Хранители города. Сети преданности

Новелла 1: Хранители города и отражения на мокром асфальте. Глава 1

Не люблю дождь. Хорошо, что он смывает следы голубей с бронзовой шерсти, но всё равно слишком уныло. Никто не подойдёт погладить нос. Все прячутся по домам или бегут под зонтиками: с постамента видно только мелькающие цветные круги.

Я дремал. Что делать в дождь, да ещё ночью? Тишину прорезало адское гудение и рычание. Вот так дикая музыка! Прощай, сон. По пустому шоссе летела машина. Вошла в поворот с заносом, отражения фар в мокром асфальте выгнулись полукругом. Чёрт, сейчас камня на камне не останется от моего постамента. Понесут потом обломки Скорбящему ангелу, который собирает булыжники. Я залаял. Но что ночному гонщику мнение какого-то духа из памятника? Такие, как этот водила, никогда нас не слышат.

Уехал, в этот раз обошлось. Могло ведь не обойтись! Так когда-то появился монумент, в котором я живу. В автомобильной аварии погибли люди, а пёс остался. Ждал 7 лет возле дороги. Когда он умер от старости, овчарку из бронзы установили у проезжей части.

Я так давно обосновался в этом памятнике, работая хранителем города, что сам привык лаять как собака, вести себя как собака, вынюхивать, брать след. Бестелесная форма отрастила лапы, хвост, торчащие уши и мокрый нос. Другие хранители зовут меня Костя, потому что жители города так между собой прозвали бронзового пса. Константин — постоянный, верный.

Ну вот, гонщик вернулся. Тот же самый или новый? Хотя какая разница. Каждого нарушителя надо облаять!

Погодите, вот ещё машина еле выползла на дорогу. Этому-то водителю-то чего не спится? Двигается, как сонная муха.

«Нет, только не сворачивай,» — мысленно просил я гонщика. Если свернёт, врежется в сонную тетерю, не заметит машину за поворотом! Видимость в ливень была почти нулевая.

Безголовый водитель повернул с заносом от края встречной полосы. Что ему двойная сплошная? Скорость, конечно, не сбавил. Ох, это кошмар. В такие моменты я чувствую себя бесполезным хранителем города. Лай-не лай, ничего не исправишь.

Из отражений стоп-сигналов медленной машины поднялась мужская фигура, мерцающая красным светом. А за ней другая — женская. Вместе они расставили руки и загородили дорогу. Гонщик успел перестроиться: летящая машина обогнула тихохода, обдав его автомобиль фонтаном брызг.

Хорошо, когда каждый занимается своим делом. Духи фар пришли на помощь. Обычно они прячутся в фонарях автомобиля или бегут рядом в отражениях света, но когда опасно, поднимаются над асфальтом в полный рост.

Два красных огня не успели вернуться в отражения, когда от проезжей части отделился ещё один силуэт, пониже. Хрупкая фигурка рванула прочь от дороги, нервно петляя зигзагами. За ней по асфальту тянулся хвост красного света, как след от самолёта. Скоро она скрылась в темноте. Я присвистнул: совсем ничего не понял. Чтобы отойти от фар нужно много умений, опыта, веса. То приглушать свечение в промежутках между источниками света, то светиться разными цветами в световых пятнах. Важно, чтобы не заметили люди, иначе город спустит вес духа до минимума, и ему уже не вернуться в фары: будет скитаться неприкаянной сущностью. Зачем было кому-то так рисковать?

Я подождал: может быть, ещё что-то произойдет? Но нет, тот же унылый дождь лил, не переставая. Поскорее бы наступило утро! Утром всегда мимо проходит Лена и трёт мой нос на удачу. Я давно наблюдаю за ней. Как жалко, что Лене нельзя знать, кто на неё смотрит из памятника…

Когда я первый раз увидел её тоненький сутулый силуэт, подумал, что она либо из семьи беспробудных алкоголиков, либо заумных профессоров. Ну, кто может не обращать внимания на такие мелочи жизни, как нормальное питание? На глазах толстые очки, на голове облако одуванчиковых волос.

Но я же хранитель города, бессмертный дух. Должен видеть больше, чем какой-нибудь пикапер, охотник за мясом. Лена — самая добрая девушка из тех, кого я знаю. Сколько раз на моих глазах она кормила бездомных животных. Мимо постамента она всегда проходит спереди, не то, что другие, которым лишь бы срезать путь к остановке за моей спиной.

Потом я узнал, что родители Лены на самом деле — приличные люди, не алкоголики. Мама за время, пока они проходили мимо, успела дать Лене целых три ценных совета. Занималась дочкой, обращала внимание.

«Не собирай грязь. Знаешь, сколько людей трут этот нос немытыми руками?»

«Не сутулься».

«Смотри лучше под ноги. Нечего по сторонам глазеть, сто раз здесь всё видела».

На утро погода не изменилась. Но серость и сырость раскрасило появление Лены. Она шла мимо в компании подруги.

— Мама говорит, надо держаться за стабильную работу. Пусть небольшая, но регулярная зарплата…

— Тебя же проглотят эти кобры, если останешься на заводе, — подруга смотрела с сочувствием.

— Знаю, — вздохнула Лена. — Но, может, надо потерпеть? Ведь все так живут.

—Как по мне, пора тебе валить туда, где не будут трепать нервы. И вообще ты башковитая, потянешь что-то поинтереснее.

Я мысленно завилял хвостом. Подруга Лены мне уже нравилась. Вещи она говорила правильные.

— Знаешь, я нашла курсы, — Лена по своему обыкновению ласково коснулась бронзового носа. — Всегда хотела работать с текстами. Если научусь, смогу быть копирайтером. И никаких больше разборок, сплетен. Буду писать! Представляешь?

Когда она говорила это, мне показалось, что дождь внезапно кончился. Но нет, это светились Ленины глаза — того самого цвета, который прятался за тучами.

Собрание хранителей города назначили в прежнем месте. Будто нельзя где-то ещё встретиться! Всё из-за Татищева. У него самый большой вес среди хранителей, поэтому он занял памятник основателю города на постаменте высотой с пятиэтажный дом. Постамент в белых плитах известняка, будто башня из сахара-рафинада, стоит на холме, а под холмом голубое блюдце водохранилища. Правильно говорят: у кого есть вес, тот ещё наберёт. А у кого нет — последнее отнимут. У городских духов вес увеличивается от уверенности, полезных дел для города, а ещё сторонников и последователей — люди тоже считаются, когда обращают внимание на памятник. Представляю, как растёт вес Татищева от того, сколько горожан наслаждаются красотой этой набережной! Его воли хватает, чтобы не клубиться бесцветным облаком: красно-зеленый мундир, чёрные сапоги с золотыми пряжками… Смотрит на всех свысока, никогда не слезает с коня, а когда орёт, одутловатое лицо раздувается ещё сильнее. Но ему не всё равно, что происходит с городом. За преданность делу его терпят, а из-за большого веса побиваются.

На ступеньках амфитеатра под постаментом расселась толпа. Хранители разглядывали двух незнакомых духов. Мужчина с узким вытянутым лицом был похож на писателя Чехова. Волосы он зачесал назад, а глаза спрятал за маленькими круглыми очками, хотя для зрения духам они не требовались. К нему прижималась женщина в мешковатом платье, с тугим пучком волос на затылке. Типичная скучная парочка, если бы не красное свечение от них. По привычке я прикинул, большой ли у них вес. У обоих была чёткая форма тела, значит делали полезное для города, но вокруг вился мокрый туман, приглушавший их свет. Я решил, что к нам пожаловали не самые весомые духи, раз им не хватало воли развеять дымку и светиться ярко. Я незаметно подошел к Ленину и шепнул на ухо:

— Дядя Володя, это кто, твои друзья-коммунисты? Почему они красные?

Ленин покачал головой:

— Нет. Это духи автомобильных огней. Красные, потому что отвечают за стоп-сигналы.

Я вспомнил ночное происшествие. Мужчина придерживал плачущую женщину за плечи:

— Агния, успокойся, доченьку обязательно найдут.

— Давайте ещё раз, — устало обратился к ним Татищев.

Как всегда, он раскомандовался. Был бы у меня вес побольше, куснул бы его разок, чтобы не воображал…

— Когда в последний раз вы видели дочь?

— Вечером она осталась в фаре. Обычно, когда идёт дождь, мы вместе спускаемся на асфальт, в отражения. А вчера папа запретил ей выходить… — всхлипнула Агния и испуганно покосилась на спутника.

Светящийся мужчина предостерегающе коснулся её локтя. Агния нервно дернула головой:

— Нет, Феликс, я всё расскажу. Нам хотят помочь, — она зачастила, почти не переводя дыхания, будто боялась утратить твёрдость. — Дочка давно просилась из фар не только в дождь! Хотела бегать во весь рост, а не стелиться в отражении, когда асфальт мокрый! Теперь ей и тормозить-то с нами неинтересно. А какой она была яркой малышкой! Загоралась, как звёздочка, когда машина притормаживала… Сейчас совсем не то. Ума не приложу, когда это началось?

— Хватит, Агния, хватит, — убеждал Феликс — Ярослава пропала прошлой ночью. Больше ничего не рассказывай!

— Так у вас дочка пропала? Сбежала из стоп-сигналов? — наконец понял я. — Кажется, я её видел.

Все взгляды обратились ко мне. Я немного смутился:

— Ну да. Кто-то красный поднялся от дороги и убежал. Этой ночью, у моего постамента. Наверное, то была она.

— Она, она! Точно она, — Агния посмотрела на меня умоляюще.

— Значит так, многопородный. Хватит прохлаждаться и по сторонам глазеть с постамента, — обратился ко мне Татищев. — Пойдешь по следу, раз тебе в кои-то веки повезло.

— Ну и пожалуйста.

Что мне стоило? Брать след умел, не зря столько лет прожил в памятнике собаке.

— Только мне нужен напарник. У меня нос у асфальта. Я не могу ловить девочку, которая с этого самого асфальта уже убежала.

— Не стыдно здоровенному двор-терьеру с одной девчонкой не справиться? — презрительно бросил Татищев.

Напарника мне все-таки дали. Но какого! Заяц Подбегайло, который живёт в памятнике возле ЗАГСа. Прозвищем его наградили за то, что именно он оббегает хранителей города перед собраниями. Ему бы не зайцем быть, а сорокой. На заячьем хвосте много ли новостей унесёшь? Знаю, не любит настоящую работу, когда надо выбить что-то чутьём, лапами и зубами. Толку от него мало, но вдвоём веселее. Этого я и хотел. Не всерьёз же я говорил, будто сам не верну в фары сбежавшую девчонку!

Мы вышли вечером, как только стемнело. Светящуюся девочку лучше всего было ловить в темноте. Пока я водил носом по земле, заяц непрерывно болтал:

— О чём она только думает? Не понимает, как ей опасно бегать по темноте одной?

— Может, не знает, что опасно? — предположил я.

— С таким-то папаней не знает? — усмехнулся Подбегайло. — Когда хранители разошлись, налетел на меня, глаза-блюдца. Угрожал карами небесными, аж искры из глаз. Девочку надо вернуть в фары… А мы, дескать, не чешемся, из-за нас она пропадёт. Потом жаловался, что никто его не слушался. Пусть бы дочка отдыхала в фарах, гуляла в отражениях. А они с женой бы за неё бы спасали машину от аварий. Причитал, что доченьку заметят люди, пока она бродит где-то. Я припугнул его твоими зубами, лишь бы перестал языком молоть. Думаешь, почему он на меня насел, а тебя не трогает? Боится тебя. Так от него и отделался.

Я слушал вполуха, расплетая, как цветные нити, следы особенно громких мыслей на дороге. Я выбрал цепочку, которая шипела для меня электрическими вспышками. Много непокорности и отчаяния было в этом следе, а ещё безбашенной радости, опьяняющей свободы. Подбегайло семенил за мной, продолжая болтать:

— Что может быть проще, чем жить в городских огнях? Сплошной отдых! Гори таким же цветом, как фонарь. Об электричестве люди позаботятся. Но это же уговор с городом: будь, пожалуйста, возле лампочки. Не светись где попало! Люди не ждут посреди дороги светящиеся миражи! Зачем их удивлять? А она дала дёру! Не умеет же ничего! Сомневаюсь, что сбавит свет, когда надо. Теперь пиши пропало. Люди увидят её, поймут, что город не такой плотный, как они представляют, и что? Кто нас защитит от голодного мрака? Ой, Костя, что это?

След привел на бульвар Космонавтов. Здесь вдоль аллеи тянулся ряд странных стел в виде глобусов, над каждым глобусом сверкали звёзды, летали ракеты. В свете синих ламп на звёздах различались фамилии космонавтов. Но Подбегайло тыкал лапой совсем не на глобусы. Позади стелы Джанибекова стоял фиолетовый тополь.

— Костя, это же ужас! Приличные тополя должны быть зелёными! Могут пожелтеть осенью… В крайнем случае тополь становится оранжевым, если уж он совсем сумасброд. Но не фиолетовым!

Вот оно, торжество следопыта! Стало ясно, что след опьяняющей свободы принадлежал не подгулявшему в пятницу рабочему. Девочка из стоп-сигналов попыталась раскрасить дерево в свой красный цвет. Но красный смешался с синей подсветкой, и получился фиолетовый. Что же она творила? Ей надо было укрыться в любом пятне света, пока не поздно. А не выделяться специально!

— Надо скорее это убрать! Мы вдвоём не справимся, — всполошился Подбегайло. — Побегу к хранителям.

— Стой, не надо, — остановил я его. — Вышел на задание, так работай. Другие хранители не больше нашего сделают. Тут человек нужен.

Я лихорадочно прикидывал возможности. Пока заяц пробегает, горожане увидят фиолетовый тополь, будет скандал… Ярославе хватило веса перекрасить тополь. Значит она не клубилась бесформенным облаком без фары, протянет ещё немного… Разберёмся с неприятностями здесь и двинем за ней. Тополь поменял окраску из-за необычного освещения: осветим его по-другому и вернём, как было. На бульваре, кроме синих ламп под стелами, были жёлтые фонари. Я подтолкнул зайца носом:

— Вон тот фонарь подвинем. Пусть светит жёлтым на тополь. Я потяну зубами за свет, но надо, чтобы ещё человек подтолкнул по-настоящему.

Заяц поднял поникшие уши.

— Это я могу! Сейчас так раздразню… Кто-нибудь да врежется. Лучше мы с тобой один раз кому-то покажемся, чем всем фиолетовым тополем в глаза тыкать! Выберем такого человека, кому всё равно никто не поверит. Город простит…

Я недовольно облизал нос. Нехорошо это было, чтобы кто-то врезался… Ему же будет больно. Но ничего другого я не придумал.

Подросток вёл щенка на тонких ножках. Что-то они припозднились с прогулкой…

— Проболтается — не страшно… — Подбегайло напрягся, напружинился, приготовился, — взрослые скажут: мальчик выдумал зайчика.

— Давай только не этих, — попросил я.

Подбегайло закатил глаза:

— Опять собачьи симпатии? Ты же понимаешь, если у человека собака, это ещё ничего о нём не говорит?

— Этих не трогай, — повторил я настойчиво.

На аллею, шатаясь, свернул мужчина. Шаг прямо, два шага вправо, три шага влево… Заяц оживился:

— Посмотри, вот кто уже в невесомости. Главный алконавт бульвара. Его-то ты не будешь жалеть?

Я мешкал. Заяц застучал передними лапами от нетерпения.

— Пора ловить удачу за хвост! В пьяной голове и без нас бардак! Если не мы, кто-то другой им попользуется!

— Ладно, давай, — я прикрыл глаза лапой от стыда.

Когда я убрал лапу, Подбегайло носился перед пьяницей. Вспыхивал, будто облако тумана, и тут же пропадал. Клубился вокруг заплетающихся ног, скакал как заведённый. Человек остановился, поморгал. А когда галлюцинация не исчезла, взревел и затопал, стараясь раздавить назойливого зверя. Но где пьяному тягаться с гонцом хранителей города!

Случайные прохожие переходили на другую сторону бульвара. Они-то не видели Подбегайло! А заяц разошёлся не на шутку. Мне показалось, что вместо ушей у него выросли рога, и хвост был не маленьким пушистым шариком, а длинным, извивающимся… Подбегайло вынырнул возле фонарного столба, и я понял, что мне пора было приготовиться. Пьяница бросился на страшилище, заяц исчез, раздался звон лба о металлический столб. Вообще мне некогда было задумываться, что там звенело… Я схватил зубами свет фонаря и изо всех сил потянул к тополю. Моих усилий и лба пьяницы хватило. Фонарь покосился, теперь он освещал странное дерево. Фиолетовый оттенок почти растворился. Надеюсь, люди решат, что это лишь игра света синей лампы.

— Здесь всё в порядке. Поскакали дальше? — довольный Подбегайло появился за моей спиной.

Мне не хотелось разговаривать. Хороший был тополь, необычный. Больше таких в городе не будет… Если бы не работа, оставил бы всё как есть. И пьяницу было жалко. Но спорить с зайцем я побоялся после того, каким его видел.

Новелла 1: Хранители города и отражения на мокром асфальте. Глава 2

В поисках девочки, сбежавшей из отражения в мокром асфальте, мы с зайцем вышли к дому культуры. Для меня он пах графитом и бумагой, как чертёж на ватмане. Грандиозный проект для жюри архитектурных конкурсов. Верхние этажи выступали белыми трапециями. Колонны, среди которых я бы заблудился, поддерживали открытый ярус для демонстраций. Сейчас на парящей площади была большая парковка. Там спали духи в потухших фарах. Хорошо бы Ярослава укрылась среди них. Но куда там! Девочка побежала дальше.

— Здесь всё, что надо для светящейся девчонки, — заяц тянул через дорогу, туда, где била по глазам электронная реклама.

Некоторые хранители не одобряли, что люди половину космического здания в стиле модернизма отделали пластиком, превратили в обычную коробку. Дескать, заземлили полёт души запахами денег и пончиков. Я не осуждал. Людям надо кормить и одевать свои тела. Это мы, хранители города, покидаем воплощение в памятнике и бродим в виде чистой энергии: ни стены, ни расстояния не помеха. Вот и девочка захотела так побегать, надоело прятаться в фарах… Только совладает ли с сиянием, которое есть у всех духов городских огней от природы?

— Я головой соображал, пока ты по сторонам носом водишь, — бахвалился Подбегайло.

Он указывал лапой на витрину с помадно-кукольными розовыми надписями. И правда, там было много яркого света и косметики. Но заяц никогда не умел выслеживать. Я немного понял характер девочки. Она перекрасила тополь в фиолетовый цвет! Бунтарка. Ярослава бы не пошла туда, где всех раскрашивали одинаково.

— Ничего подобного. За мной, — отрывисто гавкнул я.

След вёл за угол торгового центра. Я мог дальше не принюхиваться. Над нами нависло огромное сверкающее колесо. Огоньки складывались в паутину. Ну конечно! Парк аттракционов. Это веселье, полёт и свобода.

Чтобы повторить путь Ярославы, мы забрались на самый верх колеса обозрения. Заяц цеплялся за меня. Я взглянул на него повнимательнее: умоляющие глаза, уши смешно торчали, хвост шариком. Как он мог напугать пьяницу? И меня… Страшный образ развеялся, вернулся привычный маленький Подбегайло.

Внизу сновали огни, но за городом им приходилось тормозить о границу темноты. В одном месте темнота была гуще, вещественнее. Там прятались Жигулевские горы. Я почувствовал, что огненная девочка ринулась в неведомое. Там она не найдёт световых пятен, чтобы укрыться. Попасть туда было для неё страшнее всего. Скорее за ней!

Движение колеса захватывало дух. Поначалу я сжался, как заяц, но любопытство пересилило. Высота навевала странные мысли. Что если бы внизу все деревья были разноцветные? Красиво же. И кому было плохо из-за фиолетового тополя? Но не положено…

Я заразился от бунтующей девчонки? Мне нельзя, я хранитель города! Должен соблюдать порядки, а не рушить их. Но отсюда, сверху, многие правила казались дурацкими. Ветер с запахом попкорна и сладкой ваты опьянял.

— Сейчас будем прыгать, — предупредил я зайца.

— Что? Нет-нет-нет! — заверещал Подбегайло. — Колесо же само спустится.

— Держись крепче.

Да, можно было спуститься и разыскивать оборванный след заново. Но на это ушло бы время. Если мы опоздаем, одна бунтарка затеряется в городе едва заметной неприкаянной сущностью. Больше не проявит себя. А мне захотелось, чтобы время от времени появлялись фиолетовые тополя… Пусть даже потом самому их убирать. Девочка спрыгнула, и нам надо было рискнуть.

Конечно, мы не грохнулись вниз, как мешок с добром. Мы плавно опускались по изогнутой линии. Я поджал уши и высунул язык набок от восторга. Заяц оттягивал шерсть на загривке. Внизу на пустой магистрали отражения двухглавых фонарей танцевали вальс.

Приземлились мы на берегу Волги, возле ГЭС. Спасибо, лапищи! Выдержать такую посадку с зайцем на спине.

Подбегайло безвольно скатился на землю. Пока он ворчал, что никогда больше не пойдет со мной на задание, я искал след. Повернулся к огням на дамбе. Внизу тёмная вода, сверху такое же небо за тучами, а посередине — созвездие. Цепочка фонарей растянулась, будто звёзды собрались на линейку.

Отражения подрагивали в воде длинными полосками. У всех ламп они были оранжевые, и только под одним фонарем невпопад съёжился красный огонёк…Челюсти сами собой разжались, лапы расслабились, хвост распрямился. Я чуть успокоился: девочка не навредила себе. Выбилась из сил, испугалась или наконец образумилась? Отражение не того цвета, но пойдёт.

— Подбегайло, мы нашли её, — прервал я ворчание зайца.

Не дожидаясь ответа, помчался по воде. На подушечках лап я чувствовал искорки погони, хотелось поскорее увидеть вблизи бунтарку.

Девочка сидела, ссутулившись, опустив голову так, что волосы закрывали лицо. Она обхватывала руками дымчатое облако в том месте, где у человека находились бы колени: вместо ног у неё была полоска красного света. Да, веса на отчётливый силуэт ей не хватало. Но далеко не каждый отчебучит такие безумные штуки и сохранит обличие хотя бы выше пояса, как у неё!

Хотя кто видел тот тополь? Может, сработало правило, что духам не запрещено показываться перед детьми, пьяными или чудаками, которые и без того верят в чудеса? Обычно город смотрит на это сквозь пальцы… Город могущественный: ни добрый, ни злой. Хочет, чтобы играли по его правилам. А правила устанавливает для своей безопасности: чтобы защититься от враждебных сил природы.

Но вес зависит не только от города. Есть ещё воля самого духа. Чем лучше дух понимает, кто он есть и чего хочет в этом мире, тем меньше его вес меняется, когда его не одобряют другие. Даже город!

Я ткнул девочку носом и оробел. Нос кольнуло искоркой: в девочке ощущалась непреклонная решимость. Её стремления были твёрдыми, пусть даже пока глупыми: раскрасить тополь, сбежать из фар… Не мог я свалить на случайность, что она сохранила вес после всех выходок.

— Привет, пёсик, — она рассеяно потрепала меня по голове.

Я отстранился:

— Вообще-то мы незнакомы.

Ещё панибратства мне не хватало! Как же строгость хранителя города?

— Да? — девочка удивленно вскинула голову, волосы рассыпались по плечам, открыв вытянутое лицо, высокий лбом, острый подбородок. — А я тебя знаю. Бегал мимо мохнатой закорючкой…

Стало намного обидно:

— Какая я тебе закорючка?

Девочка рассмеялась:

— Сутулился, нос в землю. Мохнатое такое пятно, сгорбившееся. А папа говорил: вот пёсик бежит. Я тебя запомнила. Но сейчас ты совсем по-другому выглядишь. С лапами, с ушами, с хвостом… — последние слова она проговорила восторженно.

Я оглядел себя. Вроде бы, ничего не изменилось.

— Почему по-другому? — спросил с излишним любопытством.

Не надо было ввязываться в разговор. Она заговаривала мне зубы, а я слушал вместо того, чтобы вернуть её в фары!

— Ну, смотри, для тебя отражения в воде плоские, — она обвела ряд пятен света под фонарями. — А из отражения всё, что над асфальтом, тоже выглядит плоским.

Я понял! Раньше девочка смотрела либо из фары, либо из отражения в мокром асфальте. Я не знал, что оттуда всё выглядит по-другому. Вот почему она говорила про мои уши с таким воодушевлением: считай, первый раз поднялась в нашу трёхмерность.

— Колесо обозрения из отражения как круг на палочке… Я не знала, что там есть кабинки, что оно поднимает высоко. С высоты видно город! И ничего не плоское. С асфальта деревья — много штрихов крест-накрест. Как они меня бесили! Шум в глазах… А сейчас я увидела, что там листья. Так красиво покачиваются… Раньше было пофигу: зелёные или красные помехи. А тут захотелось посмотреть какие они осенью. Когда я ещё вот так выберусь с асфальта? Папа не пустит…

Представил, какого это — сидеть взаперти, складывать город у себя в голове по обрывкам, а потом сбежать и впервые увидеть мир по-новому. Я уже не осуждал девочку за то, что она раскрасила тополь…

Мои уши давно навострились, хвост закрутился колечком. Сам того не заметив, я принял чересчур заинтересованный вид. А девочка всё рассказывала и рассказывала. Я должен был что-то с этим сделать.

— Так, Ярослава… — постарался сказать как можно более официальным тоном.

Она поморщилась:

— Ненавижу это имя. Зови меня просто Огонёк.

— Хорошо, Огонёк. Ты не хочешь вернуться домой?

Она фыркнула, вздёрнув курносый нос:

— Вернуться? Вот так сразу? Чтобы опять прятаться? Я ещё не всё видела. Ты меня понимаешь, пёсик?

Я невольно кивнул. И тут же спохватился: это не заманит её к родителям!

— Послушай, пёсик, — она впервые посмотрела на меня прямо, в больших янтарных глазах мелькнули искорки. — Я вижу, ты меня понимаешь. Тоже любишь побегать. Давай дружить? Я могу бегать со скоростью света. Смотри, я свет.

Она протянула мне руку. Зажмурилась, заставила потухшую от усталости ладонь вспыхнуть ярко, как костёр. Я инстинктивно обнюхал её кисть.

— Меня зовут Костя.

Предательский хвост! Не виляй, не виляй…

— Мы с тобой вместе побежим над асфальтом, куда захотим! Я не потащусь за машиной, не спрячусь… Найдём всё прикольное, что есть в городе. Костя, будешь моим другом?

Никто не предлагал мне дружбу так искренне и просто. Мне безумно захотелось всего, о чём говорила Огонёк. Бегать по городу не в одиночестве. Посмотреть на мир её глазами. Сам я не замечал того же, что она, в привычном тополе или колесе обозрения… Сдерживать хвост уже не получалось.

— Буду…

Сзади пришлёпал запыхавшийся Подбегайло:

— Вот где эта непослушная девчонка!

Огонёк вскочила.

— Я гадал, будет у меня сердечный приступ или нет? — заяц демонстративно схватился за сердце. — Считай, уже трое пострадали из-за выходок этой хулиганки! Прохожий врезался в фонарь от её художеств. Мы с Костей сверзились с колеса обозрения!

Я в недоумении посмотрел на Подбегайло. Он же сам предложил использовать пьяницу! И что ему пришлось лететь с колеса, скорее я был виноват, а не Огонёк. Себя жертвой я уж точно не чувствовал.

Я непроизвольно обнажил зубы. Да, дикий способ выражать несогласие.

— Именем хранителей города, я отведу тебя домой, к родителям. В ваши уютные стоп-сигналы, — обратился Подбегайло к Огонёк. — Это для твоего же блага. Видишь, какие зубы у Кости? Они для нарушителей. Не заставляй его пускать их в ход!

Подбегайло по-своему истолковал мой оскал.

— Вот что тебе не сиделось спокойно в отражении на мокром асфальте? Зачем носилась по городу как полоумная? Зачем сиганула с колеса обозрения?

Огонёк вспыхнула, зашипела:

— Вообще-то выходить из отражений можно! Не запугаете! Многие так делают. Это только меня папа никуда не пускал… Но я больше не буду прятаться!

— Можно-то можно. Только не надо лезть, когда не умеешь, — презрительно усмехнулся заяц. — Можно выходить, нельзя показываться людям. А ты посмотри на себя? Сидишь вся красная под оранжевой лампочкой, тьфу! Сейчас кто-то увидит, проблем не оберёшься. Срочно в фары, пока не поздно!

— Да что ты обо мне знаешь? Не знаешь, а болтаешь! — возмутилась Огонёк. — Всё я умею! Никто меня за целый день не видел. А здесь нет никого, какая разница? Я умею светиться оранжевым. Просто устала… Отдохнула бы и загорелась оранжевым. А ты прискакал и всё испортил!

— Ну, хватит, — буркнул Подбегайло. — Если бы да кабы… Мы тут не в игрушки играем. Костя, забирай её и тащи в фары, раз сама не идёт.

— Не вернусь, никуда я не вернусь, слышите? Не надо за меня решать! Я сама о себе позабочусь. Больше меня не запрут в фарах! Снова ждать дождь, чтобы выйти? Не-а. Только попробуйте подойти! Я думала, ты нормальный, — это уже мне, — А ты с ними заодно!

Огонёк замигала: то оранжевым, то снова красным, будто через силу, чтобы доказать Подбегайло: у неё получалось.

— Ладно, не горячись, — Подбегайло сделал шаг к девочке.

Похоже, он сам был не рад, что перестарался.

— Не подходи, — взвизгнула Огонёк. — Только тронь!

От неё сыпались искры. Волосы тянулись к нам прядями-змеями и, казалось, хотели задушить. Её тело ослепляло яркими всполохами, свечение распространялось всё дальше. Вспышки переросли дамбу…

Подбегайло попятился. Мне тоже стало страшно. Не знаю, кто из нас первым рванул назад. На бегу я обратил внимание, что люди останавливали машины перед переправой, доставали телефоны, снимали видео. Слышались голоса:

— Это электричество. Это сто процентов электричество.

— Как странно горит…

— Оно не горит. Это короткое замыкание.

Жители города заметили Огонёк. Этого ещё не хватало! Может, обойдётся? Примут её за технологическую аварию на ГЭС? Я оглянулся. На другом берегу молния ударила в радиоантенну на горе Отважной. Красная фигурка скрылась в габаритном огне. Отсюда её движение казалось случайным отсветом. Никто, кроме меня, не распознал бы в нём девочку.

На собрании хранителей города нам с Подбегайло досталось за всё. За пьяного, за короткое замыкание и за фиолетовый тополь. Хотя пьяницу мы столкнули со столбом, как раз чтобы убрать странный цвет дерева!

— Идиоты, вы могли бы выйти с плакатом: «Духи существуют», — орал Татищев. — И прогуляться по главной улице. Вы же этого добивались? Чтобы люди о нас узнали?

— Если люди узнают о хранителях, никто человеком больше быть не захочет. А памятников на всех не хватит, — ржал над нами конь Татищева, Буцефал.

Конечно, на самом деле у города есть причины скрывать от людей существование чудес, гораздо более глубокие… Становилось стыдно, когда я вспоминал о них.

— Как же вы не уберегли доченьку? — рвал на себе волосы Феликс, папа Огонёк.

— Я вёл себя как посол. Так уговаривал девочку вернуться! — оправдывался Подбегайло. — Будто она княгиня какая-то…

— Да, в этот раз мы её упустили, но я знаю, где искать, — я пытался восстановить доброе имя следопыта.

— Себя хвалить каждый может. Лучше бы работали так же, как языками ворочаете, — Татищев не давал поблажки.

— Видели бы вы, как быстро Костя её выследил, — сменил тактику заяц.

Я понял его мысль: нам друг друга топить было не выгодно. Либо вынырнем вместе, либо вместе пойдём ко дну. Я злился на зайца за то, что он грубо говорил с Огонёк, но сказал:

— Подбегайло успел многое объяснить девочке…

Хранители города благосклонно переглядывались между собой. Я понял, что наше дело пошло не так уж плохо. В разговор вступил дедушка Ленин:

— А кто-нибудь спрашивал, чего девочке надо? Чего она хочет?

Подбегайло молчал, поэтому заговорил я:

— Не знаю, чего она хочет. Знаю только, чего она точно не хочет: вечно прятаться в отражениях на мокром асфальте. Ждать дождь, чтобы погулять.

— Как это она не хочет прятаться? — взвился Феликс. — Мы же не такие, как другие духи! Остальные не светятся, а мы светимся! Нам надо скрываться от людей. А она не умеет! Не приглушит свечение, не поменяет цвет… Как она там сейчас одна: без подсказки, без поддержки?

— Дядя Володя, — Татищев заговорил мягче, чем с нами, — иди ты разберись с девочкой, пока эти шерстяные оборванцы меня с ума не свели.

— Я пойду, если мне разрешат пообещать девочке то, чего она хочет, — хитро прищурился Ленин.

— Да как можно? — вскричал Феликс. — Люди увидят, город накажет… А голодные тени? Мы для них самый лакомый кусочек! По-вашему, пусть девочка пропадёт над асфальтом? Безумие!

— Цыц, — приказал Татищев. — Или мои хранители работают, как умеют, или вообще не работают. Вы хотите, чтобы дочь не шаталась по городу? Дядя Володя, обещай, что вздумается, потом можешь не выполнять. Главное приведи девчонку, и чтобы безо всякой цветной ботаники!

— Хотелось бы всё-таки услышать мнение родителей, — настаивал Ленин. — Девочке с ними жить. Мой совет: пусть попробует свои силы. Если не умеет, пусть учится. Иначе можете опять её потерять…

— Решайся, Феликс, — тронула его за плечо жена.

Феликс думал несколько минут, насупившись. От него сыпались искры, совсем как от дочери, когда она злилась. Потом он молча кивнул и… заплакал, уткнувшись лицом в ладони.

Новелла 1: Хранители города и отражения на мокром асфальте. Глава 3

После собрания мы с Подбегайло разошлись в противоположные стороны, не глядя друг на друга. Поговорим потом. Сейчас переполняла слишком странная смесь злости, вины и благодарности…

На собрании зайца отстранили от работы. Он сделал вид, что рад больше не иметь дел с Ярославой. Подбегайло даже нецензурно выругался в адрес девочки. Этого я тоже ему пока не простил. Меня бы отстранили, как зайца, но кто-то должен был показать дяде Володе, где спряталась Огонёк.

Ленин быстро карабкался на гору Отважную.

— Товарищ, пободрее, — окликнул он меня через плечо.

Я еле плелся позади. Сил в лапах хватило бы за пару скачков подняться на холм, который незаслуженно носил гордое имя горы, — дело было не в этом. Я боялся снова встретиться с Огонёк. Заяц обидел её, но я подозревал, что девочка злилась и на меня. А ещё страшно было увидеть, что от Огонёк осталась одна тень. Кто знал, сколько её веса забрал город за «короткое замыкание».

— Где же беглянка? — огляделся Ленин на вершине горы.

Я ткнул носом в красный габаритный огонь на радиоантенне.

— Здравствуй, Огонёк, — Ленин знал от меня нужное имя. — Зачем ты прячешься? Мы в курсе, что ты храбрая девочка. Вон как потрудилась над тополем. Давай поговорим?

Огонёк отделилась от маячка, расправила плечи. Я бы не сказал, что её вес как-то изменился после «короткого замыкания» на ГЭС. Если бы я устроил то же самое, мне не хватило бы уверенности, чтобы держаться, как она. Я бы уже не был хранителем…

— Я-то ничего не боюсь. А вы? — звонко прокричала она. — Боитесь сюда подняться?

Всё-таки у Огонёк была твёрдость, которой мне не хватало. Я был хранителем города, значит накопил веса больше, чем она. Но только из-за полезных дел для города. Что там могла успеть Огонёк, если её прятали в фарах и не давали самой спасать машины от аварий?.. Это же надо подниматься в полный рост над асфальтом.

Ленин постоял с минуту, крякнул и полез на антенну.

— Я думала, ты мне друг! — голос Огонёк разносился над водохранилищем.

— Я тебе друг! — крикнул я с отчаянием.

Я мог лишь смотреть, как дядя Володя поднимался к Огонек. Собаки не лазают по столбам. Мне хотелось выть, тем более уже запрокинул голову…

Слышались только интонации, слова не долетали с высоты. Ленин сказал что-то вкрадчиво. Огонёк ответила недоверчиво. Ленин заговорил настойчивее. Огонёк отреагировала сердито, колюче.

— Делать всё, как родители говорят, тебя никто не просит, — заявил дядя Володя так громко, что я услышал. — Но чего ты сама хочешь? План-то у тебя есть? План должен быть.

— Я хочу бежать впереди машин! — Огонёк сказала это пронзительно, как когда кричала мне вниз. — Но никто не разрешит.

Ленин проговорил что-то негромко и спокойно. И вдруг стал спускаться. У самой земли его догнала Огонёк.

— Вы серьезно? — спросила она запыхавшимся голосом. — Мне не будут мешать? Родители отпустят?

— Отпустят… — пообещал Ленин. — Ты показала, что не пропадёшь над асфальтом. Им придётся принять твою самостоятельность. Совсем необязательно дальше скрываться за городом.

— А хранители? — не успокаивалась Огонёк. — Они же ни за что не дадут мне из красных стоп-сигналов перейти в оранжевые фары. Будут говорить про дурацкие правила… Будто я не умею светиться оранжевым. Хотя у меня получается. Вот!

Она зажмурилась и через секунду её свет изменился на один оттенок.

— Посмотри, — Ленин указал рукой на меня. — Ты же помнишь Костю. Знаешь, что он из хранителей города. Твой друг привёл меня сюда, чтобы я сказал всё это от лица хранителей. Если бы я врал, он бы меня уже облаял.

Тут Огонёк снова обратила внимание на меня:

— Может, ты правда мой друг, пёсик? — спросила она удивленно. — Я буду бежать впереди машины, представляешь?

Я не нашёл, что сказать. Но от радости за девочку завилял хвостом.

Ленин показал мне, в какой машине поселилась Огонёк, при этом добавил: «Приглядывай за девочкой, Костя. Так просто это не кончится…» Пожалуйста! Мне не нужны были указания, чтобы ещё раз встретиться с подругой. С подругой же?.. Я и сам беспокоился об Огонёк: как она справлялась с самостоятельной жизнью в оранжевых фарах?

Время от времени я догонял ту машину, но ни разу не застал Огонёк вне фар. Это было странно: она так хотела бегать над асфальтом. Я удивился, когда учуял Огонёк под дождём. Теперь её не заставляли ждать мокрую погоду, чтобы погулять в отражении. Она могла уходить из фар, когда угодно, а вышла снова под противными струями! Правда в этот раз в полный рост.

Огонёк узнала меня:

— Привет, пёсик. Назло вышла в дождь. Могу спрятаться в отражении. Но не хочу и не буду!

От неё пахло энтузиазмом, жаждой нового. Её следы искрились, как лимонад, сильнее, чем раньше.

— Я была права, а они нет! Не надо было меня запугивать. Нет здесь ничего страшного или сложного… Смотри, пёсик, я не тащусь за машиной. Это машина за мной тащится!

— У тебя здорово получается! — я не преувеличивал.

Силуэт Огонёк затерялся бы для меня в свете фар, если бы я не был следопытом, не учуял её присутствие. Иногда она игриво подмигивала мне: специально вспыхивала ярче, тогда я видел её. Но она мастерски выбирала моменты, когда на обочинах не было пешеходов. Всё остальное время удерживала цвет и яркость, как у лучей, бьющих из фар.

— Спасибо, пёсик… Я не забуду, как ты помог мне попасть сюда, — шепнула Огонёк.

Я бежал рядом, высунув язык от счастья. Огонёк смеялась, кружилась, раскинув руки, будто хотела показать, что они больше не связаны.

— Свобода… Я свободна.

Мы носились весь вечер. Вместе. Как друзья.

Как же замечательно было чувствовать дождевые капли на кончике носа! Все капли бежали в одном направлении. Круги на лужах тоже разбегались вместе. Надо же, оказалось, дождь — это общее движение, а не одиночество. Раньше я думал, что дождь стеной отгораживает ото всех. Разделяет души. Я же не знал, как весело бегать под дождём с подругой…

Я прокручивал в воображении тот дождь снова и снова, пока отдыхал в памятнике псу. Я вспомнил, как раньше ждал сухую погоду, только когда заметил Лену. Она шла одна, потупив голову. Но возле постамента Лена подняла на меня глаза и улыбнулась.

Я мысленно задрал хвост. Хотелось напрыгнуть на неё, лизать щеки. Рассказать, как хорошо бывает бегать под дождем. Может, в следующий дождь Лена тоже побежит, и у неё никогда больше не будет такого озабоченного взгляда, такой ссутуленной спины...

Но нельзя. Город так сокращает влияние хранителя, который показывается людям, что он становится простым городским духом… Люди много значат для города. На их воспоминаниях держатся улицы и дома, когда с городом враждуют силы природы. Пусть люди и дальше верят, что бестелесный мрак никогда не поглотит город.

Лена, как всегда, потерла мой нос. И вдруг заговорила:

— Верный, подскажи, как быть?

Первый раз она говорила со мной! Ни с подругой, ни с мамой, ни сама с собой. Она обращалась за советом ко мне!

— У меня появились заказы. Один, второй. Потом больше. Люди хотят, чтобы я писала для них тексты. Надо решаться. Уйти с завода? Мне страшно. Мама это никогда не поддержит.

Лена зажмурилась, втянула голову в плечи, как замёрзшая птичка.

— Так хочу, чтобы у меня получилось. Вот бы мне знак, что всё будет хорошо…

Конечно, у Лены всё будет хорошо! Я же видел, как изменилась жизнь Огонёк, когда она осмелилась делать, что хочет. Как она, свободная, засияла ярче. И у Лены получится. Пусть бегает под дождем, ловит капли языком, наплюёт на властные советы мамы. Сколько можно! Захотелось дать ей этот знак…

Наверное, я слишком много думал, как другие нарушают правила. Поэтому раз — и нарушил правила сам. Когда Лена открыла глаза, я высунулся из памятника. Совсем чуть-чуть, только нос. Усилием воли заставил солнечные лучи отскакивать от моей настоящей сущности, а не проскальзывать через неё, как обычно, когда для людей я прозрачен. И кивнул.

Лена ахнула. Наверное, со стороны выглядело, будто памятник шевелит бронзовой головой... Я тут же спрятался обратно. Сам испугался не меньше Лены. Что теперь со мной будет, как отреагирует город?

— Спасибо, Верный, — прошептала Лена. — Я решилась.

Мне было легко. Я чувствовал, что сохранил вес. Может быть, город не заметил высунутый нос? Или в этой выходке он был со мной заодно?..

Жизнь налаживалась. У Огонёк, у Лены и у меня. Я тоже почувствовал себя свободнее. А где свобода, там дружба и счастье. Я решился, вышел за рамки и пообщался с Леной по-настоящему. Или наоборот? Где дружба, там свобода и счастье? С чего все началось?..

Когда Подбегайло в следующий раз позвал на собрание, я не пошёл. Первый раз за двадцать лет! Я уже знал наизусть, как оно пройдёт. Снова Татищев будет кричать и командовать. Снова заставит водить носом по земле. Самая грязная работа! Надоело. А остальные хранители только треплются… Кто из них бегает по городу, как я?

Я побежал. Не туда, куда велено, а куда сам захотел. Я очень хотел снова встретиться с Огонёк.

Пошёл дождь. Великолепно! Капли в лицо, под лапами искрятся отражения. Правда не те.

Я нашёл Огонёк там, где совсем не ожидал увидеть. Она плоско съёжилась в оранжевом отражении светофора на пустой объездной дороге. Из-за ночного времени зелёный и красный огни не зажигались, мерцал только средний, предупреждающий.

Я осторожно ткнулся носом в лужу.

— Это ты, пёсик? Знакомое мохнатое пятно… — слабо проговорила девочка, не поднимаясь над асфальтом. — Представляешь, оранжевые тоже бегут, куда машина едет… Не машина за ними. Почему мне никто не сказал?

Я замер в недоумении. Недавно же все было хорошо! Огонёк была счастлива с оранжевыми.

— Конечно, они бегают с машиной, — я не знал, что говорить. — Красные фары сзади, оранжевые спереди. Все вместе едут, а водитель управляет. Думал, ты знаешь.

— Только светофоры никуда не едут… — голос Огонёк звучал всё глуше. — От светофора стопудово не оторвёшься… Не накосячишь…

— Тебе нравится в светофоре? Хочешь теперь здесь жить?

Я осторожно вынюхивал обстановку. Как себя вести? Но Огонёк взорвалась:

— Нет, конечно! Кому понравится торчать на одном месте? Как тупой столб. Просто я ни на что больше не гожусь. Ничего не могу сама. Хватит бегать, раз не получается.

— Что случилось? — спросил я с недоумением.

Вокруг головы Огонёк заискрились молнии, но искры не подскакивали, как когда она злилась, а понуро сыпались вниз. Она всхлипнула.

— Когда машина тормозила, я… — Огонёк сделала паузу. Видно, ей было тяжело об этом говорить. — Убежала вперед… Не сразу заметила, что выпала из света фар. Люди меня чуть не увидели! Я запаниковала и… Мигнула… Красным! Ну, по привычке, как в отражениях стоп-сигналов. Мы же всегда загорались ярче, когда машина тормозила. Думала, всё: город выкинет из городских огней, дальше непонятно что, темнота… Тут это отражение подвернулось. Я спряталась, а машина уехала без меня. Вот и всё. Нечего было выпендриваться во весь рост. Как родители говорили… Всё равно в отражение вернулась. Походу, не светит мне свалить с асфальта…

Я молчал. Не понимал, почему у Огонёк не получилось. Она же так хорошо подстраивалась под каждый источник света на пути, когда сбежала из отражений стоп-сигналов! Но перемещаться над асфальтом в оранжевом свете фар у неё не вышло. Почему не проследила за машиной? А я посоветовал Лене бросить работу на заводе! Зря нарушил правила, глупый пёс. Нельзя вот так взять и изменить жизнь. Какие мы были наивные! Интересно, как справлялась Лена? Что теперь будет с Огонёк?

Огонёк уставилась на что-то за моей спиной. Она резко выскочила из отражения и расставила руки перед пешеходным переходом. Я не заметил, в какой момент Огонёк загорелась красным. Теперь она сияла, как запрещающий сигнал светофора. Она перекрыла дорогу машине. В памяти мелькнула картинка, как родители Огонёк так же защитили водителя-тихохода.

Я оглянулся. По переходу шёл человек в чёрной одежде с белым капюшоном. Он как-то странно скользил над едва различимой в темноте полустертой зеброй. Так, стоп. Никакой это был не человек. Белый пакет, как призрак, летел через дорогу.

— Это пакет, — пробормотал я.

Огонёк оглянулась, получше разглядела того, кто сунулся на дорогу, и рассмеялась. Я неуверенно махнул хвостом в ответ.

— Пакет! Я спасала пакет, — расхохоталась Огонёк.

Напряжение спало. Она заливалась смехом, как бешеный фейерверк. Мигала красными и оранжевыми брызгами. Я заразился: хохотал вместе с Огонёк, подвывая. Нас поливали тугие струи — дождь разошёлся, развеселился, как мы.

Я поискал глазами этот несчастный пакет. Пустая дорога: с одной стороны чёрная расческа леса, с другой белые домики частного сектора. Конечно, в такой глуши никто не пойдёт ночью через дорогу, разве что в кочующий мусор. Вообще-то странно: ведь пакеты в дождь не летают…

Огонёк затихла. Я посмотрел на неё и тут же забыл про пакет. Она забиралась обратно в отражение! В ушах эхом ещё звучал её смех — наверное, это наполнило меня необычной решительностью. Я потянул подругу за краешек сияния, как тянул бы человека за край одежды.

— Пойдём отсюда! — твёрдо сказал я. — Не залезай обратно. Тебе же там не нравится.

— Куда ты меня тянешь?

— Куда угодно! Подальше отсюда.

— Зачем? Что мы будем делать? — спрашивала Огонёк с недоумением.

— Гулять. Обязательно, чтобы было важное дело? Тогда буду тебя спасать. Я же хранитель, в конце концов. А ты от чего-нибудь спасаться. Будем очень заняты. Хороший план?

Огонёк снова засмеялась и пошла со мной.

Мы бродили по городу. Огонёк без видимых усилий меняла цвета возле фонарей и светофоров, приглушала свечение в темноте. Мы болтали, перебрасывались шутками, заканчивали фразы друг за друга:

— Подумаешь, спасла пакет. Что не так? Может, теперь его пакетная семья будет тебе благодарна.

Конечно, я говорил не всерьёз. Я много знал о городских чудесах: о хранителях, духах, дикой музыке… Но никогда не слышал, чтобы бытовые отходы собирались семьями.

— Ага, поставят пакетный памятник…

— …всё включено. И постамент, и голуби.

Огонёк ускорила темп. За ней струился искрящийся шлейф смеха.

— Памятник из пакета с пакетами.

— Из большущего пакета с пакетами!

Улицы вывели нас к яхт-клубу. Не сговариваясь, мы присели на причал. Огонёк протянула дымчатую полоску света к воде, но не спряталась в отражение. Я прижался носом к её плечу. Так и сидели, как простые девочка и пёс. Когда рядом только друг, можно выглядеть, как хочешь.

— Буду жить в памятнике, как ты, пёсик, — смеялась Огонёк.

— Буду завидовать твоему постаменту, — поддакнул я.

Ну, любили у нас хранители города меряться постаментами. Что тут поделаешь?

— Да уж, — протянула Огонёк. — Огромный постамент из мусорного бака. Вот родители будут гордиться…

Я ещё смеялся, а Огонёк вдруг коротко бросила с горечью в голосе:

— Большое достижение — жить в помойке!

— Эй, ты чего? — я ткнул Огонёк носом.

Она молчала, отвернувшись. Замолчал и я. От растерянности уставился на яхты. В ряд торчали голые мачты, паруса были спущены. Казалось, каждая мачта старалась вытянуться как можно выше…

— Так хотела доказать им, что могу над асфальтом! Для этого в оранжевые ушла. Когда жила в красных огнях, родители постоянно заставляли ждать дождь внутри фар. Боялись то людей, то голодных теней… Я носа не высовывала без разрешения! Гуляла только в отражении. Сидишь и смотришь через красное стекло: не блестит асфальт?

Снова эти перепады настроения! Я совсем перестал понимать Огонёк. Вытащил же её из унылого отражения светофора! Она только что смеялась! Я думал, все её беды позади. Но, похоже, мы только подбирались к тому, что её беспокоило…

Новелла 1: Хранители города и отражения на мокром асфальте. Глава 4

Я навострил уши. Не ждал, что Огонёк заведёт серьёзный разговор.

— Слила шанс что-то доказать в оранжевых фарах… Столько представляла себя оранжевой. Куда пойду, что увижу. Знала, что родители ошибаются, а я права! Главное — вырваться, остальное должно было получиться! Даже хранители города поверили в меня… Дали сделать, как я хотела. И всё пошло не так. Значит родители были правы? Надо было их слушать, не выдумывать? — испуганно спрашивала Огонёк. — Знаешь пёсик, сейчас стыдно. Они плохого мне не желали. Не наказывали, из фар не выгоняли, учили светиться красным. Вот красным светиться у меня правда получалось…

— А почему тогда ты так хотела в оранжевые фары? — участливо поинтересовался я.

Огонёк посмотрела вдаль, будто увидела за моей спиной что-то красивое и печальное.

— Оранжевые всегда выглядели какими-то другими… Свободными, что ли. До них было не дотянуться… Помнишь, возле светофора, я удивилась, что машина не едет за оранжевыми? Я раньше правда так думала! Что они бегут, куда хотят, а машина за ними попятам. Не для красоты тогда сказала. Ты не понял?

— Не понял, — признался я.

Я представил, как духи городских огней видят плоские проекции города в отражениях. Вот тёмное пятно с прямыми краями — дно машины. Разве разберёшь, что у неё есть колеса, а уж тем более мотор? Вот яркие оранжевые полосы бегут впереди. Как не подумать, что они тянут за собой и тёмное пятно, и такие же красные полосы позади? Тем более про красные полосы точно знаешь: им нельзя отлучаться. Хм, обычно у меня не такое яркое воображение…

— А потом я узнала, что можно выучить другой цвет! — продолжила Огонёк. — Тогда совсем обидно стало. Они точно такие же! Почему они ведут машину за собой, а мы всего боимся? Прошло много времени, я… тайком научилась! Первый раз загорелась оранжевым.

— Вот здорово! — я вильнул хвостом. — Как ты научилась?

Огонёк помедлила, будто подыскивала нужные слова.

— Не скажу! Не обижайся, это не мой секрет, пёсик. Не важно как. Главное, папа ничего не знал. Я думала, раз я уже умею, меня отпустят к оранжевым. Я так просила меня отпустить! Но папа сказал, что это опасно. Не важно, что я научилась, всё равно ничего не получится. Тогда шёл дождь, я могла погулять хотя бы в отражении. Но он загнал меня в фары. А они с мамой в ту ночь поднимались над асфальтом. Чтобы спасти нас от аварии, но какая разница… Им можно, а мне нельзя! Мне это надоело, и я сбежала. У меня должно было получиться! Назло. Иначе зачем было сбегать?

Я так сочувствовал отчаянной девочке! Наверное, сложно что-то решать самой, когда толком не знаешь, как всё устроено над плоскостью. Ещё когда тебе вбили в голову, что обязательно должно получиться с первого раза.

— Я всего лишь хотела выходить не только в дождь! И видеть пёсика как пёсика, а не как мохнатое пятно на асфальте, — Огонёк потрепала меня по макушке.

Я растрогался. Надо было что-то ответить. Но идеи, по закону подлости, не толкались между ушей. Я поднял глаза на мачты: может, хоть они подскажут. Мачты расчерчивали небо на полосы, ровные проторенные дорожки. Вот сюда ходи, туда не ходи. Мачты не выбирали тянуться вверх. Я опустил глаза. Вода слегка рябила, отражения искажались. Только там мачты немного уходили то влево, то вправо от заданной прямолинейности. Может, Огонёк думала о том же?

— Они ведь меня любят. Что я за дочь такая?! — всхлипнула Огонёк. — Но снова смотреть из фар, как другие бегают, я не могу!

Нет, даже мачты не подсказывали. Надо было думать самому. Чего ждала от меня Огонёк? Совета? Я уже посоветовал Лене… Теперь стыдился. Кстати, как было у Лены? Точно так же, как у Огонёк, или немножко по-другому? Лена пробовала, училась на курсах. Аккуратно трогала воду, прежде чем погрузиться. А Огонёк сразу нырнула с головой в новое дело. Мне казалось, что мозги скрипели от напряжения…

Я понял! У Огонёк не получилось бегать в полный рост, не потому что она не управилась со свечением. Она просто ничего не знала об оранжевых! Ждала, что машина поедет за ней. Точно. Как я сразу не сообразил?

— Огонёчек! Ты можешь вернуться к оранжевым! — я вскочил и забегал вокруг подруги от волнения. — Всё получится. Ты же не знала, что машина за ними не едет. А теперь знаешь!

Огонёк не отвечала. Странно, я ждал, что она обрадуется. Она же так хотела к оранжевым! Я толкнул её носом в плечо и повторил на случай, если она не расслышала:

— Можешь учиться, ошибаться, привыкать. Подумаешь, не пошло с первого раза!

Огонёк дёрнула плечом, будто отгоняла назойливую муху:

— Не хочу. Надоело.

Я присел на хвост прямо там, где стоял.

— Послушай, — осторожно проговорил я. — Вот я недавно узнал, как это бывает у людей. Им можно пробовать разное. Можно ошибаться, пока пробуют. Одна моя знакомая тоже решила всё поменять…

— Мне какое дело до неё? — перебила Огонёк. — Не могу я никуда вернуться, как ты не понимаешь, пёсик? Нечего мне пробовать. В оранжевых фарах я чужая. А в стоп-сигналы, к родителям… Не хочу я так жить!

Я боялся возразить ей: она же взрывная… Даже чтобы помочь. Эх, какой я друг после этого?..

— Они всегда «знали», что для меня лучше. — Огонёк заговорила злее. — Как мне гореть, когда светиться. Даже в отражениях! Знаешь, сколько раз они меня одёргивали? Вдруг машины врежутся друг в друга из-за меня. Из-за того, что я протуплю, когда надо загореться. Или высунусь, люди про нас узнают … Но ведь ни разу такого не было! Я всё делала, как они говорили. Лучше под светофором киснуть. Или вообще погаснуть…

Ну вот зачем она так? Мне нужна Огонёк живая, не надо ей гаснуть. Светофор — ещё куда ни шло… В светофорах тоже живут духи городских огней, некоторые даже счастливо. Интересно, эта мысль подбодрит Огонёк? Я представил, как получу по носу красной молнией, если так скажу… Конечно, Огонёк не всерьёз хотела в светофор.

Стоп. Почему именно красной? Ведь Огонёк светилась оранжевым. Куда понесло моё воображение? Собачьим чутьем я понял, какой вопрос задать:

— Слушай, а как тебе было, когда ты сияла красным? Ну, когда спасала пакет?

Глаза Огонёк загорелись:

— Честно? Было хорошо. Я умею светиться красным. Знаешь, пёсик, такое тепло разливается, когда умеешь, когда получается.

Она привыкла светиться красным. Ненадолго примерить другой цвет — это как прогулка в парке аттракционов, а постоянно носить его — тесно, будто в чужой обуви.

Что вообще значит быть красной? Разве обязательно вести себя как двое из стоп-сигналов — Феликс и Агния, родители Огонёк? Красных ведь много, и все живут по-разному.

Ага! Вот в какую сторону надо было копать.

— До меня не доходит, почему в свете оранжевых фар ты можешь гулять над асфальтом, а из красных фар выходить не можешь?

Огонёк посмотрела на меня, как на глупенького щенка.

— Но ведь это родители хотели, чтобы я стала красной, сидела в отражениях и не высовывалась. И хорошо светиться красным они тоже меня учили от страха! Лишь бы люди не заметили. Быть красной — значит всего бояться! Не хочу.

— Ну вот заживёшь ты по-своему в стоп-сигналах. Родителям понравится, что ты красная, но не понравится, как выходишь из фар. И что с того? Какая разница, понравится им или нет? Это же ты решила, а не они! У них своя будка, у тебя своя. Вы разные дворы охраняете, — меня занесло в собачьи метафоры.

— Ох, пёсик, я бы хотела, чтобы было, как ты говоришь. Но только пусть они меня не достают, как раньше!

Мы помолчали. Даже хранители города не помогут Огонёк и её родителям поладить по-новому. Татищев, прикрикнув, заставил родителей отпустить Огонёк в оранжевые фары. Но заново учиться понимать и уважать друг друга им придётся самим.

— Как думаешь, пёсик, получится жить в красных фарах и не стать такой, как родители? Разве так бывает?

Я задумался. В последнее время Огонёк доказала, что веса у неё хватает.

— Огонёчек, вспомни, ты целые сутки гуляла от одного светового пятна к другому и никому не попалась на глаза! Раскрасила тополь, прыгнула с колеса обозрения, устроила «короткое замыкание». Перешла в оранжевые фары и справилась с новым цветом. У тебя все это получилось. Как думаешь, получится не цеплять, как репьи, чужие страхи? Мягко напомнить родителям, что ты уже взрослая?

— Если да, это будет офигенно, — хрипло проговорила Огонёк.

— Это будет гр-рандиозно, —прорычал я.

— Это будет блестяще, — Огонёк сама заблестела красными и оранжевыми бликами.

На прощание Огонёк поцеловала меня в нос. Когда она убежала, я остался сидеть на пирсе. Нужно было прийти в себя. Вот так разговор получился!

Что это сейчас было? Я поговорил с Огонёк, и она приняла решение? Выходит, я помог ей? Если будет лучше даже единственному духу фар, будет лучше и городу. Пусть немного, но я наладил дела в городе. Я же хранитель! Сделал свою работу и не заметил…

На выходе из яхт-клуба я встретил дедушку Ленина.

— Как дела у Огонёк? — Ленин преградил дорогу, но вид у него был миролюбивый.

— Она, похоже, решила вернуться в красные фары, — ответил я неуверенно.

— Ты молодец, хорошо справился. Поддержал товарища в трудную минуту. Я рад, что она так решила. И совсем не потому, что цвет коммунизма красный!

Ленин подмигнул. Я посмотрел на него повнимательнее. Он выглядел утомленным, хоть и шутил. Не был похож на вождя. Скорее на уставшего пенсионера.

— Да я ничего… Она сама решила.

Я же не уговаривал Огонёк вернуться.

— Ты подставил плечо товарищу. Хорошо выполнил работу хранителя города.

Стало стыдно от незаслуженной похвалы. Я же наплевал на свои обязанности и сбежал к Огонёк.

— Я пропустил собрание, — лучше сразу признаться.

Хотел извиниться, но Ленин не дал договорить:

— О чём ты? Ты же не можешь одновременно быть на собрании и на задании! Я расскажу хранителям, как ты помог Огонёк.

Ленин говорил серьёзно? По его виду было непонятно, готов он прикрыть мой прогул или правда думает, что я выполнял задание.

— У Огонёк не получилось в оранжевых. Разочаровалась, собиралась сидеть в отражении. Из-за пакета случайно поднялась над асфальтом, светилась красным. Думала, спасает пешехода. А потом поняла, что ей нравится красной в полный рост, — я ещё раз постарался объяснить, что ничего специально не готовил.

— В том-то и дело! Ей могло и не понравиться. Но представляешь, если бы вообще не попробовала?

Это верно. Хорошо, что Огонёк попробовала. Как удачно этот пакет подвернулся. Хотя пакеты обычно не летают в дождь, они от воды тяжелеют. Да, пакеты не летают в дождь… Слишком довольным выглядел Ленин, который ещё не успел прийти в привычную форму…

— Дядя Володя, почему пакет?

Ленин загадочно улыбался.

Хранители с достаточным весом могут менять облик. Это требует напряжения воли, поэтому большинству удобнее удерживать вид памятника. Но при желании мы можем превратиться во что угодно. Например, в летящий пакет. Ленин был пакетом!

— Почему не пионерка? — продолжал допытываться я. — Это же так трогательно: спасти девочку. Гораздо приятнее, чем пакет.

— Потому что легко перепутать. Если бы она спасла пионерку, что бы ей понравилось: чувствовать себя спасительницей или быть красной? Успеет кого-то спасти по-настоящему.

Вот хитрец! Огонёк чувствовала себя полной дурой, когда спасла пакет. Я же помню.

Сколько раз Ленин подкрадывался к Огонёк возле пешеходных переходов? Он правда думал, что девочка примет любое движение за пешехода? Или действовал наугад, как я тогда на пирсе?

А всё-таки уютно, когда кто-то вот так невидимо находится рядом. Не навязывает готовое решение, а предлагает ситуацию: как тебе?

Что-то похожее Ленин сделал и для меня. Конечно, он знал, что задания мне никто не давал. Задание закончилось, когда Огонёк сняли с антенны. Но хранителям дядя Володя скажет по-другому. Будто я шёл на важное дело для города. А я безбашенно сбежал вместе с Огонёк! Тронул лапой безответственность и только тогда вспомнил, как люблю распутывать загадки города. Да, у меня это выходит в панике и наперекосяк, но в конце концов же выходит! Спасибо дяде Володе, с меня не потребуют объяснения, когда вернусь к хранителям.

Добро пожаловать в мир, где можно ошибаться! Эх, вот что надо было сказать Огонёк… Ничего, в другой раз скажу кому-нибудь. Не последнее задание. Я же хранитель. Я на своём месте.

Жизнь встала на прежние рельсы. Единственное, что не давало покоя — как там Лена? Я чувствовал ответственность за повороты её судьбы после моего совета. Не надо было высовываться из памятника у неё на глазах!

Представлялось, что Лена сидит в холодной луже, ссутулившись, обхватив колени, совсем как Огонёк, когда зашла в тупик. Вот только для духов нормально — отражаться в луже, а среди людей одни бездомные бродяги сидят на мокром асфальте. Вдруг Лена осталась без работы и ей не на что жить? Зачем я полез советовать? Я же не знал, что порыв всё изменить быстро догорает. А когда он затухает, остаются серые стены реальности.

Мне так хотелось найти Лену, но я нигде не встречал её. Наверное, она сидела дома. Что если у неё не было даже сил выйти на улицу?..

Я увидел Лену с постамента. Она проносилась мимо вместе с той же подругой, что и в прошлый раз. Казалось, что они летели и щебетали, как весёлые птички. Хотя на самом деле, не летели и даже не бежали, а просто быстро шли. Ленины тонкие ручки, ножки, худые угловатые плечи добавляли сходства с воробушком. И русый оттенок волос казался совсем воробьиным.

Как перья, покачивающиеся на ветру, от них отлетали обрывки фраз:

— Клиенты… Заказы… Гонорар за единицу контента… Мне нравится, у меня получается!

Что же это значило? Лена смогла? Выходит, не было такого правила, что жизнь не изменить?

Когда Лена поравнялась с постаментом, она на секунду заглянула мне в лицо и одними губами проговорила: «Спасибо». Она не стала тереть нос на удачу. Видимо, на тот момент все её желания сбылись.

У меня отлегло от сердца. Не важно, что я влез с советом. Лена уже верила в чудеса, когда загадывала желание. Что я высунул нос, не повлияло на её картину мира, вот город и не забрал мой вес. Но Лена изменила свою жизнь сама, без помощи чудес. Не волшебный же у меня был нос, в самом деле!

Всё было хорошо. Одним счастливым человеком в городе стало больше. А значит и всему городу будет чуточку лучше. Что могло сильнее порадовать хранителя? Хотя кого я обманывал… То есть мне, конечно, важно, что происходит в городе. Но не сейчас. Сейчас перед глазами стояла Лена, живая, довольная, счастливая. Я радовался не как хранитель, а как друг.

Может, нормально, что я коснулся Лены, когда ей был нужен совет? Она бы и без меня справилась, но ей стало немного легче и теплее. Я же могу быть другом хотя бы так? Больше ей видеть меня нельзя. Даже в Ленину чудесную картину мира не впишутся прогулки с городским духом. Бывает дружба, когда один из друзей не должен знать о существовании другого?

Я смотрел вслед Лене без зависти. У Лены получилось всё изменить, а у меня и Огонёк нет. Ну и что?

Мне не нужно летать и щебетать, я прочно стою на лапах. Лене подходит порхать: птичка наконец вылетела из клетки. А собаке уютнее живется в будке.

Да и разве мы с Огонёк ничего не изменили? Да, Огонёк вернулась в красные фары, я — к работе хранителем. Но Огонёк будет жить по-новому в фарах привычного цвета. А я больше не потеряю вкус приключений в пресных собраниях. Каждый изменил, что ему было нужно. Просто не все с того начали.

Мне было пора к хранителям. Я с радостью спрыгнул с постамента.

Новелла 2: Хранители города и рисунки на форзацах панельных домов. Глава 1

Бывает дружба, когда один из друзей не должен знать о существовании другого? Обидно и смешно: я хранитель города, не самый слабый дух. Мое слово весит не мало, мог бы зазнаться — усилием воли меняю облик города. А толку? Все равно делать то, что хочется больше всего, нельзя. Нельзя городским духам общаться с людьми. Нельзя мне показываться Лене.

Но в последнее время мне всё больше кажется, что для дружбы не обязательно верить в существование друг друга. Как только я не изворачивался, чтобы порадовать Лену! Я оставлял надписи мелом на асфальте, и она улыбалась. Подмигивал зелёным сигналом светофора на пешеходном переходе, и она везде успевала вовремя. Отгонял тучи, чтобы она вернулась домой, не промокнув.

Так я научился общаться с Леной и не сбивать человеческие представления о городе, где нет волшебства: ни хорошего, ни разрушительного. Показывал Лене только те чудеса, которые вписывались в законы физики.

Теперь Лена работала копирайтером, и больше не проходила каждый день мимо постамента с памятником собаке, где я живу, не торопилась на остановку. Бывало, дни напролет просиживала дома. А мне так хотелось, чтобы она показывалась почаще! Я заметил, что Лена всегда радуется, когда видит солнечные зайчики. Я решил подарить ей такого солнечного зайца, какого она не скоро забудет! Пусть увидит, сколько красивого есть даже на серых одинаковых улицах, и выходит за другими подарками.

Я подкараулил Лену по пути в продуктовый. Был солнечный день, это играло мне на лапу. На слепой стене панельного дома я изобразил огромный круг света. Теоретически, он мог бы отражаться от окна напротив. Я не специально поместил его прямо в центр прямоугольной плиты, между швами, просто так вышло правдоподобнее.

Подтолкнул Лену носом между лопаток. Думаю, она почувствовала мурашки, как от внезапного холодного ветерка, потому что вздрогнула и подняла голову. Больше ничего от меня не требовалось: Лена не была бы собой, если бы не обратила внимания на повседневное городское чудо. От её улыбки запрыгали лучики, заметные только мне.

Я ликовал. Думал, на этом всё: Лена приняла подарок и обрадовалась. Но тут она прищурила один глаз, посмотрела на стену и быстро провела пальцем крест-накрест. Прохожие, наверное, думали: «Чудачка!» Они и раньше косились на толстые очки, какие больше никто не носит, на цветные браслеты и плетеный медальон с перьями, похожий на ловец снов. Вряд ли хоть кто-то понял, зачем худенькая девушка с копной кудрявых волос замерла посреди улицы, как одуванчик, покачивающийся на тонком стебле, и водила пальцем в воздухе.

Но я-то видел, как фантазия Лены зажгла посреди панели огненный крестик. Те несколько секунд, пока Лена играла сама с собой, этот значок существовал в измерении городских духов. Вера людей обладает огромной силой — удерживает целый город от поглощения голодным мраком. Поэтому не стоит в неё вмешиваться. Но я же не вмешивался, правильно? Лена сама начала со мной игру в крестики-нолики на форзаце панельного дома.

Можно дружить, не показываясь на глаза, можно! В другой раз я нарисовал для Лены два нолика и её старый крестик в клетках швов на стене. В разное время дня ведь солнце падает на окна по-разному, так? Лена заняла соседнюю клетку. Я мог бы закрыть ей следующий выигрышный ход, но для меня важнее была правдоподобность, чем победа. Я так боялся, что город сбавит мне вес за то, что я открылся людям… Лучше не заигрываться. Я сходил рядом с другим ноликом, чтобы ряды «отражений от окон» не прерывались. Лена поставила воображаемый крестик и весело перечеркнула ряд наискосок. Она выиграла, но я радовался не меньше неё. Получилось! У нас получилось пообщаться!

Когда Лена ушла, я первым делом проверил, не сократил ли город моё влияние. Как он думает: показал я людям больше, чем можно, или нет? Я погасил солнечные зайцы. Бывает же, что солнце зашло за тучу или опустилось ниже, — дело житейское. Это далось легко: стоило только подумать о пустой стене, представить, будто под лапой остывают глянцевые квадраты плиточек и шершавые бетонные бороздки между ними… И город тут же отозвался. Ура! Я влиял на облик города с прежней силой. Игра с Леной мне ничего не стоила.

Я забыл про страх. Лена чаще появлялась на улице. Она выходила, когда светило солнце. Мы гуляли, а за нами по панельным домам скакали солнечные зайцы. Начались наши золотые дни. Жёлтые блики запрыгивали на плечи Лене, путались в кудрявых волосах, и она уносила парочку-другую домой. Пусть будут. Хоть недолго, но продлят хорошее настроение, дадут вдохновения.

Гонец хранителей города — заяц Подбегайло — совсем не походил на весёлых солнечных зайцев. Взволнованный, взмыленный от быстрого бега, с вытаращенным глазами он предупредил:

— Собрание! Ой, что в городе делается. Будут спорить…

Я подумал, что Подбегайло по привычке преувеличивает, чтобы никто не опаздывал, и приготовился долго ждать, когда другие наговорятся. Я не буду спорить. Зачем мне? Моё слово не самое весомое на собрании. Всё равно в итоге сделаю, как велят старшие хранители.

Собрание проходило, как всегда, в амфитеатре вокруг памятника Татищеву над Волгой. Я сидел у самых копыт коня. Не люблю притираться так близко к начальству, но очень уж красивый отсюда вид! Другие хранители расположились кто где. С земли, наверное, было хуже слышно Ленина, который докладывал с постамента, как с трибуны:

— Товарищи, в городе появился объект наглядной агитации. Нельзя развеять его, не проявив смекалку, поскольку он получил рукотворное воплощение в физическом мире. При этом он, несомненно, влияет на город, духов и настроения людей.

Наглядной агитацией дядя Володя называл любую надпись на заборе. Все кончится тем, что заставят коммунальные службы поработать или сами развеют, а в глазах людей свалят на коммунальщиков. Тоже мне, большое дело.

— Масштабы поражают, — продолжал Ленин. — Данный объект можно определить как мурал. Здесь я остановлюсь, чтобы пояснить, что такое муралы, поскольку дальше собираюсь пользоваться этим термином. Итак, муралы — это монументальные изображения, которые занимают всю площадь стены здания или её часть.

Лёгкий укол беспокойства отвлёк внимание. Эх, куда приятнее было рассматривать зеркало широкой реки внизу и склон в первой весенней траве, а не напрягать уши. Но Ленин будто говорил о нашей с Леной игре на стене панельного дома! Правда те крестики-нолики почти сразу погасли. Какое странно совпадение…

— Не ясно, кто из жителей города создал этот мурал и зачем. Вместо того, чтобы подавать положительный пример, художник-муралист изображает праздную игру, в которой нельзя победить. Он рисует круги и перекрещивающиеся линии на плитах здания…

Мысли понеслись стремительно. Ленин говорил про крестики-нолики. Я не стёр? Стёр, я помню, как проверял силу воли. Фантазия Лены оказалась слишком сильной? Нет, ни одна человеческая фантазия не создаст в мире ничего нового, если не поработать руками. Кто-то подсмотрел нашу игру и закрепил её на стене настоящей краской. Признаться, что ли?

— Да какой это художник! — прогремел Татищев. — От слова худо. Порча стен и самоуправство! Он не для красоты это сделал, уж поверьте мне. Хотел бы сделать красиво, собрал бы мусор тихо-мирно, помог бы старушенции клумбу разбить. И не важно, что зеваки не столпятся. А он на стену полез! Навязать свою волю, чтоб все смотрели на его каракули! Власти захотел! Потягаться с нами, с хранителями, вздумал. Прикрывается, будто для красоты старается. Я таких насквозь вижу!

По собранию прокатился недовольный ропот. Я захлопнул пасть. Нет уж, если сейчас признаться, меня сделают виноватым. Найдут пса отпущения… Если другие хранители перестанут одобрять, что я делаю, это сведёт к минимуму мой вес.

— Как мы знаем, масштабные объекты искусства, такие как скульптуры, памятники, и муралы, могут служить жилищем для разнообразных городских духов. Стабилизировать и усиливать их, — вещал дедушка Ленин.

— Вот именно! — негодовал Татищев. — Сначала малюют картиночки, а потом пугаются, когда вредители селятся у них на стене. Пока враги не влезли, рисунок — устранить. Для людей придумать объяснение.

Несколько хранителей вскочили с земли — как сейчас побегут уничтожать мурал... Да что там говорить, я и сам подобрал под себя лапы и вытянулся в струнку. Как это получается у Татищева? Нависает над тобой, когда приказывает. Создаёт ощущение, будто он великан, а ты маленький и незначительный.

Ещё немного, и мы бы сорвались с места, подгоняемые непререкаемым тоном Татищева. Но в ход собрания вмешался другой сильный голос:

— Подожди рубить с плеча, воевода Татищев! Мурал может сослужить городу хорошую службу.

Это говорил Пётр. Он один стоял прямо, его сапоги опирались на воздух напротив постамента, где мы собрались. Высокий и несгибаемый, в серебристо-голубой кольчуге на широких плечах, он открыто смотрел в глаза Василию Татищеву. На самом деле неправильно говорить: стоял один. Позади замерла Феврония, положив руку ему на плечо. Непреклонно поджала тонкие губы, вздёрнула маленький упрямый нос, как клюв у уточки, и тоже, не отрываясь, смотрела на Татищева. Её цвета приглушала дымка: на чёрном сарафане белые бутоны были будто под матовым стеклом. Она вызывала настороженность, как всё блёклое и таинственное: луна, сумерки или смерть. Может быть, она присутствовала здесь только частично, была не от мира сего, потому что слишком много времени ходила по снам людей — целительница снов? Я почти никогда не встречал её в городе, в отличии от Петра. Видел, как он размахивает мечом, изгоняя вредоносных сущностей из города. Наверное, поэтому он может себе позволить улыбаться, как сдобная булочка, будто не ждёт от собеседника ничего плохого. И никто не возьмётся пробовать на зуб, сильно ли он мягкий!

— Ты говоришь, воевода, недруги города поселятся в мурале. Так дадим им поселиться! Неприкаянные духи забудут про разрушительные идеи, когда найдут пристанище.

Хранители переглядывались, как бы спрашивая друг друга: верить Петру или нет. Если Пётр убедит их, что мурал полезен для города, меня не осудят, когда откроется игра в крестики-нолики!

— Князь, — Татищев в кои-то веки не орал. — Картинку на стене может занять кто угодно. Те, кто пускают трещины по стенам домов. Или те, кто сбрасывает на головы лёд с крыш. Без воплощения какая-нибудь тварь завывает на чердаке. А расквартируется в мурале и наберёт стратегическое преимущество. До чего дойдёт: люди за стеной начнут пропадать?

Многие хранители кивали, они явно были на стороне Татищева. На лице Петра нарисовалось замешательство. Феврония приблизилась к его уху и шепнула что-то.

— Сейчас они не просто завывают, воевода Татищев, — нашёлся Петр. — Они спускаются с чердаков в сны людей, превращают сны в кошмары. С муралом в городе мы защитим сны от вторжений. Бездомные духи успокоятся в мурале!

— Пётр, что твари будут белыми и пушистыми в мурале, — Татищев говорил, наверное, со всем уважением, на которое был способен, — твой домысел. Мы не может идти на такой риск.

И всё равно сквозь уважительный тон прорывались поскрипывающие нотки раздражения.

Феврония презрительно поджала губы.

— Жители не сбегут в другие города, если мы убережём их от ночных кошмаров, — гнул своё Пётр. — Добры молодцы останутся, если дать им, где развернуться. Дать приносить пользу на своей манер. Тот художник делает для города, что может. Кто может бабушку через дорогу перевести — переводит. Кто может на стену забраться — забирается. Что ж плохого?

Пока Пётр говорил о ночных кошмарах, Феврония удовлетворенно ухмылялась одной половинкой рта. Но чем больше мысли Петра уходили в сторону художника-муралиста, тем больше она хмурилась. Под конец она пару раз нервно тронула локоть Петра и вдруг сама заговорила:

— То, чем Татищев нас пугает, уже идёт. Люди пропадают во снах. На утро возвращаются, потому что куда же их город отпустит. Да только на что похожа такая жизнь, когда каждый раз просыпаться и заново вспоминать себя? Сейчас в снах слишком много заблудившихся духов. Они несчастные, они не злые. Всё, что им нужно — найти дом. Вот в городе нашлось место для них, нам его принесли на блюдечке! Хм, и что же нам с этим местом делать, подскажите, хранители? Неужели уничтожить своими руками?

— Кто из хранителей пустит тварей в мурал, потом сам будет с боем изгонять! — прогремел Татищев, заглушая последние слова Февронии.

— Так не придётся изгонять! — неожиданно для меня самого прозвучал мой голос. — Пётр же сказал. Они не навредят, когда поселятся в мурале!

Я услышал довольный смешок и застал след улыбки на лице Февронии, но она тут же плотно сжала губы.

— Костя! — вдруг рявкнул Татищев, что я подскочил. — Что ты тявкаешь? Не надо никого изгонять? Да что ты вообще понимаешь? Ты хоть кого-то из города выгонял? Только носом по земле водишь. Сиди и помалкивай! Будут ещё всякие шавки лезть в серьёзный разговор…

Вот так поворот! Сколько Татищеву возражал Пётр, он — ничего. А стоило мне чуть пасть открыть… Хотя, говоря про всяких шавок, Татищев смотрел совсем не в мою сторону… Он неприязненно косился на Февронию, но так, чтобы не заметил Пётр.

Эх, Татищев захотел выпустить пар, а я под руку подвернулся. Поэтому и не надо лишний раз высовываться на собраниях.

— Между нами, князь, — заговорил Татищев вкрадчивым тоном, пока никто не опомнился, —Мы с тобой взяли веса, сколько надо. Зачем уступать городу больше власти? Заселённые муралы усиливают город. Не надо нам этого. Он и без муралов не развалится, перед голодным мраком устоит. А с муралами будет бить по весу больнее. Вот скажи мне, князь, ты часто выкидываешь какую-нибудь вредную тварь в мир иной? Знаешь же, что рискуешь своим весом. Если город посчитает, что та тварь была полезной, так шибанёт по весу — мало не покажется. Угомонись, князь.

Подозреваю, он нарочно сказал «между нами». Рассчитывал, что заскучавшие хранители прислушаются получше. Так и вышло: многие зашевелились, кое-кто полез по выемкам между известняковыми плитами постамента, будто по верёвочной лестнице.

— Больше муралов — и после пары промахов ты уже не хранитель, а рядовой дух! И ничего в городе не решаешь…

Вот так козырь из рукава вытащил Татищев! Правильно прикинул, что большинству хранителей интереснее собственная сила, а не какие-то неприкаянные сущности.

Пётр долго не думал:

— Это значит, что город даст нам больше веса за верные поступки! Делай своё дело честно. А уж город отблагодарит. Другим ещё есть, куда расти, воевода.

Напряжение между спорящими было такое сильное, что казалось, его можно куснуть зубами. Слова Петра вызвали эффект разорвавшейся бомбы. Все хранители — и с маленьким весом, и с большим — заговорили одновременно.

— Вдохновение на такие масштабные работы должно поставляться хранителями города, — пытался прорваться через шум Ленин. — Поступающие идеи необходимо предварительно обсуждать на общих собраниях. Когда создание муралов происходит неорганизованно, это грозит опасностью. Должны быть учтены все возможные последствия распределения идей по городу!

Слышались голоса в поддержку Петра, но многие защищали Татищева. Неужели уничтожат память о нашей с Леной игре? Решат, что мурал вредный, и накажут меня? Я обернулся к Петру. Пусть скажет что-то веское! Но он напряженно слушал, что Феврония говорила ему в самое ухо. На него надеяться не приходилось. Тогда я в панике закричал, залаял:

— Мурал городу вав-вав-важен!

Что толку? Мой голос таял, терялся среди других голосов.

— Други! Так мы не уговоримся, — густой бас Петра отчетливо выделялся из гомона. — Отложим приговор. Будем бдеть за муралом днём и ночью. Узнаем, чего он стоит.

Хранители поутихли. Слово оставалось за Татищевым. Он выдвинул нижнюю челюсть, пожевал, подумал с секунду и отдал приказ, будто глотал горькое, но необходимое лекарство:

— Мурал не трогать. Наблюдать вдвое пристальнее обычного. О подозрительном в городе докладывать мне. Поняли? Не только о том, что вокруг картинки, а вообще обо всём. Сбор через неделю. Если хоть что-то пойдет не так, мурал устранить.

Ура! Даже Татищев уступил, когда кому-то хватило веса перекрыть шум толпы. К тому же немало хранителей поддержали Петра.

Правда, это не конец. Решение не приняли, а отложили. Татищев не зря дал такое указание. Надеялся, уж какой-нибудь паникёр за неделю найдет что-то «подозрительное» в городе.

Нет, пока нельзя признаваться про крестики-нолики. Лучше для начала разобраться, с чем едят этот мурал. Может, смогу убедить хранителей, что не сделал ничего плохого.

Новелла 2: Хранители города и рисунки на форзацах панельных домов. Глава 2

Я не просто подошёл к дому и увидел мурал. Рисунок навис надо мной, забрал себе всё внимание, вытеснил остальную улицу. Казалось, несколько линий чёрной краской — большое ли дело? Но как теперь этот дом выделялся среди одинаковых серых стен!

В левом верхнем углу три нолика буквой Г. Посередине зачеркнуло три крестика в ряд наискосок. Клетка для каждого крестика или нолика — стена одной комнаты в доме. Сетка — швы между плитами. Совсем как было у нас с Леной.

Я принюхался, начал искать следы. На рисунке осело много внимания людей. Где здесь след художника? Интересно, какой он? Мне представился романтик, который не побоялся ночью залезть на стену. Может быть, он нарисовал крестики-нолики для девушки? Трогательно общее воспоминание: когда-то они играли, и он ей поддавался. Не случайно же нолик не перекрыл выигрышный ход... Вдруг та девушка теперь по-новому посмотрит на художника? Наверняка им ничего не мешает разговаривать, не то что нам с Леной. И все равно он не мог просто сказать, что она ему нравится. Считал, этого недостаточно? Для особенной девушки нужен особенный поступок. Не пошлая надпись-уравнение.: А плюс Б сидели на трубе… Равно любовь. У этого парня тонкая душевная организация. Как же ему будет больно, если хранители города уничтожат мурал! Сможет рисовать после потрясения?

Я ходил вертикально по стене и мечтал. На душе потеплело. Фантазия о художнике не могла так согреть, что-то еще изменилось. Я посмотрел вниз и увидел Лену у перекрестка. Ура! Одним прыжком преодолел расстояние между нами. Заскакал вокруг, завилял хвостом. Она меня не видела, ну и что?

Лена ждала, когда загорится зеленый. Я не стал переключать светофор усилием воли: так было удобнее здороваться.

— Девушка, у вас такое лицо знакомое.

Это говорил человек среднего роста с короткими светлыми волосами. Мне в нем сразу что-то не понравилось. Слишком он был красивый, выверенный, как по линейке. Голубые глаза, правильные черты лица. Майка не прикрывала круглые накачанные руки, хотя было не так жарко, чтобы ходить с коротким рукавом. Форсил, выделываелся.

Разве могло его что-то связывать с Леной? Я ждал, что она откажется от неумелого знакомства на улице, и мы дальше пойдем вдвоём. Но она с интересом разглядывала незнакомца сначала через очки, потом поверх очков.

— А мы вместе ходили в поход с группой. Одним днем на гору Шишка, в Яблоневый овраг… Валентин, да?

— Да. А ты?..

Целый день провёл с Леной в горах и даже не помнил её имя! О чём вообще с ним разговаривать?

Лена представилась, дружелюбно улыбаясь. Её ничего не смущало.

— Любишь походы, значит? — с неприятной ухмылочкой спросил Валентин.

Он не только перешёл на ты без разрешения, но и нагло подступил к Лене чуть ли не вплотную!

Давно загорелся зелёный свет. Лене пора было через дорогу! Уже много людей перешли на другую сторону, а она нет. Стояла, разговаривала с этим типом и смеялась. Я удерживал цвет светофора. Может, она заметит зелёного человечка и одумается? Машины сигналили. Наверное, в городе появились пробки… Я тянул Лену зубами за одежду в сторону перехода. Она пошатнулась, как от сильного порыва ветра, но никуда не пошла.

— А ещё мы дышим воздухом, сколько у нас общего, — зубоскалил Валентин.

Глупо и не смешно. Но Лена смеялась! Да, я не дышу воздухом. Я хранитель города. А Валентин — человек. Если так подумать, у них действительно больше общего.

— Может, пройдёмся, пообщаемся? —Валентин возмутительно коснулся локтя Лены.

— У меня кефир в пакете и работа… Нужно дописать текст. Может, в другой день?

Правильно! Пора домой.

— Я в другой день не могу, — капризно надул губы Валентин. — Давай сегодня, чё ты?

Лена посмотрела на часы и решилась:

— Хорошо, давай в восемь. Где ты живёшь?

— А ты где живёшь? Я подойду к тебе в восемь.

Не сказал, где живёт. Вот злодей! Что-то с ним было не так…

— Я живу здесь недалеко. Встретимся у крестиков-ноликов? — Лена лукаво улыбнулась и указала на мурал, который виднелся даже отсюда. — Вон там.

Эй! Это же наша игра! Наш секрет. Он тут ни при чем! И чего этот красавчик к ней привязался? Таким, как он, обычно нравятся совсем другие девушки. Простые, приземлённые. На самом деле у Лены гораздо больше общего с хранителями города, чем с ним. Она чувствует мир, видит чудеса, верит в сказки. Хотя то, что верит в сказки, может обернуться нехорошо. Чего доброго, влюбится, придумает себе сказочного принца… Нет, она просто ведёт себя вежливо. Это ничего не значит. Не может такой недалекий человек ей понравиться. Она слишком хороша для него, а он даже не в состоянии это понять. «Чё ты?» Кто вообще так говорит?

Хорошо, что всем хранителями дали задание наблюдать за городом. Я и наблюдал. А после восьми вечера продолжил наблюдение там, где Лена гуляла с Валентином. Ну, не мог я её оставить одну с этим подозрительным типом!

Было лучшее время дня — золотой час. Косые лучи солнца подсвечивали пушинки тополей в воздухе, которые парили, как снег. Даже панельные дома при таком освещении казались не серыми, а золотистыми, розовыми, голубыми… Будь моя воля, я бы не расплёскивал все эти краски вокруг Лены, пока рядом с ней ошивался Валентин. Но моего веса не хватало, чтобы отменить всем жителям города романтичный закат…

— Так я стала копирайтером… Ушла с завода. Вроде, пока получается. Хотя мама до сих пор говорит, что это не нормальная работа, раз я целый день сижу дома. Но, понимаешь, даже город дал знак, что я всё делаю правильно…

Лена рассказывала о себе. Открывалась больше, чем, по-моему, было нужно. Но я должен был отдать должное Валентину. Он слушал внимательно, смотрел с интересом.

Они быстро шагали бок о бок вдоль жилого квартала. От автомобильной дороги пешеходную аллею отделял плотный ряд тополей. Лена и Валентин хрустели тополиным пухом на асфальте, а когда встречали кучу побольше, расшвыривали белые брызги и смеялись — совсем как дети.

Когда они задержались возле очередной копны пуха, Валентин поймал круглое плетеное украшение с перьями, что болталось у Лены на шее.

— Прикольная штуковина. Чё это? Сама сделала?

— Да, — Лена покраснела. — Я плету украшения и ловцы снов иногда. Знаешь, что такое ловцы снов?

Валентин помотал головой.

— Их вешают над кроватью, и они ловят плохие сны. Кошмары запутываются в паутине, — пояснила Лена.

— Если бы я был плохим сном, меня бы не остановила паутинка у твоей кровати…

Валентин не отпускал талисман Лены. Этот тип пытался притянуть её к себе! Я вцепился зубами в амулет и со всей силы тянул Лену в другую сторону. Но она слишком увлечённо рассказывала, и не обращала внимания на движение Валентина.

— А этот талисман я называю ловец идей. Я мечтаю написать что-то стоящее. Но пока не могу поймать идею. Пишу только на заказ. А в городе столько чудес! Вот и ношу ловец всегда с собой. Может, идея рано или поздно попадётся…

Эх, Лена, это не так работает. Идеи ловятся в исписанные толстые блокноты… Подкрадываются во время одиноких задумчивых прогулок. Выбирают людей, в которых верят. Верят, что хватит мастерства их воплотить. Что им какая-то сеточка? Пусть даже красивая. Но я думаю, у Лены всё будет хорошо. Стоящая идея к ней придёт однажды.

— А у тебя что на шее? — спросила Лена.

Она аккуратно дотронулась до гайки на шнурке, спугнула лапищи Валентина, и он выпустил ловец идей.

— Это деталь от моей первой машины. Тачка была моя ровесница. Жалко, перестала ездить потом. Сейчас у меня другая. Хочешь посмотреть? Давай покатаемся, чё ты?

Лена отрицательно покачала головой.

— Нет, мне нужно сдать текст до полуночи… Давай лучше гулять? Я так люблю бродить по городу.

Они нырнули в арку и оказались в просторном дворе, где ещё сохранились старые железные конструкции: рогатки с крючками, парные «буквы А», соединённые длинными поручнями… Валентин вскочил на дугу с перекладинами:

— У-и-и! Лазалка!

Вообще-то изначально она была не для лазанья, такие железные дуги устанавливали, чтобы выбивать ковры или сушить бельё. Но дети лучше знали, что делать: голубая и оранжевая краска на перекладинах стерлась от ног и ладошек. В других местах краска потрескалась сеткой времени. А железной старушке всё было нипочём: выдержала даже такого лося, как Валентин! Он пробежал сверху, расставив руки. Лена захлопала в ладоши, когда он спрыгнул с другой стороны. Сумел-таки впечатлить её!

Валентин не упустил момент и взял Лену за руку, пока они проходили между домами-уголками в следующий двор. Разговор пошел ещё доверительней:

— Знаешь, я иногда задаю вопросы городу, когда брожу… И он отвечает, —рассказывала Лена. — Я прочитала в книжке... Но там было про Вильнюс[1], и только про одну площадь. Я думаю, так написали, чтобы казалось волшебнее: будто в единственном месте такое бывает. Я решила попробовать в нашем городе. И получилось!

А тут ты правильно догадалась, Лена! Города любят иногда поговорить с людьми. Подстраивают случайные столкновения… Главное — уметь прислушиваться.

— Самое интересное было, когда мне навстречу пошатывался нетрезвый человек. Я шагнула в сторону, а он сказал мне: «Никогда не шугайся. Никогда никого не бойся». Или две женщины почти столкнулись со мной, одна говорила другой: «Измени отношение, научись наслаждаться». Так близко, будто бы для меня… Или бабушка с внуком шли через арку в доме. Бабушка говорила, а в арке раздавалось эхо: «Всё будет хорошо. Ничего не может быть плохо. Всё будет хорошо…»

Дворами они прошли жилой квартал насквозь и вышли к улице. Валентин рассмеялся.

— Реально город болтает с тобой? Фантазёрка ты, Лена. Тебе надо сказки писать.

Лена смутилась, опустила голову.

— Нет, не надо так, не закрывайся. Ты такая красивая, — Валентин коснулся подбородка Лены. — Мне нравятся твои глаза…

Ещё бы! Пока Лена говорила о городских чудесах, её глаза светились…

Лена посмотрела наверх, её зрачки расширились, она указала на что-то за плечом Валентина:

— Смотри!

На стене со стороны улицы была нарисована птица. Новый мурал. О нет! Вот будет переполох среди хранителей. Части большой птицы размещались на разных панелях так, что рисунок прерывался сеткой швов.

— Птица в клетке… — прошептала Лена.

— Нравится? Это я нарисовал, — похвастался Валентин.

Я уставился на него, будто в первый раз. Вот так художник-романтик! Ничего общего, с тем, что я представлял.

— Ты? — удивилась Лена. — Как ты забрался на стену?

— Ну… Надо знать способы…

— Что ты хотел сказать этим рисунком? Почему птица заперта между швами?

— Хотел сказать, что это птица… И она в клетке…

— Это не ты нарисовал, да? — прищурилась Лена.

— Не я, — сознался Валентин. — Хотел тебе понравиться. Думал, может, ты меня поцелуешь…

Лена ссутулилась, отстранилась.

— Тебе не нужно врать, чтобы мне понравиться… — смущенно пробормотала она. — Ты интересный человек. Ходишь в походы, разбираешься в технике. Так трогательно сохранил гайку на память… Слушаешь, когда я рассказываю, что вижу в городе.

— Вот ты сказки придумываешь: как памятник тебе кивал и остальное… И я решил придумать, — парировал Валентин.

— Но я не выдумываю! — вскинула голову Лена. — Я правда в это верю!

— Мне нравятся твои волосы, — ни с того ни с сего сказал Валентин.

— Я не умею за ними ухаживать, — невпопад ответила Лена. — Мама называет воронье гнездо…Тебе правда нравятся? Мне такого ещё никто не говорил.

Вместо ответа Валентин потянулся и снял пушинку, запутавшуюся в Лениных кудрях.

Хватит её трогать! Я отгонял тополиный пух от Лены. Не хотел, чтобы ещё одна пушинка застряла в её волосах... Если бы назойливые белые комочки не переливались в косых лучах, романтики в воздухе чувствовалось бы вполовину меньше... И Лена не смотрела бы так на Валентина. Но пуха собралось слишком много. Он кружился коконом вокруг двоих, создавая ощущение, будто на улице никого, кроме них, не было.

Лена, смеясь, старалась достать пушинку на лету.

— Ты же знаешь, если её поймать, можно отпустить и загадать желание? — спросила она.

Одна попалась. Лена зажмурилась, подняла руку, и выпустила пушистый шарик на свободу, проговорив что-то только губами. В этот момент Валентин наклонился к ней и поцеловал.

Казалось, это длилось целую вечность.

— Угадал? — самодовольно спросил Валентин, когда это кончилось.

— Я загадывала, чтобы птица вылетела из клетки… — тихо ответила Лена.

Когда Валентин целовал Лену, мимо проехала машина с громкой музыкой.

— Совсем как в кино: город включил для нас песню…— заметила Лена.

—Только это уже как его… — усмехнулся Валентин. —Еще штаны такие есть, широкие…

— Ты имеешь в виду клише? Не знаю, — потупилась Лена, — у меня такого никогда не было…

Клише?! Поцелуй с самой особенной девушкой в городе для него — клише? Злодей! Сколько же поцелуев с разными девушками у него было? Уже успели приесться…

Этой ночью Огонёк бежала со мной за машиной Валентина. Она расслабленно струилась вместе с красным светом фар, а мне приходилось шевелить лапами, чтобы успевать.

— Глупенький пёсик, ты все достоинства переводишь в недостатки, — убеждала Огонёк в ответ на мои жалобы. — Красивый, это же хорошо. А тебе «слишком красивый». Подошел к её дому, не заставил далеко тащиться — тоже хорошо. А ты придумал, будто он скрывает, где живёт.

Ей было, по большому счету, всё равно, где болтать со мной. Главное, чтобы фары горели поблизости. А мне позарез нужен был именно этот автомобиль. Его водитель вызывал у меня тревожные подозрения. Да, пока без доказательств. Но не зря же я следопыт хранителей города! Разберусь.

— Походу, их свидание прошло идеально! — восхищалась Огонёк. — Закат, пушинка в волосах, поцелуй и музыка…

— Не его заслуга, — проворчал я.

Встречная машина проехала мимо, осветив красными фарами заднее стекло. Огонёк воспользовалась моментом: она распласталась красной вспышкой по стеклу и заглянула к Валентину.

— Песик, а он правда красивый. Если твоя Лена страшненькая, как ты рассказываешь, ей круто повезло целоваться с таким парнем!

— Это не так! — я возмутился. — Она красивая по-другому… Кому ещё повезло.

— Я бы тоже хотела с кем-то поцеловаться… — протянула Огонёк мечтательно.

Машина остановилась. Пока не надо было бежать, я дружески лизнул Огонёк в щёку.

— Не с тобой, пёсик, — Огонёк отмахнулась, смеясь. — Мы же друзья.

Валентин посигналил. Мы с Огонёк подпрыгнули от неожиданности.

— Дальним светом не мог поморгать? — воскликнула Огонёк.

Скоро стало понятно, кому Валентин подавал сигнал. К машине подошла девушка, цокая каблуками и покачивала бёдрами, туго обтянутыми мини-юбкой. Она села на переднее сиденье, хлопнула дверцей. Я запрыгнул на багажник. Хотелось кричать: «Ага! Я так и знал!» Но было рано. Всё ещё не хватало доказательств.

Через заднее стекло я видел, как Валентин приобнял пассажирку, чмокнул в щёку. Она ответила тем же. Когда я думал, что Валентину скорее бы подошла другая девушка, не Лена, я представлял себе почти такую, как только что села к нему в машину. Она моргала длинными ресницами в комочках туши, двигала пухлыми губами, пережевывая жвачку. И у меня появилось подозрение, совсем как когда я увидел Валентина впервые, что майку с круглым вырезом она надела не просто так. Она была вся здесь и сейчас. Крепко держалась за землю каблучками. Она не станет рассказывать Валентину про чудеса города, когда он захочет целоваться…

Валентин, опустил ниже руку, которой только что обнимал девушку, провел по тугому бедру, попытался приподнять край юбки. Девушка не дала ему двигаться дальше со словами:

— Давай, поехали!

— Вот злодей! В те же сутки, что целовался с Леной! — невольно вырвалось у меня, хоть я и не ждал от Валентина ничего хорошего.

— Пёсик, он твоей Лене ничего не должен, — я не заметил, как Огонёк оказалась рядом. — У них было только одно свидание! Они друг другу ничего не обещали. Может, он с ней встречаться не собирается? Может, ему не понравилось с ней целоваться? Вот и ищет кого-то, с кем понравится. Имеет право!

— Вообще-то Лена согласилась с ним снова встретиться в том же месте… — пробормотал я.

Огонёк фыркнула и пожала плечами. Хотела сказать, что назначение новой встречи тоже ничего не значит? Но для меня значило! Как же так: Лена с этим обманщиком снова в нашем месте у крестиков-ноликов!

Когда машина тронулась, я побежал следом. На душе скребли кошки. Огонёк помчалась за мной. Она смеялась, приговаривая:

— Значит будем дальше подглядывать? Ладно, прикольно. Интересно, он её поцелует? Как думаешь, если долго бегать за машиной Валентина, можно научиться целоваться?

[1] Речь идёт о книге «Сказки старого Вильнюса» Макса Фрая

Новелла 2: Хранители города и рисунки на форзацах панельных домов. Глава 3

Зачем я дальше преследовал машину Валентина? Чего добивался? Сам не понимал. Я получил доказательство его неверности Лене, и что? Всё равно не мог вмешиваться. Я хранитель города, а не человеческих отношений, хоть и живу в памятнике преданности. Но собачий азарт преследования не отпускал. Разберусь потом, когда догоню!

Фонари бежали назад вдоль широкой дороги. Огонёк делала вид, будто раскачивалась в пятнах света, как в волнах. Внизу, у асфальта, её красная дымка клубилась доской для серфинга. Огонёк расставляла длинные худые руки для равновесия и смеялась:

— Всё нормально, песик, они пока не целуются… — её волосы летели назад красными лучами.

Высокие дома иногда выглядывали из-за плотного заслона тополей, вспыхивали одним-другим оранжевыми окошками, словно на картонную коробку кто-то наклеил прямоугольные фантики из золотой фольги. Огонёк подмигивала им янтарными глазами, тогда по спящему дому пробегал блеск фар. Белые плиточки на стенах откликались красными отражениями, а чёрные окна проглатывали свет.

Город редел. Двухэтажные дома с деревянными перекладинами в выбеленных стенах подбирались вплотную. Значит Валентин ехал в зелёную зону: скоро вместо фонарей по обе стороны дороги зашелестит хвоя.

Из темноты вынырнула вторая красная вспышка. Феликс, отец Огонёк, схватил её за локоть. Наверное, перебегал от фонаря к фонарю, приглушая своё свечение, чтобы не заметили люди.

— Ярослава, не выезжай из города, умоляю!

Ярослава — это настоящее имя Огонёк. Но она не любит, когда её так называют.

Удивительно было, как те черты, которые делали Огонёк весёлой, складывались в озабоченное выражение на лице Феликса. Глядя на Огонёк, казалось, что она тянется вверх от земли. Вытянутое лицо Феликса скорее выдавала его беспокойство. Он тоже светился красным, но его лучи не пробивали темноту далеко, как свет вокруг Огонёк. Казалось, будто он весь собрался в кучку, приготовился прятаться, защищаться. Мне пришла мысль, для чего ему это чеховское пенсне на носу: чтобы закрыться от мира. Ведь для зрения духам из автомобильных фар очки не нужны.

— Так машина едет загород! Я вывалюсь в темноту, если за ней не побегу, — возмутилась Огонёк. — Сам же говорил, что выходить из света фар опасно!

— Пока ты не в городе, спрячься в фаре! Не бегай за машиной.

Феликс выпустил локоть Огонёк, но что-то изменилось. От руки Огонёк в том месте, где её коснулся Феликс, к фаре потянулась цепь из красного света.

— Я не могу вот так взять и спрятаться сейчас, — возражала Огонёк. — Я помогаю другу!

— Здрасьте… — скованно кивнул мне Феликс, как будто только сейчас заметил. — Там, загородом, я видел, как за самим Василием Татищевым ходит голодная тень! Тебе не надо туда. Спрячься, умоляю!

Я не успел поздороваться в ответ. Только коротко кивнул — язык набок. Им хорошо, они духи городских огней, «держатся» за свет фар, свободно общаются, будто нет никакой скорости. А я едва не терял их слова на бегу. Валентин то замедлял автомобиль, то резко ускорялся. За машиной бы уследить, не то, что за разговором!

— Я с детства слушаю про голодные тени! — не выдержала Огонёк. — Ни разу они нас не трогали! Им на нас плевать. И мне на них тоже!

— Это потому, что мы с мамой тебя оберегали! Прятали, когда надо, — Феликс разволновался, его очки помутнели, он уже не видел Огонёк перед собой. — Голодным теням фары не по зубам. Люди в этой машине — наше спасение! Они верят, что у машины точно есть фары. Не бегай сама, не высовывайся. Помни, люди в тебя не верят. Голодные тени откусят кусок, пока ты не в фаре! Ой, тьфу-тьфу-тьфу…

И как, интересно, Феликс представлял себе такую жизнь? Испугаться заранее? Не бегать, не общаться… Я ждал, что Огонёк спокойно откажется. Но она поникла, окаменела и безвольно тащилась на цепи за машиной. Цепь постепенно укорачивалась, всё шло к тому, что Огонёк скроется в фаре. На её лице застыло уже знакомое мне выражение отчаяния: «Ничего не выйдет. Я не могу жить сама».

Захотелось вмешаться. Я много собирался сказать Феликсу вежливо… Что Огонёк давно сама о себе заботится. Живёт в стоп-сигналах машин, предотвращает аварии. Набирает вес полезными делами для города. Таких талантливых защитниц ещё поискать! Она достаточно осторожная, когда нужно. Не надо за неё так бояться. Но фразы толкались, наслаивались друг на друга… Я так старался не упустить машину Валентина, что сбился на бессмысленный лай (слишком давно живу в памятнике псу).

Феликс вскрикнул, расплылся бесформенной дымкой. Потом собрался в прежнюю форму, остановился и бросил Огонёк напоследок:

— Спрячься! Не рискуй!

После этого Феликс остался позади.

Наконец-то никто не отвлекал, не загораживал вид через заднее стекло. Можно было сосредоточиться на движениях лапищ и не отставать.

Я думал, Огонёк бежала рядом. Так же весело, как раньше. Чуть не залаял от неожиданности, когда обернулся к ней. Огонёк так и не оттаяла. Не шевелилась, смотрела куда-то в себя. Не заметила даже, что Феликса не было рядом, никто больше ничего не запрещал. Но она уже сама себе запретила бегать, ей не нужен был Феликс. Цепь подтащила её совсем близко к фаре.

К счастью, в этот раз я не захлебнулся лаем, нашлись слова:

— Огонёк, не сдавайся! Ты же столько боролась за самостоятельность! Ты можешь разгонять тени светом, не только прятаться. Я с тобой, мы не пропустим настоящую опасность!

Я клацнул зубами, и цепь растворилась. Огонёк помотала головой, прогоняя оцепенение.

— Папа ушёл? Он тебя боится… Ты же суровый хранитель города, с большим весом. Не то что духи из фар. У-у-у! — Огонёк показала руками, будто нападает на меня.

Мы побежали дальше бок о бок. Слышался скрип деревьев. А может быть, шепот? Я ощутил взгляды невидимых глаз из-за сосен по обе стороны дороги. Иногда замечал, как пушистая темнота клубилась когтистой лапой или как из-за ствола торчали длинные уши. Огонёк ярко вспыхивала, не давая теням ступить на асфальт. Она могла бы не тратить силы на отпугивание безобидных лесных созданий, которые от любопытства рассматривали городских духов. Но я не возражал, если ей так было спокойнее.

— Мы не будем ныкаться, как бояки, правда, песик? — громко спрашивала Огонёк и нервно смеялась.

Валентин выехал на берег и поставил машину по направлению к воде. С холма виднелось созвездие фонарей на ГЭС, которым я всегда любуюсь. Но людям в машине было не до вида. Валентин поцеловал девушку в губы, провел рукой по её голове:

— Мне так нравятся твои волосы…

Как же защитить Лену от этого обманщика?

Внезапный вой пробрал мелкой дрожью. Огонёк вскрикнула, расплылась дымкой и нырнула в фару. Я оглянулся. Выл неприкаянный дух, люди его не слышали. Он трясся, как порция молочно-белого желе с большими печальными глазами и круглым отверстием-ртом. На макушке вместо вишенки вился длинный спутанный жгутик. Слово-то какое, жгутик! Хм, наверное, дух напомнил мне простейших из учебников биологии в прошлых жизнях. Всё из-за его формы, как у неваляшки или инфузории-туфельки. Чего только не придёт в голову! Я вспомнил, что уже встречал его в городе. Аккуратно постучал носом в фару:

— Огонёк, это бездомный барабашка. Он не опасен. Повоет и успокоится. Он отрастил такую длинную мысль, что сам в ней путается. Никак не может развернуть, вот и страдает.

Огонёк показалась из фары. Она не смотрела на меня, будто разглядывала что-то интересное на асфальте.

— Вот у тебя есть «тело»: фары, — пояснил я, — мое «тело» — памятник собаке. Это как игра в фанты с городом. Не страшно, если мы выходим из них, перетекаем по улицам. Всегда есть, где собраться с мыслями в случае чего. У неприкаянных духов такого нет. Им приходится концентрироваться вокруг одной идеи, чтобы не расползаться мыслями во все стороны. Одна идея их направляет, остальные они забывают на время, только когда найдут воплощение — вспомнят. Бездомному барабашке его длинная мысль не помогает двигаться, а скорее мешает… Просто не обращай внимания.

Огонёк вскинула голову:

— Я его совсем не боюсь! Могу даже потрогать, смотри.

— Да-да, конечно, можешь, — рассеянно поддакнул я. — Это не опасно.

Сам смотрел, что происходит в машине. Валентин сжимал грудь девушки, не переставая целоваться, пытался приподнять майку. Девушке это явно нравилось, она отвечала прикосновениями, будто изучала рельеф на животе Валентина…

Сзади меня послышалось смачное: «Блюмп», и вой тут же прекратился. Я обернулся. Огонёк толкнула барабашку: он завалился на бок и раскручивал мысль-жгутик:

— Здравствуй, пылающая дева! Ты подошла и добавила света в моё существование. Ты сияешь, как костер. Нет, как звезда! Если ты когда-нибудь любовалась звёздным небом, ты знаешь, о чем я говорю. Но звёзды далеко, они холодные и немые. Что толку Земле от их красоты? Красота ещё никого не согрела. Так и ты могла бы вспыхнуть бессмысленным пожаром и затухнуть незамеченным угольком. Однако этого не случится, потому что ты здесь, к счастью для нас обоих. А может, и для всех существующих в этом мире, как знать… Твоя роль маленькая, но важная! Ты послужишь мне, как лампада летописцу Нестору, как огонь Прометея философам античности: Платону и Аристотелю. При твоём свете я разверну мысль, охватывающую весь этот прекрасный мир!

Пока бездомный барабашка говорил складно, жгутик постепенно расправлялся возле его головы, но дальше путался клубками и зигзагами. Дойдя до петли из жгутика, барабашка запнулся:

— Я изложу… Я разглажу… Размотаю мысль…

— Хм, давай я тебе помогу, — Огонёк снова тронула барабашку.

Он перекатился на другой бок, и его жгутик пошёл раскручиваться в противоположном направлении:

— Нет, я не могу. Не могу развернуть мысль. Я ничтожество! Я зря таскаю за собой этот тяжелый уродливый отросток… А если когда-нибудь и растяну его, равнодушный мир не оценит! Здесь никто не слушает, только толкаются. И правильно, нечего обращать внимание на пустое место, как я, и на продукты его жизнедеятельности. Чем моя мысль отличается от прочих продуктов жизнедеятельности существ?

— Ого, прикольно ты шпаришь, — удивилась Огонёк. — Давай ещё!

Она с любопытством толкнула барабашку, как будто он был ванькой-встанькой. «Блюмп».

— Я вам покажу! — завопил барабашка на боку. — Я вам всем покажу! Я покажу вам хрустальную красоту и нежную хрупкость этого мира. Я проведу вас по тропинке вашей души. Тогда вы не будете больше толкаться. У вас будут дела поважнее. Вы заглянете в себя и обернётесь вокруг. Вы будете плакать и смеяться, когда увидите, как в вашей душе умещается целая вселенная. Вы увидите, как мир откликается на любую вашу мысль.

— Ну ты даёшь! — воскликнула Огонёк и перевернула его.

— Жалок, жалок, жалок и противен… Растекаюсь, как кисель. Слабый, никчёмный, никому не нужный…

Завывания барабашки мешали сосредоточиться на том, что происходило в машине. Может, Огонёк была права, и Валентин сам отстанет от Лены, если это свидание у него пройдёт удачно? Хотелось бы надеяться, но что-то я сильно сомневался… Как не подпустить этого прохвоста к Лене? Не дать причинить ей боль? Я попросил Огонёк:

— Не шуми, пожалуйста! Я думаю, что сделать для Лены…

— Сейчас повеселимся, пёсик, — хитро сказала Огонёк. — Ну, ты же не хочешь, чтобы Валентин целовался?..

Я не успел ответить, а она уже толкнула бездомного барабашку сквозь заднее стекло приоры.

— Фиг тебе, а не свечка! — бросила Огонёк вслед барабашке.

Не захотела становиться музой. А кому-то бы польстило такое предложение. Но Огонёк не нужны были вторые роли.

В скольжении барабашка перевернулся на бок:

— Ты толкнула философа! Как ты жестока и недальновидна! Я бы развернул мысль, если бы ты меня не толкнула! — перекатился на другой бок. — Я таскаю за собой балласт и не могу развернуть! Я ничтожнее тех, у кого нет мыслей. Всё правильно. Раздавите меня в пятно, оборвите дурацкий отросток. Это будет милосердно.

«Блямб». Барабашка скользнул по инерции к голове Валентина и застрял там. Я этого не хотел! Всё-таки без Огонёк у меня бы было гораздо меньше приключений… Иногда неприкаянные духи попадают к людям в виде навязчивых мыслей. Но длинная мысль барабашки даже не поместилась в голову Валентина! Жгутик вился снаружи. Конечно, люди его не видели. Что будет? Валентин же теперь может творить любую дичь! Хотя его совсем не жалко… Так ему и надо!

Валентин оторвался от губ девушки:

— Ты что, ляжки не бреешь? Побрей.

— Ты совсем офигел? — девушка сбросила его руку со своего бедра.

— Конечно, — обиженно надул губы Валентин, — вам всем миллионера надо. И тачку покруче. Если б олигарх сказал ляжки побрить, он бы не офигел, да?

— Да при чём тут… — возразила девушка.

Но Валентин не дал договорить:

— А я на заводе вкалываю. Я для тебя пустое место, да?

— Ты башкой треснулся? Что ты несешь? — девушка отбросила волосы с плеча.

— Какая разница, какая тачка, если я круто дрифтую. Зацени, какой дрифт!

Валентин, наверное, вдавил газ в пол, потому что через пару секунд машина была уже далеко. Я бросился следом. А дальше всё смешалось: деревья, фонари, дома, районы, гром вдалеке… Похоже, на город надвигалась гроза. Валентин скрипел задними колесами по асфальту на каждом повороте, приговаривая:

— Ю-ху! Видела? Я реально крут.

Только Огонёк чувствовала себя комфортно. Мне кажется, она могла бы без проблем следовать за любой машиной. Чем необычнее, тем ей веселее. А вот девушка в машине прижимала руку ко рту:

— Ты нормальный вообще?

— Чё, страхово? Не ссы, я норм дрифтую, — жгутик барабашки так и вился вокруг головы Валентина.

Пока Валентин говорил это, машина поехала чуть медленнее, не на пределе возможностей. Девушка подалась к Валентину, дотронулась до его плеча:

— Круто, да, молодец... На чём мы там остановились?..

Она попыталась поцеловать Валентина, но резкий рывок отбросил её, ударив о пассажирскую дверцу.

— Нет, ты точно больной! — закричала девушка, потирая ушибленную голову. —Высади меня! Провела вечерок, называется.

Её не удержали ни фирменное «Чё ты?» Валентина, когда он остановил машину, ни начавшийся дождь. Она выскочила на обочину и так хлопнула дверцей, что дождевые капли подпрыгнули облачком. Большим пальцем она яростно стучала по экрану телефона. Наверное, вызывала такси. Другой рукой с крохотной сумочкой прикрывала голову от потоков воды, почти безуспешно. Чутьё подсказывало мне, что с этой девушкой у Валентина больше не будет свиданий.

Валентин гонял дальше. То ли барабашка не давал ему покоя, то ли он сам по себе был такой дурной. Кто его разберёт? Теперь я бежал не за ним, а за Огонёк. Она наслаждалась виражами. Снова сливались яркими пятнами дороги, светофоры, город и пригороды… Я даже не сориентировался, где мы наткнулись на Татищева. Он вытянулся в седле, будто проглотил палку, а за его конем попятам следовало облако мрака. Я застыл. Казалось, будто весь свет, всю радость с этой улицы засасывало в то облако, а ему было мало. У меня не осталось ничего против голодного мрака. Я почувствовал себя маленьким беззащитным щенком. Единственное, что я ещё мог — бросить взгляд на Огонёк. Нужно было увидеть подругу, чтобы набраться смелости.

Огонёк застыла, как и я. Она почти совсем погасла, но даже неяркого света мне хватило, чтобы вспомнить, кто я. Я не щенок, я хранитель города.

— Побудь здесь, я исследую, опасная эта тень или нет, — прошептал я. — Посвети мне, чтобы я мог вернуться.

— Прости… Я не могу… — еле слышно проговорила Огонёк.

Да, перед нами был не беззлобный барабашка, которого так легко не бояться… Бледным облаком Огонёк нырнула в фару машины Валентина. Зря она потратила все силы, чтобы отпугивать лесных теней. Она уже просто не могла загореться ярче.

Я сделал пару крадущихся шагов, но тут же пришлось отскочить в сторону. Копыта коня вышибали искры, чуть не задевая мои уши.

— Брысь, блохастый! — прикрикнул Татищев.

Наверное, у него было всё под контролем, раз не послал развеивать мрак. Он был сильным хранителем, хоть и ругался слишком много. Не даст голодной тени причинить вред городу.

Приора, где пряталась Огонёк, уехала далеко. Я мог бы выследить, но зачем? О Валентине я узнал слишком много… Огонёк была в безопасности в фаре. Я побрёл в памятник Преданности.

Что это было? Феликс не зря предупреждал: тень могла откусить от нас по куску? Или нет? Вот Огонёк, наверное, досадовала, что спряталась, не разобралась…

В ту ночь была ужасная гроза.

Новелла 2: Хранители города и рисунки на форзацах панельных домов. Глава 4

Я помнил, в котором часу Валентин назначил Лене следующую встречу. Помнил и место. Хотя лучше бы забыть, что наша игра теперь ассоциировалась у неё с этим нечестным человеком! Конечно, я пришёл.

Из всего, что я ожидал там увидеть, нашел только Лену: ни Валентина, ни крестиков-ноликов. Вместо мурала на стене серело пятно. Как же так? Хоть Валентин и испортил это место, но рисунок все равно был мне дорог…

Лена выглядела подавленной. Она сутулилась и ковыряла носком землю.

Я сразу забыл о своём расстройстве. Представил, как тяжело было Лене: исчезла память о подарке, который ей сделал город. Я-то знал, что чудеса не закончатся: сам же их вытворяю. А ей, человеку, вообще не полагалось в них верить… Захотелось тут же намекнуть на городское волшебство. Но ничего грандиозного не приходило в голову.

Я подбросил Лене под ноги плиточку со стены. Ту самую, которая переливается глянцевым блеском, приятно холодит пальцы, звенит о другие такие же, как монетки. Правдоподобно: дети могли играть плитками, а потом разбросать.

Лена наклонилась за белым квадратиком, улыбнулась. Эти стеклянные плиточки покрывают дома непроницаемыми доспехами. Духи, которые дремлют в каждой, — крохотные: в воплощении сантиметр на сантиметр особо не развернешься. На одного приходится не много защиты города. Но вместе они чуть ли не самая надежная броня от всех видов мрака.

Лена шагала туда-сюда вдоль серой стены. Чуть поодаль я оставил вторую плиточку. Заметит или нет? Иногда она заглядывала в телефон: Валентин бессовестно опаздывал.

Нашла! Лена раскрыла ладонь с плиточкой и изобразила, будто только что найденная шагает к ней, переставляя два нижних уголка. Плитки звякнули при встрече, словно обнялись. Лена сжала руку. Надеялась, что тоже дождётся... Как же ей было одиноко! Вот бы она сохранила плиточки как талисман! Маленькие квадратные щиты от неприятностей… Подкинуть ей ещё, что ли?

Следующую Лена долго не замечала. Снова наклонилась к асфальту, я обрадовался… Но вместо плиточки она подняла кусочек щебня. Нацарапала что-то быстрым движением на стене и пошла прочь. На сером фоне остался меловой контур: сердце со стрелой.

Будто мы попали в чёрно-белое кино: казалось, что мгла тянется от закрашенной стены к небу тучами. Волосы Лены, которые раньше были, как перья весёлого воробушка, при таком освещении посерели, как дождь. Она попыталась нарисовать что-то в пустоте на месте мурала, да у самой кололо в сердце…

Нам не нужно было говорить вслух, чтобы понимать друг друга. Я был готов притащить Валентина зубами за шкирку, лишь бы Лена не грустила. Может, он был не так уж плох? Та девушка из машины больше не захочет с ним встречаться… Что если он пообщается с Леной побольше, поймет, какой она чудесный человек, и решит никогда не обижать её?

Почему он не пришёл на свидание сегодня? У меня внутри всё похолодело, шерсть на загривке встала дыбом. Что если этой ночью он разбился в машине? Зачем только мы с Огонёк над ним издевались? Почему я не вытянул бездомного барабашку за жгутик, когда он застрял в голове Валентина?

Лена ведь заслуживает счастья: не быть одинокой, как отвалившаяся со стены плиточка…

В голове рисовалась приора гармошкой у бетонного столба… Нужно было срочно выяснить, что случилось с Валентином.

Но узнать это мне помешало собрание хранителей города.

Хранители шушукались, как вышло, что целый мурал исчез в одну ночь. Кое-кто жалел рисунок, как и я. «Такая весёлая была картинка… Посмотришь, и сердце радуется». «Нам мурал строить и жить помогает!» «Хоть что-то новое было. А теперь опять серый! Надоело!» Но кто-то возражал: «Да без него как-то спокойнее… А что серый? Хороший цвет».

Пётр говорил громко, вдохновенно:

— Неужто случилось то, от чего оберегать город — наш долг? Видать, голодный мрак поглотил мурал… Быть может, други, кто-то допустил это по неосторожности, по недосмотру? Выступи вперед! Коли так, мы не будем судить строго.

— Отставить панику! С каких пор несколько вёдер серой краски — это угроза городу? Пора бы привыкнуть, что люди тоже наводят порядок. Князь, мурал закрасили коммунальщики, — устало выдохнул Татищев. — Не о чем говорить.

Снова Феврония что-то шептала Петру на ухо.

— Остальные муралы требуют дозора! — провозгласил Петр во всеуслышанье. — Дюже быстро сгинул рисунок…

— Я сам выставлю постовых, — пообещал Татищев. — Но коммунальщиков они не остановят, ты сам знаешь, князь.

Я думал, Татищев отправит меня сторожить какой-нибудь мурал. Но нет. Не знаю, назначил ли он кого-нибудь вообще. Хранители расходились после собрания с растерянным видом. Встретились, поговорили, а что дальше делать — непонятно.

Раз мне пока не дали задание, появилось время узнать, что с Валентином. Хорошо бы позвать Огонёк. Она бы подставила плечо, трезво бы рассудила: достоин ли этот человек Лены? К тому же стемнело, а мне так нравится, как она светится в темноте.

Я еле нашел её на пыльной площадке, усыпанной мелкой каменной крошкой. На стоянке за ржавой сеткой-рабицей сгрудились машины, как в клетке. Я постучал носом в фару, покрытую мутными разводами.

Огонёк выглянула наполовину:

— А, это ты, песик… Смотри, что со мной сделал город! Спустил мне вес. Почему?..

По её привычной форме пробегали помехи, будто при плохом сигнале.

— Я теперь могу делать гораздо меньше… — жаловалась Огонёк.

Город среагировал на хулиганство с Валентином и барабашкой? Мне не хотелось ещё больше расстраивать Огонёк. Тем более я не был уверен, что город забрал у неё вес за это. Вместо того я сказал:

— Не переживай. Ты много хорошего делаешь для города. Пойдем со мной, посмотрим, что с Валентином? Может, как раз наберёшь вес обратно…

— Зачем? Он идиот! Совсем не думает о безопасности. Я перепрыгнула в фару встречной машины вчера, и хз, что с ним. Я-то не дура, чтобы бегать среди голодных теней. Я из фары больше не выйду!

От неожиданности я даже рассмеялся.

— Что с тобой, Огонёк? Тебе же нравились виражи! Спрятаться в фаре? Кто это говорит, Феликс? А куда пропала Огонёк?

— При чём тут папа? — вспыхнула Огонёк. — Я что, сама не могу быть осторожной, по-твоему? А папа был прав. Всё, как он говорил: голодная тень за Василием Татищевым… Да ты сам испугался её, я видела! Хвост поджал! На словах только такой смелый…

Я опешил.

— Да, я сначала испугался. Но я не сбежал. Я бы разобрался, что это за тень: опасная или нет. Помнишь, просил тебя на расстоянии посветить мне?

Огонёк поджала губы.

— Как бы ты подошёл? Она бы откусила от тебя кусок!

— Я знаю, как уберечься. Нельзя оставлять тень позади, нельзя забывать, кто ты есть… В крайнем случае, если бы часть меня попала в тень, я бы отрастил её потом. Если бы не был уверен, что безопасно, не пошёл бы.

Огонёк смотрела на меня распахнутыми глазами, пока я говорил, но вдруг отвернулась.

— Самый умный, да? Типа такой крутой хранитель города? Всё ты выдумываешь! Лишь бы я с тобой пошла. А что меня голодная тень может укусить, тебе всё равно? Хочешь меня подсунуть ей вместо себя и сбежать? Нет уж, я на это не поведусь. Не бегай за Валентином, если один боишься, глупый пёс!

От неё сыпались искры, как всегда, когда она злилась. За что она так со мной?

— Я твой друг… Я бы никогда тебя не предал.

Я медленно побрёл прочь. Надо было всё-таки доделать дело, узнать, что с Валентином… На душе скребли кошки. Что теперь, мы больше не побегаем с Огонёк? Она обиделась на меня? Правда не выйдет больше из фары?

— Подожди, глупенький пёсик!

Огонёк догнала меня.

— Что ты там предлагал? Я хочу разобраться, что за тень следует за Василием Татищевым!

Я должен был бы на неё позлиться. И за глупого пса, и за подозрения в предательстве… Но хвост сам собой вилял. Огонёк не бросила меня! Мы ещё побегаем вместе!

— Огонёк, ты не прячешься! — у меня не получилось скрыть радость и говорить строго. — Пойдешь со мной к Валентину?

— Какой нафиг Валентин? Ты вообще слышал, что я сказала? Или я справлюсь с этой тенью, или больше из фары не выйду! Давай скорее, пока я не передумала.

— Ладно, как скажешь. Но там, может, уже нет голодной тени…

— Мы найдем Татищева, — прервала меня Огонёк. — Давай, ты же следопыт!

Хорошенькое дельце — брать след самого Татищева! Он же меня съест с потрохами, если узнает. Лучше держаться подальше от начальства! Но ради Огонёк я решился:

— Надо действовать скрытно! Мы посмотрим издалека, а сами ему не покажемся.

У памятника Татищеву, в месте последнего собрания, несложно было выделить самый отчётливый след. Столько уверенности в собственной значимости, в правоте! Я узнал тяжёлую поступь Татищева. Дальше примешивался едва уловимый запах. Что это, страх? Только этого мне не хватало! Если Татищев узнает, что я почуял его страх, мне несдобровать! Интересно, чего боялся Татищев? Нет, не надо об этом думать, вдруг догадаюсь, тогда будет ещё хуже.

По дороге Огонёк шипела и искрилась: несколько раз заставила меня повторить как противостоять голодной тени. «Не терять тень из виду. Не забывать свои убеждения: стержень, который делает тебя тобой». Но это не успокоило Огонёк. Непонятно, на кого она злилась. Но, похоже, только злость давала ей силы двигаться дальше.

С зелёной набережной я и Огонёк просочились в царство панельных многоэтажек. След вёл наверх, мы выскочили на крышу: здесь чёрный рубероид сливался с грозовыми тучами. Над крышей, высоко в небе, парил Татищев. Его конь сверкающими копытами нетерпеливо выбивал из сизого тумана смоляные клочья мрака. В руке Татищев держал копьё. Я помнил, как он хвастался хранителям: это не рядовое копье, а офицерский протазан. Он отличается от копья ушками-полумесяцами у лезвия. Тогда я думал, что мудрёная форма клинка нужна только порисоваться. Но сейчас Татищев подцеплял им тучу и тащил, как багром, к себе. Тучи тёрлись друг о друга и искрились молниями. Крыша под лапами вибрировала от грома. Меня пробрала дрожь.

— Что он такое отмачивает? — приглушенно спросила Огонёк.

— Не знаю, — так же тихо ответил я. — Я перетаскиваю тучи, когда рассеиваю грозовой мрак. Хранителям города иногда приходится. Но здесь мрак не концентрированный, не понимаю, чего хочет Татищев…

— Зачем рассеивать грозовой мрак? — не поняла Огонёк.

— Ну, есть же противостояние природы и города. Не все силы природы смирились, что где они раньше были главными, появился город. Вот грозовой мрак, если соберётся как следует, может поглотить часть города… Слопать, и всё. Если хранители не рассеют его раньше или люди не удержат город воспоминаниями. Кстати, из концентрированного грозового мрака получаются голодные тени, которых так боится Феликс. Очень большие…

Огонёк злобно прищурилась, глядя вверх на непроглядное облако. Татищев почти притянул его с высоты. Даже когда никто не видел, ему надо было покрасоваться! Как обставил: офицерский протазан до самого неба, гром и молнии… Он мог бы двигать тучи одной силой воли, остальное — умозрительные фигуры.

Хотя вообще-то мне тоже иногда легче опираться на пёсье воплощение: тяну мрак зубами, когда рассеиваю его. Так сам себе больше верю…

Только где собачья пасть — и где офицерский протазан! Всё-таки Татищев мог то, что другие не могли. Не просто так он отдавал приказы хранителям города…

Он колол тучу копьём со всех сторон, и она сгущалась, переставая мягко покачиваться.

— Он не рассеивает! Он концентрирует грозовой мрак! — воскликнул я. — Только зачем?

Татищев погнал коня вниз отвесным галопом, перекатывая шар мрака впереди. Мрак оставлял след: позади Татищева, как плащ, тянулась длинная тень.

— Вот что мы видели той ночью! — прокричала Огонёк, прыгая с крыши за Татищевым. — Его не преследуют голодные тени! Он сам их делает!

Хорошо, она выяснила, что хотела. Пора бы остановиться, пока Татищев нас не заметил! Но Огонёк была уже далеко внизу и не услышала бы меня. А оставить её одну рядом с концентрированным грозовым мраком я не мог. Пришлось осторожно спускаться, прячась за угол дома: Татищев и Огонёк были со стороны пожарной лестницы, а я — там, где мелькали окна и балконы.

Оказавшись внизу, я подобрался к Огонёк. Она завороженно смотрела вверх на стену. Там скромно приткнулся мурал, который я раньше не видел. Он не занимал много места, всего одну плиту: по натянутому канату от края стены к пожарной лестнице шёл человечек с шестом. Тонкая фигурка выглядела так беззащитно… Но канатоходец подкупал целеустремленностью.

Татищев швырнул комок мрака в мурал и поскакал наверх. Наверное, за новой порцией. Грозовой мрак кляксой пополз по стене, канатоходец едва просвечивал сквозь серую дымку.

Из-за угла дома выбежал Подбегайло. Заяц, страшно вращая глазами, бросил:

— Татищев поглотит мурал! Это он стёр крестики-нолики! Феврония не ошиблась. Я за ней!

Жалко стало маленького канатоходца! Хоть он и был нарисованный. Похоже, на его месте останется только серое пятно, если Татищев решил от него избавиться.

— Ну нет уж! Ничего он не поглотит, — с этими словами Огонёк ринулась в гущу мрака.

— Огонёчек, не надо! — крикнул я ей вслед.

Нельзя было так рисковать! Одной выходить против концентрированного грозового мрака! Она ведь даже не была хранительницей города, знала только то, что я второпях объяснил по дороге. Сам я смирился, что мурала не станет. Татищеву было виднее.

От света Огонёк мрак отступил на шаг: над ней получилась арка. Но этого не хватало, чтобы рассеять всю тьму, пробить её насквозь.

— Уходи! Мерзкий мрак, ничего у тебя не выйдет! — выкрикнула Огонёк страшным голосом. — Не откусишь кусок! Не сожрёшь ничего! Здесь рисунок, не пустая стена. Так и останется!

Я не знал, что она может так кричать. С исступленной злостью, срываясь на хрип. От неё летели искры, прожигая следы во мраке. Искры резали мрак на куски, будто ножницы.

Я не мог оставить подругу без помощи. По пути наверх пришла мысль, что моя преданность Огонёк переросла преданность Татищеву. Но была же ещё преданность городу…

Минуточку! Разве Татищев для города старался? Что он говорил на собрании? Муралы только усилят город. Да для себя Татищев это делал! Потому что боялся потерять вес, если город станет больше отнимать за ошибки!

Я схватил зубами кусок мрака: я имею право на мнение, как лучше для города — с муралами или без. Мне необязательно соглашаться с Татищевым! Я тоже хранитель.

Крупный кусок мрака не сдвинулся: мне не хватило сил. Тогда я оставил его на потом и схватил клочок поменьше, который отсекли искры Огонёк. Не теряя времени, утащил его повыше и рассеял над районами. Вернулся за другим.

Огонёк искрилась, как сварка. Было даже больно смотреть: её черты терялись в белом свечении. Она раскромсала мрак в клочья, а потом потухла, упала на колени и прижала руки к лицу.

Так хотелось её утешить, но сперва предстояло растащить клочья мрака. Я поднимал в небо лёгкие облака, и спускался за другими...

По пути вниз меня обогнал Татищев. Он подкатил к муралу сгусток мрака и заметил Огонёк:

— Отойди, девчонка, — Татищев толкнул угольный ком в её сторону.

Думаю, он рассчитывал, что Огонёк отпрянет. У неё было время отскочить! Любой на её месте попытался бы спастись от плотной тени. Но Огонёк с заметным усилием поднялась с колен, засветилась и… осталась, где была.

Ком мрака затормозил, наткнувшись на её свет, но за спиной Огонёк оставались клочья, которые я не успел развеять. Куски мрака подтягивались к самому концентрированному, вот-вот схлопнутся. Огонёк попала в кокон: чернота была над ней, под ней… Со всех сторон.

Я схватил огромную тень и потянул изо всех сил наверх. Мне было всё равно, что Татищев меня увидит: Огонёк оказалась в смертельной опасности! Челюсть онемела. Я не собирался отпускать, но вдруг понял, что сил может не хватить…

Новелла 2: Хранители города и рисунки на форзацах панельных домов. Глава 5

Я зажмурился. Не мог смотреть, как мрак сгущался вокруг Огонёк. Не вынес бы, если б на моих глазах исчезла красная фигурка, которая ещё просвечивала сквозь мглу… Я направил всю волю в сжатые челюсти. Вдруг оттяну от Огонёк ком концентрированного мрака!

Свинцовая туча не двигалась. Сейчас я от всего сердца пожалел, что мало набирал вес полезными делами для города, не искал поддержку других хранителей... Вот для чего это было нужно! Чтобы в опасный момент спасти подругу, а не чтобы напоказ свернуть горы одним взглядом.

Да что было толку жалеть… Моего веса не хватало: не заставить сразу столько концентрированного мрака сдвинуться с места. Как глупо! Огонёк больше всего боялась, что голодная тень откусит от неё кусок: унаследовала этот страх от Феликса… Боролась. А теперь в облаке мрака не один кусок, который потом отрастёт, — вся Огонёк пропадёт!

НЕТ

Это слово я не услышал, а почувствовал, как лёгкое дуновение. В нём было столько устремлённой воли! Туча больше не оттягивала челюсти. С чего пятно мрака вдруг похудело? Я открыл глаза.

Пётр и Феврония были здесь. Феврония, бледная, в чёрно-белом сарафане высоко подняла раскрытую ладонь напротив мрачного облака. Она не кричала, не плакала. Ей не нужно было буйствовать, чтобы зажечься. «Нет» она сказала со злостью, но было что-то ещё, кроме злости, откуда она брала силы… Её поза выражала спокойствие и сосредоточенность. Уверенная в своём праве, Феврония не доходила до белого каления, не распылялась и не сгорала дотла…

Грозовой мрак больше не слёживался плотной тенью. Он клубился перед Февронией дымчатыми буквами: «нет». Позади проступал канатоходец. Но главное — Огонёк была цела!

Пётр придерживал растерянного Татищева за плечо тяжелой рукой:

— Не такой был уговор, воевода!

Краем глаза я увидел, как к форзацу дома подтягивались хранители, удивленно задирали головы вверх. Феврония до сих пор обуздывала мрак, заставляя клубиться буквами, а теперь подула на ладонь и провела по кругу. Слово «нет» разлетелось сизым туманом. Я почувствовал холодное покалывание, когда он обволакивал меня. Как дыхание смерти из пропасти, когда стоишь у края обрыва…

Хранители внизу ёжились, отряхивались. Я понял, что они ощутили то же самое. Вряд ли кто-то теперь поверит в коммунальщиков. Рука Петра крепко лежала на плече Татищева. На кончике опущенного протазана слабо трепыхался клочок концентрированного мрака. Такой маленький кусочек никому не причинил бы вреда, но служил главной уликой. Со всех сторон слышалось, как хранители города роптали: их обманули! Даже самые лояльные Татищеву теперь усомнились…

На моих глазах вес Февронии креп: на щеках проступил румянец, цветы на сарафане и лента на голове окрасились в бледно-розовый. Феврония радовалась, как девчонка: широко распахнутые глаза стали ярко-голубыми. Затем она бросила торжествующий смешок, глядя на Татищева сверху вниз.

Опомнившись, я бросился к Огонёк. Пётр и Феврония ещё долго будут объяснять хранителям города, что произошло, обличать Татищева… Я не слушал. Я и так всё видел своими глазами.

Подскочив к Огонёк, я лизал её щёки, а она обнимала меня за шею, чесала за ушами и лохматила шерсть на загривке. Она смеялась, но на её щеках я чувствовал солёный вкус слёз.

Я запрокинул голову, чтобы Огонёк было удобнее чесать мне лоб, и краем глаза заметил, как белое пятно, похожее на пельмешек, подплыло к муралу и растворилось в нём. Но, может, это у меня на глаза навернулись слёзы, и всё пошло пятнами?

Утром я и Огонёк отдыхали напротив спасённого мурала. Небо затягивала светло-серая дымка с чёрными обрывками вчерашних облаков. Нам это шло на пользу: в пасмурную погоду фонари горели дольше, не было ничего подозрительного. Огонёк светилась оранжевым над стеклянным шаром и её не заглушал дневной свет. Я развалился рядом, радуясь, что Огонёк умеет менять цвета.

Поначалу я пытался объяснить, в какой смертельной опасности была Огонёк этой ночью. Но искра больно щелкнула меня по носу. «Только не начинай, как папа! Хочешь, чтобы я в фарах кисла?!» Огонёк была уверена, что держала всё под контролем, просто Феврония разобралась с мраком быстрее. Я так не думал, но хорошо помнил, как Огонёк разрезала концентрированный мрак, будто ножницами. Мне совсем не хотелось возле своего носа ворох искр, как от сварки.

Да и не было сил спорить. Главное — всё хорошо кончилось. После большого дела наступила приятная усталость с примесью удовлетворения. Я лениво оглядывал пустынную улицу, вслушивался в чириканье воробьёв, наслаждался свежим озоновым утром после ночной грозы. Мир и затишье хорошо дополняла хрупкая фигурка на стене через дорогу. Над улицей тянулись провода, и казалось, что канатоходец шёл по одному из них.

Огонёк лежала на спине, глядя в небо, но у неё остались силы выспрашивать:

— Как это Феврония разогнала мрак так быстро?

— У неё опыт… — я нехотя ворочал языком. — У неё уверенность… Побольше, чем просто злость.

— Я не догоняю, — расспрашивала Огонёк. — Феврония же была бледная, как поганка! А потом вся раскрасилась: там розовый, там красный — как светофор! Это что было?

— Вес Февронии увеличился.

Огонёк непонимающе вскинула брови.

— У тебя всегда был цвет, потому что ты живешь в фарах, — пояснил я. — Остальным духам приходится копить вес, чтобы воплощаться в цветах. Видишь, у меня нет цветов.

— Вот почему ты такой серенький! А я думала, это твой любимый цвет.

Я не особенно переживал, как выгляжу. Ну, пёс и пёс. Свечусь голубовато-серым: кое-где шерсть светлее, где-то темнее. На этом подробности заканчиваются — не хватает веса. И ладно, лишь бы чутьё оставалось. Не цвета же помогают выслеживать!

— Я тоже заполучила вес, когда мы спасли мурал! — радовалась Огонёк. — Но у меня не цвет, а форма меняется. Смотри, почти ноги!

Она привстала, показывая, что дымка ниже её туловища разделилась на два отдельных потока. Очертания ног в них не угадывались, но это было уже кое-что.

— Почему у Татищева город не забрал вес? За мрак, за муралы… — недоумевала Огонёк. — А мне спускает вес за всякие мелочи! У меня давно бы были красивые ноги!

— У хранителей и простых духов по-разному. Город проверяет поступки простых духов, снижает вес за вредные. А на поступки хранителей редко обращает внимание. Можно сказать, хранители города сами себя проверяют. Что-то из ряда вон должен натворить хранитель, чтобы город забрал у него вес. Показаться людям, прогнать в мир иной ни в чем не виноватую сущность. Или вот самое интересное — поступить не по убеждениям…

По скучающему виду Огонёк я понял, что говорю слишком сложно.

— Как за почерком у детей следит учитель, чтобы красиво писали. А взрослым никто оценки не ставит. Лишь бы сами понимали, что написано.

Огонёк повернулась на бок, подпёрла рукой голову и внимательно посмотрела на меня. Ага, значит стало интереснее.

— Феврония была уверена, что муралы городу нужны, — продолжил я. — Она спасла мурал, набрала вес. А Татищев думал, что с муралами будет хуже. Правда, хуже ему самому, а не городу… Тут такое дело: вес у него и так больше всех — куда ещё набирать. А вот терять не хочет. С муралами город станет сильнее, больше веса у Татищева заберёт, если кого-то не того выгонит. Значит Татищев тоже верил, что так правильно, когда закрашивал мурал.

Огонёк ярко вспыхнула красным на секунду:

— Но это же несправедливо! Простые духи теряют вес, а хранители города что сами себе вбили в голову, то для них и правильно!

— Обычный городской дух тоже может стать хранителем, когда накопит вес, — я махнул хвостом туда-сюда. — Поэтому справедливо.

Огонёк открыла рот, хотела что-то сказать, но тут же закрыла. Она отвернулась от меня и молчала минуту, думала о чём-то. А потом спросила:

— И как получить столько веса?

— Полезными делами для города.

Огонёк закатила глаза:

— Расскажи что-нибудь, чего я не знаю.

— Искать сторонников: хранителей, духов. Даже людей.

— Людям же нельзя нас видеть!

— Видеть нельзя, а по-другому о нас вспоминать можно. Вот хранители и стараются селиться в памятниках.

Я вспомнил как Лена тёрла мой нос… Но рассказывать не захотел: это было только наше с Леной воспоминание, личное. Вместо этого добавил:

— Когда вес городского духа переходит определённую отметку, город понимает, что этот дух может жить своим умом, его убеждения не опасны, больше не надо следить за каждым его поступком. Так становятся хранителями города.

Мы помолчали.

— Какие у тебя убеждения? — спросила Огонёк.

— Преданность, — ответил я, не задумываясь.

А потом споткнулся: стоит ли рассказывать Огонёк про прошлые жизни, в которых меня предавали столько раз? Как очнулся городским духом и сам себе пообещал: всегда быть верным. Потом подвернулся памятник Преданности, и вот я уже хранитель города. Не самый сильный, но всё же…

Я поймал взглядом какое-то движение возле мурала. Подумал, птица. Но нет. От нарисованного канатоходца отделилась фигурка, легко прыгнула на провод над дорогой. На проводе канатоходец покачнулся, но удержался, наклонив длинный шест. Так с одной линии на другую он приблизился к нам.

— Приветствую, пылающая дева и верный страж города! — канатоходец торжественно провёл рукой в воздухе.

Его манера речи показалась мне знакомой. Но раньше я не видел в городе духа, который ловил баланс с шестом на проводах…

— Привет-привет! — оживилась Огонёк. — Мы тебя знаем?

— И да, и нет, — он качнул шестом. — Вы встречали меня, но тогда ещё не могли узнать по-настоящему — я сам себя не знал.

Ловко у него получалось усидеть на двух стульях!

— В ту пору я часто терял равновесие: хотел быть великим, но чуть что-то не получалось, падал в самоуничижение.

Огонёк незаметно подтолкнула меня локтем, но я без её подсказки догадался: это же бездомный барабашка! Судя по всему, уже не бездомный.

—Теперь я знаю, кто я. Я нашёл воплощение в мурале.

— А как же твоя длинная мысль? — спросила Огонёк.

— Я балансирую над пропастью, — вздохнул канатоходец, — с одной стороны ничтожность, с другой — мнимое величие. Посередине канат. Чуть оступишься — упадёшь, как раньше. А подняться трудно. Только прямые, связные мысли помогают удержаться, — он поднял шест повыше.

Вот во что превратился жгутик!

— Сверху, со стены всё выглядит иначе. Оттуда я вижу, что каждый важен. Вижу, как все вместе сплетают большую картину из маленьких дел. Никто не ничтожен. И я занял место в той картине: выражаю мысль о равновесии. Воплощаюсь, не стараясь казаться больше или лучше, чем есть. Я ограничился одним муралом, но наконец чувствую свободу!

Огонёк забылась и мигнула красным, хотя оставалась над оранжевым фонарём. Тема свободы всегда задевала её. Канатоходец нахмурился, будто что-то вспомнил.

— Я не держу зла, пылающая дева, что ты толкала меня, когда я путался в мыслях… Я видел, как самоотверженно ты спасала мурал. Ты подарила мне новую жизнь. Благодарю тебя! Ты точно сделала великое дело!

Огонёк опять зарделась на несколько мгновений.

Я ведь до последнего сомневался: вдруг Татищев был прав, и мурал приютит вредную сущность. Но барабашка всегда был добрым, просто раньше из-за неприкаянности не мог ничего сделать для города. Теперь мурал давал ему убежище. Значит всё было не зря.

Когда канатоходец скрылся в мурале, Огонёк вскочила:

— Я решила. Буду хранительницей города! И город не будет откусывать вес за всё подряд!

— Ого! — вырвалось у меня. —Крупная цель для преследования…

— Пусть меня благодарят за важные дела! У меня уже получается, ты видел? Прямо сейчас ещё кому-нибудь помогу. Давай, пёсик! Выследим Валентина! Ты же звал. Засчитается? Побежали!

Мне не хотелось никуда бежать. К этому времени я задумался, может, мне не стоит вмешиваться в жизнь Лены? Совсем как Феликс пытался контролировать Огонёк… Вдруг Валентин всего лишь немного запутался? Лена ведь не просто заслуживает счастья, но и заслуживает сама его выбирать.

Огонёк похлопывала себя на места колена:

— Гулять, пёсик, гулять!

Я не удержался.

Машину Валентина мы нашли возле поликлиники. Он затормозил прямо у ворот, вышел, а из-за дверцы сзади показалась молодая женщина со свёртком на руках. Она была одета неброско: джинсы, толстовка — только на груди, повыше свёртка, выглядывал принт: Минни Маус с красным бантиком. Я подумал, что ей подходил рисунок. Остренький нос, узкий подбородок, круглые щечки, волосы собраны в хвостик… Если бы она улыбнулась, ещё больше напомнила бы милую мышку из мультфильма. Но она напряженно хмурилась, под глазами залегли глубокие тени.

— С работы поедешь, купи курицу, завтра приготовлю, — торопливо вспомнила она, покачивая свёрток.

Первое, что пришло в голову: семейная пара. Но я же решил дать Валентину шанс, не быть слишком подозрительным. Может, он подвёз сестру в поликлинику?

Валентин потянулся к спутнице, их губы чуть было не соприкоснулись, но в последний момент она наклонила лицо к ребёнку на руках:

— Ой, что у него за красное пятнышко? Когда проснулись, не было! Или было?.. Может, под солнцем заметно стало?

Я пытался переварить, что Валентин чуть не поцеловал сестру в губы. Значит, она ему не сестра… Но, может, он совсем недавно сошелся с женщиной с ребёнком? И сразу начал помогать. Как говорила Огонёк, ищет, кто ему подойдёт… Значит оставит Лену в покое сам.

— Совсем двинулась со своими пятнышками, — буркнул Валентин.

— Это вообще-то и твой ребёнок тоже! — взорвалась женщина. — Тебе будто и дела нет!

Ах так… Это был его ребёнок.

— Ладно, заберёшь нас через час, — сказала она бесцветным тоном. — Успеваешь до работы?

Обиды обидами, а общие дела никто не отменял. Валентин коротко кивнул. Когда жена развернулась ко входу в поликлинику, Валентин шлепнул её пониже того места, где джинсы плотно врезались в талию недавно родившей молодой женщины.

Она обернулась через плечо, нахмурилась. Валентин состроил невинную гримасу, по-детски выпятил губы, склонил голову набок. Женщина будто только сейчас по-настоящему его заметила. Она усмехнулась и потянулась к Валентину, чтобы поцеловать на прощание. Но тут закряхтел, захныкал ребёнок.

— Не плачь, маленький! Сейчас пойдём к тёте-врачу, — заворковала женщина, покачивая свёрток.

Она торопливо засеменила внутрь, скрылась за дверью. Валентин с разочарованным видом побрёл к машине. Сильно хлопнул дверцей и почти сразу тронулся.

— Да, пёсик, похоже твой Валентин правда мудак, — равнодушно проговорила Огонёк, — всех дурит.

У меня внутри всё кипело! Я машинально следовал за Огонёк в фарах. Оставалась последняя надежда: может, Валентин тогда поссорился с женой и на эмоциях знакомился с другими девушками. Теперь они помирились, и он больше не будет. Если так, Лена в безопасности.

Валентин остановил машину, набрал чей-то номер:

— Ленок, не спишь? Извини, замотался, не смог в тот раз… Да, так замотался, не предупредил… Слушай, есть час перед работой, встретимся? Нет, вечером не могу. Давай сейчас, чё ты?

Видит город, я хотел не вмешиваться. Но какое там — не вмешиваться? Когда этот скользкий тип тянет лапищи к Лене! До работы ему час остался... Как бы не так! Через час он заберёт жену и собственного ребёнка из поликлиники. Ни стыда, ни совести! Я зарычал. К Лене этого мерзавца я больше не подпущу!