Хродир Две Секиры

Пролог

Огромный конь катафрактной породы мерно переставлял ноги под весом тучного тела Кеса Серпула Унулы — наместника Северной Цислимесной Таветики. Ход огромного коня вовсе не был плавным, как у нормальных верховых лошадей — но только катафрактный конь мог нести Серпула, весящего, как два одоспешенных воина сразу.

— Прим, — Серпул страдальчески обернулся к начальнику своей охраны, могучему центуриону претория Приму Фламмулу, — у тебя спина не отваливается от такой тряски? Три часа уже едем, надо бы остановиться…

Фламмулу хотелось ответить солдатской шуткой — мол, терпи, легионер, центурионом будешь — но он всё-таки не позволял себе такой вольности в отношении начальника и патрона.

— Можем остановиться в ближайшей таберне, — басом прогудел Фламмул. — Похоже, я вижу впереди селение. Что до сути твоего вопроса — я уже давал совет, Кес Серпул. Чтобы спина при долгой езде не болела, надевай жесткий доспех.

Серпул фыркнул:

— А сам ты тогда почему в кожаной лорике? Она же гибкая, а не жесткая.

— У меня мышцы жесткие, — самодовольно хохотнул Фламмул, — они, считай, сами как твёрдый панцирь.

Серпул лишь глубоко вздохнул, опустив взгляд на свой необъятный бесформенный живот. Мышцы начальника собственной охраны всегда были предметом зависти и восхищения Серпула. Как-то раз, просто от скуки, Серпул присутствовал на тренировке своих преторианцев. Тренировались они в людусе — гладиаторской школе, выбирая себе в партнёры для поединка именитых и умелых гладиаторов. Сражались на деревянных мечах и копьях — убить таким очень сложно, но вот нанести серьезную травму, особенно неподготовленному сопернику, вполне возможно. Серпул был просто поражен, когда увидел, как с треском сломался клинок деревянного рудуса, встретившись с животом Фламмула; самому же Фламмулу этот удар стоил всего лишь небольшого синяка, полностью исчезнувшего через пару дней.

Серпул понимал, почему Фламмулу досталось такое тело. Дело было не столько в постоянных тренировках, сколько в происхождении центуриона — сына могучей амасонки и боевого преторианского офицера. Чиновник осознавал, что у него просто нет возможности обрести подобную форму. Вместо могучего тела Боги вручили Серпулу могучий интеллект и умение им пользоваться, но сам Серпул не отказался бы и от телесного совершенства. Особенно сейчас, когда спина, казалось, была готова рассыпаться на части от тряского хода катафрактного коняги.

Этот переход действительно был долгим — но лишь потому, что сам Серпул настаивал на том, чтобы покрыть как можно больше пути до темноты. Задерживаться с возвращением в родную резиденцию, где его ждала горячая ванна и верная таветская наложница, наместнику не хотелось.

Наместнику Северной Цислимесной Таветики было за что ценить и любить Ферру. Имперская столица — средоточие всего правильного, прогрессивного, цивилизованного — всегда восхищала Серпула. Огромный город, с его дворцами и виллами, садами и широкими улицами, многоэтажными инсулами, водопроводом и канализацией, находился, казалось, на века и эпохи выше всей Северной Цислимесной Таветики, где все удобства приходилось организовывать самому, причем без многовекового наследия деятельности цивилизованного Магистрата. Не так уж и долго — всего пару веков — находилась Северная Цислимесная Таветика под властью Ферры, и во многом оставалась полуварварской территорией. Лишь в ее крупных городах, уже перестроенных на ферранский манер, можно было чувствовать себя комфортно, как на родине. В городах хотя бы действовал настоящий порядок, Ius Ferranum — за пределами городских стен по прежнему жили по варварскому Таво, или Mos Tauetorum, и это доставляло наместнику, да и всей ферранской администрации, массу неудобств. Чего стоило только то, что Серпулу приходилось брать на себя две роли сразу — и цивилизованного ферранского наместника, и варварского рикса, причем рикса многих племен. Это риксам за Лимесом хорошо — всего одно племя у каждого, а у Серпула их аж одиннадцать — и долг перед Феррой порождает необходимость быть риксом каждому из них, пусть и риксом формальным.

Риксом таветов, даже таким, Серпулу быть было сложно. Да, нужно. Да, долг перед Феррой. Но… Кто бы знал, как пришлось ломать себя Серпулу, чтобы соблюдать нужный баланс между ролью наместника и ролью рикса! Кто бы знал, чего ему стоит терпеть всех этих варварских аэдов с их грубыми голосами, всех этих жадных и туповатых дружинников, грезящих лишь добычей, всех этих по-варварски хитрых мистуров, только и думающих о том, как бы получить своё и с таветов, и с ферранских поселенцев, и с ферранской администрации…

Хорошо хоть, что варвары с пониманием относятся к ферранской моде — одному из немногих достижений цивилизации, перенятым ими с охотой. Нет, бриться и стричь волосы их заставить трудно — зато они хотя бы носят нормальные, человеческие туники под своими шерстяными герулками.

Но самой большой бедой Серпула была необходимость ездить верхом. Как же удобно в Ферре, где нормой является перемещаться в паланкине! Никто и слова не скажет, что, мол, «недостойно воина, коли не ранен он, чтобы его на носилках несли». А здесь, в Северной Цислимесной Таветике, только попробуй в паланкин заберись — сразу воины militia major, старшей дружины, то есть, за спиной начинают ворчать, что, мол, рикс какой-то не такой, и слово «фервейлит», то есть «женоподобный», нет-нет да и проскакивает в их разговорах между собой — будто Серпул за двадцать лет не научился таветскому языку. Мол, мало того, что бороды нет, так еще и носить себя заставляет, а не верхом едет, как риксу положено. Поэтому поездки верхом за пределами Ферры приходилось терпеть — хвала Богам, хотя бы в самой Ферре Серпулу не надо было таскать с собой «почётную» сотню дружины таветов, ограничиваясь лишь ближней охраной из преторианцев; охраной этой командовал Фламмул, который мог поставить себя на место имевшего лишний вес Серпула и понимал преимущества паланкина перед седлом. Но за пределами Ферры верные варвары снова сопровождали Серпула, и снова приходилось забираться в проклятое седло.

Сейчас Серпул возвращался из Ферры в свои владения. Отряд уже покинул старые, коренные ферранские земли, и ехал по Южной Цислимесной Таветике, радующей взор Серпула своей цивилизованностью. Казалось бы, это Таветика — и встречающиеся по дороге леса явно таветские, и глаза у людей голубые — но цивилизация, пришедшая сюда на ферранских мечах почти четыреста лет назад, укоренилась здесь гораздо прочнее, чем на территориях, примыкающих с юга к Лимесу. Светловолосые и голубоглазые люди, может, и были таветами по крови — но говорили они по-феррански безо всякого акцента, да еще и настолько правильно, что хоть в Сенат на выступление. Никто не носил герулки — исключительно тоги и туники, если кто и носил штаны — то только короткие, какие сейчас носили и в Ферре. На пути то и дело попадались таберны и траттории, да и сам путь являл собой не протоптанную широкую тропу, а настоящую, правильную, мощеную дорогу с отмечающими расстояние от Ферры столбами, качественно сработанными мостами и ровными рядами деревьев по обочинам. Да, пусть даже эти деревья были не кипарисами, а дубами — всё равно они радовали глаз ухоженностью и ровной посадкой.

Настроение Серпула, однако, не было столь уж радостным. Император удостоил его аудиенции — для этого Серпула в Ферру и вызывали — но разговор получился сложным. Никаких дополнительных войск, которые, по мнению Серпула, были необходимы на Лимесе, Император не выделил — обходись, мол, Leg XVII Limesaris. Утверждение Ильстана Хельвиксона вопернариксом Император одобрил, но без энтузиазма — мол, раз уж так поставил, так тому и быть. За уход Квента Ремула владыка Ферры Серпула отчитал, хоть наместнику и показалось, что несколько формально. Августул намекнул, что молодого патриция было бы неплохо вернуть и наказать за граничащее с предательством своеволие, но определить меру наказания доверил самому Серпулу. Узнав о том, что ставший риксом сарпесков Хродир разбил войско рикса марегов Таргстена, Император довольно кивнул и отметил, что чем больше варвары грызутся между собой — тем прочнее Лимес, тем более, что ни сарпески, ни мареги в число «друзей Ферры» не входят. А когда Серпул сообщил, что Ремул находился в войске Хродира и даже частично командовал им в битве — Августул с улыбкой хлопнул в ладоши и сказал, что Ремул поступил как истинный сын Ферры: даже покинув назначенное ему место, всё равно действует в ферранских интересах, сокращая поголовье варваров. По этой фразе повелителя Серпул понял, что вопрос наказания Ремула для Императора не принципиален.

В таберне, действительно нашедшейся в ближайшем селении, задержались ненадолго. Хозяин таберны сразу понял, что за делегация оказала ему честь своим визитом, и Серпул сытно пообедал в пустом зале — все посетители удалились еще до того, как преторианцы вошли в заведение, обеспечивая охрану наместника. Блюда, к приятному удивлению Серпула, подавали не таветские, а ферранские — к мясу фазана нашелся даже гарум с тмином и чесноком, и наместник щедро наградил хозяина таберны лишним десятком денариев.

Сытый и довольный Серпул был склонен к долгим расслабленным беседам. Фламмул, за десять лет понявший привычки начальника, был неплохим собеседником, разбираясь даже в таких темах, понимать в которых центуриону-преторианцу было не обязательно, и умел держать язык за зубами, храня чужие тайны. Поэтому, едва отряд Серпула, покинув гостеприимную таберну, двинулся дальше на север, наместник жестом приказал Фламмулу поравняться с ним и завёл разговор.

— Послушай, — сказал Серпул, — я хотел обсудить с тобой один серьезный вопрос.

Фламмул кивнул.

— Мне интересно твое мнение о Квенте Ремуле, — продолжил Серпул, — причем мнение не как офицера, а просто как человека.

Центурион мотнул головой.

— Сложно сказать, — вздохнул он, — с одной стороны, Ремул, конечно, нас подвёл. Бросить пост ради… Ради чего он ушел с Хродиром, кстати?

— В этом и вопрос, — усмехнулся Серпул, — вроде как ради сестры Хродира, Хелена ее зовут, кажется. Но мне, откровенно говоря, такой мотив представляется странным. Красивых таветок очень много, и эта Хелена ничем не лучше любой из них. Бросать пост ради бабы… Я слабо верю в это.

— Квент Ремул молод, — пожал могучими плечами Фламмул, — в его возрасте многие так чудят. Или ты видишь другие причины его поступка?

— В том-то и дело, что не вижу, — задумчиво сказал Серпул, — и это меня беспокоит. Я не верю, что он это сделал ради таветки. Я понимаю, что им двигало что-то еще, но что именно — не могу понять. А когда я что-то не могу понять — мне тревожно. Поэтому я и прошу тебя высказать свои мысли по этому поводу.

Фламмул глубоко вздохнул.

— Ну, — сказал он после нескольких секунд размышления, — единственное, что мне приходит в голову — он счел службу у Хродира более выгодной, чем свою должность. Но это, на мой взгляд, глупость. Со временем Ремул, с его-то происхождением, мог бы получить гораздо более высокое назначение.

— Мог бы, — кивнул Серпул, — правда, не скоро. Не забывай, что он пятый сын Марка Ремула. Пока Марк старшим сыновьям карьеру устроит — до Квента нескоро очередь дойдет. Уйдя с Хродиром, Ремул сразу получил статус, сравнимый если не с сенаторским, то точно с трибунским.

— Правда, у варваров, — хохотнул Фламмул.

— У варваров, — кивнул Серпул, — но ты представляешь, сколько сейчас власти у младшего Ремула? Племен за Лимесом не так уж много, риксов столько же, и Квент — считай, соправитель одного из них.

— Как я понимаю, теперь даже не одного, — сказал Фламмул, — Хродир же не только сарпескарикс?

— Не только, — Серпул поёрзал в седле, — но по риксрату Хродира вообще не всё очевидно. Формально он рикс сарпесков, рафаров, марегов и части вопернов. Но, насколько я понимаю по той информации, что у нас есть, Хродир может с уверенностью называть себя только сарпескариксом, и то, его легитимность опирается в основном на брак с дочерью прежнего сарпескарикса, Курсто.

— Типичный политический брак? — поинтересовался Фламмул.

— Не думаю, — покачал головой наместник, — жена Хродира — Фертейя ее зовут — считается среди таветов первой красавицей. Я не исключаю, что в браке Хродира это сыграло не последнюю роль. Во всяком случае, на свадьбе, как мне доложили, он выглядел довольным. Хотя и политики там хватает — помнишь такого Таргстена Марегарикса?

— Помню, — кивнул Фламмул, — и помню, что еще год назад мы считали его серьезной угрозой.

— Самой серьезной угрозой Лимесу, — кивнул Серпул, — на нашем участке — точно. Если бы он, как планировал, женился бы на Фертейе, и объединил бы силы марегов и сарпесков, он бы точно пошел на вопернов. Хотя бы потому, что у вопернов есть что взять. А это явная угроза Лимесу — насколько я понимаю, с Таргстеном мы бы не договорились, пришлось бы отражать его набег.

— Получается, Хродир за нас нашу работу сделал? — Фламмул усмехнулся.

— Нам есть за что благодарить Хродира, — усмехнулся в ответ Серпул, — Таргстен был настоящей проблемой. Хродир — проблема пока лишь потенциальная.

— А что мешает Хродиру пойти путём Таргстена? — спросил Фламмул, — забрать себе вопернов и пойти на Лимес? У него теперь достаточно сил, чтобы это сделать.

Серпул покачал головой.

— Три причины ему мешают, — наместник показал три выставленных пальца, — первая — то, что сил у Хродира для этого слишком мало. У него хоть и три племени, не считая части вопернов, но он потерял слишком много воинов, воюя с сарпесками и марегами. По последним донесениям, у него даже пятисот дружинников сейчас нет. Вторая причина зовётся Хартан Тарутенарикс — как ты понимаешь, наш друг, союзник и торговый партнер. Если Хродир решит пойти на вопернов, мы просто отдадим вопернов Хартану. Лучше усилить его, чем Хродира — Хартана мы хотя бы знаем и в определенной мере контролируем. А третья причина, как ни странно — Квент Ремул. Квент отлично знает, как охраняется Лимес. А значит, он понимает, что штурм Лимеса — это заведомо провальная затея. Если он остатки мозга не отморозил, он отговорит Хродира от такой авантюры.

— Ты хочешь сказать, — нахмурился Фламмул, — что для нас будет лучше оставить Ремула при Хродире?

Серпул хитро усмехнулся — той самой улыбкой, что делала его похожим на сытого кота.

— Понимай, как знаешь, — сказал он, — я только скажу, что мы сейчас в уникальном положении. Что бы мы не сделали — мы оказываемся в выигрыше. Вернем Ремула — получим благодарность Императора. Оставим Ремула у Хродира — получим безопасный Лимес на нашем участке.

Фламмул понимающе покивал.

— А что по этому поводу думает отец Ремула? — спросил центурион, — ты же в Ферре навещал его, как я понял?

— Навещал, — Серпул потянулся руками вверх, расправляя затекшие плечи, — знаешь, как он называет Квента? «Позор рода Ремулов Ареогов». Мол, если вдруг Квент появится в Ферре — дом Марка для него закрыт, и пусть, мол, ночует в Рыночном квартале, среди телег любезных ему таветов.

— То есть он не хочет вернуть сына? — удивился Фламмул.

— По крайней мере, говорит именно так, — кивнул Серпул, — ты просто не знаешь Марка Ремула Ареога. Мне кажется иногда, что этот человек опоздал родиться. С его железными принципами ему место среди героев ранней Республики, а не среди наших современников. Это тогда любили такие жесты — вспомни Ормация, отрекшегося от сына ради славы Ферры. Ормация в схолах в пример ставят — мол, вот он, истинный идеал феррана, а ведь если подумать… Не родись у Ормация на старости лет второй сын, его род бы вообще прервался.

— То есть мы не собираемся возвращать Ремула назад? — уточнил Фламмул.

— Незачем, — Серпул поморщился, — никто не оценит.

— Но мы же не можем просто позволить ему остаться с Хродиром, — нахмурился Фламмул, — если за… хм… почти предательство Ремул не понесет никакого наказания, это тоже никто не оценит. Получается, можно предать Ферру и отделаться… ничем?

— Формально это, конечно, можно счесть предательством, — поморщился, как от зубной боли, Серпул, — но я, кажется, тебе объяснил, почему Ремул рядом с Хродиром нам гораздо выгодней, чем возвращенный и наказанный Ремул. Да и по сути, много ли потеряла Ферра с уходом Ремула? Та информация, которую он давал, особой ценности не несла. Так, интересно, но не более того. Мне кажется, что Ремул не владел серьезной информацией о делах вопернов. Не сильно-то покойный Хельвик ему доверял, хоть и не препятствовал отношениям с дочерью, а сам Ремул особого рвения как разведчик не проявил. По-настоящему ценные сведения об обстановке за Лимесом мы получаем от спекуляторов, большинство из которых — купцы. Везде ходят, всё видят. Вот они — действительно источник разведданных, а Ремул… Так, формальный посланник, живое доказательство ферранской дружбы. Замени Ремула на его посту на любого другого патриция — ничего не поменяется.

— А какое наказание грозит Ремулу? — поинтересовался Фламмул, — ну, если мы его поймаем?

— Зависит от того, как его деяния будут квалифицированы, — Серпул незаметно облизнул пересохшие губы, — если как предательство Ферры, то ничего хорошего Ремула не ждет. Если как пренебрежение обязанностями — лишение должности и отправка с понижением в полевые легионы. Если как неподчинение приказу — десять ударов центурионским жезлом.

— Квалификацию кто будет проводить?

— Я, конечно, — фыркнул Серпул, — я его начальник и командир, и я — высший суд на территории вверенной мне провинции. Да и Император дал мне на это полномочия.

Фламмул вопросительно взглянул на собеседника, и тот понял его немой вопрос:

— Пока я склонен полагать, что это было пренебрежение обязанностями и неподчинение приказу, — сказал наместник, — предательством же это было бы, если бы Ремул пошел поперек наших интересов. Пока, надо признать, он идет строго вдоль и тянет за собой Хродира. Да и казнить Ремула… Знаешь, мне этого не простят, будь я хоть сотню раз прав по закону.

Центурион усмехнулся и покачал головой.

— Так какое решение ты принял, Кес Серпул? — спросил он, — возвращаем Ремула? Или пусть дальше с Хродиром по лесам бегает, раз он там полезен оказался?

Серпул задумчиво огладил пальцами щеку, уже начавшую покрываться жесткой щетиной.

— Пробуем, Прим, — хитро улыбнулся он наконец, — нас не поймут, если мы не попробуем. Ну а если не выйдет — что ж, кто мы, чтобы идти против воли Богов?

Фламмул согласно кивнул.

— Тогда, центурион Прим Фламмул, — продолжая по-кошачьи улыбаться, сказал Серпул, — у меня к тебе будет одно важное поручение…

Глава 1. Добыча

Удар топора, брошенного рукой марегского дружинника, оставшегося навеки у Утганова Холма, уложил бы Ремула в постель надолго, если бы не старания Востена и Хелены.

На то, чтобы начать вставать с постели, не падая тут же обратно, у Ремула ушел день. На то, чтобы начать ходить без необходимости держаться за стену – еще день. На то, чтобы думать о делах без постоянного спутывания мыслей – еще один. Мудрый Востен приложил все усилия, чтобы Ремул восстановился в столь короткий срок – потчевал риксова брата отварами, пел над ним странные свои песни, пожертвовал целого барашка. Не отставала, помогая жениху быстрее встать на ноги, и Хелена, неотлучно находясь у постели бывшего центуриона и зачастую засыпавшая прямо в ней, аккуратно прижавшись к любимому.

Ремул понимал, что без помощи колдуна и невесты так быстро вернуться в строй у него бы не получилось. Примером тому служили раненые и контуженные в ходе скоротечного боя за Марегенбург дружинники-сарпески, лежащие в одном из залов трехэтажного терема Таргстена, ставшего теперь теремом Хродира.

Пока Ремул вынужденно отдыхал, у него было достаточно времени, чтобы оценить и свои поступки, и свое текущее положение. Долгое время – с самого момента ухода с Хродиром – Ремул старательно гнал от себя размышления о правильности своих действий, стараясь заполнить всё имеющееся время делами. Однако сейчас дел не было – была лишь необходимость лежать, не занимаясь ничем, отчего весь накопившийся моральный груз вывалился на Ремула одномоментно, едва не придавив его своей тяжестью.

Как ни пытался Ремул отвлечь себя составлением планов на будущее, мысли о недавнем прошлом терзали его, подобно страшным меднокогтистым Эриниям. Слово «предатель» не желало покидать сознание бывшего центуриона. Только сейчас он со всей четкостью осознал, что его уход вполне мог стать именно предательством в глазах соотечественников. Он бросил службу, которую доверила ему Ферра, он оставил своих собратьев-лимессариев, честно выполняющих свой долг, он перешел на сторону... А вот тут стоп. Таветы не были врагами Ферры – во всяком случае, Хродир. Да, Хродиру было за что не любить Серпула и вообще Ферру, но никаких враждебных действий рикс против Империи не предпринимал и Ремула в это не втягивал. Наоборот, Хродир сам надел на себя жетон, формально приняв Императора как своего повелителя, пусть даже до конца не понимая смысла этого действия.

Да и можно ли считать предательством поступок, на который Ремула вынудили обстоятельства? Точнее, вынудил сам Серпул. Дать Хелене жетон для Серпула было бы пустяком – он же раздал жетоны даже десятникам вопернской дружины, что ему еще одна бронзовая бляшка... Вместо этого Серпул решил грубо отказать Ремулу – вот теперь пусть и расхлёбывает. Бывший центурион прекрасно понимал, что его уход ударит по Серпулу не меньше, чем по нему самому – если в Ферре решат разобраться в причинах произошедшего, вина Серпула всплывёт на поверхность.

Сожаления об упущенных возможностях терзали Ремула не меньше, чем вина за мнимое предательство. Он понимал, что все его старые планы на жизнь рухнули в тот момент, когда он вышел из дверей гротхуса вопернов в метель. Не всю же жизнь ему было сидеть гостем у вопернов – рано или поздно он дождался бы повышения, а связи и возможности патера обеспечили бы ему карьеру, о которой большинству его сослуживцев остается только мечтать. Кто знает – может, лет через двадцать он стал бы, например, трибуном. А через тридцать – префектом. А потом – кто знает, может, и в Сенат... Так-то он не первым Ремулом Ареогом в Сенате бы оказался, дорога туда для его рода была проторена еще с республиканской эпохи.

Но...

Хелена. Останься Ремул в Вопернхусене – и Хелену бы он больше не увидел, скорее всего, никогда. Не прижимал бы к себе ее крепкие плечи, не гладил бы ее роскошные пшеничные волосы, не замирал бы от восторга, когда она нежно касается его лица пальцами и губами, не наслаждался бы божественной красотой ее лица, не тонул бы в ее глазах цвета неба... Да плевать на Серпула, плевать на Ферру, плевать на недостижимый статус префекта – на всё плевать, когда рядом Хелена. Что там говорил Серпул, старый сластолюбец? Красивых девушек везде полно? А ему, Ремулу, не нужны красивые. Ему нужна Хелена и только Хелена.

И когда она входит в его комнату – тихо, осторожно, легко шагая по дощатому полу, чтобы ненароком не потревожить его покой; когда она садится на его ложе и кладет ладошку на щеку любимого, проверяя, нет ли у того жара; когда она ложится рядом и половину ночи прижимается к его спине, защищая от ночного холода и Духов Ночи – никакие ненужные мысли Ремула не терзают. Улетают страшные меднокогтистые Эринии, убоявшись таветской красавицы. Отступают, растворяются в ночной тьме все тревоги, и понимает Ремул, что поступил правильно.

И будь у него второй шанс сделать выбор – он поступил бы ровно так же.

«Проклятый марегский топор», – думал Ремул, – «если бы я сейчас не лежал колодой, женился бы на Хелене уже завтра...»

Рикс Хродир, владыка сарпесков, избавитель рафаров и победитель марегов, отошел после пира – или, как минимум, протрезвел – и мог обсуждать все нужные вопросы, принимая ответственность на себя. Он не меньше Ремула пил отвары, предлагаемые ему Востеном – только эти отвары помогали снять последствия не контузии, а трехдневного пира.

Надо заметить, что помощь Ремула была сейчас необходима Хродиру как никогда. Рикс сумел захватить Марегенбург, но что с ним делать дальше – было непонятно. Помня захват Сарпесхусена, Хродир сообразил отдать приказ не грабить Марегенбург, и даже проследил за выполнением этого приказа. Но сейчас рикс не мог решить, что делать с захваченным городом, полным вдов и сирот, да и с самими этими вдовами и сиротами. Фертейя говорила, что, раз уж Хродир – сарпескарикс, то и престол его должен быть в Сарпесхусене, а Марегенбург стоит разрушить; Востен и Хелена говорили, что отказываться от Марегенбурга – значит, идти против воли Сегвара, давшего Хродиру город как добычу; остальные полагались на решение Хродира – а сам Хродир понимал, что ему нужен совет Ремула. По сути, никто из ныне живущих, кроме ферранов, не имел опыта распоряжения захваченными городами, и рикс это прекрасно понимал.

Особо остро вопрос судьбы Марегенбурга встал вчера, когда Хродир, сидя в зале пира в одиночестве, разглядывал лежащую в руках секиру Таргстена и мрачно боролся с собственным похмельем. Угрюмую тишину этой борьбы нарушил грохот входной двери, и голос переступившего через порог сотника-сарпеска Гронтара. Как обычно, Гронтар выглядел грозно: пряди бороды спутаны, а свежий шрам через скулу, полученный при Утгановом холме, налит красным.

– Родич, – сказал Гронтар, – мне с тобой поговорить надо.

Хродир поднял на него тяжелый взгляд. Он недовольно поморщился – хоть Гронтар и был двоюродным братом его жены, но называть Хродира «родичем», а не «риксом», пока тот сидит на троне...

– Подходи и говори, – мрачно сказал рикс.

Сарпеск закрыл за собой дверь и приблизился к резному трону – встав гораздо ближе, чем было принято при официальной беседе рикса и сотника дружины.

– Ты, Хродир, конечно, наш рикс, – начал Гронтар, – только вот что я тебе скажу. Ты только не гневайся.

– Говори, – сказал Хродир.

– Плохой ты рикс, – прищурился Гронтар, – Курсто лучше был.

Хродир приложил все усилия, чтобы сохранить спокойствие, но рукоять секиры сжал крепко, до хруста в пальцах.

– Поясни, – жестко сказал он.

– Ты не дал нам добычу, – будто выплюнул сарпеск, – ты слишком алчен для рикса, родич. Ты забрал всё себе.

– Я не взял себе ничего, – сжав зубы, ответил Хродир.

– Ты взял себе и марегов, и рафаров, – так же сжал зубы Гронтар, – а нам-то что с этого? Ладно там, твоим вопернам – ты дал им пограбить наш Сарпесхусен, они, мож, и этим довольны. А нам? Ты же и наш рикс, тебя же считают сарпескариксом, или забыл? Зачем мы идём за тобой? Зачем мы сражаемся за тебя? Где наша добыча, рикс?

