в одной войне не участвовал, только в уезд, в Опоки выезжал – и всё. Родня лишь совсем дальняя какая-то есть, вроде, Третьяк что-то упоминал. Но такие же мелкие помещики, как и Дмитрий.

– И всё же… – спаситель внимательно изучал мое лицо. – Ты, как никак, птица их полета. Я потому и откровенничаю с тобой, Гена, что ты можешь пользу нам принести. Немалую. Деньги – это что! Мы тут не ради наживы. Спасем Россию – спасем и себя.

– Ты веришь, что такое можно провернуть?

– Дурацкий вопрос, Гена. Верю – не верю. При чем здесь вера? Говорю же: надо попытаться. Мы уже упали в эту банку – и надо из нее вылезти. Да и чего тут невозможного? Соберем за полтора года силу, сплотимся вокруг одного из братьев Василия – и провернем это дело! Мы же из будущего! Мы видим эту историю насквозь, у нас великое оружие – научные знания! Мы не только князя поменяем, мы и всю жизнь в стране перевернем! Можем открыть хорошие больницы, школы на основе передовых педагогических достижений… Ты газету выпустишь!

«Где-то я это уже читал… Кажется, в «Двенадцати стульях»».

– Князюшка-то нам по гроб жизни будет благодарен! Как думаешь?

– Слишком это всё фантастично…

– Как и то, что мы сейчас с тобой общаемся. Между нами четверть века разницы. В твоем 1987-м – я уже сраный древний дед. А мы вот, рядышком. В чужих телах, да еще в 1532 году! На фоне этого то, что мы обсуждаем государственный переворот – это такая мелочь, Гена!

Вот тут не поспоришь.

– Вода камень точит. Пока еще неясно, как Грозного убрать. Но мы работаем. Один товарищ собирает летопись ближайшего будущего – кто, что помнит, любые мелочи. Кстати, твой рассказ про Гирея в Казани тоже может стать полезным. Когда он там власть захватит?

– В 1535-м… Вроде бы.

– Вот! Повспоминай, может, еще что в голову придет. Еще ребята у нас по Москве шарятся. Они ситуацию о дне сегодняшнем изучают: кто из бояр в силе, кто с кем дружит, кто на кого зуб точит. Вот, как в этом клубке разберемся – уже можно и в интриги ввязываться. Опять же, надо иметь, что им предложить – на это у нас тоже есть товарищи. Те, что к науке близкие. А еще не оставляет надежда, что Приход не закончился, прибудут новые люди. И кто-то из наших проявится на самом верху. Вот тогда ситуация упростится! Главное, чтобы не баба.

– Не любишь баб? – хмыкнул я.

– Люблю. Ух, как люблю! Только это тут причем? Я же о деле говорю. Здесь каждая баба-попаданец – это, считай, бесполезный ресурс. Потому что баба тут ничего не решает. В лучшем случае, она может стать женой кого-нибудь влиятельного – да и то толку от этого мало. Тут жен в строгости держат. Читал поди «Домострой»? Тот еще шедевр… Вот мать – это еще куда ни шло. Мать может детям приказать… Эх, нам бы попаданку в Елену Глинскую! – Вадим аж зажмурился мечтательно.

Я посмотрел на ситуацию немного по-иному. Последние слова звучали уже более-менее, как план. Хотя… Ощущение, будто, дети играют во взрослые игры. В интриги лезть? Тутошние бояре живут ими! Постоянные кинжалы, яды, оговоры – разве сможем с ними тягаться МЫ? Простые советские люди, всю жизнь работавшие от звонка до звонка. И что мы им можем предложить? Рецепт пенициллина? Чертеж двигателя внутреннего сгорания? А оно им надо? Разве местные поймут или оценят перспективы? Скорее, они нас за колдовство на кол посадят.

«Гиблое, обреченное дело» – я с сожалением посмотрел на всё еще жмурящегося шофера-юродивого.

– Пойду я, Вадим… Больно много ты на меня всего вывалил. Даже осмыслить толком не выходит. Знаешь… Может, и правильно в этом твоем Штабе решили новичкам, вроде меня, вот это всё не говорить. Может, и правильно…

И я двинул к своему подворью. Потом замер, мысленно обругал себя дебилом и повернулся.

– Ты, как нагуляешься, приходи ко мне, Вадим. Мой дом – твой дом. Сеновал, еда – всегда пожалуйста. И одежду – ну, если сам захочешь.

Шоферюга из 62-го молча отвернулся, сел и снова сунул ноги в реку. Видимо, тоже понял, что я откупаюсь. Штанами до краюхой хлеба – вместо участия в его Великой Борьбе.

Забор усадьбы моей был высок, крепок и надежен. Я по-хозяйски стукнул в калитку, мне ее тут же отперли. А внутри-то уже суета, беготня – верный Макарий успел накрутить всем хвоста! Носятся, кланяются мне в пояс. Подворье живет – и всё ради меня любимого. Столько человек обихаживают Димитрия Хлопова…

«Чем не альтернатива? – задумался я. – Это голопузому Горю-Егорию нечего терять, кроме своих оков. Вот он и рвется с вилами наперевес – да супротив самого господаря Василия! А у меня вона что есть. По нынешним меркам я очень даже неплохо устроился. Если дороги назад нет, то лучше уж вот так, чем на дыбе в кремлевских подвалах».

В хоромах Веська уже собрала всю потребную снедь на столе. Стоит, только меня и ждет. Глядит мамка, улыбается – вся истекает любовью к своему баричу. Ну, как такое не ценить!

– Подавай, Марфа!

И тут же в чашку из толстостенного судка в мису мне навалили еще горячей каши. Духмяная, мясная! Я ухватил в правую руку резную ложку, левой – утянул с блюда сочный пирожок. Зачерпнул кашу, поднёс ко рту, предчувствуя праздник желудка…

И в сердцах швырнул ложку на стол! И мису отпихнул!

«Ну, какой же я лох!».

Глава 11

– Барич, что с тобой! Что-то не так?

Вид насмерть перепуганной Веськи заставил меня успокоиться. Понятное дело, она еще не отошла от моих прежних припадков. И страсть, как боится, что они снова начнутся.

Заставил себя взять новую ложку и старательно забил рот кашей. Но в груди всё кипело!

«И ведь принудил же себя во всё это поверить, лошара! – навешивал я себе одну мысленную пощечину за другой. – Что? Хорошо тебе тут? Каша мясная, перина пуховая! Чем не жизнь?».

Я очень хорошо понимал «чем». Это была не моя жизнь. От самых мелких бытовых мелочей до концептуального смысла моего бытия: обдирать несколько десятков крестьян, чтобы иметь привилегию убивать врагов своего государя. Ну, или подыхать за него.

А я не хочу! Ни обдирать, ни убивать, ни, тем более, подыхать!

Я не хочу смиряться, когда Елейка насилует Лушку, потому что тут это нормально! Я не хочу постоянно ходить в церковь и притворяться верующим, чтобы меня не подпалили темной ночью! Блин, да у меня миллион этих не хочу! Я только заставляю себя это принять. Притворяюсь, что это нормальная жизнь. Но ладно еще раньше! Раньше я ничего не помнил. Пребывал в полной амнезии, а все вокруг уверяли меня, что это и есть я.

«Но теперь-то я всё помню. У меня была совсем другая жизнь. И в ней остались близкие, друзья. В ней я мог гулять по просторным асфальтированным улицам, ходить в кино, в театры. В церкви тоже – но как турист. У меня не было хором в три этажа, зато уже повезло получить на работе однушку. С ванной, с теплым туалетом, с современным унитазом… Да, чего я о мелочном! Меня сразу после вуза взяли в «Ленинскую смену», и Лапырин меня уже хвалил. И ведь как повезло! Как раз в те годы, когда для моей профессии наступили лучшие времена: можно исследовать, копаться, раскрывать правду – это ли не кайф! Работать до жути как интересно… было».

Картины прошлой жизни проплывали перед моим мысленным взором, и я не мог и не хотел отказываться от них. А что меня ждет тут? Буду всю жизнь, до самой смерти притворяться Хлоповым. Грабить крестьян; бить людей; трахать какую-нибудь бабу, которую ради выгоды возьму в жены; ставить свечки богу, в которого не верю… Так, в притворстве и проживу всю жизнь. Мою единственную жизнь.

«Или месяц спустя через какую-нибудь пустяшную рану подохну от заражения крови, – добавил зловеще внутренний голос. – Или на войне ливонец вспорет брюхо. Или будущий Грозный-царь отправит на дыбу… за что-нибудь».

Да, гори оно в пекле, это прошлое! Если нужно вычеркнуть Ивана Васильевича из учебников истории – я это сделаю. Только верните домой!

…Юродивого Горе-Егория никто из дворни не видел. Значит, в усадьбу тот так и не вернулся.

«Свалил! – ужаснулся я. – Обиделся и свалил. Что ему в этой глуши делать?».

Сразу кинулся в село. У харчевни и церкви было шумно – снова на передых встал небольшой торговый караван. Я почти автоматически пробежался глазами по коновязи – нет ли боевой лошади? Но это по привычке, а так-то я своего спасителя-шофера высматривал. И нашел относительно быстро: юродивый уже вовсю устраивал спектакль своего боговдохновенного безумия перед приезжими. Причем, местные не менее охотно занимали места в зрительном ряду. Вон, даже поп появился и недобро косится на фигляра.

Я решил близко не подходить, устроился в сторонке, но так, чтобы попасть в поле зрения Вадима. И давай делать ему знаки: пошли, мол, выйдем. Негодяй меня наверняка заметил, но даже виду не подал! Устав кривляться, я махнул рукой и поплелся в лесочек, где мы с моим спасителем тайно болтали вчера.

Вадим-Егорий пришел, наверное, через час. Мрачный, руки за спину. Я уже ждал обиженное «чо надо?», но не угадал.

– Пожрать есть чо?

У меня имелось.

На этот раз попаданец не накинулся на еду, а сел и принялся степенно поглощать пищу.

– Слушаю, – не затягивая, он дал мне слово.

– Я передумал. Буду помогать вам. Ничего не пожалею. Если понадобится – продам поместье с потрохами.

– Вот это разговор! – глаза у Вадима засверкали радостно. – Наш человек.

– Не торопись, – я криво улыбнулся. – Не всё так просто. Сначала сведи меня с вашим Штабом. Мне нужно всё подробнее узнать, лучше понять ситуацию. Извини, но твой рассказ слишком фантастичный и ненадежный. А мне нужны гарантии!

Вадим старательно прожевал последний кусок пирожка.

– Никто тебе не даст гарантий. Потому что наверняка в этом никто не уверен. Но подробнее и умнее расскажут. Я ж чо? Я понимаю, что я простой таксист-шоферюга. В Штабе люди с мозгами сидят. И поречистее.

Юродивый откинулся на ствол березы и сытно рыгнул.

– Только зря ты, Гена, со мной тут торг устроил. Пошел, так сказать, на избыточные жертвы, – он хихикнул. – Я бы и так тебя с нашими свёл. Без обещания продажи поместья. Нам всем это нужно: быть вместе, друг за дружку, всё понимать и обсуждать. Мы втемную не играем. Это не наш метод.

На языке у меня прям вертелось «А чей?», но я смолчал. Спросил другое:

– Когда сведешь? И куда ехать?

– Куда? – юродивый глумливо сощурился. – Хотелось бы, в Москву, но мы туда покуда особо не суемся. Больно в Москве догляд строг. А по окраинам тревожно. На западе немцы с литвинами, на юге крымчаки, на востоке казанцы. Все не любят Россию… Только на севере тихо. Угадаешь, может? Ладно, не бесись! В Угличе наш штаб. Тихий спокойный город. В котором вечно братья великих князей и царей сидят. Безопасный. А главное – до Дмитрова совсем недалеко. До Старицы подальше, но тоже в пределах. Так что оба дядьки Грозного у нас под прицелом. После того, как брат Василия III Дмитрий Жилка помер, в Угличе наместничает боярин Колычев. Вот у него в помощниках ходит наш человек – из 96-го. Он среди всех попаданцев самый высокий статусом оказался. Даже ты пожиже будешь, Гена. Он и обустроил базу в городе, плюс крепкая лесная заимка есть – для тайных встреч. Вот под Угличем наши и кучкуются. Ну, те, кому ситуация позволяет и у кого особых задач нет. Видишь, Гена? Ничего от тебя не скрываю, всё, как на духу.

– Я еще про «когда» спросил.

– Да, так-то, хоть завтра. Просто у меня дело важное есть. Ты меня от того дела оторвал, но оно остается и… горит оно, если честно! Прям горит! – Вадим посмотрел на меня как-то по-новому и весь подобрался. – Слушай-ка, Гена! Смотри, какая закавыка была. Я ведь еще одного попаданца вызволял. До тебя. В районе Холмского погоста. Про него мне как раз из Углича весточку прислали. Заподозрили одного слугу боярского; по признакам выходило, что тоже в нем один из наших поселился. А я неподалеку живу – в Твери. Собрался я в Холмск. Пообтерся, понаслушался: по всему выходит, что тот бедняга и впрямь попаданец. Только ситуация там плохая совсем – не то, что у тебя.

– А что с ним?

– А я заучил даже, – Вадим театрально откашлялся и процитировал. – Когнитивный диссонанс. Как тело переболело, как новое сознание над ним власть взяло – так и начались проблемы с головой. Не захотел попаданец принимать новую реальность. Вот ты же смирился? Принял то, что ты Дмитрий Хлопов?

Я нехотя кивнул.

– А этот боярский холоп в отказ пошел. Кто он, что он – не знает, но жить по предопределенному не желает. И тут в пустой башке страшное случиться может. Этот бедняга и сбежать пытался, и на людей кидался, дочь боярскую в заложники брал, – Вадим невесело хихикнул. – Требовал, чтобы ему всё рассказали. Говорят, боярин тогда его так оприходовал, что немногие выживут. В общем, сидит он в оковах. Ситуация всё хуже. Либо боярин его добьет, либо наш человек кукухой окончательно поедет. Я там всё вокруг облазал… Но добраться до боярина не смог. Религиозностью эта гнида феодальная не отличается, так что я для него всего лишь нищая побирушка.

Ярость классовой ненависти полыхнула в кротких глазах юродивого.

– Потом-то на Холмском погосте про тебя слушок прошел. Про выходки твои церковные. Я прикинул – до села твоего не так уж и далеко. Добраться к тебе всяко проще. Ну, и, скажем честно, рыба ты пожирнее и повыгоднее. Так что бросил я этого холопа психованного и сюда рванул… Вот. Да только Штаб с меня той задачи не снял. Если паренек еще жив, надо его как-то вызволять.

– А точно надо? Если он с ума сошел, как ты говоришь. Да и сам сказал – холоп.

– Холоп, – согласился Вадим-Егор. – Но вопрос-то стоит остро диалектический! С тутошней стороны, он простой холоп, а с нашей? Вдруг в теле этого бедолаги доктор сидит? Хирург! Или, например, военный инженер. Или профессор истории. Написавший диссертацию «Иван Грозный и его несчастные дядья».

Я невольно хмыкнул.

– Зря хихикаешь, барич. Среди нашего брата это прям мечта. Чуть ли, не религия… Что вот появится среди нас такой попаданец, что враз все проблемы решит.

Видимо, что-то выдало меня… юродивый лишь взглянул на меня мельком и тут же зашелся в смехе.

– Не-не, малой! Ты эту фуражку на себя не примеряй! – выговорил он, наконец, утирая слезы с грязных щёк. – К этой роли ты мало походишь. Помещик Хлопов – это далеко не князь Бельский. А журналист Гена – это не профессор истории… Или кто-нибудь иной полезный. Я тебе историю про психованного попаданца с иной целью рассказал.

И тут я понял, с какой целью!

– Что? Нет!

– Ну, чего сразу нет, Гена? Ты подумай, ситуация прям идеальная: боярин этот с шушерой типа меня и говорить не хочет, а с тобой – вполне! Ты ему почти ровня, есть о чем поболтать…

«Куда он меня кидает? Реально с ума сошел, юродивый! К местной акуле в пасть, которая меня сожрет и не поморщится. Господи, о чем я с ним могу поговорить?».

Вадим продолжал говорить и говорить, а я только тряс головой. Я еще ничего не знаю об этом мире, я не вжился в него, чтобы такие проверки мне устраивать! А потом…

– Подохнет ведь парнишечка. Он тут, похоже, еще раньше тебя объявился. Долго в таком состоянии ему не протянуть. Это если местные его раньше не прикончат.

…За Порховым дороги совершенно развезло. Это и не дороги были, а просто прорубленные сквозь леса направления, затопленные вонючей грязью. Чего она, кстати, такая вонючая-то? Мы ехали по жирному месиву, а я продолжал неустанно материть своего спасителя, который последним аргументом, конечно, вынудил меня всё бросить и ехать за тридевять земель, в тверские земли.

«Скотина! – мысленно посылал я проклятья в хмурые небеса. – Паскуда! Манипулятор хренов! Ну, разве можно так на гниль давить?».

По кармическому закону моя лошадь тут же оскальзывалась на какой-то гнили, и, позабыв о праведном гневе, я хватался за повод, гриву, седло, лишь бы, не дай бог, не свалиться в мерзоту под нашими ногами. Господь, как бы, намекает, что махать кулаками после драки поздновато.

Да, Вадим-Егор оказался манипулятором высшего класса. Едва он заметил, что я дал слабину на словах про помирающего парнишку, как сразу вклинился в эту брешь, клещом прополз до самого моего сердца – только жопка сверху осталась торчать. И вот он уже мне выдает разведданные: как добраться, у кого спросить, уточнить.

«Боярина звать Григорий Васильевич Зюзин. Эти Зюзины широко разлетелись, когда Москва Тверь примучила. Одни кинулись в ту самую Москву, делать карьеру, другие рванули в Литву вслед за осколками княжеской семьи. Этот остался на месте, хотя, и в Москву наезжает. Земли его слегка усекли, но, в целом, не тронули. Живет он в своей вотчине широко, шумно. Но, к слову сказать, за особыми зверствами не замечен – я местных тщательно допрашивал. Эта история с Гулейкой – скорее, исключение».

«С Гулейкой?».

«Да – это наш пациент как раз. Гулейка Зауздок. Я так до конца и не понял, был ли он простым слугой в усадьбе боярина или в рати его служил. Но с ума он сошел, что твой берсерк».

Вот так… Он еще и берсерк. Мало мне других забот.

В дальний поход мы отправились вдвоем – я и мой послужилец Филат. Филат был самым здоровым из моих холопов. Один вид его внушал трепет всем окружающим. И именно поэтому он был самым неполезным членом моей боевой ватаги. Нет, по словам прочих послужильцев и дворни, Филат был лютым в драке, и боец умелый. Но всё портили именно его габариты. Войско ведь конное, а любая лошадь неизбежно страдала под таким грузом. Если же добавить еще оружие, доспехи, кое-какой припас… На войне Филат неизбежно становился последним: что в атаке, что в отступлении. И на конных переходах его кобыла быстрее уставала. В общем, проблема для любого отряда.

Но в дорогу я решил взять именно Филата. Главная причина: как все природные здоровяки, этот послужилец был самым спокойным и покладистым из моей пятерки. Если кто и станет исполнять мои странные и малопонятные поручения, так это он.

А странного и малопонятного с самого начала хватило в избытке. Наутро я заявил, что поеду за боевым конем сам. И тут всё понятно. Но как объяснить своим домочадцам, что я решил направиться не в соседние Новгород или Псков, а окольным путем в далекую Тверь? Мало-мальски за объяснение шло только то, я собирался ехать через Порхов, надеясь добыть скотинку там. Ну, это я Третьяку с Елейкой так говорил, а сам, как раз, там ничего покупать не собирался. Моя главная задача – доехать до Холмского погоста. Что, по прикидкам Горе-Егория, более полутора сотен верст (до самой Твери, кстати, еще вдвое больше).

Собирали меня несколько дней. Макарий за это время разменял «чешую» на более крупные монеты (сколько смог), чтобы я с собой не целый мешок полушек вёз. Я забирал с собой тринадцать сотен новгородок – деньгой и серебряными вещами. Это было всё богатство моего поместья. Даже больше. Если честно, ехать с такой суммой неведомо куда было страшно. Одно неверное движение – и я нищеброд. Особенно, удручало, что даже при лучшем раскладе, я потрачу эти деньги не на полезного коня, а на какого-то Зауздка (если вообще удастся того выкупить).

Все дни сбора я мучительно искал пути: как мне подобраться поближе к Зюзину? Чем заинтересовать боярина простому помещику, да еще из дальних земель? Вряд ли, удастся заобщаться на теме покупки боевой лошади. Все-таки он не купец какой-то. В итоге, пришел я к выводу, что единственное, что есть у меня интересное – это ловчие птицы. Соколиной охотой пробавляются всё больше на юге, ближе к степи. Ну, и в Москве, конечно, где столичная элита из кожи вон лезла, демонстрируя все возможные атрибуты роскоши.

«Получается, есть у меня некая столичная фишечка» – решил я и побрел к соколятникам.

Кондрат Голец, староста всей махонькой слободки, у которого я попросил свежих ловчих птиц в счет будущего оброка, только руками развел.

«Все совсем малые еще, еле выученые, в настоящей охоте не опробованы» – вздыхал он. Я разозлился и велел показать, что есть. В итоге всё ж таки забрал у мужиков двух почти взрослых и худо-бедно обученных птиц – сапсана и малыша-чеглока. Подумал и прихватил Аглаю. Если уж показывать соколиную охоту, то на самом лучшем примере. С моим белоснежным кречетом я выезжал охотиться уже раз пять, так что вполне освоился.

Взяли в дорогу мы пять лошадей: две – под седло, две – сменные, а последняя – вьючная, с аккуратно притороченными клетками. Со стороны – так просто богатейшая добыча для бандитов. Может быть, я дул на воду, но до самого Порхова мы ехали, пристроившись к торговцам. И после этого городка, пока двигались вдоль Шелони, тоже стремился присоседиться хоть к кому-то. А потом начался лесной переход до Ловати, где волей-неволей пришлось плестись по жуткой грязи вдвоем.

И вот тут… Никто на нас так и не набросился. Видимо, габариты Филата внушали серьезные опасения всем окрестным робингудам, так что все мои богатства остались в целости. Всего ущерба – две потерянные в грязище подковы.

Кстати, даже в этой глухомани нам попадались люди. На третий день замешивания грязи мы нагнали совершенно сказочного вида старичка.

