HP/Marvel: Ты сквиб, Каратель!

Глава 1

Бетонная плита разошлась трещиной в полфасада, едва позволив уйти за перевёрнутый автобус прежде чем бурлящая масса снесла бы мне голову. С каждой минутой план был всё ближе к тому чтобы им подтереться. Пока безвозвратных потерь не было, но у брони Старка отказало правое плечо ещё десять минут назад, теперь ещё и "ноги" отказывают, я ясно услышал это по звуку сервоприводов, когда тот дёрнулся, чтобы прикрыть меня от однозначно смертельной атаки.

С самого начала мы распределили роли незамысловато и просто, как лом. Стрэндж удерживал защиту и не давал Карнажу использовать большую часть волшебных возможностей, что остались с ним, несмотря на блокировку этого куска пространства от доступа всех сил и энергий. Старк заливал постоянным огнём с дистанции, в случае чего прикрывая меня и Мёрдока как наиболее уязвимых. Дум же удерживал симбиота на месте, плетя совместные атаки со Стренджем и Старком. Сорвиголова работал ближе всех и заставлял тварь постоянно менять направление атак, выжигая приёмами Ци уязвимые места. Я же перемещался между ними, закрывая возникающие дыры, координировал ловушки и отслеживал местность, не бросаясь в лоб на смертоносную тварь.

И только у меня была вторая задача что должна решить исход операции, остальные были вынужденны быть в неведении, на случай если со своей задачей не справится Стрэндж, ведь симбиот-маньяк разжился ещё и телепатией. До боя я подготовил три заряда в узком проходе между соседствующими зданиями. Если удастся загнать Карнажа туда, обрушение должно было прижать его достаточно надолго, чтобы маги смогли закончить то, ради чего мы вообще ввязались в этот бой.

— Стив, левый фланг, счёт три — крикнул я, не глядя в его сторону. Я наметил сектора обстрела и позиции с расходниками для себя ещё до того, как тварь вышла из-под земли, и продолжал отслеживать их сейчас, ведь без зачарованных боеприпасов как-либо поучаствовать в таком бою я не имел никакой возможности.

Карнаж, а точнее одна из подконтрольных ему марионеток, развернулся всем телом сразу, не двинув конечностями, будто у него не было позвоночника — только красная субстанция, натянутая на что-то, что раньше было человеком. Трюки в его арсенале начинают повторятся, этот его финт выходит куда медленнее рывков, но нам от этого не легче. Из его спины выросли три дымящихся отростка, каждый толщиной с бревно, и ударили в разные стороны синхронно: один в Старка, второй в обрушенную стену за Стрэнджем, третий — туда, где секунду назад стоял Сорвиголова.

Мэтт Мёрдок там уже не стоял. Рванув до полного формирования щупальца, он, тем не менее, едва разминулся с атакой, чем явно спас себе жизнь,— даже владея "железной рубашкой", принимать на себя удары дорвавшейся до магии твари не стоило. Приземлившись, практик Ци тут же, размываясь от скорости, ударил ногой в основание ближайшего щупальца, по инерции его перелетая.

Удар не сработал. По крайней мере так как нужно. Плоть свернулась, зашипела и тут же вернулась назад.

Карнаж быстро показал главное свойство своей защиты. Повторять один и тот же приём против него было бессмысленно. Первый удар мог пробить плоть, второй уже встречал сопротивление, а после третьего тварь начинала защищаться ещё до того, как атака достигала цели.

Поэтому мы постоянно меняли способы воздействия. Мёрдок бил в разные части тела, испробовав весь арсенал, от классических техник, до замудрённых приёмов Руки, но тщетно, ведь Карнаж адаптировался всё быстрее. В отличие от остальных, Старк старался бить постоянно, навязывая твари действия в защите, но теперь едва он прожигал один участок, то следующий луч встречала уже другая структура плоти. Дум пытался удержать симбиота магией, на что тварь начинала рваться именно там, где сопротивление было слабее.

Проблема заключалась не в том, что Карнаж становился сильнее. Куда хуже было то, что он становился неудобнее для каждого следующего удара. Мы теряли возможности не только навредить ему, но и банально откинуть или остановить.

В этом бою Виктор Дум не разменивался на пафосные жесты и любимую театральность. От его перчатки к земле протянулась цепь рунических символов, вспыхнувших одновременно, и там, где они коснулись асфальта, выросла стена — наполовину сталь, наполовину нечто, чему я не знал названия. Карнаж ударил в неё всей массой. Без особой пользы — стена выдержала первый удар, как выдержала и второй, треснув лишь на третьем, осыпалась на четвёртом. Совсем не то же что в начале боя, но время она нам дала.

Я использовал эти секунды не на стрельбу. Проверил обвес на соседнем здании по датчикам — всё в норме. План с самого начала не строился на том, чтобы победить эту тварь в открытую. Нам нужно загнать её туда, где взрыв магической дряни от колдунов бывшей Гидры и магов Камар-Таджа мог сделать то, что не могли сделать ни мы впятером, ни кто либо из сильнейших фриков. Убить эту тварь в пространстве отрезанном от большинства сторонних энергий, не давая возродится. Условие снижало до нуля полезность абсолютного большинства магов и всех мутантов, так что на дело пришлось выйти самому, захватив с собой Мёрдока.

Проблема была в том, что тварь не желала быть загнанной, сквозь безумие чувствуя подвох. симбиот сам выбирал, куда двигаться, и двигался так, чтобы не приближаться к ловушке.

— Магия теряет эффективность, — сказал Стрэндж, когда очередной удар прошёл по касательной, опалив одежду вместо плоти — Я держу защиту, но с каждым разом у него получается давить всё лучше.

— У меня дела не лучше — отозвался Старк, в упор срезав два подбитых ранее щупальца и давая нам время прийти в себя— Ещё три таких попадания, и правая рука отлетит. Тогда я не боец.

Картина складывалась плохо. У нас оставалось преимущество в количестве и разнообразии оружия, но оно сокращалось с каждой минутой.

Симбиоту не требовалось беречь себя также как нам. Стрэндж терял всё больше сил, защищая весь отряд. Старк пока держался, но и он не мог бесконечно принимать на себя удары. Дум похоже потратил почти все реагенты, разом растеряв большую часть силы, а сорвиголова получил ранение.

Если бой продолжится в таком режиме, первым закончится не Карнаж, ведь тварь будто вовсе не уставала.

Он начал менять форму и приёмы прежде, чем кто-либо успевал привыкнуть к предыдущей. Отростки становились шипами, шипы — плоскими лезвиями, лезвия — снова щупальцами. Перебирал всё от температуры до ядов. Учился на каждой атаке против себя и через несколько минут начинал бить всё более непредсказуемо.

Сорвиголова оказался ближе всех к телу твари, когда та в очередной раз сменила форму. Он снова смог дёрнуться прежде чем тварь атаковала и всё равно не успел уйти полностью. Шип прошёл по касательной вдоль рёбер. Крови было немного, но шансов у нас стало ещё меньше.

— Порядок, — сказал он вслух, — Двигаюсь.

Дум первым заметил что адвокат врёт:

— Он ранен, — сказал он коротко, не отвлекаясь от своей задачи. — Прикрывайте его левый бок.

Я уже двигался туда. Выстрелил дважды в основание щупальца, тянущегося к Сорвиголове, зная заранее, что пули не остановят регенерирующую массу. Они и не должны были её остановить. Они должны были дать мгновения, которых не было бы иначе.

Этой доли секунды хватило.

— Спасибо, — бросил он, откатываясь за обломок стены.

— Сочтёмся, — ответил я. Уже искал следующую позицию.

Симбиот развернулся ко мне, побуждая меня рискнуть.

Я не отступил сразу, расстояние было не столь уж мало, позволив перестраховаться. Сместился вбок, к остову грузовика, и только оттуда рванул к следующему укрытию. Отросток опоздал лишь на мгновение, не способный хоть как-то достать меня.

Слышал за спиной, как Старк матерится сквозь зубы, похоже реактор снова начал его отравлять.

— Стрэндж, портал на отход, — сказал Старк. — Не сейчас, на будущее. Мне нужно знать, что он есть, если понадобится.

— Он будет, — ответил Стрэндж. — Но не мгновенно. Пара секунд, учитывай.

Я услышал это и понял, что план с зарядами придётся менять на ходу. Первоначальная идея строилась на том, что в узкий проход между двумя зданиями мы выдавим тварь, навалившись всем скопом. Но сил не хватало, а пинаемая туда тварь будто чуяла подвох, постоянно обходя засаду, держалась на открытом пространстве, где могла атаковать сразу нескольких противников.

Карнаж не собирался идти туда, куда нам было нужно. Силой его туда не загнать — он слишком превосходил наш отряд в голой мощи, почти не напрягаясь чтобы пережить наши сильнейшие атаки. Значит, нужно было изменить не его положение, а его цель.

Я посмотрел на проход, потом на монстра. У меня оставался один способ заставить его самому выбрать нужное направление. Я должен был стать целью, которую он сочтёт достаточно важной.

Я отступил в сторону прохода нарочно, прихрамывая чтобы выглядеть уязвимой целью. С колбой кислоты, ранее проевшей его тушу насквозь, чтобы выглядеть целью опасной.

— Касл, что ты... — сказал Дум резко.

— Веду его туда, где заложены заряды, — ответил я в рацию, не повышая голоса, зная, что уцелели лишь моя и его,— Изобразите подготовку мощной атаки так, чтобы он поверил.

Никто не успел ответить согласием или отказом.

Он не просто пошёл за мной. Перед этим "случайно" напоровшись на арматуру, в падении я смог достать его кислотой. Теперь я показывал ему повреждённое тело и уходил от атаки взъярившейся твари. Для него это выглядело как возможность отомстить прямо сейчас, а для меня было единственным шансм прикончить убийцу жены.

Следующие двадцать секунд прошли на грани. Я петлял так, чтобы тварь оставалась позади ровно на расстоянии одного броска, готовый ускорится в любой момент. Дважды отростки проходили в сантиметрах от спины, и оба раза я менял направление за долю секунды до касания. Не потому что был быстрее — потому что смог просчитать, в какую сторону буду уходить при каждом варианте атаки.

Расслышав наконец за спиной очередной прямолинейный рывок, я влетел в проход между зданиями и нажал детонатор.

Взрыв обрушил верхние этажи обоих зданий внутрь прохода, выпустив облака яда наружу. Бетон и арматура посыпались вниз тоннами, тварь завизжала и на секунду показалось, что план сработал.

Пылевое облако разорвали красные отростки не желавшего сдыхать паразита.

В момент взрыва меня отбросило взрывной волной назад. Ударился о землю, перекатился, встал — левое плечо не слушалось нормально, из виска текла кровь, — и увидел, что план сработал наполовину. Карнаж был придавлен, ранен, но пока не мёртв и не обездвижен полностью. Выдирался из-под обломков, и на это уходили секунды, а не минуты.

Он не выдержал обрушение целиком. Но и не оказался полностью погребён.

Это было худший из вариантов. Он оказался зажат, получил повреждения и на несколько секунд потерял возможность нормально двигаться — но всё ещё был способен выскочить из зоны поражения колдовских зарядов пока яд не впитался в достаточной дозе.

Мне требовалось именно это время. Стрэндж должен был использовать его раньше, чем тварь снова освободится.

— У вас есть окно, — крикнул я в сторону остальных. — Оно короткое.

Окно длилось меньше, чем я рассчитывал.

Карнаж вырвался из-под завала опередив заклинание Стрэнджа, — что-то серьёзное, судя по времени что я им дал. Обезумевший пришелец ударил не в него. Ударил в сторону, где стояли Дум и Сорвиголова, — оба оказались ближе всего к разрушенному проходу, оба ещё не отошли на безопасное расстояние.

Обрушение продолжалось. Кусок фасада, который Карнаж больше не удерживал, пошёл вниз прямо над их позицией.

Я увидел это за секунду до того, как это увидели они.

Дум успевал уйти сам. Сорвиголова —нет: рана в боку замедлила его ровно настолько, что разница между жизнью и смертью свелась к этой секунде. Дум это тоже понял и остался — попытался прикрыть щитом обоих, зная, что такой атаки щит не выдержит.

Вариантов у меня было немного. Стрелять по обломкам — бесполезно против такой массы. Стрэндж был слишком далеко и слишком ограничен в магии на этой территории.

Оставался один вариант, и я уже бежал к претворять его в жизнь.

До Дума и Сорвиголовы не добежал — не было времени. Добежал до опорной колонны, всё ещё державшей часть обрушенного перекрытия, и всадил в неё последний заряд, который оставался при мне. Не для того, чтобы разрушить её полностью — для того, чтобы направить обрушение в сторону, противоположную той, где стояли они, попутно придавив Карнажа.

Взрыв сработал лучше чем я рассчитывал.

Перекрытие пошло в нужную сторону слишком свободно, накрыв меня тенью.

Последнее, что успел сделать осознанно, — оттолкнуться в сторону от места, где заряд рвал колонну, чтобы взрыв не убил меня прежде, чем это сделает бетон. Не спасло и лишь продлило агонию.

Бетонная плита ударила меня в грудь и придавила к земле весом, который тело не могло выдержать.

Боли не было в том смысле, в каком я привык её ощущать в бою. Был лишь неестественно выраженный холод во всём теле сразу. Дышать получалось через раз, и с каждым разом хуже.

Слышал голоса рядом — Дум звал кого-то, кажется, Стрэнджа, — но слова доходили с задержкой, будто через воду.

Попробовал понять, сработало ли. Дум стоял. Сорвиголова стоял, держась за бок, но стоял. Тварь бесновалась под завалами, постепенно слабея от заражения.

Сработало. Мари, я отомстил за тебя.

Дальше мысли перестали складываться в порядок. В голову при мысли о Мари пришло не лицо и не голос, а то, как она держала оружие на последнем деле, на котором её превратил в фарш у меня на глазах безумный симбиот. Вспомнил покойных детей, уже без скорби, преследовавшей нас с Мари годами, толкая на путь вендетты.

Вот мы и встретимся, родные.

* * *

Что-то сжимало со всех сторон одновременно, совсем не походя на обломки бетона. Наверное так себя чувствуют себя бедолаги, заливаемые бетоном заживо?

Потом звук похожий на бубнёж, только произносимый нечеловечески мерзкими голосами. Несколько наложенных друг на друга, они произносили одно и то же на языке, которого не должно было существовать, постепенно переходя в визг окончательно поехавших безумцев.

Камень под спиной. Холодный, шершавый, неровный — не пол здания, не асфальт, а что-то более древнее, будто вырубленное в скале сотни лет назад и с тех пор не менявшееся.

И самое главное голос. Детский крик, звучавший как внутренний монолог, звал родителей и выл от боли всё громче, пока не затушил моё сознание.

* * *

Каменная зала находилась глубоко под фамильным домом Колдвудов — часть, которую не показывали гостям и о которой не рассказывали слугам. Стены здесь были вырублены в природной скале ещё во времена основания рода, и за века их так и не обшили ничем более уютным. Факелы вдоль стен горели неровно, магическим пламенем, которое не нуждалось в кислороде и потому вело себя не так, как обычный огонь.

В центре залы, на каменном возвышении, выложенном рунами трёх разных школ, лежал Малакор.

Люциус Октавиан Колдвуд стоял над сыном с волшебной палочкой, направленной в центр его груди, и произносил формулу, которую разучивал последние два месяца по записям, доставшимся роду от прадеда. Голос его звучал ровно. Руки не дрожали.

Малакор кричал уже несколько минут — сначала громко, потом сорванным голосом, теперь хрипло, срываясь на всхлипы между всплесками боли.

Аларик стоял у стены, там, где ему было велено стоять, и не мог заставить себя отвести взгляд.

Он не понимал формулу, которую произносил отец. Не понимал, зачем нужны руны на полу, зачем нужен именно этот час ночи, зачем свеча в дальнем углу горит фиолетовым, а не обычным пламенем. Он понимал только то, что видел: брату было больно, с каждой минутой хуже, а отец не останавливался.

— Отец, — сказал Аларик один раз, тихо, не рассчитывая, что это что-то изменит.

Люциус не ответил и не обернулся. Пальцы, держащие палочку, чуть сильнее сжались вокруг древка — единственный признак того, что он вообще услышал сына.

Ритуал требовал непрерывности. Люциан знал это ещё до начала — знал, что любая пауза после определённой фазы ритуала способна разрушить накопленную структуру заклинания и обратить весь процесс против объекта воздействия. Он проверял записи трижды. Консультировался — насколько позволяла секретность процедуры — с двумя специалистами по родовой магии, оба подтвердили расчёты.

Потенциал Малакора был исключительным. Сейчас, под воздействием ритуала, магический фон вокруг мальчика колебался с силой, какую Люциус видел разве что у взрослых магов на пике возможностей. Именно эта сила и была причиной, по которой глава Рода решился на процедуру. Ребёнок с таким потенциалом, доведённым до предела возможного, стал бы активом, каких не было у рода Колдвудов никогда ранее.

Он не сомневался в решении, когда принимал его два месяца назад. А вот сейчас он не был уверен в нём сейчас, глядя, как тело сына выгибается дугой на камне. Литания требовала продолжения ещё на протяжении шести минут по его расчётам. Он же был всего на второй.

Малакор дёрнулся снова, и из-под кожи на его руках проступили тонкие линии, похожие на трещины, светящиеся изнутри тем же оттенком, что и руны на полу. Это не было предусмотрено записями. Люциус видел это впервые и на долю секунды прервал ритм произносимых слов.

Пламя вдоль стен полыхнуло вверх и осело.

— Отец, у него… — начал Аларик, шагнув от стены.

— Стой на месте, — сказал Люциус, не поворачиваясь. Голос перешёл в визг, потому что в нём было больше страха, чем злости. — Не подходи к кругу.

Аларик остановился. Ему было одиннадцать, и он ещё ни разу в жизни не видел отца настолько напуганным, хотя тот и старался этого не показывать.

Люциус заставил себя вернуть ритм. Мимолётный перерыв, который он допустил, требовалось компенсировать — иначе накопленная сила ритуала не найдёт выхода в заданной структуре и уйдёт по пути наименьшего сопротивления, а этим путём почти наверняка станет сам объект воздействия.

Он не знал, компенсировал задержку или усугубил её. Записи не описывали подобной ситуации.

Трещины света на теле Малакора стали ярче.

— Отец, останови это, — сказал Аларик громче, уже не заботясь о том, что должен стоять на месте. — Ему хуже, посмотри на него!

— Я вижу, — ответил Люциус. В этот раз сорвался на сипение, потому что видел, и не знал, что теперь безопаснее — остановиться или продолжить.

Он выбрал продолжить, потому что записи говорили, что остановка на этой фазе опаснее завершения. Он выбрал, зная, что если ошибается — ошибка будет его собственной, и никого больше.

Малакор больше не кричал полными словами. Из горла вырывались короткие, рваные звуки, среди которых можно было разобрать одно слово, повторяемое снова и снова.

— Мама…

Аларик стиснул кулаки так, что ногти впились в ладони, и остался у стены, потому что не знал, что ещё можно сделать. Он был лишь наследником рода. Через несколько месяцев ему предстояло уехать в Хогвартс. Ни то, ни другое не давало ему ни единого способа остановить то, что происходило с братом на его глазах.

Он мог только смотреть.

* * *

Мама.

Мальчик звал её так долго, что перестал понимать, произносит ли ещё слово вслух или только думает его.

Боль пришла не сразу, а по частям — сначала в груди, потом расползлась по рукам и ногам, и теперь казалось, будто внутри тела горит что-то, что нельзя потушить и от чего нельзя убежать, потому что оно было не снаружи, а внутри самого Малакора.

Он видел отца — размытый силуэт над собой, произносящий слова, которые не заканчивались. Видел Аларика у стены — тот тоже был размытым, дальним, как будто находился не в той же комнате, а за толстым стеклом.

Малакор хотел, чтобы это закончилось. Хотел, чтобы кто-то из взрослых сделал так, чтобы боль прекратилась, потому что взрослые всегда могли что-то сделать — так было устроено всё, что он знал о мире за свои девять лет.

Он позвал маму снова, уже не голосом — той частью себя, которая ещё оставалась цельной. Мама умела успокаивать, умела находиться рядом, когда было страшно, — так было всегда, сколько он себя помнил.

Мама не пришла. Её здесь не было — мальчик не понимал почему, просто знал, что рядом с ним только отец и брат, а мамы нет.

Он попробовал позвать деда.

Дед умел решать сложные вещи. Дед знал про магию больше, чем кто-либо другой в семье, и всегда, всегда находил способ всё исправить, когда что-то шло не так. Малакор звал его так же, как звал маму, — не понимая, что дед находится за сотни миль отсюда, в зоне, откуда невозможно услышать даже магический зов девятилетнего ребёнка.

Дед тоже не пришёл.

Боль поднялась новой волной, и в этот момент что-то внутри восприятия мальчика сместилось — будто пол под сознанием перестал быть полом, а сознание перестало быть цельной вещью, разделяясь на куски, между которыми появлялись провалы темноты.

В один из этих провалов пришёл ответ.

Не мамин голос. Не дедов. Что-то чужое, холодное, будто пришедшее издалека и одновременно вплотную — присутствие, которого не было в комнате секунду назад.

—Это дерьмо не для детей, что зовут маму.

Оно не звучало ласково и не пыталось успокоить.

Голос — если это было голосом — не объяснял, кто он и откуда взялся. Он просто был, придавленный тем же весом, что придавливал сейчас всё сознание Малакора, но не тонущий в этой пучине, а стоящий внутри него твёрдо, как будто подобное случалось с ним не впервые.

—Душегубы, как знакомо... их всех ждёт хороший сюрприз... сюда рвётся тот, кто ломал планы такой гнили на корню, имея за душой не более чем волю и решимость. Он то-уж точно не приклонит колени ни перед Демонами, ни перед Богами. Не совратится он и мечтами всех магов. Отмщение настигнет виновных. А сожжёт ли он мир или двинет к вершинам как Абсолют — не ведает даже творец. Немного поможем ему, да? Теперь, дитя, тебе пора в путь...

Малакор не понял смысла услышанного. Он был слишком мал, слишком испуган и, наконец, слишком раздавлен болью, чтобы понять хоть слово из сказанного. Мальчик только чувствовал, что рядом появилось что-то, чего не было раньше, — не мама, не отец, не брат, и даже не дед, всегда воплощавший безопасность и защиту. Его посетило нечто предвещавшее конец затянувшейся пытке.

Провалы темноты в расползающемся на куски сознании становились шире. Голос отца сверху звучал всё дальше, всё тише, искажался будто отдалялся не в пространстве, а во времени, приобретая нотки безумия и злобы с каждой произнесённой строкой формулы.

Малакор попытался снова позвать маму, но мог лишь бессильно вспоминать обрывки ощущений — тепло рук что всегда обнимали, когда было страшно, и запах духов, что запомнился в месте с идущим за ним следом теплом и заботой. Воспоминания дали озарение, отодвинувшее боль чуть дальше от сознания. Мама точно пришла бы, имей возможность.

Привязанность к главной фигуре в жизни ребёнка лопнула не из-за обиды и злобы, а из-за принятия и лёгкой грусти.

Мысли о матери потянули за собой попытку найти утешение, вспомнив лицо деда. Но вспомнился лишь только голос, которым даже упрёки и насмешки звучали ценнее любых восхвалений от отца или глупой лести дальней родни. Голос потянул за собой воспоминание, отогнавшее боль. Жёсткая рука, потрепавшая макушку, стала первой скупой похвалой от сурового мага. Тогда Малакор сдержался, смог направить вспышку эмоций не на порезавшую ногу корягу, а на весь сад, дав рост любимым цветам всей семьи.

Связь с опорой и детским идеалом растворилась под обещание в следующий раз обязательно стать таким же как он. Мальчик наконец принял новый путь.

Комната ,камень, факела, отец, брат. Оба свидетеля смерти не состоявшегося великого чародея, не воспетого мифа и не воплощённого идола всех страждущих чуда, удалялись в сознании измученного мальчика.

Последним, что оставил в своём мире-колыбели будущий Чудотворец — напутствие жить не смотря ни на что, адресованное тому, кто вскоре примет его имя.

Глава 2

Первым, опередив боль, вернулось чувство веса. Хотя она и пришла следом, тупая и разлитая в каждой частичке меня, раньше и отчётливее я почувствовал именно то, как мир давит на тело. Руки, ноги, шея — всё ощущалось совсем по-другому, нежели я запомнил. Не стал открывать глаза сразу. Первое правило после контузии или отключки гласило — не двигаться, пока не понял, где находишься и кто рядом, так что я просто слушал. Вокруг стояла тишина. Не абсолютная, ведь где-то задорно потрескивал огонь, с характерным звуком горящего дерева. Пахло воском и чем-то травяным, лекарственным. Ни гари, ни бетонной пыли, ни крови — моей и чужой. Это точно было не то место, где я умер.

В том что я умер сомнений не было. Плита ударила в грудь с силой, которую тело выдержать не могло, — я помнил этот момент отчётливо, как помнил любой момент боя, потому что годы приучили фиксировать детали даже будучи куском мяса. Помнил давление, которое не отпускало. Помнил, что дыхание сбоило и с каждым вздохом становилось слабее. Люди, дожившие до седин на такой работе, как моя, знают: если грудная клетка не может свободно расшириться под таким весом дважды подряд — счёт идёт на минуты, а не на часы.

А ещё был яд. Дрянь, что должна была с гарантией убить симбиота, каким-то образом поглотившего силу десятков колдунов и фриков, простого человека свалила бы в лучшем случае за минуты. В малой концентрации, при обычных обстоятельствах, хватило бы, чтобы прикончить меня раньше чем приведут к смерти смятые завалом органы. Единственная причина, по которой я протянул пол минуты, довершив свою месть — яд создан для воздействия на связанных с магией существ.

После смерти я ожидал ада и вечных в нём мук или растворения в небытии, лишь надеясь встретить свою семью в посмертии. Чего я точно не ожидал, так это пробуждения, судя по всему, не в своём теле. Оно не вызвало облегчения и виделось скорее как проблема, ведь тасовать души между телами, могли в основном лишь демоны, в чём сходились мнения Стрэнджа, Виктора и иных колдунов и магов, что обмолвились при мне на эту тему. Служить мистической твари не было никакого желания.

Я лежал, слушал потрескивание огня и пытался понять, что изменилось.

Боли физической не было там, где полагалось. Грудь не давило и рёбра не отзывались при вдохе. Я осторожно, на пробу, вдохнул глубже — и вдох получился свободным, без единого препятствия. Это было неправильно, ведь даже исцели меня мутант или маг, оставался фактор яда. Он разрушал, стирал с лица реальности душу, но первым бил, конечно, по телу. Это тоже подводило меня к теории о демонах, совсем не добавляя настроения.

Руки казались не моими. Не в переносном смысле а в буквальном. Пальцы, которые я чувствовал, были короче, тоньше, без привычных мозолей на костяшках и ладонях. Я двигал ими медленно, проверяя реакцию, и они слушались с задержкой, будто нервная система была настроена совсем по-другому.

Третье: запах. Собственный запах тела: пота, форменной ткани, металла оружия — исчез. Вместо него была свежая простыня и что-то вроде травяного мыла.

Я открыл глаза. Потолок был каменным, высоким, с балками тёмного дерева. Не больничная палата, не подвал, не поле боя. Комната. Кровать под спиной оказалась мягче любой койки, на которой я спал за последние двадцать лет. Я попытался на ней сесть, но тело среагировало не так, как я рассчитывал. Руки, которые должны были упереться в матрас с привычной силой, покосились, будто принадлежали кому-то, кто ещё не развил элементарную выносливость. Сел с третьей попытки, тяжело дыша, и посмотрел вниз, на собственные ладони. Они были маленькими, с мягкой и эластичной кожей. Детской кожей.

Я не запаниковал — паника такого рода была роскошью, которую я не мог себе позволить последние двадцать лет. Просто отметил факт с той же холодной ясностью, с какой отмечал бы, что магазин пуст в разгар боя. Тело было чужим. Не повреждённым, не изменённым химией или ранением — принципиально другим. Детским. Это успокаивало, отсеивая вариант рабства у демона. Если Стрэндж не обманул, воздействовать на детей младше двенадцати они не способны по неизвестной причине.

Требовалась информация но её не было. Первый раз за долгое время я оказался в ситуации, где привычная последовательность — оценка угрозы, сводка наличных ресурсов и планирование действий, не работала, потому что не было понятно даже, с чем я имею дело. Пока я сидел, разглядывая руки, которые не были моими, что-то шевельнулось внутри — не физически, а как комок в горле или спазм мышц. Ощущение при этом было такое, будто в голове открылась дверь в комнату, которую я никогда не видел, и из-за двери потянуло сквозняком чужой жизни.

Лицо.

Женское лицо, тёплое, склонившееся близко, пахнущее духами. Голос, произносящий имя, не моё имя. «Малакор». Ощущение чего-то знакомого и правильного одновременно, будто это имя принадлежало мне всегда, хотя секунду назад я о нём не знал. Я замер, ожидая продолжения, и оно пришло — не связной историей, а следующим обрывком. Мужской голос, суше материнского, отдающий команды кому-то за пределами комнаты. Он вызывал ощущение уважения, смешанного с осторожностью — так смотрят на человека, чьё одобрение нужно заслужить, а не получить даром. Отец.

Ещё один обрывок — пацан, старше, темнее волосами, на голову выше. Рука на плече, тяжёлая и уверенная, и слова, которые не сложились в фразу целиком, только смысл: «никогда не брошу. Аларик. Потом был старик. Этот обрывок был плотнее и насыщеннее остальных, будто память возвращалась к нему чаще, чем к прочим. Изрезанное глубокими морщинами и неприятными шрамами лицо, седые виски, глаза, в которых читалась не родительская мягкость, а прямая, будто военная, требовательность — и одновременно теплота, какую не выражают словами. Ощущение похода в оранжерею, показанного цветка, фразы про «великого волшебника». Дед.

Информация приходила не в виде фактов — мне самому приходилось распутывать этот клубок. Я узнал, что этого мальчика, чьё тело я занял, зовут Малакор Зетезис Колдвуд, что ему девять лет, что семья носит фамилию, которую произносят с определённым уважением в этом мире, — и я не мог бы сказать, откуда я это знаю, кроме того, что знание было там, куда я мог заглянуть, если сосредоточиться на конкретной детали.

Магия. Обрывок пришёл сам, без усилия, — ощущение силы под кожей, лёгкой и постоянной, было с пацаном с того времени как дед научил её чувствовать. У этого тела была магия. Была — прошедшее время звучало в самом ощущении, хотя я ещё не понимал, откуда взялась уверенность в этом.

При мысли о магии пришла Боль. Чужая, въевшаяся в память настолько глубоко, что отделить её от собственных ощущений не получалось, словно она не принадлежала мне, но даже её отголосок заставлял тело сокращаться в спазмах. Камень под спиной. Голоса, произносящие одно и то же слово на разные лады. Свет сбоку, дрожащий, красноватый. Фигура над ним — отец, палочка направлена в грудь, пока из отца вырывается потусторонним эхом литания на смеси латыни и греческого.

Мальчик боялся. Мальчик звал мать, но та не пришла, ведь была где-то далеко, недоступная зову. Звал деда — тот тоже не пришёл, отсутствовал, хотя мальчик не понимал почему, просто знал: рядом только отец и брат, а тех, кто мог помочь, нет.

Взрослые должны были всё исправить. Так был устроен мир для девятилетнего ребёнка — взрослые находят выход, взрослые останавливают боль. Мальчик ждал этого до последней вспышки агонии сознания. Но никто не остановил экзекуцию. И в этот момент, когда сознание рассыпалось на куски, воспоминания оборвались.

Эхо ушло. Я сидел на кровати, в детском теле, с чужими воспоминаниями, оседающими в голове фрагментами, и понимал одно наверняка: то, что случилось с этим мальчиком в каменном зале, было не случайностью и не нападением. Было решением взрослого, знавшего, на что идёт.

Дальше додумать не успел. Дверь открылась с лёгким скрипом. Я повернул голову — слишком быстро для непривычной шеи, и на секунду зрение поплыло.

— Малакор? Сынок!

Женщина влетела в комнату так, будто бежала откуда-то издалека. Уже знакомая мне, по первому обрывку памяти, — тёплое лицо, теперь искажённое от испуга, глаза красные, будто она плакала не первый час. Серафин. Имя всплыло само, вместе с ощущением, что произносить его вслух непривычно и не стоит — этот мальчик звал её просто «мама».

Я попытался подняться навстречу — не из вежливости, а из рефлекса, требующего оценить обстановку стоя, а не лёжа. Ноги подвели до того как успел встать полностью: колени были слабее, чем я рассчитывал, координация — детской, а не той, что нарабатывалась десятилетиями. Тело качнулось, и я не успел ни за что ухватиться. Упал с кровати на бок, ударившись плечом о деревянный пол.

Не было ничего смешного в этом падении. Была разница между человеком, чьё тело подчиняется команде мгновенно, и телом, которое ещё не научилось выполнять то, что от него требуют.

— Малакор!

Серафин оказалась рядом за секунду, упала на колени, обхватила руками, прижала к себе так сильно, что стало трудно дышать. Она дрожала. Не от холода — я ясно вижу что тело мелко тряслось от напряжения, что держало её слишком долго без разрядки.

— Ты очнулся, — повторяла она, — ты очнулся, слава Мерлину, ты очнулся!

Слёзы капали ей на плечо мальчика — то есть на моё, — и она их не вытирала, будто не замечала. Я не отстранился. Часть меня — та, что двадцать лет провела рядом с женщиной, которая держалась так же крепко после худших дней своей жизни, — узнавала этот жест без объяснений. Он не требовал ответа немедленно. Требовал просто не мешать.

— Мама, — сказал я вслух, и голос вышел детским, тонким, совсем не моим, — что случилось?

Вопрос был не праздным. Мне действительно нужна была информация, а Серафин казалась единственным источником, доступным прямо сейчас.

Она отстранилась немного, вытерла лицо тыльной стороной ладони, попыталась взять себя в руки — получилось не до конца.

— Ты был без сознания почти сутки, — сказала она, и голос дрогнул на середине фразы. — Целитель сказал, придёшь в себя быстро, но я не находила себе места. Малакор, милый, ты меня слышишь?

— Слышу, — ответил я.

Она смотрела на меня — не как на постороннего, но как-то иначе, нежели в том обрывке памяти, где то же лицо улыбалось. В этом взгляде было что-то ищущее, будто она проверяла, действительно ли перед ней тот же ребёнок, что был до вчерашнего дня.

— Дед приехал, — сказала она вдруг, резко меняя тему, будто эта новость была важнее собственных переживаний. — Аурелиус. Он только что вернулся из экспедиции, узнал — и сразу сюда.

В её голосе смешались облегчение и что-то похожее на страх. Явно не за себя, и вряд ли за меня. Похоже уже неприятному мне папаше этого тела есть кому высказать претензии. Возможно эта семейка не сгнила насквозь, во что хотелось верить видя искреннюю заботу.

— Идти сможешь? — спросила она. — Он хочет тебя видеть.

Я кивнул. Вставать пришлось медленнее, чем в первый раз, — держась за край кровати, проверяя равновесие перед каждым движением. Серафин поддерживала за локоть, и в этом было не только беспокойство за физическое состояние — что-то ещё, чему я пока не мог подобрать название.

Мы вышли в коридор. Камень под ногами, факела вдоль стен — обычные, не те магические, что горели в подземном зале из обрывка памяти. Только почему-то эти не коптили. Дом был большим, судя по длине коридора и высоте потолков, — не просто большим, старым, с той монументальностью в архитектуре, которую обычно увидишь в замке, а не в поместье богатеев.

Серафин шла быстро, почти не глядя по сторонам, и говорила — не мне, скорее себе, тихим, сбивчивым голосом:

— Я всё равно буду тебя любить, — сказала она. — Что бы ни… неважно, что скажут. Ты мой сын.

Пауза. Пальцы на моём локте сжались чуть сильнее. Хотелось уже окончательно выяснить, что скрывалось за фразами женщины,

— Просто это… — начала снова и не закончила. — Ты не понимаешь пока. Не важно. Не важно.

Она произносила это как заклинание, повторяемое, чтобы убедить саму себя, а не меня. В её голосе была любовь — настоящая, я слышал достаточно фальши и достаточно искренности за прожитую жизнь, чтобы отличить одно от другого. Но под этой любовью лежало что-то ещё, натянутое, будто она спорила сама с собой на бегу.

Я не спрашивал. Информации всё равно не хватало для выводов, а задавать вопросы взрослому в состоянии, близком к панике, — плохая тактика. Лучше наблюдать.

Она замечала мой взгляд и отводила глаза. Дом вокруг был тихим — слишком тихим для утра в большом семейном поместье. Ни слуг на виду, ни голосов из соседних комнат. Будто всё домашнее хозяйство временно остановилось, поражённое происшествием.

Мы почти дошли до конца коридора, когда навстречу выбежал мальчик постарше — тот самый, что был мальцу братом. Аларик. Одиннадцать лет, по ощущению из чужой памяти, но сейчас выглядел младше — лицо белое, глаза широко раскрыты.

— Мама! — крикнул он, не сбавляя шага. — Дед и отец… они в дуэльном зале, они дерутся, по-настоящему дерутся!

Серафин замерла на долю секунды — и этого хватило, чтобы понять: новость была напугала женщину, что и без того была на взводе.

— Что значит дерутся? — переспросила она резко.

— Дед пришёл, узнал про ритуал, и сразу… — Аларик не договорил, задыхаясь, — он кричал на отца, а потом достал палочку, и отец тоже, и теперь там всё…

Договорить он не успел. Серафин уже развернулась и почти побежала, таща меня за руку, забыв, что мальчик рядом с ней ещё нетвёрдо стоит на ногах после суток без сознания.

Я поймал взгляд Аларика, пока мы бежали рядом, — короткий, но достаточно ясный, чтобы дать топливо нехорошему предчувствию, что начало зарождаться из ощущений и взглядов будто скорбящей женщины. Взгляд был не таким, каким смотрят на младшего брата, который просто заболел. В нём читалась жалость — конкретная, направленная, будто Аларик знал что-то, что могло надломить младшего.

Разберусь позже, решил я. Сейчас не время.

Дуэльный зал оказался большим помещением с высоким потолком и каменным полом, расчерченным линиями старых защитных рун. Мы вбежали через боковую дверь — и звук ударил прежде, чем зрение успело сориентироваться в пространстве.

Треск разряда. Крик — не боли, ярости.

Люциус лежал на полу зала, отброшенный к дальней стене силой, которую я даже не пытался оценить, особо не разбираясь в мистике, так что оценивал как мог, как оценил бы любое сражение: по результату. Поверженный попытался подняться, и в тот же момент воздух перед ним замерцал, и его снова впечатало в камень — на этот раз с явным звуком, с каким тело встречается с твёрдой поверхностью без амортизации.

Над ним стоял старик. Лишённый даже той малой теплоты из воспоминаний — этот выглядел так, будто способен убить голыми руками не хуже, чем магией, и удерживает себя только по причинам, известным ему одному.

— Идиот! — рявкнул он, и голос заполнил зал целиком, без всякого усиливающего заклинания, просто силой лёгких человека, привыкшего командовать. — Ты хоть понимал, на что шёл?! Ты хоть на секунду задумался, что будет, если ритуал пойдёт не так?!

Люциус попытался ответить — рот открылся, но старик не дал договорить. Взмах палочкой, короткий и точный, — и Люциуса снова швырнуло, на этот раз в сторону, ударом о колонну. Он захрипел, схватившись за рёбра.

— Ты рисковал жизнью собственного сына ради своего гонора! — продолжал старик, надвигаясь. — Ради выдуманной тени величия! Ты хоть представляешь, кем нужно быть, чтобы поставить эксперимент на девятилетнем ребёнке?!На своём ребёнке!

Ещё один удар — на этот раз не швырок, а серия жалящих заклинаний, коротких вспышек, каждая из которых заставляла Люциуса дёргаться и стискивать зубы, чтобы не закричать в голос. Он не пытался сопротивляться. Не поднимал палочку в ответ. Позволял себя избивать — то ли потому, что понимал бесполезность защиты против деда, то ли потому, что где-то внутри считал это заслуженным.

Я стоял у двери, наблюдая с той частью сознания, что отделяла происходящее от собственных эмоций, — привычка, наработанная годами наблюдения за боем со стороны прежде, чем вмешаться. Разница между двумя магами была очевидна без знания заклинаний: один двигался яростно, каждое действие било в цель, второй — не двигался вообще, приняв позицию человека, знающего, что сопротивление ухудшит положение.

Серафин рядом со мной стояла неподвижно, зажав рот ладонью.

— Аурелиус, хватит! — крикнула она наконец, шагнув вперёд.

Старик не отреагировал сразу — будто не услышал, будто голос невестки не входил в число вещей, способных остановить его прямо сейчас. Он снова навёл палочку на сына.

— Круцио!

Слово прозвучало буднично, без театрального нажима, — и в этом было страшнее, чем если бы он выкрикнул его с яростью. Люциус выгнулся на полу, тело свело судорогой, из горла вырвался звук, который взрослый мужчина обычно не издаёт добровольно. Жуткое заклинание не могло не произвести впечатления: попадать под такое даже со всем своим опытом я бы не захотел, без действительно весомого повода.

Рядом со мной дёрнулся Аларик. Я повернул голову — мальчик стоял с широко открытыми глазами, губы дрожали, и через секунду по щекам потекли слёзы, беззвучные, не истеричные, просто слёзы ребёнка, который видит то, что не должен видеть в свои одиннадцать лет. Я не сказал ему ничего, ведь не было слов, которые бы сейчас помогли, а фальшивое утешение сделало бы хуже.

Заклятие длилось от силы десяток секунд — Аурелиус закончил его сам, резко, будто одёрнул себя.

Люциус остался лежать, тяжело дыша, не пытаясь встать, лишь хрипя и постанывая подёргивал то одной то другой конечностью.

Старик несколько секунд смотрел на сына сверху вниз. Потом опустил палочку, шагнул ближе — и то, что он сделал дальше, разошлось с логикой человека, только что применившего Непростительное. Присел рядом, коснулся палочкой сначала одного места на теле Люциуса, потом другого, произнося короткую тарабарщину, очевидно, заклинание. Латынь, кажется. Движения его были деловыми, без нежности, но и без остаточной злости — будто гнев уже вышел весь, и осталась только необходимость привести сына в порядок.

Люциус закашлялся, когда рёбра встали на место. Аурелиус помог ему сесть, не глядя в глаза, и заговорил снова — тише, но не менее жёстко:

— Ты идиот, — повторил он, — но ты мой сын, и глава рода. Люди узнают о случившемся достаточно скоро, не стоит ему терять ещё и тебя.

Он поднялся, оставив Люциуса сидящим у колонны, и повернулся к остальным.

Что-то шевельнулось во мне — не собственное ощущение, чужое, всплывшее из глубины, куда я пока не заглядывал сознательно. Тепло. Уверенность. Дед разберётся. Дед пожалеет. Дед всё исправит — так было всегда, дед умел решать сложные вещи лучше всех в семье.

Ожидание оказалось коротким.

Аурелиус подошёл к нам тремя быстрыми шагами и, не сбавляя темпа, отвесил подзатыльник — сначала мне, потом Аларику. Не жестокий, но ощутимый, от такого мотнуло голову вперёд.

— А вы куда смотрели? — рявкнул он на Аларика. — Ты видел, что творится, и просто стоял? Хотя бы попытался остановить, позвать кого-то, сделать хоть что-то, вместо того чтобы глазеть!

Аларик втянул голову в плечи, не ответив. Возразить ему было нечем — да старик и не ждал ответа.

На меня Аурелиус не смотрел так же долго. Взгляд скользнул, задержался на секунду — не с той теплотой, что была в обрывке чужой памяти, скорее проверяя выдержку, захнычу ли от ситуации и подзатыльника, что должен посчитать несправедливым — и тут же переместился на Серафин.

Взгляд, брошенный на неё, был другим — коротким, лишённым какого-либо выражения. Не враждебным. Просто пустым, будто её присутствие в этот момент не имело значения ни в одну, ни в другую сторону. Она не заслужила ни рукоприкладства, ни слова.

Женщина ничего не сказала. Опустила глаза.

Аурелиус выдохнул, тяжело, будто только что закончил долгую физическую работу, и повернулся ко мне снова.

— Малакор.

Голос изменился — не смягчился, но потерял ту разрушительную ярость, что была направлена на сына минуту назад. Теперь в нём звучала прямота человека, привыкшего сообщать неприятные вещи без предисловий.

— Ты уже достаточно взрослый, чтобы услышать это прямо, — сказал он. — Ритуал, который твой отец на тебе провёл, не удался. Магия в тебе больше не работает. Ты сквиб.

Слова падали одно за другим, каждое — как отдельный удар, и организм отреагировал раньше, чем я успелпонять смысл незнакомых терминов и что они могут поменять в моей жизни.

Сердце застучало слишком быстро для спокойного разговора. Дыхание сбилось — вдох получился коротким, недостаточным, будто грудная клетка вдруг перестала слушаться команд. В глазах потемнело по краям, звук в ушах превратился в гул, будто под водой.

Я узнавал симптомы — двадцать лет наблюдения за людьми в стрессе давали основания их распознать: перегрузка. Тело девятилетнего ребёнка, ещё не восстановившееся после суток без сознания, получило информацию, с которой не справилось нервно.

Я попытался удержаться — привычным усилием воли, которое раньше срабатывало против боли, против страха, против паники в разгар боя. В этом теле усилие воли не удержало ничего.

Пол ушёл из-под ног.

Дальше — темнота, наступившая быстрее, чем я успел зафиксировать падение.

* * *

Сознание возвращалось медленно. Сначала — звук: два голоса, негромкие, разговаривающие рядом. Потом — ощущение мягкой поверхности под спиной, снова кровать. Тело болело тупо, без острых точек, будто после долгого физического перенапряжения.

Я не открыл глаза.

Информация прежде действия — правило, которое работало в любом теле, при любых обстоятельствах. Если рядом разговаривают, считая, что тебя не слышат, лучший способ узнать правду — продолжать молчать.

— …организм справился с нагрузкой лучше, чем я ожидал, — говорил незнакомый голос, ровный, профессиональный. Видимо местный врач, Целитель. — Учитывая объём высвобожденной при неудачном ритуале энергии, ребёнок мог не пережить и первых суток.

— Но пережил, — отозвался Аурелиус. Голос усталый, уже куда ближе к его виду и наверное возрасту, чем тот, яростный и властный до моей отключки.

— Пережил, — подтвердил целитель. — И это подводит меня к тому, что мне нужно сказать вам обоим. Магический канал мальчика полностью разрушен, это подтверждено тройной диагностикой. Он не восстановится. Однако структура ритуала, судя по остаточному фону в теле пациента, не просто уничтожила магию — она перенаправила высвобожденную энергию в само тело.

Пауза.

— Что это значит на практике? — спросил Аурелиус, и в вопросе слышалось нетерпение человека, не желающего слушать известную теорию дольше необходимого.

— Тело мальчика получило устойчивость к магическому воздействию, — сказал целитель. — Не иммунитет — устойчивость, которая, по всей видимости, будет развиваться с возрастом. Также фон показывает признаки постепенной физической адаптации: с началом полового созревания следует ожидать роста силы и общей выносливости выше среднего для не-мага. Возможно, значительно выше.

— Это чушь, — сказал Аурелиус после паузы, тяжело. — Для обычного волшебника это ничего не значит. Устойчивость к заклинаниям без способности их использовать. Сила рук без магии, способной решать серьёзные проблемы. Даже слабосильный грязнокровка с палочкой будет способен на большее!

— Возможно, — согласился целитель осторожно. — Я лишь сообщаю то, что показывает диагностика. Оценка полезности — не моя область.

Аурелиус что-то проворчал в ответ, неразборчиво, и в его голосе звучало то же самое раздражённое разочарование, с каким он минуту назад смотрел на Люциуса, — как будто произошедшее с внуком было ещё одним поражением, которое приходится принимать без возможности исправить.

Я лежал неподвижно, глаза закрыты, слушая.

Устойчивость к магии. Постепенный рост силы и выносливости. Тело, способное со временем стать сильнее, быстрее, выносливее обычного — не по волшебству, а по факту искорёженной физиологии.

Для старика, прожившего жизнь в мире, где магия решала большинство проблем, это звучало как утешительный приз для проигравшего. Ничего не значащая компенсация за утраченную силу и возможности.

Я думал иначе.

Двадцать лет я строил всё, что имел, — репутацию, эффективность, способность выживать там, где другие погибали, — не магией. Волей, дисциплиной, способностью учиться и превращать свои слабые стороны в рабочие инструменты. Из реплики Аурелиуса становилось понятно что Магия здесь была основой бытия. Это же подтвердила и память мальца, ещё лучше сросшаяся со мной. Вот только если бы я жалел о несбывшемся, я бы не был собой.

Тело, способное со временем стать сильнее и устойчивее к воздействию противника, — не «ничего».

Это была отправная точка.

Глава 3

Два месяца — не такой большой срок, если считать его в днях. Но если считать в том, сколько раз тело отказывалось делать то, что от него требовалось, и сколько раз получалось всё же заставить его подчиниться, срок ощущался куда длиннее. Этап ускоренного восстановления, сопряжённый с накачиванием пострадавшего от могущественной магии тела заканчивался. Последний флакон стоял на тумбочке, такой же как остальные, мутновато-зелёный, я успел их возненавидеть за эти два месяца сильнее, чем большую часть криминальной швали за годы мести. Помимо зелий, раз в неделю приходил Целитель, проверял меня заклинаниями, иногда тестировал реакцию на зелья и их компоненты, в последнее посещение выдав вердикт: организм скоро закончит основную перестройку. Дальше — обычное восстановление, без магии.

Утро начиналось одинаково уже три недели подряд. Я выходил во внутренний двор, пока дом ещё спал, и работал с тем, что было — с телом, которое слушалось через раз и уставало от того, что взрослый мужчина не заметил бы вовсе. Двадцать приседаний поначалу выматывали до судорог и холодного пота. Не пятьдесят, не сто — всего двадцать. Отжимания давались ещё хуже, руки девятилетнего мальчика не держали вес тела дольше десятка повторов. Бег вдоль каменной ограды выматывал за три минуты так, как раньше не выматывали сутки марша с полной выкладкой. Я останавливался, когда тело требовало остановки, — не раньше, но и не позже, чётко вымеряя точку достаточного усилия. Перетренировать растущий организм было так же глупо, как недотренировать. Разница между дисциплиной и глупостью в том, что дисциплина учитывает реальные ограничения, а не игнорирует их ради красивых сказок и привлечения внимания в ущерб организму.

Но главная цель была не в силе мышц и угрожающем виде. Бесполезное мясо всегда проигрывало координации и гибкости, а выносливость позволяла при должном подходе обходиться без того и другого. Долгие часы в неудобных позах и засады в паршивых местах десятки раз позволяли мне устранять и побеждать врагов, сама мысль о противостоянии которым пугала людей что были сильнее и быстрее меня. В обмен же требовалось только выносливое тело, терпение и воля, что не давала повернуть или довольствоваться меньшим. Так что тренировки в моей ситуации были не блажью а жизненной необходимостью.

За три недели самоистязаний результат всё же появился. Бег вдоль ограды растянулся до двадцати минут без остановки. Мелочь, которую взрослый бы не заметил вообще. Но для тела, разваливавшегося после подъёма с кровати два месяца назад, это было немало.

В одно подобное остальным утро во двор вышел брат этого тела, одиннадцатилетний Аларик Колдвуд, ныне наследник рода. Он не заметил меня сразу или сделал вид что не заметил. Мальчишка сосредоточился на разминке, растянул плечи, провёл серию переходов в стойку, которую опознала память Малакора: базовая позиция для парной дуэли, с фокусом на контратаках. Затем он начал бегать — не как я, короткими кругами, а ровно, размеренно, по всей территории поместья, явно не в первый раз в своей жизни.

Я дождался конца его пробежки, прежде чем он меня заметил.

— Зет! Ты чего пялишься? — спросил он, останавливаясь и вытирая лицо рукавом.

— Смотрю, как ты бегаешь, зачем? — ответил я честно.

— Отец говорит, дуэлянт с одышкой — мёртвый дуэлянт, — Аларик пожал плечами, будто повторял чужую фразу в сотый раз и она успела ему надоесть. — В этом году опять обрезали программу, придётся своими силами многое добирать ... так по крайней мере говорит отец.

Он ушёл в дом, не дожидаясь ответа, — не грубо, просто без интереса продолжать разговор с младшим братом до завтрака. Я остался во дворе один и додумал то, что начал складываться в голове ещё раньше, но не оформилось до конца. Волшебники обычно презирали простецовское. Спорт, физический труд, тренировки тела ради самого тела — всё это считалось делом маглов и слабосилков, у которых нет возможностей компенсировать слабость плоти магией. Так говорили гости за ужином, так говорил отец, так, судя по обрывкам чужой памяти, говорили в домах всех чистокровных.

При этом Аларик бегал каждое утро. Не потому, что хотел, а потому что отец считал это обязательным для наследника рода.

Я вспомнил детей и подростков на редких приёмах, куда возили Малакора. Ни один из них не был действительно толстым. Ни один не задыхался от короткой пробежки через сад. Среди них далеко не все блистали как сильные маги, были дети с потенциалом ниже среднего, — и даже они держались на ногах лучше, чем иной взрослый магл в приличной физической форме. Противоречие лежало на поверхности, стоило только сопоставить два факта. Презрение к простецовскому существовало отдельно от практики. На словах маги считали тело неважным по сравнению с магией. На деле готовили тело к бою так же старательно, как готовили разум к заклинаниям, потому что дуэль решалась не только палочкой. Реакция, выносливость, координация — всё это оставалось нужным даже там, где имелась возможность кроить реальность под себя словом и жестом палки. Лицемерие такого рода не было для меня новостью. В любом обществе, что бы оно ни декларировало вслух, реальная практика редко совпадала с лозунгами.

Я вернулся в дом ко времени завтрака, всё ещё разбирая мысль дальше.

* * *

Столовая встретила запахом свежего хлеба и негромким разговором, который прервался, стоило мне войти.

— Малакор, — мать поднялась навстречу быстрее, чем позволяли приличия за столом, тронула меня за плечо, будто проверяя, что я на месте. — Ты бегал утром?

— Да.

— Не переутомляйся, — сказала она, усаживаясь рядом со мной, а не на своё привычное место напротив отца. За последние два месяца она всегда садилась так, и даже его скептичный взгляд со временем сменился на равнодушие к такому проявлению заботы.

Раньше, судя по обрывкам чужой памяти, место рядом со мной за завтраком доставалось Аларику, что был между мной и матерью. Серафин садилась ближе к первенцу, обсуждала с ним предстоящий Хогвартс, поправляла воротник, интересовалась успехами. Малакора она тоже определённо любила, это чувствовалось. Но любила по-другому, с расстояния, положенного младшему сыну, у которого всё было хорошо и без особого присмотра.

