Обложка Хранители библиотеки Древних

Хранители библиотеки Древних

Хелен Визард

0% прочитано
Стандартный
Хелен Визард

Хранители библиотеки Древних

Глава 42

Я ненадолго оставил Эмилию в гостиной, сам же поднялся в спальню, приготовил постель. Супруге нужно выспаться. Стал искать успокоительное или снотворное в аптечке, но там оказались лишь лейкопластырь и таблетки от аллергии. Нужных не было, как и обезболивающих. В сумке Эмилии тоже не нашел никаких лекарств. Она не лгала врачам, что ничего не принимает. И я бы заметил. Джонатан принимал препараты от сердца, и это сказывалось на его поведении.

Заглянул в герметичную комнату: может, там что-то есть в шкафах? Взгляд упал на аромалампу, простоявшую более пятнадцати лет на прикроватном столике после нашего с Берхетом неудачного эксперимента. Капелька старых ароматических масел, стоявших рядом, немного «пыли бессмертия», разведенной в дистиллированной воде, горящая свеча — и спокойный сон до утра Эмилии обеспечен. Аккуратно приготовил состав, отнес лампу в спальню, поджег кухонной зажигалкой фитиль. Чуть приоткрыл окно. По комнате пополз тонкий запах слежавшейся кедровой хвои и свежести.

Спустился в гостиную. Супруга так и сидела на диване, отрешенно смотрела на стену с картинами.

— Пойдем спать, — обнял ее, — а завтра подумаем, что делать. Я люблю тебя.

— И я тебя. Ты прав.

Помог Эмилии переодеться, уложил в постель. Сам лег рядом, прижался к ней.

— Хочешь, расскажу сказку на древнеегипетском?

— Да. Я так редко слышу твой родной язык. О ком сказка?

— О маленьком мальчике, который пустился в путешествие, чтобы увидеть, как выплывает лодка Ра из подземного мира. Прочитал в детстве в храмовой библиотеке.

Начал тихий рассказ. Где-то к середине супруга заснула, а через несколько минут спал и я.

Проснулся от мелодии будильника, который забыл отключить вечером. Эмилия перевернулась на бок и, не открывая глаз, обняла подушку. Я тихо встал, привел себя в надлежащий вид, позавтракал, вызвал машину из Департамента и поехал в больницу.

Каирские пробки по утрам — это кошмар для рабочего человека, особенно, куда-то спешащего. Добрался до клиники, попросил водителя не ждать меня — приеду на работу автобусом или такси. С трудом нашел врача-онколога, который принимал Эмилию. Он принял меня за внука и отказался разговаривать, ибо внук по каким-то бюрократическим правилам уже не считался близким родственником для предоставления подобной информации. Тогда сказал, что я — муж, показал удостоверения главы Департамента.

— Неугомонная женщина, — с раздражением сказал врач. — Теперь понимаю, почему она так не хотела показывать свои болячки. А результат?..

— Насколько все серьезно? — прервал его нотации.

— Полгода максимум. Химиотерапия даст еще пару месяцев.

— Операция?

Мужчина выдвинул ящик из шкафа, достал рентгеновские снимки, бросил их на стол. Нервно выдохнув, он вставил в лампу первый.

— Два года назад. Маленькая точка. Видите? Я просил показаться через месяц. Рентген. Биопсия. Лечение. И что? Ваша жена не пришла! Работа! Она важнее. Появилась через год, сказала, что чувствует себя шикарно, и снова убежала. Резво убежала.

Врач злился, теребил рукава. Немного постояв, он поставил второй снимок и продолжил:

— Это вчерашний. Она снова сказала, что чувствует себя прекрасно, а у нее поражены почти все органы брюшной полости. Она на стенку должна лезть от боли в животе или давно сидит на рецептурных препаратах! А, может, покупает в подворотне? Ни один хирург не будет оперировать пациента старше восьмидесяти с такими метастазами. Простите!

— Я понимаю Вас. Но Эмилия, правда, не принимает никаких лекарств и у нее ничего не болит. Я первый бы узнал об этом.

— Если захочет, запишу на химиотерапию. Немного отсрочим неизбежное. Немного...

— Передам ей. Всего хорошего.

