Хранитель города

Пролог

Лёгкие, едва наметившиеся сумерки почти рассеялись. Было около трёх утра, когда он неспешно шёл по набережной, подставив лицо летнему ветерку. Сумка с фотоаппаратом немного оттягивала плечо. На улице в этот ранний час было так хорошо, что возвращаться домой не хотелось. Тем более общественный транспорт ещё не ходил, а такси – дорогое удовольствие, да и не дождёшься его в это время.

В центре города было непривычно тихо и безлюдно, только по Неве проплывали спешащие по неотложным делам суда. Такой уютный и спокойный город ему нравился. По правую руку мелькали стыки разномастных корпусов Эрмитажа. Он остановился около причала и обернулся. Здание Кунсткамеры идеально вписалось в арку разведённых крыльев Дворцового моста. Он решил, что в его коллекции должна быть такая фотография. Чем он хуже других?

Разумеется, Остапа понесло. Далее в кадр попала покрытая зеленью стрелка Васильевского острова (ростральные колонны слишком призывно алели), фрегат у Мытнинской набережной и сама набережная с видневшимися вдали белыми куполами Князь-Владимирского собора.

Полюбовавшись видом, он прошёл дальше по набережной и остановился напротив Петропавловской крепости. Там, где над неприступными стенами возвышалась колокольня. Именно в этот момент показался первый луч восходящего солнца. Ему удалось запечатлеть, как нежный утренний свет отражается в фигурке ангела с крестом в руках, парящего над городом. Солнечный луч медленно пополз по шпилю вниз, будто обливая его сусальным золотом. Сделав ещё несколько фотографий, детальных и общих, он убрал камеру в сумку и продолжил любоваться видом.

Где-то внизу тихо плескалась река, над ней кружили, покрикивая, чайки, проплывали мимо последние корабли. Наблюдая за пробуждающимся городом, он вдруг ощутил нечто странное, какую-то смесь нежности, восторга и восхищения. Ему почудилось, что вот-вот, ещё немного, и он оторвётся от гранитной набережной и полетит, как Марк Шагал над Витебском. На мгновение перед внутренним взором возник вид города с высоты птичьего полёта с его ровной сеткой улиц и ячейками дворов-колодцев.

Он закрыл глаза и раскинул руки в стороны. В это мгновение его буквально окутало что-то тёплое и почти невесомое. Слабый порыв ветра толкнул в грудь, куда-то в область сердца. Он распахнул глаза от неожиданности. Петербург, кажется, принимал его за своего. И надо было как-то отплатить городу за это.

Глава 1. Недоброе утро

Всё началось на станции метро «Нарвская» примерно в 8 часов 40 минут утра… Именно в этот момент мне удалось взглянуть на дисплей телефона, пока меня окончательно не зажало между людьми.

Это утро, в целом, не отличалось от предыдущих. Станция по обыкновению была многолюдна: все спешили на работу. Хотя, судя по тому, что мне удалось протиснуться к краю платформы, первая партия трудящихся уже уехала. Следующий поезд прибыл почти вовремя. На стекле остановившегося около меня вагона какой-то озорник нарисовал красным маркером, размашисто и жирно, число тринадцать. Это, конечно, совершенно ничего не значило, но суеверная мысль в голове всё-таки промелькнула. Именно в этот момент мужской голос за плечом произнёс:

‒ Всего-то и требуется, что малюсенькая капля крови.

Резко обернувшись, я увидел позади женщину. Тряхнув головой, я списал всё на недосып. Толпа внесла меня в раскрывшиеся двери вагона. Я приткнулся в углу и задремал, прислонившись головой к дрожащей стене. Вчера мы с одним интересным товарищем почти до полуночи лазали по какой-то заброшке. Всё тело болело.

Через некоторое время из дрёмы меня выдернул обрывок брошенной кем-то фразы:

‒ …художникам – скидки!

Я вздрогнул и поднял голову. Конечно, разглядеть в такой толпе говорящего было практически невозможно. Зато в оконном стекле я увидел своё смутное отражение: взъерошенные белёсые волосы, испуганные глаза на чуть вытянутом лице и сжатые в линию губы. В серых разводах явно потерялись огромные синяки под глазами. Обдумать услышанное не удалось: поезд прибыл на нужную станцию. Я тряхнул головой и влился в толпу людей, спешащих покинуть вагон. Уже на самом выходе из метро я заметил, что довольно сильно оцарапал палец. Кровь сочилась из ранки, и хотелось её чем-нибудь промокнуть или заклеить, чтобы не накапать ни на светлую футболку, ни на джинсовую рубашку. На ступенях станции мне в руки сунули рекламную листовку. Машинально я переложил её в пораненную руку, едва не задев глянцевую бумагу кровоточащим пальцем, но кто-то тут же выхватил у меня этот флаер. Чертыхнувшись, я достал из сумки лейкопластырь, всё-таки заклеил порез и продолжил путь.

