Хром. Необитаемый остров

Глава 1

Ненавижу подранков. Кабан, в которого я всадил пулю час назад, умирать решительно не желал. Он уходил вглубь тайги, оставляя за собой цепочку темных капель на слежавшейся хвое, и я понимал, что этот гад заведет меня дальше, чем мне хотелось бы.

Левая нога привычно напомнила о себе тупым щелчком в колене. Щелк. Шаг. Щелк. Шаг. Мой вечный метроном, который не сбивается ни в какую погоду, даже если сам носитель ритма уже давно сбился бы с дыхания. Я остановился, оперся на трость — обычную, вырезанную из березы, с набалдашником, отполированным до блеска моей собственной ладонью, и прислушался к лесу. Тайга молчала. Точнее, она говорила на своем языке, шелестела кронами, поскрипывала стволами, пересвистывалась птицами, но для меня эта тишина была информативной. В пятидесяти метрах левее кто-то мелкий копошился в подлеске — белка или соболь, неопасно. Справа тишина. Впереди, за густым ельником, был скальный выход, который я знал, но никогда не проверял. Именно туда, судя по всему, и стремился мой подранок.

Я выдохнул облачко пара и снова двинулся вперед. Ботинок на левой ноге был стоптан сильнее, чем на правой, я компенсировал хромоту, перекатывая стопу с пятки на носок неестественным образом, и подошва стачивалась под этим углом. «Гортекс» держался уже третий сезон, и я знал, что к концу этого года придется либо искать замену, либо шить вставку у сапожника в Красноярске. Оба варианта мне не нравились. Первый требовал денег, которых у меня после увольнения было немного, второй — времени, которого у меня было навалом, но тратить его на поездку в город я не любил.

Майор, мой сосед-медведь, остался где-то восточнее, у ручья. Я слышал его рев минут сорок назад, когда только начал преследование, и мысленно пожелал ему удачной рыбалки. С Майором у нас был уговор, что я не лезу к нему в берлогу, он не трогает мой забор. Все честно, по-соседски. Правда, забора у меня толком и не было, так, жерди, чтобы обозначить границу участка, но медведь их уважал. Или делал вид, что уважает, пока я его не вижу.

Следы кабана свернули к скальному выходу, и я на секунду остановился, чтобы перекинуть СКС из положения «на плече» в боевое. Карабин скользнул в ладони привычной тяжестью, я большим пальцем проверил предохранитель, машинально дослал патрон в патронник и вернул затвор на место. Старушка Симоновна — так я звал свой СКС — никогда не подводила. Десятизарядный магазин, который я снаряжал еще дома, сидел плотно, в подсумке на поясе лежали еще два таких же, а в кармане куртки отдельно перекатывался один-единственный патрон, двадцать первый, запасной, на случай, если все пойдет совсем не по плану. Я не был суеверным, но этот патрон всегда носил с собой. Ритуал, который появился после второй командировки в Сирию, когда я выжил только потому, что нашел в пыли потерянный кем-то боекомплект. С тех пор я считал, что лишний патрон — это не перестраховка, а дань уважения мирозданию, которое любит подсовывать сюрпризы.

Скальный выход оказался входом в карстовую пещеру. Я остановился у провала в породе и оценил обстановку. Вход был невысоким, метра полтора, не больше, но достаточно широким, чтобы я мог пройти внутрь, не снимая рюкзака. Кабаньи следы вели прямо туда, и я чертыхнулся сквозь зубы. Зачистка пещеры не то, чем мне хотелось заниматься этим вечером, тем более с больным коленом и в одиночку. Но бросать подранка я не собирался. Во-первых, это было не по-человечески, если уж взялся добить, добивай до конца, чтобы зверь не мучился. Во-вторых, оставлять в тайге дохлого кабана значило привлечь падальщиков, и тогда мой участок мог бы стать местом паломничества всего медвежьего населения района. Майор, конечно, сосед хороший, но я не хотел проверять, насколько его терпение распространяется на чужаков, которые пришли за дармовой свининой.

Я наклонился и заглянул внутрь. Из пещеры тянуло сыростью и характерным запахом гуано — летучие мыши облюбовали это место задолго до меня, и, судя по интенсивности запаха, колония там была немаленькая. Темнота внутри стояла такая, что глаз выколи, но у меня в рюкзаке лежал ПНВ-57 «Шмель», и я знал, что в ближайшие пару минут смогу видеть все, что нужно, даже без фонаря.

Я стянул рюкзак, расстегнул клапан и достал прибор ночного видения. «Шмель» был тяжелым, два с половиной килограмма стекла, металла и советской инженерной мысли, которая до сих пор работала лучше большинства современных аналогов. Две пальчиковые батарейки, которые я вставил еще дома, держали заряд, и я проверил это, нажав кнопку включения. Окуляр загорелся зеленоватым светом, и я удовлетворенно кивнул. Вижу врага — враг не видит меня. Идеальные переговоры, как я любил говорить. Жаль только, что кабан вряд ли оценит дипломатический подход.

Я надел «Шмель» на голову, затянул ремешки так, чтобы прибор сидел плотно и не болтался при движении, и шагнул в пещеру. Пол был неровным, усыпанным мелкими камнями и чем-то, что хрустело под подошвами, но я не придавал этому значения, пока не опустил взгляд. В зеленом свечении прибора кости летучих мышей выглядели как рассыпанная мозаика из тонких палочек, и я понял, что колония здесь не просто живет, она здесь умирает поколениями.

Глубина пещеры оказалась больше, чем я предполагал. Входная часть быстро расширялась, превращаясь в зал с потолком метра три высотой, и я, выпрямившись, впервые за несколько минут вздохнул свободно, не задевая макушкой камень. Колено тут же отозвалось ноющей болью, я слишком резко сменил положение, и сустав, который не гнулся до конца уже два года, напомнил о себе характерным прострелом.

Нахлынули воспоминания, как я вырубил бывшего командира, который отправил меня в ту разведку без нормальной поддержки, потом вырубил хирурга, который сказал, что бегать я больше не буду. Но сейчас не время и не место предаваться ностальгии. Я выдохнул и сосредоточился на текущей задаче. Кабан где-то внутри, скорее всего в боковом ответвлении. Я видел несколько таких проходов, черневших в стенах основного зала, и понимал, что придется проверять каждый. Времени это займет много, но выбора у меня не было.

Я двинулся вперед, стараясь ступать так, чтобы звук шагов не разносился эхом по всей пещере. Левая нога, как назло, цеплялась за каждый выступ и каждую неровность, и я несколько раз едва не растянулся на камнях, проклиная свою хромоту, и кабанов, которые не умеют умирать там, где им положено.

Первый проход привел в тупик — небольшую камеру, заполненную все тем же гуано и костями. Второй оказался длиннее, но тоже закончился глухой стеной без каких-либо следов зверя. Я возвращался к основному залу, когда услышал звук, который заставил меня замереть на месте.

Это был не кабан. Это был треск камней, падающих куда-то в пустоту, и звук этот шел не с поверхности, а откуда-то из-под земли. Я опустил взгляд и в зеленоватом свечении «Шмеля» увидел провал в полу — дыру метра полтора в диаметре, уходящую вертикально вниз. Края провала были неровными, словно кто-то вырвал кусок породы изнутри, и на камнях вокруг виднелись свежие царапины — возможно, когти кабана, который попытался затормозить перед падением.

Я подошел ближе и, стараясь не наступать на край, заглянул вниз. ПНВ не хватало мощности, чтобы просветить глубину до конца, но я видел, что провал уходит метров на десять минимум, а может, и больше. Там, внизу, что-то блеснуло — возможно, вода, возможно, слюда в породе, но точно я сказать не мог. Кабан, если он рухнул туда, скорее всего мертв. Доставать его оттуда я не собирался ни при каких обстоятельствах, даже если бы у меня была веревка, даже если бы колено позволяло нормально спускаться, даже если бы мне пообещали за это ящик патронов, в такие дыры я не лез. Принцип был простой, хочешь жить — не суй голову туда, откуда не сможешь ее достать.

Я уже собирался развернуться и уходить, когда снаружи громыхнуло.

Гроза в тайге — это не городской дождик, под который можно уютно сидеть с книжкой у окна. Гроза в тайге — это когда небо раскалывается с таким грохотом, что земля дрожит под ногами, а деревья начинают гнуться под порывами ветра так, словно кто-то огромный решил прочесать лес гигантским гребнем. Первый раскат был таким сильным, что со стен пещеры посыпалась пыль, а уши заложило мгновенно, словно я нырнул на глубину без подготовки.

Я стянул ПНВ, оставив его висеть на шее, и выглянул наружу. Тайга, которую я покинул меньше десяти минут назад, превратилась в хаос из ветра, дождя и молний. Небо, которое еще недавно было серым и спокойным, теперь кипело, переливалось синими и белыми всполохами, и каждый разряд сопровождался таким треском, что у меня начинали болеть зубы. Дождь хлестал стеной, заливая вход в пещеру, и я понял, что выходить сейчас было бы чистым самоубийством. Молния могла ударить куда угодно, а в лесу, где деревья служили естественными громоотводами, шанс получить разряд в голову был куда выше, чем мне хотелось бы.

Я отошел вглубь пещеры, выбрал участок посуше и тяжело опустился на корточки у стены. Колено, разумеется, отказалось гнуться нормально, и я потратил секунд десять, матерясь сквозь зубы и устраивая левую ногу так, чтобы она не отвалилась от боли. Наконец мне удалось найти более-менее приемлемое положение, и я замер, привалившись спиной к холодному камню.

Рюкзак я поставил рядом, СКС положил на колени, приклад упер в песок, ствол направил к выходу. Привычка, въевшаяся за годы службы, даже в минуты вынужденного безделья оружие должно быть направлено туда, откуда может прийти угроза. Я не ждал никакой угрозы в пещере посреди тайги, но привычка есть привычка, и я не собирался с ней бороться.

Гроза продолжалась, и каждый новый раскат отдавался в груди глухим резонансом. Я достал из кармана куртки зажигалку — старый Zippo с гравировкой «Спасибо, что не убил», подарок сослуживца, который так и не вернулся из последней командировки, и принялся крутить ее в пальцах. Огонь я не зажигал –– это было бы лишним расходом бензина, да и просто ритуалом, который помогал мне думать. Пальцы привычно скользили по металлическому корпусу, нащупывали выгравированные буквы, и я чувствовал, как напряжение медленно отпускает плечи.

Я думал о кабане, который, скорее всего, был мертв. Думал о Майоре, который сейчас, наверное, тоже пережидал грозу где-нибудь под выворотнем. Думал о том, что дома меня ждала нетопленая печь и банка тушенки на ужин, и это было, в общем-то, неплохим завершением дня, если бы не мертвый кабан в чертовой дыре. А еще я думал, что тридцать два года — это возраст, когда мужчина либо уже имеет семью, детей и план на будущее, либо принимает тот факт, что его будущее осталось где-то в прошлом, между свистом пуль и госпитальными коридорами. Я давно принял этот факт, но иногда, в тишине тайги, он напоминал о себе ненавязчиво, словно старый шрам перед дождем.

Гроза достигла пика. Я видел, как вспышки освещают вход в пещеру, превращая его в прямоугольник слепящего белого света, и считал секунды между молнией и громом. Разрыв сокращался, и я понимал, что эпицентр где-то прямо над скалой. В какой-то момент воздух вокруг меня словно сгустился, наполнился электричеством до такой степени, что волосы на руках встали дыбом, и я инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая удара.

Удар был таким, что мне показалось, будто весь мир раскололся пополам прямо над моей головой.

Я не помнил самого момента вспышки. Я не помнил звука — точнее, звук был, но такой, что уши отключились мгновенно, оставив меня в вакууме, где единственным ощущением была дрожь камня под ногами и вибрация в груди, отдающая в колено острой болью. Свет заполнил пещеру целиком — белый, ослепительный, безжалостный, и я зажмурился, хотя даже сквозь веки он продолжал жечь сетчатку. Воздух стал горячим и плотным, словно я оказался в камере сгорания, а потом, так же внезапно, все прекратилось.

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которую нарушал только стук моего сердца в ушах.

Я открыл глаза и попытался проморгаться. В пещере было темно, но не так темно, как раньше, от входа тянулся свет — мягкий, рассеянный, словно солнце уже начало клониться к закату и светило теперь не прямо, а откуда-то сбоку. Странно, гроза должна была загнать небо в тучи на ближайшие пару часов, но вместо этого я видел просветление. И еще более странно, что я слышал шум — ритмичный, низкий, накатывающий волнами, и этот шум был мне знаком до дрожи, хотя я никак не мог понять, откуда он может идти. Ведь моря в тайге отродясь не было.

Я поднялся на ноги. Вернее, попытался подняться, потому что колено затекло от неудобной позы и теперь отзывалось болью, которая простреливала от бедра до щиколотки. Я оперся на трость, чертыхнулся, подхватил СКС, закинул рюкзак на плечо и, хромая сильнее обычного, двинулся к выходу из пещеры.

То, что я увидел снаружи, заставило меня замереть на месте.

Передо мной расстилался песчаный пляж. Не тот песок, что бывает на берегах Енисея, — серый, грубый, с примесью глины, а белый, мелкий, почти сахарный песок, который на солнце, наверное, горел бы ослепительным светом, но сейчас, в закатных лучах, выглядел теплым и кремовым. За песком, шагах в тридцати от входа в пещеру, начинался океан. Я видел его и знал это с той же уверенностью, с какой знал, что у меня две руки и одна рабочая нога. Линия горизонта, бесконечная, уходящая в дымку, и волны, накатывающие на берег с ритмом, который я слышал еще внутри пещеры. Не река, не озеро и даже не море, а океан, потому что запах соли, густой и влажный, висел в воздухе, и даже на языке я чувствовал его — слабый, но отчетливый, словно лизнул морскую гальку.

Я обернулся.

Позади меня возвышалась стена тропического леса. Лианы, толстые, переплетенные, свисали с ветвей деревьев, которых я не мог бы назвать даже под дулом автомата. Пальмы — высокие, с перистыми листьями, которые раскачивались под ветром, росли вперемешку с какими-то широколистными гигантами, чьи стволы были покрыты мхом и лишайниками. Птицы, которых я не видел, перекрикивались где-то в кронах, и их голоса были чужими, резкими, непохожими ни на одну таежную трель.

Тайги не было. Вообще.

Я стоял на песке, сжимая в руках СКС, и пытался найти объяснение, которое не противоречило бы законам физики, логики и здравого смысла. Объяснения не находилось, и я решил, что сначала нужно проверить наиболее вероятную версию, прежде чем строить какие-то гипотезы. Я развернулся и зашел обратно в пещеру.

Пещера была той же самой. Вход, зал с высоким потолком, провал в полу — все на месте. Но свет, который я видел раньше, исчез, и теперь проход вел не в залитый закатным солнцем тропический мир, а в сырую, пахнущую гуано пустоту, которую я помнил. Я вернулся наружу — снова песок, океан, лианы. Я проделал это трижды, и каждый раз результат был одним и тем же, пока я не смирился с фактом, что пещера, в которую я зашел в Красноярской тайге, вывела меня в место, которого не существовало ни на одной карте мира.

Я сел на корточки. Или на то, что должно было быть корточками, потому что левая нога снова подвела, и я, ругнувшись, просто опустился на песок, вытянув больную конечность вперед и опершись на трость. СКС я положил рядом, рюкзак скинул и поставил у бедра, а сам уставился на пальмы, которые раскачивались под бризом, и на океан, который накатывал волнами, и на небо, которое начинало темнеть, окрашиваясь в оттенки фиолетового и розового.

Я смотрел на все это долго. Очень долго. Я думал о том, что шанс выжить в тайге у меня был посчитан и прикинут заранее, потому что тайга — это среда, к которой я привык и которую знал. Я мог развести костер, даже если промокли спички, мог найти воду, мог отличить съедобные грибы от несъедобных. Я знал повадки зверья, знал, куда ходить и куда не ходить, знал, как подать сигнал бедствия и как продержаться до прихода помощи.

Здесь я не знал ничего.

Деревья, которые росли за моей спиной, могли оказаться ядовитыми. Океан мог кишеть тварями, которые захотят мной поужинать. Птицы, которых я слышал, могли оказаться хищными или переносчиками заразы, а песок под ногами мог скрывать зыбучие ловушки. Я не знал, есть ли здесь хищники, и если да, то какие. Я не знал, есть ли здесь пресная вода, кроме той, что во фляге, и съедобная пища, кроме трех банок тушенки и двух пачек гречки в рюкзаке.

Я попал в мир, который был мне абсолютно чужд, без подготовки, без карты и без малейшего понятия о том, как отсюда выбраться.

Я снова полез в карман куртки, достал зажигалку и покрутил ее в пальцах. Металл нагрелся от тела, и гравировка привычно скользнула под подушечками пальцев — «Спасибо, что не убил». Я усмехнулся. Усмешка вышла кривой, на одну сторону, как всегда, и отдалась болью в сломанной переносице. Я посмотрел на зажигалку, потом на пальмы, потом снова на зажигалку и наконец озвучил мысль, которая билась в голове с того самого момента, как я вышел из пещеры.

— Сдох, — сказал я вслух, и голос прозвучал глухо, почти без эмоций. — Точно сдох. Ад похож на рекламу турфирмы.

Я сунул зажигалку обратно в карман, подхватил СКС и начал подниматься. Надо было искать место для ночлега, потому что ночь в тропиках наступает быстро, а ночевать на открытом пляже я не собирался. Остальное — разбор полетов, попытки понять случившееся, поиск пути назад — подождет до утра. Сейчас мне нужен был кров, вода и огонь, и именно в таком порядке.

Я двинулся вдоль пляжа, высматривая место для лагеря, и колено привычно щелкало в такт моим шагам, отсчитывая ритм нового мира, в который меня зашвырнуло без спроса и без обратного билета. А за спиной, в скале, чернел провал пещеры, из которого я вышел, и я знал, что завтра первым делом вернусь туда и проверю каждый камень, каждый закоулок, потому что если есть вход, то должен быть и выход. Должен быть.

Я не верил в магию, в порталы и в прочие сказки, но я верил в причинно-следственные связи. Гроза, молния, вспышка — и вот я здесь. Значит, была причина, и было следствие. А если есть следствие, значит, можно найти способ его обратить. Надо было только время, спокойствие и немного удачи. И патроны. Патроны лишними не бывают.

Я шел, и шум океана постепенно становился привычным, почти родным, словно тайга, которую я знал и любил. В конце концов, какая разница, где выживать, если выживание — это единственное, что у тебя получается хорошо? Тайга или тропики, снег или песок, медведь или кто-то похуже — принцип один и тот же. Не расслабляться. Не паниковать. Не лезть в герои. И всегда, всегда проверять патронник перед выходом.

Я проверил. Старушка Симоновна была готова к знакомству с местными. Я — не очень, но кого это когда волновало.

Глава 2

Первый час после выхода из пещеры я провел в состоянии, которое военные психологи называют «сужением сознания», а нормальные люди — шоком. Я действовал на автопилоте: осмотрел ближайшие подступы, оценил сектора обстрела, проверил тылы — все те ритуалы, которые въелись в подкорку за годы службы и не требовали участия рассудка. Рассудок в это время пытался совместить две несовместимые картинки: тайгу, в которую я зашел утром, и тропический пляж, на котором я оказался сейчас.

Я обошел скальный выход, из которого появился, и внимательно осмотрел его снаружи. Это была та же самая карстовая порода, тот же самый известняк с вкраплениями кварца, что и в Красноярской тайге, — но вокруг нее рос папоротник, который я не мог бы опознать даже под угрозой расстрела. Листья были слишком широкими, слишком глянцевыми, с какими-то фиолетовыми прожилками по краям, и я потратил целую минуту, разглядывая их, прежде чем признал очевидное: такие растения не водятся в Сибири. Вообще нигде в России не водятся.

Я выпрямился и еще раз оглядел пейзаж. Пальмы — ладно, пальмы могли быть где-нибудь в южных широтах, я не был специалистом по тропической флоре. Но эти пальмы были слишком высокими, с неестественно перистыми листьями, которые на ветру издавали звук, похожий на шепот, а не на шелест. И еще эти лианы — толстые, с корой, напоминающей змеиную чешую, они свисали с ветвей так густо, что местами образовывали сплошную стену. Я никогда не видел таких лиан ни в одном документальном фильме, ни на одной фотографии из южных стран.

Я мысленно перебрал варианты. Вариант первый, я мертв, и это какая-то форма загробной жизни. Я отмел его почти сразу, потому как колено болело точно так же, как и при жизни, а я сомневался, что в раю или аду сохраняют все физические недостатки. Вариант второй, я без сознания, лежу сейчас в пещере под Красноярском, и все это — галлюцинация, вызванная ударом молнии. Этот вариант был более правдоподобным, но у него имелся серьезный изъян. Галлюцинации не бывают такими детальными. Песок под ногами скрипел именно так, как должен скрипеть песок. Ветер дул именно с той стороны, с какой должен дуть бриз. Запах океана — соль, водоросли, что-то еще, едва уловимое, был слишком сложным, чтобы его мог сгенерировать отключившийся мозг.

Вариант третий, я каким-то образом переместился в другую точку Земли. Этот вариант я рассматривал дольше всего, потому что он был единственным, который не требовал признания того, что я сошел с ума или умер. В конце концов, я не знал точно, что произошло в пещере, молния, вспышка, темнота, а потом я вышел наружу и увидел это. Может быть, меня оглушило, и я потерял сознание на несколько часов. Может быть, меня подобрали и перевезли, хотя кто бы стал тащить хромого мужика из пещеры в тайге на тропический остров, я не представлял, но логика в состоянии шока работает с перебоями.

Я решил проверить эту версию, потому что она не требовала от меня немедленного признания невозможного. Если я все еще на Земле, значит, где-то поблизости должны быть следы цивилизации, дым от костра, обломки судна, следы самолета в небе, в конце концов, спутник, пролетающий над головой. Я сел на песок и принялся ждать, поглядывая на небо.

Небо было чужим.

Я заметил это не сразу, сначала мешали пальмы, закрывавшие обзор, и я слишком сосредоточился на земле, на следах, на поиске угроз. Но когда я устроился на песке и задрал голову, до меня начало доходить. Цвет неба был правильным — голубым, с легкой дымкой у горизонта, но солнце светило как-то не так. Оно казалось слишком белым, что ли, словно кто-то выкрутил цветовую температуру на пару тысяч кельвинов выше нормы. Я списал это на тропическую дымку, на отражение от океана, на усталость, да на что угодно.

Птицы, которых я слышал в лесу, тоже были неправильными. Их крики — резкие, гортанные, с присвистом — не походили ни на одну птичью трель, которую я знал. Но я не орнитолог, чтобы судить о птицах по голосу. Может, в тропиках все так поют, откуда мне знать.

Я просидел на песке около получаса, прежде чем решил, что пассивное ожидание ничего не даст. Нужно было действовать, обойти остров, собрать информацию, найти воду и укрытие. Я поднялся, отряхнул песок с камуфляжа и двинулся вдоль берега на юг.

Береговая линия оказалась неровной, изрезанной скальными выступами и песчаными заливами, и идти по ней было одновременно и легко, и трудно. Легко, потому что песок был плотным у кромки прибоя, и нога не вязла. Трудно, потому что колено, раздраженное вчерашней ходьбой по пересеченной местности, ныло почти непрерывно, и мне приходилось останавливаться каждые двадцать минут, чтобы дать суставу отдых.

Во время одной из таких остановок я заметил то, что заставило меня насторожиться еще сильнее. На песке, у самой кромки леса, тянулась цепочка следов. Я подошел ближе и присел на корточки — вернее, попытался присесть, потому что колено тут же прострелило болью, и я, выругавшись, опустился на одно колено, как футболист перед штрафным ударом.

Следы были трехпалыми. Три пальца впереди, один длинный коготь сзади –– отпечаток, который не принадлежал ни одному животному, виденному мной в тайге или где бы то ни было еще. Размер, примерно с мою ладонь, если не считать пальцев. Глубина отпечатка говорила о том, что тварь весила немало — килограммов пятьдесят, а то и больше. Я провел пальцем по краю следа, он был свежим, песок еще не осыпался внутрь. Значит, тварь прошла здесь не больше пары часов назад, возможно, прямо перед тем, как я вышел на этот участок пляжа.

Я выпрямился и медленно повел стволом СКС, сканируя лес. Никакого движения. Только ветер шевелил листья, и где-то в глубине перекрикивались невидимые птицы. Я мысленно добавил к списку угроз «крупного трехпалого хищника» и продолжил обход, теперь уже глядя не только под ноги, но и по сторонам, и на деревья, и на скалы.

Через час я вышел к центральной возвышенности — скальному массиву, который поднимался над островом метров на сто и был виден практически с любой точки побережья. Склоны его поросли лесом, но вершина, насколько я мог судить снизу, была относительно голой, с выходами породы, которые образовывали естественную смотровую площадку. Я решил, что позже обязательно заберусь туда и осмотрю остров сверху, но сейчас мне было важнее завершить обход по периметру и понять, есть ли здесь другие источники пресной воды.

Воду я нашел на южном склоне возвышенности. Это были естественные карманы в скале — углубления, выточенные дождевой водой за тысячи лет, — и сейчас они были полны. Я наклонился, зачерпнул ладонью и попробовал, вода оказалась пресной, прохладной, с легким минеральным привкусом, который говорил о том, что она фильтровалась через породу. Я напился из фляги, наполнил ее заново и закрутил крышку, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Вода — это жизнь, и наличие постоянного источника пресной воды меняло расклад в мою пользу.

Я продолжил обход. За южным склоном начиналась кокосовая роща — около тридцати пальм, которые росли так плотно, что их кроны образовывали почти сплошной навес. Плоды на них были крупными, размером с человеческую голову, и имели необычную вытянутую форму, которую я не мог соотнести ни с одним известным мне видом кокосов. Скорлупа у них была гладкой, темно-коричневой, почти черной, и я подумал, что это, возможно, какой-то местный подвид. Опять же — я не ботаник, и мои познания в кокосах ограничивались фотографиями в журналах и парой документалок про выживание на необитаемых островах.

Я запомнил местоположение рощи и двинулся дальше, к восточному берегу.

Восточный берег оказался совсем не таким, как южный и западный. Здесь не было песчаных пляжей — только мангровые заросли, уходящие прямо в океан. Деревья росли из воды на изогнутых корнях, которые напоминали паучьи лапы, и между ними вилась темная, почти черная вода с запахом сероводорода. Я остановился у границы болота и оценил перспективы. Мангры выглядели непригодными для лагеря, и запах говорил о том, что вода здесь застаивается и, скорее всего, не пригодна для питья. Зато здесь было много птиц — длинноногих, с острыми клювами, которые бродили по мелководью, выискивая что-то в иле. Я мысленно отметил это: птицы могли быть источником пищи, если я научусь их ловить.

Я обогнул болото и вышел к тому самому месту, откуда начал обход, — к скале с пещерой. Круг замкнулся. Остров был островом, и его размеры я оценил примерно в три километра в поперечнике. Не так уж много, но и не катастрофически мало, ресурсов, если их правильно использовать, могло хватить на долгое время.

Я вернулся к нише, которую присмотрел для ночлега, и сел на песок, вытянув больную ногу. Солнце уже начало клониться к закату, и я полез в рюкзак за флягой, чтобы сделать еще глоток, прежде чем начнет темнеть. Я пил и смотрел на океан, на линию горизонта, которая постепенно окрашивалась в фиолетовые и оранжевые тона, и думал о том, что за весь день не увидел ни одного следа цивилизации. Ни корабля на горизонте, ни инверсионного следа в небе, ни обломка пластика на берегу, ни отблеска спутника в сумерках.

Это было странно. Очень странно. Даже на самых удаленных необитаемых островах Земли рано или поздно находишь следы человека — пластиковую бутылку, кусок рыболовной сети, крышку от контейнера. Океанские течения разносят мусор по всей планете, и если бы я был на Земле, что-нибудь обязательно прибило бы к берегу. Но здесь не было ничего. Песок был чистым, словно его просеяли через сито, и это молчание цивилизации начинало меня беспокоить.

Я доел остатки тушенки, запил водой и приготовился к ночевке. Костер разводить не стал — дым мог привлечь внимание трехпалых тварей, чьи следы я видел на песке. Вместо этого я проверил оружие, положил нож под руку и закутался в флисовую кофту, готовясь к еще одной бессонной ночи.

Солнце село. Сумерки сгустились за какие-то пятнадцать минут, и я впервые увидел ночное небо этого места во всей его полноте.

Звезды были незнакомыми. Я не астроном, но я провел достаточно ночей под открытым небом, чтобы помнить основные созвездия обоих полушарий. Здесь не было ни Большой Медведицы, ни Ориона, ни Южного Креста — вообще ничего, что я мог бы опознать. Звезды складывались в чужие узоры, которые ничего мне не говорили, и я смотрел на них, чувствуя, как где-то в животе зарождается холодный, липкий страх.

А потом взошли луны.

Первая — большая, желтоватая, знакомая до дрожи. Я выдохнул, потому что эта луна была похожа на ту, что я видел из окна своего дома в тайге, и на секунду мне показалось, что все в порядке, что я просто где-то в южном полушарии, в неисследованном уголке Земли, куда еще не добрались люди.

А потом над горизонтом показалась вторая.

Она была меньше первой, с голубоватым отливом, и поднималась чуть выше и правее, словно младшая сестра, следующая за старшей. Я замер. Я не дышал. Я смотрел на эти две луны, и внутри у меня что-то обрывалось — медленно, неумолимо, как трос, который натянули сверх предела прочности.

Две луны.

Две чертовы луны.

Я опустил взгляд на песок, потом снова поднял его к небу. Луны были на месте, причем обе. Они висели в небе с той же спокойной уверенностью, с какой земная луна висела над моим домом в тайге, и светили они в два раза ярче, отбрасывая на песок двойные тени — желтую и голубую.

Я медленно, очень медленно выдохнул.

— Значит, не Земля, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал спокойно, почти буднично, хотя внутри у меня все еще продолжало обрываться.

Я просидел неподвижно несколько минут, переваривая эту информацию. Не Земля. Другая планета. Или другой мир. Или параллельная реальность — черт его знает, как это называть. Факт оставался фактом, я находился в месте, где в небе висели две луны, и это означало, что версия с перемещением в другую точку Земли окончательно рассыпалась. Оставалось два варианта, либо я спятил, либо каким-то образом пересек границу между мирами. Первый вариант я все еще не исключал полностью — сумасшедшие, говорят, никогда не осознают своего безумия, но решил действовать исходя из второго, потому что если я спятил, то мне уже все равно, а если нет, то от моих действий зависела моя жизнь.

Я достал из кармана зажигалку и принялся крутить ее в пальцах. «Спасибо, что не убил» — гласила гравировка, и я впервые за долгое время не усмехнулся, читая эту надпись. Сейчас она звучала не как шутка, а как вопрос, адресованный неизвестно кому. Кто или что перенесло меня сюда? Зачем? И главное, можно ли вернуться обратно?

Я не знал ответов ни на один из этих вопросов. Но я знал, что завтра утром первым делом вернусь в пещеру и проверю ее от входа до того самого провала в полу, в который рухнул кабан. Если есть вход, должен быть и выход — этот принцип работал везде, даже в мире с двумя лунами. Я должен был найти способ вернуться, и я собирался это сделать.

Я сунул зажигалку в карман и достал компас Адрианова. Стрелка мягко качнулась и замерла, указывая направление. Я посмотрел на нее долгим взглядом.

— Ну что, Адрианыч, — сказал я тихо, — куда дальше?

Компас молчал. Я и не ждал ответа.

Спать я не лег. Я сидел в своей нише, привалившись спиной к скале, и смотрел на две луны, которые медленно ползли по чужому небу. Они были красивыми — я не мог этого не признать. Большая, желтая, теплая, как свет керосиновой лампы, и маленькая, голубоватая, холодная, как льдинка. Они висели на разной высоте, и тени от них накладывались друг на друга, создавая причудливые узоры на песке.

Я думал о том, что скажу Майору, когда вернусь. Майор был медведем и вряд ли понял бы мои объяснения про порталы и параллельные миры, но я все равно мысленно репетировал этот разговор. «Понимаешь, Майор, тут такое дело, я, кажется, побывал в другом мире. Там две луны и пальмы, и еще какие-то трехпалые твари ходят по пляжу. Нет, я не пил. Честное слово».

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, как всегда. Усмешка вышла горькой, но это была хотя бы усмешка, а не паника. Панике я не поддавался уже много лет, и начинать сейчас было бы совсем некстати.

Ближе к рассвету я все-таки задремал — минут на сорок, не больше, и проснулся от того, что солнце ударило мне в лицо, пробившись сквозь листву пальм. Я открыл глаза и первым делом посмотрел на небо. Лун уже не было, только белесое солнце висело над горизонтом, но я знал, что вечером они вернутся.

Я поднялся, размял колено, которое за ночь затекло и теперь хрустело при каждом движении, и начал собираться. Впереди был долгий день. Мне предстояло вернуться в пещеру, проверить ее от и до, составить карту острова и найти способ выжить в этом мире, где даже небо было чужим.

Я не знал, получится ли у меня. Но я знал, что не сдамся, пока не перепробую все варианты. Это было не геройство — это было упрямство. А упрямства у меня было хоть отбавляй.

Глава 3

Первые трое суток на острове я запомнил не по событиям, а по запахам. Запах собственного пота, который за два дня приобрел новый оттенок — что-то среднее между кислым молоком и прелой листвой, и это несмотря на то, что я старался мыться, преимущественно в океане. Запах водорослей, которые гнили на берегу после ночного прилива и издавали такую вонь, что я перестал замечать ее только к концу третьего дня. Запах кокосовой мякоти — сладковатый, приторный, который поначалу казался мне райским ароматом, а к исходу третьих суток начал вызывать легкую тошноту одним своим присутствием в воздухе. И запах моего собственного страха, который появлялся каждый раз, когда я слышал шорох в лесу за спиной.

Но страх я запрятал глубоко. Не потому, что я такой храбрый, а потому, что страх — это роскошь, которую нельзя себе позволить, когда у тебя три банки тушенки, две пачки гречки и двадцать один патрон на весь остаток жизни. Страх забирает ресурсы, которые нужны для выживания, и я научился отключать его еще в первую командировку. Там, на Ближнем Востоке, я понял простую вещь, боишься ты или нет — пуле все равно. Она летит по своим законам, и твой страх не изменит ее траекторию ни на миллиметр. Так что проще не бояться. Или хотя бы делать вид.

Первый полноценный день после рекогносцировки я начал с инвентаризации. Не той, беглой, которую провел в первую ночь, а настоящей — с раскладыванием всего имущества на песке и составлением мысленного списка. Я сидел в своей нише, скрестив ноги, и по очереди доставал из рюкзака каждый предмет, оценивая его полезность в текущих условиях.

Три банки тушенки. Я прочитал этикетки: «Говядина тушеная», производитель — какой-то комбинат под Новосибирском, срок годности истекает через полгода. При обычных обстоятельствах я растянул бы эти три банки на неделю, добавляя в гречку по ложке жира для вкуса. Здесь, на острове, где каждая калория была на счету, я решил, что буду есть по четверти банки в день — ровно столько, чтобы не загнуться от голода, пока не найду местный источник пищи. Итого двенадцать дней, если не жадничать и не поддаваться соблазну сожрать все сразу.

Две пачки гречки. Каждая по четыреста граммов, запаянные в полиэтилен. Гречка — это углеводы, медленные и надежные, и я знал, что если варить ее на воде, то одной пачки хватит на четыре приема. Итого восемь дней, если есть отдельно, или двенадцать, если смешивать с тушенкой. Я решил смешивать, потому что так калорий выходило больше, а вкус — сноснее.

Соль в спичечном коробке. Это был мой стратегический запас. Соли было немного, но на первое время хватало, а дальше я планировал выпаривать морскую воду — если океан здесь такой же соленый, как на Земле. Я лизнул палец, которым до этого коснулся океанской воды, солоновато, но не так, как в земных морях. Это давало надежду, что с выпариванием проблем не будет.

Зажигалка Zippo. Я проверил уровень бензина, чуть больше половины. Этого хватит на пару недель ежедневного использования, если не транжирить. Потом придется добывать огонь трением, что в условиях тропической влажности было тем еще удовольствием, но я пока что откладывал эту мысль в дальний угол сознания.

Нож «Харон», мультитул, аптечка, ПНВ, компас, фляга, термобелье, флисовая кофта. Все это я перебрал, пересчитал, перепроверил и разложил по местам, после чего застегнул рюкзак и закинул его в нишу.

Теперь нужно было жилье.

Моя ниша под скалой была хороша для первой ночи, но для долгосрочного проживания она не годилась. Во-первых, она была открыта со стороны океана, и ветер, который к вечеру усиливался, продувал ее насквозь. Во-вторых, во время прилива вода подбиралась к скале почти вплотную, и я не хотел однажды проснуться в луже. В-третьих, ниша была слишком заметна со стороны пляжа, а я все еще не знал, кто или что может бродить по острову в темноте.

Я решил строить шалаш. Не капитальное сооружение — на это у меня не было ни инструментов, ни сил, а временное укрытие, которое защитит от дождя и даст хотя бы иллюзию безопасности. Место я выбрал у южного склона центральной возвышенности, метрах в ста от кокосовой рощи и в пяти минутах ходьбы от источника воды. Там росли три пальмы, которые образовывали естественный треугольник, и я использовал их как опоры для каркаса.

Лианы, которые я нарезал ножом, оказались прочными и гибкими — идеальный материал для связывания. Я потратил около двух часов, чтобы набрать достаточно длинных отрезков, и еще час, чтобы сплести из них подобие веревок. Пальмовые листья, которые я срезал с нижних ветвей, пошли на кровлю: я укладывал их слоями, от нижнего к верхнему, чтобы вода стекала, не проникая внутрь. Работа была тяжелой и непривычной. Я не плотник и не турист-выживальщик, я бывший капитан ГРУ, который привык действовать, а не строить, но я справлялся, потому что выбора не было.

К вечеру шалаш был готов. Он представлял собой неказистое сооружение метра два в длину и полтора в ширину, с крышей из пальмовых листьев и стенами, сплетенными из лиан. Внутри я выстелил пол сухими листьями и мхом, который надрал в лесу, и получилось даже мягче, чем я ожидал. Не перина, конечно, но спать можно.

Я сидел у входа в шалаш, доедал треть банки тушенки — первую порцию из расчетливых двенадцати, — и смотрел на закат. Две луны, которые взошли через час после захода солнца, теперь не вызывали у меня шока, только глухое раздражение. Они словно напоминали: ты не дома, Бережной, и никогда уже не будешь дома, если не найдешь способ вернуться.

— Ладно, — сказал я им вслух, — два-ноль в вашу пользу. Но игра еще не закончена.

Луны промолчали. Я и не ждал ответа.

Второй день начался с того, что меня скрутило.

Я проснулся на рассвете от резкой боли в животе — такой, словно кто-то завязал мои кишки в узел и теперь затягивал его медленно, с садистским удовольствием. Я успел доковылять до кустов за шалашом, прежде чем меня вывернуло наизнанку, и следующие полчаса провел в позе эмбриона, проклиная все на свете, тушенку, которую съел вчера, воду из скального кармана, местный воздух, местные бактерии, местную реальность в целом и две луны в частности.

Когда спазмы отпустили, я попытался проанализировать причину. Тушенка была нормальной, я ел ее и раньше, никаких проблем. Вода — чистая, я пил ее вчера целый день без последствий. Значит, дело было в чем-то другом. В микроорганизмах. В местной микрофлоре, с которой мой организм никогда не сталкивался и теперь пытался бороться всеми доступными способами, включая рвоту и диарею.

Я читал об этом в отчетах выживальщиков, когда человек попадает в новую экосистему, его иммунная система первое время работает на пределе, атакуя все подряд. Бактерии, которые для местных форм жизни безвредны, для пришельца могут оказаться смертельными. И наоборот — мои собственные бактерии, которые я носил в кишечнике и на коже, могли быть опасны для этого мира. Мысль о том, что я ходячая биологическая бомба, не принесла мне утешения, но объяснила происходящее.

Я провел остаток дня в шалаше, пил воду маленькими глотками и пытался удержать внутри хоть что-то съедобное. К вечеру мне полегчало — организм, судя по всему, начал адаптироваться, и я рискнул съесть пару ложек холодной гречки, размоченной в воде. Гречка зашла нормально, и я воспринял это как маленькую победу в большой войне за выживание.

— Адаптируюсь, — сообщил я пальмам за шалашом. — Медленно, со скрипом, как все в этой жизни, но адаптируюсь.

Пальмы, как и луны, промолчали. Я начинал привыкать к тому, что мои собеседники здесь не отличаются разговорчивостью.

Третий день я посвятил поиску местной еды. Тушенка и гречка были хороши как НЗ, но рассчитывать только на них я не мог, рано или поздно они закончатся, и тогда мне придется либо жрать то, что растет и бегает на острове, либо подыхать с голоду. Я выбрал первое — из чистой вредности.

Кокосы, которые я заметил в первый день, стали моей первой целью. Я подошел к роще, вооружившись ножом и длинной палкой, и принялся изучать плоды. Они висели на высоте метров пять-шесть, и достать их с земли было невозможно. Пришлось лезть.

Лезть с больным коленом на пальму — это отдельный вид мазохизма, который я не рекомендовал бы никому, даже за деньги. Я обхватил ствол ногами, стараясь распределить вес так, чтобы нагрузка на левое колено была минимальной, и пополз вверх, цепляясь за неровности коры. Каждый рывок отдавался болью, которая простреливала от бедра до щиколотки, и я матерился так виртуозно, что птицы в лесу на минуту замолчали, прислушиваясь к новым для них звукам.

Но я залез. Срезал три плода, сбросил их на песок и спустился — медленно, осторожно, проклиная конструкцию собственного скелета, которая не предусматривала лазанья по деревьям в тридцать два года с раздробленным коленом.

На земле я осмотрел добычу. Плоды были крупными, вытянутыми, с гладкой темно-коричневой скорлупой, которая отливала глянцем на солнце. Я пробил один из них ножом, скорлупа оказалась неожиданно тонкой для такого размера, и внутрь хлынула прозрачная жидкость с легким сладковатым запахом. Я попробовал, вкус был похож на кокосовую воду, но с каким-то дополнительным оттенком, который я не мог идентифицировать. Не то чтобы неприятный, скорее, непривычный.

Я выпил жидкость из первого плода и съел немного мякоти — белой, плотной, маслянистой. Подождал час, прислушиваясь к организму. Никакой боли, никакой тошноты. Похоже, местные кокосы были съедобны, и это было лучшей новостью за последние три дня. Я мысленно поблагодарил эволюцию, которая сделала эти плоды пригодными для человеческого метаболизма, и набрал еще пяток штук про запас.

С крабоидами вышло хуже.

Я заметил их на пляже еще в первый день, крупные, с ребристым шипастым панцирем, они копошились у кромки воды, выискивая что-то в песке. Размером они были с хорошую кастрюлю, и я, глядя на них, непроизвольно глотал слюну. Крабы — это белок, а белок был мне нужен не меньше, чем углеводы и вода. Я решил, что попробую поймать одного и приготовить на костре — в конце концов, крабы съедобны везде, где я их встречал.

Я ошибался.

Первого крабоида я поймал ближе к вечеру третьего дня, когда они выползли на песок в особенно большом количестве. Я просто подошел, придавил его палкой и оглушил ударом ножа по панцирю — быстро, чисто, без лишних мучений для животного и без риска для моих пальцев. Потом развел костер — небольшой, почти бездымный, — и запек мясо на плоском камне, который нагрел в углях.

Запах был странный. Не то чтобы неприятный, но какой-то химический, словно я жарил не краба, а кусок пластика, случайно упавший в костер. Я списал это на особенности местной фауны, отрезал маленький кусочек и положил в рот.

Вкус был еще более странным. Горьковатый, с металлическим послевкусием, которое оставалось на языке даже после того, как я проглотил мясо. Я заставил себя съесть еще два кусочка — из научного интереса, — и через двадцать минут понял, что совершил ошибку.

