Хребет Тумана

Глава 1. Белый пух

Первый удар Арата увидел, но это не помогло успеть.

Боккэн Гэндзо скользнул вдоль деревянного клинка, сбил его в сторону и лёг на плечо. Отец не ударил – просто надавил. Этого хватило, чтобы пятка поехала по росе, а колено встретилось с землёй.

– Смотри не на меч.

Арата поднялся, подобрал оружие и снова встал боком. Рассветный ветер забирался под рубашку и шевелил короткие белые пряди. На ладонях за последнюю неделю успели появиться мозоли, лопнуть и начать заживать поверх новых. Рукоять всё равно скользила.

Гэндзо ждал, опустив боккэн к бедру. Тёмная куртка, широкий пояс, собранные на затылке чёрные волосы – ни одной приметы крови, которой так гордились Кагуя. Даже костяных наплывов под кожей не было видно. Родичи иногда вспоминали об этом за его спиной и почти никогда – глядя в лицо.

Арата перевёл взгляд с оружия на правое плечо отца. Плечо не двигалось. Тогда он попытался следить ещё и за бёдрами, коленями, положением передней ступни. Отдельно всё выглядело понятно. Вместе превращалось в человека, который мог начать движение с чего угодно.

Гэндзо шагнул.

На этот раз Арата успел поставить защиту. Успел даже обрадоваться. Боккэн отца остановился на его клинке, а свободная ладонь толкнула в грудь. Земля снова оказалась ближе, чем ожидалось.

Отец коснулся деревом его правого колена, заставляя развернуть носок, потом надавил на левое бедро и выправил плечо. Арата поднялся и переставил ногу на полступни назад.

Память предлагала десятки подходящих рассуждений о стойке, равновесии и времени реакции. Пятилетнее тело отвечало на них частым дыханием и дрожью в предплечьях. Оно не возражало против теории. Просто не успевало ею пользоваться.

– Ещё раз, – сказал Гэндзо.

Третью попытку Арата начал сам. Показал движение клинком, шагнул внутрь и только потом заметил, что отец уже сместился. Удар пришёлся плоскостью по бедру. Нога подогнулась, но на этот раз мальчик удержался.

Гэндзо отвёл оружие. Его взгляд задержался на стойке сына, затем поднялся к лицу. Арата поправил хват и приготовился продолжать, хотя пальцы уже сводило.

Отец заметил это раньше. Он отошёл к краю вытоптанной площадки и провёл большим пальцем по зазубрине на боккэне. Перерыв не был объявлен. Арата не стал спрашивать и опустил руки.

С холма открывалась вся бухта. Ниже темнели крыши домов, дымили мастерские, вдоль воды тянулись навесы верфи. Причалы уходили в серое море кривыми пальцами. За каменными грядами лежала ровная полоса тумана; ветер почти не трогал её, хотя на высоте уже тянул холодом с воды.

Из тумана показалась мачта.

Арата сперва принял её за дальнюю рыбацкую лодку. Потом увидел залатанный тёмный парус и неровный крен. Судно шло к бухте тяжело. Слева несколько вёсел не поднимались вместе с остальными, а возле мачты ползли вверх два узких полотнища.

Белое. Красное.

– Отец. «Чайка».

Гэндзо поднял голову не сразу. Арата уже различил повреждённый левый борт и два пустых места между гребцами. Когда отец подошёл, мальчик указал на сигналы, стараясь выровнять дыхание.

Гэндзо смотрел недолго. Нашёл третье неподвижное весло, оценил осадку, затем перевёл взгляд на причалы. Внизу ещё не били тревогу.

– К матери. Красный с белым, три пустых весла, удар слева. Нижнюю палату готовить сейчас. Масанори – воду, полотно и шины.

Он забрал у сына боккэн. Арата повторил перечисление про себя, начиная с названия корабля. Когда дошёл до шин, Гэндзо уже спускался короткой дорогой к верфи.

Мальчик задержался всего на миг. На причале требовались люди: поставить судно, снять раненых раньше груза, не дать вооружённым родственникам растащить добычу до описи. Гэндзо отвечал за запасы их ветви, но его работа начиналась там, где запасов ещё не существовало, – возле мокрых ящиков, спорящих бойцов и пробитого борта.

Арате оставался госпиталь.

Он побежал вниз.

Первые два поворота дались легко. На третьем склон стал круче, и ноги уже не поспевали за весом тела. Арата сбавил скорость, чтобы не принести матери сообщение вместе с разбитыми коленями.

Когда-то он умел рассчитывать шаг без отдельного усилия. От той жизни сохранилось слишком многое: зимние улицы небольшого города, коридоры ведомственного вуза, исписанные конспекты, чужие истории, на которые ушло больше времени, чем хотелось теперь признавать. Даже собственную смерть он помнил. Только пользы в этом воспоминании было меньше, чем в знании о мокрой траве на повороте.

Новое тело долго отказывалось считаться продолжением прежнего. Сначала не держало голову. Потом плакало от голода раньше, чем разум успевал назвать причину. Пугалось громких голосов, засыпало посреди важной мысли, злилось так быстро и беспричинно, что взрослые воспоминания не успевали вмешаться. К пяти годам Арата привык к большей части унижений. Усталость после трёх подъёмов на холм всё ещё раздражала.

Между домами он перешёл на быстрый шаг. Здесь пахло дёгтем, мокрой древесиной, рыбой и дымом. Двое кузнечных работников вытаскивали из печи выгнутую скобу; под навесом женщины разбирали сети. Маленькие дети собирали обрезки каната, старшие таскали доски к стапелю. Поселение Кагуя уже проснулось, хотя единого сигнала ещё не было.

В прежней истории от этого клана остались несколько строк о безумном восстании и больном мальчике. Здесь он занимал бухту, строил корабли, спорил о соли и долях, зависел от плотников не меньше, чем плотники зависели от вооружённых хозяев. Киригакуре ещё не существовало. Хаширама Сенджу и Мадара Учиха могли уже взрослеть где-то на материке, а могли ещё не родиться. Арата знал конец, но почти ничего не знал о дороге к нему.

Слово «шикоцумьяку» он услышал ещё младенцем. Старик склонился над колыбелью, потрогал белый пух на голове и остался доволен увиденным. Тогда Арата впервые испугался по-настоящему. Позднее страх стал привычнее, а окружавшие его люди перестали быть безымянным обречённым кланом. У него появились мать, отец и брат. Это знание оказалось полезнее будущей истории.

У главного склада уже освобождали дорогу к дальнему пирсу. Арата обогнул телегу и налетел на чью-то руку. Пальцы захватили ворот и потянули вверх.

Светловолосый подросток с короткими костяными шипами вдоль предплечий узнал его. Несколько дней назад он толкнул Масанори в грязь за отказ отдать настойку, приготовленную для больного. Сейчас на лице уже появлялось знакомое выражение скучающего превосходства.

– Куда несёшься, лекарский хвост?

Ткань давила на горло. Арата успел набрать воздух.

– «Чайка». Раненые.

Пальцы разжались. Подросток посмотрел к бухте, туда, где из-за крыш уже поднимались белое и красное полотнища. Среди гребцов могли оказаться его родичи. Этого хватило: он отступил с дороги и сам махнул Арате в сторону госпиталя.

Арата побежал дальше. Он не строил планов мести. Просто запомнил, как легко чужая рука отпустила ворот, когда опасность стала общей.

Госпиталем называли длинное одноэтажное здание возле ручья и склада трав. Внутри помещались две палаты, операционная и кладовая; над последней, под самой крышей, теснилась комнатка, где Саё иногда спала после тяжёлых возвращений. Название обещало больше, чем могло дать строение, но раненым обычно было всё равно.

Арата распахнул боковую дверь. Масанори стоял у стола и резал чистое полотно длинными полосами. В свои одиннадцать он уже почти сравнялся ростом с невысокой матерью и помогал ей при тяжёлых ранениях. Тёмные волосы падали на лоб; он отбрасывал их движением головы, не отпуская ножа.

– «Чайка» идёт. Красный с белым.

Нож остановился. Из кладовой вышла Саё, на ходу собирая волосы. Арата передал остальное: три пустых весла, повреждение слева, приказ готовить нижнюю палату. На слове «шины» пришлось сделать вдох. Мать уже открывала шкаф.

– Масанори, разбуди помощниц и ставь второй котёл. Арата – в сушильню. Бери всё чистое.

Он повернулся к двери. Саё поймала его за рукав, сняла приставшую травинку и только после этого отпустила.

– По земле не тащи.

До прихода раненых оставалось меньше четверти часа. Время распалось на тяжёлые предметы: свёрток полотна, охапку дров, ведро, второе ведро, связку ровных дощечек. Арата знал, куда нести каждую вещь, но ведро всё равно било по колену, а свёрток закрывал половину дороги. Возле порога он едва не столкнулся с помощницей и услышал, как Масанори зовёт ещё воды.

Быть слишком маленьким для лечения и достаточно большим для поручений оказалось отдельной разновидностью занятости.

Первого пострадавшего ввели под руки. Он старался наступать на левую ногу и прижимал ладонь к боку. Следом внесли снятую с корабля дверь; лежавший на ней мужчина не двигался. У третьего правая рука висела ниже обычного и покачивалась вместе с шагами. За ними хлынули остальные – мокрые, перепачканные сажей и кровью, возбуждённые добычей и злые оттого, что заплатить за неё пришлось раньше дележа.

В госпитале запахло морем, железом и мокрой шерстью.

Саё встретила носилки у входа. На её рукаве не было знака Кагуя, но она прижала два пальца к шее лежавшего, оглянулась на боковую рану и сразу освободила проход.

– Дверь – на дальний стол. Раненого в бок сюда. Остальные к стене и ждут.

Кто-то начал объяснять, что ждать не может. Саё уже отвернулась. Масанори принял у неё зажим, помощницы разрезали мокрую одежду, и спор потерял слушателя. Мужчина у стены продолжал ругаться, но остался на месте. В госпитале отсутствие кланового знака значило меньше, чем руки, знавшие, кого спасать первым.

Дома мать могла забыть чашку у окна, несколько минут искать повязку, лежавшую перед ней, или устало спорить с Масанори о сладких лепёшках. Здесь её движения становились короче. Она не повышала голоса и не оглядывалась, чтобы проверить исполнение. Люди либо успевали, либо начинали мешать.

Масанори держался рядом. Он спрашивал раненых о месте удара, потере сознания и яде, но не ждал аккуратных ответов: запах рвоты, размер зрачков и дрожь пальцев сообщали не меньше. Когда один из воинов отмахнулся от темноволосого мальчика, Саё протянула сыну инструмент, не поднимая глаз. Воин проследил за этим и в следующий раз ответил.

Арата стоял у стены, пока мать не указала подбородком на человека со сломанной рукой.

– Наруч. Потом рукав.

Он взял ножницы.

Воин был из тех Кагуя, которым не требовалось доказывать родословную. Светлые волосы слиплись от воды, красные отметины на лице потемнели, под кожей плеч угадывались плотные костяные пластины. Увидев возле себя белую детскую макушку, мужчина прижал повреждённую руку к животу.

Он хотел позвать кого-то старше, но в этот момент Саё велела ему не двигать локтем. Она даже не повернулась: обеими руками удерживала края раны на соседнем столе. Воин посмотрел на неё, на ножницы и с явной неохотой опустил руку на колени.

Арата начал с запястья. Ткань была мокрой и плохо поддавалась; приходилось приподнимать её тупым концом ножниц, чтобы не задеть кожу. Под рукавом обнаружился длинный порез. Кровь из него уже замедлилась. Сам перелом скрывался выше.

Мужчина дёрнул плечом, когда Арата расстегнул наруч.

И тогда чужая кость стала близкой.

Он не увидел её под кожей. Перед глазами оставались порез, синяк и напряжённые пальцы. Но в собственном предплечье возникло давящее ощущение: один обломок уходил вверх, другой повернулся внутрь, между ними наливалась кровь. Это не походило на схему из старой книги. Скорее тело на мгновение приняло чужую руку за свою и попыталось показать, где она перестала быть целой.

Арата коснулся кожи рядом с порезом.

Нужно было позвать Масанори. Он успел это понять. Но рядом стонал человек, положение обломков казалось почти очевидным, а в ладони уже собралась чакра. Если удержать мышцы, не дать руке снова дёрнуться…

Поток ушёл под кожу слишком быстро.

Воин вскрикнул всем телом. Предплечье свело, локоть сорвался с колен. Арата отшатнулся; ножницы ударились о доски и отлетели под стол.

Саё оказалась рядом прежде, чем мужчина успел замахнуться здоровой рукой. Одной ладонью она прижала ему плечо, другой перехватила запястье. Двое помощников встали с обеих сторон. Только когда рука снова легла неподвижно и зелёное свечение прошло вдоль напряжённой мышцы, мать посмотрела на Арату.

– Отойди.

Он сделал шаг назад. Под собственной кожей ныло так, будто сжали уже его кость.

Масанори поднял ножницы и занял освободившееся место. Он провёл пальцами вдоль перелома, задержался у пореза и что-то тихо сказал матери. Арата не расслышал за голосами у двери. Видел лишь, как Саё медленно выдохнула: обломки не сместились. Хуже он не сделал. Почти.

Тишина вокруг длилась недолго, но её хватило. Несколько ожидавших осмотра Кагуя смотрели не на пострадавшего, а на беловолосого мальчика у стены. Один наклонился к соседу. Тот не ответил, зато проводил Арату взглядом до самой двери.

Саё вернулась к раненому в бок. Проходя мимо сына, она указала на лестницу в дальнем конце коридора.

– Наверх.

Арата открыл рот. Мать уже звала чистую иглу.

Он поднялся по узкой лестнице в комнатку над кладовой.

* * *

Из маленького окна был виден дальний пирс. «Чайку» закрепили дополнительными канатами, а пробоину прикрывали досками прямо над водой. По сходням несли бочки, ящики, мешки с зерном и связки оружия. Груз оказался тяжёлым; корабль поднимался из воды по мере разгрузки.

Гэндзо стоял возле сходней с дощечкой в руке. Он отправлял мокрые мешки под отдельный навес, возвращал людей к бочкам и дважды останавливал тех, кто пытался уйти с добычей до описи. Крупный светловолосый воин что-то доказывал ему, показывая сначала на ящик, потом себе в грудь. Гэндзо выслушал, передал дощечку помощнику и шагнул ближе. Разговор закончился без драки. Воину досталась верёвка, и вскоре он уже тянул бочку вместе с остальными.

Арата невольно улыбнулся.

Дверь открылась. Масанори вошёл с тазом воды и сложенной тканью. Крови на нём не было, только тёмное мокрое пятно у локтя. Он поставил таз на пол, сел напротив и протянул руку.

Арата подал левую.

Брат перевернул её ладонью вверх, провёл пальцами от запястья к локтю и попросил согнуть кисть. На обратном движении в предплечье кольнуло. Арата удержал лицо, но пальцы сами разошлись.

– Больно?

– Нет.

Масанори ничего не сказал. Просто оставил большой палец на том же месте и дождался, пока Арата перестанет притворяться.

– Немного.

Лечебная чакра брата была слабее материнской и ложилась прохладной полосой. Масанори дважды прошёл вдоль лучевой кости, потом для сравнения взял правую руку. Вернулся к левой. На третий раз его брови сошлись.

Из-за пояса он достал узкий лист, уже исписанный сверху. Чернильная палочка лежала в свёрнутой ткани рядом с тазом. Значит, Масанори пришёл не только осматривать.

– Что ты там почувствовал?

Арата посмотрел на предплечье. Воспоминание о чужом переломе осталось ясным, но слов для него не прибавилось.

– Кость. Я её не видел… – Он провёл пальцем выше собственного запястья, затем повернул руку. – Просто знал, куда ушли оба конца.

Масанори ждал. Обычно ожидание брата помогало говорить точнее. Сейчас Арата лишь сильнее почувствовал, что описывает вещь, которой не понимал.

– А потом она будто была моей. На миг.

Чернильная палочка остановилась над листом. Масанори не записал последние слова сразу. Снова проверил предплечье, попросил напрячь пальцы и отметил место, где боль усилилась.

С чужой рукой всё было проще. Чакра Араты сжала мышцы вокруг перелома – это видели. С собственной происходило что-то другое. Кость казалась плотнее, но сравнить было не с чем: Масанори не осматривал её утром и не собирался превращать догадку в результат только потому, что ему хотелось результата.

Он записал несколько строк, дал чернилам подсохнуть и свернул лист внутрь исписанной стороной.

– Если снова почувствуешь такое, сначала позови меня.

Арата взглянул на свёрток у него в руке. Масанори заметил взгляд, но объяснять не стал. Внизу потребовали горячей воды, и он сразу поднялся.

После его ухода в комнате стало слышно госпиталь: шаги, звон посуды, короткий вскрик из нижней палаты. За окном стучали по борту «Чайки». Два разных вида работы не прекращались ни на минуту.

Арата положил левую руку на колени.

Теперь он искал не чужой перелом. Под кожей лежала собственная лучевая кость – тёплая, живая, почти незаметная, пока внимание не задерживалось на ней. Он осторожно направил туда чакру. Поток рассеивался в мышцах, возвращался, снова уходил глубже. На мгновение наружный слой кости показался тяжелее.

В предплечье кольнуло.

Арата сразу отпустил поток. Ощущение исчезло так быстро, что он не смог понять, действительно ли что-то изменилось. Осталась боль и лёгкая дрожь в пальцах.

Он спрятал руку под рукав. В следующий раз рядом будет Масанори. Не потому, что старший брат сможет остановить всё. Просто сегодня Арата уже один раз решил, что успеет позвать после.

* * *

Саё пришла после заката.

На рукавах засохли бурые пятна, несколько прядей выбились из волос и прилипли к виску. Закрывая дверь, она дважды не попала засовом в петлю. Арата поднялся с лежанки, готовый объяснять, но мать усадила его обратно и вытянула из рукава левую руку.

Она проверила пальцы, запястье, локоть. Провела чакрой вдоль кости тем же путём, что Масанори, только медленнее. Её собственные пальцы едва заметно дрожали от усталости.

– Я не хотел сделать ему хуже.

Саё продолжала держать его кисть. Через несколько секунд положила руку себе на колени и притянула сына ближе. Арата уткнулся лицом в жёсткую, пахнущую лекарствами ткань. Объятие вышло неудобным и слишком сильным.

– Знаю.

Снизу позвали Масанори. Саё не отозвалась; брат справился сам. Она провела ладонью по волосам Араты и замерла на затылке.

Он попытался объяснить, что успел понять положение обломков. Слова прозвучали слабее, чем мысль в палате. Саё слушала до тех пор, пока он не дошёл до чакры.

– Ты меня даже не позвал.

Арата вспомнил соседний стол и её руки в чужой ране. Тогда ему казалось достаточным, что мать находится в той же комнате.

– Я думал, ты рядом.

Саё разжала объятие, но ладонь с его спины не убрала.

– Меня могло не быть рядом.

Возразить было нечем. В прошлой жизни Арата знал, что люди умирают. Здесь это знание пахло мокрой парусиной, оставляло пустые места за столом и заставляло корабли входить в бухту с неподвижными вёслами. И всё же он привык считать мать частью госпиталя, отца – частью причала, Масанори – частью комнаты по соседству. Будто привычное место удерживало человека надёжнее любой защиты.

Саё не потребовала обещания. Ей пришлось вернуться вниз прежде, чем Арата придумал ответ.

Домой они ушли поздно. Состояние тяжёлого раненого удалось выровнять, хотя Саё несколько раз обернулась на госпиталь, пока здание не скрылось за домами. Масанори нёс свёрнутые записи под одеждой, защищая их от вечерней сырости. Арата шёл между ними и старался не прижимать левую руку к боку.

Гэндзо вернулся раньше и успел разогреть рис. На столе лежала рыба, рядом – небольшой свёрток сушёных фруктов из сегодняшней добычи. Запись о них наверняка существовала. Возможно, появилась немного позже самих фруктов. Саё ничего не спросила.

Первые минуты слышались только палочки и вода, которую Масанори наливал в чашки. Потом мать назвала потери. Двое умерли до заката. Один из лежавших в нижней палате мог не пережить ночь. Пятеро после ранений надолго выпадали из службы.

Гэндзо перестал есть. Днём он считал груз, повреждённые доски, пустые места за вёслами и людей, которых пришлось снять с корабля. Добычи хватало на ремонт «Чайки» и новые припасы. С мёртвыми и покалеченными та же арифметика не работала. Он выслушал Саё, провёл пальцем по краю чашки и вернулся к остывающему рису.

Масанори дождался, пока мать закончит. Затем вынул из-за пазухи узкий лист, положил перед отцом и придвинул ближе к лампе.

– Левая. Я дважды проверил.

Гэндзо прочитал верхнюю строку, нижние рассматривал дольше. Потом протянул ладонь через стол.

Арата положил на неё левую руку. Отец ощупал предплечье от запястья к локтю, задержался над больным местом и повернул кисть. Его пальцы были грубыми от канатов, со старыми порезами и мелкими ожогами. Ничего похожего на лечебную чакру в них не было.

Саё смотрела не на него, а на лицо сына.

Кость не выступила наружу. Под кожей не появилось ни шипа, ни пластины. Масанори объяснил, что плотность могла измениться совсем немного и уже начала возвращаться к обычной. Он говорил осторожно, иногда сверяясь с собственными строчками. Гэндзо не торопил.

Закончив, отец поднялся из-за стола. Боккэн Араты лежал на полке возле двери – Гэндзо успел принести его с холма. Он проверил рукоять, стёр с дерева засохшую землю и поставил оружие в угол, где сын мог достать его утром.

Саё положила палочки.

– Рука должна отдохнуть.

Гэндзо посмотрел на предплечье Араты ещё раз. Сильного повреждения он там не видел, но спорил не о нём. Это стало понятно по тому, как Саё закрыла ладонью больное место.

– Я знаю, чего наверху ждут. Не этому учу. Останется слабым – они сами решат, куда его поставить. Захочет лечить – всё равно придётся защищать руки.

Он говорил медленнее обычного, подбирая не доводы, а слова, которые Саё не примет за желание отдать клану ещё одного сына. Взгляд его ненадолго задержался на её пальцах. После целого дня лечения они дрожали уже заметно.

Саё не согласилась. Она забрала руку Араты, снова проверила пульс и велела Масанори принести мазь. Гэндзо сел и доел холодный рис. Боккэн остался возле двери.

Спор не закончился. Просто семье нужно было успеть поспать до следующего сигнала из госпиталя.

Ночью Арата лежал у стены рядом с Масанори и слушал молотки. На верфи меняли повреждённые доски «Чайки»; удары доходили до дома через всю бухту. Иногда к ним примешивался скрип половиц: Саё вставала, подходила к окну и смотрела в сторону нижней палаты.

После полуночи она всё-таки ушла к раненому.

Арата ещё не спал. В темноте он различал боккэн возле двери и светлый край плошки с мазью на полке над ним. Между ними не было ничего общего, кроме того, что утром придётся тянуться к обоим.

Он коснулся левого предплечья. Кость больше не отзывалась. Под пальцами оставалась только тёплая детская рука, а на подушке – несколько белых волос, слишком мягких для оружия. Когда молотки у бухты стихли, Арата уже спал.

Глава 2. Цена белых волос

На следующее утро Арата проснулся знаменитым.

Не настолько, чтобы ему поставили памятник, но вполне достаточно, чтобы лишить завтрака.

В общей комнате сидели три женщины, которых он прежде видел только издали. Одна приходилась Гэндзо дальней двоюродной сестрой, вторая называла себя родственницей ещё сложнее, а третья, кажется, не была родственницей вовсе, но держалась увереннее остальных. Перед ними стояли корзинки, свёртки и глиняный горшочек с мёдом.

Саё разливала чай с таким лицом, словно принимала не гостей, а больных с особенно неловкой хворью.

– Вот и он, – обрадовалась двоюродная сестра отца. – Наш беловолосый мальчик.

Вчера Арата был «лекарским хвостом», «младшим сыном той женщины» и иногда просто «эй, мелкий». За ночь степень родства заметно выросла.

Он остановился в дверях.

– Доброе утро.

– Какой воспитанный, – заметила женщина без установленного родства. – Совсем не похож на обычных детей.

– Он похож на ребёнка, который хочет есть, – сказала Саё. – Проходи.

Арата сел рядом с Масанори. Старший брат уже держал в руках небольшое яблоко и с исследовательским интересом рассматривал его со всех сторон.

– Откуда? – шёпотом спросил Арата.

– Подарок.

– Нам?

– Тебе. Но ты спал.

Логика была безупречной.

Арата потянулся к блюду с лепёшками, но дальняя родственница перехватила его руку. Она развернула ладонь вверх, провела пальцем по запястью и зачем-то заглянула под рукав.

– Ничего не видно.

– Там кожа, – подсказал он.

– Я про кости.

– Они обычно внутри.

Масанори закашлялся в кулак. Саё поставила чашку чуть громче необходимого.

– Нам рассказали, что он одним прикосновением вправил перелом, – продолжила гостья.

– Не вправил, – ответила Саё.

– Но увидел его под кожей.

– Почувствовал, – поправил Масанори. – И вызвал спазм мышц из-за неправильной подачи чакры.

Женщины посмотрели на него без особого интереса. Тёмные волосы Масанори делали любые объяснения менее убедительными, чем белая голова пятилетнего мальчика.

– Главное, кровь просыпается, – заключила двоюродная сестра. – Я всегда говорила, что сын Гэндзо себя покажет.

Арата наконец добрался до лепёшки.

Насколько он помнил, последний раз эта женщина заходила после его рождения. Тогда она принесла Саё хорошее полотно и долго рассказывала всем, что белый пушок младенца подтверждает силу их общей ветви. Через несколько лет её вера ослабла настолько, что при встрече она перестала узнавать как Арату, так и общую ветвь.

Теперь вера восстановилась вместе со слухом.

– А ты попробуй, – предложила третья женщина. – Покажи косточку.

– За столом? – спросил Арата.

– Хоть на пальце.

– Не может он, – вмешалась Саё.

– Вчера же смог.

– Вчера он едва не навредил раненому.

– Значит, надо чаще пробовать. У детей всё быстро получается.

Саё улыбнулась.

Улыбка была доброй, спокойной и очень хорошо знакомой обоим сыновьям. После неё обычно следовало указание, оспаривать которое не рекомендовалось.

– Допивайте чай, – сказала она. – Арата сегодня больше ничего пробовать не будет.

Гости поняли намёк только со второго раза. Они ещё немного расспрашивали о самочувствии мальчика, гладили его по волосам и напоминали, на кого из давно умерших Кагуя он якобы похож. Потом оставили корзинки и ушли распространять сведения, полученные за столом.

Саё закрыла дверь.

– Я похож на двоих мужчин и одну женщину, – сообщил Арата. – Все умерли до моего рождения.

– Тебе ещё повезло, – сказал Масанори. – Мне однажды объяснили, что подбородком я напоминаю человека, которого отец зарезал в молодости.

– Он был красивым?

– Я не стал спрашивать.

Саё вернулась к столу и начала разбирать подарки.

В первой корзине лежала копчёная рыба, во второй – сушёные фрукты и две связки лекарственных корней. В свёртке обнаружилась детская куртка с вышитыми на груди костяными шипами. Куртка была велика года на три и настолько ярка, что могла служить сигнальным полотнищем на корабле.

– Это вернём, – решила Саё.

– Почему? – Масанори приложил куртку к Арате. – Его будет хорошо видно в тумане.

– Именно поэтому.

Лекарственные корни она отложила в сторону госпиталя. Рыбу – к семейным запасам. Мёд поставила на верхнюю полку.

– А мёд? – спросил Арата.

– Плата за утро.

– Справедливо.

В дверь постучали.

На пороге стоял тот самый светловолосый подросток, который вчера поймал Арату за ворот, а несколькими днями ранее толкнул Масанори в грязь. Сегодня костяные шипы на его руках были убраны, одежда застёгнута, а выражение лица мучительно напоминало человека, которому перед выходом долго объясняли правила приличия.

– Гэндзо дома? – спросил он.

– Нет, – ответила Саё.

Подросток переступил с ноги на ногу.

– Тогда мне нужен… Арата.

Имя далось ему не сразу.

Мальчик вышел из-за стола.

– Я здесь.

– Старейшина Тадаёси желает увидеть тебя после полудня. В верхнем дворе.

– Зачем?

– Посмотреть на твою кровь.

Арата опустил взгляд на руки.

– Она сейчас внутри вместе с костями.

Масанори снова закашлялся. На этот раз яблоком.

Подросток нахмурился, но быстро вспомнил о новых обстоятельствах.

– Передай отцу. Он знает дорогу.

– Передам.

– И… – Парень явно преодолевал себя. – Вчера я не хотел тебя задерживать.

Извинением это не было. Скорее предложением считать прежнее поведение несущественной ошибкой природы.

– Конечно, – легко согласился Арата. – Ты сразу отпустил меня, когда понял, что среди раненых могли быть твои родственники.

Подросток несколько мгновений смотрел на него, пытаясь решить, услышал ли прощение или упрёк.

Не решил.

– После полудня, – повторил он и ушёл.

Арата закрыл дверь.

– Ты обещал маме не мстить, – напомнил Масанори.

– Я и не мщу.

– Тогда зачем сказал про родственников?

– Поддерживал разговор.

Старший брат признал ответ достойным и вернулся к яблоку.

Саё не разделяла их веселья. Она смотрела на закрытую дверь, поджав губы.

– Никуда ты не пойдёшь.

– Тадаёси – старейшина, – заметил Масанори.

– Я в курсе.

– Он пришлёт ещё кого-нибудь.

– Я и ему скажу то же самое.

Арата взял вторую лепёшку, пока взрослые не перешли к вопросу о его здоровье. У знаменитости имелись свои преимущества, но пользоваться ими следовало быстро.

* * *

Первый осмотр Масанори организовал в кладовой госпиталя.

Саё считала, что её старшему сыну пока рано проводить исследования. Масанори соглашался, поэтому называл происходящее наблюдением. Разница была очевидна ему одному, но этого хватало.

Арату усадили на низкий табурет. Перед ним стояли чашка воды, песочные часы, лист грубой бумаги и деревянная коробка с медицинскими инструментами. Масанори тщательно вывел в верхней части листа несколько иероглифов.

Арата наклонился ближе.

– «Наблюдение за изменением костной ткани», – прочитал он. – Почему ниже написано «образец первый»?

– Потому что ты первый.

– Я твой брат.

Масанори задумался и дописал рядом имя.

Получилось: «Образец первый, Арата».

– Так лучше?

– Нет.

– Зато точнее.

Саё, раскладывавшая чистые полотенца, покачала головой.

– Если образец начнёт жаловаться, исследователь останется без обеда.

– Угроза условиям наблюдения, – пробормотал Масанори и всё-таки зачеркнул слово.

Начали с простого.

Арата закрыл глаза и попробовал почувствовать кости левой руки. Вчера это получилось почти случайно, на фоне чужой боли, запаха крови и желания немедленно исправить понятное повреждение. Сейчас никто не кричал. В кладовой пахло сухими травами и старой древесиной. За стеной негромко разговаривали больные.

Он направил чакру от плеча к локтю.

Сначала отозвались мышцы. Потом сосуды запульсировали теплом. Кость оставалась просто знанием: он понимал, что она есть, но не ощущал её отдельно от руки.

– Ничего, – сказал Арата.

– Прошло меньше минуты, – ответил Масанори. – Продолжай.

– Сколько ты собирался меня здесь держать?

– До обеда.

– До сегодняшнего?

Саё кашлянула.

– Десять минут. Потом перерыв.

Арата снова сосредоточился.

В прежнем мире управление чакрой часто описывали как ещё одно движение, почти такое же естественное, как напряжение мышцы. На практике чакра больше напоминала воду в плохо собранной системе труб. Она охотно уходила туда, куда её не звали, задерживалась там, где была не нужна, и при малейшей ошибке обдавала всё вокруг внутренним жаром.

Большой резерв помогал повторять попытки. Управлять ими он не помогал.

Арата уменьшил поток и провёл его вдоль предплечья. Медленно. Ещё медленнее. В какой-то момент под мышцами появилось знакомое ощущение живой опоры.

Кость.

Не белый клинок, не спрятанное оружие и не отдельное существо, дожидавшееся приказа. Часть его тела. Такая же естественная, как пальцы, только прежде не подчинявшаяся сознательно.

– Чувствую, – сказал он.

Масанори перевернул песочные часы.

– Что именно?

– Лучевую кость. Наверное.

– Почему не локтевую?

– Потому что эта ближе к большому пальцу.

– Это ты знаешь. Что ты чувствуешь?

Арата помолчал.

– Что она длинная, тёплая и моя.

Перо Масанори заскрипело по бумаге.

– Очень научное описание, – не удержался Арата.

– У меня сложный объект наблюдения.

Саё села напротив сына и положила два пальца ему на запястье. Мягкая лечебная чакра прошла под кожу, почти не мешая его собственной.

– Теперь ничего не меняй. Просто удерживай ощущение.

Арата послушался.

Песок пересыпался примерно на четверть, прежде чем внимание дрогнуло. Кость снова растворилась в общем ощущении руки.

– Устал? – спросила Саё.

– Нет.

– Значит, продолжаем после отдыха.

– Я правда не устал.

– У тебя пульс участился.

– Я сижу напротив двух людей, которые обсуждают меня как редкую рыбу. Это волнительно.

Масанори сделал ещё одну запись.

– Что ты написал?

– «Раздражителен».

– Напиши: «Голоден».

Саё отобрала у старшего сына перо.

Перерыв занял дольше самой попытки. Арата выпил воду, съел половину яблока, которую великодушно оставил ему Масанори, и несколько минут разминал пальцы.

Во второй раз ощущение кости появилось быстрее.

– Теперь попробуй не вырастить её и не сдвинуть, – сказала Саё. – Только направь чакру внутрь и задержи.

– Вчера после этого она стала плотнее.

– Поэтому я держу руку на твоём запястье, а Масанори следит за временем. При боли сразу прекращаешь.

– Слабой или сильной?

– При любой.

– Тогда уже больно. Ты сильно держишь.

Саё ослабила пальцы.

– Эта хитрость второй раз не сработает.

Арата ничего не ответил и направил чакру в кость.

Изменение началось не сразу. Сначала предплечье потеплело. Затем появилась тяжесть, будто рука медленно наполнялась водой. Где-то внутри нарастало давление. Оно не толкало кость наружу, а словно сжимало её, заставляя становиться плотнее.

Арата удерживал поток, пока давление не превратилось в первую колющую боль.

– Всё.

Саё мгновенно отвела его чакру в мышцы и рассеяла избыток. Масанори перевернул песочные часы обратно, хотя песок не успел дойти и до половины.

– Двадцать восемь ударов сердца, – сказал он.

– Двадцать семь, – поправила Саё.

– Ты начала считать позже.

– Я начала считать вовремя.

Они посмотрели друг на друга.

– Запиши двадцать семь с половиной, – предложил Арата.

Его мнение проигнорировали.

Масанори провёл диагностической чакрой вдоль предплечья и довольно прищурился.

– Плотнее.

– Намного? – спросил Арата.

– Я всё ещё не весы.

– Вчера этот ответ звучал убедительнее.

– Изменение небольшое, – вмешалась Саё. – Наружный слой стал плотнее, но форма и толщина почти прежние. Чакры ты потратил больше, чем требовалось бы для такого результата.

– Насколько больше?

– Намного, – с некоторым удовлетворением ответил Масанори.

Саё вернула ему перо.

На этом осмотр закончился. Арата считал, что способен повторить ещё раз. Мать считала иначе, а у неё имелось преимущество в виде права распоряжаться обедом.

Пока Масанори приводил записи в порядок, Саё осмотрела руку ещё раз. Ни трещин, ни повреждённых сосудов, ни нарушений в каналах чакры она не нашла. Только слабое внутреннее раздражение, которое должно было пройти само.

– Не пробуй без нас, – сказала она.

– Без вас обоих или достаточно одного?

– Без меня.

Масанори поднял голову.

– Но я всё записал.

– Именно поэтому без меня.

* * *

Гэндзо вернулся домой ближе к полудню. Он не спал с момента появления «Чайки», успел закончить опись, распределить груз и дважды поссориться с людьми, которые были уверены, что чужой труд должен оплачиваться из чьей-нибудь ещё доли.

С порога он увидел корзины.

– Кто умер?

– Пока никто, – ответила Саё.

– Тогда почему нас кормят родственники?

– Твой младший сын за ночь научился лечить переломы взглядом.

