Обложка Хранители времени

Хранители времени

Евлахова Анастасия

0% прочитано
Стандартный
Евлахова Анастасия

Хранители времени

Глава 1. Кукольная принцесса

— Сегодня, — шептала Инга. — Сегодня!

Иголка скользила в пальцах, норовила уколоть, но Инга не замечала. Ей хотелось не бормотать себе под нос, а кричать во все горло, но вместо этого она только поминутно откладывала шитье и вскакивала, чтобы выглянуть в окно.

Внизу цветными карамельками рассыпались крыши города. Полоскались разноцветные стяги в порту, кренился, причаливая, очередной механоход. Чуть дальше, у самых скал, поблескивал гранями Ледяной Дворец. Его отстроили всего месяц назад, и Инга ещё помнила пустую зелёную террасу на подступах к заливу, которую хотели переделать в городской сад. Теперь же там вырос гигантский зеркальный павильон, и в нём вечером откроется Выставка Чудес.

Закусив губу, Инга шила ещё быстрее.

Сегодня она впервые увидит столицу. И не сверху, из королевского дворца, который лепится к скале ласточкиным гнездом — она пройдётся по улочками, аллеям и площадям, как все горожане. И никаких больше королевских запретов и гвардейцев, которые никуда не пускают.

Последние стежки, ещё совсем немного, и — готово. Инга вывернула юбку, поправила оборки и встряхнула.

Неужели свободна?

После тишины её тесной спальни суета в мастерской показалась оглушительной. Комнату загромоздили ящики всех мастей и размеров, а между ними вертелись слуги: заталкивали, впихивали, втискивали... Из щелей коробов растопыривалось сено, торчали суставчатые пальцы, локоны и банты.

— Да что же вы, милейший, да тише вы!

Отец метался меж ящиков. Отталкивал, перекладывал сам, чтобы кукла в коробе легла ровно, чтобы не повредился драгоценный механизм, не заломилась рука, не треснул нежный шарнир. Только заканчивал с одной, как поднимался и бросался к другому ящику:

— Ну миленький, ну что же вы...

Оттеснял лакея и принимался за дело с начала: подоткнуть сено, чтобы лежало под куклой не колом, а мягкой колыбелью; каждый суставчик выпрямить, все пальцы вытянуть; волосы оправить, чтобы не выбивались из сеточек; огладить костюмчики-платья, проверить, не потерялся ли какой башмак...

Дочь он заметил только когда Инга тронула его за рукав. Увидел ворох материи у неё в руках, и кивнул в сторону:

— Для пастушки. Вон там. Скорее.

Эту куклу ещё не опустили в короб, и она ждала своей очереди в углу, одетая в одну рубашку. Стараясь не попортить ей причёску, Инга принялась натягивать на куклу платье, которое только-только закончила.

На Ингу смотрело равнодушное, белое, совершенно человеческое лицо, и она невольно отвела глаза. Когда отец запускал таких кукол, они двигались так ловко, так слаженно и ровно, а голоса их звучали так правдоподобно, что трудно было представить, будто под шелками и слоем гладкой, по-человечески мягкой кожи — механизм. Потому-то при дворе, да и во всей столице, их называли чудесными — только вот Инге от этих чудес становилось не по себе.

Справившись с лентами на корсете, Инга оправила рукава, наскоро огладила юбку и бросилась обратно к отцу. Упаковывать пастушку предстояло лакеям: кукла была слишком тяжёлой.

— Пирожочек, сбегай мне за чаем, — попросил кукольник, распрямляясь над очередным ящиком. — И перехватить бы чего съестного перед выходом...

Инга засуетилась:

— Сейчас, отец! Сейчас сбегаю!

Поскорее бы разделаться со всеми этими поручениями. Ведь к Выставке нужно переодеться, и платье уже подготовлено: лежит у неё на постели, расправленное и отглаженное, голубое — под цвет глаз. Инга сшила его из обрезков, щедро украсила остатками лент, и даже не верила, что в кои-то веки эта красота предназначалась не кукле.

Инга никогда ещё не одевалась так роскошно, и теперь она представляла, как скинет бурое рабочее платье, облачится в праздничное, подправит растрепавшиеся от всей этой беготни локоны и станет красивее всех отцовских работ.

Тогда, может, отец отвлечётся от своих кукол и заметит, наконец, свою дочь?

— Постойте, госпожа, погодите, — заскрипел позади знакомый голос.

Инга обернулась и скривилась. Ну конечно, это Гаспар — один из отцовских деревянных лакеев. Неказистый, угловатый, весь в сучках, а вместо лица — нарисованная картинка. Пародия на чудесных — аристократок среди механического воинства отца. Но красота и грация Деревяшкам не требуется — только исполнительность.

— Постойте, госпожа, погодите, — повторил Гаспар, ковыляя за ней в своей узкой зелёной ливрее.

Слов Деревяшка знал совсем немного, но Ингу он раздражал совсем не поэтому. За пределами отцовских «покоев» — мастерской и крошечной спаленки его дочери — Гаспар следовал за Ингой всюду. Так приказал ему отец, но Инге эта опека нисколько не нравилась.

И чего отец так боится? Зачем его дочери собственный телохранитель?

Инга припустила по коридорам бегом, оставила Гаспара далеко позади, а потом задержалась у портьеры, которая отделяла башню для слуг от королевских залов.

Занавеску по обыкновению держали задёрнутой, а стражи стояли и на той стороне, и на этой. Смотрели они строго, так что разглядеть, что там, «у короля», Инге удавалось нечасто. Но сегодня гвардеец подвигал суровой щёткой усов, ничего не сказал, и Инга прильнула к щёлочке между портьер без опасений.

Сегодня можно, сегодня — особый день!

За Занавеской начинался совсем другой мир: золото, зеркала, зелень, которую так любила королева, и паркет с причудливыми узорами из двенадцати сортов древесины. За Занавеской шуршали шелковые юбки, постукивали каблучки и звучали приглушённые, вежливые голоса. Иногда за Занавеской хихикали, но никогда не хохотали, не ускоряли шага и ничего не роняли.

Инге очень нравилась «та сторона», её чинность, красота и аккуратность. Там, кажется, никогда не бывало суеты, грязи и печалей, и её страшно манило туда, за Занавеску.

Безотчётным движением она потянулась к цепочке у себя на груди и сжала крошечную подвеску-ключик. Отец говорил Инге, что эта безделушка когда-то принадлежала её матери, и Инга не снимала цепочку даже на ночь. Вот бы этот ключ открывал какую-нибудь потайную дверь на ту сторону... Ведь за Занавеску нельзя, нельзя и выходить из дворца, в город. Можно, конечно, прогуливаться по дальнему уголку сада, куда не заглядывают придворные, и по заднему двору, отведённому под хозяйственные постройки, но разве между конюшней и складом надышишься?

Зато сегодня Инга с отцом не просто покинет знакомые коридоры — она увидит город. Поскорее бы!

Гвардеец кашлянул, и Инга отпрянула. Портьеры схлопнулись, и парадная зала дворца исчезла.

— Постойте, госпожа, подождите! — донеслось из-за угла.

Инга закатила глаза. Гаспар ходил с ней даже на уроки фон Билля: маячил у входа в винный погреб, где на старых бочках корпели над грамотой поварята, три молоденькие горничные, а вместе с ними и Инга. Но чужие уроки ему на пользу не шли. А может, стоит ему приказать? Выучить его паре лишних слов, чтобы не изводил? В голове у него, конечно, пустовато, но он слуга, и создан, чтобы исполнять приказы...

Инга встряхнула головой. Будет она учить Гаспара, вот ещё! Теперь уже не до того...

На кухне было жарко и суетно. Поварята нагружали блюда пирожными, в большом котле пузырился нежно-розовый лососёвый суп, а из печи доносился аромат копчёного мяса. Инга слышала, что на торжественном приёме по случаю открытия Выставки собирались подать сорок четыре блюда, в том числе и вонючий сыр с зелёной корочкой, который выдерживали в дальнем подвале больше двух лет, и гигантский торт-безе, который по частям доставили из самой Агмарры, столицы десертов. Ради иностранных послов стоило расстараться.

В центре кухни, собравшись шумной, подвижной стайкой, болтали горничные.

— Слышали? Две тысячи шестьдесят четыре разные штуковины! — шептала рыжая Аннета, и от волнения у неё, казалось, даже веснушки на носу подпрыгивали.

— Не «штуковины», дурёха, а «диковины»... — скривилась длиннозубая, суровая Марна.

Инга помедлила, сделав вид, что поправляет завязки на рукавах. Хорошо бы на неё не обратили внимания, потому что горничные — это все равно что газета для швейцара Барно: самые свежие новости.

— ...две тысячи! Да столько хлама даже во дворец не впихнуть! — всплеснула коротенькими руками круглая Брида. — Говорят, там будет чешуйчатый Касмарский слон, только я что-то не верю, это ж какая громадина!

— Его ещё вечером доставили, я сама видела. Посудина — огроменная! Бортами чуть не черпала, — подхватила Аннета.

— Опять ты в порт бегала? Смотри на горбуна не напорись... — нахмурилась Марна.

Инга навострила уши. Во дворце любили поболтать про горбуна, но кто он и что в нем такого ужасного — кроме горба, конечно, — Инга не понимала.

— А и видела я горбуна, он там всю неделю ошивается!

— И ты тоже ошиваешься.

— Да там весь город! Грех же не поглазеть, что со всех стран на эту нашу Выставку привозят!

— А горбун-то что?

— Да ничего. Глазел, вынюхивал... Страх, а не человек! А с ним — ещё два каких-то типа... Такие же жуткие...

Инга поёжилась.

— А ещё в порту опять искры видели, — припомнила пухленькая Брида.

— Врут! — фыркнула Марна.

— Говорят, колдовство...

— Какое такое колдовство?

— Ну искры же! Из ниоткуда! Из воздуха!

— Только языками и треплют... Не бывает больше никакого колдовства, — отрезала Марна.

— А вот и бывает! — вмешалась Аннета. — Мне иногда такие сны снятся... Колдовские! Я как встану... Голова так и пухнет!

— Что ж в этом колдовского? — скривилась Марна. — У меня так каждое утро.

— Да нет, ты не понимаешь. Я как-то... — Аннета понизила голос, и Инге пришлось вытянуть шею, чтобы уловить хоть слово. — Как-то я проснулась с такой вот пухлой головой, а вокруг — искры!

— Не может быть!

— Своими глазами видела!

— Да врёшь.

— А вот и не вру.

— А нас тут опять прынцесса подслушивает, — шепнула вдруг, оглянувшись, Брида.

Горничные захихикали. Инга вспыхнула.

— Вы бы тут не топтались, Ваш Величество, — заохала Аннета. — Грязно тут поди, не про ваши белы ручки. Кружева-то свои не перепачкайте. Ах нет, погодите! — она дёрнула Ингу за рукав. — Нет на вас кружев. Как же так? Госпожа, и без кружев?

Горничные расхохотались теперь в голос.

— А зря, зря! Вырядилась бы, сошла бы за куколку. Стража бы и перепутала, — подхватила Брида.

— И пропустила бы в залы к господам.

— А там — принц!

— А он-то что? Наш Принц-Драная-Кепка на всю эту красоту не смотрит.

— А и то верно. Ему бы псину новую или коня...

— Воздушного змея!

— Рогатку!

— Слыхали? — Аннета совсем отвернулась от Инги и понизила голос. — На той неделе он опять на прогулке «заблудился». Он так сычу своему сказал. А у самого весь зад в траве. Опять в гавань, наверное, ускакал. Мне шепнули, что он там в скалах прячет удочки. Самодельные.

— Во дурень, — фыркнула Марна.

Инга окончательно залилась краской и побежала мимо.

Одно дело, когда насмехались над ней: положение у кукольника с дочерью было странным. Они жили во флигеле для слуг обособленно: и не прислуга, и не господа, а деревянные лакеи только добавляли неопределённости — вроде бы и прислуживают, но не люди. И наставник принца, которого за крупные, округлые глаза навыкате только сычом и называли, тоже особа не слишком уж и важная. А вот наследник...

— Разве можно насмехаться над самим принцем? — спросила Инга у кухарки.

Магда колдовала над суповым чаном, смахивая с широкого красного лба капли пота, а теперь оглянулась, ухмыльнулась, обнажив битый зуб, встряхнула мучным фартуком и приобняла Ингу свободной рукой.

— Так они ж дурочки, и смеются они необидно, — ответила Магда, дуя на ложку и отхлёбывая на пробу супа.

Хорошо, что король не захаживает на кухню. И без того по дворцу ползут слухи: хочет выписать повара из Лозенны, как принято теперь у передовых монархов. Вряд ли Лозеннский повар хлебает суп из той же ложки, которой его размешивает. Только вот Магда, не слишком озабоченная, как она говорила, «модной вашей хихиеной», в сотню раз лучше какого-то там учёного умника.

— А мне обидно, — буркнула Инга. — И за себя, и за принца.

— А ты за принца-то не обижайся. Он-то там, а мы-то — тут.

Магда потрепала Ингу по голове, а она сморщилась и, уставившись в начищенный котелок, принялась оправлять кудряшки.

— Ох-ох, а я и забыла, — ухмыльнулась Магда. — Дело-то сегодня сурьезное, а? Выставка... Эх, повидать бы... Да нам-то не судьба.

Инга переступила с ноги на ногу и потупилась. Она как раз Выставку увидит, потому что среди двух тысяч диковин — отцовские чудесные куклы. А вот Магду туда не пустят.

— Я всё-всё тебе потом расскажу. Обязательно! — пообещала Инга, а потом осеклась. — Только...

— Что такое, лапушка? — Магда приобняла её снова, и Инга зажмурилась.

От Магды пахло выпечкой, свежими травами и теплом, а ещё Магда всегда ей улыбалась, и её щербатая улыбка казалась Инге самой красивой на свете. Магда всегда находила для Инги словечко: не насмешку, как горничные, и не очередное задание, как отец, а слово-другое, после которых никуда не нужно было бежать.

— Я не вернусь, — шмыгнула носом Инга.

— Как так «не вернусь»? — не поняла Магда. — Уехать куда, что ль, решили? Король повелел?

— Да нет, Магда. Я сбегу, — шепнула Инга, не поднимая глаз.

Когда она об этом думала, то становилось стыдно. И как она бросит отца? И тут же противный голосок внутри бормотал: он же весь в куклах, нет ему до тебя дела... Ну а Магда? Кого же она будет, пачкая мукой с передника, вот так вот обнимать?

— А Гаспар-то пустит? — засмеялась Магда и всплеснула руками. — Ой, заболталась я с тобой, девонька! Суп-то, суп выкипает!

И бросилась к своей похлёбке, а Инга так и стояла — пристыженная, огорошенная. Магда ей не поверила, но Инга знала: она и правда сбежит.

— Мне бы для отца чего-нибудь захватить, — бормотнула она и всё-таки прижалась ещё раз к Магде.

Может, больше и не удастся её так обнять... А отец ведь сегодня даже не завтракал. Ну и кто за ним будет без Инги приглядывать?

— Ох, лапушка, и то верно. Про обед для твоего папки я и забыла, — засуетилась Магда. — Ну-ка, пострелёнок, сооруди-ка нашему мастеру поднос!

Поварёнок, пробегавший мимо, зыркнул из-под колпака и скривился. Ещё бы, прислуживать кукольнику с его дочкой тут никто не любил: а зачем, если у них свои слуги, Деревяшки? Вот и теперь за спиной у Инги маячил Гаспар — она чувствовала его пустой, рисованный взгляд. Но Магда замахнулась на поварёнка ложкой, и он порскнул к дальнему чану как миленький.

Когда Инга вернулась в мастерскую, всех чудесных уже разложили по коробам, до неприятности похожим на гробы, и они лежали, устремив взгляды к потолку, как мёртвые. Но даже там, возвышаясь на колких подушках из сена, они казались в тысячу раз живее Деревяшек, которые безразличным строем торчали у дверей. Сейчас, переводя взгляд с одних на других, Инга думала, что несмотря на всю красоту чудесных и назойливость Деревяшек, последние её пугают куда меньше.

Но чудесные были, правда, куда красивее. Они носили гладкую, светлую, почти фарфоровую кожу, которая на ощупь казалась мягкой и по-человечески тёплой. Что за материал такой варил для кожи кукольник, Инга не знала, а он ей и не рассказывал. Все грозился, что когда-нибудь пренепременно её всему обучит, а она только испуганно кивала и поскорее отходила подальше.

Когда чудесную куклу запускали, её лицо двигали особые шестерёнки для мимики, спрятанные под кожу. Шарниры незаметно скрывались в гибких сочленениях, и когда такие куклы шагали, у Инги по спине бежали мурашки ужаса: как страшно знать, что в таком живом теле нет никакой души... А вот у всех остальных, судя по выражениям лиц, мурашки тоже бежали — но только от восхищения. Так и перешёптывались: мол, как занимательно, вроде бы и человек, а на самом деле — кукла!

Иногда, правда, Инге казалось, что у кукол, даже спящих, меняется выражение лица. Как будто заострялись немного носы, проступали из-под кожи швы и склейки. А иногда все эти странности пропадали, словно по волшебству, и куклы были свежи и прекрасны, так что Инга решила, что дело в освещении...

Отец раскраснелся, сюртук на нем помялся, а шейный бант, с которым он так взволнованно возился утром, увял. Упаковку драгоценных кукол, которых мастеру предстояло показать на Выставке, поручили королевским «золотым воротничкам». Эти лакеи работали на особо важных церемониях, прислуживали лично Их Величествам и выражения лиц имели весьма высокомерные. Но несмотря на всю свою исключительность, уложить механических кукол по коробам так, как бы это понравилось мастеру, им никак не удавалось.

— ...это же ни на что не похоже, — воскликнул отец, тыча в сено. — Вы сами-то поглядите, родненький, поглядите!

«Воротничок» наклонился над ящиком и пожал плечами.

— Можно и другое платьице натянуть, ваше благородие.

— Другое? «Платьице»?.. — ахнул отец.

Инга протиснулась поближе, сунув другому «воротничку» подножку — а чтобы не кривил рожу! — и перегнулась через бортик ящика, над которым бледнел отец.

— Нет-нет, не сюда, — ужаснулся он и выхватил у неё из рук поднос, чтобы отставить подальше. — Только не над куклой.

Инга вздохнула. И так всегда! Обед — это неважно, вообще ничего нет важнее отцовских работ... Впрочем, оно и ясно: в коробе лежала кукольная принцесса Лидия.

Глаза, опушённые ресничками из собольего меха, с тоской смотрели вверх, подкрашенные губки разошлись на полуслове, а рука так и застыла в воздухе, чуть приподнятая, будто кукле не терпелось встать. Пущенная в ход, Лидия двигалась изящнее любой придворной дамы, крутила па быстрее, чем шкатулочная балерина, а пела мелодичнее соловьев в королевском парке.

Шептались, что уж в механизмах на Выставке недостатка не будет. Но отец с его чудесными куклами должен был выступить с особой, заключительной программой. Лидия играла в его пьесе главную роль, и судя по надеждам короля, она должна была показать всю творчески-техническую мощь Виззарии и утереть носы послам.

Только вот её нежно-голубое платье было безнадёжно испорчено. Оборки заломились, банты перекосило, кружева пережевало, будто одевалась Лидия в спешке и платье выхватила первое, что попалось на глаза. Но хуже всего было огромное масляное пятно, которое разливалось по юбке там, где к ней прикасалась испачканная крышка ящика.

— Шелк из Ниаху, — шепнул отец. — По мешку золота за отрез. Кружево... Пагосское кружево!

Инга прикусила губу. Да уж, сколько часов она пришивала эти бесчисленные оборки, как исколола пальцы, примётывая хрупкое кружево, как намучилась, когда вязала из скользкого шелка банты...

— Это катастрофа. Форменная катастрофа... — бессильно повторял отец. — Она же сегодня... Сегодня! «Другое платьице»!.. Кто её укладывал, кто?

Лакей передёрнул плечом.

— Не могу знать, ваше благородие.

— Зачем столько сена положили? Как так закрыли, не глядя?

— Очень спешили, ваше благородие. Вот и примялась...

— «Примялась»!.. — воскликнул отец, отпрянув от ящика. — Надо шить новое!

Инга вдохнула поглубже и отвела взгляд. Над платьем для Лидии она трудилась больше месяца. Неужели он хочет, чтобы она сметала такое же за пару часов?

Но отец, замотал головой.

— Нет-нет, Открытие уже на закате! Никак не успеть... А может, у нас есть что-то готовое? Из Ниахского шелка?

Инга нехотя задрала голову.

Мастерская занимала крошечную боковую башенку, которая лепилась к флигелю для слуг, как гриб к стволу дерева, и под высокими сводами, подвешенные за крюки, болтались десятки кукол разной степени готовности. Там они сушились после покраски, поклейки и обработки особыми лаками. Внизу, среди верстаков и столиков с отцовскими расчётами, инструментами, шестерёнками, тканями и рисунками платьев, которые набрасывала Инга, места для них просто не нашлось.

И хорошо, думала обычно Инга. Меньше глаза мозолят.

От свежих, едва покрашенных кукол, которые распространяли острый запах, отец перебежал, лавируя меж коробами, верстаками и слугами, к куклам одетым. Брюки и бриджи он пропустил и бросился к кремовым панталонам и вороху подъюбников. Взобравшись на табурет, он принялся перебирать кукольные лодыжки: отодвигал, дёргал подолы платьев, отталкивал, тянулся за следующим...

— Нет, ничего тут нет...

Отец съехал с табурета и отряхнул синие фалды своего праздничного сюртука. Да, рано нарядился.

Инга удивилась:

— А королю так важно, чтобы именно шелка?.. Те самые, из Ниаху?

Отец ссутулился.

— Рисковать добрым именем! Нет-нет... Пойдут слухи... «Придворный мастер кукол — вор и обманщик»... Вот ведь заголовок! Вор и обманщик...

Он схватился за голову и, оттолкнув локтем «воротничка», принялся мерить мастерскую шагами.

— Обманщик, — повторял он на ходу, будто в беспамятстве.

Его новенький костюм растерял весь лоск. Отец горбился, ворошил на себе волосы, а взгляд его лихорадочно бегал по ящикам с куклами.

— Обманщик, — словно заклинание, твердил он.

Инга похолодела. Отец тревожился перед Выставкой, она прекрасно об этом знала. Когда пришёл королевский приказ, он целые сутки себе места не находил. Все говорил почему-то, что в город ему нельзя, что на Выставке слишком много народу, «а ещё газетчики эти»... И уж этого Инга понять никак не могла: он столько лет просидел с ней взаперти во дворце, а тут — такая возможность! Да и что такого страшного, если сделают снимок для газеты? Ведь о кукольнике и так говорили по всей Виззарии, а теперь его ещё и увидят...

Правда, очень волнительно, наверное, выставлять на суд иностранных послов своих лучших кукол. Говорили, среди этих послов будут и иностранные принцы, а демонстрировать своё искусство перед будущими монархами — уже не простое увеселение, а тонкая дипломатия.

Но сейчас отец не просто беспокоился: он был в ужасе. Инга считала морщины у него на лице и думала, что в последний год отец ужасно состарился. Но откуда же эта седина, если отец ещё вовсе не старик?

— А может, найдём просто другое голубенькое? — бессильно пролепетал отец, задирая голову к потолку. — Или хотя бы синее... Хоть синее! А, Пирожочек?

Инга закусила губу.

— Ни одного, — в отчаянии бормотал кукольник, перебирая подолы подвешенных на крюки кукол. — Ни одного...

Инга замялась. Вспомнила своё собственное выходное платье, которое шила каждую свободную минуту вечерами или даже ночами. Там лоскуток и тут обрез. Её собственное платье для Выставки.

— Вообще-то у меня есть голубое, — выдавила она.

— Есть?

Глаза у отца загорелись. Он смотрел на Ингу с такой надеждой, что она невольно опустила руки. Вот бы он глядел на неё так каждый день...

Но последние сомнения отпали, и она кивнула:

— Конечно, есть! Я его, правда, шила для себя, но ничего! Сейчас покажу.

Платье лежало все там же, на постели: голубое, как букет незабудок. Немножко чудно́е, как лоскутное одеяло. Кружева на левом рукаве куда крупнее, чем на правом, и на воротничок целой ленты не хватило, пришлось аккуратно сшить посередине и спрятать под тканевым цветочком... Но голубое же, как у Лидии!

— Но зачем ты себе сшила такое платье?

Отец уставился на Ингу с таким удивлением, что она даже опешила.

— «Такое»?..

Он указал на бантики.

— Ну... Выходное. Тебе же...

Инга вспыхнула. «Тебе же некуда выходить», — вот что хотел сказать отец.

— Какое-то оно... непростое, — он наклонился над материей и провёл пальцем по шву. — Работа, конечно, замысловатая... Неплохая работа, Пирожочек... Но нет, такое, конечно, не годится... Нет-нет, не годится...

Он развернулся, чтобы выйти из спальни, а Инга выдохнула.

То, что платье не подошло для Лидии, её обрадовало. В чем бы ей тогда идти на Выставку? Но она хотела помочь отцу, правда хотела, а он даже не улыбнулся ей с ободрением или благодарностью, и платье его нисколько не восхитило. «Неплохая» работа? «Замысловатая»? Инга вдруг поняла, что сжимает кулаки и смотрит на платье со злостью. Вдруг захотелось порвать его и швырнуть в печь. Она ведь так старалась, так хотела впечатлить...

— Подожди, — отец остановился. — Ты ведь... Ты ведь не для Выставки его шила?

Инга кивнула, но отец почему-то нахмурился сильнее.

— И ты собиралась... в нем... идти?..

Инга снова кивнула, но уже осторожнее. Неужели она переборщила, и в таких разукрашенных платьях на официальные мероприятия не ходят? Она припомнила, как бахвалилась горничная королевы — то с одного наряда ненужная лента перепадёт, то с другого завязки, — и все такие замысловатые, богатые...

— Но Пирожочек, — отец забегал взглядом по углам комнатушки, как будто искал там для себя подсказки. — Пирожочек...

— В чем дело, отец?

— Миленькая моя...

Инга похолодела. «Пирожочком» кукольник называл её каждый день, а вот «миленькой» — так редко, что Инга и не помнила. Нежности в этой кличке было не больше, чем в прокисшем молоке.

— Миленькая, — повторил отец, все так же бегая глазами. — Тебе же нельзя на Выставку. Ну никак нельзя, понимаешь?

Инга вздрогнула.

— Нельзя?

— Королевский приказ... — бормотал отец.

— ...король не разрешил? — выдохнула Инга. — Ты пойдёшь, а я — останусь? Мне — нельзя?..

Отец отвёл глаза.

— Нельзя тебе, миленькая... Нельзя.

Глава 2. Золотая микстура

— Подожди-подожди…

Инга крутила головой, нисколечко не соображая. Ящик бюро, запертый по обыкновению на ключ, был выдвинут. В нем теснилась целая батарея бутылочек: пустых и наполненных порошками, цветной водицей и даже престранными перламутровыми бусинками. Из кармана отец выудил такую же, только наполненную тягучим золотом. Стоило бутылочку перевернуть, и жидкость неторопливо перетекала со дна в горлышко и блестела, как будто в сосудике растворили целую пригоршню звезд.

— Никто об этом знать не должен. Понимаешь?

Отец мялся и не смотрел в глаза. Он и ящик отпирать не хотел, но Инга настояла.

— Да кому же я расскажу? Но что же это такое? Откуда? Это что же, мамино? Ты говорил, мамочка была особенной… Так она что же, была… знахаркой? Это же снадобья, да ведь?

Вопросами Инга так и сыпала.

— Если бы не эти волшебные штуки… — начал неохотно отец.

— Волшебные? — глаза у Инги так и расширились. — Так значит, она самой настоящей знахаркой была? Ведьмой?

О матери отец не говорил никогда. Обмолвился как-то, что она умерла от янтарной лихорадки — да и все. Инга ее не помнила. Смотрела иногда в зеркальце на свои пшеничные кудри и представляла, что у матери были такие же. И губы, наверное, тоже — маленькие, но пухлые, будто кукольные. Вздернутый носик и большие, чуть удивленные зеленые глаза.

В ручное зеркальце помещалось только что-то одно: щека, подбородок или глаз, поэтому полностью себя Инга рассмотреть не могла. Заглядывала иногда на кухне в чаны с супами, но разве разглядишь себя как следует в моркови и сельдерее? Были, конечно, зеркала и за гардиной, прямо в передней зале —длиннющие, во весь рост — в них отражались узорчатые вазы и обойные завитушки. Но стража не покидала своих постов даже ночью, так что выскочить в паркетные залы — даже не минуточку, на крошечную секундочку! — Инга не могла.

С горничными, в спальнях которых чего только ни было, Инга не водилась. Хохотушки и сплетницы, они кичились своим особым положением непомерно. Еще бы, они убирали постели Их Величеств, выливали их ночные горшки и чистили камины, пока августейшие особы завтракали внизу. Иногда приносили «трофеи» — волос Ее Величества со щетки, выброшенный обрезок ленточки или сломанное перо со стола императора. Эти вещицы переходили из рук в руки, а потом прятались в особые шкатулки.

Стоило заслышать эти пересуды, и хотелось только фыркать. Ну что бы Инге толку от какого-нибудь ночного колпака, который надоел принцу? Неужто она положит его себе под подушку, а потом, засыпая, представит себе, как этот самый принц ее целует?

Вот же чушь собачья.

Да и смотрели эти девицы на Ингу недобро. Еще бы: живет со слугами, а работать — не работает! Фазаны и кукольные наряды, конечно, не в счет. Тоже мне работа — пришивать кружево… Да и кто ее заставляет? Собственный отец?

Отец тем временем потер лоб.

— Ведьмы — это в сказках.

— Но это же снадобья? — не отставала Инга. — Микстуры?

Глаза у нее так и разбегались. Так вот что хранилось в запертом ящике! Настоящая магия — у них в мастерской! Неужели такое бывает?

О магии на кухне болтали нечасто. Его Величество магию не жаловал, а рядом с суеверной экономкой даже пошутить ни о чем таком не удавалось.

Но каждый четверг, прислонив свой велосипед на кухонном дворе у бочек, кряхтя и жалуясь, в замке появлялся старый Уго. Он преподавал для наследного принца историю, но задерживался после занятия чуть не на полдня. Вытягивал в столовой для прислуги свои длинные ноги в наутюженных брючинах и начинал разглагольствовать. О том, почему Кардагские шелка опять взлетели в ценах, сколько еще на севере осталось саблезубых волков, почему нельзя наниматься в ассистенты к профессору Вольфгангу и сколько стоит пресная вода на островах. Болтать он умел о чем угодно и притаскивал с собой целый ворох новостей — из газет и из новенького радиоаппарата, который заказали в кофейню на главном проспекте.

Кухня обычно полнилась сплетнями. Уго же приносил что-то настоящее. Инга его обожала. Занимала переднюю скамью пораньше, пока не сбежались горничные, не пропускала ни одного такого «занятия» и воображала, будто учится наравне с принцем. Да и длились эти «лекции» подольше.

Рассказал Уго и о магии. Экономка в тот день просто выбежала из столовой так, будто старик притащил с собой целую корзину змей, а служанки весело переглянулись и только придвинули свои скамьи поближе. Они ждали историй о волшебстве, прекрасных принцессах и злых колдуньях, но Уго их разочаровал.

— Магия в реальном мире — это вам не чудеса, — говорил он. — Никаких черных кошек, волшебных палочек и метел. Магия, дорогие мои, это преобразование энергии. В каждой из вас, — он обвел взглядом свою аудиторию, а девушки зарумянились и зашептались. — В каждой из вас есть энергия жизни. Жизненная сила, если хотите. Она конечна. То есть, у нее есть предел. Когда ваша жизненная энергия подходит к концу, вы умираете.

Горничные посмурнели и снова зашептались.

— Маги же умеют эту энергию переносить. Те, кого вы, наверное, назовете, светлыми магами, переносят жизненную силу из собственного тела. Те же, кого считают темными, берут силу у других. Удобно, не правда ли? Как вы сами уже, наверное, догадались, «светлые» маги живут недолго. Ну а «темные»…

— Они живут вечно? — испуганно прошептала Кларисса, младшая горничная.

Уго заскрипел в своем кресле, устраиваясь поудобнее.

— Никто не знает. Может, и так, — ответил он. — Одно ясно: «светлые» исчезают быстро. И вот почему у нас в империи так не любят магию — процентное соотношение «светлых» и «темных»…

Что такое процентное соотношение, Инга не знала, но уяснила себе крепко: магов осталось мало, а если встретишь на улице колдуна, то от него, скорее всего, стоит бежать без оглядки. Заберет еще полжизни, и глазом не моргнет!

— А для чего же они используют эту… силу? — спросила Эмма, поправляя чепец. — Куда они ее… перенаправляют?

— Вот это самое интересное, — Уго поднял палец. — Куда угодно, где требуется энергия. В приборы, механизмы, еду, напитки. Будучи магом, можно не проводить себе электричество!

Служанки зафыркали.

— Лучше бы свечей купил, — нахмурилась Эмма.

— На то он и «темный», — отвечал Уго. — Зачем тратить деньги на топливо, на уголь, на пищу, в конце концов, когда можно высосать все нужное из какого-нибудь забулдыги?

Тогда Инге подумалось, что настоящий «темный» несчастными пьяницами не ограничится. Но разговор вильнул в сторону, и про магов позабыли.

Теперь Инга вспомнила вот о чем: уж если кто и ненавидел магию, так это император. Он объявил ее вне закона, магов искали по всей империи, и за любые слухи, даже самые пустяковые, щедро вознаграждали. И то ли маги и вправду исчезли, то ли умело прятались: за последние годы не нашли ни одного.

А Инга испугалась: что, если глупая экономка донесет Его Величеству на отца? Или прослышит об этой болтовне кто-нибудь из тайного совета — вот уж тогда будет не до шуток… Вчера она, конечно, думала, что это просто суеверия — какие уж там кровавые ритуалы! Но сегодня творилось вообще неизвестно что. Сначала рана, которая исчезает чудесным образом, а теперь эти склянки…

— Ты и рану свою подлечил? Вот этим? — догадалась Инга.

Она уже не могла усидеть на месте, вскочила с табурета, на котором обычно рисовала куклам лица, и принялась перебирать бутылочки. Стекло тонко зазвенело. Она вытянула склянку с тягучей алой смесью и поднесла ее к свече, чтобы рассмотреть на свет.

Новомодную диковинку — электрическое освещение — провели в замок совсем недавно, но в башне для слуг все осталось по-старому. Инга не возражала: свечной свет ей нравился куда больше. Теплый, уютный и живой — не чета мертвому, стылому свету, от которого еще и глаза обжигает. Только в мастерской с наступлением вечера нужно было соблюдать осторожность: лакированные куклы воспламенялись запросто, поэтому механик держал свечи только на верстаке, от греха подальше.

— Тихонечко! — испугался отец и выхватил пузырек у Инги. — Не разбей.

— А это что такое?

Инга указала на бутылочку с золотистой жидкостью, которую отец вытащил из кармана и все еще сжимал в кулаке.

— А это… — отозвался отец и снова тяжко вздохнул.

— Да никому я не расскажу, папочка! Честное-пречестное! — Ингу вдруг потянуло рассмеяться.

— Не в этом дело, — качнул головой отец. — Очень все непросто, котенок. Непросто…

Инга заулыбалась.

— Ну ты уж как-нибудь мне объясни, а я потом разберусь. Вон Уго слушаю — и ничего.

В ответ отец не улыбнулся. Поерзал на своем кривеньком стуле, погладил бутылочки по пробкам, будто по крошечным головкам, и в тысячный раз вздохнул. Отец и так без нужды не болтал, но сегодня из него было и слова лишнего не вытянуть.

— Начни с самого легкого, — предложила Инга.

— Знал бы я, где оно, это твое «легкое»…

Отец встал, принялся зачем-то переставлять на верстаке свечи. Кое-какие уже потухли, одна зачадила черным, и отец ее потушил. Стало еще темнее, и Инга содрогнулась.

Это отец корпел над своими заказами и день, и ночь, а Инга обычно допоздна не засиживалась. Поэтому и комнатушка показалась ей теперь совсем неродной. Сжимались и вытягивались тени, скользили по стенам кукольными пальцами, локтями и носами. За ширмой, под верстаком, в нишах пряталась тьма, такая угольная, что казалось, только тронь — испачкаешь руку.

— Давай я тебе помогу. — Ингу замешательство отца нисколько не смущало. — От мамочки тебе остались вот эти богатства, — она погладила ящик бюро, — и ты держишь их в секрете от Его Величества. Так?

Но отец, вместо того, чтобы кивнуть, опустился обратно на свой табурет и склонил голову.

— Он знает.

— Знает?

— Об этих снадобьях.

— Знает, — повторила Инга.

Улыбка с ее лица исчезла. Император же терпеть не может магию!

— Так как же это выходит…

— Понимаешь, какое дело, — отец встал и заходил по мастерской, огибая висящих кукол. — Я тебе рассказывал... Ты только народилась, а в империи тогда гуляла лихорадка…

— Да-да, — Инга погрустнела.

— Тут вот какое дело… — Отец сощурился, обнаружив на кукольном ботиночке царапину и, плюнув на палец, принялся его сосредоточенно тереть.

Инга нетерпеливо заерзала. Ну неужели он хоть на минуточку не может оставить в покое своих кукол!

— Лекарства от янтарной лихорадки нет, — наконец буркнул отец. — Но вот это, — он указал на золотистую бутылочку. — Это помогло Его Высочеству. Он тоже болел, и очень сильно. Только вот это ему помогло.

Инга захлопала ресницами.

— А маме — нет?

Отец неопределенно повел плечом и отвернулся. Вспоминать о ней он не хотел — это было яснее ясного.

— Так значит, наследника спасла магия? — догадалась Инга. — Поэтому-то Его Величество нас и оставил?

— Ну, оставил-то он нас из-за кукол.

— Они же «чуде-е-есные», — передразнила Инга. — «Как живые»!

Уж эту историю Инга знала наизусть. Раньше отец скитался по всей империи — ездил с бродячим цирком, показывал свои удивительные механизмы. А потом, на столичной ярмарке, его заметил сам император. И так восхитился, что запер в собственном замке — пусть чудесный мастер работает только на него.

— И вот еще что, — несмело продолжил отец. — Снадобье-то может и волшебное, но пить его нужно все время. Каждый месяц. Иначе принц... — он запнулся. — В общем, умрет он иначе.

— Так что же, его до конца не вылечить? А он не заразный? — испугалась Инга.

Отец наконец-то улыбнулся.

— Мы ведь все живы-здоровы. А лихорадка просто заснула. А это, — он покрутил золотистую микстурку в пальцах, — не дает ей проснуться.

Инга снова заглянула в ящик.

— И много у тебя еще осталось?

— Порошков-то? Пока хватает.

— Так ты сам эту микстуру смешиваешь? Мама записала рецепт? — удивилась Инга.

Отец выудил из ящика вторую микстуру, только в пузатом флакончике, и протянул Инге.

— Вот. Возьми.

— Зачем? — испугалась она.

— Теперь и ты знаешь наш секрет. На всякий случай. Пусть у тебя будет запасная. Я должен был тебе рассказать... — отец замялся. — Рано или поздно. Но так не хотелось! Все эти тайны, какое с ними детство...

Отец вложил бутылочку Инге в руку и накрыл своей ладонью.

— Не нравятся мне эти твои «всякие случаи», — возмутилась она и сунула было бутылочку обратно, но отец уже захлопнул ящик и спрятал руки за спиной. — Это ведь что такое получается — жизнь принца зависит… от этого лекарства? От… тебя?

— Ну уж и от меня, — бормотнул отец. — А от лекарства — это да.

Ингу передернуло. Всего час назад она глазела на принца из-за гардины и видела важного, пусть и очень сконфуженного мальчишку. А теперь она знала о нем страшную тайну — и не только о нем, но и обо всей империи. Об императрице в замке знали все — других детей она не родит больше никогда. Значит, и надежда вся на одного-единственного наследника. Если только не вздумает император жениться снова, но это вряд ли: слишком уж сильно, утверждали на кухне, он любит Ее Величество.

В дверь едва слышно стукнули. Отец вскочил, бросился открывать, а куклы замотались на своих крюках, как будто силились получше разглядеть, кого там принесло так поздно.

— Заходите, прошу вас. Я рассказал дочери...

На пороге застыла долговязая фигура в черном — камердинер принца. Инга и его уже сегодня видела: он демонстрировал игрушечный дирижабль публике.

Теперь он нахмурился, но это выражение так не вязалось с его нелепыми, непомерно огромными ушами, что Инге вдруг захотелось прыснуть.

— Вам следовало получить дозволение Его Величества, — процедил камердинер. — Подобные решения не полагается принимать в одностороннем порядке. Если бы я пришел в обычное время... Но принцу нездоровится, и он требует лекарство сейчас.

Отец залился краской, и Инга насупилась. Да как он смеет стыдить ее отца, прославленного мастера, как какого-нибудь мальчишку?

— Это я виновата, — она вскинула подбородок и выступила вперед. — Я нашла ингредиенты. Папе пришлось все рассказать.

Камердинер неохотно склонил голову, шагнул внутрь и надежно закрыл за собой дверь.

— Я доложу о произошедшем Его Величеству. Будьте готовы, юная леди.

Он смерил ее таким ледяным взглядом, что щеки у Инги так и вспыхнули. Вот ведь надутый индюк!

— А пока крепко-накрепко запомните, — продолжил камердинер, буравя ее взглядом. — Принц о происходящем знать не должен. Свежую дозу лекарства, как и полагается, присылает лекарь. Ни вы, ни ваш отец к изготовлению лекарства не имеете ни малейшего отношения. Это понятно?

Инга фыркнула. Ага, значит, вранье. Император лжет собственному сыну. И не только ему — всей империи. Пичкает принца магическими зельями и утверждает, что ненавидит магию. Какое лицемерие! А знает ли принц о собственной болезни? О том, как важно принимать микстуру вовремя?

— Заговорщики!

Камердинер скривился, как будто она сунула ему под нос лимонную дольку.

— Последите за своим язычком, юная леди, — отрезал он. — Вы еще слишком юны, чтобы выражать свое мнение. Тем более о делах Его Величества. Позвольте микстуру.

Он развернулся к отцу, вытащил из кармана коробочку и откинул крышку. Инга тут же заглянула внутрь: шкатулка была выложена бархатом, по центру красовалось округлое углубление. Она проследила, как бережно отец опускает бутылочку, и вдруг представила: что, если от этой микстуры с принцем происходит что-то невероятное? Это же все-таки магия… Может, он светится или засыпает крепким сном, как в сказке? Должно же это лекарство как-то действовать…

— Доброй ночи, — чеканно бросил камердинер. — И помните, юная леди: на вас теперь огромная ответственность. Сболтнете в коридорах лишнего, и вас придется расстрелять.

Не улыбнувшись, он стукнул каблуками и вышел. Инга застыла, пальцы у нее похолодели.

— Он же пошутил, правда? Его Величество не казнит… Он просто сажает в темницу… В подземелья… — лепетала она. — Он не посмеет убить… ребенка…

Никаким ребенком она себя, конечно, не считала, но слова камердинера ей не понравились. Что еще за страшилки такие?

Отец только нервно улыбнулся.

— Конечно, пошутил, милая. Смертную казнь Его Величество не любит.

Да кто же ее любит!

— Но сказано верно: болтать об этом деле нельзя. Молчок. Поняла?

Инга поморщилась.

— А теперь вот что, — отец вдруг нахмурился, и Ингу снова потянуло на смех. Серьезным родителем она даже про себя отца никогда не называла. — Что это такое с твоим платьем? Что с руками? Где ты так замаралась? Давай-ка я сбегаю на кухню за чаем, а ты пока отмойся хорошенько и переоденься. Договорились?

Инга быстро-быстро закивала.

— Конечно, папочка. Может, найдется мне яблочная пастила?

— Сладкоежка, — отец потрепал ее по щеке. — Пойду разведаю. А ты не торопись, приведи себя в порядок.

Инга только кивала. Поскорее бы он ушел!

В голове у нее уже созрел план. И не просто план. Таких рискованных предприятий она еще не придумывала.

Глава 3. Тайные ходы

По коридорам для слуг гуляли сквозняки. Царила темнота, и Инга то и дело спотыкалась: ступеньки здесь были щербатые, словно крысами обкусанные, и передвигаться по этаким катакомбам можно было только с фонарем. Инга даже свечу побоялась захватить, да и некогда. Платье она менять тоже не стала, не до того. Проскользнула вслед за отцом до кухни, а там свернула мимо сигнальных колокольчиков к черным лестницам, по которым обычно бегали горничные.

В эти лабиринты потайных переходов, спрятанных позади господских комнат, Инге тоже ходить не полагалось, но на кухне царил такой кавардак, что проскользнуть мимо подвыпивших гвардейцев не составило труда. Колокольчики пока тоже молчали: ужин был в самом разгаре, личные покои пустовали. Кроме, конечно, апартаментов принца.

Где они находятся, Инга не знала. Да если бы и знала, ни за что бы так запросто не сунулась. Покои императорской семьи охранялись не только снаружи, с «господской» стороны, но и здесь, за потайными дверцами, ведущими в переходы для слуг. Вот уж потеха стоять день-деньской в потемках, жечь фонари и бороться с зевотой…

Завидев гвардейцев, даже здесь, в самых что ни на есть внутренностях замка, Инга жутко испугалась. Отскочила за угол, схватилась за ребра, силясь унять заколотившееся птичкой сердце. Потом поняла, что стражей можно обойти с другой стороны и выйти в какую-нибудь простенькую, никому не нужную комнату. В кофейную залу, например.

Так Инга окрестила покои, обклеенные коричневыми обоями. Обставленная скромно — широкий диван, пара кресел и круглый столик напротив камина — комната пустовала. В отдалении шумели голоса, бренчали приборы, звенели тарелки, а тут, в кофейной зале, было тихо. То, что нужно!

Инга прикрыла за собой потайную створку, и та слилась с обоями. Потом проскочила к дверям, выглянула в коридор и на секундочку зажмурилась. Сколько же золота, света и зеркал! Такое все яркое и цветное, что после черных, каменных проходов для слуг такая красота кажется просто придуманной. А паркет! Искусно выложенный цветочными узорами, натертый до блеска — так и тянет разбежаться и заскользить по нему, как по ледяной дорожке.

Если все верно, и Инга посчитала ступени правильно — а считала она, конечно, плоховато — кофейная зала располагалась на третьем этаже. Где-то рядом господские покои, недаром в коридоре для слуг так и кишат гвардейцы. Вряд ли императорская семья живет на разных концах замка, а это значит, что чьи бы это комнаты ни были, апартаменты принца тоже где-то рядом.

Инга высунулась в зеркальный коридор и тут же отпрянула назад. Мимо прошествовала пожилая пара. В волосах у дамы сверкали камешки, платье переливалось шелком, тянулся ароматный шлейф духов. Инга на секунду обмерла. Сколько же кружев, бантов и складок на этом чудесном платье! А этот седой господин — какая яркая лента надета у него через плечо, какие сверкающие на ней ордена!

Инга бросила взгляд на свои черные ногти, на запачканную, испорченную ядовитым мхом юбку, и залилась краской. Если ее поймают, то примут за бродяжку. Выкинут за ворота без лишних разговоров. А может, не так уж это и плохо?

Коридор опустел, и Инга бросилась вслед за пожилой парой. За углом открылся круглый зальчик. В его центре красовался вазон с причудливыми соцветиями размером с человеческую голову, а дальше — стеклянные двери с витой оправе. За ними виднелся силуэт мужчины в красном сюртуке, и мимо этих дверей Инга проскользнула быстрее мыши. В следующую арку она зайти не решилась: прямо за поворотом стояли гвардейцы.

— И клюв у него золотой, — услышала она громкий шепот. — И когти.

— Да хоть кишки золотые, — отрезал второй голос, низкий и раздраженный. — Под трибунал захотел?

— Ты не понимаешь! Они его заберут. Сегодня вечером. Его продали какому-то чинуше из Готландии… Его специально вынесли на галерею. Чтобы гости посмотрели, — продолжал первый голос, совсем юный.

— Вот гости пусть и смотрят.

— Только бы одним глазком!

За спиной застукали каблуки, и Инга обмерла. В округлом зале прятаться было негде. Разве что под вазоном, но там ее увидят через стеклянные двери... А за углом — гвардейцы.

Недолго думая, Инга забралась прямо в вазон и, пачкаясь во влажной земле, замерла меж цветочных стеблей. Укрытие вышло не очень, но платье у Инги было бурое, неприметное, и Инга понадеялась, что всматриваться в заросли не будут. В конце концов, что нового там можно обнаружить? Уж точно не дочку придворного механика, возжелавшую попутешествовать по господским залам…

И тут Инга вздрогнула. Мимо проплыла знакомая черная фигура, прямая, как кухонная кочерга.

— Его Высочество меня ожидает, — произнес камердинер.

Заскрипели двери.

Инга перемахнула через край вазона и порадовалась, что юбка у нее короткая, всего-то до икр. Во «взрослых» платьях так не попрыгаешь, да и кринолинов ей носить не требуется. Сплошное удобство.

За углом разворачивалась пантомима. Усатый молодой гвардеец, который, очевидно, так хотел посмотреть на диковину, отступал к соседней арке. Второй, полный, как надутая бочка с перебродившим пойлом, жестикулировал ему вслед. Они и слова проронить не смели — двери уже распахнулись, камердинер зашел в покои, но стражей изнутри было скорее всего не видно, поэтому все, что оставалось — это махать руками.

Толстяк не посмел сойти со своего поста, но Инге хватило и этого. Пока он смотрел в другую сторону, она проскользнула вслед за камердинером и юркнула за бархатную занавесь.

— Прошу, — раздался голос камердинера.

Выглядывать наружу и колыхать гардину Инга не смела, поэтому стояла, ни жива ни мертва, и слушала.

— Благодарю, — раздался ответ.

Голос у принца был почти взрослый, но чуточку надтреснутый. Инга вдруг вспомнила про глупого, угловатого сына конюха: он несколько месяцев сипел так, будто перепил ледяного лимонада, а потом вдруг заговорил таким басом, что даже горничные от него шарахались. Бас ему, впрочем, подошел куда больше, чем визгливый, девчоночий голосишко, которым он разговаривал прежде.

— Желаете что-нибудь еще, Ваше Высочество? — спросил камердинер.

Как же поменялся его тон! С отцом он говорил высокомерно, будто с крестьянином. А перед наследником он стелется, как блохастая собачонка. Вот ведь подлиза.

— Нет, благодарю, — повторил принц. — На сегодня все. Можете быть свободны.

— Как пожелаете, Ваше Высочество. Доброй ночи.

Двери снова скрипнули, и воцарилась тишина. Что-то зашуршало, застукало, потом зазвучали шаги. Отдалились, замерли, и снова стало тихо. Инга почти не дышала. Нужно непременно посмотреть, как подействует лекарство!

Она уже потянулась тихонько выглянуть наружу, как занавесь колыхнулась и резко отдернулась.

Принц стоял, крепко держа гардину, и смотрел Инге прямо в лицо.

— Вы кто такая?

Спасибо за чтение

Вернуться к книге