Сначала меня затошнило. Потом скрутило гораздо сильнее чем вчера. Я провел следующие полчаса на корточках за шалашом, исторгая из себя все, что съел за день, включая кокосовую мякоть и воду. Когда спазмы прекратились, я дополз до шалаша и рухнул на подстилку из листьев, чувствуя себя выжатым, как половая тряпка после уборки в казарме.

— Не ешь краба, — прохрипел я в потолок шалаша. — Запомни это, Бережной. Не ешь краба. Никогда.

Я лежал и думал о том, что местная экосистема явно не была рассчитана на земного человека. Часть растений и животных была съедобна — кокосы тому подтверждение. Часть — токсична. И мне предстояло выяснить это опытным путем, рискуя каждый раз получить отравление, которое в моих условиях могло стать смертельным. Перспектива не радовала, но выбора не было, либо экспериментировать, либо голодать.

С ящерицами, которых я назвал стригунами, повезло больше. Это были мелкие шестилапые создания размером с ладонь, которые носились по земле в кокосовой роще и «стригли» листья — срезали их челюстями так быстро и аккуратно, словно работали миниатюрными ножницами. Я поймал одного, просто накрыл ладонью, когда он замешкался у корней пальмы, и осмотрел. Мяса в нем было мало, в основном кожа да кости, но я решил, что если он окажется съедобным, то пара десятков таких ящериц сможет заменить мне ужин.

Я поджарил стригуна на том же камне, что и крабоида — предварительно отмыв камень в океане, — и попробовал крошечный кусочек. Вкус был похож на курицу, только более сухую и с каким-то травянистым оттенком. Я подождал час. Два. Организм молчал. Я съел еще немного и запил кокосовой водой. Организм продолжал молчать, и я воспринял это как добрый знак.

— Стригуны — можно, — констатировал я, записывая результат мысленно в таблицу съедобности. — Крабоиды — нельзя. Кокосы — можно. Прогресс налицо.

Ливень пришел на четвертую ночь.

Я уже лежал в шалаше, закутавшись во флисовую кофту, когда услышал, как изменился шум океана. Ветер, который до этого дул ровно, вдруг рванул с такой силой, что пальмовые листья на крыше зашелестели тревожно, словно предупреждали о чем-то. А потом обрушилась вода.

Это был не дождь. Это была стена воды — сплошная, плотная, словно кто-то опрокинул над островом гигантское ведро. Капли были такими крупными и тяжелыми, что барабанили по крыше с грохотом пулеметной очереди, и я на секунду пригнулся, прежде чем осознал, что это не обстрел.

Шалаш держался. Крыша, которую я сплел из пальмовых листьев, пропускала воду только в паре мест, и я, матерясь сквозь зубы, затыкал щели пучками мха, который заготовил заранее. Вода стекала по листьям, не проникая внутрь, и это было маленькое инженерное чудо, которым я втайне гордился.

А потом я вспомнил про флягу.

Вода! Пресная вода лилась с неба в таких количествах, что я мог бы наполнить не одну флягу, а целую цистерну, будь у меня цистерна. Я схватил флягу, выскочил из шалаша под ливень и принялся собирать воду, используя вместо воронки широкий пальмовый лист. Через пять минут фляга была полна. Я завинтил крышку, огляделся и понял, что у меня нет других емкостей для хранения.

— Идиот, — сказал я себе вслух, перекрикивая шум дождя. — Ты идиот, Бережной. Надо было делать запасы.

Я бросился к кокосовой роще, где у меня лежали пустые скорлупы от съеденных плодов, и расставил их под дождем. Потом вернулся к шалашу, промокший до нитки, и сел на корточки у входа, наблюдая за потоками воды, которые стекали по склону.

Ливень продолжался около часа. Когда он закончился, я вышел наружу и собрал скорлупы, полные воды. Теперь у меня был запас на несколько дней, и это давало мне свободу маневра. Не нужно было каждый раз ходить к скальным карманам, тратя силы и время.

Я стоял на песке, мокрый, уставший, но довольный, и смотрел на океан, который после дождя стал спокойным и гладким, как зеркало. Две луны отражались в воде, создавая двойную дорожку — желтую и голубую, — и это было красиво. Я не хотел этого признавать, но это было красиво.

— Остров двух лун, — сказал я вслух, пробуя название на вкус. — Пожалуй, так и назову.

Я усмехнулся, криво, на одну сторону, и вернулся в шалаш. Внутри я стянул мокрую одежду, развесил ее сушиться на лианах и завернулся в термобелье, которое каким-то чудом осталось сухим. Потом лег на подстилку из листьев и закрыл глаза.

Сон не шел. Я думал о том, что прошло всего четверо суток, а я уже успел отравиться, построить шалаш, найти источник воды и пищи, попасть под тропический ливень и начать акклиматизацию к местным бактериям. Неплохо для человека, который еще неделю назад планировал просто подстрелить кабана и вернуться домой к печке.

Я устал до такой степени, что даже моя усталость устала. Но я жив. И пока я жив, я буду делать то, что умею лучше всего: выживать, адаптироваться и ждать подходящего момента, чтобы дать сдачи.

Мир с двумя лунами явно не ждал меня в гости. Но теперь, когда я здесь, ему придется с этим считаться.

— Ничего, — пробормотал я в темноту, — привыкнешь. Все привыкают.

И с этой мыслью я наконец уснул.

Глава 4

На пятое утро я проснулся с четким ощущением, что за мной наблюдают. Это было не логическое умозаключение, а животное чувство, которое вырабатывается у людей, проведших достаточно времени в местах, где расслабление карается смертью. Я лежал в шалаше, не открывая глаз, и прислушивался к звукам снаружи. Океан дышал ровно, ветер шевелил листья пальм, где-то в лесу перекрикивались птицы-насмешники — ничего необычного, ничего тревожного. Но ощущение не проходило.

Я открыл глаза и медленно, без резких движений, перекатился на бок, чтобы дотянуться до СКС. Карабин лежал рядом, как всегда, стволом к выходу. Я снял его с предохранителя и несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь. Тишина была нормальной, без тех пауз, которые возникают, когда хищник замирает перед броском, и я позволил себе выдохнуть.

Снаружи никого не было. Пляж, насколько я мог видеть через вход в шалаш, был пуст, и только цепочка следов на влажном песке говорила о том, что кто-то проходил здесь ночью, пока я спал. Я поднялся, потянулся, чувствуя, как хрустит позвоночник после сна на импровизированной подстилке, и вышел наружу, чтобы рассмотреть следы поближе.

Они были крупнее тех, что я видел в первый день. Те, первые, размером с мою ладонь, я мысленно отнес к подросткам или молодым особям, которые еще не достигли полного размера и, возможно, не представляли серьезной угрозы. Эти были другими. Эти были серьезными.

Я присел на корточки — вернее, попытался присесть, но колено, как всегда, напомнило о себе тупой болью, и мне пришлось опереться на трость, чтобы не завалиться вперед. След был трехпалым, как и предыдущие, но размером он превосходил мою ладонь почти вдвое. Я измерил его, приложив кисть. От основания запястья до кончика среднего пальца — около двадцати сантиметров, и это только сам отпечаток стопы, без учета когтей. Когти оставляли глубокие борозды в песке, и я провел пальцем по одной из них, оценивая глубину.

Глубина вдавливания была неравномерной: пятка уходила в песок глубже, чем передняя часть стопы, что говорило о том, что тварь передвигалась на задних конечностях, перенося вес тела на пятку, как это делают двуногие. Я измерил длину шага, расстояние между двумя соседними отпечатками левой и правой ноги, и получил около полутора метров. Это был шаг существа, которое не просто ходило, а шагало размашисто, уверенно, не таясь.

Я попытался прикинуть массу. Глубина вдавливания в песок зависит от веса, площади стопы и влажности грунта, и я не был специалистом по ихнологии, но базовые принципы помнил из курса выживания. Бурый медведь, например, оставляет след глубиной в полтора-два сантиметра на влажном песке — я знал это по Майору, который не раз прогуливался у моего забора. Здесь глубина была больше трех сантиметров, и это при том, что площадь стопы у твари была заметно меньше медвежьей. Значит, весила она больше. Значительно больше.

— Пятьсот килограммов, — пробормотал я вслух, прикидывая цифры. — Как минимум. А то и все семьсот.

Я выпрямился и осмотрел пляж. Цепочка следов тянулась от кромки леса к воде, разворачивалась у прибоя и уходила обратно в заросли южнее моего шалаша. Тварь, судя по всему, спустилась к океану на водопой или для охоты, а затем вернулась вглубь острова, не заметив меня или не посчитав интересной добычей. Второй вариант мне нравился меньше, потому что он подразумевал, что тварь меня все-таки заметила, но решила не связываться, а это, в свою очередь, означало, что она достаточно умна, чтобы оценивать потенциальную добычу.

Умный хищник весом в полтонны — это было хуже, чем просто хищник весом в полтонны. С умным хищником нельзя полагаться на шаблонное поведение, он может зайти с подветренной стороны, может устроить засаду, может выжидать, пока жертва расслабится. Я мысленно пересмотрел свою тактику передвижения по острову и принял несколько решений, которые следовало реализовать немедленно.

Первое, я больше не хожу вдоль берега в открытую. Пляж, который поначалу казался мне безопасным пространством с хорошим обзором, теперь выглядел как идеальная зона поражения. На открытом песке меня видно за сотни метров, и если тварь охотится визуально, она заметит меня раньше, чем я замечу ее. Отныне я передвигаюсь либо вдоль кромки леса, где можно спрятаться за стволами пальм, либо напрямую через заросли, маскируясь и минимизируя время нахождения на открытых участках.

Второе, я усиливаю маскировку шалаша. Крыша из пальмовых листьев хорошо защищала от дождя, но не скрывала само убежище от взгляда с возвышенности или со стороны леса. Нужно было добавить слой листвы и веток, чтобы шалаш сливался с окружающей растительностью и не выделялся на фоне скалы.

Третье, мне нужна запасная позиция. Шалаш — это хорошо, но, если тварь все-таки найдет меня, одно-единственное убежище станет ловушкой. Я должен найти второе место, где можно отсидеться или дать бой, желательно пещеру, потому что пещера ограничивает направления атаки и дает преимущество защитнику.

Четвертое, я должен изучить повадки твари. Когда она охотится? Днем или ночью? На кого? Как она убивает добычу — когтями, зубами, хвостом? Ответы на эти вопросы определяли, смогу ли я противостоять ей с двадцатью одним патроном или мне придется полагаться только на скрытность.

Я вернулся в шалаш, достал из рюкзака мультитул и проверил ножны «Харона» за спиной. Кинжал был на месте, и я поправил его так, чтобы рукоять торчала из-за плеча под нужным углом — схватить мгновенно, не выворачивая руку. Потом я перезарядил СКС, хотя карабин и так был заряжен: это был ритуал, который помогал мне сосредоточиться перед выходом. Затвор лязгнул привычно, патрон вошел в патронник, и я поставил оружие на предохранитель.

— Ну что, Симоновна, — сказал я карабину, — пойдем знакомиться с соседями.

Карабин не ответил, но я знал, что он меня понял.

Остаток утра я потратил на маскировку лагеря. Срезал дополнительные пальмовые листья, наломал веток с кустарника, который рос на склоне возвышенности, и уложил все это поверх крыши и стен шалаша. Теперь убежище выглядело как естественное нагромождение растительности, и заметить его можно было, только подойдя вплотную. Я отошел на двадцать метров и осмотрел результат. Шалаш сливался с фоном настолько хорошо, что я сам с трудом находил его взглядом, хотя знал, куда смотреть.

Покончив с маскировкой, я занялся схемой острова. Идея пришла мне в голову еще в первый день, но только сейчас я нашел время и материал для ее реализации. Материалом послужил кусок коры, который я срезал с поваленной пальмы в роще — широкий, почти плоский, размером с газетный лист. Рисовал я кончиком ножа, процарапывая линии на внутренней, более светлой стороне коры, и получалось грубовато, но достаточно точно для моих целей.

Я набросал контур острова — неровный овал около двух километров в поперечнике, и принялся заполнять его деталями. Центральная возвышенность в середине: я обозначил ее треугольником. Кокосовая роща на южном склоне — кружками. Мангровое болото на востоке — штриховкой. Пещера прибытия на восточном берегу — крестиком, потому что это была точка, от которой я отсчитывал все остальное. Северный мыс — острым выступом. Южная коса — длинной линией, уходящей в океан. Источники воды в скальных карманах — каплями. Мой шалаш — квадратиком у южного склона.

Я работал медленно, тщательно, сверяясь с компасом и собственной памятью. Карта получалась подробной, насколько это было возможно без инструментов и точных измерений, и я знал, что она будет моим главным тактическим документом на все время пребывания здесь. С ней я мог планировать маршруты, отмечать опасные зоны, фиксировать наблюдения за фауной.

Я нанес на карту следы. Первую цепочку — те, что поменьше, я обозначил пунктиром вдоль южного пляжа. Вторую, сегодняшнюю, жирной линией от леса до воды и обратно, с пометкой «крупный, около 500 кг». Место, где следы разворачивались у прибоя, я обвел кружком и поставил знак вопроса: возможно, здесь тварь пила воду, а возможно — охотилась на что-то, что выходило к океану в этом месте.

К середине дня я закончил карту и спрятал ее в рюкзак, чтобы влажность не размочила кору. Потом я поел немного кокосовой мякоти, размоченной в воде гречки и кусочек вяленого стригуна, которого заготовил вчера, и начал собираться в разведку. Мне нужна была вторая пещера.

Я вышел из лагеря около полудня, когда солнце стояло в зените, и двинулся вдоль южного склона центральной возвышенности на запад. Логика была простая, если на восточном берегу есть карстовая пещера, через которую я попал сюда, значит, карстовые образования могут быть и в других частях острова. Известняк, который составлял основу скального массива, легко вымывался водой, образуя пустоты и провалы, и я рассчитывал найти что-то подобное на западном или северном склоне.

Шел я медленно, часто останавливаясь и прислушиваясь. После сегодняшней находки со следами мое восприятие леса изменилось, теперь каждый шорох казался потенциальной угрозой, каждая тень — затаившимся хищником. Я знал, что это паранойя, но паранойя в моем положении была не недостатком, а средством выживания, и я не собирался с ней бороться.

Лес на западном склоне был гуще, чем на южном. Здесь росли те самые широколистные гиганты, которые я заметил в первый день, их стволы, покрытые мхом и лишайниками, уходили вверх на десятки метров, а кроны смыкались так плотно, что солнечный свет пробивался только отдельными пятнами. Под ногами хрустели сухие листья и какие-то мелкие ракушки — возможно, остатки крабоидов, которых кто-то ловил и поедал прямо здесь. Я наклонился и осмотрел одну из ракушек: она была раздавлена, но не разгрызена, словно ее сдавили мощным нажатием, а не раскусили челюстями. Это было еще одним штрихом к портрету трехпалой твари: она не грызла добычу, она давила ее.

Я продолжил путь, огибая скальные выходы, и примерно через час наткнулся на то, что искал.

Это была пещера — неглубокая, метров пять в глубину, с широким входом, который наполовину скрывали свисающие лианы. Я остановился у входа и прислушался, тишина внутри была полной, без характерного шороха летучих мышей или звуков дыхания крупного животного. Я снял СКС с предохранителя и шагнул внутрь, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Пещера оказалась почти идеальной. Пол был ровным, песчаным, без крупных камней и провалов. Потолок поднимался метра на два с половиной, так что я мог стоять в полный рост, не задевая головой камень. Стены были сухими, без следов протечек, и от них не тянуло гуано, как от восточной пещеры. В дальнем конце я заметил естественную нишу — углубление в стене, — которую можно было использовать как лежанку.

Я прошелся по пещере, освещая углы ПНВ, который достал из рюкзака. Никаких следов животных, ни костей, ни помета, ни шерсти. Это означало, что местные хищники либо не знали об этой пещере, либо не считали ее удобной для логова. В любом случае, для меня она подходила идеально, узкий вход, который легко оборонять, ровный пол, защита от ветра и дождя, и расположение на юго-восточном берегу, в стороне от основных маршрутов трехпалых.

Я постоял в центре пещеры, оценивая пространство. Здесь можно было хранить запасы воды и еды, не опасаясь, что их утащат крабоиды или стригуны. Здесь можно было развести небольшой костер — дым будет уходить через вход, но, если разводить его только ночью, когда темнота скрывает дым, риск быть замеченным сводится к минимуму. Здесь можно было пересидеть нападение хищника, если такое случится: вход настолько узкий, что крупная тварь, даже если протиснется внутрь, потеряет маневренность и станет легкой мишенью.

— Беру, — сказал я вслух, и эхо разнесло мой голос по пещере.

Я отметил местоположение пещеры на карте — юго-восточный берег, примерно в двухстах метрах от мангрового болота, и решил, что перенесу часть припасов сюда уже сегодня. Шалаш останется основным лагерем, но пещера станет запасной позицией, местом для складирования НЗ и убежищем на случай чрезвычайной ситуации. Два убежища лучше, чем одно, эту истину я усвоил еще в первую командировку, когда мой наблюдательный пункт накрыло минометным огнем, и только заранее подготовленная запасная позиция спасла мне жизнь.

Я вышел из пещеры и тщательно замаскировал вход лианами, которые до этого свисали естественным образом. Теперь, чтобы найти пещеру, нужно было знать, куда смотреть, и я был уверен, что случайный прохожий — будь то человек или трехпалая тварь — пройдет мимо, не заметив входа.

На обратном пути я снова наткнулся на следы. На этот раз они были свежими — настолько свежими, что песок на краях отпечатков еще не успел осыпаться, а значит, тварь прошла здесь меньше часа назад. Я замер и медленно, очень медленно повел стволом СКС, сканируя лес. В зеленом мареве листвы ничего не двигалось, но я чувствовал запах — слабый, мускусный, похожий на запах рептилий в террариуме. Тварь была где-то поблизости, и я понимал, что если она меня заметит, то преимущество будет на ее стороне.

Я попятился, не делая резких движений, и отступил за ствол широколистного гиганта. Запах постепенно ослабевал, и через несколько минут я понял, что тварь ушла в другую сторону, возможно, к болоту, откуда как раз доносились крики водяных птиц. Я выждал еще немного и двинулся к шалашу кружным путем, огибая открытые участки и прижимаясь к скальным выходам.

В шалаше я первым делом проверил карту и нанес на нее новую цепочку следов. Теперь у меня было три маршрута трехпалых, южный пляж, западный лес и граница болота. Все три пересекались в районе центральной возвышенности, и я сделал пометку «возможное логово». Если твари действительно жили в пещерах на склоне возвышенности, это объясняло, почему я до сих пор не столкнулся с ними лицом к лицу, они выходили на охоту в определенные часы, а в остальное время отсиживались в глубине острова.

Я сидел в шалаше, жевал кокосовую мякоть и размышлял о том, что ситуация медленно, но верно менялась. Первые дни я был просто выживальщиком, который пытался найти еду и воду. Теперь я становился охотником или, точнее, тем, кто пытается не стать добычей, и это требовало другого мышления, других навыков, другой подготовки. Я должен был знать врага лучше, чем он знает меня, иначе мои шансы дожить до следующей недели стремились к нулю.

Я достал зажигалку и покрутил ее в пальцах, привычный жест, который помогал думать. «Спасибо, что не убил» гласила надпись, и я в который раз усмехнулся. Интересно, смогу ли я сказать это трехпалой твари, когда мы наконец встретимся лицом к лицу? Или она скажет это мне?

— Посмотрим, — пробормотал я, убирая зажигалку. — Посмотрим.

Ночь наступила быстро, как всегда. Две луны взошли над океаном, и их двойной свет залил пляж призрачным сиянием. Я сидел у входа в шалаш, положив СКС на колени, и всматривался в темноту. Где-то в лесу треснула ветка, и я напрягся, но звук не повторился. Птицы-насмешники, которые в это время обычно затихали, вдруг закричали хором — резко, тревожно, и я понял, что где-то там, в темноте, трехпалая тварь вышла на ночную охоту.

Я сжал цевье карабина и приготовился ждать. Ждать я умел. Этому меня научили задолго до того, как я попал на этот остров.

Глава 5

Ночь на шестые сутки моего пребывания на острове выдалась тихой. Даже слишком тихой, чтобы это могло меня успокоить. Я уже достаточно прожил в этом мире, чтобы понимать, что тишина здесь не означает безопасность, она означает, что кто-то ее установил. Кто-то, кого местная фауна боится больше, чем меня.

Я лежал в шалаше, закутавшись во флисовую кофту, и смотрел в потолок из пальмовых листьев. Сон не шел, он вообще редко приходил в последние дни, а если и приходил, то урывками, по пятнадцать-двадцать минут, после которых я просыпался от каждого шороха и еще долго лежал, прислушиваясь к темноте. Профессиональная деформация, смешанная с инстинктом самосохранения, — гремучая смесь, которая не дает расслабиться даже тогда, когда расслабление жизненно необходимо.

Две луны уже взошли и теперь висели над океаном, заливая пляж двойным светом — желтым и голубым. Я видел их сквозь щель между листьями, которыми заложил вход в шалаш, и этот свет, призрачный и холодный, напоминал мне о том, что я все еще здесь, на острове Без Тушенки, и что чудесного возвращения домой не случилось, сколько бы я ни проверял пещеру на восточном берегу.

Я перевернулся на бок, подтянул СКС поближе и уже собирался закрыть глаза для очередной безуспешной попытки уснуть, когда услышал звук.

Это был не ветер и не волна. Ветер я знал — он шелестел листьями и посвистывал в щелях шалаша ровно, предсказуемо, как дыхание спящего человека. Волны я тоже знал — они накатывали на песок с ритмом метронома, и этот ритм был настолько постоянным, что я перестал замечать его еще на третьи сутки. Новый звук был другим, скребущим, прерывистым, с металлическим оттенком, словно кто-то проводил когтями по камню.

Я открыл глаза и замер. Рука сама легла на цевье карабина, и я медленно, очень медленно, сжал пальцы. Большой палец скользнул к предохранителю, но я не стал его снимать — пока не стал. Сначала нужно было понять, что происходит, а стрельба вслепую, без идентификации цели, была непозволительной роскошью при моем боезапасе.

Звук повторился. Теперь он был ближе, не у самой скалы, но где-то в пределах двадцати-тридцати метров от шалаша. Я слышал глубокое, размеренное, с легким сипом на выдохе дыхание, и понимал, что тварь, какой бы она ни была, сейчас принюхивается. Ко мне. К моему запаху, который, несмотря на все ухищрения с маскировкой, все равно просачивался сквозь листву.

Я потянулся к рюкзаку, который лежал у изголовья, и нашарил ПНВ. «Шмель» включился с тихим щелчком, который в ночной тишине прозвучал как выстрел, но я надеялся, что тварь снаружи не услышит его за собственным дыханием. Зеленое свечение окуляра залило внутренности шалаша, и я, стараясь не делать резких движений, поднес прибор к глазам.

Мир снаружи окрасился в оттенки зеленого и черного. Пляж, который днем был белым и кремовым, теперь выглядел как лунная поверхность — ровный, холодный, безжизненный. Океан фосфоресцировал слабым свечением, которое я раньше не замечал. Пальмы стояли темными силуэтами на фоне более светлого неба. И среди этих силуэтов двигался еще один — тот, которого здесь быть не должно.

Я увидел его на границе видимости прибора — метрах в двадцати от шалаша, у кромки леса. Сначала мне показалось, что это человек, существо передвигалось на двух ногах, с прямой спиной и поднятой головой. Но пропорции были неправильными, до жути неправильными, и я потратил несколько секунд, чтобы осознать, что именно не так.

Существо было двуногим, но наклоненным вперед, словно его позвоночник имел дополнительный изгиб где-то в районе таза. Длинный хвост-балансир тянулся за ним, покачиваясь в такт шагам и подметая песок кончиком. Голова была вытянутой, с выраженным гребнем, который начинался над глазами и уходил назад, к шее, образуя что-то вроде костяного воротника. Передние конечности были короче задних, но достаточно длинные, чтобы существо могло при случае опуститься на четвереньки, и заканчивались тремя пальцами с внушительными когтями.

Дракоморф. Скоропер — назвал я его мысленно, соединив два слова, которые лучше всего описывали его внешность: драконью чешую, которая тускло блестела в инфракрасном свете, и перьевой гребень на голове, который сейчас стоял торчком, как у встревоженной птицы. Размером он был с крупную собаку — метров до полутора в холке, если бы он стоял прямо, и я сразу отнес его к молодняку, подростку, который еще не достиг полного размера, но уже представлял опасность.

Существо двигалось осторожно, но без страха — так, как двигается хищник, который не привык, что кто-то может дать ему отпор. Оно останавливалось через каждые несколько шагов, поднимало голову, поводило гребнем и снова принюхивалось. Я видел, как расширяются его ноздри — две вертикальные щели на конце вытянутой морды, и понимал, что оно ведет меня по запаху. Запаху пота, который пропитал мою одежду, запаху гречки и кокосовой мякоти, запаху человека, который не принадлежал этому миру и потому пах для местных хищников одновременно чуждо и привлекательно.

Я замер. Не просто перестал двигаться, а замер так, как умеют замирать только те, кто прошел снайперскую подготовку. Мышцы расслаблены, дыхание ровное, сердце бьется медленно, не зашкаливая. Я смотрел на скоропера через окуляр ПНВ и считал расстояние. Двадцать метров. Пятнадцать. Двенадцать. На десяти метрах он остановился и повернул голову в мою сторону.

Я увидел его глаз. Один-единственный глаз, который блеснул в зеленом свете прибора тусклым, почти черным отблеском. Зрачок был вертикальным, как у рептилии, и это говорило о том, что существо, скорее всего, охотится ночью или в сумерках, полагаясь на зрение в инфракрасном спектре. Мой ПНВ, который тоже работал в этом спектре, делал меня для него видимым — но только если бы он смотрел прямо на меня. Пока что он смотрел в сторону шалаша, но не сквозь листву, и я молился, чтобы маскировка сработала.

Палец лежал на спусковом крючке. Я не давил, только касался, готовый нажать в любой момент. Десять метров — это расстояние, на котором я попаду в голову даже без прицела, просто на мышечной памяти. Один выстрел, один патрон, и тварь упадет замертво, если я пробью ей череп. Но если я промахнусь, если пуля уйдет в сторону или только ранит скоропера, он издаст крик, который привлечет остальных, и тогда мне придется тратить патроны на целую стаю, а у меня их всего двадцать один, и каждый на счету.

Я не выстрелил. Я ждал.

Скоропер простоял неподвижно около минуты — долгой, бесконечной минуты, в течение которой я слышал только его дыхание и стук собственного сердца. Потом он опустил голову, фыркнул — звук был похож на чихание крупной кошки — и развернулся. Хвост описал широкую дугу, взметнув песок, и существо двинулось обратно к лесу, тем же неторопливым, уверенным шагом, каким пришло.

Я продолжал смотреть ему вслед, пока его силуэт не растворился среди деревьев. Потом еще пять минут лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам ночи. Скребущий звук больше не повторялся. Дыхание исчезло. Птицы-насмешники, которые замолкали при появлении хищника, начали перекрикиваться снова — сначала робко, потом увереннее. Лес возвращался к своей обычной ночной жизни, и это означало, что скоропер действительно ушел, а не затаился в засаде.

Я опустил ПНВ и выдохнул. Выдох получился длинным, почти стоном, и я понял, что все это время сдерживал дыхание, как учили в снайперской школе — ровный вдох, задержка, плавный спуск. Только спуска не было, и теперь адреналин, который организм приготовил для боя, хлынул в кровь без применения, заставляя руки дрожать, а сердце колотиться где-то в горле.

Я сел и привалился спиной к стене шалаша. Дрожь постепенно проходила, уступая место холодному, расчетливому анализу. Я достал зажигалку, покрутил в пальцах — чисто машинально, не зажигая, — и принялся раскладывать увиденное по полочкам.

Первое, дракоморфы, или скороперы, как я их назвал, были двуногими рептилиями с выраженным половым диморфизмом или возрастными стадиями. Тот, что приходил сегодня, был подростком — метра полтора в холке, весом, навскидку, килограммов семьдесят-восемьдесят. Крупнее немецкой овчарки, но мельче взрослой особи, чьи следы я видел раньше. Это означало, что на острове есть как минимум одна взрослая особь, а возможно, и целая стая.

Второе, они охотились по запаху. Подросток шел прямо к шалашу, ведомый моим запахом, и только маскировка не дала ему обнаружить меня. Это означало, что мне нужно усилить маскировку запаха — возможно, натираться грязью или соком местных растений, чтобы сбивать запах. Я мысленно добавил этот пункт в список задач на завтра.

Третье, подросток не боялся. Он двигался как хищник, который находится на вершине пищевой цепочки и не ожидает сопротивления. Это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо — потому что отсутствие страха делает его предсказуемым. Плохо — потому что, если он не боится, значит, ему еще не встречалось ничего опаснее него самого, а это, в свою очередь, означало, что я со своим СКС был единственной угрозой на всем острове.

Четвертое, я не выстрелил, и это было правильным решением. Двадцать один патрон — это не арсенал, это жалкие крохи, и тратить их на подростка, который просто проявил любопытство, было бы глупо. Взрослая особь, если она существует, будет крупнее, сильнее и опаснее, и патроны нужны именно для нее. А еще лучше — для критической ситуации, когда на кону будет стоять моя жизнь, и не останется другого выбора.

Я убрал зажигалку в карман и посмотрел на выход из шалаша. Небо за листьями начинало светлеть — рассвет в этом мире наступал так же быстро, как и закат, и я знал, что через полчаса солнце поднимется над океаном и зальет остров белесым светом.

Я не спал до рассвета. Не потому, что не мог — адреналин уже схлынул, и усталость наваливалась свинцовой тяжестью, а потому, что нужно было подумать. Подумать о том, что я теперь знал врага в лицо, и это знание меняло все.

Первый контакт с местной фауной состоялся, и я вышел из него живым, не потратив ни одного патрона. Это была победа — маленькая, незаметная, но победа. Я получил информацию, которая стоила дороже золота, размеры противника, его повадки, способ ориентации в пространстве, реакция на незнакомый запах. Теперь я мог планировать дальнейшие действия, исходя из реальных данных, а не из предположений и страхов.

Когда солнце наконец показалось над горизонтом, я выполз из шалаша и первым делом осмотрел песок у входа. Следы были — те самые трехпалые отпечатки, которые я уже видел раньше, но теперь я знал, кому они принадлежат. Подросток подходил к шалашу на десять метров, топтался на месте, разворачивался и уходил обратно в лес. Я измерил глубину отпечатков — меньше, чем у взрослой особи, но все равно достаточно, чтобы понимать, что эта тварь весила больше меня.

Я вернулся в шалаш, взял СКС и проверил патронник. Патрон был на месте, как и двадцать его собратьев в магазинах. Я пересчитал их — не потому, что забыл, сколько у меня осталось, а потому, что это был ритуал, который помогал мне думать.

— Двадцать один шанс, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло после бессонной ночи. — Двадцать один. Теперь я знаю, на что их тратить.

Я загнал магазин обратно в карабин и передернул затвор. Симоновна лязгнула привычно, успокаивающе, и я почувствовал, как напряжение, державшее меня всю ночь, понемногу отпускает.

Впереди был новый день. Нужно было усилить маскировку запаха, обустроить запасную пещеру и продолжить наблюдение за скороперами. Нужно было понять, сколько их на острове, как они охотятся и можно ли их убить. Нужно было выжить, в конце концов, а для этого следовало перестать быть жертвой и начать вести себя как хищник.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, как всегда. Хищник с хромой ногой и двадцатью одним патроном. Звучало как начало плохого анекдота, но я был намерен дослушать его до конца.

Я закинул рюкзак на плечи, подхватил трость и вышел из шалаша. Солнце уже поднялось над пальмами, и океан горел оранжевым и розовым. Где-то в лесу закричали птицы-насмешники, и я на секунду остановился, прислушиваясь к их голосам.

— Ничего, — сказал я им, — привыкнете. Все привыкают.

И зашагал вдоль берега, оставляя на влажном песке три цепочки следов, две от ботинок и одну круглую, аккуратную от трости.

Глава 6

К исходу первой недели я начал понимать язык острова. Я почти смирился с мыслью, что я единственный представитель homo sapiens в радиусе ближайших нескольких световых лет, если здесь вообще измеряли расстояния световыми годами. Язык острова состоял из следов на песке, из криков птиц в лесу, из запахов, которые приносил ветер, и из тишины, которая наступала всякий раз, когда по лесу проходил кто-то крупный и опасный.

Язык этот был мне знаком. Он в своей основе подчинялся тем же законам, что и язык тайги, который я выучил за годы охоты и жизни в лесу. Экосистема везде устроена одинаково, есть те, кто ест траву, есть те, кто ест тех, кто ест траву, и есть те, кто ест всех остальных. Иерархия, пищевые цепочки, территориальное поведение — все это работало и здесь, нужно было только подставить местные виды в знакомую схему.

Я сидел на корточках у кромки леса — точнее, на том, что должно было быть корточками, если бы мое левое колено гнулось хотя бы наполовину так же хорошо, как правое, — и наблюдал за стригунами. Эти мелкие шестилапые ящерицы стали моим основным источником животного белка после того, как я убедился в их съедобности, и теперь я изучал их повадки с методичностью натуралиста, которому больше нечем заняться.

Стригуны жили в кокосовой роще и на опушке леса, где было достаточно низкой растительности. Свое название они получили за характерную манеру кормиться. Ящерица забиралась на лист папоротника или широколистного кустарника и начинала методично «стричь» его челюстями, срезая ровные полоски зелени, которые потом отправлялись в пасть. Челюсти у них работали как миниатюрные ножницы — быстро, точно, с ритмичным щелканьем, которое я слышал за десятки метров.

Размером стригуны были с мою ладонь — от кончика носа до основания хвоста сантиметров пятнадцать, плюс сам хвост, который был вдвое длиннее тела и служил балансиром при прыжках. Передвигались они на четырех задних конечностях, а две передние использовали для захвата пищи и для того, чтобы срывать листья с веток. Окрас у них был серо-зеленый, с темными полосами вдоль спины — идеальная маскировка среди листвы, — и я не раз ловил себя на том, что смотрю прямо на стригуна и не вижу его, пока он не шевелился.

Я насчитал около трех десятков особей в роще и вокруг нее. Они жили небольшими группами по пять-шесть штук и, судя по всему, не были территориальными: группы пересекались, расходились, снова смешивались без каких-либо признаков агрессии. Размножались они, вероятно, яйцами — я нашел несколько кладок под корнями пальм, мелкие кожистые яйца размером с фалангу пальца, — но трогать их не стал, чтобы не лишать себя будущего источника пищи.

Стригуны были нижним звеном пищевой цепочки, и это делало их не только добычей для меня, но и индикатором опасности. Когда в роще появлялся хищник, стригуны замирали первыми — они переставали щелкать челюстями и прижимались к веткам, сливаясь с корой. Через несколько секунд после этого замолкали птицы-насмешники, и на лес опускалась та самая тревожная тишина, которая стала моим главным предупреждением о приближении дракоморфа.

Птицы-насмешники заслуживали отдельного описания. Это были мелкие пернатые с сине-желтым оперением и ярко-красным хохолком, который они распускали веером в моменты возбуждения. Обитали они повсюду, в лесу, в мангровом болоте, на склонах возвышенности. Но главной их особенностью была способность имитировать звуки — причем с такой точностью, что я несколько раз хватался за карабин, услышав собственный кашель из кустов.

Первый раз это случилось на четвертый день, когда я продирался через заросли у болота и вдруг услышал сзади хриплый, надсадный кашель — точь-в-точь такой, каким я заходился каждое утро после сна на жесткой подстилке. Я развернулся, уже снимая СКС с предохранителя, и увидел на ветке мелкую пичугу с красным хохолком, которая смотрела на меня черной бусинкой глаза и снова издавала мой собственный кашель — теперь уже с каким-то издевательским присвистом.

— Ах ты ж, — сказал я тогда, опуская карабин. Птица склонила голову набок и ответила мне тем же самым «Ах ты ж», только в более высокой тональности и с вопросительной интонацией.

С тех пор я старался не ругаться в присутствии насмешников — не хватало еще, чтобы они разносили по всему острову мои многоэтажные конструкции, — но иногда срывался, и тогда лес еще долго звенел эхом моих собственных ругательств, повторенных на разные голоса десятком мелких пичуг.

Крабоиды были падальщиками, и это делало их одновременно полезными и бесполезными. Полезными — потому что они подчищали берег от мертвой рыбы, моллюсков и прочей органики, которая иначе гнила бы на песке, привлекая хищников. Бесполезными — потому что их мясо было токсично для меня, и это означало, что один из самых обильных источников белка на острове был для меня закрыт.

Я несколько раз наблюдал за ними вблизи, пытаясь понять, есть ли способ обезвредить токсин. Крабоиды передвигались боком, как земные крабы, но медленнее, основательнее, словно каждое движение давалось им с трудом. Панцирь у них был ребристым, с острыми шипами по краям, и я поранил палец, когда пытался перевернуть одного из них ножом. Мясо под панцирем было белым, почти прозрачным, и пахло оно смесью йода, аммиака и чего-то сладковатого, что вызывало у меня тошноту одним своим запахом.

Я предположил, что токсин мог быть продуктом метаболизма — возможно, крабоиды накапливали какие-то вещества из падали, которой питались. Если так, то термическая обработка не помогала, я пробовал варить мясо в кокосовой скорлупе, пробовал запекать на углях до состояния угольной корки, пробовал вымачивать в океанской воде — результат всегда был одним и тем же. Через двадцать минут после еды меня скручивало так, что я начинал прощаться с жизнью и заново пересчитывать патроны.

Средним звеном пищевой цепочки были молодые дракоморфы — те самые подростки, одного из которых я видел в ночь первой встречи. За прошедшие дни я наблюдал за ними еще дважды: один раз на западном пляже, когда подросток охотился на стригунов, и второй раз у мангрового болота, где два молодых скоропера что-то не поделили и устроили короткую, но яростную стычку.

Охота на стригунов была поучительным зрелищем. Подросток — тот же самый, судя по рисунку гребня, который я успел рассмотреть в ПНВ, — подкрадывался к группе ящериц, используя складки местности и кусты как укрытие. Он двигался низко, почти прижимаясь брюхом к земле, и его хвост-балансир при этом замирал, не шевелился, чтобы не выдать хищника шумом. За пять метров до цели скоропер замирал, а потом совершал бросок — резкий, взрывной, который я едва успевал отследить взглядом. Передние конечности с тремя когтями врезались в листву, и один из стригунов оказывался пришпиленным к земле. Остальные бросались врассыпную, а подросток, не торопясь, подносил добычу к пасти и заглатывал целиком, с хрустом перемалывая кости.

Я смотрел на это с безопасного расстояния — метров с пятидесяти, из-за ствола пальмы, — и делал мысленные пометки. Подросток охотился днем, а не ночью, и это означало, что ночной визит к моему шалашу был либо случайностью, либо любопытством, а не целенаправленной охотой. Он полагался на зрение и скорость, а не на скрытность, и это давало мне преимущество, я мог заметить его раньше, чем он меня, если держался против ветра и не высовывался на открытые участки.

Стычка у болота была еще информативнее. Два подростка — один с более ярким гребнем, второй с приглушенным, словно выцветшим, — сошлись на границе мангровых зарослей, и я услышал их за сотни метров: низкое, гортанное шипение, которое переходило в щелкающие звуки, похожие на кастаньеты. Когда я подобрался ближе, они уже дрались, вставая на задние конечности, размахивали передними, били хвостами по воде. Серьезных повреждений они друг другу не нанесли — чешуя держала удары, — но иерархия, судя по всему, была установлена: подросток с ярким гребнем отступил первым, поджав хвост и опустив голову.

Это было важно. Молодые дракоморфы выясняли отношения между собой, и это означало, что они были конкурентами за ресурсы. Если на острове жило несколько подростков, они не были единой стаей — скорее, бандой, в которой каждый сам за себя, пока не появится кто-то крупнее.

А крупнее, судя по следам, был как минимум один.

Взрослого дракоморфа я пока не видел, и это беспокоило меня больше, чем все подростки вместе взятые. Я знал, что он существует, потому что следы, которые я находил на северном мысе и в западном лесу, не могли принадлежать подростку: глубина вдавливания была втрое больше, шаг — вдвое длиннее. Если подросток весил килограммов восемьдесят, то взрослая особь тянула на полтонны минимум, и встреча с ней в открытом поле была бы последним событием в моей биографии.

Я вычислил примерный ареал взрослой особи. Следы встречались в трех местах, у центральной возвышенности, на западном пляже и у северного мыса. При этом они никогда не пересекались со следами подростков — словно взрослый скоропер избегал молодняка или, наоборот, молодняк избегал его. Я предположил, что на острове действовала территориальная система: подростки контролировали южный и восточный сектора, а западный и северный принадлежали взрослой особи, которая не пускала туда молодых.

Это давало мне пространство для маневра. Пока я находился на юго-восточном берегу, в зоне подростков, я имел дело с противником, которого мог убить одним выстрелом — если, конечно, попал бы в уязвимое место. Но стоило мне сунуться на запад, в зону взрослой особи, и мои шансы резко падали.

На восьмой день я решил, что пора переходить от пассивного наблюдения к активной охоте. Тушенка закончилась — я доел последнюю банку накануне, растянув ее на три приема, — и гречки оставалось всего пачка. Кокосы давали углеводы и жидкость, но без животного белка мои мышцы начинали слабеть уже сейчас, а через пару недель я рисковал превратиться в ходячий скелет с карабином.

Стригуны были единственным доступным источником мяса, и я решил, что буду ловить их систематически, а не от случая к случаю. Для этого мне нужны были силки — простейшие ловушки, которые я мог расставить в роще и проверять раз в несколько часов.

Материалом для силков послужили лианы. Я выбрал самые тонкие и гибкие из тех, что росли на опушке леса, и нарезал их полосами по метру длиной. Каждую полосу я скручивал в жгут, чтобы увеличить прочность, а на конце завязывал скользящую петлю — такую, которая затягивается под весом добычи. Конструкция была примитивной, почти первобытной, но я знал, что она работает, в тайге я ставил такие же силки на зайцев, и они срабатывали безотказно.

Я расставил двенадцать силков в кокосовой роще и вокруг нее, маскируя их листьями и присыпая песком. Каждый силок я привязывал к основанию пальмы или к корню кустарника, чтобы пойманный стригун не утащил ловушку в лес. Потом я отошел на безопасное расстояние и принялся ждать.

Ждать пришлось около часа. Первый стригун попался в силок у восточного края рощи — я услышал, как он заверещал, и поспешил к ловушке. Ящерица билась в петле, пытаясь освободиться, и я одним ударом ножа прекратил ее мучения. Мясо я освежевал на месте — шкурка снималась легко, почти без усилий, — и разделал тушку, отделяя съедобные части от внутренностей.

К вечеру я поймал еще четырех стригунов. Мясо было жестким, с выраженным травянистым привкусом, но после термической обработки на горячем камне оно становилось вполне сносным — что-то среднее между курицей и кроликом, только суше и волокнистее. Я съел двух ящериц сразу, остальных завялил на солнце, нарезав мясо тонкими полосками и развесив их на лианах между пальмами.

— Маленькая победа, — сказал я себе, дожевывая последний кусок. — Очень маленькая. Но победа.

Я сидел у входа в шалаш, смотрел на закат и чувствовал, как в груди разливается странное, почти забытое чувство. Это была не гордость — гордиться было особо нечем, я просто поймал пять ящериц в силки. Это было что-то другое. Удовлетворение. Ощущение того, что я начинаю понимать этот мир и приспосабливаться к нему, а не просто бороться за жизнь вслепую.

Язык острова становился мне родным. Я слышал его в шорохе листьев, в криках птиц-насмешников, в тишине, которая наступала, когда по лесу проходил скоропер. Я читал его по следам на песке — теперь я мог отличить след подростка от следа взрослой особи с первого взгляда. Я чувствовал его по запахам — мускусный аромат дракоморфа, сладковатый дух кокосовой мякоти, йодистую вонь крабоидов.

Это был не мой мир. Я был здесь чужим — пришельцем, который случайно провалился в эту реальность и теперь пытался найти в ней свое место. Но чем дольше я здесь находился, тем больше мне казалось, что остров принимает меня. Или, по крайней мере, терпит.