Я ушел. В голове не укладывалось сказанное доктором. До Департамента было не больше часа ходьбы. Решил прогуляться, чтобы поразмыслить над услышанным. Только сосредоточиться не смог из-за шума. Уже в кабинете за чашкой кофе, финиковым пирогом и лежащем на столе листом бумаги задумался над фактами. А если виновата сама «пыль бессмертия»? Написал «Стефания» и зачеркнул. Мама погибла от пуль. Следующим был Джонатан Брайтон. Столько лет прошло после его сна, и с «пылью» он больше не контактировал. Папирусы были в герметичных пакетах. Он не заметил первый инфаркт, хотя, приступ обычно сопровождается болью и жжением в груди. Я вызвал врачей лишь потому, что он начал задыхаться. В больнице проводил с ним каждый вечер, часто держал за руку, когда делали уколы или меняли капельницы. Он не любил иглы, даже швейные.

Вывел «Эмилия». Она не вступала в прямой контакт с веществом Древних. Если я не спал от «пыли», то проводил ночи в постели с женой. Последние четыре года мы расставались максимум на неделю. Объятия, поцелуи, нежные прикосновения и даже чуть больше...

Провел пальцами по коже на запястье. «Пыль» легко проникала в ткани тела, а что ей мешало так же легко покидать их, например, с потом. Мой организм до мозга костей пропитан этим веществом. Ни Джонатану, ни Эмилии не нужен был прямой контакт с «пылью», они контактировали со мной. А если «пыль», переработанная человеческим телом, выступала в роли сильного анестетика? Если так, то супруга вполне могла не чувствовать боли, как и Джонатан. Получается, что своей любовью я сократил ей жизнь на несколько лет...

Предупредив Стефана, что буду отсутствовать после обеда, я вернулся домой. Эмилия уже проснулась, но постель так и не покинула. Честно признался, что был у врача, рассказал о перспективах и своих логических выводах. Она молча выслушала, попросила время подумать.

За семейным ужином супруга озвучила решение:

— Мои любимые! Мне осталось всего полгода. Рак. Стефан — без вопросов, пожалуйста. Так получилось. Я не хочу мучиться от лекарств в палате — я хочу провести последние дни с вами. Примите мое желание без возражений.

Валентина разрыдалась, сын обнял ее, не в силах сам сдержать слезы. Джон в недоумении смотрел на родителей.

— Я с тобой. До последнего вздоха, — прошептал, сжал пальцами ее кисть.

На следующий день слезно выпросил у Юсуфа разрешение на свободное посещение Департамента в связи с болезнью жены. Эмилия написала завещание и разрешение на бальзамирование по древнеегипетскому обычаю, нотариус заверил документы. При встрече рассказал министру о случившемся, также заручился и его разрешением на отправление древнего культа.

Каждый вечер для нас превращался в ритуал: моя одежда занимала место на стуле, а я, обнаженный, в постели под одеялом крепко обнимал супругу. Стал замечать, что она порой тихо стонет во сне. За годы концентрация «пыли» в крови уменьшилась. Я попросил Одари каждый день делать мне капельницы, чтобы восполнить потерю. В ответ он приставил ко мне «личного» молодого врача Таниса Дахара, и уже я рассказывал новому «хранителю царского тела» об особенностях своего многотысячелетнего существования. Дахар приходил вечером, осматривал, ставил капельницу. Боль у Эмилии исчезла, что было хорошей новостью для меня.

В детстве слышал поговорку, что «беда одна не ходит — всегда ведет с собой подругу». Древние египтяне были правы. Британская академия наук уведомила официальным письмом, что лишит меня ученой степени профессора, если не приеду к ним лично и не предоставлю опубликованные научные работы за последний год. Столько лет не тревожили... Что-то подозрительное было в их требовании.

Озвучил сложившуюся ситуацию супруге. Она молча выслушала, только заметил, как она злится.

— Я не поеду, — подтвердил решение и обнял любимую. — Ради этих снобов в мантиях бросать тебя? Нет.

— Зачем бросать? Я себя прекрасно чувствую. Летим вдвоем. Ничего со мной не случится за пару дней, но поставить их на место надо.

Отзвонился в академию. Заседание назначили в конце недели. Уведомил министра о срочной командировке в Великобританию. Сутки на сборы, и мы вылетели в Лондон. Весь полет держал супругу за руку. Она улыбалась. Сидящие рядом косились на нас, шептались. Пусть...

В назначенное время я с кейсом, где лежали все изданные труды, и в сопровождении Эмилии вошел в аудиторию. Супруга села в конце за парту. Расставил на выставочном стеллаже книги и сборники со статьями. Не так много, но все же. Собравшиеся академики в мантиях и шапочках недовольно смотрели на меня. Мне разрешили начать выступление.

— Позвольте представиться — Сахемхет Аджари, профессор лингвистики древнеегипетского языка Древнего царства. Вы хотели меня видеть, и я приехал. К сожалению, в этом году еще не успел опубликовать новые работы, однако, привез изданное за полвека моей научной деятельности в данной ученой степени.

— Полвека? — воскликнул один из комиссии. — Мальчик, тебе лет двадцать на вид! Какие полвека?!

Достал из пиджака паспорт. Опыт уже был. Академик удивленно посмотрел на меня.

— Не верю, — произнес другой. — Профессору Аджари уже восемьдесят семь. Вы его внук, нагло примазывающийся к заслугам своего деда!

— Профессор Мортимер, я же учился с Вами в одном университете, только на два курса старше. Помните мои переводы стел в Британском музее? В частности, монумента из заупокойного храма Хефрена. Вы прекрасно знаете, кто я!

Мортимер удивленно пожал плечами. Нападки с обвинениями в подлоге продолжились. Многие из присутствовавших знали меня лично, но сейчас делали вид, что видят впервые.

Эмилия молча встала, подошла ко мне. Она не на шутку разозлилась на ученый совет.

— И сколько вы будете издеваться? — грубо произнесла супруга в их адрес.

— Вернитесь на свое место, доктор Карнарвон.

— Аджари-Карнарвон! — гордо поправила она и стала собирать издания обратно в кейс.

— Что за беспредел?! — возмутился председатель комиссии. — Кто Вам позволил?!

Эмилия презрительно посмотрела на него, повернулась ко мне и громко произнесла:

— Любимый, разве правитель современного Древнего Египта должен унижаться перед горсткой завравшихся стариков? Тебе не нужна их жалкая подачка в виде ученой степени. У тебя есть законный титул фараона, дающий право на бессрочное управление Департаментом по контролю за культурным наследием. Нехет несу Сахемхет! Да живет он вечно!

С этими словами супруга взяла меня за руку и, прихватив кейс, вывела из аудитории. Я был потрясен. В холле она без стеснения в присутствии преподавателей в возрасте и молодых специалистов страстно поцеловала меня. Это был настоящий бунт против консерватизма англичан. Молодежь зааплодировала, принимая меня за сверстника. Взявшись за руки, мы демонстративно покинули здание Британской академии наук.

— Я больше не увижу Лондон, — сказала Эмилия. — Хочу на память твою экскурсию по музею и ужин в твоем любимом кафе.

Не смог ей отказать. Несколько часов рассказывал все, что знал, об экспонатах в витринах, нежно сжимая пальцами ее кисть. Пока я держал жену за руку боль не могла испортить нашу прогулку. После ужина в кафе заехали в гостиницу, собрали единственный чемодан и вызвали такси до Хитроу. Первым же рейсом вылетели в Каир.

Конечно, британские академики не оставили такую выходку Эмилии безнаказанной. Вскоре я получил письмо об аннулировании всех моих ученых степеней. В ответ леди Аджари-Карнарвон добилась официального признания моего титула «фараон современного Древнего Египта» у Каирского исторического университета и министерств культуры и внутренних дел. Теперь ко мне формально обращались «мой фараон» или «нехет несу Сахемхет».

Эмилии с каждым днем становилось хуже. Дахар предложил перейти на рецептурные обезболивающие. Супруга с моего согласия отказалась, а я увеличил для себя дозу «пыли бессмертия». Уже сам готовил раствор и контролировал капельницу, однако, без помощи Таниса не обходилось. Попробовали поставить катетер, но в первую же ночь я забыл про него и выдрал вместе с защищающими лейкопластырями и бинтом, повредив вену. После капельницы приходилось пить пару чашек очень крепкого кофе, чтобы не заснуть. Стал путать день и ночь, но это не имело значение, ведь любимой становилось легче. Пару раз в неделю мы приезжали в Департамент проверить, как идут дела, поставить подписи в приказах. Контакты с внешним миром взял на себя Стефан.

Теперь на работу я надевал рубашку с длинным рукавом, чтобы не показывать подчиненным исколотые руки. Синяки под глазами замазывал тональным кремом, купленным Валентиной по моей просьбе. По утрам смотрел на отражение в зеркале и ловил себя на мысли, что больна не Эмилия, а я. Нарушение сна привело к отсутствию аппетита. Заставлял себя есть, словно еда — лекарство, которое нужно обязательно принимать. Супруга нашла более рациональный способ: мы просто кормили друг друга завтраком, обедом, ужином, превращая прием пищи в заботливую игру.

Я не расставался с любимой дольше, чем на четверть часа. Если задерживался — возвращалась невыносимая боль. Только в моих объятиях она улыбалась, даже шутила. На каникулы приехала София, привезла подарки от родственников под Бирмингемом. Она была напугана, увидев нас, но Стефан увел дочь и рассказал о бабушке. Я понял это, когда при следующей встрече в кабинете она обняла Эмилию и расплакалась.

Сын собрался пригласить англиканского священника, но супруга категорически отказалась. «Я стала царицей Древнего Египта. И я хочу, чтобы с моим телом поступили подобающе! — высказала она Стефану. — Не хочу гнить в холодной сырой земле, пусть и на родине!»

Все эти месяцы готовился к погребению: рулоны дорогого льняного и грубого хлопкового полотна, кувшинчики масел, ладан, кедровая живица, ножи из обсидиана и стали, кисти, краски, изготовленные по старинным рецептам, глиняные чаши, перчатки, амулеты и ритуальные принадлежности, короткие бруски, большие канистры с питьевой водой и топливом, мешки и лопата, консервы и галеты, четырехместная палатка, спальный мешок, одеяло… и еще много всяких нужных мелочей. Я знал, куда поеду — изучил местность по картам на компьютере, даже взял несколько уроков по вождению грузовика. Теперь я был готов проводить супругу в последний путь.

Вечером в нашу спальню заглянули внуки, потом сын с женой. Валентина вскоре ушла, а со Стефаном мы общались довольно долго. Я еще раз попросил у супруги прощение, что был таким несносным, упрямым и даже чудовищным эгоистом. Она улыбалась и после каждой моей покаянной фразы говорила, что любит меня таким, какой я есть. На душе стало легче.

— Спокойной ночи, любимая, — прошептал ей после ухода сына, поправил подушки и одеяло.

— Спокойной ночи, мой несу Сахемхет, — ответила она. — Ты самое лучшее, что случилось со мной в этой жизни. Люблю тебя…

— И я тебя. Безумно люблю…

Снова прижался к супруге, закрыл глаза. Ее размеренное дыхание успокаивало, словно безмолвная колыбельная.

Я проснулся с рассветом. В незашторенные окна мягко светило солнце.

— Ты замерзла? — спросил, не поднимая головы с груди Эмилии.

Подтянул повыше одеяло. Только было какое-то ощущение, что чего-то не хватает. Сердце молчит! Резко поднялся, сел на постели. В ушах зазвенело от быстрой смены положения тела. Супруга спала, но уже вечным сном. На губах застыла счастливая улыбка, словно ей приснилось нечто прекрасное. Коснулся ее лица. Уже прохладное. Вот и все! Теперь мне предстояло проводить любимую женщину в другую жизнь.

С трудом натянул длинную домашнюю рубаху. Позвонил Дахару, сообщил о смерти Эмилии. Следующий звонок был сыну в соседнюю комнату.

Танис приехал с бригадой скорой помощи и работниками ритуальных услуг. Тело Эмилии я не отдал — сунул под нос многочисленные разрешения и заверенное дополнение к завещанию. Врач констатировал время смерти, пообещал помощь в оформлении необходимых документов. Пока Стефан вызывал рабочих для погрузки и заранее арендованный старый грузовик, я переоделся в джинсы и рубашку, взял все драгоценности супруги, новый ежедневник, цанговый карандаш, одежду на смену и несколько традиционных нарядов, на кухне заставил себя плотно поесть. Мой следующий нормальный завтрак ожидался лишь через два с половиной месяца.

В машину загрузили все приготовленное и лежавшее в комнате с гробами, на раздвижной каталке завезли в кузов самый маленький третий гроб с лежавшей внутри маской, на другой — завернутое в саван тело Эмилии. Обнял Стефана и Валентину на прощание.

— Ждите меня через семьдесят два дня, — произнес я, не скрывая слез. — Если на семьдесят третий не приеду — ты знаешь, где меня искать.

— Ты вернешься вместе с мамой, — ответил сын. — Иначе быть не должно!

Я залез в кабину, завел двигатель. Мой путь снова лежал в Вади Натрун...

По каирским улицам ехал медленно, лишь оказавшись за городом прибавил скорость. То, что я заранее выучил маршрут по навигатору, намного облегчило дорогу. Добычу минералов в Вади Натруне давно прекратили, поэтому место оказалось очень живописным: берег соленого озера, залежи натра в виде холмов, сдвинутые трактором и превращенные ветром в волнистые барханы. Рядом с ними я и остановился. Первое, что сделал, поставил палатку, перенес туда все необходимое для мумификации. Гроб, одежду, воду и провизию оставил в кузове. Сходил за натром. Переоделся в древнеегипетскую одежду, повязал куском ткани голову, чтобы не мешали волосы. Только после всех приготовлений ввез каталку с телом в палатку, распахнул саван. Если бы не бледный цвет кожи, я бы подумал, что Эмилия спит. Опустился на колени и разрыдался. Лишь успокоившись, я приступил к подготовке тела. Время для омовения было упущено — трупное окоченение достигло своего пика, поэтому я занялся прической. Умастив волосы маслами, заплел в тугие косички, собрал на макушке красивый пучок, закрепил шпильками с жемчугом и зеленоватыми камнями. Их подарили супруге работники музея на восьмидесятилетие. В последний раз коснулся поцелуем ее губ, ведь больше не смогу этого сделать.

До следующего утра не стал тревожить ее тело. Чтобы скоротать время, стал делать мешочки с солью, потом продолжил вести дневник, точнее, «доверять бумаге свои мысли и чувства». Когда окоченение спало, снял с Эмилии хлопковую сорочку и приступил к омовению тела, которое решил во время мумификации так и оставить на каталке. Процесс сопровождал молитвой богам на родном языке. Я не заметил, как стал напевать религиозные тексты, превращая их в колыбельные. Правую руку Эмилии согнул в локте, пальцы сжал в кулак, левую — вытянул вдоль тела. Надел перчатки и обсидиановым лезвием с той же стороны сделал надрез внизу живота. Извлеченные органы раскладывал по глиняным мискам и сразу засыпал натром. Постепенно молитвы превратились в песни о том, как я люблю супругу, скучаю по ней и мечтаю о вечной жизни в прекрасном царстве Осириса. Вспомнил о текстах «Книги мертвых» и гробниц Нового царства.

Избавившись от внутренностей, промыл внутреннюю полость водой с натром, высушил хлопковой тканью, набил подготовленными мешочками. Мозг удалять не стал — пробил ножом и камнем небольшую дыру у основания черепа и на затылке для свободного доступа соли. В ноздри заложил свернутые конусом два кусочка ткани, чтобы избежать сильной деформации. Обернул тело тонким льном, подложил под спину и ноги бруски, сверху на них и между ними натровые валики, стал обкладывать солью. Лишь под голову насыпал натр, как подушку, чтобы вытянуло влагу из черепной коробки.

В прошлый раз, опираясь на информацию Геродота, я допустил несколько ошибок, которые едва не стали фатальными для сах Стефании. (Примечание: древние египтяне не называли мумии мумиями — это слово появилось намного позднее. Египетское название тела, высушенного особым способом, — «сах»). Подобное было простительно для первого раза, ведь точный процесс в древности никто не описывал, а историки и археологи знали теоретически и в общих чертах. Лишь через несколько лет после того, как я забальзамировал маму, ученые попытались воспроизвести процесс мумификации, но, как по мне, сах получился недостойно низкого качества, особенно, бинтование.

Почему я не использовал масла перед высушиванием? В этом пряталась моя главная ошибка — тело, покрытое маслом, плохо отдает влагу. Масла хороши для умащения уже высохшей плоти.

Начались недели ожидания. Я поселился в кузове, расстелил спальный мешок на полу, развернул «походную кухню». Есть почти не хотелось. В основном варил кофе, к которому очень пристрастился за последние месяцы. Вредно, но высокое содержание «пыли» в крови в любой момент могло отправить меня в сладкий сон на месяцы, чего я совсем не хотел.

Днем поднимал полог палатки, устраивая сквозняк, раз в пять дней менял натр снаружи и внутри тела, проветривал его. Я мог полдня просидеть у каталки, разговаривая с супругой, пел ей песни, рассказывал сказки, читал молитвы и готовил бинты для обертывания. На каждой полосе первого слоя писал заклинание для сохранения конкретной части сах.

Я не испытывал того одиночества, которое было после смерти Джонатана, Стефании или Захии. Моя Эмилия была рядом, и слезы высохли сами собой. Как я выносил такой запах? Для меня он был показателем состояния тела, все ли делаю правильно. К тому же, днем по палатке гулял ветер, а ночевал я в грузовике. Каждый вечер в ежедневнике на первой странице рисовал черточку — день завершился. Шесть столбцов по десять линий. Шестьдесят дней... Снова освободил тело от соли. Еще пять суток оно проветривалось, а я бинтовал высохшие органы. На свертках закрепил амулеты, написал молитвы Имсети, Кебехсенуфу, Дуамутефу и Хапи. В погребальной практике Нового царства для внутренностей использовали особые сосуды с головами сыновей Хора, но я решил отказаться от них.

Приступил к самому ответственному процессу в изготовлении сах. Смахнул кистью кристаллики соли с высохшей кожи, стал бережно покрывать ее смесью масел. Воздух наполнился с ног сшибающими ароматами древесины и пряностей. Закружилась голова. Опустился на землю у каталки. Я снова увидел большой зал, поддерживаемый кедровыми колоннами, пустой трон, накрытый шкурой леопарда. Чья-то рука легла мне на плечо, потом подтолкнула вперед. Обернулся. Никого. Занял место на троне. «Нечер несу Сахемхет...» — звучало со всех сторон. «Нечер несу Сахемхет, — повторил я. — Нечер... Божественный... Мертвый...»

Вздрогнул. Дворец стал палаткой, вместо трона оказалась земля. Продолжил умащать тело. Запел молитву Маат, чье перо кладется на чашу весов против сердца. Еще два раза в течение дня наносил масло. На следующий день повторил процедуру. Никакой спешки. Если задержусь на несколько суток — это не сыграет никакой роли. Сах должен быть нетленным, чтобы душа не знала забот в мире мертвых.

Под молитвы сыновьям Хора вкладывал свертки со внутренними органами, пересыпая дробленым ладаном и священными травами, на свое место в грудную клетку и живот. Свободное пространство забил новыми мешочками, наполненными натром и ладаном. Закрыл разрез тканью с начертанным заклинанием целостности тела. Теперь осталось самое сложное — пеленание.

Мне очень нравилась одна мумия начала периода Птолемеев, украшенная «золотым» плетением, но мне захотелось дать волю фантазии, ведь это сах моей любимой женщины. Что я и сделал.

Надел на тело Эмилии привезенные украшения. Конечно, можно было передать их по наследству, но я не стал. Царица должна оставаться царицей до конца.

Полосами из тонкого льна, украшенными текстами молитв и заклинаний, без склеивающего состава с небольшим нахлестом плотно обвил туловище, руки, ноги, каждый палец. Поправив прическу, накрыл голову большим отрезом. Зафиксировал нижнюю челюсть. Между следующими тремя слоями полос поуже с пропитанными горячей смолой краями вкладывал защитные амулеты. Это был дар реставраторов из музейной лаборатории — они привезли ящик с копиями, сделанными местными ремесленниками. Я пел просительные гимны богам, защищающим души усопшего и его сах. Последний слой бинтов из самого дорогого льна накладывал уже на следующий день, сплетая узкие полосы в причудливый узор. Из отреза сделал подобие традиционного облегающего платья Древнего царства, начинающегося под грудью и заканчивающегося у щиколоток. Украсил его расписанным красками поясом.

Перед рассветом вывез из палатки тело супруги, смахнул соль с каталки, вынул из-под сах бруски, которые потом сжег вместе с палаткой и использованной тканью. Что нельзя было сжечь — разбил и закопал в землю.

С первыми солнечными лучами провел церемонию отверзания уст. Я хотел, чтобы Эмилия в последний раз увидела прекрасный египетский рассвет, ведь ее ждет мрак гробницы Птаххетепа. От таких мыслей разрыдался, опустился на колени, прижался лбом к холодной ножке каталки. Успокоившись, достал золотую маску, надел на сах. Божественный металл заиграл бликами в теплых лучах. Даже парик из прозрачного черного стекла сейчас казался рыжеватым из-за золотой подложки и розоватого света.

Моя единственная... Любимая... Почти за два с половиной месяца я так и не смирился со смертью супруги. Еще раз дал волю чувствам, затолкал каталку в кузов, переложил тело в антропоморфный гроб. Прибрался. Теперь я был готов вернуться домой в Западную Саккару.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге