Хромой шаг за спиной. Голоса из воды

Глава 1. 2 года без отражения

Трасса М‑54 сворачивала к Енисею, и запах тайги ворвался в салон через приоткрытое окно — хвоя, нагретая солнцем, сухая земля и чуть пригоревшая смола от недавнего лесного пожара где-то за перевалом. Июль. Жара. Иван Николаевич бросил взгляд на приборную панель: стрелка спидометра дрожала возле девяноста, а под ней, на приклеенном скотчем листке отрывного календаря, сегодняшнее число было перечёркнуто жирным крестом. Таких календарей в стопке, прихваченной резинкой, висело двенадцать. Обновлять их регулярно с некоторого времени стало для Ивана традицией. Ещё он вел учет дней в телефоне, но на бумаге было традиционней и надежней. Это было очень важно – не оставаться на одном месте больше 30 дней. Хотя по печальному опыту он знал, что лучше уезжать на 24-26 день, пока не начались симптомы...

Иван машинально потёр грудь — там, где под футболкой пряталась татуировка-оберег. Два года назад он сделал её сам – так было необходимо, по специальному ритуалу из этнографических записей. Когда проклятие только начало сжигать лёгкие, если он задерживался на месте дольше месяца, пришлось учиться выживать. Татуировки, защитные знаки мелом перед сном, амулеты на зеркале заднего вида — целый арсенал суеверий, в который он сам, преподаватель истории с научным складом ума, не верил до того самого дня.

«В Хакасии сейчас хороший сезон, тепло, можно проводить ритуалы хоть днем, хоть ночью и спать в машине в поле, — подумал Иван. — Но, черт возьми, я так соскучился по Красноярску. Заеду сюда хотя бы на три-четыре дня, они не сделают погоды»

Руль мелко вибрировал — механика, старушка красная «Киа Рио», подарок благодарной бизнесвумен из Самары, которую Иван избавил от целой армии чертей-трезенников, поселившихся на пивном заводе и угрожавших перебить ее продукцию по всей сети. Да, то самое Жигулевское из Самары, ни какое-то там хмельное игристое. Иван не мог поставить под угрозу пивопромышленность страны и оставить без радости пятничного вечера сотни тысяч усталых работяг. Поэтому с чертями он тогда смог договориться, сторговался на регулярных субботних городских пробежках. С тех пор по набережным по выходным утром бегают всякие черти, а люди спокойно отдыхают в пятницу под бокал пенного (синька и алкоголь зло, автор не одобряет). Тогда Иван и получил старенькую Кию, которая все-таки была гораздо крепче его предыдущей машины – ВАЗ 2109, в народе – девятки, оставшейся от деда.

Иван погладил шершавый пластик и переключил передачу. На пассажирском сиденье, поджав одну лапу, дремал мопс Сократ. Тяжёлое, плотное тельце вздымалось с присвистом — брахицефал есть брахицефал. Он был чрезвычайно умный и эмпатичный пес, Иван его любил. Когда они подъезжали к городу, Сократ зевнул, показав розовый язык, и шевельнул ухом. В голове Ивана отчётливо раздалось:

«Мы будем через час, если пробок не будет на Котельникова. Мало ли, вдруг опять переход подземный строят посреди поля».

Ага, чтоб зайцев не давили на трассе.

«Хорошо зайцы бюджету обходятся – в сотни миллионов. Слушай, Ваня, а может они там золото Колчака ищут?»

Иван усмехнулся – мопс потихоньку осваивал профессиональный исторический юмор. Сократ, тем временем, продолжал:

«Только не вздумай опять заселяться в эту убитую гостиницу на окраине. Тот прошлый раз с клопами мне всю психику сломал. А я, между прочим, существо впечатлительное».

— Денег нет на «Мариотт», — буркнул Иван. — Да и кто нас туда пустит с собакой.

«Я не собака. Я — личность. Кстати, смотри, что там за пух летит, уже тополя что ли облетели?»

Иван выглянул в окно — по обочине, кружась в тёплом воздухе, плыли белые хлопья тополиного пуха. Их было так много, что местами они скапливались в сугробы, напоминая не то снег посреди лета, не то декорации к дешёвому фильму ужасов.

«Тополя, — ментально констатировал Сократ. — В суровом сибирском климате отлично растут только они – остальные деревья не выдерживают эмоциональных качелей погоды. И это настоящий ад для аллергиков. А ещё они горят как порох. Пожарные, наверное, в ужасе. Иван, я чихать хочу, соплями».

— Только не размазывай их по сиденью, умоляю.

«Поздно, я уже. И вообще, почему мы опять едем в Красноярск? Ты же говорил, что проклятие не пускает тебя в родные места особенно сурово. Везде по 30 дней, а тут уже через неделю-две как туберкулезник становишься».

Иван замолчал и задумался. Почти два года он избегал Красноярска — не потому, что проклятие запрещало возвращаться, а потому что боялся. Боялся встретить старых знакомых, бывших коллег, ту самую ученицу, которая периодически писала ему сообщения с вопросами по истории. Боялся не увидеть мать — она умерла два года назад, но её могила была здесь, на Бадалыкском кладбище. Он так и не пришёл попрощаться по-человечески. Не смог – не пустило проклятие, как раз к этому времени вышел срок.

— Надо, — сказал он наконец. — Нужно кое-что проверить. И просто… Я соскучился по природе и по Столбам. Хочу погулять здесь и немного отвлечься.

«Опять физнагрузки...» – Сократ сокрушенно вздохнул всем своим жирным тельцем.

Иван усмехнулся, потянулся к магнитоле. Только хотел включить очередной подкаст про новые антибиотики, как лапа Сократа уже нажала на сенсорный экран, переключая на свежий выпуск «Трукрайм. Уральский маньяк». Мопс довольно причмокнул и улёгся обратно, а ведущий в колонках начал смачно пересказывать подробности расчленёнки убийцы, который действовал в Челябинске в 90-е.

— Вечно ты за своё, — покачал головой Иван.

Солнце клонилось к закату, когда «Киа» вкатилась в Красноярск. Родные улицы, панельные пятиэтажки, тополиный пух — сейчас он летел сплошной пеленой, забиваясь в решётку радиатора. Иван проехал мимо школы, где когда-то преподавал историю, и почувствовал противный укол в груди. Не сердце — проклятие. Оно всегда напоминало о себе в знакомых местах, словно проверяло на прочность: «Ну что, отдохнул? Вспомнил, кто ты есть? А теперь уезжай, пока не поздно».

Он не знал точно его механизм, да и некому было объяснить. Знал только, что если провести в одном городе больше тридцати дней — начинается кашель, сначала сухой, затем с кровью. Если не уехать на сороковой — лёгкие отказывают. Он проверял на себе дважды, оба раза едва не умер. С тех пор строго следил за календарями. Месяц — максимум. Лучше меньше на случай форс-мажора.

Два года он мотался по стране — от Калининграда до Владивостока, от Архангельска до Дагестана. Зарабатывал по-разному: в осенне-весеннее время онлайн-репетиторством: в машине возил складной фон и дешёвый пиджачок для видеозвонков. Иногда подрабатывал грузчиком в портовых городах или на стройках — ему было только 30, здоровье пока позволяло, да и физкультуру он не забывал. Под вздохи Сократа каждое утро он делал зарядку – приседал, отжимался, стоял в планке. Даже если они ночевали в машине в поле. Дисциплина помогала сохранить трезвую голову и избежать сумасшествия. Иногда деньги (точнее всякие драгоценности, которые можно было обменять в ломбарде) доставались от благодарных клиентов – и не всегда это были люди.

Ел Иван что придётся: в придорожных гостиницах, сникерсы, газировку (новые вкусы — маленькая слабость, которую он себе позволял), гречку из котелка на газовой горелке, изредка позволял себе готовить, если снимал квартиру. Спал в дешёвых гостиницах, на заправках в машине, а иногда и в лесу под тентом — если нечисть давала покой.

Нечисть. Он научился её видеть в первую неделю после проклятия. Сначала это были тени на периферии зрения — мыши, которые ходили на двух лапах, старухи без лиц у обочин. Иван думал, что сходит с ума. Он почти дошел до психиатра, но потом силуэты стали отчетливыми и начали с ними взаимодействовать: лешие, кикиморы, духи дорог и перекрёстков. И оказалось, что часто с ними даже проще договориться, чем с некоторыми людьми.

— Мы всего на три дня, — сказал Иван сам себе и мопсу, сворачивая на парковку.

«Я слышал. Колбасу не забудь».

Гостиница называлась «Таёжная», хотя ни тайги, ни даже берёзовой рощи вокруг не было — один голый пустырь с битым кирпичом, ржавым забором и вездесущим тополиным пухом, который забивался в каждую щель. В номере на втором этаже пахло хлоркой и старыми сигаретами. Иван скинул рюкзак, осмотрел кровать — простыни вроде чистые, но мятые. Сократ, выбравшись из переноски (он заходил в нее для приличия при заселении в гостиницу), обошёл комнату по периметру, принюхался к плинтусам, затем остановился посередине коричневого ковролина, поднял морду и выдал ментально, с усталой обречённостью:

«Этот ковролин старый, пыльный. И дышать тяжело — я же брахицефал. Ты бы сам тут полежал, Иван Николаевич».

— Потерпи, — Иван бросил на пол старую футболку. — Можешь на ней спать.

«Унизительно. Но колбасу я всё равно требую. И вообще, когда ты уже снимешь нормальную квартиру? Спрашиваю как друг».

Игнорируя дальнейшие претензии, Иван достал ноутбук, подключил складной фон — дешёвый зелёный экран на прищепках, без которого ученики вечно отвлекались на хаотичный фон за спиной. Доставал из рюкзака пиджачок, мятый, но чистый, накинул поверх футболки. Через десять минут должен был начаться онлайн-урок для двоих десятиклассников из Подмосковья. История России, XIX век, золотодобыча на Урале и в Сибири.

«Золото, — подумал Иван. — Вечно оно к крови ведёт».

Он включил камеру, поправил волосы — вечно лохматые кудри не лезли ни в какой гель, щетина на щеках отросла за два дня, побриться с утра он опять забыл. Глаза — голубые, бледные — смотрели на собственное отражение в экране, но и там, в пикселях, лицо казалось чужим. Или это проклятие уже научилось влиять на цифру? Он понял, что проклят, когда перестал отражаться в зеркале. Но не во всех, в конкретном, которое ждало его, завернутое в тряпку в бардачке машины.

Старое бронзовое зеркало с китайскими драконами и скифскими зверями. Он не смотрел в него уже неделю — боялся. В последний раз отражение не просто отсутствовало, он увидел какую-то жуткую тень вдали. Он знал, что проклятие не снимется, пока он не вернёт артефакт на место. Но курган, где он взял находку и совершил самую серьезную ошибку в своей жизни, был засыпан строительной дорогой ещё полтора года назад.

«Начинай урок, — ментально подбодрил Сократ, укладываясь на футболку. — А я вздремну. Если что — разбуди, когда будет колбаса. И перестань думать об этом зеркале, всё равно ничего не изменится до Хакасии».

Иван кивнул и щёлкнул кнопкой подключения.

— Добрый вечер, Денис и Алина. Тема сегодня — золотая лихорадка в Сибири. Начнём с того, что в 1890‑х годах на приисках…

Он говорил легко, с привычной интонацией учителя, который любит свой предмет. Но краем глаза поглядывал на прикнопленный к панели календарь — завтра нужно будет поставить очередной крест. Время не ждало. Через три дня — Хакасия. Там, где он взял зеркало, где взял взятку, где началось это бесконечное изгнание.

— …именно поэтому артели часто убивали друг друга за самородки. Вопросы?

Вопросов не было. Иван вздохнул свободнее, откинулся на спинку стула, заскрипевшую пружиной. Пора было ужинать.

Он порылся в рюкзаке — нашёл полбатона (вчерашнего, но ещё мягкого), палку «Докторской» колбасы, которую прихватил в супермаркете на трассе, и кусок сыра, слегка подтаявший в дороге. Отрезал ножом два толстых ломтя колбасы, сыр потоньше, сложил их на хрустящей корочке. В гостиничном номере запахло чем-то заводским и уютным — варёная колбаса пахла именно так, как он помнил из детства, без всякой копчёности, просто молочной свежестью и маслом. Он достал и масло, маленькую прямоугольную пачку.

Сократ тут же проснулся и уставился на бутерброд немигающим взглядом.

«Ты это… дай»

Иван усмехнулся, отрезал пару тонких кружков колбасы, завернул в сыр и протянул мопсу. Тот проглотил, даже не прожевав.

«Мало. Я требую добавки. Я существо внушительное, мне нужно питаться за двоих. Ну… почти».

— Ты на себя посмотри, — сказал Иван, жуя свой бутерброд. — Ты уже как бочонок. Будешь много есть — лопнешь.

«А кто тогда включает тебе трукрайм, когда ты засыпаешь? Ладно, убедил, давай ещё маленький кусочек. Малюсенький. Размером с мысль».

Иван сдался, отломил ещё горбушку с сыром. Налил в кружку заварку из термоса — чай давно остыл до тёплого, но под бутерброд был само то.

«Чай. Сладкий. А я воду пью. Потому что со мной никто не делится».

— Мопсам нельзя чай, — назидательно сказал Иван.

«А если я не только мопс?.. Ладно, давай хотя бы на кончик языка капни».

Иван закатил глаза, макнул палец в чай и поднёс к мопсу. Тот шумно облизал и чихнул.

«Фу. Слишком сладко. Не-не, я лучше колбасу».

Доев бутерброд, Иван вытер руки о штаны, снова откинулся на стул и прикрыл глаза. Завтра он пойдёт на Столбы. Просто погуляет, вспомнит детство, поставит свечку в часовне, если она ещё там. А послезавтра — Хакасия. Место, где он был проклят.

Сократ во сне завозился, лизнул лапу и ментально, сквозь дрёму, выдал:

«Колбаса… И чтобы без тополиного пуха…»

Иван улыбнулся.

— Спи, чудище. Завтра будет трудный день.

Глава 2. Запретная зона

Утро выдалось солнечным и прохладным – идеальное время для лесной прогулки. Иван заварил чай, сделал несколько бутербродов с колбасой и сыром, взял сникерс, спички, моток веревки на всякий случай.

Сократ сидел на полу и нагло смотрел вверх.

«Ты меня берёшь?»

Иван вздохнул, посмотрел на мопса, потом на рюкзак.

— У меня есть выбор? — спросил он сам у себя. — Полезай. Только без твоих «я не собака, я личность». Зона заповедная, с собаками нельзя, так что как услышишь людей – из рюкзака не выглядывай.

Мопс нехотя шагнул внутрь, устроился на мягкой куртке, высунул морду наружу для обзора.

— Будешь пищать — высажу.

«Я не пищу. Я выражаю недовольство с достоинством. Кстати, а суть походов? Забраться повыше и скушать всё, что взял. Я прав?»

— Прав, — буркнул Иван, застёгивая рюкзак. — Бутерброды мои, так что не надейся.

«Поделишься. Ты же добрый».

Иван вышел на улицу. Гостиница «Таёжная» осталась позади — серая коробка с облупившейся штукатуркой. Он двинулся через микрорайон. Раньше здесь, на правобережье Красноярска, стояли сплошные бараки — наследие стремительной индустриализации, когда на берег Енисея съезжались рабочие со всего Союза, и их надо было быстро расселить. Часть бараков снесли ещё в восьмидесятые и построили панельки. Но кое-где остались и старые, покосившиеся дома с резными наличниками и железными печными трубами. Они напоминали о времени, когда здесь пахло углём и мазутом, а по улицам ходили будущие строители коммунизма. Теперь бараки стояли с заколоченными окнами, доживая свой век среди новостроек.

До Столбов было минут пять на машине, но Иван решил пройтись пешком.

Троп на верх было две. Одна — асфальтированная, широкая, для туристов с колясками, для служебного транспорта и просто для тех, кто хочет идти толпой. Другая — лесная, грунтовая, петляющая между соснами. Иван, не раздумывая, свернул на вторую. Он давно перестал бояться клещей — прививки, спреи, да и проклятие почему-то делало его непривлекательным для насекомых. Брезговали что ли? А в лесу хотя бы не было машин, да и людей было меньше.

Солнце пробивалось сквозь кроны. Пахло хвоей и нагретой землёй. Сократ из рюкзака комментировал:

«Город позади. Слава богу. Там даже колбасного ларька не видно».

— На Столбы идём. Это скалы такие.

«Я мопс. Моя задача — есть, спать и нажимать на кнопки магнитолы. Скалы — это твоя история».

Через полчаса они вышли на первый кордон. Здесь стояла небольшая деревянная церквушка — уютная, с зелёной крышей и нарядным крылечком. Дверь была открыта. Иван знал, что внутрь можно заходить без платков, а девушкам разрешалось быть в брюках — местные батюшки давно поняли, что в юбках по Столбам не лазают. Иван перекрестился на маковку, но заходить не стал.

Рядом с церковью, под навесом, висели мемориальные таблички. Имена тех, кто погиб на Столбах и в окрестных горах: сорвались со скал, попали под камнепад. Иван привычно остановился, пробежал глазами знакомые фамилии. Сердце ёкнуло — новых имён прибавилось. За два года, что он не был в Красноярске, список вырос на пять или шесть строчек. «Ребята, — подумал он, — зачем вы лезете без подготовки?»

«Иван, — ментально зашипел Сократ. — Ты чего встал? Там… тянет чем-то. Нехорошим. Уходим».

Из рюкзака послышалось отчётливое чавканье. Мопс, заметив, что Иван отвлёкся, добрался до бокового кармана и уже уничтожал один из бутербродов. С хрустом, с причмокиванием — сгонял стресс.

— Ты что творишь? — Иван сунул руку в рюкзак, но было поздно. Бутерброда не существовало. Только крошки на куртке.

«Я избавился от лишнего груза. Так идти легче».

— Ах ты паразит.

«Сам ты паразит. И не ругайся у церкви».

Иван выругался про себя и зашагал дальше. Лес становился гуще. Сухостой — стволы лежат крест-накрест, кое-где на коре красноватые подтёки, будто смола кровоточит. Мопс притих, только иногда фыркал, улавливая странные запахи.

За полтора часа они дошли до Первого столба почти без остановок. Иван старался не высовываться, прятал рюкзак с мопсом за спину, когда мимо проходили редкие туристы. Нельзя привлекать внимание — собака в заповедной зоне строго запрещена. Штраф, а денег и так в обрез.

Когда скала показалась из-за сосен — массивный серый монолит, покрытый лишайниками, — Иван перевёл дух. В детстве он лазил по ней без страховки, цепляясь за щербинки. Сейчас полезть боялся. Возраст, да и проклятие не давало лишнего риска.

Он обошёл Первый столб по тропе и увидел указатель: «Манская баба — 3 км. Тропа закрыта из-за сухостоя и опасности падения деревьев». Иван заколебался на секунду. Закрыто — значит, не ходи. Но память детства толкала вперёд — на Манской бабе он был всего раз, с отцом, лет в двенадцать. Хотелось посмотреть, та ли она ещё.

— Стой, — сказал он сам себе. — Сначала сделаем, что надо.

Иван отошёл от указателя в сторону, где под старой кривой сосной лежал плоский камень. Место было глухое, туристы сюда почти не заглядывали. Он присел на корточки, достал из рюкзака бутерброд — тот самый, с сыром, который берег на обед. Развернул салфетку, положил на камень.

— Хозяин леса, — сказал он негромко, — прими угощение. Не дай заблудиться, не дай пропасть.

«Ты что, серьёзно? — мопс вытянул шею из рюкзака. — Это же еда! А если он не придёт?»

— Это подношение. Леший или дух скал — не знаю, кто здесь главный. Но лучше задобрить, чем потом жалеть.

Иван поправил камень, чтобы бутерброд не упал, поднялся и, не оглядываясь, шагнул за оградительную ленту указателя. Было очень много сухостоя, они дошли до Манской бабы и даже забрались наверх под крики Сократа, полюбовались видами зеленого моря тайги. Солнце перевалило полдень и начало падать на западе – пора было возвращаться.

На обратном пути лес стал ещё мрачнее. Сосны росли криво, ветви тянулись книзу, словно просили о чём-то. Тишина сгустилась до звона в ушах. Иван ступал осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки — каждый треск казался неестественно громким. Воздух сделался тяжёлым, пахло не хвоей, а сырой землёй и чем-то сладковатым, похожим на падаль где-то далеко. На стволах он заметил странные метки — не топоры, не затески туристов. Глубокие продольные царапины, словно кто-то огромный и когтистый точил когти о кору. Или водил по ней костлявой рукой. Иван поёжился. Сократ в рюкзаке замер и перестал дышать.

Трава на тропе была примятой, но не людьми — широкой полосой, будто что-то тяжёлое волочилось по земле. Никаких следов обуви — только эта борозда, уходящая вглубь леса. Иван прибавил шаг, стараясь не думать о том, что именно могло оставить такую полосу. Время от времени до Ивана доносился глухой шëпот. Теперь он был ближе, отчётливее, но слов разобрать не получалось. Язык был незнакомым, гортанным, с долгими шипящими. Мопс тихо заскулил.

И тут из-за поворота вышли двое. Мужчины лет пятидесяти в камуфляжных жилетках, с жезлами и рациями. Лесники. Лица загорелые, обветренные, глаза… Ивану на секунду показалось, что глаза у них черны — но это просто тень от козырьков.

— Здравия желаем, — сказал первый, повыше. — С собачкой гуляете, гражданин?

Иван выдохнул. Сократ втянул голову в рюкзак, но рюкзак-то был сверху открыт.

— Да, понимаю, нарушение. Но он все время в рюкзаке. Он очень боится оставаться один. Я вообще местный, историк, но последние годы в разъездах по работе.

— Местный? — второй лесник был пониже. — А документы есть?

Иван полез в карман за паспортом. Показал прописку — красноярскую, старую, ещё до проклятия.

— Иван Николаевич? — первый почесал затылок. — А я тебя помню. Ты в школе историю вёл? Моя дочь у тебя училась. Анисимова Настя.

Иван напряг память. Настя Анисимова — отличница, рыжая, любила древние цивилизации. Он кивнул с облегчением:

— Да, точно. Вы, значит, отец Насти? Приятно познакомиться. — Он пожал руку леснику. — А я вот теперь онлайн преподаю, путешествую.

— Хорошее дело, — лесник улыбнулся, но взгляд упал на рюкзак. — Но с животным всё равно нельзя. Формально — штраф.

— Может, договоримся? — осторожно спросил Иван. — Мопс старый, он в рюкзаке, не бегает.

Второй лесник хмыкнул и поднял глаза к небу:

— Гроза надвигается. Смотри, как почернело. Сейчас как хлынет — не успеешь до города добежать.

И вправду — с запада наползали сизые тучи, быстрые, тяжёлые. Иван почувствовал запах озона. Где-то далеко грохнуло.

— Ладно, — первый лесник махнул рукой. — Идите с нами в избу, переждёте. Там и поговорим насчёт штрафа. Или не поговорим, если поведёшь себя хорошо.

«Ура! Крыша над головой! И, возможно, колбаса!» — ментально заорал Сократ.

— Спасибо, — искренне сказал Иван. — Выручили.

Лесники развернулись и зашагали по тропе в сторону, куда Иван и не думал сворачивать — вглубь леса, где из-за сухостоя не было даже намёка на тропинку. Иван заколебался на миг, но громыхнуло снова, ближе, и он пошёл следом.

Рюкзак с мопсом оттягивал плечи. Сократ тяжело дышал.

«Иван, — прошептал мопс ментально, чтобы лесники не услышали. — Лес нездоровый, шёпот странный. И эти дядьки… глаза у них какие-то… неживые, что ли?»

— Просто устали, — отрезал Иван, хотя внутри похолодел. Он и сам заметил: взгляд лесников был пустоват, словно они смотрели сквозь мир, а не на него. Словно… словно они уже не совсем здесь.

Но гроза приближалась. И выбора не было.

Они свернули в заросли ольхи, и вскоре показалась избушка — рубленая, из толстых брёвен. Печная труба дымила, хотя на улице было тепло. На крыльце стояло ведро с мутной водой, и на срубе висели мокрые тряпки.

— Заходи, Иван Николаевич, — лесник открыл дверь. — Чай пить будешь?

— Буду, — ответил Иван и перешагнул порог. Сократ притих и даже перестал жевать.

За их спинами лес шептал. А гроза становилась всё ближе.

Глава 3. Тук-тук, кто там?

Изба внутри оказалась больше, чем казалась снаружи. Посередине стояла широкая печь, побелённая известью, вдоль стен — грубые лавки и стол из неструганых досок. В углу — железная кровать с горой одеял, на стене — календарь с видами Столбов, выцветший и порванный по краям. Пахло дымом, сушёными травами и чем-то кислым — то ли квашеной капустой, то ли старой портянкой.

— Располагайся, — сказал первый лесник, которого звали Сергеичем (как он представился по дороге). — Сейчас чайник поставлю.

Второй, молчаливый, с хитрыми глазами, по кличке Кедр, принялся нарезать хлеб и сало. Иван скинул рюкзак на лавку, Сократ тут же выскочил наружу, отряхнулся и начал обнюхивать углы.

«Пахнет… странно, — ментально прокомментировал мопс. — Вроде бы жильё, а вроде и нет. Как в музее. Или в склепе. Дядьки пахнут людьми, но очень слабо. Словно их тут давно не мыли, а они привыкли».

— Не груби, — прошептал Иван одними губами. — Они нас приютили.

«Я не грублю. Я констатирую факты».

Сергеич поставил на стол закопчённый чайник, насыпал заварки прямо в кружки — щедро, по-сибирски. Потом достал из-под лавки бутылку мутного самогона, плеснул себе и Кедру, вопросительно глянул на Ивана.

— Я пас, — сказал Иван. — Не употребляю.

— Ну как знаешь, — Сергеич крякнул, выпил, закусил салом. Кедр молча повторил.

Застучал по крыше дождь — сначала редкие капли, затем сплошная стена. Гроза приближалась, сверкнула молния, и тут же громыхнуло так, что задребезжали стёкла. Сократ вздрогнул и залез под лавку.

«Не люблю грозу, — пояснил он. — На печи безопаснее, но туда не пускают».

Иван решил не вникать в его чудачества. Чай был крепкий, горьковатый, с травами — зверобой, чабрец, что-то ещё незнакомое. Иван пил маленькими глотками, слушая, как Сергеич рассказывает о лесных делах.

— Летом хуже всего, — Сергеич понизил голос. — Лес-то сохнет, сам видишь. Сухостой — не продохнуть. А в этом году ещё и напасть какая-то. Обходчики жалуются: то ногу сломают на ровном месте, то заблудятся в трёх соснах, то в глазах двоиться начнёт. А один мужик, из новых, сказывал, что видел в сумерках бабу хромую. Она, мол, по лесу волочится, одной ногой ступает, а второй — костяшкой — по земле скребёт. И шепчет. Или не шепчет, а вытьё у неё такое...

Кедр молча кивнул, налил себе ещё самогона.

Иван нахмурился. Он вспомнил свои студенческие годы, когда писал курсовую по этнографии Приенисейского края. Столбы испокон века считались местом, где обитает Каменный Хозяин — древний дух, хранитель скал и леса. По легендам, он настолько силён, что любая мелкая нечисть обходит заповедник стороной. Лешие, кикиморы, овинники — все они боятся его гнева. Иван сам верил в это, особенно после того, как научился видеть нечисть. За два года скитаний он не встречал ни одного духа на территории Столбов — только на подступах, в городе, на трассе. Значит, Хозяин действительно держит свою землю в чистоте.

«Не может здесь водиться никакая хромоногая баба, — твёрдо решил он. — Максимум — местное суеверие, наложенное на реальные несчастные случаи. Сухостой, корни, туристы без подготовки... А гроза? Обычное дело». Он успокоил сам себя и отхлебнул чаю.

— Я, знаете, в поездках много всякого слышал, — сказал он вслух, чтобы разрядить обстановку. — Года три назад коллега из Томска рассказывал. Ехали они на вахтовке по старой трассе, и у одного мужика каждую ночь в кузове начинала ходить «хозяйка дороги». Говорили, что видели её — женщина в рваном, вся серая, лицо не разобрать, и нога у неё как лопата — широкая, плоская. Требовала, чтобы ей угощение оставляли, иначе колёса спустит. Не верили, пока у троих машин колёса не прокололись на ровном асфальте. Гвоздей там не было, ямы — нет. А проколы — как будто коряга пробила. Стали оставлять на обочине хлеб да монетки — и тишина.

Сергеич усмехнулся в усы:

— Сказки это. Научно-технический прогресс – вот что правда.

— Может, и сказки, — пожал плечами Иван. — Но истории упорно повторяются. У хантов, например, есть дух — хромой, который в лесу пугает, и если не откупиться — уведёт душу. У кетов — дух-паразит, который живёт в больных деревьях и сосёт жизненную силу. Удивительно, как похоже на то, что вы рассказываете про вашу хромую бабу.

— Ну, вам, историкам, виднее, — Сергеич махнул рукой. — А у нас — лес. Туристы пропадают, техника глохнет. И в этом году особенно.

Дождь стих так же внезапно, как начался. Гром ушёл далеко, на восток, остались только редкие капли по крыше. За окнами потемнело — то ли ночь, то ли тучи затянули небо. Иван посмотрел на часы: половина одиннадцатого.

— Ладно, — Сергеич зевнул, потянулся. — Спать будем. Ты, Иван Николаевич, ложись на кровати, а мы на лавках. Утром проводим до города.

Кедр уже улёгся, накрывшись тулупом. В избе было очень холодно, хотя днем стояла теплая погода, а здесь было как в пещере. Сергеич погасил керосиновую лампу — свет в избе давала только печь, красноватые отсветы на стенах.

Иван не хотел спать. Он посидел ещё немного, слушая, как посапывают лесники, а потом решил выйти на улицу — отлить, заодно проверить, не прояснилось ли.

— Сократ, сиди здесь, — сказал он тихо.

«Ага, конечно. Я с тобой».

— Нет. Ты остаёшься. Мало ли, придут посторонние.

«Кто придет в лес ночью? Только нечисть. А её я чую лучше тебя. Так что либо я с тобой, либо я тебя мысленно так забешу, что ты пожалеешь».

Иван вздохнул, но оставил мопса в избе. Вышел на крыльцо. Тучи закрыли луну и звёзды – ночь была очень темной. Иван отошёл за угол избы, справил нужду. Он мог не включать фонарик – после проклятия видел в темноте хорошо. Не как при свете, а общие очертания, которые помогали ему ориентироваться. Ветер стих, воздух стал тяжёлым, влажным, пахло гнилой листвой и чем-то сладковатым, как падаль. Он уже хотел вернуться, как вдруг услышал.

Тук... тук-тук... тук...

Сначала это был просто звук — ровно такой, какой мог бы издать человек, стучащий по камню. Затем к нему примешался второй — шаркающий, скребущий.

Тук... тук-тук... тук...

Иван замер. Что-то в это звуке было неестественным, неправильным, неуместным, и он приближался. Шарканье стало громче, словно что-то тяжёлое и костлявое перебирало по грунту. При этом рядом никого не было, никакого движения, даже ветра. Из темноты, шагах в десяти от него, донёсся шёпот. Детский, с хрипотцой, словно у старой куклы, у которой просыпается голос:

— И-ва-ан... И-ва-а-ан...

Ивана прошиб холодный пот. Он опустил взгляд на землю, в нескольких шагах от него появился отпечаток. Одна ступня, женская, босая, неестественно вывернутая. А рядом — длинная борозда, словно волочили палку. Или кость. В борозде Иван разглядел мелкие белые осколки, как он разбитого фарфора. Присел, ощупал – нет, это были костяные крошки.

Шёпот повторился, теперь почти у самого уха:

— И-ва-ан...