Гэндзо снял обувь и посмотрел на Арату.

– Удобно.

– Не очень. Больные должны находиться перед глазами.

Отец кивнул, принимая ограничение новой техники.

Саё поставила перед ним еду, дождалась первых двух глотков и только потом сообщила о приглашении Тадаёси.

Гэндзо продолжил есть.

– Пойдём.

– Нет, – сказала Саё.

– Пойдём, – повторил он.

– Ты собираешься отвести пятилетнего ребёнка во двор к людям, которые проверяют способности ударами?

– Я собираюсь пойти вместе с ним.

– Это должно меня успокоить?

– Обычно успокаивает остальных.

Масанори отвернулся, пряча улыбку.

Саё не улыбнулась.

– У него болит рука после утренней попытки.

– Сильно? – спросил Гэндзо у сына.

– Уже почти нет.

– Он говорит так всегда, – заметила мать.

– Поэтому я спросил его при тебе.

Гэндзо доел рис и вытер руки.

– Если мы откажемся, Тадаёси решит, что ты прячешь пробуждение. Через неделю Арату попытаются проверить во дворе, на дороге или во время детской драки. И рядом уже не будет ни тебя, ни меня.

Саё знала клан достаточно хорошо, чтобы не спорить с этой частью.

– Никаких переломов.

– Никаких переломов.

– Никаких порезов ради проверки заживления.

– Никаких порезов.

– И если рука снова заболит…

– Мы уйдём.

Она перевела взгляд на Арату.

– А ты не будешь изображать из себя героя.

– Не буду.

– Слишком быстро ответил.

– Могу подумать и повторить.

– Не надо.

Гэндзо поднялся.

Перед выходом он заглянул в корзины, забрал одно яблоко и указал на яркую куртку.

– Это от кого?

– От твоей дальней сестры.

– У меня нет такой сестры.

– Сегодня утром была.

Отец ещё раз посмотрел на вышитые шипы.

– Тогда пусть вернётся.

* * *

К верхнему двору они шли через половину поселения.

За утро слух успел развиться.

Возле верфи Арата услышал, что вправил руку, даже не прикоснувшись к раненому. У рыбных рядов оказалось, что перелом был раздробленным. Рядом с тренировочной площадкой один мальчик уверенно рассказывал другому, будто из пальцев Араты вышли тонкие кости и сами сшили повреждение.

– К вечеру я воскрешу двоих погибших, – предположил Арата.

– Не воскрешай, – сказал Гэндзо. – Я уже распределил их доли.

Мальчик поднял на него взгляд.

Отец сохранял совершенно серьёзное лицо.

– Постараюсь.

Дорога поднималась между домами воинских семей. Здесь было меньше мастерских и складов, зато больше тренировочных дворов, каменных оград и вырезанных на воротах знаков родства. Дети с белыми или светлыми волосами играли деревянными кунаями. Один мальчишка вытащил из ладони короткий костяной шип и тут же получил подзатыльник от старшей сестры за попытку ткнуть им товарища.

Жизнь Кагуя не всегда соответствовала мрачным легендам. Иногда будущие безумные воины просто плакали после заслуженного подзатыльника.

У колодца им снова встретился вчерашний посыльный.

Он заметил Гэндзо, выпрямился и вежливо отступил с дороги. Потом посмотрел на Арату.

– Удачи на испытании.

– Спасибо.

Они разошлись.

– Ты его не простил, – сказал отец, когда подросток остался позади.

Это был не вопрос.

– Он не извинился.

– Почти извинился.

– Почти прощён.

Гэндзо хмыкнул.

– Не носи каждую обиду до могилы. Спина устанет.

– Я выбираю только лёгкие.

– Эта лёгкая?

Арата вспомнил Масанори в грязи и настойку, которую брат прикрывал рукой, чтобы не разбилась.

– Пока да.

Отец не стал убеждать его забыть. За это Арата был благодарен.

Верхний двор занимал ровную площадку между тремя большими домами. Обычно здесь тренировались взрослые Кагуя, когда не хотели, чтобы их приёмы видели зависимые семьи. Сегодня вдоль ограды стояли любопытные. Формально на испытание их никто не приглашал. Фактически родственники Кагуя считали приглашением любое событие, на котором можно было обсуждать чужую кровь.

Тадаёси ждал под навесом.

Он был старше Гэндзо, но не производил впечатления дряхлого человека. Широкий, сухой, покрытый старыми шрамами, он сидел прямо, положив ладони на колени. Белые волосы доходили до плеч. На левой щеке темнела традиционная отметина Кагуя, а из-под рукава виднелись ровные костяные пластины.

Арата видел старейшину прежде. Тадаёси приходил после его рождения, держал младенца над головой и громко объявлял, что кровь Гэндзо всё-таки вспомнила о долге перед кланом. Саё после этого три дня не разговаривала с Гэндзо из-за того, что тот позволил кому-то размахивать новорождённым.

Вокруг сидели ещё четверо старших Кагуя. За их спинами стояли несколько бойцов и двое детей примерно возраста Араты. Видимо, для сравнения.

– Гэндзо, – приветствовал Тадаёси. – Привёл мальчика.

– Ты умеешь считать до двух, – ответил отец. – Я и мальчик.

Старейшина рассмеялся.

– Всё такой же приветливый. Подойди, Арата. Дай на тебя посмотреть.

Арата подошёл на несколько шагов, но остановился рядом с отцом.

Тадаёси внимательно изучил его волосы, руки и лицо.

– Белее стали.

– Их моют, – пояснил Арата.

Кто-то за спиной старейшины фыркнул.

– Хорошо, что язык тоже вырос, – сказал Тадаёси. – Когда ты родился, я говорил, что из тебя выйдет сильный Кагуя.

– Мне рассказывали.

– А потом ты всё сидел в госпитале.

– Там было интереснее, чем в колыбели.

Тадаёси снова рассмеялся, на этот раз громче.

Он не был глупцом. Арата понял это почти сразу. Самоуверенным – да. Грубым – несомненно. Но взгляд старейшины оставался внимательным, а вопросы он задавал не ради одного представления.

– Покажи, что произошло вчера.

– Там нужен человек со сломанной рукой.

– Найти?

– Не надо, – одновременно сказали Гэндзо и Арата.

Тадаёси приподнял бровь.

– Я почувствовал перелом лечебной чакрой, – объяснил мальчик. – Потом неправильно направил её и свёл мышцы вокруг кости. Я ничего не вправил.

– Раненый говорит иначе.

– Раненый вчера говорил много разного.

Один из старших Кагуя недовольно нахмурился.

– Ты обвиняешь взрослого родича во лжи?

– Нет. Только в плохой памяти после боли.

Гэндзо положил ладонь сыну на плечо. Не сжал, но Арата понял предупреждение.

Тадаёси, напротив, выглядел довольным.

– Хорошо. Чужую кость оставим в покое. Покажи свою.

Арата вытянул левую руку.

– Она внутри.

– Вырасти клинок.

– Не умею.

– Попробуй.

Утром он уже пытался уплотнить наружный слой. Вырастить кость за пределы тела было совсем другим действием. Арата не знал, с чего начинать: удлинять существующую, создавать ответвление или сперва заставить кожу разойтись. Последний вариант особенно не нравился.

Он закрыл глаза и направил чакру в предплечье.

Кость отозвалась быстрее, чем в кладовой. Возможно, помогал недавний опыт. Возможно, присутствие множества Кагуя с пробуждённой родословной. Давление собралось под кожей, но наружу ничего не двигалось.

Арата прекратил до появления боли.

– Не получается.

– Боишься? – спросил один из бойцов.

– Да.

Простой ответ вызвал больше удивления, чем отказ.

Кагуя охотно признавались в ярости, голоде, ненависти и желании кого-нибудь ударить. Страх считался чем-то вроде дурного запаха: все время от времени его замечали, но говорить о своём было неприлично.

– Чего? – спросил Тадаёси.

– Сделать внутри руки что-нибудь, чего мама не сможет исправить.

– Хороший лекарь исправит многое.

– Поэтому хорошие лекари не советуют без причины ломать здоровое.

На этот раз никто не засмеялся. Несколько человек посмотрели на Гэндзо, будто услышали его голос изо рта ребёнка.

Тадаёси протянул руку.

– Подойди ближе.

Он ощупал предплечье Араты. Пальцы старейшины были неожиданно осторожными. По коже прошла чужая чакра – плотная, тяжёлая и неприятно холодная.

– Кости напитаны сильнее обычного, – произнёс он. – Даже без пробуждения.

Один из детей у ограды вытянул собственную руку, сравнивая.

– Уплотнить можешь?

– Немного.

– Покажи.

Арата посмотрел на отца.

Гэндзо кивнул.

На этот раз он направил чакру медленнее. Ощущение тяжести появилось почти сразу. Наружный слой лучевой кости начал уплотняться. Арата остановился на границе боли и продолжил удерживать результат.

Тадаёси снова провёл пальцами по предплечью.

– Лучше. Но на слово кости не проверяют.

Он указал на стойку с деревянным оружием.

Один из бойцов достал короткую тренировочную палку.

Саё предсказала происходящее с неприятной точностью.

– Удар по предплечью, – сказал Тадаёси. – Без чакры. Если кость выдержит, увидим разницу.

– Нет, – ответил Гэндзо.

Старейшина повернул к нему голову.

– Ты привёл его на испытание.

– На испытание. Не на поломку.

– Обычный удар не сломает сильную кость.

– Поэтому начни со своей.

Тадаёси усмехнулся и постучал пальцем по костяной пластине под рукавом.

– Моя выдержит.

– Тогда мы ничего не узнаем о ребёнке.

Несколько зрителей тихо засмеялись.

Боец с палкой переминался рядом, явно не понимая, должен ли уже ударить или сначала дождаться завершения старейшинского спора.

– Я ударю сам, – сказал Гэндзо. – Сначала легко. Если Арата почувствует боль в кости, закончим.

Тадаёси подумал и согласился.

Отец забрал палку. Арата вытянул руку перед собой, затем решил, что выглядит глупо, и согнул её, прикрывая голову. Так хотя бы становилось понятно, зачем человеку предплечья.

– Готов? – спросил Гэндзо.

– Нет.

Палка легко коснулась руки.

– Теперь?

– Теперь поздно спрашивать.

Второй удар был ощутимее. Кожа вспыхнула болью, но глубже ничего не отозвалось. Арата удержал чакру.

Третий удар заставил его стиснуть зубы.

– Хватит, – сказал он.

Гэндзо сразу опустил палку.

Тадаёси снова осмотрел предплечье. На коже проступала красная полоса. Кость оставалась целой, плотность медленно возвращалась к обычной.

– Не клинок, – заключил старейшина. – Скорее щит.

В его голосе прозвучало разочарование.

Арата запомнил слово.

Один из сидевших рядом стариков наклонился к Тадаёси.

– Настоящая опасность могла бы вытолкнуть силу наружу. Сломать чисто, без осколков. Саё срастит.

Гэндзо повернул голову.

Он не повысил голос и не изменил стойку. Просто посмотрел на говорившего, после чего тот почему-то отодвинулся чуть дальше.

– Дети быстро заживают, – примирительно заметил Тадаёси.

– Особенно чужие, – ответил Гэндзо.

Арата осторожно опустил руку.

– Мама возьмёт за лечение втрое больше, если узнает, что перелом был намеренным.

– Почему втрое? – заинтересовался Тадаёси.

– За работу, за глупость и за то, что сломали её сына.

Несколько бойцов засмеялись. Старик, предложивший перелом, недовольно отвернулся.

– Похож на мать, – решил Тадаёси.

– Когда речь о плате, – согласился Гэндзо.

Старейшина ещё некоторое время ощупывал руку и задавал вопросы. Когда Арата впервые почувствовал кость. Возникало ли подобное раньше. Мог ли изменить пальцы. Чувствовал ли скелет других людей без прикосновения. На последний вопрос мальчик честно ответил отрицательно.

Тадаёси слушал внимательно, но первоначальный блеск в его глазах постепенно угасал. Он ожидал костяного клинка, доспеха или хотя бы приступа боевой ярости. Получил плотное предплечье, осторожного ребёнка и предупреждение о стоимости лечения.

– Кровь сильная, но медленная, – решил старик, предлагавший перелом. – Слишком долго просидел возле лекарей.

– Кровь не портится от того, что её владелец научился думать, – ответил Гэндзо.

– Посмотрим, – спокойно сказал Тадаёси. – Щит тоже можно научить бить.

Для одного утра этого было достаточно.

– Будешь приходить сюда раз в месяц, – распорядился он. – Посмотрим, как развивается кровь. Поставим к детям, которые уже пробудились.

– Раз в три месяца, – сказал Гэндзо. – И только после осмотра Саё.

– Женщина не будет решать, как обучать Кагуя.

– Тогда Кагуя будут сами сращивать себе руки после своих уроков.

Тадаёси постучал пальцами по колену.

– Раз в два месяца.

– После осмотра.

– После осмотра.

Они договорились так буднично, словно торговались о цене бочки масла. Вероятно, для обоих разница была невелика.

– Масанори будет присутствовать, – добавил Арата.

Отец посмотрел на него сверху вниз. Тадаёси нахмурился.

– Зачем?

– Он записывает изменения. Если хотите понять, как развивается кровь, нужны записи.

– У него её нет.

– Зато есть бумага.

Смех прокатился уже по всему двору.

Масанори не пригласили, потому что он не представлял интереса для старейшин. Арата не мог привести его силой. Но мог сделать полезным. Пользу Кагуя понимали хуже доблести, зато отказывались от неё редко.

Тадаёси прищурился.

– Хорошо. Пусть приходит и пишет. Если не будет мешать.

– Он умеет не мешать, – сказал Гэндзо. – В отличие от некоторых старейшин.

На этом испытание закончилось.

Уже у выхода Тадаёси окликнул отца:

– «Чайка» принесла хороший груз.

Гэндзо остановился.

– И потеряла двоих. Третий может умереть.

– Люди знали, куда идут.

– Это не делает их дешёвыми.

– Зато добыча кормит их семьи и строит новые корабли.

– Если каждый раз менять людей на доски и рис, однажды корабли будет некому вести.

Тадаёси не рассердился. Он даже кивнул, признавая справедливость слов.

– Поэтому ты считаешь мешки, Гэндзо. А я решаю, когда стоит рискнуть.

– Пока считаю я, ты хотя бы знаешь, чем именно рискуешь.

Они расстались без ссоры. У каждого осталось ощущение, что последнее слово принадлежало ему.

Арата подозревал, что именно так и работают советы старейшин.

* * *

Саё ждала их дома.

Она увидела красную полосу на предплечье сына раньше, чем Гэндзо успел снять обувь.

– Никаких ударов?

– Никаких переломов, – напомнил отец.

– Я говорила про удары.

– Ты говорила про переломы и порезы.

– Гэндзо.

– Ударил я.

Это действительно изменило направление её гнева. Не уменьшило, но сделало более точным.

Пока Саё осматривала руку, Арата пересказал испытание. Масанори сидел рядом с раскрытым листом и задавал вопросы значительно быстрее, чем брат успевал отвечать.

– Сколько времени удерживал уплотнение?

– Не считал.

– Сильнее, чем утром?

– Кажется.

– Где появилась первая боль?

– На коже после палки.

– Я спрашиваю про кость.

– В кости не появилась.

Масанори записал.

– А Тадаёси точно сказал «щит»?

– Точно.

Перо снова заскрипело.

Саё провела пальцами по красной полосе. Лечебная чакра сняла жар и начинающийся отёк.

– Кость цела. Изменений в каналах нет. Ушиб пройдёт к утру.

– Значит, испытание прошло хорошо, – сказал Гэндзо.

– Хорошо оно прошло потому, что Арата вовремя сказал остановиться.

– Я и не спорю.

– Ты никогда не споришь. Ты просто делаешь по-своему и потом спокойно объясняешь, почему это было единственным разумным решением.

Гэндзо задумался.

– Обычно так быстрее.

Масанори уронил перо. Арата отвернулся к окну.

Саё несколько мгновений смотрела на отца семейства, а затем неожиданно рассмеялась. Усталость ещё оставалась на её лице, но утреннее напряжение наконец отпустило.

– В следующий раз на испытание пойду я.

– Тадаёси не приглашал.

– В следующий раз это будет его проблема.

Гэндзо кивнул. Судя по выражению лица, старейшину ему было не особенно жаль.

– Масанори тоже пойдёт, – сообщил Арата.

Брат перестал искать перо под столом.

– С чего вдруг?

– У тебя есть бумага.

Этого объяснения оказалось недостаточно. Пришлось пересказать торг со старейшиной отдельно.

Масанори слушал молча. Потом аккуратно свернул записи и убрал их в рукав.

– Значит, я нужен ему из-за бумаги.

– Нет, – сказал Арата. – Бумага нужна мне, чтобы он не смог сделать вид, будто ты не нужен.

Старший брат отвернулся слишком быстро.

– Всё равно он ничего не понимает в наблюдениях.

– Объяснишь.

– Долго придётся.

– Мы никуда не торопимся.

Саё погладила Масанори по волосам. Тот недовольно пригнулся, но не отстранился.

После осмотра семья вернулась к подаркам.

Яркую куртку завернули обратно. Женщине без определённой степени родства вернули украшенную чашку, которую она оставила между корзинами, вероятно рассчитывая получить более ценный ответный подарок, когда Арата окончательно пробудится. Копчёную рыбу и мёд Саё оставила.

– Это честно? – спросил Масанори.

– Рыба уже была разрезана, – ответила мать. – Возвращать неудобно.

– А мёд?

– Горшочек тяжёлый.

Гэндзо одобрительно кивнул.

Лекарственные корни отправились в госпиталь. Арата получил одно сушёное яблоко и право до вечера не заниматься мечом. Последнее Саё объявила необходимым для руки, хотя он подозревал, что мать просто хотела выиграть хотя бы один спор за день.

Когда стемнело, с улицы донеслись детские голоса.

– Говорю тебе, он сломал палку рукой!

– Не рукой, а костью!

– Рука и так с костью!

– Сам ты с костью!

Арата отодвинул ставню и выглянул наружу. По дороге бежали трое мальчишек. Один размахивал веткой, изображая Гэндзо, второй закрывался предплечьем, а третий по очереди играл Тадаёси и восторженных зрителей.

– Ты не ломал палку, – сказал подошедший Масанори.

– Я знаю.

– И кость наружу не показывал.

– Тоже знаю.

– Надо исправить.

Арата подумал.

Утром половина острова считала его великим лекарем. После испытания старейшины решили, что он всего лишь медленный носитель хорошей крови. Теперь дети на улице были уверены, что пятилетний мальчик сломал рукой оружие взрослого шиноби.

Правда проигрывала по всем направлениям.

– Не надо, – решил он. – Эта версия никому не вредит.

– Пока Тадаёси не потребует повторить.

– Тогда скажем, что нужна именно та палка.

Масанори немного подумал и признал план рабочим.

Они закрыли ставню и разделили оставшееся сушёное яблоко.

Белые волосы по-прежнему не сделали Арату великим Кагуя. Зато принесли мёд, свободный вечер и место для Масанори на будущих испытаниях.

Для одного дня цена оказалась вполне приемлемой.

Глава 3. Доля на берегу

Свободный вечер закончился на рассвете.

Гэндзо вошёл в комнату, открыл ставню и сообщил:

– Вставай.

Арата приоткрыл один глаз. За окном только начинало сереть. Рядом спал Масанори, завернувшись в одеяло так основательно, будто заранее отказался участвовать во всех событиях ближайшего утра.

– Рука должна отдыхать, – напомнил Арата.

– Поэтому меч сегодня не берём.

Звучало подозрительно.

– А куда идём?

– Считать.

– До скольких?

– Пока у людей не закончатся требования.

Арата открыл второй глаз.

Судя по вчерашнему знакомству с родственниками, занятие могло растянуться на несколько дней.

За завтраком Саё осмотрела его предплечье. Красная полоса исчезла, осталась лишь слабая болезненность при нажатии. Мать признала руку пригодной для счёта, но запретила поднимать всё, что весит больше миски.

Гэндзо поставил перед сыном полную миску каши.

– Начинай тренировку.

– Она тяжёлая.

– Можешь оставить половину.

Арата перестал искать способы соблюсти назначенный режим.

Масанори проснулся к концу завтрака и, узнав о предстоящем занятии, заметно оживился.

– Я тоже пойду.

– Ты останешься в госпитале, – сказала Саё. – У Сабуро ночью снова поднялся жар.

– Я могу считать пульс и доли одновременно.

– Именно поэтому останешься здесь.

Масанори посмотрел на отца в надежде на поддержку.

– Сегодня мне нужен тот, кто не умеет спорить о записях, – сказал Гэндзо.

Арата отложил ложку.

– Тогда почему ты берёшь меня?

– Ты пока пишешь хуже Масанори.

Старший брат принял это за достаточную компенсацию и вернулся к еде.

Перед выходом Саё вручила Гэндзо сложенный вчетверо лист.

– Здесь всё, что госпиталь потратил на людей с «Чайки». Полотно, спирт, мази, кора и две иглы.

– Одну иглу сломал раненый, – сообщил Масанори. – Он дёрнулся.

– Вторую сломал ты.

– Я тоже дёрнулся.

Саё посмотрела на него.

– От неожиданности, – уточнил Масанори.

Гэндзо убрал лист во внутренний карман.

– Получишь всё.

– Не я. Госпиталь.

– Поэтому и получишь всё.

Саё удовлетворённо кивнула. Она не просила мужа о милости и не благодарила за обещанное. Передавала счёт как человек, выполнивший работу, за которую полагалась плата.

Арате это нравилось.

Наверное, именно поэтому многим Кагуя не нравилась Саё.

* * *

Двор у прибрежных складов за два дня изменился сильнее, чем Арата за пять лет.

В день возвращения «Чайки» здесь лежала мокрая, шумная и плохо учтённая добыча. Теперь мешки стояли рядами под навесами, бочки получили метки, ткань висела на верёвках, а возле каждой груды находился человек с дощечкой или связкой счётных бирок. Между ними сновали грузчики, корабельные рабочие, женщины из зависимых семей и Кагуя, пришедшие напомнить о собственной доблести.

Последних было больше всего.

Перед длинным складом поставили три стола. За первым сидел сухой старик с обрубленным ухом и переписывал имущество. За вторым двое мужчин принимали требования команды. Третий занимал Гэндзо. Перед ним лежали счётные палочки, четыре дощечки с вырезанными столбцами и короткий нож, которым отец подправлял метки.

– Зачем нож? – спросил Арата.

– Иногда человек ошибается в числе долей.

– И ты исправляешь его?

– Дощечку.

Арата посмотрел на собравшихся бойцов.

– А человек сам исправляется?

– Обычно.

Отец усадил его на перевёрнутый ящик рядом с собой и вручил пустую дощечку.

– Здесь будешь складывать требования, которые уже выслушали.

– Просто перекладывать палочки?

– Не перепутай целые доли с половинными.

Гэндзо показал вырезы. Одна глубокая насечка означала полную долю, короткая – половину, косой зарубкой отмечали спорное требование. Арата несколько раз переложил палочки, запоминая систему.

– А если кто-то потребует четверть?

– Отправим к старику без уха. Он любит сложности.

Старик за первым столом поднял голову.

– Я всё слышу.

– Поэтому тебя и посадили далеко, Осаму.

Работа началась с того, что Гэндзо отказался делить добычу.

Это вызвало предсказуемое недовольство.

– Мы ждали два дня, – сказал широкоплечий Кагуя с повязкой на шее. – Ткань уже высохла.

– Не вся.

– Моя высохла.

– Пока она лежит на клановом складе, она не твоя.

– Я первым прыгнул на торговое судно.

– А вернулся на «Чайке».

– И что?

– «Чайке» нужен новый кусок борта, девять вёсел, канат, парусная заплата и работа верфи. Сначала добыча оплатит путь, которым добралась сюда. Потом мы разделим остаток.

Воин нахмурился.

– Корабль принадлежит клану.

– Ты тоже. Предложить отрезать кусок от тебя?

В очереди засмеялись. Широкоплечий решил, что спорить дальше невыгодно, и отошёл к навесу.

Гэндзо придвинул первую дощечку к Арате.

На ней сверху был вырезан простой знак корпуса.

– Запоминай порядок. Сначала возвращаем кораблю то, что он потратил и потерял. Еду, воду, снасти, ремонт. Иначе следующего рейда не будет.

Вторая дощечка несла знак раскрытой ладони.

– Потом платим тем, кто сделал возвращение возможным: морякам, плотникам, кормчим, лекарям. У кого уговорена половинная доля – получает половину. У кого полная – полную.

Третья была отмечена тремя короткими линиями, похожими на следы когтей.

– Затем раненые и дома погибших.

– Почему не раньше работников?

– Потому что лекарства и работа уже спасли тех раненых, которых можно было спасти. Если не заплатить за них сейчас, в следующий раз спасать будет некому.

Последней лежала дощечка с клановым знаком.

– Остаток делят бойцы, командиры и общий дом.

– Бойцам это не нравится.

– Бойцам не нравится всё, что происходит между захватом добычи и её получением.

– А тебе?

Гэндзо посмотрел на длинную очередь вооружённых родственников.

– Мне тоже. Но я умею переживать неудовольствие молча.

Арата покосился на нож.

Не всегда молча.

Осаму принёс первую опись. «Чайка» захватила сорок восемь мешков риса, четырнадцать рулонов грубой ткани, четыре рулона крашеной, семь бочек масла, ящик медных пластин, два ящика железного крепежа, лекарственную кору, чай, сушёную рыбу и небольшой ларец монет. Часть риса промокла. Одна бочка раскололась при погрузке. Крашеную ткань успели порезать, когда перевязывали раненых.

– Кто распорядился использовать дорогую ткань вместо обычного полотна? – спросил Гэндзо.

– Тот, кто не хотел ждать, пока человек истечёт кровью, – ответил Осаму.

– Верное решение. Запиши расходом госпиталя по цене грубой.

– Она стоит в пять раз больше.

– Раненый не выбирал цвет. Разницу спишем с общего дома.

За спиной кто-то недовольно выдохнул. Кагуя нравилось гораздо больше, когда получали, а не платили.

Следующим принесли расчёт верфи. Арата не знал названий половины деталей, но даже знакомые звучали дорого. Доски требовалось просушить, железо – перековать, канаты – свить заново. На восстановление уходили почти все два ящика крепежа, часть ткани и одна бочка масла.

– Проще построить новый корабль, – заявил воин из очереди.

Осаму посмотрел на него поверх дощечки.

– Строй.

– Я не плотник.

– Поэтому старый починят плотники.

Гэндзо отметил расходы, после чего достал лист Саё.

– Госпиталь требует шесть свёртков полотна, две меры спирта, мази, кору и две иглы.

– Иглы были её, – заметил другой Кагуя. – Она живёт в твоём доме. Почему клан должен платить тебе за твои же вещи?

Отец даже не поднял головы.

– Мой дом кормит Саё как мою женщину. За то, что она зашивает вас, платит тот, кого она зашила, либо отряд, который привёз его дырявым.

– Но иглы всё равно твои.

– Тогда в следующий раз лечиться будешь у меня за ужином. Я дам тебе ложку.

Очередь снова оживилась. Спорщик потрогал свежую перевязь на боку и отступил.

Арата положил две короткие палочки к знаку ладони. Счёт Саё приняли полностью.

Вчера родичи могли не пустить её на испытание собственного сына. Сегодня никто не предлагал отказаться от швов, которые она наложила им на кожу.

Полезность действительно защищала.

Пока за ней стоял Гэндзо с ножом и правильной дощечкой.

* * *

Первые личные требования оказались скучнее общих и гораздо шумнее.

Каждый боец помнил собственный прыжок на чужую палубу, каждого убитого противника и каждую вещь, которую заметил раньше остальных. Поступки товарищей сохранялись в памяти хуже. Расходы на еду не сохранялись совсем.

Один Кагуя потребовал возместить сандалию, потерянную во время абордажа.

– Её разрубили? – спросил Гэндзо.

– Смыло.

– Она удерживала врага?

– Она была хорошая.

– Тогда тебе особенно не повезло.

Сандалию не оплатили.

Другой принёс кухонный нож и попытался записать его как трофейный клинок хорошей работы. Осаму определил происхождение оружия по засохшему рыбьему жиру и предложил выдать владельцу полдоли повара. Тот быстро забрал требование.

Арата перекладывал палочки, слушал и постепенно понимал, почему отец редко возвращался со складов в хорошем настроении.

Примерно к середине утра очередь расступилась перед светловолосым подростком.

Вчера он передавал приглашение Тадаёси. До этого толкнул Масанори в грязь, а ещё раньше несколько раз объяснял младшим детям, что тёмные волосы вырастают у тех Кагуя, чья кровь забыла собственное имя.

Сегодня на его поясе висел короткий меч в потёртых ножнах. Судя по тому, как парень придерживал рукоять, оружие уже считалось его.

– Рёхэй, – произнёс Гэндзо. – Ты не входил в команду «Чайки».

Арата наконец узнал имя человека, которого почти простил.

– Я встречал корабль, – ответил Рёхэй.

– Вместе с половиной поселения.

– Мне поручили охранять груз ночью.

– За это ты получаешь дежурную плату.

Подросток положил перед ним меч.

– Его нашли под нижним настилом. Хозяин погиб. Я хочу забрать в счёт службы.

Гэндзо вынул клинок на ладонь. Сталь была неплохой, без узора и украшений, но с ровной заточкой. Отец осмотрел рукоять, ножны и едва заметную насечку возле гарды.

– Хозяин не погиб.

Рёхэй нахмурился.

– Он лежит без сознания.

– Сабуро – плотник. Зачем ему меч?

– Спроси, когда очнётся.

– Если очнётся.

Гэндзо вложил клинок в ножны и отложил к спорным вещам.

– До тех пор оружие остаётся за ним.

– Бесклановому плотнику не положен боевой трофей.

– Зато ему положено то, что он купил.

– На рукояти нет его имени.

– Твоего я там тоже не вижу.

Рёхэй сжал челюсти. Он посмотрел на Арату, будто ожидал поддержки хотя бы от белых волос.

Мальчик аккуратно поставил на спорной дощечке косую палочку.

– Она означает, что меч пока не твой, – пояснил он.

– Я знаю, что она означает.

– Очень славно, что мы знаем что-то полезное.

Гэндзо опустил ладонь на край стола. Не запрещая сыну говорить, но напоминая, что увлекаться не стоит.

Рёхэй уже собирался уйти, когда со стороны склада послышался девичий голос:

– Меч отца.

К столу пробралась худенькая девочка лет восьми. Тёмные волосы были неровно обрезаны чуть ниже ушей, на старой куртке темнели пятна смолы, а пальцы выглядели так, будто она с рождения жила возле верфи и ни разу не смогла отмыться полностью.

Она остановилась перед Гэндзо и положила на стол деревянную бирку с двумя зарубками.

– Сабуро – твой отец? – спросил он.

– Да.

– Где мать?

– У него.

– А ты почему здесь?

– Она велела сидеть у госпиталя.

Девочка выдержала паузу.

– Я сижу у вашего склада.

Осаму за первым столом негромко хмыкнул.

– Имя?

– Мио.

– Тебя спрашивали, как зовут отца, когда выдавали эту бирку?

– Нет. Его все знают.

На бирке стоял знак плотника «Чайки» и две глубокие насечки. Полная доля за работу в рейсе и ещё одна, обещанная за срочный ремонт в море.

Гэндзо повернул деревяшку к свету.

– Кто вырезал вторую?

– Отец.

– Сам себе?

– Кормчий сказал, что вырежет потом. Отец сказал, что потом корабль уже утонет, и сделал сразу.

В очереди засмеялись. Даже Рёхэй усмехнулся, хотя быстро вернул лицу прежнее выражение.

– Кормчий это подтвердил? – спросил Гэндзо.

– Он не может говорить. Ему Саё разрезала горло.

Арата поднял голову.

– Она вставила трубку, чтобы он дышал.

Мио посмотрела на него без особого доверия.

– Всё равно не говорит.

С этим спорить было трудно.

– Вторая доля не записана в судовом перечне, – сообщил Осаму. – Там у Сабуро одна.

– Отец залатал борт, – упрямо сказала Мио. – И принёс меч.

Рёхэй фыркнул.

– Плотники чинят борта. За это им и платят.

– Кагуя режут людей. Вам почему-то за каждого хочется ещё.

Парень шагнул к ней.

Мио не отступила, но подбородок подняла чуть выше. Она была почти вдвое ниже Рёхэя и прекрасно это понимала.

Гэндзо постучал рукоятью ножа по столу.

– Здесь спорят со мной.

Оба замолчали.

– Одну долю Сабуро получит по перечню, – продолжил он. – Меч останется за ним, если найдётся подтверждение покупки. Вторая доля – после проверки ремонта.

– Пока вы проверяете, он может умереть, – сказала Мио.

– Тогда долю получит его дом.

– Нам сейчас нужен рис.

Не жалоба. Не просьба. Сообщение о сроках платежа.

Гэндзо внимательно посмотрел на девочку.

– Почему?

– Мама не выходит с работы у парусников, пока сидит в госпитале. Отец тоже не работает. Вчера нам дали еду на три дня. Сегодня второй.

Арата невольно пересчитал. Один день оставался.

– Половину записанной доли выдайте сейчас, – распорядился Гэндзо. – Рисом и рыбой. Остальное после решения.

Рёхэй недовольно повёл плечом.

– Она может выдумать ремонт.

– Может, – согласился Гэндзо. – Поэтому ты пойдёшь с нами и покажешь, где нашли меч.

– Я?

– Ты охранял груз и хочешь получить вещь. Полезность иногда требует подтверждения.

Арата слез с ящика.

– А я?

– Будешь считать доски.

– Мне нельзя поднимать ничего тяжелее миски.

– Считай глазами.

Мио забрала мешочек с выданными бирками и впервые посмотрела на Арату внимательнее.

– Это ты лечишь переломы взглядом?

– Только те, которых нет.

– А палку сломал?

– Нужна определённая палка.

– Понятно.

По её лицу было видно, что понятнее не стало, но времени на расспросы не осталось.

«Чайка» ждала у верфи.

Корабль вытащили из воды до половины и закрепили толстыми канатами. При отливе под килем обнажились подпорки, мокрые камни и тёмные полосы водорослей. Рабочие скребли днище, меняли повреждённые доски и спорили о том, какая часть обшивки ещё считается кораблём, а какая уже стала хорошими дровами.

Вблизи повреждение левого борта выглядело хуже, чем с холма. Несколько досок выгнуло внутрь. Вокруг пробоины дерево было иссечено короткими глубокими отметинами. Вероятно, торговое судно защищали не только наёмные шиноби, но и большие станковые луки.

– Их было два, – сказал Рёхэй, заметив взгляд Араты. – Первый болт прошёл выше. Второй попал у воды.

– Ты же не был в рейсе, – напомнила Мио.

– Мне рассказали.

– Тогда ты знаешь столько же, сколько я.

– Я Кагуя.

– Но в корабль всё равно попал только один болт.

Рёхэй открыл рот, но Гэндзо уже ступил на сходни.

– Если закончите выяснять, чья кровь лучше держит воду, поднимайтесь.

Мио взбежала по доске первой. Рёхэй двинулся следом. Арата поставил ногу на мокрый край и сразу понял, что его сегодняшняя работа будет связана не только со счётом.

Сходни были узкими, бухта под ними – достаточно глубокой, а пятилетние ноги – предательски короткими.

Рёхэй протянул руку.

Арата посмотрел на неё.

Подросток когда-то толкнул Масанори в грязь, вчера почти извинился, сегодня попытался забрать меч у человека, который мог умереть. Всё это не делало его руку менее удобной.

Арата ухватился и поднялся на палубу.

Не любить человека и пользоваться перилами было вполне совместимо.

– Спасибо.

Рёхэй кивнул, немного удивлённый отсутствием колкости.

Арата не счёл нужным объяснять, что благодарность относилась только к последним трём шагам.

На палубе пахло мокрой древесиной, смолой и кровью, которую не смогли до конца смыть из щелей. Сломанную мачтовую снасть уже сняли. Возле борта лежали связки новых досок, инструменты и выбитые из обшивки железные скобы.

Гэндзо спустился в трюм.

Внутри было темно. Свет проникал через открытые люки и пробоину, возле которой двое рабочих снимали временную заплату. Мио уверенно прошла между рёбрами корпуса, пригибаясь раньше, чем балки успевали встретиться с её головой. Рёхэй дважды задел плечом дерево. Арата один раз стукнулся лбом и решил, что его возраст наконец дал хоть какое-то преимущество.