Я достал зажигалку и покрутил ее в пальцах. «Спасибо, что не убил» — гласила надпись, и я усмехнулся. Интересно, кому я должен был это сказать? Острову? Скороперам? Тому, кто зашвырнул меня сюда через карстовую пещеру?

— Ладно, — сказал я вслух, обращаясь к двум лунам, которые уже показались над горизонтом. — Пока что счет равный. Но я здесь не для того, чтобы играть вничью.

Луны, как всегда, промолчали. Но теперь их молчание казалось мне не враждебным, а выжидательным. Словно они тоже наблюдали за мной — и хотели понять, что я буду делать дальше.

Глава 7

На девятый день я решил, что с меня хватит шалаша. Не в том смысле, что шалаш был плох, — для временного укрытия он сгодился отлично, и я даже испытывал к нему что-то вроде благодарности, как к старому бушлату, который греет, несмотря на дыры. Но после ночного визита скоропера я перестал чувствовать себя в нем безопасно, а сон вполглаза, который я практиковал последние несколько суток, изматывал хуже, чем любая физическая работа.

Пещера, которую я нашел на шестой день, ждала меня. Я помнил ее почти идеальные параметры. Она была неглубокая, с ровным песчаным полом, с узким входом, который легко оборонять, и с естественной нишей в дальней стене, словно специально выточенной под лежанку. Пора было превращать ее из запасной позиции в основной лагерь.

Переезд занял у меня почти целый день, и это при том, что перевозить мне было особо нечего. Рюкзак с остатками снаряжения, три кокосовые скорлупы с водой, запас вяленого мяса стригунов, несколько пальмовых листьев для кровли — вот и весь мой скарб, который я нажил за полторы недели на острове. Я переносил вещи в три ходки, каждый раз выбирая маршрут так, чтобы не выходить на открытые участки пляжа и не пересекать следы дракоморфов.

Левая нога, разумеется, взбунтовалась уже на второй ходке. Колено распухло — я чувствовал это даже сквозь штанину камуфляжа, — и каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью, которая поднималась от щиколотки до поясницы и там оседала свинцовой тяжестью. Я матерился сквозь зубы, опирался на трость сильнее обычного и продолжал идти, потому что выбора, как всегда, не было. Хромота — это не оправдание, чтобы сидеть на месте и ждать, пока тебя сожрут.

К полудню я закончил перенос вещей и приступил к обустройству. Первым делом — маскировка входа. Лианы, которые свисали над пещерой естественным пологом, я переплел более плотно, добавив к ним срезанные ветки широколистного кустарника. Теперь, чтобы найти вход, нужно было либо знать, куда смотреть, либо случайно наткнуться на него вплотную — и то, и другое меня устраивало. Я оставил небольшую щель в верхней части полога для вентиляции, чтобы дым от будущего костра мог выходить наружу, не скапливаясь внутри.

Пол пещеры я выровнял, насколько это было возможно без лопаты. Песок здесь был мельче и суше, чем на пляже, — почти как речной, — и я сгребал его руками, формируя ровную поверхность. В дальнем конце, где находилась ниша для лежанки, я уложил несколько слоев пальмовых листьев, а сверху набросал сухого мха, который надрал на склоне возвышенности. Получилась подстилка, которая пружинила под весом тела и не пропускала холод от камня — не матрас, конечно, но для человека, спавшего последние дни на почти голом песке, это был пятизвездочный номер.

Хранение воды я организовал в кокосовых скорлупах. За прошедшую неделю у меня скопилось около десятка пустых половинок — я не выбрасывал их, понимая, что они пригодятся, — и теперь расставил их вдоль стены пещеры, в той части, куда не доставал прямой солнечный свет. В каждую скорлупу входило примерно пол-литра воды, и я наполнил их из своих запасов, а затем накрыл сверху пальмовыми листьями, чтобы внутрь не попадал песок и не заползали стригуны. Получилась батарея из шести емкостей — три литра воды, которых при экономном расходовании хватало на пару дней.

Остатки вяленого мяса я развесил под потолком пещеры, натянув между выступами камня тонкую лиану. Мясо уже подсохло до состояния чипсов и пахло травами и дымом — я коптил его вчера на маленьком костре, чтобы убить возможных паразитов. Рядом с мясом я пристроил мешочек из пальмового волокна с солью — той самой, из спичечного коробка, которую я берег как стратегический запас.

Отдельно, в углу у входа, я сложил небольшой запас дров: сухие ветки, которые насобирал в лесу, и пальмовые листья для растопки. Разводить костер внутри пещеры я планировал только в крайнем случае — дым все равно будет заметен снаружи, несмотря на вентиляцию, — но иметь растопку под рукой было правильно. Правильно и предусмотрительно, как любил говорить мой первый командир, царствие ему небесное.

К вечеру пещера приобрела жилой вид. Я стоял у входа, опираясь на трость, и осматривал свое новое жилище с чувством, которое можно было бы назвать удовлетворением, если бы я еще помнил, что это такое. Убежище было неказистым, примитивным, лишенным каких-либо удобств, но оно было моим — первым по-настоящему безопасным местом на этом острове, где я мог закрыть глаза и не ждать, что в следующую секунду чьи-то когти вспорют крышу шалаша.

Я сел на лежанку, вытянул больную ногу и впервые за неделю позволил себе выдохнуть. Я сидел в полумраке пещеры, смотрел на закатное небо сквозь щель в лиановом пологе и думал. О том, что прошло девять дней с тех пор, как я вышел из карстовой пещеры и увидел две луны. Девять дней — это не так уж много по календарю, но по внутреннему ощущению я прожил здесь целую жизнь. Вернее, начал жить вторую, потому что первая осталась там, в тайге, вместе с моим домом, моим медведем-соседом и моим коленом, которое врачи списали два года назад.

Я редко позволял себе рефлексию. На войне она была роскошью, которую я не мог себе позволить: когда вокруг гибнут люди, а ты отвечаешь за их жизни, думать о себе некогда. Потом, после увольнения, в тайге, рефлексия стала привычкой — долгими зимними вечерами, когда за окном выла метель, а в печке потрескивали дрова, я сидел и вспоминал. Вспоминал лица, имена, даты. Вспоминал тех, кто не вернулся, и тех, кто вернулся, но лучше бы не возвращался. Вспоминал госпиталь, где мне сказали, что колено больше никогда не будет прежним.

Я помнил тот день до мельчайших подробностей. Белые стены, запах медикаментов, лицо хирурга — усталое, равнодушное, как у человека, который за смену видел столько искалеченных тел, что еще одно уже ничего не меняло. Он смотрел на снимок и говорил спокойно, почти буднично, словно сообщал прогноз погоды.

— Колено — в мясо, капитан. Осколки раздробили суставную сумку, плюс инфекция. Бегать не будешь, это я вам гарантирую. Ходить — возможно, но с тростью и без резких движений. Привыкайте.

Я привык. Не сразу, конечно, — первые месяцы я злился так, что разбил костяшки о больничную стену, а потом сидел на койке, глядя на забинтованную руку и думая, что это, пожалуй, самая идиотская травма в моей карьере. Но со временем злость прошла, уступив место тому, что психологи называют «принятием», а я называл «смирением с неизбежным». Я научился ходить с тростью, научился спать на жестком, научился не обращать внимания на щелчки в суставе при каждом шаге. Я научился жить с этим — и даже шутить над этим, потому что юмор был моим последним рубежом обороны.

Юмор вообще был моим спасательным кругом. Я шутил над своей хромотой — называл себя «Хромом» и говорил, что это позывной, а не диагноз. Я шутил над отсутствием личной жизни — говорил, что мой сосед-медведь составляет мне более подходящую компанию, чем любая из женщин, которых я знал. Я шутил над смертью — говорил, что она на меня обиделась и теперь принципиально не приходит, сколько бы я ее ни звал. Черный юмор, больничный цинизм, подколы над собой и над миром — все это было моим щитом, за которым я прятал то, что осталось от меня настоящего.

А что осталось? Я сидел в пещере под двумя лунами и пытался ответить себе на этот вопрос. Остался мужик тридцати двух лет, с раздробленным коленом и двадцатью одним патроном, который каким-то чудом выжил в чужом мире и теперь пытался понять, зачем ему это выживание. Не в глобальном смысле, а в самом простом, практическом, зачем я просыпаюсь каждое утро, зачем охочусь на стригунов, зачем строю убежища и маскирую входы? Что я хочу получить в итоге? Вернуться домой? Но дома меня никто не ждал, кроме Майора-медведя, который, скорее всего, уже решил, что я ушел насовсем, и занял мой участок вместе с забором.

Я достал зажигалку и покрутил ее в пальцах. «Спасибо, что не убил» — гласила надпись, и я вдруг подумал, что это, наверное, лучшее резюме моей жизни. Меня не убили на войне, хотя могли и не раз. Меня не убила тайга, не убила гроза, не убил переход через карстовую пещеру, не убили дракоморфы. Я был жив — вопреки всему, жив, и это было фактом, с которым приходилось считаться.

Я откинулся на лежанку и закрыл глаза. Темнота внутри пещеры была густой, почти осязаемой, и она давила на веки мягкой тяжестью. Я слушал звуки ночного острова: далекий шум океана, шелест листьев, стрекот каких-то насекомых, которые активизировались после заката. Где-то вдалеке, на границе слышимости, раздался крик ночной птицы — резкий, гортанный, — и я машинально отметил, что это не насмешник, а кто-то другой, еще не идентифицированный.

Сон подкрался незаметно. Я не заметил момента, когда мысли о прошлом перестали быть мыслями и стали образами — сначала смутными, размытыми, а потом все более четкими, детальными, пугающе реальными.

Мне снился госпиталь. Белые стены, запах хлорки, лица врачей, которые смотрели на меня с тем особым выражением, какое бывает у людей, привыкших сообщать плохие новости. «Бегать не будешь, капитан». Я слышал эти слова снова и снова, и каждый раз они звучали одинаково спокойно, одинаково равнодушно, словно речь шла не о моей ноге, а о сломанной детали, которую можно заменить.

Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было сбитым, как после долгого бега, и я несколько секунд лежал неподвижно, пытаясь понять, где нахожусь. Темнота пещеры давила на глаза, и я потянулся к ПНВ, чтобы убедиться, что я один и что вход по-прежнему замаскирован.

Все было в порядке. Пещера была пуста, лиановый полог висел на месте, и только лунный свет пробивался сквозь щель, рисуя на песке тонкую полоску. Я опустил ПНВ и снова лег, но сон уже не шел — перед глазами стояли лица тех, кого я не смог спасти, и я знал, что они будут стоять там до самого рассвета.

Я не боялся кошмаров. Я привык к ним, как привыкают к шрамам, они всегда с тобой, всегда напоминают о себе, но ты учишься жить с ними, учишься не обращать на них внимания. Кошмары были частью меня, такой же неотъемлемой, как хромота или кривая усмешка, и я давно перестал пытаться от них избавиться. Единственное, что я мог сделать, — это лежать и ждать, пока они отступят.

Я достал зажигалку и снова покрутил в пальцах — чисто машинально, не зажигая. «Спасибо, что не убил». Может быть, когда-нибудь я узнаю, кто написал эти слова и зачем. А может, и не узнаю — и это будет самый честный ответ из всех возможных.

Я лежал в темноте, слушал шум океана и думал о том, что завтра будет новый день. Нужно будет проверить силки на стригунов, пополнить запасы воды, продолжить наблюдение за дракоморфами. Нужно будет жить дальше — не потому, что я герой, а потому, что я просто не умею иначе.

Где-то в лесу закричала птица-насмешник, и ее крик был похож на человеческий смех. Я усмехнулся в ответ — криво, на одну сторону, — и закрыл глаза. До рассвета оставалось еще несколько часов, и я собирался провести их с пользой.

Спать. Просто спать. Без снов, без лиц, без голосов из прошлого.

Глава 8

На десятый день я решил, что хватит играть в партизана вслепую. У меня была карта, нацарапанная ножом на куске коры, но она годилась лишь для общей ориентации, а не для тактического планирования. Остров размером четыре на четыре километра — это не так уж много, если мерить шагами, но достаточно, чтобы спрятать в себе несколько смертельно опасных сюрпризов, которые я пока не обнаружил. Пора было изучить его системно, как изучают незнакомую территорию перед операцией: разбить на сектора, провести разведку каждого, нанести на карту все ориентиры, укрытия и угрозы.

Я вышел из пещеры на рассвете, когда солнце только-только показалось над океаном и воздух был еще прохладным — настолько прохладным, насколько это вообще возможно в тропиках. На мне был камуфляж, уже изрядно потрепанный, но все еще функциональный. Флисовую кофту я снял и оставил в пещере. Ботинки «Гортекс», левый из которых был стоптан почти до дыры, я обмотал полосками пальмового волокна для дополнительной амортизации. За спиной — рюкзак с НЗ, флягой и ПНВ. В руках — СКС и трость. На поясе — «Харон» в ножнах и подсумок с запасными магазинами.

Я двинулся к центральной возвышенности — скальному массиву, который доминировал над островом и был виден практически с любой точки побережья. В первый день я лишь мельком осмотрел ее снизу, но теперь мне нужно было забраться на вершину и оценить остров с высоты птичьего полета.

Подъем оказался тяжелее, чем я рассчитывал. Склоны возвышенности поросли густым лесом, и продираться через него приходилось буквально на ощупь. Лианы цеплялись за рюкзак, ветки хлестали по лицу, а под ногами то и дело попадались скользкие камни, на которых мое больное колено предательски подворачивалось. Я матерился, но продолжал лезть, потому что вид сверху стоил любых усилий.

Через час я выбрался на вершину и замер, переводя дыхание. Вид, открывшийся с высоты ста метров, стоил каждого шага. Остров лежал передо мной как на ладони — неровный овал, окруженный бирюзовой водой, которая у горизонта сливалась с небом в дымчато-голубую полосу. Я видел южную косу, уходящую в океан узкой песчаной стрелкой; кокосовую рощу, которая с высоты казалась зеленым ковром, расстеленным у подножия возвышенности; восточное болото с темной водой, блестевшей среди мангровых зарослей; северный мыс, каменистый и голый; западный лес, самый густой и, судя по всему, самый опасный сектор острова.

Я сел на камень, достал карту-кору и принялся наносить уточнения. Центральную возвышенность я обозначил как «НП» — наблюдательный пункт, — и мысленно присвоил ей высоту сто метров, хотя точных измерений у меня не было. С этой точки просматривались все подходы к острову, и я решил, что буду подниматься сюда раз в несколько дней, чтобы отслеживать изменения в поведении дракоморфов и, возможно, заметить какие-то ориентиры в океане, которых не видел раньше.

А потом я перевел взгляд на горизонт и замер.

Там, на юге, где океан встречался с небом, виднелось что-то странное. Темные силуэты, размытые утренней дымкой, висели над горизонтом, как мираж. Я прищурился, пытаясь разглядеть детали, но расстояние было слишком велико, а воздух — слишком влажным. Силуэты дрожали в мареве, то появляясь, то исчезая, и я не мог сказать точно, что это такое.

Я потянулся к ПНВ, включил питание и поднес окуляр к глазам. Прибор был рассчитан на ночное видение, а не на дневную оптику, но четырехкратное увеличение работало и при свете. В зеленоватом свечении я разглядел их четче. Темные горбы, поднимающиеся из воды. Острова? Другие острова, которые лежали к югу от моего. Три или четыре — сложно было сосчитать из-за дымки, — они вытянулись цепочкой, как бусины на нитке, и самый дальний из них, самый крупный, уходил вершиной куда-то в облака.

Я опустил ПНВ и потер глаза. Это было похоже на архипелаг. Мой остров был не один. Я был частью какой-то большей земли, и это означало, что где-то там, за горизонтом, могли быть люди. Или дракоморфы. Или что-то похуже.

Впрочем, возможно, это была просто оптическая иллюзия. Утреннее марево над океаном часто рождает миражи. Может быть, мне просто показалось. Может быть, это были облака, принявшие форму островов. Я решил, что проверю позже, когда воздух станет чище, и если силуэты останутся на месте — значит, это не мираж. А пока у меня были дела на земле.

Я спустился с возвышенности и двинулся на юг, в кокосовую рощу. Здесь все было знакомо, три десятка высоких пальм с перистыми листьями, усыпанных плодами, которые я уже научился сбивать длинной палкой, не тратя силы на лазанье по стволам. Роща была моей продовольственной базой — основным источником углеводов и жидкости, — и я относился к ней с хозяйским вниманием. Я пересчитал пальмы, отметил те, на которых плодов было больше всего, и нанес их расположение на карту. Потом проверил силки на стригунов. Два из шести сработали, и я пополнил запас мяса еще парой тушек, которые сразу же освежевал и разделал на месте.

От рощи я взял курс на восток, к мангровому болоту. Этот сектор я избегал с первого дня, и не без причины. Запах сероводорода, который поднимался от темной воды, вызывал тошноту, а изогнутые корни мангров, торчащие из воды как костяные пальцы, создавали ощущение, что болото тянется ко мне, пытаясь утащить в свою глубину. Но исследовать его было необходимо, потому что я не мог позволить себе оставлять на острове «белые пятна», где мог скрываться хищник или, наоборот, таиться спасение.

Болото начиналось сразу за скальным выступом, который отделял юго-восточный пляж от восточного берега. Мангровые деревья росли здесь так плотно, что их кроны образовывали почти сплошной навес, сквозь который пробивались лишь отдельные лучи солнца. Вода под ними была черной и неподвижной, и только редкие круги на поверхности выдавали присутствие какой-то живности — возможно, рыб или земноводных, которых я пока не идентифицировал.

Я двигался вдоль границы болота, не заходя в воду, и внимательно осматривал берег. Птиц здесь было больше, чем где-либо еще на острове. Тут водились длинноногие пернатые, с острыми клювами, они бродили по мелководью, выискивая что-то в иле, и время от времени взлетали с резкими, гортанными криками, которые эхом разносились над водой. Я присмотрелся к ним повнимательнее, мясо этих птиц могло стать альтернативой стригунам, если я научусь их ловить. Но для этого нужны были либо сети, либо ловушки другого типа, и я мысленно добавил этот пункт в список задач.

В северной части болота я наткнулся на следы. Крупные, трехпалые, глубоко вдавленные в илистую почву — здесь прошел взрослый дракоморф, и прошел совсем недавно, потому что вода в отпечатках еще не отстоялась. Я замер и прислушался: тишина над болотом стояла неестественная, мертвая, без птичьих криков и стрекота насекомых. Значит, хищник был где-то поблизости, и я, не испытывая судьбу, отступил обратно к скальному выступу, стараясь ступать как можно тише.

На карте болото я обозначил как «непригодное для лагеря», но пометил его как перспективное место для охоты на птиц — если, конечно, я смогу найти способ делать это, не привлекая внимания дракоморфов.

К полудню я добрался до западного сектора, и именно здесь меня ждало открытие, которое перевернуло все мои представления об острове.

Западный лес был самым густым и самым темным на всем острове. Широколистные гиганты, чьи стволы были покрыты мхом и лишайниками, росли здесь так плотно, что их кроны смыкались в сплошной полог, не пропускающий солнечный свет. На земле царил полумрак, и я включил ПНВ, чтобы лучше ориентироваться, хотя до заката было еще несколько часов.

Я шел медленно, огибая особенно густые заросли и прислушиваясь к звукам леса. Где-то в глубине, за стеной листвы, раздавались уже знакомые мне гортанные крики — подростки-дракоморфы, судя по тональности, — и я старался держаться от них подальше. Западный лес, как я и предполагал, был зоной взрослой особи, и мне совсем не хотелось встречаться с ней в условиях плохой видимости.

Я уже собирался повернуть обратно, когда заметил среди переплетения лиан и стволов что-то неестественно ровное — прямая линия, которая не могла быть создана природой. Я подошел ближе, раздвинул лианы ножом и замер.

Передо мной была стена. Каменная кладка. Грубая, примитивная, но несомненно искусственная. Камни были подогнаны друг к другу без раствора, как в древних мегалитических постройках, которые я видел на фотографиях из Перу и Египта. Они были огромными — каждый размером с мой рюкзак, а то и больше, — и поверхности их были покрыты мхом и лишайниками до такой степени, что я не сразу понял, что это не выход скальной породы.

Я протянул руку и коснулся одного из камней. Поверхность была шершавой, выветренной, но подо мхом прощупывались следы обработки — сколы, которые мог оставить только инструмент. Я провел ладонью по шву между камнями, он был плотным, почти без зазора, и это говорило о том, что строители знали свое дело.

Кладка уходила в обе стороны, насколько хватало взгляда, и скрывалась в зарослях лиан и папоротников. Я попытался определить, было ли это стеной здания или частью какого-то более крупного сооружения, но заросли мешали обзору. Я прошел вдоль кладки метров двадцать в одну сторону, потом столько же в другую, но ни начала, ни конца не обнаружил. В одном месте кладка сворачивала под прямым углом, образуя угол, и это говорило о том, что здесь было строение, а не просто ограда или подпорная стенка.

Я остановился и попытался осмыслить находку. Искусственная каменная кладка в западном лесу означала, что остров не всегда был необитаемым. Когда-то здесь жили люди или, по крайней мере, разумные существа, способные обрабатывать камень и возводить постройки. Это меняло все. Мое одиночество на острове переставало быть абсолютным, превращаясь лишь во временное состояние. Если здесь были люди раньше, они могли оставить после себя что-то полезное — инструменты, оружие, записи. Если они исчезли, то почему? И не связана ли причина их исчезновения с дракоморфами, которые теперь хозяйничали на острове?

И еще эти силуэты на горизонте. Если они были реальны, –– а я все больше склонялся к мысли, что это не мираж, — то где-то там, на других островах, могли жить люди. Те самые, что построили эту стену. Или их потомки. Или их враги.

Я стоял у стены, раздираемый двумя противоположными желаниями. Первое, немедленно начать раскопки, разобрать завал из лиан, проникнуть внутрь и выяснить, что скрывает это древнее строение. Второе, отступить, вернуться в пещеру и хорошенько все обдумать, потому что лезть в неизвестность без подготовки было глупо, а глупость на этом острове каралась смертью быстрее, чем где бы то ни было.

Я выбрал второе. Не потому, что испугался — хотя, положа руку на сердце, страх тоже присутствовал, — а потому, что разведка должна проводиться методично, а не импульсивно. Древняя кладка простояла здесь, судя по степени разрушения, не одну сотню лет. Она постоит еще день-два, пока я не подготовлюсь как следует. Не соберу больше информации, не продумаю пути отхода, не запасусь водой и едой на случай, если исследование затянется.

Я нанес местоположение кладки на карту — западный лес, примерно в трехстах метрах от пляжа, у подножия скального выступа, — и обвел его двойным кружком. А рядом, на южном горизонте, поставил три вопросительных знака — «Острова? Мираж? Проверить». Потом развернулся и двинулся обратно на юго-восток, к своей пещере, по пути обдумывая то, что увидел.

Вечером, сидя в пещере при свете тлеющих углей, я еще раз пересмотрел карту. Теперь она была гораздо подробнее, чем утром. Центральная возвышенность с наблюдательным пунктом, кокосовая роща с продовольственной базой, мангровое болото с птичьими колониями, западный лес с древней каменной кладкой и зоной обитания взрослого дракоморфа. Каждый сектор был описан, оценен и помечен с точки зрения полезности и опасности.

Я провел пальцем по маршрутам дракоморфов, которые нанес за последние дни. Подростки держались южного и восточного секторов, взрослая особь — западного и северного. Их территории пересекались в районе центральной возвышенности, но не накладывались друг на друга, словно существовала невидимая граница, которую никто не нарушал. Это было похоже на иерархическую структуру, где молодые особи занимали периферию, а центр и лучшие охотничьи угодья принадлежали доминанту.

И посреди всего этого, на западной окраине, стояла древняя каменная кладка — немая свидетельница того, что этот остров хранил тайны, о которых я даже не догадывался. Кто построил ее? Когда? И, главное, куда делись строители? Может быть, они бежали на те самые острова, которые я видел на горизонте? Может быть, они все еще там?

Я отложил карту и потянулся к зажигалке. Привычный жест, привычная тяжесть в ладони, привычная надпись под пальцами. «Спасибо, что не убил». Я усмехнулся — криво, на одну сторону, — и подумал, что, возможно, древние строители этой кладки тоже говорили кому-то эти слова. И, возможно, им не повезло так, как мне.

— Ничего, — сказал я вслух, убирая зажигалку в карман, — завтра начнем разбираться. И проверим, что там на горизонте. Если это острова — значит, я здесь не один. Если мираж — значит, у меня галлюцинации. Не знаю, что хуже.

С этими словами я завалился на лежанку и закрыл глаза. Завтра будет новый день, и он принесет новые ответы. Или новые вопросы — что в моем положении было гораздо вероятнее.

Глава 9

На двенадцатый день моего пребывания на острове я совершил глупость. Не ту глупость, которую совершаешь по незнанию, — те я совершал каждый день и уже привык к ним, как к неизбежному побочному эффекту выживания в чужом мире. Нет, это была глупость осознанная, расчетливая, почти наглая, я решил проверить, насколько опасен молодой дракоморф в прямом столкновении.

Идея пришла мне в голову не на пустом месте. За последние дни я достаточно изучил повадки подростков, чтобы понимать, что они не были непобедимыми. Они охотились на стригунов и, возможно, на птиц — на добычу, которая не могла дать им отпор. Они избегали взрослой особи, уступая ей территорию. Они дрались между собой, но эти драки редко заканчивались серьезными травмами, потому что чешуя держала удары когтей и зубов. Но чешуя — не броня. Она пробиваема, вопрос только в том, чем и куда бить.

Мне нужно было знать, пробьет ли СКС чешую с первого выстрела. Мне нужно было знать, куда целиться. Мне нужно было знать, как быстро тварь двигается и как она атакует. Вся эта информация была критически важна, и единственный способ получить ее — это устроить прямой контакт. Контакт, который я смогу контролировать. Насколько это возможно, с путями отхода и запасным планом на случай, если все пойдет не так.

Я выбрал для эксперимента западный сектор, границу между территорией подростков и взрослой особи. Логика была простая: здесь я уже знал местность, здесь была расщелина, которую я присмотрел заранее, и здесь молодой дракоморф появлялся регулярно — я видел его следы на песке почти каждое утро. Я вышел из пещеры за час до рассвета, когда небо только начинало светлеть, и двинулся к западному пляжу кружным путем, огибая открытые участки и прижимаясь к скальным выходам.

Снаряжение я подобрал соответствующее. СКС — десять патронов в магазине, один в патроннике, предохранитель снят. «Харон» за спиной, в ножнах, готовый к мгновенному извлечению. ПНВ на голове, но выключенный, я планировал действовать при дневном свете, когда видимость максимальна. В кармане куртки — жгут и бинт из аптечки, на случай если контакт пойдет не по плану и мне придется затыкать дыры в собственной шкуре.

Я занял позицию у скального выступа, который нависал над пляжем метрах в пятнадцати от кромки воды. Слева от меня была та самая расщелина — узкая трещина в скале, в которую я мог протиснуться, но куда дракоморф, даже подросток, не пролез бы при всем желании. Справа — открытый пляж, который простреливался на добрую сотню метров. Позади — подъем на центральную возвышенность, куда я мог отступить, если бы тварь решила обойти скалу.

Я сел на корточки, оперся спиной о камень и принялся ждать. Ждать я умел, и это было, пожалуй, единственное мое преимущество перед местной фауной, которое не зависело от количества патронов.

Подросток появился через час после рассвета. Он вышел из леса на северной стороне пляжа — тот самый, с ярким гребнем, которого я уже видел раньше, — и двинулся вдоль кромки воды размашистым, уверенным шагом. Голова его была опущена, хвост-балансир покачивался в такт шагам, передние конечности были поджаты к груди, как у птицы, которая еще не решила, взлетать или нет. Он явно не ожидал встретить здесь кого-то, кто мог бы представлять для него угрозу.

Я дал ему подойти метров на пятьдесят, а потом вышел из-за скалы и встал в полный рост. Нарочито медленно, нарочито заметно — так, чтобы тварь точно меня увидела и не списала движение на ветер или на игру теней.

Подросток заметил меня сразу. Он замер на полушаге, голова его резко дернулась вверх, гребень встал торчком, распускаясь веером, — точь-в-точь как у птиц-насмешников в момент тревоги. Хвост напрягся и застыл, превратившись в жесткую горизонтальную линию. Я видел, как расширяются его ноздри, втягивая мой запах, и как вертикальные зрачки сужаются, фокусируясь на мне.

— Ну привет, — сказал я негромко, хотя понимал, что он меня не поймет. — Давай знакомиться поближе.

Первые несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Подросток оценивал меня — я видел это по тому, как его голова слегка наклонялась то влево, то вправо, словно он рассматривал незнакомый объект под разными углами. Я оценивал его — расстояние, скорость реакции, положение тела, которое сейчас было напряженным, как сжатая пружина. Потом он издал звук — низкое, гортанное шипение, которое перешло в щелкающую трель, — и сделал первый шаг в мою сторону.

Это не была атака. Пока что это была демонстрация — предупреждение, которое говорило: «Я здесь хозяин, ты на моей территории, убирайся или будешь наказан». Я знал этот тип поведения по земным хищникам: медведь, которого я назвал Майором, делал точно так же, когда кто-то заходил на его участок. Сначала — предупреждение, потом — ложный выпад, и только потом — настоящая атака.

Я не двинулся с места. Я стоял и смотрел на него, держа СКС стволом вниз, но с пальцем на спусковой скобе. Мне нужно было увидеть, как он атакует, и для этого я должен был спровоцировать его на более решительные действия.

Подросток сделал еще один шаг. Теперь нас разделяло метров сорок. Он начал заходить слева, по дуге, как это делают волки, отрезая добыче путь к отступлению. Движения его стали более плавными, припадающими к земле, — он опустился ниже, почти касаясь брюхом песка, и его хвост теперь стелился по земле, а не был поднят. Охотничья стойка. Я видел ее раньше, когда наблюдал за его охотой на стригунов, но сейчас, когда объектом охоты был я, это выглядело совсем иначе — более угрожающе, более целенаправленно.

Тридцать метров. Я начал медленно отступать к расщелине, стараясь не делать резких движений. Подросток ускорился. Теперь он не шел, а бежал — короткими, стелющимися прыжками, которые съедали расстояние с пугающей скоростью. Я видел, как работают мышцы на его задних конечностях — бугры, перекатывающиеся под чешуей, — и понимал, что в спринте он меня обгонит без труда, даже если бы у меня были здоровые ноги.

Двадцать метров. Я вскинул СКС, но не выстрелил. Мне нужно было увидеть атаку вблизи, а не остановить ее на расстоянии. Палец лежал на спусковом крючке, но я не давил — только касался, готовый нажать в любой момент. Подросток, увидев движение ствола, на секунду замешкался — очевидно, он не понимал, что это такое, но инстинктивно чувствовал угрозу, — а потом снова рванул вперед, теперь уже по прямой, без обходных маневров.

Десять метров. Я отступил в расщелину.

Она была узкой — едва достаточной, чтобы я мог протиснуться в нее боком, царапая плечи о камень. Подросток затормозил у входа, взметнув песок, и попытался сунуться следом, но его плечи застряли в проходе. Он зашипел — теперь уже не предупреждающе, а яростно, — и ударил передней конечностью по камню. Когти оставили глубокие борозды на известняке, и я отметил про себя: когти режут камень. Плоть они разрежут как масло.

Я стоял в глубине расщелины, тяжело дыша, и смотрел на тварь, которая бесновалась в метре от меня. Теперь, с такого расстояния, я мог рассмотреть ее в деталях. Чешуя на груди и боках была крупной, с выраженными гребнями, которые перекрывали друг друга, как черепица. Но на горловом мешке — том самом, который раздувался при шипении, чешуя была мельче и тоньше, почти как кожа. Подмышечные впадины, там, где передние конечности крепились к туловищу, были прикрыты лишь мелкими чешуйками, сквозь которые проступала розоватая плоть. Крупные, с вертикальным зрачком и янтарной радужкой глаза были защищены костяными выступами, но сами по себе оставались уязвимыми, как у любого животного.

Подросток еще несколько раз ударил когтями по скале, потом затих. Он стоял у входа в расщелину и смотрел на меня с выражением, которое я мог бы назвать досадой, если бы рептилии умели выражать эмоции. Его гребень опустился, хвост расслабился, и я понял, что он потерял ко мне интерес — по крайней мере, на время.

— Вот так, — сказал я ему, переводя дыхание. — А ты думал, будет легко?

Подросток фыркнул, развернулся и медленно, с достоинством, двинулся обратно к лесу. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не скрылся за пальмами, и только потом позволил себе выдохнуть и опустить карабин.

Я просидел в расщелине еще около получаса, прежде чем решился выйти. За это время я мысленно перебрал все, что увидел, и сделал несколько выводов.

Вывод первый: СКС пробьет чешую. Калибр семь-шестьдесят-два — это серьезный аргумент даже против бронированных целей, и я был уверен, что с десяти-пятнадцати метров пуля прошьет чешую насквозь, особенно если попасть под углом, близким к прямому. Но на дальней дистанции или при касательном попадании чешуя может срикошетить пулю, и этого следовало избегать.

Вывод второй, уязвимые зоны есть. Глаза — стопроцентная уязвимость, но попасть в глаз движущейся цели размером с крупную собаку практически нереально, особенно если эта цель несется на тебя со скоростью спринтера. Горловой мешок — более доступная цель, особенно когда тварь шипит и раздувает его, но это требует точного выстрела. Подмышечные впадины — самая перспективная зона, потому что они открываются, когда дракоморф поднимает передние конечности для атаки, а именно в этот момент он наиболее уязвим.

Вывод третий, в ближнем бою у меня нет шансов. Подросток двигался быстрее, чем я мог отследить взглядом, и его когти резали камень. Если он достанет меня до того, как я выстрелю, бой закончится в его пользу за пару секунд. Значит, мне нужно либо не допускать ближнего боя вообще, либо иметь запасное оружие, которое сможет повредить тварь в упор.

С этим выводом я вернулся в пещеру и остаток дня посвятил изготовлению копья.

Идея была простая, как все гениальное в условиях дефицита ресурсов. У меня были кости стригунов, я не выбрасывал их после разделки, а складывал в углу пещеры, сам не зная зачем. Теперь я знал зачем. Самые крупные из них, бедренные кости задних конечностей, были достаточно прочными, чтобы после заточки превратиться в наконечник. Я выбрал три кости, каждую длиной с мою ладонь, и принялся за работу.

Точил я их о шершавый камень, который подобрал на пляже, — песчаник с крупным зерном, работающий как грубый абразив. Процесс был медленным и нудным, но я никуда не спешил. Мне нужно было получить наконечник, способный пробить чешую в районе горлового мешка или подмышечной впадины, и это требовало терпения. Через три часа у меня был первый наконечник — острый, с граненым концом, похожий на примитивный наконечник стрелы, только крупнее.

Древком послужила прямая ветка широколистного дерева, которую я срезал еще неделю назад и высушил в пещере. Я расщепил ее конец, вставил костяной наконечник и закрепил его, обмотав полосками пальмового волокна, вымоченными в воде, чтобы они сели при высыхании. Получилось копье длиной около полутора метров — не идеальное, но достаточно прочное, чтобы нанести колющий удар.

Я взвесил его в руке, проверяя баланс. Копье было легким, почти невесомым после СКС, и я понимал, что в бою оно не заменит карабин, но даст мне шанс нанести удар, когда патроны закончатся или, когда тварь окажется слишком близко для выстрела.

Остаток вечера я провел, репетируя бой. С воображаемым противником, которого я рисовал в своем сознании, основываясь на том, что видел сегодня утром. Я вставал в стойку, выставлял копье перед собой и отрабатывал колющий удар — снизу вверх, целясь в горловой мешок дракоморфа. Потом — удар в подмышечную впадину, когда тварь поднимает передние конечности для атаки. Потом — защита, отход, снова удар.

Колено, разумеется, мешало. Я не мог двигаться так быстро, как хотел, и каждая смена стойки отдавалась болью. Но я продолжал репетировать, потому что знал, если дойдет до рукопашной, боль не будет иметь значения. Будет иметь значение только то, кто кого убьет первым.

— Если ты собираешься меня сожрать, — сказал я воображаемому дракоморфу, делая очередной выпад, — я должен знать, как тебя разделать. Ничего личного, просто бизнес.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, — и снова встал в стойку. Копье в моих руках выглядело жалкой пародией на оружие, но даже жалкая пародия лучше, чем ничего.

Я репетировал до темноты, пока мышцы не начали дрожать от усталости. Потом сел у входа в пещеру, достал зажигалку и покрутил ее в пальцах. «Спасибо, что не убил» — гласила надпись, и я подумал, что сегодня эти слова снова сработали.

— Один-ноль в мою пользу, — сказал я лунам, которые уже показались над горизонтом. — Но игра только начинается.

Луны, как всегда, промолчали.

Глава 10

На пятнадцатый день я проснулся от жажды. Настоящей, иссушающей, когда язык прилипает к небу, а губы трескаются при каждой попытке облизнуть их. Запасы воды в кокосовых скорлупах закончились еще вчера, а новый дождь, на который я так рассчитывал, прошел стороной — тучи собрались над океаном, погремели и ушли куда-то на восток, не пролив на остров ни капли.

Я сел на лежанке и потянулся к фляге. Пусто. Я знал, что она пуста, но все равно проверил — привычка, от которой трудно избавиться. Обезвоживание наступало быстрее, чем я рассчитывал, и это означало, что сегодня мне придется идти к скальным карманам, чего бы мне это ни стоило.

Я выглянул из пещеры. Солнце только-только поднялось над океаном, и воздух был еще относительно прохладным — градусов двадцать пять, не больше. Я решил выйти немедленно, пока жара не усилилась, и стал собираться. От флисовой кофты и термобелья я отказался еще в первые дни на острове — ходить в них по тропической жаре было бы чистым самоубийством, и я давно перешел на голый торс или, в крайнем случае, на одну камуфляжную куртку, накинутую на плечи для защиты от солнца и веток. Сегодня я накинул ее — скорее по привычке, чем из необходимости, — и проверил карманы: зажигалка на месте, мультитул на месте, запасной патрон в левом нагрудном кармане.

Снарядился я налегке, СКС через плечо, «Харон» за спиной и пустая фляга в рюкзаке. Копье, которое я сделал несколько дней назад, осталось в пещере: я не планировал встреч с дракоморфами, а тащить лишний груз в моем состоянии было глупо. Мое состояние, кстати, было паршивым: за последние трое суток я съел только двух стригунов и полкокоса, а воды выпил меньше литра. Мышцы ослабли, реакция замедлилась, и я понимал, что в случае прямого столкновения с хищником у меня будет меньше шансов, чем обычно.

Но жажда перевешивала осторожность. Я вышел из пещеры и двинулся к центральной возвышенности коротким путем — через кокосовую рощу и заросли кустарника, которые отделяли южный склон от скального массива. Шел я быстро, насколько позволяло колено, и мысли мои были заняты только одним: водой. Холодной, чистой, прозрачной водой, которая скапливалась в каменных карманах после каждого дождя.

Я не заметил следов. Это было моей первой ошибкой, я слишком спешил и недостаточно внимательно смотрел под ноги. Я углубился в заросли широколистного кустарника у подножия возвышенности.

Я уже наклонился к воде, уже зачерпнул первую пригоршню и поднес ее к губам, когда услышал звук. Шорох — глубокий, мощный, как будто кто-то огромный раздвигал кусты всем телом. Я обернулся и только тогда увидел его.

Он стоял в десяти метрах от меня, возвышаясь над кустарником, как доисторический монстр. Два метра в холке, пять метров от морды до хвоста, бронзовая чешуя, которая тускло блестела в утреннем свете. На левом глазу — белый шрам, пересекавший веко и уходивший куда-то под гребень. На правой стороне шеи — рваная перепонка, старая, зарубцевавшаяся. Это был ветеран, альфа-хищник.

Мы замерли оба. Я — с пригоршней воды у лица, он — с приоткрытой пастью, из которой вырывалось горячее дыхание. Время растянулось, и в этой растянутой секунде я успел подумать, что совершил классическую ошибку новичка, пошел к воде, не проверив периметр.

Самец атаковал без предупреждения. Он просто прыгнул, и его тело, весящее полтонны, преодолело десять метров за одно мгновение. Я попытался уйти в сторону, но колено подвернулось на мокром камне, и я рухнул на спину, чувствуя, как удар выбивает воздух из легких. Вода из пригоршни выплеснулась мне в лицо.

СКС я выронил при падении. Карабин отлетел куда-то в кусты, и я краем сознания отметил, что это плохо, очень плохо. Самец уже нависал надо мной, закрывая солнце своей тушей. Его пасть раскрылась, и я увидел зубы — ряды зазубренных кинжалов, каждый длиной с мой палец, — и почувствовал запах, который шел из его глотки, смесь гниющего мяса и мускуса.

Я выхватил «Харон». Это было рефлекторное движение, когда противник нависает над тобой, а ты лежишь на спине, единственный шанс — ударить в то место, которое выглядит наиболее уязвимым, даже если ты не уверен, что там проходят артерии. Я не знал анатомию дракоморфа. Я понятия не имел, где у него сердце, где яремная вена, где сонная артерия. Но я видел, что горловой мешок — область под челюстью, которая раздувалась при шипении, — покрыт более мелкой чешуей, чем остальное тело. Это было единственное место, куда я мог ударить с гарантией, что лезвие пробьет защиту.

Я ударил. Лезвие вошло в плоть с мерзким чавкающим звуком, и я провернул его, разрывая ткани. Самец заревел — низкий, утробный звук, от которого завибрировала земля под моей спиной, — и его голова дернулась назад. Из раны хлынула кровь, горячая и темная, заливая мне руку, плечо, лицо. Я почувствовал, как она жжет кожу — не как кислота, а как очень горячая вода, почти кипяток, — но думать об этом было некогда, потому что самец не отступил.

Его передняя конечность обрушилась на меня сверху, и я едва успел перекатиться в сторону. Когти вспороли песок в том месте, где только что была моя голова. Я попытался вскочить, но колено подломилось, и я снова рухнул, теперь уже на бок. Самец развернулся, и его хвост хлестнул по воздуху, сминая кусты. Он был ранен, но далеко не мертв, и его единственный глаз горел яростью.

Я перекатился еще раз, уходя от второго удара, и оказался у его бока. Здесь чешуя тоже была мельче — я заметил это, когда самец развернулся и подставил мне бок, — и я ударил снова, теперь уже снизу вверх, целясь туда, где, по моим предположениям, могло находиться сердце или хотя бы крупный кровеносный сосуд. «Харон» вошел в плоть, и я надавил всем весом, загоняя лезвие глубже. Кровь ударила снова — такая же горячая, такая же темная, — и я почувствовал, как она заливает мне грудь, просачиваясь сквозь камуфляжную куртку.

Самец зашатался. Его движения стали замедленными, неуверенными, и я понял, что второй удар достиг какой-то важной цели. Но он все еще был опасен. Я выдернул нож из раны и, превозмогая боль в колене, вскочил на ноги. Адреналин заглушил боль, и я прыгнул вперед.

Третий удар я нанес в подмышечную впадину. Это было единственное место, где чешуи почти не было — я заметил это раньше, когда наблюдал за подростками, и теперь эта информация всплыла в памяти сама собой. Я не знал, что там проходит — артерия, вена или просто лимфатический узел, — но я знал, что если всадить нож достаточно глубоко, то можно повредить что-то жизненно важное. Я вложил в удар весь свой вес, все свое отчаяние. Лезвие вошло по рукоять, и я почувствовал, как оно пробивает что-то плотное, а потом кровь ударила с такой силой, что меня отбросило назад.

Самец замер. Его единственный глаз уставился на меня — теперь уже без ярости, с каким-то странным, почти осмысленным выражением, — а потом он начал заваливаться. Медленно, словно нехотя, его тело кренилось в сторону, и я отступил, чтобы не оказаться придавленным тушей. Он рухнул на песок с глухим стуком, от которого вздрогнула земля, и затих.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как его глаз стекленеет. Кровь заливала мне лицо, текла по шее, по груди, по рукам. Я попытался вытереть ее, но только размазал по коже, и она продолжала жечь — теперь уже не так сильно, но все еще ощутимо. Куртка моя была изорвана в клочья: когти самца оставили на ней четыре глубоких разреза, и ткань висела лохмотьями, пропитанная темной кровью.

— Ну и видок, — пробормотал я, глядя на свой торс. — Как после мясорубки.

Я стянул остатки куртки и бросил их на песок.

Первым делом я подобрал СКС из кустов, проверил патронник, смахнул песок с приклада. Симоновна была цела, только дерево поцарапалось. Потом я подошел к скальному карману и наконец напился. Вода показалась мне слаще всего, что я пробовал в жизни, и я пил долго, жадно, чувствуя, как жидкость растекается по телу. Напившись, наполнил флягу и убрал ее в рюкзак.

Раны на груди все еще болели, но не так сильно, как должны были. Я списал это на остаточный шок. Я еще не знал, какие последствия будут у всего этого.

Я выдернул «Харон» из подмышечной впадины самца, вытер лезвие о песок и поплелся к океану, чтобы смыть с себя кровь. Идти было тяжело — колено ныло, усталость наваливалась свинцовой тяжестью. Я доковылял до пляжа, сбросил ботинки и зашел в воду. Океан здесь был теплым, почти горячим у берега, и я долго стоял по пояс в воде, смывая кровь с лица, с рук, с груди.

Кровь смывалась плохо. Она въелась в кожу, и мне пришлось тереть ее песком. Я тер и тер, и постепенно кожа под слоем крови становилась видимой — чистой, гладкой, без единого шрама. Сначала я не придал этому значения. Но потом я потер левое предплечье — место, где у меня была наколка группы, — и замер.

Татуировки не было.

Я потер еще раз, сильнее. Кожа была гладкой, без следов чернил, словно на ней никогда не было ни игл, ни краски. Пятнадцать лет я носил эту наколку — и теперь от нее не осталось ничего.

Я осмотрел другие шрамы. На правом плече — ножевое из рукопашной. Исчез. На левом боку — ожог от взрыва в Сирии. Исчез. На спине исчезли следы от осколков. Я провел ладонью по груди — там, где когти самца вспороли куртку и оставили глубокие раны. Никаких ран. Вообще никаких. Даже царапин.

Я стоял по пояс в воде, голый по пояс, и смотрел на свое тело, которое выглядело так, словно принадлежало другому человеку. Молодому человеку. Здоровому человеку. Человеку, который никогда не воевал.

Я согнул левую ногу и потянул ее к груди. Движение вышло легким, плавным, без привычного щелчка и прострела. Я согнул ногу еще раз. Еще. Никакой боли. Никакого сопротивления. Сустав работал так, словно его никогда не дробило осколками.

Я встал и подпрыгнул. Просто подпрыгнул на месте, приземлившись на обе ноги. Никакой боли. Я подпрыгнул еще раз, выше. Приземление было мягким, пружинистым. Я прошелся по пляжу, сначала медленно, потом быстрее, потом побежал — и бежал, пока не запыхался, и колено не подвело ни разу. Ни разу.

Я остановился и рассмеялся. Смех получился громким, почти истеричным, и я не мог его контролировать. Я был здоров. Я был цел. Я был полон энергии — такой, какой не чувствовал даже в двадцать пять.

— Ну, допустим, я теперь не калека, — сказал я вслух, переводя дыхание. — И что дальше? Местных принцесс лечить?

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, — и потрогал место на предплечье, где раньше была наколка. Чисто.

— Даже память смыл. Пятнадцать лет группы крови — как корова языком слизала.

Я вернулся к туше самца и остановился над ней. Он лежал на песке, огромный и неподвижный, и его единственный глаз смотрел в небо. Я не знал, как благодарить мертвое животное за то, что оно, пусть и невольно, подарило мне вторую жизнь. Но я чувствовал, что должен что-то сказать.

— Слушай, ящер, — произнес я негромко, — я не знаю, как это работает и почему. Может, у вас тут у всех такая кровь. Может, мне просто повезло. Но спасибо. Честное слово, спасибо.

Я помолчал, а потом добавил, с кривой усмешкой:

— Но куртку ты мне испортил. А другой у меня нет. Так что теперь я буду щеголять по острову с голым торсом, как курортник. Надеюсь, местные дамы оценят.

Я развернулся и зашагал к пещере. Шагал я легко, свободно, без трости, которую оставил где-то в кустах. Хромота исчезла, исчезли шрамы, исчезла татуировка группы крови — и вместе с ней, кажется, исчезло что-то еще. Что-то, что тяготило меня все эти годы.

Я обернулся и посмотрел на океан. Две луны уже поднимались над горизонтом — большая желтая и маленькая голубая, — и их свет заливал остров призрачным сиянием. Где-то в лесу закричали птицы-насмешники, и их крики были похожи на мой собственный смех — хриплый, с присвистом, но настоящий.

— Ладно, — сказал я им, — второй тайм. Посмотрим, что вы мне еще приготовили.

И зашагал дальше, оставляя на песке ровные, глубокие следы — уже без круглой отметины от трости.

Глава 11

Утро следующего дня я встретил с подозрительностью, какая бывает у сапера, который нашел мину, но еще не понял, нажимного она действия или натяжного. Я сидел на лежанке в пещере, смотрел на свои руки и пытался осознать, что вчерашнее исцеление — не сон, не галлюцинация и не предсмертный выброс эндорфинов, а объективная реальность, с которой мне теперь предстояло жить.

Колено не болело. Я проснулся и первым делом, еще не открывая глаз, согнул левую ногу — просто чтобы проверить, не вернулась ли боль за ночь. Не вернулась. Сустав согнулся плавно, без щелчка, без прострела, без той тупой ноющей пульсации, которая была моим постоянным спутником последние два года. Я согнул ногу еще раз, потом разогнул, потом покрутил ступней — все движения были такими же легкими и свободными, как в двадцать лет, до командировок и госпиталей.

Я сел и осмотрел грудь. Там, где вчера когти самца вспороли камуфляжную куртку, должна была остаться как минимум царапина — я помнил, как остро они резали, помнил боль, помнил кровь. Но кожа была чистой, гладкой, без единого следа. Я провел ладонью по ребрам, по плечам, по спине — ни одного шрама, ни одной отметины, словно все мое тело заменили на новое, пока я спал.

Рядом с лежанкой лежала вчерашняя куртка — та самая, которую я стащил с себя после боя. Я подобрал ее и осмотрел при свете, проникавшем сквозь лиановый полог. Четыре глубоких разреза на груди, ткань пропитана темной кровью самца, края разрезов разлохмачены когтями. Куртка выглядела так, словно побывала в промышленной мясорубке, но я не спешил ее выбрасывать. Запасной одежды у меня не было, а та, что осталась в пещере — флисовая кофта и термобелье, — для тропической жары не годилась. Я отложил их в первые же дни, понимая, что сварюсь заживо, если попытаюсь ходить в этом под палящим солнцем, и теперь они лежали в углу пещеры, дожидаясь холодных ночей, которые здесь, похоже, не наступали никогда.

Я взял нож и принялся за перешивку. Срезал рукава — аккуратно, по шву, чтобы не испортить ткань там, где она еще была целой. Отрезал нижнюю часть, которая тоже пострадала от когтей, и обработал края, чтобы не разлохмачивались дальше. Получилось что-то вроде жилета — грубого, потрепанного, с четырьмя зашитыми разрезами на груди, — но вполне пригодного для того, чтобы прикрыть торс от солнца и веток. Кровь самца я отстирал в океане еще вчера вечером, сразу после того, как смыл ее с себя, и теперь на ткани остались только темные разводы, которые не отстирывались, но и не мешали. Пятна на камуфляже — это не дефект, это дополнительная маскировка, сказал я себе и усмехнулся.

Я накинул обновленный жилет на плечи и вышел из пещеры. Солнце уже поднялось над океаном, и воздух был наполнен привычными звуками: шум прибоя, крики птиц-насмешников, стрекот насекомых в кронах пальм. Остров жил своей обычной жизнью, и только я был другим. Совершенно другим.

Вчера, сразу после боя и короткого отдыха, я успел разделать тушу самца, пока она не начала портиться на жаре. Мясо я нарезал тонкими полосками, натер остатками соли и развесил вялиться на солнце. Сейчас эти полоски висели на лианах, натянутых между пальмами у пещеры, и ветер слегка покачивал их, разнося по пляжу запах вяленого мяса — мускусный, с металлическим оттенком, но уже не такой резкий, как вчера. Я проверил несколько полосок, мясо подсохло, но еще не до конца, и я оставил его висеть дальше, размышляя о том, что если оно окажется съедобным, то я обеспечен белком на несколько недель вперед.

Покончив с проверкой мяса, я перешел к тестированию тела. Первым делом — зрение.

Я заметил это еще вчера, когда шел к океану смывать кровь, но списал на адреналин и на то, что солнце уже начало садиться, делая тени длиннее и контрастнее. Теперь, при ярком утреннем свете, я понял, что это не адреналин. Я смотрел на пальмы у кромки леса — те, что росли метрах в ста от пещеры, — и видел каждую деталь. Каждую трещинку на коре. Каждое волокно на перистых листьях. Каждую каплю росы, которая еще не успела испариться. Мое зрение никогда не было плохим — минус полтора на правом глазу после контузии, — но сейчас оно было лучше, чем в самые лучшие дни, словно кто-то заменил мои глаза на более совершенную модель.

Я проверил левый глаз, потом правый, потом оба вместе. Минус полтора исчез. Контузия, которая сидела во мне больше десяти лет, рассосалась без следа, и теперь я видел мир с такой четкостью, что это почти пугало. Я мог разглядеть птицу-насмешника, сидящую на ветке метрах в ста двадцати от меня, и видел, как она чистит перышки на груди, перебирая их клювом. Я мог разглядеть крабоида, ползущего по песку у кромки воды, и видел узор на его панцире — каждую бороздку, каждый шип. Раньше для этого мне понадобился бы бинокль.

Но самое странное я заметил, когда перевел взгляд на лес. Там, где кроны пальм смыкались в сплошной полог, я видел... градиент? Словно кто-то добавил к обычной картинке тепловую карту, но не такую, как в ПНВ, а более тонкую, естественную. Я видел тепло — не как цвета, а как едва заметное свечение, которое исходило от всего живого. От пальм шел слабый, зеленоватый отсвет. От стригунов, копошившихся в корнях, — более яркий, желто-оранжевый. От птиц-насмешников — пульсирующий, красноватый, в такт биению их крошечных сердец.

Я зажмурился и снова открыл глаза. Свечение не исчезло. Я смотрел на мир в новом спектре — возможно, в том самом, в котором видели дракоморфы, — и это было самое невероятное из всего, что со мной произошло за последние две недели. Я видел тепло. Я видел жизнь. Я видел то, что скрывалось за листвой и в темноте.

— Ну ни хрена ж себе, — выдохнул я, и это было единственное, что я мог сказать в тот момент.

Я потратил еще несколько минут, проверяя новое зрение. Смотрел на океан — вода была холоднее суши и отливала синеватым свечением, а рыбы под поверхностью выглядели как движущиеся огоньки. Смотрел на песок — он был мертвым, серым, без теплового следа, и только крабоиды выделялись на нем тусклыми зеленоватыми пятнами. Смотрел на свои руки — они светились ровным, оранжевым светом, как и положено теплокровному существу. Новое зрение работало, и это было не проклятие, а дар — еще один дар, полученный от мертвого дракона.

Я оторвался от созерцания собственных рук и перешел к следующему тесту — к бегу.

Я побежал. Не быстро, не на пределе, а так, легкой трусцой, как бегают по утрам в парке. Первые несколько шагов я ждал боли — той самой, которая раньше простреливала колено при малейшей нагрузке. Но боли не было. Сустав работал ровно, мышцы слушались, дыхание не сбивалось. Я пробежал метров сто по пляжу, развернулся и побежал обратно — теперь уже быстрее, втаптывая пятки в мокрый песок и чувствуя, как ветер свистит в ушах.

Я не бегал три года. Три года я ходил с тростью, хромал, материл свое колено и хирургов, которые не смогли его собрать. А теперь я бежал по пляжу чужого мира, и это было самое странное и самое прекрасное ощущение в моей жизни. Я бежал и чувствовал, как работают мышцы — правильно, симметрично, без перекосов на левую сторону. Я бежал и не мог остановиться, потому что каждая секунда этого бега была маленькой победой над тем приговором, который мне вынесли два года назад.

Я остановился только у скального выступа, когда легкие начало жечь от нагрузки. Уперся руками в колени, отдышался и выпрямился, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а по телу разливается тепло, от движения, от крови, которая наконец-то текла так, как должна.

— Неплохо для покойника, — сказал я вслух, и голос прозвучал хрипло, но довольно.

От бега я перешел к прыжкам. Просто подпрыгивал на месте — сначала невысоко, потом все выше и выше, проверяя, как колено держит ударную нагрузку при приземлении. Держало. Я подпрыгнул и развернулся в воздухе на сто восемьдесят градусов — движение, которое раньше вызвало бы дикую боль и, возможно, падение. Приземлился ровно, устоял на ногах, даже не покачнулся.

Тогда я подошел к пальме — толстому, крепкому стволу сантиметров сорок в диаметре — и ударил по нему левой ногой. Не в полную силу, а так, на пробу: развернул бедро, вложил вес и нанес боковой удар подъемом стопы, как учили на рукопашке. Кость выдержала. Боль была — тупая, отраженная, — но это была нормальная боль от удара о твердую поверхность, а не тот острый прострел, который раньше возникал при любом резком движении. Я ударил еще раз, сильнее, и снова кость выдержала, и сустав не подломился, и я стоял на одной ноге, не теряя равновесия.

— А вот это уже серьезно, — пробормотал я, потирая ушибленное место.

Я провел еще серию тестов. Приседал на одной ноге — сначала на правой, потом на левой, и левая работала не хуже правой. Прыгал в длину с места — получалось метра на полтора, может, чуть больше. Пытался достать рукой до земли, не сгибая коленей, — достал, хотя раньше это было невозможно из-за контрактуры. Тело слушалось меня так, как не слушалось никогда — даже до ранения, даже в лучшие годы.

Но я не радовался. Вернее, радовался, но к радости примешивалось что-то еще — холодное, липкое, похожее на предчувствие. Я слишком долго жил с пониманием того, что бесплатных подарков не бывает, и теперь, получив такой подарок, ждал подвоха.

— Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — сказал я пальме, которая только что послужила мне боксерской грушей. — И сыр этот обычно с мышьяком.

Пальма не ответила, но я знал, что она со мной согласна.

Я сел на песок и принялся планомерно искать побочные эффекты. Это была методика, которой меня научили еще в спецподготовке: если с тобой произошло что-то необъяснимое, проверь все, что можно проверить, прежде чем принимать это как данность. Я начал с пульса. Нащупал артерию на запястье и посчитал удары за минуту. Шестьдесят два — ровно, ритмично, без перебоев. Для моего возраста и физического состояния в прошлом это было бы нормально, но сейчас, после исцеления, я ожидал чего-то другого — может быть, учащенного сердцебиения, аритмии, чего-то, что указало бы на вмешательство в организм. Ничего. Пульс был идеальным.

Я проверил слух. Прислушался к звукам острова, шум прибоя, шелест листьев, крики насмешников. Все на месте, все как обычно. Я слышал то же, что и раньше, — никакого обострения, но и никакой потери.

Я проверил реакцию. Подбросил в воздух камешек и поймал его — сначала правой рукой, потом левой, потом двумя одновременно. Реакция была быстрой, даже чуть быстрее, чем раньше, но это можно было списать на общее улучшение физического состояния. Я проверил координацию, прошелся по прямой линии, ставя пятку к носку, потом развернулся и прошелся обратно. Никаких проблем — равновесие держал идеально, руки не разбрасывал, не шатался.

Я проверил память. Вспомнил номера подразделений, в которых служил, имена командиров, позывные ребят. Все на месте, все четко. Вспомнил таблицу умножения, статьи Устава, последовательность разборки СКС. Никаких провалов, никакой спутанности.

Я проверил болевой порог. Взял нож и сделал маленький, аккуратный надрез на тыльной стороне левого предплечья — там, где кожа была менее чувствительной. Кровь выступила сразу — яркая, алая, — и я принялся считать. Через тридцать секунд надрез начал стягиваться. Через минуту он затянулся полностью, оставив после себя тонкую розовую полоску, которая еще через минуту исчезла бесследно. Я потер это место пальцем — кожа была гладкой, без следов пореза.

— Регенерация, — произнес я вслух, и слово это прозвучало чуждо, как медицинский термин из учебника, который не имеет отношения к реальной жизни. — Ускоренная регенерация тканей. Как у ящерицы. Или у червя.

Я не был биологом, но я знал достаточно, чтобы понимать, что такая скорость заживления невозможна для человека. Кровь дракоморфа не просто исцелила мои старые раны — она изменила что-то в самом механизме работы моего организма, в клеточном метаболизме, в процессе деления тканей. И я понятия не имел, какие у этого могут быть последствия.

Я просидел на песке около часа, перебирая в уме все, что знал о регенерации. Земные ящерицы отращивали хвосты, но это была не полноценная регенерация, а скорее замена утраченного органа хрящевым суррогатом. Саламандры могли восстанавливать конечности, но на это уходили месяцы. Здесь же порез затянулся за минуту — значит, скорость регенерации была на порядки выше, чем у любых известных мне земных существ.

Это могло означать многое. Например, то, что я теперь не смогу умереть от потери крови — рана затянется раньше, чем я истеку. Это был плюс. Или то, что мой организм теперь тратит на регенерацию какие-то внутренние ресурсы, которые рано или поздно закончатся, — и тогда я свалюсь замертво без видимой причины. Это был минус. Или то, что вместе с регенерацией я приобрел какую-нибудь местную болезнь, которая проявит себя через несколько дней — когда будет уже поздно что-то предпринимать.

Я не знал, какой из вариантов верен. Но я знал, что должен продолжать наблюдать за собой и фиксировать любые изменения — как физические, так и ментальные.

С ментальными, кстати, тоже было не все гладко. Я заметил это еще вчера, когда шел к океану смывать кровь, но списал на эйфорию от исцеления. Сейчас, на свежую голову, я проанализировал свои ощущения более тщательно. Что-то изменилось в моем восприятии мира — не кардинально, а так, на уровне фона. Я чувствовал себя более... собранным, что ли. Более сконцентрированным. Мысли текли ровно, без обычной утренней рассеянности, и я мог удерживать в голове сразу несколько задач, не теряя ни одну из них.

Я проверил это практическим способом. Начал считать в уме, одновременно прислушиваясь к звукам леса и отслеживая боковым зрением движение крабоидов на пляже. Обычно такая многозадачность давалась мне с трудом — я либо сбивался со счета, либо пропускал звук, либо терял объект из виду. Сейчас все работало как часы: я досчитал до ста, отметил три крика насмешников и зафиксировал перемещение двух крабоидов вдоль кромки воды. Ни одной ошибки.

— Многозадачность, — пробормотал я. — Ускоренная регенерация, повышенная прочность костей, обостренное внимание, зрение в новом спектре. Что дальше? Крылья за спиной?

Крыльев за спиной не было. Я проверил.

К полудню я завершил тестирование и сел в тени пальмы, чтобы подвести итоги. Плюсы, здоровое колено, исчезнувшие шрамы, быстрая регенерация тканей, повышенная прочность костей, улучшенная концентрация внимания, обостренное зрение с новым спектром. Минусы, полная неизвестность относительно побочных эффектов и возможный скрытый ущерб для организма.

Из плюсов также следовало, что я больше не был тем Бережным, который вошел в карстовую пещеру две недели назад. Тот Бережной был хромым ветераном с двадцатью одним патроном и кучей шрамов. Этот Бережной был... кем? Я пока не знал. Но я знал, что теперь мои шансы выжить на этом острове выросли на порядок.

Я посмотрел на свое отражение в луже, оставленной ночным приливом. На меня смотрел мужчина тридцати двух лет, загорелый, с коротко стриженными русыми волосами и сединой на висках. Лицо было гладким, без шрамов, и только кривая усмешка — одна сторона выше другой — напоминала о том, что это все еще я. Я подмигнул отражению и поднялся.

— Ладно, — сказал я вслух, — допустим, ты теперь не калека. Допустим, ты видишь в темноте и заживаешь быстрее, чем ящерица. Это не значит, что ты стал бессмертным. Это значит, что теперь ты можешь делать больше ошибок, прежде чем одна из них станет последней.

Я подобрал СКС, проверил патронник и зашагал к пещере. Мясо самца, развешенное на лианах, уже почти высохло, и я решил попробовать его вечером — маленький кусочек, на пробу. Если оно окажется съедобным, у меня будет источник белка на несколько недель. Если нет — что ж, стригуны и кокосы все еще оставались в меню.

Я шел и чувствовал, как тело работает — слаженно, мощно, без боли. И хотя я все еще ждал подвоха, все еще подозревал, что где-то в этом исцелении спрятан крючок с наживкой, — я не мог не признать, что ходить без трости и видеть тепло живых существ было чертовски приятно.

— Бесплатный сыр, — повторил я свою утреннюю мысль, — бывает только в мышеловке. Но иногда лучше съесть сыр и разобраться с мышеловкой потом.

Я усмехнулся и скрылся в прохладной темноте пещеры.

Глава 12

На семнадцатый день я решил, что откладывать исследование каменной кладки больше нельзя. Я обнаружил ее еще неделю назад, во время картографической вылазки в западный сектор, и с тех пор она не выходила у меня из головы — как заноза, которую чувствуешь, но не можешь вытащить. Теперь, когда тело мое работало как новое, а зрение позволяло видеть то, что скрыто от обычного глаза, я был готов вернуться туда и разобраться, что же такое я нашел.

Я вышел из пещеры на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки пальм, а океан был спокоен и гладок, как зеркало. Снарядился основательно: СКС с полным магазином, «Харон» за спиной, мультитул на поясе. На мне был мой обновленный жилет — вчерашняя перешивка из камуфляжной куртки сидела на голом торсе и уже успела пропитаться потом, но свое дело делала, защищала плечи от солнца и не давала веткам хлестать по голой коже. В рюкзаке лежали фляга с водой, пара полосок вяленого мяса самца, которое я наконец решился попробовать и которое, к моему облегчению, оказалось съедобным, и ПНВ — на случай, если придется задержаться до темноты.

Путь до западного берега занял около часа. Я шел не напрямик, а вдоль скальных выходов, огибая открытые участки по привычке, которая выработалась за две недели жизни на острове. Теперь, когда колено не болело, я мог идти быстрее и тише, и это было непривычно — словно я переселился в чужое тело, которое слушалось меня лучше, чем мое собственное когда-либо.

Западный лес встретил меня полумраком и тишиной. Широколистные гиганты смыкали кроны так плотно, что солнечный свет пробивался только редкими пятнами, и мой новый тепловой спектр сразу включился в работу: стволы деревьев отливали тусклым зеленым, стригуны в подлеске светились желтыми точками, а где-то в глубине леса, метрах в двухстах, пульсировало крупное оранжевое пятно — возможно, подросток-дракоморф, который охотился в своей части территории. Я не стал к нему приближаться и взял левее, к знакомому скальному выступу.

Кладка была на месте. Я узнал ее сразу — те же огромные камни, подогнанные друг к другу без раствора, те же прямые линии, которые не могли быть созданы природой. Но теперь, при улучшенном зрении, я видел больше. Камни были не просто старыми, они были оплавленными. По краям некоторых блоков шла характерная стекловидная корка — результат воздействия экстремально высокой температуры, которая когда-то, очень давно, превратила поверхность известняка в подобие глазури. Я провел пальцем по оплавленному краю. Стекло было матовым, выветренным, но все еще твердым.

— А вот это уже интересно, — пробормотал я. — Кто-то приложил сюда огонь. И не просто огонь — температура была такая, что камень потек.

Я достал нож и принялся расчищать лианы. Они оплели кладку за десятилетия, если не за столетия, и резать их приходилось долго и методично. Сначала я освободил угол, который заметил еще в прошлый раз, — тот самый прямой угол, говоривший о том, что здесь было строение, а не просто ограда. Потом двинулся вдоль стены влево, срезая лианы и отдирая мох, и постепенно передо мной открывалась картина, от которой у меня — человека, повидавшего всякое, — пробежал холодок по спине.

Это был фундамент. Огромный фундамент здания, которое когда-то стояло на этом месте, а теперь было разрушено до основания. Камни, уложенные ровными рядами, уходили в землю на глубину, которую я не мог определить без раскопок, а вверх поднимались всего на метр-полтора — все, что осталось от стен. Но по тому, как широко они расходились в стороны, я мог судить о масштабе постройки: здание было большим, метров двадцать в длину и не меньше десяти в ширину, с внутренними перегородками, следы которых угадывались по выступам фундамента.

Я расчистил еще один участок и замер. На камне, который когда-то был частью стены, проступал барельеф. Не просто узоры, а настоящая резьба по камню, выполненная с мастерством, которое не стыдно было бы показать в любом земном музее. Я счистил мох ножом и отступил на шаг, чтобы рассмотреть изображение целиком.

На барельефе были изображены люди. Или, по крайней мере, гуманоиды — двуногие, с пропорциями, близкими к человеческим, но с какими-то неуловимыми отличиями, которые я не мог сформулировать. Может, слишком длинные руки? Может, слишком вытянутые головы? Стилизация мешала разглядеть детали, но общий силуэт был узнаваем: прямоходящие фигуры, облаченные во что-то вроде туник, держали в руках копья. Копья были длинными, с широкими наконечниками, и направлены они были... вверх.

Я поднял взгляд и увидел вторую часть барельефа. Над фигурами людей, занимая верхнюю половину каменной плиты, возвышалось другое существо — крылатый змей, дракон, чьи очертания были вырезаны с такой детализацией, что я мог разглядеть каждую чешуйку на его теле. Крылья были расправлены, пасть раскрыта, а из пасти вырывалось что-то, что художник изобразил волнистыми линиями, — возможно, пламя. Люди с копьями не нападали на дракона. Они стояли перед ним, склонив головы, и протягивали к нему... что-то. Маленькие фигурки. Предметы. Я не мог разобрать, что именно, но композиция читалась однозначно: люди приносили дракону дань. Или жертву.

— Ну конечно, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал глухо в тишине леса. — Культ. Без культа никуда. Люди не могут просто жить, им обязательно нужно кому-то поклоняться. Хоть богу, хоть дракону, хоть золотому тельцу.

Я провел пальцем по барельефу, ощущая шероховатость древнего камня. Стиль резьбы был незнакомым — не египетским, не месопотамским, не мезоамериканским. Это была совершенно чужая культура, чужой народ, который когда-то жил на этом острове или на соседних и возводил храмы в честь крылатых змеев. Что с ними стало? Куда они исчезли? И не связана ли их судьба с дракоморфами, которые теперь населяли остров?

Я двинулся дальше вдоль стены, расчищая лианы. Барельефы продолжались — видимо, они опоясывали все здание по периметру, рассказывая какую-то историю. На следующей плите я увидел сцену боя. Люди с копьями сражались с другими людьми, у которых на головах были гребни, похожие на драконьи. Жрецы? Воины? Стилизация не давала точного ответа, но было ясно, что здесь изображена война — возможно, религиозная, возможно, междоусобная. На третьей плите дракон с крыльями парил над островом, а люди внизу падали ниц, закрывая головы руками. На четвертой — люди грузились в лодки и уплывали куда-то за горизонт, а дракон оставался на острове, одинокий и величественный.

Я остановился и попытался сложить разрозненные сцены в единую картину. Когда-то на этом острове или на архипелаге, частью которого он был, жила цивилизация. Они поклонялись драконам, приносили им жертвы или дары. Потом что-то произошло — возможно, драконы перестали быть добрыми богами и стали угрозой, возможно, жрецы перессорились между собой, и началась война. Война закончилась исходом, люди погрузились в лодки и уплыли, а драконы остались. Или драконы вымерли, оставив после себя тех самых дракоморфов, которые теперь бегали по острову — измельчавших потомков великих предков.

— Слушай, Бережной, — сказал я себе, отступая от стены, — ты не археолог. Ты не историк. Ты вообще никто в этом мире, чтобы делать выводы о том, что здесь произошло. Но если эти ребята поклонялись драконам, а потом сбежали от них на лодках, это значит, что драконы не были добрыми. И это значит, что мой приятель, которого я разделал на мясо, мог быть потомком тех самых крылатых змеев. Только без крыльев. И без пламени.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, — и продолжил расчистку. Еще через полчаса я нашел то, что окончательно подтвердило мою догадку: на последней плите, в углу фундамента, была изображена фигура человека, который стоял над поверженным драконом и держал в руках что-то, похожее на копье. Но это был не просто человек, его голова была окружена сиянием, а тело было покрыто чешуей — или, может быть, это была броня, стилизованная под чешую. Победитель дракона. Герой или бог. Или пророк, который спустился с небес и освободил людей от ига крылатых змеев.

Я провел ладонью по этой сцене и вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но не от ветра — ветра в лесу не было. Это было другое ощущение, знакомое каждому, кто бывал на войне, ощущение взгляда. Кто-то смотрел на меня.

Я развернулся мгновенно, сбрасывая СКС с предохранителя. Тепловое зрение автоматически включилось, сканируя лес: стволы пальм — зеленые, стригуны в подлеске — желтые, подросток-дракоморф вдалеке — оранжевый. Ничего нового, ничего необычного. Никто не прятался за деревьями, никто не смотрел на меня из кустов.

Но ощущение не проходило.

Я медленно повернулся вокруг своей оси, сканируя пространство и обычным зрением, и тепловым. Пусто. Только деревья, только лианы, только древние камни, которые молчали уже много столетий. Я опустил карабин, но предохранитель оставил снятым.

— Ладно, — сказал я в пространство, — если ты там есть, и ты меня слышишь, знай, что я не ищу неприятностей. Но если ты их мне устроишь, я отвечу. И поверь, я теперь умею отвечать гораздо эффективней, чем две недели назад.

Но вокруг сохранялась тишина. Только где-то в кронах пересвистывались птицы-насмешники, повторяя мой собственный голос с искажениями: «отвечу... вечу... ечу...»

Я постоял еще минуту, вслушиваясь в лес, а потом вернулся к фундаменту. Нужно было закончить осмотр и уходить — задерживаться здесь до темноты мне не хотелось, особенно после того, как я понял, что здесь когда-то поклонялись драконам. Места культа редко бывают безопасными, даже спустя столетия после того, как культ исчез.

Я обошел фундамент по периметру, фиксируя в памяти расположение барельефов и оплавленных камней. Потом срезал несколько широких пальмовых листьев и укрыл ими расчищенные участки, чтобы защитить их от непогоды. Не знаю, зачем я это сделал — может, из уважения к древним строителям, может, из желания сохранить находку для будущих исследований. В конце концов, если я когда-нибудь выберусь отсюда и встречу других людей, эти барельефы могут стать ключом к пониманию этого мира.

Я выпрямился и в последний раз окинул взглядом руины. Фундамент, оплавленные камни, барельефы с драконами и людьми — все это было немым свидетельством того, что остров не всегда был необитаемым. Здесь кипела жизнь, здесь возводили храмы, здесь сражались и умирали. А теперь здесь был только я, два десятка дракоморфов и старый фундамент, заросший лианами.

— Sic transit gloria mundi, — сказал я вслух, вспомнив латынь, которую учил когда-то в университете, еще до армии. — Так проходит мирская слава.

Я развернулся и зашагал обратно к пещере. Шел быстро, но не бежал, и каждые несколько минут останавливался, чтобы прислушаться и осмотреться. Ощущение взгляда не проходило — оно ослабло, но не исчезло, словно тот, кто наблюдал за мной, теперь держался дальше, но все еще следил. Я проверял лес и обычным зрением, и тепловым, но ничего не находил — только птицы, только стригуны, только далекий тепловой след подростка-дракоморфа, который переместился южнее.

К полудню я добрался до пещеры и первым делом проверил мясо, развешенное на лианах. Оно уже почти высохло — превратилось в темные, твердые полоски, которые пахли дымом и мускусом. Я снял одну полоску, откусил кусочек и принялся жевать. Мясо было жестким, как подошва, но съедобным — никакой тошноты, никакой слабости. Значит, термическая обработка и высушивание действительно разрушали токсины, если они там были. Я мысленно добавил мясо дракоморфа в список съедобных продуктов и убрал готовые полоски в пещеру, а на их место повесил свежие, нарезанные вчера вечером.

Потом я сел у входа, достал карту-кору и нанес на нее новые пометки. Фундамент в западном лесу я обвел двойным кружком и подписал: «Руины храма. Барельефы: люди, драконы, война, исход. Опасная зона». Рядом пририсовал маленький глаз — символ того, что за мной здесь наблюдали, — и поставил знак вопроса.

Ощущение взгляда не покидало меня весь вечер. Я сидел у входа в пещеру, смотрел на закат и думал о том, кто мог следить за мной. Подросток-дракоморф? Вряд ли — я видел его тепловой след далеко в лесу. Взрослая особь? Но я убил единственного взрослого самца на острове, по крайней мере, так мне казалось. Может, здесь был еще один? Или кто-то другой, кого я еще не встречал?

Я достал зажигалку и покрутил в пальцах. «Спасибо, что не убил» — гласила надпись, и теперь она звучала для меня иначе. Раньше это была ирония. Теперь это было похоже на предупреждение. Меня не убили — пока. Но кто-то наблюдал за мной, и я не знал, был ли это друг или враг.

Две луны поднялись над океаном, и их двойной свет залил пляж призрачным сиянием. Я сидел и смотрел на них, и в голове у меня крутились образы с барельефов: люди с копьями, дракон с крыльями, победитель в чешуйчатой броне. Что-то во всем этом было важное, что-то, что я пока не мог ухватить. Какая-то связь между мной, дракоморфами и теми, кто построил этот храм.

— Ладно, — сказал я лунам, — завтра разберемся. А сегодня — спать.

Я забрался в пещеру, лег на лежанку и закрыл глаза. Сон пришел не сразу — ощущение взгляда все еще держало меня в напряжении, но, когда пришел, был глубоким и спокойным. Мне ничего не снилось. Только темнота, только шум океана, только две луны за лиановым пологом.

Глава 13

На девятнадцатый день остров заговорил со мной человеческим голосом, и это было началом того, что я позже назвал «неделей скрипящих мозгов». Не то чтобы мои мозги не скрипели раньше — за две недели одиночества на необитаемом острове, в чужом мире, любой рассудок даст трещину, — но теперь трещина расширилась настолько, что в нее начали просачиваться вещи, которым я не мог найти рационального объяснения.

Я сидел у входа в пещеру и перебирал полоски вяленого мяса, проверяя, достаточно ли они высохли для длительного хранения. Солнце клонилось к закату, и лес наполнялся вечерними звуками: стрекотом насекомых, шелестом листьев, криками птиц-насмешников. К крикам насмешников я давно привык — они имитировали мой кашель, мои ругательства, скрип моих ботинок по песку, — и я перестал обращать на них внимание, как перестают обращать внимание на тиканье часов в комнате. Но в тот вечер один из криков выделился из общего фона.

— Леха, — сказала птица.

Я замер. Мясо выпало из моих рук и шлепнулось на песок. Я медленно поднял голову и посмотрел на пальму, с которой доносился звук. На ветке сидел насмешник — обычный, с сине-желтым оперением и красным хохолком, — и чистил перышки на груди, не обращая на меня внимания.

— Показалось, — сказал я вслух, но голос мой прозвучал неуверенно.

— Показалось, — повторила птица моим собственным голосом, и это было нормально, так они всегда делали. Но потом она добавила, уже другим тоном, более низким, с хрипотцой, которой у меня никогда не было: — Леха, не ходи туда.

Я встал. Медленно, не отрывая взгляда от птицы. Сердце колотилось где-то в горле, а в голове билась одна-единственная мысль: я не произносил этих слов. Я не говорил «Леха» с тех пор, как... с тех пор, как Лехи не стало. И уж точно я никогда не говорил «Леха, не ходи туда» — потому что эти слова принадлежали не мне, а совсем другому человеку.

Птица склонила голову набок, посмотрела на меня черной бусинкой глаза и снова открыла клюв.

— Леха, не ходи туда, там растяжка, — произнесла она тем же чужим голосом, и теперь я узнал его.

Это был голос Кости. Кости Свиридова, моего сослуживца, который погиб в Чечне восемь лет назад, подорвавшись на растяжке. Той самой растяжке, которую он заметил первым и о которой крикнул Лехе Корнееву, чтобы тот не шел вперед. Леха тогда остановился, а Костя шагнул в сторону, чтобы обойти мину, и наступил на вторую, которую никто не заметил. Вторую растяжку, поставленную хитро, с расчетом на то, что первый заметят и начнут обходить.

Я стоял и смотрел на птицу, а она смотрела на меня, и в ее черных глазах не было ничего, кроме птичьего любопытства. Она не знала, что говорит. Она просто повторяла звуки, которые где-то услышала. Но где? Где она могла услышать голос человека, который умер восемь лет назад в другом мире?

— Этого не может быть, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, словно из-под воды.

— Не может быть, — передразнила птица моим голосом, а потом снова переключилась на Костин: — Леха, маму его, Леха, назад!

Я схватил с песка камень и швырнул в птицу. Камень ударил в ствол пальмы, и насмешник сорвался с ветки, исчезнув в кронах с возмущенным криком. Я остался стоять на песке, тяжело дыша, и смотрел на то место, где он только что сидел. Руки дрожали, сердце колотилось, а в ушах все еще звучал Костин голос — голос человека, которого я лично закапывал в промерзшую землю восемь лет назад.

— Спокойно, — сказал я себе. — Спокойно, Бережной. Это просто птица. Просто чертова птица, которая имитирует звуки. Ты же знаешь, как они работают. Они слышат звук, запоминают его и повторяют. Никакой мистики. Никакой чертовщины. Обычная биология.

Я повторял это снова и снова, но легче не становилось. Потому что был один вопрос, на который у меня не было ответа, где эта птица могла услышать голос Кости Свиридова?

Первый вариант — она услышала его от меня. Но я не говорил Костиным голосом. Я вообще не разговаривал во сне, насколько знал, а если бы и разговаривал, то вряд ли смог бы так точно воспроизвести интонации, тембр, хрипотцу, которая появилась у Кости после того, как его контузило. Для такой имитации нужно было обладать актерским талантом, которого у меня никогда не было.

Второй вариант — птица услышала Костин голос от кого-то другого. Но на острове не было других людей. Я был здесь один, совершенно один, и это было неоспоримым фактом, который я проверил и перепроверил за две недели. Никаких следов человека, кроме древнего фундамента на западном берегу, а тот был мертв уже много столетий.

Третий вариант — птица услышала Костин голос от самого Кости. Но Костя был мертв. Я видел его тело, я помогал грузить его в вертушку, я стоял на его могиле через неделю после того, как мы вернулись из рейда. Мертвые не разговаривают. Мертвые не приходят на необитаемые острова в других мирах. Мертвые остаются в земле, и это единственное, в чем можно быть уверенным на сто процентов.

Я сел на песок и достал зажигалку. Пальцы привычно заскользили по металлу, нащупывая гравировку. «Спасибо, что не убил». Я смотрел на надпись и думал, что сегодня она звучит как издевательство. Меня не убили но, кажется, начали сводить с ума. А сумасшествие в моем положении было хуже смерти, потому что сумасшедший не может выживать. Сумасшедший совершает ошибки, а ошибки на этом острове оплачиваются кровью.

Я просидел на песке до темноты, перебирая в уме возможные объяснения. Стресс? Да, стресс был, и еще какой. Две недели в изоляции, постоянная угроза со стороны хищников, неопределенность будущего — всего этого было достаточно, чтобы расшатать любую психику, даже тренированную. Слуховые галлюцинации в таких условиях были не редкостью, я знал это по опыту. В Сирии у нас был случай, когда боец после трех суток без сна начал слышать голоса своих погибших друзей. Врачи потом сказали, что это была компенсаторная реакция мозга на стресс.

Но я не был лишен сна. Я спал прошлой ночью, и позапрошлой, и вообще спал нормально с тех пор, как перебрался в пещеру. Я не был обезвожен — фляга была полна, и я пил регулярно. Я не был голоден — мясо дракоморфа оказалось съедобным, и я ел его дважды в день. Физически я был в лучшей форме, чем когда-либо за последние годы. Так почему мой мозг начал выдавать галлюцинации?

Я подумал о крови дракоморфа. О той крови, которая исцелила мои раны, вернула мне зрение и заживила шрамы. Что, если вместе с регенерацией она подарила мне что-то еще? Что, если мое новое зрение — способность видеть тепло живых существ — было только верхушкой айсберга, а под водой скрывались другие изменения, которых я еще не заметил? Что, если я начал слышать то, что не мог слышать раньше?

Эта мысль мне не понравилась. Она была слишком похожа на начало параноидального бреда, который я видел у других и которого всегда боялся у себя. Но я не мог отмахнуться от нее, потому что у меня не было другого объяснения.

Я поднялся и пошел в пещеру. Спать не хотелось, но я заставил себя лечь, закрыть глаза и дышать ровно, как учили на курсах психологической устойчивости. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Вдох — раз, два, три. Выдох...

На следующее утро я проснулся с надеждой, что вчерашнее было единичным случаем. Я вышел из пещеры, размялся, проверил мясо на лианах — оно уже полностью высохло и было готово к хранению, — и направился к кокосовой роще, чтобы пополнить запасы воды и плодов.

— Доброе утро, — сказал я пальмам, просто чтобы услышать собственный голос и убедиться, что я все еще в своем уме.

— Доброе утро, — ответила пальма голосом моего первого командира.

Я замер. На ветке сидел насмешник — может, тот же, что и вчера, а может, другой, и смотрел на меня с выражением, которое я мог бы назвать насмешливым, если бы птицы умели насмехаться. Он повторил «доброе утро» еще раз — теперь уже моим голосом, — а потом добавил фразу, от которой у меня волосы встали дыбом на затылке.

— Бережной, ты чего застыл? Двигай давай, пока я тебе лично пинка не дал!

Это был голос подполковника Рябцева, моего первого командира. Я узнал его мгновенно, потому что этот голос, с его характерными раскатистыми интонациями и командирским рыком, впечатался в мою память намертво.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я птицу, и голос мой прозвучал почти спокойно, хотя внутри у меня все сжималось в тугой узел.

Птица склонила голову набок и ничего не ответила. Может, у нее кончился репертуар. Может, она просто не хотела разговаривать. Я постоял еще немного, а потом двинулся дальше, стараясь не думать о том, что только что услышал.

Но думать пришлось. Потому что в течение следующих нескольких дней голоса появлялись снова и снова.

На двадцать первый день насмешник у кокосовой рощи выдал целую тираду голосом Сереги Кравцова, который умер у меня на руках с дырой в груди. «Хром, ты меня слышишь? Хром, прикрой, я сейчас рвану». Я слышал это слово в слово — именно то, что Серега сказал перед тем, как попытался перебежать открытое пространство и получил пулю. Я швырнул в птицу палкой и промахнулся, и она улетела, хохоча человеческим смехом, Серегиным смехом, который я не слышал уже пятнадцать лет.

На двадцать второй день я перестал выходить из пещеры. Не потому, что боялся — хотя страх тоже был, а потому, что пытался разобраться в происходящем. Я сидел в прохладной темноте, перебирал в уме все случаи контакта с голосами и пытался найти закономерность.

Птицы повторяли голоса людей, которые были мертвы. Всех, кого я слышал за эти дни — Костя Свиридов, подполковник Рябцев, Ильяс, Серега Кравцов, — объединяло одно, они погибли. И я был свидетелем их гибели или, в случае Рябцева, знал о ней и видел записи. Это не могли быть голоса случайных людей — это были голоса моих мертвых.

Птицы повторяли слова, которые я никогда не произносил вслух. Я не кричал «Леха, не ходи туда» — это кричал Костя. Я не говорил «Максим, помоги мне» — это говорил Ильяс. Я не командовал «Хром, прикрой» — это командовал Серега. Откуда птицы могли знать эти слова? Они не могли прочитать мои мысли — это было невозможно, это противоречило всем законам природы, которые я знал.

Или теперь, после контакта с кровью дракоморфа, для меня действовали другие законы?

Я вспомнил новое зрение, которое появилось после исцеления. Способность видеть тепло живых существ — это был не просто апгрейд глаз, это было изменение восприятия. Что, если вместе со зрением изменилось и что-то еще? Что, если я теперь каким-то образом транслировал свои мысли и воспоминания вовне, и птицы-насмешники, которые были настроены на имитацию звуков, улавливали эту трансляцию и воспроизводили ее?

Это звучало как бред сумасшедшего. Но у меня не было другого объяснения, которое не включало бы в себя сверхъестественные силы или галлюцинации. А в галлюцинации мне верить не хотелось, потому что если я признаю, что у меня галлюцинации, то следующий шаг — признать, что я больше не могу доверять собственному рассудку. А если я не могу доверять рассудку, то какой смысл во всем остальном?

— Ладно, — сказал я вслух, сидя в темноте пещеры, — допустим, я транслирую свои воспоминания. Допустим, птицы их ловят и повторяют. Это объясняет, откуда они берут голоса. Но это не объясняет, почему они выбирают именно мертвых. Почему не живых? Почему не мой собственный голос, который они имитируют постоянно? Почему именно те, кто погиб?

Ответа не было. Был только я, темнота пещеры и голоса в лесу, которые продолжали звучать — приглушенно, на границе слышимости, — даже когда я затыкал уши пальцами.

На двадцать третий день я решился на эксперимент. Я вышел из пещеры на рассвете, когда насмешники были наиболее активны, и сел на песок, скрестив ноги. Потом я закрыл глаза и начал мысленно прокручивать воспоминание — не о погибших, а о живых. Я представил лицо Майора — моего медведя-соседа из тайги, — вспомнил его рев, его манеру чесать спину о ствол сосны. Я сконцентрировался на этом образе и держал его в голове несколько минут.

Птицы молчали. Никто не зарычал медвежьим голосом из крон пальм.

Тогда я сменил воспоминание. Я представил лицо хирурга из госпиталя — того самого, который сказал мне «бегать не будешь, капитан», — и его голос, спокойный, равнодушный, пробирающий до костей. Я держал этот образ, прокручивал его снова и снова, как заезженную пластинку.

И лес заговорил.

— Бегать не будешь, капитан, — произнес насмешник где-то справа от меня, и это был точный, до мельчайших интонаций, голос хирурга.

Я открыл глаза. Сердце колотилось, дыхание сбилось, но я чувствовал странное, почти болезненное удовлетворение. Эксперимент удался. Птицы действительно ловили мои воспоминания — не все, а только те, которые я сознательно прокручивал в голове с достаточной концентрацией. И они воспроизводили голоса из этих воспоминаний — не важно, живых или мертвых. Значит, дело было не в мистике. Дело было во мне.

Но радость от этого открытия была недолгой. Потому что следом пришел другой вопрос: если мои мысли теперь доступны для местных форм жизни, что еще может их улавливать? Птицы-насмешники — это мелочь, они безобидны. Но что насчет дракоморфов? Подростки, с которыми я сталкивался раньше, не проявляли признаков телепатии, но я контактировал с ними до того, как исцелился. Теперь, когда мое восприятие изменилось, могло измениться и их восприятие меня. Что, если взрослый самец, которого я убил, был не последним? Что, если где-то на острове есть еще одна взрослая особь, и она теперь знает обо мне больше, чем я хотел бы?

Я просидел на песке до полудня, размышляя об этом. Потом встал, отряхнулся и пошел обратно в пещеру. Мне нужно было многое обдумать. Мне нужно было понять, как контролировать эту новую способность — или как блокировать ее, если контроль невозможен. Мне нужно было решить, является ли это даром или проклятием, и если проклятием, то как с ним жить дальше.

Я сел на лежанку и достал зажигалку. «Спасибо, что не убил» — прочитал я в очередной раз, и вдруг подумал, что эта фраза теперь звучит иначе. Меня не убили, но меня изменили. Кровь дракоморфа не просто исцелила мои раны — она переписала мою связь с этим миром, и я еще не знал, что из этого выйдет.

— Ладно, — сказал я в темноту, — допустим, я теперь ходячий радиопередатчик. Допустим, мои мысли слышат птицы, ящерицы и, возможно, дракоморфы. Это не делает меня сумасшедшим. Это делает меня... кем-то другим.

Я помолчал, а потом добавил с кривой усмешкой:

— А сумасшедшим я был всегда. Просто раньше этого никто не замечал.

Где-то за стенами пещеры насмешник повторил мои слова — с той же интонацией, с той же усмешкой в голосе, и я не знал, смеяться мне или плакать. Я выбрал смех, потому что плакать было не в моих правилах. Да и слез у меня не осталось — все вышли еще в госпитале, два года назад.

Глава 14

На двадцать третий день я понял, что еще немного и мой рассудок отправится в автономное плавание по волнам паранойи, из которого не возвращаются. Голоса в лесу, ощущение взгляда, бесконечные вопросы без ответов — все это сжималось вокруг меня, как удавка, и я знал, что единственный способ разорвать эту удавку — занять руки работой. Не просто работой, а такой, которая даст мне ощущение контроля над ситуацией. Контроля, которого мне так не хватало последние три недели.

Утро началось с того, что насмешник за моей спиной произнес голосом Сереги Кравцова целую фразу, которую я не говорил вслух уже пятнадцать лет. Я швырнул в него камнем, промахнулся и понял, если я сейчас же чем-нибудь не займусь, то к вечеру начну разговаривать с пальмами, а к утру — отвечать самому себе. Пальмы, конечно, были неплохими собеседниками — они хотя бы не перебивали, — но мне нужен был кто-то, кто хотя бы изредка возражает.

Я сел на песок перед пещерой и заставил себя думать не о голосах, а о деле. Остров был моим домом — нравилось мне это или нет. Дом, в котором в любой момент могли появиться незваные гости с когтями и зубами. Взрослого самца я убил, но подростки оставались — я слышал их по ночам, видел их следы на песке, чувствовал их мускусный запах, когда ветер дул со стороны болота. Рано или поздно один из них решит проверить, не освободилось ли место альфа-хищника. И когда это случится, я должен быть готов.

Я решил строить систему обороны.

Не просто баррикаду у входа — это у меня уже было, — а настоящую, эшелонированную оборону, которую я бы организовал, если бы командовал опорным пунктом в горах. Три рубежа, каждый из которых должен задержать противника, дать мне время на реакцию и, в идеале, нанести ему урон до того, как дело дойдет до прямого столкновения.

Я взял нож и начертил схему прямо на песке у входа в пещеру — грубый план, но достаточно детальный, чтобы работать по нему. Первый рубеж — система раннего оповещения по всему периметру моего участка. Второй — инженерные заграждения на путях подхода. Третий — укрепленная позиция у входа в пещеру. Если враг пройдет все три, у меня оставался последний аргумент — СКС с шестнадцатью патронами и «Харон» для ближнего боя.

— Изумительно, — пробормотал я, разглядывая схему. — Капитан ГРУ строит фортификацию против ящериц-переростков. Если бы мои инструкторы это видели, они бы прослезились от гордости.

Я начал с системы оповещения. Идея была простая, как все гениальное в условиях дефицита ресурсов: натянуть лианы между деревьями на высоте щиколотки и колена, а к ним подвесить полые кокосовые скорлупы, наполненные мелкими камешками и осколками ракушек. Если кто-то задевал лиану, скорлупы начинали греметь — и звук этот был достаточно громким, чтобы разбудить меня даже глубокой ночью, но достаточно естественным, чтобы не вспугнуть хищника раньше времени.

Я нарезал длинных, прочных лиан, которые росли на опушке леса в изобилии, и принялся за работу. Первую линию я протянул вдоль границы леса, где деревья подходили ближе всего к пещере. Лиану я привязывал к стволам пальм на высоте примерно двадцати сантиметров от земли, так, чтобы подросток-дракоморф, который передвигался пригнувшись, обязательно задел ее грудью или передними конечностями. Через каждые два метра я подвешивал к лиане кокосовую скорлупу с камешками, маскируя ее листьями, чтобы она не выделялась на фоне подлеска.

Вторую линию я протянул поперек пляжа, от скального выступа до кромки воды. Здесь я использовал две лианы — одну на высоте колена, вторую на высоте груди, чтобы перекрыть и низовой, и верховой проход. Скорлупы я подвесил чаще, через каждый метр, потому что пляж был основным маршрутом подхода к пещере, и я хотел, чтобы система сработала при малейшем прикосновении.

Третью линию я протянул у подножия скалы, где проходила тропа к источнику воды. Это была самая опасная зона — узкий проход между скалой и зарослями, где хищник мог подобраться незамеченным, — и я усилил ее дополнительной нитью из тонкой лианы, которая рвалась при натяжении и обрушивала целую гроздь скорлуп, создавая настоящий грохот.

К полудню первого дня система оповещения была готова. Я обошел все три линии, проверяя натяжение и маскировку, несколько раз дернул за лианы в разных точках — скорлупы гремели исправно, и звук разносился по всему пляжу. Я удовлетворенно кивнул и перешел ко второму этапу.

Волчьи ямы. Это была старая добрая классика, которую использовали еще римляне против варваров, а партизаны — против немецких танков. Я выбрал три точки на подходах к пещере: одну у кромки леса, где деревья образовывали естественный проход, вторую на пляже, в двадцати метрах от входа, и третью у скального выступа, который огибали все, кто шел от болота. В этих местах я сам ходил десятки раз, и дракоморфы, судя по следам, тоже предпочитали эти маршруты.

Копать я начал с первой ямы — той, что у леса. И сразу понял, почему военные инженеры считаются элитой: копать в тропическую жару, когда песок перемешан с глиной и корнями, — это не работа, а наказание за грехи. Через полчаса я был мокрый насквозь, несмотря на то что снял жилет и работал с голым торсом. Песок набивался в ботинки, глина забивалась под ногти, а корни приходилось перерубать ножом, тратя на каждый по несколько минут. Но я продолжал копать, потому что знал, что каждая законченная яма — это на одну угрозу меньше, которую мне придется встречать лицом к лицу.

К вечеру я закончил первую яму. Она была глубиной около полутора метров и диаметром чуть меньше метра — достаточно, чтобы подросток провалился по грудь и не смог выбраться без посторонней помощи. На дно я вбил пять заточенных кольев — тех самых, которые заготавливал для копья, только теперь я сделал их короче и острее, с расчетом на то, что они пробьют чешую под весом падающего тела. Сверху яму я замаскировал решеткой из тонких веток, пальмовыми листьями и слоем песка, после чего отошел на десять шагов и осмотрел результат. Ловушка выглядела как часть ландшафта — легкая неровность почвы, не более. Заметить ее мог только тот, кто знал, куда смотреть, или тот, кто шел очень медленно и внимательно.

На второй день я выкопал еще две ямы — одну на пляже, другую у скального выступа. С пляжной пришлось повозиться, песок здесь был рыхлым и все время осыпался, так что мне пришлось укрепить стенки камнями и обмазать их глиной, которую я натаскал от подножия возвышенности. К вечеру второго дня все три ямы были готовы, замаскированы и проверены. Я ходил вокруг них, притоптывая ногой у самого края, чтобы убедиться, что маскировка не провалится от случайного шага.

Третьим этапом стал частокол. Я выбрал два десятка тонких стволов — молодые пальмы и широколистные деревья, которые росли слишком густо и все равно мешали друг другу, — и принялся за работу. Каждый ствол я срезал ножом у основания, очищал от веток и листьев, а затем затачивал с одного конца, превращая в примитивное, но эффективное копье. Работа была монотонной, почти медитативной: срезать, очистить, заточить, отложить, взять следующий. Руки покрылись мозолями, но мозоли заживали прямо на глазах — еще один побочный эффект драконьей крови, к которому я уже начинал привыкать.

Заточенные стволы я вбивал в песок перед входом в пещеру, формируя полукруг диаметром метров пять. Вбивать приходилось глубоко — сантиметров на сорок-пятьдесят, — чтобы конструкция не рухнула от первого же удара. Каждый ствол я устанавливал под углом примерно в сорок пять градусов, острым концом наружу и вверх, так что нападающий напоролся бы на него грудью или горлом. Между собой стволы я связывал лианами в два ряда — на высоте колена и на высоте пояса, — чтобы частокол работал как единая конструкция, а не как набор отдельных кольев.

К вечеру третьего дня частокол был готов. Я отошел к кромке воды и осмотрел результат с расстояния. Пещера, которая раньше зияла открытым входом, теперь напоминала маленькую крепость. Полукруг заточенных стволов ощетинился в сторону леса, перекрывая прямой подход. За частоколом, в глубине пещеры, угадывался темный, узкий вход, который я мог оборонять с карабином в руках. А вокруг, невидимые глазу, тянулись линии оповещения и скрывались под маскировкой волчьи ямы.

— Ну вот, — сказал я вслух, вытирая пот со лба, — теперь это не просто дыра в скале. Теперь это форт Бережного. Гарнизон, состоящий из одного человека. Провиант — вяленое мясо и кокосы. Перспективы — туманные, но жить можно.

Я усмехнулся. Кажется, я впервые за долгое время был доволен собой.

Последний день я посвятил обустройству внутреннего пространства. Вода в кокосовых скорлупах была учтена и расставлена вдоль стены — теперь у меня было десять полных скорлуп, почти пять литров, которых при экономном расходовании хватало на неделю. Мясо дракоморфа, нарезанное тонкими полосками и высушенное до состояния чипсов, висело под потолком — я пересчитал полоски, получилось сорок три штуки, примерно на две недели сытой жизни или на месяц экономной. В углу лежали сухие дрова и пальмовые листья для растопки. Рядом с лежанкой, в пределах мгновенной досягаемости, — СКС с полным магазином и «Харон» в ножнах.

Я сидел в пещере, привалившись спиной к прохладной стене, и чувствовал странное, почти забытое ощущение безопасности. Не абсолютная безопасность конечно. В мире, полном дракоморфов, абсолютной безопасности не бывает, но хотя бы та, которую я создал своими руками. Я построил этот маленький мир, и теперь он принадлежал мне.

Где-то в лесу затрещала лиана — одна из линий оповещения, и я мгновенно подобрался, схватив карабин. Но треск не повторился, и через минуту я расслабился: наверное, стригун пробежал или ветка упала. Я поставил СКС обратно и снова откинулся к стене.

— Ладно, — сказал я темноте, — будем считать, что первый этап завершен. Теперь у меня есть крепость. Осталось понять, от кого я ее обороняю.

Глава 15

Сигнализация сработала глубокой ночью, когда луна была в зените, а ее голубоватая сестра только начинала подниматься над горизонтом. Я спал тем чутким, поверхностным сном, который вырабатывается у людей, привыкших просыпаться от любого звука, и когда кокосовые скорлупы загремели на восточной линии оповещения, я уже сидел на лежанке с карабином в руках.

Звук был ритмичным — не так, как если бы лиану задела ветка или пробежавший стригун. Скорлупы гремели с интервалом в пару секунд, и этот интервал говорил о том, что кто-то движется вдоль линии оповещения, последовательно задевая натянутые лианы. Кто-то крупный. Кто-то, кто шел целенаправленно, а не брел наугад.

Я мой перешитый камуфляж с отрезанными рукавами, — сунул ноги в ботинки и схватил ПНВ. «Шмель» включился с тихим жужжанием, и окуляр залил пещеру зеленоватым светом. Я прижался спиной к стене у входа, стараясь не высовываться наружу, и направил прибор в сторону леса.

Тепловое зрение, которое появилось у меня после исцеления, сейчас не работало — или, точнее, работало иначе. Днем я видел тепло живых существ как цветовые пятна, но через ПНВ эта способность не активировалась, и я полагался только на усиление света. Луна давала достаточно освещения, чтобы «Шмель» превращал ночь в зеленоватые сумерки, и я мог разглядеть пляж, частокол и границу леса на добрую сотню метров.

Скорлупы загремели снова — теперь ближе, на второй линии, которую я протянул поперек пляжа. Кто-то пересек ее, не останавливаясь, и теперь двигался в мою сторону. Я снял карабин с предохранителя и прижал приклад к плечу. Палец лег на спусковую скобу — не давил, только касался, готовый нажать в любой момент.

Существо появилось на границе видимости — метрах в семидесяти от пещеры, у кромки леса. Сначала я увидел только темный силуэт, который отделился от стены деревьев и двинулся через пляж. Он был высоким — выше меня, выше любого человека, которого я знал, и двигался странно, дергано, словно его суставы гнулись не в ту сторону. Я замер, вглядываясь в зеленоватую картинку, и постепенно, по мере того как силуэт приближался, начал различать детали.

Это был не дракоморф. У дракоморфов были массивные тела, длинные хвосты и гребни на головах, которые в ПНВ светились тусклым оранжевым даже без теплового зрения — вероятно, из-за разницы температур между чешуей и воздухом. У этого существа не было ни хвоста, ни гребня. Оно было двуногим, с силуэтом, напоминающим человеческий, но с пропорциями, которые вызывали у меня древний, инстинктивный страх — тот самый, который заставляет человека бояться темноты и шорохов за спиной.

Конечности были слишком длинными. Руки свисали ниже колен, а ноги сгибались под неестественными углами, словно у существа были дополнительные суставы. Голова была вытянутой, с выступающей вперед челюстью, и на ней не было видно ни гребня, ни перьев — только гладкая, обтянутая кожей поверхность. Существо передвигалось на двух ногах, но время от времени опускалось на четвереньки, и тогда его движения становились еще более быстрыми и пугающими.

Я смотрел на него через ПНВ и пытался оценить угрозу. Размер — около двух метров в высоту, если бы оно стояло прямо. Вес — навскидку, килограммов сто-сто двадцать, не больше. Когтей я не видел, но по тому, как существо двигалось, было ясно, что оно может быть опасным — быстрым, ловким, приспособленным к ночной охоте. Оно не кралось, как хищник перед броском, но и не шло открыто, как животное, которое не ожидает встретить сопротивление. Его движения были... оценивающими. Словно оно изучало местность.

Существо остановилось у частокола. Я видел его в двадцати метрах от себя — четкий силуэт на фоне лунного неба, — и каждая деталь теперь была видна в мельчайших подробностях. Кожа у него была темной, почти черной, и блестела в лунном свете, словно покрытая слизью. Пальцы — слишком длинные, с тремя фалангами вместо двух — заканчивались изогнутыми когтями, которые сейчас были втянуты, но могли, вероятно, выдвигаться при атаке. Глаза — крупные, круглые, с вертикальными зрачками — отражали свет луны, как кошачьи.

И эти глаза смотрели прямо на меня.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — тот самый, который появляется, когда ты понимаешь, что противник знает о твоем присутствии. Существо не просто смотрело в сторону пещеры — оно смотрело именно на меня, сквозь лиановый полог, сквозь маскировку, сквозь темноту. Оно знало, что я здесь. Более того, оно, кажется, знало это с самого начала — с того момента, как загремели первые скорлупы на восточной линии.

Палец на спусковой скобе напрягся. Я мог выстрелить — с двадцати метров я не промахнулся бы даже в темноте, — но что-то меня останавливало. Не страх и не неуверенность, а холодный, расчетливый анализ. Я не знал, кто это. Я не знал, один ли он. Я не знал, чем может ответить на выстрел и не привлечет ли звук выстрела других существ, которые прячутся в лесу. Двадцать патронов — это все, что у меня было, и тратить один из них на непонятную цель без гарантии, что выстрел решит проблему, было бы тактической ошибкой.

Существо простояло у частокола около минуты — неподвижно, только голова слегка поворачивалась, словно оно разглядывало мою крепость. Потом оно подняло руку — длинную, неестественно гибкую — и коснулось одного из заточенных стволов. Коготь выдвинулся и провел по дереву, оставляя неглубокую царапину. Я слышал этот звук — тихий скрип, похожий на звук ногтя по стеклу, — и он отозвался у меня в зубах неприятной вибрацией.

— Ну давай, — прошептал я, не разжимая губ, — сунься внутрь. У меня тут для тебя подарочек.

Существо не сунулось. Оно опустило руку, развернулось — медленно, плавно, без резких движений — и двинулось обратно к лесу. Я провожал его взглядом через ПНВ, пока его силуэт не скрылся за деревьями, и еще несколько минут после этого лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину. Линии оповещения молчали. Лес жил своей обычной ночной жизнью — стрекотал насекомыми, пересвистывался насмешниками. Все было так, как будто ничего не произошло.

Но я знал, что произошло. У меня появился новый сосед.

Я не спал до рассвета. Сидел у входа в пещеру, положив карабин на колени, и прокручивал в голове увиденное. Человекообразное существо — не дракоморф, не ящерица, а что-то другое, чего я раньше не встречал. Возможно, представитель местной разумной расы — той самой, что построила храм на западном берегу. Возможно, просто ночной хищник, который случайно набрел на мой лагерь. Но в одном я был уверен: оно знало, что я здесь. И оно не напало.

Это могло означать что угодно. Может быть, оно оценивало мои силы и решило, что связываться со мной не стоит. Может быть, оно просто проявляло любопытство — как подросток-дракоморф в мою первую ночь. А может быть, оно приходило с какой-то другой целью, которой я пока не понимал.

Когда солнце наконец поднялось над океаном и залило пляж утренним светом, я вышел наружу и первым делом осмотрел частокол. Царапина на стволе была — тонкая, но глубокая, словно ее оставили скальпелем. Я провел пальцем по борозде: края были ровными, без заусенцев. Коготь, который это сделал, был острым как бритва.

Затем я обошел периметр. На песке, у внешней стороны частокола, я нашел следы — те самые, которые и ожидал увидеть. Отпечатки босых ступней, похожие на человеческие, но с пропорциями, которые не оставляли сомнений: это был не человек. Пальцы были слишком длинными, почти паучьими, с глубокими отметинами от когтей на кончиках. Свод стопы был выше человеческого, а пятка — уже, что говорило о том, что существо передвигалось на носках, как бегун на старте. Я измерил длину следа — около тридцати сантиметров, — и прикинул рост: около двух метров, плюс-минус пять сантиметров. Мои ночные оценки подтвердились.

Я прошел по цепочке следов до кромки леса. Существо двигалось уверенно, не петляло, не колебалось — шло прямо к пещере, словно знало, куда идти. У кромки леса следы исчезали на твердой почве, и дальше я не пошел — не хотел углубляться в заросли без подготовки.

— Отлично, — сказал я вслух, выпрямляясь и потирая поясницу. — У меня тут не просто зоопарк, а еще и местные. Или то, что от них осталось.

Я вернулся к пещере и сел на песок, размышляя о ситуации. Дракоморфы были опасны, но предсказуемы — хищники, которые действуют по инстинкту. С ними можно было работать, используя знание их повадок. Но это существо — человекоподобное, разумное или полуразумное — было переменной, которую я не мог просчитать. Оно могло быть одиночкой, изгоем, который прячется в лесу. А могло быть разведчиком, который пришел оценить мои силы перед атакой группы.

В любом случае, моя система обороны только что прошла боевое крещение. Линии оповещения сработали как надо, частокол остановил существо, а маскировка пещеры не дала ему понять, что внутри кто-то есть — хотя я и не был уверен, что он этого не понял. Теперь нужно было усилить защиту и, возможно, попытаться установить контакт. Или, наоборот, сделать так, чтобы контакт стал для существа последним, что оно увидит в своей жизни.

Я достал зажигалку и покрутил в пальцах. «Спасибо, что не убил» — гласила надпись, и я усмехнулся.

— Пожалуйста, — сказал я, обращаясь к невидимому собеседнику в лесу, — обращайтесь. Но если придешь еще раз, будь готов к тому, что второй встречи может и не быть.

Я поднялся, отряхнул песок с колен и принялся восстанавливать линии оповещения, которые существо нарушило при подходе. Работа была привычной, даже успокаивающей, и я занимался ею до полудня, методично проверяя каждую лиану, каждую скорлупу, каждый узел. Я не знал, кто мой ночной гость и зачем он приходил. Но я знал, что в следующий раз буду готов.

И, возможно, в следующий раз я не ограничусь наблюдением через ПНВ. Возможно, я нажму на спусковой крючок. Или, наоборот, выйду навстречу и попробую заговорить. В конце концов, если это разумное существо, оно может знать что-то об этом мире. Что-то, что поможет мне выбраться отсюда.

Глава 16

На двадцать восьмой день мне приснился сон, который не был сном. Я знаю разницу — за годы службы я научился отличать обычные кошмары, порожденные усталостью и стрессом, от тех, что приходят извне. Этот пришел извне.

Все началось с того, что я лег спать с ощущением чужого присутствия, которое не покидало меня с того самого момента, как ночной гость поцарапал когтем частокол. Я проверил линии оповещения, пересчитал патроны, положил «Харон» под правую руку и закрыл глаза. Сон пришел быстро — слишком быстро, словно кто-то нажал на кнопку и выключил мое сознание, — и вместо обычной темноты я увидел огонь.

Небо было красным от зарева. Я стоял на вершине холма и смотрел на долину, которая простиралась внизу. Долина горела. Горели деревья, горели постройки — каменные дома с плоскими крышами, — горели поля, засеянные чем-то, похожим на рис. В воздухе стоял запах дыма и паленой плоти, и этот запах был таким реальным, что я чувствовал его даже во сне.

В долине шел бой. Я видел его с высоты птичьего полета, но при этом каждая деталь была четкой, словно я смотрел через бинокль с многократным увеличением. Обычные люди, с такими же лицами, как у меня, — сражались против дракоморфов. Против целой орды — десятков, сотен тварей, которые накатывали на строй людей волнами, как прибой на песок.

У людей были короткие, широкие, похожие на римские гладиусы бронзовые мечи и круглые щиты, обитые кожей. Доспехи на них были примитивными: кожаные нагрудники с нашитыми металлическими пластинами, шлемы с гребнями из конского волоса, поножи, которые защищали голени, но оставляли открытыми бедра. Они сражались строем — плечом к плечу, выставив щиты вперед и ощетинившись мечами, и этот строй пока что держался. Но я видел, что они проигрывают.

Дракоморфы были повсюду. Они нападали с флангов, обходили строй с тыла, прыгали сверху, с деревьев и скал. Их темная, почти черная в свете пожаров чешуя отражала пламя, и казалось, что они сами горят, но это был только отблеск. Взрослые особи, каждая размером с того самца, которого я убил, прорывали строй одним ударом хвоста, расшвыривая людей как кукол. Подростки, более мелкие и верткие, добивали раненых и разрывали тела на куски.

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри поднимается холодная, знакомая ярость. Это была не моя ярость — вернее, не только моя. Она принадлежала человеку, чьими глазами я смотрел на битву. Человеку, который стоял на вершине холма и видел, как его народ гибнет в долине.

Он был жрецом — я понял это по его одежде. Длинная мантия из грубой ткани, расшитая символами, которых я не знал, но которые инстинктивно ассоциировал с властью и ритуалом. На груди — ожерелье из когтей и зубов, слишком крупных, чтобы принадлежать обычному животному. На лице — маска из чешуи, пригнанная так плотно, что казалась второй кожей. Чешуя была золотой, с тем же отливом, который я видел на барельефах в храме.

Жрец смотрел на битву и молчал. Его руки были сжаты в кулаки, а губы под маской шевелились — он читал молитву или заклинание, которое я не мог разобрать. Но я чувствовал его эмоции — отчаяние, смешанное с решимостью, страх и вера. Он знал, что битва проиграна. Знал, что его народ обречен. Но он все еще верил, что есть способ все исправить.

А потом над долиной появился дракон.

Это был не дракоморф. Дракоморфы были ящерицами — крупными, опасными, но все-таки ящерицами. Это был настоящий дракон — крылатый змей из легенд, который одним своим появлением заставил меня забыть о том, что я сплю. Он спикировал с неба, закрывая крыльями звезды, и его тень накрыла всю долину. Чешуя его была золотой, такой же, что и маска жреца, и светилась изнутри, словно под ней горел огонь. Крылья были перепончатыми, с костяными гребнями по краям, и каждое крыло было размером с корабельный парус. Из пасти вырывалось белое, ослепительное пламя, которое плавило камень и обращало людей в пепел за секунду.

Дракон сделал круг над долиной, и его огонь прошелся по строю людей, как коса по траве. Я видел, как воины падают, не успев даже закричать. Видел, как плавятся бронзовые мечи и щиты. Видел, как земля превращается в стекло под его дыханием. И в этот момент жрец на вершине холма принял решение.

Он снял маску. Я не видел его лица — только затылок, покрытый седыми волосами, но я видел, как его плечи расправились, а спина выпрямилась. Он перестал быть просто наблюдателем. Он стал тем, кто идет на переговоры.

Жрец спустился в долину — один, без оружия, без охраны. Его мантия волочилась по земле, пропитываясь кровью и пеплом. Он шел через поле боя, мимо мертвых тел и умирающих воинов, и никто не пытался его остановить — ни люди, ни дракоморфы. Казалось, сама битва замерла, давая ему пройти.

Дракон опустился на землю перед ним. Это было похоже на встречу двух стихий — крошечного человека в мантии и золотой маске и горы золотой чешуи, которая возвышалась над ним, как гора над муравейником. Дракон сложил крылья и наклонил голову, приближая огромный, с вертикальным зрачком глаз к жрецу.

Жрец заговорил. Я не понимал его слов — это был язык, которого я никогда не слышал, но смысл каким-то образом доходил до меня. Он просил. Даже не просил, а умолял. Он предлагал дань, предлагал покорность, предлагал что угодно, лишь бы дракон остановил свою орду и пощадил остатки его народа. Его голос дрожал, но не от страха, а от напряжения, от последней надежды, которая еще теплилась в его груди.

Дракон слушал. Я видел, как его зрачок сузился, фокусируясь на жреце, и в этом взгляде было что-то похожее на холодный, оценивающий интерес существа, которое не считает людей равными себе. Он слушал, и его пасть приоткрылась, являя ряды зубов, каждый из которых был длиннее человеческой руки.

А потом дракон дохнул пламенем.

Это произошло мгновенно — ни предупреждения, ни паузы. Белое пламя вырвалось из пасти и накрыло жреца, и тот даже не успел закричать. Его тело вспыхнуло, как сухая ветка, и рассыпалось пеплом за долю секунды. Золотая маска из чешуи упала на землю, еще целая, и осталась лежать среди пепла, словно насмешка над всеми молитвами и жертвами.

Дракон поднял голову и заревел. Этот звук был таким громким, что земля задрожала, а небо на мгновение стало еще краснее. И в этом реве я услышал ответ на все вопросы, которые жрец не успел задать. Договор невозможен. Пощады не будет. Люди — не партнеры и не соперники. Люди — корм.

Я проснулся с криком.

Я сидел на лежанке, прижимая ладонь к груди, и чувствовал, как сердце колотится с такой силой, что, казалось, вот-вот пробьет ребра. Дыхание было сбитым, хриплым, и в горле стоял вкус пепла, в который превратился жрец. Я попытался пошевелить правой рукой и понял, что она онемела, я сжимал рукоять «Харона» с такой силой, что пальцы побелели и не хотели разгибаться.

Я разжал их усилием воли — медленно, по одному суставу, — и положил нож на лежанку. Потом встал, дошел до выхода из пещеры и выглянул наружу. Солнце только начинало подниматься над океаном, и пляж был залит ровным золотистым утренним светом. Линии оповещения были целы. Частокол стоял на месте. Волчьи ямы ждали своих жертв. Мой маленький мир был в порядке.

Но я знал, что этот порядок лишь иллюзия. Потому что сон, который я только что видел, не был сном. Это было видение. Воспоминание. Или предупреждение.

Я сел на песок перед пещерой и попытался разложить увиденное по полочкам. Первое, битва, которую я видел, произошла не на моем острове. Холм был выше, долина — шире, а каменные дома на плоских крышах не походили на тот фундамент, что я нашел на западном берегу. Значит, это был другой остров архипелага — возможно, тот, где жили люди, построившие храм. Или тот, куда они бежали после исхода.

Второе, дракоморфы были не просто хищниками. Они были оружием. Ордой, которую направлял кто-то или что-то, обладающее разумом и волей. Золотой дракон не был просто крупной особью. Он был командиром. Генералом. Или богом — смотря как на это смотреть.

Третье, люди проиграли. Они проиграли не потому, что были слабы или трусливы, а потому, что пытались договориться с силой, которая не признает договоров. Жрец в золотой маске верил, что можно найти общий язык. Он ошибся — и его ошибка стоила жизни не только ему, но и всему его народу.

И самое важное. Мое исцеление было не случайностью. Я понимал это теперь с той же ясностью, с какой понимал, что две луны в небе означают другой мир. Кровь дракоморфа, которая заживила мои раны и изменила мое тело, не была просто биологическим феноменом. Это было чье-то действие. Чья-то воля. Или чья-то ошибка — не знаю, что пугало меня больше.

Я думал об этом все утро. Жрец в маске из чешуи пытался договориться с драконом и погиб. Я убил дракоморфа и исцелился его кровью. Что, если эти два события были связаны? Что, если тот, кто послал мне этот сон, хотел показать, что исцеление — это не подарок, а инструмент? Или, наоборот, предупреждение, мол, не пытайся договориться, не повторяй чужих ошибок.

Я не знал ответа. Но я знал, что с этого дня все изменилось. Я больше не был просто выживальщиком на необитаемом острове. Я стал частью какой-то большей истории, которая началась задолго до моего появления здесь и, возможно, закончится не скоро.

Я поднялся, отряхнул песок и пошел в пещеру за карабином. Мне нужно было проверить периметр. Мне нужно было убедиться, что мой маленький мир все еще под контролем. А потом — подумать. Хорошенько подумать о том, что делать дальше.

Глава 17

На тридцатый день я решил, что пора подняться на вершину. На самую верхушку центральной возвышенности, которую я видел каждый день, но ни разу не удосужился покорить. Раньше мне мешало колено — теперь колено работало как новое, и отговорок не осталось. Мне нужен был обзор. Мне нужно было понять, где я нахожусь, и есть ли в этом мире что-то, кроме моего острова.

Я вышел на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки пальм, и двинулся к возвышенности коротким путем — через кокосовую рощу и заросли кустарника, которые я знал наизусть. Снаряжение было обычным: СКС за спиной, «Харон» на поясе, фляга с водой в рюкзаке и полоска вяленого мяса на случай, если проголодаюсь. Жилет из переделанной куртки я оставил в пещере — карабкаться по скалам в нем было бы слишком жарко, а солнечные ожоги мне не грозили, регенерация справлялась с ними быстрее, чем они успевали появиться.

Подъем занял около часа. Склоны возвышенности были крутыми, поросшими цепким кустарником и усеянными острыми камнями, которые осыпались под ногами. Я лез медленно, проверяя каждый выступ прежде чем перенести на него вес, и несколько раз едва не сорвался, когда камни крошились под пальцами. Но тело слушалось идеально, мышцы работали ровно, дыхание не сбивалось, и я добрался до точки без единой царапины.

Вершина оказалась небольшой — метров десять в поперечнике, но почти плоской, как стол. Скала здесь выходила на поверхность, образуя естественную смотровую площадку, с которой открывался вид на все четыре стороны света. Я выпрямился, отряхнул руки от каменной крошки и замер.

Архипелаг.

Мой остров был не один. Он был частью цепочки островов, растянувшихся по океану, как бусины на нитке. К северу я видел три острова поменьше — каждый размером с мой или чуть меньше, с такими же зелеными шапками тропической растительности и белыми кольцами песчаных пляжей. К югу, в дымке, угадывался еще один — гораздо крупнее моего, с возвышенностью, которая поднималась над горизонтом темным горбом. Между островами сверкали бирюзовые лагуны, окаймленные рифами, и вода там была такого цвета, какой я видел только на рекламных буклетах турагентств, — неестественно яркая, почти светящаяся.

Я стоял на вершине и смотрел на этот мир, и внутри у меня что-то переворачивалось. Два месяца я жил с мыслью, что я один на всем острове, один в целом мире. Теперь я знал, что это не так. Где-то там, за горизонтом, были другие острова. Другие земли. И, возможно, другие люди.

Я сел на камень, достал флягу и сделал глоток. Вода была теплой, но освежающей, и я пил медленно, разглядывая архипелаг. Если на южном острове есть возвышенность, значит, там может быть и пресная вода. Если есть вода — может быть и жизнь. Если есть жизнь — могут быть и люди. Та самая цивилизация, которая построила храм на западном берегу и вырезала барельефы с драконами. Та самая, которая проиграла войну и бежала на лодках.

А если есть люди — есть и опасность. Люди опаснее дракоморфов, это я знал точно. Дракоморф убивает, потому что голоден. Человек убивает по множеству причин, и голод — далеко не самая страшная из них.

Я просидел на вершине около часа, запоминая расположение островов и набрасывая новую карту — теперь уже не одного острова, а целого архипелага. Мой остров я пометил как «ОДЛ» — Остров Двух Лун, — и эта аббревиатура заставила меня усмехнуться. Три северных острова я обозначил номерами: Север-1, Север-2, Север-3. Южный, самый крупный, назвал «Большой» — без фантазии, зато понятно. Проливы между островами были неширокими — может, километр, может, два, и я подумал, что при наличии лодки или плота можно попробовать добраться до соседей.

Но это были планы на будущее. А пока что я был здесь, на своем острове, и у меня были дела поважнее.

Я спустился с возвышенности к полудню и сразу же приступил ко второй части своего плана на сегодня — к экспериментам с регенерацией.

Идея зрела у меня уже несколько дней. Я знал, что мое тело заживает быстрее обычного, но я не знал пределов этой способности. Я не знал, насколько глубокой может быть рана, чтобы затянуться без последствий, и насколько серьезным повреждение кости, чтобы восстановиться полностью. В бою такие вещи нужно знать точно, а не гадать на кофейной гуще. Поэтому я решил провести серию контролируемых экспериментов на себе, потому что других подопытных у меня не было.

Я сел на песок перед пещерой, достал «Харон» и принялся за дело. Первый надрез я сделал на тыльной стороне левого предплечья — неглубокий, примерно на миллиметр, просто чтобы проверить базовую скорость заживления. Кровь выступила сразу и я засек время по ударам пульса. Через сорок секунд кровотечение остановилось. Через минуту края раны стянулись, оставив тонкую розовую полоску. Через две минуты полоска исчезла, и кожа стала такой же гладкой, как до надреза.

— Впечатляет, — пробормотал я, разглядывая предплечье. — А теперь посерьезнее.

Второй надрез я сделал глубже — примерно на полсантиметра, уже не царапина, а настоящая рана, которая в обычных условиях потребовала бы швов. Боль была резкой, но терпимой, и я стиснул зубы, глядя, как кровь течет по руке и капает на песок. На этот раз заживление заняло дольше: кровотечение остановилось через две минуты, края раны стянулись через пять, а полностью разрез исчез примерно через полчаса. Я протер руку влажным песком, смывая остатки крови, и осмотрел результат: кожа была чистой, без намека на шрам.

Третий эксперимент был самым трудным — не физически, а психологически. Я решил сломать себе палец.

Я выбрал мизинец на левой руке — самый бесполезный в бою, — и долго сидел, глядя на него и пытаясь заставить себя сделать это. Одно дело — порезаться ножом, это привычно и почти рутинно. Другое дело — сознательно сломать кость, зная, что будет больно, что боль будет долгой и что никто, кроме тебя самого, не виноват в этой глупости.

— Ты идиот, Бережной, — сказал я вслух. — Клинический идиот. Но наука требует жертв.

Я положил мизинец на плоский камень, взял другой камень — поменьше, но тяжелый, — и ударил. Хруст получился таким громким, что птицы-насмешники в лесу на секунду замолчали. Боль пришла через мгновение — острая, пульсирующая, — и я заматерился так виртуозно, что насмешники потом еще час повторяли мои выражения на разные голоса.

Палец распух и посинел почти сразу. Я зафиксировал его, примотав к соседнему пальцу полоской пальмового волокна, и принялся ждать. Через час боль начала стихать. Через три часа спал отек. Через шесть часов я осторожно снял повязку и попробовал пошевелить мизинцем — он двигался, хотя и с неприятным щелчком. А на следующее утро, когда я проснулся, палец был как новенький: ни боли, ни хруста, ни следа перелома.

— Регенерация костной ткани, — констатировал я, разглядывая мизинец. — Полное восстановление за сутки. Это уже не просто регенерация. Это черт знает, что такое.

Я записал результаты в памяти, потому что бумаги у меня не было, а кора, на которой я рисовал карту, была слишком грубой для таких записей. Поверхностные порезы — минута. Глубокие порезы — до получаса. Перелом кости — около суток. Устойчивость к инфекциям — абсолютная. Я проверил это, намеренно промыв рану грязной водой из болота, и никакого заражения не произошло. Повышенная прочность костей — подтверждена. Я бил ногой по стволу пальмы до тех пор, пока не почувствовал боль, и боль пришла гораздо позже, чем должна была. Работает обостренная интуиция, я несколько раз ловил себя на том, что знаю, откуда выйдет подросток-дракоморф, еще до того, как видел его тепловой след.

Но были и минусы. О них я думал, сидя вечером у входа в пещеру и глядя на закат.

Сны становились ярче. Не просто ярче, а реальнее. После того первого видения о битве в долине мне приснилось еще два, и каждый был подробнее и страшнее предыдущего. Во втором сне я видел, как люди строили храм и приносили дракону жертвы. И это были не плоды и не мясо, а живых существ, связанных и напуганных. В третьем сне я был одним из этих людей — я чувствовал веревки на запястьях, чувствовал жар драконьего пламени, чувствовал, как плавится кожа. Я просыпался в холодном поту и еще долго лежал, убеждая себя, что это всего лишь сон.

Но я знал, что это не просто сон. Это была память. Чья-то чужая память, которая теперь жила во мне вместе с кровью дракоморфа.

Я достал зажигалку и покрутил в пальцах. «Спасибо, что не убил». Теперь эта надпись казалась мне не благодарностью, а напоминанием. Меня не убили — но меня изменили. Сделали сильнее, быстрее, живучее. И взамен, кажется, вложили в мою голову чьи-то воспоминания. Чей-то опыт. Чью-то боль.

Я не знал, зачем это было сделано. Но я знал, что теперь я не просто выживальщик. Я — носитель чего-то, что выходит за пределы моего понимания. И где-то там, на южном острове, скрытом в дымке, возможно, есть те, кто знает, что со мной произошло. Те, кто может дать ответы.

А может, и нет. Может, я просто спятивший капитан ГРУ, который слишком долго пробыл на солнце. Но даже если так, то мой безумный мир теперь включал в себя архипелаг, регенерацию и сны о драконах. И я собирался разобраться в нем до конца.

Я затушил зажигалку и отправился спать. Завтра меня ждал новый день — и, возможно, новый сон.

Глава 18

На тридцать второй день я решил, что пора обновить данные. Последний раз я обходил остров по периметру в первую неделю своего пребывания здесь, когда еще хромал, опирался на трость и тратил на каждый километр вдвое больше времени, чем требовалось. Теперь, когда тело работало как часы, а колено не напоминало о себе даже после долгого бега, я мог позволить себе полноценную рекогносцировку — быстро, жестко, с проверкой каждого закутка, который я пропустил в прошлый раз.

Я вышел на рассвете, когда солнце только начинало подниматься над океаном. Снаряжение — минимальное: СКС за спиной, «Харон» на поясе, фляга с водой в рюкзаке и полоска вяленого мяса на случай, если проголодаюсь. Жилет я накинул скорее по привычке — солнце здесь палило не так сильно, как в первую неделю, и моя кожа, кажется, адаптировалась к местному климату. Или регенерация просто не давала ей обгорать.

Я начал с восточного берега, где находилась пещера прибытия. С тех пор как я вышел из нее, я возвращался сюда всего дважды, и оба раза — безрезультатно. Карстовая пещера все так же зияла входом в скале, все так же пахла гуано и сыростью, и все так же не подавала признаков того, что через нее можно вернуться обратно. Провал в полу, куда рухнул кабан, был на месте — черная дыра, уходящая в неизвестность, — и я постоял над ним минуту, прежде чем двинуться дальше. Проверять его глубину я не собирался — одного путешествия между мирами мне хватило.

От восточного берега я взял курс на юг, огибая мангровое болото по границе леса. Здесь все было по-прежнему: черная вода, изогнутые корни, запах сероводорода. Птицы-насмешники, сидевшие на ветвях, проводили меня знакомыми криками — к счастью, на этот раз они имитировали только мой собственный кашель, а не голоса погибших товарищей. Я пересек болото быстро, не задерживаясь, и вышел к южному склону центральной возвышенности.

Кокосовая роща встретила меня привычным шелестом листьев. Я проверил силки — два стригуна попались, и я освежевал их на месте, пополнив запас мяса. Потом напился из скального кармана и двинулся дальше, к южной косе, которая уходила в океан на полсотни метров.

Именно там, за косой, я обнаружил то, что пропустил в первый раз.

Бухта была небольшой, метров сто в поперечнике, и укрытой с двух сторон скальными выступами. С моря ее, вероятно, было почти не видно: рифы, окаймлявшие вход, создавали естественный волнолом, и вода в бухте была спокойной и прозрачной, как в бассейне. Пляж здесь был не песчаным, а галечным — мелкая галька, перемешанная с ракушками, — и именно эта галька скрыла следы, которые я искал.

Обломки лежали у самой воды, частично занесенные песком и галькой. С первого взгляда я принял их за обычный мусор, выброшенный прибоем, — но, когда подошел ближе, сердце у меня екнуло. Это были не просто деревяшки, обточенные океаном. Это были части лодки или, точнее, пироги, выдолбленной из цельного ствола дерева. Дерево было темным, почти черным от времени и соли, но все еще хранило следы обработки: ровные срезы, пазы для крепления, отверстия для веревок.

Я присел на корточки и провел ладонью по одному из обломков. Поверхность была гладкой и обработанной, с характерными следами тесла или какого-то другого инструмента. По краю обломка шла резьба, те самые узоры, которые я видел на барельефах в храме: волнистые линии, стилизованные фигуры животных, геометрические орнаменты. Та же культура. Тот же народ.

Я поднялся и медленно пошел вдоль берега, разглядывая то, что валялось на гальке. Обломков было много — десятки, если не сотни, — и они лежали здесь явно не первый год. Некоторые уже почти полностью ушли в гальку, и только кончики торчали над поверхностью. Другие были относительно свежими — может, несколько месяцев, может, год. Но все они были старыми. Очень старыми.

А потом я увидел кости.

Они лежали чуть выше линии прибоя, у скального выступа, который образовывал северную границу бухты. Сначала я принял их за кости животных — крупных рыб или, может быть, мелких дракоморфов, но, когда подошел ближе, понял, что ошибся. Это были человеческие кости. Череп, расколотый на две половины, смотрел на меня пустыми глазницами. Рядом лежали ребра — погрызенные, с характерными отметинами зубов, которые я уже научился распознавать. Дракоморфы грызли эти кости.

Я насчитал пять скелетов — может, больше, потому что многие кости были разбросаны и перемешаны. Все они лежали у скалы, словно люди пытались укрыться здесь, прижавшись спинами к камню, но не успели. Или не смогли. Черепа были проломлены, ребра раздроблены, конечности разорваны. Дракоморфы не просто убили этих людей — они разорвали их на части и съели.

— Доплыли не все, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал глухо в тишине бухты.

Я стоял над останками и думал о том, что эти люди, вероятно, были из того самого народа, который построил храм на западном берегу. Возможно они бежали от войны — той самой, что я видел во сне, — и добрались до моего острова на своих пирогах. Может быть, они надеялись найти здесь убежище. Или просто пытались спастись. Но остров не принял их. Он сожрал их так же, как сожрал бы меня, если бы я не оказался быстрее и злее.

Я опустился на колени и принялся осматривать останки более тщательно. Мне нужно было понять, что здесь произошло, и, возможно, найти что-то полезное. Кости были старыми, уже выбеленными солнцем и солью, и я предположил, что люди погибли несколько лет назад. Может, десять. Может, больше. Время здесь, кажется, текло иначе, и я до сих пор не мог точно определить, сколько дней в местном году и сколько лет прошло с тех пор, как храм был построен.

Среди костей я нашел первый артефакт. Это был бронзовый наконечник копья — длинный, листовидный, с характерным ребром жесткости посередине. Бронза потемнела от времени, но не проржавела — здесь, в соленом воздухе, она покрылась патиной, которая защитила металл от разрушения. Я поднял наконечник и осмотрел его более тщательно. Работа была грубоватой, но качественной, с явным пониманием того, как должен выглядеть боевой наконечник. Никаких украшений, никакой резьбы — только функциональность. Оружие воина.

Второй артефакт я нашел у самого края воды, где галька была мельче. Это был глиняный черепок — осколок сосуда, может быть, горшка или амфоры, — размером с мою ладонь. На нем сохранился орнамент: те самые волнистые линии, которые я видел на барельефах, и стилизованная фигура — дракон с расправленными крыльями. Я перевернул черепок и на обратной стороне был еще один рисунок, более мелкий, — человеческая фигура, стоящая перед драконом на коленях. Та же сцена, что и в храме. Та же история.

Я сел на гальку, держа в руках черепок, и попытался сложить картину. Люди, которые построили храм, поклонялись драконам. Потом что-то произошло и они бежали с основного архипелага. Некоторые из них добрались до моего острова на пирогах. Они высадились в этой бухте — может быть, чтобы пополнить запасы воды, может быть, чтобы укрыться от шторма. Но на острове уже жили дракоморфы — те самые твари, которым они когда-то поклонялись. И дракоморфы не стали разбираться, кто перед ними: жрецы или беглецы, паломники или воины. Они просто убили всех.

— Не повезло вам, ребята, — сказал я, обращаясь к черепу, который смотрел на меня пустыми глазницами. — Приплыли не в тот отель. Сервис отвратительный, персонал кусается. И вид на океан не оправдывает ожиданий.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, — и положил черепок в рюкзак, рядом с бронзовым наконечником. Эти артефакты были первым материальным подтверждением того, что мои догадки верны. Цивилизация существовала. Она была здесь, на этом самом острове, и она оставила после себя не только фундамент храма, но и кости своих сыновей.

Я провел в бухте еще около часа, осматривая обломки и кости. Нашел еще несколько черепков с орнаментом, но все они были слишком мелкими, чтобы нести какую-то новую информацию. Нашел обломок деревянного щита — точнее, его металлическую окантовку, которая уцелела, когда дерево сгнило. Нашел пряжку от ремня — бронзовую, с изображением того же дракона. Все эти вещи говорили об одном, что люди были здесь, и они умерли здесь.

Я сложил находки в рюкзак и поднялся. Пора было возвращаться в пещеру — солнце перевалило за зенит, и мне не хотелось бродить по острову в сумерках, даже с моим новым зрением. Я еще раз оглядел бухту, запоминая ее расположение для карты, и двинулся в обратный путь.

На обратном пути я размышлял о том, что находка в бухте меняет мое положение. Раньше я был просто выживальщиком, который пытался не умереть на необитаемом острове. Теперь я стал еще и археологом — или, точнее, следователем, который расследует преступление многолетней давности. Преступление, в котором жертвами были люди, а убийцами — дракоморфы. И я, убивший дракоморфа и исцелившийся его кровью, был, наверное, единственным, кто мог довести это расследование до конца.

Вечером, сидя в пещере при свете тлеющих углей, я разложил находки перед собой. Бронзовый наконечник копья, глиняный черепок с драконом, пряжка от ремня, окантовка щита. Все это было сделано руками людей, которые жили в этом мире и которые теперь были мертвы. Я смотрел на эти вещи и думал о том, что где-то там, на южном острове, возможно, еще живут их потомки. Те, кто выжил. Те, кто помнит.

Глава 19

На тридцать пятый день я проснулся с ощущением, что за мной наблюдают. Это было не то смутное чувство, которое появляется, когда ты долго живешь один и начинаешь подозревать каждый куст в слежке, а конкретное, острое, как лезвие ножа, знание того, что чьи-то глаза смотрят на меня из леса. Я лежал на лежанке, не открывая глаз, и сканировал пространство всеми доступными мне чувствами — слухом, обонянием, новым тепловым зрением, которое теперь работало даже сквозь веки, показывая размытые оранжевые пятна там, где находились живые существа.

Пятен было несколько. Два крупных, на границе леса, и одно помельче, чуть ближе. Все они пульсировали в одном учащенном и тревожном ритме и это означало, что существа, которым они принадлежали, нервничали. Я медленно сел, потянулся к СКС и выглянул через щель в лиановом пологе.

Дракоморфы. Два взрослых самца — не таких крупных, как тот, со шрамом, но все же взрослых, с полноценными гребнями и бронзовой чешуей, — стояли у кромки леса и смотрели в мою сторону. Но их позы были не агрессивными. Они не шипели, не раздували горловые мешки, не припадали к земле перед броском. Они стояли, вытянув шеи, и их головы были повернуты не ко мне, а куда-то в сторону, словно они следили за чем-то, что находилось в лесу за моей спиной.

Я вылез из пещеры, держа карабин наготове, и вышел на пляж. Дракоморфы заметили меня и замерли. На мгновение мне показалось, что сейчас они бросятся в атаку, — но вместо этого они попятились. Медленно, неуверенно, словно разрываясь между желанием убежать и необходимостью оставаться на месте. Один из них издал тот самый щелкающий звук, который я уже слышал раньше от подростков, — не угрожающий, а скорее вопросительный, — и оба скрылись в зарослях, оставляя за собой только примятые кусты и облачко пыли.

Я проводил их взглядом и нахмурился. Это было неправильно. Взрослые дракоморфы не должны убегать от человека — они должны нападать, атаковать, защищать свою территорию. Если они убегают, значит, они боятся. Но кого?

Ответ пришел быстрее, чем я ожидал. Я успел сделать ровно три шага в сторону кокосовой рощи, когда ощущение опасности взвыло у меня в голове, как сирена воздушной тревоги. Я развернулся, вскидывая карабин, и увидел, как из зарослей широколистного кустарника вылетает темная фигура.

Это было то самое существо, которое приходило ночью. Высокое, под два метра, с непропорционально длинными конечностями и черной, блестящей кожей, которая в утреннем свете отливала синевой. Но теперь я видел его вблизи, без ПНВ, и оно оказалось гораздо страшнее, чем я запомнил. Пасть у него была выдвинута вперед, как у акулы, и усеяна не просто зубами, а настоящими клыками, каждый длиной с мой палец, которые торчали в разные стороны, не помещаясь в челюсти. Круглые, с вертикальными зрачками глаза смотрели на меня с выражением, которое я мог бы назвать голодом, если бы это слово вообще применимо к такому существу.

Я нажал на спуск. Карабин грохнул, и пуля ударила тварь в грудь — я видел, как темная кровь брызнула на листья, — но существо даже не замедлилось. Оно прыгнуло, сократив расстояние между нами за одно мгновение, и его когтистая лапа обрушилась на меня сверху. Я попытался уйти в сторону, но тварь была быстрее — когти зацепили мое плечо, и я покатился по песку, выронив карабин.

Боли не было. Я почувствовал удар, почувствовал, как что-то рвется на моем жилете, но боли не было — только странное, глухое ощущение, словно меня ударили через толстый слой бронежилета. Я вскочил на ноги и выхватил «Харон», готовясь к рукопашной. Тварь развернулась ко мне, и ее пасть раскрылась в беззвучном крике — или, может, звук был, но я его не слышал за шумом крови в ушах.

Я ударил первым. «Харон» вонзился в бок существа — туда, где, по моим предположениям, должны были находиться ребра, — и провернулся в ране. Кровь хлынула мне на руку, горячая и темная, но тварь не остановилась. Ее когтистая лапа ударила меня в грудь, и я снова отлетел назад, на этот раз врезавшись спиной в ствол пальмы. Удар был такой силы, что из легких вышибло воздух, но боли снова не было. Я посмотрел на свою грудь и увидел то, от чего мое сознание на мгновение замерло, пытаясь осмыслить увиденное.

Моя кожа была покрыта чешуей. Темно-синей, почти черной, с металлическим отливом, которая покрывала грудь, плечи, живот — все, куда пришелся удар. Чешуя переливалась в утреннем свете, и на ней не было ни царапины от когтей. Совсем. Ни одной.

— Какого... — начал я, но договорить не успел, потому что тварь снова бросилась в атаку.

На этот раз я встретил ее иначе. Что-то внутри меня, что спало до этого момента, проснулось и взяло контроль над телом. Я не думал, не анализировал, не строил тактику. Мое тело само знало, что делать, и это знание было таким же естественным, как дыхание. Я ушел в сторону, пропуская когти мимо, и развернулся, нанося удар ножом — но «Харон» застрял в ребрах твари и вырвался из моей руки, когда та дернулась. Я остался без оружия.

Тварь заревела — низкий, утробный звук, от которого завибрировал песок под ногами, — и бросилась на меня в последний, отчаянный рывок. Ее пасть раскрылась, целясь в мое горло, и я понял, что если она доберется до шеи, чешуя может не выдержать. Я вскинул руки, чтобы защититься, и в этот момент почувствовал, как что-то происходит с моими пальцами.

Из кончиков пальцев — из-под ногтей, если быть точным, — выдвинулись костяные лезвия. Десять сантиметров, не меньше, острые как бритва и твердые как камень. Они появились сами, без боли, без усилия, словно всегда были там и только ждали момента, чтобы выйти наружу. Я не стал раздумывать — просто ударил.

Лезвия вошли в горло твари — туда, где челюсть соединялась с шеей, — и разрезали плоть, как горячий нож разрезает масло. Кровь хлынула фонтаном, заливая мне лицо, грудь, руки, но я не останавливался. Я рванул лезвия в стороны, расширяя рану, и тварь захрипела — ее пасть захлопнулась, зубы лязгнули в нескольких сантиметрах от моего лица, — а потом она начала заваливаться. Медленно, словно нехотя, ее тело обмякло и рухнуло на песок.

Я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Костяные лезвия все еще торчали из пальцев — длинные, изогнутые, слегка светящиеся в утреннем свете. Чешуя на груди и плечах все еще переливалась темной синевой. Я медленно, осторожно сжал кулаки — лезвия втянулись обратно, исчезая под ногтями без следа. Чешуя начала бледнеть и через несколько секунд растворилась, оставив после себя обычную человеческую кожу, покрытую загаром и мелкими каплями пота.

Я опустился на песок и уставился на тушу твари, которая лежала передо мной. Горло ее было разорвано, темная кровь впитывалась в песок, а пасть все еще была приоткрыта, являя ряды клыков. Я посмотрел на свои руки — обычные человеческие руки, с коротко стриженными ногтями и въевшейся под них грязью. Никаких лезвий. Никакой чешуи. Только дрожь в пальцах, которую я не мог унять.

— Ну и что это было? — спросил я вслух, и голос прозвучал хрипло, как после долгого крика.

Ответа не было. Только шум прибоя, только крики насмешников в лесу, только теплый ветер с океана, который шевелил мои мокрые от крови волосы.

Я просидел на песке, наверное, полчаса, прежде чем смог заставить себя подняться. Первым делом я подобрал СКС — карабин лежал в кустах, целый и невредимый, — и проверил патронник. Потом нашел «Харон», который все еще торчал из ребер твари, и выдернул его, вытерев о песок. Потом подошел к океану и долго стоял по колено в воде, смывая с себя кровь, пытаясь осознать произошедшее.

У меня была чешуя. Она появилась сама, в ответ на угрозу, и защитила меня от ударов, которые должны были оставить глубокие раны. Костяные лезвия выдвинулись из пальцев, когда я потерял нож, и дали мне оружие, которым я убил тварь. Все это было ненормально. Все это было невозможно. Но это произошло.

Кровь дракоморфа не просто исцелила мои раны. Она изменила меня на более глубоком уровне — возможно, на генетическом, возможно, на каком-то другом, о котором я не имел ни малейшего понятия. Я становился чем-то иным. Чем-то средним между человеком и дракоморфом. Чем-то, что могло выжить в этом мире — и, возможно, не только выжить.

Я вышел из воды и вернулся к туше. Существо лежало на песке, и теперь, мертвое, оно казалось меньше и менее страшным. Я наклонился и осмотрел его более внимательно. Темная, почти черная кожа, покрытая чем-то вроде слизи. Длинные, с дополнительными суставами конечности. Когти — выдвижные, как у кошки, сейчас втянутые в подушечки пальцев. Это был хищник, приспособленный для ночной охоты, быстрый и смертоносный. Но он встретил того, кто оказался быстрее.

Я выпрямился и посмотрел на свои руки. Обычные руки. Обычная кожа. Но теперь я знал, что под этой кожей скрывается нечто иное — нечто, что может защитить меня и дать оружие в самый критический момент. Я не знал, как этим управлять и смогу ли вообще. Но я знал, что теперь я не просто человек. Я был чем-то большим. Или чем-то меньшим — смотря с какой стороны посмотреть.

Глава 20

Шторм пришел на тридцать седьмой день, и пришел он не так, как приходят обычные тропические ливни. Этот шторм был другим. Он начинался медленно, исподволь, словно кто-то огромный и неторопливый закручивал гайку над моим островом, постепенно увеличивая давление.

Первые признаки я заметил еще утром, когда вышел из пещеры проверить силки. Океан был неестественно спокойным. Волны не накатывали на берег, а словно влипали в песок, нехотя отступали и снова влипали, без обычного ритмичного шума. Небо на востоке было серым, с зеленоватым отливом, и этот оттенок мне не понравился: я видел такой же в Сирии, перед пыльной бурей, которая потом хоронила под собой целые кишлаки.

Птицы-насмешники исчезли. Их не было ни в лесу, ни на болоте, ни в кронах пальм у кокосовой рощи. Я прошел через весь остров, проверяя периметр, и не услышал ни одного крика — только тишину, плотную и тревожную, которую нарушал лишь шорох песка под моими ботинками. Даже стригуны попрятались в норы, и мои силки остались пустыми. Остров замер в ожидании, еоторое было хуже любого прямого столкновения.

Я вернулся в пещеру и начал готовиться. Первым делом необходимо заготовить воду. Я вытащил все кокосовые скорлупы, которые у меня были, и расставил их у входа в пещеру, чтобы собирать дождевую воду. Потом проверил линии оповещения — снял кокосовые погремушки и убрал их внутрь, чтобы ветер не поднял ложную тревогу. Потом укрепил частокол, подвязав расшатавшиеся стволы свежими лианами, и замаскировал волчьи ямы дополнительным слоем веток. Если шторм будет таким сильным, как я подозревал, часть моих укреплений могла пострадать, и я хотел минимизировать ущерб.

К полудню небо стало черным. Ветер, который до этого был легким бризом, рванул с такой силой, что пальмы согнулись почти до земли, а с океана пришел низкий, утробный гул, словно где-то за горизонтом работала гигантская турбина. Я забрался в пещеру и заложил вход пальмовыми листьями, оставив только узкую щель для вентиляции, а потом сел на лежанку и принялся ждать.

Дождь начался внезапно, как это всегда бывает в тропиках. Сначала — несколько крупных капель, которые забарабанили по листьям над входом, а потом — стена воды, сплошная и плотная, которая обрушилась на остров с таким грохотом, что я на мгновение оглох. Я сидел в темноте, привалившись спиной к стене, и слушал, как шторм терзает мой остров. Ветер выл в расщелинах скалы, дождь хлестал по частоколу, а где-то в лесу, судя по звукам, ломались деревья — я слышал характерный треск, за которым следовал глухой удар.

Первую ночь я не спал. Шторм был слишком громким, слишком яростным, и я боялся, что вода поднимется достаточно высоко, чтобы затопить пещеру. Она уже начала заливать вход — тонкие ручейки стекали по песку и собирались в лужи у порога, — и я каждые полчаса вставал, чтобы проверить, не подбирается ли вода к лежанке. К рассвету первого дня уровень воды стабилизировался — примерно на ладонь ниже входа, — и я позволил себе ненадолго задремать.

Второй день был хуже. Шторм не утихал, и к дождю добавился ветер такой силы, что он срывал пальмовые листья с частокола и швырял их в скалу, как снаряды. Один из листьев ударил в лиановый полог над входом и пробил его насквозь, и мне пришлось затыкать дыру пучком мха, который я хранил для растопки. Вода продолжала прибывать — теперь уже не ручейками, а сплошным потоком, — и я понял, если так пойдет дальше, к утру третьего дня пещера окажется затопленной.

Я начал спасать припасы. Мясо, развешенное под потолком, я переложил выше, закрепив связки в трещинах скалы. Воду в кокосовых скорлупах я перелил в две самые большие емкости и поставил их на каменный выступ в дальней части пещеры, куда вода еще не добралась. СКС и патроны я завернул в пальмовые листья и подвесил к потолку на лианах — не самая надежная защита от влаги, но лучше, чем ничего. «Харон» я оставил при себе, на поясе, а зажигалку переложил в нагрудный карман жилета, чтобы не потерять.

К вечеру второго дня я сидел в темноте, прижавшись спиной к стене, и слушал, как шторм завывает снаружи. В пещере было сыро, холодно и темно — я не разводил огонь, потому что дым все равно не выходил бы наружу при таком ветре, а задохнуться в собственной крепости было бы совсем уж глупой смертью. Я сидел, жевал полоску вяленого мяса дракоморфа и думал о том, что это, наверное, самый долгий шторм в моей жизни.

Одиночество давило. Не так, как в первые дни на острове, когда я был слишком занят выживанием, чтобы обращать на него внимание, а иначе — глубже, тяжелее. Тогда у меня были задачи, цели, угрозы, которые отвлекали от мыслей. Теперь у меня была только темнота, шум дождя и сорок три полоски вяленого мяса, которые я мог пересчитывать хоть до утра — это не делало меня менее одиноким. Я сидел в темноте и понимал, что мне не с кем поговорить. Не с кем разделить этот шторм, не с кем обсудить план на завтра, не с кем просто помолчать, зная, что рядом кто-то есть.

Я поймал себя на том, что уже несколько минут смотрю в одну точку на стене, где камень был чуть светлее остальных, и мысленно с кем-то спорю. С кем? Да с самим собой, с кем же еще. Тридцать семь дней без единого человеческого лица — это достаточный срок, чтобы в голове поселился второй собеседник. Или третий. Или целый взвод.

— Сдохнешь ты тут.

Я не сразу понял, что сказал это вслух. Голос прозвучал глухо, почти незнакомо — я отвык от звука собственной речи за эти три дня молчания.

— Не сдохну. Не для того я дракона убил, чтобы в шторме утонуть.

— А смысл? Домой не вернешься, людей не увидишь. Так и будешь сидеть в пещере, пока патроны не кончатся.

— Заткнись.

— Ну правда. Ради чего ты выживаешь? Чтобы что?

Я прожевал мясо, сделал глоток воды. Вопрос повис в темноте, и я понял, что не могу на него ответить. Не потому, что ответа не было, а потому, что он мне не нравился.

— Ради того, чтобы не сдохнуть. Я капитан. Капитаны не сдаются.

— Капитан в отставке. Которого списали по ранению.

— Уже не списали. Уже починили.

— Это не ответ.

— Другого нет. Патроны кончатся — когти останутся. Когти кончатся — зубы останутся. Зубы кончатся — буду дубиной драться. Я не сдохну. Не здесь. Не сейчас. Не так.

Я усмехнулся в темноте — криво, на одну сторону. Разговор с самим собой — верный признак того, что крыша начинает протекать. Но, положа руку на сердце, крыша у меня протекала всегда. Еще в тайге, когда я вслух обсуждал с Майором-медведем планы на зиму, а он не отвечал, но слушал внимательно. Еще в госпитале, когда я спорил с хирургом после того, как он вышел из палаты. Я всегда был немного того. Просто здесь, в темноте, это стало заметнее.

Ветер сменил направление. Дождь забарабанил по скале с удвоенной силой. Где-то в лесу треснуло дерево — я машинально отметил: после шторма проверить ловушки.

— Помнишь Чечню? Горы, артобстрел, мы сидим под скалой и ждем, пока закончится.

— Помню.

— Вот там был шторм. А это так, дождик.

— Там люди умирали. Здесь только я. Если ошибусь, никто не пострадает.

— Неправда. Здесь тоже умирали люди. Те, чьи кости в бухте. Те, кто построил храм. Те, кого скормили дракону. Просто ты этого не видел.

Я замолчал. Кости в бухте. Человеческие, погрызенные, разбросанные по гальке. Я вспомнил их и почувствовал, как внутри поднимается холодная, знакомая ярость. Не драконья — человеческая. Та самая, которая заставила меня нажать на спусковой крючок, когда я увидел пирогу с пленником. Та самая, которая заставляла меня драться даже тогда, когда шансов не было.

— Кто-то должен за них ответить.

— Кто? Ты? Хромой капитан с пустым карабином и чешуей под кожей. Ты не герой.

— Не герой.

— Ты даже не местный. Ты здесь вообще случайно.

— Случайно. Но я здесь. И я сделаю то, что должен.

— Почему? Потому что так написано в пророчестве?

— Потому что я так решил. Этого достаточно.

Я откинулся к стене и закрыл глаза. Шторм продолжал завывать, но теперь его шум казался мне не угрожающим, а почти убаюкивающим. Я выговорился. Я напомнил себе, зачем я все еще жив. И этого было достаточно.

— Знаешь, что самое смешное?

— Что?

— Я скучаю по снегу. По настоящему снегу, который хрустит под ногами. Здесь даже песка нормального нет — все галька да ракушки. А снег — это тишина. Настоящая тишина. Когда выпадает первый снег, все вокруг затихает, и можно стоять посреди леса и слышать, как снежинки падают на ветки. Я любил это. Никогда никому не говорил, но любил.

Я замолчал. Вспомнил тайгу, дом, печку. Забор из жердей, который Майор уважал, но не признавал. Воспоминания были теплыми, но далекими — как фотографии в альбоме, который не открывал много лет. Та жизнь осталась в прошлом. Может, и не вернется никогда.

— Ладно. Давай спать. Шторм все равно не закончится до завтра, а нам нужно быть в форме.

— Нам?

— Нам. Тебе и мне. Мы тут вдвоем, если ты не заметил.

Я усмехнулся, заворачиваясь во флисовую кофту. Закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, без видений, без голосов. Шторм выл над островом, дождь хлестал по скале, а я спал, и мне снился снег. Тихий, белый, настоящий снег, который падал на тайгу и укрывал ее одеялом тишины.

Глава 21

Я выбрался из пещеры, раздвинув мокрые пальмовые листья, которыми заложил вход, и замер на пороге. Мир снаружи был не таким, каким я его оставил три дня назад. Пляж был усеян обломками: ветки, пальмовые листья, целые стволы деревьев, вырванные с корнем где-то в глубине острова. Водоросли, принесенные штормом, лежали у кромки воды длинными темными валами, и крабоиды уже копошились в них, пользуясь неожиданным пиршеством. Частокол устоял, но покосился — несколько стволов накренились под опасным углом, и их нужно было подвязывать. Волчьи ямы были залиты водой, и колья торчали из мутных луж, как зубы какого-то утонувшего чудовища.

Но небо было ясным. Вымытым до звенящей голубизны, без единого облачка, без единого намека на вчерашний шторм. Солнце только начинало подниматься над океаном, и его лучи отражались в лужах, разбросанных по пляжу, создавая иллюзию того, что весь остров усеян осколками зеркала. Я стоял, вдыхал свежий, промытый дождем воздух и чувствовал, как напряжение последних трех дней понемногу отпускает.

А потом я увидел дым.

Он поднимался над южным горизонтом — тонкий, едва заметный столбик, который в утреннем свете казался почти прозрачным. Сначала я принял его за облако, мало ли, может, шторм еще не совсем ушел и где-то там, за горизонтом, продолжают собираться тучи. Но облака не ведут себя так. Облака не поднимаются вертикально вверх из одной точки, не расширяются наверху грибовидной шапкой, не имеют того характерного серого оттенка, который бывает только у дыма.

Это был дым. Не лесной пожар — тот дал бы более густой и темный столб, а дым от костра. Или от нескольких костров. Или от сожженного поселения — но об этом мне не хотелось думать в первую очередь.

Я стоял на пляже, мокрый после трех дней шторма, и смотрел на юг. Туда, где в дымке угадывался Большой остров — тот самый, который я видел с вершины центральной возвышенности. Тот самый, на котором, как я предполагал, могли жить люди. И теперь эти люди — или кто-то другой — жгли костры.

— Ну вот, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал хрипло после долгого молчания, — социальная дистанция в три месяца — и та заканчивается. А я только привык.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, как всегда, — но усмешка вышла невеселой. Я действительно привык. Привык к одиночеству, к тишине, к тому, что единственные звуки вокруг — это шум прибоя и крики насмешников. Привык к тому, что моя жизнь зависит только от меня и ни от кого больше. Привык к тому, что я единственный человек в этом мире, и это, как ни странно, давало мне определенную свободу. Свободу не оглядываться на других. Свободу не ждать удара в спину. Свободу быть самим собой — без оглядки на уставы, приказы и ожидания.

И теперь эта свобода заканчивалась.

Я стоял и смотрел на дым, пытаясь оценить расстояние. Большой остров был примерно в трех-четырех километрах к югу — достаточно далеко, чтобы я не видел деталей, но достаточно близко, чтобы заметить дым. Если там действительно горели костры, значит, там были люди. Если люди — значит, у них были лодки. Если лодки — значит, они могли добраться до моего острова. А если они могли добраться до моего острова, значит, мое одиночество заканчивалось не когда-нибудь, а в самое ближайшее время.

Я не знал, рад ли я этому. С одной стороны, люди — это информация. Я могу узнать о том, где я нахожусь, что это за мир, как отсюда выбраться. С другой стороны, люди — это проблемы. Проблемы, которых у меня не было вот уже три месяца и к которым я, честно говоря, не стремился. Я слишком хорошо знал, что бывает, когда встречаются два незнакомых человека в условиях ограниченных ресурсов. Один из них обычно заканчивает мертвым.

Я поднялся на центральную возвышенность — теперь это заняло у меня вдвое меньше времени, чем в первый раз, — и с вершины осмотрел горизонт. Дым стал виден лучше: теперь я различал не один столб, а несколько, и все они поднимались из одной точки на южном побережье Большого острова. Это было похоже на большое поселение — деревня, может, небольшой городок, — в котором горело сразу несколько зданий. Пожар? Нападение? Ритуальное сожжение? Я не знал местных обычаев и не мог судить.

Но я знал одно: что бы ни происходило на Большом острове, оно может перекинуться на мой. Если там война — беженцы могут попытаться добраться до соседних островов. Если там эпидемия — зараженные могут искать спасения. Если там что-то другое, чего я даже представить не могу, — это «что-то» может прийти и ко мне.

Я спустился с возвышенности и вернулся в пещеру. Там я сел на лежанку, достал зажигалку и принялся крутить ее в пальцах — привычный жест, который помогал думать. Я думал о том, что три месяца — это большой срок. За это время я превратился из хромого ветерана в существо, которое может отращивать чешую и выдвигать костяные когти. Я построил крепость. Я убил дракона. Я пережил шторм. Я научился говорить с птицами и видеть тепло живых существ. Я стал частью этого мира — нравилось мне это или нет.

И теперь этот мир, кажется, решил напомнить мне, что я здесь не один. Что где-то там, за горизонтом, есть другие люди — или другие существа, — которые тоже борются за выживание. И которые, возможно, скоро появятся на моем пороге.

— Ладно, — сказал я вслух, обращаясь к зажигалке, — допустим, у меня скоро будут гости. Допустим, они будут недружелюбны. Что я могу сделать? Укрепить частокол — это раз. Пополнить запасы воды, проверить патроны и самое главное — не расслабляться.

Я убрал зажигалку в карман и вышел из пещеры. Дым над южным горизонтом все еще поднимался, но теперь он стал реже — возможно, пожар затухал, а возможно, ветер просто относил его в сторону. Я смотрел на него и думал о том, что скоро все изменится.

Глава 22

Дым над южным горизонтом держался еще два дня, а на третий исчез. Я не знал, что это означало: то ли пожар потушили, то ли он выжег все, что мог гореть, и затух сам собой. Но я знал, что это ничего не меняет. Люди, которые зажгли эти костры, никуда не делись. Они все еще были там, за горизонтом, и рано или поздно они появятся здесь. Мне нужно было подготовиться.

Я начал с оружия. Не потому, что ждал нападения, а потому, что капитан ГРУ, даже бывший, знает, если хочешь мира — готовься к войне. В моем случае это означало привести в порядок все, что у меня было, и сделать еще кое-что сверх того.

Я расстелил пальмовый лист на песке перед пещерой и разобрал карабин до последнего винтика. Каждая деталь была знакомой, родной, пахнущей металлом и порохом. Затвор, газовая трубка, ударно-спусковой механизм — все это я перебрал, прочистил ветошью, смазал остатками масла из пузырька в аптечке. Масла оставалось на донышке, но на этот раз хватило. Я протер ствол, проверил нарезы — они были чистыми, без следов коррозии, — и собрал карабин обратно. Затвор лязгнул привычно, успокаивающе, и я передернул его несколько раз, проверяя плавность хода.

Потом я пересчитал патроны. Это был ритуал, который я повторял каждую неделю, но теперь, перед возможной встречей с людьми, он приобрел особый смысл. Я высыпал патроны из магазинов на пальмовый лист и разложил их ровными рядами, как солдатиков. Девятнадцать в двух магазинах, плюс один — тот самый, запасной, который я всегда носил в кармане жилета. Итого — двадцать.

Каждый патрон я осмотрел на предмет деформации, протер ветошью и уложил обратно. Потом снарядил магазины — десять в одном, девять в другом, — а последний, снова сунул в карман. Ритуал. Дань уважения мирозданию. Или просто привычка, которая помогала мне чувствовать, что я контролирую ситуацию.

С огнестрельным оружием было покончено.

«Харон» не нуждался в доработке: дамасская сталь держала заточку лучше любого другого клинка, который я знал, а рукоять удобно ложилась в ладонь. Но старые кожаные ножны, в которых я носил его, порядком износились. Кожа потрескалась от солнца и соли, швы начали расходиться. Я снял ножны и осмотрел их: еще пара недель — и они развалятся окончательно.

Я решил сделать новые. Материалом послужила чешуя дракоморфа — та самая, что осталась после разделки взрослого самца. Я выбрал несколько крупных пластин с брюха, где чешуя была тоньше и гибче, и принялся за работу. Ножом я обрезал пластины до нужного размера, а мультитулом проколол отверстия по краям для сшивания. Вместо ниток я использовал тонкие полоски пальмового волокна, вымоченные в воде для прочности. Работа заняла почти целый день, но результат того стоил: новые ножны были легкими, прочными и отливали темной бронзой, словно дорогой доспех.

— Ну вот, — сказал я, вставляя «Харон» в новые ножны, — теперь ты выглядишь как оружие настоящего охотника на драконов. Жаль только, что охотник из меня так себе — один дракон за три месяца, и тот случайно.

Следующим пунктом шло копье. Старое, с костяным наконечником, я оставил в пещере как запасное, а для нового использовал бронзовый наконечник, найденный в бухте. Древком послужила прямая ветка широколистного дерева — я выбрал ее еще до шторма и высушил в пещере, так что теперь она была готова к обработке. Я зачистил кору, выровнял древко ножом, а затем расщепил его конец и вставил наконечник, закрепив полосками пальмового волокна, пропитанными древесной смолой для прочности. Смолу я собрал с деревьев в лесу — она была липкой и пахучей, но при высыхании становилась твердой как камень.

Готовое копье я взвесил в руке. Баланс был хорошим — не идеальным, но достаточным, чтобы метнуть его метров на пятнадцать-двадцать. Бронзовый наконечник хищно блестел на солнце, и я подумал, что это, наверное, самое красивое оружие, которое я когда-либо держал в руках.

Дубинку я сделал из обломка твердого дерева, который нашел на пляже после шторма. Дерево было тяжелым, плотным, почти как дуб, и я потратил несколько часов, чтобы придать ему форму удобной рукояти. На ударный конец я насадил несколько драконьих зубов, закрепив их той же смолой, — получилось что-то вроде примитивной булавы, которая могла пробить чешую и раздробить кость. Не самое элегантное оружие, но в ближнем бою, когда карабин разряжен, а нож недоступен, дубинка могла спасти мне жизнь.

Я разложил весь арсенал на песке и осмотрел его. СКС, «Харон» в новых ножнах из драконьей чешуи. Копье с бронзовым наконечником. Дубинка с драконьими зубами. И, конечно, костяные когти, которые спали где-то внутри меня и просыпались только в минуту смертельной опасности. Для одного человека — вполне приличный арсенал. Для капитана ГРУ, который привык воевать с поддержкой авиации и артиллерии, — жалкие крохи. Но я привык обходиться тем, что есть.

Покончив с оружием, я перешел к маскировке. Это была идея, которая пришла мне в голову, когда я сидел в темноте и размышлял о том, как встретить незваных гостей. Если они увидят меня таким, какой я есть — человек с карабином, — они либо испугаются и убегут, либо, наоборот, попытаются убить, чтобы завладеть оружием. Но если они увидят кого-то другого — кого-то, кто не похож на человека, но и не похож на дракоморфа, они могут замешкаться. А замешательство противника — это половина победы.

Я набрал глины из русла ручья, который образовался после шторма, и смешал ее с соком широколистных растений, которые росли у болота. Сок был зеленоватым и немного едким — он щипал кожу, но регенерация справлялась с раздражением быстрее, чем оно успевало появиться. Получилась краска, которая, высыхая, становилась темно-зеленой, почти черной.

Я разделся до брюк и принялся раскрашивать тело. Лицо я покрыл тонким слоем глины, разбивая симметрию: одна половина осталась светлее, другую я затемнил до почти черного цвета. По телу я нанес полосы — неровные, ломаные, имитирующие трещины в камне или кору дерева. Руки я раскрасил от локтей до кончиков пальцев. Когда я закончил, я отошел к луже, оставленной штормом, и посмотрел на свое отражение.

Из воды на меня смотрело существо, которое я не сразу узнал. Лицо, расколотое пополам светом и тенью, казалось чужим, нечеловеческим. Полосы на теле разбивали силуэт, делали его размытым, неуловимым — точь-в-точь как камуфляж, который я носил когда-то.

— Ну и рожа у тебя Шарапов, — сказал я отражению и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, как всегда, и на раскрашенном лице она выглядела еще более жуткой. — Впрочем, для местных сойдет.

Одежду я тоже обработал. Жилет из камуфляжной куртки, который и так был пятнистым, я дополнительно испачкал глиной и золой из костра, чтобы убрать блеск ткани. Ботинки я не трогал — они и так были стоптаны до такого состояния, что никакая маскировка не сделала бы их менее заметными, — но зато я обмотал их полосками пальмового волокна, чтобы приглушить звук шагов.

К вечеру подготовка была закончена. Я стоял на пляже — раскрашенный, вооруженный, готовый к встрече с чем угодно, — и смотрел на южный горизонт. Дыма больше не было. Небо было чистым, и две луны только начинали подниматься над океаном. Где-то там, на Большом острове, были люди. Или не люди. Или что-то среднее. Я не знал, кто они и чего от них ждать, но я знал, что я готов.

Я не герой. Не бог. Не спаситель. Я — выживший. Охотник. Я не собираюсь лезть в чужие войны и спасать чужие народы. Но если кто-то придет на мой остров с недобрыми намерениями, он пожалеет об этом. Потому что я убил дракона и пережил шторм. Потому что у меня есть карабин, нож, который режет как бритва, и чешуя под кожей, которая ждет своего часа.

Я сел на песок, достал зажигалку и покрутил в пальцах. «Спасибо, что не убил». Эта фраза стала моим девизом, сама того не желая. Я не искал смерти, но и не прятался от нее. Я просто жил — день за днем, ночь за ночью, — и делал то, что должен был делать.

Я посмотрел на юг и усмехнулся.

— Ну давайте, — сказал я в темноту, — приходите. У меня тут курорт, всем места хватит. Пляж, пальмы, два бассейна. И персонал — весь к вашим услугам.

Где-то в лесу насмешник повторил мою фразу, и его голос прозвучал почти зловеще. Я рассмеялся, поднялся и пошел в пещеру. Завтра будет новый день, и кто знает, что он принесет. Но я знал, что встречу его на ногах. С оружием в руках. И с уверенностью, которая приходит только тогда, когда тебе нечего терять. Кроме патронов. Патроны терять не стоило.

Глава 23

На пятый день после шторма я увидел пирогу. Самую настоящую боевую пирогу, которая шла по воде уверенно и быстро, рассекая бирюзовую гладь пролива между Большим островом и моим. Я заметил ее с вершины центральной возвышенности, куда поднялся на рассвете для очередного наблюдения за горизонтом.

Пирога была большой — метров десять-двенадцать в длину, с балансиром, выступающим слева по борту, и высокими резными бортами, которые в утреннем свете отливали темным деревом. На носу и на корме возвышались стилизованные фигуры — не то звери, не то духи, — вырезанные с тем же мастерством, что и барельефы в храме на западном берегу. Десять гребцов сидели на скамьях, по пять с каждой стороны, и их весла поднимались и опускались в едином ритме, который был виден даже с моего расстояния.

Я снял СКС с предохранителя и припал к окуляру ПНВ. Прибор я использовал без питания, как обычный бинокль, батарейки были на исходе, и тратить их на дневное наблюдение было бы непозволительной роскошью. Оптика «Шмеля» давала четырехкратное увеличение, и этого хватало, чтобы разглядеть детали.

На пироге были воины, снаряженные для боя. Набедренные повязки из грубой ткани, мечи на поясах — короткие, широкие, похожие на те, что я видел во сне о битве. У некоторых были круглые, обитые кожей, с бронзовыми умбонами в центре щиты, и я заметил, что кожа на щитах была не звериной: она была темно-бронзовой, с характерным чешуйчатым узором. Драконья кожа. Щиты из шкуры дракоморфа.

Лица воинов были раскрашены, но не так, как мое, а ритуально, с геометрическими узорами, которые, вероятно, обозначали статус или принадлежность к клану. Черные и красные полосы пересекали лбы и щеки, спускались на шею и плечи, и в этой раскраске было что-то пугающее, дикарское.

И в центре пироги, привязанный к мачте, сидел пленник.

Я сместил фокус и разглядел его подробнее. Молодой парень, может, лет двадцать, может, меньше, с темными волосами, спутанными и грязными, и лицом, покрытым синяками. Одежды на нем почти не было, только рваная набедренная повязка, и ребра выступали так, что я мог пересчитать их даже с расстояния в несколько сотен метров. Но спину он держал прямо. И подбородок был поднят. И в том, как он смотрел на своих похитителей, не опуская глаз, не отворачиваясь, было что-то такое, что заставило меня вспомнить Ильяса. Того самого переводчика, которого я не смог спасти.

Я выругался сквозь зубы, длинно и виртуозно, с использованием всех известных мне языковых конструкций. Насмешники в лесу за моей спиной тут же подхватили ругательства и принялись повторять их на разные голоса, но я не обращал на них внимания. Я смотрел на пирогу и думал.

Зачем им мой остров? Может быть, здесь было какое-то священное место, тот самый храм, чей фундамент я нашел на западном берегу. Может быть, они хотели принести жертву именно здесь, на старом алтаре. А может, просто выбрали необитаемый остров, чтобы никто не помешал.

И тут я понял, что у меня проблема. Не та проблема, которую можно решить, отсидевшись в пещере и подождав, пока незваные гости уйдут. Потому что, если они высадятся на остров, они найдут мой лагерь. Найдут частокол, волчьи ямы, запасы мяса и воды. Найдут следы моего присутствия и тогда мне придется либо выходить на контакт, либо прятаться в лесу, пока они не уйдут. Второй вариант был унизительным — прятаться на собственном острове от банды раскрашенных дикарей с бронзовыми мечами. Первый вариант был опасным, вступать в бой с десятью вооруженными противниками, когда у тебя всего двадцать патронов.

И, кроме того, был еще пленник.

Я снова выругался, на этот раз тише, но с не меньшим чувством. Пленник меня не касался. Я не знал его, не знал, за что его схватили, не знал, заслуживает ли он спасения. Может быть, он убийца. Может быть, вор. Может быть, предатель, которого везут на заслуженную казнь. Но он сидел на дне пироги со связанными руками и поднятым подбородком, и что-то в его позе говорило мне, что он не заслуживает того, что с ним собираются сделать.

— Ну конечно, — сказал я вслух, опуская ПНВ. — Каратели. И мне что, влезать?

Ответа не было. Только шум прибоя, только крики насмешников, только пирога, которая неумолимо приближалась к моему острову. Я смотрел на нее и понимал, что ответ, в общем-то, очевиден. Я уже влез. В тот самый момент, когда увидел пленника и вспомнил Ильяса. В тот самый момент, когда понял, что не смогу сидеть в пещере и ждать, пока десять раскрашенных ублюдков убьют безоружного парня на моем острове. Это было непрофессионально, это было глупо, это противоречило всем правилам выживания, которым меня учили. Но я был капитаном ГРУ, а не крысой, которая прячется в норе.

Я поднялся, отряхнул песок с колен и начал спускаться с возвышенности. Пирога шла к южному берегу — тому самому, где находилась бухта с обломками. У меня было, может быть, полчаса, чтобы занять позицию и приготовиться к встрече. Полчаса, чтобы решить, как действовать: напасть первым или ждать, пока они высадятся, попытаться договориться или сразу открыть огонь.

Я не знал, как правильно. Но я знал, что у меня было чувство, которое я не испытывал уже давно, — чувство, что я собираюсь сделать что-то правильное. Может быть, глупое. Может быть, смертельно опасное. Но правильное.

И это чувство мне нравилось.

***

Пирога уткнулась носом в песок южной бухты через час после того, как я заметил ее с вершины. Я лежал на скальном выступе, метрах в пятидесяти от места высадки, и наблюдал через ПНВ, используя его как бинокль. Маскировка работала хорошо: глина и сок растений, которыми я раскрасил лицо и тело, сливались с камнем, а жилет из камуфляжа, дополнительно испачканный золой, не давал бликов. Если не знать, куда смотреть, можно было пройти в двух шагах и не заметить.

Воины высаживались деловито, без суеты. Семеро спрыгнули на песок, поднимая фонтаны брызг, и тут же рассыпались по пляжу, проверяя периметр. Трое остались в пироге — один на носу, двое на веслах, готовые в любой момент оттолкнуться от берега. Дисциплина. Не дикари, не сброд — обученный и организованный отряд. Это мне не нравилось: дисциплинированный противник опаснее вдвойне.

Тот, кто командовал, был крупнее остальных. Его лицо покрывали не просто полосы, а сложный узор из черных и красных треугольников, который спускался на грудь и плечи. На поясе висел бронзовый меч — длиннее, чем у других, с рукоятью, обмотанной чем-то похожим на кожу. Щит за спиной был обит драконьей чешуей, и в центре его красовался все тот же символ — крылатый змей, выбитый на бронзовом умбоне. Жрец? Командир? И то и другое? Я не знал местных обычаев, но чутье подсказывало, что этот человек здесь главный.

Он отдал несколько коротких приказов — голос был низким, гортанным, — и воины принялись собирать хворост для костра. Двое пошли к кромке леса, где после шторма валялось много сухих веток, и вернулись с охапками дров. Костер сложили быстро, умело, и через несколько минут над пляжем поднялся дым — почти такой же, какой я видел над Большим островом. Только теперь этот дым означал не далекую угрозу, а непосредственную опасность.

Пленника выволокли из пироги последним. Он споткнулся о борт, упал на колени в мокрый песок, но тут же поднялся — сам, без помощи, — и выпрямился во весь рост. Я разглядел его подробнее: молодой, лет двадцати, с темными волосами, слипшимися от грязи и крови. Набедренная повязка была разорвана, и сквозь прорехи виднелись синяки и ссадины. Руки связаны за спиной грубой веревкой, которая врезалась в запястья до крови. Но спину он держал прямо. И подбородок был поднят.

Командир что-то резко, отрывисто сказал ему и пленник ответил. Я не слышал слов, но видел, как дернулся кадык на его шее, как напряглись мышцы челюсти. Он не просил. Не умолял. Он говорил спокойно, почти равнодушно, и это спокойствие, кажется, злило командира больше, чем любые мольбы. Тот ударил пленника — короткий, жестокий удар в живот, от которого парень согнулся пополам, но не упал. Выпрямился снова. И посмотрел на своего мучителя.

Вот тут я и увидел его глаза.

Они были не молящими. Не затравленными. Не такими, как у жертвы, которая надеется на чудо. Они были спокойными — глубокими, темными, — и в них было то выражение, которое я узнал сразу, потому что видел его раньше. Видел в зеркале, когда брился перед выходом на задание, из которого мог не вернуться. Видел в глазах Сереги Кравцова, когда тот говорил «прикрой, я рвану». Видел в собственном отражении там, в пещере, когда на грудь мне навалился взрослый самец-дракоморф и я понял, что это, возможно, конец.

Принятие. Не смирение — смирение это когда ты опускаешь руки и ждешь конца. А принятие — это когда ты знаешь, что конец близок, но не опускаешь рук. Когда ты готов умереть, но не готов сдаться. Когда смерть для тебя — не поражение, а просто часть пути, который ты выбрал сам.

Я смотрел в глаза этого парня и понимал, что не могу остаться в стороне. Не потому, что я герой. Не потому, что я должен кому-то что-то. А потому, что человек с такими глазами заслуживает шанса. Хотя бы одного шанса, который ему никто не собирался давать.

Воины тем временем закончили приготовления. Костер разгорелся, и в него воткнули несколько длинных кольев. Жрец-командир снял с пояса небольшой бронзовый сосуд и вылил его содержимое в огонь. Пламя вспыхнуло ярко, неестественно зеленым и в воздухе поплыл сладковатый, удушливый запах. Наркотик? Ритуальное снадобье? Я не знал, но видел, как воины начинают раскачиваться в такт неслышимой музыке, как их глаза стекленеют, как движения становятся дергаными, ритуальными.

Пленника потащили к костру.

Я снял СКС с предохранителя и припал к прикладу. ПНВ я убрал в рюкзак — для дневного боя он был не нужен, а разбить дорогой прибор шальной стрелой мне не хотелось. Дистанция пятьдесят метров. Противников семеро на берегу, трое в лодке. Патронов хоть и мало, но для моей задачи хватит.

Палец лег на спусковой крючок. Я посмотрел на пленника, который стоял у костра, и двое воинов держали его за плечи, заставляя опуститься на колени. Он не сопротивлялся, но и не падал, просто ждал. И его глаза, спокойные и темные, смотрели на пламя так, словно он уже был где-то далеко отсюда.

— Ладно, — прошептал я, — будем считать это вступительным взносом в местный клуб выживших.

И нажал на спуск.

Глава 24

Решение приняло тело. Голова в этот момент все еще спорила сама с собой, взвешивала шансы, подсчитывала патроны и прикидывала пути отхода — но тело уже знало, что делать. Тело помнило тысячи часов тренировок и десятки реальных боев, в которых промедление стоило дороже патрона. Палец лег на спусковой крючок, приклад уперся в плечо, дыхание выровнялось, и мир сузился до перекрестья прицела и фигуры командира, который стоял у костра, подняв бронзовый меч над головой пленника.

Я выстрелил.

СКС рявкнул, и звук выстрела разорвал тишину пляжа, как удар грома. Пуля калибра семь-шестьдесят-два прошла пятьдесят метров за долю секунды и ударила командира точно в грудь — туда, где под раскрашенной кожей и ребрами билось сердце. Я видел, как его отбросило назад, как бронзовый меч вылетел из руки и описал короткую дугу, прежде чем воткнуться в песок. Командир рухнул на спину, раскинув руки, и не шевелился.

Пауза. Та самая, которая всегда наступает после первого выстрела, когда противник еще не понял, что произошло, но уже знает, что случилось что-то страшное. Воины замерли — кто с хворостом в руках, кто с мечом наголо, кто просто стоял, раскрыв рот. Они смотрели на тело своего командира, на кровь, которая растекалась по песку, и не могли осознать, откуда пришла смерть. Грома они не слышали — для них гром был голосом богов, — а выстрел из карабина звучал иначе, резче, суше. Для них это был не гром. Для них это было нечто неведомое.

Второй выстрел я сделал через секунду после первого. Тот, кто держал нож у горла пленника — коренастый воин с красными полосами на лице, — все еще стоял, хотя рука его дрогнула и лезвие отодвинулось от шеи жертвы. Я поймал его в прицел и нажал на спуск. Пуля ударила в плечо — не в грудь, потому что он качнулся в последний момент, — и развернула его вокруг оси. Нож выпал, воин закричал и схватился за рану, из которой хлестала кровь. Он не умер, но выбыл из боя, а это было главное.

Третий выстрел — в спину бегущему. Тот, что со щитом из драконьей кожи, первым сообразил, что происходит, и бросился к пироге, петляя, как заяц. Я вел его стволом, считая поправку на упреждение, и выстрелил, когда он был в двадцати метрах от воды. Пуля ударила ниже лопаток, и он рухнул лицом в песок. Щит отлетел в сторону, и я заметил, как по его краю пробежала странная рябь — но думать об этом было некогда.

Паника, которую я рассчитывал вызвать, наконец случилась. Оставшиеся воины — те, кто еще стоял на ногах, — бросились к пироге. Они не понимали, кто их атакует и откуда. Они видели, как их товарищи падают один за другим, и слышали звук, похожий на удар грома, но гром не убивает — гром просто шумит. А это убивало. Это было что-то другое, что-то, чего они не знали и от чего не могли защититься.

Я сменил позицию. Перекатился влево, за валун, который присмотрел заранее, и вскинул карабин снова. Четвертый выстрел — в спину тому, кто уже забрался в пирогу и пытался оттолкнуть ее от берега. Пуля ударила в борт, выбив щепу, и воин испуганно пригнулся, но весло не бросил. Пирога отходила от берега, и трое гребцов налегали на весла так, что те гнулись.

Я мог бы выстрелить еще. У меня оставалось шестнадцать патронов, и дистанция позволяла положить еще двоих-троих, прежде чем пирога выйдет за пределы эффективной дальности. Но я не стал. Не потому, что пожалел их — жалость к карателям была мне незнакома, — а потому, что боезапас нужно было экономить. Четыре выстрела решили проблему: командир мертв, двое ранены, остальные бежали. Пирога уходила в море, и ее силуэт быстро уменьшался, превращаясь в точку на горизонте.

На пляже остались четверо. Командир, который лежал на спине, уставившись в небо остекленевшими глазами. Воин с простреленным плечом, который сидел на песке и пытался остановить кровь, зажимая рану ладонью. Но шансов не было. Судя по пульсирующему фонтану крови, задета артерия. Третий — тот, что получил пулю под лопатку. И четвертый был пленник.

Он стоял на коленях там, где его оставили, в двух шагах от костра, который все еще горел зеленым пламенем. Руки его были связаны за спиной, но голова поднята, и он смотрел на скалы. На мои скалы. На то место, откуда пришли выстрелы. Он не кричал, не звал на помощь, не пытался бежать. Он просто смотрел и ждал.

Я не вышел. Я остался за валуном и принялся ждать. Минимум час. Так учили: после огневого контакта не высовываться, пока не убедишься, что противник не вернется с подкреплением. Пирога могла развернуться. Могли подойти другие лодки. Могли быть маги — я до сих пор не знал, на что способны местные жрецы, и проверять это на собственной шкуре не хотел.

Я лежал за валуном и считал минуты. Пленник на пляже не двигался. Раненый с простреленным плечом перестал стонать — кажется, потерял сознание от потери крови. Зеленое пламя костра постепенно тускнело, возвращаясь к обычному оранжевому цвету.

Через час я поднялся. Пирога не вернулась. Горизонт был чист. Я повесил СКС на плечо, вытащил «Харон» — на всякий случай, — и начал спускаться со скалы на пляж. Пленник увидел меня и вздрогнул. Еще бы: из скал выходит существо с раскрашенным в черно-зеленые полосы лицом, в лохмотьях камуфляжа, с ножом в одной руке и странным оружием за спиной. Я бы на его месте тоже испугался.

Я подошел к нему, остановился в двух шагах и посмотрел в его темные глаза, которые я видел в прицел. Сейчас они не были такими спокойными. В них плескалось что-то среднее между страхом и надеждой.

Я наклонился и одним движением «Харона» разрезал веревки. Парень вздрогнул, когда холодная сталь коснулась его кожи, но не отдернулся. Веревка упала на песок, и он медленно, неуверенно поднес руки к груди, растирая затекшие запястья. А потом сделал то, чего я не ожидал.

Он упал на колени и заговорил. Быстро, сбивчиво, на языке, которого я никогда не слышал. Слова были гортанными, с большим количеством гласных и щелкающих согласных, и лились сплошным потоком, словно парень боялся, что если он остановится, я передумаю и уйду. Его руки дрожали, но голос был твердым.

— Не понимаю, — сказал я. — Вообще.

Он замолчал на полуслове и посмотрел на меня. Потом перевел взгляд на СКС, висевший у меня за спиной, на «Харон» в ножнах, на мое раскрашенное глиной лицо. Потом показал пальцем на скалы, откуда я стрелял, потом на небо, потом снова на карабин. Он пытался что-то объяснить — я видел это по тому, как напрягались мышцы его лица, как он хмурился, подбирая слова, которых у него не было.

— Ты хочешь знать, откуда я взялся? — спросил я, хотя знал, что он не поймет. — Издалека. Очень издалека. Еще дальше, чем ты можешь себе представить.

Парень покачал головой — не в ответ на мои слова, а от бессилия. Он ткнул пальцем в карабин, потом в мертвого командира, потом снова в карабин. Сделал жест, изображающий что-то летящее, и издал звук, похожий на выстрел — настолько похожий, насколько может издать человек, никогда не слышавший огнестрельного оружия. Он пытался понять, что это было. Пытался осмыслить то, что видел: гром, который убивает.

— Это СКС, — сказал я, похлопав по прикладу. — Старушка Симоновна. Она разговаривает громко и убедительно. Остальное — детали.

Парень, разумеется, не понял ни слова. Но он перестал жестикулировать и просто сидел на песке, глядя на меня снизу вверх. Его губы дрожали, но он не плакал. Вообще не проявлял никаких признаков истерики, которая была бы вполне естественна для человека, только что избежавшего мучительной смерти. Может быть, он был в шоке. Может быть — просто держался.

Я посмотрел на него — худого, избитого, с торчащими ребрами и дрожащими руками, — и вдруг почувствовал что-то, чего не чувствовал уже давно. Я смотрел на него и видел себя — такого, каким был три месяца назад, когда вышел из пещеры и увидел две луны. Загнанный. Одинокий. Но не сломленный.

— Жрать хочешь? — спросил я.

Парень замер. Слов он не понял, но интонация — усталая, почти будничная — была универсальной. Я подкрепил ее жестом: поднес сложенные пальцы ко рту, изобразил жевание. Парень сглотнул и кивнул — медленно, неуверенно, словно боялся, что за согласие придется платить.

Я достал из рюкзака полоску вяленого мяса дракоморфа и протянул ему. Он взял ее двумя руками, как берут святыню, и поднес к лицу. Понюхал. Потом откусил маленький кусочек и принялся жевать — медленно, осторожно, словно пробуя на вкус не только еду, но и свое новое положение. Через несколько секунд он начал есть быстрее, жадно, почти давясь, и я понял, что кормили его в последний раз давно.

Я сел на песок напротив него и достал флягу. Протянул ему. Он отпил, поперхнулся, отпил еще. Вода текла по его подбородку, смывая грязь и запекшуюся кровь, но он не обращал на это внимания. Он пил и ел, и его руки дрожали, но теперь это была другая дрожь — не от холода, а от облегчения.

— Вот так, — сказал я, глядя на него. — Сначала пожрать, потом разберемся. Я три месяца не говорил ни с кем, кроме воображаемого медведя, так что ты уж прости, если я буду много болтать. Ты все равно не понимаешь, а мне надо выговориться.

Парень поднял на меня глаза. В них больше не было страха — только усталость и что-то похожее на благодарность. Он что-то сказал — короткую фразу на своем языке, — и хотя я не понял ни слова, смысл угадывался без перевода.

Я кивнул и откинулся на песок, глядя на небо, по которому плыли редкие облака. Две луны еще не взошли, но солнце уже клонилось к закату. Впереди была ночь — первая ночь на острове, которую я проведу не один. И хотя мой новый сосед не говорил по-русски, а я не говорил на его языке, это было лучше, чем разговаривать с воображаемым медведем. Хотя Майор, конечно, был неплохим собеседником.

Глава 25

Первую ночь парень проспал как мертвый. Я уступил ему лежанку — все равно не собирался спать, потому что нужно было караулить, — а сам сел у входа в пещеру, положив СКС на колени, и слушал, как он спит. Дышал он неровно, с присвистом, иногда вскрикивал во сне на своем гортанном языке, и тогда я замирал, прислушиваясь к звукам снаружи. Но пирога не возвращалась. Горизонт был чист. Две луны совершили свой обычный путь по небу и растворились в рассветной дымке, а парень все спал, как спит человек, который впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности.

Я дал ему проспать до полудня. Когда солнце уже стояло высоко и начинало припекать, он наконец заворочался на лежанке, сел, протирая глаза, и посмотрел на меня с тем же выражением, что и вчера: удивление, смешанное с осторожной благодарностью. Выглядел он все еще паршиво: синяки расцвели во всей красе, ссадина на скуле воспалилась, а ребра торчали так, что я снова мысленно выругался в адрес тех, кто довел его до такого состояния. Но глаза его были ясными, и двигался он уже увереннее, чем вчера.

Я развел небольшой костер у входа в пещеру и поджарил несколько стригунов на плоском камне. Запах готовящейся еды разнесся по пляжу, и парень сглотнул, не сводя глаз с мяса.

— Доброе утро, — сказал я, протягивая ему полоску. — Или день. Или что там у вас. У вас вообще есть понятие «доброе утро»?

Он взял мясо и заговорил — быстро, сбивчиво, на своем гортанном языке. Слова лились потоком, и я не понимал ни одного из них, но интонация была очевидной: он благодарил меня. За спасение, за еду, за то, что не убил. Я дождался, пока он выдохнется, и покачал головой.

— Не понимаю, — сказал я. — Вообще. Давай по-другому. Ты показываешь — я называю. Потом ты называешь — я запоминаю. Понял?

Он не понял. Тогда я взял в руки камень и произнес отчетливо: «Камень». Потом ткнул пальцем в его грудь и сказал: «Человек». Потом показал на себя: «Максим. Хром». И снова ткнул в него, ожидая ответа.

Парень сообразил не сразу, но когда сообразил, его лицо осветилось чем-то похожим на восторг. Он ударил себя ладонью в грудь и произнес: «Та-Кен». Вернее, это прозвучало как «Таа-Кенн», с долгим первым слогом и гортанным окончанием, которое я не смог бы воспроизвести без тренировки. Я повторил — как смог, — и парень улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, открытая, совершенно мальчишеская, и она странным образом преобразила его измученное лицо.

— Та-Кен, — повторил я. — А я — Максим. Или просто Хром. Хотя теперь уже и не Хром, по правде говоря. Но это длинная история, расскажу как-нибудь потом, когда ты выучишь русский.

Он не понял ни слова, но имя запомнил. Ткнул в меня пальцем и сказал: «Мак-Сим». Потом в себя: «Та-Кен». Потом снова в меня: «Мак-Сим». Он словно проверял, правильно ли понял, и в его глазах горел тот самый огонек, который бывает у человека, впервые в жизни увидевшего что-то новое и неожиданное.

Так началось мое обучение местному языку. Язык был сложным, с кучей гортанных звуков и тоновых различий, которые мой русский речевой аппарат отказывался воспроизводить. Но я был упрямым, а парень — терпеливым. Мы просидели у костра до самого вечера, и за это время я выучил первые несколько десятков слов.

Вода — «наа». Я показал на флягу, потом на океан, потом на кокосовую скорлупу с водой, каждый раз повторяя слово. Парень кивал и поправлял мое произношение: звук был не просто «на», а с длинным, протяжным «а», которое шло откуда-то из глубины горла. Я повторил раз десять, пока у меня не получилось хотя бы отдаленно похоже.

Огонь — «каар». Это слово Та-Кен произносил с особым выражением, почтительно и немного опасливо, и я вспомнил, что в некоторых культурах огонь считается священным. Я показал на костер, потом на угли, потом на зажигалку — и когда я щелкнул колесиком и высек искру, парень отшатнулся, а потом долго смотрел на маленький язычок пламени с таким видом, словно я только что сотворил чудо.

Небо — «тии». Туча — «тии-каар», что дословно, как я позже понял, означало «небесный огонь». Дождь — «тии-наа», небесная вода. Логика была понятной, и это обнадеживало: язык был системным, а не хаотичным, и если понять систему, можно было выучить его быстрее.

Дракон — «та-рра». Это слово парень произносил с еще большим почтением, чем «огонь», и я вспомнил барельефы в храме: люди, склонившиеся перед крылатым змеем. Мясо дракона — «та-рра кии». Еда — «кии». Да — «аа». Нет — «уу».

С глаголами было сложнее. Та-Кен пытался объяснить мне, как будет «идти», «бежать», «есть», «пить», и каждый раз это превращалось в маленькое театральное представление. Он вставал, показывал движение, называл слово, а я повторял, коверкая произношение до неузнаваемости. Парень тепло, по-дружески смеялся и поправлял меня снова.

— Идти — «ка-таа». Бежать — «ка-таа-рии». Есть — «кии-наа». Пить — «наа-кии».

Я запоминал, повторял, записывал мысленно в таблицу, которую вел в голове. Грамматика, насколько я мог судить, была простой: порядок слов — подлежащее, сказуемое, дополнение, как в русском. Времена, судя по всему, образовывались приставками или суффиксами, но до этого мне было еще далеко. Пока что я мог сказать что-то вроде «Мак-Сим кии-наа та-рра кии» — «Максим ест мясо дракона», — и это было уже кое-что.

К вечеру первого дня обучения я знал около тридцати слов и мог составить простейшие фразы. Та-Кен, в свою очередь, выучил несколько русских слов: «вода», «еда», «спать», «хорошо», «плохо». Русский давался ему с трудом — наши шипящие и свистящие звуки были чужды его речевому аппарату, — но он старался, и это вызывало у меня уважение.

На второй день я решил расширить словарь. Мы пошли на пляж, и я показывал ему предметы, которые нас окружали. Песок — «сии-ка». Океан — «наа-таа» (дословно — «великая вода»). Пальма — «тии-каа» («небесное дерево»). Кокос — «тии-каа-кии» («еда небесного дерева»). Крабоид — «ка-таа-сии» — слово, которое Та-Кен произнес с отвращением, и я понял, что местные тоже не едят крабоидов. Стригун — «кии-таа» («маленькая еда»). Птица-насмешник — «тии-каа-рии» («небесный бегун»).

— А это что? — спросил я, показывая на след дракоморфа на песке.

Та-Кен замер. Его лицо изменилось — радость узнавания сменилась напряжением. Он посмотрел на след, потом на меня, потом снова на след и произнес слово, которое я уже знал: «та-рра». Дракон. Потом он показал на след, потом на лес, потом на меня и сказал длинную фразу, из которой я разобрал только «Мак-Сим» и «та-рра». Он спрашивал, убил ли я дракона.

Я кивнул и показал жестом: большой дракон, удар ножом в горло. Та-Кен смотрел на меня с выражением, которое я не мог расшифровать, — страх, смешанный с благоговением, — а потом опустился на колени и коснулся лбом песка.

— Эй, — сказал я, поднимая его за плечо, — прекрати. Я не бог. Просто повезло.

Он не понял слов, но мой жест — поднять его с колен — понял. Поднялся, отряхнул песок и посмотрел на меня уже иначе. Не как на спасителя. Как на кого-то большего.

Оружие вызвало у него особый интерес. На третий день, когда мы сидели у пещеры и я чистил СКС, он долго рассматривал карабин, не решаясь прикоснуться, а когда я разрешил — провел пальцами по стволу с таким выражением, словно касался святыни. Потом показал на карабин и спросил что-то, из чего я разобрал только слово «каар» — огонь.

— Да, — сказал я. — Огонь. Гром. Смерть. Называй как хочешь. Работает безотказно.

Он снова показал на скалы, откуда я стрелял, потом на карабин, потом на небо, и я понял, что он спрашивает: «Это оружие богов?»

— Нет, — сказал я. — Не богов. Просто хорошая инженерная мысль. Люди сделали. Такие же люди, как мы с тобой.

Он не понял, но кивнул с таким видом, словно все равно считал меня богом. Я решил, что буду разбираться с этим позже.

На четвертый день я начал учить его словам, связанным с войной и оружием. Меч — «ка-таа-на» (дословно — «зуб для ходьбы», что меня позабавило). Копье — «ка-таа-на-рии» («бегущий зуб»). Щит — «та-рра-каа» («драконья кожа»). Стрела — «тии-ка-таа» («небесный зуб»). Враг — «уу-таа» («нет-человек»). Друг — «аа-таа» («да-человек»).

Та-Кен показывал на мои вещи и спрашивал их названия. Я рассказывал: нож — «Харон», карабин — «Симоновна», зажигалка — «Зиппо». Он повторял эти слова с благоговением, словно это были имена духов. Особенно ему понравился «Харон» — он долго вертел нож в руках, пробовал балансировку, проводил пальцем по лезвию и восхищенно качал головой. Дамасская сталь явно превосходила все, что он видел в своей жизни.

На пятый день я решил, что пора переходить к более сложным темам. Я нарисовал на песке карту архипелага — пять островов, — и показал на южный, большой. «Таа-Кенн таа» — сказал я, используя его имя и слово «человек». Твои люди там?

Он кивнул, но тут же покачал головой и начал объяснять. Он говорил долго, сбивчиво, и я разбирал только отдельные слова: «уу-таа» — враги, «каар» — огонь, «та-рра» — дракон. Постепенно картина начала складываться. Его народ — он называл их «Тенука» — жил на острове, который захватили враги. Враги пришли с другого острова — он показал на северные острова, — и принесли с собой войну. Та-Кен был сыном кого-то важного — я не понял, кого именно, но судя по тому, как он говорил о нем, это был вождь или старейшина. Его похитили во время набега и везли на жертвоприношение — «та-рра кии-наа», что дословно означало «драконья еда», но я понял, что это ритуальная формула, означающая жертву дракону.

— Зачем? — спросил я. — Зачем приносить жертву дракону?

Та-Кен посмотрел на меня и сказал фразу, которую я разобрал по словам: «Уу-таа каар та-рра». Враги огонь дракон. Враги поклоняются драконьему огню. Или, возможно, враги используют драконов. Я вспомнил свой сон — жреца в маске из чешуи, который пытался договориться с золотым драконом, — и понял, что связь между драконами и людьми этого мира гораздо сложнее, чем я думал.

Я показал ему, как устроен мой лагерь. Провел его по периметру, указывая на линии оповещения — «не трогай, гремит», — на волчьи ямы — «не ходи, упадешь», — на частокол — «защита». Он слушал внимательно, кивал, и в его глазах читалось что-то похожее на восхищение. А когда я привел его обратно в пещеру и показал запасы воды и мяса, он и вовсе замер, а потом что-то быстро заговорил, и в его голосе слышалось удивление пополам с недоверием. Кажется, он не ожидал, что на необитаемом острове можно так обустроиться.

Я отдал ему свой запасной жилет — флисовую кофту, которую не носил из-за жары, но разрезал ее на манер туники, чтобы парень не ходил в рваной набедренной повязке. Он принял ее с таким видом, словно ему вручили королевскую мантию, а потом спросил, показывая на мое лицо, все еще покрытое остатками глиняной раскраски: «Мак-Сим таа-каа?» — «Максим человек-кожа?» Я не сразу понял, что он имеет в виду, а когда понял, рассмеялся.

— Нет, — сказал я, — это маскировка. Чтобы враги не видели. — И показал, как наносил глину на лицо.

Он кивнул с таким видом, словно я посвятил его в секретное военное искусство, и больше не спрашивал.

К концу пятого дня я знал уже около ста слов и мог объясняться простыми фразами. Та-Кен знал примерно столько же русских слов. Мы сидели у костра, ели жареное мясо стригунов, и разговаривали на странной смеси двух языков, которая, кажется, устраивала нас обоих.

Мы просидели у костра до темноты, глядя на две луны, которые поднимались над океаном. Где-то в лесу насмешники передразнивали наши голоса, и Та-Кен сначала испугался, а потом рассмеялся, когда понял, что это всего лишь птицы. Он смеялся, и его смех эхом разносился по пляжу, и я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за три месяца чувствую себя не одиноким выживальщиком, а кем-то другим. Кем-то, у кого есть союзник.

— Ладно, Та-Кен, — сказал я, поднимаясь с песка, — давай спать. Завтра продолжим. Язык у вас сложный, но я упрямый. Как-нибудь разберемся. А ты пока думай, как будешь объяснять мне разницу между «ка-таа» и «ка-таа-рии». Потому что я до сих пор не понимаю, чем «идти» отличается от «бежать», кроме скорости.

Он не понял слов, но кивнул и пошел в пещеру. Я остался у входа, с карабином на коленях, и смотрел на океан, в котором отражались две луны. Мой мир стал немного больше. И немного сложнее. Но я не жалел.

Глава 26

На третье утро после спасения Тенук впервые вышел из пещеры сам. Я сидел у костра и чистил СКС, когда он появился в проеме — все еще худой, в синяках, но уже не шатающийся. Он жмурился от солнца, прикрывая глаза ладонью, и в этом жесте было что-то до странности знакомое. Так смотрят на свет люди, которые долго пробыли в темноте. За ненадобностью я смыл с себя маскировку и теперь сидел с голым торсом, подставляя плечи утренним лучам.

Я кивнул ему и показал на песок рядом с собой. Он сел, скрестив ноги, и несколько минут мы просто молча смотрели на океан. Я успел отвыкнуть от того, что рядом может кто-то находиться и это не вызывает желания потянуться за оружием. Тишина была удивительно комфортной.

Потом Тенук протянул руку и осторожно коснулся моих волос. Я замер. Жест был слишком личным для человека, которого я знал всего три дня. Но в его глазах не читалось угрозы — только сосредоточенное внимание, какое бывает у натуралиста, обнаружившего неизвестный вид. Он провел пальцами по коротким русым прядям и прошептал:

— Тен-каар.

Это слово я уже слышал. «Золотой огонь» или «огненное золото» — язык Тенука был поэтичным, и одно понятие вмещало в себя несколько смыслов.

— Что, блондинов никогда не видел? — спросил я скорее для себя, чем для него.

Он не понял, но показал на свои темные, почти черные волосы, а потом снова на мои и повторил с нажимом:

— Тен-каар. Та-Кен тен-каар.

Я нахмурился. «Та-Кен» — это слово он произносил и раньше, но я до сих пор не понимал его значения.

— Погоди. Меня зовут Максим. Мак-Сим. А Та-Кен — это ты. Ты так представился в первый день. Помнишь?

Тенук покачал головой. Показал на себя:

— Тенук.

Потом на меня:

— Та-Кен.

И снова на себя:

— Тенук.

Я отложил карабин и развернулся к нему всем корпусом. Дело принимало серьезный оборот.

— Объясни, — потребовал я.

Он задумался, подбирая слова, которых у него не было, а потом начал рисовать на песке. Крупный, с гребнем и длинным хвостом дракон, очень похожий на того самца, которого я убил. Рядом с драконом — человечек с поднятой рукой. Тенук ткнул пальцем в ящера и сказал: «Та-рра». Потом в человечка: «Таа». Затем соединил их линией и произнес медленно, почти по слогам:

— Та-Кен.

Я смотрел на рисунок и начинал догадываться. Та-рра — дракон. Таа — человек. Та-Кен — что-то среднее? Человек, который убил дракона? Или тот, кто занял его место?

— Это не имя, — сказал я вслух. — Это вроде звания. Титул. Так?

Тенук закивал с явным облегчением — понял. Он снова показал на дракона, потом на меня, потом на карабин, лежащий на песке. Смысл угадывался по контексту: человек, который убил дракона и стреляет громом.

Я вспомнил бой. Вспомнил, как кровь самца залила меня с головы до ног, как затянулись раны, как исчезли шрамы. Я не ел дракона в прямом смысле — но для Тенука разницы не было. Я поглотил силу духа. Я стал тем, кого его народ называл Та-Кен — Поглотивший Духа.

Следующие несколько дней мы посвятили языку. Языковой барьер — это не стена, которую можно пробить одним ударом, а слоеный пирог из непонимания, и каждый слой приходится снимать отдельно. К исходу первой недели я знал около двух десятков слов, а он — примерно столько же русских.

На второй день я вывел его на тренировку. Палки, заменяющие ножи, ждали нас на песке. Я показал базовую стойку. Рука с оружием прижата к бедру, лезвие смотрит вверх, корпус развернут вполоборота, свободная рука выставлена вперед для защиты. Тенук смотрел внимательно, впитывая каждое движение, а затем попытался повторить. Получилось не сразу — мышцы помнили старую охотничью стойку и сопротивлялись новой, — но через час он уже держал палку правильно.

— Теперь удар, — сказал я. — Снизу вверх. В живот. Или в горло. Коротко. Без замаха.

Я показал. Он повторил — сначала медленно, потом быстрее, потом еще быстрее. Палка рассекала воздух с тихим свистом, и я видел, как парень входит в ритм. Его лицо, которое еще утром было бледным и осунувшимся, раскраснелось, а в глазах загорелся азарт. Ему нравилось. Он чувствовал, что становится сильнее.

К концу третьего дня занятий я усложнил задачу: атаковал его с двух рук, имитируя противника с парными клинками. Тенук защищался отчаянно, но пропускал удар за ударом. Я бил вполсилы, обозначая касания, и каждый раз показывал, где он ошибся. Слишком широко развел руки. Перенес вес не на ту ногу. Отвернул корпус, потеряв меня из виду. Он запоминал. Он вообще был памятливым учеником — из тех, что делают выводы с первого раза и не повторяют промахов.

На четвертый день я повел его в лес. Мне нужно было проверить силки, а заодно показать парню, где расположены ловушки и линии оповещения, чтобы он не попал в них по незнанию. Мы шли вдоль кромки леса, и я указывал на свои сооружения. Частокол у пещеры, волчьи ямы с кольями, натянутые лианы, которые гремели кокосовыми скорлупами при касании. Тенук осматривал все с интересом, но без удивления — видимо, подобные охотничьи уловки были знакомы ему с детства.

Мы углубились в лес, и именно там, у границы западного сектора, случилась встреча, которой я не планировал.

Подростки-дракоморфы выскочили из зарослей внезапно. Два молодых самца — те самые, которых я уже видел раньше, — появились метрах в тридцати от нас и замерли, раздувая горловые мешки. Их гребни встали торчком, хвосты напряглись, а ноздри расширились, втягивая наш запах. Я рефлекторно сбросил СКС с предохранителя, но стрелять не стал — патроны были на счету, да и нужды пока не было.

Тенук замер. Он смотрел на дракоморфов, и его лицо побелело так, что даже синяки, казалось, побледнели. Я слышал, как он часто и неглубоко задышал — верный признак подступающей паники. Еще бы, ведь именно этим тварям его везли на жертвоприношение. В его культуре дракоморфы были не просто хищниками — они были богами, которым его должны были скормить.

— Стой спокойно, — сказал я негромко, не поворачивая головы. — Не беги. Бег провоцирует погоню.

Он не понял слов, но тон уловил. Замер, только руки, сжимавшие учебную палку, побелели от напряжения.

Подростки между тем не нападали. Они стояли, принюхивались, и я видел, как их сердцебиение учащается — тепловое зрение показывало пульсирующие оранжевые пятна. Они чуяли запах Та-Кен, убийцы их сородича, и этот запах им не нравился. Первый подросток издал короткий щелкающий звук и попятился. Второй последовал за ним. Через несколько секунд оба скрылись в зарослях, и только примятые кусты напоминали о том, что они здесь были.

Тенук длинно, с присвистом выдохнул. Его руки дрожали.

— Они... ушли? — спросил он на смеси своего языка и русского.

— Ушли, — подтвердил я, вешая карабин на плечо. — Они тебя не тронут. Они меня боятся.

Он посмотрел на меня с выражением, которое я не сразу расшифровал. Страх все еще плескался в его глазах, но к нему примешивалось что-то еще — то ли восхищение, то ли благоговение. Он только что видел, как два хищника, каждый из которых был крупнее и сильнее человека, отступили при одном моем присутствии. Для него это было еще одним доказательством моей природы.

— Ты... Та-Кен, — прошептал он.

— Я просто вовремя убил правильного ящера, — ответил я. — Пойдем. Здесь больше не на что смотреть.

На пятый день мы поднялись на центральную возвышенность. Я хотел проверить, не появилось ли дыма над Большим островом, а заодно показать Тенуку свой наблюдательный пункт. Подъем занял почти час — парень еще не восстановился полностью, и мне пришлось несколько раз останавливаться, давая ему отдышаться. Но он не жаловался. Просто шел, стиснув зубы, и в этом было что-то, вызывавшее у меня уважение.

С вершины архипелаг был виден как на ладони — цепочка темных силуэтов в утренней дымке. Тенук смотрел на юг, и его лицо менялось. Он показал на восточный остров и сказал:

— Тенука-таа.

Потом на тот, где мы находились:

— Та-Кен таа.

Затем на южный, самый крупный, и добавил несколько слов, из которых я разобрал только «уу-таа» — враги. В его голосе было столько боли, что мне не понадобился перевод. Там, на юге, был его дом. Его народ. Его прошлое, которое у него отняли.

На шестой день, сидя у костра, я наконец смог задать вопрос, который вертелся в голове с первой встречи.

— Та-Кен — почему ты меня так назвал? — спросил я, тщательно подбирая слова. — Это легенда?

Тенук кивнул. Он начал рисовать на песке — острова, человечков, драконов, — и рассказывать, помогая себе жестами. Я разбирал лишь отдельные фразы, но общий смысл постепенно проступал, как изображение на фотобумаге в проявителе.

В его народе существовало древнее предание, передаваемое из поколения в поколение. Оно гласило, что однажды придет Золотой Бог — «Тен-каар Та-Кен», — который убьет дракона, возьмет его силу и освободит острова. Золотым Богом его называли потому, что у него должны были быть золотые волосы — такие, каких не бывает у местных жителей. Русые. Как у меня.

— Отлично, — сказал я, откидываясь на песок. — Я даже не хотел стать президентом, а уже божество. Карьерный рост, о котором я не мечтал.

Тенук не понял сарказма, но уловил интонацию и замолчал, глядя на меня с тревогой. Он боялся, что я откажусь. Встану и уйду. И я действительно хотел отказаться — хотел сказать, что не гожусь в герои, что мои способности — случайность, что я просто мужик, который не умеет сдаваться. Но я посмотрел на худого, избитого, с торчащими ребрами Тенука и слова застряли в горле. Он верил так, как верят дети в сказку, которая должна спасти их от страшной реальности. И я был этой сказкой. Его единственной надеждой.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь с камня. — Допустим, я ваш Золотой Бог. Но у меня есть условия. Первое –– я не бог, я человек. Никаких поклонов и ритуалов. Второе, если мы и будем воевать оружием, то только тактикой и умом, а не молитвами. Третье, ты продолжишь учить меня своему языку, потому что воевать, не понимая друг друга, — верный способ проиграть.

Он выслушал меня, и хотя смысл многих слов ускользнул, общее направление уловил. Кивнул, прижал ладонь к груди и произнес:

— Аа, Мак-Сим Та-Кен.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, как всегда.

— Ну вот и договорились. А теперь пошли вниз. Разговоры о судьбах мира — это важно, но на голодный желудок я плохо соображаю.

Спускались мы молча. Тенук шел впереди, и я видел, как изменилась его походка за эти дни. Она стала тверже и увереннее. Он больше не был загнанным пленником — он становился воином. Медленно, постепенно, но становился.

Глава 27

Каждый день мы начинали с тренировок. Не потому, что мне нужен был солдат, а потому, что парню нужно было чем-то занять руки и голову, иначе он бы съел себя изнутри мыслями о погибшем отце и захваченном острове. Я знал это состояние — когда горе переполняет тебя до краев и единственный способ не захлебнуться в нем, это занять себя делом. Тяжелым. Изматывающим. Таким, после которого нет сил думать.

Я разбудил его на рассвете. Он вышел из пещеры, протирая глаза, и увидел меня стоящим на песке с двумя палками в руках. Одну я бросил ему. Он поймал — рефлексы у парня были хорошие, это радовало.

— Начнем с простого, — сказал я. — Это учебный нож. Настоящий пока рано. Покажешь, что умеешь.

Тенук повертел палку в руках и встал в стойку — низкую, с широко расставленными ногами, выставив палку перед собой. Стойка была незнакомой, явно местной, но в ней чувствовалась школа. Я отметил это мысленно: парня учили драться. Возможно, отец, возможно, кто-то из воинов Утренней Лагуны.

Я атаковал медленно, давая ему время среагировать. Он парировал — неуклюже, но правильно, отводя мою палку в сторону, а не блокируя ее лоб в лоб. Я атаковал снова, быстрее, и снова он ушел, на этот раз с разворотом, пытаясь достать меня по ногам. Я перепрыгнул его палку и обозначил удар в голову. Тенук замер, понимая, что пропустил.

— Неплохо, — сказал я, опуская палку. — База есть. Но ты дерешься как охотник. Охотник ждет, пока зверь сделает первый ход. Воин не ждет. Воин атакует первым.

Я показал ему базовую стойку ножевого боя — ту, которой меня учили в спецподготовке. Рука с ножом прижата к бедру, лезвие смотрит вверх, корпус развернут вполоборота, свободная рука выставлена вперед для защиты. Тенук смотрел внимательно, впитывая каждое движение, а потом попытался повторить. Получилось не сразу — мышцы помнили старую стойку и сопротивлялись новой, — но через полчаса он уже держал палку правильно.

— Теперь удар. Не сверху, не сбоку. Снизу вверх, в живот или в горло. Короткий, без замаха.

Я показал. Тенук повторил — сначала медленно, потом быстрее, потом еще быстрее. Палка рассекала воздух с тихим свистом, и я видел, как парень входит в ритм. Его лицо, которое вчера еще было бледным и осунувшимся, раскраснелось, в глазах загорелся азарт. Ему нравилось. Он чувствовал, что становится сильнее.

Мы тренировались до полудня. Я показывал ему уходы с линии атаки, блоки, удары ногами, работу на земле. Тенук впитывал все как губка, и хотя техника у него пока что хромала, скорость и реакция были отличными. Из него мог получиться хороший боец. Может быть, даже отличный.

После обеда я переключился на следопытство. Мы пошли в лес, и я показывал ему, как читать следы на песке и на влажной земле. След дракоморфа — глубокий, трехпалый, с отпечатками когтей. След стригуна — мелкий, шестилапый, похожий на цепочку точек. След крабоида — широкий, с бороздами от панциря. Тенук знал многие из этих следов сам — он вырос на островах и с детства учился читать лес, — но некоторые детали его удивляли. Например, он не знал, что по глубине отпечатка можно определить вес животного, а по длине шага — скорость его движения.

— Вот смотри, — сказал я, показывая на след взрослого дракоморфа, который сохранился на песке у кромки леса. — Глубина — примерно три сантиметра. Шаг — полтора метра. Значит, зверь весил около пятисот килограммов и шел спокойно, не охотился.

Тенук присел на корточки и долго разглядывал след. Потом поднял на меня глаза и спросил:

— Та-рра Мак-Сим кии-наа? — Дракон, которого съел Максим?

— Он самый, — кивнул я. — Тот самый Древний Дух, которому тебя должны были скормить. Как видишь, ему это не помогло.

Тенук усмехнулся — впервые за все время, что мы были знакомы, — и в этой усмешке было что-то мстительное. Что-то такое, что говорило: да, этот ублюдок получил по заслугам.

Потом я показал ему, как ставить силки на стригунов. Это было проще — Тенук знал принцип, но моя конструкция с скользящей петлей из лианового волокна оказалась для него новой. Он попробовал сделать такую же сам, и через час у него получилась вполне рабочая ловушка.

— Теперь ты сможешь прокормить себя сам, — сказал я. — Если со мной что-то случится.

Тенук поднял на меня глаза, и в них мелькнула тревога. Он не хотел думать о том, что со мной может что-то случиться. Для него я был Та-Кен — бессмертный Золотой Бог, который убил дракона и стреляет громом. Но я-то знал, что я не бессмертный. Просто живучий. И мне нужно было, чтобы парень мог выжить без меня.