Сейчас расстояние исчезло. Она подкладывала мне еду прежде чем я успевал попросить, спрашивала о самочувствии по три раза за трапезу, задерживалась в дверях моей комнаты вечерами дольше необходимого. Никто в семье не произносил вслух, что изменилось. Но её забота уплотнилась ровно в тот момент, когда моя ценность для рода обрушилась.

Отец сидел на своём месте, читал утренний выпуск «Пророка», не поднимая глаз. За два месяца он ни разу не спросил меня напрямую о тренировках или самочувствии. Разговаривал через мать, через Аларика, иногда — короткими фразами за столом, адресованными в пространство, куда я, по идее, тоже входил, но без прямого обращения.

— Напоминайте Малакору, чтобы не перетруждался, — сказал он один раз, глядя в газету. — Целитель предупреждал о вреде нагрузки на растущий организм.

Я не питал иллюзий насчёт причины. Люциус вложил в меня сотни часов подготовки у учителей, годы ожиданий и тонны личного времени и сил. А получил сквиба вместо величия рода, о котором грезит, по словам матери, со школы как и большая часть родовитых магов. Вина лежала на нём, а не на мне, но люди редко умеют направлять стыд туда, откуда он на самом деле берётся. Ему было проще игнорировать "дефектного" сына, чем признать собственную ошибку.

— Отец, — сказал Аларик, отрываясь от тарелки, — я слышал выскочка Нобби что-то опять поменял в программе. Профессор Смит писал деду про новые нормативы по защите от Тёмных искусств — говорит, урезали на треть часы в пользу истории магии. Но может быть что-то ещё.

— Не уподобляйся нуворишам, сын — Люциус наконец оторвался от газеты, и в голосе прорезалось раздражение — Не повторяй моими словами каждую услышанную новость, пока не понял что скрывается под громким событием. ЗОТИ лишь профанация, кость что родам кинули, отказавшись учить вас, будущий цвет Альбиона, боевой магии. Сколько бы часов в нём не было, все будут лишними.

— Но профессор Нотт говорил, — заметил Аларик осторожно, явно не желая провоцировать отца сильнее необходимого. — Это случилось недавно. Влияние последних, мирных лет.

— Время тут не причём. Это влияние выскочки Дамблдора, — отрезал Люциус. — Кто ещё серьёзно будет продвигать эту чушь про сближение миров не боясь ответа от магов? Больше некому, либо Дамблдор, либо его подпевалы, что суть одно и то же.

Он снова уткнулся в газету, будто тема была закрыта, но я уже слышал прежде разъяснение этой позиции — не от него напрямую, а через фрагмент чужой памяти, всплывший неделей раньше, когда я разбирал обрывки прошлого Малакора в поисках практической информации о магическом мире.

* * *

Обрывок пришёл во время одной из тренировок, когда я в перерыве между подходами присел на скамью и просто позволил сознанию блуждать среди чужих воспоминаний, как делал это уже не раз за два месяца. Метод работал не всегда — иногда наружу выходило что-то бесполезное, детская обида или вкус любимого пирога, — но иногда попадались вещи, которые действительно объясняли устройство мира, в котором я оказался.

В тот раз вспомнился разговор — отец с Алариком, в кабинете, летом, задолго до злополучного ритуала. Малакор слушал из-за приоткрытой двери. Не проявил сильного интереса, но запомнил тон и общий смысл достаточно ясно, чтобы я мог его восстановить сейчас.

— Дамблдор рассуждает так, будто магический барьер — тюрьма, а не стена, — говорил отец тогда. — Он забывает, зачем эту стену строили. Не для того, чтобы прятать нас от маглов. Для того, чтобы прятать от них то, что мы сдерживаем.

Брат тогда что-то отвечал, но в памяти его ответ не сохранился.

—Современных маглов всё ещё могут уничтожить оборотни — продолжал Люциус. — А в том же Кентервильском могильнике все существа куда опаснее оборотней. В любой момент из десятков таких мест может ударить стихия, воплощение самой магии, уничтожая их города. Мы держимся внутри барьера не потому, что боимся обнаружения, а потому что снаружи с этим не справится никто. Ослабь популяцию магов, размажь её среди маглов — и через два поколения либо магический мир схлопнется, либо то, что мы сдерживали, вырвется наружу без присмотра.

Обрывок оборвался там же, где кончалось внимание девятилетнего Малакора к скучной лекции.

Взгляд партии отца имел под собой основание. Общество, изолированное веками, держало под контролем не только себя — оно держало под контролем целый пласт явлений, которые в открытом контакте с миром без магии могли обернуться катастрофой в любую сторону. Идея сближения звучала гуманно и прогрессивно, но гуманность редко считалась с практическими последствиями в подобных масштабах.

При этом та же логика служила отцу удобным прикрытием для консерватизма, который не имел отношения к безопасности вообще. Презрение к маглорождённым, зацикленность на чистоте крови, отказ признавать способного человека без правильной родословной — всё это пряталось за тем же самым аргументом про необходимость барьера, хотя барьер и предрассудки были разными вещами.

Меня высокие политезы интересуют мало, но творящаяся в этом мире дичь, не даёт с пониманием смотреть на сторону Люциуса, чья позиция удобно совпадала с его шкурными интересами. Оценивать чужую политику без достаточной информации означало гадать вслепую, а гадание вслепую всегда обходилось дороже терпеливого сбора данных.

* * *

К концу завтрака Аларик вернулся к теме, которая волновала его сильнее нормативов Министерства.

— Дедушка опять уехал куда-то на неделю, — сказал он, отодвигая тарелку. — Третий раз за два месяца. Я волнуюсь. Мама, ты знаешь куда?

— Не знаю, — ответила Серафин, и в её голосе я услышал ту же нотку надежды, что проскальзывала у неё каждый раз при упоминании деда в последнее время — Он не отчитывается передо мной.

Отец не поднял головы от газеты, но пальцы, держащие край листа, сжались чуть заметнее.

Я слушал и складывал то немногое, что успел заметить сам за эти два месяца. Бывший глава рода приезжал домой на день-два, коротко виделся с семьёй, затем исчезал снова. Иногда приходили совы с письмами, адресованными лично ему, — он забирал их сразу, не читая при других. Один раз я слышал через приоткрытую дверь кабинета голос незнакомого мужчины, обращавшегося к деду с явным почтением, — разговор оборвался, стоило мне подойти ближе.

Куда он ездил и зачем, я не знал. Спрашивать напрямую не имело смысла — старик либо не ответил бы, либо ответил уклончиво, а лишний вопрос вряд ли изменил бы его поведение.

Оставалось наблюдать и ждать. За двадцать лет я усвоил, что нетерпение редко ускоряет получение нужной информации — оно чаще выдаёт того, кто нетерпелив.

* * *

После завтрака я обычно уходил в библиотеку — не ту закрытую часть, куда допускались только взрослые члены рода, а общую, где Аларик готовился к занятиям с репетитором перед школой, а Малакор, судя по памяти, любил рассматривать книги с движущимися иллюстрациями. Что интересно чаще всего это были книги о ритуалистике, содержавшие помимо изображений красочные описания настоящей мистики, власти над вселенной что может использоваться по своей воле.

Библиотека служила ещё одной причиной, по которой знания о магическом мире возвращались ко мне быстрее, чем если бы я полагался только на случайные обрывки. Названия на корешках, карты на стенах, письма, которые приходили в дом, — всё это цепляло что-то в глубине памяти Малакора и вытягивало наружу целые пласты информации, которые я до этого не успевал запросить сознательно.

Карта на стене изображала Британию не такой, какой её знали простецы. Часть территорий отмечалась двойными границами — земли, где магический мир существовал поверх обычного, занимая те же координаты, но недоступный без ключа или прохода. Например Хогсмид — единственная полностью магическая деревня не находящаяся в магическом мире, люди без магии не были способны попасть в неё, потому что попросту не находили дороги, но способны случайно забрести в те места. Замок школы, отмеченный отдельным символом, стоял на землях, которые на Земле выглядели заброшенным холмом с руинами.

Другие метки на карте показывали места иного рода —точки входа в заповедники для существ, слишком опасных, чтобы жить рядом с людьми любого рода, зоны, которые Министерство держало под постоянным контролем не ради секретности, а ради того, чтобы содержимое не вырвалось наружу.

Мир накладывался на мир не полностью, а частично, оставляя карманы, где две реальности соприкасались через тонкую перегородку. Идея не была для меня новой в принципе — я слишком долго существовал рядом с портальной магией Стрэнджа и параллельными измерениями, чтобы удивляться самому факту. Новым было то, насколько обыденно это принималось внутри самого магического общества, будто иначе и быть не могло. Удивительные вещи вроде совиной почты, которую я наблюдал ежедневно, оказавшейся не единственным способом связи, — обрывки памяти подсказывали о каминной сети, о портключах, о более редких и дорогих методах для тех, кто мог себе позволить. Всё это работало параллельно с обычной жизнью маглов, невидимо для них и совершенно обыденно для магов.

* * *

К обеду добил последнее зелье — флакон Серафин забрала со стола сама, без объяснений, будто закрывала главу, которую не хотела обсуждать вслух.

Вечером пришёл целитель — плановый визит, последний перед долгим перерывом. Осмотрел меня коротко, кивнул сам себе.

— Организм справляется без дополнительной поддержки, — сказал он Серафин, стоявшей рядом. — Дальше — обычное восстановление. Питание, физическая активность в разумных пределах, свежий воздух. Ничего сверх того, что нужно любому растущему ребёнку.

Он ушёл, а я остался с мыслью, которая крутилась в голове ещё с той первой ночи, когда я подслушал разговор целителя с дедом из-за закрытых глаз.

Магическая медицина решала за неделю то, на что в моём прежнем мире ушли бы месяцы восстановления и хирургия с неопределённым исходом. Глубокие повреждения мозга, состояние фарша или недостаток органов — и целитель справится с этим набором проблем пробормотав несколько формул, помахав деревяшкой и залив пациента бурдой зельеваров, без единого разреза.

Быт в доме работал по такому же принципу. Огонь в каминах разгорался сам, стоило произнести слово. Еда готовилась быстрее, оставаясь при этом вкуснее той, что я помнил. Бельё стиралось и гладилось без единого прикосновения человеческих рук — домовые эльфы работали, но и там, где эльфов не было, простая бытовая магия закрывала пробел.

Противоречие било в глаза, стоило сопоставить эту сторону мира с тем, чего я краем коснулся увидев в дуэльном зале два месяца назад поведение деда. Общество, способное вылечить смертельную рану словом и жестом, продолжало жить по правилам родоплеменного строя, допускающим и одобряющим пытки родственников, инцест и даже канибализм. Практическое превосходство магии над магловским миром не переносилось на устройство самого магического общества — оно оставалось таким же архаичным, каким было веками, несмотря на все удобства, которые магия предоставляла.

Всплывающая тут и там грязь этого мира вела моё терпение к той точке, после которой моя судьба повторит ту, что была в прошлом мире. Впрочем об этом рано задумываться, не имея возможности даже защитить себя, выйдя из дома.

* * *

Мысль о сквибах пришла отдельно, через несколько дней, когда я столкнулся в коридоре с Дьюком — пожилым слугой, который заведовал хозяйством в той части дома, куда не допускались эльфы.

Дьюк двигался медленно, но уверенно, знал дом лучше любого из членов семьи, и, судя по обрывкам памяти Малакора, работал здесь ещё до рождения Люциуса.

— Доброе утро, молодой господин, — сказал он, останавливаясь и коротко кланяясь.

— Доброе, — ответил я и, повинуясь скорее любопытству, чем расчёту, спросил: — ты давно здесь?

— Больше пятидесяти лет, молодой господин.

— А раньше? До того, как пришёл сюда?

Он ответил после короткой паузы, будто оценивая, насколько уместен вопрос от девятилетнего наследника рода.

— Родился в магловской семье, молодой господин. Способностей не оказалось. Пробовал жить среди простецов лет пять, потом вернулся.

— Почему вернулся?

Он посмотрел на меня внимательнее, чем полагалось смотреть на ребёнка, задавшего простой вопрос.

— Так ведь болел я там, молодой господин. Здесь — нет.

Он поклонился снова и ушёл по своим делам, оставив меня с ответом, который стоило додумать самостоятельно.

Разрозненные факты начали складываться в целостную картину только вечером, когда я снова забрался в чужую память в поисках подтверждения. Обрывок нашёлся — короткий разговор целителя с Серафин, о другом ребёнке, дальнем родственнике-сквибе, которого семья отправила жить к родне из простецов.

Ребёнок не протянул там и трёх лет. Обычная простуда, с которой магический организм справился бы за день с помощью простейшего зелья, для его тела, привыкшего к магическому фону, обернулась осложнением, помочь с которой обычная медицина не смогла.

Связь с магией работала в обе стороны. Тело, годами существовавшее рядом с магическим фоном, — даже без собственных способностей, даже у сквиба, — получало какую-то степень защиты от обычных болезней, характерных для мира без магии. Забрать человека из этой среды означало забрать и защиту, к которой организм успел привыкнуть.

Оборотная сторона была не менее реальной. Магический фон порождал собственные болезни — те, что без магии не лечились вообще. Сквиб, оставшийся в магическом доме, рисковал столкнуться с недугом, который земной врач не сумел бы даже опознать, но и здесь же больной получал доступ к целителям, способным его вылечить.

Добавить к этому качество еды, комфорт быта, продолжительность жизни, которую магическая среда, судя по всему, удлиняла даже для тех, кто не мог колдовать сам, — и практическая причина, по которой даже сквибы редко уходили насовсем, вырисовывалась ясно. Не любовь к магическому обществу удерживала их здесь а обычный расчёт: качество и продолжительность жизни оказывались выше рядом с магией, перевешивая все социальные неудобства.

Магическое общество могло быть социально мерзким по отношению к людям вроде меня. Но магическая среда, в которой это общество существовало, объективно давала преимущество каждому, кто в ней оставался, — вне зависимости от того, заслуживал ли он этого преимущества по мнению самого общества.

Двойственность запомнилась. Не как абстрактный вывод, а как практическая информация, которая пригодится, если придётся решать, оставаться здесь или нет.

* * *

Аурелиус вернулся в четверг, под вечер, без предупреждения — просто вошёл в холл, когда я спускался к ужину, стряхивая дорожную пыль с мантии.

— Малакор, — сказал он, заметив меня на лестнице, и голос прозвучал устало, но не так резко, как в тот день в дуэльном зале два месяца назад.

— Дед.

Он окинул меня коротким взглядом — таким же, каким смотрел два месяца назад, оценивающим, не тёплым, но уже без той пустоты, что была в первый раз после ритуала.

— Ты подрос, — заметил он.

— Немного.

— Тренируешься.

Не вопрос — констатация. Я кивнул, не уточняя, откуда он знает, хотя догадаться было несложно: за домом присматривали не только домовые эльфы.

— Хорошо, — сказал он и, не давая мне спросить о поездках, добавил: — После ужина зайди ко мне в кабинет. Есть разговор.

Он ушёл наверх, оставив меня с ощущением, что ждать оставалось недолго — впервые за два месяца.

Ужин прошёл быстрее обычного. Серафин задавала мне вопросы через один, явно волнуясь о чём-то своём. Люциус молчал больше, чем всегда, изредка бросая взгляды на отца через стол — взгляды, в которых читалось напряжение человека, не знающего, что скажут о нём в его отсутствие. Аларик единственный держался спокойно, слишком занятый собственными мыслями о предстоящем годе, чтобы заметить общее напряжение.

Я поднялся в кабинет деда сразу после того, как позволили встать из-за стола.

* * *

Кабинет Аурелиуса занимал угловую комнату второго этажа — заставленную книжными шкафами, с камином, у которого уже горел огонь, и с картой, похожей на ту, что висела в библиотеке, только испещрённой пометками, которых я раньше не видел.

Дед сидел за столом, не за креслом у камина, — знак того, что разговор предстоял деловой, а не семейный.

— Садись, — сказал он, указывая на стул напротив.

Я сел. Он смотрел на меня несколько секунд, прежде чем начать, — не с раздражением, а с той сосредоточенностью, с какой оценивают задачу перед тем, как приступить к решению.

— Я не буду ходить вокруг да около, — начал он. — Ты уже достаточно наслушался разговоров взрослых, чтобы понимать: положение серьёзное. Хуже, чем ты, вероятно, себе представляешь.

— Насколько серьёзное? — спросил я прямо. Информация была тем, что мне требовалось в первую очередь, а не утешение.

— Наследник рода без магии — не наследник, — сказал Аурелиус без обиняков. — Титул и часть состояния,конечно, при определённых условиях всё ещё могут перейти тебе, но реального веса в магическом обществе у сквиба нет и не будет. Никто не примет тебя всерьёз в делах рода. Ни один приличный дом не рассмотрит тебя как партию для брака внутри своего круга. Двери, которые открылись бы тебе с твоим потенциалом, закрыты полностью.

Он говорил ровно, без сочувствия в голосе, — как докладывал бы обстановку офицер, привыкший сообщать плохие новости без прикрас. Я слушал и не находил повода спорить: всё сказанное совпадало с тем, что я успел понять сам за два месяца.

— Я знаю, — сказал я. — Целитель об этом уже говорил. Отец тоже дал понять без слов.

— Люциус, — дед произнёс это с явным раздражением, — сделал то, что сделал, и ему придётся жить с последствиями не меньше твоего. Это отдельный разговор.

Он замолчал на несколько секунд, будто взвешивая, как продолжить.

— Я не собираюсь смиряться с тем, что случилось, — сказал он наконец. — Ты понимаешь разницу между смирением и принятием факта?

— Факт — то, что есть. Смирение — отказ пытаться это изменить, — ответил я.

Старик коротко кивнул, будто ответ его удовлетворил.

— Верно. Магический канал разрушен, это подтверждённый факт, и я не собираюсь тебе врать, что его можно восстановить. Я консультировался с людьми, которые понимают в подобной магии больше меня, — три недели ездил по старым связям, проверял то, что раньше считал байками для отчаявшихся семей. Восстановления нет. Ни один известный мне метод не возвращает разрушенный канал к жизни.

Он выдержал паузу, и я почувствовал, как внутри что-то напряглось в ожидании продолжения — не страх, а собранность перед информацией, которая явно вела к чему-то ещё.

— Но я нашёл кое-что другое, — сказал Аурелиус. — Не восстановление магии. Другой путь.

— Какой?

— Ты помнишь Покров Духа?

Вопрос застал меня врасплох — не потому, что я не знал ответа, а потому что название всплыло в памяти сразу, вместе с ощущением чего-то важного, чего-то, чем мальчик занимался с дедом ещё до ритуала. Обрывок памяти отозвался смутно: тренировки на рассвете, дыхательные упражнения, дед, объясняющий что-то про концентрацию, которая не была обычным колдовством.

— Помню, — ответил я честно. — Ты меня этому учил. До ритуала.

— Учил, — подтвердил Аурелиус. — Начальную ступень, самую базовую. Ты только начинал понимать принцип, когда твой отец решил, что ускоренное развитие потенциала важнее последовательного обучения.

В его голосе прорезалась горечь, которую он не пытался скрыть.

— И вот в чём дело, внук, — продолжил он, наклоняясь чуть вперёд. — Покров Духа — не совсем магия в том смысле, в каком её понимает большинство волшебников...Твой статус сквиба серьёзен. Он реален. Но я нашёл основания полагать, что для Покрова Духа он не обязательно означает конец возможностей.

Я замер, обрабатывая сказанное.

— Почему? — спросил я. — Если магический канал разрушен, как может остаться доступной хоть какая-то магическая практика?

Аурелиус посмотрел на меня долгим взглядом, будто оценивал, насколько я готов услышать ответ полностью сейчас, а не по частям.

— Потому что Покров Духа, — сказал он медленно, — никогда не был магией канала.

Глава 4

Я не сразу нашёл, что спросить. За два месяца привык, что дед излагает часть мыслей рывками, оставляя пустоты, которые приходится заполнять самому.

— Не магией канала, — повторил я. — Тогда чем?

— Каналом пользуются, чтобы черпать и приказывать магии мира. Направить смесь магии твоей и природной в заклинание, в предмет, куда угодно. Ауры вроде Покрова духа работают по-другому. Они строятся внутри, на воле и на способности удерживать мировую магию без взаимодействия с источником и душой. Канал даёт силу для заклинания. Покров стабилизирует тебя относительно окружающей магии. Раньше эти вещи считали взаимосвязанными, потому что все, кто осваивал ауры, были волшебниками с рабочим каналом и возможности аур позволяли управлять магией лучше. Никто всерьёз не проверял, что случится, если канал исчезнет, а основа практики уже заложена.

— А если ещё что-т...

— Нет, — прервал он меня, снова демонстрируя мне иерархию внутри семьи, то, к чему я не привык будучи человеком другой культуры — Я не специалист в этой области. Но я знаю что исцелить сквиба пробует каждый первый амбициозный волшебник. И даже следов подобного нет. Путь через ауру-то не факт что сработает, внук. Его и не пробовали лишь потому что настолько долгими в развитии приёмами пренебрегают все "правильные" волшебники.

Он выделил характеристику современных магов, взращённых культурой родов и семей не без доли самокритики.

— Что значит «основа уже заложена»? — спросил я. — Я ведь и полугода не занимался этим до ритуала.

— Достаточно, чтобы воля начала взаимодействовать с окружающим миром — ответил Аурелиус. — Покров начинается не с силы, а с распознавания центра собственного Я — той точки, вокруг которой строится концентрация. Найти эту точку с нуля можно годами. Ты её уже нашёл, ещё пару месяцев назад. Это не магия в привычном смысле, и я не могу сказать тебе с уверенностью, что потеря канала должна или не должна была оборвать эту связь. Могу сказать только, что думаю на основе своих знаний и опыта. Не должна.

— Не очень понятно прозвучало — заметил я.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Верно, — сказал он. — Я не буду тебе врать удобной формулировкой. Гарантий нет. Есть основания полагать, что шанс есть, и я не собираюсь сидеть сложа руки только потому, что уверенности недостаточно. Но и дарить тебе надежду из-за хлипких догадок не хочу.

Это был честный ответ, и я оценил его больше, чем оценил бы уверенное обещание. Люди, обещающие результат без права на ошибку, обычно либо не понимают предмета, либо хотят обмануть, либо просто клинические идиоты. Дед не был ни одним из них.

— Хорошо, — сказал я. — Раз прежний метод не годится, что нужно теперь?

— Другие люди, — ответил он. — Прежде тебя учил бы обычный пользователь Покрова — человек, который сам прошёл путь как волшебник и знает практику применительно к рабочему каналу. Я справлялся с твоим обучением но такой наставник сейчас бесполезен. Он не поймёт, с чем работает, если магии нет вообще. Нужны специалисты, которые сталкивались с похожими случаями — не с потерей канала как таковой, это редкость, а с людьми, чья магия функционирует нестандартно. Такие люди существуют. Их мало, и в Британии их нет.

— А Где есть?

Он не ответил сразу, и я понял — не столько по интонации сколько по тому, что он взял паузу на раздумья перед следующей фразой, — что мы подошли к тому, ради чего он позвал меня в кабинет.

— В Индии есть школа, работающая с практиками, завязанными духовное просвещение и аскетизм, — сказал он. — Там столетиями изучают формы силы, которые европейские маги считают второстепенными, потому что у них есть палочка, и незачем искать обходные пути. В России похожая ситуация — в ледяных степях и тайге, где само время перекручено, традиция шаманских, волхвовских и родовых практик ценится больше чем нестабильная сиюминутная мощь, основанная на куске деревяшки. Оба направления близки к тому что нужно, хоть один да поможет.

— И ты с ними связался, — Утвердил я, без доли вопроса в тоне. Два месяца судорожных метаний, редкие явки домой и непреклонный огонь в глазах, что наблюдала вся семья в течении двух месяцев, говорили сами за себя.

— Связался, — подтвердил он. — Не за один разговор. Три раза за два месяца пришлось переместится зарубеж лично. Годовая выручка нашей артели осела в карманах за информацию лишь о намёках на возможность дать тебе новый путь.

— И что же нашлось?

— Первая поездка у меня была в старый анклав под Бомбеем, к человеку, с которым мой отец вёл дела сорок лет назад. Сам человек умер пять лет назад, но сын продолжает практику и помнит моё имя по переписке. Он согласился рассмотреть твой случай, не пообещав ничего, пока не увидит тебя лично. Второй раз пришлось отправится под Якутск, к людям, которые взяли обет за помощь против Гриндевальда. Там не сразу согласились разговаривать со мной. Ни золото, ни связи ни угрозы не позволяли решить этот вопрос, не заинтересуй их твой случай. Британские рода и маги в тех кругах не пользуются доверием после нескольких историй. Ну и последняя, третья поездка была к мастеру Тотемов на магической стороне Южной Америки. Но не задалось, сейчас их рода отражают набеги какого-то очередного демона, вызванного ещё Майя, до поры запечатанного.

— Зачем тратиться столько на меня? — сказал я, и это тоже не было вопросом в чистом виде. Немалая цена подобного ощущается, особенно внимание северных волхвов что на мир вокруг плюют с высокой колокольни.

Хранитель рода чуть прищурился — с интересом человека, что ждал именно правильных вопросов.

— Ты не веришь, что дело только в родственных чувствах, — сказал он.

— Поверил бы. тебе бы точно поверил. Но не после поступка Лю...отца — сказал я, тут же уходя от подзатыльника.

— Ты можешь обижаться и ненавидеть, но при людях не смей позорить род обращением к его главе и твоему отцу по имени! — впрочем, неудачной затрещиной дед и ограничился, тоже будучи не в восторге от поступка сына.

Помолчав, он коротко хмыкнул — первый раз за весь разговор что-то похожее на одобрение.

— Правильный вопрос, — сказал он. — Я отвечу прямо, потому что уважаю, когда интересуются прямо и сразу , а не оставляют невысказанным на потом. Часть причины — вина. Ритуал провёл Люциус, но остановить в семье его мог только я, если бы не экспедиция в руины фейри. Я не держал палочку в тот вечер. Но я не остановил его месяцы назад, когда заметил странную активность. Это и моя вина.

Он выдержал паузу.

— Вторая часть — практическая, — продолжил он. — И вот здесь начинается разговор, ради которого я тебя позвал.

— Слушаю.

— Целитель сказал тебе не всё, что сказал мне, — начал Аурелиус. — Диагностика показала два эффекта от неудавшегося ритуала. Первый — устойчивость к магическому воздействию. Не иммунитет — устойчивость, которая растёт с возрастом. Второй — постепенное увеличение физической силы и выносливости сверх обычного для магла или мага. Возможно, значительно сверх обычного.

— Это я слышал, — сказал я. — Проснулся в лечебнице на пару минут когда вы об этом говорили.

Он не смутился.

— Я так и подумал, — сказал он. — То что назвал целитель это ... это мелочи по сравнению с мощью настоящей магии. Устойчивость далеко не абсолютна и не спасёт от многих вещей. Изначально я думал просто назначить тебе содержание и отправить к тёте Дженевре.

— Но ты передумал.

— Я подумал дальше, — сказал он. — Есть места, где палочка и канал — не преимущество, а уязвимость.

Я молчал, ожидая продолжения. Ждать пришлось недолго.

— В магической Британии и мире вообще есть зоны, где магический фон нестабилен, — сказал дед. — Не одна, не парочка. Разного размера, разной природы и происхождения — где-то последствие титанического ритуала, пошедшего не так, как было с тобой, только в куда большем масштабе, где-то естественная аномалия, существовавшая ещё до того, как люди начали колдовать в этих местах. Следы войн фейри и вовсе до сих пор пугают сильнейших из магов. Заклинания там работают непредсказуемо. Иногда не работают вовсе. Иногда срабатывают не так, как задумано применившим их магом, и результат оказывается опаснее самой цели заклинания. Обычный волшебник в такой зоне теряет главное преимущество — контроль над собственной магией.

— А устойчивость к воздействию магии там становится полезной, — сказал я, потому что вывод напрашивался сам.

— Именно, — подтвердил Аурелиус. — Люди, работающие в таких зонах, называются егерями. Их берут не за силу заклинаний — их берут за способность действовать, когда заклинания перестают быть надёжными. Хорошая реакция, физическая подготовка, умение полагаться на тело и голову, а не на палочку. Повышенную силу и скорость, как и устойчивость к эффектам чужой магии они получают проходя улучшения у химерологов, либо отравляя организм эликсирами, что тебе будет и вовсе не нужно. Обычных волшебников там немного — работа опасная, платят хорошо, но желающих мало именно потому, что там их главное преимущество не работает так, как они привыкли.

— Сколько их вообще, — спросил я. — Егерей? Почему я о них ничего не слышал?

— Постоянно на всю Британию — меньше сотни, — отвечал он, игнорируя вторую часть вопроса, — Специализация узкая, подготовка долгая, и туда ни один глава рода не отправит даже опального бастарда. Слишком большая текучка и смертность.

— А я значит хуже бастарда?

Он не стал отрицать и не стал смягчать.

— Хочу дать тебе такую возможность, — сказал он. — После двенадцати лет, когда тело окрепнет достаточно для серьёзной подготовки, тебя начнут готовить именно к этому. Это единственный вариант тебе быть частью рода и проявить себя.

Что-то в этом ответе задело правильную часть меня — ту, что двадцать лет строила карьеру не потому, что не было выбора, а потому что умела делать конкретную работу лучше многих. Дед не предлагал мне благотворительность или кабальное служение родне, скорее нишу, где особенность, ставшая проклятием в глазах общества, превращалась в профессиональное преимущество. Но была и другая часть, та, что помнила, каково это — когда решение о твоей жизни принимают те, для кого сотни жизней лишь цифры в отчётах.

— Мне девять, — сказал я. — Ты уже расписал мне будущее на годы вперёд, ни разу не спросив, чего хочу я сам.

Аурелиус не отвёл взгляд.

— Верно, — согласился он. — Я не извиняюсь за это. У тебя было бы будущее наследника, расписанное точно так же, если бы ритуал не провалился, — с той разницей, что тогда бы никто не назвал это принуждением. Сейчас я предлагаю тебе единственный путь, который вижу реальным для сквиба с твоими особенностями. Ты можешь отказаться следовать по нему, когда придёт время выбирать всерьёз. Но подготовить тело сейчас — не то же самое, что решить твою судьбу навсегда. Подготовленное тело пригодится, чем бы ты ни занялся дальше.

Логика была здравой, и я не мог её опровергнуть, даже если не хотел с ней сразу соглашаться.

— Насколько опасна работа? — спросил я.

— Погибают, — сказал он без обиняков. — Часто и многие. Ещё больше — калечатся, в том числе разумом.

— Тогда зачем роду сквиб-инвалид через десять лет, если что-то пойдёт не так? — сказал я прямо.

— Затем же, зачем роду нужен любой его член, способный принести пользу и не позорить фамилию, — ответил Аурелиус так же прямо. — Я не буду делать вид перед тобой, что альтруизм — единственная причина. Ты уже понял, что это не так, ещё до того, как я начал объяснять.

Разговор дошёл до точки, где обе стороны признали правила без лишних слов. Мне это подходило больше, чем если бы старый волшебник продолжал играть исключительно родственную заботу.

— Что с остальной семьёй, — спросил я. — Если что-то случится со мной там. Или раньше.

Аурелиус помолчал.

— Род Колдвудов не отрекается от своих, — сказал он. — Тебя не выгонят и не отдадут на милость стервятников, что бы ни решило магическое общество насчёт сквибов. Пока я жив, никто не тронет тебя ни в этом доме, ни за его пределами.

Он произнёс это ровно, но что-то в его лице на секунду изменилось — не страх, скорее оценка чего-то за пределами комнаты, о чём он не собирался говорить вслух. Он коротко кивнул, будто отвечая собственным мыслям, и добавил тише:

— Не здесь.

Я не переспросил сразу. По тону было ясно — это не намеренная оговорка и не тема для дальнейшего разговора. Это была граница, которую дед сам себе поставил, зная то, чего пока не знал я.

— А после? — сказал я всё же, потому что информация была важнее вежливости.

— Тогда решать будет глава рода, — ответил он прямо. — Я не даю обещаний, которые не смогу выполнить из могилы. Люциус — твой отец. Он тебя не выгонит, потому что публичное отречение от сына стоит роду больше, чем содержание сквиба. Но защищать тебя так, как защищаю я сейчас, он не станет. Слишком самолюбив, след своей ошибки будет выводить его из себя.

Честный ответ, без утешения. Я предпочитал такие ответы утешительным.

— Даже с защитой рода твоё положение в обществе останется тяжёлым, — продолжил Аурелиус, будто предупреждая следующий вопрос заранее. — Ты потерял статус наследника. Ты будешь сталкиваться с презрением — не всегда открытым, пусть в мелочах но постоянно: кто с тобой разговаривает первым, как обслужат в таверне и так далее. Магический мир построен вокруг магии, и ты в него вписываешься хуже любого маглорождённого. С этим тебе придётся научиться жить, и я не могу научить тебя этому сам — я всю жизнь был волшебником, и моё понимание жизни сквиба ограничено наблюдением со стороны.

Дед, не оборачиваясь, повысил голос: — Хокинс.

Дверь кабинета, которую я считал плотно закрытой, открылась почти сразу — слишком быстро для человека, ждавшего где-то далеко по коридору. Значит, стоял рядом всё время разговора.

Вошедший мужчина был среднего роста, крепкого сложения, с коротко стриженными седеющими волосами и лицом, на котором читались годы работы на свежем воздухе, а не бытие книжного червя. Одет просто — плотная куртка, удобные сапоги, ничего от той мантии, что носили в этом доме члены семьи. На левом предплечье, там, где рукав чуть задрался при движении, виднелся старый шрам, слишком ровный для случайной раны.

— Молодой господин, — сказал он, коротко кивнув мне, без излишнего поклона, каким кланялся Хоббс. Кивок был вежливым, но не подобострастным.

— Малакор, это Гарет Хокинс, — сказал Аурелиус. — Сквиб, как и ты. Пятьдесят три года, из которых больше сорока прожил в магическом мире, зарабатывая на жизнь без единого заклинания. Работал охраной у трёх разных родов, включая один во Франции, где условия для сквибов не мягче наших. С этого дня он будет с тобой — присматривать, учить, при необходимости защищать. Не нянька. Человек, который знает, как выжить в этом мире без магии, и способен передать это знание тебе.

Я посмотрел на Хокинса внимательнее, чем позволяли приличия. Он выдержал взгляд спокойно, без раздражения и без желания понравиться — так смотрит полноценный взрослый человек, привыкший, что его оценивают, и не считающий это оскорблением.

— Как вы выживали среди волшебников сорок лет, — спросил я прямо, — если презрение к сквибам на грани ненависти — часть здешнего воспитания?

— Выживал так же, как выживает любой, кто этого хочет — ответил сквиб. Голос у него был низкий, ровный, без аристократического выговора, каким говорили в этом доме. — Волшебники презирают сквибов в теории охотнее, чем на практике, молодой господин. Когда дело доходит до охраны собственной шкуры, они быстро забывают о презрении и вспоминают, что человек с ножом и хорошей реакцией не нуждается в палочке, чтобы перерезать глотку тому, кто подобрался слишком близко.

Ответ был прямым и не пытался мне понравиться. Мне это подходило больше, чем вежливая уклончивость.

— Почему согласились работать на Колдвудов? — спросил я.

— Деньги, — сказал он без колебаний. — И условие, о котором я договорился отдельно: обучать вас настоящим вещам, а не изображать заботу для отчёта хозяину дома. Ваш дед на это согласился, что говорит о нём больше, чем любые его слова.

Аурелиус чуть скривил губы — не обидевшись, скорее признавая точность формулировки.

— Что вы умеете, — продолжил я. — Кроме ножа.

— Рукопашный бой без магии — достаточно, чтобы уложить обычного мага, если подобраться вплотную прежде, чем он успеет применить заклинание. Обращение с оружием, которое не требует палочки. Понимание, как читать магическую угрозу со стороны — не через собственное восприятие магии, которого у меня нет, а через опыт: движение противника перед заклинанием, характерные звуки, запахи некоторых зелий и эффекты иных магических вещей. Знание, где сквибу можно появляться в этом обществе, а где нельзя, и как разговаривать с волшебником, который считает себя выше вас, не теряя достоинства и не провоцируя лишний конфликт.

Он перечислял это без похвальбы, тем же ровным тоном, каким назвал бы список инструментов в ящике.

— Что вы можете дать лично мне, — спросил я, — кроме общего знания о сквибах?

Хоскинс на секунду задержал взгляд, будто оценивая, насколько честный ответ я готов услышать.

— Судя по тому, что мне сказали о вашем состоянии, молодой господин, вы получите тело, устойчивое к магии, сильнее обычного человеческого, и потенциально серьёзную физическую силу через несколько лет. Это не делает вас сквибом вроде меня. Я могу научить вас выживать в этом мире так, как выживал сам, но ваши возможности пойдут дальше, чем мои когда-либо заходили. Моя задача — не сделать из вас копию себя. Моя задача — довести вас живым и понимающим правила до того момента, когда ваши собственные особенности начнут работать на вас, а не против.

Это был ответ человека, понимавшего разницу между собственной ролью и амбициями подопечного, — и он не пытался преувеличить ни то, ни другое.

Аурелиус слушал молча, не вмешиваясь, будто нарочно давая нам договорить без своего участия.

— Значит, план на жизнь у меня пока такой, — сказал я, обращаясь уже к деду, когда все нужные вопросы к Хоскинсу были заданы. — Специалисты из Индии и России проверяют, можно ли продолжить Покров Духа. Хоскинс учит меня жить и выживать без магии. И через три года начинается подготовка к работе, где магия не работает нормально ни у кого.

— Верно, — сказал Аурелиус. — Два направления идут параллельно, не мешая друг другу. Если Покров получится продолжить — хорошо, это даст тебе то, чего не будет у обычного сквиба. Если нет — устойчивость и физическая подготовка всё равно останутся преимуществом там, где ты будешь работать. Ты не остаёшься без пути только потому, что магия тебе больше не служит напрямую.

Я откинулся на спинку стула — насколько позволяла ещё непривычная детская спина — и позволил себе на секунду оценить всё сказанное целиком, а не по отдельным частям.

Магию мне не вернули. Положение в обществе оставалось тяжёлым, и никакая забота деда не отменяла того, что для большинства волшебников я так и останусь бесполезным сквибом до конца жизни. Будущее уже начали планировать без меня, и часть этого будущего означала работу, на которой люди погибали.

Но у меня было тело, способное со временем стать чем-то большим, чем позволял статус сквиба. Была редкая практика, которую не списали окончательно. Был человек, готовый вложить деньги, связи и годы усилий не из чистого сострадания, а потому что видел во мне реальную ценность, — а это внушало больше доверия, чем сострадание само по себе. И теперь рядом появился ещё один человек, знавший на собственной шкуре, как в этом мире живёт тот, у кого нет магии, но есть желание не быть беспомощным.

Двадцать лет я строил себя без магии и прочих врождённых преимуществ в другом мире. Здесь предстояло делать то же самое — только начиная с тела девятилетнего ребёнка и с знания, что путь, который мне предлагают, уже размечен на годы вперёд чужими интересами.

Это не было решением всех проблем. Это было первым понятным направлением с того момента, как я открыл глаза в чужом теле.

— С чего начнём, — спросил я.

Хоскинс чуть заметно улыбнулся — впервые за весь разговор, коротко и без тепла, но без враждебности тоже.

— С того, что вы, молодой господин, вряд ли предполагали: мы пойдём по магазинам — сказал он. — Выходим завтра, с рассветом.

Глава 5

Хокинс постучал в дверь, когда снаружи только-только начинало сереть небо. Ждать он не собирался — вошёл сразу, коротко глянул на меня, ещё сидящего на кровати, и кивнул на одежду, разложенную на стуле с вечера.

— У нас час до открытия. Одевайтесь. Выйти нужно через ход к Литл—Хенингу, идти не мало.

— А пойти через главный ход нельзя ?

— Можно. Но там прибыли на аудиенцию вассалы из родов Герберт и Паксли. Их подчинённые заполонили питейные и мастерские. Господин Аурелиус отдельно попросил ограничить вас в контактах с ними, официально вы, молодой господин, подхватили хворь.

Ожидаемо, презрение к сквибам среди магов Англии, помимо общей атмосферы в доме, помогли понять книги. Лишний раз подставлять семью под падальщиков и провокаторов не стоило.

—А почему мы вообще должны куда-то идти? В поместье два камина.— Отыгрывать типичного маленького чистокровного нужно в вот таких мелочах. Тихушники на службе смогли донести нелёгкую науку лицедейства со скрипом. Но смогли.

—Камины — не безопасное средство, после нескольких инцидентов, камины глушат в случае собраний или кровной войны.

Он толкнул дверь и первым вышел наружу.

Так как идти в условно принадлежащий нашей семье посёлок, Дейброк, мы не могли, до следующего ближайшего поселения, откуда можно было добраться каминной сетью до подходящего места, шли пешком. Хокинс задал темп чуть выше того, к которому я привык на утренних пробежках, и не сбавлял его, даже когда дыхание у меня сбилось на середине пути.

— Если не тянете, скажите.

Я промолчал и запыхтел ещё сильнее.

Хокинс ничего не ответил и продолжил идти.

Под аккомпонемент моего надсадного хрипа, вдоль местами хлюпающей просёлочной дороги путь показался много длиннее чем был. Тем не менее ныть или сдаваться было не в моих принципах. Роль хилого мальчонки одно, но репутация плаксы могла подкосить то единственное что держало меня в доме Колдвудов — отношения с Дедом.

Лавки, куда он меня привёл, не были похожи на витрины из воспоминаний Малакора о Косом переулке — ни мантий, ни котлов, ни зазывных вывесок. Один магазин торговал обувью и снаряжением для тех, кто работает руками, а не палочкой. Второй — зачарованной утварью, инвентарём и простым железом. Хокинс выбирал вещи быстро, не советуясь со мной насчёт цвета или вида, смотрел только подходит ли размер и способен ли я свободно двигаться в обновке.

— Красиво — не значит удобно, — сказал он, когда я специально задержал взгляд на паре сапог с блестящей пряжкой вместо простых, которые он уже отложил. — В поле красота стоит вам лишнего веса и стёртых ног. Берём то, что молчит и держится.

Простейшие пояснения от "взрослых" раздражали первые недели, лишь дед после пары коротких встреч изменил поведение, обращаясь почти на равных. Хокинса подвести к этой мысли нужно аккуратно, не выпадая из образа малолетнего белоручки, но и без внешнего бахвальства своей "взрослостью" . Всё же знал об этом мире я куда меньше чем тот же брат или его сверстники.

Купили в итоге простые сапоги, перчатки из плотной кожи, нож в ножнах и компас без чар и рун — обычный, механический. Удивился я неслабо — всё же маги, даже самые захудалые, могли часами вести беседы о том как противно всё магловское. А тут компас, вещь, что даже с зачарованием обывателю-магу может пригодится считанные разы за всю долгую жизнь.

— Почему этот?

— Магический сбоит там , где будет проходить часть наших занятий.

— А этот?

— Этот либо работает, либо ломается. Второе я замечу сразу, а магический компас в зоне с нестабильным фоном ещё и может обманывать. Механика врать не будет и прослужит там несколько дольше. Разговор о компасе показал что романтике егерей меня будут учить раньше отправки в подготовительный лагерь для этих смертников.

К обеду мы вернулись в поместье, где тем же вечером Хокинс разложил купленное у меня в комнате и коротко рассказал, для чего каждая вещь, списком, без лишних слов. На этом первый день с наставником закончился.

Дальше пошли недели, и они были похожи одна на другую, но с каждой добавлялось что-то новое.

Утро начиналось с бега и упражнений во дворе — то же самое, что и раньше, только с каждым разом лучше, а количество повторов постепенно росло. Хокинс наблюдал за этим со стороны первую неделю, потом начал вмешиваться напрямую: поправлял стойку, показывал, как падать без лишней травмы, учил держать нож так, чтобы не резать самого себя при первом же неловком движении. На удивление он был не так уж плох, но раздражал постоянным присмотром, из-за чего тренироваться так , как умел, с полной отдачей не получалось. Не мог малец, тем более маг знать о биомеханике движений, подборе нагрузки под разные задачи и прочее.

После завтрака обычно приходило время для другого — того, что дед называл «расширением кругозора», а сам Хокинс называл проще: «чтобы не сдохнуть по глупости там, где магии слишком много или слишком мало».

Библиотека давала теорию. Хокинс давал практику.

В один из таких дней он привёл меня в оранжерею — ту самую, где, судя по обрывку памяти Малакора, дед нередко показывал внуку те или иные опасности местной флоры. Сейчас там работал садовник, но Хокинс отвёл меня в дальний угол, к растению с широкими тёмными листьями, которое я раньше не замечал.

— Не трогайте голыми руками, — сказал он, прежде чем я успел протянуть руку из чистого любопытства. — Сок жжётся хуже крапивы, а если попадёт в глаза — сутки будете видеть мир сквозь пелену.

— Что это?

— Шип огнекраба. В книгах его опишут красивее, чем оно того стоит. На деле — хищник от мира растений, который развели ради зелий и с тех пор не могут вывести из половины оранжерей Британии. — Он натянул перчатку и осторожно раздвинул листья, показывая шипы у основания стебля. — Запомните запах. Слабый, кисловатый, похож на прокисшее вино. Если почувствуете такой в лесу или на болоте — не подходите ближе, пока не увидите источник.

Я запомнил. Не потому что запах впечатлил, а потому что Хокинс произнёс это тем же тоном, каким объяснял, как держать нож, — как то, что действительно может спасти жизнь, а не как факт для общего развития.

В другой раз он показал мне гнёзда докси под старой обшивкой в подвале — мелких, злобных на вид существ с блестящими крылышками, — и объяснил, что их укус ядовит если укусы исчисляются десятками, что обычно и бывает в случае этих стайных вредителей.Заметив нахмуренные брови, поспешил успокоить, сказав что противоядие есть в любой домашней аптечке уважающего себя мага.

— Опасность не в укусе, — сказал он. — Опасность в том, что вы не заметите гнездо, пока они не кинутся всем скопом. Прежде чем разбирать старую мебель или чистить чердак — смотрите в щели. Всегда.

Библиотечные книги про магических тварей я читал вечерами, уже без Хокинса, — иллюстрации двигались, существа шевелились на страницах, и часть информации оседала в памяти сама, без усилий. Но именно те факты, что показал Хокинс лично, запоминались крепче книжных описаний. Разница была простой: книга рассказывала, что существо опасно. Хокинс показывал, где оно прячется и как его не спровоцировать. Сам же я делал выводы по возможности их устранить. Всё же старые привычки не отпускали даже в ином мире.

Постепенно кругозор действительно расширялся — не как список фактов, а как чувство местности, которое я начинал строить заново, теперь уже с поправкой на то, что часть здешней «местности» умела кусаться, жалить и расти сама по себе.

* * *

Попытки с Покровом Духа шли параллельно, и здесь прогресса было куда меньше.

Каждое утро, после разминки и перед завтраком, я находил четверть часа для того, чтобы сесть в тихом углу двора и попробовать снова найти ту точку концентрации воли, о которой говорил дед, — центр, вокруг которого, по его словам, строилась вся практика.

Получалось через раз, и то не до конца.

В первую неделю я вообще не понимал, что именно должен искать. Дед объяснил принцип, когда-то услышанный, но не смог объяснить ощущение — просто потому, что сам никогда не пробовал искать его без рабочего канала. Я закрывал глаза, дышал ровно, пытался вспомнить хоть что-то из обрывков памяти Малакора о занятиях с дедом до ритуала, — и находил только смутное чувство направления, будто где-то внутри существовала дверь, а я не знал, в какую сторону она открывается.

К середине месяца что-то начало проступать на задворках сознания. Не результат — ощущение процесса. В отдельные моменты, обычно ближе к концу дыхательного упражнения, появлялось короткое чувство сосредоточенности, не похожее ни на что, что я знал раньше, — будто внимание собиралось не только в одной точке но она же была и всем моим телом сразу. Вряд ли даже в Камар-тадже могли нормально объяснить подобные ощущения. Стрэндж не был похож на просветлённого.

Каждый раз в этот момент что-то обрывалось, словно кто-то мягко закрывал дверь, которую я только-только начал приоткрывать. Ощущение уходило, оставляя после себя лёгкую тупую боль в затылке и чувство, что я упустил что-то важное в шаге от цели.

Я не злился на это. Годы опыта научили меня не тратить силы на раздражение из-за того, чего пока не понимаешь. Я фиксировал каждую попытку так же, как фиксировал бы результат тренировки: получилось найти точку — да или нет, удержал дольше предыдущего раза — да или нет, появилось что-то новое в ощущении — да или нет.

В прежней, взрослой жизни Покров Духа мне бы не понадобился. Я прожил без него двадцать лет, решая проблемы телом, головой и тем, что было под рукой, и справлялся неплохо. Не было ощущения, что без этой способности я был неполным. Но раз возможность разобраться в ней появилась — отказываться от неё не было смысла. Лишний инструмент не мешает работе, даже если привычки говорят обратное. лучше изменить привычки, чем игнорировать возможности.

К концу месяца я умел удерживать состояние на несколько секунд дольше, чем в начале. Этого было мало для чего-либо практического. Но было достаточно, чтобы понимать: путь существует, просто пока недоступен разуму, что едва ли может поверить в мистику.

* * *

Дед вернулся в конце месяца не один.

Я услышал шум в холле раньше, чем увидел его, — голоса, чужой акцент, скрип половиц под непривычной поступью. Спустился вниз и застал сцену, к которой не был готов, хотя формально знал, что она случится.

В холле стояли трое.

Дед — в дорожной мантии, с усталым, но собранным лицом человека, добравшегося наконец до цели после долгих поисков. Глаза его горели надеждой и упрямостью. Рядом с ним — мужчина в светлой одежде без единой складки, несмотря на дорогу, с гладко выбритым лицом и спокойным, почти неподвижным выражением. Третий держался чуть в стороне — плотный, седеющий, в тёмной меховой безрукавке поверх простой рубахи, с лицом, обветренным так, будто он всю жизнь провёл не в помещениях, а на открытом воздухе в холодном климате.

— Малакор, — сказал дед, заметив меня на лестнице. — Это мастер Кашьяп. А это мой знакомый, Ерофей.

Кашьяп коротко склонил голову — вежливо, без избыточности. Ерофей просто посмотрел на меня оценивающим взглядом, чьё значение я не мог расшифровать не смотря на весь свой опыт.

Между собой они поздоровались тоже коротко. Кашьяп произнёс что-то формальное, Ерофей ответил столь же коротко, с лёгким кивком, — и на этом обмен любезностями закончился. Ни один из них не сделал шага навстречу другому. Ни один не задал вопросов о собеседнике.

Я наблюдал за этим со стороны и видел то, что не бросилось бы в глаза человеку, не привыкшему читать людей в комнате, полной оружия и напряжения. Оба держали дистанцию, будто отмеряли её заранее. Оба следили за собеседником периферийным зрением, продолжая разговаривать с дедом. Ни намёка на открытый спор — и ни намёка на доверие.

Так ведут себя специалисты, которых свели вместе ради одной задачи и которые прекрасно понимают: работать придётся, конкурировать возможно тоже, а вот дружить — нет.

Дед, кажется, тоже это заметил, но не стал сглаживать. Просто повёл всех троих — включая меня — в малую гостиную, где обычно принимали не самых близких гостей, и оставил разбираться самим.

* * *

Первым со мной работал Кашьяп.

Он не начал с вопросов о моём самочувствии или о ритуале — попросил только, чтобы я сел напротив него на пол, скрестив ноги, и подождал.

Минуты две он просто смотрел на меня. Не оценивающе, как Ерофей в холле, а скорее внимательно, будто читал что-то, видимое только ему.

— Дыши ровно, — сказал он наконец, тихим, ровным голосом, почти без акцента. — Не старайся показать мне результат. Мне нужно то, что есть, а не то, что ты хочешь мне показать.

Я послушался. Он протянул руку и на секунду коснулся моего запястья двумя пальцами — не проверяя пульс в привычном смысле, а будто нащупывая что-то под кожей. Потом убрал руку и снова замолчал.

— Твой дед рассказал мне про твою ситуацию, — сказал он через минуту. — Я вижу след прежней практики. Не наша, но похожа.

— Значит, возможность есть? — сказал я. Не вопрос — попытка получить прямой ответ.

Кашьяп чуть склонил голову набок.

— Возможно многое, — ответил он. — Вопрос не в возможности. Вопрос в том, сколько времени и правильной работы это потребует, и готов ли ты платить эту цену. Я не даю заключений после одного разговора. Меня учили иначе.

Он объяснил это без раздражения, ровным тоном, каким говорил всё остальное. Человек, который спешит с диагнозом, обычно либо не уважает предмет, либо не уважает пациента.

Следующие шесть дней прошли в занятиях с ним каждое утро, до тренировок с Хокинсом. Кашьяп учил дыханию, которое отличалось от того, что показывал дед, — медленнее, с долгими задержками, требующими куда большей выносливости лёгких, чем у меня была. Он поправлял осанку, следил за положением рук, иногда просто садился напротив и снова смотрел, не говоря ни слова.

Прогресса за эту неделю было немного, и он не скрывал этого.

— Тело мешает, — сказал он на пятый день, без осуждения, просто как наблюдение. — Оно ещё растёт, оно ещё восстанавливается после того, что с ним сделали. Практика, которой я учу, требует стабильности, которой у тебя пока нет.

— Значит, не подходит, — сказал я прямо.

— Значит, потребует больше времени, чем я рассчитывал, — поправил он. — Это не одно и то же.

На шестой день он объявил, что закончил предварительную оценку, и попросил у деда разговора наедине. О чём они говорили, я не слышал, но вышел Кашьяп из кабинета с тем же спокойным лицом, с каким приехал.

Меня он нашёл во дворе, где я как раз заканчивал утреннюю пробежку.

— Я подожду, — сказал он, без предисловий. — Твой дед привёз ещё одного специалиста из другой традиции. Я слышал о людях его школы. Другой подход, другие основы. Работать с тобой параллельно двумя разными методами сейчас — плохая идея. Тело ещё не научилось отличать одну практику от другой, и в итоге я собью то немногое, что уже есть, не давая закрепиться ничему.

— Вы не доверяете его методу, — сказал я, наблюдая за его лицом.

— Я не знаю его метода настолько, чтобы доверять или не доверять, — ответил Кашьяп ровно. — Я знаю только, что смешивать традиции без понимания обеих — риск, который не стоит того. Пусть он попробует первым. Если его подход сработает — хорошо, я вернусь позже с тем, что дополнит результат. Если нет — вернусь со своим.

Это было холодно, профессионально и совершенно не похоже на попытку понравиться ни мне, ни деду. Я не почувствовал в его словах ни малейшего презрения к Ерофею — только осторожность человека, который слишком уважает собственное ремесло, чтобы рисковать чужой работой без необходимости. А ещё мастер перешёл на разговор на равных практически сразу, будто в Индии каждый первый ребёнок способен вести диалог с человеком в полтора десятка лет старше, чем приятно удивил и заинтересовал.

Через час он уехал, оставив после себя ощущение незаконченного разговора, а не отказа.

* * *

Ерофей заступил на моё изучение на следующий же день, и делал это иначе с первой минуты.

Он не спрашивал меня сесть напротив. Просто обошёл вокруг, один раз, медленно, будто осматривал не человека, а место, где что-то произошло. Потом остановился и заговорил — прямо, без вступлений, с говором, в котором слышался чужой язык под английскими словами.

— Работу с телом индус правил, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Хорошо. Плохого не заложил. Но это его дорога, не твоя.

— А моя какая? — спросил я.

Он не ответил сразу. Достал из кармана меховой безрукавки небольшой глиняный сосуд, зажёг в нём что-то, что задымилось густым, травяным запахом, и поставил на пол между нами.

— Сядь, — сказал он. — Не как учил Кшьяп. Как удобно.

Я сел, как получилось, — не скрестив ноги идеально ровно, просто устойчиво. Ерофей одобрительно хмыкнул, будто это уже что-то ему сказало.

Следующие полчаса он не задавал вопросов. Разглядывал меня через дым, иногда что-то бормотал себе под нос на языке, которого я не знал, один раз коснулся моего лба ладонью — не палочкой, не заклинанием, просто рукой, — и подержал так несколько секунд.

— Канал у тебя мёртвый, — сказал он наконец. — Это правда, что дед говорил. Мёртвый совсем, не спит и не заперт. Мёртвый. Но он есть.

Он произнёс это без сочувствия, но и без пренебрежения — просто как факт, который проверил лично и подтвердил.

— Но связь с миром не как у рождённых сквибами, жива — продолжил он. — Она есть. Тихая, будто оглохшая, но есть. Это не то же самое, что канал. Канал — труба, по которой ты силу зовёшь и пускаешь. Связь — то, что тебя с миром держит, даже без трубы.

Он произнёс это медленно, подбирая слова, и я не торопил его — по опыту знал, что человек, который тщательно формулирует мысль на чужом языке, обычно старается быть точным, а не красивым.

— Мои практики этого касаются, — сказал он. — Не силу тянуть. Себя в мире держать правильно. Тебе подходит. Индусу бы сказал — нет, подожди годы. Тебе скажу — попробуем сейчас.

Это был первый прямой, недвусмысленный вывод за весь месяц ожидания, и я почувствовал, как что-то внутри собралось внимательнее, готовясь слушать дальше.

— С чего начнём? — спросил я.

— Не с силы, — сказал он. — С малого. С того, что каждому нужно, у кого магии нет, а глаза чужие на тебе есть часто.

Он объяснил суть без лишних слов, коротко и по делу, как объяснял бы задачу, а не философию.

Смысл сводился к простому: научиться чувствовать, когда на тебя направлено чужое внимание, — не взгляд в буквальном смысле, а нечто более тонкое, то, что чувствует любой человек, когда его пристально разглядывают из-за спины. Затем, в точке, где это внимание касается собственной ауры, не сопротивляться ему напрямую, а рассеять поток, пропустить его мимо себя, будто обернув вокруг тела, а не преграждая путь.

— Это не невидимость, — уточнил Ерофей, заметив, как я нахмурился, пытаясь понять. — Не мысли читать, не разум чужой ломать. Просто внимание — мимо. Как вода вокруг камня, если камень гладкий. Если камень острый — вода бьётся, шум идёт. Гладкий — вода идёт дальше, шума нет.

Сравнение было простым, но рабочим, и я не стал искать в нём метафорических красот — просто запомнил принцип.

— Для этого нужен транс, — сказал он. — Не сон. Не потеря себя. Особое состояние, где чувствуешь мир с ненужной обычно точностью. Я помогу войти. Дальше — сам.

Он снова зажёг дым в сосуде, добавил в него что-то ещё, и запах сменился — стал резче, глубже, с нотками, которые я не мог опознать. Голос его понизился, стал ровным, почти монотонным, — не заклинание в привычном смысле, а что-то среднее между песней и счётом, повторяющееся раз за разом с небольшими вариациями.

Я закрыл глаза, следуя его указанию, и попытался дышать так, как он показал в начале — медленно, но иначе, чем учил Кашьяп, без долгих задержек, а с постоянным, почти незаметным потоком воздуха.

Прошло время — сколько именно, я не мог сказать, — и постепенно голос Ерофея перестал восприниматься как звук снаружи. Он будто растворился в общем фоне, оставив только ощущение направления, в котором нужно двигаться вниманием.

Я почувствовал его взгляд.

Не увидел — почувствовал, как прикосновение, лёгкое давление, направленное прямо в грудь, будто кто-то положил ладонь на кожу, не касаясь её физически. Раньше я не замечал ничего подобного, хотя, наверное, это ощущение существовало всегда, просто терялось среди прочих сигналов, которые тело не умело отделять от шума.

Сейчас оно было чётким. Единственным.

Я нашёл точку, где это давление касалось меня, — не образно, а буквально, как нашёл бы точку удара на теле, если бы кто-то толкнул меня в грудь. И вместо того чтобы напрячься, оттолкнуть, закрыться от неё, как сделал бы любой человек, привыкший обороняться, я попробовал сделать то, что описал Ерофей.

Пропустить мимо. Обернуть вокруг.

Что-то сдвинулось.

Не в комнате — во мне. Ощущение чужого внимания не исчезло, но перестало давить в одну точку. Растеклось, будто действительно обогнуло меня, прошло дальше, оставив после себя странное чувство лёгкости в том месте, где секунду назад было давление.

И в этот же момент случилось то, чего я не ждал именно сейчас.

Что-то внутри открылось — не резко, не со взрывом ощущений, а так, как открывается дверь, которую долго и осторожно толкали, пока она наконец не поддалась.

Я почувствовал Покров Духа впервые за месяц целиком, не обрывком, не мимолётным касанием.

Это было не похоже ни на что из того, что я представлял себе по объяснениям деда. Не сила, текущая откуда-то извне. Не оболочка, которую можно надеть или снять. Оно ощущалось одновременно как то, что окружает меня, и как то, чем я являюсь изнутри, — настолько плотно связанное с самим собой, что я не мог найти границу между «я» и «Покров», сколько бы ни пытался её нащупать.

Ощущение держалось секунду, две, три — я не считал, потому что считать в этот момент означало отвлечься, а отвлечься означало снова потерять то, что наконец нашлось.

Одновременно с этим пришло ещё кое-что, менее понятное.

Покров будто отзывался на что-то вокруг — не на голос Ерофея, не на дым в сосуде, а на саму магию комнаты, дома, земли под фундаментом. Не как канал, тянущий силу извне, а как нечто, находящееся в постоянном, тихом взаимодействии с фоном, который я раньше вовсе не замечал, потому что у меня никогда не было органа чувств, способного его различить.

Я попытался понять природу этого взаимодействия и не смог. Ощущение было слишком новым, слишком быстрым, чтобы разложить его на составляющие прямо сейчас. Появлялись только обрывки предположений — что Покров не берёт из этого фона силу напрямую, что связь скорее похожа на слушание, чем на потребление, — но ни одно из предположений не имело под собой достаточно опыта, чтобы считаться выводом.

Ерофей замолчал.

Я открыл глаза.

Он смотрел на меня внимательно, без прежней проверяющей отстранённости, — с тем выражением, какое бывает у человека, увидевшего результат, которого он ожидал, но не был до конца в нём уверен.

— Получилось, — сказал он не как вопрос.

— Получилось, — подтвердил я.

Договорить я не успел.

Боль пришла резко, без предупреждения, — не там, где ожидаешь головную боль после напряжения, а глубже, будто что-то внутри черепа сжалось разом со всех сторон. Свет в комнате показался слишком ярким, звуки — слишком острыми, и на секунду я не смог понять, где заканчивается физическая боль и начинается что-то ещё, связанное с самим ощущением Покрова, которое так же резко схлопнулось, оставив после себя пустоту там, где секунду назад было чувство полноты.

— Мигрень, — сказал Ерофей, не удивившись. — Первый раз всегда так. Тело не привыкло держать это состояние. Голова платит за то, что тело ещё не умеет.

Он не предложил лекарства сразу — просто помог мне лечь на бок прямо там, на полу, подложив под голову свёрнутую ткань, и сказал что-то деду, вошедшему в комнату почти сразу после того, как боль накрыла меня полностью.

Дальнейшее я помнил урывками — голоса, движение, прохладную ткань на лбу, приглушённый свет.

Глава 6

За следующие месяцы я начал привыкать к новой жизни настолько, насколько вообще мог привыкнуть человек, оказавшийся в теле девятилетнего ребёнка. Покров раскрывал новые возможности, отдавая их нехотя, словно я вырывал добычу у голодного зверя. Тело постепенно переставало быть главным ограничением, всё ближе и ближе подбираясь к тому инструменту что я выковал из прошлого на той, другой Земле. Хокинс всё чаще выводил меня из дома, сначала просто показывая окрестности а потом и полноценно водил в злачные места магической Англии, или как было принято у потомственных магов, Альбиона. Он заставлял запоминать дороги, интересных и не очень людей и места. В одних сквибу было лучше не задерживаться и появляться инкогнито, в иных наоборот, иного слабого мага, обитатели дна растерзали бы не ради денег, а ради мести за собственную сломанную судьбу и "ужасную" несправедливость.

Именно во время этих выездов я начал замечать то, что сначала считал обычным фоном.

В Дейброке у некоторых трактиров постоянно крутились одни и те же люди. Оборванные мантии, дешёвая обувь, старые палочки и привычка смотреть не на витрины, а на карманы прохожих. Они не были серьёзной организованной силой что занимается действительно мерзкими вещами. Скорее обычная местная шпана, которая поняла, что несколько взрослых мужчин с палочками способны заставить владельца лавки платить за спокойствие. До своей смерти, после первых лет вендетты, мы с Мари, подуспокоившись, перестали таких трогать, если те не вели дел с более замазанными мразями.

Один из магов-рекетиров регулярно ходил по небольшим магазинам и собирал деньги за «защиту» не слишком-то таясь. Второй промышлял грабежами. Третий, судя по разговорам, несколько раз избивал людей, которые отказались платить или попытались обратиться за помощью. Но, на удивление, ничего кроме простеньких проклятий, не вылетало с его палочки, чаше он решал проблемы только кулаками, что по меркам этого мира, было на уровне звонков от коллекторов, что просто требовали вернуть долги, не прибегая к насилию.

Я не стал делать выводы только по слухам. Наблюдал. Хокинс однажды остановился у лавки, чтобы поговорить с хозяином, а я остался ждать снаружи. Через несколько минут те самые трое появились в конце улицы. Один вошёл внутрь. Хозяин достал деньги ещё до того, как тот успел что-либо сказать. Когда они ушли, я спросил, не забыв добавить в интонацию и мимику идеалистичных черт Малакора :

— Почему он им платит?

Хокинс пожал плечами.

— Потому что не хочет проблем. Он не выглядел замученным и столь уж недовольным, видимо эти паразиты отпугивают более наглых.

— А авроры?

— Какие авроры? — Его голос наполнился ехидностью, — Они охраняют министерство и покой "правильных" граждан

Я посмотрел на него, посмурнев. Даже играть не пришлось, продажных копов я ненавидел куда сильнее обычных бандитов, ведь именно их "работа" не дала нам с Мари сразу вычислить покойников, лишивших нашу семью будущего.

— Министерство вообще не думает о лавках и мастерских?

— Министерство не будет заниматься шайкой идиотов, вымогающих пару галлеонов у лавочника. Особенно если тот сам не хочет голосить на всю округу о вымогательстве.

Ответ был понятен. Я запомнил его. Не потому, что решил немедленно что-то сделать. Просто привычка оставалась привычкой , и менять в своём отношении к миру глобально я ничего не желал, лишь с трудом заставляя откинуть мысли о чистке клоаки под названием "Альбион" до времён когда действительно смогу что-то сделать.

Следующие несколько недель я наблюдал за ними при каждом удобном случае. Выяснил, где они собираются, с кем общаются, проверил на предмет "крыши" от более сильной группировки и в какое время они расходятся по домам. В этом неслабо помогал прогрессирующий отвод глаз как я решил назвать эту технику Русского, пусть тот и протестовал против такой трактовки. Так что как раз обратив внимание на дома, куда рассасывались бандиты на выходные, я смог найти, скорее подозревая чем увидев, бледную тень от нити, ведущей к более серьёзному вызову.

Простое наблюдение не дало ничего особенного. Именно поэтому они меня и заинтересовали.

В прежней жизни я слишком часто видел, как крупные дела начинались с людей, которых окружающие не считали серьёзной угрозой. Один вымогатель, один вор, один человек, которому нравится бить тех, кто слабее, сами по себе редко попадали в поле зрения тех, кто должен был ими заниматься. Но если никто не занимается — проблема остаётся.

Я не собирался становиться аврором даже если бы мог. Тем более не собирался исправлять весь магический мир, приняв свою версию "Всеобщего блага" что пропагандировали два сильнейших, если верить шумихе, мага столетия с разных концов баррикад. Мне было достаточно конкретных людей. Если я видел преступление сам, понимал, кто его совершил, и знал, что этот человек продолжит делать то же самое, вопрос становился практическим. Остановится ли он, если я не прибегну к старому доброму насилию? Пока ответ чаще был отрицательным. Сейчас это больше досужие размышления, всё же десятилетний сквиб не мог просто выйти на улицу и разобраться со взрослым волшебником. Даже если тот был тупым оборванцем с дешёвой палочкой, одна ошибка оставляла меня мёртвым.

Поэтому я ждал, тренировался, запоминал и собирал информацию. Те трое остались в памяти как первые цели вновь пробудившие во мне Карателя уже в этом мире.

Их было трое. Мне не требовалось ничего больше. Пока.

Полтора года прошли не как отдельные события, а как монолитный старт моего пути. Прошли как накопление — тренировок, попыток удержать Покров дольше прежнего, разговоров с Хокинсом, что перестали быть уроками для несмышлёного ребёнка и стали чем-то ближе к обмену между двумя людьми, знающими цену друг другу.

Покров держался у меня от силы минуту подряд, позволяя пользоваться всеми изученными приёмами, если не переходить в транс с рисками из него не выйти. Дальше минимум пять минут на отдых. таких циклов я мог повторить пока двадцать три, на последних страдая от зубодробящей боли и рискуя заснуть на несколько суток в любой момент. Всё ещё мало, против серьёзного мага минуты недостаточно, даже если бить скрытно. Я закрыл глаза и заставил себя признать то, что признавал уже не первый месяц: не сейчас. Не с этим телом, не с этими инструментами, не с этим уровнем подготовки мне браться за настоящих мразей, отравляющих этот мир.

Каратель умел ждать. Мари, "Мёртвая Баньши" умела ждать вместе со мной, когда цель того стоила, а поспешность стоила бы нам жизней. Здесь Мари не было, и ждать приходилось одному, но принцип не изменился: живой мститель с планом полезнее мёртвого героя без него.

Оставался вопрос, что делать с тем, что накопилось за полтора года ожидания и не находило выхода. Ответ пришёл сам собой.

* * *

Хокинс вёл меня через Дейброк, где мы теперь бывали чаще, чем в Литл-Хенинге, — часть подготовки к работе, которую он называл «привыканием к территории», заключалась в том, чтобы я знал местность не хуже собственной комнаты. Мы проходили мимо трактира, когда я услышал знакомую фамилию.

— …Скэррет опять приезжал к Молдингам. Третий раз за полгода.

— Дочка у них сквиб же, — ответил второй. — Может, работу подыскивает девчонке.

— Может. А может, и не работу. Люди говорят разное.

Разговор свернул на погоду раньше, чем я успел услышать больше, но и этого хватило, чтобы фамилия перестала быть строчкой в старом письме. Скэррет был реален, действовал в этом самом районе, и визиты к семье с ребёнком-сквибом происходили с частотой, которая не укладывалась в обычную коммерческую услугу. Я не бросился проверять сразу. Подготовка требует терпения не меньше, чем боевых навыков, — торопливая проверка спугнула бы то немногое, что удалось нащупать. Следующие три недели я собирал информацию тем же способом, каким собирал её всегда: слушал, где можно, спрашивал там, где вопрос не выглядел подозрительным, сопоставлял разрозненные куски.

Хоббс рассказал больше, когда я спросил напрямую, уже не притворяясь, что не понимаю сути дела, — за полтора года слуга перестал воспринимать мой интерес к судьбе сквибов как детское любопытство. "Обучая" меня премудростям местных падальщиков, он стал признавать во мне того кто может интересоваться любым аспектом теневой части жизни магов.

— Контора у него легальная, господин, — сказал он, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Министерство её не трогает, документы в порядке. Только вот куда он отправляет тех, кого забирает, — этого никто толком не знает. Говорят разное. Кто-то верит, что просто в общины сквибов в Швейцарии пристраивает. Кто-то — что продаёт куда-то, где они нужны для дела, которое на свету не делают.

— Для какого дела?

Хоббс покачал головой.

— Не знаю, молодой господин. И знать не хочу. Люди, что задавали такие вопросы вслух, потом либо замолкали, либо вообще исчезали с концами.

Это был первый прямой намёк на то, что кто-то уже пытался разобраться и заплатил за интерес. Информация ценная сама по себе: означала, что Скэррет либо имел покровителей, готовых закрывать дела насильно, либо связи в достаточно опасных кругах, чтобы вопрос отпал сам собой.

Проверить остальное я решил сам, без чужих слов.

Три недели ушли на то, чтобы выяснить расписание Скэррета — не прямо наблюдая за ним, рискуя словить заклинание, заигравшись, а отслеживая места, куда он приезжал. Естественно когда его там не было, и активность отрепья была понижена без зоркого ока начальства. Контора держала небольшой список деревень в округе, куда наведывалась примерно раз в месяц, судя по совпадению визитов с рассказами местных о «конторщике, что заезжает по делам сквибов». Молдинги были не единственной семьёй в списке — я насчитал ещё троих в радиусе половины дня пути, у каждой ребёнок или родственник со статусом сквиба.

Наблюдение за самим Скэрретом заняло ещё две недели. Хокинс к этому времени вёл со мной регулярные «учебные выезды» — практику выслеживания волшебной дичи, которую он объяснял мне как часть подготовки к работе егеря. Противореча себе же, он отправлял меня также отрабатывать слежку и на случайных прохожих в деревнях. Я использовал те же выезды для настоящей цели, не говоря об этом Хокинсу напрямую: он видел меня практикующим слежку за случайными людьми на площади, не подозревая, что часть этих упражнений превратилась в реальную разведку.

Скэррет оказался человеком лет пятидесяти, среднего роста, одевавшимся весьма дорого, но без вычурности, — тип, вызывающий доверие с первого взгляда именно тем, что не пытался произвести впечатление. Нередко ездил в лёгкой повозке, запряжённой парой лошадей, без магического транспорта, — деталь, которую я отметил отдельно: означало, что либо он избегал внимания, привлекаемого магическими средствами передвижения. При нём почти всегда находился один спутник — крупный мужчина, молчаливый, державшийся на полшага позади, и скаинурующий окружающих исподлобья. Я узнал этот взгляд, ведь похожий видел у многих сослуживцев что потеряли ориентиры и берега от крови и грязи в своей жизни.

Три визита к разным семьям за две недели прошли по одинаковому сценарию: короткий разговор в доме, недолгое ожидание снаружи для спутника, отъезд. Ничего подозрительного на первый взгляд. Разница появлялась в деталях, которые замечал не случайный наблюдатель, а тот, кто годами учился читать людей, — Скэррет улыбался семьям одинаково приветливо каждый раз, но избегал смотреть в глаза детям, которых обсуждал. Спутник проверял окрестности взглядом при каждой остановке, будто ожидал не случайных свидетелей, а конкретной проблемы. конкурентов или, что более вероятно, облавы Авроров.

Четвёртый визит дал то, чего не давали три предыдущих.

Повозка не поехала обратно, как я предполагал по адресу конторы. Свернула дорогу, ведущую к чему-то вроде пригорода магического поселения, и направилась к старой мельнице на отшибе — заброшенному строению, которое я отметил раньше просто как деталь местности, не придавая значения. Я наблюдал издалека, держась на границе видимости, используя рельеф и кустарник вместо укрытия — привычная работа, не требующая от тела больше, чем оно к этому времени умело.

Повозка остановилась у мельницы на сорок минут. Спутник вошёл внутрь один, вышел с чем-то, укрытым дерюгой, размером и очертаниями похожим на согнутого человека, и погрузил в повозку. Скэррет за это время не выходил, оставаясь снаружи и осматриваясь по сторонам с той же настороженностью, что я замечал раньше в мелочах.

Я не мог утверждать наверняка, кто был под дерюгой и жив ли он. Мог утверждать, что легальная контора не хранит клиентов на заброшенных мельницах и не грузит их тайно, избегая лишних глаз. Гипотеза о законной помощи инвалидам от мира магии точно треснула, убедив меня что интуиция не сбоит. Требовалось не больше домыслов, а проверка мельницы напрямую.

* * *

Планирование заняло следующие десять дней — не потому, что задача была сложной сама по себе, а потому что ошибка означала либо провал операции, либо собственную смерть, и второе не входило в список приемлемых исходов.

Мельница стояла на отшибе, в четырёх милях от ближайшего жилого дома, — достаточно далеко, чтобы крик не был услышан, достаточно близко к дороге, чтобы товар можно было забирать и вывозить без долгого перехода по пересечённой местности. Разведка местности, проведённая за два выезда под предлогом обычных тренировочных вылазок с Хокинсом, показала: единственный вход со стороны дороги, второй, менее заметный, со стороны реки, где раньше подавалась вода на колесо мельницы. Охрана — тот самый спутник, судя по всему, постоянно находившийся при объекте, плюс, возможно, кто-то внутри, чьё присутствие я не мог подтвердить без непосредственной проверки.

Магической защиты я не почувствовал — не потому, что был уверен в отсутствии чар, а потому что не обладал магией, способной их обнаружить, и полагался на косвенные признаки и ощущения покрова : отсутствие визуальных искажений воздуха, какие иногда выдавали защитные контуры в поместье Колдвудов, и самое главное молчащая, при взгляде на места где барьер или сигналка могли бы быть, чуйка. Риск оставался, но управляемый.

План строился просто: дождаться следующей поставки, проследить путь от точки забора до мельницы, войти со стороны реки, пока спутник и, возможно, сам Скэррет заняты разгрузкой, разобраться с угрозами по одной, найти то, что подтвердит или опровергнет мою версию, и уйти прежде, чем кто-то успеет поднять тревогу.

Неожиданная проблема появилась за два дня до того, как я рассчитывал действовать. Хоббс, с которым я поддерживал разговор о деревенских новостях уже привычно, обмолвился, что контора Скэррета собирается «закрывать приём обращений» — по слухам, кто-то из клиентов начал задавать лишние вопросы, и Скэррет решил свернуть деятельность, "до проверки компетентными людьми из Министерства, для восстановления репутации". Это означало, что следующий визит на мельницу мог оказаться последним в ближайшие месяцы, а вместе с ним исчезала возможность подтвердить или опровергнуть подозрение до того, как след остынет полностью.

Я скорректировал план в тот же вечер. Вместо ожидания следующей регулярной поставки решил действовать при первой же возможности, не дожидаясь идеальных условий, — компромисс, оправданный тем, что цена промедления перевешивала цену недостаточной подготовки.

Возможность появилась через три дня, вечером, когда Хокинс отпустил меня «на самостоятельную практику наблюдения» в деревне — часть тренировочной программы, которую он ввёл ещё месяц назад, полагая, что мальчику полезно учиться работать без прямого контроля. Он не знал, что я использую эти часы не для наблюдения за случайными прохожими, а для того, чтобы оказаться у мельницы к закату, когда, по собранным данным, обычно случались визиты.

* * *

Повозка появилась за час до темноты — раньше, чем в предыдущие разы, что подтверждало слова Хоббса о спешке.

Я лежал в кустах у реки, там, где рельеф скрывал меня от дороги и от самой мельницы одновременно, и позволил себе то, чему учил Ерофей ещё полтора года назад, — не сопротивление чужому вниманию, а растворение в фоне, снятие с себя той остроты, которую замечает боковое зрение настороженного человека. За полтора года практики Покров держался у меня в этом состоянии не минуту, а почти четверть часа без форсирования, и большего для подхода не требовалось.

Спутник Скэррета вышел первым, осмотрелся привычным движением, не задерживаясь взглядом ни на чём конкретном, — рутинная проверка, не настоящая тревога. Я оставался неподвижным, дыша медленно, ощущая, как чужое внимание скользит мимо, будто действительно огибает камень, не находя за что зацепиться.

Скэррет вышел следом, коротко переговорил с напарником — слов на таком расстоянии я не разобрал, но интонация была деловой, не встревоженной. Оба вошли внутрь мельницы, оставив повозку без присмотра.

Это был момент, ради которого строился весь план. Я обошёл здание со стороны реки, используя разбитую нишу, через которую когда-то подавалась вода, — щель достаточно широкая для взрослого, значит, тем более достаточная для тела, которое всё ещё не достигло полного роста.

Внутри было сыро, пахло пылью и чем-то более резким, что я не сразу опознал, — запах давно немытого человеческого тела в замкнутом пространстве. Голоса доносились сверху, со второго яруса, куда вела деревянная лестница, местами прогнившая настолько, что я выбирал каждый шаг заранее, проверяя вес доски прежде, чем перенести на неё собственный.

На середине лестницы я услышал третий голос — тонкий, детский, испуганный, — и понял, что версия о нелегальной перевозке подтвердилась раньше, чем я успел увидеть хоть что-то своими глазами.

— Тихо сиди, сучка — сказал спутник Скэррета кому-то невидимому мне пока. Голос без злости, скорее с равнодушием человека, привыкшего повторять одно и то же указание десяткам испуганных детей до этого.

Я поднялся на второй ярус, держась у стены, там, где скрип старого дерева был тише. Комната открылась передо мной целиком: Скэррет стоял у стола, разбирая какие-то бумаги при свете масляной лампы, напарник — у дальней стены, рядом с фигурой, прикованной цепью к вбитому в балку кольцу. Девочка, лет семи, судя по росту, — не ребёнок Молдингов, судя по описанию, значит, кто-то из других семей в списке клиентов.

Планировать дальше не имело смысла. Ситуация требовала действия, а не дополнительного анализа.

Телохранитель заметил меня первым — банально зацепив взглядом, повернувшись на звук доски, которую я всё же не удержал под собой полностью беззвучной. Реакция у него была быстрее, чем я рассчитывал: рука уже тянулась к поясу, где была кобура для палочки, когда я преодолел оставшееся расстояние.

Удар пришёлся туда, куда я целился с самого начала слежки, — под рёбра, в точку, знакомую по анатомии не хуже, чем по годам практики. Зачарованное лезвие, обёрнутое моей волей через покров вошло глубоко и остановило его раньше, чем рука успела закончить движение к поясу. Он осел на пол без крика, только с хрипом, вырвавшимся из горла вместе с воздухом.

Скэррет обернулся на звук падения тела и замер — не с криком, не с рывком к палочке, а с той короткой заминкой, которая выдаёт человека, чья первая мысль не «сражаться», а "бежать" или "замереть".

— Ты кто такой, — сказал он не как вопрос, а как попытку выиграть секунду для собственных мыслей.

— Твоя личная Кара, мразь, — ответил я. Голос вышел ровным, беез надрыва — за полтора года я успел привыкнуть к тому, что этот детский тембр не мешает звучать серьёзно, если контролировать интонацию. отпускать я его конечно, не собирался, но и запугивать людей, будучи ребёнком, проблематично.

— Мальчишка? — В его голосе смешались недоверие и первый настоящий страх, когда он разглядел меня в свете лампы. — Ты хоть представляешь, кому перейдёшь дорогу? У меня есть покровители, у меня есть люди, которые…

— Меня не интересует список твоих друзей, — сказал я, делая шаг ближе, отрезая ему путь к лестнице. — Меня интересует список твоих клиентов.

Он попытался схватить палочку — движение медленное, нерешительное. Движение человека, привыкшего решать проблемы деньгами и связями, а не в бою. Я не дал ему завершить попытку. Первый удар пробил рёбра, на выходе клинок преследовал плотный фонтанчик крови. Второй удар оказался последним. Не потому что первого не хватило, а потому что Скэррет не оставил мне вариантов , испортив планы свои сопротивлением. Выходить против мага в прямом бою всё ещё избыточно для меня, пусть и против такого слабака как остывающий труп. Комната затихла, если не считать тихого всхлипа девочки у дальней стены и потрескивания лампы, которую никто не потушил.

* * *

Освободить девочку заняло меньше времени, чем найти на теле Скэррета ключ от замка цепи. Она не сказала ничего связного, только дрожала и цеплялась за мои руки, — состояние, знакомое мне по слишком многим спасательным операциям в прежней жизни, чтобы удивляться ему сейчас. Я решил вопрос о ней на месте так же, как решал раньше: вывел наружу, укрыл в кустах у дороги, наказал ждать и не подходить ни к кому, кроме тех, кто назовёт имя, которое я ей сказал шёпотом, — рабочее имя Хоббса, единственного взрослого в этой истории, кому я мог довериться без объяснений, и к кому, как я знал, доберусь раньше, чем девочка успеет замёрзнуть до утра.

Вернулся в комнату за тем, ради чего в действительности рисковал сегодня, — за бумагами в "хитром" тайнике. Простенький схрон нашёл бы даже салага. Видимо весь креатив ушёл на защиту от обнаружения магией и чары самоуничтожения, что не сработали, развеянные артефактом, который дед подарил мне на десятый день рождения этого тела.

Список был длиннее, чем я ожидал, — не один лист, а целая папка, аккуратно рассортированная по датам и именам, будто конторская бухгалтерия, а не преступный учёт. Имена семей, отдавших детей. Суммы, полученные ими взамен. И отдельная колонка — имена получателей, куда товар отправлялся дальше. Имена не настоящие, но и не придуманные для одного дела наборы букв.

Я пролистал страницы, ища знакомое, и нашёл его быстрее, чем рассчитывал.

Три записи за последний год напротив фамилии, которую я знал слишком хорошо, потому что она стояла первой строчкой в моём собственном списке уже полтора года.

Крэйвен.

Рядом с вымышленной фамилией — короткая пометка почерком Скэррета, не расшифрованная полностью, но достаточно ясная, чтобы понять смысл: заказ на детей определённого возраста, с определённым состоянием здоровья, желательно из семей, где чаще бывают крепкие маги.

Я замер, держа страницу в руках, и почувствовал, как расчёт, строившийся почти год на предположении, что у меня есть время подготовиться как следует, начал рассыпаться прямо сейчас, в этой комнате, при свете масляной лампы. Крэйвен не просто был неприкосновенным в среде бандитов. Оказалось он покупал детей вроде меня, не желай дед мне помочь — тех сквибов, кого чистокровные родственники из не самых захудалых семей не против были сплавить — и, судя по количеству записей, покупал не в первый раз.

Я не знал пока, для чего именно. Знал только одно: пока я ждал, пока считал ситуацию контролируемой и откладывал решение до момента, когда стану достаточно сильным, попавшая уже пару раз под прицел гниль оказалась именно тем, что стоило уничтожить немедленно.

Времени на ожидание оставалось меньше, чем я рассчитывал ещё сегодня утром.

Обращение автора: Приветствую впервые на страницах этого произведения, господа читатели. Раз уж вы дочитали до этого момента, думаю уместно будет поставить лайк для поддержки произведения и моей мотивации вкладывать немалое кол-во времени и сил в проработку именно для восприятия читателя. Вчера вечером в районе 22:00 по МСК я начал переделку всех вышедших глав "Карателя" завершив её около 5:00 по МСК. Ребята, читавшие главы до окончания переделки, если некоторые моменты были непонятны или не понравились, будь то обрывочный слог или кривоватые вещи, милости прошу попробовать перечитать начало, я старался. Читатели, что следят также за вторым моим произведением, после прочтения далеко не убегайте: "Вихрь" получит проду в течения часа- полутора, тоже был частично переписан в самом начале, сейчас воюю с виндой для получения написанных файлов глав.

Глава 7

Едва я получил документы с позывными и мутными схемами, стремление и возможности к резне среди ублюдков не притихли, как я того ожидал, а разгорелись лишь сильнее. Едва получилось остановится чтобы решить судьбу спасённой девочки и не выпасть при этом из образа. Будет лучше и проще, если мои привычки будут раскрываться перед дедом как постепенные изменения характера а не чуждые черты. Подобное может вызвать сомнения в моей адекватности или подозрения в одержимости, поэтому придётся постараться.

Моя игра перед Хокинсом была достаточно убедительной, чтобы спустя пару минут эмоционального рассказа, частично правдивого, не вызвать у него сомнений. Малолетний сквиб-мажор порезал двух магов-бандитов? Чего только в мире магии не бывает... Сквиб пообещал аккуратно вернуть нашу сестру по несчастью родителям, либо устроить там где её не найдут, чем успокоил мою едва воскресшую совесть.

Заняться же привычной вендеттой с новыми возможностями мне было не суждено. Родители настояли на моём присутствии на торжественном вечере в доме местных аристократических шишек — рода Лонгботтомов. Они устраивали такие приёмы раз в два года, собирая дома, что недавно стояли с ними плечом к плечу против Гриндевальда. Колдвуды входили в этот список благодаря свершениям деда. Не идти варианта не было, ведь отказ означал бы не простую невежливость, а прямое заявление, что род больше не считает нужным поддерживать связь, заключённую не смотря на былые обиды. В мире, где положение измерялось не столько деньгами, сколько тем, кто с кем разговаривает в кулуарах, такое заявление стоило много дороже неудобного вечера.

Я бы предпочёл не ехать, по уже виденным украдкой гостям, я мог сказать что маги из чистокровных не вызывали в большинстве своём ничего кроме презрения и планов на отдалённое будущее "переговорить" с каждым, подперев их шеи клинком. если бы дело было только в этом, проблемой бы визит не стал, когда нужно, я умел давить в себе порывы покромсать тех или иных ублюдков. Но общественный, а скорее стадный фактор вносил свою смердяющую от мира к миру лепту. Пока о моём статусе знали соседи, слуги и узкий круг семейных знакомых, это оставалось слухом, который можно было не подтверждать официально, тактично уходя от вопросов. Стоило магическому обществу увидеть сквиба Колдвудов на приёме — и факт перестанет быть слухом. Он станет частью удобного клича, с которым будут поливать грязью весь род, возможно даже в лицо. На удивление, здесь я подумал не столько о себе, сколько о новой "семье". Об Аларике, которому потом отвечать на вопросы в школе. До скрипа в зубах не хотелось завалить сквозящее требование старика, о позоре для рода, вне зависимости от того что сам старик не смог ограничить меня от подобных мероприятий. То ли не желал нагнетать обстановку в семье, то ли это его очередная проверка, ведь не знать об этом собрании он никак не мог.

За полтора с лишним года в этом доме я успел прочитать достаточно, чтобы понимать: репутация здесь складывается не из громких лозунгов и близких идей, а из мелких деталей, которые люди подмечают на приёмах вроде этого годами, выстраивая своё отношение и социальный круг. А статус сквиба деталь отнюдь не маленькая.

Меня раздражала необходимость этого, но раздражение было не тем, что заставляет действовать необдуманно. Сейчас оно просто требовало учёта. Двадцать лет назад я назвал бы это профессиональной дисциплиной. Сейчас — основой личности. Время и кровь меняют даже самых стойких, а стойким я себя никогда не считал.

Серафин выбирала для меня одежду сама, чем отнюдь не сглаживала мой "восторг" от ситуации в целом. Хотя в первые месяцы жизни как Малакора мне удалось выбить право на самостоятельность в таких вещах, она настояла, аргументируя тем, что показывать магам инаковость ещё и одеждой — последнее что стоит делать в моём положении. Непреклонно напяленная на меня под угрозой слёз мантия оказалась тёмно-синей, из ткани плотнее чем у повседневной, с вышивкой по вороту — заметно наряднее, чем по воспоминаниям носил Аларик на приёмы в том же возрасте.

— Это не слишком вычурно, мама? — спросил Аларик, поправляя собственный воротник перед зеркалом в коридоре.

— В самый раз, — ответила Серафин, не оборачиваясь.

Отец вышел в коридор, застёгивая последнюю пуговицу, и на секунду задержал на мне взгляд. в этот раз, для разнообразия, от него не чувствовалось раздражения.

— Держись рядом с матерью, — сказал он. Не мне лично — в пространство, куда я, по идее, тоже входил, но без прямого обращения, как обычно за эти полтора года. — Не привлекай внимания больше необходимого, в случае проблем иди сразу ко мне. Сегодня будут люди, которым только дай повод.

Не «постарайся хорошо провести время» и не «не бойся». Практическая инструкция, ровно такая, какую я сам дал бы человеку перед операцией с высоким риском провала. Я кивнул. Спорить не имело смысла, а причина инструкции была ясна без объяснений: отец боялся не за меня. Он боялся за то, как я выгляжу со стороны, потому что моя внешняя сторона была частью его собственной.

Аларик догнал меня у лестницы, когда мать отвлеклась на разговор с горничной о плаще.

— Ты как? — спросил он тихо, тем тоном, каким спрашивал в последние месяцы всё чаще — не для галочки, а по-настоящему ожидая ответа.

— Нормально, — сказал я. — А ты? Тебе обратно в Хог через пару месяцев, а ты трясёшься перед обычным приёмом.

Он фыркнул, не отпустив до конца напряжение.

— Не перед приёмом. — Он понизил голос ещё сильнее. — Там будут однокурсники. Если кто-то из них решит, что над тобой можно шутить...

Он не договорил, но по тому, как пальцы сжали собственный рукав, продолжение было понятно и без слов.

— Я справлюсь, — угрюмо отрезал я. Это не было бравадой — я справлялся с вещами куда серьёзнее детских шуток, — но объяснять это брату не было смысла. Фраза была правдой ровно настолько, насколько он мог её принять, не разрушив созданный у себя в голове образ младшего брата-инвалида.

Он кивнул, не до конца убеждённый, и мы спустились вниз вместе.

Дед прислал сову накануне — короткую записку без объяснений, что не успеет вернуться к приёму вовремя. Серафин восприняла это со знакомым за последние месяцы смешанным чувством: облегчением, что не придётся улаживать ещё и его настроение перед выходом. Отце же вздохнул, скорее всего радуясь, что моих обидчиков не пустит в чужом доме на фарш огорчённый грандмастер, порвав отношения с одним из влиятельнейших родов Альбиона.

Хокинс ждал у выхода, в форменной куртке, новее и чище привычной — единственная уступка случаю, какую я у него видел. С нами он не поедет: слугам и наёмной охране полагалось держаться в отведённой для этого части дома, пока хозяева развлекались. Но он проводил меня взглядом до самого портключа, и от этого взгляда я не тревожился о его отсутствии рядом весь вечер — Хокинс умел заметить неладное даже там, где его не было.

Портключ ждал на столе в холле — простая оловянная чаша, зачарованная Августой специально для гостей на сегодняшний вечер. Отец коснулся её первым, потом Аларик, за ним Серафин. Я — последним, потому что так распорядилась мать, чтобы держать меня в поле зрения до последней секунды перед отправлением.

Рывок пришёлся не в одну точку тела, как я ожидал, прочитав когда-то про трансгрессию, а будто сразу отовсюду, и мир смазался в цветное пятно. Тело словно протащило тащило через аморфную трубу, от которой я на мгновение почувствовал нечто знакомое. Осознать, что подобные ощущения накрыли меня после смерти, но до пробуждения в нынешнем теле, я смог лишь по прибытии, покачнувшись. Рука отца, сжавшая плечо крепче чем это было нужно, позволила не упасть, потеряв лицо с первых секунд приёма.

Поместье Лонгботтомов не было похоже на дом Колдвудов ничем, кроме возраста. Каменные стены тоже застали не один век, но камень зарос плющом так плотно, что казался частью холма, а не постройкой на нём. Дорожки не были прямыми — они огибали старые деревья, будто кто-то давно решил, что дерево имеет на это место больше прав, чем человек. Один дуб у самого входа был таким широким, что под его кроной свободно поместился бы навес для десятка карет, и кто-то явно годами подрезал его так, чтобы нижние ветви оставались низко, что придавало древу некоторую монументальность, словно оно вписано в оборону как одна из его частей.

Кусты вдоль дорожки к главному входу были подстрижены не в геометрические фигуры, как принято у чистокровных семей, демонстрирующих контроль над природой, а в свободные, почти естественные формы — будто хозяева скорее направляли рост, чем подчиняли его себе.

Августа Лонгботтом встречала гостей лично у входа в главный зал — невысокая, прямая женщина среднего возраста. Она поздоровалась с отцом коротким кивком, с Серафин — чуть теплее, Аларику отметила что-то про его рост с прошлой встречи. На мне взгляд задержался на секунду дольше положенного — не враждебно, скорее с прямой, без всякой слащавости оценкой, — и она произнесла только:

— Малакор. Рада, что всё же прибыл.

Ни жалости в голосе, ни попытки её скрыть за вежливостью. Просто факт. Я неожиданно для себя оценил это больше, чем любую вежливую фразу, которую мог бы услышать вместо неё. Прямая как палка женщина отнюдь не была слаба в интригах и дипломатии, как пояснила мне по дороге мать. Прямота была сознательным выражением характера, а не проблемой.

Дальше начался вечер, который я про себя быстро разделил на категории — не потому, что рассматривал его как поле своей работы. Просто привычка искать закономерности работала независимо от того, нужна она была прямо сейчас или нет.

Леди Уэзерби, старая подруга Серафин по школьным годам, обняла мать при встрече, потом наклонилась ко мне с лицом, каким взрослые смотрят на младенцев и больных животных.

— Бедный мальчик, — сказала она, обращаясь при этом не ко мне, а к Серафин через мою голову. — Как вы держитесь? Это ведь такое испытание для всей семьи.

Серафин ответила коротко, вежливо, с той твёрдостью, что появилась у неё в подобных разговорах только за последние месяцы. Я стоял между ними, физически в центре разговора и полностью выключенный из него — как вещь, которую обсуждают в её присутствии: стол, кресло, фамильный портрет.

Лорд Кроу, деловой партнёр отца, поздоровался с отцом рукопожатием, с Алариком — тоже, спросив о школьной жизни с наигранным интересом. Мне досталось короткое «Здравствуй» и взгляд, скользнувший по мне за долю секунды и тут же вернувшийся к отцу. Буквально третий встреченный здесь маг вызвал непроизвольное сжатие кулака, что был отведён мной немного за спину лишь в последний момент.

Проходя мимо буфетного стола, я услышал двух женщин, не потрудившихся понизить голос настолько, чтобы я их не расслышал.

— Это тот самый, колдвудов, — сказала одна, глядя в мою сторону без всякого стеснения, будто я не мог понять, что речь обо мне.

— Люциус, наверное, локти себе искусал, — ответила вторая. — Такой был потенциал, я слышала.

— Ничего, у них ещё старший есть. Этот, — она снова кивнула на меня, — просто украшение теперь. Дом большой, места на всех хватит.

Завидев мой интерес, разговор свернули на другую тему прежде чем я успел решить, стоит ли вообще на него реагировать. Не стоило. Я запомнил лица — не для мести, просто чтобы пересказать потом Серафин, убрав дешёвых сплетниц из её возможного круга общения.

С другой стороны фуршета разговор со мной завёл одутловатый толстяк, представившийся другом деда, чему я не поверил, ведь толстяк уже умудрился напиться, не производя впечатление чего-то стоящего мага и личности. Он долго объяснял мне, как держать метлу и правильно вызывать домовика что бы он услышал. Я слушал молча лишь мечтая вогнать ему столовый нож в одну из глазниц. Благо на характерные при таком настроении гримасы и взгляд тот не обратил внимания, посчитав лишь грустью и обидой на такую судьбу. Я молча закипал, но не отходил от словоохотливого борова, под прикрытием тела которого, повертевшись смог аккуратно изучить большую часть гостей, скрыв свой интерес. У колонны неподалёку от буфета я стал случайным свидетелем короткого обмена между двумя мужчинами в летах, которых до этого не видел, — оба говорили словно с навозной кучей, при этом не переходя рамок приличий.

— Роули, — произнёс один сухо, коротким кивком, каким здороваются с должником.

— Оксли, — ответил второй тем же тоном.

На этом разговор закончился — ни рукопожатия, ни дальнейших слов. Оба разошлись в разные стороны зала с одинаково прямыми спинами. Я запомнил лица без особого умысла — просто потому, что подобная демонстративная холодность между двумя людьми на одном приёме означала историю, о которой стоило знать, даже если она никак меня не касалась.

Ни один из слышанных сегодня разговоров обо мне не был откровенной травлей. Но за час на приёме я собрал достаточно данных, чтобы увидеть целиком правило, которое дед и Хокинс объясняли мне порознь: презрение в этом обществе редко выглядит как прямая агрессия или открытое выражение своего "фи". Оно выглядит как разговор через тебя, а не с тобой. Как объяснение очевидного, потому что от тебя не ждут, что ты понял сам, словно потеря магии могла что-то сделать с мозгом.

Я не злился в том смысле, в каком злился бы взрослый человек с оружием и возможностью что-то с этим сделать. Всё же злость такого рода была роскошью, которую я разучился себе позволять задолго до этого тела. То, что я чувствовал, было холоднее и точнее — я запоминал, привычный по годам наблюдения за людьми, считающими себя выше окружающих. Разница была в том, что раньше за таким взглядом обычно следовало действие, которое я мог попытаться остановить. Вытянуть же отношение к себе из ямы, не совершив чудо с возвращением сквибу магии, было чем-то из разряда дешёвой фантастики.

Трое детей, на вид ровесники Аларика или чуть младше, подошли ко мне у одного из окон, пока взрослые были заняты собственным кругом разговоров. Судя по всколыхнувшейся памяти, мы были знакомы.

— Правда, что ты вообще ничего не можешь? — спросил первый, светловолосый мальчишка с самоуверенным прищуром, явно репетировавший вопрос заранее. — Даже Люмос?

— Даже Люмос, — подтвердил я ровным голосом.

— А если тебя ударить проклятием, ты даже не почувствуешь, что оно летит? — вставила девочка рядом с ним, явно довольная собственной сообразительностью.

— Почувствую, когда попадёт, — сказал я. — Как и ты.

Она не нашлась с ответом, и это, кажется, разозлило её сильнее, чем сам вопрос. Третий, до этого молчавший, решил зайти с другой стороны:

— Мой отец говорит, что сквибов раньше вообще не пускали в приличные дома. Повезло тебе, что сейчас другие времена.

Я не стал попусту сотрясать воздух. Вариантов было достаточно, часть из них давно заставила бы замолчать любого взрослого в подобном разговоре. Но эти трое не представляли угрозы, которую стоило воспринимать всерьёз, а тратить силы на детей, повторяющих услышанное дома без понимания, что они говорят, было ниже того уровня, на который я готов был опускаться. Я просто посмотрел на светловолосого — достаточно долго, чтобы он сам решил, что разговор закончен, — и отвернулся к окну.

Их тройка напомнила мне другую — не по внешности, по ситуации. В Нижнем Ист-Сайде, лет за пять до боя, в котором погиб, я неделю следил за группой подростков, работавших на побегушках у хитрого торговца, использовавшего детей именно потому, что копы в обеспеченных районах реже проверяли карманы детей и подростков. Трое из этой группы просто разносили пакеты и не знали толком, что в них. Один, постарше, шестнадцати, уже сам решал, кому продавать в кредит, кого из девочек можно попользовать за дозу и кому ломать пальцы за долги. Я разобрался только с четвёртым, не став трогать оставшуюся тройку. Джонни потом сказал, что это было мягкостью с моей стороны. Не было никакой мягкости, просто я умел отличать ребёнка, оказавшегося в грязи не по своей инициативе, от подростка, сделавшего эту грязь своим ремеслом.

Глядя на троих детей у окна, я не находил в них того четвёртого. Это делало их недостойными возмездия в моих глазах, но не отвечало на вопрос, оставшийся открытым: а где именно проходит граница между ребёнком, повторяющим услышанное, и тем, кто выросши , произносит эти слова уже осознанно. Взрослых, пересёкших эту границу, я видел достаточно, чтобы знать — она существует .А вот способа определить точный момент, когда её пересекают, я так и не нашёл.

Шум зала постепенно слился в ровный гул, из которого выделялись только отдельные всплески смеха или музыки заведённого где-то в углу парадной залы. Серафин была занята разговором с двумя другими матерями, отец обсуждал что-то с лордом Кроу поодаль, Аларик пропал в компании ровесников. Я выскользнул в боковую дверь, ведущую, судя по сквозняку, к менее людной части дома, ни у кого не спрашивая разрешения — на приёме такого размера пропажу одного ребёнка на четверть часа никто не заметит быстро.

Коридор за дверью вёл вглубь дома, дальше от шума, туда, где стены сменились с парадного камня на что-то более обжитое — старые портреты, потёртые ковровые дорожки, запах воска от свечей вместо магического освещения зала. Я не искал ничего конкретного, просто уходил от толпы, когда заметил человека, идущего без особой цели, пошатываясь и иногда осматриваясь, словно после резкой побудки. Я бы, как и многие на моём месте, решил что он просто с пьяну заплутал, вот только маска "конспиратора" давала трещины: шатание было явно наигранным, что не дало явно трезвому волшебнику заметить мой рывок к нише с гобеленом.

"Забулдыга" опознанный мной как Свэн Кретчет свернул к двери в конце короткого коридора, после короткого стука отворил и почти тут же закрыл за собой дверь. Я остановился, не высовываясь, и просто отметил деталь: дверь была неприметной и скорее вела в комнату для персонала, а не туда, куда стоило заходить приличному гостю.

Я бы пошёл дальше, если бы через несколько минут к той же двери не подошёл второй человек. Потом, с ощутимым интервалом — я успел досчитать про себя до сотни, — третий.

Второго я узнал: лорд Роули, тот самый, с кем отец разговаривал недавно коротко и сухо, явно предпочитая, чтобы разговор длился как можно меньше. Третьего я тоже видел раньше — лорд Оксли, обменявшийся с Роули у колонны парой фраз таким тоном, что даже незнакомый со здешними порядками человек понял бы: эти двое друг друга не выносят и в любой момент готовы схватится за палочки.

Четвёртой оказалась женщина, которую я не смог опознать, — не в пышном платье а в практичном дорожном костюме, будто вышла не к кучке снобов, а выбралась в сад для работы. Пятый маг удивил: короткой вспышкой на конце палочки проверив окружение на наблюдателей, он преодолел коридор от начала и до конца в разы быстрее любого из волшебников. Волну заклинания удалось пропустить мимо себя, на пределе сил скользнув в Покров Духа.

Картина не складывалась. Роули, судя по тому, что я успел услышать за вечер, был из семьи, до сих пор считающей любое сближение с грязнокровками и маглами чем-то вроде зоофилии. Оксли за ужином открыто говорил, что Хогвартсу не помешало бы обеспечивать маглорождённым должности для трудоустройства . Эти двое не должны были находиться в одной комнате добровольно, не говоря уже о том, чтобы заходить туда таясь — будто нарочно избегая впечатления организованной встречи.

Я досчитал до пятого человека и решил, что случайностью это быть не может, когда в конце коридора появился отец.

Он шёл тем же путём, что и остальные — не торопясь, но и не нарочито праздно, с видом человека, которому нужно просто прогуляться по коридору. Я вжался в тень ниши за поворотом, воспользовавшись отработанной за полтора года привычкой держать Покров именно в такие моменты — не как эффектный трюк, а как рабочий инструмент, чтобы взгляд отца, скользнувший по коридору перед тем, как он постучал, прошёл мимо меня, не зацепившись.

Отец вошёл закрыв за собой дверь с глухим щелчком, что в пустом ныне коридоре прозвучал несколько как гонг.

Я остался в коридоре один, взвешивая увиденное. Люциус терпеть не мог как минимум половину людей, вошедших в эту комнату до него, — я слышал достаточно застольных разговоров за полтора года, чтобы знать это наверняка. Роули он называл твердолобым, Оксли — дамблдоровским подпевалой, и оба определения он произносил с раздражённым шипением. Но всё же он шёл туда же, куда шли они.

Ситуация отдавала душком, а вот каким из виденных мной в прошлой жизни был этот случай хотело выяснить. Я бы поставил на оргию, даром что среди вошедших была женщина. Не хотелось думать о мудаке-папаше этого тела хуже чем он есть.

Подойти к двери напрямую не получилось бы. Даже придумай я повод оказаться в этом крыле дома, объясниться я бы не смог — а в доме, полном магов, вероятность, что дверь и стены вокруг неё как-то защищены от простого подслушивания, была слишком высокой, чтобы даже не пытаться к ней лезть.

Я отступил обратно к развилке коридора и посмотрел вверх, на лестницу, ведущую на второй этаж этого крыла. Если комната внизу хорошо защищена со стороны двери и внутренних стен, защита обычно строится вокруг ожидаемых путей проникновения: дверь, общие стены с соседними помещениями. По желанию — наружная стена пол с потолком.

Добравшись до ниши над пристройкой, я обнаружил именно то, на что рассчитывал: узкий проём в каменной кладке — то ли старый вентиляционный канал, то ли просто архитектурная причуда былых веков, — достаточно широкий, чтобы протиснуться внутрь и выбраться на крышу, не потревожив сигналки на окнах. Наверняка я знать этого не мог, но это был единственный вариант, который у меня оставался.

Окно оказалось заперто на простую защёлку, поддавшуюся после двух осторожных попыток. Открыв его, я высунулся наружу и мог лишь едва слышно, сквозь зубы выругаться. Красивая снаружи зелень сильно мешала планам,

Снаружи шёл узкий карниз вдоль этого крыла здания — не больше ладони шириной, местами выщербленный за века, но достаточный, чтобы поставить на него ступню, если правильно распределить вес. Ниже, футах в пятнадцати, начиналась крыша одноэтажной пристройки — судя по расположению, именно там и находилась нужная мне комната. Между окном и краем этой крыши тянулась стена со старой каменной кладкой: достаточно выступов, чтобы за них цепляться, и достаточно трещин, чтобы часть из них не выдержала веса.

Я вылез на карниз медленно, держась одной рукой за раму окна, пока не убедился, что нога встала твёрдо. Тело за эти месяцы стало сильнее, но не настолько, чтобы позволить себе роскошь неосторожности — детские руки не прощали ошибок так, как прощали мои прежние, привыкшие к нагрузке годами. Каждый следующий выступ я проверял весом постепенно, сначала опираясь частично, готовый отдёрнуть руку, если камень поведёт себя не так, как выглядел.

Дважды кусок кладки скользил не давая перенести на него вес полностью, — оба раза я успевал перехватиться за соседний выступ лишь правильно рассчитав инерцию своего "падения".

Пару раз я задерживался, чтобы оценить землю внизу. С этой стороны дома, за пристройкой, начинался внутренний двор, судя по всему, редко используемый во время приёма: ни одного гостя, ни одного слуги за всё время наблюдения. Это облегчало задачу, но не отменяло риска, что кто-то из хозяйской охраны или домовых эльфов появится здесь в любой момент.

О защитных чарах я мог судить только по косвенным признакам. Один раз, приложив ладонь в покрове на особенно ровный участок кладки, я почувствовал лёгкое покалывание — не боль, скорее что-то похожее на статическое электричество, о котором мутный волхв упоминал, объясняя, как на ощупь можно распознать границу слабого защитного полога. Я убрал руку и обошёл этот участок стороной, взялся за следующий, и так один за одним перебрал пять, в конце концов взяв на полфута левее предпоследнего, перенёс вес туда, где ощущение не повторилось.

Добравшись до ниши над пристройкой я нашёл то, что искал: небольшое полукруглое окно, скорее декоративное, чем функциональное, встроенное в нишу, отделённую от основного витража толстой каменной перегородкой. Судя по расположению, оно должно было находиться под самым потолком, едва ли заметное снизу

Голоса донеслись раньше, чем я успел устроиться удобно.

Ни один сигнал тревоги не сработал, пока я занимал позицию, — ни вспышки, ни звука, ни того ощущения, какое бывает, когда защитное заклинание считает нарушителя. Наверняка я не мог сказать, почему. Возможно, чары внизу строили в расчёте на дверь и стены самой комнаты, а не на щель в кладке этажом выше, до которой никому в здравом уме не пришло бы в голову добираться. Возможно, дело было в чём-то ещё, чего я просто не понимал. Работало — и этого было достаточно.

Голоса были приглушены расстоянием и толщиной камня, но разборчивы, если сосредоточиться и не отвлекаться на звуки приёма, доносившиеся откуда-то издалека с другой стороны здания.

— …партия из Гвинвейла задержалась на две недели, — говорил мужской голос, который я не смог связать ни с одним из виденных лиц. — Патруль МКМ у аномалии снова взбесился, будто там что-то почуяли.

— Значит, мне ждать что Прайс снова поднимет цену за риск? — спросил второй голос, выразительный голос женщины,в которой с первых секунд я мог опознать сластолюбивую стерву.

—Абер ... Прайс может поднимать что угодно, если найдёт, кому продать в обход нас. Не найдёт. Не осмелится даже искать, после моего внушения — Третий голос, мужской, с лёгкой хрипотцой. Судя по уверенности тона, я предположил, что это мог быть Роули, хотя утверждать наверняка не мог.

Разговор продолжился в том же духе ещё несколько минут: обмен репликами про поставки, про некоего Гриффен-Уолша, задержавшего оплату, про пересмотр долей после разорения парочки "партнёров". Часть терминов ничего мне не говорила. Часть складывалась в достаточно понятную картину — контрабанда чего-то через границы зон, где магический контроль работал через раз, того самого рода дела, о котором обмолвился Хокинс, рассказывая про егерей и зоны нестабильного фона, только с риском притащить из аномалии всё, от ценностей до возможной мировой погибели.

За всё это время я не услышал ни одного намёка на политические и личные дрязги, о которых узнал по застольным беседам за полтора года. Роули, если это был он, и, предположительно, Оксли — люди, публично не подающие друг другу руки, — обсуждали доли, сроки и "помощь несознательным магам" словно неплохие знакомцы. Ни сарказма, ни скрытой враждебности, какую я улавливал в клубке змей внизу. Конечно оставался шанс на иллюзию или оборотное зелье, но интуиция и наблюдения протестовали. Слишком уж похоже на настоящих двигались как минимум знакомые мне личности, не выдавая себя ни походкой ни мелкой моторикой даже в безлюдном коридоре.

Нередко работая с интересами политиков на службе и ломая их планы будучи Карателем, я усвоил простое правило: если люди, которым положено ненавидеть друг друга, спокойно работают вместе, — значит, существует интерес важнее их вражды. Какой именно интерес здесь, меня не столь уж интересовало. Знаю только, что он существует, и что размер его, судя по спокойствию голосов, обсуждающих контрабанду через опасные границы, был не мелким.

Разговор сменил тему резко, стоило только отцу покинуть это собрание, распрощавшись после уточнения информации по неизвестным мне реагентам:

— …кстати, о разочарованиях. Слышали про Люциуса? Не просто так он ушёл пораньше, да.

— Кто не слышал, — ответил голос с хрипотцой. — Идиот испортил мальчишку ради лишней капли потенциала, которого и без того хватало.

— Испортил не только мальчишку, — сказал женский голос, тот, что говорил про Прайса. — Запорол проверку ритуала.

Пауза. Я замер в своей нише, стараясь не менять дыхание, хотя расстояние до окна и так делало это почти лишним.

— Люциусу придётся выкручиваться, — сказал третий голос, ниже и спокойнее остальных, с той интонацией, что звучит как утверждение, а не предположение.

— Компенсировать или отрабатывать, скорее. Ты же знаешь, чем обычно расплачиваются те, кому жалко шкурку, но не жалко подножных червей.

Ещё одна пауза, длиннее первой.

— Не думаю, что он ещё годится для этого, — сказал женский голос, впервые прозвучавший не деловито, а с чем-то похожим на сомнение. — Немолод уже, да и после провала с сыном... мало ли что это могло затронуть.

— Значит, придётся ему снова заготавливать запаски — ответил третий голос, в котором сквозило глумление.

Я не понимал, что значит эта фраза. Ни контекст, ни тон не давали достаточно, чтобы построить рабочую версию — только тянуло от их слов так, что сразу стало понятно: речь идёт о чём-то мерзком, раз в повседневном разговоре пряталось за якобы привычным слогом.

Тема сместилась снова, и в этот раз я услышал собственное имя.

— А мальчишка? — спросил женский голос.

— Какой из двух? — уточнил кто-то.

— Тот, которого готовили бы в аколиты, если бы эксперимент удался. Сквиб теперь. — Короткая пауза. — Раз уж он всё равно бесполезен, есть мысли, что с ним делать дальше?

— Есть, — ответил третий голос, тот самый, спокойный. — Но не сейчас. Сначала разберёмся с Люциусом. Мальчишка никуда не денется.

Разговор потёк дальше, в сторону, которую я уже не пытался разобрать, — не потому, что перестал слушать, а потому что часть меня, привыкшая обрабатывать информацию быстро и без пауз на эмоции, уже перебирала услышанное, приведя к неприятным мне выводам.

Я ожидал услышать о бизнесе, может быть, о политике. Не ожидал услышать, что Малакор был частью какого-то расчёта задолго до того, как отец решил провести над ним ритуал.

Голоса продолжали звучать за камнем, но я заставил себя сосредоточиться на том, что нужно было сделать дальше: выбраться отсюда так же тихо, как забрался, вернуться в зал раньше, чем меня хватятся, и не выдать ни единым движением того, что услышал за последние четверть часа.

Обратный путь по карнизу дался тяжелее — руки успели устать, а концентрация, которую я держал на разговоре, забрала часть внимания, нужного для проверки каждого выступа. Двигался я медленнее, чем спускался, дважды останавливаясь, чтобы выровнять дыхание и не позволить усталости превратиться в неосторожность. Забравшись обратно в окно, я закрыл защёлку так же аккуратно, как открывал, и постоял пару секунд в нише лестницы, приводя пульс в порядок перед тем, как спуститься к гостям.

Подслушанный разговор оставил после себя лишь предвкушение и ощущение того что работы явно прибавилось. Связь Люциуса с мутным кружком по интересам не удивляла. Я скорее удивился бы веди местный робби* дела предельно чисто. За жизнь я видел достаточно чтобы понимать наивность сказки про богачей работавших больше остальных. Она верна в лучшем случае наполовину, и то самое "больше" состоит как раз из подобной срани.

На контрабанду я не обращал бы внимания больше необходимого, но вот объяснение мучений и смерти прошлого хозяина тела, ранее мной принятое просто как неудавшаяся забота об отпрыске и семье со стороны Люциуса, теперь требовало уточнений. В первые месяцы в этом теле я откинул возможность злых намерений со стороны "отца", просто из общения с дедом и книг узнавая, на что идут местные ради капли силы. Не могли не идти. Из этой банки с пауками выход был лишь вперёд ногами для всего рода. И хорошо если ослабших зачистят быстро, без алтарей, и принесения в жертву.

Вопросов за пятнадцать минут прибавилось больше, чем за все полтора года до этого, а вот ответов, как бы не хотелось, не было ни на один. Впрочем, по-другому никогда и не бывало ни в этой жизни ни в той. Порядок действий в таких ситуациях никогда не менялся: собрать информацию, проверить ее, сопоставить источники, точки интереса и спекуляций. Действовать только тогда, когда картина сложится настолько, чтобы действие имело смысл.

Я поправил мантию, придал лицу то же ровное, слегка скучающее выражение, с которым провёл весь вечер, и вышел обратно в коридор, ведущий туда, где играл оркестр и никто не знал, что я только что услышал.

*Robby, сокр. от robber baron, в США так зовут богачей что не чисты на руку(прим. автора)

Глава 8

Зал встретил тем же теплом и той же музыкой, что и четверть часа назад. Оркестр так и не сменил мелодию, а гул голосов у буфета остался прежним, будто время в этой части дома текло отдельно от окружающего мира, где я только что лежал, подслушивая дела какой-то шайки, в которую входил родственник этого тела. Я прошёл вдоль стены, не торопясь и не оглядываясь больше, чем позволяла обычная детская рассеянность, и нашёл взглядом мать — та стояла у окна, спиной ко входу, в плотной группе хихикающих о своём замужних дам, и не заметила ни моего отсутствия, ни возвращения.

Услышанное через оконце я задвинул на потом не без труда. Но так было нужно, если не хочу потонуть в планах и разборе посреди не самой дружелюбной публики. Слишком много новых фактов и слишком мало проверенных связей между ними, чтобы делать выводы прямо здесь, среди людей, для которых чтение лиц и поведения — не развлечение, а часть жизни и ремесло. Сейчас требовалось быть тем, кем меня все видели: излишне задумчивым сквибом на скучном приёме.

Я подошёл к столу с напитками, взял стакан клюквенного сока, который не собирался пить, и встал так, чтобы видеть большую часть зала.

Более громкие чем принято в подобных местах голоса раздались в момент, когда меня начала одолевать скука.

— …и я говорю это прямо, Толбот, потому что за спиной ты бы не услышал, — резкий голос перекрыл музыку на пару слов. — Твой отец занял у моего галлеоны под честное слово рода. Слово оказалось таким же пустым, как твой карман сейчас.

Невысокий мужчина, едва перешагнувший юность, с раскрасневшимся от вина и волнения лицом дёрнулся вперёд так резко, что задел локтем проходящего официанта.

— Забери слова, Уэйнрайт, или...

— Или что? — Уэйнрайт не отступил ни на дюйм. — Здесь тебе не таверна, чтобы махать кулаками.

Толпа вокруг не разошлась — придвинулась ближе, с узнаваемым интересом людей, наблюдающих скандал, который их не касается.

Августа Лонгботтом оказалась рядом прежде чем перепалка переросла в драку или бой. Голоса она не повышала — не требовалось, обернулся и без того каждый в зале.

— Если вам так необходимо выяснять отношения, — сказала она, сурово оглядев обоих, — в доме есть зал для этого. Решайте свои склоки там, если не хотите чтобы я вышвырнула вас прямо сейчас.

Толбот открыл рот, будто хотел возразить, и не нашёл, что сказать против такой прямоты. Уэйнрайт коротко кивнул, словно ждал именно такого разрешения.

— С удовольствием, — сказал он.

Дальше всё пошло по накатанной, судя по тому, как спокойно расступились гости, привычные к подобному развитию вечера. Часть мужчин, включая нескольких из тех, кого я до этого видел только среди застольных разговоров о политике, отделилась от общего потока следом за Уэйнрайтом и Толботом. Несколько женщин остались у столов, продолжая разговор так, будто ничего не произошло. Дети постарше, включая Аларика, сбились в свою группу у дальних окон — кто-то уже спорил о факультетах громче, чем следовало. Малышей развели по детской половине дома под присмотром гувернанток.

Я пошёл за мужчинами. Никто не спросил, куда я собрался, — в толпе, идущей смотреть скандал, никому не было дела до мальчишки, увязавшегося следом.

* * *

Зал для дуэлей у Лонгботтомов не был похож на каменный мешок в доме Колдвудов. Высокие окна вдоль одной стены пропускали вечерний свет, деревянный пол местами отполировался за века использования, а вдоль краёв, как и у нас, плотно шли линии защитных рун. Только эти выглядели темнее, выдавая немалый возраст творения магов прошлого.

Распорядитель — пожилой мужчина в тёмной мантии, судя по спокойным движениям, знакомый с подобной процедурой не первый год, — вышел на середину и коротко перечислил условия: до первого результативного попадания или до сдачи, ничего из запрещённого списка заклинаний, вмешательство секундантов запрещено кроме экстренных случаев. Толбот и Уэйнрайт заняли места на разведённых мелом линиях, поклонились друг другу — формально, без единого намёка на примирение во взгляде — и разошлись на исходные позиции.

— Экспульсо!

— Бубилиус!

Первый обмен вместо мастерства или силы показал лишь торопливость. Заклинание Толбота опередило доворот корпуса, и заклинание ушло мимо, левее плеча Уэйнрайта. Тот отразил вторую попытку почти небрежно и ответил коротким контрзаклятием, заставившим Толбота отступить на полшага.

— Ставлю два галлеона на Уэйнрайта, — пробормотал кто-то позади меня, не особенно понижая голос.

Дальше пошло по кругу. Толбот атаковал первым каждый раз, хотя и должен был понимать что не стоит. Ему не хватало опыта, а потому разворачивался он в сторону удара одинаково, словно тело выучило единственный сценарий и не собиралось его менять. После третьего обмена я мог бы сказать, куда он шагнёт перед следующим заклинанием. не раз и не два я встречал такое. К проигрышу его вела обычная предсказуемость небрежного любителя, для которого бой сводится к тому, чтобы ударить первым и понадеяться, что этого хватит.

Уэйнрайт заметил закономерность то ли позже меня, то ли раньше, но выжидал, экономя силы для момента, когда она подтвердится окончательно. На пятом обмене Толбот снова качнулся в ту же сторону перед атакой. Уэйнрайт не стал дожидаться его заклинания — опередил на долю секунды, выпустив заклинание ровно в тот момент, когда Толбот перенёс вес на переднюю ногу и потерял возможность уйти в сторону.

— Перкус!

Свет полыхнул у груди Толбота, и того отбросило на пару шагов назад. Он устоял, но палочка выпала из руки, а лицо исказилось не столько от боли, сколько от унижения, ведь начал дуэль, несмотря на явную провокацию именно он.

— Достаточно, — сказал распорядитель.

Ничего сложного в этом не было. Подобную предсказуемость я видел десятки раз у людей, привыкших решать проблемы кулаками, а не головой, — разница лишь в том, что использовалась сила, искажающая реальность, а не костяшки пальцев.

Кто-то рядом хмыкнул — не над Толботом, а надо мной.

— Внимательно смотришь, юный Колдвуд, — сказал немолодой мужчина справа, с аккуратно подстриженными усами и явно неплохим настроением от чужого поражения. — Жаль, что вся эта наука тебе без надобности.

Я не стал делать вид, что не услышал.

— Смотрю — значит интересно. — сказал я, не отрывая взгляда от зала, где секунданты уже уводили Толбота.

Мужчина издал короткий смешок, не злой, скорее снисходительный, и отвернулся обратно к соседу, потеряв ко мне интерес так же быстро, как приобрёл его. Мне этого было достаточно — ответ не потребовал ни оправданий, ни игры на публику, а лишний интерес взрослого мне сейчас был нужен меньше всего.

Зал не спешил расходиться после ухода Толбота — то ли ещё не наигрался скандалом, то ли ждал чего-то ещё. Ждать пришлось недолго.

— Гэрроу, раз уж собрались — не размяться ли? — донёсся голос из задних рядов, обращённый к высокому мужчине с военной выправкой, до этого молча наблюдавшему за Толботом и Уэйнрайтом с таким видом, с каким инструктор смотрит на неумелых учеников.

Гэрроу не сразу ответил, будто взвешивал, стоит ли вечер такой траты сил. Женщина рядом с ним — судя по осанке и цепкому взгляду, тоже не новичок в подобных залах, — не стала дожидаться его решения.

— Лучше тогда я выйду с тобой, Бёркли, если Гэрроу стесняется, — сказала леди Резерфорд.

Гэрроу пожал плечами — не отказав инициатору, и не среагировав на фразу про стеснение. По его действиям было понятно что они из одного круга, ведь вызов и подколка не стали поводом для обиды или колкости.

У колонны неподалёку я заметил мужчину, которого не видел ранее, что странно, ведь задача для меня привычная, так что я успел запомнить большую часть лиц в зале ещё на приёме. Среди гостей он выделялся не ростом и не одеждой, а тем, что был заметно старше почти всех, кто собрался смотреть бой, — не ровесник распорядителя, но и не из тех, кого ещё называют молодым. Он стоял чуть в стороне от толпы, скрестив руки, в одежде более простой, чем у остальных, — тёмный сюртук без вышивки, крепкие сапоги вместо парадной обуви, — но с достаточным количеством парадных мелочей, чтобы не сойти за слугу. Шрам пересекал левую скулу от уха почти до подбородка, старый и не единственный — второй, короче, кончался у виска в седых волосах. Мужчина стоял так, как стоят люди, годами привыкшие следить за пространством вокруг себя, а не просто разглядывать зал. Только обратив на него внимание понял, что ранее ловил короткие уколы внимания с его стороны. Без навязчивого прожигания взглядом, так что решил вернуться к дуэли.

Разница между этим боем и предыдущим стала заметна с первого движения.

Ни Бёркли, ни Резерфорд не бросились атаковать сразу. Оба разошлись по кругу, каждый выбирая позицию так, чтобы солнце из высоких окон не било в глаза, а расстояние до ближайшей колонны оставалось достаточным для укрытия, но не настолько большим, чтобы противник успел использовать её первым. Ни Толбот, ни Уэйнрайт даже не подумали о таких мелочах.

Первой атаковала Резерфорд — не в полную силу, судя по тому, как легко её оппонент закрылся не сходя с места. Проверка вместо расчёта на попадание. Мужчина ответил тем же: коротким, экономным движением палочки, больше похожим на вопрос, чем на угрозу.

Далее пошёл своеобразный разговор, который я не понимал на уровне "слов", но понимал на уровне смысла. Они не тратили заклинания на то, чтобы просто ударить друг друга, — каждое движение готовило следующее. Резерфорд сместилась на два шага влево, будто отступая, но на деле выводя его в позицию, откуда её следующая атака перекрывала два направления отхода сразу. Он то ли заметил это, то ли почувствовал и сорвал манёвр, качнувшись не назад, как напрашивалось, а вбок, через собственную линию атаки, разрывая её связку.

Когда Резерфорд наконец ударила чем-то ярким — вспышка расколола воздух между ними веером синего света, — зал одобрительно зашумел. Кто-то рядом со мной ахнул: «Вот это красиво!». Бёркли на всю эту красоту просто грамотно ушёл от удара. Не эффектный уход и не сложный манёвр: он сдвинулся на полшага в сторону ещё до того, как заклинание сорвалось с её палочки.

Пока зал шумел вспышке, я взглянул на мужчину у колонны. Он не шумел вместе со всеми — смотрел на то же полшага смещения, что заметил и я, и на мгновение его взгляд опять скользнул в мою сторону, коротко проверив какие-то мысли.

Финал наступил не так, как после первой дуэли. Не вспышка, не крик, не эффектное падение. Бёркли дождался, пока Резерфорд снова сместится для новой серии, и использовал именно этот момент — тот единственный шаг, когда её палочка двинулась для начала зубодробительного заклинания и на долю секунды потеряла возможность сменить направление. Всего лишь паралич, к тому же продлившийся от силы секунды полторы, могли бы признать несущественным в иных боях, но уж точно не в этом.

Резерфорд опустила палочку сама, не дожидаясь, пока за неё это сделает распорядитель.

— Хорошо, — сказала она, и в голосе не было ни злости, ни разочарования, только констатация проигрыша и довольство от самой дуэли.

Я не обращал внимания на заклинания. Вместо этого изучал только то, что мог понять — план внутри боя, вместо конкретных заклинаний и их эффектов. Толбот и Уэйнрайт неумело дрались тем, что было у них на руках. Бёркли и Резерфорд дрались тем, что произойдёт через два хода после текущего.

Когда зал разразился аплодисментами, мужчина у колонны хлопал так же вяло, как и я. Я поймал его взгляд ещё раз, и на этот раз он не отвёл его сразу.

Он отделился от колонны, когда основная часть зрителей потянулась к выходу, и пошёл не к самим дуэлянтам, как сделал бы любой, кто хотел бы обсудить дуэль с её участниками, а прямо ко мне.

— Занятно, — сказал он вместо приветствия, останавливаясь на расстоянии, не выглядевшем угрожающим для ребёнка, но и не удобном для случайного прохожего. — Ты не хлопал. Тебе не нравятся дуэли?

Вопрос, звучащий как констатация не мог не напрячь, даже если не нёс в себе прямой угрозы.

Я мог бы съехать с темы — сказать, что задумался о другом и не заметил момента. Лишь выработанная годами разговоров с самыми разными людьми интуиция изменила моё решение. Вместо этого выбрал вариант где меньше слов.

— Не за что было, — сказал я.

Мой собеседник чуть склонил голову механически проведя по мне взглядом.

— Большая часть зала думает иначе.

— Большая часть зала хлопала вспышке, — сказал я. — Не тому, из-за чего дуэль закончилась.

Пауза, которую он выдержал, не была пренебрежительной — скорее он взвешивал, будто решал, продолжать ли разговор ребёнком на приёме или счесть сказанное случайной удачной фразой.

— И из-за чего же она тогда закончилась, по-твоему?

— Он показал скорость выше той, на которую она расчитывала, начиная эту серию, — сказал я. — сдвинулся до того, как заклинание долетело. Не наобум, а готовый среагировать на другие её действия.

— Заметил, значит, — сказал собеседник, и в его голосе впервые прозвучало не снисходительность, а любопытство. — Многие из тех, кто хлопал, этого не увидели вовсе. Откуда бы тебе?

Вопрос был закономерным. Сквиб, разглядывающий чужой бой внимательнее половины взрослых магов в зале, — достаточный повод для вопроса, а не для похвалы.

— Смотрю, — сказал я. — Больше мне тут особо нечем заняться.

Ответ был правдой настолько, насколько я мог себе позволить её сказать. Не вся правда — ему не нужно было знать, что я также читал, кто из головорезов в баре потянется за ножом на разборках. Но и ложь была бы ошибкой.

Он посмотрел на меня, разглядывая дотошнее чем требовал обычный разговор со случайным ребёнком на приёме.

— И что ты видел до этого? — спросил он, кивнув в сторону опустевшей площадки. — Не в этом бою. В первом.

Это уже была не просто беседа, а способ понять, было ли замеченное во втором бою случайностью или закономерностью в том, как я вообще смотрю на подобные вещи.

— Толбот атаковал первым каждый раз, — сказал я. — Разворачивался в одну сторону перед каждым заклинанием. Немного разные движения, но суть одна. После третьего обмена было ясно, куда он шагнёт перед четвёртым.

— И ты решил, что Уэйнрайт это тоже заметил.

—Мне показалось он выжидал, — сказал я. — Ни разу не ударил первым, пока не увидел закономерность трижды подряд. Может, просто повезло с тактикой но наверное это терпение.

Мы оба замолчали, разглядывая всё ещё бурно обсуждавшую бой толпу, в ожидании пока зал покинет основная масса зевак.В это время я разглядывал не столько толпу сколько своего неожиданного собеседника, прикидывая что ему от меня нужно.

—Если хочешь спросить что-то пацан, так и скажи а не мнись как девица.

— Лорд Бёркли специально сдерживался в начале? — спросил я, пользуясь тем, что вопрос напрашивался сам после увиденного. — Или просто прощупывал?

Собеседник чуть приподнял бровь — первая по-настоящему живая реакция за весь разговор.

— Прощупывал, — сказал он. — Резерфорд тоже. Первые обмены в таком бою редко решают что-то всерьёз. Ты вот заметил... хм.

— Тебя кто-то учил этому? — сказано следом. —Теория дуэлей? Боевая магия?

Вопрос был почти неизбежен, и я ждал его с того момента, как ко мне подошли.

— Нет, — сказал я. — Я ведь сквибом стал когда мне было девять, теперь отец занят братом, да и мне это знание ни к чему.Так что смотреть внимательно — единственный вариант, может получится не подставится в случае чего.

Обладатель шрамов, не рядовых в магическом обществе, медленно кивнул, будто это объяснение легло на что-то уже сложившееся у него в голове.

Разговор мог продолжиться дальше, но нас прервали.

— Мистер Барлоу, вы времени зря не теряете, — раздался голос сбоку. Тот же немолодой мужчина с усами, что заметил меня во время первой дуэли, теперь подошёл вместе со вторым гостем помоложе. — Не рановато ли вербуете сквиба? Толку от такого — разве что зверей таскать вместо эльфа.

Второй гость хохотнул, явно довольный чужой шуткой больше, чем она того стоила.

Шпилька не задела — уж слишком была слабой и не цепляла.

Барлоу повернулся к нему не сразу, и это, кажется, разозлило подошедшего сильнее, чем даже ребёнка на моём месте.

— Я разговариваю, — сказал Барлоу, коротко, без повышения тона. — С ним. Не с вами.

Мужчина с усами явно ждал другой реакции — может, поддержки шутки, может, вежливого игнорирования. Прямой отказ продолжать разговор в его присутствии застал его врасплох достаточно, чтобы он не нашёлся с ответом сразу.

— Как скажете, — произнёс он наконец, уже без прежней уверенности, и увёл спутника в сторону буфета.

Барлоу дождался, пока они отойдут на достаточное расстояние, и вернулся к разговору с места, где его прервали, без единого слова о случившемся, будто вмешательства не было вовсе.

— Так что ты видел там, в финале, — сказал он. — Что решило исход, по-твоему?

Я вернулся мыслями к последнему обмену.

— Она решила задавить комбинацией и напором — и потеряла возможность сменить направление, — сказал я. — Он ударил именно в этот момент, не раньше. Ждал, пока у неё не останется выбора уйти в сторону.

— Верно, — сказал Барлоу. — А почему он не дождался её хода и не повторил тот же приём, каким избежал прошлой атаки? Всё же был риск в его решении.

— Потому что позже она была бы готова, уже втянув его в ловушку — сказал я. — Я слышал и читал не раз, что удивить врага — значит его победить. Лорд Бёркли удивил.

Барлоу кивнул, но вопрос продолжился, теперь уходя туда, где у меня почвы под ногами не было.

— Верно, — сказал он. — Но там было ещё кое-что. Заклинания которыми он мог бы закрыться от её атаки есть и ему они известны.

Я попытался применить к рассуждению свои знания и логику бойца. Не сложилось. Здесь требовалось знать не то, как двигаются тела, а то, что стоит за самим заклинанием, — этого я не знал и не мог узнать, не в ближайшее время.

— Не знаю, — сказал я.

Барлоу чуть прищурился, будто ожидал, что я всё-таки попробую угадать.

— Совсем не знаю, — признался я. — Я не различаю, что там было за заклинание — сильное, слабое, по площади или нет. Вижу только результат. Есть ли у него причины не применить заклинание, — оценить не могу. Для этого нужно знать саму магию, а не бой вокруг неё. И заклинания тут явно не рядовые, даже будь я магом, не узнал бы в своём возрасте такое, наверное.

Барлоу молчал долго. Не разочарованно — я слишком долго читал чужие лица, чтобы спутать одно с другим.

— Большинство на твоём месте выдумали бы что-нибудь, — сказал он наконец. — Лишь бы не выглядеть так, будто чего-то не знают.

Он не улыбнулся — не тот человек, судя по всему, — но что-то в его лице сместилось, пока он смотрел на меня, будто заново пересчитывал первое впечатление.

— Признаться что не знаешь в такой ситуации — хороший ответ, — сказал он. — Многих в этом зале серьёзно обидит даже намёк на то, что они чего-то могут не знать. Так посредственностями становятся даже маги, не уподобляйся им и дальше, а я, пожалуй, пойду.

Глава 9

Портключ рванул уже не так как в первый раз — теперь перемещение шло будто бы быстрее и не было того странного ощущения бестелесности. Холл Поместья никак не изменился за время нашего отсутствия.

— Идём, — сказала Серафин, отпуская наконец мою руку.

Ужинать всерьёз никто не хотел — на приёме и так простояли полвечера с бокалами. Но чай в малой гостиной оказался тем ритуалом, без которого вечер семье считался незавершённым. Огонь разгорелся сам, стоило Серафин щёлкнуть пальцами.

Отец сел не в своё обычное кресло, а ближе к камину, спиной к окну — оттуда просматривалась вся комната и дверь одновременно. За два года я запомнил разницу между тем, как он садится, когда ничего не происходит, и тем, как — когда ждёт, что может произойти. Сегодня это было второе. Пальцы на подлокотнике поправляли и без того ровную складку мантии чаще, чем требовалось. Бренди он налил себе не жожидаясь пока домовики подадут чай, причём налил из графина, который обычно доставали для гостей, ведь сам он пить не слишком любил.

Я не спрашивал. Не моё было дело выяснять, что его тревожит, — во всяком случае, не так, чтобы он это заметил.

— Малакор, сынок, ты молодец, я видела что тебя пытались задеть, но ты справился — сказала Серафин, устраиваясь на диване рядом со мной.

— Видела не только ты, на удивление пара... партнёров отметили твою выдержку — подтвердил отец, не поднимая взгляда от бокала. — Они тоже не могли не позубоскалить, конечно, но я чего-то такого и ожидал.

Аларик развалился в соседнем кресле, стянув галстук и рубашку, чего обычно не позволял себе при родителях, всё ещё раскрасневшийся — то ли от вина, то ли от разговоров со сверстниками.

— Нашей сборной обновят в этом году наконец мётлы — сказал он всем сразу — МакКормак шепнул что игра Слизерина в одни ворота это скучно.

— Лучше бы занялись котлами — заметила Серафин с лёгким неодобрением. — Я сильно перепугалась когда ты загремел в медпункт, сынок. Что какие-то там мётлы, если на уроках Слизнорта вы постоянно калечитесь?

Аларик, приоткрывший было рот чтобы возмутитьсяили оправдать свой "больничный" в конце концов лишь смутился

— Что нас не убивает, делает сильнее — с мудрым видом провозгласил я, поддержав и одновременно подколов шебутного шкета. Семейные отношения надо выстраивать заранее, не дожидаясь пока дед окочурится.

Мать посмотрела на меня — не с упрёком, скорее с удивлением, каким смотрят, когда ребёнок вдруг говорит что-то не по возрасту трезво, с чем, тем не менее не желала ни спорить ни соглашаться.

Отец наконец поднял взгляд.

— С кем ты разговаривал так долго у дуэльной площадки, — спросил он. Не вопрос ради вежливости. — Немолодой, со шрамом через щёку. Там ты, надеюсь, сови мысли про безумие магов не вываливал?

Я даже немного удивился тому, как Люциус верно понял подтекст моей фразы и тому, что каким-то образом тот за мной наблюдал. Отпираться смысла не было.

— Представился Барлоу, — сказал я. — Спрашивал, что я увидел в бою Бёркли и Резерфорд. Вежливо поговорили и распрощались. Но как ты об этом узнал?Я точно помню что на площадку ты не пошёл. Вёл разговор с кем-то, по виду важный.

Отец чуть скривил губы.

— Я видел разговор через отражающие чары, — сказал он. — У меня были другие дела на приёме, я не мог торчать в толпе весь вечер.

Он не уточнил, какие дела. Мне же раскрывать "шпионские" игры на приёме совсем не с руки, тем более не обсудив с дедом.

— Кто такой этот Барлоу? На него странно косились там, некоторые смотрели так, словно он оборотень в полнолуние, а у них нет палочек — спросил я вместо того, чтобы давить дальше.

Отец покрутил бокал, будто прикидывая, с чего начать.

— Он, как бы сказать ... военный человек. Готовит телохранителей, — сказал он. — Натаскивает не обычных статусных болванчиков а тех, что идут впереди хозяина в комнату где может быть засада.

— Ребята постарше, что ушли смотреть на дуэли шепптались про этого Барлоу, будто он натаскивает не телохранителей, а наёмников, — вставил Аларик, оживившись. — Тех, кто убивает за деньги и не оставляет следов. Подкалоли чтобы я почаще в поместье оглядывался, раз уж он заинтересовался тобой.

— Слухи, — сказал отец без особой уверенности в голосе. — Хотя, зная что творят выпускники Барлоу, я бы не удивился ни тому, ни другому. Разница между хорошим телохранителем и хорошим убийцей меньше, чем кажется непосвящённым.

— А почему он подошёл ко мне? Перспектив боевого мага у меня как у канделябра, только и могу что голову проломить.

— Ты удивишься, сын, но берёт он в основном сквибов, — сказал отец и в этот раз посмотрел прямо на меня, без обычного отведённого взгляда. — У них меньше вариантов устроится в нашем обществе, и многие их недооценивают. Ещё слышал про оборотней. Похожая беда: общество не пускает их дальше подсобных работ, а драться они умеют лучше многих волшебников с палочкой, особенно те, что способны обернуться без полной луны.

Серафин поджала губы — тема ей явно не нравилась, но она не перебила.

— А ещё, — отец позволил себе тень усмешки, понижая голос на манер светской сплетни, — говорят, у него нанимали пару раз вампиров. И даже вейлу, хотя в это я не очень верю — вейлы обычно находят применение попроще и повыгоднее. — Он выдержал паузу, явно наслаждаясь собственной осведомлённостью. — А один раз, если верить особо болтливым, то отпустил в найм полувеликана.

— Полувеликан-телохранитель, — повторил Аларик с сомнением.

— Единичный случай, и то не подтверждённый, — сказал отец. — Полувеликанов вообще стараются держать подальше от серьёзных дел. После того, что они творили для своего создателя, Гриндевальда, доверия к ним ни на кнат. Не все они рвали и жрали мирных магов и маглов, но такое ещё долго будут помнить.

Он произнёс это так же легко, как Аларик рассказывал про мётлы секунду назад — не как откровение, а как общеизвестный факт, о котором просто не принято упоминать за обедом. А вот мне вспомнилось то как описывали эту исскуственную расу — те ещё маньяки, огромные и свирепые. После накачивания зельями и с артефактным оружием, те сметали поселения магической франции, творя там кровавую баню не хуже оголодавших вампиров, которых мы с Эриком и Мари чистили не раз и не два.

Серафин поднялась подлить себе чаю, и в паузе повисло то молчание, которое в этом доме означало не разрыв разговора, а его смену.

— Ты слишком внимательно смотрел на тот бой, — сказал отец, возвращаясь к теме, которую, видимо, не собирался отпускать так просто. — Не как ребёнок, которому скучно на приёме.

— Барлоу кстати спросил про то же. Так привлекало внимание? — не мог не спросить я, пояснив, — Мне просто было интересно.

— Привлекает если знать что палочка не для тебя. Я понимаю почему тебе "интересно": Отец говорил мне что хочет отправить тебя к егерям, — сказал он, и в голосе впервые за вечер прорезалась усталость, а не раздражение. — Я пытался его отговорить. Не вышло. Он упрямее меня, а я не в том положении теперь, чтобы спорить с ним о твоём будущем после того, что сделал.

Он сказал это прямо, без перевода темы или оправданий — и я не мог не отметить, что за два года это был первый раз, когда он признал вслух собственную вину не только передо мной наедине, но и при матери с братом.

— Я хотел для тебя другого, — продолжил он. — Не драк в аномальных зонах, где тебя может разорвать неизвестная дрянь из трещины в реальности. Хотел пристроить тебя аудитором в наши предприятия. Разбирался бы в бумагах, ты уж точно не глупый.

— Сквиб — начальник над магами? — повторил я, не скрывая недоверия.

— У рода есть предприятия, работающие со сквибами, — сказал отец. — Мастерские, лавки, склады, где нанимают людей вроде тебя, потому что палочка там без надобности, а руки нужны. Кто-то должен проверять счета, следить, чтобы управляющие не воровали, и договариваться с маглами, когда предприятие соприкасается с их стороной. Это не работа от нечего делать и доверишь её не каждому.

Аларик присвистнул — не издевательски, скорее удивлённо.

— Ты серьёзно хотел посадить его над бумагами. Малакор-бюрократ. Не представляю.

— Я не спрашивал твоего мнения, — сухо заметил отец, но без прежней резкости.

— Это скучно, — сказал я, прежде чем успел подумать, звучит ли это достаточно по-детски.

— Скучно и жить, — сказал отец, — против интересно и сдохнуть. Я выберу первое для своего сына, если выбор вообще остаётся за мной.

Серафин, вернувшись с чашкой, села рядом и коротко сжала мою руку — не поддерживая ничью сторону, просто напоминая о себе.

— Аурелиус обещал ему путь егеря, — сказала она тихо, обращаясь скорее к мужу, чем ко мне. — И уже потратился для этого. Думаю его кипучая деятельность была связана с этим.

Отец не ответил сразу, глядя в огонь.

— Знаю, — сказал он наконец. — Поэтому и не спорю больше. Но если что-то из сказанного отцом не сложится — а годы у нас есть, чтобы это проверить, — вариант для Малакора остаётся.

— Хорошо, — сказал я. Не согласие, не отказ — просто подтверждение, что услышал.

Он кивнул, будто этого было достаточно, и поднялся, явно заканчивая разговор на сегодня.

— И ещё, — сказал он. — Прежде чем сам вздумаешь искать встречи с Барлоу — а я же вижу, мысль такая у тебя уже завелась, — сначала поговори с дедом. Он его знает лично, сможет подсказать, стоит оно того.

Я коротко кивнул, откладывая внутри список того, что теперь предстояло проверить: не только Барлоу, но и то, куда отец ходил в тот вечер и с кем, пока я торчал под каменной кладкой над его головой. Выводов о нём самом делать не спешил. Один подслушанный разговор не доказывал ничего, кроме того, что Люциус не так уж глуп и не такой мудак, чтобы просрать мага в роду ради шанса на его же усиление.

* * *

Дед вернулся через пять дней, без предупреждения, как обычно, — просто вошёл в холл, стряхивая дорожную пыль, когда я спускался к ужину.

— Малакор, — сказал он вместо приветствия, окинул меня привычным оценивающим взглядом и добавил: — Подрос ещё.

— Немного, — ответил я, хотя за это время прибавка была вряд ли заметна даже со стороны.

Разговор состоялся вечером, в его кабинете, — тот же стол, то же кресло у камина, оставленное для менее делового тона. Сегодня он выбрал стол.

Я рассказал по порядку: Барлоу у дуэльного зала, слова отца о мирной жизни, сразу обозначив что меня это не интересует, подслушанное в коридоре над потайной комнатой. Про последнее дед слушал молча, не перебивая, и лицо его за это время не изменилось ни разу — верный признак того, что он либо уже что-то подозревал, либо давно научился не выдавать реакции на плохие новости.

— Барлоу, — сказал он, когда я закончил. — Знаю его тридцать лет. Люциус рассказал тебе слухи с карточного стола. Я расскажу то, что видел сам.

Он поднялся, подошёл к шкафу, достал не книгу — небольшую флягу, плеснул себе на два пальца чего-то резко пахнущего.

— Барлоу не убийца и не сутенёр для наёмников, что бы ни болтали в свете, — сказал он. — Но и не благотворитель. Берёт тех, кому больше некуда идти, и делает из них спецов, которых потом продаёт втридорога тем, кто может себе это позволить. Ученики уходят от него живыми чаще, чем от большинства подобных школ, и это единственная причина, по которой я готов рекомендовать его тебе, если до этого дойдёт. Не раньше, чем ты будешь готов физически. Сейчас — рано.

Про коридор он думал дольше.

— Роули и Оксли работают вместе — значит, дело не в политике, — сказал он наконец. — Я слышал похожие обрывки, не про Люциуса конкретно, про поставки через нестабильные зоны. Кто-то возит товар в обход официальных каналов, используя аномальные территории как слепую зону для патрулей. Про наше участие и прибыль с цепочки я не догадывался. Теперь послушаю внимательнее.

— Я не прошу тебя его выгораживать, — сказал я прямо.

— Я и не собирался, — ответил дед без раздражения. — Если он влез во что-то по глупости или по слабости — узнаю, разберусь по-семейному. Если сознательно и давно — разговор будет другим. Тебе с этим пока делать нечего.

Он не стал развивать тему дальше, и я не настаивал — за два года усвоил, что дед говорит ровно столько, сколько считает нужным.

Он оглядел меня ещё раз, медленнее, задержавшись на руках.

— Покажи хват, — сказал он.

Я протянул руку, и он сжал моё запястье — не для проверки пульса, а прикидывая вес и плотность костей.

— Крепче, чем месяц назад, — сказал он. — Даже без магии заметно.

Он достал палочку и без предупреждения послал в мою сторону короткое жалящее — несильное, скорее щелчок, чем удар. Заклинание задело плечо и рассыпалось, не оставив ожога, которого я ожидал по прежним тренировкам.

— Раньше ты дёргался сильнее от такого, — заметил дед, пряча палочку. — Устойчивость растёт быстрее, чем я рассчитывал. Плохо то, что это не модификация от химеролога и не устойчивость великана. Чего это тебе будет стоить и всё ли защита ослабит я сказать не могу.

— Хоть что-то? — спросил я.

— Скажу только что у всего есть свой предел и соя цена, так что не радуйся раньше срока.

— Ещё одно, — добавил он, возвращаясь к столу. — Я договорился с зельеваром из Дейброка, неким Гроу. Это не недоучка а мастер, который варит для больниц Святого Мунго заказы посерьёзнее любовных напитков. Зельеварение и ритуалистика не требуют канала так, как требует его волшебная палочка. Сила там не твоя личная, а вложенная в реагенты и формулу. Сквиб способен варить многие составы не хуже волшебника, если у него хватит терпения и ума.

— Ты уже пробовал меня к этому подтолкнуть, — сказал я, вспоминая книги в библиотеке, к которым тянулась память Малакора задолго до ритуала.

— Заметил интерес раньше тебя самого, — согласился Аурелиус. — Начнёшь с простого. Через два месяца, если пойдёт, сваришь что-то сам, но только под присмотром.

* * *

Следующие три месяца слились в один период подготовки и дел, без единого дня, который стоило бы запомнить отдельно.

Утро — бег и работа с телом, теперь тяжелее, потому что Хокинс поднял планку вслед за моими результатами. День — зельеварение три раза в неделю под руководством Гроу, немногословного и придирчивого к каждой лишней секунде нагрева котла. Ближе к вечеру — попытки удержать Покров дольше прежнего, снова и снова, с той же тупой болью в затылке после каждой удачной попытки.

Вечера чаще всего уходили на Дейброк и соседние посёлки, список которых я расширял всё больше, — под предлогом тренировочных вылазок с Хокинсом, которые он давно перестал считать чистой тренировкой, хотя вслух этого не признавал.

Я не гнался за количеством. За три месяца через мои руки прошли три группы — не банды в полном смысле слова, скорее скопления людей, решивших, что палочка освобождает от последствий. Одна помогала лавочникам избавляться от конкурентов. Вторая грабила проезжих на дороге к посёлку под предлогом «дорожного сбора». Третья баловалась чем-то похуже — торговлей зельями, от которых человек либо становился послушной куклой, либо умирал в судорогах, в зависимости от дозы.

Каждый раз я не бросался с ходу. Слушал, проверял, убеждался, потом думал стоит ли оно того. Дважды решил, что не стоит, — не потому что пожалел ублюдков, а потому что цена моей поимки перевешивала цену их существования ещё на какое-то время.

Удовлетворение, которое я испытывал после каждой удачной зачистки, перебивало даже успехи в покрове и зельях. Одной проблемой меньше на территории, которую я постепенно начинал считать своей, хоть формально она принадлежала роду, а не мне.

Хокинс ничего не спрашивал напрямую, но однажды, когда я вернулся с подпалиной от Инсендио, которую не успел скрыть, просто заметил:

— Растёте быстрее, чем я рассчитывал, молодой господин. И не только телом.

На это я не стал спорить, удовлетворённый тем, что сквиб о моих "левых" делах не докладывает Аурелиусу.

Слухи о полувеликане у Барлоу и слова отца о вампирах и вейлах, которых общество терпит только в коленно-локтевой позе, засели во мне глубже, чем я показывал за чайным столом. Хокинс подтвердил то, что я уже предполагал: существа вроде вейл, вампиров и полувеликанов формально не запрещены на территории Альбиона, но и не защищены толком ничем, кроме собственной осторожности. Министерство держит их как негров в 20м веке в США, на словах рабства нет, на деле по законам они недочеловеки на которых наживаются, насилуют и убивают.

Слух о поселении где-то у границы одной из нестабильных зон, куда Хокинс уже дважды возил меня на тренировочные вылазки, всплыл случайно — выпивоха в трактире жаловался на то что его "цапнула похожая на птицу сука" не смущаясь того что собирался её оприходовать совсем без согласия, даже формального, которое нужно получить у вейл и полувейл по закону.

Я не собирался лезть туда с намерением зачистки. Не все, кого общество называет тёмными тварями, заслуживали такого отношения только по факту рождения — правило, вынесенное ещё из прежней жизни, где ярлык вешали на людей задолго до того, как те успевали сделать что-то, его заслуживающее. Вампир, устраивающий резню в переполненном трактире, был проблемой. Вампир, прячущийся у болота, потому что его выгнали из деревни за одно происхождение, был не моей заботой.

Систему, загоняющую подобных существ в подполье и одновременно делающую вид, что их можно просто не замечать, я находил лицемерной с самого начала. Общество хотело чистой земли без чужаков и при этом не собиралось никого выселять — просто оставляло гнить на обочине, надеясь, что проблема решится сама. Такие системы обычно не решались сами. Они взрывались, когда у загнанных в угол переставало хватать терпения.

* * *

Разведку я вёл так же, как когда-то вокруг мельницы Скэррета, — медленно, без спешки, используя рельеф и Покров вместо шума и напора.

На третий выход я заметил девочку подростка.

Она стояла у края болота, там, где кочки переходили в открытую воду, и собирала что-то в холщовый мешок — коренья, судя по тому, как аккуратно она их выдёргивала. На вид не старше меня, худая, в одежде, состоящей из сплошных заплаток. Ничего особенного в этом бы не было, если бы она вдруг не замерла на середине движения и не посмотрела ровно туда, где я лежал в тростнике.

Не в мою сторону в общем смысле — точно в ту точку.

Это было неправильно. Покров держался у меня к тому моменту почти десять минут без напряжения, позволяя быть незамеченным даже для чутья сильных магов. Она не могла увидеть меня глазами. Но что-то насторожило её раньше, чем сработало бы обычное чутьё, ведь я о ней и не думал никак.

Девочка не закричала и не побежала сразу — неторопливо подобрала мешок, будто заканчивала работу, и только оказавшись на пару шагов ближе к кустарнику, рванула.

Пугать её я не собирался. Собирался понять, откуда она и куда бежит, если побежит, — практический вопрос, не охота. Но раз она уже бежала, вариантов оставалось немного: либо теряю единственную нить к поселению у болота, либо иду следом.

Пошёл следом.

Она знала местность лучше меня — петляла между кочками так, будто делала это тысячу раз, срезая через участки, которые я счёл бы непроходимой топью. Я держался позади, не пытаясь сократить дистанцию силой — тело всё ещё не давало такого преимущества, — а компенсируя маршрутом, который она сама мне подсказывала поворотами.

Через десять минут погони болото сменилось редким леском, а лесок — узкой ложбиной, заросшей так плотно, что дневной свет едва пробивался сквозь листву. Девочка нырнула в эту зелень и пропала из виду.

Я остановился на границе ложбины, восстанавливая дыхание, и услышал голоса — не один, сразу несколько, приглушённые расстоянием и деревьями.

Не детские.

Я сдвинулся туда, где заросли редели ровно настолько, чтобы дать обзор без риска вывалиться на открытое место, и увидел то, ради чего, по сути, вела меня сюда цепь слухов последних месяцев.

Поселение — если это слово вообще подходило — состояло из полудюжины шалашей и одной землянки, вкопанной в склон так, что снаружи её можно было принять за холм. Дети. Около десятка, разного возраста, от малышей до подростков постарше Аларика. У некоторых — тонкие, почти прозрачные черты лица и слишком правильные пропорции, какие я уже видел однажды в книге о вейлах на полке библиотеки. Двое возвышались над остальными на голову, а то и на две, при том что по лицу им было лет семь-восемь, не больше, — рост, который у обычного ребёнка означал бы болезнь, а здесь, судя по грубоватым чертам, означал кровь великанов.

Взрослых почти не было видно — девушка не старше двадцати у костра, ещё двое парней, одетых едва ли не хуже остальных.

Девочка, за которой я гнался, уже была там — что-то быстро говорила женщине, показывая в мою сторону.

Я не успел решить, выходить ли на открытое место или отступить и понаблюдать ещё, когда со стороны противоположного склона ударило заклинание.

Не в меня. В крайний шалаш, разлетевшийся щепками и тряпьём в одно мгновение.

— Именем Министерства, не двигаться! — крикнул кто-то из-за деревьев, и следом ударило ещё одно заклинание, на этот раз явно не предупредительное.

Рейдеров было пятеро — я насчитал их за секунду, пока крики и дым мешались с первыми вспышками паники внизу. Строй развёрнутый, палочки наготове, движение отработанное, не суетливое. Формы Министерства я не разглядел вовсе — скорее частная зачистка под прикрытием государства.

Женщина у костра закричала, толкая детей к землянке. Один из рейдеров срезал заклинанием ближайшего из защитников, бив не по угрозе а просто так.

Решать было некогда.

В одиночку побеждать пятерых взрослых волшебников я не собирался. Собирался дать детям время уйти туда, куда рейдеры пока не смотрели, — за землянку, в сторону оврага, замеченного ещё с холма, до того как всё началось.

Мари бы уже посчитала сектора и позиции для меня, оставив мне только цель. Здесь думать приходилось одному.

Первым делом я скользнул вдоль склона, туда, где кусты гуще, и швырнул в подлесок камень — не ради шума самого по себе, а чтобы дать беглецам ещё несколько секунд, пока рейдеры разбирались, откуда звук.

Сработало наполовину. Двое дёрнулись на шум, остальные трое продолжили теснить взрослых к центру поляны.

Прикрыть всех сразу я не мог — оставалось выбирать, где бить в первую очередь. Выбрал того, кто целился в спину уходящей девочки-вейлы постарше, тащившей на себе малыша.

Дистанция была слишком велика для ножа и слишком опасна для открытого броска. Я использовал единственное, что было под рукой готовым, — фляжку с составом, который варил вместе с Гроу три недели назад, задуманным совсем для других целей, но исправно дававшим густой едкий дым при контакте с воздухом. Швырнул её под ноги ближайшему рейдеру, укрываясь за то же время в тени поваленного ствола.

Дым разошёлся быстрее, чем я рассчитывал, накрыв сразу двоих. Один закашлялся, второй среагировал резче — послал заклинание вслепую туда, откуда прилетела фляжка, разворотив ствол в паре футов от того места, где я стоял секунду назад.

Короткое преимущество я использовал не для атаки — для того, чтобы обогнуть поляну и оказаться ближе к оврагу, где уже скрывались первые из детей.

Реакция остальных заняла меньше времени, чем я надеялся.

Строй перестроился быстро — двое взяли овраг под прицел с флангов, ещё двое двинулись цепью через поляну, не разделяясь, отрезая мне путь назад к реке. Разрозненная реакция кончилась. Против меня теперь работала группа, а не пятеро одиночек, удивлённых дымом.

Я отступил в кустарник, потеряв прямую видимость, и достал последнее, что дед подарил мне на десятый день рождения этого тела, — тонкий металлический диск, способный на короткое время гасить чужие чары в узком радиусе. Не оружие. Инструмент против ловушек и сигналок, не рассчитанный на бой. Но радиус захватывал и слабые заклинания в полёте, если рассчитать момент.

Момент настал, когда один из рейдеров послал в мою сторону заклинание, судя по цвету — не обезоруживающее, тяжелее, способное сломать кости через укрытие. Я активировал диск за долю секунды до попадания.

Заклинание не долетело — рассыпалось в паре футов от кустов, погашенное раньше, чем нашло меня. Диск замерцал и потемнел в руке — заряда если я правильно прикинул хватит дай боже на пяток таких заклинаний.

Это дало ещё несколько секунд, но не решило главного: рейдеры перестали действовать вразнобой и методично сжимали пространство, в котором я мог маневрировать. Тот, кто держал левый фланг оврага, сдвинулся ближе, отрезая последний путь для отставших детей.

Удерживать позицию дальше смысла не имело — оставаться на месте означало рано или поздно оказаться под перекрёстным огнём.

Я сменил план. Не защищать точку — двигаться, уводя часть группы за собой, оставляя овраг тем, кто ещё мог добраться до него сам.

Следующие минуты слились в череду коротких перебежек, ложных рывков в одну сторону с уходом в другую, использование каждого поваленного ствола и куста как временного укрытия. Дважды заклинания проходили в футе от меня — достаточно близко, чтобы почувствовать жар от одного и услышать треск разрываемого воздуха от второго. Промах теперь означал не потерянную секунду, а сломанную кость, и позволить себе постоянно атаковать я больше не мог — приходилось чередовать уклонение, короткие перебежки от укрытия к укрытию и редкие попытки достать ближайшего противника ножом, если тот подходил слишком близко к засадной линии.

Один раз получилось. Тот, что первым напоролся на дым, обошёл кусты с фланга, не ожидая встретить меня так близко, и клинок, усиленный волей через Покров, достал его под колено прежде чем он успел вскинуть палочку. Он упал, взвыв, но полностью из боя не вышел — просто перестал быть частью слаженной группы на несколько секунд.

Цена оказалась высокой. Пока я разбирался с ним, второй зашёл сбоку и всё же зацепил меня заклинанием — не прямым попаданием, скользящим, но достаточным, чтобы левую руку от плеча до кисти свело судорогой, будто по ней прошёлся ток. Диск деда, зажатый в этой самой руке, выпал в траву и потух окончательно.

Я потерял артефакт, потерял свободное владение рукой и потерял то самое короткое преимущество, ради которого рисковал.

Оставалась только местность — и то немногое, что я успел заметить о ней ещё на подходе к ложбине. Русло пересохшего ручья вело вниз, к лесу погуще, где деревья стояли плотнее, чем на открытой поляне, и палочка теряла часть преимущества там, где нельзя было как следует прицелиться.

Я рванул туда, не оглядываясь, здоровой рукой прижимая клинок к боку.За спиной раздался голос старшего рейдера, отдающего новый приказ, и топот нескольких пар ног, меняющих направление вслед за мной.

Их было по-прежнему трое на одного, если считать того, кого я вывел из строя, но пока не мёртвого. Рука не слушалась. Диск лежал где-то в траве позади, бесполезный. А лес впереди густел медленнее, чем требовалось, чтобы дать мне хоть какое-то настоящее укрытие прежде, чем ближайший рейдер выйдет на дистанцию верного попадания.