Заплату собрали из крышки инструментального ящика, куска внутренней перегородки и нескольких коротких досок. Щели были забиты тканью, просмолённой паклей и даже свёрнутой курткой. Всё это стянули железными полосами и подперли двумя брусьями.

Один брус треснул, но выдержал.

– Отец сделал, – сказала Мио.

Гэндзо присел возле заплаты и провёл пальцами по соединению.

– Не один.

– Он придумал.

– Это возможно.

– Он всегда так ставит скобы. По две рядом и одну поперёк.

– Это плохая привычка, – вмешался пожилой рабочий. – Железа уходит много.

– Зато не разваливается, – огрызнулась девочка.

– Поэтому я всё ещё называю её плохой привычкой, а не ошибкой.

Рабочий снял последнюю крепёжную полосу. Под ней обнаружилась буро-чёрная ткань.

Арата сначала принял её за ещё один кусок одежды, потом понял, что это засохшая кровь, пропитавшая паклю и дерево.

Мио тоже увидела.

Её лицо не изменилось, только пальцы сильнее сжали мешочек с бирками.

– Сабуро работал здесь, – заключил Гэндзо. – До того, как его отнесли наверх.

– Я уже говорила.

– Говорила. Теперь это подтвердил корабль.

Он осмотрел внутреннюю сторону борта, место под лестницей и два узких спальных настила. Под нижним, за креплением скамьи, нашлась пустая петля из промасленной кожи.

– Где лежал меч? – спросил Гэндзо.

Рёхэй указал на петлю.

– Здесь. Я проверял, не спрятали ли часть груза.

Мио опустилась на колени и потрогала крепление.

– Отец купил его в прошлом месяце. Хотел ходить на берег вместе с бойцами.

– Сабуро не умеет держать меч, – сказал Рёхэй.

– Поэтому и хотел научиться.

– Он старый.

– Ему тридцать четыре.

Рёхэй посмотрел на Гэндзо, затем решил больше не обсуждать возраст.

На коже ножен была потёртость точно по ширине петли. Гэндзо приложил их к креплению. Совпали не только размер, но и расположение двух медных заклёпок.

– Меч принадлежит Сабуро, – решил он.

– Это ещё не доказывает вторую долю, – упрямо сказал Рёхэй.

– Не доказывает.

Мио резко повернулась к нему.

– Ты всё равно его не получишь.

– Я говорю про долю.

– Потому что меч уже не получишь.

Арата поймал себя на сочувствии к этой логике.

Гэндзо выпрямился и оглядел трюм.

– Кто снимал временную заплату до нашего прихода?

Пожилой рабочий указал подбородком на молодого мужчину у дальнего борта. Тот до этого старательно перебирал скобы, не глядя в их сторону.

– Сота был в рейсе. Сидел на среднем весле.

Гэндзо позвал его.

Сота подошёл неохотно. На нём не было клановых знаков, только короткая куртка гребца и свежая повязка вокруг ладони.

– Ты видел, кто ставил заплату? – спросил Гэндзо.

– Все ставили.

– Кто распоряжался?

Мужчина посмотрел на Мио, потом на Рёхэя.

– Сабуро.

– Кто обещал ему вторую долю?

Сота замялся.

Сверху гремели молотки. Возле пробоины скрипела древесина. Арата неожиданно ясно услышал, как часто дышит свидетель.

– Кормчий, – наконец сказал тот. – Когда второй брус выскочил. Сабуро потребовал ещё долю, иначе велел Кагуя самим держать доски. Кормчий согласился.

– Кто слышал?

– Я. Ещё Тору и двое бойцов.

– Тору погиб, – сказал Рёхэй.

– Поэтому ему уже всё равно, сколько достанется остальным, – ответил Сота.

Подросток шагнул к нему.

Гэндзо не двинулся, но пространство внутри трюма вдруг стало теснее.

– Он отвечает мне, – произнёс отец. – Если кто-то решит вычесть правду из его шкуры, я вычту это из доли самого усердного.

Рёхэй остановился.

– Я ничего не собирался делать.

– Хорошо. Значит, ничего не потеряешь.

Гэндзо снова повернулся к Соте.

– Почему этого нет в перечне?

– После удара кормчий уже почти не говорил. А Сабуро вырезал зарубку сам. Он сказал, что на берегу ему не поверят.

Мио посмотрела на взрослых с выражением мрачного удовлетворения. Её отец оказался прав дважды: и насчёт доли, и насчёт берега.

– Полная вторая доля, – решил Гэндзо. – Сота подтвердит перед Осаму. Меч вернуть в дом Сабуро.

Рёхэй провёл большим пальцем по поясу, на котором недавно висело чужое оружие.

– Я не знал, что он куплен.

Извинением это опять не было.

– Теперь знаешь, – съязвила Мио.

Арата посмотрел на подростка.

– У нас сегодня хороший день для полезных открытий.

Рёхэй понял, что утренний разговор у стола ему вернули. Нахмурился, но промолчал.

Гэндзо положил ладонь Арате на макушку и развернул к выходу.

– Хватит поддерживать разговор.

– Я стараюсь быть общительным.

– Не стоит заставлять себя.

Обратно по сходням Арата спускался сам. Медленно, боком и под внимательными взглядами троих людей, каждый из которых обещал поймать его раньше воды. Это мешало сосредоточиться сильнее самой высоты.

На берегу Мио забрала меч. Ноша оказалась для неё велика, ножны задевали камни, но от помощи она отказалась.

– Он тяжелее миски, – заметил Арата.

– Мне можно.

– Откуда знаешь?

– Мне никто не запрещал.

Довод был весомым. Примерно как меч.

* * *

К полудню количество добычи заметно сократилось, хотя со склада ничего не вынесли.

Сначала из неё исчезли доски, снасти и железо, необходимые «Чайке». Потом – припасы, съеденные командой за двенадцать дней. Следом Осаму вычел плату верфи, доли гребцов, кормчего и плотника, счёт госпиталя, погребальные выплаты двум семьям и запас на восстановление тех, кто ещё лежал у Саё.

Сорок восемь мешков риса оставались сорока восемью мешками. Но на дощечках большая их часть уже принадлежала людям, которые не участвовали в абордаже.

Бойцы смотрели на это как на медленное ограбление.

– За погибшего Тору вы даёте его дому полную долю и ещё половину сверху, – недовольно произнёс тот самый широкоплечий Кагуя. – Он был на весле.

– И утонул, когда вытаскивал твоего брата, – сказал Осаму.

– Брат сам бы выбрался.

– Спроси тогда у него, почему не поторопился.

Гэндзо подвинул к себе дощечку погибшего.

– Полная доля была уговорена до выхода. Половина сверху – за смерть в рейсе. Если твой брат считает спасение лишним, вычтем половину из его доли.

Широкоплечий оглянулся. Его брат стоял неподалёку, опираясь на костяной костыль, выращенный из собственного предплечья. Вид у него был достаточно здоровым, чтобы защищать свою долю, и недостаточно здоровым, чтобы делать это вежливо.

– Пусть остаётся, – решил спорщик.

Арата переложил палочки.

Следующим пришёл глава дома погибшего Кагуя. Он получил больше: двойную долю бойца, долю за двоих убитых врагов, погребальную выплату и право первым выбрать оружие из общей груды.

Семье Тору такого права не дали.

Арата дождался, пока мужчина отойдёт.

– Почему?

– Что именно? – спросил Гэндзо.

– Тору погиб на том же корабле. Его дому досталось меньше.

– Тору заранее согласился на одну долю. Тот Кагуя – на две. Кроме того, у бойца были подтверждённые трофеи.

– Это справедливо?

Отец некоторое время смотрел на дощечки.

– Это уговор.

– Я спросил не об этом.

– Я знаю.

Гэндзо взял следующую связку палочек, пересчитал и только потом продолжил:

– Если начну после рейса менять обещанную плату по своему чувству справедливости, в следующий выход мне не поверят ни бойцы, ни гребцы. Уговор можно сделать лучше перед отплытием. После – его нужно исполнить.

– Даже плохой?

– Особенно плохой. Иначе никто не заметит разницы между ошибкой и обманом.

Ответ Арате не понравился.

Именно поэтому он его запомнил.

Мио всё это время сидела на пустой бочке возле стола. Половину первой доли ей уже выдали: небольшой мешок риса, связку сушёной рыбы и три медные монеты. Меч лежал у ног. Уходить она не собиралась.

– Чего ждёшь? – спросил Осаму.

– Вторую половину первой доли и вторую долю.

– Решение уже принято.

– Выдать ещё не успели.

Старик с обрубленным ухом одобрительно хмыкнул.

– Счёт понимает.

– Отец учил.

– Плохо учил. Сидишь слишком близко к раздаче. Отсюда тебя первой попытаются прогнать.

Мио переставила бочку на два шага в сторону и снова села.

Осаму признал поправку достаточной.

Когда Сота подтвердил показания, Гэндзо велел вырезать новую бирку. Первая полная доля Сабуро состояла из риса, рыбы, монет и отреза грубой ткани. Вторую выдали частью маслом, частью железом и ещё пятью монетами.

– Зачем нам железо? – спросила Мио.

– Сейчас оно стоит дороже риса, – ответил Осаму. – Можешь обменять у кузнеца.

– Тогда почему бойцы получают рис?

– Потому что они не спрашивают.

Несколько ближайших Кагуя разом повернули головы к своим мешкам.

Гэндзо прикрыл глаза.

– Осаму...

– Я старый. Мне можно развлекаться.

Железо пришлось заменить на часть крашеной ткани, пока вся очередь не решила пересмотреть состав своих долей. Мио согласилась только после того, как сама проверила длину отреза.

– Ты всегда такая? – спросил Арата.

– Какая?

– Будто тебе должны.

– Сегодня должны.

Он кивнул.

– Тогда правильно.

Мио немного подумала и подвинула ему одну сушёную рыбку.

– За корабль.

– Я ничего не сделал.

– Ты не дал Рёхэю забрать меч.

– Это сделал отец.

– Ты поставил косую палочку.

Рыбка была маленькой, но пахла убедительно.

Арата принял её.

– Тогда половина твоя. Я только поставил палочку.

Они разломили рыбу. Осаму отметил происходящее взглядом, но вмешиваться в настолько мелкое распределение не стал.

* * *

После раздачи Гэндзо не повёл сына домой.

Они обошли верфь.

Сначала говорили с мастером, отвечавшим за корпус «Чайки». Тот потребовал двенадцать дней, восемь работников и сухую сосну, которой на острове почти не осталось. Гэндзо предложил девять дней, шесть работников и древесину с разобранного рыбацкого судна. После короткого обмена мнениями сошлись на одиннадцати днях, семи работниках и половине новой сосны.

– Почему не десять дней и семь человек? – спросил Арата, когда они отошли.

– Потому что тогда он согласился бы слишком быстро и решил, что продешевил.

– А сейчас не решил?

– Сейчас решил, что обманул меня на половину сосны.

– Обманул?

– Нет.

От верфи они пошли к канатному навесу. Там женщины и подростки разбирали мокрые снасти, вырезали повреждённые пряди и свивали новые концы. Затем заглянули в кузницу, где мастер ругался на морскую воду, плохое железо, хорошее железо, которое ему не дали, и людей, не способных отличить одно от другого.

У парусников они встретили мать Мио. Девочка передала ей часть крашеной ткани из доли Сабуро. Женщина приняла отрез, узнала о решении по второй доле и лишь на мгновение закрыла глаза.

– Сабуро жив? – спросил отец.

– Утром был.

– Деньги уже у Мио.

– Тогда к вечеру от них ничего не останется.

– Она обменяла железо на ткань.

Женщина посмотрела в сторону складов.

– Значит, половина ещё останется.

Гэндзо не стал уточнять, шутит она или всерьёз оценивает хозяйственные способности дочери.

Повсюду работали люди без белых волос и костяных клинков. Они сушили рис, смолили швы, правили железо, шили паруса и считали запасы. Большинство не смогло бы победить рядового Кагуя в драке. Ни один рядовой Кагуя не смог бы заменить их всех хотя бы на день.

– Сколько бойцов нужно, чтобы построить корабль? – спросил Гэндзо.

– Зависит от того, как сильно им разрешат бить плотников.

Отец посмотрел на него.

– Ни одного, – исправился Арата.

– Один нужен.

– Зачем?

– Чтобы остальные не отняли готовое раньше срока.

Они остановились у стапеля. Рядом собирали корпус нового судна. Пока он напоминал скелет огромной рыбы: киль, рёбра шпангоутов и несколько первых досок обшивки.

Арата невольно задержал на нём взгляд.

Скелет держал форму. Всё остальное крепилось к нему, защищало его и одновременно зависело от его прочности. Сходство было достаточно очевидным, чтобы даже пятилетний Кагуя не нуждался в пояснениях.

– Один сильный человек может захватить корабль, – сказал Гэндзо. – Иногда два. Но чтобы корабль вышел в море, нужны десятки тех, кого наши родственники называют слабыми. Плотник ошибётся в одной опоре – судно разойдётся на волне. Кормчий ошибётся в течении – бойцы не найдут врага. Повар испортит воду – половина команды будет сражаться с собственным животом.

– А лекарь?

– Лекарь решает, сколько из них сможет ошибиться ещё раз.

– Поэтому ты заставляешь платить всем.

– Поэтому я записываю, кто сколько стоит. Заставить можно один раз. Запись позволяет потребовать снова.

Арата вспомнил вторую зарубку на бирке Сабуро. Самодельную, спорную и оказавшуюся правдивой только потому, что нашёлся свидетель.

– А если записи нет?

– Тогда цена зависит от памяти людей.

– Плохая система.

– Очень удобная для тех, кто помнит только себя.

Гэндзо указал на новый корпус.

– Кагуя любят говорить, что всё держится на крови. На самом деле кровь лишь забирает то, что удержали чужие руки.

– И ты говоришь это старейшинам?

– Иногда.

– Они слушают?

– Пока корабли возвращаются.

То есть полезность защищала и самого Гэндзо.

Не происхождение, не место в совете и даже не меч по отдельности. Отец мог доказать, что без его расчётов клан потеряет больше, чем приобретёт. А если доказательств оказывалось недостаточно, у него всё ещё оставался меч.

Сочетание выглядело надёжным.

– Почему Рёхэй тебя слушается? – спросил Арата.

– Сегодня – потому что Тадаёси не хочет ссориться из-за одного меча.

– А обычно?

– Обычно после первого раза запоминают.

Гэндзо не уточнил, что происходило в первый раз.

Арата решил спросить позже у Масанори. Старший брат наверняка знал и, в отличие от отца, он любил подробности.

* * *

В госпиталь они пришли после полудня.

У входа стояли мешок риса и свёрток ткани из доли Сабуро. Мио сидела прямо на мешке, обняв меч обеими руками. Мать ушла отнести остальное домой, а девочка вернулась ждать.

– Он проснулся, – сообщила она вместо приветствия.

– Говорит? – спросил Гэндзо.

– Ругается.

– Значит, лучше.

Из нижней палаты доносился хриплый голос, требовавший вернуть ему инструментальный ящик. Саё отвечала, что сначала вернёт способность держать ложку. По громкости спора, можно определить, что стороны равны в своей упёртости.

Сабуро лежал у дальней стены. Грудь и левое плечо закрывали повязки, кисть была закреплена между тонкими дощечками. Мужчина оказался невысоким, жилистым и совершенно не похожим на человека, способного построить что-либо тяжелее табурета. Увидев дочь, он прекратил ругаться.

– Меч принесли? – спросил он.

Мио подняла ножны.

– И две доли.

– Две?

– Ты сам вырезал.

Сабуро прикрыл глаза.

– Значит, не зря.

Гэндзо остановился у постели.

– Сота подтвердил обещание кормчего.

– Хороший парень.

– Раньше ты говорил, что он гребёт как больная утка.

– Одно другому не мешает.

Саё проверила повязку на его плече.

– Если закончили делить доли, больному нужен покой.

– Что с рукой? – спросил Гэндзо.

– Две трещины, раздроблена одна кость запястья, порваны сухожилия. Жить будет. Плотничать – если не станет проверять раньше времени.

– Через сколько? – немедленно спросил Сабуро.

– Теперь через день дольше.

– Ты вчера сказала то же самое.

– Вчера ты задал тот же вопрос.

Мио поставила меч у стены и села рядом с отцом. Только теперь, когда стало ясно, что он действительно разговаривает и не собирается останавливаться, напряжение ушло из её плеч.

Арата заметил, что она всё ещё держит мешочек с бирками.

– Можешь убрать, – сказал он. – Уже выдали.

– Пока не донесла домой, не выдали.

Сабуро повернул голову.

– Правильно.

– Она обменяла железо на ткань, – сообщил Гэндзо.

Больной приподнялся на локте.

– На какую?

– Крашеную.

– Сколько локтей?

Мио назвала число.

Сабуро подумал и удовлетворённо лёг обратно.

– Можно было взять на пол-локтя больше.

– Осаму не дал.

– Значит, взяла сколько надо.

Саё вытолкала посетителей из палаты прежде, чем обсуждение перешло к цене масла.

В коридоре Масанори поймал Арату за рукав.

– Где ты был?

– Учился считать.

– И чему научился?

– Никогда не брать железом, если можно крашеной тканью.

Мио, услышав, серьёзно кивнула.

Масанори перевёл взгляд с неё на брата.

– Я пропустил что-то важное.

– У тебя есть бумага. Вечером запишешь.

– Бумага не заменяет наблюдение.

– Скажи это Тадаёси.

Старший брат ненадолго задумался, выбирая между научной правдой и опасностью повторить её старейшине.

– Запишу со слов, – решил он.

Саё вышла следом и сразу заметила смолу на рукавах младшего сына.

– Ты поднимался на корабль.

Это прозвучало не как вопрос.

– Я считал доски глазами.

– Лбом тоже, – добавил Гэндзо.

Мать отвела чёлку Араты и обнаружила красное пятно.

– Ему нельзя было поднимать ничего тяжелее миски.

– Корабль он не поднимал.

– Гэндзо!

– Я следил.

– За чем?

– Чтобы не поднял.

Масанори прижал ладонь ко рту. Мио смотрела на взрослых с растущим уважением к Саё.

– У вас дома всегда так? – тихо спросила она у Араты.

– Нет. Иногда отец сразу соглашается.

– Когда?

Арата попытался вспомнить.

– Пока не видел.

* * *

Вечером на столе снова появился мёд.

Саё сочла, что день возле складов не должен оплачиваться только запахом смолы. Гэндзо заявил, что Арата уже получил половину сушёной рыбы. Масанори потребовал объяснить, почему вознаграждение за счётную работу досталось человеку, который весь день ничего не записывал.

В результате каждому выдали по ложке.

Гэндзо получил свою последним.

Арата пересказал брату распределение добычи, спор из-за Сабуро и осмотр «Чайки». Масанори задавал вопросы и делал заметки на обороте вчерашнего листа. Особенно его заинтересовала не вторая доля и не меч, а повреждение руки плотника.

– Если сухожилия срастутся неправильно, пальцы потеряют подвижность, – сказал он. – Мама будет направлять заживление ещё несколько дней.

– Он снова сможет работать?

– Скорее всего. Но кисть станет слабее.

– Тогда ему положена ещё одна выплата?

Гэндзо покачал головой.

– Если останется увечье – половина доли из общего запаса. Таков уговор для наёмных работников «Чайки».

– А если он сможет работать, но хуже?

– Вот тогда начнётся настоящий спор.

– Кто решит?

– Саё определит повреждение. Верфь – какую работу он способен выполнять. Я назначу цену.

Мать подняла взгляд.

– А Сабуро?

– Будет недоволен любой ценой.

– Значит, уже неплохо, – заключил Масанори.

Запись заняла почти весь свободный край листа.

– Почему ты не просто приказал выдать ему две доли? – спросил Арата. – Ты всё равно мог.

– Мог.

– Тогда зачем ходили на корабль?

– Потому что мой приказ действует, пока люди боятся спорить со мной. Заплата, бирка и слова Соты останутся правдой, даже когда меня рядом не будет.

– Сота мог солгать.

– Мог. Поэтому я сначала посмотрел на заплату, потом спросил того, кому невыгодно отвечать. Правда редко держится на одной опоре.

Арата посмотрел на Масанори. Брат как раз перечитывал записи, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь важного.

Вчера он добился для него места у старейшин словами о бумаге. Тогда это казалось удобной уловкой. Сегодня бумага вернула Сабуро оплату, которой не было в главном перечне, – сначала в виде самовольной зарубки, потом показаний, внесённых Осаму.

– Значит, если ты полезен, этого недостаточно, – сказал Арата.

– Большинство людей замечают пользу, только когда её не хватает, – ответил Гэндзо. – Лучше не ждать.

– Нужно, чтобы кто-то записал цену.

– И чтобы кто-то не дал выбросить запись.

Масанори перестал писать.

– Поэтому ты хранишь старые перечни?

– Поэтому я храню всё, за что однажды уже заплатили кровью или работой.

Саё поставила перед мужем чашку чая.

– Кроме собственных рубашек.

Гэндзо посмотрел на прореху у локтя.

– Она ещё служит.

– Она уже зависит от чужих рук.

– Значит, полностью соответствует клану.

Саё не нашла, что возразить сразу. Этого хватило, чтобы отец спокойно допил чай.

Перед сном Гэндзо отдал Арате маленькую дощечку, на которую тот весь день складывал палочки. Все отметки с неё уже перенесли в главный перечень. Дерево было гладким с одной стороны и исчерченным с другой.

– Зачем она мне?

– Плата за работу.

– Сабуро получил две доли, а я – кусок дерева.

– Сабуро не мог утопить счётную палочку, упав со сходней.

– Я не упал.

– А дощечка осталась цалой.

Арата повертел свою первую заработанную вещь в руках.

– Вчера мне дали мёд просто за волосы.

– Вот видишь. За два дня плата стала честнее.

Деревяшка не стоила даже половины сушёной рыбы. Зато на ней можно было вести собственные записи, если Масанори когда-нибудь перестанет делиться бумагой.

Арата положил её на полку рядом с лечебной мазью.

На берегу всё имело цену: доски, железо, чужая храбрость, ошибки кормчего, работа лекаря и жизнь гребца. Даже белые волосы ценились ровно до тех пор, пока окружающие верили, что за ними скрывается полезная кровь.

Оставалось научиться двум вещам.

Не позволять другим назначать ему цену слишком дёшево.

И самому не забывать, сколько стоят чужие руки.

Глава 4. Образец второй

Через три недели Арата выяснил, что неподвижная кость и кость в бою – не одно и то же.

Первая спокойно принимала чакру, становилась плотнее и иногда держалась до тридцати двух ударов сердца. Вторая рассыпала весь контроль при первом же движении.

– Семь, – объявил Масанори.

Арата отскочил от отцовского боккэна и едва не подвернул ногу.

– Ты слишком быстро считаешь.

– Я считаю удары сердца.

– Моего?

– Твоё сейчас слышно с другого конца площадки.

Гэндзо не стал ждать окончания научного спора. Деревянный клинок мягко ударил Арату по плечу.

– Мёртв.

– Я проводил опыт.

– Теперь проводишь его мёртвым.

– Это исказит результаты, – заметил Масанори и сделал пометку на листе.

Утренний туман ещё не ушёл с бухты. Он лежал ниже тренировочного холма ровным серым слоем, скрывая воду и половину причалов. Над ним торчали мачты кораблей, крыши складов и рёбра нового корпуса на верфи. «Чайка» уже стояла у дальнего пирса. Повреждённый борт закрыли свежими досками, парус залатали, но в море корабль пока не выпускали.

Сабуро выписали из госпиталя два дня назад. Саё разрешила ему ходить, есть без присмотра и пользоваться правой рукой для вещей легче чашки. Плотник воспринял это как окончательное выздоровление. Мио – как повод не отходить от отца дальше, чем на длину его здоровой руки.

Арата вернулся на исходную позицию.

– Ещё раз.

– Сначала объясни ошибку, – сказал Гэндзо.

– Я отвлёкся на Масанори.

– Это последняя. До неё.

Арата вспомнил движение. Он насытил чакрой лучевую кость, удержал ощущение плотной внутренней опоры и одновременно попытался следить за плечами отца. Когда пришлось отступить, внимание ушло в ноги. Поток качнулся следом, ударил в мышцы, а кость снова стала обычной.

– Пытался держать всё сразу.

– И не удержал ничего.

– Семь ударов удержал, – напомнил Масанори.

– Шесть с половиной, – сказал Арата.

Старший брат поднял перо.

– Почему?

– Ты начал считать раньше.

– Я начинаю вовремя.

– Мама говорила то же самое.

Масанори прищурился. В листе появилась ещё одна пометка, содержание которой он закрыл ладонью.

– Что написал?

– «Раздражителен».

– Это уже было.

– Состояние устойчивое.

Гэндзо постучал боккэном по собственной ладони.

– Закончили?

Оба сына кивнули.

– Тогда ещё раз. Арата, не укрепляй всю руку. Только место, куда ожидаешь удар.

– Я не знаю, куда ты ударишь.

– Поэтому смотри.

Отец двинулся.

Арата следил за плечами, бёдрами и коленями. Первое движение оказалось обманным: правое плечо пошло вперёд, но клинок остался на месте. Настоящий удар начался с шага левой ноги.

Арата успел понять направление и поднять защиту. Напитать кость – нет.

Дерево встретилось с деревом. Детские ладони обожгло, боккэн отлетел в сторону, а отцовский клинок остановился возле шеи.

– Мёртв, – привычно сказал Гэндзо.

– Зато кость цела.

– У покойников это распространено.

Масанори засмеялся и на этот раз ничего не записал.

Арата подобрал оружие. Результат раздражал, но не удивлял. За три недели он научился быстрее чувствовать собственный скелет и удерживать слабое уплотнение на несколько ударов сердца дольше. Любое движение по-прежнему разрушало контроль. Большой запас чакры позволял повторять попытки. Он же позволял повторять одни и те же ошибки с завидным упорством.

– Если я сначала укреплю кость, а потом двинусь медленнее…

– Противник подождёт? – спросил Гэндзо.

– Можно попросить.

– Попроси меня.

Арата посмотрел на занесённый боккэн.

– Не надо.

– Учишься.

На тропе послышались шаги.

Рёхэй поднялся на площадку не один. Рядом шёл светловолосый мальчик лет семи, которого Арата видел во дворе Тадаёси. Тогда двоих детей поставили у ограды, чтобы сравнивать их с беловолосым сыном Гэндзо. Этот отличался короткими волосами, красными отметинами на щеках и привычкой держать правую кисть сжатой. Между костяшками виднелись кончики тонких костяных выступов.

Рёхэй нёс свёрток бумаги и небольшую прямоугольную коробочку.

– Тадаёси прислал, – сказал он вместо приветствия.

– Вижу, – ответил Гэндзо. – Зачем второго прислал?

Мальчик насупился.

– Я Дзюн.

– Уже лучше. Зачем прислал Дзюна?

– Для сравнения, – ответил Рёхэй. – Следующая проверка через пять недель. Тадаёси хочет до неё получить записи о том, как меняются кости Араты. И сравнить с теми, у кого кровь уже проявилась.

Масанори перестал улыбаться.

Рёхэй протянул ему свёрток.

– Бумага. В коробке тушь.

– Я вижу.

– Тогда возьми. Она тяжёлая только для Араты.

Старший брат принял свёрток, не ответив. Бумага была хорошей: ровной, плотной, без тёмных волокон и грубых краёв. На такую Масанори обычно смотрел дольше, чем некоторые Кагуя на новый меч.

Дзюн вытянул правую руку.

– Мои можешь записать сейчас.

Кончики между костяшками поднялись ещё немного, натягивая кожу. Мальчик улыбнулся, но пальцы заметно дрогнули.

– Убери, – сказал Гэндзо.

– Я умею.

– Поэтому должен уметь убрать.

Дзюн нехотя втянул выступы. На коже остались четыре красные точки.

Масанори посмотрел на них внимательнее.

– Больно?

– Нет.

– Значит, да, – сказал Арата.

Дзюн повернулся к нему.

– Я не тебя спрашивал, щит.

Слово Тадаёси прожило дольше красной полосы на предплечье.

– Ты вообще никого не спрашивал, – заметил Арата.

Рёхэй вздохнул.

– Тадаёси велел писцу осмотреть Дзюна и ещё одного ребёнка до проверки.

– Его зовут Масанори, – сказал Гэндзо.

Подросток запнулся лишь на мгновение.

– Велел Масанори.

– Велеть моему сыну он может во дворе совета. Здесь может попросить.

– Он просит.

– Уже лучше.

Масанори развернул один из листов. На лице у него появилось привычное сосредоточенное выражение, но Арата слишком хорошо знал брата. Тот держал бумагу бережно, почти с удовольствием. И одновременно сжимал край так, что ровный угол начинал мяться.

– Сегодня осмотра не будет, – сказал он. – Сначала Саё должна определить условия. Потом мне нужны исходные данные: возраст, время первого проявления, боль, длительность удержания и расход чакры.

Дзюн непонимающе нахмурился.

– У меня кости выходят из руки.

– Это я заметил.

– Что ещё нужно?

– Понять, почему они выходят, как выходят и что после этого происходит с тканями.

– Потому что я Кагуя.

– Очень подробное объяснение, – сказал Масанори. – Я обязательно оставлю под него отдельный лист.

Арата спрятал улыбку. Рёхэй посмотрел на старшего брата с новым вниманием.

– Завтра после полудня, – решил Масанори. – В госпитале. Не ешь перед осмотром ничего тяжёлого и не используй родословную с утра.

– Почему?

– Чтобы я видел обычное состояние, а не то, что ты успел испортить.

– Я ничего не порчу.

– Тогда тебе будет легко выполнить условие.

Дзюн открыл рот, подумал и закрыл.

– Передам Тадаёси, – сказал Рёхэй. – Через пять недель он ждёт Арату, тебя и записи.

Последнее слово относилось к Масанори. Имя – уже нет.

Они ушли вниз по тропе. Дзюн на прощание показал Арате кулак и снова выпустил из костяшек белые кончики.

– Через пять недель, – напомнил Гэндзо.

Кончики исчезли.

Масанори дождался, пока гости скроются в тумане, и положил свёрток на плоский камень.

– Поздравляю, – сказал он.

– С чем?

– Твоя кровь научилась писать.

Арата посмотрел на бумагу.

– Писать будешь ты.

– В этом и шутка.

Он улыбнулся, но слишком коротко.

Гэндзо поднял с земли второй боккэн и бросил старшему сыну. Масанори поймал его обеими руками, едва не выронив бумагу.

– Что?

– Пока младший отдыхает, покажешь, чему научился за три недели наблюдений.

– Я записывал.

– Значит, знаешь все его ошибки.

– Знать и повторять – разные вещи.

– Очень удобное объяснение до удара, – сказал Арата.

Масанори посмотрел на него и всё-таки рассмеялся.

На несколько минут напряжение ушло. Но не исчезло.

* * *

Саё разрешила начать сравнение с человека, который не умел выращивать кости.

– С него безопаснее, – объяснила она.

Масанори посмотрел на себя.

– Это я?

– Это ты.

– Я собирался вести записи.

– Арата умеет держать перо.

– Недолго, – предупредил Арата.

Они заняли кладовую госпиталя после завтрака. На столе лежали новые листы Тадаёси, коробочка с тушью, песочные часы, тонкая нить для измерений и старые записи. За стеной кашлял выздоравливающий рыбак. Из операционной доносился голос помощницы, пересчитывавшей чистое полотно.

Саё усадила Масанори на табурет и протянула Арате перо.

– Пиши имя.

Он вывел: «Кагуя Масанори». Иероглифы получились разного размера, последний съехал вниз.

Старший брат заглянул через плечо.

– Меня так зовут не всегда.

– У тебя слишком длинное имя.

– У тебя такое же количество знаков.

– Моё привычнее.

Саё положила два пальца на запястье старшего сына.

– Масанори, направь чакру в правое предплечье. Не лечи, не укрепляй, просто удерживай поток ровным.

Он закрыл глаза.

Мягкий зеленоватый свет появился не сразу. Лечебная чакра брата никогда не была яркой. Она ложилась тонко, почти не ощущалась снаружи и быстро истощала его небольшой резерв. Арата видел, как напряглись мышцы у него на шее.

– Ровнее, – сказала Саё.

– Я стараюсь.

– Поэтому говорю, куда стараться.

Поток успокоился. Мать провела диагностической чакрой от кисти к локтю, затем повторила движение.

– Костная ткань обычной плотности. Каналы сформированы правильно. Телесной энергии немного, но распределение ровное.

Арата записывал, стараясь не посадить кляксу.

– «Немного» тоже писать?

– Пиши «в пределах обычного для возраста и телосложения», – сказал Масанори, не открывая глаз.

– Это длиннее.

– Зато Тадаёси не решит, что я умираю.

– Он может расстроиться, что ты не пробуждаешься.

– Такую утрату он переживёт.

Саё отвела руку.

– Хватит. Теперь отдохни.

– Я не устал.

– У тебя дрожат пальцы.

Масанори посмотрел на ладонь, сжал её и убрал за спину.

– Немного.

– В пределах обычного для возраста и телосложения, – подсказал Арата.

Перо у него отобрали.

На верхнем краю листа Масанори аккуратно написал: «Образец второй. Кагуя без унаследованного шикоцумьяку».

Арата посмотрел на старые записи.

– Почему второй?

– Потому что первый – ты.

– Ты начал записи раньше, чем я начал слушаться.

– Это не делает меня первым образцом.

– А вторым делает?

Масанори пожал плечами.

– Нужен обычный скелет для сравнения. Мой подходит.

Слово «обычный» прозвучало безразлично. Настолько старательно, что безразличия в нём не осталось.

Саё услышала. Пальцы на мгновение задержались на плече старшего сына, но она ничего не сказала.

Следующим на табурет сел Арата.

В покое он почувствовал лучевую кость с третьей попытки. Поток чакры вошёл в наружный слой, давление собралось под кожей. Масанори считал пульс, Саё следила за каналами.

– Тридцать, – произнёс брат.

Появилась первая колющая боль.

– Всё.

Мать отвела лишнюю чакру.

– Тридцать один, – сказала она.

– Ты опять начала позже.

– Я начала раньше тебя.

– Тогда тридцать с половиной, – предложил Арата.

Оба посмотрели на него.

– Пишем тридцать, – решил Масанори. – Первый полный отрезок без боли.

– В прошлый раз было двадцать семь с половиной.

– В прошлый раз твоё мнение тоже проигнорировали.

После отдыха добавили движение. Арата укрепил кость и медленно поднял со стола пустую чашку. Ощущение рассыпалось на двенадцатом ударе сердца. С боккэном – на восьмом. Когда Саё попросила разжать и снова сжать пальцы, поток ушёл в мышцы почти сразу.

Масанори записывал быстро. Недавняя обида словно растворилась в цифрах и наблюдениях.

– Плотность не исчезает мгновенно, – говорил он. – Изменение держится ещё несколько ударов после потери ощущения. Но ты уже не контролируешь, где именно остаётся чакра.

– Значит, если успею подставить руку…

– Получишь удар в место, которое, возможно, ещё плотнее обычного, – сказала Саё. – А возможно, уже нет.

– Не самая надёжная защита.

– Зато очень сложный способ получить обычный ушиб, – заметил Масанори.

Арата потёр предплечье.

– Тадаёси будет разочарован.

– Тадаёси прислал восемь листов ради наблюдений за тем, как ты двигаешь чашку, – ответил брат. – Он заслужил всё, что почувствует.

Это прозвучало почти как прежде.

Почти.

Когда Саё вышла проверить рыбака, Арата перелистнул записи.

– Хорошая бумага.

– Очень.

– Теперь тебе не придётся писать на обороте старых перечней.

– Пока твои кости интересуют старейшин.

– Потом найдём другую.

Масанори поставил перо в чернильницу.

– Ты правда не понимаешь?

– Понимаю, что тебе не понравился Рёхэй.

– Мне понравилась бумага.

– Это я заметил.

– Три года я помогал маме. Учился различать воспаление, заражение, повреждения мышц. Вчера Тадаёси не знал, как меня зовут. Сегодня прислал хорошую тушь, потому что ты научился делать руку чуть твёрже.

– Он всё ещё не знает, как тебя зовут.

– Спасибо. Так лучше.

Арата нахмурился.

– Я добился, чтобы ты был на следующей проверке.

– Ты добился, чтобы там были мои записи.

– Какая разница?

Масанори поднял на него взгляд.

Арата понял, что сказал что-то неправильное, раньше, чем успел определить что именно.