Иван рванул к избе, не помня себя. На крыльце он споткнулся, ушиб колено, но влетел в сени, захлопнул дверь и задвинул щеколду. Сократ уже скулил и царапал лапами пол.

— Тише, тише, — прохрипел Иван, хватая мопса на руки. Тот мелко дрожал.

«Чужая, — ментально выдавил Сократ. — Не наша. Злая. Она здесь давно. Она знает твоё имя. Я чую её, ещё днём чуял. Но теперь она близко».

Иван оглянулся на лесников — те спали, не шелохнулись, слишком крепко. Он подошёл, тронул Сергеича за плечо — тот не проснулся. Дышал ровно, но глаза под веками быстро двигались. Иван поставил Сократа на пол, взял кусок мела и обвёл кровать широким кругом, нарисовав внутри защитные символы. Лёг, прижав мопса к себе. Он слышал только дыхание спящих лесников и — едва различимо — шарканье за окном и все тот же стук:

Тук... тук-тук... тук...

Оно кружило вокруг избы, то приближаясь, то удаляясь. Иногда останавливалось прямо под окном и стучало по стеклу:

Тук... тук-тук... тук...

— Не бойся, — прошептал Иван в макушку Сократа. — Знаки держат.

«Я и не боюсь. Я злюсь. Какая-то пакость лесу, пугает нас, стучит и спать не дает. Завтра с ней разберёмся, да?».

Глаза слипались, несмотря на страх. Иван провалился в сон, а последнее, что услышал, было далёкое:

Тук... тук-тук...

И тишина.

Глава 4. Непринятый дар

Иван проснулся от тишины. Не было ни шарканья за окном, ни храпа лесников, ни стука. Он открыл глаза: печь остыла, в избе стоял серый утренний свет, пробивающийся сквозь занавески. Комната была пуста. Иван сел, пощупал рукой — Сократ ещё спал, свернувшись калачиком на подушке.

— Вставай, — прошептал Иван, потряс мопса за холку. — Лесники ушли, наверное.

«Дай поспать. Я ночью караулил. Пять минут...»

— Нет. Чайник горячий ещё, значит, недавно встали.

Иван натянул штаны, подошёл к столу. Действительно, заварной чайник был тёплым, на столе стояли кружки — две чистые и одна недопитая. Лесников нигде не было. Только их запах ещё держался в воздухе — табак, хвоя, немного самогона.

«Ушли на обход, — лениво прокомментировал Сократ, свешивая лапы с кровати. — Ну и ладно. Завтракать будем? Стука вроде не слышно. Чем бы это не было, но сейчас я не чувствую его присутствия»

— Сначала проверю подношение. Оно недалеко отсюда, я помню.

Он сунул мопса в рюкзак, вышел на крыльцо. Солнце уже поднялось над верхушками сосен, но лес казался неприветливым — влажным, пасмурным, воздух был тяжелее обычного. Иван зашагал к тому месту — под старой кривой сосной у тропы на Манскую бабу. Идти было минут пятнадцать.

Когда он свернул к камню, сердце ёкнуло.Бутерброд лежал на том же месте, но он был чёрным. Не заплесневелым — именно чёрным, будто обуглившимся, и в то же время мягким, как гниль. Иван присел на корточки, не решаясь коснуться. Пахло от подношения не хлебом — прелью и чем-то сладковатым, похожим на падаль.

Иван выпрямился и оглядел стволы вокруг. Те самые красные подтёки, которые он принял за смолу, сегодня выглядели иначе. Они были глубже, ярче, и некоторые из них начинали от стволов тянуться к земле длинными, тонкими полосами, похожими на пальцы. Или на когтистые лапы. На одном из деревьев — старом, сухом, с ободранной корой — он заметил отчётливый след маленькой ступни на высоте пояса и рядом глубокую царапину, будто кто-то провёл костью по стволу.

— Уходим, — сказал Иван, сглотнув.

«Наконец-то разумная мысль».

Они вернулись в избу. Лесников по-прежнему не было. Иван быстро собрал рюкзак, сунул остатки колбасы и хлеба в карман, вышел и зашагал к тропе, ведущей в город. Лес провожал его тишиной. Ни птиц, ни ветра. Только собственные шаги хрустели по сухой листве. Иван старался не смотреть по сторонам, но краем глаза замечал те же кровавые полосы на стволах, те же отпечатки босых ступней в грязи. Он ускорился, почти побежал, когда из чащи донёсся знакомый шёпот — далёкий, неразборчивый, как вчера.

— Не оборачивайся, — прошептал он самому себе. — Просто иди.

«Я не оборачиваюсь, – Сократ подумал, что он это ему – У меня нет шеи. Я мопс».

Через час они были у гостиницы «Таёжная». Иван открыл дверь номера, скинул рюкзак на пол и рухнул на кровать. Руки дрожали. Он заставил себя успокоиться, продышался.

— Надо уезжать, — сказал он. — Хакасия ждёт.

«А лесники? — спросил Сократ. — Ты их так и бросишь?»

— Какие лесники? Они ушли на работу. С ними всё в порядке.

«А следы? А хлеб? А шёпот?»

— Всё объяснимо. Сухостой, грибок, галлюцинации от усталости. Я два года не был в этих местах — вот нервы и сдают.

Он говорил это, но сам не верил ни одному слову. В гостинице Иван провёл остаток дня за ноутбуком. Он дал два онлайн-урока, проверил домашние задания, разобрал с учениками вопросы по Первой мировой, получил деньги на счет. Голос звучал ровно, только иногда прерывался на сухой кашель. Проклятие ненавязчиво напоминало о себе.

Под вечер он заказал еду в номер — гречку с котлетой, колбасу для Сократа. Мопс тем временем устроился в единственном продавленном кресле. Он сидел на толстом мягком сиденье, свесив одну лапу вниз, а спиной откинувшись на спинку — совсем по-человечески. Передние лапы лежали на подлокотниках. Морда была повёрнута к телевизору, который он включил сам, нажав кнопку на пульте носом. Иван пытался читать этнографические статьи про сибирских духов на ноутбуке, но Сократ комментировал каждую новость:

«…Опять дороги перекрыли. А моги бы и не перекрывать, если бы духи не шалили. Смотри, какая тётя ведущая — волосы синие. Это что, новая мода?»

— Сократ, тихо.

«А вот передача про собак. Ой, нет, это про кошек. Переключаю». Лапа нажала кнопку, телевизор перескочил на канал с сериалом. «О, любовь. Ненавижу любовь. Только колбаса настоящая».

— Дай почитать!

«Ты читай, читай. А я буду смотреть. Мне твое чтение не мешает, не мешает».

Иван вздохнул. Мопс переключил на криминальную хронику, где диктор зачитывал сводку происшествий за неделю.

В дверь постучали. Иван открыл — девушка с подносом, в униформе гостиницы. Она увидела Сократа, сидящего в кресле как человек, и замерла.

— Ой, какой хороший! — она поставила поднос на стол. — Он у вас совсем как человечек сидит. Можно погладить?

— Валяйте, — буркнул Иван.

Девушка потрепала мопса за ухо. Сократ притворно зажмурился, но в голове Ивана раздалось: «Еда пришла. Котлета, гречка. И колбаса! Она пахнет. Живительная сила».

— Спасибо, — Иван проводил девушку, закрыл дверь. — Ты хоть штаны надень в следующий раз, когда в кресле сидишь. Не стыдно перед девушкой?

«Очень смешно, я и без штанов прекрасен. Давай есть».

Покормив мопса и утолив собственный голод, Иван снова сел за ноутбук, но краем уха слушал новости. Сократ переключил на главный канал.

И вдруг ведущая сказала:

— ...прекращены поиски двух лесников, пропавших на заповедных Столбах. Как сообщили в МЧС, мужчины ушли на обход 14 дней назад и не вернулись. Поиски результатов не дали. На экране — фотографии пропавших.

Иван поднял голову. На экране улыбались Сергеич и Кедр. Те самые, кто вчера поил его чаем в избе. Они с Сократом так и замерли.

— Этого не может быть, — прошептал Иван.

«Может. Я же говорил: они пахли не как живые».

Иван сидел, глядя на застывшее фото. В голове билась одна мысль: он пил чай с мертвецами. Или с теми, кто застрял между жизнью и смертью. Или с призраками, которые не знали, что уже не существуют. А в лесу ходила какая-то хромая ерунда, которой там в принципе не должно было быть.

— Завтра, — сказал он, не оборачиваясь к мопсу. — Завтра я иду обратно в лес. И проведу ритуал вызова Каменного Хозяина. Если здесь есть древний дух, он должен знать, что происходит.

«Опять ритуал? — мопс вздохнул всей мордой. — Будешь стучать по скалам? В прошлый раз ты три часа искал нужный камень».

— Найду быстрее.

«А если Хозяин не захочет говорить?»

— Захочет. Или лес сгниёт целиком. Это и его территория.

«Ладно. Только возьми меня с собой. А то без меня ты точно камень не тот выберешь».

Иван достал телефон, набрал сообщение бывшей ученице: «Лена, привет. У тебя есть знакомые в лесничестве? Нужна информация по Столбам — там что-то неладное творится». Отправил. Сократ тем временем снова уселся в кресло, свесив лапу, и уставился в экран, где повторяли новости. А Иван смотрел на календарь, где завтрашняя дата была ещё чистой, и думал о том, сколько дней осталось у него самого.

Глава 5. Две недели, которых не было

Телевизор всё ещё бормотал новости, когда Иван нажал на пульте кнопку выключения. Тишина ударила по ушам. Сократ спрыгнул с кресла, потянулся, хрустнув позвоночником, и уставился на хозяина.

«Ты чего такой мрачный? Думаешь, это мы виноваты?»

— Нет, — ответил Иван. — Думаю, что мы вляпались.

Он достал из рюкзака толстую тетрадь в клеёнчатой обложке — полевой дневник, который вёз с собой ещё со студенческих времён. Потёртые страницы, пометки на полях, схемы ритуалов, выписки из этнографических сборников. Он полистал раздел «Красноярский край. Столбы», нашёл записи про Каменного Хозяина. Там было негусто: древний дух, обитает в скалах, подношения — хлеб, монеты, иногда табак. Вызов — на рассвете, у подножия большой скалы, с тремя камнями из разных мест.

«Ты серьёзно собрался вызывать этого… каменного? — Сократ запрыгнул обратно в кресло, устроился по-человечески, свесив лапу. — Он же тебя раздавит».

— Не раздавит, если ритуал правильный.

«А если нет?»

Иван отложил тетрадь, потёр лицо ладонями — щетина колола пальцы, но бриться не хотелось – последний станок затупился, а купить новый он забыл. Поднялся и ушёл в ванную, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало над раковиной: усталое лицо с мешками под глазами, голубые глаза слезятся от усталости, но отражение нормальное — человеческое, живое. Зеркала и вода отражали его как положено. Но надолго ли?

Только вот древнее зеркало в бардачке машины — нет.

Он вдруг вспомнил, как всё началось. Не с Хакасии даже — раньше.

Четыре года назад Иван работал учителем истории в красноярской школе. Зарплата была крошечной, квартира съёмной, а мать — пенсионерка с больным сердцем — жила одна в соседнем районе. Ей нужна была сиделка, а лучше — платная палата в хорошей клинике. Денег не хватало. Иван подрабатывал где мог: ночные проверки тестов, репетиторство, даже месяц грузчиком на стройке.

Потом знакомый из университета предложил работу в фирме, которая делала археологические экспертизы для строительства. Нужны были люди с полевым опытом. Иван согласился. Выезды на объекты, раскопы, отчёты — честная работа. Платили неплохо. Он экономил каждую копейку, откладывая на мамину клинику. Даже получалось совмещать это с работой в школе.

А потом был заказ в Хакасии — планировалось строительство дороги для подъезда к новому горнодобывающему производству местного олигарха. Проблема была в том, что самая удобная и соответственно дешевая дорога должна была проходить через древний курган. Соответственно требовалась историческая экспертиза перед началом строительства. Иван приехал на объект. Место было красивым: степь, холмы, вдалеке синели горы. Такие курганы обычно разграбляли ещё в древности или в XIX веке, когда за золотом охотились «бугровщики». Иван не надеялся найти что-то ценное, но работа есть работа.

Он начал раскопки и уже через два дня понял, что курган нетронут. Снимал слой за слоем, делал фотофиксацию. Внутри оказалась каменная кладка — небольшое прямоугольное сооружение, сложенное из плитняка. Внутри — кости человека, уложенного на спину, головой на запад. Вокруг лежали стандартные для хакасских погребений вещи: бронзовые котлы, железные ножи, кости жертвенных животных. Иван всё фиксировал, описывал, готовил к изъятию.

А на груди скелета, поверх рёбер, лежало зеркало. Бронзовое, с одной стороны китайские облака и драконы, с другой — скифо-сибирские звери. Работа тонкая, явно не местная, очень старая и очень красивая. Такие вещи не могли оказаться в хакасском кургане случайно — значит, был контакт, обмен, возможно, посольство. Иван понимал: это открытие, нужны эксперты, анализы, публикация.

Он позвонил в офис, доложил. Через час приехал начальник стройки — плотный мужчина в дорогом костюме, с неприятным взглядом. Увидел зеркало и кости и сразу заговорил о деньгах: «Иван Николаевич, нам дорога нужна, а не ваши древности. Если вы поднимете шум — стройку остановят на годы. Вы подпишете акт, что никакой ценности нет, артефакты стандартные и будут переданы в музей. За это получите хорошие деньги». Иван понимал, что это не так, что это важное открытие и необходимо длительное комплексное исследование, государственное финансирование, он начал объяснять это и отказываться. Начальник стал угрожать: «У вас же мать больна? И как вы думаете, кто потом проверит, всё ли честно на предыдущих объектах? Вы человек новый, можете и работу потерять. А можете и что-то еще. Вы знаете, с кем мы имеем дело и в чьих интересах будет эта дорога и предприятие?».

Иван испугался. Он понимал, что это неправильно, что зеркало — уникальная находка, требующая исследований, как и весь курган. Но шумиха могла стоить ему всего. Он боялся остаться без работы, боялся, что мать не получит лечение, что это очень серьезные люди, и им не составит труда заткнуть его.

Начальник, поняв, что напугал его как следует, сменил тон: «Давайте так. Вы напишете отчёт, что все артефакты переданы в музей в Абакане – мы проследим за этим, не беспокойтесь. А зеркало… забирайте себе, мне не жалко. И вот вам конверт. Там столько, сколько вы не заработаете за год». Иван смотрел на конверт, на зеркало, на кости шамана. Выбрал конверт.

Он подписал документы, скрыл настоящие размеры находки, а зеркало сунул в рюкзак. Вечером в гостинице впервые посмотрел в него и не увидел своего лица. Только серую пустоту и чужую тень за спиной. Испугался тогда очень, но убедил себя, что показалось. А через две недели начал слышать шёпот на пустых улицах. А ещё через месяц — кашель, если оставался на месте дольше тридцати дней. При пересечении границы региона кашель утихал, и ему пришлось отправиться в вечную дорогу. Матери не стало через полгода, в клинике, под уходом. Он тогда был не в городе и не мог приехать – проклятие не позволило бы.

Иван вышел из ванной, тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Сократ смотрел на него с подозрением.

«Ты сейчас что-то вспоминал — я по запаху понял. Горечь, страх, много сожалений».

— Всё нормально, — ответил Иван. — Просто старая история.

Он взял ключи от машины, вышел на парковку. Открыл бардачок, достал зеркало — тяжёлое, холодное, бронза тускло поблёскивала в свете фонаря. Иван поднёс его к лицу.

Пустота. Ни глаз, ни носа, ни щетины. Только серая муть, и иногда в глубине мелькало что-то похожее на силуэт — или ему просто чудилось.

— Ничего не изменилось, — сказал он вслух.

«Ты и не надеялся, — ментально отозвался Сократ. — Проклятие не снимется, пока зеркало не вернётся в курган. А курган засыпан».

— Знаю, — Иван спрятал зеркало обратно. — Поэтому сначала разберусь со Столбами, а потом поеду в Хакасию. Должен быть другой выход.

Он вернулся в номер, налил себе чаю. Сократ снова уселся в кресло и принялся переключать каналы, остановившись на передаче про собак-спасателей.

«Смотри, работают. А я вот спасаю тебя от глупости каждый день. И меня не благодарят, пенсионные отчисления не капают. Только колбасу иногда дают».

— Завтра дам колбасу.

«Завтра — это обещание. Я хочу сегодня».

Иван молча отрезал кусок и бросил мопсу — тот поймал на лету.

В дверь постучали. Девушка из гостиницы, та же, что приносила ужин, заглянула в номер:

— Извините, я забыла спросить: вам полотенца поменять? И ещё… ваш мопс такой забавный. Он правда сидит в кресле по-человечески?

— Правда, — усмехнулся Иван. — Иногда мне кажется, что он умнее меня.

«Часто, — поправил Сократ. — Не иногда, а часто».

Девушка улыбнулась, махнула рукой и ушла. Иван закрыл дверь и выдохнул.

Телефон пиликнул — сообщение от Лены. Иван открыл: «Иван Николаевич, привет! Я навела справки про лесников. Они пропали, и это очень странно — оба опытные, знают Столбы как свои пять пальцев. В лесничестве говорят, что в последнее время люди часто спотыкаются на ровном месте, срываются со скал без причины. Часто теряются, а потом жалуются на шаги и шёпот, но никто не придаёт значения – чего только не померещится со страху. Может, вы что-то знаете, не просто так же спросили? Кстати, вы надолго в Красноярск? Я бы очень хотела увидеться, много вопросов по диплому. И еще... Я соскучилась по вам».

Иван чуть поморщился. Встречаться с бывшей ученицей сейчас — не лучшая идея. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. А еще – он испытывал к ней симпатию, возможно, даже большую, чем полагается преподавателю. Но Иван не мог позволить себе привязанности сейчас, когда над ним висело проклятие. Какой смысл вступать в отношения (а он как серьезный человек не мог пойти на простую интрижку), если ты обречен как цыган скитаться по России?

Он быстро набрал: «Лена, спасибо за информацию. Очень помогла. Я здесь недолго, дела, потом сразу в дорогу. Про диплом давай спишемся на следующей неделе, хорошо?» Отправил. Сразу отложил телефон.

Сократ покосился на него из кресла: «Врёшь и не краснеешь. Прямо уж у тебя же ни одной свободной минуты не будет».

— Заткнись, — беззлобно ответил Иван.

Он снова взял тетрадь, перечитал описание ритуала. Три камня: один — от подножия скалы, второй — из сухого русла реки, третий — с перекрёстка дорог. Идти на рассвете, пока солнце не коснулось вершины, и тексты заговора.

Сократ уже дремал в кресле, поджав лапу. Иван накрыл его пледом, сам лёг на кровать, но не спал. Он думал о том, как незаметно пройти к скалам, какие взять камни, как провести ритуал, чтобы никто не помешал. И о том, что если Каменный Хозяин не ответит, то он останется один против того, что бродило по лесу. Кашель напомнил о себе — сухой, тяжёлый, выворачивающий лёгкие. Иван прижал ко рту платок. Крови не было, но время истекало. Проклятие не прощало лишних дней, а в родном месте оно проявлялось особенно сильно.

Он закрыл глаза и заставил себя уснуть. Завтра предстоял долгий день.

«Спи, двуногий, — прошептал мопс ментально, даже не открывая глаз. — Завтра твоя очередь стучать по камням».

Глава 6. Тот, кто стучит правильно

Иван проснулся затемно — за окном солнце ещё не встало, только фонари гостиницы отбрасывали жёлтые пятна на мокрый асфальт. Ночью прошёл дождь, и воздух за окнами пах озоном и мокрой листвой. Сократ уже не спал — сидел на подоконнике и смотрел на улицу.

«Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он без обычной ворчливости. — В прошлый раз ты стучал по скалам три часа. И это было в хорошем месте, а не в чужом лесу».

— Уверен, — ответил Иван, застёгивая рюкзак. — Лесники пропали, люди спотыкаются на ровном месте, слышат шёпот. Каменный Хозяин молчит — значит, нужно его разбудить. Может, он объяснит, что творится.

Он проверил карманы: три камня (один от подножия скалы, который он подобрал ещё в первый день, второй из сухого русла реки, что течёт у подножия Столбов, третий с перекрёстка дорог, где сворачивают к заповеднику). Мел для защитных знаков, фонарик – если вдруг глаза подведут, бутылка воды, бутерброды. Для мопса — кусок колбасы, чтобы не ныл. Перед выходом он сунул во внутренний карман куртки древнее зеркало — то самое, из Хакасии. Вдруг получится спросить про него у Каменного хозяина, если он будет в благом расположении духа.

«А я?» — спросил Сократ, спрыгивая с подоконника.

— Ты в рюкзаке будешь сидеть тихо и не высовываться. Если дух увидит собаку — может не прийти.

«Я не собака. Я — личность. Но ладно, ради колбасы потерплю».

Они вышли из гостиницы, когда небо на востоке только начало светлеть — серой полосой, разрезавшей чёрное небо. Иван зашагал к лесу, к той части заповедника, куда редко захаживают туристы. Никаких троп здесь не было — только старые звериные следы, заросшие травой и кустарником, да густой лес, сквозь который едва пробивался свет. Иван достал компас — скала, которую он выбрал по старым записям, лежала строго на юго-запад. Он двинулся в ту сторону, продираясь сквозь кусты и переступая через упавшие стволы. Лес встретил его тишиной. Ни птиц, ни ветра, ни обычного утреннего шума. Только собственное дыхание и тяжёлый рюкзак за спиной. Сократ молчал у него в голове, и это было тревожнее всего.

А ещё — ощущение, что за ним кто-то идёт. Иван дважды резко оборачивался, но за спиной были только деревья, кусты и серая предрассветная мгла. Никого. И всё же мурашки бежали по коже, и он невольно ускорял шаг.

Первые полчаса Иван шёл бодро, то и дело сверяясь с компасом. Но потом началось странное. Он вышел на небольшой холмик, спустился в низину — и увидел перед собой раздвоенную сосну. Два ствола росли из одного корня, расходясь в стороны, как растопыренные пальцы. Иван обошёл её слева и продолжил путь. Через пятнадцать минут он снова взошел на холмик и вышел к раздвоенной сосне. Той же самой — он узнал нарост на коре, похожий на рожу. «Обойду справа», — решил Иван и свернул в другую сторону. За спиной он слышал шаги, которые замолкали, стоило ему оглянуться.

Ещё через десять минут сосна стояла перед ним, как ни в чём не бывало. Третий раз. Иван остановился, вытер пот со лба. Сердце колотилось. Вокруг было тихо, но казалось, что кто-то невидимый водит его по кругу. И снова — шаги за спиной. Он резко обернулся — пусто.

«Ты заметил? — ментально спросил Сократ. — Мы ходим по одному месту. И там, сзади, что-то есть. Оно надвигается. Я чую».

— Знаю, — прошептал Иван. — Сейчас.

Он взял палку и нарисовал на земле круг с защитным знаком. Встал в центр круга, прикрыл глаза и зашептал защитный заговор — короткий, резкий, на древнем наречии. Несколько секунд ничего не происходило. Потом подул ветер — тёплый, сухой, нездешний. Он разогнал предрассветную мглу, и в просвете между стволами Иван увидел направление, которого раньше не замечал. Шаги за спиной стихли. Сократ перестал скулить.

— Пошли, — сказал Иван и шагнул в ту сторону. Больше он не сбивался.

Через час ходьбы скала показалась из-за сосен. Это был не самый знаменитый монолит — о нём не писали в туристических проспектах, к нему не вели асфальтированные дорожки. Просто огромный каменный выступ, поросший мхом и лишайниками, стоявший в глухом лесу в стороне от любой тропы. Место было безлюдным — ни людей, ни следов костров, ни мусора. Только камни и деревья. Это было то, что нужно для спокойного проведения ритуала без случайных свидетелей – ранних туристов.

Иван сбросил рюкзак у подножия, достал Сократа.

— Сиди здесь, — сказал он. — И не высовывайся.

«А если тебя раздавит?»

— Тогда колбасу доешь сам. Можешь кусочек меня прихватить, я как раз буду в фарш, даже твои зубы осилят.

Сократ только возмущенно хмыкнул и спрятался за пень. Иван взял три камня, подошёл к скале. Она была холодной, шершавой, покрытой мелкими трещинами. Он положил камни у основания, прижал ладонь к камню и начал читать — шёпотом, на древнем наречии, которое сам уже плохо помнил, но выучил наизусть по этнографическим дневникам. Потом простучал по скалам особым образом – в нужном ритме. Так он повторил призыв трижды, но камень под ладонью оставался холодным. Иван уже хотел остановиться, когда почувствовал вибрацию — едва заметную, как при землетрясении. Глухой гул раздался изнутри скалы, и на гладкой поверхности начали расходиться трещины. Не хаотично — они складывались в узоры, похожие на древние письмена, которых Иван не знал, но которые, казалось, были здесь всегда, даже до того, как появились люди.

Из трещин вырвалась искристая пыль — мелкая, белая, холодная. Она закружилась в воздухе, и прямо из неё зазвучал голос. Шершавый, как наждак, с долгими паузами между словами. Он не шёл из конкретной точки — он заполнял всё пространство вокруг, заставлял воздух дрожать.

«Ты... стучал. Я услышал. Редко кто стучит правильно».

Иван сглотнул. Голос заполнял голову, отдавался в рёбрах. Почти как с Сократом, но давалось это гораздо труднее физически, хотя в нём не было ни злобы, ни доброты. Только бесконечная древность, каменная память о том, как ледники ползли по этой земле, как вырастали горы, как текли реки, которых больше нет. Человек для этого голоса был — секунда. Одно короткое движение века.

Иван собрался с духом и произнёс, стараясь говорить ровно и торжественно:

— Хозяин скал и корней, древний, вечно спящий в камне. Я пришёл спросить тебя о судьбе двух лесников, что исчезли в твоих владениях. Их ищут уже четырнадцать дней, но не находят. А ещё я спрашиваю о том, что заставляет людей спотыкаться на ровном месте и слышать шёпот в тишине. Что происходит в твоём лесу?

«Пришла чужая. Я не знаю её имени. Она из мяса и злобы. Её принесли с собой люди — со своей жадностью, со своей алчностью. Ею питается. А когда возникали эти скалы, ничего этого не было. Я не вижу её — она чужая. Но чувствую, как паразита на теле».

— У нее должно быть гнездо, как мне найти её? Только скажи, и я справлюсь с ней.

«Старый пень в овраге, где осыпаются камни. Там она прячется. Найдёшь — сожжёшь. Тогда она ослабнет».

Иван почувствовал, как в голову вливается образ: заросший овраг, сухие корни, старый трухлявый пень в самом низу. Он знал это место.

— А лесники? Они живы?

«Живы. Пока. Но у тебя мало времени. Скоро они умрут, и чужая станет сильнее».

Иван помолчал, собираясь с мыслями, и спросил то, что мучило его всё это время:

— Ещё одно. Моё проклятие. Зеркало, которое я взял в Хакасии. Я не отражаюсь в нём. Это зеркало меня прокляло?

Пыль замерла на секунду. Голос зазвучал глубже, почти печально:

«Не зеркало. Ты сам себя проклял. Ты не отражаешься, потому что тебя уже нет до конца. Ты сам немного на этой стороне. Дело не в зеркале, Иван. Оно лишь показывает то, что стало с тобой. Ты стал видеть нечисть, потому что сам стал почти как они. Но ещё не перешёл. Поэтому ты можешь вернуться, если найдёшь путь».

— Какой путь?

«Сначала разберись с чужой. Потом приходи снова. Я подскажу дорогу. Если ты достоин».

В этот момент Сократ, который до сих пор сидел тихо за пнём, вдруг громко чихнул. Искристая пыль метнулась в его сторону, и голос Каменного Хозяина изменился — в нём появилось не то удивление, не то любопытство и даже какая-то доброжелательность. Такая, какая может появиться у камня, заметившего необычную трещину.

«А это кто? Двуногий пёс? Нет... Ты... двухдольный. Так не бывает. А получается, что бывает».

— Извините, — быстро сказал Иван, прижимая мопса. — Он не со зла. Просто… такой.

«Редкий зверь, — голос задумчиво замолк. — Не прячь его. Он пригодится. Чует то, чего ты не видишь».

Сократ гордо фыркнул.

Иван решил не искушать судьбу и вернулся к делу:

— Мне нужно что-то для защиты от этой… чужой?

Из самой широкой трещины выполз маленький плоский голыш с естественной дырочкой. Он упал к ногам Ивана.

«Когда будешь жечь пень — держи это в руке. Оно скроет тебя от её глаз на три удара сердца. Большего я дать не могу. А ты... — голос обратился к мопсу, береги своего двуногого. Он нужный».

Свет погас. Трещины сомкнулись, оставив на скале едва заметные белые линии, как морщины на древнем лице. Пыль осела на землю, превратившись в обычную каменную крошку. Иван поднял амулет — тёплый, шершавый — и сунул в карман. Он вернулся к рюкзаку и застегнул его. Сократ уже сидел внутри и довольно сопел.

«Двухдольный, — повторил он мечтательно. — Я ему понравился. А ты нет. Он сказал — береги. Значит, я теперь официальный телохранитель».

Иван не ответил. Он стоял, переваривая услышанное. Шаги, шёпот, хромой звук, который он слышал у избы лесников и потом, на тропе. Старуха, волочащая ногу. Костяная Нога. Как он сразу не догадался? В его памяти всплыли этнографические записи: хромые духи, паразиты, высасывающие жизнь из леса и людей. А теперь эта тварь ходила по Столбам.

— Костяная Нога, — прошептал он вслух. — Это она. Я идиот. Она же хромая, и шаг тот самый, и шёпот. А я ещё сомневался.

«Ну, — ментально отозвался Сократ, — ты всегда был хорош в теории. Практика чуть хромает. Как она».

— Заткнись, — беззлобно ответил Иван. — Надо торопиться. В городе, в моих полевых тетрадях, есть записи о том, как приманивают таких тварей к гнезду. Без этого мы просто подожжём пень, а она не придёт.

«То есть нам нужно не только сжечь пень, но и заманить её туда?»

— Да. Иначе огонь уничтожит только пустую нору. А она останется и продолжит охотиться. У нас не больше двух дней, пока она не высосала силы из лесников. Я должен успеть прошерстить все старые дневники, найти подходящий ритуал. Он зашагал обратно, к городу, почти бегом. Лес молчал, но теперь в этой тишине не было угрозы — только торопливое дыхание и мысли о том, какие страницы нужно перелистать первыми.

Когда они вышли на асфальт гостиничной парковки, Иван остановился на секунду, достал из внутреннего кармана зеркало. Осторожно, чтобы Сократ не увидел из рюкзака. Поднёс к лицу. Пустота. Серая муть. Ни щетины, ни морщин, ни усталых глаз. Только чья-то тень мелькнула в глубине — или показалось.

Он быстро спрятал зеркало. В голове уже созревала страшная мысль. Костяная Нога, как и все подобные ей, питалась кровью и душами. Если её не удастся приманить подношением из хлеба или монет, понадобится что-то более ценное. Что-то живое. Что-то… что уже почти не принадлежит этому миру. Он украдкой взглянул на рюкзак, где сопел мопс. Нет. Не его. Но может быть… может быть, собственная душа Ивана, которая и так уже висела на волоске, сгодится для приманки. Если она, конечно, ещё здесь. Если он сам не стал пустотой.

Иван тряхнул головой, отгоняя мысли. Пока рано. Сначала записи, потом ритуал, а уж потом — отчаянные шаги. Он вошёл в гостиницу, закрыл за собой дверь. Сократ выпрыгнул из рюкзака и сразу устремился к миске.

«Колбасу обещал!»

— Будет тебе колбаса, — сказал Иван, садясь за ноутбук. — Дай только найти, как заманить ту, что ходит по ночам.

Глава 7. История одного спасения

Гостиничный номер погрузился в тишину. Сократ доел колбасу, облизал морду и, запрыгнув на кровать, устроился на подушке. Иван сидел за столом, перелистывая полевые тетради, но мысли уходили в другое место — в прошлое, когда всё только начиналось. Он посмотрел на мопса. Тот сопел, поджав лапу, и казался обычной собакой — толстым, ленивым, обожающим колбасу. Но Иван знал, что это не так.

Два года назад, когда проклятие только дало о себе знать, Иван сидел в пустой квартире в Красноярске и смотрел на календарь. Тридцать дней истекли, он начал кашлять кровью и понял: надо уезжать. Насовсем. Денег от взятки почти не осталось — он отдал всё на пансионат с круглосуточным уходом для матери. Она тогда уже была очень плоха, и Иван надеялся, что профессиональный уход продлит ей жизнь. Он не знал, что увидит её в последний раз перед отъездом.

Он собрал рюкзак, взял дедову «девятку» — старенькую, ржавую, но на ходу — и сунул в машину единственное, от чего не мог отказаться: Сократа. Мопс был его первой собственной собакой. Не родительской, не дворовой, а своей — купленной на первые репетиторские деньги, выращенной из щенка. Сократ знал, когда Иван грустил, и тыкался мокрым носом в ладонь. Сократ ждал у двери, когда тот возвращался с работы. Сократ спал на его подушке, даже когда вырос в толстого, тяжёлого мопса, который занимал полкровати. Иван не мог его бросить. И Сократ поехал с ним — сначала как немой свидетель его падения, потом — как единственный собеседник.

Мать умерла через три месяца после того, как он покинул Красноярск. Он был в дороге, где-то под Новосибирском, когда ему позвонили из больницы. Он не успел проститься. Говорили, что она ушла во сне, не мучилась. Иван не верил.

Первые недели скитаний были страшными. Иван ещё не умел видеть нечисть отчётливо — только краем глаза, тенями. Но Сократ начинал рычать в пустоту, шерсть на загривке вставала дыбом, и он скалился на угол, где, казалось, ничего не было. Иван списывал на звериный инстинкт. А потом, когда сам начал различать силуэты — леших на обочинах, кикимор в болотах, — понял: мопс чует их раньше и лучше.

Однажды ночью, когда они ночевали в машине на обочине, Сократ разбудил его глухим рычанием. За стеклом стояла женщина в белом — без лица, с пустыми глазницами. Иван замер, а мопс кинулся на дверь, залаял так, что стекла задребезжали. Женщина исчезла. С тех пор Иван спал только там, где Сократ не рычал.

А потом был заброшенный дом в глухой деревне. Это случилось через полгодапосле того, как они уехали из Красноярска. Денег не было совсем — остатки он потратил на бензин и корм. Надо было где-то передохнуть, просто выспаться не в машине. Деревня стояла на отшибе, дома с заколоченными окнами, огороды заросли бурьяном. Один дом казался крепче других — рубленый, с печной трубой. Иван толкнул дверь — она поддалась. Внутри пахло сыростью и старыми тряпками. Мебель была сдвинута к стенам, на полу валялись газеты 90-х. Сократ обнюхал углы, чихнул и лёг у порога.

— Здесь переночуем, — сказал Иван. Мопс вильнул хвостом.

Он постелил куртку на лавку. Съел бутерброд, дал Сократу корм. Ночь опустилась быстро, и Иван провалился в сон — тяжёлый, без сновидений.

А потом его начало душить.

Он проснулся от того, что не мог вдохнуть. Что-то тяжёлое лежало на груди, сжимало горло. В темноте он различил силуэт — маленький, коренастый, с горящими красными глазами. Домовой. Он читал о них в этнографических записях: злые, обиженные, когда дом бросают. Этот явно был зол — дом разрушался, и он хотел выместить злобу на случайном путнике. Иван попытался скинуть его, но руки проходили сквозь тело, в глазах темнело.

Визг Сократа разорвал тишину. Мопс кинулся на невидимого врага, зарычал, вцепился зубами в пустоту — туда, где у домового должно было быть горло. Существо взвизгнуло, отпустило Ивана и обернулось к собаке. Иван сполз с лавки, кашляя, хватая ртом воздух. В свете луны он увидел, как Сократ бьётся с невидимым противником — катается по полу, рычит, визжит. А потом мопс взвыл и затих. Иван подполз к нему. Сократ лежал на боку, глаза закатились, дышал тяжело, с хрипом. Из пасти текла слюна с кровью. Домовой ушёл, но не далеко: чувствовалось, что он здесь, в углу, наблюдает.

— Сократ, — прошептал Иван, гладя мопса по голове. — Сократ, не смей умирать.

Собака не реагировала. Сердце колотилось, дыхание становилось всё реже.

Иван не знал, что делать. Он вспомнил старые записи — обряд «привязки души», когда умирающего можно удержать на грани, если провести круг и прочитать заговор. Не для изгнания, а для сохранения – это могло помочь, если существо еще не умерло, могло дать шанс на жизнь. Он действовал на автомате: вытащил из кармана мелок, обвёл Сократа широким кругом, добавил знаки. Внутри круга нарисовал ещё один — для себя. Потом порезал палец ножом, смешал кровь с землёй у порога и зашептал слова.

Он читал и читал, пока голос не сорвался. Слёзы текли по щекам. Он просил не за себя — за мопса, за единственное живое существо, которое осталось рядом с ним, которое он так любил.

И в какой-то момент круг вспыхнул слабым золотистым светом — или ему показалось. Из угла донёсся злой визг, что-то пронеслось мимо, и Сократ вздохнул — глубоко, судорожно, как после долгого ныряния. Глаза открылись. Иван упал рядом, обнял мопса. Тот лизнул его в щёку — слабо, но тепло.

«Не уходи, — пришла мысль, чужая, но знакомая. — Не уходи, двуногий. Я ещё колбасу не доел».

Иван замер. Это был не его голос. И не голос вслух — мысль, отчётливая, словно кто-то другой заговорил у него в голове.

— Сократ? — спросил он.

Мопс только вильнул хвостом.

Утром они ушли из того дома. Иван оставил на пороге монетку и кусок хлеба — для домового, который теперь молчал. Сократ шёл рядом, не хромал, но в его глазах появилось что-то новое — понимание, что ли. Или хитрость. Через несколько дней мопс начал открывать двери. Не носом, а лапой, и нажимал на ручку, совсем как человек. Перестал есть корм и стал попрошайничать колбасу. А потом поправил лапой занавеску, которая криво висела в гостинице. Иван тогда чуть не подавился, но списал на случайность.

А через неделю он услышал отчётливо:

«Колбаса кончилась. Ты забыл купить. Я требую».

Иван чуть не врезался в столб. Остановил машину, уставился на мопса. Сократ сидел на пассажирском сиденье, смотрел на него и ждал. И в глазах была не только собачья преданность, но что-то ещё. Человеческое. Или домовое.

— Ты… говоришь? — спросил он вслух.

«Говорю. А ты нет. Ты молчишь целыми днями, а я скучаю. Колбасу купи, Иван Николаевич. И не смотри так, будто призрака увидел. Мы же знакомы».

С тех пор они общались мысленно. Иван привык к голосу в голове — ворчливому, требовательному, но иногда тёплому. Сократ остался ласковым — тыкался носом, лез на руки, лизал лицо. Но стал умнее, хитрее, самостоятельнее. И иногда, когда Иван грустил, он слышал:

«Не ной. Всё наладится. Колбаса — это надолго. А ты — тем более».

Иван не знал точно, что произошло в том доме. Домовой втянулся в тело мопса, спасаясь от разрушения? Или его ритуал создал странную связь и слияние двух сущностей – собачьей и домовой? Главное — Сократ был жив, здоров и рядом. Это был его пес, только говорящий. Иногда даже слишком часто.

Он вынырнул из воспоминаний. Сократ уже спал на подушке, посапывая. Толстый, тяжёлый, несуразный — и самый родной.

— Эх, ты, двухдольный, — прошептал Иван и погладил его за ухом.

Мопс вздохнул во сне и лизнул лапу.

За окном светало. Второй день приближался, и нужно было готовиться к ритуалу призыва Костяной Ноги. Но сейчас, глядя на спящего Сократа, Иван чувствовал, что они справятся. Должны.

Глава 8. День перед ночью

Утро после разговора с Каменным Хозяином выдалось солнечным, но не жарким — редкое удовольствие для июля в Сибири. Иван выглянул в окно: термометр на улице показывал около восемнадцати, лёгкий ветерок тянул с Енисея, и тополиный пух, который ещё вчера забивался в каждую щель, сегодня кружился редкими ленивыми хлопьями, словно город выдыхал после долгой лихорадки.

Сократ уже сидел на подоконнике и требовательно смотрел на дверь. В его позе читалось нетерпение — передние лапы поджаты, хвост замер в напряжении, а взгляд был прикован к рюкзаку, в котором Иван обычно носил колбасу.

«Ты обещал колбасу. И вообще, мы будем целый день в номере сидеть? Солнце, птички, утки… Я хочу смотреть на уток», — капризно протянул мопс.

— На уток так на уток, — согласился Иван. — Но сначала возьмём тетради. Мне нужно подумать. И поедем на автобусе – в центре все равно негде парковаться.

«Автобус? — Сократ насторожил уши. — Там же люди. Будут меня трогать. Гладить. Ахать».

— Будут, — усмехнулся Иван. — Терпи, ты же милая собачка, забыл?

Он сунул в рюкзак полевые дневники, бутылку воды и поводок – для приличия. Мопс, не дожидаясь приглашения, сам запрыгнул внутрь, устроился на мягкой куртке, высунул морду наружу и скомандовал:

«Вперёд. Я буду конспирироваться. Сегодня я — обычная глупая собака, понял? Никаких умных разговоров. И вообще, я спать буду».

— Договорились, — усмехнулся Иван и вышел из номера.

Автобусная остановка находилась в двух шагах от гостиницы. Иван дождался нужного маршрута, зашёл в салон, оплатил проезд за себя и за собаку – кондуктор умилилась, увидев высунутую морду, и пожелала хорошего дня. Автобус был полупустым: несколько пенсионерок с сумками, мужчина в робе, девушка с наушниками. Иван сел у окна, поставил рюкзак на колени, и Сократ тут же высунул морду на всеобщее обозрение.

Пенсионерки заметили его первой. Одна, в цветастом платке, ахнула:

— Ой, батюшки, какой хороший! Мопсик, да? Игрушечка!

Вторая подхватила:

— Глаза какие умные! Словно человек сидит.

Девушка в наушниках вытащила один «вкладыш» и тоже уставилась на мопса. Сократ, почувствовав внимание, приосанился, высунул язык и было видно, что ему приятно, хотя ментально он изобразил недовольство:

«Терпеть не могу, когда в меня тыкают пальцем. Но я терплю. Это конспирация, да?»

— Да, — прошептал Иван.

Одна из пенсионерок протянула руку и потрепала Сократа за ухом. Мопс прикрыл глаза и даже лизнул её ладонь. Женщина растаяла:

— Ой, ласковый какой! Имя как?

— Сократ, — ответил Иван.

— О, философ! Умный, поди?

Автобус тронулся, пересёк мост через Енисей. Иван смотрел в окно на широкую серо-синюю реку, на баржи и катера, на чаек, кружащих над водой, и думал о том, какой все-таки красивый его родной город и как печально его покидать. На левом берегу они вышли. Иван поблагодарил пенсионерок, которые наперебой советовали кормить мопса только диетической пищей (Сократ мысленно закатил глаза), и направился к набережной.

Город встретил их мягким солнцем и неспешным ритмом буднего дня. Енисей лежал серо-синий, широкий, с редкими катерами, которые казались игрушечными на фоне огромной реки. Иван выбрал лавочку в тени березы, уселся поудобнее, достал тетради и погрузился в чтение. Сократ выпрыгнул из рюкзака и немедленно начал вести себя как самая обычная собака: он носился за утками, которые с кряканьем убирались с дороги, воодушевленно обнюхивал попы встречным псам (Ивану даже пришлось извиняться перед одной разгневанной дамой с таксой), а потом принялся лаять на корявое дерево, которое, по его мнению, было подозрительным.

- Ты чего? — спросил Иван, не поднимая головы от тетради.

«Конспирация, — гордо ответил мопс, при этом продолжая гавкать на ствол. — Я же должен выглядеть как обычный глупый пёс. А то вдруг за нами следят. Представляешь, какой скандал: говорящий мопс в центре Красноярска? Сразу в новости попадём. А эта утка вообще нагло себя ведёт — я к ней, а она в кусты. Хотя, если честно, я бы её всё равно не поймал. Бегаю я плохо, ты знаешь. Кардио не мое, я больше по силовым».

Иван усмехнулся и вернулся к заметкам. В одной из старых статей, написанной ещё его научным руководителем — профессором Смолиным, который не верил в мистику, но собирал фольклор с маниакальной тщательностью, — говорилось: «Если в месте произошло большое злодеяние, сгусток негативной энергии может пробудить древние силы, дремавшие в земле веками. В исключительных случаях — породить новые сущности, которые питаются человеческими страстями: жадностью, завистью, гневом. Такие сущности часто обретают уродливую форму, отражающую суть преступления».

Иван задумался. На Столбах добывали золото больше ста лет назад — работники артели убивали друг друга за самородки, людей закапывали прямо в лесу, тела бросали в расщелины. Концепция Маркса о том, что капитализм превращает человека в зверя, вспомнилась сама собой — не потому, что он был убеждённым марксистом, а потому, что алчность действительно не знает границ. Но почему Костяная Нога появилась именно сейчас, а не сто лет назад? За последние годы на Столбах не происходило ничего особенного — ну, лес сох, ну, люди иногда падали со скал, но это было всегда.

Он отложил тетрадь, поднялся и подошёл к ларьку, где продавали мороженое. Купил «Славицу» — эскимо в шоколадной глазури, которое помнил ещё с детства. Откусил — холодное, сладкое, с хрустящей корочкой, вкус беззаботного прошлого. Солнце грело лицо, ветер трепал его вечно лохматые кудри, и на мгновение Иван почувствовал себя почти нормальным — никакого проклятия, никакой нечисти, просто мужчина с мопсом, наслаждающийся выходным днём на набережной. Он сел обратно на лавочку, достал телефон и открыл новостную ленту. Вбил запрос: «Столбы, происшествия, последние два года».

Вылезло много. Туристка сломала ногу, споткнувшись на ровном месте — врачи потом удивлялись, как можно так неудачно упасть. Мужчина сорвался с мокрой скалы, повредил позвоночник — его эвакуировали вертолётом. Двое заблудились в сухостое, их искали три дня, нашли обезвоженными и бредящими. Лесник упал с наблюдательной вышки, разбил коленную чашечку. В этом году — исчезновение Сергеича и Кедра.

Все эти случаи выглядели как следствие — результат падений, травм, стечения обстоятельств. Но Иван искал причину. Что запустило механизм? Что заставило древнюю злобу проснуться именно сейчас? Он так и не нашёл ответа — только смутную догадку, что, возможно, всему виной человеческая жадность, которая не исчезла, а лишь приняла новые формы: стройки, кабели, туристические тропы.

Зато в голове сложилась чёткая картинка: гнездо в старом пне, овраг, осыпающиеся камни. Каменный Хозяин показал ему это место. Оставалось только приманить туда Костяную Ногу. Иван знал, как это сделать: нужна свежая кровь, живая душа и блеск золота. Своя кровь пойдёт — проклятая, почти нечеловеческая. Своя душа, которая и так висит на волоске. А золото — позолоченные монеты, которые он в большом количестве возил для подношений.

Он взглянул на Сократа. Мопс в этот момент с невероятно важным видом обнюхивал скамейку, потом чихнул и посмотрел на Ивана с выражением полной невинности. Сердце сжалось.

« Не хочу тобой рисковать» — подумал Иван.

«Что?» — переспросил Сократ, насторожив уши.

— Ничего, — ответил Иван и поднялся. — Пойдём домой.

Он решил идти ночью. Один. Сократ обычно спал крепко, особенно после плотного ужина, а в темноте Иван видел неплохо — проклятие давало эту странную способность. Они вернулись на остановку, сели в автобус — на этот раз полный. И снова Сократ вызвал волну умиления. Молодая мама с коляской прошептала: «Смотри, дочка, какой мопсик!» Дочка, лет пяти, протянула руку и погладила Сократа по голове. Мопс, обожавший детей, облизал ее руку.

В гостиницу они вернулись к обеду. Сократ выпрыгнул из рюкзака и сразу направился к миске, требуя еду. Иван нарезал колбасу, поставил воду, а сам сел за ноутбук — проверить почту, ответить Лене (она снова спрашивала про диплом), отвлечься. Вечером, после ужина, Иван сказал непринуждённо:

— Завтра идём рано утром. Ты в рюкзаке, я с камнями. Будем жечь гнездо.

«Опять рано? Ладно, я потерплю. Колбасу положи, — ответил Сократ, жуя свой кусок. — И не забудь тёплую куртку. Утром холодно».

Иван дождался, пока мопс насмотрится телевизор. Сократ переключил все каналы, остановился на передаче про дикую природу, где львица охотилась на антилопу, критически заметил: «Непрофессионально. Шума много, рычит зря. Я бы тише подкрался» — и через пять минут уснул прямо в кресле, свесив одну лапу вниз, а вторую положив на подлокотник.

Иван тихо собрал рюкзак. Он положил туда нож — не для защиты, а чтобы нанести себе свежую рану прямо перед ритуалом. Кровь должна быть текучей, горячей. Антисептик, бинт — чтобы потом обработать порез. Мешочек с землёй из-под кривой сосны, где он оставлял подношение — та земля уже была пропитана его присутствием, его запахом. Горсть позолоченных монет — сувенирных, из набора «Золото Сибири», но блестящих, похожих на настоящие. Зажигалка и маленькая фляжка со спиртом — чтобы огонь занялся быстро. Каменный амулет, который дал Хозяин, он положил в нагрудный карман, ближе к сердцу.

Услышав ровное посапывание Сократа — мопс иногда всхрапывал во сне, втягивая воздух с присвистом из-за брахицефального носа, — Иван надел рюкзак, тихонько приоткрыл дверь и вышел в коридор.

— Прости, друг, — прошептал он, глядя на щель. — Не хочу опять рисковать тобой. Ты уже один раз чуть не погиб из-за меня.

Дверь закрылась с мягким щелчком. В коридоре гостиницы горел тусклый жёлтый свет, пахло дешёвым освежителем воздуха и пыльным ковролином. Иван зашагал к выходу, чувствуя, как колотится сердце, и думая о том, что у него есть одна ночь на то, чтобы выманить Костяную Ногу из леса. Если он ошибётся — не станет ни лесников, ни его самого.

Глава 9. Гнездо пусто

Иван вышел из гостиницы, когда стрелки на часах показывали половину первого, а дворник у подъезда уже закончил мыть полы и теперь курил в сторонке, глядя на гостя с ленивым любопытством. Луна пряталась за тяжёлыми тучами, и единственным источником света оставались редкие фонари на парковке, отбрасывающие длинные, искажённые тени. Иван не взял машину — побоялся, что шум двигателя разбудит Сократа в номере, да и пешком до леса было ближе, если срезать через дворы и пустырь за старой котельной.

Иван шёл быстро, стараясь не думать о том, что остался один, без Сократа, без его ментальных подколов и ворчливых советов. Мысленно он уже попрощался с мопсом, пока тот спал в номере, свернувшись калачиком в кресле и прикрыв нос пушистым хвостом. «Прости, друг, — повторил он про себя, — ты уже сделал достаточно. Теперь моя очередь».

Лес встретил его чёрной стеной — такой плотной, что казалось, будто кто-то вырезал кусок реальности и заменил его пустотой. Однако зрение Ивана странным образом обострилось: с того самого дня, как проклятие начало менять его тело, он стал видеть в темноте почти как днём, только мир терял краски, превращаясь в чёрно-белую фотографию. Сосны стояли серыми столбами, тропа тянулась бледной полосой, и даже мельчайшие детали — трещины на коре, примятая трава, кочки — были видны с неприятной, почти болезненной отчётливостью. Ночной лес жил своей жизнью: где-то ухала сова, ветки скрипели под ногами с противным, протяжным звуком, и всё время — каждую секунду, каждый миг — ему чудилось, что кто-то смотрит в затылок. Иван резко оборачивался, но видел только деревья, кусты, да иногда — мелькнувшую между стволами тень, которая исчезала быстрее, чем он успевал понять, почудилось ли ему.

Через час он вышел к оврагу, который показал ему Каменный Хозяин — склон был осыпной, мелкие камни съезжали под ногами, грозя отправить его в кувырок. Внизу, у самого дна, где земля была голой и чёрной, словно выжженная, темнел старый пень — трухлявый, покрытый глубокими трещинами, похожими на морщины древнего старика. Вокруг него не росло ни травинки, и воздух пах гнилью и чем-то сладковатым, напоминающим падаль. «Здесь», — подумал Иван, осторожно спускаясь вниз.

Он достал из рюкзака мешочек с землёй, рассыпал её вокруг пня широким полукругом, затем положил позолоченные монеты — блестящие, похожие на настоящие, которые купил когда-то в сувенирной лавке для подношений. Потом взял нож, помедлил секунду, глядя на лезвие, и полоснул себя по левой ладони — боль обожгла, но он не вскрикнул. Кровь потекла горячая, живая, падая на землю, на монеты, на трухлявую древесину пня, и запах железа смешался с гнилью, породив нечто среднее между кладбищем и бойней.

Иван отступил на несколько шагов, начертил ножом вокруг себя защитный круг — старый, проверенный знак, который чертил каждый вечер перед сном, — и встал в центр, сжимая в правой руке зажигалку, а левой прижимая к груди каменный амулет. Затем зашептал заговор, который выучил по старым тетрадям: слова шли тяжело, гортанные, чужие языку, и он чувствовал, как каждый слог отдаётся в зубах. Он звал не по имени — он звал голодом, звал жаждой, звал той древней, неутолимой силой, что питается страхом и кровью.

«Приди. Здесь кровь. Здесь душа. Приди, хромая, приди, костяная».

В лесу стало тихо — даже сова замолчала, даже ветер замер, и повисла такая звенящая тишина, что Иван слышал, как стучит его собственное сердце, как кровь пульсирует в порезанной ладони, как где-то глубоко под землёй скребутся корни.

А потом — звук.

Сначала далёкий, едва уловимый, как шорох мыши в сухой траве, но он быстро нарастал, становился отчётливее, ближе:

Тук... тук-тук... тук...

Один шаг, второй — волочение кости по земле, длинное, шипящее, заставляющее волосы на затылке встать дыбом. Кто-то шёл через лес, не скрываясь, не таясь, шёл прямо на запах крови.

тук-тук..тук-тук..тук-тук..тук-тук..

Иван вжался в землю внутри своего круга, чувствуя, как амулет нагревается на груди. Из темноты, между стволами, выползла она.

Костяная Нога была невысокой — чуть выше пояса, сгорбленная, с длинными, неестественно тонкими руками, почти касающимися земли. Они вылазили из лохмотьев. Одна её нога была человеческой, босой, с грязными пальцами и стёртой кожей; вторая — костяной культей, о которую она опиралась, как о клюку, и эта культя оставляла в земле длинные борозды, посыпанные мелкими белыми осколками. Лицо скрывали спутанные седые волосы, свисающие космами, но из-под них горели два тусклых огонька — не глаза, а угли, тлеющие в глубине провалов.

Она приблизилась к пню, понюхала воздух, издавая странный, булькающий звук. Кровь. Монеты. Земля. Всё, что должно было привлечь паразита, всё, что пахло жизнью и жадностью. Костяная Нога замерла на секунду, потом шагнула в полукруг — прямо к пню, прямо в ловушку, и полезла в дупло, царапая костяшками труху, выискивая то, что её звало. И в этот момент её угли-глаза поднялись и уставились на Ивана. Она забыла про приманку. Она увидела живую душу, и в ней проснулся голод, более древний и сильный, чем просто тяга к золоту.

Тварь рванулась к нему, круша защитный круг — знаки вспыхнули золотом, но она пробила их, словно паутину, и вцепилась костяными пальцами в плечи Ивана, прижимая его к земле с такой силой, что хрустнули позвонки. Её лицо оказалось в двух сантиметрах от его лица — горячее, вонючее, с чёрным провалом вместо рта, и из этого провала тянуло холодом, могильным, ледяным. Иван не мог дышать, лёгкие отказывались работать, и он чувствовал, как из него вытягивают силы — тонкой струйкой, как через трубочку, высасывая остатки жизни, как пьют сок из спелого персика, оставляя одну пустую шкурку.

Три удара сердца.

Первый — он вспомнил Сократа, его тёплый бок, мокрый нос, ворчливый голос в голове.

Второй — мать, её руки, её слабую улыбку в последний раз.

Третий — он из последних сил сжал амулет в кулаке, так сильно, что камень впился в кожу и, кажется, пробил её до кости.

И исчез.

Костяная Нога взвизгнула, когда её пальцы сомкнулись на пустоте — оглушительно, тоскливо, как будто у неё отняли самое дорогое, последнюю надежду на сытость. Иван стоял в трёх метрах от неё, шатаясь, почти не видя от слабости, но он успел — амулет вытащил его из лап смерти, подарив три украденных мгновения. Он выхватил фляжку, плеснул спирт на пень — щедро, остро пахнуло водкой, — и щёлкнул зажигалкой. Пламя взметнулось вверх, жаркое, яркое, осветило лес на несколько метров вокруг, превратив чёрно-белый мир Ивана в оранжево-красное пекло.

Костяная Нога взвизгнула снова — нечеловеческим, разрезающим уши звуком, от которого заложило перепонки, а из глаз брызнули искры. Она дёрнулась, попыталась потушить огонь своими костяными руками, загребая горячие угли, но поздно — пень горел, и вместе с ним горела её временная плоть, обугливалась, трещала, рассыпалась в пепел, превращаясь в чёрные хлопья, которые кружились в воздухе, как снег в июле.

Иван рухнул на землю, чувствуя, как силы уходят вместе с кровью из порезанной ладони, вместе с каждым выдохом, с каждым ударом сердца. Разум затягивало чёрной, липкой пеленой, и последнее, что он увидел — сгорбленная фигура, рассыпающаяся в прах на фоне пламени, и два угля-глаза, которые смотрели на него с ненавистью и голодом до самого конца, пока не погасли окончательно. А потом — ничего.

Очнулся он от холода — тело ломило, каждый сустав ныл так, будто его переехал грузовик, ладонь саднила, голова гудела, а внутри, где-то под рёбрами, пульсировала тупая, ноющая боль, как после долгой болезни. Иван приподнялся на локтях, огляделся. Пень догорал, тлели последние угли, дым тянулся к небу тонкой, почти прозрачной струйкой, смешиваясь с предрассветной дымкой. Костяной Ноги не было — ни следов, ни запаха, ни той давящей пустоты, что она оставляла за собой. Вокруг стояла тишина — обычная лесная ночная тишина, с совами и ветром, с далёким лаем собаки где-то в городе, а не та, звенящая, вакуумная, что была до ритуала.

Он сел, потрогал лицо — щетина, грязь, липкая от засохшей крови, но живой. Живой, чёрт возьми, и даже, кажется, целый — все кости на месте, все конечности слушаются, хотя руки трясутся как у пьяницы. Амулет всё ещё висел на шее, тёплый, пульсирующий в такт сердцу, и на его поверхности появилась тонкая трещина — плата за три украденных удара.

— Сработало, — прошептал Иван хрипло, и голос прозвучал как карканье старой вороны, больной и слабой.

Он кое-как собрал рюкзак, закинул за спину и побрёл обратно, к городу, ориентируясь по слабому свечению неба на востоке, где уже начинал проклёвываться серый, предрассветный луч. Но не прошёл и сотни метров, как лес начал меняться — тропа, которую он запомнил, исчезла, будто её никогда не существовало, и вместо неё появилась топкая низина с чёрной, вязкой грязью, хотя откуда здесь, на сухих склонах Столбов, взяться болоту? Иван свернул влево, обогнул сосну с расщеплённым стволом, запомнил её как ориентир, и через пять минут с ужасом понял, что вышел к сгоревшему пню. Тому самому. Он вернулся.

«Это она, — холодная, ледяная мысль пришла сама собой, не спрашивая разрешения. — Не убита. Ослаблена, ранена, но жива. И теперь водит меня по кругу. Не может пойти на прямое столкновение, изматывает...».

Он попытался идти увереннее, чаще сверяться с компасом, но компас врал — стрелка крутилась как бешеная, указывая то на север, то на юг, то на направление, которого не существовало, и тихо-тихо постукивала, словно насмехалась. А из темноты снова донёсся хромой шаг — тук... тук-тук... — такой же далёкий, такой же мерный, как и час назад, и на влажной земле появились свежие следы: одна ступня и костяная борозда, уходящая в чащу, посыпанная свежими костяными крошками.

Иван ускорил шаг, почти побежал, и вдруг увидел Сократа.

Мопс лежал прямо на догорающем пне, вытянувшись на боку, и из его полуоткрытой пасти текла кровавая пена, смешанная со слюной и кусками непереваренной колбасы. Глаза закатились, виднелись только белки, застывшие в неестественном положении, грудь не поднималась — не дышал, совсем, ни разу за те несколько секунд, пока Иван смотрел, затаив дыхание. Шерсть свалялась в грязные колтуны, на животе зияла глубокая рана — длинная, рваная, из которой сочилась чёрная, густая кровь, почти смола, и стекала на землю тонкой струйкой, смешиваясь с пеплом.

Иван забыл обо всём — о лесе, о Костяной Ноге, о проклятии, о том, что он вообще когда-либо читал про защитные знаки и амулеты. Он бросился вперёд, перепрыгивая через корни и камни, спотыкаясь, падая на колени, обдирая их до крови, и не чувствуя боли. Он добрался до пня, упал рядом, протянул дрожащие, грязные руки, чтобы схватить друга, прижать к груди, спасти, вымолить прощение, отдать свою кровь, свою жизнь, всё, что угодно, лишь бы мопс открыл глаза и лизнул его в щёку своим шершавым языком.

И его пальцы вонзились в гнилое, рыхлое мясо, кишащее белыми жирными опарышами, которые копошились, шевелились, выползали из трещин и падали на землю, белые на чёрной золе.

Иван отдёрнул руку, закричал — горько, отчаянно, навзрыд, и отшатнулся, падая на спину, ударяясь затылком о корень. Сократа не было. На пне лежал кусок трухлявой древесины — обгоревший, расползающийся под пальцами, влажный и склизкий, — а опарыши копошились в гнилых щелях, принимая форму то ли тела, то ли какой-то древней, отвратительной пародии на жизнь, высосанной из его собственного страха.

Морок рассеялся так же внезапно, как и возник — лес вернулся на свои места, пень перестал быть лежбищем смерти, и только следы его собственных пальцев остались в сырой золе. Иван сидел на земле, тяжело дыша, вытирая грязные руки о штаны снова и снова, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как кислый вкус поднимается из желудка и жжёт глотку. Сократ в гостинице. Сократ спит в номере, свернувшись калачиком на подушке, и с ним всё в порядке. Он заставил себя повторить это трижды, потом ещё раз, пока сердце не перестало колотиться как бешеное, пока дыхание не выровнялось, пока руки не перестали трястись.

Но лес продолжал водить его по кругу. Час, второй, третий — Иван потерял счёт времени, потерял чувство направления. Силы кончались, ноги гудели тяжёлой, свинцовой усталостью, голова кружилась так, что он то и дело спотыкался на ровном месте. Он знал: она не может его убить сейчас, слишком слаба после сожжённого гнезда, слишком мало сил осталось в её костяном теле. Но может заставить блуждать, пока он не упадёт от изнеможения, заблудится, замёрзнет, сойдёт с ума от бесконечных кругов и мороков. Как тех лесников. Может, они до сих пор бродят где-то здесь, всё ещё живые, всё ещё надеющиеся, всё ещё слышащие этот мерный, хромой шаг за спиной.

Он остановился, прислонился к шершавому стволу сосны, закрыл глаза на секунду, а потом открыл — мир остался тем же, чёрно-белым, враждебным. Достал телефон. Связь была — одна палочка, едва заметная, тонкая как волосок, но работала. Часы показывали почти три ночи. Он набрал номер Лены, даже не взглянув на время.

Гудки. Долгие, тягучие, как резина, которую тянут в разные стороны. Наконец, сонный, испуганный, спросонья хриплый голос:

— Иван Николаевич? Вы с ума сошли? Три часа ночи!

— Лена, прости, — сказал он хрипло, давясь словами, — но это важно. Ты звонила вчера, я не ответил, думал, по диплому. А это…

— Я звонила, потому что меня замучила совесть, — перебила она, и в её голосе послышались слёзы, дрожь, что-то давно сдерживаемое, что наконец прорвалось. — Иван Николаевич, там, на Столбах, несколько месяцев назад… прокладывали кабель к турбазе. И нашли останки. Старые, человеческие. Череп проломлен, одежда старая, ещё дореволюционная, пуговицы медные. Но не захотели в полицию обращаться — стройка бы встала, проверки, контракты, деньги. Просто кинули их в овраг и засыпали щебнем. Я знаю, кто это делал. И молчала. А теперь лесники пропали, и я думаю, может, это из-за того…

Иван перебил, не дав ей договорить, потому что каждая секунда была на вес золота:

— Где этот овраг? Точные координаты.

— На карту сейчас скину, — всхлипнула Лена. — Но, Иван Николаевич… вы туда не ходите ночью! Там опасно, там реально опасно, люди пропадают, не находите вы?

— Скидывай, — сказал он жёстко, и сбросил звонок.

Через минуту телефон пиликнул — карта с меткой. Овраг за Вторым Столбом, в стороне от туристических троп, то самое место, где он был два дня назад, когда сворачивал к Манской бабе, где оставил тот злополучный бутерброд, который потом нашёл сгнившим.

Иван выдохнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, смешиваясь с засохшей кровью. Кость там. Настоящая кость убитого, который лежал в земле без погребения, без почестей, без имени, и чья злоба породила эту хромую тварь. Нужно добраться, выкопать, сломать. Тогда Нога умрёт окончательно, и лесники, если они ещё живы, смогут выйти из временной петли.

Он взглянул на небо — ни луны, ни звёзд, только чёрная, глубокая пустота, только редкие просветы между тучами, откуда не пробивалось ни лучика. И пошёл туда, куда указывала карта, стараясь не слушать хромых шагов за спиной, не смотреть на свежие следы на земле, не обращать внимания на костяные крошки, которые хрустели под подошвами. Лес сновал, водил, путал тропы, заставлял возвращаться на одно и то же место, подставлял корни и камни, но Иван не сбивался. Он знал, куда идти. Должен был знать. Иначе всё это — проклятие, ритуал, кровь, страх — теряло смысл..

Глава 10. Овраг забытых

Лес больше не водил его по кругу — после того, как Иван сбросил морок с умирающим Сократом, тропы стали послушнее, а хромой шаг за спиной если и слышался, то где‑то далеко‑далеко, словно Костяная Нога берегла последние силы. Он шёл по компасу, по карте на телефоне, по памяти и по странному внутреннему чутью, которое обострилось после ритуала. Каменный амулет на груди потрескался, но ещё отдавал слабое тепло — как догорающая свеча.

Овраг за Вторым Столбом он узнал по осыпающемуся склону и груде щебня у подножия – он нашел эту безымянную могилу. Иван спустился, тяжело дыша — силы кончались, ладонь саднила, голова гудела. В полумраке ночного зрения щебень казался серой сыпью на чёрной земле. Он начал разгребать камни руками, сдирая кожу, не чувствуя боли.

Под слоем щебня что‑то блеснуло. Металлическое, тусклое, но знакомое до боли.

Зеркало.

То самое — бронзовое, с китайскими драконами на одной стороне и скифо-сибирскими зверями на другой. Иван замер. Протянул руку, взял его — и мир исчез.

…Он сидел в гостинице в Абакане. Та самая, где он ночевал после раскопок. За окном — степь, солнце, ковыль. На столе — ноутбук, полевая тетрадь, мобильный телефон. На телефоне мигает пропущенный — начальник стройки. Иван не берёт трубку. Вместо этого он набирает номер своего старого научного руководителя, профессора Смолина.

— Александр Фёдорович, здравствуйте. У меня находка. Курган не разграблен, уникальное погребение, вещи, и главное — зеркало, с китайско-сибирскими мотивами. Это открытие. Нужны эксперты, надо остановить стройку. Я не подпишу акт.

Голос профессора на том конце провода сначала удивлённый, потом взволнованный, потом — одобрительный:

— Молодец, Иван. Я подключу связи. Ничего не трогай, выезжаем.

Иван сбрасывает звонок начальника стройки — тот звонит снова и снова, но Иван не отвечает. Утром приезжает комиссия из Абакана, потом из Новосибирска. Курган признают особо ценным, стройку дороги переносят. Иван пишет научную статью, его публикуют в «Российской археологии». Его приглашают на конференцию в Москву. Его уважают.

…Проходит год. Иван защищает кандидатскую диссертацию. Тема — «Домовые в славянской и сибирской традиции: сравнительный анализ». Кафедра истории в родном красноярском университете предлагает место преподавателя — его давняя мечта. Он возвращается в школу, прощается с коллегами, они пожимают ему руку, желают удачи. Директор говорит: «Вы наш человек, Иван Николаевич». Теперь у него хорошая работа и он думает, что восемь лет – это не такая большая разница в возрасте. Он зовет Лену гулять, а потом зовет замуж. И она соглашается.

Он счастлив. Совесть чиста. Проклятия нет. Тридцать дней — не срок, кашель прошёл. Он смотрит в зеркало — в то самое, бронзовое, которое лежит теперь в музее, — и видит своё лицо. Усталое, но живое. С отражением всё в порядке.

Стоп.

«Домовые»? При чём тут домовые? Зачем он писал про домовых? В его диссертации была совсем другая тема… Он не защищался по домовым… Это не его работа и вообще не имеет отношение к истории…

Кто‑то лает. Громко, требовательно, отчаянно.

Иван оглядывается — вокруг него школьный коридор, доска объявлений, портрет директора. И собачий лай. Он не понимает, откуда он, но лай нарастает, становится невыносимым, режет уши.

В руку вонзается острая боль. Двенадцать килограммов чистой, яростной силы повисают на его предплечье — кривые зубы впиваются в запястье. Сократ. Мопс висит на его руке, сжав челюсти, и его глаза — чёрные, блестящие — не отпускают взгляд.

«Давай, очухивайся! — ментальный голос бьёт прямо в мозг, громче, чем когда‑либо. — Это морок! Ты в овраге, идиот! Кость ломай, быстро!»

Мир рассыпается как карточный домик. Школьный коридор исчезает, директор тает в воздухе, домовые разбегаются по щелям, Лена уходит из-под венца. Иван стоит на коленях у разрытой могилы, руки в крови, перед ним — череп с проломом и берцовая кость. Зеркало, которое он видел, — всего лишь старая консервная банка, блеснувшая в щебне. А рядом — живой, злой, дрожащий от напряжения мопс.

- Ты как здесь оказался? — спрашивает Иван, но Сократ не успевает ответить.

Лес вздрагивает. Из темноты выползает Костяная Нога — ослабленная, обгоревшая, с одним горящим угольком вместо глаза, но ещё живая. Она тянет костлявую руку к Ивану.

«Ломай! — орёт Сократ. — Сейчас!»

Иван хватает берцовую кость, кладёт на плоский камень, поднимает другой камень — тяжёлый, с острым краем — и обрушивает его вниз, шепча древние слова заговора, которые сами срываются с языка. Кость трескается, раскалывается, рассыпается на мелкие осколки.

Костяная Нога заходится в визге — нечеловеческом, тоскливом, долгом. Деревья дрожат, с веток срываются сухие листья, земля идёт волнами. А потом визг стихает. Тварь оседает, превращаясь в кучу серого пепла, и из пепла поднимается дым — не чёрный, не зловещий, а прозрачный, почти невидимый, и в нём угадывается фигура человека. Мужчина в старой одежде, с проломленным черепом. Он смотрит на Ивана — не зло, а с досадой. Глубокой, вековой досадой.

«Всё богатство было у меня, — шепчет голос, похожий на шорох сухой травы. — Столько золота я добыл. И из‑за одного самородка меня убили здесь же, в лесу. А нужно было просто жить и радоваться. И солнцу, и небу, и птицам. А я… зачем я это сделал? Зачем это сделали со мной?»

Иван не знает, что ответить. Он опускается на колени, осторожно собирает костяные осколки, череп, складывает их в углубление могилы. Крестит — неумело, но от души. Шепчет молитву, какую помнит: «Упокой, Господи, душу раба Твоего». Засыпает всё землёй, утрамбовывает ладонями.

Дует сильный ветер — тёплый, летний, пахнущий хвоей и мёдом. Листья шелестят, и в этом шелесте слышится что-то вроде вздоха облегчения. Тень человека в дыму кивает и тает. Лес выдыхает. Давление, которое висело над ним неделями, спадает. Иван чувствует облегчение.

— Лес чист, — говорит он вслух. — Костяной Ноги больше нет. Лесники… если они ещё живы, теперь смогут выйти. Я не опоздал.

Он хочет встать, но ноги не слушаются. Сознание затягивает тёплой волной — организм берёт своё, истощённый до предела. Иван падает на землю, успевая подумать: «Сократ рядом». И пустота.

Очнулся он от того, что язык — шершавый, настойчивый — вылизывал его лицо от носа до подбородка. Иван открыл глаза. Над ним стояло серое предрассветное небо, и в этом небе маячила морда Сократа. Живая, мокрая, недовольная.

«Живой? — спросил мопс. — Тогда не спать. Я такси вызывал, меня довезли, а ты лежишь».

Иван приподнялся. Голова кружилась, но в остальном он был цел. Ладонь перевязана чем‑то чистым — похоже, Сократ нашёл бинт в рюкзаке и намотал как смог, узлами вверх. Рядом, на камне, лежала пастила, обёрнутая в фольгу.

«Жуй, — скомандовал Сократ. — Саган‑дайля. Твой же рецепт, помнишь? Бодрит лучше любого кофе. Я положил в собачью сумку — на всякий случай. Думал, ты меня не возьмёшь, вот и прихватил запасную пастилу. А ты, как всегда, без меня чуть не помер».

Иван взял пастилу, сунул в рот. Вкус горьковатый, травяной, с мёдом. Силы действительно начали возвращаться — медленно, но верно.

— Как ты добрался сюда? — спросил он.

«Хитростью, — мопс довольно прищурился. — Ты телефон с собой унёс, а мне что оставалось? Я сначала начал скулить и звать на помощь. В номер пришла девушка-администратор — та самая, которая меня гладила и говорила, что я как человечек сижу. Я скулил ещё жалобнее, она наклонилась меня погладить. А у неё из кармана униформы торчал телефон. Я стащил, пока она отвлеклась. Она сказала: „Ой, пойду тебе печеньку принесу“, вышла в коридор, а я за это время с её телефона вызвал такси до Столбов. Написал в приложении, что пассажир — собака. Потом, когда она вернулась с печеньем, я прошмыгнул у неё между ног и — по коридору, по лестнице, на улицу. Такси уже ждало у входа. Водитель сначала офигел, но я запрыгнул, гавкнул и показал лапой в сторону леса. Он почесал затылок и поехал. Высадил меня у шлагбаума и уехал. Сам с собой разговаривал: „Это последний рейс, поеду домой, спать и к психиатру“.

Иван представил эту картину и слабо усмехнулся.

— А девушка?

«А что девушка? Наверное, до сих пор ищет свой телефон. Но я его в номере оставил, на кровати. Пусть найдёт. Ничего личного, выживание».

Иван с трудом поднялся, опираясь на камень. Огляделся — овраг, щебень, следы раскопок. Ни костей, ни зеркала, ни Костяной Ноги. Только серая зола и свежая земля. Он постоял минуту, прислушиваясь к себе. Лёгкие дышали ровно — сейчас, после всего, не болели. Но он знал: проклятие, тянущееся из Хакасии, никуда не делось. Оно притаилось, ждёт, когда он выйдет за положенный срок. Просто сейчас, в эту минуту, он был свободен от хромой твари.

— Лес чист, — сказал он вслух. — Костяной Ноги больше нет.

Иван закинул рюкзак на плечо, взял Сократа на руки — тот не сопротивлялся, только вздохнул — и побрёл к выходу из леса. Тропа была пуста, но на душе стало легче. Не потому, что всё кончилось, а потому, что он сделал всё, что мог.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Что пришёл.

«Не за что, — ментально ответил мопс. — Но колбаса теперь двойная норма. И не вздумай больше от меня прятаться».

Иван только устало улыбнулся.

Глава 11. На всех наступает зло

Два дня, прошедшие после той ночи в овраге, Иван провёл в странном, непривычном безделье. Проклятие никуда не делось — он чувствовал его глухим эхом где‑то на границе лёгких, но кашель пока не возвращался, и он позволил себе выдохнуть. Утром первого дня он долго валялся в кровати. Сократ, проснувшись раньше, уже успел стащить с тумбочки остатки колбасы и теперь сидел на подоконнике, смотрел на тополиный пух и ментально комментировал каждую пролетающую мимо ворону. Иван заказал завтрак в номер — омлет, кофе, сок, отдельную тарелку с нарезанной ветчиной для мопса. Ели молча, с удовольствием.

Потом они пошли гулять по Красноярску без всякой цели. Иван вспомнил, что в детстве любил забираться на Караульную гору, к часовне Параскевы Пятницы, и смотреть оттуда на Енисей. Они поднялись по лестнице, Сократ, конечно, запыхался и попросился на руки — брахицефал есть брахицефал. Наверху было ветрено, но солнечно. Иван постоял у ограды, глядя на реку, на мосты, на дымку над городом. Сократ сидел у его ног и молчал — редкость, которую Иван оценил.

Спустились они к обеду и зашли в пиццерию, ту самую, куда Иван мечтал попасть ещё несколько дней назад, но всё было не до того. Заказали «Маргариту» и «Пепперони», большую бутылку колы. Сократ сидел рядом на стуле. Администратор сначала недоверчиво покосилась, но Иван сказал, что пёс служебный, и показал какую‑то старую справку — та не глядя кивнула. Мопс с достоинством сжевал кусок пиццы, потом ещё один и утёр морду салфеткой.

«Недурно, — прокомментировал он. — Но колбаса лучше. Завтра будем колбасу».

— У нас есть колбаса в номере, — ответил Иван.

«Ах, ну да. Тогда проехали».

После пиццы они зашли в кинотеатр — совершенно спонтанно, Иван увидел афишу какой‑то лёгкой комедии и купил билет. Попкорн, газировка, мягкие кресла, темнота. Сократ сидел на соседнем кресле, вытянув шею к экрану, и всю дорогу комментировал происходящее:

«Он бы её в лесу не нашёл. А я нашёл. И вообще, я бы лучше сыграл. И этот актёр переигрывает. О, а вот эту собачку я знаю, она в рекламе корма снималась».

Иван шикал на него, но беззлобно, и временами даже посмеивался — впервые за долгое время не над мороками и проклятиями, а просто над глупым кино. Вечером они сидели в номере, смотрели телевизор. Сократ, конечно, переключал каналы лапой и возмущался, что «уже вторую неделю крутят одно и то же». Иван листал старые фотографии в телефоне — мама, школа, первые уроки, Сократ ещё щенком. Вспомнил, что так и не ответил Лене на просьбу встретиться. Она звонила дважды, писала сообщения. Он ответил только раз, коротко: «Лена, спасибо огромное за помощь, ты спасла людей. Извини, очень занят, не могу встретиться. Как вернусь — обязательно». Она не переспрашивала, только пожелала удачи. Иван чувствовал себя неловко, но не мог объяснить ей, что его «занятость» — это восстановление после магической схватки с ожившим трупом золотоискателя. На следующий день они снова гуляли, ели мороженое на набережной, смотрели на чаек. Иван даже купил Сократу специальную собачью «колбасу» из зоомагазина — тот презрительно понюхал и отказался, потребовав настоящую. Пришлось идти в супермаркет.

К вечеру второго дня Иван наконец заставил себя открыть новостную ленту. Заголовок гласил: «Пропавшие лесники на Столбах найдены живыми». Иван прочитал статью несколько раз — мужчины брели по трассе в полубессознательном состоянии, были истощены, обезвожены, но живы. Врачи говорили о шоке от длительного недоедания и психологической травме. Сами лесники твердили что‑то невнятное про говорящего мопса и про то, что не могли найти дорогу, хотя ходили по знакомой тропе сотни раз.

«Это они про меня, — ментально заметил Сократ, который читал новости через плечо Ивана. — Пусть говорят. Главное — живые. А то ты бы себе не простил».

Иван отложил телефон и некоторое время смотрел в потолок. Совесть немного саднила из‑за Лены, но он надеялся, что когда‑нибудь сможет объяснить ей все и она поверит. Или не сможет. Не всё в этой жизни объяснимо.

Вечером он собрал вещи. Хакасия ждала — курган, где он взял зеркало, лежал теперь под насыпью дороги, но что‑то подсказывало Ивану, что ответы нужно искать не в кургане, а у тех, кто помнит древние силы. Он вспомнил слова Каменного Хозяина, что тот покажет ему дорогу.

Перед отъездом, на рассвете третьего дня, Иван взял Сократа и поехал на Торгашинский хребет. Место было не таким знаменитым, как Столбы, но тихим, высоким, с видом на весь Красноярск и Енисей. Хребет нависал над городом, и оттуда открывался простор, от которого захватывало дух. Иван выбрал плоский камень у края обрыва, достал из рюкзака подношения: сникерс (свою слабость), камешек с чужой реки, которую пересёк в прошлом году, и горсть тополиного пуха, собранную на набережной — как символ этого города.

Он положил всё на камень, прижал ладонь к холодной скале и произнёс шёпотом, почти без заклинаний, просто от сердца:

— Каменный Хозяин, древний, вечно спящий в скалах. Ты помог мне выгнать чужую из твоего леса. Спасибо.Теперь подскажи мне дорогу.

Несколько секунд ничего не происходило. Но вот ветер стих, и в этой тишине Иван услышал знакомый голос — шершавый, как наждак, с долгими паузами:

«Ты сделал, что должен был. Чужая ушла. Но зло не уходит насовсем. Оно ждёт, притаившись в сердцах, в золоте, в старых костях. На всех нас наступает зло, Иван Николаевич. И ты не исключение».

— Я знаю, — ответил Иван. — Моё проклятие осталось. Зеркало не пускает меня в отражение.

«Тогда иди к моему брату. На гору Куня, что в Хакасии, у Белого Июса. Там, где камень плачет. Он древнее меня, он помнит, как вода становилась слезами. Он скажет, что делать с зеркалом. Но будь осторожен — брат мой суров и не любит людей. Он обижен на всех, кто берёт чужое».

— Спасибо, — тихо сказал Иван.

«Не благодари. Ты сам выбрал этот путь. И помни: двухдольный твой — редкий зверь. Он тебе ещё пригодится».

Свет погас, скала снова стала просто скалой, холодной и молчаливой. Иван поднялся, отряхнул колени. Сократ сидел в сторонке, дожидаясь, и лениво чесал лапой за ухом.

«Ну что? Едем в Хакасию? — спросил он. — Только давай без этих твоих жертвоприношений из сникерсов. Сникерс я сам съем».

— Договорились, — Иван подхватил мопса на руки и пошёл к машине.

Красная «Киа Рио» стояла на парковке у подножия хребта, в её бардачке ждало своё время древнее зеркало, в котором Иван всё ещё не видел своего отражения. Он сел за руль, завёл двигатель. Сократ устроился на пассажирском сиденье и привычным движением лапы переключил магнитолу на выпуск «Трукрайма» про маньяка из Абакана.

— Ты специально? — спросил Иван.

«Судьба, — ответил мопс. — Поехали уже. Колбасу в дорогу взял?»

Иван улыбнулся, выжал сцепление и выехал на трассу. Впереди была Хакасия, гора Куня и, может быть, последний шанс снять проклятие. Или — не последний. Но выбора у него всё равно не было.

Глава 12 Опять в дорогу

Ночная трасса тянулась за окном бесконечной серой лентой.

Иван вёл машину в полной тишине — даже магнитолу не включил, только слышал ровное посапывание Сократа на пассажирском сиденье.

Он вспомнил тот день. Два года назад. Тоже лето, тоже дорога, только тогда он ехал на раскопки с энтузиазмом, а не с тяжестью в груди. Иван протянул руку к бардачку, открыл его. Зеркало лежало там, завёрнутое в тряпицу. Он достал его, поднёс к лицу.

Пустота. Серая муть, в которой иногда мелькало что-то похожее на силуэт — или просто игра света. Ни щетины, ни усталых глаз, ни морщин. Иван повернул зеркало обратной стороной — скифские звери смотрели на него невидящими глазами. Он убрал зеркало обратно.

Кашель пришёл внезапно — сухой, глубокий, вырывающийся из самой груди. Иван прижал к губам платок, откашлялся. На белой ткани остались алые пятна. Проклятие напомнило: «Я здесь. Ты не исправил прошлое. Ты просто отложил расплату».

Он перевёл взгляд на дорожный знак: «Красноярский край», ниже — герб Хакасии. Он только что пересёк границу региона. И вдруг кашель прекратился. Полностью. Как будто кто-то выключил рубильник. Иван сделал глубокий вдох — лёгкие наполнились легко, без хрипов и боли. Он отнял платок от губ, посмотрел на него — кровавое пятно осталось, но новое не добавилось.

«Перестал? — раздался сонный ментальный голос Сократа. — Я же говорил: граница региона действует как обнуление. Не знаю, на сколько. Но пока мы в Хакасии, может, отпустит. Только ты не расслабляйся. И кстати, я голоден. Остановимся на заправке, накормишь меня элитным кормом, который везёшь в бардачке».

Иван усмехнулся. Тот самый корм, купленный по совету ветеринара в Красноярске, — маленькие гранулы, пахнущие курицей и травой. Сократ относился к нему с подозрением, каждый раз делал вид, что это не для него, но съедал всё до последней крошки.

— Ты же говорил, что это «не собачья еда», — напомнил Иван.

«Говорил. Но ветеринар сказал, что от него шерсть блестит и зубы крепче. Я не признаюсь публично, но… ладно, давай. Только не говори никому».

Иван свернул на ближайшую заправку, купил себе кофе и газировку, а Сократу насыпал в миску гранул. Мопс с деланым равнодушием понюхал, потом начал есть, довольно урча.

— Шерсть блестит, — заметил Иван.

«Заткнись, — ответил мопс с набитым ртом. — И не смотри. Колбаса, конечно, лучше, но это… полезно. Ветеринар сказал».

Иван выбросил окровавленный платок в мусорный контейнер, сел за руль. Завёл двигатель. Впереди была степь, горы и, может быть, последний шанс снять проклятие. Он нажал на газ.

«Главное, чтобы в Хакасии нас не ждали какие-нибудь новые твари», — ментально добавил Сократ, облизываясь.

— Не каркай, — ответил Иван и улыбнулся.

Глава 13. Абакан, чебуреки и странная секретарша

Красная «Киа» въехала в Абакан к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту и длинные тени от тополей ложились на широкие проспекты. Памятник на въезде – величественную женщину, возводящую руки к небу, в народе прозвали Лариса. Иван сначала удивлялся, а потом ему объяснили, что это в честь председателя горисполкопа Ларисы Орешниковой, которая руководила городом в еще в 1980-е. Он вообще заметил, что чем меньше и душевнее город, тем лучше там помнят и чтят советское наследие.

Иван чувствовал усталость после долгой дороги, но проклятие отступило, и это бодрило его и каждый раз радовало как в первый раз. Как только они пересекли границу Хакассии, кашель прекратился, и дышать стало легче, словно кто-то невидимый ослабил удавку на его шее. Степь расстилалась вокруг бескрайним жёлто-зелёным морем, и Иван поймал себя на мысли, что испытывает неожиданный восторг – простор, свобода, небо до самого горизонта, ни одного здания, ни одной вышки сотовой связи. Он даже притормозил на обочине, чтобы выйти из машины и постоять минуту, вдыхая полынный ветер, который пах травами и древностью. Сократ, напротив, всю дорогу ворчал, что «эти хакасские степи плохо пахнут». «Здесь нечисть какая-то чужая, – ментально ныл он, устроившись на пассажирском сиденье и поджав лапу. – Не наша, не сибирская. Я её не понимаю, и она меня не понимает. И вообще, она колбасой не пахнет, а чем-то кислым, похожим на старые грибы». Иван терпеливо объяснял, что это ковыль и полынь, но мопс стоял на своём.

— Вот и договоримся с ними, накормим, – ответил Иван, сворачивая к окраине, где по объявлению нашёл комнату в старом доме.

Сократ, увидев обшарпанный фасад с облупившейся краской и покосившийся забор, тут же закатил мысленный скандал: «И это вместо нормальной гостиницы? А где ковролин? Где кондиционер? Где room-service? Мы что, нищие?» Но Иван коротко отрезал, что денег нет, и потом, бабушка, сдающая комнату, обещала любить собак. «Любит собак? – Сократ насторожил уши. – А меня она полюбит? Я ведь не обычная собака, я – личность». — Проверим, – усмехнулся Иван и пошёл знакомиться.

Хозяйка, бабушка Зина, оказалась маленькой сухонькой старушкой в цветастом платке, с добрыми, слегка слезящимися глазами, морщинистыми руками и голосом, который скрипел, как несмазанная дверь, но при этом почему-то успокаивал. Увидев Сократа, она всплеснула руками:

«Ой, карапузик-то какой! Настоящий карапузик!» – и потрепала мопса за ухо. Сократ, к изумлению Ивана, не только не огрызнулся мысленно, но и прижался к её ноге, выражая счастье, и даже вильнул жирным хвостиком несколько раз. «Хорошая бабушка, – восхитился он ментально. – И своего домового не обижает. Его Федя зовут. Мы уже познакомились».

Иван прислушался к своим ощущениям – в углах комнаты действительно угадывалось присутствие: тёплое, не злое, что-то вроде старого кота, который дремлет на печи и не обращает внимания на гостей. Домовой Федя, похоже, именно так и выглядел в воображении Ивана – маленький, лохматый, сонный. Бабушка Зина, пока Иван распаковывал вещи, ушла на кухню и через пять минут вернулась с тарелкой горячих оладушек, которые пахли дрожжами, маслом и чем-то ещё, напоминающим детство. Она поставила тарелку на стол и строго сказала:

- Ужинать будем. Ты, мужик, кушай немного, а то пузо вырастет, а карапузику не жалей. У него вон какие глаза грустные, ты его наверное недокармливаешь. Я видела таких собак, они обычно круглые, а этот худой.

«Я не худой, я жирный, – ментально поправил Сократ, уплетая оладушек с такой скоростью, что бабушка Зина не успела моргнуть. – Но ей не говори. Бабушка Зина – святая». Иван тоже взял оладушек – тёплый, с маслом, тающий во рту, – и почувствовал, как усталость отпускает. Сократ, проглотив свой, потребовал добавки, и бабушка Зина, покряхтев, принесла ещё.

-Ешь, ешь, карапузик, – приговаривала она. – А ты, мужик, не обижай его. Он у тебя умный, видать. Вон как лапой по столу стучит.

Ужин прошел в теплой атмосфере. Домовой о чем-то переговаривался с Сократом, баба Зина расспрашивала Ивана о жизни. Служил ли, есть ли девушка, что женихаться пора, чего по стране странствует. Иван что-то ей отвечал добродушно, где-то приврал, само собой, но больше слушал уютные причитания бабушки о жизни в городе: домов понастроили, частный сектор скоро совсем весь снесут, что молодым лишь бы карьеру сейчас строить, совсем про семейные ценности забыли, что дожди шли в июне, а весна теплая была, про хакасов говорила, что не много их в Абакане, зато в соседнем Аскизе бывает за целый день ни одного русского лица не встретишь.

После ужина баба Зина села смотреть новости вместе с домовым Федей, который невидимо пристроился рядом с ней на диване, а Иван с Сократом вышли гулять, потому что хотели размять ноги и посмотреть город. Да и жирные оладушки требовали некоторого движения для лучшего переваривания. Абакан встречал вечерней прохладой, широкими проспектами с невысокими домами и негромким говором прохожих, который сливался в общий уютный гул. Иван шёл медленно, рассматривая интересно оформленные рекламные вывески: у города не было единого стиля оформления, даже в центре, поэтому каждый продавец пытался превзойти другого по яркости своей рекламы. Смотрелось ностальгически: Иван будто перенесся в свои подростковые годы в начало 2000-х в Красноярск. Он с удовольствием вдыхал воздух, в котором смешались запахи тополей и далёкой степи, пахнущей полынью и нагретой за день землёй. Сократ бежал впереди, обнюхивая каждый столб и забор, а иногда задирал лапу, чтобы оставить свой стратегически важный след и пометить территорию.

На набережной, у слияния Енисея и Абакана, где вода казалась почти чёрной и гладкой, как зеркало, Сократ увидел ЕЁ. Рыжая хаски с голубыми глазами – настоящая красавица, с белой грудкой и пушистым хвостом, который она носила, как знамя. Собака стояла у перил, смотрела на воду и не обращала ни малейшего внимания на свою хозяйку, высокую блондинку в спортивном костюме, которая увлечённо болтала по телефону. Сократ замер как вкопанный, и Иван почувствовал, как по ментальной связи разливается волна такого чистого, такого всепоглощающего восторга, что ему стало почти неловко. «Иван, – ментально прошептал мопс, – Иван, не оборачивайся резко. Но там… Она». Иван и так видел, но спросил для приличия: кто? «Красавица. Хаски. Смотри, какая стать, какая шерсть, какие глаза… Это любовь с первого взгляда».

Мопс приосанился, подобрал живот (насколько это было возможно для его комплекции) и медленно, с достоинством, словно генерал на параде, начал к ней приближаться. Он шёл боком, припадая на передние лапы, пытаясь изобразить игривого щенка – задача для двенадцатикилограммового мопса с короткими лапами и круглым брюхом почти непосильная, но Сократ старался изо всех сил. «Я красив, – транслировал он в пространство. – Я загадочен. Я – философ». Хаски даже не взглянула на него – она продолжала смотреть на воду, и её голубые глаза отражали огни противоположного берега.

Сократ подошёл вплотную, подпрыгнул и лизнул её в нос. Хаски лениво повернула голову, посмотрела на него своими ледяными глазами, потом перевела взгляд на хозяйку и обратно на мопса – с явным вопросом: «И что за колобок?». Хозяйка, заметив сцену, рассмеялась и спросила у Ивана:

Ой, какой смешной! Ваш?

Иван вздохнул и ответил, что его.

Извините, он обычно не такой навязчивый.

«Я не навязчивый, я настойчивый, – поправил Сократ, пытаясь заглянуть хаски в глаза. Что было довольно трудно, учитывая разницу в росте. – Сладкая, ты даже не представляешь, какой я умный. Я такси вызываю, я двери открываю, я колбасу отличаю от ветчины. А ещё я – двухдольный».

Хаски чихнула прямо на Сократа, демонстративно отвернулась и потянула хозяйку к кустам, явно давая понять, что этот коротколапый ухажёр ей не интересен. «Подожди! – Сократ рванул следом, но Иван вовремя схватил его за шкирку. – Ты что делаешь?! Она уходит! Это любовь всей моей жизни!» Иван напомнил, что любовью всей жизни ещё вчера была такса на заправке, а позавчера – бассет-хаунд на Красноярской набережной, но Сократ только обиженно сопел и твердил про свою нелегкую судьбу. Хаски скрылась за поворотом, и мопс понуро побрёл к лавочке, лёг под неё и затих, иногда издавая ментальные вздохи.

