Хранители и вольнодумцы

Глава 1. Пролог. Туфелька, уши и лапки

«Раз, два, три...»

София примкнула к вальсовому вихрю после всех, когда пары уже разогнались, но — все-таки не осталась у стены, проклиная свое вольнодумство. Обыкновенно кавалеры теряли интерес к ее персоне, едва прознав о странных для барышни занятиях. Этот юноша, кажется, еще и не подозревал о них.

«Раз, два, три.»

Отчего иные полагают, что если барышня имеет любопытство к миру, то ей противна мысль о семье? Экий невиданный бунт — быть вольной слушательницей университетского тривиума! Разве это мешает ей искать того, кто разделил бы с нею долгий путь? Разве пытливая жена — неудобство разумному мужу? Опора, господа, опора!

«Раз, два, три!»

Партнера по вальсу она прежде не встречала в бальных залах. Несколько фраз продемонстрировали его не пустым, не узколобым юношей — с таким, должно быть, можно долго говорить. Ныне, правда, он отчего-то умолк и не продолжил беседы. Неужто все-таки ему о ней шепнули?

«Раз, два, три!» — как заклинание вертелось в ее голове, пока она наблюдала глубокую складку между его сосредоточенных бровей.

«Раз, два, три», — старательно отсчитывал и сам Роберто, отчаянно страшась, что в любую секунду его подведет немузыкальный слух.

Глаза барышни перед ним были темного орехового тона с неправильными крапинками охры. Откуда эти три чарующие точки? Быть может, ее матушка слишком долго наблюдала луну или звезды?

«Раз, два, три!»

Кавалер летел вальсом по зале, слегка опережая ритм, заданный оркестриком. Представленная молодая леди сразу задела что-то в его незанятом сердце — так пусть все земное померкнет! Пускай оно останется внизу, пока он носит свою ореховую барышню в руках, как ему казалось, уже имея мало связи с каким-то паркетом!

«Раз! Два! Три!»

Ах, эти коварные и приземленные тверди! Не зря он избегал балов, как мог! Пренебрежение к паркету и сделалось причиною того фатального события, которое стыдом покрывало его крупноватые уши еще долгие годы и ночи — сапог его внезапно и плотно коснулся не пола.

«Раз-два-три, я-ло-пух…»

— Ой, — сказала ореховая барышня София и остановилась.

Роберто замер тоже.

Бальная туфелька с ножки, которую он только что бесславно отдавил, осталась в двух шагах позади, и над нею уже проносилась новая воздушная-праздничная пара. Никогда еще алая краска не заполняла юношу так быстро — за следующие «раз-два-три, что-те-перь?» успела.

— Простите, — сглотнул он. — Я ее сейчас же возвращу.

Треклятое «раз-два-три» в голове не давало ему собраться для составления чар, а несравнимо более умелые танцоры влекли своих дам аккурат через одиноко лежащую туфельку. Он только собрал в руку магический поток, чтобы подтянуть ее чарами, когда очередной быстроногий наглец с хорошим чувством ритма на повороте пнул несчастную, и та проскользила под стулья вдоль стен.

— Простите, — опять пролепетал Роберто и догадался вывести свою даму из смерчем летящего круга. — Один момент, София Бенедиктовна.

Без мельтешения танцоров чары, наконец, послушались, и туфля оказалась у него в руке. Юноша почти смог улыбнуться, но был остановлен новою неловкостью момента. Что дальше — самому обуть свою босую леди? Это будет выглядеть несколько интимно. Или отдать ей обувь — пусть справляется, как знает, а он ускользнет за портьеру и с облегчением выбросится из окна в зимний омертвелый сад? Впрочем, зала лишь на втором этаже усадьбы — только в сугробе застрянет. В лицо ореховой Софии он боялся даже посмотреть.

— Позвольте, — та мягко изъяла прелестнейшую туфельку из его безвольной вспотевшей ладони.

Отобрав заодно и вальсовую руку, она подхватила широкие юбки. С убийственной грацией и с туфелькой в пальцах полубосая барышня неторопливо скрылась от раздавленного юноши под арку одной из боковых отдыхательных ниш.

«Раз-два-три. Мне никогда не отмыться», — постановил обреченный Роберто, спиной ощущая шпажную сталь перекрещенных взоров гостей.

«Мне никогда не отмыться», — упала София на стул в пустой нише.

Нога болела после встречи с сапогом. Туфлю барышня швырнула на рябой ковер и закрыла лицо прыгающими ладонями. Умение владеть собой спасло — гореть она позволила себе только теперь, и подобравшихся слез никто в зале не видел.

«Он узнал, что у меня огромная нога и что моей обуви стукнул не первый сезон! — подливала она масла в жар своего позора. — Атлас на каблуке уже отходит, и только перед выездом заметила…»

А как волшебно начиналось их знакомство! Кузен изловчился достать приглашение на Рождественский бал у советника — неслыханная для ее семьи удача! Через три танца представил ей Роберто Марини — столь же непритязательного дворянина, как и она сама, но очень обходительного и приятного. Уши? Что уши — не больше ее стоп, в конце концов. К тому же, магом Роберто оказался не плоше Софии — чарами достал ей стакан лимонной воды со столика поодаль, не выплеснув ни капли, и тотчас испросил у нее вальс.

Разве она многого хотела? Клянчила у неба царскую персону или богача? Ах, что вы! Только лишь нестарого и с признаками сколь-нибудь непыльного ума. В конце концов, ей двадцать и она выезжает пятый сезон — уже неприлично.

«О, это еще было прилично!» — поздравила она себя.

Теперь ей вовсе нескоро забудут малоизысканный танец! Решительно, на вальс ее не пригласят.

«А снизойдут — сама не посмею», — ниже склонила София закрытое лицо к своим коленям.

Через пальцы взор упал на проглянувшую из-под парчи стопу, напоминая о солидном размере последней. Сколько нянька вздыхала над этой «недевичьей лапкой»! Продемонстрировать сей недостаток мужчине до свадьбы София полагала наипервешим провалом и унижением. А Роберто держал ее туфлю в руке!

«Пусть он меня сейчас же позабудет, — взвыла-взмолилась она. — Пусть мы никогда больше не встретимся!»

«Пусть она меня не проклянет», — надеялся Роберто, выбираясь из блистающей усадьбы. Счастье, что мужчина не имеет надобности искать своих близких и срывающимся голосом просить их себя проводить. Оставалось только потрудиться разминуться и не попрощаться с ее бдительным кузеном.

«Только бы больше не видеть ее глаз! — юноша мечтательно скрипнул зубами, выхватывая шубу у лакея. — Пусть не придется стоять перед ней идиотом.»

Столичная зима морозом прихватила огненные щеки юноши. Вечерняя улица не ведала его пятна и кутала привычной ранней тьмой и безлюдьем. Через три квартала несущийся домой пешком Роберто начал верить, что мимолетное знакомство затеряется во вздыбленном его подметками снегу.

Если бы чаяния пострадавших сбылись, история частных жизней Ладии лишилась бы сотни-другой невероятно увлекательных страниц.

Глава 2. Краеведная работа на базаре

В Итирсисе 23 мая 7110 года от сотворения Мира, вторник

ВЫЛЮДНОЕ – чаще о предметах одежды – то, в чём выходят «в люди, на люди», т.е. выходное платье.

Толковый словарь «агафонского» говора бывшей Матвеевской волости Кологривского уезда Костромской губернии, сост. А. В. Костров.

Плетеные пояски легли на прилавок один к одному, как заборные жерди. Кисточки игриво свисли со стола к земле, не боясь посмотреться в самую коричневую лужу. Прелый базарный мужик провел над товаром рукой.

— Гляди, — дозволил он и с прищуром крупного специалиста по нарядам осмотрел простенький темно-синий сарафан покупщицы: — Себе подбираешь?

«Крупный специалист» был росту мягко сказать не богатырского — впечатление спасали только торчащие кверху вихры. Борода ржаных оттенков прятала половину лица заодно со всеми полутонами его выражения. Любезность торговец выказывал тем, что не слишком супил подвижные брови.

— Себе, — кивнула ему молодая покупщица, впрочем, несколько перед этим запнувшись.

— Рыжий брать надо, — решил за нее продавец. — Будто огнем опояшешься! Таких ни у кого тут нет.

Пояски в самом деле представлены были в столице не очень обширно — хотя торг заполонил в эти дни все ее закоулки.

До Троицкой ярмарки оставалась еще пара седмиц, но в Итирсис уже стеклась на возах и пешком половина всей Ладии. Обычно даже столичные нищие о прибывших через губу бросали с вековым снобизмом — «поприволоклись!», но в этом году «стеклись» выражало картину точнее: центральную губернию прополоскали такие весенние ливни, что всё против воли «стекалось». Плыли по земляной каше груженые телеги провинциальных фабрикантов, дрейфовали в колеях повозки богатых гостей, бороздили лужи мелкие «ходебщики», перекупавшие товар по деревням. Прибившись мосткам вдоль домов и несколько отжав подметки, одни торговцы арендовали втридорога лавки на базарных площадях, другие — сбывали товар с плоских коробов, повешенных через усталые шеи, третьи предпочли серединный путь — обзавелись у местных малыми столами и притуляли их то там, то тут по самым людным улицам. Проворными скачками к ним подбирались покупщики всякого звания — торговая страсть захватила и их. Благородные господа отличались только тем, что могли чаровать грязь под собою и оттого двигались чиннее прочих.

София Бенедиктовна тоже имела острый магический слух и сносно управляла чародейскими потоками, однако не торопилась выдавать это торговцу. Охотясь на шедевры, она предпочитала примерять вид горожанки из простых, вследствии чего рядилась в тонкий ситец и обходилась без магии. Стол на углу Кленовой улицы вблизи одной из переполненных базарных площадей кольнул ее знакомым предвкушением находки. Ее ореховые очи живо обежали все предложенные пояса, но переносица невдохновенно сморщилась.

— Тут адни будние, — сказала она, подстраиваясь к выговору с «аканьем», какой имели большинство столичных обывательниц. — Мне бы покраше что глянуть.

— Вылюдные надо? — перевел «поприволокшийся». — Ну, так погодь.

По смягченному «г» внимательная София легко бы распознала, что прибыл он с юго-восточных деревень — только по пестрым пояскам она и так уже определила много больше. Всякая ткань — это книга для тех, кто умеет читать буквы нитей.

Цвет — это ее заглавие. Преобладание алого с изумрудным в поясках на столе тотчас отсылало к селам вдоль самой широкой ладийской реки, связующей торг от юга до севера.

Тип узора — уточнял для востроглазого специалиста регион. По этим поясам бежали маленькие несимметричные завитки-«огурцы». Ладийцы переняли их от своих смуглых соседей — стало быть, пояски прибыли из самых низов угаданного барышней приречья.

— Из-под Асорина? — уточнила она, пока мужик вытаскивал мешок с товаром понаряднее.

— Оттеда, — крякнул тот и горделиво выложил на стол кушак шириной в четыре женские ладони. — Вот тебе покраше.

«Другое дело!» — вспыхнул немедленно барышнин взор.

Ее коллекция «вылюдных» ладийских кушаков перешагнула уже две сотни уникальнейших предметов. Она собирала их рьяно, раз даже едва не стащила с какой-то приезжей девицы на площади Музыки, но главное искушение, конечно, ждало Софию на торжище в сезоны ярмарок. Столица давно смешала в себе черточки всех уголков Ладии — и горожанкам предлагались к покупке самые разнообразные крой и мотивы.

София осторожно подняла край ало-изумрудного кушака, растягивая над столом как многоценный свиток. Вещица добротная — не под свадебное облачение, конечно, но в самый раз для посиделок и танков, где будущие свекрови с придиркой щурятся на ровность швов и затейливость вышивки. Руки какой-нибудь сельской девицы ткали его от рассвета до тусклых лучин, чтобы выменять у перекупщика на несколько монет, взамен заведя стеклянные бусы или сапожки — ту часть приданого, какую сама не спрядешь.

— Ношеный? — спросила барышня-этнограф, плохо скрывая влюбленный азарт.

— Самую малость, — небрежно заверил мужик.

София сделала вид, что не приметила нитяные желтые звездочки, стянувшие дырочки тут и там по всему полотнищу. Пускай и ношеный — на взгляд поклонника живой традиции это лишь добавляло ценности. Барышня еще раз прошла всю материю взглядом и обнаружила, что бахрома по торцам заплетена в косицы — совсем тонкие, не более, чем по три нитки. Вот так находка! Прежде София подобных не видела. Что это — дерзость одной мастерицы или давний обычай какой-нибудь далеко отстоящей деревни?

Охота на торгу сулила новые открытия едва не каждый день — за это София любила базары!

— Это кто постарался? — спросила она, тронув косички. — Много у тебя в мешке таких?

Мужик вдруг утвердил руку на бок и сделался похож на высокий заварник. Те, кто живет в дороге, умеют смотреть не хуже въедливых этнографов — по изменившемуся говору покупщицы и ее розовым ногтям торговец распознал в ней ряженую барыню. Деньги у таких чудачек водились, но их праздное любопытство нимало не льстило — зверушка он диковинная для столичных, что ли?

— А вам на что? — прищурился он, разом теряя благодушие.

За это София базары терпеть не могла.

Всякие потуги с любовью разузнать подробнее узор или обычай созидания предмета наталкивались на глухую стену. Местные торговцы еще умели вести речь — аристократов рядом с ними что собак, их надо бы доить, а не бояться! Те же, кто прибывал из дальних деревень, казались дичливы, страшно суеверны и твердолобы до крайности. Однако, они выживали без магии там, где сама леди София Фиорелла без чар не продержалась бы седмицы — она это осознавала, поэтому глупыми их полагать никогда не осмеливалась. Везде имелся свой уклад, за каждой странностью крылась веками вбитая причина.

Выкапывать характер этого уклада, отыскивать глубинные причины — такова была собственная необъяснимая страсть двадцатилетней Софии.

Увлечением она была, вероятно, обязана бабке Терезе. Та всю жизнь собирала по Ладии образчики варежек и рукавиц, после чего обратила душевную склонность и к выгоде — открыла в столице мануфактуру по пошиву замшевых и кружевных перчаток. Удачной находкой для такого производства стали несложные чары: перчатка из пары начинала дрожать, если ее «сестра» оказывалась дальше, чем в метре. Сия удобная особенность была оценена родителями юных барышень и предупредила тысячи потерь, как случайных, так и преднамеренных.

Деятельная бабка Тереза Клементи почила уже десять лет назад, а скромное производство еще кормило двух ее дочерей и нескольких внуков, среди которых числились София и ее старший кузен, двадцативосьмилетний Никита. Эти двое носили отличные от бабкиной фамилии — по замужним матерям, — но переняли у прародительницы больше всего ярких черт: Никита много радел о развитии перчаточного дела, а София с упоением читала тканые узоры, с особенной горячностью скупая кушаки. Мечтала, как бабка, отправиться искать их по всем дальним весям империи, но незамужнюю леди, пусть даже магичку, матушка никак не соглашалась благословить на вояж. Пополнять свое собрание предметов Софии пока приходилось в пределах столицы.

— Я не встречала таких, — призналась она, переставая старательно «акать». — Эти косицы — совершенно уникальное явление!

— Ну так! — согласился мужик, пожимая плечом, но дальше снова помрачнел и затворился.

София поняла, что требуется прежде обозначить выгоду и улыбнулась:

— Сколько вы хотите за него?

Торговец призадумался. То, сколько он планировал выручить прежде, значения теперь не имело, ибо ряженая барышня вцепилась и уже точно выплатит втрое. Остался серьезный вопрос: готова ли она отсыпать вдесятеро?

— Сорок серебрушек, — бросил он.

— Сорок?? — ахнула София.

Прабабкины перчатки кормили их семейство не настолько хорошо.

— Мне выгоднее было бы самой под Асорин съездить, — не удержалась прибавить девица.

Мужик потянул край кушака из ее руки.

— Едьте, не жалко, — оскорбленно напутствовал он. — Только таких не сыщете — эти я не под Асориным брал. В Ладии простору много.

Ах, Ладия! Когда бы и Софии осмотреть твои просторы? Девица не отпустила добычу, но пригляделась к ней хмуро. В самом деле — полосы были яркие, юго-восточные, но для названных земель была характерна равная их ширина, эти же — разнились, а между ними встречались и вовсе тонкие вставки в пять нитей контрастных цветов. Такое нельзя упустить!

— Где же подобные носят? — с мольбой вопросила этнограф.

Мужик не запнулся:

— Там же, где репу на елке растят.

София поняла, что это он еще ее уважил — составил ответ попристойнее, но продавать раздумал вовсе.

— Да вы, пожалуй, сами не помните, — «догадалась» она с опечаленным вздохом.

Сдаваться ей было нельзя, хотя весь разговор приобретал нелестные для барышни тона прошения.

— Не помню? — в ржаные усы возмутился мужик и, сделав ностальгическую мину, поделился: — Ту мастерицу Хлоей хвали, я в их краях о Красной горке был, против ее цены десяток медных скинул.

— А точное место забыли! — уперлась и юная леди.

— Изба ее — третья от леса, вся деревня по тому лесу и прозывается… Только я ее вам не скажу. Больно вы, барышня, вострая.

Конечно вострая! И даже весьма! Только, по-видимому, нынче крылся здесь не комплимент.

— Пять серебрушек отдам за него, — обреченно сказала София.

— Сорок, — напомнил мужик.

Весь навык торговаться, тоже перенятый от южан, из него точно выбило духом несгибаемой столицы, закаленной набегами древних кочевников и беспощадностью бюрократических войн.

— Семь! — уступила София. — Если еще расскажете, где брали.

— Или не слышите? — с удовольствием укоротил владелец тканого сокровища (когда еще благородной так по носу нащелкаешь!). — Сорок вам говорю. Этот кушак теперь меньше не стоит.

«Поздравляю, леди София Фиорелла, краеведную работу на базарах вы вновь провалили», — подытожила вострая барышня.

Строго говоря, она была несправедлива — по большей части ей удавалось выцарапать и предметы, и сведения из каждого второго торгаша, а это было куда как немало. Только разговоры всегда приходилось плести не хуже семейных кружевных перчаток — едва девица-этнограф позволяла себе несколько увлечься, все рушилось в единый миг. Небылицы о своих краях торговцы вешали на уши целыми телегами и даром, но настоящую изнанку открывать чужому избегали как могли. С девицею такая искренность тем более претила — о чем уж говорить, если прилипчивая горожанка выдавала в себе ряженую барышню! Каждая кроха сведений в таких условиях была великою победой. Юная этнограф с переговорами обычно управлялась хорошо — сундуки поясов и толстые тетради зарисовок в ее комнате приятно распухали с каждым выходом.

Однако, ало-изумрудный кушак собрался от нее уплыть, как нынче все в промокшем городе.

«Как же тебя выловить, родимый?» — с лаской взглянула она на косички, когда к их торгу прибавился бодрый мужской баритон:

— Правду говоришь, кушак отличный! — поддержал он упрямца-торговца.

У стола объявился безусый мужчина в шляпе с пером и добротном серо-голубом камзоле. Фигуру его можно было назвать несколько смягченной — однако, чаровал он с ловкостью и тотчас выгнал лужу из-под своих ног. Софиины ботиночки тоже теперь оказались на суше — однако, кушак еще стремительнее взялся уплывать, хотя и в ином направлении.

— Такое можно молодцу надеть или совсем девичий? — спросил прибывший маг у мужика.

Тот окончательно вырвал кушак из пальчиков барышни и почти сунул в руку молодого господина. Вопрос был глуп настолько, что приврать получилось даже как-то невольно:

— Чего ж нельзя? Так удальцы и носят, поперек плечей.

София выгнула бровь. Иной раз парни в праздники действительно вязали кушаки наискосок, но — не такие широченные и откровенно женские! Она уже хотела сообщить это тому, кто покушался на двести десятый экземпляр ее коллекции, но он ей не позволил вставить и словечка.

— Чудно! Мне подойдет к маскараду! — в секунду решил он и потянулся за кошелем. — Сколько, ты говоришь?

— Пять серебрушек, господин, — отозвался торговец злорадно.

— Пять? — не поверила София, с которой минуту назад спрашивали сорок.

Торгаш теперь и выгоды не ждал — только бы кушак ей не достался!

— Пять, пять, — заверил мужик. — Берите, господин, раз барышня не пожелали.

— Вы с меня другую цену спрашивали! — холодным тоном возмутилась барышня, но торгаша это не проняло.

Господин отсчитал пять серебряных лун — сумма все еще немалая! — забрал подмышку свернутый кушак и неспешно зашагал вдоль Кленовой улице к центру, чаруя под ногами лужи и напевая под нос некую арию.

— Мошенник! — со звонкой строгостью воскликнула София не ясно кому из двоих.

Позволив себе напоследок этот порыв, она тотчас переменилась. Через неброский ситец проступили иные манеры, осанка будто и осталась прежней, но стала бросаться в глаза. Барышня взглянула на мужика и одарила прохладной любезностью без признаков скрытого гнева.

— Бойкого дня и всего вам хорошего, — пожелала она.

Торговец не успел осмыслить барышнина хода, когда она изумила вторично — враз догнала господина в камзоле. Тот не обернулся, но отвел свободный от покупки локоть в сторону. Ряженая барышня прицепилась к нему без малейших сомнений.

— Вострая! — крикнул ей в спину мужик, догадавшись о чем-то.

Пара не обернулась для ответа, и дальнейший разговор остался скрытым от его ушей.

— Вы не постесняетесь пройти со мной в этом наряде? — спросила между тем довольная София, оглядывая свой простой и порядком промокший подол.

Чары спутника, однако, высушили ее ноги раньше, чем она сама взялась приводить себя в должный порядок.

— У меня были годы, чтобы обвыкнуться со всеми вашими причудами, кузина, — ответил он с улыбкой. — Как видите, я всегда знаю, где вас найти, и наловчился даже подыгрывать. Только ума не приложу, зачем вам этот поясок? Сорок серебрушек — я думал, что ослышался!

— Зачем? — почти удивилась София. — Разве не видите эти косицы по краю?

Кузен в сомнении взглянул на нитки, торчащие из полосатого полотна.

— Я не уверен, что смогу их оценить, — признался он.

Дальше расхваливать его приобретение София сочла недальновидным.

— И не пытайтесь! — поддержала охотно она. — Тогда каковы ваши виды на него, драгоценный Никита Артурович? Вы мне его подарите? Или коварно продадите подороже?

— Считайте, уже подарил, — расщедрился Никита. — Раз уж я здесь, доставлю вас домой обоих разом.

— Какое снисхождение к «детским капризам», как вы изволите обыкновенно величать мое занятие.

— Снисхождение? Поверьте — самый сухой равнодушный расчет! Останься этот кушак у меня — я перестал бы спать, боясь по ночам ограблений.

Кузен жил всего за три квартала от вострой барышни-этнографа, так что опасения его были небезосновательны.

— Пожалуй, я бы на это пошла, — согласилась она и прибавила без ироничности: — Вы очень осчастливили меня, спасибо. Осталось вызнать, где он это чудо раздобыл.

Она ждала ребячливой клятвы завтра же вытрясти все из торговца, но кузен вдруг тоже сделался тих и серьезен.

— Боюсь, ma chère, что вам придется умерить свой коллекционный азарт. Я только что из патентного.

Захваченная торгом, София только теперь припомнила, что их вчера вызывали туда по мануфактурным вопросам.

— Плохие новости? — подобралась она, хотя они всегда были чисты в патентной части.

— Боюсь, что так, — невесело сказал Никита. — Нам запретили чаровать перчатки.

«При чаровании перчаток убирать со стола все посторонние тряпичные предметы! Не допускать их попадание в пару!! О прошлом годе три дня дрожали стены, когда к неразлучной паре причаровался платок, и маг уехал с ним в деревню на крестины племянника.»

Из листа по технике работы с чарами фабрики «Перчатки от Клементи»

Глава 3. Претензия

В Итирсисе 23 мая, вторник

ПАТЕНТЪ

Свидѣтельство отъ власти на чинъ, санъ, званіе, на ученую степень; грамота; свидѣтельство на дозволеніе кому торговли чѣмъ, виномъ, табакомъ, на содержаніе трактира, на изобретеніе, на исключительное право пользоваться имъ ипр. У насъ патенты на чины отменены.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И.Даля

Это утро в патентном бюро сыграло звонкую мелодию на молодых крепких нервах Никиты Валенте.

Принимал его там секретарь — курносый и безусый, но с характерным взором ветерана бюрократических битв. Долг обязал его сражаться против обиженных дельцов, которым высокая комиссия отказала в регистрации исключительных прав на какой-нибудь механизм или диковинный чародейский код. Надо полагать, решения этой комиссии чиновнику случалось оборонять не реже, чем каждодневно, отчего всякий входящий в приемную воспринимался им как потенциальный противник, даже если еще только нес свою заявку на патент. Никите тоже досталось приветствие довольно настороженное — хотя он даже ничего не принес и не спрашивал, а появился здесь в ответ на письменное приглашение.

— Ах, приглашение, — еще заметней подобрался секретарь, услышавши фамилию. — Да, верно, к вам есть разговор. На вашу мануфактуру поступила конкурентная претензия.

Он поднялся из-за стола, оказавшись на голову ниже и вдвое тоньше Никиты, и припал к стеллажу во всю стену. Коричневые корочки около торчащей литеры «Г» перебрал за три секунды — в точности распознал нужную среди десятка одинаковых и шлепнул ею о стол. В столбике солнца над ней перепуганно заметались пылинки.

— Приказчик сапожной фабрики «Грассо и сыновья» посетил нас о прошлой седмице, — ладонь секретаря легла на папку. — Он выразил большое беспокойство тем, как вы чаруете свои изделия.

Никита наблюдал за этими движениями, хмурясь и тщетно силясь угадать свою вину.

— Разве ему самому понравилось бы потерять перчатку? — изумился он. — Смею надеяться, наше чарование не ущемляет ничьих интересов.

— Вы подтверждаете, что на производимые вами перчатки наносится магический код, уведомляющий о разлучении пары вибрацией?

— Разумеется. Это не секрет, а преимущество перчаток «от Клементи».

Секретарь кивнул с важностью судьи, наконец, завершившего знакомство с показаниями каждой из сторон процесса. Он развязал бечевку папки, вытащил плотный верхний листок и подал ответчику.

— Ознакомьтесь.

Строки замелькали перед Никитой и сложились в нечто столь удивительное, что и смысл поддался не вдруг. Он перечел еще раз, чтобы с движением бровей, наконец, осознать: «Грассо и сыновья» запатентовали магокод, именуемый «неразлучная пара». Именно такой семья вплетала в изделия, начало которым положила грозная бабка Тереза.

— Как они сумели получить патент!? — воскликнул Никита. — Это изобретение им не принадлежит! Мы уже десяток лет чаруем так перчатки!

— Дата, господин Валенте, — указал бесстрастным подбородком секретарь. — Извольте обратить внимание на дату регистрации патента.

Посетитель изволил и снова моргнул.

— Год семь тысяч восьмой? Дюжину лет назад?

Подтверждения его математики были излишни.

— Как видите, приступая к чарованию своих изделий, вы уже нарушали исключительное право их предприятия, — только дополнил секретарь. — Они по справедливости возмущены столь длительным попранием законной монополии.

Законной монополии?! Никита развернул за спинку жесткий деревянный стул и тяжело осел без приглашения.

— Однако! — несколько цензурировал он свои впечатления, перечитав патент в четвертый раз.

Курносый секретарь пожал плечом — «Как видите». Никита посмотрел на оборот бумаги в поисках неизвестной подмоги, но там было пусто и чисто.

— Я мог бы поклясться, что этот код много старше, чем дата патента! — изливалось его возмущение. — Он был общеизвестен еще до того, как моя почтенная бабушка открыла фабрику.

— Общеизвестен? — на сидящего Никиту даже низкорослый секратарь смог взирать сверху вниз. — Что, помимо клятвы дворянина, вы имеете приложить доказательством к возражению на претензию? Господа купцы пока не предъявили ее в суд, посчитав возможным договориться с вами без привлечения законников.

— Договориться? — заинтересовался ответчик с осторожной надеждой.

— Их устроит ваш отказ от дальнейшего применения кода.

— Прекратить чаровать наши перчатки? — вскочил Никита на ноги. — Они в своем уме? Мошенники!

— Претензия составлена законно. Смею напомнить, обязанностью вашей бабушки было проверить легитимность чар.

Да, секретарь был опытным бойцом — все окрики сбегали с него как вода с зачарованного купола. Никита и сам понимал, что бросаться на курносого чинушу смысла нет — тот ничего не решает. Если оспаривать претензию, то письменно — и здесь не обойтись без крючкотворов. Во что ему станет судебная тяжба со шлейфом деталей, давно позатерявшихся в годах?

— Отчего эти сапожники молчали столько лет? — проворчал он, бросая патент на раскрытую папку.

— Насколько я понимаю, у предприятия сменился владелец. Один из сыновый вступил в наследные права, стал разбирать бумаги и обнаружил…

Непробиваемый секретарь довершил мысль жестом, указав ладонью на патент.

— Это чудовищный бред! — пылал оскорбленный Никита. — В этих чарах нет ничего сложного — мы не одни их используем!

— Примеров вы мне так и не назвали.

— Быть может, речь о каком-то особенном способе чарования пары? — искал Никита. — Скажем, они имеют монополию на какой-нибудь хитрый код, расходующий заряд более экономично, тогда как мы довольствуемся базовым, простым…

Секретарь аккуратно приподнял патент и вынул из папки еще три бумаги.

— Код был приложен к их старой заявке. Читаете?

— Разумеется, — через зубы ответил Никита, почти выхватывая поданные листы.

Запись магокода он читал, подобно всякому, имеющему слух к магическим потокам и с детства вынужденному немало лет тренировать их сложение в блоки, повторы и функции. Мысленные приказы магов лишь со стороны казались легким росчерком — на деле управление невидимой энергией требовало навыка и ясной головы. Кое-какие приемы вроде защиты металла от ржавчины были доступны и ремесленникам, но серьезную работу с потоками осваивали только те, кто имел время и средства — то есть по большей части благородное сословие.

Живая магия зависела от ловкости и опыта, но чарование предметов было еще более мудреным — попробуй объясни энергии, как ей вести себя без мага рядом! Поэтому занудную артефакторику Никита не любил, но считывать записи блоков это ему не мешало.

Запатентованный магокод ушлых сапожников оказался почти точь-в-точь таким, каким еще со времен бабки фабрика Клементи чаровала свои знаменитые перчатки. Придраться, хоть убей, было не к чему — формально семья перчаточников годами ущемляла исключительное право старика Грассо и его почтенных сыновей.

Как сапожник исхитрился запатентовать этот несложный код? Бабка Тереза была не такой уж серьезной магичкой — основу чар наверняка не составляла сама, а выискала где-то и передала ремесленникам своей фабрики на доработку. Никита верил, что чары были в ходу не только на их предприятии, но и в самом быту горожан! Однако, как и намекал секретарь, примеры в голову не приходили — тем паче примеры более ранние, чем дата выдачи купцам злосчастного патента. Где теперь отыщешь доказательства?

Выпрямившись, Никита посмотрел на двери по другую сторону приемной. Очевидно, за этим кордоном располагался кабинет лиц более высоких, чем этот тщедушный страж пыльных архивов.

— Я должен говорить с кем-нибудь из комиссии, — уведомил с достоинством ответчик, еще не вполне определясь, что станет этим лицам толковать.

Секретарь слыхал такую грозную формулировку по десять раз на дню и подавил зевок не без усилия.

— Совет для рассмотрения заявок состоится через три недели. В иное время здесь никого нет, кроме меня.

— Я приду! — пообещал Никита, сверкая сталью в голосе.

Маневр снова оказался неуспешен.

— Комиссия не принимает лично — никого, без исключений. Письменное возражение вы можете оставить мне в любой день кроме воскресенья и праздничных дней. Бюро открыто с одиннадцати утра до восьми часов пополудни.

Секретарь аккуратно изъял три листа магокода, пока посетителю не пришло в голову их мять или делить на лоскуты. Копии, разумеется, заперты в нижнем архиве, но переписывать эти магические закорючки до ночи пришлось бы самому, а он еще надеялся вечером успеть на базар и взять с уступкой последнюю синюю курицу, из которой квартирная хозяйка будет месяц щипать ему мясо в жидкий капустный бульон.

— Подать вам чернила сейчас или потребуется прежде посоветоваться с вашими законниками? — уточнил он, сглатывая от гастрономических фантазий.

— Уж поверьте, я посоветуюсь! — с грозой отвечал посетитель. — И иллюстрации широкого применения этих чар я непременно отыщу!

— Само собой, — покивал секретарь, завязывая папку. — Однако, от сегодняшнего дня вы должны прекратить чарование во избежание передачи дела суду. Распишитесь об ознакомлении с претензией — форма лежит на столе.

Еще даже не обед, заныл ему желудок. Перчаточник, небось, теперь к своим пойдет, возмущаться за чаем со сдобой! Задвинув папку между сотнями прочих, тощих, как он сам, секретарь со мстительностью обернулся.

— Ах, да! И господа купцы настаивают на некоторой денежной компенсации за те годы, что вы неправомерно налагали код.

— Штраф? — перевел с бюрократического посетитель, замерев над открытой чернильницей. — О какой сумме идет речь?

Секретарь, старательно скучнея видом, огласил число.

Никита обмер — оно равнялось стоимости всей перчаточной мануфактуры и половины городской недвижимости, «приобретенной вашими предками несколько против закона».

«…Никогда еще не приходилось думать о том, что семейное дело может оказаться закрыто. Бабушка Тереза как живая стала в этот миг передо мной, держа в руках черную кружевную перчатку. Именно такой она огладила мне шею, когда в семь лет я утащил из буфета вишневый ликер.»

Из дневника Никиты Валенте

Глава 4. Две коллекции

В Итирсисе 23 мая, вторник

РУКАВИЦА

В рукавицу вѣтра не изловишь.

Тряхни рукавицей, ямщикъ! пошелъ.

Приложиться рукавицей, дать въ рыло.

Не купилъ батька рукавичекъ, пусть руки зябнутъ! ему на зло.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля

— Так что же, придется продать родовое гнездо? — переспросила тетушка Белла, нахмурясь.

— Я еще намерен побороться.

Никита с решимостью бухнул в чашку сливовый конфитюр. Капли чая плеснули ему на манжету, и он, поморщась, вытер их быстрыми чарами. Тетушка Белла деликатно подала розетку меда, найдя, что юноше требуется основательно замазать сладостью общение с тем возмутительным секретарем.

— Что же мы можем? — серьезно спросила она.

Дом, о котором теперь волновались, унаследовала старшая дочь Терезы, матушка Никиты. Она до сей поры и заправляла перчаточной фабрикой при участии мужа и сына. Овдовевшая младшая дочь Белла — матушка Софии — в производство особенно не входила и лишь получала процент от паев. Средств на покупку собственного дома при таком доходе ей не доставало, но они с Софией жили не совсем убого — нанимали квартиру из пяти приличных комнат с маленькой библиотекой и солнечной длинной столовой.

В ней-то Никита теперь докладывался тетушке Белле об утренней битве в патентном. Едва он доставил на квартиру Софию с ее кушаком, как старшая хозяйка велела прислуге нести самовар. Племянник не слишком отказывался – как предугадал голодный секретарь, к проблемам у «перчаточников» прилагались масляные булочки и сыр.

— В первую очередь — оспаривать претензию, — уверенно разъяснял он теперь свой единственный план. — Надежнее всего — доказать, что «неразлучной парой» в Ладии пользовались много раньше, чем купцы получили патент. Это отменит его действие.

Говорил Никита как о деле почти решенном, но сам, по чести, уже прилично растерял азарт. Еще ведя кузину с базара, он много бросал взгляд по сторонам, силился припомнить «широкое распространение» подобных чар — и ничего не приходило в голову. При всей простоте кода, кажется, только их фабрика его и применяла.

— А ею пользовались? — вдобавок уточнила проницательная тетушка. — Эти чары как будто не очень в ходу.

Никита вздохнул и зацепил мед витой ложечкой.

— К сбору доказательств нашей правоты придется подступиться основательно, — признался он. — Я пока не выяснил, с чего начать свой поиск. Будем советоваться с матушкою и отцом.

Их невеселый разговор отлично слышала из комнаты София.

Чай не полез ей в горло с самого начала — суть новостей кузен передал еще по пути. Не имея сил слушать тревоги по новому кругу, она тотчас ушла к себе и несколько времени стояла на пороге милой комнаты растерянно, как будто вынужденная уже прощаться с ней.

Она росла здесь сколько себя помнила. Детскую кровать за ширмой заменила другая — широкая, с пологом, в шкафах завелось больше книг, на месте уголков с кукольной мебелью встали сундуки для коллекции — а в окна открывался все тот же вид на задний двор с общим каретным сараем и дворницкой.

Старую детскую с печатью ностальгии на обоях София менять не желала. К тому же, у нее имелось дело, и она предпочла бы расходовать все силы на него, а не на переезды с пятью сундуками, занявшими нынче стену под окном.

Перевозить их еще половина беды — а не случится ли вовсе расстаться?

Подобрав юбку, София опустилась на колени перед самым правым сундуком. Открыла, чтобы сложить обретенный кушак, приподняла один пояс, чуть передвинула второй — и скоро обнаружила, что под печальную беседу из столовой беспомощно перебирает все предметы, собранные за годы усердных и вдумчивых поисков.

— Неужто мне придется вас продать? — шепнула она кушакам с болезненной, почти материнской сердечностью.

Ее любовь к роскошным деталям костюма случилась в семнадцать, когда она впервые вблизи повстречала крестьянку-невесту. София тогда как прозрела — та, кого привыкли полагать почти нищей, на своем празднике была облачена не хуже императрицы. Наряд смотрелся несколько кичливее, пестрее — но и куда разнообразнее дворянских туалетов.

Как опускался к земле тяжелый сарафан с золоченым галуном вдоль застежки! Какой цветочной вышивкой сияла рубаха лазурного шелка! А тяжелая жемчужная «сорока» с алыми бархатными хвостами до самого пояса! Невеста несла ее гордо — впервые надела на голову женский убор после всегдашнего девичьего венца. Ясно, такую роскошь крестьянка примерит всего лишь раз в жизни, а детали шьют и собирают поколениями, передавая трепетно из сундука в сундук — но именно в эти редкие традиционные наряды, прошедшие множество рук, станов и плеч, София влюбилась навеки.

Бабки Терезы ко дню этого открытия уже не было в живых пять лет — ох как София сожалела, что не хватилась раньше, не расспросила ее обо всем! Бабка ценила и понимала старые предметы, полжизни собирала рукавицы по всей Ладии. Где только ни была, куда ни сунулась! Даже в мир иной отошла по пути, на постоялом дворе близ столицы — трагически отравилась чем-то из тамошней кухни. Возможно, отчасти этим объяснялся стойкий запрет матушки на серьезный вояж для Софии.

Впрочем, по первости барышня о путешествиях не помышляла, а только выискивала на базарах и на улицах столицы элементы, могущие много ей порассказать. Вглядываясь, она все больше находила любопытства к поясам — неприметной, неглавной детали, но почти неизменно присутствующей во всяком платье всякого уезда.

Как-то на Рождество она, торжествуя, рассказывала за большим семейным ужином о том, что ей удалось раздобыть опояску, какую носят горожанки самого севера Ладии, и вдруг обнаружить в ней намек на южные узоры.

— Должно быть, их по Дивине завезли! — делилась восторгом она. — Уж на что наши девицы держатся традиции, а и то — подсмотрели в каком-то заморском товаре мотив и вплели! Как давно это было? И сколько, должно быть, в их нарядах смешано западного соседского, что торговлею по Ледяному морю занесло!

Дядька по отцу тогда повертел хрустальную рюмочку и рассмеялся ласково:

— Да ты у нас, голубушка, этнограф?

— Этнограф? — обмерла София.

С первых звуков этого бархатного слова барышня предугадала, что с ним теперь повяжется ее судьба.

— Императрица новую науку завела. — охотно пояснил ей дядька. — Говорит, Ладия стала широка, а кто в ней живет — до сих пор не изведано. С родной своей Гиарии выписала специалистов, они теперь по стране рыскают, коренных жителей новых земель расспрашивают — как те себя называют, кому поклоняются, какие сказки детям говорят и даже что едят и носят. Гиарцы давно научились такие записи вести, а наши только теперь подхватывают. Сведения эти нынче большую ценность обрели в науке. Ее нарекли «этнография».

У Софии даже сердце тогда заметалось — стало быть, это не блажь у нее, а наука!

«Только с ученого и спрос другой!» — осознала она и без долгих раздумий поступила вольной слушательницей в столичный университет.

Скандалу наделала — прорву! Что в университете, что семье.

— Разве плохо дома тебя обучали! — причитала матушка. — Языков знаешь — три! Книги заграничные тебе выписывали, в геометрии чар наставляли! Клавесин дорогой завели! На что тебе этот тривиум?

София и сама не ведала на что, но от лекций по грамматике, риторике и диалектике не отказалась. Назвалась ученой — так учись! Матушка еще полгода сетовала, но к весне занялась розами в дворовом палисаднике и с несусветными финтами дочери смирилась. Кузен Софию сразу одобрял — и пусть, что увлечения для барышни диковинны, зато глаза у ней горят, как не у всякой «благополучной»

— «Зато»! — обреченно передразнивала тетушка. — Тебе-то ее замуж не пристраивать.

В университете София оказалась не единственной из леди, но две другие были дамами замужними и на шепотки за спиной смотрели свысока. Им что! Главное, мужья махнули руками — прочие как-нибудь свыкнутся. Барышне Софии жить стало куда тяжелее — слава вольнодумщицы и реформистки летела впереди нее на каждый светский выезд. Надо ли говорить, что разумные кавалеры дальше танца с приятной девицей прожектов не строили? Да и танцы… София до сих пор краснела, вспоминая зимний вальс. Неужто она в самом деле уже перестала быть барышней — вальса не сумела пройти, так напугала этого приятного Роберто, что он и ритм утерял? Больше она его в людях не видела, а на чужие приглашения к вальсу вздрагивала и не выходила. Хватало других танцев, хотя бы не отравленных мыслью о мимолетной надежде и бесконечном позоре.

Но ни мазурки, ни изящная беседа, ни тонкий стан Софии не удерживали кавалеров, прослышавших об университете. Поговорить с увлеченною барышней они брались не без любопытства, во многом даже соглашались с ней, но будущего с сумасбродкою не видели.

— На что ей муж? — усмехались неслышно. — Всю страсть употребляет на добычу своих кушаков.

София кушаки не только собирала — «ученый» в ней потребовал зарисовывать узоры и подробно описывать, выявляя индивидуальные и общие черты. Во многих находились мотивы, свойственные исключительно отдельной местности — по словам ее дядьки, это могло быть полезно для археологии. София волновалась еще больше — к настоящим ученым она только собиралась подойти с вопросами, едва закончит свою пятую тетрадь. Часто листала четыре других и страшилась, что это все смотрится ребячеством, а не серьезной работой. Посмеются седые мужи: «Игрались бы вы лучше в куклы, барышня!»

Зато ее семья признала — лучшего хранителя для старой бабкиной коллекции им не сыскать. Три сундука расшитых рукавиц переехали жить в комнату Софии, наполнив «этнографа» трепетом вдвое. Они теперь стояли рядом с ее складом кушаков.

Поддавшись порыву, София пересела теперь к ним, отворила старый огромный сундук бабки Терезы с массивными бронзовыми ручками. Какие здесь хранились образцы! С каких только краев ни вывезены! Каким шелком и перламутром украшены! Многое со тщанием подписано — какая губерния, какой год… Неужели на пороге разорения обе коллекции придется продавать музею или иному собирателю?

Хотя и влюбленная в кушаки, София всегда с теплом рассматривала прочие предметы, какие удавалось подержать в руках. Рукавицы этой коллекции она знала почти так же хорошо, как бабка.

Вот местные, столичные — вяленые, расшитые красным по черному смешением техник, потому что в этот главный город Ладии от века притекало все.

Вот северные — кожаные на меху, цвета извечных тамошних льдин. Жесткий бабушкин почерк на вложенной внутрь бумаге уведомлял: «Арсийская губ., 7093». София вздохнула — давно уже рвалась поездить и сама, но матушка стояла на своем, и изучать оставалось базары.

Вот вязаные рукавицы, у которых на бумажке только год «7095». Они тонкие вовсе, хотя и двойные — по-видимому, южные, а зима там недолгая гостья. По синей основе, как по бездонному небу, сияли вышитые белым звезды — и не простые, а в шестнадцать кропотливых хвостиков.

София вгляделась и ахнула — точно такие пестрят на ее новом кушаке! Она-то думала, что скрещенные нити на нем дырочки затягивают, как нередко делали, спасая атакованное молью полотно — но это был вполне самостоятельный узор! Ученый в ней воспрял — стало быть, с одного они края! Но плечи тотчас и опали — на подписи бабкою не указан уезд.

Уж сколько раз София изучала эту пару, а все равно с надеждой порылась внутри — ну как где-нибудь в углу большого пальца затерялась вторая записка? Для верности она и вывернула рукавицу, только бумаги не нашла.

Зато открыла нежданно другое: на внутреннем слое неизвестная мастерица с прилежанием вышила сотни крошечных кругов, завитков и квадратов — неумело, но очень старательно имитируя магический код.

— Курица слепая! — поздравила себя София.

Как она за годы этой тайны не нашла?! Рукавицы стали теперь интереснее втрое!

Простые люди редко слышали потоки и не умели чаровать, но верили в силу начертанных знаков. Как видно, пытались и тут сделать из одежды артефакт одним лишь вышиванием символов, когда-то показанных кем-то из магов. Обычно в таких случаях мастерицы обходились несколькими знаками, а здесь нашли место целые строки весьма достоверного кода!

Магии на рукавицах от этого не прибыло, но София так и впилась в них очами, желая понять, пытались ли здесь повторить что-то близкое к истинным чарам или так, без всякого порядка набросали символы, больше заботясь об их красоте?

Она вчиталась в несколько строк — и попыталась немедля вскочить в захлестнувшем волнении.

Код оказался почти настоящий, более того, знакомый: на рукавице пытались повторить «неразлучную пару»!

«И это целые пятнадцать лет назад!»

Вот откуда бабка Тереза списала основу! Нашла где-то в пути, собирая коллекцию, цепко схватилась за идею, развила из нее производство! Бумажка с годом, впрочем, для бюро едва ли станет доказательством — но там, где бабка приобрела эту пару наверняка есть иные следы этих чар! Такие, которые патентное бюро оспорить не сумеет.

Только «там» — это в точности где?

Определенно юг, но как просторна Ладия! Впрочем, если судить по связи через звезды с кушаком — это юг берегов Дивины, что несколько сужает географию. София уже грезила: начать оттуда — и отыскать ту самую деревню, где народ издревле помнил чары, которые дерзнули запатентовать сапожники.

Сердце зашлось: теперь бы ехать вдаль, разгадывать любимые узоры — уже не из прихоти, а для спасения семьи!

Сладив, наконец, со складками юбки, этнограф вбежала в столовую. На ее пыл матушка с кузеном обернулись удивленно, но прежде, чем успели вопросить, она сама с торжеством подняла рукавицу на свет.

— Матушка! — с волнением произнесла София. — На сей раз, кажется, вы не запретите мне кое-какое путешествие.

«…Мы спорили до ужина, я уже вовсе отчаялась уговорить, но умница Никита понял дело и пообещал сопровождать! Матушка сдалась — я уже собираю вещи. Кушак беру с собой — на его южное происхождение самая надежда. Начнем под Кошкиным, а там — положусь на базар…

Ах, что же я делаю! Не будет ли эта весьма расходная поездка напрасной??»

Из записи на первой странице «Экспедиционной тетради №1 этнографа Софии Фиорелла»

Глава 5. Маг-погодник

В Ладии 27 мая, суббота

ОБОКОНИНА

Оконные наличники, набитые снаружи вкругъ краснаго окна четыре рѣзные доски. Обоко́нить избу, вырубить окна и врубить обоконіе.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И.Даля

Экипаж припал на бок в канаве — казалось даже удивительным, что стекла не лопнули и не осыпались внутрь. Все трое пассажиров, которым посчастливилось обойтись только шишками и новыми впечатлениями, теперь с дороги взирали на свой поверженный транспорт. Старший из ловцов Земского приказа двумя руками одернул мундир и оборвал минутное заупокойное молчание, подытожив недавний симпозиум:

— По завершении ремонта ожидайте в ближайшем по пути гостином доме.

— Есть ожидать, — вяло свел каблуки Роберто и едва их расцепил от клейкой глины.

Заниматься ей теперь охоты не было.

К должности мага-погодника он сперва подошел с прилежанием: до гладкости чаровал дорожные топи, облегчая ход колес по просторам Ладии. Три дня экипаж несся майскими дождями лихо, будто по зимнику, пока это проворство не увенчалось канавой.

Юношу никак нельзя было винить в поломке оси, только без транспорта в погоднике нужда отпала, да и ливень утих еще с вечера. Соратники — двое ловцов Земского приказа — велели кучеру выпрячь тройку и с нею отбывали вперед, к почтовой станции, требовать экипаж по казенной надобности. Они враз припомнили, что юный дворянчик среди них в самом нижнем чину, значит, его можно приставить к ремонту служебной кареты. Сами они — люди подневольные, имеют срочную таинственную миссию в дальнем граде, а кучер им еще сгодится при новом транспорте.

Званием Роберто был обделен по младости — не успел выехать в свой полковой корпус, когда глава Земского приказа личным прошением перевел его к себе. Сложная обстановка в столице заняла делом всех казенных магов, так что император дозволил забрать на время даже рекрутов с приличным даром, чтобы те помогали земским ловцам по пути. Среди подобных рекрутов оказался и Роберто.

Земский приказ отвечал за городскую безопасность — ведомство отнюдь не мирное и тем паче в государстве не последнее, однако юноша, уже чаявший удалой жизни с гвардейцами, изрядно закручинился.

С поездкой под ливнем в роли жалкого бытового пособника его примирило только то, что разрешили уже носить полковой мундир с шевронами маг-отряда, в котором он не был еще и ногой. Успел бы даже покрасоваться в форме на каком-нибудь балу, но после конфузного вальса Роберто избегал их, как чумы. Покидая отчий дом, он погляделся в зеркало, поправил шпагу и предпочел поверить, что судьба посылает ему шанс отличиться еще до начала службы, хотя цели путешествия земских ловцов по Ладии ему даже не сообщили.

«Отличился?» — желчно вопросил он сам себя, покуда временные сослуживцы брели за пасмурный горизонт, чавкая ногами и копытами.

Будь Роберто богат — пожалуй, они нашли бы крайними кого-нибудь из местных, но маг случился быть невысокого роду, так что путь его лежал теперь обратно, в ближайшую деревеньку, на поиски рукастых мужиков. Задачка занятная, ибо денежного довольствия на этот инцидент не предусмотрено — ремонт и проживание до возвращения спутников предстояли за счет, в основном, смекалки и скудных личных средств на крайний случай. Ловцы с чистой совестью рассудили, что коли чародей благородного сословия да при имперской форме от крестьян дармовой помощи не добьется — пущай лопух и голодает.

Провожая приказных глазами, Роберто мрачно постановил припомнить их заботу в будущем сиянии своей карьеры, после чего воротился к унылой реальности.

Ненавистный казенный экипаж покоился в канаве со всем служилым багажом.

«Растащат, а недостачу еще за мной запишут.»

Сдернув перчатки, Роберто запечатал дверцы чародейским кодом. Магам, конечно, препона хлипкая, но против местных собирателей должно хватить на сутки.

Юноша поочередно поднял ноги, с брезгливостью выуживая сапоги из грязи, сместился к поросшей травой обочине и зашагал обратно в деревню.

***

Домик запомнился магу еще проездом: до того походил на игрушку нарядной резьбой обоконин и большим коньком на крыше. Перед низкой оградой тянулся розовый шиповник, над крыльцом нависла осыпающая цвет черемуха. Роберто, строго положивший себе вытрясти помощь из первой же встречной души, счел за удовольствие найти таковую при этом самом домике.

Душа была тоже вся ладная, в беленой блузе с пышными рукавами, подтянутыми до локтей, и юбке-поневе из черных и оранжевых клиньев. Все свое усердие она дарила устройству трапезы на квадратном столе перед крыльцом — по его светлой скатерти утицами плыли коричневые чайные пиалы, над ними выпучил бока высокий самовар. Хозяйка упражнялась в дивном деле: примерившись, бросала на него гирлянду баранок. Обвисали те не по задумке, так что она снимала веревочку и повторяла декорацию. Рядом не видно было гостей, достойных подобной взыскательной сервировки, но старания в хозяйке от этого не убывало. У ее ног терлись коты с пятнами в цвет клиньев поневы, и хозяйка то и дело гнала их стройной босою пяткою.

Роберто напустил на себя вид бравый и вальяжный, подобрался к самой калитке из двух параллельных жердей с диагональной перемычкой, рассмотрел убранные по-замужнему косы и обратился зычно:

— Эй, хозяйка! Кликни мужа, мне его сила молодецкая нужна.

Хозяйка хотела обернуться, но по обычаю споткнулась о кошачьи спины, едва устояла и только тогда смогла посмотреть на пришельца. Звания она едва ли различала, но черную форму под серым дорожным плащом несомненно определила военной.

— В поле муж, — сказала приветливо, однако, с разумной осторожностью.

Роберто, чей сапог без магии давно напился бы жижи, посмотрел на молодку с большим подозрением — не дурака ли из него тут стряпают.

— Кругом теперь болото, что в поле делать? — пронзительно взглянул он из-под шляпы с пером и положил руку на калитку для строгости.

Та отшагнула чуть назад, снова натыкаясь на кого-то из котов.

— Болото знатное, — протянула она с уважением. — Вот и судят мужи, когда оно просохнет.

Такая сплоченность народного собрания нисколько юношу не убедила.

— Всей деревней? — уточнил он в растущем подозрении.

Молодка подтвердила, что конечно, в таком деле одной головой никак не обойтись. Из ее торопливого рассказа Роберто вывел, что все мужское население деревни, загнанное дождями под бабий пригляд, крепко ухватилось за повод хотя бы на день утечь на вольные трясины.

— Совсем никого не осталось?

Хозяйка развела руками, в одной из которых еще держала связку румяных баранок. Юноша за этой связкой проследил с большим вниманием, даже не пытаясь укрыть свой интерес — давно за полдень, а он только завтраком жив.

— К вечеру будут, — молодка немного покачала связкой, убеждаясь, что голодный взор ей не почудился.

Обычай велел накормить всякого странника, но несколько времени она изучала мужчину в сомнении.

— Стало быть, я подожду, — произнес Роберто ровно и положил руку на жердь, давая понять, что от него все равно не отделаться.

Молодка посмотрела куда-то ему за спину, и ее лицо вдруг осветилось радушием:

— Пожалуйте тогда и к столу, господин военный, — даже поклонилась она ему в пояс.

Роберто благоразумно отследил ее зыркание, не желая попасть на удочку и быть пришибленным какой-нибудь оглоблей. Однако, на его пустой кошель никто не посягал: перемену принесла ступавшая мимо ограды дородная баба. Хозяйка, видимо, почуяла угрозу, что видный странник может оказаться принят в соседкином дворе, принеся тому почет и ладную картинку. Подтверждая догадку, мимохожая крестьянка бросила ему:

— Вы у нее не больно-то брюхо набьете.

Роберто оглядел сервировку стола, не по-деревенски изящную, пересчитал пиалы, еще пустые, но ожидавшие снедь, и мысленно пожал плечом — ему достанет, не такой уж он проглот.

— Вы ее не слушайте, — добавила сама приятная хозяйка. — Она вам на меня наговорит, потому как муж меня из другого уезда взял, а не на ейной дочке женился. Сядьте, нашим столом не побрезгуйте.

Снисходя к ее ревности о славе дома, Роберто столом не побрезговал. Молодка усадила его на лавку перед уличным столом так, чтобы гость хорошенько смотрелся с любого конца деревни.

— Самовар, на беду, только поставила, погодить придется, — извинительно расхлопоталась она, выбирая для гостя самую красивую из одинаковых пиал.

Юноша этим радением смягчился и даже сложил свою шляпу и плащ рядом на лавку. Хозяйка едва не плеснула руками.

— Позвольте одежку вашу, — она учтиво прицепила щеголеватую шляпу повыше, на завиток обоконины. — Чего доброго, кошки перо обдерут.

Роберто понял, что и его шляпа, и он сам сделались новой декорацией двора, и отрабатывать обед ему придется внушительным царственным видом. Юноша не возражал и аккуратно придвинул пиалу холеными барскими пальцами. Молодка их, по-видимому, отметила, и положила перед гостем связку баранок.

— Что Бог послал, — пояснила она, после чего укрылась в доме.

Роберто ждал ее под нараставший клекот самовара. Желудок тоже стал говорлив, и гость отломал баранку от связки. Хруст, раздавшийся при этом, гостю понравился мало — кажется, выпечке пошел не первый день. Не будь маг страшно истощен от чарования дороги — бросил бы сухую баранку на стол. Однако, он уже не дома — пора учиться от любых кушаний нос не воротить. Роберто неизящно вгрызся в угощение дальними справа зубами.

Хозяйка вышла через несколько минут. Баранка стала испытанием для челюсти, и юноша успел размечтаться, что ему, наконец, предложат свежих щей или пышный горячий пирог, однако щедрая рука приставила к пустой пиале маленькую плошку меда. На самом ее краешке зоркий Роберто рассмотрел мушиное крыло — по-видимому, остальную часть только что вынули оттуда. Скорее всего, пальцами, а на серебряными сахарными щипчиками.

Роберто поглядел на крестьянкины руки, вздохнул и поскреб половиной баранки по дну, подбирая загустевший мед изломом. Хочешь не хочешь, а магу после долгой работы до зарезу требуется сладкое. Жуя, он краем глаза осматривал двор — не прячется ли где-нибудь хозяин, который якобы где-то «на поле»? — но дворик был мирен и тих. Два кота вальяжно перешли мыться на завалинку, черемуха в безветрии молчала, а под забором не ходило даже кур. Роберто отметил, что и сам забор, скрытый с дороги буйным шиповником, изнутри мог рассказать побольше: короткие вкопанные жерди заметно подгнили, а длинные горизонтальные на них — местами поломались, местами отсутствовали вовсе.

— Чаю изволите с мятой или так? — спросила, однако, хозяйка, когда самовар подошел. — Кофей весь вышел.

Роберто так и не угадал, в самом ли деле кофе добрался до этих глубин, или хозяйка только красуется знанием столичной моды, но в чай разрешил бросить мяту — все лишний листочек пожевать при нынешнем изобилии. Мята оказалась сушеная и поплыла по жидкой заварке темно-зеленым сором.

Впрочем, даже такой аскетичный и поздний обед после семи баранок и трех горячих пиал с мятой разморил путника тяжкой дремотой. Под ним, наконец, ничего не тряслось, ему не приходилось чаровать пути или подпитывать в полусне купол от вечно голодных клопов на постоялых дворах. Здесь еще толком не проснулись к лету даже комары.

— Муж скоро? — снова спросил он хозяйку.

— Они там, поди, не торопятся, — пожала та плечами.

— Кому же ты сервировала?

— А что, — оскорбилась молодуха, — самой нельзя нарядно чай покушать?

«Нарядно, да негусто», — заглянул маг в пустые пиалы, оказавшиеся, к тому же, почти все с щербинами по тем сторонам, которые были отвернуты от улицы.

Он подавил зевок. Решив, что спрашиваться здесь резона нет, невзначай перебрался на завалинку под собственную шляпу. Коты не двинулись, но юноша втиснулся сам и припал спиной к углу между серой бревенчатой стеной с торчащей паклей и шаткими перилами крылечка.

Хозяйка поглядела на это в сомнении, но обнаружила идущую назад соседку, и этим вновь укрепилась в щедрости и странноприимстве. Едва дождавшись, чтобы та прошла вровень с шиповником, молодка шагнула к Роберто и объявила с преувеличенной звонкостью:

— Если вы еще не сыты, господин военный, то заберите себе и в дорогу. А надо — еще напеку!

Маг сонно обнаружил, что к нему тянется платок с бахромой, куда завернута последняя окаменелая баранка. Роберто поленился отказаться, убрал платок запазуху и за этим подвигом почти бросил бороться с тяжестью век. Вспомнил только о мелочи, приоткрыл один глаз и уточнил, как именуется такая хлебосольная деревня. Тускло удивившись поэтичному названию «Малиновый Ручей», утомленный погодник совсем окунулся в дремоту.

«Малина… Стол для ина, нет ни блина… Кругом глина…»

«Ночлег еще искать придется, — шевельнулась досадная мысль, — ждать своих не один день… Сбежали, подлецы, «служба» у них… Надо было шпагу взять из экипажа для острастки деревенских, зря в углу кареты и оставил… Ишь ты, Малиновый Ручей…»

Негодных сослуживцев затмил приятный вид склонившихся к ручью кустов, прозрачный майский лес — и ни следа двухнедельного ливня…

Хозяйка растолкала гостя часа через два.

— Проснитесь, господин военный! Мужики наши идут.

Роберто тяжело открыл глаза, сомкнутые «на минуточку». Оказалось, во сне он несолидно сполз, приоткрыл рот и запрокинул голову, так что первым над собой обнаружил скат крыши со старым осиным гнездом. Проморгался, сел, припомнил, где сидит и не сразу решил, радоваться ли навыку так спать в любых условиях — или следует серьезно укорить себя за штатскую беспечность.

Солнце уже висело низко, издали помыкивало стадо, которое пастух тащил в деревню ночевать. Через калитку на двор входил парень в лаптях, обернутых глиной, как шубой. Молодка тотчас радостно метнулась к мужу, заговорила, оборачиваясь на Роберто, и тогда с улицы на двор охотно завернула за хозяином и прочие пришедшие от поля мужики. Числом их набралось около дюжины, все с потом на рубахах и настороженными любопытными глазами. Коты понятливо слетели с нагретой завалинки и затаились под столом.

В отличие от них, безземельный Роберто не имел большого опыта знакомства с деревенскими. Он поднялся, отгоняя вязкую дремоту, но пока не очень представлял, каким тоном обращаться к мужикам. Силы в маге было порядочно, только сходу пугать единственных помощников — недальновидно. Кроме того, среди столичной молодежи крепли настроения о равенстве сословий, и в некоторые моменты Роберто их, пожалуй, разделял. Как на это смотрят сами крестьяне, он еще не имел случая выяснить — весьма вероятно, что из одного лишь гуманизма они не ринутся под ночь вытаскивать его карету.

Видя, что первого слова ждут от него, Роберто неторопливо поздравил земледельцев с завершением надоевших всем дождей и возможностью начать полевые работы. Мужики слушали и кивали, а хозяин скользил глазами по столу, кажется, пересчитывая состоявшийся убыток. Рядом с ним внимательнее всех смотрел другой — высокий, полулысый, с носом чуть на бок в память о лихом молодчестве, давно растаявшем в годах. Роберто мысленно назначил его старостой и обращался исключительно к нему. Речь свою маг завершил почти с небрежностью:

— Из-за дождей этих моя карета в канаву заехала — помогли бы, что ли, вытащить.

Не то, чтобы его очень удивило общее ответное молчание — энтузиазма юноша не ждал. Однако, надежда все-таки таилась и теперь с неприятным осадком угасла.

— Здесь недалеко, — добавил он.

Задумчивая складка залегла между бровей у старосты.

— За перекрестком, что на Квашнин поворачивает? — переспросил он с пониманием.

— Да, да, — обрадовался Роберто, припоминая кривую табличку. — Как раз на повороте и снесло.

— Проходили мы мимо нее.

— Знаете, стало быть!

— Далековато.

«Бездельники!» — плюнул Роберто.

Весь день на болоте сидели, «гадали, как сушить»! От усердия аж огненной водой изо ртов тянет.

— Вы, кажется, ребята крепкие, — напомнил он уже без лишних ожиданий.

— Это оттого, что знаем время работе, — согласился высокий за всех.

Определенно, он тут был за главного — и очень неудачно на полголовы выше Роберто. Юноша принужден был смотреть немного снизу вверх.

— Стало быть, завтра? — спросил терпеливо.

Староста переглянулся с мужиками — взаимная порука, очевидно, крепко связывала жителей села.

— Завтра-то денек воскресный, — напомнил он, — какая работа…

Сговаривать на понедельник? Роберто вздохнул, припомнил беседы с приятелями под зеленой магической лампой о свободе и всеобщем крепком братстве, открыл свой благородный рот и гаркнул:

— Магу Земского приказа при исполнении не сметь отказывать! На государственное преступление идете!

Шеи мужиков тотчас укоротились в защиту. Что уж решило вопрос — слово ли «маг» или упоминание столичного Приказа — но желания залезть на печи поубавилось.

— Раньше чего не сказали, господин маг? — проворчал староста. — Показывайте, что ли, где ваша бедовая карета.

«Вот тебе и равенство», — проклюнулась мерзкая мысль у Роберто. Посмотрев на хмурые лица, «господин маг» вздохнул и сказал больше для собственной совести:

— Управитесь без лишних споров — я ваше болото сушить помогу.

«Малиновый Ручей отстоит на тридцать верст от Нанска и представляет собой удивительное сочетание декоративности и гнили. Трудно даже сказать, питаются ли его жители чем-нибудь, кроме вида нарядной сервировки на столе. Связка баранок, ставшая моим единственным обедом, весьма вероятно являлась только украшением и эту роль исполняла не меньше, чем с прошлого года.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа.

Глава 6. Карету мне!

В Ладии 27 мая, суббота

КАРЕТА

Рыдванъ, колымага, повозка съ крытымъ кузовомъ на пружинахъ.

Счастье ѣдетъ въ каретѣ, а съ умомъ идетъ пешкомъ.

В каретѣ цугомъ по грибы не ѣздятъ.

Карета не карета, лошади не лошади! все щегольское, много прихотей.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Пока Роберто с деревенскими добирался на телеге к своему экипажу, его не оставляла мысль о странностях развития карьеры: имея на плечах форму боевого мага, он отчего-то из погодника собрался переделаться в аграрника. Впрочем, до обещанного осушения болота было еще далеко — сегодня вытащить бы транспорт, завтра у деревенских «день воскресный», а полем можно будет заняться в понедельник. Все, что отложено «на понедельник», обычно вызывает куда меньше отторжения.

Рыжая лошадка, в гриву которой молодуха напоследок прицепила две ромашки, волокла телегу не без трудности — кроме юноши в ней поместилась артель из пяти самых крепких выручателей, гора старых досок и десяток собранных по дворам толстых веревок. Роберто принужден был сесть на козлы рядом с возницей-старостой и возобновить чародейское дело. Со сглаживанием пути до места дотащились в полчаса, сумерки лишь едва обозначились над неохватным ладийским простором.

Перекресток, где старенькая черная карета приказных не вписалась в поворот, лежал посреди луга и кроил его на четыре больших лоскута. Каждая часть была одета тонкой майской травкой и обильно утыкана разлапистым неистребимым ивняком. Левая сторона шла несколько на бугор, а в остальном края могли бы показаться одинаковы — только мужики предупредили, что здесь сошлись земли четырех очень разных помещиков.

— Повезло вам, господин маг, — сказал староста, завидя издали крышу кареты, — что вы свалились в левую канаву.

Везение Роберто показалось все-таки сомнительным.

— Чем она так приятнее правой?

— Правой Плишик владеет. Он бы вашу колымагу ни за что не отдал. Что на его землю упало — можно назад и не спрашивать.

Роберто усомнился, но не стал обсуждать с мужиками здешних дворян, только полюбопытствовал:

— А ваша община на чьей земле арендует?

— Маллина.

По равнодушному тону старосты Роберто решил, что вся община почитала этого Маллина еще недурным вариантом, куда как удачнее «старого Плишика».

— А левую сторону Нозли держит, — продолжил староста, почесав сбитый набок нос. — Этот мешать вам не станет, разве только… Гляньте, не сам ли он ходит? — вдруг обернулся он к своим в телеге, так и не завершив предречения.

— Точно, — разглядел коренастый парень с острыми глазами чуть навыкате. — Принесла нелегкая.

Роберто тоже заметил мужчину средних лет, который шагал вдоль канавы туда и назад, нетерпеливо трогая себя за бакенбарды. Шляпа сидела несколько набок, синий камзол был расстегнут и на поворотах хлопал его по бедрам. Оседланный конь бледной масти болтался рядом и с интересом поднял голову на рыжую кобылу в ромашковом уборе.

— А! — вскричал и мужчина, завидев телегу. — Явились! Думал, уже самому придется вытаскивать.

Кто обязал его вытаскивать чужую карету, Роберто в толк не взял — вроде бы за этим барином мужики не обозначили стремления забрать себе любую находку. Юноша спрыгнул на подмороженную чарами землю и только успел подойти на три шага, как обнаружил, что его рука подскакивает от пожатия.

— Как это вы ее бросили? — стал шумно пенять неизвестный. — Вы знаете, какие здесь разбойники?

На его правой манжете вместо двух пуговиц торчали белые оборванные нити, что придавало ему тоже вид если не лихой, то все-таки не слишком утонченный.

— Роберто Марини, к вашим услугам, — механически среагировал юноша, убедившись, что это подвижное лицо ему ни в какой степени не ведомо.

— Нозли, Герман Эдмондович, — подтвердил встречный слова мужиков.

Представившись, он записался в такие друзья, что бросил уже всякую формальность.

— Где ты эту шайку взял? Надо было сразу ко мне, я бы тебе таких крепышей выделил! Богатыри!

Роберто только успевал моргать — куда это к нему, когда они впервые видятся? За какие подвиги его помощники вдруг стали шайкой? К делу они приступили без огонька, но сметливо — не стали греть уши или дожидаться указаний, а под окрики старосты принялись тянуть с телеги доски и сколачивать грубый настил.

— Простите, разве я мог знать, где вас найти? — бездумно уточнил Роберто у помещика.

— Тут меня каждый знает! Спросишь Нозли, тебе сейчас же укажут, — энтузиаст махнул рукой на убегавшую за перекресток дорогу, перед которой карета Роберто как раз повернула и улетела в канаву. — Там и деревня моя, и усадьба. Такая, брат, усадьба — ты точно такой не видал! Вот еще левое крыло дострою…

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — сказал Роберто и аккуратно обогнул навязчивого Нозли, чтобы добраться до края канавы.

Ему было совсем не до архитектурных лекций. Староста и коренастый парень уже забрались туда с веревками и черенком лопаты, чтобы хоть как-то зафиксировать поломанную заднюю ось. Они тотчас измазались в земле, крепыш еще и поскользнулся раз, так что замызганную раму и окосевшие колеса щупали уже без осторожности. Трещин не было — и то хорошо, а дубовая ось пополам — дело обычное.

— Назад потянем? — как можно деловитее окликнул их Роберто. — Крючья с обеих сторон имеются, а впереди как будто крутоват уклон.

Староста голову поднял, но ответить не успел.

— Вперед нужно! — уверенно вмешался Нозли. — Кочку срезать — и всего делов. Я твою шайку, так и быть, чарами поддержу — зад колымаге подымем.

— Благодарю, я и сам поддержу, — оскорбленно заметил Роберто.

Нозли живо отклонился, разглядывая черную форму.

— Какого полка, говоришь? — спросил он.

Роберто ничего такого еще не успел говорить, да и теперь потерялся. Чей он теперь маг — будущего полка или пока что Земского приказа? Совсем не хотелось начинать здесь пояснения своего временного статуса и хвастаться малопочетной миссией погодника.

— В Первом Итирсийском состою, — увернулся он.

— Врешь! — с буйством обрадовался Нозли. — Я там двадцать лет, как один день! Что за славные ребята! Рейрина знаешь? Какие он трюки в седле выделывает!

Роберто, разумеется, не знал, но безо всякой лжи отговорился, что числится в магической пятерке, а не среди господ кавалеристов. Нозли это никак не смутило.

— Встретишь, так скажи ему от меня, что он подлец, но долг ему прощаю. Представь, он мне гнедую продул и до сих пор не расплатился.

— Я передам, если господин Рейрин еще служит…

— Только сам в карты с ним не садись — тебя, зеленого, мигом обчистит.

— Благодарю за совет.

— Впрочем, я тебя научу, как и такого обставить.

Это совсем не вдохновило Роберто — и за сукно садиться с этим Нозли вовсе не хотелось, и наука эта, кажется, могла дорого обойтись. Денег без того почти не было, из ценного — одна фамильная шпага в карете. Вообще он здесь теперь крутился не для бесед с кавалеристами.

— К несчастью, как видите, я пока занят другим, — напомнил он, и снова показательно уставился в канаву.

Коренастый за это время кое-как забрался на подножку лежащей кареты и обернулся теперь извинительно.

— Вещички ваши надо б выволочь, — объяснился он, — все подымать будет легче.

Роберто кивнул и собрался растворить полог над экипажем, когда парень сам дернул дверцу наверх и беспрепятственно нагнулся внутрь.

Оставленной магической защиты не было в помине.

Не веря, Роберто напряг свой чародейский слух и выругался — за болтовней этого Нозли не услышал, что карета давно уже открыта всякой любопытной твари.

— Стой! — крикнул он парню. — Ну-ка слезай.

Тот с непониманием глянул на мага, но отметил сведенные брови и спорить не стал, отползши обратно в канаву. Роберто замер на краю дороги, прослушал корпус, двери, крышу — и нигде не нашел своих чар, только остаточный заряд впитался в бронзовую ручку. Маг протащил невидимое щупальце вовнутрь и, холодея, не обнаружил под сиденьями ничего, кроме упавшей бумаги — разрешения на выезд из столицы для «мага Роберто Марини двадцати лет, по особому поручению».

Смяв вытащенную бумагу в кулаке, юноша закрыл глаза и обратил лицо к темнеющему небу: в карете не было ни аскетичного саквояжа с переменой рубах и белья, ни казенных сундучков с посудой и прочей дорожной мелочью, ни ларя с письменным набором, выданным Приказом для отчетов. Канула и собственная книжица, куда время от времени бросал несколько строк по личному порыву, но — самое кошмарное! — исчезла шпага с фамильным гербом.

Лишиться шпаги — несмываемый позор. Много страшнее дурацкого вальса.

Роберто медленно обернулся к кавалеристу.

— Вы здесь кого-нибудь видели?

— Уволокли что? — вскинулся тот. — Я тебе говорил, здесь кругом разбойники, особенного у Плишика…

— И не простые, — глухо прибавил Роберто.

— Так ты свою тарантайку зачаровал? А я все думаю — как ты ее здесь оставил? Оттого сперва и не поверил, что ты не маг.

— Когда вы подошли, чар уже не было?

Нозли вскинул руками:

— Ни блока! Как только сняли, скотские морды? Мага разве с собой привели… Ты, небось, ловко чаруешь?

Вместо ответа Роберто поневоле осмотрел и болтуна, и его лошадь — с этого сталось бы вытащить все самому. Только припрятать на себе такое негде. Юноша сжал и разжал кулаки, осмысляя известия.

— Давно вы здесь?

— Второй уже час дожидаюсь. Умаялся, но и оставить так не мог — сразу понял, что это порядочного человека транспорт. Скольких охламонов я от нее отогнал! Да кто же знал, что тут уже обчистили.

«Второй час!» — опал внутри Роберто.

Кто бы ни вскрыл защиту — он уже за тридевять земель. Юноша посмотрел под ноги, но по грязи десяток раз прошелся Нозли, а после потопталось несколько лаптей — следов разбойника не сыщешь, даже если маг их за собою не убрал.

— А ты куда едешь? — вдруг прицепился Нозли. — Сундуков ты своих не найдешь, и не думай. Куда надо — я утром тебя на своих отвезу. А эту развалину брось, дрянь карета.

— Как это я ее брошу? — изумился Роберто, представив будущее объяснение со временными сослуживцами. — Она казенная. Да я не спешу, дело у меня поблизости. Пока ее чинят, как раз завершу.

Теперь не миновать посещения хотя бы какого-то города в этих краях — придется к местным ловцам идти, заявлять к поиску свои пожитки и, стыд сказать, родовое оружие. Очень не хотелось афишировать потерю шпаги — но самому теперь не возвратить.

— В Нанске, что ли? — переспросил Нозли, точно удивляясь, что у там кого-то может быть дело.

Нанск, значит. Роберто о таком даже не слышал никогда, но выбирать ему не приходилось.

— В нем самом.

— Ну, я тебя туда утром отправлю. А переночуешь у меня.

Вопрос ночлега Роберто до сих пор откладывал. На крайний случай загадал пристроиться обратно в дом с баранками, но приличная усадьба вместо голодной избы звучала куда привлекательней. Впрочем, буйство хозяина заставило усомниться, дадут ли гостю там хоть сколько-то поспать.

— Если я вас не стесню, — вежливо уточнил юноша.

Нозли хлопнул его по плечу.

— Какие церемонии? Мы же с тобой одного полка!

— Господин маг? — коренастый парень решился осторожно выглянуть из-за дальнего края кареты. — Мы тащим ее или что?

Кругом на Роберто смотрели в ожидании не слишком довольные глаза — пособники желали бы давно сидеть в избе за ужином. Староста бросил привязывать палку к оси, двое крепышей замерли с молотками над настилом, мужик в полосатых портах перестал выпрягать из телеги рыжую кобылу, которой теперь предстояло тащить экипаж. Роберто вспомнил свое одичалое «Стой!» и вздохнул.

— Тащите, ребята. Вещи вам разгружать не придется...

Карету выдернули через час.

Мужики перемазались по уши. Магам посчастливилось — они были в грязи лишь по колено, но вымотались тоже, силой чар поднимая заднюю часть экипажа. Когда тот, наконец, со скрипом пошел по настилу в нужную сторону, не кренясь больше обратно в яму и не отдавливая ног, округа огласилась поздравительными воплями, равно довольными и у пятерых мужиков, и у двоих благородных.

Нозли вытер лоб и тотчас же зашумел, что у него лучший кузнец на всю Ладию, оттого и буксировать нужно к нему, в Соловьи. Имена деревень, как отметил Роберто, в этих местах попадались один другого поэтичнее, но мужики из Малинного ручья к Соловьям волочься отказались наотрез — крюк выходил им часа на три.

— Лучше уж мы обратно, господин маг, — серьезно сказал староста и с недовольством скосился на Нозли: — Кузнец у нас отыщется не хуже.

Сумерки сидели уже плотные, так что господин маг внял их мольбам и государственной изменой больше не припугивал.

— Забирайте, — разрешил он милосердно и все-таки добавил: — Завтра под вечер приду — чтобы была готова! Тогда и про поле ваше условимся.

Рыжая кобыла деревенских бросила последний томный взгляд на бледного коня и покатила карету по южной дороге. Телегу привязали позади, и мужики пожалели лошадку — сами побрели пешком, зевая, ворча и на ходу вынимая занозы. Роберто тоже принужден был размяться — хотя новый знакомец и обещал райские кущи в поместье, но нынче конь при нем был только один, так что добираться пришлось на ногах. Сам Нозли ни на миг не умолкал, шагая рядом и всякую минуту хватая Роберто за локоть, чтобы показывать ему в темноте то свою рощу с «вот такенными боровиками по осени», то озеро с «зеркальными карпами», то дальний луг, где «зайцев, поверишь, можно руками ловить».

Несмотря на это изобилие, в усадьбе их не ждали даже какие-нибудь стылые позавчерашние потроха. Вернее сказать, там их и люди не ждали. Нозли долго тряс чугунные ворота, пытаясь дозваться до ключницы, в конце концов перелез решетку и умчался поднимать дворовых. За эти несколько минут Роберто окинул глазами дом между садовыми деревьями, но смог только отметить, что тот как будто весь деревянный, в два полных этажа и имеет высокое крылечко наподобие старого терема.

Нозли вернулся, впустил гостя и коня: второго отдал заспанному конюху в какой-то огромной рубахе, первого — повел в самый дом.

— А? Что я говорил? Ну сказка! — хвалился он, указывая на резные столбики крылечка, однако, двинулся не по нему, а скользнул в черную дверь в правой части нижнего этажа.

Роберто пробрался следом, ступая осторожно и щупая руками косяки. За крохотными сенями обнаружилась кухня — темная, как весь терем. Нозли кинулся за печь и разбудил молодую кухарку.

— Почему в кастрюле уже пауки селятся? — напустился он.

— Так нету вас со вчера,— села на лавке та. — Вы разве не с трактира, по обычаю?

— Не видишь — гость у меня! — показал хозяин на Роберто и досадливо махнул. — А, ну тебя, безрукая. Тащи хоть из буфета что — в горле давно пересохло.

Роберто вздрогнул, представив, как сейчас зальет пустой желудок и в чужом доме забудется так, что перестанет беспокоиться об ордах шляющихся где-то невдали разбойников. Не слишком доверял он и хозяину, а с ним, похоже, дегустацией не обойдешься — не отпустит, пока не уложит под стол. Так размякнуть нельзя — только не здесь и не нынче.

— Нисколько не пересохло, — заверил Роберто, — да и сыт я с обеда еще.

— Что это значит — ты сыт? За спасение твоей колымаги рюмку поднять нужно! Какая у меня рябиновка! Вот я тебе только понюхать дам — не устоишь!

«Этого-то я и опасаюсь, что на ногах потом не устою.»

— Вовсе не нужно, — повторил юноша. — Скажите, где мне можно лечь, я по-солдатски плащ под голову закину…

Когда успел столичный маг так проникнуться армейской жизнью — он и сам еще не понимал, но готов был действительно устроиться в любом углу, только бы скорей настало утро и посвежела голова после дороги. На рассвете он вырвется в город, подкрепится хорошим трактирным обедом и заявит в местный Приказ о пропаже. Пока не вернутся свои — ему все одно деться некуда.

— Пес с тобой, ложись хоть тут!

Нозли распахнул дверь в маленькую боковую комнату и ткнул пальцем на кушетку у стены.

— Перину тебе принесут, — обещал он язвительно и развернулся обратно к буфету. — Ну и гвардеец нынче пошел! Обмельчал Первый Итирсийский!

«С первого вечера я не вполне разглядел дом — снаружи стала ночь, проходные комнаты не освещались, а бодрствование с хозяином в столовой потребовало бы от меня железного желудка. Эта вековая тихая усадьба только смутно почудилась мне диссонирующей с обликом Германа Нозли, склонного завивать вокруг себя ураган слов и событий.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа

Глава 7. В городе Н

В Ладии 28 мая, воскресенье

БЛАГОЧИ́НІЕ

Послушаніе, порядокъ, спокойствіе; приличіе, благопристойность. Всякій самовольный, тѣмъ болѣе буйный, поступокъ нарушаетъ благочиніе.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И.Даля

Рассвет Роберто, разумеется, проспал.

Поднялся он в десять часов, о чем ему доложила кукушка. Не добудилась бы и она, но еще громче принялся ворчать пустой желудок. Сев на кушетке, при свете Роберто прежде всего обнаружил, что постель ему предложили не совсем свежую, в желтых от времени пятнах, а после этого вдруг осознал, что на дворе почти лето.

«Ишь ты!» — подобрался он к окну.

Седмицу в дороге — а только теперь разглядел, как зажирнела зелень после дождей и как воздух налился близким июнем. Все-таки деревня дурила голову какой-то особенной глубиной после столицы и постоялых дворов. Нынешняя спаленка на первом этаже почти не отделяла от этой неспешной насыщенной жизни.

Сад за окном торчал сам по себе, без ухода, и едва ли от него можно было дождаться годного плода по осени, зато глаз находил себе отдых в его густоте. Не везде еще отцвела сирень, и между ее раздавшихся старых кустов бродили рябые и белые куры. Перед домом пил из лужи серый кот, девчонка с косой, возрастом невеста, обошла его дугой, неся корзину яиц к черной кухонной двери. Навстречу ей невзначай бросился чернявый парень в огромной рубахе будто не со своего плеча, и по этой детали Роберто припомнил, что уже видел его этой ночью.

Конюх! Он-то и нужен был гостю немедля, пока Нозли не перехватил беспощадной беседой. Роберто распахнул окно.

— Эй, голубчик! — позвал он парня, стараясь не слишком шуметь. — Барин вчера обещал, что выделит мне, на чем в город съездить. Запряги там, что есть, а лучше — оседлай кого покрепче.

— Не знаю, — почесал в затылке конюх и с сожалением поглядел вслед девице, обогнувшей и его как лужу, без внимания. — Мне хозяин ничего не говорил.

Еще бы! Роберто уже отметил, как мало придавал значения собственным речам господин Нозли.

— Точно обещал, не менее как дважды. Седлай живей, я тороплюсь!

В подтверждение этого факта, Роберто нашарил на стуле мундир и стал тотчас в него паковаться. Умоется где-нибудь по пути — прежде всего нужно вырваться.

— Седлай! — повторил он тем суровым тоном, который поневоле стал развиваться в нем со вчерашнего дня.

Не дожидаясь и согласия, перепрыгнул через подоконник в сад, глянул в спину ушедшей девицы и прибавил негромко:

— Если не забуду, ленту в городе какую зацеплю. Подаришь.

Вчерашний бледный Летун был подготовлен в четыре минуты.

Конь показался Роберто много приятнее хозяина. Нрав у скакуна обнаружился мирный, а языком он трепать не умел и лишь пошевелил приветственно ушами, точно узнавая в новом седоке вчерашнего знакомца. Для укрепления начавшейся дружбы Роберто без сожаления вытряхнул ему последнюю баранку из платка, и та, хрустнув, пропала за большими белыми зубами.

После нескольких дней пассажиром скрипучей кареты Роберто был счастлив найти себя, наконец, высоко и в седле. Даже промокшие поля в испарине от солнца с этой позиции смотрелись много романтичнее, а тенистые полосы леса вовсе превращали путь в прогулку. Один раз на холме промелькнула деревня (конюх, поясняя дорогу, назвал ее Плищихой по имени тамошнего барина), но остальной пейзаж разбавляли только редкие крестьяне, ворчащие на месиво под ногами, и телеги, тянущиеся в город по делам.

Сам славный Нанск обступил старый тракт через час. Сначала он проявился в виде просевших изб, но через три улицы дома стали повыше и покрепче. Воодушевленный, Роберто сбавил рысь и стал присматриваться к вывескам, решив добраться до самого центра и потратиться на завтрак поприличнее. Через пять улиц город закончился.

Растерянный столичный маг посмотрел на последний ряд избушек за низкими плетнями и развернул Летуна. Кажется, стен древней крепости здесь не повстречаешь, так что следует искать иные признаки благопристойного центра.

«Например, тюрьму», — понял Роберто, очутившись перед голубеньким каменным домом с решетками.

Здание казалось гордостью Нанска — оно блестело новизной и маслом. По-видимому, городу был свойственен задел на крупное строительство, поскольку напротив тюрьмы между домов зияла плешь c прорытыми по периметру ямами для фундамента. Размах восхищал, но впечатление несколько портилось розовыми люпинами по их краям — Роберто был далек от зодчества, но, кажется, этим заготовкам шел не первый год. Людей на стройке тоже не было заметно.

Жителей в Нанске в целом ему показалось немного. Экипажей он видел не более двух, верхом совсем никого не встретил, а пешие горожане рассыпались после обедни из соборов и брели по торговым делам, но их число было далеко от толпы. Проследив сосредоточенно за парой шумных приятелей-купчиков, Роберто обнаружил, наконец, в трех шагах и трактир.

Трактир «Трактир» был подписан мелом на двери — не удивительно, что Роберто его пропустил. Заведение не нуждалось ни в каком ином заглавии для привлечения к себе мужей голодных и алчущих. Длинная нижняя зала встретила низкими балками и жаром горячей пищи от двух десятков плотно занятых столов — вот где собралась немалая часть населения. Подавали густые щи с веселым рубленным укропом и котлеты (по аромату — рыбные), но это казарменное однообразие здесь никому не портило аппетита. Желудок Роберто тоже звучно возликовал.

На этот глас около юноши остановился половой с горой пустых тарелок. Оглядел черный мундир почтительно и указал подбородком на лестницу около кухни.

— Выше свободны две комнаты, господин гвардеец, для желающих вкушать без суеты.

«Господин гвардеец» мысленно прикинул наценку за этот комфорт. Можно было, конечно, опять применить прорезавшийся здесь командный голос и после обеда не дать ни луны, только совесть еще шевелилась, да и в городе придется задержаться — лучше не ссориться с единственным в Нанске трактирщиком. Отказать в столе тот дворянину в форме не осмелится, но в кашу ему плюнет запросто и с чувством.

— Я здесь поем, — сухо ответил Роберто.

— Тогда в середине изволите?

Половой указал взглядом на неуютный стол почти в самом центре, куда садились вошедшие молодые купчики. Третий приятель уже ждал их, четвертое место еще пустовало.

— Пойдет, — согласился юноша. — Неси все сразу. И чай.

На кофе, редкий даже в столице, здесь вряд ли можно было рассчитывать.

Духота подавила мгновенно, но маг не позволил себе даже ослабить жесткое сукно воротничка. Его вид в этом Нанске составит ему репутацию. Купцы подвинулись, едва он подошел, и как-то значительно переглянулись между собой. Маг устроился на лавке так, чтобы в окно ему был виден Летун у коновязи возле выхода — здешние нравы быстро приучили к бдительности.

С соседних столов тоже стали сдержанно оглядываться, и Роберто решил, что сильно недооценил влияние гвардейской формы в этом краю. Половой примчался с щами лихо и предупредительно — а это еще мага в нем не распознали!

«Надо было в самом деле договориться об дармовой трапезе», — подумал Роберто и поднес первую ложку горячего варева ко рту.

Наконец-то, не баранки и не обещания, а настоящая еда!

— Простите, господин гвардеец, — решился спросить русый купчик напротив, которому миски пока не досталось. — Вы, верно, Собальоса в столицу повезете?

Щи приятно обожгли магу горло.

— Собальоса? — переспросил он, надеясь, что этим людям не стало как-нибудь известно о миссии приказа больше него самого.

— Ну, нашего городничего, — пояснил второй приятель в не слишком дорогом, но щегольском малиновом кафтане.

Роберто зачерпнул бульон с большим пластом капусты.

— Не состою в чьем-либо карауле, — отрекся он, считая, что язвит.

— Я говорил вам, те секретно прибыли, — толкнул дружка локтем третий купец. — И не до щей им — заняты теперь допросом.

Роберто проглотил вторую ложку, тепло побежало в желудок. Жить стало значительно веселее. Три продолговатые котлеты на второй тарелке ждали, обещая еще большее блаженство.

— Чьим допросом? — стал уже догадываться он.

— Так городничего. Его арестовали три часа назад.

«Нет, наши точно не за ним тащились, им подальше», — вывел маг.

— Чем он не угодил? — спросил уже расслабленно, помешивая в миске.

Прочие столы, кажется, стали терять интерес к приезжему, не имеющему касательства к делу их городничего, но третий из молодых купчиков охотно взялся пояснять: не так-то просто было найти сегодня в Нанске другие уши, еще не слышавшие о скандале.

— Растраты, — подался он вперед, положив на стол руки. — Говорят, лечебные палаты третий год не может возвести, потому как все в кармане оседает.

— Так много оседает?

Должно быть, этот Собальос отхватил совсем уж возмутительный кусок, если терпение к типичным для его должности грешкам у империи лопнуло.

Русый купец со смешком почесал щеку через толком не отросшую бороду.

— Нам он не больно сообщает, но место под лечебницу скоро дубравой прорастет.

— Та площадка? — Роберто качнул подбородком в окно, на сторону, где замечал канаву для фундамента.

Заодно проверил взглядом Летуна — конь задумчиво моргал на своем месте.

— Она. Видели заросли? У нас говорят.— земля там плодороднее иного луга, в июле жирный покос на бурьян.

— Его даже косят? — больше удивился юноша подобной щепетильности.

— Как вроде для новых работ, — влез разъяснять щеголеватый. — Мол, вот-вот материал подвезут. Мы с отцом артель строительную держим, нам то и дело велят мужиков пригонять, но сколько ни пригоняли — а до сих пор ни бревнышка под сваи мы не видели.

— Утром прибыли губернские гвардейцы, — добавил русый, — прямо в приказной избе его и прихватили. Думал, его в столицу заберут.

По тону слышалось, что он не так уж убежден, что сам Роберто не из них и не вынюхивает здесь чего-нибудь нарочно.

— Что ж, если вор — туда ему дорога, — сказал Роберто.

Здесь он счел удобным выпрямиться и обвести глазами посетителей трактира.

— К слову о ворах. Мне бы кражу одну заявить, — повысил голос он. — Где у вас Земский приказ?

Иные обернулись. Роберто усмехнулся в мыслях — правильно! Если у кого-нибудь здесь руки замараны — пусть дважды подумает, не легче ли вернуть, пока сами приезжему гвардейцу не попались. Однако, русый купец посмотрел на него удивленно:

— Что вы, господин гвардеец, от роду у нас Земского приказа не было. В губернском центре, разве что, по образцу столичного имеется.

Вот тебе раз, нахмурился маг.

— Кто тогда за безопасность и пожары отвечает?

— За благочиние? Городовой приказчик и отвечает. Ну, тот, которого как раз арестовали.

***

Спустя четверть часа сытый, но страшно злой на шуточки судьбы Роберто шагнул в одноэтажный дом на краю этой же улицы невдалеке от тюрьмы.

Городовой Приказ имел вид натуральной избы — длинный, приземистый, с маленькими неприветливыми окнами. Пузатые бревна его стен смотрелись основательно и прочно, на крыльце лежали свежие массивные ступени из распиленного ствола — такие не скрипят под сапогом. Дверь тоже отворилась тяжело и неохотно. Проворовался городничий или нет, но ведомство его глядело крепостью и внушало всем мимоходящим чувство надежной защиты.

Самих защитников, однако, в приемном помещении Роберто не нашел. Под окошком в полутьме расположился пустой секретарский стол, на стенах висели портреты трех последних императоров, под ними тянулась низкая, но внушительной прочности лавка. Проветривали здесь, по-видимому, неохотно, и в помещении висел чуть сыроватый деревянный дух. Дверь позади стола вела в кабинет — она была притворена, но резкие фразы за ней долетали в приемную внятно.

— И третий раз эти сваи тоже сгорели? — негромко уточнил молодой голос с нотками бывалого доспросчика.

— И третий! — басом грохнул ответ.

Роберто даже вздрогнул, вообразив, какому медведю он должен бы принадлежать. Если это и есть городничий, то своей избе-крепости он соответствовал в полную меру.

— Не буйствуйте, господин Собальос, ваша сила вам нынче не на руку и может быть воспринята угрозой следствию.

— Какому следствию? — отрывисто бросал обвиняемый. — Вы, бездельники, знать ничего не хотите!

В голосе его кололо раздражение, но не слышалось напора, точно он давно устал обороняться и отвечать одно и то же в сотый раз.

— Хотим, очень даже хотим, — дипломатично держался допросчик. — Ревизор из приказа Призрения скоро прибудет, он и выяснит. А наше дело — придержать ваши полномочия до выяснения.

— Имей в виду, гвардеец, в яме я сидеть не буду!

Роберто еще не видел городничего, но резонация стен от его баса уже пробирала мурашками. Гвардеец в кабинете перешел незаметно к защите.

— У вас такая замечательная свежая тюрьма! Должно быть, там есть камеры повышенной комфортности…

— Веди под домашний арест. Попробуешь в тюрьму — я ее по камешку разворочу.

— Господин Собальос, ваша вина не доказана и с вами будут обходиться с соответствующим почтением. Не вынуждайте вместо этого цеплять на вас античарные браслеты.

— Они на мне не застегнутся, болван, — равнодушно сказал городничий.

Гвардеец помолчал — по-видимому, это было правдой, ранее им неучтенной.

— Знаете что, — начал он после задумчивой паузы. — И в самом деле, уважаемому человеку можно позволить и дома… Только мы будем вынуждены вас сопровождать…

— То-то! Веди давай, закончен разговор. Четвертый раз по кругу ходим.

Роберто едва успел прянуть от двери, разверзшейся с треском. Через порог ступил огромный человек, только что объявивший о завершении собственного допроса. Он был солидный великан без единой утонченности в лице, фигуре и манерах, даже камзол с отменными серебряными галунами сидел на нем как на скале, ничуть не украшая. Здоровой силы в нем хватило бы на троих — а то и на пятерых, если вести счет в таких негабаритных гвардейцах, которые выбежали за ним, малоуспешно изображая конвой.

Арестованный задержался, глянув из-под бровей на Роберто, скользнул тяжелым взглядом по его мундиру, презрительно усмехнулся и вывел сам себя на улицу.

— Летун! — звучно узнал он там коня, привязанного близ трактира. — И Нозли, мошенник, уже пронюхал?

Не обнаружив, однако, хозяина бледного скакуна, арестант прошагал мимо окон, и скоро его громоподобное ворчание перестало достигать ушей Роберто. Охрана тоже скрылась почти вся, только один молодой гвардеец остался на пороге кабинета. Офицера в нем Роберто определил только из ругани городничего — сам небольшой господин был в обычном дорожном камзоле. Он пригладил нервически светлую шевелюру, достал платок, аккуратно промакнул им шею, когда вдруг обнаружил посетителя.

— Добрый день, — первым поздоровался Роберто.

— Здравствуйте, — прищурился гвардеец, оглядывая юношу от шляпы до сапог. — Вы из Приказа Общественного призрения? С ревизией дел городского строительства?

— Нет, я по частному вопросу.

Гвардеец принялся заталкивать платок за пазуху камзола.

— По частному… с кем я тогда имею часть?

— Роберто Марини, — солидно представился юноша.

Посмотрев на гвардейца, мыслями еще захваченного трудностью допроса, Роберто сообразил добавить себе веса и предъявил подорожную, несколько мятую.

— Я из Итирсиса.

Гвардеец пробежал листок глазами и выцепил упоминание в ней столичного Земского приказа. Правая бровь шевельнулась на миг, и внимание к делу мага сделалось более пристальным.

— По частному, значит, вопросу? — кивнул он, возвращая подорожную. — Как вам будет угодно, господин Марини, как вам будет угодно. Лейтенант Ланди, к вашим услугам.

Роберто внутренне поморщился, но разубеждать в надуманном инкогнито не стал.

— Видите ли, — пустился разъяснять он свои трудности, — я был вынужден вчера отойти от своего экипажа, а по возвращении недосчитался некоторой части своего имущества. Теперь понять не могу, кто в нынешних обстоятельствах займется этой кражей?

Бровь лейтенанта двинулась напротив, несколько вниз.

— За господина Собальоса здесь остаются его секретарь и ловцы, но…

— С них не будет никакого толку, — угадал эти сомнения Роберто.

— Боюсь, что их компетенции не выше усмирения пьянчуг ночами, — подтвердил летенант. — Вы лишились чего-нибудь ценного?

О, шпага безусловно была ценной! Роберто надеялся как-нибудь тонко намекнуть, чтобы ловцы искали ее без особенной огласки. Однако, после шумного ареста городничего едва ли можно было ждать от его людей деликатности в работе. В этих условиях признать потерю личного оружия? Еще и три императора так выжидающе смотрят с портретов!

— Ничего, в сущности, — отмахнулся натужно Роберто. — Так, бытовые предметы, к которым привык.

— Я в некотором роде сам замещаю теперь городничего, — подумав, признался лейтенант. — Но это лишь до выяснения вопроса. Мне, изволите видеть, не до разыскания бытовых предметов.

— Понимаю, — собрано отозвался Роберто. — Что ж, дайте мне по крайней мере право самому произвести поиски от имени закона.

— Разве у вас такого права нет? — удивился гвардейский лейтенант.

Роберто взглянул на свою подорожную. Ее подписали только затем, чтобы погодника выпустили из столицы — большинство магов там нынче находились под подозрением в каком-то государственном преступлении, детали которого не раскрывались. Однако, держателем ее значился маг Земского приказа «по особому поручению» — выходило, что полномочия Роберто Марини теперь намного шире замораживания путей.

— Вы проницательны, — осторожно улыбнулся он лейтенанту Ланди. — Только прошу вас, не очень распространяйтесь об этом.

Бумагу Роберто спрятал за пазуху с самым значительным видом.

«Городничий Собальос впечатлил меня своей обширной натурой и прямолинейностью. Выезжая в тот день из Нанска, я не мог противостоять любопытству найти его дом и проехать мимо него в надежде вновь заметить эту выдающуюся личность хотя бы в окна. Я был удачлив — застал городничего с окороком в руке на маленьком балконе, откуда он раздавал указания своим ловцам об изменении регламентов в его отсутствие. Два столичных конвоира тоскливо делили табак на крыльце, не смея прервать арестованного.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа

Глава 8. Оковка, окуни и кони

В Ладии 28 мая, воскресенье

ПУЧОК

Центр торца дерева; «по пучкам, в пучках» (размер) – расстояние между центральными плоскостями параллельных стен;

«Всё в пучок!» – шутл. замечание о точности выполненной работы (не обязательно плотницкой), т.е. всё сделано как следует, всё нормально.

Толковый словарь «агафонского» говора А.В.Кострова

В Малиновый Ручей Роберто вернулся под вечер. По дороге прелое тепло сменилось порывистым ветром и зябкостью, обеспеченной не столько близостью заката, сколько опасно сбившимися тучами — ливни еще не сдались в этом южном краю.

Двор кузнеца стоял метров на сто дальше прочих, уберегая соседей от шальных веселых искр. Казенная карета скучала рядом на обочине, и Роберто ее почти не узнал — не только задняя ось была цела, но все бронзовые детали из бело-зеленых снова сделались теплыми рыжими. Он тронул дверную ручку в форме вытянувшего лапы тощего льва и поискал глазами самого умельца.

Кузнец неторопливо вышел из-под навеса во дворе. Чернобородый и жилистый, плечах и росте он был даже компактнее гостя, зато темные пальцы, державшие молот, казались способными давить средних размеров орехи. Серая рубаха липла к телу и была суха только на валиках рукавов, закатанных выше локтя.

— Твоя работа? — погладил Роберто прохладную бронзу. — Чарами чистил?

— Умею кой-чего, — скупо отозвался кузнец.

— Спасибо, — кивнул Роберто, про себя невольно выводя: значит, братец, ты неплохой маг.

Всех магов он теперь складывал в памяти и примерял ко вскрытию кареты. Был ли кузнец вчера на полях, проходил ли мимо нее со всей толпой? Мог распечатать для своих защиту и поживиться всем, что плохо лежало? С собой мужики вчера вещей не волокли, и кузнеца среди них, кажется, тоже не было видно.

Роберто сел на корточки, разглядывая свежую ось из дуба. Такая вряд ли нашлась бы готовой и просушенной в Малиновом Ручье.

— Каретника из Нанска звали, — проворчал кузнец ответом на незаданный вопрос. — Ось он с собой приволок. Не задаром.

— Крепкая, — одобрил Роберто и прибавил точно невзначай: — И много у вас таких, кто чарами владеет?

— В Ручье-то? — кузнец лениво покачал в руке свой молот. — Я, почитай, один. Староста еще, пожалуй, слышит, но сам какое-как самовар подогреет.

Подогрев — самые базовые чары. Маг, который едва тянет их, не разобрал бы купола второго уровня. Роберто поднялся, подумал, достал предпоследнюю серебрушку и щелкнул ее с пальца в кузнеца. Каретнику, скорее всего заплатила деревенская община, но и этот умелец потел с крепежами весь день.

— Зато ты ловок! — прибавил к плате он. — Небось, и клинки доводилось ковать?

Поймав монету, мастер не повеселел, но скуки в его голосе убавилось.

— Куда там! Даже в Нансе их не куют.

— Не умеют?

— Не для кого, — пожал мастер плечами.

— А готовым торгуют?

— Чего-то я не слыхал.

Роберто так и полагал, но все таки надеялся узнать о каком-нибудь оружейнике, в лавку которого воры могли бы сбыть найденную шпагу — не сами же они ее носить собрались.

— Разбойничают здесь у вас частенько? — спросил он.

Кузнец принялся гонять монету между пальцев, привычно лаская металл.

— Да как-те сказать… Бывает. О прошлом годе угнали на каторгу пятерых нехристей с главарем, да всех их поди повяжи — недобитки остались. Ночью поодиночке не больно гуляем, но на возы с охраной они не кидаются.

«А на кареты без охраны — запросто», — додумал Роберто, рассеянно следя, как серебро играет в грубых пальцах.

Монета обошла мизинец еще раза два и вдруг упряталась в сжатой ладони, а сам ловкач плюнул с досадой:

— И маслица, оглоед, пожалел.

— Что? — вскинул глаза Роберто.

— Маслица, говорю, — прищурился кузнец на тракт ему за спину. — Разве не слышите? Барин едут. Я им оковку по весне правил — у меня все в пучок, только сказывал ихнему конюху маслицем постным полить, если уж мази не сыщет. Видать, не сыскал, свинская морда.

По тракту приближался экипаж, запряженный пегой тройкой, и Роберто в самом деле разобрал омерзительный сип трения металла о металл. Кучер в зеленом кафтане потянул вожжи, заставляя коней обогнуть карету у двора, экипаж несколько вильнул, ударил в глаза франтоватыми красными ободами и зарокотал дальше к еловому пролеску. Кузнец поморщился с видом родителя, чье чадо упрямо позорится перед людьми, и в досаде отвернулся, пережидая навязчивый скрип. Однако, экипаж отмахал только дюжину метров, когда изнутри раздались голоса, и кучер послушно остановил бодрую тройку.

Из бархатного экипажного нутра выбрался на дорогу стройный белокурый господин в плотно сидящем камзоле. Туфли тотчас ушли каблуками в недосохшую вязкую слизь, секунду он смотрел на них, потом поднял лицо с беспомощной улыбкой, но в длительной печали не застыл, а живо прошлепал к двоим у кареты.

— Ах, какая удача! — возликовал он еще на ходу. — Роберто Веласкович, я полагаю?

— Честь имею, — откликнулся маг, несколько отводя назад еще не привыкшие к выправке плечи.

— Я и не мечтал так скоро с вами встретиться!

Прибывший замер, но, в отличие от Нозли, руку не схватил, а напротив — сам протянул ладонь с тонкой деликатностью, ожидая, окажет ли Роберто ему милость пожатием.

Роберто оказал, охотно покачав сухую чистую ладонь.

— Маллин, Аполлон Фемистоклович, — назвался господин. — Здешний, — скромно намекнул он на владение этой землей и обернулся к кузнецу: — Ты уже расстарался, голубчик, нашему гостю подсобил?

Обиженный мастер смолчал и только выдохнул сердитыми ноздрями.

— Все в наилучшем виде, — уверил за него Роберто. — Мне теперь только отогнать ее на постоялый двор и ждать отъезда.

— Надолго ли вы к нам? — поймал эту заметку Маллин. — В Нанске нынче две главные новости — о городничем и о вас! В дела строительства я по своей необразованности лезть не смею, а сойтись с человеком ваших достоинств — сие ли не отрада в нашем непритязательном краю?

Юноша позволил себе вслух усомниться в высоте означенных достоинств. Да и где было славным нансовцам их рассмотреть? Он и в городе почти ни с кем не говорил, только в приказе был, да заглянул потом в пару лавок.

— Все ваша обходительность, — умиленно покачал головой Маллин. — А между тем и господин офицер отзывался о вас хорошо, и в лавке вас видели дамы! Нет-нет, не может укрыться город, стоящий на горе. Теперь я несколько тороплюсь, задержался с семейством в Нанском театре — но утешьте меня, скажите, что вы пробудете у нас хотя седмицу?

— Очень возможно, — уклонился Роберто, не имевший представления о том, когда сослуживцы его заберут.

— Блаженство! — белокурый Маллин раскраснелся удовольствием. — Тогда осмелюсь понадеяться, что вы не побрезгуете нашим обществом! На будущее воскресенье, к Троице, я устраиваю маленький танцевальный вечер, и был бы совершенно счастлив…

Он замолчал, заглядывая магу в самые глаза.

— Вы даете бал? — переспросил тот, холодея от мысли о вальсе.

— Бал! — кротко отмахнулся господин. — Куда мне назвать это балом при вас, искушенном столицей! Однако, непременно будет скрипка, старые романсы, и, с позволения сказать, лучшая наша молодежь.

Роберто эту молодежь уже приметил — в крошечном заднем окошке остановившейся кареты возникали поочередно два светлых девичьих лица. По-видимому, непристроенные дочери явились основной причиной для танцевальных хлопот помещика Маллина.

— Я не слишком ловок по части танцев, — ответил юноша, сглотнув, — однако, отчего бы не послушать пение.

Взгляд его то и дело сам возвращался к окошку, а плечи держались прямее обычного.

«Только без шпаги не пойду к ним», — решил он.

Маллин прижал руки к сердцу, точно Роберто уже записался в зятья.

— Благословенный день! Мое семейство будет считать каждый час до нового воскресенья!

— Папенька! — несколько капризно подало семейство голос из кареты, желая заявить свое присутствие и обозначить подобие власти.

— Иду, душенька! — отозвался с ласкою Маллин и покосился на скучающего Летуна. — Вы ведь у Нозли гостить изволите?

В вопросе его проскользнула зачем-то тревога. Роберто и сам не вполне был уверен, гостит ли он там — дальше одной ночевки приглашение пока не распространялось. Однако, коня определенно следовало возвратить, а там уже вести себя по обстоятельствам. Предложит Нозли ужин поприличнее — может, Роберто и останется, а возьмется только рюмками кормить — лучше в город податься, хотя бы к тому офицеру, проникнувшемуся «особым поручением». Первая растерянность юного мага в этих окрестностях ушла — гвардейцу кругом будут рады, невзирая на то, что он своих казарм еще в глаза не видел.

— Вчера я у него квартировал, — кивнул Роберто, избегая уточнений.

— В случае каких-либо внезапных перемен, мой дом «Приют философа» для вас открыт, он дальше и налево за мостом, — зачем-то серьезно означил помещик, но мимолетное волнение тотчас покинуло его лицо: — Помните, господин Марини, — вы к нам обещались на танцы!

С блаженной улыбкой Маллин отступил назад, проворно вернулся к карете, поднял ступню на подножку и замер, покачавши головой — летняя туфля не могла еще расстаться с местной глиной. Быстрые чары метнулись к каблуку, высушивая грязь и сбрасывая ее наземь, после чего помещик скользнул внутрь и мягко бросил кучеру:

— Трогай, голубчик!

Карета задвигалась вдаль, вонзая в уши скрип щеголеватого колеса. Кузнец снова цыкнул со злости, а Роберто отметил иное: «Еще один маг! Впрочем, на что этому Маллину три моих платка и четыре сорочки, две из которых ждут стирки?»

— В Нанске я видел постоялый двор, — вслух обратился он к кузнецу. — Завтра нужно отогнать туда карету.

***

Ливень упал на них с Летуном по пути. С первыми каплями конь вскинулся и недовольно прижал уши, но Роберто погладил его шею и бросил чары под копыта, отгоняя лужи.

— Тише, Летун. Дом ты знаешь — неси.

С магией конь был знаком — ободрился и взял такой галоп, что ограда усадьбы встретила их даже прежде расчетного времени. Из-за дождя стемнело рано и двор опустел, но ломиться на этот раз не пришлось — конюх дожидался под каштаном у ворот и выбежал открыть без промедления.

— Не влетело, что ты мне его оседлал? — прощупал гость расклад, передавая поводья.

Конюх тряхнул мокрыми патлами.

— Барин досадовал только, что рано вы отбыли! Зато, говорил, точно вернетесь. В доме вас весь день так ждет.

Он кивнул на освещенные окна столовой и посмотрел с каким-то выжиданием. Роберто неспешно вынул из-за пазухи обещанную ленту — простую, белую, взятую за три медных луны у коробейника.

— Спасибо, господин! — заулыбался конюх. — Нам-то самим со двора в город некогда…

Довольный собственной добротою Роберто очистил сапоги чарами, сбросил плащ, одернул мундир и шагнул в столовую с самым приветливым видом.

— Явился, брат! — подскочил Нозли со стула. — Уехал, слова даже не сказал!

Он был в домашнем шлафроке и с трубкой — совершенный хозяин, заждавшийся в гости близкую родню, встреча с которой не требует церемоний. Стол, однако, сегодня был заставлен гуще — нашлись жареные окуни, соленые грузди и сыр. Армия графинов тем не менее сверкала надо всем этим ярче всего и обещала свободу нескоро.

Роберто вздохнул. С действием наливок на себя он был еще знаком довольно мало, ибо до двадцати лет магам строго воспрещалось дурить и без того горячую голову хмелем. За стол он уселся с лицом обреченного.

— Спасибо за Летуна, — ответил вместо извинений. — Славный скакун.

Ужин, кажется, ему перепадет, но снова ночевать пока не предлагалось. По пути Роберто был готов отдать коня и гордо возвратиться в город пешком под дождем, но теперь, в сухом тепле столовой, догнала закономерная усталость. Не так уж сложно подыграть хозяину, если это обеспечит крышу до утра, а при должной удаче — и завтрак.

Хвалить своего Летуна Нозли взялся охотно.

— Знаешь, сколько я за него отдал? — выкатил он глаза и придвинул к Роберто первую рюмку с чем-то кроваво-вишневым.

История с покупкой Летуна сопровождалась взмахами, при которых рукава сбросили на паркет сначала вилку, затем нож. Эти детали не очень отвлекли рассказчика, и в скором времени Роберто знал не только напряженнейший эпизод с аукционом на Летуна, но и все подкопытную скакуна до седьмого колена. Юноша вовсе не затруднялся кивать и качать головой в отведенных местах, уписывая окуня и мысленно деля все сообщенное на три. Беспокоила его только надобность опорожнять рюмку за каждую «победу Летуна на скачках». Выступление Нозли подошло к концу одновременно с груздями и вторым графином, поэтому размякший сытый Роберто оказался не совсем готов к финальному финту:

— Но тебе я уступлю его за пятьдесят золотых.

Гость поперхнулся и поднял глаза.

— Что, дешевлю? — усмехнулся Нозли понимающе. — Все только для тебя. Ты же мне почти однополчанин!

Это братание сопроводилось новым вздыманием хрусталя, на сей раз — с чем-то тягуче-янтарным. Ранее в заметке Нозли о происхождении напитка фигурировало по меньшей мере три местечка солнечной Валиции, при чем они сменялись несколько раз по настроению, так что Роберто следить перестал. Этот желтый огонь опалил ему горло, пришлось откашляться и лишь затем с опаской возразить:

— Я не планировать покупать у вас Летуна.

— Брось, брат, я сразу понял, когда ты назвал его славным, — решительно наполнил рюмки Нозли. — Ну хочешь, я скину пятерку?

— Помилуйте, и в мыслях не было разлучать вас с таким великолепным…

— Цену сбиваешь? Я ведь и так для тебя почти даром его отдаю!

Роберто посмотрел на хозяина очень внимательно: сам тот захмелел или из гостя дурака здесь делает? Славный Летун не стоил и половины означенной суммы. Кроме того, если бы юноше и возжелалось приобрести коня, то пришлось бы прежде всего у кого-нибудь одолжиться — в кошеле звенело лишь немногим больше дюжины серебрушек.

— Помилуйте, Герман Эдмондович, я вовсе не желал ввести вас в заблуждение своей похвалой, — открестился он осторожно. — Конь мне сейчас совершенно не требуется!

— Как же ты без коня едешь в полк? — прищурился Нозли.

— Я, кажется, не говорил, что движусь теперь в расположение части…

— А! Так ты мне на уши навешал?

Роберто с достоинством выпрямился и повел плечом с шевроном маг-отряда Первого Итирсийского полка.

— Кажется, господин Нозли, я не давал никакого повода ставить мои слова под сомнение.

Нозли чуть наклонил голову к правому плечу.

— И ты никак не связан с «особыми поручениями»?

Роберто чертыхнулся про себя — тот офицер из Нанска, видно, оказался болтуном. Не пожелавши ввязываться в уточнения, юноша отодвинул тарелку (на счастье, своевременно опустошенную), точно отказываясь делить трапезу с тем, кто не доверяет сидящему рядом.

— Задачи моего пребывания здесь я не уполномочен с вами обсуждать.

— Так и знал, — хохотнул Нозли. — Темная ты лошадка, Марини.

Хмель заволновался в ушах Роберто, и это ему не понравилось — всегда ясная голова вдруг потребовала подскочить и намекнуть этому типу в шлафроке, что подобные разговоры могут вести двух гвардейцев барьеру. Это было пока ни к чему — прямого оскорбления не прозвучало, и Роберто ограничился тем, что сдержанно поднялся.

— Так для чего же вы пытаетесь продать мне вашего коня «по-братски»? Вы сами, кажется, имеете не очень ясные мотивы.

— Да, ты не брат мне, а сущая ведьма.

Роберто вспыхнул внутренне, но снова вспомнил, что бродит в нем теперь даже не гордость, а жидкая дрянь «из Валиции». Три первые фразы, прыгнувшие на язык, он проглотил вместе с волокном от окуня, застрявшим между верхних зубов.

— Благодарю вас за ужин, господин Нозли, но мне лучше завершить наш разговор и откланяться прежде какого-нибудь инцидента.

Произнеся эту речь стальным голосом, Роберто подхватил со стула шляпу и плащ, свои единственные вещи. Однако, из столовой выдвинулся очень медленно, ибо про себя не мог постановить: он удаляется в отведенную со вчера спальню — или наружу, под ливень и ночь?

— Столичная ваша порода, — сказал ему в спину хозяин.

Это решило вопрос. Роберто с тоской посмотрел на постель в распахнутой гостевой опочивальне и, высоко подняв два дня небритый подбородок, прошагал через переднюю к выходу.

«Льет и льет, как бездонное! А я еще завтра поле сушить обещался…»

Он рывком потянул наружнюю дверь, шагнул на крыльцо и едва не поймал носом чужой кулак, подготовленный для вежливого стука.

Под фонарем на крыльце замерли двое — молодой господин, собравшийся бить по двери, и юная леди в дорожном платье. Она подняла голову, показываясь из-под шляпки, — и уши Роберто принялись неудержимо краснеть.

«Раз, два, три, ну-за-что?»

Барышня смотрела на него глазами цвета темного ореха с тремя чудесными янтарными искрами.

«В этот второй вечер, принудивший меня с немалой доблестью обороняться от покупки скакуна, я тоже еще не вполне отметил ни особенностей дома господина Нозли, ни того, как мало они друг другу соответствуют: воздушная резьба ставен, узорные карнизы и башенки по сторонам против бестактного напора и варварских манер хозяина.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа

Глава 9. Терем

В Ладии 28 мая, воскресенье

КРЫЛЬЦО

наружный входъ въ домъ, лѣстница съ пристроемъ, навесомъ, или по себѣ; каменная или дощатая площадка передъ домомъ, со ступенями.

Красное крыльцо, переднѣе, пріемное, нарядное; а черное, заднее, съ выходомъ на двор.

Чесалась свинія и о боярскіе крыльца.

Не всякій гость къ переднему крыльцу.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Предательские уши не горели столь отчаянно ни когда сослуживцы оставляли Роберто в этом захолустье, ни когда деревенские увиливали от спасения его кареты, ни когда Нозли бросал свои хлесткие фразы минуту назад. Юноша замер, страшась вдобавок к зримому пыланию спустить с языка еще какую-нибудь глупость и густые винные пары. Барышня тоже молчала, слегка расширив ореховые очи.

— Роберто? — первым удивился вслух ее кузен. — Не думал, что у тебя усадьба в этом… чудном месте!

Роберто помнил Никиту по двум кружкам столичной молодежи, хотя несколько кратких бесед между ними еще не тянули на дружбу.

— Я сам здесь гостем…

«… Или — был им?»

Даже в такой шаткой роли Роберто без колебаний отступил на шаг, впуская путников с высокого крыльца к чужому очагу. Они оказались не слишком промокшими — очевидно, только что покинули свой экипаж — но гнать их дальше, к постоялому двору, едва ли посмеет и Нозли. С мужчинами он держится без церемоний, однако же — прибыла дама! Если хозяин теперь не в духе и попытается прогнать ее под ливневую ночь, сам Роберто поведет с ним речь иначе.

Нозли появился из столовой, замер на миг, разразился восторженным «Ба!» и запахнул шлафрок поверх рубахи. Впрочем, тут же забыл как-либо печься, чтобы свободолюбивый шелк держался на месте, и ринулся мучить Никите ладонь. Следов досады на его лице не наблюдалось.

— Ну и собачья погодка! — радовался он, представившись. — Как вас сюда занесло?

— Мы направлялись в Нанск, — развел руками вежливый Никита. — Нам обещали его около восьми часов вечера, а нынче полночь. Должно быть, пропустили поворот…

— Ни слова более! — прервал его хозяин и обернулся вглубь дома: — Аглашка, живо рюмки и тарелки! Да во дворе скажи, чтоб колымагу их впустили!

Роберто выдохнул — София не окажется ночью в дороге. Хорошо еще, что конюх на ленту отвлекся и, видно, ворот не закрыл, а не то долго бы гости трясли там решетку. Только как самому-то теперь? Уходить?

— Аглашка! — Нозли ринулся в сторону кухни. — Спишь ты уже, что ли, бестия?

Никита поглядел ему вслед, выгнув бровь, но принялся снимать с кузины плащ, попутно суша чарами плотный подол ее платья. София тоже проводила громогласный вихрь странным взглядом, потом скользнула им по первому гостю и тотчас увела, принявшись изучать нежданное пристанище. Роберто поймал новый стыд — легко представить, каково она подумает о нем с таким приятелем! Ну отчего застрять здесь нужно было непременно ей и непременно сегодня?

— Хозяин — очень эксцентричный господин, — сказал он тоном оправдания. — Меня тоже вынужденно привела сюда проблема.

София еще озирала дерево стен и потолок.

— Ладийские дороги отвратительны, — прибавил Роберто, желая услышать от нее хотя бы слово, но готовый стукнуть себя по лбу за банальность.

— Вы находите? — заговорила наконец и барышня. — А мне они по душе даже в дождь!

Роберто изумился искренне.

— Должно быть, вы единственная в своем роде!

«Тьфу! Звучит уже как объяснение», — тотчас осознал про себя.

Дверь за вошедшими еще была растворена. Только что юноша намеревался гордо спуститься с крыльца в эту шумящую потоками ночь, но теперь ноги не желали выносить его наружу.

«Зачем здесь оставаться? — спросил он у себя, обнаружив этот факт. — Чтобы дальше перед ней позориться?»

Барышня передала кузену шляпку, стянула дорожные перчатки тонкой коричневой замши и вернулась к рассмотрению резьбы на балках, лишь краем взгляда зацепив опять Роберто. Дом был ей любопытен куда более кавалера, не умевшего пройти два тура вальса. И славно! Может быть, не разглядит его алеющие уши. Однако, юноша с прискорбием нашел, что позориться перед Софией еще зачем-то оставалось притягательно.

— Жарят новых окуней, перины трясут! — крикнул хозяин из столовой. — Уж я вас теперь не пущу.

«Вот оно!» — уцепился Роберто.

Никита невозможно деликатен, София — до того эфирна, что превозносит даже ладийские тракты. Нет, этих столичных птенчиков ни в коем случае нельзя оставить Нозли на съедение — тот сам сначала перья встопорщит, наскочит радушно, потом без меры напоит, но легко выставит за ржавые ворота, едва ему придет такая блажь. Роберто с треском захлопнул дверь на крыльцо и нарочито чеканным шагом вернулся за брошенный стол. Нозли посмотрел с откровенным смешком, но никакой остротой не отметил это возвращение.

— Я и сам благодарен этим проклятым дождям, — сверкнул зубами он, когда гости умылись и сели. — Такого общества моя нора давно не знала!

Нора встречала общество подмигиванием хрустальных рюмок в оплывающих свечах. Роберто поискал цветка, в который удалось бы слить излишки, но кадки в ближайшем углу не нашлось, и никакая ваза не составляла конкуренцию графинам на столе. София попросила воды, Никите увильнуть не удалось.

Первым звоном отпраздновали нежданную компанию. Нозли еще рассказал им о богатстве своего уголка, и только после догадался перестать трещать и спросить путников о цели их движения. К удивлению Роберто выяснилось, что эти двое изучают бытование крестьян, уделяя особенное внимание одежде. Никита с жаром расписывал, как много нового узнал он для себя в этом пути, затеянном кузиной.

— Это не прихоть! — заверил он после четвертой рюмки. — Это научная работа. Если хотите, даже этнографический ребус. Нам непременно нужно выяснить, откуда наша общая прародительница привезла чары «неразлучной пары».

— Я о таких не слыхал, — вставил Нозли, которому трудно было молчать долее минуты.

Роберто тоже, к сожалению, не смог быть здесь полезен.

— Оттого мы ищем их таким диковинным путем, — не расстроился Никита. — И, надо сказать, вояж меня все больше увлекает!

Он в самом деле открыл много нового за минувшие шесть дней.

Маршрут составляла София, и первым делом она достала билеты на речной пассажирский колесник. Через три дня легкого пути по гладкой воде он доставил ее саму, кузена и его рыжего слугу Игната в южный торговый Асорин.

— Начинать нужно здесь! — уверенно сказала тогда барышня.

— Начинайте, — любезно разрешил Никита.

Пока Игнат искал им на ночь кров, София прямо с пристани повела кузена на знаменитый асоринский базар. Под грядущий Троицын день тот разросся немногим скромнее столичного. Там у нее, кажется, перехватило дух, потому что виденные прежде в единичных примерах южные типы костюма она вдруг обнаружила вокруг себя везде. Никита посмеивался, глядя, как она бросается к торговцам и к покупщицам, рассматривает кушаки, выспрашивает разные не относящиеся к делу факты, и порой замирает на несколько времени, чтобы прийти в себя от выпавших возможностей.

Первый день в Асорине так и прошел в суете, на постоялый двор Игнат привел господ полуживыми от усталости и впечатлений. Никита не вполне определил, полезны ли были расспросы Софии для их основной стратегической цели, но та имела вид решительный и непреклонный.

— Подвижки есть, — важно сказала она. — Но требуется больше информации.

— Второй день рекогносцировки я не переживу, — застонал тогда Никита, не имея даже сил жевать подгорелую говядину из недорогого меню их временного крова.

— Я тоже немного устала, — призналась к изумлению этнограф. — Но не кляните меня раньше времени. Завтра мы не пойдем на базар — я решила сконцентрировать усилия.

Никита подумал, что на уме у кузины что-нибудь еще более эксцентричное, но утром обнаружил, что София в самом деле пощадила его ног — она опутала расспросами хозяйку постоялого двора. Та вынесла в обеденную залу весь свой гардероб и в долго описывала, что нашивали мать и бабка, а что в Асорин принесло последними ветрами. София сидела со стопкой листов и наспех зарисовывала все, что успевала. Хозяин двора поглядывал на эти бабьи посиделки с недовольством, так что Никите пришлось добросить ему несколько монет.

— Едем на запад, — сообщила София в обед.

Разорившись на аренду экипажа с кучером и лошадьми, они двинулись вглубь от реки. Две ночи провели в каких-то деревнях и прибыли Лурин, носивший звание уездного центра. Здесь тоже поначалу был базар, и Никита вдруг стал замечать, что невольно увлекся задачей. В столице он не видел разницы в нарядах горожан, уж больно много их прибывало отовсюду. В Асорине, стоящем на водном торговом пути, тоже было намешано всяких традиций, а дворяне и подавно одевались по единой моде, хотя и запоздавшей кое-где на пару лет. Здесь же, на некотором отдалении, стало вырисовываться то, о чем толковала София — в одежде проступали характерные черты.

— Синего мало становится, — отметил он, приглядываясь к улице из экипажа.

— Вы заметили! — с восторгом приняла София этот проклюнувшийся интерес. — Самый насыщенный синий — привозной из Идинии, а мы теперь далеко от речного пути и стоит он здесь непомерно. Зато как щедро они используют алый из березовых отваров!

Красного в одежде самом деле было куда больше — на платках, завесках и клиньях понёв, где он чередовался с черным. Много попадалось и сочетания алого с изумрудным.

— Это похоже на ваш кушак, — продолжил вычислять Никита. — Мы близки к цели?

София вздохнула.

— Праздновать рано, пожалуй, — призналась она. — Звездочек, как на кушаке и рукавицах, я еще не встречала нигде. Даже косичек с кушака пока не попадалось.

Розыски этих косичек она продолжила в Лурине, сразу «сконцентрировав усилия» — выбрала жертвой пожилую лавочницу возле постоялого двора. Горящие глаза Софии разговорили ту куда проще, чем базарных мужиков, и скоро на совет собрались товарки со всей улицы. Консилиум над кушаком постановил — косички если когда и видали, то на приезжих с западного края.

— Тогда остановимся в Нанске, — сверился с картой Никита. — Говорят, еще до ночи будем там.

Как известно, к ночи они очутились в несколько ином местечке. Кучер, бывший денщик какого-то генерала, ворчал, что со штатскими картами не стоило в такие дебри и соваться. Никита приуныл, кузина вовсе сжалась виновато, но теперь, под кровом Нозли, рвение возвратилось к ним, и Никита за столом охотно делился впечатлениями от вояжа.

— Клянусь, я уже сам рассматриваю эти кушаки с не меньшим интересом! — признался он, покачав и снова поставив рюмку. — Была бы зима, пожалуй, стал бы снимать с прохожих варежки, чтобы искать на них нужные звездочки. Сильна в нас кровь бабушки Терезы, то есть, леди Клементи. Это она списала магокод со старых рукавиц, неведомо где ею добытых.

— Леди Клементи? — подскочил невыносимо долго молчавший хозяин. — Если судить по вам, это была достойнейшая дама! Для этого случая у меня найдется кое-что особенное в винном погребе.

Он сорвался с места в сторону лестницы из передней наверх, так что Роберто предположил, что погреба тут никакого нет, а будут прорежены закрома где-нибудь в кабинете или спальне. Воспользовавшись недоглядом, он без стеснения поднялся, распахнул окно и вылил половину двух графинов на траву. Гости смолчали, по-видимому, внутренне согласные с этой растратой, но вернувшийся Нозли такта не знал и без спросу наполнил мужчинам бокалы побольше.

— Царствие небесное леди Терезе Клементи, подарившей миру такие достойные ветви! — объявил он.

Никите пришлось опустошить за упокой бабки весь бокал. Роберто глотнул, но тутже отставил «особый запас» и с перенятой у хозяина прямотой заявил, что его вино горчит немилосердно. София поднесла к губам только стакан воды — даме было простительно. В остальное время она так сосредоточенно отделяла окуня от кости, что Роберто мало мог судить о настроении.

Леди Терезу Никита хвалил еще с четверть часа. Речь его был размереннее и приятнее, чем крики Нозли, из-за чего Роберто сначала радовался отдохновению ушей, но потом начал всерьез клевать носом. Хозяин этого тоже заметить не хотел и в целом мало интересовался чьим-либо удобством. Он уже снова наполнил хрусталь, потребовал нести колоду и собирался держать здесь гостей до утра, но София подняла глаза и негромко взмолилась:

— Прошу вас, укажите, где я могу устроиться на ночь.

Нозли, досадуя на потери в их обществе, отдал ей комнатку, где накануне спал Роберто. Мужчины тотчас же воспользовались переменою темы и тоже стали намекать на утомление.

— Вам, господа, только эти хоромы осталась, — указал Нозли на две кушетки у дальней стены. — Не пожалеете ваших столичных боков?

Гости были согласны на все и попросились уложить столичные бока немедля. Нозли поздравил их студнями.

Вчера усталый маг Земского приказа спал здесь точно безвинный младенец — вторая ночь вернула ему всю положенную на новом месте бессонницу за оба минувшие дня. Роберто вертелся на софе ужом, возненавидел чрезмерно теплую простынь и очень боялся, что Софии придет в голову выйти из гостевой комнаты мимо него — а он будет дрыхнуть с разинутой пастью, дурак дураком. И хорошо, если еще не прихрапнет с подсвистом.

Поднялся он рано, измятый, дремавший урывками час или два, и вышел на зов горластых петухов. Замер на крыльце, блаженно зажмурясь от свежести, почувствовал, как ласковый луч нагревает правую щеку. Юноша позволил себе почти детскую блаженную улыбку и только потом обратил глаза к жизни двора. Лужа сияла на прежнем месте, еще более широкая, сирень увядала, а перед сиренью, напротив, цвела по-утреннему свежая София.

Роберто вздрогнул — все-таки проскользнула, пока он дремал! Она уже была в дорожном платье — барышням с магией и камеристки без надобности — но волосы лежали на плече простой косой. София стояла лицом к барскому дому и с большим вниманием смотрела куда-то в окно. Однако, спрятаться обратно в дом юноше не удалось — она заметила его и осторожно улыбнулась.

— Доброе утро, София Бенедиктовна, — сказал он, вынужденно спускаясь к ней с высокого крыльца.

— Еще какое доброе! — подхватила она. — Ночью я не разглядела, в какую сказку нас прибило ливнем! Он бесподобен, не правда ли?

— Кто? — обернулся на окна Роберто, содрогнувшить от предположения.

— Дом! — прошептала София.

Юноша выдохнул.

— Да. Ничего, — согласился он вежливым эхом, когда вдруг дал себе труд присмотреться.

София назвала дом «сказкой», и трудно было подобрать ему иное точное именование. Он стоял в саду теремок теремком, отринувший всякое понятие симметрии.

К небу от него тянулись три деревянные шатровые крыши разной высоты. Левая, самая широкая и низкая, закрыла основную часть дома и выпустила несколько кирпичных труб, средняя, над передней и столовой, представляла квадратный балкон с открытым видом на все четыре стороны, правая взлетала шестигранной башенкой, в которой мог бы располагаться кабинет. Плоскости шатров не были практичной кровлей от непогоды — каждое красовалось резьбой, сбегавшей от потаенных водостоков вниз и рассыпавшейся по всему фасаду. Глаз не мог долго удержаться на одной детали — от кружевного крылечка бежал на кокошники окон, с них — на выгнувших шеи голубей вокруг балкона, от голубей воспарял к шпилю с шаром — и снова опускался на тонконогих коней, шагающих по цоколю.

— Терем, — сказал Роберто.

— С царевною в башне, — кивнула София. — Его возвел истинный гений! Псевдоладийский стиль. Он весь такой и изнутри — вы видели?

Роберто про себя признал, что мало наблюдал декор, хотя провел в этой усадебке две ночи. Теперь он озирал все столбики и вязи, удивленный еще и другим — как солдафон Нозли мог заказать зодчему этот невероятный, воздушный и ни на что не похожий прожект? Или Нозли купил его уже готовым? Выбор, однако, все еще не вязался с манерами хозяина. Тому скорее подошло бы что-нибудь с претензией на моду — и это подтверждало правое крыло подальше башенки. Кажется, там возводилась мансарда, и ее неказистые стены плохо сочетались с волшебством теремка.

— Как этот дом не похож на хозяина, — не удержался юноша. — Он больше подошел бы вам.

— Кажется, я буду о таком теперь мечтать, — улыбнулась София и с горечью прибавила: — Однако, дела наши не позволяют пока и думать о приобретении недвижимости.

Не отрывая глаз от резьбы, она двинулась тропкой, чтобы обойти терем кругом. Роберто, помедлив, двинулся следом. За недостроенной мансардой двор уходил под уклон, и позади дома в низине вытянулся пруд. Мутный, коричневый, он все-таки был продолжением идеи сказочного терема, добавляя к нему вечную загадку тихих омутов. Мужик в закатанных портах свесил ноги с мостков и рыбачил. На пруд выходили задние окна столовой, нынче укрытые тенью.

— Дивное место, — снова отметил Роберто.

Хотелось одновременно и не попадаться на глаза Софии — и разговориться с ней о пустяках, подтверждающих, что эпизод с вальсом прощен неумелому кавалеру. София, однако, только кивнула — может быть, не забыла позора, а может, грезы обладания подобным домом стали для нее уже болезненны. Обход они продолжили в молчании.

С другого торца дома выходило низенькое черное крыльцо, не лишенное, однако, своего ажурного убора. Перед ним расстелился хозяйственный двор — ближе всех стояла конюшня, бывшая тоже частью прожекта с уменьшенными ложными башенками и резьбой, но дальше кое как, без порядка расставились сараи, курятник и псарня. Здесь нарастали переклички птиц, животных и людей, несколько рассеивая сказку.

Обогнув последний угол, ценители зодчества обнаружили на красном крыльце Никиту. София с некоторым облегчением ускорила свой шаг.

— Вы рано проснулись, Никита! Скоро отправимся в Нанск?

Никита ответил не сразу.

— А вам не будет полезнее пока расспросить кого-нибудь здесь? — вяло махнул он на птичниц в льняных полосатых передниках.

— Я, разумеется, опросила здесь уже троих! — отчиталась этнограф. — С кушаком они мне не смогли помочь. Нам непременно нужно в ехать город!

На этой речи София и Роберто уже подошли ко крыльцу достаточно близко, чтобы сделать неприятное открытие: Никита стоял, приткнувшись плечом к косяку, точно ноги его не держали. Лицо его имело оттенок не то желтизны, не то зелени.

— Простите, кузина, — потер он рукой лоб. — В Нанск мы пока не поедем.

Кажется, «нечто особенное» из запасов Нозли стало для него последней каплей. София посмотрела на кузена с отчаянием — укор проглотила, но все читалось на ее лице. Эта поездка нужна была им непременно! Нынче, когда она обзавелась новой мечтой, ей тем более требовалось действовать, а не ждать, покуда семья разорится!

Роберто видел, как разом потух ее взор и вдруг обнаружил, что в его силах заставить его снова зажечься. Разумеется, в его планы это никак не входило, он не обязан помогать, да и сам почти не спал. Только после того вальса, когда из-за его неловкости барышня оказалась прилюдно разута…

— Я располагаю своим временем до обеда, — вмешался он. — Могу сопровождать леди Софию в Нанск.

Захочет ли сама София пребывать в его компании? В первый миг она обернулась растерянно, будто не веря собственным ушам. Никита тоже странно посмотрел на приятеля.

— Эта идея сомнительна, — ответил он, превозмогая муть, поднявшуюся к горлу.

София, однако, уже оживала, и взгляд ее сделался умоляющим.

— Дозвольте, Никита! Вы лучше меня знаете, чего нам стоит промедление! Ваш батюшка с законниками выиграют нам не больше месяца, а седмица уже позади.

Никита молчал, плотно сжав губы, и Роберто напустил на себя самый ответственный вид.

— Если вы беспокоитесь о репутации леди Софии, я готов сопровождать ее как официальное лицо охраны. В Нанске меня знают представителем Приказа, и дело обеспечения безопасности является…

Зеленый Никита припал виском к дверному косяку.

— Эх, Роберто! — перебил он с тяжким вздохом. — Я беспокоюсь о твоей репутации! Ты еще не видел, в чем «леди София» изволит ходить на базар.

Однако, барышня уже проскользнула мимо него в дом — переодеться.

«В столице я мало знал Никиту Валенте, потому его утренний недуг не вызвал у меня никаких подозрений. Значительно позже настигло воспоминание, что накануне он много был занят рассказом об их с кузиной пути и куда меньше — собственной рюмкой. Большую часть ужина она стояла лишена его внимания и не могла бы привести к такому состоянию.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа.

Глава 10. Барышня-крестьянка

В Ладии 29 мая, понедельник

ПОНЁВА, ПОНЯ, ПОНЬКА

юж. лоскутъ, который обертывается крестьянками вкругъ чреслъ, замѣстъ юбки,

Мѣстами (кал. орл. смл.) понёва, какъ пла́хта, лоскутъ, не обходитъ кругомъ, кроетъ только задъ и бока́, а спереди остается рубаха, или надевается занавеска, передникъ съ лифомъ, и рукавами (какъ млрс. попере́дница);

Понява, нвг. ол. влгд. арх. о́хабень, широкая, долгая одежа, не по росту, либо чужая, которая обвисла и волочится.

Эку поняву надѣлъ, мѣшокъ мѣшкомъ!

Разиня, ротозей, растопыря, вялый разгильдяй.

Эка понява, весь въ грязи выволочался! арх.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

— Как это — нет базара? — переспросила София у девицы.

Та поставила ведро на высокий колодезный сруб.

— Нынче нет, — повторила она. — Торжок в субботу сходится, а большого базара только на Троицу жди.

Руки Софии повисли вдоль клиньев жесткой черно-оранжевой понёвы.

— Это же через целую седмицу!

Девица дернула плечом — видно, тоже бы не отказалась, чтобы каждый день был субботний — и шумно зачерпнула ведром из огромной бадьи, вознесшей к людям ледяной воды из гулкого земного недра.

Колодец в Нанске оказался основательным, с двускатной крышей на крепких столбах и огромным колесом для вращения вала. В колесе помещалась другая девица, силою шага поднимавшая полную бадью, пока пустая в это же время ныряла обратно. Теперь четверо женщин щедро плескали вокруг, загребая из бадьи деревянными ведрами, а ступальщица ждала, тяжело и мерно вдыхая сырой приколодезный дух. Бедром и рукой она привалилась к перилам вдоль колеса, но быстрые глаза пытливо озирали пришлую Софию.

Роберто остался вне этого бабьего царства, в нескольких шагах дальше по улице с низкими избами. Свой бесстрастный вид он сохранял большим усилием — его будто ничуть не волновало, что барышня, которую он вызвался сопровождать, облачилась в поневу, обвязалась кушаком, и кажется, прости, Господи, не надевала корсета. Из-под ее красного платка спускалась по спине коса, темная и как-то даже слишком по-народному богатая. Через шею барышни-крестьянки висело нечто вроде бус из плотных матерчатых дисков, расшитых цветными стекляшками.

— Грибатки! — с гордостью знатока пояснил ему Никита на крыльце, когда Роберто полминуты пялился на вышедшую к ним Софию. — Мы их в Лурине купили.

— Пришлось, — оправдалась негромко София. — Чтобы торговок умаслить.

Юноша тогда себя одернул: он что же, ждал, что барышня бросилась прихорошиваться ради него? Экий завидный кавалер собрался выходить с ней в город! У нее в Нанске иной интерес — жаль только, что сегодня тщетный. Они прошли весь город, не отыскав и намека на торжище, но набрели на бабье сборище у этого колодца.

«И надо же было ей напрасно терпеть меня час в экипаже!»

София вся точно опала, огорошенная сообщением девиц, и переводила расстроенный взор между ними. Девицы зыркали ответно, и защитнику-Роберто очень не понравились их колкие взгляды на чужачку.

Софии в девицах не понравилось иное — все они носили будничные облачения, с тонкими поясами и очень скупо расшитыми льняными передниками. В этой вышивке, конечно, нашлось бы, что рассмотреть, только оно не помогало понять главное: встречаются ли в городе кушаки с кистями?

— Так хотелось на наряды ваши посмотреть, — сказала она. — Те, какие вы в люди носите.

Расспрошенная ей девица нацепила ведра на выступы узкого горбатого коромысла и с язвинкою отозвалась:

— А мы и в этих казистые.

— Казистые, без сомнения! — моргнув, согласилась София. — И платья ваши очень хороши!

Подлаживаться к местной речи барышня бросила давно — нужно прожить здесь месяцы, чтобы впитать не только смягченные «т» на концах слов, но и сами непривычные словечки. Да что там впитать — барышня и понимала-то их через слово.

— С Лурина ты, что ли? — предположила вдруг ступальщица из колеса, чуть отклонивши голову назад и набок.

— Как ты узнала? — вскинула очи барышня.

Лурин они с Никитой покинули вчера, и едва ли краткое гощение в том городе могло отложить на ее речи такой уж различимый отпечаток.

— Что у меня — глазьев нет? — фыркнула ступальщица. — Кушак-то ты с петелькой вяжешь.

София в удивлении взглянула на саму себя. Завязывать кушак с петелькой-бантом над узлом она и в самом подсмотрела вчера в Лурине. Было воскресенье, и оттого на улицах она встречала много принаряженных девиц — тогда же убедилась, что вступила в область ношения кушаков, подобных ее собственному по цветам и ширине полос. Высмотрев «правильный» узел, София решилась его на себе завязать этим утром. На ее взгляд, она сама смотрелась здесь не так уж чужеродно — поневу и рубаху по общему для здешних мест покрою добыла еще в Лурине («Для дела, Никита, для дела!»), а со слов луринских торговок и кушаки здесь должны быть не слишком отличные. Однако, девицы у колодца мигом раскусили в ней приезжую.

— Вы так не носите? — спросила София, ощущая биение сердца.

— Известно, не носим, — сказала первая девица под коромыслом.

В столице, где слишком пестрило от разных костюмов, нельзя было догадаться, что разные способы ношения одного предмета были не прихотью отдельной модницы, а еще одним старинным способом маркировать «своих». Какие тонкости вскрывала долгожданная поездка! Впредь нужно не только детали зарисовывать, но и отмечать даже мелочи вроде узлов! Внутренний этнограф ликовал от совершенного нехитрого открытия.

Девица, однако, примолкла, больше не порадовав этнографа.

— А как носите? — подтолкнула вопросом София.

— Вподтычку.

По-видимому, это значит «без узла», предположила барышня. Но как переплетаются хвосты на талии? Даже она могла вообразить с десяток разных способов, а девицы, надо думать, накопили не менее сотни.

— Покажешь? — снова спросила София. — Я бы с тобой до дома дошла, посмотрела.

Девица смерила пришелицу взглядом без всякой приязни.

— Забот мне, что ли, нету — для тебя одеваться?

София угадала в ее тоне и ревность за их местную неповторимую «подтычку». Нет, просто так и здесь секретов не откроют — нужен хотя бы привычный базар, куда горожане приходят себя показать. Там тоже упрямцы, но торговый треп и перспектива выгоды настраивают их на большее взаимодействие.

— А косички? Косички на кончиках вы не плетете? — подняла София край своего кушака, еще надеясь выведать главное.

Все водоносчицы под крышею колодца обернулись на чужачку в еще большем недоумении.

— Не плетем, — сказала за всех первая девица.

— А видели такие у кого-то?

Ответили не сразу — два ведра успело прогреметь о края бадьи, брызнули новые капли на руки Софии.

— Ну, видела, может, — отозвалась, наконец, крепкая ступальщица.

Барышня воспряла:

— У кого??

Девицы развесили ведра на коромысло, но уходить не спешили — представление со странной пришелицей стало занятным. Две новые горожанки, тоже косясь на Софию, зашли под крышу и пробрались к высокому срубу над шахтой колодца. Бадья качалась пустой, только на дне едва слышно плескало.

— Шевелись, понява! — окликнули они ступальщицу, — вода вышла.

Та лениво оторвала бедро от шатких перил.

— Я уж другой раз прошла! Не нанималась во все утро топать — мои ведра вон, полные.

Однако, она медленно и тяжко зашагала по перемычкам внутри колеса. Маховик разгуливался с неохотой, но глубоко в шахте застучала вторая бадья. Цепь натянулась, порожняя бадья стала снижаться. Колодец ожил привычным звуками.

— У кого видела, подскажи! — напомнила свою мольбу София, точно не замечая общего внимания к себе.

— Вот прицепилась.

— Мне очень нужно! Я и заплатить могу.

Она стала искать монетку в кушаке, и взгляды вокруг сделались еще выразительнее. Похвастать своим рукоделием девицы любили, но чужие слишком уж усердные расспросы веяли чем-то опасным. Даже мужик, кативший мимо тачку со скобяным барахлом, остановился и прислушался.

Роберто замечал куда больше Софии. Недолго размышляя, он сделал несколько шагов, очутившись в метре за спиной опекаемой леди. Странности девиц бывают и очаровательны, а косые взгляды в их сторону не представляют опасности — если рядом болтается кто-нибудь в форме. Ступальщица, переставляя ноги, отвернулась — защитника отметила, и говорливости ей это не прибавило.

— Те пришлые были, — почти через зубы сказала она.

— Откуда, миленькая? — не отставала София и стала тянуть ей медяк.

Девица пожала плечом.

— Я не выведывала.

София вздохнула. В самом ли деле не знали здесь происхождения этих косиц, или только ей не желали рассказывать? Теперь, когда за нею вырос благородный маг, девицы еще больше затворились. Теперь уже верно — провал!

Как ей не пришло на ум, что в маленьком городе незачем собирать торги ежедневно? Еще и Роберто с собой притащила! Неловко было и за платье, от которого он так усердно отводил глаза, но дело ее требовало нетипичного подхода. С другой стороны — что ей терять, когда кавалер уже видел размер ее старенькой туфли? С зимнего бала он ускользнул в один миг, не минутою не задержался.

Теперь он тоже, кажется, желал бы убежать, но воспитание не позволяло ему отказаться от взятых по неосторожности обязательств.

«И надо же было напрасно его утруждать!» — покосилась барышня на выпрямленную фигуру своего заступника. Он прежде говорил, что временем располагает до обеда — она уже отняла несколько часов на эту непутевую поездку. Убрав бесполезную медную луну, она обернулась.

— Вернемся, Роберто Веласкович. Я полагаю, мне нужно искать здесь иные пути.

Чтобы избавить Роберто от мук, предлагать ли барышне-крестьянке локоть, София поспешила к главной улице. Роберто нагнал ее, но руки понятливо не подал.

Карета и кучер ждали их перед тюрьмой — Роберто пояснил, что это будет надежнее. Об обстоятельствах своего пребывания здесь он рассказывал мало, но София вывела, что это как-то связано с отловом разбойников, коих в округе немало.

— Дом городового приказчика, — коротко представил защитник, когда они проходили мимо сине-белого особнячка и София невольно втянула носом запах грибного пирога. — Он под домашним арестом, но, видимо, не голодает.

София, в своем маскараде старавшаяся двигаться немного отдельно, все-таки приблизилась — если сам глава города уже лишен доверия, о прочих жителях Нанска можно додумать всякое. Аромат запеченного теста напомнил, что завтрак забылся давно — боясь непредсказуемости Нозли, гости перехватили у кухарки по три сухаря, глотнули компот и умчались раньше его пробуждения.

«Как там Никита?» — с волнением припомнила София зеленое лицо кузена. Никогда она не видела его в подобном состоянии.

Экипаж дождался их благополучно. Шагая к нему, Роберто оглянулся и на двери с надписью «Трактир», но приглашения там подкрепиться София не дождалась. Она сделала самый занятый вид, рассматривая город — мол, сознаю, что в таком образе на людях я вам не пара, да и еда ничуть меня не манит.

Нанск не удивил бывалую странницу (почти полную седмицу в пути!), но любопытство рождал еще свежее, не запыленное ладийскими трактами. Городок был невелик, но в деталях казенных фасадов его главной улицы София различила много показательных деталей — крепкие окошки (все целые), сточные трубы со свежей покраской, через каждую сотню ее маленьких шагов — большие ящики с песком против пожаров. Лопат, впрочем, при них не хранилось — возможно, уже увели.

В самой близи от «Трактира» Роберто совсем сбавил ход. София еще очень внимательно интересовалась посторонними вещами — в частности, рассматривала парня, удалявшегося от трактира — однако ее спутник, кажется, что-то собрался сказать. В это мгновение с крыльца голубенькой нанской тюрьмы их обнаружил какой-то мужчина.

— Господин Марини! — воскликнул он, выскакивая из-под козырька. — Сама судьба послала мне вас нынче!

Роберто с аккуратностью ответил на его пожатие.

— Лейтенант Ланди, доброго дня.

Лейтенант в ответ скользнул взглядом по Софии, замершей чуть дальше за спиной у кавалера, и произвел усмешку:

— Вижу, вы обзавелись в городе приятными знакомствами?

Здесь всякое разумное «не пара» вылетело из девичьей головы, леди София вспыхнула сердито и вытянулась в звонкую струну. Защиты от Роберто ждать не стала — шагнула из-за его плеча и сунула тонкую кисть почти в самые лейтенантские губы.

— Фиорелла, София Бенедиктовна, — назвалась отрывисто и строго.

Спешные извинения приняла с поднятым подбородком и руку после поцелуя тотчас отняла. Перед этим незнакомцем Софии оказалось все равно, какое на ней платье, а косых взглядов она насмотрелась еще в столице, посещая лекторий университета.

— Лейтенант Ланди, второй Итирсисийский гвардейский, — представился он, наконец, после чего осведомился тихо и с почтением: — Тоже ведете здесь дознавание?

— В некотором роде, — удивилась теперь и София.

«Откуда он узнал о кушаке??»

— Понимаю, — лейтенант повернулся к Роберто. — Я, разумеется, сохраню инкогнито и вашей соратницы.

Барышня-крестьянка не успела разобрать, за что обзавелась подобной должностью. Ее спутник на мгновение сжал губы, но не возразил.

— Вы, кажется, планировали задержаться здесь по службе? — вернулся торопливо к делу лейтенант. — Видите ли, в уезде имел место новый неприятный инцидент, заниматься которым местные ловцы без Собальоса мало способны. Я же со дня на день могу быть отозван в Итирсис. Мне отчаянно требуется лицо, с кем я могу разделить выяснение всех обстоятельств — и кому целиком передать эту заботу в случае отбытия.

— Еще одна кража? — уточнил Роберто в такой официальной манере, что София вновь припомнила — она до сих пор точно не знает, ради чего он осел возле Нанска у Нозли. Очень возможно, кавалер имеет куда более значимый ранг и задачи, чем можно было положить по виду его скромного мундира рядового мага. Этот гвардейский лейтенант, во всяком случае, смотрит на Роберто даже слегка снизу вверх.

— Взлом, — качнул лейтенант Ланди головой. — Однако, на первый взгляд ничего не пропало. Нам запрягают карету — прошу вас, едемте со мной к пострадавшей помещице Корбиль.

Роберто обернулся на Софию. По его несколько растерянному взгляду она угадала, что снова сделалась заминкой в его планах — требуется возвратить барышню кузену, а до усадьбы Нозли не менее часа. Довольно! Больше она не позволит себе стать обузой для его государственных дел.

— Едемте к леди Кобриль вместе, — без тени сомнений решила она. — Подобное не терпит отлагательства.

«По случаю непраздничного дня мне не удалось рассмотреть в Нанске ни кушаки, ни выходные поневы. Рубахи же носятся здесь льняные, хорошо выделанные и отбеленные. Кажется, даже простые горожане начинают отходить от понимания одежды как участницы обряда и перенимают дворянскую моду — на молодом парне, вышедшем из местного трактира, я заметила рубаху очень тонкую, с широкой сборкой у манжет и пуговицами из перламутра. Он мог бы показаться купцом, но порты его при этом выглядели совершенно деревенскими, а ступни защищались простыми лаптями. Впрочем, с выводами повременю — возможно, это разовое проявление, блажь какого-нибудь не совсем ясного разума.»

Из записи «Экспедиционной тетради №1 этнографа Софии Фиорелла»

Глава 11. Леди Корбиль и куриное племя

В Ладии 29 мая, понедельник

РАЗВЕДЫВАТЬ

разузнать, разспросить, разыскать; дознать подъ рукой, доискиваться, дознаваться, доспроситься, проведать.

Какъ бы намъ разведать (проведать), гдѣ нынѣ пообѣдать?

Ты зря не сватай, а разведай напередъ, отдадутъ ли.

Этотъ пролазъ все разведает.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

К леди Корбиль въезжали двумя экипажами — София и Роберто прибыли на своем, второй привез лейтенанта Ланди и младшего ловца Тантрида, одного из осиротевших подчиненных арестованного городового приказчика. Этот ловец потребовался по регламенту — кто-нибудь из местных должен был сопровождать столичных дознавателей. Нанские молодчики доказывали лейтенанту Ланди и Роберто, что Тантрид хорошо знает округу и лучше иных умеет держать себя в разговоре с дворянами, хотя на деле парень с оспинами на щеках просто вытянул обломанную палочку при товарищеской жеребьевке.

К самому крыльцу кареты подъехать не смогли — сонмище разнообразных птиц, от индюков до павлинов, разгуливало по огромному двору хозяйской походкой и не подумало освободить дорогу. Роберто выбрался, едва не наступив на петуха, оттолкнул его сапогом и помог спуститься своей барышне. София огляделась, но вместо недовольства губы ее тронула смешинка.

— Леди Корбиль содержит обширную свиту!

— Но совершенно ее распустила, — отметил Роберто. — Не машало бы им выстроиться для приема делегации.

София улыбнулась, но руку без перчатки поскорее забрала. Бегло осмотрела наружность усадьбы — это был обыкновенный помещичий дом, без впечатляющей псевдоладийской архитектуры.

Леди Корбиль встретила отряд в небольшой столовой, густо убранной половичками и салфетками.

Женщине оказалось лет за шестьдесят, и вся ее фигура, чуть склоненная вперед, выдавала привычку всматриваться в каждую хозяйственную мелочь. От взгляда через половинчатые старые очки не могли укрыться ни требовавший штопанья рукав, ни перемена положения холстины над вчерашним расстегаем, ни соломинка, прилипшая к вороту зевнувшего работника. Роберто, не имевший возможности сменить сорочку уже несколько дней, нервозно убедился, что стойка мундира застегнута плотно.

Корбиль поднялась от кушетки.

— Много вас, право, собралось, — пересчитала она с некоторой тревогой. — Закусите с дороги? Нарочно еще утром тесто на блины завели, только нынче придется добавить.

Коли она расстаралась «нарочно» — кто посмел бы обидеть хозяйку отказом? Первые пробы с блинов, очевидно, кухарка уже поснимала, потому что запах припека и топленого масла просочился к столовой и обещал голодным чревам всю широту ладийского гостеприимства. Лейтенант Ланди поневоле размягчился некоторой домашностью обстановки — однако, сумел выказать при этом и стойкие служебные качества:

— Прежде покажите место совершенного набега, матушка.

Хозяйка пожевала губами и задержала взгляд на прибывшей с гвардейцами даме в наряде крестьянки. Сначала рассмотрела ее через очки несколько искоса, потом нагнула шею и без стеснений оглядела поверх стеклянных половинок.

— Барышня тоже из ваших? — уточнила она, наконец. — Не слышала еще, чтобы девиц в ловицы набирали.

— Не такой уж и феномен, — удивил пожилую помещицу Ланди. — И среди ловцов, и среди чиновных лиц в столице нет-нет, да встречаются дамы. Леди Софии Фиорелла вы можете препоручить ваше дело не менее уверенно, чем господину Марини или мне.

«То есть, провалим мы эти поиски все одинаково», — дополнил про себя Роберто, стоя за плечом опекаемой барышни.

Сам он уже не надеялся возвратить себе шпагу, а искать нынешнего взломщика, не взявшего здесь никакого предмета — вовсе пустая затея. Лейтенант Ланди тоже еще до начала пути не слишком скрывал своего скепсиса и полагал, что трясти нужно кого-то из вороватой дворни. София своих мнений по дороге не высказывала, но, кажется, единственная не тяготилась поездкой и живо вглядываясь теперь в вышивку салфетки, укрывшей что-то на краю буфета от веселых мух. Младший ловец Тантрид приволокся точно на каторгу и в гостиной вяло вертел головой, мало вникая в беседу.

Несмотря на различимый холодок отряда, хозяйку слова Ланди чем-то успокоили.

— Стало быть, барышня может и сама все осмотреть? — уточнила она.

Софиин энтузиазм так далеко не простирался, не говоря уже об отсутствии какого-либо навыка к подобному осмотру.

— Я не обладаю полномочиями заменить господ гвардейцев, — призналась она.

Корбиль еще постояла в нерешимости, но обернулась и отворила дверь в правую комнату.

— Ну, так ступайте за мной, — пригласила она обреченно.

Отряд проследовал за хозяйкой в маленькую спальню. Обоев в ней не было видно за картинками с изображениями сада, малеванными детскою рукой. У дальней стены помещалась кровать, из-за перин едва не одинаковая и в длину, и в высоту. Окошко за ситцевыми шторами глядело на бескрайний птичий двор.

— Вот здесь злодей порылся, — указала хозяйка на крепкий вишневый комод у кровати.

Он был захвачен курами не меньше самого двора — десятка два расписных бело-голубых фигурок скрывали всю его поверхность, самая худая лежала на фарфоровом боку. Посреди кур высился узкий такого же цвета кувшин для глотка воды в засушливые ночи. Второй сверху ящик был выдвинут на половину ладони.

Роберто вдруг осмыслил: помещица смотрела на Софию не с сомнением, а, напротив, с немалой надеждой, не желая привлекать к досмотру весь отряд — в щели ящика виднелись предметы, какие леди любого возраста предпочла бы оставить загадкой.

Лейтенант Ланди тоже несколько стушевался. Он постоял несколько времени, пересчитал со вниманием кур, обозрел стены, но все-таки был вынужден найти в себе решимость и выдвинуть приотворенный ящик. Комод для этого пришлось порядком дернуть. Взорам троих мужчин предстали всевозможные тряпки разной степени тонкости, но все беленые, чистые, уложенные без единой складки.

— Здесь покопался ночной визитер? — с деланной невозмутимостью уточнил лейтенант. — Напрасно вы за ним прибрали.

— Я не прибирала, — отозвалась хозяйка.

Ланди с неохотой потрогал несколько верхних льняных тряпок, о назначении которых предпочел не размышлять.

— Вещи не были переворошены? Отчего вы решили, что в них кто-то копал?

— Платки у меня расшитым уголком к дальней стенке хранятся, — вытянула палец Корбиль, — а нынче верхние три перевернуты.

Нельзя было отрицать, что платки нынче лежали иначе — беды, однако, Ланди в этом не усмотрел. Он обернулся к Роберто.

— Что скажете о поведении платков, господин Марини? — спросил с таким ожиданием, будто передавал дело знаменитому эксперту.

Эксперт не ожидал, но постарался сделать лицо посолиднее.

— Может, девица ваша глаженое принесла и сдвинула? — предположил он.

— Мои девицы знают, что и как им складывать, — оскорбилась хозяйка.

Гвардейцы переглянулись, решая про себя задачку не из легких. Один из них прибыл в Нанск для ареста городового приказчика, другой — для чарования распутицы, и оба не имели ни опыта в следственном деле, ни желания копаться в бабьих тряпках. Хорошо было бы сбросить это занятие на младшего ловца, но как провернуть, чтобы это звучало резонно? Тот и сам жался в дверях, подальше от всякого действа. Вдохновение настигло мужчин разом, и они слаженно отступили назад — благодарение небу, с ними сегодня София!

— Взгляните, леди Фиорелла, — кивнул лейтенант Ланди на комод.

София подступила с ящику без трепета, хотя не очень представляла, что искать. Проворной ручкой тронула несколько сорочек, приподняла платки и почти сразу ее пальчики нащупали льняной мешочек.

— Вы здесь держите деньги?

— Где же мне их еще держать? — удивилась хозяйка.

О банках она, кажется, не слышала. Сухие губы ее поджимались с каждой минутой все напряженнее — господа ловцы держались вежливо, но, очевидно, не принимали ее заявлений всерьез.

— И после ночи деньги остались на месте? — старательно расспрашивала барышня.

— Все точно здесь, до серебрушки.

Мужчины хмурились. Представить, что кто-то из дворни забрался в хозяйкину спальню, перевернул платки, но не унес с собою капитала, было затруднительно. Чужим разбойникам подобная аккуратность и бескорыстность тем паче несвойственна. Вывод просился один.

— Вы уверены, что здесь кто-то шарил? — с осторожностью спросил хозяйку лейтенант.

— Неужто вы не видите? — плеснула та руками и ткнула в фарфоровых кур на комоде. — Курица-то на боку лежит.

— Вас разбудило ночью это падение? — уточнил Роберто.

О, недооцененное в военном деле птичье племя! Гуси когда-то спасли древний город, а курица подняла леди Корбиль, когда в ее спальне шарил чужак! Злодеям следует беречься птиц, даже если те не живые.

— Этого я не слышала, — оборвала полет аллегорий хозяйка, — а сон у меня легкий. Магией прикрылся, ирод, это уж наверняка. Только я утром тотчас разглядела, что он побывал.

— Позвольте, — стал соображать лейтенант, — вы поднялись утром в обыкновенное время в пустой комнате, подошли к комоду, где все предметы были на своих местах, заметили, что одна курица лежит на боку — и на этом основании послали за ловцами в Нанск?

— Как это вы говорите — на своих местах? — оторопела хозяйка. — Разве я не указала вам на платки? Не думаете же вы, что я могла сама сложить их вышивкой к себе?

— Исключено, разумеется! — быстро отозвался лейтенант, пряча неуместную улыбку.

Роберто подошел к окну, намереваясь честно изучить все обстоятельства.

— Ночью было открыто?

— Приотворено, крючком изнутри держалось.

— Разбойник за собой его закрыл? Даже крючок внутри накинул?

— О том и говорю вам! — с нажимом кудахтала помещица. — Не рвань какая-нибудь пробралась, а целый маг заявлся.

Роберто задумался. С магом-взломщиком он здесь и в самом деле сталкивался, причем копался тот в его белье — страсть у него такая, что ли? Правда, одежду Роберто из кареты он забрал, а кружева помещицы не тронул — если, конечно, здесь кто-нибудь был.

Лейтенант Ланди тоже выглянул во двор из-за спины Роберто. Под окном спаленки стелился клевер и мокрец, который дергала рябая курица. Следов под окнами не было видно — но и лейтенант был не больно разведчивый.

— Для чего же он к вам лез, если ничего не взял?

— Искал что-нибудь, — пожала плечами хозяйка.

— Не деньги?

— Странно вы спрашиваете, господин ловец. Стало быть, не их, коли не взял.

Именование ловцом мало польстило гвардейцу.

— Что ж ему тогда у вас разыскивать, матушка?

— Это уж вы выясняйте.

— Артефакт какой родовой храните?

— Отродясь не хранила.

— Камни, может быть, драгоценные?

— Господь с вами, господин ловец! Откуда у меня в деревне камни? Гусиного пуха скупщикам сдам, огурчики битые сбуду — вот все мои прибытки.

— Однако ж, землю о том годе прикупили, — тихо сказал за спинами забытый местный Тантрид.

— Малый клочок прикупила, — протороторила хозяйка. — Трудом неустанным кое-как на него заработала. Крестьяне за аренду полей гроши вносят, а на огородные работы нанимаются втридорога! Птичницам тоже на-ка выложи серебром. Домовые девки, которые с руками — одно разоренье!

Роберто еще раз скосился в окно. Разорители помещицы бродили по двору в заплатах и босиком. Впрочем, он сейчас и сам был не прочь бросить дурацкое следствие и ощутить ступнями прохладную землю — сапоги какой день надоели ужасно, а в гостях их и на домашние туфли не сменишь. Лейтенант тоже посмотрел на улицу с тоской.

— Мы изучим все положение дел… — начал он аккуратно, но Корбиль прервала его догадливо:

— Вы изволите думать, что я выжила из ума?

Ответом было маловнятное мычание.

— Вы-то своим вещам порядок знаете, юная леди Тереза? — обернулась хозяйка к барышне. — Отметили бы, если что не так?

Гвардейцы молча взяли оговорку на заметку — веса позиции Корбиль она не прибавила.

— Мое имя — София, — неловко поправила барышня.

Ответить на сам вопрос ей было затруднительно: порядок она, разумеется, знала, особенно при хранении кушаков — однако, до поворачивания их узором строго по компасу пока не доходило.

— Боюсь, что не могу похвалиться вашей опрятностью, — призналась она извинительным тоном. — Я могла бы и не заподозрить, если бы кто-то столь же бережно осмотрел мои сундуки.

Корбиль опустила беспомощно руки и оглядела «ловцов».

— Так что? — едва не всхлипнула она. — Вы нечестивца и искать не будете?

— Будем, — обещал без огонька лейтенант. — Как не искать такого разорителя?

— Найдите, спасители! — взмолилась Корбиль, точно не замечая яда. — Мне теперь и спать страшно сделается — кто тут был? Для чего ко мне лазил? Лучше б забрал что, в самом деле — все бы разумней! Я бы вас тогда не звала.

— Отчего это? — спросил Роберто.

— А! — отмахнулась хозяйка. — С эдаким ушлым народом без толку искать. Легче серебрушку за находку объявить — глядишь, и прошлогодняя пропажа сыщется.

«Награда! — вскинулся внутренний Роберто. — Как я и сам не подумал!»

— Злодею от нас не уйти, — успокоительно повторил между тем лейтенант Ланди. — Вашего покоя он больше не нарушит.

В существовании злодея он разуверился окончательно. Помещица видела это и повернулась с последней надеждой:

— Вы, может быть, человека приставите?

Ланди задумался крепко — старуха не совсем в уме, но если обидеть, то можно забыть про обещанные блины. К тому же, землю прикупает — и может оказаться повлиятельнее, чем на первый взгляд. Не направила бы жалобу в Итирсис — получай потом из-за ее шмотья по шее!

— Составьте отчет об осмотре, Тантрид, — приказал он и невзначай добавил: — Останетесь у леди Корбиль на три дня.

Тот так и знал, что звали его не для консультации по сложной краже, но все равно с тихой досадой цокнул, прежде чем попросить у хозяйки чернила. Гляделся он не слишком грозно — патрульной кирасы не надевал, алебарды не брал, прибыл с одним ножом на поясе. Роберто поймал в себе даже отголосок жалости — его самого так же бросили без ничего вытаскивать карету — но укол этот быстро прошел, ибо господ ждала стопка блинов, исходящая паром. Обрадованная защитнику Корбиль раскудахталась и повела в столовую.

В дверях из спальни Роберто постарался оказаться ближе к ней и тихо попросил:

— Шепните среди своих людей, пожалуйста: если кто найдет шпагу с витой гардой и сдаст в нанскую Приказную избу — получит тридцать пять лун серебром.

Это был ход с надеждой на чудо — выгорит, лишь если шпага попала в руки не совсем прожженному злодею. Клинок, разумеется, стоил намного дороже, но любая награда позволит случайно оступившемуся выйти без потерь, а если повезет — со шпагой возвратит и мелкое казенное имущество. Если же при взломе экипажа действовала опытная шайка — тут уж надеяться не на что, через своих продадут где-нибудь далеко и за полную цену.

Саму награду еще тоже придется искать. Хоть бы не у Нозли! Просить ли взаймы у Никиты?

Помещица взглянула косо, но обещала про шпагу передать.

Нарочно или нет, но с угощением она придумала ловко.

Роберто в Нанской округе мало фортило с едой, лейтенанту, как видно, — не больше. После первых двух обжегших пальцы блинов молодые гвардейцы решили, что к помещице тащились не совсем уж понапрасну. После пятых (с сахаром, сметаной, медом, творогом и вишневым вареньем) полусумасшедшие фантазии о ночном взломщике-маге были старушке вполне прощены. Даже Тантрид, подсевший последним, первым откинулся на спинку стула и хлопнул ладонью по животу.

— Фу ты, как налопался, — крякнул он довольно, уже привыкая к новому временному дому.

— На ужин что велеть, господин ловец? — подалась к нему хозяйка через стол. — Потрохов нажарить или пресный пирог завести?

Безродный ловец сдержал отрыжку и кивнул помещице со снисхождением:

— Велите оба.

— Велю! А если пшенник на сале?

— Уважу и его.

— Еще огурчики с подпола вскроем!

Гвардейцам пришло в головы, что, быть может, они не так уж и выиграли, открестившись охранять эту во всех отношениях славную леди.

— Пора, — с неохотой поднялся лейтенант.

Его ждала приказная изба Нанска и постоялый двор за казенные гроши. Роберто выходил еще труднее — ему вовсе предстояло выполнять дурное обещание, данное в субботу маллиновым мужикам.

На крыльце леди Корбиль вновь оглядела странно одетую Софию с ног до головы, но уже с материнским теплом и заботой.

— Трудное вы дело выбрали, барышня Тереза, — покачала она головой. — Ну, помогай Бог. Прощайте.

Лейтенант Ланди переглянулся с Роберто значительно: добрая женщина, но точно, что с памятью не в ладах — платки сама перевернула да забыла.

— Спасибо, — смутилась барышня и вынужденно вновь поправила: — Только я София.

Она все более подозревала, что ее здесь полагали вовсе не этнографом и уважать начали не за кушаки. Разуверять, впрочем, все было как-то не к месту.

Отходя от крыльца, Роберто все-таки подал барышне локоть.

— Вернемся в наш забавный теремок, София Бенедиктовна. Я передам вас вашему кузену и откланяюсь — есть еще дело поблизости.

Софию весть об этом возвращении задела горечью — кавалеру снова требуется менять планы из-за навязанной ему подопечной!

— Поблизости отсюда? — торопливо спросила она. — Нечего делать крюки. Я еду с вами, подожду в сторонке.

— Мне нужно в поля, — признал через силу Роберто, — там после дождей не слишком благодатные места.

— Грязи я не боюсь, чар от нее мне и собственных хватит. Поверьте, я ничем не буду вас обременять!

Роберто кисло посмотрел на горизонт, куда его звали размокшие дали. Каков подарочек — София едет с ним! Своими невозможными глазами станет любоваться, как он в гвардейской форме сушит болото мужикам! Видно, судьбе хочется вовсе лишить его статуса.

— Извольте, — смирился он, почти не размыкая губ.

София молча покосилась на его неудовольствие и в карету забралась сама, едва коснувшись любезной руки кавалера.

Леди Корбиль провожала дознавателей, прислонившись к столбику парадного крылечка. Куры сновали перед ней, требовал окрика старый петух, залезший ногами в корыто, но хозяйка долго и внимательно смотрела на карету, что увозила от нее диковинную гостью.

«Отчего я все звала ее Терезой? — тщилась она понять свою оплошность. — Поди, те молодцы меня совсем уж полоумной записали…»

Покачав головой, женщина спустилась на две ступени, собираясь отчитать схлестнувшихся гусей, когда в памяти что-то сошлось и сверкнуло:

«Девица-то на Терезу Клементи похожа! Другой раз спрошу, не родня ли. Сколько уже лет минуло, когда она в последний раз была? Шесть? Или все восемь?»

Белый гусь ущипнул серого за крыло и стал тянуть со всей неумной силой. Помещица Корбиль разом вернулась в настоящее и выбежала из-под козырька:

— А ну, по углам, безобразники! Вот вас обоих на ярмарку сдам!

«Леди Корбиль показалась мне заурядной помещицей, крепко увязшей в гусином пуху. Однако, мои разведовательные качества в оный день были не на высоте — я не отметил следов взломщика и не разузнал о той роли, какую леди Корбиль имела в жизни Терезы Клементи, основательницы перчаточной мануфактуры.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа.

Глава 12. Танок

В Ладии 29 мая, понедельник

ТАНОКЪ

хороводъ, игровые пляски, кругъ, улица.

Танки водить.

За селомъ танокъ собирается.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Отправив Софию с Роберто, Никита упал на софу и проспал почти весь понедельник. Глаза разлеплял трижды — только для того, чтобы прочистить желудок и наглотаться воды. Такой дурноты после наливок с ним еще не приключалось — пожалуй, подвело сочетание с какими-то грибами, хотя вчера они казались безобидными груздями. Никита безрадостно вывел, что городская жизнь взрастила его неженкой — Нозли, выхлебавший накануне много больше, скакал, как серна, пытался тормошить и совал еще рюмку своего «особого». Никита в ответ молча зеленел, и Нозли скоро он сдался, велев только Аглашке поменять ведро. Столовая осталась в полном владении вялого гостя.

К вечеру Никита несколько пришел в себя. Хватило сил подняться, но от мясного запаха из кухни снова начало мутить. Обувшись, он торопливо выбрался на двор и только там вдохнул всей городской не очень мощной грудью. Застегивать рубаху под кадык показалось ему преступлением против молочных деревенских сумерек. Клевер пах много приятнее мяса, а ветер доносил эхо девичьего пения.

Никита спустился с крыльца, наткнулся на дворовый умывальник, прополоскал зубы и отер лицо водой. Жизнь возвращалась вместе с прохладными каплями.

— Худо было? — жалостливо поджал губы верный Игнат, явившись из каретного сарая.

— Не сахар, — признал Никита и прочесал пятерней намокшие волосы. — Барышня не возвращалась?

Игнат покачал головой.

— Не видал.

Что же! Кузина, надо думать, широко развернула свой этнографический полет. Бедняга Роберто — его ждет немало открытий касательно одежды и традиций Луринского уезда.

Из конюшни донеслась задорная брань Нозли. Не было ясно, хвалит он кого-нибудь или бранит, но гость, внезапно ощутив себя шкодливым гимназистом, спохватился и выскользнул из растворенной калитки. Попасться неугомонному Нозли не хотелось — и без того еще временами звенит в голове.

За оградой Никита несколько помялся на обочине, но не придумал какой-либо значимой цели, так что ноги понесли его на звуки девичьего пения. Пространства снова обманули горожанина — источник голосов оказался куда дальше, чем ему мнилось поначалу. Никита прошел куцым березовым перелеском до большого тракта, свернул направо и лишь через сотню шагов добрел до края широкой деревни — нозливских Соловьев. Деревня стояла по обе стороны обочины и показалась обширной. Крайние дворы смотрели через плетни на дорогу пышными деревьями, за которыми прятались избы, сараи, амбары и бани. Имя деревенька тоже оправдала — во всю ширь ее главной улицы тянулся зычный девичий танок.

За руки в нем держались не меньше дюжины крестьянок. Никита разобрал на них поневы со вставками, яркие рубахи и кушаки — такие, какие кузина назвала бы «вылюдными». Вся принаряженная вереница долгой петлей огибала трех девчонок, застывших посреди тракта на корточках с самым ответственным видом. Старшие девицы ступали мелко, часто и церемонно, даже когда под ноги кидались толстые деревенские утки.

Высокая славница, которой доверялось вести за собой весь танок, довершила изгиб — и младшие девчонки тотчас подскочили, чтобы перебежать на несколько шагов и снова плюхнуться сарафанами на подсохшую грязь, обнявши руками колени. Танок величаво направился к ним, не прерывая течения песни. Несколько голосов сплетались в непривычной местной гармонии — чуть резковато, протяжно, но с горделивостью. Никита с неосознанной улыбкой проследил, как славница заворачивает посолонь свою цветную змейку, и вдруг приметил, что хоровод созерцает еще один человек — неизвестная барышня в светло-сиреневом платье.

«Натуральная роза!» — усмехнулся Никита, этому садовому цветку посреди деревенского быта.

Укрытая от мира шляпкой, невысокая леди вся была захвачена движением девиц и не замечала ни бестолковой утиной семьи на дороге, ни подзаборного пса, ожесточенно кусавшего лапу, ни подкравшегося со спины Никиту. Последний все-таки солидно застегнул рубаху до верха и еще раз пробрал пальцами темные пряди.

— Как дивно стремится их песня в закатное небо! — воскликнул он со всем умилением, на какое оказался способен после целого дня желудочной скорби.

Барышня оглянулась стремительно. Никита было счел, что испугал эфирную голубку, но ее облик выразил иное. Молодец даже подался назад — никак не ждал того гнева, какой сверкнул в серых глазах ответом на его старательный гимн музыке и природе.

— Сколь выдающееся замечание! — вдобавок отчитала его барышня. — Благодарю, господин лирик — ваша потребность в самовыражении сгубила нашу пятую попытку!

Никита моргнул, роняя улыбку с лица:

— Попытку? Пятую?

Барышня коротко вздохнула, точно не найдя уместных слов, и снова повернулась на танок.

— Девушки! — перебила она песню совсем иным, умоляющим тоном. — Миленькие! Запойте сызнова, пожалуйста. А вы, — на миг оглянулась она, — извольте унять на несколько минут вашу поэзию.

Только теперь Никита обнаружил, что барышня держит в ладони артефакт — обтесанный до кругляша кусочек малахита, по-видимому, запечатлевающий девичье пение.

«Новая этнограф?» — осознал он свое чрезвычайное везение.

Танок тем временем запнулся и примолк, несколько секунд шептался суетливо, потом славница вдохнула и протяжно повела куплет от самого начала.

Как поутру я на поле выходила,

Как на поле хороводы заводила,

Расступайся земля, расступайся!

Подымайся лен-трава, подымайся!

Как взойдет белый лен под пятою,

Зацветет белый лен по-за мною,

Как пойдут его серпами срезати,

Как возьмут его в амбары — растрепати…

Песня лилась и лилась бесконечно — казалось, будто девушки сочиняют ее на ходу. Постояв три минуты и ознакомившись с обработкой льна только до стадии его чесания, Никита хорошо понял, почему необходимость начинать с начала в шестой раз так рассердила барышню. Она долго стояла изваянием, боясь даже пошевелить шуршащим рукавом, и только делала несколько осторожных шагов, когда танок отдалялся. Артефакт прилежно записывал девичьи мечты о том, как лен превратится в полотно. Забрезжила там, наконец, и выгода:

Понаедут купцы-гости дорогие,

У них будут все кареты золотые…

После подробного сказания о «колесах золотых» и «конях вороных» прояснилось, что купцы как раз ищут лучшего льняного полотна на белом свете — которое, на удачу, как раз и наткала певунья. Под финал мастерицу поочередно хвалит вся семья, тоже не маленькая. Когда младшая сестрица стала просить ткачиху научить ее премудростям, Никита в ужасе понял, что песня отправляется по кругу.

Однако, повторив первый куплет, девушки умолкли и обернулись к барышне. Славница, румяная от пения и частого шага, серьезно обернулась к барышне.

— Здесь парни должны бы поднять этих пигалиц на руки, — показала она на трех сидящих девочек. — Сами мы не станем — пупы надорвем.

— Не нужно, не нужно, — согласилась барышня. — Я на Троицу все посмотрю, когда вы для себя петь станете. За нынешнее — вам спасибо.

Обернувшись ко дворам, она отправила кому-то краткий разрешающий кивок. Из тени рябины, густо нависшей над плетнем, выделился богатырского вида молодец и вывел с собой двух лошадей, также довольно крепкого вида. Утки с большой неохотой уступали ему путь к отзвучавшему хороводу.

— Послушать бы дали, барышня, — попросила славница.

Барышня, кажется, уже наслушалась и не была намерена задерживаться, но, на миг задумчиво сжав губы, все-таки передала девицам камень.

— Последний раз почти гладко, — сказала она. — Лай только, может быть, вдалеке подхватился.

В деревне записать без лая было бы чудом, мысленно согласился Никита. Он отметил, что барышня активировала артефакт не внешним касанием, а чарами (магичка!), когда сказание о льне вновь принялось услаждать его слух. Камень и правда писал хорошо, искажая голоса совсем немного. Звук собственного пения, впервые слышанного девицами со стороны, всколыхнул их вздохами и звонким удивлением, впрочем, сейчас же зашиканного, чтобы не мешало слушать.

— У вас, должно быть, целая коллекция таких? — спросил Никита барышню.

— Вы еще здесь, господин лирик? — в удивлении оглянулась она.

Даже будучи ниже его на голову, она все равно ухитрилась смотреть, как на шкодливого ребенка. Ответа, однако, удостоила:

— Двести восемнадцать песен из пяти губерний, если вам всерьез угодно знать.

— Весьма впечатляет, — признался Никита. — Могу представить, как непросто добывался каждый экземпляр.

На сей раз барышня смолчала — кажется, не верила, что говорливый кавалер действительно способен оценить всю трудность этнографических изысканий, с какими она сталкивается на всякий день.

Богатырь с лошадьми приблизился, расшнуровал маленький кошель и принялся выдавать девицам мелкие монетки. Никита между тем отметил лошадей — гнедая «в гречку» и рыжая, обе ухоженные, с высокими хвостами, из дорогих южных пород. По-видимому, средства позволяли магичке-этнографу вести удобный образ жизни поперек любого осуждения. Никита притом понимал, что выбранный ей путь — не бунт, а целое служение.

— Вы смогли уговорить их петь нарочно? — продолжил он старания ее разговорить.

Говорил теперь несколько тише, чтобы не раздражить девиц, занятых песней и платой — у него еще и самого найдутся к ним вопросы. Однако, уважение в его словах, кажется, подкупило этнографа.

— Три дня к ним ездила, — призналась она так же тихо, но с ноткою гордости. — Петь за прялками они еще были готовы, но чего стоило мне убедить их выйти! Отнекивались, что еще не срок для Троицких танков.

— Зато и оделись для вас? — восхитился Никита.

В отклике барышни вновь проскользнуло небрежение, точно он теперь спрашивал глупость.

— Обрядовые песни, разумеется, нельзя постичь в отрыве от тех обстоятельств, в которых они родились и по сей день исполняются.

Никита еще раз присмотрелся к девицам — они внимали песне уже с меньшим удивлением, зато иные искоса посматривали на молодого слугу. Вели без надобности статными плечами, улыбались, когда он клал монетку в белую ладонь. Слуга смотрел мимо девиц, не выделяя даже самых статных.

— Они, пожалуй, показали вам не все, — заметил Никита.

Он удостоился короткой вспышки интереса незнакомки.

— Отчего?

Теперь он отвечал слегка расслабленно и безучастно:

— Я, может быть, показался вам неуместно поэтичным, но праздничную девичью рубаху от простой воскресной отличить могу.

Заход был несколько рискован — традиции весьма разнились по местам — но Никита призвал в помощь все, что поневоле впитал из путевых кузининых рассказов. Риск оказался вознагражден — любопытство барышни утроилось.

— Вы так вникаете в традиции родного края? — приподняла она темно-русую бровь.

— Что вы, — совсем отмахнулся Никита, — я не здешний.

Хвалиться проживанием в столице, стоя в рубахе среди уток и следов коров, было тоже как будто нелепо — но до сих пор Никита не в одном слове не покривил душой. Он сказал то, что в самом деле знал, а в ученые себя пока и не записывал. Барышня глянула на девичий кружок и прервала их перешептывания над песней:

— Правда ли, красавицы, что вы не все как полагается для праздника надели?

Девицы переглянулись, иные замялись, но чернобровая славница без стеснения ответила за всех:

— Нужное на Троицу наденем. Говорили вам, барышня — рано покуда.

Барышня поджала досадливо губы: певуньи будто и исполнили, что обещали, а близко к своему порядку все-таки не подпустили. Никита тоже имел, что спросить у девиц — и тотчас же воспользовался их недолгим замешательством:

— А кушаки на вас эти же будут? Или повяжете те, что с косичками?

— С какими косичками? — переспросила настороженно славница.

— На хвостиках, — Никита показал на низ широких полосатых кушаков. — Я слышал, у вас здесь такие плетут.

Славница чуть склонила голову к плечу, не забыв отметить, что на нее теперь смотрел и богатырь — пусть даже с тем же выражением, с каким полминуты назад он оглядывал старого пса.

— Отродясь мы не плели такого! — усмехнулась лисицей. — Это вам, господин, поди, кто-то наплел.

— Даже встарь так не украшали? — вцепился Никита. — Может быть, где-нибудь в сундуках?

— Сказала как сказала — не было.

Из-за ее спины глянула другая, низенькая, сдобная, с круглыми щечками и маленьким ртом.

— Я у одной косички видела. Вот прям как вы сказали, на хвостах.

— Где это было? — вскинулся Никита.

Круглощекая охотно повела рукой за край деревни, уже довольная тем, что смотрят теперь на нее, а не на главную славницу.

— На Воловьем лужку, — припомнила живо. — Там на Светлой с восьми деревень собирались.

Никиту пронял зуд, которым он, по-видимому, заразился от кузины. После дня голода и недуга от этой эйфории даже закружилась голова.

— Та девица — откуда была?

— Кто же упомнит? — смешно вскинула брови круглощекая. — Я и углядела только по случаю, что наши в «боярах» ее заловили.

В «бояр», где две цепочки сходятся с припевками и ловят себе пополнение, игрывал даже Никита в столице, будучи весьма подвижным чадом семи лет.

— На Троицу тоже там соберетесь? — спросил он.

Славница нелюбезно обещала, что соберутся, как и всегда. В голосе различилась досада на господ, что лезли и лезли с причудами — ни свою песню дослушать, ни ладному парню себя показать.

Никита вдохнул, унимая свой зуд — Троица только через седмицу! Ждать требуется, но — все-таки их цели где-то рядом! Восемь деревень можно попробовать объехать раньше, как только здоровье вернется совсем. Если София сегодня вернется без новостей — он ее обрадует и сам. Впрочем, косички эти были только половиной дела — нужно было отыскать, где вместе с ними вышивают звездочки, ровно такие, как на рукавицах с чародейским кодом.

— Для чего вам косички? — заинтересовалась барышня. — Вы готовите каталог?

Очевидно, что в ее восприятии «господин лирик» прошел уже несколько стадий и на последней вознесся существенно.

— Я ищу место происхождения одного предмета, который достался в наследство, — признался тот. — Вы наверняка заняты куда более глубокой этнографией.

Кажется, барышню немало удивило, что ему и слово это ведомо.

— Кое-что я собрала, — не стала она скромничать. — К своей коллекции ладийских песен мне даже удалось привлечь внимание ее величества.

Никита сохранил бесстрастный вид, хотя столь близкое знакомство барышни с императрицей впечатлило. Каких кровей эта юная леди? Он думал уже назвать себя, надеясь услышать в ответ ее имя, но незнакомка еще продолжала делиться:

— Императрица выдала мне поручение на продолжение работ. Кажется, регламента ради меня зачислили даже в какой-то столичный Приказ.

«Барышня в чиновниках? — вновь споткнулся на слове Никита, едва успевший принять появление вблизи себя второй хранительницы бытовых традиций. — Софии, кажется, об этакой возможности лучше не упоминать.»

Артефакт замолчал — песня кончилась. Барышня не ждала и минуты — приняла из рук славницы камень, поднялась в дамское седло сама, начаровав незримые ступени. Ловкая магичка могла без опасений путешествовать по Ладии в своих научных целях, но и плечистый слуга при ней, очевидно, тоже крутился не зря. Острым взглядом и крепостью он напомнил Никите более обученный конвой, чем просто конюха.

— В Нанск? — негромко уточнил слуга, занимая седло гнедой лошади.

Барышня ответила что-то нерасслышимое. Никита понял, что она готова прямо сейчас без сожалений оборвать их толком не начавшееся знакомство.

— Я здесь у господина Нозли, — торопливо начал он, ища задержать собеседницу. — Не знаю, надолго ли, но вечер, думается, проведу в его усадьбе.

Это простое сообщение вдруг обратилось фатальным провалом — взгляд барышни заледенел, и вознесенный образ Никиты ухнул обратно, не то на дно, не то еще ниже.

— Он весьма рад любым гостям! — не замечал Никита. — Знай он о вашем пребывании на его землях, наверняка бы уже зывал на ужин…

— Не имею ни малейшего желания общаться с этим человеком, — оборвала барышня.

— Он чем-нибудь вас оскорбил? — моргнул, наконец, осознавший Никита.

— Он оскорбил всю культурную Ладию. По его милости создатель великолепного терема, архитектор Дайно, лишился последнего дома, где мечтал провести осень жизни с супругой и внуками.

— Господин Нозли отнял у несчастного кров?

— Господин Нозли купил этот дом, но за такие гроши, что и деньгами назвать совестно. Больше у гениального зодчего, создавшего десятки дворцов и домов, не оказалась никакого угла. Избавьте меня от того, чтобы есть один хлеб с подлецами.

С очевидным намеком вернув это множественное «подлецами», она тронула повод и отвернулась от Никиты, скрывая и профиль полями изогнутой шляпки.

— Как ваше имя, по крайней мере? — спохватился он в спину.

Возможно, барышня не слышала. Возможно — лишь изобразила глухоту. Ее слуга тронул повод и напоследок одарил Никиту таким подозрительным взором, словно этот кавалер с большой дороги уже переступил какую-то черту. Лошади пошли сначала шагом, потом взяли рысь — и гнедая унесла по тракту барышню, так и не назвавшую себя.

«С барышнями, даже формально числящимися в Приказе, мне прежде сталкиваться не доводилось — это еще эксцентричнее, чем кузинин университет. Однако, устремления Софии меня в некотором роде закалили, так что я удивлялся не долго. Смею думать, что именно своей невозмутимости я и обязан краткому снисхождению незнакомки. Нужно будет найти ее в Нанске, раз уж судьба обязует сидеть здесь до Троицы.»

Из дневника Никиты Валенте

Глава 13. Один в поле не маг

В Ладии 29 мая, понедельник

МОЧАЖИНА

Непросыхающее, пониженное, бессточное место в поле или в лесу. М-ы обычно зарастали влаголюбивыми травами, осокой, ивняком; использовались как сенокосы и пастбища.

Толковый словарь «агафонского» говора А.В.Кострова

С полей София и Роберто возвращались без слов.

Юноша откинулся на вытертую кожаную спинку, прикрыл глаза и равнодушно позволил затылку стучаться о корпус кареты на кочках. Он знал, что потрудился хорошо.

Широкое поле под лен, после дождей ставшее топью, он обрабатывал чарами пять с половиной часов. Роберто был хороший чародей для своих двадцати — иные в маг-отряд не зачислялись. Погодно-аграрная магия, разумеется, не слишком часто им практиковалась, но тянуть влагу из почвы не составило особенной проблемы. Требовалось не умение, а много, очень много сил — и, взявшись, юноша их не жалел.

Для деревенских не посадить лен сейчас значило бы на год остаться без волокна на ткань, без кормового жмыха, без веревки и жирного масла, которые охотно возьмут осенью казенные подрядчики. Злемлевладелец, вежливый помещик Маллин, всячески сочувствовал общине, арендовавшей поле у него, но не спешил поделиться личной магической помощью. Что ему за беда, покуда ренту вносят вовремя? Голод крестьянам не грозил — пшеницу высадили по апрелю. Однако, когда Роберто по обещанию прибыл к полям, староста и трое мужиков встретили его как манну, опустившуюся с неба.

Не зря этот Маллин отлынивал — магия дегидратации давалась тяжело. После половины работы Роберто начал покачиватся и перемещался на новые участки поля уже слегка нетвердо. То, что София наблюдала его истощение из кареты на дороге, было еще половиной беды. Хуже, когда она распахнула дверцу и вызвалась оказать магу свою помощь.

Намеками ее вернуть не удалось.

— Здесь и стоять придется в жиже по щиколотку, — пробовал припугнуть барышню Роберто. — Я по крайней мере в сапогах… Остались бы в карете.

— Я увязалась с вами, так разделю и трудность, — уперлась невозможная девица.

На просьбы меньше привлекать внимания она не совсем не стала отвечать, упрямо став около Роберто на кочке раскисшего поля.

Мужики так и вперились, когда девица в понёве развернула вверх ладони для лучшей концентрации и стала тянуть влагу из земли. Вместо быстрого сосредоточенного чарования Роберто пришлось краем глаза смотреть, не падает ли от усталости София и не дерзают ли деревенские держать себя с нею как с равной. Поначалу они попытались, но после нескольких опасных взглядов мага, кажется, усвоили, что это — не деревенская девка, пригревшаяся к барину.

Это еще что, с досадой вспоминал Роберто, потом они даже сошлись! За обходительность и помощь с полем староста Малинового ручья кланялся Софии и обязался показать ей все тряпки в деревне, на которых найдется хоть какая-нибудь драненькая бахрома. София чинно благодарила и обещала заехать на днях.

Что скажет Никита, отпустивший кузину в город под защитой гвардейского мага? Каково будет ему известие, что рыцарь позволил даме чавкать туфлями по мокрой грязи с сорняками и отчаянно лить свою невеликую силу, серым туманом поднимая влагу над землей? София высушила только несколько квадратных метров справа от Роберто, а уморилась едва ли не больше него. В карету возвращалась, почти повиснув на его руке, без признаков прошлой обиды или затаенной гордости.

«Никита будет прав, если сочтет меня не охранителем, а размазней.»

Зато мужики называли Роберто своим благодетелем: «Экую мочажину высушил!». Что ж, он вновь не показал себя галантным кавалером, как и с вальсом, — зато отдал свои силы не зря, более чем расплатился за помощь с каретой и за починку оси. Вольнодумцы-приятели, куда рьянее него болтавшие о равенстве сословий под обеды в столичных гостиных, могли бы им, пожалуй, и гордиться.

В экипаже София долго сидела прямая и тихая, глядя в окно. Отчасти из-за разлившейся между ними неловкости Роберто и смежил веки, рассевшись с нарочитой свободой уверенного человека. Когда спустя время он дернулся на очередной рытвине и приоткрыл глаза, барышня напротив него спала, уронив подбородком к груди отяжелевшую голову. Роберто минуту смотрел, как мотается ее красный платок по сторонам, но так и не осмелился тронуть, чтобы прислонить к опоре. Можно представить, что София подумает, проснувшись из-за его рук на своих беззащитных плечах! Он только бросил через шторку кучеру «Тише езжай!» и через время сам смог задремать, скоротав за обрывками видений весь оставшийся путь до терема Нозли.

Он вновь закрыл глаза и сумел задремать, скоротав за обрывками видений весь оставшийся путь до терема Нозли.

Хозяин их заждался.

— Какую лужу ты форсировал, Роберто? — восхищенно спросил он, вбегая за гостями на крыльцо. — Опять, что ли, колымага в канаву свалилась?

Юноша обернулся сердито.

— Я был в полях.

— Ехал ты, кажется, в город!

— Да, поначалу.

Роберто не имел желания оправдываться, но вместе с Нозли недоуменно смотрел и Никита, в одно время с ними вошедший на двор. Грязь на обуви прибывших его удивила не тем, что налипла, а тем, что маги ее не очистили.

— Сил нет после чарования, — ответила на этот взгляд София. — Нельзя ли мне чашечку чая, господин Нозли? После этого мы заберем вещи и отбудем в Нанск, на постоялый двор.

— И думать не смейте! — возмутился хозяин. — Вы едва на ногах, и кузен ваш не лучше. За стол — и почиваете здесь.

София переглянулась с Никитой, в самом деле не слишком здоровым. Манеры Нозли неприятно резали каждым словом, но барышне хватило представить еще час в карете, а после — неуютную комнату над улицей Нанска, чтобы склониться к меньшему из зол. Кузен тоже не рвался в дорогу под ночь.

— Только до завтра, — согласился он. — Более мы не посмеем пользоваться вашим гостеприимством.

— И карета ждет меня в Нанске на постоялом дворе, — добавил Роберто.

Взмах ладони Нозли можно было понимать как «это мы еще увидим» — с этим он и выбежал в кухню дать распоряжения.

Кухарка уже разогревала в печи грибные щи и мазала чеснок на булочки. Хозяин сунул нос в кастрюли на столе — все до одной пустые. Это привело его в неописуемое возмущение — гости при такой диете от него сбегут! Кухарка, однако, стойко отбрехивалась, что ключница давно не выдает ей ничего такого, чем можно было бы заезжих соблазнить. Нозли отыскал и ключницу, но от той получил только нытье, что кладовые у них и не ломятся, вот если б барин больше на хозяйство выдавал, а меньше в карты проигрывал…

Нозли обозвал ее воровкой и занес было руку, но бывалая ключница увернулась и бросилась в кухню, зная, что уже через секунду у него пропадет охота к наказанию и его займет какой-нибудь иной вопрос. Нозли и правду — недолго поразмыслил, а после взял из кабинета синюю бутылку и направился к гостям. Подходя к столовой разобрал спокойную речь юного Роберто, по-видимому, завершавшую некий пропущенный хозяином рассказ.

— Мы так и не нашли следов чьего-то пребывания, но Корбиль до конца стояла на своем. Верит, что сегодня ночью к ней наведались.

— Ба! Корбиль обокрали? — остолбенел Нозли в проеме с бутылкой в руке.

Роберто не обрадовался, что историю придется повторять. Никите следовало знать, где провела день его кузина, но неуемного хозяина юноша надеялся оставить без уездных новостей. Однако, не сложилось.

— Ловцы не нашли подтверждения, — сказал он с неохотой. — Не пропали ни вещи, ни деньги.

— Она, однако, кого-нибудь видела?

— Не видела. Судила только по тому, как сложены платки.

— Корбиль — старуха крепколобая, — задумался Нозли, — но глазами востра. Порой подумаешь, что у нее их восемь. На вечере Маллина как-то играли, так она у одного подлеца карту в рукаве нашла только по одному тому, как он держал на весу руку…

— Вы, кажется, ей верите? — с изумлением понял Роберто. — Разве вам случилось уже с ней поговорить?

Нозли отмер и поставил бутылку на стол.

— Верю потому, что сам подозревал нечистое. Поди-ка за мной в кабинет, — миг он посмотрел на Софию с Никитой. — Все пойдемте.

Кабинет, как и полагал Роберто, занимал квадратную башенку терема. Усталые после войны на поле маги успели уже подкрепить свои силы несколькими кусочками сахара, обнаруженного на буфете, но подниматься три пролета все еще показалось им изощренным издевательством. Никита волокся последним и тоже ощущал себя старым раненым воином, штурмующим чужую стену не менее чем в пятый раз.

«И было бы ради, чего ради так надрываться», — подумал он, оглядывая встретившую территорию.

Кабинет был невелик и обит красными обоями — в густых сумерках это делало пространство еще более тесным и мрачным. Нозли подошел к столу и активировал магическую лампу на витой бронзовой ножке, но свету это здесь добавило немного. Хорошо просматривалось только то, что в кабинете, кажется, состоялось сражение.

— Грабитель учинил здесь обыск? — ужаснулась София, не зная, на чем остановить свой взгляд.

Трудно было угадать, какой работой занимался здесь хозяин, но в глаза бросались в основном не бумаги, а тряпки. Одна рубаха висела на стуле, другая лежала под ним, кажется, не первую седмицу. Половину стола занимала широкая шляпа с ободранным серым пером, под ней рассыпалась колода карт. На софе у стены была еще какая-то гора материй — по выбитым на ней цветам София распознала шали. Бюро занимала уздечка с медными заклепками, и только перед ним на полу нашлось пять или шесть криво исписанных листков.

— Святого не пожалел! — подтвердил Нозли. — Тут у меня в стенке маленький буфет — так в нем все переставлено!

Он показал на единственную глухую стену без окна. Там, правее софы действительно нашлась приоткрытая дверца — за нею в узкой нише стояла дюжина бутылок темного стекла.

— А этот… беспорядок? — подняла брови барышня.

— Какой? — спросил Нозли.

София не смогла составить годного ответа. По-видимому, прочее здесь беспорядком не считалось и не могло быть записано в вину ночному вору. Хозяин хором поймал Роберто и потянул его за руку к своему «буфетцу» в стене.

— Здесь! — указал он. — Он передвигал бутылки. Уж я-то помню, что совсем не так их оставлял.

Роберто в рассеянности приподнял одну бутылку — полупустую. Это не сказало следопыту ни о чем.

— Этим утром нашли перемену? — спросил он, однако.

Хочет он или нет, а его здесь полагают представителем столичного Земского приказа — придется сейчас показания снять, а завтра передать все лейтенанту Ланди.

— Прошлым утром, — поправил с готовностью Нозли.

— Еще той ночью? Отчего вы тогда не сказали и не вызвали приказ?

— Как отчего? Из человеколюбия.

Роберто выразительно смолчал, одновременно выражая и вопрос, и скепсис.

— Ту ночь у меня ты остановился, — в тоне Нозли впервые проскользнуло нечто, что можно было бы принять за неуверенность или за стыд, — я и подумал, что это ты свою шпагу искал.

На это Роберто сначала приоткрыл немного рот, потом вдохнут так резко, что Нозли торопливо стал оправдываться:

— Я видел, что ты меня за первого мошенника здесь держишь! Хотя при этом кушать с моего стола не брезгуешь. Решил, что ты имущество свое искал, а между делом обнаружил мой буфетец, ну и приложился, может, малость.

Роберто все еще потрясенно молчал.

— Я даже рассердиться на тебя не смог! — выложил Нозли свой последний аргумент. — Ты ж мне как брат уже, младший! Братья и дурни бывают. И на что не пойдет человек от обиды.

— Ну знаете! — сказал в конце концов Роберто. — Если бы вы не были здесь жертвой…

— Тише, тише, — воззвал Никита, встав между ними. — Не поняли друг друга, все бывает. Остыньте, мы здесь для иного собрались.

Роберто посмотрел на затихшего Нозли (вправду устыдился, что ли?), на строгий взгляд Никиты (этому, кажется, хочется лечь спать, а не попасть к кому-то в секунданты) и после всех — на Софию. Та смотрела широко раскрытыми глазами, ни мало не скрывая свой испуг. Роберто неслышно вздохнул. Оскорбление он пока перешагнет: сам еле на ногах еще после поля, в голове муть — не время принимать опасные решения. Перешагнет — но в памяти отложит.

— Что он мог искать у вас? — спросил он у хозяина бесстрастно.

— Ума не приложу, — обрадовался Нозли перемене вопроса, — что ему нужно было, если он коллекцию мою не тронул, а у Корбиль даже денег не увел?

— В буфете храните только напитки?

— Только? Да это самое ценное! Ты посмотри, какого года! Мне наш полковник подарил, когда я его в той каше при Парье…

— Другие ниши в стенах здесь имеются? — ровно перебил Роберто этот набирающий силу поток хвастовства.

С ролью загадочного человека из столицы он начинал уже свыкаться — она позволяла держать себя так, как удобно.

— Слушай, да ты голова! — тотчас же вскинулся Нозли. — В самом деле! Я этот дом не обстукивал, а подлец мог что-то знать о старых тайниках.

Никита сначала тоже со старанием глядел на буфет, хотя его никто не просил об участии в следствии, но потом его взгляд задержался на стене возле буфета, где нашли место две картины в деревянных рамках. Одна была карандашным наброском терема с подъезжей стороны, вторая — акварелью, изобразившей его вместе с прудом в самую буйную осеннюю пору.

— Это рука архитектора Дайно? — спросил Никита внезапно. — У которого вы выкупили этот дом?

— Так зодчий построил терем для себя? — тотчас же встрепенулась и София. — Это ощущается в каждой детали!

— Слышал, это его излюбленное детище, — подтвердил ей кузен. — Он мечтал вести здесь тихую жизнь в окружении внуков.

— Внуков? — посмотрел на него Нозли. — Где тебе такое наплели.

На это Никита не стал отвечать, увернувшись:

— Ходят здесь разные толки, что вам удалось купить этот дом за бесценок.

Нозли вдруг захохотал, поднявши голову к потолку.

— Внуки! — повторил он. — Когда я ехал мимо этого дома, Дайно жил тут не только что без внуков, но и без слуг. Соседи заезжали иногда отдать ему какой кусок или похлебку, а он тотчас кидался к ним, чтобы выменять мебель на выпивку.

— Он пил? — огорчилась София.

— Пью я, София Бенедиктовна. А Дайно прямо вымачивал себя в любой браге, какая находилась близ усадьбы. На него страшно было и взглянуть — это вам я говорю, прошедший десятки сражений.

— Как же все это сносила супруга? — растерянно уточнил Никита.

— Не то сбежала, не то померла, — пожал хозяин плечами. — Он то одно вспоминал, то другое. Я был тогда удачно при деньгах и в один день купил у него эту усадьбу.

— А господин Дайно? — вцепился Никита. — Куда он пошел?

— Никуда не пошел. Жил здесь еще шесть лет, пока зимой не окочурился.

— С вами?

— Я не всегда был здесь. Но набрал слуг, которые его кормили, убирали и отнимали выпивку. Даже часть мебели мне удалось выкупить назад.

Никита смотрел недоверчиво, но Нозли продолжил, указав на осеннюю акварель:

— Он тогда и картинки эти начал снова малевать. Ремонтец кое-какой здесь навел — за мои, разумеется, средства. Только все одно уже старик дышал на ладан, долго не протянул. Мне пришлось еще и попа за горло взять, чтобы отпел нашего гения, а не как самоубийцу, за оградой…

— Спасибо, — вдруг благодарно сказала София.

Никита, однако, положил себе, что нужно будет еще расспросить у дворни или по соседям. Если Нозли в самом деле поддержал забытого здесь великого зодчего, то образ балабола прорисуется совсем иною стороной.

— История предивная, — только и отметил он.

Роберто в это время обходил кабинет по периметру, изучая три окна поочередно. Одно смотрело на ворота, второе нависало над недостроенным правым крылом, третье выходило на задний двор с прудом. Убедившись, что ни с какого дерева оттуда дотянуться до башенки нельзя, Роберто вернулся опять ко второму окну.

— По строительным лесам вашей террасы не сложно забраться на крышу, — подытожил он. — Крыло нежилое, глаз лишних здесь нет. С крыши террасы можно допрыгнуть до окна — а шум, по-видимому, прикрывался магией. Вы ведь не оставляли открытыми окна?

— Пес его знает, может, и оставлял, — признался Нозли, снова дергая плечами. — Дожди в тот день прекратились и было свежо. Если маг, то ему одинаково — чары на щеколдах я не ставлю, так что и открыть ему их — даже не вспотеть.

Роберто в раздумьях переводил взгляд с окна на секретный буфет. Вор знал дом лучше хозяина и лез не просто так — однако, не нашел своего, раз на другую ночь вломился к помещице Корбиль. Не побоялся даже спящей глазастой хозяйки — знал, стало быть, силу своих чар.

— Понять бы, что он ищет, — подумал вслух юноша. — Если еще не нашел — это может оказаться и не последним визитом.

Как ни показалась смешно самому, а лейтенант не зря оставил с Корбиль местного ловца.

— Завтра обстучу весь дом, — обещал Нозли, — авось какая заковыка сыщется. И караулить останусь. Но нынче — в пропасть подлеца! Должно быть, нас уже ждет пир, мы славно подкрепимся. Тот ловец хорош, кто и за столом своего не упустит!

Провозгласив этот девиз, Нозли и схватил зеленую бутылку из буфета. Однако, как он ни старался, а пить сегодня гости отказались наотрез.

«Мое суждение о Нозли тогда претерпело большой переворот. Я еще полагал, что он может продать за медный полулунок, но открыл, что точно с тем же рвением он может совершать дела себе в убыток, смотря по тому, куда направляются его желания. Впрочем, была вероятность, что он нам солгал.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа.

Глава 14. Скалдырник

В Ладии 30 мая, вторник

СКАРДЫРНИЧАТЬ

Сквалы́жить, скряжничать; попрошайничать.

Скалдырникъ, скалдырница, скалды́ра об. скалдырня ж. сквалыга и попрошайка.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Большой ручей раздулся от недавних ливней и доходил Роберто до колен.

Бегучая вода морозила босые ноги, но юноша в одних кальсонах героически плескал себе на спину и растирался воинственно. Чары чарами, а вымыться как следует хотелось третий день — последняя мыльня случилась еще на постоялом дворе, где ночевали перед поломкой оси. У Нозли среди служб нашлась бы баня, но мысль просить непредсказуемого бывшего кавалериста воспользоваться ей заставила Роберто вздрогнуть — Бог весть, каких развлечений тот решит нагнать туда для «однополчанина».

— Что он такое, этот Нозли? — спросил Никита, полоща рядом рубаху, предварительно очищенную легкой магией.

Ручей искрился в солнечных проплешинах между подвижных древесных теней. Новый день еще не разогрелся во всю силу над Луринским уездом, но обещал быть ясным, недождливым. Два благородных мужа, столкнувшись на теремковом крыльце, сочли все эти обстоятельства удачным поводом для купания — и разговора. Ручей в низине по другую сторону тракта Никита присмотрел еще вчера.

— В первого взгляда — подлец подлецом, — продолжил он теперь задумчиво. — А того зодчего содержал. И нас пока не гонит.

— Лучше б гнал, — отозвался Роберто. — А про зодчего я балаболу не верю.

Он тоже пробовал понять нутро хозяина — и не преуспел. Нозли трещал много и охотно, но ничего не говорил по существу. Лгал, очевидно, проще, чем дышал, только поймать его еще не удалось — и оттого оставался мизерный шанс, что помощь зодчему была историческим фактом.

— Съезжать бы надо, — согласился Никита, выжимая рубаху. — В Нанск, в гостиный дом.

Роберто молча тер лицо. В глубине души он презирал хозяина, но предпочел бы остаться — на гостиный дом ему не доставало средств. Гроши на дне кошеля и без того разойдутся на трактирные обеды — так что сэкономить, живя у Нозли, было очень рационально. Стыд ел Роберто ум за это лицемерие.

— Только София, кажется, еще не поднималась, — продолжил досадовать рядом Никита.

Роберто до сих пор находил себя несколько виновным и за это.

— Магическое истощение, — с неудовольствием напомнил он, до красноты растирая шею под каштановыми колечками волос. — Она себя не пожалела вчера в поле. Я не сумел остановить.

Барышня так искренне желала быть полезной, что он не уточнил, что толку с нее было чуть. Как она старалась, повторяя за ним построение чар! Роберто даже показалось, что София Бенедиктовна не очень уж часто вспоминает, как он разул ее посреди того бала зимой.

— Остановить Софию? Такого и я не умею, — признался со смехом Никита. — Поверишь — я сам купил ей на базаре тот кушак, с которым она теперь носится. Впрочем, если найдем, где расшивались бабкины рукавицы, то соглашусь, что не зря.

Роберто плеснул на лицо, выпрямился и убрал липкие пряди со лба.

— Кстати, Никита, — решился он. — Не мог бы ты ссудить мне...

И тотчас же смолк — на тракте возле короткой тропки к ручью с шумом остановилась карета. За деревьями было не очень разглядеть, но, кажется — казенная. Дверца качнулась, выпуская человека, и Роберто с удивлением его узнал.

— Лейтенант Ланди? — юноша тотчас переменился из просителя в делового человека. — Что-нибудь еще стряслось в этом благословенном месте?

Ладни сбежал по тропе вниз на несколько шагов, задавая шпагой листья ивняка, и обозрел обоих купальщиков.

— На нас с вами свалился новый взлом без ограбления, — поздравил он без восторга.

Это «на нас с вами» Роберто не понравилось — в первый раз Ланди только просил подстраховать на случай отбытия, теперь уже считает «столичного ловца» обязанным участвовать в дознании. Это льстило лишь самую малость, а куда больше беспокоило: что делать, если лейтенанта в самом деле отзовут?

— На этот раз не у леди Корбиль?

— У Плищика. Здесь недалеко.

Роберто вспомнил, что об этом Плищике упоминали мужики — его земли тоже упирались краем в несчастливый для погодника перекресток. Юноша снял с ветки мокрую рубаху и выпустил сушащие чары на себя и свое одеяние.

— Поедемте, — согласился он, — только оденусь.

Ланди, однако, этим не успокоился. Покосясь на Никиту, все-таки с осторожностью задал вопрос:

— Один? А разве леди Фиорелла с нами не поедет?

Трудно сказать, кто из молодых людей больше изумился этому вопросу.

***

— Кузину уже записали здесь в Земский приказ? — Никита едва сдерживал хохот, возвращаясь с Роберто на двор. — А я-то опасался ей про барышню-чиновника сказать!

Роберто неуверенно пожал плечом.

— Для Софии Бенедиктовны это шанс посетить ближайшую деревню под благовидным предлогом.

— Когда это София Бенедиктовна нуждалась в предлогах?

Роберто смолчал. Он так и не успел занять пару золотых лун у Никиты, но теперь это было как будто не к месту.

— Пусть едет, — между тем махнул Никита. — Это ее займет. Так будет безопаснее.

Роберто тоже решил, что присутствие хорошенькой леди успокоит трепет пострадавшего помещика перед служилыми людьми и поспособствует дознанию, как это случилось у леди Корбиль. Особенно если София оденется по статусу и как подобает барышне — к лицу. Она это очень умеет.

***

София оделась очень по статусу и весьма даже к лицу, но на нее уставились два колких глаза.

— Барышня тоже дознание теперь ведут? — спросил господин Плищик на своем крыльце. — Я говорил, что этот мир катится в бездну.

Выглядел он точно премудрый отшельник — тощий, сутулый, с обильной проседью цвета олова. Нос имел такое свойство длины и остроты, при каковой его чаще всего рекомендуют не совать в чужое дело. Долгополое платье, коричневое не то черное, висело на хозяине, как будто он переусердствовал в постах и бдениях — при том же, оно напоминало и обыкновенный домашний халат. Довершала облик престранная суконная шапчонка, невесть как державшаяся на оловянной голове.

— Я знал, что Сабальос мне лучших ловцов не пришлет, — встречал он прибывших, подрагивая шапочкой, — но такого подарочка не угадал.

«Пустынник, — убеждался Роберто, приближаясь ко крыльцу. — Аскет!»

Двор Плищика тоже был примером полного презрения к материи — бревно усадьбы подгнивало, все правое крыло стояло заколочено, да и то абы как, а на крыльце недоставало трех срединных ступеней. Службы в глубине двора просели, и трудно было даже верить, чтобы в конюшне-землянке могла квартировать хотя бы одна лошадь. Впрочем, коней было там не слыхать, и ни одна хлопотливая дворовая птица не нарушила благолепия. Въездные ворота скосились, точно после майских ливней их доконал ревматизм.

— К людям на государевой службе извольте обращаться, как подобает, — взъерошился лейтенант Ланди. — Господин городовой приказчик пока пребывает в домашнем аресте, и никого он к вам не посылал. Я исполняю в Луринском уезде часть его обязанностей.

— А, скрутили таки вора! — возблагодарил Бога отшельник. — Ну, проходи избавитель, осмотрись у меня.

Передняя также была сколько возможно очищена от тленного благоустроенного быта. Зеркал здесь не имелось, краска с пола вылезла, а свет в затянутые паутиной окна проникал с какой-то экономией. Роберто даже не нашел, куда повесить свой плащ и накидку Софии, так что оставил оба предмета в руках и прошагал за Плищиком в комнаты.

«Обитель», — убеждался юноша по пути, отмечая пустынность гостиной и кабинета.

«Мать честная!» — замер он на пороге хозяйской опочивальни.

Именовать ее амбаром значило бы безвинно унизить последний. Амбар предполагает хотя бы задумку порядка, пусть годы частенько его затмевают. Здесь же вещи жили так, будто пришли ногами сами по себе — по меньшей мере со всего уезда.

Ловцы оказались в каких-то горах.

Посреди комнаты разлегся самый пологий холм высотою до пояса — он слагался из тряпок и расстилал подолы вправо и влево, сколько хватало длины ковра, свисшего почти с самой его вершины. Бюро за ним тоже имело подобие горы с лесом различных предметов: сломанные перья, огарки и подсвечники в раздельности, глиняные черепки, пустые склянки и одна погнутая шпора уставляли откинутую столешницу. Подоконник стал как бы обрывом над пропастью и сам покрылся мелочью, какую можно отыскать на большой дороге, от подковы до сломанной трубки.

Самая высокая и пыльная скала опиралась дальним склоном о стену за кроватью. Здесь нашли пристанище предметы крупнее, среди которых — ухват, темное корыто для шинкования капусты и несколько ржавых клинков.

Гости не вдруг смогли думать о деле, пытаясь объяснить себе причины такого различия комнат и назначение этой горной гряды. Удавалось им это не слишком.

Господин Плищик между тем оглянулся на Софию, поколол ее глазами еще несколько секунд и с неохотой взялся перебрасывать на пол вещи из холма возле бюро. Первым слетел старинный камзол, потом несколько шейных и носовых платков, а последним Плищик поднял красно-синий тассирский ковер. Обнаружилось, что холм прятал под собой темно-ореховый стул с резными ручками в виде медведей.

— Прошу, — сухо предложил Плищик Софии.

Та пожелала остаться стоять «ради дела». Внутри себя она еще дивилась, что ее второй день зачем-то зовут помогать господам гвардейцам, но не поднимала вопрос к обсуждению. Участвовать в их деле было куда интереснее, чем помогать Никите с переездом из терема Нозли на постоялый двор в Нанск.

— Что у вас приключилось? — очень солидно осведомилась она. — Вы обнаружили предметы не на своих местах?

Лейтенант Ланди перемялся с каблука на каблук, выражая тем свое согласие с вопросом. Роберто молча осматривал спальню-амбар и всеми силами старался не выражать ничего.

Плищик поглядел на Софию, как на умалишенную.

— Леди Фиорелла, вам представляется, что я мог помнить расположение каждой вещи в этой комнате?

София запнулась.

— Я подумала… быть может вам так дорога каждая из них, что вы…

— Само собою, что они мне дороги! Стал бы я собирать здесь ненужный хлам?

Барышня приоткрыла рот, но так и закрыла обратно, не составив достаточно вежливого оправдания.

— Что в таком случае навело вас на мысль о посещении вора? — торопливо перевел внимание Роберто.

— Он не закрыл окно.

Господин Плищик, наконец, снабдил подробностями историю, с которой его конюх сегодня прибыл в Приказную избу Нанска вызывать в усадьбу ловцов.

Минувшей ночью хозяин отходил ко сну позже заведенного обычая, «потому как поймал ключницу за растратой бумаги» — она недостаточно мелко писала расходы в тетрадь. Надобность сделать внушение задержала хозяина, и еще долго, идя в опочивальню, он оборачивался и добавлял аргументов (Роберто перевел это как то, что Плищик грозил ключнице чертями и котлом). Вероятно, этот шум спугнул злодея — открывши дверь, помещик увидел, что окно во двор стояло распахнутым настежь.

— А дверь-то была заперта! — заверил он. — Ключ я на шнурке ношу, а окна не отпираю. Был здесь кто-то, да выпрыгнул.

— Он вломился, хотя вы не спали? — усомнился лейтенант Ланди.

— Полагаю, он думал иначе. Лишних свечей у меня не жгут, дом стоял темен. Что до моего одра…

Гости посмотрели на кровать со столбиками, поверх которой лежал целый шатер различной ветоши. Понять, размещается ли там еще и человек, было задачею нетривиальной — там и слона бы можно было не приметить.

— В самом деле, — признал лейтенант Ланди. — Каков же был предмет его исканий? Вы утверждаете, что ничего не пропало?

— Утверждать я сие не могу. Я еще не окончил инвентаризацию.

Лейтенант подался вперед, не доверившись слуху.

— Простите, что вы не окончили?

— Инвентаризацию архива, — раздельно и терпеливо повторил ему Плищик.

«Инвентаризацию хлама?» — почти воскликнули все трое гостей, но разом прикусили языки.

С краю стола близ окна точно — лежала тетрадь. Ее немудрено было пропустить, поскольку она соседствовала с куда более занимательными для глаза предметами — облезлыми глиняными лошадками и бронзовым подсвечником довольно грубого литья, да еще и с отломанной ножкой.

«Где он все это берет?» — не мог взять в толк Роберто.

Не в самом же деле волочет из канав, как намекали маллинские мужики?

— Вы регистрируете все ваши… поступления в тетрадь? — проговорил лейтенант, озираясь теперь с новым чувством. — И теперь сверяете имущество со списком?

— Разумеется.

— У вас имеется строчка для каждой?

— Как же еще, молодой человек? Каждый гвоздь мною измерен и взвешен.

— Даже этот калечный подсвечник? — иронично поднял лейтенант грубоватую бронзу.

— Его нога записана отдельно. Она тоже была где-то здесь.

Шутка не задалась, и лейтенант поспешно возвратил подсвечник на бюро.

— Вспомнила! — вдруг озарилась София.

Под общее недоумение она повернулась к хозяину в старом халате:

— Вы изучаете прошлое через предметы! В университете по сей день спорят о вашей теории образования Ладийского государства!

Это сообщение породило в комнате сразу две неудержимые реакции.

— Вы археолог? — присмотрелся к Плищику лейтенант.

— Вы посещали университет?? — присмотрелся Роберто к Софии.

Его изумление сказало барышне, что университет она посещала напрасно — дурой была, дурой осталась. Кто еще такое о себе кавалеру брякнет? Обрадовалась, что после ее кушака да поневы Роберто не перестал быть любезным — и давай докладывать ему о своих прочих наклонностях! Права матушка, ангажементов ей не видать, как ушей. Собственных, а не ушей Роберто.

— Посещаю, — негромко сказала она и спешно отвернулась от них к Плищику.

У него между тем даже халат на плечах несколько разгладился.

— Я восстанавливаю истину по тем крупицам, какие извлекаю из земли, — высокомерно уточнил он лейтенанту.

— Господин Плищик оспаривает принятые хроники, — дополнила София, ибо терять ей было уже нечего. — По его теории, укрепление Ладии началось не с севера, а с юга, когда воители объединяли земли под единою рукой.

— С центром в Нанске, — напомнил Плищик строго. — Это был богатый город, пока не пересохла старая река. Однако, многие не верят — боятся, что придется переписывать историю.

София на сей раз не стала уточнять, что «не верят» означает «поднимают на смех». Плищик был действительно известен в научных кругах, но с тех пор, как поселился под Нанском и занялся раскопками вокруг него, его имя вызывало все меньше пиетета. Лейтенант что-то такое угадал и сам, но постарался сохранить любезность:

— Полагаю, вы имеете немало доводов.

— Разумеется. Вот они, — и Плищик обвел рукой спальню. — Я находил в здешних краях образцы шпор и ножей, какие могли принадлежать лишь двору большого воеводы. Дайте мне раскопать Нанск — и я покажу вам сами его латы!

По-видимому, Нанск ему перекопать пока не дали. Роберто счел это разумным — городок мог весь потеряться под глиной даже из единственной ямы. Зато погрызенные ржавчиной клинки в углу оба гвардейца осмотрели с новым интересом — какой дворянин не засмотрится на оружие предков? Мечи были короче и шире нынешних шпаг, но овальные навершия черена прорезали округлые вязи.

— Зачем вы держите свои находки в спальне? — спросил Роберто.

Плищик развел руками в сальных рукавах:

— Так ведь кругом-то — ворье! В собственном доме нельзя отвернуться, чтобы кто-нибудь не забрал бусину седьмого века или не отдал на игры мальчишкам черепок заморской амфоры. Древнюю монету — кузнецу отнесут, это уж верно. Теперь и оппоненты лезут по ночам.

Лейтенант Ланди постучал пальцами по гарде собственной шпаги. В Луринсокм деле у него образовался престранный список жертв. Старушка Корбиль заявила взлом из-за упавшей фарфоровой курицы. Нозли тоже никого не видал, зато, со слов Роберто, весьма любил привлечь к себе внимание. Теперь на бесчинство сетует почтенный археолог, однако, только и ждущий визита воров.

Три пострадавших — но состоялось ли хотя бы одно преступление? А отвечать теперь — ему, Ланди. Дай Бог здоровья тем, кто отправил именно его арестовать проклятого городового приказчика!

— Целью ночного вора вы полагаете ваши «доказательства»? — стал подытоживать он с неохотой.

— Доказательства и сам трактат, с которым я намерен выступить зимой в столице.

— В университете состоятся прения? — восхитилась София с предвкушением.

— Как только я завершу подготовку. Как видите, коллеги мне чинят препятствия со всех сторон. Прошу вас, господа, — Плищик обернулся на мужчин, — найдите и задайте проходимцам!

Лейтенант с мрачностью перевел взгляд на старое окно с рядами маленьких квадратных стекол. Усадебка была в один этаж, и элементы «архива» на подоконнике никак не подтверждали и не отрицали ночное проникновение, если там действовал маг. Створы открывались наружу и предметов бы на пол не уронили, а удержать хлам на месте при перелезании смог бы любой чародей — достаточно было набросить купол. Вздохнув, лейтенант отправился наружу, чтобы осмотреть крапиву под окном.

Роберто двинулся за ним, но на мгновение остановился. Еще одна смутная мысль не давала покоя.

— А этот экземпляр? — он указал хозяину на стул с медвежьими ручками, который так и не заняла София. — Он из какой эпохи? Я замечал точно такой у господина Нозли.

— Немудрено, — сварливо ответил хозяин. — Это не «экземпляр», а стул, юноша, и люди культурные даже узнали бы руку. Я купил его у Дайно, когда тот распродавал свой терем по частям.

— Дайно? — уточнила София, силясь причислить себя к «людям культурным». — Это архитектор, что построил терем господина Нозли?

— Тот самый. Гарнитур вырезался по его чертежам, но под вечер жизни он больше беспокоился о том, где достать новую рюмку. Из милосердия я приобрел у него несколько предметов, хотя они не вызывают исторического интереса.

— А верно ли, что господин Нозли взял у него «из милосердия» целый терем за гроши? — спросил Роберто.

Плищик пожал плечом.

— Купчей, знаете ли, мне не показали. Впрочем, сам Дайно после продажи дома разрумянился и заблестел глазами, даже начал что-то снова малевать. Только хмель уже подточил его необратимо.

София с Роберто переглянулись невольно — стало быть, Нозли вчера не солгал! Он в самом деле спас архитектора от одинокой и голодной смерти — столичные же почитатели таланта Дайно предпочли заметить только то, что за терем отдали не полную цену. Куда спокойнее им было обвинить известного подлеца в кончине гения, чем признать, что гений годами морил себя сам, а вовремя оказанная помощь могла бы его вытащить.

Крапиву под окном ловцы изучали втроем. После дискуссии сошлись, что здесь ступал сапог — лапоть так стебли не давит. Однако мятая трава не предоставила ловцам сведений о размере ноги вора. Ловцы собрали и дворовых слуг, но те божились, что спали и никого не видели. Косые ворота не запирались давно и сдержать не могли бы и псину. София заодно пошепталась с дворней про свои кисточки и снежинки, но и здесь оказался тупик. Из конструктивных сведений остался только рассказ самого Плищика.

Как ни требовал тот всех казней для обидчиков, лейтенант Ланди не смог их ему обещать. Уточнив, что хозяин сам несколько владеет чарами, он напутствовал быть бдительным: если инвентаризация покажет, что вор не нашел своей цели, то злодей может вернуться — а лишних людей для охраны у лейтенанта здесь нет.

К экипажу вернулись в раздумии. Роберто молча подал Софии руку, помогая преодолеть откидные ступени, поднялся следом и укрылся в тень. Лейтенант Ланди взобрался последним, велел кучеру ехать в Нанск и, выбросив на время дела Плищика, весь обернулся к Софии:

— Так значит, университет?

В его веселом голосе София не разобрала осуждения — кажется, записав ее в соратницы Роберто, лейтенант уже не удивлялся ничему, а напротив, открывал в барышне новые, необычайные грани.

— Это требуется для моих изысканий, — она скромно поправила платье, чтобы оборки не упирались в колени сидящих напротив мужчин. — Если бы вы только знали, как много может сказать одеяние!

— О прошлом, возможно, — улыбался лейтенант. — Да нам бы в настоящем разобраться.

— О настоящем оно тоже говорит! — с жаром заверила София. — Нужно только уметь присмотреться. Я видела в Нанске у трактира парня — до сих пор любопытствую, что он такое? Порты, лапти — простые, мужичьи. А рубаха! Шелк! Манжета благородная, узкая, длинная, и вместо тесемки стянута красною лентой! Это я еще не рассмотрела воротник…

— Что? — выпрямился из угла Роберто. — Вы видели здесь мужика в моей рубахе??

«Странную шутку играет с людьми увлечение. То, что начиналось как собирание важнейших доказательств, по-видимому, переросло у господина Плищика в страсть. Он грызется с ключницей за каждый клок бумаги, а большая часть платков, сложенная им в собственной спальне, никак не относится к седьмому веку, зато успешно могла быть потеряна мимоезжими. Признаться, я внимательно искал и признаки собственной шпаги, однако, не выявил таковых.»

Из командировочного отчета Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа.

Глава 15. Рубаха-парень

В Ладии 30 мая, вторник

РУБАХА, РУБАШКА

сорочка, кошуля, тельни́ца; одежда изъ числа бѣлія, надеваемая подъ низъ, на тѣло.

Парень-рубаха, простой, прямой, добрый, смирный.

Щеголь собака: что ни годъ, то рубаха, а портамъ и смены нѣтъ!

У лѣнивой пряхи и про себя нѣтъ рубахи.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Одной рукой бондарь Антипа подпирал загорелую щеку, другой — гонял деревянной ложкой щавель в зеленом борще, главном майском супе нанского трактира. Красная ленточка, стянувшая манжету, норовила макнуться в бульон, только нынче Антипу занимал не столько обед, сколько редкое зрелище.

Посреди трактирной залы, широко расставив короткие ноги, пел куплеты молоденький купчик в винного цвета камзоле. Исполнял он от души, взмахами гоняя табачный и кухонный чад, но подобные выходы были трактиру не внове. Всех едоков, позабывших про суп, занимало иное — за столом около входа сидела маленькая барышня. Именно она зачем-то подначила купчика на представление, и теперь под ритм песни в ее руке качалось чародейское перо, порой кладя пометки на бумагу.

Себе она попросила лишь чистой воды и той пока глотнуть как будто не рискнула, а только положила рядом со стаканом камешек. За ее плечом стоял слуга — ему поднесли кваса с шапочкой, к которому он охотно прикладывался, стирая потом над губой желтоватую пену.

Купчика эти двое угостили чем-то покуражистей, так что теперь он себя не жалел.

Как на нашем на дворе

Все березы в серебре,

Все серебре да в олове —

Зимка студит голову!

Между куплетами сыпалось бойкое «и-эх!», и барышня даже это тщательно переносила на бумагу. Антипа поневоле наблюдал, как перышко вышкрябывает загогулины, и не мог взять в толк, что благородная краля нашла в этих воплях. Подлеток-половой, получивший пять медных лун за то, что обтер стол барышни трижды, тоже замирал с тарелками и без всякого смущения таращился, как купчик отрабатывает щедрую гостьину лесть.

— Здесь на жалейке подгудок идет, — пояснил тот скороговоркой. — Но у меня ее нету, я сам допою.

А я парень молодой,

Не пойду нонче домой,

Пойду снеги разгребать —

Избу милой не видать!

И-эх! И-эх!

Когда последний звук улетел под балки и стих, едоки одобрительно забили по столам. Красноносый лохматый сапожник с дальнего стола звучно поставил кружку и выкрикнул: «Заводи по новой!». Однако, барышня сдвинула брови в сомнении.

— Все? Вы мне пообещали старые куплеты местных плотников. Я не услышала здесь ничего ни про работу их, ни даже про дерево.

— Есть одна, где дубовые крючки упоминаются, — признался купчик, плюхаясь на лавку и захватывая кружку. — Только я вам ее лучше петь не буду.

Барышня настаивать не стала, но пометку пером все-таки сделала.

— Смотрите! — строго напомнила она. — Узнаю, что вы приврали про плотников — спрошу с вас. Я не шутки ради здесь тружусь, а буду составлять отчет самой императрице.

— Кому же знать, как ни ему, — вступился Антипа за купчика. — Его отец артелью плотницкой владеет.

Взгляды едоков трактира сошлись на Антипе и ублажили приятно — в городе еще не перестали дивиться его новой рубахе. Покупкой он отметил хорошо исполненный заказ на дюжину бочек для сыроварни, которую городовой приказчик развернул в своей деревне подальше от Нанска. Оттого же и нынче Антипа позволил себе не новые обручи гнуть, а побалясничать в трактире. Больше других его рубахе завидовал сам купчик — тоже не прочь был щегольнуть, все кафтаном кичился, а тут бондарь его обошел, самым тонким полотном грубое тело прикрывает. Барышня, впрочем, этих красот не отметила.

— Ах, только отец, — сникло перо в ее руке. — Мне говорили, будто бы сам он плотников держит.

— Разве мне наших работников не знать? — уверил малиновый купчик. — Скоро и в дело войду, встану с батюшкой.

Сапожник, которого не удостоили повтора заводных куплетов, крякнул из угла:

— Знаешь ты, как же! Небось, ни гвоздя при тебе не забили — то в трактире сидишь, то вдоль речки с подругами ходишь.

Купчик размашисто выпил, смачивая горло после пения.

— Сам-то ты где посреди дня, драная подметка?

Едоки притихли — знали, что жену сапожника три месяца как переехала телега пьяного ямщика, и шило до сих пор не давалось в дрожащие руки мастера. Купчик принял общее молчание на счет своей правоты.

— Себя обуть не можешь, дети босые! А мы половину всех Нанских домов возвели: и приказную избу, и мучные амбары, и сыроварню! Даже опоры под казенную тюрьму мы ставили, а каменщиков уже после нас позвали.

Защищать его Антипу больше не тянуло.

— Лечебницу не позабудь, — пробурчал он, выкладывая муху из супа на стол. — Видали, барышня, какую они нам лечебницу отстроили?

Сначала гостья вновь нахмурилась, но после разглядела здесь поддевку.

— Это та, где вместо стен люпины расцветают?

— Она самая! — оживились смешки по углам.

Антипа отметил, как барышнин слуга поймал за рукав старшего из двоих половых и повелел принести новых кружек на всех, кто в трактире — по-видимому, ради примирения сторон и лучшего настроя к новым песням. Бондарь поправил тонкий воротник и сам задумался, не знает ли какой-нибудь особенной припевки — но купчик все не унимался, отстаивая имя семейной артели.

— Не наша вина, что люпины! — огрызнулся он. — Отец уж сколько раз ездил лес отбирать на просушку! Каждое бревно клеймил, каждый пень осмотрел и обнюхал. Мы и подводы за этим лесом отправили — а он возьми и опять погори! Подрядную переписали наново, да третий год уже ждем.

— Теперь не дождетесь, — мстительно пообещал Антипа и пояснил для барышни: — Городового нашего забрали под замок.

Та чуть приметно поморщилась — должно быть, этой новостью ей в Нанске уже прожужжали все уши.

— Того, что всю казну на ту лечебницу прибрал? — вспомнила она без интереса. — Как же он таких сметливых артельщиков столько лет за нос водил?

— Зачем за нос? — продолжил отбиваться купчик. — Он даже вперед заплатил, чтобы мы на постройку храма к Лурину не отбыли, а ждали под рукой на маленьких местных подрядах. Никто, кроме нас, с тем прожектом не сладит.

— Бревнышки друг на друга ровно не уложит? — переспросила барышня. — Это умеет каждый крестьянский мужик.

На этот раз Антипа хрюкнул у окна не в адрес купчика. Бондарь многие часы потел со скобелем, выглаживая изнутри дубовые клепки, и ему было легко вообразить, что возведение целых хором — совсем не «бревнышки уложить», как это кажется барышням. Он даже хотел съязвить что-то вслух, но богатырь-слуга за нею зыркнул по всей зале так, что охота к ехидству слетела. Антипа зачерпнул в борще ленточку щавеля и прожевал, не ощущая кислинки. После трех сосредоточенных ложек, однако, опять стал коситься на купчика.

— Бревнышки? — вовсе озлобился тот. — Это вам не баню собирать!

Целых три минуты его было не унять — на барышню посыпались подробности домостроения. Он расписал, как их работники славно копают ямы под «стулья, то есть короткие сваи», как хитроумно сыпят щебень, как неповторимо трамбуют песок, как вваливают и забивают дубовые пни, как обвязывают их берестой для защиты от влаги, и только потом начинается время для сруба, а там…

— Неужто и без магов? — перебила барышня. — Или на них у городового капитала не нашлось?

Должно быть, пыталась свернуть со строительной темы к чему полюбопытнее — сама наверняка магичка, коли разъезжает по стране с одним слугой.

Двое половых уже оббегали с кружками залу. Оба получали от трактирщика только тычки, а жили с чаевых, прямо зависящих от расторопности. Барышнин охранник не обидел — сыпанул на несущийся мимо поднос горсть монеток.

— Есть у нас и магов парочка, — заверил между тем купчик, — за них отдельно плачено. Только они по силовой работе, стулья вколотить или сруб стянуть крепче. Декорации они не сдюжат. Там художество нужно уметь — вот за что самые деньги берутся.

— Декорации? — скучно переспросила гостья. — На городской лечебнице?

— Да вы еще снаружи тот прожект не видели! — кипятился наследник артели. — Большой зодчий его для нашего городового рисовал, с тремя балконами и всякими резными финтифлюшками!

В продолжение его речей барышня отвлеклась, чтобы вносить свои пометки в песню на бумаге. На последних словах она, однако, встрепенулась.

— Неужто сам Дайно?

Купчик вытянул шею так, что из высокого малинового ворота полез кадык.

— А я о чем? Коли такого знаете — то просечете, что для его прожектов самые первые мастера на округе нужны! Оттого наших и держат! — купчик вдруг заметил, что уже кричит, выдохнул и отхлебнул для пущего успокоения. — Ну, видите теперь, что песню я вам спел, какую надо?

Перед Антипой тоже появилась глиняная кружка со сколами на месте ручки. У открытого окна не так чадило кухней, и он разобрал будоражащий запах дрожжей. Бондарь уже потянул к ней ладонь, когда отметил новое лицо в трактире.

На пороге залы стоял молодой дворянин — темноволосый, слегка кучерявый, в мундире армейского мага. Пришелец не спешил идти к столам или заказывать щавелевого супа, зато с большим вниманием обвел глазами тех, кто гудел и с довольством хватал угощение. Мага частично закрывали барышня с богатырем-слугой у входа, но Антипе удалось поймать его взор: решительный, свирепый и — отчего-то неотрывно уперевшийся в него.

Антипа никогда не мнил себя особенным прозорливцем, но нынче холкой угадал — быть битым.

До самых пят пробило страхом — «Чем я ему насолил??»

Маг на полшага подступил к нему, и Антипа решил, что надежнее будет спасать свою шкуру без уточнений.

Выход оказался магом перекрыт, но окно рядом с Антипой — отверсто. Бондарь вскочил на лавку, с нее поднялся на стол, задевая край глиняной миски. На ноги брызнуло бульоном, но бондарь пнул миску с пути и юркнул в палисадник. Следом разнесся грохот и недоуменные крики.

«Всех благ богатырю!» — воспел Антипа, приземляясь в лопухи. Не окажись слуга живой помехой, маг наверняка успел бы дотянуться чарами.

Антипа зайцем выпрыгнул на нанскую центральную дорогу и оглядел пути спасения. Правее — вход в трактир, откуда сейчас покажется маг, туда ломить — что лезть в силки. Через дорогу — приказная изба, в ней тоже, поди, не дождешься защиты. Слева — проулок между беленым трактиром и бревенчатой серой стеной почтовой станции.

Антипа туда и свернул — угол хоть сколько-то скроет от попадания чар.

«Доесть не дал мне, морда благородная!»

За почтовой станцией протянулся двор с казенными каретами и стойлами. Забор его теснил тропу левее, за самый трактир, но Антипе того и было надо — чем больше углов между ним и бешенным магом, тем лучше.

Конный двор быстро уперся в новую улицу, где не было домов в два этажа, зато раскидались избы и огороды. Перемахнув ближний плетень, Антипа рванулся к чьему-то сараю, надеясь укрыться внутри, но его встретила лаем черная дворняга.

— Стоять! — донеслось позади.

Выдала все же, проклятая шавка! Антипа затормаживать не стал, только пересек случайный двор прямо по грядкам, перескочил плетень за дровницей и оказался на третьей улице-тропке.

Здесь он на всякий случай встал на четвереньки, скрываясь за дурманную полынь — маг близок, того и гляди молния макушку сбреет. Этой хитростью Антипа и сам лишился обзора, но вспомнил, что земля не зря уходит под уклон — за этой полосой дворов ее режет овраг, когда-то бывший руслом торговой реки, а нынче лишь едва блестящий ручейком по низу.

Обрыв поможет скрыться от магических атак! Его изгибы каждый мужчина в Нансе помнит с ребячьих времен — маг же, очевидно, здесь приезжий.

— Стоять немедля! Именем закона!

«Именем закона?» — отдалось в голове новым ужасом.

Бежать или сдаться? Поймает — злее будет! Однако, тело отказалось подчиниться разуму, и бондарь живо полз, как деревенский дурачок, обдирая ладони о мелкие камни — и жалея рубахи, на чьи манжеты пятнами ложилось одуванчиковая пыльца и молочко от раздавленных стеблей.

Мага он не видел, но голос определенно стал ближе. Чтобы прорваться к оврагу, следовало найти тропу поперек нынешней — или бежать напрямик, по дворам, только для этого встать, открываясь атаке.

Антипа разглядел на ближайшем дворе, совсем рядом с плетнем невысокую баню. Со всех коленей ускорился к ней, сжал зубы и вскочил на миг, чтобы преодолеть оградку и скрыться за углом спасительного сруба.

Маг не успел швырнуть заклятия, но за баней Антипа споткнулся о темное долбленое корыто. Взмахнул руками, едва не задев рослую девку с вальком рядом с ним, перешагнул препятствие и с великим трудом устоял на ногах. Визгливый лай первой шавки подхватила здесь новая псина, покрепче — спрыгнула с будки у жилой избы, брякнула цепью и стала кидаться на гостя. Проверять длину цепи Антипа не желал и завертел головой, озираясь. Назад было уже не попасть, а плетень соседского двора оказался чрезмерно высоким. Остался один хоть сколько-то возможный путь к оврагу, и Антипа, мысленно зажмурясь, сиганул мимо псины вперед. Сапоги глубоко продавили вспушенную грядку с маленькими листьями на бурых ножках.

Девка у корыта сорвала платок от злости:

— Куда чешешь, скотина! Только свекла прощикнулась!

Антипа решил извиниться потом, если выживет. Он уже видел овраг — тот даже не отделялся плетнем, только ветки распиленной ивы валялись на краю двора и хватали за ноги. Бондарь сделал последний рывок, уже почти по склону вниз — и с маху вшибся в незримую стену.

Болью пронзило до звездочек, череп мало что не зазвенел. Антипа ошалело отступил назад, ища вернуть ориентиры, но ноги заплелись и все тело качнуло обратно. Пришлось опереться о сгущенный воздух рукой.

Куда ему бегать против армейского мага!

— Ну погоди у меня, — неслась раньше мага хозяйка.

Псина все-таки не дотянулась с цепи до Антипы и заходилась впустую. Только бондарь не успел и проморгаться, как получил по лопаткам вальком, а следом — локти стянуло назад чародейской петлей. Хозяйка свеклы пожалела его головы, но по спине еще раз от души протянула.

— Прячься, дурында! — толкнулся неловко Антипа. — Он уже здесь! Тебе самой достанется.

Псина ее взвизгнула, встречая второго злодея, и хозяйка обернулась, чтобы найти на грядках новую напасть в благородном мундире. Растерялась, подумывая в самом деле скрыться внутрь бани, но маг подлетел, не удостоив ее даже взглядом. Пальцы сдавили рубаху на плече Антипы.

— Именем закона, — повторил он, и сам задыхаясь от бега. — Ты арестован за кражу.

«Борщ зеленый — 5 медных лун.

Квас — 3 медных.

Миска глиняная (расколочена) — 25 медных.

Кружка (ручка отбита) — 16 медных.

Народ от выходки заполошился и больше ничего не заказал — 75 медных лун.»

Счет держателя трактира «Трактир» на Казенной улице, выставленный бондарю Антипе

Глава 16. Шайки

В Ладии 30 мая, вторник

ШАЙКА, ШАЕЧКА

Скопище дурныхъ людей, ватага вольницы, грабителей, воровъ, мошенническое товарищество.

Атаманъ шайки. Волки шайками бродятъ.

Обручная посудинка въ трѣть, въ четверть ведра, съ ухомъ, особ. въ банях.

Взбить мыло въ шайкѣ. Окатиться шайкою. Сито съ обечайкой да веникъ съ шайкой! приданое.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Псина с ржавыми боками разорялась неимоверно. Роберто, державший вора и рукой, и чарами, ожесточенно обернулся на нее. Погоня еще колотилась в ушах, лай и грохот цепи раздражали его до печенки.

— Не троньте, господин, — жалобно влезла перед собакой девица.

В одной опущенной руке она держала свой валек, в другой — платок, и с русою косой гляделась как воительница из нордических сказаний.

— Убери ее, — процедил маг злее, чем намеревался.

Девица обхватила псине шею: «Тише, Сокол, тише, не то он нас обеих разорвет!»

Роберто сморщился — эдак скоро его именем будут припугивать нанских детей в колыбелях. Псина перестала оглушать округу, но еще скалилась через плечо хозяйки, и самый воздух трепетал от сдержанного рыка. Маг и сам клокотал изнутри.

— Люди добрые? — пискнул тем временем вор вопросительно и осторожно. — Погибаю ни за что?

Добрых людей на этом дворе не сыскалось, а на соседних, если и были, то ничем своей доброты не выдали.

— Идем, агнец безвинный, — оглядевшись, Роберто толкнул вора под низкую притолоку бани. — Побеседовать нужно бы с глазу на глаз.

Агнец не стал упираться.

Предбанник загромоздили шайки, составленные друг в друга на манер покосившейся башни, и двое едва умудрились войти. С балки тотчас негостеприимно полезли в глаза прошлогодние веники. В парилке было бы просторнее, но ее нынче всю устилала сырая одежда. Роберто остался в предбаннике, сбросил чары с локтей пленника и тычком отправил его на табуретку в углу. Вор сразу сделался вдвое ниже своего поимщика, еще и белобрысую голову зажал в самые плечи. Годами они были, пожалуй, ровесники, и это царапнуло Роберто сильнее всего — подлец не имел права претендовать ни на малейшую общность.

Маг зло хлопнул дверью и попытался накинуть крюк, но тот не сразу втиснулся в петлю из толстого гвоздя. Роберто два раза подтягивал дверь, чувствуя, как теряет при этом вес хозяина положения, прежде чем выход оказался заперт и юноша сам перекрыл вору путь, оставшись на ногах. Лазейка теперь оставалась лишь для солнца — квадратное окно, куда вор не смог бы просунуть и голову. Изломанный свет лег на его левую руку, высвечивая травяные пятна над манжетой с лентами. Роберто передернуло — рубаха была из новых, приобретенных матушкой перед его отбытием в полк.

— Где шпага?

— Какая шпага?

— Ожидаемо, — кивнул Роберто, складывая руки на груди. — Но весьма и весьма неразумно.

Его самого потрясывало после выброса чар для незримой стены, но искать лавку он не стал нарочно — на вора легче было смотреть сверху вниз, хотя макушка и задевала низкую балку с горшочками поверху, а веник щекотал правое ухо. Пленник уперся локтями в колени и глядел на сплетенные нервные пальцы.

— Тогда пойдем с начала, — неторопливо предложил Роберто. — Рубаху, скажешь, дома тебе ткали?

— Не скажу, — буркнул парень. — Знамое дело, дома такое не соткут. Купил я ее, и недешево.

— В лавке?

— Приятель продал. Мимо него какой-то благородный ехал, торопился, избавлялся от лишнего скарба — и сбагрил ему свои вещи.

— Куда же этот благородный так спешил?

— А я почем знаю? Бросил экипаж, дальше верхом отправился.

Роберто надвинулся.

— Врешь ведь. Сам брал из сундука, и без спросу.

— Чего сразу вру? Стал бы я из-за рубахи… — Парень поднял глаза, в которых блеснула догадка. — Так он их стащил? Это — ваша??

Он вытянул руку, демонстрируя несколько измаранный, но все еще щеголеватый рукав с красной лентой.

— Была моя, — с отвращением признал Роберто.

У парня даже плечи опали.

— Я не вор, господин маг! Кабы я знал, что она краденая — в жизни бы не нарядился! Враг я себе, что ли, из-за шмотья под кнут пойти!

— Враг не враг, а сидишь не в своем.

Парень вскочил, сбивая на пол башню, и грохот раскатившихся шаек едва не перекрыл его слова:

— Да забирайте вы свою рубаху, больно она мне нужна!

Он даже стал хватать ее края, готовый стянуть через голову, только Роберто его разом остудил.

— Брось! — брезгливо повел он плечом. — Еще я за тобой белья не донашивал! Таскай сам, в ней же и перед судьей покрасуешься.

— Не воровал я ее!

Роберто был склонен поверить — нужно быть совсем идиотом, чтобы разгуливать в украденной одежде неподалеку от места ее обретения. Однако, маг постарался не потерять ледяного опасного тона.

— Тогда рассказывай, что за приятель тебе эдакую радость уступил. Его проведаю.

Парень открыл было рот — но тотчас его и захлопнул. Снова как-то осунулся и опустился обратно на табуретку.

— Я не доносчик, — едва слышно сказал он под нос.

— Что?

— Не доносчик я на приятелей! — крикнул уже звонко и отчаянно. — Вещи вам уже не нужны — ну так порите меня, а с ним я позже поговорю, уже по-своему.

— Тут не пороть, голубчик, — протянул Роберто, — тут по размеру нанесенного убытка пахнет каторгой.

Дыхание его восстановилось, угрозы полились вальяжно и легко — только внутри вдруг вдруг завелся колючий комок.

Парень, быть может, и не виновен, а выжимать из него имя вора требовалось все равно — пропавшая шпага коробит больнее всего, но и за казенные потери неизбежно отвечать, когда в любой момент возвратятся ловцы-сослуживцы. Роберто вовсе не желал переходить при этом от запугиваний к действиям — теперь, когда он нависал над сгорбленной фигурой, опять некстати вспомнились беседы под зеленой лампой и рассуждения столичных «вольнодумцев» о справедливости суда. Здесь, в Нанске, Роберто уже не раз прибегал к угрозам, пользуясь тем, что сам он — дворянин и чародей. Он действовал как будто не по прихоти — казенный экипаж вытаскивал, чинил его согласно данному наказу — а червячок все точил и точил, не внимая.

Парень поглядел в глаза Роберто.

— За тряпки — на каторгу? — едва поверил он.

Роберто сощурился.

— Оттуда, где лежали тряпки, пропала еще и фамильная шпага.

Вот тогда пленник побледнел так, что видно даже стало в теплом полумраке тесного предбанника.

— Я не брал! — крикнул он безнадежно.

— Это я уже слышал, — согласился Роберто.

По памяти его вдруг заметался суетливый Нозли: этот не стеснялся выжимать свое ни из мужиков, ни из равных — только такого подлеца претило полагать за эталон. Мелькнула в мыслях и София, так трепетно общавшаяся с девками у нанского колодца, когда сама, весьма приличная для барышни магичка, могла бы запросто на горожанок надавить.

Пленник между тем подался вперед, и солнечное пятно переползло ему щеку.

— За что же меня — и на каторгу??

— Настоящего виновника ты мне не выдаешь — стало быть, у вас там шайка, — напомнил ледяной Роберто и отвернулся к распахнутой двери парилки.

Баня стояла нетопленной, зато в ней нынче развернулась прачечная — на полу ждали валька нижние половины бабьих рубах. Эти невидимые под поневой части всегда кроили из грубой серой холстины, чтобы отпарывать и стирать чаще цветного расшитого верха. Роберто поймал себя на том, что пробежал глазами между тряпок — нет ли кушаков, какие здесь ищет София? Таких не нашлось, и юноша себя одернул.

— Зверь ты, господин маг, — тихо сказал ему Антипа.

Роберто медленно повернулся к нему, вытряхивая кушаки из головы.

— Если твой приятель возвратит мне шпагу, остальное я ему прощу.

Он не солгал, но сомневался, что дело обойдется только этим — тот, кто взломал его защиту на карете, был не случайный бедняк, польстившийся на легкую добычу.

Пленник несколько времени даже не моргал, вперившись в лицо Роберто и точно боясь пропустить на его лике тень коварства. Может быть все-таки пропустил, а может быть — разрешил себе поверить магу и пойти по пути, который проще, но в конце концов опустил голову.

— Он из Петухово.

Роберто выдохнул — кажется, не придется делать ничего, за что самому будет стыдно.

— Имя? — спросил он коротко, чтобы звучало резче.

— Его? Иазон.

— Значит, Иазон из Петухово. Чья это деревня, говоришь?

Роберто говорил уже без гнева, и парень снова поднял на него глаза.

— Раньше была господина Маллина, — припомнил он задумчиво, — но о той осени, кажись, ее купила барыня Корбиль.

— Они соседи?

— Прежде их тракт разделял, а теперь земли совсем перемешалась.

Роберто тоже вспомнил, что говорили мужики: и Маллин, и Корбиль, и Нозли с Плищиком — все упирались в один перекресток краями.

«И трое уже заявляли о взломе, — вдруг подумалась магу. — Трое помещиков. Из четверых.»

Клюнула смутная идея, он даже замер на мгновение, но ожидающий взгляд парня вернул его к делу, и Роберто снова сделался строгим допросчиком.

— Самого как звать? Найду, если солгал мне про приятеля.

— Антипа, — доложился парень. — Бондарь я местный. Хоть у кого здесь спросите.

— Спрошу, — пообещал Роберто, но про себя уже знал, что не станет тратить время на проверку.

Антипа этот прост, как лапоть, иначе бы в краденом не щеголял — и он едва ли станет убегать из города, бросая прибыльное мастерство ради утайки мутного приятеля.

— Вы только его выслушайте, — попросил Антипа. — Может, ошибка какая… Он, поди, дурак, но не разбойник. Выкормышей полон дом, отец в солдатах.

— Не жалоби, я сам солдат, — окоротил Роберто.

Он постарался не думать о том, как положение безродного пехотинца отличается от бытования гвардейца из маг-отряда, самого элитного в Ладии рода войск — и уж тем более не вспоминать, что чародей свой отряд еще даже не видел. Антипа закивал, не возражая.

— Конечно, господин маг, — подтвердил он и уточнил с робостью: — Так чего, рубаху вам не отдавать?

Видно, надеялся уже свернуть беседу. Роберто осмотрел своего пленника на табуретке, и взгляд того напомнил, как дома младший брат выпрашивал померить черный мундир, только что доставленный от портного.

— Поди ты вон, — устало отшагнул маг от выхода. — И впредь покупай, что по рылу.

Антипа вскочил с табурета. Кажется, он готов был удариться об пол челом, если бы только хватило пространства.

— Спасибо! — выдохнул громко.

Припав к двери, он с третьей попытки выбил крючок из петли и бросился наружу так, будто уже не чаял видеть солнце. Даже новый приступ собачьего лая вызвал блаженную улыбку на его лице — так зазвучали фанфары свободы.

Через мгновение дверь хлопнула обратно, оставив Роберто одного среди засохших веников и недостиранных тряпиц.

«Маллин, — повторил он себе, глядя на еще качавшийся крючок. — Единственный из перекрестка, кто не приглашал к себе ловцов Приказа.»

Это могло в равной степени означать несколько вещей.

Была вероятность, что усадьба Маллина не интересовала злодея — тот искал нечто конкретное, а не за барскими деньгами приходил. Был также шанс, что взломщику удалось пробраться и шарить там тихо, ничем не выдав своего ночного пребывания. Мелькнула и смутная мысль, что Маллин мог сам оказаться этим злодеем — Роберто помнил, что тот маг.

Но было и другое, чего нельзя было сейчас не взять в расчет: что, если очередь Маллина придется на грядущую, четвертую ночь преступлений? Нельзя ли будет встретить взломщика в засаде?

«Нужно поговорить с Ланди», — постановил Роберто.

Они втроем едва возвратились от Плищика и вошли в приказную избу, когда Роберто бросился искать рубашечного щеголя. Везение тотчас отправило его в погоню — а Ланди и София, должно быть, еще ожидают в избе. О пропавшей шпаге Роберто все еще не желал сообщать лейтенанту, но вопрос Маллина требовалось обсудить немедля.

Юноша ногой отодвинул шайку с пути и отворил низкую дверь, уверенный, что его ждет пустынный двор — бондаря, должно быть, сдуло вмиг, а девица скрылась от разъяренного мага в избе или сбежала к соседям. Однако, свекольшица еще сидела на корточках около грядки, шмыгая и подгребая пальцами землю к раздавленным листьям. Ее валек лежал рядом в траве, а еще в одном шаге стоял и виновник трагедии, бондарь Антипа.

— Ты прости, что ли, — бормотал он. — Не мог я тропку выбирать…

Девица вдвое громче хлюпнула, схватила валек и кинула в него, не оглянувшись.

— Ну, будет, — увернулся парень. — Хочешь, я тебе мешок свеклы по осени куплю? Такой, чтобы с кулак хороший…

— Получишь у меня кулак хороший! — девица бросила подломленный росток и обняла свои колени. — Знаешь, каково было ее в дожди сажать? Я две седмицы дохала потом, и мамке спину в три погибели согнуло.

— А мне что же было, из-за вашей грядки вовсе голову сложить? Видала ты этого, в черном?

— Так зачем ты его разозлил?

Антипа вздохнул.

— Бочку выстрогаю, хочешь? Ведер на десять, под огурцы. Я умею.

Девица подняла глаза.

— Выстрогай. А мешок свеклы тоже волоки, коли моя не оклемается.

— Приволоку, — расцвел парень. — Меня Антипой звать.

— Эвдокия…

«Бочка и мешок свеклы!» — усмехнулся из бани Роберто.

Милое дело с такими толковать — не разоришься. А чем прикажете удивить ту, которая тривиум слушает и разбирается в теориях началах государства?

«Убью!»

Послание Антипы Иазону в Петухово,

которое бондарь непременно написал бы,

если бы ведал грамоту.

Глава 17. Допросные статьи

В Ладии 30 мая, вторник

ДОПРОСЪ

Отобраніе судебнымъ порядкомъ чьего показанія; самые вопросы и отвѣты.

Допро́сный, къ допросамъ относящійся. Допросные пункты или статіи, вопросы слѣдователя или судіи.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Лейтенант Ланди заглянул под крышку большой оловянной чернильницы.

— Этот Плищик, — вслух задумался он, — в самом деле видный историограф?

Чернильница оказалась полна, как было полно до избытка почти все в кабинете арестованного городового приказчика.

Дубовый шкаф занимал половину стены, и при попытке взломать его дверцы пришлось бы воспользоваться тараном. Рабочий стол своим размахом походил на идинийского слона, а стул при нем заставил лейтенанта всячески оттягивать момент, когда придется на него непредставительно карабкаться. Чайный столик вместе со скамьей, где сидела София, спорили по габаритам с обеденными гарнитурами иных усадеб.

— Господина Плищика знают во многих кругах, — ответила барышня. — Однако, смотрят на него по-разному.

— Имеете в виду, что его полагают безумцем? — с пониманием перевел лейтенант ее деликатность.

София сняла дорожные перчатки и аккуратно сложила руки на платье.

— Трудно отрицать, что его дом подталкивает к этой мысли, — признала она, — но никто не мог бы назвать господина Плищика фантазером. Свою теорию он всегда подкреплял фактами.

Находиться в приказной избе города Нанска для Софии было и неловко, и увлекательно. Кузен оставил ей послание о том, что разодобыл квартиру в доходном доме по этой же улице, но еще не все дела барышни были завершены: лейтенант Ланди собирался заняться отчетом и умолял не покидать его, неопытного, в этом деле одного. К тому же, Роберто умчался по делу, в котором ее опыт наблюдения одежд сказался уже по-настоящему, и виновнице переполоха страшно хотелось дождаться вестей. Приняв все это ко вниманию, София милосердно задержалась.

Дверь кабинета оставалась распахнутой во избежание лишней приватности.

— Подкреплял? — переспросил лейтенант. — Теми фактами, которые он держит у своей кровати?

Он незаметно оглянулся на приемную, где пожилой слуга, зевая, караулил самовар. Убедившись, что за правомочностью его деяний никто не наблюдает, гвардеец быстро вынул из-под пресс-папье в виде медведя конфискованный ключ, отпер шкаф с приказными бумагами и принялся теребить стопки исписанных листов в каком-то поиске.

— Ими и подобными, — всерьез подтвердила София. — Доказательства приезжали с ним в столицу в нескольких сундуках и выстраивались на раскладных полках, которые он лично чаровал от вандалов и оппозиции. Рассказывают, что среди найденных в Луринском уезде предметов действительно имелись многие признаки широкой торговли и крупного военного двора: мечи и топоры, монеты и перстни с чужеземными узорами.

— Разве здесь были крупные центры?

— Господин Плищик заявляет, что именно здесь, на юге, а не на севере, выделилось сердце будущей империи. Этому способствовала река Нанка — полноводная и имеющая куда более длительный цикл навигации.

— Нанка? — не поверил лейтенант, на миг повернувшись от шкафа. — Тот ручеек, что нынче ползет по оврагу?

— Вы вызываете меня на спор? — повеселела София. — Боюсь, я вовсе не являюсь апологетом какой-либо из этих теорий, ибо не занималась ни летописями, ни местной археологией. По мнению же господина Плищика, река Нанка обмелела из-за вмешательства соседей, на чьей земле она берет свое начало. В темные времена эксперименты магов над ландшафтом и погодой еще не регулировались Всеземельным Соглашением.

— Это походит на ловкую отговорку, — постановил лейтенант, возвращаясь к бумагам.

В лице Софии появилось даже озорство — впервые ее знакомство с университетом прозвучало не темой для оценки степени ее бунтарства, а приносило пользу и развило беседу, не лишенную приятности.

— Теперь вы понимаете, отчего лет десять назад места в лектории ради его выступлений занимали с рассвета? — отметила она. — А прения по коридорам не смолкали еще несколько седмиц.

Лейтенант, наконец, выдернул несколько листков из кабинетного архива и шлепнул их на стол, после чего тщательно запер шкаф и припрятал ключ на прежнее место.

— Что же нынче? — уточнил он уже несколько рассеянно. — Его звезда потускнела?

София развела рукам, словно извиняясь, что польза от ее присутствия так скоро иссякла.

— При мне он ни разу не появлялся в университете. Шептались, что неудачи сломили его, заставили искать уединения в деревне. Однако, как мы видели, истинный рыцарь науки лишь готовил новую атаку.

— Похвальная стойкость, — поздравил гвардеец. — Теперь забытый всеми чудак утверждает, что до него добрались оппоненты — а мигрень достанется нам с вами, леди Фиорелла.

Картинно вздохнув, он все-таки сел на край стула — не слишком удобно, но так, чтобы сапоги доставали до пола, а не болтались на обозрение барышни.

— Мне не случалось оформлять допросные листы, — пояснил он почти виновато, — вот, выкрал образцы у прежнего хозяина. Вообще-то, они здесь оставлены для ревизора, но, думаю, тот нас не обвинит.

Лейтенант глянул так, будто София должна была узнать намек за этими словами. Однако никакого объяснения не родилось в ее уме, поэтому барышня снова кивнула. Лейтенант подхватил первый лист и приблизил к глазам, лихо поставив локоть на столешницу.

— «Год 7109, апреля 15. Дознание первичное». Великолепно! Дата и озаглавие — это мы повторим.

Иллюстрируя эту уверенность делом, лейтенант сразу внес и в свой допросный лист необходимые пометки.

— «Офелия, из разночинцев, 38 лет, Репейный переулок», — продолжил он читать и поднял глаза на Софию. — Вы не знаете, сколько лет господину ученому?

— Увы.

— Можно ли сказать, что он «в летах весьма почтенных»?

— Вне всякого сомнения.

Перо запечатлело эту мысль рядом с указанием дворянского сословия. С местом проживания лейтенант управился без подсказок, и, нарисовав точку, гвардеец возвратился к увлекательному чтению.

— «Основание: ее собственная жалоба на то, что пришлый бродяга вовлекает ее мужа в кабацкие посиделки до утра, отчего семья претерпевает тесноту, поелику муж, старший артельный плотник, забывает свою службу…»

Лейтенант снова поднял голову, ища поддержки:

— Думается, нам не слишком подойдет?

— Наш случай несколько иного толка, — согласилась образованная барышня, скрывая проскользнувшую улыбку.

Было отрадно сознавать, что гвардеец не перестал искать ее совета. Только бы Никита не пришел за нею сам и не лишил возможности касаться дел, важность которых никому доказывать не нужно. София старательно смотрела на лейтенанта. Лейтенант очень старательно смотрел в отчет — когда вдруг махнул им трагически.

— Только представьте! — возмутился он. — Проводил «М.А.Собальос» лично! Какая насмешка судьбы! Городовой приказчик был так невозможно занят, что находил время составить допросный лист на каждого местного пьяницу — а нам сходу выпали три проникновения в усадьбы!

— Начало про жалобу может сгодиться, — попыталась София найти положительную сторону.

Лейтенант помолчал, сморщив лоб.

— В таком случае, основанием для вопросов господину Плищику мы положим «его собственную жалобу на то, что в доме ночью побывал неизвестный».

Барышня чуть наклонила голову в согласии. Сочинитель записал формулировку, но после все-таки двумя пальцами отложил жалобу Офелии подальше, к краю огромного стола. Следующий лист из стопки вдохновил его значительно больше.

— «Год 7108, мая 12. Дознание первичное. Харон, 45 лет, разночинец, по роду занятия возчик.»

— Дивное имя для возчика, — отметила София.

— Зато «основание» — сказка! «Дело об исчезновении леса»! Исчезновение нам подойдет.

— Леса?? — вскинула барышня брови.

Показания возчика Харона сразу обзавелись ореолом несколько пугающим. Отчего-то захотелось, чтобы скорее вернулся Роберто. Нашел ли он своего вора в кабаке? А если там целая шайка? Ведь это она всполошила его, упомянув о рубахе…

— Леса, полагаю, уже срубленного, — успокоил ее лейтенант. — Подумать только, даже на возчика у самого «М.А.Собальоса» нашлось несколько минут!

Востроглазая София отметила, что даже рука в этом отчете была будто не писарская — резкие угловатые буквы наводили на мысль, что рисовал их лично господин городовой приказчик.

— Впрочем, он и так скоро даст ответ за все, — сам себя утешил лейтенант. — Нас же теперь куда более интересуют вопросы.

Вопросы оказались таковы, что и возчику Харону можно было не завидовать.

«Где ты находился в то время, когда подводы охватил пожар?»

«Почему не поднял тревогу сразу?»

«Кого ты видел около обоза?»

Лейтенант счел, что требование сообщить «Где находился?» удачно ляжет и в его отчет — Плищик им сам говорил о гостиной, хотя вопрос ему задали не этими словами. Статья о нахождении заняла восемь строк и четыре минуты, после чего лейтенант вернул свое внимание образцу. Покручивая черное перо, он пропустил пункт про неподнятую вовремя тревогу, зато «Кого ты видел?» снова пришлось ко двору. Он очень тщательно скрипел по своему листу, выводя «Кого вы видели в месте предполагаемого взлома, когда отворили дверь своей опочивальни?» и втайне расстроился, что ответом пришлось написать «Никого» и переходить к следующему вопросу.

Лейтенант опять заглянул в эталон.

«Как ты мог не разглядеть злодея в поле, если ночь была лунная?»

«Где находился обозный староста?»

«Кто может подтвердить твои слова?»

Сначала лейтенант огласил барышне только вопросы, потом обежал глазами полный текст и заглянул в несколько следующих листов. Все оказались о том лесе, которому три года не удавалось добраться до Нанска. Если судить по отчетам, один раз он до уголька сгорел в обозе, дважды — еще до укладки в подводы. Сбыл ли его Собальос на сторону или вовсе подделал покупные грамоты — но на допросники для своего прикрытия он сил не пожалел.

Лейтенант примолк, шурша добытыми бумагами, и любопытство подняло Софию с лавки. Она подошла с осторожностью, не определившись до конца, имеет ли на это право, но все-таки подглянула в чужие листы. Ей не приходилось еще слышать о недостроенной нанской больнице, так что, поймав несколько строк, барышня сделала свой и совсем неожиданный вывод:

— Как здесь умело выстроены прояснения деталей.

Ланди посмотрел на нее искоса, но разрешил сам себе не вставать, поскольку они с дамой пребывали здесь по службе.

— Бумажная работа — высокое чиновничье искусство, — пожал он плечами. — Вопросы составлять они, конечно, наловчились.

— А я — нет, — сумрачно проговорила София.

Подготовить анкету заранее — отчего ей не входила в голову такая мысль? Она кидалась искать свой кушак и мучилась от неудач, в то время, как могла уже заполнить сотню таких допросников касательно иных фрагментов местного костюма! Говорить с людьми, не сверяясь с бумагой — располагающе, но сколь много вопросов вылетает из памяти, когда глаза цепляются то за кушак, то за орнамент рубахи! К тому же, без общего списка — как ученой барышне потом производить сравнение традиций? Тетради, что она вела по вечерам, будет, пожалуй, недостаточно.

«А не расхолодилась ли ты прежде срока, голубушка?» — клюнул тонкий голос изнутри.

Сегодня она оказалась у Плищика — и даже не попыталась найти деревских девиц. Твердила себе, что неловко задерживать Роберто и лейтенанта, тем более, что шанс найти косички ей представится на Троицу — но ярмарка только через пять дней! А если ставка на нее окажется напрасной? Сколько уже времени потеряно! Сколько золотых уже истратил Никита, поверив безумному плану кузины! Можно ли дальше мнить себя ученой и спасительницей всей семьи, когда вместо исследований разъезжаешь с гвардейцами и веришь как ребенок, будто они нуждаются в твоем уме?

«Или я просто устала?»

Больше седмицы — дорога и постоялые дворы, десятки удивленных прищуров крестьян и горожанок, бесконечные попытки подладиться к ним и в одежде, и в говоре… Кто обвинит ее в том, что один день она хочет быть не чудачкой, а барышней, не лишенной мужского внимания?

«Целый день! — повторила ей сварливая внутренняя София. — “Грассо и сыновья” не будут отлагать суд лишь от того, что ты здесь слегка притомилась!»

Барышня вздохнула. Еще только полдень, она успеет сегодня же снова пойти к горожанкам, и лучше — с заготовками анкет.

— Мне самой нужно научиться задавать вопросы, — досказала она, словно бы тоже рисуя точку в своих разметавшихся мыслях.

Ее задумчивость придала лейтенанту внезапную смелость.

— Не могу знать, как обстоят ваши дела с вопросами, — заметил он, — но мне не ведать покоя, пока я не выскажу вам своего восхищения. Вы очень прогрессивны и бесстрашны, леди Фиорелла.

— Я? — изумилась София, оставив созерцание анкет. — Вы надо мною шутите?

Лейтенант улыбнулся, но шутку отрицал решительно:

— Ничуть.

Барышне на щеки бросился румянец.

— Ведь я катастрофически отстаю от века! В то время, как достойные леди столицы читают заграничных гуманистов, я занимаюсь тем, что собираю ношеные кушаки!

— В этом вы находите свою отсталость? — шире улыбался Ланди. — А как вы объясните университет?

— Необходимость! Из-за которой мне приписывают то, что мне несвойственно. Полагают, будто бы я имею целью нечто в обществе «ломать».

Лейтенант наставительно поднял перо.

— Прошу прощения! Как же тогда ваша служба в Приказе? Это ли не дерзость, леди Фиорелла? Могу представить, сколь вам тяжело среди ловцов, однако, вы всякий день доказываете и свою зоркость, и точность суждений!

София вовсе покраснела и сжала перчатки в опустившейся руке. Упал тот момент, после которого уже не убедишь себя, что случая для правды не подвернулось.

— Я не имею отношения к ловцам, господин лейтенант, — призналась она со вздохом. — Я только ищу одну старую вышивку чар. К Земскому приказу вы меня причислили ошибкой.

Лейтенант открыл рот, но София так и не узнала, насколько он разочарован — в кабинет звонко шагнул чуть запыхавшийся Роберто.

— Но ваша зоркость уже выявила вора! — прервал он эту куртуазную беседу. — С пропавшим багажом я разобрался лишь благодаря вам.

Не дожидаясь ответа румяной Софии, он обернулся к лейтенанту.

— Кроме того, я берусь угадать, в чьей усадьбе сегодня отметится взломщик.

«Составление анкет и выявление метрик — очевиднейшая идея, до которой я догадалась только теперь, несуразно играя в барышню-ловца перед гвардейцами. Что ж, если мне следовало оконфузиться ради того, чтобы немного поумнеть — я сделала должные выводы. В конце концов, и господин Плищик сталкивается в своих изысканиях с косыми взглядами, но это лишь укрепляет его. Непременно послушаю обещанный им доклад зимой в университете.»

Из «Экспедиционной тетради №1 этнографа Софии Фиорелла»

Глава 18. Гусь в яблоках

В Ладии 30 мая, вторник

ГУСЬ

извѣстная дворовая и дикая птица.

Гусь лапчатый, человѣкъ себѣ на умѣ.

Ровно у гусака: сердцѣ маленькое, а печенка большая! говор. о сердитом.

Семка укралъ поросенка, а сказалъ на гусенка.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И.Даля

Роберто подошел к столу, унимая тяжко ходящие плечи.

Еще в пути он пытался себя осаждать — куда так лететь, если до ночи больше половины суток? Но что-то изнутри гнало, и причину он постиг, лишь разобрав на подступах лирические комплименты лейтенанта. По затылку даже холодок тогда прошел: как чуял! Оставь их на минуту — уже стелет!

Впрочем, вторая нашедшая мысль была не лишена занятности: с Софией можно интересно говорить о ее деле, а не показывать изо всех сил, что он не замечает «странностей» и деликатно принимает в людях признаки врожденной патологии.

Лейтенант посмотрел на него вопросительно, София взглянула только на миг и снова заняла глаза бумагами.

«Ишь, как алеет! что он ей еще говорил?..»

— Маллин, — сказал Роберто. — Помещик из тех, чья усадьба вблизи, но кто пока еще не заявлял о взломе.

Лейтенант подвигался на неудобном стуле.

— Вы уже знаете, что вор будет искать?

— Я предлагаю встретить его там — и выспросить.

Лейтенант сделал жест, будто собрался грызть перо, но тотчас убрал его ото рта.

— Изловить в самый момент преступления, — сказал он понимающе.

София вскинула глаза:

— Как это смело, господин лейтенант!

Лейтенант моргнул. Он пока не заявлял ни о каком решении и вообще-то понадеялся, что инициативный юноша собрался отличиться сам.

— У вас есть люди, кто мог бы остаться у Маллина ночью? — уточнил Роберто, перечеркивая это чаяние на корню.

Лейтенант в чужом кабинете вздохнул.

— Я сам останусь. И возьму с собой двоих.

Роберто сделался даже ростом повыше — задумку его принял целый гвардейский лейтенант, да еще на глазах у Софии!

— Правда, я совсем не слышу магии, — продолжил лейтенант, прокалывая взглядом умника, — и среди моего конвойного отряда чародеев нет.

Выправка Роберто несколько поблекла.

«И некого винить — сам предложил!»

С другой стороны — он снова сэкономит на ночлеге, а если повезет, то Маллин может и расщедриться на ужин для спасающих его гостей. В ушах еще слегка шумел азарт погони, и юноша с небрежностью повел плечом, невзначай привлекая внимание к черному мундиру маг-отряда.

— Разумеется, я возьму на себя основную баталию.

На этот раз София почему-то не отметила геройства. Лейтенант тоже принял это так, будто Роберто каждый день сидит в засадах и только втягивает в это увлечение других.

— Нам могут оказаться и не рады, — повертел он перо, — а то еще и в произволе обвинят. Нужно составить что-нибудь, не только дозволяющее, но даже предписывающее нам провести ночь в поместье господина Маллина.

— Весьма предусмотрительно! — поощрил Роберто, отодвигаясь от стола, ибо еще и в канцелярскую войну он залезать никак не собирался. — Вижу перед собою человека большого боевого опыта. Печать наверняка найдется где-то здесь.

Лейтенант дернул щекой, как при болящем зубе, и перевел взгляд на бумагу с недописанным отчетом об осмотре дома Плищика. Желание поджечь все вместе со столом удалось заменить более здравым порывом.

— К слову, господин Марини, здесь допросные листы, касаемые уничтоженного леса. Вы не пожелаете взглянуть?

Роберто сложил руки за спиной — его роль «мага по особым поручениям» пока рисовалась для Ланди туманно, и было жаль терять подобный пиетет.

— Я теперь очень спешу, — уклонился он, делая новый шаг назад к приемной. — Нужно успеть в Петухово и стребовать там кое-что из прочих выкраденных у меня вещей.

Он посмотрел на барышню и постарался зазвучать любезно.

— Идемте, София Бенедиктовна, я возвращу вас кузену.

София, однако, показалась напряженной. Она еще три вдоха разглядывала на столе листы, тискала в руке свои перчатки и лишь потом подняла голову решительно.

— Позвольте, я поеду с вами!

— Со мной? — оторопел Роберто. — В Петухово?

— В Нанске я смогу расспросить о косичках и завтра, а в ту деревню мне уже не будет случая попасть.

— Это…

Кавалер поискал слова, но мысли разлетелись. Вся логика потребовала отрезвить ее — куда со мной? К каретному ворью?? Нельзя сказать, что обязательно опасно, но все-таки затея ветренная.

— Порядочная авантюра, леди Фиорелла, — заговорил вместо него разумный лейтенант, на этот раз выказывая общность.

— По дороге я сложу анкету, в подобие тех, что мы с вами здесь рассмотрели, — пояснила барышня и вновь повернулась к Роберто просительно. — А моя маленькая миссия даст вам повод осмотреться прежде, чем начинать свой собственный допрос.

Лейтенант Ланди даже встал из-за стола.

— Народ там, похоже, бесчестный, если не сказать дурной. А если вы не из ловцов…

— Я слышу магию, — напомнила София несколько даже извинительно после признания самого лейтенанта в отсутствии слуха. — Сражаться не могу, но щит поставить на себя вполне умею.

Это вдруг так упоительно отчеркнуло прыткого лейтенанта от Софии, что взгляд Роберто в один миг переменился.

— Раз того требует ваша наука, — встрепенулся он, впрочем, пока размышляя.

«Провести с ней еще полдня? Рискнуть послушать о ее забавной этнографии?»

— А экипаж, — прибавила она, — попросим у Никиты.

— Я буду счастлив вас сопроводить!

«…а не клянчить у Ланди казенную лошадь.»

Только бы сам Никита всех энтузиастов не поставил на горох!

Самовар так и не запыхтел, когда Роберто увлек барышню отпрашиваться у кузена. Лейтенант провожал их с крыльца, скептически сжимая губы, однако, останавливать безумцев больше не пытался.

— Велите хозяину доходного дома прислать мне обед приличнее, — попросил он напоследок у спины Роберто. — У меня здесь только щепоть казенной заварки на самовар кипятка.

Главную Нанскую улицу он обозрел в накатившей тоске.

Мимо крыльца приказа пробрел разносчик, придерживая на макушке бочку лимонада. Ему приветственно кивнули старые знакомцы — ободранные сборщики на храм. Визжал жернов точильщика, осевшего, словно в издевку над заключенными, на самом углу голубенькой тюрьмы. С другого края улицы звякнула цепь ступального колодца — одиноко, совсем не с той бойкостью, какая доносилась по утрам. Благополучной публики в этот час почти не попадалось, ибо господа начинали свой променад ближе к вечеру. Ключ местной жизни бил в основном из трактира — впрочем, пока еще трезвый. Днем там могли без стеснения подкрепиться даже молоденькие барышни, одна такая как раз выходила из низких дверей.

Лейтенант вздохнул неслышно — торчать ему тут, ночуя то в приказе, то у обворованных помещиков, пока не завершит своей работы ревизор. Если Роберто и был им, то проводить дознание не торопился. Эдак он еще с месяц провозится, прежде, чем велит доставить Собальоса в столицу — за это время можно вовсе отощать. Арестованный городовой свою приказную избу обставил крепкой мебелью и в достатке держал овса для лошадей — однако не обедал здесь и оттого ветчины конвою приберечь не догадался.

— А сам, ехидник, каждый день зазывает к себе на гуся, томленого в яблоках, — негромко усмехнулся Ланди и взялся за кольцо двери.

— Как это кстати! — вдруг заявили ему.

Ланди отпустил витую медь и обернулся — у приказного крыльца стояла барышня, что миг назад покинула трактир. Ее лиловое платье было равно знакомо как с модой, так и с практичностью, а вместо гувернантки ее сопровождал слуга из той породы, с какой не очень бы желалось встречаться в ночном переулке. Лейтенант лицезрел их впервые, но это не помешало девице повести себя так, будто он, Ланди, был издавна ей чем-нибудь обязан.

— Местные говорят, что господин Собальос был на короткой ноге с гениальным Дайно, — заявила она. — Если господин городовой умеет так ценить искусство, у него в доме наверняка отыщутся картины этого творца! Мне очень, очень хотелось бы их посмотреть! Видите ли, я из династии, где все мужчины — архитекторы.

Лейтенант недоуменно взирал с высоты трех ступеней.

— Посещение арестованного разрешено лишь в исключительных случаях.

— И вы не подпишете мне дозволения? — уточнила пришелица.

— Нет, разумеется. Не вижу ни малейших оснований.

Барышнин слуга начал движение — как будто потянулся к чему-то за пазухой, но девица едва приметно качнула головой, и ее спутник опустил послушно руку.

— Оттого меня и воодушевляет идея с обедом! — прощебетала она как ни в чем ни бывало. — Я пойду с вами и буду под вашим надзором.

— Со мной? — не поверил гвардеец. — На обед к арестанту?

— Он же содержится в собственном доме, а не в этой ужасной тюрьме, — оглянулась она на голубоватое здание рядом.

Ланди не мог понять, наивность ли это — или блондинка себе на уме? В столице быстро научаешься подозревать двойное дно, в особенности — за ясными серыми глазками.

— Барышня, — произнес он с расстановкой, — вы в самом деле предлагаете мне столоваться у того, кого я имею приказ охранять?

— Что же такого? — удивилась та. — Разве вы его отпустите, если отведаете у него бочок томленого гуся или кусочек яблока?

Лейтенант возвел очи к тому краю неба, который был виден за длинным входным козырьком.

— Воистину, дочери Евы мало меняются, — пожаловался он. — Особенно в том, что касается яблок.

— Вы можете остановиться на гусе, — торопливо исправилась барышня.

— Оставьте ваши искусительные речи, — надменно отринул гвардеец. — Меня ждет мой честный кипяток.

Поклонясь одним кратким кивком, он дернул кольцо и удалился в неурожайные недра приказа.

***

С самого дня, когда городовой приказчик Собальос попал под домашний арест, он обзавелся привычкой вкушать свой обед над парадным крыльцом на широком балконе.

Во-первых, воздух укреплял его аппетит, который так пострадал от волнений, что съесть гуся в одиночку уже не всегда удавалось. Во-вторых, каждой курице в Нанске (кроме тех, что уже на столе), следовало видеть — оклеветанный отец города жив, покоен и не оставляет свое детище без глазу. Потерпите, сиротки, скоро все разрешится, и чужих гвардейцев вытурят на пыльный тракт. И не смотрите, что на ступенях под балконом еще болтается унылый конвоир.

В-третьих, запах копченого осетра при нужном ветре мог донестись до приказной избы. Собальос неизменно приглашал тщедушного лейтенантика за стол, зная, что тот не явится, зато будет думать о заливном, изнывая от казенной диеты.

Двое лакеев вынесли стол, уже покрытый чистой льняной скатертью. Один придирчиво разгладил все заломы и передернул легшие несимметрично края. Второй степенно доставил на балкон миску соленого редиса, блюдо с холодцом и маленький толстый графин с круглой пробкой. Солнечный зайчик скакнул на серебряный нож, но сейчас же сбежал, когда сам городовой приказчик сел и затолкнул за ворот белую салфетку.

Сбить с толку Сабальоса у дочерей Евы не было шанса — владелец такого стола ни за что бы не искусился и целою яблоней.

Однако надежды они не теряли. Собальос едва прицелился двузубой вилкой к холодцу, как отметил на улице нечто, чего обычно там не наблюдал: через улицу, у почтовой станции, сидела на садовом кресле барышня. В колени ее упиралась широкая доска, и правая рука порхала вдоль нее с заостренным угольком. Кажется, натурой для ее рисунка послужил дом городового приказчика — а не исключено, что и он самолично.

Собальос прищурил тяжелые веки, пытаясь узнать художницу — трудно быть незнакомыми в Нанске! — но, к удивлению, барышня оказалась приезжей. Неужто сюда добрались передвижники? Городовой нахмурился чудачке, но мешать ее делу не стал. Нож снова потянулся к холодцу, когда барышня сама заговорила.

— Доброго вам аппетита, господин городовой приказчик! — пожелала она звонко. — Смею надеяться, я не помешаю вашей трапезе?

Собальос разглядел ее старательно обворожительную улыбку, отметил за спиной слугу солидных габаритов, пожевал губу, уже слегка полезшую вперед от предвкушения встречи со снедью, но снизошел для басовитого ответа.

— Рисуйте на здоровье. Горе такому, которого дама способна отвлечь от обеда.

Вилка проткнула холодец, нож обошел ее квадратом, и добрый кусок перебрался на тарелку с золотыми вензелями.

— Без сомнения, ваши обеды достойны того, чтобы не только потреблять их, но и запечатлевать! — признала барышня.

Холодец нырнул в рот городового приказчика, лишая того и возможности, и всякого желания ей отвечать. Художница подождала с половину минуты, и снова взяла дело в свои маленькие ручки:

— Вы любите изящные искусства, господин Собальос?

Тот проглотил холодец, но к барышне не обернулся. Вилка второй раз вспорола холодное блюдо.

— Я люблю есть в тишине.

— Совершенно с вами согласна! Я очень бы хотела перенять ваше умение насладиться простой и непритязательной пищей, но этот неприятный лейтенант меня не допустил.

— Тот из конвоя? — лениво заинтересовался арестант. — Что он говорит?

— Представьте, он скорее сам усохнет от недоедания, чем прикоснется к вашему столу. Какая отвратительная спесь! Ваша вина никем не доказана, а он держит себя с вами, точно с каторжником.

Униженный лейтенантом каторжник наполнил себе рюмочку. Конвоир под балконом сглотнул.

— Они уже все мои архивы перерыли? — спросил Собальос, промакивая губы от рябиновой наливки.

— Поговаривают, ревизор еще не приезжал, — охотно поделилась барышня.

Она оглянулась в сторону приказной избы, отстоящей на половину улицы, и подалась вперед с азартом заговорщицы.

— Знайте, господин Собальос, что бы ни решили эти бюрократы — я никогда не поверю в вашу вину.

Городовой приказчик помолчал, принимая это заверение как должное, прожевал еще кубик холодца, уничтожил три круглых редиса, но затем все-таки сам обернулся к девице и снизошел вернуть ей любезность:

— Что вы рисуете?

— Я? — оживилась она. — Я собираю жизнь. Голоса и лики городов ладийских. Мимо вашего дома просто невозможно пройти — это самое дивное здание в Нанске после тюрьмы. По слухам, больница могла бы соперничать с ними обоими, но увы, мне много про нее рассказывали, но посмотреть не удалось даже прожект. Верно ли, что над ним потрудился сам Дайно?

— Старый пьянчуга очень подвел. Он чертил мне больницу три года, первые задержки сроков начались из-за него.

— Так отчего же вы не пригласили другого архитектора?

— Его полагают за гения, — пожал грузными плечами Собальос. — Имея такого под боком, мог ли я отказать своему городу в возможности заполучить «последнее творение великого»?

Барышня разве что не плеснула руками.

— Как верно! И из-за такой заботы вас обвиняют в хищениях?

— После него проблемы только начались.

— Плотники упоминали, что лес погорел трижды, — старательно сморщила лоб юная леди. — Я еще подумала тогда — не сжигает ли его сам поставщик, надеясь получать от вас все новые подряды?

— Поставщики — мошенники, — согласился Собальос, отодвигая тарелку.

— Они издалека? Им безразлична судьба города?

Собальос странно посмотрел на барышню и называть ей всех торговцев лесом счел излишним.

— Ну да ничего, — сказал он, подбирая последний кусок холодца. — Пока тот лейтенантик сохнет на бобах, мой человек добудет ночью то, что обелит мое имя.

Барышня даже доску-планшет позабыла, рука замерла с угольком.

— Ваш человек? — переспросила она, точно не смея противостоять извечной тяге женщин к знанию всех слухов города. — Что он добудет?

Собальос чуть наклонил голову без шеи, удерживая свой ответ. Один лакей забрал холодец и пустую тарелку, второй сейчас же выставил фарфоровую супницу. Бока ее были расписаны охотничьими псами, но, когда лакей поднял крышку, на улицу спустился запах неизменного зеленого борща с говядиной и щавелем. Обхватив ложку, Собальос все-таки продолжил разговор.

— Как ваше имя, барышня? Мое-то вам известно.

— Хельга, — назвалась художница. — Хельга Адари. Я прибыла из Итирсиса.

— Не торопитесь уезжать, если желаете послушать голоса уезда, леди Хельга, — рекомендовал городовой приказчик, — скоро об этом запоет весь Нанск.

— Ручаетесь? — воспряла леди Хельга. — Тогда меня, наконец, пропустят в ваш удивительный дом! Вы мне покажете прожект больницы и все рисунки, что вам оставил гениальный Дайно? Уверена, у вас есть множество его работ!

— Здесь я мазни не держу. Есть три этюда с Нанским оврагом и избами, но моя супруга их повесила в деревне, где проживает с детьми.

— У вас есть и поместье поблизости? Теперь я буду жаждать увидеть его!

— Этому нет препятствий. Поезжайте в Бояровку, конвоя к моей семье там пока не приставлено.

Конвоир нынешнего дома с опаской глянул на слугу художницы.

— Побойтесь Бога, барышня, — воззвал негромко он. — Это уж на сговор тянет, мне придется доложиться лейтенанту.

Барышня вздернула брови.

— Солдафон, — сказала она. — И кляузник.

— Воля ваша, а беседу прекратить! — подобрался обиженно кляузник и даже руку положил на шпагу.

Хельга посмотрела на балкон и поднялась.

— Я не прощаюсь, господин Собальос! Мы непременно, непременно еще свидимся.

Рисование тотчас же перестало занимать художницу. Она безразлично оставила доску с бумагой на кресле и удалилась мимо почтовой станции к доходному дому, крайнему на южной стороне Казенной улицы. Ее неговорливый богатырь забрал планшет под мышку, отпечатав на кафтане угольный контур балкона, подхватил кресло и двинулся следом.

Над головой конвоира прошуршал мелкий услужливый шаг.

— Гуся подавать? — осведомился лакей у городового приказчика.

— Неси, — отвечал тот рассеянно, кажется, размышляя об удалившейся леди.

Конвоир сбросил руку со шпаги и прислонил голову к столбу высокого крыльца. С некоторых пор он ненавидел гуся, запеченного в яблоках, хотя не пробовал его ни разу в жизни.

«Дом и видимая часть гостиной господина Собальоса показались мне свежи и добротны, но чрезмерно просты для того, кто имеет под рукой всю казну города Нанска. Осмотреть интерьер дома возможности не представилось, однако я выпросила право навестить семью чиновника в деревне. Могу предположить, что усадьба меня удивит существенно больше.»

Из путевых записей Хельги Адари

Глава 19. Полем и лесом

В Ладии 30 мая, вторник

ДРАТВА

Толстая смоленая нить, для шитія кожи, вервь

Постромки надо перестрочить: кожа хороша еще, да дратва перегорела.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля

— Воля ваша, барышня, а я такому сраму не пособник, — заявил кучер, теребя в руках шило и дратву.

— Пантелеимон! — во все глаза изумилась София. — Ты же нас с господином магом вчера весь день по округе возил!

— Так приказ от барина был, — напомнил тот. — А нынче что? Нынче приказу не было.

Никиту в самом деле не нашли в доходном доме — со слов хозяйки, он отбыл куда-то полчаса назад пешком. София успела втайне обнадежиться, что не придется ехать всем троим и создавать мешающую делу толчею, когда вдруг в самой бараньей манере заартачился кучер.

— Так мы по службе! — стала толковать ему София посреди конюшни. — Господин маг по своей надобности, а я косички все ищу, ради чего тебя и барин нанимал!

Кучер задумчиво попробовал остроту шила большим пальцем и предрек:

— За эту вашу «службу» голова-то моя полетит.

Сегодня София застала его на чурбачке перед стойлом, где он сшивал надорванные постромки. Экипаж и лошадей Пантелеимон всегда соблюдал прилежнее, чем самого себя — они составили едва не все имущество, какое он скопил за четверть века денщиком у генерала. Никита отыскал его еще в Асорине — так и не привыкший к роскоши избы, ветеран с охотой нанимался к господам на долгие вояжи и мгновенно обживался в каждом укрытом от ветра углу. Едва Никита перебрался от Нозли в доходный дом Нанска, Пантелеимон задал овса лошадям, прожевал черную корку и принялся перебирать упряжные ремни.

У Софии же теперь, напротив, опустились руки.

— Голубчик, есть ли в тебе сердце? — воззвала она. — У господина военного кладь унесли, а ты карету дать не хочешь, чтобы нам злодея изловить!

— Того злодея, что в усадьбы господские лазит? — сощурился кучер.

Слухи бежали по Нанску быстрее иных лошадей.

— Другого, — качнула головой София. — Впрочем, кто же знает, может, и его.

Пантелеимон посмотрел в окно конюшни на двор, где попинывал кочку Роберто. Если бы эдакий хлыщ в мундире попытался отправиться куда-нибудь наедине с одной из пяти генеральских дочерей — ходить бы наглецу до седин в античарных браслетах. А этот еще смеет сам нетерпеливо зыркать!

— Так пусть господин маг в приказе подмогу испросит, — нашелся блюститель доброго софииного имени. — Воров повязать их прямая забота.

София вздохнула: знал бы старый ветеран об университете — давно бы махнул на пропащую душу рукой.

— Мы подберемся украдкой, я прежде про кушаки расспрошу, — глянула она уже мольбою. — Сундуки у господина мага были казенные, ему за них перед начальством отвечать.

Ответчиков за полковые растраты Пантелеимон тоже насмотрелся — иных потом провожали в последний путь вне церковной ограды. Покусав белый ус, он сунул дратву за пазуху и предупредил:

— Ко крыльцу не погоню. Садитесь во дворе, чтоб не судачили.

София расцвела и ускользнула взять в ларе у кузена писчий дорожный набор.

Когда она спустилась с черного крыльца в том же темно-фиолетовом дорожном платье с умопомрачительной талией, Роберто против воли улыбнулся — он обреченно ждал поневы и кушака.

— Сегодня по какой-нибудь традиции не полагается носить «грибатки»? — спросил он, подавая ей руку и чаруя ступени в карету.

— Экспериментирую с подходом, — порозовела София.

— В этом подходе вы исключительно хороши, — осмелел в спину кавалер, пока барышня усаживалась, расправляя юбки.

Когда она ответно вскинула глаза, Роберто уже отвернулся, уточняя кучеру дорогу.

— Враз доедем, господин маг, — буркнул тот, недовольный советами от молодого хлыща. — Мне прямоезжий путь на дворе шепнули.

Здесь бы, пожалуй, следовало и насторожиться, но умиленный Роберто беспечно полез в экипаж.

Он сел спиной к козлам, как можно дальше по диагонали от угла, куда вжалась София. Предосторожность упасла их от того, чтобы с началом движения его качнуло к барышне, но ее край платья все равно лежал на его сапогах. Оба старательно этого не замечали, но Роберто не мог не подумать, что понева в этом случае бывала куда менее тревожащей.

София тотчас заняла себя делом — положила на колени кожаную папку для бумаг, расправила поверх нее чистый лист. Перчатки пришлось снять и бросить рядом. Барышня активировала собственными чарами перо и надписала «Опросник по традиционному будничному наряду». Подумав, добавила «Ладия, Луринский уезд Асуринской губернии».

Простое на этом закончилось. Спросить ли сразу имя? Но прежде нужно настроить респондента на странный разговор с пришлой барышней. С другой стороны, нужно ли эти фразы для установления доверия включать в опросник?

— Вы готовитесь к встрече с крестьянами, точно к экзамену, — не выдержал Роберто, когда она кусала губы уже более минуты.

Его вынужденное наблюдение не облегчало Софии работы. Искорка гордости, что боевой маг видит ее за серьезным занятием, то и дело скрывалась туманом сомнения — очень ли ему интересна такая рационалистка со всеми ее экзаменами? Между прочим, он не понимал всех ее трудностей — к экзаменам вольную слушательницу не допускали.

— Мне следовало раньше думать о методе, а не полагаться только на энтузиазм, — отвечала она с горечью.

— Я видел тогда, у колодца, как вам с ними тяжело.

София дрогнула ноздрями. Отчего так жаль становится саму себя, когда кто-нибудь проявляет понимание?

— Мало кто любит, когда чужаки лезут в душу, — согласилась она.

Роберто застыл на миг и торопливо отвернулся в окно. София слишком поздно догадалась, что ее слова прозвучали не подтверждением его правоты, а осаждающим намеком. Захотелось спрятать свой неумный лик в ладони, но в правой руке было перо, ему-то и досталась вся барышнина злость на себя.

«Ваше имя и возраст», — решительно внесла она первым пунктом в опросник.

— Я не имела в виду, что мне неприятно ваше любопытство, — проговорила она, не поднимая головы.

Нервически подвинула ногу ближе к себе, но это лишь заставило платье пошелестеть над его сапогами. Хотела добавить еще «И я не считаю вас чужаком», но не решилась. Успела нацарапать «Вы рождены здесь или переехали?», когда Роберто ответил:

— Ваши прожекты в самом деле очень необычные.

«Тем более для барышни» так и не прозвучало, но повисло в тесной карете между ними.

Качнуло вправо — Пантелеимон вывернул из Нанска на широкий тракт и подстегнул пару гнедых лошадок. За ситцевыми занавесками на многие версты разлегся овес — светло-зеленые трубочки уже выметывали мягкие соцветия, и разошедшееся солнце отогревало их после майских дождей.

Роберто не ел после спешного завтрака перед поездкой к Плищику. София, кажется, тоже ничего не перехватила и в доходном доме, но для барышень это привычный режим — куда там еду помещать в эти утянутые талии.

Обнаружив, что мысли об обеде отчего-то завершились новым взглядом на софиин стан, Роберто перевел глаза на ее руки. Экипаж поминутно трясло, и строки «Наряды на какие случаи различают в ваших краях?» выходили тяжело и кривовато. Роберто подумал даже вспомнить свою миссию погодника и снова чаровать пути для гладкости, но счел, что силы правильнее поберечь до Петухово — как знать, насколько опасным соперником окажется маг Иазон.

— Для чего это вам? — осмелился он дать беседе продолжение.

София помолчала, чтобы дописать «В ваших краях носят поневы или сарафаны?» — одно из ключевых отличий женских нарядов по местам. Это существенно, если она желает понимать что-то не только в кушаках, но подходить научно.

— Я пробовала задавать себе такой вопрос, — отозвалась она как можно полнее, чтобы замять непреднамеренную грубость. — По всему выходит, что я всего лишь ими увлеклась. Попытки придать этому вид какой-либо пользы для Ладии пришли много позже, и, признаться, я до сих пор не до конца убедила себя в них. Одна картина, когда ученые мужи с поручением от императрицы едут в самые отдаленные земли — узнать, какие там люди живут, как себя определяют, кому поклоняются. Иная — мои кушаки, которые можно встретить на любой улице любой губернии. Нет никому выгоды понимать между ними различия! Но и выбросить их из головы я не могу. Вы когда-нибудь присматривались к свадебным нарядам?

Добравшись в порыве до свадьбы, София вдруг себя оборвала. Еще опять увидит за ее словами то, чего она туда не положила! Да и к чему так разошлась? Едва ли кавалер хотел так много знать в ответ на учтивость, а ее только спроси — уже расхлопоталась петь про девичье тряпье.

— Однажды я видел, как невесту вели зимой в сани, — ответил юноша. — Вокруг бело, иные — в темных шубах, а она — как огонь на снегу. Это было красиво.

София удивленно подняла глаза — за магом «по особым поручениям» она мало ждала такого поэтического склада.

— Вы тоже необыкновенно смотрите на вещи.

Роберто улыбнулся одной половиною рта и смолчал.

«Тоже мне достоинство. Лучше бы я умел за этими вещами уследить.»

Не плакаться же барышне, в каком он теперь глупом положении! Среди пропавших из экипажа казенных вещей было не много ценного: дорожный погребец с посудой, письменный ларец, три фонаря, аптечная шкатулка — все, что не уместилось в переметных сумах уходивших ловцов. Будь это личное имущество — позлился бы да махнул рукой, но все укладывали во дворе Земского приказа по описи, и тамошний хозяйственник бодался за каждый ремешок запасной упряжи. Теперь все кануло в уездные глубины, и сослуживцы по возвращении в столицу не станут его выгораживать, а первым делом сдадут под арест. Вероятно, обойдется только требованием компенсации, но каким позором он укроет свое имя! Лица родителей больно даже вообразить.

В роду Марини не пресекался дар — и отец, и дед, и многие славные предки слышали магию и управляли потоками. Однако ни один из них не получил такой врожденной ловкости, чтобы при рекрутском отборе пройти в маг-отряд, самую элитную часть любого полка инфантерии. Матушка, кажется, поведала об этом всем соседкам и неустанно повторяла на балах. Половина приданого младшей сестры ушла на обновы Роберто — ботфорты, тонкие рубахи, добротный мундир, чтобы не стыдно было показаться между другими боевыми магами, наследниками знатнейших ладийских фамилий. Она даже не разочаровалась, когда вместо отправки в полк Роберто вызвали в Земский приказ и назначили до времени погодником — стало быть, и грозному Диего Алвини понадобился талант ее сына.

А отец в этот день передал ему старую шпагу. Как язык повернется доложить ему об утере?

Ох, Иазон из Петухово, лучше бы тебе ее не продавать, а прятать в сундуке!

Роберто снова отвернулся на метелочки овса, пробегавшие мимо кареты — как бы София не приняла гневный блеск его глаз на свой счет. Итак, похоже, поминутно готовилась оборонять свой прожект от досужих смешков и презрения. Ей тоже не позавидуешь. Впрочем, лейтенанта Ланди вольнодумщица с ореховым взором, кажется, не слишком напугала.

Она теперь примолкла, занимаясь своею анкетой. Через четверть часа овес отбежал вдаль, а на его месте зарябили крепкие стебли озимой ржи. Полосы леса порой разбивали простор, но быстро вновь сменялись щетинистыми коврами до горизонта.

Тракт был малолюден и позволял кучеру держать карету посередине пути, без опасений соскользнуть в канаву, так что правил он живо и подбадривал своих лошадок свистением старого марша. Лишь дважды они сбавляли ход, разъезжаясь с телегами — впрочем, крестьяне уступали карете дорогу без споров. Лишь один раз обогнали их самих — пролетел всадник на рыжей кобыле.

Роберто даже выглянул в оконце — показалось, что это промелькнул помещик Маллин, чью усадьбу им с лейтенантом предстояло в ночь оберегать. Однако всадник не задержался и желания приветствовать путников не проявил, но быстро стал неразличим вдали на тракте. Юноша так и не был уверен, что угадал знакомца, зато скучающая мысль напомнила ему некстати, что он зван послезавтра на провинциальный маллиновский бал. Там тоже нельзя показаться без шпаги: в жизни магу сталь ни к чему, но на приеме — хорош кавалер будет при мундире без оружия, пусть даже портупею и придется бросить у дверей…

— Как полагаете, уместно ли спросить «Считается ли ваша вышивка образцовой»? — приподняла голову София. — Вопрос как будто значимый, но может оскорбить.

Роберто честно поразмыслил, но к однозначному ответу не пришел — только порадовался, что барышня нуждается в его совете.

— А ваша бабушка не оставляла анкет?

София распрямилась и осторожно повела плечами и лопатками — все порядком уже затекло. Роберто пришлось вновь старательно уставиться на буквы.

— Подобных записей от бабушки не оставалось, и спросить я ее не успела. Она отошла тому назад семь лет.

— Вам недостает наставницы? — угадал осторожно Роберто.

— Теперь — пожалуй. А тогда я была самым безалаберным подростком — не любила к ней ездить и тяготилась с нею говорить.

Как совестно припоминать их последнюю встречу! Леди Тереза Клементи собрала семью на обед в честь своих именин. София сидела напротив нее, щипала ватрушку и ужасалась черным волоскам над губой увядающей женщины. «Неужели к старости и у меня будут такие??» — холодела она, забывая даже отвечать grande-mère об успехах в домашних классах географии. Как она тогда была слепа, полагая себя востроглазой! Нынче согласилась бы и на усы, лишь бы вместе с ними унаследовать от леди Терезы хоть каплю стойкости и крепкого ума! Все равно с огромной стопой и университетом ей не пленять кавалеров.

— Бабушка и отошла при возвращении из новой экспедиции, — вздохнула вслух теперешняя мудрая София, — а я даже не знаю, где она провела свои последние недели.

За тоном барышни угадывались годы сожалений. Роберто попытался улыбнуться:

— Неужто вы не угадали губернию по ее находкам?

— Увы, — серьезно поджала губы София, — при ней нашли только несколько пар рукавиц, и те не были еще подписаны. Последним ее пристанищем стал подстоличный трактир. Слуга пропал, хотя не унес ни гроша — испугался расспросов. Кучера она взяла только за день, на предыдущем постоялом дворе. Будь я тогда умнее — расспросила бы ее перед отбытием, а то и напросилась ехать вместе.

Воображение того, как эти две леди могли вдвоем наскакивать на местных, заставило Роберто почти вздрогнуть.

— Не слишком ли многое вы записали себе в вину? — заметил он, отгоняя фантазию. — С трудом поверю, что близкие отпустили бы вас в эту дорогу.

— О, бабушка бы меня отстояла. Это была женщина-скала — при таком непрактичном увлечении она сумела основать доходную мануфактуру, строила своих приказчиков, осаживала светских сплетниц и, говорят, обыгрывала даже самых отъявленных картежников. Бабушка отлично знала, как разговорить крестьян, а я теперь едва вымучиваю — это.

София положила руку на листок. Роберто поразмыслил над ее трудностью самым серьезным образом.

— Полагаю, вам все-таки следует вписать вопрос об «образцовой вышивке», — вывел он. — В конце концов, вы всегда сможете его пропустить.

София посмотрела на юношу очень внимательно, но признаков сарказма не обнаружила.

— Тогда я впишу, — согласилась она.

Дальнейшие переговоры разрастили ее список до пяти с половиной листов. Роберто давал советы деликатно, не смеялся над нею и не давил, только все время без толку пытался отодвинуть ногу. София перестала замечать минуты, щурилась и ближе клонилась к коленям, когда свет ладийских полей теснила из кареты легкая лесная тень. Ученая барышня почти не сомневалась, что нынешняя встреча с крестьянами проложит в ее деле новую тропу, но на очередном подскоке экипажа она выпрямилась и обозрела свой труд удивленно.

— Кажется, я снова увлеклась! Кто станет отвечать на подобную гору вопросов?

— Ищите самых ленивых, — улыбнулся Роберто. — Они вам с радостью ответят даже по второму кругу, если это позволит им отлынивать от дел.

Смешинка едва успела тронуть губы, когда Софию бросило вперед силой остановившейся кареты. Она неловко удержалась о переднюю скамью, но папка соскользнула вниз, и все листы разлетелись по полу. Барышня глянула на спутника тревожно, тот сам нахмурился и распахнул наружу дверь.

Экипаж остановился посреди просеки, наполовину побежденной молодым березняком. Старая колея упиралась в ручей с худым мосточком в четыре доски — остальные свесились к воде обломками. Путь вперед оказался закрыт, а развернуться в лесу было негде. Солнце лукаво косилось на замешательство путников с шелестящих древесных вершин. Кукушка оценила их разумность несколько прямолинейнее.

— Где это мы? — вспугнул сырую тишь Роберто. — Я не припоминаю, чтобы вчера к Корбиль мы добирались через ручей!

Долгий виноватый выдох Пантелеимона лишил Софию надежды на то, что юноша просто ошибся.

«София печалилась, как ей не хватает качеств бабушки — а я видел перед собою леди, более стойкую, чем множество знакомых мне мужчин. Почившая Тереза Клементи передала внучке очень многое — впрочем, о части этих даров нам еще только предстояло узнать.»

Из записей, не вошедших в командировочный отчет Роберто Марини, и.о. мага Земского приказа.

Глава 20. Краеведная работа в полях

В Ладии 30 мая, вторник

СВѢТЕЦЪ

Коза, родъ шандала для лучины: желѣзный, пониже аршина, треножникъ, съ лещедкой или разсошкой, для вложенья горящей лучины; деревянный столбикъ въ донцѣ, съ желѣзными ушами, съ вилкою вверху.

Из «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даля

Лучина плохо освещала полотно, но Макария давно ткала почти наощупь. Бросить челнок, перехватить, прибить нитку бердом, поменять подножку и провести пальцами — плетение шероховато, но не более, чем для любого шерстяного полотна. Спину дергает старая боль, но удлинить материю еще хотя бы на ладонь сил сегодня достанет.

— Иазон опять на двор пошел! — наябедничала девчонка лет пяти с дерюжки возле печи. — Табак свой дымить будет. А он денег стоит.

— Он и трубку новую принес, я видел, — свесился с полатей парень года на два постарше. — У нее крышка даже приделана, красивая.

— Он же тебе пряник обещал, что матери не скажешь, — сонно завозилась на дальней лавке самая старшая отроковица, десяти годов.

— Прошлого пряника я со святок дожидаюсь, когда он платок с ярмарки принес и не сказал, кому на вечорке подарит.

— Все-то тебе скажи, — передразнила отроковица такой манерой, чтобы никто в избе не сомневался — она уж знает, кому старший братец таскает платки.

Макария перебросила челнок и постучала бердом, ни словом не обрывая стрекот неспящих детей. Видала она и тщательно таимые подарки, какие Иазон носил порою с ярмарок, и новую глиняную трубку, явившуюся в это воскресенье после его похода в Нанск — но и тогда не осадила. Мужа забрали в солдаты, когда Иазону еще не было и двух — парень рано выучился поправлять плетень, рубить дрова и ходить в поля со взрослой общиной. Такого сына Макария еще тянула, только пришлось взять к себе прокормышей, осиротевших детей младшей сестры — с той поры и стала спина как чужая, не умела потерпеть со своей болью до ночи, все норовила во время работы мешать.

— Да не дымит он, — зевнула отроковица. — Я обе его трубки из курятника перепрятала.

— Дура, что ли? — привстал парень на локте. — Вот он тебя за косу похвалит!

— Спасибо скажет! Полезет с табаком на нее дыхать — она его в шею прогонит. Очень ей платки его нужны, у ее батьки сундуки ломятся.

— Ну, держись, — предрек ей брат.

И точно — за дверью раздались шаги, куда как грозные. Парень не враз сообразил, что лапти так греметь не могут, да и каблуков там побольше, чем два. Макария подняла голову, и челнок замер на половине пути.

Пришлые, однако, из сеней не ворвались, а постучали.

— Бог помощь, хозяева, — сказал мужской голос.

Макария встала. Ох, невовремя старший на двор побежал, а она одна с малыми!

— Входи, — отвечала негромко.

От роду изба не видела таких гостей. Дети едва глаза не вывалили, когда под притолоку проскользнул, согнувшись, молодой военный, а за ним осторожно вплыла барышня в невероятном сиреневом платье. Замявшись, она перекрестилась на красный угол, но воин только пробежал взглядом по теням.

— Не опасайтесь, что мы в такой час, — заговорил он. — Карета в лесу застряла… А ехали мы к вам поговорить.

Глазами он все шарил там, куда не добирался свет лучины. Материнское сердце не обманулось вежливостью гостя: когда в семье здоровый лоб еще ума не нажил — не долго будешь гадать, о ком государевы люди спрашивать пришли.

«Ох, Иазон, горячая твоя голова!»

— Я бы хотела узнать о нарядах, — добавила барышня.

Макария чуть не переспросила — ослышалась, что ли? Какие наряды, когда ночь в окна глядит?

— У меня про вас нарядов нету, — прищурилась она. — Лавки не держу, по-модному шить не обучена.

— Нет-нет, — торопливо поправилась барышня. — Я про вашу одежду хотела бы больше узнать. Что носите и по какому дню. Надолго вас не задержу и оплачу потраченное время.

Макария взяла себя за локти.

— Так вы из тех? — распознала она.

Уточнять, впрочем, не потрудилась. Барышня растерянно переглянулась со своим охранителем, но и тот ей ничего не отвечал. Неужто они впрямь не к Иазону?

— Ну, так извольте, — поклонилась хозяйка, со смешком указуя на стол. — Издали, поди?

— С утра из Нанска…

Понятливая отроковица Фотиния соскочила с лавки босиком и потянула за кольцо в полу. Воин весь навострился, но не помешал отроковице сбежать по лесенке в низкий подпол и выбраться оттуда с кувшином, обмотанным серою тряпкой. К столу та принесла его осторожно, не отводя глаз от того, как красивая чужачка устраивается на краю длинной лавки, оправляет огромное платье и аккуратно снимает перчатки. Воин остался у порога на ногах.

Хозяйка неторопливо выпустила горлышко кувшина из обмотки, взяла с посудной полки кружку и плеснула молока по самые края.

— Не побрезгуйте, — подала гостье.

Та вперилась в угощение так, будто Макария ей предложила паука. Сглотнула, долго не отводила глаз от обода, потом все-таки изволила взять кружку в белые пальчики и, едва ли не зажмурясь, сделала крохотный глоток.

— Благодарю!

Макария переняла обратно кружку и поднесла воину в черном.

— Выпей с дороги.

Суровый гость не удержал движения ноздрей и сам переглянулся с барышней. Та отвечала какой-то безмолвной и жалкой мольбой, и воин, выхватив кружку, опустошил ее залпом.

— Благодарю, — натужно повторил он за барышней.

Возвращаясь к столу, Макария сама оглядела посуду внимательнее, но ничего пугающего, кроме пары прилипших крошек вчерашней лепешки, не обнаружила. Старшая из девочек села на дерюгу возле печи, натянув длинную рубаху поверх согнутых колен. Младшая придвинулась к ней сбоку.

— Какие у вас славные дочери, — сказала серьезная барышня. — Или… не кровные они вам? — пригляделась она в полутьме к плечам хозяйки, где на рукавах был вышит лишь один конь, признак единственного сына, и никаких птичек-дочек.

Про кровность ей Макария не стала отвечать и вновь утаила кривую усмешку: видала бы гостья, как эти птички щипками решают, кому сегодня на лавке спать, а кому — на полу, где другой раз и мышь ногу пощекочет.

— Вам что вынимать? Рукавицы?

— Нет, — барышня засуетилась, раскладывая на столе какие-то листы. — С другого бы начать хотела. Не скажете ли вы, как вас зовут?

Макария сказала, и гостья стала царапать пером на еще одной, чистой бумаге. Пигалицы у печи повытянули шеи, но оттуда им было не разглядеть, как за движением точеной трубочки ложатся завитки. Магию никто в семье не слышал, но что перо чародейское — ясно было и вовсе глухому.

— Вы знаете, сколько вам лет?

— Лет?

Макария сцепила пальцы на переднике.

— Свои-то я давно уж не считаю. Осьмнадцать было, когда приходили сваты. Еще два лета при муже жила…

Макария запнулась, предпочтя бы утаить Иазона от пришельцев, да барышня глазастая — все одно по рукавам уже прочла.

— Сын в первую зиму родился. Ему, что ли, идет к двадцати.

Гостья сложила все мгновенно, даже губами не шептала, как пономарь, наставлявший в школе самых смышленых детей.

— Я запишу тридцать девять, — кивнула она.

За ее пером остались только две закорючки, и Макария удивилась, что «тридцать девять» оказалось так просто сказать на бумаге. В две закорючки — все ночи за станком, все слезы о своем соломенном вдовстве, все огневицы у детей, все летние танки и зимние калядки, весь первый урожай, когда выдыхали — не погорели поля, не забурели колоски больными рожками, так что этот год будет в деревне мука, а там уж свои не оставят…

— Вы здесь родились?

— Здесь, барышня.

Макарию еще не отпускали закорючки.

…Все свадьбы, все могилы, все наезды казенных людей, отбиравших парней в рекрута. Иазона не возьмут, за него где-то спит по чужим избам отец, но иных матерей утешали потом всей общиной.

Медленно прошла Макария к станку, сняла светец и переставила на стол поближе к барышне. Та благодарно улыбнулась, дописывая свои краткие слова.

— У вас молодки после свадьбы сменяют сарафаны на поневы?

— Сменяют…

Макария все-таки села на лавку у окна, напротив барышни.

— А где теперь ваш девичий сарафан? — полюбопытничала та. — Я бы посмотрела.

«Где-то теперь мой девичий сарафан…»

— В сундуке, где ж ему быть, — сказала хозяйка, сама разглядывая, как мнутся от движения по столу шелковые сборки на манжетах барышни.

И ручка у ней — тонкая-тонкая, кожа прозрачная. Как у самой когда-то была. Годов до десяти.

— Я принесу! — вскочила Фотиния.

— Что там глядеть? Я и тогда была ненарядливая…

Отроковицу, однако, не одернула.

Та не искала сарафана — вытащила вмиг. Видать, давно его приметила и не могла дождаться, когда названная мать велит померить, со вздохом укоротит лямки да опустит надевать на посиделки. Обняв свою отраду, отроковица принесла ее к столу и разметнула перед гостьей.

Странно было хозяйке смотреть, как жесткой синей шерсти касаются белые пальчики барышни. Та, сама вся в шарльской моде, бережно провела вдоль полотна и наклонилась, чтобы лучше видеть золотой галун по верху.

— Ваша рука?

— Галун я нашивала, а ткала еще матушка.

Барышня прошлась по круглым медным пуговкам до низу, погладила объявшую подол кайму с цветными «незасеянными» ромбами, обычными для девичьих узоров. Даже в лучине было заметно, что она любуется, а не только свои записи ведет. Макария скользнула взглядом по подолу самой гостьи: складки лежали текуче, не растопырились, как от домашних станков — а украсы совсем никакой. Чудные они! И вышивать ведь обучены, и времени у них на то побольше.

Барышня с бережностью отогнула край, потрогала и аккуратную изнанку.

— А рисунок чар вы на узоры переносите?

— Разве знаки от глаза дурного, — пожала плечами Макария. — Если как в книжке старостиной нарисовано — так не кладем.

— Передник для этого сарафана покажете? — уже забыла гостья про бумажки.

— Завеску? Отчего не показать. Фотиния!

Фотинию и просить не нужно было — уже несла льняную неокрашенную ткань с тонкими длинными завязками. Вышивка здесь прошла только по верху и по низу скромными травами в мелкий цветок. Барышня подняла ее к глазам и так молчала, что Макария не удержалась уточнить:

— Эта постовая, затем и пустая такая.

— Дивная! — откликнулась барышня.

Хвалила, будто не видела ни пятен воска от стояний в церкви, ни въедливых серых потеков макового молока.

Фотиния уже сама несла кушак — его барышня приняла, как долгожданного младенца. Вот уж где и шитья никакого не было, только широкие цветные полосы, а она едва не пальцами их принялась обмерять и на листе своем что-то карябать. На бахроме с пушистыми кистями, правда, вздохнула.

— Косичек по краю не вяжете?

— Зачем это? Дорогу себе ровную завяжешь.

— Примета дурная? — угадала барышня и вновь положила на лист свои буквы, которые напоминали незнакомое шитье с кругами и изгибами. — А где-то не боятся, заплетают…

Следом Фотиния подбросила платок с рыжими листьями, и Макария сама погладила его невольно. Козий пух еще ластился к пальцам, а моль не добралась — не стыдно барышне показывать. Гостья ради платка даже кушак отодвинула.

— Это зимний, — хозяйка для виду расправила угол. — У меня и рукавицы к нему были в узор, да их другая барыня увезла.

— Помещица ваша скупает, купцам продает?

— Наша скупает чистые полотна, — качнула головой Макария на станок за собой, и жест отозвался новым уколом боли в спину. — И то хлеб, что платит за них серебром. А рукавицы другая брала, вроде вас.

Барышня на миг забыла про все брошенные перед ней сокровища.

— Вроде меня?

— Точно как вы, — Макария все обводила пальцами рыжие листья. — Тоже все про наряды спрашивала, особь про рукавицы.

Удивила в то лето приезжая барыня — все дворы обошла, все повыспросила, но рукавицы выкупила только у нее, Макарии, да еще у девчонки-поповны. Долго та нос перед подружками кверху держала! Гордая — но и рукастая, тут не заспоришь.

«Ох, обещала же, что ее старшей Иазон веретено наточит. Поди, забыл!»

Макария подняла глаза и нашла, что барышня перед нею сидит, как из ушата облитая. Чего это она? Обрадовалась или испугалась?

— Рукавицы она на продажу брала или так? — спросила гостья с трепетом, с каким не гладила и вышивку на полотне.

Макария даже не вдруг поняла, что гостья говорит еще о той заезжей барыне.

— У себя, кажись, обещала хранить, — припомнила она. — Для радости глаз.

Барышня со своим воином переглянулась, а потом вся наклонилась вперед:

— Когда??

Макария поджала губы.

— Когда наведывалась? Ровно не сочту. Эта была уже не в колыбели, — кивнула на отроковицу. — Годов может семь или восемь пробежало. Да вы у барыни нашей спросите, они вроде были подружки.

«Напомню Иазону про веретено, — зацепилась хозяйская мысль мимоходом. — Утром чтоб наточил…»

Здесь она обмерла — сын так и не возвратился! Если эти не по его душу пришли — тогда куда он со двора девался? Когда гулять с молодежью ходил — матери не спрашивал, но словом упредить язык покуда не отваливался.

Так что же, эта барышня ей голову морочит? Или выведывает что? Воин ее все торчит у порога — одним ухом здесь, а второе будто за дверями держит.

Пальцы хозяйки стали потихоньку подбирать платок.

— Поздно что-то, барышня. Малых перебудили…

Огорчения в глазах детей никто бы не нашел, но при чужаках даже ехидливой Фотинии достало ума рта не раскрывать. Мальчишка, изучивший воина от каблуков до ворота, ужом отполз на полатях поглубже к стенке. Младшая сидела у печи и колупала дыру на дерюжке.

Грохот в сенях свалился без упреждения — вздрогнул даже воин у дверей. Макария разобрала, как брякнулось коромысло, за ним опрокинулись грабли, и миг еще успела понадеяться, что Иазон оступился во тьме.

— Пусти, я сам иду! — донесся обозленный голос сына.

Сердце матери прыгнуло к горлу, когда через порог в избу почти упал Иазон, скрученный за руки незнакомцем.

«В избе было очень темно и дышало луком. Я прежде хотела поспособничать, начаровать световой шар — но угадала, что такое вмешательство здесь неуместно и может хозяйку задеть. Наградой за мою сдержанность стало не только доверительно показанное платье, но и бесценное сведение: в последнюю поездку бабушка бывала здесь! Это не приблизило меня к нахождению кода «неразлучной пары», который она привезла многими годами раньше, но от души словно камень отлег — затея моя уже стала не напрасной! Теперь мне ведомо, где дорогая бабушка собирала коллекцию в свои последние дни. Меня ждет новая встреча с помещицей Корбиль, где я узнаю много больше — недаром почтенная леди дважды назвала меня Терезой.»

Из записи «Экспедиционной тетради №1 этнографа Софии Фиорелла»