– Большая, – ответил брат.

Он собрал листы, вытер перо и вышел из кладовой.

Арата остался на табурете с пустой чашкой в руках.

В прошлой жизни он считал умение разговаривать одним из своих достоинств. Новая семья постепенно исправляла эту ошибку.

* * *

Мио появилась через четверть часа и с порога сообщила:

– Отец снова сломал руку.

Саё вышла из операционной так быстро, что помощница едва успела отступить.

– Какую?

– Правую.

– Где он?

– На верфи.

– Почему не здесь?

– Говорит, она не сломана.

Саё остановилась.

– А ты говоришь, сломана.

– Молоток выпал. Потом он сказал, что так и хотел.

Масанори, уже успевший дойти до дальней палаты, вернулся на голоса.

– Есть отёк? Новая боль? Пальцы двигаются?

– Двигаются. Он ими мне погрозил.

– Сильно?

– Убедительно.

Саё посмотрела на старшего сына.

– Сходишь.

Масанори замер.

– Я?

– Ты знаешь повреждение Сабуро и наблюдал восстановление. Проверишь, нет ли нового перелома, разрыва или нарушения чувствительности. Только осмотр. Если увидишь отёк, сильный жар, деформацию, изменение цвета или он не почувствует прикосновения – ведёшь сюда.

– А если не пойдёт?

– Скажешь, что я приду сама.

– А если после этого побежит?

– Значит, рука выдерживает бег. Всё равно приведёшь.

Масанори невольно улыбнулся.

– Хорошо.

– Лечебную чакру используешь только для диагностики. Ничего не сращиваешь и не разрабатываешь силой.

– Я знаю.

Саё перевела взгляд на Арату.

– Ты остаёшься.

– Я могу нести бумагу.

– Именно бумагу обычно несёт Масанори.

– Сегодня она привела нас к ссоре.

– Тогда тем более останешься.

Мио посмотрела с одного брата на другого.

– Вы не разговариваете?

– Разговариваем, – одновременно ответили оба.

– Понятно.

Саё прикрыла глаза.

– Иди. Ничего не поднимай. Не лезь на корабль. Не мешай осмотру.

– Что мне тогда делать?

– Учись молчать.

Масанори забрал чистое полотно, баночку мази и новые листы. Арата понёс пустую коробочку для инструментов. Она весила меньше миски, и придраться было не к чему.

На дороге Мио шла между ними, время от времени поглядывая то вправо, то влево.

– Вы всё ещё не разговариваете? – спросила она.

– Да, – сказал Масанори.

– Нет, – ответил Арата.

Они посмотрели друг на друга.

– Теперь понятно, – заключила Мио.

На верфи Сабуро сидел на перевёрнутом ведре и доказывал троим плотникам, что молоток не выпал из его руки.

– Я его бросил.

– Зачем? – спросил пожилой мастер, который осматривал заплату «Чайки» вместе с Гэндзо.

– Проверял, умеете ли вы смотреть под ноги.

– А дыру в настиле зачем пробил?

– Чтобы смотрели внимательнее.

Молоток лежал этажом ниже, в трюме поставленного на ремонт судна. В одной из новых досок зияла вмятина. Рабочие смотрели на Сабуро без особого сочувствия. Видимо, объяснение они слышали уже не впервые.

Мио подошла к отцу и встала перед ним.

– Я привела лекаря.

– Я не звал.

– Поэтому привела сама.

Сабуро поднял взгляд на Масанори.

– Это ученик лекаря.

– Тогда не ломайся сильно, – сказал Арата. – На настоящего не хватило.

Плотники засмеялись. Масанори посмотрел на брата, решая, обидеться за себя или оценить удачную реплику.

– Саё прислала меня осмотреть кисть, – сказал он. – Если не согласишься, она придёт сама.

Сабуро оглянулся в сторону госпиталя, будто мать Араты уже могла показаться на дороге.

– Осматривай.

– Здесь неудобно.

– Рука здесь.

– А чистого места нет.

– Верфь чистая.

Масанори провёл пальцем по ведру и показал Сабуро смолу.

– Верфь честная, – поправился плотник.

Для осмотра освободили край длинного рабочего стола. Мио согнала с него двоих мальчишек, собиравших из обрезков маленький корабль, смахнула щепу и расстелила чистое полотно. Сабуро сел напротив Масанори и положил правую руку ладонью вверх.

Кисть выглядела лучше, чем три недели назад. Отёк почти исчез. Шрамы на запястье побледнели, пальцы снова сгибались. Только безымянный отставал от остальных, а большой дрожал при попытке прижать его к ладони.

– Где болит? – спросил Масанори.

– Нигде.

Мио ткнула пальцем в основание большого пальца.

Сабуро дёрнулся.

– Здесь, – перевёл Масанори.

– Она надавила.

– Поэтому и узнали.

Старший брат ощупал запястье, проверил каждый палец, затем попросил Сабуро закрыть глаза. Касался кожи концом тонкой деревянной палочки и спрашивал, где именно.

– Мизинец.

– Здесь?

– Край ладони.

– А сейчас?

– Запястье. Ты собираешься проверить всю руку?

– Пока ты продолжаешь угадывать правильно.

– Я не угадываю.

– Значит, проверка работает.

Арата раскладывал инструменты на полотне. Мио стояла рядом и повторяла движения пальцев отца собственной рукой. Когда Сабуро не смог до конца согнуть безымянный, её брови сошлись.

Масанори направил в кисть тонкий поток диагностической чакры. Свет едва просвечивал между его пальцами. Он двигался медленно, задерживался у зажившего запястья, возвращался к сухожилиям большого и безымянного пальцев.

На лбу выступил пот.

– Хватит, – сказал Арата.

– Я ещё не закончил.

– Мама велела только осмотр.

– Я и осматриваю.

– У тебя пальцы дрожат.

– В пределах обычного для возраста и телосложения.

Сабуро перевёл взгляд с одного брата на другого.

– Вы всегда лечите спором?

– Это пока осмотр, – ответил Масанори. – За лечение спорят громче.

Он всё-таки отвёл чакру и вытер лоб рукавом.

– Нового перелома нет. Сросшаяся кость на месте. Сухожилия целы, но ещё плохо скользят возле рубца. Сила пальцев разная, а большой быстро устаёт. Тяжёлый молоток пока держать нельзя.

– Он был не тяжёлый.

Пожилой мастер поднял с пола второй такой же молоток и протянул Масанори. Тот взял обеими руками.

– Для него тяжёлый, – признал он.

– Ты лекарь, – напомнил Сабуро.

– Поэтому не собираюсь им работать.

– А я плотник.

В голосе мужчины впервые прозвучало не упрямство, а страх.

Рабочие перестали улыбаться. Они отвели глаза, занялись досками и инструментами, хотя молотки вокруг застучали заметно тише.

Сабуро посмотрел на свою кисть.

– Верфь заплатила мне за время в госпитале. Ещё неделю можно сидеть дома. Потом платить будут тому, кто держит молоток вместо меня.

– Ты держал корабль, пока другие не могли, – сказал Арата.

– Тогда у меня были две руки.

– И голова.

– Головой доску не прибьёшь.

– Некоторые Кагуя попробовали бы, – заметила Мио.

Сабуро строго посмотрел на дочь.

– И прибили бы, – добавила она менее уверенно.

Масанори взял со стола деревянную палочку, которой проверял чувствительность, и вложил в правую руку плотника.

– Сожми.

Сабуро сжал. Палочка осталась на месте.

Масанори заменил её тонкой рукоятью небольшого ножа. Большой палец дрогнул, предмет выскользнул.

– Ему трудно удерживать узкое, – сказал Арата.

– Я вижу.

Старший брат оглядел стол. Взял короткий обрезок мягкой древесины, приложил к рукояти, потом ещё один. Попросил нож у пожилого мастера и начал снимать с дерева тонкую стружку.

– Что делаешь? – спросил Сабуро.

– Пытаюсь дать твоей голове занятие, пока рука догоняет.

– Голова занята тем, что мне запрещают работать.

– Тогда освободи немного места.

Мио принесла полоску кожи. Арата держал обрезки вместе, пока Масанори оборачивал ими рукоять. Поверх дерева легла кожа, затем несколько тугих витков шнура. Получилась толстая неровная ручка, больше подходящая маленькой лопатке, чем ножу.

– Теперь, – сказал Масанори.

Сабуро взял её. Пальцы сомкнулись не полностью, зато большой палец перестал дрожать.

Он поднял нож, повернул кисть и нахмурился.

– Неудобно.

– Выпадает?

– Нет.

– Значит, пока достаточно удобно.

Плотник провёл лезвием по краю доски. Срез получился мелким, неровным, но инструмент остался в руке.

Мио улыбнулась.

Сабуро – нет. Он повторил движение, поморщился и положил нож.

– Молоток так обмотать можно?

– Можно, – ответил Масанори. – Пользоваться всё равно нельзя.

– Тогда зачем?

– Через несколько дней начнёшь с лёгкого. До этого – тёплая вода, медленно сгибать пальцы, сжимать мокрую ткань. Не до боли.

– Боль я выдержу.

– Я знаю. Сухожилиям всё равно.

Пожилой мастер взял утолщённый нож, осмотрел и кивнул.

– Сделаем такую рукоять на чертилке. Пусть размечает.

– Я могу размечать без вашей жалости.

– Поэтому получишь ту же плату, что раньше, и вдвое больше людей, которых нужно ругать.

– Это невыгодно.

– Для нас – очень.

Сабуро хотел возразить, но с соседнего стапеля позвали мастера. Двое работников не могли решить, правильно ли поставили поперечную балку. Пожилой мужчина посмотрел на неё издали.

– Ровно.

Сабуро поднялся с ведра.

– Левый край выше.

– На толщину пальца.

– На два. Когда обошьют, борт поведёт.

– Сам посмотри.

– Посмотрю.

Он дошёл до стапеля, неосознанно прижимая правую руку к груди. Провёл взглядом вдоль корпуса, попросил шнур и заставил работников натянуть его между рёбрами. Левый край действительно оказался выше почти на два пальца.

Пожилой мастер тихо выругался.

– Снимать, – распорядился Сабуро. – Сейчас. Пока вы не решили, что кривой корабль быстрее поворачивает.

Никто не напомнил ему про молоток.

Рабочие полезли к балке, а Сабуро остался внизу, указывая, какой крепёж вынимать первым. Голос его постепенно креп. Через несколько минут он уже ругал одного плотника за слишком короткую опору, другого – за слишком длинный отдых, а третьего – за то, что тот путал эти две вещи.

Мио села на край стола.

– Выздоровел.

– Нет, – сказал Масанори. – Но работать сможет.

– Это почти одно и то же.

Старший брат смотрел на Сабуро иначе, чем прежде. Тот не удерживал тяжёлый инструмент и всё равно изменил работу семи взрослых людей одним замечанием.

Арата видел, как мысль складывается у Масанори. Не стал помогать словами. Последний разговор показал, что с ними у него сегодня выходило хуже.

* * *

Новые листы лежали на дальнем краю стола, прижатые коробочкой с тушью.

Масанори вернулся к ним после осмотра, чтобы записать состояние кисти Сабуро. Пока он выводил первые строки, Арата помогал Мио обматывать вторую рукоять. Помощь состояла в том, что он держал шнур, а Мио каждый раз выдёргивала его из рук и объясняла, что держать нужно в другом месте.

– Ты можешь сразу показать, – сказал Арата после третьего объяснения.

– Я показываю.

– После того как я сделаю неправильно.

– Иначе ты не запомнишь.

– Очень знакомый способ обучения.

Со стороны старого корпуса донеслись детские крики. На палубе, с которой сняли мачту и половину обшивки, пятеро младших Кагуя упражнялись в абордаже. Один защищал корму, остальные пытались подняться по приставленной доске. Настоящее оружие им не дали, зато деревянных мечей, верёвок и желания столкнуть товарища вниз было достаточно.

Рёхэй стоял на берегу и следил, чтобы никто не использовал родословную.

Следил не особенно успешно.

Дзюн вырастил короткий шип из запястья и перерезал верёвку, за которую держались двое нападающих. Оба свалились в кучу мокрой пакли.

– Я сказал без костей! – крикнул Рёхэй.

– Это была верёвка! – отозвался Дзюн.

– Верёвка тоже без костей!

Рёхэй поднялся на палубу, чтобы объяснить правило ближе.

Дзюн спрыгнул с корпуса и заметил Арату. Взгляд сразу переместился на боккэн у его пояса, потом на Масанори и новые листы.

– Уже записал мою руку? – спросил он.

– Осмотр завтра, – не оборачиваясь, ответил Масанори.

– Там и так всё видно.

– Мне – нет.

– Потому что у тебя кровь не проснулась.

Перо остановилось.

Арата отпустил шнур.

– Иди обратно, – сказал он.

– Тебя не спрашивал.

– Ты сегодня часто разговариваешь с людьми, которых не спрашивал.

Дзюн подошёл к столу. Он был старше всего на два года, но выше почти на голову. На запястье, которым он разрезал верёвку, осталась тонкая красная линия. Кость втянулась не полностью и светлой точкой проступала под кожей.

– Покажи записи.

Масанори накрыл лист рукой.

– Завтра покажу то, что касается тебя.

– Там про Арату.

– Поэтому не покажу.

Дзюн схватил верхний край.

– Отпусти, – сказал Масанори.

– Я только посмотрю.

– Ты держишь вверх ногами.

– Всё равно посмотрю.

Масанори потянул лист к себе. Дзюн – сильнее. Бумага хрустнула, но не порвалась.

Арата встал между ними и положил ладонь на запястье Дзюна.

– Отдай.

– Убери руку.

– Сначала лист.

– А то что?

– Потом решу.

Ответ, видимо, показался недостаточно грозным. Дзюн усмехнулся, выдернул бумагу и выпустил из костяшки указательного пальца тонкий белый кончик. Он проткнул край листа.

– Вот что нужно записывать.

Масанори побледнел.

– Хватит, – сказал Арата.

На этот раз без насмешки.

Дзюн услышал. На мгновение в лице мелькнула неуверенность. Он втянул кость и бросил испорченный лист на стол.

Порыв ветра подхватил бумагу раньше, чем Масанори успел прижать её рукой.

Лист пролетел над обрезками и лёг прямо в неглубокую кадку с водой, где отмачивали просмолённую паклю. Чёрные разводы поползли по строкам.

Все трое замерли.

Дзюн первым отвёл взгляд.

– Он сам упал.

– После того как ты его бросил, – сказала Мио.

– Ветер бросил.

– Тогда ветер должен нам бумагу, – ответил Арата. – А ты – за дыру и тушь.

– Ничего я не должен.

– Один лист и часть коробочки туши.

– Возьми у Тадаёси ещё.

– Возьму у тебя.

Дзюн толкнул его плечом.

Удар был не сильным. Арата сделал шаг назад и положил руку на боккэн. На палубе уже показался Рёхэй. Рабочие у стапеля начали оборачиваться.

Драка сейчас дала бы Дзюну именно то, чего тот хотел. Арате – ушибы, наказание от Саё и новый слух о беловолосых братьях. Масанори – ещё один испорченный лист.

Обмен выходил невыгодным.

Арата убрал руку с рукояти.

– Один лист. Тушь. Я запомнил.

– Запоминай.

Дзюн развернулся и побежал к корпусу.

Рёхэй спустился с палубы ему навстречу.

– Что произошло?

– Ничего.

– Тогда почему лекарский хвост смотрит на тебя как Осаму на пропавшую долю?

– Ветер утопил бумагу.

Мио подняла из кадки мокрый лист двумя пальцами.

– А это он сделал для ветра дыру.

Рёхэй посмотрел на прокол, на коробочку с расплескавшейся тушью и на Дзюна.

– Вернёшь.

– Это бумага Тадаёси.

– Поэтому особенно вернёшь.

Дзюн нахмурился.

– Ты на их стороне?

– Я на стороне дня, в который мне не придётся объяснять старейшине, как один лист победил пятерых Кагуя.

– Я ничего не обещал.

– Арата обещал запомнить. Поверь, это дольше.

Подросток говорил по опыту.

Дзюн сердито взбежал по доске на старый корпус.

Масанори осторожно расправил мокрый лист. Половина текста ещё читалась, вторая превратилась в серые тени. Он ничего не сказал. Положил бумагу на солнце и начал собирать инструменты.

– Можно переписать, – произнёс Арата.

– Можно.

– Я помогу.

– Ты уже помог.

Тон был спокойным. Именно поэтому ответ задел сильнее.

Мио посмотрела на Арату, но на этот раз не стала спрашивать, разговаривают ли братья.

На старом корпусе снова началось упражнение.

Дзюн встал у кормы. Рёхэй велел ему привязать деревянный меч к запястью учебной петлёй. Мальчик сделал вид, что не услышал. Первый нападающий поднялся на палубу и сразу получил удар в плечо. Второй зашёл сбоку. Дзюн развернулся слишком резко, рукоять выскользнула из ладони и улетела за борт.

Он бросился ловить её, перегнулся через разобранную ограду и схватился за торчавший край доски.

Крик оборвал стук верфи.

Рёхэй поймал Дзюна за пояс прежде, чем тот рухнул вниз. Подтянул на палубу и выругался. Между пальцами мальчика показалась кровь.

Масанори оказался возле доски раньше Араты.

– Спускай его.

– Я сам! – выкрикнул Дзюн.

Он попытался встать, увидел собственную ладонь и сел обратно.

– Сам, – повторил уже тише.

Рёхэй не стал спорить. Поднял его под мышки и спустил на берег. Вблизи рана выглядела неприятно: зазубренный край содрал кожу от основания указательного пальца к центру ладони. Крови было много, но пальцы двигались.

– Не трогай, – сказал Дзюн, когда Масанори потянулся к руке.

– Тогда перестань заливать верфь.

– Я Кагуя. Сам заживёт.

– Кровь тоже Кагуя? Она почему-то уходит.

Дзюн прижал раненую кисть к груди. Лицо стало серым под красными отметинами.

Масанори опустился перед ним на колени.

– Посмотри на меня.

– Не буду.

– Хорошо. Тогда смотри на Рёхэя. Он сейчас сделает очень умное лицо.

Подросток нахмурился.

– Какое?

– Вот такое. Отлично. А теперь дай руку.

Дзюн коротко, испуганно рассмеялся. Этого хватило. Масанори взял его за запястье, Арата подложил чистое полотно и прижал к ране сложенную полоску.

– Сильно? – спросил он.

– Сильнее.

Арата надавил.

Дзюн зашипел и попытался выдернуть руку.

– Ты же лекарский хвост.

– Сегодня хвост держит повязку. Не дёргайся.

Масанори по очереди попросил согнуть каждый палец. Проверил чувствительность, затем осторожно раздвинул края раны. Кожа расходилась глубоко, но сухожилия, насколько позволял увидеть осмотр, остались целы. Внутри застряли две щепки.

– Нужно промыть, – сказал он. – Рёхэй, чистую воду. Не из кадки.

– Я знаю.

– Тогда быстрее.

Рёхэй побежал к бочке у мастерской. Мио открыла коробочку Масанори и достала щипцы.

– Эти?

– Сначала протри спиртом.

– Будет жечь? – спросил Дзюн.

– Будет, – честно ответил Масанори.

– Тогда не надо.

– Можно оставить щепки. Потом ладонь распухнет, появится гной, и Саё разрежет её снова.

Дзюн посмотрел в сторону госпиталя.

– Спиртом.

– Разумное решение.

– Я сам решил.

– От этого оно не стало менее разумным.

Воду принесли. Масанори промыл рану и вынул щепки. Дзюн стиснул зубы, один раз обозвал разобранный корабль и дважды – человека, оставившего доску с острым краем. Себя в список не включил.

Лечебная чакра старшего брата легла тонкой зелёной плёнкой. Масанори не пытался закрыть всю рану. Остановил кровь из нескольких мелких сосудов, проверил ещё раз движение пальцев и отвёл поток раньше, чем руки начали дрожать.

– Шить нужно в госпитале, – сказал он. – Рана глубокая. До завтра родословную не используешь.

– Она левая.

– У тебя обе руки соединены с одним телом.

– Кости разные.

– А кровь общая. Если не веришь, можем подождать, пока она закончится.

Рёхэй присел рядом.

– Пойдёшь сам или понесу?

– Сам.

Дзюн поднялся. Колени у него дрогнули, но он удержался.

Масанори закрепил ладонь повязкой и велел держать выше локтя.

– Вот так. Не снимай.

– Я понял.

– Повтори.

– Не снимать. Не выпускать кости. Идти к Саё.

– Уже лучше половины взрослых больных.

Дзюн сделал несколько шагов, затем остановился перед мокрым листом.

– Я не хотел, чтобы он упал.

– А дырку хотел? – спросил Арата.

– Хотел.

– Значит, лист и тушь всё ещё должен.

Мальчик уставился на него.

– Масанори меня вылечил.

– Поэтому ещё полотно, спирт и мазь.

– Ты выставляешь мне счёт после раны?

– Нет. После помощи. Рану ты сделал себе бесплатно.

Мио фыркнула. Рёхэй прикрыл рот ладонью.

Дзюн покраснел.

– Могли не помогать.

– Не могли, – сказал Масанори.

Он произнёс это устало и просто, будто другого ответа не существовало.

Арата кивнул.

– Поэтому помогли сразу. А теперь считаем.

– У меня нет бумаги.

– У Тадаёси есть. Один чистый лист вместо испорченного. Тушь можно отработать сравнением.

– Каким?

– Завтра сидишь спокойно и отвечаешь на вопросы Масанори. Без хвастовства и костей до разрешения.

Дзюн посмотрел на старшего брата.

– Он всё равно должен меня осмотреть.

– Должен Тадаёси, – ответил Арата. – а Масанори просили.

Рёхэй кашлянул.

– Просили.

– Значит, могу отказаться?

– Можешь, – сказал Масанори. – Тогда Арата потребует тушь.

– Всю коробочку, – уточнил младший брат.

– Ты сказал часть.

– Цена выросла за спор.

– Так нельзя.

– Можно оставить прежнюю, если договоримся сейчас.

Дзюн несколько мгновений думал. Для семилетнего ребёнка выбор между спокойным осмотром и коробочкой хорошей туши оказался достаточно серьёзным.

– Хорошо. Один лист и осмотр.

– Полотно, спирт и мазь? – напомнил Арата.

– Запишите на Тадаёси. Рёхэй заставил нас тренироваться на старом корабле.

Подросток перестал улыбаться.

– Лист принесёшь сам, – сказал он. – Лечение запишем на учебный двор. Это моя ответственность.

Дзюн победно посмотрел на Арату.

– Видишь?

– Вижу. Ты всё равно должен лист и осмотр.

Победа уменьшилась.

Они пошли к госпиталю. Рёхэй держался рядом с раненым, но не касался его, пока тот мог идти сам. Мио осталась предупредить Сабуро. Масанори собрал инструменты и сухие записи. Мокрый лист он положил между двумя ровными дощечками.

Арата протянул руку к свёртку.

– Давай понесу.

– Мама запретила тебе тяжёлое.

– Бумага легче коробочки.

– Зато дороже.

– Поэтому не уроню.

Масанори хотел отказаться, но всё-таки отдал ему листы.

Это ещё не было примирением.

Но уже перестало быть молчанием.

* * *

Саё встретила их у входа.

Она посмотрела на повязку Дзюна, на кровь на одежде Рёхэя, на коробочку в руках Масанори и лишь потом – на Арату.

– Кто поднимался на корабль?

– Дзюн, – ответил младший сын.

– Наконец-то простой ответ.

– Корабль был разобран, – добавил Рёхэй.

Саё закрыла глаза.

– Заходите.

В операционной она сняла повязку, осмотрела рану и выслушала Масанори. Не перебивала, только дважды попросила уточнить: где проходила щепка и сколько времени потребовалось остановить кровь.

– Сухожилия целы, – закончил старший сын. – Чувствительность сохранена. Две щепки извлечены. Я остановил мелкие сосуды, но не закрывал края.

– Почему?

– Грязная рана. Сначала полное промывание. И моего контроля не хватит надолго.

Саё кивнула.

– Правильно.

Одно слово изменило лицо Масанори сильнее любой похвалы Тадаёси. Плечи расправились, взгляд стал спокойнее.

Дзюн сидел за столом и старательно не смотрел на иглу.

– Кто будет шить? – спросил он.

– Я, – сказала Саё.

– А он не может?

Масанори поднял брови.

– Пять минут назад я был писцом.

– Я не называл тебя писцом.

– Называл Рёхэй. Ты смеялся.

– Давно было.

– На верфи.

– Мы уже ушли с верфи.

Саё поставила инструменты рядом с рукой.

– Если вы закончили выяснять возраст событий, Масанори будет помогать. Я наложу швы, он удержит ткани и проследит за кровью.

Дзюн быстро согласился.

Во время обработки он держался хорошо. Сначала пытался следить за каждым движением иглы, потом отвернулся к стене и заговорил. Рассказал, как впервые выпустил кость из пальца, как Тадаёси велел ему пробить рыбью чешую и как он однажды застрял костяным шипом в деревянной мишени, потому что не сумел втянуть его обратно.

– Рёхэй тащил меня вместе с мишенью, – сообщил Дзюн.

– До госпиталя? – спросил Масанори.

– До сарая. Там отпилили дерево.

– Почему не к лекарю?

– Рёхэй сказал, ему не хочется объяснять, откуда у мишени вырос ребёнок.

Подросток у двери нахмурился.

– Тебе было пять. Я тоже был младше.

– На два года.

– В твоём возрасте это много.

– Сейчас мне семь, а тебе всё равно пятнадцать.

– Поэтому в следующий раз оставлю мишень.

Дзюн рассмеялся и тут же зашипел: Саё затянула очередной шов.

Разговор помог. К концу обработки мальчик побледнел, но не заплакал и ни разу не дёрнул рукой. Саё закрыла рану чистой повязкой.

– Три дня без родословной в левой кисти. Повязку не мочить. Завтра утром на осмотр.

– Утром у Масанори или у тебя?

Старший брат замер.

– Сначала у Масанори, – ответила Саё. – Если он увидит проблему, позовёт меня.

Дзюн кивнул так, будто это было естественно.

Рёхэй поблагодарил Саё, потом Масанори. На имени снова запнулся, но произнёс его правильно.

Перед уходом Дзюн повернулся к Арате.

– Лист принесу.

– Хороший.

– Такой же.

– И без дырки.

– Сам знаю.

Он вышел, поддерживая перевязанную ладонь здоровой рукой.

Саё дождалась, пока дверь закроется.

– Что за лист?

– Ветер утопил записи, – сказал Арата.

Мио подняла мокрую бумагу.

– У ветра были пальцы Дзюна.

Пришлось пересказать остальное.

Мать слушала молча. Масанори ожидал выговора за испорченные записи. Рёхэй уже ушёл, поэтому часть, полагавшаяся ему как старшему при детях, тоже досталась сыновьям.

– Вы не торговались до оказания помощи? – спросила Саё.

– Нет, – ответил Масанори.

– Хорошо. Ты правильно провёл первичный осмотр. В следующий раз бери больше полотна и отдельную воду. На верфи чистого всегда меньше, чем они утверждают.

– А лист? – спросил Арата.

– Дзюн возместит. Тадаёси прислал бумагу для наблюдений и поручил Рёхэю следить за детьми. Пусть разбираются внутри своей доли.

– А тушь?

– Оставь ему хоть что-нибудь на завтрашний день.

Саё забрала инструменты и вернулась к больным.

Мио потянула Масанори за рукав.

– С отцом что?

Он рассказал о слабости пальцев, упражнениях и утолщённой рукояти. Объяснил, какие движения разрешены и когда нужно немедленно возвращаться в госпиталь. Мио слушала внимательнее Дзюна и ни разу не перебила. Потом повторила всё почти слово в слово.

– Буду следить.

– Он старше тебя, – заметил Арата.

– Поэтому плохо слушается.

С этим спорить никто не стал.

Саё закончила дневной обход только к вечеру. Мио она велела остаться на ужин, а Сабуро пообещала проверить сама по дороге из госпиталя. Девочка согласилась после недолгого раздумья: отец уже находился под надзором всей верфи, а возможность услышать, как Саё объясняет Гэндзо чужие ошибки, выпадала не каждый день.

К ужину Масанори снова разговаривал с Аратой.

Правда, пока только по делу.

– Передай соль.

– Это просьба или медицинское назначение?

– Могу поставить диагноз.

Арата передал чашку.

Гэндзо вернулся позднее обычного и застал семью за рассказом о верфи. Саё излагала события спокойно. Мио вставляла поправки из тех мест, где мать не присутствовала. Масанори уточнял повреждения. Арата следил, чтобы история с листом не потерялась среди сухожилий и рукоятей.

Отец выслушал всё, доел рыбу и посмотрел на старшего сына.

– Сабуро принял твоё решение?

– Он не считает это решением. Считает временной неприятностью.

– Значит, принял.

– Ему нельзя работать тяжёлым инструментом ещё несколько дней. Потом нагрузку нужно увеличивать постепенно. Я сказал мастеру.

– Мастер согласился?

– После того как Сабуро нашёл кривую балку.

Гэндзо кивнул.

– Хорошо.

Масанори опустил глаза к миске. Уголки его губ едва заметно поднялись.

– Саё сказала, что осмотр был правильным.

– Тогда зачем спрашиваешь меня?

Старший сын задумался.

– Не знаю.

– Привыкай. Её оценки тебе хватит чаще, чем моей.

Саё бросила на мужа короткий взгляд. Гэндзо невозмутимо потянулся за солью.

– Арата не подрался, – сообщила Мио.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал он.

– Я думала, тебе будет интересно.

– Уже стало.

Отец повернулся к младшему сыну.

– Почему не подрался?

– Дзюн хотел драку. Я хотел лист и тушь.

– Получил?

– Завтра.

– Значит, пока не получил.

Арата достал из-за пояса маленькую счётную дощечку. На гладкой стороне он вырезал одну длинную черту и короткую рядом.

– Записал.

Гэндзо осмотрел отметки.

– Длинная – лист?

– Да.

– Короткая – тушь?

– Осмотр вместо туши.

– Если он всё равно должен был прийти на осмотр, ты продал уже чужое требование.

Арата замер.

Мио перестала жевать. Масанори поднял голову.

– Его просили прийти, – сказал Арата. – Он мог отказаться.

– Мог?

– Я сказал, что мог, – вмешался Масанори. – И не стал бы осматривать силой.

Гэндзо подумал.

– Тогда уговор действует. Но впредь не продавай работу брата без его согласия.

– Я согласился, – сказал Масанори.

– После того как Арата назначил цену?

Старший сын посмотрел на младшего.

– После.

– Значит, сначала спрашивай, – заключил отец.

Арата провёл пальцем по дощечке. Урок оказался неприятным именно потому, что был знакомым. Утром он обиделся, когда Масанори разделил их место и записи. Днём сам распорядился его знанием как удобной частью обмена.

– Хорошо, – сказал он.

– И за лечение счёт выставляет лекарь, – добавила Саё.

– Я не выставлял за лечение. Только за полотно, спирт и мазь.

– Их использовал лекарь.

– Учебный двор заплатит, – напомнил Масанори.

– Тогда сегодня ты единственный, кто провёл удачный торг, – сказал Гэндзо.

Масанори улыбнулся уже открыто.

После ужина Мио ушла домой проверять, не решил ли Сабуро испытать утолщённую рукоять на настоящем молотке. Саё вернулась в госпиталь к вечернему обходу. Гэндзо занялся перечнями.

Братья остались в общей комнате вдвоём.

Мокрый лист лежал возле очага между двумя дощечками. Бумага высохла волнами, тушь расплылась, но часть записей ещё можно было разобрать. Масанори перенёс их на новый лист и остановился там, где вода окончательно съела строки.

Арата сел напротив.

– Прости.

Перо замерло.

– За лист?

– Его испортил Дзюн.

– Тогда за что?

– За то, что спросил, какая разница между тобой и твоими записями. И за то, что потом назначил твоему осмотру цену.

Масанори покрутил перо между пальцами.

– Ты правда не видел разницы.

– Тогда не видел.

– Быстро научился.

– Отец помог.

– Редкий случай, когда после его урока у тебя нет синяка.

Это можно было принять за прощение. Арата не стал торопиться.

– Ты завидуешь мне? – спросил он.

Масанори опустил перо в чернильницу. Долго снимал лишнюю каплю о край, хотя та уже исчезла.

– Иногда.

– Из-за волос?

– Волосы у тебя неудобные.

– Это правда.

– После твоего рождения к нам приходили все. Тебя брали на руки, спорили, на кого ты похож, обещали отцу место выше. Мне приносили сладости, если я не мешал смотреть.

Арата этого не помнил. В первые месяцы новой жизни мир состоял из расплывчатых лиц, яркого света и людей, уверенных, что младенца нужно обязательно передавать из рук в руки.

– Потом они перестали приходить, – продолжил Масанори. – Я радовался. Думал, мы снова будем одни. А после услышал, как один из них сказал, что отец зря держит дом ради бесклановой женщины и двух бесполезных сыновей.

– Меня тоже назвали бесполезным?

– Ты тогда не дрался. Для них это почти одно и то же.

– Теперь снова полезный.

– Теперь снова.

Масанори посмотрел на хорошие листы Тадаёси.

– Я хотел, чтобы они увидели, что ошиблись. Не из-за тебя. Из-за меня. А они заметили меня только тогда, когда понадобилось записывать твои кости.

– Сегодня Сабуро заметил.

– Сабуро не клан.

– Поэтому его мнение хуже?

Старший брат нахмурился.

– Нет.

– Тогда людей, которые заметили тебя без моих волос, уже больше одного. Мама. Отец. Я. Сабуро. Мио.

– Мио считает любого полезным, если тот не мешает её отцу работать.

– Очень высокая оценка.

Масанори не удержался и улыбнулся. Потом снова посерьёзнел.

– Я не хочу, чтобы у тебя исчезла родословная. Иногда хочу, чтобы исчезло их внимание. А потом думаю, что оно может защитить тебя, и становится стыдно.

– Не надо.

– Легко сказать.

– Мне тоже не нравится их внимание. Но мёд нравился.

– Ты съел меньше меня.

– Я делился.

– Ты спал, когда принесли яблоко.

– Это не считается.

Разговор снова свернул туда, где обоим было проще. Арата позволил ему пройти несколько реплик, потом вернул.

– Я попросил Тадаёси пустить тебя на проверку не из-за бумаги.

– Ты сказал, что у меня есть бумага.

– Это было объяснение, которое он способен понять. Если бы я сказал, что доверяю тебе больше всех во дворе, он бы решил, что я маленький.

– Ты маленький.

– Поэтому пришлось говорить про пользу.

Масанори долго смотрел на него.

– А если я однажды запишу то, что тебе не понравится?

– Сначала покажешь маме.

– Почему не тебе?

– Потому что я могу решить, что ничего не болит.

– Можешь.

– А мама не поверит.

– Не поверит.

– Значит, всё правильно.

Старший брат постучал пером по краю листа.

– Я всё равно иногда буду завидовать.

– Завидуй. Только не молча.

– Это не медицинское условие.

– Братское.

– Ты только что придумал.

– Все условия кто-то когда-то придумал.

Масанори протянул руку через стол.

– Тогда моё условие: не скрываешь боль ради хорошей записи.

Арата пожал её.

– Согласен.

– И не назначаешь цену моим осмотрам.

– Сначала спрашиваю.

– Именно это я сказал.

– Уточняю условия.

– Уже жалею.

Они разжали руки.

Масанори взял новый лист и вывел сверху название: «Сравнение костной ткани». Ниже поставил первую строку: «Образец первый – Кагуя Арата».

Во второй написал собственное имя.

– Оставишь «Кагуя без унаследованного шикоцумьяку»? – спросил Арата.

– Оставлю. Это важно.

– Слово «обычный»?

Масанори подумал и покачал головой.

– Оно ничего не объясняет.

На третьей строке появилось имя Дзюна. Пока без наблюдений.

– Завтра заполним, – сказал брат.

– Если принесёт лист.

– Даже если не принесёт.

– Почему?

– Потому что сначала осмотр, потом ваши долги.

Арата вздохнул и поставил на дощечке ещё одну короткую черту.

– Что это?

– Напоминание не спорить с лекарем о его работе.

– Полезное.

– Поэтому останется после оплаты.

* * *

Дзюн пришёл утром.

Чистый лист он держал в здоровой руке, высоко и далеко от всего, что могло его испачкать. За спиной стоял Рёхэй с выражением человека, лично отвечающего за сохранность бумаги, ребёнка и собственной доли.

