Хранитель

Глава 1 Петербург

Книга 2 Хранитель

Глава 1 Имение Петровых. Вечер. 1858 год.

Свеча горела неровно, отбрасывая тени на стол. Перед Петром лежала пачка ассигнаций и две стопки монет: серебряные рубли полтины и гора медных монет большая, тяжёлая, звенящая.

Матушка заглянула в дверь:

Не спишь, Петруша ?

Считаю, маменька. Доходы и расходы.

Она села напротив, положила руки на стол. Пётр начал перебирать монеты, объясняя вслух, как для себя, так и для неё.

Вот, он взял серебряный рубль. Это я получил за продажу клеверного семени в Петербурге. Пятнадцать рублей серебром. Отложим.

Он отложил монеты в сторону.

А это, он взял пачку ассигнаций, моё жалование. До девятого класса чиновникам платят ассигнациями. У меня тринадцатый класс, и я получаю четырнадцать с половиной рублей. Плюс кормовые пять, разъездные семь. Итого двадцать шесть с половиной рублей в месяц. Триста восемнадцать в год на Ассигнации.

Матушка кивнула, но в глазах её промелькнула тревога:

Маловато, Петенька. Как же ты живёшь?

Хорошо, маменька. Имение кормит, земля даёт. Жалование это не главное. Оно для того, чтобы быть при деле.

А это, Пётр пододвинул к ней тяжёлый ворох медных монет, это то, что уходит на мелочи. Хлеб, соль, свечи, подковы для лошади, гвозди. Всё в медных копейках. Вроде мелочь, а за месяц набегает рублей пять. В серебре — всего полтора рубля, но крестьянам и торгашам удобнее считать на медь.

Матушка погладила его по руке . Ты у меня как настоящий хозяин. Считаешь каждую копейку.

Нет, покачал головой Пётр. Я считаю, чтобы не уйти в долги. Серебро для важных дел, ассигнации для службы, медь для жизни. Без этого ни как.

Обоз тронулся затемно. Три подводы, гружённые овощами, зеленью, ранними яблоками, мёдом и воском, потянулись по просёлочной дороге к большаку. С ними десятский Федор с тесаком на поясе и крестьянин Антип помощник по хозяйству . Да Прохор юркий мужичонка лет 30 и сам Владимир верхом на Пчёлке.

Дорога заняла два дня. Ночевали в придорожных избах, кормили лошадей, правили телеги. На третий день, к полудню, въехали в Петербург.

Город встретил их грохотом, звоном, криками разносчиков и запахом странной смесью свежего хлеба, лошадиного навоза, дыма и... чего-то ещё. Чего-то, чего Пётар раньше не замечал.

Он остановил Пчёлку, огляделся. И вдруг понял: город смотрит на него.

Лиговка гудела, как растревоженный улей. Ряды тянулись на вёрсты: мясные, рыбные, овощные, железные, старьёвщики, антиквары, букинисты. Крики торговцев смешивались с ржанием лошадей, блеянием овец, плачем детей, звоном монет.

Петр быстро нашёл нужные ряды.

Инструмента здесь было раздолье. Старьёвщики сидели прямо на ящиках, разложив перед собой груды металла. Петар перебирал лопаты, тяпки, мотыги, проверял черенки, щупал лезвия.

Английские, барин, зазывал один, чумазый, но с хитрым прищуром. Из самой Англии! Лучшая сталь! Неделю как с корабля матросы продали Настоящие, бери.

Петр взял лопату, взвесил на руке. Лезвие звенело, черенок был крепким, хоть и потёртым. Настоящая английская работа.

Сколько?

За пяток лопат 10 рублей. по два рубля ассигнациями за штуку.

Поторговались. Сошлись на 8 рублях.

Обожди барин, мужик полез под тряпки и выудил еще две совковые лопаты с закопченными ручками. Видно было что ими кидали уголь в топку. От туда же трофейные не дорого отдам и заулыбался. Пришлось раскошелится еще на 3 рубля ассигнациями. Купюра ловко юркнула под армяк будто ее и не было никогда.

В другом ряду, среди сельскохозяйственных машин, он нашёл то, что искал. Веялка механическая, ручная, в хорошем состоянии. Продавец, немец в очках, расхваливал:

Эта веялка, господин, чудо техники! Очищает зерно от шелухи в три раза быстрее ручного веяния. И всего двадцать рублей серебром.

Петар осмотрел механизм, покрутил ручку, проверил решёта. Всё работало.

Пятнадцать, сказал он твёрдо.

Немец замахал руками, немецкое качество да вы такой больше не найдете. Но через пять минут торговли уступил за семнадцать рублей.

У того же немца нашлись и новые косы. Не литовки, а короткие, для густой травы полевки, как их называли. Сталь звонкая, лезвие тонкое, рукоять удобная.

3 рубля за штуку, объявил немец.

3 штуки возьму за 8 рублей ассигнациями ответил Петр . Ударили по рукам

Набив телегу покупками, Петр отправился на антикварный ряд. Там, в маленькой лавке, пропахшей старой бумагой и воском, он достал из-за пазухи два серебряных прутка те самые, из клада.

Что скажете? Спросил он хозяина, пожилого еврея с лупой.

Тот взял прутки, повертел, взвесил на руке, посмотрел на свет.

Старое серебро, господин. Новгородское, похоже. Вес около пяти золотников. Даю десять рублей.

Подумав решил оставить будет чем отдарится перед знахарем.

Но взгляд его уже блуждал по полкам. Он заметил небольшую медную чернильницу с узором, с птицей на крышке. Матушке понравится. А это сколько?

Три рубля, барин. Старая работа.

Пётр взял. Потом наткнулся на стопку старых книг в потёртых переплётах, с пятнами, но целые. Отобрал одну по садоводству, одна французская он все хотел практиковаться но все руки не доходили и по истории, и одна тоненькая, с гравюрами, о старых русских обычаях. За всё пять рублей

Он взял и их. А у самого прилавка, в углу, стоял подсвечник медный, с тремя рожками, весь в тёмно-зелёной патине. Красивый. Для отцовского кабинета. Три рубля Беру.

На выходе он прихватил ещё несколько старых гравюр виды городов, корабли, какие-то старые здания. Для дома, для стен.

В общей сложности в антикварной лавке ушло около шестнадцати рублей ассигнациями но вещи были добрые, настоящие. Не просто хлам, а память.

Пока Пётр бродил по антикварным лавкам, его обоз стоял на Сенной площади. Три подводы, гружённые овощами, зеленью, ранними яблоками, мёдом и воском, привлекли внимание покупателей.

Антип, как главный, взял на себя торг. Десятский Фёдор стоял рядом, покручивая усы, а Прохор юркий мужичонка уже успел разложить товар на подводах, чтобы было видно.

Эй, барин! кричал он прохожим. Своё, деревенское! С грядки только что! Картошка молодая, яблочки наливные, мёд липовый!

К подводам потянулись.

Покупатели были разными: кухарки в передниках, чиновники с портфелями, дворники, торговки с корзинами. Каждый хотел сбить цену, каждый придирался к товару.

Дорого! кричала одна кухарка, тыкая пальцем в яблоки. У меня свои, дешевле!

Свои осенью, отвечал Антип, не сдаваясь. А эти ранние, парниковые. Попробуйте!

Она попробовала, поморщилась, но взяла.

Прохор считал медяки, отсчитывал сдачу, улыбался:

На здоровье, тётушка!

К вечеру обоз почти опустел. Осталось несколько связок лука и немного зелени. Антип пересчитал деньги и разложил их перед Петром серебро, ассигнации и гору медных монет.

Вот, барин, сказал он. За овощи и яблоки двадцать два рубля серебром. За мёд и воск ещё двенадцать. И за зелень с луком шесть. Итого сорок рублей.

Пётр пересчитал. Сорок рублей серебром неплохо для одной поездки.

Молодцы, сказал он выдав каждому по 3 рубля ассигнациями Федор за старшего Завтра по домам.

Вечером, когда Пётр вернулся на постоялый двор, его ждали уставшие, но довольные крестьяне. Они пили чай в общем зале, делились впечатлениями.

Барин, сказал Антип, а в Питере жить можно, когда деньги есть. Только дорого, ох дорого.

На то и столица , усмехнулся Пётр. Ладно. Завтра отдыхаем, а послезавтра домой.

Выйдя из лавки, Петр замер. Солнце клонилось к закату, длинные тени легли на мостовую. И вдруг он увидел то, чего не замечал раньше.

Большие размеры. Двери огромные, рассчитанные на людей в два с лишним метра ростом. Окна такие, что обычный человек едва достаёт до подоконника. Этажи высоченные, с заложенными арками, под которыми угадывались старые, замурованные входы.

Он подошёл к одному дому, присмотрелся. Фундамент уходил в землю, но часть его была видна гранитные блоки, сложенные с поразительной точностью уходили вглубь фундамента.

Закопанные этажи. Он вспомнил свой чердак, фундаменты, о которых говорил Знахарь . Город не стоял на земле он стоял на руинах другого города.

Шпили и башни. Адмиралтейство, Петропавловка, Исаакий они тянулись к небу, но их пропорции... Они были не просто красивы. Они были точны. Как маяки. Как части огромного механизма, назначения которого он пока не понимал.

Ваше благородие, окликнул его Антип. Вы чего застыли? Лошади застоялись.

Петр очнулся. Ничего, Антип. Всё хорошо. Просто... город красивый.

Но в душе он знал: это не красота. Это код. И он начинал его читать.

На Невском Пётр зашёл в галантерейную лавку. Матушке шерстяной платок тёплый, с узором, флакон духов недорогих, но приятных пахнущих цветами и моток белых ниток (она любила вышивать). Отцу кисет для табака (кожаный, с вытисненным рисунком) и пачку хорошего табака (он не часто баловался табачком, но подарку обрадуется). А ещё связку баранок и коробку цукатов для чая.

Заночевали на постоялом дворе. Пётр долго не мог уснуть смотрел в потолок, вспоминал линии, пропорции, двери. И вдруг понял: Тот самый свет, о котором говорили образы. Город был построен как храм. Как огромный агрегат, собирающий и излучающий этот свет.

Завтра, прошептал он. Завтра пойду дальше.

Глава 2 Сон на яву

Как только смыкались веки, в голове вспыхивали образы. Те самые, что пришли к нему в лесу, у костра. Они не уходили. Они жили в нём, пульсировали, раскрывались.

Слова всплывали сами собой, и в них открывались новые образы и смыслы:

· Рай не место, а состояние.

· КультуРа культ Ра, почитание света.

· ВеРа ведание Ра.

· Рассвет свет Ра, восходящий.

· Ратуша Радуша, место, где свет говорит.

· ЗавтРа завет Ра, то, что будет.

· Рать воинство света, а не тьмы.

Ему снился Светлейший Ра возглавяющий пантеон Европы, когда она ещё не была разделена. И ему поклонялись везде от северных морей до южных гор. Поклонялись, пока чёрная аристократия, привыкшая набивать животы и карманы, не раздробила этот свет на множество тёмных углов.

А потом в сознание ворвались другие образы. Сборщики мыслей. Общие поля, формируемые миллионами людей. То, что он назвал про себя Агрегатами.

Именно сформированное психополе, думал он, есть та сила, которую люди часто принимают за высшие силы. Если придать агрегату структуру и функции, он становится активным существом. С божественными возможностями. Управляет событиями. Определять эволюцию жизни .

В древности, мелькнуло в нём, жрецы пытались обуздать стихии. Но стихии не слушались. Тогда они стали насыщать их человеческими эманациями мыслями, чувствами, верой. Чтобы стихии стали управляемыми. Чтобы они слушались слова. Как механизм рычага.

Функции, задаваемые жрецами с помощью слов, агрегаты выполняют точно, как любой механический станок.

Петр открыл глаза. Но внутри него теперь жило нечто. То, что было там всегда, но спало. А теперь проснулось.

Он проснулся рано. Солнце только поднималось, но в городе уже кипела жизнь. Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух и вдруг почувствовал, что сегодня город другой. Или он сам стал другим?

Вчерашние покупки были сделаны, обоз с товаром ушёл в имение под присмотром десятского и Антипа. У Петра появился целый день, чтобы просто гулять. Но он знал это будет не простая прогулка.

Он пошёл вдоль Невы. Гранитные набережные тянулись бесконечно, ровные, как струны. Пётр провёл рукой по камню холодный, гладкий, но в нём чувствовалась сила. Вода под ним тоже не простая. Она знает то, чего не знают люди.

Он подошёл к Исаакию. Собор возвышался над городом, тяжёлый, величественный. Пётр обошёл его, разглядывая колонны. Сто тонн каждая. Как их ставили? Официальная история говорила: тысячи крепостных, хитрые механизмы. Но сейчас, зная то, что знал, он сомневался.

Он подошёл к дверям. Огромные, бронзовые, с рельефами. И вдруг его взгляд упал на пропорции: высота дверей была не меньше 7-8 метров. Для человека это слишком. Для кого же?

Он вспомнил свой сон: высокие существа в длинных одеждах, медленно входящие в такой же проём. И свет, льющийся изнутри.

От Исаакия он пошёл к Дворцовой площади. Александровская колонна стояла на своём месте, гордая и одинокая. Пётр подошёл ближе. Вокруг неё всегда было ветрено, даже в безветренную погоду. Он приложил ладонь к граниту. И почувствовал лёгкую вибрацию. Едва уловимую, как гул далёкого колокола. Он отнял руку вибрация исчезла. Приложил снова появилась. Гул. Камень поёт.

Он прошёл под арку Главного штаба. Ветер здесь всегда был сильнее, чем на площади. Сегодня особенно. Пётр остановился в центре, под сводами. Ветер бил в лицо, трепал волосы, но в нём не было холода. В нём было что-то ещё.

Он закрыл глаза. И вдруг увидел:

· Колесницу, запряжённую шестёркой коней, несущуюся по небу. · Людей, стоящих на площади и смотрящих вверх. · Свет, льющийся из-под арки, разгоняющий тьму.

Он открыл глаза. Всё было как обычно. Но в груди осталось тепло.

Он повернул направо. То самое здание неприметное, с гигантскими дверями, разделёнными надвое. Владимир подошёл ближе. Двери были закрыты.

Он вышел к Адмиралтейству. Три луча Невский, Гороховая, Вознесенский расходились от него, как три дороги в сказке. Пётр посмотрел на шпиль. Золотой кораблик наверху казался игрушечным, но в нём была точность, которая завораживала.

Налево пойдёшь коня потеряешь, направо голову, прямо счастье найдёшь , вспомнил он детскую присказку.

Куда идти сегодня? Он выбрал Гороховую.

Он шёл по Гороховой, разглядывая дома. Они были разные старые и новые, богатые и бедные. Но все они стояли на одной линии. И эта линия, как он теперь знал, вела очень далеко к древнему свету.

Он остановился у одного дома, прислушался. Вдруг ему показалось, что он слышит звук глубокий, низкий, идущий из-под земли.

Здесь была старая крепость, раздался голос. Рядом стоял старик в сюртуке. Ещё до Петра. А до той крепости другая. А до той третья. Город на костях, барин.

Пётр вернулся на постоялый двор уже в сумерках. День был долгим, но он не чувствовал усталости. В голове роились мысли, образы, догадки.

Он достал тетрадь и записал:

Петербург не город. Это храм. Храм Ра. Двери для великанов. Колонны антенны. Каналы проводники. Часы механизмы, отсчитывающие не минуты, а циклы. Ветер под аркой дыхание времени.

Он закрыл тетрадь и посмотрел в окно. Город светился огнями, но Пётр знал: под этими огнями тьма веков. И свет, который ждёт, чтобы его зажгли снова.

Пётр проснулся с первыми лучами солнца. Умылся холодной водой, привёл себя в порядок, тщательно оделся мундир 13-го класса обязывал к опрятности. Расплатился с хозяином, вышел на улицу.

Город уже проснулся. Грохотали пролетки, кричали разносчики, где-то вдалеке играла шарманка. Пётр глубоко вдохнул воздух, пахнущий пылью, конским потом и свежими булками, и улыбнулся.

Сегодня день прогулки, день покупок, день подарков. Сегодня он просто наслаждается жизнью.

Ноги сами понесли его знакомыми улочками, мимо Гостиного двора, мимо шумных рядов, туда, где антикварные лавки ютились в тени больших домов.

Лавка была маленькая, неприметная снаружи, но стоило войти и дух захватывало. С потолка до пола, с полок, тесно наставленных, смотрели всевозможные предметы. Кажется, здесь собрана память целого мира.

· Бидоны, самовары, котлы медные, чугунные, латунные. · Утюги, сковороды, гири, подсвечники разных форм и размеров. · Ремни, конская упряжь, колокольчики на перекладинах. · Музыкальные трубы и флейты торчали возле стопки книг. · Стены были увешаны картами, картинами, гравюрами и холодным оружием.

Пётр кивнул хозяину сухонькому старичку в ермолке, с умными, цепкими глазами и провёл рукой по корешкам книг.

Доброго здоровья, сказал Пётр .

И вам не хворать, барин. Что ищете?

А вот посмотрю. Душа сама подскажет.

Взгляд Петра упал на медную турку. Она стояла особняком, на отдельной полке, и словно светилась изнутри. Блестящие медные бока, красивый орнамент, чеканка по окружности работа явно ручная, старинная.

Сколько? спросил он, беря её в руки.

Два рубля, барин. Вещь старая, ещё польская, до разделов.

А не лудилась ли? Не было перепайки?

Старик обиженно поджал губы:

Что вы, барин! Старинная вещь, износа нет. Вот гляньте внутри как новое. Хранили хорошо.

Пётр покрутил турку, заглянул внутрь. Чисто, сухо, медь не тронута.

Беру. И вот к ней... он указал на немецкую кофемолку, стоящую рядом. Эта тоже работает?

Как часы, барин! оживился старик. Немецкая работа, век прослужит.

Он насыпал горсть зерен из мешочка, покрутил ручку. Кофе смололся ровно, с хрустом, наполнив лавку ароматом.

Беру и это.

Уже собираясь отойти, Пётр заметил на стене расшитый пояс. Домотканый, цветастый, с дивными узорами солярные символы, коловраты, какие-то древние знаки.

А это что? Пояс, барин. Старообрядческий. Из-под Ветки, говорят. Ему лет сто, а то и больше.

Владимир взял пояс в руки. Шерсть, домотканая, но мягкая, не колючая. Узоры вышиты с такой любовью, с такой тщательностью, что дух захватывало.

Вот это подарок будет, пробормотал он. Кому бы?

Старик, почуяв покупателя, засуетился. На прилавок полетели одна вещь за другой:

А варежки к поясу какие! Гляньте, узор тот же! Комплектом возьмите недорого отдам.

Варежки и правда были из той же ткани, с теми же узорами. Беру.

А шарф офицерский! старик тряхнул шёлком. Чистый шёлк, одно удовольствие носить! Для батюшки вашего, поди?

Владимир представил отца в этом шарфе. Тот, конечно, заворчит: Что за баловство! Но спрячет в сундук и будет доставать по праздникам.

Беру и шарф.

А это...

Постой, дедушка, засмеялся Пётр. Дай дух перевести. Гулять так гулять! Давай всё, что наметил, и ещё вон тот подсвечник.

Он указал на самый красивый подсвечник старинной работы, с витыми ножками и растительным орнаментом.

Пока старик собирал покупки, Пётр подошёл к книгам. Перерыл стопку, потерял интерес, хотел уже отойти и вдруг наткнулся на немецкую книгу с картинками.

Кареты, фаэтоны, брички, пролетки всевозможные экипажи были нарисованы в ней с немецкой тщательностью. Первых страниц не было, обложка глухая, кожаная, потёртая. Но рисунки! Такие точные, такие детальные, что можно было разглядеть каждую заклёпку, каждый шов. И книгу сказал он, не глядя на цену.

У стены с гравюрами он задержался. Выбирал долго, перебирал одну за другой. И наконец выбрал вид города Кёнигсберга. Старая гравюра, с башнями, мостами, кораблями на реке. Что-то в ней было такое... родное, что ли. Хоть он никогда там не был.

Занятная, кивнул старик. Тысяча семьсот какого-то года. Редкая.

Пётр не торговался. Просто кивнул и положил на прилавок.

Когда всё было собрано, старик назвал сумму 12 рублей серебром. Пётр , по привычке, попробовал поторговаться, но старик стоял на своём.

Барин, вы столько вещей редких взяли! Я ж вам по совести цену поставил. Не обижайте старика.

Пётр усмехнулся и отсчитал деньги. Старик, довольный, упаковал покупки в холстину.

Свертки были тяжёлы, и Пётр взял извозчика до Гостиного двора, где зашёл в магазин колониальных товаров. Здесь пахло пряностями, кофе, чаем и другими заморскими диковинками.

· Кофе в зёрнах взял сразу два фунта. · Чай китайский выбрал по совету продавца, рассыпчатый, с тонким ароматом. · Сахар тростниковый продавец ловко отколол кусок от большой головы, отвесил полфунта. · Орешки заморские грецкие, миндаль, фундук, всего понемногу. · Кипрей иван-чай, местный, но какой душистый! Взял фунт. · Травяной чайный сбор ещё фунт, для разнообразия. · Оливковое масло бутылку, в подарок матушке. · Свечи восковые десяток, хороших, жёлтых.

Глядя на свечи, Пётр задумался: Дело-то нехитрое. Воск у нас свой, с пасеки. Надо и в имении дело наладить.

С покупками надо было возвращаться. Петр отправился на извозчичью на биржу, где рядами стояли пролетки и телеги. Подошёл к кучеру, что сидел на облучке, покуривал трубку и лениво поглядывал по сторонам.

На Лужский тракт кто ездит? На дальняк?

Кучер оживился:

Я, барин. Семён Кузьмич, к вашим услугам. Лошади добрые, телега крепкая. Далеко ли?

До почтовой станции там мой обоз ждет.

Дорогу знаю. Пять рублей до места.

Дорого, нахмурился Петр .

Так далече ж, барин. И с поклажей. А лошади сытые, довезут быстро.

Когда выезжаем?

Да хоть сейчас, улыбнулся Пётр. Вещи только заберу.

Через пол часа телега, с покупками, уже выезжала из Петербурга. Пётр сидел на мешках с сеном, смотрел на удаляющиеся шпили думал о том, сколько же тайн хранит этот город.

Петербург оставался позади, но в душе Петра он остался навсегда.

Впереди была дорога, дом, служба .

Глава 3 Новинки

Осень 1858 года. Имение Петровых.

Пётр встал рано. Солнце только поднималось, роса блестела на траве. Он вышел на крыльцо, вдохнул свежий воздух и направился к амбару, где разгрузили покупки.

Антип уже был там перебирал инструмент, пробовал лезвия, щупал черенки.

Добрые вещи, барин, сказал он, кивая на английские лопаты. Сталь настоящая. Такие и через десять лет не сдадутся.

Пётр взял одну, взвесил на руке. Лезвие звенело, черенок сидел крепко.

Испытаем, сказал он. У конюшни уже ждали трое дед Гаврила, его сын Фёдор и внук Петька. Граборы семья, которая славилась работой с землёй и лесом.

Пётр подошёл к ним, держа три новые английские лопаты.

Гаврила, сказал он, протягивая лопату деду. Вот тебе. Сталь настоящая. Будешь землю рыхлить не нарадуешься.

Гаврила взял лопату, взвесил на руке, провёл пальцем по лезвию:

Добрый инструмент, Петрович. Спасибо.

Пётр протянул вторую лопату Фёдору:

А это тебе. Работай, не ленись.

Фёдор поклонился, пряча улыбку.

Третью лопату Пётр отдал Петьке:

А это тебе, когда подрастёшь. Учись у отца и деда. Земля она заботу любит.

Петька взял лопату, прижал к себе и сказал важно:

Буду стараться, барин.

Работайте, ответил Пётр. И чтоб порядок был

В полдень Пётр позвал старосту Еремея и нескольких мужиков. Поставили веялку в амбаре, засыпали зерно, и Пётр взялся за ручку.

Колёса закрутились, решёта заходили ходуном, и чистое, отсеянное зерно посыпалось в мешок. Шелуха и пыль вылетали в сторону.

Глядите, сказал Пётр, когда остановился, вдвое быстрее, чем руками. И чище.

Мужики переглянулись, подошли ближе, потрогали, покрутили ручку сами.

И правда, сказал один. Век живи век учись.

Теперь у нас не хуже, чем у немцев.

К вечеру Пётр вышел в поле. Там, где в прошлом году был клевер, теперь стоял новый урожай тимофеевка, посаженная весной, поднялась густая, сочная.