Хродир смотрел на сотника жестким взглядом, но молчал.

– Чего молчишь? – спросил Гронтар, – мы победили для тебя, где наша добыча?

– Какую добычу ты хочешь? – глаза Хродира наливались кровью, – говори!

– Дай пограбить завоеванных тобой, – прорычал сарпеск.

– Рафары дрались на нашей стороне, хоть я их и покорил, – сказал Хродир, – им мне тоже дать пограбить?

– А они не против будут забрать свое у марегов, – злобно усмехнулся Гронтар, – то, что два лета назад мареги забрали у них. Мы рафаров не тронем, они с нами кровь проливали. А вот без марегского добра мы оставаться не хотим, – Гронтар медленно покачал головой, хрустя напряженной бычьей шеей.

От сарпеска несло – или, скорее, разило – пивом и луком, но стоял он на ногах весьма уверенно. Рука его лежала на оголовке рукояти меча, но могла в любой момент перетечь на саму рукоять и выдернуть клинок из ножен. Сотник тяжело, напряженно глядел в глаза Хродира, и его ноздри раздувались от дыхания, будто у разгоряченного коня.

– А мне нужны мареги, – сказал рикс, – и лучше, чтоб желали они не только отомстить мне и вообще нам.

– Нам? – нахмурился сарпеск.

– Моей дружине, – жестко сказал Хродир, – забыл, что ты – мой дружинник?

– Я-то помню, – ответил Гронтар, – это ты, рикс, об этом забыл.

Сарпеск вздохнул.

– Что нам – то есть твоей, рикс, дружине, – продолжил воин, – даст то, что мареги будут с нами? Тебе-то – понятно, ты станешь риксом трех племен, что еще никому до тебя, насколько я помню, не удавалось; а вот нам, дружине твоей, что с этого?

– Чем сильнее я, тем сильнее вы, – сказал Хродир, – у марегов после боя где-то полсотни дружины осталось, пусть сейчас они и ранены. Что, они лишними будут?

– Если мы в поход не пойдем – то лишними, – нахмурился Гронтар, – что их зря кормить? Лучше нам их хлеб отдай.

– А если пойдем? – спросил рикс, – в поход? За добычей? Вместе с марегами нас хватит, чтобы ждать Сегварового дара при походе на любого из наших соседей, верно?

Гронтар пошевелил губами, а на лице его отразилось нечто вроде понимания.

– В общем, так, – сказал воин через несколько мгновений раздумий, – делай, как знаешь, но учти: если до следующей зимы мы в поход не пойдем – заметь, в поход за добычей, как Богами и Предками завещано, а не за новым племенем, как ты поступаешь – мы тебя за настоящего рикса считать не будем.

Сарпеск снял ладонь с яблока меча и сложил руки на широкой окольчуженной груди.

– Это как? – спросил Хродир, – ты хочешь нарушить Клятву Крови?

– Нет, – ухмыльнулся Гронтар, – я поклялся в верности тебе, как риксу. Но я повторю еще раз, Хродир из вопернов, – воин особенно нажал на последние слова, – рикс ведет дружину, но дружина выбирает рикса. Если ты не поведешь нас, куда нам надо – мы поставим другого рикса.

– То есть – не дам пограбить?

– То есть да, – сказал сарпеск, – на то ты и рикс, чтобы вести нас за добычей.

Хродир поднял тяжелый взгляд, вперив его в голубые глаза дружинника.

– Ты сейчас от себя говоришь или от сарпесков? – спросил рикс.

– И от себя, и от сарпесков, – произнес Гронтар, – дружинники вопросы задают мне, а я на них ответы не знаю. Зато ты – знаешь, и я пришел к тебе за ответами.

Хродир подвигал челюстью.

– Передай дружине, – медленно сказал рикс, – поход будет. И если они, храбрые сарпески, сами себе в кашу не нагадят – то есть марегов без надобности грабить не будут – то шансов на победу у нас будет куда больше. Понял?

Гронтар усмехнулся, развернулся и направился к двери.

– Понял, – сказал он, обернувшись в пол-оборота, – и я верю твоему слову, рикс. Не подведи сарпесков, Хродир Сарпескарикс.

С этими словами Гронтар скрылся за дверью, а Хродир, тяжело вздохнув, вогнал секиру в доску пола – сталь вошла в дерево с резким вибрирующим звоном.

Хродир встал и вышел из зала, направившись в покои Ремула – только Ремул, похоже, мог сейчас дать дельный совет. Проведать названного брата стоило хотя бы и потому, что тот уже начал вставать со своего ложа.

– Куда спешишь, супруг мой? – раздался голос Фертейи, и жена рикса вышла навстречу Хродиру, шедшему одним из длинных коридоров Таргстенова терема.

Фрурикса сарпесков была одета очень ярко – шелковый синий сарафан с оторочкой тесьмой был накинут на блузу в вертикальную красно-белую полоску. Вместе эти вещи смотрелись по-варварски роскошно. Темно-медовые волосы Фертейя перехватила золотым обручем. Ни этой одежды, ни этого обруча Хродир раньше у жены не видел. Похоже, она нашла в тереме Таргстена сундуки, забитые женскими украшениями и нарядами, хорошо севшими на ее пышную фигуру.

– К Ремулу, – сказал Хродир, – поговорить с ним надо.

– А со мной поговорить не хочешь? – спросила Фертейя, – а то я тебя только на пиру вижу, когда ты с другими разговариваешь, да ночью – когда ты уже спишь.

– Хочу, – сказал Хродир, – но о деле.

Фертейя улыбнулась, взяла рикса за руку и повела к выходу на улицу.

– Давай погуляем, – сказала она, – заодно и поговорим.

Хродир не возражал – к Ремулу можно было зайти и позже, пара часов ничего не решала. Супруги вышли во двор терема – на утоптанную площадку, отделенную от остального городка хозяйственными постройками, обслуживающими терем, и медленно пошли вдоль стен огромного по таветским меркам здания.

– О чем ты хотела поговорить? – спросил Хродир.

– О Марегенбурге, – сказала Фертейя, – а вернее, о Сарпесхусене. Ты понимаешь, что ты – Сарпескарикс, и твой дом – Сарпесхусен? Мы должны туда вернуться.

– А Марегенбург? – спросил Хродир.

– Сожги его, – сказала Фертейя, – он тебе не нужен. Разграбь и сожги.

Хродир сглотнул.

– Я не понимаю тебя, – сказал он, – посмотри на этот терем – я никогда не видел ничего подобного! Посмотри на стены города – они же неприступны, как ферранский Лимес, и даже похожи на него! Почему нам не оставить всё это себе?

Фертейя покачала головой:

– Ты чем собираешься оборонять Марегенбург? – спросила она, – тебе напомнить, сколько у тебя воинов, и кто эти воины?

– Ну, напомни, – усмехнулся Хродир.

– После битвы у Утганова Холма, – сказала Фертейя, – у тебя осталось где-то шестьдесят старших дружинников, чуть меньше пары сотен младших, и меньше тысячи ополченцев. Это без учета рафаров, правда – но и у них серьезные потери.

– А у марегов вообще ни… – начал было Хродир, но Фертейя его перебила:

– А причем тут мареги? – спросила она, – мареги – не угроза больше, ты отнял их город, их риксов и их землю. Но любой – слышишь, Хродир? – любой из соседних риксов сейчас имеет и дружину, и ополчение больше твоего.

– Это без учета рафаров, – сказал Хродир, – рафары…

– Непонятно, подчиняются ли тебе в полной мере, – снова перебила Фертейя, – рассчитывать ты можешь только на вопернов – а их почти не осталось, все либо погибли, либо ранены и не в строю – и на сарпесков. Сарпески, во всяком случае, верны тебе, и…

– Ага, – перебил Хродир, – особенно Гронтар. Верен настолько, что менее часа назад мы могли угостить друг друга сталью, – и Хродир вкратце рассказал жене о стычке с Гронтаром.

Выслушав рассказ мужа, Фертейя пожала плечами:

– Так он прав, – сказала она, – рикс ты или не рикс? Ты обязан делиться добычей с воинами, иначе от тебя отвернуться и Боги, и Предки, и люди.

– Ты забыла, что сама была моей добычей? – спросил Хродир, – тобой я тоже должен был поделиться?

Фертейя покачала головой:

– Должен – не точное слово, – сказала она, – правильное слово – мог. Мог поделиться. Не стал – за это я тебе благодарна, но мог – и я бы тебя поняла.

– Поняла? – округлил глаза Хродир, – поняла бы, если бы я отдал тебя паре десятков воинов?

Фертейя фыркнула:

– Верно говорят, – сказала она, – что вы, южане, подобны ферранам. Вы отошли от Таво, отошли от наших заветов – решили, видимо, что вы выше Богов и Предков. По Таво рикс обязан делится добычей, а я была именно добычей – что непонятно?

– Непонятно, почему тебя это не оскорбляет, – покачал головой Хродир, – ты же риксова дочь…

– И риксова жена, – Фертейя вздернула подбородок, жестко вперившись взглядом в глаза Хродира, – и меня оскорбляет, что мой муж ставит свой риксрат под сомнение. Ты – Сарпескарикс, Хродир. Ты – рикс таветского племени, а не ферранский префектарикс или ландарикс, или как-его-там. Веди себя как подобает, рикс. Веди к добыче, бери добычу, делись добычей. Иначе тебя просто не поймут и не примут.

– Но меня же восхваляют за победу у холма… – развел руками Хродир, – и восхваляют в том числе и сарпески…

– Да, – сказала Фертейя, – но ты слышал, чтобы тебя восхваляли за Марегенбург?

Хродир задумался на пару секунд и покачал головой.

– А ведь это – тоже победа, – сказала Фертейя, – вот и задумайся – почему тебя чествуют за Утганов Холм, но не чествуют за Марегенбург?

– Не дал пограбить? – предположил Хродир.

– Хвала Богам, – театрально воздела руки к небесам Фертейя, – кажется, ты можешь додуматься до очевидных вещей. Я рада, что ты не безнадежен, муж мой Хродир Сарпескарикс.

– И ты считаешь, что я должен дать пограбить сейчас? – спросил Хродир.

– Поздно, – покачала головой риксова жена, – в первую ночь надо это делать, пока воины от боя не отошли. Теперь же, когда мареги стали твоей добычей, а не врагом – ты можешь всё исправить, если только из общей добычи будешь раздавать каждому из наших воинов, стараясь никого не обидеть.

Хродир почесал затылок.

– Только не говори, – сказала Фертейя, – что ты не взял никакой добычи, кроме той, что в Большом Доме, – Фертейя нахмурила брови.

– Марегенбург – моя добыча, – нахмурился в ответ Хродир, – и я подумаю, как и моих сарпесков одарить, и Таво соблюсти…

Глава 2. Четыре племени

Тем же вечером Хродир собрал Совет. В зале, где еще вчера заканчивался пир – даже за тем же столом – воссели сам Хродир, поднявшийся с постели Ремул, Хелена, Фертейя, Востен, и гротмистуры трех племен – воперн Хадмир, сарпеск Рудо и рафар Хальнар.

У входов в зал – с наружной стороны – стояли стражи из числа дружинников-вопернов, так что за сказанное внутри этих стен можно было быть спокойным.

Первым – как рикс – заговорил Хродир.

– Друзья, соратники, родичи, – сказал он, обращаясь ко всем присутствующим, – мы одержали две победы, что войдут в песни народов от тундры до Ферры и от Тарара до Аре – Утганов Холм и Марегенбург. Теперь мы собрались, дабы решить судьбу нашей добычи. Мы – таветы, и я – рикс, и, как рикс, я должен дать добычу воинам. Добыча наша велика – на Холме мы взяли хорошего оружия на тысячу воинов, да золота сняли с марегских дружинников, да с их ополчения кое-что осталось. И в Марегенбурге взяли с лихвой – Таргстен, похоже, был большим скрягой, так что мы нашли целую комнату, где тот хранил свое богатство. Теперь это всё – наша добыча, и я должен разделить ее. Я собрал вас, чтобы выслушать ваши советы. Востен, ты по праву самый мудрый из нас – скажи свое слово.

Колдун прокашлялся, уважительно кивнул и огладил бороду:

– Рикс Хродир, – начал он, – ты одержал две победы практически в один день и взял славную добычу. Добыча твоя столь велика, что ты, похоже, даже не осознаешь ее истинный размер.

– Отчего же? – спросил Хродир, – Хадмир уже подсчитал добычу – и ту, что мы взяли на Холме, и ту, что взяли в Марегенбурге.

– Рикс Хродир прав, – сказал Хадмир, – всё подсчитано. Или ты, Востен, имеешь в виду что-то такое, чего нельзя подсчитать? Например, славу?

Востен улыбнулся:

– Я нисколько не сомневаюсь в том, что ты, мудрый Хадмир, подсчитал всё, что наш рикс счел достойной добычей, – сказал колдун, – но позволь задать тебе пару вопросов.

– Конечно, – развел руками Хадмир, – задавай.

– Посчитал ли ты Марегенбург как добычу? – спросил Востен, – не то, что лежит в кладовых города – это ты посчитал, я в этом уверен – а сам Марегенбург, сам город?

Хадмир растеряно усмехнулся и почесал в затылке.

– Посчитал ли ты марегов? – продолжил Востен, – мареги теперь – законная добыча Хродира, не забыл ли ты это?

Хадмир гордо подбоченился:

– Не забыл, – сказал он, – мареги много людей потеряли – и у Холма, и при нашем штурме – но те, что уцелели, подсчитаны. Осталось подсчитать только тех, кто по селам и хуторам сидит, но в самом Марегенбурге они подсчитаны. А зачем ты спрашиваешь это, мудрый Востен? – Хадмир склонил голову.

Востен вздохнул.

– Потому что и Марегенбург, и мареги – это более ценная добыча, чем сталь и золото, – колдун поднял палец, – правда, Марегенбург – скорее обуза, но…

– Обуза? – переспросил Хродир, – поясни, мудрец. Как может быть обузой неразрушенный бург? Ты стены-то его видел? Четыре человеческих роста – как у стены Лимеса! Я вообще не думал, что таветы могут так строить.

– Стены? – Востен поджал губу, – стены – это хорошо. Когда на них стоят воины. А они у нас есть?

Хродир с улыбкой развел руками:

– А сам как думаешь? – улыбка рикса стала еще шире, – это у марегов воинов не осталось, разве что пара сотен ополченцев по хуторам отсиживаются. Остальные либо ранены, либо у нас в плену, либо кормят червей возле Утганова Холма. А у нас… – Хродир облизнул губы и начал молча загибать пальцы.

– А у нас? – переспросил Востен, – Хадмир, ты же вел учет потерям, как и добыче? Сколько у нас воинов в строю, и сколько ранено, и сколько мы потеряли у Холма?

– Огласи, – махнул рукой рикс, – я после пира, если честно, немного потерял счет.

Хадмир вздохнул.

– В строю меньше тридцати вопернских и около полусотни сарпесских хусбердов, чуть меньше сотни вопернских и примерно полторы сотни сарпесских сегманов, около сотни вопернских и чуть больше трех тысяч сарпесских ополченцев. У рафаров всей дружины где-то четыре сотни и около двух тысяч ополченцев.

Воцарилось молчание.

– И всё? – спросил, насупив брови, Хродир.

– И всё, – снова вздохнул Хадмир, – получается, что основа нашего войска сейчас – даже не сарпески, а рафары.

Хальнар улыбнулся.

– Мы благодарны рафарам, – быстро сказал Хродир, – и я хочу спросить тебя, Хальнар: по-прежнему ли ты и рафары видите своим риксом меня?

Хальнар прокашлялся:

– А кого же еще? – спросил он, – если ты, Хродир, не будешь вести себя, как Таргстен, то мы и дальше будем тебя риксом считать, другого рикса у нас нет.

– Не как Таргстен? – переспросил Хродир.

– Таргстен больше брал, чем давал, – поднял палец Хальнар, – ты же сам видел, мареги из моего дома почти всё ценное унесли. Ты же не настолько жаден, рикс Хродир?

Хродир пожал плечами:

– Я вообще не жаден, – сказал он.

– Тогда мы надеемся, – сказал Хальнар, – что мы получим свою долю добычи от твоих побед у Холма и в Марегнбурге…

Хродир немного нахмурился. Сегодня он уже слышал такие речи от Гронтара, но возражать гротмистуру рафаров – совсем не то же самое, что сотнику своей дружины.

– А какую долю хотят рафары, доблестно бившиеся за меня? – спросил рикс.

– Я тут подумал, – сказал Хальнар, – ты, Хродир, можешь сделать добро всем твоим людям: и сарпескам, и вопернам, и нам, рафарам. Мы ведь в двух битвах потеряли довольно много людей, да и раненых у нас тоже хватает. Кто будет заботиться о вдовах погибших, кто будет помогать раненым, пока те не окрепнут?

– Я, – пожал плечами Хродир, – как рикс.

Хальнар покачал головой.

– Но ведь не каждой же семье ты будешь дрова рубить да воду носить, – сказал рафар, – и дружину не пошлешь это делать.

– И? – поднял брови Хродир, – что ты предлагаешь?

Хальнар прокашлялся.

– Ты ведь одолел марегов и взял их как добычу? – сказал рафар, – как ты хочешь ими распорядиться?

Хродир пожал плечами:

– Воинов заставлю поклясться мне в верности кровью, – сказал он, – несогласных принесу в жертву Сегвару.

– А не-воинов? – спросил Хальнар.

– А они мне не опасны, – усмехнулся рикс, – с бабами воевать не буду.

– Не о войне речь, – покачал головой рафар, – ты, рикс, не понимаешь, что вряд ли мареги принесут тебе клятву верности?

– Почему? – спросил Хродир.

– Они слишком гордые, – пояснил Хальнар, – только что они владели нами, рафарами, и хотели завладеть вами, сарпесками. А тут вышло так, что…

– Так что мне их, – перебил Хродир, – сразу всех в жертву? Как-то это неправильно, не находишь? Мне вон Востен и Ремул, благодарю их обоих, в свое время объяснили насчет неправильности жертвовать побежденными – могу тебе теперь объяснить, надо? И да, причем тут помощь семьям наших бойцов?

– Не в жертву, – сказал Хальнар, – в рабов.

Хродир на миг замер, затем медленно почесал нос.

– Обрати их в рабов, – продолжал Хальнар, – так и семьям своих воинов поможешь, кто пал за тебя или был ранен, и мести марегов избежишь. Если ты их раздашь семьям, живущим и в Рафархеме, и в Сарпесхеме – мареги уже не смогут объединиться и договориться, чтобы противостоять нам.

Хродир встал.

– Пусть слышат все, – сказал он торжественно, – я нарекаю гротмистура Хальнара из рафаров Хальнаром Мудрым. Да зовется он так с этого мига и до скончания времен.

Хальнар с гордостью подбоченился.

– Я удивлен, – сказал рикс, – почему ни Ремул, ни Востен, ни Хадмир не додумались до такой простой вещи, поэтому я хочу видеть Хальнара Мудрого своим советником. И еще – я ставлю Хальнара Мудрого главным гротмистуром народа рафаров. Я – рикс рафаров, и Хальнар – их главный гротмистур.

Присутствующие одобрительно закивали.

– И пусть Хальнар и Хадмир займутся раздачей рабов по семьям погибших и раненых, – продолжил Хродир.

– Рикс, – сказал Рудо, – разреши мне сказать.

– Говори, – кивнул Хродир.

– Я знаю и уважаю Хадмира, – сказал Рудо, – и я убедился в мудрости Хальнара. Но получается, что воперн и рафар будут делить общую добычу, а ведь ты, Хродир – в первую очередь рикс сарпесков. Поэтому…

– Понял, – перебил Хродир, – Хальнар и Хадмир, вместе с вами добычу будет распределять Рудо, дабы мои сарпески не были обделены при этом. А чтобы вы не подрались при дележе, старшим над вами тремя я ставлю Востена – он не сарпеск, не воперн и не рафар, так что с ним дележ будет справедливым.

Востен встал.

– Благодарю тебя за доверие, рикс, – слегка поклонился колдун, – я постараюсь судить по правде при дележе. И позволь мне добавить еще кое-что.

Рикс кивнул – мол, давай.

– С жителями Марегенбурга поступи иначе, – сказал Востен, – ты видел, сколько здесь кузниц? Сколько здесь гончарных домов? Ты видел, что тут есть две тележные лавки? Тут даже ювелирная лавка есть. И во многих домах стоят ткацкие станы и прясла. Если ты обратишь мастеров в рабов и раздашь их по селениям, чтобы они там грядки пололи да за скотиной ходили – ты много потеряешь, рикс.

Хродир медленно качал головой, обдумывая предложение Востена.

– Ты прав, – наконец сказал он, – мастера дадут то, что рабы-пастухи да рабы-пахари дать не смогут. Что ты предлагаешь? Взять их как своих рабов?

Мудрец отрицательно мотнул головой.

– Нет, – сказал он, – такие рабы тебе пакостить будут, из-под палки трудиться. Лучше оставь их свободными, но обложи выходом в десятину. Они ж не едят свои поковки, колёса и ткань – они это всё продают. Вот пусть десятую часть тебе как плату за свободу и приносят.

– В твоей мудрости я и не сомневался, славный Востен, - улыбнулся рикс, – пусть будет по-твоему. Хадмир пусть оценит, сколько мастера принести могут, и займется сбором с них.

Востен сел.

– Тогда готовим дружину, – сказал Хродир, – пройдем по всему Марегенхему, соберем рабов по селениям.

– Разреши сказать, – поднялся Хадмир, – я думаю, что часть рабов нужно оставить на месте. Я напомню тебе, рикс, что у вопернов, пошедших с тобой, сейчас нет своей земли. Раздай им земли марегов, как ты мне даровал хутор Ротхара-сарпеска. А мареги пусть нашим славным воинам на этих землях служат, как рабы.

Хродир задумчиво огладил бороду.

– Тогда будет справедливо, – сказал Рудо, – чтобы и мы, сарпески, от земель марегов что-то получили. Вместе с рабами. А то выходит, что ты, хоть и сарпескарикс, а сарпесков обделенными оставил.

– Вы правы, – сказал Хродир, – но я и рафарам часть земли отдам. Они за нас славно бились. Надо только отряд собрать.

– Или несколько отрядов, – кивнул Рудо.

– Несколько отрядов? – переспросил рикс.

– Ну да, – пожал сильными плечами Рудо, – всё равно ж получится так, что часть селений марегов достанется рафарам, часть – сарпескам и часть – вопернам. Так что, я думаю, можно послать три отряда – рафарский, сарпесский и вопернский, чтобы они…

– Тогда их надо посылать в разные стороны от Марегенбурга, – перебил Ремул, – иначе отряды могут повздорить из-за селений.

– И кого куда? – спросил Хальнар.

Ремул вздохнул.

– Я считаю, – сказал он, – что главным для нас является укрепление нашей дружбы, и верность нашему риксу Хродиру. Поэтому я полагаю, что нельзя приращивать территории, уже лежащие под каждым из наших народов, за счет прилегающих земель марегов, иначе будет соблазн отпасть от нашего рикса.

– И что ты предлагаешь? – поинтересовался Рудо.

– Марегенланд на севере граничит с Рафархемом, а на юго-западе – с Сарпесхемом, – сказал Ремул, – поэтому пускай на юг и юго-запад идет отряд рафаров, на восток и северо-восток – отряд сарпесков, а на запад и северо-запад – отряд вопернов. Так мы разделим Марегенхем, не прибавив ничего к существующим землям любого из нас, и сделав нашу добычу общей.

– Мудро, – сказал Востен, – поддерживаю тебя, Ремул.

– Так и поступим, – сказал Хродир, – завтра вы трое, – рикс обвел взглядом Рудо, Хадмира и Хальнара, – возьмете воинов и отправитесь в путь. Рудо, возьмешь с собой Гронтара, отдашь ему любое селение на его выбор. Хадмир, сделаешь то же самое для Уртана. Хальнар, если тебе есть, кого из своих десятников или сотников отметить – сделай то же самое, и скажи, что это мой приказ. Ну и про себя не забудьте, – хохотнул рикс.

Все трое согласно закивали.

– Добычу присылайте сюда, в Марегенбург, – продолжал Хродир, – если мареги будут сопротивляться – убивайте, желательно, на виду всех жителей, пусть боятся. Напрасно дома и постройки не жгите, только чтоб сломить волю марегов. Баб их берите, сколько захотите – нам нужно следующее поколение воинов, и пусть они будут нашей крови. Востен, займись приемом добычи, и скажи мне, если понадобятся помощники.

– Есть еще одна вещь, – сказал Ремул, – что, если отряды встретят кого-либо из наших соседей? Живет же кто-то кроме нас вокруг Марегенхема, – ферран пожал плечами и вопросительно взглянул на троих мистуров – мол, вы же местные, знаете лучше.

– Живет, – пожал плечами Хальнар, – мы, рафары, к северу, тарутены к югу и юго-востоку до самого Тарара…

– Тарутенов я знаю, – вставил Хродир, – да и ты, Ремул, должен их знать. Они наши, то есть вопернов, восточные соседи, а ваши, то есть ферранов, друзья – как воперны. Ты же помнишь Хартана Седого Волка, их рикса – он к нам приезжал где-то год назад?

– Я ферран только по крови, – нахмурился Ремул, – по сути я тавет и твой брат, Хродир. Не говори про меня как часть Ферры.

Рикс поморщился.

– Ну ты понял, что я имел в виду, – быстро сказал он, – что тарутены – такие же друзья Ферры, как и воперны, оставшиеся с Ильстаном. Впрочем, ты это знаешь.

– И мы все знаем, – кивнул Хальнар, – продолжу: к западу от марегов живете вы, сарпески, и – чуть севернее – ратарвоны.

– Небольшое, но вредное племя, – включилась в разговор Фертейя, – наши северные соседи. Взять с них нечего, зато сами они частенько к нам наведываются – мелкими набегами. На настоящее нападение они не способны – людей столько не могут собрать разом – но мелко кусают постоянно.

– На марегов они тоже ходили, – вздохнул Хальнар, – и тоже мелкими набегами. И на нас раз в два-три года. Впрочем, мы не только про них. К востоку от нас, рафаров, и к северо-востоку от марегов живет огромное, больше марегов и рафаров вместе взятых, племя теронгов – если бы не Тарар на востоке и Одурар на севере, земли теронгов тянулись бы, наверное, вглубь Роданики.

– Одурар? – переспросил Хродир.

Хальнар поднял брови.

– Одурар кормит весь Рафархем, – сказал гротмистур, – именно по нему мы добираемся до Тарара, чтобы уже по нему торговать ротварком. И именно на Одураре стоит наше главное торжище – Одурархафн, откуда ведут торговые пути и через Марегенбург, и через ваш Сарпесхусен – до самой Ферры.

– Так, – перебил Ремул, – если эти самые теронги такие могучие и многочисленные, а тарутены дружественны Ферре, то есть вполне уверены в себе и в поддержке Империи, то почему они друг друга еще не перебили? Я же прекрасно понимаю, что Ферра так или иначе снабжает тарутенов всем необходимым для войны с северными соседями, а теронги, как и любое воинственное таветское племя, всегда готовы к набегу на соседей южных?

