Обложка Хранитель пепла

Хранитель пепла

Алена Вжесинская

0% прочитано
Стандартный
Алена Вжесинская

Хранитель пепла

Глава 2

Цена союза

На следующее утро после отъезда Вольфрама в малой гостиной пахло свежим деревом.

Новый рояль привезли накануне вечером. Мастер долго проверял механику, переставлял лампу и прислушивался к струнам. На паркете ещё виднелись вмятины от ножек прежнего инструмента; одна теперь оказалась в стороне от скамьи.

Максим остановился на пороге.

Мать стояла у раскрытой крышки. Провела пальцем по отполированному краю, но к клавишам не притронулась.

— Он хороший?

— Очень.

Она сразу посмотрела на его руки.

— Повязка не давит?

— Нет.

— Лекарь зайдёт после полудня.

Максим кивнул.

На пюпитре лежала короткая пьеса, оставленная мастером. Ноты были незнакомые. Он подошёл ближе, успел прочитать первые два такта и потянулся к клавишам.

Мать закрыла крышку клавиатуры.

— Пока нельзя.

— Я только попробую.

Лада поправила его манжету, чтобы ткань не касалась раны.

— Когда заживёт. Иди, наставник ждёт.

Максим ещё раз оглянулся. Всё стояло почти так же, как прежде. Только теперь мать даже у рояля выбирала место, с которого была видна дверь.

На занятии ему не дали оружия.

Наставник прочёл заключение лекаря, положил его под журнал и велел принять стойку. За два часа они прошли весь зал вдоль и поперёк: шаг вперёд, перенос веса, поворот, отступление. Когда Максим начинал беречь ушибленное плечо, мужчина поправлял положение корпуса, но не хватал за руку, как обычно.

Отец сам велел соблюдать предписание; наставнику не приходилось выбирать между приказами.

— На сегодня достаточно, господин Максимилиан.

Максим ответил коротким поклоном. На другое имя здесь не откликались: Максимом он оставался для матери, сестёр и дяди.

В комнате Максим снял камзол и осторожно согнул пальцы. Повязки держались чистыми, только правая ладонь пульсировала. Он собирался проверить звёздную карту, подаренную дядей, когда в дверь постучали.

На пороге стоял старший лакей.

— Вас ждут в кабинете главы рода, господин Максимилиан.

Максим опустил руку.

— Кто там?

— Ваша матушка и госпожа Мирослава.

— А отец?

— Глава ожидает вас, господин.

Он надел камзол. Лакей помог застегнуть верхнюю пуговицу, не дожидаясь просьбы, и сразу отступил.

В галерее было светло. Садовники обрезали ветви у стены; за фонтаном Мила показывала гувернантке что-то на ладони. Увидев брата, она подняла руку.

Максим помахал в ответ.

Лакей уже открыл следующую дверь.

Мирослава сидела напротив письменного стола.

Обычно она выбирала кресло возле окна: оттуда можно было смотреть в сад, пока отец говорил о вещах, которые не позволял обсуждать. Теперь окно оказалось за её спиной. Мира держала руки на коленях и следила за запечатанной папкой перед Львом.

Мать стояла рядом.

— Подойди, Максимилиан.

Он остановился возле сестры. Она чуть подвинулась, словно хотела освободить ему место, хотя кресло было рассчитано на одного.

Отец развернул документ.

На нижнем крае висели две печати. Свою Максим узнал сразу. На второй темнел знак Вестников Полуночи.

— Разногласия по северному тракту урегулированы, — сказал Лев. — Договор подписан и утверждён обоими кланами.

Максим посмотрел на карту у стены.

За последние месяцы северную дорогу перекрывали трижды. Купцы возвращались с пустыми повозками, склады теряли товар, а отец за ужином перечислял убытки так, будто каждый присутствующий был в них виноват.

— Они открывают тракт? — спросил Максим.

— Признают наше право пользоваться им без пошлины. Отказываются от притязаний на восточный лес. Железный Венец, в свою очередь, признаёт за ними оговорённую часть земель у болот.

Лев передвинул папку ближе к краю стола.

— Для тебя это первый пример соглашения, которое следует изучать целиком. Не только по карте.

Максим заметил, что Мира перестала дышать на несколько мгновений.

— Что они получают ещё?

Отец задержал на нём взгляд, прежде чем ответить:

— Родство с Громовыми.

Мать положила руку на спинку кресла.

Лев раскрыл вторую страницу.

— Мирослава станет третьей женой Владимира Воронова, главы Вестников Полуночи. Через двенадцать дней она отправится в его дом. Обряд состоится на их землях.

Максим перевёл взгляд на сестру.

— Ты знала?

Она кивнула.

— Когда?

— Утром.

— Ты согласилась?

— Максимилиан, — произнёс отец.

Мира смотрела на брата.

— Нет.

Лев положил ладонь на стол. Мать невольно убрала руку со спинки кресла.

— Твоё согласие не входит в условия договора.

Мирослава выпрямилась.

— Я не хочу этого брака.

— Ты выйдешь за него.

— Он старше вас, — сказал Максим.

— И возглавляет клан, с которым мы должны прекратить вражду.

Максим видел Воронова прошлой зимой. Помнил седину в бороде, тяжёлое кольцо на большом пальце и то, как мужчина велел заменить поданное вино, даже не взглянув на слугу. Тогда ему показалось, что гость чем-то похож на отца.

Позднее Максим случайно услышал разговор у бельевой. Дверь была приоткрыта. Одна женщина рассказывала о служанке, сбежавшей из северного дома зимой; другая всё время просила говорить тише.

До него долетали отдельные слова: босые ноги, следы побоев, деньги, переданные семье. Потом заговорили о двух прежних жёнах Воронова. Одну после свадьбы больше не видели; о другой сказали, что её не узнала собственная сестра. Кто-то произнёс имя главы — и разговор оборвался.

Максим тогда отступил в галерею, пока его не заметили. Увидевшая его горничная побледнела и склонила голову. Он не стал задавать вопросов: она бы ничего не сказала.

Сейчас он вспомнил и её лицо, и то, как поспешно задвинули засов.

В кабинете пахло сургучом и свежими чернилами.

— Вы знаете, что о нём говорят? — спросил Максим.

Отец закрыл папку.

— Я не принимаю решений на основании сплетен прислуги.

— Лев, — сказала мать. — Ты знаешь, в какой дом её отдаёшь.

Отец поднялся.

— Ты уже высказалась утром.

— Ей шестнадцать.

— Я знаю возраст своей дочери.

Он подошёл к Ладе. Она не отступила, но пальцы на спинке кресла побелели.

— Мы говорим о Мире, — произнесла она тише.

— Мы говорим о подписанном договоре. Если ещё раз перебьёшь, выйдешь из кабинета.

Мать замолчала.

Лев повернулся к карте. Мирослава сидела рядом, однако он не посмотрел на неё.

Максим встал между столом и креслом.

— Найдите другой способ.

Отец медленно обернулся.

— Что?

— Заключить союз можно по-другому.

— Ты пришёл узнать о решении. Не обсуждать его.

— Но можно предложить другие условия.

— Какие?

Отец убрал бумаги, освобождая перед собой стол. Максиму на миг показалось, что его всё-таки выслушают.

— Им нужен проход к южной дороге. Можно разрешить пользоваться переправой. На несколько лет.

Лев молчал.

— Или дать древесину. Вы говорили, что часть восточного леса всё равно придётся расчистить. Ещё доход с мельниц…

Мира подняла на него глаза, и он заговорил быстрее:

— Не навсегда. Только пока они будут держать тракт открытым.

— Сколько древесины ты обещаешь?

— Нужно спросить управляющего.

— Сколько стоят мельницы?

Максим запнулся.

— Я не знаю. Но можно посчитать.

— Ты решил торговать моими доходами, даже не зная их размера.

— Я предлагаю проверить.

Лев придвинул папку к себе.

— Я не дам Воронову переправу, лес и мельницы, чтобы сохранить дочери привычную комнату. Родство закрепит договор. Разговор закончен.

— Значит, Мира должна отвечать за то, что вы не доверяете друг другу?

Мать закрыла глаза.

Отец взял Максима за подбородок.

— Ты повторишь это ещё раз?

Максим не отводил взгляда. Пальцы вдавились в кожу; на мгновение ему показалось, что он снова стоит перед роялем с вытянутыми руками.

— Лев, — начала мать.

— Не вмешивайся.

Он отпустил сына и вытер ладонь о платок, словно прикоснулся к чему-то грязному.

Мира поднялась.

— Пожалуйста, не отдавайте меня ему.

Отец посмотрел на неё.

— Я выбрал мужа.

— Вы можете выбрать другого.

— Нет.

— Я сделаю всё, что вы скажете. Но не это.

— Ты сделаешь и это.

Она опустила руки. Просьба не смягчила его; только показала, насколько сильно она боится.

— Тогда отправьте меня, — сказал Максим.

Мира резко повернулась.

— Им нужна гарантия, что договор не нарушат. Я наследник. Пусть я поживу у них, пока все условия не выполнят.

Мать шагнула к нему.

— Максим, прекрати.

— Не навсегда, — добавил Максим. — На год или на два.

Он уже представлял чужой дом. Закрытую дверь. Мужчину, от которого слуги отводят глаза. Ему было страшно, но страх казался знакомым, почти привычным.

С ним должны будут считаться. Он первый наследник. Миру же отец уже называл будущей женой другого человека.

— Ты предлагаешь отдать тебя в заложники? — спросил Лев.

— Если это заменит брак.

— Не заменит.

— Тогда отдайте часть того, что должно перейти мне. Северные земли, доходы…

— Пока я жив, твоего наследства не существует.

— Вы можете записать это в договор сейчас.

Лев посмотрел на мать.

— Слышишь, чему ты его научила? Он уже распоряжается моим имуществом.

— Я не хочу его, — сказал Максим.

Отец повернулся к нему.

— Чего?

— Вашего имущества. Имени. Если вы оставите Миру дома, я могу отказаться быть наследником.

В кабинете стало тихо.

Максим слышал, как за дверью кто-то передвинул поднос. Этот обычный звук вдруг показался совершенно неуместным.

— Повтори, — сказал Лев.

Мать схватила сына за рукав.

Он всё равно повторил:

— Я откажусь.

Отец ударил его в живот.

Максим согнулся. Воздух исчез так резко, что он не сумел даже вскрикнуть. Колени ударились о ковёр; он прижал забинтованные руки к груди и попытался вдохнуть.

Мира опустилась рядом.

— Не трогайте её, — выговорил он, увидев, как отец потянулся к сестре.

Лев остановился.

— Встань.

Максим поднялся не сразу. Мать поддержала его под локоть; он не стал освобождаться, хотя отец смотрел.

— Ты не выбирал своё имя, — произнёс Лев. — Не выбирал кровь и место в семье. И не тебе решать, от чего отказываться.

Он взял колокольчик.

— Сегодня ты останешься в комнате. Утром занятия продолжатся.

Дверь открылась.

— Господина Максимилиана проводить наверх. До завтра никого к нему не пускать без моего разрешения.

Лакей поклонился.

Максим отступил к сестре.

— Дайте мне хотя бы несколько дней. Я узнаю про мельницы и лес.

— Договор уже подписан.

— Его можно изменить.

— Не по твоему требованию.

Лев кивнул лакею, и тот шагнул ближе.

— Я не…

Мира взяла его за руку. Осторожно, не касаясь повязки.

— Иди, Максим.

Он посмотрел на неё.

— Ты тоже не согласна.

— Не согласна.

— Тогда почему…

— Потому что он ударит тебя снова.

Отец кивнул слуге.

Максим вышел сам. На пороге оглянулся.

Мира стояла у кресла. Мать всё ещё держала руку так, будто поддерживала сына под локоть.

Его дверь заперли снаружи.

Оконное плетение появилось чуть позже: тонкие линии прошли по стеклу, соединяя раму с защитой дома. Максим знал, как выглядит запрет на выход. Раньше он видел его на учебных схемах.

Теперь увидел на собственном окне.

Еду принесли к вечеру. Лакей поставил поднос подальше от бумаг и остался ждать, пока Максим разрешит ему уйти.

— Где Мира?

— В своих комнатах, господин Максимилиан.

— Она выходила?

— Я не знаю.

— А мать?

— У госпожи Мирославы.

Максим посмотрел на дверь.

— Ты можешь передать ей записку?

Лакей опустил глаза.

— Мне велено доставить только ужин.

— Я спрашиваю, можешь ли ты.

Мужчина молчал.

Максим понял, что ответ уже получил.

— Иди.

Лакей закрыл дверь. В коридоре повернули ключ.

Максим сел за стол.

Первое предложение получилось коротким: «Отдать им переправу на пять лет». Он перечитал, зачеркнул слово «отдать» и написал «разрешить пользоваться».

Он не знал цифр, которыми отец обрывал его предложения. Оставил для них пустые места.

Максим достал учебную карту. Отметил переправу, мельницы и лес, рядом записал вопросы для управляющего. Не стал придумывать доход, которого не знал.

Получился не договор. Список того, что можно обсудить.

Внизу он добавил себя — как гарантию выполнения условий.

Потом долго смотрел на эту строку.

За окном погасли фонари в саду. В комнате оставалась одна лампа. От неё пахло горячим маслом; плечо ныло, живот болел, и несколько раз Максим ронял перо.

Он не вычеркнул последнее предложение.

Мать пришла утром.

Открыла дверь собственным ключом и дождалась, пока лакей уйдёт с пустым подносом. В руках у неё были чистые повязки.

— Отец разрешил? — спросил Максим.

— До завтра он запретил тебя навещать. Завтра наступило.

Она села возле него. Максим сразу протянул бумаги.

— Я написал другие условия.

Лада прочла первый лист, потом второй. На последней строке задержалась.

— Тебя я им не отдам.

— А Миру можно?

Мать положила бумаги на стол.

Он увидел, как она побледнела, и пожалел о словах. Но извиниться не смог: всё ещё ждал ответа.

— Я говорила с ним, — сказала Лада. — Предложила земли из приданого. Драгоценности.

— Он согласился?

— Сказал, что это и так имущество семьи.

Максим посмотрел на бумаги.

— Напиши Вольфраму.

Она развернула чистый бинт.

— Дай руку.

— Мама.

Лада осторожно сняла повязку. Присохшая ткань потянула кожу; Максим стиснул зубы.

— Он вернётся, — сказал он.

— Знаю.

— И отец его послушает. Ты видела: даже лекаря пустили.

Она смочила остаток полотна водой и подождала, пока тот отделится сам.

— В прошлый раз твой отец уступил. Это не значит, что уступит снова.

— Значит, он дождался, пока дядя уедет.

— Вольф разбирается с тем, что произошло на южной границе. Там пострадали люди. Он согласился помочь ещё до того, как мы узнали о договоре.

— А отец выбрал время.

Лада сняла мокрый бинт и отложила его.

— Тогда пусть дядя узнает хотя бы сейчас.

Мать долго разглаживала край свежей повязки.

— Если я позову Вольфа, я не смогу потом попросить его уехать и оставить всё как было.

— А зачем оставлять?

— Незачем.

Максим подался к ней.

— Тогда напиши. Он может забрать Миру.

Лада наконец подняла глаза.

— Лев потребует её вернуть. Воронов тоже. Письмо не отменит подписанных обязательств.

— Дядя сильнее их.

— А ты и Мила останетесь здесь.

Максим посмотрел на закрытую дверь. Вспомнил, как отец вытер руку после того, как схватил его за подбородок.

— Пусть заберёт и нас.

Мать начала завязывать бинт, но пальцы дрожали. Она распустила слишком тугой узел.

— Я хотела бы, чтобы всё было так просто.

— Ты даже не пробуешь.

Лада замерла.

— А Мира всё равно поедет, — добавил он. — Ей от этого не безопаснее.

— Знаю.

Он ждал, что мать возразит. Она не возразила.

— Ты боишься за Вольфа?

— И за него тоже, — ответила Лада и отвернулась к окну.

Максим потянулся к бумагам.

— Дядя мог бы стать главой вместо отца.

— Ты слышал, что для этого требуется.

Он вспомнил строки хартии. Личный вызов. Поединок, после которого один не вернётся. Но тогда речь шла о земле, а теперь мать говорила об отце.

— Да, — сказал он.

Лада повернулась.

— Не проси его об этом от моего имени.

Он опустил глаза.

Мать взяла первые два листа. Третий оставила на столе.

— Твои предложения я отнесу. Ещё раз попрошу изменить условия.

— А письмо?

Она остановилась у двери.

— Сегодня я не напишу.

Максим смотрел на оставленную строку: его имя, срок в два года, обещание не возвращаться раньше выполнения договора.

Лада коснулась его плеча.

— К Мире можно зайти до урока.

Он кивнул, не поднимая головы.

В комнате Мирославы было тесно от чужих вещей.

Портниха разложила на креслах ткань. Горничные складывали бельё в сундуки. Пожилая женщина за маленьким столом сверяла украшения с описью, касаясь каждого футляра кончиком пера.

Мира стояла на низком возвышении. На талии уже держалась светлая ткань будущего платья; две булавки сверкали возле плеча.

Максим остановился у двери.

— Мне нужно поговорить с сестрой.

Портниха подняла голову, но не выпустила подол из рук.

— До обеда велено закончить примерку, господин Максимилиан.

Максим посмотрел на женщину с описью.

— На несколько минут.

— Ваш отец распорядился закончить до обеда, господин.

Портниха не подняла глаз.

Он уже собирался повторить приказ громче, когда Мира сказала:

— Вы ещё не сняли мерку для дорожного плаща. Возьмите у моей горничной прежний, он в гардеробной.

Портниха оглянулась на женщину за столом. Та поджала губы.

— Десять минут, госпожа.

Они вышли. Одна горничная задержалась, чтобы снять булавки с плеча Миры; потом прикрыла дверь, оставив её незапертой.

Максим подошёл к сестре.

— Даже на несколько минут не хотят уйти.

— Потому что потом им пришлось бы объяснять отцу, почему работа не закончена.

— Я сказал бы, что виноват я.

— Тебя это не спасает. Почему должно спасти их?

Он опустил глаза.

Мира подхватила ткань и сошла с возвышения.

— Ты говорил с мамой?

— Она передаст мои предложения.

— Какие?

Максим перечислил.

Не добавил себя.

Мира слушала, придерживая незаконченный рукав. Когда он замолчал, спросила:

— Ты решил предложить им и себя?

— Не обязательно.

— Значит, решил.

— Я наследник. Со мной не смогут обращаться как угодно.

Она посмотрела на его перевязанные руки.

Максим спрятал их за спину.

— Это другое.

— Почему?

— Отец имеет право меня наказывать.

— А Воронов подпишет бумагу, по которой тоже получит какое-нибудь право. И что тогда?

Максим не ответил.

Мира села на край кровати.

На покрывале лежала книга, подаренная Вольфрамом. Из неё выглядывала карта побережья. Мира открыла её наугад, но читать не стала.

— Ты расскажешь дяде? — спросил Максим.

— Попробую.

— Мама не хочет.

— Знаю.

— Ты понимаешь почему?

Она медленно перелистнула страницу.

— Понимаю, чего она боится.

— А ты не боишься?

Мира подняла голову.

— Боюсь. Только мне всё равно придётся ехать.

Он сел рядом.

За дверью прошли слуги. Один из сундуков в коридоре сдвинули с места; дерево скрипнуло по полу.

— Ты могла бы убежать, — сказал Максим.

Сестра показала запястье.

Тонкий фамильный браслет лежал под манжетой. Максим с детства видел его на руке Миры. Ему объясняли, что знак рода защищает от чужих воздействий.

— Отец знает, где я, — сказала она. — Пока я ношу это.

— Его можно снять.

— Можно. Если знать, как разомкнуть печать, не отправив сигнал главе.

— Дядя знает.

— Дядя далеко.

Максим посмотрел на браслет внимательнее.

Он никогда не спрашивал, можно ли отказаться от такой защиты.

— Я найду способ.

Мира прикрыла металл рукавом.

— Не пробуй на моей руке. Если что-нибудь случится, отец увезёт меня раньше.

— Можно на другом браслете.