Он взял новую косу, нашёл лужок и провёл лезвием по траве. Трава легла ровно, без рывков, одним взмахом.

Хороша, сказал подошедший Степан. Не то что наши, старые.

Теперь будем косить в два раза быстрее, ответил Пётр.

За ужином Пётр разложил перед собой деньги те, что остались после поездки. Он пересчитал, сверяясь с записями.

У меня было тысяча триста шестнадцать рублей ассигнациями перед отъездом. Плюс сорок рублей серебром за овощи и мёд которые продали в Петербурге это ещё сто сорок ассигнациями. Итого тысяча четыреста пятьдесят шесть.

Он перелистнул страницу

Потратил я сто пятьдесят рублей ассигнациями. На инструмент, книги, подарки, дорогу. Осталось тысяча триста шесть рублей.

Отец, сидевший напротив, поднял бровь:

Почти не потратился?

Выходит, так, батюшка. Деньги остались при мне, а вещи в доме. Лопаты, веялка, косы, книги, подарки. Всё это будет служить годами.

Теперь у нас есть всё. Инструмент, книги, семена. Земля будет родить. А деньги они придут.

Вечером, Пётр собрал родителей в гостиной. На столе лежали свёртки те самые, из Петербурга.

Маменька, сказал он, протягивая ей первый свёрток. Это вам. Шерстяной платок, духи и нитки для вышивания.

Матушка развернула платок, провела по нему рукой, прижала к щеке . Тёплый… Какой красивый! Спасибо.

Она поцеловала сына в щёку, и Пётр улыбнулся.

Батюшка, он протянул отцу большой свёрток. А это вам. Шёлковый офицерский шарф. Из самой Петербургской лавки.

Отец развернул шарф тонкий, блестящий, цвета тёмного бордо. Провёл пальцем по краю, взвесил на руке.

Шёлк… Настоящий, сказал он негромко. И, помедлив, добавил: Я такой в молодости носил. На смотрах, когда ещё на коне держался.

Он надел шарф, посмотрел на себя в маленькое зеркало на стене. Потом повернулся к Петру:

Спасибо, сын. Это подарок не на один день.

Пётр молчал, глядя на отца. Шарф сидел на нём хорошо, как память о тех годах, когда капитан ещё не хромал и мог носить офицерскую форму без палки.

Матушка подошла, поправила шарф, погладила мужа по плечу:

Хорош, сказала она.

Отец улыбался.

А Пётр протянул ему ещё один свёрток поменьше:

И это… Кисет с табаком.

Отец взял и кисет, спрятал в карман, уже не пряча улыбку.

Теперь я богатый человек, сказал он.

Через пару дней после визита Пётр снова был в Луге. В управе чувствовалось оживление на стенах висели новые бумаги, чиновники перешёптывались.

Слышал подошёл Михаил, его молодой коллега. Семёна Ивановича повышают. Титулярный советник, девятый класс. Теперь он не просто старший землемер, а важный чин в управе.

Пётр удивился:

Давно пора. Он тридцать лет отслужил.

То-то и оно, усмехнулся Михаил. Теперь у нас в управе свой титулярный советник. А ты, Петров, как думаешь, тебя скоро повысят?

Пётр покачал головой:

Не скоро. Я ещё в тринадцатом классе. Но время есть.

Он замолчал, глядя на Семёна Ивановича, который шёл по коридору с новым мундиром и уже с новыми петлицами. Пётр не завидовал он уважал. И знал, что его время ещё придёт. Пётр нашёл Семёна Ивановича в его кабинете тот сидел за столом, разглядывая новую бумагу с гербовой печатью.

Семён Иванович, сказал Пётр, входя. Позвольте поздравить вас. Я слышал о повышении.

Семён Иванович поднял глаза, усмехнулся в усы:

Спасибо, Петров. Тридцать лет, знаешь ли, не прошли даром.

Теперь вы титулярный советник. Ваше благородие, с уважением произнёс Пётр.

Семён Иванович покачал головой:

Благородие оно и раньше было. А теперь вес. В управе я теперь не просто старший землемер. Теперь я советник. На бумаге. И в жизни.

Он помолчал, потом добавил:

Знаешь, Петров, я за тобой слежу. Ты дело делаешь. И не задираешь нос. Это дорогого стоит.

Пётр слегка поклонился:

Учусь у лучших Семён Иванович.

Учись, кивнул тот. Время твоё придёт.

Через неделю после возвращения из Петербурга в гости Пётр Иванович Смирнов, чиновник из уездной канцелярии. Он не был послан начальством он сам напросился, наслышавшись о том, что молодой землемер завёл у себя невиданные порядки.

Слышал, Петров, у тебя тут сеялка новая, да и земля по-другому ходит. Дай взглянуть.

Пётр встретил его радушно, пригласил в дом. Матушка накрыла стол: пироги, мёд, свежие яблоки, а на отдельном блюде орехи и сухофрукты из Петербурга. Пока гость пил чай, Пётр рассказывал о своём хозяйстве.

Не просто сеялка, Пётр Иванович. Я тут четырёхполье завёл. Год рожь, год клевер, год овёс, год пар. Земля не пустует, не выматывается, а сама себя кормит. Клевер азот в землю возвращает, корни рыхлят, а потом на этом поле рожь в два раза выше стоит.

Смирнов слушал, кивал, заглядывал в тарелку, но всё поглядывал в окно.

Покажешь? А как же

Смотри, сказал Пётр. Здесь прошлым летом был клевер. Теперь земля отдохнула, насытилась. На будущий год тут будет рожь. А потом овёс. А потом снова отдых. Всё по кругу. Земля не устаёт, урожай не падает.

Смирнов отошёл в сторону, оглядел поля, прикинул что-то в уме.

А мужики? Они понимают?

Начинают понимать, улыбнулся Пётр. Когда видят, что урожай выше и земля не сохнет, сами просят.

Они вернулись в дом, где уже ждал обед. Разговор перешёл на службу, на уездные новости, на то, как трудно менять старые порядки.

Но взгляд у Смирнова был другим он увидел не просто новинки , а систему.

Глава 4 Сестра

Осень в тот год выдалась сухая и тёплая самая пора для уборки. Новые косы-полевки, купленные в Петербурге, показали себя отлично. Мужики только ахали:

Ну и сталь! Идёт как по маслу, не тупится!

Поля убрали быстро, до первых дождей. Семиполье с четырех польем работало как часы. Каждый участок отдыхал, каждый давал свой урожай. Пётр ходил по полям, смотрел на копны, на стога, на довольные лица крестьян и чувствовал: всё идёт правильно.

На огородных грядках мелькали новые лопаты. Крестьяне работали споро, весело, перебрасывались шутками. В теплицах собирали второй урожай огурцы, помидоры, зелень, которые ещё недавно были диковинкой, а теперь стали привычным делом.

Крестьянам Пётр устроил угощение. Выкатили бочку пива, нарезали сала, пирогов напекли. И всем раздали понемногу заморских орешков, сладостей пусть попробуют, что в городах едят. Не разорительно. А радости сколько!

Зерно Пётр решил не продавать. Всё ссыпали в амбары, перекрыли мышиные ходы, проветрили. Свой хлеб надёжнее денег.

Овощи и фрукты частью оставили в имении, частью раздали крестьянам. Каждый получил по мешку картошки, по корзине яблок, по связке лука. Пусть зимуют сытыми.

Мёд и воск теперь тоже не продавались. Пётр решил копить воск, чтобы зимой заняться свечным делом. Воск свой, дело нехитрое почему бы не делать свечи самим?

А на вырученные от продажи части овощей и фруктов в Луге деньги (около 15 рублей) он планировал зимой купить новые пчелиные колоды. Пчёл станет больше мёда и воска будет больше.

Вечерами, при свечах, Пётр садился за немецкую книгу с картинками. Кареты, фаэтоны, брички, пролетки всё это было нарисовано так подробно, что можно было разобрать каждую деталь.

Он переводил текст на русский, делал выписки, упрощал, укорачивал. Главное чтобы было понятно плотникам и старосте.

Пора бы уже завести себе экипаж, думал он. А то всё на чужих, да на своих двоих. И по карману бьёт, и не солидно.

Он представил, как поедет в Лугу на Службу в собственном экипаже с кучером, с гербом пусть пока не графским, а просто родовым. Красота!

Отдельно Пётр позвал Ивана старшего сына в семье крестьянина, который промышлял отходным извозом в Луге. Иван был парень толковый, ответственный, лошадей любил и понимал.

Вот, Иван, Пётр протянул ему пояс с варежками. Это тебе. Носи на здоровье.

Иван опешил:

Барин... За что такая милость?

За то, что дело знаешь. Я тут книгу немецкую перевожу, про экипажи. Зимой будем свою карету строить. Ты мне с плотником поможешь и за дело примешься, и приработок будет. А пояс с рукавицами чтобы зиму не мёрзнуть. Да выглядеть справно не репу возить станешь.

Иван поклонился в пояс глаза его блестели.

В Управе было людно помещики съезжались, чтобы решить земельные споры, засвидетельствовать купчие, обсудить планы на будущий год. Пётр сидел за своим столом, разбирая кипу бумаг.

Дверь открылась, и в комнату вошёл пожилой помещик с седыми бакенбардами сам, без свиты.

Петр Петрович ? спросил он. Я граф Иван Александрович Вельяминов. У меня спор с соседом о лугах. Говорят, вы умеете разбираться мне вас рекомендовали как способного молодого человека.

Пётр встал, кивнул.

Присаживайтесь, ваше сиятельство. Рассказывайте.

Граф сел, выложил бумаги, и они начали разговор. Было видно, что он человек основательный, но не высокомерный. С чиновниками держался ровно, без барской спеси.

Пётр записывал, уточнял, чертил наброски на листе. Граф слушал, кивал, иногда переспрашивал.

К концу разговора он сказал:

Вы, Петров, человек с головой с порядком. Будете проездом у нас в имении обязательно заезжайте.

Спасибо, ваше сиятельство, ответил Пётр и поклонился.

Граф ушёл, оставив после себя лёгкий запах хорошего табака.

Зима обещала быть деловой. Пётр записывал в тетрадь:

1. Перевод книги закончить.

2. Свечи из воска наладить производство.

3. Экипаж строить с Иваном и плотниками.

4. Книги продолжать читать делать выписки.

5. К весне новые колоды для пчёл.

Он закрыл тетрадь, задул свечу и вышел на крыльцо. Осенняя ночь дышала прохладой, пахло прелыми листьями и дымом из труб.

В конце октября, когда поля уже опустели, а работы поубавилось, отец подошёл к Петру с важным видом:

Сынок, тут такое дело... Знакомый купец из Луги предлагает купить лес. Стволы рубленые, уже подсохшие. По реке спустят, как раз к нам. Цена сходная не то что на рынке.

А где лес? спросил Пётр

Верстах в тридцати выше по течению. Сосна, лиственница. Крепкая, сухая, хоть сейчас в дело.

Дело было стоящее. Пётр съездил, посмотрел, поторговался и ударил по рукам. Лес обошелся в 40 рублей серебром дёшево для такого количества и качества.

Через неделю по реке приплыл огромный плот, связанный крепкими верёвками. Брёвна лежали ровно, не намокли, не потерялись. Мужики вытаскивали их на берег, сортировали, складывали в штабеля.

Такого леса нам надолго хватит и на постройки, и на дрова, и на продажу. Отец остался очень доволен покупкой.

В те же дни пришло письмо от дальних родственников по отцовской линии. У них подрастала дочь, девочка лет двенадцати, способная и бойкая. И они просили помощи: не сможет ли Пётр (или его отец) похлопотать, чтобы устроить девочку в уездное училище?

Чем мы можем помочь?

Орденом, ответил отец. У меня есть Станислав 3-й степени, давали за выслугу. По нему дети имеют право на казённое обучение. Почему бы не помочь родная кровь.

Пётр согласно закивал точно Батя. А я уже и забывать стал что ты кавалер ордена. Ты так редко носишь награды. Все дома в основном сижу на хозяйстве. Эх если бы не нога прошептал он. Написали письма, собрали документы, и через месяц пришёл ответ: Сестренку принимали в училище с частичным казённым обеспечением.

Отец был доволен исходом дела. Пусть учится, сказал Пётр, в люди выйдет.

В свободный день Пётр отправился к соседям. Надо было поддерживать связи, да и просто хотелось людей повидать, новости узнать.

У пчеловода он пробыл дольше всего. Старик радовался гостям, угощал мёдом, показывал свои колоды. Пётр присмотрелся, приценился и купил десять колод с пчелами за 8 рублей серебром.

Хороший у тебя мёд, похвалил он. Будем вместе торговать.

Пчеловод расцвёл. Ещё бы: такой покупатель, да ещё и сосед!

С гостинцами (корзина фруктов и овощей из теплицы, свечи, пачка чая) Пётр отправился к травнице Марфе. Она жила всё там же, на краю деревни, в избе, утопающей в сухих травах.

Марфа встретила его радушно, усадила за стол, поставила чайник.

Спасибо, барин, за гостинцы. Фрукты ваши загляденье. И свечи... она понюхала воск. Добрые. Сами делали?

Сами, улыбнулся Пётр .Теперь и свечи свои будут.

Они говорили долго. О старине, о травах, о жизни.

А ты, барин, в Питер ездил? Вдруг спросила Марфа.

Ездил. И не раз.

И что? Как там? Чувствуешь?

Пётр задумался. С Марфой можно было говорить начистоту.

Чувствую, Марфа. Город... он другой. Не такой, как все думают. Там камни помнят, если уметь слушать.

Марфа кивнула, будто ждала этих слов.

Верю. Земля помнит. Вода помнит. И те, кто умеют слушать, тоже вспомнят.

Ты береги себя, сказала Марфа на прощание. И помни: свет он везде. И в тебе тоже. Не гаси его.

Пётр возвращался затемно. В телеге лежали подарки от Марфы пучки сухих трав, баночка с каким-то снадобьем, краюха хлеба, испечённого по старинному рецепту.

Он думал о её словах. О Питере. О былинах, великанах. О свете, который в нём самом.

И вдруг понял: Я не один. Мы все часть одного. И когда-нибудь это поймут все.

Глава 5 Ярмарка

Глава 7. Ярмарка.

Зима 1859 года. Имение Петровых Уездный город Луга.

Зима в тот год выдалась снежная, но не лютая самое время для домашних дел. Пётр решил, что пора запустить кустарное производство свечей. Воска после летнего медосбора накопилось достаточно, а свечи в хозяйстве всегда нужны.

Из Луги выписали формы для литья несколько штук, разных размеров. Завтра, после обеда, приходите в сборную избу. Напутствовал он крестьянам. Скажи старосте, чтоб грамотных прихватил, наказал Пётр. Покажу, что надумал.

На следующий день изба гудела. В низком помещении, где пахло сухими травами и остывшей печью, собралось человек десять. У стен лавки, в центре стол, на котором Пётр разложил бумагу с чертежом.

Смотрите, мужики, он провёл пальцем по линиям, изображающим поле. Вот тут у нас был пар. А теперь сюда пойдёт клевер. Корни у него глубокие, землю рыхлят, удобряют. Рожь после него гуще стоит. Он достал горсть семян с собой и дал потрогать крестьянам.

Это на пробу вам. Весной начнём, на малой делянке. Мужики одобрительно закивали. Но не за этим вас всех собрать хотел занесли формы и ящики с воском.

Дело нехитрое, говорил Петр всяк научится кто умение приложит, показывая крестьянам формы. Воск топим, в формы заливаем, фитиль вставляем. Через день свечи готовы.

Первая партия получилась на славу ровные, жёлтые, с тонким медовым запахом. Крестьяне дивились: Сами свечи делаем! Как в городе!

Производство решили назвать «Петровские свечи». Пока для себя, а там, глядишь, и на продажу пойдёт.

Из леса, сплавленного по реке, отобрали самые лучшие стволы. Отложили отдельно на карету сосна, лиственница, пара дубовых заготовок для самых ответственных частей.

Плотник Герасим ходил вокруг леса, щупал, гладил, прикидывал.

Добрый лес, барин. На карету хватит, ещё и останется.

А двери, Герасим? спросил Петр . Входная в сборной избе рассохлась, сквозит. Да и в мою комнату хорошо бы липовую вставить, полегче, понаряднее.

Сделаем, барин. Липа у нас есть, сухая, звонкая. И наличники новые вырежем.

Пётр закончил перевод немецкой книги. Теперь его конспект с упрощениями, рисунками, пояснениями лежал на столе в людской избе.

Вечерами там собирались:

Герасим-плотник, главный по дереву.

Семён-конюх, старый слуга отца, знавший о лошадях всё.

Иван , тот самый, что получил пояс с варежками.

И двое мальцов, учеников, что должны были перенимать науку.

Герасим водил пальцем по чертежам:

Вот это ось передняя. Вот это рессоры. Тут дышло, тут оглобли. Всё по науке, немецкой.

Семён добавлял: А лошади чтоб в упряжи не путались, сбруя нужна правильная. Я покажу.

Мальцы слушали, разинув рты. Иван записывал углём на доске.

К весне, подвёл итог Пётр , должна быть готова карета. Лёгкая, удобная, надёжная. Чтоб не стыдно и в город выехать, и по делам прокатиться.

Так же надо было решить вопрос с двоюродной сестрой. Устройство в училище по ордену отца (Станислав 3-й степени) требовало единовременного взноса.

По тем временам 20 рублей серебром сумма не маленькая. Пётр не раздумывая, отсчитал деньги. Пусть учится вздохнул он вспоминая свое не легкое обучение в училище.

Наступило Рождество. Морозное, звёздное, с искристым снегом и весёлым перезвоном колокольцев.

В имении готовились загодя. Пекли пироги, сбивали масло, варили взвары. Крестьяне наряжались в личины кто медведем, кто козой, кто скоморохом. Вертепы с волхвами и Вифлеемской звездой ходили по дворам.

Пётр смотрел на это веселье и думал о волхве, о Духоборе, о старце из леса. Они тоже были частью этой древней, живой традиции, которая уходила корнями в те времена, когда слово «Ра» ещё звучало в каждом доме.

Он вышел к крестьянам, поздравил, раздал угощения.

После Рождества ярмарка в Луге. Пётр поехал затемно, вместе с Фёдором и Герасимом. Взяли с собой:

· Свечи (десяток, на пробу).

· Мёд и соты.

· Несколько корзин поздних фруктов из теплицы.

На ярмарке было шумно, людно, весело. Крестьяне быстро продал свечи купцы оценили качество. Мёд и фрукты тоже разошлись на ура. Выручили 32 рубля. Ассигнациями

А в это время Пётр занялся покупками.

Конь в пару к Пчёлке 25 руб. В карету

Колесо для кареты 3 руб. Запасное, образцовое

Задвижки, замки, ручки (немецкие) 4 руб. Для кареты

Петли, скобы 1,5 руб. Для кареты

Сбруя (старая, с солярными знаками) 2 руб.

Ткань для сидений 3 руб. Прочная, красивая

Доски с красного дерева сухие 2 руб. Для мелких каретных работ

Клей столярный 0,5 руб. Для кареты

Плуг немецкий 10 руб. Хороший, стальной

ИТОГО | 51 руб. серебром

Дорого, но всё нужное. А плуг вообще находка.

На ярмарке Пётр не забыл и о крестьянах. Купил:

· Шапку тёплую (для приза в соревнованиях).

· Пироги, баранки, хлеба, сайки целый воз угощений.

· Самовар в сборную избу новый, блестящий, чтоб чай пить с шумом и паром.

Вернувшись, он выставил самовар на улицу, накрыл столы. Крестьяне гуляли, пели, плясали. Детвора бегала с баранками, мужики мерились силой, бабы хвалились обновами.

Вот она, жизнь!

В начале января Владимир отправился в Лугу с визитами к начальству. Без этого нельзя служба обязывала.

Взял с собой:

· Мёд отборный, липовый.

· Чай китайский, из запасов.

· Рыбу копчёную, из своего пруда.

· Корзину поздних фруктов из теплицы, редких в эту пору.

Везде его принимали радушно. Начальство довольно крякало, пробовало, хвалило.

Петров, ты не чиновник, ты чудо! Такие гостинцы только у тебя.

Петр скромно улыбался. Он знал: добрые отношения с начальством половина успеха в службе.

А в имении тем временем кипела работа. Карету делали с душой.

Основа лёгкая, прочная, из отборной сосны и лиственницы.

Сундук под сиденьем тайник. В нём отделение для пистолета. На всякий случай.

Сиденья мягкие, обтянуты тканью, с удобными подлокотниками.

Запятки широкие, чтобы охрана могла стоять, держась за поручни.

Окна со стёклами (специально заказывали в Луге) и плотными шторами, чтобы от ветра и любопытных глаз.

Колеса новые, на железных ободьях.

Герасим, Семён, Иван и мальцы трудились не покладая рук. Пётр заходил после службы , смотрел, советовал, помогал.

К весне, говорил он, поедем как баре.

Глава 6 Корреспондент

Весна 1859 года. Имение Петровых Уездный город Луга.

Карету доделывали до самой последней минуты. Герасим, Семён, Иван и мальцы работали как одержимые, но к началу апреля всё было готово.

Она получилась лёгкой, удобной, красивой. Сиденья, обтянутые тканью, мягко пружинили. В сундуке под сиденьем тайное отделение для пистолета, натёртое маслом, чтоб не заржавел. Запятки позади кареты широкие, чтобы слуги могли стоять, держась за поручни. Стёкла в окнах чистые, с плотными шторами, от солнца и любопытных глаз.

Пётр обошёл её кругом, потрогал колёса, заглянул под дно. Хороша, сказал он. Выезжаем.

Пчёлка и новый конь назвали его Ветерок в упряжи смотрелись отлично. Иван сел на козлы, тронул вожжи. Карета покатила.

Дорога до Луги была знакома до последней кочки. Но сегодня всё виделось по-новому.

Вот пильные мельницы визжат пилы, пахнет свежей стружкой.

Вот мучные мельницы крутятся колёса, вода шумит, мука белой пылью оседает на всё вокруг.

Мост через реку деревянный, крепкий, но весной его всегда подтапливало.

Фаянсовая фабрика дымит трубой, из окон доносится звон посуды.

Винный склад остался позади оттуда вечно тянуло спиртным, и мужики, идя мимо, ускоряли шаг.

Бригадная церковь маленькая, белая, с голубыми куполами.

Земская больница одноэтажная, деревянная, с крестом на крыше.

Пётр смотрел на всё это и думал: «Сколько же здесь жизни! И сколько ещё предстоит сделать».

В уездной управе его встретили с почётом. Теперь он был не просто землемер, а старший. К нему приходили за советом, с ним советовались, его уважали.

На дежурствах его почти не оставляли то одно, то другое. А если уж совсем припирало, подменял коллега по службе из небогатых, молодой чиновник, которому каждая лишняя копейка была в радость.

Ты, Петров, скоро совсем чиновником станешь, шутили в управе. А мы так и будем на тебя работать.

Пётр отшучивался, но в душе было приятно.

Письмо из ВЭО

На столе в канцелярии его ждал пакет знакомый уже конверт с печатью Вольного экономического общества.

Петр вскрыл, прочитал. Письмо было тёплым, хвалебным. Его приглашали в Петербург для доклада о своих опытах. В конце приписка: Ждём Вас в мае. Не задерживайтесь.

Надо ехать, решил он. Но сначала дела.

В тот же день, вернувшись в имение, Владимир застал у крыльца знакомую фигуру. Знахарь тот самый, из леса, что сидел у костра .

Здрав будь, Пётр, сказал старик. Дело у меня к тебе.

Какое?

Все приметы к тому что река разольётся. Как лет десять назад. Готовься. Хозяйство спасай, низины не залило бы.

Пётр похолодел. Десять лет назад вода смыла пол-уезда.

Спасибо, отче. Сделаю.

И ушёл, не прощаясь.

Пётр немедленно созвал сход. Мужики собрались быстро чуяли неладное.

Мужики, начал Пётр. Будет большая вода. Река разольётся. Надо готовиться.

Откуда знаешь, барин? спросил староста.

Знаю. Не спрашивайте. Делайте, как скажу.

Он распределил работы:

Укреплять берег мешками с песком.

Отводить воду от теплиц канавами.

Скот перегнать на возвышенность.

В низинах ничего не оставлять.

Крестьяне зашумели, но спорить не стали. Барин не подводил.

А на полях уже работали. Новый немецкий плуг пахал глубоко, ровно, легко. Пётр сам запряг лошадей, прошёл первую борозду. Мужики стояли, смотрели, дивились.

Ну и силища! крякнул старый пахарь. Наша соха так не умеет.