– А потому, – ответил Хальнар, – что между теронгами и тарутенами, а вернее, между Теронгенхемом и Тарутененхемом, течет река Скарда. Сама по себе она не то, чтобы широкая, но ее берега – это сплошное болото. Ее исток, кстати, недалеко от Марегенбурга – и это тоже большое верховое болото.

– И что, неужели ни одно войско эту Скарду перейти не может? – пожал плечами Хродир, – это так сложно – через болото гать навести или брод найти?

– Не сложно, – сказал Хальнар, – если болото безлюдное, и никто гать строить не мешает. А вот болото Скарды – не безлюдное. Там живет целое племя – скардаги. Говорят, что предки скардагов – это изгнанники из тарутенов. Мол, лет двести-триста назад, еще во времена Туро Могучего, тарутены своих преступников прогоняли на север – к болотам Скарды. Не все изгнанники там погибли – многие приспособились к жизни на болоте, выстроили хижины на сваях, и смешались с местными болотными тварями – с теми из них, что могут с человеком сродниться.

Хродир и Ремул переглянулись и рассмеялись.

– С болотными тварями? – сквозь улыбку спросил Хродир, – то есть эти скардаги – не люди?

– Так говорят, – пожал плечами Хальнар, – я встречал скардагов – выглядят, как обычные люди. Даже как обычные таветы, я бы сказал. Но вот пройти сквозь их земли с войском – это ни теронгам, ни тарутенам не удалось пока ни разу.

Ремул пожал плечами:

– Я так думаю, что сами по себе эти скардаги, равно как и их болота, не интересны ни теронгам, ни тарутенам, – сказал ферран, – почему же тогда им просто не пропустить войско соседей, вместо того, чтобы пытаться воевать с ними?

Хальнар хитро сощурился.

– Вы, ферраны, в курсе, что река имеет душу? – спросил рафар, – река – она живая: передвигается, ест, дышит… Только передвигается в своем русле, а ест и дышит не как человек или зверь.

– В курсе, – сказал ферран, – все реки имеют своих нимф, которые и есть воплощения рек в похожих на человеческие телах…

– Ой, заумно, – махнул рукой Хальнар, – в общем, суть в том, что Скарда для скардагов – главное божество. Оно их кормит, оно их поит, оно даем им защиту. Вот у вас, ферранов, как встретят чужаков, что захотят пройти сквозь ваш главный храм?

– Копьями и мечами, – ответил Ремул, – только я не ферран, я…

– Тавет, – перебил рафар, – я знаю. Но по крови ты – ферран, и о ферранах ты знаешь лучше любого из нас. Так вот, таветы от ферранов в этом вопросе не отличаются – мы также не любим чужаков, оскверняющих наши святыни. Для скардагов святыней является Скарда, а точнее – Скарда является божеством, а весь Скардагенхем с его болотами, осокой, лесом и ягодными полянами – святилищем.

– Я так понимаю, – сказал Хродир, – что скардагов нам бояться не стоит? Не придут они сюда, не оторвутся от Скарды?

Хальнар пожал плечами.

– Пока не приходили, – сказал он, – слишком к своим местам привязаны. Кого бы я боялся – так это тарутенов и теронгов. Теронги иногда даже на нас, рафаров, ходят – набегами, правда, но ходят. Если они знают, что рафарская дружина сейчас в Марегенхеме, а марегов по сути больше нет – могут рискнуть не просто набегом пойти.

– А тарутены? – спросил Хродир.

– Эти тоже могут прийти, – сказал Хальнар, – мы, рафары, с ними дел не имели, но знаем, что отношения между тарутенами и марегами были враждебными. До войны дело не дошло, но небольшие набеги делали что те, что те.

Хродир вздохнул.

– Кругом нас враги, выходит? – спросил он.

– Нет, – вступил в разговор Востен, – кругом нас – племена разной силы. Пока мы не имели дел с большинством из них, поэтому не можем сказать, враги они или нет. Ты, Хродир, знаешь только тарутенов – что про них сказать можешь?

Рикс пожал плечами:

– Люди и люди, – сказал он, – на нас не ходили даже набегами, мы с ними мирно жили. Мы – это я вопернов имею в виду.

– Так вот, – продолжил Востен, – я думаю, все они люди и все они таветы, поэтому, если у нас с ними нет лютой вражды – как у тебя, Хродир, была с Таргстеном Марегариксом – то врагами всех окружающих называть рано.

– И все же, – сказал Ремул, – что делать нашим отрядам, если они встретят отряды кого-нибудь из этих племен?

Хродир задумался. С минуту он размышлял, задумчиво водя пальцем по яблоку рукояти своего меча, а затем сказал:

– Постарайтесь не кидаться сразу в атаку, – рикс поднял взгляд, – я думаю, всем будет лучше, если мы будем жить в мире с соседями. Лучше пригласите их риксов сюда, в Марегенбург – я сам с ними поговорю…

Глава 3. Плата за божественность

Вечером того же дня рикс, стоявший у окна в своих покоях, любуясь, как алый шар солнца касается фиолетовой кромки леса, внезапно почувствовал слабость. Голова его закружилась, ноги будто стали ватными – и Хродир с трудом смог сделать шаг к постели, чтобы мягко упасть на набитую птичьим пухом перину, а не на дощатый пол.

– Что с тобой? – Фертейя, сидящая на другой стороне постели, отбросила гребень, которым расчесывала волосы перед полированным бронзовым зеркалом, и тревожно склонилась над мужем, – тебе плохо?

Лежащий на спине – упал он на постель именно так – рикс с видимым усилием открыл рот, и сказал:

– Просто устал, – глаза Хродир не открывал, – сейчас я посплю и…

Рикс не договорил фразу – похоже, потерял сознание. Фертейя хлестала его по щекам ладонью; схватив небольшой нож для ногтей, легонько ткнула его между большим и указательным пальцем – бесполезно, в себя Хродир не приходил. Слёзы застили глаза Фертейи, она прикусила губу до крови – и только тогда догадалась послушать, дышит ли муж и бьется ли его сердце; к счастью, и дыхание, и сердцебиение были отчетливы. Фертейя кликнула рабыню – та немедленно появилась в дверях, и риксова жена велела ей как можно скорее привести Востена.

Колдун появился быстро – через пару минут – и всё это время Фертейя не выпускала из рук голову мужа, сидя на коленях рядом с его плечом. Кратко, и, несмотря на сильное волнение, четко описав, что случилось, Фертейя спросила у мудреца:

– Что это может быть? – только произнеся это, Фертейя, похоже, утратила контроль и, закрыв ладонями лицо, расплакалась.

Востен подошел к кровати, взял руку Хродира, подержал ее, замерев и прислушиваясь к чему-то, и через несколько секунд произнес:

– Я думал, обойдется, – колдун покачал головой, – мне казалось, Хродир достаточно силён…

– Так что с ним? – выкрикнула Фертейя, – о чём ты говоришь?

Востен вздохнул и успокаивающе показал риксовой жене ладонь. Глаза Фертейи горели горем и гневом одновременно.

– Это твоя вина, колдун, – угрожающе произнесла она.

Востен присел на кровать.

– С ним всё будет хорошо, – сказал спокойным тоном мудрец, – только спать он будет сейчас не меньше суток.

– Он отравился на пиру? – вскрикнула Фертейя, – ты знал о яде? Говори!

Колдун снова выставил ладонь в успокаивающем жесте.

– Нет, – сказал он, – это не отравление. Его состояние не опасно, и, если совсем простыми словами объяснять – рикс просто сильно устал. Уже к завтрашнему вечеру он будет в порядке.

Кожа на скулах Фертейи натянулась, глаза сузились – будто у лучника, выцеливающего щель между вражеским щитом и шлемом.

– Что. С. Ним? – жестко и раздельно спросила она, и ее поза напомнила Востену готовую к прыжку рысь.

Лишь Востен открыл рот, чтобы ответить, дверь распахнулась – и в комнату стремительно вошел Ремул, а следом за ним – Хелена. Ремул тут же направился к лежащему Хродиру и наклонился над ним, а затем легонько похлопал названного бата по щеке ладонью – без толку.

Востен сказал:

– Это хорошо, Ремул, что ты тоже пришел. Тебе необходимо знать то, что я сейчас расскажу…

Ферран обернулся к колдуну и вопросительно поднял брови.

– Чтобы объяснить состояние Хродира, – продолжил Востен, – мне придется рассказать одну легенду, – колдун вздохнул.

– А без этого никак? – начала было Фертейя, но Ремул перебил ее:

– Востен, объясняй так, как считаешь нужным, – сказал бывший центурион, – но лучше для тебя будет, если ты действительно знаешь, что случилось с моим братом и как ему помочь.

Востен фыркнул:

– Знаю, – сказал он, – и, если вы трое хотите это знать, а заодно и помочь Хродиру, то уделите несколько минут и послушайте меня внимательно.

Ремул и Фертейя переглянулись.

– Говори, – сказала Фертейя.

Востен огладил бороду. Взгляды Ремула и Фертейи, казалось, готовы были прожечь его насквозь. Фертейя выглядела так, будто готова напасть на колдуна и зубами выгрызть рецепт спасения для Хродира, а во взгляде Ремула читался настороженный интерес. Оно и было понятно – перед Востеном сидели представитель цивилизации и полудикая, во всяком случае в сравнении с ферранами, варварша. Сколько бы Хродир ни называл Востена другом, как бы ни признавал его заслуг и ни ценил его помощь во всех делах – настроение варваров было непредсказуемо, тем более, что речь шла не о сдержанном и хладнокровном по таветским меркам Хродире, а о его довольно импульсивной жене. Именно поэтому мудрец заговорил медленно, осторожно и доступно, стараясь, чтобы его речь была понятна даже Фертейе.

– Помните, как мы выиграли Утганов Холм? – спросил Востен, – если точнее, как мы могли проиграть – но Хродир сумел повернуть бой в нашу пользу?

– Да, – сказал Ремул, – я сам это не видел – меня оглушили, и я был без сознания, но мне рассказали, как Хродир вдруг схватил две секиры сразу и врубился в конный отряд Таргстена, а потом в левофланговую дружину марегов. Как я понимаю, это и переломило ход боя.

– Точно, – сказала стоящая до того безмолвно Хелена, – я это видела и хорошо помню.

– Хелена, – обратился к девушке Востен, – а ты помнишь, что я в это время делал?

Таветка немного наморщила лоб, вспоминая, а затем сказала:

– Ты какое-то заклинание пел, – Хелена дотронулась пальцами до виска, вспоминая случившееся, – мне даже показалось, что…

Хелена вдруг замолчала и вперилась в Востена взглядом широко открытых голубых глаз.

– Продолжи свою мысль, – мягко попросил колдун.

– Что сила появилась у Хродира благодаря твоей песне, – сказала Хелена тем тоном, каким дети делятся своими открытиями, – так я что… была права? Хродир получил имя «Две Секиры»… благодаря тебе?

Востен развёл руками – будто готов сказать нечто, само собой очевидное.

– Да не то, чтобы мне, – сказал мудрец с нажимом на последнее слово, – я тут, можно сказать, только помог.

Хелена облизнула губы.

– Помог кому? – спросила она, мельком взглянув на Фертейю. Жена рикса сидела, застыв в напряжении – она не присутствовала на поле у Утганова Холма, и ей сейчас приходилось мысленно представлять случившееся в бою по рассказам мужа и свидетелей, слушая при этом сложные пояснения Востена.

– Нам, – пожал плечами Востен, – без вмешательства мы бы не победили.

Фертейя напряженно спросила:

– Чьего вмешательства? – она немного подалась вперед, – Востен, ты что-то не то говоришь. Как понимать твои слова о том, что «сила не твоя»? Как понимать твое «нам», если я просто вижу, что ты хотел что-то иное сказать? Кому ты помог помимо нас?

Востен покачал головой, а затем опустил взгляд.

– Хорошо, – плечи колдуна опустились, – я расскажу, как есть. Но обещайте мне, что не будете требовать от меня повторения той же песни по первому же вашему желанию.

Присутствующие переглянулись. Недоуменный взгляд Фертейи встретился с заинтересованным взглядом Ремула и напряженным Хелены.

– Ты говори, – сказал Ремул, – обещание я тебе дам, как старший среди нас, но сначала расскажи, что хотел.

– Я присяду, – сказал колдун, и, дождавшись быстрого кивка Ремула – мол, не тяни – уселся на скамью у стены с дверью.

Хелена сложила руки на груди и прислонилась плечом к дверному косяку.

– Как я уже говорил, – сказал Востен, – начать следует с легенды. Ремул, скажи мне, вы, ферраны, знаете то, что у нашего Сегвара – то есть вашего Мареса – есть сыновья?

Ремул удивленно развёл руками и помотал головой:

– Я не пойму, к чему твой вопрос, – сказал ферран, – но если это важно, то да, у Мареса есть дети. Двое от его божественной жены – дочь и сын, и как минимум четверо от смертных женщин. Божественные – это Ярость, старшая дочь, и Храбрость, младший сын, а смертных я не помню.

– Так вот, – сказал Востен, – таветы тоже знают, что у Сегвара есть два ребенка. Только не Ярость и Храбрость, а два сына – Красный и Белый. Еще говорят, что у Него есть дочь – Чёрная, но это сейчас не столь важно.

Хелена помотала головой:

– И что? – спросила таветка, – какое это отношение имеет к Хродиру? И я, и Фертейя знаем о детях Сегвара, и…

– С двумя секирами был не Хродир, – перебил Востен, и, увидев эффект своих слов – раскрытый рот Фертейи, скепсис Хелены и нескрываемый интерес Ремула, выдержал недолгую паузу и продолжил, – это был Красный в теле Хродира. Моя песня помогла Ему – Сыну Сегвара – временно вселиться в нашего рикса, а, как вы все понимаете, противостоять такой силе не мог никто из смертных – даже если их целая марегская дружина.

Востен замолчал, и Ремул немедленно произнес:

– Востен, я не совсем понимаю, – ферран нахмурился, – кто такой Красный, чем он отличен от Белого, почему они Красный и Белый, и как сын Сегвара вселился в Хродира?

Колдун усмехнулся:

– Ты так часто говоришь, что ты – тавет, что я забываю о твоем происхождении, – сказал Востен, – хорошо, слушай то, что знакомо каждому тавету. Все три ребенка Сегвара – божественного происхождения, но от разных Богинь. Красный – это старший сын Сегвара. Красный – это ярость битвы, это боевое безумие, исступление, сила в чистом виде, сметающая всё на своем пути. Мать Красного – это дочь Хитейра, Буря, и сын ее унаследовал бурный нрав. Красного изображают с секирой в одной руке и рогом в другой – звук этого рога лишает воинов разума и наполняет их жаждой крови врагов; этот звук – это Песнь Битвы, которую иногда слышат даже ваши, ферранские, жрецы. Белый же, второй сын Сегвара – это мудрость полководца, холодное спокойствие, боевой расчет, воинское умение. Мать Белого – это дочь Нотара, Мысль, и сын ее унаследовал то, что зовётся мастерством войны. Белого изображают с мечом и щитом – он знает, и как напасть, и как защититься. Ты, Ремул, сам того не знаешь, но несешь метку Белого – ты не один такой, все умелые командиры несут Его метку.

Востен замолчал, переводя дух после длинной речи, и Ремул тут же спросил:

– А Черная?

Колдун усмехнулся.

– О ней стараются не говорить, – сказал он, – что Красный, что Белый – благородные воины, а вот Черная – это другое, хоть и их сестра по отцу. Черная – это младший ребенок Сегвара, ее мать – сама Смерть. Да-да, Сегвар настолько силен и храбр, что является единственным существом, посмевшим водить шашни с самой Смертью и выжить после этого, что, впрочем, неудивительно, ибо смерть – вечная спутница войны. Черной неважно, кто храбр и кто умен, она не дарует ни силу, ни умение; она дарует лишь жестокость. Черная – это боль, агония, мучения. Лично я не видел ни одного человека, посвященного Черной, но говорят, что это страшные люди – им нравится не столько сражаться, сколько приносить боль и страдания, и в бою они не убивают, а смертельно ранят, заставляя врага испытывать длительную агонию. Черную изображают с шипастой ветвью в правой руке и с пустой левой рукой – ибо она не даст ничего, кроме мучений.

Востен закончил, и наступившую тишину нарушало лишь жужжание мухи у окна.

– И при чем тут Хродир и две секиры? – помотал головой Ремул, – всё равно не понимаю.

Востен почесал нос.

– Ты же патриций? – спросил он, – и в юности стихи писал, скорее всего?

Ремул улыбнулся и опустил взгляд.

– Было дело, – сказал ферран, – про некоторые из них, кстати, весьма положительно отзывались именитые поэты Ферры.

– Не сомневаюсь, – хмыкнул колдун, – а ты никогда не замечал, что иногда, когда пишешь стихи, они начинают приходить сами собой, будто бы без твоего участия?

В глазах Ремула на миг мелькнуло что-то светлое – мелькнуло, и тут же растворилось.

– Замечал, – медленно сказал он, – и это понятно: в такие минуты рядом стоит сам Фебул, диктуя нужные слова – ведь на самом деле стихи пишут не люди, люди их лишь записывают; истинный Автор стихов – сам Фебул…

Востен усмехнулся:

– Я, если позволишь, немного тебя поправлю, – сказал он, – Фебул не рядом стоит. Фебул в это время в тебе находится. То есть Он сливается с тобой, или, если точнее – ты сливаешься с Ним, растворяешься в Нем – Он всё-таки, будучи Богом, более объемен, чем ты.

Ремул вдруг посерьезнел – похоже, он и раньше задумывался над этим вопросом, и слова Востена явились для него неожиданным, но вполне понятным ответом.

– Никогда не задумывался, – продолжил Востен, – почему стихи бывают и настолько хороши, что способны восхитить любого читающего, способны пробудить в нём те чувства, что вложены в строки – но бывают и откровенно плохи, настолько, что даже рабы на латифундиях не сочтут их стихами? Автор-то у всех стихов один – Фебул, и, значит, все они должны иметь частицу божественного; отчего же они столь различны?

Ремул покачал головой и сказал:

– У нас вроде не поэтический диспут, – ферран взглянул на колдуна с укоризной, – мы обсуждаем конкретное событие, произошедшее с Хродиром. Что до твоего вопроса, могу предположить, что не все поэты одинаково склонны к восприятию Фебула – у некоторых больше божественного, у других – больше от себя…

– Если быть более точным, – перебил его Востен, – не во всех поэтов Фебул может войти одинаково полно. Чем полнее Фебул заполняет душу поэта – тем более божественный стих выходит.

Востен воздел палец, глаза его лучились, будто у жреца, совершающего важное священнодействие.

– Я еще раз спрашиваю, – сказал Ремул, – при чем тут Хродир?

– В него вошёл Красный, – глаза Востена приняли обычное выражение, и темп речи колдуна несколько ускорился – так говорят учителя, потерявшие терпение к нерадивым ученикам, не понимающим объяснения даже не с первого раза, – вошел настолько, насколько Хродир может его воспринять. Как оказалось, наш рикс способен вместить его в достаточно серьезной мере – настолько, что божественное сознание почти вытесняет человеческое, – слово «сознание», отсутствующее в таветском, Востен произнёс по-мирийски, и понял его только Ремул; таветские женщины уловили суть сказанного, но незнакомое слово, похоже, их смутило – речь всё же шла о сакральных вещах, коснувшихся близкого им человека.

Внимательно слушающая Фертейя нахмурилась и уточнила:

– То есть Хродир был Красным в это время? – она недоверчиво склонила голову, – но Хродир – не крофтман, он не может впускать в себя духов…

– А Красный – не дух, – сказал Востен, – а сын Бога. Он не имеет своего тела, но может вселяться в тело человека или многих людей сразу, и действовать их руками. Что до того, что Хродир – не крофтман, то это не совсем так. Выражаясь по-мирийски, я бы сказал, что Хродир – это жрец-мистерик, и он вполне в состоянии впустить в себя Бога, став таким Богом на время.

Фертейя покачала головой, опустив взгляд – похоже, для нее было несколько сложно то, что пытался объяснить Востен, и таветка, желая разобраться в высоких материях, не желала демонстрировать Ремулу или Хелене свое непонимание. Хелена слушала с интересом, и, кажется, поняла чуть больше – сказалось то, что Ремул уже три года рассказывал ей о ферранских и даже мирийских обычаях. К тому же она просто видела всё своими глазами на Утгановом Холме, и прекрасно помнила, как Хродир пусть недолго, но был не-Хродиром.

– Красный сам вошёл в Хродира? – спросила Хелена, – или ты ему помог?

Востен улыбнулся:

– Я помог, – сказал колдун, – Хродир бы и сам Его впустил, но Хродир не умеет правильно звать такие силы – он же, как верно сказала Фертейя, не крофтман, а рикс. Зато я – крофтман.

Фертейя вздохнула:

– Никогда не слышала о крофтмане, который способен впустить духа не в себя, а в другого человека, – сказала она, облизнув пересохшие от волнения губы, – впрочем, я никогда не видела крофтманов той силы, какую ты, Востен, показываешь.

Фертейя замолчала и положила руку на грудь лежащего на спине Хродира. Широкая грудь рикса плавно вздымалась и опадала в такт дыхания спящего, и Фертейя переложила ладонь на щеку, а затем на лоб мужа – проверяя, нет ли у того жара.

– И почему же он сейчас спит? – спросила она.

– Если очень простыми словами – потому что устал, – сказал Востен, – а если нужно более полное объяснение… – колдун сделал паузу, выжидательно глядя на Фертейю.

– Нужно, – сказала Фертейя.

– Красный – сын Сегвара, сын Бога, – сказал Востен, – он просто гораздо больше любого человека, гораздо его сильнее. Человеческое тело слабо для тех усилий, которые прилагает в бою Красный; да к тому же та ярость, на которую способен Красный, обычного человека просто сожжет изнутри.

Глаза Фертейи расширялись от ужаса во время этого объяснения колдуна, и она воскликнула:

– То есть ты, Востен, подвергал Хродира опасности? Разве может человек – пусть даже Хродир – вместить Бога? Разве не погибнет он при этом сам?

Востен выставил вперед ладони успокаивающим жестом.

– Человек может погибнуть, – сказал колдун ровным голосом, – если вместит Бога целиком. Я не зря рассказывал о поэтах и Фебуле – Бог может по-разному присутствовать в человеке, но никогда не вымещает полностью человеческую суть своей.

Фертейя фыркнула негодующей дикой кошкой:

– Ты не сравнивай поэзию и бой, – сказала она, – я не могу себе представить, чтобы поэт мог напрячь свои силы до полного истощения, создавая стих. А вот воин может напрячься сверх меры – не сам воин, а его тело, раз в нем находится Бог.

– Именно поэтому, – перебил ее Востен, – я сделал так, чтобы Хродир как можно меньше пострадал от слияния с Красным. Во-первых, Красный вошел в Хродира далеко не всем своим существом, не заменил собой душу Хродира до конца. А во-вторых, я сделал так, чтобы Красный покидал Хродира не сразу – иначе бы Хродир потерял сознание от истощения еще до конца битвы у Утганова Холма – а постепенно. Полностью они рассоединились уже после того, как мы взяли Марегенбург.

– Тогда почему Хродир не слёг сразу после ночного боя в Марегенбурге? – пожала плечами Хелена, – раз Красный вышел из него, и не поддерживал в нем силу, то, как я поняла, Хродир тут же должен был упасть без чувств?

Востен покачал головой:

– Как я уже сказал, Красный выходил постепенно, медленно. На тот момент, когда Красный покинул Хродира, рикс полностью был самим собой и держался уже на собственной силе. Пока мы пировали, силы Хродира поддерживались пиром, да я ему зелья особые давал. Только бесследно такое слияние с Богом не проходит – сил-то рикс потратил всё равно больше, чем в его теле было.

– И что теперь? – спросила Фертейя уже более спокойным голосом; глаза ее при этом влажно заблестели, и Востену показалось, что жена рикса вот-вот расплачется.

– Пусть спит, – сказал Востен, – он проснется либо к завтрашнему вечеру, либо к послезавтрашнему утру. Сон восстановит силы.

Фертейя тяжело прерывисто вздохнула, легла рядом с мужем и аккуратно обняла его, нежно положив руку на его живот.

– Пойдём, – сказал Ремул, обращаясь к Востену и Хелене, – я же верно понимаю, что наша помощь тут не требуется?

– Верно, – вставая с лавки, сказал колдун, – еще раз повторяю: Хродиру ничего не грозит.

Едва они вышли за дверь, Хелена спросила колдуна:

– Оно того стоило? – взгляд таветки остро упёрся в лицо Востена, – я не про объяснение, я про риск, который ты допустил на поле у Холма?

Востен посмотрел на таветку тем взглядом, каким терпеливый родитель удостаивает своего любимого, но в силу возраста не способного понять очевидный факт ребенка.

– Хелена, ты же была там и всё видела, – сказал колдун спокойным, добродушным тоном, – если бы не моё вмешательство, конная атака Таргстена и его полусотни принесла бы всем нам поражение и смерть. К тому же, теперь Хродир – не просто рикс, а герой с весьма звучным именем «Две Секиры». Я считаю, сутки сна – вполне приемлемая цена за такое.

Хелена опустила взгляд и медленно кивнула.

Глава 4. Сыны Сегвара

Слова Востена оказались верны – Хродир проспал весь вечер, ночь и последующий день, проснувшись, когда ало-малиновый, предвещавший ветер, диск солнца уже скрылся за горизонтом, оставив лишь угасающую полосу.

Едва он открыл глаза, Фертейя, не отходившая от него всё это время, немедленно позвала Востена – на случай, если понадобится помощь колдуна. Востен явился в покои рикса незамедлительно, и застал Хродира хоть и лежащим на кровати, но пребывающим во вполне ясном сознании.

Пока Востен добирался до покоев рикса, Фертейя вкратце рассказала Хродиру, не понимавшему спросони, почему его жена в таким взволнованном состоянии, о том, что с ним произошло и кто был «виновником» случившегося. Стоило Востену войти в комнату, как Хродир задал вопрос, который Фертейя совсем не ожидала услышать:

– Можешь сделать так еще раз? – рикс смотрел на Востена взглядом, в котором не было ни капли осуждения, зато восторга – чистого, на какой большинство людей способно разве что в детстве – восторга было с избытком. Хродир просто лучился, будто не пролежал сутки без сознания от нечеловеческой – в самом прямом, буквальном смысле – усталости; похоже, рикс нашел ответ на какой-то мучивший его вопрос.

Востен даже растерялся – помня вчерашний настрой Фертейи, он ожидал упрека от Хродира и был к этому готов. Еще вчера колдун перебрал все аргументы, дабы убедить Хродира в правильности своих действий, и, в частности, в колдовстве на рикса без его дозволения. Среди таветов колдовать на человека без ведома и разрешения этого человека считалось крайне враждебным поступком – нападением. От такого нападения, согласно Таво, можно было защищаться оружием – ведь нападающий был вооружен крофтом. Конечно, Хродир не стал бы вредить Востену, которому обязан очень многим, однако выразить недовольство и начать относиться с долей недоверия рикс мог.

– Эээ, – протянул Востен, отводя взгляд, – могу. Но не советую.

Хродир скривил губы:

– Что значит «не советую»? – сказал рикс, – мы, получается, всё это время могли выставить на поле боя богоподобных воинов, а ты сейчас отказываешь своему риксу в этом? Я же верно понимаю, что любой воин сможет так же, как и я, рубить двумя тяжелыми секирами сразу, видеть бой во все стороны одновременно, чувствовать следующие движения врагов? Отчего же я слышу твой отказ, колдун? Хотя бы со мной так получится еще раз?

– Цена! – громко сказал, почти выкрикнул, Востен, – рикс, с тобой я сглаживал последствия такого крофта, как мог – и всё равно тебе пришлось лежать сутки без движения. А мне пришлось принимать жертву – целого коня, чтобы восстановить силы после такого. С одним человеком – тобой, и один раз, я могу это сделать, с несколькими – уже не смогу. Тебе же явно нужно, чтобы таких воинов было больше одного?

Хродир тяжко выдохнул. Огонёк, загоревшийся в его глазах минуту назад, начал затухать – весь вид рикса говорил о разочаровании.

– А если я прямо прикажу? – спросил Хродир, – ты же меня риксом признал, значит, приказы выполнять должен.

– Я выполню, – поклонился Востен, – но давай определимся, что именно тебе нужно.

Хродир попытался сесть – но не смог, снова свалился спиной и плечами на постель.

– Помоги сесть, – сказал рикс, и Востен немедленно подошел к нему – чтобы вместе с Фертейей усадить Хродира, прислонив его спиной к подушкам.

– Фертейя, сходи, позови Ремула, – сказал рикс, – а Востен пока мне расскажет о сути того, что со мной случилось. Я с твоих слов не всё понял.

Фертейя тревожно взглянула на мужа, перевела недовольный взгляд на колдуна – но просьбу выполнила, выйдя за дверь.

– Я без Ремула решать такое не буду, – сказал Хродир, – а пока он идёт, расскажи мне то же, что рассказал ему и Фертейе. Я не всё понял со слов жены, ей горячий нрав мешает суть изложить.

Востен, не вдаваясь в подробности, пересказал Хродиру всё то, что поведал Ремулу – о Сынах Сегвара, о ритуале вселения и о его последствиях. Хродир слушал внимательно, понимающе кивая и не переспрашивая. Когда Востен закончил, рикс сказал:

– Я вроде всё понял. У меня только один вопрос – можно ли провести такое же вселение, только не с одним, а со многими воинами сразу?

Востен огладил бороду, намереваясь ответить, но тут открылась дверь, и в комнату вошёл Ремул в сопровождении Фертейи и Хелены. Вошедшие сразу направились к Хродиру, тревожно спрашивая его о самочувствии.

Рикс отмахнулся от них, бросив, что «всё с ним в порядке», и снова посмотрел на Востена – мол, я жду ответа.

– Так же, как я это сделал с тобой у Утганова холма – нельзя, – сказал Востен, – никакой силы не хватит, даже если я не один буду, а с десятком помощников. С целым отрядом – я так понимаю, что ты именно про это спрашиваешь, рикс? – с целым отрядом такое не выйдет.

Хродир медленно покачал головой.

– Ты, рикс, просто скажи, что именно и для чего тебе нужно, – Востен сделал шаг вперед, – возможно, мы что-нибудь придумаем.

Хродир бросил взгляд на стоящих у его постели сестру, жену и названного брата, а затем, с усилием приподнявшись, посмотрел за окно, на догорающее бледно-сиреневым цветом небо.

– Нужно, – сказал рикс, – чтобы у нас в каждой битве был отряд, все воины в котором обладали бы той же силой, какая была у меня после твоего заклинания, – Хродир отбросил со лба волосы, – и нужно, чтобы ты, мудрейший Востен, нашел путь к тому, чтобы это сделать.

Востен глубоко вздохнул.

– В целом, путь есть, – промолвил колдун, – но я тебе скажу сразу: цена будет огромной. Возможно, она покажется тебе даже чрезмерной…

Хродир перевёл взгляд на Востена.

– О цене здесь могу судить только я, – сказал он и тяжело вздохнул.

Повисла тишина, которую никто не смел нарушить – пока этого не сделал сам рикс, тихо сказав:

– Востен, послушай меня внимательно. Мне нечем оборонять Марегенбург. То есть, пока я с дружиной здесь – мы можем оборонять город. Но как только я уйду – город беззащитен. А вокруг одни хищники. Теронги, тарутены, ратарвоны и прочие. Останусь в Марегнбурге – Сарпесхусен пожгут. Или Рафархусен пограбят…

Слова давались риксу с некоторым усилием; Хродир говорил короткими, рублеными фразами, будто человек, берегущий дыхание.

– Рикс, – сказал Востен, – если даже я дам тебе отряд таких воинов, как ты просишь, я бы не доверил им защиту города.

– А я и не собираюсь, – всё так же тихо произнёс Хродир, – для защиты Марегенбурга нужна всего полусотня дружины. Но мне надо будет заменить эту полусотню в походе. А менять их некем. Взять лишнюю полусотню мне тоже неоткуда. Но десяток таких воинов – это полноценная замена полусотни дружинников на поле боя. Поэтому, будь у меня такой десяток – и я спокойно оставлю полусотню в Марегенбурге. Смогу и уйти в Сарпесхусен, и в походы ходить с войском.

Востен покачал головой и посмотрел на Хродира с некоторым сожалением.

– Хорошо, – сказал колдун после короткой паузы, – я могу предложить тебе один… выход. Я могу дать тебе целый отряд таких воинов – десяток или два, но… – колдун снова замолчал.

– Цена будет высокой, – продолжил за него Хродир, – я уже слышал это. Трижды или четырежды. Говори по существу, Востен.

Колдун присел на лавку рядом с постелью рикса.

– Есть один способ, – сказал Востен, – сделать из воина то, что мы называем «Вместилище духа». В данном случае это будет не дух, а Красный Сын Сегвара – воин будет готов в любой момент превратиться в то же самое, чем был ты при Утгановом Холме. Моя помощь при этом будет минимальной – мне не понадобится петь заклинание так же, как я это сделал тогда.

Ремул вмешался в разговор:

– Кто будет определять этот «любой» момент? – спросил он, – сам воин?

Востен отрицательно помотал головой:

– От самого воина нужно будет только небольшое действие, «малая жертва», – сказал колдун, – чаще всего это, например, небольшой порез, который воин нанесёт сам себе. От меня при этом будет требоваться пропеть короткое и несложное заклинание – главное, чтобы воин его услышал.

Ремул и Хродир переглянулись.

– И всё? – спросил рикс, – любой воин просто царапает себя, слышит твою песнь – и становится таким же, как я при Холме?

Длинная фраза далась Хродиру тяжело, и, сказав ее, рикс пару мгновений восстанавливал дыхание.

Востен снова помотал головой:

– Нет. Не любой воин. Для того, чтобы это работало, необходимо, чтобы воин прошел Перерождение. Умер человеком и восстал Вместилищем, посвященным Красному Сыну.

– Как это? – спросил Хродир.

Востен задумался, оглаживая рукой бороду. Подобрать верное объяснение казалось довольно сложной задачей – Хродир всё-таки не был глубоко знаком с ритуальной магией.

– Ты никогда не задумывался, как появился первый волколак – предок Харр? – спросил колдун, – легенда о жрецах Светлого объясняет очень многое, но не всё.

Хродир пожал плечами – мол, не задумывался, и колдун продолжил:

– А я, похоже, знаю, – сказал он, – самый первый волколак, будучи еще человеком, был принесен в жертву. Умер он человеком, но Светлый его воскресил – однако человек вернулся… скажем так, не весь. Не целиком. Часть его осталась там, за гранью мира живых – а вместо этой части подселился… волк. Волк из свиты Светлого.

Хродир и Ремул внимательно слушали.

– Ровно то же могу сделать и я, – сказал Востен, – я, конечно, далеко не Бог, и не смогу сделать так, чтобы дети Вместилища становились такими же – как дети волколаков рождаются волколаками, однако само по себе Вместилище я сделать могу. Только вместо волка будет Красный Сын Сегвара.

– Да это просто… потрясающе! – воскликнул Ремул, – мы можем создать, получается, оборотней в Красного Сына?

Востен утвердительно кивнул.

– Можно и так их назвать, – пожал плечами колдун, – наверное, вам будет так понять проще.

Хелена и Фертейя, похоже, не совсем понимали, о чем идет речь – но вот Хродир и Ремул сразу ухватили суть сказанного Востеном.

– Чего мы ждем? – Ремул аж вскочил, – надо приступать!

– Ты о цене говорил? – вслед за названным братом попытался приподняться Хродир, – называй цену. Я готов дать тебе любое количество овец для такого дела. Или даже коней. Или даже рабов.

– Овцы, кони и рабы тут не подойдут, – Востен сделал ладонью жест – мол, садитесь, – не всё так просто. Ритуал очень сложен, это Светлому было просто – Он всё же Бог. А я – человек, и мои силы, равно как и способности, ограничены моей человеческой природой.

– А что вообще за ритуал? – спросил Ремул, – как он должен проходить?

Востен вздохнул.

– Этот ритуал завязан на жертве, – поморщился Востен, – жертва – сам воин. Это жертва Сегвару, а Сегвар принимает жертвы только одним способом – забирает павших в бою. Ритуал действует так, что Сегвар слышит зов жреца и возвращает часть жертв назад, но... не совсем такими, какими принял. В них остается часть Красного Сына, которую я могу потом... пробудить.

– А Сегвару это зачем? – спросил Хродир, – почему бог вообще должен отказаться от жертвы себе?

– Потому что тот, кто вернулся от него с частицей Красного, принесет ему гораздо больше жертв вместо себя, – пояснил Востен, – Сегвар выбирает достойных павших.

– То есть возвращает не всех? – уточнил Хродир, – а кого?

– Тех, кто телом и духом готов служить Сегвару, – сказал Востен, – воинов, чье тело может вместить в себя силу Красного Сына, а дух – нести его ярость. Чтоб вы понимали, в ходе такого ритуала вернется по моему зову каждый пятый. То есть для получения десятка Вместилищ необходимо пять десятков воинов. Вернее, сорок воинов падут в битве, десять станут, как ты, Ремул, выразился, оборотнями в Красного. Готов ли ты к такому, рикс Хродир? – Востен перевёл взгляд на рикса.

Рикс молчал. Ремул было открыл рот, чтобы сказать за названного брата, но Хродир взял его за руку – мол, молчи; Хелена, судя по взгляду, была шокирована услышанным, а Фертейя о чем-то глубоко задумалась, сев на струганный подоконник и свесив одну ногу.

Хродир оглядел присутствующих.

– Я хочу услышать ваше мнение, – сказал он, – а также я хочу, чтобы всё, что вы только что услышали, равно как и сказанное здесь до моего решения, осталось в этой комнате. Хелена, ты говори первой.

Риксова сестра помотала головой:

– Я бы посоветовалась еще с Хадмиром и Уртаном, – сказала она, – мне кажется, их мнение тут тоже важно.

– Тогда уж еще с Рудо и Гронтаром, – вставила Фертейя, – учитываем мнение вопернов – давайте советоваться и с сарпесками. Ты, муж мой, всё же Сарпескарикс.

– Нет, – сказал Хродир, – в том-то и дело, что такие вопросы должен решать я. И я спрашиваю ваш совет. Я и так знаю мнение что хундрариксов, что мистуров: «не дадим своих людей на растерзание крофтману». Я дорожу их мнением, но здесь речь идёт о том, стоит ли нам жертвовать людьми ради будущих побед. И ради сохранения плодов побед свершившихся. И это – не дело мистуров и хундрариксов. Итак, Хелена, твое мнение.

Хелена прикусила пухлую верхнюю губу – как она часто делала, волнуясь при трудном решении.

– У нас сколько осталось дружинников-вопернов? – спросила она, – полсотни-то наберется? Как мы сейчас пожертвуем сорока дружинниками?

– А почему вопернами? – спросила Фертейя, – чем сарпески хуже? Я бы вообще не стала класть все яйца в одну корзину – то есть делать этих Красных Оборотней только из воинов одного племени.

Женщины взглянули друг на друга как-то не очень дружелюбно.

– Востен, – Хродир недовольно глянул на жену, затем – на сестру, и обратился к колдуну, – скажи, эти твои Воины-Вместилища могут… эээ… вмещать – я правильное слово использую? – по своему желанию? Могут они без твоей песни становиться такими, как я у Холма?

– Нет, – сказал колдун, – по своей воле, без меня – не могут. Их воля нужна, но не достаточна.

Хродир снова глянул на женщин.

– Тогда вопрос, из какого племени воин, вообще не важен, – сказал рикс, – я понимаю опасения вас обеих, но они напрасны. Какая разница, что за дверью, если ключ только у меня?

Рикс снова глянул на Востена.

– И еще вопрос, – рикс слегка приподнялся, подтянув ноги, – важен ли материал? Обязательно ли, чтобы приносимый в жертву воин был дружинником?

Востен пожал плечами:

– Да нет, – сказал он, – главное – чтобы он был достаточно выносливым. Сам же знаешь, как Красный Сын с телом человека обращается.

Стоило Востену произнести эти слова, как Фертейя, нахмурившись, сказала:

– Я еще что-то не знаю? – темные брови первой красавицы лесов сомкнулись над переносицей, – что значит – «как обращается с человеческим телом»?

Востен ответил:

– Красный Сын – не человек. Более того, у Него нет даже своего тела. Поэтому, вселяясь в человека, он не понимает границ, что определили Боги, создавая человеческое тело, и использует его на полную силу – свою, божественную, силу. Отсюда и невероятная усталость с необходимостью спать сутками. Я знаю случаи, когда люди даже умирали, не выдерживая в себе сущности, подобные Красному Сыну.

Фертейя нехорошо сощурилась и оскалилась – сарпесская красавица, кажется, была готова взорваться гневом, что было заметно не только колдуну, но и Ремулу, и Хелене. Востен сразу же поспешил добавить:

– Случая с Хродиром это не касается. Там всё было под моим контролем, и я потратил больше сил, чем рикс. Можно сказать, Хродир частично пользовался моей силой, поэтому ему ничего не угрожало.

Гнев во взгляде Фертейи сменился на подозрительность. Ремул в очередной раз поразился тем чувствам, которые испытывала Фертейя к Хродиру. В искренности этих чувств сомневаться не приходилось – Фертейя не умела сдерживать сильные эмоции, лесную красавицу никогда не учили этому. Однако что это было за чувство – сказать было сложно. Несомненно, это была разновидность не просто привязанности, а любви, но это была любовь разрушительная, огненная, опаляющая; беспокойство Фертейи о Хродире объяснялось, по мнению Ремула, ревнивой боязнью потери. Фертейя была готова сражаться за Хродира с кем угодно – с людьми, духами, Богами и Предками, хоть Востеном, хоть самой Смертью – но Хродир, насколько знал Ремул, и так всецело принадлежал Фертейе. Будь оно иначе – у той же Харр, к примеру, скоро появились бы дети с мягкой шёрсткой пшеничного цвета и голубыми, как небо Таветики, глазами...

Глава 5. Два зайца, одна стрела

Хродир сумел полностью прийти в себя за три дня.

Как раз к этому времени начали возвращаться отряды, отправленные по селениям Марегенланда. Первыми вернулись рафары, затем – воперны. И те, и другие тащили за собой полные возы добра, набранного у марегов. Особенно довольны были рафары – в домах марегов они сумели найти множество вещей, некогда принадлежавших им самим, и теперь мстили марегам за пережитые унижения, забирая и свое, и чужое. Воперны, впрочем, тоже себя не обидели – если рафары забирали только вещи и рабов, то воперны, большинство из которых составляли ушедшие с Хродиром дружинники, забирали и приглянувшиеся им дома, выгоняя прежних хозяев. Благо, большинство по-настоящему хороших домов принадлежало марегским дружинникам, погибшим у Утганова Холма, и защититься от претендентов было некому. Поэтому рафары вернулись в Марегенбург в полном составе, а вот воперны – нет; два десятка дружинников остались обживать свои новые жилища, да распоряжаться доставшимися рабами.

Сарпесский отряд вернулся последним. Если рафарские и вопернские дружинники улыбались, входя в ворота Марегенбурга, то сарпески были мрачнее тучи. Причина стала понятна сразу – возы сарпессского отряда были полны не добычей, а... ранеными воинами.

– Что случилось? – Хродир сам вышел на двор, встречая возглавляемый Рудо и Гронтаром отряд. Оба командира несли следы недавней битвы: рука могучего Рудо покоилась на наскоро сделанной перевязи, щеку Гронтара отмечал свежий шрам.

– Ольтербаф, – сказал Рудо, – село такое, про него Хальнар нам рассказывал, помнишь?

Хродир кивнул.

– Что Ольтербаф? – сам Хальнар тоже стоял рядом с риксом.

– Скажи, Хальнар, – Рудо, морщась от боли, чуть наклонился в седле, – твой отряд, когда по Марегенланду шел, много марегских дружинников встретил?

– Ни одного, – пожал плечами рафар.

– Мы тоже не видели, – мотнул головой находящийся тут же Хадмир, – на нас пытались нападать, но это были просто какие-то ободранцы. Даже ополченцами назвать таких сложно.

Рудо снова поморщился.

– А знаете, почему? – спросил он, – потому что все остатки дружины Таргстена, как мне теперь понятно, собрались не в Марегенбурге, а в Ольтербафе.

– О как, – немного опешил Хродир, – а с чего ты это...

– Их там человек тридцать, – продолжил Рудо, – это только дружинников. И ополченцев с сотню, наверное. Устроили нам что-то вроде засады, – сарпеск махнул на возы с раненными, – умелой засады. Я семерых дружинников потерял, да почти два десятка ранено.

Хродир на глазах мрачнел.

– Я так думаю, – продолжил Рудо, – они в Ольтербафе собрались не просто так. Либо на рафаров пойдут, пока их дружина здесь, в Марегенбурге, либо рассчитывают уйти на службу к теронгам – до них там недалеко.

– А я думаю, – сказал Гронтар, – что они в этот Ольтербаф ушли просто потому, что он далеко от Марегенбурга. Силы они там копят, рикс. Может, с теронгами сговариваются даже.

– Понятно, – мрачно кивнул Хродир, – что ж, это... Это даже хорошо, что мы поняли, где остатки их дружины засели. Послезавтра выдвигаемся на Ольтербаф всеми силами.

Рикс развернулся и пошел назад, в терем. Навстречу ему вышли Востен и Ремул, что-то обсуждающие на ходу.

– Слышали новость? – сказал Хродир, – то, что осталось от дружины Таргстена, засело в Ольтербафе. Послезавтра пойдем их оттуда выбивать. Вы оба готовы? Ремул, ты как, на бой сейчас способен? Востен, ты силы восстановил?

Востен чуть сощурился:

– Так это же хорошая новость, – сказал он.

– Поясни, – сдвинул брови Хродир, – сарпески сейчас семерых дружинников потеряли – мне это хорошим не кажется. Отчего кажется тебе?

– Двух зайцев одной стрелой уложим, – огладил бороду колдун, – и с силой марегов навсегда покончим, и...

– И Красных Сынов призовём? – догадался рикс.

Востен хищно улыбнулся и кивнул.

– Сейчас как раз время хорошее, – глаза колдуна, как показалось собеседникам, сверкнули иномировым светом, – небо правильное. Светила расположились так, что я смогу сделать, что надо. В следующий раз они так только через пару лет встанут.

– Так, – сказал Хродир, – что нам понадобится? Сумеем это за завтрашний день собрать?

– Не так и много, – пожал плечами колдун, – главное, что нужно – это добровольцы, готовые погибнуть в бою, чтобы возродиться. И знать, что возродятся... не все.

– Добровольцев мы найдем, – вздохнул рикс, – причем среди ополченцев их будет даже больше, чем среди дружины.

Во взгляде Востена рикс увидел немой вопрос, поэтому пояснил:

– Ты сам знаешь, сколько наша дружина за последнее время потеряла. – Хродир тяжко вздохнул, – мне ее пополнять надо. Где мне взять новых дружинников? Только из ополченцев, проявивших себя в сражении. Чтоб ты знал, мечта каждого ополченца – попасть в дружину и кормиться со стола рикса. Я намеревался уже до новой луны передать отличившихся ополченцев десятникам дружины – пусть бы делали из них воинов, но сейчас мы сделаем еще проще. На Ольтербаф пойдем только дружиной и добровольцами из ополчения. Кто из ополченцев себя там хорошо покажет – тот в дружину и пойдет. Кого сумеешь – делай Вместилищами, всех их сразу в старшую дружину определю.

Востен кивнул.

– Кроме добровольцев нам что-то еще понадобится? – спросил рикс.

– Понадобятся те, кто будут вытаскивать раненых и мертвых из схватки, – сказал колдун, – это важно не только для спасения их жизней, но и для моего ритуала. И нам понадобится... очень быстро завершить бой.

– Раненых у нас, если ты не заметил, вытаскивают женщины, – Хродир указал взглядом на группу девушек, вывешивающих мокрую одежду на просушку, – обычно это жены или сестры воинов. Я не понимаю только, зачем быстро завершать бой – так же меньше жертв Сегвару будет, а значит, и вернет он меньше. Ты же говоришь, всего каждый пятый вернется? Значит, чем больше падет, тем больше вернем. И мертвых зачем вытаскивать?

– Видишь ли, – Востен снова огладил бороду, – не всё так просто. Вернуть павших можно до того, как они войдут... за Ворота. Любой умерший не сразу попадает к Богам и Предкам, а только тогда, когда он переступает Ворота Ночи. Это происходит через семь минут после того, как человек перестал дышать, если тебе интересно.

– Семь минут? – непонимающе спросил Хродир, – это как долго? Напомни мне, минута – это что? Я слышал это слово от Ремула, но до сих пор не понял, что это такое.

– Малый шаг Солнца, – вздохнул Востен, понимая, что и это объяснение не удовлетворит рикса, – сейчас покажу...

С этими словами колдун полез в суму, что носил на ремне, и извлек оттуда песочные часы.

– Видишь этот сосуд с песком? – он показал часы Хродиру, – песок пересыпается из верхней склянки в нижнюю. Как только он пересыпется весь – пройдет семь минут.

Хродир уставился на диковинную вещь. В отличие от Ремула, песочные часы рикс видел впервые, и сейчас с интересом рассматривал прибор. Сообщающиеся стекляшки были заключены в деревянную рамку, на одной стороне которой был изображен череп, а на другой – солнце с лучами.

– Видишь знаки? – Востен перевернул часы знаком «солнце» вверх, – песок пересыпается от жизни, от солнца – к смерти, к черепу. Пересыпется полностью – мертвый уйдет за Ворота. Время, за которое он пересыпется – это семь минут, семь малых шагов Солнца. За эти семь минут его можно вернуть, но если они прошли – всё, назад ходу нет. Поэтому нам и надо успеть за столь короткое время и бой закончить, и ритуал провести.

Хродир почесал затылок.

– Погоди, – к разговору присоединился Ремул, до этого момента только слушавший его, – ритуал будет проводиться отдельно для каждого воина? Извини, но если этот ритуал длинен – мы просто не успеем возвратить всех.

– Не отдельно, – сказал Востен, – для всех сразу. И да, тут есть сложность. Нам надо будет закончить бой как можно быстрее. Допустим, если первые наши воины уйдут в жертву Сегвару сразу после начала боя, то закончить бой мы должны минут через пять – чтобы еще на ритуал осталось хотя бы две минуты. Если бой продлится больше семи минут – то воины, погибшие первыми, уйдут навсегда, мы их уже не поднимем.

– Пять минут... – помотал головой бывший центурион, – а против нас тридцать дружинников и с сотню ополченцев, как я понял со слов Рудо.

– Сложная задача? – поднял бровь Хродир.

Ремул задумчиво покивал.

– Да, – сказал он, – я, конечно, вижу одно тактическое решение, но у меня оно пока не дозрело. Я к утру его полностью до ума доведу, тогда и расскажу вам о нем.

– Хелене поручим командовать женщинами, которые будут выносить раненых, – сказал Хродир, – она справится. Не впервые. Востен, что еще надо кроме этого?

– Статуя Сегвара, – сказал колдун, – крепкие просмоленные веревки, и твоя с Ремулом помощь.

– Моя с Ремулом? – озадаченно спросил Хродир, – то есть ни я, ни Ремул командовать боем не сможем? А нельзя кого-то другого для этого привлечь?

– А где я возьму еще кого-то, кого касались Красный и Белый? – спросил Востен, – таких, как вы двое, вообще очень немного. То есть они, конечно, есть, и возможно, даже среди наших воинов есть такие, но искать их сейчас бесполезно. Просто времени не хватит.

Хродир цокнул языком и покачал головой.

– И еще, – сказал Востен, – добровольцам надо сообщить о том, что они не просто в дружину идут, а могут стать сопричастными самого Сегвара. Поэтому, когда будешь с ними говорить – скажи еще и вот что...

Уже через пару часов – когда солнце начало клониться к западному горизонту – за воротами Марегенбурга собралось всё войско Хродира. Все воины, что были сейчас в Марегенбурге, и все их спутницы – жены, сестры, дочери. Дружинники выстроились прямо напротив ворот стройными рядами, как в бою, разве что оружие держали не по-боевому; ополченцы же стояли, как придется – то есть группами родичей и соседей, по обе стороны от строя дружины.

Хродир выехал перед войском на коне в сопровождении Ремула и Востена.

– Славные воины! – выкрикнул Хродир, и слова его, усиленные крофтом Востена, разносились над всем полем перед воротами, – нам предстоит завершить начатый поход! Эти крысиные отродья – мареги – позорно бежавшие с поля у Утганова холма, собрались в грязной норе под названием Ольтербаф, что в полутора днях пути отсюда! Они замышляют недоброе! Они пошли против воли Сегвара, даровавшего нам победу, и хотят отнять у нас всё, что мы добыли! Нашу победу, нашу славу, нашу добычу! Их надо остановить! Надо пойти путем Сегвара, наказать тех, кто пошел против его воли! Надо закончить наш поход – полной победой!

– Слава! – выкрикнули дружинники, и ополчение подхватило этот крик.

– Вы все знаете, – продолжил Хродир, – как тяжело дались нам последние дни. Мы потеряли много доблестных дружинников, и нам нужны новые. Я обещаю тем из ополченцев, кто покажет себя в предстоящем сражении, место в дружине! Даже если воин не убьет и не ранит врага, но смело пойдет на копья марегов – то и ему место в моей дружине и за моим столом! Кто же погибнет – тому место в дружине самого Сегвара!

– Слава! – в этом крике, похоже, голоса ополченцев звучали гораздо громче, чем в предыдущем, – славься, Сегвар! Славься, Хродир!

– Кто же не хочет идти в этот бой, кому достаточно того, что уже получено в нашем походе – пусть остается здесь, в Марегенбурге, или возвращается домой! – продолжил рикс, – я обещаю, что на таких не падет ни позор, ни мое презрение, ни наказание от меня. Я понимаю, что поход наш нелёгок. Я понимаю, что многие устали от сражений. Кто устал – идите домой! Но таким не достанется место за моим столом! И пусть такие завидуют тем, кто дружину пополнит! Мою дружину, Сегварову дружину! Слава Сегвару!

– Слава Сегвару! – грохнули сотни глоток, – слава Хродиру!

– А теперь пусть те из ополчения, кто намерен пойти послезавтра со мной, встанут по правую руку от меня! – продолжил Хродир, – те же, кто остаются – пусть встанут по левую!

Толпа ополченцев суетливо зашевелилась – лишь строй дружины остался на месте. Вскоре перед Хродиром стояли три неравные группы.

Прямо перед ним по-прежнему стояла самая малочисленная группа – дружина. Дружина пойдет с риксом в любом случае, их и спрашивать не надо. То, что часть дружины вопернов осталась на южных землях Марегенланда, общей картины не меняло. Да и заслужили дружинники-воперны, так много прошедшие с Хродиром, отдых.

Слева от рикса толпилась самая многочисленная группа – ополченцы, которым добычи и славы показалось достаточно, и идти на какой-то Ольтербаф вместо возвращения домой, где ждали дела, желания не было. Как ни заманчива перспектива стать дружинником, но и дома неплохо. Привычно.

А вот справа стояли те самые добровольцы, на которых была вся надежда. Набралось их пять сотен – больше, чем всей имеющейся дружины. Хродир узнавал многих из них – именно эти воины метко пускали стрелы с обрывистого берега Сарплауха, смело шли на вражеские копья при Утгановом Холме, врывались в распахнувшиеся ворота Марегенбурга. Воперны в этой группе составляли примерно треть, половину – сарпески, а рафары – лишь пятую часть. Оно и было понятно – рафарские ополченцы и так жили неплохо, благо, добыча и продажа ротварка была не так обременительна, как охота, пастушество и копание на делянке. Не особо стремились рафарские ополченцы в дружину – точно не с той жаждой «кормиться со стола рикса», какую выказывали воперны и сарпески. Марегов же там не было вовсе – много чести для рабов биться во славу рикса и Сегвара.

Однако справа от Хродира стояли лишь воины. Воины, но не отряды. Толпа из полутысячи человек, конечно, могла бы стать отрядом – вон, многие племена именно так ополчение в бой и отправляют, просто одной большой толпой. Но у Хродира уже было достаточно и опыта – ни Сарплаух, ни Утганов холм не прошли зря – и знаний, которыми с охотой делился Ремул, чтобы понимать, что такие толпы – просто смазка для клинков настоящих воинов, умеющих держать строй и подчиняться командам опытных десятников и сотников. Командиры, что были у ополченцев, в мирной жизни были обычными мистурами, главами родов и уважаемыми в сельских общинах людьми – по-настоящему грамотно руководить боем они не могли, этому их никто не учил. Понятно, что до послезавтрашнего утра было невозможно ни обучить ополченцев умениям и дисциплине дружинников, ни обучить их командиров хотя бы основам настоящего боевого управления.

Выход подсказал Ремул – разделить ополченцев-добровольцев на сотни, и каждой из сотен назначить командира, выбранного из десятников дружины. Дружинник-десятник умеет и слушать, и отдавать приказы, и вести за собой людей привычен.

Поэтому сразу после этого импровизированного смотра Хродир попросил остаться на поле перед воротами только ополченцев, что послезавтра пойдут в поход, и десятников дружины. Спешившись, он подошел к десятникам и объяснил ситуацию.

– Поэтому я спрашиваю вас, – сказал он, закончив объяснение, – есть ли добровольцы – возглавить сотни ополченцев?

Десятники молчали. Рикс понимал их мотивы – каждый из офицеров дружины гордился своим статусом, а ополченцев не считал воинами вообще. Наверняка любой из стоящих перед ним командиров содрогался от мысли о таком «понижении». Пусть даже предлагают командовать не десятком, а сотней – но такой сотней, которая против десятка дружины не выстоит и двухсот ударов сердца.

– Друзья, – Хродир опустил взгляд, – я не часто прошу вас, а не приказываю. Сейчас я именно прошу. Неужели вы откажете в просьбе риксу?

– Я пойду, – вперед вышел Торстен сын Гудво. Тот самый, кто первым из сарпесков принял Хродира как рикса, дав клятву крови на алтаре-мече.

– Торстан? – подняв брови, спросил рикс, – вот уж не думал, что и здесь ты захочешь быть первым.

Десятник пожал широкими плечами:

– Кто, если не я? – прогудел он басом, – я первым напоил кровью нашего Сарпо, нашего первопредка, в твою славу, и я…

Хродир удивленно захлопал глазами.

– Погоди-погоди, – рикс выставил вперед ладони, – что значит «напоил кровью Сарпо»?

Торстан криво улыбнулся.

– Рикс Хродир, – сказал он, – неужели ты думаешь, что мы, сарпески, приняли бы тебя, как рикса, если бы совершенное тобой в нашей Священной Роще было бы не по Таво, и было бы во вред нам?

– Но я же сверг изваяние Сарпо…

– И тут же принёс ему высшую жертву – жертву своей кровью и кровью его людей, – перебил Торстан, – погоди, рикс, ты действительно не понял, что ты тогда сделал?

Хродир взял Торстана под локоть и отвёл в сторону – так, чтобы их разговор никто не слышал.

– Объясни, – сказал рикс, – мне вот кажется, что я, свергая изваяние Сарпо, лишаю сарпесков их племени, сам становясь…

– Кем? – перебил Торстан, и Хродир почесал затылок.

Торстан покачал головой:

– Тебя разве не удивило, что ты вроде как «низверг сарпесков», а сам стал Сарпескариксом? – продолжил десятник, – признанным всеми оставшимися в живых сарпесками? Признанный другими риксами Сарпескариксом? Ты действительно не понимаешь, почему так вышло?

Хродир воровато огляделся по сторонам – никто не слышал и не мог слышать их разговор.

– Не понимаю, – признался Хродир, – Востен говорил, что…

– Слушай, – перебил Торстан, – мы уважаем Востена – он великий мудрец и сильный крофтман. Но он еще и чужак, и кое-где он серьезно ошибся – думая, что, свергнув изваяние Сарпо, он лишит нас, сарпесков, своего племени. Это не так. Ты, Хродир, сверг лишь изваяние, но это изваяние стояло на могиле самого Сарпо, внука Грано. Взымая с нас кровную клятву, ты, Хродир, полил его могилу и своей кровью, и кровью его народа, и Сарпо оценил жертву. Ты – вполне кровный Сарпескарикс, наш рикс по Таво. Востен, получается, стал проводником воли Богов и Предков, когда своим советом дал нам рикса взамен Курсто. И мы видим, что рикс ты хороший.

Хродир улыбнулся.

– Я знаю сарпесков, которые так не думают, – сказал рикс, – они считают, что я – плохой рикс, потому что не даю достаточно добычи.

Торстан улыбнулся в ответ:

– Гронтар, что ли? – фыркнул сквозь улыбку десятник, – Гронтар – умелый воин и отличный сотник, но ему не хватает… умеренности. Он невоздержан, как кулхен. Утоли его жажду крови и добычи – и он будет на каждом шагу громко славить тебя как лучшего из риксов, такова уж его – да и многих сарпесков – природа.

Во взгляде Хродира читалась грусть и благодарность – даже Торстан, несмотря на свойственную сарпескам прямоту, доходящую до грубости, мог это увидеть.

– Зачем ты рассказал мне это, Торстан? – спросил Хродир после почти минутной паузы.

– Я прекрасно понимаю, что рискую, – сказал десятник, – рискую, ведя ополченцев против вражеской дружины. Раз ты до сих пор не понял произошедшего там, в Роще Сарпесхусна – значит никто, включая Фертейю, тебе не рассказал о последствиях кровной жертвы, принесенной тобой. Думаю, ни у кого смелости не хватило. А я считаю, что ты должен об этом знать. Теперь, даже если я погибну – ты всё равно будешь знать правду. Считай это моим предсмертным откровением, рикс.

Хродир отвернулся. Видеть, как увлажнился взгляд рикса, воины не должны. Никогда. Настоящий рикс не может испытывать такие чувства к тем, кого должен без колебаний посылать в бой.

– Благодарю, – чуть более глухо и хрипло, чем обычно, сказал Хродир, – я надеюсь, что ты покажешь себя в этом бою. У нас скоро появятся новые сотни дружины. Им понадобится командир, и я не вижу никого, кто был бы более достоин этого, чем ты, Торстан.

Торстан с уважением поклонился, хоть отвернувшийся Хродир этого не видел, и отошел к остальным десятникам.

Весь следующий день прошел в подготовке к походу. Пять дружинников-десятников, временно ставших сотниками ополченцев, успели за этот день не так уж много – но достаточно, чтобы дать шанс своим воинам проявить себя в предстоящей битве.

Тогда же добровольцы-ополченцы разделились на сотни так, как рекомендовал Ремул. Бывший центурион отобрал умелых охотников, мастерски владеющих луком – их оказалось чуть больше полутора сотен. Ремул разделил их на группы по три десятка, а оставшихся ополченцев – на пять групп примерно по семьдесят человек, а затем свёл эти группы в отряды так, что в каждой треть оказалась лучниками, а две трети – обычными воинами. Получилось пять смешанных сотен.

Ранним утром дня похода, когда до начала выхода войска из Марегенбурга еще оставалось достаточно времени, рикс, колдун и Ремул завтракали в большом зале Терема. Хродир спросил Востена:

– Друг Востен, – рикс тяжело вздохнул, – скажи мне честно: сколько раз до сегодняшнего дня ты проводил такой ритуал?

Востен, не отрываясь от еды, ответил:

– Ни разу, – колдун отправил очередную ложку каши в рот, – это первый будет.

Хродир от неожиданности замер с ложкой, едва опущенной в миску.

– То есть как – ни разу? – переспросил он, – ты же нам рассказал в подробностях, как нам действовать во время ритуала! Откуда ты это знаешь тогда?

Востен, проглотив кашу, и снова опуская ложку за новой порцией, сказал:

– А ты считаешь, что, например, речной лёд до нашей битвы с Курсто я хоть раз растапливал? Или много раз болото подымал, как у Холма?

Рикс поморщился.

– Не волнуйся, – Востен запустил очередную ложку в рот, – два дня готовились, я всё выверил не один и даже не два раза. Всё должно получиться.

– Пойми правильно, – рикс, наконец, справился с эмоциями и продолжил есть, – у меня после Холма и так людей мало. Рисковать мы права не имеем. Может, пока не поздно, поменяем план? За пять дней соберем всю дружину сразу. Пускай наша дружина вперед пойдет – они этих три десятка марегов мигом сметут!

В этот раз ложку опустил уже Востен, посмотрев на рикса осуждающим взглядом.

– Боишься риска – дай приказ отменить ритуал, – сказал колдун, – я тебе сказал – примерно каждый пятый должен, по идее, переродиться. Остальные, к сожалению, уйдут к Сегвару навсегда – но такова суть битв. Другого от Кровавого Бога ожидать сложно.

Ремул пожал плечами – мол, тебе виднее, ты местный крофтман. Хродир же отставил миску от себя.

– Не лезет что-то. Не голоден я, наверное, – сказал рикс и встал из-за стола.

Глава 6. Рождение Красных Сынов

К Ольтербафу подошли ближе к вечеру следующего дня. Сумерки наступить еще не успели – всё же летний день в Таветике долог и светел – но солнце уже давно миновало полуденную точку. Вокруг селения немедленно встали конные разъезды дружинников – если враг решит выйти наружу, Хродир будет знать, где именно встретить силы марегов.

Высланные к окраинам Ольтербафа разведчики доложили, что мареги селение покидать не собираются – наоборот, лихорадочно готовятся к обороне. Наскоро строят препятствия из заостренных кольев и «рогаток» – крестообразно соединенных кольев, поставленных на два конца в ряд и привязанных к горизонтальной жерди просмоленной веревкой; перетаскивают дощатые куски заборов, чтобы укрывать за ними стрелков, и приносят жертвы перед изваянием Сегвара в Священной Роще.

Ольтербаф оказался укреплен чуть лучше, чем большинство таветских селений такого размера. Видимо, отступившие сюда марегские дружинники времени зря не теряли. Вокруг селения был возведен невысокий вал, на котором красовался свежий крепкий забор из скрепленных поперечными толстыми жердями сучковатых кольев – не полноценный частокол из вплотную поставленных бревен, но достаточно серьезное препятствие, которое невозможно было преодолеть с ходу. Хорошо хоть, что настоящих ворот мареги сделать не успели – вместо них были лишь широкие проходы, перекрытые сейчас рогатками.

Для отдыха после марша рикс выделил воинам время до начала заката. Атаковать Ольтербаф, по плану Ремула, будут с западной стороны – пусть закатное солнце бьет в глаза марегам.

Едва солнце коснулось кромки леса, лежащего к западу от Ольтербафа, войско Хродира начало строиться. Построением руководил Ремул – именно он создавал план предстоящего боя, и Хродир доверил расстановку войск ему.

Строились прямо на дороге, заходящей в Ольтербаф с запада, на расстоянии трех сотен шагов от той линии, где уже стояло, закрывшись в воротах рогатками, марегское войско – так далеко лучники марегов не могли бить прицельно. Дорога была достаточно узкой – лишь двадцать шагов в обе стороны отделяло ее от леса; поэтому сотням ополчения пришлось строиться не классическими широкими шельдваллами по четыре шеренги, а квадратами из десяти воинов по десять шеренг. Стрелки в каждой из сотен заняли задние ряды, в передних же рядах стояли воины, у которых были лучшие в этой сотне доспехи и оружие.

Первую сотню вел в бой Торстан, заранее спешившись и заняв место в передней шеренге.

Дружина, не спешиваясь, встала в тылу ополченческих сотен, причем встала длинными колоннами по два всадника в ряд – будто не в бой они собирались идти, а в походный марш. За конницей встал обоз, в котором находились женщины – те самые, что должны были оттаскивать раненых и погибших воинов из гущи схватки.

Видя такое построение, мареги пришли в недоумение. Выстроить войско именно так при штурме укрепленного поселка с его узкими воротами мог только очень недальновидный, а то и откровенно глупый полководец. Три десятка дружинников, встав на пути квадратно построенных сотен ополченцев, могли держать оборону, пока эти ополченцы не полягут под их клинками полностью – это было очевидно любому воину, понимающему, что представляет из себя в бою привыкший к мечу, копью и тяжести доспеха дружинник и насколько уступает ему любой ополченец. Даже десятка дружинников хватит, чтобы моментально расправиться с вдвое большим числом ополченцев – здесь же трем десяткам дружинников придется иметь дело с шеренгами по десять ополченцев. Единственная серьезная сила Хродира – дружина, расположилась зачем-то в тылу, и просто не сможет прийти на помощь своим ополченцам: ей придется идти через ряды своей пехоты, теряя главное преимущество всадников – скорость. Даже если конники уйдут с дороги в сторону, им придется идти через лес, то есть снова терять в скорости, и даже если они подойдут к селению с другой стороны – через рогатки и колья кони не пробьются. Предводитель марегов готов был плясать от радости – похоже, войском Хродира в этот раз командовал совсем неумелый воин, и даже со столь малыми силами, что были в Ольтербафе, можно рассчитывать на отражение первого, самого страшного, натиска. А потом уж можно и вылазку организовать, или вообще договориться с врагом и уйти к теронгам.

Ремул подошел к Хродиру – мол, пора начинать. Риксу пришлось собрать волю в кулак, дабы вернуть себе спокойную уверенность, подобающую ситуации. Хродир буквально приказал себе вспомнить, зачем вообще затеял ритуал – и, повторяя про себя «Не отдам Марегенбург…», он снял с пояса рог и громко протрубил в него.

Войско сдвинулось с места. Закрываясь щитами от летящих из селения стрел, первая сотня насколько возможно для ополченцев стройным шагом направилась вперед. Двигались небыстро – стараясь не разрывать хоть и кривоватую, но всё же шельдваллу; это дружинники могут даже бежать, соблюдая строй, но ополченцам такое умение неизвестно. Вслед за первой сотней двинулась вторая, третья – и вот уже всё ополчение вышло на неширокую поляну перед въездом в Ольтербаф.

Хродир протрубил второй раз – и сотни ополченцев, со второй по пятую, разошлись «веером», занимая место на флангах первой сотни. Ни одна сотня не сбилась с пути, о чем беспокоился вчера Ремул, все встали ровно на запланированные места – вторая и четвертая сотни слева, третья и пятая справа от первой. Рикс в очередной раз обещал себе наградить всех десятников дружины, ведущих сейчас ополченцев – без их опыта такой маневр ополченцы точно не сумели бы провести. Вторая возможная неприятность, о которой беспокоился Ремул – контратака дружины марегов до окончания перестроения – тоже не произошла: видимо, мареги чувствовали себя в большей безопасности внутри селения за стеной и рогатками, нежели в прямом столкновении, пусть даже с ополчением.

Лучники, стоящие в задних рядах сотен, начали пускать стрелы поверх голов передних шеренг. Стреляли вразнобой – кто как умел; настоящая залповая стрельба, на какую способны ферранские и хаттушские стрелки, простым таветским охотникам была неизвестна. Но даже такой обстрел причинял марегам урон – да, дружинники умело закрывались щитами, да и доспехи их держали стрелу, даже выпущенную вблизи, однако стоящие за дружинниками стрелки не были защищены так же хорошо, и то один, то другой из них, поймав вражескую стрелу, выходили из боя.

– Пора, – сказал Востен, – Хродир, Ремул, готовьтесь. Вы помните свои роли?

Рикс и бывший центурион кивнули, и колдун направился вперед – к ополченцам. Перед Востеном шли четверо дружинников, прикрывая его спереди щитами – в эти щиты уже вонзилось несколько стрел. За колдуном шли еще два воина, несшие изваяние Сегвара – небольшое, специально изготовленное для этого похода. Изваяние это имело в основании боевой щит дружинника, служащий подставкой.

Остановившись в полусотне шагов за линией ополченцев, Востен указал рукой вниз – и воины установили изваяние в этой точке, поставив щитом на землю. Тут же, не теряя драгоценного времени, колдун приступил к начертанию на земле сложной, многолучевой фигуры, центром которой стало это изваяние. Востен работал своим резным посохом, что-то тихо напевая, и по-прежнему четверо дружинников закрывали его своими щитами. Открыв вместительный кожаный мешок, Востен стал доставать оттуда небольшие деревянные статуэтки и разноцветные камни, раскладывая их в одному ему известных точках начертанной фигуры. Закончив, колдун воздел посох вверх – и вновь прозвучал Хродиров рог.

Один из дружинников, принесших статую Сегвара, достал из сумы песочные часы Востена, перевернул их солнечным знаком вверх и держал так, чтобы колдун их видел. Второй дружинник закрывал его щитом от марегских стрел, нет-нет, да и долетавших до места, где стоял колдун.

Первая сотня ополченцев во главе с Торстаном, прокричав «Слава!», ринулась вперед – на стоявших за рогатками и выставивших копья марегских дружинников. Воинам пришлось принять трудный бой – они рубили топорами веревки, связывающие поперечные балки рогаток с крестообразно соединенными кольями, закрываясь от копейных ударов щитами. Но сравниться с марегскими дружинниками они не могли, и падали под их ударами один за одним. Подоспели, закрываясь щитами, женщины из воинства Хродира – они вытаскивали упавших воинов, спасая их от участи быть затоптанными в толчее схватки, и отволакивали к фигуре, начерченной Востеном. Раненых, что не могли стоять на ногах, относили дальше в тыл, где стояли возы; мертвых же складывали рядом с фигурой.

Если бы мареги не были так заняты схваткой, они бы обратили внимание, что вся конница Хродира куда-то подевалась – их больше не было на лесной дороге.

Первая сотня потеряла слишком много, и остатки ее быстро вышли из боя. Хродир с сожалением покачал головой, когда увидел среди павших Торстана – на его окольчуженной груди зияла рана от копья, и кровь залила корпус и ноги десятника. На смену первой сотне тут же пришла вторая, а сзади ее уже подпирала третья – но пока марегские дружинники всё ещё крепко стояли в воротах. Ополченцам первой сотни, пусть даже очень высокой ценой, удалось сломать рогатку, обломки которой бесполезно лежали теперь перед шельдваллой марегов, и вывести из строя пятерых марегских дружинников. Еще полтора десятка марегов получили раны, которые, хоть и не заставили бойцов покинуть строй, всё же ослабили их, вынудив уступить место в первом ряду.

Песок в часах Востена пересыпался на четверть, когда сквозь шум боя у ворот стали слышны другие звуки, источник которых был где-то на дальних окраинах селения. Лязг, треск и крики схватки были столь громки, что с точностью разобрать новый шум было сложно – однако стук топоров по дереву и крики раненых различались там отчетливо. По этим звукам Востен понял, что всё идёт по плану Ремула – конная дружина, разделившись надвое, обошла Ольтербаф по лесу и, спешившись перед двумя перекрытыми проходами в стене, вступила в бой с ополченцами-марегами, прикрывавшими рогатки, и приступила к разрушению самих рогаток. Еще немного – и эти звуки сменились торжествующими, победными криками: дружинники сломили сопротивление немногочисленных заслонов из ополченцев-марегов, разбили или просто откинули рогатки, и ворвались за ограду Ольтербафа. Остатки отрядов, прикрывающих ворота, были уничтожены мгновенно. Дружинники Хродира прошли сквозь них, даже не останавливаясь: воины переднего ряда сбивали марегских ополченцев наземь ударами щита или ноги в щит, а следующие за ними дружинники добивали лежащих и сидящих на земле врагов, временно потерявших от падения способность сопротивляться, уколами копий и мечей.

Песок пересыпался на треть, когда дружинники с красными повязками на шлемах, выбежав двумя потоками из-за домов, ворвались на площадку за западными воротами Ольтербафа. С криком «Славься, Сегвар! Славься Хродир!» воины набросились на марегов с тыла – и на пути их оказались ополченцы, толпившиеся за спинами марегской дружины. Хватило этих ополченцев ненадолго – дружинники Хродира мигом перебили лучников-марегов, которые оказались зажаты между ними и своими воинами, защищающими ворота. После этого дружинники принялись за развернувшихся к ним марегов-ополченцев, неумело ощетинившихся копьями из-за неровной стены щитов, а, покончив с ними – ударили в спину отряда марегов-дружинников, пытавшихся теперь сдержать и натиск двух сотен ополченцев Хродира со стороны ворот, и удар Хродировой дружины с тыла.

Всё было кончено, едва песок в часах Востена пересыпался наполовину.

– Хорошо идём! – воскликнул колдун, – теперь быстро убрали всех раненых, а мертвых перенесли сюда! Быстрее!

К женщинам, выносящим павших воинов к начертанной Востеном сигилле, теперь подключились и дружинники, и ополченцы не вступивших в бой сотен с третьей по пятую. Лишь немногие из них остались стеречь уцелевших раненых марегов, сидевших теперь у стены Ольтербафа со связанными руками и ногами, остальные же принялись отделять своих раненых от мертвых и перетаскивать павших на указанное колуном место. Когда принесли последнего, в верхнем сосуде часов еще оставалась треть песка.

Всего сейчас рядом с Востеновой сигиллой лежали семьдесят три тела. Семь десятков ополченцев – пятьдесят два из первой сотни, и восемнадцать из второй. Три дружинника – шедший впереди первой сотни Торстан, возглавлявший вторую сотню воперн Трумо, и сарпеск Дромнир, единственный погибший из отряда, атаковавшего защитников ворот Ольтербафа с тыла. Тридцать марегских дружинников дорого продали свои жизни, хоть у них и не было шансов защитить Ольтербаф.

– Всё! Пора начинать! – громко крикнул Востен.

Что должно происходить дальше, кто и как должен действовать – Востен объяснил еще позавчера, до выхода войска из Марегенбурга. Ремул, имеющий пусть и минимальное, пусть и ферранское, но всё же жреческое посвящение, понял всё, что нужно, практически сразу – а вот Хродиру колдун долго объяснял, что такое мистерия и почему именно Хродир должен играть в ней роль Сегвара. Хродир, которому было сложно понять суть – таветам была незнакома не только мистериальная практика, у них и жрецов толком-то не было – сумел всё осознать, только когда понял, что он уже один раз был Сегваром, в аспекте его Красного Сына.

Гулко и низко запели рога – боевые, чей голос был посвящен Сегвару. Востен подошел к стоящему на щите изваянию, ритуальным ножом разрезал себе палец и смазал губы статуи Сегвара собственной кровью; то же самое сделал и Ремул. Затем подошел к изваянию Хродир, и поцеловал его в кровавые губы – показав, что готов впустить Бога Битв в себя. Востен начал первую песню, сложив руки тем же жестом, который использовал у Утганова Холма, вселяя Красного Сына в тело рикса.

Взгляд Хродира изменился – его голубые зрачки внезапно приобрели ярко-алый ободок, отчего цвет глаз в целом стал ближе к совсем уж нечеловеческому фиолетовому. Рикс упал на колени, будто вдруг обессилел, но через мгновение поднялся – и, казалось, это был уже не сам Хродир. Поднявшись, рикс – или уже не только рикс – обвёл взглядом площадку, вокруг которой уже выстроились дружинники, колотя клинками по умбонам своих щитов и громко славя Сегвара. Взгляд его задержался на павших воинах буквально на миг – похоже, его гораздо больше интересовал поющий сейчас уже новый гимн Востен и стоящий рядом с ним Ремул. Рикс, или кто-то в его теле, даже двигался по-иному – резко, ломано и порывисто, будто человек, надышавшийся дыма от костра, сложенного из прутьев дурманящего куста-синелиста. Голосом, лишь отдаленно напоминающим голос Хродира, каким он был час назад, он сказал:

– Знака я жажду, ответить готов я!

Востен закончил пение гимна и повернулся к Ремулу:

– Твой черед, – сказал колдун, протягивая феррану ритуальный кинжал рукоятью вперед. Клинок этого кинжала, тонкий, но отточенный до бритвенной остроты, имел очень необычную форму. В поперечном разрезе он представлял собой Сегваров знак – ломаную линию, и именно этот знак он оставлял, нанося рану колющим ударом. Ремул взвесил кинжал на ладони – тот оказался легче, чем можно было ожидать от оружия такого размера.

– Сейчас необходимо будет действовать крайне быстро и точно, – сказал Востен, - я напомню, чтобы всё прошло верно. Мы подходим к каждому из павших воинов, Хродир простирает над ним руки, я постоянно пою строфу из гимна, ты на слове «урутагу» вонзаешь кинжал, оставляя метку на коже. Колешь быстро и одним движением, вынимаешь так же. Не вздумай поворачивать клинок в ране – Сегвару нужна ясная метка.

Ремул чуть побледнел и кивнул.

– Действуем быстро, как только можем, – продолжил Востен, – у нас осталось минуты две. Петь я буду быстро, Хродир сейчас под управлением Сегвара и тоже будет божественно быстр. Единственный момент, где что-то может пойти не так – твои действия.

Если можно было побледнеть еще больше, то с Ремулом сейчас произошло именно это. Зрачки его сузились, холодный пот покрыл тело феррана, сухой язык больно царапал высохшие дёсны.

– Готов? – спросил Востен.

– Готов, – вздохнул ферран, и вслед за Востеном направился к первому из погибших воинов.

Хродир простер над ним руки – ладонями вниз. Востен запел – быстро, речитативом, но четко произнося каждое слово на непонятном, хотя и смутно знакомом Ремулу языке, и ферран весь превратился в слух.

– Урутагу! – прозвучало из уст Востена, и Ремул не сплоховал – ударил ровным прямым движением, пронзив кожу на скуле воина, и быстро отдернул кинжал назад, не добавляя к ране ни волоска влево или вправо. Кровь, еще не успевшая утратить текучесть, потекла струйкой из раны, найдя дорожку и окропляя землю.

– Мой, – голосом не человека, а скорее бездушного изваяния сообщил Хродир, сверкая красным ободком радужки, и тут же перешел к новому павшему воину.

Ремул потерял счет где-то на пятнадцатом.

Из Ремула, ферранского патриция, бывшего гвардейского офицера, названного брата рикса Хродира Две Секиры, жениха красавицы Хелены – он превратился в машину с бледным, практически белым лицом, и красными от чужой, уже мертвой, крови руками.

Шаг за Востеном, сесть слева от мертвого воина. Быстро.

Услышать «урутагу», воткнуть кинжал в скулу, чтобы тот оставил метку, но вошел неглубоко, уперевшись в кость. Быстро.

Увидеть кровавую Сегварову сигиллу – быстро.

Услышать «Мой» незнакомым голосом от Хродира.

Шаг за Востеном. Быстро…

Единственное, что осталось от прежнего Ремула – память об Утгановом Холме. Эта память была словно ворота, за которыми Ремул видел мир, представлявшийся ему идеальным. Красивые, потрясающие, блестящие перестроения и манёвры подразделений. Конница, производящая классический фланговый охват. Артиллеристы легиона – баллистарии, катапультарии – командиры расчетов с отличительными белыми шарфами, четко вычисляющие со стилосом и церой в руках нужный угол возвышения рамы и считающие вслух обороты ворота, что крутят солдаты. Ровные, как по линейке, ряды тяжелой пехоты – щиты сомкнуты, сигмы на местах, декурионы и центурионы внемлют голосу буксин и литавров. Быстрая, как ветер, легкая пехота, готовая обрушить град стрел, дротиков и снарядов пращей на головы врага. Замысел полководца, воплощающийся в свете Мареса, в свете Сегвара…

Все эти картины никак не мешали Ремулу автоматически выполнять то, что требовал от него ритуал – но ни о чем другом ферран думать отчего-то не мог; всё его сознание полностью заполонили эти образы, образы идеальной армии, идеального сражения, идеального боевого управления.

– Мой, – донеслось до слуха Ремула в очередной раз, и ферран глянул на Востена – но тот не шел к следующему мертвецу. Ремул перевел взгляд дальше – тела закончились.

Ремул вскочил на ноги. Вместе с Хродиром-Сегваром и Востеном он очень быстро, почти переходя на бег, отправился к изваянию Сегвара.

– Успели! – на ходу бросил Востен, увидев, что в верхней части часов еще есть песок – немного, но есть.

Достигнув изваяния, Хродир остановился перед ним. Сейчас два Сегвара – живой и деревянный – смотрели в глаза друг другу. Востен встал на колени и дернул Ремула за полу блузы – мол, тоже падай на колени; Ремул выполнил это требование ритуала.

Востен простёр руки к Хродиру, ладонями вверх, и запел очередной гимн – в словах слышались просительные интонации. Буквально две строфы – и Хродир, глядя прямо перед собой фиолетовыми глазами, поднял руки и произнес глухо и раскатисто:

– Дарую! Да восстанут!

Ремул готов был поклясться, что в этот момент ощутил волну заметного ледяного ветра, дунувшего со стороны алого заката – из-за спины Хродира. Меж тем стоял явный и полный штиль – не шелохнулся ни единый листик, ни единая травинка.

Последняя песчинка попала в верхний раструб воронки, сделала по нему круг и упала в нижний сосуд.

Востен развернулся и встал на ноги. Всё те же тела лежали на окровавленной траве, и всё так же, как и минуту назад, у каждого на скуле алела кровавая Сегварова руна.

Ремул последовал примеру колдуна – и увидел то же самое. В недоумении он обернулся к Хродиру – и внезапно едва не подпрыгнул от страха: Хродир, или что бы не владело сейчас его телом, смотрел на него немигающим взглядом страшных, нечеловеческих, глаз, где расширившийся алый зрачок и алый ободок радужки окружали снаружи и изнутри оставшееся от настоящего глаза рикса голубое кольцо.

– Бе-елый, – протянул Сегвар-Хродир, указывая рукой прямо в грудь Ремула, – я узнал тебя, белый. Привет тебе.

После этих слов рикс поднял взгляд в небо, а затем поднял вслед за взглядом и руки; постояв так несколько мгновений, он упал на колени, а потом неловко, мешком, завалился на бок. Ремул быстро подошел к нему, наклонился над телом – Хродир дышал, но, похоже, был без сознания.

– Востен! – позвал Ремул.

Колдун обернулся, увидел лежащего Хродира и помотал головой:

– Просто оставь, – сказал он, – это уже Хродир, а не Сегвар, и он придёт в себя через пару минут. Не переворачивай его, он сейчас хорошо лежит – так дышать без сознания проще. И быстро иди сюда, такое ты вряд ли когда-нибудь еще увидишь…

Ремул обернулся к Востену – и к лежащим на траве телам.

Вначале ничего не происходило, лишь в воздухе висело напряжение. Напряженно молчали дружинники, стоящие вокруг площадки. Напряженно вглядывались в лица мертвых воинов их друзья, родичи, жены и сестры. Напряженно смотрел куда-то вдаль Востен, и его желваки нервно дергались.

Но затем…

Ветер так и не почтил своим присутствием Ольтербаф за весь этот день. Однако что, если не ветер, может шевелить волосы у некоторых лежащих на земле тел? Что, если не ветер, может тихо – на грани слышимости – шептать над ними?

Крик раздался внезапно. Не крик даже – вскрик, похожий на резкий выдох. Один из мертвых воинов резко дернулся, затем его тело выгнулось дугой, опираясь на землю затылком и ступнями – а затем вновь опало на спину. Судя по вздымающейся и опускающейся груди, воин дышал – дышал, несмотря на то, что еще минуту назад Ремул точно и определенно видел, что грудь этого воина пронзена марегским копьем, и никаких сомнений в смертельности этой раны у бывшего центуриона не было.

Востен резко устремился к нему – Ремул даже не ждал такой прыти от старика; колдун успел лишь жестом позвать Ремула за собой.

Человек, меньше минуты назад бывший явно и однозначно мёртвым, в очередной раз жадно глотнул воздух открытым ртом – и распахнул глаза. Красный ободок вокруг голубой радужки – ровно как у Хродира совсем недавно – делал взгляд, направленный в зенит, не просто нечеловеческим, а, по мнению Ремула, иномировым, а оттого жутким.

Руки вернувшегося из-за смертной грани вздулись напряженными мышцами, и он, бешено выкатив глаза, попытался развести плечи в стороны – однако тело, похоже, слушалось хозяина пока не до конца. Воскресший распахнул рот и издал крик – но это был не крик бессилия или отчаяния; это был жесткий, полный злобной агрессии и неумолимой силы, рык – такой рык издают страшные обитатели хаттушских гор, чёрные львы, предупреждая и людей, и своих сородичей, буде те зайдут на их территорию.

Востен раскинул руки и запел – быстро, но четко проговаривая слова; на третьей строфе красный цвет покинул глаза воскресшего, и теперь на земле лежал, тяжело дыша и закрывая глаза, обычный, на взгляд Ремула, человек – только с алым зигзагообразным шрамом на скуле.

В тот же миг, как Востен закончил пение, раздался крик – еще одна жертва Сегвара, павший в бою воин, вернулась вместилищем Красного Сына. Ремул обернулся на этот крик – лежа на земле, пытался двигать непослушными пока руками Торстан сын Гудво.

Закат стал менять цвет с ярко-алого на бордовый, когда все шестнадцать воскресших воинов уже частично пришли в себя. Хоть они и могли сейчас только лежать на земле, будучи не в силах даже приподняться, но они хотя бы были живы. Больше полусотни их товарищей присоединились к небесной дружине Сегвара, оставив этот мир навеки.

Глава 7. Приданое

Хродир очнулся довольно быстро – уже через пару минут, как и предполагал Востен, он открыл глаза. Однако самостоятельно встать на ноги рикс не смог – подняться ему помогли двое дружинников.

Хуже всего было то, что рикс отчего-то постоянно молчал. Взгляд его, хоть и сохранял осмысленность, постоянно был устремлен в какую-то одному ему видимую точку, находящуюся далеко за горизонтом. И Востен, и Ремул пытались говорить с ним, однако Хродир не отвечал – лишь кивал или мотал головой, если от него требовался утвердительный или отрицательный ответ. Ремул, хоть и сам чувствовал себя после ритуала неважно – кружилась голова, речь иногда давалась с трудом, в ушах периодически мерно стучало легионными литаврами – беспокоился за названного брата больше, чем за себя. Востен, впрочем, объяснил и ему, и офицерам дружины, что ничего страшного с Хродиром не происходит – в этот раз тело рикса справляется с визитом божества лучше, чем после Утганова Холма. Колдун посоветовал Ремулу просто находиться неподалеку от Хродира, но не досаждать риксу лишними расспросами.

Ремул и Востен, да и не только они, все-таки не смогли удержаться от того, чтобы пообщаться с окончательно пришедшими в себя на следующее утро после ритуала Вместилищами. Вернуться от самых Врат Смерти сумели все трое дружинников и тринадцать ополченцев, павших у врат Ольтербафа. Многим людям, далеко не только воинам, было интересно – что же находится там, у загадочных Врат, из-за которых нет возврата? Представления о загробном мире у таветов были весьма куцыми – для них было очевидно, что ушедший из мира живых присоединяется к Предкам и приближается к Богам, однако никаких подробностей таветы, даже мудрейшие из крофтманов, рассказать не могли. Бытовало сразу несколько представлений – кто верил в то, что мертвый добирается до Врат, бредя через огромное болото, кто утверждал, что ушедший должен миновать бескрайний лес, пробиваясь чрез темную чащу, полную чудовищ, а кто говорил, что покойника сопровождают его ушедшие предки, провожая не только до Врат, но и за них. И вот появилась редчайшая возможность – узнать, как всё там устроено, у людей, буквально только что пришедших оттуда.

Вернувшиеся рассказывали две разных истории, что поначалу смутило привыкшего систематизировать знания Ремула – пока до Ремула не дошло, что обе истории являются на самом деле одной.

Начало всех историй было одинаковым – боль от вражеского удара, заполняющая всё сознание, но быстро угасающая вместе со светом этого мира. Затем появлялись две разные версии. По словам половины вернувшихся, они ясно видели, как над ними склонялись женские фигуры нездешней, неземной красоты – некоторые даже утверждали, что у женщин этих были крылья, а иные утверждали, что женщины были верхом на конях. Эти женщины, кем бы они не были, словно выбирали мертвых – и тех, кого они выбрали, будто поднимало в небо. Вторая же половина никаких женщин – ни крылатых, ни бескрылых – не видела, зато воочию наблюдала, как им навстречу шел сам Сегвар в сопровождении своих сынов, причем Белый подходил к каждому из них. Сходились вернувшиеся в одном – Сегвар отправлял их назад, простирая над ними руки и громовым голосом повелевая нести его волю в мир смертных.

Свои выводы сделали и вернувшиеся, и слушавшие их таветы, и Ремул, и Востен.

Прежде, чем отправиться назад, в Марегенбург, войско Хродира устроило тризну. Охотники наткнулись в примыкающем к Ольтербафу лесу на очень крупную, не меньше семидесяти голов, группу кабанов – как животные сумели уцелеть до этого момента, не попавшись марегам, было непонятно. Скорее всего, кабаны только сегодня пришли сюда, к Ольтербафу, с дальних лесных полян, где их подрастающие подсвинки уже успели сожрать всё, что только годилось в корм. Умелые охотники из ополченцев добыли так много кабанов, что на тризне казалось, будто мясо их бесконечно – стоило закончиться одной порции, как тут же подавали следующую. Кто-то из воинов даже пошутил, что, мол, раз кабан был изображен на сигмах марегов – то и охота на кабанов есть хорошее окончание похода на Марегенхем.

Отдохнув после тризны несколько часов, войско отправилось назад, в Марегенбург. В Ольтербафе остался Рудо с небольшим отрядом – принимать хозяйство.

Весь вечер дня, когда войско вернулось в Марегенбург, Хродир всё ещё молчал. Держал в руках кружку с густым травяным отваром на меду, врученным ему Востеном, изредка отхлёбывая из нее; кутался в теплую, зимнюю герулку – это несмотря на летнюю жару; сидел на лавке с солнечной, западной стороны терема и молчал.

И Ремул, и Фертейя, и Хелена, и Востен пытались говорить с ним – Хродир смотрел на них взглядом, полным понимания и какой-то странной, глубокой, тёмной мудрости – и молчал.

Фертейя было снова бросилась к Востену с претензиями – мол, второй раз едва не погубил Хродира своим колдовством. Жена рикса даже кричала о своем намерении наказать Востена. Хелена остудила ее пыл, довольно жестко сказав, что, учитывая место Востена среди людей Хродира, наказать мудреца может только один человек – сам Хродир, и, пока он жив, он и должен принимать такое решение; Фертейе же такого права никто не давал.

Хродир заговорил, лишь когда солнце скрылось за горизонтом, и на восточном краю неба показались робкие красавицы – вечерние звёзды. Рикс по-прежнему сидел на лавке, равнодушно глядя на перебранку сестры и жены, и продолжая прихлёбывать варево из кружки. Рядом с ним сидели Ремул и Востен – колдун довольно спокойно вдыхал пар от своей порции густого варева, заваренного им в особой кружке – с крышкой, в которой было проделано отверстие, служившее, видимо, как раз для выхода ароматного пара. Ремул же ерзал на скамье, беспокоясь, не перейдет ли перебранка Хелены и Фертейи в потасовку – горячий характер сарпесской молодой женщины и воинственность светловолосой возлюбленной феррана могли прямо сейчас породить настоящую грозу.

– Только Харр для полного счастья сейчас не хватает, – вздохнул Хродир, – три бранящиеся женщины – это страшнее столкновения шельдвалл...

Ремул и Востен повернулись к риксу; Ремул немедленно бросился обнимать названного брата, а колдун широко улыбнулся.

– Я всегда рад твоим объятьям, – сказал чуть сдавленным голосом Хродир, – но с чего такое проявление внезапной братской любви?

Ремул улыбнулся и выпустил рикса из объятий.

– К тебе вернулась речь, брат! – лицо феррана светилось от искреннего восторга, – ты снова с нами!

Хродир покивал в ответ:

– Да я и так с вами, – сказал он, – и знали бы вы, как рад этому я, – рикс сделал акцент на последнем слове.

Фертейя и Хелена, едва не отталкивая друг друга, бросились к риксу – отпихнув со скамьи Ремула (Хелена сделала это довольно нежно и деликатно) и Востена (Фертейя просто и без сантиментов отодвинула колдуна бедром, даже не взглянув на него).

– Тихо-тихо, – сказал, улыбаясь, Хродир, – порвать меня решили? Вы обе мне очень дороги, не надо пытаться меня разделить…

– Не пугай нас больше так! – сказала Хелена.

– Не вздумай больше собой так рисковать! – одновременно с золовкой сказала Фертейя, – больше никаких крофтманских штук с тобой я делать не позволю!

Хродир слегка отодвинул обеих женщин от себя.

– Позволю – не позволю, – проворчал он, глядя в землю у своих ног, – это как бы мне решать. Я уже раньше был вместилищем Красного один раз, и не умер – не умер бы и сейчас, когда стал вместилищем Его отца, самого Сегвара.

– Ну уж нет, – уперла руки в бока Фертейя, – между твоим желанием пару минут побыть шкурой бога и твоей жизнью я однозначно выбираю…

– Жизнью? – перебил ее Хродир, подняв взгляд, – Фертейя, моя жизнь – это ты, это Ремул, это сарпески, Сарпесхусен и Сарпесхем, а вот теперь еще и Марегенбург и Марегенланд. Это я еще рафаров не учел. Я – рикс, Фертейя, а не просто твой муж. Ради Марегенбурга я готов идти на риск, тем более, что Востен сделал так, что и риска-то не было…

Фертейя топнула изящной ножкой:

– Да плевать я на Марегенбург хотела! – сказала она, – мне с тобой и в Сарпесхусене хорошо. Я понимаю, что для тебя Марегенбург ценен, но…

Хродир прокашлялся, перебив жену.

– Ну, раз тебе плевать на Марегенбург, – Хродир с укором посмотрел в глаза жене, – ладно, всё равно это нужно сделать.

Рикс обернулся к сестре:

– Хелена, ты когда хотела свадьбу с Ремулом сыграть?

Хелена обрадовано улыбнулась:

– Да хоть сегодня! – сказала она, – только подготовить всё надо.

– Через две недели, – сказал Хродир, – Востен же сумел за неделю приготовить нашу с тобой свадьбу, Тейя? Чем свадьба моей кровной сестры и моего названного брата должна быть хуже?

Востен поднял брови, Хродир повернулся к нему.

– Правильно ты понял, мудрец, – сказал рикс, – начинай подготовку.

Востен кивнул:

– Начну прямо сегодня, хоть уже и почти ночь.

Хродир поморщился:

– Утром, – сказал рикс, – я же вижу, что ты тоже вымотан последними событиями, а тут еще Фертейя со своей… опекой надо мной.

Фертейя надула губы.

– Так вот, – продолжил Хродир, – раз моей возлюбленной жене Фертейе плевать на Марегенбург, то я… – Хродир немного поперхнулся – говорить ему, похоже, было всё ещё сложно, – то я даю Марегенбург как приданое за моей сестрой, Хеленой.

Челюсть отвисла сразу у всех, кто слышал это. Спокойствие, похоже, сохранили только сам Хродир и Востен; Хелена хлопала длинными ресницами, а Ремул, кажется, временно лишился дара речи. В глазах Фертейи мелькнул такой огонь, будто в нее саму сейчас готов войти Красный Сын.

– Что-то не так, Тейя? – обратился к жене рикс, – ты же не была в восторге от Марегенбурга – почему у меня такое чувство, будто ты недовольна?

– Я. Довольна, – сказала Фертейя, – ты только Сарпесхусен не подари никому случайно, хорошо? – Фертейя демонстративно развернулась и зашагала в сторону крыльца терема.

Рикс опустил голову.

– Братик, – Хелена стиснула плечи Хродира, – спасибо тебе! Это лучшее приданое, что вообще можно придумать!

Хродир немного поморщился – Хелена всё же была очень сильной девушкой, и ее крепкие объятья для разбитого после ритуала тела рикса были весьма чувствительны. Бормоча «у вас с Ремулом даже привычки одинаковые уже» Хродир осторожно освободился из объятий сестры и пожал протянутую Ремулом руку, принимая благодарность феррана.

– Да-да, – прокомментировал он, – ты теперь… ммм… В общем, не называй себя марегариксом, потому что почти все мареги сейчас уже обращены в рабов, но ландариксом Марегенбурга, или бургариксом, тебя называть уже можно. Вернее, можно будет сразу после свадьбы.

Ремул и Хелена поцеловались – страстно, пылко, жадно, будто после долгой разлуки; Хродир и Востен улыбнулись и отвели взгляды.

– Всё, две недели вам на подготовку, – сказал рикс, вставая со скамьи и обращаясь сразу к Востену, Ремулу и Хелене, – сейчас конец весны, месяц Релевы миновал, месяц Тронары лишь грядет – для свадьбы самое время…

Уже на следующее утро Востен взялся за дело – Хродир сказал ему, что желает видеть более пышное торжество, нежели на собственной свадьбе. Сестра-то у рикса только одна, и выдавать ее замуж он планирует только единожды – поэтому празднество должно быть с таким размахом, чтобы войти в песни таветов от Аре до Тарара.

Украсить к празднеству Марегенбург было гораздо сложнее, нежели Сарпесхусен. Размерами селения были примерно равны, но Марегенбург был «выше» – большинство домов имело два, а то и три уровня, к тому же стена, окружающая город, не шла в сравнение с забором-частоколом вокруг столицы сарпесков.

Востен, несмотря на выделенных риксом помощников, сильно вымотался уже после обеда первого дня подготовки – а ведь за этот срок он успел лишь обойти город и подумать над общим стилем украшения. Присев в тени стены на лавку, колдун вытер пот со лба – причем сделал он это не по-таветски, рукавом блузы, а по неведомому в этих лесах обычаю – платком, что носил в кошеле на поясе. Рядом с ним внезапно присел Хродир – рикс как раз проходил мимо.

Востен поднял бровь – мол, что в тереме не сидится? – и рикс понял его без слов.

– Да Тейя, – махнул рукой повелитель четырех племен, – устроила мне весёлые вечер, ночь и утро.

Востен криво улыбнулся и положил руку на плечо рикса.

– Даже рассказывать стыдно, – признался Хродир, – кроме тебя, и рассказать-то некому, смеяться будут. Помнишь, как вчера вечером Тейя ушла? Как кошка, гордо подняв хвост. Так вот, вернулся я в наши с ней покои, и пришлось мне, друг Востен, вытерпеть муки похлеще тех, что Боги и Предки уготовали Труно Свирепому.

– Это какие же? – участливо спросил колдун.

– Вначале выслушал, какой я бесчувственный чурбан, что подвергаю себя риску, а она – бедная страдалица Фертейя – вынуждена переживать из-за этого и слёзы лить так, будто Тарар и Аре в одну реку слились. Затем мне вспомнили, что Курсто вообще-то моими усилиями погиб.

– Строго говоря, моими, – сказал Востен.

– Ну, этого я говорить не стал, – Хродир почесал бровь, – в твой адрес там тоже… много сказано было. Самое необидное – «седая жаба в шляпе», «пусть своим дряхлым седалищем рискует», «дай ты ему тысячу рабов – пусть с ними свои крофтманские вещи творит» и всё такое.

Востен фыркнул.

– Ну, на «жабу в шляпе» в моих годах обижаться как-то не принято, – сказал он, – Фертейе же, напомни, двадцать-то есть?

– В этом году ей двадцать будет, – махнул рукой Хродир.

– И ты думаешь, я буду обижаться на слова ребенка? – ухмыльнулся Востен, – ладно, я же понимаю, что ты ко мне явно не жаловаться пришел.

Хродир улыбнулся:

– Не жаловаться, – сказал он, – хотя обидно. Я ей тоже… наговорил. Мол, лучше бы я ее Таргстену отдал – тогда бы точно никакого риска для меня не было.

– Дай угадаю, – сказал Востен, – после этой фразы ты действительно увидел, как из слёз может сложиться поток, подобный Тарару и Аре сразу?

Хродир грустно кивнул.

– Угу. Только перед этим она мне… – рикс опустил взгляд, – не говори никому только, – рикс быстро глянул на колдуна, и, дождавшись его жеста «я – само молчание», продолжил, – перед тем, как разреветься, она меня схватила за бороду и в нос ударила.

Востен прыснул, но не рассмеялся.

– А проблема-то в чем? – спросил колдун, – что тебя расстроило? Ты что, не знал нрав Фертейи? Мне вообще иногда кажется, что она какая-то неправильная таветка – и волосы у нее слишком тёмные для таветов, да и вьются не так, как у всех; и нрав у нее горячий – будто у хаттушки или ишимки. Хотя я знаю, что твоя Тейя – точно таветка, просто такой родилась.

– Поэтому она и считается первой красавицей среди таветов, – сказал рикс, – иначе бы первой красавицей была Хелена, которая, заметь, на Тейю не похожа совсем, зато в ее таветскости нет ни малейшего сомнения у любого, кто на нее взглянет. А проблема в том, что кто-то оттаскал рикса – рикса, Востен – на его, рикса, земле, за бороду, да еще и в нос дал.

Теперь уже Востен не смог сдержать смех, и, чтобы это для посторонних не выглядело странным, уткнулся Хродиру в плечо, мелко трясясь от смеховой судороги. Со стороны казалось, что колдун отчего-то плачет на плече своего вождя.

– Востен, духи ночи! – выругался рикс, – и так обидно! Заканчивай ржать аки конь!

Востен покашлял и поднял голову, восстанавливая каменно-спокойное выражение лица.

– Что посоветуешь? – спросил Хродир, – как ее наказать?

Колдун глубоко вздохнул.

– Никак, – сказал он, – за что наказывать – за любовь к тебе? Просто сделай так, чтобы я был единственным, кто услышал эту историю. Страшна не сама история – она, извини, забавна – страшна будет ее широкая огласка. Рикс Хродир Две Секиры, победитель марегов, покоритель сарпесков, освободитель рафаров, за одну луну изведавший, как это – быть плотью самого Сегвара и как это – быть оттасканным за бороду молодой девчонкой, пусть и собственной женой.

Вопреки ожиданиям Хродира, Востен не засмеялся, и это заставило улыбнуться уже самого рикса.

– Ладно… – сказал Хродир, светлея на глазах, – я тогда сам разберусь. У меня к тебе другой вопрос.

Востен поднял брови – мол, слушаю.

– Я задумал позвать на свадьбу соседних риксов, – Хродир вздохнул, – я знаю, что слухи о нашей победе над марегами уже достигли соседей, но я хочу, чтобы они увидели нас – то есть меня и мою дружину – в Марегенбурге. Чтобы у них последние сомнения растворились в том, кто теперь рикс Марегенланда, Сарпесхема и Рафархема.

Востен задумчиво сжал губы.

Мимо пробегал мальчишка-подросток из сарпесков – еще в Сарпесхусене он прислуживал Востену, бегая для него с мелкими поручениями. Колдун подозвал мальца и отправил его на кухню терема – за двумя кружками отвара.

– Хорошая мысль, – сказал Востен.

– Я думаю, что пригласим мы всех соседних риксов, – Хродир начал загибать пальцы, – то есть от тарутенов, от теронгов, от скардагов, от ратарвонов, от наматеров, от думаренов…

– А от вопернов? – спросил Востен, – Ильстана-то звать будешь? Воперны от границы с сарпесками никуда не делись, если ты вдруг про это забыл.

Рикс поморщился.

– Вот несправедливы же Боги, – сказал он, – достался братец – желтая герулка, тьфу. Почему мой родной брат – не Ремул, а это недоразумение Ильстан?

Востен пожал плечами:

– Может, потому, что Боги хотели дать Хелене достойного мужа? – сказал он, – об этом ты подумал?

Хродир задумчиво покачал головой и через несколько мгновений произнес:

– Точно, – он почесал бровь, – ты прав, мудрец. Что до Ильстана, то я подумаю об этом…

– А пригласи, – сказал Востен, – заодно и посмотришь, как он к тебе относится. Сам приедет – хорошо, с ним можно дружить; пришлёт кого-нибудь – значит, боится тебя; никто от вопернов не придет – тогда враждебно на тебя смотрит. Это, кстати, не только Ильстана, а всех приглашенных касается.

– Мудро, – признал Хродир, – а у меня, кажется, всё ещё туман в голове. Не до конца я отошел от слияния с Сегваром...

– Пару дней потерпи, – сказал Востен, – и не говори об этом никому, кроме меня. Мои травы должны помочь.

Как раз прибежал посланный за отваром мальчик, принес полные кружки – причем Востену вручил именно его сосуд, с отверстием в крышке.

– Я еще одну вещь хочу им показать, – сказал рикс, глотнув отвара, – поэтому с тобой и советуюсь, тут только ты подсказать можешь.

– Что это за вещь такая? – спросил Востен.

– Красные Сыны, – сказал Хродир.

Востен покачал головой:

– Я так понимаю, ты хочешь показать их не в человеческой, а в божественной форме? – Востен втянул пар ноздрями, – тебе эта затея не кажется опасной? Помни, что Красный Сын – это ярость в чистом виде. Если просто так, не в бою, призвать его в человека – он может наброситься на окружающих, сочтя их врагами, а силы у него при этом намного больше, чем у обычного мужчины.

Хродир фыркнул:

– Это мне ты об опасности Красного в теле говоришь? Я, похоже, один из немногих, кто может рассказать об этом на своём примере, – рикс криво усмехнулся.

Востен согласно поджал губы, и рикс продолжил:

– Я всё продумал, – сказал он, – мне когда-то Ремул рассказал, что у ферранов есть ритуал… Ну как ритуал – скорее забава, называется «гладиатура», если я правильно помню. Ферраны специально обучают отличных бойцов и заставляют их драться в особом месте, которое они называют, кажется, «арена» – это такая площадка, типа наших загонов для скота, только по краям там скамьи для зрителей стоят.

Востен удивленно поморгал.

– Я знаю про гладиатуру, – произнес колдун, – я был в Ферре. Ты что, хочешь заставить Красных сынов сражаться друг с другом?

– Нет, – Хродир отрицательно мотнул головой, – глупость какая, даже не ожидал от тебя такое услышать. Нет, Востен, у меня задумка гораздо лучше…

И Хродир поведал Востену свою идею – колдун внимательно слушал, не перебивая, и лишь в конце задал пару уточняющих вопросов.

– Я впечатлён, – признался Востен, – Хродир, ты прибавляешь мудрости на глазах. Так мы не только покажем силу Красных Сынов, но и решим несколько политических вопросов.

Хродир довольно улыбнулся.

– Так мы сможем это сделать? – спросил он через пару мгновений, – то, что я задумал – осуществимо?

– Конечно, – пожал плечами Востен, – если уж честно, то самое сложное из этого всего – построить подобие ферранской Арены.

Пару минут они просто сидели на лавке – каждый думал о чем-то своем.

– Рикс Хродир, – сказал вдруг Востен, втянув ноздрями пряный пар, текущий из отверстия в кружке, – а ты можешь ответить на мой вопрос?

– Задавай, – меланхолично кивнул Хродир, – если я смогу – отвечу.

– Что ты чувствовал? – спросил колдун, – что ощущал, когда сливался с Богом?

Хродир тяжело вздохнул.

– Это трудно описать, – сказал он, – я даже слов таких не знаю, чтобы передать, что чувствуешь при этом. Будто часть тебя куда-то уходит, будто сам своим телом не полностью владеешь – как во сне. И воспоминания об этом остаются… странные – знаешь, как воспоминания о сне. Очень ярком, очень похожим на явный мир, но сне. У тебя было такое, что ты помнишь сон, который приснился тебе давным-давно – годы назад? Вот с памятью о тех минутах, когда ты был един с божеством – то же самое.

Востен слушал с нескрываемым интересом.

– И всё-таки, что ты помнишь? Как это выглядит со стороны того, кто слился разумом с Богом?

Хродир не спеша отхлебнул из кружки, смакуя вязкий пряный отвар.

– На Холме, – сказал он, – когда ты в меня Красного Сына вселил, я чувствовал бешеную ярость, жажду убивать, жажду победы, жажду видеть поверженных врагов… Я видел словно во все стороны сразу, я каждый миг понимал, какой враг какое движение сейчас будет делать, и как мне двигаться самому, чтобы не пропустить удар, но сразить врага первым. Сами враги двигались при этом, будто в киселе или в грязи – я был намного быстрее их. Скажем, если и я, и враг лишь увидели друг друга рядом – одновременно, то я мог ударить его трижды, пока он только поднимал руки и размахивался для удара. И при этом мне хотелось его ударить, или, вернее, не просто ударить, а убить, растоптать, уничтожить – даже не то, чтобы хотелось; руки сами делали всё за меня. Даже больше. Я чувствовал секиры в моих руках целиком – то есть не только ту часть древка, которую держу в ладони, а всю секиру, будто она – часть моей руки, часть меня самого. Или наоборот, это я – лишь часть секир, позволяющая им двигаться и разить врага, пить кровь врага, рубить кости врага… И знаешь, чего я испугался, когда рассоединился с Красным и осознал всё, о чем сейчас говорю?

– Чего же? – Востен от интереса даже наклонился вперед.

– Того, что мне это понравилсь, – сказал Хродир, опустив глаза, – мне понравилось быть Красным. Это… это как любовь, причем даже не с земной женщиной – с чем-то гораздо более… не то, чтобы сильным… Востен, честно – может, у мирийцев или ферранов есть слова, чтобы это описать, но таветских слов я подобрать не могу, а южные языки не так хорошо знаю.

Хродир снова медленно поднёс к губам кружку и отпил тёплое варево.

Глава 8. Истинное имя

Из восьми приглашенных риксов прибыли четверо – Харр Ульфрикса, Туро Думаренарикс, Хартан Тарутенарикс и Стригульд Теронгарикс. Остальные риксы прислали только представителей. От наматеров, чья земля примыкала к Рафарланду с запада, и ратарвонов, живущих к северу от сарпесков, прибыли хундрариксы старших дружин; от скардагов прибыла женщина, отрекомендовавшаяся сестрой Ильтмара Скардарикса; от вопернов же приехал хундрарикс Скатир, троюродный брат Уртана.

При желании это можно было считать пусть маленькой, но победой Хродира на дипломатическом поле – те же ратарвоны, будучи извечными недругами сарпесков, могли и вовсе проигнорировать приглашение; вожди тарутенов и теронгов – народов, люто ненавидящих друг друга – вряд ли собрались бы за одним столом при других обстоятельствах; скардаги не любили общаться с миром, находившимся за пределами долины Скарде; а уж от вопернов, точнее, от Ильстана, Хродир и вовсе никого не ждал, направив приглашение не столько по совету Востена, сколько просто наудачу.

Ремул долго раздумывал, приглашать ли кого-либо из ферранов. Несмотря на всё произошедшее, у него оставались приятельские связи в лимессарном легионе, да и отца с матерью, хотя бы формально, необходимо было на собственную свадьбу пригласить. Ничто, в общем-то, не мешало позвать даже Серпула – Ремул понимал, что между ними есть конфликт, но не вражда. Однако, хорошо подумав, Ремул решил ферранов не приглашать. С легионными приятелями он общался последний раз очень давно, и приглашение на свадьбу Ремула их бы сильно озадачило: они бы, возможно, и прибыли, проходи свадьба с цислимесной стороны или хотя бы у вопернов или тарутенов, но ехать аж в неведомый Марегенбург, на «дикую» территорию, им бы явно не захотелось. Да и не отпустили бы их со службы ради столь странного визита, или отпустили бы, но вместе с представителями «гильдии путешественников» и в сопровождении целой преторианской центурии. Приглашение родителям было направлять поздно: от Ферры до Марегенбурга добраться за две недели было нереально. Да и не только поздно, но и бессмысленно. Отец Ремула, Марк Ремул Ареог, недвусмысленно изложил свое отношение к женитьбе сына на таветке в письме, переданном через Серпула; мать же Ремула, Кесилия, ни за что не пошла бы против воли мужа, которого не только до сих пор любила, но и уважала его решения. Братья Квента были раскиданы по всей известной Ферре ойкумене, служа на преторских должностях в легионах и провинциальных администрациях, и вовремя известить, а тем более собрать их было невыполнимой задачей. Против того, чтобы пригласить Серпула, высказался сам Хродир, когда Ремул озвучил ему эту идею. Рикс не желал видеть того, по чьей воле едва не погиб, уйдя в морозную ночную пургу. Может, где-то глубоко в душе Хродир признавал, что достиг своего риксрата благодаря зимнему решению Серпула – но простить ферранскому чиновнику грубое вмешательство в дела вопернов и собственную судьбу не мог.

Пока Хродир встречал гостей, пока Хадмир размещал их и сопровождающих их людей в покоях терема Марегенбурга, миновал целый день – до самой церемонии оставалось еще два дня.

Гости, следуя общетаветской церемонии, привезли с собой по два дара. Один из них, так называемый «малый дар», вручался жениху по прибытию в дом отца жениха – но в данном случае в роли «отца жениха» выступал сам Хродир, а в роли дома – Марегенбург. Другой же из них – «большой дар» – необходимо было вручить после ритуала, на свадебном пиру.

Жених-чужеземец не считался в таветской среде чем-то вовсе невиданным, даже наоборот – осознав за века относительной изолированности племен опасность близкородственных браков, таветы охотно женились на иноземках и выдавали дочерей за иноземцев замуж – при определенных условиях, конечно. Это лет двести назад, при Туро Могучем, представить такое было сложно – еще бы, ведь приходилось отбиваться и от ферранской железной поступи легионов, и от кулхенского боевого безумия одновременно, что автоматически делало любых чужеземцев врагами. Тем не менее, все гости, кроме Харр и Скатира, знающих Ремула лично, проявили истинно таветский юмор, решив – каждый по отдельности – вручить ферранскому патрицию, внезапно превратившемуся в тавета, те вещи, которые «точно сделают его таветом». В итоге Ремул в один день стал обладателем двух роскошных герулок – правда, только с заделкой под шкуру, которую по обычаю надо было добывать самостоятельно; двух традиционных таветских ножей с искусно инкрустированными рукоятями, из оленьего рога и красного дуба – такой нож должен был носить при себе каждый свободный мужчина-тавет; и двух шикарных золотых гребней для бороды – среди таветов даже безбородые имели такие гребни, считавшиеся, наравне с ножом, обязательным мужским атрибутом. Скатир привёз чисто утилитарный, весьма полезный подарок – седло с новомодными стременами, сделанное вопернскими мастерами по ферранскому образцу; если честно, именно этот дар Ремул счел бы наиболее достойным, если бы не подарок ульфриксы. Харр, хорошо зная страсть Ремула к древним и необычным вещам, вручила Ремулу массивный серебряный браслет агафской работы – артефакт, хранившийся у волколаков, похоже, еще со времен, когда Фебул даровал своим жрецам волчье умение. Когда Ремул понял, что именно вручила Харр – он долго стоял с отвисшей челюстью, любуясь игрой света на светло-желтом камне, соединяющем торцы разомкнутого кольца, а затем обнял ульфриксу так, что та тихонько и довольно запищала. Ферран подумал, что, присутствуй Хелена при этой сцены – ревнивого укора ему было бы не избежать.

Вечером того же дня Хелена поймала Ремула на наружной галерее, опоясывающей верхний этаж терема. Чтобы соблюсти все положенные таветские обычаи, Ремул и Хелена временно – до ритуала – обитали в разных комнатах, хотя всем и было очевидно, что это простая формальность.

– Квент, – Хелена нежно взяла жениха за рубаху, якобы случайно ущипнув за сосок сквозь тонкую ткань, – мне тебе кое-что сказать надо.

Ремул улыбнулся и, обняв невесту за талию, нежно поцеловал в губы. Поцелуй продолжался, пока у обоих хватило дыхания.

– Говори, – сумел наконец-то оторваться от губ возлюбленной Ремул, – это что-то срочное?

Хелена помотала головой, и ее тяжелые, но пышные золотисто-пшеничные волосы рассыпались по плечам.

– Не то, чтобы срочное, – сказала она, – просто положенное перед свадьбой по Таво.

Ремул поднял брови – мол, продолжай.

– Когда рождается таветская девочка, – Хелена прислонилась спиной к высоким резным перилам, ограждающим галерею, – ей дают имя. Это имя знают лишь ее родители, а всем остальным сообщают другое имя – обычно, очень похожее на настоящее. Настоящее же имя самой девочке родители говорят, когда ей исполняется двенадцать и у нее начинается… в общем, когда она из девочки становится девушкой.

– И? – спросил Ремул, когда Хелена замолчала.

– И за день до свадьбы девушка должна сказать своё настоящее имя жениху, – продолжила Хелена, – помнишь, когда нас только представили друг другу, ты удивился, отчего у таветской девушки мирийское имя?

– Ну да, – нахмурился, вспоминая, Ремул, – я тогда удивился, но потом как-то привык. У вас же даже некоторые мужчины носят не таветские имена…

Хелена приложила палец к губам Ремула.

– На самом деле я не Хелена, – сказала невеста Ремула, – я привыкла к этому имени, меня всю жизнь так называли, но при рождении мне было дано иное имя.

Ремул смотрел в ее глубокие глаза, казавшиеся в вечерних сумерках не столько голубыми, сколько, скорее, синими. Какое же имя могли дать столь прекрасному существу при рождении? Ремул, хоть и привык к имени «Хелена», был готов принять абсолютно любое имя возлюбленной, но всё же надеялся, что оно будет таким же сладкозвучным – а не слишком уж тяжеловесно-таветским вроде «Хронхильда» или «Торагтейя».

– На самом деле я Хельвена, – сказала, вздохув, Хелена, медленно перебирая пальцами кончики волос и опустив взгляд, – тебе нравится моё истинное имя?

– Очень, – сказал Ремул и поцеловал невесту в нос, – а как мне тебя называть? По-прежнему Хеленой или твоим настоящим именем?

– Моё настоящее имя из живущих сейчас знает только Хродир. При Хродире, или когда мы вдвоем, можешь называть меня Хельвеной. Это имя… Знаешь, это как мягкая улитка в твёрдой раковине. Раковина – это Хелена, мякоть – это Хельвена. Еще это имя должен знать Востен – он будет проводить ритуал, и он произнесёт его в тайной части, без свидетелей; ты женишься на настоящей мне, на Хельвене. Для всех прочих я – Хелена.

Ремул мягко положил ладонь на затылок Хелены, привлек ее к себе и поцеловал в губы.

– Погоди, – девушка положила ладонь на грудь жениха, – успеем еще. Теперь у меня к тебе вопрос – у вас, ферранов, есть настоящее имя? Ты Квент Ремул Ареог от рождения, или для посторонних?

Ремул развёл руками:

– От рождения и для всех, – сказал он, – у ферранов нет тайных имён.

– Как же мне называть тебя так, чтобы это имя было только между нами? – грустно спросила Хелена, заглядывая в глаза Ремула, – ты же знаешь моё настоящее имя, и я хочу, чтобы наедине ты называл меня им.

– Хельвена, – Ремул попробовал на вкус пока непривычную форму имени возлюбленной, – только ты из всего моего окружения называешь меня Квентом. Даже Хродир, мой названный брат, и тот именует меня по номену, а не преномену – Ремулом.

– Как у вас всё сложно с этими номенами и преноменами, – игриво вздохнула Хелена, – неужели вам одного имени не хватает?

– Нам? – улыбнулся Ремул, – я тоже, кстати, кое-в-чем должен тебе признаться.

Хелена едва заметно напряглась – Ремул почувствовал это своим прикосновением.

– В чем? – спросила таветка.

– У тебя, как только мы женимся, тоже появится второе имя, – хохотнул Ремул, – ты же за феррана замуж выходишь. Даже второе и третье – номен и когномен. Так что будешь ты Helena Remia Araeogul.

– Ремия Ареог? – Хелена попробовала свое новое имя так же, как Ремул настоящее имя невесты, – мне нравится! – она довольно улыбнулась.

Ремул положил ладони на талию девушки, чуть приобнимая и притягивая невесту к себе.

– Как будет по-феррански «я люблю тебя»? – спросила Хелена.

– Ti amo, – сказал Ремул, и Хелена повторила эту фразу, словно пробуя ее на вкус – так же, как Ремул пробовал ее истинное имя.

– Можно, я буду назвать тебя хотя бы иногда mi amarul Quente, – Хелена опустила взгляд, – я ведь правильно форму составила, да?

Ремул улыбнулся:

– Это звучит очень мило, dulcissima mia, – он подхватил невесту за крепкие бедра, приподнял и посадил на перила. Хелена лукаво закусила губу, игриво подтянула вверх подол платья и охватила бока Ремула ногами, чтобы случайно не упасть назад.

– Нехорошо будет, если нас так увидят, – сказал Ремул, – это вообще по Таво?

Хелена фыркнула.

– А то никто не в курсе, да? – спросила она, весело прищурившись, – мы так только чужих риксов смутить можем, и то вряд ли – они с дороги устали, сейчас спят все. Может, тоже спать пойдём? – Хелена выразительно взглянула на низ подола Ремуловой рубахи.

Ремул смущенно улыбнулся.

– Хельвена, мы три года ждали, – сказал он, – неужели пару дней не подождем? Еще успеем насладиться друг другом.

Хелена взяла его за уши, слегка царапая острыми ноготочками – отнюдь не случайно, притянула к себе и жадно впилась губами в губы жениха.

Западный горизонт, наконец, погас, и ночь сумела накрыть своими крыльями Таветику, вступив в законные права.

Первый же луч солнца, проникший сквозь окно и ярким пятном осветивший часть стены и потолка, разбудил Хродира. Открыв глаза и аккуратно освободившись из объятий крепко спящей Фертейи, рикс тихо поднялся с кровати – чтобы случайно не разбудить жену. День предстоял хлопотный. Хродиру казалось, что основной заботой будет не допустить открытой ссоры между гостями, и у него были все основания для такого предположения.

По сути, спокоен Хродир был только за одного из венценосных гостей – за Харр. Симпатизирующая и союзная ему ульфрикса, кажется, не была – и не могла быть – в ссоре с кем-либо из других риксов; если быть точнее, у нее не было претензий к кому-либо из соседних риксов, хотя нельзя было с точностью сказать, что у соседних риксов не было претензий к ней. Хродир подозревал, что у Харр есть договор не только с ним, и что ее охотничьи угодья простираются дальше границ его земель – во всяком случае, Хартан Тарутенарикс вчера приветствовал Харр по имени и весьма дружески. У Хродира даже возникло предположение, что Хартан – родич Харр, и возникло оно не на пустом месте.

Хродир был знаком с Хартаном Тарутенариксом очень давно; если быть точнее, Хродир видел его в детстве пару раз, когда тот приезжал в гости к Хельвику, с которым поддерживал союзнические отношения, и один раз – когда Хельвик взял подростка Хродира с собой, поехав в гости в Тарутенхусен.

Хартан Тарутенарикс, крепкий, несмотря на не очень высокий по таветским меркам рост, воин лет сорока, носил звучное прозвище Седой Волк. Был он, несомненно, таветом – черты лица и цвет глаз не оставляли в этом сомнений – но природный цвет его волос определить было сложно: Хартан был сед, и говорят, что сед от рождения. От иных таветов отличало Хартана и то, что его борода была неприлично короткой – такую бороду носили кулхены и ферраны, когда не имели возможности побриться – например, в походе. Ремул тоже некоторое время носил именно такую бороду, пока та не отросла до того, что можно уже было назвать бородой, а не длинной щетиной. Почему Хартан пренебрегал гордостью любого тавета – бородой, было непонятно: воины из его свиты были бородаты вполне по-таветски. То же самое касалось и волос тарутенарикса: у всех свободных таветов волосы были длинны и чаще всего уложены в косы либо узел, у Хартана же волосы были коротки, словно у ферранского легионера – или, как это ни странно бы звучало, у таветского раба. Лицо Хартана обладало жесткими, крупными, острыми чертами – действительно имелось некоторое сходство со старым матёрым волком; необычные причёска и борода лишь усиливали впечатление. Тарутенарикс имел привычку немного склонять голову вперед, будто готов был в любой момент закрыть мощным острым подбородком шею; из-за этого взгляд его льдисто-голубых глаз, и без того довольно жёсткий, становился подобен удавке, накинутой на шею собеседника. В присутствии Хартана отчего-то возникал слабо различимый, но всё же страх – определенно, рикс тарутенов умел внушать и боязнь, и необходимость подчинения.

Хродир задал Харр прямой вопрос – является ли Хартан ее родичем, на что получил весьма странный ответ:

– Не прямым, – сказала Харр, морща брови и нос так, будто обсуждение Хартана было ей неприятно, – и даже, в общем, не родичем. Хотя ему бы, наверное, хотелось. Не то, чтобы он был мне враждебен или, наоборот, дружественен, но… В целом, если возникнет вопрос, на чьей я стороне – твоей или Хартана, я однозначно буду на твоей стороне.

Сам по себе Хартан Тарутенарикс, похоже, не хотел создавать какие-либо проблемы – вёл себя так, как положено свадебному гостю; единственное, что явно и недвусмысленно злило его – это присутствие рядом рикса другого племени, чьи земли так же, как и земли тарутенов, выходили к Тарару. Племенем этим были теронги, и их рикс – Стригульд Теронгарикс – также не скрывал своей враждебности к Хартану. С остальными гостями он был не то, чтобы сдержан – похоже, слово «сдержанность» к Стригульду применить было невозможно – но, во всяком случае, не агрессивен, и иногда даже чрезмерно, показательно, хоть и фальшиво, дружелюбен; но стоило лишь Хартану оказаться ближе, чем на пять шагов – и лицо Стригульда, и без того «украшенное» мечевым шрамом наискосок от правой брови через нос и до левой челюсти, перекашивало злобой и презрением. В отличие от Хартана, Стригульд, похоже, эмоции умел сдерживать слабо, что в сочетании с его крупным – выше среднего таветского – ростом, придавало ему агрессивный вид. Бороду и волосы Стригульд не укладывал, а лишь перехватывал черными кожаными шнурами, отчего впечатление воинственности только усиливалось.

Даже одежда риксов словно бы подчеркивала их вражду. Хартан, да и все его люди, носили герулки белого цвета – белой была не только шерстяная ткань плаща, но и шкуры на плечах; похоже, тарутены умели выбеливать шкуры так, чтобы те при этом не теряли своей мягкости и гладкости. Стригульдова же герулка была чёрной – и ткань, и шкура; шкура была явно не окрашенной, а принадлежала волку редкой – чёрной – масти. Правда, теронги, сопровождавшие своего рикса, носили обычные, серые и коричневые, герулки – то есть если у тарутенов белые герулки были отличительным признаком племени, то у теронгов такого не было, а чёрную герулку Стригульд надел именно в пику Хартану.

Казалось, только присутствие важных гостей да Хродировых дружинников останавливало Стригульда и Хартана от того, чтобы с лязгом достать мечи и скрестить их прямо здесь, в стенах терема Марегенбурга.

Глава 9. Свадебные гости

До Хродира и раньше, еще во время жизни в Вопернхусене, доходили слухи о вражде теронгов и тарутенов, равно как и о личной неприязни, что питали друг к другу риксы этих племен. Позже уже Хальнар рассказывал, что единственной вещью, мешающей теронгам и тарутенам вцепиться друг другу в глотки, являлось наличие недлинной, но широкой и петляющей в своей болотистой пойме реки Скарды, отделяющий Тарутенхем от Теронгенхема, а также племени скардагов, населяющего долину этой реки и не пропускающего войска враждебных риксов.

Представитель, а точнее представительница этого племени, тоже присутствовала в числе гостей. Надо заметить, что скардагов окружал густой ореол слухов и легенд – в первую очередь потому, что эти жители болотистых низин Скарды предпочитали безвылазно сидеть на своих землях и редко появлялись во внешнем мире. Говорили, что скардаги – не совсем люди, а скорее потомки людей и чего-то иного; что прежде всех Богов и Предков чтут они воплощенную Скарду – то, что мирийцы или ферраны называли бы нимфой реки; что путник, забредший на их болота, если даже и не сгинет в трясине, не зная дороги, то вернется оттуда сошедшим с ума от созерцания ужасов тамошних мест. Рассказывали о героях, ушедших на берега Скарды десятки лет назад – и вернувшихся такими же молодыми, как и ушли; о жутких чудищах, которых сумели поймать и поставить себе на службу скардаги; о несметных богатствах, что хранят речные риксы в тёмной воде.

Представлявшая скардагов женщина – Агнаваль, сестра Ильтмара Скардарикса – только подтверждала своим видом эти странные легенды. Она, конечно, имела таветские черты – голубые глаза, золотые волосы, курносый нос – но даже в ее внешности сквозило что-то нечеловеческое; это пугало даже больше, чем агрессивный вид Хартана или Стригульда. Скулы Агнаваль были слишком высоки и слишком скошены – да, это было красиво, но красиво не по-человечески. Глаза ее, хоть и имели таветскую голубую радужку, казались крупнее глаз обычного человека, да к тому же были удлинены к внешним краям. Губы ее были тонки и бледны, а зубы, которые она демонстрировала, улыбаясь – слишком жемчужно-белы: по таветским представлениям, не могла тридцатилетняя женщина сохранить такую белизну зубов. Даже сам возраст Агнаваль был не совсем понятен: гладкая, совершенная кожа молочного цвета сочеталась с едва заметными тенями под глазами – таких теней у молодых не бывает, это скорее признак мудрости, что приходит с годами. Говорила Агнаваль небыстро и негромко, чётко проговаривая каждое слово; голос у нее был звонкий, будто у юной девушки. Жесты ее были сдержанны и изящны, да и все ее движения были настолько плавны и грационзны, что Ремулу, например, пришла ассоциация с изысканностью патрицианских девушек на выданье, берущих уроки актерского движения и ораторского искусства у лучших трибунов Ферры и Мирики – и то, это скорее великим ораторам стоило учиться у Агнаваль или минимум ставить ее в пример. Одета Агнаваль была в платье, напоминающее одновременно и таветское, и мирийское: бело-кремовые складки длинного одеяния струились, облегая ее совершенную фигуру и вызывая лютую зависть таветских женщин, никогда не видевших такой ткани.

Сопровождавшие сестру Скардарикса воины выглядели еще чуднее: у каждого из них был лук, что для старшего таветского дружинника не было в обычае; герулки их, хоть и сшитые по-таветски, были темно-зеленого цвета, а волчьи шкуры на них – буро-рыжие. Все воины из свиты Агнаваль носили странный элемент одежды: очень широкий пояс из сложенной в несколько раз сети, сплетенной из нитяной бечевы бледно-зелёного цвета. Широкая полоса такого пояса была переброшена у каждого через плечо, свисая свободным концом на спину поверх герулки; чтобы не сползти с плеча, одной из ячеек сеть была зацеплена за фибулу на герулке.

Больше всех Агнаваль общалась отчего-то с Харр – было заметно, что они стараются держаться рядом. Хродир мельком слышал обрывки их разговоров – и был удивлён: обе обращались друг к другу «сестра», и иногда – когда рядом было слишком много ушей - переходили на мирийский. Хродир немедленно нашел Ремула и рассказал ему об этом, и, надо сказать, Ремул был удивлен не меньше рикса. Откуда может знать мирийский Харр – более-менее понятно, но кто такая тогда Агнаваль? Впрочем, Ремул был слишком занят приготовлениями к церемонии, и Хродир решил самостоятельно приглядеться к странной гостье.

Несмотря на то, что Агнаваль улыбалась – или стремилась улыбаться – всем и каждому, было заметно, что Стригульд и Хартан, встречаясь взглядом с речной красавицей, стараются опустить глаза, будто склоняясь перед Агнаваль в почтении или страхе. И это Стригульд с его почти сотней тысяч теронгов и Хартан с не меньшим числом тарутенов, тогда как болотистая долина Скарды явно не могла прокормить более двадцати тысяч людей.

Харр же вела себя и вовсе странно. Хродир прекрасно понимал, кто такая Харр – по факту, бессменная ночная рикса если не всего Таветского леса, то уж точно той части, где правит сам Хродир. Власти у Харр было не меньше, чем у Хродира – пусть это и была немного иная власть, нежели у рикса-человека, но судьба каждого путника, а то и целых отрядов, пересекающих владения Хродира, определялась всё-таки волей Харр; и что гораздо важнее – именно волей Харр определялось благополучие стад, принадлежавших людям под риксратом Хродира. Даже когда Хродир умрет, даже когда умрут его дети и дети их детей – Харр по-прежнему будет ночной риксой этих лесов. Именно поэтому Хродир ценил союз с ульфриксой, закрывал глаза на ее – и ее народа - маленькие шалости, да, и, в целом, не возмущался недвусмысленными заигрываниями Харр с ним самим, хотя сохранял верность Фертейе принципиально.

Сейчас же, в присутствии Агнаваль, Харр вела себя так, будто казалось – почеши ее речная владычица за ушком, и Харр тут же уляжется животиком кверху у ее ног, забавно задрав лапки и виляя хвостиком – независимо от того, в человеческой ли она форме или в волчьей. Хродир понимал всю абсурдность такой ассоциации, но почему-то именно она казалась ему наиболее точной. Хродир снова задал себе тот же вопрос – кто такая эта Агнаваль на самом деле? Риксу казалось, что ответ должен знать Востен – но Востен был сейчас слишком занят, и вопрос следовало отложить на потом.

Туро Думаренарикс, чьи земли лежали к западу от сарпесков, приехал с целью, которую не скрывал – познакомиться с Хродиром как новым сарпескариксом. С Курсто у Туро был договор, который оба рикса – и, как ни странно, оба племени – старались соблюдать; мелкие инциденты вроде присвоения забредшей через пограничный ручей коровы, присвоенной соседями, в расчет не шли. Хродир, став сарпескариксом, отчего-то не спешил направить гонца к Туро – гонец, пригласивший Туро на свадьбу, вообще был первым человеком от Хродира. Соответственно, для заключения договора Туро и прибыл в Марегенбург, а свадьба его интересовала лишь как предлог. Тем не менее, подобающие дары он привёз, как и все гости – и, как и все гости, соблюдал приличествующие случаю правила, рассчитывая пообщаться с Хродиром уже после завершения свадебных ритуалов.

Был Туро немолод, обладал гутой седой шевелюрой и такой же густой длинной бородой, заплетенной в три косы. Его фигура – высокая, плечистая, как у всех таветов – напомнила Ремулу заморского зверя обезьяну – таких зверей, когда-то ошибочно принимавшихся за странный народ людей, часто привозили из морских походов полководцы и путешественники. Во всяком случае, короткие ноги, длиннющие руки и мощное туловище вызвали у феррана именно такую ассоциацию. Носил Туро необъятную герулку с медвежьей шкурой, чем вызывал невольное уважение – говорили, что медведя, чья шкура пошла на этот плащ, Туро завалил голыми руками, одним ударом могучего кулака остановив зверюге сердце. При взгляде на рикса в эту легенду верилось. Несмотря на возраст, в бою Туро, похоже, был весьма опасен – хотя и держал себя очень флегматично, являя в этом отношении полную противоположность Стригульду и Хартану.

Хундрарикс старшей дружины северян-наматеров, Альтмар, вовсе не соответствовал своему имени – он был довольно молод, и часть его имени «Альт», означающая «старый», только ожидала своего времени. И вёл он себя, как подобает молодому лихому тавету – не скрывал интереса к марегенбургским девушкам, с почтением кланялся старым риксам и мистурам, с любопытством расспрашивал воинов из далеких от него земель об их оружии и доспехах. Как такой молодой воин – ему, похоже, даже четверти века не минуло – стал хундрариксом старшей дружины, было непонятно; однако Альтмар точно был старшим офицером – его герулка была скреплена на ключицах золотой цепью, пояс представлял собой набор золотых же блях, а волосы были охвачены золотым обручем с довольно крупным и неплохо обработанным рубином. На Ангаваль молодой хундрарикс смотрел с таким восторгом, что хотелось подойти к нему и помочь закрыть нижнюю челюсть – впрочем, Харр в один момент не удержалась и сделала именно так, вызвав дружный общий смех; громче всего смеялся сам Альтмар. В знак того, что хундрарикс северян не считает это оскорблением, он обнял и поцеловал Харр в щеку, получив ответный поцелуй. В целом, Альтмара восприняли скорее как молодого симпатичного юношу, чем как серьезного игрока.

Гость от ратарвонов – хундрарикс Фриддир – старался вести себя незаметно. Он, как и все, приветствовал и Хродира, и молодоженов, и других гостей, но в разговоры вступал неохотно; гораздо больший интерес он проявил к постройкам Марегенбурга, подолгу рассматривая стену, ров и ворота. Хродир, который и сам был впечатлен, когда в первый раз увидел Марегенбург, дружески похлопал ратарвона по плечу – мол, как, красиво? Фриддир лишь согласно покивал. Стены и башни бурга действительно вызывали почтение у племен, живших далеко от Лимеса. Но в целом ратарвон вёл себя настороженно – будто чего-то опасался; это было настолько заметно, что Хродир задал ему прямой вопрос – мол, чего ты боишься? Фриддир сказал, что это не страх, а озноб – якобы, в дороге он попал под дождь и до сих пор не может согреться. Поверить в это было вполне возможно – Фриддир был хоть высок, но слишком, до болезненности, худощав, и, по представлению Хродира, при таком телосложении согреться было по-настоящему сложно, пусть даже и в летнюю пору. По распоряжению Хродира гостю выдали огромную кружку с тёплым травяным настоем, привычку к которому Хродир перенял от Востена – и Фриддир, поблагодарив, пил почти не остывающее содержимое кружки весь оставшийся день.

Посланник же от вопернов – хундрарикс Скатир – почти всё время проводил в компании родича, Уртана, и в общие разговоры не особо лез. Хотя у Хродира и были вопросы именно к нему, рикс решил оставить разговор с воперном до дня после церемонии.

Гости прибыли с почетным сопровождением – каждый взял с собой десяток, а кто и больше, дружинников и небольшой отряд собственной прислуги. Дружинники нужны были далеко не только «для чести» – на дорогах в это неспокойное время было опасно, и даже купцы вынуждены были сбиваться группами и нанимать охрану. Впрочем, десяток дружинников с легкостью справился бы с любой, даже крупной, разбойничьей шайкой – поэтому разбойники просто избегали встреч с такими отрядами. Однако в итоге людей в Марегенбург прибыло так много, что принять и прокормить такую ораву стало задачей нелегкой.

На заднем дворе терема, отгороженном от пространства перед ним высоким дощатым забором, устроили огромную кухню – той кухни, что была в самом тереме, просто не хватало. Запахи, доносящиеся из-за этого забора, вызывали сильнейший аппетит даже у тех, кто не отличался страстью к еде.

Свиты гостей пришлось размещать по домам Марегенбурга – благо, часть из них лишилась хозяев и пустовала. Когда слышали только Ремул, Востен, Фертейя и Хелена, Хродир в шутку сказал, что Марегенбург сейчас – самое безопасное место во всей Таветике, ибо столько опытных воинов редко собираются вместе. Востен на это заметил, что насчет безопасности места Хродир прав, но есть еще одна причина: на Марегенбург сейчас нападать некому, ибо все соседние риксы и их лучшие воины уже внутри.

Если не считать бесед о ценах на товары и торговых путях, составлявших обычное времяпрепровождение риксов, собравшихся вместе по любому поводу, основной темой бесед была крайняя необычность свадьбы, а точнее – необычность жениха.

Нет, браки между ферранами и таветами не были редкостью – во всяком случае, для племен, примыкавших к Лимесу; для племен с ферранской стороны Лимеса такие браки вообще стали обыденностью. Но несколько особенностей, связанных с браком Ремула и Хелены, были для таветов в новинку – а оттого вызывали негромкие, дабы не обидеть ненароком дорогого жениха, пересуды.

Во-первых, браки между ферранскими гостями – то есть офицерами лимесарных легионов, и таветскими девушками уже случались и ранее; но никогда до этого в роли жениха не выступал патриций такого уровня, как Ремул Ареог, а в роли невесты – дочь рикса не самого маленького племени. Обычно всё-таки ферранским женихом был какой-нибудь не особо богатый и знатный центурион (в меньшем ранге «гостя» не посылали), а невестой – дочь хундрарикса, денарикса или мистура. Какому-нибудь некрупному центуриону такая невеста была под стать. Но вот что мог найти в обычной, хоть и родовитой, таветской девушке один из перспективнейших женихов целой Империи – собравшимся было не до конца понятно.

Во-вторых, обычно такой брак заканчивался тем, что муж по истечении срока «гостевания» уезжал в ферранские земли, забирая жену с собой – насколько таветам было известно, ферранский аналог Таво, называемый «ферранское право, Lex Ferranicum», позволял считать такую жену законной по ферранскому обычаю, если муж успешно добывал для нее имперское гражданство. Момент с гражданством таветы не всегда понимали, трактуя его в религиозном смысле – мол, если жена-таветка примет Императора Ферро, праотца ферранов, как своего Предка. Надо заметить, что таветы и так считали, что уход дочери из семьи, ее переезд в дом мужа – сродни смерти дочери, потому что в хозяйственном смысле это и был аналог смерти, ибо из дома уходила нелишняя пара рук; а уж если дочь при этом уезжает аж за Лимес, практически в другой мир – то аналогия со смертью становилась еще более яркой. Поэтому сразу после замужества дочери за феррана, или любого другого чужеземца нетаветской крови, о дочери справлялась тризна, а на погребальном поле появлялся ее кенотаф. Северные таветские племена, очень далёкие от Лимеса и почти не имеющие контактов с иноземцами, за исключением роданов и кулхенов, еще лет сто назад считали, что мужья-южане своих таветских жен по переезду в их родные земли в самом прямом физиологическом смысле съедают. Когда северяне с серьезным видом объясняли это своим южным соседям, у южан это каждый раз вызывало приступы веселья, непонятные для северянина. Характеризовали такие сказки не столько восприятие таветами ферранов, сколько чудовищную, даже на взгляд южных сородичей, дикость самих северных таветов.

Но сейчас ситуация была иной – таветка выходила замуж за феррана, который точно никуда не собирался уезжать; более того, сам этот ферран настаивал на том, чтобы его считали таветом.

В связи с этим возникал третий момент. Получается, что раз Ремул не уезжает, то своего дома – в таветском смысле – у Ремула не было, и ему было некуда увозить Хелену из родительского дома; «родителем» в данном случае считался Хродир как старший брат, ибо Хельвик уже пировал с Богами и Предками. Получался казус, таветам непонятный. Когда Хродир услышал об этом из разговоров гостей, он громко объявил всем, что отдает Марегенбург Хелене в качестве приданного, то есть Ремул становится сразу после свадьба бургариксом Мерегенбурга. А значит, таветский дом у него есть.

Это вызвало новую, еще более оживленную волну обсуждений, не стихавшую до самой церемонии.

Глава 10. Традиции

За исключением того, что Хродир и Фертейя женились зимой, свадьба Ремула и Хелены – во всяком случае, в ритуальной части – мало отличалась от свадьбы рикса.

Востену даже не пришлось прикладывать много сил к украшению утопающего в свежей зелени юного лета Марегенбурга. Цветы и так укрывали землю, накрывая луга и лесные поляны ярким ковром, и колдуну было несложно сделать так, что свободные от тропинок клочки земли внутри стен Марегенбурга покрылись полевыми цветами. Чтобы сделать праздник еще более ярким, Востен призвал со всего Марегенланда огромное количество певчих птиц, наполнивших своими трелями леса вокруг Марегенбурга.

Ремул для церемонии оделся не в доспех, как это полгода назад сделал Хродир, а в обычную таветскую праздничную одежду – но Ремул и не был ни риксом, ни даже таветским хундрариксом; тем не менее, одежда его производила впечатление на гостей. Снежно-белая шелковая рубаха длинного таветского покроя была подпоясана ферранским поясом из золотых наборных блях с драгоценными камнями; пояс лежал поверх широкого красного кушака из бархата, имевшего, судя по всему, хаттушское происхождение. Синие шелковые штаны были заправлены в сапоги из мягкой кожи, густо перетянутые ремешками, покрытыми ярко-красным лаком и застёгивающимися на золотые пряжки. Подросшую бороду Ремул перетянул красным шнуром на тот манер, который таветы когда-то увидели у ишимских купцов и быстро переняли, оценив его практичность: шнур не позволял бороде рассыпаться, когда это было не нужно. Волосы Ремул не стал убирать в косы или пучок, как сделали бы таветы: они хоть и отросли за полгода, но были, в отличие от таветских, жесткими и волнистыми, и их длины не хватало для полноценной косы. Герулка Ремула также была праздничной, изготовленной, судя по ее алому цвету, мастерами-рафарами; шкура на герулке принадлежала не волку или медведю, а довольно редкому в этих лесах серебряному оленю, названному так за цвет шерсти. Этого оленя Ремул, как и полагается, добыл сам. Такая герулка, конечно, не была боевой – оленья шкура не в состоянии защитить от стрелы или скользящего удара так же, как волчья, не говоря уже о медвежьей – зато была красивой и торжественной, то есть как раз соответствовала случаю.

Покажись Ремул в таком виде в Ферре – над ним бы откровенно потешались, показывая пальцем и громко рассуждая о варварской аляповатости, отсутствии у северян благородной умеренности в выборе расцветок и о падении нравов даже среди патрицианской молодёжи. Однако таветы, судя по взглядам, были в восторге от такого образа. Хродир, во всяком случае, одобрительно покивал головой и развёл от восторга руки, когда первый раз увидел Ремула в таком наряде.

Хелена же постаралась если не превзойти Фертейю, то, по крайней мере, быть не хуже. Варварское понимание красоты – побольше золота, камней и красок – причудливо сочеталось у дочери Хельвика с рассказами Ремула о чужой – ферранской, мирийской, хаттушской, ишимской – моде в одежде и прическах. Будучи девушкой неглупой и не лишенной чувства вкуса даже в ферранском его понимании, Хелена в итоге сумела довольно органично совместить элементы разных образов.

Рассуждала Хелена просто и логично. Почему Фертейя считается первой красавицей среди таветов? Причем так думают, похоже, все мужчины-таветы, с которыми говорила на этот счет Хелена. Но вот Ремул, к примеру, считал – искренне, в этом Хелена была уверена – что Фертейя, конечно, красива, но Хелена гораздо красивей. Почему таветские и ферранские мужчины смотрят на Фертейю и Хелену по-разному?

Да потому, что внешность Фертейи, похоже, кажется таветам необычной, уникальной, особенной. Хелена, например, обладала теми же чертами, что и абсолютное большинство таветских девушек – длинные прямые волосы пшенично-золотого цвета, светлые брови, большие голубые глаза, курносый нос. Ростом Хелена тоже не выделялась среди соплеменниц – ферраны считали такой рост высоким, а кулхены, например, сочли бы его чуть ниже среднего. А вот Фертейя отличалась от этого стандарта красоты: ее волосы мало того, что имели не золотисто-пшеничный, а скорее темно-медовый оттенок, так еще и лежали волнами, а не прямым водопадом; брови были темнее, нежели у большинства таветов, а оттенок глаз был не бирюзовым, а скорее лазоревым; губы были не тонкими, а капризно-пухловатыми. Рост тоже отличался: таветы считали Фертейю миниатюрной, хотя, например, Ремул говорил, что она – обычного роста, и ничего примечательного в ней нет. Грудь Фейртейи была крупнее и более округлой формы, нежели компактная и подтянутая грудь Хелены – таветы считали крупную грудь однозначным показателем красоты, но Ремул не был солидарен с ними.

То есть Ремул считал Фертейю хоть и красивой, но обычной – видимо, потому что Фетрейя некоторыми чертами была схожа с ферранками; в Хелене же, ничем особым не выделяющейся по мнению таветов, он видел необычную, божественно привлекательную красоту – что и привело в итоге к свадьбе.

Задача получилась непростой. Хелене необходимо было создать образ, не похожий на ферранский, чтобы не казаться обычной Ремулу, но в то же время не похожий на таветский – чтобы как минимум не уступать Фертейе; при этом с отходом от таветских канонов не стоило перебирать, так как Ремулу нравилась именно таветская красота Хелены. Была бы она ферранкой или мирийкой – ей бы помогли с этим специально обученные рабыни, следящие за красотой хозяйки, но где таких рабынь взять здесь, в таветских лесах?

Рабынь не было, но был Востен. Конечно, обращаться за помощью в таком деле к мужчине было, похоже, не по Таво; но с другой стороны, Востен в данном случае выступал не как мужчина (он даже не смотрел на Хелену как на женщину), а как человек, который может помочь. Во-первых, Востен явно не то, чтобы побывал, а некоторое время жил в землях за пределами Таветенланда – а на что может смотреть мужчина, если не на местных красоток? Во-вторых, Востену не надо было долго объяснять суть ситуации – он и сам всё понимал.

Мудрец, конечно, был несколько смущен просьбой Хелены, но отказать сестре приютившего его рикса не мог. Усмехаясь в седые усы и бороду – видимо, предавшись сладким воспоминаниям молодости – Востен предложил несколько идей, часть из которых Хелена отвергла, но иную часть – приняла с интересом. Идеи по поводу изменения размера и формы груди – никакой магии, сплошные портняжные ухищрения – пришлось оставить, ибо перешивать задолго готовую к свадьбе одежду Хелена не захотела, да и времени на это не было. Идею со временной сменой оттенка кожи, пришедшуюся было по нраву таветке, пришлось также оставить – слишком сложными получались приготовления, не укладывались по времени. А вот временно сменить оттенок – не цвет, а именно оттенок – волос, показалось Хелене хорошей мыслью. А идея вычернить ресницы, чтобы глаза казались больше и выразительней, привела девушку в восторг.

Хорошо было хотя бы то, что Хелена озадачилась этими вопросами заранее, за две недели до свадьбы. Востен пыхтел, ругал нехватку времени и ограниченность мышления рабынь, которых был вынужден взять в помощницы для такого дела; однако результат, похоже, пришелся Хелене по вкусу.

К церемонии Хелена вышла с прической, сияющей золотистыми искрами – Востен сумел сделать отвар, меняющий оттенок и без того золотистых волос на сверкающе-золотой. Для взыскательных мирийцев выглядело бы странновато, хоть и необычно, а таветов привело в восторг. Сами волосы были заплетены в шесть кос, уложенных вокруг головы; в эти косы были вплетены тонкие золотые цепочки, дополнявшие блеск причёски, а на цепочках висели небольшие, но изящные кулончики с сапфирами, своим синим светом оттеняющие окружающее золото и подчеркивающие синеву глаз Хелены. Из-за свадебного покрывала на голове Хелены не было видно, что для такого сложного плетения потребовалась почти вся длина волос таветки, и сзади косы не доставали даже до середины лопаток – тогда как распущенные волосы Хелены доходили ей почти до бёдер.

Брови Хелена сделала чуть темнее – это придало взгляду выразительности; той же цели служили и подведенные глаза.

Если в вопросах «заморских ухищрений» вроде сложной прически и макияжа Хелена доверилась Востену, то в вопросах одежды и украшений сестра рикса решила положиться на собственный вкус. Сколько бы она не слушала от Ремула про странные вещи вроде умеренности и уместности, ее таветская натура взяла своё – и Хелена поражала яркостью и богатством наряда, а не сложными для таветов вещами вроде «изящества» или непонятной «сочетаемости».

Белая шелковая сорочка, поверх которой был надет ярко-алый шелковый же сарафан, расшитый хаттушскими узорами золотой нитью, впрочем, еще хоть как-то сочетались между собой. Но вот массивное золотое ожерелье, усыпанное разноветьем камней, могло бы показаться, к примеру, матери Ремула, если бы она смогла прибыть, не подходящим к целому набору браслетов, украшавших запястья и предплечья невесты до самого локтя, и перстней разного размера и формы. Ферранских гостей с их изысканным вкусом, впрочем, на свадьбе не было – а таветские гости были в восторге. Тяжелый золотой пояс мог подойти даже парадному мужскому доспеху, но несколько неуместно смотрелся на женской фигуре. Гостям, однако, и такое нравилось – невеста демонстрировала богатство и знатность рода, подчеркивала удачливость воинов своего отца и своего брата, сумевших взять такую добычу.

В общем, Ремул и Хелена вместе смотрелись весьма гармонично, хоть и по-варварски ярко.

Несмотря на опасения Хродира, Фертейя не демонстрировала ни зависти, ни обиды: ее с Хродиром свадьба была, как все прекрасно помнили, организована в спешке из-за весьма реальной угрозы со стороны Таргстена Марегарикса, отчего вышла куда как менее пышной. Наоборот, фрурикса, показывая, что именно она – госпожа всего хозяйства Хродира, проявила самое деятельное участие и в организации свадьбы, и в приеме и размещении гостей. В этом ей сильно помогало то, что большинство гостей являлись соседями сарпесков, поэтому она знала их гораздо лучше Хродира, который о некоторых из них ранее даже не слышал.

Сама Фертейя, притворно вздыхая и рассказывая всем желающим, что их-то с Хродиром свадьба была менее торжественной из-за угрозы нападения Таргстена, не всегда могла скрыть тень хитрой улыбки, возникающей в уголке губ. Эту тень большинство таветов попросту не различало, однако, например, Ремулу или Востену такая скрываемая улыбка говорила о многом – в первую очередь о том, что Хродир связан теперь с сарпесками очень надёжно. Столь же надёжно, как паук связывает муху своей паутиной… нежный такой паук с тёмно-медовыми вьющимися волосами.

Или как Ремул теперь привязан к таветам и Хродиру лично. А с этого дня он привязан не только «смешением крови» из-за ран на охоте, не только авторитетом среди вопернов, рафаров и сарпесков, заслуженным на поле у Утганова Холма, но и – что гораздо прочнее всего перечисленного – очень крепкой пшенично-золотого цвета веревкой с вплетением золотых цепей.

Церемониальная часть свадьбы проходила по таветским обычаям, в точности так же, как у Хродира и Фертейи: две головы под одним покрывалом, кубки с вином, выкрики «Слава!».

Хелена, как и полагалось по обычаю, огласила список приданого – список содержал лишь один пункт, зато какой! Услышав, что Хродир отдал сестре в приданное Марегенбург, из всех гостей не выглядела пораженно, пожалуй, только Агнаваль – похоже, речная рикса просто умела владеть собой и не показывать эмоции. Однако еще больше удивил Ремул.

До церемонии гости негромко обсуждали – что за дар может преподнести семье невесты, то есть Хродиру, отказавшийся от всего, что имел до ухода из Вопернхусена, Ремул? По сути, не считая патрицианского происхождения и связей, из ценного у него был только хороший конь, кавалерийская спата хаттушской работы и прочные ферранские доспехи, да еще то, что он взял как свою долю добычи после Сарплауха, Сарпесхусена, Утганова Холма и Марегенбурга. Однако Ремул сумел найти достойный дар.

– Мой дар семье невесты, – объявил он перед гостями, – это десятая часть моей будущей добычи! Что бы не взял я в походах брата моего Хродира – десятину от добычи своей я ему отдам!

Если от приданного Хелены гости были в потрясении, то дар Ремула вызвал восторг и восхищение. По общему мнению гостей, дар был весьма щедрым, а сам такой поступок Ремула – достойным и благородным.

Но, если в самой церемонии разницы между двумя свадьбами не было, то в последующем пире – была, и заметная.

Вернувшись из Священной рощи, где Востен провёл все необходимые церемонии, использовав истинное имя Хельвены – так, что слышали это имя только сама Хельвена, Ремул и Хродир (в качестве «отца невесты»), гости начали пир.

Еще накануне Хродир и Фертейя долго обсуждали, как рассадить гостей за «главным» столом так, чтобы избежать ссор между ними прямо за столом. Правда, отказ от возможности устроить развлечение в виде ссоры, а то и драки не любящих друг друга риксов, показался бы некоторым гостям неуважением к традициям – мол, какая свадьба без ссоры?

В торце стола, на его «красном» конце, сидели молодожены – Ремул слева, Хелена справа. По левую руку от Ремула, уже с длинной стороны стола, сидели Востен – как крофтман, проводивший ритуал свадьбы, и Харр – как единственный рикс-союзник Хродира. Напротив них, по правую руку от Хелены, сидели Хродир и Фертейя. Сразу за фруриксой посадили трех риксов. Хартана, как давнего знакомца Хродира, посадили сразу после Фертейи, за ним разместили Туро Думаренарикса, а уже за ним – Стригульда. Огромный, широкоплечий и флегматично-спокойный Туро возвышался и над Хартаном, и даже над Стригульдом, и одно его присутствие между ними гарантировало, что эти двое не вцепятся друг в друга во время застолья. Зная непредсказуемый характер Стригульда, Хродир радовался хотя бы тому, что гости перед тем, как сесть за стол, оставляют свои мечи сопровождавшим десятникам. Однако, чтобы подстраховаться, с другой стороны от Стригульда посадили Рудо – могучий и рассудительный сарпеск мог, если потребуется, удержать теронгарикса. По правую руку от Рудо разместился Хадмир, а затем – Гронтар, присутствующий за этим столом на правах родича Фертейи. По левую руку от Харр села Агнаваль, следом за ней – Альтмар, затем Скатир и Уртан – эти, как и Харр с Агнваль, общались в основном друг с другом, и замыкали эту сторону стола Фриддир и Хальнар.

Стол ломился от яств. Вместе с традиционными таветскими блюдами, призванными надолго утолить голод, на столе присутствовали, по настоянию Хелены, и изысканные ферранские блюда, которые привез в качестве дара Хродиру Хартан – единственный, помимо Туро, рикс, чья земля граничила с ферранами. Гости с удовольствием пробовали неизвестные большинству из них инжир, гранаты и крупный сладкий виноград, не растущий в Таветике.

Однако уже через час таветы, как и положено таветам, вдоволь наорались «Слава!», выпили добрую бочку сарпесского пива и вопернского мёда, привезенного хундрариксом Скатиром, и съели всё, что стояло первой переменой блюд. Хродир понял, что настал час, ради которого он и собрал столь представительных гостей; рикс встал с места и сказал:

– Друзья мои! – Хродир поднял кубок, из которого пил с начала пира, – я хочу порадовать и вас, и моего зятя, друга и брата Квента Ремула, невиданным ранее в этих стенах зрелищем!

Все присутствующие посмотрели на Хродира, разговоры смолкли.

– Как вы знаете, – продолжал рикс, – Квент Ремул долгое время жил в Ферре. Он рассказал мне о ферранском обычае – правда, это не свадебный обычай, однако точно праздничный – и называется этот обычай «людии гладиаторум», или «игры мечников».

Во взглядах гостей проявлялось всё больше интереса; похоже, что некоторым из них – в частности, Стригульду и Хартану – было кое-что известно о гладиатуре, однако большей части гостей это было в новинку. Хродир глотнул из кубка и продолжил:

– Я хочу сделать приятное своему другу, брату, а теперь и зятю, – рикс повернулся к Ремулу, – и усладить ваш, – он обвёл рукой стол, имея в виду всех сидевших за ним, – ваш взор небывалым для Таветенланда зрелищем! Я решил устроить Игры!

Воцарилась секундная тишина – и тут же взорвалась громким «Слава!», которым гости выразили восторг от идеи Хродира.

Рикс улыбнулся и жестом попросил гостей следовать за ним.