– Дедушко, скажи-ка, любезный, далеко ли до Холмского погоста?

– Кому и верста далеко, – философски заметил дед, давая понять, что беседа не будет простой.

– Но мы хоть верно едем?

– Э, малец, такое токма в конце пути и станет ясно.

– Дед! – рыкнул Филат (правда, с неискренней злостью) и ткнул пальцем. – Холм там? Просто скажи.

Струхнувший старичок кивнул.

– А скажи нам, дедушко, как из Холмского погоста до владений боярина Зюзина добраться?

Путник вытаращился на меня.

– Нуу… Ежели вам так в охотку… Значит, доедете до Холма. А потом возвертайтесь сюда. Как вернетесь, шуруйте вон по той дорожке на полудень – там и будет боярская усадьба.

– Чего?

– Да Зюзины туточки рядом всегдась проживали. И тыщи шагов не сосчитаете.

Глава 12

– Отворяйте, люди православныя! Дайте голову приклонить! – зычный рев Филата, это еще один запоздалый аргумент брать с собой именно его.

Правда, пока усадьба отвечала на его громогласные мольбы молчанием. Делов том, что, как в любом уважающем себя приключенческом кино, мы добрались до могучих ворот глубокой ночью. Про тысячу шагов вредный дед явно наврал. Вернее, где-то через тысячу мы только-только вышли к какой-то чахлой избенке. За ней вдали угадывались еще жилища. Потом еще и еще. Бедные лачуги, прокопченые, изъеденные дождями и ветрами. Я бы в таких не захотел заночевать, даже если бы у меня не имелось цели добраться до боярина. Но она у меня имелась! Хоть, и поджилки тряслись.

– У холопов заночуйте! – раздалось, наконец, из-за ворот. – Инда вовсе в брошенные поземицы идитя… Пшли!

– Я потомственный дворянин! – заорал я в гневе и страхе одновременно. – Негоже мне с поросями ночевать! Да и дело у меня к боярину твоему, Григорию Васильевичу! Но то уж поутру, ясное дело, а покуда дайте отоспаться.

Над воротами высунулись метущиеся от ветра факелы на длинных ручках.

– Ну-тко, отойдите на свет!

Мы отшагнули.

– Гля, кака орясина! – раздался из-за досок восхищенно-испуганный шепот. – Можа, ну их?

– Ну, вторый-то! Вторый! Чистый барич, – засомневался второй голос. – Сзывай братов…

Нас какое-то время еще помурыжили, а потом что-то глухо застучало, и одна створка ворот шелохнулась с тянущимся скрипом. Мы потянули лошадей за поводы и вошли на подворье. Нас окружили шестеро мужиков, все по случаю ночной прохлады в долгополых опашнях. Кто с дубьем, а кто и с копьецами.

Я нарочито небрежно подбоченился (левый кулак привычно уперся в пояс, грудь выгнулась колесом):

– Помещик полка Шелонской пятины Дмитрий Хлопов, – и хмыкнул вдогон. – Не боись, робяты, бить никого не будем.

Местная сторожа тут же побагровела лицами, но смутилась и позасовывала оружие себе… Не отсвечивала, в общем.

«А с Зюзиным ты также лихо собираешься?» – брызнул желчью чей-то голос в моей голове.

Я вздохнул.

Переночевали мы в сеннике над конюшнею, где определили своих лошадок. Укрылись потниками, так что ночь прошла в тепле и «аромате». Шум и возня внизу разбудили меня спозаранку. Я зарылся в сено поудобнее, чтобы тщательно обдумать предстоящую встречу с боярином Зюзиным, но тут же из дыры в полу появилась вихрастая голова.

– Григорий Василич зовет тебя, барич, для разговору.

«Так рано?» – изумился я и начал суетливо собираться. С дороги был я грязен и пахуч, но привык уже, что здесь на это особо не смотрят. Главное – выглядеть дорого богато. Так что достал из сумки расшитую ферязь («парадную»), напялил на макушку тафью с жемчугом – и сиганул вниз.

Как ни странно, но сейчас, после душевного сна в сухости и тепле, я не боялся предстоящей встречи. Что говорить – так и не решил еще. Но не пофиг ли? В худшем случае, выгонит взашей. Зауздка, правда, жалко. Ну, и перед Штабом неудобно.

«Ты же хочешь со Штабом повидаться? – напутствовал меня перед выступлением Вадим. – Вот и представь, как ты перед начальством предстанешь, если сходу человечка спасешь? А прикинь, если тот еще и полезным окажется! В общем, считай это партийным заданием, барич! И испытанием»…

Испытание проваливать неохота.

Меня ввели в хоромы (кстати, сабельку сдать не потребовали). Думал, поведут наверх, в горницу, где летом хорошо и много света, но нет. Я оказался в просторной, мрачноватой комнате – и невольно залюбовался. Две стены оббиты красной кожей! А из третьей торчит внушительный бок печи. Муравленой! То бишь, покрытой росписью и глазурью. Нда… Тут богачество иного порядка, нежели у простых дворян Хлоповых.

По углам лучины пускали в потолок стрелы копоти и даже на столе в большом медном шандале горели сальные свечи. Боярин Зюзин, правда, расположился не у стола. У печной стенки, на огромном сундуке-скрыне, совмещавшем функции лавки возлежал сам Григорий Васильевич в шелковой рубахе и портах. Все бока его были старательно подтыканы подушечками, но их мякоть, похоже, не грела ни душу, ни тело.

– Ну? Пошто приволочился?

– Здрав будь, боярин! – чересчур по-киношному отвесил я поклон. – Издалече едем, истомились вусмерть. У двух лошадок подковы грязюка дорожная сожрала – починиться надо б. У тебя же коваль в хозяйстве есть? Я заплачу, ты не думай…

– Шшшш! Ш! – сморщившись, как от кислого, Зюзин своим требовательным шипением заставил меня утухнуть.

Я присмотрелся к хозяину. На его сморщенную физиономию, на вяло свисающую со скрыни ногу. Кажется, лет через триста, про таких аристократишек будут говорить «сплинирует».

– Издалече… гришь? – не особо утруждая себя артикуляцией, спросил Григорий Васильевич и почесал наетое пузо. – А не видал ли в пути чего… призанятного?

Я замер. Может, это нужный ключик?

– Сам видал я мало, пресветлый боярин, – начал осторожно. – Зато в дороге мне много всяких занятностей рассказали.

Безвольно отвисшая боярская губа собралась.

– Ну-тко… Сказывай чего.

– Одна тетка из беглых поведала мне, что подо Псковом поймали мужика, одержимого чертом. Тот мужиком, поятый нечистой силой, в каждую новую луну выходит на дорогу и искал девку али бабу неприкаянную. Уволакивал несчастных в чащу, а опосля насильничал и живота лишал. Но кажен раз одним и тем же особым образом. Первой-то павшей была совсем девка молоденькая…

Я с нездоровым упоением начал рассказывать Зюзину собирательную историю маньяка с религиозным уклоном, каковые в моем прошлом стали не только на кухнях рассказывать, но и в газетах печатать. Ошалевший боярин выпучил глаза, приподнялся на своей постели.

– …А еще тот мужик на каждой убитой бабе ножом вырезал кровавое имя демона, которому он служил. Вот так, по такой метке и стало ясно, что это именно он всех изничтожил. А от каждой бабы он брал на память частичку тела. У какой перст отрежет, у какой – ухо. А то и сосец алый.

Даже самого слегка начало потряхивать. А про неискушенного желтой прессой боярина и говорить нечего.

– Захар! Захар! – заорал он луженой глоткой с легкой трещинкой в голосе. – Снеди неси, да медовухи побольше! Быстрра!

К появлению снеди я уже описал кровавую расправу псковичей над маньяком. Но, по счастью, один плотогон на Шелони поведал мне, что на полях вокруг Торжка стали появляться ведьмины круги разной степени изысканности.

– Иные, кто в те круги вставали вдруг начали говорить без звука. Рты развевают, а не слышно ничего. Другие задыхались, а на третьих одежа начинала тлеть от геенны огненной.

Потом пошла история про НЛО. В моей голове это должно было стать передовицей на первой полосе, которая добьет доверчивого хозяина финальным аккордом, однако, Григория Васильевича блуждающие по болотам огоньки, наоборот, не сильно впечатлили. Уж точно не сравнить с историей про маньяка. Я начал спешно усугублять эффект, придумывая про то, что в тех местах после появились двухголовые олени и лоси, от копыт которых оставались светящиеся серебристые следы… Тут же вспомнился сказ Бажова, и я вкратце пересказал сюжет «Серебряного копытца».

А под занавес уже выдал и личную историю столкновения с разбойниками. Конечно, в моем изложении она превратилась в эпичную схватку двух армий. Кровь лилась рекой! Враги падали направо и налево, но и у меня тоже случились тяжелые потери и в конях, и в людях… Я нащупал верный путь, как подвести разговор к цели моего похода.

Конечно, боярин не верил всему (особенно, что касалось пересказов с чужих слов). Но я дарил ему главное – ощущение удивительности и яркости жизни. А медовуха подстегивала это ощущение.

– Едрить ее налево! – сокрушенно пропел Зюзин и запрокинул кружку.

Кадык сочно и с гульканьем запускал волшебный эликсир в организм. Боярин от души хлопнул осушенной кружкой об стол.

– Ээээх! А у меня тут даже татей нету…

К обеду мы стали практически друзьями. Уже давно были отданы распоряжения подковать моих лошадей, «и чтобы даже не смели никакой платы с дворянина брать!!!». Увы, дружбу развить не удалось, так как перехмелевший Григорий Васильевич откровенно клевал носом. Пришлось удалиться, оставив его в руках прислуги. Зато я теперь мог бродить по усадьбе, как дорогой гость. И, конечно, принялся расследовать да разнюхивать. Сначала бессистемно таскался по подворью, искал места, куда меня не пустят, где крепко заперто. Воровать Зауздка я, конечно, не планировал, но всегда лучше знать о предмете моей миссии побольше. Также я болтал с дворней, выспрашивал про всякое интересное (авось, они сами о сбрендившем холопе расскажут). Однако, узнал совсем мало – с помещиком народишко откровенничать не был готов.

«Подослать бы к ним Филата» – запоздало подумал я. Но сам же идею отмахнул. В мои планы послужилец посвящен не был. Да и талантами разведчика, прямо скажем, не обладал. Скорее, наоборот. Я его и взял с собой из-за некоторой его простоты и недалекости, чтобы без проблем впарить своему помощнику ту версию событий, которая мне будет удобна.

В общем, мало удалось узнать. Увидел поруб без окошек вовсе, где сидел мой собрат по несчастью. Еще узнал, что все-таки Гулейка был не простым холопом-слугой, а боевым. Это, кстати, хорошо укладывалось в то, что попаданец сходил с ума весьма агрессивно. Я уже по себе знал, что тело (даже без участия личности хозяина) многое помнит. Я вот без особого труда в схватке с разбойниками применил боевые навыки, и даже азарт боя передавался мне от тела. Стресс помог. У Гулейки Зауздка стресс тоже был знатным.

Расследованию мешало еще и обилие медовухи в моем организме. Я старался не налегать, но нельзя же не пить вовсе, когда боярин так страстно этого требует. В общем, еще засветло меня стало неудержимо клонить в сон, как вдруг очнулся Зюзин и стал требовать продолжения банкета.

«Что ж, настало время моего главного козыря» – решил я и попытался увести беспутного боярина на светлую сторону здорового образа жизни.

– А что, Григорий Василич, нет ли в твоих владениях лугов открытых да просторных?

– Тебе-то на что?

– Ради забавы одной. Везу я с собой преотличных ловчих соколов. А и с самого дома ни разу их с перчатки еще не спускал. Зело мы истосковались по охоте. Не желаешь ли присоединиться?

Боярин желал. Конечно, он бывал на Москве. У той же родни своей. И там модной соколиной охоте пристрастился. Но своих птиц у него не было. Я щедро пообещал его «угостить».

– Но сам понимаешь, пресветлый боярин, что на охоту надобно ехать тверезыми…

По счастью, Зюзин оказался не конченным алкашом. Пьянствовать он любил, но сказать себе «стоп» умел. Мы сытно потрапезничали и разошлись «по койкам» вполне себе в кондиции.

…Насчет лугов Григорий Василич, конечно, слукавил. Он реально жил в каком-то медвежьем углу. Даже распаханные поля вокруг были куцые, выпасов почти никаких (так что зюзинские крестьяне всё больше свиноводством пробавлялись). Но что-то нашлось. Более-менее открытое пространство – а мне и хватит. Главное, есть где соколиков выгулять! И пофорсить перед боярином.

– Ктяааа! – моя белоснежная Аглая по-хозяйски захватила небо, совершила круг почета, но никого не заметила.

Я поднял согнутую руку, подзывая свою красавицу. Ловкость соколов завораживает. Даже без добычи. Только одно, как стремительно они рассекают небеса, как ловко садятся на перчатку, буквально вынырнув из ниоткуда.

– Спробуй, Григорий Васильевич.

Понятно, что от крошки-чеглака боярин отказался. Чем больше – тем лучше же! Сапсана он слегка побаивался, но хорохорился изо всех сил.

– Пшлаа! – рявкнул он, вскидывая руку (уже имеет какой-то опыт – отметил я).

Сапсан по-своему тоже был прекрасен. Цвета асфальта с холодным отливом, он размазывался по небу, почти исчезая в нем. Молодой сокол тоже никого не заметил, но на руку возвращаться не спешил. Нарезал круги, парил, поймав воздушные потоки. А потом рухнул в траву.

Я обрадовался. И Григорий Василич обрадовался. Мы всей толпой (а боярин с собой потащил семь человек) кинулись к охотнику… который яростно терзал в своих когтях мышь.

«Нет, так не пойдет» – я решительно отнял у птицы добычу, вызвав яростный клекот, намотал шнурок на руку боярину Зюзину, и мы поехали пытать счастье дальше. Я косился на Зюзина, и видел, как недобро проступает кислая гримаса сплина на его лице.

А потом…

В небе появилась цапля. Неуклюжая в небе, но до невероятия уверенная в себе, она тяжкими взмахами возносила себя к простору над переплетением древесных ветвей. Возможно, наелась рыб и лягушек в ближайшем болотце и сейчас летела к гнезду – переваривать да кормить детушек.

Зюзин моментально пронзил меня испытывающим взглядом. Теперь он сам напоминал мне хищную птицу, несмотря на наетую ряху. «Ну чо? Ну чо?» – говорили его глаза с вызовом. И я понимал этот взгляд. Цапля – даже эта серая – намного больше любого из наших соколов. И не надо обманываться милым видом, цапли тоже хищники и имеют боевой нрав. Да и острое мощное копье, в которое эволюция превратила их клюв – это очень грозное оружие. Взять цаплю соколом – это маленький охотничий подвиг, о котором ловчии рассказывают долгие годы. Например, у Елейки с Тетерей был такой подвиг, и я уже дважды успел услышать эту историю.

«Рискнем!» – закипела кровь в моих венах. Я сорвал клобучок с Аглаи и нацелил свою красавицу на небесного тяжеловоза. Кречетка грозно нахмурилась, а потом сама сорвалась в полет. Сапсанчик, которого еще не успели «ошеломить», устремился следом. Наконец, и Филат скинул в небеса маленького чеглака, чтобы никто не бездельничал.

Молодые все-таки слегка опасались цапли. Они (особенно, чеглак) не знали, как к ней подступиться. А вот Аглая была профессионалкой. Она резко ушла вверх, чтобы серая потеряла ее из виду. А затем свистящей пулей ринулась вниз. Ее задача: сблизиться быстрее, чем цапля поднимет свой клюв-копье. Сблизиться и на всей скорости ударить когтями в голову, в затылок.

Соколица всё исполнила великолепно, но, кажется, ее соперница тоже оказалась опытной. Поднять клюв она не успела, а вот вильнуть – смогла. И острые когти Аглаи ударили воздух. По красивой траектории соколица пролетела дальше идеальной дугой, а цапля решила сваливать в чащу. Но молодые к тому времени уже набрались смелости. Чеглак дерзко ударил серую в бок. Серьезно повредить он ей не смог, но сбил направление полета. А сапсан уже начал повторять трюк Аглаи: вознесся, прицелился и рванул вниз! Красивая дуга полета в низшей своей точке точнехонько вышла на темечко цапли – и соколенок ударил!

– Попал! – заорал в исступлении боярин, пуская лошадь к месту схватки.

Сапсан и впрямь попал. Цаплю болтануло, она даже провалилась в воздухе… но выдержала. Недостаточно сильным вышел удар. Серая копейщица пыталась удержаться в небесах, а в это время неожиданно с сапсаном сцепился маленький, но очень гордый чеглак. Соколята начали кружиться друг вокруг друга; цапля решила даже, что под шумок скроется.

Но Аглая уже сделала круг почета. И второй удар оказался точным и всеуничтожающим. Белоснежная красавица успела пролететь вперед – настолько стремительным был ее полет – как я заметил наконец, что голова цапли крутанулась совершенно неестественным образом. А потом большая птица кулем упала в лесные заросли.

– Аглая! – орал я восторженно, настегивая лошадь. – Ты ж моя умница!

Рядом в не меньшем возбуждении скакал на тяжелом коне Григорий Зюзин. Что добавляло мне радости. У меня всё получилось!

Это верно. У меня всё получилось. Теперь есть и расположение боярина, и предмет для торговли. Но всё же я допустил одну ошибку.

– Димитрий! Продай мне Аглаю!

Глава 13

Ну, конечно… Мой белоснежный кречет смотрелся просто великолепно. Я показал свою любимицу во всей красе, она оказалась эффектна и эффективна. Конечно, блин, боярин захотел ее! Он же привык получать всё лучшее.

«Как-то в моей голове всё виделось иначе» – мысленно простонал я. Мне-то казалось, что я увлеку Зюзина самой соколиной охотой, потом предложу моих молодых птиц и начну торговаться…

– Прости, боярин, но это моя птица.

– Беда что ли, что твоя? – насупился Зюзин. – Я ж тебе не за так, я заплачу. Ты вот плакался, что тати твоих коней попортили. Хочешь коня? Получишь коня за кречета! Али не щедро это? Целого коня за птицу!

– Григорий Васильевич, я ж не ради торга. Рад бы тебя потешить, но это моя птица. Не было у меня намерений ее кому-то продавать. Только для себя держу.

Боярин злился, закипал, в какой-то момент мне даже показалось, что он на меня свою дворню спустит. Но Филат был рядом и своей махиной сдерживал гнев хозяина. Мы начали отчаянно торговаться, я расписывал Зюзину достоинства сапсана, напоминал, что он первым попал по цапле.

– Он ведь такой молодой, а уже мастеровитый! Вырастет при тебе, будет с рук есть и любую птицу бить. Гордиться будешь таким соколом, боярин!

Зюзин слушал вполуха, а сам смотрел на мою птицу. Которая, как назло, так гордо восседала на руке с хохлатым клобучком на голове, так солнце играло на ее белоснежных перьях… Я уже и деньги начал сверху накидывать, торгуюсь, как одержимый. А в голове с трудом пробивается мысль: «Гена, блин! Что ты делаешь? Ты же не за лошадью сюда приехал…».

Создавалось ощущение, что за сохранение Аглаи бьюсь уже не я, а кто-то другой. Я на миг застыл, прислушиваясь к внутренним ощущениям: а так вообще возможно? Вдруг, если сознание Гены Ширина пробудилось, то и личность Дмитрия Хлопова может вылезти!

Стало страшно… Но, как ни копошился я в своих мозгах, а признаков раздвоения личности не чувствовал.

Зюзин брыкался и отбивался от моих предложений до самой усадьбы. Там к торгу невольно подключился уже и боярский тиун. Этот рыжеволосый ушлый тип с клочковатой бородкой быстро въехал в суть проблемы и принял страсть господина, как свою. Но, в отличии, от Зюзина и меня, не стал навешивать добавки к лоту «Аглая». Поковырявшись в бороде, он что-то шепнул Григорию Васильевичу. Тот поначалу нахмурился, а потом вдруг просиял. Вообще не скрывает своих эмоций! Тут к гадалке не ходи, что-то хитрое затеяли.

– Хрен с тобой, Хлопов, – с показной грустью Зюзин грохнул колпак оземь. – Получишь коня за сапсана и пятьсот новгородок. Но без седла! Один боевой конь у меня освободился, а вот седел лишних не бывает. Пойдем, обмоем!

В углу подворья, под двумя рябинами, стоял грубо сколоченный стол. Вот туда, где челядь уже расставляла медовуху да мисы с пирожками и прочей снедью, мы и направились.

– Тотчас коня приведут, погодь чутка.

Уж я погожу! И коня вслепую брать не буду. Поди, решили подсунуть мне порченный товар!

Но как же я ошибся. Когда два конюха на разделенном поводе вывели жеребца, я сходу обомлел. Стоявший недалече Филат ажно охнул в голос. Высокий, мясистый, с толстыми бабками – я вообще обратил внимание, что боярин любит крупных лошадей, на литвинский, а не степной манер. Но плюс к силе, этот конь еще оказался и дивным красавцем. Редкой мышастой масти, только постепенно в ногах и в голове окрас переходил на вороной. Грива и хвост тоже черные, но с серыми прядями. И ко всему – белая звезда во лбу. Аполлон мира коней!

– Ну-тко, Очажок, покружись-покажись! – весело скомандовал Зюзин.

Конюхи раздались чуть в стороны и осторожно потянули поводья. Очажок (понятно, что прозвали его так из-за пепельной масти) помотал головой и пошел! Шагом, потом даже легкой рысью. Я смотрел и не видел изъяна. Не хромой, шаг широкий, уверенный, дышит ровно, шерсть на солнце лоснится, глаз чистый – всё говорило об отменном здоровье. Разве что можно еще в рот заглянуть.

– Сколько годков ему?

– Четыре, – выкрикнул запыхавшийся конюх. – Как раз все зубы сменились.

Стало быть, и зубы наверняка молодые, здоровые (ну, если только мужик не врет). Зюзин, конечно, видел, как я впился глазами в роскошного жеребца, сливая весь торг.

– Да, такой конь – на вес золота! Я б и отдавать не стал, да без наездника Очажок остался. Только потому и соглашаюсь на торг… Ну, что Димитрий? По рукам?