Теперь умеет, улыбнулся Пётр . Будем учиться.

Карета не осталась незамеченной. Завидев Петра на новой, красивой повозке, соседи загудели. Особенно те, у кого дочери на выданье, а сами победнее.

Петров-то вон как разъезжает! Значит, денежки водятся. А холостой ещё.

Пётр слышал эти разговоры, но отмалчивался. Женитьба пока не входила в его планы. Но мысли о семье уже приходили.

После весеннего половодья которое, благодаря предупреждению знахаря, прошло без потерь Петр задумался о зерновом складе. Не амбар, а именно склад с каменным фундаментом, с вентиляцией, чтоб зерно не мокло, не прело, не гнило.

Камень, приказал он. Возить всем миром. Все кто будет трудится получат оплату. Мужики, кто с телегой, кто с тачкой, кто просто с корзиной , потянулись к реке, к оврагам, к старым развалинам. Камни росли в кучу.

Зачем столько, барин? спрашивали.

Весной цены выше, объяснял Пётр Купцам продавать выгоднее, чем осенью. А пока заготавливаем фундамент.

Фундамент закладывали основательный, на века. Склад должен был стать гордостью имения.

Камня хватило и на дорожки. Новые, ровные, аккуратные по всему имению. И в сад, и к теплицам, и к конюшне.

А рядом с конюшней , вымостили площадку под новенькую карету. Теперь она стояла не на земле, а на камне сухо, чисто, благородно.

А каретный сарай? спросил Герасим.

Из нового леса, решил Пётр. Негоже такой красоте под навесом стоять.

Сарай построили быстро лес был уже сухой, отборный. Работа заняла две недели.

Смета:

Статья Сумма (руб. серебром) Лес (свой, но посчитали по рыночной цене) 15 Работа плотникам 8 Скобы, петли, замок 3 Дверь (новая, дубовая) 4 ИТОГО 30 руб.

Дороговато, вздохнул Пётр Но карета того стоит.

Карету закатили в сарай, заперли на замок. А через неделю Владимир решил вскрыть её вторым слоем лака. Лак купили в Луге, наводили блеск всем двором. Карета сияла, как солнце.

В один из воскресных дней Владимир утащил отца и мать на природу. Взяли квас, варёных раков, хлеб, соль. Расположились у лесного родника.

Отец сидел на поваленном дереве, удил рыбу, изредка покрякивал.

Хорошо, сказал он. Тихо. Не то что в городе.

Мать стелила скатерть, раскладывала снедь.

А раки-то какие жирные! Прямо из реки.

Пётр смотрел на них и думал: Вот оно, счастье. Простое, земное, настоящее.

В саду, на солнечной стороне, стояли новые колоды. Десять штук, купленных у соседа - пчеловода. Пчёлы гудели, перелетали с цветка на цветок, собирали мёд.

К осени будет воск, мечтал Пётр. А там и свечи, и на продажу.

Весеннее половодье, предсказанное знахарем, прошло почти без потерь. Вода поднялась, но укреплённые берега выдержали, канавы отвели воду от полей. Крестьяне вздохнули с облегчением.

Спасибо, барин, кланялись они. Вовремя предупредил.

В начале лета Пётр засобирался в Петербург. ВЭО ждало, да и дела накопились.

Собрал обоз:

· Овощи и фрукты из теплиц для продажи. · Несколько мешков зерна отходы, крупные зерна уже отсеяны и сбережены на семена. · Семенной фонд отдельно, бережно упакованный. · Мёд, свечи на пробу.

С собой взял двоих крестьян, самых толковых помогать на торгу.

Накануне отъезда князь Оболенский вызвал Петра к себе в кабинет. Говорил недолго, но весомо.

Завтра ты едешь в Петербург. В Вольное экономическое общество. Знаешь, что это значит?

Выступать, ваше сиятельство.

Не просто выступать. Ты представляешь не себя. Ты представляешь наш уезд. Весь Лужский уезд. Если скажешь глупость будут смеяться не над тобой, а над нами. Если скажешь дело запомнят тебя и нас. Держи себя просто, но с достоинством. Не лезь в учёные ты землемер, не профессор. Говори о том, что видел своими глазами и что делал своими руками. И не бойся пауз. Лучше помолчать, чем сказать лишнего.

Понял, ваше сиятельство и учтиво поклонился.

Через трое суток Пётр, провинциальный секретарь 13-го класса, с чистой совестью и твёрдой памятью о наставлениях князя, поднялся на кафедру Вольного экономического общества. Он говорил негромко, но уверенно. О клевере, о четырёхполье, о том, как земля, если её не насиловать, а слушать, отвечает урожаем. О крестьянах, которые сначала не верили, а теперь сами просят семена. Зал слушал внимательно.

Когда он закончил, председатель поблагодарил, и к Петру подошли несколько человек с вопросами. Он отвечал просто, без вычурности, как учил князь.

К нему подходили, жали руку, задавали вопросы. Один из профессоров спросил:

Вы говорите о четырёхполье. Но у нас в России крестьяне привыкли к трёхполью. Как вы переубедили их?

Я не переубеждал, ответил Пётр. Я показал. И они увидели сами.

Остановился он в том же отеле, что и в прошлый раз. Два дня, свободных от дел, он посвятил библиотеке.

В Публичной библиотеке его встретили радушно. Он узнал о новых способах тепличного хозяйства: бочки с навозом в теплице создают особый микроклимат, увеличивающий урожай. Сделал чертежи зернохранилищ, выписал всё в толстую тетрадь.

На другой день в библиотеке он попросил книги о древних цивилизациях. Библиотекарь, пожилой человек с умными глазами, принёс ему несколько томов.

Он читал Платона, диалоги о Трое и Атлантиде. Потом наткнулся на описание Гипербореи. Той самой, северной страны, где живёт счастливый народ, где Аполлон проводит зиму, куда возвращается на белых лебедях раз в 19 лет.

Гиперборейцы, читал он, живут за Бореем, северным ветром. Они не знают болезней и войн. Они поют и танцуют, и солнце светит им всегда.

Аполлон, писал Платон, рождается в Гиперборее, а потом улетает в Дельфы на колеснице, запряжённой белыми лебедями. Раз в 19 лет он возвращается на родину, чтобы восстановить силы.

Он вспомнил свою встречу в лесу, огонь, старца, камни. И понял: всё связано. Греция, Гиперборея, Петербург, он сам.

Перед отъездом Пётр зашёл в книжную лавку и купил вторую часть трудов ВЭО. А потом в лавки с товарами:

Покупка Цена Сыр, конфеты, финики 3 руб. Кофе, травяной чай 2 руб. Изюм, орехи, сухофрукты 1,5 руб. Нитки белые (для матушки) 0,5 руб. Носовые платки (всем в семье) 1 руб. Спички (коробок) 0,1 руб. ИТОГО 8,1 руб.

Заехал и к дядюшке на Петровский остров. Старик обрадовался, прослезился.

Подарки: Дядюшке

· Кисет новый, с вышивкой · Табак отборный · Платок тёплый, шерстяной · Чай, орехи, изюм

Дядюшка долго рассматривал, нюхал, пробовал.

Хороший табак. А ты, племянник, молодец. Не забываешь старика.

Подсчёт наличности. Возвращение

Перед отъездом Пётр подсчитал деньги. Остаток после всех трат около 180 рублей серебром. Не густо, но на хозяйство хватит.

Он сел в свою карету, Иван тронул вожжи. Пчёлка и Ветерок шли ровно, карета мягко покачивалась на рессорах. Дорога домой была легка и приятна.

Через десять дней Петру пришло письмо: его избрали сотрудником Императорского Вольного экономического общества . К письму прилагался диплом гербовая бумага с подписями и печатью .

Сотрудники ВЭО не платили взносов, но должны были присылать свои наблюдения и отвечать на запросы общества . Это было почётно, но обязывало теперь Пётр не просто провинциальный землемер, а член учёного сообщества, пусть и на правах сотрудника.

Диплом сотрудника, который князь Оболенский велел повесить в Канцелярии в рамку чтоб все видели, что наш уезд не глухой.

Глава 7 Готовь сани летом

Лето 1859 года

Готовь сани летом, любил повторять отец. Пётр вспомнил эту поговорку и отправился к плотнику Герасиму.

Герасим, берись за сани. Новые, крепкие, чтоб и в город ездить, и по хозяйству.

Летом-то, барин?

Летом и готовь. К зиме чтобы были.

Герасим хмыкнул , но возражать не стал. Взял лес, инструмент и принялся за дело.

Камень, натасканный за весну, пошёл в дело. Фундамент будущего зернохранилища рос на глазах. Владимир сам проверял каждый ряд, каждую кладку.

Глубже, говорил он. Чтоб мыши не подкопались. Чтоб вода не подошла.

Мужики работали споро, с охотой. Знали: барин дело говорит, барин заботится.

В теплицах Пётр велел поставить бочки с навозом. Вычитал в книге: навоз, прея, выделяет тепло и углекислый газ, растениям благодать.

А воняет-то как! морщились бабы.

Зато урожай будет, улыбался Пётр. Потерпите.

По деревне прошёл слух: барин велел наводить порядок в домах.

Мор нам не нужен, говорил Пётр на сходе. Чтоб в каждой избе чистота, чтоб проветривали, чтоб полынью окуривали от заразы.

Крестьяне закивали. После недавнего падежа скота в соседней волости все боялись.

Староста записывал, кому что делать. Вскоре по деревне поплыл горьковатый запах полыни избы чистили, мыли, окуривали.

Пётр не ограничился приказами. Он ходил по дворам, садился на завалинки, разговаривал.

Вот смотри, объяснял он одному. Земля, она как человек. Ей отдых нужен. Потому мы поля чередуем.

А навоз с удобрениями кормит землю. Как каша тебя.

Крестьяне слушали, кивали, запоминали. Кто грамотный делал пометки.

Добыча торфа шла отлично. Первые партии сухого торфа продали в общину по низкой цене, чтоб люди привыкали. А каждому дому раздали по тачке безоплатно, на пробу.

Топите, говорил Пётр. Сравните с дровами. А лес рубить не дам. Лес он для красоты, для защиты полей, для будущего. Для ваших же детей берегу.

Некоторые ворчали, но большинство поняли. Лес вдоль полей оставили нетронутым пусть растёт, защищает от ветров.

В деревне то и дело рождались дети. Пётр завёл правило: каждой семье, где появился новорождённый, дарить:

Корзину фруктов и овощей из теплиц.

Серебряный рубль на счастье.

Крестьяне кланялись, благодарили, крестились.

Добрый ты, барин, говорили. Век помнить будем.

По реке можно было не только лес сплавлять. Пётр задумал построить водяной бот для перевозок, для рыбалки, для связи с дальними деревнями.

Надо будет бревна отобрать, распилить доски, смету составить, записал он в тетрадь.

Смета на бот

Статья Сумма

Бревна (отборные) 5 руб

Доски (распил) 3 руб

Якорь 2 руб

Мастерки, кирочки, топоры, пилы 4 руб

ИТОГО 14 руб.

Планы по покупкам в городе

В список попали:

Мастерки, кирочки, топоры, пилы (для бота).

Якорь (на Лиговке такое добро есть).

Медный чайник (в дом, к уюту).

По вечерам, в саду или при свечах, Пётр читал вторую книгу ВЭО. Умные мысли, новые методы, чертежи, расчёты всё это ложилось в копилку его знаний.

Однажды во дворе появился Иван тот самый, что уходил на войну. Живой, здоровый, с медалью.

Здорово, Петров! закричал он. Слышал, ты тут развернулся.

Здорово, Иван! Давно не видались. Говорят, ты на заработки ходил?

Они обнялись, разговорились. Иван рассказывал о работе, о слухах в уезде. Пётр о теплицах, о плугах, о ВЭО.

Ходил, Петр. В Нарву. Там теперь стройка большая железную дорогу тянут, склады ставят. Работы невпроворот.

И как платят?

По-разному. Кому два рубля в день, кому три. Мне за плотницкую работу давали по два с полтиной. Хорошие деньги, да только жить дорого, кормиться самим. Квартиру снимали вшестером в одной избе. А хозяин немец, строгий, но платит честно.

А что слышно в городе?

Всякое, усмехнулся Иван. Говорят, Царь крестьян освобождать собирается. И землю давать. Только не всем, а тем, кто выкупит.

Дай Бог, сказал Пётр. Только если без земли дадут, какая воля?

Вот и я про то же. А ты, Петр, что нового? Говорят, у тебя тут клевер, как лес, стоит.

Расстались они под вечер добрыми приятелями.

На следующий день Петр перед Службой решил пройтись по мастеровым.

Рядом с плотницкой стояла изба, где работал старший сын Герасима. Он выделывал ложки, черпачки, братины так искусно, что загляденье.

Пётр зашёл, посмотрел.

А не купить ли мне книгу про строительство лодок? спросил он. В Питере есть такие.

Было бы дело, барин, обрадовался мастер.

Мысли о мельнице не давали покоя. Сейчас приходилось отдавать десятую часть зерна за помол. А если поставить свою и зерно своё, и доход.

Мужики, спросил он на сходе, если мельницу поставим, кто за?

Мужики зашумели, загалдели. Большинство было за.

Думаю, сказал Пётр. Посчитаю. Потом решим.

А в саду тем временем цвели яблони. Бело-розовое густое ароматное облако стояло над деревьями, пчёлы гудели, воздух был сладким.

Новые каменные дорожки вились между грядками. А на кустах уже поспевал крыжовник крупный, зелёный, кисло-сладкий.

Пётр сорвал ягодку, попробовал. Улыбнулся.

Среди почты счета, извещения, письма от родни. Лежал конверт с гербом не губернским, не уездным, но тоже внушительным. Пётр вскрыл, пробежал глазами и не поверил.

Милостивый государь, Пётр Петрович!

Будучи членом Императорского Вольного экономического общества, я с интересом ознакомился со списком вновь избранных корреспондентов и обратил внимание на Вашу фамилию. Ваш опыт в Лужском уезде, теплицы, зернохранилища всё это вызывает у меня живейший интерес.

Не окажете ли честь посетить меня в Гатчине, когда будете проездом в столицу? Чай, разговоры о хозяйстве вот и всё, что я предлагаю. Буду рад познакомиться с единомышленником.

С искренним уважением, П.П. Громов, управляющий Гатчинским имением, член ВЭО».

Пётр перечитал письмо . Управляющий Гатчинским имением! Пусть не сановник, но человек, который заведует хозяйством там, где бывает сам Император. И при этом член ВЭО, единомышленник.

Вот это да, прошептал он. Надо ехать.

Но он знал: такие встречи даром не проходят. Или друг, или совет, или просто тёплый разговор у самовара.

Дела, только и сказал Пётр

Глава 8 Гатчина

Конец лета 1859 года.

Узнав о приглашении в Гатчину, отец долго молчал, попыхивал трубкой, поглядывал на сына из-под седых бровей. Потом неспеша и сказал:

Совсем ты вырос, Пётр. Такие люди уже твоего совета спрашивают.

Сам удивлён, батюшка.

Пойдём, отец поднялся, прихрамывая, и направился в свою комнату.

Пётр последовал за ним. В отцовской комнате пахло табаком, старой кожей и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только в местах, где живут долго и помнят многое.

Отец открыл небольшой сундук, порылся и достал золотой перстень с изумрудом. Камень тёмно-зелёный, глубокий, в золотой оправе с тонкой резьбой.

Это, сказал отец, перстень моего отца, твоего деда. Семейная реликвия. Я хранил его для тебя.

Пётр знал эту вещь. Отец надевал её только в самые торжественные дни, и то редко. Она была для него дороже всех орденов. Теперь ты человек дельный, продолжал отец, протягивая перстень. Носи с честью.

Пётр взял перстень, надел на палец. Золото сразу стало тёплым.

Ещё шашка есть, добавил отец. Старая, боевая. Но ты, я вижу, больше шпагу любишь. Не бросай тренировки, сынок. Можно всю жизнь учиться, а пригодится один раз. Но этот один раз может жизнь спасти тебе и близким.

Не брошу, батюшка.

И Родину, Отечество... не бросай. Люби. Отец помолчал. А теперь иди. Тебе пора.

Они обнялись крепко, по-мужски, без лишних слов.

Сборы были основательными. Пётр взял с собой:

Служебные Пакеты и бумаги для пересылки в Ямбург (вызвался сам отвезти и дело, и польза).

Список покупок (длинный, подробный).

И главное лист с планом беседы. Всё, что хотел сказать и спросить у Громова, он записал, чтобы ничего не забыть, чтобы не предстать пустым прожектёром.

Встречают по одёжке, бормотал он, перечитывая. А провожают по уму.

Перед отъездом Пётр обошёл свои владения. Остановился у поля, где было разбито семиполье.

1. Капуста

2. Картофель

3. Репа

4. Редис

5. Морковь

6. Пшеница

7. Клевер

Всё росло, зеленело, радовало глаз. Он шагал по дорожкам, проложенным так, что могла проехать лошадь с телегой, и думал: «Правильно сделано. Удобно. Красиво».

Подозвал старосту:

Видишь, деревья вокруг поля уже подрастают? Пора и вам науку перенимать. Можно и фруктовые сажать вдоль полей те же яблони. И межа, и польза.

А где саженцы брать, барин?

Подумаю. Может, закуплю на стороне.

Плотнику он велел приспособить новую дубовую бочку под старую дворовую арбу. Теперь по воду на родник ездили с удобством каменные дорожки, проложенные до самого родника, позволяли не увязать в грязи.

Хорошо придумано, дельно гуторили мужики.

Было окончание лета, и матушка всё время проводила в саду. Она возилась с цветами, с рассадой, с горшками и бочонками. На веранде теперь негде было ступить — всё было заставлено плошками, кадками, ящиками.

Тут и там росли:

Травы укроп, петрушка, мята.

Лук и чеснок для здоровья.

Редька крупная, чёрная.

Саженцы плодовых деревьев ждали своей очереди.

Подсолнух смешно топорщил листья из большой кадки.

А в углу, в особом почёте, стояли её любимцы: кротон, лимонное дерево и большой фикус.

Мама обходила их с медной леечкой, разговаривала, будто они её слышали и понимали.

Расти большой , говорила она лимону. Вырастешь большой, будет у нас свой чай.

Пётр смотрел на неё и улыбался. В этом было столько любви, столько тепла, что сердце сжималось.

Карета стояла у крыльца. Пчёлка и Ветер нетерпеливо перебирали ногами. Владимир обнял мать, пожал руку отцу.

С Богом, сынок, сказал отец.

Мать перекрестила его: Возвращайся скорее.

Он сел в карету, тронул вожжи. Колёса заскрипели по каменной дорожке, потом покатились по грунту. Имение оставалось позади. Впереди была Гатчина.

Дорога до Гатчины заняла день с небольшим. Иван не гнал лошадей давал им отдых, поил, кормил. Сам жевал хлеб с салом, запивал квасом и смотрел по сторонам.

Поля, леса, деревни всё это была Россия. Его Россия.

Карета медленно катилась по грунтовке, поднимая лёгкую пыль. Лошади шли шагом, усталые от дневного зноя. Пётр сидел у открытого окна, впуская внутрь тёплый, чуть влажный воздух, пахнущий травой и нагретой землёй. Солнце уже клонилось к закату, и свет стал густым, золотисто-медным тот самый час, когда тени удлиняются, а мир кажется более плотным, более настоящим, чем днём.

К вечеру показались огни Гатчины. Город был невелик, но ухожен, с чистым воздухом и красивыми постройками. Император любил это место, и это чувствовалось во всём.

Карета свернула на дорогу, ведущую к парку. Впереди, в золотистом свете заката, показались ворота массивная арка из грубого камня, сложенная так, будто её строили не люди, а время. Камень был тёплым, выветренным, с прожилками мха и лишайника, которые в этом свете казались не случайностью, а узором. Арка стояла не как вход она стояла как вопрос, ожидающий того, кто умеет слышать.

Пётр попросил кучера остановиться. Он вышел, подошёл ближе. Трава под ногами была сухой, нагретой за день, и от неё поднимался густой, сладковатый запах запах уходящего лета. Где-то в листве стрекотали цикады; их стрекот был ровным, как дыхание земли.

Над проёмом, в самом центре арки, застыла каменная маска. Лицо бородатого мужчины смотрело прямо на него не враждебно, не приветливо, а так, как смотрит тот, кто видел больше, чем можно рассказать. Вечерний свет падал на него косо, высвечивая глубокие морщины, скулы, плотно сжатые губы. Глаза вырезанные в камне, пустые, но Пётр чувствовал на себе их взгляд, как будто они видели его сквозь время.

Пётр почувствовал, как в груди шевельнулось что-то древнее, почти забытое.

Кто ты? спросил он шёпотом.

Камень молчал. Но Пётр знал: этот лик старше города, старше дворцов . Он пришёл из тех времён, когда люди верили, что в каждом лесу живёт свой дух, что каждый ручей имеет голос, что земля живая. И теперь этот дух смотрел на него с высоты веков, ожидая не ответа, а узнавания.

Пётр не отводил взгляд. Он смотрел на маску, и в какой-то миг ему показалось, что её лицо дрогнуло не движение, а тень, скользнувшая по камню. Но это был не обман зрения. Это было приветствие.

Он постоял ещё минуту, слушая вечернюю тишину, потом вернулся в карету.

Поехали, сказал он Ивану.

Карета тронулась, проехала под аркой, мимо каменного лица, которое провожало его взглядом. И Пётр вдруг понял: он не один. Там, в глубине лесов, в старых камнях, в забытых именах, есть те, кто помнит.

Управляющий Громов оказался человеком лет пятидесяти, плотным, с окладистой бородой и умными, спокойными глазами. Одет он был просто, но добротно не чиновник, а хозяин.

Пётр Петрович! встретил он карету на крыльце. Рад, очень рад. Проходите, проходите. Чай уже поспел.

В доме было уютно, пахло деревом, травами и свежей выпечкой. Громов усадил гостя за стол, сам сел напротив.

Ну, рассказывайте, сказал он. Я ваши записки в ВЭО читал. Теплицы, семиполье, торф... Это всё интересно. Но как оно на деле? С какими трудностями столкнулись? Что крестьяне говорят?

Пётр рассказывал. О бочках с навозом в теплицах, о каменных дорожках, о новых плугах, о том, как крестьяне сначала не верили, а теперь сами просят семян.

Громов слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Видно было, что он понимает, о чём речь, и что ему действительно важно.

Хорошо, сказал он наконец. Дельно.

После разговора Громов предложил прогуляться по парку. Они шли по аллеям, мимо прудов, мимо старых дубов и молодых лип.

Император Николай Павлович, говорил Громов, посадил здесь более тридцати тысяч деревьев. Многие лично. Сам копал, сам сажал, сам поливал.

Тридцать тысяч? удивился Пётр .

Да. И каждый куст, каждое дерево с заботой. Это ли не показывает его светлых намерений? Истинный отец, который думает о детях, о будущем.

Пётр молчал, впитывая эти слова.

А знаете, продолжал Громов, какой урожай здесь снимают? Рожь до 25 пудов с десятины в хороший год. А картофель до 250 пудов. В десять раз больше! Особенно он выручает в северных губерниях, где зерновые плохо зреют.

У нас тоже картофель хорошо идёт, заметил Пётр.

Вот-вот. Картошка второе наше спасение в голодный год.

Громов вдруг замолчал, задумался. Потом сказал:

А знаете, Петрович, я вот что замечаю... Мельчает народ.

В каком смысле?

Когда я молодым был, в шеренге стоял, был двадцать вторым. А теперь, спустя десять лет, на праздничном параде двенадцатый. Не в чинах дело. В росте. Люди мельче становятся. И не только телом духом, кажется.

Пётр вздрогнул. Он вспомнил свои сны, свои видения. Великаны, гиперборейцы, древние постройки.

Может, тихо сказал он, это не мы мельчаем. Может, мы просто забыли, какими были?

Громов посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не ответил.

На прощание они договорились переписываться. Громов обещал приехать в имение, посмотреть на семиполье своими глазами.

Спасибо, сказал Петр. За разговор, за приём. Для меня это много значит.

И для меня, ответил Громов. Такие люди, как вы, надежда России.

Пётр уважительно поклонился и сел в карету.

Карета тронулась. Впереди был Ямбург.

Глава 9 Ямбург

Конец лета 1859 года. Ямбург

Из Гатчины Пётр направился в Ямбург. Дела служебные не ждали. Письма, пакеты, бумаги, которые надо было передать, подписать, отвезти дальше. Он вызвался сам и дело сделал, и город посмотрит.

Ямбург встретил его военной выправкой. Здесь чувствовалось дыхание границы, крепости, гарнизона. Улицы прямые, дома подтянутые как и люди кто в мундирах, кто при оружии. Но был в городе и свой, особый шарм.

Пётр не спешил. Он прошёлся по улицам, вдохнул воздух, пахнущий пылью, конским потом и почему-то морем (хотя до моря было далеко). Старые крепостные стены, лютеранская кирха, православный собор всё перемешалось здесь, как и положено на границе.

Но главное, что притягивало, антикварные лавки. В таких городах они всегда полны диковинок, привезённых из-за моря, из походов, из дальних стран.

Лавка была небольшая, но битком набитая вещами. Хозяин, пожилой немец с цепким взглядом, кивнул Петру и продолжил перебирать какие-то бумаги.

Петр прошёлся, вглядываясь, перебирая, прицениваясь. Взял сразу несколько вещей:

Серебряный кубок старинной работы, с чеканкой, тяжёлый. Для торжественных случаев. 5 рублей.

Серебряная ложка к кубку в пару, с вензелем. 1 рубль.

Рижский бронзовый зольник массивный, с узорами, для камина или печи. 1.5 рубля.

Медное ведёрко для воды в сад, к цветам. 1,2 рубля.

Бронзовый колокольчик массивный, для коровы. Для бодрости духа, подумал Пётр и улыбнулся. 0.5 рубль.

Кашпо разных форм, длинные и круглые, медные и бронзовые. Маме в подарок. Она будет так рада! Скоро осень, в таких вазонах цветы в доме будут смотреться отлично. 2.80 рубля за всё.

Гантели английские спортивные, удобные, для утренних упражнений. 2 рубля.

Гиря русская, пудовая с царским гербом, литая, основательная. Для тренировок и для веса в хозяйстве. 1,5 рубля.

Сапоги офицерские щегольские, на выход. Владимир примерил сели как влитые. 5 рублей.

Лопатка военная, кованная, немецкая крепкая, надёжная, для хозяйства и для души. 1 рубль.

Петр пересчитал, поторговался немного и выложил на прилавок 24 рубля. Серебром

С прибылью, барин, кивнул немец, заворачивая покупки.

Перед отъездом Петр подсчитал, что у него осталось. После всех трат, покупок, подарков и взносов около 150 рублей серебром. Не густо, но на хозяйство и на обратную дорогу хватит.

Карета покачивалась на ухабах, Пчёлка и Ветер шли ровно, устало. Петр смотрел в окно на проплывающие поля, леса, деревни, и сам не заметил, как задремал.

Сон был странный. Не сон видение.

Он стоял в своём саду. Всё было знакомо: яблони, дорожки, теплицы вдалеке. Но в центре, у старого дуба, стояли две женщины.

Первая величавая, спокойная, в длинных одеждах цвета спелой ржи. В руках она держала веретено, и нить её была тоньше паутины. Владимир понял: сама Мать сыра Земля. Богиня Судьбы.

Вторая совсем иная. В её одеждах переливалась вода, в глазах отражались ливни, дожди, реки, моря, океаны. Она была текучей, изменчивой, живой. Купала. Богиня воды. Отсюда и купаться, и купель, и всё, что связано с водой промелькнула у него в голове.

А вот и он, тихо сказала Макошь, указывая на Петр. Какой забавный.

Купала посмотрела на него и в её взгляде промелькнули волны, шторма и тихие заводи.

А выдержит ли? спросила она.

Макошь улыбнулась одними уголками губ:

Он уже ступил на дорогу, по которой ходят боги. Ждать осталось недолго.

Петр хотел спросить, что это значит, но...

Барин, приехали! Раздался голос кучера.

Сон пропал. Как будто его и не было.

Петр открыл глаза. Карета стояла у знакомого крыльца. Пчёлка и Ветер устало перебирали ногами. Пахло домом, сеном и вечерней прохладой.

Он вышел, размял затёкшие ноги, посмотрел на звёзды. На пальце блеснул изумруд.

И пошёл в дом. Мать ждала с ужином. А в душе осталось ощущение наблюдения. Будто кто-то смотрит на него из темноты, из глубины, из вечности.

Вернувшись из Ямбурга, Пётр первым делом отправился в Лугу отчитаться о поездке, сдать бумаги, получить новые предписания. В управе его встретили с уважением: слухи о том, что Петрова приглашали в Гатчину, уже разошлись по уезду.

Ну, рассказывай, напутствовал начальник. Что там, как?

Пётр рассказал о встрече с Громовым, о парке, о тридцати тысячах деревьев, посаженных императором. Начальство довольно кивало.

После управы Пётр заехал на слесарно-механический завод небольшое, но крепкое заведение, где делали инструмент, чинили сельхозмашины, отливали кое-что из металла.

Мне бы борону железную, сказал он мастеру. И ещё плуг лёгкий, для крестьян. Чтоб сами могли пахать, не надрываясь.

Мастер, старый умелец с прокопчёнными руками, кивнул:

Борона есть, готовая. А плуг сделаем. Недели через две забирайте.

Пётр оставил задаток и поехал дальше.

В Луге Пётр зашёл в народную школу. Маленькая, в две комнаты, но чистая, светлая. Учитель, молодой семинарист, растерянно разводил руками: книг мало, тетрадей тоже , дети приходят не все на занятия многие по хозяйству дома помогают пока отцы на заработках . Пётр записал в свою тетрадку: Книги, тетради, перья закупить. Поговорить с родителями.

Будем помогать, сказал он учителю. Потихоньку.

В Луге он присмотрел саженцы для крестьянских полей. Яблони, груши, сливы недорого, но крепкие. Купил сразу много, раздал тем, кто обещал сажать вдоль полей. Через несколько лет и урожай, и межа.

На обратном пути, проезжая через одну из деревень, он заметил стадо коз. Красивых, ухоженных, с длинной шерстью. Остановился, поговорил с хозяином.

Продашь?

Отчего ж не продать? Есть два десятка. Денежные вложения увеличивались стремительно но ему это нравилось.

Сошлись в цене. Коз перегнали в имение, а через неделю Пётр собрал крестьян:

В каждой избе будет по козе. Молоко, пух, мясо всё своё. Ухаживать, не обижать.

Крестьяне кланялись, благодарили.

Дома мать уже заждалась. Она показала Петру место в саду, где хотела бы поставить беседку.

Чтоб уютно было, чтоб чай пить, чтоб внуков потом нянчить.

Петр улыбнулся, позвал плотника. Беседку заложили сразу лёгкую, красивую, с резными наличниками.

К весне будет, маменька.

Молока теперь было много и от коров, и от коз. Пётр задумался о сыроварне. Не большой, а так, для себя и на продажу соседям.

Надо будет книгу найти записал он. А лучше мастера пригласить.

Осень пора свадеб. В деревне сразу две пары решили пожениться. Пётр , как помещик , не мог остаться в стороне.

Гуляли всей деревней, с гармонью, с песнями, с плясками. Пётр подарил молодым:

По Телёнку с первого приплода от племенного бычка. Да Рубль серебром на счастье.

Спасибо, благодетель кланялись молодые.

А потом у него был разговор со староста:

Вот, Пётр Петрович, хотят ставить миром избу молодым. А земли лишней нет. Как быть?

Он задумался. Земля вопрос больной.

Подумаю, сказал он. Соберу сведения, может где прикупить можно.

В один из дней Пётр собрался в лес, к знахарю. Взял гостинцы: серебряные прутки с клада, мёд, свечи, медовуху домашнюю.

Знахарь встретил его у дома. Посидели, поговорили о жизни, о травах, о будущем. Знахарю было что-то неспокойно, но он не говорил прямо, только намекал.

Смотри, Пётр, сказал он на прощание. Время близко.

Приехал и сосед Собакин. Заросший, растрепанный но весёлый, с ружьём наперевес.

Пётр! закричал он . На утку пойдёшь?

Пошли. Бродили по болотам, стреляли, разговаривали.

У одного топкого места, где через ручей шла дорога, Собакин сказал:

Вот тут бы мосток хороший. А то каждый раз, как в твою сторону еду, переезжать мучаюсь.

А я в Лугу поддержал петр Давай построим небольшой мостик предложил Пётр. Ваши земли и камень с холма ваш будет. Вот и горка не далече камень брать . Людей выделим а мост общий будет.

А что! И вправду! И в дальнейшем, глядишь, и о земле потолковать можно.

Перед отъездом Пётр зашёл к плотнику и заказал небольшую тумбочку. Сверху горшок с цветами поставить, внутри вещи хранить. Матушке сюрприз будет, улыбнулся он.

По утрам Пётр не изменял привычке. Гантели английские, гиря пудовая, шпага всё шло в ход. Он чувствовал, как крепнет тело, как становится легче и быстрее.

Не бросай тренировки вспомнил он слова отца. Может и пригодиться.

Глава 10 Земля

Осень начало зимы 1859 года. Луга Имение Петровых.

Перед тем как ехать в Управление , Пётр заглянул в статистические сборники поднял метрики. Цифры впечатляли:

Площадь Лужского уезда 8950 квадратных вёрст.

Граничит: на западе с Гдовским уездом, на севере с Ямбургским и Царскосельским, на юге с Псковской губернией, на востоке с Новгородской.

Богатство уезда леса. Они манили лесопромышленников со всей округи но .

Преобладание промыслово-земледельческих хозяйств над крестьянскими дворами.

Недостаток собственного хлеба многие крестьяне вынуждены покупать зерно и хлеб на стороне.

Основные промыслы лес и рыба.

Многие крестьяне уходят на заработки: земли мало, промыслы не развиты, а платить подати надо.

Идёт превращение помещичьих имений в хозяйства капиталистического типа. Крестьяне уходят, остаются бабы с детьми они чаще всего и ведут земледелие.

В уезде процветает кустарное производство: экипажи, Лодки, корзины, шитьё одежды, обуви, гармоней. Многие подаются в столицу там заработки выше.

В уездной управе Петра ждал начальник предводитель уездного дворянства Князь Оболенский . Пётр изложил сухие цифры, но добавил и свои наблюдения.

Крестьяне уходят, говорил он. Бабы с детьми поля пашут. А платить всё равно надо. Надо промыслы развивать, чтоб люди на месте оставались.

Начальник слушал, кивал. Дельно, мол. Хороший доклад и наблюдения растешь .

Вернувшись, Пётр занялся мостом. Ручей был невелик всего шагов десять в ширину, но место топкое, а в половодье разливался сильно.

Камень готов, докладывали мужики. С холма натаскали.

Опалубку сколотили, гвоздей купили в Луге. Наняли каменщика с подмастерьем в подмогу, да и своих крестьян привлекли.

Мост заложили основательный чтоб и людям, и скотине, и телегам ход был.

Урожай в тот год выдался добрый. Часть зерна продали, часть оставили на муку,крупы,каши . Пётр сам с мужиками отвёз мешки на мельницу договорился, чтоб смололи без очереди.

Будет свой хлеб, говорил он. Не хуже, чем в городе.

Надо было ехать в Лугу . Заодно Пётр решил заказать себе личную печать. Должность обязывала, да и в хозяйстве пригодится.

Какую же заказать? Простую, но с достоинством: щит, растительный вензель, надпись «А.П. Петровъ». Без вычурности, но солидно.

Заодно купил кошель для монет и ассигнаций по иностранному образцу,солидный и удобный, с отделениями.

Вернувшись, Пётр застал отца довольным: тот опять купил брёвна, и их уже сплавили по реке. Лес был хороший, сухой, смолистый.

На постройку беседки хватит а то матушка жаловалась что остались самые неказистые стволы куда такими беседку мостить сказал отец. И на дрова, и на и крестьянам подмога будет .

Пётр задумал устроить каменную площадку для тренировок. Выложили камнем ровное место, заложили плоские камни

Теперь здесь можно было: с комфортом на свежем воздухе

Фехтовать на шпагах

Жонглировать гирями.

Заниматься гантелями.

Стрелять из пистолета (мишени для шпаги и пистолета ставили в стороне).

За всё плачу, говорил Пётр крестьянам. Кто камни возил, кто ровнял все получат.

Меди в Луге он наменял много целый шкафчик. Ящики теперь были забиты мелкими монетами. Платил он щедро, но по делу.

В уездной школе петр встретился с несколькими родителями учеников. Говорил о том, что детям нужно учиться, что грамота это сила.

Помочь можем, сказал он. Книги, перья, дрова всё пришлём. И торф свой, с имения. Скоро ударят морозы пусть в тепле учатся.

Родители кланялись, благодарили.

И наконец главная радость. Зернохранилище было готово. Каменный фундамент, крепкие стены, хорошая крыша, вентиляция.

Теперь урожай не пропадёт, уверенно сказал Пётр. Ни мыши, ни сырость не страшны.

Вечером, при свечах, Пётр сел за подсчёты.

Траты за осень:

Статья Сумма (руб. серебром)

Мост (камень, работа, каменщик) 15

Инструменты (лопаты, печать, кошель) 6

Крестьянам за работу (медью) 12

Помощь школе (книги, перья, дрова) 5

ИТОГО 38 руб. серебром

Доходы за осень:

Статья Сумма (руб. серебром)

Продажа зерна 40

Продажа овощей и фруктов 15

Продажа мёда и свечей 8

Продажа торфа 5

ИТОГО 68 руб. Серебром

Итог: +30 рублей серебром Неплохо но для осени маловато.

Хорошо идём, пробормотал он. Неплохо.

В начале зимы 1859 года. Погода была никуда не годная. Вторые сутки моросил противный дождь с ветром, развезло дороги так, что карета то и дело вязла в грязи. Пётр пожалел, что не взял с собой запасной плащ .

Но каменный мостик, разделявший земли батюшки и Собакина, выдержал. Карета легко переехала его, и тут же началась наезженная земля, плохая дорога. Колеса увязали, лошади уставали.

Время для встречи выбрано не самое удачное, проворчал Пётр. Хотя с какой стороны посмотреть. В такую распутицу цену сбавить можно хорошо.

Он ехал покупать у Собакина неудобья, топкую землю возле реки. Сто десятин. В деревне земли уже не хватало и земли Собакина примыкали к угодьям Петрова и смотрелись наиболее выгодными с территориальной точки зрения. Они нужны были Для крестьян, для выпаса, для сенокоса. Дело стоящее утвердился в решении он.

Впереди показался питейный дом, в народе шинок. Хозяин был выкрест, мужик тёмный, но ловкий. Пётр привязал лошадей, вошёл.

В нос ударил тяжёлый запах перегара, кислой капусты и мокрой одежды. В углу, за столом, сидел Собакин. Видно было, что он уже излазил всю округу, промок до нитки и злился. И, конечно, успел заложить за воротник.

А, Петров! заорал он. Явился! А я уж думал, не приехали! Давай к столу, выпей согрейся !

Пётр присел, но от выпивки отказался. Только разговор завёл о деле. Собакин начал торговаться как жид на привозе, по-соседски, но цепко.

Сто десятин, говорил он. подтопляет, конечно, но зато у реки. Черника, травы, выпас хороший, Рыбалка, утка водится. Красота! Вам как соседу по-соседски, по-помещичьи, первому предлагаю. Шинкарь вон тоже хотел купить, да я вам по старой дружбе первому обратился.

Цена? спросил Пётр.

Десять рублей десятина. Ассигнациями. Итого тысяча. Дешевле не найдете у кого хошь спроси. Цена и впрямь была не дорогой по дну рынка. Пётр хорошо это знал крутясь в чиновничьей управе.

Пётр прикинул сбережения. У него было рублей 200 серебром то есть (700 ассигнациями), да отец добавил 300 ассигнациями. Ровно тысяча. До копейки.

Средства нужны? спросил он.

Собакин махнул рукой:

Племянник влип в историю. Выручать надо. А так бы не в жизнь не продал.

Вдруг из угла заведения донёслась пьяная песня. Пётр обернулся и остолбенел.

За столом, обнявшись, сидели Глеб, Федот и Иван его крестьяне! Те самые, для кого он старался для них в том числе он собирался эту землю покупать.

Негодование обуяло его. Он тут последние деньги отдаёт, думает, как им жизнь облегчить, а они... пьянствуют!

Эгей, прошептал он. Сейчас я вам такую штуку устрою. Век помнить будете.

Он встал, подошёл к их столу. Спокойно, без крика, но с холодным, тяжёлым взглядом.

Глеб, Федот, Иван. Узнали?

Крестьяне замерли, поперхнулись. Песня оборвалась.

Вы здесь, значит, продолжал Пётр пьёте, не повышая голоса. А я там, он кивнул в сторону стола, где сидел мокрый Собакин, землю для вас торгую. Последние деньги отдаю. Чтобы у вас наделы были, чтобы детям вашим где пахать, скотину пасти. А вы?

Он обвёл их взглядом. Водку пьёте. Пока барин под дождём за вас мёрзнет.

Глеб открыл рот, но ничего не сказал.

Завтра в имение не приходите. День проспитесь, подумаете. А послезавтра поговорим. Если хотите землю — работать будете. Если нет я другим отдам. Вон из тех, кто не пьёт, а пашет.

Он повернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился, обернулся к шинкарю:

А ты, любезный, запомни. Ещё раз моих мужиков тут увижу закрою твоё заведение к чертям. По-соседски. Понял?

Шинкарь побледнел, и часто закивал.

Пётр вышел. Дождь хлестал по лицу, но на душе стало легче.

Вернувшись к Собакину, он выложил на стол тысячу рублей ассигнациями.

Здесь всё. Ровно.

Собакин пересчитал, довольно крякнул.

Ударим по рукам?

Ударим.

Крепкое рукопожатие скрепило сделку.

Сто десятин ваши, сказал Собакин. Прирежете к своему поместью. А мужиков своих... не бей сильно. Дело молодое.

Пётр кивнул.

Пока напишем расписку а потом Выпишем купчую, как погода устаканится. В Луге, у нотариуса.

В кармане у после сделки осталось ровно ноль. Все деньги, свои и отцовские, ушли на землю.

Но он не был бы собой, если бы не предусмотрел это заранее. Часть урожая из нового зернохранилища уже была заложена на продажу.

Продадим зерна, сказал он отцу по возвращении. Рублей двести-триста на ассигнации выручим. На оформление хватит, и на жизнь останется.

Отец кивал головой довольно:

Дельно. Земля она дороже денег.

Через два дня Глеб, Федот и Иван пришли в имение. Трезвые, молчаливые, с повинными головами.

Петрович... прости. Не со зла мы. С устатку.

Пётр посмотрел на них, помолчал.

Трудится будете?

Будем, барин. Да провались этот шинок.

Ладно. Земля за вами будет. Но запомните этот день.

Они запомнили. Надолго.

А Пётр, оставшись один, достал из ящика лист бумаги и записал:

«1859 год, начало зимы. Куплено 100 десятин у Собакина. Деньги: 200 руб. серебром (мои) + 300 руб. ассигнациями (отца) = 1000 руб. ассигнациями. Земля прирезана к поместью. В кармане мелочь. Но есть зерно. Будем жить».

Он улыбнулся, задул свечу и лёг спать. С чувством, что день прожит не зря.

Глава 11 Купчая

Зима 1860 года. Имение Петровых Луга.

Как только установился санный путь, по первому снегу Пётр засобирался в Лугу. Дело было важное: оформлять купчую на сто десятин, купленных у Собакина.

Сани, заказанные ещё летом, были готовы. Лёгкие, удобные, обитые внутри войлоком, чтобы не продувало. Пётр укрылся меховой полостью старой, отцовской, но ещё тёплой и надёжной. На ногах валенки, на руках рукавицы, подбитые заячьим мехом.

С собой он взял половину денег, вырученных от продажи остатков зерна. Около ста пятидесяти рублей ассигнациями на пошлины, на «смазку» и на всякий случай.

Пчёлка и Ветер, запряжённые в сани, бодро бежали по насту.

Погода выдалась на загляденье. Морозец стоял градусов пятнадцать, но солнце светило ярко, и снег искрился так, что глазам больно. Деревья вдоль дороги стояли в морозном убранстве — каждая веточка, каждая иголочка покрыта инеем, и всё это сверкало, переливалось, жило.

Пётр смотрел по сторонам и не мог налюбоваться. Воздух был чист, прозрачен, дышалось легко и радостно.

Хорошо-то как! выдохнул он, и пар вырвался изо рта белым облачком.

Сани скрипели по снегу, колокольчик под дугой позванивал мерно и успокаивающе. В такие минуты казалось, что всё в мире правильно и хорошо.

В Лугу въехали к полудню. Городок был принаряжен к зиме: снег на крышах, дым из труб, суета на улицах. Пётр направил сани прямо к присутственным местам.

Поднялся по знакомой лестнице, вошёл в приёмную. Чиновники, узнав его, закивали, заулыбались.

А, Петров! С прибытием! По делу?

И по делу, и по службе, ответил Пётр, снимая пальто .

Он зашёл в канцелярию, сдал бумаги, принял новые предписания. Заодно проведал коллегу из небогатых, что подменял его на дежурствах. Тот обрадовался, закивал:

Пётр Петрович, Рад видеть вас. В управе только о вас и говорят и все хорошее.

Пётр отмахнулся, но на душе стало приятно.

Уже собравшись уходить, он услышал:

Петров, постойте. Тут на ваше имя пакет. Из Петербурга, с оказией.

Пётр удивился. Пакет был небольшой, но увесистый. Распечатал тут же, в приёмной, под удивлёнными взглядами чиновников. Внутри две книги.

Первая «О построении лодок и яхт». С чертежами, с картинками, с подробными описаниями. То, что нужно! Пётр давно мечтал о такой.

Вторая книга была третья часть трудов Вольного экономического общества. Та самая, которую он заказывал в Петербурге, оставив плату вперёд у знакомого букиниста . Тот сдержал слово разыскал книги купил, переслал.

Вот это да! выдохнул он.

В управе, сдавая бумаги, Пётр встретил секретаря старого, опытного чиновника, который знал все ходы и выходы.

Пётр Петрович, сказал тот, понизив голос, а ведь у вас почти три года выслуги в 13-м классе. Пора бы и о следующем чине подумать.

Думаю, ответил Петров . Да всё руки не доходят.

А вы не тяните. Как три года исполнится подавайте бумаги. В губернское правлении вы на хорошем счету.

Пётр поблагодарил. Мысль засела в голове: 14-й класс был в 1854-м, 13-й с 1857-го. Значит, в 1860-м можно проситься в 12-й.

Заслуги есть, пробормотал он. Думаю ни обойдут меня чинами.

Из управы Пётр прошёл прямо к нотариусу. В кабинете, куда его проводили, сидел пожилой чиновник с усталым, но цепким взглядом. Пётр раскланялся, положил на стол бумаги, приготовленные заранее.

Чиновник просмотрел, кивнул. А Пётр незаметно сунул ему снегиря — красную десятку ассигнациями. Чиновник и глазом не моргнул, только бумажку придвинул поближе к себе.

Не подмажешь не поедешь, говаривал отец. И был прав. Времена такие: за взятку, поданную добровольно и без шума, никто уже и не считал за грех. Дело делалось быстрее.

Чиновник, получив «смазку», оживился, забегал пером по бумаге. Быстро оформил всё, что нужно, поставил печати, подписи.

Договор купли-продажи подписываете здесь и здесь. Земля ваша, Пётр Петрович. Сто десятин, как договаривались. Прирезать к поместью можете хоть завтра.

Пётр расписался, забрал свой экземпляр. На душе стало тепло и спокойно.

Не забыл он и о хозяйстве. Зашёл в лавку купца Бубнова договориться о поставках сена и торфа в город. Купец, старый знакомый, встретил радушно, чаем напоил, о делах поговорил.

Сено у вас доброе, Петров. Торф тоже берём. Давайте ещё.

Ударили по рукам. Пётр вышел довольный и деньги будут, и связи крепче.

Потом заглянул в железную лавку, прикупил гвоздей, скоб, замков для новых построек. Взял и кое-что для тренировок новый пистолетный шомпол, старый уже истёрся.

Обратная дорога пролетела незаметно. Пётр то и дело поглядывал на книги, лежащие рядом, перебирал страницы, рассматривал чертежи. Вдыхал запах типографской краски и старой бумаги. Вспоминал разговор о чине, о делах, о купце Бубнове, о новых гвоздях и замках.

Теперь будет что читать долгими зимними вечерами, думал он. И лодки строить, и науку изучать, и о чине хлопотать.

Сани бежали быстро, колокольчик звенел, морозный воздух румянил щёки. А в голове уже зрели новые планы, новые задумки. Дома ждали книги ждали ждала и земля.