— Она мопсов не любит, – резюмировал Иван. – Бывает. Идём чебуреки есть. Они вкусные, с мясом или с сыром. А есть даже и с тем, и с другим.

«Не хочу чебуреки. Хочу её».

— Чебуреки вкуснее.

«Ты вообще не романтик. С нашей работой собачьей никакой личной жизни».

Мопс брёл понуро, печально смотря на асфальт прямо перед собой и свесив щеки. Иван иногда думал, а зачем мопсам такая складчатая шея? Ведь обычно она служит защитой для шеи у бойцовских собак. А тут защита от чего? От объятий восторженных детей? Сократ по-прежнему молчал, не реагируя даже на такие интересные мысли хозяина. Однако, когда Иван принёс с лотка два чебурека с мясом и один с сыром, он всё-таки съел свой и признал, что чебуреки «почти как колбаса, но с хрустом». К концу прогулки мопс повеселел и даже начал строить глазки проходящей мимо болонке, но Иван увёл его домой – завтра предстоял ранний подъём в архив, да и второго отказа от дамы кавалер уже мог не пережить.

Ночью в доме было уютно и тихо, пахло пирогами и сушёными травами, которые бабушка Зина развесила над печкой, а тяжёлое одеяло так придавило Ивана, что он почти сразу стал засыпать. "Был бы у меня дом, я бы обязательно купил тяжелое одеяло и забирался бы под него каждый вечер" - мечтательно подумал Иван. Но никакого дома кроме красной машины у него не было и до снятия проклятия быть не могло. Сократ свернулся калачиком у него под боком, иногда вздыхая во сне, и Иван провалился в глубокий сон без сновидений – впервые за много дней.

Утром, позавтракав оладьями (Сократ съел шесть, Иван только три - последнее время он стал следить за фигурой, не хотел раньше времени оскуфеть), он собрался в Национальный архив Хакасии. Мопс, который обычно требовал, чтобы его брали в рюкзак, на этот раз остался у бабушки Зины. «Я побуду с Федей, – пояснил он. – Мы не договорили. У него целая история про местных духов, очень полезно. А ты иди, документы смотри. Только не просиживай штаны». Иван погладил его за ухом и вышел.

Архив оказался старинным зданием в центре, с колоннами и высокими потолками, где эхо разносило каждый шаг. Внутри было тихо, пахло старыми бумагами и пылью, и эта тишина казалась почти священной. На входе сидел пожилой секретарь – лысый, в очках, с рассеянным взглядом, который смотрел сквозь посетителей, а не на них. Иван предъявил запрос на тему «Мифы и легенды Хакасии, культовые места, духи-хранители», и секретарь молча махнул рукой в сторону читального зала, ни о чём не спрашивая.

Иван прошёл, выбрал стол у окна, разложил бумаги. В зале никого не было, только солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна и ложились на паркет золотыми прямоугольниками. Он углубился в чтение – древние сказания о горе Куня, о шаманах, которые поднимались на неё, чтобы говорить с духами, о хозяине воды, которого задабривали серебряными монетами, о мелких духах степи, называемых «хубу», которые могли выполнять поручения, если их правильно попросить. В одной из статей конца XX века, он нашёл странную запись, сделанную карандашом между строк: «…под водой, в затопленных деревнях, живут те, кто не хочет умирать. Они смеются, когда надо плакать, и плачут, когда надо смеяться. И ждут своего часа, чтобы вернуться». И как-то жутко ему стало от нее. Но решил, что это просто забавная шутка. Он уже начал делать выписки в тетрадь, когда почувствовал на себе чужой взгляд – тяжелый, давящий, словно кто-то рассматривал его не как человека, а как экспонат под микроскопом. Он поднял голову и увидел девушку за стойкой регистрации, которую не заметил с первого раза. Невысокая, с чёрными гладко зачёсанными волосами, в скромном тёмном платье, с бледным лицом и глазами, которые смотрели немигающе – чёрными, глубокими, жуткими.

На ее бейдже было написано: «Саяна».

«Как красиво. В честь горного хребта, где я любил бывать в студенчестве». Иван улыбнулся ей, кивнул – мало ли, вдруг она его не заметила сразу и продолжил читать стать. Но Саяна не отвела взгляд и не вернулась к своим делам. Она смотрела на Ивана не как на посетителя, а как на больного заразной болезнью – с опаской, с брезгливостью, но и с каким-то скрытым любопытством, будто она видела в нём что-то, что другие не замечали. Иван постарался сосредоточиться, что было трудно под таким взглядом и вернулся к бумагам, но через минуту почувствовал, что она подошла и теперь стоит прямо над его столом, молча уставившись на его записи.

— Вы… – она запнулась, и голос её звучал глухо, словно из подземелья. – Вы из Красноярска? Я не видела вас здесь раньше.

Иван подтвердил, вежливо представился и сказал, что хочет поработать с мифами и легендами Хакасии. Она молчала долго, и тишина стала почти невыносимой. Потом медленно, не отрывая взгляда, произнесла:

— Вам не надо здесь быть. Вам нужно уехать.

Иван опешил. Он объяснил, что у него официальный запрос, что он работает по правилам, но она уже не слушала. Девушка будто что-то решила для себя и в ней появилось много энергии – нехорошей для Ивана. Она схватила его тетради со стола, сунула в рюкзак, который он держал рядом, потом подхватила его под локоть – холодной, цепкой рукой – и потащила к выходу. Иван не сопротивлялся – слишком ошарашенный и, честно говоря, немного напуганный её взглядом и решительностью. В дверях она вытолкнула его, бросила рюкзак на пол и захлопнула дверь перед самым его носом.

«Странно, – подумал он, поднимая вещи. – Очень странно. Она явно что-то видит. Может быть, чувствует проклятие? Или зеркало?»

До дома он решил пройтись пешком и подумать над своим делом. Забивать голову всякими странными девушками не хотелось. Она действительно могла увидеть проклятие, мало ли тут в Хакасии потомственных шаманок. Может что почувствовала и испугалась его. Он шел вдоль набережной, и услышал шепот:

«Жить-жить-жить-жить. Мы будем жииииить..... скоро-скоро-скоро».

Иван резко остановился – звук исчез. Он не понимал, откуда исходил звук, он будто был у него в голове. Иван сплюнул трижды через плечо, перекрестился на всякий случай и решил в ближайшие дни лучше спать и наладить питание, а то всякая ерунда мерещится. Ведь даже если ты видишь нечисть, это совсем не значит что голоса в голове это она, а не наступающая шизофрения.

Вернувшись домой, он рассказал Сократу о случившемся в архиве, умолчав правда о шепоте. Мопс слушал внимательно, наклонив голову, и потом ментально заметил: «Значит, она видит то же, что и мы. Но боится. Это не наша проблема в любом случае. Федя говорил, что в степи есть мелкие духи – хубу. Они не такие пугливые. Им нужны подношения и помощь в мелких делах. Завтра поедем к ним».

Иван кивнул. Вечером они снова сидели на кухне с бабушкой Зиной, ели оладьи (Сократ – тайком, прямо из тарелки), и мопс, урча, слушал, как Федя рассказывает о местной нечисти из своего угла за печкой. В доме было тепло, пахло мятой, хлебом и старым деревом, и Иван подумал, что, может быть, всё идёт правильно – даже если Саяна выгнала его из архива, даже если проклятие не снято, он хотя бы знает, куда идти дальше. А остальное – дело техники.

Глава 14. Шёпот воды и степные духи

Утро началось с бутербродов и негромкого спора на кухне бабушки Зины. За окном ещё только-только светало, и в комнате пахло вчерашними пирогами и сушёными травами, развешанными над печкой. Бабушка Зина, как обычно, встала затемно и уже возилась с посудой, но кашу с молоком, которую Сократ успел полюбить за предыдущие дни, на этот раз не сварила — то ли забыла, то ли не хватило времени. Мопс сидел на табурете, свесив короткие лапы, и с такой тоской смотрел на пустую плиту, что Иван, достав из холодильника колбасу, сыр, огурец и хлеб, не удержался от комментария.

— Что, карапузик, сегодня не завтракать кашкой? — спросил он, нарезая хлеб.

«Ты представляешь, — ментально пожаловался Сократ, даже не пытаясь скрыть обиду, — она не успела сварить кашки с молочком, как в прошлый раз. Я так надеялся. Я даже проснулся пораньше, чтобы успеть». Иван вздохнул и принялся нарезать бутерброды, попутно заметив, что Сократу вообще полагается холистик-корм, а не бабушкина кашка, и что ветеринар в Красноярске советовал придерживаться специальной диеты для брахицефалов с избыточным весом.

Мопс вздохнул так глубоко, что его пухлые бока колыхнулись, а потом выдал длинную ментальную тираду о том, что он, во-первых, не совсем собака, и поэтому собачьи нормы на него не распространяются, а во-вторых, домашняя еда ему никогда не вредила, в отличие от этих ваших сухих гранул, которые пахнут картоном и ветеринарной клиникой. «И вообще, кашка была с маслом и сахаром — это полезно для настроения, а настроение, между прочим, влияет на иммунитет», — закончил он свою речь, с вызовом глядя на Ивана.

Иван, жуя свой бутерброд с докторской колбасой и сыром, хитро прищурился и сказал, что если Сократ хочет понравиться спортивным собакам — например, той самой рыжей хаски на набережной, которая вчера так гордо прошла мимо, — то неплохо бы последить за фигурой, потому что двенадцать килограммов на коротких лапах выглядят, конечно, умилительно, но вряд ли это то, что ищет в кавалере настоящая северная красавица с голубыми глазами. Мопс замер, переваривая эту мысль, потом с явным усилием отодвинул от себя кусок хлеба и оставил на тарелке только колбасу и тонкий, почти прозрачный кружок огурца.

«Диета, — объявил он с достоинством, которое плохо вязалось с его круглой мордой и влажным носом. — С сегодняшнего дня и навсегда. И вообще, я буду есть только самую полезную пищу. Колбаса, кстати, полезная — в ней белок, а белок строит мышцы. Я буду наращивать мышечную массу, а не жир». Иван усмехнулся, но спорить не стал. Бутерброды были вкусными, а кофе, который бабушка Зина заварила в турке, пах шоколадом и кардамоном.

Через час они уже ехали по просёлочной дороге в сторону степи. Место, которое порекомендовал Федя — домовой бабушки Зины, оказавшийся неожиданно словоохотливым и осведомлённым в вопросах местной нечисти, — находилось недалеко от Боярской писаницы, того самого древнего святилища, где хакасы веками выбивали на скалах изображения горных козлов, оленей, всадников и шаманов с бубнами. Иван видел указатель на повороте: «Бояры — 3 км» — но свернул раньше, туда, где курганов было больше, а воздух казался плотнее, тяжелее, словно сама земля дышала древностью и не пускала чужаков без спросу.

Степь здесь была особенной, не такой, как на подъезде к Абакану. Она не была плоской — холмы перетекали в холмы, покрытые ковылём, который на ветру переливался серебристо-серым, будто море в лунную ночь. Местами из травы торчали каменные бабы — грубые, выветренные изваяния древних воинов, глядящие на восток пустыми глазницами. Пахло полынью, чабрецом и нагретой за день землёй, и в этом запахе было что-то забытое, первозданное, не тронутое ни асфальтом, ни бетоном. Иван остановил машину у невысокого кургана, поросшего сухой, колючей травой, и вышел, щурясь от яркого солнца, которое уже поднялось над горизонтом и золотило верхушки холмов.

Сократ выпрыгнул следом, чихнул от попавшей в нос пыльцы и сказал: «Тут пахнет… старым. Очень старым. И нечистью, но не злой. Просто чужой. Федя говорил, здесь духи — не наши, не сибирские. Они как ветер: есть, но не видно. А ещё они говорят на таком языке, что я не всё понимаю. Будешь переводить?»

— Постараюсь, — ответил Иван, доставая из рюкзака подношения: плошку из глины, купленную на рынке, молоко (свежее, бабушка Зина дала из своих запасов, перелив в стеклянную банку), горсть монет — блестящих, сувенирных, которые он возил с собой для таких случаев, кусок чёрного хлеба, а ещё горсть тополиного пуха, привезённого из Красноярска, как память о своей последней победе над нечистью. Он выбрал плоский камень у подножия кургана — старый, тёмный, со следами копоти и засохшего молока, явно использовавшийся веками для подношений и жертвоприношений. На ощупь камень был тёплым, хотя солнце уже начинало припекать, и в его поверхности угадывались мелкие трещины, похожие на морщины.

Иван расстелил на камне чистую тряпицу, поставил плошку, налил молока — белого, жирного, пахнущего коровой и сеном, — разложил монеты крестом, сверху положил хлеб, а вокруг рассыпал тополиный пух, который тут же подхватил ветер и закружил в воздухе. Затем выпрямился, прижал ладонь к тёплому камню, чувствуя, как под пальцами пульсирует слабая, едва уловимая вибрация, и начал читать заговор, выученный по старым тетрадям, на том древнем наречии, которое сам понимал с трудом, но которое звучало весомо и торжественно, как звон большого колокола в ночи. Слова лились плавно, с долгими паузами, и ветер, казалось, притих, чтобы не мешать. Даже кузнечики перестали стрекотать, и воцарилась такая тишина, что Иван слышал, как стучит его собственное сердце — глухо, тревожно.

Сначала ничего не происходило. Потом трава вокруг камня начала шевелиться без ветра — не хаотично, а кругами, будто кто-то невидимый водил по ней рукой, вычерчивая древние знаки. Воздух стал холодным, так холодным, что у Ивана перехватило дыхание, и он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. Из ниоткуда послышались голоса — шёпотки, писк, иногда хихиканье, похожее на звон колокольчиков или на треск сухого валежника в костре. Они сливались в общий неразборчивый гул, но постепенно из этого гула начали вырисовываться отдельные фразы.

И существа появились. Они не имели чёткой формы — сейчас они походили на перекати-поле: сухие, колючие шары, катящиеся по степи, оставляющие за собой лишь шелест, через секунду — на ветер, который кружил в одном месте, вздымая пыль и сухую траву, потом — на силуэты животных, нарисованных на скалах Бояр: горные козлы с длинными рогами, олени с ветвистыми венцами, волки, стремительные и неуловимые. Они перебивали друг друга, говорили наперебой, и их голоса звучали как шелест травы, как шорох песка, как далёкий гром на горизонте.

«Кто звал?» — «Чужой? Пахнет железом и дорогой, пахнет городом и дымом» — «А это кто с ним? Двухдольный? Редко, редко, совсем редко. Когда мы последний раз видели двухдольного? При царе Горохе?» — «Тише, тише, я главный спрошу. Не мешайте, а то он обидится и уйдёт» — «А мы и не мешаем, мы просто интересуемся» — «Ты всегда интересуешься не вовремя».

Один голос, более низкий и требовательный. К этому голосу примыкали остальные, многоголосье сливалось в хор, визуально фигура тоже разрасталась. Сначала она была похожа на множество перекати-поле, собравшихся в одну кучу, затем они уплотнились в высокий каменный столб с горящими глазами, который навис над Иваном:

«Ты кто такой, чужая кровь? Зачем тревожишь наши земли? У нас и без тебя забот полно — туристы мусорят, ветер стихии путает, а тут ещё ты со своим молоком и хлебом».

— Я Иван, историк из Красноярска, — ответил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжималось от страха и восторга – такой трансформации он еще никогда не видел. — Пришёл просить помощи. Мне нужно добраться до Каменного Хозяина на горе Куня, но я знаю, что он может убить чужака. Мне нужен проводник или заступник.

Существа в каменном столбе зашевелились, зашушукались, и в их шёпоте послышалось удивление, даже некоторое уважение. Они некоторое время спорили, затем главный голос из камня продолжил:

«Мы можем поговорить с Хозяином. Он нас слушает, потому что мы — его глаза и уши в степи, его пальцы, его дыхание. Но услуга за услугу, Иван из Красноярска. Ты должен сделать для нас одно дело. Озеро Беле — священное место, место силы, там наши предки веками проводили обряды. Там вода солёная, как слёзы, и ветер поёт так, что за душу берёт. А теперь что? Сделали купальную зону, поставили мангалы, бетонные блоки, натянули тенты, и каждые выходные приезжают шумные компании. Они пьют, орут свои странные песни, мусорят, жгут покрышки, пугают наших сородичей. Раньше хотя бы пели что-то понятное: "Забирай меня скорей, увози за сто морей" — тут хоть руководство к действию, или "Я свободен" — эту, конечно, пели ребята вонючие и длинноволосые, не поймёшь, где баба, где парень, но они хотя бы убирали за собой мусор и костры правильно тушили. А ещё Цоя на гитаре играли. Про "Пачку сигарет" или "Звезду по имени Солнце". Он нам нравился, этот Цой, он был настоящий. А теперь? Какой-то "туц-туц-туц, сикс-сэвэн-туц-туц". И так громко, что вибрация по всей степи идёт, камни дрожат, а мы вместе с ними. Мы не можем их прогнать — наша сила кончается на берегу, там граница, где вода встречается с землёй. А ты можешь. Выгони их, Иван. Мы даём тебе три дня. Если не справишься — не обессудь, Хозяин тебя не примет, и мы тебя не защитим».

Сократ, сидевший до этого тихо, насторожив уши, вдруг встрял: «А если они не испугаются? Они же пьяные, им море по колено, и в темноте они храбрее, чем при свете дня». Голоса засмеялись — сухо, трескуче, как перекати-поле на ветру, как сухая трава под ногами. «Тогда придумай что-нибудь пострашнее. Ты же не простой пёс? Мы видим, что ты двухдольный, что в тебе живёт домовой. Это редкость. Используй это». Сократ гордо фыркнул, но промолчал, только прижался к ноге Ивана, показывая, что он здесь главный по части устрашения.

— Хорошо, — согласился Иван. — Мы справимся. Ждите.

Голоса стихли, камень растворился в воздухе, оставив после себя только запах сухой травы и далёкой воды, а на том месте, где стояла плошка с молоком, не осталось ничего — ни капли, ни следа, только сухая, выжженная поверхность. Молоко исчезло, хлеб тоже, даже тополиный пух куда-то улетел. Подношение было принято и это было хорошим знаком.

По пути обратно Иван заехал на местную птицефабрику — серое, бетонное здание на окраине какого-то посёлка, с запахом помёта и пыли. Сторож — пожилой хакас в телогрейке и резиновых сапогах — долго смотрел на него подозрительно, крутил в руках две тысячерублевых купюры, но в конце концов ушел на фабрику и вернулся с мешком перьев (белых, серых, чёрных, мелких и крупных, которые, казалось, ещё хранили тепло птичьих тел) и одной живой курицей — рябой, беспокойной, с глупыми круглыми глазами. Курица, которую Сократ тут же окрестил Квокой (потому что она квохтала и вертела головой, словно хотела что-то сказать), сидела на заднем сиденье и опасливо выглядывала из картонной коробки, иногда испуганно взмахивала крыльями и издавала странные звуки, похожие на вопрос.

Сократ устроился рядом, высунув язык, и смотрел на неё с неожиданной нежностью. «Квочка, — ментально сказал он. — Квочка-Квока. Ты не бойся, мы тебя не съедим. Ты будешь наша союзница, правда, Ваня?» — «Правда», — подтвердил Иван, выруливая на трассу. Сократ лизнул курицу в клюв, и та, немного успокоившись, сложила голову на его пушистую спину и прикрыла глаза.

Потом был рынок. Иван купил бутылку говяжьей крови — тёмной, густой, в стеклянной таре, от которой веяло холодом и чем-то неживым. Продавец на мясном ряду, пожилая женщина с красными от холодильника руками, долго не понимала, зачем ему это, но деньги взяла, только перекрестилась украдкой. Сократ смотрел на бутылку с ужасом и восхищением: «Ты точно не злодей? У нас тут никакой чёрной мессы не будет? Потому что, если ты задумал кровавую оргию, я пас. Я двухдольный, но совесть у меня есть».

— Не будет, — заверил его Иван, пряча бутылку в рюкзак. — Сейчас все тебе расскажу.

В Абакан они вернулись к обеду, когда солнце стояло в зените и город плавился от жары. Курицу Квоку временно поселили в маленьком загоне во дворе бабушки Зины — она отнеслась к этому философски, покормила птицу пшеном. Иван и Сократ отправились гулять по набережной, чтобы докупить недостающее для их плана. Шли медленно, отдыхая после насыщенного утра, и Сократ даже попросил купить себе эскимо «Славица» и с наслаждением его съел, назло диете – сегодня красивые псицы его не особенно интересовали, впереди было важное дело.

«Жиииииииивы. Ивааааааан»

И снова вода заговорила. На этот раз Иван шёл ближе к перилам, и шёпот был отчётливее, злее, настойчивее – он угадывал в нем свое имя. В нём не было прежней игривости и хихиканья — только глухая, подземная злоба, как будто вода копила обиду века. Голосов было несколько, и они переговаривались на странном, гортанном языке, иногда вставляя русские слова, которые вырвались из шёпота, как осколки: «плотина», «город», «скоро», «наша очередь». И снова — хихиканье, но теперь не детское, а старческое, скрипучее, как половица в заброшенном доме. Иван остановился, вглядываясь в воду. Ничего. Только рябь от ветра, только чайки, кружащие над Енисеем, только длинные тени от тополей, падающие на асфальт.

«Иван? — Сократ насторожил уши. — Что там?»

— Ничего, — ответил он, хотя в душе уже поселился холодок. — Показалось.

Вечером они погрузили в машину мешок с перьями, бутылку крови, Квоку в коробке. Сократ нервничал, покусывал лапу, но старался не подавать виду. До озера Беле ехали несколько часов, потом Иван оставил машину на обочине в полукилометре от стоянки, за поворотом, и пошёл пешком, не включая света — проклятие давало ему странную способность видеть в темноте почти как днём, только мир становился чёрно-белым, лишённым красок, но отчётливым, как негатив.

Отдыхающих было человек двадцать — молодые парни и девушки, шумные, пьяные, одетые в яркое, как попугаи, с гирляндами на батарейках, которые мигали и переливались в темноте. Они жарили мясо на мангалах, пили пиво из пластиковых стаканчиков, а из колонки на полную мощность гремело «туц-туц-туц» — ритмичный, механический звук, от которого вибрировала земля и у Ивана начинала болеть голова. Отдыхающие смеялись, кричали, кто-то плескался в воде, несмотря на холодную ночь, кто-то уже спал в палатке. Вибрация от музыки, казалось, шла по самой степи, заставляя камни дрожать и духов — если они здесь еще остались — сжиматься в комок.

Иван пригнулся в кустах, достал из рюкзака перья и кровь. Он быстро разбросал перья по поляне: одни прилипли к жирной траве, другие повисли на кустах, третьи упали прямо в золу от костра, который тут когда-то разводили. Затем тихонько выпустил Квоку из коробки, шепнув ей: «Беги к ним, только не бойся».

Курица, вывалившись в темноту, растерянно заквохтала и, повинуясь инстинкту, побежала на свет, туда, где горели мангалы и мигали гирлянды. Ребята заметили её, и музыка внезапно смолкла. «Гляньте, курица!» — закричал кто-то. «Откуда тут курица? Может, с фермы сбежала?» — «А может, это знак?» — «Какой знак, это просто курица, идите на хер». Все засмеялись, начали ловить её, шутить про шашлык и курицу-гриль. Кто-то схватил Квоку за хвост, но она вырвалась, кудахча и размахивая крыльями.

Вдруг музыка смолкла, а гирлянды погасли. В тишине степь задышала полной грудью — ветер принёс запах полыни. И тогда Иван зарычал. Не просто зарычал, а издал такой звук — низкий, гортанный, идущий из самой глубины диафрагмы, — что у него самого по коже побежали мурашки. Он усилил его голосом, сотканным из страха и злобы, и звук разлился над поляной, как масло по воде.

Ребята замерли. Кто-то включил фонарик на телефоне, луч заметался по кустам, выхватывая то пустую палатку, то мангал с дымящимися углями, то кучу пустых бутылок. В этот момент Сократ начал свою работу — он сосредоточился и ударил по ментальному полю отдыхающих, как кулаком по столу. Один из парней схватился за горло — лицо его побагровело, начали вылазить из орбит, он захрипел, как будто кто-то невидимый сжал его трахею. Другой упал на колени, давясь и кашляя, третий стал хватать ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Девушки закричали — высоко, истерично, и крики эти потонули в новом порыве ветра.

И тут ветер принёс кровавые перья. Белые, серые, чёрные, мелкие и крупные, они кружились в свете фонарей, как снег или пепел, липли к потным лицам, к волосам, к одежде – оставляя красные следы. А потом кто-то закричал снова, потому что на месте, где стояла курица, осталось только кровавое пятно и кучка перьев, и из-под перьев слышалось утробное чавканье, хруст и бульканье.

— Господи, это медведь! — заорал один. — Бешеный медведь! Он её сожрал! Уходим, уходим отсюда!

Поднялась паника. Все бросились собирать вещи, расталкивая друг друга, хватая палатки, сумки, остатки еды, обувь, которая валялась где попало. Кто-то уронил колонку, и она заиграла снова, но её тут же затоптали, и музыка захлебнулась, перешла в хрип и треск. Через пять минут стоянка опустела — машины одна за другой вылетали на трассу, разгоняясь так, будто за ними гнались черти, и их красные фонари таяли в ночной степи как капли крови.

Иван, Сократ и Квока (живая, здоровая, немного взъерошенная, но совершенно целая) вышли из кустов. Мопс нёс курицу в зубах очень осторожно, стараясь не причинить боль, и на его морде читалось облегчение. «Ты не убил её, — констатировал он, аккуратно опуская Квоку на траву. — Я уже начал сомневаться, не злодей ли ты. А ты молодец. Кровь разбрызгал заранее, перья раскидал, а Квока просто убежала в темноту, и они не заметили, что она живая».

— Именно, — ответил Иван, убирая окровавленную простыню в пакет. — Яйца будем есть, а не курицу. А чавканье — это ты им ментально представил, да?

«Да, пришлось постараться. Они такие внушаемые, эти люди. Особенно когда пьяные и испуганные. Я им показал, как медведь рвёт курицу, разбрасывает внутренности и облизывает лапу. Знаешь, они так смешно задыхались — я чуть не рассмеялся в голос, но вовремя сдержался».

Чтобы никто не вернулся — а вдруг самые храбрые одумаются и приедут обратно, — Иван достал из рюкзака табличку, которую приготовил заранее из куска фанеры и маркера:

«Внимание! На данном участке обнаружен повышенный уровень радиоактивного урана, опасный для мужского здоровья. Рекомендуем избегать длительного пребывания. Руководство заповедника».

Он прикрепил её скотчем к ближайшему дереву, на видном месте, и даже повесил рядом красную тряпку для убедительности.

Духи степи явились почти сразу — ветер закружил перекати-поле, сухие колючие шары заплясали в воздухе, и их голоса зазвучали в ночи, тихие, благодарные, похожие на шорох травы.

«Ты сделал это, Иван. Они уехали. Мы чувствуем — больше не вернутся на это место. На других пусть отдыхают, а это важное для нас, священное. Спасибо от всех нас, от маленьких и больших, от быстрых и медленных. Мы поговорим с Каменным Хозяином. Он тебя примет. И, может быть, даже не убьёт сразу, если ты будешь вежлив».

Последняя фраза прозвучала двусмысленно, но Иван решил не уточнять — он просто поклонился, прижал руку к груди и сказал:

— Благодарю. Дальше я сам.

Они сели в машину. Квоку устроили в лапах у Сократа, и курица, утомлённая приключениями, задремала, мелко подрагивая крыльями и прижимаясь к тёплому собачьему боку. Иван завёл двигатель, включил дальний свет и выехал на трассу.

— В Абакан, — сказал он, чувствуя, как напряжение отпускает, а вместе с ним приходит усталость. — Отсыпаться. Завтра — готовиться к встрече с Каменным Хозяином. А послезавтра — идти в гору.

«А курица?» — спросил Сократ, облизывая пернатую голову Квоки.

— Курица останется у бабы Зины. Будет нести яйца. Федя будет рад, у него появится живая душа во дворе.

«А если она запоёт? Курицы ведь не поют?» — удивился Сократ.

— Некоторые поют. Петухи, например. Но это не наш случай, — усмехнулся Иван.

Сократ с облегчением вздохнул и уткнулся носом в тёплый птичий бок. Степь мерно качалась за окном, и лунный свет серебрил ковыль, превращая его в бескрайнее море. Иван снова услышал шёпот воды — далёкий, настойчивый. Так это оставлять больше было нельзя, но он подумает об этом уже после встречи с каменным хозяином.

Глава 15. Голоса умножаются

В Абакан они вернулись на рассвете, когда небо на востоке только начинало розоветь, а фонари на проспектах ещё не погасли. Иван чувствовал, как гудит каждая мышца — сказались бессонная ночь, тряска по просёлкам и то странное напряжение, которое всегда сопровождало магическую работу. Сократ, обычно бодрый в любое время суток, спал на пассажирском сиденье, свернувшись калачиком, и лишь изредка вздыхал во сне. Квока, устроившись рядом, тихо кудахтала, но без прежней паники — похоже, курица привыкла к автомобильным покачиваниям.

Бабушка Зина уже встала и возилась в огороде, когда Иван завёл машину во двор. Услышав, что Иван оставляет ей Квоку, она только покачала головой и сказала: «Ну, живность так живность. Будет яйца нести — хорошо, не будет — тоже ладно. У нас Федя любит птиц». Сократ, услышав про Федю, встрепенулся и ментально поздоровался с домовым, который уже вылез из своей печной ниши и с интересом разглядывал новую обитательницу двора. «Федя говорит, что курица странная, — перевёл Сократ. — Но добрая. И пахнет вкусно. В целом он рад, что она будет с ним жить».

— Не есть, — строго сказал Иван. — Нести яйца.

«Да он понял. Просто констатация факта».

В комнате пахло пирогами — бабушка Зина, видимо, уже испекла что-то к завтраку. Иван, даже не снимая куртки, рухнул на кровать и провалился в сон без сновидений.

Проснулся он около полудня от того, что Сократ тыкал его мокрым носом в щёку. «Вставай, лежебока. Я уже съел свои оладьи, а ты проспал всё на свете. И вообще, мы тут с Федей обсуждали ритуал на горе Куня, а ты дрыхнешь без задних лап». Иван с трудом разлепил глаза, потянулся, хрустнув позвоночником, и сел на кровати. За окном уже вовсю светило солнце, заливая маленькую комнату золотистым светом, и откуда-то с кухни доносился запах свежезаваренного чая с чабрецом.

После завтрака (гречневая каша с молоком для Сократа — бабушка Зина таки сварила, умилённая жалобными глазами мопса, и чёрный хлеб с маслом для Ивана) он достал свои тетради и разложил на столе бумаги, которые успел скопировать в архиве до того, как Саяна его выгнала. Копии были неполными, сделанными на телефон на ходу, но кое-что разобрать удалось. Особенно его заинтересовал один фрагмент — описание обряда вызова Каменного Хозяина горы Куня, записанное ссыльным этнографом в конце XIX века.

«Для призыва духа горы надлежит взять три камня, — гласила запись корявым, но разборчивым почерком. — Первый — с перекрёстка дорог, где сходятся людские пути. Второй — из сухого русла реки, воды в которой не было сто лет. Третий — с места, где человек впервые услышал голос того, кого нет. Идти к горе нужно на рассвете, встать лицом к востоку, положить камни у подножия большого камня-жертвенника и произнести слова, которые я здесь записал со слов хакасского шамана. Слова эти — на древнем наречии, и без веры в сердце они не подействуют». Иван перечитал трижды, потом подчеркнул строчку про третий камень — с места, где человек впервые услышал голос того, кого нет. Он вспомнил своё первое столкновение с нечистью, ту женщину в белом у обочины, которая исчезла, когда Сократ залаял. Или тот шёпот в избе лесников, который он принял за ветер. Или — может быть — голоса на набережной Абакана, которые он слышал совсем недавно. Подойдёт ли это? Он не знал.

Сократ залез на стол, прошёлся по бумагам, оставляя мелкие отпечатки лап, и ментально заметил: «Слушай, а третий камень — это мы можем прямо на набережной взять, где ты говорил, что воду слышал. Вода же тоже голос того, кого нет. Или нет?».

— Может быть, — ответил Иван, чеша мопса за ухом. — Но сначала нужно точно понять, что это за голоса. И почему они становятся громче.

Он отложил тетради и решил прогуляться до набережной — заодно и камень подобрать, и проверить, не покажется ли ему шёпот снова. Сократ увязался следом, на этот раз без рюкзака, просто рядом, на поводке (для вида, чтобы не ругались прохожие). Солнце уже сходило с зенита, и длинные тени от тополей ложились на асфальт, делая город похожим на чёрно-белую гравюру. Иван шёл не спеша, наслаждаясь теплом и тем, что хотя бы сегодня не нужно никого бояться, ни с кем сражаться, никого вызывать.

На набережной было людно — выходной день, люди гуляли семьями, дети кормили уток, продавцы мороженого зазывали прохожих. Иван купил себе эскимо, Сократу — маленькую порцию пломбира в вафельном стаканчике (мопс съел с достоинством, облизывая стаканчик и ментально комментируя, что «это полезно для горла»). Они вышли к тому самому месту, где вода, казалось, говорила с ним в прошлый раз. Иван сел на лавочку, сделал вид, что смотрит на деревья, а сам прислушался.

Сначала ничего. Потом — далёкий шум волн, хотя Енисей был спокоен. Потом — шёпот. Неразборчивый, но уже не такой злой, как в прошлый раз. Скорее взволнованный, нетерпеливый. Иван напряг слух, стараясь уловить слова. Отдельные фразы выныривали из шума, как обломки корабля из тумана: «ждём», «скоро», «они не знают», «плотина треснет». А потом — отчётливо, громко, так, что Иван вздрогнул: «Иван… Иди к нам…».

«Ты слышал?» — спросил он у Сократа.

«Что-то слышал, — мопс насторожил уши, его хвост замер. — Не слова, а так… вибрацию. Как будто кто-то зовёт. Но я не разбираю. А ты разобрал?»

— Меня по имени назвали, опять, — тихо сказал Иван. — По имени. Значит, они знают, кто я.

Он поднялся, подошёл к самому краю набережной, нагнулся и подобрал с земли небольшой, гладкий, обкатанный водой камешек — серый, с белыми прожилками. Положил в карман. Третий камень для ритуала теперь был у него. Обратно шли молча. Сократ иногда косился на Ивана, но не задавал вопросов — чувствовал, что хозяин погружён в свои мысли. В гостинице (точнее, в комнате у бабушки Зины) Иван сразу лёг спать, даже не поужинав. Сократ, поворчав про «несоблюдение режима питания», устроился у него под боком и тоже закрыл глаза. Ночь пришла быстро. Иван провалился в сон — тяжёлый, липкий, полный образов.

Ему снилась затопленная деревня. Дома стояли под водой, но не разрушенные, а целые, с резными наличниками и зелёными ставнями. По улицам плавали рыбы, а вместо собак — какие-то странные существа, похожие на домовых, только с рыбьими хвостами и большими раздувающимися жабрами на шее. Люди — вернее, их призраки — ходили вниз головой, и у них на лицах застыли улыбки. Иван стоял на краю деревни и смотрел, как на площади собралась толпа. Посередине лежал гроб, но вместо того, чтобы плакать, все громко смеялись, танцевали, а покойник в гробу — старик с длинной бородой — тоже смеялся и даже приплясывал, хотя должен был быть мёртв.

Потом картина сменилась. Та же площадь, но теперь — свадьба. Жениха и невесту в белых одеждах укладывали в два гроба, стоящих рядом, и гости громко рыдали, причитали, обливаясь слезами. А жених с невестой в гробах сидели бледные, с закрытыми глазами, и не двигались. Иван хотел отвернуться, но не мог. Чей-то голос — тот самый, из воды — прошептал ему прямо в ухо: «Здесь всё наоборот. У нас всё наоборот. А откуда ты знаешь, что у вас — правильно?». И засмеялся.

Он проснулся в холодном поту, с колотящимся сердцем. Рядом Сократ спал, причмокивая во сне, и ничего не чувствовал. Иван сел на кровати, обхватил голову руками. Три минуты сидел, стараясь унять дрожь. Потом встал, налил себе воды из графина, выпил залпом.

«Так, — подумал он. — Сначала — гора Куня. Ритуал. Разговор с Каменным Хозяином. А потом — вода. Обязательно. Но не сейчас».

Он посмотрел на часы — половина четвёртого утра. Спать больше не хотелось. Иван достал тетради, включил настольную лампу и принялся перечитывать записи о ритуале, повторяя про себя древние слова, чтобы утром не ошибиться.

Сократ, почуяв, что хозяин не спит, открыл один глаз и ментально спросил: «Кошмары?».

— Кошмары, — ответил Иван и коротко рассказал ему о сне.

«Приснится же такое. А мне снилась колбаса. Целая гора колбасы. Я её охранял от кошек. Хороший сон. Ты бы тоже о колбасе думал, а не о всякой ерунде».

Иван усмехнулся, потрепал мопса за ухо и вернулся к чтению. За окном потихоньку светало, и в этом сером, предрассветном свете было что-то успокаивающее. Завтра — ритуал на горе.

Глава 16. Гора Куня

Утром, когда небо на востоке только начало светлеть серой, усталой полосой, Иван уже стоял на крыльце бабушки Зины с рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежали три камня: первый — с перекрёстка дорог, где он сворачивал к озеру Беле, второй — из сухого русла реки, которое он заметил по дороге в степь, и третий — серый, гладкий камешек с набережной Абакана, оттуда, где вода впервые заговорила с ним. Сократ, как обычно, устроился в рюкзаке, высунув морду наружу, и ментально ворчал, что рано, холодно и вообще не выспался.

Бабушка Зина вышла проводить, сунула Ивану в карман пирожок с капустой, а Сократу — кусочек яблочка. «О, спасибо! — обрадовался мопс. — Видишь, я на ПП. Фрукты, витамины. Хаски будут в восторге». Квоку оставили во дворе, где она уже привыкла к своему новому месту и важно расхаживала по загону, выискивая червячков. «Федя за ней присмотрит, — ментально сказал Сократ. — Он обещал».

Иван завёл машину, выехал на трассу, ведущую к горе Куня. Дорога заняла около двух часов — сначала по шоссе, потом по просёлочной, разбитой грузовиками колее, которая петляла между холмами. Гора Куня выросла перед ними внезапно — высокая, крутая, поросшая сухой травой и низкорослым кустарником, с плоской вершиной, которая терялась в утренней дымке. Её склоны казались неприступными издали, но ближе к подножию обнаружилась старая, едва заметная тропа, протоптанная, наверное, ещё теми, кто веками приходил сюда за советом к духу.

У подножия стоял старый камень-жертвенник, весь в трещинах и лишайниках, а рядом — железная табличка, извещающая, что это памятник археологии и культурного наследия. Сверху должен был быть виден Енисей — широкий, серебристый, изгибающийся между холмами, как гигантская змея. Иван постоял минуту, смотря на высоту, которую придется преодолеть, потом достал Сократа из рюкзака, и они начали подъём.

Мопс, вопреки ожиданиям, не стал проситься в рюкзак сразу, а бодро зашагал вперёд, пыхтя и отдуваясь. «Знаешь, — ментально сказал он, перепрыгивая через трещину в камне, — это не просто кардио-тренировка. Это почти кросс-фит. Отлично дополнит мою диету. Хаски будут в шоке, когда увидят мои формы». Иван усмехнулся, но не ответил — сам едва переводил дыхание.

Тропа становилась всё круче, утро выдалось знойным и от травы парило. Хоть сейчас на небе не было ни облачка, Иван понимал, что такая духота приближает грозу, а погода в степи очень переменчивая. Сократ, который сначала шёл с энтузиазмом, постепенно начал сбавлять темп, его дыхание стало тяжёлым, с присвистом — сказывалась брахицефальная природа. Он ещё какое-то время героически карабкался, сопя так, что Иван слышал его даже через шум ветра, но потом сдался: «Так, я передумал. Длинные кардио плохо влияют на рост мышц. Это научный факт. Посади меня в рюкзак, я буду оттуда морально поддерживать».

Иван, который и сам уже запыхался, остановился, присел на корточки. Сократ с облегчением залез в рюкзак, высунул морду наружу и добавил: «Я не сдался, я тактически перегруппировался. Вези меня, носильщик».

Чем выше они поднимались, тем тише становилось вокруг — даже ветер умолк, и только собственное дыхание и шуршание гравия под ногами нарушали эту странную, почти вакуумную тишину. Иван иногда останавливался перевести дух — проклятие давало о себе знать: лёгкие работали не в полную силу, и даже небольшой подъём отнимал больше сил, чем должен был. Последние 2 года он с каждым месяцем чувствовал себя немного хуже и винил во всем проклятие, которое медленно убивало его. Хотя иногда он думал, что это проклятие – сама жизнь и он просто стареет, как и все.

На вершине, у большого плоского камня, поросшего мхом, Иван остановился. Отсюда открывался шикарный вид на Енисей — могучий, серебристый в лучах утреннего солнца, с далёкими горами на горизонте. Степь расстилалась до самого неба, и в этой бескрайности было что-то освобождающее. Иван постоял минуту, глядя на реку, потом повернулся к камню. На его поверхности он заметил странные знаки — не письмена, а скорее естественные трещины, которые складывались в узоры, удивительно похожие на те, что он видел на Столбах, когда призывал Каменного хозяина, правда эти не горели.

Он достал из рюкзака три камня, положил их у подножия плоского камня, встал лицом к востоку, прижал ладонь к тёплой, шершавой поверхности и начал произносить заговор, выученный наизусть по старым тетрадям. Слова были древние, гортанные, чужие языку, но Иван старался не ошибаться, выговаривая каждую фразу чётко, с нужной интонацией. Он чувствовал, как под ладонью камень начинает нагреваться — сначала едва, потом всё сильнее, и воздух вокруг сгущается, становится плотным, как вода.

Сократ, сидевший в рюкзаке, поджал хвост и замер, стараясь не мешать.

Иван уже почти закончил, когда земля под ногами дрогнула. Сначала слабо, как будто где-то далеко проехал грузовик, потом сильнее, так что он едва устоял на ногах. Плоский камень перед ним пошёл трещинами — не хаотичными, а складывающимися узоры. Из трещин вырвалась белая, холодная пыль, и в воздухе раздался голос — нечеловеческий, низкий, как гул камнепада далеко в горах.

«Ты… тот, кто чистил озеро?» — голос звучал в голове, отдаваясь в зубах и рёбрах, словно вибрация.

— Да, — ответил Иван, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Я Иван. Пришёл просить совета.

«Я знаю, кто ты. Я знаю, что ты взял чужое и носишь в себе проклятие. Но я знаю, что ты сделал для степи и для моих хубу. Поэтому я слушаю».

Каменный Хозяин не имел формы — только голос, трещины на скале и белая пыль, кружащаяся в воздухе, как снег. Иван почувствовал, как давление вокруг усиливается — будто кто-то огромный рассматривает его под микроскопом, решая, раздавить или оставить в покое.

— Моё проклятие началось с зеркала, — сказал Иван. — Я взял его из кургана в Хакасии два года назад. Теперь я не отражаюсь в нём, вижу нечисть и не могу оставаться на одном месте дольше тридцати дней. Каменный Хозяин на Столбах сказал, что ты можешь помочь.

«Могу, — голос зазвучал ниже, почти угрожающе. — Но не буду просто так. Ты должен вернуть зеркало тем, кому оно принадлежало по праву — предкам того шамана, который лежал с этим зеркалом на груди. Не просто бросить в землю, а найти его живых потомков и отдать зеркало им. Если сделаешь это — проклятие уйдёт».

— Как мне их найти? — спросил Иван. — Где искать?

«Ты должен провести ритуал вызова предков в том месте, где твоя жадность потревожила древний покой, — там, где построили новую дорогу. Ритуал покажет тебе, кем был тот шаман, и укажет путь к его потомкам. Готовься — он сложный, требует чистоты и силы».

— У меня есть время? — спросил Иван, вспомнив, как кашлял кровью на границе регионов.

«Три недели. С сегодняшнего дня. Если не уложишься — болезнь вернётся и будет сильнее. Может быть, ты не умрёшь, но станешь калекой. И нечисть, которую ты видишь, начнёт видеть и чуять тебя всегда».

— Я справлюсь, — сказал Иван, хотя внутри всё сжалось. — Три недели — достаточно.

«Посмотрим, — голос начал затихать. — Я сделал, что обещал. Дальше — сам. И помни: три недели — не три года. Не тяни».

Давление спало. Трещины на камне начали смыкаться, пыль осела на землю, и голос стал тише, удаляясь, как эхо в горах. Иван постоял минуту, переваривая услышанное, потом нагнулся, подобрал три камня (они стали холодными, мёртвыми, как обычная галька) и сунул в рюкзак.

Сократ выбрался из рюкзака, потянулся и ментально сказал: «Три недели. Это не так мало и не так много. Надо торопиться. Но сначала спустимся. Я, пожалуй, пешком пойду — для рельефа».

Спуск с горы занял меньше времени, но Иван чувствовал усталость — не физическую, а какую-то глубинную, словно сам разговор с духом высосал из него часть сил. Когда они дошли до машины, небо затянуло тучами, и подул резкий, холодный ветер — предвестник грозы. Иван сел за руль, завёл двигатель, и тут начался дождь — не просто дождь, а ливень, стеной, с громом и молниями, такими яркими, что на мгновение степь становилась белой, как на негативе.

Иван включил дворники, медленно поехал по размытой просёлочной дороге. И вдруг — сквозь шум дождя, сквозь грохот грома — он услышал голоса. Те самые, из воды. Только теперь они звучали громко, торжественно, как военный марш. «Скоро! — кричали они. — Скоро вода поднимется! Плотина не выдержит! Мы вернёмся!».

Сократ, сидевший на пассажирском сиденье, вдруг вжал голову в плечи. «Я слышу, — ментально сказал он. — Впервые слышу отчётливо. Они… они радуются. Чему-то страшному».

Иван хотел ответить, но в этот момент на дорогу, прямо под колёса, вышла женщина. Он ударил по тормозам, машина заскользила по грязи, остановилась в метре от неё. Женщина не шелохнулась. Иван выскочил, хлопнув дверцей, и заорал, перекрывая шум дождя:

— Ты с ума сошла?! Ты что, жить надоело?! Я чуть не сбил тебя! Совсем дура?!

Он кричал, не сдерживаясь, и в его голосе смешались страх, злость и облегчение от того, что успел затормозить. Женщина стояла молча, глядя на него немигающим взглядом. Как она вообще здесь оказалась, посреди степи? Дождь хлестал по её лицу, но она не щурилась, не отворачивалась. Иван наконец перевёл дух и осмотрел её.

Перед ним была невысокая девушка, смуглая, с чёрными длинными волосами, которые мокрыми прядями прилипли к лицу и плечам. Одета она была в тёмное длинное платье, простое, даже бедное, но на поясе висела вышитая тесьма — с узорами, похожими на те, что Иван видел на хакасских национальных костюмах. Её лицо было тонким, с острыми скулами и большими чёрными глазами, в которых читалось что-то хищное, настороженное, как у дикой кошки, готовой к прыжку. Несмотря на небольшую фигуру, в ней чувствовалась сила. Ей было около двадцати семи лет, и она была по-своему красива — той резкой, почти пугающей красотой, которая не сразу отпускает взгляд. Иван узнал её — это была та самая девушка из архива, которая выгнала его вон. Саяна.

— Я знала, что ты будешь здесь, — сказала она, и её голос дрожал, хотя она старалась говорить твёрдо. — Я чувствовала ритуал. Каменный Хозяин тебя не убил — значит, ты не такой уж плохой, как я подумала сначала. Я слышу воду — так же, как ты – вода называла мне твое имя. В ней затевается что-то очень нехорошее, и чем дальше, тем громче. Я пыталась понять сама, но не справляюсь. Мне нужна твоя помощь.

— С чего ты взяла, что я могу помочь? — спросил Иван, уже спокойнее, но всё ещё хмурясь и стараясь перекричать дождь.

— Потому что мы оба на границе, — ответила Саяна, глядя ему прямо в глаза. — Потому что если не мы, то никто не остановит то, что готовится под водой. Я готова делать всё, что нужно — искать, спрашивать, проводить ритуалы. Только давай вместе. Вдвоём быстрее.

Иван помолчал, глядя на неё. Дождь хлестал по его лицу, смешиваясь с потом, но он не замечал. Сократ, высунув морду из окна, ментально сказал: «Пахнет силой. Она не врёт. И она действительно на границе — как ты. Возьми её. Вдвоём быстрее разберёмся, что творится в воде, а потом займёмся твоим ритуалом на дороге».

— Садись, — коротко сказал Иван, открывая заднюю дверь. В любом случае оставлять девушку посреди степи во время грозы он не мог себе позволить.

Саяна кивнула, скользнула на сиденье, откинулась на спинку и закрыла глаза. Её мокрые волосы оставляли лужицы на обивке, но Иван не стал возражать. Он сел за руль, выжал газ. Дождь хлестал по крыше, молнии полыхали над степью. Три недели — не так много, но он успеет. Сначала — вода, её тайна, потом — ритуал на дороге. И тогда, может быть, проклятие наконец отпустит

Глава 17. Затопленный мир

Красная «Киа» медленно катилась по мокрой от дождя просёлочной дороге, увозя Ивана, Сократа и молчаливую Саяну с горы Куня в Абакан. Дождь уже стихал, оставляя на стёклах грязные разводы, и только изредка молнии полыхали где-то далеко за горизонтом, словно война на небе уходила на юг, к Саянским хребтам, где синие зубцы гор сливались с лиловыми тучами, и последние раскаты грома напоминали о себе лишь глухим, умирающим ворчанием. Саяна сидела на заднем сиденье, прижавшись к дверце, и смотрела в окно на мокрую степь, которая расстилалась за стеклом бесконечной, тёмной, блестящей от воды равниной; её мокрые волосы уже начали подсыхать, но на лице всё ещё блестели капли — то ли дождевые, то ли слёзы усталости, и всё её лицо в сумраке салона казалось бледным и немного испуганным. Её тёмное платье прилипло к телу, и она зябко куталась в плечи, но не жаловалась — только иногда потирала ладони, пытаясь согреть их своим дыханием. Иван украдкой наблюдал за ней в зеркало заднего вида.

Вдруг Сократ спрыгнул с переднего сиденья и, ловко перебравшись через подлокотник, перебрался к Саяне на колени; он уткнулся носом ей в живот и замер, прижимаясь всем своим двенадцатикилограммовым телом, которое, несмотря на свои габариты, выглядело сейчас совсем маленьким и беззащитным. Саяна вздрогнула от неожиданности, потом осторожно положила руку ему на спину, ощущая под пальцами тёплую, густую шерсть и ровное, спокойное дыхание.

«Ей холодно, — ментально сказал Сократ Ивану, и в его голосе послышалась непривычная забота. — Я её согреваю. И вообще она хорошая. И немного слышит меня, когда я говорю громко».

— Твой пёс… — тихо сказала Саяна, не отрывая взгляда от окна, но пальцы её замерли на загривке Сократа, словно она прислушивалась к чему-то невидимому. — Он не простой. Он что-то говорит, но я разбираю только отдельные слова — обрывки, будто радио с помехами, когда ловишь чужую волну и не можешь понять, о чём речь. Что он говорит? Как такое возможно? Кто он?

— Он говорит, что ему нравится тебя греть, — усмехнулся Иван, поглядывая на них в зеркало заднего вида и намеренно не отвечая на последние вопросы.

— Странный у тебя пёс, — Саяна погладила Сократа, и тот заурчал — глухо, довольно, как старый кот, которого наконец почесали за ухом. — Но хороший. Добрый. Я таких редко встречаю.

Они ехали молча ещё с полчаса, погружённые каждый в свои мысли; только шуршание шин по мокрому асфальту нарушало тишину, да иногда Сократ вздыхал во сне, прижимаясь к Саяне всё плотнее. Потом она спросила, глядя прямо перед собой, на смутно белеющую в темноте ленту дороги:

— Расскажи мне о себе. Ты ведь тоже чувствуешь больше, чем другие? Я видела тебя в архиве, и у тебя тогда был взгляд человека, который стоит на границе и уже не знает, куда шагнуть — обратно или вперёд. А еще эта грязь, что тянется за тобой, она от какого-то проклятого предмета.

Иван помолчал, собираясь с мыслями, и рассказал ей всё: о зеркале, о проклятии, о том, как он начал видеть нечисть — сначала тенями на периферии, потом ясно и отчётливо, — о своём сне, о ритуале на горе Куня, о трёх неделях, которые остались до того момента, когда он превратится в калеку, если не вернёт зеркало предкам шамана – или вообще не умрет. Можно было, конечно, уехать из Хакасии, но когда проклятие позволит ему вернуться – он не знал. Рассказал о Костяной Ноге на Столбах, о том, как они с Сократом выжигали гнездо и ломали кость, о Каменном Хозяине, который чуть не раздавил его, но всё же дал шанс, и, наконец, о Сократе — о том, как мопс заговорил после той страшной ночи в заброшенном доме. Саяна слушала, не перебивая, и только иногда кивала — так, будто все эти ужасы были для неё привычной, хоть и тяжёлой реальностью, и её чёрные глаза, в которых мерцали отблески приборной панели, смотрели на Ивана с пониманием, а не с осуждением.

— А ты? — спросил он, закончив, и почувствовал, как внутри шевельнулось что-то тёплое — не только любопытство, но и странная благодарность за то, что она слушала не перебивая. — Когда ты впервые услышала воду?

Саяна вздохнула, и в этом вздохе, долгом и тяжелом, послышалась горечь, накопленная годами одиночества. Она отвела взгляд в окно, где в лужах отражалось красное свечение стоп‑сигналов, и начала говорить:

— С детства. Я помню, мне было лет пять, я сидела на берегу Абакана, и вдруг услышала, как кто-то смеётся под водой. Я сказала бабушке, а она испугалась, зажала мне рот и велела никогда не повторять таких слов. Потом, когда я подросла, бабушка призналась: она была шаманкой, и дар перешёл ко мне. Но она умерла, когда мне исполнилось двенадцать, и не успела передать все знания — только основы, только самое важное. Я осталась одна с голосами, которых никто больше не слышит и не понимает. В школе меня считали странной, девчонки шушукались за спиной, мальчишки дразнились, а учителя думали, что у меня галлюцинации. Я привыкла. Работаю в архиве — там тихо, бумаги не задают лишних вопросов и не смотрят исподлобья. А по вечерам хожу на набережную и слушаю. Это моё единственное утешение и моё проклятие. Я слышу не только реку – дождь, облака – они все говорят со мной и я могу даже немного подчинять их себе. Но только последнее время голоса в воде стали какие-то странные.

— И что говорит вода? — спросил Иван, чувствуя, как у него внутри замирает сердце от её слов — таких простых и таких страшных одновременно.

— Сначала был просто шёпот, иногда — смех, детский и в то же время старческий, какой-то очень древний и забытый. Но теперь я разбираю целые фразы. Они говорят о том, что их мир был затоплен несправедливо, что они настоящие, а мы — только гости, временщики. Они хотят всё вернуть. Я не уверена, но… мне кажется, они хотят прорвать плотину. Саяно-Шушенскую ГЭС.

Иван похолодел. Он знал, что такое Саяно-Шушенская ГЭС — гигантская стена бетона, сдерживающая Енисей, одна из самых мощных в мире. Если она рухнет, вода хлынет вниз по течению чудовищной волной, сметая всё на своём пути — города, посёлки, дороги, линии электропередач. А за ней, под напором, не устоит и Красноярская ГЭС. Тогда сотни тысяч, а то и миллион людей погибнут в один день, и вода снова будет властвовать, как в древние времена, когда на месте этих степей было холодное, безжалостное море.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он, чувствуя, как горло перехватывает спазма.

— Понимаю, — ответила Саяна, и её голос был твёрдым, как сталь. — Поэтому я и искала тебя. В одиночку мне не справиться, а ты — первый, кто не испугался, когда я сказала про воду. Ты даже не усомнился.

Она помолчала, потом добавила, уже тише, словно боясь, что таинственные силы могут её услышать:

— Эта вещь, которая тебя прокляла… Она с тобой?

— Зеркало? — Иван кивнул, и рука его невольно потянулась к бардачку. — В бардачке, в тряпице.

— Не доставай его, — быстро сказала Саяна, и в её голосе послышался такой неподдельный испуг, что Иван замер с рукой на полпути. — Я чувствую его запах. Оно пахнет кровью и старым, ржавым железом — и ещё чем-то, от чего у меня темнеет в глазах. В тот раз, в архиве, я ощутила его, как только ты переступил порог. Мне стало дурно, и я хотела только одного — чтобы ты ушёл, уехал, исчез. Пожалуйста, пусть оно лежит там, где лежит. Не вынимай его.

Иван убрал руку и покосился на бардачок, где в складках старой ткани хранилось его проклятие; он почувствовал, как зеркало отозвалось на его мысль лёгким, едва уловимым холодом, который пробежал по позвоночнику, но ничего не сказал — просто сильнее сжал руль.

На следующий день они отправились в архив. Саяна, теперь уже не враждебная, а собранная и деловая, пропустила Ивана без очереди, провела в закрытое хранилище, куда пускали только по спецпропускам, и там, среди пыльных стеллажей и папок с надписями «Зона затопления. Красноярское водохранилище. 1960–1970 гг.», они принялись листать старые дела. В воздухе пахло плесенью и чернилами, где-то тикали часы, и этот звук мешался с тихим шелестом страниц.

Иван нашёл запись о деревне, где жили латышские переселенцы-лютеране — целую папку, перевязанную выцветшей тесёмкой. Это были люди, уехавшие из Лифляндской губернии в Сибирь в конце XIX века, гонимые бедностью и жаждой свободы; они верили, что на новых землях смогут заработать честным трудом, организовать общину по своему разумению, построить школу и кирху, где по воскресеньям будут петь псалмы на родном языке. В Хакасии им выделили участки у реки, и они построили добротные дома из сибирского леса, завели скот, посадили сады, и несколько лет жизнь текла мирно и размеренно. Но среди них жила женщина — Марта. Она держалась особняком, редко ходила в кирху, зато знала травы и заговаривала кровь, и люди обращались к ней втайне, когда обычная медицина оказывалась бессильна. Когда у одной из рожениц случилось осложнение — сильное кровотечение, которое не могли остановить, — Марта пришла на помощь, но женщина всё равно умерла, истекая кровью на руках у мужа. Односельчане, подогреваемые страхом перед её даром и тайной завистью к её независимости, обвинили Марту в колдовстве и наведении порчи. Её привязали к камню и бросили в реку на глазах у детей. Об этом он узнал из этнографических записей историка, который приехал в деревню позже.

— Свидетельство злодеяний, — тихо сказала Саяна, когда Иван закончил читать и пересказал ей суть. — Не зеркало, а людская жестокость — вот что осталось здесь на века. Твоё зеркало из другого места, из древнего кургана, и не имеет к Марте прямого отношения. Но эта история показывает, как легко люди убивают тех, кто не похож на них, и как потом вода хранит эти грехи.

— Люди всегда ищут виноватых, — согласился Иван, закрывая папку. — И расплачиваются за это поколениями, сами того не понимая.

Они нашли и другие документы, но уже в соседней папке, которая была задвинута в самый дальний угол стеллажа и, казалось, её не открывали много лет. Там лежали несколько статей, подписанных именем Пётр Всеволодович Серебряков. Статьи были по этнографии Хакасии — о шаманских обрядах, о погребальных традициях, о латышских переселенцах, с множеством сносок и ссылок на архивные источники, которые Иван никогда не видел. Последняя статья была датирована 1903 годом, и в ней автор обещал продолжение — подробное исследование культовых мест в долине Енисея. Дальше — ни одной публикации. Ни писем, ни дневников, ни официальных записей о смерти, ни даже некролога в какой-нибудь газете. Пётр Серебряков просто исчез, как будто его никогда и не было.

— Никто не знает, что с ним случилось, — тихо сказала Саяна, проводя пальцем по выцветшим буквам. — Может, утонул, может, убили грабители, а может, он сам перешёл на ту сторону и остался там навсегда. Его тело не нашли, а когда через семьдесят лет построили водохранилище, всё, что могло от него остаться, оказалось на дне, под толщей воды.

— Он будет там, — сказал Иван, закрывая папку и чувствуя, как внутри зарождается странное, почти родственное любопытство к этому человеку, который тоже был историком и тоже пересёк невидимую черту. — Мы сможем с ним поговорить. Если, конечно, он захочет.

---

Вечером, перед ритуалом, они сидели на кухне у бабушки Зины — маленькой, тёплой, пахнущей пирогами и сушёными травами. Иван налил Саяне чаю с чабрецом, поставил на стол вазочку с мёдом, а сам сел напротив, заваривая вторую кружку. Сократ спал на печи, свернувшись калачиком, и изредка вздыхал во сне, перебирая лапами, словно гнался за кем-то. Домовой Федя притих в своём углу, будто чувствовал важность предстоящего дела. Бабушка Зина, добродушно проворчав что-то про молодость, оставила их одних, а сама ушла смотреть новости по телевизору.

— Не чувствуешь ли ты себя одинокой? — спросил Иван неожиданно для самого себя, глядя на тёмные круги у Саяны под глазами и на то, как её пальцы мелко дрожат, обхватывая горячую кружку. — Из-за этого дара? Из-за того, что ты слышишь то, чего не слышат другие, и живёшь так, словно между двумя мирами?

Саяна долго молчала, глядя в стену, где часы отсчитывали секунды с мягким, успокаивающим тиканьем; её лицо было неподвижным, но в глазах, тёмных и бездонных, читалась такая глубокая, многослойная печаль, что Ивану захотелось отвернуться.

— Раньше — да, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Очень. Я даже хотела перерезать себе вены, когда мне было семнадцать, потому что не выдерживала этого постоянного шума в голове и того, как люди шарахаются от меня на улице. Но потом подумала: если я умру, вода продолжит говорить, и никто другой не сможет её услышать. А кто-то должен. Может быть, именно для этого я и родилась — служить мостом между теми, кто ушёл, и теми, кто остался.

— Может быть, — согласился Иван, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Ты сильная. Сильнее, чем я.

— Я не сильная, — она покачала головой, и тени под её глазами стали ещё заметнее. — Просто у меня нет выбора, как и у тебя. Мы оба в одной лодке, Иван. Только ты приехал в Хакасию снимать проклятие, а я тут родилась и, наверное, здесь же и умру. Или превращусь в такую же, как они — подводную, перевёрнутую. Он протянул руку и взял её ладонь — холодную, тонкую, с длинными пальцами, на которых не было колец; она не отняла руки, только чуть сжала ответно, и это рукопожатие, простое и молчаливое, сказало больше, чем любые слова.

— Завтра у нас всё получится, — сказал Иван, хотя сам не был в этом уверен до конца. — Мы спустимся, поговорим с ними, узнаем, чего они хотят, и найдём способ остановить беду. А потом я вернусь на дорогу и проведу ритуал с предками. Саяна подняла на него глаза — чёрные, блестящие, с каким-то новым, незнакомым выражением, в котором угадывались и благодарность, и тепло, и страх одновременно.