Ну да, где-то тут подвох. Зюзин, которому просто нельзя играть в покер, с бесенятами в глазах протянул мне свою лапу. Я замялся на миг, но что поделать? Прекрасный конь всего за 500 денег и молодого сапсана. Не то, за чем я ехал в такие дали… Зато так выгодно!

– По рукам!

Юный соколок сразу перешел в цепкие руки ушлого тиуна, а деньгу Зюзин согласился взять попозжа. Пока же широким жестом пригласил: опробуй, мол. И я двинул к Очажку. Конь сразу принялся раздувать ноздри, пятиться – оно и понятно, человек новый, незнакомый, пахнет странно. Я слушал сигналы тела, которое излучало уверенность. Не ты первый, мышастый, не ты последний! Сейчас скормлю ему горбушку, почешу лоб, потом дам почуять свою силу…

Копыта просвистели буквально в десяти сантиметрах от моего лица! Очажок резко встал на дыбки, да так, что двое конюхов, продолжая цепляться за поводья, едва не схлопнулись лбами. А жеребец вдруг заржал во весь голос! Нет, он буквально орал мне в лицо, обдавая не слишком приятными ароматами. Ноздри раздутые, глаза кровью налились! Конь принялся гарцевать, пытаясь развернуться «кормой» ко всем сразу, и отчаянно лягался мощными задними ногами.

Я видел, как враз взопрели лица обоих конюхов, которые силились, но не могли удержать на месте боевого коня. А тот и впрямь боевой! Я легко мог себе представить его посреди сечи, раздающий ворогам направо и налево. И уж сам-то как испугался! Прянул назад, причем, ясно стало, что испугался не только Гена Ширин из 1987-го. Опытное тело помещика тоже захотело оказаться подальше от разъяренного зверя. Потому что чуяло: конь не от испуга так делает, он именно в ярости.

«Так вот в чем подвох!» – я обернулся и увидел, как боярин Зюзин за столом аж икать начал от смеха.

– Такая вот ерундень, Хлопов! – заговорил он, просмеявшись. – Очажок – конь прекрасный. Поди, лучший в моих конюшнях. И в ратном деле испытанный. Одна лишь закавыка: не пускал он в седло никого, кроме своего наездника. Никогошеньки. Правда, вот наездник в немочи у меня – только от того с ним и решил расстаться.

Тут, наконец, у меня всё срослось. Я понял, чьим конем решил наказать меня Зюзин. Зуб даю – это как раз конь Гулейки Зауздка, которого держат где-то взаперти. Боярин обиделся, решил мне отомстить (или его это его рыжий приказчик придумал) и заодно избавиться от неликвида – какой толк от коня, если им нельзя пользоваться? Славно придумано… Только вот не ведает, Григорий Васильевич, что не кинул он меня, а сам лазеечку просунул. Теперь главное не выдать себя. И так повернуть, чтобы мои мысли он своими счёл.

– Давай всё вспять вертать, боярин! – набычился я. – Негожий товар, грех за такое плату брать!

– Грех? – прищурился Зюзин. – Ох, не гневи судьбу, Димитрий! И меня не гневи! Мы ж по рукам ударили, ты согласие вслух дал. Инда ты только что тут, за столом, не радовался, что объегорил меня? Взял такого роскошного коня за плату ничтожную! Чтой-то не слыхал я, чтобы ты мне сам предлагал доплатить. А? Или тебе наживаться можно, а мне нет?

Хорошо сказал. Я старательно задышал тяжко, чтобы Зюзин поверил, что очень я хочу избавиться от коня. Думал-думал и продолжил.

– Пусть мой сапсан и дёшев, но ты отлично ведал, какова птица в деле. А твой конь – негожий товар, Григорий Василич. Ты, словно, метлу мне продал, а та без ручки. На кой мне метла без ручки?

Итак, мысль посеяна. Очень я надеюсь, что Зюзин увидит мою аналогию и поймет, кто является «ручкой».

Хмельной боярин, может, и не допер бы. Но на мое счастье, рыжий тиун вдруг подскочил к хозяину и снова что-то стал ему нашептывать.

– Без ручки, говоришь… А скажи мне Димитрий сын Константинов, что же делать полагается, коли метла без черенка?

– А что тут делать? Возвертать взад! – я старательно «избавлялся от коня».

– Но ведь можно и наоборот. Дать черенок!

Вот оно! Тихо! Главное, не выдать себя.

– Какой еще черенок? Коли конь бешеный.

– Я ж тобе рёк: под своим наездником конь наилучший.

– Рёк, – кивнул я. – А еще ты рёк, что твой наездник занемог, если вообще не преставился.

– Не! Не преставился. Малость занедужил.

«Ну да, ну да, малость. А сам коня сбагрить решил. Понятно, уже не надеется холопа своего в нормальное состояние вернуть».

– Не понимаю, к чему ты ведешь, боярин.

– Так ясно же, как Божий день: бери и черенок! Ты ж сам мне баял, что тати твоих послужильцев порешили! Вот и будет тебе новый воин.

– Хромой поди или калечный? Инда сызнова меня окрутить пытаешься, Василий Григорьевич?

Василий Григорьевич, разумеется, пытался. Купился дурак единожды, купится и второй. Но мне-то этого и надо! Главное, сейчас виду не подать и цену сбить.

– Никакого обману. Холоп мой вылечится и будет у тебя справный воин. А под ним – золотой конь! Ну?

Я еще поотмахивался-поотнекивался, но постепенно дал себя уговорить.

– Что за холоп-то? – бросил хмуро.

– Гулейкой кличут.

«Есть!».

– Покажи хоть его. А то я с тобой, пресветлый боярин, уже обжегся…

Оказывается, Зюзин уже давно послал рыжего за боевым холопом и по совместительству попаданцем. И всё равно, ждать пришлось преизрядно: мы и съесть уже всё успели, и выпить. Меня же разбирало любопытство: а как они мне покажут этого буйного и помешанного Гулейку?

Приволокли парня под белы рученьки. Вернее, тот шагал, как будто, сам, но… как-то неопределенно, бесцельно. Сопровождающие его слегка поддерживали и направляли. Голову тоже держит, но взгляд равнодушно уперся в землю под ногами. Больше всего было похоже на то, что Гулейку Зауздка опоили чем-то… Наркотой?

Парень одет в простую, но опрятную одёжу. И явно только что. Во всей его внешности чувствовались следы «генуборки»: Гулейку отмыли, отттерли, расчесали… что того коня перед торгом. Но синяки на лице не спрячешь. Как и сбитые костяшки на кистях.

– Вот, – с неуверенной гордостью возгласил Зюзин. – Хворый, но не бесполезный!

– Ой ли! – я не переставал торговаться. – А как я узнаю, что он и впрямь коня утихомирить может?

– Слово боярское тебе в том даю! – хлопнул рукой по столу хозяин. – Ты видишь, слаб Гулейка. Как ему в седло-то…

– Да вы просто подведите его к Очажку! – с улыбкой влез в разговор один из конюхов. – Сами всё увидите.

Дальнейшее выглядело крайне трогательно. Зауздка подвели к коню, и зверь враз почуял родную душу. Перестал брыкаться, зафыркал счастливо, запрядал ушами, начал тянуться мордой к наезднику. И сам холоп, даром что опоенный, вдруг заулыбался блаженной улыбочкой. Его подвели к лошадиному боку, положили руки на спину, и Гулейка принялся гладить жеребца, тереться о него щекой. А тот начал наспешно заворачиваться, изгибать шею, чтобы дружески боднуть своего человека.

«Ну, любовь!».

– О! Я же говорил! – радовался боярин. – На те и метлу, и черенок!

Я продолжал спорить (мол, глянь, как его ветром колышет, по дороге же помрет!), но исключительно для того, чтобы сбить цену. В душе же всё пело: Вышло! Вот он Гулейка! Но и пальцы крестом держать не забывал: не дай Бог, сорвется!

Григорий Василич убеждал меня со старанием, тиун с конюхами поддакивали ему с трех сторон, я сдавал позиции пошагово, не позволяя им расслабиться. И в конце концов, согласился.

– Пойду схожу за деньгой, – рассчитаться с ушлым боярином хотелось как можно скорее.

– Не! Ты погодь, гость дорогой! Коли согласился, то слушай мою цену.

– Какую цену? Сторговались же!

– То мы за метелку сторговались. А ты черенок еще выпросил. Давай кречета белого – иначе никак.

Не буду описывать следующий час дичайшего торга… но Аглаю я отдал. Конечно, хотел откупиться новгородками, но я понимал, что за Зауздка соглашусь на всё.

Сердце кровью обливалось. Прежде всего сердце помещика Хлопова. Я каждой жилкой чувствовал, как прикипел Димитрий к белой соколице. Да я и сам эту любовь прочувствовал глубоко. Птица сидела в клетке, клобучок закрывал ее глаза. Она была спокойной, ибо ничего не понимала. Аглая доверяла своему хозяину… который только что ее продал.

– Ты, Григорий Василич, это… не пускай ее на волю покуда… С месяцок, наверное. А то улетит… И меня не найдет, и сама сгинет.

Не затягивая, уже на следующее утро я решил уехать. С Зюзиным мы расставались на хорошей ноте: каждый считал, что надул другого. Правда, мое лицо омрачало расставание с Аглаей, что лишь добавляло радости Григорию Васильевичу. Боярин на радостях выдал мне даже маленькую одноосную тележку – навроде арбы, только с небольшими колесами. Дело в том, что Гулейка Зауздок с утра находился в еще более растительном состоянии, и верхом сидеть точно не смог бы.

Мы с Филатом (покуда искренне недоумевающим) уложили в арбу выкупленного холопа, запрягли в нее двух наших запасных лошадок, а сзади привязали Очажка. Мышастый жеребец даже не брыкался, он сам тянулся к своему полуобморочному хозяину. Или к овсу: Зауздок лежал в обнимку с двумя мешками лошадиного корма (еще один пример неслыханной зюзинской щедрости).

Обратный путь стал адом. Месиво лесных дорог и дорожек еще как-нибудь удавалось пройти верхом, а вот телега-арба застревала везде и постоянно! Мы с Филатом перемазались в грязи по уши; за день теперь проезжали вдвое меньше, чем прежде. И всё-таки я был неправ. Ад начался на третий день.

– ААААА!!! – вопль раздался такой, что моя лошадь испуганно присела на задние ноги.

Тут же все кони позади стали неистово ржать. Мы с Филатом оглянулись: а Гулейка (видимо, очухавшийся от дурмана) уже перевалился за борт телеги, вскочил и неуверенными, но широкими шагами понесся в чащу.

– Держи! – запоздало заорал я, но Филат уже развернул и принялся настегивать свою кобылку.

Та заскользила, заелозила по грязи, пытаясь тащить на себе тушу моего послужильца. Тот быстро понял, что на своих двоих у него получится быстрее (тем более, по лесу), спрыгнул и устремился в погоню. В общем, Гулейка получил приличную фору, и это могло бы стать реальной проблемой, будь спасенный попаданец в форме. Но побит он был изрядно, кормили его тоже, похоже, не сытно. Да и дурман до конца не спал. Пока Зауздок неуклюже пытался одолеть заросли шиповника, Филат его догнал, сграбастал в охапку и поволок к дороге.

И вот тут началось!

– Вы чо, суки?! Чего беспределите! Убрали руки! Причина задержания?! Засужу! Зассу…

Терпение у моего боевого холопа оказалось коротким, а кулак – явно поболее, чем у дворни Зюзина. Попаданец-Зауздок поперхнулся последним выкриком, заскулил, но до конца вырываться так и не прекратил. Более того, когда Филат доволок его от телеги-арбы, он уже пришел в себя и стал отбиваться с удвоенным отчаянием. Пришлось тоже кинуться на помощь; в четыре неслабых руки мы упаковали бедолагу обратно и запасными поводами примотали к доскам руки и ноги беглеца. Тот уже не орал, всё больше пыхтел, лишь изредка выкрикивая «суки», «подонки», «говнари». Я чувствовал, что это рычит и ругается уже не Гулейка, а мой… земляк? Но всё равно звучало немного непривычно и странно.

Спеленутый холоп рычал и ворочался, раскачивая телегу. Рядом волновался и пытался встать на дыбы Очажок. Я вообще не представлял, как мне это всё везти дальше. А ехать-то еще много дней!

«Надо делать Обретение».

Вообще, Вадим-Егорий мне это запретил. Мол, я сам еще толком мало что понимаю, могу о всё испортить. Но ситуация почти безвыходная… Ну, и не буду лукавить: меня самого подмывало узнать: кто же это? Кого я смог вызволить?

Ухватил Гулейку правой рукой за подбородок, чтобы тот точно на мне сконцентрировался. А потом резко поднес левую к лицу, как будто смотрю на наручные часы. О, я помню, как меня потряс этот жест…

Пленник вырвал подбородок и сразу впился зубами в мой большой палец.

Глава 14

– Вот ты чмошник! – я вырвал руку. И ведь прям до крови.

Однако, Гулейка на миг затих, его брови вопросительно выгнулись. Ругательство знакомое? Блин, надо продолжать Обретение! Проблема лишь в том, что у Филата, рядом стоящего, брови выгнулись еще сильнее. Черт! А я ведь до сих пор у своей дворни под подозрением… Да, идея с жестами не зря в Штабе вызрела. Жесты не так привлекают внимание. Только вот почти все прочие жесты из моей головы вылетели. Сначала суета с погоней, потом эта собака бешеная кусаться принялась. Да и ситуация сейчас неудобная: как тут применить ногу на ногу или работу с ножом и вилкой?

«Неужто прав Вадим? Не готов я к таким делам…».

А Зауздок снова начал дергаться и рычать. Как тебя унять-то, придурок ты бешеный? То, что Зауздок чутка поехал головой, уже никакого сомнения не вызывало. Но его реакция на «чмошника» подсказывала: что-то он помнит.

«Так, что там пели? Что мне от отцов досталось, чтобы и дети помнили…»

– А кто его знает? Зачем он моргает?.. – никакой реакции.

– Жил да был черный кот за углом… – пациент закашлялся, запершил; что-то мимолетно промелькнуло в его глазах, но зацепить не удалось.

– Опять от меня сбежала… – тут уже закашлялся я: петь про электричку и шпалы при Филате не стоило. Он уже и так потихоньку начинает себя крестом осенять.

– На недельку! До второва!..

И Гулейка затих. Начал странно крутить головой, при этом, не сводя с меня взгляда. А глазищи-то выпучены! Блин, даже меня продирает, представляю, что Филат об этом думает!

– Комарова… – еле слышно просипел связанный холоп. И интонация такая просительная. Типа: пожалуйста, пусть это будет «комарова»?

– Она самая! – улыбнулся я и сразу подстраховался. – Господи, благослови! Филатка, бери-ка лошадок под уздцы да тяни вперед, пока это недоразумение стихло.

На самом деле, мне важно было подальше убрать свидетеля. Пленник подавал надежды, и сейчас важно ковать железо. К тому же, этот попаданец, похоже, мой современник. Старые песни он не знает, а «Комарово» – свежак! Песне всего-то года три.

Филат, подозрительно косясь, ушел вперед, а я, наклонившись к самому уху Зауздка и рискуя быть укушенным, тихо, но твердо прошептал:

– Пионер, к борьбе за дело Коммунистической партии БУДЬ ГОТОВ!

– Готов? – растерянно ответил холоп. – Всегда…

Так мы и поползли дальше: Филат тянул упряжных лошадок, я ехал позади, стараясь не попадать под копыта всё еще психующего Очажка. Как только, Гулейка начинал дергаться, я тихонько напевал ему «Комарово». Иногда пробовал другие шлягеры. То «Ягоду-Малину», то «Чистые пруды» или «Город золотой». Но тут опять всё плохо. Попаданец замирал; чувствовалось, как он продирается сквозь мысленные заросли шиповника. Очень больно и мало толку. Спасало лишь одно:

– И у вас в карельских скалах будет личный водолаз, – и выпученные глаза наполнялись хоть каким-то теплом.

Остановиться на ночлег решили пораньше.

– Поищи-ка дичи, Филатка, – поспешил я отослать ненужного свидетеля подальше, а сам сел запаливать костерок подле Гулейки и негромко заваливал его инфошумом воего времени. «Пять минут» петь не хотелось (наверное, из вредности). Что-то мне подсказывало, что этот попаданец примерно из моих времен – ведь узнал же «Комарово».

– Здравствуй, мир! Здравствуй друг! Здравствуй песен щедрый круг…

Ноль реакции. Может, я просто пою плохо?

Начал заваливать его крылатыми фразами. Первым делом, конечно, «Двенадцать стульев». «Ваше политическое кредо?» и прочие изыски. Потом начал вспоминать сатириков. «В греческом зале» Жванецкого, «Мне лишь бы директором» Петросяна, «Попугая» Хазанова.

– Товарищи! В зоопарке тигру не докладывают мяса!

Взгляд попаданца угасал. Пришлось снова петь «Комарово», чтобы тот успокоился. Увы, какой-то настоящей стабильной реакции я так и не добился, да и Филат быстро вернулся с какой-то дичью. Уже в темноте сели есть, я пытался, как мог, изобразить поедание мяса ножом и вилкой. Но больше удивил своего послужильца, нежели попаданца.

Ладно, ждем ночи. Она пробудит.

Увы.

Утром Гулейка Зауздок стал почти по-вчерашнему бесноватым. Какое это было разочарование – словами не описать! Кажется, башка у него и впрямь серьезно повредилась за последние недели страдания. А что, если я что-то не так делаю? Юродивый прямо велел: просто вези его сюда, я сам займусь. Но, блин, как такого везти?! По безлюдью просто неудобно, а как через села и городки? Тут уже опасно. Не, от Вадима я отбрешусь… а вот как этого психованного до дома дотащить? И главное – что потом-то? Особенно, если Обретение так и не случится.

Я надеялся, что просто понадобится больше времени. Сегодняшним утром у Гулейки уже явно прослеживалось разное отношение ко мне и к Филату. Второго он просто до жути боялся, а… а ко мне тянулся. Как будто, ждал от меня облегчения боли. О! Я помню это жуткое состояние, когда силишься вспомнить – и не выходит! Именно, когда думаешь, что почти нащупал – самый ужас. Хочется себя физически разодрать, когтями выколупать это понимание. И Зауздок явно чувствовал, что во мне это понимание имеется. Но удастся ли пробить?

Мы поехали прежним макаром: Филат впереди, я – за телегой. Мой боевой холоп был очень хмур.

– Ну, на кой он нам? – прямо спросил великан, покуда мы седлали лошадей.

Я что-то промямлил. Но так невразумительно, что даже тюфяка-Филата не убедил. Зато весь день мог потихоньку напихивать болезного информацией из будущего. Внезапно вспомнились лозунги, окружавшие всю мою жизнь. «Пятилетку – в четыре года», «Решения партии – в жизнь!» и прочее. На что-то мой пациент реагировал, только странно.

Фыркал.

К исходу этого дня мы выбрались из лесов на открытые места. Лагерь разбили в чистом поле, слава Богу, небо оставалось ясным. На этот раз от послужильца избавиться не удалось – мясо со вчерашнего дня сохранилось. Так что, я поскорее укрылся попоной, чтобы быстрее пришел новый рассвет… Но подскочил среди ночи.

Тишину разрывали жуткие вопли. Которые довольно быстро сменились сдавленными стонами боли. И глухие удары. Рраз! Рраз! И еще… Бегу к телеге, а там Филат впечатывает в землю связанного Зауздка.

– Орать учал, – тяжко вздыхая, между ударами пояснил мой боец (видно, издаля услышал мой топот). – Совсем ополоумел, паскуда.

– Руки! – рефлекторно выкрикнул я и поспешно пояснил. – Убери руки!

– Да пошто он нам сдалси! – психанул Филат. – Одержимый, одно слово! Камнем по бошке, да на обочину…

– Уймись! А коня этого мы как доведем? И как потом пред иконами станем? Как батюшке исповедываться будешь, Филатка?!

Всё это время Зауздок мычал, скулил и елозил по траве. Я заметил, что мой послужилец успел ему рот тряпкой замотать. Но глаза… Господи, это совсем другие глаза! Кипящие, страстные, осмысленные – и все в слезах.

– Вот что, Филатка, доверимся Господу. Ежели удастся его отмолить – то возьмем с собой. А ежели нет…

Сам же, встав так, чтобы послужилец меня не видел, изо всех сил делал знаки Гулейке: прикладывал палец к губам, тыкал в Филатку, снова знак молчания. И глаза пучил, что аж больно стало. И, кажется, тот понял. Продолжил слегка постанывать от полученных ударов моего здоровяка, но перестал мычать и пытаться что-то кричать сквозь тряпку. Я приблизился к пленнику, вынул из-под ферязи крестик, приложил его ко лбу Зауздка и забубнил:

– Пречистая Богородица, Матерь Божия, спаси и сохрани! Очисти душу и избавь раба Божьего Гулейку, – поперхнулся. – И нас – от Лукавого! Аминь!

Кто первый за крест схватился – тот и праведник. Эту мудрость моей новой реальности я уже освоил. Филат, бывший всё еще на взводе, враз смутился и троекратно перекрестился. А потом отошел.

– Жди! – шепнул я бедолаге и тоже двинулся к своему лежбище.

Потом долго ждал, когда ночную тишину покроет мощный и неукротимый Филаткин храп. После чего тихонько двинулся обратно. В душе теплилась надежда, что Обретение все-таки случилось, не зря ведь Гулейка разорался среди ночи, вызвав законное возмущение моего бойца.

«Сейчас я у него всё узнаю».

Пленник тоже меня ждал. Глаза его полыхали в темноте, он ерзал из стороны в сторону.

– Только будь тихим, – шепнул я и начал распутывать тряпку.

– Скажи мне, кто я? – сразу выпалил избитый холоп, едва ему освободили рот.

Я аж сел. Вот те раз…

– Я думал, ты мне скажешь.

Глаза Гулейки наполнились слезами.

– Нет-нет-нет!.. Ты же мне пел, ты же говорил. Ты что-то знаешь. Это всё твоих рук дело?!

– Что ты, нет! Я ни при чем. Ты неведомым образом попал сюда, в чужое тело, – услышанное от Вадима слово всплыло в сознании. – Ты попаданец!

– Попаданец… Да! – незнакомец в холопском теле просиял, видимо, я объяснил ему больше, чем понимал сам. – Но ты должен расколдовать меня!

– Расколдовать? – я опешил. – Что за бред…

– Но ты же спас меня!.. Ты же спас? – тень ужаса упала на измученное лицо.