– Такой же, – сказал Дзюн и протянул возмещение Масанори.

Не Арате.

Старший брат сравнил плотность и края.

– Такой же.

– Я говорил.

– Дыра где?

Дзюн сначала решил, что это насмешка. Потом увидел улыбку Масанори и осторожно улыбнулся в ответ.

– Будет после осмотра, если долго продержите.

– Тогда начнём раньше.

Саё проверила повязку. Воспаления не было, пальцы двигались, швы держались. Использовать родословную левой рукой она по-прежнему запретила.

Для сравнения выбрали правое предплечье.

Дзюн сел на тот же табурет, на котором вчера сидели братья. Масанори задал вопросы о первом проявлении, боли и времени удержания. На половину мальчик ответил сразу. Остальное пришлось вытягивать уточнениями.

– Когда кость впервые вышла из пальца?

– Давно.

– Сколько тебе было?

– Меньше.

– Пять, – подсказал Рёхэй.

– Я сам помню.

– Тогда отвечай.

– Пять.

– Больно было?

– Сначала.

– А сейчас?

Дзюн посмотрел на Арату.

– Немного.

Это был первый честный ответ без долгой торговли.

Масанори записал. Провёл диагностической чакрой вдоль руки, сравнил кости запястья, предплечья и пальцев. Его поток быстро истончался, поэтому Саё повторила осмотр следом и подтвердила наблюдения.

Кости Дзюна в покое не были плотнее костей Араты. Телесной энергии в них оказалось меньше. Зато возле суставов и костяшек проходили сформированные ответвления, которые легко принимали чакру и двигались вместе с пальцами.

– Вот, – сказал Масанори. – У тебя родословная уже проложила путь. Ты не заставляешь всю кость меняться. Направляешь чакру в готовое ответвление.

Дзюн согнул пальцы.

– Я просто выпускаю.

– Потому что тело уже знает как.

– А у Араты не знает?

– Пока нет. Он уплотняет наружный слой целиком и тратит слишком много чакры.

– Значит, я сильнее.

Арата пожал плечами.

– В выпускании костей – да.

Дзюн явно ждал спора. Отсутствие сопротивления сбило его сильнее возражения.

– А потом?

– Потом посмотрим, – сказал Масанори. – Для этого и нужны записи.

Он развернул лист так, чтобы мальчик увидел три строки.

– А зачем ты второй? – спросил Дзюн.

– Чтобы знать, какими бывают кости Кагуя без шикоцумьяку. Иначе ваши отличия не с чем сравнивать.

– Но у тебя нет шикоцумьяку.

– Именно.

Дзюн перечитал имя. Потом кивнул.

– Понятно.

Вряд ли понятно было всё. Однако впервые отсутствие шикоцумьяку у Масанори прозвучало не как недостаток, а как необходимое условие работы. Даже Дзюн это услышал.

Осмотр закончился раньше, чем запас чакры старшего брата. Он закрыл коробочку с тушью и отдал чистый лист Арате.

– Долг выплачен?

Арата достал счётную дощечку. Перечеркнул длинную зарубку, затем короткую.

– Выплачен.

– Я ещё приду? – спросил Дзюн.

– Через неделю, если Саё разрешит, – ответил Масанори. – Нужны повторные данные.

– И бумага?

– Теперь наша.

Мальчик заметно обрадовался.

На выходе он всё-таки повернулся к Арате.

– Когда рука заживёт, будем драться?

– Зачем?

– Посмотрим, чей способ лучше.

– Ты умеешь выпускать кости. Я умею получать палкой от отца. Результат очевиден.

– Боишься?

Арата подумал.

– Да. Ты снова испортишь бумагу, и всё начнётся сначала.

Дзюн фыркнул и ушёл вслед за Рёхэем.

Масанори проводил их взглядом, затем вернулся к листу.

В поселении Кагуя второй сын часто означал запасного. Второй клинок – тот, за который брались, когда ломался первый. Вторая доля доставалась лишь за отдельный риск или работу, которую приходилось доказывать.

На листе имя Масанори тоже стояло вторым.

Но с этой строки начиналось сравнение. Без неё белые волосы Араты, готовые ответвления Дзюна и все будущие изменения оставались бы только очередными рассказами о сильной крови.

Второй здесь не был хуже первого.

Он был мерой, без которой первого невозможно понять.

Глава 5. Чужая строка

Дзюн вернулся ровно через семь дней.

Точнее, сначала вернулся Рёхэй. Он появился у госпиталя после завтрака, постоял у ворот и дважды оглянулся на дорогу. Только после этого из-за угла вышел Дзюн. Левая ладонь была перевязана чистой тканью, а лицо выражало полнейшее безразличие к зданию, возле которого он остановился.

– Мы проходили мимо, – сообщил мальчик.

Масанори посмотрел на Рёхэя.

– Верхний двор в другой стороне.

– Он решил выбрать длинную дорогу.

– Я ничего не выбирал, – возразил Дзюн. – Мне велели прийти.

– Кто?

Дзюн недовольно покосился на Арату, словно тот должен был помнить за него.

– Вы.

В конце прошлой встречи он ушёл быстрее, чем Масанори успел объяснить разницу между приглашением и назначением. Сейчас исправлять ошибку было поздно. Саё уже вынесла во двор низкую скамью, чашку тёплой воды и коробку с инструментами.

– Садись, – сказала она.

Дзюн подчинился. Рёхэй остался у ворот. Вид у него был такой, будто доставить ребёнка к лекарю являлось достаточным подвигом и дальнейшая судьба больного его не касалась.

– Ты тоже садись, – велела Саё.

– Я не ранен.

– Поэтому можешь занять обычную скамью.

Рёхэй сел.

Масанори развязал повязку на ладони Дзюна. Края пореза сошлись ровно. Воспаления не было, но кожа вокруг шва оставалась розовой и натянутой. Саё дала сыну тонкие ножницы.

– Снимай.

Дзюн сразу убрал руку.

– Ты же младший.

– Старший, – поправил Масанори.

– Не мой.

– Ножницы от этого тупее не стали.

Арата устроился рядом с чистым листом. После прошлого осмотра Масанори велел ему записывать только числа, чтобы младший брат не путал наблюдение с собственными догадками. Получалось неровно, зато понятно.

– Больно будет? – спросил Дзюн.

– Если дёрнешься.

– А если не дёрнусь?

– Тогда мне будет удобнее.

Дзюн нахмурился. Ответ его не удовлетворил, но руку он вернул.

Масанори снял швы спокойно. Саё проверила движение пальцев, затем провела лечебной чакрой вдоль рубца. После неё старший сын повторил осмотр коротким, намного более тонким потоком. На середине ладони пальцы Масанори едва заметно дрогнули. Он убрал чакру прежде, чем дрожь усилилась.

– Кожа срослась, – сказал он. – Сухожилия целы. Поток возле указательного пальца всё ещё обходит рубец.

– Потому что там больно, – ответил Дзюн.

– В прошлый раз ты говорил, что не больно.

– В прошлый раз было сильнее.

Масанори записал обе фразы.

– Это обязательно?

– Особенно в таком порядке.

Саё разрешила один короткий выпуск кости без удара и нагрузки. Между костяшками показались три белых острия. Возле указательного пальца выступ вышел позже остальных. Дзюн попытался удержать их дольше, но Саё положила палец ему на запястье.

– Втяни.

– Я могу ещё.

– Всё равно втяни.

Кости исчезли. Рубец побледнел, затем снова налился цветом. Крови не было.

Арата поставил на листе число.

– Двадцать один удар.

– Было больше, – сказал Дзюн.

– Я начал считать после выхода последней кости.

– Надо было после первой.

– Тогда сравнивали бы разное.

Дзюн посмотрел на Масанори в поисках поддержки.

– Он прав, – сказал тот.

– Вы оба считаете неправильно.

– Приходи ещё раз и проверь.

Предложение сработало лучше приказа. Дзюн перестал спорить и потребовал назвать следующий день.

Рёхэй поднялся со скамьи.

– Тадаёси ждёт записи к повторной проверке. Через четыре недели.

Масанори замер с кистью над листом.

– Какие записи?

– Эти.

– Это мои наблюдения за больным.

– Больной – Кагуя.

– Я заметил.

Рёхэй поморщился. Он всё ещё не научился передавать слова старейшины так, чтобы после них не хотелось спорить именно с посыльным.

– Тадаёси дал бумагу и тушь, – пояснил он. – Сказал принести чистую копию. Нужны сравнения Дзюна, Араты и тебя.

– Меня зачем?

– Потому что у тебя нет шикоцумьяку.

Дзюн оживился.

– Я ему уже объяснял.

– Никто не просил тебя помогать, – сказал Масанори.

– Но я помог.

– Это самое неприятное.

Рёхэй кашлянул, пряча улыбку.

В тот день Масанори ничего ему не передал. Он сложил лист вдвое, убрал в медицинскую сумку и только вечером переписал наблюдение начисто. Наверху указал имя Дзюна. Ниже – состояние ладони, время выпуска, боль и изменение потока возле рубца. В самом низу поставил своё имя.

Через неделю Дзюн пришёл снова. На этот раз без Рёхэя и с плохо придуманным объяснением про потерянную верёвку. Ещё через десять дней он появился потому, что якобы хотел вернуть эту верёвку, хотя никто её не видел. Масанори перестал спрашивать о причинах.

Записи росли.

Во второй приход Дзюн продержал выступы дольше и до конца уверял, что ладонь не болит. Потом неудачно взял чашку двумя пальцами и расплескал воду. Масанори молча добавил к его ответу строку о движении кисти.

– Это считается обманом, – сказал Арата.

– Это считается наблюдением, – поправил брат.

– А то, что он сказал?

– Тоже наблюдением. Просто о Дзюне, а не о его руке.

Дзюн потребовал вычеркнуть последнюю строку. Масанори предложил сначала перестать давать для неё причины. На третий приход мальчик честно сообщил о боли ещё до осмотра, однако уточнил, что сделал это исключительно ради правильного счёта.

Каждая проверка начиналась одинаково: Саё осматривала рубец, Масанори проводил короткий поток лечебной чакры, а Арата готовил песочные часы и лист. Дальше одинаковость заканчивалась. В один день кость выходила легко, но плохо возвращалась. В другой – Дзюн удерживал её дольше, зато поток сильнее давил на ответвление возле шрама. Простого числа оказалось недостаточно. Рядом появились пометки о боли, цвете кожи, дрожи пальцев и том, сколько времени прошло после тренировки.

Масанори добавлял собственные показатели. После двух коротких осмотров подряд у него дрожала кисть. После отдыха дрожь исчезала. Саё заставляла записывать и это, хотя сын дважды пытался оставить строку пустой.

– Мы изучаем кости Кагуя, – возражал он.

– Мы изучаем то, как ты их проверяешь, – отвечала мать. – Если лекарь не знает своего предела, больной узнает его первым.

Арата тоже добавлял к записям числа. За пять недель он научился не заливать чакрой весь наружный слой лучевой кости. Узкую полосу удерживать было легче. В покое результат выглядел обнадёживающе. При движении поток распадался. Во время удара боккэном исчезал настолько быстро, что Гэндзо продолжал называть упражнение сложным способом получить обычный ушиб.

Отец менял положение ног, замедлял удар и заставлял начинать сначала. Иногда Арате казалось, что Гэндзо нарочно выбирает упражнения, в которых невозможно победить. Потом получалось удержать поток на один удар сердца дольше, и подозрение откладывалось до следующего утра.

Масанори записывал и это. Сначала на старых обрезках, потом на бумаге Тадаёси. Саё оставляла замечания на полях. Там, где причины оставались неясными, старший брат ставил маленький круг и не заменял его красивым предположением.

К концу четвёртой недели кругов стало меньше, но они не исчезли. Масанори не считал это неудачей. По его словам, пустое место честнее уверенного ответа, если ответ придумали только ради того, чтобы заполнить лист.

К назначенному дню набралось семь листов, два свёртка и одна семейная ссора.

Ссора началась до завтрака.

– Чистовик, – Масанори положил на стол первый свёрток. – Его можно показать.

Саё коснулась второго.

– Исходные записи тоже возьмём.

– И отдадим?

– Нет.

– Тогда зачем брать?

– Чтобы никто не прочитал удобную строку и не объявил её всем исследованием.

– Тадаёси спросит, где они.

– Ответишь.

– Он не спрашивает так, чтобы можно было просто ответить.

– В прошлый раз получилось, – заметил Арата.

Масанори посмотрел на него поверх листов.

– В прошлый раз ты предложил ему мою бумагу, не спросив меня.

– Я извинился.

– Поэтому напоминаю спокойно.

– Очень спокойно, – подтвердил Гэндзо.

До этого он разумно сидел у стены и проверял ремень ножен. Теперь три пары глаз повернулись к нему.

– Продолжайте, – предложил отец. – У вас хорошо выходит.

Саё подвинула к нему второй свёрток.

– Ты понесёшь исходные записи.

– Почему я?

– У тебя их труднее отнять.

Отец взвесил свёрток в ладони. Хорошая бумага почти ничего не весила. Пять недель чужого времени – заметно больше.

– Можно спрятать листы под одеждой, – предложил Арата.

– Нельзя, – сказала Саё.

– Почему?

– Потому что мы идём обсуждать право на записи, а не красть их у самих себя.

– Они пока ничего не потребовали.

– Тем более рано прятать.

– Я бы спрятал, – признался Масанори.

Мать повернулась к нему.

– И всю дорогу думал бы, заметно ли. Чистовик понесёшь в руках и войдёшь прямо.

– А если отберут?

– Бумагу отнять можно, – ответил Гэндзо. – То, что ты понял, – сложнее.

– Но переписывать придётся мне.

– Поэтому постарайся не отдавать.

На этом семейный совет исчерпал полезные мысли. Гэндзо убрал исходные листы во внутренний карман куртки. Масанори взял чистовик и коробочку с тушью. Арата получил боккэн, хотя шёл на осмотр.

– Зачем? – спросил он.

– Тебя собираются поставить рядом с детьми верхнего двора, – ответил отец. – Не приходи к бойцам без оружия.

– У Дзюна оружие растёт из рук.

– Поэтому ему труднее забыть.

Масанори затянул шнур на свёртке.

– Если он ещё раз проткнёт лист, лечить буду медленнее.

Саё подняла брови.

– Шучу.

– Плохо.

– Тогда быстро.

– Уже лучше.

Они вышли вчетвером.

Весна окончательно прогнала холод с острова. Туман всё ещё держался над бухтой по утрам, но теперь пах не только морем и мокрой древесиной. С нижних огородов тянуло землёй, у коптилен – рыбой, возле верфи – горячей смолой.

Сабуро размечал новую балку, держа уголь здоровой рукой. Рядом лежал молоток с утолщённой рукоятью. Саё уже разрешала плотнику работать обычным инструментом, но не дольше четверти часа подряд. Назначение он соблюдал, если поблизости находилась Мио. Без неё четверть часа иногда продолжалась до тех пор, пока пальцы снова не начинали дрожать.

Сегодня девочка сидела на перевёрнутой корзине и вслух считала удары.

– Двадцать семь! Двадцать восемь! Всё!

Сабуро опустил молоток.

– Я только начал.

– Ты начал до того, как я считать стала.

– Это не считается.

– Саё сказала, считается всё.

Мио заметила семью и помахала обеими руками.

– Масанори! Он опять обманывает лечение!

– Я слышал, – отозвался старший брат.

Плотник тяжело вздохнул.

– Теперь у лекарей есть разведка на верфи.

– Бесплатная, – сказала Мио.

– Самая опасная.

Саё остановилась всего на несколько мгновений. Проверила, не побелели ли пальцы, велела Сабуро размять кисть и сократила следующую попытку до двадцати ударов. Плотник открыл рот, но Мио уже начала считать отдых.

Выше по склону дома стояли дальше друг от друга. Вместо ремесленных знаков на воротах вырезали перечни побед и названия кораблей. В верхней части поселения почти не слышали молотов. Здесь стучало учебное оружие, выкрикивали команды и иногда хрустела выходящая из тела кость.

Арата бывал здесь только с отцом. Несколько встречных Кагуя узнавали Гэндзо, смотрели на белые волосы младшего сына и лишь потом замечали Саё с Масанори. Одни кивали всей семье. Другие здоровались с одним мужчиной так старательно, словно рядом больше никого не было.

Саё шла спокойно, но медицинскую сумку держала обеими руками. Масанори нёс свёрток перед собой и понемногу сминал его пальцами.

– Если продолжишь, – сказал Арата, – Тадаёси получит мятые записи.

– Тогда меньше захочет их оставить.

– Хороший план.

– Не помогай, – одновременно произнесли родители.

У ворот верхнего двора их остановил взрослый Кагуя с пластинами поверх предплечий.

– Старейшина ждёт Гэндзо, Арату и писца.

Масанори перестал мять край свёртка.

– Писца зовут Масанори, – сказал Гэндзо.

– Знаю.

– Тогда говори правильно.

Страж повторил имена. После этого выставил руку перед Саё.

– Её в списке нет.

– Проверка проводится после моего осмотра, – сказала женщина.

– Осмотреть можно здесь.

– Тогда и испытание проведёте здесь.

Страж посмотрел на Гэндзо, явно ожидая, что старейшина своей ветви объяснит наложнице её место. Отец не двинулся.

– Это верхний двор, – напомнил боец. – Решение принимает совет.

– О здоровье моего сына решение принимаю я.

Голос Саё оставался ровным. Так она разговаривала с больными, которые считали чистую сторону повязки достаточным доказательством отсутствия гноя.

За воротами появился Рёхэй с деревянным шестом на плече.

– Почему вы снаружи?

– Нас не ждут, – сказал Арата.

– Тебя ждут.

– Маму нет.

Рёхэй посмотрел на стража.

– Тадаёси согласился на осмотр перед проверкой.

– Про женщину ничего не сказано.

– Осмотр проводит она.

Спор мог продолжаться долго. Его прервал незнакомый Арате мужчина. Светлые волосы он связал на затылке, рукава закатал до локтей. Вдоль обеих рук тянулись ряды старых круглых шрамов. Под кожей угадывались слишком ровные костяные выступы.

– Что у ворот? – спросил он.

– Исаму, Саё не внесли в список, – объяснил Рёхэй.

Мужчина окинул её взглядом.

– Для осмотра хватит места снаружи.

– Хватит, – согласилась Саё. – Выносите сюда детей, старейшин и учебное снаряжение.

Исаму прищурился. Гэндзо чуть повернул голову, пряча усмешку.

– Внутри места больше, – решил наставник. – Пропусти.

Страж убрал руку.

Гэндзо мог пройти первым и сделать вид, что добился уступки сам. Вместо этого он подождал, пока Саё поднимет сумку. Верхний двор впустил её неохотно, но как лекаря, без которого проверка не состоится.

Этого пока хватало.

* * *

Тадаёси сидел под тем же навесом, что и в прошлый раз. Рядом расположились двое старших Кагуя. Один жевал сушёную рыбу. Второй, сухой мужчина с перевязанным глазом, держал на коленях три дощечки с зарубками.

За навесом ждали Дзюн и ещё один мальчик. Дзюн успел снять повязку. На ладони осталась тонкая розовая полоса. Второй ребёнок был на год младше него. Светлые волосы ровно обрезали чуть ниже ушей, на скулах темнели две небольшие отметины. Оба предплечья обматывали узкие полосы ткани.

– Это Иори, – шепнул Рёхэй Арате. – Второй с прошлой проверки.

Иори услышал.

– Я пришёл первым.

– Второй, кого он узнал, – уточнил подросток.

– Тогда говори длиннее.

Дзюн улыбнулся.

– Тебе просто плохо говорят.

Исаму ударил концом шеста о землю. Дети замолчали.

Тадаёси посмотрел на Саё без удивления.

– Ты всё-таки пришла.

– Ты всё-таки согласился на осмотр.

– Я не запрещал осматривать.

– Поэтому мы быстро договоримся.

Старейшина указал на стол.

– Масанори, записи принёс?

Старший брат развернул чистовик. Тадаёси прочитал первые строки, перелистнул страницу и протянул руку.

– Где остальные?

– У нас, – ответил Масанори.

– Бумагу и тушь дал верхний двор.

– На этой бумаге чистовик.

Исаму взял верхний лист. Несколько строк ему хватило, чтобы найти самое удобное.

– Кости Араты в покое насыщены не меньше, чем у Дзюна. Значит, нагрузку нужно поднять. Тело знает, что делать.

– Следующая строка говорит, что у Араты нет сформированных ответвлений, – заметил Масанори.

– Появятся.

– Или поток уйдёт в мышцы, сосуды и каналы вокруг кости.

– Поэтому нагрузку дают постепенно.

– Поэтому читают до конца.

Исаму поднял глаза от листа. Масанори заметно побледнел, но взгляда не отвёл.

Тадаёси протянул ладонь к Гэндзо.

– Исходные записи останутся здесь. Кровь Кагуя принадлежит клану.

Отец показал второй свёрток, не передавая его.

– Решать будет тот, кто умеет их читать.

– На моём дворе я решаю, как тренировать детей, – сказал Исаму.

– Это двор совета, – поправил Тадаёси. – Не твой.

Наставник принял поправку коротким наклоном головы.

Старейшина снова посмотрел на Масанори.

– Если каждая ветвь будет прятать знания о собственной крови, мы продолжим учить детей по рассказам мёртвых дедов. Один помнит удар. Второй – кость, выросшую после него. Третий забывает, сколько детей не встало после такой науки.

Насмешки в его голосе не было. Именно это делало спор сложнее.

Клановые ветви берегли удачные способы пробуждения, техники и старые обиды. Потом корабль не возвращался из рейда, дом пустел, а оставшиеся снова кололи детей и надеялись повторить чудо.

– Тогда делайте копии, – сказал Гэндзо.

– С чьих слов? Через год Масанори исправит вывод, а в хранилище останется старый. Через десять лет вы уйдёте на другой остров. Через двадцать никто не вспомнит, где искать продолжение.

– Моё имя остаётся на каждом полном листе, – произнёс Масанори.

Тадаёси посмотрел на него внимательнее.

– Ты требуешь признать тебя толкователем крови Кагуя?

Масанори сглотнул.

– Я требую, чтобы под моими выводами стояло моё имя.

– Бумага наша. Дети наши. Кровь наша. Что здесь твоё?

Масанори опустил взгляд на ровные строки.

– Ошибки, которые я вычеркнул. Вопросы, которые вы не задали. И время, за которое я понял разницу.

Исаму фыркнул.

– Красиво.

– Долго придумывал? – спросил Тадаёси.

– С тех пор как вы прислали бумагу.

Старейшина неожиданно рассмеялся.

– Хорошо! Посмотрим, стоит ли эта разница стольких слов!

Он оставил чистовик у себя на коленях. Гэндзо не отдал исходные листы. Спор не закончился, но хотя бы перестал быть приказом одной стороны.

Саё поставила медицинскую сумку возле скамьи.

– Начнём с Дзюна.

* * *

Мальчик сел и положил левую руку ладонью вверх. Саё проверила рубец, движение пальцев и чувствительность. Швы сняли четыре недели назад. Края раны сошлись ровно, но возле основания указательного пальца сохранялось раздражение.

– Вчера выпускал кость? – спросила она.

– Один раз.

Рёхэй кашлянул.

– Много раз по одной мишени, – перевёл Масанори.

– Она не ломалась.

– Поэтому решил сломать руку?

– Рука тоже не сломалась.

Масанори провёл тонким потоком лечебной чакры вдоль рубца. Возле указательного пальца движение замедлилось. Пальцы старшего брата задрожали, и он сразу убрал руку. Саё повторила осмотр глубже.

– Кожа зажила. Сухожилия двигаются свободно. Поток всё ещё обходит рубец и давит на соседнее ответвление, – сказала она. – До конца дня этой рукой не бить.

– А кости?

– Один короткий выпуск. Без нагрузки.

– Два.

– Один.

– Чтобы сравнить, нужно два.

Масанори поднял перо.

– Для сравнения с прошлым разом хватит одного.

Дзюн обнаружил предательство там, где ожидал поддержку, но подчинился. Между костяшками правой руки появились четыре белых кончика. На левой вышел один возле мизинца, в стороне от рубца. Масанори отсчитал время. Саё остановила попытку прежде, чем кожа покраснела.

– Двадцать два удара, – записал старший брат. – Дрожь началась на восемнадцатом.

– Рост есть, – сказал он после короткой паузы. – Но возле рубца тело всё ещё бережёт повреждённое место и направляет чакру иначе.

Исаму скрестил руки.

– Перестанет беречь – путь выровняется.

– Или закрепится неправильный, – ответил Масанори.

– Кость сама найдёт место.

– Щепка в ладони тоже сама нашла. Пришлось вынимать.

Дзюн нахмурился.

– Это была доска.

– Она тоже не спрашивала лекаря.

Саё закончила осмотр и повернулась к Иори.

Мальчик подошёл без напоминания. Снял ткань с правого предплечья и аккуратно свернул её на краю скамьи. Под повязкой скрывались длинные белёсые полосы. Они тянулись от запястья почти до локтя; кожа между ними стала грубее.

– От пластины? – спросила Саё.

– Да.

– Когда появились разрывы?

– Первый весной. Остальные потом.

– Боль остаётся?

– Если выпускать широко.

Саё осмотрела обе руки. Телесной энергии в костях Иори было меньше, чем у Дзюна, зато поток шёл ровно к одному широкому ответвлению вдоль локтевой кости. Возле запястья путь оставался тесным.

– Покажи узкую пластину. Не расширяй у локтя.

Иори прижал большой палец к ладони. Кожа на внешней стороне предплечья приподнялась ровной линией. Белая кость вышла плоской полосой, сначала толщиной с рыбью чешую, затем шире. Она накрыла половину руки, как небольшой щит.

Арата видел шикоцумьяку снаружи не впервые. Дзюн выпускал шипы, Тадаёси носил пластины под рукавом. У Иори родословная выглядела иначе. Она не рвалась вперёд и не искала, кого проткнуть. Спокойно занимала место между рукой и ударом.

– Можно им ударить, – сказал Иори.

– Всем можно ударить, – ответил Гэндзо. – Даже чашкой. Вопрос в том, останется ли она чашкой.

Иори решил, что это похвала, и чуть расправил плечи.

На тридцать первом ударе пластина дрогнула. Саё велела убрать её. Верхний край ушёл сразу, нижний зацепился возле запястья. Иори сжал зубы и потянул сильнее.

– Стой, – сказала она.

Лечебная чакра легла вокруг выхода. Мышцы расслабились, и пластина медленно вернулась внутрь. На коже выступило несколько капель крови.

– Раньше застревала? – спросил Масанори.

– Иногда.

– После какой попытки?

Иори посмотрел на Исаму.

– После третьей или четвёртой, – ответил наставник. – Обычно он держит защиту несколько раз.

– Сегодня это была первая, – сказала Саё.

– Перед чужим лекарем нервничает.

– Я не нервничаю, – возразил Иори.

– Тогда причина хуже, – заметил Масанори.

Исаму нахмурился. Старший брат не стал снова вводить чакру. После проверки Дзюна кисть ещё слегка дрожала. Он попросил Саё описать изгиб ответвления и нарисовал его на свободном поле.

– Пластина стала длиннее, а выход возле запястья остался прежним, – сказал он. – Широкий нижний край пытается пройти через узкое место. Чем сильнее Иори тянет, тем больше рвёт кожу.

– Значит, расширит выход под нагрузкой, – решил Исаму.

– Он не знает как.

– Узнает.

– Или разорвёт запястье до кости.

Иори внимательно слушал разговор о собственной руке.

– Можно сделать пластину уже, – произнёс он.

Все посмотрели на мальчика.

– Можно, – согласился Масанори. – Пока выход не вырастет вместе с ней.

– Тогда она хуже закрывает.

– Зато возвращается внутрь.

Дзюн задумался.

– Если не вернуть, тоже закрывает.

– А потом лекарь вырежет её вместе с рукой, – сказала Саё.

– Тогда лучше вернуть, – решил Дзюн.

Правую руку Иори перебинтовали. До следующего дня выпускать пластину на ней запретили.

Тадаёси поднял ладонь, останавливая новый спор Исаму с Саё.

– Арата.

Мальчик сел на освободившуюся скамью и протянул правую руку. Саё начала с кожи, мышц и каналов чакры. Повреждений за пять недель не появилось. Возле лучевой кости сохранялось слабое раздражение после вчерашней тренировки.

– Сколько попыток? – спросила она.

– Шесть.

Гэндзо кашлянул.

– Семь, – исправился Арата.

– Почему одна потерялась?

– Была короткой.

– Она закончилась ударом по руке, – пояснил отец.

– Тогда запомнилась.

Саё провела пальцами по предплечью.

– Сегодня без прямых ударов в эту кость.

– Мы должны проверить прочность, – сказал Исаму.

– Проверяли вчера.

– Не при мне.

– Синяк можешь осмотреть при себе.

Они посмотрели друг на друга без улыбок. Один привык искать предел через нагрузку. Вторая слишком часто видела, чем заканчиваются чужие уроки, когда тот, кто наносил удар, не платил за восстановление ни телом, ни временем.

Тадаёси постучал пальцами по чистовику.

– Сегодня проверяем управление. Покажи прежнее уплотнение.

Арата закрыл глаза.

За последние недели кость перестала ощущаться цельным белым стержнем. Он различал мягкую внутреннюю часть, плотную оболочку, места крепления мышц и узкие дорожки, по которым чакра охотнее уходила в окружающие ткани.

Родословная Дзюна заранее построила выходы возле суставов. У Иори имелась широкая пластина и один тесный путь. У Араты готового пути не было. Зато телесная энергия пропитывала всю кость так густо, что слабый отклик приходил почти из любого места.

Раньше он пытался уплотнить оболочку целиком. Теперь выбрал узкую полосу вдоль лучевой кости.

Чакра легла неровно. Возле запястья её оказалось слишком много, ближе к локтю – мало. Арата поправил поток и остановился на знакомой границе давления.

– Начал, – сказал Масанори.

Песок в часах зашуршал.

На десятом ударе сердца Арата поднял руку. На шестнадцатом медленно сжал пальцы. На двадцатом повернул предплечье ладонью вниз.

Поток качнулся, но удержался.

– Двадцать три, – считал Масанори. – Двадцать четыре…

Арата сделал шаг.

Чакра ушла к локтю. Узкая полоса расплылась. Он попытался вернуть её, почувствовал укол возле запястья и остановился.

– Двадцать семь до потери ровного потока, – записал брат. – После движения осталось слабое уплотнение возле запястья.

– В прошлый раз было меньше, – сказал Дзюн.

– В прошлый раз он укреплял шире, – ответил Масанори.

– Значит, схитрил.

– Значит, перестал тратить чакру на всю руку, – поправила Саё.

Исаму сам ощупал предплечье Араты. Его чакра была грубее лечебной и словно простукивала кость изнутри.

– Изменение есть. Узкое. Для защиты почти бесполезное.

– Пока, – сказал Масанори.

– Ты добавляешь это слово к каждому плохому результату?

– Только если результат меняется.

– А если не меняется?

– Пишу: «не меняется».

Исаму посмотрел на семь листов.

– У Дзюна быстрый выход и плохое терпение. У Иори хороший щит и тесное запястье. У Араты много чакры в кости и ничего снаружи. Всё это мы увидели сами. Где польза записей?

Масанори посмотрел на детей.

– В том, что им нельзя давать одно упражнение.

– Все трое должны уметь удерживать кость в движении.

– Арата пока ничего не выпускает. Дзюну нужно возвращать выступ полностью и не вести поток через рубец. Иори – ограничивать ширину пластины, пока выход не перестанет рваться. Если заставить их повторять одно и то же до отказа, у каждого будет своя травма.

– В бою у каждого будет свой противник.

– Поэтому и подготовка не должна ломать всех одинаково.

Исаму взял шест со стойки.

– Тогда пойдём на палубу. Покажешь, как твои слова двигаются.

Масанори невольно взглянул на мать.

– Я не наставник.

– Но хочешь решать, как читать записи.

– Я могу объяснить ограничения.

– Ограничения лучше видны, когда ребёнок забывает о них под палкой.

– Сегодня без ударов по левой руке Дзюна и без пластины на правой руке Иори, – сказала Саё.

Исаму кивнул.

– Арата?

– Без ударов в правое предплечье.

– Левая сторона у всех свободна. Уже достаточно для занятия.

Он повернулся к детям.

– На учебную палубу. Рёхэй, готовь шесты и мокрые доски.

Дзюн вскочил первым. Иори аккуратно затянул повязку. Арата взял боккэн.

Масанори остался возле стола с пером.

– Я должен идти? – спросил он.

– Ты хотел, чтобы спрашивали тебя, если не поняли, – сказал Тадаёси. – Мы пока не поняли.

Старший брат взял листы.

Отступать после собственных слов было поздно.

Глава 6. Кровь и чернила

Дзюн вернулся ровно через семь дней.

Точнее, сначала вернулся Рёхэй. Он появился у госпиталя после завтрака, постоял у ворот и дважды оглянулся на дорогу. Только после этого из-за угла вышел Дзюн. Левая ладонь была перевязана чистой тканью, а лицо выражало полнейшее безразличие к зданию, возле которого он остановился.

– Мы проходили мимо, – сообщил мальчик.

Масанори посмотрел на Рёхэя.

– Верхний двор в другой стороне.

– Он решил выбрать длинную дорогу.

– Я ничего не выбирал, – возразил Дзюн. – Мне велели прийти.

– Кто?

Дзюн недовольно покосился на Арату, словно тот должен был помнить за него.

– Вы.

В конце прошлой встречи он ушёл быстрее, чем Масанори успел объяснить разницу между приглашением и назначением. Сейчас исправлять ошибку было поздно. Саё уже вынесла во двор низкую скамью, чашку тёплой воды и коробку с инструментами.

– Садись, – сказала она.

Дзюн подчинился. Рёхэй остался у ворот. Вид у него был такой, будто доставить ребёнка к лекарю являлось достаточным подвигом и дальнейшая судьба больного его не касалась.

– Ты тоже садись, – велела Саё.

– Я не ранен.

– Поэтому можешь занять обычную скамью.

Рёхэй сел.

Масанори развязал повязку на ладони Дзюна. Края пореза сошлись ровно. Воспаления не было, но кожа вокруг шва оставалась розовой и натянутой. Саё дала сыну тонкие ножницы.

– Снимай.

Дзюн сразу убрал руку.

– Ты же младший.

– Старший, – поправил Масанори.

– Не мой.

– Ножницы от этого тупее не стали.

Арата устроился рядом с чистым листом. После прошлого осмотра Масанори велел ему записывать только числа, чтобы младший брат не путал наблюдение с собственными догадками. Получалось неровно, зато понятно.

– Больно будет? – спросил Дзюн.

– Если дёрнешься.

– А если не дёрнусь?

– Тогда мне будет удобнее.

Дзюн нахмурился. Ответ его не удовлетворил, но руку он вернул.

Масанори снял швы спокойно. Саё проверила движение пальцев, затем провела лечебной чакрой вдоль рубца. После неё старший сын повторил осмотр коротким, намного более тонким потоком. На середине ладони пальцы Масанори едва заметно дрогнули. Он убрал чакру прежде, чем дрожь усилилась.

– Кожа срослась, – сказал он. – Сухожилия целы. Поток возле указательного пальца всё ещё обходит рубец.

– Потому что там больно, – ответил Дзюн.

– В прошлый раз ты говорил, что не больно.

– В прошлый раз было сильнее.

Масанори записал обе фразы.

– Это обязательно?

– Особенно в таком порядке.

Саё разрешила один короткий выпуск кости без удара и нагрузки. Между костяшками показались три белых острия. Возле указательного пальца выступ вышел позже остальных. Дзюн попытался удержать их дольше, но Саё положила палец ему на запястье.

– Втяни.

– Я могу ещё.

– Поэтому и втяни.

Кости исчезли. Рубец побледнел, затем снова налился цветом. Крови не было.

Арата поставил на листе число.

– Двадцать один удар.

– Было больше, – сказал Дзюн.

– Я начал считать после выхода последней кости.

– Надо было после первой.

– Тогда сравнивали бы разное.

Дзюн посмотрел на Масанори в поисках поддержки.

– Он прав, – сказал тот.

– Вы оба считаете неправильно.

– Приходи ещё раз и проверь.

Предложение сработало лучше приказа. Дзюн перестал спорить и потребовал назвать следующий день.

Рёхэй поднялся со скамьи.

– Тадаёси ждёт записи к повторной проверке. Через четыре недели.

Масанори замер с кистью над листом.