Я, собственно, просто я – Константин Лебедев, фотограф, выпускник Российской академии художеств, или, Санкт-Петербургского государственного академического института живописи, скульптуры и архитектуры имени И.Е. Репина (о как!).

Но успешным и узнаваемым художником мне стать не удалось: я поучаствовал в нескольких общих студенческих выставках и паре конкурсов. Близких отношений с одногруппниками у меня не сложилось, их творческая жизнь проходила где-то в стороне.

Наверное, я мог бы куда-нибудь пробиться, но для этого нужно было приложить немало усилий: придумать концепцию, собрать портфолио, походить по галереям и выставочным центрам и, возможно, даже заплатить какие-то деньги. Нет, некоторые площадки были готовы сотрудничать с художниками на бескорыстной основе. Да и кое-какие деньги у меня имелись, но тратить их на это сомнительное дело с неочевидным результатом не хотелось. Тем более, тогда я в основном думал о том, как устроиться на работу. Заниматься поисками заведения, которое согласилось бы организовать выставку никому не известного художника за гроши (а желательно ‒ бесплатно!), не было ни времени, ни возможности. А сидеть без работы и надеяться, что все мои картины вдруг раскупят поклонники, обеспечив мне безбедную старость, было глупо. Да и родители вряд ли согласились бы содержать великовозрастного сынишку, пока он ищет себя. Они учёбу-то мою еле выдержали.

Хотя нет, я слукавил. Почти сразу после окончания вуза меня пригласили поучаствовать в одной выставке, организованной в частности и нашей Академией. В тот же год она закрылась. Один из спонсоров-меценатов попался на отмывании денег и спешно уехал из страны. Хотя иногда, в минуты особых сомнений в себе, я разгоняю версию, что всё произошло из-за меня. Подкармливаю личных демонов, так сказать.

Потом мне ещё пару раз предлагали выставляться, но это были очень сомнительные предложения. На этом я решил с выставками завязать и вплотную занялся поисками работы.

После окончания Академии я года два «болтался» по разным приятным и не очень учреждениям и чем только не занимался: расписывал стены на заказ; рисовал эскизы рекламных баннеров, флаеров, открыток; пробовал устроиться в театр художником по декорациям (но, увы, увы); пытался стать веб-дизайнером; дал несколько частных уроков живописи (прости господи) и совершенствовал своё мастерство фотографа (фотографировать я начал ещё в годы студенчества). В итоге я всё же решил сосредоточиться на фотографии.

Некоторое время назад мы с моим лучшим другом Никитой Хвалынским выкупили небольшое полуподвальное помещение во дворах около Невского проспекта и открыли там фотостудию. Деньги для этого образовались как-то неожиданно: я начал подрабатывать ещё во времена студенчества, старательно откладывая всё, что можно было отложить; всё-таки продал, хоть и за не слишком большие суммы, несколько картин; у Хвалынского обнаружились кое-какие сбережения; да и бабушка оставила мне наследство. А наш полуподвальчик продавался, если честно, за смешную сумму: хозяин, державший там магазин, куда-то уезжал, и ему, почему-то, было необходимо срочно избавиться от помещения. Нас тогда это даже насторожило, но ушлый Хвалынский проверил его по своим загадочным каналам и не обнаружил ничего криминального. В общем, всё сложилось крайне удачно, хотя я до сих пор считал, что нам несказанно, невероятно повезло. В появлении собственной фотостудии была особая прелесть: теперь мне не приходилось снимать «углы», и работать стало значительно проще.

К открытию студии я уже приобрёл некоторую популярность как фотограф, поэтому первых клиентов нам долго искать не пришлось. Кроме того, стоили мои услуги не очень дорого, поэтому клиенты охотно советовали нашу студию родственникам и друзьям.

Главой бизнеса стал Никита, потому что он неплохо во всём этом разбирался. По документам, правда, главным был я, но всеми финансовыми и организационными вопросами занимался Хвалынский. Прибыль мы честно делили пополам, хотя официально я выплачивал другу зарплату как управляющему. Никитос любил торчать со мной в студии (хотя делать это было совершенно не обязательно): помогал выставлять свет, готовил реквизит и очаровывал приходящих девушек.

Вот и сегодня Никита уже поджидал меня на месте.

‒ Чего тебе на основной работе не сидится? – буркнул я, доставая фотоаппарат из сумки. Разговаривать по утрам мне не слишком нравилось.

‒ Да ну, шо там сидеть, – фыркнул Никита. – И вообще, повседневная жизнь скучна, друг мой Горацио.

Я выразил сомнение по поводу точности цитаты и поинтересовался вдогонку:

‒ А как же твоя нимфа?

‒ Эй, чувак, мы расстались неделю назад, – Никита недовольно посмотрел на меня. – Ты опять забыл.

‒ И не запоминал. Это происходит слишком часто. Уточни: вы расстались, или ты её бросил?

Никитос закатил глаза и цокнул.

‒ Все твои бывшие подружки однажды соберутся, соорудят куклу вуду, огромную такую, и проклянут тебя хором. Или сожгут на Масленицу. О! А я всё это сфоткаю. Фотосет будет бомбический, – пообещал я.

Хвалынский скорчил рожу. Я направил на друга объектив фотоаппарата.

‒ Я сегодня нефотогеничен. – Никита закрыл лицо руками.

Да уж, нефотогеничный Хвалынский – это нонсенс. От его улыбки и томного взгляда карих глаз все девушки в радиусе метров десяти готовы были укладываться штабелями ему под ноги. Что они, собственно, и делали. Взгляд моих серых глаз не обладал такими свойствами, потому что мне под ноги никто не укладывался. Хотя нет, нет, слава богу, мне бы под ноги укладывались только старушки, жаждущие меня откормить и пожалеть. Знаем, проходили.

На сегодня были запланированы две фотосессии. Не слишком много. Но поток клиентов был стабильным. Хвалынский не зря ел свой хлеб.

Хоть наша студия и находилась где-то в недрах петербургских дворов-колодцев, но всё-таки недалеко от Невского проспекта, что прибавляло нам некоторой значимости. Иногда я из студии выбирался на уличные съёмки. В последние дни таких фотосессий почти не заказывали: было угрожающе пасмурно и немного прохладно. Самое то, чтобы ползать по заброшкам.

‒ Видел твою последнюю картину, – сказал Хвалынский в пространство, когда я расставлял необходимый для съёмок реквизит.

‒ Не начинай.

Несмотря на уход в профессию фотографа, картины я продолжал писать. Они стояли вдоль стен, пылились и грозились в скором времени выжить меня из собственной квартиры.

‒ Мы это обсуждаем каждый месяц, наверное. С прошлого раза ничего не изменилось, – заметил я.

‒ Да я мог бы все твои картины продать!

‒ Ага, чтобы они дыры на обоях загораживали? Или на этот раз кому-то нужно дополнить интерьер кухни «чем-нибудь живеньким»? Я, конечно, всегда хотел профессионального признания, но как-то не о таком мечтал. И давай на этом закончим, потому что, по-моему, мы каждый раз говорим об одном и том же и ни к чему не приходим.

Никита замолчал, но при этом недовольно засопел и нервно зачесал назад выпавшую из причёски прядь тёмно-русых волос.

Мне вспомнились странные события сегодняшнего утра, о которых я незамедлительно поведал Хвалынскому в надежде увести разговор подальше от темы творчества.

Тот озадаченно почесал в затылке.

‒ Тебе надо больше отдыхать.

‒ Ага, наверное. Странно это всё, ‒ я нервно потёр бровь. – У меня какое-то неясное предчувствие.

‒ Ну, может, пора что-то менять.

Пожалуй, Никита был прав. Хотя я не до конца понимал, что и как могу изменить. И немного боялся этих перемен.

Да, мой друг помог продать несколько картин. Одна покупательница сказала, что ей как раз нечего повесить в спальне. После этих слов меня перекорёжило, и к продаже картин я стал относиться с большой настороженностью. Мне бы хотелось, чтобы мои работы кому-то нравились не потому, что они вписываются в цветовую гамму кухни или подходят к шторам в гостиной, а потому, что они интересны сами по себе, своими идеями или хотя бы техническими исполнением. Наверное, я слишком привередлив. Никита всегда считал, что я мог бы неплохо зарабатывать. Но искусство оно ведь не о деньгах, оно о чём-то более важном. Да?

Один товарищ как-то сказал, что пейзажи – это, конечно хорошо, но вот было бы неплохо, если бы я нарисовал ему что-нибудь концептуальное, как в фильме «1+1», а он потом хвастался бы, что это работа какого-нибудь известного художника, купленная за бешеные бабки. На этом месте меня перекорёжило несколько раз, после чего идея продажи картин и вовсе перестала быть привлекательной.

‒ Э, ты чего завис? – Никита ткнул меня кулаком в плечо. – Тут девочки пришли.

На пороге студии стояли две девушки. Никита предложил им пройти, галантно раскланялся и скрылся в своём кабинете: принимать новые заказы, если таковые появятся.

Быть фотографом мне нравилось. В фотоискусстве я достиг кое-каких высот: выиграл несколько конкурсов (нескромно мечтаю получить Пулитцеровскую премию) и даже однажды работал фотографом на конкурсе красоты (хотя, наверное, сомнительное достижение).

Но мне хотелось быть известным не только как фотограф, но и как художник. Да, я жаждал профессионального признания. Нормальное желание. Я не мечтал о славе великих художников, о баснословных гонорарах, а просто хотел поделиться с людьми своим творчеством и взглядом на мир. Пока не слишком-то получалось. Хотя Никита утверждал, что я мало стараюсь.