Кажется, он начал подозревать меня в чем-то плохом.

– Спас… Ну, не прям спас, конечно. Помог, чем смог.

– Но почему так? Это… Неправильно! Я же вселился в тело! Я должен помнить всё. И про себя. И про этого, – попаданец-холоп неопределенно похлопал себя по ляжкам. – Что ты сделал? Почему всё не та…

– Стоп! Слушай меня внимательно: я не делал ничего. Я такой же, как и ты… Попаданец. Я тоже ничего не помнил про себя, но меня пробудил другой человек. Тут много попаданцев. И вот он послал меня за тобой.

– Он? Кто он?! Он всё знает? Он нас заколдовал?

– Не знаю… Ладно, тихо. Сейчас некогда долго болтать. Запомни главное: нам надо быть осторожными. Нельзя себя выдавать. Притворяйся Гулейкой. Старательно притворяйся! Особенно, не забывай молиться и креститься – тут на это внимательно смотрят. Мой послужилец Филат – местный, он ничего не знает. Не смей при нем со мной заговаривать. Понял?

Гулейка что-то невнятно бубнил под нос.

– Понял, спрашиваю?!

Кивнул.

– Сейчас поспи. Завтра я с тобой уединюсь и подробнее всё расскажу. Не бойся, мы тебя вытащим!

В последнем я был совершенно не уверен. Что-то это Обретение пошло не по плану. Или оно каждый раз по-разному проявляется?

«Сука, я же сам ни черта не знаю!».

Долго не мог уснуть, ворочался, и, едва смежил глаза, Филат уже начал трясти плечо.

Светало.

…Проехали мы недолго. Попаданец сидел в тележке смирно. Никак себя не выдавал, хотя, глаз с меня не сводил. Полных боли, надежды и страха. Черт… Насколько же ему сложнее, чем мне!

Перед развилкой, я велел остановить наш караванчик. Сбоку от распутья косо торчал старый, серый от дождей и ветров крест.

– Придержи-ка коней, Филатка. А я этого холопа пойду отмаливать.

И потащил Гулейку к кресту. Расстояние от послужильца приличное, можно поперешептываться.

– Вставай на колени и повторяй всё за мной! – по возможности успокаивающим тоном приказал я Гулейке.

Опустившись на колени, мы начали креститься и бить поклоны, а я, не глядя на холопа, объяснял ему ситуацию. Рассказал о времени и месте нашего пребывания, поведал, что таких попаданцев, как мы, много, но я видел лишь одного – таксиста Вадима. Этот-то Вадим и направил меня вытащить из плена Гулейку.

– Память должна вернуться, – успокаивал беднягу, как мог. – Я не очень разбираюсь, как это работает. Может быть, ты что-нибудь помнишь о своем времени? Какие-нибудь детали?

– Почти ничего… – голос попаданца дрогнул. – Помню только, что офис был на 14-м этаже. Комп, принтер…

Сколько непривычных, футуристичных слов. Я уже вчера начал подозревать, что этот парень из более поздних времен. Комп? Наверное, это компьютер. Я их только в кино видел: огромные, непонятные.

– Ты, наверное, оператор ЭВМ?

Гулейка пожал плечами.

– Вадим говорил мне, что СССР распался. Появилась Россия…

– Да! Федерация! Российская… Путин!

Эта фамилия мне ничего не говорила. Может, он свою вспомнил?

– Ты Путин?

Холоп рассмеялся.

– Нет, это наш президент!

Капец какой-то. Президент? Как в Америке? Мы прям настолько открылись западному миру?

– Видишь! Уже потихоньку вспоминаешь. А из какого ты города?

– Из Москвы, – машинально проговорил Гулейка и обрадовался. – Я из Москвы! Из Алтуфьева! Дом вспомнил… Прямо возле метро. И супермаркет рядышком…

«Супермаркет? Он точно вспоминает или выдумывает? – задумался я. – Неужели моя страна так сильно изменилась? Сколько же лет прошло?».

– Ты свой последний год не можешь вспомнить?

Гулейка отбил очередной поклон и задумался.

– Нет… – ответил он упавшим голосом. – Вообще… Это очень плохо?

– Нет! Я тоже год после всего вспомнил. Даже после имени.

– Фак! Как меня зовут?!

Холоп непроизвольно выкрикнул, и я тут же шикнул на него и заставил креститься. Филат чесал отдыхающих лошадей, но взгляда с нас почти не сводил.

Мы еще «помолились» минут пятнадцать, я натаскивал своего подопечного, как себя вести, что делать, чтобы особо не вызывать подозрений у местных. Гулейка хмурился, но слушал внимательно. Мука из глаз его не исчезла, но видно было, что он собрал волю в кулак.

Закончив, встали и двинулись к лошадям. Попаданец мой шел уже сам, без понуканий, хоть, давалось ему это тяжеловато.

– На коня сможешь сесть?

– Я?! – изумился бедняга. – Ехать верхом?

– Ага. Ты… То есть, Гулейка Зауздок был лихим наездником. И вон тот конь одного тебя и слушается.

Холоп с явным страхом посмотрел на красавца Очажка.

– Попробуй! Наши тела многое помнят. Мышечная память или типа того. А то мы уже с тобой и с этим конем измучились.

Безымянный москвич робко подошел к Очажку… и тот сразу потянулся к нему всем телом. Зафыркал, запёрхал огромными ноздрями, полез влажными губами в руки. Что-то неуловимо изменилось во взгляде Гулейки, улыбка, наверное, впервые наползла на его лицо – и вдруг холоп присел слегка, а потом одним прыжком взлетел на спину (у коня ни седла, ни стремян не имелось). Его слегка качнуло – все-таки сильно ослаб – но затем парень натянул повод и поднял мышастого на дыбки.

– Барич! – Филат кинулся ко мне на помощь, но я остановил его движением руки.

– Вот она сила молитвы, Филатка!

Остаток дня мы прошли быстро. Появилась даже мысль бросить тележку для скорости. Но к вечеру Зауздок совершенно выбился из сил, и стало ясно, что часть пути ему все-таки придется ехать лежа. Страх и недоверие между двумя холопами сохранялись, но всё равно, дорога стала в разы легче и приятнее. Мы запалили костер, славно поужинали (хотя, и в почти полной тишине)…

А ночью я проснулся от пристального взгляда. Чернота почти полностью скрывала лицо холопа, но даже в этой тьме я без труда разглядел знакомое выражение абсолютного счастья.

– Будем знакомы! Я – Петр.

– Геннадий! – и мы пожали руки.

Петр Ласьев попал сюда аж из 2006 года. По крайней мере, это был последний год, который ему запомнился. Я помнил, как трудно осознать последний миг прошлой жизни. Всё как-то размазывается… Попаданец был совсем молодым (лет на 10 младше тела Гулейки). Только-только закончил какой-то… колледж с названием, которое сразу вылетело из моей головы. Но слова английские – кажется, он учился за границей.

– А чем ты занимаешься?

– Я менеджер.

– Кто? – меня уже просто пугало обилие чужих слов в его языке. Не просто слов, а явлений, понятий. – Чем ты занимаешься?

– Мой профиль «статистический анализ и реконфигурация данных», – выпятил подбородок Пётр.

А я лишь сокрушенно покачал головой: не понятно ни черта. В статуправлении, что ли, работает?

От моего спасенного «нулевика» не укрылось то, что я оказался не сильно-то впечатлен его профессией.

– Между прочим, мне со второго полугодия ЗП повысили! Теперь у меня 630 у.е.!

У меня уже не было сил переспрашивать. Слишком часто такое делал последние пять минут. Но взгляд мой снова был красноречив.

– У.е. – это условные единицы. Иначе говоря, доллары.

– Вам дают зарплату в долларах?!

– Нет… Просто в Москве принято всё на них пересчитывать. Долларом меряют всё. И у меня уже 630 в месяц!

Он всё еще не осознавал, что эти у.е. остались в его далеком прошлом. Или будущем?

– Шесть сотен – и впрямь неплохо, – похвалил я Петра, который изо всех сил ждал похвалы и восхищения.

И впрямь неплохо. Я, имея даже самые рекордные строки в редакции, получал 130-140 рублей. В долларах это было бы чуть больше, но уж точно не 630.

– Погоди! – «нулевик» не унимался. – Ты же не знаешь. Рубль сильно упал с твоих времен. Сейчас за доллар дают почти 30 рублей. А, если учесть деноминацию 98-го – то это 30 000! Слышишь? 30 тысяч рублей за один доллар!

Он выглядел таким довольным, а я уже не мог сдерживаться.

– Да что у вас там в будущем случилось? Россию завоевали, что ли?

Глава 15

Петр-Гулейка надо мной лишь посмеялся. Начал рассказывать, как они там шикарно живут. Как стали ездить за границу. Как магазины ломятся от товаров.

– Совок был обречен, Геннадий. В наше время это понятно каждому. Система оказалась нежизнеспособна. Первое время держались на энтузиазме. Потом начали подавлять. Загнали сотни миллионов в лагеря, колхозы и на заводы – и за счет принуждения 70 лет продержались. И ракеты построили. И бомбу. А для людей ничего.

– Как ничего? СССР – это и есть страна для людей!

– Точно ли? – скривился Петр. – У тебя в твоем 1987 году был видеомагнитофон? Или микроволновка? Или ПК?

Я отрицательно качал головой, только уточнил, что такое «пэка». И ошалел от того, что компьютер может быть просто домашней вещью, навроде телевизора. Однако, слова спасенного мною попаданца мне не нравились. Какого черта он поливает грязью социализм?

– Твой ПК у капиталистов, наверное, есть у пяти процентов населения. А остальные на кусок колбасы заработать е могут – горбатятся на хозяев.

– Типичная советская пропаганда, – фыркнул Петр. – Ты хоть знаешь, что средняя американская семья жила и живет даже не в отдельной квартире, а в доме. В доме! И обычно, у каждого из родителей есть своя машина. Дом, конечно, в долг куплен, но это их дом. Часто в два этажа. Бедные тоже есть, куда без них, но их там меньшинство. А у вас, в совке, почти все такие были. Очень удобно: когда все нищие – вроде бы, нищих и нет. Ну, конечно, кроме партийной элиты. Нет! СССР был обречен. Никакого развития, потому что никто не хотел развиваться. Не за чем. Для это нужна предпринимательская жилка. И возможность заработать. Когда она есть – вот тогда люди суетятся. А когда люди суетятся – страна процветает. Понимаешь? Вот Запад как раз такой. Потому он и впереди всей планеты. И нам надо на Запад равняться. Всё лучшее и них перенимать.

«Нулевик» откровенно восхищался капиталистической моделью. И вообще не стеснялся и не боялся это говорить. Нет, конечно, в моем времени тоже стали мыслить свободнее. Вернулись идеи хозрасчета, начали поощрять частную кооперацию. Но мне всё равно не по себе от слов Петра. Он спокойно, без апломба, плевал в самое святое. Да «Ради свобода» такого себе не позволяла.

И так в 2006-м думают все?

«Представляю, как округлятся глаза у Вадима» – вспомнил я своего спасителя из 1962-го.

Ох, Вадим! Вот он офигеет от всего, что мне пришлось нагородить. По его плану я ведь должен был просто передать Гулейку. А я уже и Обретение сам провел…

«А почему, интересно, он мне запрещал самому это сделать? – вдруг вспыхнула мысль. – Как будто, меня втемную используют».

Я задумался об этом после того, когда осознал, что и сам Петру мало что о себе рассказываю. Его потрошу до самой глубины, а сам только про год, да про профессию свою сказал. И про пресловутый Штаб тоже почти не говорю. И про цели его тоже. Но «нулевика» на нужную тему попытал.

– А ты как вообще к Ивану Грозному относишься? Скоро ведь при его правлении жить начнем.

– Садюга, – не думая, бросил тот. – И друзей, и врагов – всех на кол. А опричнина его что творила – ужас! – потом призадумался. – Но, с другой стороны, вон как при нем Россия выросла! Казань, Астрахань – великая страна стала. Так что, получается, не такой уж и плохой царь.

«Аа, – протянул я мысленно. – Ну да. Понятно...».

Интересно, как столь противоречивые взгляды Петра впишутся в великие планы Штаба… Вот тут я и вспомнил, как много Вадим-Егорий выпытывал у меня про мое знание истории, мое отношение к нынешней ситуации. И как мне чуть ли не принудить его пришлось, чтобы он рассказал о Великой Цели.

«Так-так-так… А у нас тут, я смотрю, большие проблемы с доверием! – глянул на Петра, увлеченно рассказывающего про процветающую Россию своего времени. – У меня, впрочем, тоже».

Может, так не только у нас? Может, это норма среди всех? Я не доверяю «нулевику», Вадим не доверяет мне, «восьмидесятнику»… А Вадиму? Кто там сидит в тайном месте под Угличем и как относится к юродивому? Да и всем прочим.

…Добирались мы до дома долго, но достаточно спокойно. Один раз лишь, уже на Шелони, случалась у нас стычка с какой-то новгородской братвой. Обошлось без крови – просто выясняли отношения. Хвала Господу, что с нами был Филат-великан. Я, если честно, поначалу с трудом преодолел психологический барьер – драться, как в последний раз. Страх и надежда решить всё цивилизованно оковами висели на моих руках. Только, когда на Филата уже навалились толпой, я отдался помещичьему телу – и ринулся в драку.

А вот Петр-Гулейка не смог. Он, конечно, всё еще был плох после побоев у Зюзина, но мог бы нам помочь. Однако, не стал. Зажался, затих – и не отсвечивал до самого конца.

– Слышь, Петр? – отозвал я после своего «крестника» в сторонку. – Я понимаю, что мы к такому непривычны. Но надо привыкать. Если потом какая свара случится, ты просто отпускай инстинкты. Они у нас больше от носителя. А твой носитель бою наверняка был обучен.

– Скажу прямо: я не намерен так рисковать жизнью, – ответил тот на диво спокойно. – Это же дикость!

Охренеть! Я-то хотел его поддержать, думал, что «нулевик» страдает от того, что не смог нам помочь в драке. А ему даже не стыдно.

– Так, я тоже скажу прямо, господин Ласьев, – мне уже сообщили, что обращение «товарищ» в 2006-м вымерло, все снова стали «господами». – Пока что я, а через меня и мои люди, единственная твоя надежда и защита в этом мире. Положат меня – и тебя уже никто не спасет. Понял?

Петр-Гулейка понял, но «гордо» промолчал. Вообще, он от общих дел не отлынивал (правда, мало чем мог помочь). Но при этом, не особо чувствовалось, что он нам благодарен за то, что мы его из холодной вытащили. Спасли от постоянных истязаний, а я еще помог ему память вернуть. То есть, благодарность была, но какая-то рядовая. Как водителю автобуса, который провез тебя по твоему маршруту. Или учителю, который сеет в тебя разумное, доброе и вечное.

Признаюсь, меня это коробило.

«Ну, ничего. Зато с первых недель после Обретения я уже не просто новичок среди попаданцев, а большое дело сделал. Выполнил партзадание. Хотя, как я понимаю, ценность моего спасенного невелика. Что Петра Ласьева, что Гулейки Зауздка».

Но ведь всё равно это шанс добраться до тутошнего руководства. До Штаба этого. Причем, не в роли нижайшего просителя. Нет, теперь можно и дверь с ноги открыть. Пусть уже нормально и основательно всё объяснят. Куда и к чему конкретно мы движемся.

Подъезжая к Меленькому, я уже предвкушал большой разговор с моим юродивым… А он внезапно пропал!

Первым делом мы въехали в мою усадьбу, только-только рассупонились, перекусили, чем бог послал. Третьяк не мог нарадоваться на почти полностью сохраненные денежные сбережения, Елейка с восторгом оглядывал нового коня и с подозрением – полудохлого Зауздка. Мамка моя стрекотала без умолку – вот она-то и обмолвилась, что юродивый куда-то сгинул. На подворье он ни разу не ночевал, а последние дней пять его и в селе никто не видел.

«Опана… И что мне теперь делать?».

Посмотрел на Петра Ласьева по-новому. Возись теперь с ним… Вдруг Вадим вообще пропал? А у меня – никаких выходов нет на этот Штаб чертов. Ни на кого нет! Я что, тут навсегда останусь? Проживу мелким помещиком, обдирая нищих крестьян и сдохну в какой-нибудь битве во славу Иоанна Васильевича?

«Так, стоп! Не истерим. Будем решать проблемы по мере поступления. С Бедоносцем еще ничего не понятно. А если и впрямь пропал, то варианты действий всё еще имеются. Можно в Углич податься и приманивать попаданцев на свое странное поведение. А можно… можно и обустройством своей жизни заняться».

Эта странная мысль появилась во мне внезапно, но я понял, что подогревалась она давно. И как раз моим спасенным «крестником». Пётр-Гулейка постоянно ныл и гундел от неустроенного быта XVI века. И не помыться толком, и не посрать. Но при этом, он не рвался домой. Тосковал, конечно. Часто хвастался какой-то «Балчуг-плазой», которую его фирма заняла «аж после самой Сибнефти»… Какой-то. Плакался по какому-то интернету, без которого «жить просто нельзя». По ночникам – что бы это ни значило. Но при всём этом, он гораздо лучше, чем я принял новую реальность. Нет пути домой – значит, надо обустраиваться тут. Улучшать быт, беречь здоровье, планировать будущее. Будущее здесь!

Похоже, его ход мыслей проник и в меня. Что, если я и впрямь не вернусь? Сколько проживу я в Великом Московском княжестве? И как проживу?

«Это ведь очень глупо – просто плыть по течению, – предположил я. – Когда я знаю, что ждет Россию. Когда знаю столько всего, что здесь неведомо. Вон, в гостях у Зюзина даже мой журналистский опыт пригодился. А я ж как-никак школу закончил, высшее образование у меня… Жаль только, что гуманитарное».

Об этом стоило подумать. Но пока…

Пока я переговорил с Петром, и мы порешали, что станет он изображать моего послужильца. Тут мне пришлось выдержать непростой разговор с «воеводой» Елисеем.

– На кой нам шостый воин, коли коней боевых по-прежнему пять? – в лоб спросил тот меня в первый же вечер.

– Мне пришлось его взять, Елейка, ты ж видел коня – он чудо просто! Но в руки никому нейдет, только Зауздка признает. Я бы даже не довел животину до дома.

– Нешто на том Очажке клин светом сошелся?

– Нет. Но за любого другого у меня бы все деньги отъяли. И без порток оставили.

Это правда. Такие кони, как Очажок, и полторы тысячи денег могли стоить. А то и больше.

– Послушай, Елейка, мы всё ладно обустроим. Гулейку Зауздка возьмем на сборы. Он со своим конем уездным дьякам понравится. А Филатку оставим на охране подворья. Ты ж сам понимаешь: он в конном строю – обуза. А вот ежели хоромы оборонять – так цены ему нет. Опять же, случись что – а у нас еще послужилец имеется.

Стриженый в раздумье потер заросший подбородок.

– Што, барич? Шестерых готов содержать?

– А что мне! – хмыкнул я. – Вон, расторговался, что аж с прибытком вернулся. И еще добуду!

Елейка пожал плечами: твое, мол, дело, барич. Но на самотек дело не пустил. Вытащил новичка на свой внутренний, послужильский, сабантуйчик – и давай пытать. В смысле, расспрашивать. Я страшно волновался, что попаданец опять сорвется, но вроде пронесло. Елейка сунул «нулевику» сабельку в руки и вывел в круг. По счастью, Петр помнил мои слова про «отпустить инстинкты». Здесь, где реальной угрозы жизни не было, он охотно полез в драку и…

И он оказался просто отличным бойцом. Первые схватки вышли у него неуклюже, но с каждым разом «нулевик» держался всё лучше и лучше. Под конец они с моим «воеводой» так славно клинками играли, что вся дворня сбежалась смотреть. Единственное, сильно подохлее Зауздок был. Скорости не хватало, уставал быстро. Но это дело наживное.

Нового боевого холопа я поселил у себя в хоромах. Старался, как можно, меньше выделять: определил ему место в подклете, фактически в подполе, у которого, однако, имелся лючок на основной этаж моего дома – как раз вблизи спальной комнаты. В итоге выбесил всех. Елисей возмутился, что какого-то непроверенного чужака выделяю и подле себя держу. Петр-Гулейка тоже долго дулся, считая, что новое жилище его недостойно. Любые объяснения о том, что выделяться нельзя, любые подозрения – тоже не приветствуются – он не воспринимал.

«Что тебе, трудно, что ли? У тебя же столько всего!».

Наконец, я плюнул на оправдания и ляпнул ему в лоб:

– Хочешь лучше? Так заработать надо!

Чувствовал себя гнидой, но держался. Мы в волчьем мире, и выживают тут только волки. К тому же… К тому же, у меня появились определенные планы на «крестника».

– Слышь, Зауздок! – я старался не называть его истинное имя даже в личных беседах, чтобы случайно не проболтаться на людях. – У тебя же работа была экономического характера? Я вот что подумал: покуда службы у тебя особой нет, ты походи по усадьбе, посмотри, что тут и как делается. С Третьяком поболтай (я его напинаю, чтобы не отмалчивался). Поизучай, в общем, подумай, как можно из моих земель больше выгоды извлечь. Обоим нам польза будет.

– Ты чего? – попаданец аж в лице поменялся. – Ты хоть понимаешь, чем я занимался? Мы анализировали биржевые сводки, изучали провалы по предложению. Тут же мониторили ситуацию на западном рынке, искали сходные позиции, отслеживали логистическую доступность. А потом сводили игроков. Как я всё это смогу применить… здесь?

Брезгливость буквально стекала с его губ.

– Ну, не знаю. Ты в этом вопросе всяко подкованнее меня, выросшего в социалистической экономике. Подумай. По сути, всё то же самое. Изучи, что людям нужно. В селе, в уезде, в Пскове с Новгородом. Что из этого может дать мое хозяйство. Если есть выгодные товары – может, на них стоит больше сил бросить… Или начать что-то новое. Это твоя сильная сторона, Петр. То, чем ты можешь устроить себе лучшую судьбу.

– А у тебя какая сильная сторона?

Вот сука! Уел-таки… Думал я об этом. Но пока ничего толкового мне в голову не приходило. Намешать порох не выйдет – его уже прекрасно знают. Построить паровой двигатель – вряд ли, я осилю. Да и что с ним сделать в этой стране без дорог (причем, почти везде ситуация одинаковая, до сих пор лучшие дороги – те, что от Рима остались).

«Я журналист. То есть, могу организовать газету… А что! Бумага уже есть, типографский станок тоже… Правда, пока еще не в России. А смог бы я сделать его сам? Стоп! – руки опустились и захотелось плакать. – Для кого я буду делать газету в повально неграмотной стране? Да и сам я, по местным меркам, не особо грамотен».

Зазевавшийся толстый кот, любимец Веськи, едва-едва успел увернуться от моего досадливого пинка.

«Так, не срываемся на невинной животине. Надо мыслить шире. Конечно, газета не нужна. Но что такое журналистика? Это не только информирование, но и пропаганда. А вот она нужна всегда. Даже если власть об этом не догадывается – она ей всё равно нужна. Смогу ли я этим заняться? А что! Плакаты, лозунги, агитпоезда и тому подобное – всё можно применить и здесь. Проблема только в том, чтобы убедить власть в нужности вот этого всего. Допустим, народ не любит Елену Глинскую – а я ей создаю положительный образ. Научить княгиню популизму. Изучить, что народ любит – и пичкать его подходящими историями: княгиня Елена каталась по Москва-реке и спасла котенка!».

В теории звучало уже, как «что-то». Но на практике я даже не представлял, как подступиться к этому. Даже как просто добраться до Елены Глинской, не говоря уже о том, как убедить ее в нужности моей деятельности. Которая, кстати, потребует немалых затрат.

«Да и противно это, если честно».

Глухо, в общем, с сильными сторонами. Просто повезло, что я – помещик, причем, не самый нищий. Мысли прошли круг и вернулись обратно к моим владениям, которые неплохо было бы… интенсифицировать. Даже обидно, что я не агроном какой-нибудь! Сейчас бы изучил почвы, нашел нужные удобрения, отобрал подходящие культуры… Продренажил, где надо, ввел хоть какую-то механизацию труда… А еще можно мужичков на бригады разбить по колхозному принципу! Соцсоревнования устроить…

«Мечты, – вздохнул тяжко. – Ничего я про эти аграрные темы не знаю. Даже в газете от сельхозтематики бегал, как от проказы. А, если заставляли – пару звонков в обком, на места – тяп-ляп и готово. А надо было вникать!».

Очень хотелось, чтобы знания Петра-Гулейки пригодились. Однако, за три дня ничего путного я из него не вытянул. Наоборот, отношения наши портились медленно, но неотвратимо. Ибо с каждым днем этот забитый, измученный новой реальностью человек расправлял плечи и думал о себе всё лучше и лучше. С каждым днем в нем всё сильнее проглядывало непонятно чем обоснованное чувство превосходства надо мной. Не раз я ловил его на такой мысли: раз Петр из более позднего времени, то он выше меня. Я для него был каким-то не совсем развитым варваром из прошлого. Мы там в «совке» ничего не понимали, а вот он в России, открытой прогрессивному миру, всё про жизнь понимает лучше. Прямо «нулевик» этого не говорил, но читалось это в его словах легко.

А потому с каждым новым днем всё сильнее в нем проявлялось недовольство своим положением. Это, видите ли, несправедливо, что он, весь такой замечательный, вынужден прислуживать такому дремучему, как я. Приступы эгоистичной справедливости случались всё чаще. Уже и дворня моя начинала это примечать. Зауздка необходимо от души выпороть, чтобы не потерять лицо, но… Черт, жалко этого балбеса!

Очередным вечером я ушел к себе в полном раздрае. Лег спать на лавку, но сон не шел. Овцы были пересчитаны многократно, а сна ни в одном глазу. Психанув, я поднялся. Дом дышал, переливаясь множеством еле приметных ночных звуков. Где-то посвистывал сквозняк, где-то похрапывала Марфа, что-то изредка капало, потренькивал сверчок…

«Пойду, попью».

Однако я даже выйти из комнаты не успел. Незыблемая темнота дверного проема вдруг зашевелилась, а в следующее мгновение в мою сторону метнулся отросток (рука?) с острым ножом!

Глава 16

Я дернулся назад, но смертоносное железо неслось ко мне гораздо быстрее. Только и удалось, что вильнуть плечом. Клинок не воткнулся в грудь, а полосанул по плечу, рассекая ткань рубахи, кожу и напитываясь кровью. Огненная режущая боль обожгла всё мое нутро и окончательно смела налет дрёмы в голове.

– Сука! – прошипел зло.

«Кто бы ты ни был, дорогой гостенёк, но тебе кабзда!».

Гостенёк… А как он вообще пробрался в мои хоромы? Или это кто-то из своих… Петр?!

Думать было некогда, но не думать не получалось. Параллельно я пытался поймать оружную руку ночной тени, но не успевал. Может, потому и не успел, что слишком много задаю себе вопросов, когда их вообще задавать не нужно. Ночной тать успешно спас руку с ножом и нанес два быстрых боковых секущих удара, отгоняя меня. Я немедленно шагнул назад, а враг не сразу понял это.

Он явно видел не лучше меня, а, возможно, даже хуже. Хотя, я был в почти белой рубахе, тогда как он – в чем-то черном.

«Как вообще мне его нож видно?» – изумился я, снова вставая на скользкую дорожку ненужных вопросов. Дело в том, что в текущей ситуации нельзя было поэтично сказать «сталь ножа сверкнула во тьме». Во-первых, не от чего сверкать. А во-вторых, тать лезвие своего оружия предусмотрительно чем-то зачернил. Ну, или оно прям воронёное.

Заметив, наконец, что я отошел, нападающий потянулся следом. Он тыкал ножом достаточно часто, но очень осторожно, не давая захватить руку. Я уклонялся, пока успешно, но скоро враг прижмет меня к стенке – и дело закончится.

Так наверняка думал тать. И я не разубеждал его в этом самомнении. Мои же мозги от боли в ране так прояснились, что я понял простую мысль: убийца, вряд ли, знаком с тем, как обустроена моя спальная. А потому уверенно позволял ему теснить себя в дальний угол.

Укол! Уворот. Укол. Не достал трусливый убийца. Еще удар! А тут я даже смог треснуть его по руке. Удар вышел смазанный, но всё одно – враг отшатнулся. Я же в один миг скрутился, нагнулся к углу, где (я точно знал) стояла кадка с закрепленной над ней лучиной. Лучина-то погашена, а кадка стоит. И воды в ней литров на двенадцать.

Подхватываю кадку и одним движением, обеими руками мечу деревянное ведро в ночного гостя. Хорошо бы прям по башке зарядить, но тот, гаденыш, руку поднял. Смазал удар, но пудовый вес разве какая-то рука остановит?

Стук! Хруст! Плёск!

Сдавленно охнувший тать опрокинулся на спину, а я рысью метнулся на него, собираясь впечатывать его кулаками в половицы. Пару ударов даже нанес, а потом… Я даже не знаю. Может, быть, и услышал что. Но нечего было слышать, кроме сипящего от боли гостенька. Наверное, обостренное тело бойца почуяло движение воздуха и, не думая (ну, наконец-то!) откинулось и откатилось к лавке. И тут же сверху – в то самое место, где только что привидением отсвечивала моя белая рубаха – со свистом, стуком и хрустом – что-то впечаталось.

Хруст – это, похоже, кости первого татя, что лежал подо мной. А «что-то» – это почти наверняка кистень. Главное оружие татя.

– Клять! – коротко проорал несчастный ночной убийца, и это, пожалуй, был первый громкий звук за всю нашу драку.

«Господи, а я-то чего молчу?!» – изумился я, а пасть моя уже распахнулась.

– Враги! – во всю глотку заорал я, даже не успев встать с пола.

Но недолго. Второй тать тут же крутанул кистеньком и метнул грузик на звук голоса. Кусок свинца стремительно описал дугу и с треском воткнулся в лавку – под которую я как раз отлетел, уворачиваясь от первого удара.

– …ную матерь! – непонятно выругался Номер Второй, отдергивая кистенёк на себя, чтобы…

Я не стал ждать, чтобы что. Ухватился руками за край лавки и обеими ногами врезал по ногам Второго.

– …Яий! – издаватель странных звуков явно не ожидал такого маневра, потерял опору и рухнул на пол.

Я же принялся молотить его своими босыми пятками уже вразнобой. Главное, не дать опомниться. Номер Второй чертыхался, пытался давать мне сдачи, прикрываясь свободной рукой. В принципе, пару раз он меня кистенем даже отоварил. Было жутко больно, но оба раза свинчатка приложилась к мясу, так что все кости на ногах оставались целы. А гематомы – это, знаете ли, мелочь на фоне угрозы смерти.

Покуда мне везло, да и с пола явно хорошенько не размахнешься, но рано или поздно удача обосрется, а кости выкинут две единицы. Эх, мне бы вылезти из-под лавки, а то я здесь в тупиковой позиции. Номеру Второму тоже не удавалось встать, но зато у него кистень…

– Кенька, хер лысый, да заходь же слева!

Что? Есть третий?! В темноте я его не различал, но сразу после выкрика Второго ясно услышал скрип половиц. Черт! Черт-черт-черт! Мои ноги с утроенным рвением принялись лупить валяющегося врага. Надо оттеснить его и быстренько вскочить на ноги. Надо… Но не встается, блин!

А потом по всем нам полыхнуло огнем! Ну, вернее, это мне так показалось. Просто из-за линии срубной стены, из дальней клети внезапно выглянула Марфа Веська. Заспанная, замотанная в шерстяное полотно – осень все-таки началась – она шла на шум с масляным светильником в руке. Его-то (в общем, жалкие) отсветы и полыхнули по нашим глазам, привыкшим выглядывать хоть малейшее движение в кромешной тьме.

Дернулись все, но я больше всех. На меня… Я не верил своим глазам, но на меня напали ниндзи! Настоящие воины-тени в черных плотно облегающих, но не стесняющих движения костюмах. Головы замотаны таким же черным тряпьем – одни глаза видны. Всё, как в фильме «Америкнаский ниндзя», который нашему ответсеку привез брат Оттуда…

Наверное, это потрясение и стало бы причиной моего бесславного конца под лавкой, в одном исподнем… Однако, выглянувшая из-за стены Веська, увидела весь творящийся разор и жутко завизжала. Глиняная светильня грохнулась на пол, раскололась – масло вспыхнуло небольшим, но вполне себе пионерским костерком. Языки пламени жадно лизнули подол марфиной рубахи, который охотно присоединился к празднику жизни – и визгливый Веськин крик резко понизился в тональности, но прибавил в громкости. Моя мамка тут же добавила к общему перфомансу еще и дикие пляски, которые, вроде бы, предназначались для тушения нового очага возгорания, но лишь раздували пламя.

Всё это произошло буквально за полторы секунды и просто не могло не привлечь внимание татей-ниндзей. А мне помогло прийти в себя. Пользуясь короткой заминкой, я перекатился в дальний угол спальни. Уже вставая, схватил стоявшую у изголовья лавки саблю. Тать Номер Третий, конечно, заметил движение и успел среагировать… Но увидел лишь летящий в него на полном замахе клинок. В ужасе последний ниндзя сжался, закрывшись руками – и остался жив. Ибо у меня не было времени вынимать саблю из ножен, я бил тем, что схватил. Оружие неслабо припечатало врага, тот отшатнулся.

Доля секунды ушла у него на то, чтобы осознать, почему он еще цел. Номер Третий возрадовался и кинулся на меня… Но той доли мне хватило. От удара клинок частично вылез из ножен, я провел саблю назад и вниз, тряхнул, сбрасывая ножны окончательно. И – без замаха – провел секущий удар снизу вверх.

Есть такой минус у воинов-теней – на тайные операции они не надевают доспехи. И их можно понять. Но в данном случае… В данном случае, я «распахнул» ниндзюка от паха до подбородка. Остро отточенное перо моей сабли, не зарываясь в глубь плоти, легко прошло вверх, распарывая одежду, кожу и дальше. На уровне грудины клинок едва не застрял в кости, но опытные руки потянули рукоять на себя, сталь прошла по ребрам и вошла под подбородок Третьего. А после выскочила и взметнулась к потолку. Ряд черно-багровых капель выстроился в ровную дорожку на досках потолка.

Это было… красиво.

Третий схватился было за распоротый живот, но почти сразу руки его бессильно повисли. Лишившееся сознания тело опустилось на колени и начало заваливаться набок, а я уже шагнул ко Второму Номеру, который успел подняться и изготовиться к бою. В руках его появились какие-то незнакомые мне железяки; Второй ловко принял на них два удара сабли. Он всё норовил прорваться в ближний бой, но я его не подпускал. Да и тело распоротого ниндзи мешало.

Я отпугивал Второго широкими маховыми ударами. Вжжуххх! Разворот – и удар по обратной траектории. Вот этим «разворотом» ниндзя и решил воспользоваться. Пропустил мимо себя удара и рванул вперед, когда сабля ушла вверх и влево. Только вот клинок-то не обязательно останавливать и разворачивать. Я видел движение, а потому просто продолжил «полет» оружия. Сабля сделала небольшую петлю и, чуток потеряв в скорости, пошла уже слева снизу – вверх и направо.

Ниндзюк уже не мог остановиться – он всего себя вложил в этот бросок. Острие моей сабли очень удачно поднырнуло под его правую руку с той самой непонятной штукой… и верхняя треть – самая скоростная часть клинка – влетела прямо в лицо врага.

…Эта смерть вышла не такой красивой. Вообще некрасивой! В следующий миг после удара меня даже переденуло от ужаса и отвращения. А Второй рухнул на половицы и забился с воплями боли и страха. Мне пришлось долго выцеливать мечущееся по полу тело, чтобы добить его и избавить от мучений.

Выдох. Нащупав боевую рукавицу, я надел ее и протер клинок сабли от крови. И только сейчас – вырвавшись из боевого кокона – вдруг понял, что Марфа до сих пор орет. Кинулся к проему: баба, к счастью затушила подол своей рубахи, однако, на полу масло продолжало уверенно гореть, потихоньку впиваясь в иссохшую плоть древесины.

– Ой, Митяшенька! – Веська заголосила по-новому, хлопнув себя по наетым щекам. – Ой, живота лишаюуууть!

– Отбой тревоги! – весело крикнул я. – Тихо! Жив я, мамка!

И тут же встревожился: а вдруг есть еще номера Четвертый, Пятый и так далее?

– Что на дворе, Марфа? Тихо? Кликни скорее послужильцев!

Но кликать не потребовалось: где-то грохнула тяжелая входная дверь, и в пятне света от «пионерского костерка» появилось озверелое лицо Стриженного. Елейка держал в руке клинок, и яростными глазищами искал, кого б порубать.

«Эвон, откуда Сриженный прискакал, – прикусил я губу. – А Зауздок из подклета так и не вылез на шум. Эх…».

– Ты что тут творишь, барич? – возмущенно вскрикнул Елейка. – И не позвал!

Я сделал три глубоких вдоха, прежде чем понял, что мой «воевода» шутит. И только развел руками в неискреннем раскаянии.

Начали уборку помещения. Я первым делом посрывал с татей наголовники и с облегчением выдохнул: никакие это не японские ниндзя. Обычные русские ряхи, один даже курносый и конопатый. Только бороды и усы у всех коротко стрижены. Коротко и неровно: явно наспех и не профессионалом. Что еще? На теле каждого – некоторое количество малоразмерного холодного оружия. Ножны расположены удобно, пристроены ладно – ничего не болтается. Елейка даже цыкнул восхищенно. Звездочки-сюрикены тоже нашлись – вложены в пояс.

– Эт чево это? – изумился Стриженный.

Я молча швырнул стальной четырехлистник в стену – тот прорезал ткань и воткнулся в бревно. Удобная штука: как ни кинь, скорее всего, воткнется. Правда, неглубоко. Так что, если не в глаз или не в шею – особых повреждений не нанесет. Зато обучиться метанию таких штук легко. Это вам не ножи.

– Дивно! Откель ведаешь? – прищурился Елейка.

– Догадлив я! – отбрил я своего послужильца. – Давай, что ли, тела на двор волочь?

Спать в ту ночь так и не легли. Надо было скрыть все улики, пока народишко окончательно не взбаламутился. Потом Стриженный гонял дворню, выпытывал: как тати смогли пробраться и на двор, и в хоромы. Да еще, никого не потревожив. Утром стали возить трупы по селу, выспрашивая, знакомы ли кому ниндзюки. Одного все-таки по лицу опознали. Лицо у мужика приметное было: косой шрам левую бровь глубоко рассек (как глаз-то уцелел!). Так вот, этот Трехбровый появился в Меленьком еще до моего возвращения. Отирался около харчевни, вопросы всякие задавал. Потом, правда, исчез. И надо же – столько дней спустя снова объявился! Да с помощничками…

Третьяк заявил, что надо слать вестового в уезд, в Опоки, чтобы донести дьяку тамошнему о происшествии. Я не очень хотел, потому что печенкой чуял – нападение связано с нашей попаданческой историей.

Но как?!

Егория-Бедоносца в селе нет, за грудки схватить некого. Потряс своего «крестника», который оказался хреновым защитником. Причем, потряс публично, при прочих послужильцах, чтобы те поменьше ревновали к новому боевому холопу. Те и впрямь успокоились. А вот попаданец Петр Ласьев смотрел на меня волком.

– Может, не стоит свои комплексы на мне вымещать? – высокомерно бросил он, когда мы остались одни.

– Чего? – я опешил. – Ты мой боевой холоп и живешь прямо подо мной! Неужто, не услышал звуки боя?

– Представь себе, не услышал. И я не твой холоп. Слишком быстро ты одичал, Геннадий.

Вот козел. Я ему раскидываю, как всё выглядит в глазах местных, а он вывернул и меня еще умудрился обвинить.

Где уже этот Вадим-Егорий?!

… – Да вот же он! – обрадовался Третьяк.

Я всю дворню свою настропалил, чтобы выглядывали юродивого. И мой тиун Макарий усердствовал в этом деле сильнее прочих. А потому, когда в день воскресный мы снова проследовали в церковь, именно он первый приметил средь толкучки щуплого мужичка в рванине.

Слава Господу! Не сразу, но всё же я смог поймать его взгляд и принялся делать знаки глазами: мол, надо поговорить. В сумраке церкви все мысли мои только к этой встрече были обращены, я даже ошибок в молитве наделал… Ну, да пофиг уже!

Место у нас с Вадимом уже «намоленное» было – легко нашли друг друга.

– Ну, как? – с места в карьер рванул Горе-Егорий. – Что у тебя с тем боярином вышло?

– Всё вышло, – хмуро ответил я. – Только ответь мне сначала: какого лешего? Куда ты пропал?

– Погоди! – мой крёстный походя отмахнулся от моего грозного тона (больно новость его потрясла). – Хочешь сказать, ты Зауздка вызволил? Он здесь?

– Егорий, ты не понял. Сначала отвечаешь ты: почему свалил? Дал задание и бросил.

– А я сюда не приписан, – резко ощерился таксист. – Ты мог надолго пропасть – мне тебя до снегов, что ли, ждать надо было? У меня тоже дела есть. И свои, и штабные. А тебя и так почти месяц не было!

Вадим изо всех сил хотел не оправдываться, но получалось у него именно это. И от того он злился еще сильнее.

– Дела, значит… Я тут о тебе поспрашивал – ты две недели в Меленьком торчал! Ничо, дела никуда не звали. А, Вадим? А потом вдруг пропал. И ведь так удачно, дружище! Прям перед тем, как в селе человек один появился. С рассеченной левой бровью.

Стрела попала точно в цель. Нет! Хреновая метафора. Пуля разорвала мишень в клочья! У Вадима-Егория вытянулось лицо, а кровь отлила от грязных щек.

– А как... – выдавил он из себя, но не довел вопрос до конца. – Откуда ты… про него узнал?

– Даже стараться для этого не пришлось, – я сплюнул на сторону. – Он, понимаешь ли, сам ко мне в гости зашел. С дружочками. Еле отмахался.

Егорий охнул и испуганно прикрыл рот ладошкой.

– Гена… Блин, дружище, прости! Я чуял, что они мне на хвост сели. Но мне и в голову не пришло, что они про тебя прознали! Ты ж предельно свежий, никто про тебя не в курсе…

– А теперь – стоп! Извинения мне не нужны. Просто заканчивай темнить и просто объясни: кто такие «они». Эти козлы в костюмах ниндзей ко мне приперлись! Прокрались ночью мимо всей дворни, словно, какие-то коммандос!

Вадим сокрушенно молчал, глядя в землю. Один в один – школьник мячом окошко разбивший. Ему бы еще сандалики на босы ноги, и этими сандаликами камушек пинать.

– Короче... Не всё я тебе сказал. Есть… Есть еще другие попаданцы, Гена.

Помолчал и добавил:

– Красные.

Глава 17

– Ну, в смысле, они никакие не другие, – поспешно поправил Вадим сам себя. – Это всё те же наши попаданцы. Те же ребята из пийсятседьмого тире одиннадцатого. Просто… Просто пути наши разошлись.

Мир вокруг меня в один момент усложнился, и мне снова стало как-то неуютно. Я уселся по-татарски прямо на траву.

– Так, Вадим. Садись. И давай-как поподробнее.

– Поподробнее, слишком долго выйдет, Гена… Впрочем, слушай. Поначалу-то всё очень хорошо и дружно было. Помню, как мы с Кирюхой друг друга нашли да опознали своих – такое счастье было! Свой в этом море чужих людей. Подумали, да в Москву рванули – вдруг еще кто есть? Кирюха, он учитель математики, всё про теорию вероятностей да закон больших чисел твердил. Типа, если нас больше двух, то других легче в большом городе встретить. И прав оказался: за неделю еще троих вычислили! А потом уже слухи дошли про угличского дьяка Вархомейку. Кирюха сам вызвался съездить да проверить – а вернулся еще с одним попаданцем. Двинули мы в Углич. Так у нас и база появилась, и крыша какая-никакая. Вскоре до дюжины доросли. Разработали систему поиска своих. Кирюху и еще ребят помозговитее отобрали в группу, которая стала информацию собирать да анализировать.

Мой крестный тяжко вздохнул.

– Тогда и пошли все эти вопросы. Зачем мы тут? Какой замысел у всего этого? Родилась идея Миссии. Ну, да помнишь, наверное? Я тебе рассказывал.

– Помню, – кивнул я нейтрально. – Вы решили Грозного к трону не допустить, а посадить вместо него одного из дядьёв.

– Ага, – рассеянно кивнул таксист. – И спасти Россию… Ты ж пойми: поначалу мы по-глупому спорили. Кому-то Грозный нравился, кому-то – совсем наоборот. Но после умные головы начали мыслить непредвзято. Дело ведь не в симпатиях. Дело даже не в добрый/злой. Главное – Россию спасти! Великой сделать. Не допустить грядущего боярского беспредела – маленькой Смуты. А в идеале, и большой.

– До большой Смуты никто из нас не доживет, – пожал я плечами.

– Ну да… Зато люди русские доживут. И Россия доживет. Только более сильная, более крепкая. Ни поляки, ни шведы нашу землю топтать не будут. Скорее, уж наоборот. Ну, разве не здорово?

Я так и не понял, убеждает меня Вадим или спрашивает.

– Короче, этой идеей Валентин сильно увлекся…

– Валентин?

– Ну, это наш дьяк Вархомейка. Валентин Котт из 96-го. И Кирюха за то был обеими руками. Но в том-то и дело, что не всем идея понравилась. Просто удивительно, как об одном и том же времени все по-разному думали. И того же Грозного… Как только к нему не относились. В общем, нашу группу мы растили, развивали, а когда людей становилось больше, то и отношения становились всё сложнее. Хотя, вряд ли, ты это поймешь.

«Да нет, я отлично тебя понимаю, – не ответил я своему крестному. – Тебя, Вадим, я встретил с щенячьей радостью. А вот Зауздок этот меня уже напрягает. Время, оказывается, очень много значит. Он во всём другой. Не просто другой – неправильный какой-то… Я, похоже, ему тоже не нравлюсь».

– Короче, дело было так. Несогласные – те, кому общее решение не нравилось – постепенно скучковались. И где-то полгода назад произошел раскол. Новая группа как раз выступала за то, чтобы изо всех сил сохранить власть Грозного. Как-то так вышло, что в этой группе большинство народу было из времён Советского Союза. А в основной, которая осталась с Валентином – из вашей России. И как-то само собой повелось, что мы их стали называть «красными», а они нас – «белыми».

– Как же это, Егорий, тебя угораздило к «белым» попасть?

Таксист очень по-детски пожал плечами и тяжко вздохнул.

– Сам не знаю, Гена. В первую очередь, из-за Кирюхи. Мы ж тут с ним с самого начала. Вдвоем выживали. А он прочно стоял на стороне угличского Штаба. Да и, честно сказать, не нравился мне этот Грозный никогда. Ты кино видал? Какие они там пляски сатанинские выплясывали…

– А как же победы? Казань там, Астрахань? – не унимался я.

– Ну, это да. Это он молодец. Возвысил державу. Но всё равно…

– Но почему они так захотели? Вот цель «белых» ты мне хорошо объяснил. Убедительно, так сказать. А раз они не послушались – видимо, у них свои резоны есть?

– Да какие резоны! У них всё просто, как три копейки: Иван Грозный – великий царь! И завоеватель, и реформатор. Поэтому править должен только он. И задача попаданцев – уничтожать все помехи на его пути. Как можно скорее прорваться в его окружение. Избавить от бояр-мучителей, давать ему мудрые советы и укреплять власть. Типа, чтобы Иван избежал в детстве тех страданий, что на него выпали. И душу ему изломали. И чтобы в итоге стало царство Российское еще крепче и огромнее.

– Ого, как…

– Ну, какое «ого»?! – возмутился Вадим-Егорий. – Детский идеализм это, а не ого. Даже, если допустить, что красным удастся приблизиться к трону. Разве можно надеяться, что местные люди (а особенно – Иван!) станут послушно следовать нашим мудрым советам? Ага, конечно! Может, они руками Грозного еще и социализм построят? В отдельно взятом государстве. Нет, Гена. Эти люди себе на уме. У них свои представления о хорошем и плохом. Не поменять нам их. В лучшем случае, они нами воспользуются в своих интересах. В худшем – на колах кровью истечем.

Юродивый передернулся, видимо, очень ярко представив себе последнюю картину.

– Нет, план дьяка Вахромейки гораздо разумнее. Не пытаться изменить людей. А одним точечным вмешательством изменить ход истории. Согласен: не такое уж и простое вмешательство. И пока мы еще толком не знаем, как к нему подступиться. Но это всяко разумнее, чем программа по спасению и гуманизации маленького Грозного.

– Так что же вы это не обсудили? – не утерпел я. – Устроили бы диспут какой-нибудь. Зачем сразу раскол?

– Да, обсуждали поначалу… Но я ж тебе говорил: очень острая проблема недоверия была среди народа. А теперь… Теперь уже и пытаться не надо. Слишком большая пропасть между нами. И кровь. По первости, они просто отделились, отъехали в Москву. Им, гадам, повезло как-то в самой столице закрепиться, деньги появились. Какое-то время просто не мешали друг другу. Но сам понимаешь: цели у нас взаимоисключающие. Когда Штаб начал попытки внедрения наших людей в Москву и в Кремль – «красные» стеной встали. Искали наших. Гнали, били. А потом и грохнули…

– Убили?!

– Ну да. По их словам, наши сами начали… Да тут уже поздно что-то доказывать, – Вадим поднял на меня тяжелый взгляд. – Это теперь война, Гена. Настоящая война.

Охренеть…

– И мне кажется, что мы ее проигрываем. «Красные» захапали столицу, у них деньжата водятся. И боевая сила имеется. Вот эти… как ты сказал? Нинзи? Во! Это же не попаданцы были. Все местные ребята. Даже тот дядька с бровью рассеченной. С этим наши уже пересекались раньше… Но обучает их кто-то из «красных». Нашел лихих ребят, дал выучку, и теперь они могут устраивать вот такие силовые операции. На Углич напасть у них кишка тонка, конечно. Но зато в Москве «красные» нас как кутят передавят. Лидер у них матерый.

– Что за лидер? – оживился я.

– Герыч. Ну, типа Герасим. Странный тип. Вроде бы, и простой. Но к нему на кривой козе не подъедешь. Появился позже многих, но быстро в лидеры выбился. Он тоже из 90-х… Надо же! – Вадим даже усмехнулся. – Я и не задумывался, что у нас оба главаря почти из одного времени. Вахромейка из 96-го, а Герыч из… из 92-го, что ли?

«И впрямь занятно» – задумался я, ибо уже наслушался про странные 90-е и от Вадима, и от крестника Петра. Мне до этих 90-х не довелось дожить совсем чуть-чуть. Кажется, по счастью.

– Так что выходит, Вадим? – перевел я тему. – Всё обречено?

– Ничего не обречено! – ощерился Вадим-Егорий. – В самом-то главном они ни капельки не лучше нас. Ни «красные», ни «белые» так и не продвинулись в том, чтобы добраться до высшего света. До кремлевского боярства.

– Но они же в Москве, – изумился я. – Кремль – во он. Бояре постоянно вокруг ходят.

– Да что толку-то! – рассмеялся таксист. – Это как два непересекающихся мира: высшая элита и простое быдло. Феодализм, чтоб его. Такими, как мы они только пользуются. Что коза, что лошадь, что простолюдин. Ты тоже сильно не обольщайся: мелкое дворянство служилое или вон дьяк Вахромейка для князей и бояр – такие же инструменты, как прочие. И преодолеть эту незримую границу пока ни у кого не вышло.

Вадим подался ко мне и с жаром продолжил:

– Помнишь, как я тебе рассказывал про нашу надежду найти выдающегося попаданца? С полезной профессией, а еще лучше в теле высокородного боярина. Вот, кому с этим повезет, та сторона банк и сорвет! Понимаешь теперь, что на кону стоит? Вот потому-то многие из нас на это, как на божественное чудо молятся. И знаешь, Гена, у нас шансы на это чудо повыше. Нас больше. Пока «красные» в своей Москве сиднем сидят, мы по всей стране ходим-бродим. И находим новеньких.

«Понятно, на что «белые» ставку сделали, – я успел сдержать ухмылку. – На чудо. Только вот Горе-Егорий сам говорил, что они с Кирюхой в Москву рванули, ведь там должно быть много попаданцев. По статистике. Да и неправ мой крестный: «красные» сиднем не сидят. Вон, нашли здесь Егора-юродивого, меня вычислили».

Но говорить вслух это я не стал. Не хотелось разрушать радужную картину, которую вовсю рисовал мой крестный.

– Вот смотри: пара месяцев, а один только я уже тебя нашел. И Зауздка. Пробудим его личность – кто знает, может, именно он счастливым лотерейным билетом окажется. Да и ты…

– Слушай… Насчет Зауздка. Он уже прошел Обретение.

– Чего?! Ты его сам пробудил? Я же тебе…

– Вадим, стоп! Я помню, что ты говорил. И не по своей прихоти это сделал. Его просто невозможно было довезти сюда – у него же напрочь кукуха поехала. Как бесноватый был. Бежать норовил. Конь этот еще… А со мной Филатка-послужилец – тоже полон подозрений.

Вадим слушал меня молча. Глаза зыркают недоверчиво, но молчит. Не предъявляет.

– Ну, а кто он оказался-то? – и такая надежда в голосе, что даже жалко стало его расстраивать.

– Да, по большому счету, никто. Менеджер какой-то. Из 2006-го. Я так понял, его профессия как-то с экономикой связана. Но не уверен, что его знания применить можно. Я предложил ему подумать, как поместье сделать более прибыльным – так он даже пытаться не стал. Мол, это всё совсем другое…

– Что ты ему рассказал? – оборвал меня юродивый.

– Немного. По твоей милости, многого я и не знал, – не удержался я от шпильки. – Может, и до сих пор не знаю.

– Гена, прекрати! Конечно, тебе бы всё рассказали. Но попозже и другие люди. Это же не просто… Это вопросы политики и власти. Такое положено начальникам знать. И рассказывать… Короче! Веди этого Зауздка-менеджера сюда. Скорее!

Как я не пытался вернуть разговор в прежнее русло, Вадим ни в какую ни велся. Вынь да положь ему моего крестника. Пришлось идти в усадьбу.

А тот там тоже уперся! Кажется, этот Петр решил любой мой приказ оспаривать. Нет, надо от него избавляться! Стоп! Только после того, как он поможет Очажка к кому-нибудь из послужильцев переприручить. Да, надо этим срочно заняться…

В лесочке Вадим-Егорий нас ждал терпеливо. Я представил его Петру… назвал «представителем Штаба». Кажется, таксист не уловил иронии. Зато как он разлился соловьем перед Зауздком! Я вспоминал наше с ним знакомство – земля и небо! Со мной он и вполовину не был так ласков, как с этим «нулевиком». Даже обидно стало.

Я сидел чуть в сторонке и думал: от чего такая разница? И ответ сам собой напрашивался. Для меня Вадим был единственной надеждой. Вот и хотел оборванец максимально принизить меня, показать, какое я Ничто без него. А Петра-Зауздка пробудил я. Возникла ситуация конкуренции. Вот юродивый и сияет, как солнышко, чтобы показать, какой он хороший.

Он, а не я!

Который тащился черт знает куда. Втирался в доверие к Зюзину. Отдавал самое дорогое за непонятно кого.

И Петра «шестидесятник» нахваливал по той же причине. Какой он весь полезный, какой умный! Ну да, надо привязать его к себе, привязать к Штабу. Потому что, ладно я. Но еще ведь и «красные» есть. Которые могут к себе утянуть.

«Кстати, а про «красных» он новенькому ничего не сказал» – с легким удивлением понял я.

Очаровательное доверие! Может, подставить юродивого?

Я посмотрел на Петра Ласьева. На долбанного менеджера из 2006 года. Крестник весь раздулся от чувства собственного величия. Лесть «шестидесятника» пала на столь благодатную почву, что парень едва не лопался от гордости. На меня он даже не смотрел. Даже для того, чтобы показать «смотри, какой я замечательный, а ты не ценил». Нет, Генка Ширин просто перестал существовать для него.

«Ну, и сиди тогда в неведении» – ухмыльнулся я, глядя на этот бенефис чванства.

Злобы и обиды на Петра-Зауздка не было. Я уже более-менее разобрался в этом мире и понимал цену какому-то клерку в теле боевого холопа. Пока Вадим-Егорий льет ему елей в уши, но реальность скажет свое. Толку от этого попаданца кот накакал. Очень скоро его поставят на место, которое «нулевик» и заслуживает.

«Ну, и поделом тебе, Петрушка» – снова ухмыльнулся я.

– Я думаю, тебя надо в Углич забрать, – сказал, наконец, таксист-юродивый.

Замечательная новость! Хотя…

– Погодите! Не пойдет!

Зауздок, наконец, соизволил посмотреть на меня и просто испепелил ненавидящим взглядом.

– В смысле, нет! Забирайте, конечно. Но не сейчас. Мне Очажка надо пере… передрессировать. Чтобы кто-то из моих послужильцев мог на нем ездить.

– Но ведь Очажок – мой конь!

– Петя, Очажок – мой конь. Я за него свою Аглаю отдал. Не считая денег. Я б добавил, что и за тебя тоже. Если бы не Аглая – гнил бы в холодной допрежь… Да смысла нет.

Смысла и впрямь не было. «Нулевик» на такие попреки только сильнее закусывал губу, считая меня одичавшим помещиком.

– Твой конь, говоришь? Ну, так забирай. Посмотрим, как твои холопы на нем покатаются.

Кажется, опять дело к ругани идет.

– Слушай, ты!.. Мне он не ради баловства нужен. С меня требуют пять послужильцев на пяти боевых конях. Если я на сборы всех не приведу – могут и поместья лишить. Поместья, которое нам всем может пользу принести.

Последнее я уже Вадиму сказал. Тот крепко задумался, начал нервно теребить клочки своей бороденки.

– Слухай, Гена… А если так: Я Петра с его конем заберу, а попозжа тебе другую лошадь приведут? Сборы-то еще нескоро.

Я почти ринулся в отказ. Мало ли какую клячу мне подсунут, а Очажок – песня, а не конь!.. Но замер на полуслове. Удовольствия требуют жертв.

– Только мне боевой конь нужен, Вадим! Слышишь?

– Конечно! Сыщем!

На том и порешили. Дал я Петру-Зауздку сутки на сборы, пообещал и с припасами помочь. Жеребца жаль безумно, зато всем только лучше станет. И самому «нулевику», и Штабу нашему, и всё мое поместье вздохнет с облегчением. Этот Петр бесил практически всех, а особенно, послужильцев. Он практически не пытался подстроиться под новые реалии бытия. Плохо притворялся, не желал играть доставшуюся ему роль. Грубо говоря: рисковал разоблачением ежедневно. И самое главное – меня подставлял.

Нет, плата стоила получаемых выгод. Опять же, надеюсь, неведомый дьяк Вахромейка из Углича оценит мой вклад в общее дело.

Отправив «нулевика» собираться, я привычно решил обойти усадьбу. Все хранилища и амбары потихоньку уже наполнялись плодами осени – осматривать собственное богатство было приятно. От сарайки к сарайке я постепенно добрался до омшанника у дальней ограды. Огляделся и неприметно юркнул внутрь. Свезённые с лугов ульи тихонько гудели, отчего мне казалось, что я попал в трансформаторную будку. Тихонечко прошел узкими проходами, откинул с полу рогожку, отпер запор и потянул на себя тяжелый крепкий люк. Спустился по бревну с вырубленными ступенями и оказался в тесной комнатушке, еле освещенной лампадкой.

На грубой лавке лежал… ниндзя. Тот самый Номер Первый, которого я сначала оглушил, а потом тот получил кистенем от своего же. Ребра ему переломало, но тать выжил после побоища. А мы с Елейкой о том никому не сказали. Посадили пленника в тайную подклеть, приковали ногу к цепи – и держали здесь, никому не говоря. Стриженный думал – для того, чтобы выпытывать про разбойные схроны и клады. А я… У меня были другие интересы.

– Ну, что, пройдоха. Скажешь хоть имя свое?

Номер Первый демонстративно отвернулся к стене.

– Дурак, – улыбнулся я. – Можем и без имени. Мне от тебя другое потребно. Сведи меня с вашим главным. Сведи с Герычем.

Тать вздрогнул.

Глава 18

Ненавижу зиму! Никогда раньше не замечал, как же много в мире холода! И что он настолько всепроникающ. Никуда от него не деться! Сколько ни топи печь, как тепло ни одевайся. Холод всё равно найдет тебя, проползет, ухватит за что-нибудь теплое и беззащитное.

Уже никаких сил не оставалось, а ведь зима еще толком не началась. До Рождества, по словам Третьяка, больше недели, а значит, на дворе середина декабря. Середина декабря! Все ужасы еще впереди… Блин!

С особенным содроганием я смотрел на простое мужичье. То, во что они пытались закутаться на морозе, на мой взгляд, вообще не грело. А про их курные избы и говорить нечего. Все-таки мне еще повезло. Хоромы топили исправно. В подклетах и горницах, конечно, стоял лютый минус, но «первый этаж» прогревали старательно. Опять же, в теплой одёже дефицит я не испытывал.

Но даже всего этого не хватало, чтобы согреться! Чтобы не замерзнуть – хватало. А вот согреться, по-настоящему – это получалось лишь в бане. Понятное дело: я велел ее топить чуть ли не ежедневно.

– Истопили баньку! – с клубами морозного воздуха ввалился в клеть хмурый Третьяк.

Ему мои частые водные процедуры не нравились. Конечно, дрова в этом лесном краю почти бесплатные, но каждый раз кого-то надо было посылать их колоть, готовить баню, таскать воду… И отвлекать дворню от прочей работы. Оказывается, и зимой ее было просто до чёрта! Простому люду круглый год продыха нет.

Тесная прокопченная комнатушка баньки встретила меня долгожданным теплом. Я быстро поскидывал с себя всё тряпье, окатился теплой водицей и плюхнулся на лавку – отдыхать и потеть.

Но, видимо, не сегодня.

– Барич! – Стриженный еле втиснулся в крохотный банный дверной проем.

– Сука! Прикрой дверь, ирод! Студишь ведь.

Елейка спешно втиснулся внутрь и притворил за собой. Но от него самого так и веяло зимней стужей.

– Что там?

– Знакомец твой приехал. Пуруша. Ты тут, чай, надолго, барич? Может, покуда в поварню его сводить?

– Черт!

Я спешно и неискренне перекрестился. Очень хотелось отогреть все косточки в бане. Но Пурушу я ждал. Аж с первых нетаянных снегов. Очень он мне нужен.

Пуруша – мелкий паренек лет 15-16-ти – стал , грубо говоря, для меня сменщиком юродивого Егория. Тот увез «нулевика» и канул с концами. Понятно; у него свои дела и своя работа. А Пуруша стал связным от Штаба. Именно он привез мне боевую лошадь взамен Очажка. После еще раз приезжал. Как выяснилось, за «пожертвованиями на общее дело». По счастью, минувшей осенью мы неплохо расторговались, так что я отстегнул от щедрот. Потом, правда, замучался перед Третьяком оправдываться.

И вот связной снова приехал.

Пуруша был довольно примечательным попаданцем. Дело в том, что в теле почти мальчишки оказался 70-летний дед. Пантелей Никифорович попал сюда из 1957 года – то есть, именно он считался хронологически самым ранним попаданцем из всех нас. По профессии Пантелей был шахтером, причем, из далекой Сибири. С Кузбасса. Проработал там на шахтах всю жизнь, кажется, начал копать уголь еще до революции, у французов. Характер Пуруши-Пантелея, казалось, полностью заполняли две составляющие: неудержимая ворчливость в сочетании с восторгом от нахождения в юном теле.

– Да сидел бы уже в своей кадке! – без приветствия начал связной, окинув меня мрачным взглядом. – Хоть, пожрать бы дал на кухне – у меня пузо к хребту прилипло!

– Не гунди, Пуруша! – улыбнулся я. – Поговорим и поедим одновременно. У Веськи там наготовлено – ух!

Моя мамка Пантелею нравилась. Увы, страсть была не взаимной. Понятно, что он-то оценивал изобильные округлости Марфы с высоты своих семи десятков лет. Но Марфа-то перед собой видела прыщавого подростка! И все его неловкие ухаживания воспринимала, как насмешку.

– Поедим в спальной, – решил я. – Там печь хорошо жарит.

Покорная моим причудам прислуга покрыла спальную лавку скатёркой, наставила там с полдюжины блюд и ушла. Пантелей-Пуруша тут же затрещал челюстями, а я задумался, как бы глаже подступить к делу.

– Ты сам по делу приехал или просто в гости?

– Да дай хоть прожевать, контра! – рыкнул тот, но все-таки от еды оторвался. Обтер жирные руки о штанины, рыгнул от души и продолжил. – По делу, естественно. Даже по двум. Дьяк Вахромейка… Ну, ты понял – Валька-Кот. В общем, предлагает тебе Петра Ласьева снова в послужильцы взять. Будет у тебя свой постоянный связной. Он в Угличе все наши места знает – может ездить, когда потребуется.

«Понятно… – я даже не скрывал злой радости. – Кажется, великий менеджер уже всех успел достать своей спесью. Решили обратно мне сбагрить».

– Прости, друг, – с неискренним сожалением ответил я. – У меня пять боевых холопов есть. Больше – прокормить трудно. Не выкидывать же на мороз опытных и проверенных… Скажи Валентину, что мне очень жаль…

– Тьфу на тебя! – малолетний Пуруша набычился и смотрел на меня исподлобья злым дедовским взглядом. – Контра, он и есть контра. Вот чо тебе стоит? Взял бы…

– Какое второе дело? – оборвал я попаданца-пятидесятника, давая понять, что вопрос с Зауздком даже не собираюсь обсуждать.

– Сучий потрох… – связной выругался тихо. То ли обо мне, то ли о ситуации. – Короче, второе дело такое. С Новгорода поползли слухи про купчиху одну. Странно ведет себя, похоже, одна из нас. Соломония, жена купца Добрынина. Посудили-порядили – ближе тебя никого к Новгороду нет. А ты уже и Обретение проводил.

Ух ты! Это прям доверие. Но ехать в этот Новгород не хотелось. Да и вряд ли от новой попаданки толк выйдет. Женщина – уже минус. Не потому, что я в женщин не верю. Просто она же жена – в полной власти своего мужа. Ни свидеться, ни пообщаться. Если эта женщина тайную власть над своим супругом не имеет, то и никакими ресурсами распоряжаться не сможет. Конечно, можно ее после обретения выкрасть… Но какой тогда от нее толк? Купчиха в Новгороде – это ресурс. А просто беглая баба – ноль пользы. Если, конечно, она не великий хирург.

Я вздохнул.

– Странно у вас там в Штабе планы строят, – я с теплотой и жалостью посмотрел на щуплого Пурушу. – Погнали тебя через пол России. Чтобы потом погнать меня. Лишний крюк, потеря времени. Да и обидно, что тебя, Пантелей, так используют. А ведь Обретение мог бы и ты провести.

– Я? – ахнул «пятидесятник».

– Конечно! Такой опытный, а с виду безобидный. Ты же идеальный агент, не вызывающий подозрений. Поехал бы туда сразу – вышло бы всё намного скорее и наверняка лучше, чем у меня.

Подростковые щечки зарделись. Но почти сразу паренек нахмурился.

– Ширин, ты соскочить, что ли, захотел? Я тебе девка тут? Ишь улещивает!

– Пантелей, ты офигел?! Я по сути говорю. Они там в Штабе вообще не думают о времени. А времени-то совсем мало. До 1533-го считанные дни остались.

Пантелей задумался и мрачно кивнул.

– Я не соскакиваю, дружище. На самом деле, я очень рад, что ты объявился. Потому что у меня одна идея возникла. Она стопудово важнее и перспективнее купчихи. И провернуть ее только я смогу.

– Посмотрите-ка на него! «Только я», – передразнил меня дед-подросток. – Голубая кровь в голову стукнула?

– Да погоди ты! Выслушай сначала, – я собрался с духом. – У нас какая цель?

Пантелей набычился.

– Ну?

– Баранки гну! Вместо князя Васьки кого-то из его братьёв посадить.

– Вот! Василий уже в 33-м преставится. А у нас до сих пор никаких выходов ни на братьев, ни на двор великокняжеский.

– В курсе. И чо?

– Плуг через плечо! – в тон своему собеседнику ответил я. – У меня, кажется, шанс появился.

Пантелей враз подобрался.

– Я, когда Зауздка выкупал, неплохо с боярином Зюзиным сдружился.

– Тю! Что там за боярин! Сидит в глуши…

– Да, погоди ты! У Зюзиных большой род. Часть давно на Москве осела. В общем, я поздней осенью ездил к нему в гости. И Зюзин собрался в столицу к родне. Меня звал с собой. Понимаешь, какие возможности?

Дед-подросток понимал.

– А когда он туда поедет?

– В том-то и дело, что он уже там! Я потому только и торчу здесь, что без согласия Штаба не решаюсь.

«Вот такой я лояльный и дисциплинированный!».

– Понял. Тогда я пулей у Углич!

– Не надо, Пантелей. Пулей-то не выйдет. Пока ты туда, пока обратно. Уже и весна будет недалече. И Зюзин может уехать. И вообще… Князь Василий умрет 3 декабря! Меньше года осталось. Теряем время, понимаешь?

Пантелей всё прекрасно понимал. Загрустил.

– И что делать-то?

– Самим решать! Сейчас! Ты ведь не просто голубь посыльный. Ты от Штаба прислан. Вот и давай, думай. Как представитель Штаба. Если сами решим, то большую пользу нашему делу принесем. И времени кучу сэкономим. Я рвану в Москву связи налаживать, а ты в Новгород – купчиху… обретать.

Мы хихикнули над получившейся двусмысленностью.

– Ширин, ну ты жук… Я аж взопрел! – Пантелей и вправду выглядел взмыленным. – Вот как тут самому решить? Ты ж понимаешь: это Москва! А в Москве у нас кто?

«Красные».

– Так это ж тоже идеальный расклад! Слушай, я не знаю, насколько реально поймать кого-то в огромной Москве, но ведь я – лучший кандидат для проникновения на их территорию. Появился недавно, никто из «красных» меня не знает. Даже в лицо. Пролезу без масла!

– Как же не знают? На тебя эти… «черные рубашки» напали.

– Так они за Горе-Егорием следили. И уже тут выяснили, что наш юродивый со мной общался. Потому и напали. И все здесь полегли – некому про меня рассказать.

Я призадумался.

– Нет, конечно, есть шанс, что они перед нападением могли своим весть направить. Мол, есть подозреваемый в Шелонской пятине. Но, во-первых, это вряд ли. Потому что три месяца уже прошло, а ко мне никто больше не заявлялся, и никаких подозрительных типов в Меленьком не видели. А во-вторых… Ну, даже если и сообщили. Кто меня опознает? Кто свяжет очередного дворянчика из многих сотен таких же с каким-то ВОЗМОЖНО подозреваемым из далекой новгородской глуши? Блин, если «красные» аж настолько хорошо контролируют столицу – то они невероятно круты, и нечего даже пытаться с ними бороться. Нет, Пантелей, это из разряда фантастики. Надо просто вести себя тихо – и меня ни за что не вычислят.

Дед-подросток в сомнении нервно мял почти голый подбородок с редким пушком.

– Боязно, Генка… Лучше бы согласовать!

– Ну, ты чего?! Сколько на это уйдет времени? А я уже устал тебе говорить о том, что времени нет. Я тут полгода с вами, а подвижек никаких. Лишь мелкие задания, которые ничего не меняют в нашей жизни. И тем более, в жизни России. Надо действовать, Пантелей! Надо рисковать! Иначе нафиг это всё!

Я говорил со всей возможной страстью, давил на самое больное – на бесцельность нашей деятельности. Которую Пантелей-Пуруша не мог не замечать. И, кажется, проломил оборону посланника.

– Ну, коли сам хочешь…

– Очень хочу! Вы мне глаза раскрыли, цель дали, а потом оставили сиднем сидеть в этой глуши! Давай рискнем! Подстрахуй меня с этой купчихой, а я, даст бог, проверну дело, нужное всем.

– Была не была! – Пантелей хлопнул рукой по лавке. – Попробуй! Но только потом – сразу в Углич езжай! И подробнейший отчет!

– Понятное дело! – развел я руками. Мол: а как иначе может быть!

Решившийся, наконец, Пантелей, выдохнул и снова накинулся на еду. Я же изо всех сил не снимал улыбку с лица. Чтобы посланец Штаба ни за что не догадался, что я ему вру.

Ни в какой Углич я не поеду.

Никакие отчеты им писать не стану.

И вообще, ни с какими боярами я встречаться не собираюсь. Потому что никакой Зюзин меня в Москву не звал.

Я поеду к «красным».

…Своего пленника (который Номер Первый) я мучил несколько недель. То есть, я как раз его не мучил: поил, кормил вволю, свет ему в камере оставлял. Кроме цепи на ноге – всё в его жизни было прекрасно. Мучил я его своими почти еженощными появлениями. Засыпал вопросами, просьбами устроить мне встречу с Герычем. Если честно, я даже был не уверен, что этот слепой исполнитель из местных знает лично главу «красных», но, увы, больше ни одного имени не знал. А расспрашивать Вадима или Пантелея о врагах поостерегся.

Номер Первый молчал, как коммунист в фашистском плену. Даже имя свое не называл, так и оставшись для меня Номером. В целом, весьма похвальная верность. Только вот мне этот преданный ниндзя-коммунист все планы ломал. Еще и Елейка в спину дышит: давай, мол, уже пытать насчет схронов!

Скрывать свою тайную жизнь от местных по-прежнему было непросто. Моментами даже подмывало: а катись оно всё! Приму уже реальность и буду жить простым помещиком, каким судьба меня назначила.

Но нет. От прошлого (то есть, будущего) не уйти. Да и природа людская такая: хочется большего.

В общем, одним морозным осенним утром я тихо расковал пленника, незаметно вывел его из усадьбы и из села. Тот шел гордо и молча – как на расстрел. Я тогда такой злой был на него, что даже не попытался разубеждать. Но на пустой проселочной дорожке подошел к нему с ножом – и разрезал путы. Да, режут веревки и ремни только в кино; в жизни же всегда аккуратно распутывают и берегут для новых нужд… Но мне хотелось картинности. Разрезал, в общем, и говорю ему:

«Я оценил твою верность, мужик. Жаль, конечно, что ты не пошел мне навстречу. Ну да, бог с тобой: иди, куда хочешь. Коня не дам – уж что-нибудь сам придумаешь. И просто запомни: дворянин Хлопов хочет повидаться с вашими старшими. С Герычем или кем-то еще. Думаю, нам есть о чем поговорить».

Номер Первый никак не отреагировал. Ни поблагодарил, ни извинился, ни плюнул под ноги. Просто повернулся и пошел вниз по дороге. Что-то в нем все-таки есть… самурайское. Неужели неведомый наставник «красных» успел их так подготовить? Или этот мужик сам такой… ниндзя? По природе своей.

Он ушел. Это был мой последний шанс. Нет, не переметнуться, а разобраться в ситуации. Уж больно мне претило то, как меня кормили обрывками информации. Профессиональные навыки журналиста требовали подробностей! Опять же, меня еще в вузе учили, что в любом конфликте необходимо знать и понимать позицию каждой из сторон. Даже если все мнения опубликовать не получится. Даже если запретят. Знать всё равно надо.

И я хотел ознакомиться с альтернативной версией.

Номер Первый опять появился меньше месяца назад. Выследил меня первоклассно! Я выехал на лошадке прогуляться по окрестным лесочкам, подышать первым (и тогда еще не таким ужасным) морозцем. Он возник практически из ниоткуда и враз оказался передо мной. На статном скакуне, в лисьей шубе, да с епанчой из заморской зуфи. Честно признаться, выглядел он гораздо знатнее меня. И, сдается, сделано это было намеренно.

Номер Первый встал на уважительном расстоянии. Показал руки: мол, никакого нападения не планирует. И сказал предельно лаконично:

«Герыч согласен встретиться с тобой. Приезжай на Москву. Когда сможешь».

Потом постоял-постоял и с легким смущением добавил:

– Меня Вышко кличут.

И вот уже почти месяц я рвался в Москву. К нашим врагам. Как раз из-за последнего я не решался уехать туда самолично. Слишком подозрительно, слишком много придется объяснять. Мне нужен был повод и одобрение. Сам ехать за разрешением в Углич тоже опасался: к чему такое рвение у новичка? А уж в подозрительности попаданцев я имел возможность убедиться.

Вот запудрить мозги старику Пантелею – это гораздо удобнее. Конечно, его личная санкция большого веса не имеет. Но всё-таки я прикрыл зад, придумал оправдание для поездки и мог, в крайнем случае, разыграть из себя наивного дурачка.

Хотя, придется ли мне оправдываться… Это большой вопрос. И ответ на него я получу в столице.

Вышко велел мне в саму Москву не соваться.

«Поезжай на Кулишки. Там, на Рязанской дороге заселись в любую харчевню – и жди».

Так я и поступил. Стылая зимняя дорога отняла у меня почти месяц. В грязной харчевне я прожил три дня. Пуьешествие стало мне в копеечку влетать! Может, Вышко подкинул мне не самый надежный способ для связи?

…– Хлопов! – вкрадчивый шепот прокрался в мой неспокойный сон на лавке.

Я открыл глаза. Света почти не было. В накрепко запертой комнате, с кинжалом в руке стоял мужик.

– Руки на одеяло. Рот на замок. Ну, и помолись, на всякий случай.

Глава 19

– Ты – Герыч? – еще тише прошептал я.

– Рот – на замок, я сказал, – острие кинжала плавно повернулось и уставилось на меня. – Имя мое тебе знать не следует.

Мужчина был неопределенных средних лет с короткими волосами и бородой. Фигура его вся какая-то рыхлая, нескладная, но по скупым и очень уверенным движениям я сразу понял: передо мной наставник ниндзей, которые в сентябре напали на меня в хоромах. Анонимный гость явно владел какой-то спецподготовкой. Ему очень не повезло с телом, в которое попало сознание, но даже эта тушка умудрялась выглядеть невероятно грозно и опасно.

Незнакомец опустил кинжал, скупо оглядел комнатушку, бегло оценил мою саблю, но забирать ее не стал.

– Один приехал?

Я кивнул, строго помня о замке, запирающем мой рот.

– Смотри. Если за тобой увидят хвост – эти люди умрут. Но не сразу: сначала они нам всё расскажут.

Я пожал плечами. Если за мной и впрямь увязался хвост, то меньше всего я собираюсь переживать о безопасности этих людей.

– Медленно вставай и одевайся.

Я поднимался предосудительно медленно, ибо вылезать из-под одеяла в эту стылую реальность совершенно не хотелось. Ну, и оробел я, признаться. После мутности и неорганизованности «белых» «красные» по-настоящему пугали.

Оделся. Вопросительно кивнул на саблю – незнакомец без улыбки кивнул. Бери, мол. Ты нам и с ней не страшен.

Нацепил саблю, и мы бесшумно спустились вниз. Из кромешной темноты жральной клети выступили еще две тени.

– Оставайтесь тут. Ищите доглядчиков, – приказал незнакомец и повел меня в холод улиц.

– Не боишься один меня вести? – наконец, решился я нарушить тишину.

– Не переживай, – мягко улыбнулся мой спутник. – Уж на тебя-то меня хватит.

– Ну, не знаю… Вдруг ты меня недооцениваешь? Я, как-никак, твоих троих оси…

– Не надо.

Голос тихий, сухой. Но я в ужасе захлопнул свой болтливый рот. Кажется, я нащупал у него больную точку – и у меня совершенно пропало желание делать это снова.

Мы бодро шли слободскими проулочками Кулишек, всё ближе и ближе подходя к самой Москве. Я забеспокоился.

«Погодите, а разве ворота в крепостных стенах на ночь не запирают? Как мы в город-то войдем?».

Косился я, косился, на своего сопровождающего, но все-таки не удержался и озвучил свои вопросы.

– А ты и на этот счет не беспокойся, Митяша, – с убийственным елеем в голосе ответил тот. – Пройдем.

И мы прошли. Через какое-то время плотность застройки стала невероятно высокой. Мы крались по длинному лазу промеж высоченных заборов. Редкие собаки не ленились и небрежно облаивали нас, не вылезая из своих будок. Наконец, мы выбрались на простор, и в лунном свете я увидел ров. Незнакомец провел меня по краю, увидел какую-то неприметную складку и по ней спустил меня вниз. Вода во рву имелась, но промерзла до самого дна. Перебрались на тот берег, забрались наверх и снова стали брести по лабиринтам меж заборья.

– Нет стен, Митяша, – с улыбкой пояснил опасный тип. С чего-то ему самому вдруг захотелось поболтать. – Вернее, есть только Кремль. Почти такой, каким ты его знал. А вокруг Китай-города стены начнут строить только через несколько лет. Он, собственно, и Китаем еще не называется. Просто Великий Посад. Вокруг Белого города строить стены начнут лет через 60. По большому счету, сейчас Белый город еще не Москва. Ты в Кулишках ночевал – а это и есть Белый город.

Он подвел меня к тяжелой и массивной двери в глухом заборе.

– А мы уже в Китай-городе. Заходи.

Я потянулся к дверной ручке, но спутник жестом ткнул на саблю.

– Сейчас следует ее сдать.

Я покорно отстегнул ножны от пояса и передал незнакомцу.

– А там что?

– Увидишь.

Дверь с сопротивлением подалась, и я увидел.

Небольшой, даже тесный, дворик, с большими навесами. А под навесами – трупы. По счастью, свиные да коровьи. Зато десятка два. Померзли насквозь, но запах мяса и крови всё равно витал в воздухе. Меня передернуло от холода. И внешнего, и внутреннего.

– Туда.

И я сразу увидел небольшую дверцу в стене, в тени навеса. Ноги как-то утратили решительность и желание шевелиться.

«Что-то «белые» мне стали больше нравиться».

Легкий толчок между лопаток прояснил сознание. Ничего не поделаешь: влез в болото до мотни – ныряй уже и по уши. Потянул дверь: клубы приятного тепла тут же окутали меня и буквально втянули внутрь.

А внутри… Внутри всё было очень атмосферно и прям, как я и ожидал. Низкое, сумрачное, еле освещенное пространство. Вдалеке прилавки, в самом центре большой клети – крепкая деревянная колода. Верх ее весь иссечен сотнями и сотнями ударов топора, внутри ямка. Орудие насилия над деревяшкой тут же: широченный мясницкий топор на кривой ручке воткнут под углом. Железо старое, изъеденное ржой, но рубящая кромка сияет свежей заточкой.

– Проходи, дорогой…

То ли гигантский комок оплывшего теста, то ли гранитный валун. Возрастной мужчина сидел на дальней лавке перед низеньким столом и тоненьким (сотни раз точеным) ножом неспешно нарезал не оттаявший еще шмат мяса на почти прозрачные полоски. Косматая борода, расплывшаяся по плечам и груди, мешала определить его возраст. Даже разглядеть толком лицо. Но голос… Этот голос я теперь ни с каким другим не перепутаю. Глубокий, грудной, но не зычный, а наоборот, какой-то… замогильный. «Проходи» новый незнакомец сказал совсем негромко, но звук проник во все уголки помещения. Он, словно, в кожу впитался.

Я оробел и послушно «прошел». Встал в паре шагов от стола, как раз справа от иссеченной колоды.

«Интересно: если что, успею выхватить топор?» – мелькнула в голове дурацкая мысль.

– Даже не выдернешь, – безэмоционально ответил бородач, видимо, прочитав меня. – Готов поспорить на три рубля.

Я покраснел.

– Нет, уважаемый, такие траты мне не по карману.

– Вот и правильно. Рассказывай.

Вроде, и натоплено, а мороз по коже пробежал. Даже сесть не предложили.

– Может, хоть, познакомимся? – попытался я хорохориться…

Нож остановил плавное движение.

– Рассказывай!

Совсем другой голос. Меня просто придавило к половицам, захотелось упасть пузом кверху и поджать отброшенный в ходе эволюции хвост. Рыбьи глаза смотрели на меня, как на еще один кусок мяса, до которого его нож пока не дошел.

– Хорошо… Начну с себя. Помещик с Шелони, где-то 560 четвертей землицы, пять послужильцев… Ну да, вы это и так знаете. Сам я Геннадий Русланович Ширин, 1987 год, журналист из Горького, 25 лет, – развел руками, мол, всё сказал; повисла долгая пауза. – Еще что-то?

– Еще что-то, – гулко согласился бородач.

И вдруг одним косым ударом пластанул шмат мяса. Нож впился в сухую доску стола.

– Какого хрена к нам сюда заявился… «белый»?

«Ну, а чего ты ждал?» – попытался я сам себе сбавить взбрыкнувший пульс.

– Послушайте! Дозвольте объяснить ситуацию, – кажется, мне плохо удалось скрыть панику в голосе. – Не совсем правильно меня считать «белым». Да, Обретение провели «белые», я помогал им, как мог. Но ведь я даже не знал, что есть разные фракции попаданцев, разные взгляды! У меня, как бы, и выбора никакого не было! Я о вас узнал только после того, как трое ваших спецов пытались меня прибить… И сразу попытался связаться с вами. Просто пленник ни на какие переговоры не шел.

– Так, а нахрена? – бородач явно терял терпение. – Ты глухой или тупой? Не понимаешь или не слышишь, что я спросил?

– Всё слышу, всё понимаю. Я ж и объясняю. Я «белый» поневоле. Мне не оставили возможность выбора. А я не желаю, чтобы меня втемную использовали. Хочу разобраться…

– Погоди… Ты, типа, решил, что можешь в нас, как в тарелках с едой ковыряться? Это я жрать не буду, то не буду… Чо, думаешь, просто тут поговорить, а потом вернуться обратно? Типа «белая» жратва вкуснее?

Я моментально понял, что так думать нельзя.

– Я честно тебе скажу, – жопой почувствовал, что сейчас самое время перейти на «ты». – У меня полное ощущение, что «белые» меня использовали. Поначалу, конечно, была радость спасения, радость, что попал к своим. А эти свои мне почти ничего не рассказали. Эти свои начали мне задания подкидывать, намекать, что делиться надо (я ведь не самый бедный среди них оказался). А потом еще и под твоих людей подставили – чудом отмахался.

На последней моей фразе у бородача дернулась щека, но он промолчал.

– А с другой стороны… Тоже буду с тобой честен: больше не хочу присягать вслепую. Ваши люди – «красные» – мне кажутся гораздо более деятельными. А то, с чем я тут, в Москве столкнулся – уже впечатляет. И всё равно, я хочу с начала разобраться во всем. Проще всего мне было бы сейчас сказать: я буду верен тебе, Герыч, до гроба. Но врать я не собираюсь. Хочу поговорить сначала.

Снова тишина повисла. Первый незнакомец – который у меня саблю отобрал – аж дышать перестал. А бородач лениво почесал пузо и отправил в рот первую полоску строганины. Сырое мясо! Начал его тщательно жевать, глядя на меня исподлобья.

– Значит, так, – вышел, наконец, звук из утробы. – Начну с главного: еще раз Герычем меня назовешь, я тебе на горле вторую улыбку нарисую. Рановато ты в кумовья полез. Внял?

– Внял, – совершенно серьезно ответил я. – Но скажи тогда, как к тебе обращаться?

– Олегом зови.

– А мне говорили, что тебя Герасимом зовут, – непроизвольно изумился я.

– Герасимом? С фига это?

– Ну, вроде, как прозвище твое от этого имени проистекает…

– Прозвище?! Герыч, что ли? – и гранитная глыба заколыхалась, жутко посвистывая: лидер «красных» изволил посмеяться. – Ну, ладно. Пусть так и будет… Но зови Олегом.

– А кто ты по профессии, Олег?

Герыч наклонил голову и оглядел меня с хитрым прищуром.

– Сердце шепчет мне: сложно с тобой будет, Гена Ширин… Сложно. А я? Не видишь, что ли? Я, парень, представитель что ни на есть рабочей профессии. Мясник я.

– Ну, это здесь. А там, кем был?

– Ты, походу, снова оглох, Гена. Я мясник. Всегда им был. Жить без своей работы не могу. Там – на продуктовом рынке трудился. И тут мясную лавочку открыл – подмогли люди добрые.

Олег-Герыч сплюнул набок недожеванное мясо.

– Всё? Интервью окончено?

– Извини, – смущенно ответил я, поняв, что умудрился перегнуть палку. Наверное, и впрямь, это журналистские рефлексы во мне срабатывают. Надо поумерить пыл.

– Теперь по делу. Веры тебе, Ширин, нет ни на грош. Шиноб вообще убежден, что тебя «белые» подослали. Вам же в Москву надо. Так что слушай, скажу один раз. Вот только пернешь громче положенного – можешь смело исповедываться и со свечкой на скамью ложиться. Поверь, мы услышим.

Герыч, наконец, встал со скамьи и с хрустом потянулся. А он здоровый!

– Это было во-первых. Но есть и во-вторых. Сомнения и вопросы твои по понятиям обоснованы. Если ты не крыса, если чистый – то вправе спросить. Но я тебе по-простому скажу: «белые» твои – лохи конченные. Ничего у них нет, ничего они не могут. Разве что болтать. И связываться с ними – себя не уважать. Мы – дела делаем. Под нами уже местный народишко ходит. С нами дела крутят гости – купцы тутошние – не самой стремной сотни. Понял?

– Да. Олег, то, что вы более организованные – видно невооруженным взглядом. Да и Вадим мне проговорился осенью, что у вас дела успешнее идут. Даже «белые» это понимают. Но я хочу еще и в самой сути разобраться. Они говорят, что вы, наоборот, хотите малолетнего Ивана Грозного на трон возвести и всячески оберегать.

– Ну?

– А почему? Какие у вас резоны?

– А как ты сам к Грозному относишься, Ширин?

«Вот тут нельзя проколоться!».

– Я не знаю, Олег. История – не мой конек, увы. А про этого царя всегда много разного говорили. Но у меня от отца один принцип остался: работает – не трогай. Мы все знаем, что было при Иване IV. Много и всякого. Но Россия при нем уцелела, во многом окрепла и стала больше. А вот что смогут эти его дядья учудить – на воде вилами писано.

Герыч снова принялся молчать (он вообще не из поспешных людей). Но молчал как-то выжидательно. И новая пауза прервалась совершенно неожиданно: сверху, с потолка послышался глухой стук. Два удара с паузой и три подряд.

Герыч закатил глаза, изучая доски над собой. Стук – в той же комбинации – повторился.

– Повезло тебе, Гена, – с каким-то легким разочарованием просипел он. – Кажется, тебе сейчас за всё пояснят. У нас не только мышцы есть, парень. Не только Шиноб да я, убогий. У нас и мозги имеются. Твои дружки могут сколько угодно там свои теории из носа выковыривать, а у нас есть настоящий историк. Он этот шестнадцатый век, как орешки щелкает и за любую масть пояснит.

Тяжело переставляя ноги, Герыч пошел в правый угол, где я заметил еще одну дверь. Распахнул.

– Иди к историку. Там всё и узнаешь… Да, лампадку прихвати, на лестнице тьма.

Я снял с поставца масляную лампу и двинулся в черноту проема. Лестница была узка, тесна, ступеньки маленькие – едва-едва хватало места, чтобы ногу поставить. И вверх она шла так круто, что в обратную сторону даже боязно будет идти. Сверху лестницу перекрывала крышка люка, но сейчас ее откинули.

Я поднялся на второй ярус дома. Обычно, здесь находились нетопленные горенки или светелки с обилием окошек, но я снова оказался, как будто, в обычной клети – крепком срубе без окон. А натоплено тут было так сильно, что волчью шубу хотелось поскорее скинуть.

Полумрак злесь царил еще более густой, чем внизу. Я огляделся: место явно жилое. Лавки, сундуки, всюду валяются всякие вещи, тряпки. И жильца я заприметил почти сразу. Здоровенная, толстая, закутанная в кучу одежд, замотанная в платки тетка с толстой суковатой палкой в левой руке.

Тук. Тук. Тук. Палка гулко стукала по половицам, и с каждым туком тетка неспешно приближалась ко мне. Рыхлое ее лицо перемежали участки кожи красные от полопавшихся капилляров и почти мертвенно бледные. Глаза… их особо и не рассмотреть из-за дремучих бровей.

– Простите… – я так опешил, что невольно подался назад на пару шагов. – Мне сказали, что я здесь с историком поговорю.

Мимолетное злое и полное обиды выражение легло на лицо тетки, но она выдохнула и заставила себя хмыкнуть.

– Уже разговариваешь.

Откровенное смятение на моем лице повеселило ее уже искренне.

– Что? – скрипучий голос, полностью соответствующий внешнему виду, разодрал тишину, словно, старую простыню. – Не того ожидал? Конечно, историк должен быть мужиком? С боцманской бородкой и роговыми очками?

– Да нет… Почему… – я оправдывался на автомате, полностью признавая справедливость теткиной обиды.

– Ладно, садись, – не дойдя до меня, тетка медленно, словно тяжелый крейсер, развернулась и двинулась к лавке у стены. Я из вежливости не стал ее обгонять и тащился медленно следом.

Тетка-историк дошагала, также медленно сделала разворот на 180 градусов и тяжко плюхнулась на лавку мощным задом. Я тихо примостился на расстоянии.

– Ненавижу это тело! – вдруг зло прорычала тетка и так стукнула палкой, что будь под ней череп – проломила бы. – Знаешь, сколько я весила ТАМ? Сорок восемь килограммов. И это в 53 года!

Я смотрел на укутанную в сто одежек громадину и не мог поверить. Но сочувствием проникся.

– Будем знакомы. Аделина Лишкевич, Московский историко-архивный институт, доктор наук, кафедра источниковедения.

Я аж дар речи потерял. Вот это специалист! Кажется, у «красных» вообще все козыри на руках.

– Геннадий Ширин, – оробев, представился я. – Жур…

– Да знаю. Герыч мне сюда воздуховоды прорубил, так что я всё слышу. И о чем вы говорили, всё слышала. Он сам попросил.

Я снова глянул на суковатую палку в руках Аделины, понял происхождение условного стука и догадался, что он значит. Историк-архивистка послушала меня и, кажется, одобрила.

– Аделина… извините, отчество ваше не знаю?

– А и не привыкай. В этом мире отчества – для высшей знати.

– Понял. В общем, хочу понять, почему ваша группа выступает за Ивана Грозного. Чем он вам так нравится?

– Нравится? Да я его ненавижу!

Глава 20

– Вот сейчас вообще непонятно! – забыв о смущении я уставился на Аделину. – Вы же хотите удержать Ивана Грозного на троне! Я это и от «белых» слышал. И Олег внизу подтвердил. А вы такое говорите.

– Сейчас поясню, – улыбнулась историчка.

Улыбка этому мрачному лицу давалась очень тяжело, зато меняла его радикально.

– Очень опасно это: пускаться в оценку событий и, тем более, людей. В любом случае, нас ждет опрокидывание настоящего в прошлое – а это очень плохо для настоящего историка. Во многом важно даже не то, про кого говорят, а кто говорит. И из какой эпохи. Если честно, здесь у нас возникла уникальная ситуация: вместе собрались люди одновременно из разных времен. И у всех мнение разное. Я лично помню, как при Сталине начали восторгаться Грозным. Студентка, потом аспирантка – я была очень впечатлительной. Тогда еще и первая серия эйзенштейновского фильма вышла… Сила искусства явно недооценена!

Речь опытного преподавателя гладко текла из этих совершенно неподходящих уст. Мне даже хотелось прикрыть глаза, чтобы представить себе 54-летнего и 48-килограммового доктора наук в строгом костюме с кокетливой брошью на лацкане.

– А потом были 50-е с его XX съездом… И вот Грозного уже ругают. А у фильма вторая серия вышла, со всем ее беснованием. Хорошо помню, как в моей же голове – в той же самой, с тем же набором знаний и установок – оценка поменялась. И снова прошло время. Я попала сюда из 74-го. Так вот, в наше время полного отката назад не произошло, но хаять царя Ивана уже не было принято. А потом – я узнавала у других попаданцев – будет Перестройка, и там Грозному снова на орехи достанется, как и в 90-е… Я выжала из Герыча всё, что могла.

Аделина повернулась ко мне. Убаюканный ее чистой речью, я аж вздрогнул, окунувшись в омут тяжелых мрачных глаз.

– Прости за долгую присказку, но она важна для дальнейшего. На эмоциональном уровне я ненавижу Грозного. На профессиональном – считаю, безусловно, великим правителем. Но очень плохим. Так бывает. Иван IV радикально перепахал Россию и обеспечил себе место в учебнике истории. Но сделал ли он что-то хорошее? Увы. Грозный не был царем, который хотел усовершенствовать доставшееся ему государство. Такими были его дед Иван, разумеется, Петр I, Александр II. Наверное, Екатерина. Но не он. Всё, чем руководствовался наш пациент за свое долгое правление – это страхом за личную власть. И ничем более. Скинуть ненавистных бояр, уничтожить всех внешних и внутренних врагов. Иногда этот страх помогал ему делать и полезные вещи. Но цель у Грозного никогда не менялась. Опереться на молодых и незнатных, чтобы оттереть боярскую элиту от власти – и появилась условная Избранная Рада. А, как только увидел угрозу и в ней – разогнал всех потихоньку. Сделал ставку на простых и преданных – появилась опричнина. Но потом и от них также избавился. Почуял возможность нагнуть Казань – нагнул. Почуял угрозу от Крыма – сам предложил Гиреям дань платить. Только трона не лишайте! Сбежал из Москвы, оставив земское войско отдуваться. И так далее.

– Вы хорошо историю знаете, – с искренним восхищением подольстил я.

– Если можно, Геннадий, давай на «ты». Я ведь теперь в гораздо более молодом теле, – она с ненавистью посмотрела на свои грубые одутловатые руки. – Хотя, по нему и не скажешь… А насчет истории: моя специализация – архивы первых Романовых. Вот там я каждую подворотню знаю. Но и шестнашка не очень далеко. Так что я в материале. Эх! За эти полгода я столько всего нового узнала! На дюжину монографий уже! Не статей, Гена, а целых монографий! Мне бы в архивы пробраться – я бы там от счастья умерла…

И снова пауза. В этом доме любят молчать – на любом этаже.

– Ладно, что мечтать, – ворчливая скрипучесть вернулась в голос тетки. – Для кого я эти монографии напишу? Вернемся к твоему вопросу. Я повторюсь: моя оценка Грозного субъективная и непрофессиональная, так к историческому процессу подходить нельзя, но, думаю, что в деталях объяснила тебе свою позицию.

Я старательно кивнул. Исчерпывающе объяснила. Даже «белые» так не смогли.

– И, тем не менее, я убеждена, что к власти должен прийти именно он. Прежде, чем я перейду к своим главным аргументам, позволь мне дать критику позиции «белых». Вот ты, Геннадий, неплохо сказал о том, что про Грозного мы всё знаем, а что его дядья устроят – неизвестно. Я скажу большее: Андрей Старицкий и Юрий Дмитровский – это крайне неподходящие кандидаты на высшую власть. У старшего, Юрия, конечно, за плечами неплохой опыт есть. Он и воевода, и дипломат. И, как говорит дьяк Вахромейка, даже полный дурень лучше трехлетнего мальчишки. Но Юрий всего на год младше Василия, ему за 50 лет. Долго ли ему осталось? А жены и детей до сих пор нет. Посадят они этого князя на престол – и помрет он лет через 5-7. Хорошо, если маленький ребенок у него уже появится. А если никакого? Мы получим просто отложенную смуту и боярскую грызню за власть. С Андреем ситуация обратная. Он помоложе, ему чуть за сорок. Совсем скоро он женится на Евфросинии Хованской – уже вся Москва об этом болтает. Ребенок у него тоже будет, но только в 1535-м. Зато из всех братьев, Андрей самый никакой. Особых успехов в государственных делах не имеет. Он всегда с кем-то, при ком-то. Один раз верховодил войском и был разбит крымцами в пух и прах.

Аделина развела руками, как бы говоря: что и требовалось доказать.

– Далее. «Белых» ведь смущает не сам Иван Грозный, а его тяжелое детство, в котором сформировался этот злобный, мстительный и недоверчивый человек. Но ведь оно и нас смущает! Мы как раз хотим помочь мальчику избежать этого детства, этой боярской грызни. Поддержать, окружить заботой… Если получится, конечно. Но, даже если план-максимум не выйдет, то лучше Грозный с искореженной психикой, чем его дядья. И я сейчас объясню почему.

Громоздкая тетка вся подобралась, выпрямила усталую спину.

– Что ты знаешь, Геннадий, о феодальной войне в Московском княжестве?

Я покраснел, как ученик, не выучивший домашку.

– Да, честно, говоря, ничего не могу вспомнить. Мало ли войн тогда было…

– Нет, это конкретная война. Хорошо. Я так спрошу: тебя никогда не смущало, что в Куликовской битве мы победили Мамая еще в 1380 году, а иго сбросили только через сто лет?

Я задумался. А ведь правда! Я, конечно, прям так вопрос никогда не ставил, но подспудно он во мне жил. Донской разбил Мамая, а потом сам продолжил платить дань. И наследники его тоже – хотя, Орда продолжала неотвратимо разваливаться. Почему?

– Почему? – повторил я вслух.

– Так, вот из-за этой феодальной войны. После Донского правил его сын Василий I. А уже после Василия… По идее, должен был править сын князя – тоже Василий, но номер два. Однако, против этого выступил брат князя и дядя юного наследника – Юрий Дмитриевич. И началась междуусобица.

– А почему дядя влез?

– Это изумляет только тебя, Геннадий. Воспитанного в XX веке. А как раз тогда это казалось нормальным. На Руси всегда было родовое наследование престолов. Не от отца к сыну, а к старшему члену семьи. Братья, дяди, кузены… Оттого и была вечная война между родней, оттого сами русские князья звали и печенегов, и половцев… И татар. Страна дробилась и дробилась на уделы. И только Москва начала эту тенденцию менять: не дробить княжество, а передавать его от отца к сыну. Остальные наследники получали лишь небольшие уделы. Ну, как сейчас у Юрия с Андреем: Старица с Дмитровым. Именно этот принцип и позволил удельной Руси потихоньку превращаться в единую и могучую Россию. Только принцип этот был еще не закреплен. Традиция говорила об обратном. Так и началась эта феодальная московская война. Сначала с Юрием Дмитриевичем, потом его сыновьями. Почти 30 лет она длилась, представляешь?! Зарождающаяся держава оказалась на грани полного развала. Однако, Василий II (тоже, мягко скажем, не самая светлая персона в русской истории), преодолел кучу испытаний, лишился зрения, но усидел на главном престоле. И передал его сыну, затвердив, тем самым, новый принцип наследования. И сын его – Иван Васильевич III – и страну укрепил, и от выхода Орде отказался. Вот что значит единонаследние! Понятно?

– Понятно. И сейчас всё может повториться?

– Нет, не может. Василий III четко видит наследником старшего сына Ивана. И большинство бояр это тоже так видят. Даже дядья не особо возмущаются. Этого хотят только «белые». В своей исторической слепоте они хотят отдать трон кому-то из удельных князей. Устроить прецедент! Вернуть назад родовое право наследования! Братьев-то два, кстати! И сыновей у Василия III – уже два. На сколько частей поделим Русь-матушку? На четыре? А может, на сорок четыре? Бояре-то кремлевские не просто местечковые аристократы. Многие из них – такие же Рюриковичи или Гедиминовичи. Шуйские, Барятинские, Воротынские, Бельские… Ты слыхал про Семена Бельского?

– Нет… – растерянно выдохнул я, уже почти утонувший в обилии информации.

– Зря! Семен Федорович сейчас в Москве в большом фаворе находится. Но через полтора года сбежит в Литву. А потом к туркам и крымчакам. Больше десяти лет будет наускивать врагов на наши земли! Думаешь, просто из вредности? Нет, он тоже помнит об удельном прошлом своего княжеского рода.

Аделина снова в гневе стукнула дубиной об пол.

– И вот это гнездо хотят разворошить эти инфантильные идиоты! Какое счастье, что Герыч оказался мужчиной с пониманием. Сначала выслушал разные версии, а потом принял решение… План Вахромейки и его подельников – это не просто плохое решение. Оно катастрофическое для России.

Я молча кивал. Неужели историческое полотно настолько зыбкое? Россия – огромная, великая и такая незыблемая на вид. Неужели, вот так, одним толчком, можно всё опрокинуть?

– Вопросы есть? – резкий скрип голоса тетки заставил меня, погруженного в свои мысли, вздрогнуть.

Аделина, видимо, спросила по своей академической привычке, завершая лекцию, но из уст грозной бабищи прозвучало, как наезд. Семки есть?

– Нет… – вопросов у меня была тьма, но я не спешил их озвучивать. – Это было… исчерпывающе. Я даже не подозревал о таких нюансах.

– Тогда прошу извинить: я умираю, как спать хочу. Это тело совершенно не привыкло к подобным нагрузкам.

Докторша исторических наук указывала мне на дверь. Точнее, на люк. И выглядела она так хреново, что я поспешил исполнить ее просьбу.

А внизу меня ждала «глыба» по имени Олег. И по прозвищу «Герыч». Которое, похоже, никак не связано с именем «Герасим». Вот у него сна не было ни в одном глазу. Только нарезанное мясо куда-то исчезло.

«Театральный реквизит больше не нужен?».

– Ну, как тебе наш историк?

– Впечатлен! Хотя, это сильно слабое слово. Она мне, словно, глаза открыла.

Я и вправду находился под впечатлением от речи Аделины. Если честно, такой высокой беседы, такого интеллектуального пиршества у меня давно не случалось. И не только в этом мире. Но сейчас я думал не об этом. Сейчас самая главная моя задача – убедить этого Олега в моей лояльности. Он – очень хитрый и опасный зверь, который мне не верит. Но надо постараться. Уж не знаю, каким там мясником был Герыч в той жизни, но почти наверняка не это являлось его основным родом деятельности. И я не очень хотел узнать о второй стороне жизни Олега.

– Удивительная женщина! Какой ум, какие глубокие знания наших новых реалий! Она разнесла план «белых» полностью. Пункт за пунктом!

Надеюсь, я выглядел искренним (тем более, от плана «белых» на самом деле камня на камне не осталось). Однако, по Герычу совершенно непонятно, что он теперь обо мне думает.

– Да… – выдохнуло из утробы. – Аделька умная. С телом вот только не повезло. Измученная, заживо похороненная баба… Хотя, они тут, почитай, все такие. Знаний бабам не дают, даже грамоте не учат. Вся жизнь – в дому, на своей половине. Кухарь да вышивай. Выйти – разве что в церковь. Вот они и сидят на жопе, жрут с тоски, да терпят, как ими мужья да отцы помыкают. Чуть что – в рыло. И все разговоры. Если вдуматься, то у бедных баб жизнь даже посвободнее, чем у богатых. Мы, когда Адельку нашли – месяц пытались к ней подобраться, провести Обретение. А потом она в такой ужас от своей жизни пришла, что я попросил Шиноба ее похитить. Теперь вот прячу ее наверху, на улицу выпустить боязно. Снова никакой свободы у нее…

Я в изумлении уставился на Герыча. Сентиментальность? У него?!

– Я не очень хороший человек, Гена, – прогудел лидер «красных». – И лучше тебе в это сразу поверить – целее будешь. Не очень хороший… Так вот: у бывшего хозяина этого тела есть дочь. Подросток. И за этот год я для нее в главный свет в окошке превратился. Потому что даже я с ней обращаюсь более по-людски, чем ранее родной отец.

Он снова помолчал.

– Хреново здесь бабам жить.

Потом поднял свой тяжелый взгляд.

– Ну, а теперь давай побалакаем о твоей судьбе.

Накатывающую сонливость, как рукой сняло!

– Олег, я тут об одной мысли подумал, пока Аделину слушал, – затараторил я, не давая Герычу продолжить мысль. – Дозволь, поделюсь?

Тот хмыкнул, но кивнул.

– Теперь я обе цели неплохо понимаю. И «белых», и «красных». И есть тут одно радикальное различие. По сути, вам, чтобы добиться своего, особо ничего делать не надо. Мальчик Иван в любом случае станет великим князем – и уже задача-минимум будет выполнена. Можно постараться приблизиться к нему, попытаться на него влиять – это еще круче, но необязательно. А вот вашим оппонентам для достижения своей цели непременно надо прорываться в высшие эшелоны власти. Кровь из носу! Без этого им никак.

– Ну? И чо? – похоже, Герыч, был недоволен глубиной моих рассуждений.

Но я его удивлю. Всё, что я увидел, говорило (даже кричало) о том, что Красный Мясник далеко не идеалист. И, скорее всего, на великие миссии, на спасение России ему плевать. Наверное, его волнует вопрос возвращение в свой мир – но он слишком прагматичен, чтобы поверить, что «исправление истории» является ключом к двери, ведущей домой. Однако, мне кажется, я знаю, что его волнует.

– А вот чо. Исходя из моих выводов, получается, что, по большому счету, у вас, у «красных», есть только одна первостепенная задача. Остановить «белых».

Власть. Власть и контроль – вот что важно этому типу.

Герыч моргнул. Тело его даже не шевельнулось, но в глазах вспыхнуло пламя.

– И мне кажется, я смогу вам в этом помочь.

Мясник буровил меня взглядом бесконечно долго. На какой-то миг я ясно увидел, что им овладело сомнение, он даже двинул рукой, словно, собрался что-то сделать… Но остановился.

– Зачем тебе это?

Теперь не спешил я.

– Я мог бы много причин назвать. Разной степени искренности. Но я тебе главную назову. И самую искреннюю. Я боюсь тебя, Олег. И очень не хочу, чтобы ты считал меня врагом.

Правду говорить легко и приятно. А, когда стоишь рядом с таким типом, как Герыч, когда он прямо говорит, что не верит тебе – именно эти чувства и испытываешь. Хочется сделать всё, чтобы люди, подобные Красному Мяснику, не испытывали желания выпустить тебе кишки.

Герыч еле приметно дернул щекой (видимо, хмыкнул так) и слегка кивнул. Понимаю, мол.

– И каково это? Чувствовать себя предателем – каково?

– А я им себя не чувствую. Я что, сам пришел к «белым»? Это всего лишь случайность, что меня неведомая сила забросила в Новгородчину, а не под стены Кремля. И что Обретение провели «белые», а не «красные». Повернись всё иначе – я был бы одним из вас. Хотя, во мне ничего не изменилось. По сути, я только сейчас и делаю осознанный выбор.

– Журналюуууга… – довольно протянул Герыч. – Все вы одним миром мазаны.

– Я просто поверил Аделине. И считаю «белых» опасными.

– Ну, допустим. И как же ты можешь мне помочь остановить «белых»?

– Думаю, я смог бы собрать их всех… ну, вернее, их ключевую группу – Штаб – в одном месте. А ты будешь знать: где и когда.