Хранительница границы, или Как я перестала волноваться и полюбила глушь

Часть 1. Академия, распределение и «теплое» местечко Глава 1. Диплом с дымком

Выпускной в Академии колдовства и ведьмовства имени Великой Мораны Сребровласой — событие, которое, по замыслу учредителей, должно было сочетать торжественность древнего ритуала, пафос магического действа и лёгкую грусть расставания с alma mater. На практике же это всегда оборачивалось грандиозным фейерверком из сгоревших нервов преподавателей, случайно превращённых в петухов трофеев и непрекращающимся запахом палёной мантии, которую какой-нибудь нерадивый выпускник поджигал неудачным заклинанием «Вечный огонь».

В этом году Академия готовилась к выпуску с особым трепетом. Ибо из её стен должна была выйти та, о ком преподаватели слагали легенды в коридорах. Не героические. Скорее те, которые начинаются со слов «вы не поверите, что эта громовержица опять учудила».

Мирослава Громова, сокращённо — Мира, а за глаза — «Гроза Академии» (и, как шёпотом добавляли некоторые, «Гроза Рассветного королевства в миниатюре»), стояла перед огромными дубовыми дверями Большого Заклинательного Зала и смотрела на своё отражение в начищенной медной табличке с расписанием выпускных церемоний. Отражение было под стать своей обладательнице: точеный носик чуть вздёрнут, тёмные брови домиком, губы поджаты в выражении человека, который вот-вот либо скажет что-то язвительное, либо превратит собеседника в жабу. Чёрное платье с серебряной вышивкой по подолу сидело безупречно, а на груди поблёскивал значок отличницы — вензель с руной «Сила», который Мира выменяла у третьекурсника-заочника на полный конспект по «Некроэтикету» и три пирожка с брусникой.

— Громова, ты чего замерла? Сглазишь дверь — ректор нам всем на выпускном такую порчу устроит, что родные не узнают.

К Мире подлетела её сокурсница и, по совместительству, единственная подруга за все пять лет обучения — Снежана Полуношная. Снежана была полной противоположностью Миры: круглолицая, румяная, с копной рыжих волос, которые вечно выбивались из любой причёски, словно пытались сбежать от хозяйки. Она считалась лучшей травницей на курсе, но вот боевая магия ей давалась с таким скрипом, что на практических занятиях преподаватели ставили её в самый дальний угол и просили «просто постоять красиво».

— Я не замерла, я медитирую, — отрезала Мира, поправляя вышитый воротник. — Настраиваюсь на торжественность момента.

— Ага, — хмыкнула Снежана. — Ты настраиваешься на то, чтобы влезть в перепалку с ректором, если тебя не отправят в столицу.

Мира гордо вскинула подбородок. В этом жесте было столько достоинства, сколько может быть в человеке, который однажды случайно превратил в хорька декана факультета обережной магии и ни разу об этом не пожалел.

— Я не влезаю в перепалки, Снежана. Я отстаиваю справедливость.

— Справедливость, — эхом отозвалась Снежана, пряча улыбку в складках своей мантии (тёмно-зелёной, с травяными узорами, которые Мира находила умилительно-провинциальными). — Ладно, пошли. Твоя очередь.

Двери распахнулись сами, как и подобает дверям в магической академии, где даже столовое серебро обучено открываться по первому требованию. Внутри Большой Заклинательный Зал сиял тысячами свечей, которые парили под потолком, складываясь в замысловатые рунические вязи. Парты и скамьи были убраны, вместо них возвышался помост с кафедрой, за которой восседало всё профессорско-преподавательское собрание Академии. В первом ряду — магистры в расшитых мантиях, во втором — ассистенты с кислыми лицами, которым не дали почётных мест, в третьем — приглашённые гости из Магического Совета, которые смотрели на выпускников с таким выражением, будто оценивали скот на ярмарке.

Ректор Академии, Горислав Мудрославович Ветрогонский, восседал в центре. Это был высокий, худой старик с длинной седой бородой, заплетённой в косицы, каждая из которых была украшена магическими бусинами. В свои семьсот с лишним лет он сохранил ясный ум, громкий голос и стойкую нелюбовь к студентам, которые путали его фамилию с заклинанием вызова ветра. Особенно — к одной студентке.

При виде Миры, шествующей к помосту с видом царевны-воительницы, ректор едва заметно поморщился. Правая бровь его дёрнулась, левая косица с бусиной из оникса испустила слабый дымок. Профессора, сидящие рядом, синхронно отодвинулись.

— Мирослава Громова, — голос ректора раскатился по залу, и даже свечи под потолком вздрогнули. — Вызывается для вручения диплома об окончании Академии колдовства и ведьмовства имени Великой Мораны Сребровласой и оглашения распределения.

Мира взошла на помост. Её каблуки — маленькая слабость, зачарованные на идеальное сцепление с любой поверхностью — звонко стукнули по древним камням. Она остановилась в трёх шагах от кафедры, сложила руки на груди и изобразила самое почтительное выражение лица, на которое была способна.

Получилось так себе. Профессор этикета, сидящий во втором ряду, судорожно перекрестился.

— Ректор Ветрогонский, — произнесла Мира с таким пафосом, словно обращалась к самому верховному божеству. — Я готова.

— Я вижу, — сухо ответил ректор.

Он взял со стола диплом — тяжёлый свиток в кожаном переплёте, перевязанный лентой из чистого серебра. Лента сама собой засветилась, подтверждая подлинность документа. — За годы обучения вы, Мирослава, проявили... многообразие талантов.

В зале кто-то хихикнул и тут же поперхнулся под взглядом декана.

— Мои таланты, — Мира позволила себе лёгкую улыбку, — были отмечены высшими баллами по всем ключевым дисциплинам. Боевая магия — «превосходно». Защитные чары — «превосходно». История магии — «превосходно». Практическая магия на границе миров — «превосходно».

Она перечисляла, загибая пальцы, и с каждым словом лицо ректора становилось всё более каменным.

— Трансфигурация — «превосходно». Зельеварение — «превосходно». Теория заклинаний — «превосходно». И даже «Этика магического воздействия на разумных существ», — тут Мира сделала многозначительную паузу, — «превосходно». С пометкой «за оригинальный подход».

— Пометка была «за откровенное хулиганство», — не выдержал профессор этики, старый Златоцвет Велесович, поднимаясь с места. — Вы превратили экзаменационную комиссию в табун лошадей! Лошадей, Мирослава!

— Я всего лишь проверяла их устойчивость к ментальным атакам, — невозмутимо ответила Мира. — Согласно учебнику «Экстренная самозащита для ведьм», глава седьмая, параграф три. И если вы помните, профессор, все члены комиссии успешно сдали мой экзамен после того, как я их расколдовала. За исключением ассистента Тихомира, но он сам признался, что всегда мечтал побыть пони.

Профессор Златоцвет схватился за сердце и опустился обратно на стул. Декан факультета боевой магии, пожилой воин с нашивками за сто задокументированных схваток с нечистью, одобрительно кивнул. Ему нравилась Мира. Или он просто был рад, что она наконец-то выпускается.

Ректор поднял руку, призывая к тишине.

— Ваши успехи, Мирослава, не вызывают сомнений. Вы — одна из лучших выпускниц за последние сто лет, — он произнёс это так, словно признавался в страшной болезни. — Поэтому ваше распределение будет особенным.

Мира внутренне напряглась. Слова «особенное распределение» в стенах Академии обычно означали одно из двух: либо тебя отправляют в личную охрану царя, либо — в самую глушь, откуда нормальный маг возвращается только в виде призрака.

— Согласно решению Магического Совета и личной рекомендации профессорского состава, — ректор развернул свиток, который до этого лежал перед ним, и в зале повисла мёртвая тишина, — Мирослава Громова, ведьма седьмого уровня, специализация «Боевая магия и охрана границ», направляется для прохождения обязательной службы в должности Хранительницы границы между Явью и Навью.

Мира выпрямилась. Столица? Царский двор? Это звучало многообещающе.

— Место службы, — продолжил ректор, и в его голосе прорезались нотки, которые Мира не могла распознать: то ли злорадство, то ли облегчение, — деревня Заречье, Черноборский удел, северо-западная граница королевства. Лес Черноборье, руины Громов-Камень.

На секунду Мире показалось, что она ослышалась.

— Что? — переспросила она, забыв о всяком этикете. — Простите?

Ректор терпеливо, с расстановкой повторил:

— Деревня Заречье. Лес Черноборье. Граница. Хранитель.

В зале раздался сдавленный смешок. Кто-то из приглашённых гостей шепнул соседу: «Это же там, где даже волки обходят стороной, потому что скучно». Кто-то из профессоров, напротив, с уважением посмотрел на Миру — должность хранителя границы считалась почётной, но настолько же опасной, насколько и неблагодарной.

Мира медленно повернулась к ректору. Её глаза сузились до двух щёлочек, в которых сверкали молнии.

— Деревня? — переспросила она голосом, который бывал у неё только перед тем, как кому-то сильно не повезёт. — Деревня, ректор? Я пять лет пахала на этих дурацких лекциях, грызла гранит магии, терпела ваши придирки, сдавала все экзамены на «превосходно» — и вы отправляете меня в деревню?

— Мирослава, — ректор поднял бровь. — Хранитель границы — это высокая честь.

— Это ссылка! — отрезала Мира. — Я знаю эту вашу систему! Отличников отправляют в столицу, середнячков — по городам, а тех, кто кому-то перешёл дорогу — в глушь! Я кому перешла дорогу? Вам? Профессору Златоцвету? Или, может, его пони-ассистенту?

Профессор Златоцвет, услышав про пони, издал звук, похожий на предсмертный хрип.

— В вашем распределении, — ректор встал, и его рост, усугублённый кафедрой, сделал его похожим на башню, — учтены ваши выдающиеся способности, Мирослава. Деревня Заречье находится на границе с древним лесом, который стоит на стыке миров. Там требуется не просто хороший маг. Там требуется сильнейший маг. Там требуется… — он сделал эффектную паузу, — потомок древнего рода хранителей. А вы, как вы сами неоднократно нам напоминали, происходите из рода Громовых, которые из поколения в поколение служили на этой самой границе.

Мира открыла рот, чтобы возразить, но ректор продолжил, не давая ей вставить ни слова:

— Более того, в вашем направлении есть приписка, сделанная лично главой Магического Совета, старейшиной Всеславом. Цитирую: «Мирослава Громова, как последняя представительница древнего рода, обязана принять наследие предков и стать Хранительницей замка Громов-Камень. Отказ будет расценен как отказ от родовой магии и влечёт за собой аннулирование диплома и изъятие магического дара в пользу Академии. Переход наследства — немедленный.»

В зале стало тихо. Даже Снежана, стоящая в первых рядах среди выпускников, побледнела.

Мира побледнела тоже. Но не от страха. От ярости.

— Изъятие дара? — повторила она шёпотом, от которого у стоящих рядом профессоров волосы на руках встали дыбом. — Прямо сейчас? Они не посмеют.

— Посмеют, — спокойно сказал ректор. — Закон о родовых магических землях, тысяча четыреста пятидесятый год. Если вы не принимаете родовое наследие добровольно и безотлагательно, оно переходит в казну автоматически. А вместе с ним — и часть вашей силы, на нём замешанная. Артефакты ждут вас в Громов-Камне. Примите их — станете хранительницей. Откажетесь — через месяц, когда Совет утвердит передачу земель, дар уйдёт навсегда.

— Месяц? — Мира чувствовала, как земля уходит из-под ног. — У меня есть месяц?

— У вас есть месяц, чтобы добраться до Заречья, найти в руинах ключ-артефакт и принять силу хранителя. — Ректор говорил ровно, но в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на сочувствие. — Или вы станете простой травницей без капли магии. Выбор за вами, Мирослава.

Она выхватила из рук ректора свой диплом и направление, свернула их в трубку и сунула за пояс. Затем повернулась к залу.

— Спасибо за тёплые проводы, — сказала она с настолько сладкой улыбкой, что у присутствующих заныли зубы. — Я обязательно буду писать. С подробностями. Из своей глухой деревни. На границе с лесом, где меня, вероятно, сожрут волки, прежде чем я найду какой-то ключ.

Она сделала шаг к выходу, но ректор окликнул её:

— Мирослава.

Она обернулась.

— Возьмите это, — ректор протянул ей небольшую шкатулку из тёмного дерева. — Это ваше родовое. Вернее, то, что от него осталось. Ключ от замка Громов-Камень. Он был сдан на хранение в Академию после гибели вашего деда. Замок, конечно, уже давно не замок, а руины, но ключ магический, вдруг пригодится.

Мира взяла шкатулку, не глядя, сунула её в карман.

— Благодарю, — процедила она. — Если я выживу, обязательно пришлю вам оттуда гостинец. Мочёные яблоки, например. Или самогон. Там же деревня, у них наверняка есть самогон.

Она развернулась и, чеканя шаг, вышла из зала. Двери за ней захлопнулись с таким грохотом, что с потолка посыпалась вековая пыль.

Ректор проводил её взглядом и медленно сел обратно в кресло.

— Ну что ж, — сказал он, обращаясь к залу. — Продолжим церемонию. Следующая выпускница — Снежана Полуношная.

Снежана вышла на помост с видом человека, который только что понял, что его лучшая подруга уезжает в ссылку, а он остаётся один с кучей завистливых однокурсниц.

Ректор зачитал её характеристики (в основном «хорошо» и несколько «превосходно» по травологии) и огласил распределение: город Серебряные Ручьи, аптекарская лавка при магическом госпитале.

— Это неплохо, — шепнула Снежана, возвращаясь на место. — Ручьи — это всего в трёх днях пути от Заречья. Я смогу навещать Миру.

— Если она не разнесёт ту деревню до моего приезда, — мрачно отозвался однокурсник Любомир, который распределялся в столичную стражу и чувствовал себя на вершине мира.

— Заткнись, Любомир, — дружно сказали Снежана и ещё несколько человек.

---

После церемонии Мира не пошла на традиционный выпускной банкет. Она сидела в своей комнате в общежитии — крошечной келье с одним окном, выходящим на внутренний двор, где первокурсники отрабатывали заклинание «Левитация камня» и периодически запускали булыжники в стены.

На столе перед ней лежали диплом, направление и чёрная шкатулка. Диплом она уже трижды перечитывала, надеясь, что в тексте найдётся ошибка и вместо «деревня Заречье» окажется «столица Заречьеград». Но нет. Чёрным по серебру было выведено: «направить для прохождения службы в должности Хранительницы границы между Явью и Навью в населённый пункт Заречье, Черноборский удел».

— Заречье, — прошептала Мира, пробуя слово на вкус. Звучало оно как приговор. — И месяц, чтобы не превратиться в бездарную травницу.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, внутрь ввалилась Снежана с большим подносом, на котором дымились тарелки с запечённой рыбой, картофельными драниками, соленьями и кувшином с медовухой.

— Не будешь — не уедешь, — заявила она, водружая поднос на единственный свободный угол стола. — И вообще, может, это и к лучшему.

Мира подняла на неё взгляд, в котором читалось «ты серьёзно?».

— Я серьёзно, — Снежана уселась на кровать, поджав ноги. — Подумай сама. Столица — это, конечно, хорошо. Но что ты там будешь делать? Служить в царской страже? Ловить мелких воришек, которые украли зачарованный кошелёк? Или работать в Магическом Совете, перебирать бумажки и ходить на приёмы в этих дурацких корсетах?

— Я бы ходила на приёмы в нормальной одежде, — мрачно сказала Мира. — И ловила бы не воришек, а настоящих преступников. У меня же боевая специализация.

— А в Заречье у тебя будет настоящая граница, — настаивала Снежана. — Лес, который стоит между мирами. Руины древнего замка. Родовое наследие. Это же звучит… эпично.

— Эпично, — передразнила Мира. — Знаешь, что такое «эпично» по опыту выпускников прошлых лет? Это значит: нет нормальной бани, нет магической связи, ближайший магазин зелья в трёх днях пути, а вместо коллег по цеху — деревенские бабки, которые лечат заговорами от грыжи. И ещё это значит, что у меня есть ровно месяц, чтобы найти непонятно что в развалинах, иначе я лишусь дара.

Снежана хмыкнула и откусила драник.

— Ты же любишь приключения.

— Я люблю приключения, в конце которых есть горячая ванна и свежие булочки, — парировала Мира. — А не приключения, в конце которых тебя съедает леший, а заодно исчезает магия насовсем.

— Лешие, вообще-то, по большей части безобидные, — философски заметила Снежана. — Если знать подход. А дар… Не пропадать же ему за месяц, в конце концов. Ты — Громова.

— Я — Громова, которая меньше всего на свете хочет становиться бабкой-травницей без капли силы.

Снежана вздохнула, отставила поднос и взяла с комода шкатулку.

— Давай-ка посмотрим, что там.

Мира хотела было возразить, но любопытство пересилило. Она пододвинулась ближе.

Шкатулка была сделана из незнакомого тёмного дерева с инкрустацией серебром. На крышке был вырезан родовой герб Громовых: меч, ожерелье и дуб, чьи корни уходят в круг. Замка не было, но стоило Снежане провести пальцем по крышке, как шкатулка тихо щёлкнула и открылась.

Внутри, на чёрном бархате, лежал ржавый железный ключ. Самый обычный на вид ключ, каких тысячи в любой кузнице. Он был таким старым, что, казалось, рассыплется при первом прикосновении.

— Это ключ от замка? — разочарованно протянула Снежана. — Он же не работает.

— Ректор сказал, магический, — Мира осторожно взяла ключ. Металл оказался тёплым и, вопреки ожиданиям, прочным. На ладони ключ слегка завибрировал, и Мире показалось, что она слышит далёкий звук — то ли колокол, то ли волчий вой.

— Ой! — Снежана отдёрнула руку. — Он же искрит!

Мира посмотрела на ключ. Тот действительно пульсировал слабым синим светом, который становился ярче, чем дольше она его держала.

— Говорят, родовые артефакты реагируют на кровь рода, — задумчиво сказала Мира. — Может, он чувствует, что я — Громова.

— Или просто радуется, что его достали из шкатулки, где он пролежал чёрт знает сколько, — предположила Снежана. — Ладно, не будем гадать. Давай лучше выпьем за то, чтобы твоя ссылка обернулась самым грандиозным приключением в твоей жизни. И за то, чтобы ты успела до истечения месяца.

Она разлила медовуху по кружкам. Мира взяла свою, помедлила, а затем выпила залпом.

Медовуха оказалась обжигающе-сладкой, с горчинкой, которая осела где-то под ложечкой.

— Снежана, — сказала Мира, ставя кружку. — Ты правда считаешь, что это не конец света?

— Конечно, нет, — подруга ободряюще улыбнулась. — Конец света был бы, если бы тебя распределили в архив. А тут — лес, руины, граница миров. Если подумать, это же мечта любого боевого мага. И потом, — она понизила голос, — ты же всегда говорила, что хочешь узнать правду о своём роде. Вот тебе шанс. И дедлайн, который заставит не лениться.

Мира задумалась. Снежана была права — она действительно всегда хотела узнать больше о Громовых. Бабка её, последняя хранительница, умерла, когда Мире было пять лет, оставив после себя лишь смутные воспоминания о тёплых руках и старом доме на окраине, где пахло яблоками и древностью. Отец пропал в одном из походов на границу, мать, не выдержав, уехала в южные края и вышла замуж за торговца, оставив Миру на попечение Академии. Род Громовых считался почти угасшим, а их земли — выморочными.

— Может, ты и права, — нехотя признала Мира. — Но я всё равно зла.

— Злись, — согласилась Снежана. — Но злись продуктивно. Давай лучше подумаем, что тебе нужно взять с собой. Месяц — не год, но дорога дальняя, а времени в обрез.

Мира оглядела комнату. За пять лет она накопила приличный арсенал: котёл для зелий (походный, уменьшенный), набор амулетов, три пары зачарованных сапог (на любую погоду), библиотеку справочников по боевой магии, а также несколько сомнительных артефактов, которые она конфисковала у первокурсников и так и не вернула.

— Мне понадобится подвода, — резюмировала она.

— Или телепортационный портал, — мечтательно сказала Снежана. — Но до Заречья порталы не ходят, я проверяла. Только на перекладных. Укладывайся в три-четыре дня, остальное время — на поиски ключа.

Мира скривилась. Перекладные — это была целая эпопея. Сначала на магическом дилижансе до города Торжка, потом на обычной телеге до села Кленового, а дальше — либо пешком, либо если повезёт, и местные согласятся подвезти.

— Я выживу и успею, — сказала она, чувствуя, как внутри закипает то самое упрямство, которое так бесило преподавателей. — Я — Громова. Мои предки веками охраняли эту границу. Я справлюсь и без дурацкого дедлайна. А с ним — тем более.

— Вот это настрой! — обрадовалась Снежана и снова наполнила кружки. — За Громовых! И за то, чтобы у тебя в этой деревне был хотя бы приличный самогон!

Они чокнулись.

---

На следующее утро Мира проснулась с тяжёлой головой и чувством, что её язык превратился в наждачную бумагу. Снежана, которая спала на полу, свернувшись клубочком, уже не храпела, а мирно посапывала, уткнувшись носом в стопку учебников.

Мира осторожно встала, стараясь не наступить на подругу, и подошла к окну. Двор был пуст. Первокурсники ещё спали после вчерашнего банкета, а выпускники разъезжались кто куда.

На столе всё ещё стоял поднос с остатками вчерашней трапезы, а рядом с ним — диплом, направление и ключ. Ключ, к удивлению Миры, светиться перестал и выглядел совершенно обычным.

— Может, мне всё приснилось? — пробормотала она, беря его в руки.

Ключ привычно нагрелся, но больше никаких эффектов. Только где-то на границе сознания Мира вдруг услышала слабый, едва различимый отсчёт. Не звук — ощущение. Тридцать дней. Двадцать девять. Двадцать восемь…

— Не приснилось, — буркнула Снежана с пола, не открывая глаз. — И если ты сейчас скажешь, что готова ехать, я встану и помогу собраться. Но сначала дай мне пять минут.

Через пять минут Снежана всё ещё спала, и Мире пришлось самой собирать вещи.

Сборы заняли три часа. За это время Мира успела:

1. Уменьшить свой котёл до размеров котелка и упаковать в рюкзак.

2. Перебрать амулеты — из пятнадцати штук работающими оказались только семь. Остальные либо разрядились, либо были куплены на ярмарке у сомнительных торговцев.

3. Два раза поспорить с завхозом, который пытался взыскать с неё штраф за «несанкционированное использование учебного инвентаря в личных целях».

4. Третий раз поспорить с завхозом, когда тот попытался конфисковать её коллекцию зелий (большая часть которых была запрещена к вывозу из Академии).

5. Упаковать книги — на это ушло больше всего времени, потому что книги не желали умещаться в сумку и норовили вылететь обратно.

В итоге на выходе из общежития Мира выглядела так: на плече — походный рюкзак, расшитый обережными рунами; в руке — саквояж с книгами, который то и дело пытался улететь; на поясе — диплом, направление и кисет с мелкими артефактами; за спиной — чехол с метлой (да, ведьма есть ведьма, даже если она боевой маг).

Снежана, наконец проснувшаяся и умывшаяся ледяной водой из умывальника, проводила её до ворот Академии.

У ворот уже стоял дилижанс — огромная карета, запряжённая шестёркой вороных лошадей с искрящимися гривами. На боку дилижанса красовалась вывеска: «Магический тракт — быстро, безопасно, с комфортом».

— Я буду писать, — сказала Мира, оборачиваясь к подруге.

— Пиши, — кивнула Снежана. — И если что — я приеду. Ручьи недалеко.

— Я справлюсь, — повторила Мира, влезая в дилижанс. — И успею. Должна успеть.

Внутри уже сидели двое пассажиров: пожилой маг с огромной клеткой, в которой дремал филин, и молодой купец с тюками товара.

Мира заняла место у окна, высунулась наружу.

— Снежана! — крикнула она. — Если через месяц от меня не будет вестей — скажи ректору, что я его прокляну! Даже без магии — просто очень громко!

— Обязательно! — засмеялась Снежана. — Скажу!

Дилижанс тронулся. Колеса заскрипели по брусчатке, лошади дружно взмахнули хвостами, и Академия — с её башнями, шпилями и вечно дымящими лабораториями — начала медленно отдаляться.

Мира смотрела в окно, пока силуэты знакомых зданий не растаяли в утреннем тумане. На душе было муторно. Обида на распределение смешивалась с любопытством — что же ждёт её там, в Заречье? Что за лес Черноборье? Что за руины Громов-Камень? И что за ключ ей предстоит найти?

Она сунула руку в карман, где лежала шкатулка с ключом, и нащупала тёплый металл.

— Ничего, — прошептала она, глядя на дорогу, уходящую в неизвестность. — Я Мирослава Громова. Я не из тех, кто сдаётся. И месяц — это не приговор, а вызов.

В ответ из кармана донёсся слабый синий отсвет, и Мире на мгновение показалось, что ключ одобрительно гудит.

Дилижанс набрал скорость, ветер засвистел в щелях, и впереди, на горизонте, замаячили тёмные силуэты леса. Это был ещё не Черноборье — до него было два дня пути, — но уже его предтеча.

Мира вздохнула, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Первая глава её новой жизни началась.

И отсчёт пошёл.

Глава 2. Дорога, которая не задалась

Дилижанс, который должен был доставить Миру из Академии в город Торжок, оказался не столько «быстро, безопасно и с комфортом», сколько «медленно, душно и с попутчиком, который храпел так, что тряслись стёкла».

Пожилой маг с филином в клетке уснул ещё на выезде из города и больше не просыпался. Филин, напротив, бодрствовал и всё время смотрел на Миру жёлтым немигающим взглядом, отчего ей казалось, что её оценивают на предмет съедобности. Молодой купец, представившийся Добрыней, попытался было завести разговор о ценах на магические ингредиенты, но, узнав, что Мира едет в Заречье, неожиданно замолчал, сделал вид, что заинтересовался пейзажем за окном, и больше не проронил ни слова.

— Что, страшно стало? — язвительно поинтересовалась Мира, когда дилижанс остановился на первой станции для смены лошадей.

— Чего мне бояться? — купец нервно поправил ворот рубахи. — Я ж не в Заречье. Я в Кленовом. А Кленовое — это уже почти цивилизация.

— Почти, — протянула Мира. — А что, в Заречье так страшно?

Добрыня покосился на неё, помялся и выдавил:

— Да там... ну... лес рядом. Глухой. И граница, говорят, тонкая. Нечисти всякой... — он махнул рукой, не договорив.

— Я — боевая ведьма, — напомнила Мира с достоинством. — И хранитель границы. Если там и есть какая нечисть, это она меня должна бояться.

Купец посмотрел на её точеную фигурку, на зачарованные сапоги, которые были ей великоваты (она взяла их у завхоза в счёт долга, и они оказались мужского размера), и выразительно промолчал.

Мира гордо отвернулась и стала наблюдать за сменой лошадей. Возница, коренастый мужик с лицом, напоминающим запечённое яблоко, ловко отцеплял уставших лошадей и подводил свежих. Лошади фыркали паром, искры из грив сыпались на землю, пахло озоном и навозом — изумительное сочетание, которое напомнило Мире, что магический тракт не так уж сильно отличается от обычного.

В голове у неё, несмотря на утреннюю медовуху, прояснилось, и обида на распределение приобрела чёткие, почти осязаемые формы. Сидя в дилижансе и наблюдая, как за окном мелькают берёзовые рощи, она прокручивала в памяти последние дни в Академии.

Особенно ярко вспоминался вчерашний вечер — вернее, момент, когда она вернулась в общежитие за вещами, а её соседки по комнате... ну, они не то чтобы обрадовались её отъезду. Скорее, они едва сдерживали неприличную, с их точки зрения, радость.

Соседок у Миры было две: Злата и Любава (нет, не та Любава, которая потом появится в Заречье, а другая, бледная травница с вечно испуганным лицом). Обе — тихие, скромные, специализирующиеся на травологии и тихих домашних чарах. За пять лет они так и не привыкли к Мириному характеру, к её громкому голосу, к тому, что она могла ворваться в комнату в полночь с победным кличем после удачно сданного экзамена, а могла просидеть три дня, не выходя, читая древние свитки и забывая поесть.

Они её побаивались. Но в последний день страх, видимо, пересилила давно копившаяся усталость, и они позволили себе то, на что не решались пять лет — открытую радость.

— Ой, Мирослава, — щебетала Злата, помогая (вернее, делая вид, что помогает) упаковывать книги. — Как же мы за тебя рады! То есть... за то, что ты нашла такое... такое важное место! Хранительница границы — это же так почётно!

— Очень почётно, — поддакнула Любава, пряча улыбку в горшочек с сушёной мятой. — И так далеко от Академии. То есть... так далеко от суеты. Природа, свежий воздух, тишина...

— И никаких тебе экзаменов, — добавила Злата. — И практических занятий, где кто-то случайно поджигает лабораторию...

— Это был один раз, — процедила Мира, запихивая в рюкзак увесистый фолиант «Боевые заклинания: от простого к смертельному». — И я её потушила.

— Ты её взорвала, — тихо, но с явным удовольствием поправила Любава. — И потом три дня восстанавливала. Профессор Зельеварения до сих пор вздрагивает, когда видит дым.

— Кстати, — Злата зачем-то выдвинула Мирин ящик стола и обнаружила там коллекцию засохших жабьих лапок (остатки одного неудачного эксперимента с зельем левитации), — а эти... ты тоже забираешь?

— Выброси, — буркнула Мира, чувствуя, что ещё немного — и она превратит этих двух тихонь в тараканов. Но сдерживалась. Не перед дорогой же.

Когда она наконец вышла из комнаты, нагруженная вещами, Злата и Любава стояли в дверях, изображая печаль.

— Мы будем скучать! — пропели они хором.

— Передавайте привет ректору, — бросила Мира, не оборачиваясь. — И скажите ему, что если я в Заречье не найду нормального котла для зелий, я вернусь и одолжу его личный.

Дверь за ней захлопнулась, и она успела услышать, как Злата выдохнула:

— Слава Великой Моране, уехала.

Мира тогда стиснула зубы и мысленно пообещала себе, что когда-нибудь обязательно вернётся в Академию триумфатором, с мечом-кладенцом и с фамильяром размером с дракона, и пройдётся по коридорам так, что эти тихони обзавидуются.

Сейчас, в дилижансе, эти воспоминания грели не столько душу, сколько самолюбие.

— Ничего, — пробормотала она, глядя на проплывающие мимо поля и перелески. — Я им покажу. У меня есть месяц, чтобы найти этот ключ и стать настоящей Хранительницей. И пусть тогда ректор попробует отправить меня в деревню. Я сама ему такую деревню устрою...

Филин в клетке согласно ухнул. Купец Добрыня отодвинулся к противоположной стенке.

---

До Торжка дилижанс тащился почти сутки.

К вечеру Мира поняла, что её оптимизм, подогретый медовухой и злостью, иссякает с каждой верстой. Спинка сиденья была рассчитана на людей с более короткой спиной, колени упирались в чей-то тюк (видимо, купец решил, что половина багажа может стоять в салоне), а филин, который к ночи начал издавать звуки, похожие на скрип несмазанной телеги, окончательно лишил её надежды на сон.

— У вас он всегда такой? — спросила Мира у старого мага, когда тот наконец проснулся.

— Кто? — старик непонимающе моргнул.

— Филин. Он... того... поёт.

— Это не поёт, это он так приветствует луну, — важно сказал старик. — У него система. Каждые два часа.

Мира представила себе ночь в дилижансе под каждодвухчасовые серенады и поняла, что, возможно, Заречье — это не худшее, что может с ней случиться.

К утру, когда дилижанс наконец въехал в Торжок, Мира была похожа на ожившего мертвеца: глаза красные, волосы торчат во все стороны, платье измято так, будто в нём ночевало стадо коров. Она вылезла из кареты, пошатываясь, вдохнула свежий утренний воздух, пахнущий лошадьми, мокрой брусчаткой и, кажется, жареным луком — и чуть не расплакалась от счастья.

Торжок оказался небольшим, но бойким городком. Здесь был даже магический почтамт, лавка с амулетами и три постоялых двора на выбор. Мира, недолго думая, направилась к ближайшему — с вывеской «У Золотого петуха» — в надежде найти горячий завтрак и, что ещё важнее, извозчика, который согласится довезти её до Кленового, а там, если повезёт, и до самого Заречья.

Внутри двора было шумно, накурено и пахло пирогами. За длинным столом мужики в рубахах поверх портов хлебали щи, не обращая внимания на заезжих магов. За стойкой стояла дородная хозяйка с лицом, выражавшим глубочайшее презрение ко всем, кто посмел появиться в её заведении раньше полудня.

— Мне бы позавтракать, — сказала Мира, усаживаясь за свободный столик. — И извозчика найти. Мне нужно в Кленовое.

Хозяйка окинула её взглядом, задержавшись на дипломе, торчащем из-за пояса, и на саквояже, который всё ещё норовил улететь (Мира привязала его к запястью заклинанием «Мёртвый узел», но книги внутри возмущённо гудели).

— Извозчики до Кленового — это к Якову, — буркнула хозяйка. — Он на базарной площади, у колодца. Только он тебя, барышня, до развилки довезёт. Дальше сама пешком.

— Почему только до развилки? — нахмурилась Мира.

— Потому что дорога дальше — лесная, а Яков дорогу дальше развилки не знает, — хозяйка пожала плечами. — Да и никто не знает. Кому в Заречье-то ехать? Там же ни души, один лес.

Мира открыла было рот, чтобы сказать, что она — душа, и вполне конкретная, и что у неё есть всего месяц, чтобы не превратиться в бездарную травницу, но решила не тратить силы на препирательства с женщиной, которая одним своим видом могла заставить молоко скиснуть.

— Дайте тогда завтрак, — сказала она. — Что есть?

— Каша, — ответила хозяйка. — Щи. Пирог с рыбой.

— Давайте кашу и пирог.

Каша оказалась перловой, холодной и с комочками. Пирог — с запашком, но Мира, вспомнив, что впереди неизвестно сколько времени без нормальной еды, съела всё, стараясь не жевать слишком тщательно. Запила квасом (кислым, но бодрящим) и, расплатившись медяками, которые ей удалось скопить за годы учёбы (стипендия боевого мага была невелика, но хотя бы выдавали её вовремя), вышла на площадь.

Базарная площадь Торжка уже проснулась. Торговцы раскладывали товар, бабы с корзинами торговались из-за репы, а у колодца, прислонившись к телеге, стоял мужик в рваном армяке и с лицом человека, который видел в этой жизни всё и ничего уже не боится. В том числе — начинающих ведьм с дипломами и горящими глазами, которым осталось всего ничего времени.

— Яков? — спросила Мира, подходя.

Мужик медленно открыл один глаз, оглядел её с ног до головы, закрыл глаз обратно.

— Яков, — подтвердил он голосом, который, казалось, скрипел хуже, чем его телега. — Куда путь держишь, красава?

— В Кленовое. Дальше — в Заречье.

Яков открыл оба глаза и даже немного оживился.

— В Заречье, говоришь? — он почесал бороду, в которой, кажется, жила отдельная экосистема. — Это ж за Кленовым, через лес. Туда нынче мало кто ездит. Дорога плохая, а лес — глухой. Да и нечисти там... — он выразительно покрутил пальцем у виска.

— Я — ведьма, — напомнила Мира, с трудом сдерживаясь, чтобы не ткнуть дипломом ему в нос. — Боевая. И хранительница границы. Мне туда по распределению. И если я не успею за месяц, то потеряю дар.

— А, распределение, — Яков понимающе кивнул. — Это которое из Академии ссылают? Ну да, ну да. Слыхал. Месяц — маловато будет, но дело твоё. Только я, барышня, до Кленового не езжу. Я до развилки. А там — как знаешь. Четыре версты до Кленового, а дальше — лес. И никто тебя через лес не повезёт, потому что дороги почти нет, а кто есть — те боятся.

Мира посмотрела на его телегу — видавшую виды повозку, на которой, кажется, ещё сам Ярило возил камни для постройки города. Лошадь, впряжённая в неё, была под стать хозяину: старая, лохматая, с философским выражением морды, говорившим, что она уже давно во всём разочаровалась.

— Сколько до развилки? — спросила Мира.

— Полтину серебром, — не моргнув глазом, сказал Яков.

— Полтину?! — возмутилась Мира. — Да тут и ехать-то всего ничего!

— Дорога плохая, — резонно заметил Яков. — И лошадь моя старая. И вообще, барышня, ты посмотри на себя — с тобой много багажа. А багаж — это лишний вес, лошади тяжело.

Мира хотела сказать, что её багаж уменьшен и весит не больше мешка картошки, но Яков смотрел на неё с таким выражением, что спорить было бесполезно. Она отсчитала монеты, Яков взял их, скептически взвесил на ладони, сунул за пазуху и кивнул:

— Грузись.

Мира погрузилась.

Повозка, как выяснилось, не была оборудована даже подобием сиденья. Вместо этого там лежали какие-то мешки, сено и рогожа, пахнущая одновременно конским потом и прошлогодними огурцами. Мира устроилась поверх мешков, пристроила саквояж между коленями, рюкзак положила под спину — и повозка тронулась.

Сначала всё шло более-менее. Яков, сидевший на облучке, изредка покрикивал на лошадь, лошадь делала вид, что ускоряется, и они медленно, со скоростью пешехода, выехали из Торжка на просёлочную дорогу.

Мира смотрела по сторонам. Поля, перелески, изредка — деревеньки в три-пять дворов. Небо было ясным, солнце припекало, ветерок обдувал лицо. Если бы не запах рогожи и ощущение, что каждая кочка на дороге предназначена именно для того, чтобы её позвоночник сложился пополам, можно было бы даже назвать это путешествие почти приятным.

— Долго ехать? — крикнула она Якову.

— К обеду будем, — ответил тот, не оборачиваясь.

К обеду, однако, небо начало хмуриться.

Сначала появились лёгкие облачка, потом они сгустились в тяжёлые свинцовые тучи, а к тому времени, когда Мира уже начала всерьёз беспокоиться, небо разверзлось.

Дождь начался не постепенно — он обрушился стеной, как если бы кто-то на небесах опрокинул ведро, причём не одно, а целую бочку.

— Ох, мать честная! — Яков натянул на голову какую-то тряпку, но она намокла за секунду и теперь бесполезно облепила его лицо. — Ливень!

Мира, у которой не было даже тряпки, промокла мгновенно. Вода лилась за шиворот, стекала по спине, заливалась в сапоги. Её чёрное платье, ещё вчера такое нарядное, превратилось в мокрую тряпку, которая липла к телу и норовила задушить при каждом вдохе. Волосы, которыми она так гордилась, обвисли мокрыми сосульками.

— Надо переждать! — крикнул Яков, пытаясь развернуть лошадь к ближайшим кустам. — Под деревом!

— Под деревом в грозу — это же опасно! — заорала Мира в ответ, но её голос утонул в шуме дождя.

Лошадь, которая, видимо, тоже была не в восторге от перспективы мокнуть под открытым небом, послушно свернула к опушке и остановилась под развесистой сосной. Дождь под сосной был чуть слабее, но всё равно достаточный, чтобы чувствовать себя выловленной из реки.

Мира сидела в повозке, тряслась от холода (апрель в этом году был холодным) и смотрела на свои зачарованные сапоги, которые, как выяснилось, были зачарованы на сухость, но только для ног. Вода внутрь не попадала, но сами сапоги были мокрыми снаружи, и ногам было холодно и неуютно.

— Так не пойдёт! — сказала она себе.

Она — боевая ведьма, выпускница Академии с красным дипломом, владелица семи (ну, ладно, семи работающих) амулетов и походного котла. Неужели она не может остановить какой-то дурацкий дождь?

— Есть же заклинание «Суховей»! — вспомнила она.

«Суховей» — это базовое бытовое заклинание, которое изучают на первом курсе. Оно предназначено для сушки белья, волос и, в расширенной версии, небольших помещений. Мира сдала его на «превосходно», правда, с пометкой преподавателя: «Тенденция к избыточной мощности». Преподаватель тогда имел в виду, что вместо того чтобы высушить платок, Мира высушила всю аудиторию, включая его собственную бороду, которая после этого осыпалась, как прошлогодняя листва. Но с тех пор прошло четыре года, Мира много практиковалась и теперь была уверена, что контролирует силу.

— Что ты там задумала? — настороженно спросил Яков, заметив, что ведьма начала жестикулировать.

— Сейчас всё будет сухим! — пообещала Мира, вылезая из-под сосны на открытое место.

Дождь хлестал её по лицу, но она упрямо вытянула руку, сосредоточилась, представила, как вода испаряется, как влага уходит из одежды, как воздух становится сухим и тёплым, и произнесла:

— Суховей!

Заклинание вышло мощным. Очень мощным.

Вокруг Миры образовалась волна сухого горячего воздуха, которая с грохотом (да, у «Суховея» был грохот, хотя в учебнике этого не было) рванула во все стороны.

Дождь над полем прекратился. Но не только дождь.

Яков, сидевший на облучке, вдруг почувствовал, что его одежда стала жёсткой, как кора. Он попытался пошевелиться — рукав рубахи хрустнул и отломился.

— Твою ж... — начал было он, но вовремя вспомнил, что барышня вроде как приличная, и закончил: — ...мать честная!

Мира обернулась. Результат её колдовства превзошёл все ожидания.

Её платье, ещё секунду назад мокрое и липкое, теперь стояло колом. Буквально. Юбка застыла в том положении, в каком её застало заклинание — чуть расправленная, с намёком на движение. Когда Мира попыталась сделать шаг, ткань издала звук, похожий на ломание сухого печенья, и пошла мелкими трещинами.

Волосы превратились в солому. Не в мягкую, а в ту, которой крыши кроют — жёсткую, ломкую, торчащую во все стороны. Когда Мира провела по ним рукой, несколько прядей отломились и упали на землю с сухим стуком.

— Ой, — сказала Мира.

— Ой? — переспросил Яков. — Это всё, что ты можешь сказать? Глянь на меня!

Мира посмотрела на извозчика. Его армяк, и без того не новый, теперь напоминал панцирь. Рукав, который он пытался согнуть, хрустнул и отвалился целиком. Борода, в которой, возможно, действительно жила своя экосистема, теперь представляла собой жёсткий куст, который при малейшем движении издавал звуки, похожие на треск сухих веток.

Лошадь, стоявшая под сосной, обернулась и посмотрела на Миру с выражением, не оставляющим сомнений: она всё поняла и ничего не простила. Её хвост, прежде пушистый и лохматый, теперь торчал палкой. Грива стояла дыбом, придавая лошади сходство с доисторическим ящером.

— Я... я сейчас исправлю, — пробормотала Мира, пытаясь придумать обратное заклинание. — Есть же «Водяная пыль» или «Орошение»...

— Не надо! — рявкнул Яков с такой силой, что кусок его армяка отвалился и упал в лужу. — Не надо больше ничего! Сиди тихо! Я лучше мокрый, чем картонный!

— Но мы же промокнем снова, — робко заметила Мира.

— А мне плевать! — Яков слез с облучка, хрустя одеждой, как пачкой сухарей. — Я лучше мокрый, чем в таком виде по деревне ехать. Меня люди не поймут!

Он попытался снять армяк, но армяк, превратившийся в картонную конструкцию, сниматься не желал. Пришлось ломать его по частям, как скорлупу. Лошадь тем временем фыркнула и попыталась дотянуться до своего хвоста, чтобы его откусить, но хвост стоял колом, и зубы скользили по нему, не в силах ухватить.

Мира чувствовала себя последней дурой.

— Я всё исправлю, — повторила она, но уже без прежней уверенности. — Просто... мне нужно время.

— Время у нас есть, — буркнул Яков, освободившись наконец от верхней одежды и оставшись в одной мокрой рубахе, которая, к счастью, не пострадала от заклинания — он сидел спиной к эпицентру. — Пока дождь идёт, мы никуда не денемся. А ты сиди и не колдуй. Вообще ничего не колдуй. Дай слово.

— Даю, — вздохнула Мира.

Она снова забралась в повозку, которая, кстати, тоже пострадала: мешки, на которых она сидела, превратились в твёрдые кульки, и сидеть на них стало так же удобно, как на камнях. Сено, которым они были набиты, высохло до состояния проволоки и теперь впивалось в тело через тонкую ткань платья.

Платье, кстати, Мира решила не трогать. Она так и сидела в нём, в картонной юбке, которая стояла раструбом, не давая ей ни сесть нормально, ни даже согнуть ноги. Она напоминала статую самой себя, которую поставили в повозку для украшения.

Дождь между тем не думал прекращаться. Он лил и лил, смывая с полей остатки весеннего снега, наполняя лужи, превращая просёлочную дорогу в реку жидкой грязи.

Яков, оставшийся без армяка, сидел на облучке, ёжился от холода и время от времени бросал на Миру взгляды, в которых смешивались жалость, злость и искреннее недоумение — как такая вообще из Академии выпустилась?

Мира же сидела и думала о том, что, наверное, это самая неудачная дорога в её жизни. И это только начало. А у неё есть всего месяц, чтобы не превратиться в бездарную травницу.

«Ничего, — сказала она себе, вспоминая завет Снежаны. — Я — Громова. Я справлюсь. Просто... нужно быть аккуратнее с заклинаниями. И не применять боевые чары на бытовые нужды. Суховей, конечно, не боевое, но у меня, видимо, рука тяжёлая».

Через час дождь немного стих — перешёл из разряда «ливень, способный потопить ковчег» в разряд «просто сильный дождь, который промочит до нитки, но не убьёт». Яков, оценив ситуацию, решил ехать.

— Всё равно мокрые, — философски заметил он. — А в Кленовом хоть просохнем. Если у тебя есть что сухое надеть.

Мира порылась в памяти. В рюкзаке, уменьшенном и зачарованном на сохранность, была запасная рубаха и штаны (она, как практичный человек, предусмотрела, что в деревне ей придётся много работать, и взяла удобную одежду).

Но рубаха и штаны были в рюкзаке, а рюкзак был под картонной юбкой, до которого сейчас не добраться, не разломав половину одежды.

— Есть, — сказала она. — Доберусь — переоденусь.

— Ну и ладно, — Яков дёрнул вожжи. — Но-о, родимая, поехали!

Лошадь, чей хвост и грива так и остались стоять дыбом, придавая ей сходство с рассерженным дикобразом, тронулась. Повозка заскрипела, залязгала, и они поплелись дальше по размокшей дороге.

Дорога до развилки, которая по плану должна была занять полдня, растянулась на весь остаток дня. Дождь то усиливался, то затихал, но ни разу не прекратился полностью. Яков, привычный к такой погоде, покрикивал на лошадь, лошадь с философским упорством переставляла ноги, а Мира сидела на мешках, в картонной юбке, с соломенными волосами, и чувствовала себя главной героиней какого-то очень плохого сказания.

К вечеру, когда небо на западе начало розоветь, обещая скорое прояснение, они добрались до развилки.

Это был перекрёсток двух просёлочных дорог. На одном из столбов висела покосившаяся табличка с надписью: «Налево — Кленовое (4 версты), направо — Заречье (лесная дорога, 15 вёрст)». Ниже, другой рукой, было приписано: «Не ездить, не ходить, не соваться. Леший задерет».

— Вот, барышня, — Яков остановил лошадь и слез с облучка. — Дальше я не поеду.

— Но до Кленового же всего четыре версты! — возразила Мира.

— А мне в другую сторону, — Яков указал куда-то вдаль, где виднелся дымок. — Меня в Верхние Петухи ждут, товар везу. А Кленовое не по пути.

Мира посмотрела на лесную дорогу, уходящую направо. Она была узкой, заросшей по краям молодыми берёзками, и уходила в темноту. Лес там начинался сразу же, как только кончалось поле — стеной, густой, мрачной, даже на закате казавшейся чёрной.

— Пешком? — спросила она тихо.

— А чего пешком? — Яков пожал плечами. — Ты ж ведьма. У тебя вон метла есть. Лети.

Мира посмотрела на свою метлу. Метла была в чехле, притороченном к рюкзаку. Но... она никогда не летала на метле дальше полигона в Академии. И никогда — в дождь, да ещё с багажом.

— Я лучше пешком, — сказала она.

— Как знаешь, — Яков помог ей сгрузить вещи с повозки. Мешки с сеном и прочей поклажей он оставил себе — они были его грузом, который он вёз в Петухи. Мира забрала только своё: рюкзак, саквояж и чехол с метлой.

— Сколько я тебе должна? — спросила она, уже зная ответ.

— Полтину уже отдала, — сказал Яков. — За проезд до развилки. Дальше — сама.

Он помолчал, покосился на неё, на её картонную юбку, на соломенные волосы, на саквояж, который от возмущения начал тихонько подвывать, и добавил:

— Ты это, барышня... в Кленовом не задерживайся. До темна ещё успеешь. Там люди хорошие, переночуешь, а завтра с утра — в Заречье. Только... — он почесал затылок, — в лес одна не ходи. Найди кого, чтоб проводил. Или хотя бы амулет надень. Сильный.

— Я боевая ведьма, — в который раз напомнила Мира, но в этот раз её голос прозвучал не гордо, а скорее устало.

— Ну-ну, — Яков взобрался на повозку. — Бывай, барышня. Удачи тебе. В Заречье она тебе понадобится.

Он дёрнул вожжи, лошадь с дикобразным хвостом фыркнула и повернула налево, в сторону Верхних Петухов. Через минуту повозка скрылась за поворотом, и Мира осталась одна.

Она стояла на развилке, на размокшей дороге, в картонной юбке, с соломенными волосами, и смотрела на табличку с надписью «Не соваться». Рядом с ней, в кармане, лежал ключ от замка Громовых — её единственная надежда не превратиться в бездарную травницу через три с небольшим недели.

— Вот это начало, — сказала она вслух.

Саквояж согласно взвыл. Рюкзак молчал, но чувствовалось, что он тоже не в восторге.

Мира вздохнула, отыскала взглядом тропинку, ведущую в сторону Кленового — та была чуть шире и утоптаннее, чем дорога на Заречье, — и, подхватив вещи, зашагала.

Тридцать дней.

Двадцать девять.

Двадцать восемь.

Отсчёт продолжался.

Глава 3. Встречают по одёжке, или Добро пожаловать в Заречье

Кленовое оказалось деревней, каких Мира за свою жизнь видела немного. Вернее, она их видела только на картинках в учебнике «Этнография и краеведение для боевых магов» — в разделе «Населённые пункты, которые рекомендуется облетать стороной». Небольшая горстка изб, разбросанных по склону невысокого холма, кривой колодец с журавлём, который выглядел так, будто собрался улететь, но в последний момент передумал и застыл в нелепой позе, и обязательная для любой деревни церковка — деревянная, с облупившейся краской на куполе.

Когда Мира, хлюпая сапогами по грязи, вошла на околицу, на неё никто не обратил внимания. Ну, почти никто. Собака, дремавшая у крайней избы, приподняла голову, посмотрела на картонную юбку, на соломенные волосы, на саквояж, который продолжал тихонько гудеть, и с видом глубокой усталости от жизни положила морду обратно на лапы. Видимо, в Кленовом видали и не такое.

Первая изба, к которой Мира направилась, была самой большой и, судя по всему, самой обжитой. На крыльце сидел мужик в засаленной рубахе и чинил лапоть. При виде Миры он замер, моргнул несколько раз, потом медленно перевёл взгляд на её юбку, потом на волосы, потом снова на юбку и, видимо, решил, что это ему мерещится. Он потёр глаза, помотал головой, но видение не исчезало.

— Здравствуйте, — сказала Мира, стараясь придать голосу максимальную вежливость. — Мне бы переночевать. Я по распределению, в Заречье направлена. Можно у вас?

Мужик открыл рот, закрыл, снова открыл.

— В Заречье? — переспросил он голосом, в котором удивление боролось с жалостью. — Это ж… это ж туда, за лесом?

— За лесом, — подтвердила Мира. — Но сегодня уже поздно, я хотела бы здесь переночевать, а завтра с утра отправиться.

— А ты, девонька, точно ведьма? — спросил мужик, с сомнением разглядывая её диплом, торчащий из-за пояса (диплом, к слову, заклинание «Суховей» не тронул — магические свитки оказались устойчивее обычной ткани). — Что-то ты на ведьму не очень… того… похожа.

— Я боевая ведьма, — с достоинством ответила Мира, хотя после сегодняшних приключений её достоинство было размером с засохшую горошину. — У меня просто дорога не задалась. И заклинание немного…

— Переклинило? — понимающе кивнул мужик. — Бывает. У нас тут, в Кленовом, тоже один маг был, из столицы приезжал, куролесил. Говорят, он потом коровой мычал три дня, пока местная знахарка его не отчитала.

Мира решила не спрашивать, что значит «отчитала». Ей и так уже было страшновато.

— А переночевать можно у тётки Зиновии, — мужик махнул рукой в сторону крайней избы, той самой, у которой дремала собака. — Она пускает заезжих. Только у неё строго: не шуметь, не курить, не колдовать. И если петух утром разбудит — не жаловаться, потому что петух её, и она его любит.

— Спасибо, — искренне сказала Мира. — А сколько я должна?

— С тётей Зиновией сама договаривайся. Она баба справедливая. Скажет цену — не спорь, а то проклянёт.

Мира, которая сама могла проклясть кого угодно, если бы захотела, почему-то не стала спорить с этим утверждением. Она поблагодарила мужика и направилась к крайней избе.

Тётка Зиновия оказалась женщиной лет шестидесяти, с лицом, похожим на печёное яблоко — сморщенным, но румяным. Она стояла на крыльце, подперев рукой щёку, и смотрела на приближающуюся Миру с выражением, в котором читалось: «Я всё видела, всё знаю, и ты меня не удивишь».

— Здравствуйте, — сказала Мира, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к доске, а она не выучила урок.

— Здравствуй, коль не шутишь, — ответила тётка Зиновия. — Слышала уже, что ты в Заречье собралась. И что дорога у тебя не задалась. И что заклинание переклинило. У нас в Кленовом новости быстро разносятся.

Мира вздохнула. В Академии она привыкла, что о её подвигах узнают все за пять минут, но там это были подвиги, а не… это.

— Мне бы переночевать, — повторила она. — И, если можно, баню. И еду.

— Баня — гривна, — без обиняков сказала тётка Зиновия. — Ночлег — полтину. Еда — в зависимости от того, что есть. С тебя, столичной, возьму дороже, потому что ты, небось, привыкла к разносолам.

Мира хотела было возмутиться, но вспомнила совет мужика «не спорь» и промолчала. Она отсчитала монеты, тётка Зиновия взяла их, скептически взвесила на ладони, сунула за пазуху и кивнула:

— Заходи. Сейчас баню истоплю. А пока — переодевайся. У меня тут в сенях висит старый армяк, надень пока. А то в твоём… — она окинула взглядом картонную юбку, — …в этом и сидеть неудобно, и людям страшно.

Мира с радостью накинула армяк. Он пах дымом, овчиной и чем-то ещё, отдалённо напоминающим лошадь, но был мягким и, главное, не стоял колом. Под его полами она кое-как расстегнула застёжки на платье, высвободилась из картонного панциря и чуть не застонала от облегчения.

Платье, снятое с себя, осталось лежать на полу в форме, напоминающей скульптуру. Тётка Зиновия посмотрела на него, покачала головой и сказала:

— Вот что с тобой, столичными, делает образование. Не умеешь ты, милая, с магией обращаться. Вот наша знахарка Веденея — та ни за что бы так не наколдовала. Она бы и дождь остановила, и бельё высушила, и людей бы не напугала.

— Веденея? — переспросила Мира, услышав знакомое имя. — Это знахарка здешняя?

— Она самая, — тётка Зиновия перекрестилась на образ в углу. — Великая женщина. Всю округу лечит, и скотину, и людей. И с лесными духами ладит. Если бы не она, Заречье бы уже давно… — она запнулась, махнула рукой. — В общем, завтра сама увидишь.

Мира хотела расспросить подробнее, но тётка Зиновия уже ушла топить баню, оставив её наедине с её мыслями и картонным платьем, которое так и осталось лежать на полу, напоминая пустую оболочку, из которой она только что вылупилась.

Баня была маленькой, чёрной, с низким потолком и жаром, который, казалось, проникал в самые кости. Мира парилась, блаженно закрыв глаза, и думала о том, что, может быть, в этой глуши есть свои прелести. Например, настоящая баня с берёзовым веником. В Академии бани были магические — быстрые, чистые, но какие-то бездушные. Здесь же пахло деревом, дымом, мокрыми камнями — и это было так по-настоящему, что Мира почти забыла о своих злоключениях.

После бани она надела запасную рубаху и штаны — мягкие, домотканые, которые Снежана когда-то подарила ей на день рождения со словами: «В деревне пригодятся». Снежана, как всегда, оказалась права. Мира даже мысленно пообещала написать ей завтра же — как только доберётся до Заречья и найдёт магическую связь.

Ужин у тётки Зиновии оказался простым, но сытным: щи из квашеной капусты, гречневая каша с маслом и кусок ржаного хлеба. Мира ела так, словно не видела еды неделю — впрочем, нормальной еды она действительно не видела с самого отъезда из Академии.

— Спасибо, — сказала она, когда тарелки опустели. — Вкусно.

— Ешь, ешь, — тётка Зиновия подложила ей добавки. — В Заречье тебя так кормить не будут. Там бабы суровые, готовят — только чтобы живот не болел. А ты ведь молодая, тебе силу набирать надо.

Мира промолчала. Ей не хотелось думать о Заречье сейчас. Ей хотелось просто лечь и уснуть.

И она легла. Тётка Зиновия постелила ей на полатях — высоко под потолком, где было тепло и уютно. Мира свернулась калачиком, накрылась овчиной и уже начала проваливаться в сон, когда…

— КУ-КА-РЕ-КУ!

Мира подскочила так, что стукнулась головой о потолок. На улице было ещё темно, но чей-то наглый, пронзительный голос разрывал ночную тишину с упорством, достойным лучшего применения.

— КУ-КА-РЕ-КУ!

— Это что?! — прохрипела Мира, сползая с полатей.

— Петух, — донеслось снизу спокойный голос тётки Зиновии. — Я ж говорила, не жаловаться. Он у меня такой — каждые два часа поёт. Думает, что он главный.

— Каждые два часа?! — Мира в ужасе посмотрела в окно. За окном была тьма, хоть глаз выколи. — Но сейчас же ночь!

— Он так время определяет, — философски заметила тётка Зиновия. — Привыкнешь. У нас в Кленовом все привыкли.

Мира рухнула обратно на овчину, зажала уши подушкой (подушка была набита сеном и пахла лугом) и попыталась уснуть. Петух, словно почувствовав, что у него появился благодарный слушатель, заливался с ещё большим усердием.

В следующий раз он запел ровно через два часа. И ещё через два. И ещё. К утру Мира уже знала его голос среди тысячи, могла предсказать, в какой именно момент он наберёт в грудь воздуха, чтобы издать очередное «ку-ка-ре-ку», и даже начала подозревать, что это не простой петух, а какой-то демонический посланник, насланный на неё ректором в отместку за все её прегрешения.

Когда наконец рассвело, Мира встала, чувствуя себя разбитой, но полной решимости. Она собрала вещи, поблагодарила тётку Зиновию (петуха — не поблагодарила, но сдержалась, чтобы не превратить его в ощипанную курицу) и отправилась в путь.

Дорога до Заречья, как ей объяснили в Кленовом, шла через лес. Лес этот назывался Черноборьем, и о нём в Кленовом рассказывали такое, что у Миры волосы на голове шевелились (и это были уже не соломенные, а свои, родные — после бани и нормальной одежды она выглядела почти прилично). Говорили, что в Черноборье водятся лешие, кикиморы, русалки и прочая нечисть, что граница между Явью и Навью там тонкая, как паутина, и что простому человеку входить в лес без проводника — верная погибель.

— Но ты ж ведьма, — напутствовала её тётка Зиновия, когда Мира стояла на околице, глядя на тёмную стену леса. — Тебе, может, и не страшно. Только ты это… амулеты надень. И не ходи прямо, а держись тропы. Там, говорят, старая дорога есть, ещё от хранителей. Она тебя выведет.

— Спасибо, — сказала Мира и шагнула в лес.

Черноборье встретило её тишиной.

После ночного крика петуха эта тишина казалась почти оглушительной. Даже птицы здесь, кажется, пели вполголоса, словно боялись разбудить что-то, что спит в глубине леса. Деревья стояли стеной — старые, мшистые, с корнями, которые вылезали из земли и тянулись к тропе, словно хотели схватить за ногу. Свет сюда почти не проникал, и даже в полдень здесь царил сумрак.

Тропа, о которой говорила тётка Зиновия, была едва заметна — узкая, заросшая, но всё же различимая. Мира шла по ней, стараясь не смотреть по сторонам, потому что каждый куст казался ей подозрительным, а каждый пень — похожим на сгорбленную фигуру.

Первый час прошёл без приключений. Второй — тоже. Мира начала даже расслабляться, подумывая, что все страшилки про Черноборье — это просто деревенские байки, которыми пугают детей. Но ровно на третьем часу пути она поняла, что ошиблась.

Тропа внезапно раздвоилась. А потом — раздвоилась снова. А потом Мира заметила, что дерево, мимо которого она проходила уже третий раз, имеет приметный изгиб ствола, напоминающий вопросительный знак.

— Я заблудилась? — спросила она вслух. Голос прозвучал глухо, словно его проглотил мох.

В ответ где-то в глубине леса кто-то хохотнул. Тихо, едва слышно, но Мира уловила.

— Выходи, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Я — хранительница этой границы, между прочим. Мне здесь служить. Так что давай знакомиться.

Из-за дерева вышел леший.

Мире приходилось читать о леших в учебнике «Низшая и средняя нечисть: классификация и методы взаимодействия». Но рисунки в учебнике были схематичными и не передавали и десятой доли того, что она увидела сейчас.

Леший был высоким — выше любого человека, которого Мира встречала. Весь он был словно соткан из леса: тело — корявое, поросшее мхом, руки — длинные, с пальцами-ветками, лицо — не то человеческое, не то звериное, с глазами, которые светились зелёным, как гнилушки в болоте. Одет он был в рваную дерюгу, из которой торчали пучки сухой травы.

— Хранительница, говоришь? — голос лешего был похож на скрип старого дерева. — А маленькая какая. И пахнет от тебя… столицей. И учебниками. И ещё чем-то палёным.

— Это заклинание переклинило, — буркнула Мира, чувствуя, что краснеет. — Я вообще-то красный диплом получила. И специализация — боевая магия.

— Красный, значит? — леший хмыкнул, и это был звук, похожий на треск сухой ветки. — А в лесу-то ты заблудилась, красный диплом. Тропа-то вон она, — он указал длинным корявым пальцем куда-то в сторону, — только ты её не видишь, потому что смотреть не умеешь. Лес не книжка, его глазами не читают.

Мира хотела обидеться, но вовремя вспомнила наставления из того же учебника: «С лешими не спорь, не груби, не пытайся применить силу. Леший — дух леса, и в лесу он сильнее любого мага. Лучший способ договориться — проявить уважение».

— Прости, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал искренне. — Я действительно ещё не умею читать лес. Но я хочу научиться. Меня сюда направили хранительницей, и я буду здесь служить. Поможешь мне?

Леший посмотрел на неё долгим взглядом. Глаза его светились, и Мира чувствовала, что он видит её насквозь — и её упрямство, и её страх, и её обиду на распределение, и её тайную надежду, что здесь, в этом лесу, она наконец найдёт что-то важное.

— Помочь? — переспросил он. — А что мне за это будет?

— Уважение, — сказала Мира. — И… я не буду мешать твоему лесу. И буду защищать границу, как положено хранителю.

— Уважение — это хорошо, — леший склонил голову набок, и при этом движении с его «волос» посыпались сухие листья. — А ещё? Гостинцы любишь привозить?

— Гостинцы? — Мира растерялась. — Я… могу привозить. Что ты любишь?

— Мёд люблю, — сказал леший. — Настоящий, лесной. И хлеб. И чтобы меня не трогали, когда я не хочу, чтобы меня трогали. И чтобы границу держали крепко, потому что за ней — Навь, а оттуда всякое может выползти.

— Договорились, — кивнула Мира. — Мёд, хлеб и уважение. А ты мне покажешь дорогу?

Леший махнул рукой, и тропа перед Мирой преобразилась. Та, что была заросшей и неясной, вдруг стала чёткой, утоптанной, словно по ней только что прошёл кто-то тяжёлый.

— Иди прямо, — сказал леший. — Не сворачивай. Через час выйдешь к Заречью. А там — увидишь.

Он сделал шаг назад и растворился между деревьями, словно его и не было. Только лёгкий скрип ветвей напомнил, что встреча была не плодом воображения.

Мира выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, но она чувствовала странное удовлетворение. Первый лесной дух — и она с ним договорилась. Может, у неё действительно есть задатки хранительницы?

Час спустя, как и обещал леший, деревья начали расступаться. В просветах между стволами замелькало небо, потом показались поля, а потом — избы. Заречье.

Мира вышла из леса и остановилась.

Деревня была… маленькой. Очень маленькой. Избёнок десять-двенадцать, разбросанных по берегу неширокой речушки, которая здесь, видимо, и дала название поселению. За избами виднелись огороды, за огородами — поля, а за полями — снова лес. Тот самый лес Черноборье, из которого она только что вышла.

Центральная улица была пуста. Ни души. Только собака, похожая на ту, что дремала в Кленовом, лежала посреди дороги и лениво поглядывала на пришелицу.

— Здравствуй, — сказала Мира собаке. Собака махнула хвостом, но вставать не стала.

Мира прошла вдоль улицы, разглядывая избы. Они были добротными, но какими-то… придавленными, что ли. Ставни закрыты, трубы не дымят, заборы покосились. Такое впечатление, что деревня спала, и её никто не будил уже много лет.

В конце улицы, на самом отшибе, стоял дом. Вернее, то, что от него осталось.

Мира подошла ближе и поняла, что это и есть её новое жильё.

Дом был когда-то, видимо, большим — сруб из толстых брёвен, с резными наличниками и высоким крыльцом. Но это было «когда-то». Сейчас брёвна почернели от времени, наличники облупились, крыльцо покосилось так, что подниматься на него можно было только с риском для жизни. Ставни на окнах висели на одной петле, а крыша… крыша отсутствовала наполовину. Там, где она ещё держалась, виднелись дыры, заткнутые пучками соломы, а в самом центре зияла такая прореха, что сквозь неё можно было разглядеть небо.

— Это шутка? — спросила Мира у собаки, которая, оказывается, увязалась за ней и теперь сидела рядом, с интересом наблюдая за её реакцией.

Собака не ответила, но выражение её морды явно говорило: «Нет, не шутка. Добро пожаловать».

Мира обошла дом вокруг. Сзади к нему примыкал покосившийся сарай, в котором, судя по запаху, когда-то держали скотину. Рядом — колодец с журавлём, который, в отличие от кленовского, не собирался улетать, а уже улетел — вернее, сломался и лежал на земле, подперев стену сарая.

Огород зарос крапивой в человеческий рост. В крапиве угадывались грядки — когда-то здесь сажали что-то полезное, но теперь это было царство сорняков.

— И это я должна называть домом? — Мира повернулась к собаке. — Я пять лет училась на отлично, терпела ректора, сдавала экзамены, а мне дают… это?

Собака чихнула, словно говоря: «Не ной, бывало и хуже».

— Ты вообще чья? — спросила Мира.

Собака встала, потянулась и побежала к соседнему дому — тому, что выглядел чуть более обжитым. У крыльца она остановилась, оглянулась на Миру и гавкнула. Один раз. Коротко. Словно приглашала.

Мира вздохнула и пошла за собакой.

Из дома вышел старик. Невысокий, сутулый, с длинной седой бородой, которая, казалось, была длиннее его самого. Одет он был в старый кафтан, подпоясанный верёвкой, на ногах — лапти. Увидев Миру, он прищурился, поднёс руку к уху и громко спросил:

— Чего?

— Здравствуйте! — крикнула Мира, решив, что старик плохо слышит.

— Чего надо? — переспросил старик, не меняя громкости.

— Я — новая хранительница! Мирослава Громова! Меня из Академии прислали!

— Не слышу! — заорал старик.

— Я говорю, я — хранительница! — Мира уже сама начала кричать. — Меня распределили в вашу деревню!

— А, распределили! — старик внезапно перестал притворяться глухим и заговорил нормальным голосом. — Ну, заходи, коль распределили. Я — Антип, староста здешний.

— А я думала, вы глухой, — растерянно сказала Мира.

— Глухой, когда надо, — Антип хитро прищурился. — А когда не надо — слышу. Проходи, рассказывай.

Он провёл её в избу. Внутри было чисто, но бедно: стол, лавки, печь, в углу — образа. Пахло сушёными травами и хлебом.

— Садись, — Антип указал на лавку. — Рассказывай, какая ты есть хранительница.

Мира села, чувствуя себя неуверенно. Она ожидала, что в деревне её встретят хлебом-солью, устроят торжественную встречу, как положено по уставу о приёме магических лиц на местах. Вместо этого — покосившийся дом, притворяющийся глухим староста и собака, которая смотрит на неё с укоризной.

— Я — выпускница Академии, — начала она, стараясь говорить чётко и уверенно. — Красный диплом, специализация «Боевая магия и охрана границ». Меня направили сюда на пять лет. Я должна стать хранительницей границы между Явью и Навью, найти ключ-артефакт в руинах Громов-Камень и… ну, в общем, всё, что положено. И сделать это нужно быстро — у меня месяц, иначе Совет изымет дар.

— Месяц, говоришь? — Антип почесал бороду. — Это который ожерелье и меч? Мы про такое слыхали. Только они, бают, в замке старом, а замок тот лесом почти поглотило. Туда уже лет сто никто не ходил. Опасно.

— Я справлюсь, — твёрдо сказала Мира. — Мне нужно только найти дом, где остановиться, и разобраться с делами. Мне сказали, что здесь есть дом, выделенный для хранителя.

— Есть, — Антип кивнул. — Ты, наверное, его уже видела. На отшибе. Дом Громовых.

— Тот, с дырявой крышей? — уточнила Мира.

— Он самый, — староста ничуть не смутился. — Там твои предки жили, когда границу держали. Последний хранитель, твой дед, погиб лет тридцать назад. С тех пор дом и стоит. Никто в него не входил — боялись. Родовая магия, не всякому можно.

— Но мне-то можно, — Мира встала. — Я — Громова.

— Можно, — согласился Антип. — Только ты это… крышу сначала почини. А то дожди скоро, зальёт всё.

Мира хотела сказать, что она — боевая ведьма, а не плотник, но вовремя прикусила язык. В конце концов, если её предки справлялись, справится и она.

— А где здесь можно найти плотника? — спросила она.

— Плотника? — Антип задумался. — У нас в Заречье плотника нет. Кузнец есть, Ярило. Он может что-то по железу сделать. А по дереву — так любой мужик может, только они не очень-то хотят. Дом Громовых они побаиваются.

— Побаиваются? — Мира нахмурилась. — Почему?

Так место-то особенное, — Антип понизил голос. — Дом на границе стоит. С одной стороны — деревня, с другой — лес. И граница там тонкая. Нечисть всякая так и шныряет. Говорят, после того как дед твой погиб, в доме том кто-то поселился. Нелюдь какая.

Мира почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Какая ещё нелюдь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А кто ж его знает, — Антип развёл руками. — Никто ж не ходил. Может, и нет ничего. А может, есть.

Мира подумала о том, что ей всё равно придётся туда идти. У неё нет другого жилья, а ночевать на улице в лесу — не вариант, тем более что время поджимало. В кармане лежал родовой ключ, который должен был открыть дверь.

— Ладно, — сказала она решительно. — Я пойду. А вы, Антип, будьте добры, расскажите мне про местных. Кто здесь есть, с кем мне нужно познакомиться?

— С Веденеей познакомься, — сказал староста. — Она у нас знахарка, главный человек после старосты. То есть после меня. Она тебе всё про границу расскажет, про лес, про нечисть. Она здешняя, многое знает. И вещи тебе в дом отнесёт — у неё там кое-что из старого хозяйства сохранилось.

— Веденея, — повторила Мира. Она уже слышала это имя от тётки Зиновии. — Где её найти?

— А вон её дом, — Антип махнул рукой в сторону избы через две улицы. — Только она сейчас, наверное, в лесу. Травы собирает. К вечеру вернётся. Ты давай пока в дом иди, осмотрись. А она сама придёт. Она всегда приходит, когда надо.

Мира попрощалась со старостой, который снова притворился глухим, когда она спросила, где взять хотя бы ведро и метлу, и вышла на улицу.

Собака, которая всё это время ждала у крыльца, встала и пошла за ней.

— Ты опять? — спросила Мира.

Собака вильнула хвостом.

— Хочешь со мной жить? Я, вообще-то, кошатница. Мне бы фамильяра, а ты — собака.

Собака фыркнула, словно говоря: «Ты сначала дом осмотри, а потом выбирай».

Мира вздохнула и направилась к дому Громовых.

Дом, если к нему подходить с другой стороны, оказался не таким уж безнадёжным. Да, крыша дырявая, да, крыльцо покосилось, но стены были крепкими, а окна, если не считать отсутствия стёкол в двух из них, выходили на лес и реку. И вид был красивый: заросли ивняка, речка, за речкой — луг, а за лугом — лес. И ни одной соседней избы поблизости. Полное уединение.

— В этом есть свои плюсы, — сказала Мира собаке. — Если я случайно что-то взорву, никто не пострадает.

Собака посмотрела на неё с выражением, которое трудно было истолковать иначе, как «ты серьёзно?».

Мира подошла к двери. Дверь была массивной, дубовой, с коваными петлями, покрытыми ржавчиной. В центре двери виднелась замочная скважина — старинная, сложной формы.

— Ну, посмотрим, — сказала Мира, доставая из кармана ключ.

Ключ в её руке нагрелся, засветился слабым синим светом — точно так же, как в Академии. Мира вставила его в скважину. Ключ вошёл легко, словно его там ждали. Она повернула.

Замок щёлкнул глухо, уверенно. И в тот же миг по всему дому прошла дрожь — словно что-то огромное и древнее вздохнуло после долгого сна. Изнутри донёсся звук, похожий на скрип половиц, на шорох крыльев, на далёкий звон колокольчика.

— Ого, — сказала Мира.

Она толкнула дверь, и та медленно, со скрипом, отворилась.

Внутри было темно и пахло затхлостью, сыростью и ещё чем-то неуловимым — то ли ладаном, то ли старой магией. Мира шагнула через порог, вытянув перед собой руку с амулетом, который начал светиться, разгоняя тьму.

Она оказалась в больших сенях. Слева и справа — двери, прямо — лестница на второй этаж. Пол был засыпан сухими листьями — их нанесло через дыры в крыше. В углу стоял древний сундук, покрытый резьбой. На стене висело что-то, когда-то бывшее зеркалом, но теперь это была просто мутная поверхность, в которой ничего нельзя было разглядеть.

— Ну, здравствуй, дом, — сказала Мира. — Я — твоя новая хозяйка. Будем знакомы.

В ответ сверху что-то шуршало. Мира подняла голову. На лестнице, на верхней ступеньке, сидел… никто. Там было пусто. Но шорох не прекращался.

— Это ветер, — сказала Мира себе. — Просто ветер в дырявой крыше.

Собака, которая всё это время стояла на пороге, вдруг попятилась, заскулила и убежала.

— Вот спасибо, — сказала Мира ей вслед. — Напарница.

Она сделала глубокий вдох, подавила желание выбежать обратно и начала осмотр.

Первая комната, в которую она заглянула, оказалась бывшей горницей. Здесь, видимо, принимали гостей: стоял большой стол, лавки, в углу — изразцовая печь, которая, к удивлению Миры, была цела. На столе лежал слой пыли толщиной в палец, а на лавках — истлевшие тряпки, которые когда-то были, наверное, половиками.

Вторая комната была поменьше — спальня. Там стояла кровать с резными столбиками, на которой сохранились остатки балдахина. Рядом — комод, а на комоде — пустые пузырьки. Никаких зелий, ничего ценного. Только пыль и запустение.

На втором этаже было ещё две комнаты — одна, видимо, детская (там стояла маленькая кроватка и валялась игрушечная деревянная лошадка), и одна — совсем маленькая, похожая на кладовку. Там Мира нашла сундук с инструментами: молоток, гвозди, стамеска, пила. Всё было ржавым, но, возможно, ещё пригодным.

— Крышу, конечно, я не починю, — сказала она себе. — Но хотя бы заткнуть дыры чем-нибудь — смогу.

Она спустилась вниз, вышла во двор и огляделась. Крапива, бурьян, покосившийся сарай. Рядом с сараем валялась старая лестница — может, её можно использовать, чтобы забраться на крышу.

Мира взялась за лестницу. Лестница, не выдержав испытания временем, развалилась в её руках.

— Прекрасно, — сказала Мира. — Просто прекрасно.

Она посмотрела на небо. Небо было чистым, но Антип сказал, что скоро дожди. А если пойдёт дождь, её «дом» превратится в бассейн. И времени на раскачку не было — месяц пролетит незаметно.

— Надо найти что-то, чтобы закрыть дыры, — пробормотала она. — Доски, рогожу, хоть что-то.

Она обошла двор, заглянула в сарай. В сарае нашлось несколько досок, кусок старой парусины и разбитое корыто. Не густо, но на первое время сойдёт.

Мира взяла доски, приставила их к стене дома, взобралась на шаткую конструкцию (рискуя жизнью) и начала заколачивать самые большие дыры в крыше. Получалось криво, но главное — дыры закрывались. Парусину она накинула сверху, придавив камнями, которые нашла тут же, на крыше (откуда там камни — загадка, но Мира решила не искать ответа).

К вечеру она с горем пополам закончила. Крыша теперь напоминала лоскутное одеяло, но, по крайней мере, небо сквозь неё было почти не видно.

Мира спустилась, вытерла пот со лба и почувствовала, что жутко голодна. В рюкзаке у неё были сухари и кусок сыра, которые она взяла в Кленовом, но есть их холодными, сидя в пыльном доме, не хотелось.

— Надо идти к знахарке, — решила она. — Во-первых, познакомиться. Во-вторых, может, она знает, где здесь можно раздобыть еды. И воды. И свечей. И вообще — всего. Говорят, у неё вещи для дома сохранились.

Она взяла амулет, диплом (на всякий случай, чтобы подтвердить свой статус) и направилась к дому Веденеи.

Дом знахарки стоял в центре деревни и отличался от остальных тем, что был… живым. Ставни открыты, труба дымит, на крыльце сидит рыжий кот и умывается лапой. Пахнет от дома травами — так сильно, что даже с улицы можно было различить мяту, зверобой, чабрец и ещё десяток запахов, которые Мира не могла опознать.

Она постучала.

— Войдите! — раздался изнутри женский голос — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

Мира вошла.

Внутри было тепло, светло и тесно. Везде — пучки трав, связки кореньев, банки, склянки, ступки, пестики. На столе — дымящийся чайник и глиняные кружки. У печи стояла женщина — невысокая, коренастая, в тёмном платье и белом переднике. Волосы её были седыми, но лицо — молодым, с острыми скулами и пронзительными серыми глазами. Это была Веденея.

— Здравствуй, — сказала она, не спрашивая, кто пришёл и зачем. — Новая хранительница? А я ждала тебя ещё вчера. Дорога задержала?

— Немного, — призналась Мира. — Я… у меня заклинание переклинило.

— Видела, — Веденея усмехнулась. — Леший рассказывал. Говорит, какая-то столичная штучка с дипломом заблудилась, а когда пыталась просушиться, превратила себя в чучело.

Мира покраснела до корней волос.

— Это было не совсем чучело, — пробормотала она. — Просто… одежда немного задубела.

— Немного, — Веденея покачала головой. — Ладно, садись, чай пей. Рассказывай, зачем пришла.

Мира села за стол, взяла кружку. Чай был тёмным, горьковатым, с запахом лесных ягод и чего-то ещё, от чего сразу стало тепло на душе.

— Мне нужна помощь, — сказала она, решив не ходить вокруг да около. — Я должна стать хранительницей. Найти ключ-артефакт в руинах замка. Но я не знаю ни местности, ни обычаев, ни… ничего. А мой дом — он в ужасном состоянии. Мне нужна крыша, еда, вода, свечи. Я готова платить.

— Платить, — Веденея хмыкнула. — А чем ты, столичная, платить будешь? Медяками? Или, может, дипломом?

— У меня есть навыки, — Мира выпрямилась. — Я боевая ведьма. Могу помочь с нечистью, могу защитить деревню, могу…

— Можешь случайно подсушить всё до состояния картона, — закончила Веденея. — Знаю. Леший рассказал.

Мира почувствовала, что ещё немного — и она взорвётся. Но сдержалась.

— Я учусь на своих ошибках, — сказала она ровно. — И я здесь не по своей воле, но раз уж я здесь, я сделаю всё, что от меня требуется. И даже больше. Я — Громова, и я не намерена позорить свой род.

Веденея посмотрела на неё долгим взглядом. В её серых глазах мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли уважение.

— Громова, — повторила она. — Последняя Громова. Твой дед был хорошим хранителем. Сильным. Справедливым. Лес его уважал. А вот твой отец… — она запнулась, махнула рукой. — Неважно. Что ж, если ты хочешь стать хранительницей, тебе придётся многому научиться. И первое — не дипломом махать, а лес чувствовать.

— Я уже начала, — сказала Мира. — Я встретила лешего. Мы договорились.

— Договорилась? — Веденея удивилась. — С Лешилой? И он тебя не закружил?

— Нет, — Мира ощутила гордость. — Я пообещала ему мёд и уважение. И он показал мне дорогу.

— Хм, — Веденея прищурилась. — Может, в тебе и правда есть что-то от Громовых. Ладно, помогу я тебе. И крышу починить помогу, и с едой. И вещи кое-какие для дома у меня припасены — ещё от твоего деда осталось. Я всё хранила, думала, вдруг кто из рода объявится.

Она подошла к сундуку в углу, открыла его и достала узел с вещами: старое, но крепкое одеяло, пару свечей, глиняную миску, кружку, деревянную ложку и даже небольшой запас сушёных трав.

— А вот это для первого раза, — она протянула Мире узелок с едой. — Хлеб, сало, лук. Не побрезгуй.

Мира смотрела на эти скромные, такие нужные вещи, и у неё защипало в глазах.

— Спасибо, — сказала она искренне. — Я не знаю, чем отблагодарить.

— А ты не благодари, — Веденея усмехнулась. — Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт. Руины эти — место опасное. А ключ, который тебе надо найти, просто так не даётся. Там испытания будут. И не только магические. Но если выживешь — тогда и поблагодаришь.

— Я справлюсь, — твёрдо сказала Мира.

— Посмотрим, — Веденея взяла узел с вещами, перекинула через плечо. — Пойдём, провожу тебя до дома. Заодно посмотрю, что там с крышей. Может, Ярилу на завтра позовём.

Они вышли на улицу. Было уже темно. На небе высыпали звёзды — яркие, крупные, каких в столице не увидишь. В лесу за деревней кто-то ухал — то ли филин, то ли кто покрупнее. Ветер шумел в верхушках деревьев, и в этом шуме Мире слышался то ли шёпот, то ли песня.

Веденея помогла ей донести вещи до дома, оглядела крышу, покивала:

— Ничего, так и живут. Завтра Ярило придёт, подлатает. А ты пока устраивайся. И не бойся, дом тебя примет. Ты — Громова, это твоё место.

Она ушла, и Мира осталась одна. Внутри было темно и холодно. Она зажгла свечу (одну из тех, что дала ей Веденея), поставила на стол, развернула узелок с едой. Хлеб был свежим, сало — с прослойкой, лук — жёлтым и крепким. Мира отрезала кусок хлеба, положила на него сало, съела. Потом запила водой из фляги.

— Ничего, — сказала она себе, глядя на пляшущий огонёк свечи. — Я справлюсь. Я починю крышу, найду ключ, стану настоящей хранительницей. И тогда пусть только кто-нибудь посмеет назвать меня «столичной штучкой».

Она постелила одеяло из Веденеиного узла на лавку, накрылась плащом и легла. Спать было неудобно, холодно и немного страшно. Каждый шорох казался подозрительным, каждая тень — живой. Но усталость взяла своё, и Мира провалилась в сон.

Ей приснился лес. Огромный, древний, полный светящихся глаз и шёпотов. И в центре леса — руины замка, из которых тянулась рука. Чья-то рука, чёрная, с длинными пальцами, тянулась к ней, и голос, скрипучий, как старые кости, шептал:

— Иди ко мне, Громова. Я ждал тебя…

Мира проснулась в холодном поту. Свеча догорела, в доме было темно. За окном выл ветер, и где-то совсем рядом — так близко, что, казалось, под самым окном — кто-то засмеялся.

— Это ветер, — сказала Мира вслух. — Просто ветер.

Но в душе у неё поселилась тревога. Что-то в этом лесу, в этих руинах, ждало её. И это «что-то» не сулило ничего хорошего.

Она перевернулась на другой бок, зажмурилась и заставила себя уснуть. Завтра будет новый день. Завтра она начнёт всё сначала.

А за окном ветер выл и выл, и где-то в лесу, в руинах древнего замка, в подвалах, закованных в цепи, древнее зло открыло глаза и улыбнулось.

— Пришла, — прошептал голос. — Последняя Громова. Наконец-то.

И лес затих.

Глава 4. Лесное наследство

Утро в Кленовом встретило Миру серым небом и настойчивым запахом мокрых кур. Она переночевала у тётки Зиновии, выслушала все возможные сплетни о Заречье, надышалась дымом из печи и проснулась с твёрдой уверенностью, что сегодня её ждут либо великие открытия, либо великие неприятности. Судя по тому, как складывалась дорога, скорее второе.

— Ты это, барышня, — сказала тётка Зиновия, подавая ей на дорогу краюху хлеба и горсть вяленой рыбы, — в лес одна не ходи. Найди кого, чтоб проводил.

— Я договорюсь, — отмахнулась Мира, пряча припасы в рюкзак.

— С кем? Ты там никого не знаешь.

— С лешим, — брякнула Мира и сама испугалась собственной смелости.

Тётка Зиновия посмотрела на неё как на умалишённую, перекрестилась и больше ничего не сказала.

Лес Черноборье встретил Миру тишиной. Не той, уютной, лесной, когда птицы поют и ветер шумит, а давящей, ватной, словно кто-то накрыл весь лес огромным одеялом и забыл снять. Дорога, которая по рассказам должна была быть «старой, ещё от хранителей», едва угадывалась под слоем прошлогодней листвы и свежей поросли.

Мира шла осторожно, то и дело проверяя амулеты. Семь работающих — это, конечно, не пятнадцать, но лучше, чем ничего. Компас врал, как и говорили в Академии: стрелка дёргалась, показывала то на север, то на юг, то на какое-то совсем уж фантастическое направление, где, по идее, должен был быть запад, но на самом деле был восток. Пришлось положиться на чутьё и солнце, которое, к счастью, иногда проглядывало сквозь тучи.

Первый час прошёл без приключений. Второй — тоже. Мира уже начала подумывать, что все страшилки про Черноборье — это просто деревенские байки, которыми пугают детей и доверчивых столичных ведьм. Но ровно в начале третьего часа она поняла, что ошиблась.

Тропа раздвоилась. Потом — раздвоилась снова. А потом Мира заметила, что мимо одного и того же корявого дуба с дуплом, напоминающим оскаленный рот, она проходит уже в третий раз.

— Я заблудилась, — сказала она вслух.

Тишина не ответила. Но где-то в глубине леса кто-то хохотнул. Тихо, едва слышно.

— Выходи, — сказала Мира, сжимая в кармане амулет. — Я — хранительница этой границы. Мне здесь служить. Так что давай знакомиться по-хорошему.

Из-за дерева вышел леший.

Мире приходилось читать о леших в учебнике «Низшая и средняя нечисть: классификация и методы взаимодействия». Но рисунки в учебнике были схематичными и не передавали и десятой доли того, что она увидела сейчас.

Леший был высоким — выше любого человека, которого Мира встречала. Весь он был словно соткан из леса: тело — корявое, поросшее мхом, руки — длинные, с пальцами-ветками, лицо — не то человеческое, не то звериное, с глазами, которые светились зелёным, как гнилушки в болоте. Одет он был в рваную дерюгу, из которой торчали пучки сухой травы.

— Хранительница, говоришь? — голос лешего был похож на скрип старого дерева. — А маленькая какая. И пахнет от тебя... столицей. И учебниками. И ещё чем-то палёным.

— Это заклинание переклинило, — буркнула Мира, чувствуя, что краснеет. — Я вообще-то красный диплом получила. И специализация — боевая магия.

— Красный, значит? — леший хмыкнул, и это был звук, похожий на треск сухой ветки. — А в лесу-то ты заблудилась, красный диплом. Тропа-то вон она, — он указал длинным корявым пальцем куда-то в сторону, где, казалось, не было ничего, кроме сплошной стены деревьев, — только ты её не видишь, потому что смотреть не умеешь. Лес не книжка, его глазами не читают.

Мира хотела обидеться, но вовремя вспомнила наставления из учебника: «С лешими не спорь, не груби, не пытайся применить силу. Леший — дух леса, и в лесу он сильнее любого мага. Лучший способ договориться — проявить уважение».

— Прости, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал искренне. — Я действительно ещё не умею читать лес. Но я хочу научиться. Меня сюда направили хранительницей, и я буду здесь служить. У меня всего месяц, чтобы найти родовые артефакты и принять силу, иначе я потеряю дар. Поможешь мне?

Леший посмотрел на неё долгим взглядом. Глаза его светились, и Мира чувствовала, что он видит её насквозь — и её упрямство, и её страх, и её обиду на распределение, и её тайную надежду, что здесь, в этом лесу, она наконец найдёт что-то важное.

— Месяц, говоришь? — переспросил он. — Мало. Но Громовы всегда торопились. Ладно, помогу. Только ты мне потом мёду принесёшь. Настоящего, лесного. И хлеба. И чтобы границу держала крепко.

— Договорились, — кивнула Мира, чувствуя, как гора сваливается с плеч. — Мёд, хлеб и уважение. А ты мне покажешь дорогу к замку?

— К замку? — леший склонил голову набок, и с его «волос» посыпались сухие листья. — А зачем тебе замок? Там же ничего нет, одни руины.

— Там артефакты, — сказала Мира. — Ожерелье Хранителя и Меч-кладенец. Без них я не смогу стать настоящей хранительницей.

— Ожерелье... — леший словно принюхался. — Меч... Были такие. Давно. Твой дед их спрятал, когда понял, что не может больше. Думал, что когда-нибудь придёт новый хранитель. Видно, дождался.

Он махнул рукой, и тропа перед Мирой преобразилась. Та, что была заросшей и неясной, вдруг стала чёткой, утоптанной, словно по ней только что прошёл кто-то тяжёлый.

— Иди прямо, — сказал леший. — Не сворачивай. Через час выйдешь к холму. А там — увидишь.

Он сделал шаг назад и растворился между деревьями, словно его и не было. Только лёгкий скрип ветвей напомнил, что встреча была не плодом воображения.

Мира выдохнула и зашагала дальше. Час пути — не час, а показалось, что прошла целая вечность. Ноги гудели, рюкзак тянул плечи вниз, а саквояж с книгами то и дело норовил улететь, напоминая, что в Академии её так и не научили правильно упаковывать магический багаж.

Холм, о котором говорил леший, возник внезапно. Сначала Мира увидела просто возвышенность, поросшую молодым лесом, а потом — сквозь стволы и ветви — проглянули камни. Серые, массивные, покрытые мхом, они складывались во что-то огромное, древнее, величественное и одновременно печальное.

Громов-Камень.

Замок стоял на высоком холме, который когда-то, видимо, был искусственно насыпан. Сейчас холм порос молодым лесом, но сквозь деревья всё ещё были видны мощные каменные стены — серые, покрытые мхом, местами осыпавшиеся, но всё ещё внушительные. Башни, которых было четыре по углам, сохранились лучше — они вздымались над кронами, и на одной из них Мира заметила остатки флага или вымпела, давно истлевшего и превратившегося в лохмотья.

— Вот ты какой, — прошептала Мира, глядя на замок. — Родовое гнездо. Ну, здравствуй.

Она двинулась вверх по склону, продираясь сквозь молодую поросль и переступая через камни, которые когда-то были частью крепостной стены. Вход в замок был через главные ворота — или то, что от них осталось. Две огромные створки, кованные железом, валялись на земле, частично вросшие в неё. Над воротами сохранилась каменная арка, и на ней — едва различимый герб. Мира подошла ближе, протёрла камень рукой.

Меч, ожерелье и дуб, чьи корни уходят в круг. Тот же герб, что на шкатулке с ключом.

— Громовы, — сказала она, проводя пальцами по резьбе. — Я здесь.

Она вошла во внутренний двор.

То, что она увидела, было одновременно величественным и печальным. Двор был вымощен каменными плитами, но плиты проросли травой и кустарником. Посередине когда-то был колодец — сейчас от него остался только каменный круг, заросший мхом. Справа и слева — руины хозяйственных построек, а прямо — главное здание, с высокими окнами-бойницами и массивной дверью, которая, к удивлению Миры, была закрыта.

— Заперто, — сказала она, подходя к двери. — Но ключ-то у меня есть.

Достала ключ из кармана. Тот в её руке нагрелся, засветился слабым синим светом, и Мира услышала не звон — ощущение, будто древняя магия отозвалась на её прикосновение.

— Ну, открывай, — сказала она и вставила ключ в скважину.

Замок щёлкнул. Дверь медленно, со скрежетом, отворилась. Изнутри пахнуло сыростью, плесенью и ещё чем-то — неуловимым, острым, как запах грозы.

Мира шагнула внутрь.

Она оказалась в большом зале. Когда-то здесь, наверное, были пиры, принимали гостей, слушали сказителей. Сейчас зал был пуст, если не считать обломков мебели, груды камней, осыпавшихся со сводов, и толстого слоя пыли на всём.

Но не это привлекло её внимание.

В центре зала, прямо на полу, был выложен узор. Не краской, не резьбой — сами камни пола образовывали сложную руническую вязь, которая, казалось, светилась слабым голубым светом. Свет был тусклым, едва заметным, но Мира его чувствовала — кожей, магическим чутьём, каждой клеткой тела.

— Это же... родовой круг, — прошептала она.

В Академии, на курсе «История магии», им рассказывали о древних родах, которые имели свои родовые круги — места силы, где магия передавалась из поколения в поколение. Громовы, как она знала, были одним из таких родов. Но она не думала, что круг сохранился.

Мира отвела взгляд от круга и оглядела зал. Выходы из него были — один напротив входа, вёл, видимо, в жилые помещения, и два — по бокам, которые спускались вниз.

— Подвалы, — догадалась она.

Выбрала левый проход и шагнула в темноту.

Лестница вниз была каменной, широкой, но очень старой. Ступени местами осыпались, и Мире приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не провалиться. В воздухе висел запах сырости, плесени и чего-то ещё — химического, резкого, напоминающего запах алхимической лаборатории.

Амулет, висевший на шее (не родовой, купленный в лавке за медяки — настоящий артефакт она ещё не нашла), начал светиться сильнее, разгоняя тьму. В его неровном свете Мира увидела длинный коридор с низким сводчатым потолком. По бокам коридора — ниши, в которых когда-то, наверное, стояли статуи или светильники. Сейчас в нишах было пусто, но на стенах Мира заметила руны — такие же, как в круге наверху.

Коридор привёл её в небольшую комнату. В центре комнаты стоял каменный алтарь, покрытый резьбой, а на нём — на чёрном бархате, истлевшем от времени, лежали два предмета.

Мира замерла.

Первым она заметила ожерелье. Серебро (или что-то очень на него похожее), крупный голубой камень, который мерцал, как кусочек неба. Руны вокруг камня переливались, но не светились — спали, ждали.

Вторым был меч.

Мира уставилась на него с чувством, которое трудно описать: смесь восторга и разочарования.

— Это... меч-кладенец? — переспросила она шёпотом.

Меч выглядел так, будто его достали со дна болота, где он пролежал лет двести. Коричневая корка покрывала клинок от гарды до самого кончика. На рукояти, украшенной когда-то затейливой вязью, сейчас красовалась благородная патина из грязи и, кажется, засохшей крови неизвестного грызуна.

— Твой дед не умел ухаживать за артефактами, — сказала она вслух, чувствуя, что разговор с самой собой — это первый признак начинающегося безумия.

Она осторожно взяла ожерелье. Камень был холодным и тяжёлым, и, когда она поднесла его к свету амулета, внутри что-то слабо полыхнуло — ответ, намёк на жизнь.

Меч она взяла в другую руку. Металл был холодным, шершавым, противно склизким.

— Фу, — сказала Мира.

Ничего не произошло.

Она постояла так с минуту, держа в руках артефакты предков, и почувствовала странную пустоту. Никакой магии, никакого откровения, никакого «ого, я избранная». Просто холодное железо и холодный камень.

— Ты думала, они запоют? — спросила она себя. — Или засветятся? Или хотя бы чихнут?

Ничего не запело и не засветилось. Даже не чихнуло.

Мира вздохнула, сунула ожерелье в карман, меч пристроила за пояс (пришлось подтянуть ремень, чтобы не волочился по полу) и оглядела комнату. Больше здесь ничего не было — ни свитков, ни книг, ни записок от деда с инструкциями по эксплуатации.

— Спасибо за наследство, — буркнула Мира и направилась к выходу.

Она поднялась наверх, вышла во двор, и в этот момент что-то изменилось. Ожерелье в кармане стало тёплым. Меч за спиной слегка завибрировал. А воздух вокруг, который секунду назад был просто холодным и сырым, вдруг наполнился странным электричеством, как перед грозой.

— Поняли, что я ухожу? — спросила Мира. — Решили всё-таки проявить характер?

В ответ ничего не произошло — только ветер, пробежавший по двору, поднял клубы пыли, и где-то в глубине замка, в тех самых подвалах, куда она не решилась сунуться, что-то скрипнуло. Не угрожающе, скорее вопросительно.

— Не сейчас, — сказала Мира. — Я ещё вернусь. Сначала разберусь, что с вами делать, а потом — может быть, спущусь в подвалы. Если вы, конечно, не рассыплетесь по дороге.

Она вышла за ворота и зашагала обратно в лес. Артефакты теперь были при ней. Оставалось только активировать их — и тогда она станет настоящей хранительницей. Или не станет. Время покажет.

В лесу её снова встретил леший.

— Нашла? — спросил он, выглядывая из-за дерева.

— Нашла, — Мира похлопала по карману. — Только они не работают.

— А ты активировала?

— Как?

— А вот этого я не знаю, — леший пожал плечами, и с его плеч посыпались сухие листья. — Я — лесной дух, а не историк. Твой дед знал, как их оживлять. Может, и ты узнаешь. Но сначала — мёд принеси. Договор есть договор.

— Принесу, — пообещала Мира. — Как только доберусь до деревни и разберусь с жильём.

— Жильё… — леший задумчиво пожевал губами. — Дом Громовых. На отшибе. Покосился, говорят. Крыши нет.

— Спасибо, утешил.

— Не за что, — леший растворился в зелени. — Удачи, Громова. Она тебе понадобится.

Мира вышла из леса уже к вечеру. В просветах между деревьями замелькало небо, потом показались поля, а потом — избы. Заречье. Маленькая, неприметная деревня на границе миров. Её новое место службы.

— Ну, здравствуй, — сказала Мира, глядя на покосившиеся заборы и дырявые крыши. — Будем знакомы. У меня есть меч, ожерелье, куча амулетов и ровно три с половиной недели, чтобы не превратиться в бездарную травницу. Надеюсь, ты не обидишься, если я здесь немного похозяйничаю.

Заречье промолчало. Но Мире показалось, что ветер, пробежавший по улице, шепнул: «Посмотрим».

Она улыбнулась и шагнула вперёд, в свою новую жизнь.

В кармане ожерелье снова стало тёплым.

Глава 5. Скелеты в шкафу, или Ритуал с непредсказуемыми последствиями

Три дня, прошедшие после похода в Громов-Камень, Мира запомнила как время, когда она в полной мере осознала разницу между книжной теорией и суровой реальностью.

Ожерелье, которое она сняла перед сном и повесила на спинку кровати, поутру оказывалось на полу. Меч, который она с гордостью поставила в угол, утром лежал поперёк порога, словно пытаясь не выпустить её из дома. А рыжий кот Веденеи, который временами наведывался в гости, сидел на подоконнике и делал вид, что происходящее его совершенно не касается.

— Почему они не работают? — спросила Мира, в третий раз безуспешно пытаясь заставить ожерелье засветиться так же ярко, как в подвале.

— Работают, — лениво ответил рыжий кот, которого Мира уже начала подозревать в необычности. — Просто ты не умеешь с ними обращаться. Это тебе не дипломом махать.

— Я не махаю дипломом, — огрызнулась Мира. — Я вообще-то его в рюкзаке ношу.

— Вот и носи дальше, — философски заметил кот. — Артефакты требуют не присутствия, а понимания. Они — часть рода, а род — это не только кровь, но и знание. Ты знаешь хоть что-нибудь о ритуалах активации?

Мира задумалась. В Академии, на курсе «Родовая магия древних родов», они проходили теорию. Профессор Златоцвет (тот самый, который потом стал пони) рассказывал, что артефакты высшего порядка требуют не просто прикосновения, а полноценного ритуала с использованием крови рода и специальных формул. Но Мира, как и многие сокурсники, считала, что это всё — пережитки прошлого, и современная магия давно уже работает по принципу «взял и включил».

— Ну, в общих чертах, — нехотя призналась она. — Кровь, круг, руны. Но это же древность! В Академии нас учили, что современные артефакты активируются ментальным усилием!

— Современные, — кот приоткрыл один глаз. — А это — не современные. Это — древние. И они требуют уважения. И крови. И круга. И чтобы всё было правильно. А то, что ты сделала в подвале — это просто примерка. Артефакты тебя узнали, но не приняли. Понимаешь разницу?

— Не совсем, — призналась Мира.

— Объясняю для столичных отличниц, — кот сел, потянулся и начал умываться, из-за чего его объяснения звучали несколько приглушённо. — Ты — Громова. Артефакты — Громовых. Когда ты их взяла, они сказали: «А, своя». Но чтобы они сказали: «Да, хозяйка», нужно провести ритуал. Полный. С кругом, с кровью, с формулами. Иначе они будут капризничать.

— Капризничать? — Мира покосилась на меч, который валялся на пороге. — Это они капризничают?

— Это они тебя проверяют, — поправил кот. — Если ты не можешь справиться с артефактами, может, ты и не нужна им как хозяйка.

— Я — последняя Громова! — возмутилась Мира. — Кому же им ещё достаться?

— Никому, — спокойно сказал кот. — И тогда они лягут обратно в шкатулку и будут ждать следующего Громова. А следующего может и не быть. И граница падёт. И зло вырвется. Но это уже не твоя забота, правда? Ты же можешь просто махнуть рукой и уехать в столицу, махать дипломом.

Мира стиснула зубы. Кот, как и Веденея, как и леший, как и болотник, бил в одну и ту же точку — в её гордость. И это было невыносимо.

— Где проводить ритуал? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— В замке, — сказал кот. — На том же месте, где ты нашла артефакты. Там есть алтарь. Точнее, он есть, просто ты его не заметила. Он под слоем пыли и… всякого.

— Всякого? — переспросила Мира с подозрением.

— Ну, там дед твой, царствие ему небесное, хранил кое-какие… материалы. Для ритуалов. Кости там, травы, амулеты. Не обращай внимания. Главное — круг старый, сильный. И руны правильные. Там всё уже готово, нужно только прийти и сделать.

— И кровь? — Мира невольно поёжилась. Мысль о том, чтобы резать палец или, не дай боги, вскрывать вену, ей не нравилась. В Академии у них был курс «Кровная магия: теория и практика», но практика ограничивалась тем, что профессор давал каждому по стерильной игле и просил капнуть на специальную пластинку. Мира тогда, помнится, укололась сильнее, чем нужно, и заляпала кровью всю лабораторию, после чего профессор запретил ей приближаться к крови на практических занятиях до конца семестра.

— Кровь, — подтвердил кот. — Каплю. Не ведро. Просто каплю. Даже ты справишься.

— Я справлюсь, — буркнула Мира. — Когда идём?

— Завтра утром. Сегодня ты подготовишься. Вымойся, постирай, поешь нормально. Ритуал требует чистоты не только магической, но и физической.

— Ты хочешь сказать, что я грязная? — Мира возмущённо посмотрела на кота.

— Я хочу сказать, что от тебя пахнет дорогой, лесом и немного палёным картоном, — невозмутимо ответил кот. — Для ритуала это не годится.

Мира хотела возразить, но вспомнила, что действительно не мылась со вчерашнего утра (баню в Заречье она ещё не истопила, а река казалась слишком холодной). Она вздохнула и отправилась к Веденее — договариваться о бане и заодно разузнать, что за ритуал ей предстоит.

Веденея, выслушав её, усмехнулась в бороду (у неё, кстати, была небольшая, но очень густая седая бородка, которую Мира сначала приняла за странный шарф, но потом поняла, что это часть образа).

— Ритуал, значит. Ну, ритуал — дело святое. Только ты, девонька, смотри, не наделай глупостей. Артефакты древние, капризные. Ошибёшься — мало не покажется.

— А что может случиться? — напряглась Мира.

— Да всё что угодно, — Веденея пожала плечами. — Может, взорвётся что. Может, в Навь провалишься. Может, фамильяра себе такого призовёшь, что сама не рада будешь. У моего деда, царство ему небесное, знакомый был, тот тоже решил артефакт активировать без подготовки. Призвал он, значит, силу, а она его… ну, в общем, он потом три года квакал. И не расколдовали.

— Квакал? — Мира побледнела.

— Квакал. Лягушкой был. Обычной, зелёной. Жена его в кадушке держала, кормила мухами. Потом уж знахарь нашёлся, расколдовал. Но осадочек остался, сам понимаешь.

Мрачные перспективы не добавили Мире энтузиазма, но отступать было некуда. Она истопила баню (с помощью Веденеи, потому что самостоятельно у неё получилось бы только сжечь её), вымылась, выстирала единственную приличную рубаху и даже навела порядок в доме — насколько это было возможно при дырявой крыше и почти полном отсутствии мебели.

К вечеру она чувствовала себя чистой, голодной и уставшей. Рыжий кот, который наблюдал за её приготовлениями с видом строгого экзаменатора, одобрительно кивнул:

— Сойдёт. Завтра в путь.

---

Утром они отправились в замок.

Дорога показалась Мире короче, чем в первый раз. Может, потому, что она уже знала тропу, а может, потому, что ожерелье, которое она надела (кот сказал, что артефакты должны быть при ней, даже если не активированы), словно подсказывало путь, слегка пульсируя в такт шагам.

Леший Лешила встретил их на опушке, кивнул молча (Мира заметила, что он, кажется, побаивается рыжего кота), болотник Тишила высунулся из своей трясины, пожелал удачи и напомнил про чернила.

— Не забуду! — крикнула Мира, перепрыгивая с кочки на кочку. — Как только будет возможность!

— С блёстками! — напомнил Тишила и скрылся под водой.

Замок выглядел таким же мрачным, как и в прошлый раз, но теперь Мира смотрела на него почти с нежностью. Это было её родовое гнездо. Пусть разрушенное, пусть заброшенное, но её. Когда-нибудь она его восстановит. Обязательно.

Они прошли через главные ворота, пересекли двор и вошли в большой зал. Кот направился не к той комнате, где они нашли артефакты, а в противоположную сторону, где за обвалившейся стеной обнаружилась лестница, ведущая вниз — не в те подвалы, где чувствовалось зло, а в другое крыло.

— Здесь была ритуальная комната, — пояснил кот, спускаясь по ступеням. — Дед твой её оборудовал. Там и алтарь, и круг, и всё, что нужно.

Лестница была длинной, но не такой тёмной, как прошлая. Сквозь трещины в сводах пробивался дневной свет, и Мира могла разглядеть древнюю кладку, руны на стенах и ниши, в которых когда-то, видимо, стояли светильники.

Они спустились в небольшую круглую комнату.

В центре комнаты действительно был алтарь — массивный каменный блок, покрытый резьбой. На алтаре лежали какие-то предметы, накрытые истлевшей тканью. Вокруг алтаря на полу был выложен круг — из камня, инкрустированного серебром. Руны, которые Мира видела в большом зале, здесь повторялись, но были дополнены другими, более сложными.

— Сюда, — кот указал лапой на алтарь. — Положи артефакты.

Мира осторожно сняла ожерелье и вынула меч из-за пояса (носить его оказалось неудобно, но кот сказал, что так надо — артефакт должен быть при теле). Она положила их на камень.

— И что дальше?

— Дальше — кровь, — кот запрыгнул на каменную тумбу у стены и уселся, наблюдая. — Капни на ожерелье и на меч. По капле. И произнеси формулу. Ты её знаешь?

— Какую формулу?

— Родовую. Кровь Громовых, сила Громовых, я — Громова, примите меня. Ну, или что-то в этом роде. Дед твой говорил что-то вроде: «Кровью рода круг замыкаю, силой предков артефакты открываю». Только на древнем наречии.

— На древнем? — Мира растерялась. — Я не знаю древнего наречия!

— Как это не знаешь? — кот удивился. — Ты же в Академии училась!

— Училась, но древнее наречие — это факультатив! А у меня была боевая специализация! Я взяла «Экстренную самозащиту» вместо «Древних языков»!

Кот посмотрел на неё с таким выражением, что Мира на секунду почувствовала себя последней дурой.

— То есть ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что пришла активировать родовые артефакты, не зная родовой формулы?

— А что, нельзя на русском? — попыталась выкрутиться Мира.

— Можно, — неожиданно сказал кот. — Но тогда артефакты могут… неправильно понять.

— В смысле — неправильно?

— В том смысле, что древняя магия понимает древний язык. На современном они тоже реагируют, но иногда — не так, как нужно. Мой прошлый хозяин, например, однажды хотел призвать дождь, сказал «дождик, лей» на современном, а получил… ну, в общем, мы потом три дня отмывались.

Мира вспомнила, как она сама пыталась применить «Суховей». Мысль о том, что она может «неправильно понять» артефакты, вызывала лёгкую панику.

— А может, ты знаешь формулу? — спросила она у кота. — Ты же жил с моим дедом!

— Знал, — кивнул кот. — Но я не буду её повторять. Это не моя тайна. Это тайна рода Громовых. Ты должна найти её сама. Или придумать свою.

— Свою? — Мира растерялась. — А так можно?

— Ты — последняя Громова, — кот посмотрел на неё серьёзно. — Ты имеешь право. Род умирает в тебе или возрождается. Выбирай.

Мира села на пол (пол был каменным, холодным, но выбирать не приходилось) и задумалась. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить всё, что знала о своём роде. Не из учебников — из себя. Из крови, которая текла в её жилах.

И вдруг слова пришли сами.

Она встала, подошла к алтарю. Ожерелье и меч лежали перед ней. Она протянула руку, потом задумалась. Чем колоть палец? В Академии у них были стерильные иглы. Здесь — ничего, кроме острого меча.

— Мечом? — Мира посмотрела на клинок, который, даже не активированный, казался опасным. — А если я палец отрежу?

— Не отрежешь, — заверил кот. — Артефакт не даст. Он только каплю возьмёт.

Мира не была уверена, но других вариантов не было. Она осторожно взяла меч за рукоять, приставила лезвие к подушечке указательного пальца. Лезвие было холодным, но едва она коснулась им кожи, как палец кольнуло, и на металле выступила крошечная капля крови — тёмная, густая, с голубоватым отливом.

— Ой! — Мира отдёрнула руку. Крови было совсем немного, но достаточно.

— Теперь на артефакты, — скомандовал кот.

Мира капнула кровью на ожерелье. Голубой камень в центре вспыхнул, но быстро потух. Она повторила с мечом — та же реакция.

— Теперь формула! — кот даже привстал на тумбе.

Мира сосредоточилась, подняла руку над алтарём и начала:

— Кровью Громовых… силой предков… я, Мирослава, последняя в роду, призываю вас. Проснитесь. Признайте меня. Станьте моими.

В этот момент у неё зачесалось в носу.

Она попыталась подавить чих. Не получилось. Чихание, как назло, нарастало, и Мира поняла, что сдерживаться больше невозможно.

— А-а-а-пчхи!

Чих получился оглушительным. Он эхом разнесся по комнате, и в тот же миг энергетический контур, который должен был замкнуться на формулу, пошёл по диагонали.

Камень в ожерелье вспыхнул не голубым, а ярко-зелёным. Меч задрожал, издавая звук, похожий на рассерженный звон. Вокруг алтаря закружился вихрь — не сильный, но очень настойчивый.

— Что ты наделала?! — заорал кот, пригибаясь к тумбе.

— Я чихнула! — заорала Мира в ответ, пытаясь увернуться от летящего свитка, который сорвался с полки и теперь носился по комнате. — Это не специально!

Вихрь усилился. Свитки, которых Мира раньше не замечала (они лежали на каменных полках вдоль стен, скрытые слоем пыли), сорвались с мест и начали кружиться по комнате, как стая испуганных птиц. Мира пригнулась, закрывая голову руками, но свитки, казалось, не причиняли вреда — просто носились вокруг, создавая шум и хаос.

А потом из угла, из самой глубокой тени, что-то шевельнулось.

Мира замерла. Свитки замерли тоже, повисели в воздухе секунду и аккуратно опустились на пол, сложившись в стопку у стены.

Из угла, не спеша, с достоинством, на которое способны только кошки и профессора на пенсии, вышел кот.

Кот был огромным. Чёрным, как сама Навь, с густой, лоснящейся шерстью, которая, казалось, вбирала в себя весь свет. Одно ухо у него было рассечено — старый шрам белел на чёрном фоне, как рубец от меча. Глаза — жёлтые, вертикальные зрачки — смотрели на Миру с таким выражением, что она невольно выпрямилась. Это был взгляд старого профессора, который только что обнаружил, что его лучшая студентка списала экзамен и при этом поставила кляксу на мантии.

— Ты кто? — спросила Мира, сжимая рукоять меча.

Кот не ответил. Он перевёл взгляд на ожерелье, потом на меч, потом на рыжего кота, который сидел на тумбе и, кажется, слегка оробел.

— Ну надо же, — сказал чёрный кот вдруг. Голос у него был низкий, с хрипотцой, и такой командный, что Мира невольно выпрямилась. — Дожился. Меня будят чихом.

— Чихом? — переспросила Мира.

— Чихом, — чёрный кот поморщился, словно это слово было оскорбительным. — Я спал тридцать лет, растворённый в этом замке, ждал, когда явится новый хранитель. Чувствовал твою кровь, чувствовал, как ты приближаешься. И проснулся от чиха.

— Я не нарочно, — сказала Мира, чувствуя себя нашкодившей школьницей.

— Не нарочно, — кот фыркнул, и в этом фырканье было столько презрения, сколько Мира не слышала даже от ректора. — Значит, ты — та самая недоучка, которая сегодня пыталась активировать артефакты? Я всё чувствовал. Даже сквозь сон. А когда ты чихнула и нарушила энергетический контур, я подумал, что это землетрясение.

— Я не недоучка, — Мира вскочила, забыв про усталость. — Я — выпускница Академии с красным дипломом!

— Красный диплом, — кот презрительно скривился. — Значит, у вас теперь красные дипломы дают за умение превращать себя в картон и будить фамильяров чихом?

— Откуда ты…

— Я — Ждан, — перебил кот. — Фамильяр рода Громовых. Настоящий, — он бросил выразительный взгляд на рыжего кота, который начал медленно сползать с тумбы, явно намереваясь ретироваться. — А это что за… компаньон?

— Я просто присматривал, — сказал рыжий кот, пятясь к выходу. — Веденея попросила. Я не фамильяр, я так… деревенский кот. Извините, мне пора.

И он исчез в проходе быстрее, чем Мира успела моргнуть.

— Трус, — констатировал Ждан. — Ладно. Остались мы. Ты, я и… — он прищурился и посмотрел в угол, где только что лежали свитки. — А это что за дух?

Из-за стопки свитков выкатился… клубок. Маленький, пушистый, чёрный клубок, который, достигнув центра комнаты, развернулся и оказался крошечным котёнком. Чёрным, с огромными жёлтыми глазами и торчащими ушами. Он чихнул (Мира невольно вздрогнула), посмотрел на неё, на меч, на Ждана и издал жалобный писк.

— Это кто? — спросила Мира.

Ждан обошёл котёнка кругом, принюхался. Котёнок, не обращая на него внимания, уставился на Миру и вдруг мяукнул. Требовательно. Как будто ждал, что она его накормит.

— Дух, — сказал Ждан, и в его голосе послышалось удивление. — Маленький, слабый. Прицепился к тебе во время ритуала, когда энергия пошла вразнос. Он не фамильяр, нет. Просто… попутчик. Добрый дух, судя по всему. Мог бы призваться во что-то более серьёзное, а прицепился котёнком.

— Добрый дух? — Мира посмотрела на крошечного чёрного котёнка, который теперь тёрся о её ногу, оставляя на штанине чёрную шерсть. — И что с ним делать?

— Ничего, — Ждан пожал плечами. — Поживёт с тобой. Подрастёт, может, и определится, кто он. Добрые духи часто приходят туда, где тепло и где их любят. А ты… ты, кажется, умеешь любить. Даже если не умеешь активировать артефакты без чиха.

Котёнок, услышав слово «любить», поднял голову и мяукнул с удвоенной силой.

— У меня нет с собой еды, — растерянно сказала Мира.

— Тогда пошли в деревню, — Ждан уже направлялся к выходу. — Ритуал завершён, артефакты активированы, добрый дух прибился. Всё, как и должно быть. Ну, почти.

— Почему «почти»?

— Потому что обычно древние фамильяры просыпаются не от чиха, — кот обернулся и посмотрел на Миру. — Но раз уж я проснулся, значит, так надо. И ты мне, видимо, нужна. Как и я тебе.

— А как ты проснулся? — спросила Мира, когда они вышли из замка. Котёнок уже забрался ей на плечо и сидел там, как заправский фамильяр.

— Твоя кровь, — сказал Ждан. — Когда ты коснулась артефактов и капнула кровью на алтарь, я почувствовал. Я был растворён в этом замке тридцать лет — после того как твой дед погиб, я не смог оставаться в теле. Я уснул. Ждал. И твоя сила стала моим будильником. Правда, чих испортил впечатление, но… сойдёт.

— А почему ты не проснулся раньше? Когда я в первый раз пришла и активировала круг?

— Потому что тогда ты была просто Громовой, — Ждан шёл впереди, и его хвост был поднят трубой. — А сегодня ты стала хранительницей. Ну, почти. Артефакты-то активированы, но пользоваться ими ты ещё не умеешь.

— А ты научишь?

— Я — фамильяр, — кот обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усмешку. — Это моя работа. Если, конечно, ты не против, чтобы тебя учил старый кот.

— А ты не старый?

— Я — древний, — поправил Ждан. — Это разные вещи. Старые коты спят на печи и едят сметану. А я буду спать на печи, есть сметану и учить тебя. Когда буду в настроении.

Котёнок на плече Миры чихнул и уткнулся носом в её шею.

— Как его назовём? — спросила Мира.

— Твоя проблема, — отрезал Ждан. — Меня не спрашивай. Я — Ждан, и других имён не признаю. А это… — он покосился на котёнка, — пусть будет Мрак. Он же чёрный и из темноты пришёл. Мрак — доброе имя для доброго духа.

— Мрак? — Мира почесала котёнка за ухом. — Нравится?

Котёнок замурлыкал.

— Нравится, — перевёл Ждан. — Идём. Надо вернуться в деревню, пока Веденея не начала волноваться. И этого, — он кивнул на Мрака, — покормить. Молоком, поди, надо. Добрые духи в таком возрасте — они как дети.

Они шли через лес, и Мира чувствовала, как деревья, которые ещё вчера казались ей чужими и враждебными, теперь словно бы расступались перед ней, пропуская. Леший Лешила, встретивший их на тропе, низко поклонился — не ей, но ожерелью на её груди. Болотник Тишила высунулся из воды и, увидев сияющее ожерелье, присвистнул:

— Ого! Активировала! И без взрыва! Молодец, барышня!

— Не без чиха, — честно призналась Мира. — Но обошлось.

— Бывает, — Тишила понимающе кивнул и скрылся под водой, но тут же вынырнул снова: — А это кто с тобой?

— Мрак, — сказала Мира. — Добрый дух. Прицепился.

— Дух? — Тишила прищурился. — Маленький какой. Ну ничего, вырастет. Бывай, барышня. Жди чернила!

— Жду, — улыбнулась Мира.

Когда они вышли из леса и увидели Заречье, солнце уже клонилось к закату. Деревня дымила трубами, где-то лаяла собака, и пахло ужином — капустой, хлебом и, кажется, жареной рыбой.

— Слышишь? — спросила Мира у Мрака. — Это наша новая жизнь.

Мрак чихнул.

— С тобой всё в порядке? — Мира почесала его за ухом. — Ты постоянно чихаешь.

— Он маленький, — заметил Ждан. — И пыльный. Отмоется — перестанет.

— Надеюсь, — Мира вздохнула. — А то у нас будет не добрый дух, а чихалка на ножках.

Она вошла в деревню, и на крыльце своего дома увидела Веденею. Знахарка сидела на ступеньках, перебирала какую-то траву и, казалось, ждала их.

— Ну что, столичная? — спросила она, поднимая голову. — Получилось?

— Получилось, — Мира сняла ожерелье и показала его. Камень в нём горел ровным голубым светом, и Веденея, увидев это, удовлетворённо кивнула.

— Молодец. Я в тебя верила. А это кто с тобой? — она кивнула на Ждана и Мрака.

— Ждан, — представился чёрный кот, не дожидаясь, пока Мира откроет рот. — Фамильяр рода Громовых. Очень старый. Очень уставший. И очень голодный.

— Сметана в погребе, — сказала Веденея без тени удивления. — А это что за маленький?

— Мрак, — сказала Мира. — Добрый дух. Прицепился во время ритуала.

— Добрый — это хорошо, — Веденея погладила котёнка, и тот замурлыкал. — А то у нас тут злых духов хватает. Добрый лишним не будет. Иди в дом, я вам ужин принесла. И этого покорми. Молоком, поди, надо.

— Спасибо, — искренне сказала Мира.

Она вошла в дом, положила меч в угол, повесила ожерелье на спинку кровати и села за стол. Веденея принесла горшок со щами, краюху хлеба, кувшин молока и даже кусок пирога с брусникой.

Мира налила молока в плошку для Мрака, котёнок тут же сунул в неё нос, расплескал половину, но остальное вылакал с большим удовольствием. Ждан, с достоинством усевшись на лавку, ждал своей порции, и Мира налила и ему.

— Ты теперь настоящая хранительница, — сказала Веденея, глядя, как Мира ест. — Но помни: артефакты — это сила, а сила — это ответственность. И не только перед людьми, но и перед лесом. И перед тем, что спит под замком.

— Я помню, — Мира отложила ложку. — И про месяц помню. Мне нужно найти ключ-артефакт, ожерелье и меч — это только часть. А что именно искать — я пока не знаю.

— Узнаешь, — сказал Ждан, не поднимая головы от сметаны. — Я помогу.

— Ты? — Мира удивилась.

— Я — фамильяр, — кот посмотрел на неё. — Это моя работа. Напомнить тебе, кто ты. И помочь стать тем, кем должна быть.

— Тогда с чего начнём?

— С того, что накормим этого, — Ждан кивнул на Мрака, который уже начал покусывать Мирино ухо, проверяя, съедобно ли оно. — А потом — знакомиться с лесом. По-настоящему. Без чихов.

— Договорились, — улыбнулась Мира.

Она сидела за столом, смотрела на огонёк свечи и чувствовала, как в груди пульсирует сила, переданная ей предками. Рядом, на лавке, сидел чёрный кот — древний фамильяр, который спал тридцать лет, чтобы проснуться ради неё. На её коленях свернулся маленький чёрный котёнок — добрый дух, который прицепился к ней в самый неподходящий момент и почему-то решил, что она — его дом.

— Я справлюсь, — сказала она тихо. — Я — Громова.

Мрак, услышав её голос, мяукнул во сне. Ждан открыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл.

— Справишься, — сказал он. — Ты — Громова. А Громовы не сдаются. Даже когда чихают.

Мира улыбнулась, задула свечу, легла на лавку, укрылась плащом и, чувствуя тепло ожерелья на груди и лёгкую тяжесть меча в изголовье, уснула спокойным, глубоким сном.

И во сне ей не приснилось ничего. Ни рук, тянущихся из тьмы, ни голосов, зовущих её. Только лес — спокойный, зелёный, свой. И тропа, ведущая к замку. И на тропе — чёрный кот и чёрный котёнок, которые бегут впереди, показывая дорогу.

А за ними — она. Мирослава Громова, последняя из рода, но не последняя в своей истории.

Глава 6. Фамильяр, дух и другие обитатели

Утро после ритуала в Громов-Камне выдалось на редкость хмурым. Небо над Заречьем затянуло низкими серыми облаками, и ветер, гулявший по двору, норовил забраться под воротник и напомнить, что осень здесь — не просто календарное понятие, а вполне осязаемая угроза.

Мира проснулась от холода. Лавка, на которой она спала, казалась выструганной специально для того, чтобы человек ни в коем случае не расслаблялся. Одеяло, принесённое Веденеей, сползло на пол, и Мира, поёживаясь, натянула его обратно, чувствуя, как каждый сустав протестует против деревенской жизни.

На печи, свернувшись клубком, спал Мрак. Маленький чёрный котёнок — добрый дух, прицепившийся к ней во время ритуала, — умудрялся занимать места больше, чем его собственный размер, и периодически вздрагивал во сне, издавая тоненькие, похожие на писк звуки.

Ждана в избе не было.

Мира села, потирая затёкшую шею, и огляделась. Вчера, вернувшись из замка, она едва дотащилась до лавки и провалилась в сон, даже не успев раздеться. Меч стоял в углу, прислонённый к стене, ожерелье висело на спинке кровати, и оба артефакта слабо светились — ровным, спокойным голубым светом, который в темноте казался почти живым.

Ждана не было.

— Мрак, — позвала Мира, надеясь, что котёнок, может быть, знает, куда делся его чёрный собрат. — Ты не видел…

Мрак чихнул во сне и перевернулся на другой бок.

— Спасибо, помощник.

Мира натянула сапоги, накинула плащ и вышла на крыльцо.

Утро встретило её запахом мокрой листвы и дыма. В деревне уже просыпались — из труб вился дымок, где-то скрипнула калитка, и послышались голоса. Глафира с Меланьей, как всегда, оккупировали свою завалинку и, судя по всему, уже вовсю обсуждали вчерашнее возвращение хранительницы из замка.

Ждан сидел на заборе.

Он сидел спиной к Мире, и его чёрная шерсть на фоне серого неба выглядела почти эфемерной. Кончик хвоста подрагивал — то ли от холода, то ли от раздражения. Услышав шаги, кот обернулся, и Мира снова поймала на себе тот самый взгляд — жёлтые глаза, вертикальные зрачки, выражение древнего профессора, который уже всё видел и ничего не одобрял.

— Выспалась? — спросил он. В его голосе не было ехидства — только констатация факта, отчего Мире стало почему-то ещё более неловко.

— Более-менее, — ответила она, стараясь говорить бодро. — А ты где был?

— Осматривался, — Ждан спрыгнул с забора и направился к крыльцу, не глядя на неё. — Тридцать лет я спал, растворённый в замке. Мир изменился. Привыкаю.

— И как тебе?

— Шумно, — кот остановился у порога и посмотрел на деревню. — И слишком много людей. Я забыл, какие они громкие. Эти две, — он кивнул в сторону завалинки, — умудряются обсуждать всех, даже не повышая голоса. Глафира уже знает, что ты вчера вернулась с котёнком и чёрным котом. Меланья добавила, что ты, скорее всего, приворожила княжича из Нави.

— Какого ещё княжича? — опешила Мира.

— Никакого. Просто они любят приукрашивать. Меланья решила, что чёрный кот — это заколдованный принц. Я не стал разубеждать.

Мира невольно улыбнулась.

— Значит, ты теперь — заколдованный принц?

— Я — древний фамильяр, — напомнил Ждан, и в его голосе послышалась прежняя ворчливость, от которой Мире стало почти тепло на душе. — Не путай с дешёвыми сказками.

Они вошли в избу. Мрак наконец проснулся, сполз с печи и теперь сидел посреди пола, глядя на пустую миску с выражением глубокой трагедии.

— Он голоден, — констатировал Ждан. — Добрые духи в таком возрасте едят часто. И много. И то, что вкусно.

— У нас есть молоко, — Мира достала из погреба глиняный кувшин. Веденея вчера принесла не только одеяло и посуду, но и кое-какие припасы — молоко, хлеб, крупу. Видимо, знахарка предполагала, что столичная ведьма без помощи пропадёт.

Мрак, завидев молоко, издал такой жалобный писк, что Мира поспешила налить плошку. Котёнок сунул в неё нос, расплескал половину, но остальное вылакал с энтузиазмом, достойным гораздо более крупного существа.

— А тебе? — спросила Мира у Ждана.

— Сметану, если есть, — кот устроился на лавке, сложив перед собой лапы. — И рыбу. Желательно свежую, но невредно и вяленую.

— Сметаны нет, — призналась Мира. — Веденея принесла молоко, масло, кашу, хлеб, сало, лук… а сметану не принесла.

— Вот почему Веденея — мудрая женщина, — сказал Ждан, — она понимает, что сметана — это деликатес, который нужно заслужить. А ты пока не заслужила.

— Чего же я не заслужила? — Мира возмутилась, но беззлобно.

— Пока не научишься не чихать на ритуалах, сметаны не видать, — отрезал кот. — А теперь давай завтракать. Потом разберёмся, что делать с этим домом и с тем, что тебе предстоит.

За завтраком — разогретой кашей с маслом и краюхой хлеба — Мира вкратце пересказала Ждану всё, что знала о своём положении: распределение, красный диплом, месяц, данный ректором на поиски артефактов, и полное непонимание того, что же ей делать дальше.

— Месяц, — кот задумчиво пошевелил ухом. — Глупый срок для такой задачи. Но если твой ректор его назначил, значит, он либо дурак, либо точно знает, что ты справишься быстрее.

— Ректор не дурак, — признала Мира. — Но он меня недолюбливает.

— Это не важно, — Ждан встал и прошёлся по избе, заглядывая в углы, словно оценивая масштаб разрушений. — Важно, что артефакты у тебя есть. Ожерелье и меч активированы — пусть и с чихом, но активированы. Теперь ты хранительница не только по документам, но и по силе. Осталось научиться этой силой пользоваться. И найти в замке то, что твой дед называл «ключом» — не тот, что от двери, а настоящий. Я помогу.

— Прямо с сегодняшнего дня?

— С сегодняшнего, — кот остановился у окна. — Но сначала надо починить крышу.

Мира вздохнула.

— Веденея вчера говорила, что есть кузнец, Ярило. Он может помочь.

— Ярило — хороший кузнец, — одобрил Ждан. — Его дед ковал оковы для подвалов. В нём есть сила. И он не болтлив. Таких я уважаю.

— А где его найти?

— В кузнице. Где же ещё, — кот направился к двери. — Идём. Заодно покажешь себя деревне. Сплетни уже разошлись, пора дать новую пищу для разговоров.

— Я не хочу быть пищей для разговоров! — возмутилась Мира, но Ждан уже вышел на улицу, и ей пришлось догонять.

На улице их немедленно заметили.

— Ой, глянь, Меланья! — зашепелявила Глафира с завалинки. — Наша хранительница идёт! И с ней тот самый чёрный кот! А говорили, заколдованный принц!

— Я бы сказала, сварливый старик, — проворчала Меланья, но так, чтобы Мира услышала. — И куда это они направились?

— В кузницу, поди, — Глафира хитро прищурилась. — К Ярилу. А говорят, столичные гордые, а сами вон — сразу к мужику…

Мира сделала вид, что не слышит, и ускорила шаг. Ждан шёл впереди, и, как ни странно, его присутствие действовало успокаивающе — никто не решался подойти и задать вопросы, глядя на этого огромного чёрного кота с рассеченным ухом.

Кузница стояла на другом конце деревни, у самой реки. Это было добротное строение из брёвен, с высокой трубой, из которой валил густой дым. Ещё издалека Мира услышала звон металла — ритмичный, тяжёлый, какой-то очень… основательный.

— Работает, — сказал Ждан с уважением. — С утра и до вечера.

Они подошли ближе. Дверь в кузницу была открыта, и Мира увидела его.

Кузнец стоял спиной к выходу, склонившись над наковальней. Он был огромен. Не просто высок — огромен. Косая сажень в плечах, руки — как брёвна, спина — широкая, как доска. Волосы — русые, длинные, стянутые кожаным ремешком. Рубаха на нём была засаленной и прожжённой, и от него исходил жар — не магический, а самый настоящий, кузнечный.

— Ярило, — позвал Ждан, и Мира удивилась, как спокойно и уверенно прозвучал его голос.

Кузнец повернулся.

Лицо у него было… ну, Мира не ожидала. Она ожидала увидеть типичного деревенского мужика — красномордого, с мясистым носом и щетиной. А увидела она точеные скулы, прямой нос, глаза — серые, как сталь, которую он ковал, и такие же холодные.

— Здорово, старый, — сказал Ярило, и в его голосе, обычно глухом и спокойном, послышалась нотка… уважения? — Слышал, ты проснулся.

— Проснулся, — Ждан сел на пороге кузницы, всем своим видом показывая, что он здесь главный эксперт. — Вот, хозяйку привёл. Нужна твоя помощь.

Ярило посмотрел на Миру. Взгляд его был тяжёлым, но не враждебным — оценивающим.

— Хранительница, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

— Мирослава Громова, — представилась Мира, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Мне нужна крыша. И вообще… дом в ужасном состоянии.

— Знаю, — Ярило вытер руки о тряпку, висевшую на поясе. — Дом Громовых много лет стоял пустой. После обеда приду, посмотрю. Сегодня утром закончить надо.

Он кивнул в сторону наковальни, где лежала недоделанная подкова.

— Спасибо, — Мира почувствовала облегчение. — Сколько я должна?

— Потом сочтёмся, — кузнец отвернулся к работе, давая понять, что разговор окончен.

Они вышли из кузницы, и Мира выдохнула.

— Мог бы и повежливее, — проворчала она.

— Он и был вежлив, — заметил Ждан. — Для Ярила. Он вообще не болтлив. Если бы ты ему не понравилась, он сказал бы «нет» и закрыл дверь. А он сказал «после обеда». Это много значит.

— А он всегда такой… каменный?

— Всегда, — кот потрусил обратно, к избе. — Идём. Надо дом привести в порядок до его прихода. Не позорь род Громовых.

— Я не позорю!

— Ты спишь на лавке и ешь кашу из миски, которую тебе дала знахарка, — парировал Ждан. — У тебя в углу лежит меч-кладенец, покрытый пылью. Амулеты разбросаны по столу. А в огороде крапива выше человеческого роста. Это не позор?

Мира хотела возразить, но поняла, что кот прав. Она была хранительницей границы, последней Громовой, а её дом больше походил на руины, чем на жильё.

— Ладно, — сказала она. — С чего начнём?

— С порядка, — кот уже взбирался на крыльцо. — И с того, что ты прекратишь жалеть себя и начнёшь действовать. У тебя месяц. Не трать его нытьё.

До обеда Мира успела удивительно много. Вместе с Жданом (который, как выяснилось, отлично умел командовать, но сам при этом предпочитал сидеть на самом видном месте и критиковать) она разобрала амулеты, протёрла меч, навела порядок в сенях и даже попыталась выкорчевать немного крапивы у крыльца. Крапива отчаянно сопротивлялась, и Мира пришла к выводу, что у неё аллергия — не на магию, а на растения.

Мрак, проснувшись после завтрака, увязался за ними и теперь сидел на заборе, наблюдая за крапивными баталиями с явным удовольствием.

— Он тебе не помогает, — заметил Ждан, сидя на крыльце.

— Он маленький, — огрызнулась Мира, отплёвываясь от крапивного семечка, попавшего в рот. — И вообще, он дух, а не работник.

— Добрый дух, — напомнил Ждан. — А добрые духи должны помогать. Мрак! — позвал он котёнка. — Принеси палку.

Мрак чихнул и спрыгнул с забора. Через минуту он притащил… сухой лист.

— Прогресс, — сказал Ждан с видом строгого экзаменатора. — Завтра будет палка.

Мира рассмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, от души, забыв про обиды и страхи.

К четырём часам дня, когда солнце начало клониться к закату, на пороге появился Ярило. Он пришёл с досками, инструментом и — что удивило Миру больше всего — с большим узлом, из которого торчала буханка хлеба.

— Веденея передала, — коротко сказал он, положив узел на стол. — Сказала, что ты ещё не привыкла к деревенской жизни и, скорее всего, забыла пообедать.

Мира покраснела. Она действительно забыла.

Ярило, не дожидаясь приглашения, осмотрел крышу, покачал головой, достал доски и начал работу. Мира пыталась помогать — подавать гвозди, держать лестницу, — но кузнец только молча кивал и иногда коротко говорил: «Подай», «Держи», «Отойди».

Ждан сидел на крыльце с видом главного диспетчера и не вмешивался.

К вечеру крыша была залатана — не идеально, но дождь больше не должен был заливать избу.

— Спасибо, — сказала Мира, когда Ярило собрал инструмент.

— Не за что, — кузнец помолчал, потом добавил: — Если что нужно по железу — приходи. И по дереву тоже. Я помогу.

Он ушёл, и Мира осталась на крыльце, глядя ему вслед.

— Хороший мужик, — сказал Ждан, поудобнее устраиваясь на ступеньке. — Надёжный. Такие редко встречаются.

— Ты его знаешь?

— Я знал его деда, — кот посмотрел вдаль, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на печаль. — Хороший был кузнец. Сильный. И этот не подведёт.

Мрак, набегавшись за день, забрался Мире на колени и, свернувшись клубочком, замурлыкал.

— Ну что, — сказала Мира, глядя на заходящее солнце, — первый день почти прошёл. Крыша есть, фамильяр есть, добрый дух прибился. Чего ещё желать?

— Сметаны, — сказал Ждан. — И рыбы. И чтобы ты наконец научилась пользоваться мечом, не рискуя снести остатки крыши.

— Крышу только что починили!

— Я знаю, — кот зевнул. — Поэтому говорю — не сноси.

В избе Веденея предусмотрительно оставила не только хлеб, но и горшок с остатками утренней каши, и Мира, разогрев её на печи, накормила себя, Ждана и Мрака. Котёнок, насытившись, уснул прямо на столе, и его маленькое чёрное тельце издавало тихие, свистящие звуки, похожие на кошачий храп.

— Слушай, Ждан, — сказала Мира, когда они сидели у окна, глядя, как зажигаются первые звёзды.

— М?

— А почему ты проснулся именно сейчас? Тридцать лет ждал, а проснулся от моего чиха?

— Не от чиха, — кот посмотрел на неё, и его глаза в темноте горели зелёным. — От твоей силы. Когда ты вошла в родовой круг, я почувствовал — идёт Громова. Когда ты нашла артефакты — понял, что скоро. А когда ты капнула кровью на алтарь и сказала свои слова… я проснулся. Чих был просто звуковым сопровождением. Неприятным, но не главным.

— А что бы было, если бы я не пришла?

— Я бы спал дальше, — просто сказал Ждан. — Растворённый в замке. Вечность. Пока какой-нибудь другой хранитель не явился бы. Или пока граница не пала. Но ты пришла. Значит, судьба.

— Ты веришь в судьбу?

— Я — древний фамильяр, — кот усмехнулся. — Я был с первым Громовым, когда он строил этот замок. Я видел, как род рос, как крепла граница, как зло заточали в подвалах. Я сплю тридцать лет и просыпаюсь от девичьего чиха. Если это не судьба, то что же?

Мира молчала, глядя на звёзды.

— А что теперь? — спросила она.

— Теперь — учиться, — кот встал и потянулся. — Завтра начнём. Я покажу тебе, как пользоваться мечом, чтобы он не сносил крыши. Как чувствовать границу, чтобы не провалиться в Навь. Как говорить с лешими и болотниками, чтобы они не смеялись над твоей столичной амуницией.

— Я справлюсь?

— Ты — Громова, — Ждан направился к печи, где уже спал Мрак. — Громовы справлялись и не с такими задачами. Хотя, — он запнулся на полуслове, — не все. Твой отец, например, не справился.

— Что с ним случилось?

— Завтра расскажу, — кот устроился на печи, подгреб под себя Мрака и закрыл глаза. — Сегодня — спи. Завтра будет трудный день.

Мира легла на лавку, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок. В избе было тихо, только Мрак иногда чихал во сне, а Ждан урчал — то ли во сне, то ли нарочно, чтобы она знала, что он рядом.

Первый день её новой жизни в Заречье закончился. Крыша была починена, фамильяр был при ней, добрый дух прибился, а впереди был ещё целый месяц, чтобы найти то, что спрятали её предки, и стать настоящей хранительницей.

— Месяц — это много или мало? — спросила она у темноты. — Если верить ректору — почти ничего. Если верить себе — достаточно.

— Ждан, — позвала она в темноту.

— М?

— Спасибо.

— Не за что, — кот зевнул. — Я ещё не начал тебя учить. Спасибо скажешь, когда выдержишь первую тренировку.

— Выдержу, — пообещала Мира.

— Посмотрим, — усмехнулся Ждан. — Спокойной ночи, Громова.

— Спокойной ночи, Ждан.

И в избе снова стало тихо. Только ветер шумел за окном, и где-то в лесу ухал филин, и река шумела на перекатах, и это было так правильно, так спокойно, так по-настоящему, что Мира, впервые за долгое время, уснула без снов.

Она проснулась утром от того, что кто-то настойчиво тёрся о её лицо. Открыв глаза, она увидела чёрную пушистую морду с жёлтыми глазами и радостно подрагивающими усами.

— Ты чего? — прошептала Мира.

Мрак чихнул ей в нос и прыгнул на стол, к пустой миске.

— Есть хочет, — перевёл Ждан с печи. — Добрые духи в таком возрасте просыпаются голодными. Привыкай.

Мира села, потянулась и поняла, что за ночь почти не болела спина — лавка начала казаться почти удобной. Или это просто привыкаешь ко всему, когда выхода нет.

— Ну что, — сказала она, глядя на Ждана, который уже умывался на печи, и на Мрака, который отчаянно требовал завтрак, — начнём новый день?

— Начнём, — кивнул Ждан. — С завтрака. А потом — тренировка. Готовь меч.

Мира взяла меч, стоящий в углу, и впервые за долгое время не почувствовала страха.

Она была Громовой. И её путь только начинался.

Часть 3. Соседи: свои, странные и опасные Глава 7. Ведьма и кузнец

Утро после того, как Ярило починил крышу, выдалось на редкость хлопотным. Мира проснулась оттого, что кто-то настойчиво тёрся о её лицо. Открыв глаза, она увидела чёрную пушистую морду с жёлтыми глазами и радостно подрагивающими усами.

— Мрак, — простонала она, отодвигаясь, — который час?

Котёнок — или, точнее, добрый дух в облике котёнка — чихнул и снова ткнулся носом в её щёку. В его прикосновении было что-то странное: не просто кошачья ласка, а едва уловимое тепло, словно от маленькой печки. Мрак, как выяснилось, обладал способностью «мерцать» — особенно когда хотел есть или когда ему было хорошо. Сейчас он мерцал так, что в полумраке избы казался не чёрным, а тёмно-синим, с искорками внутри.

— Вставай, — раздался с подоконника голос Ждана. Чёрный кот сидел на единственном солнечном месте, свернувшись калачиком, и смотрел на Миру с обычным выражением: «я здесь главный, а ты — так, досадное недоразумение». — Мрак требует еду. Я требую объяснений, что мы сегодня делаем. И ты, судя по виду, тоже не прочь позавтракать.

Мира села на лавке, потирая затёкшую шею. Спать на досках, пусть даже прикрытых одеялом, которое дала Веденея, было тем ещё удовольствием. Она покосилась на окно — солнце уже поднялось довольно высоко.

— Который час?

— Полдень, — невозмутимо сказал Ждан.

— Что?! — Мира подскочила. — Почему ты меня не разбудил?!

— Ты вчера едва ноги волочила после ритуала. Я решил, что тебе нужен отдых, — кот отвернулся к окну, всем видом показывая, что не намерен обсуждать воспитательные методы. — К тому же сегодня всё равно большой погоды не будет. Дождь собирается.

Мира выглянула в окно. Небо было серым, низкие тучи ползли со стороны леса, и ветер, гулявший по двору, норовил сорвать ставни.

— Замечательно, — проворчала она. — Крышу только починили, а тут новый дождь.

— Крыша держит, — сказал Ждан. — Я проверял. Ярило сделал добротно. Теперь главное — чтобы ты её не сломала.

— Я ничего не ломала!

— Пока, — многозначительно заметил кот.

Мрак, устав ждать, спрыгнул с лавки, подбежал к пустой миске и издал такой жалобный писк, что Мира сдалась. Она достала из погреба молоко (Веденея вчера принесла новый кувшин), налила котёнку, а заодно поставила разогреваться кашу.

— Ждан, тебе тоже налить?

— Я подожду сметану, — важно сказал кот. — Когда ты её заслужишь.

— А что я должна сделать, чтобы заслужить?

— Для начала — перестать просыпаться в полдень, — парировал кот. — Потом — научиться пользоваться мечом так, чтобы не навредить себе и окружающим. И только потом — сметана. В таком порядке.

Мира вздохнула, но спорить не стала. Ждан был прав — времени у неё было всего ничего. Месяц, который дал ректор, таял с каждым днём. Артефакты она активировала, но «настоящий ключ» — то, что нужно было найти в руинах, — оставался загадкой. Ждан вчера вечером сказал, что ключ — это не просто предмет, а испытание. Какое — не уточнил.

После завтрака (каша была пресной, но горячей, и Мира съела её с удивительным аппетитом) Мира вышла на крыльцо. Дождь ещё не начался, но воздух был влажным, и ветер пах дождём и близкой рекой.

На завалинке у соседней избы, как всегда, сидели Глафира и Меланья. Увидев Миру, они зашептались, но на этот раз не отвернулись, а, наоборот, замахали руками.

— Барышня! — крикнула Глафира. — Подь сюды!

Мира переглянулась с Жданом. Кот, сидевший на перилах крыльца, пожал плечами (насколько кот вообще может пожимать плечами) и сказал:

— Иди. От них всё равно не отделаешься. Лучше познакомиться сейчас, чем потом они будут обсуждать тебя за глаза.

— Они меня и так обсуждают.

— Тогда хотя бы узнаешь, что именно говорят, — философски заметил Ждан.

Мира подошла к завалинке, чувствуя себя школьницей, которую вызвали к доске. Глафира и Меланья смотрели на неё с любопытством, в котором не было злости — скорее, что-то похожее на оценку товара.

— Здравствуйте, — сказала Мира вежливо. — Я — Мирослава, новая хранительница.

— Знаем, знаем, — закивала Глафира. — Уж вся деревня знает. Веденея рассказывала.

— И кот твой чёрный — тоже знаем, — добавила Меланья, косясь на Ждана, который остался сидеть на крыльце, но, судя по напряжённым ушам, прекрасно всё слышал. — Говорят, древний дух. Правда?

— Правда, — Мира не стала врать. — Он был фамильяром моего деда. Теперь будет моим.

— И маленький-то? — Глафира кивнула на Мрака, который, наевшись, вылез на крыльцо и теперь сидел на ступеньке, лениво умываясь. — Тоже дух?

— Добрый дух, — пояснила Мира. — Приблудился во время ритуала. Не фамильяр, так… сосед.

— Дух — сосед? — Меланья удивилась. — Это ж как?

— А вот так, — Мира развела руками. — Живёт, ест, спит. Утром требует молоко.

Бабки переглянулись и засмеялись — не зло, а по-доброму.

— Ну, хранительница, — сказала Глафира, вытирая слёзы, — видать, не зря тебя сюда прислали. С юмором у тебя порядок. А как с делом?

— С делом — разберусь, — твёрдо сказала Мира. — Месяц в запасе есть. Надо найти в замке ключ, стань полноправной хранительницей.

— Месяц? — Меланья покачала головой. — Маловато. Но если Веденея говорит, что ты способная, значит, способная. Она ошибается редко.

— А вы Веденею давно знаете?

— Всю жизнь, — в унисон сказали бабки. — Она тут главная. Мы — так, сплетницы, а она — знахарка, она лес чувствует, она с духами ладит. Если она сказала, что ты справишься, значит, справишься.

Мира почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось в груди. Доверие местных было не менее важно, чем одобрение лесных духов. И если Веденея замолвила за неё слово — полдела сделано.

Поблагодарив бабок, Мира вернулась на крыльцо. Ждан сидел на том же месте, но теперь смотрел в сторону леса.

— Веденея идёт, — сказал он. — И с ней девушка. Видимо, дочь.

Мира пригляделась. Действительно, от околицы к её дому шли две фигуры — одна знакомая, коренастая, в тёмном платье, вторая — молодая, русая, с корзиной в руках.

— Здравствуй, хранительница! — крикнула Веденея ещё издали. — Я тебе помощницу привела! Моя дочь, Любава. Будет с тобой заниматься — по хозяйству помочь, по лесу показать. Ей полезно, да и тебе не одной маяться.

Любава подошла ближе и улыбнулась. На вид ей было лет двадцать, не больше. Русые волосы заплетены в толстую косу, лицо усыпано веснушками, руки — в муке (видимо, только что от печи). В корзине, накрытой рушником, что-то аппетитно пахло.

— Здравствуйте, — сказала она, чуть покраснев. — Я пирогов принесла. С рыбой и с грибами. Матушка сказала, вы вчера только кашу ели, а хранительницам надо сытно питаться.

— Спасибо, — Мира искренне обрадовалась. — Заходите.

В избе было прохладно, но чисто. Веденея огляделась, одобрительно кивнула:

— Порядок вижу. И крыша, гляжу, держится. Ярило молодец.

— Ярило вообще молодец, — не удержалась Мира, но тут же пожалела, потому что Веденея и Любава переглянулись с многозначительным видом.

— Нравится? — спросила Веденея.

— Что? — не поняла Мира.

— Кузнец. Говорят, ты к нему вчера ходила.

— Я ходила крышу чинить! — возмутилась Мира, чувствуя, как у неё краснеют уши. — Это Ждан посоветовал!

— Я только посоветовал, — мурлыкнул кот с подоконника. — А идти ты согласилась сама.

— Ты!.. — начала Мира, но Любава засмеялась и перебила:

— Не обращай внимания, Мирослава. Они все такие — матушка, Глафира с Меланьей, даже Ждан этот твой. Любят подшутить. А Ярило — он хороший. Молчаливый, но добрый. И кузнец отличный. Если он взялся крышу чинить, значит, ты ему понравилась.

— В качестве заказчицы! — уточнила Мира.

— Конечно, — невозмутимо сказала Веденея и принялась разворачивать пироги.

Пироги оказались удивительно вкусными — с рыбой, луком и какой-то травой, которая придавала начинке необычный привкус. Мрак, учуяв запах, сполз с печи и устроился у ног Миры, выпрашивая кусочек.

— У тебя глаза, как у собаки, — заметила Любава, протягивая котёнку маленький кусочек пирога. — Ты точно дух? Духи так на еду не реагируют.

— Он маленький, — сказал Ждан. — Добрые духи в таком возрасте ещё не знают, что они духи. Думают, что они коты. И ведут себя соответственно.

Мрак чихнул, съел пирог и снова забрался на печь, свернувшись калачиком.

— Слушай, Любава, — сказала Мира, когда тарелки опустели, — а ты знаешь что-нибудь о лесных духах? О Кудеяре, об Усладе, о Тишиле?

— Знаю, — Любава кивнула. — Матушка учила. Я, конечно, не ведьма, у меня магии почти нет, но травы чувствую. И с духами могу говорить — если они в настроении.

— «Почти нет» не значит «совсем нет», — заметил Ждан, пристально глядя на Любаву. — В тебе есть искра. Слабая, но есть. Кровь Берегинь, должно быть.

Любава смутилась.

— Матушка говорила, что в нашем роду были сильные знахарки. Но я… я не чувствую в себе ничего особенного.

— А ты попробуй, — сказал Ждан. — Возьми пирог и протяни его Мраку.

Любава удивилась, но послушалась. Мрак, который только что заснул, вдруг открыл глаза и — что странно — не чихнул, а замер, глядя на её руки.

— Он чувствует, — сказал Ждан. — Он добрый дух, он реагирует на добро. Попробуй сказать ему что-нибудь.

— Иди сюда, — позвала Любава неуверенно.

Мрак спрыгнул с печи, подбежал к ней и уткнулся носом в ладонь.

— Ой, — выдохнула Любава. — А почему он не чихает?

— Потому что ты ему нравишься, — сказал Ждан. — Твоя искра сродни его природе. Он на тебя откликается.

Мира смотрела на эту картину и чувствовала странное — не ревность, скорее… любопытство. Выходит, Любава, которую она приняла за простую деревенскую девушку, была чем-то большим.

— Ну что, — сказала Веденея, вставая и отряхивая передник, — я пойду, а вы тут знакомьтесь. Любава, покажи Мире лес. Веди к Кудеяру, познакомь. Только осторожно, после вчерашнего ритуала граница тонкая.

— Тонкая? — насторожилась Мира.

— Артефакты активированы, — пояснил Ждан. — Это хорошо. Но любая активация магии привлекает внимание. И не только лесных духов.

— Того, кто в подвалах? — спросила Любава, и её голос дрогнул.

— И его тоже, — кивнул Ждан. — Но печати держат. Пока. Если вы не будете делать глупостей.

— А что считается глупостью? — спросила Мира.

— Например, отправиться в замок без подготовки, — кот спрыгнул с подоконника. — Или попытаться заговорить с тем, кто внизу. Или чихнуть на ритуале.

— Это было один раз!

— Пока, — философски заметил Ждан. — Идём, прогуляемся. Любава, показывай дорогу. А ты, Громова, слушай и запоминай. Времени у нас мало — месяц пролетит быстрее, чем ты думаешь.

Любава собрала корзину, подхватила Миру под руку и потащила к лесу. Мрак, проснувшись, запрыгнул Мире на плечо — мерцая от удовольствия. Ждан шёл впереди, и его чёрная фигура на фоне серого неба казалась почти призрачной.

— Мира, — сказала Любава, когда они вошли в лес, — а тебе не страшно?

— Страшно, — честно призналась Мира. — Но я — Громова. Громовы не отступают.

— Это ты от кого слышала?

— От Ждана, — улыбнулась Мира. — И от Веденеи. И от себя. Наверное, это уже становится правдой.

— Становится, — согласилась Любава. — Идём. Я покажу тебе тропу, которой ходил твой дед. Она ещё сохранилась.

Они углубились в лес, и в тишине, нарушаемой только шелестом листьев и голосами невидимых птиц, Мира почувствовала, как что-то внутри неё меняется. Страх уходил, уступая место спокойной решимости.

Она — Громова. У неё есть месяц. И она справится.

Глава 8. Девчачий бунт

Утро после визита к Ярилу выдалось на редкость хлопотным. Мира проснулась от того, что Мрак, как обычно, устроился у неё на груди и требовал завтрак, мерцая в полумраке тёплым синим светом. Котёнок — или, точнее, добрый дух в облике котёнка — за прошедшие дни освоился настолько, что позволял себе будить хозяйку, когда ему вздумается.

— Мрак, — простонала Мира, — который час?

Котёнок чихнул и спрыгнул на пол, направляясь к пустой миске. На подоконнике, свернувшись калачиком, сидел Ждан и смотрел на происходящее с обычным выражением: «я здесь главный, а вы все — досадное недоразумение».

— Полдень, — сказал он, не открывая глаз.

— Опять?! — Мира села на лавке, потирая затёкшую шею.

— Ты вчера набегалась по лесу, — невозмутимо заметил кот. — Организм требует отдыха. И вообще, выходной.

— У хранителей не бывает выходных! — возмутилась Мира.

— У древних фамильяров — бывают, — парировал Ждан. — Я ещё не определился с режимом.

Мира вздохнула, натянула сапоги и пошла кормить своих подопечных. Молоко, каша, хлеб с маслом — скромный завтрак, но за неимением лучшего. Ждан, как обычно, отказался от молока, заявив, что сметану не заменят даже сливки.

— Скажи лучше, — спросила Мира, когда тарелки опустели, — что у нас сегодня по плану?

— Для начала — Веденея обещала зайти, — Ждан зевнул. — С ней дочка, Любава. Видимо, решила познакомить вас поближе. Потом — я покажу тебе, как обращаться с мечом. До сих пор ты выглядишь так, будто впервые в жизни взяла оружие.

— В Академии нас учили…

— В Академии вас учили красивым стойкам, — перебил Ждан. — А здесь, на границе, учат не красиво, а эффективно. Чувствуешь разницу?

Мира хотела возразить, но в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в избу вошли Веденея и её дочь.

Веденея была, как всегда, в тёмном платье и белом переднике, с корзиной в руках. Рядом с ней стояла молодая девушка — русая, веснушчатая, с толстой косой и открытым, добрым лицом.

— А вот и мы, — сказала Веденея, ставя корзину на стол. — Знакомьтесь. Моя дочь, Любава. Будет с тобой заниматься — по хозяйству помочь, по лесу показать.

Любава улыбнулась и протянула Мире руку.

— Здравствуй, Мирослава. Матушка много о тебе рассказывала. Говорит, ты настоящая Громова.

— Пока только учусь быть, — призналась Мира, пожимая руку. Ладонь у Любавы была тёплой, и на мгновение Мире показалось, что по пальцам пробежала едва заметная золотистая искра. — Ой!

— Что? — Любава отдёрнула руку.

— Ничего… показалось.

С подоконника донёсся приглушённый смех Ждана.

— Не показалось, — сказал кот. — В ней есть искра, я же говорил. Кровь Берегинь, древняя, хоть и спящая.

Веденея кивнула, не выказывая удивления.

— Я тебе, дочка, амулет дала не просто так, — сказала она, и Мира только сейчас заметила на шее у Любавы тонкий кожаный шнурок с маленьким золотистым камнем. — Он помогает чувствовать магию. Если искра проснётся — тогда и без амулета научишься.

Любава покосилась на камень, вздохнула и села на лавку.

— Матушка считает, что я должна раскрыть свой дар, — сказала она Мире. — А я не знаю, надо ли. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг я наврежу?

— Навредить, не умея, сложно, — заметил Ждан. — А вот помочь — можно. Ты же чувствуешь травы? Чувствуешь, где растёт то, что нужно?

— Чувствую, — призналась Любава.

— Вот и магию ты чувствуешь. Просто не знаешь, как с ней работать. А Мира знает — но не чувствует. Вы отлично дополняете друг друга.

Мира и Любава переглянулись.

— Ну что, — сказала Веденея, вставая, — я пойду. А вы тут знакомьтесь и, может, пользу принесёте. Дом-то у хранительницы… — она окинула взглядом избу, — ещё не готов к зиме.

Она ушла, и Мира осталась с Любавой наедине.

— С чего начнём? — спросила Мира.

— С оберегов, — сказала Любава, доставая из своей корзины узелок. — Матушка говорила, что у тебя дом не защищён. Ну, кроме той… защиты от воронья, которую ты поставила.

— Откуда вы все знаете про защиту от воронья? — возмутилась Мира.

— Леший рассказал, — невозмутимо ответила Любава. — А он — Усладе, а Услада — матушке. У нас тут всё быстро разлетается. Не обижайся, это просто проверка была. Лес смотрел, какая ты есть.

— И что, посмотрел?

— Ты с Лешилой договорилась, Тишиле чернила пообещала — значит, нормальная, — Любава улыбнулась. — А защита от воронья — это смешно, но не страшно. Сейчас мы это исправим.

Она развязала узелок. Внутри лежали маленькие мешочки из домотканой ткани, пучки сухих трав и несколько странных предметов — то ли амулетов, то ли просто красивых камней.

— Бытовые обереги, — пояснила Любава. — Ставятся не на границе, а в доме. Чтобы дом был живым, чтобы в нём было тепло и уютно, чтобы зло не могло войти. Это бабушкино искусство, не магическое — скорее, душевное.

Мира взяла один мешочек, понюхала. Пахло мятой, зверобоем и чем-то ещё, очень знакомым.

— Полынь, — сказала Любава. — От злых духов. И ещё немного лаванды — для спокойствия. Повесишь над дверью — никто не войдёт с недобрым.

— А магия?

— Почти нет, — Любава развела руками. — Обычная трава, обычное заговорённое слово. Но духи это чувствуют. Они уважают тех, кто помнит старые обычаи.

Ждан, до этого момента дремавший на подоконнике, вдруг открыл глаза.

— Умные слова, — сказал он. — В Нави тоже уважают тех, кто помнит старые обычаи. Громовы, например, помнили. И Берегини — помнили. А потом стали полагаться на магию и забыли, что дом держится не на заклинаниях, а на душе.

— Так что же мне делать? — спросила Мира, чувствуя себя ученицей, которая пропустила половину лекций.

— Начнём с малого, — Любава встала и подошла к двери. — Повесим мешочек над входом. Потом — над окнами. Потом — на печь. И ты сама почувствуешь, как дом откликнется.

Она ловко вбила маленький гвоздь над дверью и повесила мешочек. Миру поразило, как уверенно двигалась девушка — будто делала это сотни раз.

— А ты часто обереги развешиваешь? — спросила Мира.

— В деревне — постоянно, — Любава перешла к окну. — Кто новый дом построит, кто женится, кто ребёнка ждёт — все приходят к матушке за оберегами. Я помогаю. Так и научилась.

— А амулет? — Мира кивнула на золотистый камень у Любавы на шее. — Он помогает?

Любава коснулась камня, и на мгновение в избе стало светлее.

— Помогает, — сказала она. — Когда я его ношу, я вижу… ну, не глазами, а чувствую. Где магия течёт ровно, а где — с перебоями. Где дом просит защиты, а где — сам справится. Твоя защита от воронья, например, — Любава усмехнулась, — я чувствую как тонкую паутинку. Красивую, но от мухи, а не от лешего.

— А можешь показать? — спросила Мира. — Что ты чувствуешь?

Любава задумалась, потом протянула руку.

— Возьми меня за руку. И закрой глаза.

Мира послушалась. Ладонь Любавы была тёплой, и через мгновение Мира почувствовала… странное ощущение. Будто перед глазами появилась картинка — не цветная, не чёткая, но понятная. Их дом, их изба, и вокруг неё — тонкая, серебристая, действительно как паутина, нить. Красивая, но местами истончённая, почти прозрачная.

— Это моя защита? — спросила Мира шёпотом.

— Твоя, — голос Любавы звучал откуда-то издалека. — Видишь, где слабые места? Вот здесь, у порога, почти пусто. А здесь, у окна, слишком плотно — но не туда смотрит.

— А что нужно?

— Нужно, чтобы защита была живой. Не застывшей, как картинка, а текучей, как вода. Твоя — как картинка. Красивая, но не гибкая.

Мира открыла глаза. Любава стояла рядом, и её амулет слабо светился — золотистым, тёплым светом.

— Ты видела? — спросила она.

— Видела, — кивнула Мира. — Не понимаю как, но видела.

— Это амулет, — Любава коснулась камня. — Он соединяет. Когда я держу тебя за руку, ты видишь то же, что и я. Матушка говорит, это древнее свойство — наших родов. Громовы и Берегини всегда могли объединяться.

— Интересно, — сказал Ждан с подоконника. — Только непонятно, почему вы до сих пор стояли и не делали.

— А что мы должны делать? — спросила Мира.

— Исправлять, — кот спрыгнул на пол. — Любава показывает, Мира делает. Так и учатся.

Под руководством Ждана и с помощью Любавиного амулета Мира принялась перестраивать защиту — не маяки на границе (это было позже, с Кудеяром), а простые, бытовые обереги. Мешочки с травами заняли свои места над дверьми и окнами. На печь легло полено, заговорённое Любавой, «чтобы тепло держало». В углы Мира положила несколько кристаллов — их дала Веденея, сказав, что они «притягивают удачу».

Когда работа была закончена, Мира отошла к двери и огляделась.

— Странно, — сказала она. — Вроде ничего не изменилось, а… теплее стало?

— Дом ожил, — просто сказала Любава. — Он чувствует, что о нём заботятся. Что у него есть хозяйка.

— И два кота, — добавил Ждан.

— И дух, — напомнил Мрак, который всё это время проспал на печи и проснулся только к концу. — Я тоже чувствую. Тепло.

Мрак чихнул, сполз с печи и устроился у Мириных ног, мерцая от удовольствия.

— Ладно, — сказала Мира, когда они немного отдохнули. — С оберегами разобрались. А что ещё?

— Для начала — познакомить тебя с рекой, — ответила Любава. — Услада, речная дева, обижается, что ты к ней не зашла. А она — важная соседка. Если с ней не поладить, рыба ловиться не будет, вода станет мутной, и русалки начнут по ночам песни петь — не самые приятные.

— Русалки поют?

— И ещё как, — вздохнула Любава. — У нас одна была, год назад. Влюбилась в рыбака, пела ему под окном. Голос красивый, но слова — такие, что бабы в деревне до сих пор краснеют. Рыбак в итоге женился на ней, она, правда, потом обратно в реку ушла, но теперь каждый вечер к крыльцу приплывает — сплетничает.

Мира не удержалась от смеха.

— И что, все русалки такие?

— По-разному, — Любава уже собирала корзину. — Услада — строгая, но справедливая. Она тут главная по воде. Если ты ей понравишься — поможет. Если нет — река станет твоим врагом. А тонуть в собственной деревне — неприятно, согласись.

— Идём, — решилась Мира.

Они вышли к реке. Любава осталась на берегу, а Мира подошла к воде.

Река была спокойной, но какой-то… настороженной.

— Услада! — позвала Мира. — Я — Мирослава Громова, новая хранительница. Хочу с тобой познакомиться.

Тишина. Потом вода в центре реки взбурлила, и из неё показалась голова. Девушка с зелёными волосами, с глазами-бусинками — но не злыми, а скорее любопытными.

— Новая хранительница, — сказала она, и в её голосе было столько же насмешки, сколько и уважения. — А я слышала, ты себя в картон превратила.

— Это была случайность, — вздохнула Мира. — Леший рассказал?

— Леший, — подтвердила Услада. — И Тишила. И Кудеяр. Все обсуждают.

— Приятно быть популярной.

— Не обижайся, — Услада подплыла ближе, и Мира заметила, что её хвост сверкает на солнце серебром. — Мы здесь все свои. Своих обсуждаем, но и в беде не бросаем. Ты — Громова. Для нас это много значит.

— А ты — Услада, — сказала Мира, стараясь, чтобы голос звучал уважительно. — Для меня тоже. Я хочу, чтобы мы жили в мире. Что для этого нужно?

Услада задумалась.

— Для начала — прекрати ставить защиту от воронья, — сказала она. — Это смешно. Вороны — не главная проблема.

— А что главная?

— Река, — Услада провела рукой по воде, и та пошла кругами. — В реке сила. И если ты будешь её уважать — она тебе поможет. Если нет — утонешь.

— Я поняла, — Мира кивнула. — Я буду уважать. Что ещё?

— Мыло, — неожиданно сказала Услада. — Бабы стирают мылом, которое в реке не разлагается. Рыба от него задыхается. Русалки пахнут не тиной, а химией. Ты — ведьма, ты можешь сделать правильное мыло. Из корней, из трав. Такое, чтобы и чисто было, и реке не вредило.

Мира удивилась, но кивнула.

— Я попробую. Не обещаю, что получится с первого раза, но попробую.

— Попробуй, — Услада начала погружаться в воду. — Если получится — будем в мире. Если нет — принесёшь янтарь. Тоже подойдёт.

— Янтарь?

— Река любит янтарь, — Услада уже скрылась под водой, и только голос донёсся: — Запомни, Громова. Мыло или янтарь. Выбирай.

Она исчезла, и река снова стала спокойной.

Мира постояла ещё немного, потом вернулась к Любаве.

— Ну? — спросила та.

— Требует мыло, — сказала Мира. — Или янтарь.

— Янтарь дорогой, — вздохнула Любава. — А мыло мы сварим. У меня рецепт есть, матушкин.

— Ты умеешь варить мыло?

— Не только травами едиными, — улыбнулась Любава. — Пойдём. Заодно и корни покажу, которые для мыла нужны. И лес по дороге. С Кудеяром тебе тоже надо познакомиться.

— Я знаю, — Мира посмотрела на лес, который темнел за деревней. — Что-то мне подсказывает, что знакомство будет… запоминающимся.

— Ещё бы, — усмехнулась Любава. — Ты — Громова. А с Громовыми всегда что-то запоминающееся.

Они пошли в лес, а на крыльце избы, провожая их взглядом, сидел Ждан.

— Ну что, — сказал он Мраку, который устроился у его ног, — кажется, наша хозяйка начинает понемногу осваиваться. И подругу себе нашла. И речную деву не обидела. И мыло обещала сварить.

— А что такое мыло? — спросил Мрак.

— То, чем ты будешь пахнуть, если не перестанешь чихать во сне, — ответил Ждан и, подхватив котёнка за шкирку, понёс его в избу. — Идём. У нас свои дела. А эти пусть знакомятся.

Лес принял Миру и Любаву в свою зелёную прохладу, и тропа, которую знала только Любава, повела их вглубь, туда, где ждал Кудеяр.

Но это уже совсем другая история.

Глава 9. Хозяин леса Кудеяр

Солнце только начинало подниматься над Заречьем, когда Мира, Ждан и Любава вышли на околицу. Утро было свежим, почти осенним, и в воздухе пахло грибами и прелыми листьями.

— Кудеяр ждёт, — сказала Любава, поправляя на груди амулет. Золотистый камень слабо светился, откликаясь на близость леса. — Он знает, что мы идём.

— Откуда? — спросила Мира, хотя уже догадывалась.

— Лес рассказал, — Любава улыбнулась. — Деревья, трава, духи. Он здесь хозяин, он всё чувствует.

Ждан, шедший впереди, остановился у кромки леса и обернулся.

— Идём, Громова. Только запомни: Кудеяр — не Лешила и не Тишила. Он старше, сильнее и своенравнее. С ним нельзя торговаться как с болотником. С ним нужно договариваться как с равным. И уважать.

— Я поняла, — кивнула Мира. — Буду уважать.

— И не чихай, — добавил кот и шагнул в лес.

---

Лес встретил их тишиной. Не той, давящей, что была в первый раз, а спокойной, даже торжественной. Деревья расступались перед ними, словно пропуская своих, и Мира чувствовала, как что-то меняется в воздухе — становится плотнее, теплее, будто сам лес дышал в унисон с её сердцем.

Любава шла рядом, и Мира заметила, что её амулет светится ярче обычного — не золотом, а мягким, зеленоватым светом.

— Ты чувствуешь? — спросила Любава.

— Лес? Да.

— Нет, — Любава покачала головой. — Границу. Там, в глубине, где начинается Навь. Он… он как струна. Натянутая. Сегодня она особенно тонкая.

— Кудеяр её держит, — сказал Ждан, не оборачиваясь. — Ты, Любава, молодец — амулетом пользуешься. Видишь то, что другие не видят.

— Матушка говорила, что это кровь Берегинь просыпается, — тихо сказала Любава. — Но я без амулета всё равно почти ничего не чувствую.

— Привыкнешь, — бросил кот. — Или нет. Время покажет.

Они вышли на поляну. Она была круглой, словно кто-то вырезал её в лесу огромным ножом. Посередине стоял дуб — не просто старый, а древний, такой, что, казалось, его корни уходят в самое сердце земли, а ветви достают до небес. Под дубом, на массивном пне, сидел…

Мира ожидала увидеть что-то величественное. Может быть, огромного оленя с ветвистыми рогами. Или медведя, стоящего на задних лапах. Или даже человека, но такого, от которого веет силой, как от грозовой тучи.

На пне сидел мужик. Огромный мужик. Плечи — как коромысло, руки — как брёвна, борода — такая густая и длинная, что в ней, наверное, можно было хранить запасы на зиму. Одет он был в медвежью шкуру — не как в шубу, а как в рубаху, нараспашку. На ногах — лапти, но такие огромные, что в них, наверное, поместились бы обе Мирины ноги.

— Громова, — сказал Кудеяр, и голос его прозвучал как далёкий гром. — Ждал. Проходи.

Мира шагнула вперёд, чувствуя, как под ногами пружинит мягкий мох. Рядом остановились Любава и Ждан. Мрак, который всю дорогу проспал на плече у Миры, проснулся, чихнул и уставился на Кудеяра круглыми от удивления глазами.

— И духа привела, — Кудеяр усмехнулся, кивнув на котёнка. — Добрый, видать. Не боится.

— А чего бояться? — пискнул Мрак и тут же спрятал морду в Мириных волосах.

— Ну, здравствуй, — Кудеяр поднялся, и Мира невольно отступила на шаг — такой огромной была его фигура. — Слышал, ты артефакты активировала. Слышал, с Лешилой договорилась. Слышал, Тишиле чернила обещала. Слышал, Услада на тебя мыло спросила.

— Вы всё слышите? — спросила Мира, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Я — хозяин леса, — Кудеяр усмехнулся. — Мои уши — это деревья. Мои глаза — это птицы. А язык — это ветер. Так что да, всё слышу.

Он обошёл Миру кругом, оглядывая её с ног до головы. Взгляд его был тяжёлым, но не враждебным — оценивающим.

— Маленькая, — сказал он наконец. — Щуплая. И пахнет от тебя… столицей. И учебниками. Но кровь чувствуется. Громова.

— Я учусь, — сказала Мира. — Неделю назад я не знала, как говорить с лешим, а теперь знаю. Неделю назад я не знала про мыло для русалок, а теперь знаю. Я быстро учусь.

— Быстро, — согласился Кудеяр. — Но быстро — не значит хорошо. Лес не любит спешки. Лес любит уважение.

— Я уважаю.

— Докажи, — Кудеяр сел обратно на пень, и от этого движения земля вздрогнула. — У нас, в лесу, есть обычай. Когда приходит новый человек, мы смотрим, какой он.

— И как смотрите?

— А вот так, — Кудеяр хлопнул в ладоши, и из-за деревьев вышли лешие.

Первого Мира узнала — Лешила, тот самый, что встретил её в первый день. Он шагнул в круг и поклонился — не низко, но уважительно.

Второй был поменьше, с бородой из мха и глазами-ягодами. Он хихикнул и тоже поклонился.

Третий — высокий, тощий, с руками, которые свисали почти до земли, и лицом, напоминающим кору старой берёзы. Он склонил голову набок и уставился на Миру.

— Лешила, Лешак, Лешевик, — представил Кудеяр. — Хотят на тебя посмотреть. И проверить.

— Как проверить? — спросила Мира, хотя уже догадывалась.

— Плясать будешь, — просто сказал Кудеяр. — С ними.

Мира открыла рот, чтобы возразить, но тут услышала голос Любавы — тихий, почти шёпот, но через амулет он звучал у неё в голове.

«Это проверка. Лес хочет увидеть, не боишься ли ты. Не сломаешься ли. Если спляшешь — примешь как свою», — Любава не шевелила губами, но Мира отчётливо слышала каждое слово.

«Ты что, читаешь мысли?» — подумала Мира.

«Нет, — голос Любавы был чуть виноватым. — Амулет. Когда я рядом с тобой, я могу… ну, делиться. Матушка говорит, это кровь Громовых и Берегинь так работает. Я тебя чувствую. И ты меня скоро научишься. А пока — пляши. Я здесь, я помогу».

Мира выдохнула. Она посмотрела на леших, на Кудеяра, на Ждана, который сидел на корнях дуба и делал вид, что его это не касается.

— Плясать, — сказала она. — Ладно. Что нужно делать?

— Иди в круг, — Кудеяр махнул рукой. — И повторяй за ними. А они — за музыкой.

Откуда-то издалека донеслась мелодия — не то свирель, не то жалейка, не то просто ветер заиграл в ветвях.

Лешила шагнул в центр круга, за ним — Лешак, потом — Лешевик. Лешила двигался плавно, как ветка на ветру; Лешак топал так, что земля ходила ходуном; Лешевик, казалось, не двигался вовсе — просто стоял и раскачивался.

Мира шагнула в круг.

«Не бойся», — услышала она голос Любавы. — «Я вижу их движения через амулет. Они не хотят тебе навредить. Просто… будь собой».

Мира закрыла глаза на мгновение, потом открыла и начала плясать.

Она не пыталась повторить движения леших — это было невозможно. Она просто двигалась, как чувствовала. Взмахивала руками, топала ногами, кружилась. В какой-то момент она запуталась в собственных ногах, споткнулась о корень, который, казалось, специально вылез из земли, чтобы её подловить, и…

Шлёп.

Мира приземлилась в куст малинника. Ягоды были крупные, сочные и немедленно окрасили её рубаху в багровый цвет.

«Вставай», — голос Любавы звучал взволнованно. — «Вставай, они смотря!»

Мира встала. Отряхнулась. Вытащила из-за пазухи пригоршню раздавленных малинок, посмотрела на них и, решив, что добру пропадать нечего, отправила в рот.

— Вкусно, — сказала она.

Лешие замерли. Лешила посмотрел на неё, потом на Кудеяра. Лешак перестал топать. Лешевик склонил голову набок.

А потом Лешила поклонился. Низко, как равному.

— Громова, — сказал он. — Наша.

— Не испугалась, — подтвердил Лешак. — Не заартачилась.

— И малинку съела, — добавил Лешевик. — Это хорошо. Это по-нашему.

Кудеяр расхохотался. Хохот его был таким, что с дуба посыпались жёлуди.

— Принимаем! — пророкотал он. — Будешь нашей хранительницей. А теперь — садись. Разговор есть.

Мира села на мох, чувствуя, как колени дрожат — не столько от усталости, сколько от напряжения. Рядом опустилась Любава, и её амулет всё ещё светился — золотистым, тёплым светом.

«Молодец», — сказала она мысленно. — «Я видела, как лес принял тебя. В этот момент руны на твоём ожерелье вспыхнули».

«Руны?» — удивилась Мира, но не успела спросить — заговорил Кудеяр.

— Ты артефакты активировала, — сказал он. — Это хорошо. Но артефакты — это сила. А силу надо знать, как использовать. Я тебе помогу.

— Как? — спросила Мира.

— Сейчас пойдём, маяки поставим, — Кудеяр встал. — Ты, небось, думала их где попало ставить? А я покажу — где надо. На границе. Там, где Навь ближе всего.

Мира кивнула. Любава показала ей, как делать дом живым — с травами, оберегами, заговорённым поленом. Теперь Кудеяр учил другому: как держать границу, чтобы ни одна тварь из Нави не пролезла. Это было сложнее. Опаснее. И важнее.

— Я их ещё не ставила, — призналась Мира. — Только обереги в доме развесила. Любава показала.

— Обереги — это хорошо, — Кудеяр одобрительно кивнул Любаве. — А маяки — это другое. Это защита на границе. Без них лес будет уязвим. А если лес уязвим — зло может прорваться.

— То, что в подвалах?

— Оно самое, — Кудеяр посерьёзнел. — Оно спит. Но чует. Чует твою силу. Чует, что ты — Громова. И ждёт. Маяки нужны, чтобы он не чувствовал так остро. Чтобы у тебя было время подготовиться.

— У меня месяц, — сказала Мира. — Ректор дал.

— Мало, — Кудеяр покачал головой. — Но если будешь слушать и учиться — успеешь. Пошли.

Они пошли по лесу. Кудеяр шагал широко, уверенно, и, несмотря на свой огромный рост и медвежью шкуру, двигался совершенно бесшумно. Любава шла следом, и Мира заметила, что она то и дело касается своего амулета — и тогда вокруг неё возникало едва заметное золотистое свечение.

— Что ты делаешь? — спросила Мира шёпотом.

— Смотрю, — ответила Любава. — Амулет показывает, где магия течёт сильнее. Там и надо ставить маяки. Кудеяр знает, конечно, но я тоже хочу научиться.

— Учись, — одобрил Ждан, который шёл чуть впереди, рядом с Кудеяром. — Пригодится.

Кудеяр остановился у старого дуба.

— Вот, — сказал он. — Где бы ты поставила маяк?

Мира огляделась. Дуб был старым, мощным, с глубокими трещинами в коре.

— На нём, — сказала она, указывая на ствол.

— А вот и нет, — Кудеяр покачал головой. — Дуб — старый. Он корнями в Навь уходит. Если повесить маяк на него, он будет не защищать, а притягивать. Маяки ставят на молодых деревьях. Или на камнях. Или на тех местах, где сила сама просится.

Любава коснулась амулета, и её глаза на миг стали золотистыми.

— Вон там, — сказала она, указывая на большой валун у корней дуба. — Я вижу. Там магия течёт ровно. Там можно.

Кудеяр удивлённо посмотрел на неё.

— Берегиня, — сказал он, и в его голосе послышалось уважение. — С амулетом, но видит. Хорошо.

Мира подошла к валуну, приложила руку. Камень был тёплым, и ей показалось, что он слегка вибрирует.

— Здесь, — сказала она.

— Тогда ставь, — Кудеяр кивнул.

Мира достала меч, коснулась лезвием пальца — на этот раз без страха, привычно. Кровь выступила на коже, и она начертила на камне первую руну. Меч в её руке вспыхнул голубым, и руна загорелась — ровным, спокойным светом.

«Правильно», — услышала она голос Любавы. — «Я вижу. Идёт».

Они обошли всю границу. Кудеяр показывал места, Любава через амулет подтверждала, Мира ставила маяки. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, последняя руна была начертана.

— Ну что, Громова, — сказал Кудеяр, усаживаясь на валун. — Как тебе лес?

— Большой, — честно сказала Мира. — И сложный. Но… красивый.

— Красивый, — согласился Кудеяр. — И сильный. Если ты с ним в ладу будешь — он тебе такую силу даст, какой в твоей Академии и не снилось. А если нет… — он не договорил, но Мира поняла.

— Я буду в ладу, — пообещала она.

Кудеяр кивнул, после чего вдруг полез за пазуху и вытащил… ветку. Обычную на вид ветку, покрытую мелкими зелёными листьями, похожими на кружево.

— Папоротник, — сказал он. — Вечнозелёный. Растёт только здесь, на границе. Его корни уходят в Навь, а листья тянутся к Яви. Он — мост между мирами. Носи с собой — будет тебе защита от навьих духов. И от того, что в подвалах, — тоже.

Мира взяла ветку. Она была тёплой, как живая, и на кончиках листьев мерцали крошечные огоньки — не то светлячки, не то капли росы. И когда Мира сжала её в руке, ей показалось, что она слышит далёкий шёпот — не угрожающий, а скорее… предупреждающий.

«Пригодится», — прошептал кто-то. Может, лес. Может, сама ветка.

— Спасибо, — сказала Мира. — Я буду беречь.

— Не беречь — использовать, — поправил Кудеяр. — Она не для красоты. Она для дела.

— Я запомнила.

Кудеяр встал и потянулся.

— Идите, — сказал он. — Темнеет. В лесу ночью даже я не всегда спокоен.

— Почему? — спросила Любава.

— Граница, — коротко ответил Кудеяр. — Ночью она тонкая. Из Нави всякое может прийти. Но маяки твои стоят правильно — не пропустят. Иди.

Мира, Любава и Ждан двинулись к выходу из леса. Мрак снова забрался на плечо к Мире, уткнулся носом в ветку папоротника и вдруг замер.

— Тёплая, — сказал он. — И пахнет… лесом.

— Это и есть лес, — улыбнулась Мира.

— Не только, — сказал Ждан, покосившись на ветку. — Это сила. Чувствуешь?

Мира прислушалась к себе. Ветка в её руке пульсировала — слабо, но отчётливо, в такт сердцу.

— Чувствую, — сказала она.

— Тогда запомни это чувство, — Ждан пошёл вперёд, не оборачиваясь. — Когда будет трудно — вспомни. Лес не оставит тех, кто его помнит.

Они вышли из леса, когда на небе уже зажглись первые звёзды. Заречье дымило трубами, пахло ужином, и на завалинке, как всегда, сидели Глафира с Меланьей.

— Ой, глянь, — сказала Глафира. — Наша хранительница вернулась. И с веткой какой-то.

— Папоротник, — определила Меланья. — Кудеяров дар. Это хорошо.

— Хорошо, — согласилась Глафира. — Значит, принял её лес.

Мира подошла к своему дому, толкнула дверь и вошла. Ветку она поставила в глиняный горшок с водой — пусть стоит на окне, пусть светит.

— Ну что, — сказала она Ждану. — Первый день с Кудеяром прошёл. Завтра что?

— Завтра — мыло, — ответил кот, запрыгивая на печь. — Ты же обещала Усладе. И Любаву позовёшь — она обещала рецепт.

— И папоротник? — спросила Мира, глядя на ветку, которая мягко мерцала в сумерках.

— И папоротник, — кивнул Ждан. — Носи с собой. Он тебя ещё не раз выручит.

Мрак подошёл к горшку, понюхал ветку, чихнул и, довольный, устроился на печи рядом с Жданом.

Мира легла на лавку, укрылась одеялом и долго смотрела на мерцающую ветку. Ей казалось, что она слышит шёпот леса — не угрожающий, а успокаивающий, как дыхание большого живого существа.

«Громова», — шептал лес. — «Наша».

Мира закрыла глаза и уснула.

А на окне мерцал папоротник, храня её сон.

Глава 10. Речные забавы

На следующее утро Мира проснулась с твёрдой уверенностью, что сегодня ей предстоит самое сложное испытание из всех. Не битва с древним злом, не ритуал с артефактами и даже не пляска с лешими. Сегодня ей предстояло... разговаривать с бабами на завалинке.

— Иди, — сказал Ждан, сидя на подоконнике и скептически наблюдая за её сборами. — Чем быстрее начнёшь, тем быстрее закончишь.

— А ты со мной?

— Я — кот, — напомнил Ждан. — Моя задача — наблюдать. И комментировать. И есть сметану, когда ты её наконец заслужишь.

— Сметана — в погребе, — вздохнула Мира, завязывая шнурки на сапогах. — Бери, если хочешь.

— Когда ты поговоришь с бабами, — сказал Ждан, — тогда и возьму. Иди.

Мира вышла на крыльцо. Солнце стояло уже высоко, но воздух был ещё свежим, по-утреннему прозрачным. Где-то за огородами кричали петухи, и пахло дымом — топились печи, варили кашу, пекли хлеб. Деревенская жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на то, что у неё, Мирославы Громовой, осталось всего три недели до того, как Совет изымет её дар, если она не найдёт ключ.

Любава ждала у калитки, опираясь на корзину, из которой торчали какие-то травы и коренья.

— Готова? — спросила она. Её амулет на шее слабо светился золотом, откликаясь на утреннее солнце.

— К бабам? — Мира скривилась. — Не уверена.

— Не бойся, — Любава улыбнулась. — Глафира с Меланьей — они только кажутся страшными. На самом деле они переживают за деревню. И если ты им объяснишь, что мыло вредит реке, они поймут. Может, не сразу, но поймут.

— А если нет?

— Тогда у нас есть козырь, — Любава понизила голос. — Услада вчера вечером прислала русалку с предупреждением. Сказала, что если бабы не перестанут стирать едким мылом, она устроит небольшой потоп. Погреба затопит. Все, у кого есть запасы на зиму.

— Это серьёзно, — Мира даже присвистнула.

— В Заречье серьёзней некуда, — подтвердила Любава. — Потерять заготовки на зиму — хуже, чем проклятие. Матушка говорит, что после такого бабы согласятся даже на мыло из крапивы, лишь бы погреба остались сухими.

Они пошли к завалинке, где Глафира и Меланья, как всегда, сидели в своём излюбленном месте и, судя по всему, уже обсуждали последние новости.

— Ой, глянь, — сказала Глафира, когда Мира и Любава приблизились. — Наша хранительница идёт. И Любава с ней. Опять что-то затевают.

— Здравствуйте, — сказала Мира, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Можно с вами поговорить?

— О чём? — подозрительно спросила Меланья.

— О мыле.

Бабки переглянулись.

— О мыле? — переспросила Глафира. — А чего о нём говорить? Стираем, как все.

— А мылом каким?

— Обычным, — сказала Меланья. — Которое сами варим. Из жира и щёлока. А что?

— А то, что это мыло вредит реке, — Мира набрала в грудь воздуха и выпалила то, что готовила с утра. — Русалки жалуются. Услада, речная дева, сказала, что пена от вашего мыла не разлагается, рыба задыхается, а вода становится мутной.

— Русалки — они всегда чем-то недовольны, — фыркнула Глафира. — То пена, то тина, то волосы не так пахнут. Мы всю жизнь так стираем, и ничего.

— Раньше — да, — вмешалась Любава. — А сейчас Услада пригрозила потопом. Сказала, что если не перестанете, она поднимет воду и затопит погреба. У всех. До самой зимы.

Бабки замерли. Потоп — это одно. Потоп с угрозой заготовкам — это совсем другое.

— Это она так, пугает, — неуверенно сказала Меланья.

— Она серьёзно, — сказал Ждан, который незаметно подошёл и устроился у Мириных ног. — Я — древний дух, я понимаю язык речных дев. Услада не шутит. Если вы не перейдёте на правильное мыло, погреба поплывут.

Глафира и Меланья посмотрели на кота, потом на Миру, потом снова на кота. Кот смотрел на них немигающим взглядом и не моргал.

— А какое оно — правильное? — спросила наконец Глафира. — Мыло-то?

— Из корней и трав, — сказала Любава. — Я умею такое варить. Оно и стирает хорошо, и реке не вредит, и пахнет приятно.

— И русалкам нравится, — добавил Ждан. — Они обещали, что если будете пользоваться правильным мылом, то воду не испортят и песни петь будут только по праздникам.

— А если не понравится? — спросила Меланья.

— Понравится, — уверенно сказала Любава. — Я уже варила такое мыло. Для себя, для матушки. Оно мягкое, пенистое и отстирывает даже въевшуюся грязь.

— И сколько оно стоит? — деловито осведомилась Глафира.

— Первый кусок — бесплатно, — сказала Мира, которую осенило. — Как образец. Попробуете — потом решите.

— Бесплатно — это хорошо, — бабки переглянулись и согласно кивнули. — Ладно, уговорила, хранительница. Будем пробовать твоё мыло. Но если оно не отстирает — мы к тебе с претензиями.

— А если отстирает? — спросила Мира.

— Тогда будем только им и стирать, — пообещала Глафира. — И русалкам передадим. Пусть не топят.

— И тебе, барышня, спасибо, — добавила Меланья. — За заботу.

Мира выдохнула. Полдела было сделано.

— Теперь к реке, — сказала Любава, когда они отошли от завалинки на безопасное расстояние. — Услада ждёт.

Река Зареченка была спокойной, но какой-то напряжённой. Вода стояла неподвижно, даже ветер не рябил её поверхность, и в тишине Мире послышалось тихое, едва уловимое ворчание.

— Услада! — позвала Любава, подходя к берегу. — Мы пришли!

Из воды, по самую грудь, вынырнула девушка с длинными зелёными волосами. Глаза её были сердитыми, а хвост бил по воде с такой силой, что брызги долетали до берега.

— Долго вы! — сказала она, и в её голосе слышалась обида. — Обещали, обещали, а сами...

— Мы только что от бабок, — сказала Мира, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Они согласились попробовать новое мыло.

— Согласились? — Услада недоверчиво прищурилась.

— Под угрозой потопа, — честно призналась Любава. — Как ты и просила.

— Ну, хоть так, — Услада немного расслабилась и подплыла ближе. — А то они меня совсем не боятся. Русалок не уважают.

— А мыло... — начал было Ждан, но Услада перебила:

— Мыло — это хорошо. Но есть ещё одно дело.

— Какое? — насторожилась Мира.

— Янтарь, — Услада посмотрела ей прямо в глаза. — Ты обещала. Ещё тогда, когда мы первый раз говорили. Твой дед тоже обещал и не принёс. А ты?

Мира почувствовала, как у неё запылали уши. Она действительно обещала янтарь ещё в первой их встречу — и с тех пор ни разу не вспомнила.

— Я принесу, — сказала она.

— Когда?

— До следующего полнолуния, — выкрутилась Мира. — Янтарь в реке, ты сама говорила. Я найду.

— Найдёшь, — нехотя согласилась Услада. — Но сначала — мыло. Хочу посмотреть, на что вы способны. Если мыло будет хорошее, янтарь подождёт. Если нет — принесёшь янтарь и мыло. И извинения.

— Мыло сварим сегодня же, — пообещала Любава. — У меня все корни собраны. И травы. И рецепт матушкин.

— Тогда показывай, — Услада оперлась о берег, и Мира увидела, что её руки, покрытые серебристой чешуёй, держатся за камни с удивительной лёгкостью. — Я хочу посмотреть.

— Ты хочешь смотреть, как мы варим мыло? — удивилась Мира.

— А что? — Услада пожала плечами. — Мне интересно. И потом, я должна убедиться, что вы не подсовываете мне какую-нибудь дрянь. Как тот шампунь, которым меня один столичный маг угостил.

— Шампунь? — Мира насторожилась.

— Ага, — Услада скривилась. — Год назад приезжал какой-то алхимик из столицы, уверял, что его шампунь сделает мои волосы пышными и блестящими. Я, дура, поверила. Волосы стали пышными — да так, что я в реке запуталась. И ещё светились в темноте. Полдеревни рыбаков перепугала, пока они не поняли, что это не призрак, а я.

— Это ужасно, — сказала Мира, искренне сочувствуя.

— Ещё бы, — Услада тряхнула головой, и её зелёные волосы сверкнули на солнце. — С тех пор я столичным магам не доверяю. Поэтому и смотрю.

— Смотри, — вздохнула Мира. — Любава, веди.

Они расположились на берегу, и Любава начала доставать из корзины припасы. Мыльный корень, лаванда, календула, мёд, воск и небольшой чугунок, в котором предстояло варить.

— Мыльный корень, — объясняла Любава, показывая Усладе. — Даёт пену. Лаванда — для запаха. Календула — чтобы кожа не раздражалась. Мёд — скрепляет. Воск — держит форму.

— А это? — Услада указала на маленький пузырёк с маслянистой жидкостью.

— Масло, — сказала Любава. — Репейное. Для волос.

Услада оживилась.

— Для волос? — переспросила она. — А моим поможет?

— Поможет, — заверила Любава. — Они станут мягче и перестанут путаться.

— Варите, — сказала Услада и села на камень, скрестив руки на груди. — Я посмотрю.

Любава развела костёр, повесила чугунок и начала колдовать над зельем. Мира помогала — помешивала, подавала травы, следила, чтобы ничего не убежало. Ждан сидел на берегу и делал вид, что умывается, но Мира знала: он внимательно слушает. Мрак, проснувшись, устроился у костра и грелся, периодически чихая в сторону дыма.

— Это он так, от трав, — объяснила Мира Усладе. — Не обращайте внимания.

— Дух, что ли? — Услада покосилась на котёнка.

— Добрый дух, — подтвердил Ждан. — Прицепился во время ритуала. Теперь живёт у нас.

— У нас теперь целый зверинец, — вздохнула Мира.

— Не жалуйся, — сказал Ждан. — Могло быть хуже. Могли прицепиться вурдалаки.

— Тьфу, — сказала Услада и сплюнула в воду. — Не поминай нечисть. Она и так близко, особенно когда граница тонкая.

— Граница? — Мира насторожилась.

— Тонкая, — подтвердила Услада, глядя на тёмную воду. — Я реку чувствую. Сегодня особенно. Будто кто-то ходит по дну. Или не кто-то, а что-то.

— То, что в подвалах? — спросила Любава, не переставая мешать.

— Может быть, — Услада поёжилась. — Ваше мыло скоро будет?

— Через час, — пообещала Любава. — Остынет — можно будет пробовать.

Час пролетел незаметно. Мыло загустело, потемнело, и от него пошёл удивительный запах — трав, мёда и леса.

Любава разлила его в маленькие формочки, которые принесла с собой, и поставила на траву остывать.

— Готово, — сказала она. — Через три дня можно будет пользоваться.

— Через три дня? — Услада скривилась. — Долго.

— Надо, чтобы застыло, — объяснила Любава. — Зато потом хватит надолго. И мыло будет мягкое, и пена — полезная, и волосы блестеть будут.

— Блестеть, — мечтательно повторила Услада. — Ладно, уговорили. Жду три дня. А потом... потом решу, топить вас или нет.

— А мы думали, мыло — замена потопу, — осторожно сказала Мира.

— Мыло — это проверка, — Услада начала погружаться в воду. — Если всё будет хорошо — потоп отменяется. Если нет — пеняйте на себя. И янтарь не забудь, Громова. Река помнит обещания.

Она скрылась под водой, оставив после себя только круги на гладкой поверхности.

Мира выдохнула.

— Кажется, пронесло, — сказала она.

— Пока пронесло, — поправил Ждан. — Через три дни будет новый разговор.

— А где мы янтарь возьмём? — спросила Любава.

— В реке, — сказал Ждан. — Где же ещё. Услада правильно говорит — река помнит. И хранит. Если поискать, можно найти.

— А если нет?

— Тогда придумаем что-нибудь другое, — Мира посмотрела на воду, которая уже снова стала спокойной и безмятежной. — Я — Громова. Не сдамся.

— Не сдадимся, — поправила Любава. — Мы — вместе.

Ждан подошёл к Мире и потёрся о её ногу.

— Может, теперь сметана? — спросил он.

— Заслужил? — усмехнулась Мира.

— Я — древний фамильяр, — с достоинством сказал кот. — Я всегда заслужил. Просто не всегда получал.

— Идём, — Мира подхватила котёнка на руки. — Сметана в погребе. И пироги, кажется, остались.

Они пошли в деревню, и Мира чувствовала, как усталость — приятная, хорошая такая усталость — разливается по телу. Бабки согласились, Услада дала отсрочку, мыло сварили. Оставалось только дождаться трёх дней и надеяться, что русалкам понравится.

Вечером, когда они сидели за столом, Мира вдруг почувствовала, как ожерелье на её груди стало холодным. Ветка папоротника, стоявшая в горшке на окне, замерцала тревожно — не ровным зелёным светом, а неровными, пульсирующими вспышками.

— Что это? — спросила Любава.

— Не знаю, — Мира подошла к окну, коснулась ветки.

Та была тёплой, но дрожала, как в лихорадке.

— Лес тревожится, — сказал Ждан, и в его голосе впервые за долгое время послышалось напряжение. — Граница... кто-то её трогает.

— Кто?

— Тот, кто ждёт внизу, — кот посмотрел в сторону леса. — Он проснулся. Или просыпается. Скоро, Громова. Очень скоро он начнёт проверять твою защиту.

Мира сжала ветку, и на мгновение ей показалось, что она слышит голос — далёкий, хриплый, похожий на скрежет камня:

«Громова... я жду...»

— Не дождёшься, — прошептала Мира.

Ветка перестала дрожать. Свет её стал ровным, спокойным.

— Что ты сказала? — спросила Любава.

— Ничего, — Мира повернулась к ней. — Просто... показалось.

Но она знала — это не показалось. То, что спало в подвалах, просыпалось. И у неё оставалось всё меньше времени.

— Любава, — сказала она, — завтра мы начинаем готовиться по-настоящему. Я чувствую — скоро понадобится.

— К чему готовиться?

— К тому, что придёт из тьмы, — Мира посмотрела на леса, черневший за окном. — К битве.

В избе стало тихо. Даже Мрак перестал чихать и уставился в окно круглыми глазами. Ждан, сидевший на лавке, ничего не сказал — только смотрел в ту же сторону, что и Мира.

А за окном, в лесу, завывал ветер, и где-то в глубине, в подвалах Громов-Камня, древнее зло открыло глаза и улыбнулось.

— Скоро, — прошептала тьма. — Скоро.

Но Мира его не слышала. Она думала о том, что завтра новый день. И что она — Громова. И что она справится.

Часть 4. Пробуждение древнего зла Глава 11. Скрежет под полом

Три дня, прошедшие после знакомства с Усладой, были наполнены запахом мыла, трав и нарастающего чувства, что за всем этим благополучием кто-то внимательно наблюдает.

Мыло, которое они с Любавой сварили из корней, лаванды и мёда, получилось на удивление хорошим. Оно пахло лесом, цветами и почему-то свежеиспечённым хлебом — Любава сказала, что это от мёда, который Мира добавила «для души», отмерив его на глазок вместо положенных двух ложек. Услада, получив первый кусок, долго нюхала его, потом лизнула (Мира чуть не закричала: «Это мыло, а не конфета!»), потом зачем-то потёрла им хвост и, наконец, выдала вердикт:

— Лаванда чувствуется. И мёд. И ещё что-то… хлебом пахнет. Необычно.

— Это я, — скромно сказала Мира. — Я добавила.

— Ты? — Услада посмотрела на неё с подозрением. — Ладно, будем пробовать. Через неделю скажу, топить вас или нет.

— А потоп? — напомнила Любава.

— Потоп подождёт, — милостиво разрешила Услада и скрылась под водой.

Бабы на завалинке, которым Любава раздала по куску мыла «для пробы», пока молчали. Глафира, правда, сказала, что «унуки чешутся, может, от нового мыла пройдёт», а Меланья добавила, что «если не пройдёт, мы к тебе, барышня, с претензиями». Но в целом обстановка была мирной.

В общем, жизнь налаживалась. Настолько, что Мира даже начала подумывать, что, может быть, быть хранительницей границы — это не так уж и плохо. Лес принял её, лесные духи — тоже, люди — пока присматривались, но не гнали. А у неё в запасе было ещё почти три недели, чтобы найти ключ.

Но на четвёртую ночь всё изменилось.

Мира проснулась от того, что кто-то скрёбся под полом.

Сначала она подумала, что это мышь. В старом доме мыши — дело обычное, и Ждан, хоть и древний фамильяр, на мышей почему-то не охотился, заявляя, что это «ниже его достоинства». Мрак, который был добрым духом, а не котом, на мышей и вовсе не обращал внимания.

Но скрежет был не мышиным. Он был тяжёлым, металлическим, словно кто-то водил ржавым гвоздём по камню. И он шёл не откуда-то с краю, а прямо из-под лавки, на которой спала Мира.

Мрак, спавший на печи, вдруг открыл глаза и замерцал — его чёрная шёрстка засветилась слабым синим светом, тревожным и неровным. Ветка папоротника на окне тоже откликнулась: она засияла ярко-зелёным, пульсирующим светом, и в избе стало светлее.

— Ждан, — прошептала Мира, стараясь не двигаться. — Ты слышишь?

— Слышу, — кот не спал. Он сидел на подоконнике, выгнув спину, и его глаза в темноте горели зелёным огнём. — Это не мышь.

— А что?

— То, что в подвалах, — голос Ждана был спокойным, но Мира чувствовала, что он напряжён. — Оно проснулось. Или… проснулась его часть.

— Почему именно сейчас?

— Луна, — Ждан кивнул в окно. — Полнолуние. В полнолуние граница между Явью и Навью становится тоньше. Ему легче влиять на наш мир.

Мира выглянула в окно. Луна висела низко, огромная, жёлтая, и в её свете лес казался не чёрным, а серебристым, почти прозрачным.

Скрежет усилился. Теперь он шёл не только из-под лавки, но и из-под печи, и из-под стола, и, кажется, из-под порога. Звук нарастал, становился громче, и Мира почувствовала, как по спине бежит холод.

— Что оно делает? — спросила она, хватаясь за меч, который всегда лежал рядом. Ветка папоротника на окне засияла ярче, и Мира почувствовала, как от неё идёт тепло — как от маленького костра.

— Проверяет защиту, — Ждан спрыгнул с подоконника и подошёл к полу, принюхиваясь. — Ищет слабые места. Ему не нравится, что маяки стоят правильно.

— А может прорваться?

— Пока — нет, — кот поднял голову. — Маяки держат. Но если он почувствует, что ты боишься… он будет давить.

— Я не боюсь, — сказала Мира, и это была почти правда.

Ветка папоротника вспыхнула ярче, и на мгновение скрежет стих.

— Видишь? — сказал Ждан. — Она помогает. Кудеяров дар чувствует тьму и отгоняет её. Но одной ветки мало. Ты должна сама не поддаваться.

Скрежет под полом вдруг прекратился. Тишина стала такой плотной, что Мира слышала, как бьётся её сердце. И в этой тишине она услышала голос. Тихий, скрипучий, как старые кости:

— Громова…

Она вздрогнула. Голос шёл не из-под пола — он звучал у неё в голове, и это было страшнее, чем любой скрежет.

Ветка папоротника замерцала тревожно, и Мира, сама не зная зачем, протянула к ней руку. Едва пальцы коснулись листьев, как тепло разлилось по телу, и голос в голове отступил — не исчез, но стал тише, дальше.

— Я — Громова, — сказала она вслух, сжимая ветку в одной руке и рукоять меча в другой. — И я тебя не боюсь.

Голос засмеялся. Смех был тихим, скрипучим, и в нём не было ничего весёлого.

— Боишься, — прошептал голос. — Я чувствую. Твоя кровь пахнет страхом. Как и кровь твоего деда. И твоего отца. Все Громовы боялись. Все они…

— Заткнись, — сказала Мира, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Ты — в подвале. Я — здесь. И здесь моя сила. А ты — просто голос. У тебя нет даже тела. Ты — ничто.

Ветка папоротника вспыхнула ярко-зелёным, и тьма в углах избы отступила.

Голос замолчал. На мгновение Мире показалось, что она победила. Но потом в избе что-то заскрежетало снова, и на этот раз звук шёл не из-под пола, а… со стены.

Мира повернулась и увидела Ждана. Кот ходил по стене.

Он не карабкался, не цеплялся когтями — он именно ходил. Медленно, торжественно, как по полу. Его лапы ступали по вертикальной поверхности, и от каждого шага по стене шла мелкая дрожь.

— Ждан? — Мира не знала, что делать — смеяться или пугаться. — Ты чего?

— Не обращай внимания, — сказал кот, не прекращая движения. — Это он на меня влияет. Пытается сломать мою волю. Заставляет делать неестественное, чтобы я почувствовал себя слабым.

— А зачем ему это?

— Чтобы найти щель в моей защите, — Ждан остановился, и Мира увидела, как его глаза — обычно зелёные — стали чёрными. — Чтобы я показал дорогу. Туда, где он ждёт.

— Не показывай, — твёрдо сказала Мира. — Ты — Ждан. Ты — мой фамильяр. Ты не поддашься.

— Я… попробую, — прошептал кот, и в его голосе впервые послышалась боль.

Ветка папоротника в руке Миры засияла так ярко, что в избе стало светло, как днём. Свет ударил в стену, где стоял Ждан, и тот зажмурился, а когда открыл глаза — они снова были зелёными.

— Спасибо, — сказал он, спрыгивая на пол. — Это… это было тяжело.

— Он сильный, — сказала Мира, чувствуя, как ветка в её руке постепенно тускнеет, возвращаясь к спокойному ровному свечению.

— Очень сильный, — подтвердил Ждан. — И терпеливый. Он будет пробовать снова и снова. Искать слабые места. Не только в защите, но и в нас.

— Что нам делать?

— На рассвете — идти к Кудеяру, — кот посмотрел в окно. — Он знает, как укрепить защиту. И — может быть — как нам подготовиться к тому, что придёт.

Мира подошла к окну. Небо на востоке уже начинало светлеть. Луна зашла, и тьма отступила — не полностью, но ослабла.

— Антип утром приходил, — вдруг вспомнила она. — Сказал, у него коза пропала. И у Меланьи куры. И у Глафиры поросёнок. Все за ночь.

— Это он, — Ждан кивнул в сторону леса. — Чернобог. Его сила ищет выход не только через сны и стены, но и через живых существ. Животные чувствуют страх, поддаются легче. Он их заманивает в лес. Сейчас полнолуние, граница тонкая, ему легче.

— А что с ними станет?

— Если найдутся — хорошо, — Ждан зевнул (после такого напряжения это выглядело неестественно, но Мира понимала — он старается показать, что всё под контролем). — Чаще всего они бродят по лесу день-другой и возвращаются. Только худеют и пугаются. А если не найдутся… не будем о плохом.

В дверь постучали. Мира открыла — на пороге стояла Любава. Бледная, с красными глазами, без обычной улыбки. Её амулет слабо светился — тревожным, неровным светом.

— Ты тоже? — спросила Мира, впуская её.

— Мне снились кошмары, — сказала Любава, проходя в избу. — Всю ночь. Рука из темноты, голос, который звал меня. Говорил, что я сильная, что я могу ему помочь. Что если я приду — он даст мне силу.

— А ты? — Мира налила ей воды.

— Нет, — твёрдо сказала Любава. — Я знаю, что это — зло. Но… он был убедительным. Очень.

— Он и ко мне лез, — Мира села рядом. — И к Ждану. Ждана заставил ходить по стенам.

— По стенам? — Любава удивлённо посмотрела на кота, который сидел на подоконнике и делал вид, что умывается.

— Не напоминай, — буркнул Ждан.

— А живность? — спросила Любава. — Матушка сказала, у Антипа коза пропала. И у других.

— Найдётся, — сказал Ждан. — Если, конечно, Чернобог не успел её… использовать.

— Использовать? — Любава побледнела.

— В ритуалах, — нехотя пояснил кот. — Он заточен, но его сила может влиять на живое. Животные слабее людей. Их легче заманить, легче подчинить.

— И что нам делать? — спросила Мира.

— Укреплять защиту, — Ждан соскочил с подоконника. — Сейчас же. И просить помощи у лесных.

— У лесных?

— У Кудеяра, Услады, Тишилы, — перечислил Ждан. — У всех, кто может держать границу. В одиночку ты не справишься.

Мира посмотрела на Любаву. Та кивнула.

— Я пойду к Кудеяру, — сказала Любава. — Он меня знает. Он послушает.

— А я к Тишиле, — Мира взяла меч. — И к Усладе потом. Надо предупредить всех.

— А я останусь здесь, — сказал Ждан. — И постерегу дом. Если Чернобог снова попробует пробиться, я его встречу. Не на стенах, нет. По-настоящему.

Мира хотела возразить, но поняла — Ждан прав. Кто-то должен был остаться.

— Будь осторожен, — сказала она.

— Я — древний фамильяр, — кот усмехнулся. — Я всегда осторожен.

Любава ушла в лес первой. Мира — следом, но сначала заскочила к Антипу. Староста сидел на крыльце, мрачнее тучи.

— Нашлась коза? — спросила Мира.

— Нет, — вздохнул Антип. — И куры Меланьины — нет. И поросёнок Глафирин — нет.

— Найдутся, — пообещала Мира. — Это лес. Он не держит то, что ему не нужно.

— Ты так думаешь? — Антип прищурился.

— Я — Громова, — сказала Мира. — Я знаю.

Она пошла к лесу, и на опушке её встретил Тишила. Болотник вылез из своей лужи, отряхнулся и оглядел Миру с ног до головы.

— Видел я твои маяки, — сказал он. — Хорошие. А ставила, говорят, с Кудеяром.

— Ставила, — подтвердила Мира. — А сегодня ночью…

— Знаю, — перебил Тишила. — Лес шумел. Луна была большая. Чернобог почуял, что граница тонкая, и попробовал пробиться.

— И как?

— А никак, — Тишила усмехнулся. — Маяки держат. Но он будет пробовать снова. И снова. Пока не найдёт слабое место.

— Я укреплю защиту, — сказала Мира. — И попрошу помощи у вас.

— У меня — пожалуйста, — Тишила кивнул. — Я топи приготовлю. Если какая тварь сунется — утонет. Но ты это… чернила с блёстками не забудь. А то нечестно получается — помощь есть, а обещания нет.

— Привезу, — пообещала Мира. — Как только доберусь до столицы.

— Доберёшься, — уверенно сказал Тишила. — Ты — Громова. Удачи.

Он скрылся под водой, и Мира пошла дальше — к реке, к Усладе, к тем, кто мог помочь удержать границу.

А в избе, на подоконнике, сидел Ждан и смотрел на ветку папоротника. Она мерцала ровным зелёным светом — спокойно, без тревоги.

— Хорошая ветка, — сказал он Мраку, который устроился у его ног. — Кудеяр не просто так её дал. Она чувствует тьму. И помогает не поддаваться.

— А я? — спросил Мрак, и его чёрная шёрстка замерцала в такт ветке.

— А ты — добрый дух, — кот посмотрел на котёнка. — Ты тоже помогаешь. Просто ещё не знаешь как.

Мрак чихнул, и ветка на окне вспыхнула ярче — на мгновение, и снова замерцала ровно.

А в лесу, в подвалах Громов-Камня, древнее зло ждало. Оно знало, что время ещё есть. И оно готовилось.

Но Мира, Любава и Ждан тоже готовились. И они были сильнее, чем когда-либо.

Потому что теперь они были вместе.

А утром, когда Мира вернулась домой, Антип радостно крикнул ей с крыльца:

— Нашлась коза! И куры! И поросёнок! Все в лес забрели, к вечеру вернулись!

— Я же говорила, — улыбнулась Мира. — Лес не держит то, что ему не нужно.

Она вошла в избу, и ветка папоротника на окне приветственно вспыхнула. Ждан сидел на подоконнике, Мрак спал у него на коленях.

— Ну что? — спросил кот. — Уговорила лесных?

— Уговорила, — Мира села на лавку, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. — Тишила обещал топи. Услада — реку. Кудеяр — лес.

— А ты? — спросил Ждан. — Ты обещала им что-то взамен?

— Янтарь, — вздохнула Мира. — Мёд. Чернила с блёстками. И обещание, что я буду беречь границу.

— Это ты и так должна, — философски заметил кот. — А чернила — это хорошо. Тишила обрадуется.

Мира подошла к окну, коснулась ветки папоротника. Та была тёплой, живой, и в её мерцании было что-то успокаивающее.

— Ждан, — сказала она.

— М?

— Мы справимся?

— Ты — Громова, — ответил кот. — Громовы справлялись и не с такими задачами. И ты справишься.

— Даже если Чернобог сильнее?

— Он не сильнее, — жёстко сказал Ждан. — Он древнее. Это разные вещи. Сила — не в возрасте. Сила — в том, кто рядом. А с тобой — я. И Любава. И лес. И река. И даже этот маленький чихающий дух. Этого достаточно.

Мрак чихнул во сне, и Мира улыбнулась.

— Достаточно, — сказала она. — Я верю.

За окном вставало солнце, и его лучи падали на лес, на реку, на деревню, на всё, что они должны были защитить.

И Мира чувствовала — это только начало.

Глава 12. Кровь предков

Утро перед походом в замок выдалось пасмурным и каким-то липким. Небо обложило серыми тучами, которые висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой, и ветер, обычно шумный и живой, притих, словно тоже ждал чего-то. Мира стояла на крыльце, проверяя снаряжение, и чувствовала, как ожерелье на её груди пульсирует в такт сердцу — не ровно, а какими-то тревожными толчками.

— Не нравится мне это, — сказала она, глядя на лес, который чернел за околицей непроницаемой стеной.

— Мне тоже, — отозвалась Любава, выходя из дома с большим узлом за спиной. В узле, по словам знахарки, были «нужные вещи»: травы, коренья, свечи, какие-то амулеты, которые Веденея передала для защиты. Её амулет на шее слабо светился золотом — тревожно, неровно. — Матушка сказала, что сегодня граница особенно тонкая. И что мы должны вернуться до заката.

— Вернёмся, — буркнул Ждан, который сидел на перилах крыльца и скептически разглядывал небо. — Если, конечно, не умудритесь провалиться в Навь раньше времени. С вашим везением это вполне вероятно.

— У нас нет везения, у нас есть план, — парировала Мира, проверяя, легко ли выходит меч из ножен. Клинок сегодня казался тяжелее обычного, и на его лезвии, когда Мира поднесла его к свету, проступили тёмные разводы, похожие на венозную сетку.

— Это не план, это самоубийство с элементами героизма, — Ждан спрыгнул с перил и направился к лесу, даже не оглянувшись. — Но раз уж я ввязался в это дело, то буду рядом. Хотя бы для того, чтобы потом было кому сказать «я же говорил».

Мрак, который устроился на плече у Миры, чихнул и уткнулся носом в её шею. Котёнок — добрый дух — мерцал слабым синим светом, и в его мерцании было что-то успокаивающее.

— Ветку бы взяла, — сказал Ждан, покосившись на окно, где в горшке стоял папоротник. — Кудеяров дар.

— Забыла, — призналась Мира. — И уже поздно возвращаться.

— Может, и к лучшему, — неожиданно сказал Ждан. — В лесу, где Чернобог силён, папоротник может привлекать внимание. Пусть остаётся дома.

Они вошли в лес. Сразу стало темно и тихо. Даже птицы, которые обычно встречали путников своим щебетом, сегодня молчали. Трава под ногами казалась примятой, хотя никто здесь не проходил, а ветви деревьев свисали так низко, что Мире приходилось то и дело пригибаться.

— Что-то не так, — прошептала Любава, идя следом. Её амулет засветился ярче, золотистые искры пробежали по плечам. — Лес не дышит. Обычно он… ну, он живёт. А сегодня он затаился.

— Или затаил что-то, — мрачно добавил Ждан.

Они шли молча, каждый думал о своём. Мира пыталась вспомнить все заклинания защиты, которые она выучила в Академии, и понимала, что почти все они бесполезны против того, с чем им предстояло столкнуться. Учебники писались для борьбы с нечистью, с тварями из Нави, с врагами, которых можно увидеть и поразить. А здесь враг был невидим, древен и терпелив. И он уже пробовал её на прочность.

Тропа, которую Мира знала почти наизусть, вдруг начала петлять. Кусты, которые она помнила слева, оказывались справа, а старый дуб с дуплом, мимо которого они проходили уже в третий раз, словно насмехался над ними своей корявой улыбкой.

— Мы заблудились, — констатировала Любава, останавливаясь. — Я не узнаю эти места.

— Мы не заблудились, — сказал Ждан, принюхиваясь. — Нас ведут. Или, точнее, уводят.

— Кто? — Мира сжала рукоять меча.

— Тот, кто ждёт внизу. Он уже пробовал влиять на сны, на животных, на меня. Теперь он пробует лес. Ему не нравится, что мы идём укреплять печати.

— А что ему нравится? — спросила Мира, хотя ответ знала.

— Чтобы мы пришли к нему. Добровольно. Или чтобы нас привели.

Лес вокруг них изменился. Деревья, которые ещё минуту назад были просто старыми и корявыми, вдруг стали какими-то… неправильными. Их ветви сплетались так плотно, что между ними не было просвета, а стволы наклонялись друг к другу, образуя живые стены. Тропа, по которой они шли, сузилась до такой степени, что Мире приходилось идти боком, а потом и вовсе исчезла.

— Стойте, — сказала Любава, хватая Миру за руку. Её амулет вспыхнул ярко-золотым. — Я чувствую… там что-то. Опасное. Очень опасное.

Они остановились на крошечной полянке, окружённой со всех сторон стеной из переплетённых ветвей. В центре полянки был каменный круг — не такой, как в замке, а маленький, сложенный из серых валунов, поросших мхом. Внутри круга земля была чёрной, словно выжженной, и от неё тянуло холодом.

— Что это? — прошептала Мира.

— Ловушка, — Ждан ощетинился. — Блуждающая. Такие места появляются там, где Чернобог силён. Кудеяр говорил о них, но предупредить не мог — они меняются, переходят с места на место.

— Он знал и не сказал?

— Он говорил, что мы должны быть осторожны, — Ждан обошёл круг по периметру, не приближаясь. — Но указать, где именно сегодня ловушка, никто не мог. Они непредсказуемы.

Ветви, окружавшие полянку, зашевелились. Они росли, вытягивались, сплетались в плотный купол над головами, и через несколько мгновений полянка превратилась в клетку. Свет едва пробивался сквозь живую крышу, и в полумраке каменный круг начал светиться — тусклым, багровым светом, который пульсировал, как сердце.

— Надо уходить, — сказала Мира, хватая Любаву за руку и пытаясь пробиться сквозь стену ветвей. Меч в её руке вспыхнул голубым, но ветви, казалось, не замечали лезвия — они расступались, а потом смыкались снова, ещё плотнее.

— Не получится, — Ждан метался по полянке, пытаясь найти лазейку. — Он нас запер. Это его территория. Здесь его сила сильнее.

— Но печати держат, — сказала Любава. — Он не может убить нас напрямую, так ведь?

— Не может, — подтвердил Ждан, останавливаясь. — Но может заманить. Запугать. И получить то, что хочет.

Из-под земли, из чёрной, выжженной земли внутри каменного круга, начали подниматься корни. Тонкие, чёрные, они тянулись к Мире, обвивали её ноги, поднимались выше, сжимали всё туже.

— Мира! — закричала Любава, пытаясь оторвать корни от её ног, но корни были скользкими и холодными, и они не поддавались.

— Не трогай! — крикнул Ждан. — Они возьмут и тебя!

Любава отдёрнула руки, но корни уже почувствовали её. Они потянулись к ней, обвили её лодыжки, и девушка вскрикнула от боли. Её амулет вспыхнул ярко — золотистым, отчаянным светом.

— Любава! — Мира рванулась, забыв о себе, и корни, которые сжимали её, вдруг ослабли. Но только на мгновение. А потом они сомкнулись снова, и Мира почувствовала, как её тянет к земле, вниз, в темноту, где ждал голос.

— Громова, — прошептал голос, и она услышала его не ушами, а прямо в голове. — Ты пришла. Я ждал.

— Пусти, — прошептала Мира, но корни сжимали её горло, и слова не выходили.

— Ты сильная, — продолжал голос. — Сильнее деда. Сильнее отца. Твоя кровь — это ключ. Если ты отдашь её мне, я выпущу тебя. И твою подругу. И всех, кого ты любишь. Просто капля крови. Всего одна капля.

Мира почувствовала, как что-то холодное коснулось её руки — там, где была жилка, где текла кровь. Она пыталась вырваться, но корни держали крепко, и силы покидали её.

— Не надо, — прошептала она. — Я не отдам.

— Отдашь, — голос был спокоен, терпелив. — Все отдают. Рано или поздно. Твой дед отдал. Твой отец отдал. Только они отдали не кровь, а жизнь. А ты можешь отдать каплю. Всего каплю. Печати не дают мне убить тебя, но ты сама можешь выбрать.

Мира чувствовала, что ещё секунда — и она согласится. Слишком тяжело было бороться, слишком темно вокруг, слишком сладко обещание покоя. Она закрыла глаза, и в этой темноте увидела лицо — незнакомое, но почему-то родное. Высокий лоб, седая борода, глаза, в которых горел голубой огонь.

Она не знала, как это возможно. Но она почувствовала — это дед. Его связь с родом, с кровью, которая текла и в ней. И он говорил: «Не сдавайся, внучка. Ты — Громова».

— Я — Громова, — прошептала Мира, и в этот миг ожерелье на её груди вспыхнуло таким ярким светом, что корни, державшие её, зашипели и отдёрнулись, как от огня.

— Мира! — Любава, освободившись от своих корней, бросилась к ней, схватила за руку.

В тот же миг амулет Любавы вспыхнул золотом, и свет его соединился с голубым светом Мириного ожерелья. Две силы — Громовых и Берегинь — встретились, переплелись, и Мира почувствовала, как Любава словно открыла дверь, в которую раньше не решалась войти. И за этой дверью был свет — чужой, но такой близкий, что она не могла отличить его от своего.

«Вместе», — услышала Мира голос Любавы. Не вслух — внутри себя.

«Вместе», — ответила она.

И они встали плечом к плечу. Корни, которые уже почти дотянулись до них, замерли, зашипели, как змеи, и начали втягиваться обратно в землю. Багровый свет погас, и стена ветвей, окружавшая полянку, вдруг рассыпалась сухой трухой. Лес снова стал обычным — тёмным, но живым, дышащим.

Любава открыла глаза и посмотрела на Миру. Её глаза, обычно серые, теперь отливали золотом, и на лбу, между бровями, проступил знак — тонкая вязь, похожая на цветущую ветку.

— Что это? — спросила она, касаясь лба.

— Ты — Берегиня, — сказал Ждан, подходя к ней. Он был напряжён, но в его глазах не было страха. — Твоя кровь — кровь тех, кто помогал Громовым заточить зло тысячу лет назад. Она спала в тебе, ждала. А теперь проснулась. Потому что ты понадобилась.

— Я… — Любава смотрела на свои руки, которые всё ещё светились золотом. — Я не знала.

— Ты не одна, — Мира сжала её руку. — Мы вместе.

— Это ещё не всё, — сказал Ждан. — Чтобы победить, вам нужно стать единым целым. Кровный договор. Самый древний, самый сильный. Вы соедините кровь — и ваши силы станут одним целым.

— Кровь? — Любава побледнела. — Как?

— Очень просто, — кот сел на камень и начал умываться, как будто ничего особенного не произошло. — Царапаете пальцы, смешиваете кровь, произносите клятву. Никаких сложных ритуалов. Древняя магия любит простоту.

Мира и Любава переглянулись. Они стояли посреди леса, на полянке, где только что чуть не погибли, и смотрели друг на друга.

— Я первая, — сказала Мира. Она достала меч и осторожно коснулась лезвием подушечки указательного пальца. Меч, словно понимая, что от него хотят, едва уколол кожу, и на кончике пальца выступила капля крови — тёмная, густая, с голубоватым отливом.

— Теперь ты, — Мира протянула меч Любаве. Та взяла его, помедлила, потом, закрыв глаза, коснулась пальца. Её кровь была другой — светлой, золотистой.

— Я, Мирослава Громова, — сказала Мира, чувствуя, как слова сами рождаются в ней, — клянусь тебе, Любава, дочерью рода Берегинь, быть твоей сестрой. Делить с тобой силу и слабость, радость и печаль. Быть с тобой, пока жива.

Любава улыбнулась, и на её глазах выступили слёзы.

— А я, Любава Берегиня, клянусь тебе, Мирослава Громова, быть твоей сестрой. Делить с тобой свет и тьму, знание и незнание. Стоять рядом, когда трудно. И когда легко — тоже. И пусть наши силы будут одним целым, как и наши сердца.

Она протянула руку, и Мира накрыла её ладонью. Кровь на их пальцах смешалась, засветилась ярко — голубое и золотое переплелось, как плетение, и вплелось в их руки, в их вены, в их сердца.

Мира почувствовала, как что-то изменилось внутри неё. Словно открылась дверь, в которую она раньше не решалась войти, и за этой дверью был свет. Не её свет — чужой, но такой близкий, что она не могла отличить его от своего.

— Ты чувствуешь? — прошептала Любава.

— Чувствую, — Мира сжала её руку. — Ты — во мне. Я — в тебе.

— Наконец-то соображаете, — раздался голос Ждана. Кот сидел на камне и смотрел на них с выражением, в котором смешивались одобрение, усталость и что-то, очень похожее на гордость. — А теперь — в замок. Печати надо укреплять. И чем быстрее, тем лучше. Пока наш друг внизу не понял, что вы стали сильнее.

— Он понял, — Мира посмотрела в сторону замка. — Он чувствует. Я… слышу его. Он злится.

— И правильно делает, — Ждан направился вперёд, не оглядываясь. — Злится — значит, боится. А боится — значит, мы на правильном пути.

Они пошли дальше. Лес, который ещё час назад казался враждебным, теперь расступался перед ними. Ветви не цеплялись за одежду, корни не путались под ногами, а тропа, которую они искали, лежала прямо перед ними, светлая и ровная.

— Это мы? — спросила Мира у Любавы.

— Мы, — ответила та. — Вместе.

Они дошли до замка за полдня. Солнце стояло в зените, и его свет падал на древние камни, оживляя их. Внутри, в большом зале, их ждал родовой круг. Он горел ровным голубым огнём, и в его центре, на каменном полу, проступили новые руны — золотые, переплетающиеся с голубыми.

— Кровный договор активировал родовые круги, — сказал Ждан. — Теперь они связаны. Как и вы.

Мира и Любава вошли в круг. Голубой и золотой свет вспыхнул так ярко, что Мира на мгновение ослепла. Она чувствовала, как сила — не её, общая — поднимается из глубины, из камней, из земли, из самого замка, и обволакивает их, соединяя, сплетая, делая единым целым.

— Не бойся, — прошептала Любава, и Мира услышала её не ушами, а сердцем.

— Не боюсь, — ответила она.

Они вышли из большого зала и направились к лестнице, ведущей в подвалы. Теперь Мира шла уверенно, чувствуя, как рядом — не за спиной, а рядом — идёт Любава, и их общая сила течёт в них, как одна кровь.

В подвалах было темно и холодно. Но холод был не обычный — он был живым, злым, и он тянулся к ним, как голодный зверь.

— Он чувствует, — прошептала Любава.

— Знаю, — Мира сжала её руку. — Но мы сильнее.

Они вошли в коридор, где были начертаны первые печати. Руны, которые Мира видела в прошлый раз, потускнели, некоторые из них были стёрты, как будто по ним прошлись наждаком.

— Он пытался их разрушить, — сказал Ждан, принюхиваясь. — Ещё немного — и они бы не выдержали.

— Что делать? — спросила Мира.

— Восстановить, — кот кивнул на руны. — Твоей кровью, Мира. И её, — он посмотрел на Любаву. — Вместе.

Мира достала меч. Любава протянула руку. Они коснулись лезвия вместе, и когда их кровь смешалась на клинке, Мира приложила его к первой руне.

Руна вспыхнула — голубым и золотым, ярче, чем когда-либо, и холод в коридоре отступил.

Они пошли дальше, восстанавливая руну за руной. С каждым разом их кровь смешивалась легче, сила текла свободнее, и печати загорались, как звёзды в ночном небе.

Когда они дошли до последней руны — той, что была ближе всего к той глубине, где спало зло, — Мира почувствовала, как что-то шевельнулось в темноте.

— Он просыпается, — прошептал Ждан.

— Не дадим, — Мира приложила меч к руне, и в тот же миг из темноты вырвалась рука — чёрная, костлявая, с длинными пальцами, и схватила её за запястье.

— Мира! — закричала Любава, бросаясь к ней.

— Вместе! — крикнула Мира.

Любава схватила её за руку — ту, что держала меч — и их кровь, смешанная на клинке, вспыхнула так ярко, что тьма закричала. Амулет Любавы засветился золотом, и слова сами пришли к ней — древние, забытые, но такие правильные.

Она не знала, что говорит. Но Мира понимала. Это была клятва. Клятва Берегинь, которая тысячу лет не звучала в этих стенах.

Рука, державшая Миру, отдёрнулась, и последняя руна загорелась, как солнце.

— Не бывать! — закричала Любава, и её голос прозвучал не её голосом — голосом древней Берегини, которая тысячу лет назад стояла здесь же, с Громовым, и запечатывала зло. — Не бывать тебе на свободе!

Тьма завыла. Но печати держали, и вырваться она не могла.

Мира и Любава стояли, держась за руки, и чувствовали, как сила — древняя, чистая, светлая — проходит сквозь них, укрепляя стены, которые должны были держать вечность.

Когда всё закончилось, они упали на колени, тяжело дыша. Мира чувствовала, что силы покинули её, но это была не та пустота, которая была после первого ритуала. Это была усталость после хорошо сделанной работы.

— Получилось, — прошептала Любава, прижимаясь к ней.

— Получилось, — ответила Мира, обнимая её.

— Вы как? — спросил Ждан, подходя к ним. Кот был напряжён, но в его глазах не было страха.

— Живы, — выдохнула Мира.

— И это главное, — кот сел рядом. — А то я уж думал, придётся новых хозяек искать. А с вашим везением это было бы непросто.

— Ты мог бы и помягче, — сказала Мира, но беззлобно.

— Я — кот, — напомнил Ждан. — Моя задача — говорить правду. А правда в том, что вы сегодня сделали то, что не удавалось никому за последние сто лет. Укрепили печати, которые почти рухнули. И сделали это вместе. Я горжусь. Немного.

— Немного? — усмехнулась Любава.

— Немного, — подтвердил кот. — Если вы будете и дальше в таком духе, возможно, я буду гордиться больше. Но не обольщайтесь.

Мира и Любава переглянулись и расслабленно улыбнулись. Усталость уходила, а на её место приходило спокойствие — они были не одни.

— Пошли, — сказала Мира, вставая и протягивая руку Любаве. — Надо возвращаться. Веденея, наверное, уже заждалась.

Они вышли из подвалов, из замка, и вдохнули свежий воздух. Солнце уже клонилось к закату, и небо на западе горело розовым и золотым.

— Красиво, — сказала Любава.

— Очень, — согласилась Мира.

Они пошли обратно в деревню, держась за руки, и чувствовали, как их общая сила течёт в них, соединяя сердца, судьбы, жизни.

— Любава, — сказала Мира, когда они уже почти дошли до околицы.

— М?

— Спасибо. За то, что спасла меня. За то, что была рядом.

— Не за что, — улыбнулась Любава. — Мы же сёстры теперь. А сёстры всегда рядом.

— Всегда, — кивнула Мира.

А в глубине подвалов, за новыми, крепкими печатями, древнее зло металось в своей темнице, чувствуя, как сила тех, кого оно презирало, стала сильнее, чем когда-либо. И впервые за тысячу лет оно почувствовало не уверенность, а страх.

Потому что Громова и Берегиня были вместе.

А вместе они были непобедимы.

Глава 13. Княжич из Нави

Три дня, прошедшие после укрепления печатей, Мира и Любава провели в состоянии, которое можно было описать как «блаженное изнеможение с элементами паники». С одной стороны, они наконец сделали то, что должны были сделать — восстановили защиту, соединили крови, стали единым целым. С другой стороны, теперь они отчётливо чувствовали то, что скрывалось под землёй, и это чувство было… неприятным.

— Как будто зудит, — сказала Любава, потирая грудь. Её амулет слабо светился золотом, откликаясь на близость магии. — Знаешь, когда зуб болит? Вот так же. Только не зуб, а всё.

— А у меня как будто кто-то скребётся изнутри, — призналась Мира. — Словно он пытается найти щёлочку. Проверить, где мы ослабили защиту.

— Вы не ослабили, вы укрепили, — буркнул Ждан, который сидел на подоконнике и следил за тем, как Мрак охотится на муху. Котёнок уже трижды промахнулся, но упорно продолжал попытки, мерцая при каждом прыжке слабым синим светом. — Но он всё равно будет пробовать. Это его природа.

— Что нам делать дальше? — спросила Любава.

— Нужны знания, — Ждан спрыгнул с подоконника и важно прошествовал к центру комнаты. — Те, что хранятся не в Яви, а в Нави. Там, где он родился. Там, где его сила и его слабость.

— В Нави? — Мира нахмурилась. — Но как мы туда попадём?

— А я знаю, — кот сел на пол, и его хвост заметался из стороны в сторону — признак того, что Ждан волнуется, хотя и не показывает виду. — Я — фамильяр древнего рода. Я умею открывать порталы.

— Умеешь? — Мира удивилась. — А раньше почему не говорил?

— Потому что порталы требуют много сил, — Ждан посмотрел на неё. — А я тридцать лет спал, растворённый в замке. Мне нужно было время, чтобы восстановиться. И место — дом на границе, под защитой оберегов. Там, у замка, Чернобог мог перехватить портал. Здесь — безопаснее.

— И ты теперь готов?

— Готов, — кот кивнул. — Но портал будет нестабильным. Учёные порталы — это для академий. Мои — для быстрой связи с Навью. Аккуратности не обещаю.

— Что значит «не обещаю»? — насторожилась Мира.

— Увидишь, — загадочно ответил Ждан и начал ходить по избе, чертя лапами на полу невидимые линии.

Мира видела, как от его прикосновений доски начинали светиться, и воздух в комнате становился плотным, тяжёлым. Мрак, почуяв неладное, забился на печь и оттуда наблюдал за происходящим круглыми от ужаса глазами.

— Круг готов, — сказал Ждан, закончив. — Теперь вставайте в центр. Обе. Ваша сила — это якорь, который удержит портал.

Мира и Любава встали в центр круга, держась за руки. Ждан обошёл их три раза, и с каждым кругом свет на полу становился ярче.

— Я открываю портал в Навь, — произнёс кот, и его голос звучал не так, как обычно — в нём появились нотки древности, силы, власти. — Призываю духа, что помнит времена древние. Духа, что знает тайны заточения. Духа, что поможет нам в битве с тьмой. Да откроется путь!

Пол под ними вспыхнул синим светом, и Мира почувствовала, как земля уходит из-под ног. На секунду ей показалось, что она падает, но Любава держала её крепко, и падение прекратилось. Они стояли на чём-то невидимом, в центре сияющего круга, и перед ними медленно открывалась воронка — тёмная, глубокая, уходящая в никуда.

— Сейчас, — прошептал Ждан, и в его голосе послышалось напряжение. — Сейчас он придёт.

Из воронки потянулась рука. Белая, тонкая, с длинными пальцами, она, казалось, состояла из лунного света. Мира приготовилась к тому, что сейчас перед ними предстанет древний дух — седой, мудрый, с глазами, которые видели рождение мира.

Из портала вывалился молодой человек.

Он не вышел, не выплыл, не возник — он именно вывалился, как из переполненного воза, и приземлился на пол Мириной избы с такой грацией, на которую способен только человек, который привык, что везде, куда он ступает, постелены ковры. И чихнул.

— А-а-апчхи!

Чих получился громким, и ветка папоротника на окне тревожно вспыхнула.

— Ох, — сказал молодой человек, поднимаясь и отряхиваясь. — Не рассчитал прыжок. Простите.

Мира моргнула. Любава моргнула. Ждан, кажется, забыл, что он кот, и открыл рот.

Молодой человек был… красивым. Мира, которая в Академии видела много красивых магов (в основном, правда, на картинках в учебниках), должна была признать, что этот экземпляр превосходил всё, что она видела раньше. Высокий, стройный, с волосами цвета воронова крыла, которые падали на плечи, и глазами — чёрными, как сама Навь, но с такими искорками в глубине, что Мира невольно засмотрелась. Одет он был странно — не так, как в Яви: тёмный кафтан, расшитый серебряными нитями, высокие сапоги, и плащ, который, кажется, был соткан из самой ночи.

— Кто вы? — спросила Мира, первая придя в себя.

— Я? — молодой человек посмотрел на неё с высоты своего роста. — Я — княжич Владомир. Из Нави. А вы, видимо, те, кто меня вызвал?

— Мы вызвали духа, — сказал Ждан, и в его голосе появились нотки, которые Мира слышала только тогда, когда он был очень, очень недоволен. — Древнего духа, который помнит времена заточения. А не…

— А не меня, — закончил княжич, и в его голосе послышалась обида. — Приятно, знаете ли. Меня, княжича, вызывают, а потом говорят, что ждали не меня.

— А чего ты ожидал? — спросила Любава, которая, кажется, тоже начала приходить в себя. — Ты же вывалился!

— Я не вывалился, — с достоинством сказал Владомир. — Я прибыл. Хотя, должен признаться, портал был… нестабильный. Я не рассчитал прыжок.

— Нестабильный? — Ждан ощетинился. — Я создал идеальный портал!

— Идеальный портал не вываливает княжичей на пол, — парировал Владомир. — Идеальный портал открывается плавно, доставляет объект в нужную точку и закрывается без последствий. А ваш портал… ну, он, наверное, идеален для вываливания.

Чих подступил снова. Владомир чихнул, и ветка папоротника на окне снова тревожно вспыхнула.

— У вас аллергия? — спросила Мира.

— На котов, — признался Владомир, косясь на Ждана. — Особенно на старых, ворчливых, которые портят порталы.

— Я не порчу порталы! — рявкнул Ждан.

— А кто же? — Владомир чихнул снова. — Ваша шерсть везде, даже в магическом потоке.

Мира перевела взгляд с кота на княжича и обратно.

— Так, — сказала она. — Хватит. Ждан, ты говорил, что призовёшь древнего духа.

— Я призвал! — кот был обижен. — Откуда я знал, что вместо духа придёт этот…

— Княжич, — напомнил Владомир.

— …этот княжич, — процедил Ждан. — Портал должен был открыться туда, где хранятся древние знания. Видимо, они хранятся у него. Или в нём. Или он их просто украл.

— Я ничего не крал, — Владомир скрестил руки на груди и снова чихнул. — Я — княжич. Я имею доступ ко всем знаниям Нави. И если ваш портал выбрал меня, значит, я — тот, кто вам нужен. Хотите вы этого или нет. А вот захочу ли я делиться этими знаниями с вами, зависит уже от вас.

Мира посмотрела на Ждана. Кот смотрел на Владомира. Владомир смотрел на Миру. Любава смотрела на всех и пыталась понять, как из всего этого выпутаться.

— И как ты собираешься возвращаться? — спросила Любава. — Портал-то закрылся.

— А вот это проблема, — Владомир посерьёзнел. — Портал был нестабилен. Он пропустил меня, но закрылся так, что я не могу его открыть обратно.

— А ты сам? — спросила Мира. — Ты же княжич из Нави. Неужели не можешь открыть портал?

— В Яви мои силы работают плохо, — признался Владомир. — Это не Навь. Здесь магия течёт по-другому. Чтобы открыть обратный портал, мне нужен якорь.

— Якорь? — переспросила Любава.

— Что-то, что свяжет меня с Навью. Артефакт, родовой знак, — Владомир посмотрел на Миру. — Или кровь. Но кровь — это слишком рискованно, я могу не рассчитать.

— А если якоря нет? — спросил Ждан.

— Тогда я здесь, — Владомир развёл руками. — В Яви. Без возможности вернуться. И если я не найду способ — останусь здесь навсегда.

— И что? — Мира не понимала, почему это должно её волновать.

— А то, — Владомир посмотрел на неё, и в его глазах впервые мелькнуло что-то, кроме высокомерия, — что в Нави меня ждут. Мой отец, мой народ. Если я не вернусь, Навь может расстроиться. А расстроенная Навь — это плохо для Яви. Очень плохо. Граница и так тонкая, а если начнутся проблемы с той стороны…

— Он прав, — нехотя сказал Ждан. — Навь и Явь связаны. Если в Нави начнутся проблемы, это отразится на границе.

— И что ты предлагаешь? — спросила Мира, чувствуя, что её втягивают в очередную авантюру.

— Я предлагаю, — Владомир встал, — помощь. Я помогу вам победить Чернобога, а вы поможете мне вернуться домой. Нужно только найти якорь.

— А где его искать? — спросила Любава.

— В замке, — сказал Ждан. — Громов-Камень стоит на границе. Там много старых артефактов. Может быть, и якорь для княжича найдётся.

Ждан замолчал и вдруг принюхался. Он посмотрел на Владомира, и его глаза сузились.

— В тебе есть что-то знакомое, — сказал он. — Я чувствую. Не Навь… что-то другое. Твоя мать была из Яви?

— Была, — удивился Владомир. — Откуда ты знаешь?

— Чувствую, — кот отвернулся. — Кровь не врёт. Поэтому ты и можешь здесь находиться дольше других. И поэтому портал выбрал тебя.

— Тогда, — Мира вздохнула, — решено. Ты остаёшься. Помогаешь нам. А мы поможем тебе найти якорь и вернуться. Но если ты нас предашь…

— Не предам, — Владомир улыбнулся, и в его улыбке впервые не было высокомерия. — Мне это невыгодно. Я хочу домой. А для этого вы должны победить. Иначе портал не откроется никогда.

— Договорились, — Мира протянула руку.

Владомир посмотрел на её руку, потом на неё, потом, видимо, вспомнив, что в Яви принято пожимать руки, осторожно её пожал. Его ладонь была холодной, но не ледяной, а какой-то… живой, что ли.

— Договорились, — повторил он. И чихнул снова.

— Будем здоровы, — сказала Любава, пряча улыбку.

— А теперь, — сказал Ждан, — может быть, всё-таки что-то поедите? Я, конечно, древний дух, но порталы отнимают много сил. И вообще, кто будет открывать обратный портал, когда найдётся якорь?

— А ты сможешь его открыть? — спросил Владомир.

— Если будет якорь — смогу, — нехотя сказал Ждан. — Порталы в Навь — штука тонкая. С закрытым перекрёстным сечением, знаешь ли. Не то что эти ваши академические.

— Конечно, — усмехнулся Владомир, но спорить не стал.

— А где ты спать будешь? — спросила Мира.

— В сенях, — сказал Ждан, который уже занял место на печи. — Там место есть. И сухо. И конь рядом.

— Конь? — Мира опешила. — Какой конь?

— Мой, — Владомир подошёл к двери и открыл её. — Я же не пешком шёл. Вернее, не пешком прилетел.

На крыльце стоял конь. Огромный, вороной, с глазами, в которых горел тот же свет, что и у Владомира. Он появился из воздуха — сначала прозрачный, как призрак, потом всё плотнее, пока не стал осязаемым.

— Дух-спутник, — пояснил Владомир, видя удивлённые лица. — Материализуется по зову. Он всегда со мной, даже когда его не видно.

Конь посмотрел на Миру, потом на корзинку, в которой лежали яблоки, и сделал шаг вперёд.

— Он… он хочет яблоки? — спросила Мира, пятясь.

— Он хочет яблоки, — подтвердил Владомир. — И, судя по его взгляду, он их получит. Иначе он, возможно, съест что-то другое. Например, вашу крышу.

— Крышу только что починили! — возмутилась Мира, хватая корзинку. — Вот, ешь! Но только яблоки! И не трогай крышу!

Конь, который, казалось, понимал человеческую речь, взял яблоко из корзинки, хрустнул им с таким видом, будто делал одолжение, и, фыркнув, отошёл к забору.

— Он всегда такой? — спросила Любава, выглядывая из-за плеча Миры.

— Всегда, — вздохнул Владомир. — Я его воспитывал, но, видимо, плохо. Он считает, что ему всё должны.

— Как хозяин, так и конь, — заметил Ждан.

— Не оскорбляй моего коня, — беззлобно сказал Владомир. — Он лучше, чем многие люди.

— Это не сложно, — парировал кот.

Мира, которая уже начала привыкать к перепалкам, отошла от двери и села за стол.

— Так, — сказала она, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Значит, так. Ты, Владомир, остаёшься здесь. Будешь жить в сенях. Поможешь нам победить Чернобога. Мы поможем тебе найти якорь и вернуться домой. Идет?

— Идет, — кивнул Владомир.

— И чтобы никаких драк с котом, — добавила Любава.

— Я не дерусь с котами, — с достоинством сказал княжич. — Я их чихаю.

Он чихнул для убедительности, и ветка папоротника на окне снова вспыхнула.

— Вот теперь точно видно — свой, — усмехнулся Ждан. — Чихает, как наша хранительница.

— Это было один раз! — возмутилась Мира, но в её голосе уже не было злости — только усталое веселье.

За окном смеркалось. Где-то на завалинке Глафира и Меланья уже заметили странного гостя и вовсю обсуждали, «откуда этот раскрасавец взялся и не жених ли он нашей хранительнице». Но Мира пока не знала об этом. Она смотрела на княжича из Нави, который только что вывалился из портала и теперь чихал в её избе, и думала о том, что жизнь в Заречье определённо не будет скучной.

— Владомир, — сказала она.

— М?

— Добро пожаловать в Заречье. Надеюсь, ты не пожалеешь.

— Я уже жалею, — сказал княжич, чихая. — Но отступать некуда. Так что — будем знакомы.

Он протянул руку, и Мира пожала её снова. Ладонь его уже не казалась такой холодной.

А на печи Ждан, наблюдая за этой сценой, подумал, что, возможно, из этого княжича выйдет толк. Или не выйдет. Время покажет. А пока — надо есть сметану. Пока её не украли.

Мрак чихнул во сне, и ветка папоротника на окне мерцала спокойно, ровно.

Ночь в Заречье вступала в свои права.

— Он на всех чихает, — сказала Мира. — Это его способ знакомиться.

— Оригинально.

— Это наследственное, — вставил Ждан. — От хозяйки.

Мира сделала вид, что не слышит.

После ужина Любава ушла домой, пообещав прийти завтра с утра. Владомир устроился на печи — на удивление мирно, не споря с Жданом, который занял место на подоконнике. Мира легла на свою лавку, укрылась армяком и долго смотрела в потолок.

На печи кто-то сопел — то ли княжич, то ли Мрак. На подоконнике светились зелёные глаза Ждана. А где-то в лесу, в подвалах древнего замка, зло ждало своего часа.

— Владомир, — позвала Мира в темноту.

— М?

— А ты правда можешь нам помочь? Правда знаешь, как победить Чернобога?

— Могу, — голос княжича был спокойным, уверенным. — Но для этого вы должны доверять мне. Полностью.

— А почему мы должны тебе доверять?

— Потому что, — помолчав, сказал Владомир, — я тоже хочу его победить. Он — позор Нави. Он — тьма, которая вышла из-под контроля. И если он вырвется, Навь пострадает не меньше, чем Явь. Так что у нас общий враг.

— И ты поэтому помогаешь?

— И поэтому, — согласился княжич. — И ещё потому, что вы мне... симпатичны. Несмотря на то, что варите мыло, которое пахнет хлебом, и держите кота, который не умеет открывать порталы.

— Я умею открывать порталы! — возмутился Ждан с подоконника.

— Конечно, — Владомир зевнул. — Как же я мог забыть.

— Спокойной ночи, — сказала Мира, чувствуя, что ещё немного — и она начнёт смеяться.

— Спокойной ночи, — ответили ей два голоса — один ворчливый, другой насмешливый.

И Мира, несмотря на всё, что случилось за день, уснула с улыбкой.

Завтра её ждал новый день. Завтра её ждал княжич из Нави, который обещал научить её управлять силой, о которой она даже не подозревала. Завтра её ждала битва. Но сегодня она могла просто спать, зная, что она не одна.

А на печи, ворочаясь во сне, княжич Владомир думал о том, что эта дерзкая ведьма с красным дипломом и котом-занудой, возможно, не так проста, как кажется. И что, возможно, его заточение в Яви будет не таким уж и скучным.

Конь его, стоявший у крыльца, доел последнее яблоко и, фыркнув, улёгся на траву, размышляя о том, что в этой глуши, может быть, и неплохо. По крайней мере, яблоки здесь вкусные.

А в лесу, в подвалах Громов-Камня, древнее зло почувствовало новую силу. Оно не знало, кто это был, но чувствовало — этот кто-то из Нави. И этот кто-то был опасен.

— Княжич, — прошептала тьма. — Что ж, тем интереснее.

И замок снова погрузился в тишину.

Глава 14. Уроки иномирного этикета

Утро после прибытия княжича Владомира в Заречье Мира встретила с чувством, которое можно было описать только как «лёгкий ужас с примесью любопытства». С одной стороны, у неё теперь был союзник из Нави, который знал то, чего не знала она. С другой стороны, этот союзник спал в её сенях, его конь-дух пасся где-то поблизости (время от времени материализуясь то у забора, то на крыльце), а кот, который был её фамильяром, с самого утра ходил по избе и делал вид, что происходящее его совершенно не касается, хотя на самом деле был готов взорваться от негодования.

— Он съел мою сметану, — сообщил Ждан, когда Мира открыла глаза. Голос у него был такой, будто он сообщал о начале конца света. — Всю. Которую Веденея принесла. Которую я отложил на вечер. Он пришёл, открыл погреб, достал горшок и съел.

— Кто съел? — спросила Мира, ещё не до конца проснувшаяся.

— Княжич ваш драгоценный! — Ждан ощетинился.

— Я не ел твою сметану, — раздался из сеней спокойный голос Владомира. — Я вообще не ем сметану. Я — княжич, а не деревенский кот.

— Тогда кто? — Ждан ощетинился. — Мрак? Он маленький, он столько не съест!

Все посмотрели на Мрака. Котёнок сидел на подоконнике, облизывался и делал вид, что ничего не произошло. Но его пузико, подозрительно округлившееся, выдавало его с головой. И он мерцал — слабым, довольным синим светом.

— Мрак! — Мира вскочила. — Ты съел сметану Ждана?!

Котёнок чихнул, спрыгнул с подоконника и побежал к Мире, чтобы потереться о её ноги. Он появился рядом без звука — как и положено доброму духу, — и его чёрная шёрстка искрилась в утренних лучах.

— Это твой фамильяр, — сказал Ждан, глядя на Миру с таким выражением, будто она лично организовала кражу. — Твоя ответственность. Твои… воспитательные методы.

— Я его воспитаю! — пообещала Мира, пытаясь унять котёнка, который продолжал тереться о её ноги и мерцать.

— Он невоспитуем, — констатировал Владомир, появляясь в дверях. Он был, как всегда, безупречен — тёмный кафтан, расчёсанные волосы, — и только лёгкое покраснение глаз выдавало, что ночь в сенях была не самой комфортной. — Как и все, кто рождён в Яви. Здесь вообще никто не умеет себя вести.

Чихнул. Мрак чихнул в ответ.

— У вас аллергия, — напомнила Мира. — На котов.

— На старых, ворчливых котов, — уточнил Владомир, косясь на Ждана. — Которые портят порталы и крадут чужую собственность.

— Я ничего не крал! — возмутился Ждан.

— А сметана?

— Это Мрак!

— Мрак — дух, а не кот, — парировал Владомир. — Духи не едят сметану.

— Этот ест! — Ждан указал лапой на котёнка, который уже забрался на лавку и делал вид, что спит.

— Так, — сказала Мира, чувствуя, что если не взять ситуацию под контроль, утро закончится магической дуэлью. — Хватит. Владомир, ты обещал научить нас управлять силами Нави. Давай начнём.

— Сейчас? — Владомир чихнул. — Прямо здесь?

— А где? — Мира встала. — В лесу? На поляне? У замка?

— У замка — опасно, — сказал Ждан, который наконец перестал сверлить Мрака взглядом и вернулся к реальности. — Там он чувствует вас сильнее. А здесь, в доме, ваша защита. И обереги.

— Здесь, — согласился Владомир, садясь на лавку (подальше от Ждана). — Но для начала… для начала нужно понять, что такое силы Нави.

Он обвёл рукой избу, и Мира заметила, как по его пальцам пробежала тень — не чёрная, а какая-то… живая, что ли.

— Навь — это не просто мир мёртвых, — начал он, и его голос стал серьёзным, почти торжественным. — Это мир, который был до Яви. Мир теней, снов, воспоминаний. Мир того, что было и чего не стало. И в каждом из вас есть частица Нави. В каждом живом существе есть тень. Ваша тень — это ваша связь с Навью. И если вы научитесь управлять своей тенью, вы сможете управлять силами Нави.

— Управлять тенью? — Мира посмотрела на свою тень, которая лежала на полу, как обычно. — Как?

— А вот так, — Владомир подошёл к ней, и Мира почувствовала, как от него повеяло холодом — не неприятным, а каким-то… свежим. — Закрой глаза. Чувствуешь?

Мира закрыла глаза. Сначала она ничего не чувствовала, кроме запаха пирогов (Любава, зашедшая в избу минуту назад, принесла свежие) и кошачьей шерсти. Потом… потом ей показалось, что кто-то стоит у неё за спиной. Не Владомир — он был перед ней. Кто-то другой. Холодный, тихий, внимательный.

— Это моя тень? — спросила она.

— Это твоя тень, — подтвердил Владомир. — Она всегда рядом. Она видит то, чего не видишь ты. Слышит то, чего не слышишь ты. И если ты научишься с ней говорить, она расскажет тебе многое.

— Как с ней говорить?

— Как с другом, — Владомир отошёл, и холод отступил. — Попробуй. Скажи ей что-нибудь.

Мира постояла с закрытыми глазами, чувствуя себя полной дурой. Сказать что-нибудь тени?

— Привет, — сказала она шёпотом. — Ты… как?

Ничего не произошло. Мира уже хотела открыть глаза, как вдруг почувствовала, что кто-то коснулся её плеча. Легко, почти невесомо, но ощутимо. Это была тень.

— Она ответила, — сказал Владомир. — Что она сказала?

— Не знаю, — честно призналась Мира. — Она… коснулась меня.

— Это ответ, — Владомир усмехнулся. — Она говорит, что ты ей интересна. Что ты… необычная.

— Откуда ты знаешь?

— Я — княжич из Нави, — напомнил Владомир. — Я понимаю язык теней. Как ты понимаешь язык людей. Это моя природа.

— А мы можем научиться? — спросила Любава, которая сидела на лавке и с большим интересом наблюдала за происходящим. Её амулет слабо светился золотом, откликаясь на магию в воздухе.

— Можете, — Владомир кивнул. — Но это долгий путь. А у нас, судя по всему, времени мало. Поэтому я научу вас не всему, а самому важному: как чувствовать Навь, как не поддаваться ей и как использовать её силу против того, кто из неё вышел.

Мира открыла глаза. Она попробовала снова приказать тени отделиться. Тень дёрнулась — но не послушалась, только слегка заколебалась на полу.

— У тебя не получается, — констатировал Владомир. — Это нормально. Тени не любят приказов. Они любят просьбы. Попробуй не приказывать, а просить.

— Просить? — Мира удивилась.

— Твоя тень разумна, — сказал Владомир. — В Нави все тени разумны. Здесь, в Яви, они спят. Но ты можешь их разбудить. Не приказом — уважением.

Мира снова закрыла глаза. Она представила свою тень не как часть себя, а как отдельное существо — старое, мудрое, немного обиженное тем, что его игнорировали всю жизнь.

— Пожалуйста, — прошептала она. — Помоги мне.

Тень дёрнулась. Потом ещё раз. И вдруг — отделилась от неё. Не сразу, с трудом, словно нехотя. Она стояла рядом — тёмный силуэт, повторяющий Мирины очертания, но живущий своей жизнью. И Мира почувствовала, что видит то, что видит тень. Не глазами — чем-то другим. Но видит.

— Открывай глаза, — сказал Владомир.

Мира открыла глаза. И увидела, что её тень… стоит рядом. Не на полу, а рядом, как человек. Тёмный силуэт, который слегка дрожал — то ли от слабости, то ли от нерешительности.

— Ого, — выдохнула Любава. — У меня тоже?

— И у тебя, — кивнул Владомир.

Любавина тень стояла рядом — выше, чем Мирина, и, кажется, более… спокойной, что ли. Наверное, потому что Любава была ближе к Нави — кровь Берегинь сказывалась.

— А теперь — самое сложное, — сказал Владомир. — Скажите им что-нибудь. Прикажите. Попросите. И посмотрите, что будет.

Мира посмотрела на свою тень. Та смотрела на неё — не глазами, но Мира чувствовала её взгляд.

— Привет, — сказала она. — Ты… можешь сделать что-нибудь? Ну, например…

Она не договорила. Тень метнулась к столу, схватила пирог (который остался один, с грибами) и остановилась. Донести до Миры? Положить обратно? Тень, казалось, не знала, что делать дальше. Пирог дрожал в её тёмных пальцах.

— Положи на место, — мягко сказала Мира.

Тень послушалась. Положила пирог и замерла, слегка подрагивая.

— Молодец, — сказал Владомир. — Она учится. Тени в Яви не привыкли к командам. Им нужно время.

— А у меня, — сказала Любава, глядя на свою тень. Та стояла неподвижно, но Мира чувствовала, что в ней есть сила — большая, чем в её собственной.

— Помоги нам, — сказала Любава тихо. — Пожалуйста.

Тень шевельнулась. И в избе стало светлее. Не от солнца — от какого-то внутреннего света, который шёл от Любавиной тени, от её силы, от её древней, чистой крови.

— Берегиня, — сказал Владомир. — Не приказывает. Просит. Поэтому её тень откликается легче.

— А ты? — спросила Любава. — Ты приказываешь своей тени или просишь?

— Я — княжич, — Владомир усмехнулся. — Я с ней договариваюсь. Мы — партнёры. Как и должно быть в Нави. Моя тень — не просто тень, она древний дух-спутник, как мой конь. Она разумна и своенравна.

Он щёлкнул пальцами, и его тень — та, что была длиннее обычного — отделилась от него, обошла избу, коснулась каждого угла и вернулась обратно, слегка качнувшись, словно здороваясь с Мирой и Любавой.

— Она проверила защиту, — объяснил Владомир. — Всё в порядке. Он не может нас слышать. Пока.

— А потом? — спросила Мира.

— Потом — может, — честно сказал княжич. — Поэтому мы должны успеть. До того, как он станет сильнее.

— Что дальше? — спросила Любава, которая уже вернула свою тень обратно, но та, кажется, была недовольна — шевелилась, не желая успокаиваться.

— Дальше — практика, — Владомир сел за стол, взял пирог. — Вы должны научиться использовать свою тень как оружие и как защиту. Как дополнительную руку, как глаз, как ухо. И должны научиться не бояться её.

— А что, её надо бояться? — Мира покосилась на свою тень, которая всё ещё стояла рядом, слегка подрагивая.

— Надо уважать, — поправил Владомир. — Как и всё, что связано с Навью. Не бояться, но и не игнорировать. Чувствовать границу. Знать, когда можно идти дальше, а когда — остановиться.

— И как это понять? — спросила Любава.

— Когда почувствуешь, — загадочно сказал княжич. — У каждого своя граница. У тебя — одна, у Миры — другая. Вы должны научиться чувствовать свои пределы. Иначе…

— Иначе что? — Мира насторожилась.

— Иначе тень может взять верх, — Владомир посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень — уже не метафора. — Ты можешь потерять себя. Стать тенью. Или стать частью Нави. Навсегда.

— А с тобой такое было? — спросила Любава.

— Было, — неохотно признался Владомир. — Когда я был маленьким. Я слишком сильно призвал свою тень, и она чуть не утащила меня в Навь. Отец спас. Но с тех пор я знаю свою границу. И вы должны знать.

Мира посмотрела на свою тень. Та уже перестала дрожать и стояла спокойно, ожидая следующей команды. Мира чувствовала — не умом, а чем-то другим, — что тень ждёт. И боится. И надеется.

— Ты можешь поднять пирог? — спросила она. — Тот, с грибами?

Тень метнулась к столу, схватила пирог — и замерла. Пирог дрожал в её пальцах.

— Держи крепче, — сказала Мира.

Тень сжала «пальцы». Пирог не выпал.

— Теперь положи на место.

Тень положила. И застыла, слегка вибрируя от напряжения.

— Молодец, — сказал Владомир. — У тебя талант. Обычно на это уходят недели. А у тебя — минуты.

— Это потому что я — Громова, — сказала Мира, но без обычного пафоса. Она чувствовала, что дело не в фамилии. Дело в том, что она, наконец, перестала бояться.

— А теперь ты, Любава, — Владомир повернулся к ней.

Любава посмотрела на свою тень. Та стояла неподвижно, но Мира чувствовала, что в ней есть сила — большая, чем в её собственной.

— Сделай дерево, — попросила Любава. — Пожалуйста.

Тень шевельнулась. Медленно, неуверенно. Сначала появился ствол — тёмный, узловатый. Потом ветви — тяжёлые, низкие. Потом корни — они уходили в пол, в землю, в саму основу дома.

— Ого, — выдохнула Мира.

— Берегиня, — сказал Владомир. — Ты — щит. Ты — корни. Ты — то, что держит.

— Это было трудно, — призналась Любава, открывая глаза. — Тень не слушалась. Дёргалась. Я боялась, что ничего не получится.

— Но получилось, — сказал Ждан, который до этого момента молчал, наблюдая с подоконника. — Не сразу, но получилось. Амулет помог?

— Помог, — Любава коснулась золотистого камня на шее. — Он показывал, как должно быть. Я видела дерево — и повторяла.

— Молодец, — сказал Владомир. — А теперь — все вместе. Мира, попробуй сделать меч. Любава — щит. И соедините их.

Мира закрыла глаза. Она представила меч — острый, сияющий. Тень заколебалась — и через мгновение из неё получилось подобие клинка. Кривого, неровного, но клинка.

— Не получается ровно, — сказала она.

— Тренируйся, — сказал Владомир. — У тебя будет время.

Любава тем временем попыталась превратить свою тень в щит. Щит получился — круглый, крепкий, но какой-то слишком живой — он шевелился, менял форму.

— Он не слушается, — пожаловалась Любава.

— Привыкнет, — сказал Ждан. — И ты привыкнешь.

Мира и Любава соединили свои тени — клинок коснулся щита. И на мгновение в избе стало светло — голубым и золотым светом, переплетённым, как нити.

Ветка папоротника на окне ярко вспыхнула — и снова замерцала ровно.

— Хорошо, — сказал Владомир. — Очень хорошо. Теперь вы знаете, что такое силы Нави. Но это только начало.

Они тренировались до вечера. Мира училась держать тень-меч ровно, Любава — удерживать тень-щит неподвижным. Владомир ходил вокруг, подсказывал, поправлял, иногда ругался (по-навьи, но Мира почему-то понимала, что это ругательства). Ждан сидел на подоконнике и комментировал.

— Опять криво, — сказал он, когда Мирин меч в очередной раз изогнулся. — Ты не напрягайся так. Тени не любят, когда их заставляют.

— А что они любят? — огрызнулась Мира.

— Свободу, — сказал Владомир. — И уважение. Как и все.

К вечеру они вымотались так, что еле стояли на ногах.

— Хватит на сегодня, — сказал Владомир, и тени вокруг них растворились. — Завтра продолжим.

— А что завтра? — спросила Мира, чувствуя, что ещё немного — и она упадёт.

— Завтра — самое сложное, — Владомир посмотрел на лес, который чернел за деревней. — Завтра вы научитесь ходить по грани. Между Явью и Навью. Между светом и тьмой.

— А ты пойдёшь с нами? — спросила Любава.

— Пойду, — кивнул Владомир. — Иначе вы там заблудитесь. А искать вас в Нави — то ещё удовольствие. Там, знаете, все похожи. Особенно если вы без теней.

Они вышли на крыльцо. Солнце садилось, и небо на западе горело розовым и золотым. Конь Владомира, материализовавшись у забора, жевал яблоко и философски смотрел на закат.

— Твой конь… — начала Мира.

— Дух, — напомнил Владомир. — Он всегда рядом. Просто не всегда видим.

Мрак, уставший за день, забрался Мире на плечо и замерцал — слабым, уютным синим светом. Ветка папоротника на окне ответила ему — зелёным.

— Владомир, — сказала Мира.

— М?

— Спасибо. За то, что учишь. Даже если ты чихаешь на котов.

— Я чихаю на старых, ворчливых котов, — поправил Владомир. — И то не всегда.

Он чихнул. Мрак чихнул в ответ. Ждан фыркнул.

— Ну что, — сказала Любава, — на сегодня всё? Я пойду домой. Матушка заждалась.

— Иди, — Мира обняла её. — Завтра снова встретимся.

Любава ушла, а Мира, Владомир и Ждан остались на крыльце. Солнце село, и на небе зажглись первые звёзды.

— Владомир, — сказала Мира.

— М?

— А ты правда веришь, что у нас получится?

— Ты — Громова, — сказал он. — А Громовы всегда были упрямыми, как… ну, как Громовы. И у них получалось. Получится и у тебя.

— Даже если тень не слушается?

— Даже так, — вздохнул Владомир. — Только постарайся завтра не чихнуть, когда будешь ходить по грани. У меня нервы не железные.

Мира засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему.

Они вошли в избу. Ждан занял своё место на печи — теперь уже окончательно. Мрак устроился рядом с ним, свернувшись клубочком и мерцая во сне. Владомир ушёл в сени, к своему коню-духу.

Мира легла на лавку, укрылась одеялом и долго смотрела на ветку папоротника, которая мерцала на окне ровным зелёным светом.

Завтра будет новый день. Завтра она будет учиться дальше.

А сегодня она заснула с чувством, что мир становится больше, глубже и интереснее, чем она могла себе представить.

Часть 5. Битва, любовь и счастливый финал Глава 15. Перед бурей

Утро после того, как Владомир объявил, что они готовы к спуску в подвалы, выдалось на редкость суетливым. Мира проснулась от того, что кто-то громко спорил на крыльце. Сквозь сон она подумала: до истечения месяца осталось всего три дня. Если они не успеют — не будет ни дара, ни Заречья, ничего. Но спорить об этом сейчас было некогда. Голос Ждана она узнала сразу — кот был в своей любимой роли «я здесь главный и все должны меня слушаться». Второй голос принадлежал Кудеяру, и спорил хозяин леса с таким же успехом, с каким медведь спорит с пчёлами — громко, уверенно и без особой надежды на компромисс.

Ветка папоротника на окне мерцала тревожно — неровными, пульсирующими вспышками, словно предупреждая о чём-то.

— Я сказал — лесное воинство будет! — рявкнул Кудеяр. — И лешие будут, и кикиморы, и даже пара водяных, если Услада их уговорит! Они встанут на границе, у самых подвалов. Чтобы никто не прошёл, пока вы будете внутри!

— А я говорю — не надо воинства! — парировал Ждан. — Чем больше народу, тем больше шума! Он услышит, почует, подготовится!

— А если он вырвется? Если печати не выдержат? Кто его остановит, пока вы там? Ты? Кот?

— Я — фамильяр древнего рода! Я останавливал и не таких!

— Ты спал тридцать лет на печи! Ты и мышь не поймал!

— Это была не мышь, это был дух!

— Дух мыши!

Мира вышла на крыльцо, потирая глаза. Кудеяр стоял посреди двора, и его медвежья шкура сегодня казалась особенно внушительной. Рядом с ним топтались трое леших — Лешила, Лешак и Лешевик, — и все трое смотрели на Ждана с таким выражением, будто видели говорящего кота впервые в жизни и ещё не решили, съесть его или послушаться.

Владомир уже был на крыльце — стоял чуть поодаль, прислонившись к перилам, и молча наблюдал за спором. Конь-дух материализовался у забора и жевал яблоко с философским видом.

— Что случилось? — спросила Мира, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Получалось плохо — она почти не спала, ворочаясь и прислушиваясь к тому, как за стеной дышит Владомир.

— Он хочет собрать лесное воинство, — сказал Ждан, сверкая глазами. — Чтобы охраняло границу снаружи, пока вы будете в подвале.

— А что в этом плохого? — спросила Мира.

— В подвале тесно, — ответил Владомир, наконец подавая голос. — Там негде развернуться армии. Там даже двоим развернуться негде. Лесные духи нужны снаружи — чтобы никто не прорвался, пока мы внутри.

— Мои духи не прорвутся! — взревел Кудеяр. — Они верны лесу!

— Они верны лесу, — согласился Владомир. — А в подвале не лес. Там — его территория. Там он сильнее. И он может заставить их поверить, что они служат лесу, а на самом деле — служат ему. Поэтому пусть остаются снаружи. Держат границу.

Кудеяр замолчал. Он посмотрел на своих леших, на Миру, на Владомира, и в его глазах, огромных, как у настоящего медведя, мелькнуло что-то, похожее на… сомнение.

— И что ты предлагаешь? — спросил он. — Чтобы они шли одни? Без защиты?

— Они не одни, — Ждан выгнул спину. — С ними я. И Владомир. И их сила — вместе.

— И мы, — раздался голос с реки. Услада вынырнула из воды — но воды рядом не было. Вместо этого она появилась из бочки с дождевой водой, стоящей у крыльца. Её зелёные волосы сверкали на солнце, а хвост плескался в тесной ёмкости с удивительной грацией. — Мы не пойдём в подвал, но будем держать границу. Если он попытается вырваться — мы его остановим. Водой, корнями, тиной.

— Тиной! — подтвердил Тишила, который появился из леса и теперь стоял у крыльца, отряхиваясь. — Я такие топи приготовил! Если кто сунется — утонет раньше, чем поймёт!

— А я? — Кудеяр скрестил руки на груди. — Мне что, сидеть сложа руки?

— Ты будешь держать лес, — сказала Мира, подходя к нему. — Ты — хозяин. Если он вырвется, ты должен не пустить его в лес. Лес — это наша защита. Если лес падёт — падёт всё.

Кудеяр посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — так, что борода его заходила ходуном.

— Громова, — сказал он. — Твой дед тоже так говорил. «Держи лес, Кудеяр, а мы разберёмся». И разбирался. И вы разберитесь.

— Разберёмся, — пообещала Мира. — Мы — Громова и Берегиня. И княжич из Нави. Нас трое. А он — один.

— Он — не один, — тихо сказал Владомир. — У него есть тени. Много теней. Те, что помнят его. Те, что ждали. Они будут с ним.

— И мы будем со своими, — Мира взяла Любаву за руку. Подруга, которая всё это время стояла рядом, молчала, но Мира чувствовала, как её пальцы сжимаются в ответ. Кровный договор, заключённый в лесу, позволял им понимать друг друга без слов. Мира чувствовала страх Любавы — и её решимость. — Мы готовы.

— Готовы, — подтвердила Любава, и в её голосе не было страха. Только твёрдость.

— Тогда — по коням, — сказал Владомир. — Или как там у вас говорят?

— По коням, — усмехнулась Мира. — Только у нас коней нет. У тебя — есть.

— Мой конь не повезёт троих, — заметил княжич. — Он и одного-то не всегда везёт. Он дух, а не ломовая лошадь.

— А мы и не поедем, — сказала Любава. — Мы пойдём пешком. Как наши предки.

— Как наши предки, — согласилась Мира.

Они двинулись к замку. С ними шли Ждан и Мрак — котёнок, который, к удивлению всех, отказался оставаться дома и теперь сидел на плече у Миры, сжимаясь в чёрный комок и мерцая тревожным синим светом. Любава несла узелок с травами и оберегами, которые Веденея передала «на самый крайний случай». Владомир шёл впереди, и его тень была длиннее, чем обычно, — она тянулась к лесу, к замку, к чему-то, что ждало их впереди. Амулет Любавы на шее светился золотом — ровным, спокойным светом, набираясь сил перед битвой.

У ворот замка их ждал Ярило. Кузнец стоял, прислонившись к каменной стене, и в руках его что-то сверкало. Он не курил, не пил, не спал — он ждал. И когда Любава подошла ближе, он шагнул к ней, протягивая руки.

— Это тебе, — сказал он, и голос его, обычно глухой и спокойный, сегодня звучал иначе. В нём было что-то, что заставило Миру замедлить шаг. — Обережные браслеты. Ковал три дня. Чтобы… чтобы невредимой вернулась.

Любава взяла браслеты. Они были из серебра — нет, не из серебра, из какого-то другого металла, который светился на солнце, как лунный свет. На каждом была выбита руна — древняя, знакомая, та, что Мира видела на печатях в подвалах.

— Это… — начала она, но Ярило перебил.

— Это железо с добавлением серебра и… и моей крови, — сказал он, и его лицо стало красным. — Так надо. Для силы. Чтобы… чтобы держало.

— Твоей крови? — Любава подняла глаза, и Мира увидела, что они блестят. — Зачем?

— Чтобы знал, — Ярило взял её руки, надел браслеты. — Чтобы если что — чувствовал. И чтобы ты знала: я здесь. Жду.

Любава посмотрела на браслеты, потом на Ярила, потом на Миру, которая уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, но Владомир тронул её за локоть.

— Не надо, — сказал он тихо. — Не сейчас.

Мира закрыла рот. Она хотела сказать что-то вроде «ну наконец-то», или «сколько можно было ждать», или «вы бы ещё год собирались», но посмотрела на Любаву и поняла, что сейчас не время. Сейчас — время прощаться. Или не прощаться, а… обещать вернуться.

— Я вернусь, — сказала Любава, и в её голосе не было сомнений. — И ты меня встретишь.

— Встречу, — кивнул Ярило. — С пирогами. И с…

Он не договорил. Потому что Любава вдруг встала на цыпочки и поцеловала его в щёку. Коротко, быстро, но Мира успела заметить, как лицо кузнеца стало красным — краснее, чем раскалённый металл.

— Искра! — крикнул кто-то. И правда — от наковальни, которая стояла у стены, отлетела искра и попала прямо на фартук Любавы. Ярило, волнуясь, задел наковальню рукой, и та качнулась. Ткань, старая и сухая, вспыхнула мгновенно.

— Ой! — Любава дёрнулась, пытаясь сбить огонь, но Ярило был быстрее. Он схватил её за талию, прижал к себе и начал тушить фартук своими огромными ручищами. Огонь погас, фартук превратился в дымящиеся лохмотья, а Любава стояла, прижатая к кузнецу, и её лицо было красным.

— Цела? — спросил Ярило, и голос его дрогнул.

— Цела, — прошептала Любава.

— Браслеты?

— Целы, — она подняла руки, и серебро сверкнуло на солнце. Амулет на её шее засветился ярче — золотым, тёплым светом.

— Ну, — сказала Мира, не выдержав, — теперь я точно знаю, что между вами искра пробежала. Буквально.

— Мира! — Любава вырвалась из объятий, но не обиделась. Только покраснела ещё больше.

— Что? — Мира сделала невинное лицо. — Я ничего. Я просто констатирую факт. Искра была. Фартук сгорел. Браслеты на месте. Всё как положено.

— А ты бы на её месте не покраснела? — спросил Владомир, и в его голосе послышалась усмешка.

— Я бы на её месте не допустила, чтобы мой фартук загорелся, — парировала Мира. — Я — боевая ведьма. Я…

— Ты превратила себя в картон, — напомнил Ждан.

— Это было один раз!

— И превратила сундук в табуретку, — добавил Владомир. Ему уже рассказали.

— И всё равно покраснела бы, — подвёл итог княжич, и Мира почувствовала, что её щёки начинают гореть.

— Мне никто не дарил подарков! — возмутилась Мира.

— А это? — Владомир коснулся ожерелья на её груди.

— Это артефакт! Это не подарок!

— А это? — он коснулся меча.

— Это оружие!

— А это? — он указал на ветку папоротника, которая торчала из-за пояса Миры.

— Это… это подарок Кудеяра, — признала Мира. — Но это не считается!

— А что считается? — спросил Владомир, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего Мира забыла, что она хотела сказать.

— Ничего не считается, — буркнула она, отворачиваясь. — Пошли уже. А то мы тут до вечера будем выяснять, кто кому что дарил.

— Идём, — согласился Владомир, и в его голосе послышалось что-то, очень похожее на… теплоту.

Они вошли в замок. Мрак на плече Миры замерцал сильнее — чувствовал опасность. Ждан шёл впереди, и его хвост был поднят трубой. Любава держала Миру за руку, и их общая сила пульсировала в такт сердцам.

Ярило остался у ворот, и Любава обернулась на мгновение, чтобы увидеть, как он смотрит ей вслед. Взгляд его был тяжёлым, но не страшным — он был… обещанием.

— Вернись, — сказал он одними губами.

— Вернусь, — ответила она беззвучно.

И дверь замка закрылась за ними.

Внутри было темно. Не так, как в прошлый раз — тогда здесь был свет, хотя бы от рун. Теперь руны потускнели, и Мира чувствовала, что сила, которая держала печати, уходит. Уходит быстрее, чем они думали.

Ветка папоротника на её поясе вспыхнула ярко-зелёным — и снова замерцала ровно.

— Он ждёт, — сказал Владомир, и его голос эхом разнёсся по пустому залу. — Он знает, что мы здесь. Он чувствует вас.

— И нас? — спросила Мира.

— И вас, — кивнул княжич. — Особенно тебя, Любава. Твоя кровь — это ключ. Если он завладеет тобой, он сможет открыть печати. И вырваться.

— Не завладеет, — твёрдо сказала Любава, и её браслеты сверкнули. Амулет на шее засветился золотом. — Я — Берегиня. Мои предки держали его. И я буду держать.

— Мы будем держать, — поправила Мира.

— Мы, — согласилась Любава.

Владомир достал из-за пазухи маленький камень — тёмный, с серебристыми прожилками.

— Якорь, — сказал он. — Нашёл в замке, пока вы готовились. Теперь я смогу открыть портал. После того, как мы всё закончим.

— После, — кивнула Мира.

Они пошли вниз, в подвалы. Лестница была старой, ступени осыпались, и Мира то и дело цеплялась за стены, чтобы не упасть. Ждан шёл впереди, его глаза светились в темноте зелёным огнём. Мрак сидел на плече у Миры и мерцал — в такт её сердцу.

— Не бойся, — прошептала она котёнку. — Мы справимся.

Мрак чихнул — тихо, едва слышно. И замерцал увереннее.

Коридор, где были начертаны печати, встретил их холодом. Руны горели тускло, и Мира чувствовала, как что-то давит на них — снаружи, изнутри, отовсюду.

— Он здесь, — сказал Владомир. — Ближе, чем вы думаете.

— Мы готовы, — сказала Мира, сжимая меч.

— Мы готовы, — сказала Любава, сжимая руку Миры.

— Мы готовы, — сказал Ждан, выпуская когти.

— Мрак готов, — чихнул котёнок.

Владомир усмехнулся.

— Тогда — вперёд.

Они шагнули в темноту.

Глава 16. Битва за Громов-Камень

Дверь в подвал открылась, и они шагнули в темноту.

Мира ожидала чего угодно — лабиринта, ловушек, стен, покрытых рунами, древнего алтаря, на котором их предки приносили клятвы. Она не ожидала, что за дверью окажется… пустота. Ни пола, ни стен, ни потолка. Только тьма, которая клубилась вокруг, живая, дышащая, и где-то в этой тьме горели два огня — красные, как раскалённые угли.

— Глаза, — прошептала Любава, и её голос прозвучал глухо, будто её слова поглощала вата. Амулет на её шее засветился тревожно — неровным, пульсирующим золотом.

— Его глаза, — подтвердил Владомир. Княжич был бледен, но спокоен. В руке он сжимал маленький тёмный камень — якорь, связывающий его с Навью. — Он проснулся. Полностью.

Ветка папоротника на поясе Миры вспыхнула ярко-зелёным — и замерцала тревожно, предупреждая об опасности.

Огни приблизились. Тьма вокруг них заклубилась, сжимаясь, уплотняясь, и из неё начала складываться фигура. Сначала Мира увидела руки — длинные, костлявые, с пальцами, которые заканчивались когтями, похожими на мечи. Потом — плечи, широкие, как скалы, и голову, которая медленно поднималась из тьмы, и на этой голове были рога — не как у зверя, а как у древнего, забытого бога. И лицо — если это можно было назвать лицом. Тьма и кость, огонь и пепел, древность, которая помнила времена до того, как на земле появились люди.

Мрак, сидевший на плече у Миры, замерцал отчаянно — синим, тревожным светом. Котёнок был слишком маленьким, чтобы помочь, но он чувствовал опасность и пытался предупредить.

— Чернобог Велесович, — сказал Владомир, и его голос не дрогнул. — Тысячу лет ты ждал. Тысячу лет ты копил злобу. И что? Ты всё тот же. Тьма без формы. Зло без цели.

— Княжич, — голос из тьмы был похож на скрежет камня о камень. — Молокосос из Нави, который променял свою родину на Явь. На что ты надеешься? На этих девчонок? На их игрушки?

Он посмотрел на Миру, и от его взгляда ожерелье на её груди стало холодным, как лёд.

— Громова, — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то древнее, тягучее, что тянуло её к нему, обещая силу, власть, всё, чего она хотела. — Последняя из рода. Твоя кровь — это ключ. Отдай её мне, и я отпущу твоих друзей. Отдай, и ты получишь всё, о чём мечтала.

— Я уже получила всё, о чём мечтала, — сказала Мира, и её голос прозвучал громко и чисто в этой давящей тишине. — У меня есть дом. Есть подруга. Есть фамильяры. Есть… — она запнулась, но закончила, — есть те, кто мне дорог. А ты — ничто. Ты — тьма, которую забыли. Ты — зло, которое не нужно никому. Даже Нави.

— Дерзкая, — усмехнулась тьма. — Как и твой дед. Он тоже был дерзким. И он тоже обещал победить меня. А что осталось от него? Прах. Воспоминания. И ты, его внучка, которая сейчас стоит передо мной и дрожит.

— Я не дрожу, — сказала Мира, и это была правда. Она не дрожала. Внутри неё было спокойствие — то самое, которое она чувствовала, когда впервые вошла в родовой круг. Спокойствие силы, которая была старше её, старше этого зла, старше всего. Но она знала — это спокойствие может не спасти.

— Тогда начнём, — сказал Чернобог.

И тьма взорвалась.

---

Мира не успела ничего понять. Одна секунда — и она стоит на твёрдом полу, держит меч, рядом Любава и Владомир. Следующая — и она летит в темноту, и вокруг неё воет ветер, и этот ветер — живой, он хватает её, сжимает, пытается раздавить.

— Мира! — голос Любавы был далёким, но Мира чувствовала её силу — золотую, тёплую, которая обвивала её, как корни, держала, не давала упасть.

— Держись! — крикнул Владомир, и его тень выросла, закрывая их всех.

Мира открыла глаза. Она стояла на чём-то твёрдом — может быть, на камне, может быть, на костях. Вокруг бушевал вихрь — огромный, чёрный, он поднимался до неба, которого здесь не было, и в центре этого вихря горели красные глаза.

Ветка папоротника на поясе Миры вспыхнула ослепительно-зелёным, отгоняя тьму на мгновение. Но этого мгновения хватило, чтобы Мира увидела — Чернобог стоял перед ними во всей своей чудовищной красе.

— Ты сильная, Громова, — голос гремел отовсюду. — Но я сильнее. Я был, когда не было ни Громовых, ни Берегинь, ни твоего княжича. Я был, когда мир был только тьмой. И я буду, когда от вашего света останется только пепел.

— Ты был, — согласилась Мира, поднимая меч. — Но ты не стал сильнее. Ты — прошлое. А мы — будущее. И будущее всегда побеждает прошлое.

Она шагнула вперёд, и меч в её руке вспыхнул — не голубым, как раньше, а белым, ослепительным светом. Меч-кладенец наконец признал её. Не как Громову, не как хранительницу, а как ту, кто идёт в бой не за власть, не за месть, а за тех, кто рядом.

— Любава! — крикнула Мира. — Щит!

Любава вскинула руки. Её браслеты сверкнули серебром, амулет на шее засветился золотом, и из земли — из камня, из праха, из всего, что было под ногами — поднялись корни. Они сплелись в стену, в щит, в крепость, и вихрь, который рвался к ним, ударился об эту стену и на миг отступил.

— Держи! — крикнул Владомир, и его тень метнулась вперёд, разрывая тьму, пробивая дорогу к сердцу вихря.

Но Чернобог только рассмеялся.

— Держи? Хорошо. Посмотрим, как долго вы продержитесь.

Он взмахнул рукой, и из тьмы вылетели тени — те, что помнили его, те, что ждали тысячу лет. Они набросились на Владомира, на Миру, на Любаву, они рвали, кусали, душили.

— Мрак! — крикнула Мира, надеясь, что котёнок сможет помочь.

Мрак, сидевший на её плече, замерцал синим светом, ощерился — но теней было слишком много. Котёнок был слишком маленьким. Он пискнул, пытаясь отогнать одну из теней, но та лишь отшатнулась на мгновение и снова набросилась. Мрак не мог справиться. Он был всего лишь добрым духом, а не боевым фамильяром.

— Бесполезно, — прошептал Чернобог. — Ваш дух — ничто. Ваши артефакты — игрушки. Ваша кровь — моя.

Он щёлкнул пальцами, и Ждан, который всё это время стоял рядом, готовый броситься в бой, вдруг замер. Его тело сковала невидимая сила.

— Ждан! — закричала Мира.

— Не могу… — прохрипел кот. — Он… он заблокировал меня. Я не могу двигаться.

Чёрная магия опутала его, как паутина, и Ждан застыл, превратившись в статую. Только глаза — зелёные, яростные — выдавали, что он ещё жив.

— Старый дух, — усмехнулся Чернобог. — Ты думал, я позволю тебе вмешаться? Ты слишком долго спал, Ждан. Твоё время прошло.

Мира рванулась к коту, но тени преградили ей путь.

— Владомир! — крикнула она. — Помоги ему!

Княжич попытался пробиться к Ждану, но в этот момент одна из теней полоснула его по руке. Владомир вскрикнул — не от боли (в Нави не чувствуют боли так, как в Яви), а от неожиданности. Тёмная кровь потекла по его пальцам.

— Он… он достал меня, — сказал он, зажимая рану. — Его тени могут ранить даже навьих.

— Княжич ранен, — констатировал Чернобог. — Игрушечка сломалась.

— Я ещё не сломалась, — сквозь зубы сказала Любава.

Она держала щит из корней, но он уже трещал под натиском тьмы. Её лицо побелело, на лбу выступили капли пота. Амулет на её шее светился отчаянно, неровно — золотой свет то вспыхивал, то угасал.

— Любава, держись! — крикнула Мира.

— Держусь, — прошептала Любава. — Но… силы уходят.

Чернобог шагнул вперёд, и земля под его ногами затрещала.

— Ты, Берегиня, — сказал он, глядя на Любаву, — сильнее, чем я думал. Но твоя сила — это моя сила. Твои корни питают меня. Чем дольше ты держишь щит, тем быстрее я восстанавливаюсь.

— Не может быть, — прошептала Любава.

— Может, — усмехнулся Чернобог. — Берегини и Громовы — две стороны одной печати. Вы держите меня — но и я держу вас. Если вы слабеете — слабеют и печати. Если вы в отчаянии — я становлюсь сильнее.

Мира посмотрела на Любаву. Подруга была на пределе. Её руки дрожали, корни щита начинали опадать.

— Любава, опусти щит, — сказала Мира.

— Но тогда он…

— Опусти! — крикнула Мира. — Доверься мне!

Любава опустила щит. Корни втянулись обратно в землю, и в тот же миг тьма хлынула на них. Мира подняла меч, пытаясь отразить удар, но силы были неравны. Тьма ударила её в грудь, и Мира отлетела на несколько шагов, упав на колени.

Меч выпал из её руки и покатился по каменному полу, зазвенев, как разбитая надежда.

— Мира! — закричала Любава, бросаясь к ней.

Она успела добежать, схватить Миру за руку, но в этот момент одна из теней ударила её в спину. Любава охнула, пошатнулась и упала. Её глаза закрылись, амулет на шее потускнел, браслеты перестали светиться.

— Любава! — Мира приподнялась на локтях, пытаясь дотянуться до подруги.

— Она жива, — равнодушно сказал Чернобог. — Пока. Но силы её иссякли. Она будет спать, пока я не решу, что с ней делать.

Мира посмотрела на Владомира. Княжич стоял на коленях, прижимая раненую руку к груди. Его лицо было белым, как мел, и даже тень его — обычно такая живая — съёжилась, спряталась.

— Я не могу… — прошептал он. — Моя кровь течёт. Здесь, в Яви, я слабее. Я не…

Он не договорил. Ещё одна тень ударила его, и Владомир рухнул на пол, потеряв сознание.

Мира осталась одна.

Она стояла на коленях посреди тьмы. Рядом лежала без сознания Любава. Чуть поодаль — Владомир. Ждан застыл в магической ловушке, не в силах пошевелиться. Мрак, маленький и беспомощный, прижался к её ноге и жалобно пищал.

Чернобог возвышался над ними, и его красные глаза горели торжеством.

— Вот и всё, Громова, — сказал он. — Ты проиграла. Твои друзья пали. Твой фамильяр беспомощен. Твой меч валяется в пыли. Твоя сила — ничто.

— Моя сила, — сказала Мира, поднимаясь на ноги. Она чувствовала, как дрожат колени, как кровь стучит в висках, как ожерелье на груди стало ледяным. — Моя сила не в мече.

— А в чём же?

— В них, — Мира посмотрела на Любаву, на Владомира, на Ждана, на Мрака. — В тех, кто рядом. В тех, кто верил в меня. В тех, ради кого я здесь.

— Сентиментальность, — усмехнулся Чернобог. — Слабость, которой пользуются люди, чтобы оправдать своё ничтожество.

— Нет, — Мира шагнула к нему. — Сила.

Она протянула руку, и меч, лежавший на полу, вдруг задрожал. Он вспыхнул — сначала тускло, потом ярче, и со свистом вернулся в её ладонь.

Меч-кладенец снова признал её. Но теперь в нём была не только её сила. В нём была сила Любавы — спящая, но не ушедшая. В нём была сила Владомира — ослабленная, но не сломленная. В нём была даже крошечная искра Мрака — маленького, но верного духа.

— Этого не может быть, — прошептал Чернобог. — Ты одна. Ты никто.

— Я — Громова, — сказала Мира, и её голос прозвучал как удар колокола. — Я — последняя из рода. Но не последняя в своей истории. Я не одна. Со мной — те, кто верил. Со мной — те, кто ждал. Со мной — те, кто любил. И это сильнее любой тьмы.

Она подняла меч. И в этот миг что-то изменилось.

Ветка папоротника на её поясе вспыхнула ослепительно-зелёным, и свет её разлился по всей пещере. Амулет на шее Любавы, даже в бессознательном состоянии, ответил золотым сиянием. Тень Владомира, даже без хозяина, потянулась к Мире, обвивая её, как защита.

Даже Ждан, застывший в чёрной паутине, смог прошептать:

— Бей, Громова. Бей.

Мира шагнула вперёд. Она не бежала, не прыгала — она шла. Спокойно, уверенно, как шли её предки тысячу лет назад.

Чернобог замахнулся, пытаясь ударить её тьмой, но Мира отразила удар — не мечом, а ожерельем. Сила Громовых и Берегинь соединилась в ней, и тьма отступила.

— Не бывать! — зарычал Чернобог. — Ты не можешь меня победить!

— Я уже победила, — сказала Мира. — В тот день, когда не сдалась. В тот день, когда не испугалась. В тот день, когда выбрала любовь, а не страх.

Она подняла меч и произнесла то, что не решалась произнести раньше. Слова пришли сами — не из учебников, не из лекций, а из глубины, из самой крови:

— Именем Громовых, именем Берегинь, именем Нави — запечатываю тебя, Чернобог Велесович. На веки вечные. Во веки веков. Да будет так.

Имя — настоящее имя, которое Владомиру не пришлось произносить, потому что оно само родилось в Мириной крови — сорвалось с её губ, и тьма закричала.

— Нет! — заорал Чернобог. — Ты не смеешь! Ты не знаешь моего имени!

— Знаю, — сказала Мира. — Мои предки знали. И передали мне. С кровью. С памятью. С любовью.

Она ударила.

Меч вошёл в каменное сердце Чернобога — и замер. И в тот же миг Мира почувствовала, как силы покидают её. Ожерелье на её груди погасло. Меч выпал из рук. Ветка папоротника увяла.

— Ещё не всё, — прохрипел Чернобог. — Я… я ещё… не…

Он не договорил.

Потому что в этот момент Любава, без сознания, вдруг шевельнулась. Её рука, лежавшая на полу, сжалась. Браслеты на её запястьях вспыхнули серебром. Амулет на её шее засветился золотом — последний раз, последним усилием.

И корни — те самые, что она призывала, когда была в сознании — снова поднялись из земли. Не щитом — копьями. Они вонзились в каменное тело Чернобога, пронзили его насквозь, пригвоздили к месту, где он стоял тысячу лет.

— А-а-а! — закричал Чернобог, но его крик уже не был страшным. Это был крик умирающего зверя, последний вопль обречённого.

Владомир, очнувшись, подполз к Мире и, собрав остатки сил, коснулся её руки.

— Якорь, — прошептал он. — Я вижу… якорь. Твоя кровь. Твоя кровь — это якорь.

Он взглядом указал на кровь, которая текла из царапины на Мириной руке. Тёмная, с голубоватым отливом, она капала на каменный пол.

Мира поняла. Она протянула руку, и кровь её смешалась с кровью Владомира — тёмной, как сама ночь. И в тот же миг вокруг них вспыхнул портал — не такой, как открывал Ждан, а настоящий, навьий, сотканный из теней и света.

— Иди, — сказала Мира Владомиру. — Возвращайся. Скажи отцу, что ты жив. А потом приходи обратно. Я буду ждать.

— Я вернусь, — пообещал Владомир. — Клянусь.

И шагнул в портал.

В тот же миг Чернобог замер. Его тело, и без того каменное, начало рассыпаться. Сначала откололся кусок плеча, потом рука, потом голова. Он падал, как старая скала, которую подточило время.

— Я… вернусь, — прошептал он в последний раз.

— Не вернёшься, — сказала Мира. — Печати крепки. Кровь Громовых и Берегинь — крепче камня.

Чернобог рассыпался в прах.

Тьма, которая наполняла пещеру, начала рассеиваться. Сначала медленно, потом всё быстрее, и вот уже забрезжил свет — не солнечный, но настоящий, живой.

Мира огляделась. Любава лежала без движения, но её грудь вздымалась — она дышала. Владомир исчез в портале, но Мира чувствовала — он вернётся. Ждан, освобождённый от чар, тяжело дышал и пытался встать на лапы. Мрак, маленький и взъерошенный, сидел рядом и жалобно пищал.

— Всё, — прошептала Мира. — Всё кончилось.

Она упала на колени и потеряла сознание.

---

Мира открыла глаза оттого, что кто-то лизал её лицо. Мрак — маленький, тёплый, мерцающий — сидел у неё на груди и вылизывал щёку.

— Жив, — прошептала она.

Рядом, тяжело дыша, лежала Любава. Она была бледна, но глаза её были открыты.

— Жива, — прошептала Любава. — Кажется.

— Мы победили? — спросила Мира.

— Похоже на то, — раздался слабый голос Ждана. Кот, всё ещё не оклемавшийся, сидел на камне и пытался умыться, но лапа дрожала. — Чернобога больше нет. Печати стоят. Мир спасён. Все довольны.

— Ты ранен? — спросила Мира.

— Я — древний дух, — фыркнул Ждан. — Меня так просто не ранить. Просто… заблокировали. Теперь отпустило.

— А Владомир?

— Ушёл в Навь, — Ждан кивнул в сторону, где ещё мерцали остатки портала. — Сказал, что вернётся. Я думаю, вернётся. Он не дурак, понимает, где его счастье.

Мира хотела сказать что-то ещё, но сил не было. Она прикрыла глаза, чувствуя, как Мрак сворачивается клубочком у неё на груди, и провалилась в сон без сновидений.

А над ними, над развалинами Громов-Камня, вставало солнце.

Глава 17. Пир горой

Десять дней прошло после битвы за Громов-Камень.

За это время Заречье успело и отпраздновать победу, и оплакать потери (никто не погиб, но все устали так, что Веденея едва отпоила их восстанавливающими зельями), и снова вернуться к обычной жизни. Дым шёл из труб, петухи орали по утрам, Глафира с Меланьей обсуждали всех на своей завалинке — и только по их притихшим голосам можно было понять, что пережитое ещё не отпустило.

Мира проснулась от того, что кто-то настойчиво тёрся о её лицо. Открыв глаза, она увидела чёрную пушистую морду с жёлтыми глазами. Мрак — добрый дух, прицепившийся к ней ещё при активации артефактов — сидел у неё на груди и вылизывал щёку. Его чёрная шёрстка слабо мерцала синим — после битвы он стал светиться ярче и увереннее, как будто тоже набрался сил.

— Мрак, — простонала Мира, — который час?

Котёнок чихнул ей в нос и спрыгнул на пол, направляясь к пустой миске. Требовал завтрак, как обычно.

— Полдень, — раздался с печи голос Ждана.

Мира села на лавке, потирая затекшую шею. Десять дней назад она не могла даже пошевелиться — сил не было ни на что. Сегодня она чувствовала себя почти нормально. Почти.

— Владомир? — спросила она первым делом.

— Вернулся, — лениво ответил кот, не открывая глаз. — На пятый день. Вышел из портала прямо посреди двора, напугал Глафиру, та чуть не упала с завалинки. Теперь спит в сенях, как обычно.

— А где он сейчас?

— У реки, с конём. Сказал, что хочет побыть один. Или не один, а с конём. Какая разница.

Мира встала, натянула сапоги и вышла на крыльцо. Утро (вернее, уже почти полдень) было солнечным, но не жарким. Ветер с реки приносил запах воды и свежей зелени. Вдали виднелась фигура Владомира — он сидел на камне у воды, а его конь-дух, материализовавшись, жевал яблоко.

Мира подошла и села рядом.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — он повернулся к ней, и в его глазах, чёрных, как ночь, но с тёплыми искорками, она увидела усталость и облегчение. — Ты как?

— Жива, — она усмехнулась. — Веденея сказала, что ещё неделя — и я буду как новенькая.

— А я уже как новенький, — Владомир показал руку, где ещё виднелся бледный шрам. — Тени Чернобога оставили след. В Нави такие раны заживают быстрее. А здесь… здесь нужно время.

— Ты говорил с отцом?

— Говорил, — он кивнул. — Он… понял. Сказал, что если я счастлив, то он не против. Только попросил навещать иногда.

— И ты будешь?

— Буду, — Владомир взял её за руку. — Когда портал позволит. А ты? Ты будешь меня ждать?

— Я теперь хранительница границы, — улыбнулась Мира. — У меня полно работы. Ожидание как раз входит в план.

— Тогда я буду возвращаться часто, — он сжал её руку. — Очень часто.

Они сидели у реки, держась за руки, и солнце светило им в лица. Ветка папоротника, которую Кудеяр подарил Мире ещё до битвы, снова зазеленела — она увяла в момент последнего удара, но потом ожила, словно набравшись сил от победы.

— Пойдём, — сказала Мира, вставая. — Нас, наверное, уже заждались.

Они вернулись к избе, где уже суетилась Любава. Подруга выглядела бледнее обычного — после того как Чернобог выбил её из сознания, она восстанавливалась дольше всех. Но сегодня она улыбалась и несла в руках огромную корзину с пирогами.

— Привет, герои! — крикнула она. — Ярило столы сколачивает, Веденея уже командует у печи, а Глафира с Меланьей решили, что раз уж мы победили, то надо праздновать по-настоящему.

— А что, разве не победили? — спросил Владомир.

— Победили, — Любава поставила корзину на стол. — Поэтому и празднуем.

Пир был назначен на вечер, но готовиться начали с утра. Мира, несмотря на слабость, помогала чем могла — подавала, нарезала, раскладывала. Владомир, к удивлению всех, взялся за тяжёлую работу: таскал доски, помогал Ярилу сколачивать столы, даже не чихал на кошачью шерсть (хотя пару раз всё же чихнул, и Мрак чихнул в ответ).

К вечеру столы ломились от еды. Веденея принесла пироги с рыбой (Любава пекла их сама), караваи, медовуху и даже что-то покрепче, для самых стойких. Глафира с Меланьей, забыв про свои обычные перебранки, хлопотали у столов, раскладывая закуски.

Народ собирался постепенно. Первыми пришли лесные духи: Кудеяр, огромный, в медвежьей шкуре, с бородой, украшенной полевыми цветами. С ним — лешие: Лешила, Лешак, Лешевик. Они топтались у крыльца, не решаясь войти, пока Мира не позвала их.

— Заходите. Вы — тоже герои.

— Мы границу держали, — скромно сказал Лешила. — Пока вы там бились, мы никого не пустили.

— Я знаю, — Мира поклонилась ему. — Спасибо.

Кудеяр сел во главе стола, и его огромная фигура заняла целую лавку. Лешие устроились рядом, косясь на угощение с явным интересом.

— А Тишила? — спросила Мира.

— Тишила в болоте, — усмехнулся Кудеяр. — Сказал, что не хочет смущать гостей своим видом. Но сметану передал — требует, чтобы его долю не съели.

— А Услада?

— Услада приплывёт позже, когда стемнеет. Она стесняется, — махнул рукой Кудеяр.

За столом собрались почти все. Антип, староста, пришёл с женой и детьми. Глафира и Меланья устроились на почётном месте (они всё-таки самые старшие). Ярило, успевший переодеться в чистую рубаху, сидел рядом с Любавой и смотрел на неё так, что всем стало ясно — скоро будет ещё одна свадьба.

Владомир и Мира сидели рядом, держась за руки. Мрак устроился на коленях у Миры и мерцал от удовольствия, когда ему перепадал кусочек пирога. Ждан, с достоинством усевшись на лавке, ждал, когда ему положат сметану — и дождался.

— Я хочу сказать, — начала Мира, вставая, — спасибо всем.

— Садись, Громова, — закричал Антип. — Ты ещё слабая!

— Посижу, — согласилась Мира, но не села. — Я быстро. Спасибо, Кудеяр, за помощь. Спасибо, лешие, за то, что держали границу. Спасибо, Услада (она знала, что русалка слышит), за реку и за терпение. Спасибо, Тишила, за топи — ты не дал теням пройти. Спасибо, Ярило, за крышу, за подкову и за то, что ты есть.

— И за Любаву, — добавил кто-то.

— И за Любаву, — улыбнулась Мира. — Спасибо, Веденея, за мудрость, за настойки и за то, что не дала нам умереть. Без тебя мы бы не справились. Спасибо, Любава, за то, что была рядом. Спасибо, Ждан, за то, что ты есть — даже когда ворчишь. Спасибо, Мрак, за то, что ты маленький и тёплый. Спасибо, Глафира и Меланья, что сплетничали. Без вас было бы скучно.

— А нам спасибо? — крикнула Глафира.

— Вам спасибо, — Мира поклонилась. — За то, что вы есть.

Все засмеялись.

— И тебе, Владомир, — Мира повернулась к княжичу. — За то, что пришёл. И за то, что остался.

— Я остался не ради благодарности, — сказал Владомир, и его глаза, чёрные, смотрели только на неё.

— А ради чего?

— Ради тебя, — просто сказал он. — И ради пирогов Любавы.

— Пироги — это важно, — кивнула Любава, и все снова засмеялись.

А потом был салют — Кудеяр поднял в небо тысячи светлячков, и они горели, как звёзды, и падали, как огоньки. Услада, вынырнув из реки, запела — тихо, красиво, и даже Глафира вытерла слезу.

— Слышь, Меланья, — сказала она, — а ведь хорошая у нас хранительница.

— Хорошая, — согласилась Меланья. — И княжич хороший. И котики.

— И Любава с Ярилом — скоро свадьба.

— А подкова? — Меланья кивнула на руку Любавы, где сверкало серебряное украшение.

— Подкова — на счастье, — важно сказала Глафира. — Ярило выковал. Теперь они будут жить долго и счастливо.

Мира смотрела на всё это и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад она была столичной выпускницей, которая мечтала о карьере и славе. А сегодня она — хранительница границы, подруга Берегини, невеста княжича из Нави, хозяйка двух котов и доброго духа, который мерцает в темноте.

— Владомир, — сказала она, когда они остались вдвоём на крыльце.

— М?

— Ты остаёшься?

— Навсегда, — он взял её за руку. — Я уже сказал отцу. Он понял. Он тоже когда-то выбирал — мать, Явь, любовь. И не жалел.

— А ты?

— А я — тем более, — он поцеловал её в макушку. — Потому что здесь — мой дом. С тобой.

Они сидели на крыльце, держась за руки, и смотрели, как над Заречьем встаёт луна. Где-то в лесу ухал филин, в реке плескалась рыба, а на печи, в избе, спали два кота и маленький мерцающий дух.

— Ждан, — позвала Мира, когда они вошли в дом.

— М? — кот приоткрыл один глаз.

— Ты правда древний дух?

— Правда, — он закрыл глаз. — Но сейчас я — кот. И я хочу спать. И сметану. Завтра.

— Завтра, — пообещала Мира.

Она легла на свою лавку, и Владомир — на печь, и в избе стало тихо. Только Мрак иногда чихал во сне, и Ждан вздыхал, и где-то далеко, на границе леса, светились маяки — новые, крепкие, которые зажгла Мира вместе с Любавой и Кудеяром.

— Мира, — прошептал Владомир в темноте.

— М?

— Ты счастлива?

— Счастлива, — ответила она. — А ты?

— Я — княжич из Нави, — сказал он. — Я не знаю, что такое счастье. Но, кажется, я начинаю понимать.

— И что это?

— Это — ты. И этот дом. И этот кот, который меня ненавидит. И всё, что здесь есть.

— Это и есть счастье, — сказала Мира. — Просто быть там, где тебя ждут. И где ты ждёшь.

— Тогда я счастлив, — сказал Владомир.

И они замолчали.

А утром, когда Мира проснулась, на столе лежало письмо. Почерк был старинным, с завитушками — академическим.

«Уважаемая Мирослава Громова! — писала ректор. — Магический Совет рассмотрел ваше дело и постановил: в связи с успешным принятием родового наследия и победой над древним злом ваше распределение в Заречье продлевается на неопределённый срок. Вы остаётесь хранительницей границы между Явью и Навью. Поздравляю. Горислав Мудрославович Ветрогонский».

— Ну что? — спросил Ждан, читавший письмо через плечо Миры.

— Остаюсь, — сказала Мира. — Навсегда.

— Навсегда, — согласился Владомир, обнимая её.

А за окном вставало солнце, и его лучи падали на лес, на реку, на деревню, на всё, что они защитили. И это было только начало.

Глава 18. Кошачьи разборки и прощание с Академией

Через два дня после пира Заречье постепенно возвращалось к обычной жизни. Солнце вставало как обычно, петухи орали как обычно, и Глафира с Меланьей сидели на своей завалинке как обычно, обсуждая всех и вся.

Но Мира проснулась с чувством, что что-то не так.

Сначала она не поняла, что именно. В избе было тихо, тепло, пахло вчерашними пирогами и травами. Мрак, как всегда, спал у неё на груди, свернувшись чёрным пушистым клубком, и мерцал во сне слабым синим светом — после битвы он стал мерцать ярче, будто набрался сил вместе с хозяйкой.

Ждан сидел на подоконнике и смотрел в окно с таким видом, будто ожидал конца света и хотел увидеть его первым. Ветка папоротника рядом с ним мерцала спокойным зеленым светом — она тоже чувствовала, что всё позади.

— Ты чего? — спросила Мира, протирая глаза.

— Жду, — загадочно ответил кот.

— Чего?

— Когда ты вспомнишь, что забыла кое-что важное.

Мира села на лавке, пытаясь привести в порядок спутанные волосы. Любава уже была на ногах — заглянула на минутку, спросила, не нужно ли чего, и убежала к Ярилу: они затеяли новую подкову ковать. Два дня прошло с тех пор, как они праздновали победу. Два дня она отдыхала, ела, спала и почти не думала о делах. Но Ждан был прав — она действительно кое-что забыла.

— Письмо? — спросила она. — Ректор обещал написать.

— Письмо уже пришло, — Ждан кивнул на стол, где лежал свёрнутый свиток с серебряной печатью Академии. — Но не только. Ты обещала Тишиле чернила. И Усладе — янтарь. И Лешиле — мёд. И всё это ты должна была привезти из столицы.

— Ах, — Мира похлопала себя по лбу. — Чёрт.

— Чёрт здесь ни при чём, — философски заметил Ждан. — Это твоя забывчивость. Но я нашёл выход.

— Какой?

— Ты никуда не поедешь, — кот спрыгнул с подоконника и важно прошествовал к столу. — А напишешь письмо Снежане. Пусть она пришлёт всё почтовым голубем. Или магической посылкой. У них там, в столице, такое есть.

Мира посмотрела на свиток.

— Интересно, — сказал Ждан, заглядывая через плечо. — Они что, забыли, что месяц давно прошёл? Или им Веденея докладную настрочила?

— Похоже на то, — Мира развернула свиток и пробежала глазами первые строки.

«В связи с чрезвычайными обстоятельствами (пробуждение древнего зла)... Совет постановил считать срок исполнения родового обязательства продлённым до момента фактического принятия наследия. Ваша победа засчитывается как принятие». Кажется, я не потеряю дар.

Письмо от ректора было коротким и сухим:

«Уважаемая Мирослава Громова. Магический Совет подтверждает ваше право на родовое наследие. Вы остаётесь хранительницей границы между Явью и Навью на неопределённый срок. О дальнейших шагах будет сообщено дополнительно. Горислав Мудрославович Ветрогонский».

— Всё, — сказала Мира, откладывая письмо. — Я больше не боюсь, что у меня отберут дар.

— Ты и не боялась, — усмехнулся Ждан. — Ты боялась, что придётся возвращаться в столицу и объяснять профессорам, почему ты превратила себя в картон.

— Это было один раз!

— Два, — невозмутимо сказал кот. — Первый — в Академии. Второй — здесь, в Заречье. Но второй я тебе прощаю.

— Спасибо, — буркнула Мира, но беззлобно.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился Владомир. Он был, как всегда, безупречен — тёмный кафтан, расчёсанные волосы, лёгкая улыбка. Конь-дух материализовался у него за спиной, фыркнул и направился к забору — жевать яблоки.

— Доброе утро, — сказал княжич, садясь за стол. — Ты писала письмо Снежане?

— Откуда ты знаешь? — удивилась Мира.

— Ждан рассказал, — Владомир кивнул на кота. — Мы с ним… договорились.

— Договорились? — Мира перевела взгляд с княжича на кота.

— Я решил, что если он остаётся здесь навсегда, то должен помогать по хозяйству, — сказал Ждан. — А помогать по хозяйству — значит, выполнять поручения. Например, носить письма на почту.

— Ты не носишь письма, — заметила Мира.

— Я — древний дух, — напомнил Ждан. — Я могу открыть портал в столицу. Но не буду.

— Почему?

— Потому что почтовые голуби справляются лучше, — кот зевнул. — И мне лень.

Мира вздохнула, взяла перо и бумагу, и начала писать:

«Снежана, привет! У меня всё хорошо. Чернобога победили, я теперь настоящая хранительница, живу в Заречье, крышу починили, котов двое (один — древний дух, второй — добрый дух), княжич из Нави остался со мной. Пришли, пожалуйста, почтовой посылкой чернила с блёстками (для болотника), янтарь (для речной девы) и побольше мёда в сотах (для лешего). И пиши, как ты там. Обнимаю, Мира».

Свернув письмо, она отдала его почтовому голубю, который терпеливо ждал на крыльце. Голубь, серебрянокольцованный, с академической выучкой, взял послание и улетел в сторону столицы.

— Ну вот, — сказала Мира. — Теперь осталось только ждать.

— Ждать? — переспросил Владомир. — Этого добра у нас много.

— У тебя — много, — проворчал Ждан. — А я хочу сметану.

— Сметана в погребе, — сказала Мира. — Бери, не стесняйся.

— Я — древний дух, — с достоинством сказал кот. — Я не беру, я принимаю в дар.

Он важно прошествовал к погребу, и Мира с Владомиром остались вдвоём.

— Ты правда написал письмо отцу? — спросила Мира.

— Правда, — Владомир взял её за руку. — Он ответил. Сказал, что если я счастлив, то он не против. Только попросил навещать иногда.

— И ты будешь?

— Буду, — он сжал её пальцы. — Когда портал позволит. Ждан сказал, что граница окрепла после победы, и порталы будут открываться стабильнее.

— А ты сам? — Мира посмотрела ему в глаза. — Ты счастлив?

— Я — княжич из Нави, — он усмехнулся. — Я не знаю, что такое счастье. Но, кажется, я начинаю понимать.

— И что это?

— Это — ты. И этот дом. И этот кот, который меня до сих пор невзлюбил. И всё, что здесь есть.

— А конь?

— И конь, — улыбнулся Владомир. — Конь особенно. Он сказал, что яблоки в Заречье вкуснее, чем в Нави.

— Конь сказал?

— Дух-спутник. Он всегда говорит. Просто не вслух.

В этот момент из погреба раздался подозрительный шум.

— А ну положи! — заорал Ждан. — Это моя!

Мира и Владомир переглянулись и пошли посмотреть, что случилось.

Мрак, маленький чёрный котёнок, сидел на крышке погреба и облизывался. В его лапах была плошка со сметаной — та самая, которую Ждан «принял в дар». Котёнок мерцал от удовольствия — синий свет пульсировал в такт его урчанию.

— Мрак! — возмутилась Мира. — Это не твоё!

Котёнок чихнул и продолжал есть.

— Он питается энергией, — вдруг сказал Ждан, неожиданно спокойно. — Сметана — живая еда. Она помогает ему восстанавливаться после битвы.

— Ты его прощаешь? — удивилась Мира.

— Я — древний дух, — Ждан сел на лавку и начал умываться. — Я мудр. И великодушен. И вообще, сметаны было много.

— Было, — подтвердил Мрак, доедая последнюю ложку.

— Воришка, — беззлобно сказал Владомир.

— Добрый дух, — поправил Ждан. — Который иногда забывает, что он дух, и ведёт себя как обычный котёнок. Пройдёт — научится.

Мрак чихнул, спрыгнул с погреба и забрался к Мире на колени, свернувшись клубочком и продолжая мерцать.

— Ну что, — сказал Владомир, — на сегодня план?

— План — отдыхать, — ответила Мира. — Мы заслужили.

— А завтра?

— Завтра — чинить крышу, — вздохнула Мира. — Ярило обещал помочь.

— Я помогу, — сказал Владомир.

— Ты умеешь чинить крыши?

— Я — княжич из Нави, — усмехнулся он. — Я умею всё. Или научусь.

— Тогда идём, — Мира встала. — Покажу тебе, что надо делать. А ты, Ждан, следи за порядком.

— Я всегда слежу за порядком, — важно сказал кот. — Особенно когда сплю.

Они вышли во двор. Солнце уже поднялось высоко, и его лучи падали на избу, на лес, на реку, на всё, что они защитили. Глафира и Меланья, увидев их, зашептались на своей завалинке.

— Смотри, смотри, — сказала Глафира. — Наша хранительница с княжичем. Опять крышу чинить собрались.

— А по мне — так они просто гуляют, — заметила Меланья. — И держатся за руку.

— Это они делом заняты! — отрезала Глафира. — Хранительница не может просто так гулять.

— А я говорю — гуляют, — не сдавалась Меланья. — И целуются, наверное.

— Глафира, Меланья! — крикнула Мира, не оборачиваясь. — Я всё слышу!

Бабки замолчали, но Мира знала — ненадолго.

Владомир взял доски, поднялся на лестницу и начал осматривать крышу. Мира подавала ему гвозди, и в какой-то момент их руки встретились.

— Владомир, — сказала она.

— М?

— Ты правда остаёшься? Навсегда?

— Правда, — он посмотрел на неё сверху вниз, и в его глазах, чёрных, но с тёплыми искорками, она увидела ответ. — Я уже остался. В тот день, когда ты назвала меня по имени. В тот день, когда сказала, что я — часть твоего дома. С тех пор я никуда не уходил.

— А портал?

— Портал закроется сам, — он спустился с лестницы и взял её за руку. — Или откроется, когда нужно будет навестить отца. Но мой дом теперь здесь. С тобой.

— Тогда, — Мира встала на цыпочки и поцеловала его в щёку, — добро пожаловать домой.

— Домой, — повторил Владомир, и это слово прозвучало как самое правильное из всех.

На крыльце Ждан, наблюдавший за этой сценой, сделал вид, что умывается, хотя на самом деле он улыбался — насколько кот вообще может улыбаться.

— Ну что, — сказал он Мраку, который сидел рядом, — кажется, наша хозяйка нашла своё счастье.

— А мы? — спросил Мрак, мерцая синим.

— А мы — его часть, — ответил Ждан. — Не главная, но приятная.

— А сметана?

— Сметана будет. Завтра. А сегодня — отдыхай.

Мрак чихнул и уткнулся носом в пушистый бок Ждана. А чёрный кот, прикрыв глаза, подумал о том, что жизнь в Яви, оказывается, не так уж и плоха. Особенно когда рядом есть те, кто тебя понимает. Даже если они иногда крадут сметану.

А на крыше Мира и Владомир забивали последний гвоздь, и солнце светило им в лица, и было так хорошо, так спокойно, так правильно, что казалось — так будет всегда.

Потому что они были вместе.

Глава 19. Ожерелье для княжича

На следующее утро после того, как Мира отправила письмо Снежане, а Ждан помирился с Мраком (насколько древний дух вообще способен на примирение), Заречье снова проснулось в своей обычной, размеренной жизни.

Солнце светило, но не ярко, ветер дул, но не сильно, и даже Глафира с Меланьей на своей завалинке сегодня почему-то не сплетничали, а мирно перебирали сушёные грибы.

Мрак, наевшись сметаны (и получив от Ждана строгое предупреждение на будущее), устроился на подоконнике и грелся в лучах утреннего солнца, периодически мерцая синим — после битвы он стал светиться ярче, будто набрался сил вместе с хозяйкой. Ветка папоротника, стоявшая в горшке рядом с ним, тоже мерцала — ровным, спокойным зелёным светом.

Мира сидела на крыльце и смотрела на деревню.

Владомир вышел из избы, потянулся и сел рядом. Конь-дух, материализовавшись у забора, фыркнул и потребовал яблоко. Мира бросила ему одно, и конь одобрительно захрустел.

— Ты чего? — спросил княжич, заметив, что Мира смотрит на него задумчиво.

— Думаю, — ответила она.

— О чём?

— О том, что я не умею делать подарки, — Мира вздохнула. — Ты подарил мне подкову. Своими руками, с помощью Ярила. А я… что я тебе подарила? Ничего.

— Ты подарила мне дом, — сказал Владомир. — И себя. Этого достаточно.

— Не достаточно, — Мира покачала головой. — Я хочу подарить тебе что-то… особенное. Что-то, что будет с тобой всегда. Что-то, что напомнит тебе о Яви, когда ты будешь в Нави.

Владомир хотел возразить, но Мира уже встала и ушла в избу.

Любава, которая как раз шла мимо с корзиной трав, удивлённо посмотрела на неё, но спрашивать не стала — только махнула рукой и направилась к своей избе, где Ярило уже разжигал кузнечный горн.

В избе Мира достала из-за пазухи маленький узелок. Она развязала его — внутри лежал осколок металла, маленький, острый, и рядом с ним несколько волосков, сплетённых в тонкую косичку.

— Что это? — спросил Ждан, который, конечно же, тут же появился на подоконнике.

— Осколок меча-кладенца, — сказала Мира. — Когда меч вонзился в каменное сердце Чернобога, от него откололся маленький кусочек. Я подобрала его после битвы. Он сохранил часть силы.

— И волосы?

— Мои, — Мира коснулась косы. — Для связи. Чтобы он всегда знал, где я. И чтобы я всегда знала, где он.

— Ты делаешь оберег, — понял Ждан. — Для княжича.

— Да, — Мира взяла кожаную нить и начала нанизывать на неё осколок. — В Яви так принято. Когда хочешь, чтобы человек был рядом. Чтобы с ним ничего не случилось. Чтобы он знал, что его ждут.

— Он оценит, — сказал Ждан, и в его голосе впервые не было сарказма. — Хотя и не покажет виду. Княжичи такие — они не умеют показывать чувства.

— А ты умеешь? — спросила Мира, улыбнувшись.

— Я — кот, — напомнил Ждан. — Я умею всё. Но не всегда хочу.

Он спрыгнул с подоконника и вышел на крыльцо, оставив Миру одну.

Когда ожерелье было готово, Мира вышла к Владомиру. Тот сидел на крыльце, гладил коня и смотрел на лес.

— Владомир, — позвала она.

Он обернулся.

— Я хочу сделать тебе подарок, — Мира протянула ему ожерелье. — Сама сделала. Не суди строго.

Владомир взял украшение. На кожаной нити висел осколок металла — маленький, но острый, и рядом с ним — несколько волосков, сплетённых в тонкую косичку. Осколок слабо светился голубым, и когда Владомир коснулся его, свет стал ярче.

— Это… — начал он.

— Осколок меча-кладенца, — сказала Мира. — Того самого, которым мы били Чернобога. Он сохранил часть силы. И мои волосы. Для связи. Чтобы ты всегда знал, где я. И чтобы я всегда знала, где ты.

— Это оберег, — понял Владомир. — Ты сделала оберег. Для меня.

— Для тебя, — кивнула Мира. — В Яви так принято. Когда хочешь, чтобы человек был рядом. Чтобы с ним ничего не случилось. Чтобы он… чтобы он знал, что его ждут.

Владомир смотрел на ожерелье, и Мира видела, как его руки — обычно такие уверенные — слегка дрожат.

— Мира, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём было столько силы, сколько Мира не слышала даже в битве, — я… я не знаю, как сказать. В Нави нет слов для этого. Нет слов, чтобы…

— Не надо слов, — перебила Мира. — Я знаю. Я чувствую.

— Тогда, — Владомир надел ожерелье, и осколок меча лёг на его грудь, а волосы Миры — её сила, её жизнь — коснулись его кожи, — тогда я тоже хочу кое-что сказать. То, что понял здесь, в Яви. То, что понял благодаря тебе.

— Что? — Мира смотрела на него, и сердце её колотилось так, что, казалось, разбудит всю деревню.

— Я никогда не верил в любовь, — сказал Владомир. — В Нави нет любви. Там есть долг, есть память, есть вечность. Но нет любви. Я думал, что это выдумка людей, сказка, которой они утешают себя перед смертью. А потом я встретил тебя. Ты была… громкой, дерзкой, неосторожной. Ты превратила себя в картон, ты обрушила крышу, ты чихнула на ритуале. Ты была такой… неправильной. Но в этой неправильности было что-то, чего нет в Нави. Жизнь. Настоящая, живая, безумная жизнь. И я… я полюбил эту жизнь. И я полюбил тебя.

На завалинке Глафира и Меланья, забыв про грибы, смотрели на происходящее с открытыми ртами.

— Он сказал «люблю», — прошептала Глафира.

— Сказал, — подтвердила Меланья. — Княжич — нашей хранительнице.

— А она?

— А она — краснеет, — усмехнулась Глафира. — Как и положено.

Мира действительно краснела. Она смотрела на Владомира, на княжича из Нави, который пришёл из мира теней и остался в мире света ради неё, и чувствовала, как слёзы текут по её щекам.

— Ты плачешь? — спросил Владомир, и в его голосе послышалось беспокойство.

— Это от счастья, — сказала Мира. — В Яви так бывает. Плачут от счастья.

— Странно, — заметил Владомир. — В Нави плачут только от боли.

— А здесь, — Мира улыбнулась, вытирая слёзы, — здесь плачут от того, что боль прошла. И от того, что рядом есть тот, кто сделал эту боль неважной.

— Я сделал? — переспросил Владомир.

— Ты, — она взяла его за руку. — Ты и твои слова. И твоя любовь.

— Тогда, — Владомир поднёс её руку к губам, — я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя. Не как княжич любит свою тень, не как Навь любит вечность, а как человек. Как тот, кто научился быть человеком благодаря тебе.

— Владомир, — прошептала Мира.

— Я люблю тебя, — повторил он. — И я никуда не уйду. Ни в Навь, ни в вечность, никуда. Я останусь здесь. С тобой. Навсегда.

Он поцеловал её. Прямо на крыльце, при всём честном народе. Глафира и Меланья синхронно охнули и принялись креститься.

— Ну вот, — сказала Глафира, — теперь точно — наш.

— А я говорила, — поддакнула Меланья. — С первого дня говорила, что будет свадьба.

— Какая свадьба? — возмутилась Глафира. — Он ещё не сделал предложение!

— А это, по-твоему, что? — Меланья указала на целующихся. — Не предложение, что ли?

— Это объяснение в любви. Предложение будет потом.

— И когда?

— Скоро, — уверенно сказала Глафира. — Я такие вещи чую.

На крыльце Мира и Владомир наконец оторвались друг от друга. Мира была красная, как пион, Владомир — бледный, как всегда, но в его глазах горел такой свет, что Мира чувствовала, как тает.

— Теперь вся деревня знает, — сказала она.

— И что? — усмехнулся Владомир.

— Теперь Глафира с Меланьей будут обсуждать это до следующего полнолуния.

— А мы будем целоваться, — заявил Владомир. — Чтобы им было что обсуждать.

— Владомир! — Мира шлёпнула его по плечу, но беззлобно.

— Что? — он сделал невинное лицо. — Я — княжич из Нави. Я должен заботиться о своих подданных. А если подданным нужны сплетни, я обязан их обеспечить.

— Ты невыносим, — сказала Мира, но улыбалась.

— Ты тоже, — ответил Владомир. — Именно поэтому я тебя и люблю.

С крыльца послышалось покашливание. Ждан, который всё это время сидел на ступеньках и делал вид, что умывается, наконец подал голос:

— Вы бы в дом шли. А то Глафира с Меланьей уже всё видели, теперь пойдут сплетничать. А мне с ними жить.

— Ты с ними не живёшь, — заметила Мира.

— Я живу в деревне, — парировал Ждан. — А в деревне все сплетни рано или поздно доходят до всех. Особенно до тех, кто ест сметану в погребе.

— Ты про Мрака?

— Я про всех, — многозначительно сказал кот и, подняв хвост трубой, направился в избу.

Мрак, спавший на подоконнике, проснулся, чихнул и снова уснул. Ветка папоротника рядом с ним мерцала ровным зелёным светом — спокойно, умиротворённо.

— Владомир, — сказала Мира, когда они вошли в дом.

— М?

— А твой конь… он видел?

— Он всё видит, — усмехнулся Владомир. — Он дух. Но он не сплетничает. Он лучше, чем бабки на завалинке.

— Это не сложно, — заметил Ждан с печи.

— Не сложно, — согласился Владомир. — Но приятно.

Они сели за стол. Мрак сполз с подоконника, устроился у Миры на коленях и замерцал — довольно, тепло.

— Ждан, — сказала Мира.

— М?

— Ты… ты не против? Что Владомир остаётся?

Кот посмотрел на неё долгим взглядом. Потом на Владомира. Потом снова на Миру.

— Сметана будет? — спросил он.

— Будет, — пообещал Владомир.

— Рыба? Свежая? Не вяленая?

— И рыба.

— И чтобы Мрак не крал мою сметану?

— С этим сложнее, — признался Владомир. — Но я попробую.

— Тогда, — кот зевнул, — не против. Но если что — я превращусь в пантеру и съем твоего коня.

— Договорились, — улыбнулся Владомир.

— Тогда не мешайте, — Ждан закрыл глаза. — Я спать. И вы, если умные, тоже идите. Завтра будет новый день.

— А что завтра? — спросила Мира.

— А завтра, — кот уже засыпал, — будет жизнь. Обычная, деревенская, с пирогами и сметаной. С котом, который ворчит, и княжичем, который смотрит на тебя так, что стыдно. И это… это хорошо.

— Хорошо, — согласилась Мира.

Она посмотрела на Владомира. Он сидел рядом, держал её за руку, и на его груди, на кожаном шнурке, мерцал осколок меча-кладенца — её подарок, её обещание, её любовь.

— Владомир, — прошептала она.

— М?

— Ты правда останешься? Навсегда?

— Правда, — он поцеловал её в макушку. — Я уже остался. В тот день, когда ты назвала меня по имени. В тот день, когда сказала, что я — часть твоего дома. С тех пор я никуда не уходил.

— А портал?

— Портал закроется сам, — он сжал её руку. — Или откроется, когда нужно будет навестить отца. Но мой дом теперь здесь. С тобой.

— Тогда, — Мира прижалась к нему, — добро пожаловать домой. Навсегда.

— Навсегда, — повторил Владомир.

И они замолчали. А за окном шумел лес, и текла река, и горели звёзды, и это было так правильно, так хорошо, так вечно, что казалось — так будет всегда.

Потому что они были вместе.

Глава 20. Как стать хранителем счастья

Полгода спустя Заречье изменилось до неузнаваемости. Вернее, оно осталось тем же самым — та же река, тот же лес, те же избы, покосившиеся заборы и неизменные Глафира с Меланьей на завалинке, — но в нём появилось что-то новое. Что-то, что Мира сначала не могла определить, а потом поняла: это было спокойствие.

Не то спокойствие, которое приходит от отсутствия проблем, а то, которое приходит от уверенности, что любые проблемы решаемы. Что граница стоит, печати держат, зло спит, а если и проснётся — есть кому его успокоить.

Любава и Ярило поженились через месяц после битвы. Свадьба была скромной, как и всё в Заречье, но Мира запомнила её навсегда — не потому, что было много гостей (хотя гостей было много, вся деревня гуляла), и не потому, что было много еды (хотя еды было столько, что потом три дня доедали), а потому, что Любава, выходя из церкви, была такой счастливой, что у Миры защемило сердце.

— Ты чего? — спросил Владомир, который стоял рядом и держал её за руку.

— Так, — сказала Мира, вытирая глаза. — Радостно.

— Радостно — это хорошо, — он обнял её. — И у нас всё будет хорошо.

— У нас уже всё хорошо, — ответила Мира. — А свадьба… свадьба подождёт.

— Подожду, — улыбнулся Владомир. — Я — княжич из Нави. Я умею ждать.

На крыльце Ждан, наблюдавший за этой сценой, сделал вид, что умывается, хотя на самом деле он улыбался — насколько кот вообще может улыбаться.

— Ну что, — сказал он Мраку, который сидел рядом и мерцал особенно ярко — после битвы добрый дух заметно окреп, — кажется, наша хозяйка нашла своё счастье.

— А мы? — спросил Мрак, чихнув.

— А мы — его часть, — ответил Ждан. — Не главная, но приятная.

После свадьбы Ярило и Любава открыли лавочку. Называлась она «Оберег и Подкова», и это было самое удивительное место во всей округе. С одной стороны — кузница, где Ярило ковал подковы, гвозди, петли и всё, что положено кузнецу. С другой — лавка, где Любава продавала свои травы, настойки, обереги и, конечно, пироги. Пироги, кстати, были главным товаром — их покупали чаще, чем всё остальное вместе взятое.

— Ярило, — сказала как-то Любава, когда очередной покупатель из соседней деревни унёс десяток пирогов с рыбой и в придачу купил подкову «на счастье», — а не кажется тебе, что мы торгуем не тем?

— Чем?

— Пирогами, — Любава вытерла руки о фартук. — Может, нам пекарню открыть? А кузницу — как дополнение?

— Не-а, — сказал Ярило, и в его голосе не было сомнений. — Кузница — главное. А пироги — это… это бонус.

— Бонус? — Любава прищурилась.

— Ну, — Ярило подошёл и обнял её, — без твоих пирогов я бы не женился. Так что пироги — это важно. Но и кузница — важно. Вместе — важно. Как мы.

— Как мы, — Любава улыбнулась и поцеловала его в щёку.

— Ой, — сказала Глафира, которая как раз зашла за настойкой от простуды, — ой, глянь, Меланья, опять целуются!

— Пусть целуются, — сказала Меланья, которая, конечно же, пришла с ней. — Молодые — это святое.

— А я говорю, что скоро у нас в Заречье пополнение будет, — Глафира подмигнула. — Я такие вещи чую. Вон, Любава от пирогов нос воротит — верный признак.

— Ой, — Меланья зашептала, — ты думаешь?

— Уверена, — Глафира взяла настойку и, не забыв заплатить, вышла, продолжая шептаться с подругой.

Любава и Ярило переглянулись.

— Пополнение? — переспросил Ярило, и его лицо стало красным.

— Не слушай ты их, — сказала Любава, но сама покраснела. — Они всегда что-нибудь придумают.

— А если нет? — спросил Ярило. — Если не придумают? Если… если правда?

Любава посмотрела на него, и её амулет на шее слабо засветился золотым — ровным, спокойным светом, откликаясь на магию внутри.

— Если правда, — сказала она, — то это будет… это будет хорошо.

— Хорошо, — повторил Ярило и, забыв про наковальню, обнял её так крепко, что Любава пискнула.

— Ты меня задушишь, — прошептала она.

— Не задушу, — пообещал он. — Никогда.

— Тогда, — Любава прижалась к нему, — тогда будем ждать. Вместе.

— Вместе, — согласился Ярило.

А через месяц Глафира оказалась права. Заречье готовилось к пополнению.

Мира узнала об этом от Веденеи, которая пришла к ней с утра и сказала:

— Будешь крёстной.

— Кем? — Мира поперхнулась чаем.

— Крёстной, — повторила Веденея. — Любава просила. Если, конечно, ты не против.

— Я? — Мира посмотрела на Ждана, который сидел на подоконнике и, как всегда, делал вид, что его это не касается. Ветка папоротника рядом с ним мерцала спокойным зелёным светом. — Я согласна! Конечно, согласна! Но… почему я?

— Потому что ты — Громова, — сказала Веденея. — Потому что ты — хранительница. Потому что ты — подруга. Потому что ты — лучшая кандидатура.

— А Владомир? — спросила Мира.

— А Владомир будет крёстным, — улыбнулась Веденея. — Если, конечно, согласится.

— Согласится, — уверенно сказала Мира. — Он уже свой. Почти.

— Почти? — переспросил Владомир, который как раз вошёл в избу. Его конь-дух материализовался у крыльца и принялся жевать яблоки из корзины, которую для него всегда оставляла Веденея.

— Ну, — Мира сделала вид, что задумалась, — пока ты не начнёшь есть сметану из общей плошки, ты не совсем свой.

— Я не ем сметану, — напомнил Владомир. — Это Ждан ест.

— Я — древний дух, — сказал кот, не оборачиваясь. — Я имею право.

— Вот, — Мира развела руками. — Он — имеет право. А ты — нет. Так что ты пока не свой.

— А что нужно сделать, чтобы стать своим? — спросил Владомир, и в его голосе послышалась усмешка.

— Начать есть сметану, — предложил Ждан. — Из моей плошки.

— Я не буду есть твою сметану, — сказал Владомир.

— Тогда не будешь своим, — заключил кот.

— А если я куплю тебе новую сметану?

— Купишь — буду думать, — милостиво разрешил Ждан.

— Договорились, — Владомир взял Миру за руку. — А пока — пойдём. Поздравим Любаву и Ярила.

— Пойдём, — Мира встала. — Ты подарок приготовил?

— А надо? — растерялся Владомир.

— Надо, — вздохнула Мира. — В Яви так принято. Когда у друзей рождаются дети, дарят подарки.

— А что дарят?

— Ну, — Мира задумалась, — одежду, игрушки, обереги…

— Оберег я могу, — сказал Владомир. — Из Нави. Самый сильный. Чтобы ребёнка никто не мог обидеть. Ни в Яви, ни в Нави.

— Это хороший подарок, — одобрила Мира. — А я… сделаю колыбель. Зачарую. Чтобы ребёнок спал спокойно.

— А ты умеешь? — усомнился Владомир.

— Научусь, — твёрдо сказала Мира. — Я — Громова. Я всё умею.

— Даже колыбель делать? — спросил Ждан, и в его голосе послышалось сомнение.

— Даже колыбель, — отрезала Мира. — А если не получится — Ярило поможет. Он же кузнец.

— Кузнец — это по железу, — напомнил кот. — А колыбель — по дереву.

— Тогда плотника найму, — не сдавалась Мира. — Или сама сделаю. У меня есть диплом.

— Дипломом колыбель не сделаешь, — философски заметил Ждан.

— А я и не буду дипломом, — Мира вышла из избы, чувствуя, что спор заходит в тупик. — Я буду руками.

— Руками? — кот спрыгнул с подоконника и последовал за ней. — Ты, которая чуть не сожгла кухню, когда пыталась разогреть кашу?

— Табуретка была устойчивой, — напомнила Мира.

— Табуретка была кривой!

— Зато на ней можно сидеть!

— На табуретке можно сидеть, — согласился Ждан. — А в колыбели — лежать. Разница есть.

— Ждан, — сказала Мира, останавливаясь, — ты меня бесишь.

— Знаю, — кот улыбнулся. — Это моя работа.

Они пришли к Любаве и Ярилу. Любава сидела на крыльце, грелась на солнышке, и выглядела она такой счастливой, что Мира на мгновение забыла, зачем пришла.

— Привет, — сказала Любава, увидев их. — Вы к нам?

— К вам, — Мира села рядом. — Веденея сказала… ну, ты знаешь.

— Знаю, — Любава покраснела. — Ты не против?

— Я? — Мира обняла её. — Я счастлива. И Владомир тоже.

— Счастлив, — подтвердил княжич, который стоял рядом и смотрел на них с улыбкой. — Я принёс оберег. Для ребёнка.

Он протянул Любаве что-то, завёрнутое в чёрный шёлк. Любава развернула — на её ладони лежал маленький кулон, чёрный, как ночь, но с искорками внутри, как звёзды.

— Это из Нави, — сказал Владомир. — Самый сильный оберег. Он защитит ребёнка от любой тьмы. Даже от той, что в подвалах.

— Спасибо, — Любава прижала кулон к груди. — Это… это бесценно.

— А я, — сказала Мира, — сделаю колыбель. Зачарованную. Чтобы ребёнок спал спокойно.

— Ты? — удивилась Любава.

— Я, — твёрдо сказала Мира. — Или Ярило. Или плотник. Но колыбель будет.

— Будет, — подтвердил Ярило, который вышел из кузницы. — Я уже начал делать.

— А я думала, я, — растерялась Мира.

— Ты будешь зачаровывать, — сказал Ярило. — Это твоё. А моё — делать.

— Договорились, — Мира улыбнулась. — Тогда у нас будет самая лучшая колыбель в Заречье.

— И самый лучший ребёнок, — добавила Любава.

— И самая лучшая крёстная, — сказала Мира.

— И самый лучший крёстный, — добавил Владомир.

— А я? — спросил Ждан, который сидел на ступеньке и делал вид, что его это не касается.

— А ты будешь самым лучшим котом, — сказала Любава.

— Я — не кот, — напомнил Ждан. — Я — древний дух.

— Который будет нянчить ребёнка, — добавила Мира.

— Я не буду нянчить! — возмутился кот. — Я — древний дух! Я охраняю границу!

— Граница под охраной, — сказал Владомир. — А ребёнок — это новая граница. Между сном и явью. Между спокойствием и тревогой. Ты — древний дух. Ты должен это понимать.

Ждан посмотрел на него, потом на Любаву, потом на Миру, и его хвост дёрнулся.

— Ладно, — сказал он. — Буду нянчить. Но только если ребёнок не будет дёргать меня за хвост.

— Не будет, — пообещала Любава. — Я прослежу.

— И сметана чтобы была, — добавил кот. — Каждый день. Свежая.

— Будет, — засмеялась Любава.

— Тогда, — Ждан встал, потянулся и направился к избе, — тогда я пойду. Надо силы копить. Нянчить — это не шутка.

Он ушёл, и все засмеялись.

— Он у нас такой, — сказала Мира.

— Хороший, — сказал Ярило. — Настоящий.

— Настоящий, — согласился Владомир. — Как и все вы.

---

Рождение Любавиного сына было событием, которое Заречье обсуждало потом ещё полгода. Мальчик родился здоровым, крепким и, как сказала Веденея, «с характером». Глафира и Меланья, которые дежурили у крыльца всё время, пока Любава была в родах, потом рассказывали, что ребёнок закричал так громко, что в лесу проснулись все птицы, а Кудеяр прислал поздравление с медвежьей охапкой мёда.

— Это хороший знак, — сказал Кудеяр, когда пришёл на крестины. — Крик — значит, сильный. А сильный — значит, будет хорошим хранителем.

— А может, он будет кузнецом, — сказал Ярило, который держал сына на руках и смотрел на него с таким выражением, что у всех женщин в деревне защемило сердце.

— А может, знахарем, — сказала Любава. — Или травником.

— А может, и хранителем, — сказала Мира, которая стояла рядом и держала кумова сына на руках. — Или всем сразу. Он же наш.

— Наш, — согласился Владомир, который стоял рядом. — А значит, сильный.

Мальчика назвали Громославом. В честь деда Миры — великого хранителя Громомира, и в честь славы, которая, как надеялись родители, ждала их сына. Мира, когда узнала имя, заплакала, и Владомир обнял её, и Ждан, который, конечно же, был на крестинах (в качестве почётного гостя), сделал вид, что умывается, хотя все видели, что он тоже растроган.

— Громослав, — сказал кот, когда церемония закончилась. — Хорошее имя. Сильное. Как у Громовых.

— Как у нас, — сказала Мира.

— Как у нас, — согласился Ждан.

А потом был пир, и были песни, и были пляски, и лешие пришли из леса, и Услада вынырнула из реки, и даже Тишила, который обычно не вылезал из болота, приполз поздравить.

— А чернила? — спросил он, когда ему дали кусок пирога. — С блёстками?

— Будут, — пообещала Мира. — Снежана прислала посылку. Почтовым голубем. Целый ящик чернил. И янтарь. И мёд. Всё, как обещала.

— Ну, тогда ладно, — Тишила довольно кивнул и полез обратно в болото. — Странные вы, люди. Но хорошие.

---

Вечером, когда гости разошлись, Мира и Владомир сидели на крыльце. Конь-дух пасся у забора, периодически поднимая голову и проверяя, не появилось ли новое яблоко. Мрак устроился у Миры на коленях и мерцал особенно ярко — после битвы он заметно окреп, и Ждан как-то сказал, что «из этого доброго духа выйдет толк».

— Владомир, — сказала Мира, глядя на звёзды.

— М?

— А ты помнишь, как мы первый раз встретились?

— Помню, — он усмехнулся. — Ты вызвала меня из портала, а я вывалился.

— Ты не вывалился, ты прибыл, — поправила Мира.

— Я вывалился, — он обнял её. — И это было лучшее, что случилось в моей жизни.

— Даже несмотря на то, что ты застрял в Яви?

— Даже несмотря на это, — он поцеловал её в макушку. — Потому что если бы я не застрял, я бы, может быть, ушёл. И не узнал, что такое счастье.

— А что такое счастье? — спросила Мира.

— Счастье, — Владомир задумался, — это когда ты просыпаешься и знаешь, что тебя ждут. Когда ты засыпаешь и знаешь, что ты нужен. Когда ты смотришь на человека и чувствуешь, что он — часть тебя. И ты — часть его.

— Это и есть счастье? — Мира подняла на него глаза.

— Для меня — да, — он улыбнулся. — А для тебя?

— Для меня — тоже, — она прижалась к нему. — Потому что ты — моё счастье.

— А кот? — спросил Владомир.

— И кот, — засмеялась Мира. — Кот — тоже. И лес. И река. И всё, что здесь есть.

— И пироги Любавы?

— И пироги, — она поцеловала его в щёку. — Особенно пироги.

Они сидели, обнявшись, и смотрели, как над Заречьем встаёт луна. Где-то в лесу ухал филин, в реке плескалась рыба, а на печи, в избе, спали два кота — старый, мудрый Ждан, и маленький, мерцающий Мрак.

— Владомир, — сказала Мира.

— М?

— А помнишь, как мы спорили, кто первым наступит в лужу? Тогда, в первый день… ну, когда ты только пришёл?

— Помню, — он усмехнулся. — Ты сказала, что я, потому что я невнимательный. Я сказал, что ты, потому что ты вечно смотришь по сторонам.

— И кто наступил?

— Никто, — он встал и протянул ей руку. — Пойдём, проверим.

— Сейчас? — удивилась Мира.

— А чего ждать? — он улыбнулся. — Жизнь — она здесь и сейчас.

Они спустились с крыльца и пошли по деревне. Луна светила ярко, освещая дорогу. Впереди, прямо на пути, блестела лужа — большая, глубокая, такая, в которую обязательно нужно было наступить, если идти прямо.

— Ну? — спросил Владомир. — Кто первый?

— Ты, — сказала Мира.

— Нет, ты, — возразил он.

Они стояли перед лужей и спорили, и никто не хотел уступать.

— А давай вместе? — предложила Мира.

— Вместе? — Владомир задумался. — Это возможно?

— Всё возможно, — она взяла его за руку. — Если мы вместе.

— Тогда — вместе, — он сжал её руку.

Они шагнули в лужу, но в этот момент из-за угла вылетел Ждан. Кот, который, конечно же, следил за ними, мчался со всех лап, и, не рассчитав скорость, врезался в них. Мира и Владомир пошатнулись и…

Шлёп.

Все трое оказались в луже. Мира — с одной стороны, Владомир — с другой, Ждан — посередине.

— Ты! — сказала Мира, вытирая лицо.

— Я! — сказал Владомир, пытаясь встать.

— Я случайно! — сказал Ждан, отряхиваясь.

— Случайно! — хором сказали Мира и Владомир.

— Случайно, — повторил кот, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Я же кот. Я могу.

Они сидели в луже, мокрые, грязные, и вдруг рассмеялись. Сначала Мира, потом Владомир, потом даже Ждан, который обычно считал смех ниже своего достоинства.

— Ну что? — спросила Мира, когда они наконец вылезли из лужи. — Кто наступил?

— Все, — сказал Владомир.

— Все, — согласился Ждан. — Потому что мы вместе.

— Потому что мы вместе, — повторила Мира, и это слово прозвучало как самое правильное из всех.

Они пошли домой — мокрые, грязные, счастливые. Им навстречу вышли Глафира с Меланьей, и, увидев их, заохали.

— Ой, батюшки! — запричитала Глафира. — В лужу упали!

— В лужу, — подтвердила Мира.

— И кот туда же, — добавила Меланья.

— Я — не кот, — напомнил Ждан. — Я — древний дух.

— Который упал в лужу, — усмехнулся Владомир.

— Случайно, — напомнил Ждан.

— Конечно, — Мира взяла его на руки. — Пойдём, древний дух. Сушиться.

— И сметану? — спросил кот.

— И сметану, — пообещала Мира.

Они вошли в избу. Ветка папоротника на окне приветственно вспыхнула. Мрак уже спал на печи, свернувшись клубочком, и мерцал во сне — ровно, спокойно.

Мира переоделась, села на лавку и вдруг вспомнила.

— Ждан, — сказала она.

— М?

— А ты помнишь, как я только приехала? Тоже в лужу наступила. В первый же день, в Кленовом. И юбка была картонная, и волосы соломой…

— Помню, — кот усмехнулся. — Ты была похожа на чучело.

— А теперь?

— А теперь, — Ждан посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, очень похожее на гордость, — теперь ты — хранительница границы. Настоящая. И лужи тебе нипочём.

Мира улыбнулась.

— Спасибо, Ждан.

— Не за что, — он зевнул и закрыл глаза. — Спи. Завтра будет новый день.

Владомир обнял Миру, и они долго сидели молча, глядя, как догорает свеча.

— Владомир, — прошептала Мира.

— М?

— А ты не жалеешь, что остался?

— Нет, — он поцеловал её в лоб. — А ты?

— Нет, — она прижалась к нему. — Это — моё место. Наше.

— Наше, — повторил он.

— А говорили, что в глуши скучно, — вдруг сказала Мира. — А я нашла здесь всё. Дом. Друзей. Любовь. И кота, который врёт, что он древний дух, а сам просто старый ворчун.

— Я слышу! — раздалось с печи.

— И должен слышать, — улыбнулась Мира.

Она закрыла глаза и уснула — спокойно, без снов, с чувством, что всё будет хорошо.

Потому что всё уже было хорошо.

КОНЕЦ

Эпилог. Послесловие от автора

С тех пор прошло несколько лет. Или, может быть, всего один день — в Заречье время течёт иначе. Но всё, о чём я расскажу дальше, случилось на самом деле. Ну, почти.

Если вы дочитали до этого места — спасибо вам.

Я знаю, что хранительницы границ, боевые ведьмы и княжичи из Нави — это, в общем-то, выдумка. Их не бывает. Но очень хочется верить, что где-то в глухой русской деревне, за лесом Черноборьем, течёт река Зареченка, и по ночам из воды выглядывает русалка Услада, и требует янтарь. А у забора стоит конь-дух и ждёт яблоко. А на крыльце сидит вредный чёрный кот, который на самом деле древний дух, и делает вид, что умывается, хотя на самом деле просто подслушивает.

И хочется верить, что Мирослава Громова действительно превратила себя в картон (только один раз), и чихнула на ритуале (тоже один раз), и обрушила крышу (всего один раз, и она её потом починила). И что Любава Берегиня научилась управлять своей силой и печёт самые лучшие пироги с рыбой. И что Ярило наконец-то сказал «люблю» — не словами, а подковой. И что Владомир, княжич из Нави, остался в Яви, потому что понял: счастье — это не вечность, а один человек, который смотрит на тебя так, будто ты — солнце.

А Ждан? Ждан спит на печи, ест сметану и ворчит. И если вы думаете, что это неправильно для древнего духа, — вы просто не знаете котов.

Мрак вырос. Совсем чуть-чуть, но вырос. Теперь он не чихает от каждого шороха — только когда хочет привлечь внимание. И мерцает так ярко, что по ночам его видно за версту.

Кудеяр до сих пор ходит по лесу в медвежьей шкуре и проверяет, все ли маяки на месте. Тишила пишет письма кузену в Сосновое болото фиолетовыми чернилами с блёстками. Услада больше не жалуется на химию — волосы у неё пахнут лавандой, и рыбаки перестали пугаться.

Глафира и Меланья сидят на завалинке и обсуждают всех по-прежнему. Но когда речь заходит о хранительнице, они замолкают и уважительно кивают. Потому что, как ни крути, а Громова — их Громова.

Академия прислала Мире новый диплом. С золотым тиснением. С надписью: «Заслуженный хранитель границы». Ректор лично приписал: «Вы ещё приезжайте, только не превращайте никого в пони». Мира обещала подумать.

Так что если вы когда-нибудь окажетесь в Заречье — ищите дом на отшибе, с резными наличниками и крышей, которую чинили много раз. Там вам откроет девушка в чёрном с серебряной вышивкой, а за её спиной будет стоять мужчина в тёмном кафтане и держать её за руку. Рядом будет тереться чёрный кот, а на плече сидеть маленький мерцающий комочек.

— Заходите, — скажет Мира, — чаю напьёмся. Пироги с рыбой как раз поспели.

А Ждан добавит: — Только сметану не трогайте. Она моя.

И вы улыбнётесь. Потому что знаете — это правда. Даже если её не бывает.