— Договорились, — сказала она, — но ты понимаешь, что этот ритуал отнимет время у твоей задачи с проклятием? Он может продлиться 2-3 дня. И чем закончится, мы не знаем. Там может быть опасно, голоса идут прямо оттуда. Ты потеряешь энергию, тебе придется восстанавливаться, а времени у тебя все меньше.

— Конечно, я уверен, — твердо сказал Иван, — на кону жизни тысяч людей, я не могу ими рисковать. Моё проклятие от меня не убежит.

Саяна только улыбнулась в ответ. Иван напомнил ей её дедушку. Нет, он не был шаманом, он был самым обычным рабочим Черногорского ремонтно-механического завода и работал в кузнечном цеху. У него были очень большие кулаки и руки с проступавшими венами, он был очень, очень сильным и часто садил ее к себе на плечи, когда они гуляли. Они смеялась, кричала ему «деда! деда!» и видела все далеко-далеко, ведь ее дедушка был очень высоким. И он сильно любил бабушку, хотя Саяна удивлялась, какие разные они были: ее бабушка, строгая, суровая, чтящая традиции хакаска, заставлявшая Саяну писать в тетрадке аккуратно и учиться хорошо, а так же учить язык своего народа, а позже – познавать свой шаманский дар. И дедушка – голубоглазый, с черными, кудрявыми с проседью волосами, приехавший в Абакан откуда-то с Западной России и влюбившийся в её бабушку. Он был очень веселый, всегда дурачился с Саяной, катал ее на капоте своей шестерки в тайне от бабушки и показывал, как бритвой избавляться от печальной тройки в дневнике.

Родители Саяны умерли, когда она была совсем крохой – погибли в авиакатастрофе. Она не помнила их и поэтому не скучала. С самого детства отца и мать ей заменили еще не старые бабушка и дедушка. Но когда Саяне исполнилось 12 лет, бабушки не стало – её убил рак. Дедушка тогда стал очень печальный и с тех пор почти не улыбался. Только иногда, когда смотрел на Саяну. Когда она приносила грамоты со школы, награды, золотую медаль. Дедушка рано ушел на пенсию, но подрабатывал в такси, чтобы они с внучкой не нуждались. И конечно, он ничего не знал о шаманстве, так как был простым советским человеком русской культуры и не мог помочь Саяне, хотя понимал, что что-то не так с ней и временами просто подходил, обнимал ее и говорил: «Ты такая, какая ты есть. Мир примет тебя, но ты должна для начала принять себя сама».А когда Саяна уже училась в институте, не стало и дедушки. Так она осталась совсем одна со своим даром или проклятием.

Ритуал назначили на следующую ночь. Место выбрали на берегу Красноярского водохранилища, там, где когда-то, до затопления, стояла та самая латышская деревня, откуда шли голоса, которые чувствовала Саяна — теперь здесь был только песчаный пляж, поросший редкой, жесткой травой, кое-где из песка торчали остатки свай и обгоревшие брёвна, а вода, чёрная и бездонная, казалась впадиной в другой мир. Луна висела высоко, её свет не проникал сквозь толщу воды, и только редкие звёзды отражались на поверхности, похожие на россыпи битого стекла. Саяна разожгла небольшой костёр из принесённых с собой веток, очертила вокруг него круг из речной гальки — белой, окатанной, которую она собирала на этом берегу ещё девочкой. Затем она достала бубен — старый, потрескавшийся, с натянутой козьей кожей, когда-то принадлежавший её бабушке, — и начала петь на хакасском языке. Голос её был низким, гортанным, он переливался и дрожал, смешиваясь с шумом воды и треском костра, и в этом пении слышались и зов, и мольба, и властное требование одновременно.

Иван лёг на землю, закрыл глаза, чувствуя, как холод от влажного песка проникает сквозь куртку и добирается до позвоночника. Сократ устроился у него на груди — тяжёлый, тёплый, с размеренным дыханием, — и вдруг его тело стало невесомым, как будто гравитация исчезла. Сознание поплыло, реальность расплывалась, словно кто-то лил воду в чернила, и краски смешивались в одну серую, мерцающую муть.

«Держись за меня», — услышал он голос Саяны, но не ушами, а где-то глубоко внутри, в том месте, где нет слов, только чистые ощущения.

И провалился в песок.

Он открыл глаза под водой — и первое, что он понял, было то, что он не чувствует ни холода, ни давления, ни необходимости дышать. Вода обтекала его, как тёплый, медленный ветер, и он стоял на илистом дне, на утрамбованной земле, которая казалась такой же твёрдой, как в городе. Вокруг него зеленовато-серая муть, в которой лениво плавают мелкие, белесые пузырьки воздуха, поднимающиеся вверх, к поверхности, где дрожит лунный свет, преломляясь в толще воды.

А потом он увидел дома. Целые, не разрушенные, с резными наличниками, окрашенными в синий и зелёный, с крышами из потрескавшегося шифера и застеклёнными верандами. Они стояли под водой так же, как стоят над водой обычные деревни, только вместо неба над ними была чёрная, давящая толща, а вместо утренней зари — темнота, пронизанная редкими голубоватыми вспышками, похожими на гнилушки или на свет от сгнивших деревьев. Из труб поднимался дым — не настоящий, а какой-то серебристый, стелющийся по дну, как туман, и в этом тумане угадывались силуэты людей, а может быть, и не людей.

Иван сделал шаг вперёд, и под ногами вместо ила оказалась пыльная, утрамбованная дорога, та самая, по которой когда-то ходили латышские крестьяне и хакасские кочевники. Сократ — но уже не мопс, а высокий, лохматый, с длинными, почти до земли, руками, с горящими угольями вместо глаз и оскаленной пастью, из которой валил пар, — стоял рядом, и его ментальный голос звучал глубже и ниже, но сохранил те же интонации: «Не бойся. Здесь всё по-другому, но я с тобой. Саяна слышит нас, но осталась наверху — она держит проход открытым. У нас не так много времени».

— А ты симпатяжка, – попытался сострить Иван и понял, что может свободно говорить под водой и та не затекает ему в рот.

Он огляделся. В одном из домов горел свет — точнее, какое-то зеленоватое, нездоровое свечение, пульсирующее в такт невидимой музыке. Оттуда доносились голоса — смех, говор, звон посуды, но этот смех был каким-то не таким: слишком громким, слишком долгим, слишком лишённым радости, как будто люди смеялись не потому, что им весело, а потому, что забыли, как плакать, и делали это по привычке. Из дома вышли люди — полупрозрачные, мерцающие силуэты, сквозь которые просвечивали стены и мебель; мужчины в картузах, женщины в длинных юбках, дети босиком, и у всех на лицах застыли странные, неживые улыбки, а глаза смотрели сквозь Ивана, как сквозь пустое место.

«Он живой, — прошептал кто-то из толпы, и шёпот этот разнёсся по улице, как рябь по воде. — Как давно мы не видели живых. Помнишь, когда последний раз к нам спускался живой человек? Еще при красных».

— Ты зачем пришёл? — спросил другой голос, жёсткий, требовательный, и из толпы выступил высокий мужчина с пустыми глазницами, внутри которых ползали улитки.

Иван открыл рот, чтобы ответить, но из-за угла дома, освещённый тем же зелёным свечением, вышел молодой человек в старомодном сюртуке из чёрного сукна, с бородкой и круглыми очками в металлической оправе. Он не был полупрозрачным — он выглядел почти живым, с глазами, волосами, только кожа его отливала синевой, как у утопленника, пролежавшего в воде несколько дней, а на виске темнело пятно, похожее на засохшую кровь.

— Не трогайте его, — сказал молодой человек, и голос его был мягким, с лёгким петербургским акцентом. — Он свой. Я чувствую. Не бойтесь, дайте мне поговорить с ним.

Толпа молча расступилась и полупрозрачные люди начали потихоньку разбредаться, повинуясь этому почти живому человеку.

— Ты Пётр? — спросил Иван, чувствуя, как внутри разливается странное, почти паническое узнавание — именно таким он представлял себе этого историка, исчезнувшего больше ста лет назад.

Молодой человек улыбнулся — грустно, одними глазами, потому что губы его остались неподвижными, как у восковой куклы.

— А ты внимателен, — сказал он. — Да, я Пётр Всеволодович Серебряков, историк, и, как видишь, не закончил свою последнюю работу. А ты, я полагаю, тоже историк. Идём, расскажешь, что происходит наверху, раз ты рискнул спуститься сюда. Только смотри под ноги — здесь у нас всё перевёрнуто. Не наступи на то, что не надо.

Он махнул рукой, приглашая следовать за ним, и его тень, отбрасываемая зелёным светом, легла на землю не в ту сторону, куда следовало, а наоборот — вверх, по стене дома, и там она качалась и переливалась, как живая. В какой-то момент Ивану даже показалось, что она, тень, совершает какие-то отличные от оригинала движения. Сам же он, как и Сократ, тени не отбрасывал. Домовой пошёл следом, его горящие глаза высвечивали в темноте чьи-то бледные лица, выглядывающие из окон и подвалов, и иногда из темноты доносилось тихое, настороженное шипение.

«Нам нужно быть осторожными, — ментально сказал мопс, и в его голосе впервые за долгое время послышалась тревога. — Здесь не все рады живым. Некоторые хотят, чтобы мы остались навсегда, а у нас, кроме всего прочего, есть ещё и твоё проклятие, которое никуда не делось. Не сворачивай с дороги, не заходи в дома без приглашения и не смотри в глаза тем, кто не показывает лица».

Иван кивнул и шагнул в чёрный проём двери, за которой мерцал зелёный свет; он знал, что теперь пути назад нет, и оставалось только идти вперёд — в самое сердце этого перевёрнутого мира, где похороны встречают смехом, а свадьбы — слезами, и где, возможно, скрывалась разгадка того, как спасти миллионы людей наверху.

Глава 18. Перевёрнутый мир

Зелёный свет, пульсировавший внутри дома, оказался не лампой и не свечой, а чем‑то живым — клубком светящейся тины, которая висела под потолком и тихо шевелилась, как медуза, пойманная в аквариум, переливающаяся изумрудным и синим. Комната, в которую Иван шагнул вслед за Петром, была обставлена как крестьянская горница: деревянные лавки вдоль стен, длинный стол, покрытый вышитой скатертью, в углу — иконы, но вместо ликов святых на них были пустые пятна, а вместо нимбов — разводы плесени, расползающиеся, как карты неизвестных материков. Пахло здесь не водой, а сухими травами и почему‑то дымом — запах, которого не могло быть на дне водохранилища, но он был, густой, настойчивый, как из настоящей печи, в которой только что затушили угли.

Пётр уселся на лавку, жестом приглашая Ивана сесть напротив; его движения были плавными, но какими‑то замедленными, словно он привык двигаться под водой и теперь не мог перестроиться. Сократ остался у порога, и его горящие глаза шарили по углам, выхватывая из темноты чьи‑то бледные, напряжённые лица, которые тут же прятались обратно в щели — такие же призрачные, как и вся эта деревня. Мопс — вернее, его домовая ипостась — был спокоен, но его длинные пальцы с когтями нервно сжимались и разжимались, царапая стол, словно он примерялся к невидимому врагу.

— Ты ведь знаешь, куда попал? — спросил Пётр, снимая очки и протирая их краем сюртука. Стекло блеснуло, и на секунду Иван увидел в нём отражение своих собственных глаз — усталых, воспалённых, но живых, в отличие от всего вокруг.

— Саяна говорила, что здесь всё наоборот, — ответил Иван, стараясь не смотреть на синеву, проступающую сквозь кожу Петра, особенно на висках, где она переходила в фиолетовый, почти чёрный оттенок.

— Наоборот, — подтвердил Пётр, водружая очки обратно на переносицу. — И это не фигура речи, Иван. Это закон этого места, его сердце, его проклятие. Здесь смерть считается началом настоящей жизни, поэтому на похоронах принято веселиться, петь песни и танцевать, а покойника укладывают в гроб с улыбкой, чтобы ему было радостно в пути. А свадьба — это горе, потому что двое живых решают навечно связать себя оковами плоти, и ничего хорошего из этого не выйдет, так зачем притворяться? Жениха и невесту кладут в гробы и плачут над ними, а гости рыдают и причитают, как на поминках. Рождение ребёнка здесь не празднуют — его оплакивают, потому что ещё одна душа вошла в мир страданий, в мир боли и обмана. А всё пошло от почвы, ведь деревня должна была быть на земле, а теперь она подводой, поэтому здесь и смерть — празднуют. Понимаешь теперь эту жуткую гармонию? Они не безумцы, они просто вывернули мир наизнанку, как люди наверху вывернули их дома, их могилы.

Иван кивнул, хотя на самом деле он не понимал, а скорее чувствовал — кожей, нутром, каждым нервом, — как эта перевёрнутая логика давит на него, заставляя усомниться в том, что он считал незыблемым.

— Поэтому не удивляйся, если увидишь, как местные закапывают хлеб в землю, а коров поят молоком из кувшинов, — продолжал Пётр, и на его губах заиграла грустная, почти сломленная улыбка. — Для них это нормально. Они живут здесь уже давно, с тех пор, как вода затопила все и потревожила покой мертвецов. И некоторые даже не помнят, что когда‑то были людьми — с плотской кровью, с горячими ладонями, с желаниями, которые можно было утолить, а не откладывать на вечность.

— А ты помнишь? — спросил Иван, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто любопытство — почти мольба.

Пётр помолчал, глядя куда‑то в сторону, где в полумраке проступали ещё какие‑то силуэты — люди или призраки, которые слушали их разговор, не приближаясь, но и не уходя, застыв в странной, собачьей позе: головы наклонены, уши (если бы они были) насторожены.

— Я помню всё, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась такая глубокая, многослойная тоска, что Ивану стало не по себе, как будто он заглянул в бездонный колодец, где вместо воды — чужие слёзы. — Помню Петербург, свою комнату в доходном доме на Васильевском острове, где окна выходили на Малую Неву, и по ночам я слышал гудки барж. Помню профессора, который говорил, что у меня талант, и студенток, которые строили мне глазки, хотя я был застенчив и носил нелепые галстуки. Помню дорогу сюда — вагон, пахнущий овчиной и дымом, попутчиков, которые крестились на каждый столб. Помню лица тех, кто меня убил — трое мужчин, один с родимым пятном на левой щеке, похожим на карту Австралии. Они бросили меня в реку, а потом, через семьдесят лет, пришли большевики и затопили всё это место. И теперь я здесь. Не живой и не мёртвый. Просто есть. Как память, которую никто не хранит.

— Ты мог бы уйти? — спросил Иван. — Наверх, в мир живых?

— Нет, — Пётр покачал головой, и его тень, падавшая на стену от зелёного света, качнулась в обратную сторону. — Я привязан к своему телу, а оно лежит где‑то на дне, у коряги, в трёх верстах отсюда. Да и я же на самом деле мертв, моя жизнь прекратилась еще тогда, давно. Я могу выходить только в астрале, как ты сейчас, и то ненадолго. Если плотина рухнет и вода уйдёт, мои кости окажутся на суше. Тогда, возможно, я смогу успокоиться. Но не раньше.

Сократ, который до этого стоял у порога, вдруг отделился от стены и направился к выходу, не спрашивая разрешения, даже не взглянув на Ивана. Мопс двигался бесшумно, и его тень тянулась за ним, как траурный шлейф.

«Я чувствую своих, — ментально сказал он, и голос его звучал глухо, как сквозь вату, совсем незнакомо. — Домовых. Они тут главные. Я схожу, поговорю, узнаю, что они замышляют на самом деле. Ты оставайся с Петром, он тебе покажет деревню».

— Будь осторожен, — сказал Иван вслух, но Сократ уже скрылся за дверью, и только зелёный свет на секунду вспыхнул ярче, провожая его.

И домовая ипостась мопса — лохматая, с горящими угольями вместо глаз и длинными, до земли, руками — растворилась в полумраке, и Иван остался один на один с Петром и с теми тенями, что клубились по углам, перешёптываясь на непонятном языке, похожем на треск сухой травы.

— Пойдём, покажу тебе деревню, — сказал Пётр, поднимаясь с лавки. — Пока Сократ болтает с домовыми, у нас есть время. Они хотят подорвать плотину, давно говорят об этом. Считают, что тогда все освободятся и будут властвовать над живыми, которые тоже станут мертвыми. Я держусь особняком от этого, но многие люди напуганы, а еще эти домовые. Они уже не похожи на себя – дом то их ушел под воду, это исказило их природу, озлобило. Не все, переехавшие в город, забрали хозяев дома с собой, вот они и маялись тут десятилетиями. А сейчас среди них и зреет заговор, чтобы вместе с людьми живых погубить. Они уже знают, что ты пришел. Пойдем, осмотришься пока. Только не заходи ни в один дом без приглашения — здесь это закон. Нарушишь — не выйдешь.

Они вышли на улицу, и Иван впервые увидел затопленную деревню во всей её жуткой, перевёрнутой красе. Дома стояли ровными рядами, с резными наличниками, выкрашенными в синий и зелёный, с крышами из тёса, кое‑где поросшего тиной, и с застеклёнными верандами, за которыми угадывались чьи‑то бледные силуэты. Но вместо неба над головами была чёрная, давящая толща воды, в которой лениво плавали серебристые пузырьки воздуха, и только изредка сквозь эту муть пробивался слабый, молочный свет луны, похожий на свет через матовое стекло. По всей деревне растекался зеленоватый свет – из окон, из бревен, все казалось будто в зеленом фильтре.

Люди — или то, что от них осталось, — бродили по улице. У некоторых головы были изъедены рыбами до черепа, кто-то сохранил лица, кто-то – только часть. Особенно жутко было, когда навстречу шел человек, с первого взгляда совершенно нормальный, но стоило ему повернуться и на месте его затылка оказывалась красная вмятина. Они не разговаривали друг с другом, не смотрели по сторонам, не замечали ни Ивана, ни Петра. Они шли, опустив головы, ссутулив плечи, и казались Ивану стаей потерянных теней, которые забыли, куда направлялись, но продолжали двигаться по инерции. Они были чужими друг другу, как пассажиры в утреннем метро, когда каждый зажат в своём коконе и никто не хочет никого знать.

— Напоминает утро понедельника в московском метро, — сказал Иван, и его собственный голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине, где каждый звук гас, как только срывался с губ.

Пётр усмехнулся, но ничего не ответил.

Из ближайшего дома доносилась музыка — гармошка, тягучая, надрывная, выводившая не весёлую плясовую, а долгую, заунывную похоронную мелодию, от которой у Ивана заныло под ложечкой, а руки покрылись гусиной кожей. Он заметил, как на крыльце сидит старик с гармонью, и его пальцы, полупрозрачные, как табачный дым, перебирают клавиши, но глаза старика смотрят в пустоту, и лицо его не выражает ничего — ни скорби, ни радости.

— Почему похоронная? — спросил Иван.

— Потому что сегодня годовщина его собственной смерти, — ответил Пётр. — В этом мире принято отмечать день ухода, а не день рождения. Поэтому он играет траурный марш, как ты играл бы весёлую песню на дне рождения друга.

Иван хотел спросить ещё, но тут из соседней избы донеслось пение — жалобное, высокое, похожее на плач или на молитву, которую произносят в забытой церкви. Голос был женский, но старый, надтреснутый, как глиняный кувшин, и он скользил по нотам, то взлетая, то падая, и в этом падении было что-то бесконечно тоскливое, от чего сердце сжималось.

— Кто это? — спросил Иван, делая шаг к избе.

— Марта, — тихо сказал Пётр, и его лицо стало ещё более бледным, если это вообще было возможно. — Не ходи к ней. Она неласкова ни с живыми, ни с мертвыми, и её дар чувствовать чужаков сильнее, чем у других. Хотя, она может знать больше других...

Но Иван уже не слушал. Он подошёл к крыльцу, заглянул в зарешёченное окно, и увидел её. Женщина в тёмном платье, с седыми, спутанными волосами, сидела на лавке, раскачиваясь вперёд и назад. У нее были тонкие, даже заостренные черты лица. На шее болталась верёвка, к которой был привязан камень — булыжник, не меньше пуда, — и этот камень лежал у её ног, словно напоминая о том, как она умерла. Её глаза были закрыты, но пение не прекращалось, и в нём, в этом пении, Иван услышал не только печаль, но и злобу, глухую, подземную, которая копилась веками.

— Марта? — позвал он негромко, не заходя в дом, помня предупреждение Петра.

Пение оборвалось. Марта открыла глаза — чёрные, без белков, как у статуи, — и уставилась на Ивана.

— Живой, — сказала она, и в её голосе не было вопроса. — Зачем пришёл? Меня утопили, и ты хочешь то же? Или ты из тех, кто ищет правду?

— Я ищу правду, — ответил Иван, не отступая, хотя холодок полз по спине. — Я знаю про тебя, с тобой обошлись несправедливо. Здесь готовится злодеяние, и совсем не мертвыми людьми, а теми, кого ты и при жизни могла чувствовать, нечистью. И среди них должен быть главный.

Марта усмехнулась — и её улыбка была страшнее любого крика.

— Главный? У них главный тот, кто забыл, кем был. Его зовут Мокрый Фёдор. Раньше он был домовым — обычным, чуть вредным, но не злым. А потом вода пришла, и он смешался с водяным. Теперь он ни человек, ни дух дома, ни хозяин реки — помесь, выродок. Он хочет погубить весь мир, чтобы получить больше утопленников, больше душ, которые будут подчиняться ему. Он подговаривает домовых, а те науськивают мертвецов, которые и так уже озлоблены тем, что их могилы осквернили. И ты, живой, теперь — его главная цель. Если он получит тебя, он сможет выйти наверх.

— Как я могу его остановить? — спросил Иван.

— Никак, — Марта покачала головой, и камень на верёвке стукнулся об пол с глухим, могильным звуком. — Ты уже в ловушке. Твой друг-двухдольный ушёл к ним, и скоро он вернётся другим. А тебя будут судить. Уходи, пока можешь.

Она закрыла глаза, и пение возобновилось — такое же жалобное, такое же тягучее, как плач по всему, что потеряно навсегда. Иван отступил от окна, и Пётр схватил его за рукав, оттащил от крыльца.

— Я же предупреждал, — прошептал он. — Марта опасна. Но она сказала правду о Фёдоре. Он — тот, кто всё затеял. И он хочет использовать тебя как заложника или как жертву, чтобы открыть проход между мирами.

Они пошли дальше, и вскоре на окраине деревни им встретилась банька — чёрная от времени, с покосившейся дверью. Из трубы валил пар, и в воздухе пахло берёзовым веником — странный, живой запах под водой, который резанул по ноздрям как насмешка.

Из бани вышел домовой — маленький, коренастый, с красными глазами, и поклонился Ивану.

— Проходи, гость, — сказал он слащавым голосом. — Помойся, отдохни. Дорога была долгой, чай, устал. У нас вода горячая, пар лёгкий.

— Спасибо, не хочу, — ответил Иван, хотя его мышцы гудели, а спина затекла от сна на сырой земле. Что‑то в этом приглашении было неправильное — слишком навязчивое, слишком ласковое, как у торговца, который пытается всучить тебе гнилой товар.

— Ну как знаешь, — домовой обиженно пожал плечами и скрылся обратно в клубах пара.

— Ты правильно сделал, что отказался, — тихо сказал Пётр. — Баня ихняя — ловушка. Попаришься — и не выйдешь, превратишься в такого же, как они. Привязанный к этому месту навечно.

Они прошли ещё немного, и возле покосившегося забора Иван увидел группу мертвецов — троих мужчин и одну женщину. Они не были полупрозрачными, как другие, а скорее матовыми, как старое зеркало, в которое долго не смотрелись. Женщина держала в руках выцветшую фотографию, на которой была изображена сама — молодая, в белом платке, с младенцем на руках.

— Вы были жителями этой деревни? — спросил Иван, подходя ближе.

— Были, — ответил один из мужчин, высокий, с длинной бородой. — Меня звали Егор. Я плотничал, строил эти дома. Все до единого. А теперь они стоят под водой, и я стою под водой, а наверху — мои правнуки, которых я никогда не увижу. Их могилы? — он горько усмехнулся. — Затопили, конечно. На кладбище теперь рыбы плавают. А кресты с могил — их выдернули, перевернули вверх ногами и воткнули обратно в дно, как дьявольские указатели. Говорят, это для порядка, чтобы никто не заблудился. А по-моему — это кощунство.

— А вы кем были? — спросил Иван второго мужчину, который молчал и смотрел в землю.

— Я, значит, был пастухом, — ответил тот, не поднимая головы. — Звали меня Илья. Пастух, дурной человек, любил выпить. Но детей не обижал, скотину не мучил. А после смерти меня сюда — и всё, забыли. Церкви нет, батюшка утонул, исповедоваться некому. Так и живу — ни богу, ни чёрту. Гоняю косяки рыб, да коров хлебом кормлю.

— А вы? — Иван повернулся к женщине.

— Анна, — сказала она, не отрывая взгляда от фотографии. — У меня было трое детей. Двое выжили, уехали в город, а третий утонул здесь, в реке, за год до затопления. Я каждый день прихожу на то место, где он утонул, и жду. Может, встречу. Но он не приходит. Говорят, он перешёл на ту сторону, потому что был некрещёный. А я не знаю.

Иван выслушал их, чувствуя, как тяжело становится на душе.

— Послушайте меня, — сказал он, обращаясь ко всем троим. — Вы думаете, что живые забыли вас? Это не так. Есть книги — грустные, страшные, но они есть. Прощание с Матёрой, например, — там написано о затопленных деревнях, о людях, которые остались под водой. Ваши потомки — они не новые люди. Они переехали в города, живут в многоэтажках, работают в офисах, но они помнят. Может, не все, но некоторые. И они хотят, чтобы вы нашли покой. Разрушение плотины не даст вам покоя — оно убьёт вас окончательно. Домовые вас обманывают. Им нужны новые утопленники, а вам — свобода.

— Свобода? — переспросил Егор. — Какая свобода, если наши кости на дне?

— Я напишу книгу про вашу деревню, я напишу, кто здесь жил и издам ее для потомков – они будут вас помнить, в этом и суть истории – люди и события остаются в прошлом, чтобы пришли новые, молодые, — сказал Иван. — Если вы убьете их, вы убьете и себя, ведь они, потомки, и есть ваша жизнь. А вы помогите мне. Соберите всех. Я хочу сказать им правду.

Через час вся деревня собралась на площади — той самой, где Иван заметил карту водохранилища. Толпа была плотной, но тихой, и в этой тишине, кажется, даже рыбы замерли. Иван встал на пьедестал, где раньше стоял мужчина с пустыми глазницами, и заговорил:

— Я понимаю вашу злобу. Я понимаю, что вас затопили, что ваши могилы осквернили, что церквей больше нет, а кресты стоят вверх ногами. Но живые, которые сейчас живут наверху, — это ваши потомки. Не чужие, не враги — ваши правнуки и праправнуки. Они уехали в города не потому, что забыли вас, а потому, что в деревнях теперь негде жить. Но они помнят. У них есть книги, фильмы, песни о затопленных деревнях. Они ставят памятники, проводят обряды. Не все, но многие. А домовые вас дурачат. Их главарь, Мокрый Фёдор, хочет погубить мир, чтобы получить больше утопленников. Если плотина рухнет, вы умрёте по-настоящему — не перейдёте в другой мир, а рассыплетесь в прах. Он вам врёт. Не верьте ему.

Толпа зашумела, зашепталась, но тут из-за крайних домов вышли домовые — человек десять, а впереди них высокий, почти двухметровый, с кожей цвета гнилой зелени и глазами, похожими на две лужи стоячей воды. Рядом с ним шёл Сократ — но не тот Сократ, которого Иван знал. Мопс не смотрел на него, не отвечал на мысленные призывы, его горящие глаза были устремлены на Мокрого Фёдора, и на морде застыло выражение преданности.

— Арестовать их! — закричал Мокрый Фёдор, и его голос скрежетал, как ржавые цепи. — Этот чужак мутит народ! Он шпион! Он хочет, чтобы вы навсегда остались в этой трясине! Домовые, взять его!

Домовые бросились вперёд, и Сократ — первым. Он схватил Ивана за плечо своими длинными когтистыми пальцами и дёрнул назад, отбрасывая от пьедестала.

— Схватить их! — повторил Сократ — теперь вслух, голосом, который Иван никогда не слышал: низким, грубым, чужим. — Они готовят заговор против нашего вождя.

— Сократ? — прошептал Иван, но мопс не ответил. Ментальная связь оборвалась, и на том месте, где раньше жил тёплый, ворчливый голос, теперь была только пустота — холодная, глухая, как дно этого водохранилища.

— Ты предал меня, — сказал Иван, глядя в горящие глаза друга.

— Я двухдольный, — ответил Сократ, и его пасть искривилась в усмешке. — Я ничей.

Ивана и Петра схватили, поволокли к погребу, где уже была открыта чёрная дыра, пахнущая сыростью и тленом. Толпа мертвецов расступилась, пропуская их, но никто не заступился, никто не крикнул «отпустите». Только Егор, тот самый плотник, сжал кулаки, но промолчал, опустив голову.

— Завтра на рассвете казнь, — объявил Мокрый Фёдор, когда дверь погреба захлопнулась за Иваном и Петром, и щеколда заскрежетала. — Повесим их на перевёрнутом кресте. Пусть все видят, что бывает с теми, кто идёт против нашей воли. Иван рухнул на сырой земляной пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Пётр сел рядом, молча, не говоря ни слова.

— Мы не выберемся, — сказал Иван. — Сократ… он… он ушёл к ним.

— Я говорил, он же домовой и это его народ, — ответил Пётр. — Но пока живы — есть надежда. Успокойся. Ночь длинная. Хотя имею ли я права тебя утешать, я же и так почти мертв, завтра просто закончится мое жалкое существование.

За толстыми стенами погреба всё ещё слышался гул голосов — собрание продолжалось. А где-то там, в темноте, блуждала Саяна, которая вела их сюда, и не знала, что они в ловушке, продолжала проводить ритуал и поддерживать их связь. Засыпая, Иван слышал только ее отдаленное бормотание и удары бубна и мысли о девушке согрели его.

Глава 19. Мокрый Фёдор

В погребе было темно и сыро. Земляной пол холодил спину, стены давили, и воздух здесь, под толщей воды, казался густым, как кисель, — его приходилось буквально проталкивать в лёгкие, и каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Иван сидел, привалившись к бревенчатой стене, и слушал, как тишина давит на уши. Пётр устроился напротив, поджав колени к подбородку, и его бледное, с синеватым отливом лицо в зелёном полумраке казалось маской — красивой, античной, но пустой.

— Сколько мы здесь просидим? — спросил Иван, хотя сам не ждал ответа, просто чтобы услышать человеческий голос.

— До рассвета, — ответил Пётр. — А здесь рассвет наступает поздно. Вода не пропускает свет. Сначала станет серой, потом чуть светлее, а потом они придут.

— И повесят нас на перевёрнутом кресте, — закончил Иван. — Красивая смерть.

— Не смерть, — поправил Пётр, и в его голосе послышалась усталая, выжженная горечь. — Превращение. Ты станешь таким же, как они — полупрозрачным, забывчивым, вечно бредущим по этой деревне без цели и без надежды. Повешение на перевёрнутом кресте — это не казнь, а инициация. Они принимают тебя в свой мир. Но ты не умрёшь. Ты просто перестанешь быть собой. А вот я, скорее всего, просто исчезну. Иван представил — на секунду, на одно короткое, ледяное мгновение — как он бродит по затопленным улицам, не помня ни имени, ни прошлого, ни Сократа, ни Саяны. Как его лохматые кудри становятся такими же бледными, как у этих теней, а глаза — пустыми, как у рыбы, выброшенной на берег. Он тряхнул головой, прогоняя видение.

— Сократ не предатель, — сказал он, и прозвучало это скорее как молитва, чем как уверенность.

— Ты так думаешь? — Пётр посмотрел на него с жалостью. — Я видел его глаза, когда он пришёл с домовыми. В них не было ни капли сомнения. Он стал одним из них, Иван. Двухдольный, ничей — ты сам его так называл. Может быть, он действительно ничей. И ничей — значит, он может выбрать любую сторону. Он выбрал силу.

— Замолчи, — сказал Иван, и в его голосе прозвучала злость, которую он сам не ожидал. — Ты его не знаешь. Он спас мне жизнь больше раз, чем я могу сосчитать. Он не предатель.

— Как скажешь, — Пётр пожал плечами и замолчал, и его молчание было тяжелее любых слов.

Иван закрыл глаза и попытался восстановить ментальную связь — ту тонкую нить, которая соединяла его с Сократом на протяжении двух лет, с того самого вечера в заброшенном доме, когда мопс впервые заговорил у него в голове. Он звал, шептал мысленно, кричал, но в ответ была только пустота — глухая, холодная, как дно этого водохранилища. Иногда где‑то далеко, на грани слышимости, пробивался обрывок фразы, но он тонул в шуме, прежде чем Иван успевал разобрать слова.

— Он не отвечает, — сказал он вслух, и это прозвучало как приговор.

Пётр молчал. Время тянулось медленно — Иван потерял ему счёт. В погребе не было ни окон, ни часов, только зелёный свет, просачивающийся сквозь щели в полу, и этот свет пульсировал, как больной пульс, то усиливаясь, то затухая. Он несколько раз засыпал, но сон был поверхностным и снилась ему каждый раз Саяна. У нее было истощенное лицо и пересохшие губы, Иван бежал к ней со всей силы, но она отдалялась. Один раз сверху донёсся топот — много ног, тяжёлых, неживых — и голоса, которые обсуждали что‑то на непонятном языке, похожем на шорох гравия.

— Скоро, — сказал Пётр, прислушиваясь. — Они собираются на площади.

Через некоторое время дверь погреба отворилась. Двое домовых — коренастые, с красными глазами и длинными руками — спустились вниз и вытащили Ивана и Петра наружу. Иван не сопротивлялся — силы уходили куда-то, оставляя после себя лишь тупую, безразличную пустоту. Он даже не взглянул на Петра, когда их выволокли на свет — вернее, на то, что здесь называлось светом.

На площади собрались почти все обитатели затопленной деревни — сотни полупрозрачных, бледных фигур, стоящих плотными рядами. В центре возвышался перевёрнутый крест — чёрный, скрученный, похожий на старую корягу, и на его перекладинах болтались две верёвки с петлями. У подножия креста стоял Мокрый Фёдор — высокий, зеленокожий, с глазами-лужами, в которых отражалась не вода, а тьма. Рядом с ним — Сократ, всё ещё в облике домового: лохматый, с горящими глазами, и на его морде не было ни страха, ни радости — только странное, каменное спокойствие.

— Живые люди осквернили наш мир, — провозгласил Мокрый Фёдор, и его голос прокатился по площади, как гром над водой. — Они затопили наши дома, наши поля, наши могилы. Они построили плотину, чтобы мы никогда не поднялись. Но теперь мы поднимемся! Сегодня мы покажем им, что такое наша сила! А эти двое — шпионы — будут первыми, кто испытает нашу власть.

Толпа загудела — негромко, тревожно, но никто не выступил вперёд, никто не закричал «не надо». Иван посмотрел на лица мертвецов: Егор, плотник, стоял в первом ряду, и его кулаки были сжаты, но он молчал. Илья, пастух, опустил голову. Анна, которая искала своего утонувшего сына, плакала — беззвучно, и её слёзы растворялись в воде, не достигая земли.

— Привяжите их к кресту, — приказал Мокрый Фёдор.

Домовые схватили Ивана и Петра, поволокли к кресту. Верёвки были грубыми, мокрыми, и они впивались в запястья, как змеи. Иван не сопротивлялся — сил не было, да и какой смысл? Сократ стоял в стороне, и его горящие глаза смотрели прямо на Ивана, но в них не было узнавания.

— Сократ! — крикнул Иван, в последний раз пытаясь пробить стену молчания. — Ты помнишь? Колбаса! Ковролин в гостинице! Хаски на набережной! Ты помнишь?

Сократ не ответил. Он даже не шелохнулся.

— Вздёрнуть их, — сказал Мокрый Фёдор, и голос его скрежетал, как ржавый гвоздь, который вбивают в доску.

Домовые потянули за верёвки, и верёвки натянулись, сдавив шеи. Иван почувствовал, как мир начинает расплываться — зелёный свет, лица мертвецов, перевёрнутый крест — всё пошло кругами, как вода в омуте. Он попытался вдохнуть, но не смог. Лёгкие горели, в ушах зашумело, и последнее, что он увидел, прежде чем тьма поглотила его, — Сократ, который шагнул вперёд.

А потом — удар. Тяжёлый, мокрый, как весло по воде. Крик. И верёвки ослабли.

Иван рухнул на землю, хватая ртом воздух, кашляя и захлёбываясь — водой, слюной, чем‑то ещё. Сквозь пелену в глазах он увидел, как Сократ, размахивая длинными когтистыми лапами, набросился на Мокрого Фёдора. Домовые отпрянули, не ожидая удара от своего же. Сократ вцепился зубами в горло главарю, и зелёная, гнилая кровь брызнула во все стороны.

— Ты! — закричал Мокрый Фёдор, хватаясь за рану. — Ты предал нас!

— Я никого не предавал, — ответил Сократ, и егоголос — низкий, рычащий — разнёсся по площади, заглушая шум. — Я притворялся. Мне нужно было узнать, что ты задумал. И теперь я знаю: ты хочешь не свободы для мертвецов, ты хочешь власти. Ты — водяная крыса, которая готова утопить всех, лишь бы самой не тонуть.

Толпа ахнула. Домовые замерли, не зная, на чью сторону встать. Иван, потирая шею, поднялся на ноги. Пётр стоял рядом, тоже живой и, кажется, целый.

— Не верьте ему! — закричал Мокрый Фёдор, прижимая ладони к ране на горле. — Он — пес живых! Он пришёл уничтожить нас!

— Нет, — сказал Сократ, поворачиваясь к толпе. Его глаза горели ярче обычного, и в них, в этом огне, Иван наконец узнал своего друга. — Я пришёл спасти вас. И себя. И тех, кто наверху.

Он шагнул к кресту и отвязал верёвки одним движением когтей. Пётр помог Ивану отойти в сторону, и они встали рядом с Сократом, образуя маленькую, хрупкую линию обороны.

— Вы что, злодеи? — крикнул Сократ, обращаясь к мертвецам и к домовым, и его голос, низкий и рычащий, разнёсся по площади, заставляя вздрагивать даже самых бесстрастных. — С каких пор вы хотите убить живого? Того, кто пришёл подарить вам покой? Историка, который хранит память о вас? Такая ваша благодарность?

Толпа замерла. Кто-то опустил глаза, кто-то, наоборот, поднял голову и посмотрел на Ивана — не с ненавистью, а с недоумением, как будто впервые увидел. Даже домовые, которые ещё минуту назад поддерживали Мокрого Фёдора, теперь переглядывались и прятали когтистые лапы за спину.

— Вы думаете, что живые забыли вас? — продолжал Сократ, и в его голосе зазвучала страсть, которой Иван никогда раньше не слышал. — Вы думаете, что ваши потомки не помнят, откуда они родом? Они помнят! У них есть книги, фильмы, песни. Они ставят свечи на могилах, которых больше нет. Они собираются у воды и вспоминают ваши имена. А этот, — он ткнул лапой в Мокрого Фёдора, — хочет, чтобы вы забыли всё, что в вас осталось человеческого. Он хочет, чтобы вы стали его рабами — вечными, без надежды, без памяти.

— Он врёт! — закричал Мокрый Фёдор, но в его голосе уже не было прежней силы.

— Вы — продолжение живых, — продолжал Сократ, не обращая на него внимания. — Вы — их прошлое, их корни, их память. Если вы разрушите плотину, вы не освободитесь — вы умрёте окончательно. Рассыплетесь в прах, и даже ваши имена исчезнут, ведь ваши потомки погибнут и некому будет вас вспоминать. А если вы поможете нам, мы — живые — сделаем всё, чтобы ваши души обрели покой. Иван напишет о вас книгу, об этой деревне.

Толпа зашумела. Кто-то заплакал, кто-то, наоборот, закричал: «Верьте ему! Он говорит правду!».

— А вы, домовыми еще называетесь! – продолжал яростно рычать Сократ, – как вам не стыдно быть шестерками такого злобного выродка? На что вы расчитывали? Если люди утонут, они не построят никаких новых домов, вы просто лишите права на существования других домовых, которые сейчас живут в квартирах или в домах в деревнях, которые сметет поток воды от взорванной плотины. Сдается мне, Мокрый Федор продался водяному! Как вы можете хотеть смерти людей, которые кормят и поят ваше племя?

Домовые, которые мгновение назад еще стояли строем, готовые защищаться, постепенно начали утрачивать уверенность и с интересом смотреть на Сократа, а потом и со стыдом. Постояв так немного, они начали расходиться — кто-то встал на сторону Сократа, кто-то просто исчез в темноте. Мокрый Фёдор, видя, что его власть рушится, попытался бежать, но Сократ прыгнул снова и прижал его к земле.

— Ты ответишь за всё, — сказал он, и его зубы сомкнулись на загривке главаря.

— Мы согласны, — наконец раздался уверенный голос Егора, плотника. — Мы не будем разрушать плотину. Мы хотим покоя.

За ним заговорили другие — Анна, Илья, те, кто стоял в первых рядах. Голоса росли, сливались в один общий гул, и в этом гуле не было злобы — только усталость и надежда. Даже домовые, которые ещё минуту назад смотрели на людей и Ивана с ненавистью, теперь переглядывались и неуверенно кивали.

— Уведите его, — сказал Сократ домовым, которые стояли рядом, кивнув на Мокрого Фёдора. — Пусть его судят свои.

Домовые молча подхватили главаря и утащили в темноту.

Сократ бросился к Ивану и обнял его своими длинными мохнатыми руками.

— Ивааааан! Прости меня, что я так поступил! Прости, прости, прости! – Сократ почти плакал, – но я должен был войти к ним в доверие, чтобы заслужить уважение домовых, чтобы показать, что я не чужак.

— Сократ, родной мой, да ты говорить умеешь вслух, – только сейчас осознал и удивился Иван, – не дави меня так сильно – ребра сломаешь...

Сократ смущенно отстранился:

— Ну так у меня же сейчас не пёсья ипостась, моя гортань позволяет издавать звуки. Так почему бы не воспользоваться этим и ради разнообразия говорить не у тебя в голове? Ну что, ты прощаешь меня.

— Конечно прощаю, глупый. Но ты заставил меня поволноваться, я почти поверил, что у тебя помутился рассудок.

Из тени вышел Петр. Он виновато улыбался:

— Сократ, я должен попросить у тебя прощения. Живя долгие годы рядом с Мокрым Федором, я стал слишком строго смотреть на домовых, точнее на наших, мутировавших домовых. Я не верил в тебя, еще и хозяина твоего убеждал. Отходить мне надо от моего декаданства. Я еще задумывался, почему тут почти все, кто до революции еще умер и никого почти нет из свежих, не могли же все их могилы перенести? Может быть потому, что советским людям это уже было не важно и они спокойно умирали, не держась за свою плоть?

Сократ только махнул лапой, дескать, ничего страшного, проехали. Иван же удивился таким рассуждением Петра. Но что-то в них было: ведь люди умирали и позже, в деревне был колхоз, здесь кипела жизнь. Но среди мертвых бродящих были только старожилы, основатели деревни. Возможно, им, принимающим на веру старину, была важна эта память и поэтому их души пробудились, когда могилы накрыла толща воды. «Нужно обязательно написать книгу. Это будет их история и она поможет им успокоиться и освободиться». Сократ заметил:

— Вам бы тут, конечно, не помешал политработник, чтобы поднять настроение и моральный дух, да только все они умерли и не встают, эти строители ГЭС, заводов и фабрик. А то у вас здесь все ходят как... Как в воду опущенные! хи-хи-хи..., — Сократ так громко и заразительно засмеялся собственной шутке, что Петр и Иван не выдержали и присоединились к ним.

Вдруг уже на опустевшей площади начались шевеления, гул. И тогда началось то, чего Иван никак не ожидал. Из переулков, из домов, из-за поворотов выходили новые лица. Мертвецы возвращались, но не с опущенными головами, а с чем-то похожим на улыбки. Домовые, которые до этого прятались в тени, вылезали на свет, потирая лапы. Кто-то принёс гармошку — ту самую, что играла похоронную, но теперь из её мехов полилась удивительно живая, трепетная мелодия, похожая на то, что играют весной на деревенских улицах, когда снег только-только сошёл.

— Что это? — спросил Иван у Сократа.

— Не знаю, они что-то затевают.

Егор, плотник, вышел вперёд и поклонился сначала Ивану, потом Сократу, а потом — домовым, которые неуверенно жались к стенам.

— Мы погорячились, — сказал он громко. — Мы все погорячились. Война никому не нужна. Давайте устроим пир. Не настоящий, конечно, ни как у живых, — он усмехнулся, — но хотя бы такой, какой можем. Домовые закивали. Один из них, тот, что звал Ивана в баню, притащил бочонок — не с водой, а с чем-то янтарным, пахнущим мёдом и хмелем. Как это могло быть на дне водохранилища, Иван не понимал, но он уже перестал искать логику в этом перевёрнутом мире.

— Это медовуха, — сказал домовой, гордый. — Настоящая. Из того времени, когда мы ещё были живыми. Варили её, ставили в погреба, а потом пили на свадьбах. Теперь, правда, свадьбы здесь не празднуют, — он замялся, — но раз мир…

— Раз мир, можно и выпить, — закончил за него Иван и улыбнулся.

Ему подали резной деревянный кубок. Он поднёс его к губам — и почувствовал медовый, сладкий вкус, которого не могло быть под водой, но он был, настоящий, обжигающий, как сто лет назад. Рядом Сократ лакал из плошки, которую принесла Анна, и довольно урчал. Музыка заиграла громче. Мертвецы — те, кто ещё помнили, как это делается, — начали кружиться в медленном танце. Парами, поодиночке, кто-то просто раскачивался в такт, и в этом движении было что-то освобождающее, как будто вместе с водой с их плеч спадали цепи.

И тут из тени, от окраины деревни, показалась Марта. Она шла медленно, волоча за собой камень на верёвке, но теперь камень не казался тяжестью — он плыл следом, как воздушный шар, привязанный к поясу. Её седые волосы были распущены, и в них запутались зелёные огоньки, такие же, как те, что горели в окнах. Она вышла на середину площади, и все замерли.

— Я пришла простить, — сказала Марта, и её голос, раньше жалобный и надтреснутый, теперь звучал ровно, как струна. — Я прощаю тех, кто утопил меня. Я прощаю тех, кто боялся. Я прощаю себя за то, что не смогла спасти ту женщину. Мы все ошибаемся. Давайте оставим ошибки там, где они были — в прошлом.

Она повернулась к Ивану и кивнула:

— А ты, живой, не виноват в том, что случилось. Ты пришёл помочь. Спасибо.

Иван не нашёл слов, только кивнул в ответ. И тогда из круга танцующих отделился Пётр. Он был всё в том же старомодном сюртуке, но лицо его посветлело, и синева на висках почти исчезла. Он подошёл к Марте, поклонился и протянул руку.

— Сударыня, разрешите пригласить вас на танец? — спросил он, и в его голосе звучала та самая петербургская вежливость, которой, казалось, не место под водой.

Марта улыбнулась — впервые за много десятилетий, наверное, — и вложила свою бледную, полупрозрачную ладонь в его руку. Камень на верёвке отвязался сам собой и остался лежать на земле, как ненужный свидетель старых обид. Пётр и Марта закружились в танце. Не так, как танцевали другие — неспешно, величаво, словно на балу в позапрошлом веке. Марта, которая при жизни, наверное, никогда не танцевала на праздниках, двигалась легко, почти невесомо, и её платье, ещё минуту назад тёмное и мрачное, вдруг засветилось изнутри — мягким, жемчужным светом.

— Красиво, — прошептал Иван.

«Они давно должны были встретиться, — ментально сказал Сократ, чтобы их не услышали. — Оба одинокие, оба чужие. А теперь — вместе. Хотя бы здесь, под водой».

Музыка затихла, но Пётр и Марта продолжали кружиться, пока последние звуки не растаяли в зелёном свете. Потом они остановились, и Марта положила голову Петру на плечо.

— Спасибо, — сказала она, и в этом «спасибо» было всё — и боль, и облегчение, и надежда.

Площадь постепенно пустела. Мертвецы расходились по домам, домовые — по своим углам. Гармошка смолкла, и на площади снова воцарилась тишина, но теперь уже не та, давящая, а спокойная, усталая, после долгой работы.

— Нам пора, — сказал Иван Петру.

— Пора, — согласился тот, не выпуская руки Марты. — Ты ведь напишешь книгу?

— Напишу. О тебе, о Марте, обо всех.

— Тогда мы сможем спокойно ждать. Спасибо тебе, Иван. И тебе, Сократ.

Пётр поклонился. Марта тоже поклонилась — по-женски, как умели кланяться только в прошлом веке. Иван в последний раз оглянулся на затопленную деревню — на дома с резными наличниками, на перевёрнутые кресты, на зелёные огни, которые гасли один за другим. Потом закрыл глаза и, держась за лохматую спину Сократа, шагнул в темноту — обратно, наверх, к воздуху, к свету, к жизни.

Глава 20. Возвращение и цена

Подводный мир таял, как утренний сон. Иван чувствовал, как вода, окружавшая его, становилась всё прозрачнее, а зелёные огни — тусклее. Пётр и Марта уже исчезли в темноте, растворились в памяти и в тишине, а он всё шёл и шёл, держась за лохматую спину Сократа, который теперь снова превращался в обычного мопса, только глаза его ещё светились холодным домовым огнём.

«Сколько же времени прошло?» — спросил Иван, пытаясь восстановить ощущение реальности. Он вспомнил свой рюкзак, оставленный на берегу, — в нём были несколько бутербродов, яблоки, пара аварийных сублиматов, сникерс, несколько литров воды и чая и немного колбасы для Сократа. Они могли задержаться в ритуале и Саяне должно было этого хватить на 2-3 дня.

«Не знаю, — ответил Сократ. — Здесь времени нет. Но Саяна, наверное, уже злится. Мы взяли мало еды, а прошло наверняка несколько дней и она проголодалась. Колбасу мою, небось, съела».

Иван похолодел. Если прошло больше пяти дней — а он чувствовал, что под водой тянулась вечность, — Саяна не просто злится, она на грани. Им с Сократом казалось, что они отсутствовали всего пару дней, но реальность могла оказаться жестокой. Последний шаг — и темнота расступилась. Иван открыл глаза.

Он лежал на голой земле, у самой кромки воды, лицом вверх, и над ним было настоящее небо — серое, предрассветное, с редкими звёздами. Его тело ломило, как после долгой болезни, а в голове гудело, словно в улье. Он приподнялся на локтях и огляделся. Степь изменилась. Трава, ещё помнившаяся зелёной и цветущей, теперь выгорела до желтизны, местами почернела, а ковыль облетел, оставив только голые стебли. Воздух пах сухостью и пылью, и нигде не было видно ни единого цветка. Иван понял это сразу, ещё не успев подумать: за пару дней степь не могла так измениться. Значит, прошло не несколько дней. Прошло две, а то и три недели.

— Саяна! — крикнул он, и голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания.

Она лежала на боку у самой дверцы его красной «Киа», свернувшись калачиком. Её бубен валялся рядом, потрескавшийся, с ослабевшей кожей. Лицо Саяны было бледным, почти белым, губы потрескались, под глазами залегли тени, а руки, сложенные на груди, казались восковыми. Она не двигалась. Иван, шатаясь, поднялся на ноги и бросился к ней. Сократ, который уже снова стал обычным мопсом (только глаза его ещё хранили отблеск подводного света), бежал рядом, громко дыша.

— Саяна! — Иван опустился на колени, взял её за плечи, приподнял. Веки её дрогнули, но не открылись. — Саяна, очнись!

Она застонала — тихо, едва слышно — и прошептала, не разжимая губ:

— Ты… вернулся. Слава…

И больше не смогла.

Иван оглядел место вокруг. В машине, на заднем сиденье, валялись пустые бутылки из-под воды и обёртки от печенья. Рядом с палаткой, которую Саяна так и не разобрала, стояло пластиковое ведро — она ходила за водой на реку, потому что не могла отойти далеко. Он понял: всё это время она сидела на этом берегу, не отходя от машины, не смея прервать транс, иначе они бы все погибли — и он, и Сократ, и подводные, что уже поверили в мир. Она могла только дремать урывками, быстро есть и пить, не теряя нити ритуала. А ночью, когда становилось холодно, она заводила машину, чтобы согреться — оттуда и бензин почти на нуле. Позвонить кому‑то она не могла, потому что любой звонок прервал бы связь, и Иван с Сократом навсегда остались бы под водой. В машине он увидел свой календарь – она заполняла его, заполняла за него. И увиденное ужаснуло Ивана.

— Три недели, — сказал он, поднимая её на руки. Она была лёгкой, почти невесомой, как перо. — Ты держала нас почти три недели.

«В машину, — ментально сказал Сократ. — Быстро. Она на грани».

Иван открыл заднюю дверь, осторожно положил Саяну на сиденье, накрыл своей курткой. Сократ запрыгнул рядом, устроился у неё в ногах, чтобы греть. Иван сел за руль, завёл двигатель. Стрелка бензина показывала почти ноль, но до ближайшей заправки он должен был доехать. И тут же закашлялся — глухо, рвано, с болью в груди. На тыльной стороне ладони остались алые пятна. Проклятие напоминало: срок истекает. Осталось всего два дня.

Он выжал газ, и машина рванула по просёлочной дороге, поднимая за собой облако пыли. В зеркале заднего вида степь таяла, жёлтая, выгоревшая, чужая.

В Абакане Иван въехал прямо к приёмному покою городской больницы. Выскочил, закричал, чтобы помогли. Выбежали медсёстры, фельдшер, выкатили каталку. Саяну увезли, а он остался сидеть в холодном коридоре на пластиковом стуле, глядя в одну точку. Сократ сидел у его ног, положив голову на колени, и молчал — даже ментально.

Через час вышел врач, пожилой, в очках, и сказал:

— Сильное истощение. Обезвоживание, недоедание, плюс нервное перенапряжение. Будет лежать неделю, минимум. Вы её муж?

— Нет, — сказал Иван. — Друг.

— Приходите завтра. Сейчас ей нужен покой.

Врач ушёл, и Иван остался сидеть, тупо глядя в кафельный пол. Срок поджимал. Он уже не успевал на дорогу — ритуал требовал подготовки, сил, которых у него не было. И он не мог оставить Саяну, не убедившись, что она пришла в себя. В коридоре раздались шаги. К нему подошёл полицейский — молодой, с усталым лицом, в форме. Он держал блокнот и ручку.

— Простите, вы тот, кто привёз девушку? Обстоятельства? Где вы её нашли? Что случилось?

Иван открыл рот, чтобы ответить, но Сократ вдруг поднял голову, посмотрел полицейскому в глаза, и через секунду глаза полицейского остекленели. Он застыл на месте, потом медленно кивнул, что-то записал в блокнот и сказал:

— Так, понятно. Отдыхающая перегрелась на солнце, вы её муж. Всё оформлю. Выздоравливайте.

Развернулся и ушёл. Иван ошарашенно посмотрел на мопса.

— Что это было?

«Морок, — ответил Сократ. — Я не знал, что умею вот так, при свете дня. Раньше получалось только преувеличить страх, да и то, ночью. А после победы над Мокрым Фёдором… я будто стал сильнее. Или просто поверил в себя».

— И ты раньше не мог так сделать? Когда нас останавливали на трассе, когда в гостинице требовали документы?

«Не мог. Честное слово. Всё, что умел — немного давить на психику, чтобы люди боялись. А целый морок… это новое. Наверное, потому что я теперь не просто двухдольный. Я — двухдольный, который победил. Не спрашивай, как это работает, я сам не пойму».

Иван покачал головой, но спорить не стал. Они просидели в больнице ещё несколько часов. Иван задремал на стуле, когда его разбудила медсестра:

— Ваша… жена пришла в себя. Спрашивает вас.

Он вскочил, забыв про усталость, и побежал по коридору. Саяна лежала на койке, бледная, но с открытыми глазами, и когда увидела Ивана, слабо улыбнулась.

— Ты живой, — прошептала она. — Я боялась, что не смогу вас вернуть. Вода вас не отпускала.

— Ты держала нас три недели, — сказал Иван, беря её за руку. — Ты спасла нас. И подводный мир. И миллионы людей. Спасибо.

Саяна покачала головой:

— Я слышала твои мысли, пока держала транс. Твою боль, твоё проклятие, твои воспоминания. Я теперь… знаю о тебе почти всё. Про зеркало, про маму, про школу. Ты хороший человек, Иван. Неправильный, но хороший.

— У меня не осталось времени...

— Тогда уезжай, — твёрдо сказала Саяна, и её пальцы сжали его руку. — От тебя веет смертью, я чувствую. Ещё день, и будет поздно. Ритуал на дороге ты не успеешь, но если уедешь из Хакасии, кашель остановится. Ты же знаешь. Граница лечит, хотя бы на время. Но ты сможешь вернуться, я чувствую.

— Я не могу тебя бросить, — сказал Иван, и голос его дрогнул.

— Можешь. Должен. Я поправлюсь. А ты… ты должен жить. Ты мне нужен живой. Мы ещё увидимся. Обещаю.

Иван смотрел на неё — на её тёмные, усталые глаза, на тонкое хищное лицо, на руки, которые держали его так крепко, будто она боялась, что он исчезнет. Он вдруг понял, что эта женщина, такая чужая и такая близкая после всего, что они пережили, стала для него важнее, чем он готов был признать.

— Я вернусь, — сказал он. — Как только проклятие позволит. Я вернусь и проведу тот ритуал. И тогда мы увидимся снова.

— Я буду ждать, — ответила Саяна. — А теперь уходи. И не оборачивайся.

Он наклонился и поцеловал её в лоб — сухими, потрескавшимися губами. Потом встал, взял Сократа на руки и вышел из палаты, не оглядываясь. В машине он сидел минуту, собираясь с мыслями. Сократ устроился на пассажирском сиденье, ментально сказал: «Она сильная. Она выживет. А ты езжай. Граница ждёт».

Иван завёл двигатель. Выехал на трассу и взял курс на север, к границе Хакасии и Кемеровской области. За окном проплывала выгоревшая степь, потом пошли леса, а он всё думал о Саяне, о её словах, о её руке, которая сжимала его ладонь. И о том, что, может быть, проклятие можно победить не только древними ритуалами. Может быть, иногда достаточно просто сделать правильный выбор.

Глава 21. Всё только начинается

Дорога на север, к границе Хакасии и Кемеровской области, тянулась через выгоревшие степи, которые постепенно сменялись мелколесьем, а потом и настоящей тайгой. Иван ехал молча, только иногда поглядывая на зеркало заднего вида, будто надеялся увидеть в нём не пустоту, а хоть какой‑то знак. Сократ сидел на пассажирском сиденье, положив морду на лапы, и изредка вздыхал.

Кашель возвращался всё чаще — сухой, выворачивающий лёгкие. Иван вытирал губы тыльной стороной ладони, сжимал руль и прибавлял газу. Время истекало. Срок, отпущенный Каменным Хозяином, кончался через несколько часов. Когда на обочине показался указатель «Кемеровская область», Иван выдохнул и, не сбавляя скорости, пересек невидимую линию. И сразу — словно кто‑то переключил тумблер — кашель прекратился. Лёгкие расправились, дышать стало легко, и боль, которая сидела в груди последние дни, отступила, превратившись в тупую, но терпимую ноющую память.

Он проехал ещё немного, свернул на широкую лесную обочину, заглушил двигатель и откинулся на спинку сиденья.

— Всё, — сказал он. — Дотянул.

«Молодец, — ментально ответил Сократ. — Ты сделал правильный выбор».

Иван хотел ответить, но глаза уже слипались, и он провалился в глубокий, без сновидений сон, даже не успев снять руки с руля. Сократ посидел минуту, глядя на него, потом спрыгнул на пол, открыл бардачок (теперь это не составляло труда — длинные когти домовой ипостаси ещё не до конца исчезли) и достал древнее зеркало, завёрнутое в тряпицу. Развернул. Поднёс к лицу Ивана.

В бронзовой глади сначала была только пустота — серая муть, знакомая до боли. А потом — на одно короткое, едва уловимое мгновение — в зеркале мелькнуло отражение. Усталое, с мешками под глазами, с щетиной и лохматыми кудрями, но живое. Настоящее. И снова исчезло, оставив лишь серую мглу. Сократ убрал зеркало, закутал обратно в тряпицу и положил в бардачок. Потом свернулся калачиком на коленях у спящего Ивана, прикрыл глаза и подумал: «Молодец, Ваня. Ты сделал правильный выбор».

---

Через две недели Саяна вышла из больницы. В руках у неё был небольшой пакет с личными вещами, а в голове — тишина, какой она не помнила с детства. Вода больше не шептала злобно и требовательно. Она пела — тихо, печально, но без угрозы. Словно боль, копившаяся десятилетиями, наконец нашла выход и успокоилась.

Она шла по улице Абакана, щурясь от солнца, и чувствовала, как силы возвращаются. Вместе с ними возвращалась и твёрдость. Она больше не боялась голосов. Они были частью её, как руки или дыхание. И она поняла: проклятие или дар — это как посмотреть. Ножом можно убить, а можно порезать колбасу. Главное — рука, которая его держит. При мысли о колбасе она улыбнулась — вспомнила Сократа, его важный вид, его ментальные подколы и вечную любовь к еде.

— Я знаю, Иван, — сказала она вслух, глядя на степь, уходящую к горизонту. — Ты вернёшься.

Она решила идти по пути шамана. Не для того, чтобы властвовать, не для того, чтобы мстить. А для того, чтобы, когда Иван вернётся, помочь ему снять проклятие. Вместе.

---

А в это время красная «Киа» мерно шуршала шинами по дороге где‑то между Кемерово и Томском. Иван выспался, отдохнул и снова был в пути. Впереди маячили новые города, новые леса, новые истории. Проклятие никуда не делось, но теперь он знал, что делать, и знал, куда возвращаться. Он думал о Саяне. О её остром, хищном лице, о тёмных глазах, которые смотрели на него с той самой первой встречи в архиве с ненавистью, а потом — с теплом. О её руке, которая сжимала его ладонь в больнице. О том, что, может быть, это и есть главная награда — не снятое проклятие, а найденный друг.

Сократ сидел на пассажирском сиденье, высунув язык, и тоже думал. О колбасе. О том, что скоро нужно будет остановиться на заправке и купить хотя бы палку «Докторской». О том, что хаски на набережной, наверное, уже уехала, но встретятся другие. О том, что жизнь продолжается. И он улыбался — по-собачьи, открыто, счастливо. За окном проплывали сосны, берёзы, изредка попадались деревни с покосившимися домами. Иван включил магнитолу, и Сократ, как обычно, переключил подкаст на «Трукрайм» — про маньяка, который орудовал на трассах Сибири в девяностые.

— Ты специально? — спросил Иван.

«Судьба, — ответил мопс. — Поехали дальше. Колбаса, кстати, не купится сама».

Иван улыбнулся, выжал сцепление и убавил скорость, чтобы не пропустить заправку. Впереди была дорога, а там — всё остальное.

Конец первой книги.