Вечером мы сидели у костра, и наступало время языка. Я установил правило: час говорим на языке Тенука, час — на русском. Первый час был самым трудным — мой словарный запас все еще был скудным, и я мучительно подбирал слова, чтобы составить простейшие фразы. Но Тенук был терпелив. Он поправлял меня, когда я ошибался, и хвалил, когда получалось правильно. И постепенно я начал чувствовать язык — не просто запоминать слова, а понимать его структуру, его логику, его музыку.

Язык Тенука назывался «тен-каа» — «язык утренних людей». Он был певучим, с большим количеством гласных и плавных переходов между звуками. Грамматика была проще русской: не было родов, не было падежей в нашем понимании, зато были тоновые различия, которые меняли смысл слова. Например, «таа» с восходящим тоном означало «человек», а с нисходящим — «мертвый». «Каар» с высоким тоном — «огонь», с низким — «зола». Я постоянно путал тоны, и Тенук смеялся, когда я вместо «дай воды» говорил «дай смерти».

— Ничего, — говорил я ему, — зато ты запомнишь, что я не бог. Боги не ошибаются в тонах.

На втором часе мы переходили на русский, и тут уже мучился Тенук. Русский давался ему тяжело — наши шипящие и свистящие были чужды его речевому аппарату, а ударения он ставил куда попало. Но он старался, и это вызывало у меня уважение.

— Ме-ня зо-вут Те-нук, — произносил он, старательно выговаривая каждый слог. — Я жи-ву на ос-тро-ве.

— Хорошо, — подбадривал я. — Уже лучше, чем вчера. Еще немного, и сможешь читать Достоевского.

Он не понимал, кто такой Достоевский, но кивал с серьезным видом.

В перерывах между тренировками и уроками языка Тенук рассказывал мне о своем мире. Его родной остров назывался Тенука-таа — Остров Утренних Людей. Он был частью Архипелага Павших — семи обитаемых островов, разбросанных по океану, как бусины на нитке. Когда-то, много веков назад, все эти острова были единой цивилизацией. Тенук называл ее «Та-рра-таа-каа» — «Люди Драконьей Кожи», — и это название отдавалось эхом того, что я видел на барельефах в храме.

Цивилизация была великой — Тенук говорил о ней с гордостью, словно она все еще существовала. Они строили храмы из камня, знали письменность, выплавляли бронзу, ловили рыбу сетями и выращивали «наа-кии» — водяное зерно, которое росло на заболоченных террасах. Но потом пришли драконы — настоящие драконы, с крыльями и пламенем, — и уничтожили все. Города были сожжены, храмы разрушены, люди рассеяны по островам. Цивилизация пала, и на ее руинах выросли кланы, которые теперь воевали друг с другом за остатки былого величия.

Клан Железного Зуба — «Ка-таа-на Уу-таа», как называл их Тенук, — был самым агрессивным. Они пришли с юга, с Большого острова, и за последние несколько лет захватили уже три острова из семи. Их вождь — Тенук называл его «Ка-таа-на-рии», что означало что-то вроде «Бегущий Зуб» или «Тот, чей зуб настигает», — был безжалостен. Он убивал старейшин, а их детей приносил в жертву драконам, чтобы задобрить духов. Отец Тенука был одним из таких старейшин. Его убили, когда захватили остров. Тенука увезли на казнь. Его младшая сестра — «Нии-каа», Маленькая Звезда, — осталась на острове, и Тенук не знал, жива ли она.

— Я вернусь за ней, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за все время нашего знакомства. — Я поклялся отцу, что вернусь.

Я смотрел на него — худого, избитого, с торчащими ребрами и горящими глазами, — и думал о том, что этому парню едва ли исполнилось семнадцать. В этом возрасте я еще в институте учился, понятия не имел ни о какой войне. А он уже потерял отца, пережил плен и готовился к тому, чтобы вернуться на захваченный остров и спасти сестру. Один. Против целого клана.

— Один ты не вернешься, — сказал я. — Один ты погибнешь, и твоя сестра останется без защиты. Мы вернемся вместе. Но для этого ты должен стать сильнее. Гораздо сильнее, чем сейчас.

Тенук посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидел, как в его глазах что-то меняется. Страх, который все еще прятался где-то в глубине, отступил, уступив место чему-то другому. Решимости. Или, может быть, вере. Вере в то, что Золотой Бог из пророчества действительно существует. И что он не бросит его.

— Я готов, — сказал он. — Учи меня.

Я кивнул и поднялся.

— Тогда вставай. Солнце еще высоко. У нас есть время для еще одной тренировки.

Он поднялся без колебаний, хотя мышцы наверняка болели после утренней нагрузки. Взял учебную палку и встал в стойку, которую я ему показал. В его движениях уже было больше уверенности, чем утром. Прогресс.

Я усмехнулся про себя. Из меня, конечно, был никудышный бог, но учитель, кажется, получался неплохой. По крайней мере, материал был благодарный. А это — половина успеха.

Глава 28

На очередной тренировке я едва не убил Тенука. Не специально, конечно, — если бы я хотел его убить, я бы не тратил время на тренировки и язык. Это вышло случайно, но от этого не менее страшно.

Мы отрабатывали ножевой бой на песке перед пещерой. Тенук уже неплохо держал учебную палку, и я решил усложнить задачу: взял вторую и атаковал его с двух рук, имитируя противника с двумя клинками. Парень защищался отчаянно, но я был намного быстрее, чем следовало для учебного боя. Я вошел в раж и не заметил, как перестал сдерживаться. Моя палка обошла его блок и ударила в висок — не сильно, но достаточно, чтобы Тенук пошатнулся.

И в этот момент что-то во мне среагировало. Что-то древнее, инстинктивное, что спало до сих пор и проснулось от вида падающего противника. Моя кожа на предплечьях пошла рябью, и сквозь нее проступила темно-синяя, с металлическим отливом чешуя, та самая, что появилась во время боя с ночным гостем. А из кончиков пальцев, пробивая кожу без боли и крови, выдвинулись костяные когти, острые как бритва, слегка светящиеся в утреннем свете.

Я замер. Тенук, который уже поднимался с песка, замер тоже. Он смотрел на мои руки — на чешую, на когти, — и его глаза расширились от ужаса и благоговения одновременно.

— Та-рра таа-каа, — прошептал он и упал на колени.

— Встань, — сказал я, пытаясь убрать когти обратно. Они не слушались. Чешуя тоже не исчезала — она пульсировала в такт моему сердцебиению, и я чувствовал, как по телу разливается жар. Тот самый адреналин, который запустил трансформацию во время боя с ночным гостем. Теперь он запустил ее снова — от вида падающего Тенука, которого мой собственный мозг на долю секунды принял за угрозу.

— Встань, я сказал, — повторил я и заставил себя дышать медленнее. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Пульс замедлился. Жар отступил. Когти начали медленно, неохотно втягиваться обратно, словно им не хотелось уходить. Чешуя побледнела и через несколько секунд исчезла, оставив после себя обычную человеческую кожу.

Тенук не встал. Он продолжал стоять на коленях и смотреть на меня снизу вверх, и в его глазах было выражение, которое я уже видел раньше — там, в храме, на барельефе, где люди падали ниц перед золотым драконом.

— Та-Кен, — сказал он. — Ты — Та-Кен.

— Я знаю, — сказал я устало, протягивая ему руку. — Ты уже говорил. Вставай, разговор есть.

Он поднялся, но продолжал смотреть на мои руки так, словно ожидал, что когти появятся снова. Я не мог его винить. Если бы я увидел такое впервые, я бы, наверное, тоже упал на колени. Или выстрелил бы. Второе — вероятнее.

Мы сели у костра, и я впервые за долгое время почувствовал необходимость объясниться. Не просто рассказать, а именно объяснить — что я такое и как это работает. Потому что Тенук имел право знать, с кем он делит пещеру.

— Это произошло после того, как я убил дракона, — сказал я. — Того самого, которому тебя должны были скормить. Он ранил меня, и его кровь попала в мои раны. С тех пор... — я показал на свои руки, — ...со мной происходит это.

Тенук выслушал меня и кивнул с таким видом, словно все это было совершенно логично. А потом он начал рассказывать — о магии крови, о жрецах, которые «слышат кровь», о высшей субстанции драконьей крови, которая дает власть над духами и огнем. Он рассказывал, и картинка в моей голове наконец начала складываться.

— Каар-таа-наа тии-каа-рии та-рра, — сказал он, рисуя на песке человечка с посохом. — Жрецы видят дракона. — Потом он показал на меня и добавил: — Мак-Сим тии-каа-рии та-рра таа-каа. — Максим видит, как дракон в человеческой коже.

Я вспомнил свои способности. Обостренную интуицию. Тепловое зрение. Сны-видения. Голоса в лесу. Все это было не иммунитетом к магии, как я думал раньше. Все это было формой магии — моей собственной, иной, отличной от той, которой владели местные жрецы. Я не был блокирован от их воздействия. Я был изменен так глубоко, что их магия просто не могла на меня повлиять.

— Значит, я не просто маг, — сказал я. — Я что-то вроде супер-мага. Дракон в человеческой шкуре. Так?

Тенук кивнул. А потом спросил — осторожно, словно боясь обидеть:

— Мак-Сим каар-таа-наа тии-каа-рии? Уу? — Максим не видит жрецов?

Я задумался. Если моя кровь теперь — это кровь дракона, то любой, кто попытается «услышать» ее, услышит не человека, а нечто гораздо более мощное. Ментальная магия жрецов, направленная на мой разум, разобьется о драконью природу, как волна о скалу.

— Если жрец попробует прочитать мои мысли, — сказал я, — он, скорее всего, получит по голове. В переносном смысле. Или в прямом. Я не знаю, как это работает. Но я знаю, что теперь я — не просто человек. И ты, — я ткнул пальцем в его грудь, — единственный, кто знает об этом. Кроме меня самого. Понял?

Тенук кивнул. Он понял. И в его глазах горел все тот же огонь — смесь благоговения и надежды.

— Был капитаном — стал ящерицей, — пробормотал я по-русски. — Мечта карьерного роста. Сначала майора не дали, а теперь вот — чешуя и когти в комплекте.

Тенук не понял слов, но улыбнулся.

Глава 29

Я заметил их на рассвете двадцатого дня после спасения Тенука. Солнце только-только поднялось над океаном, и вода отливала золотом и розовым, когда на горизонте, со стороны Большого острова, показались три темные точки. Я стоял на вершине центральной возвышенности — теперь я поднимался сюда каждое утро, это вошло в привычку, как проверка линий оповещения, — и смотрел на них через оптику ПНВ, используя прибор без питания, как бинокль.

Три пироги. Каждая — метров десять-двенадцать в длину, с балансирами и высокими резными бортами. На каждой по восемь-десять человек гребцов, и еще несколько фигур, которые не гребли, а стояли на носу, вглядываясь вперед. Судя по внешнему виду воины.

Я опустил ПНВ и длинно, виртуозно выругался, с использованием всех известных мне языковых конструкций на трех языках. Тенук, который только начинал учить русский, к счастью, был в пещере и не слышал этих выражений. Ему еще рано было знать такие слова.

Три пироги означали, что клан Железного Зуба вернулся за своим пленником. Или за телами своих воинов. Или за мной — потому что теперь они знали, что на острове кто-то есть. Кто-то, кто стреляет громом и убивает на расстоянии. Кто-то, кто осмелился бросить им вызов. И они пришли с силой, достаточной, чтобы раздавить любого противника.

Я насчитал минимум двадцать воинов. Может, и больше — часть могла прятаться за бортами. У меня было тринадцать патронов. У Тенука — копье с бронзовым наконечником и ненависть, которая, к сожалению, не убивает на расстоянии. Расклад был паршивый, как сказал бы мой первый командир, царствие ему небесное. Паршивый, но не безнадежный.

Я спустился с возвышенности бегом — теперь это занимало у меня минуты три, не больше, — и ворвался в пещеру. Тенук как раз разводил костер у входа и, увидев мое лицо, замер с хворостом в руках.

— Уу-таа? — спросил он. Враги?

— Уу-таа, — подтвердил я. — Много. Три пироги. Двадцать-тридцать воинов. Идут с юга. Будут здесь через час, может, раньше.

Тенук отложил хворост и встал. Его лицо побледнело, но руки не дрожали. Он смотрел на меня и ждал приказа. Это был хороший знак. Парень научился держать себя в руках.

Я подошел к лежанке и высыпал на нее все оружие, которое у меня было. СКС — проверил патронник. «Харон» в новых ножнах из драконьей чешуи. Дубинка с драконьими зубами. Копье с бронзовым наконечником. Учебная палка, которой мы тренировались — на войну ее брать было смешно, но я все равно положил ее рядом, чтобы Тенук видел: даже такое оружие лучше, чем ничего.

Я разложил все это на лежанке и посмотрел на Тенука.

— План такой, — сказал я. — Ты сидишь в пещере и не высовываешься. Если я не вернусь к рассвету — уходишь на северный остров. Там есть мелкие острова, я показывал тебе на карте. Найдешь пирогу — хорошо. Не найдешь — свяжешь плот из пальмовых стволов. Ты умеешь плавать?

Тенук кивнул, но в его глазах я увидел то, чего и ожидал. Он не собирался сидеть в пещере. Он собирался драться. Я видел это по тому, как он смотрел на копье — не со страхом. А с тем самым голодом, который появляется у человека, когда ему дают в руки оружие и возможность отомстить.

— Тенук, — сказал я жестко, — посмотри на меня. Ты хороший парень. Ты смелый. Но ты не солдат. Ты дерешься как охотник — это неплохо, но против двадцати воинов этого мало. Если ты погибнешь, за твою семью некому будет мстить. Ты понимаешь это?

Он понимал. Я видел, как что-то в его лице дрогнуло. Но он все равно не собирался отсиживаться. Он протянул руку и взял копье.

— Мак-Сим аа-таа, — сказал он. — Тенук аа-таа. Уу-таа кии-наа Тенука. Тенук каар уу-таа. — Максим друг. Тенук друг. Враги едят Тенука. Тенук сожжет врагов.

Я вздохнул. Спорить было бесполезно. Если парень решил драться, я мог запереть его в пещере силой, но это означало бы, что я не доверяю ему. А без доверия в бою не выживают.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда план меняется. Ты держишь пещеру. Внутри — запас воды, мяса, копье, дубинка. Если кто-то проберется через частокол — встречаешь его здесь. Вход узкий, ты сможешь держать его один. Но из пещеры не выходишь. Что бы ни случилось. Понял?

Тенук кивнул. Я не поверил ему, но выбора не было.

Я взял СКС, проверил патронник еще раз — привычка, въевшаяся в подкорку, — и вышел из пещеры. Пироги уже были хорошо видны с пляжа: три темных силуэта, которые неумолимо приближались к южной бухте. Через полчаса они высадятся. Через сорок минут — будут здесь.

Я обошел периметр, проверяя ловушки. Волчьи ямы были замаскированы, но после шторма их эффективность снизилась: часть кольев подгнила, и я заменил их свежими, но времени на полноценную проверку не было.

Я занял позицию на скальном выступе — том самом, откуда стрелял в прошлый раз. Отсюда простреливался весь пляж и подходы к пещере. Тринадцать патронов. Тринадцать шансов остановить больше двадцати воинов. Я вспомнил, как в первую ночь на острове пересчитывал патроны и говорил себе: «Двадцать один шанс не сдохнуть или двадцать один способ опозориться». Теперь шансов было тринадцать. И опозориться я не имел права — потому что в пещере сидел парень, который верил, что я Золотой Бог.

Я припал к прикладу и посмотрел на приближающиеся пироги. Солнце поднялось выше, и теперь я видел детали: бронзовые мечи на поясах, щиты из драконьей кожи, раскрашенные лица. На носу первой пироги стоял человек в маске, закрывавшей верхнюю половину лица. Маска была сделана из чешуи и блестела на солнце темной бронзой. Они привезли с собой жреца.

— Отлично, — пробормотал я, — у них маг. Потому что без мага это было бы слишком просто.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону, как всегда, — и прижал приклад к плечу. Пироги входили в бухту. Воины начинали спрыгивать в воду, поднимая фонтаны брызг. Их было много.

Глава 30

Жрец стоял на носу головной пироги, подняв руки к небу. Его ритмичный, гортанный, похожий на молитву голос разносился над бухтой. Солнце только показалось над горизонтом, и чешуйчатая маска отливала тёмной бронзой в утреннем свете. Вокруг жреца, прикрывая с трёх сторон, стояли четверо воинов с большими щитами. Тот, что справа, то и дело поглядывал на скалы — именно туда, где я лежал, прижав приклад к плечу.

Значит, запомнили. Те, кто ушёл в прошлый раз, доложили, откуда бьёт гром. Теперь жреца охраняли, и мой излюбленный скальный выступ превратился из преимущества в ловушку.

Я отполз за гребень, пока меня не заметили. Пироги входили в бухту одна за другой, воины спрыгивали в воду и вытаскивали лодки на песок. Я считал их по головам. Двадцать два человека, не считая гребцов. Бронзовые мечи, круглые щиты с умбонами, у двоих амулеты из драконьих зубов. Командир с красными полосами на лице выкрикивал приказы. Жреца поставили в центре, прикрывая щитами. Гребцы остались в пирогах. Организованно, с поправкой на прошлый опыт.

Я отполз дальше, в заросли у подножия скалы, и принялся ждать. Тринадцать патронов. Двадцать пять противников. Лобовая атака исключена.

Ждать пришлось долго. Солнце поднялось выше, воздух стал горячим и влажным. Пот заливал глаза. Воины закончили высадку и начали продвигаться вглубь острова, высылая вперёд двух дозорных. Те двигались зигзагом, проверяя кусты. Один прошёл метрах в пятнадцати от меня. Я задержал дыхание.

Основная группа держалась в полусотне метров позади. Жреца прикрывали щитами. Командир шагал слева, выкрикивая приказы.

Первый выстрел я сделал, когда дозорные отошли от основной группы метров на сорок. Ближний ко мне — тот, что держал короткое копьё на отлёте, — остановился у ствола пальмы и прислушался. Я поймал его в прицел и нажал на спуск. Приклад толкнул плечо. Дозорный дёрнулся и рухнул лицом в песок.

Его напарник замер на полушаге, потом бросился к кустам. Я дал ему добежать до просвета между пальмами, выдохнул и нажал на спуск снова. Пуля ударила в бедро. Он закричал и рухнул, схватившись за ногу. Кровь хлестала на песок. Он пытался отползти, но движения становились всё медленнее. Через несколько минут он затих.

Третий выстрел — в воина, стоявшего у кромки леса. Пуля ударила в грудь, и он рухнул навзничь.

Основная группа остановилась. Командир размахивал мечом, щитоносцы смыкались вокруг жреца. Но смотрели они на скалы — туда, где я был в прошлый раз, — и не догадывались, что теперь я стреляю из леса.

Я отступил глубже в лес. Три патрона потрачено.

Воины перегруппировались, выставили круговую оборону и замерли. Командир что-то говорил жрецу. Тот слушал, кивая, и время от времени поднимал руку, указывая в разные стороны. Пытался почувствовать меня, но их магия не могла пробиться сквозь мою защиту.

Они простояли так около часа. Солнце перевалило за зенит. Наконец командир подозвал двоих воинов и отправил их вперёд. Те двинулись в заросли, пригибаясь к земле.

Они пошли прямо к тому месту, где я замаскировал первую волчью яму. Первый шагнул на решётку из веток, и она провалилась. Крик, полный боли, разнёсся над лесом. Второй бросился к раненому, попытался вытащить его, и тут же сработала вторая ловушка — лиана обрушила на них гроздь кокосовых скорлуп.

Четвёртый выстрел — в того, кто пытался вытащить раненого. Пуля попала в голову. Пятый — в воина, бежавшего к яме на подмогу. Он упал, не добежав.

Я вернулся к месту, где засели воины, и выстрелил снова. Воины вскочили, и я, отступая, выстрелил ещё дважды. Седьмой и восьмой выстрелы так же нашли цели.

Теперь они бросились за мной. Я бежал через лес, петляя между пальмами и уводя их всё дальше в западный сектор. Позади слышались крики и топот. Я бежал в западный сектор, туда, где начиналась территория дракоморфов. Я знал, куда веду их — к скальному выступу, где дракоморфы грелись на закатном солнце.

Я добежал до выступа первым и залёг за валуном. Преследователей было трое. Они выскочили на открытое место, размахивая мечами, и замерли. Из зарослей на них смотрели два взрослых дракоморфа.

Первый прыгнул без предупреждения. Его когти вспороли грудь ближайшего воина. Второй попытался ударить зверя мечом, но бронза лишь скользнула по чешуе. Дракоморф развернулся, и его хвост сбил человека с ног, а затем челюсти сомкнулись на его голове. Хруст костей я услышал даже с тридцати метров.

Третий воин побежал обратно к лесу, но второй дракоморф догнал его в два прыжка. Когти ударили в спину. Дракоморф наклонился над телом и принялся методично рвать, утробное рычание разносилось над скалами.

Я лежал за валуном, стараясь не дышать. Первый дракоморф поднял голову и посмотрел в мою сторону. Его ноздри расширились, втягивая воздух. Хищный взгляд остановился на мне. Я замер. Он смотрел на меня несколько долгих, бесконечных секунд, а потом отвернулся к добыче. Мой запах был ему знаком. Запах Та-Кен, убийцы их сородича. Но сытость оказалась сильнее любопытства. Или, может быть, осторожность.

Я отступил, не делая резких движений. Дракоморфы были заняты и не обратили на меня внимания. Мне чертовски повезло. Я убил взрослого самца, но я убил его случайно. А эти двое только что за минуту разорвали троих вооружённых людей, не получив ни царапины. Я смотрел, как они рвут тела, и впервые по-настоящему осознал, с чем столкнулся там, в пещере, месяц назад. Это было не везение. Это было чудо.

Я вернулся к пещере, когда солнце уже село. Тенук сидел в темноте, сжимая копьё обеими руками. Когда я появился в проходе, он вздрогнул.

— Мак-Сим, — выдохнул он. — Я слышал гром.

— Восемь врагов больше нет, — сказал я, опускаясь на лежанку. — Ещё троих разорвали дракоморфы. На пляже осталось десять человек. Жрец жив. Командир ранен. Ждут темноты.

— Ты ранен?

— Нет. Они даже не видели меня.

Я проверил ПНВ. Батарейки держались, но насколько их хватит, я не знал. На эту ночь должно было хватить. Пять выстрелов против десяти воинов. Если каждый выстрел найдёт цель — у меня есть шанс.

Тенук помолчал, потом спросил:

— Я могу помочь?

— Ты уже помогаешь. Охраняешь пещеру. Если кто-то прорвётся — встречаешь его здесь. Вход узкий, ты сможешь держать его один.

Я не добавил «но они не прорвутся», потому что не был в этом уверен. Я накинул на плечи образ Та-Кен, который не знает сомнений, и вышел обратно в лес.

Ночь наступила быстро, как всегда в тропиках. Я надел ПНВ, включил питание, и мир окрасился в зелёные тона. У кромки воды горели два костра. Я насчитал десять силуэтов.

Я подобрался к дальнему костру и залёг за обломком скалы, который служил мне укрытием ещё с тех пор, как я строил частокол. Отсюда до костра было метров сорок — хорошая дистанция для ночной стрельбы. Трое воинов сидели спиной ко мне, лицом к огню.

Следующий выстрел и крайний слева завалился на бок. Его соседи вскочили. Еще один выстрел и следующий упал навзничь. Остальные бросились врассыпную, но я уже сменил позицию, уйдя за пальмы, прежде чем они поняли, откуда стреляли.

На пляже началась паника. Воины метались между кострами и пирогами, выкрикивая что-то на своём гортанном языке. Я видел, как щитоносцы смыкаются вокруг жреца. Он стоял в центре, выкрикивая что-то ритмичное — то ли молитву, то ли проклятие.

Следующий выстрел — в того, кто бежал к пирогам. Я видел, как он пытается оттолкнуть лодку от берега. Пуля ударила в спину, и он рухнул в воду. Двенадцатый — в щитоносца. Пуля пробила щит и ударила в грудь. Он упал, выронив оружие. Жрец остался открытым.

Я прицелился в голову жреца и нажал на спуск. Тринадцатый выстрел. Пуля ударила точно в лоб над краем чешуйчатой маски. Жрец рухнул как подкошенный.

Патроны кончились. Я отбросил СКС в сторону и вытащил «Харон». Дальше — только нож.

Я подобрался к пирогам. Один из гребцов уже отталкивал лодку от берега. Я выскочил из темноты и ударил его ножом в горло. Он захрипел и осел на дно.

Ещё один воин выскочил из темноты с мечом. Я встретил его ударом ножа в живот, обхватил шею рукой и сдавил. Он бился несколько секунд, потом обмяк. Я опустил его на песок.

Четверо воинов стояли у дальнего костра, прикрываясь щитами. Среди них я заметил командира — он держался на ногах, но левая рука висела плетью, и кровь всё ещё сочилась из раны в плече. Он что-то крикнул остальным, и те сомкнули щиты плотнее.

Я пошёл на них. Один бросился вперёд, замахиваясь мечом. Я ушёл в сторону, и он, потеряв равновесие на краю скального обрыва, взмахнул руками и рухнул вниз. Короткий вскрик, глухой удар о камни, тишина.

Трое оставшихся смотрели на меня. Командир выставил меч перед собой. Двое других попятились. Я чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна ярости — та самая, что накрыла меня во время боя с ночным гостем. Чешуя проступила на предплечьях, потом на груди, на плечах. Когти выдвинулись из пальцев, пробивая кожу без боли. Я видел, как расширились глаза воинов. Они никогда не видели такого. Для них я был не человеком — я был чудовищем.

Командир шагнул вперёд и замахнулся мечом. Бронза ударила в плечо и скользнула по чешуе, не оставив царапины. Мои когти вошли ему в грудь под поднятой рукой. Он захрипел и рухнул на колени, выронив меч. Кровь хлынула на песок.

Двое оставшихся бросились бежать к лесу. Я не стал их преследовать. Чешуя медленно исчезала, втягиваясь обратно под кожу, когти уходили в пальцы. Я чувствовал, как напряжение отпускает, и на его место приходит глубокая, свинцовая усталость, которая наваливается после боя и давит к земле.

Я услышал шум со стороны пещеры и побежал туда.

У частокола лежали трое. Один — с копьём в груди, пробившим щит насквозь. Второй — с разрубленным плечом. Третий пытался отползти к лесу, но не успел — Тенук догнал его и добил ударом в спину. Сам Тенук стоял, привалившись спиной к частоколу, и тяжело дышал. На его лице была чужая кровь.

— Трое, — сказал он, увидев меня. — Они пытались обойти. Я убил их.

— Ты ранен?

— Нет. Это их кровь.

Я кивнул и посмотрел на пляж. Три пироги стояли у берега, но дальняя была спущена на воду. Двое воинов — тех, что убежали в лес, — и один из гребцов забрались в неё и отчалили, налегая на вёсла. Я видел, как пирога отходит от берега всё дальше и дальше, превращаясь в тёмное пятно на фоне лунной дорожки. Догонять было поздно, да и сил уже не осталось.

— Пусть уходят, — сказал я. — Расскажут своим, что здесь случилось.

Мы стояли рядом и смотрели на океан. Небо на востоке уже серело, и первые лучи солнца окрашивали воду в розовый цвет. Ночной бой закончился.

— Нужно убрать тела, — сказал я. — Скоро рассвет, и запах привлечёт дракоморфов.

Мы работали до полудня. Стаскивали трупы к воде, грузили их в две оставшиеся пироги и оттаскивали подальше от берега. Работа была тяжёлой, и мы оба вымотались до предела. Тела были тяжёлыми, неудобными, и каждое приходилось тащить волоком по песку, оставляя за собой кровавые борозды. Тенук работал молча, стиснув зубы. Я видел, что ему тяжело — не физически, а морально. Одно дело убить врага в бою, и совсем другое — сталкивать его тело в воду, как мусор. Но он не жаловался.

Когда последнее тело скрылось под водой, мы вытащили пироги обратно на берег и сели на песок. Я достал зажигалку, покрутил в пальцах, не зажигая. Металл нагрелся от моей ладони, и гравировка привычно скользнула под подушечками пальцев. Я не читал её. Я знал её наизусть.

Тенук долго молчал, а потом сказал:

— Ты убил их всех. Один.

— Не всех.

–– Это все равно не возможно…

— Это просто бой, — сказал я. — Один из многих.

Тенук покачал головой. Я видел в его глазах то самое выражение, которое уже научился распознавать за прошедшие дни, — смесь благоговения и страха. Для него я был Та-Кен, Золотой Бог, который в одиночку уничтожил два десятка врагов. И я знал, что теперь уже не смогу его переубедить.

Я посмотрел на пляж. Чистый песок, никаких следов боя, только тёмные пятна там, где кровь впиталась слишком глубоко. Две пироги покачивались у берега, нагруженные трофейным оружием и припасами — бронзовые мечи, копья, щиты из драконьей кожи, бурдюки с водой, связки вяленой рыбы. Этого должно было хватить, чтобы добраться до Большого острова. Или чтобы уплыть куда угодно.

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Нужно отдохнуть. Завтра будет новый день.

Мы пошли к пещере. Тенук шагал рядом, и я видел, как изменилась его походка за эти дни. Она стала твёрже и увереннее.

Глава 31

Глава 31. Возвращение

Мы отплыли на рассвете. Трофейная пирога, была хороша — с балансиром, резными бортами и местом для шести гребцов, но нас было всего двое, и я не собирался надрываться. Тенук сказал, что до его острова плыть около десяти часов при хорошем ветре. Мы подняли парус из пальмовых листьев, и пирога заскользила по бирюзовой воде, оставляя за собой пенный след.

Я сидел на корме, держа руль, и смотрел на свой остров, который медленно удалялся за кормой. Более сорока дней назад я вышел из пещеры на его берег, хромой, оглушенный, с двадцатью одним патроном и полным непониманием того, где я нахожусь. Теперь я уходил с него здоровым, с чешуей под кожей и учеником, который называл меня богом. Неплохо для капитана в отставке.

Остров становился все меньше и меньше, превращаясь в зеленое пятно на горизонте, а потом и вовсе растворился в утренней дымке. Я смотрел на то место, где он только что был, и чувствовал странную смесь грусти и облегчения. Я пережил здесь шторм, убил дракона, обрел способности, которые не мог объяснить, и спас человека, который теперь сидел на носу и смотрел вперед. Я знал здесь каждый камень, каждую пальму, каждую волчью яму. Я построил здесь крепость. Я чуть не сошел здесь с ума от одиночества и голосов в лесу. Этот остров был моим домом, моей тюрьмой и моим спасательным кругом одновременно. И теперь я покидал его, возможно, навсегда.

— Прощай, — сказал я вслух, не обращаясь ни к кому конкретно.

Тенук обернулся и посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он понимал.

Океан был прекрасен. Я не замечал этого раньше — все мое внимание занимало выживание, — но теперь, когда опасность временно отступила, я мог позволить себе просто смотреть. Вода была такого насыщенного бирюзового цвета, какого я никогда не видел ни в одном земном море. Она была прозрачной настолько, что я видел дно на глубине десяти метров — коралловые рифы, стаи разноцветных рыб, медленно проплывающих под пирогой, тени скатов, зарывшихся в песок. Тенук сказал, что в этих водах водятся «таа-наа» — большие рыбы с острыми плавниками, которые могут перевернуть пирогу, если их потревожить. Я держал курс подальше от рифов.

— Расскажи мне о своем острове, — сказал я Тенуку на тен-каа, подбирая слова. — Что я должен знать.

Он обернулся и начал рассказывать. Я понимал уже достаточно, чтобы следить за его речью без постоянных уточнений, хотя сложные фразы все еще ускользали. Остров Утренней Лагуны — Тенука-таа — был самым восточным в архипелаге. Там жили рыбаки и земледельцы, которые выращивали «наа-кии» на заболоченных террасах. Тенук говорил о своем народе с теплотой, которой я раньше не слышал, и я видел, как его лицо смягчается при воспоминаниях о доме. Но когда речь зашла о Железном Зубе, его голос стал жестким. Они пришли с юга, с Большого острова, и ударили без предупреждения. Деревни сожгли, мужчин убили, женщин и детей увели в плен. Тенука, как сына вождя, оставили для жертвоприношения.

— Твой отец... — начал я, но осекся.

— Мой отец мертв, — сказал Тенук ровно. — Он приказал мне бежать. Он остался, чтобы прикрыть нас. Я видел, как его убили.

Он замолчал, и я не стал продолжать расспросы. Иногда молчание говорит больше, чем слова.

Ближе к полудню ветер стих, и мы пересели на весла. Я греб размеренно, экономя силы, и поглядывал на горизонт. Остров Тенука-таа уже показался на востоке — зеленая полоска суши, которая с каждым часом становилась все ближе. Я видел скалы, пальмы, песчаный пляж, окаймленный рифами. Где-то там, за этим пляжем, возможно были те, кто смог выжить.

И в этот момент я заметил пирогу.

Она появилась с юга — такая же, как наша, с балансиром и высокими бортами. Сначала она шла параллельным курсом, и я подумал, что это рыбаки или кто-то из местных. Мало ли кто мог плавать между островами. Но потом пирога изменила направление и двинулась к нам.

— Это пирога Железного Зуба, — сказал Тенук, вглядываясь в нее. — Такая же, как у нас.

Я присмотрелся. Действительно, пирога была точной копией той, на которой плыли мы. Те же резные борта, тот же балансир, те же символы на носу.

— Они нас заметили, — сказал я. — Пока не знают, кто мы. Возможно думают, свои.

— Что будем делать?

— Греби к берегу. Спокойно, без паники. Если побежим — они поймут, что мы чужие, и начнут погоню.

Мы налегли на весла, но не слишком быстро — так, чтобы со стороны это выглядело как обычное движение. Вражеская пирога шла за нами, но не сокращала расстояние. Я видел, как один из гребцов встал и что-то крикнул, сложив ладони рупором. Я не разобрал слов, да и не смог бы ответить на их языке — диалект Железного Зуба отличался от тен-каа, который я учил.

— Что он говорит? — спросил я Тенука.

— Спрашивает, куда мы идем. И почему мы одни. Пирога рассчитана на шестерых гребцов, а нас двое. Это подозрительно.

— Не отвечай.

Они крикнули еще раз. Мы молча гребли к берегу. И тогда пирога ускорилась.

— Поняли, — сказал я. — Греби быстрее.

Мы налегли на весла. Пирога рванулась вперед, но враг был ближе и быстрее — шесть гребцов против двух. Я слышал крики за спиной — теперь уже не вопросительные, а угрожающие. Они поняли, что мы не свои. Они гнались за нами.

Погоня длилась около полу часа, пока мы держали дистанцию. Берег приближался слишком медленно, и каждый раз, когда я оборачивался, мне казалось, что вражеская пирога была все ближе. Тенук греб молча, стиснув зубы, и я видел, как пот заливает его лицо, как мышцы на его руках напрягаются от усилий. У меня самого руки горели от напряжения, но я не сбавлял темп. Если они догонят нас на воде, бой будет коротким и смертельным. Шестеро против двоих в пироге — это не бой, это казнь.

Вражеская пирога сократила расстояние до полусотни метров, и я уже различал злые, напряженные лица гребцов, с раскрашенными черными полосами лбами. Шестеро воинов, у каждого — бронзовый меч на поясе. Тот, что стоял на носу, держал в руках копье и что-то кричал, указывая на нас. Я не понимал слов, но интонация была очевидной: они хотели нашей крови.

— Мак-Сим, — сказал Тенук, тяжело дыша, — если они догонят нас...

— Не догонят. Греби.

Я выжимал из пироги все, что мог. Парус мы убрали еще в начале погони — при таком ветре он только мешал, — и теперь вся наша скорость зависела от силы наших рук. Я чувствовал, как горят мышцы, как пот заливает глаза, как сердце колотится где-то в горле. Я вкладывал в каждый гребок всю свою злость, все свое упрямство, всю свою неготовность сдохнуть на этом проклятом океане.

Первое копье ударило в воду в метре от борта. Я даже не обернулся — просто рванул весло сильнее. Второе пролетело над головой, и я услышал, как оно вонзилось в воду где-то справа.

— Пригнись! — крикнул я.

Тенук пригнулся. Третье копье вонзилось в корму, пробив дерево насквозь. Я почувствовал глухой, тяжелый удар и пирога вздрогнула. Но пробоина была выше ватерлинии, и вода не поступала.

— Еще немного! — крикнул я. — Держись!

Берег приближался. Я видел песчаный пляж, пальмы, скальный выступ. До него оставалось метров сто, не больше. Еще несколько минут и мы будем на суше.

Четвертое копье ударило в борт рядом с моим бедром. Я рванулся в сторону, и пирога опасно накренилась. Тенук выровнял ее, навалившись на противоположный борт.

— Они почти догнали! — крикнул он.

Я обернулся. Вражеская пирога была метрах в двадцати. Я видел довольное, предвкушающее лицо врагов. Он уже считал нас мертвыми. Он уже видел, как его меч входит в мою грудь.

— А вот хрен тебе, — сказал я по-русски и налет на весло с такой силой, что дерево заскрипело.

Пирога врезалась в песок. Я выпрыгнул на берег, выхватывая «Харон», и развернулся к противнику. Тенук встал рядом, держа копье обеими руками.

Воины Железного Зуба спрыгивали на песок один за другим. Шестеро. У каждого — бронзовый меч, у двоих — щиты. Один из них –– коренастый, с черными полосами на лице — что-то крикнул, и они рассыпались полукольцом, отрезая нам путь к лесу.

Я оценил обстановку мгновенно — профессиональная привычка, которая не исчезла за сорок дней одиночества. Шестеро противников, нас всего двое. Открытый пляж, никаких укрытий, кроме пальм в тридцати метрах позади. Если мы побежим к лесу — они догонят нас и ударят в спину. Если останемся — бой будет тяжелым, но у меня была чешуя и когти, о которых они не знали.

— Тенук, — сказал я негромко, — когда я скажу, беги в лес. Я их задержу.

— Нет, — ответил он. — Ты мой друг. Я останусь.

— Это приказ.

— Ты не мой командир.

Я усмехнулся — криво, на одну сторону. Он был прав. Я не его командир.

Первый воин бросился на меня, замахиваясь мечом. Я ушел в сторону, пропуская лезвие мимо, и ударил его ножом в горло — коротко, без замаха. Он захрипел и рухнул на песок, заливая его кровью. Второй попытался достать Тенука, но парень встретил его копьем — бронзовый наконечник вошел в бедро, и воин отшатнулся, закричав от боли.

— Хороший удар, — сказал я.

— Ты научил, — ответил он.

Командир что-то крикнул, и остальные четверо пошли на нас одновременно. Я отбил первый меч «Хароном», но второй ударил в плечо — кожа выдержала, потому что чешуя уже проступила, но удар был сильным, и я пошатнулся. Тенук прикрыл меня копьем, отогнав еще одного. Мы отступали шаг за шагом, но их было слишком много.

Я видел, как Тенук получает удар щитом в грудь и падает на колени. Видел, как командир замахивается мечом над его головой. И бросился вперед, закрывая его собой.

Меч ударил меня в спину. Чешуя выдержала, но боль была такой, что перед глазами вспыхнули искры. Я развернулся, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна ярости — та самая, что накрыла меня в бою с ночным гостем. Когти выдвинулись из пальцев, пробивая кожу без боли. Чешуя покрыла грудь и плечи. Я всадил «Харон» в живот командира. Он захрипел и рухнул на песок. Оставшиеся трое попятились, но не побежали — они переглянулись и снова двинулись на нас.

И в этот момент из леса вышли люди.

Их было около десятка — мужчины в набедренных повязках, с копьями и луками. Они появились бесшумно, как тени, и выстроились вдоль кромки леса полукругом. На их щитах я увидел восходящее солнце.

Первый залп из луков — и двое воинов Железного Зуба упали, пронзенные стрелами. Третий бросился к пироге, но стрела догнала его у кромки воды. Он рухнул лицом в песок, и волны окрасились красным.

Я стоял над Тенуком, все еще прикрывая его собой, и смотрел на воинов, которые только что спасли нам жизнь. Один из них — высокий, примерно одного возраста с Тенуком, с длинными темными волосами, забранными в хвост, — вышел вперед и медленно приблизился к нам. Он двигался осторожно, держа копье наготове, и его глаза перебегали с меня на Тенука и обратно.

Тенук поднялся на ноги, опираясь на копье, и посмотрел на молодого воина. Его лицо изменилось — напряжение ушло, сменившись радостью.

— Каи-Рии! — сказал он.

Молодой воин замер. Он смотрел на Тенука так, словно увидел призрака.

— Тенук? — произнес он недоверчиво. — Ты жив?

— Жив, — ответил Тенук. — Благодаря ему.

Он показал на меня. Каи-Рии перевел взгляд. Я стоял перед ним — окровавленный, с ножом в руке, с чешуей на предплечьях и, наверное, вид у меня был тот еще. Он посмотрел на мои русые волосы, на чешую, которая все еще не исчезла. Я видел, как он пытается осмыслить увиденное. Чужак с золотыми волосами. Чешуя, как у дракона. Рядом с Тенуком, которого все считали погибшим.

— Кто ты? — спросил он на тен-каа.

— Меня зовут Максим, — ответил я на том же языке. — Я друг Тенука.

— Он убил дракона, — сказал Тенук. — Он — Та-Кен. Тот, о ком говорили старейшины. Золотой Бог из пророчества.

Каи-Рии переводил взгляд с меня на Тенука и обратно. Я видел, как в его глазах идет борьба — между недоверием и надеждой, между скепсисом охотника и верой в древние легенды. Пророчество было очень старым. Никто из живущих не ожидал увидеть его исполнение. Но перед ним стоял Тенук — живой, хотя его должны были принести в жертву. Перед ним стоял я — с чешуей и с золотыми волосами. Факты складывались в картину, которую невозможно было игнорировать.

— Та-Кен, — произнес он наконец, и это слово прозвучало как приговор. Как надежда. Как молитва.

Он опустился на колено. Воины за его спиной — все до единого — сделали то же самое.

Я вздохнул. Ну вот, опять.

— Встали, — сказал я. — Быстро. Я вам не божество. Я капитан в отставке.

Они не двинулись. Тенук подошел ко мне и встал рядом.

— Они ждали тебя всю жизнь, Мак-Сим. Пророчество передавалось из поколения в поколение — о том, что однажды придет Золотой Бог с чешуей дракона и освободит Архипелаг. И вот ты здесь. Ты — живое доказательство того, что легенды не лгут.

— Я просто мужик, который не умеет сдаваться.

— Для нас ты важен.

Я посмотрел на воинов, все еще стоявших на коленях. Каи-Рии поднял голову и встретил мой взгляд. В его глазах был тот же огонь, что и у Тенука в первую ночь после спасения. Благоговение. Вера. Надежда. И я понял, что назад дороги нет. Я стал Та-Кен не в тот момент, когда убил дракона, а в тот, когда эти люди опустились передо мной на колени.

— Ладно, — сказал я. — Но пусть все равно встают.

Тенук перевел. Воины поднялись. Каи-Рии подошел ко мне и протянул руку — жест, который не требовал перевода. Я пожал ее. Его ладонь была сухой и твердой, как дерево.

— Добро пожаловать, Та-Кен, — сказал он. — Добро пожаловать домой.

Я посмотрел на Тенука. Он улыбался — той самой открытой, мальчишеской улыбкой, которая странным образом преображала его лицо.

— Домой, — повторил я. — Ну, допустим.

Мы пошли к лесу вслед за воинами Утренней Лагуны. Позади остался пляж, усеянный телами врагов. Впереди был лагерь выживших, о котором рассказывал Тенук. И где-то там были люди, которые видели, как убили их вождя, как сожгли их деревни, как увели их близких в рабство. Люди, которые потеряли все. Люди, которые теперь смотрели на меня и верили, что я смогу вернуть им их дом.

Я не знал, оправдаю ли я эту веру. Но я знал, что попробую. Потому что я был капитаном ГРУ. Потому что я не бросал своих. Впереди был Архипелаг Павших. Впереди была война. Впереди была судьба, которую я не выбирал, но которую принял.

Продолжение следует…