— У тебя нет другого.

— Найду.

Она закрыла книгу.

— Максим, послушай. Ты можешь помочь мне. Но не так.

— Как?

— Узнай, когда из канцелярии отправят письма. Не проси никого делать это тайком. Просто узнай порядок.

Он сразу поднял глаза.

— Я уже просил лакея передать записку.

— Тогда больше его не спрашивай. Он тебе отказал?

Максим кивнул.

— И имел причину, — сказала Мира. Она взяла его за руку выше повязки. — Нам с тобой тоже нужна причина, чтобы письмо приняли. Обычная, не тайная.

— Карта побережья.

Сестра посмотрела на подаренную книгу.

— Да. Вольф обещал её поискать.

В дверь постучали.

Десять минут закончились.

Мира поднялась и расправила ткань на коленях.

— Ты придёшь вечером?

— Приду.

— Тогда принеси маленькую трубу. На небе есть что-нибудь, кроме свадебных примет?

Максим невольно улыбнулся.

— Есть.

— Вот и покажешь.

Лев сжёг предложения в присутствии сына.

Максим увидел обуглившийся край раньше, чем понял, что произошло. Мать стояла у письменного стола; бумаги ещё держали форму, но огонь уже шёл по строкам.

— Вы прочитали? — спросил он.

— Да.

— Тогда почему…

— Потому что переговоры закончены.

Отец бросил листы в камин.

— Это не право на дорогу, — сказал Максим. — Вы отдаёте человека.

Лев повернул голову.

Лада шагнула вперёд, прежде чем он приблизился к сыну.

— Ещё остаётся время предложить замену брачного условия, — сказала Лада.

— Для тебя разговор закончен.

Мать остановилась.

Отец посмотрел на Максима.

— Ты не поедешь к Воронову. Не будешь писать от имени рода. И не станешь вмешиваться в приготовления. Если из-за тебя отъезд задержится, отвечать будет сестра.

Максим почувствовал, как холодеют ладони.

— Она ничего не делала.

— Тогда не заставляй её расплачиваться за тебя.

Лев вернулся к столу.

На последнем листе ещё можно было различить слово «переправа». Потом бумага согнулась, и огонь съел его.

Следующие дни дом готовился к свадьбе.

Слуги выносили сундуки, вносили новые, переписывали описи. Из мастерской привезли серебро. Ювелир несколько часов просидел за закрытой дверью, подгоняя украшения, которые Мира не выбирала.

Максим слышал, как о браке говорили в коридорах.

«Выгодное соглашение».

«Наконец откроют тракт».

«Госпоже Мирославе повезло — глава, не младший сын».

Последнее сказала незнакомая женщина из числа приглашённых для сборов. Мира прошла мимо неё, не повернув головы.

Максим написал Вольфраму.

Первое письмо было длинным. Он рассказал о договоре, назвал Воронова и попросил приехать раньше, чем увезут Миру. Потом перечитал и понял: любой, кто увидит лист, сразу узнает всё.

Второе письмо он составил как ответ о звёздной карте. В середине написал, что обещанная карта побережья нужна сестре сейчас, потому что скоро она уедет.

Он не знал, догадается ли Вольфрам, если письмо до него дойдёт.

Но третье письмо так и не написал.

Обе записки Максим отнёс в канцелярию. Длинную спрятал под листом со звёздной картой, словно писец мог не заметить её или не решиться отделить. Туда приносили письма для людей, уезжавших с хозяйственными пакетами.

Писец проверил имя получателя, но конверты не запечатал.

Мира передала свою просьбу о карте тем же вечером. В ней она назвала день отъезда и попросила Вольфрама приехать прежде. Её конверт тоже оставили открытым.

— Корреспонденцию передают главе, господин Максимилиан.

— Даже семейную?

Мужчина поднял глаза и сразу опустил.

— Такой порядок.

Максим оставил письма. Ему хотелось верить, что отец прочтёт просьбу о карте и не заметит ничего другого.

На следующий день обе записки лежали возле тарелки Максима. Перед Мирой отец положил её вскрытый конверт.

Отец не говорил о них за столом. Дождался, пока Мила закончит есть и гувернантка уведёт её из комнаты.

— Ещё одна попытка, — произнёс он, — и Мирослава отправится сегодня.

Мира сидела напротив.

Максим посмотрел на неё.

Она едва заметно покачала головой.

Он забрал письма. Больше не просил слуг передавать их.

Один раз попытался выйти сам.

Дождался смены у служебной калитки, взял подзорную трубу и сказал, что хочет посмотреть с холма на дальнюю башню. Без письма его, возможно, выпустят. А за оградой можно найти человека, которому глава не приказывает.

— Сегодня за пределы ограды нельзя, господин.

— Кто запретил?

— Распоряжение главы, — ответил караульный. От створки не отошёл.

Максим убрал трубу в футляр.

Второй стражник уже шёл от ворот. Не торопился: знал, что мальчик не сумеет пройти сквозь защиту без разрешения главы.

Максим вернулся прежде, чем его взяли за плечо.

Вечером отец не стал спрашивать, зачем он подходил к калитке.

Просто велел перенести охрану ближе к саду.

На следующий вечер мать сама взяла бумагу.

Максим вошёл, когда она дописывала последние строки. Лада не стала прятать лист: назвала Воронова, день отъезда и попросила Вольфрама приехать как можно скорее.

— Ты всё-таки пишешь? — спросил он.

— Да.

Она сложила письмо и вложила в хозяйственный пакет. Но наутро пакет вернули ей неотправленным. На полях описи стояла пометка канцелярии: «По распоряжению главы».

Позднее Максим увидел мать возле отцовского кабинета. Дверь перед ней открыли лишь после третьей просьбы. Когда Лада вышла, письма у неё уже не было.

— Он не отправит его, — сказала она.

Максим хотел спросить, что они теперь будут делать. Вместо этого посмотрел на стражника у конца коридора. Тот смотрел на них.

Мила узнала последней.

Несколько дней ей говорили, что Мира собирается в гости. Девочка радовалась новым сундукам и спрашивала, привезёт ли сестра игрушки.

На седьмой день она вошла в малую гостиную с рисунком волка. У него снова было шесть лап.

Мира сидела у окна. На коленях лежала раскрытая карта.

— Вольфу отправишь? — спросила Мила.

— Попробую.

— У тебя быстрее получится. Он обещал ответить.

Мира взяла рисунок.

Максим стоял у рояля и не знал, куда смотреть.

— А ты когда вернёшься? — спросила Мила.

Мать, сидевшая возле камина, отложила шитьё.

— Мила…

— Через месяц?

Мира посмотрела на младшую сестру.

— Я уезжаю жить в другой дом.

— Зачем?

— Потому что выхожу замуж.

— Тогда возьми меня.

Никто не ответил сразу.

Мила нахмурилась.

— Я не буду мешать.

Мира положила карту на подоконник и протянула руки. Девочка забралась к ней на колени, уже слишком большая для этого кресла, и устроилась боком.

— Там далеко, — сказала Мира.

— Я умею ехать в карете.

— Знаю.

— И спать умею в дороге.

Максим подошёл к окну.

Мира гладила сестру по волосам. Мила смотрела на рисунок, оставшийся в её руке, и ждала ответа.

— Пока ты останешься здесь, — сказала Мира.

— С Максимом?

— С ним и с мамой.

— А когда Вольф приедет, он нас отвезёт к тебе?

Мира встретилась взглядом с матерью.

— Мы постараемся увидеться.

Мила долго молчала.

Потом спросила:

— Тебе там будет лучше?

Мира прижала её к себе.

— Я буду скучать по вам.

Мила развернула рисунок и протянула его Максиму.

— Тогда пошли ты. Напиши, чтобы он приехал до неё.

Он взял лист.

Шестилапый волк смотрел на него с бумаги. Вольфрам назвал такие лапы разумным усовершенствованием и убрал первый рисунок в дорожную книгу.

Максим не мог сказать Миле, что новый до него не дойдёт.

— Я сохраню, — ответил он. Мила ждала другого, но он не мог снова обещать, что сумеет отправить письмо.

Она вытерла лицо рукавом и прижалась к Мире крепче.

Семейный лекарь осмотрел Мирославу за четыре дня до отъезда.

Максим ждал в коридоре. Ему запретили входить, но уйти не приказали. За дверью мать говорила тихо; лекарь отвечал ещё тише.

Когда всё закончилось, мужчина вышел с закрытой папкой. Не посмотрел на Максима и сразу направился к кабинету отца.

Мира стояла возле окна, застёгивая манжету.

— Зачем он приходил?

— Проверить, здорова ли я.

— Ты здорова.

— Значит, теперь об этом напишут.

Мать сидела у стола. На скатерти остался стакан, которого никто не коснулся.

Максим заметил бумагу возле него: перечень вопросов, оставленный лекарем. Мира накрыла лист ладонью прежде, чем он успел прочитать.

— Не надо.

Он поднял глаза.

Сестра сложила лист вчетверо и спрятала в ящик. О замужестве уже писали в описях и заключениях. Её саму по-прежнему ни о чём не спрашивали.

Вечером они сидели у нового рояля.

Лада открыла нотную тетрадь, но так и не начала играть. Максим не мог сыграть с ней: раны закрылись, однако пальцы ещё плохо сгибались. Лекарь пока не разрешал возвращаться к долгим занятиям. Мира не умела исполнять обе партии.

— Мира, почитай нам, — попросил Максим.

Мать посмотрела на него.

Он показал книгу в руках Миры.

Она раскрыла её на странице о городе над водой. Читала медленно, иногда останавливаясь у незнакомых названий. В одном месте стала описывать гавань своими словами, и Максим понял, что помнит страницу почти наизусть.

— Ты хочешь туда? — спросил он.

— Хочу, — ответила Мира.

— Сколько ехать?

— Несколько недель. Смотря какой дорогой.

— Когда-нибудь можно.

Мира положила палец между страницами.

— Когда-нибудь, — повторила она.

Из коридора донёсся звук шагов.

Лада сразу закрыла тетрадь.

Шаги прошли мимо.

Мира снова открыла книгу. На этот раз читала тише.

За день до отъезда она пришла к Максиму сама.

Он стоял у стола, пытаясь вложить карту в узкий футляр одной рукой. Повязки уже сняли, но шрамы были красными и кожа натягивалась при каждом движении.

— Дай, — сказала Мира.

Она аккуратно свернула лист и убрала внутрь.

В другой руке у неё была нотная тетрадь.

— Мама просила оставить тебе.

Максим взял её.

Между страницами лежал новый лист. Последняя часть мелодии, написанная знакомым почерком.

— Я помню её.

— Сейчас помнишь.

— И потом буду.

Мира села на кровать.

На ней было обычное домашнее платье. Только волосы уже уложили так, как велела чужая сопровождающая, приехавшая проверить сборы: туго, без выбившихся прядей. Максим скучал по ним ещё до того, как сестра уехала.

— Книгу возьмёшь? — спросил он.

— Да.

— А карту?

— Тоже.

— Они позволили?

— Вещей немного. В сундук поместятся.

Он сел рядом.

Некоторое время они молчали.

— Я найду способ тебя вернуть, — сказал Максим.

Мира провела ладонью по покрывалу, расправляя складку.

— Не обещай.

— Я вырасту. Отец не всегда сможет мне запрещать.

Мира не сразу ответила.

— Я не хочу ждать, пока ты вырастешь, — сказала она наконец.

Он посмотрел на неё.

— Знаю.

— И возвращаться только потому, что это решит кто-нибудь другой, тоже не хочу.

Максим опустил глаза на футляр с картой.

— Тогда к морю, — сказал он. — Если ты всё ещё захочешь.

— Захочу.

Она улыбнулась. Улыбка быстро исчезла, но Максим успел её увидеть.

— Это лучше.

— Ты обязательно напишешь?

— Попробую.

— Если письма будут читать, поставь знак. На полях. Нарисуй шесть лап у волка.

— Я не умею рисовать волков.

— Тогда просто шесть чёрточек.

Мира кивнула.

Максим понимал, что отец может прочитать письмо раньше него. Что Воронов может не позволить отправить его вообще. Но ещё один придуманный путь был лучше, чем ни одного.

— Когда дядя вернётся, расскажи ему, — сказала Мира.

— Расскажу всё.

— И передай, что я знаю: он бы приехал.

Максим уставился на свои руки.

— А я здесь. Всё видел.

— Я тоже видела, что ты делал.

— И ты всё равно уезжаешь.

— Да.

Впервые она не попыталась смягчить ответ.

Мира взяла его ладонь, осторожно обходя свежие рубцы.

— Но договор подписал отец. Не ты.

Максим молчал.

Сестра подвинула к нему тетрадь.

— Играйте с мамой. Когда руки пройдут.

— Без тебя?

— Мне будет легче знать, что вы играете.

Максим обнял сестру.

Сначала старался не задеть причёску. Потом прижал её так сильно, что одна прядь выбилась и легла ему на щёку.

Мира не стала поправлять.

Утром дорога блестела после дождя.

Во дворе стояли чужие кареты. Повозки с сундуками выстроились возле стены, и слуги переносили последние свёртки под надзором человека Воронова.

Сам глава Вестников Полуночи не приехал.

За невестой он прислал управляющего, охрану и двух сопровождающих. Отец не счёл это поводом отложить отъезд.

Мира спустилась по лестнице рядом с матерью.

На ней был тёмный дорожный плащ. У горла блестела застёжка, выбранная ювелиром.

На левом запястье больше не было тонкого браслета Громовых. Перед выходом Лев сам разомкнул его печать, а присланный мастер закрепил дорожный обруч Воронова. Мира не шевелилась, пока холодный металл затягивали вокруг руки.

Широкое серебро скрывалось под манжетой. Чужие знаки ещё не погасли.

Максим смотрел на металл. Мира заметила и натянула манжету ниже.

Отец говорил с управляющим возле первой кареты.

— Вещи опечатаны?

— Всё согласно описи, господин.

— До заставы успеете засветло?

— Если отправимся сейчас.

Мила стояла у нижней ступени, держась за руку гувернантки. Когда Мира подошла, девочка освободилась и обняла её за талию.

— Возьми рисунок.

Мира подняла голову.

Максим протянул сложенный лист. Он так и не нашёл человека, который мог бы его отправить.

— Дяде отдашь? — спросила Мила.

— Если увижу.

— Тогда не потеряй.

Мира убрала рисунок в небольшую сумку поверх книги. Мила следила за её руками до тех пор, пока застёжка не закрылась.

— Мне нужно идти, — сказала сестра.

— Я знаю.

Но девочка не отпускала.

Мать опустилась рядом и обняла обеих. Максим видел только край её лица: она плакала, не вытирая слёз.

Отец повернулся от кареты.

— Мирослава.

Она осторожно разомкнула руки Милы.

— Побудь с мамой.

Девочка кивнула.

Максим начал спускаться.

На средней ступени его остановил слуга.

— Господин велел остаться здесь.

— Я хочу попрощаться.

Лакей посмотрел вниз.

Лев уже видел их.

— Вы виделись вчера, Максимилиан.

Максим не ответил. Попытался пройти сбоку, но слуга поднял руку.

Мира подошла к лестнице.

— Я не сяду, пока не попрощаюсь с братом.

Отец посмотрел на неё.

Управляющий стоял у открытой дверцы. На лице у него не было ничего, кроме ожидания. Сопровождающая придерживала край своего плаща, чтобы он не касался мокрой земли.

Лев сделал короткий знак.

Слуга отступил.

Максим сбежал вниз.

Мира обняла его первой.

— Я приеду, — прошептал он.

— Хорошо.

— Не когда-нибудь. Как только смогу.

Она держала его за плечи и смотрела в лицо, словно старалась запомнить.

— Береги Милу.

— Буду.

— И маму.

— Буду.

— И себя тоже.

Последнее он не повторил.

Мира заметила.

— Максим.

— Постараюсь.

Она коснулась его волос.

Лев подошёл ближе.

— Пора.

Мира поцеловала брата в лоб и отпустила.

Подошла к матери, сжала её руки. Лада заговорила, но Максим не разобрал слов. Он видел, как Мира покачала головой, потом сказала что-то сама.

Мать закрыла глаза.

Дверца ждала открытой.

Когда сопровождающая потянулась к локтю Миры, та сама взялась за поручень.

Обернулась на последней ступеньке.

Максим поднял руку.

Сестра ответила тем же движением. На чужом браслете вспыхнула тонкая линия света.

Потом она села.

Дверцу закрыли.

Снаружи щёлкнул замок.

Максим бросился вперёд.

— Откройте!

Двое слуг удержали его прежде, чем он добежал до колеса.

— Господин Максимилиан…

— Её заперли!

Лошади тронулись.

Он вырывался, забыв о ладонях и ушибленном плече. Один из слуг перехватил его выше локтя; другой закрыл путь, стараясь не смотреть в лицо.

В окне появилась Мира.

Она прижала ладонь к стеклу.

Максим увидел её совсем близко — на расстоянии вытянутой руки. Потом карета повернула.

Между ними оказался слуга.

Потом другая повозка.

Потом ворота.

Он звал её, пока ещё видел окно.

Двор опустел не сразу.

Сначала уехала охрана. Потом повозки с приданым. Один из возчиков остановился, чтобы поправить ремень, и Максим с ненавистью смотрел на его спокойные руки.

Слуги отпустили мальчика, когда последняя повозка миновала ворота.

Лев поднялся в дом. Его собственный управляющий встретил его у дверей и спросил о распоряжениях для северной дороги.

Мила плакала у матери на плече.

Максим стоял возле ступеней. Плечо снова болело; он сорвал рукав, пока пытался вырваться. Под ногтями остались нитки чужой ткани.

Лада опустила Милу на землю и взяла её за руку.

Другую протянула сыну.

Максим подошёл.

Мать обхватила его ладонь осторожно, как в дни перевязок. Никто из них не оглянулся на отца.

В малой гостиной стоял новый рояль.

На пюпитре лежала тетрадь с последней страницей материнской мелодии. Возле окна осталось кресло Миры; под ним лежала короткая синяя лента, которой она прежде перевязывала книгу.

Максим поднял её и положил между нотными листами.

За окнами садовник снова принялся обрезать ветви.

Мать села рядом с Милой. Та долго не выпускала её руки.

Рояль оставался закрытым.

Глава 3

Весть с болот

В день, на который был назначен обряд, Максим достал карту.

Он знал дорогу до северной заставы и дальше — до болот. Знал, сколько дней занял бы путь у лёгкой кареты и насколько медленнее двигались повозки с приданым. Но за нарисованными воротами резиденции Воронова карта ничего не объясняла.

Мира уже должна была стать его женой.

Максим провёл пальцем по последнему отрезку дороги и убрал лист.

Вечером Лада велела не закрывать ставни в малой гостиной. Села у окна с шитьём, которого почти не касалась. Мила заснула у неё на коленях.

От Миры не было ни строки.

Вольфрам вернулся на следующий день, к вечеру.

Максим услышал во дворе знакомый голос и побежал вниз. У крыльца дядя передавал поводья конюху. На плаще засохла дорожная грязь.

— Где Мирослава? — спросил он, едва увидев мальчика.

Максим остановился на последней ступеньке.

— На севере. Обряд должен был быть вчера.

Вольфрам медленно снял перчатки.

— Лада дома?

Мать уже стояла в дверях.

В малой библиотеке Максим рассказал о договоре, о письмах, которые вернули, и о запертой карете. Лада не перебивала. Только когда он дошёл до её послания, сказала:

— Я сначала надеялась уговорить Льва. Потом он не выпустил ни одного письма. Даже просьбу Миры о карте.

Вольфрам выслушал их и попросил назвать день отъезда.

— Четыре дня в дороге, — сказал Максим. — Потом подготовка. Отец велел не спрашивать о сроках, но управляющий назвал дату.

Он взял книгу со стола, чтобы найти чистый лист. Вложенная закладка упала на пол.

— Она просила передать тебе кое-что.

Дядя поднял глаза.

— Что?

— Что знает: ты бы приехал.

Вольфрам положил ладонь на спинку кресла.

— Приехал бы.

Максим кивнул. Слова Миры наконец дошли до того, кому предназначались. От этого не стало легче.

