Хозяйка усадьбы Карантар

Глава 1

Первый календарный день зимы выдался морозным и солнечным. Таким, когда небо над Карантаром кажется выбеленным добела, а воздух звенит от мороза, словно натянутая струна. Снег скрипел под ногами с особенным, хрустальным звуком, какой бывает только в сухие и ясные дни, и каждый шаг отдавался этим чистым, почти музыкальным хрустом. В воздухе пахло свежестью — той особенной, колючей свежестью, от которой слегка щиплет в носу, — и дымком из труб, с тонкой горчинкой. Я как раз закончила завтрак — простой, как и всегда: овсяная каша с мёдом, травяной чай и ломоть домашнего хлеба с маслом, — когда Дирк доложил, что на портальной площадке у ворот вспыхнул синий свет.

Я вышла на крыльцо, запахнув меховую накидку — тяжёлую, лисью. Утро ещё не растеряло своего ледяного дыхания, и деревянные ступени под ногами были скользкими от тонкой, невидимой глазу ледяной корки. Лорд Эверетт возник из мерцания первым — в дорожном плаще из плотной шерсти, тёмно-синего, почти чёрного, с поднятым воротником, защищавшим шею от ветра. Плащ был наброшен на плечи небрежно, но в этой небрежности чувствовалась привычка к долгим переходам и портальным скачкам. В одной руке он держал небольшой саквояж из тиснёной кожи, потемневшей от времени, — вещь добротную, видавшую виды, но ухоженную. Следом за ним, чуть правее и на шаг позади, появился молодой человек в строгом тёмном костюме, с двумя большими чемоданами из того же тёмного дерева и брезентовым портпледом, перетянутым кожаными ремнями. Камердинер, поняла я сразу, — судя по выправке, по той почтительной дистанции, которую он держал, по тому, как ловко перехватил багаж, не позволяя себе ни суеты, ни лишних движений.

— Госпожа Карантар, — Эверетт поклонился с лёгкой, чуть ироничной улыбкой, которая тронула только уголки губ, но не глаза — те остались внимательными, изучающими. — Согласно договорённости, прошу любить и жаловать. На неделю.

— Добро пожаловать в Карантар, лорд Эверетт. — Я кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно и приветливо, хотя внутри шевельнулось странное чувство — смесь любопытства и лёгкой тревоги. Затем перевела взгляд на слугу. — Ваш камердинер?

— Филипп, — представил его Эверетт, и молодой человек чуть склонил голову — ровно настолько, чтобы обозначить почтение, но без подобострастия. — Человек надёжный, скромный и умеет держать язык за зубами. Надеюсь, вы не против.

— Я предупреждала Марту. Для него тоже найдётся место.

Я жестом пригласила их в дом, и мы поднялись на крыльцо. Сквозь двойные двери холла уже пробивалось тепло, смешиваясь с холодным воздухом в облачках пара. Внутри было совсем иначе: тихо, уютно, пахло хвоей — я велела Марте поставить несколько веток в вазу у лестницы, — и воском. Марта уже ждала, с неизменной табличкой в руках. Она явно отнеслась к приезду гостя как к событию, достойному её кулинарного и организаторского таланта.

— Лорд Эверетт, — сказала я, обводя рукой холл, — это моя экономка, Марта. Она покажет вам и вашему человеку комнаты. Я распорядилась подготовить для вас северную гостиную — там тихо и удобно, окна выходят в сад. Вид, возможно, не самый живописный зимой, но зато никто не потревожит, если вам понадобится поработать или просто отдохнуть. Филипп может располагаться в соседней комнате — там небольшая, но удобная спальня с отдельным входом в коридор.

— Благодарю, — Эверетт кивнул Марте, и я заметила, как внимательно он осмотрел холл, лестницу, высокие потолки с лепниной — старую, но бережно сохраняемую. — Устраивайте, я не капризен.

Марта поклонилась и повела гостей наверх. Я осталась в холле, глядя, как камердинер ловко подхватывает чемоданы — один, второй, затем портплед — и следует за экономкой, ступая по лестнице бесшумно, по-кошачьи. Эверетт задержался на мгновение у подножия лестницы, обводя взглядом убранство: старинные часы в углу, медленно отсчитывающие утро, зеркало в резной раме, чуть потемневшее от времени, букет сухих полевых трав в напольной вазе.

— У вас здесь действительно уютно, — заметил он негромко, словно про себя. — Даже не верится, что за окнами зима, вьюги и всё такое. Какая-то домашняя магия, что ли.

— Мы стараемся, — ответила я, чувствуя, что его оценка мне приятна, хотя я и не собиралась этого показывать. — К обеду, надеюсь, вы отдохнёте с дороги. Портальные переходы всё-таки выматывают, даже если не чувствуешь этого сразу. Потом я покажу вам библиотеку, если захотите. Там есть несколько редких изданий по истории северных земель — возможно, вас заинтересуют. А пока располагайтесь.

— С удовольствием.

Он поднялся по лестнице — неторопливо, с той уверенной плавностью движений, которая выдается в человеке, привыкшем к замковым лестницам и собственным покоям. Я смотрела ему вслед несколько мгновений, потом вернулась в кабинет. Дирк, сидевший за своим столом — вечно заваленным картами и хозяйственными отчетами, — поднял голову. В его светло-карих глазах мелькнуло что-то вроде детского любопытства, которое он старательно прятал за взрослой невозмутимостью.

— Тётя Ариадна, лорд Эверетт... он будет жить здесь?

— Неделю, — ответила я, опускаясь в кресло у окна. — Как мы и договаривались. Не беспокойся, это ничего не меняет. Просто у нас гость.

— Я понял, — кивнул он и снова склонился над бумагами, но я заметила, как он бросил быстрый взгляд на дверь, прислушиваясь к шагам наверху. Дирк всегда был наблюдателен, и появление чужого человека в доме — тем более мужчины, тем более лорда — явно пробудило в нём смесь настороженности и интереса.

Я же думала о своём. О том, что этот визит — странное предприятие для нас обоих. Но именно в этом была суть нашего соглашения: проверить, насколько мы способны выносить друг друга в повседневной жизни, прежде чем принимать какие-либо серьёзные решения. Практично, трезво, без романтических иллюзий. Именно так я и хотела.

Через час Марта спустилась с докладом. Я встретила её в коридоре — она шла бесшумно, как умела только она, но я услышала лёгкое поскрипывание половиц, к которому давно привыкла.

— Всё устроили, госпожа. Лорд Эверетт остался доволен комнатой, сказал, что очень уютно. Особенно отметил вид на сад — сказал, что заснеженные деревья напоминают ему поместье дяди на севере. Камердинер уже распаковал вещи, очень аккуратно, вешалки в шкафу развесил, обувь расставил — редкость по нынешним временам. Я велела подать чай в малую гостиную, если он захочет. И ещё… — Марта запнулась на мгновение, — Филипп спросил, можно ли ему пользоваться кухней для разогрева? Я сказала, что спрошу у вас.

— Пусть пользуется, если осторожно. Предупреди повара, чтобы не мешал, но и бесчинствовать не позволял.

— Поняла, госпожа.

— К обеду предупреди повара — гость из столицы, но без изысков. Наши обычные блюда, только аккуратно подать. И убедись, что в столовой достаточно свечей, сейчас темнеет рано.

— Всё сделаю, — Марта кивнула и бесшумно удалилась.

Я отложила бумаги и подошла к окну. Во дворе Иво разговаривал с конюхом, показывая на что-то у конюшни — вероятно, обсуждали, не заменить ли подковы на Мельнике, который последние дни припадал на левую переднюю. Снег тихо падал, крупный, лёгкий, укрывая свежие следы на дорожках. Я смотрела на эту мирную картину и думала о том, что дом Карантар уже много лет стоит тихо и прочно, и вот теперь в нём поселилось что-то новое, неведомое. Не пугающее, нет — скорее любопытное, как первый снег в начале зимы, когда ещё не знаешь, будет ли он лежать до весны или растает через неделю.

Лорд Эверетт прибыл. Начинался наш «испытательный срок». Зима только начиналась, и впереди было много времени — целых семь дней, а может, и больше, если мы друг другу не надоедим, — чтобы понять, насколько мы подходим друг другу. Я не ждала чудес — только спокойное, деловое сосуществование, в котором каждый сохраняет свои привычки и свой покой. Посмотрим, что из этого выйдет.

К обеду я спустилась в обеденный зал. Всю вторую половину дня я провела за разбором корреспонденции и короткой беседой с управляющим о поставках зерна, но мысли то и дело возвращались к гостю наверху. Я слышала, как он спускался по лестнице около двух часов — видимо, Марта подала чай, — и как потом снова поднялся. Больше никаких звуков, лишь редкие шаги и приглушённый голос камердинера, что-то докладывавшего в коридоре.

Теперь лорд Эверетт уже ждал меня у камина, сменив дорожный костюм на тёмно-серый камзол из тонкой шерсти, строгий, но элегантный, с серебряными пуговицами, тускло поблёскивавшими в свете пламени. Белая рубашка безупречна, галстук завязан простым, но точным узлом. Камердинер явно знал своё дело, и я мысленно отметила это с одобрением: небрежность в одежде выдает либо бедность, либо пренебрежение к окружающим, а ни того, ни другого я в Эверетте не замечала.

Он стоял боком к огню, положив руку на каминную полку, и в этом расслабленном полуобороте чувствовалась давняя привычка к каминам и долгим вечерам у тепла. Пламя освещало его лицо снизу, делая черты резче — острый подбородок, чуть прищуренные глаза, тень от ресниц на скулах. Когда я вошла, он обернулся, и ироничная улыбка снова коснулась его губ — но на этот раз, мне показалось, вполне искренняя.

— Надеюсь, я не слишком рано, — сказал он, отходя от огня с лёгким, почти неслышным шагом.

— В самый раз, — ответила я, занимая своё место во главе стола. — Садитесь, не стесняйтесь. Мы здесь без особых церемоний.

Он кивнул и сел справа от меня — естественно, без той подобострастной паузы, которую делают гости, не уверенные в этикете. Сел и сразу потянулся к салфетке, но не к хлебу, что тоже было приметой человека воспитанного и не голодного.

Марта подала первое — суп из тыквы с имбирём, густой и ароматный. Пар поднимался над тарелками, смешиваясь с запахом прогретой глины — суп подавался в глубоких мисках ручной работы, которые я привезла из прошлогодней поездки на южные холмы. Ломтик имбиря плавал в каждой тарелке тонкой спиралью, и оранжевый цвет супа казался особенно ярким на фоне белой скатерти и серой зимней мути за окном.

Мы ели молча, и это было не напряжённое молчание, когда каждый боится сказать лишнее, а скорее привычное для обоих спокойствие. Я умела ценить тишину за столом. Эверетт, как оказалось, тоже не страдал потребностью заполнять паузы пустыми словами.

Между тем я успела заметить, что он ест аккуратно, без излишнего этикета — ложку держит правильно, не хлюпает, хлеб не крошит, — но и без той небрежности, которая бывает у людей, выросших в роскоши и потому позволяющих себе мелкие вольности, которых другим не простили бы. Он не отставлял мизинец, не поворачивал тарелку к себе как-то по-особенному. Просто человек, которого учили хорошим манерам, но не превратили в марионетку правил.

— Вкусно, — сказал он, отодвигая тарелку. Край пустой миски чуть стукнул о деревянную подставку. — Ваша кухарка умеет готовить.

— Мы стараемся использовать простые продукты, но с умом, — ответила я, машинально поправляя салфетку. — Зимой свежих овощей мало, но тыква хорошо хранится, а имбирь согревает.

— Практично, — кивнул он. И в этом коротком слове мне почудилась не просто оценка меню, а нечто большее — одобрение моего подхода к жизни вообще. Без лишних трат, без показной роскоши, но с толком и заботой о домашних. Марта, подававшая второе, услышала его похвалу и едва заметно выпрямила спину — для неё это было важнее любых похвал в мой адрес.

На второе подали запечённую рыбу с картофелем и зеленью. Форель, выловленная ещё до ледостава в Нижнем пруду, была нашпигована дольками лимона и веточками розмарина, отчего в зале поплыл тонкий, чуть смолистый аромат. Картофель запекли до золотистой корочки, посыпав укропом — того самого, что Марта высушила ещё в августе и бережно хранила в полотняных мешочках в кладовой. Эверетт попробовал, одобрительно кивнул, и я заметила, как он провёл ножом вдоль хребта, отделяя филе от костей — легко и умело, без той брезгливой возни, которой грешат люди, привыкшие, чтобы им подавали уже разобранное мясо.

— Вы не нанимали столичного повара? — спросил он, тщательно пережевав кусочек.

— Нет. Моя кухарка из местных, но она училась у старых мастеров. К тому же, я не люблю, когда в еде слишком много вычурности. Сытно и вкусно — вот что важно.

— Согласен. В столице часто гонятся за внешним видом, забывая о сути. — Он отпил глоток воды из хрустального стакана, и я заметила, как на мгновение его взгляд задержался на резных подставках для приборов — старых, с потускневшей серебряной нитью. Не осуждение, нет — скорее любопытство человека, который привык замечать детали.

Мы помолчали. Тишина в обеденном зале была почти полной: только мягкое потрескивание поленьев в камине да редкий звон вилок о тарелки. За высокими стрельчатыми окнами медленно смеркалось — зимний день короток, к трём часам солнце уже клонится к закату, и бледный свет, пробивавшийся сквозь морозные узоры на стёклах, постепенно уступал место густым синим теням. Я чувствовала, что он присматривается ко мне, оценивает, но не с враждебностью, а с интересом — таким же спокойным и ненавязчивым, с каким рассматривают старую картину или непривычный пейзаж за окном. И меня это не раздражало. Напротив, в его внимании было что-то почти уважительное.

— Как прошло ваше утро? — спросила я, чтобы поддержать разговор, и сама удивилась тому, как естественно прозвучал мой голос — без привычной деловой сухости.

— Отлично. — Он отложил вилку и ненадолго замер, словно собираясь с мыслями. — Я прогулялся по саду — снег, тишина, только ваши люди работают во дворе. Иво, кажется, очень старательный управляющий.

Я кивнула, представив его одинокую фигуру в чёрном плаще среди заснеженных яблонь. Сад в это время года суров и неуютен для неподготовленного глаза — голые ветви, пожухлые кусты малины, занесённые снегом дорожки — но Эверетт, похоже, умел находить красоту и в таком запустении.

— Он лучший. Знает каждую доску в усадьбе и каждую лошадь в конюшне. — Я поймала себя на том, что говорю об Иво с той же гордостью, с какой говорят о старом верном друге. И это было правдой.

— И Марта тоже производит впечатление. Твёрдая, но справедливая. Таких экономок в столице днём с огнём не сыщешь.

— Я их ценю, — сказала я. — И они знают, что их место здесь, независимо от любых перемен.

Эверетт чуть усмехнулся, поняв намёк — и усмешка эта была не обидной, а скорее одобрительной, словно он ждал от меня такой прямоты и получил её.

— Я не собираюсь никого менять, госпожа Карантар. Мы это уже обсуждали.

— Я помню. Но напомнить не помешает.

Я взяла вилку и снова принялась за рыбу, давая себе небольшую паузу. Внутри шевельнулось смутное чувство — то ли стыда за излишнюю резкость, то ли удовлетворения от того, что он не пытается спорить. Марта бесшумно убрала тарелки и внесла третье: маленькие глиняные горшочки, из которых поднимался сладкий, медовый пар.

На третье подали сладкое — яблоки, запечённые с мёдом и корицей, и горячий взвар из сушёных ягод. Яблоки были местные, антоновские, плотные и кисловатые, но мёд и корица смягчали кислоту, превращая её в приятную терпкость. Корица пахла далёкими южными странами — я бережно расходовала этот запас, привезённый купцом Кларком ещё осенью, и сейчас, уловив знакомый пряный дух, подумала, что не зря потратила на него три серебряных гривны. Взвар тёмно-рубинового цвета, настоявшийся на шиповнике, брусничном листе и сушёных яблочных очистках, дымился в фарфоровых чашках.

Эверетт взял ложку, попробовал. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления — приятное, детское почти. Он несколько секунд жевал, прикрыв глаза, словно пробовал воспроизвести знакомый вкус.

— Домашнее, — сказал он наконец. — Я люблю такие вещи. В столице редко встретишь простую, честную еду. Всё какое-то… демонстративное. Будто каждый обед — спектакль, а повара — режиссёры.

— Вы часто говорите о столице с лёгкой тоской, — заметила я, ставя чашку на блюдце и наблюдая, как колеблющийся пар оседает на моих пальцах мелкими каплями.

— Не тоской, а усталостью. — Он покачал головой, и прядь тёмных волос упала на лоб — впервые за весь обед он позволил себе такое небрежное движение. — Там слишком много шума, интриг, пустых разговоров. Здесь, в провинции, воздух чище и люди понятнее.

— Но вы всё равно возвращаетесь.

— Потому что это моя работа. Быть при дворе, знать, что происходит, влиять на решения. — Он помолчал, медленно помешивая взвар маленькой серебряной ложечкой, не столько для того, чтобы остудить, сколько чтобы собраться с мыслями. Звон металла о фарфор был тихим, почти нежным. — Но, возможно, с вашей помощью я смогу бывать там реже. Если вы возьмёте на себя часть светских обязанностей.

Я отставила чашку. Движение вышло резче, чем я намеревалась, и несколько капель взвара плеснули на блюдце, окрасив его в красное.

— Мы это не обсуждали.

— Обсуждаем сейчас, — он посмотрел на меня прямо, и его взгляд — спокойный, без тени давления — вдруг показался мне очень тяжёлым. Не угрожающим, нет. Пристальным, как у человека, который привык договариваться и добиваться своего. — Я не прошу вас переезжать в столицу. Но иногда появляться при дворе, принимать гостей, вести переговоры — это в ваших силах. И в ваших интересах, кстати.

Я задумалась. В его словах был резон — холодный, беспристрастный резон, от которого не отмахнуться. Связи, которые я могла получить через него, требовали моего присутствия. Более того, они требовали, чтобы меня видели, знали в лицо, запоминали голос и манеры. Нельзя наладить отношения с сословиями и дворами, оставаясь в своём поместье за пятьсот миль. Я это знала, но до сих пор мне удавалось отодвигать эту мысль на задний план. Теперь Эверетт вытащил её на свет, как вытаскивают старый, завалявшийся долг.

— Допустим, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но в моём графике не так много свободного времени. Управление поместьем, хозяйство... Вы, как владелец земель, должны это понимать.

— Я понимаю, — он слегка наклонил голову, и я заметила, как в глубине его серых глаз мелькнула искра — то ли иронии, то ли терпения. — Поэтому — изредка. Когда это действительно нужно. Я не прошу вас дежурить в приёмной по четвергам. Но на важные приёмы, на встречи с ключевыми людьми... ваше присутствие было бы не просто желательно, а необходимо. Если, конечно, мы договоримся о… более тесном сотрудничестве.

Он не сказал «о браке», но это слово повисло между нами, невысказанное, но вполне осязаемое, как иней на оконных стёклах.

— Обсудим позже, — ответила я, давая понять, что разговор на сегодня закончен. Взяла чашку, отпила глоток тёплого, терпкого взвара, ощущая, как тепло растекается по горлу и груди, и эта физическая теплота помогла мне снова обрести равновесие.

Он кивнул, допил свой взвар до дна — я заметила, что он аккуратно выловил чайной ложкой размокшие ягоды на дне и съел их без брезгливости, что было приметой человека некапризного и даже бережливого, — затем откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — старой, привычной скрипкой, которой уже много лет.

— Хороший обед, госпожа Карантар. Спасибо. — В его голосе не было лести, только простая благодарность, отчего мне стало почему-то тепло и немного неловко.

— Вам спасибо за компанию, — ответила я, вставая из-за стола. Марта уже стояла в дверях с подносом для сбора посуды, но выждала пару мгновений, не мешая нам закончить беседу.

Мы вышли из-за стола. Эверетт направился к лестнице — его шаги были уверенными, но негромкими, он двигался по дому так, словно старался никому не мешать, даже сейчас, спускаясь в холл. На полпути он обернулся, и свет висячей масляной лампы упал на его лицо, высветив тень под скулой и блеск в глазах.

— Если позволите, после обеда я хотел бы взглянуть на библиотеку. Веланд обещал показать самые интересные свитки. — Он произнёс это без той снисходительной интонации, с какой вельможи обычно говорят о чужих книжных собраниях, скорее как заинтересованный коллекционер, услышавший о редкости.

— Я предупрежу его. Он сейчас в подземелье, но к вечеру будет свободен. Думаю, после пяти он с удовольствием покажет вам хранилище.

— Отлично. Тогда до вечера.

Он поднялся к себе — я следила за ним, пока тёмный силуэт не скрылся в полумраке верхнего коридора, — а я вернулась в кабинет. Обед прошёл спокойно, без неловкости. Эверетт был учтив, наблюдателен, но не навязчив. Он умел слушать, умел делать паузы, умел не давить там, где чувствовал сопротивление, и это говорило о тонком уме и большом опыте общения с разными людьми. Пожалуй, такой сосед на неделю не обуза.

Я села за стол, взяла перо, но вместо того, чтобы разбирать счета, уставилась в окно на медленно падающий снег. Забавно: я ждала от него расспросов о приданом, о границах поместья — всего того, что обычно интересует мужчин, когда они присматриваются к незамужней владелице земель. А он говорил о библиотеке, о тишине сада, о кухарке. И о столице, от которой устал.

«Что ты за человек, лорд Эверетт?» — подумала я, проведя кончиком пера по промокательной бумаге. За окном ветер слегка ворошил снег на подоконнике, и в наступивших сумерках дом Карантар казался маленьким, но надёжно защищённым островком посреди зимы. С гостем на борту.

Глава 2

Вечером, когда лорд Эверетт ушёл с Веландом в библиотеку, я поднялась в кабинет. В доме стало тихо — наступила та особенная, глубокая тишина, которая появляется в старых усадьбах после ужина, когда все разошлись по своим углам, и даже половицы перестают поскрипывать, будто прислушиваются к темноте за окнами. Где-то внизу, в коридоре, негромко переговаривались Марта и Филипп — камердинер, как оказалось, помогал ей с чайным сервизом, и его приглушённый голос, вежливый и ровный, смешивался с её низким, раскатистым говорком. Потом хлопнула дверь в кухонную половину, и звуки угасли совсем, оставив только мерное потрескивание поленьев в печи.

Дирк уже убрал дневные бумаги, оставив на столе только зажжённую лампу и стопку свежих вестников. Лампа была старой, медной, с потускневшим от времени абажуром из зелёного стекла, и она отбрасывала мягкий, чуть болотный свет на дубовую столешницу, выскобленную до белизны, но всё ещё хранившую следы чернильных пятен — память о моём отце, который любил работать ночами. Стопка вестников — пять или шесть разноцветных сгустков, каждый аккуратно подписан с тыльной стороны рукой Дирка — лежала на пергаменте, и один из них, синеватый, с бледными искрами внутри, которые медленно пульсировали, как живая вена, особенно привлекал моё внимание. Я знала этот оттенок — так светились только письма от Леоноры. Она всегда выбирала самую дорогую магическую бумагу, утверждая, что «новости такого рода достойны хорошей упаковки».

Я сняла шаль — за день она отсырела от снежной мороси, и ткань неприятно холодила плечи — и повесила её на спинку кресла, где та и осталась лежать тихим, тёмным комком. Сама села за стол, поправила лампу, чтобы свет падал ровнее, и коснулась синеватого сгустка. Он был чуть тёплым на ощупь, как живое существо, и под пальцами ощущалась лёгкая вибрация — магия, вплетённая в волокна бумаги, ещё не утратила своей силы. Сгусток развернулся в плотный лист бумаги с печатью Леоноры — не гербовой, а личной, в виде крошечного стилизованного цветка, распустившегося под короной. Бумага приятно шуршала, когда я разгладила её на столе. Почерк был быстрым, но разборчивым — буквы летели вперёд, цепляясь друг за друга, но не превращаясь в неразбериху. Видно, писала наспех, но старательно, боясь пропустить важное.

«Ариадна, дорогая!

Ты просила узнать о лорде Дамиане Эверетте. Вот что мне удалось собрать. Сплетен много, но я, как ты любишь говорить, отделила зёрна от плевел.

Развёлся он три года назад. Официальная причина — „несходство характеров“. На деле же жена, леди Амелия, сама подала на развод. Говорят, она влюбилась в другого — молодого офицера из свиты императора. Дамиан не препятствовал, даже помог с оформлением развода. Детей у них не было.

Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, — ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах. У него обширные земли в северных провинциях и несколько доходных домов в столице. Денег у него много, но он не кичится богатством.

Характер ровный, но с холодком. Говорят, он не любит пустых светских разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество. В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает — после развода ни романов, ни даже намёков.

В общем, Ариадна, партия достойная. Если ты решишься, я только за. Но будь осторожна — он умён и себе на уме.

Твоя Леонора».

Я перечитала письмо дважды — сначала бегло, схватывая суть, затем медленно, вчитываясь в каждую фразу, в каждый завиток букв, пытаясь уловить то, что осталось между строк. Леонора не была склонна к преувеличениям — если она писала «отделила зёрна от плевел», значит, действительно потратила время и связи, чтобы докопаться до истины. Это было на неё похоже: она любила сплетничать, но не выносила пустых домыслов. Её информация всегда была фунтом, а не унцией.

Я отложила письмо — бумага мягко легла на край стола, рядом с лампой, и синеватые чернила заискрились в зелёном свете — и задумалась, обведя взглядом кабинет. Тени от лампы прыгали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг в шкафу, бронзовую чернильницу в виде совы, да старый ковёр на полу. За окном уже совсем стемнело, и снег, падавший весь день, перестал — на стекле застыли только редкие, случайные снежинки, таявшие от домашнего тепла. Где-то в глубине дома, в библиотеке, должно быть, горели свечи: Веланд показывал Эверетту самые редкие свитки. Я представила их — Веланда, сутулого, с вечно взлохмаченными волосами, который тычет пальцем в пергамент, и лорда Эверетта, склонившегося над столом, внимательного и немногословного. Почему-то эта картина не вызывала у меня тревоги. Наоборот, было приятно думать, что в моём доме кто-то по-настоящему интересуется древними текстами, а не просто вежливо их хвалит.

Дирк, сидевший в своей комнатке — маленькой, но уютной каморке за книжным шкафом, которую он облюбовал для вечерних занятий, — заглянул в дверь. Свет лампы упал на его узкое лицо, на светлые брови, сдвинутые в едва заметном беспокойстве.

— Тётя Ариадна, что-то важное? — спросил он.

— Так, информация о нашем госте, — ответила я, стараясь говорить спокойно и чуть отстранённо, чтобы он не подумал, будто происходит что-то из ряда вон. — Не беспокойся.

Он кивнул — коротко, по-взрослому — и скрылся, притворив за собой дверь. Я слышала, как он пересел к своему столу, как скрипнул стул, как зашуршали страницы — он взялся за книгу по истории северных торговых путей, которую я дала ему на прошлой неделе. Хороший мальчик. Умный. И слишком рано повзрослевший.

Я снова взяла письмо и перечитала ключевые строки, уже вслух — одними губами, чтобы лучше вдуматься.

«Развёлся он три года назад. Жена сама подала на развод».

Я задумалась. Развод по инициативе жены — это необычно. В этом мире, где мужчины редко отпускают женщин без скандала, где брак — это чаще всего сделка, а расторжение сделки — публичный позор для обеих сторон, леди Амелия должна была иметь веские причины или очень сильную поддержку, чтобы решиться на такой шаг. Но Эверетт, судя по всему, не только не препятствовал, но и помогал. Это говорило о многом. Либо он действительно был равнодушен к жене настолько, что не видел смысла в удержании, либо понимал, что силой и скандалами ничего не добьёшься, кроме лишних врагов. И то, и другое говорило о его характере: холодном, рациональном, без сантиментов. Такой человек не станет ловить ускользающую птицу, если клетка уже открыта. Он просто купит новую. Или не купит, если не нужна.

Я поёжилась, хотя в кабинете было тепло — Марта натопила печь на совесть. «Не купит, если не нужна», — повторила я про себя. Интересно, нужна ли я ему? Или я — тоже своего рода «клетка», только другого назначения?

Я перевела взгляд на следующую фразу: «Детей у них не было». Это упрощало вопрос о наследстве. Никаких претендентов со стороны, никаких прав на его земли или мои. Чисто. Как вычищенный стол перед новой работой. Но вместе с тем это наводило на мысли — может быть, он не хотел детей? Или не мог? Или просто брак оказался настолько пустым, что они даже не дошли до этого вопроса. Я отогнала эти предположения: они были из области праздного любопытства, а не практических соображений. Главное — наследство не запутано.

«Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, — ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах».

Я удовлетворённо кивнула сама себе. Это было важно. В моём круге хватало мужчин, которые жили не по средствам, а разорив одну жену, искали следующую. Эверетт не из таких. Более того — он вернул приданое с процентами. Это говорило не только о честности, но и о щедрости, которая, однако, была строго дозированной. Не расточительство, а разумная, твёрдая добросовестность. «Денег у него много, но он не кичится богатством», — добавила Леонора. Я вспомнила его дорожный плащ — плотную шерсть, добротную, но без единого намёка на меха или золотое шитьё. Камзол — строгий, хорошо сидящий, но не кричащий. Саквояж потёртый, но из отличной кожи. Всё говорило о человеке, который ценит качество, но не нуждается в том, чтобы его ценность подтверждали лакеи и вышивальщицы.

«Характер — ровный, но с холодком. Не любит пустых разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество».

Это перекликалось с тем, что я видела сама. За обедом он не болтал попусту, не пытался очаровать меня светской беседой. Говорил по делу, коротко, но содержательно. И эта его оговорка о «полном одиночестве»… Я представила, как он гуляет по заснеженному саду без всякой цели, просто чтобы побыть одному. Знакомая черта. Я сама часто уходила в парк в сумерках, когда уставала от счетов и распоряжений. Одиночество — это не всегда бегство от людей. Иногда это бегство к себе.

«В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает — после развода ни романов, ни даже намёков».

Я поджала губы. Это могло означать две вещи. Либо он до сих пор переживает разрыв — что было бы странно для такого рационального человека через три года. Либо он просто не видит смысла в мимолётных связях. Или, возможно, развод оставил у него такое горькое послевкусие, что он предпочитает не рисковать. В любом случае, это было на руку мне. Я не хотела иметь дело с мужчиной, который таскается по любовницам, пока его жена ведёт хозяйство. Эверетт, судя по всему, был из тех, кто держит слово и соблюдает формальности, даже если они ему в тягость.

В целом, информация подтверждала моё первое впечатление: Эверетт — человек дела, а не чувств. Это было хорошо. Даже более чем хорошо. Партнёрство с ним могло быть продуктивным, если мы найдём общий язык. Не любовь, не страсть, не романтические прогулки при луне — а ясное, взаимовыгодное соглашение, где каждый знает свои обязанности и получает своё. Он — хозяйку для дома и представительство в свете. Я — защиту для поместья и положение, которое не купишь за деньги.

Я снова взяла письмо, сложила его аккуратно, по старым сгибам, и положила в ящик стола — туда, где лежали самые важные бумаги. Синий сгусток магии уже погас, превратившись в обычный лист, и теперь он лежал тихо, без свечения, как обычный свидетель вечерних размышлений. Лампа чуть коптила — пора было поправить фитиль, — и в кабинете пахло горячим металлом и воском.

Я подошла к окну. За стёклами было черно, только изредка ветер поднимал снежную пыль со старых сугробов, и она вспыхивала в отражённом свете луны, которая пряталась за тяжёлыми тучами. Где-то там, в библиотеке, всё ещё горели свечи. Веланд, наверное, уже достал свои любимые «Хроники Северного Предела» — огромный фолиант в свиной коже, который никто, кроме него, не мог прочитать без подготовки. И Эверетт, возможно, сидел над ним, низко склонив голову, водил пальцем по строкам.

«Умён и себе на уме», — вспомнила я слова Леоноры. Что ж, это значит, что игра будет честной. Никто никого не перехитрит. А это в моём положении — лучшее, на что можно надеяться.

Я вернулась от окна, поправила фитиль в лампе — пламя вспыхнуло ровнее, и тени на стенах улеглись, перестав метаться по потолку и книжным корешкам. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной, в маленькой комнатке Дирка, тихонько поскрипывает перо — он что-то писал перед сном, возможно, дневник или заметки на полях книги. Я взяла перо, обмакнула его в чернильницу (чернила за день загустели, пришлось разбавить их парой капель воды) и написала короткий ответ Леоноре ровным, чуть уставшим почерком:

«Леонора, спасибо за сведения. Всё учту. Обнимаю, А.»

Всего несколько слов, но они стоили мне некоторого усилия — хотелось написать больше, спросить о подробностях, попросить ещё каких-нибудь слухов. Но я сдержалась. Леонора и так сделала всё, что могла, а излишнее любопытство к чужой прошлой жизни — дурной тон. К тому же, у меня было целых шесть дней, чтобы составить собственное мнение, а оно всегда ценнее любых сплетен.

Я сложила листок, вложила в него с помощью амулета остаток магии — совсем крошечный, ровно настолько, чтобы он долетел до столицы, — и отправила вестника. Синий сгусток на мгновение замер над столом, качнулся, словно прощаясь, и бесшумно растаял в воздухе, оставив после себя едва уловимый запах озона и горячей пыли. Затем я откинулась на спинку кресла — старого, продавленного, но удивительно удобного, с подлокотниками, исцарапанными когтями давно умершей кошки — и прикрыла глаза.

Внизу, в библиотеке, всё ещё горел свет. Я не видела его, но чувствовала — особое, тёплое свечение старых ламп и свечей пробивалось сквозь щели в половицах и доносилось приглушённым, но устойчивым сиянием снизу. Голоса Веланда и Эверетта были едва слышны: первый — быстрый, слегка запинающийся, когда он увлекался; второй — низкий, спокойный, задававший редкие вопросы. Я прислушалась, но не разобрала слов — только интонации. Веланд явно был в своей стихии, показывая любимые рукописи, а Эверетт, судя по паузам, слушал внимательно и, кажется, не притворялся.

Зима только начиналась — впереди были долгие вечера, морозные ночи и неторопливые дни. И у нас было время. Время узнать друг друга, притереться, проверить, насколько мы совместимы в малом и большом. Письмо Леоноры было ещё одним кусочком мозаики — тёмным или светлым, я пока не решила. Пока что картина складывалась: передо мной был человек без явных пороков, без долгов, без скандального прошлого. Но была в этом и своя сложность: безупречность часто бывает маской, а маски — это труд, который рано или поздно утомляет.

Я открыла глаза, погасила лампу — пламя сначала затрепетало, словно не желая угасать, потом послушно сжалось в крошечную оранжевую точку и исчезло, оставив после себя тонкую струйку маслянистого дыма. В кабинете стало почти темно: только лунный свет, пробивавшийся сквозь не затянутое снегом окно, рисовал на полу бледные, дрожащие прямоугольники. Я встала, поправила шаль, висевшую на спинке кресла, и пошла к себе.

Коридор был пуст и тих. Старые половицы привычно скрипели под моими шагами — знакомая, почти уютная музыка дома, который помнит каждую поступь. На стенах висели фамильные портреты. В полумраке их лица казались живыми, внимательными. Я всегда чувствовала себя под их взглядами немного неловко — будто они что-то ждали от меня, чего я пока не сделала.

На втором этаже, у своей спальни, я встретила. Экономка кивнула мне молча, с той особенной, почтительной краткостью, которая означала, что день окончен и всё в порядке. Я ответила тем же кивком и вошла к себе.

Поужинала я в спальне — Марта оставила на столике у кровати поднос с лёгкими закусками: кусочек холодного мяса, ломоть хлеба, кружку тёплого молока с мёдом. Я ела не спеша, глядя на пламя свечи в резном подсвечнике. Спать не хотелось — голова была полна мыслей, но они были какими-то тягучими, без острых углов, и я поняла, что день меня утомил не столько делами, сколько непривычным присутствием чужого человека в доме.

Потом пришла служанка — тихая девочка Лина, которую Марта взяла в дом прошлой осенью, — помогла мне переодеться. Она двигалась осторожно, почти боязливо, но руки у неё были ловкие и быстрые. Я разрешила ей не ждать, когда я лягу, и она ушла, оставив меня одну. Спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным тиканьем напольных часов в углу да редким потрескиванием догорающих поленьев в маленьком камине.

Я улеглась в постель — высокую, с горой подушек и тяжёлым стёганым одеялом, набитым гусиным пухом. Простыни были свежими, пахли лавандой, которой Марта перекладывала бельё в шкафу. Я свернулась калачиком под тёплым одеялом, прикрыла глаза и почувствовала, как усталость мягко растекается по телу.

Спала я в ту ночь без сновидений. Просто темнота, тишина и глубокое, ровное забытьё, как бывает после долгого дня на свежем воздухе. Ни тревог, ни образов — только мерное дыхание и редкое поскрипывание половиц в коридоре, когда кто-то из слуг проходил мимо.

Утро выдалось ясным, морозным. Я проснулась от того, что в окно бил солнечный свет — яркий, белый, отражавшийся от снега и заливавший спальню ровным, почти слепящим сиянием. Шторы я вчера не задернула, и теперь лучи лежали на полу длинными косыми полосами, поднимались по стенам до самых карнизов. За окном ни облачка, небо бледно-голубое, с едва заметной розоватой дымкой на востоке. Мороз, видимо, усилился — на стёклах за ночь выросли причудливые ледяные узоры, папоротники и перья, которые плавились и таяли от утреннего тепла.

Я встала, накинула халат — тёплый, шерстяной, тёмно-зелёный, подарок Леоноры — и подошла к окну. Внизу, во дворе, уже кипела жизнь: Иво разгребал лопатой дорожки, дым из конюшенной трубы поднимался прямым, не колеблемым ветром столбом, пара лошадей пила воду из ещё не замёрзшей колоды. Снег искрился под солнцем так, что глазам было больно, и я на мгновение зажмурилась — зрение пронзила россыпь золотых и голубых искр.

В обеденном зале горел камин — большой, сложенный из тёмного камня, с медной решёткой, где мягко потрескивали берёзовые поленья. От них пахло дымком и чуть сладковатой берёзовой корой. На столе, накрытом белой льняной скатертью, дымилась каша в глиняной миске, пахло свежим хлебом — Марта, должно быть, встала затемно, чтобы испечь, — и мёдом в сотах, янтарно-жёлтых, с оплывшими на деревянное блюдце сладкими подтёками.

Эверетт уже сидел на своём месте, когда я вошла — в тёмно-синем домашнем камзоле, без обычной светской безупречности: ворот рубашки не застёгнут на верхнюю пуговицу, волосы чуть влажные после умывания. Но опрятно, даже элегантно в своей камерной простоте. Он держал в руке чашку с чаем — пар поднимался над ней мягким облачком, — и читал какой-то листок, который при нём, видимо, оставил камердинер. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумагу.

— Доброе утро, госпожа Карантар, — он кивнул, и голос его был ровным, чуть хрипловатым со сна, что придавало ему непривычную, почти домашнюю мягкость.

— Доброе утро, лорд Эверетт. — Я заняла своё место, поправила салфетку. — Выспались?

— Вполне, — он отставил чашку и чуть усмехнулся. — Здесь тихо, в столице такого нет. Там даже ночью что-то гудит — то экипажи, то соседи, то собственные мысли. А здесь… — он повёл рукой, обводя залитый утренним светом зал, — словно в другой мир попал.

Мы взялись за еду. Марта, как всегда, приготовила просто, но сытно: овсяная каша с маслом — крупитчатая, рассыпчатая, с золотистыми наплывами топлёного масла в углублениях; сыр — твёрдый, с белой плесенью по краям; поджаренные ломтики хлеба, румяные и хрустящие; мёд в сотах, янтарный и тягучий, который я намазывала на хлеб тонким слоем, стараясь не капнуть на скатерть; и травяной чай — из зверобоя, мяты и сушёной малины, тёмно-золотистого цвета, с лёгкой горчинкой.

— Сегодня солнечно, — заметил Эверетт, поглядывая в окно, где снег искрился так, что даже сквозь толстые стёкла было видно, как переливаются миллионы крошечных граней. — Снег искрится, как рассыпанный сахар. В детстве я любил ходить по такому снегу — он скрипит особенно звонко.

— Зимой это радует, — ответила я, помешивая кашу, чтобы остыла. — Особенно после серых дней, когда небо висит низко и снег идёт сутками. Тогда кажется, что света не будет уже никогда.

— Вы много времени проводите в этом зале? — спросил он, беря кусок хлеба.

— Нечасто, — призналась я, подумав. — Обычно завтракаю в кабинете, если много дел. Это быстрее и удобнее — можно одним глазом смотреть в бумаги, другим на чашку. Но для гостей всегда здесь. Марта обижается, если я пренебрегаю столовой.

— Для меня можно было бы и в кабинете, — сказал он. — Я не нуждаюсь в церемониях. Честно говоря, дома я часто завтракаю стоя, на ходу, чем Филипп ужасно недоволен.

— Мне несложно, — ответила я, и это была правда. — К тому же здесь светлее. В кабинете окна выходят на север, и даже в солнечный день там сумрачно.

Я кивнула на высокие окна зала, в которые лилось утро, делая тени чёткими и глубокими, а огонь в камине — почти невидимым.

Мы помолчали, доедая кашу. Тишина была лёгкой, без напряжения. Я заметила, что Эверетт ест с аппетитом, но неторопливо, и что он дважды потянулся к соли, хотя блюдо казалось мне достаточно солёным — значит, у него пристрастие к более острым вкусам, мелочь, которая почему-то запомнилась. Он взял ещё один кусок хлеба, намазал его мёдом — щедро, почти небрежно, и мёд потёк по пальцу, но он слизнул его без смущения, как делают люди, привыкшие к простоте в мелочах.

— Чем займётесь сегодня? — спросил он, обтирая пальцы салфеткой.

— Утром — отчёты, — сказала я, мысленно перебирая стопку бумаг, оставленных на столе. — Потом проверю мастерскую — Иво обещал починить замок в кладовой, но он занят сеном, так что я лучше сама посмотрю. Потом загляну к Веланду в библиотеку, надо обсудить одну закупку свитков. А вы?

— Думаю, ещё почитаю свитки, — он чуть оживился, и в глазах мелькнул интерес. — Вчера не успел — ваша библиотека огромна, а Веланд такой увлечённый рассказчик, что мы проговорили дольше, чем я рассчитывал. Он обещал показать старые карты северных трактов, те, что рисовали ещё до большой войны.

— Он хорошо знает архив, — кивнула я, чувствуя лёгкую гордость за своего мага-хранителя. — Веланд живёт книгами. Иногда мне кажется, что он знает их лучше, чем живых людей. Справитесь без меня? Мне не хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя заброшенным.

— Вполне. — Он усмехнулся — спокойно, без тени обиды. — Я не ребёнок, госпожа Карантар. И умею занимать себя сам. К тому же, я здесь именно для того, чтобы посмотреть, как вы живёте в вашем обычном ритме.

— Я и не говорю ничего подобного, — ответила я, чувствуя, что надо смягчить тон. — Просто вежливость. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я прячусь за счетами, избегая общества.

— Не подумаю, — сказал он ровно.

Он допил чай, отставил чашку — на дне осталась гуща и несколько сухих листочек травы. Затем посмотрел на меня с любопытством, немного прищурившись, словно разглядывая что-то в моём лице, что раньше не замечал.

— Вы всегда такая деловая? — спросил он.

— По утрам — да, — ответила я честно. — Утро — лучшее время для работы, пока голова свежа. Днём могу быть почти светской, если нужно. Но после обеда обычно наступает спад, и тогда я либо читаю, либо хожу по двору, проверяя хозяйство.

— Я заметил, — он чуть улыбнулся, и улыбка эта тронула уголки глаз, сделав его лицо мягче. — На балу вы были очень… хозяйственной. Помню, как вы руководили подачей блюд и одновременно разговаривали с тремя гостями.

— Это был бал, — я пожала плечами. — А здесь — обычный день. На балу надо быть в форме, как на поле боя. А дома можно позволить себе меньше блеска и больше правды.

— Мне нравится этот обычный день, — сказал он, и голос его прозвучал тише, почти задумчиво. — Спокойно, без суеты. В столице я устаю от людей. От их масок, от вечных улыбок, от необходимости помнить, кому что обещал. А здесь… здесь можно просто дышать.

— Тогда отдыхайте, — ответила я, чувствуя, что его слова тронули меня больше, чем я ожидала. — Карантар для того и создан, чтобы здесь можно было передохнуть.

Он кивнул, и мы почти одновременно поднялись из-за стола. Стулья чуть скрипнули по выскобленному полу. Марта уже стояла в дверях с подносом, чтобы убирать посуду, и посторонилась, пропуская нас.

— Если понадоблюсь — я в библиотеке, — сказал Эверетт, поправляя обшлаг камзола.

— Хорошо. До обеда, — ответила я.

Он повернулся и пошёл к лестнице, ведущей в подземелье, — уверенно, без лишних оглядок, но и не так поспешно, как человек, которому не терпится уйти. Я смотрела ему вслед несколько мгновений: тёмно-синяя ткань камзола, мягкий шаг, чуть заметная фигура камердинера Филиппа, который ждал в холле с какой-то папкой в руках.

Затем я повернулась в сторону кабинета. За окном светило солнце, снег искрился — белый, чистый, слепящий, — и на стеклах загорались крошечные радужные блики в тех местах, где ледяные узоры были особенно тонкими. День обещал быть спокойным, ясным и без резких событий — ровно таким, какой мне был нужен, чтобы перевести дух после вчерашнего приезда и подумать о том, что будет дальше.

Я вошла в кабинет, села за стол и взяла перо. Работа ждала. Но мысли всё равно возвращались к Эверетту — к его замечанию об усталости от людей, к его спокойной усмешке, к тому, как он ел мёд с хлебом. Всё это были маленькие, ничего не значащие штрихи, но именно из них складывался портрет. И пока что портрет мне нравился.

Слишком нравился. Это было опасно.

Я тряхнула головой и углубилась в отчёты.

Глава 3

После завтрака я поднялась в кабинет. Ступени лестницы были натёрты воском до мягкого блеска, и мои шаги звучали глухо, поглощаемые толстыми половицами и ковровыми дорожками. В коридоре второго этажа пахло сушёной лавандой — Марта развесила мешочки с травами ещё осенью, и теперь этот запах смешивался с утренней прохладой, которая просачивалась из плохо притворенной створки чердачного окна. Я вошла в кабинет, притворила за собой дверь и на мгновение замерла у порога.

Солнце уже поднялось выше и теперь заливало комнату ровным, белым светом, отражавшимся от снежного поля за окном. На столе всё ещё лежали вчерашние бумаги — отчёты управляющего, счета от купца Кларка, список зимних закупок, который я так и не закончила. Дирк, как обычно, сложил их в аккуратные стопки, но я видела, что он немного перепутал порядок: квитанции о поставках муки оказались поверх писем от арендаторов. Мелочь, но она говорила о том, что мальчик ещё учится, хотя и старается изо всех сил.

Я подошла к столу, но прежде чем углубиться в отчёты, позвонила в колокольчик, вызывая Марту. Колокольчик был старым, медным, с потёртой ручкой, и звук у него был особенный: не резкий, а глубокий, певучий, словно он не звал, а приглашал. Три удара — и тишина снова сомкнулась над комнатой, только где-то внизу послышались быстрые, уверенные шаги.

Марта появилась через минуту — ни раньше, ни позже, именно столько времени нужно было, чтобы подняться с первого этажа, отложив любое дело. Она вошла без стука (это право было у неё одной), с неизменной табличкой в руках, но без той усталой озабоченности, что бывает в разгар работ. Зимние дела шли своим чередом: запасы проверены, дрова подсчитаны, скотина здорова. Экономка выглядела спокойной, даже чуть помолодевшей, и я в который раз подумала, что её место в этом доме так же естественно, как место старого дуба перед крыльцом.

— Марта, как устроились новые девушки? Лина и Фрида? — спросила я, указывая ей на стул, стоявший у торца стола. Сама села в своё кресло, отодвинув бумаги чуть в сторону — разговор предстоял недолгий, но важный.

Она присела на самый краешек стула — по привычке людей, которые всю жизнь прислуживают и не умеют расслабляться даже в минуты отдыха — и расправила передник, белый, накрахмаленный до хруста. Движения у неё были неторопливыми, точными, как у человека, который привык каждую минуту тратить с толком.

— Хорошо, госпожа. — Марта чуть склонила голову, и я заметила, что на её висках прибавилось седины за эту осень. — Я определила их в общую комнату для швей, там тепло, кровати свободные нашлись. Девушки скромные, тихие, без капризов. С утра уже были в мастерской, смотрели, как работают наши мастерицы. Не просто глазели, а спрашивали, запоминали. Лина даже записывала что-то в тетрадку — я заглянула краем глаза, схемы стежков, кажется.

Я кивнула, чувствуя удовлетворение. Пристроить двух бедных родственниц — дело чести для семьи, но мука, когда они оказываются ленивыми или капризными. В этот раз, кажется, повезло.

— А что с умениями? Мать хвалила, но одно дело слова, другое — дело.

Марта кивнула, доставая из кармана передника табличку — тонкую дощечку из гладко отполированного дерева, с зажимом для бумаги. На ней были нацарапаны карандашом короткие пометки, её собственная скоропись, понятная только ей и, может быть, мне, после долгих лет знакомства.

— Я проверила. — Она заглянула в записи, хотя, я была уверена, помнила всё и так. — Лина, старшая, показала вышивку — ровные стежки, рисунок аккуратный. Не виртуозно, но чисто, без узелков и перекосов. Она же взялась за простую рубаху, сшила за вечер — быстро, но не в ущерб качеству. Я посмотрела при свечах, на просвет: строчки крепкие, подол ровный, ни одной пропущенной петли. Не хуже, чем у наших опытных швей. А эти, знаете, иногда торопятся, а потом распарывать приходится.

Она говорила с той особенной интонацией человека, который по-настоящему понимает толк в женской работе — не свысока, а с уважением. Я слушала и думала о том, как много значит для дома такая экономка. В столице за деньги можно нанять десяток вышколенных управляющих, но ни один из них не будет знать, ровно ли пришит рукав у новой служанки и не ссорятся ли девушки за шитьём.

— Фрида помладше, но тоже старательная, — продолжала Марта, пряча табличку обратно. — Пока доверили сортировать нитки и готовить лоскуты, но она уже просится за иглу. Думаю, через пару дней можно дать ей простой заказ — подшить простыни или заштопать старые полотенца. Пусть руку набьёт, а там видно будет.

— Характер? Не ссорятся с другими? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе. Марта не стала бы хвалить тех, кто нарушает покой в доме.

— Нет, госпожа. — Она качнула головой, и седой локон выбился из-под чепца. — Держатся скромно, но не забито. Спрашивают, если не понимают, а не делают вид, что всё знают. Другие швеи их приняли хорошо — свои же, из обедневших родственников, многим такое знакомо. Моя бабушка, царствие ей небесное, тоже в чужих людях мыкалась, пока в дом не попала. Так что тут без злобы.

Я кивнула, довольная. Ещё одна проблема решилась без лишних хлопот. Девушки, которых я согласилась взять из жалости и по просьбе дальней родственницы, оказались не обузой, а подспорьем. Такое бывало нечасто, и я мысленно поблагодарила судьбу за маленькую удачу.

— Если будут хорошо работать, добавь им немного к жалованью, — сказала я, поворачиваясь в кресле, чтобы лучше видеть Марту. — Не как мастерицам, но больше, чем новичкам. Пусть видят, что старание ценят. И скажи им, что если освоят сложные вышивки к весне, то можно будет пересмотреть плату.

— Поняла, госпожа. — Глаза Марты чуть потеплели — она всегда одобряла, когда я была щедра, но в меру. — Я присмотрю. И Лине передам, и Фриде. Только вы уж меня не гоните, если я с ними строга буду — мастерство без строгости не даётся.

— Не гоню, — усмехнулась я. — На то ты и экономка.

Марта поднялась — легко, без кряхтения, хотя годы уже давали о себе знать по утрам, я замечала, как она держится за перила на лестнице, — но задержалась у стула, переминая в руках край передника. Это был верный знак: она хотела спросить о чём-то, но не решалась, боясь показаться назойливой.

Я выжидающе подняла бровь, и она решилась.

— Госпожа, а лорд Эверетт... — Марта чуть наклонила голову к плечу, и на её лице появилось выражение деловитого, но искреннего любопытства. — Он будет часто бывать? Я к тому, чтобы знать, как готовить комнаты и какие запасы держать. Если он наездом — одно, а если…

Она не договорила, но я поняла. Вся усадьба, конечно, уже знала, что лорд прибыл не просто так, и Марта, с её житейской мудростью, пыталась осторожно выведать, стоит ли привыкать к новому порядку.

— Пока не знаю, — ответила я честно. — На эту неделю — да. Дальше посмотрим. Но ты не беспокойся, его камердинер сам о нём заботится. Нам только комнату убирать да к столу подавать. И чтобы в библиотеке Веланду не мешали, если они там засиживаются.

— Это мы умеем, — кивнула Марта, и в её голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Просто спросила, чтобы знать, как готовиться. Если гость важный — одно меню, если свой — другое.

— Готовься как к приезду важного, но ненавязчивого гостя, — сказала я, подбирая слова. — Без лишней суеты, но чтобы всё было достойно. Он, кажется, не любит пафоса, но и невнимательности тоже не простит. Рыба, мясо, простые супы — как вчера, ему понравилось. Из сладкого — что сами печём, без столичных выкрутасов.

— Значит, по-домашнему, но с достоинством, — резюмировала Марта, и я поняла, что она уловила всё, что нужно. — Сделаю.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь — даже ручка не скрипнула, потому что Марта помнила, что я не люблю резких звуков по утрам. Я слышала, как её шаги удаляются по коридору, как где-то внизу открывается дверь кухни и доносится приглушённый говор — она уже отдавала распоряжения повару.

Я вздохнула, поправила на себе ворот платья и вернулась к отчётам. Мысли о девушках отпустили — теперь они были в надёжных руках, и можно было не беспокоиться. Вместо этого в голову полезли другие: о том, как Марта спросила про Эверетта, о её любопытстве, которое она старательно прятала за деловитостью, и о том, что вся усадьба, наверное, уже гудит от догадок. «Это ничего, — подумала я, перелистывая счета. — Пусть гудят. Сплетни — это не беда, беда, когда нет работы».

Я взяла перо, обмакнула его в чернила и начала проверять столбец за столбцом. Суммы сходились, поставки были вовремя, долги не росли. Карантар стоял крепко, как и всегда.

Обед подали ровно в полдень. Я знала это по многолетней привычке Марты: как только часы в холле начинали отбивать двенадцать глухих, неторопливых ударов, она уже стояла у дверей столовой с подносом. Сегодня я спустилась чуть раньше, застав в обеденном зале ещё запах утренней уборки — влажного дерева и пчелиного воска, которым натирали стол. За окнами солнце стояло в зените, но зимнее светило не поднималось высоко, и его лучи падали в комнату длинными, косыми четырёхугольниками, пересекавшими пол и поднимавшимися по стене у камина.

Я застала Эверетта уже сидящим за столом. Он не заметил моего прихода сразу — так был поглощён книгой, которую держал в руках. Это был старый, тяжёлый том, взятый, вероятно, из библиотеки: тёмный переплёт из тиснёной кожи, потрескавшейся на корешке, с медными уголками, потемневшими от времени. Из книги торчала закладка — не простая ленточка, а узкая полоска тёмно-синего шёлка, вышитая серебряной нитью по краям. Веланд иногда вкладывал такие в особо ценные экземпляры, чтобы подчеркнуть их важность.

Эверетт водил пальцем по странице, чуть шевеля губами — казалось, он читал не глазами, а кончиками пальцев, вживаясь в текст. Пламя свечей в канделябрах мерцало, отражаясь в его зрачках, и в этой полной погружённости было что-то почти трогательное — взрослый, сдержанный мужчина, забывший о времени над старой книгой, как мальчишка.

— Увлеклись? — спросила я, занимая своё место и поправляя салфетку. Голос мой прозвучал тише, чем обычно, чтобы не испугать, не выдернуть его резко из мира пергамента и чернил.

Он поднял голову, и на мгновение в его глазах мелькнула та растерянность человека, который только что вернулся из далёкого путешествия. Затем он моргнул, узнал меня, и его лицо приняло привычное вежливое выражение, но с лёгким оттенком вины.

— Простите, — он закрыл книгу — клацнули медные застёжки — и отложил её на соседний стул, бережно, как спящего ребёнка. — Веланд дал мне почитать на ночь. «Записки садовника из дальнего храма», двенадцатый век, представьте себе. Там описаны способы прививки фруктовых деревьев, которые считались утерянными. Не удержался, взял с собой. За завтраком не решился достать — побоялся, что вы сочтёте меня невежей.

— Напротив, — сказала я, — я ценю людей, которые умеют увлекаться. Только не читайте за едой, глаза испортите.

— Это мне в детстве говорила гувернантка, — усмехнулся он.

В дверях появилась Марта с супницей в руках — фаянсовой, белой с синей каймой, из которой поднимался густой, аппетитный пар. Она поставила супницу на подставку и начала разливать суп по тарелкам — лёгкий, куриный, с зеленью, с мелкими клёцками и кружочками моркови, которые плавали в прозрачном, янтарном бульоне. Запах свежего укропа и петрушки разошёлся по залу, смешиваясь с дымком из камина.

Мы принялись за еду. Я ела медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, и наблюдала за Эвереттом краем глаза. Он ел не спеша, ложку подносил ко рту ровно, без лишней осторожности или, напротив, торопливости, но мысли его, казалось, были далеко. Он смотрел на бульон, но видел, наверное, те строки, которые только что читал — средневековые грядки, привитые ветки, аббатство в осенних туманах. Это было заметно по тому, как он иногда замирал с ложкой на полпути, а потом спохватывался и продолжал есть.

— Ваша библиотека, госпожа Карантар, — сказал он наконец, отодвигая тарелку — в ней осталось только несколько глотков бульона да веточка укропа. — Это нечто удивительное. Я много где бывал, видел разные собрания — и в столице, и в южных княжествах, и даже за морем, в Эранской академии. Но такого… — он покачал головой, и в этом жесте было не вежливое преувеличение, а искреннее изумление. — В столичных архивах нет столько древних свитков. А те, что есть, часто в плохом состоянии, рассыпаются, их боятся трогать. У вас же — словно время остановилось.

— Стазисные поля, — ответила я, отодвигая свою тарелку. — Мои предки позаботились о сохранности. В своё время это стоило огромных денег, но теперь я понимаю, что они были правы. Каждое поколение что-то добавляло, и никто не позволял себе халатности.

— Веланд показал мне медицинские трактаты, — продолжил Эверетт, и в его голосе послышался тот особенный, оживлённый тон, который бывает у коллекционеров, нашедших редкую вещь. — Представьте, полное описание операций при камне в почках с рисунками инструментов. И агрономические записи, где указаны севообороты, которые мы считали изобретением прошлого века. Даже карты, на которых обозначены места, ныне считающиеся потерянными: старые дороги, заброшенные храмы, целые деревни, исчезнувшие с лица земли во время болезней. Это бесценно. В прямом смысле слова. Вы отдаёте себе отчёт, на каком сокровище сидите?

Я кивнула, не комментируя вслух, но внутри что-то шевельнулось — гордость за предков, смешанная с лёгкой тревогой. Похвала была приятна, особенно от человека, который явно разбирался в таких вещах. Но я помнила, что именно библиотека — одна из причин, почему он здесь. И его интерес, искренний и глубокий, не отменял того факта, что мы заключили сделку. Он получит доступ к знаниям, я — его поддержку в свете и защиту для поместья. «Не позволяй себе обманываться», — мысленно сказала я себе, пока Марта бесшумно убирала тарелки. «Восторг перед древними свитками не делает его влюблённым дураком. И ты не влюблённая девчонка».

— Вы не планируете открыть доступ для учёных? — спросил он, берясь за второе. Марта подала запечённую рыбу — сегодня это был сиг, выловленный в Нижнем озере ещё по перволедью, с картофелем, запечённым в мундире, и тушёной капустой с клюквой. Рыба пахла розмарином и лимоном, которые Марта любила так же, как я — корицу. — Это могло бы принести вам не только деньги, но и вес в академических кругах.

— Пока нет, — ответила я, аккуратно отделяя филе от кости. — Сначала нужно разобрать, систематизировать, понять, что именно мы нашли. А потом — возможно. Но под контролем. И не для всех. Я не хочу, чтобы сокровища моего рода растащили по кусочкам безответственные дилетанты.

— Разумно, — он помолчал, прожевал кусок рыбы и отпил воды из стакана. — Веланд сказал, что вы назначили его хранителем. Хороший выбор. Он знает своё дело и, кажется, искренне увлечён.

— Именно поэтому я его и взяла, — подтвердила я, чувствуя удовлетворение от того, что мой выбор одобряет знающий человек. — Такие люди не врут, когда говорят о любви к знанию.

— Такие люди вообще редко врут, — заметил Эверетт. — У них нет для этого времени.

Мы поели в тишине, и на сей раз это было не неловкое молчание, а покой двух людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. За окнами ветер слегка шевелил снег на карнизе, и редкие снежинки срывались с крыши, кружась в солнечных лучах. Камин потрескивал, дрова оседали, и красноватый свет танцевал на потолке.

На третье Марта подала компот из сухофруктов — тёмный, густой, с плавающими ломтиками кураги, чернослива и вяленых яблок — и маленькие пирожные с яблоками, посыпанные сахарной пудрой. Пирожные были ещё тёплыми, только что из печи, и от них шёл сладкий, чуть карамельный дух. Эверетт взял одно, надкусил, и на его губах осталась белая сахарная дорожка, которую он тут же слизнул с непринуждённостью человека, который не боится выглядеть обычным.

Потом он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой — медленно, тщательно — и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались благодарность и какая-то новая, более внимательная оценка.

— Знаете, госпожа Карантар, я думал, что библиотека — это просто повод, — сказал он негромко. — Удобное объяснение для моего визита, тема для разговоров. Но теперь вижу, что это действительно сокровище. И я рад, что мы договорились. Рад, что вы доверили мне доступ к этому.

— Договор есть договор, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без излишней теплоты. — Вы получаете доступ, я — вашу помощь. Всё честно.

— Честно, — повторил он, и в этом слове, сказанном с лёгкой, чуть горьковатой интонацией, послышалось что-то от человека, который редко встречал честность в больших делах. — Редкое качество в наше время. В столице люди говорят одно, думают другое, а подписывают третье. С вами, госпожа Карантар, я чувствую, что могу не тратить силы на расшифровку.

Я не ответила. Сказать «спасибо» было бы неуместно — слишком личное. Сказать «вы правы» — самонадеянно. Я просто кивнула, давая понять, что приняла его слова к сведению.

Он допил компот до дна, поставил чашку на блюдце и откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — тот же знакомый, домашний скрип, который я слышала каждый день. «Удивительно, — подумала я, — как быстро чужой человек становится частью фона. Всего второй день, а его присутствие уже не кажется чем-то необычным».

— Если позволите, после обеда я снова спущусь к Веланду, — сказал он, потянувшись к книге на соседнем стуле и погладив её кожаный корешок. — Он обещал показать карты подземелий — те, что относятся к эпохе Старой Империи. Говорит, там есть пометки о забытых ходах под столицей. Меня это всегда интересовало.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя, что он спрашивает не разрешения, а просто извещает — но с той вежливостью, которая не оскорбляет. — Вы здесь гость, лорд Эверетт. Делайте, что вам угодно. Если захотите чаю или чего-то ещё — скажите Марте или Филиппу. Мы не стесняемся.

Он улыбнулся краешком губ — не иронично, как вчера при встрече, а скорее устало-благодарно, и эта улыбка, тёплая и чуть грустная, вдруг сделала его лицо более человеческим, менее похожим на портрет из официальной хроники.

— Благодарю за обед. И за компанию, — сказал он, поднимаясь.

— Вам спасибо, — ответила я, оставаясь на месте.

Он вышел — неторопливо, но с той внутренней собранностью, которая чувствовалась в каждом его движении. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, как где-то внизу, у лестницы в подземелье, его встречает Филипп и что-то тихо докладывает. Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.

Я осталась одна в обеденном зале. В окно светило солнце, снег искрился миллионами блёсток, и на белой скатерти дрожали солнечные зайчики, отражённые от стекол. Марта уже собирала посуду, двигаясь бесшумно и быстро, но я попросила её не торопиться и дать мне минуту.

Я смотрела на пустое место Эверетта, на книгу, которую он унёс, на чашку с остатками компота, и думала. Думала о том, что он, кажется, действительно ценит библиотеку не только как инструмент для сделки, но как живое, дышащее чудо. И это меня радовало — потому что библиотека была частью меня, частью рода, душой Карантара. Но это и настораживало: привязанность к вещам легче перерастает в привязанность к человеку, а привязанность — это риск.

«Не спеши, — сказала я себе, вставая из-за стола. — Зима только началась. У тебя есть время присмотреться, подумать, взвесить. Он не бежит в твою спальню с цветами, не клянётся в вечной любви. Он спокойно читает старые карты и хвалит твоего хранителя. Это, возможно, самый надёжный знак из всех возможных».

Я вышла из столовой, прошла в кабинет и села к окну. Снег всё так же искрился, и в этом белом, чистом, холодном свете было что-то успокаивающее. Мы были партнёрами, и пока это работало. А зима только начиналась. Впереди было ещё много обедов, много разговоров, много тихих вечеров у камина. Всё правильно. Ничего лишнего.

Глава 4

После обеда я спустилась в библиотеку. Лестница в подземелье была каменной, с широкими, стёртыми столетиями ступенями, и по бокам на стенах висели медные светильники, в которых сейчас, днём, не горел огонь. Сыростью здесь не пахло — Веланд следил за вентиляцией и влажностью, — но чувствовался тот особенный, чуть тяжёлый воздух, какой бывает в старых книгохранилищах: смесь кожи, пергамента, чернил и древесной пыли. Мои шаги отдавались глухим эхом, и я невольно пошла тише, словно боясь нарушить тишину, которая царила здесь веками.

Библиотека встретила меня теплом и мягким, жёлтым светом — Веланд зажёг лампы на столах, несмотря на то, что наверху ещё было светло. Внизу, за толстыми стенами, дневной свет почти не пробивался, и здесь всегда царили сумерки, уютные и располагающие к чтению. Сводчатый потолок терялся в полумраке, высокие шкафы из тёмного дуба тянулись вдоль стен, их резные дверцы были приоткрыты, показывая тесные ряды корешков. В воздухе висела почти осязаемая тишина — не пустая, а наполненная тысячами голосов, которые затихли на страницах.

Теодор сидел за длинным столом — тем самым дубовым монстром, за которым могли разместиться двенадцать человек, — окружённый свитками и книгами. Они лежали вокруг него неаккуратными, но какими-то осмысленными кучами: раскрытые тома лежали корешком вверх, свитки были развёрнуты и прижаты на концах гладкими речными камнями, которые Веланд использовал вместо пресс-папье. Перед ним лежал раскрытый том с миниатюрами — роскошный часослов, вероятно, пятнадцатого века, с киноварными инициалами и золотым тиснением на полях. Теодор что-то быстро записывал в свой блокнот — кожаный, потёртый на углах, с торчащими из него листочками и закладками.

Он писал с тем особенным, сосредоточенным усердием, которое я заметила в нём ещё при первом знакомстве. Его перо летало по бумаге, голова была низко склонена, и в отсветах лампы его молодое, ещё по-мальчишески округлое лицо казалось почти строгим. Жилетка на нём была расстёгнута, рукава рубашки закатаны до локтей — в библиотеке было тепло, и он явно чувствовал себя здесь как дома.

— Теодор, — окликнула я, остановившись в двух шагах от стола.

Он поднял голову, щурясь от света лампы, которая била ему прямо в глаза. На мгновение в его взгляде мелькнула растерянность — он погружался в работу так глубоко, что реальность вокруг переставала существовать. Затем он узнал меня, и лицо его просветлело, но тут же сделалось озабоченным.

— Госпожа! — Он отложил перо и прижал руку к груди. — Вы меня напугали. Я зачитался, не слышал шагов. В этом виноват часослов — такие миниатюры, такие детали! Вы только посмотрите на этих единорогов…

— В другой раз, — улыбнулась я и присела на край стула напротив, положив руки на стол. Дерево под пальцами было гладким, прохладным, с выемками от чернильниц и ножей для разрезания бумаги — следы многих поколений читающих людей. — Я хочу поговорить с вами о вашем будущем.

Теодор мгновенно посерьёзнел. Он выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу жилетки (движение, выдававшее волнение), и его глаза, большие и светлые, впились в моё лицо с тем напряжением, какое бывает у человека, который ждёт приговора. Я вдруг осознала, как он молод — не намного старше Дирка, наверное, года двадцать два или двадцать три — и как много значит для него каждое моё слово.

— Вы знаете, что Веланд теперь работает у меня постоянно, — начала я неторопливо, чтобы дать ему время успокоиться. — Хранитель библиотеки и советник по древностям. У него есть жалованье, комната, полный пансион и свобода исследований. — Теодор кивнул, его кадык дёрнулся — он сглотнул. — Я хочу предложить вам то же самое.

Теодор выпрямился — так резко, словно его подбросило, — глаза его расширились, и в них вспыхнул такой живой, такой детский восторг, что я невольно улыбнулась.

— Мне? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Вы предлагаете… мне? Постоянное место? Здесь?

— Да, — подтвердила я, складывая руки на столе. — Вы отлично показали себя с самого начала. Ваши знания и энтузиазм помогли нам оценить картины, а теперь и библиотеку. Мне нужен человек, который будет заниматься художественной частью собрания: манускриптами, миниатюрами, книгами по искусству. А также помогать Веланду в систематизации — он силён в хрониках и картах, но в искусстве разбирается хуже.

Я сделала паузу, чтобы слова улеглись. Теодор сидел не дыша, вцепившись пальцами в край стола.

— Жалованье — такое же, как у него, — продолжила я. — Комнаты в усадьбе — у нас есть свободные на втором этаже, с окнами на сад. Питание за общим столом. Полный пансион, как и у всех моих постоянных сотрудников.

Он молчал, и я добавила, смягчая голос:

— Вы свободны в своих исследованиях. Можете публиковать работы с моей санкции, но с условием, что я буду видеть их до отправки. И, конечно, будете иметь доступ ко всем находкам без исключения — даже к тем, которые Веланд пока не успел разобрать.

— Госпожа… — голос Теодора дрогнул, и я увидела, как на его глазах выступила влага. Он быстро моргнул, с усилием сдерживая эмоции, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно задрожали. — Это… я и мечтать не мог. Работать с такой коллекцией постоянно, не оглядываясь на скудные средства, на случайные заработки, на съёмные углы… Да я с радостью! С превеликой радостью, госпожа!

Он вскочил так порывисто, что стул под ним заскрипел и едва не опрокинулся — Теодор поймал его на лету, не глядя, и протянул мне руку. Широкая, тёплая ладонь, с чернильными пятнами на пальцах, с обкусанными ногтями — привычка, оставшаяся от студенческих лет. Я пожала её, чувствуя, как сильно он волнуется.

— Тогда договорились, — сказала я, освобождая руку. — Контракт подготовим на днях — Дирк напишет, у него почерк разборчивее моего. А пока — приступайте. Веланд вас введёт в курс, покажет, что уже сделано, а что ещё предстоит.

— Спасибо! Спасибо, госпожа Карантар! — Он сиял, как начищенный самовар, и я не удержала улыбку — такой искренней, такой детской была его радость. — Я не подведу! Честное слово! Я буду работать… я буду…

— Работайте, Теодор, — мягко перебила я, вставая. — Просто работайте. А всё остальное приложится.

Я поднялась и вышла из библиотеки, оставив его в окружении свитков. У двери я обернулась: он стоял посреди зала, сжимая в руках блокнот и глядя на меня с таким выражением, будто я только что подарила ему звёздное небо. Затем он медленно опустился на стул, провёл рукой по лицу, вздохнул и снова взялся за часослов — но пальцы его всё ещё дрожали, и он никак не мог попасть пером в чернильницу.

Я улыбнулась про себя и пошла наверх.

Вечером, спустившись в гостиную перед ужином, я услышала голоса. Гостиная — небольшая, уютная комната на первом этаже с камином из серого камня, низким потолком и мягкими креслами, обитыми выцветшим бархатом — всегда была местом для неформальных бесед. Здесь не принимали важных гостей, здесь отдыхали свои. Сейчас камин горел вовсю, отбрасывая на стены танцующие тени, и воздух был прогрет до приятной, почти летней мягкости.

Эверетт и Теодор стояли у камина — оба в домашних камзолах, без галстуков, — и оживлённо спорили. Теодор держал в руках книгу — ту самую, с миниатюрами, которую изучал днём, — и жестикулировал ею с такой энергией, что я боялась, как бы он не выронил её в огонь.

— …но эта строфа явно позднейшая вставка! — горячился Теодор, размахивая раскрытым томом. Его голос звенел от возбуждения, щёки раскраснелись. — Ритм ломается, лексика не та! Посмотрите на этот оборот — «о златострунная печаль» — в двенадцатом веке так не писали! Это стиль более поздней школы, как минимум четырнадцатый век!

— А я вам говорю, это авторская правка, — возражал Эверетт, спокойно, но с живым, неподдельным интересом. Он стоял, чуть откинувшись на каминную полку, скрестив руки на груди, и в его глазах горел азарт — тот самый, который я уже видела за обедом, когда он говорил о библиотеке. — Он сознательно нарушил размер, чтобы выделить ключевую мысль. Так делали многие древние поэты — архаизм как приём, а не ошибка переписчика.

— Кто именно? Приведите пример! — потребовал Теодор, подходя ближе.

— Хотя бы Элиан Среброуст в «Плаче по весне». Третья песнь, строфа седьмая. Тот же приём — смена размера на ямб посреди гекзаметра. И лексика там точно такая же — «златострунная» употребляется именно в контексте утраты. Это не случайность.

Теодор замер, затем, не говоря ни слова, полез в стопку книг, стоящих на столике у кресла. Он перебирал их с лихорадочной быстротой, бормоча себе под нос названия, наконец вытащил нужный том — невысокий, в тёмно-зелёном переплёте, с потрёпанным корешком — и принялся листать.

— Так… да… действительно… — бормотал он, водя пальцем по страницам. Его лицо вытянулось от удивления. — Но здесь не ямб, а… — он поднял глаза на Эверетта, и в его взгляде читалось уважение — то особенное, профессиональное уважение, которое один знаток оказывает другому. — Вы знаете древнюю поэзию? Не просто так, вскользь, а… на таком уровне?

— Знаю, — усмехнулся Эверетт, и в этой усмешке не было ни гордости, ни ложной скромности — только спокойное признание факта. — В молодости увлекался. Отец нанимал мне учителя древних языков, и тот привил любовь к текстам. А я, как видите, оказался благодарным учеником. И до сих пор люблю иногда почитать, когда выпадает свободный вечер.

— А как вы относитесь к поздним интерпретациям? — Теодор уже забыл о споре, перейдя к профессиональному разговору, и в его голосе слышался жадный, ученический интерес. Он придвинул стул и сел, положив книгу на колени. — Скажем, к переводам Ламберта? Или к более современным — к работам Кранца?

— С осторожностью, — ответил Эверетт, поворачиваясь к камину и подбрасывая в огонь небольшое полено. Искры взметнулись вверх и закружились в тяге, исчезая в дымоходе. — Многие переводчики грешат вольностями. Ламберт, например, слишком осовременивает лексику, теряя архаичное звучание оригинала. А Кранц… Кранц грешит обратным — он настолько стремится к буквализму, что текст становится нечитаемым. Золотая середина редка.

Они говорили ещё минут десять — о стопах и размерах, о школах перевода, о забытых поэтах северных провинций, — не замечая меня. Я стояла в дверях, прислонившись к косяку, и слушала. Голоса их — молодой, звонкий Теодора и низкий, ровный Эверетта — переплетались, спорили, соглашались, снова спорили. Это было похоже на музыкальную пьесу, где две партии ведут диалог.

Я отошла в сторону, вглубь коридора, чтобы не мешать. Двое учёных нашли друг друга — и это было хорошо. Эверетт получит не только доступ к свиткам, но и собеседника, равного себе по страсти к знаниям. А Теодор — возможность обсуждать свои находки с человеком, который понимает и ценит древнюю поэзию не хуже, а может быть, и лучше него самого. Я думала о том, как редко в жизни встречаются такие совпадения — когда гость, приехавший по делу, оказывается ещё и близким по духу твоему сотруднику. И это, возможно, было добрым знаком.

К ужину они пришли вместе, оживлённо переговариваясь. Теодор нёс под мышкой стопку книг, Эверетт — свой потрёпанный блокнот, куда он что-то записывал на ходу. Входили они в столовую бок о бок, и на лицах обоих было выражение людей, которые только что оторвались от очень важного и очень приятного занятия. Веланд, сидевший за столом, поднял бровь, но промолчал — только переглянулся со мной с тем видом, который означал: «Ну что, ваша взяла, библиотека оживает».

— Вы нашли общий язык? — спросила я, занимая своё место во главе стола. Марта уже вносила супницу, и аппетитный запах куриного бульона с лавровым листом поплыл по комнате.

— Более чем, — ответил Теодор, сияя так, словно выиграл в лотерею. — Лорд Эверетт знает поэзию лучше меня! Это удивительно! Он цитировал Элиана наизусть — целые строфы! И знает латынь не хуже профессора! А как он интерпретирует темпоральные глаголы…

— Не лучше, — поправил Эверетт, садясь на своё место. Он слегка поклонился в мою сторону, затем повернулся к Теодору. — Просто с другого ракурса. Вы видите текст как искусствовед — вас интересуют образы, стилистика, параллели с миниатюрами. Я смотрю как филолог — мне важно слово, его корень, его путешествие сквозь века. Вместе мы можем увидеть больше, чем порознь.

Я посмотрела на них — на Теодора, раскрасневшегося и счастливого, на Эверетта, спокойного и чуть отстранённого, но с явным удовольствием от разговора, — и подумала, что зима, кажется, будет интересной. Более чем интересной. В моём доме, где раньше только Дирк да Веланд могли поддержать разговор о древностях, теперь появились двое людей, которым есть что сказать друг другу. И один из них — мой гость, лорд Эверетт, которого я всё ещё не до конца понимала, но который с каждым часом переставал быть просто «партнёром по договорённости».

Он становился кем-то ещё. Кем? Я пока не знала. И решила не торопиться с ответом. Зима длинная.

Глава 5

На следующее утро, едва я успела позавтракать с Эвереттом, в кабинет ворвался Иво. Я ещё держала в руках чашку с травяным чаем, и его резкое появление заставило меня вздрогнуть — несколько капель плеснулось на блюдце. Вид у управляющего был встревоженный. Таким я его ещё не видела за все годы нашего знакомства: обычно спокойное, чуть насмешливое лицо побледнело, глаза сузились, а губы сжались в тонкую нитку. Он даже шапки не снял, что было нарушением всех правил, и на ковёр у двери упало несколько снежинок, тут же растаявших тёмными пятнами.

— Госпожа, беда. — Голос его звучал глухо, с той сдержанной тревогой, которая бывает у людей, привыкших справляться с трудностями, но столкнувшихся с чем-то необъяснимым. — В деревне Берёзовка, что на северо-востоке, эпидемия. Пять человек уже умерли, десять лежат с жаром и бредом. Староста прислал гонца — просит помощи.

Я отставила чашку. Фарфор звякнул о блюдце резче, чем мне хотелось бы. Эверетт, сидевший напротив, поднял бровь, но промолчал, только отодвинул свою тарелку, чтобы не мешать. За окном утро было пасмурным, низкие тучи затянули небо, и в кабинете царил серый, бесцветный свет, который делал всё вокруг плоским и тревожным.

— Когда началось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже закипало холодное беспокойство.

— Три дня назад, — Иво шагнул ближе к столу, и я заметила, как он сжимает в руке шапку — верный знак того, что он сам не находит себе места. — Сначала один мужик слёг, думали, простуда — зима, морозы, обычное дело. Потом жена его, потом дети. Теперь по всей деревне. Очень быстро распространяется, не по-зимнему быстро. Обычная простуда так не косит.

Я кивнула, встала из-за стола и подошла к окну. На дворе снег лежал ровным слоем, но небо было тяжёлым, свинцовым, и казалось, что оно давит на крыши. Где-то за лесом, в двадцати верстах к северо-востоку, лежала Берёзовка — небольшая деревня на двадцать дворов, тихая, спокойная, где жили мои крестьяне, знавшие Карантар из поколения в поколение. Пять человек умерло. Пять.

Я заставила себя отогнать эти мысли. Сейчас не время для жалости. Сейчас время для действий.

Я взглянула на Веланда, который как раз зашёл в кабинет с какими-то бумагами в руках — вероятно, с утренней почтой или новыми описями. Он замер на пороге, увидев напряжённые лица, и его вечно мечтательное выражение сменилось насторожённостью.

— Мастер Веланд, вы слышали? — спросила я, оборачиваясь от окна.

— Да, — он нахмурился, отложил бумаги на ближайший стул и потер лоб, как делал всегда, когда сталкивался со сложной задачей. — Иво сказал мне уже по дороге сюда. Похоже на магическое вмешательство. Обычная хворь не распространяется так быстро и не даёт такой высокой смертности за столь короткое время. Если это магия, нужен специалист. Я поеду сам.

— Берите Генриха, — распорядилась я, возвращаясь к столу и беря чистый лист бумаги, чтобы набросать список необходимого. Рука двигалась быстро, почти автоматически, пока мысли лихорадочно перебирали варианты. — Он разберётся с обычной стороной болезни — травы, отвары, уход за больными. Вы — с магической. Иво, организуй повозку, припасы, охрану. Возьмите с собой всё необходимое для больных: лекарства из наших запасов, чистые тряпки, уголь для обеззараживания, свечи, хороший чай для поддержания сил. И распорядитесь, чтобы деревню изолировали — никого не впускать и не выпускать без моего приказа, кроме гонцов с донесениями. Последнее, что нам нужно, — это чтобы порча перекинулась на соседние сёла.

— Понял, госпожа, — Иво кивнул и уже повернулся к двери, но я остановила его взглядом.

— И ещё, — добавила я, понижая голос, словно боялась, что стены могут услышать. — Если это действительно магия — порча, ритуал, что угодно, — постарайтесь понять, кто и зачем. Может быть, старая шахта, где нечисть пробудилась. Может, кто-то из местных нечаянно потревожил древнее захоронение. А может, — я сделала паузу, — может, это чья-то злая воля. Ищите следы, знаки, всё, что выходит за пределы обычного. Но осторожно — сами не рискуйте. Если почувствуете что-то опасное — отступайте и ждите подкрепления.

Веланд кивнул — жёстко, собранно, без обычной рассеянности.

— Я возьму диагностические артефакты из мастерской, — сказал он. — У нас есть старый амулет поиска источника, должен сработать, если расстояние не слишком велико. И блокирующие чары на деревню поставлю сразу по прибытии. Если источник будет найден, постараемся его нейтрализовать на месте. Если нет — будем думать дальше.

— Тогда не теряйте времени, — сказала я, чувствуя, как каждая минута промедления превращается в ещё одну каплю крови на моей совести. — Иво, выезжайте через час.

Они вышли — Веланд первым, быстрым, почти бегущим шагом, Иво следом, уже на ходу отдавая распоряжения кому-то в коридоре. Я осталась у окна, глядя, как на дворе засуетились люди. Иво, размахивая руками, указывал конюхам, какую лошадь запрягать в повозку. Двое парней выкатывали из сарая бочонки — я не сразу поняла, что это уголь для обеззараживания, — и грузили их в телегу. Веланд исчез в своей комнате за артефактами, а Генрих, судя по всему, уже собирал сумку с лекарствами в своей каморке на первом этаже.

Снег пошёл снова — мелкий, колючий, его несло почти горизонтально. В такую погоду любая дорога становилась испытанием, а уж путь в двадцать вёрст — тем более. Я сжала подоконник так, что побелели костяшки пальцев, и заставила себя глубоко вздохнуть. Паника не поможет. Надо думать.

Эверетт, сидевший всё это время в кресле у камина, поднял голову. Он не вмешивался, не задавал лишних вопросов, но я чувствовала на себе его внимательный взгляд — спокойный, оценивающий, без тени осуждения или любопытства.

— Магическая эпидемия? В ваших землях? — спросил он негромко, вставая и подходя к окну, где я стояла.

— Пока не знаю, — ответила я, не отрывая глаз от суеты во дворе. — Но лучше перестраховаться. В моём роду не было сильных магов, и я не всегда могу отличить болезнь от порчи с первого взгляда. Веланд в этом разбирается лучше.

— Хотите, я поеду с ними? — предложил он, и в его голосе прозвучала та ровная, безэмоциональная готовность, которая не была похожа ни на показную храбрость, ни на желание выслужиться. Просто предложение помощи от человека, который привык действовать, а не наблюдать. — Я не лекарь, но при дворе видел несколько таких случаев. В южных провинциях была похожая история три года назад — тоже быстро распространяющийся жар, тоже люди умирали. Оказалось, порча через колодец. Могу помочь с распознаванием, если Веланд упустит что-то.

Я повернулась к нему. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из камня — спокойное, твёрдое, но глаза были живыми и, как мне показалось, чуть-чуть обеспокоенными. Не за себя — за меня.

— Спасибо, лорд Эверетт, — сказала я, стараясь, чтобы благодарность звучала искренне, но без лишней теплоты. — Но вы гость, и я не хочу подвергать вас опасности. Если понадобится — позову. А пока... пока оставайтесь здесь. Если это действительно чья-то злая воля и она направлена против меня, то мне нужен кто-то, кто сможет помочь отсюда, из усадьбы. Вы знаете дворцовые интриги и магические практики лучше меня.

Он кивнул, не настаивая. Но я заметила, как его взгляд скользнул к окну, туда, где повозка уже стояла запряжённой, и как он чуть сжал челюсть — сдержанное, почти незаметное движение, которое выдавало человека, не привыкшего оставаться в стороне, когда случается беда.

— Хорошо, — сказал он. — Я буду в библиотеке или в гостиной. Если понадобится помощь с артефактами или связью — я в вашем распоряжении.

— Благодарю, — ответила я и снова повернулась к окну.

Через час повозка выехала со двора. Я стояла у окна кабинета, провожая её взглядом, пока та не скрылась за поворотом дороги, уходящей в лес. Крупные снежинки падали на спины лошадей, на тюки с припасами, на сгорбленные фигуры Иво и Веланда, сидевших на облучке. Генрих, в своём старом тулупе, устроился сзади, придерживая сумку с лекарствами. Двое верховых, вооружённых и настороженных, ехали по бокам.

Повозка медленно таяла в белой пелене, и вот уже только тёмные точки на снегу, а потом и они исчезли. Тишина сомкнулась над двором, только конюх переругивался с помощником да снег скрипел под чьими-то сапогами.

Я отошла от окна и села за стол. Эверетт вышел раньше, оставив меня одну — он понимал, что сейчас мне нужно собраться с мыслями. Я взяла перо, обмакнула в чернила, но так и не написала ни слова. Просто сидела, глядя на чистый лист, и ждала.

Вечером, когда в кабинете горел камин и за окном темнело рано, как всегда в декабре, в воздухе вспыхнул синеватый сгусток. Я как раз перебирала старые карты земель, пытаясь понять, где на западе мог находиться источник порчи, и вздрогнула от неожиданности — магия всегда была для меня чем-то чуждым, почти осязаемо-неприятным. Сгусток повисел над столом, мерцая как живой, затем бесшумно опустился на пергамент и развернулся в плотный лист бумаги, исписанный ровным, торопливым почерком Веланда.

Я взяла письмо, поднесла к лампе и прочитала.

«Госпожа,

Диагностика завершена. Это не эпидемия. Это порча. Целенаправленное магическое воздействие на людей в деревне. Слабый, но устойчивый ритуал, рассчитанный на высасывание жизненной силы. Источник — не в самой деревне, а где-то за её пределами. След ведёт за пределы ваших земель, на запад. Я не могу определить точного места — расстояние слишком велико, а мой амулет даёт лишь направление, — но уверен: кто-то из соседей. Или за соседями.

Генрих лечит больных, состояние тяжёлое, но он справляется. Я поставил блокирующие чары на деревню и на каждый дом отдельно. Дальнейшее распространение остановлено. Но источник нужно уничтожить. Пока он действует, чары будут ослабевать, и порча вернётся. Жду указаний.

Веланд».

Я перечитала письмо дважды, потом третий раз — медленно, вчитываясь в каждое слово, словно надеясь найти между строк оговорку, смягчение, намёк на то, что я ошиблась. Но нет. Всё было ясно: порча. Соседи. На западе.

Я отложила письмо и подошла к карте, развёрнутой на столе. Запад… Западные соседи. Там, за лесом и перелесками, лежали земли барона фон Райнера — человека сварливого и жадного, с которым у нас уже были споры о границах пастбищ. Там же, дальше, владения клана Морвейнов — старых, гордых и таинственных, о которых ходили слухи, будто они хранят древние магические секреты. И ещё несколько мелких поместий, чьи хозяева редко показывались в свете.

Я задумалась, прижав ладонь к холодной поверхности карты. Мысль о том, что кто-то намеренно убивает моих крестьян, вызвала не страх — страха я не чувствовала, только глухое, тупое изумление, смешанное с горечью. Пять человек. Пять жизней, выброшенных за три дня. И ради чего? Чтобы ослабить меня? Запугать? Или просто потому, что кто-то развлекается таким чудовищным способом?

Под моими пальцами задрожал край карты — я сама не заметила, как сжала её в кулаке. Спокойная, холодная ярость поднималась изнутри, как колодезная вода в засуху: медленно, неумолимо, заполняя всё естество. Такую ярость я чувствовала, когда конкуренты пытались переманить моих поставщиков, когда соседи травили мой скот через изгородь, когда кто-то распускал слухи о моём поместье. Только здесь ставки были выше. Не деньги, не репутация — жизни. Мои крестьяне. Мои люди. Моя земля.

Я выпрямилась, поправила лампу, чтобы свет падал ровнее, и взяла чистый лист, чтобы писать ответ Веланду. Рука не дрожала. Я напишу коротко и ясно: ищите дальше. Найдите источник. Если понадобится — берите людей, берите лошадей, двигайтесь на запад, но не рискуйте собой. Мы не знаем, с кем имеем дело.

А потом я напишу письмо в столицу. Императору. Или его канцлеру. Порча на мирных жителях — это преступление, которое не прощают. Даже если виноват барон, даже если виноват кто-то из сильных мира сего.

— Проблемы? — спросил Эверетт, сидевший в кресле у камина с книгой.

Он не поднял головы сразу — дочитал абзац, неторопливо заложил страницу пальцем и только потом перевёл на меня взгляд. Книга была той самой — «Записки садовника», он, кажется, не расставался с ней с самого обеда. Свет камина падал на его лицо снизу, делая тени глубже, и в полумраке гостиной он казался старше, сосредоточеннее. Пламя тихо потрескивало, и ветви берёзовых поленьев оседали, рассыпая снопы искр.

Я молча протянула ему письмо Веланда — сложенный лист, ещё хранивший тепло магии. Эверетт отложил книгу на столик — она легла на резное дерево рядом с чашкой остывшего чая, который Филипп принёс ещё час назад, — и взял послание. Читал он быстро, но внимательно, водя пальцем по строкам. Его лицо, и без того серьёзное, медленно застывало в хмуром, почти мрачном выражении. Тени под глазами стали резче, губы сжались.

— Порча на деревню? — переспросил он, хотя только что прочитал сам. Голос его был тихим, ровным, но в нём чувствовалась та особенная, сдержанная жёсткость, которая бывает у людей, привыкших иметь дело с опасностью. — Это серьёзно. Кто мог?

— Не знаю. Но узнаю. — Я взяла перо, лежавшее на столе, и пододвинула к себе чистый лист. Кончик пера чуть дрожал — не от страха, от напряжения. Годами накопленная ярость искала выхода, но я заставляла себя дышать ровно, размеренно, чтобы рука не выдала моих чувств.

Я написала ответ Веланду быстрым, решительным почерком, почти без помарок — только несколько капель чернил упали на пергамент, расплывшись тёмными кляксами, которые я тут же промокнула песком из песочницы.

«Мастер Веланд.

Оставайтесь в деревне, пока не убедитесь, что больные вне опасности. Поставьте защиту по периметру — не только на домах, но и на колодцах, на въездах и выездах. Я начну расследование здесь. Если сможете определить направление точнее — сообщите немедленно. Если что-то пойдёт не так — отступайте, не рискуйте людьми.

А. г. К.»

Я сложила лист, вдохнула в него остатки магии — крошечный огонёк, который вырос из кончиков пальцев и ушёл в бумагу, — и отправила вестника. Синий сгуток на мгновение повис в воздухе, словно раздумывая, потом метнулся к потолку и растаял, оставив после себя едва заметный запах озона.

Я откинулась на спинку кресла — старого, продавленного, с подлокотниками, исцарапанными ногтями — и прикрыла глаза. Тишина в гостиной была плотной, почти осязаемой, только камин потрескивал да где-то в коридоре скрипнула половица под шагами Марты.

— Вы знаете, кто из соседей мог на такое решиться? — спросил Эверетт. Он не вернулся в кресло, а стоял у камина, положив руку на каминную полку, и смотрел на пламя. Профиль его чётко выделялся на фоне огня — прямой нос, твёрдый подбородок, внимательный глаз, устремлённый куда-то вглубь, сквозь стены и расстояния.

— Предположений много, но все они — люди с землями, граничащими с моими. — Я открыла глаза и посмотрела на пляшущие языки пламени. В их танце мне чудилось что-то зловещее, неслучайное, хотя я понимала, что это просто тревога. — Кому-то не нравится, что Карантар процветает. Кому-то нужны мои земли — плодородные, удобно расположенные, с хорошими дорогами и речным выходом. А кто-то просто завидует. В провинции это не редкость.

— Барон фон Райнер? — предположил Эверетт, поворачиваясь ко мне. — Я слышал о нём. Скандальный тип.

— Он в списке, — кивнула я, не удивляясь, что Эверетт знает местную знать. — Хотя у него больше репутация буяна, чем мага. Но он мог нанять кого-то. Дальше — Морвейны. Старый род, у них есть свои магические традиции. Хранят молчание и не лезут в чужие дела, но кто знает, что у них на уме.

— А кто ещё? — Эверетт отошёл от камина и сел в кресло напротив меня, положив локти на колени и сцепив пальцы. Поза человека, готового слушать и запоминать.

— Есть несколько мелких поместий на юго-западе. — Я провела рукой по волосам, убирая выбившуюся прядь. — Хозяева редко появляются в обществе, я мало о них знаю. Но вряд ли у них хватило бы денег на сложный магический ритуал. Это дорогое удовольствие.

— Если ритуал вообще был оплачен, — заметил Эверетт. — Иногда люди делают такие вещи из личной неприязни.

— Поэтому я и сказала: предположений много. — Я вздохнула, чувствуя, как усталость подкрадывается к вискам, наливает голову тяжёлой, чугунной тяжестью. — Но фактов почти нет. Веланд обещал точное направление — будем ждать.

— Хотите, я помогу? — Эверетт закрыл книгу — та самая, с рецептами садовника, теперь лежала на столике закрытой, и в ней торчала шёлковая закладка. — У меня есть связи в столице, знакомые в гильдии магов. Могу навести справки о соседях, которые имеют доступ к подобной магии. Кто из них недавно покупал артефакты, кто обращался к магам, кто проявлял интерес к вашим землям. Столичные сплетни иногда полезнее официальных донесений.

— Буду благодарна, — ответила я, и в моём голосе прозвучала искренняя, хотя и сдержанная признательность. — Но сейчас главное — остановить порчу и найти источник. Без этого все справки — лишь бумажки.

— Тогда я займусь справками. — Он кивнул, и это движение было твёрдым, деловым, без тени обиды. — А вы — своими делами. Думаю, завтра же я отправлю вестников в столицу. Филипп поможет составить список.

Он поднялся — пламя камина осветило его камзол, тёмно-серый, почти чёрный, и на мгновение мне показалось, что он весь соткан из теней и огня. Он взял книгу со столика, но на пороге гостиной задержался, обернувшись ко мне.

— Госпожа Карантар, — сказал он, и голос его был тихим, но каким-то особенным — в нём слышалась не только констатация факта, но и лёгкое, чуть заметное удивление, смешанное с уважением. — Вы очень спокойны для женщины, чьих крестьян убивают магией. Я видел истерики и у более опытных правителей.

— Спокойствие — залог правильных решений, — ответила я, глядя прямо на него. — Паника не поможет. Она только затуманит разум и заставит совершать ошибки. А я не могу позволить себе ошибок. Слишком многие зависят от моих решений.

Он кивнул — медленно, словно обдумывая мои слова, — и вышел. В дверях он чуть замешкался, поправив косяк рукой, но шагнул в коридор, и я услышала, как его шаги удаляются по паркету, смешиваясь с голосами слуг где-то вдалеке.

Я осталась одна, глядя на пламя в камине. Огонь успокаивал — его мерное, неторопливое движение, его тепло, которое разливалось по комнате, несмотря на мороз за окнами. Я позволила себе закрыть глаза на минуту, прислушиваясь к своему дыханию, к биению сердца, которое постепенно замедлялось, возвращаясь к обычному ритму.

В голове уже складывался план. Нечёткий пока, состоящий из общих направлений, но с каждым вдохом он обретал плоть.

Проверить всех соседей, кто имел доступ к магии — не только западных, но и тех, кто мог действовать через подставных лиц. Кто недавно проявлял интерес к моим землям — спрашивал о цене, наводил справки о доходах, присылал соглядатаев. Кто был замечен в скупке артефактов или найме магов. Всё это можно выяснить через торговцев, через трактирщиков, через тех же крестьян, которые ездят на базары в соседние уезды.

Возможно, стоило съездить к императору. Он обещал защиту при подписании хартии о моих правах на земли. Но император далеко, а его обещания иногда забываются в суете столичной жизни. Сначала — факты. Сначала — точное направление от Веланда. Потом можно будет решать, ехать самой или писать прошения.

За окном темнело — зимний день угасал быстро, заливая сад синими, тяжёлыми сумерками. Снег тихо падал на землю, укрывая следы уехавшей утром повозки, сглаживая очертания деревьев, превращая двор в белое, безмолвное поле. Где-то в деревне Берёзовка люди боролись за жизнь. Генрих поил их отварами, Веланд укреплял блокирующие чары, Иво помогал переносить больных в чистые избы. А я сидела здесь, в тепле и безопасности, и планировала месть.

И я сделаю всё, чтобы найти того, кто это устроил. И наказать. Не из жестокости — из справедливости. Потому что если такие преступления остаются безнаказанными, то завтра они повторятся снова. В другой деревне. С другими людьми. А потом — в моём доме.

Я открыла глаза, подбросила в камин полено — сухое, смолистое, оно вспыхнуло сразу, выбросив сноп искр в дымоход, — и взялась за перо. Нужно было составить списки, написать несколько коротких писем осведомителям, наметить, кого из соседей проверить в первую очередь.

Работа ждала. И гнев, холодный, как зимний ветер, тихо тлел где-то в глубине, готовый разгореться в нужный момент.

Глава 6

Три дня тянулись медленно, как расплавленный свинец. Я почти не спала — сон приходил урывками, по часу-два под утро, когда силы окончательно покидали меня, и я проваливалась в тяжёлую, без сновидений темноту, чтобы через короткое время снова открыть глаза от любого шороха. Каждый скрип половицы в коридоре заставлял сердце пропускать удар: не вестник ли? Не новые ли плохие вести?

В кабинете было душно от постоянного горения камина, но я боялась открыть форточку — на улице трещал мороз, и холод мог навредить Дирку, который ночевал в своей комнатке. За окнами снег валил почти непрерывно, засыпая дорожки, наметая сугробы до подоконников. Ветер выл в трубах, и этот вой казался мне голосами больных из Берёзовки, хотя рассудок понимал, что это глупость.

Эверетт, к моему удивлению, проводил со мной почти всё время. Он перебрался из северной гостиной в кресло у камина в моём кабинете, прихватив с собой стопку книг и свой неизменный блокнот. Мы обсуждали возможных подозреваемых — он перебирал фамилии из столичных слухов, я — из местных сплетен. Строили версии, отбрасывали их, возвращались к самым невероятным. Он посылал своих людей в столицу за справками — Филипп, оказалось, имел связи в магической гильдии и среди столичных писцов, что было неожиданно для простого камердинера, но я уже перестала удивляться.

Марта носила нам чай и лёгкие закуски, но я почти не ела — кусок не лез в горло. Дирк старался не попадаться на глаза, но я чувствовала его присутствие где-то рядом, в своей комнатке, и это немного успокаивало. Даже кот, старый ленивый Барс, и тот притих и не требовал молока, словно понимал, что в доме тревога.

На исходе третьего дня, когда за окнами уже сгустились сумерки, а я в который раз перечитывала пустые листы бумаги, не в силах сосредоточиться, в кабинет постучали. Стук был негромким, но отчётливым — Дирк, вероятно, встретил гостей в холле. Дверь отворилась, и мальчик, бледный и серьёзный, объявил:

— Тётя Ариадна, мастер Веланд и лекарь Генрих вернулись.

Он впустил их и сразу вышел, закрыв за собой дверь — тактично, по-взрослому, оставив нас одних.

Веланд и Генрих вошли в кабинет, и я с трудом узнала своих людей. Они выглядели измождёнными до крайности: под глазами — тёмные круги, щёки впали, одежда помята и местами забрызгана чем-то тёмным — то ли лекарствами, то ли грязью с дороги. От них пахло дымом, потом и ещё чем-то горьким, травяным — Генрих, видно, не выпускал из рук свои отвары все три дня. Но глаза у обоих были спокойными, без той тревоги, которая мучила меня всё это время. В них читалась та глубокая, тяжёлая усталость, которая приходит после хорошо сделанного дела.

— Всё, госпожа, — сказал Веланд, опускаясь на стул без приглашения — такого он никогда не позволял себе раньше, но сегодня я простила ему всё. Его голос сел, звучал хрипло, словно он не спал и не пил несколько суток. — Больные вне опасности. Последний жар спал сегодня утром у самого тяжёлого — у мальчика, младшего сына кузнеца. Слабые, конечно, едва стоят на ногах, истощены порчей, но живые. Порчу мы сняли, блоки поставили надёжные. Теперь эта дрянь туда не вернётся, если только кто-то не пробьёт защиту специально.

Генрих кивнул, подтверждая. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и его руки — крупные, мозолистые руки лекаря, который сам растирал травы и сам накладывал швы — мелко дрожали от усталости. Он достал из кармана куртки маленькую глиняную флягу, отпил глоток, крякнул и спрятал обратно.

— Без магии, мастер Веланд, было бы не справиться, — сказал он глухо. — Обычные лекарства лишь поддерживали силы, давали организму бороться, но источник болезни находился в чужой воле, в магическом плетении, которое я не видел, но чувствовал. Как только мастер снял порчу, жар пошёл на спад за несколько часов. До того — ничего не помогало.

— Кто? — спросила я, глядя на Веланда. Голос мой прозвучал тише, чем я ожидала, но в нём не было дрожи — только сталь.

Веланд перевёл взгляд на Эверетта, который сидел в кресле у камина, делая вид, что читает книгу — хотя я заметила, что он уже несколько минут не переворачивал страницу.

— Лорд Эверетт нашёл его быстрее, чем мы, — сказал Веланд с ноткой уважения в голосе. — Его люди в столице подняли архивы магических контрактов за последние полгода. Сравнили с соседями, которые могли иметь доступ к чёрной магии. И вышли на барона.

Я повернулась к Дамиану. Он отложил книгу — на сей раз это был не часослов и не «Записки садовника», а какой-то старый фолиант с гербом на обложке — и медленно поднялся. Камин осветил его лицо, и я увидела в нём ту же усталость, что и у Веланда с Генрихом — он тоже почти не спал эти дни, хотя и старался этого не показывать.

— Барон фон Фальц, — сказал Эверетт, и имя повисло в воздухе тяжёлым, зловещим звуком. — Владеет землями к западу от ваших — за лесом, через реку, верст тридцать. Небольшое поместье, давно пришедшее в упадок. Он был на вашем балу, но держался скромно, вы, возможно, его и не заметили. Низенький, плотный, с красным лицом, в сером камзоле. Стоял у окна в углу зала и пил, ни с кем не разговаривая.

Я напрягла память. Мелькнуло лицо — невыразительное, заплывшее, с маленькими, колючими глазками. Кто-то из толпы, кто не танцевал, не общался, только пил и смотрел. Я тогда подумала — просто нелюдимый сосед, каких много. Зачем тратить на него время? И теперь этот «нелюдимый сосед» убил пятерых моих людей.

— Зачем ему это? — спросила я, хотя догадка уже шевельнулась в голове, холодная и противная.

— Зависть и расчёт, — ответил Эверетт, подходя к столу и опираясь руками на край. — Его земли скудны — песок и глина, никакого дохода. Денег нет, положение при дворе потеряно. А у вас — процветающее поместье, находки, клады, библиотека, о которой говорят по всей столице. Он слышал о ваших успехах, возможно, даже о том, что вы ведёте переговоры со мной. Решил, что если ослабить вас — запугать, отнять силы, устроить проблемы с крестьянами, — то можно будет оттяпать кусок. Порча была пробой сил, проверкой, насколько вы уязвимы. Дальше, возможно, в ход пошло бы что-то более серьёзное — попытка отравить вас, поджог усадьбы, нападение на обоз с товарами.

Я сжала подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

— Доказательства? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Есть, — кивнул Веланд, выпрямляясь на стуле. — След порчи вёл прямо на его земли. Я прошёлся с амулетом поиска по границе — на той стороне реки, там, где начинаются его угодья, амулет сошёл с ума. Я зафиксировал магический отпечаток — ритуал был проведён недалеко от его усадьбы, возможно, в подвале или старом амбаре. В гильдии магов подтвердят: метод наложения порчи уникален, его легко идентифицировать. А у нас есть зацепка — в столице нашли запись о том, что барон покупал три месяца назад ингредиенты для тёмных ритуалов через подставное лицо.

Эверетт достал копию контракта.

— Что теперь? — спросил Генрих, переводя взгляд с меня на Эверетта и обратно.

— Теперь, — сказала я, медленно вставая, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения, — я пишу письмо императору. — Я подошла к окну, за которым уже совсем стемнело, и снег, казалось, светился в темноте слабым, призрачным светом. — Это не просто порча на деревню. Это покушение на моих людей и на мои владения. Император, подписывая хартию о моих правах на эти земли, обещал защиту. Посмотрим, чего стоят его слова, когда на карту поставлены жизни.

Эверетт подошёл к столу, взял чистый лист бумаги и пододвинул ко мне. Чернильница стояла на своём обычном месте, и я машинально поправила её, чуть сдвинув к лампе.

— Я добавлю от себя, — сказал он негромко. — Не как ваш гость, а как свидетель и как человек, знакомый с делами барона. Фальц не раз попадался на тёмных делах — вымогательство, подделка документов, были даже слухи о похищении людей, но всегда откупался. Теперь у нас есть прямое магическое доказательство. Гильдия магов не простит ему использования чёрной магии на мирных жителях. Это нарушение всех возможных уставов.

Я села за стол, взяла перо. Деревянная ручка была тёплой от моих пальцев, чернила — густыми, почти чёрными. Я обмакнула перо, подержала его над листом, собираясь с мыслями, и начала писать.

Письмо получилось кратким и жёстким — без лишних слов, без просьб и мольбы. Только факты, только имена и требование. Я чувствовала, как каждое слово ложится на бумагу с той же твёрдостью, с какой я когда-то подписывала договоры о поставках или приказы о наказании провинившихся слуг. Но здесь ставка была выше.

«Ваше величество.

На мои земли совершено магическое нападение. Барон фон Фальц наслал порчу на деревню Берёзовка. Пять человек погибло, десять были при смерти. Магический отпечаток зафиксирован гильдийным методом. Есть письменные доказательства покупки бароном ингредиентов для тёмных ритуалов. Свидетели — мой хранитель библиотеки Веланд, лекарь Генрих, а также лорд Дамиан Эверетт, который может подтвердить все обстоятельства.

Жду вашего решения и правосудия.

Ариадна горт Карантар».

Я отправила вестника — синий сгусток мелькнул в воздухе и исчез, растворившись в морозной темноте за окном — и откинулась на спинку кресла. Дерево под моей спиной привычно скрипнуло, и я вдруг с удивлением почувствовала, как сильно устала. Не тело — нет, тело ещё могло двигаться, говорить, отдавать распоряжения. Устала душа. Эта тяжёлая, свинцовая усталость, которая бывает после долгой болезни или после того, как перестаёшь бояться.

— Теперь ждать, — сказала я, глядя на огонь в камине. Пламя уже догорало, поленья осели, покрывшись слоем белого пепла, и только иногда выстреливали искрами, напоминая, что жизнь ещё теплится.

Эверетт вернулся в своё кресло — то самое, у камина, которое он занял ещё три дня назад и с тех пор почти не покидал. Он взял книгу, лежавшую на столике, раскрыл её на заложенной странице, но не читал. Я чувствовала его взгляд на себе — внимательный, изучающий, но без той холодной оценивающей отстранённости, с которой он смотрел на меня в первый день. Теперь в его глазах было что-то другое. Что-то похожее на уважение. Или на удивление.

— Вы очень хладнокровны, — заметил он, наконец, нарушив тишину. Голос его был ровным, но в нём слышалось то лёгкое недоумение, которое бывает у человека, который никак не может разгадать загадку. — Другая на вашем месте кричала бы, требовала немедленной мести, рвала и метала. Я видел таких. Много.

Я медленно повернула голову к нему. Свет камина падал на моё лицо сбоку, и я знала, что выгляжу сейчас старше своих лет — бледная, с тенями под глазами, с жёстко сжатыми губами. Но это было неважно.

— Месть — блюдо, которое подают холодным, — ответила я цитатой, которую когда-то прочитала в старой книге и запомнила на всю жизнь. — А сейчас главное, чтобы император принял решение. Не я. Если он встанет на мою сторону, барон будет наказан законно, и никто не посмеет сказать, что я действовала из личной обиды. Если нет… — я сделала паузу, подбирая слова, — если нет, я найду другой способ. Но сначала — факты и закон. Так меня учил отец.

Эверетт чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Он снова уставился в книгу, но я заметила, что он не переворачивает страницы.

Ответ пришёл через час. Я сидела неподвижно, глядя на догорающий камин, и слышала, как в доме всё затихло — даже Марта перестала греметь посудой, словно понимала, что сейчас решится что-то важное. Дирк, наверное, уже спал в своей комнатке, утомлённый тревогой последних дней. Веланд и Генрих, которых я отправила отдыхать, должно быть, тоже забылись тяжёлым сном без сновидений.

Вспышка синего света озарила кабинет — яркая, почти ослепительная после полумрака. Вестник опустился на стол, и я с удивлением заметила, что бумага была плотнее, чем обычно, и с золотым тиснением по краям. Императорская печать. Такое я получала всего дважды в жизни: когда подписывала хартию о наследстве и когда просила о защите границ от соседей.

Я развернула лист. Письмо было коротким, всего несколько строк, написанных незнакомым, торопливым почерком — явно не сам император, а секретарь. Но печать была настоящей.

«Госпожа Карантар.

Барон фон Фальц арестован этой ночью. Следствие ведёт гильдия магов — лично глава отделения по расследованию тёмных искусств. Вам — мои соболезнования и заверения, что справедливость восторжествует. Виновные не уйдут от наказания.

И.»

Я прочитала письмо вслух — тихо, почти шёпотом, но в тишине кабинета каждое слово звучало отчётливо. Голос мой не дрожал, хотя внутри всё трепетало — не от страха, от облегчения. Император услышал. Император ответил.

Веланд, которого я не заметила в дверях, облегчённо выдохнул — так шумно, что я обернулась. Он стоял в проёме, в длинной ночной рубахе, накинув поверх старый халат, и держался за косяк. Видимо, не лёг, как я велела, а бродил по коридору, не в силах уснуть. Генрих выглядывал из-за его плеча, ещё более заспанный, но с таким же напряжённым ожиданием в глазах. Услышав мои слова, Генрих осенил себя обережным кругом.

— Слава богам, — сказал он хрипло. — Слава богам, госпожа.

Эверетт, сидевший в кресле, усмехнулся. Усмешка была не насмешливая, а скорее удовлетворённая, даже одобрительная.

— Быстро, — сказал он, закрывая книгу и откладывая её на столик. — Император явно вас ценит. Или боится. В любом случае, результат налицо. Барона взяли в ту же ночь, когда вы отправили письмо. Это дорогого стоит.

— Или боится, — повторила я за ним, задумавшись на мгновение. — Неважно. Главное — дело сделано. Барон ответит за свои преступления. Мои люди отомщены.

Я повернулась к Веланду и Генриху, которые всё ещё стояли в дверях, не решаясь войти.

— Крестьянам — помощь, — сказала я, и голос мой обрёл обычную деловую твёрдость. — Из моих запасов — зерно, мясо, тёплые вещи. И освободить их от налогов на полгода. Пусть восстанавливаются. Пусть знают, что Карантар не бросает своих.

— Сделаю, госпожа, — Веланд кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Первым же обозом отправлю.

— Генрих, оставайтесь в деревне ещё несколько дней, — продолжила я, переводя взгляд на лекаря. — Убедитесь, что рецидивов нет, что порча не вернулась, что больные идут на поправку. Если что-то пойдёт не так — сразу шлите вестника. Не рискуйте, но и не бросайте их.

— Как прикажете, госпожа, — Генрих поклонился, коснувшись рукой груди.

Они вышли — Веланд, поддерживая Генриха под локоть, оба сгорбленные, уставшие, но с лёгкостью в глазах, которой не было три дня. Дверь за ними закрылась, и в кабинете снова остались только я и Эверетт.

Он поднялся из кресла, подошёл к окну. За стёклами всё так же падал снег — крупный, пушистый, безветренный. Он падал на сугробы, на крыши, на дорожки, заметая следы повозки, уехавшей в Берёзовку, и следы бароновых псов, которые, возможно, ещё бродили по лесу. Белое, чистое, равнодушное покрывало.

— Вы сильная женщина, госпожа Карантар, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал приглушённо, словно он говорил не со мной, а с отражением в стекле. — Я не ошибся в своём выборе.

Я смотрела на его тёмный силуэт на фоне заснеженного окна и думала о том, как много изменилось за эту неделю. Он приехал как гость, как потенциальный партнёр, почти чужой человек. А теперь стоял у моего окна, помогал расследовать покушение, отправлял своих людей в столицу. И сказал «мы нашли» вместо «вы нашли».

— Время покажет, — ответила я, повторяя свою любимую формулу, которая помогала держать дистанцию. — А пока — спасибо за помощь. Без вас мы бы не нашли виновного так быстро. Возможно, вообще не нашли бы.

Он обернулся, и в отсвете камина я увидела его лицо — спокойное, чуть усталое, но с той мягкостью, которая появляется, когда человек сбрасывает маску.

— Это моя обязанность, — сказал он, и слово «обязанность» прозвучало не как формальность, а как нечто большее. — Теперь — наша.

Он поклонился — неглубоко, почти по-домашнему — и вышел. Дверь закрылась за ним бесшумно, и я осталась одна.

Я сидела в кресле, глядя на догорающий камин, и слушала тишину. В доме всё стихло — даже старые половицы перестали скрипеть, словно сам Карантар затаил дыхание. За окном снег всё падал и падал, укрывая следы прошедших дней, заметая дороги, стирая границы между владениями.

Зима продолжалась. И теперь, когда враг был найден и наказан, можно было вернуться к делам — к отчётам, к библиотеке, к разговорам с Эвереттом, к обычной, размеренной жизни поместья. Но осадок остался. Горький, противный осадок, который не смыть ни чаем, ни временем.

Кто-то из соседей — тот, кто улыбался на балу, кто вежливо раскланивался в коридорах, кто, возможно, даже пил моё вино и хвалил мою кухарку, — оказался убийцей. Не в припадке ярости, не в случайной ссоре, а хладнокровно, расчётливо, с помощью магии, убивающей медленно и мучительно. Пять человек. Пять жизней. И ради чего? Из зависти? Из жадности? Просто потому, что его собственные земли были скудны, а мои — плодородны?

Я сжала подлокотники кресла, чувствуя, как старая, знакомая ярость снова поднимается из глубины, но уже не холодная, а горячая, почти обжигающая. Я заставила себя глубоко вздохнуть, потом ещё раз. Не сейчас. Сейчас не время для гнева. Враг наказан, справедливость восторжествовала. Но это напоминало о том, что в этом мире, как и в моём прошлом — в той жизни, которую я оставила за горизонтом, когда попала в Карантар, — нельзя доверять никому. Даже тем, кто кажется безобидным. Особенно тем, кто кажется безобидным.

Я подбросила в камин последнее полено, посмотрела, как оно вспыхивает, обнимая пламенем сухую кору, и подумала о том, что завтра начнётся новый день. Император ответил, барон арестован, крестьяне получат помощь. А Эверетт — этот странный, молчаливый, надёжный Эверетт — останется здесь, в моём доме. И, возможно, это к лучшему. Потому что одному нести этот груз тяжело. А вдвоём всё-таки легче.

Я встала, погасила лампу на столе и направилась к себе. Завтра предстояло много дел — помощь деревне, письма, отчёты, разговоры с управляющим. И продолжение разговора с лордом Эвереттом. О нас. О нашем будущем. О том, что значит это «наша», которое он произнёс так просто и так весомо.

В коридоре было темно и тихо. На лестнице я остановилась, глядя на слабый свет, пробивающийся из-под двери библиотеки — Веланд, наверное, забыл погасить лампу. Я подумала, что надо бы спуститься и выключить, но сил не было. Завтра. Завтра всё будет завтра.

Я поднялась к себе, разделась, легла в холодную постель и долго смотрела в потолок, пока сон не забрал меня в свои влажные, тяжёлые объятия.

Зима продолжалась. И в этой зиме, полной снега и теней, мне предстояло жить дальше.

Глава 7

Прошла неделя с тех пор, как Эверетт вернулся в столицу. Я провожала его на портальной площадке у ворот в тот же ясный морозный день, что и встретила, — снег скрипел под ногами, воздух был колючим и свежим. Филипп, как и в первый раз, нёс чемоданы, а сам лорд Эверетт задержался на мгновение, сказал: «Благодарю за гостеприимство, госпожа Карантар. Жду вас к себе». И синий свет портала поглотил их, оставив на снегу две пары следов, которые уже через час замело новой позёмкой.

В усадьбе снова воцарился привычный порядок. Иво, как всегда с утра до вечера, руководил зимними работами: проверял, как чистят конюшни, следил за запасами сена, договаривался с подрядчиками о вывозе снега с главной дороги. Марта раздавала указания слугам своим беззвучным, но твёрдым способом — одной только табличкой и взглядом. Веланд и Теодор корпели над свитками в библиотеке, их голоса иногда доносились до первого этажа, когда они начинали спорить о какой-нибудь строфе или датировке миниатюры. Дирк занимался своим образованием — читал, разбирал старые счета, учился черчению карт.

Но в этой размеренной, уютной жизни появилось что-то новое. Ожидание. Как лёгкий звон в воздухе, который слышишь только краем уха. Я ловила себя на том, что думаю о Дамиане чаще, чем хотелось бы: о его спокойной улыбке, о том, как он передвигал фигурки на шахматной доске, о его запахе — табака и морозного воздуха. Письма мы не писали — договорились, что он сам даст знать, когда будет готов принять меня. И вот, на исходе седьмого дня, весть пришла.

Письмо от Эверетта пришло утром, с курьером, а не магическим вестником. Обычный верховой в тёплом тулупе, с сумкой через плечо, постучал в дверь кухни, и Марта принесла мне конверт на подносе — такое случалось редко, и она с трудом скрывала любопытство.

Я взяла конверт, оставшись одна в кабинете. Обычная бумага, плотная, кремового цвета. Обычный конверт — без герба, без пометок, только адрес, написанный аккуратным, чуть старомодным почерком. Но внутри — приглашение, написанное его рукой, теми же ровными, чёткими буквами, без излишних завитушек.

«Госпожа Карантар.

Согласно нашей договорённости, жду вас в гости в своём столичном доме. Погостите несколько дней, посмотрите, как я живу. Портальная карточка прилагается — она настроена на мой домашний портал, впустит только вас и того, кого вы назовёте.

Лорд Д. Эверетт».

К письму была приложена карточка — тонкая металлическая пластина размером с ладонь, серебристая, с выгравированным гербом Эверетта: щит с дубом и мечом, старый родовой знак. Пластина была тёплой на ощупь, словно только что вынутая из рук — магия, вплетённая в металл, тихо гудела под пальцами.

Я перечитала письмо дважды. Простое, деловое — и в то же время в нём чувствовалась та же спокойная уверенность, что и в самом Эверетте. Без лишних слов. Без обещаний. Просто — «жду вас». Значит, настал мой черед знакомиться с его жизнью.

— Дирк, — позвала я, повысив голос, и племянник тотчас высунулся из своей комнатки.

Он был одет в серую домашнюю куртку, из-под которой торчал воротник рубашки, и держал в руке книгу — «Основы картографии», кажется, ту самую, что Веланд рекомендовал. В свои шестнадцать он уже старался выглядеть взрослым, но сейчас в его глазах вспыхнуло мальчишеское любопытство.

— Подготовь вещи, — сказала я, кладя письмо на стол и показывая ему карточку. — На днях едем в столицу. На несколько дней.

— В столицу, тётя Ариадна? — он удивился, отложил книгу и подошёл ближе. — К лорду Эверетту?

— Да. Погостить. Он пригласил.

— Я соберу всё необходимое, — Дирк кивнул, и в его голосе прозвучала та деловитость, которую он так старательно в себе воспитывал. — Какие будут указания?

— Предупреди Марту. Пусть подготовит моё платье для выходов — то, тёмно-синее, с серебряной вышивкой. Что-то строгое, но нарядное. И тёплые вещи — в столице сейчас не теплее, чем здесь, а может, и холоднее. Возьми свой лучший костюм — тот, тёмно-серый, что я заказала у портного к осени. Будешь помогать мне с бумагами и представлять как моего помощника.

— Слушаюсь, — он поклонился и уже пошёл к двери, но задержался. — Тётя Ариадна, а лорд Эверетт — он хороший человек?

Я задумалась на мгновение.

— Пока не знаю, — ответила честно. — Но надёжный. Это я уже поняла.

Дирк кивнул и вышел, а я осталась у окна, за которым всё так же падал снег — лёгкими, медленными хлопьями, без ветра. Белое поле уходило к лесу, заснеженные ели стояли как стражи, и где-то там, за горизонтом, ждала столица. Дом Эверетта, его быт, его люди — всё это нужно было увидеть, чтобы понять, с кем я имею дело. И чтобы он понял, что я не боюсь смотреть правде в глаза. Что Карантар — это не просто имя, а судьба.

Вечером я пригласила Марту и Иво в кабинет. Свет лампы отбрасывал тёплые круги на полированный стол, камин горел ровно и спокойно, в доме было тихо — только редкие шаги слуг в коридоре да потрескивание дров. Марта вошла первой, с неизменной табличкой в руках, но без блокнота — значит, разговор серьёзный, не для записей. Иво появился следом, чуть задержавшись в дверях, чтобы стряхнуть снег с сапог (хотя я не раз просила его этого не делать в кабинете, привычка была сильнее).

— Садитесь, — я указала на стулья. Оба присели — Марта на краешек, Иво развалился с той лёгкой небрежностью, которую я прощала ему за многолетнюю службу.

— На днях я уезжаю в столицу, — сказала я, обводя их взглядом. — На несколько дней. В усадьбе остаётесь вы. Иво, ты за старшего. Все хозяйственные работы, склады, конюшни — на тебе. Марта, дом, слуги, запасы — на тебе. В случае чего — магический вестник. Я настрою камень на вас обоих.

Иво кивнул.

— Всё будет в порядке, госпожа, — сказал он уверенно. — Сено заложили, дрова подвезли, скотина здорова. Ничего не случится.

— Мы справимся, — добавила Марта, и в её голосе прозвучала та твёрдая, спокойная уверенность, которая всегда меня успокаивала. — Дом не рухнет. И слуг я приструню.

— Я не сомневаюсь, — ответила я, чувствуя благодарность. — Но на всякий случай — если что-то пойдёт не так, не геройствуйте. Зовите подмогу из города.

Они переглянулись и одновременно кивнули. Марта поднялась, поправила передник, Иво — следом, уже потянувшись за шапкой.

— Счастливого пути, госпожа, — сказал он.

— И удачи вам, — добавила Марта, и в её глазах мелькнуло что-то вроде ободрения — она редко показывала свои чувства, но сейчас, кажется, желала мне не просто лёгкой дороги.

Они вышли, и я осталась одна. Я ещё посидела у камина, обдумывая предстоящий визит, перебирая в голове возможные сценарии. Эверетт был учтив, но замкнут. В его доме, вероятно, всё по-другому — не так, как в Карантаре. Не такие порядки, не такой распорядок дня, не такие люди. Но это было частью сделки. Притирка. Знакомство с привычками друг друга. Я должна была увидеть его в его стихии, как он видел меня в моей. Только тогда можно будет решать, да или нет.

На следующее утро усадьба гудела как потревоженный улей. Я спустилась к завтраку раньше обычного — ещё затемно, когда в столовой только зажигали свечи, а камин только начали растапливать, и от него ещё тянуло дымком, а не теплом. Но есть не хотелось — мысли были заняты предстоящей поездкой, сборы, список вещей, который я мысленно перебирала уже в десятый раз.

Марта уже ждала меня в столовой с табличкой в руках — свежевымытая, накрахмаленная, с чепцом, завязанным под подбородком бантиком. Она протянула мне лист бумаги, исписанный её убористым почерком.

— Госпожа, я составила список того, что нужно взять. — Я взяла лист, и она продолжила, словно докладывая на смотру: — Тёплые платья — два повседневных, одно выходное, тёмно-синее, вы его не надевали с осени, я проверила — оно как новое. Ночное бельё — три комплекта, тёплые чулки — вязаные, из овечьей шерсти, самые толстые. Плащ — тот, на лисьем меху, он и согреет, и выглядит достойно.

Она перевела дух.

— Украшения — те, что вы надевали на бал: серьги с аметистами, кулон с сапфиром, браслет. Они строгие, но дорогие, не стыдно показать в столице. Книгу для чтения — на случай, если будет скучно, я положила ту, что вы начали в прошлом месяце, про старые карты. И ваши личные вещи: расчёски — две, одну дорожную, одну костяную; зеркало в серебряной оправе; духи — те, с лавандой.

Я пробежала глазами по списку, отмечая про себя каждую позицию. Марта ничего не забыла — как всегда.

— Добавь подарок для лорда Эверетта, — сказала я, возвращая список. — Что-то из наших запасов. Может, редкую книгу или отрез хорошей ткани. Пусть Веланд подберёт что-то из дубликатов — свиток по истории северных торговых путей, тот, который в двух экземплярах. Или если есть что-то по садоводству — он, кажется, интересуется.

— Поняла, госпожа. Схожу к Веланду сразу после завтрака.

— И ещё, — я понизила голос, хотя в столовой никого не было. — Возьми с собой Дирка. Он будет моим секретарём и помощником. Для него тоже подготовь вещи — строгий костюм, тёмно-серый, белые рубашки — две, тёплые вещи — жилетку и шарф. И пусть возьмёт блокноты и перья — у него есть свой дорожный набор.

— Сделаю, госпожа, — Марта кивнула и вышла, чуть не столкнувшись в дверях с Дирком, который уже был одет и причёсан — непривычно рано для него.

— Тётя Ариадна, — сказал он, садясь за стол. — Я всё приготовил. Даже книгу в дорогу взял — про этикет столичного двора. Подумал, пригодится.

Я невольно улыбнулась. Взрослеет.

После завтрака я зашла в библиотеку. Лестница в подземелье была влажной — оттепель, что ли, начиналась? — и ступени непривычно блестели в свете масляных ламп, закреплённых на стенах. Воздух пах сыростью и старым камнем, но чем ниже я спускалась, тем отчётливее пробивался знакомый, уютный запах книг — кожи, пергамента, чернил и воска. Внизу, как всегда, царил ровный, чуть прохладный воздух старого книгохранилища, который не менялся ни летом, ни зимой, словно само время замерло здесь несколько столетий назад.

Веланд и Теодор уже были там, склонившись над свитками. Они сидели за длинным столом голова к голове, почти касаясь друг друга плечами, и перед ними лежала развёрнутая карта, которую я не сразу узнала. Древняя, с потускневшими, выцветшими красками — охра, киноварь и лазурит превратились в бледные, призрачные оттенки. Края пергамента были обтрепаны, кое-где виднелись следы от огня или влаги, а в углу чернела полустёртая печать какого-то старинного картографического цеха. Веланд водил пальцем по линиям, что-то шепча, Теодор делал пометки в своём блокноте.

Я остановилась на пороге, не желая прерывать их работу. В библиотеке было тихо — только мягкое потрескивание ламп да редкий шелест страниц. Сводчатый потолок терялся в полумраке, высокие шкафы из тёмного дуба тянулись вдоль стен, и где-то в глубине, в самом дальнем углу, горела одинокая свеча — там хранились самые ценные свитки, доступ к которым был только у Веланда.

— Мастер Веланд, — окликнула я, когда они оба подняли головы, замерев на полуслове. — Мне нужна ваша помощь.

Веланд выпрямился, поправил очки, сползшие на кончик носа, и отодвинул карту в сторону. Теодор тоже отложил перо, с интересом глядя на меня.

— Лорд Эверетт пригласил меня в гости, — сказала я, подходя к столу и проводя рукой по гладкой, отполированной веками столешнице. — Я хочу взять с собой подарок — что-то из библиотеки, но не слишком ценное, чтобы не смутить его излишней щедростью, но и не дешёвое, чтобы не показаться небрежной. Что-то, что отражало бы Карантар и было бы интересно человеку, увлекающемуся историей и садоводством.

Веланд задумался. Он потер подбородок, привычным жестом сдвинул очки на лоб, потом снова опустил. Глаза его за стеклами блестели в полумраке, и я знала, что он мысленно перебирает все дубликаты, все возможные варианты, оценивая их редкость, уместность и красоту.

— Пожалуй, вот, — сказал он наконец, вставая и подходя к шкафу у дальней стены. — Я давно присматривал этот экземпляр для подарков.

Он достал с полки тонкую книгу в кожаном переплёте тёмно-бордового цвета, почти чёрного, с тиснёным золотом названием на корешке. Кожа была мягкой, лоснящейся от времени, и на обложке едва виднелся потускневший герб — видимо, предыдущего владельца. Веланд открыл книгу, бережно перелистнул несколько страниц, показывая мне аккуратный, каллиграфический почерк и небольшие гравюры на полях — старые карты и виды северных городов.

— Вот. Это трактат по истории северных провинций, написанный кем-то из образованных жрецов в конце тринадцатого века, — сказал он. — Не уникальный — у нас есть ещё один экземпляр, почти в таком же состоянии, — но достаточно редкий, чтобы быть интересным для коллекционера. В столичных лавках такой не найдёшь. И к тому же, я заметил, лорд Эверетт интересовался северными землями, когда мы обсуждали карты.

Я взяла книгу в руки, чувствуя под пальцами тепло старой кожи. Полистала страницы — местами бумага была неровной, с прожилками, но текст сохранился отлично. На форзаце карандашом был выведен какой-то старый, полустёртый экслибрис.

— Хорошо, — кивнула я, закрывая книгу. — Заверните красиво. Пусть Марта подберёт ленту и бархат.

— Сделаю, госпожа, — Веланд поклонился и уже потянулся за обёрточной бумагой, которую хранил в нижнем ящике стола.

Теодор, сидевший рядом, поднял голову. Его молодое, ещё по-юношески округлое лицо раскраснелось от волнения, а глаза горели тем особенным блеском, который появляется у человека, когда он решается попросить о чём-то очень важном. Он замялся, теребя край блокнота, потом всё же решился.

— Госпожа, а можно мне с вами? — спросил он, и в его голосе прозвучала та робкая надежда, которую я так хорошо помнила по себе в юности. — Я давно не был в столице — года три, наверное, — и хотел бы посетить несколько книжных лавок. Там есть один букинист в Лавке старьёвщиков, у него иногда попадаются уникальные вещи. И ещё, я бы мог помочь вам с поручениями, если понадобится.

Я посмотрела на него. Теодор был хорошим работником — увлечённым, старательным, без капризов. И я понимала его желание: засидеться в подземелье зимой, когда наверху кипит жизнь, а в столице открываются новые возможности. Но я не хотела, чтобы он отвлекал меня от главного.

— Хорошо, — сказала я после недолгой паузы. — Но вы будете предоставлены сами себе. Я еду по делам, а не на прогулку. Встречи с лордом Эвереттом, возможно, визиты к его знакомым. Мне будет не до книжных лавок.

— Понимаю, — обрадовался Теодор, и его лицо осветилось такой искренней, почти детской радостью, что я невольно улыбнулась. — Я не помешаю. Я просто схожу пару раз, когда у меня будет свободное время. И никому не доставлю хлопот.

— Тогда собирайтесь, — сказала я. — Возьмите тёплую одежду и деньги на покупки. И не забудьте, что вы едете как мой сопровождающий — ведите себя прилично.

— Конечно, госпожа! — Он уже вскочил, едва не опрокинув стул, и кинулся к выходу, но на пороге спохватился, обернулся, поклонился и вышел чинно, стараясь скрыть свою поспешность.

Веланд покачал головой ему вслед, но в его глазах читалась снисходительная усмешка — старый книжный червь, который сам когда-то был таким же молодым и горячим.

— Смотрите, чтобы он не накупил всякого хлама, — сказал я.

— Он разборчив, госпожа, — ответил Веланд, уже заворачивая книгу в тёмно-синий бархат. — Не беспокойтесь.

Вернувшись в кабинет, я вызвала Дирка. Он ждал меня в своей комнатке, и я услышала, как он быстро встал, одёрнул жилетку и вышел, держа в руках кожаную папку с завязками — новую, которую я подарила ему на день рождения осенью. Он выглядел собранным, почти строгим: волосы зачёсаны назад, воротник рубашки застёгнут на верхнюю пуговицу, ботинки начищены до блеска.

— Ты готов? — спросила я, садясь за стол и жестом приглашая его сесть напротив.

— Да, тётя Ариадна, — он положил папку на стол и начал перечислять, загибая пальцы: — Я собрал все необходимые бумаги: список текущих дел по имению, контакты людей, с которыми вы, возможно, захотите связаться в столице, копии договоров с купцами на случай, если понадобится что-то срочно решить на месте. А ещё — я выписал адреса нескольких гостиниц, где останавливаются наши знакомые, если вдруг мы не сможем остаться у лорда Эверетта.

Я кивнула, чувствуя гордость. Дирк взрослел не по дням, а по часам. Ещё год назад он боялся выступать перед незнакомыми людьми, а теперь сам составлял деловые списки.

— Молодец, — сказала я. — Смотри, чтобы ничего не забыть. В столице мелочей не бывает.

— Я проверю дважды, — ответил он серьёзно. — И ещё, тётя Ариадна… я взял блокнот для записей и три пера. На случай, если понадобится что-то протоколировать.

— Умница.

Он чуть улыбнулся, спрятав улыбку в уголках губ — он уже стеснялся показывать свои чувства, как и положено мужчине. Но я видела, как ему приятна похвала.

К вечеру всё было готово. Два дорожных сундука стояли в прихожей — мой и Дирка, из тёмного дерева, с медными уголками и надёжными замками. Поверх них лежал плащ на лисьем меху, который Марта настаивала взять «на всякий случай». Теодор принёс небольшой саквояж из потёртой кожи — скромный, но добротный. Книга для Эверетта была упакована в тёмно-синий бархат и перевязана серебристой лентой, концы которой Марта завязала аккуратным бантом.

Я стояла у окна кабинета, глядя на заснеженный двор. Снегопад прекратился, и луна, выглянувшая из-за туч, заливала белое поле холодным, голубоватым светом. Деревья отбрасывали длинные, причудливые тени, и в этом застывшем, безмолвном пейзаже было что-то сказочное, почти нереальное.

Завтра — столица. Дом Эверетта. Новые люди, новые правила, новые впечатления. Я не волновалась — по крайней мере, старалась себя в этом убедить. Волнение было, но не паническое, а то лёгкое, щемящее чувство, которое бывает перед важным путешествием, когда ещё не знаешь, что тебя ждёт, но уже догадываешься, что жизнь не будет прежней.

Я знала, что справлюсь. Как справлялась всегда. Карантар выковал из меня не просто хозяйку поместья, а женщину, способную принимать решения, брать на себя ответственность и не бояться смотреть в лицо опасности. Лорд Эверетт это уже оценил. Оценит и теперь.

Завтра — новый день. Завтра — столица. А сегодня — последняя ночь дома, в тишине и покое, под старыми стенами, которые помнят всё.

Я отошла от окна, погасила лампу и пошла к себе, чувствуя под ногами знакомые половицы, которые скрипели в такт моим шагам. В доме было тихо — Марта уже всё закончила, слуги разошлись, Дирк, наверное, уже спал. Только где-то в библиотеке ещё горел свет — Веланд, должно быть, засиделся над картой. Я не стала ему мешать.

Легла я не сразу — долго смотрела в потолок, перебирая в голове завтрашний день: портал, столица, дом Эверетта, первая встреча на его территории. Что он покажет? Как примет? Будет ли так же спокоен и учтив, как у нас, или в своих стенах окажется другим?

Вопросов было больше, чем ответов. Но это даже хорошо. Значит, впереди ещё много открытий.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений, убаюканная мерным тиканьем часов и далёким воем ветра за окном. Завтра начиналось новое приключение. И я была готова.

Глава 8

Утром, простившись с Мартой и Иво, я вышла на крыльцо. Мороз был крепким — таким, что щипало нос и дыхание вырывалось белыми клубами пара. Но солнце стояло высоко, и снег искрился на его лучах миллионами слепящих блёсток, так что приходилось щуриться. Дирк и Теодор стояли рядом с дорожными сундуками, кутаясь в тёплые плащи: Дирк — в тёмно-синем, почти чёрном, с поднятым воротником; Теодор — в сером, старомодном, но добротном. Оба смотрели на меня с лёгким волнением, которое старались не показывать.

Я ещё раз окинула взглядом усадьбу: старые стены, заснеженные яблони в саду, дым, поднимающийся из кухонной трубы. Марта стояла в дверях, сжимая в руках табличку, на которой было выведено: «Счастливого пути». Иво, привалившись к столбу крыльца, молча кивнул — по-своему прощаясь. Всё было привычно, надёжно, по-домашнему. И вдруг кольнуло: я оставляла Карантар в первый раз после того, как он стал не просто поместьем, а моим убежищем. Но это была необходимая поездка.

Я достала портальную карточку с гербом Эверетта — серебристую пластину, всё ещё хранившую его тепло. Сжала её в руке, мысленно приказывая перенестись в столичный особняк. Дирк и Теодор приблизились, коснувшись моего плеча, как мы условились. Мир привычно дёрнулся — тот самый краткий миг невесомости, когда желудок уходит в пятки, а перед глазами всё расплывается — и через мгновение мы оказались в другом месте.

Просторный холл, в который мы ступили, отделанный тёмным деревом и серым мрамором, встретил нас тишиной и торжественным холодом. Высокий потолок терялся в полумраке, тяжёлые люстры из матового стекла свисали на бронзовых цепях, и в их гранях отражался слабый свет — дневной, пробивающийся сквозь высокие, узкие окна. Пол был выложен каменными плитами, поверх которых шли узкие ковровые дорожки — тёмно-бордовые, с геометрическим узором. Стены, обшитые панелями из тёмного дуба, казалось, вбирали в себя звуки, и наши шаги тонули в густом, тяжёлом молчании.

В холле пахло воском — тем самым, которым натирают мебель и полы. Где-то в глубине дома едва слышно тикали часы, мерно и неторопливо, словно отсчитывая время другого, более древнего уклада.

На стенах висели портреты — строгие лица в дорогих камзолах и старинных украшениях, смотрящие на нас с высоты веков. Мужчины с орлиными носами и жёсткими подбородками, женщины в высоких париках и платьях с тяжёлыми кружевами — ни одного радостного, ни одной улыбки. Род, который знал свою историю и не позволял себе слабостей. Я невольно задержала взгляд на одном из портретов — молодого человека в военном мундире, с лицом, удивительно похожим на лицо Дамиана. Отец? Старший брат? Сходство было разительным: те же скулы, тот же разрез глаз.

У входа нас встречал седоватый дворецкий в строгом чёрном костюме, с белым платком в нагрудном кармане. Его лицо было бесстрастным, как у человека, который видел всё и ничему уже не удивляется, но в глазах мелькнула быстрая оценивающая искра. Он поклонился ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но без излишнего подобострастия.

— Госпожа Карантар, — голос его был низким, хорошо поставленным, без эмоций. — Лорд Эверетт ожидает вас в малой гостиной. Позвольте, ваши вещи доставят в отведённые вам комнаты. Ваши спутники — тоже.

Я кивнула, и он жестом пригласил следовать за ним. Дирк и Теодор пошли за мной, их шаги почти беззвучно ступали по ковровым дорожкам. Я поймала себя на том, что невольно выпрямила спину и приподняла подбородок — в этом доме хотелось соответствовать его строгой, почти холодной красоте.

Мы прошли по длинному коридору, стены которого были увешаны всё теми же портретами — через каждые несколько шагов новый предок. Лампы на стенах, стилизованные под старинные факелы, горели ровным масляным светом, хотя я подозревала, что это были магические светильники. Под ногами скрипели половицы, но не привычно-домашним скрипом, как в Карантаре, а каким-то чопорным, почтительным.

Дворецкий остановился перед высокими дверьми из тёмного дерева с бронзовыми ручками, искусно вырезанными в виде дубовых листьев. Он открыл их, и я услышала, как за дверью потрескивает камин.

— Госпожа Карантар, — объявил он и отступил в сторону, пропуская меня.

Я вошла. Малая гостиная оказалась уютной комнатой — насколько вообще уют мог существовать в этом строгом доме. Стены здесь были обтянуты тёмно-зелёным шёлком, пол затянут толстым ковром с восточным узором, и в центре, у мраморного камина, стояли два кресла и небольшой диван, обитые бархатом цвета старого вина. В камине весело потрескивали дрова — берёзовые, с лёгким смолистым запахом, таким знакомым и успокаивающим. На столике между креслами стоял серебряный чайный сервиз и тарелка с тонкими печеньями.

У камина стоял лорд Эверетт — в домашнем камзоле тёмно-вишнёвого цвета, без обычной светской безупречности: ворот рубашки расстёгнут на одну пуговицу, волосы чуть взъерошены, но он всё так же был элегантен, словно сама непринуждённость была его природной стихией. Он держал в руке чашку с чаем и, когда я вошла, поставил её на столик.

— Госпожа Карантар, — он сделал шаг навстречу, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти радушное. — Добро пожаловать. Надеюсь, портал не утомил вас и ваших спутников?

— Нет, лорд Эверетт, — ответила я, закрывая за собой дверь. Дворецкий бесшумно исчез. — Это удобно. И гораздо быстрее, чем несколько дней в карете по зимним дорогам.

— Я рад, — он чуть склонил голову. — Присаживайтесь, прошу. Чай ещё горячий.

Я села в одно из кресел — бархат оказался мягким и тёплым, кресло словно обнимало, и я с удивлением поняла, что это первое удобное кресло, которое я встретила в этом доме. Видимо, Эверетт ценил уют выше внешнего лоска.

— Ваши спутники, — он перевёл взгляд на Дирка и Теодора, задержавшись на последнем с выражением узнавания. — Господин Теодор, рад снова видеть вас в добром здравии. Надеюсь, мы продолжим наш разговор о поэзии Элиана Среброуста. Мне как раз попались любопытные комментарии у одного из столичных антикваров.

Теодор просиял так, будто ему подарили редкую книгу. Его лицо, ещё хранившее следы дорожного холода, порозовело от удовольствия.

— Лорд Эверетт! — воскликнул он, и в голосе его послышалось то восторженное почтение, которое бывает у учеников перед любимым учителем. — Я тоже очень надеюсь. Я как раз нашёл ещё один экземпляр в библиотеке госпожи Карантар — с разночтениями! В третьей песне, там, где мы спорили о строфе.

— Тогда нам будет что обсудить, — усмехнулся Эверетт, и усмешка его была доброй, почти отеческой. — Филипп, мой камердинер, проводит вас в отведённые комнаты. Для вас, господин Теодор, я распорядился подготовить комнату рядом с библиотекой — там тихо, и вы сможете работать, когда захотите. Книги, к сожалению, не такие древние, как у госпожи Карантар, но кое-что любопытное найдётся.

— Благодарю, — поклонился Теодор, едва сдерживаясь, чтобы не подпрыгнуть от радости.

— А для вашего секретаря, — Эверетт взглянул на Дирка, и в его голосе прозвучало уважение к юноше, который держался с достоинством, не подобающим его возрасту, — северное крыло. Там тихо, окна выходят во внутренний двор, можно работать, не отвлекаясь на городской шум. Если понадобится помощь с бумагами или связь с Карантаром — Филипп всё организует.

Дирк кивнул — сдержанно, по-взрослому, и лишь лёгкое сияние в глазах выдавало его волнение.

— Благодарю, лорд Эверетт, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я постараюсь не доставлять хлопот.

Филипп, появившийся в дверях так же бесшумно, как и исчез дворецкий, жестом пригласил их следовать за собой. Дирк и Теодор вышли, и дверь за ними закрылась с едва слышным щелчком.

Я осталась с Эвереттом наедине. В гостиной стало очень тихо — только камин потрескивал, выбрасывая время от времени снопы искр, которые шипели и гасли на мраморном полу, да где-то за стеной, очень далеко, слышался приглушённый голос, отдающий распоряжения. Голос принадлежал, вероятно, дворецкому — он звучал ровно, без повышений, и слова нельзя было разобрать. Я огляделась ещё раз, уже внимательнее, позволяя себе впитать эту комнату.

Низкий столик из тёмного дерева, на котором стояли не только изящный чайный сервиз из тонкого фарфора с синей каймой, но и несколько книг в аккуратной стопке — корешки кожаные, потёртые, с золотым тиснением. Рядом лежала карта, развёрнутая на краю, прижатая к столешнице бронзовой пепельницей в виде летящей птицы. И очки в серебряной оправе — тонкие, изящные, с чуть выпуклыми линзами, которые Эверетт, видимо, забыл убрать. Всё это — мелочи, разрозненные предметы — делали дом не просто резиденцией, холодной и величественной, а жилым, обжитым местом. Местом, где человек читает, смотрит на карты, забывает очки на видном месте, потому что знает, что никто посторонний их не тронет.

Я перевела взгляд на хозяина. Эверетт стоял у камина, опершись рукой на полку, и смотрел на огонь. Профиль его был чёток, почти скульптурен в этом неровном, живом свете. Он не торопил меня с разговором, не пытался заполнить паузу светской болтовнёй — просто ждал, давая освоиться. И это молчание было красноречивее любых слов.

— Вы хорошо запомнили Теодора, — заметила я, наконец нарушая тишину. Вопрос прозвучал мягче, чем я намеревалась — скорее констатация, чем любопытство.

Эверетт повернул голову ко мне, и в уголках его губ залегла лёгкая усмешка — тёплая, почти домашняя.

— Трудно забыть человека, который с пеной у рта доказывает, что строфа в древней поэме — позднейшая вставка, — ответил он. Голос его звучал тихо, но отчётливо, каждое слово было выверено. — К тому же, он прав. Я потом перечитал текст и убедился. Вернувшись в столицу, я проверил по двум разным спискам — в городской библиотеке и у одного знакомого антиквара. Оба подтвердили версию Теодора.

— Вы проверяли? — я не скрыла удивления. В моём представлении вельможи редко утруждали себя проверкой слов молодых искусствоведов.

— Конечно. — Он чуть склонил голову, и тень от ресниц легла на его скулы. — Я не люблю быть неправым. Это, пожалуй, одно из немногих моих тщеславий. Но в этом случае я был рад ошибиться. Теодор — талантливый исследователь, ему бы не киснуть в провинции, а работать в столичных архивах.

— Он нужен мне в Карантаре, — сказала я твёрже, чем хотела. И тотчас почувствовала, что прозвучало это почти собственнически.

— Я не предлагаю его переманивать, — спокойно ответил Эверетт, и в его голосе не было ни тени обиды. — Просто делюсь наблюдениями. Чай или что-то покрепче? Или, если хотите, травяной настой — я знаю, вы предпочитаете его вечерами.

— Чай, благодарю, — ответила я, опускаясь в кресло. Меня тронуло, что он запомнил такие мелочи — мою любовь к травяным настоям.

Эверетт позвонил в колокольчик — небольшой, серебряный, стоящий на столике у дивана. Звук был не резким, а певучим, каким-то домашним. Через минуту, бесшумно ступая по ковру, появился слуга — молодой парень в строгом чёрном костюме, с идеально зачёсанными волосами. Он нёс поднос с чайником, чашками и маленькими пирожными, покрытыми сахарной глазурью. Пирожные выглядели так аппетитно, что у меня невольно заурчало в животе — я почти не завтракала перед дорогой.

Слуга поставил поднос, разлил чай — тёмно-золотистый, с тонким ароматом бергамота — и бесшумно исчез. Эверетт пододвинул ко мне чашку на блюдце, чуть повернув ручку в мою сторону. Жест был старомодным, почти рыцарским, и я невольно улыбнулась уголком губ.

— Как прошла дорога? — спросил он, садясь напротив.

— Мгновенно. Портал — великое изобретение. Одно мгновение ты в своём кабинете, смотришь на заснеженный сад, а следующее — уже в чужом городе, в чужом доме. Это немного… дезориентирует.

— Согласен. Жаль, что такие карточки не всем доступны. Но для нас с вами — это удобно. Если, конечно, мы продолжим наше… сотрудничество.

Он сделал паузу перед «сотрудничеством», и я почувствовала, что за этим словом он мог бы сказать и «знакомство», и «отношения», но выбрал самое нейтральное. Тактично. Я оценила.

Мы отпили чаю. Я оглядела комнату ещё раз, уже спокойнее, без той настороженной оценки, с которой входят в незнакомое место. Книги на столике — одна из них была раскрыта, и я заметила, что это тот самый «Травник северных земель», который Веланд дал мне в подарок. Значит, Эверетт уже начал читать его. Не отложил в сторону, не положил в библиотеку для приличия — именно читал, судя по закладке на середине.

На стенах висело несколько гравюр — не портреты, а пейзажи: горные озёра, старые замки, лесные чащи. Ни одной сцены охоты, ни одного батального полотна — только природа, тихая и величественная. В углу, на консольном столике, стояла ваза с сухоцветами — лаванда, бессмертник, колосья пшеницы, перевязанные льняной лентой. Просто, но со вкусом. Всё здесь говорило о человеке, который ценит покой и красоту, а не показную роскошь.

— Вы живёте здесь один? — спросила я, возвращаясь к прерванному разговору.

— Сейчас — да. — Эверетт чуть наклонил голову, и мне показалось, что в его глазах мелькнула тень грусти. — Прислуга, конечно, есть. Дворецкий, кухарка, камеристка, пара слуг для поручений. Филипп, вы его знаете. Но гости бывают редко. Я не люблю шумных собраний, вечеринок до утра, карточных турниров. Всё это — маска, которую я надеваю, когда нужно.

— Понимаю, — сказала я тихо.

Я действительно понимала. В Карантаре я тоже надевала маску, когда приезжали соседи или чиновники. Сбрасывала её, только оставшись одна за своими бумагами.

Он поставил чашку на блюдце — дзынькнул фарфор, мягко и музыкально — и откинулся на спинку кресла, глядя на меня поверх очков, которые так и лежали на столике, ненужные сейчас.

— Я составил для вас программу на несколько дней, — сказал он, и в голосе его зазвучали деловые нотки. — Завтра — прогулка по городу, если погода позволит. Синоптики обещают мороз, но ясное небо. Покажу вам главные улицы, парки, может быть, набережную. Потом визит в оперу — не официальный, просто послушать музыку. Там идёт новая постановка, говорят, неплохая. И, если захотите, встреча с несколькими моими знакомыми — полезными для ваших дел. Торговцы, советники, один банкир. Ничего обязывающего, просто присмотреться.

— Я не против, — ответила я, подумав. — Но хотела бы также посмотреть ваше хозяйство. Как вы управляете домом, как живут ваши люди, как организована кухня, конюшня. Мне это важно — я привыкла всё видеть своими глазами.

— Это можно, — он усмехнулся, и усмешка была мягкой, даже чуть грустной. — Хотя, боюсь, вы будете разочарованы. У меня всё скромнее, чем в Карантаре. Дворянский дом в столице — это не поместье с землями и крестьянами. У меня нет ни своей конюшни — только стойла наёмные, ни огорода — всё покупают на рынке. Даже дрова привозят по заказу.

— Скромность часто бывает признаком хорошего вкуса, — заметила я. — И бережливости. К тому же, в столице свои порядки.

— Вы умеете делать комплименты, госпожа Карантар, — сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то живое, почти насмешливое. — Тонко, незаметно, но метко. Многие этому искусству всю жизнь учатся, а вам оно даётся легко.

— Это не искусство, — возразила я. — Это просто умение замечать хорошее и не бояться говорить о нём.

Он поднял свою чашку, глядя на меня поверх фарфорового края, и чуть наклонил её в мою сторону — как бы чокаясь, хотя чай не вино.

— За наше знакомство, — сказал он. — И за то, что вы решились приехать. Я знаю, как трудно покидать свой дом, особенно женщине, которая привыкла всё держать под контролем.

— За знакомство, — ответила я, отпивая чай. Чай был уже не обжигающим, а тёплым, почти прохладным, но аромат бергамота остался.

Мы допили молча. Я смотрела на пламя в камине, на то, как оно лижет берёзовые поленья, и думала о том, что этот человек — чужой, почти незнакомый — всё-таки умеет создавать уют. Не такой, как в Карантаре, с его запахом хвои и скрипом половиц, а свой, столичный, приглушённый и спокойный. И это было хорошо.

После чая Эверетт поднялся — плавно, без резких движений — и протянул мне руку, помогая встать с кресла. Жест был учтивым, без излишней фамильярности: он не сжал мои пальцы дольше, чем следовало, не погладил тыльную сторону ладони. Ровно настолько, насколько требовали приличия между мужчиной и женщиной, которые ещё только присматриваются друг к другу. И в этой сдержанности чувствовалось уважение. Мне это понравилось.

— Позвольте показать вам дом, — сказал он, отпуская мою руку. — Думаю, вам будет интересно увидеть, где и как я живу. Не так увлекательно, как ваша библиотека, но тоже есть на что посмотреть.

Мы вышли из малой гостиной в длинную галерею, стены которой были увешаны портретами. Я сразу узнала этот коридор — мы проходили здесь по пути от портала. Но тогда я лишь мельком взглянула на лица, а теперь у меня было время рассмотреть их внимательно. Эверетт шёл не спеша, комментируя, но без излишней гордости — скорее с той спокойной отстранённостью, с какой экскурсовод перечисляет даты и имена, давно ставшие частью его работы, а не жизни.

— Это мои предки, — сказал он, останавливаясь у первого портрета, самого старого и самого тёмного, с почти стёршейся краской. — Дед с материнской стороны, потом прадед, дальше — до шестнадцатого века. Художники не самые известные, в основном местные мастера, но сходство, говорят, точное. Насколько это можно проверить спустя столетия.

Я шла рядом, разглядывая лица. Мужчины в париках и без, с бородами и гладко выбритые, в камзолах разных эпох. Женщины в высоких причёсках и строгих платьях, с жемчужными ожерельями и тонкими бровями, выщипанными по моде своего времени. Все они смотрели с полотен с одинаковым выражением — спокойным, чуть надменным, словно знали что-то, недоступное посторонним. В них чувствовалась порода: люди, которые веками владели землями и не собирались ни перед кем отчитываться.

Я остановилась у портрета молодого мужчины в военном мундире — тёмно-синем, с золотыми эполетами, с орденом на груди. Его лицо было удивительно знакомым: те же скулы, тот же разрез глаз, та же прямая линия рта, что и у Дамиана. Но было в нём что-то другое — какая-то открытость, почти мальчишеская, которой я не замечала в его сыне. И ещё — грусть, застывшая в уголках губ, которую художник, должно быть, подметил особенно тщательно.

— Это кто? — спросила я, хотя уже догадалась.

— Мой отец, — ответил Эверетт, и в его голосе впервые прозвучала не та ровная бесстрастность, а глухая, сдержанная нотка, которую можно было принять за усталость. — Портрет написан за год до его смерти. Он погиб на охоте — лошадь испугалась, сбросила, неудачно упал. Мне тогда было двенадцать. Мать… она не пережила потери. Не сразу, конечно, но угасала несколько лет. Врачи говорили, что она здорова, но она просто перестала хотеть жить. Я рано остался один.

— Сочувствую, — сказала я тихо. Слова были обычными, банальными, но я действительно чувствовала горечь от этой короткой, без прикрас истории. Я вспомнила свою потерю — мужа, который ушёл из жизни так же внезапно, оставив меня с поместьем и малолетним племянником. Разница была лишь в том, что меня не покинула воля к жизни. Наверное, потому что у меня был Карантар и Дирк.

— Давно прошло, — ответил он ровно, и я поняла, что он не хочет продолжать эту тему. — К тому же, одиночество меня не тяготит. Привык. С детства.

Он двинулся дальше, и я пошла следом, бросив последний взгляд на портрет отца. Было в этом лице что-то, что заставляло задуматься о том, каким был Дамиан в двенадцать лет — мальчик, потерявший обоих родителей, оставшийся в этом огромном, холодном доме с одними слугами. «Привык к одиночеству», — сказал он. Но привычка и выбор — разные вещи.

Мы пошли дальше. Галерея сменилась рядом гостиных — парадной, танцевальной, бильярдной. Эверетт открывал двери, давая мне заглянуть, но не задерживаясь. Парадная гостиная была огромной, с лепниной на потолке, с тяжёлыми люстрами и мраморными колоннами. Танцевальная — поменьше, но не менее торжественной, с зеркалами в золочёных рамах и старинным клавесином в углу. Бильярдная выглядела почти обжитой: зелёное сукно стола, кии в подставке, кожаные кресла, пепельница с окурком — явно недавним.

— Парадные комнаты я использую редко, — пояснил Эверетт, закрывая дверь бильярдной. — Только для официальных приёмов, которых у меня почти не бывает. Раз в год, может быть. Бильярдная — иногда, когда приходят друзья.

— У вас есть друзья? — спросила я, и вопрос прозвучал не как насмешка, а как искреннее любопытство. Мне трудно было представить этого замкнутого, самодостаточного человека в кругу приятелей с сигарами и бокалами.

— Двое-трое, — усмехнулся он. — Достаточно, чтобы не сойти с ума от одиночества. Старые сослуживцы, один университетский товарищ. Никто из них не живёт в столице, но раз в месяц мы собираемся, играем в бильярд, вспоминаем молодость.

Затем мы спустились на первый этаж — по широкой, пологой лестнице, которая вела в служебные помещения. Здесь пахло иначе: едой, деревом, мылом. Эверетт показал кухню — огромную, с несколькими плитами, с медными кастрюлями, развешанными на крюках, с длинным столом для разделки продуктов. В этот час там было пусто, только дежурный поварёнок чистил картошку у окна и, увидев нас, вскочил, вытянувшись во фрунт.

— Не стесняйся, — бросил ему Эверетт, и парень снова сел, но уже с опаской косясь на меня.

Потом мы прошли в кладовые — аккуратные, прохладные комнаты, где на стеллажах стояли банки с соленьями, мешки с мукой и крупой, висели связки сушёных трав. Всё было подписано, разложено по полкам, без единой пылинки. Хозяйство велось с немецкой педантичностью, которая мне импонировала.

Затем Эверетт повёл меня в винную библиотеку — так он назвал комнату, где на стеллажах лежали бутылки, а не книги. Помещение было небольшим, прохладным, с каменным полом и коваными решётками на окнах. Бутылки, уложенные горизонтально, блестели тёмным стеклом, и на каждой был аккуратный ярлык с названием и годом урожая.

— Я не пью много, — сказал он, проводя рукой по одному из рядов. — Но коллекционирую. Это хобби. Нравится искать редкие вина, торговаться с поставщиками, читать о них. В некотором роде — та же библиофилия, только жидкая.

— У вас их много, — заметила я, оглядывая стеллажи. — Хобби?

— Два. Вино и чтение. — Он усмехнулся, и в этой усмешке впервые за весь день прозвучала лёгкая самоирония. — Всё остальное — работа. Которая, к сожалению, отнимает почти всё время.

Мы поднялись обратно — по другой лестнице, более узкой, служебной, — и он повёл меня в северное крыло, где, по его словам, располагалась его личная библиотека. Я шла и думала о том, что этот дом — как шкатулка с секретами: парадные залы для посторонних, жилые комнаты для себя, и где-то там, в глубине, настоящая душа хозяина.

— Это моё любимое место, — сказал он, открывая дверь.

Комната оказалась небольшой, но с высокими потолками, и свет в неё проникал не через большие окна, а через узкие, почти бойницы — видимо, стена была внешней. Стеллажи из тёмного дуба — от пола до потолка, сплошные ряды корешков, без единого просвета. Уютный диван, обитый зелёным бархатом, такой же старой, как в гостиной. Кресло у камина — глубокое, продавленное, явно любимое. Письменный стол, заваленный бумагами, книгами, раскрытыми фолиантами. В камине горел огонь — живой, настоящий, не газовый, как в некоторых столичных домах. На столе горела лампа под зелёным абажуром, отбрасывая мягкий, уютный свет.

— Здесь я читаю, работаю, думаю, — сказал Эверетт, и я заметила, как его голос стал тише, почти доверительным. — Прислуга входит только по моему зову. Даже Филипп знает, что без стука и разрешения сюда лучше не соваться.

Я медленно прошла вдоль стеллажей, водя пальцем по корешкам. Философия, история, поэзия.

— Уютно, — сказала я, и это слово прозвучало не как пустой комплимент, а как искренняя оценка. — Очень уютно. Здесь чувствуется человек.

— Вам нравится? — он посмотрел на меня с лёгким любопытством, словно проверял, насколько я искренна.

— Да, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Потому что здесь нет ничего лишнего. Только то, что вам действительно нужно. И дорого.

Он чуть улыбнулся — не иронично, не насмешливо, а как-то по-домашнему, почти застенчиво, — но ничего не ответил. Только кивнул и вышел в коридор, показывая, что экскурсия продолжается.

Мы прошли в восточное крыло, где располагались гостевые комнаты. Здесь было светлее и просторнее — для приезжих, видимо, старались создать иллюзию воздуха и свободы. Эверетт открыл одну из дверей и жестом пригласил меня войти.

— Надеюсь, вам будет удобно, — сказал он, оставаясь на пороге, чтобы не стеснять меня.

Я огляделась. Комната была просторной, с высоким окном, выходящим в заснеженный сад. За окном виднелись аккуратные дорожки, скамейки, беседка, увитая сухим плющом. В комнате стояла большая кровать с балдахином из тяжёлого шёлка цвета слоновой кости, старинный комод с инкрустацией, письменный столик у окна. На столе — свежие цветы в хрустальной вазе, графин с водой и бокал. В камине, хоть и не разожжённом, лежали аккуратно сложенные дрова, готовые вспыхнуть по первому желанию.

— Если что-то понадобится — позвоните, — он указал на шнурок у кровати, ведущий в комнату прислуги. — Колокольчик слышно на кухне и в комнате дворецкого. Приходят быстро, я проверял.

— Спасибо, — сказала я, всё ещё осматриваясь. — Всё прекрасно. Очень…

Я запнулась, подбирая слово.

— Гостеприимно? — подсказал он.

— Человечно, — закончила я. — В хорошем смысле. Не казённо.

Он помолчал, затем сказал:

— Ужин через два часа. В малой столовой — это рядом с гостиной, я покажу позже. Если захотите отдохнуть — располагайтесь. Я буду в библиотеке, если понадоблюсь.

— Хорошо, — кивнула я.

Он поклонился — легко, почти по-домашнему — и вышел, закрыв за собой дверь. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, становятся тише, и вот уже только потрескивание камина в гостиной далёким эхом доносится сквозь стены.

Я осталась одна в комнате, которую он приготовил для меня. Осмотрелась ещё раз, уже внимательнее. Половицы не скрипели — здесь всё было добротным, без старых, привычных звуков Карантара. Но в этом не было обиды — просто другой дом, другие привычки. Я подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, за снегом, угадывался сад — не такой дикий и разросшийся, как мой, а аккуратный, стриженый, с правильными линиями дорожек и квадратами клумб, спящих под сугробами. В беседке, укутанная снегом, стояла скамейка, и мне почему-то представилось, как Эверетт сидит там летним вечером, один, с книгой в руках.

Столичный дом Эверетта был не просто зданием — он был его миром, его убежищем. И он пустил меня туда. Показал портреты предков, рассказал об отце, о матери, о своём одиночестве. Открыл дверь в свою личную библиотеку — туда, куда даже слуги входят только с разрешения. Всё это были знаки доверия. Или проверки — посмотрю, как я отреагирую.

Я отошла от окна, села в кресло у камина и закрыла глаза. В голове кружились впечатления: лица с портретов, запах воска и книг, уютный полумрак библиотеки. И его голос — ровный, спокойный, но с нотками, которые я начинала различать: грусть, усталость, иногда лёгкая насмешка. Другой дом, другая жизнь. Но что-то общее было — то, что он называл одиночеством, а я — свободой.

Ужин через два часа. Я успею передохнуть, привести мысли в порядок. И может быть, за ужином мы поговорим о том, что действительно важно. Не о погоде и не о столичных новостях. А о нас. О том, что будет дальше.

Я открыла глаза, вздохнула и начала распаковывать вещи. Карантар ждал. Но сейчас я была здесь — в доме лорда Эверетта. И это было правильно.

Глава 9

Вечером, когда я уже переоделась к ужину, в дверь постучали. Стук был негромким, но уверенным — тот, кто стоял за дверью, не сомневался, что его услышат. Я отложила расчёску, которую только что положила на туалетный столик, и сказала:

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Эверетт. Он успел переодеться из домашнего камзола в более официальный — тёмно-синий, почти чёрный, с серебряными пуговицами, которые тускло блестели в свете свечей. Волосы его были аккуратно причёсаны, но одна прядь, непослушная, всё же падала на лоб. В руках он держал небольшой серебряный поднос, на котором ничего не было — жест скорее символический, чем практический, но от этого не менее красноречивый: он пришёл не с порожними руками, а с вестью.

— Госпожа Карантар, — начал он, и в его голосе мне послышалась лёгкая, едва уловимая нотка извинения, — прошу прощения за неожиданность. Моя дальняя родня — тётушка Агата с дочерьми — решили навестить меня. Я не предупреждал, потому что не знал. Они в столице проездом, завтра уезжают. Вы не против составить нам компанию за чаем?

— Конечно, — ответила я, вставая из-за туалетного столика. Платье, которое я выбрала для ужина, — тёмно-зелёное, с длинными рукавами и серебряной вышивкой по вороту — было достаточно нарядным, чтобы не ударить в грязь лицом, но не слишком парадным, чтобы выглядеть так, будто я ждала приёма. — Я здесь гостья и не хочу нарушать ваши семейные традиции. Напротив, мне будет интересно познакомиться с вашими родными.

— Благодарю, — он чуть склонил голову, и прядь упала ещё ниже, почти закрыв глаз. Он не поправил её. — Тогда через десять минут в малой гостиной. Там же, где мы пили чай днём.

Он вышел, и я осталась одна, чтобы закончить приготовления. Я подошла к зеркалу — высокому, в старинной раме с потемневшей от времени амальгамой, — и критически оглядела себя. Платье сидело идеально, как всегда, когда его шили по моим меркам. Тёмно-зелёный цвет подчёркивал глаза, делая их почти изумрудными. Серебряная брошь в виде дубового листа — подарок покойного мужа, который я носила редко, но сегодня почему-то вспомнила о ней — застёгивалась у ворота, притягивая взгляд. Волосы я убрала в низкий пучок, открывая серьги с жемчугом — небольшие, но настоящие, с розоватым отливом. Не слишком нарядно, но достойно. Именно так, как должна выглядеть женщина, которую принимают в доме знатного лорда, когда приезжает его родня.

Я поправила одну складку на рукаве, провела ладонью по юбке, чтобы разгладить несуществующие заломы, и вышла в коридор.

Спустившись в малую гостиную, я застала уже собравшихся. Комната, которая днём казалась уютной и почти камерной, теперь, освещённая множеством свечей в настенных бра и напольных канделябрах, выглядела торжественно. Камин горел ярко, отбрасывая пляшущие тени на шёлковые обои, и в этом свете лица собравшихся казались то мягче, то резче.

Эверетт стоял у камина, представ передо мной в своём обычном амплуа — спокойный, учтивый, с той лёгкой отстранённостью, которая, как я уже знала, была его защитной маской. Он заметил меня первой и сразу же начал представлять:

— Госпожа Ариадна горт Карантар, — он чуть склонил голову в мою сторону, затем перевёл взгляд на женщин, сидевших на диване и в креслах. — Моя тётушка, Агата фон Эверс, и её дочери — Юлия и София.

Дамы оказались именно такими, как я и представляла, — но в каждой было что-то своё, отличное от общего шаблона. Тётушка Агата, пожилая женщина лет шестидесяти, с острым, колючим взглядом серых глаз, сидела в кресле с прямой спиной, как на параде. Её платье было из дорогого, но тёмного бархата, без лишних украшений — только брошь с чёрным агатом у ворота и тонкие перстни на сухих, жилистых пальцах. Седина в её волосах была тщательно закрашена, но на висках всё равно пробивалась упрямая проседь. В ней чувствовалась порода — не та, что на портретах в галерее, а более живая, более властная, та, что не терпит возражений.

Её дочери сидели рядом — обе одеты по последней столичной моде: узкие платья с высокой талией, кружевные воротнички, изящные туфельки. Старшая, Юлия, лет двадцати двух, была блондинкой с холодным, оценивающим взглядом, очень похожим на материнский. Младшая, София, лет шестнадцати-семнадцати, — с тёплыми каштановыми волосами и робкой, ещё по-детски приоткрытой улыбкой. Она смотрела на меня с живым любопытством, в то время как Юлия — с лёгкой настороженностью, почти ревностью. Тётушка Агата же просто разглядывала меня, как опытный торговец разглядывает лошадь: не спеша, профессионально, без злобы, но и без снисхождения.

— Карантар? — переспросила тётушка Агата, усаживаясь поудобнее и беря с подноса чашку, которую подал бесшумный слуга. — Та самая, что нашла клад и библиотеку? О вас говорят в столице.

— Приятно слышать, — ответила я, занимая место рядом с Эвереттом. Он чуть подвинулся, освобождая мне кресло, и я села, чувствуя на себе четыре пары глаз.

Слуги тем временем накрыли низкий столик — появились фарфоровые чашки с тончайшим, почти прозрачным фарфором, серебряный чайник с длинным носиком, молочник, сахарница с кусочками колотого сахара. Рядом поставили блюда с пирожными — маленькими, изящными, покрытыми розовой и белой глазурью, — и тарелки с тонкими бутербродами: с лососем, с огурцом, с паштетом. Всё выглядело аппетитно, но я чувствовала, что сейчас не до еды.

Мы пили из фарфоровых чашек, и тётушка Агата, не теряя времени, перешла к допросу. Она отхлебнула чай, поставила чашку на блюдце с мягким звоном и уставилась на меня поверх очков в тонкой оправе.

— И как вам живётся в провинции, госпожа Карантар? — спросила она, и в её голосе не было явной насмешки, но было что-то, от чего хотелось выпрямить спину. — Не скучно? Не тесно? Я слышала, там зимой дороги заносит так, что неделями не выберешься.

— У меня много дел, — ответила я, спокойно выдерживая её взгляд. — Хозяйство, мастерские, люди. Скучать некогда. А что до снега — в Карантаре к нему привыкли. Мы чистим дороги вовремя, и связь с городом не прерывается.

— Говорят, вы сами управляете? — продолжала она, не сводя с меня своих серых, колючих глаз. — Без мужа, без помощников?

— У меня есть управляющие и экономка. Хорошие, проверенные люди. Но решения принимаю я, — сказала я, делая глоток чая.

— Смело, — заметила тётушка, и в её голосе мелькнуло нечто, похожее на одобрение, хотя она тут же спрятала его за очередным глотком. — Не каждая женщина решится взять на себя такую ответственность.

— Ответственность — это не вопрос смелости, — ответила я, ставя чашку на блюдце. — Это вопрос необходимости. Когда остаёшься одна, выбора нет.

Юлия, старшая дочь, до сих пор молчавшая, чуть склонила голову, рассматривая меня с той холодной оценивающей отстранённостью, которая так напоминала её мать.

— А не боитесь, что крестьяне не будут слушаться женщину? — спросила она. — В провинции ведь свои порядки.

— Мои крестьяне слушаются того, кто платит им жалованье и заботится об их благополучии, — ответила я. — А не того, кто носит штаны или юбку.

Тётушка Агата хмыкнула, но ничего не сказала. Мне показалось, что в этом звуке было что-то вроде удовлетворения.

Младшая из дочерей, София, до сих пор робко помешивавшая чай в чашке, наконец решилась поднять глаза.

— Правда, что у вас шьют такие платья, о которых в столице шепчутся? — спросила она, и в её голосе не было ни насмешки, ни оценки — только искреннее любопытство и чуть заметная зависть. — Я слышала, у вас есть мастерицы, которые вышивают золотом и серебром, как в старинных императорских мастерских.

— Правда, — ответила я, смягчив голос. — Мои мастерицы умеют работать с тонкими тканями и кружевами. Они переняли секреты от старых мастериц, которые ещё помнят утерянные техники.

— А можно посмотреть? — оживилась София, и её лицо, до того напряжённое, вдруг просветлело. — Ну, не сейчас, но когда-нибудь? Может, заказать платье?

— Если приедете в Карантар — покажу. — Я чуть улыбнулась. — И мои мастерицы сошьют для вас что угодно. Хотя, должна предупредить, цены у них не столичные, а вполне разумные.

— Я бы хотела, — прошептала София, но её мать кашлянула — негромко, но многозначительно — и девушка замолчала, опустив глаза в чашку.

Тётушка Агата отставила чашку, отодвинула тарелку с недоеденным пирожным и повернулась к племяннику. Её голос стал ниже, почти доверительным, но я слышала каждое слово.

— А что, Дамиан, — сказала она, сверля его взглядом из-под полуопущенных век, — ты не представил нам гостью как невесту? Слухи ходят, что вы договорились. И не только в столице — даже в наших краях о тебе судачат.

Эверетт, сидевший всё это время молча и спокойно, с видом человека, который наблюдает за театральной постановкой, отставил свою чашку на столик. Движения его были неторопливыми, как всегда, но я заметила, как чуть напряглись его пальцы.

— Мы обсуждаем возможности сотрудничества, тётушка, — сказал он ровным голосом, без тени раздражения или смущения. — Пока рано говорить о чём-то определённом. Госпожа Карантар — хозяйка обширных земель и уважаемый человек. Такие дела не решаются второпях.

— Рано, — подхватила тётушка, и в этом «рано» мне послышалось неодобрение — но не действия, а скорее темпа. — Но смотри, не упусти. Такая невеста — редкость. Не каждый день встретишь женщину, которая и хозяйство ведёт, и клады находит, и с тёмной магией борется. Я про барона фон Фальца слышала. Это ты помог?

— Не я, — ответил Эверетт. — Госпожа Карантар сама разобралась.

Его голос был ровным, почти будничным, словно он сказал «сегодня идёт снег» или «чай подан». Ни тени ложной скромности, ни желания присвоить чужие заслуги. Я промолчала, делая глоток чая. Чай был уже не горячим, а тёплым, почти прохладным, с лёгкой горчинкой заварившихся листьев — но это было даже к лучшему: он не обжигал горло, и я могла пить его не спеша, пряча за чашкой свои мысли. Я чувствовала, как тётушка Агата продолжает рассматривать меня — её серые, цепкие глаза скользили по лицу, по платью, по рукам, сложенным на коленях. Дочери украдкой переглядывались, обмениваясь теми быстрыми, почти незаметными взглядами, которые бывают у людей, выросших вместе. А Эверетт чуть заметно усмехался краешком губ — то ли над тётушкой, то ли надо мной, то ли над ситуацией в целом. Эту усмешку я видела уже не в первый раз, и она начинала мне нравиться: в ней не было насмешки, только спокойное, чуть отстранённое понимание происходящего.

Старшая дочь, Юлия, отставила чашку и наклонилась чуть вперёд, демонстрируя изящный изгиб шеи и дорогое ожерелье. В её голосе прозвучало не столько любопытство, сколько желание поддержать разговор на возвышенную тему, чтобы показать свою образованность.

— А правда, что у вас есть картины старых мастеров? — спросила она, и её глаза, холодные и светлые, блеснули в свете свечей.

— Есть несколько, — ответила я, ставя чашку на блюдце и выдерживая её взгляд. — Полотна в основном северной школы, пятнадцатый-шестнадцатый век. Мы только начали их изучать — они долго лежали в кладовых, — но уже поняли, что это ценные экземпляры. Некоторые требуют реставрации, но в целом состояние хорошее.

— Как интересно, — протянула Юлия, и в этом «интересно» мне послышалось нечто среднее между вежливостью и лёгкой завистью. — Вы, наверное, проводите вечера за их изучением?

— Когда есть время, — ответила я уклончиво. — Обычно вечера уходят на бумаги и счета.

Тётушка Агата хмыкнула, и в этом звуке было что-то похожее на одобрение. Похоже, практичность в моём характере находила отклик в её деловой натуре.

азговор перешёл на общие темы: погода — морозная, но солнечная, что для зимы удача; столичные новости — кто повысился, кто впал в немилость, кто устроил скандальный бал; последний бал у губернатора, на котором, говорят, одна дама появилась в платье, расшитом настоящими бриллиантами, и затмила саму хозяйку. Тётушка Агата рассказывала сплетни с видом знатока, дочери хихикали в такт, но без злобы, скорее от избытка молодости и желания быть причастными к взрослым разговорам. Эверетт вставлял редкие реплики — короткие, меткие, иногда заставлявшие тётушку приподнимать бровь. Я слушала, иногда отвечая на вопросы, но не вступая в долгие обсуждения. Мне было интересно наблюдать за этой семьёй — за тем, как они относятся друг к другу, как угадывают желания и настроения, как спорят, не повышая голоса. В них чувствовалась та же порода, что и в портретах в галерее: люди, которые веками привыкли управлять и не привыкли подчиняться.

Когда дамы собрались уходить, начались церемонные прощания. Юлия и София сделали реверансы — старшая изящно, почти театрально, младшая чуть неуклюже, смущаясь. Эверетт поцеловал руки обеим, как требовал этикет. А тётушка Агата задержалась на мгновение, когда дочери уже вышли в коридор. Она взяла меня под локоть — жест был не фамильярным, а скорее материнским, хотя мы видели друг друга впервые — и сказала тихо, так, чтобы не слышали посторонние:

— Госпожа Карантар, — голос её был низким, почти проникновенным, без следа той колючей оценивающей интонации, что звучала за чаем. — Дамиан — хороший человек. Сложный, но хороший. Не обижайте его.

Я посмотрела ей в глаза. В них не было угрозы — была просьба. Или даже мольба, которую она прятала за внешней твёрдостью.

— Я не собираюсь никого обижать, — ответила я так же тихо, но твёрдо. — Мы просто присматриваемся друг к другу. Без обязательств. Без давления. Всё идёт своим чередом.

— Присматривайтесь, — кивнула она, отпуская мой локоть. — Время терпит. Но, глядя на вас, я думаю, вы не из тех, кто тянет резину. И это хорошо.

Она вышла, не оборачиваясь, и я слышала, как в холле зазвучали её командные нотки — она отдавала распоряжения дворецкому насчёт экипажа. Потом хлопнула дверь, затихли голоса, и наступила тишина.

Мы остались вдвоём. Эверетт подошёл к камину, глядя на огонь. Пламя отражалось в его глазах, делая их живыми, почти горящими, но лицо оставалось спокойным, даже отстранённым. Он стоял, чуть ссутулившись, и в этой позе было что-то усталое, почти печальное. Я не торопилась нарушать молчание, давая ему время собраться с мыслями.

— Извините за тётушку, — сказал он наконец, оборачиваясь ко мне. — Она бесцеремонна, но добра. И, как вы заметили, заботится обо мне. Иногда — больше, чем мне хотелось бы.

— Ничего страшного, — ответила я, вставая с кресла и подходя к камину, чтобы встать рядом с ним. Тепло огня ощущалось даже через плотную ткань платья. — Она заботится о вас. Это трогательно. Не у всех есть родственники, которым не всё равно.

— Возможно, — он помолчал, затем, словно очнувшись, сказал: — Ужинать будем в малой столовой, если вы не против. Я не люблю больших залов по вечерам — они кажутся пустыми и холодными. Там, где мы сейчас, — он кивнул на комнату, — слишком мало места для стола. А малая столовая — в самый раз.

— Как скажете, — ответила я, чувствуя, что он предлагает мне не просто выбор комнаты, а разделение его привычек, его уклада.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти благодарное.

— Вы хорошо держались, — сказал он. — Многие теряются перед Агатой. Она умеет запугивать, даже не повышая голоса.

— Я повидала разных людей, — ответила я. — Управлять усадьбой сложнее, чем общаться с одной родственницей. Там приходится иметь дело с десятками характеров, и каждый — со своими капризами и обидами. Ваша тётушка, при всей своей властности, по крайней мере — искренна.

— Пожалуй, — он чуть улыбнулся, и эта улыбка была уже не той краешком губ, отстранённой, а полной, почти мальчишеской. — Идёмте ужинать.

Мы вышли из гостиной. Коридоры были освещены мягко — в каждом втором бра горели свечи, создавая череду света и тени. Наши шаги по ковровым дорожкам были почти бесшумны, и в этой тишине я вдруг остро почувствовала, как близко он идёт — в полушаге, не касаясь, но и не отстраняясь. В малую столовую мы вошли вдвоём.

Комната оказалась небольшой, уютной, с низким потолком и стенами, отделанными тёмными деревянными панелями. В центре стоял стол на шесть персон, накрытый белой скатертью с тонкой вышивкой по краю. Серебряные приборы блестели в свете свечей, стоящих в низком канделябре. В камине горел огонь, и в комнате было тепло и тихо. У дальней стены, на серванте, стояли бутылки и графины.

Эверетт отодвинул для меня стул — старомодный, галантный жест, от которого у меня чуть потеплело в груди. Я села, он занял место напротив. Слуга, бесшумный как тень, появился с супницей.

— Суп-пюре из тыквы, — сказал Эверетт, глядя, как слуга разливает янтарное блюдо по тарелкам. — Повар узнал, что вы любите простые, сытные вещи. Постарался.

— Передайте ему мою благодарность, — ответила я, берясь за ложку.

Мы ели в тишине — не той напряжённой, когда не о чем говорить, а той покойной, удобной, которая бывает между людьми, которым не нужно заполнять каждую минуту словами. Я смотрела на Эверетта, на то, как он ест — аккуратно, без суеты, но с аппетитом, — и думала о том, что этот день, начавшийся с портала и чужого порога, заканчивается почти домашним уютом. Даже визит родственников не нарушил спокойной, деловой атмосферы — скорее, добавил новые краски, новые штрихи к портрету человека, сидящего напротив.

Это обнадёживало. Не обещало лёгкой дороги, но давало надежду, что мы движемся в правильном направлении. Не спеша, но верно. Зима только начиналась, и впереди было ещё много вечеров — здесь, в столице, и потом, в Карантаре. Чтобы узнать друг друга. Чтобы решить — да или нет.

А пока — суп-пюре, тихий звон ложек и тепло камина. Этого было достаточно. Более чем достаточно.

Глава 10

Утро выдалось ясным, морозным, но безветренным. За окнами столичного особняка снег искрился на солнце так, что глазам было больно смотреть, и город казался нарядным, припорошенным белым покрывалом, словно невеста перед венцом. Дым из труб поднимался прямыми, высокими столбами — ни одного дуновения ветра, чтобы сломать эту строгую вертикаль. Я стояла у окна своей комнаты и смотрела на просыпающуюся столицу: экипажи ещё не заполнили улицы, только редкие прохожие в тёплых тулупах спешили по своим делам, да дворники с лопатами неторопливо расчищали тротуары.

Я спустилась к завтраку в тёмно-синем шерстяном платье — простом, но хорошо сидящем, с высоким воротом и длинными рукавами, — тёплых сапогах на низком каблуке и меховой накидке. Той самой, из лисьих хвостов, которую Марта подготовила ещё к балу. Она была тяжёлой, роскошной, почти неприличной для провинции, но в столице, как я успела заметить, такие вещи носили не только для тепла. Накидка пахла нафталином и деревом — Марта хранила её в кедровом сундуке, и этот запах, смешиваясь с морозной свежестью, казался мне запахом самого Карантара, перенесённым в чужой город.

Эверетт уже ждал меня в малой столовой, одетый в дорожный костюм тёмно-серого цвета — камзол, жилет, брюки, всё из плотной шерсти, — и длинный плащ на меху, тёмно-синий, почти чёрный, с высоким воротником. На столе перед ним стояла чашка с чаем, которую он отставил, как только я вошла, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение — он окинул взглядом мою накидку и чуть заметно кивнул.

— Вы готовы к прогулке? — спросил он, вставая.

— Вполне, — ответила я, беря с подноса кусочек хлеба и откусывая на ходу — завтрак мы решили пропустить, чтобы не терять светового дня. — Куда мы направимся?

— Я покажу вам квартал аристократов, — сказал он, подавая мне знак следовать за ним. — Там живёт половина столичной знати. Дома, парки, магазины — всё, что может быть интересно. И, возможно, увидите, где обитают те, с кем вам придётся иметь дело, если мы продолжим наше… сотрудничество.

После завтрака мы вышли на улицу. Мороз щипал щёки, и дыхание вырывалось белыми клубами пара, но воздух был чистым и свежим — таким, какой бывает только в ясные зимние дни, когда небо безоблачно и солнце стоит низко. Снег под ногами скрипел с особенным, хрустальным звоном, и я вспомнила свой Карантар, такое же утро, первый день приезда Эверетта. Теперь мы шли по его городу, и это было символично — как смена ролей.

Эверетт предложил мне руку — жест старомодный, почти рыцарский, — и я приняла её, не столько из необходимости (тропуары были расчищены), сколько из вежливости и желания не выглядеть чужой. Его локоть был твёрдым, пальто пахло табаком и морозом, идти рядом было удивительно легко.

— Здесь, — начал он, когда мы свернули на широкий проспект, застроенный трёх- и четырёхэтажными особняками, — живёт граф Северн. Вы с ним знакомы.

Я взглянула на дом — трёхэтажный, с колоннами и лепниной, богатый, но не кричащий. Белый мрамор фасада, высокие окна с коваными решётками, массивная дверь с гербом — щит, увенчанный короной, два льва по бокам. Всё говорило о древности рода и о том, что его владельцу не нужно никого ни в чём убеждать.

— Он бывает в городе? — спросила я, припоминая, что на балу граф выглядел так, будто столица была для него скорее необходимостью, чем удовольствием.

— Редко, — ответил Эверетт, увлекая меня дальше. — Предпочитает свои поместья. Говорит, что в городе слишком много шума и слишком мало правды. Но дом содержит в порядке — на случай, если император призовёт.

Мы пошли дальше. Эверетт показывал особняки, называя имена — известные, полузабытые, скандальные. Здесь жил князь Воронов, который разорился на картах и продал половину коллекции картин. Там — герцогиня Меншикова, вдова, которая принимает только по четвергам и славится своей библиотекой. Дальше — барон фон Дорн, который, говорят, содержит целый гарем и никого не стесняется.

— А здесь, — он указал на угловой дом с башенкой, больше похожий на маленький замок, чем на городской особняк, — живёт барон фон Фальц. Точнее, жил. Сейчас, говорят, его имущество описывают, а дом опечатан.

Я остановилась, разглядывая окна. Тот самый барон, что наслал порчу на моих крестьян. Дом выглядел богато, но безлико — стандартная архитектура, никаких изысков, никакой души. Словно владелец не жил здесь, а только ночевал. Шторы были задёрнуты, на дверях — сургучные печати с императорским гербом, и у входа, хотя было рано, уже топтался какой-то человек в чёрном — вероятно, стражник или судебный пристав.

— Он недолго радовался, — заметила я, чувствуя, как внутри шевелится холодное, глухое удовлетворение. — Не прошло и недели.

— Император не любит, когда трогают тех, кто приносит пользу Империи, — ответил Эверетт, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная гордость. — А вы приносите. Артефакты из катакомб, древние свитки, ремесленные секреты — всё это богатство не только ваше, но и страны. Император это понимает.

— Или просто не хочет терять налоги, — усмехнулась я, но в шутке этой было больше горечи, чем веселья.

— И то, и другое, — ответил Эверетт, и мы двинулись дальше.

Улица вывела нас к небольшому скверу, где под снегом угадывались скамейки, замерзший фонтан и несколько старых лип, голые ветви которых тянулись к небу, как молитвенно сложенные руки. Чугунная решётка была покрыта инеем, и в её узорах я узнала тот же рисунок, что и на воротах дома Эверетта — дубовые листья, переплетённые с лавром.

— Это место называют «Дворянским уголком», — пояснил Эверетт, останавливаясь у входа. — Летом здесь гуляют с детьми, обсуждают новости, назначают свидания. Зимой пустует, но, согласитесь, красиво.

Я огляделась. Дома вокруг были богатыми, но разнообразными — от строгих классических особняков с портиками и колоннами до вычурных, с башенками и шпилями, с витражами и лепниной. Каждый владелец старался перещеголять соседа, и в этой архитектурной вакханалии чувствовалось соперничество, почти вражда.

— А где ваш дом? — спросила я, когда мы обогнули сквер и вышли на более тихую, менее парадную улицу.

— В другой части квартала, — ответил Эверетт, указывая рукой вперёд. — Ближе к парку, вон там, за поворотом. Я люблю тишину, поэтому выбрал место подальше от главных улиц. Соседи — в основном старики, которые редко выходят из домов, или молодые пары, которые ещё не обзавелись шумными детьми. Мне нравится.

Мы прошли мимо магазинов — тканей, ювелирных изделий, антиквариата. Витрины блестели, зазывая прохожих: шёлк и бархат, золото и серебро, старинные книги и фарфор. Народу было мало — утро, мороз, знатные господа ещё нежились в постелях. Только редкие торговцы открывали ставни, да мальчишки-посыльные бегали с корзинами, переругиваясь на бегу.

— Если хотите, можем зайти, — предложил Эверетт, заметив мой взгляд на витрину с тканями. — Здесь есть несколько достойных лавок. Хозяева — мои знакомые, не обманут. Можете присмотреть что-то для себя или для своих мастериц — образцы, фурнитуру.

— Не сегодня, — ответила я, отрывая взгляд от витрины. — Я лучше посмотрю снаружи. Потом, если будет время и желание, вернусь. Сегодня — просто прогулка.

Он кивнул и повёл меня дальше. Мы вышли к небольшому парку, огороженному чугунной решёткой с острыми наконечниками, которые в инее казались серебряными. Дорожки были расчищены до асфальта, и по ним можно было ходить без опаски, но скамейки пустовали — только снег лежал на них ровными, нетронутыми шапками. Ни одной птицы, ни одного прохожего внутри ограды. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки срываются с веток и падают в сугроб с едва уловимым, почти воображаемым шорохом.

— Это частный парк, — пояснил Эверетт, останавливаясь у входа и доставая из кармана плаща ключ — массивный, чугунный, с замысловатой головкой в виде дубового листа. — Только для жителей квартала. Ключи есть у меня, если захотите прогуляться. Здесь никогда не бывает многолюдно, даже летом. Местные старики предпочитают сидеть дома, а молодёжи лень доставать ключи.

— Может быть, в другой раз, — ответила я, не сводя глаз с заснеженных аллей. — Сегодня я уже нагулялась. И мороз даёт о себе знать — щиплет нос и уши, хоть и без ветра.

Мы постояли у решётки, глядя на заснеженные деревья — старые липы и клёны, чьи голые ветви, покрытые инеем, тянулись к бледно-голубому небу. Город казался спокойным, почти сонным — редкие экипажи, запряжённые сытыми, лоснящимися лошадьми, катились бесшумно по утрамбованному снегу. Никто не спешил, не суетился. Только редкие прохожие в дорогих шубах и плащах пересекали улицу — неторопливо, с достоинством, как люди, которым некуда торопиться и не перед кем отчитываться. В такой утренней, морозной тишине столица казалась не средоточием интриг и козней, а просто большим, красивым, хорошо устроенным городом.

— Вы любите столицу? — спросила я, поворачиваясь к Эверетту. Вопрос прозвучал не как светская любезность, а как искреннее любопытство.

— Люблю, когда она тихая, — ответил он, глядя куда-то вдаль, поверх крыш и шпилей. — Как сегодня. Без толп, без карнавальной суеты, без бесконечных балов и приёмов. А в разгар сезона, когда улицы забиты экипажами, а в каждом доме — музыка, я предпочитаю уезжать в поместье. Или к вам в Карантар.

— Понимаю, — сказала я, и это было правдой. — В Карантаре тоже бывает шумно, когда приезжают гости. Соседи, купцы, просители. Но я научилась отгораживаться — кабинет с толстыми стенами, библиотека в подземелье. Есть где спрятаться.

— Но вы справляетесь, — заметил он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем простая констатация.

— Я справляюсь со всем, что берусь делать, — ответила я, выдерживая его взгляд. — Если не знаю как — учусь. Если не хватает сил — ищу помощников. Но не отступаю.

Он чуть усмехнулся — той своей тёплой, почти домашней усмешкой, которая появлялась в редкие минуты, когда он сбрасывал маску.

— Я заметил, — сказал он и предложил мне руку. — Пойдёмте обратно. Завтрак был давно, а обед, надеюсь, уже готов.

Мы пошли обратно по той же улице, но теперь, когда солнце поднялось выше и залило фасады особняков ровным, холодным светом, квартал выглядел иначе — не таким суровым, не таким чужим. Дома отбрасывали короткие, чёткие тени, и снег на крышах сверкал так, что глаза слезились. Мы шли молча, но это молчание не было тягостным — скорее, усталым и умиротворённым после долгой прогулки на морозе.

Квартал аристократов остался позади, но впечатления от прогулки были приятными — без суеты, без лишних разговоров, просто тихая прогулка по красивому городу с человеком, который не пытался меня развлечь или впечатлить. Он просто показывал мне свою столицу, свой мир, и позволял смотреть своими глазами.

К обеду мы вернулись в особняк. Я сняла накидку и сапоги в холле, где уже горел камин и пахло воском и сушёными травами. Филипп, бесшумный и почтительный, принял плащ Эверетта и мою накидку, повесив их на вешалку из тёмного дерева. Я почувствовала приятную усталость — не ту, изнуряющую, которая валит с ног, а здоровую, после долгой ходьбы на свежем воздухе. День начинался хорошо. И, кажется, обещал продолжиться так же.

К вечеру я переоделась в более нарядное платье — тёмно-синий бархат, тот самый, что шили к балу. Оно висело на манекене в углу моей комнаты, и я несколько мгновений смотрела на него, вспоминая тот вечер в Карантаре, когда Эверетт впервые вошёл в зал, и я ещё не знала, кто он и зачем приехал. Теперь мы были в его городе, в его доме, и это платье надевалось уже не для приёма незнакомцев, а для визита в оперу — с ним, как с провожатым.

Марта не поехала со мной, но в столичном доме нашлась камеристка — молодая, расторопная девушка по имени Хельга, которую Эверетт предусмотрительно приставил ко мне на время визита. Она помогала зашнуровывать платье — бархат плотно облегал талию, оставляя свободу для движений, — и поправляла кружевные манжеты. Волосы я велела убрать в высокую причёску, открывая шею и плечи, и надела серьги с сапфирами, которые носила только в особых случаях. Небольшой клатч из тёмной парчи, веер из страусовых перьев — всё было готово.

— Вы прекрасны, госпожа, — сказала Хельга с искренним восхищением, отступая на шаг.

— Благодарю, — ответила я, критически оглядывая себя в зеркале. Платье было строгим, почти аскетичным по крою, но бархат и вышивка делали его нарядным. Ничего лишнего — только достоинство.

Я вышла в коридор и спустилась в холл. Эверетт уже ждал меня у подножия лестницы — в чёрном камзоле с серебряными пуговицами, белоснежной рубашке и при шпаге. Парадная форма, но без излишеств — ровно настолько, чтобы соответствовать месту и не выглядеть смешным. Волосы его были тщательно причёсаны, лицо — спокойно и сосредоточенно. Увидев меня, он замер на мгновение, затем сделал шаг навстречу.

— Вы великолепно выглядите, — сказал он, и в его голосе прозвучал не просто дежурный комплимент, а искреннее, живое восхищение.

— Благодарю, — ответила я, принимая его руку.

Он повёл меня к выходу, где у крыльца уже ждал экипаж — тёмно-синий, с гербом на дверце, запряжённый парой вороных лошадей. Кучер, пожилой мужчина с седыми бакенбардами, приподнял цилиндр, когда мы вышли. Эверетт помог мне сесть — подал руку, придержал дверцу — и занял место напротив.

В экипаже было тепло — на полу лежала медвежья полость, и в маленьких фонарях горели свечи. За окнами проплывали зимние сумерки: фонарщики уже зажигали газовые рожки, и улицы постепенно наполнялись мягким, жёлтым светом. Где-то за стенами слышалась отдалённая музыка, смех, звон колокольчиков — столица просыпалась для вечерней жизни.

— Вы волнуетесь? — спросил Эверетт, глядя на меня в упор.

— Немного, — призналась я. — Опера — не моя стихия. В провинции она редко бывает.

— Не волнуйтесь, — сказал он. — Сегодня — просто музыка. Без обязательств, без представлений высоким особам. Ложа моя, частная. Никто не помешает.

Я кивнула, откидываясь на мягкую спинку сиденья, и позволила себе расслабиться. Экипаж мягко покачивал, лошади цокали копытами по мостовой, и вскоре впереди показалось здание театра. У входа уже толпились экипажи, дамы в мехах и мужчины в цилиндрах выходили, поправляли одежду и исчезали за высокими дверями.

— Мы приехали, — сказал Эверетт, и в его голосе прозвучало что-то вроде предвкушения.

Он вышел первым, помог мне спуститься, и мы направились к входу. Я взяла его под руку, чувствуя под пальцами твёрдую ткань камзола, и подумала, что вечер обещает быть интересным. Нелёгким, но интересным. Как всё, что связывало меня с этим человеком.

Театр оказался недалеко от особняка. Здание было величественным — колонны из тёмного мрамора, лепнина в виде грифонов и драконов, высокие стрельчатые окна. Внутри — тепло, пахло духами, воском и чем-то неуловимо старым, как будто стены помнили не одно поколение зрителей. Ложи были обиты тёмно-бордовым бархатом, люстры в виде переплетённых магических светильников сияли сотнями огней, не мерцая и не коптя.

Эверетт провёл меня в ложу — не самую центральную, но с хорошим обзором. Мы сели, и он указал на занавес, расписанный сценами охоты на химер.

— Сегодня ставят «Пленение Феникса», — сказал он. — Старая опера, о том, как люди поймали огненную птицу и что из этого вышло. Либретто слабое, но музыка — лучшая из написанных за последние сто лет.

Публика постепенно заполняла зал. Дамы в драгоценностях, расшитых платьях, с высокими причёсками, увенчанными перьями и диадемами. Мужчины в строгих костюмах, при шпагах, с орденами на груди. Шёпот, смешки, взгляды. Я заметила несколько знакомых лиц — граф Северн в ложе напротив, Леонора с каким-то кавалером, госпожа Фонтейн с дочерью.

— Вы знаете многих? — спросил Эверетт.

— Некоторых, — ответила я. — Но сегодня я здесь, чтобы слушать музыку.

Он чуть улыбнулся.

Наконец свет погас, и занавес медленно поднялся. Сцена изображала дремучий лес, где, по легендам, обитал Феникс — огромная птица с пылающими перьями, цвет которых менялся от золотого до багрового. Декорации были впечатляющими: деревья казались живыми, а между ветвей мерцали настоящие магические огни, создавая иллюзию тлеющих углей. Из оркестровой ямы полилась музыка — сначала тихая, тревожная, похожая на шорох листьев и далёкие раскаты грома. Потом она стала набирать силу, и на сцену вышли охотники — одетые в зелёные костюмы, с луками и сетями, покрытыми рунами.

Первый акт рассказывал о том, как люди, движимые жадностью, решили поймать Феникса, чтобы его перья приносили богатство, а пепел давал вечную молодость. Главный герой, молодой охотник по имени Эйнар, сомневался — он слышал от стариков, что Феникс не простую птица, а посланница древних богов. Но соблазн был слишком велик, и он возглавил отряд. Музыка в этот момент была напряжённой, с резкими переходами от лирики к тревожным, почти военным маршам. Оркестр использовал необычные инструменты — низкие струнные, похожие на вой ветра, и высокие флейты, подражавшие пению птиц.

Когда на сцене впервые появился Феникс, зал замер. Птица была огромной — её создавали с помощью магии, иллюзии и нескольких артистов, двигавшихся в такт. Перья переливались, от неё исходило тепло — в первых рядах было заметно, как воздух дрожит. Её голос — не пение, а скорее мелодичный звон тысяч колокольчиков — разнёсся по залу. Эверетт, наклонившись ко мне, прошептал:

— Это одна из лучших сцен. Композитор написал для Феникса партию, которую никто не может повторить — её исполняет магический артефакт, созданный специально для этой оперы.

Второй акт был мрачнее. Охотники поймали Феникса в магическую сеть, и птица забилась в клетке. Её пение превратилось в плач. Музыка стала тягучей, печальной, с долгими нотами, которые тянулись, как нити паутины. Декорации сменились: вместо леса появился подземный храм, где люди хотели принести птицу в жертву. Я заметила, что некоторые дамы в зале вытирали глаза.

Акт закончился тем, что Эйнар, не выдержав страданий Феникса, открыл клетку. Но было поздно — птица, обессиленная, упала на алтарь, и её огонь начал гаснуть. Сцена погрузилась в темноту, только тлеющие угли мерцали в центре.

В антракте Эверетт предложил прогуляться по фойе. Мы вышли в толпу нарядных людей. Кто-то здоровался с ним, кто-то удивлённо смотрел на меня.

— Это госпожа Карантар, — представлял он. — Моя гостья.

— Та самая? — шептались за спиной.

Я делала вид, что не слышу.

В ложе мы вернулись к началу третьего акта. Феникс, умирая, пел прощальную песню — длинную, красивую, полную тоски и надежды. Музыка была настолько пронзительной, что я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Птица обещала вернуться — через сто лет, через тысячу, когда люди научатся ценить жизнь, а не только богатство. В финале сцена загорелась ослепительным светом, и Феникс, охваченный пламенем, взлетел к небу, рассыпаясь в пепел. А из пепла поднялся маленький птенец — символ новой надежды.

Занавес опустился под гром аплодисментов. Публика стоя приветствовала артистов. Я хлопала вместе со всеми, чувствуя, как комок подступил к горлу. Это было красиво.

Эверетт посмотрел на меня:

— Вам понравилось?

— Да, — ответила я. — Очень. Спасибо.

— Я рад, — сказал он. — Это не самая модная опера, но, как видите, в ней есть душа.

Мы вышли на улицу. Мороз усилился, снег скрипел под ногами. В голове всё ещё звучала музыка, а перед глазами был образ умирающего Феникса.

— Завтра, — сказал Эверетт, когда мы садились в экипаж, — у меня запланирована встреча с несколькими торговцами. Возможно, вам будет интересно.

— Я подумаю, — ответила я, кутаясь в накидку.

Мы поехали обратно в тишине. За окном проплывали заснеженные улицы, фонари отбрасывали тёплый свет на белые сугробы. День был долгим, но он того стоил.

Глава 11

Утро началось с того, что я спустилась к завтраку в спокойном, деловом настроении. Эверетт уже сидел за столом, читая какую-то бумагу.

— Доброе утро, — сказала я, занимая своё место.

— Доброе, — он отложил письмо. — Выспались?

— Вполне.

Мы позавтракали, обсуждая планы на день. Эверетт собирался в гильдию магов по делам, а я намеревалась заняться своими — просмотреть корреспонденцию, которую Дирк подготовил ещё с вечера.

Но едва он ушёл, в гостиной появился дворецкий с докладом:

— Госпожа Карантар, к вам гости. Дамы из столицы. Госпожа Леонора и ещё несколько особ.

Я удивилась, но быстро взяла себя в руки. Леонора не чужая, её визит можно было счесть светской любезностью. Я велела подавать чай и спустилась в гостиную.

Дамы уже расселись на диванах и креслах, оживлённо переговариваясь. Леонора, как всегда, сияла в пышном платье изумрудного цвета.

— Ариадна, дорогая! — воскликнула она, увидев меня. — Мы узнали, что ты в столице, и не могли не заглянуть. Ты же не против?

— Конечно, нет, — ответила я, занимая место у камина. — Чай уже подают.

Дамы представились — жены и дочери столичных аристократов, некоторые из них были на моём балу, другие — нет. Все с любопытством разглядывали меня, оценивая платье, украшения, манеры.

— Ах, Ариадна, — защебетала одна из них, белокурая и юная, — мы слышали, вы гостите у лорда Эверетта. Как это неожиданно.

— Лорд Эверетт — мой партнёр по делам, — ответила я спокойно. — Мы обсуждаем совместные проекты.

— О, конечно, — протянула другая, постарше, с острым взглядом. — Дела. Мы все понимаем.

Леонора вмешалась:

— Ариадна, не обращай внимания. Они просто завидуют, что ты умудрилась привлечь внимание такого человека.

Я улыбнулась, но промолчала.

Слуги подали чай — тонкий фарфор, маленькие пирожные, засахаренные фрукты. Дамы оживились, разговор перешёл на сплетни.

— Вы слышали о бароне фон Фальце? — спросила белокурая. — Говорят, его арестовали за магическое преступление.

— Он наслал порчу на мои земли, — спокойно сказала я. — Пять человек погибли.

В комнате воцарилась тишина. Дамы переглянулись.

— Как ужасно, — прошептала одна.

— Да, — кивнула я. — Но справедливость восторжествовала.

Леонора поспешила сменить тему:

— Ариадна, а что с твоей мастерской? Я слышала, ты взяла новых учениц.

— Да, — ответила я. — Девушки из дальней родни. Способные, старательные.

— А платья? — спросила юная дама. — Говорят, у вас шьют такие, что в столице не сыщешь.

— Если приедете в Карантар, я покажу, — ответила я.

Дамы закивали, заулыбались. Напряжение спало, и разговор пошёл в привычное русло — наряды, балы, последние новости. Я отвечала вежливо, но коротко, не вдаваясь в подробности.

Через час, когда чай был допит, дамы засобирались. Леонора задержалась на мгновение.

— Ариадна, — сказала она тихо, — будь осторожна. Не все, кто сегодня здесь сидел, желают тебе добра.

— Я знаю, — ответила я. — Спасибо.

Она поцеловала меня в щёку и вышла. Я осталась одна в опустевшей гостиной, глядя на догорающие в камине дрова. Сплетницы, завистницы, просто любопытные — все они были частью столичной жизни. Я умела с ними обращаться. Вопрос был в том, зачем они пришли. Узнать новости? Присмотреться? Или передать кому-то информацию?

Вечером, когда Эверетт вернулся, я рассказала ему о визите.

— Леонора предупредила, — сказала я. — Сказала, что не все желают мне добра.

— Она умная женщина, — заметил он. — И права. В столице редко кто говорит прямо. Но вы держались хорошо.

— Я всегда держусь хорошо, — ответила я. — Это моя работа.

Он чуть усмехнулся и предложил чаю. День закончился, и я почувствовала, что ещё один этап знакомства со столицей пройден. Не самый приятный, но полезный.

Следующие несколько дней прошли насыщенно и продуктивно. Столица не ждала, и я не собиралась тратить время впустую.

Первый день после визита дам.

Утром я занялась корреспонденцией. Дирк, поселившийся в северном крыле, приносил мне письма и отчёты, которые накопились за время моего отсутствия. Марта сообщала, что в усадьбе всё спокойно: швеи работают, запасы пополнены, погорельцы освоились, Дина успешно учится шить. Иво докладывал, что снег расчищают вовремя, скотина здорова, новых происшествий нет. Веланд прислал краткую записку о катакомбах — обследование первого хода показало, что он цел и даже частично укреплён древней магией.

После обеда я отправилась с Эвереттом в гильдию купцов. Он представил меня главе гильдии, и мы обсудили возможность расширения поставок тканей и керамики в столицу. Меня слушали внимательно, задавали деловые вопросы — без светской пустоты. К вечеру у меня было предварительное соглашение о пробной партии.

Второй день.

Эверетт уехал по своим делам, а я отправилась в книжные лавки вместе с Теодором. Он был счастлив. Мы обошли три магазина, где он нашёл несколько редких изданий по истории магии. Я купила две книги для себя: трактат о ведении хозяйства в северных провинциях и сборник старинных рецептов. Заодно в соседних лавках присмотрела подарки для Марты и Иво — по тёплому шарфу из тонкой шерсти, с вышивкой.

Днём я встретилась с Леонорой в её городском доме. Она показала мне свои новые заказы от столичных портных — красиво, но дорого. Я предложила ей попробовать заказать что-то у моих мастериц, она согласилась. За чаем она рассказала последние сплетни: кто с кем развёлся, кто проиграл состояние в карты, кто собирается выдать дочь замуж. Полезная информация, чтобы понимать, с кем иметь дело.

Вечером Эверетт устроил небольшой званый ужин — четверо его знакомых, все деловые люди. Я чувствовала себя уверенно: говорила о торговле, о планах на весну, о новых технологиях в керамике. Меня слушали, спорили, соглашались. К концу вечера я поняла, что меня воспринимают не как «гостью лорда Эверетта», а как самостоятельную фигуру. Это не могло не радовать.

Третий день.

Утром я поехала в гильдию магов, по своим делам. Нужно было заказать несколько амулетов для защиты скота от болезней. Веланд дал мне список, я обсудила цены и сроки. Маги отнеслись ко мне с уважением. Видимо, история с бароном фон Фальцем уже стала известна.

После обеда мы с Эвереттом гуляли по зимнему парку. Снег скрипел под ногами, солнце светило, но не грело. Эверетт рассказывал о своём детстве, о том, как учился в академии, как впервые попал ко двору. Я слушала, иногда задавая вопросы. Это было похоже на деловое интервью, но без напряжения. Мы оба понимали, что узнаём друг друга.

Вечером я осталась одна. Дирк принёс новости из усадьбы: Веланд нашёл ещё один вход в катакомбы, теперь со стороны старого колодца. Иво просил указаний. Я написала ответ: обследовать осторожно, не рисковать, при первых признаках опасности — отступить.

Четвёртый день.

Последний день перед отъездом. Я встретилась с ювелиром — заказала несколько украшений для подарков на День круговорота. Простые, но изящные вещицы: броши, серьги, запонки. Ювелир обещал сделать через неделю.

Затем заехала в лавку, где торговали восточными сладостями. Выбрала коробку для Марты (она любила цукаты) и для Дины (сахарные фигурки зверей). Для Иво — хороший охотничий нож, для Веланда — футляр для чертежей, для Теодора — блокнот в кожаном переплёте.

Вечером Эверетт сказал:

— Вы много успели за эти дни.

— Я привыкла использовать время с пользой, — ответила я.

— И как вам столица?

— Как сложный механизм. Интересно, но я не хотела бы жить здесь постоянно.

— Понимаю, — он помолчал. — Я тоже.

Мы поужинали в тишине, каждый думал о своём. Завтра я возвращалась в Карантар. Дела ждали, люди ждали. Но эта поездка была полезной. Я узнала столицу, укрепила связи, присмотрелась к Эверетту. И, кажется, он присматривался ко мне.

Ночь прошла спокойно. Я собирала вещи, готовясь к отъезду. Дирк упаковал бумаги, Теодор — купленные книги. Утром — портал, и снова снег за окном, снова усадьба. Но теперь я возвращалась не просто хозяйкой Карантара, а женщиной, у которой есть планы на будущее. И, возможно, партнёр, с которым эти планы можно осуществить.

Глава 12

Утро выдалось морозным и ясным. В холле особняка Эверетта собрались все: я, Дирк, Теодор и сам хозяин, пришедший проводить нас. Дирк держал свой саквояж с бумагами, Теодор — стопку купленных в столице книг, перевязанную бечёвкой.

— Благодарю за гостеприимство, лорд Эверетт, — сказала я. — Эти дни были полезными.

— Рад, что вы не пожалели о поездке, — ответил он. — Передавайте привет Карантару. Я скоро приеду.

Мы кивнули друг другу. Я достала портальную карточку — ту самую, с гербом Эверетта, которая переносила в усадьбу. Но рассчитана она была только на одного человека. Для остальных требовалось иное.

— Дирк, Теодор, — сказала я, — вы поедете обычным порядком? Или я попрошу лорда Эверетта организовать вам портал?

Теодор замахал руками:

— Нет-нет, госпожа, я с удовольствием поеду в карете! Дорога длинная, можно будет почитать в пути.

Дирк, более практичный, спросил:

— А сколько времени займёт дорога?

— Если с утра выехать, к вечеру будете, — ответил Эверетт. — Я дам свою карету и кучера, который знает дорогу. Не волнуйтесь, всё будет в порядке.

— Тогда я с ними, — кивнул Дирк. — В карете можно работать.

Я не стала спорить. Им обоим полезно было увидеть дорогу из столицы в провинцию, понять расстояния и условия.

— Хорошо. Тогда я жду вас в усадьбе к ужину.

Мы попрощались. Я активировала портал и через мгновение оказалась на заснеженном крыльце Карантара. Снег скрипел под ногами, из труб валил дым, двор был расчищен. Всё было на месте.

В холле меня уже ждали. Марта — с неизменной табличкой, Иво — с шапкой в руках. Оба выглядели озабоченно, но без паники.

— Госпожа, — начал Иво, едва я сняла накидку, — у нас есть что обсудить.

— Идёмте в кабинет, — сказала я, чувствуя, что отдыха не будет.

Мы зашли в кабинет, расселись по местам.

— Докладывайте, — сказала я, откидываясь на спинку кресла.

Иво начал первым:

— По катакомбам. Веланд обследовал первый ход — тот, что от старого колодца. Частично обрушился, но проходим. Он нашёл ещё одну комнату, похожую на ту, что под усадьбой — там были сундуки. Мы не вскрывали, ждали вас.

— Осторожно, правильно. Что ещё?

— В деревне Берёзовка всё спокойно. Крестьяне поправляются, Генрих говорит, что к весне все встанут на ноги. Мы выделили им зерно и тёплые вещи, как вы велели.

— Хорошо. Марта, твоя очередь.

Экономка развернула свою табличку.

— В мастерской всё идёт по плану. Заказы от дам выполняются, новые помощницы освоились. Лина и Фрида, те, что из родственниц, — очень старательные. Я уже доверила им самостоятельный пошив простых рубах. Дина тоже молодец — учится, не ленится.

— А запасы? Погорельцы не мёрзнут?

— Всё в порядке. Дров заготовили с запасом, одежду выдали. Жалуются только на скуку — работа зимой не кипит, как летом. Но я загрузила их кто на кухню, кто в прачечную.

— Хорошо. Что ещё?

Марта помедлила.

— Приезжала матушка ваша, госпожа. Спрашивала, когда вы вернётесь. Говорит, что хочет обсудить подготовку к свадьбе. Я сказала, что вы в столице, она расстроилась.

— С матерью я поговорю позже. Что по финансам?

— Всё в порядке, — ответил Иво. — Расходы в рамках бюджета. Рудник работает, серебро идёт. Алхимик докладывает, что к весне выйдем на плановую добычу.

Я кивнула, обдумывая услышанное. В целом, всё было спокойно. Но катакомбы требовали внимания, а мать — разговора.

— Завтра с утра спущусь в катакомбы, — сказала я. — Веланд пусть готовится. Иво, ты со мной.

— Слушаюсь.

— Марта, подготовь отчёт по мастерской и по запасам. И найди время для разговора с матерью — пусть приезжает послезавтра.

— Сделаю, госпожа.

Я осталась одна, глядя в окно на заснеженный сад. Возвращение прошло ровно, как и ожидалось.

К вечеру, когда я уже закончила разговор с Иво и Мартой, во дворе послышался стук копыт. Я выглянула в окно — карета Эверетта, вся в снегу, остановилась у крыльца. Из неё вылезли Дирк и Теодор — замёрзшие, но довольные.

— Тётя Ариадна, — сказал Дирк, отряхиваясь в холле, — дорога длинная, но красивая. Леса, поля, деревни. И ни одной неприятности.

— Хорошо, — кивнула я. — Идите грейтесь. Марта, распорядись насчёт ужина.

Теодор, прижимая к груди свои книги, улыбался:

— Я даже успел почитать одну из них. О древних картах. Очень интересно.

— За ужином расскажете, — ответила я.

Они ушли в свои комнаты, а я вернулась в кабинет.

Глава 13

На следующее утро, едва рассвело, я спустилась в катакомбы. Веланд ждал меня у входа — того самого, что обнаружили недавно у старого колодца. Иво и двое крепких парней из погорельцев стояли рядом с фонарями и верёвками.

— Госпожа, — Веланд поклонился. — Всё готово. Ход расчищен, укреплён магией. Можно идти.

Я кивнула, взяла фонарь и шагнула вниз. Каменные ступени были скользкими от сырости, но перила держались крепко. За мной шёл Веланд, затем Иво и рабочие.

Под землёй было тихо и холодно. Воздух пах плесенью и старым камнем. Своды низко нависали над головой, стены были сложены из грубо обтёсанных блоков. Местами виднелись следы древних укреплений — железные скобы, деревянные подпорки, почти истлевшие, но ещё державшиеся.

— Вот здесь, — сказал Веланд, останавливаясь у узкого прохода. — Мы нашли это вчера.

Он поднял фонарь, и я увидела небольшую комнату — сводчатую, с каменным полом. В центре стояли три сундука, обитых железом. На стенах — ржавые крюки, на которых когда-то висели, вероятно, факелы или оружие.

— Вскрывали? — спросила я.

— Нет, ждали вас.

Я подошла к первому сундуку. Замок был старым, но целым. Иво подал мне ломик, я вставила его в скобу и нажала. Замок со скрежетом поддался.

Внутри лежали свёртки — плотная, промасленная ткань, защищавшая содержимое от сырости. Я осторожно развернула один. В нём оказались книги — старые, в кожаных переплётах, с металлическими уголками.

— Ещё книги? — удивился Иво.

— Похоже, — ответила я, передавая один экземпляр Веланду. Он открыл, пробежал глазами по страницам.

— Хозяйственные записи, — сказал он. — Судя по почерку, примерно того же времени, что и архив. Возможно, дубликаты или черновики.

Второй сундук оказался с оружием — короткие мечи, кинжалы, наконечники копий. Всё в масле, завёрнутое в ткань. Сохранность была отличной.

— На случай осады, — заметил Иво. — Запасной арсенал.

Третий сундук был самым тяжёлым. Я нажала на крышку, и она поддалась с трудом. Внутри — слитки. Серебро, медь, немного золота. Не так много, как в главной сокровищнице, но достаточно, чтобы пополнить казну. А в углу, отдельно, лежало несколько странных предметов, завернутых в ветошь.

Я развернула один из них. Это оказался амулет — небольшой металлический диск с рунами, покрытый слоем патины. В центре тускло мерцал камень, напоминающий тот, что был на портальном кольце императора, но грубее, древнее.

— Магические артефакты, — сказал Веланд, наклоняясь. — Похожи на те, что мы нашли в хранилище. Возможно, такие же фокусировщики или охранные амулеты.

Я перебрала их — шесть штук. Разные формы: диски, кольца, небольшие статуэтки. Все покрыты рунами, все с едва заметным внутренним свечением.

— Что они делают? — спросила я.

— Без диагностики не скажу, — ответил Веланд. — Но если они лежали здесь, среди слитков и оружия, значит, ценность их не меньше, чем у золота. Возможно, это ключи к другим помещениям или активаторы защитных чар.

— Заберите всё в хранилище. Артефакты — отдельно, под вашу ответственность. Разберётесь с ними позже.

— Слушаюсь, госпожа.

Я обошла помещение, осматривая стены. В дальнем углу заметила ещё один проход, заложенный камнями.

— А туда?

— Мы не проверяли, — ответил Веланд. — Там может быть обвал.

— Разберите. Осторожно. Но сегодня хватит.

Я велела Иво записать всё, что мы нашли, и перенести сундуки наверх, в хранилище. Сама же ещё раз прошлась по ходу, отмечая, где нужно укрепить своды, а где — расчистить завалы.

Когда мы выбрались на поверхность, солнце уже стояло высоко. Снег искрился, мороз пощипывал щёки.

— Хорошая работа, — сказала я Веланду. — Продолжайте. Но осторожно.

— Слушаюсь, госпожа.

Я вернулась в кабинет, чувствуя усталость и удовлетворение. Ещё одна тайна Карантара раскрылась. Ещё одно богатство добавлено в копилку. Зима только начиналась, но уже приносила плоды.

На следующий день после спуска в катакомбы, когда я ещё разбирала находки и составляла опись, Дирк доложил, что приехала мать. Я вздохнула про себя, но велела проводить её в малую гостиную и подать чай.

Мать вошла, как всегда, выглядевшая безупречно: тёмно-синее платье, идеальная укладка, ни морщинки на лице. Но глаза у неё были беспокойные, и я сразу поняла — разговор будет не из лёгких.

— Ариадна, дорогая, — она чмокнула меня в щёку и уселась в кресло, — я так рада, что ты вернулась. Столица, говорят, утомляет.

— У меня были дела, — ответила я, занимая место напротив. — Чай, мама?

— Да, пожалуйста.

Я разлила чай, и мы некоторое время пили молча. Мать оглядывала гостиную, словно оценивая, всё ли на месте.

— Я слышала, ты была в доме лорда Эверетта, — начала она, ставя чашку на блюдце. — И даже ходила с ним в оперу.

— Была. Он пригласил.

— И как он тебе? — в голосе матери звучало любопытство, смешанное с лёгкой тревогой. — Достойный человек? Я наводила справки.

— Мама, мы обсуждали это. Я не собираюсь отчитываться перед тобой о каждом моём шаге.

— Ариадна, я твоя мать, — она чуть повысила голос. — И я имею право знать, с кем моя дочь собирается связать жизнь.

— Пока мы только присматриваемся друг к другу, — ответила я ровно. — Брак — дело серьёзное, и я не хочу спешить.

— Но ты уже не молода, — мать вздохнула. — Время идёт, а наследника у тебя нет. Кому оставишь Карантар?

— Это моя забота, мама.

Она помолчала, потом продолжила, уже другим тоном — вкрадчивым, почти ласковым:

— Я слышала, вы заключили брачный договор. Что там прописано? Раздельное имущество? А дети? Кто будет наследником?

— Мама, это конфиденциальная информация, — сказала я, чувствуя, как раздражение начинает закипать. — Я не обсуждаю такие вещи даже с тобой.

— Но я же не чужая! — всплеснула она руками. — Я переживаю за тебя, за твоё будущее. А вдруг он окажется не тем, за кого себя выдаёт? Вдруг у него долги? А ты всё наше состояние вложишь в его дела?

— У него нет долгов, — ответила я. — Я проверяла.

— А дети? — не унималась мать. — Если у вас будут дети, кто унаследует Карантар? Он или ты?

— Мама, прекрати, — сказала я, и в моём голосе прозвучала сталь. — Я взрослая женщина, и я сама принимаю решения. Ты можешь советовать, но не лезть в мои дела с требованием отчёта.

Мать замолчала, обиженно поджав губы. Я видела, что она хочет сказать ещё что-то, но сдерживается.

— Я не хотела тебя обидеть, — наконец произнесла она. — Просто... ты моя дочь. Я волнуюсь.

— Я понимаю, — ответила я, смягчая тон. — Но поверь, я знаю, что делаю. Лорд Эверетт — человек слова, и договор составлен так, чтобы никто не остался в убытке.

— А любовь? — тихо спросила мать. — Ты думаешь о любви?

Я чуть усмехнулась.

— Любовь — это для юных, мама. В моём возрасте важнее доверие и уважение. Если они есть, остальное приложится.

Мать вздохнула, но спорить не стала.

— Что ж, — сказала она, — я надеюсь, ты права. А теперь расскажи о своих планах. Когда свадьба? Где будете жить? Я хочу помочь с подготовкой.

— Свадьба весной, — ответила я. — Здесь, в Карантаре. Мы ещё не обсуждали детали. Но когда начнём, я тебе сообщу.

— Хорошо, — кивнула мать. — Я буду ждать.

Мы допили чай, и она засобиралась. На прощание поцеловала меня и сказала:

— Береги себя, Ариадна. И не будь слишком строгой к себе.

— Постараюсь, мама.

Когда она ушла, я вернулась в кабинет и долго сидела у камина, глядя на огонь. Мать лезла не в своё дело, но я понимала, что она искренне волнуется. Это не отменяло раздражения, но позволяло держать себя в руках. Главное — не дать ей управлять мной. Я слишком долго строила свою жизнь, чтобы теперь позволить кому-то указывать, как мне жить. Даже матери.

Глава 14

Ночь опустилась на Карантар тихая и морозная. За окнами кабинета, где я засиделась допоздна, медленно падал снег, укутывая двор в белое одеяло. Я погасила лампу, подошла к окну, посмотрела на заснеженные крыши и едва различимые в темноте постройки. В людской ещё горел свет — Марта, наверное, проверяла завтрашнее меню. В конюшне тоже мерцал фонарь — Иво обходил лошадей перед сном.

Я зевнула и пошла к себе. Тёплая постель, тяжёлые одеяла, тишина. Сон пришёл быстро.

Мне снился Карантар. Но не тот, который я знала, а другой — ещё более ухоженный, ещё более цветущий. В саду, который помнился мне заснеженным, цвели яблони, и по дорожкам гуляли дети. Трое. Два мальчика и девочка. Старший мальчик — лет десяти, серьёзный, с тёмными волосами и отцовскими серыми глазами. Он нёс какую-то книгу и что-то объяснял младшему — тому было года четыре, светловолосому, с моими синими глазами. Девочка, совсем маленькая, сидела на траве и пыталась поймать бабочку.

Я стояла на крыльце и смотрела на них. Рядом был Эверетт — не чопорный столичный лорд, а простой, домашний, в светлой рубашке, с лёгкой улыбкой на губах.

— Ты рада? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Очень.

Он обнял меня за плечи, и я почувствовала тепло, спокойствие, уверенность — то, чего никогда не испытывала ни в этой жизни, ни в прошлой.

Девочка, наконец, поймала бабочку и с визгом побежала к нам, показывая добычу. Мальчики подошли следом, и все трое облепили нас, что-то рассказывая, смеясь.

Дом за нашими спинами был полной чашей. Из труб шёл дым, в окнах горел свет, из кухни доносились запахи свежей выпечки. В конюшне ржали лошади, во дворе работники чинили телегу — всё было как обычно, но с ощущением правильности, гармонии.

Я проснулась оттого, что за окном запела птица — зимой это казалось странным, но, видимо, мороз был не настолько сильным. Я лежала в постели, глядя в потолок, и переваривала увиденное.

Трое детей. Эверетт. Любовь. Счастье.

Я никогда не думала о детях. В прошлой жизни они были помехой для бизнеса, в этой — обузой для хозяйства. Но во сне всё казалось естественным, правильным. Дети не мешали, они дополняли картину.

И любовь. Я не верила в неё. Считала выдумкой для юных романтиков. Но во сне она была — тёплая, спокойная, без надрыва. Просто уверенность, что этот человек рядом, и это хорошо.

Я села на кровати, обхватив колени руками. За окном светало. Снег всё падал, укрывая землю. Где-то внизу уже гремели вёдрами слуги, Марта отдавала распоряжения на кухне, Иво выводил лошадей на прогулку.

Всё было как обычно. Но внутри меня что-то изменилось. Не кардинально, не переломно — просто появилось новое ощущение. Возможность. Надежда.

Я встала, умылась холодной водой, оделась. Спустилась к завтраку. Дирк уже сидел за своим столиком, перебирая бумаги.

— Тётя Ариадна, — сказал он, — вы сегодня рано. Хорошо спали?

— Да, — ответила я. — Очень хорошо.

Он удивился. Обычно я отвечала односложно и не вдавалась в подробности. Но сегодня был необычный день.

Я села за стол, взяла чашку чая и посмотрела в окно. Снег падал, и я думала о том, что будущее, которое приснилось мне, возможно, не так уж и невозможно. Если, конечно, я сама этого захочу. А я, кажется, начинала хотеть.

Глава 15

Следующие несколько дней прошли в привычном, размеренном ритме. Усадьба жила своей зимней жизнью: дымили трубы, слуги сновали по двору, в мастерских стучали иглы и швейные станки, в библиотеке горели лампы до поздней ночи. Я погрузилась в дела, стараясь не упустить ни одной мелочи.

Каждое утро начиналось с доклада Марты. Экономка появлялась в кабинете с неизменной табличкой, испещрённой аккуратными записями.

— Запасы пополнены, госпожа. Свежую рыбу привезли с озера, засолка идёт по плану. Мясо из морозилки ещё не трогали, хватит до весны. Овощи в погребах в порядке — ни гнили, ни мышей.

— А швейная мастерская?

— Работа кипит. Лина и Фрида освоились, уже шьют самостоятельно. Дина тоже молодец — девочка схватывает на лету. Я дала ей простое задание — подшить скатерти. Справилась отлично. Она очень ждёт мать, госпожа. Спрашивает каждый день, когда Лия приедет.

Я задумалась. Лия, сестра, оставившая у меня старшую дочь на осень и зиму, давно не появлялась. Следовало напомнить ей, что девочка скучает.

— Напиши Лие, — сказала я Марте. — Пусть приезжает к празднику. Дина заслужила увидеть мать.

— Сделаю, госпожа.

Марта кивнула и ушла, а я осталась с очередным списком дел.

Иво появлялся после полудня, когда я уже успевала разобрать корреспонденцию.

— Госпожа, в деревнях всё спокойно. Барон фон Фальц, говорят, дожидается суда в столичной тюрьме. Император не стал откладывать дело. Видимо, ваше письмо подействовало. Крестьяне благодарят за помощь — зерно и тёплые вещи получили вовремя.

— А катакомбы?

— Веланд продолжает обследование. Новых комнат пока не нашли, но один из ходов ведёт к реке. Если расчистить, можно будет незаметно выйти за пределы усадьбы. Веланд говорит, это на случай осады.

— Пусть работает. Но осторожно.

Дни шли, и я всё чаще возвращалась мыслями к сну. Тому самому — с детьми, цветущим садом и Эвереттом. Я не была склонна к мистике, но сон казался слишком ярким, слишком реальным, чтобы быть простой игрой воображения.

Днём, когда Дирк приносил очередную кипу бумаг, я отвлекалась. Но вечерами, сидя у камина с чашкой чая, я позволяла себе помечтать.

Два мальчика и девочка. Старший — серьёзный, с отцовскими глазами. Младший — светловолосый, похожий на меня. И девочка — маленькая, смешливая, с бабочками в руках.

Я никогда не думала о детях всерьёз. В прошлой жизни они были помехой для бизнеса, в этой — обузой для хозяйства. Но во сне всё казалось естественным. Дети не мешали, они дополняли картину, делали её законченной.

И Эверетт. Не чопорный столичный лорд, а простой, домашний, в светлой рубашке. С лёгкой улыбкой на губах. С теплом в глазах.

Я поймала себя на мысли, что скучаю по нему. Странное чувство — я никогда ни по кому не скучала. Но сейчас, когда он был в столице, а я здесь, в усадьбе, мне хотелось, чтобы он приехал. Не для дел, не для договорённостей — просто чтобы быть рядом.

Я отгоняла эти мысли, называя их слабостью. Но они возвращались, особенно по вечерам, когда в кабинете горел только камин и за окном падал снег.

Параллельно я обдумывала список приглашённых на День круговорота. Праздник был важным — не только семейным, но и светским. Нужно было пригласить родителей, Лию с мужем, Леонору с семьёй, графа Северна — как важного партнёра, купца Маркуса — как поставщика сладостей. И, конечно, Эверетта. Он должен был быть рядом, не только как жених, но и как часть нового порядка.

Лию я включила в список отдельно. Она должна была увидеть Дину — девочка ждала, скучала, хотя и старалась не показывать. Я не была сентиментальной, но понимала: ребёнку нужна мать. Даже если она временно живёт у тётки.

Я написала несколько писем, разослала магическими вестниками. Ответы пришли быстро — все соглашались. Родители обещали приехать за день до праздника, Лия — с мужем и младшими детьми, Леонора — с мужем и дочерьми, граф Северн — с дочерью, купец Маркус — один.

Эверетт ответил кратко: «Буду. Ждите».

Я перечитала его письмо несколько раз, пытаясь уловить в сухих строчках что-то большее. Но там не было ничего, только подтверждение. Однако я знала, что он придёт. И это было главным.

В один из дней, когда я проверяла швейную мастерскую, Дина подбежала ко мне. Глаза её сияли.

— Тётя Ариадна, мама приедет на праздник? Правда?

— Правда, — ответила я. — Я её пригласила. И младших тоже.

Девочка захлопала в ладоши, потом смутилась, отступила на шаг.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Иди работай, — ответила я, погладив ее по волосам. — Покажешь матери, чему научилась.

Она кивнула и убежала к своему столу.

За окнами всё так же падал снег. В кабинете потрескивал камин. Я сидела в кресле, глядя на огонь, и думала о будущем. О том, каким оно может быть. О доме, полном детей и смеха. О человеке рядом.

Сон был только сном. Но он дал мне надежду. А надежда — это то, чего мне так не хватало в этой такой родной жизни.