Весь декабрь он провёл в хлопотах. Два новых участка были размечены и зарисованы. Каждой семье выделили по 10 десятин из купленной у Собакина земли. Сам так начинал развернутся есть где. Что сеять будем, барин? спрашивали мужики. Пеньку, отвечал Пётр . С десятины до восьмидесяти рублей выручки можно получить. Если с умом подойти. Мужики задумались. Пенька дело хлопотное, но прибыльное. Решили пробовать. Пётр отозвал в сторону Большака главу одной из семей. Присели на брёвна. Ну что, начал Пётр Кого будем сажать на новую землю?

Большак почесал затылок:

Федот с Фёклой куда ни шло. И ребёночек у них есть, и семья крепкая. А вот вторую семью я бы постерёгся садить. Молодые, неопытные. Дом только ставить по весне будут, а чем питаться, подати платить? Поля пахать ,огород Печку топить, по воду ходить, в доме убирать всё на них. А так, общиной, семьёй всё легче. Пётр кивнул. Мысль была верная. Значит, Федоту с Фёклой даём надел. А вторые пока в общине. Помогать будем, но не торопить. И то верно, барин, вздохнул Большак. А ты, гляжу, мужика понимаешь. Редкое дело.

Пётр усмехнулся: Сам из земли вышел.

Глава 12 Канун Рождества

Глава 17. 1860 года. Канун Рождества

В избе старосты с утра хлопотали бабы. Пекли пироги, сбивали масло, варили взвары. А в углу, в большой дубовой кадке, уже настаивалось овсяное пиво.

Что это? спросил Пётр , заглянув в кадку.

А это, барин, питная вода, ответила старая Акулина. По-нашему, пиво. Только не хмельное, а живительное. Овёс цельный залили водой студёной, сутки настаивали. Теперь процедим через холстину и пить можно. Силы прибавляет, очищает, омолаживает.

И как пьёте?

По полстакана, а то и по целому, перед едой. И обмен веществ, и лишняя вода выходит, и кожа свежеет. В старину так и наши деды пили, и прадеды. И не только из овса из ячменя, из ржи, из пшеницы. Всё по-своему полезно.

Пётр заглянул в кадку. Пахло свежестью, хлебом и чем-то древним, почти забытым.

Надо и нам в имении такое наладить, решил он.

Наутро мороз стоял крепкий, солнце слепило, снег искрился. На площади перед церковью собрался народ. В центре вертеп. Деревянный ящик с куклами, изображающими рождение Христа, пастухов, ангелов. Рядом ряженые.

Столы ломились от угощений. Пироги, калачи, блины, студень, соленья. А в больших деревянных жбанах та самая питная вода. Мужики подходили, наливали по кружке, пили, утирали усы довольно.

Хороша! говорили. Силу даёт, не то что это городское.

Пётр тоже попробовал. Вкус был мягкий, свежий, с лёгкой кислинкой. И правда пилось легко, и в теле появлялась бодрость.

А что, сказал он старосте, давайте и на будущий год так делать. И с другим злакам попробуем. Добро, барин.

И вдруг Пётр увидел трёх волхвов.

Они шли медленно, торжественно, в длинных одеждах, с дарами в руках. Их лица были скрыты под капюшонами, но что-то в их походке, в их фигурах показалось Петру знакомым.

Когда они поравнялись с ним, один из волхвов поднял голову. Из-под капюшона глянули знакомые глаза. Это был Духобор.

Пётр вздрогнул. Тот улыбнулся одними уголками губ и пошёл дальше.

Когда гуляния утихли и народ разошёлся по домам, Пётр задержался у церкви. К нему подошёл Духобор уже без рясы, в обычной домотканой одежде в армяке , с посохом. Узнал спросил он. А как же ответил Пётр.

Они пошли по заснеженной дороге, подальше от людей. Остановились у старой ели, на опушке леса. Луна поднялась над деревьями, заливая снег серебристым светом.

Ты зачем здесь? спросил Пётр.

Затем же, что и ты. Праздник. Радость. Напоминание о том, что свет приходит в мир. Даже в самый тёмный час.

Он помолчал, потом положил руку на ствол старой ели и заговорил тихо, но каждое слово отдавалось в груди Петра, как удар колокола:

Боящиеся идут к Богу. Смелые идут с Богом. А ты… ты уже с Ним, даже если не всегда это чувствуешь.

Пётр хотел что-то сказать, но Духобор жестом остановил его.

Бог неотделим от нас . Не заблуждайся, считая, что Он присутствует лишь в храмах. Твоё тело это храм, и обитает в нём Бог. Поэтому тебе нет нужды отправляться на поиски Бога куда-либо. Направь взгляд внутрь себя. Там ты найдёшь Его. Воплощённое блаженство.

Голос старца звучал ровно, но в нём чувствовалась сила, перед которой меркло всё мирское.

Люди тонут в иллюзиях из-за чрезмерной привязанности к телу. Избавься от привязанности к телу и развивай привязанность к Богу. Тогда и сам станешь тем, кого ищешь.

Он улыбнулся и в этой улыбке было столько света, что Петру показалось, будто сама ночь вокруг посветлела.

Ты многое сделал за этот год. Землю купил, крестьян наделил, хозяйство поднял. Но это только начало. Дух . Вот что главное. То, что внутри. То, что связывает тебя с этим миром и с теми, кто был до.

Он положил руку на плечо Петру.

Ты на верном пути. Не сворачивай. Слушай тишину. Слушай ветер. Слушай себя. В тебе есть голос, который говорит правду. Только не заглушай его суетой. И ушёл в лес, растворившись в серебристом свете луны.

Пётр вернулся домой поздно. Мать с отцом уже спали.

Он задул свечу и долго ещё сидел в темноте, глядя на луну за окном. В груди росло странное, тёплое чувство будто что-то важное, наконец, встало на своё место.

Весна в тот год пришла ранняя. Снег сошёл быстро, обнажив чёрную, жирную землю. Пётр едва дождался, когда просохнут дороги, и отправился в низину ту самую, что купил у Собакина.

Место было топкое, но после разговора с Духобором он смотрел на него иначе. Земля есть земля. Её можно поправить, осушить, укрепить.

Он собрал крестьян. Пришли человек пятнадцать с лопатами, с топорами, с телегами.

Мужики! начал Пётр . Земля эта наша. Но её нужно спасти от воды. Весной здесь нижнюю часть заливает, урожая не будет. А мы сделаем так, чтобы было.

Он развернул чертёж, набросанный на листе бумаги.

Вот здесь, показал он, насыплем бугор. Посадим кустарник иву, ольху. Они корнями землю скрепят. А вот тут, он провёл линию, прокопаем траншею к реке. Вода будет уходить, а не застаиваться.

Мужики зашумели, закивали. Дело знакомое, не впервой.

Лопаты есть? Есть, Петрович, ответил староста. И свои, и твои, что в прошлом году покупали.

Тогда за работу. Работа закипела. Лопаты мелькали в лучах солнца, земля летела в стороны. Кто-то таскал камни, кто-то рубил кустарник, кто-то утрамбовывал насыпь.

Пётр тоже взял лопату и работал рядом с мужиками. Не для того, чтобы показаться, а потому что иначе не мог. Руки привыкли к труду, спина не боялась нагрузки.

Он выкидывал из траншеи мокрые, тяжёлые комья грязи, пачкался, но не останавливался. Кто-то из мужиков, глядя на него, усмехнулся:

Барин, а вы бы побереглись. Испачкаетесь, не отмоетесь потом.

Пётр выпрямился, вытер пот со лба рукавом и сказал спокойно, но так, что каждый услышал:

Убрать грязь не стыдно, мужики. Стыдно жить в грязи.

Мужики переглянулись, кто-то крякнул, кто-то улыбнулся в бороду. А лопаты заходили ещё быстрее.

К вечеру бугор уже обозначился. Траншею прокопали наполовину.

Перед тем как расходиться, Пётр подозвал старосту и самых уважаемых мужиков. Присели на брёвна, отдохнули.

Землю эту, начал Пётр, я для вас покупал. Чтоб у каждой семьи свой надел был. Но давать просто так не буду. Кто работать станет тот получит. А кто лениться будет тот и с тем, что есть, не управится. Мужики молча слушали довольно кивали.

Глава 13 Новая изба

Глава 19. Весна 1860 года.

Солнце поднялось над лесом, золотя свежие брёвна, сложенные в штабеля. Пахло смолой, сосновой корой и весенней землёй. Пётр с мужиками разбирал лес, готовил место под новую избу.

Рядом суетились ребятишки глазели, помогали чем могли. Пётр отломил каждому по куску хлеба с солью, присел на чурбак перевести дух.

Подошёл старый плотник Герасим. Сел рядом, крякнул.

Лес добрый, сухой, смолистый. Лет на сто хватит, если с умом ставить.

А ты, Герасим, сколько уже изб поставил?

Да не счесть, усмехнулся старик. И себе, и людям, и в соседних деревнях. Всю жизнь с деревом.

Он показал на брёвна:

Вот смотри. Ставить надо по-нашенски, по-русски: в лапу или в чашу? Я бы в чашу советовал. Крепче, теплее. И углы не промерзают.

Пётр слушал, кивал, запоминал.

А крыша? спросил он.

Крыша дело особое, ответил Герасим. Я в мастерской за зиму дранки наготовил. Целую гору. Ползимы строгал. Хорошая, сухая, осиновая. Такая крыша и дождь не пропустит, и снег выдержит.

И конёк вырежешь улыбнулся Пётр.

А как же! Без конька изба не изба. Конька я тебе вырежу залюбуешься.

Потом они перешли к другому штабелю брёвна полегче, потоньше, но тоже отборные.

А это, сказал Герасим, для лодки твоей. Я их отобрал, расклинил, сохнут. К лету, глядишь, и закладывать можно будет. Как раз поспеют.

Пётр погладил ствол, словно живое существо.

Спасибо, Герасим. Дело важное.

Вернувшись домой, Пётр застал у крыльца увидев знакомую фигуру почтальон. Тот протянул письмо.

Из Петербурга, Ваше Благородие .

Потом вскрыл конверт, пробежал глазами. Письмо от двоюродной сестры, что училась по ордену отца.

Дорогой брат Пётр Петрович!

Здравствуй! Пишу тебе из Петербурга, из нашей гимназии. Учусь, скучаю и вспоминаю поместье, дом, сад, твои рассказы о клевере и о том, как ты споришь с мужиками о межах. Здесь всё иначе шумно, людно, пахнет углём и речной водой, а вместо петухов по утрам слышен звон колоколов ,конок и крики разносчиков. На прошлой неделе у нас была проверка приехала какая-то важная дама из попечительского совета. Мы, как положено, построились в зале, все в одинаковых платьях, с белыми воротничками. И вот она идёт вдоль рядов, смотрит строго. И вдруг останавливается напротив моей подруги Маши и говорит: Дитя, а почему у тебя коса не так завязана, как у всех?

Маша, бедная, покраснела, как варёный рак, и говорит: Это я специально, чтоб выделиться. В зале было так тихо, что слышно было, как муха пролетает. А дама посмотрела на неё, помолчала и сказала: Выделяться будем знаниями, милая. И пошла дальше. Мы потом весь вечер хохотали, когда она уехала.

А ещё у нас в библиотеке есть большой шкаф с книгами есть и по хозяйству. Я открыла его на днях и нашла много нового для себя.

Скучаю по дому, Пётр. Хочется уже каникул, чтоб снова быть в имении. Передай поклон маменьке и батюшке. И если будешь писать расскажи, как там твой новый плуг, как растёт клевер, как живут мужики. Мне здесь всё это кажется таким далёким и дорогим.

Дорогой Брат ! Учусь прилежно, учителя хвалят. Спасибо тебе и дядюшке за помощь. Скоро каникулы, приеду расскажу всё сама. Твоя сестра Мария.

Растёт, улыбнулся он.

Вечером, при свечах, Пётр сидел за столом. Рядом лежали две книги, полученные в Луге.

Третья часть трудов ВЭО толстая, в кожаном переплёте, с таблицами и чертежами. Он уже успел пролистать её, отметить нужные страницы, сделать выписки. Наука не стояла на месте, и он старался не отставать.

Книга про лодки и яхты с картинками, с подробными описаниями, с чертежами многих детали. Пётр перелистывал страницы, вглядывался в линии, представлял, как будет строить своё судно.

Пора бы уже и к делу приступать, пробормотал он.

Он вышел на крыльцо. Солнце садилось за лесом, заливая небо оранжевым и розовым. Где-то вдалеке лаяла собака, пахло дымом и вечерней прохладой.

Пётр смотрел на закат и думал о том, сколько всего случилось за эту весну. И сколько ещё предстоит.

На другой день. Батюшка, спросил Пётр, перебирая ассигнации, вот мы с вами говорим о доходах, о расходах, а что будет с деньгами? Говорят, государство хочет менять наше обращение. Отец крякнул, попыхтел трубкой: Менять, сынок, всегда хотят. Только кто от этого легче живёт? Вот ты скажи: крестьянину что нужнее бумажка или монета? Монета, ответил Пётр. Он её в руке держит, знает, что она настоящая. То-то и оно, кивнул отец. Ассигнации это бумага. Её много, а доверия к ней мало. Слышал я, что ещё в прошлом году хотели разменять ассигнации на серебро, да не вышло. Крестьяне, как узнали, что можно обменять, понесли свои сбережения в банки, а золота с серебром на всех не хватило . И курс упал и принимать перестали.

Пётр задумался: Но ведь и серебро не везде. Где его взять, если торгуешь хлебом? Купец привозит ассигнации, а ты их принимаешь, потому что другого нет.

Принимаешь, согласился отец. Но знаешь, что они на треть дешевле серебра. И так все живут. А главное, Пётр, он понизил голос, народ не понимает, зачем эти перемены. Ему бы спокойно жить, землю пахать, а ему дают новые деньги, новые указы. Только сбивают с толку . В итоге крестьяне и простые люди снова остались с обесценившимися ассигнациями , а чиновники получили жалование в деньгах, покупательная способность которых падала с каждым месяцем.

Пётр молчал. Он думал о том, что крестьяне, с которыми он работает, всё ещё считают деньги старым способом: на медяки, на рубли, на ассигнации. И что возможно его труд о клевере о смене культур , нужнее им, чем все эти финансовые указы.

В 1860-е годы Российская Империя переживала тяжёлый финансовый кризис. Крымская война истощила казну, и правительство печатало необеспеченные кредитные билеты, курс которых постоянно падал

Слышал, батюшка, сказал Пётр, разглядывая свежий номер газеты, государь объявил, что теперь новый бумажный рубль который теперь назывался Государственный кредитный билет и печатался с 1860 года. Будут теперь менять на серебряный. По одному к одному.

Слышал, сынок. Только вот что-то мне подсказывает, что гладко будет на бумаге. Народ наш не дурак. Он знает, что серебро оно всегда серебро, а бумага она и есть бумага , сколько бы ей цену не приписывали.

А чиновники? спросил Пётр. Я в управе слышал, как обрадовались у нас в управе что теперь новыми Кредитными Билетами платят . Говорят, теперь жалование перестанет таять, купить на него можно будет больше.

Отец усмехнулся: Не обольщайся. Пока к этому придут, пока курс устоится, пройдёт не один год. А пока чиновники будут радоваться, купцы придержат товар, а крестьяне своих медяков. Все будут ждать, кто первый ошибётся.

Хорошо что серебро придержали с Собакиным ассигнациями расплатились так оно вернее так бережливее. А то что у меня ассигнациями приходила, моя половинная пенсия 110р в год в сеже не успел выслужить весь срок службы из за ранения. Все ассигнациями приходила по 35р в месяц с копейками все бумагой было. Вот и скопил пачечку. А купцы крестьяне все монетой норовят взять.

Пётр задумался. Он вспомнил, как на ярмарке в Луге крестьяне отказывались брать ассигнации, просили медь и серебро. Они не верили бумаге. И, возможно, были правы.

Отец поднялся, подошёл к окну: Деньги они как ветер. Сегодня есть, завтра нет. А земля остаётся. Помни это, сынок.

Отец докурил трубку выбил о пепельницу поднялся: Не забивай голову, сынок. Деньги они приходят и уходят. А земля остаётся. На неё и надейся.

Глава 14 Губернатор

Лето 1860 года. Губернаторское имение под Петербургом.

Накануне за день до отъезда князь Оболенский вызвал Петра в свой кабинет.Пётр вошёл в кабинет князя и, как всегда, бросил взгляд на его мундир. Ордена он уже знал. Но золотая медаль за усердие и две серебряные медали с портретами императоров Николая Павловича, Александр Второго видел впервые. Это были коронационные медали. И были они далеко не у всякого чиновника. Князь не носил их на каждом заседании. Но сегодня надел все . И Пётр понял: это не просто дань. Это знак того, что князь помнит, откуда он родом и кому служит».

Завтра мы едем в имение губернатора. Ты поедешь со мной, как мой помощник. Это не просто визит, Петров. Губернатор смотрит не только на меня он смотрит на тех, кого я привожу. Постараюсь, ваше сиятельство.

Не старайся, сказал князь. Будь собой. Ты умеешь говорить с людьми. Не лезь в учёные, не лебези перед начальством. Держись просто, но с достоинством. И запомни: я не зря тебя взял. Близится трех летний срок и твой новый 12 класс Губернский Секретарь. А на это нужно соизволение и подпись губернатора и моя. От того, как ты будешь себя вести, зависит, как к тебе будут относиться в губернии. Не ударь в грязь лицом.

Наутро они выехали. Князь в своей карете, Пётр ехал на своей карете пчелка и ветерок трусили бодро. На месте их встретил управляющий имением, проводил в отведённые комнаты. Кареты Петра и князя Оболенского въехала в распахнутые ворота имения. Дом был большим, в классическом стиле, с колоннами и широким крыльцом. У входа уже стояли лакеи, принимали экипажи.

Князь вышел первым, поправил мундир на груди сияли ордена, медали, знак выслуги. Пётр вышел следом, одёрнул сюртук, поправил воротник. Он был здесь не как гость, а как помощник.

Их встретил адъютант губернатора молодой поручик с усами, в безупречном мундире.

Князь Оболенский? Прошу. Его превосходительство ждёт вас к обеду.

Петру он не кивнул просто повёл их в дом. Губернатор появился только к обеду важный, седой, в лёгком сюртуке. Он обменялся рукопожатием с князем, окинул взглядом Петра:

Новый помощник? Мой землемер, ответил князь. Толковый. Я его взял с собой. Губернатор кивнул, не задерживаясь. Обед проходил в большом зале. За длинным столом сидели губернатор, несколько чиновников, два помещика, военный врач и ещё кто-то из местных. Князь сел рядом с губернатором.

Пётр оказался на дальнем конце стола. Он не обижался так и должно быть. Он слушал.

Губернатор говорил о видах на урожай, о ценах на хлеб, о крестьянских волнениях. Чиновники поддакивали, помещики жаловались.

...а вы, князь, как с землёй в уезде? спросил губернатор.

Потихоньку, ответил князь. Мужики начинают сеять клевер, земля отдыхает. Урожай пошёл.

Это кто же у вас там землю лечит?

Землемер мой, Пётр Петров. Князь кивнул в сторону Петра. Вот он.

Губернатор мельком взглянул в конец стола и перевёл взгляд на другого собеседника.

Пётр не обиделся. Он запомнил этот взгляд и продолжал слушать.

Вдруг один из помещиков, толстый, с красным лицом, поднял рюмку и, обращаясь к губернатору, начал:

Ваше превосходительство, а помните, как два года назад мы с Семёнычем судились? У меня мужики его овёс скосили он на меня в суд. А я говорю, А как же помню помню Губернатор усмехнулся:

Ты тогда всей управой заставил межи перемерять , и в итоге оказалось, что на твоей земле посадки делал шельмец. Вот и овёс общий стал. За столом угодливо захохотали.

За столом зашёл разговор об охоте. Кто-то из помещиков, пожилой, с седыми бакенбардами, оживился:

А помните, ваше превосходительство, как мы в прошлом году на медведя ходили? Я тогда чуть шкуру свою не потерял.

Губернатор усмехнулся: Помню, помню. Ты тогда в овраг скатился, а медведь сверху смотрит.

И что же? спросил кто-то из гостей. А ничего. Лежу я в грязи, смотрю на него, а он на меня. Думаю: либо он меня съест, либо я его. И тут... помещик выдержал паузу, тут лесник подоспел. Выстрелил в воздух. Медведь чуть из шкуры не выпрыгнул убежал стервец, а я встал и пошёл к своим, как ни в чём не бывало.

Засмеялись. Губернатор качнул головой: Ну и везучий ты, Егор Петрович.

Не везучий, ответил тот, поднимая рюмку, а с Богом.

Пётр слушал, и в голове его мелькнула мысль: здесь, за этим столом, не только бумаги и чины, но и другая жизнь та, где человек и природа ещё говорят на одном языке.

После обеда гости вышли на крыльцо. Кто-то курил, кто-то говорил о лошадях. Пётр стоял у колонны, глядя на красивый парк.

Вечером было людно приехало несколько новых экипажей, лакеи, голоса, смех.

У крыльца встречал молодой чиновник в лёгком сюртуке: Проходите Сегодня у нас неформально.

Пётр вошёл во двор, где уже гуляли. Горели костры, пахло жаренным мясом вином и дымом. В углу играла музыка скрипка, гитара, бубен. Среди гостей мелькали пёстрые юбки, сверкали серьги, слышались звонкие голоса и смех.

Цыгане приехали пояснил кто-то из чиновников. Губернатор любит их приглашать. Потом их за уши не оттащишь, зато весело.

Цыгане пели протяжно, с надрывом, с хрипотцой, и гости подхватывали, хлопали, притопывали. Плясали широко, размашисто, с выкриками и свистом. Кто-то вывел медведя на цепи, с намордником. Топтыгин переваливался с ноги на ногу, кланялся, рычал, чем вызывал восторг и визг дам.

Вино лилось рекой. Гости, кто постарше, сидели за столом, кто помоложе жались по сторонам или уже хорошенька приняв на грудь кружились в танце.

Пётр стоял в стороне, наблюдая. Ему предложили вина он взял, но пил мало. Вокруг кипела жизнь, к которой он не привык. К нему подошёл подвыпивший чиновник важный, с бакенбардами:

А ты чего, землемер, не веселишься общества сторонишься ?

Вопрос прозвучал как вызов. Сдать назад или пойти поперёк.

Пётр усмехнулся. Он уже понял, что в этой компании проигрывает не тот, кто плохо играет или поёт а тот, кто не поёт вовсе и не веселит Губернатора. А стать поперечным, пойти против всего общества или сдать назад он уже не мог.

Отчего же не поддержать, сказал он и шагнул в круг.

Он подошёл к цыганам, у одного из них давно присмотрел добрую гитару. План давно сложился у него в голове. Когда то в училище у них была одна и у него не дурно выходило по мнению окружающих, а муза в последние годы навещала его частенько. Далеко не одну новую песню он записал в свой старый блокнот. С любовью тронул струны. Голос его, сначала неуверенный в начале практически сразу окреп,и наигрывая незамысловатую мелодию запел:

Я иду бульварной к мужикам в гараж, у меня под мышкой свеженький пивас. И в бульварном море пропадаю я, Не видала счастья полюби меня…

Цыгане, услышав веселый мотив, с шумом подхватили. Кто-то засвистел, захлопал в ладоши, Пётр пританцовывая продолжил.

Я курю отборный сборный табачок, Пиджачок мой чёрный чешет ветерок. И бульварным морем проплываю я, Не видала счастья дура полюби меня.

Скрипка подхватила мелодию заиграла шибче. Гости зашумели. Кто-то из цыганок пустилась в пляс, сверкая глазами и серьгами. Пётр бывал и играл не на одной деревенской свадьбе и не сильно стеснялся общества.

Взгляд от подбородка, я весел и суров, А моя походка отпугнет воров. Я исполнен страсти жаркого огня, Не видала счастья в жизни, полюби меня.

Пётр закончил песню под аплодисменты и шумные выкрики раскланялся. Вокруг засвистели, зааплодировали. Цыгане заулыбались, закивали и завели новую мелодию. Топтыгин крутился танцуя смешно подбрасывая лапы.

Подошёл тот самый чиновник хорош как есть хорош и хлопнул одобрительно по плечу:

А в центре стола заваленного едой и бутылками сидел губернатор и вел неспешный разговор с Князем а твой то помощник я смотрю могет. Однако думал, он больше тихий угодливый. Только писульки строчить и может как мой. Ан нет хорош артист.

Ночью, когда гости разъехались, Пётр довольный присел у догорающего костра. Цыгане уже утихли, медведя увели. Где-то вдали слышался пьяный смех. Он сидел в тишине у воды и смотрел на звезды.

Глава 15 Губернский Секретарь

Лето 1860 года. Дорога из губернаторского имения в Лугу.

Карета мерно покачивалась на ухабах. За окнами проплывали поля, перелески, редкие деревни. Пётр сидел напротив князя Оболенского, молчал, перебирая в памяти события последних дней.

Князь курил трубку, смотрел в окно и вдруг сказал, не оборачиваясь:

Петров, считай, что двенадцатый класс у тебя в кармане.

Пётр поднял голову.

Губернатору ты понравился, продолжал князь. Он мне сказал прямо:Толковый у тебя помощник. Пусть бумаги подаёт. Так что, как вернёмся в Лугу, готовь прошение. Через неделю-две всё будет готово.

Пётр не нашёл слов. Только радостно кивнул.

Александр Александрович Суворов, Князь, внук того самого генералиссимуса. Человек старый, но умный. У него сложилось хорошее представление о тебе.

Вернувшись в Лугу, Пётр подал прошение. Семён Иванович, которому он показал черновик, одобрил:

Всё верно. Ничего лишнего. Теперь только ждать.

На следующий день Пётр поехал к портному. Новый чин новый мундир.

Губернский секретарь, двенадцатый класс, сказал он портному.

Тот кивнул, снимая мерки.

Петлицы теперь будут другие, пояснил портной. На воротнике два просвета, а не один. И пуговицы теперь серебряные, гербовые.

Были медные Теперь серебряные. И шитьё чуть богаче. Парадный мундир будет выглядеть достойно.

Сколько же будет стоить такой мундир? спросил Пётр, глядя на портного, который записывал цифры в книжку.

Портной, не поднимая головы, прикинул: Сукно рублей двадцать пять. Шитьё и работа пятнадцать. Пуговицы шесть. Петлицы и кант ещё пять. Итого около пятидесяти рублей серебром.

Пётр присвистнул. Пятьдесят рублей это почти три месяца его жалования со всеми добавками.

Дороговато, — сказал он.

Так ведь это парадный мундир, ваше благородие, ответил портной. Для торжественных случаев. На каждый день можно сшить вицмундир подешевле. Но петлицы и пуговицы они везде одинаковы. Это уже по вашему чину.

Ага еще на заказ намекает тут бы за этот расплатиться опять рублей двадцать придется занимать у батюшки. Если бы не поля и имение даже не знаю как бы выкручивался. Многие сослуживцы сейчас очень скромно живут. Что то надо с этим делать в последнее время Петр жил на широкую ногу и уже начал входить во вкус. Еще эту землю у Собакина купил эх как же не вовремя он подвернулся.

Пётр подумал о серебряных пуговицах, о новых петлицах, о строгом воротнике. Решил: Пятьдесят так пятьдесят. Это не просто одежда. Это знак».

Шейте, сказал он, я оставлю задаток.

В Лугу вице-губернатор приехал по делам и с ревизией дело обычное, но хлопотное. Канцелярия гудела третьи сутки: перебирали дела, подшивали рапорты, прятали подальше то, что не следовало показывать начальству. А заодно, как водится, готовили приятное: наградные листы.

В присутственный день Петра вызвали в зал заседаний. Зал был полон: чиновники правления, канцеляристы, два заседателя, уездный казначей и даже городничий, заглянувший из любопытства. В центре, за столом под портретом Государя, сидел вице-губернатор сухой, с седыми висками, с Владимиром на шее Аннушкой и Станиславом в петлице и несколькими медалями рангом пониже. По правую руку от него стоял князь Оболенский, при всех регалиях, с новеньким Владимиром 4-й степени малиновым крестиком на груди.

Петр вошел и по стойке замер у края стола.

Подойдите, негромко сказал вице-губернатор.

Петр шагнул. Секретарь правления уже держал раскрытую папку и зачитывал:

Государь Император, по представлению господина начальника губернии и на основании ходатайства уездного предводителя дворянства князя Оболенского... за отличие по службе и особые труды, оказанные при землеустроительных работах... Всемилостивейше соизволил...

Слова текли размеренно. Петр слушал, но слышал только стук собственного сердца.

...произвести землемера Губернского правления Петра Петрова в чин Губернского секретаря, со старшинством в один год с сего числа».

Секретарь перевернул лист:

...и наградить серебряною медалью с надписью За усердие» для ношения на груди на Аннинской ленте.

Вице-губернатор встал. Достал из коробочки медаль серебро блеснуло при свете лампы и сам приколол к сюртуку Петра. Булавка кольнула сквозь ткань. Петр не шелохнулся.

Поздравляю, ваше благородие. Служите с усердием и впредь.

Рад стараться, ваше превосходительство.

Вице-губернатор кивнул и опустился в кресло. Официальная часть закончилась.

Князь Оболенский шагнул к Петру и пожал руку крепко, не по-светски, а по-настоящему.

Он помолчал и добавил тише, так, чтобы слышал только Петр: Ну вот, Петров. Теперь и по чину выше, и кавалер к тому же после подписи губернатора и меня как предводителя дворянства новый 12 класс Сенат утвердил формально.

Твоими стараньями я на выборах выстоял. И Владимира получил. Уездный Предводитель без землемера что шпага без клинка, рассмеялся он. Я своих не забываю помните об этом Петров.

Князь отступил. Чиновники зашумели, полезли поздравлять.

Петр вышел в коридор. Медаль легонько покачивалась на сюртуке. Он тронул ее пальцем. Серебро нагрелось от тела. В окне горел косой летний закат, по стеклу ползли капли недавнего дождя.

В канцелярии уже шептались: вечером в трактире проставляться будет. Петр усмехнулся. Пусть так. Сегодня можно.

А на днях снова межевой план и грязь на сапогах. Но уже он въедет на участок в новом чине, кавалером. Это совсем другое дело.

Трактир «Ямской» стоял на углу Базарной площади и Почтовой улицы приземистый, с облупленной вывеской и вечно запотевшими окнами. Но кормили здесь сытно, водку подавали неразбавленной, а половые бегали так резво, что ни один приказ не оставался неисполненным дольше минуты.

К вечеру, когда в губернском правлении погасили последние лампы, в Ямском уже знали: у Петровых нынче праздник. Хозяин, Илья Егорыч, бывший целовальник, самолично сдвинул два стола в углу зала, накрыл их чистой скатертью и выставил на середину графин с водкой и миску соленых огурцов для затравки. Губернскому Секретарю , да еще и новоиспеченному благородию, уважение полагалось.

Первыми подошли свои чертежники и канцеляристы.

Ваше благородие! гаркнул от двери Колька Митрохин, младший писец, и шутовски поклонился в пояс. Дозвольте к ручке приложиться!

Я тебе приложусь, беззлобно отозвался Петр, снимая шинель. Садись давай. Все присаживайтесь.

За стол уселись человек восемь. Кроме Митрохина старый архивариус Тихон Семеныч, прослуживший еще при Александре Благословенном и помнивший, кажется, каждого землемера от Луги до Гдова; два чертежника, братья Рябинины, похожие друг на друга, как левый и правый сапог; регистратор Хлебников, молодой и угрюмый; уездный казначей, зашедший случайно, но оставшийся надолго; и городничий, который, по своему обыкновению, появился ровно в тот момент, когда принесли горячее.

Ну, Петров, поднял рюмку Тихон Семеныч, дай Бог не последнюю. Чин он, знаешь, как межевой столб: стоит, пока не сломали . А медаль...

Он покосился на серебряный кружок на груди Петра и вздохнул:

Медаль это почет, она с тобой и в гроб ляжет. Я свою медаль за турецкую кампанию , до сих пор ее вспоминаю.

Так и ты, Семеныч, за усердие имеешь , напомнил Митрохин. Коллежский регистратор, чай.

Я, брат, выслуженный пятнадцать лет. А он за отличие получил. Разницу чуешь?

Разницу чуяли все. Поэтому и пили охотно. Первый тост за Государя. Второй за Петра Петрова, губернского секретаря и кавалера. Третий за князя Оболенского, истинного благодетеля и отца уезда.

После третьей Митрохин уже напевал песню, Рябинины спорили о достоинствах разных сортов пива, а казначей травил байку о ревизоре, который три дня проверял приходные книги и нашел недостачу в три копейки.

Петр слушал, улыбался, кивал. В груди теплело и не только от водки. Он знал: завтра начнутся новые заботы. Свиньин, жалобы, дожди, грязь, промокшие сапоги. Но сейчас, в этом прокуренном трактире, среди своих, он был не просто землемером. Он был человеком, который чего-то добился. И это ощущение стоило дороже годового жалованья.

В полночь, когда догорели свечи и графин опустел, Петр вышел на крыльцо. Луга спала, накрытая звездным небом. Моросил мелкий, почти невидимый дождь. Петр постоял минуту, подставив лицо холодным каплям, и пошел в отель по мокрой мостовой, мимо темных окон правления, мимо собора, мимо спящей будки. На груди, чуть левее лацкана, тихо позвякивала медаль.

Через неделю мундир был готов. Пётр надел его перед зеркалом. Серебряные пуговицы, новые петлицы, строгий воротник. Медаль на груди . Он стоял и смотрел на себя, чувствуя, как внутри разливается тихая гордость.

Глава 16 Граф

Уездное казначейство.Луга. Лето 1860 года.

Через дюжину дней пришло время наведаться за жалованием. В казначействе пахло сургучом, старыми бумагами и еще чем-то кисловатым не то мышами, не то ветхостью самого здания. За дубовой перегородкой, обитой потертым зеленым сукном, сидел казначей лысый, в очках на кончике носа, с лицом человека, которому никто никогда не приносит хороших новостей.

Петр вошел, снял фуражку и положил на стойку расчетную книжку.

Петров, губернский секретарь. За жалованьем.

Казначей поднял очки на лоб, оглядел Петра поверх перегородки, задержал взгляд на медали.

Слыхал, слыхал. Поздравляю, ваше благородие. В голосе его не было ни зависти, ни лести, только спокойная констатация факта. У меня для вас новое расписание. Сейчас-с...

Он достал из ящика ведомость, толстую, в сафьяновом переплете, раскрыл на нужной странице и повел пальцем по строкам.

Значит так-с. Жалованье по чину Губернского секретаря двенадцать рублей серебром в месяц. Жалованье по должности землемера прибавочных полтора рубля. Итого жалованья тринадцать с полтиной.

Петр кивнул. Казначей продолжал:

Столовые, сиречь кормовые два рубля. Добавка квартирных, как просили и как его сиятельство ходатайствовал, два с полтиной. Итого столовых и квартирных четыре с полтиной. Плюс разъездные два рубля.

Он поднял глаза на Петра и впервые за весь разговор почти улыбнулся:

Складываем-с. Тринадцать с полтиной жалованья, четыре с полтиной кормовых и квартирных, два разъездных. Итого в месяц ровно двадцать рублей серебром.

Двадцать рублей. До нового чина Петр получал пятнадцать по новой денежной реформе. Прибавка в пять рублей это не богатство, но уже не нищета. Можно комнату снять поприличнее в гостинице когда ночую в луге , можно взять новые сапоги к зиме, можно отложить несколько рублей.

Казначей выдвинул денежный ящик и стал отсчитывать. Не серебром звонкой монетой жалованье выдавали редко, разве что по особому требованию, а новенькими государственными кредитными билетами. Они хрустели в его сухих пальцах, еще не засаленные, не мятые, с четким типографским рисунком и портретом Екатерины на пятирублевке.

Извольте пересчитать-с. Три кредитных по пять, один в три, один рубль купюрой и еще два по полтины серебром. Ровно двадцать.

Петр пересчитал. Билеты пахли типографской краской запах, который он любил с детства. Аккуратно сложил их в бумажник, расписался в ведомости и взял фуражку.

Благодарю, сказал он.

Казначей снова водрузил очки на нос и уже углубился в следующую графу.

Не за что-с. Служите, ваше благородие. Деньги они такое дело: сегодня есть, завтра нет. А чин и медаль при вас останутся.

Петр вышел на крыльцо. В бумажнике лежали двадцать рублей новенькие, хрустящие. Он постоял минуту, глядя, как отражается солнце в лужах , и зашагал к трактиру отмечать первую получку в новом чине.

Расчетная таблица Казначея (для справки)

Статья Сумма руб. серебром

Жалованье по чину (XII класс) 12 руб.

Добавочные по должности землемера 1,5 руб.

Итого жалованье 13,5 руб.

Кормовые (столовые) 2 руб.

Квартирные 2,5 руб.

Разъездные 2 руб.

Итого в месяц 20 руб. серебром

В понедельник утром Петр явился в правление раньше обычного. Новый мундир приятно облегал плечи, медаль блестела на груди, а в кармане лежал патент на чин еще пахнущий типографской краской и сургучом. Он прошел в чертежную, кивнул братьям Рябининым те уже склонились над планшетом, повесил шинель и только собрался взяться за межевой журнал, как дверь отворилась.

Вошел секретарь правления сухой, в очках, с неизменной папкой под мышкой. Следом за ним переминался с ноги на ногу молодой человек.

Петр окинул его взглядом. Лет девятнадцать, от силы двадцать. Безусый. Мундир с иголочки, но сидит мешковато не обмялся еще по фигуре. На плечах одна звездочка. 14-й класс. Коллежский регистратор. В руках новенький портфель, который он держал обеими руками, как щит. Щеки пунцовые, глаза бегают. Волнуется.

Господин Петров, сухо произнес секретарь. Вот-с. Предписание из губернской чертежной. Вам помощника определили. Коллежский регистратор Ермолаев Алексей Кузьмич. Из Межевого института. Прошу любить и жаловать.

Молодой человек дернулся, поклонился и чуть не уронил портфель.

Честь имею... начал он срывающимся голосом. Алексей Ермолаев... в распоряжение вашего благородия...

Тихо, тихо, Петр невольно улыбнулся. Не на параде. Присаживайтесь пока.

Секретарь положил на стол предписание, развернулся и вышел. Ермолаев остался стоять. Петр оглядел его еще раз, уже без улыбки оценивая.

Из Межевого, говорите?

Так точно. Выпуск сего года. По второму разряду.

По второму это ничего. Я сам по второму шел. Петр кивнул на стул. Садитесь, Ермолаев. Портфель положите на стол, не бойтесь.

Ермолаев сел. Портфель положил с таким видом, будто там лежали не бумаги, а по меньшей мере государственная печать. Петр заметил, что пальцы у него в чернилах, а обшлага мундира уже чуть потерты значит, не лодырь, сидел над чертежами.

В Межевом вас чему учили? Астролябию знаете?

Знаю. Мензулу, кипрегель, цепь мерную...

Хорошо. С мужиками как? Бывали в поле?

Ермолаев замялся.

На практику выезжали. Под Москвой. Но там... Он запнулся. Там мужики тихие. А здесь, говорят...

Здесь они далеко не тихие, перебил Петр. Здесь они спорят до драки, прячут межевые столбы и поят землемера водкой, чтобы он в протоколе ошибся в их пользу. Вы как, водку пьете?

Ермолаев побагровел.

Умеренно... то есть... почти нет.

Это хорошо, Петр встал, подошел к шкафу и достал старый межевой план. Вот, смотрите. Это спорный участок Савина и Рябинина . Будете со мной выезжать завтра. Пока садитесь за тот стол, переснимите план набело. Посмотрю, как у вас рука поставлена.

Ермолаев вскочил так резво, что стул отъехал с грохотом. Он схватил план, портфель, чуть не уронил чернильницу и замер.

Ваше благородие... Он вдруг покраснел еще гуще. Позвольте поздравить вас с чином и медалью. Мне говорили... вы по заслугам.

Петр помолчал. Потом кивнул просто, без чиновного холода.

Спасибо. Садитесь. И вот что, Ермолаев. Когда мы вдвоем в поле я Петр Петрович. «Благородие» при мужиках и начальстве. Договорились?

Уши у Ермолаева вспыхнули, но он сдержался и ответил почти твердо:

Договорились, Петр Петрович.

Петр повернулся к своему столу и углубился в журнал. Краем глаза он видел, как Ермолаев раскладывает инструменты аккуратно, с почтительной нежностью, как прикасаются к тому, что долго ждали. Руки у него дрожали, но когда он взялся за карандаш, дрожь ушла. Линия пошла ровная.

Ничего, подумал Петр. Из этого будет толк. Первые сапоги измажет и перестанет портфель тискать.

За окном чертежной шумел летний дождь. Впереди были поля, грязь, спорные межи, сердитые помещики и Федот на облучке. Но впервые Петр ехал не один. У него был помощник.

Карета Петра остановилась у дома. Не казенная, а его собственная, построенная по немецким чертежам, с откидным верхом и рессорами, которые еще не разболтались. Пчёлка и Ветерок сытые, ухоженные прядали ушами, чуя близкое стойло и овес.

Десяцкий Федот сопровождавшей Петра был фигурой очень примечательной . Десяцкий была низшая выборная должность в уездной полиции, из крестьян или мещан. Сопровождает чиновников по делам, обеспечивает лошадей, охраняет, а главное придает вес: если при землемере десяцкий, значит, дело казенное. Как есть казенное говорили мужики.

Федот мужик лет сорока, с окладистой рыжей бородой и огромными усами, которые он то и дело подкручивает с важным видом. Он уже сопровождал Петра на спорных межеваниях и очень гордится, что теперь служит при «его благородии». У него на поясе висел тот самый подаренный Петром тесак и медная бляха на груди, на голове картуз с кокардой.

Когда бричка Петра въезжала в город, Федот восседал на облучке с выражением лица человека, который сопровождает как минимум губернатора, а не губернского секретаря. Усы топорщились ветром, но он не прятал их за воротник усы были призваны внушать трепет.

У калитки дома Петровых Федот спрыгнул первым и гаркнул так, что в соседнем дворе залаяли собаки:

Приехали-с, ваше благородие!

Петр поморщился:

Федот, не ори. Соседей пугаешь.

Никак невозможно-с, невозмутимо ответил Федот, подкручивая ус. При начальстве положено объявлять. Порядок-с.

У калитки уже стояли. Отец, Петр Степанович, вышел первым высокий, сутуловатый, в старой фуражке капитана , которую он снимал редко даже дома. Он щурился близоруко, но взгляд у него был цепкий: он сразу заметил, что сын сидит в карете как-то иначе. Прямее. И одергивает рукав не по привычке, а с достоинством.

Матушка, Анна Федоровна, вытирала руки о передник и всматривалась в даль, подслеповато щурясь. Она еще не разглядела медаль, но уже почувствовала: что-то случилось. Хорошее.

Петр спрыгнул на землю, одернул сюртук и подошел к родителям. Медаль на груди поймала бледный осенний луч и блеснула.

Здравствуйте, папенька. Здравствуйте, маменька.

Анна Федоровна ахнула первой:

Петруша... что это у тебя? Никак медаль?

Медаль, маменька. Серебряная. «За усердие». И чин. Губернский секретарь.

Повисла пауза. Отец снял фуражку и медленно перекрестился.

Губернский секретарь стало быть, повторил он, словно пробуя слова на вкус.

Стало быть, папенька.

Старый Капитан шагнул к сыну, взял за плечи и вдруг обнял крепко, молча, по-мужски. От него пахло табаком, и осенним дымом. Анна Федоровна уже всхлипывала, уткнувшись в передник.

Ну будет, будет, пробормотал отец, отпуская Петра. Мать, не реви. Медаль это тебе не пряник. Это труд. Покажи-ка.

Петр отстегнул булавку и протянул медаль отцу. Тот долго вертел ее в больших, узловатых пальцах, разглядывая профиль Государя и надпись «За усердие». Потом вернул и спросил деловито, чтобы скрыть волнение:

Отец оглядел его, прищурившись, как глядел на межевой план перед подписью: придирчиво, но с гордостью.

Хорош, сказал он коротко. Новый мундир Сидел ладно. Воротник только чуть жмет вели у портного подправить.

Матушка всплеснула руками: Петруша, да ты же вылитый... Она запнулась. Вылитый отец в молодости. Когда он еще в Корпусе был. Отец крякнул и отвернулся к окну, но Петр успел заметить, как дрогнула его щека.

Ладно, сказал старый капитан , не оборачиваясь. Мундир мундиром. А служба службой. Помощника-то тебе дали?

Дали, папенька а как же. Вечером сидели за самоваром. Матушка пекла пироги с капустой, отец курил трубку и расспрашивал о службе. Петр рассказывал не спеша, с подробностями: о князе, о губернаторском приеме, о новом окладе, о том, что теперь у него будет помощник.

Отец слушал, кивал, иногда хмыкал. Потом выбил трубку о край блюдца и сказал:

Помощник это хорошо. Но ты, Петька, запомни: землемер один в поле. Помощник он и есть помощник. А отвечать за межу тебе. За каждую сажень, за каждый столб. Ты теперь его благородие, а перед мужиком и перед Богом все равно землемер. Не задирай нос.

Не буду, Батя. Ну и ладно. Отец поднялся. Завтра покажешь мне свои новые планы. А пока спать. Поздно уже.

Петр все собирался заехать к графу Вельяминову в его усадьбу почти год прошел с его приглашения. Да как то руки не доходили то дождь льет то стужа, служба то крюк верст в 15 делать нужно. А тут вдруг решился. Чин с медалью и новый мундир придали прыти.

Граф сам вышел на крыльцо встречать гостя. Без лишней дворни, без лакейского шума. Просто стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как карета Петра въезжает в липовую аллею.

А, Петров! Добрались всё-таки. Коня на конюшню, вас к столу и улыбнулся . Пойдёмте, господин Петров. У меня сегодня уха из своих карасей и наливка смородиновая. И разговор.

И, уже поворачиваясь к дому, бросил через плечо: Межи межами, а обед по расписанию.

Дом был двухэтажный, каменный, с мезонином и деревянными флигелями по бокам. Построен ещё при Екатерине, но перестроен после пожара 1840-х. Фасад строгий, без лепнины, но с колонным портиком. От ворот к крыльцу ведёт аллея из старых лип.

Интерьер: паркет поскрипывает, но натёрт. В гостиной портрет покойной графини в овальной раме, акварели с видами Севастополя, турецкий ковёр на полу и коллекция трубок на каминной полке. В кабинете графа ружья на стене, шкаф с трофеями кинжал, пара пистолетов, турецкая сабля, письменный стол с бронзовым чернильным прибором. Парк спускается к реке. Был и старый дуб, под которым, по семейному преданию, ещё прадед графа беседовал с самим Суворовым. Есть пруд с карасями и беседка-ротонда на берегу.

Граф пригласил Петра не только из вежливости. Ему боевому офицеру было скучно с соседями. Он увидел в петре дельного молодого человека, который и землю знает, и слово держать умеет.

За обедом, после второй рюмки, граф откинулся на спинку стула и сказал:

А хотите, господин Петров, историю? Вы, я вижу, человек молодой, служивый. Вам пригодится.

Было это в пятьдесят пятом, под Севастополем. Я тогда ротой командовал. Стояли на четвёртом бастионе, а это, знаете ли, ад кромешный. Ядра, бомбы, штуцера день и ночь. И был у меня унтер-офицер, Трофим Семёнов. Мужик уже в летах, из кантонистов, борода лопатой. Служил исправно, но всё ворчал: Ваше высоко благородие, чего мы за эту кучу камней держимся? Бросить бы её, да и дело с концом».

Я ему раз сказал: Трофим, Севастополь не камни. Севастополь это Россия. Пока мы здесь Россия жива». Промолчал он тогда.

А через месяц, в самую бомбардировку, завалило у нас угол батареи. Двух канониров убило, третьего землёй присыпало по грудь. Я кричу: «Лопаты! Живо!». А ядра ложатся не поднять головы. И тут мой Трофим, ворчун этот, скидывает шинель, перекрестился и полез под огонь. Один. Раскопал того солдата, вытащил. А когда обратно полз осколком ему ногу. Навылет.

Я потом в госпиталь к нему приехал. Нога перебинтована . Лежит, бледный, но в глазах ни слезинки. Я ему:Спасибо, брат. Представлю к Георгию. А он мне: Ваше Высоко Благородие, Георгий дело хорошее. Но я понял теперь. Камни дело наживное. А человек нет. Человека бросать нельзя.

Граф замолчал. Потом поднял рюмку.Трофим Семёнов. Унтер-офицер. Живой. Выпили молча. И Петр понял, что это не просто история. Это урок. От человека, который знает цену и камням, и людям.

Глава 17 Тайная Воля

1860 год, лето, июнь. Имение Петровых

Утро встретило Петра солнцем. За открытым окном шумела берёза, а куст сирени под самым окном пах так, что голова кружилась. Тёплый свет заливал комнату, играл на стенах, на книгах, на старом перстне с изумрудом, оставленном на столе.

Доброе утро, Мир, прошептал Пётр, откинул одеяло и поднялся одним плавным, почти кошачьим движением.

Он вышел во двор босиком. Трава была ещё влажной от росы, мягко пружинила под ногами. Умылся из медного рукомойника, фыркнул, растёр лицо ладонями.

И принялся за зарядку.

Гиря пошла в ход тяжёлая, пудовая, с царским гербом. Она летала вокруг его тела, то взлетая вверх, то опускаясь к земле, и казалось, что она живая. Пётр двигался легко, свободно, будто танцевал с ней.

Пётр Петрович, завтрак готов! послышалось из дома.

Уже заканчиваю! крикнул он в ответ.

Ополоснулся из бочки, натянул свежую рубаху и пошёл в сад. Надо было пройтись, вдохнуть, настроиться на день.

Сад гудел от цветения. Травы, посаженные заботливой рукой матери, пахли так, что хотелось стоять и вдыхать вечность. Пётр умылся росой, сорвал травинку, задумчиво пожевал её.

Соколик, обожди! раздалось из-за спины.

Он обернулся. Травница Марфа старая, но ещё крепкая, с живыми, быстрыми глазами стояла у грядок с мятой.

Доброе утро, Марфа, улыбнулся Пётр.

Доброе, доброе, она оглядела его с ног до головы, будто видела впервые. Хорош удалец. А я к тебе с весточкой. Духобор заходил. Велел передать: на поворот Солнца ждут тебя в священной роще. Не медли, поезжай.

Пётр почувствовал, как сердце ёкнуло. Он ждал этого. Знал, что придёт. И всё равно внутри всё сжалось.

Спасибо, Марфа. Передай буду.

Сам передашь, усмехнулась она. Ты ему теперь ровня, не мне.

В доме уже ждали. Мать накрыла стол: блины, мёд, сметана, вчерашние пироги с капустой. Отец сидел во главе, попыхивал трубкой, поглядывал на сына.

Что, опять в лес? спросил он, хотя уже знал ответ.

Да, батюшка. Дело есть.

Дело... отец поморщился. Ну смотри. Ты уж не маленький.

Мать поджала губы, но ничего не сказала. Только положила ему в дорогу узелок с пирогами и флягу кваса.

Вернёшься скоро? спросила она.

К утру, маменька. Не волнуйтесь.

Он поцеловал её в щёку, пожал руку отцу и вышел.

Пётр собрался быстро. Взял с собой только самое нужное: нож на поясе, флягу с водой, материн узелок. Коня решил не брать до рощи пешком ближе, да и лошадь там не нужна.

По пути зашёл в свою мастерскую. Провёл рукой по заготовкам для лодки, по струганым доскам, по инструментам. Всё на месте, всё ждёт.

Вернусь займусь, пообещал он сам себе.

Доехал к дальнему лесу уже к ночи.

Лес встретил его празднично.

Обычно он был тёмен и густ, но сегодня вдоль тропинки, словно по чьему-то велению, светились светлячки. Тысячи их! Они вились в воздухе, мерцали, переливались, освещая путь.

Пётр шёл, и сердце его замирало от восторга. Всплывали в памяти сказки, былины, которые рассказывала мать в детстве. О зачарованных лесах, о тайных тропах, о встречах с волшебным.

Он шёл к своей Судьбе. К Суду Бога? Или к Сути Бога? Он уповал на последнее. В душе его зрела тихая, тёплая надежда: он нужен этому миру. И невидимая рука ведёт его по золотому пути восхождения.

Поляна открылась внезапно. Вся она была озарена в ветвях, кустах, деревьях, в траве мерцали огни. А в центре горел костёр. И рядом с ним стояла мощная фигура, слитая с пламенем.

Пётр завороженно остановился. Фигура дышала первородной силой, древностью, мощью.

Подойди, раздался голос.

Пётр повиновался. В отблесках костра он разглядел Волхва. На голове его блестел золотой обруч с зелёным камнем. Плечи покрывал старинный плащ с серебряной фибулой. На поясе сверкал золотой серп.

Вот мы и свиделись, улыбнулся Духобор .

Кто мы? В невпопад спросил Пётр .

Кто? усмехнулся тот. Деревья, камни, огонь, лес. Ты разве не видишь, какой он сегодня нарядный?

Он бросил в костёр охапку трав. Пламя взметнулось, загудело, заиграло новыми красками.

Огонь сегодня священный. По древней мудрости, его призывают по-разному: один для пищи, другой для обогрева, третий для брани. А мы сегодня праздничный огонь позвали. И он откликнулся.

Меньше слов, больше дела, сказал Волхв и взял Петра за руку.

Тот почувствовал, как сильные, сухие пальцы сжали его запястье. Волхв слушал пульс или что-то глубже? Пётр хотел спросить, но Волхв поднял палец: Тишина.

От этого слова даже лес замер. Ни ветерка, ни шороха.

Духовное чутьё твоё усилилось, наконец сказал Волхв. Не зря я с тобой вожусь. Но недостаточно.

Он указал на серебряный кубок, стоявший на камне у костра.

Выпей. Что это?

Вода. Но не простая. Душа воды. Её эссенция. Пробудит в тебе глубинную память. Есть много способов, но этот один из самых быстрых ,у меня нет времени с тобой возится. Пей одним залпом.

Пётр не посмел ослушаться. Поднёс кубок к губам жидкость была холодной, почти ледяной, но стоило ей коснуться губ, как по телу пробежал жар. Он выпил всё до дна.

Жидкость ухнула в желудок как камень. Тяжёлый, холодный.

Присаживайся, Волхв указал на большой чурбак поодаль.

Пётр с благодарностью сел. Тело налилось тяжестью, но в этой тяжести не было боли только странное, незнакомое спокойствие.

Смотри на небо. Сегодня ты будешь встречать Восход Солнца вместе со мной. С природой. С лесом.

Пётр устроился поудобнее и поднял глаза к небу. Времени до восхода у нас еще много, сказал старик.

Какие у тебя цели в жизни? последовал вопрос.

Пётр задумался. Ответ должен быть честным. Иначе зачем всё это?

Цель должна быть чёткой, продолжал Волхв. Если цели Божественны, то и воля Божественна. Если цели нет, нет и воли.

Помочь людям, вырвалось у Петра.

Люди... Волхв усмехнулся. Они разные. Большие и малые, разных цветов, характеров, званий и сословий. Одни при власти и силе. Одни души только пришли в этот мир, другие давно здесь обитают. Одни несут разрушение, другие созидание.

Он помолчал, глядя на огонь.

Вижу много противоборства и сил на твоём пути. Губернатора...

Губернатора? невольно вырвалось у Петра.

Не перебивай. Волхв поднял руку, помолчал, потом продолжил: Если ты знаком с Губернатором, и он идёт к тебе навстречу, ты имеешь возможности Губернатора. Если ты знаком с Богом ты имеешь возможности Бога. Понимаешь?

Пётр неуверенно кивнул. В животе бурлило, вода давала о себе знать. Духобор продолжил. Платон когда то изрек мудрую мысль.Ты же читал Платона. Пётр неуверенно кивнул.

Представь пещеру. Люди сидят спиной ко входу и видят только стену. Позади них горит костер, а между костром и людьми стражи носят маски и фигуры. Тени пляшут на стене. Люди называют тени миром, судьбой, законами природы, я, моя жизнь. Они спорят о тенях, чья тень лучше, воюют за тени, умирают за тени. Им не приходит в голову обернуться.

Стражи это те, кто держит маски. Их главная задача чтобы пленники не обернулись. Потому что, если человек обернется, он увидит: во-первых, что тени не реальность; во-вторых, что источник света не костер стражей, а нечто за пределами пещеры, снаружи. И тогда он встанет и пойдет к выходу.

Эйдос это не идея в смысле фантазия. Это истинная форма вещи, ее подлинник, существующий не здесь и не сейчас, а в вечности. Для Платона эйдос это не абстракция, а живая, светоносная реальность, по отношению к которой земные вещи лишь тусклые копии.

Когда мы говорим конь, мы имеем в виду не конкретного коня, а ту лошадиность, которая светится сквозь всех коней сразу. Эйдос коня не стареет, не умирает, не хромает. Он совершенный конь, который не есть тело, но дает тело всем коням.

Эйдосы это мысли Отца, застывшие в плероме. Но главный Эйдос Человека. Не Иван или Петр, а тот Первочеловек Антропос, по образу которого создано всё человечество. Этот эйдос не тело, не душа, не личность, а форма формы, замысел о том, чем мы должны стать.

Что видят пленники стражей ?

Они видят конкретного коня и думают, что это всё. Они видят конкретного человека и думают, что это и есть я.

Они не видят эйдос коня то, что делает коня конем до всякой плоти. Они не видят эйдос Человека того себя, который был замыслен Отцом прежде сотворения мира.

Стражи могут показать тебе миллион копий, но спрячут оригинал. Они дают тебе биографию, тело, имя, характер и убеждают, что это ты. Но это не ты. Это тень. Ты там, где твой эйдос. Ты в Отце.

Освобождение начинается с вопроса: Кем я был до того, как стал Иваном или Петром?. Это и есть оборачивание к свету.

Если эйдос это форма, то логос это путь, кон, смысл, по которому форма входит в материю. Логос не слово из словаря, а смысловая траектория, которая соединяет небо и землю.

Представь семя дуба. В нем уже содержится весь дуб не в виде миниатюры, а в виде логоса, который развернется во времени: пустит корень, выбросит ствол, развернет листья. Логос дуба это невидимая программа, которая ведет материю от желудя к кроне. Если перевести на наш с тобой язык: логос это вектор эйдоса в материи, его голос, который звучит во времени.

У каждого сущего есть свой логос. У камня логос быть камнем. У розы логос цвести и благоухать. У человека логос стать собой, то есть вернуться к эйдосу.

Но вот западня Стражей. Они подменяют логосы симулякрами. Вместо истинного логоса стать Человеком они дают ложные: стань богатым, стань знаменитым, стань важным чиновником, стань успешным землемером. Это не логосы. Это программы стражей. Они работают внутри пещеры и ведут не к выходу, а к дальней стене, где тени гуще.

Христос пришел не просто как учитель. Он сам Логос, сошедший в материю. И одновременно Он Эйдос Человека, явленный во плоти.

Когда ученик видит Христа, он видит не тело, а тот самый Первообраз, который сияет сквозь плоть. В этом смысле Посланник единственная не-тень в мире теней. Он сам оригинал, пришедший в пещеру, чтобы узники могли обернуться не на костер, а на Него. Вспомни Отца. Вернись к эйдосу. Ты не тело. Ты не имя. Ты искра света.

И когда человек начинает жить по этому логосу, он перестает быть тем, кто существует таким образом. Он приносит плод становится собой истинным, а не копией копии.

Стражи убеждают тебя чтоб ты мерил землю. Но земля это тень земли. Стражи убеждают тебя что твой логос мерить межи, получать чины, носить мундир и медаль.

Но мы знаем, что ты один из своих. Где-то в глубине петр он слышит иной зов. Этот зов голос его истинного логоса. Он еще не понимает его до конца, но уже чувствует: есть другая мера. Не та, которой мерят десятины, а та, которой мерят душу.

Может быть, однажды ты когда нибудь поймешь, что твое истинное призвание не мерить тени, а указывать на Солнце. И тогда ты перестанет быть просто губернским секретарем. Ты станешь тем, кто освобождает. Одним из логосов, через которые Посланник продолжает выкупать своих.

В этот момент первые солнечные лучи ударили в глаза. Яркий, ослепительный свет залил поляну. И вода в животе взорвалась но не болью, а светом. Она рассеялась по телу, и он ощутил мягкую, тёплую волну, прокатившуюся от пяток до макушки.

Жар от костра грел тело. Солнце грело Дух и Душу.

Пётр замер в этом блаженстве, растворился в нём, стал частью света и тепла.

Неизвестно, сколько прошло времени. Может, минута. Может, вечность.

Он обернулся, чтобы спросить, что делать дальше.

Поляна была пуста.

Только догорал костёр, да в ветвях ещё мерцали последние светлячки.

Пётр сидел у костра, смотря на восходящее Солнце. Потом встал, поклонился лесу, огню, небу. И пошёл обратно по тропинке, освещённой уже настоящим, утренним солнцем. В груди его жила тишина. И знание: он больше не тот, кем был вчера. Далеко-далеко, над краем земли, уже брезжила заря. Свет резал глаза. Но это был свет Отца. И он единственный стоил того, чтобы ради него покинуть тени.

Глава 18 Шёпот камней

Поезд пришёл днем, солнце все ещё стояло высоко белые ночи только-только пошли, и город был залит золотисто-розовым светом, от которого каменные громады казались невесомыми.

Пётр вышел на перрон без вещей без документов. Он не помнил, как садился в вагон. Кажется, билет ему сунул кто-то или он сам его купил. Кондуктор пробежал мимо, даже не спросив документов. В купе Пётр сидел, прижавшись лбом к стеклу, и видел не поля и перелески, а свет. Тот самый свет, что проник в него на поляне, до сих пор стоял перед глазами тёплый, живой, пульсирующий в такт сердцу.

Вокзальная суета обтекала его, не задевая. Носильщики с тюками, дамы под кружевными зонтиками, офицер с саблей, мальчишка-газетчик, выкрикивающий последние новости, все они двигались, говорили, спешили, но Петру казалось, что он смотрит на них сквозь толщу воды. Медленно. Отстранённо.

Он вышел на привокзальную площадь. Извозчики наперебой предлагали экипажи. Петр отрицательно покачал головой и пошёл пешком просто туда, куда повели его ноги. Город ждал его.

На дворе стоял жаркий летний день. Птицы голосили в садах на все лады, грохот телег по мостовой мешался с говором разносчиков, запахи пирогов и свежего хлеба разносились ветром по переулкам. Город жил, дышал на все лады: гомон детворы, играющей в салки, привоз шумная торговля рыбой и овощами из деревни, важный лакей, вышагивающий по брусчатке с видом заправского вельможи.

Но что-то неуловимо новое было в этом чувстве. Теперь город казался Петру совсем другим. Не таким, как прежде. Обновлённым. Маски с домов и улиц смотрели на него, а он смотрел на них. Внутри теплилось узнавание.

Он шёл мимо старых зданий и вдруг увидел.

Вот лев тот самый, с Адмиралтейской набережной. Но раньше Пётр видел просто каменную морду. А теперь лев посмотрел на него, и в глазах его мелькнуло что-то древнее, почти человеческое.

Вот голова Медузы на фронтоне старого особняка. Раньше она его пугала. Теперь он понял: это не просто украшение. Это оберег. Она отводила беду.

А вот козёл с улыбкой, почти человеческой, с рогами, уходящими в затейливую лепнину. Пётр вспомнил: такие же были на другом доме в Петербурге. И на том, где он покупал книги.

И голова быка, и женский лик, и фантастическая тварь, наполовину рыба, наполовину птица.

Они всегда здесь были, прошептал Пётр. Я просто не видел.

Вода духа, которую он выпил в священной роще, и свет, проникший в него навсегда, оставили след. Он начинал вспоминать.

Он шёл по тротуару, солнце искрилось в канале, отбрасывая блики на его лицо, будто озарённое ясностью момента. Мысли его тянулись вверх, он шагал размеренно, куда глаза глядят. Он решил познакомиться с этим городом заново.

И город отвечал ему взаимностью. Город чувствовал: как светится и горит эта искра. Маски провожали его задумчивым взглядом. За ним тянулся не привычный невидимый след, и это было необычно для них.

На углу Зелёного переулка и Малой Дворянской, над подъездом старого особняка в стиле северного модерна, висел тот, кого местные жители вполголоса называли просто Страж.

Это был маскарон мужчины средних лет но не человека. Слишком крупные, чуть вытянутые уши, слишком острые скулы, слишком глубокие глазницы, в которых даже в самый солнечный день лежала тень. Борода клином спускалась вниз, переходя в каменные завитки аканфа, а надо лбом, едва намеченный резцом, проступал намёк на рога не грубые, бычьи, а лёгкие, как утренний серп луны. Глаза были прикрыты. Не совсем закрыты веки опущены ровно настолько, чтобы нельзя было понять, спит он или наблюдает сквозь ресницы.

Пётр остановился. Этот лик он не помнил. Но узнал. Где-то глубоко, в той части души, которая не читает книг и не носит мундиров, шевельнулась память. Страж молчал. Но молчание его было гуще, чем говор толпы. Пётр стоял минуту. Две. Три.

И вдруг левый глаз маскарона дрогнул. Не открылся. Но веко чуть приподнялось, и оттуда, из тени, блеснуло не зрачком, не белком, а чем-то третьим, чему нет имени. Маскарон увидел его. И пропустил. Пётр выдохнул. Сам не заметил, что всё это время стоял, затаив дыхание.

Он приложил руку к сердцу и чуть поклонился так, как кланяются не чиновнику, а старому знакомому, которого не видел много лет и встретил на чужой земле.

Благодарю, сказал он одними губами.

И пошёл дальше. А за спиной у него, на углу Зелёного переулка, каменный Страж медленно опустил веко обратно и снова стал просто украшением, просто лепниной, просто игрой архитектора для всех, кроме тех, кто умеет видеть.

Пётр шёл по мостовой не спеша. Только путь.

Город мягко направлял его: то выведет к уютной кофейне, то к старинной площади, то к мосту над рекой. Прохожие бросали на него взгляды, в которых читалось не просто любопытство будто встретили старого знакомого. Город узнавал его. Словно ждал.

Уличный музыкант сыграл мелодию, которая отозвалась в душе. Кошка перебежала дорогу словно показывала путь. Незнакомец кивнул с улыбкой, будто своему.

Любопытство брало верх. Хотелось исследовать каждый переулок, заглянуть за каждый угол дома. И вместе с любопытством росла лёгкая тревога: город оказался гораздо глубже, чем казалось на первый взгляд.

Сколько же здесь масок, прошептал Пётр. Город дышал. Он наблюдал, словно присматриваясь: ты ли это? Кошка, смотревшая из окна, проводила его взглядом слишком осмысленным для простого животного.

Неровные булыжники тротуара, с прожилками мрамора, местами поросшие мхом, блестели после летнего дождя. Если остановиться и прислушаться, можно было уловить шёпот событий: смех, крики, отголоски шагов тех, кто ходил здесь раньше. Будто камни впитали звуки прошедших дней.

Пётр остановился. Закрыл глаза. Сделал шаг и вдруг понял, что больше не чувствует себя чужаком.

Город принимал его. А он город.

Это было не рациональное решение. Это было внутреннее чувство: здесь моё место.

Радость переполнила его. От ощущения, что он оказался там, где должен быть.

Ноги сами вынесли его в Зелёный переулок. Тихий, тенистый, с богато украшенными домами по бокам. На одном из них, над окном, он увидел маскарон, который с первых секунд завладел его вниманием.

Лицо зрелого мужчины с бородой и усами. Уши широко раскрыты, будто он слушал не только переулок, но и сам город. На голове чаша с плодами. По бокам цветочные орнаменты, а рядом с ними два рога изобилия, полные винограда и спелых плодов.

Пётр остановился. Приложил руку к сердцу.

Приветствую тебя, Царь Изобилия, промолвил он. Рад нашей встрече.

Порывшись по карманам, он нашёл горсть зёрен с поля. Высыпал их на клумбу у подножия дома с благодарностью. Зачем? Он не знал. Но это было правильно. Кивнул на прощание почтительно и пошел дальше. Белый кот, сидевший на подоконнике, пристально смотрел ему вслед.

По домам пошёл тихий шёпот, неслышимый уху. Но не для Маскаронов.

На одном из особняков, на углу, была размещена голова большого кошачьего. Не льва, не тигра именно кошачьего, хитрого, с прищуренными глазами и усами, торчащими в разные стороны.

Пётр остановился. Кот подмигнул. Ему не показалось. Он в задумчивости взглянул на него.

Кот передёрнул ушами. Усы его встопорщились, как антенны, в предвкушении новостей.

Хозяин, позвал он.

Не голосом мыслью. До Петра донеслось это слово, прошелестело где-то на грани слуха.

Он обернулся, но никого не увидел. Только каменный кот смотрел на него с высоты.

В пышно обставленном кабинете, в одной из башен города, человек в дорогом фраке прервал разговор с прислугой на полуслове. Прислушиваясь.

Потом пошёл к окну, повелительным жестом отпуская её.

Его палец был направлен на улицу он коснулся оконного стекла. По проспекту не торопливо шел человек в легком хорошо скроенном сюртуке. Он с предвкушением Улыбнулся. Наконец то, промолвил он. Я нашёл тебя.

Глава 19 Зелёный переулок

После встречи с Царём Изобилия Пётр прошел десяток шагов и долго стоял у раскидистого древа, глядя на белого кота. Тот не сводил с него глаз, но не двигался только кончик хвоста чуть заметно подрагивал.

Что, провожатый? Сказал он одними губами.

Кот моргнул. Медленно, осмысленно. И спрыгнул с подоконника.

Пётр пошёл за ним.

Кот вёл его переулками. Не бежал, не прятался просто шёл впереди, иногда оглядываясь: не отстал ли. Они миновали маленький сквер, где старухи сушили бельё на верёвках, прошли под аркой с вытертыми львами, вышли к Каменному мосту.

Мост был стар, порос мхом, но перила хранили следы резьбы — завитки, колосья, солнце. Владимир провёл рукой по камню, и где-то в глубине памяти мелькнуло узнавание.

Кот ждал его на другой стороне.

Дальше они пошли по набережной Мойки. Вода в канале была тёмной, почти чёрной, но в ней отражались облака, и это казалось волшебством. Кот остановился у неприметного здания. Поднял голову.

Пётр посмотрел на фасад.

Дом был старый, в три этажа, с мансардой. Штукатурка местами облупилась, но в этом не было запустения скорее, достоинство прожитых лет. Окна на первом этаже были узкими, с коваными решётками, за ними угадывался мягкий свет.

Вывески не было.

Только над дверью медная чашка, в которую впаяна монетка. Не то герб, не то знак. И слово, вырезанное по камню: Приют. Приют? переспросил Пётр.

Кот мяукнул и исчез в подворотне.

Пётр толкнул дверь. Та открылась без скрипа, будто ждала его.

Пётр присел у окна, откуда открывался вид на Мойку. Вода текла медленно, будто тоже не спешила. Девушка принесла глиняную кружку дымящуюся, пахнущую мёдом, пряностями и чем-то ещё, неуловимым.

Сбитень, сказала она. По старинному рецепту. Говорят, что такой пили ещё в Новгороде до того, как его назвали Великим. Пётр сделал глоток. По телу разлилось тепло. Мысли, ещё минуту назад путавшиеся, выстроились в ровный, спокойный ряд. А пирог? спросил он.

Сейчас будет отозвалась она.

Она исчезла за деревянной стойкой и через минуту вернулась с тарелкой, на которой лежал ломоть яблочного пирога, ещё тёплый, с хрустящей корочкой.

Пётр откусил. И вдруг на мгновение увидел себя мальчишкой, бегущим по саду, а мать зовёт его с крыльца, и пахнет яблоками, и солнце, и лето, и ничего больше не нужно. Что это? прошептал он, отодвигаясь от тарелки.

Эмоции и воспоминания, улыбнулась девушка. Я же говорила. Наша выпечка не просто еда.

Кто вы? спросил Пётр, приходя в себя. Она присела напротив. Я ключ. Или дверь. Смотря как посмотреть. А кафе это прихожая. Хозяин ждёт вас сегодня вечером. Наверху. Если вы готовы.

Пётр молчал. Сбитень в кружке остывал, но тепло оставалось внутри.

Откуда вы знаете, что я готов?

Вы пришли, просто ответила она. И заказали кофе, которого у нас нет. Это уже ответ.

Вечером, когда солнце село за крыши, и тени удлинились, Пётр поднялся по узкой лестнице на второй этаж. Девушка уже не встретила его только свет в конце коридора, только тяжёлая дверь с медной ручкой в виде львиной головы.

Он постучал. Войдите, раздалось изнутри.

Мужчина долго молчал, глядя на чёрную воду. Потом заговорил тихо, будто не для Петра, а для самого себя.

Знаешь, сколько я здесь? пятьдесят лет. А может, больше. Я уже и не помню, когда пришёл. Петербург был другим. И я был другим.

Он повернулся, и в его глазах Пётр увидел то, чего не замечал раньше усталость. Не физическую, а ту, что въедается в душу, когда живёшь слишком долго и видишь слишком много.

Город принял меня. Я принял город. Мы стали одним целым. Я чувствую его пульс, слышу его шёпот, знаю его тайны. Но… время идёт. Он снова сел в кресло, откинулся на спинку, прикрыл глаза.

Скоро будет реформа. Ты знаешь. Крестьяне получат волю. Это правильно, я не спорю. Но старый порядок… он был мне родным. Я привык к нему. Полюбил его, как любят старый, потрёпанный диван, на котором выросли дети.

А новый? спросил Пётр.

Новый чужой. Я не успею к нему привыкнуть. Не хочу. Я слишком стар, чтобы менять привычки. Слишком устал, чтобы перестраивать мир.

Он открыл глаза, посмотрел прямо на Петра.

Но я не могу позволить этому миру рухнуть. Катастрофа надвигается, я чувствую её. И я должен что-то сделать с этим. Но… не один. Мне были даны знаки.

Пётр молчал. Он понимал сейчас прозвучит то, ради чего его позвали.

Ты молод. У тебя есть силы, время, желание. Ты Хранитель. Ты видел то, чего не видят другие. И город принял тебя.

Вы хотите, чтобы я стал вашим… помощником? Осторожно спросил Пётр.

Помощником? Он усмехнулся. Нет. Помощники это те, кто выполняет приказы. А ты не такой. Ты должен стать… продолжением. Тем, кто завершит то, что я не успею.

Он встал, подошёл к карте на стене, провёл пальцем по линиям.

Я не враг реформам. Я не хочу отменять свободу. Но я хочу, чтобы старый порядок… не исчез бесследно. Чтобы его дух остался. Чтобы те, кто придёт после, помнили, откуда они вышли.

Он обернулся. Ты сможешь это сделать?

Пётр не ответил сразу. Он думал о Духоборе, о светлячках в лесу, о маскаронах, которые смотрели на него с домов. О городе, который дышал вместе с ним. Не знаю, сказал он наконец. Но я попробую.

Он кивнул, будто только этого и ждал. Этого достаточно. Ты не знаешь, усмехнулся Коллекционер . И это правильно. Уверенность убивает осторожность.

Он подошёл к карте, висевшей на стене, и провёл пальцем по линиям, которые Пётр принял за границы. Но присмотревшись, понял: это не границы. Это узлы. Там, где линии пересекались, Собиратель ставил метки маленькие, едва заметные точки.

Земля, сказал Собиратель, не оборачиваясь. Она не даётся в долг. Её нужно вернуть. Иначе узел не удержать.

Какой узел? спросил Пётр, хотя уже догадывался.

Узел, который связывает этот мир с тем, что за ним.

Собиратель повернулся, и в его глазах Петр увидел не только усталость, но и тревогу.

Император готовит реформу. Крестьяне получат землю. Но не всю. И не ту, что нужна. Он даст им наделы, а остальное оставит себе и помещикам, казне, тем, кто у власти. И узел не выдержит.

Что будет? тихо спросил Пётр.

Ты знаешь, ответил Собиратель. Война. Смута. Кровь. Земля всегда помнит обиду. И если её не вернуть тем, кто на ней живёт, она отомстит.

Он подошёл к карте и поставил ещё одну точку там, где набросан был Петербург.

Тебе придётся выйти на перекор Судьбе Пётр почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Как? спросил он. Как я могу это сделать?

Я покажу. Есть способ выйти через свет. Ты пойдёшь дальше. Но времени у нас мало. Точка отсчёта близко.

Он замолчал, глядя на огонь, потом добавил:

Александр может услышать посланника. Если ты готов.

Пётр молчал. Слова застревали в горле. Он думал о крестьянах, о своей земле, о тех, кого кормит эта земля. И о том, что если он отступит сейчас потом будет поздно.

Как я смогу это сделать? спросил Пётр вслух. Разве меня будут слушать? Меня даже на порог не пустят. В таком маленьком чине губернский секретарь, двенадцатый класс… Это даже не смешно.

Он встал, прошёлся по комнате, остановился у карты.

Боже упаси меня явиться в мундире двенадцатого чина и начать давать советы Александру Второму. Меня просто выведут под руки.

Собиратель не перебивал. Ждал.

И даже если он потом узнает, что это был я… Пётр обернулся. Я даже не знаю, что ему нашепчут архонты.

Собиратель усмехнулся без насмешки, скорее грустно.

Архонты… Ты уже слышал это слово. Значит не зря мы с тобой говорили. Они есть. Они всегда есть. Они шепчут тем, кто у власти. И они не любят, когда кто-то пытается шепнуть громче.

Собиратель долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на чёрную воду Мойки.

Тебе лучше вовсе не видеть его после встречи, сказал он тихо. Они не простят. И не забудут.

Пётр почувствовал, как внутри всё сжалось.

Мы пойдём на риск, продолжал Собиратель, не оборачиваясь. И на хитрость. Это всё, что у нас есть.

Он повернулся.

Это твоя земля. Твой народ. И твой узел. Если не ты, то больше некому.

Пётр молчал. Слова застревали в горле. В голове крутились мысли: реформа, крестьяне, тысячи судеб, земля, которую нужно вернуть.

Что я должен делать? спросил он наконец.

Он подошел к столу, выдвинул тяжелый дубовый ящик и извлек из него кожаный тубус. Развязал тесемки, вынул свернутый в трубку лист и расстелил его прямо поверх карты. Это был не межевой план и не губернский чертеж. Это была схема, нарисованная от руки тушью, с пометками на полях, сделанными убористым, нервным почерком.

Это Город, сказал Собиратель. Не тот, что на картах. Тот, что под ними. Узлы, о которых я говорил, здесь отмечены. Каждый узел место силы. И место боли. Там, где пересекаются линии, земля держит память. И если узел развязывается неправильно идет трещина. Смута. Война. Бунт.

Он ткнул пальцем в один из узлов.

Вот здесь, на Васильевском, я держу уже сорок лет. Здесь, у Обводного, три года назад едва не прорвало. А здесь... он передвинул палец на восток, здесь будет главный разрыв. Когда объявят реформу. Не всю землю отдадут, а только часть. И не тем, кто на ней стоит. Узел не выдержит. Земля обидится.

Что я должен делать? спросил Петр.

Ты землемер. Ты умеешь мерить. Но теперь тебе придется мерить не сажени и десятины, а другое. Ты будешь проходить по узлам как проходят по межевым столбам. Где-то нужно будет просто присутствовать. Где-то положить камень. Где-то отдать землю тем, кто ее пашет, не по закону, а по правде. Ты будешь возвращать то, что было взято без спросу. Не помещикам. Не казне. А самой земле.

Вы сказали Александр может услышать посланника, произнес он, отрывая взгляд от схемы. Что это значит?

Собиратель откинулся в кресле. Огонь в камине на мгновение вспыхнул ярче, выхватив из полумрака его лицо усталое, но твердое.

Император не просто человек. Он точка, в которой сходятся все нити. Если он примет правильное решение, узлы можно будет развязывать по одному, без крови. Если нет... тогда нам придется держать их вручную. Все. Одновременно. А у нас нет стольких рук.

Тебя допустит не чин. Тебя допустит свет. Тот самый, что ты носишь теперь в себе. Он сильнее любого патента.

Петр вспомнил слова Духобора: «Если ты знаком с Губернатором ты имеешь возможности Губернатора. Если ты знаком с Богом ты имеешь возможности Бога».

Собиратель будто прочитал его мысли:

Ты уже знаком. Осталось только представиться.

Он встал. Подошел к окну. За окном, над Мойкой, загорались первые звезды.

Для начала узнать, кто из приближённых к императору готов слушать. Не всех кого-то. Кто не полностью во власти Стражей . Ты будешь встречаться с ними. Не как чиновник как посланник.

Посланник? Посланник чего?

Посланник Земли. Посланник Узла. Посланник тех, кто говорит не в угоду, а по правде.

Он провёл пальцем по карте, останавливаясь на точках, которые Пётр раньше не замечал.

Вот здесь дом графа Шувалова. Здесь княгини Голицыной. Здесь одного из министров. Ты пойдёшь к ним. Не к императору. К тем, кто к нему близок.

И что я им скажу?

Правду. Только правду. И ничего, кроме правды. Но не всю сразу. По частям. Чтобы они сами захотели узнать больше.

А если не захотят?

Захотят. Ты Хранитель. Твоя Искра горит. Стражи чувствуют ее . Но и люди тоже. Те, кто ещё не потерял связь с землёй.

Собиратель свернул карту, положил обратно в ящик.

Это не быстро. Это не легко. Но это единственный способ.

Петр почувствовал, как тяжесть легла на плечи.

А если меня поймают? А если я ошибусь? А если…

Если ты ошибаешься, перебил Собиратель, тебя убьют. Или хуже сделают посмешищем. Низложат, выгонят, заставят забыть, кто ты есть. Такова цена.

Пётр хотел спросить что-то ещё, но язык не слушался.

Время, сказал Собиратель. У нас нет Времени на страхи. Ты справишься. Иначе бы я не позвал тебя.

Он положил руку на плечо Петру. Сухую, тёплую, уверенную.

Иди. Начни с графа Шувалова. Он умный. Он задумывается. Он может понять.

Пётр встал, неловко поклонился. У двери обернулся.

А вы? Что будет с вами?

Собиратель улыбнулся впервые за вечер.

Буду Ждать. Готовить расчеты. Следить за узлом. И молиться, чтобы ты вернулся.

Петр встал. Разговор подходил к концу. Он чувствовал, что за этот вечер пересек еще одну границу и теперь обратной дороги не будет. Не потому что кто-то держит. А потому что он сам не захочет возвращаться.

Глава 20 Граф Шувалов

Вечер июнь 1860 года. Петербург

Выйдя из кофейни, Пётр обнаружил, что ему некуда идти. На улице был поздний вечер, сюртук уже не так грел, как днём. Он поднял глаза к небу там начали собираться тучи, грозя скорым дождём.

Только этого не хватало, пробормотал он.

Приехав на новеньком паровозе, поддавшись чувствам, он оказался не в простой ситуации. Денег почти нет. На ладони сверкали немногочисленные серебряные монеты хватило бы разве что на ночлег в самой дешёвой гостинице.

Нужно где-то переночевать, подумал он. Или идти к графу сейчас, пока хватает духа.

Он взглянул на кошачьего усатого стража, который по-прежнему сидел на крыльце кофейни, и двинулся по мостовой.

Из подворотни выскочил чёрный кот. Не тот, что белый у Царя Изобилия. Другой. Незаметный, стелющийся к земле, сливающийся с тенями зданий. Как два уголька горели в ночи его глаза.

Пётр заметил его, но не придал значения. Мало ли котов в Петербурге?

Кот последовал за ним не рядом, не спереди, а чуть сзади, будто проверял, туда ли идёт.

Пётр шёл. Его одолевали нелёгкие думы. Справится ли? Сможет ли? Что он скажет графу? С чего начнёт? И главное поверит ли ему этот важный, старый человек, привыкший к лести и интригам?

Кот не отставал.

Пройдя с добрых полчаса, Пётр добрался до особняка. Здание выглядело дорого и величественно лепнина, колонны, высокие окна. В окнах горел свет. На фасаде застыли несколько лакеев в форменных сюртуках.

Пётр поприветствовал их кивком головы и мысленно произнёс: «Я пришёл с миром. Пропустите».

Лакеи не двинулись с места.

Он поднялся по ступеням. Постучал.

Дверь открылась не сразу. На пороге возник дворецкий в старомодном фраке, с безупречной белой манишкой, с лицом, на котором годы службы выбили высокомерное спокойствие. Он окинул Петра взглядом и этот взгляд пробежался по лёгкому платью не по погоде!, по грязным туфлям, по отсутствию экипажа у парадной. И тут же потяжелел.

Я к графу Шувалову, сказал Пётр. Представился Петрович Петров.

Дворецкий не шелохнулся.

У вас назначено?

Нет, но…

Его нет дома. И когда будет неизвестно.

Дверь начала закрываться.

Пётр не успел сказать ни слова. Дворецкий исчез за тяжёлой дверью, оставив его на ступенях особняка.

Всё оборвалось внутри.

Первая неудача ударила сильнее всего. Он развернулся и пошёл вниз по ступеням. Плечи его невольно опустились. Где-то там, в набухших тучах, громыхнуло первый предвестник дождя.

Кот по-прежнему был рядом. Теперь он сидел на перилах соседней ограды и смотрел на Петра жёлтыми угольками.

Что? спросил Пётр. Думаешь, я сдался?

Кот моргнул.

Нет. Я ещё вернусь. Я пришёл не к нему. Я пришёл к его душе. И она меня услышит.

Он поправил сюртук и зашагал обратно, в поисках ночлега. Кот спрыгнул с перил и снова заструился за ним тенью.

Сойдя с крыльца и успев пройти не больше трёх десятков шагов, Пётр услышал за спиной цокот копыт. Обернулся на проезжую часть выскочила золочёная карета. Кони рысистые, статные били копытами дробно, но ровно.

И вдруг из подворотни, прямо перед мордами лошадей, кинулся чёрный кот.

Вздыбив шерсть, угрожающе шипя, он был похож со стороны на маленького разъярённого демона. Хвост трубой, спина дугой, глаза два раскалённых угля.

Кони испугались. Взвились на дыбы, захрапели, бросились в сторону. Кучер, старый, седой, не растерялся натянул вожжи, но инерция уже понесла тяжёлый экипаж прямо на тумбу.

Пётр не думал. Он прыгнул вперёд, ухватился за уздечку ближнего коня, повис всем телом, зашептал:

Тпру, тпру, Тише, тише... матушки...

Кони, чувствуя твёрдую руку и спокойный голос, замедлили бег. Проскакав ещё десятка два метров, остановились. Дышали тяжело, бока ходили ходуном, но стояли.

Пётр гладил их по мордам, успокаивающе приговаривал:

Ну вот, хорошо... вот и ладушки стоим.

Дверца кареты отворилась. Из неё вышел граф Шувалов. Петр сразу его узнал

Высокий, плотный, с проседью в бакенбардах, в тёмном сюртуке, накинутом на плечи. Глаза цепкие, но не злые. В них читалось удивление смешанное с уважением.

Кто вы? спросил он, глядя на Петра.

Пётр отпустил уздечку, выпрямился.

Пётр Петров, ваше сиятельство землемер . Я был у вас. Ваш дворецкий сказал, что вас нет дома.

Шувалов усмехнулся чуть заметно, одними уголками губ.

И что же вы делаете ночью у моего дома, господин землемер?

Ждал, сказал Пётр. И, кажется, дождался.

Он кивнул в сторону кота. Тот сидел на тумбе, облизывал лапу и делал вид, что совершенно ни при чём.

Граф проследил за его взглядом.

Знакомый?

Теперь да, ответил он. Похоже, он решил нас познакомить.

Шувалов помолчал. Потом махнул рукой в сторону дома.

Пройдёмте. В такую ночь не разговаривают на улице.

Кот спрыгнул с тумбы и, высоко подняв хвост, направился к особняку, будто показывал дорогу.

Граф Шувалов не оглядывался. Он шёл впереди, широким, уверенным шагом, будто время в этом доме подчинялось только ему. Пётр едва поспевал за ним.

Кот ваш? спросил граф, не оборачиваясь.

Нет. Но, кажется, он выбрал меня.

Это многое объясняет, усмехнулся Шувалов.

Они вошли в особняк. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за ними с глухим стуком, отрезая уличный шум. Внутри пахло старым деревом, воском и едва уловимым ароматом дорогого табака не резкого, а скорее привычного, уютного.

Дворецкий появился из боковой двери. Увидев графа с незнакомцем, он замер, но никак не выдал удивления. Только слегка склонил голову.

Приготовьте чаю, бросил Шувалов. И велите подать в кабинет.

Дворецкий исчез так же бесшумно, как и появился.

Кабинет графа оказался неожиданно скромным. Никакой вычурной роскоши, никаких золотых безделушек. Просторная комната с высокими окнами, выходящими во двор. Вдоль стен шкафы с книгами. В центре массивный письменный стол, заваленный бумагами. В углу камин, в котором весело потрескивали дрова.

Садитесь, граф указал на кресло у камина.

Пётр сел. Кресло оказалось глубоким, мягким, оно словно обнимало, успокаивало.

Вы рисковали, сказал Шувалов, усаживаясь напротив. Кони могли затоптать.

Не могли, ответил Пётр .Они испугались, но не озверели.

Откуда вы знаете?

Я с детства с лошадьми. Чувствую их.

Граф помолчал, изучая Петра. В его взгляде не было высокомерия скорее любопытство.

Зачем вы искали меня? спросил он наконец. Говорите прямо. У меня мало времени для светских бесед.

Пётр глубоко вздохнул.

Я пришёл говорить о земле, ваше сиятельство. И о том, что скоро изменит Россию. Реформа. Освобождение крестьян.

Шувалов усмехнулся.

Это не новость. Об этом говорят все.

Но не все говорят правду, ответил Пётр. А я пришёл сказать правду. Крестьяне получат свободу. Это решено. Но земля... земля может остаться в чужих руках. И тогда свобода станет цепью.

Граф откинулся в кресле, прищурился.

Вы, господин землемер, рассуждаете как государственный муж. Откуда такая смелость?

Пётр не отвёл взгляда.

Я видел город по-новому, ваше сиятельство. Я видел камни, которые помнят прошлое. Пил воду, которая открывает будущее. Я не учёный, не философ, не чиновник. Я просто человек, который не может молчать.

Шувалов долго смотрел на него. В комнате было слышно только потрескивание дров.

Вас кто-то послал? спросил он наконец.

Судьба, ответил Пётр. Или тот, кто выше нас всех.

Граф встал, подошёл к окну. За тёмным стеклом отражался его собственный силуэт.

Я слушаю, сказал он. Продолжайте.

Пётр выпрямился в кресле. Слова пришли сами не из книг, не из чужих речей, а оттуда, где живёт голос земли.

Александр Второй хочет благо. Он хочет освободить людей. В этом нет сомнений. Но земля и свобода не могут быть подарены в долг. Это разрушит узел. Погубит Россию.

Шувалов, стоявший у окна, не обернулся, но плечи его слегка напряглись.

Что же вы предлагаете? Голос графа был ровным, но в нём чувствовалось напряжение.

Подарить свободу и землю. Вместе. Не отдельно. Не так, чтобы крестьянин стал свободным, но без куска земли. И не так, чтобы земля осталась у помещиков, а крестьяне ушли в город ни с чем.

Это дорого, тихо сказал Шувалов. Очень дорого.

А война дёшево? Пётр не сдержал горечи. Смута выгодна? Голод полезен?

Он помолчал, давая словам осесть.

Я не против царя, ваше сиятельство. Я за то, чтобы народ относился к нему с почтением. Не из страха а из благодарности. Чтобы Александр Второй вошёл в историю не как тот, кто дал свободу без земли, а как Освободитель настоящий, полный. Иначе... иначе народ скажет: он угнетатель. Просто надел новые вериги, а не снял старые.

Шувалов медленно повернулся.

Вы говорите опасные вещи, господин землемер.

Я говорю правду, ваше сиятельство. А правда всегда опасна.

Граф подошёл к столу, сел, положил руки на столешницу.

Допустим, я вас услышал. Что дальше?

Пётр посмотрел ему прямо в глаза.

Дальше . Если вы поняли, вы сможете объяснить другим. Тем, кто принимает решения. Тем, кто боится перемен больше, чем войны.

И вы думаете, они послушают меня?

Не знаю, честно ответил Пётр. Но попробовать стоит. Иначе узел развяжется. И тогда уже никто не поможет.

Слишком много людей думает иначе, тихо сказал Шувалов, и в его голосе Пётр уловил не сопротивление, а усталость. Усталость человека, который слишком часто спорил и слишком редко был услышан.

Понимаю, о чём вы говорите, продолжал Пётр. Сам всю жизнь на земле провёл. Не как барин как работник. Она не прощает пустых обещаний. Она помнит каждую каплю пота и каждую каплю крови. Но правда не становится ложью оттого, что её мало кто говорит.

Граф посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В кабинете повисла тишина, которую нарушало лишь потрескивание дров в камине.

У вас есть союзники в этом деле? спросил Шувалов, и вопрос прозвучал как проверка.

Пётр не отвёл глаз.

Только провидение и моя решимость, сказал он. И, кажется, вы, ваше сиятельство. Если, конечно, согласитесь.

Шувалов усмехнулся не насмешливо, а скорее удивлённо.

Вы смелый человек, господин Петров. Или безрассудный.

Возможно, и то и другое, ответил Пётр. Но времена настали такие, что осторожность иногда хуже любой дерзости.

Граф откинулся в кресле, провёл ладонью по лицу, будто снимая усталость.

Что вы хотите от меня?

Ничего, ваше сиятельство. Кроме одного: когда придёт время не молчите. Когда будут решать судьбу земли скажите то, что думаете. Не ради меня. Ради тех, кто не может говорить.

Шувалов долго молчал. Потом кивнул.

Подумаю, сказал он. А теперь ступайте. Уже поздно. Дворецкий проводит.

Он встал, подошёл к столу, взял со стопки бумаг несколько листов и протянул Петру.

Вот, возьмите. Эти купюры . На экипаж до дома и на ночлег. Не спорьте. Вы мне их вернёте, когда станете министром.

Пётр хотел отказаться, но граф уже отвернулся к окну. Ступайте.

Глава 21 Лондон

Интерлюдия

Я стоял на границе, где воздух дрожал от чужого присутствия. Надо мной небо, серое, тяжёлое, прошитое влажными тучами. Подо мной остров, окружённый тёмной водой и туманом. Англия . Знал это не по книгам я это видел.

Корабль завис над островом, невидимый для глаз, но ощутимый для того, кто умеет смотреть иначе. Он не был металлическим. Он был соткан из света, но света, который не грел который присутствовал. Я знал, что это не техника. Это живое существо, принявшее форму.

Она вышла из этого света.

Высокая Величественная. Волосы как расплавленный лунный свет. Ростом она возвышалась над людьми, как статуя над человеком. Командор. Её звали Светлана. Не имя суть.

На ней были доспехи, похожие на сталь, но я знал: это не сталь. Это застывшая воля, кристаллизованный свет. Левый наруч разрядник энергий, гасил хаос. Правый наруч подарок Высокой Матери генерировал частоты, которые могли открыть любую дверь или закрыть любую рот. Он был ценнее, потому что был знаком доверия.

На голове шлем с двумя крыльями по бокам. Зелёный камень на челе светился своим, внутренним огнём. Это был не просто шлем. Это был почет . Знак Командора.

Она вошла в зал не через дверь, а через саму ткань реальности.

Они увидели ее и окаменели. Лорды и пэры, толстые, напыщенные, облитые потом и адикалоном, стояли полукругом с бокалами в руках дымили сигарами что то обсуждая. Их оболочки были полны паразитов. Она это видела не глазами, а другим зрением. Чернота клубилась вокруг , дурман опутывал внутренности. Они не знали, что они не хозяева. Они были вместилищами.

Светлана подняла руку. Стоячие волны в зале пришли в движение. Воздух засветился мягким, ровным светом. Не электричеством благодатью.

И тогда она сказала. Не громко. Не угрожающе. Как констатируют факт:

Вы пираты, камень не ваш. Лучше отдайте его по-хорошему. У вас его всё равно отнимут, но вы можете не пережить встречу. Его время ещё не настало. Возможно, его вернут на землю при определённых обстоятельствах.

Один из них, толстый пэр, замешанный в серой схеме, осмелился возразить. Пот заливал его лицо. Он знал, что говорит не с человеком, но не мог сдержать гнев и остановиться.

Светлана не повысила голос. Она лишь сделала жест. Одно движение правой рукой, той, что с генератором частот. Вибрация вошла в толстяка не через уши через самую суть.

Паразиты внутри него взвыли. Тело содрогнулось. Его вырвало желчью и тьмой, которая сидела в нём годами. Он упал на колени. Он не умер. Он чистился. Но очищение это было страшнее любой казни.

А снаружи, в гавани, ревела тревога флот был приведён в боевую готовность. Корабли стояли во тьме, прожектора броненосцев шарили по небу, пытаясь сквозь туман разглядеть невидимую тень повисшую над заливом. Они не видели. Не могли. Потому что их прожектора были из этого мира. А корабль был из другого.

Смотрел на это и понимал: не сплю. Вспоминаю. Что-то, что было скрыто во мне, открылось. Не участник. Свидетель. И моё дело не судить, а запомнить.

Очнувшись в комнате отеля выдохнул. За окном был рассвет. Белые ночи Петербурга.

Фуф это был сон подумал Пётр. Или сон был слишком плотным, чтобы называться сном. Но сон ли.