— Есть письма от неё? — спросил дядя.

Лада покачала головой.

В коридоре раздались шаги. Старший лакей остановился в дверях.

— Господин Вольфрам, глава просит вас в кабинет.

Письмо с севера привезли, пока братья были у Льва.

Максим ждал в галерее. Мать сидела неподалёку; Мила уснула в детской. Когда посыльный прошёл мимо, Лада сразу поднялась.

— От Мирославы?

— Из канцелярии главы Вестников Полуночи, госпожа.

Управляющий принял пакет и постучал в кабинет. Дверь осталась открытой.

Отец разрезал конверт ножом. Вольфрам стоял у края стола, не сняв дорожного камзола.

— Что там? — спросила Лада с порога.

Лев дочитал страницу и посмотрел на брата.

— Воронов сообщает, что обряд не состоялся.

Максим шагнул в кабинет.

— Почему?

Отец не ответил ему.

Вольфрам взял письмо. Лада подошла ближе, и дядя прочёл вслух:

— «За два дня до назначенного бракосочетания Мирослава Громова покинула отведённые ей комнаты. Проведённые поиски позволяют заключить, что она утонула в восточном болоте. Тело обнаружить не удалось».

Мать схватилась за край стола.

Максим смотрел на бумагу. На сгибе застрял маленький кусочек сургуча; он был красным, как печать на договоре.

— Нет, — сказала Лада.

Вольфрам положил письмо.

— Лада, сядь.

— Она не могла…

— Тела не нашли, — произнёс Максим. — Там так написано.

Дядя повернулся к нему.

— Да.

— Значит, не знают.

— Не знают наверняка.

Лада попыталась взять лист, но пальцы не удержали бумагу. Вольфрам подхватил её под локоть и усадил в ближайшее кресло.

— Позовите лекаря, — сказал он управляющему. — И принесите воды.

Максим опустился возле матери.

— Мама, они не нашли. Ты слышишь?

Лада смотрела на него, словно не узнавала.

— Она просила меня…

Вольфрам поставил перед ней стакан. Мать коснулась его губами и отстранила.

Лекаря ждать не пришлось долго. Дядя помог Ладе подняться, отвёл её в комнату и оставался рядом, пока лекарь её осматривал. Максим стоял у изножья кровати и держал материнскую шаль.

Мила пришла из детской, когда в коридоре заговорили громче. Горничная остановила её у двери, но Вольфрам велел пропустить.

— Что с мамой? — спросила девочка.

— Ей стало плохо, — ответил он, присев перед Милой. — Пришло письмо о Мире.

— Она вернётся?

Вольфрам не отвёл взгляда.

— Мира исчезла. На севере думают, что она утонула, но мы пока не знаем, так ли это. Я поеду искать.

Мила посмотрела на брата.

Максим кивнул, хотя в горле стоял ком.

Девочка подошла к кровати и взяла мать за руку.

Лада повернула голову. На этот раз узнала её сразу.

Лев ждал возле лестницы.

Вольфрам вышел из комнаты, прикрыв дверь. Максим последовал за ним: лекарь велел дать матери отдохнуть.

— Что в остальных строках? — спросил дядя.

Лев передал ему лист.

— Разумеется, Воронов отказывается от обязательств. Ссылается на то, что брак не заключён.

Вольфрам прочёл до конца.

— Здесь ни одного имени из поисковой группы. Нет ни описания места, ни показаний свидетелей.

— Потребуем полный отчёт, — сказал Лев.

— Я сам поеду.

Отец поднял глаза.

— Завтра отправим официальный запрос.

— Запрос отправляй. Я выеду утром.

— Ты только что вернулся с границы.

— Именно поэтому больше не стану ждать.

Лев посмотрел на Максима.

— Иди к сестре.

Мальчик остался на месте.

Отец шагнул к нему, но Вольфрам поднял руку.

— Сейчас не надо.

Лев остановился.

— Поездку нужно согласовать, — произнёс он уже тише. — Я не позволю начать столкновение с Вороновым из-за неподтверждённых подозрений.

— Я еду выяснить, что случилось с моей племянницей. Со своими людьми и за свой счёт. Нападать на его дом я не собираюсь.

— Он может отказать тебе.

— Тогда мне придётся выяснить, что он скрывает.

Лев стиснул челюсти.

— Я не желал ей смерти.

Максим вцепился в шаль, которую всё ещё держал.

Вольфрам посмотрел на брата.

— Сейчас нужно установить, что с ней произошло.

— Тела нет. Она могла сбежать и сорвать соглашение.

— Могла сбежать, — ответил дядя. — Значит, будем искать живую.

Он вернул письмо.

— И не вздумай уничтожить переписку, которую не выпустил из этого дома. Я потребую её всю.

Отец промолчал.

Лада решила ехать с Вольфрамом.

Максим услышал об этом вечером и пришёл к ней, не дожидаясь разрешения. Мать сидела на кровати; горничная складывала рядом дорожное бельё.

— Ты больна, — сказал он.

— Мне уже лучше.

Это было неправдой. Лицо у неё оставалось серым, и, когда она вставала, приходилось держаться за спинку стула.

Вольфрам подошёл к двери.

— Лекарь осмотрит её утром, — сказал он Максиму. — Если дорога будет опасна, останется здесь.

— Я еду, — произнесла Лада. — Я не могу опять ждать письма.

Дядя не стал спорить при детях. Утром лекарь разрешил поездку с остановками и дал лекарства в дорогу.

Максим попросился с ними.

— Нет, — ответил Вольфрам. — Не сейчас.

— Я не буду мешать.

— Знаю. Но там мы должны искать Миру, а не думать, где оставить тебя на время поисков.

Мальчик отступил от двери.

— Мама едет.

— Да.

— Значит, ты не уверен, что она…

Он не сумел закончить.

Вольфрам положил ладонь ему на плечо.

— Я не считаю её гибель доказанной. Если появится что-то достоверное, ты узнаешь от меня.

К утру дядя успел договориться с Львом о людях, которые останутся рядом с детьми. Человек Вольфрама должен был сопровождать их днём и дежурить возле детских комнат ночью. Отец согласился — нехотя, при управляющем и лекаре.

У кареты Лада долго обнимала Милу. Потом притянула к себе Максима.

— Я напишу, — сказала она.

Он кивнул.

— Через Вольфа.

— Да.

Дядя сел на коня возле дверцы. В карете мать могла лежать; лекарства и тёплые одеяла положили рядом.

Максим смотрел вслед, пока охрана не скрылась за поворотом.

За завтраком отец велел ему выпрямиться.

Максим подчинился и больше не смотрел прямо перед собой.

Мила сидела рядом. Почти ничего не ела. Он отламывал хлеб маленькими кусочками и клал ей на край тарелки — так она хотя бы брала его в руки.

Вечером Максим оставался в детской, пока сестра не засыпала.

Иногда она просыпалась от собственных всхлипов и сразу спрашивала:

— Ты здесь?

— Здесь.

Он отвечал прежде, чем успевал понять, что задремал.

Человек Вольфрама сидел в коридоре. Под дверью виднелась полоска света; время от времени мужчина вставал и проходил до лестницы.

Максим слушал его шаги и снова закрывал глаза.

Первое письмо от Вольфрама пришло через несколько дней.

Дядя сообщил, что они добрались до резиденции Воронова. Лада была с ним. Поиски продолжались.

Максим прочёл лист дважды, потом отнёс Миле.

Она попросила прочитать вслух.

— А мама что-нибудь написала?

Внизу было несколько строк другим почерком.

Лада спрашивала, как они спят, велела слушаться лекаря и обещала обнять обоих, когда вернётся.

Мила провела пальцем по подписи.

— Это точно она?

— Да.

— Прочитай ещё.

Второе письмо пришло позднее. Вольфрам писал, что его люди осматривают окрестности, проверяют дороги и разговаривают с теми, кто мог видеть Миру.

Они задерживались.

Сестра ухватилась за это слово.

— Значит, ещё ищут.

— Да, — ответил Максим.

н складывал письма в отдельный ящик. Каждый вечер проверял, на месте ли они, хотя ключ держал при себе.

Отец получал другие сообщения.

Однажды из кабинета донёсся его голос:

— Если пропуск не возобновят, склады встанут. Сколько ещё мой брат собирается бродить по этим болотам?

Максим остановился.

Лакей у двери смотрел прямо перед собой.

Мальчик хотел войти. Уже представлял, что скажет: Вольф ищет не дорогу. Не сундуки. Не груз, который задержали на заставе.

Потом услышал, как отец переложил бумаги и задал управляющему следующий вопрос.

Максим поднялся к Миле.

Она сидела на кровати с расчёской, которую не могла провести через спутанные волосы.

Раньше ей помогала Мира.

Максим взял расчёску и начал с концов.

— Больно.

— Подожди. Я распутаю.

— Мира быстрее.

Он остановился.

— Я знаю.

Мила молчала, пока он разбирал узел пальцами.

Они вернулись через две недели с лишним.

Сначала во двор въехала охрана. Потом карета.

Максим сбежал по лестнице, но возле крыльца замедлился. Смотрел на дверцу, ожидая, кто выйдет следом за матерью.

Вольфрам спешился и открыл её сам.

Лада сидела, прижавшись к углу. Шаль была застёгнута под горлом. Она не посмотрела на дом, пока дядя не протянул ей руку.

Максим подошёл.

— Мама?

Лада увидела его и потянулась, но не сразу смогла встать.

Вольфрам помог ей выйти.

Мальчик подставил ладонь. Материнская рука была холодной.

— Где Мира?

Дядя повернулся к нему.

— Мы не нашли её.

Максим посмотрел внутрь кареты.

На противоположном сиденье лежали дорожное одеяло и небольшой свёрток.

Мила выбежала из дома, обняла мать за талию. Лада наклонилась к ней, но не смогла поднять. Вольфрам поддержал её под локоть.

— Сначала в дом, — сказал он.

Максим пошёл рядом.

В холле появился лекарь. Его вызвали заранее.

Только когда мать отвели наверх, мальчик снова приблизился к дяде.

— Вы больше не будете искать?

— Будем.

— Тогда зачем вернулись?

Вольфрам посмотрел на лестницу.

— Лада заболела. Ей нужен покой, а не ещё одна неделя в дороге. Мои люди остались на севере. Я буду получать от них сообщения.

Максим молчал.

Дядя снял перчатки.

— И я привёз то, что нужно проверить здесь.

В малой библиотеке Вольфрам положил на стол свёрток из плотной ткани.

Внутри лежал серебряный обруч.

Масим узнал его сразу. Широкий край, знаки возле замка. Только теперь металл разошёлся, и один конец был тёмным, неровным.

— Где нашли? — спросил Максим.

— На берегу. До нашего приезда, — ответил Вольфрам.

— Воронов отдал?

— После того как я потребовал показать всё найденное.

Максим протянул руку. Дядя не остановил.

Обруч оказался тяжелее, чем он ожидал. В углублениях возле знаков осталась грязь.

— Она его сняла? — спросил Максим.

— Замок разрушили магией.

— Мира?

— Этого пока не удалось установить.

Максим перевернул обруч.

— Но она могла его сломать?

— Могла.

Он резко поднял голову.

— И уйти дальше?

— Да.

— Значит, она жива.

Вольфрам подвинул к нему стул.

— Я очень хочу, чтобы так было. Но обруч говорит только о том, что удерживающее плетение разрушено.

Максим сел, не выпуская металл из рук.

— Что ещё вы нашли?

— Лично мы — ничего, что можно уверенно связать с Мирой. Люди Воронова показали место, где, по их словам, следы подходили к воде. К нашему приезду берег уже вытоптали. Потом были дожди.

— Они всё испортили?

— Многое.

— Нарочно?

Вольфрам помедлил.

— Не знаю.

Максим положил обруч на ткань. Металл стукнул о стол.

— А в доме искали?

— Осмотрели её комнаты, соседние помещения, выходы. Я поговорил с людьми, которые её видели.

— Воронов разрешил?

— Сначала возражал. Потом пришлось ему объяснить, что я не удовлетворюсь его письмом.

Максим посмотрел на дядю.

— Что они сказали? — спросил мальчик.

— Что Мира почти не выходила из отведённых ей комнат. Что охрана проверяла двери. Но о той ночи их рассказы расходятся.

— Значит, врут.

— Кто-то может врать. Кто-то не видел сам и повторяет чужие слова. Сейчас это проверяют.

Мальчик провёл пальцем по почерневшему краю.

— Он бил её?

Вольфрам не ответил сразу.

— Я не получил надёжного ответа на этот вопрос.

— А она могла убежать, если бы там было хорошо?

Дядя опустил глаза на обруч.

— Её привезли против воли и удерживали. Этого уже достаточно, чтобы захотеть уйти.

— Но он мог сделать ещё что-нибудь.

— Мог, — признал Вольфрам.

Максим встал.

— Ты сильнее его. Почему не заставил рассказать?

Вольфрам остался сидеть.

— Я потребовал бумаги, вещи и доступ к людям. Получил. Но заставить человека сказать слова — не то же самое, что узнать правду.

— Ты мог его убить.

Дядя поднял на него глаза.

— Мог.

— И не убил.

— Нет.

Максим снова схватил обруч.

— Он держал её там!

— Держал, — согласился Вольфрам. — Я не оправдываю его, Максим. Но если он причастен к исчезновению, мне нужно выяснить, что произошло и где искать Миру. Его смерть этого не расскажет.

Мальчик стиснул металл обеими руками.

Вольфрам поднялся и осторожно освободил его пальцы.

— Отдай. Здесь острый край.

Максим позволил забрать обруч.

— Маме показал? — спросил Максим.

— Да. Она попросила.

— Что сказала?

— Что Мира могла уйти.

Мальчик отвернулся.

Вольфрам завернул находку. Не стал убирать далеко — положил рядом с бумагами.

На столе лежали списки поселений, переправ и постоялых дворов. Возле нескольких названий стояли пометки.

Максим взял верхний лист.

— Что я могу сделать?

— Вспомнить всё, что Мира говорила перед отъездом. Кого называла, о чём спрашивала. Не только про дорогу.

— Я уже рассказывал.

— Тогда запиши. Иногда, когда пишешь, вспоминается то, что пропустил в разговоре.

Дядя подвинул чистую бумагу.

Максим сел.

Некоторое время он держал перо над листом. Потом написал имя сестры и день, когда она ушла из дома.

Лев ждал Вольфрама в холле.

Максим вышел из библиотеки следом за дядей и услышал:

— С поисками закончили?

— Нет, — ответил Вольфрам.

— Ты провёл там больше двух недель.

— Люди остались на месте.

Отец посмотрел на сына.

— Иди наверх.

Максим остановился, но не ушёл.

Лев снова повернулся к брату.

— Что с дорогой?

— Воронов не восстановил временные разрешения. Обряд не состоялся, и он ссылается на условия соглашения.

— Разумеется. Теперь ему удобно считать, что ничего не произошло.

Вольфрам молчал.

Отец подошёл ближе.

— На заставе стоят обозы. На юге ждут поставок. Я отдал ему дочь не для того, чтобы она сбежала в лес и сорвала всё соглашение.

Максим почувствовал, как стянуло горло.

На лестнице стояла Лада.

Она спустилась без шали и держалась за перила. Мила была на несколько ступеней выше, рядом с горничной.

— Повтори, — сказала мать.

Лев обернулся.

— Тебе нужно отдыхать.

— Что ты сейчас сказал?

— Ты слышала.

Лада спустилась ещё на одну ступеньку.

— Ты отдал её. Она просила не отправлять.

— Лада, хватит.

Отец шагнул к лестнице.

Вольфрам встал между ними.

— Не подходи.

Лев остановился.

— Ты привёз её в таком состоянии, — сказал он брату. — Я предупреждал, что эта поездка ничего не даст. Теперь она…

Вольфрам ударил его.

Коротко, без замаха.

Лев отступил, задел спиной столик. Ваза качнулась и упала; вода разлилась по ковру.

Охранник возле входа взялся за рукоять.

Вольфрам посмотрел на него.

Тот убрал руку.

Отец выпрямился. Кровь выступила на разбитой губе.

— Ты бросаешь мне вызов?

— Я сказал: не подходи к ней.

Максим никогда не видел дядю таким. Вольфрам стоял неподвижно, не опуская руки до конца. Лев не попытался ударить в ответ.

На лестнице всхлипнула Мила.

Дядя сразу повернул голову.

Лада держалась за перила обеими руками.

— Вольф, — произнесла она.

Он подошёл, подставил ей локоть.

— Пойдём наверх.

Максим взбежал к Миле. Взял её за руку и повёл вслед за матерью.

Лев остался возле опрокинутой вазы.

На этот раз он ничего не сказал им вслед.

Позже Максим нашёл дядю в гостевой комнате.

Вольфрам мыл руки над тазом. На костяшке оставался тонкий красный след.

— Ты его ударил.

Дядя посмотрел на него в зеркале.

— Да.

— Потому что он виноват?

Вольфрам вытер руки.

— Потому что разозлился.

Максим вошёл и закрыл дверь.

— Но он виноват.

— В том, что заставил Миру уехать, — да.

— Значит, заслужил.

Дядя положил полотенце.

— Я ударил его у вас на глазах. Мила испугалась. Ладе стало хуже. Не стану говорить тебе, что всё сделал правильно.

Максим сел на край стула.

Он думал о матери на лестнице. О том, как отец произнёс «отдал дочь», даже не посмотрев на неё.

— А если он опять подойдёт?

— Я не позволю ему причинить Ладе вред.

— Но не ударишь?

Вольфрам сел напротив.

— Я постараюсь не терять голову. Это не значит, что оставлю её без защиты.

Максим опустил глаза.

Некоторое время они молчали.

Потом мальчик спросил:

— Мама рассказала тебе про письма?

— Рассказала, — ответил Вольфрам.

— Она сначала не хотела писать. Пока ещё можно было.

— Она надеялась убедить Льва сама.

— А потом всё равно не смогла.

— Не смогла.

Максим сжал руки между коленями.

— Я всё время думаю, что надо было раньше. До того, как он стал проверять всё.

Вольфрам не возразил сразу.

За дверью прошла горничная. Звякнуло что-то на подносе.

— Я тоже думаю об этом, — сказал дядя.

Максим поднял голову.

— Если бы письмо дошло, ты бы приехал?

— Да.

— И забрал бы Миру?

— Я попытался бы не допустить её отезда.

— Ты опять не обещаешь.

— Потому что не знаю, что успел бы сделать. Но приехал бы.

Мальчик отвернулся.

Злость на мать никуда не уходила. Особенно теперь, когда она сама лежала и повторяла, что должна была спасти дочь. Максим хотел быть рядом с ней, но иногда вспоминал её первые отказы и не мог избавиться от мысли: тогда ещё было время.

— Она позволила, — сказал он.

Вольфрам наклонился вперёд.

— Лада просила отменить договор. Предлагала своё имущество. Пыталась отправить письма. Ты видел это.

— Но Мира всё равно уехала.

— Потому что Лев решил отправить её. Он запретил вам обращаться за помощью и заставил всех в доме подчиниться.

Максим потёр ладонь большим пальцем.

— Мама говорит, что должна была найти другой способ.

— Она будет говорить это и завтра. И послезавтра. Но от этих слов не появится способ, которого она тогда не нашла.

— Значит, никто ничего не мог?

— Нет. Не значит.

Вольфрам помолчал.

— Я не хочу, чтобы ты перестал задавать вопросы. Хочу, чтобы ты не требовал ответа только от неё.

Максим смотрел на старый шрам на ладони.

— Ты тоже не остановил.

— Не остановил, — ответил Вольфрам.

— Но ты не знал.

— Не знал.

Мальчик поднял голову.

Дядя не пытался объяснить, почему был далеко, сколько людей ждали его на юге и почему он не мог вернуться раньше.

— Мира не уехала бы добровольно, — произнёс Максим.

— Я понимаю.

— И если она убежала, то потому, что её заставили туда ехать.

— Да.

Максим сделал неровный вдох.

— А мама думает, что убила её.

Вольфрам покачал головой.

— Мы не знаем, погибла ли Мира. И Лада не сделала с ней того, чего теперь боится.

— Она тебе не верит.

— Пока не верит.

— Что мне сказать?

Дядя посмотрел на него внимательнее.

— Тебе не нужно сейчас убеждать её в том, с чем она сама не может справиться. Побудь рядом, если хочешь. Если тяжело — приди ко мне.

Максим не ответил.

Вольфрам подвинул стакан воды.

Мальчик взял его обеими руками.

Лада перестала спускаться к ужину.

Сначала велела передать, что устала после дороги. На следующий день сказала то же самое. Потом перестала объяснять.

Лекарь приходил утром и вечером.

Вольфрам разговаривал с ним и следил, чтобы назначения выполнялись. Пока Лада не могла вставать, он оставался в гостевом крыле. Управляющему собственного поместья отправил распоряжения и велел привозить сюда срочные бумаги. Когда Лев попытался войти к жене, дядя остановил его возле двери.

Максим не слышал всего разговора.

Отец ушёл.

Поиски продолжались.

В гостевой комнате лежали карты. Посыльные привозили сообщения с севера; люди Вольфрама проверяли переправы, постоялые дворы и поселения, до которых Мира могла добраться.

Обруч осмотрели отдельно.

Нового ответа это не дало.

Дядя показывал Максиму часть записей. Мальчик сверял названия с дорожными справочниками из библиотеки, переносил отметки на карту и переписывал собственные воспоминания.

Иногда ему казалось, что он упустил что-то важное. Слово Миры, вопрос, взгляд. Он перечитывал записи и начинал с первого дня.

Мила спрашивала, почему мать не встаёт.

— Она болеет, — отвечал Максим.

— Из-за Миры?

Он кивнул.

— Если Мира вернётся, мама поправится?

Максим посмотрел на неё.

— Я не знаю.

Сестра отвернулась.

Он уже ненавидел этот ответ, но другого не было.

В комнате Лады шторы оставались закрыты даже днём.

Горничная проветривала, потом снова задвигала ткань. На столике стояли вода, лекарства и чашка, из которой почти не пили.

Максим принёс бульон.

Попросил повара сделать не такой жирный. Взял маленькую чашку, чтобы мать не сказала, что ей слишком много.

Лада лежала лицом к стене.

— Мама.

Она повернулась не сразу.

Максим поставил поднос и подвинул кресло.

— Я принёс поесть.

— Оставь.

— Остынет.

Мать закрыла глаза.

Он сел.

За окном скребли ветки. В саду убрали большую часть опавших листьев, но возле стены ещё лежала мокрая куча.

— С переправы пришло сообщение, — сказал Максим.

Лада открыла глаза.

Он сразу понял, как это прозвучало.

— Ничего нового. Вольф только попросил проверить ещё одну дорогу.

Мать снова отвернулась.

Максим взял чашку, поставил обратно.

— Он всё ещё ищет.

— Знаю.

— И я помогаю с записями.

— Тебе нужно заниматься.

— Я занимаюсь.

— И спать.

Он посмотрел на край её подушки.

— Вольф сказал, я могу сегодня лечь раньше.

Лада чуть повернула голову.

— Тогда ложись.

Максим подвинул к ней поднос.

— Сначала выпей немного.

Мать не ответила.

Он не стал поднимать чашку без её согласия. Подождал.

Наконец Лада попыталась приподняться. Максим позвал горничную, и вместе они поправили подушки. Потом он придержал чашку, пока мать сделала несколько глотков.

Больше она не захотела.

Горничная забрала поднос и вышла.

Маким остался у кровати.

— Я должна была найти другой способ, — сказала Лада.

Так тихо, что он сначала не разобрал.

— Что?

— Передать письмо. Не через канцелярию. Не через пакет, который он мог вернуть.

Максим опустил глаза.

— Ты пыталась.

Мать сжала край простыни.

— Слишком поздно.

Он вспомнил разговор с дядей. Можно было повторить его слова о Льве, запретах и слугах. Но Лада всё это знала.

— Мира ждала от меня помощи, — произнесла она.

Максим долго смотрел на её руку.

Потом осторожно разжал пальцы, вцепившиеся в простыню, и взял их в свои.

— Я здесь, мама.

Она закрыла глаза.

Он поправил одеяло возле плеча, убрал со столика пустую чашку и вернулся в кресло.

Через некоторое время мать спросила:

— Мила поела?

— Немного.

— Она одна?

— С горничной. Я потом пойду к ней.

Лада кивнула.

Это был первый раз за день, когда она спросила о ком-то ещё.

Максим остался, пока её дыхание не стало ровнее.

Теперь он приходил каждый день.

Утром заглядывал перед уроками. После занятий узнавал, был ли лекарь. Вечером приносил еду; иногда почти всё уносили обратно.

Он научился различать, когда мать спит, а когда просто лежит с закрытыми глазами. Знал, какая подушка мешает ей плечу, когда нужно позвать горничную и где стоит свежая вода.

Вольфрам однажды застал его возле кровати с книгой на коленях.

— У тебя началось занятие, — сказал дядя.

Максим посмотрел на мать.

Лада не открыла глаз, но держала его за руку.

— Я немного позже.

Вольфрам подошёл.

— Я побуду с ней. Иди.

Мальчик не сразу встал.

Дядя подождал, пока Лада отпустит его пальцы, и занял кресло.

Вечером Максим снова вернулся.

Рояль в малой гостиной стоял закрытым. Мила держала заводную птицу возле своей кровати и редко её заводила.

На каждое письмо с севера мальчик смотрел прежде, чем прочитать: не знакомый ли почерк, не появилась ли среди чужих подписей подпись Миры.

Пока — нет.

Однажды Лада уснула, не отпустив его руки.

Максим попытался осторожно высвободить пальцы, чтобы поменять воду. Мать шевельнулась.

Он замер и дождался, пока она снова успокоится.

Чашка на столике была ещё наполовину полной.

За дверью тихо прошла горничная. Максим мог позвать её, но не стал.

Воду поменяют позже.

Он остался.

Глава 4

Огонь

К осени Максиму исполнилось тринадцать.

Лев распорядился отметить день рождения первого наследника приёмом в родовом поместье.

За неделю до назначенного вечера слуги начали выносить из большого зала мебель. Из кладовых достали серебро, заменили потемневшие свечи, развесили родовые знамёна. Повар выписал продукты, названия которых Максим слышал впервые. Управляющий дважды приходил уточнить, какой цвет камзола выбрал молодой господин.

Максим не выбрал никакого.

— Мне не нужен приём, — сказал он отцу.

Лев даже не оторвался от письма.

— Тебя об этом не спрашивали.

— Мама болеет.

— Твоя мать не обязана спускаться к гостям.

— А я обязан?

Отец положил письмо на стол.

— Ты первый наследник. Люди должны видеть, что с тобой всё в порядке.

Максим посмотрел на него.

С тех пор как пришла весть о Мирославе, прошло несколько месяцев. Её комната оставалась закрытой. Мать почти перестала выходить из своих покоев. Вольфрам продолжал искать хоть какое-нибудь подтверждение тому, что произошло на болотах.

Но гостям следовало показать, что в доме Громовых всё в порядке.

— Да, отец, — ответил Максим.

К вечеру большой зал наполнился голосами.

Максим стоял возле Льва, принимал поздравления и старался не смотреть на лестницу. Мать спустилась ненадолго, несмотря на возражения целителя. На ней было платье, которое прежде сидело плотно, а теперь пришлось ушивать. Мила держала её за руку.

Гости замечали бледность Лады и сразу переводили разговор на погоду, урожай или красоту убранства.

Мирославу почти никто не называл по имени.

Один из дальних родственников сказал:

— После столь тяжёлых обстоятельств особенно приятно видеть продолжение рода в добром здравии.

Лев принял эти слова с одобрением.

Максим промолчал.

Когда они сели за стол, Мила нащупала под скатертью его руку.

— Когда они уйдут? — прошептала она.

— Не скоро.

— А если ты скажешь, что устал?

— Тогда отец скажет, что я не устал.

Она задумалась.

— А если я скажу?

Максим впервые за вечер улыбнулся.

— Тебе, возможно, поверят.

Позже Лада ушла наверх. Мила отправилась с ней. Максим остался принимать пожелания силы, благоразумия и послушания.

Вольфрам не приехал.

Утром доставили его подарок и короткое письмо Максиму. Дядя писал, что находится во владениях Вестников Полуночи: удалось найти человека, который видел Мирославу после её приезда. Пока неизвестно, согласится ли тот говорить.

В конце стояло:

«С днём рождения. Знаю, что ты не любишь длинных поздравлений. Остальное скажу при встрече».

Максим перечитал письмо перед сном.

Потом ещё раз.

Время шло, хотя в комнате матери это было почти незаметно.

В саду убрали опавшие листья. Затем листья снова легли на дорожки. По утрам на стекле появлялась изморозь. Слуги сменили лёгкие покрывала на зимние, а Миле принесли новое платье: старое стало коротким.

Максим тоже вырос. Портной недовольно мерил ему рукава и говорил, что молодой господин не способен хотя бы месяц оставаться одного роста.

Лада иногда улыбалась, когда он пересказывал ей подобные мелочи.

В хорошие дни она садилась у окна, просила открыть шторы и спрашивала о занятиях. В плохие — отворачивалась к стене и почти ничего не ела.

Максим научился различать эти дни по голосу горничной.

— Госпожа сегодня пила чай, — говорила та, и он поднимался по лестнице быстрее.

Или:

— Целитель просил не тревожить её до вечера.

Тогда Максим всё равно приходил, но оставался в кресле и не задавал вопросов.

Он больше не пытался заставить мать съесть всю тарелку. Уговаривал на несколько ложек, приносил воду, читал вслух, когда она соглашалась слушать.

Мила часто приходила вместе с ним. Устраивалась на ковре, раскладывала деревянных животных и рассказывала матери, кто из них сегодня заболел, сбежал или отказался подчиняться остальным.

Лада слушала.

Иногда даже принимала участие.

— А почему лошадь должна жить вместе с волком?

— Потому что они договорились, — объясняла Мила.

— А если волк передумает?

Девочка поднимала голову.

— Тогда я ему скажу.

Максим смотрел на мать и запоминал такие минуты.

Однажды Лада попросила Милу принести рисунки. Девочка сбегала в детскую и вернулась с целой стопкой. Разложила листы на одеяле, объясняя, почему у лисы синие уши, а птица больше дерева.

— Она близко, — сказала Мила. — А дерево далеко.

— Тогда всё правильно, — ответила мать.

И засмеялась, когда девочка показала следующий лист.

Максим не видел рисунка. Он смотрел на Ладу.

Несколько мгновений она была совсем прежней.

Вольфрам приезжал при любой возможности.

Но возможности не подчинялись ни желанию Максима, ни состоянию Лады.

От Каменного Предела до родового поместья Громовых было два дня обычного пути. Даже если дядя отправлялся сразу после получения письма, на следующий вечер его ещё не следовало ждать. Без отдыха дорогу можно было пройти быстрее, но возвращаться подобным образом каждый раз было невозможно.

До болот и владений Вестников Полуночи добираться четыре дня.

Максим начал считать не только дни отсутствия Вольфрама, но и дни, которые тот проводил в дороге.

Иногда получалось, что дядя ещё не достиг места, где его ждали, а Максим уже сердился, что от него нет новых известий.

Понимание не делало ожидание легче.

Вольфрам писал. Присылал Максиму сведения, которые считал достаточно надёжными, чтобы ими поделиться. Для Милы в конвертах находились отдельные листки: о лошадях, о лисе возле шахтёрского посёлка, о щенке, который прогрыз ремень на сумке управляющего.

Она отвечала рисунками. Однажды изобразила щенка вместе с остатками сумки и попросила передать ему, что так делать нельзя.

Письма Ладе приходили отдельно.

Максим принёс матери такой конверт и задержался возле кровати.

— Там что-нибудь о Мире?

Лада осторожно провела пальцем по печати.

— Если есть новые сведения, Вольф сообщит и тебе.

— Можно я прочту?

Она подняла на него глаза.

— Нет, Максим.

Он смутился.

— Я не хотел…

— Я знаю.

Лада положила письмо на одеяло, не открывая.

— Но не всё, что люди пишут друг другу, предназначено для остальных. Даже для тех, кого они любят.

— Значит, это личное?

— Да.

Он кивнул и отошёл к окну.

Когда обернулся, мать уже читала. На её лице появилось выражение, которого он давно не видел: печальное, но не опустошённое.

Максим больше не просил показать ему эти письма.

Во время одного из приездов Вольфрам остался на два дня.

Миле он привёз краски, тонкие кисти и папку с плотной бумагой. Девочка открыла её прямо в передней, ещё до того, как дядя успел снять дорожный плащ.

— Ты помнишь?

— Ты написала об этом в трёх письмах.

— В двух.

— В третьем ты сообщила, что прежняя кисть совсем испортилась.

Мила нахмурилась, припоминая, потом прижала папку к груди.

Максиму досталась тетрадь с чистыми плотными страницами.

— Для записей.

— У меня есть тетради.

— Эту можешь не показывать наставникам.

Максим провёл большим пальцем по краю обложки.

— А тебе?

— Если захочешь.

Для Лады Вольфрам привёз мягкую тёплую шаль. Не стал разворачивать её перед всеми или ждать, что мать обрадуется подарку. Отдал горничной, попросив отнести в покои.

Позже Максим увидел, как дядя сам укрыл Ладе плечи.

Она сидела у окна. Руки лежали на коленях, и мать, прежде всегда замечавшая появление детей, не сразу подняла голову.

— Тебе незачем было заезжать, — сказала она. — У тебя есть свои дела.

— Есть.

Вольфрам придвинул кресло.

— Но сейчас я здесь.

Он не обещал, что всё исправит. Не просил её держаться.

Просто сел рядом.

Мила устроилась на ковре с новой бумагой. Некоторое время старательно рисовала, потом подняла лист.

— Это волк.

Максим посмотрел на длинную шею и тонкие ноги.

— Больше похож на лошадь.

— Он ещё маленький.

Лада опустила взгляд на рисунок.

— Тогда ему можно простить длинные ноги.

Мила удовлетворённо кивнула и вернулась к работе.

Мать улыбнулась.

Ненадолго, почти незаметно — но по-настоящему.

Вольфрам увидел это. Ничего не сказал, только остался в кресле, хотя принесённые управляющим бумаги так и лежали нераскрытыми на столике.

На следующий день дядя занимался с Максимом в пустой галерее.

Поставил на стол медную чашу, налил немного воды.

— Не пытайся сделать много. Сначала пойми, что именно делаешь.

Максим вытянул руку.

Он знал определения. Мог объяснить различие между родовым даром и личной способностью, перечислить основные виды защитных плетений, назвать признаки магического истощения.

Но вода оставалась неподвижной.

— Я чувствую силу, — сказал он.

— Где?

— Здесь.

Максим коснулся груди.

— А что происходит, когда ты пытаешься направить её?

— Она становится сильнее.

— Не сильнее. Беспорядочнее.

Вольфрам встал рядом.

— Не выталкивай её. Найди самое слабое движение, которое способен удержать.

На краю чаши вспыхнула искра.

Максим вздрогнул. Вода плеснула через край.

— Ещё раз, — спокойно сказал дядя.

К концу занятия ему удалось вызвать тонкую дрожь на поверхности воды и прекратить её по собственной воле.

Это было немного.

Но впервые он знал, что получилось не случайно.

— Ещё раз? — спросил он.

Вольфрам посмотрел на его руку.

— На сегодня достаточно.

— Я не устал.

— Ты уже начал торопиться. Последнее движение было сильнее, чем требовалось.

Максим хотел возразить, но вспомнил, как вода плеснула через край.

— Завтра продолжим?

Дядя помолчал.

— Завтра мне придётся уехать.

Утром Максим застал его в передней. Слуга затягивал ремни на дорожном сундуке. Вольфрам говорил с человеком, приехавшим ночью из Каменного Предела.

Когда посланник отошёл, Максим спросил:

— Опять из-за Миры?

— Нет. В одной из шахт обрушилась часть выработки.

— Ты не можешь послать кого-нибудь?

— Людей уже послали. Но внизу остаются рабочие, а старое защитное плетение мешает разобрать завал. Если его снять неправильно, обрушится следующий участок.

Максим посмотрел на приготовленный плащ.

— Значит, ты нужен там сам.

— Да.

За окнами ждали осёдланные лошади.

До Каменного Предела было два дня обычного пути. Вольфрам собирался добраться быстрее.

— А когда продолжим? — спросил Максим.

— Когда вернусь.

— Ты всегда так говоришь.

Вольфрам не стал возражать.

— Знаю.

Максим опустил глаза.

— Мама вчера почти не плакала.

Дядя некоторое время молчал.

Потом положил перчатки на сундук и подошёл ближе.

— Я тоже это видел.

— Тогда останься ещё на день.

— Если бы речь шла только о бумагах, я бы остался.

Он не повысил голоса.

— Но под завалом люди. Я не могу попросить их подождать, пока мне станет легче уехать.

Максим кивнул не сразу.

— Я поговорю с твоими наставниками, — продолжил Вольфрам. — А до моего возвращения повторяй только то движение, которое сумел остановить. Не усиливай его.

— Даже если получится?

— Особенно если получится. Ты должен знать, что можешь прекратить упражнение, прежде чем начнёшь большее.

Он коснулся плеча племянника.

— И продолжай записывать. Не определения из учебника. То, что чувствуешь сам.

Наставники не спешили менять занятия.

По распоряжению Льва Максим изучал историю, законы кланов, счёт, естественные науки и устройство родовых обязательств. Утром занимался с оружием. Учился терпеть усталость, сохранять стойку после удара, выполнять приказ без промедления.

Его хвалили за выдержку.

За точность ответа.

За способность не пожаловаться.

Когда он спросил, почему почти не занимается самой магией, наставник велел сначала освоить её основания.

— Сила без дисциплины опасна, господин Максимилиан.

— А без практики?

— Программа утверждена вашим отцом.

На этом разговор закончился.

Максим продолжал упражняться сам.

Иногда получалось. Иногда вода в медной чаше оставалась неподвижной. Однажды он рассердился, и по краю пробежал разряд, оставивший тёмную отметину.

Он долго смотрел на неё.

Потом записал в тетради:

«Когда злюсь, сила приходит быстрее. Остановить труднее».

Лев тоже часто уезжал.

На заседания совета, в другие резиденции, к торговым заставам. Принимал посланников, проверял договоры, разбирал споры старших ветвей рода.

Его отсутствие не было необычным.

Иногда Максим узнавал об очередном отъезде только по тому, что место во главе стола оставалось пустым.

В эти дни в доме становилось тише.

Не потому, что никто не разговаривал.

Напротив.

Мила переставала понижать голос. Слуги реже вздрагивали от шагов в коридоре. Лада могла попросить оставить дверь открытой и не опасаться, что это сочтут недостатком порядка.

Максим не называл это облегчением.

Но чувствовал его.

От Вольфрама пришло письмо.

Рабочих удалось вывести. Двое получили тяжёлые ранения, но целитель считал, что оба выживут. Дядя оставался в Каменном Пределе: нужно было укрепить выработку, проверить остальные участки и решить, где разместить людей, чьи дома пострадали при оседании земли.

Максим прочёл письмо вслух для матери.

— Он скоро приедет? — спросила Мила.

— Написал, что постарается.

— Значит, скоро.

Лада протянула руку к дочери. Девочка прижалась к её коленям.

— Там его тоже ждут, — тихо сказала мать.

Максим слоил письмо.

Он представлял людей под завалом. Пытался представить, каково это — лежать в темноте и знать, что человек, способный помочь, ещё в дороге.

Сердиться на дядю становилось стыдно.

Но перестать ждать не получалось.

Вечером, когда Лев снова покинул поместье, Максим задержался у матери.

Лада почти не притронулась к ужину, но попросила рассказать о занятиях.

Он рассказал о медной чаше.

— Вольф сказал, что я тороплюсь.

— Он и раньше это говорил.

— Раньше — о другом.

— Возможно, не совсем о другом.

Она улыбнулась.

Максим сел ближе.

За окнами шёл дождь. На дорожках блестели лужи, и в саду давно никого не было. Вольфрам собирался приехать, но точного дня не назвал.

— Сегодня ты поспишь у себя, — сказала Лада.

— Я могу остаться.

— Знаю.

Она поправила ему волосы.

— Но мне будет спокойнее, если ты выспишься.

— А тебе?

— Мне тоже нужен сон.

Максим посмотрел на чашку возле кровати.

— Позвать горничную?

— Она скоро придёт.

Он поднялся, но задержался у двери.

— Я утром зайду.

— После завтрака.

— До занятий.

Лада вздохнула.

— До занятий.

Он поцеловал её в щёку и вышел.

Разбудили его не крики.

Сначала кто-то долго, настойчиво стучал.

Максим открыл глаза, не понимая, почему в комнате так темно.

— Господин Максимилиан!

Он сел.

За дверью послышался кашель.

— Нужно выходить. Немедленно.

Слуга вошёл, едва Максим отозвался. В руках у него была одежда, но Максим уже почувствовал дым.

— Где горит?

— В восточном крыле.

Он встал.

— Мила?

— За ней пошли.

— Кто?

Слуга попытался набросить ему на плечи плащ.

Максим отстранил его и выбежал в коридор.

Дым ещё держался под потолком, но воздух уже щипал горло. Внизу звонил колокол. Люди перекликались, спрашивали о ключах и лестницах.

Дверь в комнату Милы была открыта.

Воспитательница пыталась надеть на девочку платье. Мила плакала и никак не могла попасть рукой в рукав.

— Не нужно, — сказал Максим. — Заверните её.

Он снял с кровати покрывало.

— Максим, где мама?

— Сейчас выйдем.

— А мама?

Он не ответил.

Воспитательница закутала девочку. Максим взял сестру на руки и пошёл к боковой лестнице.

Мила обхватила его за шею.

— Не отпускай.

— Не отпущу.

За ними шли слуга и воспитательница. На повороте кто-то попытался направить их к главной лестнице, но оттуда уже несло жаром.

Максим повернул в другую сторону.

Он знал эту дорогу. Здесь выносили бельё и заносили дрова. Узкая лестница заканчивалась дверью в хозяйственный двор.

На последних ступенях он закашлялся и едва не оступился.

Слуга поддержал его под локоть.

На улице шёл дождь.

Максим вынес Милу под каменный навес и передал воспитательнице.

— Отведите её к воротам.

Девочка сразу вцепилась в его рукав.

— Ты куда?

— Я сейчас.

— Нет!

Он присел перед ней.

— Останься с ней. Пожалуйста.

Мила смотрела на него огромными мокрыми глазами.

Максим высвободил рукав.

— Не оставляйте её одну, — сказал он воспитательнице.

И побежал обратно.

Слуга догнал его у двери.

— Господин, нельзя!

Максим рванулся.

— Мать там!

— За госпожой пошли!

— Кто?

Мужчина схватил его за плечи и попытался оттеснить от входа. Максим сбил руку, толкнул его и проскочил внутрь.

Теперь дым опустился ниже. В галерее почти ничего не было видно. Максим прикрыл рот рукавом, добрался до поворота и услышал голос матери.

Не слова.

Крик.

Он бросился на звук.

Двое слуг перегородили ему дорогу. Один нёс пустое ведро, другой поддерживал обожжённую руку.

— Назад! Там не пройти!

Максим попытался проскочить между ними.

Его схватили поперёк груди.

— Господин, послушайте…

Он ударил локтем, вывернулся из захвата и оттолкнул мужчину к стене. Второй удержал его за рукав. Максим резко повернулся, освобождая руку так, как делал на занятиях, и оставил в чужих пальцах разорванную ткань.

Не думал, куда попал.

Не слышал, что ему говорили.

За аркой стоял огонь.

Пламя поднималось по деревянным панелям, тянулось вдоль потолка, перебрасывалось с одной портьеры на другую. Дальняя часть коридора исчезла в дыму. Там находилась дверь в материнские покои.

Максим шагнул вперёд.

Жар ударил в лицо, заставив зажмуриться. Он заслонился рукой и сделал ещё шаг.

— Мама!

Ему показалось, что она ответила.

Он попытался пройти вдоль стены, где огонь был ниже. Прижался плечом к камню, наклонил голову и двинулся боком.

Два шага.

На третьем над ним вспыхнула ткань. Пламя скользнуло по рукаву, ожгло запястье. Максим отдёрнул руку, сбил огонь о стену и попятился, не сумев вдохнуть.

Из-за арки снова донёсся крик.

Он вернулся к проходу.

В этот раз пригнулся ниже. У самого пола ещё можно было видеть тёмные плиты. Нужно было только добраться до двери. Там он позовёт кого-нибудь. Откроет окно. Найдёт другой выход.

Максим опустился на колено, прикрыл лицо остатком рукава и пополз.

Дым въедался в глаза. На губах чувствовалась сажа. Он продвинулся дальше, чем прежде, нащупывая ладонью швы между плитами.

Впереди что-то треснуло.

Горящий обломок упал перед самым лицом.

Максим отшатнулся и ударился спиной о стену. Искры попали на рубашку. Он смахнул их, почти не замечая боли, и снова потянулся вперёд.

Дышать было нечем.

Он закашлялся так сильно, что на мгновение перестал видеть коридор. Пришлось отползти к арке, туда, где ещё оставался воздух.

Слуга подбежал к нему.

— Нужно выйти!

Максим оттолкнул протянутую руку.

— Принеси воды!

— Господин…

— Воды!

Он поднялся, держась за стену.

Сила была рядом.

Он чувствовал её так ясно, как никогда прежде.

Нужно было только направить.

Максим вытянул руки, пытаясь вспомнить голос Вольфрама.

Не выталкивай её.

Но мать была там.

Он толкнул.

По стене пробежал разряд. Ударил в металлическое крепление светильника. Светильник сорвался, упал в огонь, рассыпавшись искрами.

Проход не открылся.

Максим сжал зубы и попытался снова.

На этот раз сила пошла через обе руки. Воздух дрогнул, пламя качнулось, и он увидел узкую полосу пола.

Бросился вперёд.

Огонь сомкнулся почти сразу.

Максим заслонил лицо. Рукав вспыхнул у локтя. Он отступил, ударяя рукой о бедро, пока ткань не погасла.

Кожа болела.

Он знал это где-то в стороне от всего происходящего. Как знал, что на полу разбитое стекло и что в коридоре слишком жарко.

Но мать всё ещё звала.

— Я здесь! — крикнул он. — Мама, я здесь!

Слуга вернулся с ведром.

Максим вырвал его из рук и плеснул воду на себя. Холод на мгновение вернул дыхание. Рубашка прилипла к плечам.

— Не ходите туда!

Он уже шагнул в огонь.

ВОЛЬФРАМ

В ту минуту, когда в доме ещё только поднимали тревогу, Вольфрам подъезжал к восточным воротам.

Он почувствовал разрыв защитного контура.

Он придержал коня.

Нарушение не было похоже на обычную неисправность. Часть плетения исчезла сразу, словно её вырезали из общей сети.

Со стороны поместья ещё не доносилось криков.

Вольфрам послал коня вперёд.

Незадолго до полуночи он въехал во двор. У ворот охранник начал что-то говорить, но Вольфрам уже увидел дым над восточным крылом.

— Поднимайте людей. Выводите всех.

Он спрыгнул с коня, бросив поводья подбежавшему слуге.

— Дети где?

Тот не успел ответить.

Вольфрам вошёл через служебную галерею. Здесь ещё можно было дышать, но дальше дым густел с каждым шагом. Кто-то нёс ведро навстречу, кто-то пытался открыть заклинившую дверь.

— Где госпожа?

— В своих покоях, господин…

Вольфрам больше не слушал.

У поворота огонь уже перекрыл проход.

Он поднял защиту и пошёл сквозь пламя.

Ладу он нашёл возле её кровати.

Кровь была не только на платье. Она пропитала ковёр под ней, темнела на разорванной ткани, которой Лада пыталась прижать рану.

Вольфрам опустился на колени.

— Лада.

Она приоткрыла глаза.

Он осторожно приподнял её, удерживая голову и плечи, и направил силу в повреждённое тело.

Кровотечение. Дыхание. Сердце.

Сначала самое опасное.

Он менял плетения, не позволяя огню приблизиться, пытался закрыть раны и удержать жизнь, которая уходила быстрее, чем он успевал исправлять разрушенное.

Лада застонала.

— Прости.

Он ослабил одно воздействие и усилил другое.

Её пальцы коснулись его запястья.

— Вольф…

— Не говори. Я здесь.

Он просунул руку ей под колени.

— Сейчас вынесу тебя.

Она едва заметно покачала головой.

— Не надо.

— Надо.

Он знал, насколько тяжело она ранена.

Знал — и всё равно искал другой способ.

Лада смотрела на него. Вольфрам понял, что она видит всё: и его бесполезные попытки, и то, как он отказывается остановиться.

Из-за двери донёсся крик.

— Мама!

Лада вздрогнула.

— Максим…

Вольфрам повернул голову.

Мальчик был близко. Слишком близко к огню.

— Я заберу вас обоих.

Лада сжала его рукав.

— Детей.

— Сначала тебя.

— Нет.

Он снова попытался поднять её.

Она вскрикнула, и Вольфрам замер.

Несколько мгновений они только смотрели друг на друга.

Потом он наклонился и поцеловал её.

Осторожно, почти невесомо.

Лада ответила едва ощутимым движением губ. Её ладонь ненадолго задержалась возле его лица.

За дверью Максим закричал снова.

— Спаси… — прошептала она. — Защити детей.

Вольфрам покачал головой.

Он не мог оставить её.

Даже теперь, когда чувствовал под ладонью всё более редкие удары сердца, не мог заставить себя разжать руки.

Лада смотрела на него, пока он наконец не ответил:

— Обещаю.

Её пальцы ослабли.

Он почувствовал остановку сердца и сразу направил новую волну силы.

Один удар.

Пауза.

Он попытался ещё раз.

Ничего.

— Лада.

Имя прозвучало так тихо, что почти потерялось в треске огня.

Вольфрам прижал её к себе.

По щеке скатилась слеза. Он не вытер её.

Несколько мгновений сидел неподвижно, удерживая женщину, ради которой возвращался всю жизнь.

Потом за стеной раздался кашель Максима.

Вольфрам закрыл глаза.

Осторожно уложил Ладу, накрыл своим плащом. Его рука задержалась возле её лица.

Но дети ещё были живы.

Он поднялся.

МАКСИМ

Максим снова пытался удержать защиту перед собой.

Воздух дрожал возле вытянутых ладоней. На мгновение жар становился слабее, и он делал шаг. Затем плетение распадалось. Огонь заставлял отступить, но каждый раз Максим возвращался к тому же месту.

Он больше не слышал мать.

От этого торопился ещё сильнее.

— Мама!

Нужно было дойти.

Не ждать, пока кто-нибудь другой попробует. Не выходить во двор. Не слушать людей, которые говорили, что нельзя.

Она могла потерять сознание.

Могла лежать совсем близко к двери и не иметь сил позвать.

Максим попытался раздвинуть огонь руками, направляя силу в стороны. Пламя взметнулось выше. С потолка посыпались искры.

Он не отступил, пока не кончился воздух.

Потом согнулся от кашля, упёрся ладонью в стену и снова поднял голову.

— Мама, ответь!

Кто-то опять схватил его сзади.

Максим рванулся, ударил — и на этот раз не освободился.

— Довольно.

Он узнал голос прежде, чем обернулся.

Вольфрам стоял рядом.

На его одежде была кровь.

Максим посмотрел ему за спину.

— Где мама?

— Мы выходим.

— Где она?

Дядя не ответил.

Максим бросился мимо него.

Вольфрам перехватил его, прижав руки к телу. Подросток упёрся ногами в пол, резко повёл плечом, пытаясь разорвать захват.

Дядя удержал.

— Отпусти!

— Нет.

— Я сам дойду!

Максим ударил его плечом, попытался освободить локоть. Вольфрам закрыл их защитой и поднял его, не оставив возможности упереться в пол.

Это было унизительно, страшно — и совершенно бесполезно.

Максим продолжал бороться.

— Ты должен вернуться!

Дядя нёс его к выходу.

— Она там! Ты слышишь?!

— Слышу.

— Тогда поставь меня!

Вольфрам ничего не ответил.

Не велел замолчать. Не пригрозил наказанием.

Только крепче удержал, когда Максим снова попытался вырваться.

Под навесом Вольфрам поставил его на землю.

Максим сразу повернулся к дому.

Дядя не пустил.

— Где она?

Вольфрам посмотрел на него.

— Умерла.

— Нет.

— Максим…

— Ты её оставил!

— Я был с ней.

— Тогда почему не вынес?!

Вольфрам попытался ответить, но сначала только вдохнул.

Максим ударил его в грудь.

Дядя не отстранился.

— Ты мог! Ты всегда можешь!

— Не в этот раз.

— Ты врёшь!

Ещё один удар.

Вольфрам позволил ему ударить.

Но когда Максим снова рванулся к двери, удержал за плечи.

— Я пытался спасти её.

— Плохо пытался!

Лицо дяди дрогнуло.

Он не стал спорить.

— Она умерла у меня на руках.

Максим смотрел на кровь на его рубашке.

— Ты должен был вынести её к целителю.

— Ей уже нельзя было помочь.

— Откуда ты знаешь?!

— Знаю.

Вольфрам произнёс это с таким трудом, что Максим на мгновение замолчал.

— Последним, о чём она попросила, было спасти вас.

— Я не просил!

— Знаю.

— Я хотел к ней!

Дядя сжал его плечи, потом немного ослабил хватку.

— Я тоже не хотел уходить.

Максим поднял глаза.

Впервые за всё это время посмотрел ему в лицо, а не на кровь, не на обожжённый рукав, не на огонь за спиной.

Вольфрам не выглядел человеком, который справился.

Он просто стоял между Максимом и дверью, не позволяя вернуться.

Воспитательница привела Милу от ворот, когда увидела, что Вольфрам вынес её брата.

Девочка высвободила руку и подошла ближе.

— А мама?

Вольфрам опустился перед ней.

Максим смотрел на мокрый край его рукава.

— Она не придёт

Едва шевеля губами произнёс Максим.

Девочка нахмурилась.

— Нет.

Вольфрам протянул руку.

Она не подошла.

— Мы её ждём.

Максим отвернулся.

Мила посмотрела на него, потом на дом.

— Мы же её ждём?

Он присел рядом и обнял сестру.

Теперь она плакала вслух.

Вольфрам велел подать экипаж и позвать целителя.

Одному из своих людей поручил оставаться возле восточного крыла. Сохранить всё, что уцелеет в покоях Лады, когда туда станет возможно войти. Не оставлять их без охраны.

Другого отправил узнать, все ли вышли из дома.

Сам вернулся к детям.

Они сидели под навесом. Мила дрожала под покрывалом. Максим смотрел на огонь и не замечал, как целитель осматривает его обожжённые ладони.

— Поверните руку, господин Максимилиан.

Он не пошевелился.

Вольфрам осторожно взял его за запястье и помог целителю.

Когда мазь коснулась кожи, Максим вздрогнул.

Только теперь боль становилась отчётливой.

Обожжены были не только руки. Целитель разрезал рукав, осмотрел плечо и велел принести чистую ткань. Несколько раз прислушался к дыханию мальчика.

— Его нужно увезти от дыма.

— Экипаж готовят, — ответил Вольфрам.

— И следить за ним до утра. Если кашель усилится…

— Вы поедете с нами.

Целитель кивнул.

Максим поднял голову.

— Куда?

Вольфрам назвал другую резиденцию Громовых.

— Здесь оставаться нельзя.

— Мама здесь.

Дядя не ответил сразу.

— Тут останутся мои люди. Я вернусь.

Максим посмотрел на восточное крыло.

Из окон вырывалось пламя. Кто-то кричал, чтобы отнесли лестницу дальше от стены.

Мила прижалась к нему сильнее.

Он ничего больше не сказал.

Лев вернулся, когда экипаж уже подвели к воротам.

Сначала поговорил с управляющим. Выслушал несколько сбивчивых докладов. Посмотрел на восточное крыло.

Потом подошёл к Вольфраму.

— Лада?

— Умерла.

Лев задержал взгляд на крови на его одежде.

— Дети?

— Живы.

— Куда ты их везёшь?

— Отвезу их пока в Озёрную резиденцию. Здесь им оставаться нельзя.

Лев посмотрел на экипаж.

Максим сидел внутри, обнимая Милу.

— Пусть управляющий подготовит комнаты.

— Уже отправили человека.

— О случившемся доложишь мне отдельно.

Вольфрам помолчал.

— Когда дети будут в безопасности.

Лев поднял глаза.

На мгновение показалось, что он собирается возразить.

Но за их спинами с грохотом обрушилась часть крыши. Люди закричали, оттаскивая друг друга от стены.

Лев повернулся к управляющему.

Вольфрам больше не ждал.

Он сел напротив детей. Целитель сперва разместился рядом с кучером; у ворот, заметив проступившую на повязке кровь, Вольфрам велел остановить карету и пересадил его к Максиму.

Мила почти сразу потянулась к дяде.

— Ты поедешь с нами?

— Да.

— Не уедешь?

Вольфрам взял её холодную руку.

— Сегодня я с вами.

Большего обещать не стал.

Максим смотрел в окно.

— Ты вернёшься за ней?

— Да.

— Не оставишь там?

— Не оставлю.

Мальчик кивнул, но на дядю не посмотрел.

Карета тронулась.

Поместье оставалось за стеклом: огонь в окнах, мокрые люди во дворе, свет факелов возле ворот. Там были комнаты матери и Мирославы, лестницы, по которым он бегал ещё утром, коридор, через который так и не сумел пройти.

Мила уснула не сразу.

Несколько раз поднимала голову, спрашивая, здесь ли Максим.

Он каждый раз отвечал.

Вольфрам сидел напротив. Не пытался заговорить, не велел мальчику перестать смотреть назад. Только придерживал покрывало на плечах Милы, когда экипаж встряхивало на неровностях дороги.

Максим чувствовал под повязками боль.

Во время пожара сила пришла.

Не тогда, когда он читал о ней в учебнике. Не на занятии, где можно было повторить упражнение.

Она пришла, когда мать кричала за огнём.

И он не сумел ею воспользоваться.

Он посмотрел на Вольфрама.

Дядя был сильнее всех, кого Максим знал. Но теперь сидел перед ним в чужой крови, с обожжённым рукавом и неподвижным лицом.

Максим отвернулся.

Впереди их ждала другая родовая резиденция.

Не дом Вольфрама.

Не новая жизнь.

Просто место, где этой ночью они не сгорят.

Он поправил покрывало на сестре и положил ладонь ей на спину, чувствуя ровное дыхание.

Пока что этого было достаточно, чтобы не закричать.

Глава 5

Чужая хозяйка

Максим узнал мост раньше, чем за деревьями показался дом.

Каменные перила, две круглые башни, липовая аллея, уходившая к озеру. Несколько лет назад они приезжали сюда с матерью и Мирославой. Мира тогда долго выбирала, какую комнату займёт, когда будет навещать его.

Отец сказал, что однажды Озёрная резиденция станет его домом.

Если он окажется достоин.

Теперь в окнах горел свет.

Максим смотрел на него, пока карета медленно пересекала мост. От толчков боль под повязками становилась острее. Он старался не двигать правой рукой, но Мила спала, прижавшись к его боку, и убрать руку было невозможно.

Сестра вздрогнула.

Максим чуть повернулся к ней. Под тканью что-то потянуло, горячее и липкое.

Он задержал дыхание.

Целитель поднял голову.

— Повязка снова промокла.

— Потом.

— Господин Максимилиан…

— Она спит.

Вольфрам посмотрел на него с противоположного сиденья.

Он всё ещё был в той же одежде. У края рукава почернела ткань, на воротнике запеклась кровь. Максим старался не смотреть туда.

— Дай ему руку, — сказал дядя.

— Мы почти приехали.

— Именно поэтому сейчас.

Он осторожно переложил Милу так, чтобы её голова легла ему на колени. Девочка заворочалась, сжала край его плаща, но не проснулась.

Максим позволил целителю коснуться повязки.

Когда ткань отстала от кожи, перед глазами поплыли тёмные пятна.

Он отвернулся к окну.

— Не закрывайте глаза, — тихо попросил целитель.

— Я не закрываю.

Вольфрам подал ему флягу.

Максим сделал два глотка. Горечь осталась на языке, но пить дальше он не смог: от каждого движения горло словно царапало изнутри.

— Достаточно, — сказал целитель. — Больше пока нельзя.

— Почему не затягиваются? — спросил Вольфрам.

Он смотрел на рану, а не на лекаря.

— Ему нечем их затянуть.

Целитель говорил негромко, но Максим слышал.

— Сила ушла почти полностью. Тело истощено. Сейчас нельзя требовать от него восстановления, на которое оно не способно. Сначала нужно остановить кровотечение, дать ему отдых и вернуть хотя бы часть сил.

— Сколько?

— Я скажу после осмотра.

Максиму не понравилось, что о нём говорили так, будто он не сидел рядом.

Он хотел возразить, но карета качнулась, и слова пришлось проглотить вместе с подступившей тошнотой.

Вольфрам заметил.

Ничего не сказал. Только взял у него флягу прежде, чем она выскользнула из пальцев.

За окнами прошли последние липы.

Дом был освещён не так, как освещают пустую резиденцию перед приездом хозяина. Горели окна на обоих этажах. У бокового входа стояла небольшая карета. На террасе под навесом оставили кресла и низкий стол, а на перилах висела забытая детская куртка.

Максим нахмурился.

— Здесь кто-то живёт.

Вольфрам уже смотрел туда.

Карета остановилась перед воротами.

Дядя приоткрыл дверцу.

— Кто старший?

К экипажу подошёл караульный.

Он узнал Вольфрама и выпрямился.

— Начальник смены, господин.

— Позовите управляющего. И не открывайте внутренние ворота, пока я не осмотрю защиту.

Караульный поспешил обратно.

Вольфрам передал Милу целителю.

— Не позволяйте ему вставать.

Максим поднял голову.

— Я могу…

— Сейчас — нет.

Дядя вышел.

Через окно было видно, как он остановился возле каменного столба. Провёл рукой над знаком, затем посмотрел вдоль стены. Ничего яркого не произошло. Только воздух возле ворот на мгновение стал плотнее, и один из фонарей дрогнул на крюке.

Максим раньше видел, как наставники проверяли защитные линии. Им требовались приборы, подготовленные пластины, помощники.

Вольфраму хватило нескольких прикосновений.

К нему почти бегом подошёл управляющий. Пожилой мужчина на ходу застёгивал сюртук.

Максим опустил стекло.

— Господин Вольфрам. Нам сообщили, что вы едете…

— Кто?

— Посыльный господина Льва.

— Когда?

— Незадолго до вашего прибытия.

Вольфрам посмотрел на дом.

— А кто распорядился открыть резиденцию?

Управляющий замялся.

— Дом не был закрыт.

— Я вижу. Кто здесь живёт?

Пауза затянулась.

— Госпожа Ингрид.

Вольфрам не пошевелился.

— Кто такая Ингрид?

Управляющий опустил глаза.

Из кареты донёсся сонный голос Милы:

— Мы приехали?

Максим повернулся к ней.

— Да.

Она приподнялась на руках целителя и посмотрела в окно.

— А почему Вольф там?

— Проверяет дом.

Мила потянулась к брату. Максим позволил ей взять себя за наиболее здоровую руку.

Снаружи Вольфрам повторил:

— Кто такая Ингрид?

— Она проживает здесь по распоряжению главы рода. Вместе с сыновьями.

Максим вновь посмотрел в окно.

Слово «сыновьями» пока ничего не означало. В родовых домах останавливались гости, дальние родственники, люди, которым глава предоставлял убежище.

Но управляющий говорил так, словно боялся не самого ответа, а того, что последует за ним.

Вольфрам повернулся к караульному.

— Откройте.

Женщина вышла на крыльцо, когда экипаж остановился во дворе.

На ней было тёмное домашнее платье и накинутый на плечи платок. Волосы собраны небрежно, как будто её подняли с постели. Однако встретить приехавших она успела без видимой суеты.

Увидев Вольфрама, женщина замедлила шаг.

— Господин Вольфрам.

— Ингрид?

— Да.

Он остановился у первой ступени.

Максим слышал их, пока целитель проверял, сможет ли он выйти из кареты.

— Вы знали, что мы приедем?

— Мне только что сообщили о пожаре.

— Как давно вы живёте здесь?

Ингрид посмотрела за его плечо.

На открытую дверцу.

На Милу, укутанную в чужой плащ.

На Максима.

— Давно.

Вольфрам не стал повторять вопрос.

— По распоряжению Льва?

— Да.

Из дома вышел мальчик.

Тёмноволосый, в торопливо надетом сюртуке. По виду на несколько лет младше Максима, хотя уже не маленький. За ним выглянул второй, ещё совсем ребёнок.

Старший смотрел на карету с открытым любопытством.

— Это они?

— Эрик, вернись в дом, — сказала Ингрид.

Но он уже спустился на ступень.

Максим отнял руку у целителя.

— Я сам.

Лекарь хотел возразить. Вольфрам обернулся и протянул племяннику руку.

Максим принял её только потому, что иначе мог не удержаться на ногах.

Камни под подошвами казались неровными. Он выпрямился, стараясь не переносить вес на больную сторону.

Эрик подошёл ближе.

— Ты Максимилиан?

Максим посмотрел на него.

— Да.

Мальчик чуть улыбнулся, будто подтвердилось что-то давно ему известное.

— Значит, ты мой старший брат.

Ингрид резко взяла его за плечо.

— Эрик.

Он недоумённо посмотрел на мать.

Максим слышал, как целитель за его спиной помогал Миле выбраться из кареты. Скрипнуло колесо. Где-то в конюшне лошадь ударила копытом в дверь.

Все звуки стали далёкими.

— Что? — спросил он.

Эрик перестал улыбаться.

— Отец говорил…

— Какой отец?

Мальчик посмотрел на Ингрид, ожидая, что она объяснит, почему вопрос оказался трудным.

Она молчала.

Ответил Вольфрам:

— Лев?

Эрик кивнул.

Максим перевёл взгляд на младшего мальчика.

Тот стоял на крыльце, держась за перила. Тёмные волосы, знакомая посадка глаз. Максим раньше никогда его не видел, но теперь уже не мог не замечать сходства.

— А он?

— Марк, — сказал Эрик. — Он тоже…

— Довольно, — тихо произнесла Ингрид.

Эрик замолчал.

Максим посмотрел на неё.

Она не пыталась отрицать. Не говорила, что мальчик ошибся, перепутал родственников или повторил чужую шутку.

Позади неё была открытая дверь.

В прихожей стояли маленькие сапоги. На скамье лежала детская перчатка. Через проход виднелась гостиная: горящий камин, раскрытая книга, несколько чашек на столе.

Здесь не ждали приезда гостей.

Здесь жили.

— Сколько ему лет? — спросил Максим, глядя на Эрика.

Ингрид ответила не сразу.

— Десять.

Максим кивнул.

Он не знал, зачем спросил. Может быть, надеялся, что ответ окажется другим.

Десять.

Когда Эрик родился, Мирослава уже училась читать. Максим сам был ещё совсем маленьким. Лада жила в Грозовом доме, ждала мужа к ужину, писала ему письма, если он уезжал.

И всё это время существовал другой ребёнок.

Потом появился ещё один.

Отец говорил о чести, когда заставлял Максима стоять перед собой.

Отец говорил, что наследник отвечает за каждый свой поступок.

Что имя нельзя запятнать.

Что семье нужно служить.

Максим никогда не любил эти разговоры. Но верил хотя бы в то, что отец сам живёт по правилам, за нарушение которых наказывает остальных.

Оказалось, правила касались только тех, кто не мог ему возразить.

Вольфрам всё ещё держал Максима за руку.

Теперь пальцы дяди легли выше, на предплечье. Осторожно, не задевая повязку.

Максим понял, что пошатнулся.

— Я стою, — сказал он.

— Вижу.

— Не нужно.

Вольфрам не отпустил, но перестал поддерживать так заметно.

Ингрид смотрела на них обоих.

Максим вдруг подумал о матери. Не о пожаре — об обычном вечере, когда она ждала Льва и просила не убирать со стола.

Он тогда сердился.

Говорил, что отец всё равно не придёт.

Лада отвечала, что мог задержаться совет.

Могли задержать дела.

Максим взглянул на окна этого дома.

— Он сюда приезжал?

Эрик кивнул раньше, чем Ингрид успела остановить его.

— Да. Иногда жил с нами.

Максим больше не задавал вопросов.

Мила подошла и взялась за его рукав.

— Кто это?

Он посмотрел на сестру.

В её волосах ещё оставались мелкие частицы пепла.

— Потом, — сказал он. — Пойдём внутрь.

Ему хотелось уйти с крыльца. Не потому, что он ненавидел этих мальчиков.

Просто он не мог ещё несколько минут стоять перед ними и делать вид, будто узнал что-то обычное.

Вольфрам поднял Милу на руки.

— Проведите целителя в свободную спальню, — приказал он управляющему. — Сначала детей осмотрят. После этого покажете мне жилое крыло и все входы.

— Комнаты подготовлены…

— Я сам посмотрю.

Ингрид отступила от двери.

Вольфрам остановился рядом с ней.

— Вы знали о Ладе?

Женщина побледнела.

— Да.

— О её детях?

— Да.

Он смотрел на неё несколько мгновений.

— Тогда вам не нужно объяснять, кого привезли в этот дом.

— Нет.

— Пока они здесь, вы не распоряжаетесь их лечением, занятиями или прислугой при них. Если потребуется что-либо изменить, говорите со мной.

Ингрид склонила голову.

— Я поняла.

Вольфрам прошёл внутрь.

Максим последовал за ним.

Эрик посторонился. Его лицо уже не было радостным.

— Я не знал, что ты не знаешь, — сказал он тихо.

Максим остановился.

Посмотрел на мальчика.

Он мог бы ответить резко. Хотел ответить резко — не ему, кому угодно, лишь бы перестать держать всё внутри.

Но Эрик стоял перед ним, испуганный тем, что произнёс.

— Теперь знаю, — сказал Максим.

И прошёл дальше.

В первой комнате было слишком жарко.

Максим понял это только после того, как сел. До тех пор ноги держали его по привычке.

Целитель велел принести тёплую воду, чистое полотно и дополнительные светильники. Затем попросил всех выйти, кроме Вольфрама и Милы.

Сестра сразу напряглась.

— Я с Максимом.

— Останешься, — сказал Вольфрам.

Он посадил её в кресло у кровати и поправил сползший плащ.

Максим хотел снять сюртук сам.

Не получилось.

Ткань присохла возле плеча. Когда целитель попытался освободить её, боль прошла через руку до груди.

Максим опустил голову.

— Простите, — сказал лекарь.

Он разрезал одежду.

Вольфрам придвинул светильник.

Максим не смотрел на собственные руки. По тому, как замолчал целитель, понял достаточно.

— Милу осмотрите сначала.

— Я уже осмотрел её в дороге.

— Ещё раз.

Вольфрам посмотрел на лекаря.

Тот кивнул и повернулся к девочке.

Мила послушно дала руку, потом открыла рот, когда её попросили. На запястье у неё была ссадина. На колене — синяк. Она кашлянула и испугалась собственного кашля.

— Ничего страшного? — спросил Максим.

— Сейчас я не вижу опасности, — ответил целитель. — Но она останется под наблюдением.

Максим только тогда позволил вновь заняться собой.

Из-за жара в комнате его знобило сильнее.

Вольфрам принёс ещё одно одеяло.

— Не нужно.

— Нужно.

— Миле…

— У Милы есть.

Максим умолк.

Дядя сел рядом, пока целитель очищал раны. Иногда Максим переставал слышать, что ему говорят. Возвращался только от очередного прикосновения.

Вольфрам не требовал, чтобы он отвечал. Поддерживал руку, когда лекарю нужно было добраться до ожога, подавал воду, следил за каждым изменением на его лице.

На обгоревшем рукаве дяди разошёлся шов.

Максим заметил красную полосу под ним.

— У тебя тоже.

Вольфрам взглянул на свою руку.

— Потом.

Максим хотел сказать, что дядя только что не позволил ему самому произнести то же слово.

Но сил на спор не осталось.

Когда перевязка закончилась, он сидел, не понимая, почему до сих пор не лёг.

— Мила боится? — спросил он.

Сестра услышала.

— Нет.

По её голосу было ясно, что боится.

Вольфрам подвинул кресло ближе.

— Она здесь. Ложись.

Максим медленно опустился на подушки.

Мила протянула ему руку, и он взял её пальцы.

Целитель убрал испачканное полотно.

— Никаких занятий и магии. Даже самых простых плетений. Пока тело не начнёт восстанавливаться.

Максим закрыл глаза.

— Я понял.

— И вставать одному нельзя.

Он не ответил.

Вольфрам сказал:

— Прослежу.

Дом проверяли уже после рассвета.

Максим слышал шаги в коридоре, короткие распоряжения, движение мебели в соседней комнате.

Вольфрам выбрал две спальни в одном крыле. Между ними была дверь, которую давно не открывали. Её велели отпереть и убрать стоявший перед ней шкаф.

Миле приготовили постель рядом.

Она уснула только тогда, когда смогла видеть брата, не поднимая головы с подушки.

У дверей появились другие люди.

Максим узнал одного из них. Охранник приезжал с Вольфрамом раньше и носил на застёжке серебряного волка.

Дядя не привёз сюда весь Каменный Предел. Ему хватило нескольких своих людей, чтобы порядок в крыле изменился.

К середине утра управляющий уже не подходил к дверям без предварительного разрешения.

Вольфрам вернулся, когда Максим снова проснулся.

На этот раз на нём был чистый сюртук. Волосы ещё влажные, лицо усталое. На руках — свежие повязки.

Он положил на стол связку ключей.

— В соседней комнате Мила. Целитель остаётся здесь. У входа мои люди.

Максим посмотрел на дверь.

— А Ингрид?

— В другом крыле.

— Она здесь хозяйка?

Вольфрам помедлил.

— Она привыкла распоряжаться домом.

— Ты не это сказал.

— Нет.

Максим повернул голову к окну. За садом лежало озеро.

— Отец говорил, что резиденция будет моей.

— Дом принадлежит роду.

— Значит, он солгал и об этом?

— Он мог определить его для тебя. Но обещание не заменяет оформленного решения.

Максим вспомнил уроки. Родовое имущество, личная собственность, полномочия главы.

Когда-то ему казалось, что это сухие различия, которые нужно выучить, чтобы наставник остался доволен.

Теперь он лежал в доме, который отец обещал ему, а за стенами жила семья, о которой отец ни разу не сказал.

— Он может отдать его им?

— Не одним распоряжением.

— Но может попытаться.

— Попытку мы увидим.

Вольфрам сел.

Максим долго молчал.

Потом спросил:

— Ты тоже не знал?

— Нет.

— Совсем?

— Не знал об Ингрид и мальчиках.

— Ты ведь знал его.

Вольфрам посмотрел на свои руки.

— Я знал брата. Не каждую жизнь, которую он вёл отдельно от нас.

Максим хотел спросить, знала ли мать.

Не смог.

Ответа он боялся одинаково в обе стороны.

Если не знала — отец обманывал её до самого конца.

Если знала — она оставалась в доме, где ей приходилось терпеть ещё и это.

Вольфрам не стал отвечать на вопрос, которого он не произнёс.

— Тебе не нужно сейчас разговаривать с ними, — сказал он.

— Они ничего не сделали.

— Я знаю.

— Мне всё равно тяжело.

— Имеешь право.

Максим сжал пальцы на одеяле.

— Он говорил, что я должен быть достойным.

Вольфрам поднял глаза.

— Ты не становишься недостойным оттого, что Лев не выполнил собственных требований.

Максим не ответил.

Слова были правильными.

От них не стало легче.

Мила проснулась ближе к полудню.

Некоторое время лежала молча. Потом поднялась и подошла к брату, волоча за собой край одеяла.

— Когда мы поедем обратно?

Максим посмотрел на Вольфрама.

Дядя отложил письмо.

— Садись ко мне, маленькая.

Мила забралась ему на колени.

— Мама не знает, где мы.

Максим почувствовал, как стало трудно дышать.

Вольфрам обнял девочку, осторожно прижав к себе.

— Мы не вернёмся сегодня.

— А завтра?

Он не ответил сразу.

Мила посмотрела на него снизу вверх.

— Ты её вынес?

Максим отвернулся.

Вольфрам провёл рукой по светлым волосам девочки.

— Я был с ней.

— А сейчас кто с ней?

— Мила…

Она напряглась.

— Она осталась там?

— Нет. Её перенесли из дома.

— Тогда мы можем к ней.

Вольфрам закрыл глаза на короткое мгновение.

— Маленькая, мама не смогла пережить эту ночь.

Мила смотрела на него.

Максим слышал, как внизу открыли дверь. Как кто-то тихо заговорил в коридоре. Как целитель за столом перестал перебирать пузырьки.

— Она умерла? — спросила Мила.

Вольфрам кивнул.

— Да.

Девочка ждала.

Будто после этого должно было прозвучать что-то ещё. Объяснение, которое отменит первое слово.

— Но ты был там.

— Был.

— Ты умеешь лечить.

Он крепче прижал её к себе.

— Не всё можно вылечить.

Мила резко оттолкнулась от его груди.

— Можно.

Вольфрам не удерживал её силой.

Она посмотрела на брата.

— Максим?

Он хотел ответить.

Хотел, чтобы у него нашлось хоть одно слово, которое не причинит ей боль.

— Я тоже пытался, — сказал он.

Мила стояла между ними, маленькая, босая, с одеялом в руках.

Потом у неё задрожали губы.

Вольфрам протянул руки.

Она шагнула к нему и заплакала так, словно до этой минуты всё ещё можно было исправить.

Он поднял её, сел обратно, укрыл одеялом.

Не просил перестать.

Не говорил, что она должна быть сильной.

Максим смотрел на край своей повязки.

Когда Мила потянулась к нему, Вольфрам подвинулся ближе к кровати.

Сестра взяла Максима за пальцы.

Он держал её руку, пока она плакала.

Ничего другого он сейчас не мог.

Лев приехал в тот же день уже ближе к вечеру.

О его прибытии Максим узнал по голосам внизу. Управляющий начал говорить быстрее. Шаги в коридоре стали торопливыми.

Мила снова уснула.

Вольфрам встал.

— Я вернусь.

Максим посмотрел на дверь.

— Ты к нему?

— Да.

— Скажи…

Он не знал, что именно просит сказать.

Отец должен был сам прийти. Спросить, как Мила. Посмотреть на ожоги.

Хотя бы увидеть их.

Вольфрам подождал.

Максим покачал головой.

— Ничего.

Дядя вышел.

Разговор начался в соседней гостиной.

Сначала слышался только голос Льва.

— Ты сменил мою охрану?

— В детском крыле поставлены мои люди.

— Я этого не разрешал.

— Они останутся.

Пауза.

Максим лежал неподвижно.

— Это мой дом, Вольфрам.

— Это родовой дом.

— Которым распоряжаюсь я.

— А я имею право находиться в нём и обеспечивать защиту детей моего рода.

Лев ответил тише. Слов Максим не разобрал.

Потом услышал Вольфрама:

— Я хочу увезти их в Каменный Предел.

Максим повернул голову к двери.

— Нет, — сказал Лев.

— Там проверенная охрана, лекарские помещения и люди, которых я знаю.

— Всё необходимое есть здесь.

— Здесь я узнал о второй семье моего брата от одиннадцатилетнего мальчика. Не рассказывай мне, что я знаю этот дом.

Послышался скрип стула.

— Не вмешивайся в то, что тебя не касается.

— Лады больше нет. Дети едва пережили пожар. Меня касается всё, что произойдёт с ними дальше.

— Ты не их отец.

— Это я вынес их из дома.

Максим закрыл глаза.

Он не хотел, чтобы Вольфрам произносил это.

Но ещё меньше хотел услышать, что ответит отец.

Лев заговорил после паузы:

— Они останутся здесь.

— Тогда я остаюсь с ними.

— У тебя есть свои обязанности.

— Есть. И я передал необходимые распоряжения своим управляющим. Моими владениями ты не распоряжаешься.

— Ты всё ещё Громов.

— Да. Поэтому передо мной открыта эта дверь.

Теперь молчание длилось дольше.

Максим услышал шаги.

Разговор переместился ближе к коридору.

— Я потребую рассмотрения перед старейшинами, — сказал Вольфрам. — Не только вопроса о проживании. Пожар будет расследован отдельно.

— Несчастье уже произошло.

— Поэтому нужно установить, как оно произошло.

— Ты ищешь виновного?

— Я ищу причину.

— И подозреваешь меня.

Вольфрам не ответил сразу.

— Я не выношу обвинений без доказательств.

— Но уже ведёшь себя так, будто вынес.

— Я веду себя так, будто двое детей остались без матери в доме с разрушенной защитой. Если тебя раздражает сама проверка, это не повод её прекращать.

Дверь гостиной открылась.

Максим увидел Льва первым.

Отец задержался на пороге спальни. Посмотрел на сына, на повязки, на спящую Милу.

— Целитель сказал, ты истощён.

Максим молчал.

— Тебе велено лежать.

— Я лежу.

Лев заметил тон, но не стал отвечать.

Вольфрам остановился за его плечом.

Максим посмотрел отцу в лицо.

— Эрик сказал, что он мой брат.

— Он мой сын.

Так просто.

Без паузы, без попытки объяснить.

— А Марк?

— Тоже.

Максим ждал.

Лев не продолжил.

— Мама знала?

— Это не твой вопрос.

Максим почувствовал, как под одеялом сжалась здоровая рука.

— Ты говорил мне о верности семье.

Лицо Льва стало жёстче.

— Я говорил тебе об обязанностях наследника.

— Значит, верность нужна только наследнику?

Вольфрам шагнул в комнату.

Лев повернул к нему голову, затем снова посмотрел на сына.

— Ты ранен. Поэтому сейчас я не стану обсуждать твой тон.

— А когда перестану быть ранен?

— Максимилиан.

Максим замолчал.

Не опустил глаз.

Отец посмотрел на Милу ещё раз.

— Когда она проснётся, лекарь должен осмотреть её повторно. Мне нужны заключения о состоянии обоих.

Он вышел.

Максим долго смотрел в пустой дверной проём.

— Он даже не спросил её, — сказал наконец.

Вольфрам сел рядом.

— Я слышал.

— Он всё это время приходил сюда?

— Похоже, да.

— Пока мама ждала.

Дядя не ответил.

Максим повернулся к нему.

Вольфрам держал руку на колене. Повязка была чистой, но пальцы под ней сжались так, что ткань натянулась.

— Ты злишься?

— Да.

— На неё?

— Сейчас — прежде всего на брата.

— А можешь увезти нас?

Вольфрам посмотрел на него.

— Я добьюсь решения.

— Он не разрешит.

— Я ещё не закончил.

В следующие два дня Вольфрам почти не спал.

Максим узнавал об этом по тому, как менялись люди у двери и как часто дядя возвращался в комнату с новыми письмами.

На столе появились копии караульных записей. Потом — список тех, кто работал в сгоревшем крыле. Управляющий привёз связку ключей и долго объяснял, у кого находились вторые.

Вольфрам слушал.

Задавал вопросы, на которые не всегда получал ответы.

Максим несколько раз просил показать ему бумаги.

— Когда сможешь читать, не теряя сознания через десять минут.

— Я не терял.

— Вчера ты перестал отвечать целителю.

— Я уснул.

— Хорошо. Когда сможешь читать, не засыпая от истощения.

Максим не стал спорить.

Он действительно не мог долго удерживать взгляд на строках.

В тот день, когда Вольфрам уехал на встречу со старейшинами, Максим почти всё время смотрел на дверь.

Мила спросила:

— Он вернётся?

— Вернётся.

— Когда?

— Сегодня.

— Ты знаешь?

Максим посмотрел на охранника у входа.

— Да.

Он не знал точно. Но Вольфрам сказал, что вернётся, и это было единственное обещание, на которое сейчас можно было опереться.

Дядя приехал после наступления темноты.

Вошёл без сопровождающих.

Максим понял ответ раньше, чем спросил.

— Не разрешили?

Вольфрам снял перчатки.

— Не дали согласия на постоянный переезд.

— Потому что отец против.

— Потому что Лев остаётся главой и вашим отцом.

— Даже после всего?

— Для решения о передаче защиты нужно больше, чем известно им сейчас.

Максим отвернулся.

— Значит, ничего не изменилось.

— Изменилось.

Вольфрам положил на стол документ.

— Мои люди останутся при вас. Расследование не передадут только тем, кого назначит Лев. Я получу доступ к записям о пожаре и к лекарским заключениям. Любое перемещение вас из этой резиденции должно быть объявлено, а не скрыто.

Максим посмотрел на печати.

Раньше подобные документы казались знаком порядка.

Теперь они означали, что дядя сможет узнать, если их снова куда-нибудь увезут.

— Но забрать нас ты не можешь.

— Без согласия — пока нет.

— Ты сильнее его.

Вольфрам сел напротив.

— Сильнее.

— Тогда почему…

Максим остановился.

Он знал, какое слово идёт дальше.

Вызов.

Знал и чем такой вызов закончится.

Вольфрам не заставил его произнести.

— Потому что я не убью брата за подозрение, — сказал он. — И не назову подозрение доказательством только потому, что мне больно.

— Он предал маму.

— Да.

— Он заставил Миру уехать.

— Да.

— Тебе этого мало?

Вольфрам выдержал его взгляд.

— Мне этого достаточно, чтобы не доверять ему. Чтобы проверять его решения. Чтобы защищать вас от него, когда потребуется. Но это не одно и то же, что доказанное убийство Лады.

Максим долго молчал.

— Ты всё ещё его любишь?

Вольфрам посмотрел на лежавшие рядом перчатки.

— Он мой брат.

— Ты не ответил.

— Ответил настолько, насколько могу сейчас.

Максим опустил глаза.

Дядя продолжил:

— Если кто-то придёт к тебе с оружием, я не буду ждать бумаги с печатью. Если я узнаю, что Лев убил твою мать, родство его не спасёт. Но я должен узнать. Не придумать ответ, который объяснит мою ненависть.

Максим провёл пальцем по краю одеяла.

— А если не узнаешь?

— Буду искать.

На этот раз он поверил.

Не в то, что Вольфрам всё исправит.

В то, что не прекратит.

Ладу хоронили на пятый день после пожара.

К этому времени Максим мог более менее мог спокойно ходить, если где-то рядом был целитель. Ожоги ещё не затянулись. Под бинтами тянуло и пульсировало, а после недолгой ходьбы появлялась дрожь.

Вольфрам не предложил ему остаться в постели.

Только спросил:

— Ты поедешь?

Максим посмотрел на него так, будто вопрос был лишним.

— Да.

— Тогда лекарь будет рядом.

Мила тоже поехала.

Для неё принесли тёмное платье. Она долго не давала убрать со стула одежду, в которой была в ночь пожара.

— Мама её выбирала, — сказала девочка.

Вольфрам велел оставить.

На похороны съехались люди, которых Максим знал по торжественным приёмам. Теперь они говорили тише, чем обычно, и смотрели на него дольше.

Он не хотел их сочувствия.

Не хотел слышать, что мать была достойной женщиной, что род понёс утрату, что дети должны сохранить память.

Они говорили так, будто Лада принадлежала всем сразу.

Максим помнил, как она придерживала рукой ноты, чтобы сквозняк не перевернул страницу. Как смеялась, когда Мила серьёзно спорила с Мирой. Как снимала шпильки вечером из волос и на несколько минут переставала быть женой главы рода.

Он хотел помнить её такой.

Не в словах людей, которые почти ничего о ней не знали.

Лев стоял впереди.

Собранный, в тёмной одежде, с родовым знаком на груди.

Ингрид держалась в стороне. Эрик и Марк остались в резиденции.

Максим был благодарен хотя бы за это.

Рядом стояла Мила и сжимала его руку.

Когда закрытый гроб понесли к месту погребения, она потянулась за ним.

— Подожди.

Максим не сразу понял, что она говорит не ему.

— Подожди, — повторила Мила громче.

Вольфрам наклонился к ней.

Она посмотрела на него.

— Я ещё не сказала.

— Что, маленькая?

Мила замотала головой.

Слёзы потекли раньше, чем она смогла ответить.

Вольфрам взял её на руки. Девочка не сопротивлялась. Только смотрела поверх его плеча.

Максим пошёл рядом.

Ноги дрожали.

Он не остановился.

У края могилы Вольфрам опустил Милу на землю, но оставил руку на её плече.

Она всё ещё держала брата.

Когда первая горсть земли упала вниз, Максим почувствовал, как её пальцы разжались.

Не отпустили его.

Просто исчезло усилие.

Он посмотрел на сестру.

Мила стояла совсем неподвижно.

— Мила?

Она не ответила.

Вольфрам повернулся к ней сразу.

Максим хотел сказать что-то ещё, но целитель коснулся его локтя.

— Вам нужно сесть.

— Нет.

Он выдержал до конца.

Только когда люди начали отходить, позволил Вольфраму подвести себя к приготовленной скамье.

Дядя остался рядом.

Мила сидела у него на коленях, прижав к груди маленький платок.

Максим узнал вышивку на уголке.

Платок принадлежал матери.

— Она забыла, — сказала Мила.

Никто не ответил.

— Я ей отдам потом.

Вольфрам обнял её.

Максим смотрел на свежую землю.

В тот день он не смог заплакать.

После похорон Лев перенёс в Озёрную резиденцию бумаги, часть личных вещей и людей, которые служили ему в главном доме.

Резиденция стала теснее, хотя свободных комнат оставалось много.

Внизу постоянно ждали посетители. Управляющий принимал новые распоряжения. Ингрид снова начала выходить к завтраку раньше остальных.

Она не входила в детское крыло.

Несколько раз передавала через прислугу, что можно прислать другой ужин или поменять слишком тяжёлые шторы.

Вольфрам отвечал коротко.

Максим почти не видел её.

Однажды она остановилась у открытой двери гостиной, когда он сидел там с лекарем.

— Вам нужно что-нибудь?

Максим посмотрел на неё.

— Вы знали о моей матери?

Ингрид задержалась.

— Да.

— И о Мирославе?

— Да.

— О всех нас?

— Да.

Лекарь начал собирать свои вещи, но Максим не попросил его уйти.

— Тогда почему вы остались?

Ингрид посмотрела на окно.

— Здесь жили мои дети.

— Здесь жил мой отец.

Она не стала поправлять его.

— Да.

Максим ждал.

Женщина наконец произнесла:

— Лев говорил, что однажды устроит наше положение.

— Не отнимая ничего у нас?

— Он говорил, что решит это сам.

Максим кивнул.

Это было похоже на отца.

Он решит.

Другим останется принять.

— Вы считаете этот дом своим?

Ингрид посмотрела на него внимательнее.

— Я привыкла здесь жить.

— Это не то же самое.

— Нет.

Она не спорила. Но Максим не смог понять, потому ли, что соглашалась, или потому, что за его дверью стоял человек Вольфрама.

— Я не хочу, чтобы ваши мальчики отвечали за него, — сказал он.

Ингрид впервые изменилась в лице.

— Спасибо.

— Я не для благодарности.

— Я поняла.

Она ушла.

После разговора Максим долго чувствовал себя хуже, хотя не сказал ничего, за что отец мог бы наказать.

Оказалось, даже спокойные вопросы требовали сил.

Первый выброс Милы случился через два дня после похорон.

До этого были мелочи.

В её комнате треснуло стекло в светильнике. На воде в умывальнике появилась рябь, хотя никто не касался чаши. Защитный знак над дверью вспыхнул, когда девочка проснулась ночью.

Вольфрам заметил всё.

Целитель осматривал Милу, но она не могла объяснить, что чувствует.

— Ничего, — говорила она.

Потом:

— Холодно.

Потом просила, чтобы Максим не уходил.

Он и так почти никуда не ходил.

В тот день Лев велел привести девочку на осмотр к приглашённому наставнику. Вольфрам был внизу: приехал человек с записями о пожаре.

Максим сидел в кресле у окна. Мила рисовала за маленьким столом.

Рисунок был простой: дом, дерево и три человека.

Одного она долго закрашивала светлым карандашом.

Когда дверь открылась, девочка подняла голову.

— Пора идти, госпожа Милана, — сказала служанка.

— Куда?

— Вас ждут.

Мила посмотрела на Максима.

— Он тоже?

— Господину Максимилиану нужно отдыхать.

Сестра положила карандаш.

— Тогда я потом.

— Сейчас.

Служанка не говорила грубо. Но подошла и протянула руку, как будто решение уже не требовало согласия.

Мила отодвинулась.

— Я не хочу.

Максим поднялся.

Слишком быстро.

Боль отозвалась под повязками, но он успел сделать шаг.

— Пусть наставник придёт сюда.

— Мне велено проводить её вниз.

Мила подошла к брату и вцепилась в край его сюртука.

— Не надо.

— Я сказал: пусть придёт сюда.

За служанкой появился человек из родовой охраны.

Он посмотрел на Максима, потом на девочку.

— Это распоряжение главы.

Мила прижалась к брату.

— Не отдавай меня.

— Я с тобой.

Максим осторожно закрыл её плечом.

Охранник сделал шаг.

Он ещё не коснулся Милы.

За спиной Максима лопнуло стекло.

Все остановились.

Сестра продолжала держать его одежду.

— Не надо, — повторила она.

Дверь резко ударилась о стену.

Служанку оттолкнуло в коридор. Охранник успел поднять руку, но его плетение вспыхнуло и рассыпалось, не сформировавшись.

Максим почувствовал, как воздух давит на грудь.

Повернулся к сестре.

Она смотрела на него огромными глазами.

— Мила.

Стол сдвинулся по полу.

Чаша у окна раскололась.

Максим хотел присесть перед ней, но правая нога подломилась. Он схватился за край кресла.

Мила заметила.

Испугалась ещё сильнее.

На стене вспыхнули защитные знаки.

Один погас.

Потом второй.

Вольфрам вошёл прежде, чем осыпалось окно.

Максим увидел только его руку.

Между детьми и дверью встала плотная прозрачная преграда. Осколки ударили в неё и упали на пол.

— Назад, — приказал Вольфрам.

Служанка поползла к стене. Охранник отступил.

Мила заплакала.

Максим попытался дотянуться до неё.

Воздух ударил по повреждённому плечу.

Он не удержался.

Вольфрам перехватил его, не дав упасть, и посадил в кресло. Второй рукой удерживал защиту.

— Не вставай.

— Она…

— Я вижу.

Девочка стояла посреди комнаты.

Сила расходилась от неё неровными толчками. Мебель двигалась, потом замирала. По стене ползла тонкая трещина.

Максим не знал, что сделать.

Если бы у него оставалось хоть немного силы, он попробовал бы закрыть её. Или закрыть комнату. Или просто дойти до неё.

Но внутри было пусто.

— Мила, я здесь, — сказал он.

Сестра повернула голову.

Он протянул здоровую руку.

Она сделала шаг.

Вольфрам не стал останавливать её. Отвёл в сторону обломок дерева, удержал потолочный светильник, который вырвало из крепления.

Мила дошла до кресла.

Максим коснулся её ладони.

Пальцы были ледяными.

— Ты упал? — спросила она.

— Нет.

Она посмотрела на его повязку.

На ткани проступало красное.

— Это я?

— Нет, Мила.

Воздух снова дрогнул.

Вольфрам поставил ещё одну защиту у окна.

Сестра попыталась вдохнуть, но не смогла. Её колени согнулись.

Дядя успел подхватить её раньше Максима.

Сила оборвалась.

В комнате стало тихо.

Так тихо, что Максим услышал, как катится по полу осколок чаши.

— Целителя, — сказал Вольфрам.

Он уже держал ладонь над грудью девочки.

Максим встал снова.

Вольфрам посмотрел на него.

— Сядь. Она дышит.

Только тогда Максим понял, что именно боялся спросить.

Он опустился в кресло.

В коридоре появился Лев.

Осмотрел повреждённую комнату.

Погасшие знаки.

Милу на руках брата.

— Что произошло?

Вольфрам поднял глаза.

— Её пытались увести против её воли.

Охранник заговорил:

— Мне было приказано…

— Я слышал, — остановил его Лев.

Он подошёл ближе.

— Она потеряла контроль?

— Она испугалась.

— Это не ответ.

Вольфрам передал Милу целителю, который только что вошёл.

Лишь после этого повернулся к брату.

— Следующее распоряжение, касающееся детей, ты сообщишь мне заранее.

— Я не обязан…

— После этой комнаты — обязан объяснить, почему осмотр нельзя было провести здесь.

Лев посмотрел на Максима.

— Ты вмешался?

Максим поднял голову.

— Я предложил привести наставника.

— Ты не распоряжаешься охраной.

— Он хотел увести её.

— Для осмотра.

— Она просила остаться.

Лев сжал губы.

— Её будут осматривать там, где это можно сделать безопасно.

Вольфрам шагнул между ним и креслом.

— Сейчас лекарь занимается ею. Разговор закончен.

Лев посмотрел на брата.

Несколько мгновений никто не двигался.

Потом отец вышел.

Решение о пансионате он объявил на следующий день.

Мила ещё спала.

Максим сидел у её кровати, когда Вольфрам вернулся из гостиной.

Он не спросил, хорошо ли всё закончилось.

По лицу дяди было видно, что нет.

— Отец хочет её отправить?

Вольфрам остановился.

— Да.

Максим посмотрел на сестру.

— Куда?

— В закрытый пансионат для детей с пробудившимся даром.

— Я поеду с ней.

— Ты ещё не можешь.

— Тогда пусть подождёт.

Вольфрам сел рядом.

— Я потребовал отсрочку.

— А потом?

— Потом нужно будет решать.

Максим посмотрел на него.

— Ты согласился?

— Нет. Я предложил обучение в Каменном Пределе. Лекаря, наставника, отдельное помещение для упражнений. Всё необходимое.

— Он отказался.

— Да.

— Почему?

Вольфрам не ответил.

Максим уже знал.

Потому что дочь остаётся дочерью главы.

Потому что отец не хочет отдавать брату то, над чем сохраняет власть.

Потому что способен сказать «нет», и этого достаточно.

— Я не хочу, чтобы она уехала.

— Я тоже.

Лев вошёл без стука.

Вольфрам встал.

— Не здесь.

Отец посмотрел на спящую Милу, потом на Максима.

— Он должен знать.

— Он знает.

— Тогда пусть знает и причину. Её сила опасна. Ей требуется обучение, которое нельзя проводить среди людей.

Максим посмотрел на него.

— Вольф предложил обучение.

— Я выбрал другой порядок.

— Потому что предложил он?

Лев не ответил на вопрос.

— Ты будешь навещать сестру. Это не наказание.

Максим вспомнил Мирославу.

Ему уже объясняли, что отъезд не наказание.

Что всё устроено.

Что нужно принять решение старших.

— Когда она вернётся?

— Когда научится управлять даром.

— Кто решит, что научилась?

— Наставники.

— Какие?

Лев посмотрел на Вольфрама.

— Ты достаточно долго слушал разговоры, которые не предназначались тебе.

Дядя ответил спокойно:

— Эти вопросы предназначены любому, кто собирается оставить ребёнка в чужих руках.

— Я принял решение.

— А я не позволю отправить её в место, которого не видел.

— Ты не можешь запрещать мне…

— Могу отказаться от помощи, на которую ты рассчитываешь при восстановлении дома. Могу потребовать отдельного рассмотрения безопасности детей. Могу лично сопровождать Милу и оставить при ней своих людей. И я сделаю всё это, если ты попытаешься увезти её без согласованных условий.

Лев смотрел на него.

— Ты ставишь условия главе рода?

— Я распоряжаюсь собственными средствами и собственной службой. Каменный Предел не обязан оплачивать решения, с которыми я не согласен.

— Значит, ты используешь гибель Лады…

Вольфрам шагнул ближе.

Не быстро.

Но Лев умолк.

— Не заканчивай, — сказал дядя.

Максим впервые за весь разговор увидел на лице отца не раздражение, а осторожность.

Вольфрам продолжил:

— Я пока не бросаю тебе вызов. Не принимай это за отсутствие возможности.

В комнате было слышно дыхание Милы.

Лев отвёл взгляд первым.

— Назови условия.

ВОЛЬФРАМ

На третьей встрече старейшина перестал предлагать ему сесть.

Вольфрам стоял у стола. Подготовленные прошения лежали перед ним: временное проживание племянников в Каменном Пределе, передача ему расходов на лечение, обучение Милы под его личную ответственность.

На каждом документе была его подпись.

Подписи Льва не было ни на одном.

— Я прочёл всё, — сказал старейшина.

— Тогда вы понимаете, что я не требую изменить порядок наследования.

— Понимаю.

— Не оспариваю положение Максима. Не прошу передать мне родовое имущество. У меня достаточно собственных средств, чтобы содержать их обоих.

Старейшина снял очки.

— Дело не в средствах.

Вольфрам знал.

И всё же снова перечислил условия. На предыдущих встречах ему объясняли, почему нельзя увезти наследника, передать обучение дочери главы другому члену семьи или разрешить постоянное проживание детей за пределами владений отца без его согласия.

Каждый раз он менял прошение.

Каждый раз получал тот же ответ.

— После смерти матери им необходимо другое место, — сказал Вольфрам. — Хотя бы на время.

— Они покинули сгоревшее поместье.

— Смена здания не означает, что им стало безопаснее.

Старейшина посмотрел на него внимательнее.

— У вас есть основания утверждать, что глава намерен причинить им вред?

Перед глазами Вольфрама возникла кровь на полу.

Лада пыталась остановить её сама. Разорванная ткань лежала возле кровати. Часть защитного контура исчезла ещё до того, как огонь охватил крыло.

Он помнил всё.

Но не знал, чья рука нанесла раны.

— У меня есть основания требовать расследования, — ответил он.

— Это другое требование.

— Да.

Старейшина выдержал паузу.

— Пока Лев остаётся главой и не лишён своих прав, решение о постоянном месте проживания его детей принадлежит ему.

— Даже если я готов принять на себя всю ответственность?

— Вы можете принять расходы. Не его право.

Вольфрам опустил взгляд на бумаги.

Во время первого посещения старейшины слова о праве вызвали у него ярость. Теперь он слушал спокойно. Слишком хорошо понимал, к чему ведёт разговор.

— Значит, остаётся вызов.

Старейшина не стал делать вид, что не понял.

— По праву сильнейшего вы можете потребовать поединка. Если победите, примете положение главы и связанные с ним полномочия.

— В том числе право решать судьбу детей Льва.

— В том числе.

Вольфрам провёл пальцем по сгибу верхнего прошения.

Он был сильнее брата.

Давно.

Чтобы вызвать Льва, ему не требовалось доказывать причастность к смерти Лады. Достаточно было заявить о собственном притязании. Тогда подозрения вообще не имели бы значения: один брат бросил вызов другому, победитель принял власть.

Можно было убить Льва и получить право забрать детей.

Но это не стало бы доказательством его вины.

— Вы предлагаете мне стать главой, чтобы получить то, о чём я прошу как дядя?

— Я объясняю предел ваших прав.

— Объяснили.

Вольфрам собрал прошения.

Уже у двери старейшина произнёс:

— Если вы считаете, что Лев…

— Я пока не знаю.

Он повернулся.

— И не позволю записать моё незнание как обвинение.

Совет собрался через два дня.

Вольфрам больше не требовал передать ему детей. Вместо прежних прошений он принёс короткий документ, в котором каждое условие можно было проверить и исполнить.

Лев прочёл его не сразу.

Сначала положил перед собой, придавив край родовой печатью.

— Ты уже выбрал, где будет жить моя дочь? — спросил он.

— Пансионат выбрал ты.

— Тогда к чему это?

— К тому, что Максим и я должны иметь возможность видеть Милу без нового разрешения на каждую встречу.

Лев откинулся на спинку кресла.

— Ты полагаешь, я запрещу сыну навещать сестру?

— Я полагаю, что её наставницы должны знать точный порядок посещений.

Один из старейшин наклонился к документу.

— Здесь не меняется место проживания девочки.

— Не меняется, — подтвердил Вольфрам.

— И обязанности её отца не передаются другому лицу.

— Нет.

Лев наконец взял лист.

Прочёл.

— Свободные посещения, — произнёс он. — Для тебя и Максима.

— Без отдельного согласования с тобой.

— У неё будут занятия.

— Мы будем учитывать распорядок. Но распорядок не должен становиться причиной, по которой её невозможно увидеть неделями.

Лев посмотрел на брата.

— Ты заранее ждёшь дурного.

— Я заранее устраняю повод для спора.

Несколько мгновений никто не говорил.

Затем Лев перевернул страницу.

— Личное расследование смерти Лады.

Вольфрам почувствовал, как напряглись плечи.

Раньше её имя звучало в этом доме каждый день. Теперь его произносили над бумагами, обсуждая, кто вправе задавать вопросы и кому должны отвечать.

— Я буду осматривать сохранившиеся части защиты, — сказал он. — Разговаривать со слугами. Проверять, кто находился в поместье и какие распоряжения получил.

— У тебя есть мои показания.

— У меня есть твои слова. Других людей я ещё не выслушал.

Лев положил лист на стол.

— И кому ты намерен доложить результат?

— Совету. Когда у меня будет результат.

— Не раньше?

— Не раньше.

Старейшина, у которого Вольфрам был три дня назад, заговорил прежде, чем Лев успел ответить:

— Это разумные условия. Решение об обучении Миланы остаётся за главой. Посещения обеспечивают участие семьи в её жизни. Расследование позволяет установить обстоятельства смерти, а не обсуждать их по слухам.

Лев посмотрел на него с неудовольствием.

Но возразить означало бы открыто потребовать, чтобы брат не искал убийцу его жены.

Он взял перо.

Вольфрам следил за его рукой.

Подпись ничего не говорила о том, кто вошёл в покои Лады в ту ночь. Ни согласие Льва, ни его раздражение не могли ответить на этот вопрос.

Когда документ скрепили печатью, Вольфрам забрал свою копию.

Он добился гораздо меньшего, чем хотел.

Теперь предстояло сделать так, чтобы этого хватило.

В пансионат он приехал без Милы.

Предупредил только о том, что намерен осмотреть место до её поступления. Не назвал точный час.

У входа его встретила женщина в простом тёмном платье. Она знала, кто он, но не стала говорить о чести, оказанной учреждению.

— Я подготовила распорядок и записи о занятиях, — сказала она. — С чего вы хотите начать?

— С комнаты, в которой будет жить моя племянница.

Комната находилась на втором этаже.

Кровать, шкаф, письменный стол. На стене — небольшая полка. Окно выходило в сад, где несколько девочек вместе с наставницей убирали с дорожки опавшие ветки.

Вольфрам подошёл к окну.

Повернул ручку.

Проверил защитное плетение.

Оно останавливало сильное воздействие, направленное наружу, но не мешало открыть створку. Дверь запиралась изнутри. Внешняя защита позволяла войти служащим во время опасного выброса; отдельного заклинания, удерживающего ребёнка в комнате, не было.

— Где находятся её личные вещи во время занятий? — спросил он.

— Здесь.

— Письма?

— Передаются воспитаннице.

— Их читают?

Женщина немного помедлила.

— Если есть основания опасаться, что письмо содержит вредоносное воздействие, мы проверяем магию.

— Я спросил о содержании.

— Без отдельного основания — нет.

— Это должно остаться в правилах и после её приезда.

Он не повысил голоса.

Женщина кивнула.

Вольфрам осмотрел учебные комнаты, помещение целителя и внутренний двор. Проверил границы сам, не удовлетворившись показанными схемами. В нескольких местах остановился и попросил объяснить назначение дополнительных узлов.

Один оказался частью защиты от случайного внушения.

Другой должен был разрывать связь между двумя воспитанницами, если одна непроизвольно втягивала другую в своё видение.

— Кто имеет право задействовать его? — спросил Вольфрам.

— Наставница, ведущая занятие.

— А отключить?

— Она же. И дежурный целитель.

Он проверил оба ключа.

После этого попросил встречи с каждой женщиной, которой предстояло заниматься Милой.

С первой разговаривал в учебной комнате. Со второй — в кабинете целителя. Третья задержалась: одной из воспитанниц стало плохо, и Вольфрам подождал, пока она закончит.

Он задавал почти одинаковые вопросы.

Что они делают, если девочка перестаёт отличать чужие мысли от собственных?

Как определяют, что приступ начался?

В каком случае ограничивают дар?

Кто принимает решение о лекарствах?

Что происходит, если ребёнок отказывается от занятия?

На последнем вопросе пожилая наставница подняла глаза.

— Сначала выясняем почему.

— Если не объясняет?

— Тогда не объясняет. Отказ ещё не означает, что она решила нам помешать.

— А если её сила в этот момент опасна?

— Помогаем остановить воздействие. Само занятие продолжать необязательно.

Вольфрам немного помолчал.

— Её нельзя наказывать за то, чего она пока не умеет делать.

Наставница закрыла лежавшую перед ней тетрадь.

— Я знаю.

Он смотрел на неё ещё несколько секунд, потом задал следующий вопрос.

Ни одна из женщин не могла обещать, что Миле сразу станет легче.

Вольфрам и не просил этого.

Они говорили о времени, усталости, пределах дара. О том, что иногда лучше закончить занятие раньше, чем добиться правильного ответа от ребёнка, который уже не способен понять вопрос.

Ответы не устраняли его тревоги.

Но пока не давали основания считать, что здесь девочке причинят вред.

В коридоре он увидел одну из воспитанниц. Та стояла возле окна, стиснув руки, и смотрела на наставницу так, словно не узнавала её.

Женщина не приблизилась сразу.

Опустилась на корточки в нескольких шагах.

Заговорила.

Вольфрам остановился достаточно далеко, чтобы не мешать.

Девочка долго не отвечала. Потом посмотрела вниз, на собственные ладони, и медленно разжала пальцы.

Наставница подождала.

Только когда ребёнок сам сделал шаг, она поднялась и пошла рядом.

Вольфрам проводил их взглядом.

Затем вернулся к руководительнице и передал копию решения совета.

— Посещения Максима и мои не требуют распоряжения отца.

— Я прочту документ.

— Сейчас.

Она прочла при нём.

Вольфрам дождался, пока права обоих внесут в книгу посещений, и проверил запись.

Объяснять Миле оказалось труднее, чем разговаривать со старейшинами.

Она сидела в небольшой гостиной Озёрной резиденции. На столе перед ней лежала бумага, но рисунок был не закончен.

Максим стоял у окна.

Вольфрам заметил, что племянник заранее напрягся. Он ещё не услышал ни одного слова, а уже готовился возражать.

— Я был в пансионате, — сказал Вольфрам.

Мила перестала водить пальцем по краю листа.

— Сегодня?

— Вернулся утром.

— Папа велел тебе посмотреть?

— Я сам решил.

Она подняла глаза.

— Там запирают двери?

— Твою комнату снаружи запирать не будут.

— А окна?

— Открываются.

— Ты проверил?

— Да.

Мила немного подумала.

— А если мне там не понравится?

Вольфрам придвинул стул и сел напротив неё.

— Скажешь мне.

— И ты заберёшь?

Он почувствовал взгляд Максима.

— Я не могу обещать, что заберу тебя сразу, — ответил Вольфрам. — Но могу обещать, что приеду и выясню, что происходит.

Мила опустила голову.

— Я хочу к тебе.

— Знаю.

— В Каменный Предел.

Он молчал.

— Почему нельзя?

Вольфрам положил руки на стол. Ему хотелось сказать, что это ненадолго. Что он обязательно найдёт способ. Что девочка успеет лишь познакомиться с наставницами, а потом снова будет дома, рядом с братом.

Он уже однажды обещал то, чего не смог исполнить.

— Потому что твой отец не согласился, — сказал он.

Максим отвернулся от окна.

— А ты согласился?

— Я добился того, что мог.

— Это не ответ.

— Другого сейчас нет.

Мила посмотрела с одного на другого.

Вольфрам дождался, пока Максим снова подойдёт к окну.

— Я встретился со всеми твоими наставницами, — продолжил он. — Проверил комнату и защиту. Ты сможешь получать письма. Максим будет приезжать к тебе.

— Если папа разрешит?

— Его разрешение больше не потребуется.

Она впервые посмотрела на дядю внимательнее.

— Правда?

— Это записано и подписано.

— А тебе?

— Мне тоже.

Мила провела ладонью по бумаге.

— Я могу взять краски?

— Да.

— Все?

— Все, которые поместятся.

— И мои рисунки?

— Конечно.

Она начала складывать листы в неровную стопку.

Вольфрам помог, не выбирая, какие стоит сохранить.

МАКСИМ

В день отъезда Милы Максим вышел на крыльцо.

Под одеждой всё ещё были повязки. Раны начали понемногу затягиваться лишь после того, как он смог есть и спать дольше нескольких часов. Силы возвращались медленно.

Мила держала его за руку.

На ступенях ждали Вольфрам и сопровождающая.

Ингрид не вышла.

Эрик стоял у окна внизу. Увидев, что Максим заметил его, сразу отступил.

Лев разговаривал с управляющим возле второго экипажа.

Для него всё уже было решено.

Мила посмотрела на карету.

— Я не буду как Мира?

Максим почувствовал, как пальцы сестры вцепились в его ладонь.

Он опустился перед ней, забыв предупреждение лекаря.

Вольфрам шагнул ближе, но не остановил.

— Нет, — сказал Максим.

— Она тоже уехала.

— Я знаю.

— И ты не смог…

Мила не договорила.

Максим смотрел на неё.

Он не мог обещать, что больше никогда не опоздает. Не мог сказать, что теперь достаточно силён.

Но дорогу в этот пансионат он будет знать.

И имена.

И двери.

И людей, которые окажутся рядом с сестрой.

— Я приеду, — сказал он. — Как только лекарь разрешит дорогу. А Вольф будет с тобой сегодня.

Мила обняла его за шею.

Он не поморщился, когда её рука коснулась больного плеча.

Вольфрам поднял девочку.

Максим выпрямился с помощью целителя.

Дядя посмотрел ему в глаза.

— Я вернусь вечером.

Максим кивнул.

Ему уже было тринадцать.

Он понимал условия, права, обязательства. Понимал, почему Вольфрам не может просто убрать Льва из их жизни. Понимал, что подозрение не равно доказательству.

Но сейчас всё это не помогало смотреть, как сестру сажают в карету.

Мила прижалась к окну.

Максим поднял руку.

Она ответила.

Ворота открылись.

Он не побежал следом.

Не смог бы.

Остался на крыльце, пока экипаж не скрылся за липами.

Вольфрам вернулся в тот же вечер.

Привёз короткое письмо, написанное чужой рукой под диктовку Милы.

Она сообщала, что в комнате два окна, что на ужин дали кашу, которую она не любит, и что соседняя девочка умеет складывать из бумаги птиц.

Внизу Мила сама вывела своё имя.

Буквы были неровными.

Максим долго смотрел на них.

— Она плакала?

Вольфрам снял перчатки.

— Да.

— Сильно?

— Когда я уезжал.

Максим сжал письмо.

Дядя сел рядом.

— Я оставил её не одну.

— Знаю.

— Завтра получим известие от лекаря.

— Знаю.

Вольфрам больше ничего не добавлял.

Максим положил письмо на стол так, чтобы оно лежало отдельно от остальных бумаг.

ВОЛЬФРАМ

После отъезда Милы Максим проводил его до экипажа.

Во дворе было тихо. Слуга закреплял дорожный сундук. У лошади возле ворот звякнула пряжка.

— Ты ведь мог бы остановить отца, — сказал Максим.

Вольфрам повернулся.

— Сейчас?

— Тогда. На совете.

— Я пытался изменить решение.

— Я не об этом.

Дядя понял.

Максим смотрел прямо, не отводя глаз.

— Ты сильнее.

— Да.

— Значит, мог.

Вольфрам не стал говорить, что всё сложнее. Для племянника ответ действительно был прост: отец принимал решение, потому что никто не заставил его отказаться.

— Чтобы получить его права, мне пришлось бы вызвать его, — сказал он. — Ты знаешь, чем закончился бы такой поединок.

Максим молчал.

— А я пока не знаю, кто убил твою мать.

— Ты подозреваешь его.

— Подозреваю.

Признание прозвучало тяжело.

— Но не знаю.

Максим посмотрел на дом.

— Мама тоже всё время ждала.

Вольфрам не ответил сразу.

— Я не жду, Максим. Я ищу.

— Это не помогло Миле.

— Сегодня она уехала не туда, куда ты хотел. Но я проверил место, в котором она будет жить. И ты сможешь видеть её.

— Я и здесь мог её видеть.

— Знаю.

Слуга отошёл от экипажа.

Вольфраму следовало уезжать. В Каменном Пределе его ждали отчёты, люди и решения, которые никто не мог принимать бесконечно вместо него.

Он остался.

— Когда поедешь к ней? — спросил он.

— В первый день, когда позволят.

— Тебе позволено приезжать. Не проси заново о том, что уже закреплено.

Максим поднял глаза.

— Даже если отец скажет нет?

— Тогда сообщишь мне.

Он передал племяннику сложенную копию документа.

— Храни у себя. Другую я оставил в пансионате.

Максим взял бумагу.

Долго смотрел на печать.

— А ты вернёшься?

— Вернусь.

— Когда?

Вольфрам назвал день.

На этот раз он мог его назвать.

В дороге он снова развернул список слуг, находившихся в восточном крыле в ночь пожара.

Напротив некоторых имён уже стояли пометки. Кто ушёл раньше. Кто получил приказ сменить пост. Кто слышал шаги возле покоев Лады.

Один видел закрытую дверь.

Другой уверял, что она была открыта.

Никто из них не видел человека, нанёсшего раны.

Контур пропускал Льва.

Но одно это не делало его убийцей.

Оставалось понять, как вошедший миновал защиту покоев. Отдельно — как была вырезана часть плетения и зачем понадобился этот разрыв. Даже если ответ на первый вопрос указывал бы на Льва, он ещё не объяснял второго.

Вольфрам заставил себя перечитать показания без имени брата в мыслях. Не искать подтверждение тому, чего боялся, а разбирать то, что люди действительно сообщили.

Потом достал второй лист — расписание посещений Милы.

Два документа лежали рядом на коленях.

Он проверил ближайшую дату, сложил расписание и убрал отдельно.

Только после этого вернулся к свидетельствам.

МАКСИМ

Через несколько дней лекарь разрешил ему первую поездку.

Вольфрам поехал вместе с ним.

Мила встретила брата в дверях и долго не отпускала. Потом показала кровать, место за столом, бумажную птицу и маленькую трещину на подоконнике.

Максим всё запомнил.

Вернувшись, спросил, когда можно ехать снова.

Потом ещё раз.

Дорога в пансионат стала частью его жизни раньше, чем он успел привыкнуть к Озёрной резиденции.

В доме тем временем всё вернулось к какому-то своему порядку.

Лев принимал отчёты.

Ингрид распоряжалась кухней и прислугой.

Эрик и Марк занимались с наставниками.

Вольфрам приезжал, проверял лечение, читал новые сведения о пожаре и уезжал к своим делам, всякий раз называя день следующего визита.

Максим не называл этот дом чужим вслух.

Он знал, что резиденция принадлежит роду.

Что у него есть право находиться здесь.

Что однажды он сможет принимать решения сам.

Но по вечерам, когда за стеной слышались голоса Ингрид и её сыновей, он открывал письмо Милы и смотрел на неровно написанное имя.

Отец получил новый дом почти сразу.

Максиму ещё предстояло понять, где теперь находится его собственный.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге