Хранители

ГЛАВА 1. Беги, не цепляйся. Остановишься - кайся

Если все прочее сгинет, а он останется —

я еще не исчезну из бытия,

если же все прочее останется, но не станет его,

вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое,

я уже не буду больше ее частью.

Эмили Бронтэ, «Грозовой перевал»

Леся бежала чертовски быстро. Так быстро, словно отчаянно спасалась от чего-то, что угрожало самому ее существованию. Легкие горели изнутри от долгого бега, а ноги подкашивались, моля остановиться, но девушка упрямо мчалась вперед. Неудобную сумку, что предательски била по коленям, она безжалостно бросила на асфальт, оставляя валяться за спиной. В ней, наверное, осталось нечто важное; нечто, что в прошлом для имело для нее огромное значение. Но сейчас девушке было все равно: спасение было в поспешном исчезновении.

И Леся, отчетливо осознавая, что пути назад точно нет, неслась прочь от завывающих позади звуков полицейских сирен к зеленеющей стороне леса, совершенно не помня, почему бежит с таким ужасом и паникой. Попытка восстановить цепочку из прошлых событий отозвалась острой болью в висках, не оставляя причин, ведя лишь к следствию. Словно само желание вернуть произошедшее выстраивало в голове прочную непроницаемую стену. Да и плевать! Вопросы потом, а вместе с ними вернутся и ответы. Сейчас… требовалось просто… выжить.

Лес встретил ее свежестью, которой она не почувствовала: удушье горячей рукой схватило ее за горло и обожгло грудь, Леся нервно стирала льющийся со лба пот, когда нервирующий, визгливый звук сирены прямо на лету перетек во что-то совершенно иное. Звук уже не догонял ее сзади, он шел из самого сердца леса: из-за стволов деревьев, между густотой трепещущейся листвы, над покровом земли, из переплетающейся травы. Волна тягучего пения, которое перетекло в сладкое, манящее многоголосие, слов которых девушка не понимала. И оно подействовало физически: голоса проникали под кожу, точно лёгкие иголочки, вызывая мурашки и растекаясь по телу невероятным теплом, вызывающим расслабление, желание остановиться и выдохнуть.

Но изменились не только ее ощущения: сам лес начал меняться. Стоило девушке замедлить ход, как окружение начало оживать.

— О, гляди-ка, живая, — едва слышно, удивленно, заскрипела ольха справа от Леси, заставив девушку забыть о недавнем ощущении покоя и рвануть вперед. Кора дерева уродливо сморщилась, обнажая дупло, похожее на беззубый рот. — Видал, как прет? Точно медведь, которого только разбудили! А какая шумна-а-а-а-я… Ставлю порцию кутьи, что прямо на следующем овраге шею свернет. Заодно помянем заранее!

— Чего каркаешь, трухлявый, — это уже отозвалось чавканье гниющего валежника под ногами. Леся подпрыгнула, свернув в другую сторону, не желая слышать доносящиеся слова, но говорили хоть и тихо, но отчетливо. — Нормальная девка, крепкая…. Видал, как сиганула? Ушлая какая! Кости так и позванивают. Добежать-то добежит, только Хозяин сам ее потом закопает за то, что покой леса нарушила. Ветки ломает, кусты гнет, духом живым воняет… Ой и запашину несет, у-у-у…

Леся затормозила, когда перед ее лицом вдруг склонилась огромная ветка. Девушка попыталась пригнуться, но потеряла равновесие и упала на корточки. Проползая под внезапно возникшим препятствием на коленях, она поднялась на ноги и, задыхаясь, едва не плача, снова ломанулась вглубь чащи, хотя больше всего на свете ей хотелось закрыть уши, чтобы не слушать эти глумящиеся голоса. Это сами деревья спорили на ее смерть, а кто-то уже похоронил? Она и так бежала от какого-то кошмара, а попала в говорящий лес, для которого ее жизнь была, похоже, обычной шуткой! И девушка упрямо отмахивалась от пения, накатившего на лес; от сопровождающих ее пререканий, что становились только громче и наглее.

Туман и тьма накрыли ее внезапно, точно сброшенное сверху одеяло. Атмосфера стала густой, жирной, тяжелой — запахло сыростью и странным металлическим привкусом, будто на скотобойне. Вековые деревья в этом мареве стали выглядеть уродливыми торчащими палками, подпирающими невидимый небосвод. Леся, махая руками, продвигалась почти вслепую: она поминутно смахивала с лица липкую мокроту, которая на глазах принимала форму паутины, забивалась под воротник и склеивала ресницы. Жар от бега сменился ознобом: стало мерзко и очень холодно.

А лес продолжать оживать с каждым ее шагом, с каждым вдохом и выдохом, с каждой сломанной веткой, на которую она наступала ногой. Девушка сбавила ход, прислушиваясь. Позади нее тут же раздался треск. Леся, испуганно подскочив, обернулась, но туман плотно сомкнулся за спиной, скрывая от ее глаз чужое пребывание.

Девушка, хрипло дыша, сощурила глаза, вглядываясь вперед, перейдя на осторожный шаг. Ветки упрямо хватали ее за куртку и волосы, царапали лицо, трогали, замедляли ход. Хруст веток раздался снова, но теперь он был спереди: прямо между сосен, мелькая черным небольшим пятном в белом мареве, прыгала чья-то черная тень из стороны в сторону, нарочно топая и навеивая ужас.

— Да что ты за дрянь такая?! — взвизгнула Леся, вновь меняя траекторию и ныряя в бок между деревьев.

Ветви деревьев над ее головой сомкнулись плотнее. Одна из них, похожая на костлявую руку, бесцеремонно скользнула Лесе под рукав куртки и мертвой хваткой сжала запястье. Леся вскрикнула от ужаса и рванулась, но хватка была крепкой. А прямо над ней, на толстом суку березы, свесив мохнатые лапы, сидело удивительное существо, с виду - комок круглого мха с янтарными глазами.

— Видал, еще живая, а я говорил, дрянь ты деревянная! — раздался над головой Леси его скрипучий голос.

— Это пока! Лишай ставлю, что не добежит! — со стороны дуба, издали, внимательно наблюдая за происходящим, выглянула корявая фигура Лешего. Он прищурил глаза, которые моргнули, точно у филина, и воззрился на дерево над Лесей.

Девушка дернулась сильнее, и ветка оцарапала ее кожу до крови. Это уже были не просто голоса, чудища прятались, но они были здесь! И они ее обсуждали!

— И-и-и, да полно вам, любезный, - небрежно отмахнулся Моховик, сидя на березе и лениво качая ногой. — Видали вы, как я ей три круга перед носом закрутил? Она вокруг дерева несколько раз оббежала, и даже не заметила! Какой я, а? Болотник клялся, что на следующем повороте она исполнил «ласточку» прямо в топь! Если загоним, он и кувшинки любимые раздвинет… Чего?! Лишай?! Да ты мне и так за двоих отогнанный грибников должен, а от прошлых у меня весь мох чешется! Ты велел прогнать? Я прогнал, да еще и с ума их свел! И дорогу указал! А ты мне — обещание, да чесотку?! Другое ставь, проныра!

Леся вдыхала так громко, словно пыталась проглотить истерику, продолжая делать вид, что ничего не слышит. Дикий и совершенно абсурдный театр нежити, которые вели себя так легко и непринужденно, словно прогуливались вечером по парку, обсуждая погоду, заставил ее трястись от страха, гнева и безысходности. Переведя дух, она навалилась назад всем телом, выцепила руку, но не удержалась и повалилась на спину, прямо в болотную жижу. Барахтаясь, полностью сырая и грязная, она с воплем и брызгами поднялась из воды, снимая с глаз болотную тину, выплевывая жижу и пытаясь проморгаться.

Тут же из воды рядом незаметно вынырнула голова Русалки. Водяная дева некоторое время созерцала раздраженную, плачущую девушку, а потом подала плавный, мелодичный голос:

— И это ее мы должны были пением приманивать? — разочарованно протянула она, толкая пальцем кувшинку, что мешала обзору. — Замухрышка! Ни косы заветной, ни платья дивного. Что это за ткань такая, что к ногам приросла? Срам какой! Как она в таком виде нашего некромага очаровывать чает? Какая грязная, мелкая, растрепанная… Фу. Понятно, что раньше старуха была, но теперь-то жаждалось нечто более очаровательного.

Леся, услышав этот голос позади, подалась вперед и пала на колени. Торопливо перебирая руками в воде, она пыталась подняться на разъезжающихся локтях, не желая и не смея поднять голову. Страх смешался с удивлением: некромаг? Старуха? Какое, к черту, очарование, когда все, что здесь делали — насмехались над ней?! Вот дернул ее черт побежать в дремучий лес, где, оказывается, разные твари обитают! Надо было заранее задуматься, почему его мало кто посещает!

— Твой правда, душенька, — Леший подпер голову кулаком и присел на землю, с такой благородной осанкой созерцая барахтанье девушки, словно критиковал негожий спектакль, соизволив купить билеты в первые ряды. — Некромаг у нас парень балованный, ему либо красивое, либо полезное подавай. А тут — ни ума, ни внешности. Предложим ему сожрать ее, чтоли? А то все на сухарях, да каше… Хоть мясо будет, польза, сытость, практичность. Глядишь, и добрее будет.

— Ничего вы в приворотах не смыслите, чурбаны бестолковые, — демонстративно фыркнула русалка, пуская пузыри в воду. — У меня с прошлого приворота лягушачьи лапки остались. Болотник-то до сих пор глазки строит, карасей таскает. Поймаю девку, сварю бульона для голоса, она у меня сиреной запоет — вмиг весь лес очарует! Мужики — они же на уши слабые, им только сладкую песню подавай. Возьму, если выживет, да подучу ее!

— Это все что… — Моховик тяжело вздохнул, глядя, как Леся в ужасе пытается ползти к берегу, перебирая руками по грязи. — Если будет так бежать, лес ее проглотит и не заметит. А там как бы и сам чернокнижник не погубил… Сердца у него, почитай, и вовсе нет… Пусть бежит, бедолага, жалко… Девица молодая, зеленая… Давайте отпустим с миром, может…

А Леся, которая в это время перебирала пальцами, ища опору, наконец, ее нашла. Дрожащие ладони наткнулись на что-то твердое, скользкое и неожиданно гладкое. Точно не кора и не коряга. Леся ощупывала находку пальцами, постепенно узнавая форму. Большая кость. Большая для Леси в данном окружении и при услышанных шутках означала — человеческая.

И сразу же над болотом раздался звонкий шлепок. Прыткий Моховик подорвался к Лешему, и они, забывая о мире и напускной жалости, азартно ударили по ладоням, заключив новую сделку. Этот треск ударил по вискам Леси, точно выстрел. Она отдернула руку и завизжала, пускаясь со всех ног на берег.

Над самой ее головой кто-то торжествующе захохотал. Смех был зловещим, ядовитым и очень злобным.

— Я не сдохну, поняли, вы, психи болтливые?! — закричала она с вызовом, удаляясь от Моховика, от Русалки, от застывшего Лешего. — Я вас не боюсь! И мне вас слышно!

Психи замолчали, но не потому, что испугались ее выкриков. Они успели повысить ставки на ее выживание, и осознали, что для девушки, в которой новый дар еще не успел прижиться, слышит она на удивление хорошо.

Леся же спешила дальше: мокрая, дрожащая, пахнущая илом и речными улитками. Брезгливо морщась при воспоминании о находке в болотной жиже, девушка на ходу вытерла руки о влажные джинсы и откинула мокрые волосы на спину. Дикая паника вдруг отступила, уступая место ярости. Эта нечисть выживает ее отсюда, гонит, издевается? Она доберется! В конце концов, если бы они могли ей что-то сделать — они бы уже сделали! А так, пусть круги ей крутят, пусть внешность критикуют, ей нужно просто куда-то добраться… Знать бы, куда?..

А лес вокруг словно осязал эту злость. Он стремился потрогать ее, понюхать, рассмотреть поближе. Воздух продолжал наполняться эхом, шепотом, неразборчивым щебетом, которое сменило гипнотическое пение. Туман спустился к самой почве, становясь единым со мхом — живым, текучим, и очень подвижным. Он словно подталкивал ее в спину, заставляя бежать дальше, в самую глубь, туда, где за деревьями что-то начало проглядываться…

«Десять шажочков…. Двадцать шажочков…» — Леся считала, сколько уже прошла, не услышав ни одного ехидного замечания. Пожалуй, даже если бы она услышала его впереди себя, то все равно бы не вернулась обратно — слишком мало было желание снова окунаться в грязь и ехидные подколы, а то, что пригнало ее в лес изначально, могло быть гораздо хуже.

Звук позади изменился и вырос. Он стал напоминать выворачивающиеся наружу корни, такие, словно деревья выкорчевывали, и они с вековым стоном опускались прилечь на землю. Лес продолжать ее пугать, но теперь голоса молчали. А вот звук порванной земли давил на уши. Будто то, чему было положено лежать в земле, решили выбраться наружу. Темный земляной покров начал еле заметно дрожать, сопровождаемый гулом, что шел изнутри.

«Хватит! Прекрати! Тебе кажется, Леся, слышишь? Кто-кто, а мертвецы точно не ходят. Они лежат. Просто лежат, и все», — приказала она себе, ковыляя вперед на прямых ногах, которые отказывались сгибаться от изнеможения, — ну и что, что тут болтали всякое? Болтали, и болтали… Но кости не ходят, это точно, ты сама их трогала!».

Она сбавила темп, утерла мокрое лицо ладонью и сощурила слезящиеся глаза. И вместе с остатками слез, пота и грязи стерла пелену тумана, который чуть рассеялся. Танцующая земля под ногами, чья вибрация до этого проникала в ступни, резко успокоилась и перешла в обычный речной песок. Чистый, мелкий, шуршащий. Девушка сделала шаг вперед, заметив, как туман шагнул за не следом, но тут же поспешно отступил, словно наткнулся на невидимую преграду.

Прямо впереди, посреди этой пугающей глуши, стояла потемневшая от времени, угрюмая избушка. Приземистая, старая, почему-то соединенная изнутри со строением, внешне похожим на баню.

Леся наконец-то остановилась, не чувствуя угрозы. Белый туман еще раз лениво ткнулся в песок и смирно застыл на границе между песком и травой.

Девушка изучающе рассматривала почерневшие бревна. Ни мха, ни лишайников, ни цепких растений, которые душили ее в чаще — только чистый песок вокруг. Из трубы над крышей поднимался густой дым. Запах подгоревшего дерева и березовых веников выбил из ее ноздрей въевшийся аромат затхлой тины. Леся шумно втянула этот домашний, почти родной воздух. И ей вдруг стало легче, точно она вернулась домой. Чего-чего, но увидеть в топящейся избе нежити она явно не ожидала. Девушка, все еще раздражённо вытирая руки, подошла к дому. Ее рука зависла в воздухе, сомневаясь, стоит ли стучать.

Ветхая дверь под ее пристальным взглядом дернулась и со скрипом приоткрылась, нарушая внезапно возникшую лесную тишину. Избушка внутри была погружена во мрак, и из этой темноты выплыл мужской силуэт. Леся замерла на пороге сеней, опуская руку. Незнакомец был в плаще, а его черты лица словно плыли во тьме, покрываясь живыми тенями, но она успела заметить роскошные, сияющие сапфирово-синим цветом глаза, и губы, сжатые в тонкую, строгую линию.

Парень в черном плаще не смотрел на нее — его мрачный взгляд был направлен куда-то ей за спину, в туман, где безмолвно замерли разбуженные ею твари.

«Это… тот самый, о котором они шушукались? Некрогад?.. Некромрак? Некро кто-то там?» — пронеслось в голове девушки.

Он вдруг метнулся вперед, точно хотел рвануть в глубину леса, но, поравнявшись с ней, раздраженно повел плечом и остановился. Его движения были хищными, быстрыми — он напоминал волка, запертого в тесном вольере. Но Лесю парень почему-то упорно замечать отказывался, и девушка решила напомнить о себе самостоятельно. В конце концов, возвращаться обратно, в лес, в ночь, ей хотелось гораздо меньше, чем видеть странного, но человека.

— Слушай, ты… Как тебя… Вас… — Леся набрала в легкие побольше воздуха, пытаясь скрыть, как дрожит голос. Страх внутри постепенно отступал, оставляя только усталость на весь этот сумасшедший день. — Я, в общем, заблудилась. И у вас тут в лесу происходит жесть настоящая! Ты в курсе вообще, как ты здесь выживаешь? Чего в город не сбежишь? Деревья разговаривают, кости валяются...

— Молчи, — грубо перебил ее юноша, мотнув головой. Он слушал не ее — его интересовало то, что происходило в лесу.

Его голос оказался низким, приятным, но он пронизывал до самых костей, и суставы девушки на его слова отозвались ноющей, тупой болью.

Юноша совершенно не выглядел обрадованным от появления ночной гостьи, и было не похоже, чтобы он ее в принципе ждал. Парень перевел полыхающий сапфировый взгляд с тумана на Лесю, и недоброжелательность в его глазах стало смертельно опасной.

«А чего это у него глаза… горят синим? Он что, тоже ненормальный, как и эти?» — запнулась Леся мысленно.

— Заблудилась она, — продолжил он, оборачиваясь к ней полубоком. Густые черные волосы, слегка вьющиеся, оттеняли бледность лица. — Ты хоть понимаешь, девчонка… что натворила? Ты их всех разбудила! Все Кости отсюда и до Границы Леса из-за тебя зашевелились! В дом иди, сейчас же!

Но Леся мешкала, подозрительно на него поглядывая. Он ей не нравился, и мозаика в голове начала потихоньку складываться: говорящие деревья, Лешие, некромаг… И от этого парня распространялась гуляющая тьма, а глаза горели. Человек ли перед ней?

Парень не стал ее уговаривать. Одним быстрым движением он выкинул руку вперед, грубо перехватил ее за локоть и рывком втянул внутрь дома за собой. Сзади с грохотом захлопнулась тяжелая дверь, отрезая их от внешнего мира.

— Всю Границу мне подпортила, — продолжать ворчать парень сквозь стиснутые зубы, отпуская ее руку и проходя дальше. — Менее шумно идти не могла? Трепетнее ступать не пробовала?

Леся даже опешила от такой наглости. Страх перед живым лесом уступил место чистокровному, логическому негодованию. Сжав кулаки, она уставилась на парня в упор, готовая высказать все, что думает о его своеобразном гостеприимстве. Сама ее внутренняя, выстроенная система — привычка защищаться нападением — сработала мгновенно.

Краем глаза девушка успела отметить, что изба изнутри оказалась неожиданно огромной. Маленькая снаружи изба внутри выглядела масштабно и пахла деревом и теплым, прогретым воздухом. Она стояла на пороге, спереди лестница вела наверх, а справа от нее сразу начиналась кухня — выбеленная печь, длинный дубовый стол и лавки вокруг. А вот слева пространство переходило в подобие библиотеки и сборник различных трав. Полки тянулись от земли и до потолка, забитые свитками, пухлыми книгами, такими толстыми, будто кожаный переплет еле удерживали внутри страницы. Множество склянок, пересушенных трав, мелких камней. Возле старых глубоких кресел стояла еще одна печь, только готовить на ней уже перестали. Она была завалена подушками, покрывалами, заменяя кровать. И там, за ней, угадывался проход в баню.

— Ты в вообще в своем уме?! — возмутилась Леся, делая шаг назад, пальцами касаясь двери. Она успокаивала себя тем, что сможет сбежать в любой момент. — Умный самый, череп не жмет? Какая еще граница? Что у вас здесь за лес такой дурацкий?! Ты вообще знаешь, что там было: они на мою жизнь спорили! И вместо того, чтобы помочь или что-то объяснить, ты тут стоишь и хамишь? Выведи меня! Как уйти отсюда, чтобы этих монстров больше не видеть?!

Парень даже и не подумал что-то ей объяснять. Он подошел к полке, торопливо перебирая пальцами иссушенные травы на длинной полке. Когда он обернулся, огонь в глазах угас. Зрачки стали обычными, черными, но ни тепла, ни человеческого понимания в них не появилось. Леся заметила в его руках длинный нож, и молодой человек ткнул им в ее сторону, одновременно сбрасывая с себя черный плащ на пол.

— Раздевайся, — неожиданно приказал он.

ГЛАВА 2. Омой. Вскорми. Убаюкай. Умри.

«Мой слово – замок, но мой взгляд – ключ.

Я умею запирать знания так глубоко,

что сама мудрость их не откопает.

Но помни: что зарыто рукою моею,

способно веками ждать своего часа.

И горе тому, кто заставит тот замок

отомкнуться раньше времени»

Кощей

Леся почувствовала себя так, словно ее с моста скинули в ледяную речку. Она несколько раз моргнула, оценивающе глядя на его сброшенный плащ, на то, как он медленно приближается в старомодной желтоватой рубашке и просторных штанах, неотрывно изучая ее в темноте. Лезвие ножа в его пальцах поймало из оконца свет луны и угрожающе сверкнуло.

Чего делать? Раздеваться?! Сейчас?! Она, конечно, забыла часть своей прошлой жизни, так и не вспомнила, почему так бездумно бежала, но вот ее защитные механизмы никто изъять пока не успел. Да и присущая ей дерзость осталась на месте.

- Ты что, больной? – голос вначале прозвучал чуть слышно и робко, но он стремительно набирал высоту. – Ты погоду видел, шутник? Там туман, меня чуть заживо не утопили, я вся в грязи, меня знобит, как собаку! Дай покрывало какое-нибудь!

- Не вопи и всю одежду снимай, - так же холодно повторил юноша, играючи вертя в руках нож. Он был уже в нескольких шагах от нее. - Живее.

Лунный свет перетек на его лицо, и Лесе удалось его рассмотреть. Черные раскосые глаза, бледная кожа, правильный ровный нос, очень длинные чувственные губы. Пожалуй, один угол его рта мог улыбаться, а другой насмехаться, но оба этих выражения застыли бы на его лице одновременно. И сейчас абсолютно равнодушный взор был направлен на нее, так, словно она была неодушевленным предметом. Лишь на самом дне этих зрачков тлел опасный сапфировый огонь, готовый вырваться наружу. И Леся была уверена, стоило ему разозлиться, окружающим не сдобровать.

- Мозги у тебя тоже окоченели и атрофировались? Я сказал, все барахло снять! До последней нитки...

До Леси смысл доходил долго, дьявольски долго. Но, когда до нее дошло то, что ей пытались сказать, почему просто не дают одеяло или не пускают к печке, она вспыхнула и покраснела.

«Так он извращенец! - гневно решила Леся, поняв, что рано расслабилась. - Вот и на вопросы не отвечал, и в избу затащил, гребаный маньяк-одиночка! ".

Ее рука с привычкой, которой она не могла объяснить, скользнула в карман куртки, наткнувшись на что-то твердое. Пальцы лихорадочно засуетились и нащупали складное лезвие. Леся похолодела: она не помнила, откуда у нее в кармане это оружие и зачем она носит его с собой, но сейчас это оружие было как нельзя кстати. Этот нахал ей угрожает? Ей будет, чем ответить! Плевать, что там, за дверью, скрежещет злобный лес и ждёт своего часа нежить, с этим наглецом она разберется в первую очередь!

И девушка уверенно выставила руку вперед, щелкнув механизмом, целясь парню точно в грудь.

Парень остановился, что девушку успокоило. Но он лишь незаинтересованно мазнул взглядом по ее оружию, осуждающе мотнув головой. Для него, с его навыками, лезвие в руках пришедшей выглядело, как обычная зубочистка, которая была способна уколоть скорее хозяйку, чем его. Устав спорить, парень повернул свое точеное лицо к окутанному копотью углу возле печи и опустил нож.

- Извращенцев здесь нет, а вот Банник сейчас начнет сердиться, - глумливо произнес он, без труда читая ее мысли. – Сама же про мертвечину рассказываешь! Ты по Мертвому Лесу шла, живая. А здесь есть лишь мертвые, и они теперь в тебе чужое чувствуют. Не послушаешься – до рассвета едва ли дотянешь. Рассеешься, сгинешь, в прах превратишься. Сама выбирай... С тобой сюсюкаться тут ни у кого желания не имеется.

И он бросил короткую фразу командным тоном, обращаясь к темноте угла:

- Крама, покажись. А то тут девица готова пустить в ход свое… опасное оружие. Поранится еще, а тебе потом кровь вымывать.

- И вот ради этого я баню три часа топил? – раздался из темноты недовольный, скрипучий голос, от которого Леся вздрогнула и крепче сжала бритву, повернувшись с ней в сторону печи.

Из угла частично показался какой-то ворочающийся, перекатывающийся на ходу клубок. Старенький, сморщенный, маленький, с трясущимися пальцами и мохнатой шерстью на них. Существо выползло к ней, со спутанными от длинных волос боками. Леся оцепенела, продолжая направлять лезвие в его сторону. Мыслящие деревья, Русалка, Леший были снаружи, а это чучело находилось дома! Рядом с ней!

– Дак она ж худая, как щепка, в чем только душонка держится? Убери металл, не изволь позориться! – продолжал ворчать Крама, полностью выбираясь на середину комнаты и бесцеремонно обходя Лесю по кругу, оценивая ее со стороны. И снова на нее смотрели, словно она была посредственным экспонатом. - Старуха обещала, что молодая, да крепкая будет! Перепутала что-то, дряхлая… Эта же сгорит в жару – и пепел лишь оставит, баню мою осквернит! Скреби эти бревна после нее, надо оно больно!

- Услышала? – парень прошел назад и открыл невысокую дверь, ведущую в предбанник, откуда полыхнуло нестерпимым жаром и ароматом березы. Вышедший пар походил на туман, который окружал ее до этого, но он был теплым и манящим. – Одежда твоя городская для здешних мест, запах инородный, как маркер для хищников! Вот захороненные и следуют за тобой по пятам.

Словно подтверждая его слова, снаружи донесся подземный гул, а пол завибрировал. Леся интуитивно пригнулась, а эти двое так и остались стоять, внимательно ее разглядывая.

- А чего ты тогда мне ножом угрожаешь? Сразу объяснить сложно было?

- Прядь волос нужна твоя. Как часть ритуала.

- В жертву меня принесете?!

Крама подошел ближе. Существо грозно шевельнуло хмурыми кустистыми бровями, заменявшими ему лоб, подошел сбоку и без лишних церемоний толкнул девушку к предбаннику своим маленьким, но на удивлением крепким и сильным мохнатым плечом.

— Да кто б тебя мыть стал для ритуала! Выкинули бы за дверь, и там за нас сами грязное дело сделали! В баню проходи и одежонку свою людскую снимай! - ругался Крама. – Снимай, дуреха, не сомневайся, пока лесные жители тебя по этому духу окончательно не учуяли и с костями не сглодали!

Леся, видя, что они не шутят, неуверенно опустила руку. Парень подошел ближе, поднял руку с ножом, и, взявшись с мокрый локон, небрежно его отрезал.

В дверь что-то ударило снаружи, и она, испугавшись, со злобой от безысходности, с размаху швырнула бесполезную складную бритву на деревянную лавку в сенях и побежала в душный предбанник. Тяжелая дверь за ее спиной тут же громко захлопнулась сама собой, хотя ее никто не тронул.

Она вошла вслед за существом, внутрь самой бани, и у нее перехватило дыхание. После привычного прохладного душа это место ей показалась настоящим филиалом ада. Воздух был таким плотным, густым, горячим, что его приходилось с трудом затягивать в легкие, а свет из закрытых ламп, защищавших свечи от влажности, ослепил после привычного полумрака. Стены из толстых бревен плакали, источая горько-сладкие ароматы смолы, дегтя и полыни. На полках она заметила десятки глиняных склянок, наполненных тягучими, темными маслами. Тазики, ковши, веники... С виду - обычная человеческая баня.

Леся торопливо сбросила куртку, футболку и джинсы, оставшись абсолютно обнаженной. Без одежды, в этой не поддающейся объяснению обстановке, она почувствовала себя беззащитной и очень маленькой. Ее наглая, зубастая броня, которая так хорошо защищала ее на улицах города готова была сломаться и осыпаться.

Тут же под полом избы что-то гулко ухнуло и затрещало. Леся испуганно подпрыгнула: ее брошенная на пол одежда вдруг сами собой взмыли в воздух, вспыхнули синим сапфировым пламенем, цветом, как горящие глаза хозяина дома, и за секунду обратились в прах, который тут же втянуло в щели между половицами. Чернокнижник уничтожил ее живой след - последний материальный мостик к прошлому исчез навсегда.

- Ох, разошелся, Хозяин кладбищенский, - раздался из клубов плотного пара довольный, скрипучий голос.

На верхний полок взгромоздился Крама, присел и забавно зашевелил лапками. Банник что-то быстро, гортанно зашептал, и тут же два замоченных в тазике березовых веника сами собой взлетели в воздух. Хлопая каждым листочком, как крыльями маленьких птиц, они развернулись и спикировали прямо на Лесю.

- Ай! Погодите! - пискнула она, инстинктивно прижимая руки к груди.

Но веники не собирались ждать. Они принялись нещадно, но очень ритмично хлестать ее по спине, плечам и бедрам. Удары были обжигающими, наворачивающие между ударами на ходу пар, делавшими воздух еще горячее.

Банник внимательно следил за процессом, и Леся, заметив его испытывающий взгляд, стеснительно сжалась, садясь на корточки. Крама нацепил на мохнатую макушку забавный войлочный колпак и залился писклявым смехом, размахивая мохнатыми лапками.

- Ха! Порадовала старика! Чего сжалась, стыдливая? Нашла, перед кем скромничать! Нету у меня уже пола, девка, нету! Одна память девичья от прошлых веков осталась, да и та плесенью вся пошла. А ну-ка, поддайте цвету! Давай-давай, жару нагоняй! Поворачивайся, дуреха, сейчас будем из тебя городскую хворь выбивать!

По его команде каменка в углу оглушительно зашипела в унисон в внешними вибрациями – дед плеснул на раскаленный соляной камень травяной отвар, и печь тут же выстрелила новым, обжигающим облаком пара. Соль и душный жар въедались в кожу, выжигая всю грязь и въевшийся речной запах. Пот залил глаза, кожа горела от высокой температуры.

Березовые веники заколотили с удвоенной силой, переключившись на ноги и поясницу. И Леся вдруг поймала себя на мысли, что с каждым ударом из ее тела словно уходит вся накопленная усталость. Нет, не ночная усталость от безумного бега по лесу, а затяжная, тяжелая грусть, копившаяся внутри с самого начала жизни. Земной мир постепенно, неохотно отпускал ее, выжигаемый волшебным жаром. Поднимаясь откуда-то из глубины скелета, эта чужая вековая тоска испарялась вместо с потом, а на смену боли приходила странная пустота. Девушка выпрямилась, расслабилась, полностью отдаваясь проводимому обряду.

Когда Леся, пошатываясь от бессилия, вышла в темный коридор предбанника, на деревянной лавке ее уже ждала длинная, до пят, рубаха из грубого белого льна. Но едва она натянула ее на распаренное тело, как из клубов пара за ее спиной вынырнул Крама. Дух поспешно толкал ее вперед, в сторону кухни, а там схватил со стола глиняную тарелку и сунул в руки.

Леся заглянула внутрь и обреченно замерла на месте. Сердце опустилось вниз, а потом заколотилось, как мечущаяся птица. На дне тарелки колыхалось что-то пугающе-черное, больше всего смахивающее на разведенную землю. Пахло от этого варева настолько мерзко, что Лесю мгновенно затошнило. Это была не еда. Это было само кладбище, разлитое по посуде.

Она попыталась оттолкнуть посудину назад, но банник проявил неожиданное упрямство. Он вернул тарелку, шлепнул сверху деревянную ложку и сурово зыркнул на нее из-под мохнатых бровей.

- На, наворачивай! Мертвая каша долго стоять не любит, - прохрипел Крама. Тяжелой лапой он настойчиво подтолкнул ее в сторону деревянной лавочки, заставляя присесть за стол. – Ешь, дуреха, не кривись. Внешне мы тебя своей сделали, но нутро тоже переварить Лес должно.

И девушка , усевшись за деревянный стол, с горечью уставилась на черную жижу в ложке. Раздражение на этот сумасшедший дом, где ее сначала пугали по дороге, потом выжали все силы вениками, а теперь заставляют есть грязь, напряженно нарастало внутри.

– Шустри давай! – недовольно прикрикнул Крама, видя, что девушка медлит. - Мертвая пища в желудке должна быть, чтобы инициацию закрепить, иначе баня зря пошла! Это тебе не городские пирожные. Родовая кутья, на трижды просеянной земле замешана, на мертвой воде сварена. Жуй, кому говорю!

- Я-то почему в этом все оказалась, - жалобно начала причитать она, поднимая ложку, - почему я, а не кто-то другой?

- Потому что другие померли! А за твою жизнь мы пока боремся! И ты борись!

Леся брезгливо сморщила нос и попыталась отвернуться. От тарелки шел такой приторно-землистый запах сырого погреба и перепревших листьев, что она даже смотреть на это месиво не могла без содрогания.

- Это хоть что такое вообще? – с опаской спросила она, сглатывая подступающий к горлу ком.

Крама довольно заулыбался, обнажая редкие заостренные кверху зубы. Эдакая доброта, которая выглядела, как ездевка.

- Лучше тебе не знать, девка! Меньше знаешь – больше проглотишь! Ешь, велено!

Стараясь не дышать, чтобы не вдохнуть отвратительный аромат, Леся зачерпнула через силу зачерпнула и съела первую ложку. Родное, живое нутро тут же взбунтовалось, стоило только проглотить вязкую смесь. К горлу поднялась судорожная тошнота, девушка поспешно подняла голову, сглатывая слюну. Леся со стуком бросила ложку и попыталась отодвинуть миску в сторону, но мохнатый дух перехватил ее запястье.

- Кушай, сказано, наворачивай! – сурово упрямился Крама. - Не смей выплевывать или срыгивать. Силу даром переведешь! Ради себя же старайся, дуреха. Ну... Чего ты? Жить не хочешь? Вспомни Бабу-Ягу. Чего она Ивана в бане мыла, потчевала, да спать укладывала? Чтоб он местным стал. Чтоб его Тьма за своего приняла, да дальше пустила.

- А я теперь... Как Яга или как Иван? Назад-то мне не выбраться?

- В любом случае не выбраться, иначе вопрос ставь: навсегда заблудишься, или дорогу в новое найдёшь?

Леся встретилась с его серьезным взглядом и поняла: банник не шутит. Закусив губы от злости и подступающих слез, она набрала в ложку новую порцию. Давясь, едва не задыхаясь от возмущения и кашля, она силой запихивала в себя эту грязь ложку за ложкой, пока тарелка не опустела, а живот протестующе забурчал.

И тут ее пронзило изнутри.

Леся почувствовала, как по раскаленным венам разлился вместо крови разлился настоящий жидкий лед, от которого все волоски на теле встали дыбом, и мурашки от них причиняли настоящую боль. Ноги ослабли, сделавшись ватными, а голова закружилась так, что бревенчатые стены избы поплыли перед глазами.

Кажется, Крама мягко придержал ее под локоть, помогая добраться до печи, и аккуратно уложил на бок, убедившись, что у девушки больше нет сил сопротивляться.

А потом этот пограничный холод внутри сменился огненным жаром. Человеческое нутро Леси, отчаянно переваривая мертвую пищу леса, до последнего сопротивлялось чужеродной магии. Лоб обложил невидимый и раскаленный горячий обруч. Леся металась по широкой печной лежанке, комкая в кулаках жесткое покрывало, пахнущее пылью и старостью. Настоящий вой застревал в ее горле – она физически чувствовала, как ее старая человеческая личность ломается, с хрустом уступая место чему-то пробуждающемуся. Кости внутри нее словно оживали, начиная впитывать чужую, вековую память.

Крама, сидевший рядом на краю и явно готовый к такому исходу, грубо, но спасительно шлепнул на ее пылающее лицо мокрую тряпку. Леся услышало бульканье - это банник уже вымачивал новую ткань на смену.

- На, утрись. Тише, тише, - по-стариковски буркнул он, ловко меняя прохладную повязку на ее лбу. – Терпи, девка. Либо переплавишься сейчас, силу в себе найдешь, либо туманом изойдешь. Иного не дано…

Леся выдохнула, цепляясь пальцами за край старомодной лежанки. Зрение подводило ее, но она все же сумела ухватить банника за его мохнатую лапу. Ей почему-то было жизненно важно знать, что Хозяин избы где-то рядом. Что она здесь не одна, что где-то есть человек.

- А этот… Парень. Куда ушел? Почему его нет? – спросила она срывающимся, слабым голосом.

- Марк-то? – очертание деда в полумраке перестроилось. Крама на секунду обернулся на закрытую входную дверь, за которой по-прежнему бесновался разбуженный ею лес. – С туманом воевать пошел. Разбудила ты предков, теперь до рассвета рубеж держать придется. Чтобы самые злобные твари из чащи к тебе дорогу не нашли. Ты лучше спи, девка, спи… Переплавляйся.

«Марк…- мысленно повторила Леся, затихая. Имя чернокнижника обожгло мысли, - почти как… мрак…».

Тряпка на лбу снова стала ледяной, и Леся почувствовала, как ее сознание окончательно падает в темную и глухую бездну.

Но тьма под веками не принесла покоя. Она взорвалась рваными, осколочными вспышками, выворачивая наизнанку все то, что Леся так отчаянно пыталась вспомнить.

ВСПЫШКА

Ей шесть лет. В руках зажат потрепанный мишка с оторванным ухом – единственная теплая вещь в холодном мире, что осталась от тепла родительского дома, как воспоминание . Вокруг стоят мальчишки, и они гораздо старше. Для нее, такой маленькой и наивной, их лица кажутся огромными, размытыми и очень злыми. Они тянут руки к игрушке. Ее игрушке!

- Не надо, не отнимайте! – малышка Леся плачет, крепче прижимая медведя к груди, закрывает его своим телом. Защищает так, как ей бы хотелось, чтобы защитили ее саму. – Не рвите его, ему же будет больно… Ну хотите… Хотите, я дам вам поиграть? Хотите… я отдам? Только не рвите его! Не рвите моего мишку!

- Здесь ничего твоего нет, соплячка, - голос подростка бьет ее не хуже кулака.

Рывок – и мишка с треском вырывается из рук, оставляя в ее пальцах пустоту.

ВСПЫШКА

Снова приютская ночь. Маленькая Леся просыпается от резкого толчка и летит вниз на обжигающе-холодный линолеум спальни. В темноте комнаты кто-то торжествующе исходит смешками, мелькают темные силуэты, но она не видит в полумраке лица того, кто это сделал. Леся жмурится, глотая слезы, забирается обратно на скрипучую кровать, подтягивая к подбородку колени, наивно полагая, что если она станет небольшим, едва видимым комочком, ее не заметят.

Но ее сталкивают снова.

И снова.

И снова.

До тех пор, пока у нее не остается сил подниматься, и она так и засыпает на полу, сворачиваясь калачиком и трясущимися руками стягивает вниз тонкое одеяло, чтобы закутаться.

Эта броня ее характера ковалась долго. С каждым ударом о холодным пол детдома. С каждым годом несправедливости и суровой жизненной школы, что выжигает любую слабость.

ВСПЫШКА

Большая тарелка с серой, заветренной и неаппетитной кашей. Маленькая Леся задумывается и нехотя тянется к ней, понимая, что другой еды здесь больше не будет. Но чья-то наглая рука бесцеремонно придвигает тарелку к себе.

- Кто успел, тот и съел, мелюзга! На всех не напасешься!

ВСПЫШКА

Ей четырнадцать. Разбитые в кровь костяшки пальцев, исцарапанные руки, на губах привкус крови. Но кровь не ее. Душный, едкий воздух коридора и злой удаляющийся шепот: «С этой лучше не связываться. Дикая, ненормальная. Костьми ляжет, но не уступит». Леся стоит, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрит волком на весь мир. Мир, который пытается ее сломать, но не может. И никогда не сможет. Но всегда будет пытаться.

ВСПЫШКА

Багровый закат. Городской сквер. Леся идет по дорожке и замирает: толпа подростков окружила согнутую пополам, дряхлую старушку. Они с гоготом пинают ее сумку, из которой по асфальту катятся яблоки. Им смешно и забавно. Бабушке тяжело и неприятно, но защиты она не ждет и даже не ругается. Старушка пытается непослушными, больными пальцами схватить хоть одно, но парни носятся вокруг, точно стая ворон, улюлюкая и давя обувью плоды.

Внутри что-то обрывается. Черта, что чертили так долго, наконец, пройдена. Леся понимает, что нет никакого зла и нет никакого добра, но есть справедливость. Которая, возможно, для каждого своя.

Она сжимает в кармане складную бритву, но не для того, чтобы ранить, а иша поддержки. Девушка шагает вперед, навстречу своей последней человеческой битве без оружия.

Она не кричит. Медленно, не привлекая внимания, Леся опускается, подбирает увесистый камешек и прикусывает кончик языка – старая детдомовская привычка, чтобы не промахнуться от ярости – и вскидывает руку.

Камень прилетает главарю точно в затылок. Подросток заваливается вперед, со стоном хватается за голову и оборачивается, а Леся дерзко вздергивает подбородок, всем видом говоря: «Ну, это я. Дальше что делать будем?»

ВСПЫШКА

- Добрая ты, девка… - шелестящий, древний старушечий голос раздается прямо у ее уха, хотя Леся все еще стоит посреди сквера.

Она испуганно оглядывается, но парней больше нет. Городской сквер тает, вокруг клубится странный туман - черный, плотный, пахнущий сырой землей и холодом. Он такой живой, словно складывает силуэты леса и странных тварей.

Перед ней стоит та самая старушка, но ее глаза добрые и благодарные.

– Зубастая, да добрая… На, возьми яблоко. Благодарность моя.

- Не, теть, спасибо, - Леся пытается отступить, но ноги словно приклеились к земле, вросли в болотный туман подошвой. – Я вафли люблю. А яблоки… Они кислые.

- Возьми, глупая, - старушка протягивает небольшой плод. С виду самый обычный, но наливной бочок такой яркий, что кажется – он горит в ладонях, как маленькое солнце. – Это сахарное… Прими дар, Чур тебя. Возьмешь?

- Возьму.

Хруст яблока отдается в ее черепе, точно пушечный выстрел. В горло вливается сладкий, обжигающий сок Старой Магии. Яблоко и правда сладкое, такое сахарное, такое...

ВСПЫШКА

Крики. Какое-то падающее тело. Глухой стук. Оглушительный, визгливый звук сирены.

- Старуха упала! Это она ее убила! Мы пытались помочь, а она камнями кидалась! – орут приютские парни, мгновенно переиначивая ее благородный поступок в грязное преступление.

Ее сделали крайней. Снова. Оставили один на один с приближающейся полицией и телом ведьмы на асфальте, с осуждающей толпой, которая бы ей ни за что не поверила. Сирены воют все громче, все ближе, оглушая Лесю, а затем… этот городской вой плавно переносится сквозь пространство и превращается в дивное сладострастное многоголосье лесных духов Границы. Так вот, почему она бежала в лес! Она спасалась, унося в себе чужую, страшную силу!

Леся вздрогнула на печи, и ее сон наконец потерял былую муку, оставляя право на спокойный отдых. Настоящая инициация завершилась, человеческое прошлое надломилось. И, хоть Леся просто спала, именно в этот момент в ней родился новый Чур.

Крама, сидевший рядом на печи, облегченно выдохнул и убрал с ее лба мокрую тряпку.

- Дар не слома ее, - прошамкал банник в темноту избы, довольно кивая кому-то невидимому. – Сдюжила девка. Она приняла способность, что взломает всякую границу. Будет у нас Память, Хозяин. Будет.