– Какие записи?

– Эти.

– Это мои наблюдения за больным.

– Больной – Кагуя.

– Я заметил.

Рёхэй поморщился. Он всё ещё не научился передавать слова старейшины так, чтобы после них не хотелось спорить именно с посыльным.

– Тадаёси дал бумагу и тушь, – пояснил он. – Сказал принести чистую копию. Нужны сравнения Дзюна, Араты и тебя.

– Меня зачем?

– Потому что у тебя нет шикоцумьяку.

Дзюн оживился.

– Я ему уже объяснял.

– Никто не просил тебя помогать, – сказал Масанори.

– Но я помог.

– Это самое неприятное.

Рёхэй кашлянул, пряча улыбку.

В тот день Масанори ничего ему не передал. Он сложил лист вдвое, убрал в медицинскую сумку и только вечером переписал наблюдение начисто. Наверху указал имя Дзюна. Ниже – состояние ладони, время выпуска, боль и изменение потока возле рубца. В самом низу поставил своё имя.

Через неделю Дзюн пришёл снова. На этот раз без Рёхэя и с плохо придуманным объяснением про потерянную верёвку. Ещё через десять дней он появился потому, что якобы хотел вернуть эту верёвку, хотя никто её не видел. Масанори перестал спрашивать о причинах.

Записи росли.

Во второй приход Дзюн продержал выступы дольше и до конца уверял, что ладонь не болит. Потом неудачно взял чашку двумя пальцами и расплескал воду. Масанори молча добавил к его ответу строку о движении кисти.

– Это считается обманом, – сказал Арата.

– Это считается наблюдением, – поправил брат.

– А то, что он сказал?

– Тоже наблюдением. Просто о Дзюне, а не о его руке.

Дзюн потребовал вычеркнуть последнюю строку. Масанори предложил сначала перестать давать для неё причины. На третий приход мальчик честно сообщил о боли ещё до осмотра, однако уточнил, что сделал это исключительно ради правильного счёта.

Каждая проверка начиналась одинаково: Саё осматривала рубец, Масанори проводил короткий поток лечебной чакры, а Арата готовил песочные часы и лист. Дальше одинаковость заканчивалась. В один день кость выходила легко, но плохо возвращалась. В другой – Дзюн удерживал её дольше, зато поток сильнее давил на ответвление возле шрама. Простого числа оказалось недостаточно. Рядом появились пометки о боли, цвете кожи, дрожи пальцев и том, сколько времени прошло после тренировки.

Масанори добавлял собственные показатели. После двух коротких осмотров подряд у него дрожала кисть. После отдыха дрожь исчезала. Саё заставляла записывать и это, хотя сын дважды пытался оставить строку пустой.

– Мы изучаем кости Кагуя, – возражал он.

– Мы изучаем то, как ты их проверяешь, – отвечала мать. – Если лекарь не знает своего предела, больной узнает его первым.

Арата тоже добавлял к записям числа. За пять недель он научился не заливать чакрой весь наружный слой лучевой кости. Узкую полосу удерживать было легче. В покое результат выглядел обнадёживающе. При движении поток распадался. Во время удара боккэном исчезал настолько быстро, что Гэндзо продолжал называть упражнение сложным способом получить обычный ушиб.

Отец менял положение ног, замедлял удар и заставлял начинать сначала. Иногда Арате казалось, что Гэндзо нарочно выбирает упражнения, в которых невозможно победить. Потом получалось удержать поток на один удар сердца дольше, и подозрение откладывалось до следующего утра.

Масанори записывал и это. Сначала на старых обрезках, потом на бумаге Тадаёси. Саё оставляла замечания на полях. Там, где причины оставались неясными, старший брат ставил маленький круг и не заменял его красивым предположением.

К концу четвёртой недели кругов стало меньше, но они не исчезли. Масанори не считал это неудачей. По его словам, пустое место честнее уверенного ответа, если ответ придумали только ради того, чтобы заполнить лист.

К назначенному дню набралось семь листов, два свёртка и одна семейная ссора.

Ссора началась до завтрака.

– Чистовик, – Масанори положил на стол первый свёрток. – Его можно показать.

Саё коснулась второго.

– Исходные записи тоже возьмём.

– И отдадим?

– Нет.

– Тогда зачем брать?

– Чтобы никто не прочитал удобную строку и не объявил её всем исследованием.

– Тадаёси спросит, где они.

– Ответишь.

– Он не спрашивает так, чтобы можно было просто ответить.

– В прошлый раз получилось, – заметил Арата.

Масанори посмотрел на него поверх листов.

– В прошлый раз ты предложил ему мою бумагу, не спросив меня.

– Я извинился.

– Поэтому напоминаю спокойно.

– Очень спокойно, – подтвердил Гэндзо.

До этого он разумно сидел у стены и проверял ремень ножен. Теперь три пары глаз повернулись к нему.

– Продолжайте, – предложил отец. – У вас хорошо выходит.

Саё подвинула к нему второй свёрток.

– Ты понесёшь исходные записи.

– Почему я?

– У тебя их труднее отнять.

Отец взвесил свёрток в ладони. Хорошая бумага почти ничего не весила. Пять недель чужого времени – заметно больше.

– Можно спрятать листы под одеждой, – предложил Арата.

– Нельзя, – сказала Саё.

– Почему?

– Потому что мы идём обсуждать право на записи, а не красть их у самих себя.

– Они пока ничего не потребовали.

– Тем более рано прятать.

– Я бы спрятал, – признался Масанори.

Мать повернулась к нему.

– И всю дорогу думал бы, заметно ли. Чистовик понесёшь в руках и войдёшь прямо.

– А если отберут?

– Бумагу отнять можно, – ответил Гэндзо. – То, что ты понял, – сложнее.

– Но переписывать придётся мне.

– Поэтому постарайся не отдавать.

На этом семейный совет исчерпал полезные мысли. Гэндзо убрал исходные листы во внутренний карман куртки. Масанори взял чистовик и коробочку с тушью. Арата получил боккэн, хотя шёл на осмотр.

– Зачем? – спросил он.

– Тебя собираются поставить рядом с детьми верхнего двора, – ответил отец. – Не приходи к бойцам без оружия.

– У Дзюна оружие растёт из рук.

– Поэтому ему труднее забыть.

Масанори затянул шнур на свёртке.

– Если он ещё раз проткнёт лист, лечить буду медленнее.

Саё подняла брови.

– Шучу.

– Плохо.

– Тогда быстро.

– Уже лучше.

Они вышли вчетвером.

Весна окончательно прогнала холод с острова. Туман всё ещё держался над бухтой по утрам, но теперь пах не только морем и мокрой древесиной. С нижних огородов тянуло землёй, у коптилен – рыбой, возле верфи – горячей смолой.

Сабуро размечал новую балку, держа уголь здоровой рукой. Рядом лежал молоток с утолщённой рукоятью. Саё уже разрешала плотнику работать обычным инструментом, но не дольше четверти часа подряд. Назначение он соблюдал, если поблизости находилась Мио. Без неё четверть часа иногда продолжалась до тех пор, пока пальцы снова не начинали дрожать.

Сегодня девочка сидела на перевёрнутой корзине и вслух считала удары.

– Двадцать семь! Двадцать восемь! Всё!

Сабуро опустил молоток.

– Я только начал.

– Ты начал до того, как я считать стала.

– Это не считается.

– Саё сказала, считается всё.

Мио заметила семью и помахала обеими руками.

– Масанори! Он опять обманывает лечение!

– Я слышал, – отозвался старший брат.

Плотник тяжело вздохнул.

– Теперь у лекарей есть разведка на верфи.

– Бесплатная, – сказала Мио.

– Самая опасная.

Саё остановилась всего на несколько мгновений. Проверила, не побелели ли пальцы, велела Сабуро размять кисть и сократила следующую попытку до двадцати ударов. Плотник открыл рот, но Мио уже начала считать отдых.

Выше по склону дома стояли дальше друг от друга. Вместо ремесленных знаков на воротах вырезали перечни побед и названия кораблей. В верхней части поселения почти не слышали молотов. Здесь стучало учебное оружие, выкрикивали команды и иногда хрустела выходящая из тела кость.

Арата бывал здесь только с отцом. Несколько встречных Кагуя узнавали Гэндзо, смотрели на белые волосы младшего сына и лишь потом замечали Саё с Масанори. Одни кивали всей семье. Другие здоровались с одним мужчиной так старательно, словно рядом больше никого не было.

Саё шла спокойно, но медицинскую сумку держала обеими руками. Масанори нёс свёрток перед собой и понемногу сминал его пальцами.

– Если продолжишь, – сказал Арата, – Тадаёси получит мятые записи.

– Тогда меньше захочет их оставить.

– Хороший план.

– Не помогай, – одновременно произнесли родители.

У ворот верхнего двора их остановил взрослый Кагуя с пластинами поверх предплечий.

– Старейшина ждёт Гэндзо, Арату и писца.

Масанори перестал мять край свёртка.

– Писца зовут Масанори, – сказал Гэндзо.

– Знаю.

– Тогда говори правильно.

Страж повторил имена. После этого выставил руку перед Саё.

– Её в списке нет.

– Проверка проводится после моего осмотра, – сказала женщина.

– Осмотреть можно здесь.

– Тогда и испытание проведёте здесь.

Страж посмотрел на Гэндзо, явно ожидая, что старейшина своей ветви объяснит наложнице её место. Отец не двинулся.

– Это верхний двор, – напомнил боец. – Решение принимает совет.

– О здоровье моего сына решение принимаю я.

Голос Саё оставался ровным. Так она разговаривала с больными, которые считали чистую сторону повязки достаточным доказательством отсутствия гноя.

За воротами появился Рёхэй с деревянным шестом на плече.

– Почему вы снаружи?

– Нас не ждут, – сказал Арата.

– Тебя ждут.

– Маму нет.

Рёхэй посмотрел на стража.

– Тадаёси согласился на осмотр перед проверкой.

– Про женщину ничего не сказано.

– Осмотр проводит она.

Спор мог продолжаться долго. Его прервал незнакомый Арате мужчина. Светлые волосы он связал на затылке, рукава закатал до локтей. Вдоль обеих рук тянулись ряды старых круглых шрамов. Под кожей угадывались слишком ровные костяные выступы.

– Что у ворот? – спросил он.

– Исаму, Саё не внесли в список, – объяснил Рёхэй.

Мужчина окинул её взглядом.

– Для осмотра хватит места снаружи.

– Хватит, – согласилась Саё. – Выносите сюда детей, старейшин и учебное снаряжение.

Исаму прищурился. Гэндзо чуть повернул голову, пряча усмешку.

– Внутри места больше, – решил наставник. – Пропусти.

Страж убрал руку.

Гэндзо мог пройти первым и сделать вид, что добился уступки сам. Вместо этого он подождал, пока Саё поднимет сумку. Верхний двор впустил её неохотно, но как лекаря, без которого проверка не состоится.

Этого пока хватало.

* * *

Тадаёси сидел под тем же навесом, что и в прошлый раз. Рядом расположились двое старших Кагуя. Один жевал сушёную рыбу. Второй, сухой мужчина с перевязанным глазом, держал на коленях три дощечки с зарубками.

За навесом ждали Дзюн и ещё один мальчик. Дзюн успел снять повязку. На ладони осталась тонкая розовая полоса. Второй ребёнок был на год младше него. Светлые волосы ровно обрезали чуть ниже ушей, на скулах темнели две небольшие отметины. Оба предплечья обматывали узкие полосы ткани.

– Это Иори, – шепнул Рёхэй Арате. – Второй с прошлой проверки.

Иори услышал.

– Я пришёл первым.

– Второй, кого он узнал, – уточнил подросток.

– Тогда говори длиннее.

Дзюн улыбнулся.

– Тебе просто плохо говорят.

Исаму ударил концом шеста о землю. Дети замолчали.

Тадаёси посмотрел на Саё без удивления.

– Ты всё-таки пришла.

– Ты всё-таки согласился на осмотр.

– Я не запрещал осматривать.

– Поэтому мы быстро договоримся.

Старейшина указал на стол.

– Масанори, записи принёс?

Старший брат развернул чистовик. Тадаёси прочитал первые строки, перелистнул страницу и протянул руку.

– Где остальные?

– У нас, – ответил Масанори.

– Бумагу и тушь дал верхний двор.

– На этой бумаге чистовик.

Исаму взял верхний лист. Несколько строк ему хватило, чтобы найти самое удобное.

– Кости Араты в покое насыщены не меньше, чем у Дзюна. Значит, нагрузку нужно поднять. Тело знает, что делать.

– Следующая строка говорит, что у Араты нет сформированных ответвлений, – заметил Масанори.

– Появятся.

– Или поток уйдёт в мышцы, сосуды и каналы вокруг кости.

– Поэтому нагрузку дают постепенно.

– Поэтому читают до конца.

Исаму поднял глаза от листа. Масанори заметно побледнел, но взгляда не отвёл.

Тадаёси протянул ладонь к Гэндзо.

– Исходные записи останутся здесь. Кровь Кагуя принадлежит клану.

Отец показал второй свёрток, не передавая его.

– Решать будет тот, кто умеет их читать.

– На моём дворе я решаю, как тренировать детей, – сказал Исаму.

– Это двор совета, – поправил Тадаёси. – Не твой.

Наставник принял поправку коротким наклоном головы.

Старейшина снова посмотрел на Масанори.

– Если каждая ветвь будет прятать знания о собственной крови, мы продолжим учить детей по рассказам мёртвых дедов. Один помнит удар. Второй – кость, выросшую после него. Третий забывает, сколько детей не встало после такой науки.

Насмешки в его голосе не было. Именно это делало спор сложнее.

Клановые ветви берегли удачные способы пробуждения, техники и старые обиды. Потом корабль не возвращался из рейда, дом пустел, а оставшиеся снова кололи детей и надеялись повторить чудо.

– Тогда делайте копии, – сказал Гэндзо.

– С чьих слов? Через год Масанори исправит вывод, а в хранилище останется старый. Через десять лет вы уйдёте на другой остров. Через двадцать никто не вспомнит, где искать продолжение.

– Моё имя остаётся на каждом полном листе, – произнёс Масанори.

Тадаёси посмотрел на него внимательнее.

– Ты требуешь признать тебя толкователем крови Кагуя?

Масанори сглотнул.

– Я требую, чтобы под моими выводами стояло моё имя.

– Бумага наша. Дети наши. Кровь наша. Что здесь твоё?

Масанори опустил взгляд на ровные строки.

– Ошибки, которые я вычеркнул. Вопросы, которые вы не задали. И время, за которое я понял разницу.

Исаму фыркнул.

– Красиво.

– Долго придумывал? – спросил Тадаёси.

– С тех пор как вы прислали бумагу.

Старейшина неожиданно рассмеялся.

– Хорошо. Посмотрим, стоит ли эта разница стольких слов.

Он оставил чистовик у себя на коленях. Гэндзо не отдал исходные листы. Спор не закончился, но хотя бы перестал быть приказом одной стороны.

Саё поставила медицинскую сумку возле скамьи.

– Начнём с Дзюна.

* * *

Мальчик сел и положил левую руку ладонью вверх. Саё проверила рубец, движение пальцев и чувствительность. Швы сняли четыре недели назад. Края раны сошлись ровно, но возле основания указательного пальца сохранялось раздражение.

– Вчера выпускал кость? – спросила она.

– Один раз.

Рёхэй кашлянул.

– Много раз по одной мишени, – перевёл Масанори.

– Она не ломалась.

– Поэтому решил сломать руку?

– Рука тоже не сломалась.

Масанори провёл тонким потоком лечебной чакры вдоль рубца. Возле указательного пальца движение замедлилось. Пальцы старшего брата задрожали, и он сразу убрал руку. Саё повторила осмотр глубже.

– Кожа зажила. Сухожилия двигаются свободно. Поток всё ещё обходит рубец и давит на соседнее ответвление, – сказала она. – До конца дня этой рукой не бить.

– А кости?

– Один короткий выпуск. Без нагрузки.

– Два.

– Один.

– Чтобы сравнить, нужно два.

Масанори поднял перо.

– Для сравнения с прошлым разом хватит одного.

Дзюн обнаружил предательство там, где ожидал поддержку, но подчинился. Между костяшками правой руки появились четыре белых кончика. На левой вышел один возле мизинца, в стороне от рубца. Масанори отсчитал время. Саё остановила попытку прежде, чем кожа покраснела.

– Двадцать два удара, – записал старший брат. – Дрожь началась на восемнадцатом.

– Рост есть, – сказал он после короткой паузы. – Но возле рубца тело всё ещё бережёт повреждённое место и направляет чакру иначе.

Исаму скрестил руки.

– Перестанет беречь – путь выровняется.

– Или закрепится неправильный, – ответил Масанори.

– Кость сама найдёт место.

– Щепка в ладони тоже сама нашла. Пришлось вынимать.

Дзюн нахмурился.

– Это была доска.

– Она тоже не спрашивала лекаря.

Саё закончила осмотр и повернулась к Иори.

Мальчик подошёл без напоминания. Снял ткань с правого предплечья и аккуратно свернул её на краю скамьи. Под повязкой скрывались длинные белёсые полосы. Они тянулись от запястья почти до локтя; кожа между ними стала грубее.

– От пластины? – спросила Саё.

– Да.

– Когда появились разрывы?

– Первый весной. Остальные потом.

– Боль остаётся?

– Если выпускать широко.

Саё осмотрела обе руки. Телесной энергии в костях Иори было меньше, чем у Дзюна, зато поток шёл ровно к одному широкому ответвлению вдоль локтевой кости. Возле запястья путь оставался тесным.

– Покажи узкую пластину. Не расширяй у локтя.

Иори прижал большой палец к ладони. Кожа на внешней стороне предплечья приподнялась ровной линией. Белая кость вышла плоской полосой, сначала толщиной с рыбью чешую, затем шире. Она накрыла половину руки, как небольшой щит.

Арата видел шикоцумьяку снаружи не впервые. Дзюн выпускал шипы, Тадаёси носил пластины под рукавом. У Иори родословная выглядела иначе. Она не рвалась вперёд и не искала, кого проткнуть. Спокойно занимала место между рукой и ударом.

– Можно им ударить, – сказал Иори.

– Всем можно ударить, – ответил Гэндзо. – Даже чашкой. Вопрос в том, останется ли она чашкой.

Иори решил, что это похвала, и чуть расправил плечи.

На тридцать первом ударе пластина дрогнула. Саё велела убрать её. Верхний край ушёл сразу, нижний зацепился возле запястья. Иори сжал зубы и потянул сильнее.

– Стой, – сказала она.

Лечебная чакра легла вокруг выхода. Мышцы расслабились, и пластина медленно вернулась внутрь. На коже выступило несколько капель крови.

– Раньше застревала? – спросил Масанори.

– Иногда.

– После какой попытки?

Иори посмотрел на Исаму.

– После третьей или четвёртой, – ответил наставник. – Обычно он держит защиту несколько раз.

– Сегодня это была первая, – сказала Саё.

– Перед чужим лекарем нервничает.

– Я не нервничаю, – возразил Иори.

– Тогда причина хуже, – заметил Масанори.

Исаму нахмурился. Старший брат не стал снова вводить чакру. После проверки Дзюна кисть ещё слегка дрожала. Он попросил Саё описать изгиб ответвления и нарисовал его на свободном поле.

– Пластина стала длиннее, а выход возле запястья остался прежним, – сказал он. – Широкий нижний край пытается пройти через узкое место. Чем сильнее Иори тянет, тем больше рвёт кожу.

– Значит, расширит выход под нагрузкой, – решил Исаму.

– Он не знает как.

– Узнает.

– Или разорвёт запястье до кости.

Иори внимательно слушал разговор о собственной руке.

– Можно сделать пластину уже, – произнёс он.

Все посмотрели на мальчика.

– Можно, – согласился Масанори. – Пока выход не вырастет вместе с ней.

– Тогда она хуже закрывает.

– Зато возвращается внутрь.

Дзюн задумался.

– Если не вернуть, тоже закрывает.

– А потом лекарь вырежет её вместе с рукой, – сказала Саё.

– Тогда лучше вернуть, – решил Дзюн.

Правую руку Иори перебинтовали. До следующего дня выпускать пластину на ней запретили.

Тадаёси поднял ладонь, останавливая новый спор Исаму с Саё.

– Арата.

Мальчик сел на освободившуюся скамью и протянул правую руку. Саё начала с кожи, мышц и каналов чакры. Повреждений за пять недель не появилось. Возле лучевой кости сохранялось слабое раздражение после вчерашней тренировки.

– Сколько попыток? – спросила она.

– Шесть.

Гэндзо кашлянул.

– Семь, – исправился Арата.

– Почему одна потерялась?

– Была короткой.

– Она закончилась ударом по руке, – пояснил отец.

– Тогда запомнилась.

Саё провела пальцами по предплечью.

– Сегодня без прямых ударов в эту кость.

– Мы должны проверить прочность, – сказал Исаму.

– Проверяли вчера.

– Не при мне.

– Синяк можешь осмотреть при себе.

Они посмотрели друг на друга без улыбок. Один привык искать предел через нагрузку. Вторая слишком часто видела, чем заканчиваются чужие уроки, когда тот, кто наносил удар, не платил за восстановление ни телом, ни временем.

Тадаёси постучал пальцами по чистовику.

– Сегодня проверяем управление. Покажи прежнее уплотнение.

Арата закрыл глаза.

За последние недели кость перестала ощущаться цельным белым стержнем. Он различал мягкую внутреннюю часть, плотную оболочку, места крепления мышц и узкие дорожки, по которым чакра охотнее уходила в окружающие ткани.

Родословная Дзюна заранее построила выходы возле суставов. У Иори имелась широкая пластина и один тесный путь. У Араты готового пути не было. Зато телесная энергия пропитывала всю кость так густо, что слабый отклик приходил почти из любого места.

Раньше он пытался уплотнить оболочку целиком. Теперь выбрал узкую полосу вдоль лучевой кости.

Чакра легла неровно. Возле запястья её оказалось слишком много, ближе к локтю – мало. Арата поправил поток и остановился на знакомой границе давления.

– Начал, – сказал Масанори.

Песок в часах зашуршал.

На десятом ударе сердца Арата поднял руку. На шестнадцатом медленно сжал пальцы. На двадцатом повернул предплечье ладонью вниз.

Поток качнулся, но удержался.

– Двадцать три, – считал Масанори. – Двадцать четыре…

Арата сделал шаг.

Чакра ушла к локтю. Узкая полоса расплылась. Он попытался вернуть её, почувствовал укол возле запястья и остановился.

– Двадцать семь до потери ровного потока, – записал брат. – После движения осталось слабое уплотнение возле запястья.

– В прошлый раз было меньше, – сказал Дзюн.

– В прошлый раз он укреплял шире, – ответил Масанори.

– Значит, схитрил.

– Значит, перестал тратить чакру на всю руку, – поправила Саё.

Исаму сам ощупал предплечье Араты. Его чакра была грубее лечебной и словно простукивала кость изнутри.

– Изменение есть. Узкое. Для защиты почти бесполезное.

– Пока, – сказал Масанори.

– Ты добавляешь это слово к каждому плохому результату?

– Только если результат меняется.

– А если не меняется?

– Пишу: «не меняется».

Исаму посмотрел на семь листов.

– У Дзюна быстрый выход и плохое терпение. У Иори хороший щит и тесное запястье. У Араты много чакры в кости и ничего снаружи. Всё это мы увидели сами. Где польза записей?

Масанори посмотрел на детей.

– В том, что им нельзя давать одно упражнение.

– Все трое должны уметь удерживать кость в движении.

– Арата пока ничего не выпускает. Дзюну нужно возвращать выступ полностью и не вести поток через рубец. Иори – ограничивать ширину пластины, пока выход не перестанет рваться. Если заставить их повторять одно и то же до отказа, у каждого будет своя травма.

– В бою у каждого будет свой противник.

– Поэтому и подготовка не должна ломать всех одинаково.

Исаму взял шест со стойки.

– Тогда пойдём на палубу. Покажешь, как твои слова двигаются.

Масанори невольно взглянул на мать.

– Я не наставник.

– Но хочешь решать, как читать записи.

– Я могу объяснить ограничения.

– Ограничения лучше видны, когда ребёнок забывает о них под палкой.

– Сегодня без ударов по левой руке Дзюна и без пластины на правой руке Иори, – сказала Саё.

Исаму кивнул.

– Арата?

– Без ударов в правое предплечье.

– Левая сторона у всех свободна. Уже достаточно для занятия.

Он повернулся к детям.

– На учебную палубу. Рёхэй, готовь шесты и мокрые доски.

Дзюн вскочил первым. Иори аккуратно затянул повязку. Арата взял боккэн.

Масанори остался возле стола с пером.

– Я должен идти? – спросил он.

– Ты хотел, чтобы спрашивали тебя, если не поняли, – сказал Тадаёси. – Мы пока не поняли.

Старший брат взял листы.

Отступать после собственных слов было поздно.

Глава 7. Чужие паруса

Утром после возвращения с Зубца Арата впервые увидел карту, на которой море занимало меньше места, чем три чужих корабля.

Саму карту расстелили под навесом верхнего двора. Остров Кагуя обозначался неровным пятном, соседние острова – россыпью точек, а вода между ними оставалась чистой. Поверх неё Тадаёси положил три раковины.

Дзюн, Иори и Арата стояли напротив стола. Рёхэй расположился позади них, будто ещё не решил, относится ли он к свидетелям или к взрослым. Кроме старейшины под навесом находились Гэндзо и Хару – седой кормчий с обрубленным верхом левого уха.

Тадаёси провёл пальцем от первой раковины ко второй.

– Начни ещё раз. Не торопись.

Иори посмотрел на карту, потом на настоящее море, видневшееся между крышами.

– Первый шёл отсюда. Тот, с заплатой. После нашего сигнала повернул к проходу.

– А второй?

Мальчик замялся. Дзюн продержался несколько мгновений:

– Второго мы не видели. Он в журнале был.

– Я спрашивал Иори.

– Так он всё равно скажет то же самое.

– Теперь уже не скажет. Ты сказал за него.

Дзюн нахмурился, но отступил. Иори дождался тишины.

– Второй видели смотрители. Двумя днями раньше. Парус тёмный, узкий. Шёл дальше от рифов, но в ту же сторону.

Хару придвинул третью раковину.

– Этот тоже в журнале?

– Четыре дня назад, – ответил Рёхэй. – Высокая корма и два косых паруса. Знаков не разглядели.

– Значит, три разных судна, – заключил Тадаёси.

Иори кивнул, но продолжил смотреть на раковины.

– Почему тогда ты решил, что они связаны?

– Они ждали.

– Чего?

– Не знаю. До Зубца шли быстро. Потом медленно. Будто смотрели, горит ли огонь.

Хару почесал край отсутствующего уха.

– Все смотрят на сигнал, парень. Для того его и жгут.

– Не так, – упрямо повторил Иори.

Арата потянулся к первой раковине. Старейшина не остановил его.

– Они проходили в разные дни, но около одного времени. Если сравнить с приливом.

Хару скосил на него глаза.

– Ты успел прочитать весь журнал?

– Пока Рёхэй привязывал лодку.

– Я её отвязывал, – поправил подросток. – Привязал уже шторм.

Дзюн фыркнул. Даже Тадаёси на мгновение перестал хмуриться.

Гэндзо наклонился над картой.

– Купцы не любят северный проход. Лишний день пути, рифы и ни одного рынка. Три судна могли попасть туда случайно. Но не в один час и не с одинаковой осторожностью.

– Контрабандисты, – предположил Хару. – Или Водоворот опять везёт что-то мимо сборщиков даймё.

– Тогда держались бы ближе к своим островам.

– Если от своих и прячутся?

Тадаёси передвинул раковины к берегу Страны Огня.

– В любом случае это один путь. С востока на запад, мимо наших дозоров. Рёхэй соберёт журналы с остальных постов. Иори нарисует увиденные паруса. Дзюн приведёт отца и братьев после разгрузки.

– А я? – спросил Арата.

– Тебе пять лет.

– Дзюну семь.

– Поэтому он может бегать за тремя людьми, а ты – за одним. Приведи Масанори с его записями.

У выхода его догнал голос отца:

– Не по нижней лестнице. После дождя там скользко.

Пришлось идти верхней дорогой.

К вечеру на столе в их доме лежали три плохо сочетавшиеся вещи: тушёная рыба, свиток Масанори и короткий абордажный меч Гэндзо.

Отец оставлял оружие возле руки только перед выходом в море. Саё заметила его сразу, но дождалась, пока все сядут.

– Когда?

Гэндзо посмотрел в миску.

– Что – когда?

– Попробуй ещё раз. Вдруг вопрос станет сложнее.

Масанори поднял голову от свитка. Арата продолжил есть: лишние свидетели таким разговорам не мешали, но легко становились их участниками.

– Пока никуда не ухожу, – признался отец. – Усилим дозоры. Хару хочет проверить северный путь.

– А ты хочешь проверить Хару.

– Когда он видит добычу, ему начинает казаться, что море задолжало лично ему.

– Хару старше тебя на двадцать лет.

– Опытнее в последствиях, – согласился Гэндзо.

Саё поджала губы.

– Ты объясняешь, почему должен идти, или почему мне не следует сердиться?

Отец немного подумал.

– Первое.

– Хорошо. Со вторым разберёмся, когда вернёшься.

Масанори отложил палочки.

– Если захватите медицинские записи или запечатанные препараты, не вскрывай их на корабле.

– Я похож на человека, который открывает незнакомые печати посреди деревянной палубы?

Брат посмотрел на меч возле его локтя.

– Ты однажды вскрыл ящик с мазями топором.

– Замок заржавел.

– Ящик был деревянный.

– А Замок – нет.

Саё закрыла глаза ладонью. Арата улыбнулся в миску.

– В этот раз никаких топоров, – продолжил Масанори. – У Узумаки бывают печати, которые реагируют на чужую чакру.

– Бывают или ты видел?

– Не видел. Поэтому и предупреждаю. Просто принеси всё целиком.

– Вот теперь понятно.

Арата дождался, пока отец снова возьмётся за еду.

– Если считаешь выход опасным, почему не откажешься?

За столом стало тише.

– Потому что корабль уйдёт со мной или без меня, – ответил Гэндзо. – Хару умеет брать чужие палубы. А я иногда успеваю сказать ему, что палуба не та.

– И он слушает?

– Иногда. Потом долго утверждает, что сам собирался поступить так же.

Ответ был неполным, но честным. Арата понял главное: присутствие отца не делало приказ разумнее. Оно давало остальным шанс вовремя заметить ошибку.

Саё поднялась собирать посуду.

– Если мужчины закончили объяснять, почему без них мир развалится, кто-нибудь принесёт воду?

Арата оказался ближе к котелку.

– Я принесу.

– Не по нижней лестнице, – напомнил отец.

– Там скользко, – добавил Масанори с серьёзным лицом.

Арата решил не отвечать. В доме становилось слишком много людей, довольных собственным остроумием.

За неделю верхний двор собрал семь журналов и обнаружил одиннадцать чужих кораблей.

Три могли оказаться рыбаками. Два принадлежали купцам Страны Воды. Остальные проходили мимо северных островов примерно в один час и неизменно уходили на запад. Ни один не заходил за пресной водой и не просил провести через рифы.

Хару перестал называть их случайными контрабандистами после того, как одно судно исчезло от его дозора в тумане, заранее сменив паруса.

После этого начали готовить «Скат».

Узкий корабль стоял на стапеле возле нижней бухты. Сабуро менял повреждённую обшивку, Мио латала запасной парус, люди Хару таскали воду, стрелы, канаты и сушёную рыбу. Исаму перенёс занятия ближе к верфи и заставил троицу помогать между упражнениями.

Дзюн счёл это первым назначением на корабль. Ровно до тех пор, пока Мио не вручила ему корзину с просмолённой паклей.

– Я её уже носил.

– Тогда дорогу знаешь.

– Но я умею драться.

– Пакля пока нет. У тебя преимущество.

Дзюн оглянулся в поисках поддержки. Иори тащил канат и вмешиваться не собирался. Арата нёс корабельный медицинский ящик.

– Это вообще не работа шиноби, – буркнул Дзюн.

– Скажи человеку, который будет затыкать пробоину.

– Сама скажи.

– Мне она не мешает.

Мио положила сверху второй свёрток. Спор пришлось продолжить на ходу.

На верфи клановые бойцы требовали закончить всё быстрее. Ремесленники встречали требования с терпением людей, точно знавших, кто первым прибежит к ним после возвращения.

Гэндзо подозвал детей и показал два каната одинаковой толщины. Один был новым, второй выглядел лишь немного темнее.

– Какой возьмёте?

Дзюн указал на ближайший. Иори потрогал волокна. Арата поднёс второй узел ближе к лицу.

– Новый. Этот внутри мокрый.

Отец передал старый канат Дзюну.

– Разорви.

– Руками?

– Можешь зубами. Только Саё потом сам объяснишь.

Дзюн упёрся ногой в опору. Канат сначала держался, затем разошёлся возле узла с мягким треском. Мальчик едва не сел в песок.

– Снаружи был целый.

– Поэтому всё и проверяют до выхода, – сказал Гэндзо и отвернулся ругать моряка, свалившего новые снасти рядом со старыми.

К полудню начали ставить рею. Длинный брус поднимали над палубой при помощи двух блоков. На канатах работали взрослые, ворот крутили Рёхэй и ещё один подросток. Детям велели отойти за отмеченную линию.

Дзюн отступил на один шаг и счёл приказ выполненным. Иори продолжал смотреть вверх.

– Левый блок криво идёт.

Шум проглотил его слова. Арата проследил за взглядом товарища. Шкив подрагивал, перетирая канат об край железной скобы.

– Рёхэй!

Подросток услышал имя, но не предупреждение. Он повернул голову.

Канат лопнул.

Левый конец реи провалился, правый остался висеть и развернул брус поперёк палубы. Один рабочий пригнулся. Мио оказалась между бортом и стойкой, а перед ней застыл восьмилетний помощник Сабуро.

Дзюн рванулся к ним, но стоял слишком далеко.

Арата успевал.

Он пересёк линию, толкнул мальчика в грудь, дёрнул Мио за край одежды. Женщина отшатнулась к борту, увлекая помощника за собой. Для самого Араты места уже не осталось.

Боккэн вышел из ножен и лёг поперёк стойки.

Рея ударила так, что дерево треснуло. Клинок прижало к плечу, ступни потащило по доскам. Арата направил чакру в правую руку – и понял, что её вырвет из сустава, даже если кость выдержит.

Тогда он отпустил привычную узкую полосу.

Чакра хлынула в обе руки, плечи, лопатки, рёбра, позвоночник, таз и ноги. Тело словно наполнили горячей водой. Мышцы свело, в глазах потемнело, но скелет принял нагрузку целиком.

Ступни остановились.

Арата выпрямился.

Не полностью – рею он не поднял. Однако её конец ушёл вверх на ширину ладони. Мио успела вытолкнуть помощника и нырнула следом.

– Канат! – заорал Гэндзо.

Люди на втором блоке пришли в движение. Хару прыгнул на палубу и подставил плечо. Дзюн ухватил Арату за пояс.

– Не тяни меня!

– А что делать?!

– Подпорку! Вон ту!

Иори уже катил стойку. Дзюн подхватил её, и вдвоём они втиснули дерево под рею. Нагрузка исчезла так резко, что Арата упал на колени.

Боккэн развалился в его руках.

На палубе заговорили все сразу. Хару ругал блок, Сабуро – того, кто его ставил. Мио прижимала к себе помощника и пыталась добраться до Араты. Дзюн доказывал, что почти успел первым. Иори всё ещё держал подпорку, хотя взрослые уже закрепили рею.

Гэндзо опустился перед сыном.

– Где больно?

– Везде.

– Очень полезно. Руками двигать можешь?

Арата разжал дрожащие пальцы, поднял сначала правую руку, потом левую.

– Могу.

– Встать?

Он попробовал. Колени подломились.

– Немного позже.

Отец выругался, подхватил его и понёс к госпиталю.

Позади Дзюн заявил, что пойдёт с ними. Мио велела ему сначала отнести паклю, иначе пациентов станет больше. Судя по наступившей тишине, он поверил.

Саё выслушала три версии происшествия.

Гэндзо назвал высоту и примерный вес реи. Дзюн увеличил и то и другое и добавил, что Арата почти поднял брус одной рукой. Иори молча показал расстояние, на которое тот действительно сдвинулся.

Его рассказ оказался единственным, после которого мать перестала задавать вопросы.

Арата лежал на животе, пока Масанори проверял позвоночник. Зелёное свечение появлялось на несколько мгновений.

– Переломов нет. Даже трещин не чувствую.

– Уверен? – спросила Саё.

– В рёбрах точно. Позвоночник…

Он снова надавил пальцем.

– Если продолжишь, трещина появится, – предупредил Арата.

– Не мешай.

Масанори закончил проверку.

– Два надрыва мышц справа, связки растянуты. Кости целы.

Саё повернулась к младшему сыну:

– Куда направил чакру?

Арата перечислил. На середине Масанори потянулся за бумагой. Мать перехватила его запястье.

– Сначала лечим.

Дзюн топтался у двери.

– Он правда её поднял. Если бы мы быстрее подставили…

– Ещё немного, – перебила Саё, – и к вечеру выяснится, что Арата удержал весь корабль.

– Это Горо сказал, что рея весит…

– Горо лежал под парусом, – заметил Иори.

Дзюн развернулся к нему:

– Ты откуда знаешь?

– Я видел.

– Рею ты тоже видел. И что?

Иори подумал и решил промолчать.

Саё закончила лечение плеча.

– Сегодня лежишь. Завтра ходишь, если сможешь. Тренировки через пять дней.

– Через два я восстановлюсь.

– Оставшиеся три порадуешься здоровью.

Арата хотел возразить, но мать не позволила:

– И не говори, что всё рассчитал. Ты успел толкнуть двоих и сунуть меч под брус. Это хороший поступок. Расчётом он от этого не стал.

– Если бы я не сунул…

– Я знаю.

В её голосе было достаточно страха, чтобы он замолчал.

– Сделал бы так снова? – спросила она.

Арата подумал. Правильный ответ был очевиден, но мать спрашивала не его.

– Если другого выхода не будет – да.

Саё медленно выдохнула.

– Значит, придётся учить тебя делать это без надрывов.

Масанори всё-таки нашёл лист.

– Он впервые удержал поток сразу во всём скелете. Раньше связь распадалась при переносе нагрузки. Возможно, давление помогло…

– Только не предлагай положить на него другую рею, – предупредил Гэндзо.

– Я не собирался.

– Ты посмотрел на него так, будто уже выбирал.

Саё посмотрела на мужа. Тот поднял ладони и увёл остальных из комнаты.

Дзюн задержался у кровати.

– Я бы тоже удержал, если бы стоял ближе.

– Возможно.

Простое согласие лишило его возможности спорить.

– Но одной рукой у тебя всё равно не получилось бы.

– Я держал двумя.

Дзюн несколько мгновений переваривал разочарование.

– Всё равно нормально получилось.

Он сразу ушёл, пока никто не успел обратить внимание на похвалу.

Через пять дней Гэндзо вывел сына на плотный песок после отлива. Новый боккэн оказался толще прежнего.

Отец ударил короткой палкой – сперва медленно, затем быстрее. Арата распределил чакру по ногам, тазу и позвоночнику. Поток шёл неровно, но уже не распадался от каждого шага. На шестом обмене он достал рукав Гэндзо, на двенадцатом заставил его сменить стойку. После пятнадцатого мышцы налились тяжестью, хотя запас чакры почти не уменьшился.

Гэндзо пошёл вперёд. Арата отпустил усиление в правой ноге, будто оступился. Отец поверил, изменил удар, и мальчик провалился ниже, упёрся ладонью в песок и подсек его боккэном под колено.

Гэндзо не упал. Он перенёс вес и остановил палку у затылка сына. Клинок Араты одновременно коснулся его голени.

– Я первый, – сказал отец.

– У тебя палка длиннее.

– Можем повторить с настоящим мечом. Он короче.

– Тогда победа будет ещё менее убедительной.

Гэндзо рассмеялся.

– Ты поддавался, – добавил Арата.

– Конечно.

– Насколько?

– Настолько, чтобы твоя мать не обнаружила новых повреждений. Но тебе всё равно удалось меня обмануть. Зачем отпустил ногу?

– Ты ждал, что я буду держать поток. Когда он исчез, решил, что я ошибся.

– В следующий раз не объясняй удачный обман тому, кого обманул.

– Ты спросил.

– Вот поэтому и спросил.

Арата запомнил. Против взрослого бойца он пока не мог победить. Но отец больше не отбивал его удары одной кистью и не стоял на месте. Для пяти лет этого было достаточно.

Подходящую цель нашли через девять дней.

Арата принёс Тадаёси свиток Масанори и застал под навесом Хару с Гэндзо. На карте лежала деревянная фигурка корабля.

– Масанори просил прочитать изменения до подписи.

– Он каждый раз это просит.

– В прошлый раз ты подписал только первую страницу.

Хару кашлянул в кулак. Отец опустил глаза. Тадаёси придвинул свиток.

– Прочитаю обе.

– Их четыре.

– Уходи, пока не стало пять.

У двери Гэндзо остановил сына:

– Подожди снаружи. Вместе вернёмся.

Створка закрылась не до конца.

– Малый торговец, один, – заговорил Хару. – Идёт под знаком Водоворота. На палубе двенадцать человек, оружие у пятерых. Один точно Сенджу.

– Осадка слишком глубокая, – сказал Гэндзо.

– Потому и берём. Не воздух же он везёт.

– На палубе нет обычного груза. Ни запасных бочек, ни тюков. Купцы так не ходят.

– Богатые ходят.

– Богатые берут больше охраны.

Тадаёси постучал по столу.

– Корабли Водоворота постоянно идут к Огню. Сенджу мог наняться сопровождающим. Пока там нет ничего, с чем «Скат» не справится.

– Я не говорю, что не справится, – возразил Гэндзо. – Я говорю, что это не случайный купец.

– Тем лучше, – отозвался Хару. – Случайные купцы редко прячут дорогой груз.

– Вот именно это меня и беспокоит.

Тадаёси принял решение:

– Выходите до рассвета. Хару ведёт корабль, ты решаешь, начинать ли абордаж. Увидите сопровождение – отходите.

– Возьмём вторую лодку.

– Она замедлит вас.

– Пусть держится за островами. Если корабль не один, хотя бы предупредит.

– И половина бухты узнает о выходе.

Хару рассмеялся:

– Уже знает. Мои люди прощаются с жёнами с обеда. Некоторые уже по два раза.

Вторую лодку дали.

На лестнице Арата спросил отца:

– Это тот корабль, которого вы ждали?

– Нет. Мы не знаем, чего ждём.

– Но нападёте.

– Если сдастся – возьмём без крови. Если побежит – догоним. Если окажется сильнее – уйдём.

– А если ошибётесь только в последнем?

Гэндзо задержался на ступеньке.

– Тогда постараемся понять это раньше Хару.

Перед рассветом Саё затянула ремни дорожной сумки мужа сильнее необходимого. Масанори принёс медицинский ящик и объяснил, чем различаются два одинаковых пузырька. Увидев лицо отца, вырезал на крышках одну и две полосы.

– Теперь не перепутаешь.

Саё подняла на Гэндзо глаза.

– Держись подальше от воды.

– На корабле это непросто.

– Ты понял.

Она перестала трогать ремни только после того, как он накрыл её руку своей.

Арата ждал у двери с боккэном за поясом.

– Что привезти? – спросил отец.

– Хорошую гарду.

– Для деревянного меча?

– Сначала гарду. Клинок потом.

– Разумно. Если попросишь клинок сразу, мать решит, что я сошёл с ума.

– Я всё слышу, – сказала Саё.

– Поэтому и говорю тихо.

Гэндзо вздохнул:

«Скат» вышел до рассвета. Саё смотрела вслед, пока оба паруса не растворились в сером море. Арата не говорил, что всё будет хорошо. Он этого не знал.

«Скат» вернулся на пятый день.

Над Зубцом подняли два белых полотнища и красное под ними – свои суда, раненые. Вскоре над рифами появился знакомый парус, за ним высокая чужая мачта, а дальше держалась отправленная для подстраховки лодка.

Захваченный корабль шёл на буксире.

Дзюн сорвался с учебного двора первым. Исаму успел крикнуть, чтобы он хотя бы убрал костяные выступы. Мальчик втянул их на бегу. Иори отправился следом. Арата не стал ждать разрешения: наказание можно было получить вечером, корабль входил в бухту сейчас.

У причала собралась половина поселения. Ремесленники оценивали повреждения, родственники искали знакомые лица, писцы верхнего двора готовились считать добычу.

«Скат» выглядел хуже, чем издалека. На борту тянулась подпалина, часть ограждения снесло. На палубе лежали двое перевязанных бойцов, третий сидел у мачты, прижимая ткань к животу.

Хару стоял у руля живой и чрезвычайно довольный.

Гэндзо появился после того, как закрепили сходни. На виске подсохла кровь, левая рука висела на перевязи. Арата увидел это раньше матери и понял, почему отец избегал смотреть на берег.

Саё поднялась ему навстречу.

– На палубе, – напомнил Гэндзо.

Она остановилась.

– Что?

– Я обещал вернуться на палубе.

Саё осмотрела перевязь.

– Спускайся. Пока я не решила, что обещание выполнено плохо.

Следом вывели пленных.

Первым сошёл мужчина лет тридцати с короткими тёмными волосами. Руки стягивал запечатанный канат, правое плечо распухло, но держался он прямо. На спине остался след недавно снятой нашивки.

Второй пленник был старше и шире. Тёмно-красные волосы прилипли к лицу, поверх пут на запястьях лежала подавляющая печать. Узумаки смотрел не на людей, а на ящики в трюме.

– Наомасу в госпиталь, – распорядился Гэндзо. – Плечо вправить до допроса. Второго отдельно. Печать не снимать.

– Ты уже раздаёшь мои койки? – спросила Саё.

– Только одну.

– Себя посчитал?

– У меня одна рука.

– Да я вижу, что не хвост.

Спор оборвал кашель раненого у мачты. На его губах выступила розовая пена.

Наомаса резко поднял голову.

– Его нельзя нести на спине.

Конвоир дёрнул канат.

– Тебя не спрашивали.

– Тогда спросите через минуту, когда он захлебнётся.

Саё уже присела возле бойца. Приложила ладонь к груди и выругалась.

– На бок. Масанори, сюда!

Старший брат поднялся по сходням с медицинским ящиком. Арата подложил под голову раненого свёрнутую ткань.

– Слева вход между рёбрами, – сказал Наомаса. – Выхода нет. И снимите повязку, она тянет грудь.

– Знаю, – бросила Саё.

Пленный замолчал. Мгновение спустя Масанори разрезал ткань, и раненый судорожно вдохнул.

– Он прав, – тихо произнёс брат.

Саё посмотрела на пленника.

– Лекарь?

– Да.

– Какая степень?

Тот помедлил.

– Достаточная, чтобы помочь.

– Это не степень.

– Вторая. По системе Сенджу.

По толпе прошёл шум. Тадаёси остановился возле сходней.

Саё протянула руку конвоиру:

– Освободи ему правую кисть.

– Он с людьми Сенджу.

– Он только что спас твоего родича от твоего способа переноски.

– У него может быть техника.

– У меня тоже. Если Хидэо умрёт, я сначала испробую её на тебе.

Конвоир посмотрел на Тадаёси. Старейшина кивнул.

Наомаса опустился возле раненого. Не потянулся к оружию, не попытался бежать. Проверил пульс и поднял вопросительный взгляд на Саё.

– Поддерживай лёгкое, – велела она. – Рану пока не трогай.

Зелёное свечение на пальцах пленника было слабее, чем у Саё, но оставалось ровным даже с вывихнутым плечом. Масанори смотрел с выражением, с которым обычно встречал новую книгу.

– Позже, – предупредила мать.

– Я ничего не сказал.

– Ты уже придумал вопросы.

Хидэо перенесли в госпиталь на боку. Наомасу повели рядом, не позволяя убрать руку до самого входа. Узумаки отправили в отдельную комнату под охраной.

Затем начали разгружать трофеи.

Обычного товара оказалось мало: ткань, масло, сушёные травы. Основной груз нашли под ложным настилом трюма. Тяжёлые ящики без торговых меток закрывали печати Водоворота, поверх которых виднелись знаки кланов Страны Огня.

Гэндзо спорил с Тадаёси возле первого ящика.

– Капитан сжёг журнал, когда мы вошли в трюм. Вместе с собой. В каюте не осталось ни одного имени.

– Зато осталось содержимое.

– Мы не знаем, что внутри.

Хару спустился следом и хлопнул по крышке:

– Что-нибудь дорогое. За дешёвые доски так не дерутся.

– Не трогай, – одновременно сказали Гэндзо и Масанори.

Кормчий отдёрнул руку.

– Один лекарь командовал мной на корабле, второй начал на берегу. Скоро дышать запретите.

Масанори присел у печати.

– Здесь два слоя. Верхний закрывает крышку. Нижний уходит в древесину. Возможно, сохраняет содержимое.

– Или уничтожает его при вскрытии, – добавил Гэндзо.

Хару отступил ещё на шаг.

Тадаёси оглядел растущую толпу.

– Один ящик в нижнее помещение госпиталя. Остальные – в каменный склад. До проверки не вскрывать.

– Незнакомая печать под зданием с ранеными? – переспросил Гэндзо.

– Там есть защитный контур.

– Контур от пожара, а не от Узумаки.

– Для осмотра нужна сухая комната, – вмешался Масанори. – Можно использовать старую операционную у северной стены. У неё отдельный выход.

Вернувшаяся Саё услышала последние слова.

– Один ящик. И сначала его осмотрит тот, кто не собирается вскрывать печать из любопытства.

– Я не собирался, – возразил Масанори.

– Значит, тебе будет нетрудно подождать.

Арата обошёл ящик. Сзади верхняя печать была содрана вместе с древесиной. Под ней сохранился кусок знака Сенджу, перечёркнутый незнакомой меткой.

Наомаса появился в дверях госпиталя. Правую руку ему снова связали, плечо уже стояло на месте. Конвоир подталкивал его внутрь, но пленник смотрел на груз.

Заметив Арату, он перевёл взгляд на новый тяжёлый боккэн за его поясом, затем – на белые волосы.

– Мальчик.

Арата не подошёл.

– Что?

– Тот раненый, Хидэо. Если начнёт мёрзнуть, сразу скажи матери.

– Почему сам не сказал?

– Сказал. Она велела не командовать в её госпитале.

В голосе Наомасы мелькнуло раздражённое уважение.

– Скажу, – ответил Арата.

Конвоир потянул пленника внутрь. Тот сделал несколько шагов и обернулся к ящику.

– И нижний контур не снимайте.

Масанори выпрямился:

– Что там?

– Если бы я знал, меня везли бы под такой же печатью, как Узумаки.

– Тогда откуда предупреждение?

– Я видел погрузку. Трое мастеров ставили внешний слой. Четвёртый проверял внутренний и не позволял смотреть даже им.

Тадаёси подошёл ближе.

– Куда везли груз?

Наомаса посмотрел на него без страха.

– Вы захватили корабль. Надо было спрашивать до того, как перебили команду.

Хару шагнул к пленнику, но Гэндзо преградил дорогу здоровой рукой.

– Живых осталось больше, чем могло, – сказал он. – Не заставляй жалеть.

Наомаса взглянул на перевязь и кровь у его виска.

– В Страну Огня. Больше я действительно не знаю.

Его увели.

У ворот уже спорили о цене тканей. Дети крутились возле чужого корабля, выискивая следы боя. Хару рассказывал, как перепрыгнул между судами, причём расстояние в его рассказе успело увеличиться вдвое.

Поселение праздновало удачный захват.

Гэндзо остался возле ящика. Он рассматривал след уничтоженной метки, а затем поднял голову на запад, где за горизонтом лежала Страна Огня.

Трофей действительно оказался ценным.

Именно поэтому отец Араты предпочёл бы найти в трюме обычное масло.

Глава 8. Чёрная отмель

В первую ночь Наомасу не отвели в камеру.

Он сидел возле койки Хидэо, привязанный к стулу за левую руку и обе ноги. Правую кисть Саё велела освободить. Конвоиру это не понравилось, но спорить он начал только после того, как она повторила приказ.

– Если дёрнется, отвечать будешь ты, – сказал он.

Саё даже не повернулась.

Масанори придержал Хидэо. Наомаса наклонился к трубке между рёбрами, провёл пальцами вдоль кожи и попросил лампу. Арата снял её с крюка.

– Ниже. Нет, не туда. Сюда посвети.

Пришлось встать почти вплотную к пленному. От его одежды пахло морской водой и старой кровью. Правое плечо после вправления оставалось распухшим; двигал он им осторожно, стараясь не поднимать локоть.

Хидэо закашлялся. В трубке поднялась розовая жидкость.

– Что? – сразу спросил Масанори.

– Руку убери.

– Я же держу его.

– Не дави ему на грудь.

Масанори переставил ладонь. Хидэо вдохнул с хрипом и снова закашлялся.

Наомаса выругался себе под нос.

– Саё, здесь надо расширить.

Она подошла, посмотрела на трубку.

– Насколько?

– На два пальца. Может, на три. Я не вижу край раны.

– На два. Добавим, если не хватит…

Наомаса хотел что-то сказать, но передумал. Саё протянула Масанори тонкий нож. Дальше они работали почти без слов. Хидэо дважды пытался вырваться, конвоир держал его за ноги, Арата – лампу. Когда трубку закрепили заново, розовая жидкость пошла свободнее. Дыхание стало тише.

Никто не объявил, что опасность прошла. Саё просто села на край соседней койки и несколько раз сжала пальцы, возвращая им чувствительность.

Масанори остался возле Хидэо.

– Почему он начал задыхаться? Трубка не сдвинулась.

– Сгусток, наверное.

– Ты ведь не мог видеть. Тогда почему…

– Масанори, – позвала Саё.

Старший сын умолк, хотя по лицу было видно: ненадолго.

Наомаса откинулся на спинку стула. Арата поставил лампу на стол и заметил, что пленный смотрит на его правое плечо.

– Что?

– Ты им бережёшь.

– Уже почти не болит.

Арата поднял руку. Движение получилось ровным до уровня груди, выше под лопаткой потянуло.

Наомаса это увидел.

– Подойди.

– Зачем?

– Посмотрю.

Саё устало потёрла переносицу.

– Арата, подойди. Только быстро.

Наомаса ощупал мышцы вокруг сустава, попросил повернуть кисть, затем надавил под лопаткой. Арата не отдёрнулся, но дыхание задержал.

– Здесь?

– Да.

– Когда рею держал, куда направлял чакру? Равномерно или урывками?

Внезапные вопросы заставили конвоира поднять голову, а Арату напрячься.

– Откуда ты знаешь про рею?

– Ваши люди разговаривают.

– Не с пленными.

– Пленных они охраняют. Даже самому паршивому разведчику нужно нужно просто находиться рядом с гордыми Кагуя, чтобы услышать о событиях за последнюю неделю.

Саё махнула рукой, не давая спору разрастись.

Арата перечислил кости, которые успел укрепить. Наомаса переспросил про таз и обе ноги, потом попросил показать, как именно поток переходил через позвоночник.

– Не покажу, – сказала Саё.

– Я не заставляю его поднимать что-нибудь.

– Он сам найдёт.

Арата посмотрел на мать. Она знала его достаточно хорошо. Он промолчал, а Наомаса убрал руку с его плеча под пристальным взглядом конвоиров.

– Кости выдержали, мышцы нет. Ты сделал их жёсткими сразу по всей длине. Когда нагрузка пришла сверху, плечо осталось между двумя неподвижными частями.

Масанори всё-таки повернулся от койки.

– Если оставить подвижность в суставах, поток порвётся при ударе.

– Может порваться.

– Обязательно порвётся. Мы проверяли.

– На нём?

– Не только. Была ещё пара мальчишек.

Наомаса посмотрел на Арату, потом на Саё.

– Сколько ему лет?

– Пять.

– Как и было в словах плотников. А я уже подумал, что врут.

Арата одёрнул рукав.

– Что нужно изменить?

Наомаса не ответил сразу. Он посмотрел на конвоира, словно только сейчас вспомнил, где находится.

– Спроси у своего наставника.

– Ты уже начал объяснять.

– И что с того? Как начал, так и закончил.

В его голосе не было прежней готовности помогать. Арата понял причину не сразу. Пленный только что спас Кагуя, потому что перед ним умирал человек. Учить ребёнка чужого клана становиться сильнее его никто не заставлял.

Саё поднялась.

– Все спать. Масанори остаётся со мной. Арата – домой.

– А он? – спросил конвоир, кивнув на Наомасу.

– Останется здесь до рассвета.

– Мне приказали запереть его после лечения.

– Лечение не закончилось.

Конвоир посмотрел на Хидэо. Возражать дальше не стал.

У двери Арата услышал, как Масанори снова спрашивает про сгусток. На этот раз Наомаса ответил. Не потому, что стал доверять, а потому, что разговор касался лежавшего между ними раненого.

Этой границы Арата не забыл.

На следующее утро верхний двор начал считать добычу.

Ткань и масло записали быстро. Сушёные травы отнесли Саё, оружие – Исаму. Дольше всего спорили о восьми ящиках из тайного трюма. Семь поставили в каменный склад под охрану. Восьмой остался в старой операционной: Масанори убедил Тадаёси, что печать надо наблюдать в сухом помещении.

Гэндзо был против.

– Вынесите его хотя бы из госпиталя.

– Куда? – спросил Тадаёси.

– Да хоть в старый соляной дом. Последнему солевару уже полгода как всё равно

– А крыша там течёт уже больше года.

– Починят, от дома Хару не убудет заплатить плотникам. Там будет распределяться и их доля тоже.

– Ладно. Пока плотники не закончат, печать будет здесь.

Они стояли в коридоре, напротив закрытой операционной. Двое стражей у двери старательно не слушали.

Гэндзо придерживал левую руку у пояса. Саё запретила ему выходить из дома, но он истолковал это как запрет выходить через дверь и спустился из окна.

Она ещё не знала.

– Мы привезли груз, о котором никто не хочет говорить, – продолжил он. – Капитан сжёг журнал и себя. Узумаки и Наомаса либо ничего не знает, либо тоже молчит, возможно даже не по собственной воле. Теперь ящик стоит рядом с ранеными.

– Поэтому у двери охрану выставили.

– Двое скучающих слабосилков не помогут, если сработает печать. – Задумался Гэндзо

Тадаёси посмотрел на стражей. Один из них едва заметно выпрямился.

– Масанори сказал, что она стабильна.

– Он сказал: «пока стабильна». Это слова девятилетки, с каких пор он стал авторитетом в фуин...

Тадаёси не любил менять решения сразу после возражения. Гэндзо это знал и всё равно продолжал. Арата стоял чуть дальше с кипой чистой бумаги для брата.

Дверь операционной открылась. Вышел Масанори.

– На нижнем крае появилась серая полоса.

Гэндзо посмотрел на старейшину.

Тот раздражённо выдохнул.

– Сначала выясним, что она означает.

Хидео привели через несколько минут. Подавляющая печать на его запястьях потемнела, одежду сменили, но красные волосы всё ещё были спутаны морской солью. Он увидел ящик и остановился так резко, что конвоир толкнул его между лопаток.

– Иди.

Узумаки сделал шаг. Потом ещё один.

– Кто трогал печать?

– Никто, – ответил Масанори. – Полоса появилась за ночь.

– Чем проверяли?

– Зрением и слабым потоком у края контура.

Хидео повернул к нему голову.

– Потоком?

Масанори уже понял, что сказал не то.

– Не внутрь. Я коснулся внешней границы.

– Когда?

– Около часа назад.

Узумаки подошёл к ящику и опустился на корточки. Связанные руки мешали. Он попытался повернуть кисть, цепь натянулась.

– Ослабьте. – Нахмурился пленник

– Нет. – Конвоир бровью не повёл на слова красноволосого.

– Вот сами и смотрите, раз стоите без цепей. – Убрал руки от ящика Хидео

Тадаёси кивнул стражу. Тот снял короткую перемычку между запястьями, оставив на каждом отдельное кольцо печати.

Хидео провёл ногтем возле серой полосы, не касаясь её. Лицо у него изменилось едва заметно, но Арата увидел.

– Что? – спросил Гэндзо.

– Пока ничего.

– Ты испугался.

Узумаки поднялся.

– Я не говорил этого.

Гэндзо сузил глаза. Несколько мгновений он смотрел на нервничающего собеседника. Первым отвернулся Узумаки.

– Здесь теплее, чем в трюме. Внешний слой подсох. Не лейте чакру и не пытайтесь снять серое. Перенесите ящик туда, где холоднее.

– Он опасен? – спросил Тадаёси.

– Любая печать опасна, если в ней ковыряются люди, которые её не знают.

– Этот ящик опасен?

Хидео провёл языком по разбитой губе.

– Не должен быть. Пока цел внутренний слой. – Неуверенным голосом пробубнил Узумаки

– А внутри что? – не заканчивал давить старейшина

– Не знаю.

– Ты ставил печать, должен знать, что пытался скрыть

– Только транспортную. Ящики закрыли до меня.

Тадаёси ждал продолжения. Хидео не добавил ни слова.

Гэндзо присел возле серой полосы.

– За этим придут? – сказал он всматриваясь в низ ящика

Узумаки дёрнул плечом.

– Могут.

– Сколько людей?

– Я не знаю, кто заметил пропажу.

– Сенджу?

После короткой паузы Хидео посмотрел на Арату и Масанори. Потом – на палаты за тонкой стеной.

– Уберите ящик отсюда. – посоветовал пленник

Прямого ответа он не дал. Гэндзо поднялся.

– Этого достаточно.

Тадаёси молчал дольше обычного. Затем велел готовить соляной дом. До вечера ящик оставался в операционной, но рядом поставили ещё стражников и вынесли койки из соседней палаты.

Гэндзо считал это половиной правильного решения. По его лицу было видно, что половина его не устраивала.

Днём Арата нашёл Наомасу во внутреннем дворе госпиталя.

Пленного вывели на солнце под охраной. Он сидел на перевёрнутой кадке, а Саё заново перевязывала ему плечо. У стены сохли окровавленные простыни. За открытым окном Хидэо хрипло ругался на жидкую кашу.

– Значит, идёт на поправку, – сказал Наомаса.

Саё закрепила повязку и велела пленному пошевелить пальцами.

Арата ждал у ступеней.

Мать заметила его.

– Тебе что нужно, – прозвучал упрёк в сторону Араты

– Плечо уже не болит, хочу проверить поток.

– Иди к отцу, он может сам устроить проверку.

– Он ушёл из дома через окно.

Саё замерла с концом бинта в руке.

– Давно?

– Утром.

– И ты говоришь сейчас?

– Ты не спрашивала.

Она затянула узел сильнее, чем собиралась. Наомаса поморщился.

Саё ушла искать мужа. Охранник проводил её взглядом, затем встал ближе к Наомасе.

Арата спустился во двор.

– Вчера ты не закончил.

– Закончил.

– Нет. Ты ведь хотел ещё что-то сказать

– Для тебя – нет, – продолжил хмуриться больной

Арата остановился в двух шагах. Наомаса потёр пальцами край новой повязки.

– Не смотри так. Я помог с плечом. Остальное пусть делает твой клан.

– Они умеют укреплять отдельные кости. Всё сразу – нет.

– Значит, ты рано начал.

– Рея не спросила.

Наомаса некоторое время молчал. Из палаты снова донёсся голос Хидэо; на этот раз он требовал соль. Кто-то посоветовал ему радоваться, что дали ложку.

– Покажи стойку, – сказал Наомаса.

Охранник вмешался:

– Никаких техник.

– Я велел ему встать, – ответил пленный. – Ничего больше.

Охранник не оценил замечание, но запрещать Арате стоять не стал.

Арата поставил ноги так, как учил Гэндзо, и направил чакру в скелет. Поток привычно пошёл от правого предплечья к плечу, затем через рёбра и позвоночник вниз. Он удержал его без движения.

– Ступни? – спросил Наомаса.

– Укреплены.

– Колени?

– Тоже.

– Всё одинаково?

– Почти.

– Вот поэтому тебя и рвёт возле суставов. Слишком много чакры там, где она не нужна.

Арата ослабил поток в коленях.

– Не сейчас. Сначала убери всё.

– Я контролирую, могу попробовать...

– Сними. Сделай всё заново, – не терпящим тоном сказал Наомаса

Пришлось подчиниться. Наомаса попросил его снова укрепить только стопы и голени. Потом – таз и позвоночник, оставив колени свободнее.

– Теперь шаг, – спокойнее продолжил Сенджу.

– Мать мне запретила.

– А пришёл тогда зачем?

Это был обычный вопрос, без насмешки. Арата сам не нашёл хорошего ответа.

Он шагнул.

Поток не рассыпался. Раньше при переносе веса слабое место появлялось в колене и разрыв поднимался до таза. Теперь чакра сместилась вокруг сустава, не заполняя его полностью.

Арата сделал второй шаг, затем третий.

– Хватит, – сказал Наомаса.

– Могу быстрее.

– Нет. Ты пока двигаешься, как человек, который несёт полный таз и боится расплескать. На скорости снова зажмёшь всё подряд.

Арата хотел возразить, но понял, что пленный прав. Это раздражало сильнее отказа.

– Как исправить?

– Ходи.

– И всё?

– Для начала. Медленно. Пока не перестанешь думать о каждом суставе.

Наомаса посмотрел на охранника.

– Закончили, – он жёстко прекратил диалог.

Тот ничего не ответил.

Арата прошёл двор туда и обратно. Потом ещё раз. Наомаса больше не давал указаний. На пятом круге стал смотреть в сторону палат, словно разговор исчерпал себя.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Арата.

Пленный вздрогнул едва заметно.

– Не за что.

Это прозвучало так, будто он хотел, чтобы действительно было не за что.

Следующие два дня Арата ходил.

По дороге к госпиталю, вокруг дома, по учебной палубе после занятий. Сначала приходилось следить за каждым переносом веса. Потом ноги начали перестраивать поток без отдельного усилия. Чакра уплотняла кости перед нагрузкой и уходила из сустава прежде, чем движение могло её разорвать.

На третий день он попробовал ускориться.

До этого Дзюн неизменно первым добегал от нижней черты палубы до мачты. Арата уступал ему несколько шагов и не считал это важным: короткие ноги оставались короткими, сколько чакры в них ни направляй.

Теперь первый толчок расколол мокрую доску под пяткой.

Мачта оказалась перед ним раньше, чем он успел сделать второй полный вдох.

Дзюн добежал следом и едва не врезался ему в спину.

– Ты начал раньше.

– Нет.

– Я видел.

– Ты смотрел на мачту.

Дзюн развернулся к Иори.

– Он начал раньше?

Иори посмотрел на треснувшую доску.

– Вместе.

– Тогда ещё раз.

Исаму не разрешил.

– Сначала покажешь, что сделал с настилом.

Арата объяснил про поток вокруг суставов. Наставник слушал молча. Рёхэй стоял рядом с шестом и время от времени поглядывал на расстояние от черты до мачты.

– Чужак показал? – спросил Исаму.

– Только указал дорогу, дальше отказался, – пожал плечами.

– Без разрешения? Лекарь ведь запретила.

– Саё была во дворе.

Исаму потёр подбородок.

– Ещё раз. Не наперегонки. Рёхэй, стой у мачты.

Подросток перехватил шест обеими руками.

– Что мне делать? – насто.рожился юноша

– Не пропусти его.

Рёхэю ответ не понравился. Он встал шире и опустил один конец шеста к доскам.

Арата вернулся за черту.

На этот раз он не направлял чакру во всё тело заранее. Укрепил стопу только в момент толчка. Поток поднялся через голень, обошёл колено и лёг в таз. Следующий участок скелета уплотнился прежде, чем на него пришёлся вес.

Рёхэй ударил по ногам.

Арата не стал перепрыгивать. Правой ногой наступил на древко, усилил таз и сменил направление. Шест ударился о настил. Подросток дёрнул оружие назад, но мальчик уже оказался ближе.

Боккэн пошёл к запястью. Рёхэй убрал руку и встретил клинок вторым концом шеста.

Дерево столкнулось с деревом.

Рёхэй ожидал веса пятилетнего ребёнка. Удар заставил его отступить.

Арата не дал ему вернуть расстояние. Сместился вслед, ударил в колено, показал движение к рёбрам и на полпути перевёл боккэн к горлу.

Рёхэй успел поставить шест поперёк. Древко треснуло.

Оба остановились.

На настиле стало тихо.

Дзюн подошёл первым.

– Ты сломал ему шест.

Рёхэй провёл большим пальцем по трещине.

– Он старый.

– Вчера был нормальный.

– Вчера ты ныл, что он слишком тяжёлый.

– Это другое.

Иори поднял отколовшуюся щепку.

Исаму смотрел не на оружие, а на Арату.

– Боль?

– Нет, – ответил мальчик с отдышкой

– Поток?

Арата проверил. Чакра всё ещё лежала в костях ровными участками и уходила из суставов перед движением.

– Держится.

– Отпусти.

Он подчинился. Мышцы ног налились тяжестью, но ни одна не дрожала.

Рёхэй попробовал согнуть шест. Трещина раскрылась.

– Мне с ним ещё весь день работать.

Исаму забрал оружие.

– Возьмёшь другой.

– А с ним что?

– Отнесёшь Сабуро.

Рёхэй посмотрел на Арату.

– Он сломал.

– Ты держал.

Подросток хотел возразить, но не нашёл в решении ничего необычного. Во дворе Кагуя виновным часто оказывался тот, кто был старше и не успел отойти.

Дзюн всё ещё смотрел на треснувший шест.

– Теперь бежим ещё раз.

– Нет, – сказал Исаму.

– Почему? – возбудился Дзюн

– Потому что ты уже проиграл.

Ребёнок покраснел.

– Я не проиграл. Мы один раз бежали.

– И ты пришёл вторым.

– Он доску сломал.

– Можешь сломать соседнюю, если поможет.

Дзюн посмотрел под ноги, но всё-таки не стал.

Арата убрал боккэн. Победа в беге не имела значения. Треснувший шест – больше. Рёхэй не поддался и успел встретить его правильно. Однако сила удара всё равно заставила старшего отступить.

До взрослых бойцов было ещё далеко. Среди детей двора равного противника у Араты больше не осталось.

Исаму, похоже, пришёл к тому же выводу.

– Завтра будешь заниматься со старшей группой.

Дзюн вскинулся:

– А мы?

– А отстающие будут его догонять, усилившимися нагрузками...

Иори положил щепку возле сломанного шеста.

– Хорошо.

Дзюн уставился на него.

– Что хорошего?

– Быстрее станем.

– Я и так быстрый.

Иори промолчал. В этот раз молчание прозвучало ещё более многословно.

Тревожный колокол ударил ближе к полудню.

Первый звук пришёл со стороны северной бухты. Второй – с верхнего двора. После третьего по лестницам уже бежали люди.

Исаму повернулся к морю. Над дальними скалами поднимался чёрный дым.

– Чёрная Отмель, – сказал Иори.

Он узнал направление раньше Рёхэя.

Наставник спрыгнул с палубы.

– Рёхэй, троих в госпиталь.

– Почему туда? – спросил Арата.

Исаму уже уходил.

– Саё решит, чем вы будете полезны.

Дзюн схватил свой короткий клинок.

– На отмели могут быть…

– Не могут, – перебил Рёхэй. – Твой отец утром ушёл к западному посту.

– А братья?

– Не знаю. Идём.

Дзюн задержался. Рёхэй схватил его за ворот и потащил к лестнице. Через несколько шагов отпустил, убедившись, что мальчик бежит сам.

К воротам верхнего двора стекались бойцы. Тадаёси отдавал распоряжения у карты, разложенной прямо на земле. Гэндзо стоял рядом. Левая рука снова была на перевязи; значит, Саё всё-таки нашла его после побега через окно.

С отмели прибежал молодой дозорный. Лицо у него было в саже.

– Лодка горит. На нашу метку не отвечает. На камнях человек.

– Сколько чужих? – спросил Тадаёси.

– Не видел. Дымом закрыло.

– Следы?

– Вода поднялась. Там всё смыло.

Гэндзо присел над картой.

– Когда лодку заметили? – стальным голосом спросил старейшина

Дозорный растерялся.

– Только сейчас. Колокол сразу дали, – ответ прозвучал с дрожью.

– На отмели был кто-нибудь утром?

– Рыбаки. Двое должны были вернуться.

Тадаёси указал на северную тропу.

– Две десятки со мной. Хару – к лодкам. Западные ворота закрыть.

– Две десятки много, – сказал Гэндзо.

Старейшина уже повернулся к бойцам.

– На камнях могут быть наши.

– Поэтому отправь одну. Остальных оставь здесь.

– Если там высадка, одной не хватит.

– Мы не знаем, есть ли там хоть кто-то и высадится ли кто-нибудь в главную бухту

Тадаёси посмотрел на дозорного. Тот стоял, тяжело дыша, и ждал, что взрослые наконец решат, насколько опасно увиденное им первым.

– Пойдёшь со мной, – сказал старейшина Гэндзо. – На месте разделимся.

– Плечо… – начал Рёхэй.

Гэндзо бросил на него взгляд, и подросток умолк.

Арата заметил другое. Отец не продолжил спор. Он смотрел не на дым, а на крыши поселения, будто пытался найти место, откуда дым ещё не поднялся.

– Госпиталь, – сказал он Рёхэю. – Не оставляй детей одних.

– Я понял.

– Повтори, – тоном выше сказал мужчина

Рёхэй нахмурился.

– Останусь с ними.

Только после этого Гэндзо ушёл вслед за отрядом.

В госпитале уже готовились принимать раненых.

Саё освободила три койки. Масанори складывал инструменты в переносные ящики. Помощники носили воду, бинты и одеяла к выходу во двор.

Наомаса сидел у стены с правой рукой, прикованной к кольцу. Хидео оставался в операционной под двойной охраной.

– Что случилось? – спросил Масанори.

– Горит лодка на Чёрной Отмели, – ответил Рёхэй. – Тадаёси увёл две десятки.

Наомаса поднял голову.

– Сколько осталось здесь?

Рёхэй повернулся к нему.

– Тебе зачем, чужак?

– Сколько?

– Достаточно, можешь не переживать, что кто-то тебя спасёт, – нервно огрызнулся парень

Пленный посмотрел на Саё.

– Закройте ставни.

– Они открыты для света, – сказала она.

– Тогда хотя бы северные, – поддался общему настроению раненый

– Почему?

Наомаса потёр запястье у металлического кольца. Слова он подбирал неохотно.

– Наши отряды иногда так уводят людей с места. Шум, пожар. Что-нибудь, на что нельзя не ответить.

– «Ваши» – это кто? – спросил Рёхэй.

– Сенджу, – было сухим ответом

– Ты говорил, что тебя просто наняли.

– Я три года работаю в лазаретах своего клана. Этого хватило, чтобы видеть.

Саё подошла к северному окну и сама закрыла ставню.

– Почему раньше не сказал?

– Раньше я не знал, что вы уведёте столько людей.

Рёхэй тихо выругался.

Наомаса ничего не ответил. Он смотрел на операционную.

Из-за двери донёсся стук.

Один раз. Потом ещё два.

Страж приоткрыл смотровое окошко.

– Что надо?

Голос Хидео прозвучал глухо:

– Ящик вынесли?

– Нет, – сказал стражник и обратно задвинул окно

Узумаки что-то сказал, но через дверь не разобрали.

– Громче.

– Уведите людей от северной стены.

Страж посмотрел на Рёхэя.

– С чего вдруг?

– Потому что если пришли за грузом, они знают, где его держали ночью.

Масанори замер с пузырьком в руке.

– Откуда?

Хидео не ответил.

Саё указала помощникам на дальние койки.

– Переносите во двор. Сначала Хидэо.

– Мать, – позвал Арата.

Она обернулась.

Он стоял возле северной стены. Под штукатуркой проходил защитный контур, поставленный ещё до его рождения. Обычно чакра в нём ощущалась ровной слабой полосой. Сейчас в одном месте появлялось давление, исчезало и возникало чуть дальше.

Кто-то снаружи искал границу печати.

– Здесь, – сказал Арата.

Масанори подошёл первым. Приложил пальцы к стене и сразу отнял.

– Саё.

Рёхэй уже вытаскивал шест.

– Все от стены!

Иори схватил Дзюна за рукав. Тот дёрнулся, но увидел лицо товарища и не стал спорить.

Арата направил чакру в ноги.

Защитный контур погас.

Стена ударила внутрь.

В это же мгновение на Чёрной Отмели открыл глаза человек, которого дозорный принял за раненого рыбака.

Гэндзо увидел движение.

– Назад!

Предупреждение опоздало на один шаг.

Чёрный камень под передней пятёркой раскололся. Из трещин поднялись земляные пики. Первый Кагуя успел закрыть живот костяной пластиной, второго ударило в бедро. Третий провалился между камнями по пояс.

Из воды вышли четверо.

Одежду они спрятали под рыбацкими плащами. Один носил знак Сенджу открыто; остальные срезали нашивки, но одинаковые ножны и перевязи выдавали один отряд.

Тадаёси выпустил кость из предплечья.

– Живого взять хотя бы одного.

Противник со знаком посмотрел мимо него, в сторону поселения.

– Уже не успеете.

Гэндзо не стал отвечать. Он развернулся к тропе.

Со стороны госпиталя поднялась светлая пыль.

Только теперь стало видно, где находился настоящий удар.

Взрыв бросил Арату на пол.

Над головой пролетела оконная рама. Масанори упал рядом, ударившись плечом о ножку стола. Иори успел выпустить пластину: щепки застучали по белой кости. Дзюн оказался под ним и сразу попытался выбраться.

– Лежи, – сказал Иори.

– Слезь тогда.

В проломе северной стены показался человек в сером.

Не взрослый из учебного двора и не Рёхэй с обмотанным шестом. Настоящий шиноби уже держал в руке кунай. Он увидел детей и на мгновение задержал взгляд на костяной пластине Иори.

Этого хватило.

Арата поднялся.

Первый импульс уплотнил стопы и голени. Второй прошёл через таз и позвоночник. Между ними не осталось привычной задержки.

Шиноби метнул кунай в Рёхэя и шагнул к двери операционной.

Подросток увернулся перекатом и снова выпрямился, смотря на вторженца и злобно скалясь.

Арата пересёк комнату прежде, чем нападавший успел сделать второй шаг.

Боккэн ударил по правой кисти. Кунай выпал. Взрослый сразу развернул локоть, целясь мальчику в висок.

Арата ушёл ниже и врезался плечом ему в живот.

Обычного ребёнка такое столкновение отбросило бы назад. Укреплённый скелет передал противнику весь разгон.

Шиноби ударился спиной о край пролома.

Он ещё не упал. Левая рука уже складывала печать.

Арата не стал угадывать технику. Ударил боккэном по пальцам, затем по колену. Противник качнулся, попытался схватить его за волосы.

Арата шагнул за опорную ногу и толкнул снова.

Взрослый упал на обломки стены. Затылок встретился с камнем.

На этот раз он не поднялся.

Арата остановился рядом. У него не дрожали руки. Дыхание оставалось ровным. Поток чакры всё ещё лежал в костях и сам смещался вслед за движением.

Рёхэй посмотрел на лежащего, потом на пятилетнего мальчика с деревянным мечом.

Снаружи по обломкам уже поднимались ещё двое.

– Арата, назад, – сказал он.

Арата отступил к Иори и Дзюну.

Не потому, что не мог продолжить.

Потому что теперь враги знали, кого увидели.

Глава 9. Белые подпорки

Отступить удалось только на три шага.

Потом в проломе показался второй человек, и тесная палата окончательно перестала быть помещением. Остались две двери, выбитая стена и люди, которым мешали койки, столы, собственные раны и друг друга.

Рёхэй встретил нового противника шестом. Тот не стал входить под удар: остановился снаружи, сложил печать и выдохнул в комнату воду. Поток оказался шире дверного проёма. Он смёл осколки кладки, перевернул табурет и ударил подростка поперёк груди. Рёхэй успел подставить древко. Шест выгнулся, прижал его к шкафу и там лопнул.

Иори поднял левую пластину. Вода навалилась на белую кость, потащила мальчика по полу. Дзюн упёрся ему в спину обеими ладонями; короткие выступы между костяшками заскребли по пластине, не находя зацепки. Их сдвинуло ещё на полшага.

Арата увидел свободное место справа. На учебной палубе Иори всегда оставлял его слишком поздно. Сейчас мальчик повернул щит раньше, будто почувствовал взгляд. Струя скользнула вдоль кости и ударила в пустую койку.

Дзюн сорвался с места. Его не пришлось звать или подталкивать. Он прошёл за краем пластины, пригнулся под кунаем и вцепился выступами в рукав взрослого. Противник дёрнул рукой; семилетнее тело отлетело к стене, но ткань осталась у Дзюна в пальцах.

На короткое мгновение открылось запястье.

Арата направил чакру в правую стопу. Доски под ногой треснули. Он пересёк палату одним толчком, ударил боккэном по кисти и сразу ушёл вниз, потому что взрослый развернул локоть, даже не посмотрев на него. Воздух прошёл над макушкой. Второй удар Араты пришёлся под колено.

Противник устоял. Он был тяжелее Рёхэя и двигался быстрее, чем подросток на учебной палубе. Кунай сменил руку. Арата увидел поворот плеча, но пятилетнему телу не хватило шага, чтобы выйти из линии. Лезвие распороло рубаху у ключицы.

Иори врезался пластиной во взрослого сбоку. Не пытался сбить – только сдвинул руку ещё на ладонь. Этого хватило Рёхэю. Обломок шеста ударил нападавшего в висок.

Тот осел у пролома. Дзюн оказался рядом раньше остальных и занёс кулак с выпущенной костью.

– Хватит, – бросил Рёхэй.

Дзюн остановился не сразу. Белые выступы уже коснулись щеки лежащего. Он втянул их и отступил, тяжело дыша.

Из коридора донёсся грохот входной двери.

Рёхэй успел повернуть голову. Арата – заметить, как изменилось лицо Наомасы.

Пленный всё это время оставался возле койки Хидэо. Цепь от правого запястья шла к кольцу в стене, левую руку он держал над грудью раненого, не касаясь кожи. Зелёное свечение на пальцах дрогнуло и погасло. Он узнал шаги раньше, чем в дверях появился человек.

Высокий мужчина вошёл без спешки, хотя за ним горел госпитальный двор. На одежде не было знаков. Выцветший герб Сенджу сохранился только на перевязи меча – там, где его не успели спороть. Седая прядь над левым виском намокла от пота и прилипла к коже.

Его взгляд задержался на Наомасе, затем прошёл дальше, к старой операционной.

– Хаято, – произнёс пленный.

Имя прозвучало без облегчения.

Хаято посмотрел на цепь, на вправленное плечо и на раненого Кагуя под рукой лекаря. За несколько мгновений он увидел всё, что требовалось. Только после этого спросил про Узумаки.

Из-за закрытой двери никто не ответил.

Рёхэй шагнул в коридор с половиной шеста. Он старался заслонить сразу детей, Саё и обе комнаты с пленными. Встал слишком широко. Левая нога после удара водой заметно подрагивала.

Хаято вынул меч.

Саё сорвала с пояса охранника ключ, открыла замок у кольца и молча указала Наомасе на трубку между рёбрами Хидэо. Цепь осталась на его запястье, но до койки теперь можно было дотянуться обеими руками.

Первый выпад Хаято предназначался Рёхэю. Тот поставил обломок поперёк, но клинок не встретил дерево. Он изменил направление возле самого древка, прошёл над ним и рассёк подростку плечо. Рёхэй отшатнулся. Хаято уже шагал мимо.

Саё оказалась на дороге.

Зелёная кромка вытянулась вдоль её пальцев. Она не выглядела оружием, пока не встретилась с мечом и не оставила на стали тонкую светлую царапину. Хаято отдёрнул клинок. Вторым движением Саё достала его запястье. Кожа разошлась, пальцы на рукояти ослабли.

Это не сделало их равными.

Хаято ударил ногой. Саё приняла удар на предплечье, но всё равно отлетела к перевязочному столу. Инструменты посыпались на пол. Масанори успел подхватить мать прежде, чем она ударилась затылком, и оказался рядом с ней, хотя секунду назад держал Хидэо за плечо.

Арата сжал рукоять боккэна.

Он уже видел, как двигается этот человек. Недостаточно, чтобы победить. Достаточно, чтобы понять: ещё один прямой рывок закончится раньше удара.

Хаято сделал шаг к операционной.

Арата усилил только левую ногу и толкнулся к стене. Второй импульс пришёл в правую прежде, чем первая коснулась пола. Он сменил направление без остановки и вошёл сбоку, куда взрослый не ждал ребёнка после такого разбега.

Боккэн шёл к повреждённому запястью.

Хаято успел убрать руку. Дерево лишь скользнуло по рукаву. Его ответный удар Арата заметил по движению воздуха и всё равно не успел. Рукоять меча врезалась в грудь.

Уплотнённые рёбра выдержали. Пол поднялся навстречу, потом отступил. Арата обнаружил себя у стены на одном колене. В груди не осталось воздуха, однако поток не распался. Он по-прежнему обходил суставы, сжимался перед нагрузкой и уходил сразу после неё.

Хаято глянул на него внимательнее. Этим он заплатил за удар: Саё рассекла ему бедро чакровым скальпелем.

Рана была неглубокой, но нога подломилась. Рёхэй ударил обломком шеста по кисти с мечом. Иори закрыл Саё пластиной, когда из коридора полетели сенбоны. Два звякнули о кость, третий вошёл Масанори в плечо.

Никто не успел увидеть, откуда их бросили.

Дверь старой операционной распахнулась внутрь. Ещё один человек в сером проскользнул за ней и тут же исчез из поля зрения. Послышался короткий удар, потом скрежет дерева по полу.

Узумаки всё-таки подготовился к чужому приходу.

* * *

Подавляющая печать отнимала у Хидео чакру всякий раз, когда он пытался собрать её в руках. Она не мешала крови стекать с рассечённого запястья.

Тонкая красная линия тянулась под ножкой стула, терялась в трещине между половицами и возвращалась к его пятке. За три дня охрана видела кровь не раз. Пленный разбивал корку при каждом осмотре, пачкал бинты и позволял лекарям считать рану следствием пут. Никому не пришло в голову сравнить пятна на полу.

Хидео знал порядок, с которым пришёл человек в сером. Мастера следовало вывести живым, груз вернуть, а всё, что нельзя унести, уничтожить вместе с людьми, успевшими его увидеть.

Хидео посмотрел на открытую дверь, за которой лежал ящик, и прижал ладонь к последнему незамкнутому штриху.

Кровь вспыхнула.

Из пола поднялись три красные нити. Первая захватила руку нападавшего, вторая обвилась вокруг горла. Третья ушла сквозь стену к печати на ящике.

Человек в сером рубанул по ним коротким клинком. Первая нить лопнула и брызнула кровью, словно жила. Вторая затянулась. Хидео повёл ладонью по полу, размазывая знак. В соседней комнате сухо треснул верхний слой печати.

Серая полоса у нижнего края загорелась белым. Холод прошёл через стену, покрыл доски инеем и сразу исчез. На крышке проступили новые знаки. Они легли поверх старых тесной решёткой, запирая то, что до этого защищали только от чужих рук.

Нападавший перестал бороться с нитью. Его лицо уже темнело, но рука оставалась свободной. Короткий клинок ушёл вперёд.

Арата увидел его через две двери.

Между ними находились Хаято, перевёрнутый стол и половина коридора. Правое бедро ещё не отпустило после прежнего рывка. Разум успел перечислить всё это отдельно. Тело уже двигалось.

Первый импульс расколол половицу. Второй прошёл через таз и позвоночник. Арата протиснулся между Хаято и стеной, задел плечом край меча, едва не упал и всё же достал летящий клинок.

Боккэн изменил его путь на несколько пальцев.

Лезвие вошло Узумаки ниже ключицы. Удар прибил одежду к стене и выбил из него воздух. Красная нить на горле нападавшего сжалась; тот упал на колени, царапая шею.

Арата оказался возле пленного. Рука уже тянулась к рукояти, когда Саё резко велела не трогать клинок. Наомаса повторил её почти одновременно, но тише.

Хидео посмотрел на мальчика. Боли на его лице было меньше, чем досады. Он попытался вдохнуть, не смог и перевёл взгляд на стену, за которой стоял ящик.

– Нижний слой, – выговорил он.

Арата ждал продолжения. Узумаки пошевелил губами, но кровь уже заполнила рот. Красные нити погасли одна за другой. Последняя ещё несколько мгновений лежала на полу, а потом стала обычным тёмным следом.

Всё произошло слишком быстро для лечения и слишком медленно для незнания.

Арата прижал пальцы к шее Хидео. Пульс дрогнул один раз и исчез. Он проверил снова, потому что так делала Саё, когда не доверяла первому ощущению. Вторая проверка ничего не изменила.

Нападавший сорвал ослабевшую петлю с горла. Рёхэй добрался до него, прежде чем тот поднялся. Обломок шеста опустился один раз.

Арата всё ещё держал пальцы на чужой шее.

На палубе он думал, что смерти различаются громкостью. Убитый капитан сгорел вместе с журналом, люди падали в воду, бой заслонял последствия. Здесь не было ни моря, ни расстояния. Тело просто перестало отвечать под его рукой.

Наомаса назвал его по имени.

Не велел отойти и не сказал, что уже поздно. Только произнёс имя ещё раз, когда Арата не пошевелился.

Из госпитального двора донёсся треск большой кости. Стены ответили мелкой пылью. Арата убрал руку.

* * *

Исаму вошёл через главный коридор вместе с противником.

Человек в сером летел спиной вперёд, проломил перегородку и остался под обломками. За ним появился наставник. Белые пластины закрывали рёбра, одна раскололась до кожи. На лице темнел ожог. Он увидел детей, Саё возле стола, два тела у северной стены и Хаято с окровавленным бедром.

Вопросов не последовало.

Хаято встретил его мечом. Костяное лезвие выросло из предплечья Исаму ещё на шаге и ударило по стали так, что ближайшее окно лопнуло. Осколки посыпались во двор. Второе движение оставило борозду на каменной стене; третье Хаято отвёл, позволив кости пройти возле собственного плеча.

В коридоре стало тесно даже для двух взрослых.

Рёхэй увёл детей к палате. Он сам едва держался на левой ноге, кровь пропитала рукав, однако встал снаружи и не позволил Дзюну вернуться в драку. Тот вырывался недолго. Увидел сенбон в плече Масанори и пошёл к нему. Иори остался возле Саё, закрывая пластиной ту сторону, откуда мог появиться ещё один нападавший.

Арата поднял боккэн. На дереве осталась зарубка от клинка, убившего Узумаки. Он провёл большим пальцем по щепе и обнаружил, что палец дрожит.

Тело ещё не поняло того, что разум уже видел.

Снаружи раздался новый взрыв. Не у ворот и не на отмели – ближе, за северным складом. Пол подался вверх. Койки покатились к стене, миски и инструменты зазвенели по доскам.

Хаято отступил на полшага. Исаму принял это за начало ухода и надавил сильнее. Кость прошла сквозь защиту и вошла дзёнину в плечо.

Тот позволил ей войти.

Левая ладонь легла Исаму на грудь. Камень поднялся вокруг ног наставника, удерживая их возле пола. Хаято ударил. Расколотая пластина на груди Исаму разлетелась белой крошкой, самого его отбросило к окну.

Теперь дорога к пролому была свободна.

Хаято не воспользовался ею сразу. Он повернулся к Арате.

Не к Саё, которая рассекла ему бедро. Не к Рёхэю. Пятилетний ребёнок дважды оказался там, где его не должно было быть, и один раз изменил исход чужого броска. Для человека, привыкшего убирать помехи до отступления, этого оказалось достаточно.

Арата понял выбор по взгляду.

Первый удар он отвёл боккэном. У гарды появилась трещина. Второй прошёл над виском, срезав прядь волос. Между движениями не было паузы, в которую можно было бы вставить собственное. Арата отступал, меняя опорную ногу и перенося чакру вслед за весом. Всё, чему учил Наомаса, позволяло ему оставаться перед взрослым ещё одно мгновение. Победить не позволяло ничего.

Хаято убрал меч и ударил открытой ладонью.

Арата успел собрать поток в рёбрах и позвоночнике. Удар поднял его с пола. Он пробил остаток двери операционной, перевернул пустой стул и остановился возле тела Узумаки.

На несколько вдохов мир стал белым.

Когда вернулись звуки, Наомаса был рядом. Лекарь смотрел не на кровь и не на вмятину в стене. Он следил за тем, поднимается ли грудь Араты.

Мальчик вдохнул.

Наомаса прикрыл глаза на мгновение. Потом указал подбородком на пол.

– Не вставай.

Арата повернулся на бок. Рёбра отозвались тупой болью, но остались целы. Он поставил ладонь на доски.

Наомаса выругался, но не оставил Хидэо, чтобы поднять его.

Исаму вырвался из камня вместе с кусками пола. Рёхэй бросил ему оставшийся обломок шеста. Наставник поймал его и метнул в Хаято. Дзёнин уклонился. Дерево разбило штукатурку под северным окном.

Под ней показались знаки.

Они шли вдоль основания стены, скрытые тонким слоем извести. Некоторые уже горели. Свет двигался от одного контура к другому, неторопливо и ровно.

Наомаса увидел их первым.

– Наружу. Сейчас.

Он не повысил голос. Саё посмотрела на стену и сразу повернулась к палатам.

Хаято отступил в пролом. На этот раз Исаму не преследовал. Он подхватил ближайшего пациента, Рёхэй распахнул двери во двор. Масанори выдернул сенбон из собственного плеча, зажал рану свёрнутой тканью и побежал за носилками.

Арата поднялся без разрешения.

За окном мелькнул Гэндзо. Он вернулся с Чёрной Отмели один из первых, без перевязи и меча в ножнах. Левая рука висела ниже правой. Хаято увидел повреждённое плечо и пошёл именно туда.

Отец Араты не пытался скрыть слабость. Принял удар, развернулся вместе с ним и зажал чужое запястье подмышкой. Короткий меч вошёл Хаято под рёбра. Дзёнин вырвался, оставив кровь на клинке, и прыгнул к стене. С крыши его прикрыл огонь.

Гэндзо не побежал следом. Он увидел знаки под штукатуркой.

Последний контур замкнулся.

Северная часть госпиталя опустилась на ширину пальца.

* * *

Сначала задвигались мелкие вещи.

Чашка с края стола упала и не разбилась, только покатилась к стене. Вода из таза выплеснулась на пол. Потом сама стена наклонилась ещё немного, и койка Хидэо скрипнула колёсами.

Первая несущая балка лопнула внутри кладки. Звук вышел глухим, почти домашним, как если бы кто-то расколол полено в соседней комнате.

Саё уже выводила людей. Она не пыталась перекричать рушащееся здание. Хватала ближайшего помощника за плечо, показывала на конкретную койку и больше не проверяла, поняли ли её. Иори расчистил проход пластиной. Дзюн тащил за собой мальчика с перевязанной головой; тот был вдвое тяжелее, поэтому двигались они одинаково плохо.

Хидэо нельзя было просто поднять. Трубка между рёбрами соединялась с сосудом под койкой. Одно неверное движение возвращало воздух в грудную клетку.

Наомаса взялся за изголовье. Масанори шёл рядом, придерживая трубку и сосуд. Дзюну достался нижний край. Он попытался толкнуть слишком резко, услышал хрип Хидэо и сам замедлился. Никто не успел его поправить.

Арата добрался до коридора. Под правой ступнёй пол уходил вниз. Он перенёс чакру в голень, обошёл колено, поставил ногу выше и почувствовал, как движение собирается само. Ещё утром это показалось бы победой.

Над головой треснула вторая балка.

– Арата! – крикнул Масанори.

Он не успел обернуться.

Потолок между ними провалился. Поперечная балка ударила в пол, подняла облако пыли и разделила коридор. На стороне двора остались Саё, Рёхэй, Иори и Дзюн. По другую сторону – Арата, Масанори, Наомаса и койка Хидэо.

Дальше, в палате, кто-то звал на помощь.

Саё попыталась перелезть через балку. Сверху посыпалась черепица. Исаму оттащил её назад за пояс прежде, чем рухнул ещё один кусок потолка. Она ударила его по руке и снова рванулась к пролому.

Гэндзо удержал жену. Ему пришлось обхватить её здоровой рукой; повреждённая не поднималась. Из-за пыли Арата не видел его лица, только белые пальцы на тёмной ткани.

Наомаса дёрнул койку назад. Одно колесо застряло между досками. Хидэо застонал. В сосуде под ним поднялись пузырьки.

Масанори прижал трубку обеими руками. Кровь из плеча снова промочила ткань, но он этого не заметил.

– В палате двое, – сказал он.

Слова дались ему тяжело. Он смотрел в ту сторону, откуда звали.

Наомаса тоже услышал. Оценил потолок, застрявшую койку и расстояние до окна. Ничего не ответил. Он развернул изголовье и потащил Хидэо не к заваленному коридору, а глубже, к дальней палате.

Арата пошёл первым.

После удара Хаято ноги слушались с задержкой. Правая ступня находила пол раньше, чем он успевал понять, куда её ставит. Чакра удерживала скелет. Мышцы оставались обычными, живыми и ушибленными.

В дальней палате лежала пожилая женщина с перевязанным тазом. Возле окна стояла койка девятилетнего мальчика, которому утром вырезали костяной нарост из плеча. Упавший шкаф прижал деревянный край. Мальчик бил пяткой по ремню и только сильнее затягивал его на животе.

Арата перерезал ремень зарубкой на боккэне. Дерево окончательно раскололось у гарды. Клинок повис на волокнах, и его пришлось бросить.

Шкаф не поддавался. Арата упёрся плечом, направил поток в позвоночник и ноги. Доски под ступнями трещали, но тяжесть лишь качнулась. Наомаса оставил изголовье Хидэо и помог, насколько позволяло повреждённое плечо.

Вдвоём они подняли шкаф достаточно, чтобы Масанори вытащил мальчика.

Потолок просел.

Наомаса первым посмотрел вверх. От дальней стены отделилась балка. Она падала не на него и не на Арату – на Масанори, который стоял на коленях возле освобождённого ребёнка.

Арата шагнул между ними.

Он не успевал поднять шкаф, толкнуть брата или добраться до окна. Знал это с той же ясностью, с какой несколькими минутами раньше понял траекторию клинка. Тогда не хватило нескольких пальцев.

В этот раз расстояния не осталось вовсе.

Боль пришла изнутри.

Рёбра не сломались. Они продолжились.

Кость прошла сквозь мышцы и кожу по обеим сторонам груди. Белые пластины раскрылись вдоль боков, встретили балку и отбросили её к стене. Следом выгнулась спина. Из позвоночника поднялся широкий гребень, упёрся в потолок и остановил его в ладони от головы Наомасы.

Арата не закричал. Воздух исчез раньше голоса.

Масанори смотрел на него снизу. На щеке брата лежала белая пыль, в глазах впервые не осталось ни вопроса, ни желания запомнить. Только страх.

Снаружи к завалу рвался Гэндзо. Исаму вместе с Рёхэем пытались поднять поперечную балку. Саё уже не звала. Она слушала здание и пыталась понять по звукам, кто ещё жив.

Белая пластина над правым боком Араты треснула.

Чакра хлынула в кость сама. Трещина закрылась, край утолщился. Вместо одной опоры из спины вышла вторая, затем третья. Они вонзились в пол и раскрылись под балками, принимая вес. Кровь стекала по пояснице под рубахой. Тело не знало, как сделать это без раны, и не ждало, пока разум найдёт способ.

Потолок перестал опускаться.

Не весь госпиталь. Только одна палата и часть коридора, где оставались живые.

Наомаса пошевелился первым. Подхватил освобождённого мальчика и передал Масанори. Потом вместе с ним перенёс пожилую женщину на снятую дверь. Они действовали молча. Разговор потребовал бы признать, что крыша сейчас лежит на теле пятилетнего ребёнка.

Арата стоял посреди палаты, широко расставив ноги. Он чувствовал каждую опору как собственную кость. На одну давило сверху. Другая скользила по разбитой кладке. Третья ушла слишком глубоко в половицу и тянула позвоночник назад.

Он изменил её форму.

До этого кость либо укреплялась, либо росла туда, куда толкала необходимость. Теперь Арата впервые заставил её повернуть. Белый стержень разветвился у потолка, лёг вдоль балки и распределил тяжесть между двумя стенами.

Наомаса замер возле койки Хидэо.

В его лице появилось то же выражение, с которым Масанори рассматривал новую технику: желание понять, сразу задавленное пониманием цены.

– Окно, – сказал Арата.

Голос вышел слабым. Этого слова хватило.

Наомаса разбил раму ножкой табурета. Снаружи Иори поднял пластину под край, защищая проём от стекла. Первой передали пожилую женщину, за ней – прооперированного мальчика. Масанори довёл его до подоконника. Тот прижимал здоровую руку к груди и молчал, хотя по лицу текли слёзы.

Койку Хидэо развернули к окну. Одно колесо провалилось в щель. Сосуд качнулся, трубка натянулась.

Арата почувствовал движение раньше, чем увидел. Небольшой выступ отделился от пластины у бедра, скользнул под колесо и поднял его. Наомаса выдернул койку из щели. Масанори удержал трубку.

Снаружи Хидэо приняли Рёхэй и Иори. Дзюн стоял между ними, обеими руками прижимая сосуд к груди. Он не смотрел ни на дым, ни на людей у ворот. Только на пузырьки в мутной жидкости.

Внутри остались трое. Масанори не полез следом. Он видел кровь на одежде Араты и понял то, до чего остальные ещё не дошли: чакры хватало. Тканей – нет. Каждая новая опора раздвигала мышцы, а вес крыши не позволял втянуть старые.

Он обошёл брата, не касаясь белых пластин. Искал место, где можно остановить кровь, и не находил. Раны скрывались под костью.

– Иди, – попросил Арата.

Масанори покачал головой.

За весь день Арата впервые увидел, как брат делает что-то бесполезное. Масанори не спорил и не объяснял. Просто остался.

Наомаса мог выбраться первым, мог дождаться, пока Кагуя займутся ребёнком, и исчезнуть во дворах во время боя. Вместо этого вернулся к Арате и осторожно положил ладонь на край пластины у позвоночника. Цепь на правом запястье задела кость и тихо звякнула.

Лечебная чакра не проходила сквозь плотную кость. Наомаса попробовал ниже, там, где кровь пропитала пояс. Его лицо стало жёстче.

– Отделяй по одной.

Арата понял не сразу. Кости ощущались телом, а не предметами. Отделить опору значило оставить часть себя под потолком.

Первая поддалась возле ребра. Боль оказалась короче, чем при росте. Белая дуга осталась между полом и балкой, больше не связанная с позвоночником. Вес не изменился.

Он сделал шаг.

Вторая опора отделилась хуже. Кость треснула возле кожи, осколок остался в мышце. Нога Араты подогнулась. Масанори поймал его за плечо, избегая пластин.

Так они продвигались к окну: один шаг, одна оставленная кость. За спиной возникал белый каркас, похожий не на скелет и не на оружие. Он повторял форму разрушенного здания, заполняя места, где не хватало дерева и камня.

На середине палаты сверху сорвался кусок кладки. Арата поднял левую руку. Пластина раскрылась шире и приняла удар. Камень разлетелся. Отдача прошла через плечо, но сустав остался свободным; поток обошёл его так, как показывал Наомаса.

Лекарь заметил. Ничего не сказал.

До окна оставалось четыре шага, когда правая нога перестала разгибаться. Арата направил чакру в бедро, затем в колено. Кость укрепилась, мышца не ответила.

Тогда из голени вырос узкий стержень. Он пробил кожу, вошёл в пол и стал третьей ногой.

Масанори побледнел ещё сильнее. Арата хотел сообщить, что боли почти нет. Это было бы неправдой, а брат всё равно не поверил бы. Он промолчал.

У окна Наомаса вытолкнул Масанори первым. Тот сопротивлялся до тех пор, пока Саё не схватила его за ворот и не вытащила наружу. Пленный полез следом, но обернулся на операционную.

За пылью оставалось тело Хидео. Крыша над той комнатой уже легла на пол.

Наомаса задержался всего на вдох. Этого оказалось достаточно, чтобы Арата понял: человек не собирался возвращаться за мёртвым. Он просто не хотел уходить, сделав вид, что там никого нет.

– Потом, – сказал Арата.

Наомаса выбрался во двор.

Арата остался один.

Белые опоры держали северную половину госпиталя. Некоторые уже покрылись трещинами. Одна медленно сгибалась под балкой, и вместе с ней тянуло левый бок. Чтобы дойти до окна, требовалось отделить последние пластины от тела.

Он начал с правой.

Мышцы свело. Кость осталась под потолком. Арата переставил третью ногу и сделал шаг.

Снаружи Гэндзо протянул ему руку. Отец не звал и не торопил. Стоял по пояс в проломе, хотя над окном сыпалась кладка, и ждал.

Арата проверил палату ещё раз. Живых голосов не осталось. Чужая чакра исчезла. В дальней комнате лежал Узумаки, но до него уже нельзя было добраться, не сняв опоры над спасёнными людьми.

Последняя пластина отделилась от позвоночника.

Белая дуга встала под оконной перемычкой.

Арата шагнул к отцу. Правая нога больше не держала. Гэндзо подхватил его обеими руками и рванул наружу, забыв о повреждённом плече.

Крыша рухнула прежде, чем они коснулись земли.

Камень, дерево и черепица обрушились на оставленный внутри каркас. Белые опоры приняли первый удар. Потом начали ломаться – не сразу и не вместе. Треск шёл из глубины здания, приближаясь к окну. Последняя дуга выдержала достаточно, чтобы Гэндзо отнёс сына за стену.

Только там она сломалась.

* * *

Во дворе пахло известью, кровью и горелой тканью.

Вынесенные пациенты лежали на одеялах. Саё переходила от одного к другому, не задерживаясь возле собственной семьи дольше, чем возле остальных. Она посмотрела на Арату, увидела пластины, обломок кости в голени и кровь по обеим сторонам рубахи. Затем велела Гэндзо положить его на живот и не касаться наростов.

Арата подчинился. Это оказалось легче, чем стоять.

Рядом Масанори снова держал трубку Хидэо. Наомаса поддерживал раненое лёгкое двумя свободными руками. Никто не вспомнил о цепи, пока она не зазвенела по камню. Рёхэй сидел возле стены, прижимая ткань к плечу. Иори помогал прооперированному мальчику. Дзюн всё ещё держал сосуд, хотя опасность для трубки уже миновала.

С северной улицы возвращались бойцы. Некоторые несли своих. Нескольких вели со связанными руками. Хаято среди них не было.

Тадаёси вошёл во двор последним из передовой десятки. Его одежда была мокрой до пояса, на виске запеклась кровь. Он остановился перед развалинами и долго смотрел на белые дуги между камнями.

Верхний двор узнал пробуждение сразу.

По двору прошёл шёпот. Люди, которые ещё минуту назад таскали воду и перевязочный материал, начали оборачиваться. В чужих лицах появлялось знакомое ожидание: они уже примеряли увиденное к старым именам, прикидывали прочность, дальность, возраст первого выхода.

Саё закрыла Арату снятым с койки покрывалом. Не от взглядов – от пыли, летевшей из развалин. Но к нему больше никто не подошёл.

Тадаёси хотел что-то спросить. Увидел её руки в крови и отложил вопрос.

Арата лежал щекой на сложенной ткани. Земля под ним казалась холодной и удивительно неподвижной. Каждый вдох тянул раны под пластинами. Чакра оставалась – огромная, тяжёлая, почти нетронутая. Заканчивалось другое.

Саё разрезала рубаху на спине. Масанори назвал три места, где кость не отделилась полностью. Наомаса, не прекращая технику над Хидэо, посмотрел через плечо.

Гэндзо опустился возле головы сына. Повреждённая рука снова висела плетью, но он, кажется, пока этого не чувствовал.

– Все вышли? – спросил Арата.

Отец не ответил сразу. Посмотрел на одеяла, на людей у стены и на развалины.

– Да. Из палат всех вынесли.

Это был не тот ответ, которого хотелось. Другого не существовало.

Арата прикрыл глаза. За веками осталась красная нить на полу и человек, чей пульс исчез под пальцами. Он помнил последнее слово Хидео, но не знал, было ли оно просьбой, предупреждением или началом фразы.

Саё коснулась его затылка.

– Не засыпай пока.

Он открыл глаза.

Над двором плыл белый пепел от сгоревшей лодки на Чёрной Отмели. На волосах он не был заметен.

К вечеру пожар потушили. Развалины госпиталя не разбирали: несколько балок всё ещё лежали на костяных подпорках, и Сабуро запретил трогать их до рассвета. Плотники поставили ограждение, перенесли уцелевшие койки в соляной дом и всю ночь слушали, как внутри оседает камень.

Белые опоры трещали редко. Ни одна не была похожа на клинок.