Хозяйка сумерек. Первый сезон

Глава 1 - Не оглядывайся

— Идём же, Софийка, — я тяну сестренку за руку. — Уже давно стемнело. А нам еще около заброшенной мельницы проходить.

Софийка торопливо переступает крохотными ножками.

— Прости, Машуня, просто у Настасьиной коровы теленочек появился. Такой миииииленький.

Я невольно улыбаюсь.

— Понимаю. Телята и правда очень симпатичные. Так и хочется погладить.

— А еще он…

Начинает задорно говорить Соня, но вдруг осекается и вжимает голову в плечи.

— Мельница, — шепотом говорит она.

Я приобнимаю ее за плечи, прикрывая собой от проклятого места, хотя сама ощущаю, как по коже бежит мороз.

— Не смотри. Просто не смотри и всё.

Мы почти проходим заросший низкой травой перекресток, на вершине которого высится полуразрушенная мельница с черными провалами окон.

Как вдруг я слышу низкий старческий голос.

— Эй, девицы-красавицы, помогите старику.

Соня сдавленно вскрикивает.

— Маша!

— Идем. — Я ускоряю шаги. — Не оглядывайся. Не вздумай оглядываться, пока мы около перекрестка.

— Куда так торопитесь? Чай не учили вас помогать старикам-то?

— Идем, — продолжаю успокаивающе шептать я, практически переходя на бег и подталкивая Срфийку впереди себя.

— Ах вы, змеюки мелкие! Ну, ничего! Достану вас! Достану! Досуха выпью! — завывает позади жуткий голос.

Сердце колотится в груди, будто похоронный колокол.

Мы почти переходим на бег, когда впереди, из-за поворота, доносятся пьяные голоса и топот копыт. Телега. На облучке сидят трое парней — Степка-кузнец, двое его приятелей с соседней улицы. Те, что вечно глазеют на меня на ярмарке, отпуская сальные шуточки.

— Ого! Гляди-ка, братцы, — Степка натягивает вожжи, телега останавливается, загораживая нам дорогу. — Сама Огневская с мелкой рыжулькой своей по ночам шастает. Небось, опять к бабке-ведунье за приворотным зельем ходили? Так нас не надо привораживать. Вот они мы. Тута.

Он сплевывает сквозь зубы. Двое других ржут.

— Проводить, Машка? — кричит один, рыжий, с облупившимся носом. — А то страшно одной-то. Леший утащит. Или другие парни. Мы получше-то будем.

Соня вцепляется мне в руку мертвой хваткой. Я чувствую, как злость — липкая и горячая — поднимается из груди, перебивая страх.

— Дорогу уступи, Степан, — говорю я ровно, глядя ему прямо в глаза. Голос не дрожит. Никогда нельзя показывать им, что боишься. Прямо как с нечистью. — Или у тебя совесть позволяет девок да детей на ночной дороге держать?

Степка хмыкает, но что-то в моем взгляде его, кажется, царапает. Он не трогает лошадь.

— А ты дерзкая, — тянет он. — Мамка твоя тоже дерзкая была. Поговаривают, оттого и ноги протянула скоро, что не по чину дерзила. Вы, Огневские, все с придурью. Полоумные.

— Степка, поехали, — толкает его второй парень. — Чего к ним привязался? Вон, мельница проклятая, не ровен час…

Он опасливо косится на черный силуэт за нашими спинами.

Я оборачиваюсь. Мельница стоит на перекрестке, как огромный сгнивший зуб. И мне на миг кажется, что в одном из черных провалов окон что-то блеснуло. Будто огромный зрачок.

Я сглатываю.

— Мимо мельницы этой ночью не ходите, — говорю я тихо, но так, что парни вдруг притихают. — И если будет кто окликать — не оглядывайтесь. Особенно на перекрестке.

Степка кривится, пытаясь вернуть прежнюю браваду.

— Ты нам тут не каркай, ведьмино отродье. Ну, трогай!

Одернув вожжи, он хлещет лошадь. Телега грохочет прочь. С ними укатывает и их пьяный смех, и на дороге снова становится темно и тихо. Только ветер шелестит в пожухлой траве да где-то далеко скрипит та самая мельница.

— Пойдем, маленькая, — шепчу я, прижимая к себе дрожащую Соню. — Пойдем скорее.

Мы почти бежим всю оставшуюся дорогу. И только когда за спиной захлопывается калитка нашего покосившегося дома, а бабушкин лампадный свет падает на крыльцо, я позволяю себе выдохнуть.

Бабушка, кутаясь в шаль, уже ждет нас в дверях. Седые пряди выбились из-под платка, лицо осунувшееся, но глаза живые, цепкие. Она ничего не говорит, только качает головой, когда видит наши бледные лица.

Ночью я долго не могу уснуть, ворочаясь на жесткой постели и прислушиваясь к вою ветра за окном.

И сквозь этот вой мне всё чудится тот старческий, злобный голос: «Достану!»

Утро встречает нас недобрыми криками на улице. Я накидываю платок и выбегаю за калитку. Бабы толпятся у колодца, испуганно перешептываются. Мужики хмуро курят, отводя глаза.

— Степку-кузнеца нашли, — доносится до меня. — И Петьку с Федькой. У мельницы. Всех троих.

Сердце ухает вниз.

— Что… что с ними?

Баба Нюра, соседка, истово крестится.

— Мертвые, Марийка. Лежат на перекрестке, лица в землю врыты, а сами… сами все белые, будто их до капли высушили. Ни кровинки. Сказывают, дух мельничный заломал. Сколько уж он перевел у нас людей. Погань нечистая! Житья от него нет! Уж сколько барину жаловались, а ничего не изменилось.

Я вспоминаю их смех. Свой окрик: «Не оглядывайтесь». И меня пробирает дрожь.

В тот день я не отхожу от Сони. Бабушка слегла с сердцем — и я велю сестренке сидеть в светелке и не высовываться ни под каким предлогом.

— Ты поняла меня, Софийка? — спрашиваю я строго, глядя ей в глаза. — Никуда не уходить. Даже во двор. Даже на минуточку.

Соня кивает. Глаза у нее честные-пречестные, но в самой их глубине я замечаю озорные огоньки. Уже что-то задумала, бесёнок маленький.

— Я поняла, Машуня, — говорит она, хлопая ресницами. — Я никуда.

Я целую ее в макушку, пахнущую ромашковым мылом, и ухожу хлопотать по хозяйству. Нужно и бабушке отвар сварить, и скотину задать, и воды натаскать. День тянется долго, как нить на веретене. Солнце выползает медленно, будто тоже боится.

Когда я наконец вхожу в светелку — Сони там нет.

Сначала я не верю своим глазам. Стою в дверях и смотрю на пустую постель, на брошенную куклу, на приоткрытое окно, в которое даже кошка бы с трудом пролезла.

— Соня?

Тишина. Только половицы скрипят под ногами.

— Соня! — кричу я громче. Голос срывается, звенит где-то под ребрами противным, колючим звоном.

Я вылетаю во двор. Мечусь к сараю — пусто. К колодцу — никого. Заглядываю в поленницу, обшариваю глазами каждый угол.

— Сонечка! Соня, ау!

Соседская собака заливается лаем, гремит цепью. Где-то за огородами женщины перекликаются, но Сониного голоса нет.

Я обегаю всю улицу. Заглядываю к трем соседкам. Спрашиваю, не видели ли, не пробегала ли. Качают головами, крестятся, советуют погодить — может, заигралась где.

— Не заигралась она, — отрезаю я, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Соня! Соня-а-а!

Ветер треплет подол, задувает в лицо колкой пылью. Я бегу к околице, к дому Настасьи, у которой той ночью теленок родился. Может, Соня не утерпела? Может, решила хоть глазком взглянуть?

Я уже представляю, как найду ее там. Сидит на завалинке, тискает этого пестрого теленка, глаза сияют. Я отругаю ее, конечно, но сначала обниму крепко-крепко. Прижму к себе и прошепчу: «Как же ты меня напугала, маленькая моя».

Настасья выходит на крыльцо, вытирая руки о фартук.

— Машка, ты чего носом землю роешь? Случилось что?

— Соня у вас? — выдыхаю я, хватая ртом воздух. — Не приходила? На теленочка посмотреть?

Настасья хмурится, глядит поверх моей головы куда-то вдаль.

— Нет, не было ее у нас. Я теленка в хлеву держу, чтобы не простудить. Сонька-то недавно забегала, спрашивала, когда покажу. Я сказала — к вечеру приходите, вместе и посмотрите. А больше не видели.

Утром забегала. Спрашивала про теленочка.

Кровь отхлынула от лица. Я вспоминаю Сонины озорные глаза. Вспоминаю, как она кивала, обещая сидеть дома.

— Маша, ты чего побелела-то? — Настасья шагает ко мне, но я уже разворачиваюсь.

— Спасибо, — бросаю на бегу.

Я бегу обратно, но уже не к дому. Я бегу к перекрестку. К той самой дороге. Сердце колотится где-то в горле, перед глазами плывет.

Только бы не туда, только бы не к мельнице, только бы прошла мимо, только бы не оглянулась, только бы, только бы, только бы…

— Соня! — кричу я, влетая в сумеречную мглу, что уже выползает из-за деревьев. — Соня, отзовись!

Тишина.

Только ветер шуршит пожухлой листвой да где-то далеко-далеко каркает ворона.

Я бегу по дороге к перекрестку. И с каждым шагом надежда тает, сменяясь липким, холодным ужасом. Потому что я знаю. Знаю, что увижу.

Глава 2 - Пепел на руке

Черный силуэт мельницы вырастает из сумерек медленно, как кошмар из больного сна. Скрип ее гнилых крыльев режет по ушам.

А под ним, на перекрестке, стоит она.

Маленькая фигурка в белом платьице. Стоит неподвижно, лицом к черному провалу входа.

— Соня! — кричу я что есть сил.

Она не оборачивается.

— Соня, не смотри туда! Не смотри!

Я рвусь вперед, но ноги будто наливаются свинцом. Воздух становится густым, как кисель. А из темноты мельницы уже тянутся к ней тени. Бесформенная, серая, с длинными, как ветви, руками-щупальцами. Из тени сочится голос — уже не старческий, а присосавшийся, чавкающий:

— Какая сладкая… девичья душенька… Иди ко мне…

Тень тянется к Соне, к ее сердцу, к лицу.

Я не думаю. Я просто шагаю вперед, заслоняя сестру. И внутри меня что-то взрывается.

Жар. Нет, не жар — пламя без цвета. Пепельный огонь взметается откуда-то из самой глубины, из того места, где живет душа. Он хлещет наружу через руки, через глаза, обжигая меня саму. Тень взвизгивает, дергается, пытается отпрянуть, но поздно. Пепельный огонь вцепляется в нее, как она только что вцеплялась в Соню.

Он тянет. Тянет из нее силу. Я чувствую это каждой клеткой — как в меня вливается что-то чужое, холодное, древнее. Тварь корчится, тает, вопит беззвучно, рассыпаясь серым пеплом. А сам пепел оседает на мне, впитывается в кожу, прожигает до костей.

Когда всё кончается, я падаю на колени рядом с Соней. Мир вокруг будто переворачивается. Краски становятся ярче, тени — глубже. Я поворачиваю голову и замираю.

У края перекрестка, там, где кончается тень от мельницы, стоит кто-то еще. Прозрачный, как утренний туман. С длинными руками, пустыми глазами и раззявленным в беззвучном крике ртом. Дух. Меньше той твари, но такой же мертвый.

Я смотрю на него — и вижу его. Не глазами. Чем-то другим. Вижу его страх, его злобу, его голод. И чувствую, что стоит мне захотеть — и я могу сделать с ним то же самое.

— Что… что я такое? — шепчу я, глядя на свои руки. Обычные руки, в царапинах, сбитые в кровь. Только на коже будто осел серый налет, который медленно тает, впитываясь внутрь. А на левом запястье отпечатывается одна серая линия. Будто въевшийся узор.

Соня шевелится, всхлипывает. Живая!

Я прижимаю ее к себе и зажмуриваюсь. А когда открываю глаза — дух у перекрестка исчезает. Но я знаю: он где-то там. Ждет. Боится. И таких, как он, вокруг — тьма.

Теперь я это чувствую как никогда прежде.

Надо уходить. Уносить Соню. И всё же, прежде чем подняться, я заставляю себя посмотреть в ту сторону, где только что корчилась тварь. Там остается только выжженная земля и горстка серого пепла.

Я подхватываю сестру на руки и иду прочь. Не оборачиваясь. Как всегда учила других.

Соня притихла у меня на руках, только иногда всхлипывает и вздрагивает во сне — провалилась-таки, бедная, от усталости и страха. Деревня спит. Ни огонька, ни собачьего лая — всё попряталось, чуя недоброе. Только луна равнодушно освещает дорогу, да ветер гонит по ней сухие листья.

У калитки я замираю. В окне бабушкиной горницы горит свет. Сердце колет — ждала, не спала. Но как только я ступаю на крыльцо, свет гаснет. Будто бабушка слышит мои шаги и понимает: живы, дошли. И сил на разговоры у нас нет.

Я осторожно, стараясь не скрипеть половицами, вношу Соню в дом. Укладываю на кровать, укрываю тулупом, целую в лоб. Теплый. Слава Богу, теплый.

Я сажусь на лавку и смотрю на руки.

При свете лампады узоры кажутся еще отчетливей. Тонкие, серые, будто въевшаяся в кожу паутина. Они слабо пульсируют и медленно тускнеют. Но не исчезают совсем. Одна линия — та, что на левом запястье, — остается четкой, как тавро.

Я тру руки мокрой тряпкой. Тру жесткой щеткой, которой полы мою. Сдираю кожу до красноты, до боли. Бесполезно. Узоры будто смеются надо мной, проступая сквозь ссадины.

— Что ты со мной сделала? — шепчу я той твари, от которой остался только пепел. А может, себе самой.

Лампада догорает, масло кончается. Я валюсь на постель не раздеваясь, прямо в уличном платье, и проваливаюсь в сон, как в омут.

Сон странный. Такой яркий, что я даже кожей чувствую холод.

Я стою посреди туманной равнины. Ни мельницы, ни дороги, ни нашего дома — только серая мгла и редкие, корявые деревья без единого листочка. И тишина. Мертвая, вязкая, какая бывает только… только там, откуда я вытащила Соню.

— Ты проснулась.

Я резко оборачиваюсь.

Он стоит в двух шагах. Высокий, в черном длинном сюртуке, сшитом так богато, как наши деревенские и не видывали. Волосы — белые, платиновые, длинные, не по-мужски длинные, разметались по плечам. Лицо тонкое, острое, фарфорово-белое. А глаза… глаз нет. Только чернота. Глубокая, бездонная, и в ней, в самой глубине, будто звезды мерцают.

Красивый. И страшный своей нечеловеческой красотой. Как смерть, если бы смерть решила явиться в образе молодого дворянина.

Я хочу отшатнуться, но ноги не слушаются. Хочу закричать — голос пропадает.

А он улыбается. Чуть заметно, одними уголками губ.

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Я ведь ждал тебя, наследница Огневских.

Он делает шаг ко мне. Я чувствую холод — нет, даже не холод, само отсутствие тепла. Будто он высасывает его из воздуха.

— Ты убила моего слугу, — говорит он буднично, словно о погоде. — Старый мельничный дух был слаб, но полезен. Мне будет его немного не хватать.

Слуга? Эта тварь, которая чуть не убила Соню, — слуга?

— Но ты, — он склоняет голову набок, рассматривая меня с живым интересом, — ты гораздо интереснее. Я думал, ваш род угас. Думал, последняя Огневская сгорела сто лет назад. А ты, выходит, пряталась в глуши. И дар свой прятала. Молодец. Жаль, бесполезно.

— Кто… — выдавливаю я наконец. Голос звучит хрипло, чужо. — Кто вы?

— Я? — он усмехается. Усмешка выходит печальной. — Я тот, кого здесь больше нет. Тот, кого изгнали. Тот, кого хотели наказать вечным мраком, а дали свободу. Мы встретимся, Мария Огневская. Скоро. Очень скоро.

Он протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, и я…

Я просыпаюсь.

Рвусь на постели, хватая ртом воздух. Сердце колотится где-то в горле, нижняя рубаха прилипла к спине.

Я сжимаюсь в комок, обхватываю себя руками и сижу так, пока по дому не распространяется запах каши.

Я выхожу и вижу как бабушка хлопочет у печи, Соня сидит за столом, хлюпает носом над миской и испуганно косится на дверь. Увидев меня, она подскакивает, повисает на шее.

— Машуня! Машуня, прости меня! Прости!!! Я думала, что уже всё! А я тут, тут ты…

— Тише, тише, маленькая, — глажу я её по спине, чувствуя, как отступает ночной ужас. — Я никогда не дам тебя в обиду.

Бабушка стоит у печи, опершись на ухват, и смотрит на меня. Смотрит долго, пристально, так, что мне хочется спрятать руки за спину.

— Садись завтракать, Маша, — говорит она наконец. Голос ровный, как всегда. — Соня, доедай и иди во двор, курам зерна насыпь.

— Но бабушка, я…

— Иди, я сказала. Куры не кормлены с вечера.

Соня послушно выскальзывает из-за стола, бросив на меня тревожный взгляд. Дверь за ней закрывается.

Бабушка ставит передо мной миску с кашей, садится напротив. Молчит долго, разглядывая моё лицо. Потом вздыхает — тяжело, по-стариковски.

— Маша, — говорит она тихо. — Будь осторожна. Чует моё сердце, не к добру это.

Я замираю с ложкой у рта.

— Что не к добру, бабушка?

Она качает головой, теребя край платка.

— Сама не знаю. Но ветер переменился. Ночью чуяла. И на тебе… — она кивает на мои руки, которые я по привычке прячу под стол. — Я старая, Маша. Я многое видела. И Огневские женщины всегда были особенными. Не как все. Но то, что в тебе проснулось… Это сильнее, чем у матери твоей было. Сильнее, чем у меня. И даже чем у прабабки твоей. Я чую. И боюсь.

— Бабушка, я…

— Не рассказывай, — перебивает она. — Не надо. Не сейчас. Я и так знаю главное: ты Соню спасла. А остальное… остальное само придёт. Или уйдёт. Только будь готова.

Она с трудом поднимается, опираясь на стол.

— И молись, Маша. Молись, чтоб те, кто придут за тобой, оказались добрее, чем те, кто уже приходил за нашим родом раньше.

— Кто приходил?

— Не знаю. Сил во мне мало, Маша. Но дух от них мертвый был. И являлись они из самой Нави. Аккурат в полночь.

Я медленно сглатываю воздух.

А бабушка уже уходит в свою светёлку, плотно притворив дверь.

Я остаюсь одна. Смотрю на остывающую кашу, на свои руки, где под утренним светом едва заметно сереют въевшиеся узоры, и думаю о мужчине с белыми волосами и чёрными глазами.

Тот, кто приходит в полночь.

Это он и был?

Откуда он знает моё имя? И почему сказал «мы встретимся» так, будто это не вопрос, а приговор?

За окном гомонят бабы. Сначала тихо, потом громче, взбудораженно. Я выглядываю — соседки сбились в кучку у колодца, машут руками, показывают куда-то в сторону большой дороги. Детишки бегут туда же, поднимая пыль.

Я накидываю платок и выхожу за калитку.

— Машка, ты глянь! — кричит баба Нюра, забыв, что ещё вчера крестилась при виде меня. — Глянь, кто к нам пожаловал!

Я гляжу.

По деревенской улице, распугивая кур и заставляя мужиков почтительно снимать шапки, медленно катит экипаж. Чёрный, лакированный, с зеркальными стёклами. Запряжённый четвёркой вороных лошадей такой холёной красоты, каких у нас отродясь не видывали. А на дверце — герб. Серебряный, с вязью, с хищной птицей, расправившей крылья, и короной.

Я не знаю тогда, что это за герб. Но баба Нюра знает.

— Светлейший Князь Северский! — ахает она, истово крестясь. — Сам Светлейший! Господи, спаси и сохрани, зачем это он к нам в глушь? Неужто война?

Экипаж останавливается прямо напротив нашей калитки.

Солнце как раз выползает из-за туч и ударяет в зеркальные стекла, ослепляя меня. Я зажмуриваюсь — и вдруг ловлю себя на том, что впервые за последние сутки мне не холодно.

.

Глава 3 - Светлейший князь

Из кареты выходит высокий темноволосый молодой мужчина. Золотые пуговицы на черной униформе сверкают на солнце. Руки затянуты в белоснежные перчатки. А легкие ботинки начищены до блеска.

Ужас…Да у него одна пуговица поди стоит больше, чем весь наш дом.

Что он здесь забыл?!

Мужчина бросает взгляд на солнце, которое кажется светит всё ярче, после чего переводит взгляд на меня.

И мне тут же хочется спрятаться. Неловко-то как, Светлейший князь,а я здесь с утра со вчерашней косой. И даже не умытая.

– Сударыня, тут у вас на мельницу старую жаловались. С кем могу поговорить на эту тему?

Сударыня? Это он мне? Ой…становится еще более неловко. Ко мне отродясь никто так не обращался.

А потом приходит осознание – получается не зря барину жаловались. Позвал таки на помощь. Вот только почему ради убийства каких-то крестьян приезжает сам Светлейший Князь. Скорее всего из самого Петербурга? Странно это как-то.

– Ну, вообще-то со всеми. – Я неловко перебираю косу. - Там вот вчера сразу трое полягло. Могу отвести к матери одного из них.

Князь смотрит на меня, чуть прищурившись. Бесстыдно так, в упор, после чего медленно переводит взгляд на мою руку. Туда, где под рубахой на запястье все еще сереет тот узор.

А я внезапно отмечаю, что глаза у него какие-то…не такие. Голубые, но будто бы слишком светлые, даже чуть светящиеся изнутри.

– Как зовут тебя?

– Мария, – отвечаю я, почему-то севшим голосом.

– Маша, значит, – тот кивает.- Моё имя – Герман Северский. Светлейший Князь.

Точно Князь! Не ошиблась баба Нюра! Как себя вести-то с ним?

– Спасибо за приезд, Ваша Светлость! – Я на всякий случай кланяюсь.

Но тот лишь морщится будто от скуки.

– Оставь это, Маша. Проводи меня лучше сама к мельнице.

Я на него смотрю круглыми глазами:

– П..простите, Ваша Светлость?

Тот закатывает глаза.

– Тебе на каком языке сказать раз на русском не понимаешь? К мельнице проводи.

– Я…я…ну…негоже это, Ваша Светлость. Мало ли. Я же девушка.

Князь кивает:

– Вижу-вижу, но надеюсь, что ты всё же будешь держать себя в руках.

Я давлюсь воздухом:

– Я?

– Ну, не я же. – Князь оглядывает меня с ног до головы, потом лезет в карман мундира, достает леденец в прозрачной обертке, не спеша разворачивает и отправляет в рот. Белые перчатки, золотые пуговицы, начищенные ботинки — и этот дурацкий леденец.

— Ну, так что, Маша? Едем? — говорит он с легким присвистом из-за конфеты. — Пока я добрый.

– Одна не пойду, – упрямлюсь я. – Слухи еще поползут.

Князь снова закатывает глаза.

– Ну, можешь взять кого-нибудь. Если боишься сплетен о романе с князем Северским больше, чем россказней о колдовстве.

У меня перехватывает дыхание.

– К…колдовстве? С чего вы взяли, Ваша Светлость?

Северский хмыкает.

– С того, что я был уже на мельнице. И никаких навей там уже нет. Только след остался. Который меня к тебе и привел.

Он снова оглядывает меня с ног до головы.

– Ну, что Маша, поедем туда или будешь здесь рассказывать как простая деревенская девушка в одиночку одолела Навь синего уровня? На таких обычно небольшим отрядом ходят.

Я сглатываю воздух и быстро обернувшись на стоявших чуть вдалеке соседей и говорю как можно громче:

– Да, Ваша Светлость. Конечно провожу к мельнице, раз вы осмотреть изволите.

– Вот и славно, умница, – киват он, похрустывая конфетой. – Садись.

Он распахивает передо мной дверцу и помогает взобраться, а я невольно съеживаюсь.

Внутри все так дорого, что мне кажется будто я пачкаю сиденья одним своим присутствием.

Мы трогаемся и едем в абсолютной тишине. Ну, не считая хруста его очередной конфеты.

– Ваша Светлость, позволите обратиться?

Тот смотрит на меня, подперев щеку ладонью:

– М?

– А…вы что же здесь…чтобы слухи проведать?

— Скучно стало в Петербурге, — пожимает плечами. — Решил съездить, посмотреть, как провинция развлекается. А вы тут, я смотрю, не скучаете — троих за ночь оприходовали, тварь синего уровня испепелили. — Он щелкает конфетой о зуб. — Развлечение, а не командировка.

Я смотрю на него и пытаюсь понять: он шутит или серьезно? Светлейший Князь, приехал за пятьсот верст развлекаться? Или я чего-то не понимаю?

— А часто у вас такие... развлечения? — осторожно спрашиваю я.

Он перестает жевать. Смотрит на меня долгим взглядом.

— Раньше — редко. Теперь, всё чаще.

Я не успеваю спросить, что это значит, потому что карета вдруг останавливается. Кучер что-то кричит лошадям, и Герман открывает дверцу.

— Приехали, — говорит он и выпрыгивает наружу и снова подает руку. Не галантно, а будто для него это само собой разумеющееся.

Выбравшись, я невольно замираю.

Мельница стоит на том же месте. Черная, страшная, с провалами окон, которые теперь кажутся еще глубже. Днем она выглядит не лучше, чем ночью — просто при свете солнца видны все трещины, вся гниль, все то, от чего хочется бежать без оглядки.

Герман идет вперед, не оборачиваясь. Белые перчатки, черный мундир, легкие ботинки, которые почему-то совсем не пачкаются в этой пыли.

— Ну, рассказывай, — бросает он через плечо. — Как было.

— Ч... что рассказывать?

— Как ты это сделала. — Он останавливается у самого порога, заглядывает внутрь, потом поворачивается ко мне. — Тварь синего уровня, Маша. Она бы тебя в пыль стерла, даже не заметив. А ее нет. Вообще. Только пепел и твой след. Так как?

Я сглатываю. Рассказывать об этом вслух — все равно что снова пережить. Но почему-то именно ему, этому странному князю с конфетами и светящимися глазами, мне хочется рассказать правду.

— Я... я не знаю как. — Я перебираю край платка. — Она тянулась к Соне. К сестре моей, маленькая она совсем. А я просто заслонила ее. И внутри... внутри будто взорвалось. Жар такой, пепельный. И это... это пошло из меня. В нее.

Герман слушает меня привалившись плечом к старой стене мельнице, будто сидит на скучнейшем уроке. Но при этом не перебивает.

— Огонь, говоришь?

— Не огонь. — Я морщу лоб, пытаясь подобрать слово. — Свет. Но не свет. Пепел. Серый такой. Он вырвался и... забрал ее. Всю. А потом пепел этот ко мне вернулся и... — я замолкаю, не зная, как сказать про узоры, про ощущение чужой силы внутри, про то, что до сих пор кожу покалывает.

— И впитался, — заканчивает за меня Герман. Не спрашивает — утверждает.

Я киваю.

Он смотрит на меня так, что хочется провалиться сквозь землю. Не страшно — просто слишком пристально, слишком остро.

— А ты, оказывается, интересный экземпляр, Маша, — говорит он наконец.

— Я... что?

Но он уже отворачивается, так, будто мы говорим о погоде.

— Ладно, пошли глянем, что тут осталось.

Он лениво обошел черное пятно, носком ботинка потрогал пепел, поморщился, будто испачкался, и отряхнул перчатку о перчатку. Совершенно бесполезный жест — перчатки остались белоснежными.

Я послушно иду за ним, обходя выжженное пятно на земле. Оно до сих пор черное, будто здесь полыхал костер, хотя никакого костра не было. Только я и та тварь.

И тут я ее замечаю.

У края перекрестка, там, где тень от мельницы падает на дорогу, стоит... оно. Маленькое, серое, полупрозрачное. С длинными руками и пустыми глазами. Она смотрит на Германа — и пятится. На неживом лице выражение абсолютного ужаса.

Это он так её пугает одним своим присутствием.

— Там, — говорю я тихо, показывая рукой. — Еще одна.

Герман резко оборачивается:

— Где?

— Да вот же. — Я показываю пальцем. — Как сквозь туман выглядывает. Видите? Вон там, у тени.

Он смотрит в ту сторону долго, пристально. Потом переводит взгляд на меня. И в глазах у него — не удивление даже. Что-то другое. Любопытство пополам с... азартом?

— Сквозь туман? — переспрашивает он медленно. — Ты Навь имеешь в виду? Ты видишь их оттуда?

Я сглатываю. Вспоминаю ту равнину из сна, серую мглу, корявые деревья, мужчину с белыми волосами.

— Наверное... да. — Голос звучит хрипло. — Я видела такое во сне. А теперь... теперь вижу и здесь, кажется.

Герман молча смотрит на меня, на то место, куда я показывала, потом снова на меня.

— Ну, Маша, — говорит он с какой-то странной интонацией. — Тогда сочувствую и поздравляю.

— Что? — Я не понимаю. — С чем?

— Сочувствую, потому что ты едешь в Петербург. — Он разворачивается и идет обратно к карете, будто разговор окончен. — А поздравляю, потому что со мной.

Я стою как вкопанная.

— Куда? — вырывается у меня.

Глава 4 -

Пока мы с князем едем по кажется бесконечному тракту тянущемуся вдоль бескрайних лесов.

Я всё никак не могу поверить, что это происходит со мной.

Сонечка до последнего не хотела меня отпускать, вцепившись в платье и рыдая. Успокоилась, только когда Герман пообещал ей привезти большую говорящую куклу в золотом наряде.

Ясно же, что врёт, но понимаю что иначе нельзя было. Не брать же её с собой в Петербург.

А бабушке моей Герман отсыпал столько золотых, что у бабы Нюры едва ноги не подкосились.

Но если сначала мои мысли были заняты исключительно Соней и бабушкой, то по мере того как вокруг нас сгущалась тьма, а по бокам от дороги нависали высокие деревья, стоящие непроглядной стеной. Мне становилось всё более неуютно.

Князь Северский в отличии от меня, явно ничего такого не испытывал. Он то вальяжно читал Петербургский вестник, перелистывая страницы тонкими пальцами в белоснежных перчатках, которые он почему-то не снимал даже в карете. То, что-то записывал в черный блокнот с золотой тесьмой и монограммой “СГ”.

Чтобы как-то сбросить навалившуюся на меня тревогу, я робко интересуюсь:

– А что вы пишите? Путевые заметки?

Герман тут же охотно сообщает:

– Лучше. Стихи. Между прочим, посвященные тебе.

Я тут же чувствую как заливаюсь краской.

– М…мне? Правда?

– Конечно. Прочитать?

Я краснею ещё больше.

– Ну, если Ваша Светлость изволит…

– О, еще как изволит, – кивает Герман. И преувеличенно громко прокашлявшись в кулак, начинает декламировать:

“Мария Огневская в деревне жила,

Мимо мельницы однажды пошла

Бедная нечисть её увидала и

после этого долго кричала”.

Моя улыбка разом съезжает с лица.

– Знаете, наверное всё же не стоило посвящать мне стихи.

– Ну, что ты. Конечно стоило.

Я смотрю на Северского в упор.

– Нет. Правда, вот вообще не стоило.

– Понимаю-понимаю, девичья скромность, – ухмыляется Герман. – Но что скажешь? Это уже сопоставимо с Бальмонтом? Или уже уровень Пушкина?

Он издевается?

Я чуть изгибаю бровь.

– Знаете, мне кажется это ваше…кхм…творение лучше вообще ни с кем не сравнивать.

Северский невозмутимо кивает:

– Согласен, Маша. Оно столь самобытно, что стоит особняком.

В этот момент карета чуть вздрагивает и начинает замедляться.

Я выглядываю в окно, но в кромешной тьме вижу только собственное отражение в стекле.

– Ваша Светлость, – оборачивается кучер. – Постоялый двор. Хорошо бы встать на ночлег. Дать лошадям передохнуть.

Герман легко кивает:

– Как скажешь, Никита. Ты в дороге барин.

Да уж, не так я себе поведение Светлейшего Князя представляла.

– Впрочем, не знаю, Ваша Светлость, – вдруг снова подает голос кучер. – Может лучше дальше ехать.

Герман прищуривается из-за чего синие глаза в полумраке будто бы становятся чуть ярче.

– С чего это, друг любезный?

– Так это…ворота у них к северу обращены. Негоже это.

Герман усмехается, но голос становится будто бы холоднее.

– Ну, тогда мы тем более останемся, Никита.

Карета подкатывает к постоялому двору.

Место мрачное. Старый тракт, лес подступает почти к самым воротам. Двор обнесен почерневшим частоколом, ворота покосились, но заперты наглухо. Над крыльцом не горит фонарь — хотя сумерки уже темно.

— А может и правда не стоит здесь ночевать? — Я невольно поеживаюсь. — Тут... жутко. Да и вообще, зачем останавливаться?

— А ты хотела в Петербург за день доехать? — Герман лениво потягивается. — Терпи. Будешь потом внукам рассказывать, как ночевала с князем в настоящей трущобе.

Герман выходит первым и протягивает мне руку, помогая выбраться. Я плетусь за ним, стараясь не наступать в грязь.

Внутри постоялый двор оказывается еще мрачнее. Низкие потолки, закопченные стены, тяжелый запах кислых щей и застоявшегося воздуха.. За стойкой — хозяйка, угрюмая баба с тяжелыми руками и глазами, которые смотрят сквозь нас, впрочем, едва завидев Германа, она тотчас же суетливо кланяется.

—Добро пожаловать, Ваша Светлость! Какая честь! Чем могу быть полезна?

Герман небрежно кладет на стойку хрустящую купюру.

— Две комнаты, любезная. И чтоб чисто было.

Хозяйка берет деньги с поклоном:

– Будет исполнено Ваша Светлость. – низко кланяется она. — Чисто во всех комнатах. Только…вы на ночь шторы-то не отворяете. И уж тем более в окна не смотрите. Даже если постучат.

Я сглатываю воздух.

– Постучат? Но комнаты же на втором этаже, верно?

– Верно, госпожа. Но всякое бывает. Просто поверьте.

У меня по телу пробегают мурашки, а пепельный узор на руке отзывается легким жжением.

Определенно, лучше бы мы проехали дальше.

Глава 5 - Ночные разговоры

Но Герман в отличии от меня совсем не проникся повисшим в воздухе напряжением.

Вместо этого он огляделся с привычным скучающим видом:

– А потолки у вас здесь всегда такие низкие? Или время от времени поднимаете?

Мы с хозяйкой одновременно округляем глаза.

Никита же остается совершенно спокойным. Вероятно, он привык.

– Всегда такие, Ваша Светлость. Как подымать-то?

– Ну, может у вас какие-то новые методы, – Герман пожимает плечами. – Земля русская же талантами полнится. Я в вас верю.

Я с трудом подавляю тяжелый вздох.

Он хоть иногда задумывается над тем, что говорит? Скорее всего нет.

Хозяйка так и не находит, что сказать, но Герман очевидно никакого ответа от неё и не ждал.

Мы с ним поднимаемся по скрипучим ступеням на второй этаж.

Герман открывает передо мной дверь в комнату:

– Прошу, госпожа Огневская. Это ваши апартаменты.

Но вместо того, чтобы войти, я замираю на пороге, неуверенно переступая с ноги на ногу.

– Эм…что вы, Светлейший Князь. Я не смею…

– И очень зря. Смейте, – Герман открывает дверь шире, но я всё равно остаюсь на месте.

– И всё же я настаиваю, чтобы вы…

Герман прищуривается:

– Я, кажется, понял, чего вы добиваетесь, Маша. Чтобы я вошел первым…

Я мило улыбаюсь.

– Именно. Вы невероятно сообразительны, Ваша Светлость.

– …а потом расскажите на весь Петербург о том, что князь Северский не имеет манер. Пересуды будут всё громче, поднимется скандал, народ взбунтуется. Это дойдет до самой императрицы и она конечно же прикажет меня расстрелять за подобную низость.

Я протягиваю:

– О, дааа, именно так всё и будет.

Герман кивает с самым невозмутимым видом.

– Именно так. И причин для иронии я не вижу. Вы сколько раз говорили с нашей Великой Императрицей? Ровно ноль? Ну, вот, спор и завершен.

На это мне действительно нечего возразить, поэтому я со вздохом признаюсь:

– Мне страшно. Не похоже, чтобы хозяйка врала или выдумывала.

Герман спокойно кивает:

– Это да, наверняка всё так и есть.

По моей коже пробегает мороз и я говорю гораздо более эмоционально, чем собиралась:

– Зачем, мы здесь остановились? Явно же, что опасно! Богом клянусь, если я услышу стук в своё окно, то выскочу на улицу тотчас же. Да еще и с криком.

Герман изгибает бровь:

– Тогда, сделайте одолжение – ложитесь спать полностью одетой.

– Это не то утешение на которое я надеялась, – бурчу я.

Герман тем временем, всё же проходит в комнату, лениво оглядываясь и медленно разворачивая леденец.

– Это не утешение, Маша. Это гораздо лучше – совет. Впрочем, если ты так боишься стука, то эту проблему мы решим. Волноваться не о чем.

– Правда? – Я радостно улыбаюсь и наконец, нахожу в себе смелость зайти в комнату.

– Слово офицера.

Герман кивает и всё тем же неспешным шагом подходит к шторам. Отдернув их, он без единого усилия распахивает окно, которое кажется не открывалось вообще никогда, судя по истошному скрипу.

– Что вы делаете?! - Я вскрикиваю, отступая назад.

Герман оборачивается. На лице прежняя невозмутимость.

– Открываю окно.

– Спасибо! У меня есть глаза, – злюсь я. – А зачем, можете объяснить? Уж сделайте любезность!

– Разве не очевидно? - Герман расслабленно пожимает плечами. - Стучат в стекло.

— И?

— Я убрал стекло.

Я на мгновение теряю дар речи. Просто смотрю на Германа и силюсь понять, кто из нас двоих сошел с ума.

Герман в этот момент медленно склоняет голову к плечу и заглядывает мне в глаза:

– Что такое, Маша? Пытаешься постичь всю степень моей гениальности?

Я качаю головой:

– Нет, пытаюсь понять какое наказание грозит убийце Светлейшего Князя.

– Хех, – Герман непринужденно облокачивается плечом на стену и достает очередной леденец. – Ну, если речь обо мне, то за это ты совершенно точно обретёшь всероссийскую славу.

Я изгибаю бровь:

– Потому что сделала то, о чём все мечтают?

– Потому что ты совершишь невозможное, – усмехается Герман и отправляет леденец в рот.

После чего расслабленно выпрямляется и подходит ко мне.

– Ладно, Машуля. Покажи мне то, что умеешь.

Я тут же настораживаюсь:

– Вы о чём?

– Взгляни в окно. Что видишь?

Сердце тут же пускается галопом:

– Хозяйка говорила не смотреть.

Герман разочарованно хмыкает:

– И ты собираешься слушать? Как скучно. Где твой дух авантюризма?

– Умер до моего рождения, – хмуро отвечаю я. – Не смотреть в окна после заката… — выдыхаю я. — Это не просто так придумано. Есть правила. Следуешь им и спокойно живёшь.

Герман внимательно смотрит на меня и с хрустом раскусывает леденец:

– Если бы всё было так просто, Маша. Впрочем, заставлять не буду. Не хочешь смотреть, не надо.

Герман направляется к двери мимо меня, но останавливается рядом со мной. Так близко, что мое плечо касается его руки:

– Если твоя сила именно та, что я думаю, то вскоре посмотрят на тебя саму.

От этих слов у меня холодеет весь затылок:

– Что вы такое говорите? Кто на меня посмотрит?

Герман усмехается:

– Ну, я думаю желающие точно найдутся.

После чего выходит, оставляя меня с бешено колотящимся сердцем.

Конечно первое, что я делаю – закрываю окно. С таким грохотом, будто это может что-то изменить.

Плотно задергиваю шторы. На всякий случай — дважды.

Комната сразу становится меньше.

Тише.

Быстро обмывшись почти не чувствуя воды, я ныряю под одеяло, натягивая его до самого подбородка.

Лампу не гашу.

Свет — это хорошо. Свет — это безопасно.

Но как ни стараюсь, уснуть у меня не выходит.

Воздух в комнате постепенно тяжелеет и при этом становится холоднее. А едва слышная до этого стрелка механических часов, начинает тикать всё оглушительнее.

Вместе с холодом в комнату просочился резкий, тяжелый запах сырой земли и горелой коры. Так пахнет в лесу после пожара.

Свет начинает подрагивать, удлиняя тени и делая их будто живыми.

Я смотрю на лампу, не моргая.

Сквозняка нет.

Окно закрыто.

Шторы неподвижны.

А пламя — дергается.

Как будто…

Я резко отворачиваюсь.

— Хватит, — шепчу я себе. — Хватит.

Пепельная линия на запястье вдруг вспыхивает жаром.

Я резко втягиваю воздух.

Слишком горячо и резко.

Будто кто-то…

коснулся меня изнутри.

Поднеся руку к губам, я дую на кожу, но не помогает.

Пульс в запястье начинает сбиваться.

И вдруг я понимаю—

Он не сбивается.

Он…совпадает.

С чем-то.

Снаружи.

“Тук”

У меня перехватывает дыхание.

Даже сердце будто пропускает удар

Пусть мне это послышалось! Господи Боже, пусть мне это послышалось!

Так проходит несколько мгновений в абсолютной тишине.

Только секундная стрелка отбивает такт всё оглушительнее.

Но едва я выдыхаю и чуть расслабляюсь как стук снова повторяется.

Тихий, но настойчивый. Как будто кто-то не просто стучит —

а проверяет, есть ли стекло.

А дальше…я отчетливо слышу скрип открывающегося окна.

Глава 6 - Обратный отсчёт

Я вся замираю.

Время будто замедляется. Секундная стрелка настенных часов теперь бьет по ушам, как набат. Между задернутых штор медленно пролезает несколько длинных белых изогнутых ветвей. Настолько громадных, что они охватывают штору от пола до потолка.

Потом появляются такие же странные то ли кости, то ли ветви с другой стороны.

И в этот момент до моего оглупевшего от ужаса ума доходит — это не ветви.

Это пальцы!

Гигантские, нечеловеческие пальцы!!!

Каждый сустав длиной с мое предплечье. Кожа — как старая, промасленная бумага, натянутая на хрупкие кости.

А если это пальцы, то за ними следует…

Мысль обрывается, потому что шторы раздвигаются.

Сначала я вижу только тень. Громадную, ломаную, которая заполняет собой весь оконный проем. Она падает на пол, на кровать, на меня — и в этой тени нет ничего человеческого. Только углы, суставы, неестественные изломы.

А потом из распахнутого окна втягивается голова.

Белесая, полулысая, с жидкими прядями цвета выцветшей соломы, свисающими по бокам. Череп неправильной формы — вытянутый, сплюснутый с боков, как у покойника, которого слишком долго держали в земле.

На месте рта и носа — сцепленные между собой ладони. Пальцы переплетены так плотно, что кажутся единым, сросшимся узлом. Тонкие, длинные, с неестественно бледными ногтями. Когда существо дышит, ладони чуть разжимаются, и из-за них тянется пар — холодный, пахнущий сырой землей и чем-то сладковато-гнилым.

Но самое жуткое — глаза.

Они смотрят на меня.

Совершенно человеческие. С чуть опущенными вниз уголками, с лучиками морщин по краям — такими, какие бывают у людей, которые часто смеются. В этом взгляде есть что-то почти узнаваемое. Словно я когда-то знала этого человека.

Я не могу отвести взгляд. Не могу зажмуриться. Не могу даже закричать.

А он улыбается. Без рта. Без губ. Я чувствую эту улыбку где-то глубоко в груди, как чужую, вкравшуюся мысль.

— Девица, — раздается шепот.

Он не снаружи. Он прямо у меня в голове. Тихий, вкрадчивый, скользкий, как слизь. Он проникает под кожу, обволакивает сердце, заставляет дыхание сбиваться.

— Здесь так холодно. Так одиноко. Впусти меня. Обогрей.

Голос становится теплее, уютнее, почти родным. В нем появляются нотки, которых я не слышала годами — бабушкино покачивание головой у печи, мамин смех, которого я почти не помню, Сонино сопение над сказкой на ночь.

«Впусти».

Рука сама тянется вперёд. К нему. Я не хочу. Я знаю, что не хочу. Но тело будто не принадлежит мне.

— Тепло, — шепчет голос, и в нем прорезается властность. — Дай мне тепло. Дай мне…

Жар на запястье вспыхивает.

Не просто жар — боль. Острая, как нож. Будто кто-то раскаленной иглой провел по венам.

Я вскрикиваю.

Боль разрывает морок. Голос в голове смолкает. Наваждение спадает, как грязная вода с лица.

— Аааа!!! Изыди, нечисть!

Вскочив, я выбрасываю обе руки вперед.

Огонь!

Мне нужен тот мой пепельный огонь!

Надо сжечь эту гадину!

Сейчас же! Ну!

Я тяну из себя что-то. Тяну из самого дна, из того места, где в прошлый раз полыхнуло пепельное пламя. Я чувствую, как узоры на запястье наливаются тяжестью, как кожа начинает гореть. Еще немного — и получится!

Но вместо пламени — только искры. Серые, чадящие, они вылетают из кончиков пальцев и гаснут, не долетев до твари и на локоть.

И всё.

Я просто стою с вытянутыми вперед трясущимися ладонями.

А тварь не останавливается.

Она лезет в комнату. Медленно, неестественно складываясь в суставах, перетекая через подоконник, как что-то, у чего нет костей — хотя я только что видела каждую фалангу. Тело вытягивается, сужается, заполняет собой пространство между шкафом и кроватью. Он высокий. Чудовищно высокий. Его голова почти упирается в потолок, а тело всё еще течет внутрь, складываясь гармошкой, сминая само себя.

Я чувствую холод, исходящий от него. Не тот холод, когда мерзнут руки. Другой. Тот, что забирается под кожу и высасывает что-то изнутри. Жизнь? Тепло? Я не знаю. Но мои пальцы немеют, дыхание становится неглубоким, частым, будто легкие отказываются работать.

— Сударыня, — голос снова в голове, но теперь в нем нет уюта. Только тоска. Древняя, высасывающая. — Обогрей же меня. Я так замерз. Мне так одиноко. Я голоден.

Он протягивает руку.

Пальцы — те самые, что раздвигали шторы, — тянутся к моему лицу. Они почти касаются щеки. Я чувствую, как воздух между нами становится тяжелым, как кисель, как могильная плита.

— Накорми же меня.

Его глаза смотрят прямо в мои. Человеческие. Живые. И в них я вижу голод.

Не злобу. Не жестокость. Просто голод. Так смотрит человек, который не ел неделю, — на хлеб в лавке за стеклом.

Я хочу закричать, но голос не слушается. Я хочу отшатнуться, но тело стало чужим, тяжелым, налитым свинцом. Только сердце колотится где-то в горле, и пульс на запястье бьется в такт его приближению.

— Почему не получается?! — вырывается из меня хриплым, чужим голосом. — Аааа!!!

И в этот момент раздается щелчок двери.

Звук резкий, неожиданный. Нечисть замирает.

Его голова дергается в сторону двери — неестественно, слишком быстро, с хрустом, которого быть не должно.

В комнату вальяжно входит Герман.

Он в расстегнутом сюртуке, ворот рубашки распахнут. В руке — привычный леденец, Он переводит взгляд с меня на жуткую тварь, с твари на меня.

— Маша, ко мне тут снизошло вдохновение, и я написал нечто совершенно невообразимое. Хочешь послушать?

Замираю я. Замирает чудовище.

Воздух в комнате становится… другим.

— А, ты с гостями? – Герман невозмутимо разворачивает обертку. – Тогда прости, что потревожил.

— С какими гостями?! — голос срывается на визг. — Это чудовище! Вы что?! Не видите?!

— Ну… о вкусах не спорят, — пожимает плечами Герман.

Насмешка в его голосе есть. Но глаза, когда он смотрит на тварь, не улыбаются. В них — скука. Холодная, уверенная скука хищника, который уже решил, что будет с добычей.

— Мало ли, может, они у тебя крайне специфические. Но раз ты его не звала…

Он делает шаг вперед. Один. Неспешный. Леденец отправляется в рот. Раздается хруст. Совершенно будничное движение.

А Жердяй начинает пятиться.

Не так, как двигался раньше. Не плавно. Рывками. Его тело дергается, будто он наткнулся на невидимую стену. Пальцы, еще мгновение назад тянувшиеся ко мне, теперь скребут по подоконнику, пытаясь найти опору, чтобы вытолкнуть себя обратно в окно.

— Х… хозяин Полудня… — шепот Жердяя теперь не в голове. Он снаружи. Тонкий, дребезжащий, как разбитое стекло. — Здесь…

Герман даже не смотрит на него. Он смотрит на меня. И улыбается краем губ.

— Далеко собрался?

Голос теряет привычную веселость.

Становится ниже. Глубже. В нем появляется что-то, отчего я перестаю дышать. Не страх даже — что-то древнее, что помнит: так говорят только те, кто имеет право решать, кому быть, а кому — нет.

Герман поднимает руку. Не спеша. Небрежно. Будто собрался сдуть пылинку с рукава.

— Три.

Комната меняется.

Звуки глохнут. Сначала пропадает тиканье часов. Потом — скрип половиц под моими ногами. Потом — мое собственное дыхание. Тишина становится плотной, осязаемой, как вата, заложенная в уши.

Пространство вокруг Германа замирает.

Я вижу, как в свете лампы перестают двигаться пылинки. Они висят в воздухе неподвижно, будто время для них остановилось.

Тварь дергается. Его тело начинает… трещать. Как лед на реке, когда под ним идет вода. Из него сочится что-то серое, полупрозрачное, похожее на дым. Но дым не поднимается вверх — он расползается по полу, оседает, будто его что-то давит.

— Два.

Герман поворачивает голову к нечисти.

Это движение будто занимает вечность. Я вижу каждый миг: как прядь черных волос падает на лоб, как уголок губ приподнимается в полуулыбке, как его глаза — нет, не глаза, а синее ослепительное сияние — находят цель.

Воздух вокруг чудовища становится плотным.

Я чувствую это даже отсюда.

Жердяй пытается сдвинуться с места, но его тело уже не слушается. Он заперт. Как муха в янтаре.

Из его горла вырывается звук — не то стон, не то всхлип. И впервые я вижу в человеческих глазах не голод.

Ужас.

— Один.

Свет начинает искажаться.

Лампа на столе горит ровно — я вижу ее фитиль, вижу масло на дне. Но тени, которые она отбрасывает, живут своей жизнью. Они удлиняются, укорачиваются, сплетаются в узлы, которых не может быть. Краски выцветают, будто кто-то вытягивает из мира цвет. Даже мои руки на коленях становятся серыми, неживыми.

Тварь пробует рвануться.

Он бьется в невидимых тисках, как рыба в сети. Пальцы скребут по воздуху. Из-под сцепленных ладоней вырывается пар — густой, черный, с запахом тления. Глаза закатываются, оставляя только белки.

А Герман стоит неподвижно. И смотрит.

Я понимаю: это последний шанс для чудовища. Если бы оно могло — уже бы сбежало. Но поздно.

— Ноль.

Герман указывает пальцем.

Жест легкий, почти небрежный. Как если бы показывал на интересную деталь в пейзаже.

Я жду вспышку, грохот, свет, хоть что-то, но будто ничего не происходит.

Там, где только что корчилась тварь, теперь просто… пустота.

Нет дыма, пепла или останков.

Стекло в окне целое. Подоконник чист. Шторы слегка колышутся от сквозняка.

Будто его никогда не существовало.

Воцаряется абсолютная тишина.

Я смотрю на пустое окно. На подоконник, где еще минуту назад скреблись пальцы. На пол, где оседал черный пар.

Меня трясет.

Не от холода. От того, что я только что увидела. Он не убил его. Не сжег. Не изгнал. Он просто… вычеркнул. Сделал так, будто этой твари никогда не было в мире.

Как можно сделать так с тем, кто существует?

Герман опускает руку, поворачивается ко мне. На лице — прежнее, привычное выражение легкой скуки, будто он только что отвлекся на что-то незначительное.

— Так вот, стихи. — Он прокашливается, поправляя ворот рубашки. — В старинном парке, стоит заросший дом…

— Какие стихи?! — вырывается у меня. Голос хриплый, чужой, я сама себя не узнаю. — Кто это был?! Что вы с ним сделали?!

Герман вздыхает. Скорбно так, с легким укором.

— Эх, а вы с ним оба невежливы. Он вламывается к девушке без приглашения, ты поэта прерываешь. Как нехорошо.

Он проходит мимо меня к столу, берет лампу, рассматривает ее на свет, будто проверяет, не коптит ли. Ставит на место. Поправляет фитиль.

Я сижу, вжавшись в спинку кровати, и не могу оторвать взгляда от его рук. В перчатках. Даже сейчас. Что он скрывает?

— Это была сущность Нави. Синего уровня. Хлад. Класс — Жердяй. — Он поворачивается ко мне, опираясь бедром о столешницу. — И я её обнулил, разумеется. Просто стёр из нашей реальности. Считай, что его никогда и не существовало.

«Никогда и не существовало».

Я смотрю на пустой подоконник. На шторы, которые теперь кажутся просто старыми, выцветшими тряпками. На стекло, в котором отражается только моё бледное, перепуганное лицо.

Я чувствую, как узоры на запястье пульсируют. Тише, чем раньше. Будто понемногу успокаиваются. Или…боятся проявляться при нём?

— Но это всё и так очевидные вещи. — Герман поднимает палец, возвращая моё внимание к себе. Взгляд становится острее. — У меня другой вопрос.

Он смотрит на меня сверху вниз. В свете лампы его лицо кажется выточенным из старого камня — белого, холодного, непроницаемого.

— Почему ты ничего не сделала?

Слова падают в тишину, как камни в колодец.

— Я… я пыталась…

— Пыталась? — Он изгибает бровь. — Маша, от тебя несло серой целых пять секунд. Я ждал на лестнице. Досчитал до десяти. Ничего не произошло.

«Ждал на лестнице».

Он стоял там. Слышал. Ждал.

Проверял.

Меня захватывает злость, сметая страх.

— Вы могли войти раньше! — выкрикиваю я. — Вы видели, что у меня не получается! Вы могли…

— Мог, — перебивает он спокойно. — Не стал.

— Почему?!

Герман молчит секунду. Потом отталкивается от стола, делает неспешный шаг ко мне.

— Потому что если ты ничего не можешь, — он останавливается в двух шагах, смотрит в глаза, и в его голосе нет прежней насмешки, — то какой мне смысл везти тебя в Петербург?

Я открываю рот. Закрываю.

Он прав.

Я ничего не сделала. Стояла с вытянутыми руками, как пугало.

— Я… — голос ломается. — Я не знаю, как это работает. В прошлый раз оно само…

— Само, — кивает Герман. — Когда речь шла о сестре. А теперь, когда речь шла о тебе, — он усмехается, но усмешка выходит кривая, — дар решил, что ты не заслуживаешь внимания. А это значит, что это он тобой управляет. А не ты им.

Глава 7 - У меня есть ты

Первые мгновения я просто стою и смотрю на Германа, а потом вдруг осознаю:

— Постойте, то есть… если у меня неподходящая или неработающая сила и вообще, я вас разочаровываю, то мне можно просто вернуться домой?

Герман прищуривается.

— Что-то твой голос звучит подозрительно воодушевлённо. И в нём совершенно нет разочарования.

— Что? Неееет, — протягиваю я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Вам показалось. Я страшно разочарована. Но знаете, я понимаю, что вам — Великому Светлейшему Князю — нужно соответствовать. А я просто не дотягиваю. — Я развожу руками, изображая смирение. — Как это ни прискорбно. Я всё осознаю и, конечно, не хочу быть ненужной обузой. Так что… была рада знакомству и путешествию с вами. Надеюсь, вас не затруднит отвезти меня обратно?

Герман выслушивает меня с абсолютным спокойствием.

— Это всё? — уточняет он.

Я нервно улыбаюсь:

— Ну, да… а что ещё?

— Ничего. Я это из вежливости спросил. Мы, князья, ужасно вежливый народ, — ухмыляется Герман. — Но раз ты закончила…

Он берет меня за локоть.

— Прогуляемся?

У меня округляются глаза:

— Что? Сейчас? Ночью? На постоялом дворе? В лесу?

— Да, да, да и да, — Герман загибает пальцы, считая. — Вроде на все вопросы ответил. Идём. Уверен, ночной лес при свете луны — невероятное зрелище.

— А отказаться можно? — мило улыбаюсь я.

— Ну, конечно нет, — так же мило улыбается он в ответ.

— Нуууу, знаете, я, наверное, тогда соглашусь.

— Вы очень любезны, сударыня, — Герман изображает лёгкий поклон головой. Идеальный, отточенный жест, который, наверное, стоил его учителю танцев нескольких лет жизни. А потом он так же легко, буднично достает леденец, разворачивает и отправляет в рот.

Я накидываю на плечи теплый платок, и мы спускаемся вниз по скрипучим ступеням. В зале несколько постояльцев, которым, видимо, не хватило денег на комнату, спят прямо на лавках, укрывшись тулупами. Один всхрапывает так громко, что половицы дрожат.

Герман проходит мимо них, не удостоив даже взглядом.

Я же, наоборот, стараюсь втянуть голову в плечи. Кажется, что сейчас кто-то из них обязательно проснется, увидит нас и решит Бог весть что. Порядочные девицы не шастают по ночам с кавалерами, у которых расстегнут ворот рубашки, даже если у этих кавалеров фамилия известная на всю империю.

Но Герману, судя по его невозмутимой походке, на общественное мнение плевать с высокой колокольни.

Мы выходим на улицу.

Ночь встречает нас тишиной. Не той, что была в комнате, когда Герман считал «три» — нет, другой. Живой. Ветви деревьев слабо поскрипывают, где-то далеко ухает филин, и этот звук растекается по лесу, как масло по воде.

Луна висит высоко, бледная как старая кость.

Света от неё немного — серебристые нити, которые путаются в кронах, ложатся на землю рваными пятнами. Лес стоит стеной. Сосны и ели, старые, замшелые, с корнями, которые выползают из земли, как пальцы утопленников. Они тянутся ко мне, будто хотят схватить за подол и утянуть в темноту.

Я невольно поеживаюсь и посильнее укутываюсь в платок. Не столько от прохлады — сколько от того, что мне не по себе.

Герман ведёт меня за ворота, прямо к опушке. Его легкие ботинки ступают по земле бесшумно — ни хруста, ни шороха. Я иду следом, стараясь не наступать на корни, но всё равно спотыкаюсь и не падаю только благодаря тому, что он продолжает мягко, но уверенно поддерживать меня.

Мы останавливаемся на границе, где кончается редкая трава и начинается лесная подстилка — мягкая, прелая, пахнущая грибами и чем-то сладковатым.

— Ну что ж, Машуля, — говорит он тихо. Голос в ночной тишине звучит слишком отчётливо, будто он не говорит, а вкладывает слова прямо мне в голову. — Смотри.

— Что? — Я хмурюсь, оглядываясь. — Куда смотреть?

— Вокруг. Куда угодно. — Герман не смотрит на меня. Он смотрит в лес. В темноту между стволами, где даже лунный свет не рискует появляться. — Видишь что-то? Кого-то. Кого здесь быть не должно.

Я сразу понимаю, о чем он говорит. По спине пробегает холодок — не от ветра, от предчувствия. Я много бы отдала, чтобы никого здесь не увидеть, но всё же начинаю всматриваться.

Сначала ничего.

Только деревья. Только тени. Только луна, которая равнодушно поливает всё это своим серебром.

Но потом узор на запястье теплеет, пульсирует в такт сердцу. И я замечаю…

Это не фигура. Это скорее просто плотная серая дымка, которая низко стелется по земле, между корней, обходя стволы, как ручей обходит камни. Дымка поднимается, медленно, неохотно, и преображается в нечёткие очертания — ни мужчины, ни женщины, просто… облако. С намёком на плечи. С намёком на голову, склоненную набок.

Оно не движется. Оно слушает.

— Вот… там… — шепчу я, показывая рукой. Голос дрожит, хотя я пытаюсь его удержать. — Что-то неправильное.

Герман тут же напрягается. Я чувствую это по его плечам — они становятся прямее, жёстче. Глаза сощуриваются, вглядываясь в ту сторону, куда я указала.

— Где?

— Да вот же! — Я вытягиваю ладони в сторону дымки, пытаясь направить его взгляд. И заодно пробую — вдруг получится? — вызвать пепельное пламя.

Ничего.

Даже искр нет. Только тепло на запястье, которое быстро остывает, будто дар зевнул и отвернулся.

— Не выходит, — развожу я руками, стараясь не показать разочарование. — Никакого пламени.

Герман будто не слышит. Он смотрит на меня. Внимательно. С прищуром, от которого хочется спрятаться за ближайшее дерево.

— Да сдалось мне твоё пламя, Маша, — говорит он с усмешкой. — Ты видишь. Действительно видишь.

Я хмурюсь:

— Ну, да. А вы разве нет?

Герман медленно качает головой.

— Никто не видит сущностей, когда они прячутся в Нави, Маша, — Его голос становится терпеливым, как у учителя, который в сотый раз объясняет прописную истину недалекому ученику. — Ни один маг. Мы чувствуем их присутствие — холод, тяжесть, запах. Но не видим. Потому что они в другом слое мира.

Герман делает шаг вперёд. К лесу. К той стороне, где, по моим словам, затаилась дымка.

— Чтобы напасть на человека, — продолжает он, — сущности должны проявиться в Яви. Войти в наш мир, занять место, стать видимыми. Тогда — и только тогда — мы можем их достать.

– Но…этого жердяя вы же видели…

Герман поворачивается ко мне. В лунном свете его лицо кажется выточенным из льда — красивого и холодного.

— Чтобы напасть на человека, сущностям надо проявиться и они становятся видимыми для магов. Но то, на что ты показываешь сейчас… — он кивает в сторону леса, — я не вижу. Потому что оно там. В Нави. Я могу достать их по другую сторону, но не вижу куда бить. А теперь…, – улыбка Германа становится широкой и немного пугающей. – У меня есть ты.

Глава 8 - Холодный урок

– Знаете, прозвучало как-то слишком пугающе.

– О, правда? А так? – Герман поворачивается ко мне всем корпусом. Берёт меня за руку. Серебристый свет луны падает на его лицо, выхватывая острые скулы и спокойную, почти ленивую полуулыбку. Склоняется так близко, что я вижу в сверкающих синевой глазах собственное отражение, и улавливаю сладковато-мятный аромат, исходящий от него. Чёрные ресницы слегка вздрагивают.

Моё дыхание невольно сбивается.

Что происходит?

Герман медленно размыкает губы.

– Теперь у меня есть ты, Мария. О душа моя. – Голос звучит бархатисто и обволакивающе, а в его глазах на миг вспыхивает что-то тёплое, почти живое.

Но не успеваю я ответить хоть что-то. Хотя…я бы и не смогла, как уже в следующий миг лицо Германа принимает прежний невозмутимый вид.

– Ну что? Теперь другое дело?

Я резко высвобождаю руку из его ладоней, отмечая, что перчатки на нём очень необычные на ощупь. Похоже на сочетание шелка и тонкой коди с невидимыми, но осязаемыми узорами.

– Конечно другое. Теперь стало гораздо хуже.

Уголок губ Германа чуть дергается:

– Ах, тебе Машуля не угодишь. Что ж, – он отряхивает ладони, будто после сложной пыльной работы.

Уууууу! Он невыносим!

– Я хотя бы попытался. Не говорите потом, что я не щажу ваши чувства. А теперь, –

Глаза Германа вспыхивают уже искренними искрами азарта. – Пора опробовать наше взаимодействие. Где сущность?

Я поворачиваю голову.

Лес стоит плотной стеной. Луна будто запуталась в ветвях, разбивая свет на рваные серебряные лоскуты, которые ложатся на траву пятнами.

– Вот там. Около изогнутого дерева.

Герман прищуривается и вытягивает руку вперед:

– Укажи пальчиком, Машуля. Куда бить?

Дымка разом вздрагивает, перескакивая за куст.

– Оно…она вас боится.

Губы Германа изламываются в опасной, даже хищной улыбке:

– И правильно делает.

– Но она не выглядит опасной. Может…

Взгляд Германа мгновенно мгновенно холодеет:

– Никаких “может”. Забудь подобные рассуждения раз и навсегда. Есть Бог, есть люди и есть твари, которые им угрожают. Таких как мы, Маша, наградили силой лишь для одного – защищать жизни. И наш долг – истреблять всех, кто этим жизням угрожает. Опасно оно выглядит или нет – совершенно неважно. Мы должны устранить любую, даже гипотетическую угрозу. Поняла? – Голос Германа звучит резко, будто удар клинком о клинок.

– Д…да, – ответ выходит хриплым из-за сдавленного дыхания.

Герман тут же мило улыбается:

– Вот и умничка, Машуля. Конфетку будешь?

Я отвечаю не сразу. Просто смотрю на невозмутимое слегка расслабленное лицо Германа и всё больше осознаю с каким именно человеком я путешествую. Что за идеальным насмешливым фасадом таится настоящий зверь.

Горло перекрывает от напряжения и я просто мотаю головой.

– Ну, нет так нет, – Герман пожимает плечами. – Так что? Где оно?

Я перевожу взгляд с него на дымку испуганно мечущуюся между двумя деревьями.

Она заметно сжалась, став меньше и более округлой, будто испуганный пушистый котёнок.

Я делаю вдох и указываю чуть правее.

– Там. У ольхи. Справа. Внизу.

Герман вытягивает указательный палец:

– Ноль.

И…часть нижних ветвей ольхи просто исчезает.

Как и тогда, с жердяем.

Ни звука. Ни вспышки. Только едва заметное дрожание воздуха, будто кто-то стёр ластиком кусочек реальности.

– Ну, что? Попал?

Я киваю, краем глаза наблюдая за приникшей к траве дымке.

– Д…да. Она испарилась.

Глаза Германа вспыхивают восторгом.

– Значит работает! Это же потрясающе! Машуля, ты понимаешь на что мы теперь способны?

Я заставляю себя улыбнуться, но губы дрожат:

– Кажется понимаю. Даже слишком хорошо.

– Вот и славно. Идём, а то продрогла вся. А то простынешь еще, – Герман вдруг озадачивается заботой и поплотнее запахивает на мне края платка. – А мы ведь этого не хотим, да? Так что, давай в постель. Хорошо высыпайся. Завтра уже приедем в Петербург. Там много спать не получится.

Он предлагает мне локоть и я обхватываю его скорее инстинктивно, чем осознанно.

Герман делает шаг к постоялому двору, а я бросаю взгляд через плечо.

Лес за нашей спиной затихает. Луна выкатилась из ветвей и теперь мягко серебрит тёмную пугающую чащу. Дымка больше не мечется — она вытянулась ровной спокойной полосой на траве, будто нежась на её свету и медленно тает, втягиваясь в землю.

Правильно ли я поступила? Очень надеюсь, что да.

***

Утро встречает меня серым молоком тумана. Герман уже стоит у экипажа.

Со стороны он — сама безупречность. Чёрный мундир сидит как влитой, ни единой складки. Белые перчатки ослепительно сверкают даже в пасмурном свете. Лицо — невозмутимое, чуть скучающее, будто он снизошёл до этого мира всего на пару минут и уже устал.

Картинка. Статуя. Живой шедевр искусства.

А потом он открывает рот.

— Выглядишь несчастной, Мария, — голос звучит с лёгкой насмешкой. — Прямо картина маслом: "Девушка перед дальней дорогой". Впрочем, я знаю, как тебя подбодрить.

Я тут же настораживаюсь.

— И как же?

— Конечно же стихами, — Герман прижимает руку к груди, и вся его идеальность разбивается вдребезги о предстоящую катастрофу.

— Только не…

— "Таких как она не выводят в свет, но мне уже ясно – спасения нет"

Я закрываю лицо ладонями.

— О, вижу по лицу, ты в огромном восторге, — невозмутимо заключает Герман. — Понимаю. Моя поэзия всегда так действует на впечатлительных барышень. Но посчастливилось именно тебе – всю оставшуюся дорогу я буду тебя ими развлекать.

– Тогда, боюсь до Петербурга я не доеду. – Мрачно сообщаю я. – Выйду на полном ходу.

– Не волнуйся, я тебя поймаю и посажу обратно, – мило улыбается Герман. – Какой же дворянин оставит девушку в опасности?

– Это будет не опасность, а спасение. Может не тела, но рассудка точно.

– Понимаю, сила моего таланта сведёт с ума кого угодно.

Вместо ответа я страдальчески возвожу глаза к небу, а Никита, который всё это время делал вид, что проверяет упряжь, отворачивается, и я готова поклясться — его плечи трясутся.

Глава 9 - Санкт-Петербург

Спустя несколько часов, десяток жутких стихотворений Германа и несколько моих попыток выпрыгнуть на ходу, экипаж выныривает из леса, и я замираю.

Санкт-Петербург.

Город лежит по ту сторону Невы — белый, золотой, невозможный.

Будто в подтаерждение своей уникальности несмотря на ярко светящееся солнце, с неба моросит мелкий частый дождик

— Хм, интересно. - лениво приоткрывает глаза Герман. - Петербург имеет две стороны - солнечную и мрачную. И по тому, какая погода встречает гостя, можно понять какую из своих сторон он будет показывать человеку. Тебе же, Машуля, он явно собирается показать абсолютно всё.

—Наверное, потому что я и так вижу сразу две стороны жизни, - улыбаюсь я. - Со мной можно просто быть. Никакие маски не понадобятся.

Герман на мгновение замолкает. Ленивая усмешка медленно сползает с его лица, открывая что-то... слишком серьезное.

— Опасная ты, девушка, Мария. - Он как-то странно улыбается.

В другой раз я бы может задумалась, но сейчас я слишком потрясена открывающимися видами.

Солнце бьёт в купола Исаакия, и они вспыхивают, как огромные чаши с расплавленным металлом. Шпили, арки, колоннады — всё это сверкает, переливается, дрожит в утреннем воздухе. Будто город не стоит на земле, а парит над ней.

— Нравится? — расслабленно спрашивает Герман, прикрывая глаза.

Я не могу ответить. Горло сдавило.

Я думала, Петербург — это гранит, дым, холод. А он — живой. Дышит, сияет, смотрит на меня сотнями окон. В каждом окне — своя жизнь, своя магия.

«Как мраморная статуя, которая вдруг ожила», — проносится в голове.

Экипаж въезжает на мост. Под нами — чёрная гладь Невы, над нами — бесконечное небо. А впереди, на другом берегу, Академия.

---

Петербургская Магическая Академия

Около входа табличка, что здание относится к министерству внутренних дел Российской Империи.

Я ожидала мрачный замок с башнями. Но Академия встречает совершенно иначе.

Трёхэтажный дворец из тёмного гранита. Колонны, гербы Империи, высокие арочные окна. За стёклами угадываются тяжёлые шторы и хрустальные люстры.

У входа — чугунные фонари. Но внутри них не обычный огонь, а синее магическое пламя. Оно не коптит, не греет, а просто светит — ровно, холодно, завораживающе.

Крыльцо широкое. На ступенях — ни души.

— Охрана внутри, — поясняет Герман, подавая мне руку. — Здесь не принято мельтешить. Привыкай.

Я выхожу из экипажа, поднимаю голову.

Над дверью — барельеф. Двуглавый орёл сжимает в лапах не скипетр и державу, а открытую книгу и меч.

Знание и сила.

Как только ко мне подходит Герман двуглавый орел вспыхивает золотом.

Его крылья поднимаются.

Металл скрипит, будто птица действительно вздохнула, и порыв холодного воздуха ударяет мне в лицо, принося запах озона и ладана и трав.

Большие кованые ворота распахиваются перед нами сами собой.

Причем, абсолютно бесшумно отчего становится немного не по себе.

— Ну, добро пожаловать, Машуля, — Герман приобнимает меня за плечи. — Вот и психлечебница….в смысле…петербургская магическая академия.

Весь восторженный трепет мгновенно улетучивается.

Впрочем, чему я удивляюсь? Это же Герман. Спасибо, хоть стихи читать не начал.

Внутренний двор Академии — каменный мешок. Четыре этажа, галереи с чугунными перилами, в центре — пустой фонтан с высохшей чашей. Тишина, как в соборе. Никто не бегает, не кричит.

— Тут как-то пустовато,— оглядываюсь я. – Где все?

— Учатся, — лениво отвечает Герман. — Или спят. Магов мало, Маша. Нас можно пересчитать по пальцам. А талантливых магов и того меньше.

Но едва Герман тянется к двери, как прямо из его тени под ногами выскакивает высокий русоволосый широкоплечий мужчина.

Миг и он приставляет клинок к его горлу.

— Вот я тебя и дождался.

Я замираю в панике.

Что делать? Откуда он взялся?

Как сущность может выглядеть настолько реальной и почему я не успела её разглядеть?!

Глава 10 - Медаль

– Не трогай его! – Выкрикиваю я раньше, чем успеваю подумать.

Мужчина медленно поворачивается ко мне и я теперь отчетливо вижу.

– М? А это что за мадемуазель?

– Моя новая горячая поклонница, конечно же, – Герман стоит с прежней невозмутимостью. Как будто и нет у его горла никакого кинжала. – Так что, не пугай барышню, Лёш. Видишь как переживает.

Ну, конечно же.

Это человек. И явно друг Германа.

А я сама себя поставила в глупое положение.

Но… он же взялся прямо из тени? Как у него так получилось?!

Я бросаю уничтожающий взгляд на Германа, а после перевожу его на этого “Лёшу”.

– Знаете, я передумала. Можете убивать его. Или что вы там с ним делать собирались?

Тот легко и заразительно смеётся:

– Какая кровожадная. Мне нравится.

Герман скучающе смотрит на кинжал:

– Он бы может и рад…

– Как и все, кто с тобой знаком, – с ухмылкой вставляет “Лёша”.

– …Да вот не получается, – невозмутимо продолжает Герман. – Опять не успел. Я закрылся.

Взгляд на “Лёшу”.

– Вижу, – тот смотрит на кинжал.

Я тоже перевожу на него взгляд и замечаю, что когда лезвие ближе прижимется к горлу оно…укорачивается. Или точнее просто стирается.

– Но в этот раз почти успел.

“Лёша” быстрым грациозным движением убирает кинжал за пояс и разворачивается ко мне:

– Разрешите представиться, барон Алексей Воронцов. Куратор кафедры ратоборцев и начальник охраны.

Барон.

А я к нему на “ты”.

Потрясающе.

– Мария Огневская, – я изображаю что-то отдаленно похожее на поклон. В этикете я не сильна. – Рада знакомству, Ваше Превосходительство.

Алексей поднимает ладонь.

– Оставь формальности, Маша. Можно Алексей и на “ты”. Договорились?

– Л…ладно, – я киваю.

Алексей поворачивается к Герману:

– Ну-с, и что за талант у нашего юного дарования?

– Ты сейчас обалдеешь, Лёша. Машуля у нас навигатор, – Герман вальяжно похлопывает меня по плечу.

Алексей сводит брови к переносице:

– Из следопытов что ли? Ну, странновато, да. Это обычно северная школа…

Герман качает пальцем в белой перчатке:

– А-а-а, ты не понял, Леш. Она не просто следопыт. Она видит Навь. Просто глазами.

– Да, ладно! – Алексей присвистывает. – Я и не знал, что такое вообще бывает. Ну, тогда особенно – добро пожаловать, Маша. Вот это перевес теперь на нашей стороне будет.

– Вот и я о том же, – Герман кивает. – Я тогда пойду, старику сообщу, а ты покажешь ей всё, ладно?

– Давай-давай, хоть воздух от твоего пафоса очиститься, – машет ладонью вниз Алексей.

Герман усмехается:

– Не очистится. Я же буду в академии. Значит, пафос будет везде.

Герман уходит.

– Ну, что, Маша? Сильно боишься? – Алексей поворачивается ко мне и я невольно замечаю какая у него мягкая открытая улыбка.

Да и вообще, у него очень приятные черты.

Или это я просто отвыкла от нормального человеческого общения?

– Очень боюсь, – честно признаюсь я.- Всё слишком уж неожиданно. Я вообще еще не до конца осознаю, что это происходит со мной. Будто какой-то странный сон в лихорадке.

Алексей кивает. Просто и при этом невероятно тепло.

– Понимаю. Но знаешь, сама страшное ты-то уже пережила. Кстати, за это тебе полагается медаль.

Он достает из нагрудного кармана круглую плоскую шоколадную конфету, в обертке в виде медали.

– Держи.

– Спасибо, конечно, Но за что же мне такая награда? – Я с улыбкой беру конфету.

– Как за что? За героизм, конечно же. Ты же несколько дней ехала в одной карете с нашим Светлейшим Князем Северским. После этого тебя будет сложно чем-то удивить.

Я хихикаю.

– И то, правда.

– Что ж, вдохни воздуха побольше. Ты же помнишь угрозу Германа? Теперь пафос будет везде, – Алексей подмигивает.

После чего толкает дверь, и мы входим в холл. Высоченные своды расписаны сценами битв: витязи рубят чудищ, шаманы парят над сопками, всадники в папахах кружат в танце с тенями. Вдоль стен — мраморные бюсты и старинные знамёна.

В углу холла я замечаю двоих. Один — широкоплечий, в черкеске, с кинжалом. Пальцы выстукивают дробь по голенищу, будто репетируют танец. Второй — в длинном синем халате, расшитом серебряными нитями, на поясе — мешочек с костями и амулеты-глаза.

— Идём, — Герман берёт меня под локоть. — Твои будут этажом выше.

— Мои? — я не понимаю.

— Следопыты. Те, кто видит то, что скрыто. В основном с севера. Поморы, якуты. Они читают следы на эфире, видят сквозь мороки. Твой дар — к ним максимально приближен. Точнее – гораздо превосходит их.

Мы поднимаемся по широкой лестнице. Коридоры становятся уже, лампы — тусклее. На стенах — чучела птиц, карты звёздного неба, странные руны, вырезанные на деревянных табличках.

Алексей останавливается у двери с табличкой «Кафедра следопытов».

— Здесь живут и учатся. Студентов всего… — он задумывается, — человек семь на курсе. Маги-следопыты — штучный товар. Ратоборцев побольше будет.

Он открывает дверь.

Внутри — общая комната. Низкий потолок, по стенам — оленьи рога, расшитые бисером ленты, сушёные травы пучками. Вместо люстры — круглый деревянный обруч с натянутой кожей, на которой нарисовано солнце.

Я прохожу вглубь комнаты, вдыхая запах полыни. Алексей что-то весело рассказывает про расписание, но я его не слышу.

Мой взгляд падает на дальнюю стену. Там, среди карт и записей, висит небольшое зеркало в тяжелой серебряной раме. Обычное стекло. Обычное отражение комнаты.

Но в отражении за столом у окна сидит человек.

Тот самый.

С платиновыми волосами и бездонными черными глазами.

Он сидит в этой самой комнате, прямо сейчас, и читает книгу.

Я резко оборачиваюсь к столу.

Там пусто.

Поворачиваюсь к зеркалу — он там. Он поднимает голову, смотрит на меня сквозь стекло и одними губами произносит:

— Добро пожаловать, Маша. Учись хорошо. Набирай силу. Я тебе в этом помогу…

Зеркало покрывается мелкой сеткой трещин и резко лопнув осыпается к моим ногам осколками.

— Ох, ты ж, — Алексей оборачивается на звон. — Маша, ты в порядке?

Глава 11 - Своя комната

Я делаю панический шаг назад и прижимаю ладони к груди. Сердце колотится так, будто вот-вот выскочит.

– Т…ам… там, – указываю трясущимся пальцем на пустую рамку от зеркала. – Мужчина какой-то. Не старый, но волосы абсолютно белые, а глаза чернющие. Жуть просто. И говорил, что ждёт, пока я научусь. И ещё во сне ко мне приходил, когда я упыря мельничного сожгла. А теперь он здесь! Днём! И ещё… у меня всегда рука жжёт, когда сущности рядом, а тут ничего. Вообще!

Алексей подходит и слегка сжимает мои плечи:

– Тише-тише, Маша, спокойно. Дыши, хорошо? А то бледная совсем.

Я пытаюсь восстановить дыхание, но получается плохо.

– Что это за чертовщина такая? Чего он ко мне привязался?!

Алексей чуть хмурится:

– Маш, а ты уверена, что не привиделось тебе? Просто пойми: академия тремя защитами обнесена: святой силой, оберегами и травами. И камень здесь не простой. Никаким сущностям не пробиться.

– Я не вру! – резко подаюсь назад. – И ничего мне не привиделось. И зеркало, – тыкаю пальцем в осколки, – что? Просто так рассыпалось, да?

Алексей успокаивающе поднимает ладони:

– Я верю. Правда, верю. И про зеркало согласен – весомый аргумент. Может, и правда к тебе какая-то сущность привязалась. У нас же договорники призывают своих помощников внутри стен. Через себя. Может, и с тобой что-то похожее.

– Но я никого не призывала. Он сам пришёл! – я нервно заламываю руки. – И вообще, лучше бы ты и дальше меня убеждал, что сюда никто не проберётся.

Алексей смеётся – мягко, без издёвки:

– Прости-прости, моя вина. Но тебе бояться нечего. Если ты действительно видишь сущностей прямо из Нави, оттуда они вреда причинить не могут. Только пугать да нашептывать. А если полезет, — он чуть щурится, — я успею раньше, чем она поймёт, что происходит. У меня с этим, сама понимаешь, опыта хватает. И шрамов — на три жизни вперёд. А Герман... ну, он и вовсе не знает, что такое травмы. Его даже сама смерть боится коснуться.

– Звучит здорово, но тогда мне придётся спать вместе с вами…

Ой…

К щекам резко приливает кровь.

Что я говорю?! Сразу подумает, что я… доступная. А я слышала, как титулованные любят с простыми девушками поразвлечься!

– Прости. Я не это имела в виду. Я вообще очень скромная.

Алексей улыбается, но спокойно, без намёка:

– Да-да, я заметил. Только знаешь, в Петербурге такие слова могут неверно понять. Тем более, от такой красивой барышни. Так что будь осторожнее, ладно?

Я снова чувствую, как краснею.

– К… конечно. И ещё раз прости.

– Ничего страшного. Давай я скажу, чтобы тебе сейчас выделили комнату. Отдохнёшь. Поешь. А завтра начнёшь обучение. Тем более сегодня ещё несколько новеньких прибыло. Будете вникать вместе.

Комната, куда меня приводит молчаливая горничная, находится в самом конце коридора Следопытов.

Я ожидала каменный мешок с койкой. Но здесь… здесь красиво.

Высокое окно выходит на Неву. По стенам — светлые панели из берёзы, на полу — тёмный паркет, натёртый до зеркального блеска. В углу — изразцовая печь с синими узорами, похожими на морозные ветки. У печи — кресло, обтянутое выцветшим бархатом.

Кровать под балдахином. Белые простыни, пуховая перина, тяжёлое шерстяное одеяло с вышитым гербом академии.

На туалетном столике — фарфоровый кувшин с водой, медный рукомойник и маленькое круглое зеркало.

И всё это для меня одной? Даже страшновато.

Я подхожу к окну.

За стеклом — Петербург. Ночной, холодный и невероятно прекрасный. Огни фонарей отражаются в Неве, и вода кажется жидким золотом.

«Бабушка… ты видишь? Я здесь. В самой магической академии империи. Среди магов, баронов и князей».

Сердце сжимается. Я вдруг чувствую себя совершенно одинокой. Вокруг всё чужое и пугающее.

Как же хочется обратно домой. Сонечка, наверное, уже спать легла, а бабушка по обыкновению читает вечернюю молитву.

На глаза наворачиваются слёзы.

Я раздражённо их вытираю. Я не рева какая-то.

И чтобы немного успокоиться, сажусь за стол. Рядом — чернильница, гусиное перо и лист плотной гербовой бумаги.

Начинаю писать письмо:

«Дорогие мои, бабушка и Сонечка. Я доехала. Всё хорошо. Меня поселили в светлую комнату с видом на реку. Здесь пахнет берёзой и воском. Люди вокруг чужие, но пока никто не обижает. Князь… он странный. Но, кажется, я ему зачем-то нужна. И ещё я познакомилась с Алексеем. Он гораздо милее, чем князь. Даже разрешил говорить с собой на „ты“, представляешь? Как вы, мои дорогие? Очень скучаю. Пишите по этому адресу. Буду очень ждать. Целую вас крепко. Маша».

Кладу перо и сладко потягиваюсь.

Письмо отправлю только завтра — но мне легче от того, что написала. Будто бабушка и Соня теперь рядом.

Я ложусь в кровать.

Перина мягкая, почти как облако. Проваливаюсь в неё, но глаза не закрываются.

В голове — каша.

Герман. Алексей. Зеркало. Беловолосый мужчина с чёрными глазами. Его голос: «Я тебе помогу».

Какое-то шестое чувство шепчет: он не врёт. Он и правда хочет помочь. Но цену… цену он не назвал.

Я поворачиваюсь на бок. Сжимаюсь в комок. Внутри страх — липкий, холодный. А ещё… злость.

«Почему я? Почему не кто-то другой?»

Ответа нет.

И я наконец проваливаюсь в сон — тяжёлый, без сновидений.

Стук.

Резкий, громкий. Я подскакиваю на кровати, не понимая, где я.

Стук.

Дверь ходит ходуном.

– Эй, новенькая! Выходи давай! Знакомиться будем! – голос молодой, нахальный, с хрипотцой.

Я тру глаза. За окном — тьма. На часах, наверное, за полночь.

– Кто там? – голос срывается.

– Открывай — узнаешь. Не бойся, не кусаемся. Ну, почти.

Я накидываю платок, подхожу к двери. Медлю.

Стук — теперь нетерпеливый.

– Ну!

Открываю.

На пороге стоит рослый парень, на голову выше меня, в расстёгнутом мундире следопыта. За его спиной маячат ещё двое — явно со старших курсов. Лица у всех серьёзные, почти торжественные, а в глазах — предвкушение. Я не понимаю, чего именно: розыгрыша? опасности? Или просто возможности напугать новенькую?

– Ну что, Машенька, добро пожаловать в „Предел“, – хрипло говорит он. – Спать в первую ночь у нас не положено. Традиция. Все новички должны пройти через Погреб.

Он бесцеремонно хватает меня за локоть и вытягивает в коридор.

Там уже стоят двое.

Таких же сонных, как и я.

Глава 12 - Погреб

– Погреб? Что еще за погреб? – Я быстро зеваю и тут же передергиваю плечами.

– Испытание для новичков, – хмыкает здоровяк. – Не пройдёте — в академии делать нечего. Сожрут на первом же задании. А насчёт вас троих… – он окидывает нас взглядом. – У нас большие сомнения. Эта, – кивает на девчушку, – вообще слова вымолвить боится.

Он смотрит на девчушку, которая вроде бы моего возраста, но настолько маленькая и худенькая, что её можно за подростка принять.

Чуть выше моего плеча, тёмно-русая, с большущими будто у лани тёными глазами и крепко забинтованными кистями.

– Я…п…просто…пошла. Раз позвали. З…значит надо.

Широкоплечий закатывает глаза:

– Как ты против Нави-то выйдешь, если даже рядом с нами трясешься?

– П…простите.

Девчушка сжимается еще больше, опуская глаза и будто инстинктивно прячет забинтованные руки за спину.

Я с таким мириться не собираюсь.

– Так её можно понять. Некоторые сущности Нави поприветливее вас будут. И посимпатичнее.

Один из троицы зло сипит:

– Ты думай, что мелешь, дурёха! Нас – православных людей с нечистью сравнивать.

– Так ведите себя достойно, вот и не буду сравнивать. А то, сейчас я разницы не вижу.

Девчушка поднимает на меня удивлённый взгляд. В тёмных глазах — благодарность и… недоверие. Будто она не привыкла, чтобы за неё заступались.

– А ты не удивляйся, Михей, – хмыкает широкоплечий. – Её же сам Северский привёз. А после, еще и Воронецкий любезничал. Вот и думает, что теперь на особом счету.

Я не люблю, когда меня обвиняют в чем-то подобном. Но с этими парнями нужно действовать как со Стёпкой-кузнецом.

Царствие Ему Небесное.

Я упираю руки в бока и резко вскидываю подбородок, прямо глядя ему в глаза:

– Завидно? Ну так пойди к Северскому и попроси, чтобы он и тебя «выделил». Может, он как раз искал кого-то, кто будет ему сапоги чистить. Тебе пойдет. Выдумали бредни какие-то. Погреб, пф! Сами в него лезьте. А я иду спать. Остальные тоже.

Пусть думают, что я наглая. Главное — не показывать страха.

Парни в первый момент явно опешили от моего тона. Не привыкли, что с ними так новички общаются. Тем более девушки.

Но после широкоплечий скалится:

– Хех, гляди-ка, раскомандовалась. Ты чего о себе возомнила?!

Он хватает меня за руку. Пальцы больно впиваются в предплечье.

– Эй-эй, а ну пусти её!

Третий новичок – крепкий парень со светлым взлохмоченными волосами, подается вперёд.

Парень делает шаг вперёд — и в ту же секунду его нога будто живёт своей жизнью. Он спотыкается о воздух и всем телом врезается в широкоплечего. Они сталкиваются лбами и падают оба.

Коридор разражается грохотом и оглушительными ругательствами.

Девчушка бросается поднимать этих здоровенных дубин.

– Ой! Вы не расшиблись? Точно не расшиблись? Покажите!

А я со вздохом вспоминаю как Герман назвал академию психлечебницей.

Тогда я думала, что он шутит.

Я ошибалась.

– Так, вы как хотите, но я иду спать, – я разворачиваюсь к своей комнате.

– Хорошо, иди,- широкоплечий наконец спихивает с себя новичка. – Но учти, тогда в академии никто из студентов с вами общаться не будет.

Я фыркаю, не оборачиваясь и отбрасываю назад волосы.

– Пф, больно надо.

– Ну, тебе может и не надо. А вот у остальных в друзья князей да баронов нет.

Я бросаю короткий взгляд на парня и девчушку.

Вот ведь, напасть. Об этом я не подумала..

– Да и будем знать какую там особенность на самом деле углядел в тебе Северский. В каких умениях.

Вот же, козел душной!

Я медленно разворачиваюсь.

А что? Не зря я с Германом столько времени рядом пробыла. Немного пафоса поднабралась.

– Что ж, ведите. Но имейте в виду – после этой ночи о нас заговорит весь университет. Еще и легенды слагать будут.

Михей криво усмехается:

— Легенды, говоришь? Ну-ну.

Он разворачивается и идёт вперёд, не оглядываясь. Двое его приятелей — следом. Мы плетёмся за ними, как цыплята за коршуном.

Коридоры становятся уже. Лампы с синим пламенем кончаются. Пахнет сыростью, плесенью и ещё чем-то… металлическим. Как кровь, только старая.

Михей останавливается у массивной дубовой двери, окованной чёрным железом. На ней — знак. Круг, перечёркнутый крестом-посохом. Что-то церковное, но я такого не видела никогда.

— За этой дверью — Погреб, — говорит он. — Слушайте сюда. Там, за тремя решётками, сидит Лютый. Красный уровень. Бес. Хитрый, разумный. Командует низшими. Если он выберется — половине академии конец.

У меня подкашиваются ноги.

— Вы… вы спятили? — шепчу я. — Нас же убьют!

— Не должны, — пожимает плечами Михей. — Решётки крепкие. Печати церковные, обереги уральские. Он оттуда не вылезет. Ваша задача — подойти к его клети, положить ладони на решётку и сказать: «Иди к чёрту».

— Чт..то?! — выдыхает девчушка. — Зачем?!

— Чтобы проверить вас на трусость, — хмыкает второй парень, тот, что зло сипел. — Понять, не ссыте ли вы перед настоящей Навью. А то пошлют вас на задание — а вы от страха в штаны наложите. И все погибнут.

Здоровяк скалится, а в его глазах пляшут злые огоньки. — Нужно подойти, положить ладони на решетку — прямо на холодное железо — и четко сказать: «Иди к черту». Если духу хватит — выйдете студентами. Если нет… ну, Нави тоже нужно чем-то питаться.

Девчушка, стоявшая рядом со мной, вдруг мелко задрожала. Её зубы отчетливо застучали, а пальцы в бинтах судорожно вцепились в края рукавов. — Не ходи, — я хватаю её за плечо. — Слышишь? Возвращайся.

Она поднимает на меня свои огромные глаза-блюдца. В них плещется первобытный ужас, но она вдруг решительно мотает головой.

— Н-нет… П-папа говорил, что нельзя без защиты людей оставлять. Если вы пойдете, мне обязательно н-нужно быть рядом. Так вы… так вы точно будете в безопасности. Я п-потерплю.

Я не успеваю ответить — тяжелая дверь с надрывным скрипом отворяется.

– Что ж, удачи,- хмыкает Михей. – Со страху не помрите.

Они уходят не оборачиваясь. Шаги глохнут в каменных коридорах.

Мы остаёмся втроём.

— Игнат, — парень протягивает мне ладонь. — Воротников. Договорник, если это вообще кого-то волнует.

— Мария. Огневская. Вроде как следопыт

— Варвара, — тихо говорит девчушка и неуверенно улыбается. — Тихонова. Обережник. Церковница. Можно… можно просто Варя.

Мы стоим втроём у лестницы, которая уходит вниз, в темноту.

— Ну что, — Игнат усмехается. — Пошли?

Первые ступени ещё освещены. Но уже через пролёт лампы с синим пламенем кончаются. Их сменяют масляные — древние, коптящие, с оранжевым, чадящим светом. Они висят редко — одна на десяток шагов. Между ними — тьма.

Игнат идёт впереди. Внезапно его нога скользит — на ровном месте, просто по воздуху. Он летит вниз, кубарем, бьётся плечом о каменную стену и замирает у следующего пролёта.

— Живой? — я бросаюсь к нему.

— А то, — он садится, трёт ушибленное плечо. — Мне везёт на такие… сюрпризы.

— Везёт? — Варя округляет глаза.

— Ну, в том смысле, что выживаю, — он встаёт, отряхивается. — Идём.

Мы входим в сырой полумрак. Это не просто подвал. Это лабиринт из камня, пропитанный вековой болью. За решетками мелькают тени: я вижу полупрозрачных утопленниц с зелеными волосами, каких-то мелких тварей, похожих на комки шерсти с зубами. Мне их даже жаль — они смотрят на нас не с яростью, а с какой-то тупой, животной тоской.

Игнат идет впереди, стараясь казаться бодрым.

Но Погреб будто играет с ним: он то спотыкается о ровный пол, то задевает плечом факел, который едва не гаснет. Вокруг него я и раньше видела странную дымку, но здесь, в концентрате Нави, зрение Навигатора обостряется до боли.

Я прищуриваюсь и вдруг… мир на мгновение замирает. На широких плечах Игната, вцепившись костлявыми пальцами в его шею, сидит ОНА.

Жуткая, горбатая старуха в лохмотьях. Из её глазницы смотрит один-единственный мутный глаз, переполненный злобой, а беззубый рот растянут в вечной ухмылке. Она качается в такт шагам парня, и каждый раз, когда она наклоняется, Игнат совершает очередную нелепость.

— А-а-а! — вскрикиваю я, отпрянув. — Игнат! У тебя… у тебя на шее! Что это?!

Игнат замирает. Он не оборачивается. Лишь криво улыбается, и в этой улыбке я впервые вижу не весельчака, а человека, который привык нести на себе ад. — Ты и правда особенная, — тихо говорит он. — Не бойся, Маш. Это Лихо Одноглазое. Мы с ней… повенчаны. Она пакостит, она крадет мою удачу, но она никогда не даст мне умереть. Пока я жив — она сыта. Ну, это если коротко.

Лихо Одноглазое… Я слышала о таком от бабушки. Сущность, что приносит неудачу. Но чтобы она сидела на человеке… и он называл это "повенчаны"

Мы с Варей стоим разинув рты.

– Повенчаны?! Как это?

Игнат разводит руками, тут же ударяясь локтем об стену.

– Ну…подарок от “любящих” родственников. Долгая история. Расскажу позже.

Мы доходим до железной двери. Чёрной, ржавой, с огромным засовом. На двери — такой же знак – круг, перечёркнутый крестом-посохом.

— Здесь, — Игнат утирает разбитую губу.

Он дёргает засов.

Дверь открывается. За ней — тьма.

Густая, живая, дышащая. Я не вижу пола, стен, потолка. Только холод, идущий оттуда, и запах. Сырой земли, гнилого дерева и чего-то сладковатого.

— Факелы, — Игнат указывает на стены.

Синее пламя вспыхивает само. Без искры, без огнива. Просто — раз! — и горит. Мы видим зал.

Огромный. С колоннами, уходящими вверх, в темноту. Вдоль стен — чугунные решётки. За ними — клети. С десяток. А может, и больше.

В первой мечется что-то серое, полупрозрачное, с десятком тонких рук-щупалец. Оно шипит, когда мы проходим.

Во второй — тихо. Там лежит горбатая фигура, закутанная в лохмотья, и не двигается.

В третьей — пусто. Только струйка дыма вьётся над полом.

Я смотрю на одну клеть. Там, в углу, сидит старуха. Худющая, с длинными седыми космами. Она обхватила колени и раскачивается вперёд-назад.

— Водицы… — шепчет она. — Дайте водицы…

Я делаю шаг к решётке.

— Не надо, — Варя хватает меня за руку. — Они притворяются.

— Но она…

— Они притворяются, — жёстко повторяет Варя. Её руки на мгновение вспыхивают тусклым золотистым светом через бинты, а в голосе вдруг прорезается сталь, которой я не ожидала. — Я знаю. Я… я чувствую. Просто поверь.

Я отступаю.

Мы идём дальше. Игнат спотыкается о камень, которого нет. Падает на колени, ругается сквозь зубы.

— Да чтоб тебя… — он встаёт, растирает ушиб.

За очередным поворотом я чувствую как запястье вспыхивает огнём.

— Туда, — шепчу я, указывая на самую темную нишу.

Там, за прутьями, толщиной в кузнечный молот, царит абсолютная тьма.

— Ну, девчонки, — Игнат вытирает пот со лба. — Дамы вперед?

Я делаю глубокий вдох. Подхожу к решётке.

Из темноты доносится голос. Низкий, вибрирующий, как шмель в банке. А потом я вижу два красных глаза — они загораются в глубине камеры, как угли, и смотрят прямо на меня.

— Ну, здравствуй, девочка. Давно я ждал таких, как ты.

У меня немеют пальцы.

— И… иди к чёрту, — шепчу я.

Тишина.

А потом — смех. Гулкий, раскатистый, от которого сводит зубы.

— Он меня уже не примет. Я свой здесь.

Я отшатываюсь. Варя подходит, встаёт рядом со мной. Её маленькая ладонь ложится поверх моей. Горячая, несмотря на бинты.

— Иди к чёрту, — говорит она твёрдо.

Тишина.

Настает черед Игната. Он глубоко вздыхает, поправляет невидимую старуху на шее и шагает к решетке.

— Иди к…

Он заносит руку, чтобы коснуться прутьев, но в этот момент Лихо на его плече вдруг вытягивает шею, и её единственный глаз вспыхивает багровым. Она с силой толкает его под локоть, направляя руку парня прямо в замок.

Нога Игната едет на мокром камне, он взмахивает руками, пытаясь удержаться, и со всей силы впечатывается ладонью прямо в тяжелый старинный замок.

Раздается оглушительный, неестественно громкий хруст. Металл, который должен был держать века — укреплённый церковными печатями и уральскими оберегами, — лопается, как сухая ветка.

Магия печатей, державшая это место веками, испаряется за секунду

Замок падает на пол с тяжелым звоном.

Тишина становится абсолютной. А потом петли начинают медленно, со стоном поворачиваться. Дверь камеры, которую нельзя было открывать, бесшумно отворяется.

Глава 13 - Беги!

Кажется, само время замирает. Вокруг воцаряется та абсолютная, мертвая тишина, которая бывает в лесу, когда на охоту выходит самый опасный хищник. Я слышу только собственное прерывистое дыхание и сдавленные, рваные вдохи Вари.

А потом…

Цок…

Цок…

По каменному полу разносится отчетливый копытный цокот. Одинокий, ритмичный.

А потом из жирной темноты выходит он. Лютый.

В ноздри бьёт вонь — жжёная сера и сладкая гниль. От этой смеси к горлу мгновенно подкатывает тошнота.

Бес согнут в вечном, похотливом поклоне. Обрюзгшее тело обтянуто бледной, синюшной кожей. Вздутый, водянистый живот сотрясается при каждом шаге. Костлявые, козлиные ноги с расщепленными копытами нарочито широко попирают камни.

Вместо одежды на бедрах мотаются сальные, пропитанные нечистотами лохмотья. Они при каждом движении бесстыдно обнажают пах, и от этого вида меня мутит еще сильнее.

Морда в клочьях жесткой щетины, с приплюснутым свиным пятаком. Мутные, похотливые глаза скользят по нам, выражая лишь голодный интерес. А тонкий крысиный хвост нервно стегает по кривым ногам — раз, раз, раз, как хлыст по сырому мясу.

Самое ужасное, что я будто загипнотизирована.

Он настолько мерзкий, что мне плохо. Но я не способна даже двинуться или просто отвести взгляд. Только и могу, что смотреть, как он приближается.

— Какие редкие цветочки мне сегодня попались, — его голос — бес принюхивается, и его пятак смешно и страшно дергается

— Ух, как мы с вами повеселимся. Я так давно не пробовал молоденьких. Особенно таких… чистых.

Он протягивает руку. Пальцы — длинные, с неестественно большими суставами, покрытые какой-то чешуйчатой коркой. От них тянет холодом.

— Изыди, нечисть! Именем Господа нашего! — внезапно выкрикивает Варя.

Бес шарахается в сторону, как от удара. Его лицо искажается злобой, из горла вырывается шипение — злое, кошачье.

— Бога здесь нет, дуреха, — скалится он. Пасть — не человеческая. Там, где должны быть зубы — иглы, мелкие, частые, как у щуки.

— Бог есть везде! — кричит Варя. И, схватив нас с Игнатом за руки, буквально отдёргивает назад. С силой, которую никак нельзя было заподозрить в такой малышке. — Бежим! Ну же!

Толчок и крик вырывают нас с Игнатом из морока.

Мы разворачиваемся. И под низкие, похотливые смешки беса срываемся с места.

— Бегите-бегите, козлятушки! — хохочет он нам вслед. — Я люблю, когда добыча брыкается!

Коридор тянется. Чем быстрее мы бежим, тем длиннее он кажется. Стены плывут. Пол уходит из-под ног. Я слышу только собственное сердце — тук-тук-тук — и топот нас троих, и цокот копыт позади.

Бес не спешит. Он идёт. Но при этом не отстаёт. И за ним — по бокам, из распахнутых клетей — выползают другие.

Из первой — серое, полупрозрачное, с десятком тонких рук-щупалец. Оно скользит по полу, как медуза по дну.

Из второй — горбатая фигура в лохмотьях. Она не идёт — она плывёт в воздухе, вытянув вперёд костлявые руки с длинными ногтями.

Из третьей — тьма. Просто тьма. Которая течёт по коридору следом за бесом, облизывает стены, гася свет в масляных лампах.

— Изыди! — снова кричит Варя, и мы наконец начинаем двигаться нормально. Коридор перестаёт растягиваться. Но Игнат — чтоб его! — по-прежнему спотыкается об воздух, налетает на стены, чуть не падает, увлекая нас за собой.

— Простите! Пожалуйста, простите! — на ходу кричит он. — Я не нарочно!

— Ты же говорил, что Лихо не допустит твоей смерти?! — выкрикиваю я, перебирая ногами так быстро, как вообще могу.

— Ну, моей-то может и не допустит! А вот про вас ничего сказать не могу! — отвечает Игнат, тут же впечатываясь плечом в стену.

— Ты вообще не успокаиваешь!!!

Мы взбегаем вверх по ступенькам. Позади — топот, цокот, шипение, какие-то всхлипы.

Бес смеётся — низко, раскатисто, с присвистом.

— Куда же вы, козлятки? Дайте хоть лизнуть!

Не оглядываясь, мы едва успеваем проскочить в массивную дверь.

Но закрыть её не получается — невидимая сила давит с той стороны, не давая загнать засов. Из щели несет холодом и вонью беса.

Я прижимаюсь спиной к дереву, помогая Игнату держать дверь, и вдруг осознаю. Впереди — вторая дверь. Выход в Академию. На ней — те самые сияющие защитные знаки. Если мы откроем её сейчас, не заперев эту, Лютый и вся его свора ворвутся в коридоры, где спят студенты. Это будет бойня.

— Варя! — кричу я сквозь лязг двери. — Какая у тебя сила? Свет? Молитва? Можешь их отбросить?

Варя быстро оборачивается на дверь, из-за которой доносится отчетливое царапанье когтей.

— Н-нет... я... я только исцеляю! Я забираю боль, Маша!

Я издаю горестный возглас, который переходит в стон.

— Плохо! Но тогда — ускоряйся! Мы с Игнатом их придержим, а ты поднимай на уши академию. Зови Северского! Живо!

— Ты что?! — Варя бледнеет так, что становится прозрачной. — Я его боюсь! Он... он же Хозяин Полдня!

Я выдаю еще один стон, длиннее и громче. Дверь под моим плечом вздрагивает от мощного удара.

— А беса ты не боишься?!

— Боюсь, — всхлипывает Варя. — Но Северского — больше!

— Тогда Воронецкого зови! Алексея! Его-то ты не боишься?

— Н-нет... Алексей Григорьевич милый. Он хороший...

— Тогда беги! — я толкаю её в спину к выходной двери. — Зови его! А мы... мы постараемся задержать и не стать закуской.

Варя срывается с места, а я разворачиваюсь к двери. Игнат уже едва сдерживает напор, его лицо покраснело, а Лихо на шее зловеще затихло, прижавшись к его затылку.

— Ну пожалуйста, — шепчу я одними губами. — Пепел. Огонь. Не подведите. Или от нас останутся только кости. На сувениры этому свиному рылу

Глава 14 - Учитель

Дверь под плечом Игната неистово ходит ходуном, выбивая из меня всю сосредоточенность.

По ту сторону — плач, похожий на детский, визг, будто кто-то скребёт ногтями по камню, и душераздирающий, безумный смех. А поверх всего — хрюкающий, почти ласковый голос Лютого:

— Трепыхайтесь, трепыхайтесь, козлятки. Люблю запах молодых испуганных тел. Долго всё равно не продержитесь. Да и сестра моя у мальчишки на ше долго барахтаться не позволит.

Я и правда вижу, как Лихо на шее Игната буквально отталкивает его от двери, заставляет соскальзывать ладони, подгибает ему колени.

Но Игнат умудряется как-то выстоять и удерживать натиск с той стороны.

— Ну и забрал бы сестрёнку, — раздражённо цежу я. — Раз у вас такая дружная семья.

— Забрал бы, да он сам не отдаст, — хохочет Лютый. — Это же невеста его…

Я встряхиваю головой.

Не слушать.

Сейчас не до этого.

Заставляю дыхание выровняться и снова тихо повторяю: давай же.

Ну же, должно получиться!

На всякий случай отхожу подальше, чтобы не задеть Игната, выставляю ладони вперёд, делаю вдох, пропускаю один удар сердца, а затем вкладываю всё своё желание, всю суть и ненависть в единственное слово:

— Огонь.

Запястье, и без того пульсирующее жаром, окатывает меня настолько пламенной болью, что, не выдержав, я вскрикиваю и хватаюсь за руку.

Но самое поганое — снова ни единой искры.

— Маша, что такое? Как ты? — выкрикивает Игнат, не оборачиваясь.

— Ничего страшного, — вырывается у меня нервный смешок. — Просто я точно умру. У меня ничего не выходит. Сила не работает.

— Ты не переключилась, Машенька, — раздаётся потусторонний, спокойный голос настолько близко, что я вздрагиваю.

— Кто здесь?

— Много кого, — невесело отвечает Игнат.

— Я не теб…

Поворачиваю голову и в тусклом отражении на мраморной стене снова вижу силуэт того беловолосого.

— Вы кто?

— Сейчас — тот, кто спасёт твою драгоценную жизнь от беса, — с тихим смешком отзывается незнакомец. — Твоё пламя не работает, потому что сейчас у тебя работает совершенно другая способность.

— Какая другая? О чём вы говорите?

— Твоё запястье, — с терпением и усталым снисхождением говорит беловолосый. — Оно реагирует на приближение моих слуг. Горит. Этот талант ты получила от мельничного упыря, он и вытеснил твоё пламя.

По коже пробегает леденящий холод.

— Я что… потеряла свой огонь?

— Нет, эту способность ты не потеряешь никогда. Она врождённая, но её нужно выбрать снова. Вытяни правую руку вперёд и прочерти ладонью большой полукруг по часовой стрелке.

— Звучит как какой-то бред. Или ритуал.

— Это и есть магический ритуал. Неожиданно, да?

Эта неизвестная сущность еще и язвит. Потрясающе.

— С чего мне вообще вам верить?

— С того, что у тебя есть только выбор: стать игрушкой Лютого или довериться мне.

— Невелик выбор, — фыркаю я, но делать и вправду нечего.

Я раздражённо провожу ладонью в воздухе, не разгибая локтя.

Ничего не происходит.

— Руку полностью выпрями.

Шумно выдохнув через нос, я выпрямляю руку, снова машу ладонью — ноль.

— На что я время трачу?

— У меня тот же вопрос, — фыркает беловолосый. — Полукруг больше. Представь, что ты …не знаю…моешь большое окно. От себя. Без рывков.

— Это магический ритуал или обучение уборке?

— Давай уже делай. Не моя вина, что соображение не твоя сильная сторона.

— А может, дело в учителе?

— Маш, ты в порядке? — испуганно зовёт Игнат. — Ты сама на себя орёшь. Только не говори, что спятила со страху.

— В порядке, — цежу я сквозь зубы. — Не отвлекайся, дверь держи.

Раздражённо провожу перед собой огромный полукруг — и прямо передо мной вспыхивает кольцо.

Похожее на золотое светящееся колесо телеги из пяти секторов. Трое пусты, а два заполнены: в самом верху — серое пламя, должно быть, это и есть мой пепельный огонь. В соседнем секторе, справа, будто подсвеченное, — три полукруга: центральный самый короткий, далее чуть длиннее, и внешний — самый длинный. Наверное, это и есть ощущение чужой сущности рядом.

— Неужели вышло? — я гляжу на беловолосого.

— Да. С третьей попытки. - фыркает беловолосый. - Давай, коснись пепельного пламени. Итак, потратила кучу времени зря.

Я собираюсь снова огрызнуться, но в этот момент мощнейший толчок сносит дверь вместе с Игнатом в сторону.

— Давай же! — рычит беловолосый.

Я понимаю: времени нет.

Судорожно дотрагиваюсь пальцами до изображения огня — и по венам тут же пробегает горячая волна, заставляя сердце нестись галопом.

В этот момент входит Лютый.

Медленно.

С похотливой улыбкой.

Его мутные глаза скользят по мне, и он облизывает тонкие синие губы.

— Вот я вас и достал.

Мои губы сами собой расплываются в язвительной усмешке:

— Мои соболезнования.

Я выбрасываю руки вперёд.

Из ладони вырывается сокрушительный столб пепельного пламени.

Серый, плотный, живой. Он накрывает Лютого с головой. Мерзкая вонь усиливается — жжёная сера, палёная щетина, горелое мясо. Бес визжит — тонко, по-звериному, нечеловечески.

Я чувствую, как огонь не просто испепеляет его. Он втягивает всю эту мерзость в меня. В запястье, в грудь, в самое нутро. Лютый тает, как воск, сворачивается, скукоживается, истончается — и вот уже только серый пепел оседает на каменном полу.

Когда пламя спадает, меня скручивает пополам. Невыносимая боль разрывает внутренности. Тошнота подкатывает к горлу, во рту — привкус железа и пепла.

— Маша! — ко мне подбегает Игнат.

Я вижу, как у него за спиной появляется уродливая сущность с щупальцами. Та самая, что скользила по полу, как медуза. Она тянется к его затылку, к Лиху, которое вдруг оскалило беззубый рот в ответ.

— Там… осторожно… — шепчу я, с трудом шевеля губами.

Игнат оборачивается.

Меня скручивает новый спазм. Сильнее предыдущего. Мир начинает полыхать белым. В ушах — звон, в глазах — вспышки. Я чувствую, как подкашиваются ноги, и каменный пол летит в лицо.

Последнее, что я слышу, — металлический лязг двери.

И холодный голос:

— Ноль.

А после, я окончательно проваливаюсь во тьму.

Глава 15 - Голоса

Боль и темнота.

Весь мир сейчас сузился только до этих двух вещей.

Тело то и дело пронизывают мученические судороги, скручивая мышцы будто туго натянутые канаты. Тьма вокруг пульсирует чёрным и алым.

Мне хочется закричать.

Хочется попросить о помощи, но единственное, что слетает с моих губ — это сдавленный, хриплый стон.

Но когда боль немного стихает, я начинаю улавливать голоса. Далекие, будто под толщей воды. Но отчётливые. Я даже могу разобрать, какой из голосов кому принадлежит.

— Её трогал тот свинорылый? — Этот голос — холодный и непривычно жёсткий, лишённый прежней небрежности — принадлежит Герману.

— Нет. Он не успел. Маша его испепелила, — взволнованный ответ Игната.

— Тогда кто?

— Никто, Ваша Светлость! Клянусь! Она спалила беса и просто свалилась.

— Тц, олухи бестолковые, — снова непривычно зло цедит Герман. — Всех вышвырну из академии к чертям собачьим. Рисковать навигатором! Она одна такая!

— Гер, сейчас надо решать, как Маше помочь, — Воронецкий. Его голос не изменился. Всё такой же мягкий и спокойный.

— Целители не поймут, что за зараза. Говорят, что у Маши резкий скачок сил, с которым тело не справляется. Пользы от них, конечно, как от козла молока, — фыркает Герман.

— Я… могу попробовать, — дрожащий нежный голосок Вари тоже не изменился. — Я же предлагала уже. Машенька мучается. А я могу забирать чужую боль, травмы и болезни на себя.

— Чтоб ты тоже мучилась? Да, план потрясает продуманностью, — фыркает Герман, и я слышу хруст. Снова леденец. — Ничего страшного, правда. Я привыкла. Мне больно только в моменте. А потом я быстро исцеляюсь. Сами ведь говорили — такая, как Маша, у нас одна.

Мне хочется возразить. Хочется крикнуть, что я не хочу этого. Варя не должна мучиться из-за меня. Но снова я способна издать лишь слабый стон.

«Она берёт мою боль. Варя, которую я знаю всего несколько часов. А я лежу здесь и даже спасибо не могу сказать. Какая же я…»

— Вы же видите? Ей плохо. Позвольте помочь.

— Да, Гер. Мне кажется, это стоящий вариант.

Повисает пауза, после чего Герман с неохотой говорит:

— Может, тебе какие-то средства нужны. Чтобы обезболить?

Варя вздыхает:

— Пробовала уже. Не работают они. Точнее, работают, но если я боли не чувствую, то и исцеления не происходит.

— Какие у тебя прекрасные силы, — цедит Герман. — Тц, ладно. Давай. Но если не сможешь терпеть — бросай. Будем думать средство, чтоб не мучилась.

— Всё будет хорошо, — в голосе Вари слышится тёплая улыбка. — И спасибо. За то, что переживаете.

— Светлейший Князь у нас редкая душка, — посмеивается Алексей. — Просто очень тщательно это скрывает.

— Скрываю? — хмыкает Герман. — А по-моему, все сразу понимают, какой я добрейший души человек. Это же очевидно по моей ангельской внешности. Ладно, Варь, давай. — Он резко переходит к серьёзности.

— Да, начинаю.

Я чувствую, как мою руку сжимает небольшая тёплая ладошка Вари, чувствую край бинтов на её запястьях. Вокруг повисает тишина, а после — резкий вскрик Вари и мгновенное отступление боли.

Облегчение происходит настолько быстро и успокаивающе, что я невольно делаю громкий свободный вдох, будто выныривая из болота.

— Ей… нужен тот, кто даст сил, — сдавленно шепчет Варя. — Нужно тело как-то укрепить. Маша взяла больше, чем способна удержать.

— Понял, Варюш, сделаем, — голос Германа становится почти нежным. — Сама тоже иди отдохни. К тебе повар зайдёт, закажешь ему что хочешь. Не скромничай. Лёш, проводи и…

— Я найду подходящих целителей, — тут же отзывается Воронецкий. — Варя, Игнат, идёмте.

Я слышу удаляющиеся шаги. Какой-то звон и извинения Игната — скорее всего, он снова во что-то врезался. А после — хлопок двери.

Воцаряется тишина, которую прерывает вздох прямо надо мной.

— Что же ты устроила, Машуля? Я тебя только нашёл. И отпускать не собираюсь.

Снова тяжёлый вздох. Палец в перчатке касается моей щеки. Шёлк прохладный, гладкий, а под ним — едва уловимое тепло. Живое. Настоящее.

— Если ты умрёшь, — голос Северского вдруг становится тихим, почти без интонации, — мне придётся искать другого Навигатора. А это так хлопотно.

Пауза. Я чувствую, как его пальцы чуть заметно дрожат. Или мне кажется?

— И вообще, — он снова берёт свой обычный, ленивый тон, но в нём проскальзывает что-то неуловимо другое. — Я не люблю проигрывать. А ты… ты теперь моя ставка.

.

Глава 16 - Пробуждение

Я сама не помню, как провалилась в сон. На этот раз — спокойный и исцеляющий.

А проснулась от странной возни над головой.

— Она спит, — лениво тянет Герман. — Так что в добрую нянюшку поиграть придётся попозже, Лёш.

— Не спит, я слышу, как она там ворочается, — возражает Алексей. — И вообще, ты ей поесть принёс?

— А я похож на официанта?

— Ты похож на того, кто забыл, что нормальные люди едят три раза в день.

— Я ем, когда хочу.

— Я же сказал — нормальные.

Я открываю глаза и вижу Алексея с подносом на пороге: каша, бульон, хлеб и ваза с яблоками.

У окна — Герман. Раскачивается на стуле, лениво заложив ногу на ногу.

— О, доброе утро, Машуль. Рад, что ты наконец-то проснулась. Я уже сочинил стих в честь того, что вы устроили. Не терпится прочитать.

Он театрально прокашливается:

— Мы вышли из комнат, когда во всех окнах погасли…

— Вы издеваетесь?! — Я резко сажусь, хоть голову немного ведёт. — Нас чуть не убил этот козломордый уродец!

— Не волнуйся, Машуля, об этом в стихотворении тоже есть. Всё хорошо, — невозмутимо сообщает Герман.

Я издаю громкий протяжный стон и падаю обратно на подушку.

— Что, Гер? Решил воспользоваться моментом, когда Маша слабая и не может убежать? Какая жестокость, — цокает Алексей, ставя поднос на стол.

— Это называется поддержка, — преувеличенно обиженно говорит Герман.

— Это называется пытка, — фыркаю я.

Герман вздыхает, вытягивает ноги и в очередной раз покачивается на стуле.

— Какие вы бесчувственные эгоисты. Ладно, Машуль, душа моя. Как ты умудрилась спалить красного беса в одиночку, если двое суток назад не смогла справиться с Жердяем — синего уровня?

Я перебрасываю волосы на одно плечо и нервно перебираю пряди.

Сказать или нет? Лучше сказать.

— Мне… помогали.

Алексей тут же прищуривается:

— М? И кто же?

— Тот, о ком я говорила. Там, в общей аудитории. Беловолосый из зеркала.

Я осторожно смотрю на Германа, ожидая очередную издёвку.

Но он… хмурится.

— Беловолосый? Хм…

Алексей медленно склоняет голову к плечу:

— Ты что-то слышал о нём?

Герман встряхивает головой, будто отгоняет какие-то мысли, а потом его губы расплываются в привычной расслабленной усмешке:

— Да нет. Просто подумал, что у Марии оказывается есть свой типаж.

— Нет у меня никакого типажа! — Я вскидываю руки. — Точнее есть — умные и надёжные мужчины.

— Добавишь — красивые и прямо вылитый я, — ухмыляется Герман.

— Нет. — Я выставляю палец. — Совершенно точно не вы!

— Надо же, какая стеснительная, — шепчет Герман в сторону Алексея.

Воронецкий разводит руками:

— Ну, так не смущай девушку ещё больше. Так что там за беловолосый, Маша?

— Говорю же — тот, из зеркала. Он сказал, как переключить способности. Иначе бы я не справилась. Тот свинорылый меня бы в похлёбку пустил.

— Ну, нет. Точно бы не пустил, — Герман ленивым, тягучим движением поднимается со стула и подходит ко мне, бесцеремонно касаясь кончиками пальцев моего лба. — Мы с Лёшей в тебя верили. Кстати, на сколько процентов мы там в неё верили? — Он оборачивается.

— Мы вроде говорили — от трёх до пяти… — Алексей невозмутимо режет яблоко и протягивает мне дольку.

— От трёх до пяти? — уточняю я. — Серьёзно?

— А чем ты недовольна? Не ноль же, — хмыкает Герман. — Так, а что этот белобрысый вообще говорил? Может…

Не успевает он договорить, как в дверь лазарета оглушительно стучат. Да не просто стучат — по дубовой створке грохочут так, будто там стоит взвод солдат.

На пороге возникает запыхавшийся секретарь в строгом мундире академии. Вид у него такой, будто он только что пробежал марафон, спасаясь от стаи волков.

— Ваша Светлость! — выдыхает он, уставившись на Германа. — И вы здесь, господин Воронецкий! Слава Богу! Ректор… он просто в ярости. Он требует вас троих в свой кабинет. Немедленно!

Я тяжело вздыхаю:

— Ну вот… точно будет на меня орать за погреб.

— Да нет, я уверен, что он просто хочет познакомиться, — Герман широко улыбается. — Тем более что до инцидента с бесом он понятия не имел, что ты есть в Академии.

Я давлюсь воздухом:

— Что? Вы ему не сказали?!

— Да, как-то вылетело из головы, — Герман пожимает плечами с самым невинным видом.

Алексей медленно закрывает глаза и прикладывает руку к лицу.

— Гер… скажи мне, что ты шутишь. Ты привёз в закрытую Академию Навигатора с неизвестными навыками и при этом забыл уведомить ректора?

— Ну, Маша сама о себе заявила очень громко, — Герман поднимается и похлопывает меня по плечу. — Идёмте. Предлагаю по пути отработать синхронное выкрикивание: «Сюрприз!»

В этот момент мне хочется его придушить.

– Интересно, а если я испепелю князя, его силы ко мне перейдут? – Вполголоса говорю я.

– Я всё слышу, – ухмыляется Герман. – И, Маша, душа моя, тебя скрутило от красного уровня Нави. У меня ты не сможешь выдержать и десятой части. Но если хочешь, – он подмигивает. – Можешь как-нибудь попробовать. Когда друг другу сильно надоедим. Мне очень интересно.

Алексей издает тихий смешок и пристально смотрит то на меня, то на Германа.

– Мне тоже.

— Ладно, идёмте, — Герман распахивает дверь. — Только, Машуля, про белобрысого — молчок. Ни слова ректору. Поняла? Ну, не надо вываливать на него прямо все радостные вести. Всё же старый человек. Еще сердце не выдержит.

Я киваю. А он уже выходит в коридор, не глядя, последует ли кто за ним.

Алексей задерживается на секунду, шепчет:

— Он прав. Пока не знаем, кто это и что ему нужно. Никому не говори. И если этот белобрысый появится снова… скажи мне. Первым. Ладно? Я же всё-таки начальник охраны.

Глава 17 - Ректор

К кабинету ректора мы подходим в совершенно разном настроении. Я едва переставляю ещё слабые ноги после весёлой ночи в Погребе. Осознание того, что я здесь, по сути, никто, да ещё и устроившая настоящий День Господень, вызывает дикое желание провалиться куда-нибудь поглубже злосчастного подвала. Уверена, моё лицо сейчас очень ярко отражает всю эту мировую скорбь.

Воронцов, напротив, представляет собой абсолютное спокойствие и даже умиротворение. Как будто мы идём не нагоняй получать, а прогуливаемся по тихому саду. Мне кажется, даже новый потоп или огонь с небес не способны стереть с его губ эту сдержанную улыбку.

Ну и Северский. Это просто… Северский.

Его лицо изображает удивительную смесь эмоций: усталое раздражение — будто это ректор наворотил дел, а не наоборот, — и при этом в глазах искрятся огни предвкушения. И это пугает больше всего.

Правой рукой Герман поддерживает меня под локоть — то ли чтобы помочь, то ли чтобы убедиться, что я не сбегу. Я склоняюсь ко второму.

Секретарь вскакивает со своего места и, низко поклонившись, распахивает перед нами двери: — Светлейший князь Северский, барон Воронцов и… Он запинается, глядя на меня. Ответить я не успеваю, потому что из глубины кабинета раздаётся низкий голос:

— Входите.

Кабинет ректора пахнет старой бумагой и крепким табаком. Сам ректор сидит за массивным столом и кажется настолько древним, что, кажется, вот-вот развалится на части. Тонкие пальцы, пергаментная кожа, сутулые плечи. Но когда он поднимает голову, я вижу глаза — живые и пронзительные.

Он смотрит на нас как на группу бестолковых детишек, которые снова разбили любимую вазу.

— Ну? — он переводит взгляд на Германа. — И кто это?

Герман расплывается в ослепительной улыбке и чуть подталкивает меня вперёд:

— Давайте! Все вместе! Три-четыре!

— Даже не собираюсь, — цежу я сквозь зубы.

Герман расслабленно покачивается на пятках.

— Машуль, унылость девушку не красит.

— А мужчину — шутовство.

Герман забрасывает в рот леденец:

— Пф, ты просто ещё не познала всю мощь моего шутовства.

— Кхм… я вам не мешаю? — ректор медленно откладывает перо и смотрит на нас поверх очков.

— Ой, простите, — Герман оборачивается к нему с самым невинным видом. — Забыл, что вы здесь.

— Ты забыл, что я нахожусь в моём кабинете? — уточняет ректор .

— Ага. — легко соглашается Северский и поворачивается к Воронцову — Лёш, готов?

Я ожидаю, что Алексей сейчас извинится за этот балаган, но Герман командует: — Три-четыре! И они вдвоём — элита Империи — хором, с восторженными лицами, рявкают: — СЮР-ПРИИИЗ!

Я зажмуриваюсь от стыда.

Ректор просто очень медленно выдыхает и жестом указывая на стулья.

— Садитесь. И большая просьба – без театральных постановок. Герман, это касается лично тебя.

Северский с ленивой грацией опускается на стул.

– И снова запреты из зависти…

Я плюхаюсь на стул и чувствую, как подкашиваются ноги. Алексей остаётся на ногах, скрестив руки на груди.

– Моё имя – Торцев Илья Иванович. Я – ректор петербуржской магической академии “Предел”, а вы стало быть, Мария Огневская?

Я сглатываю воздух.

– Д…да…

Торцев спокойно кивает:

– Вы понимаете, почему здесь?

От нервов я забываю всё на свете. В голове только холод Погреба и рожа с пятаком.

— Ну… да, — мямлю я. — Из-за … старого… свинорыла.

Герман картинно прикрывает лоб рукой.

— Маша, ну ты что? — шепчет он с наигранным упреком. — Это же всё-таки ректор! Нельзя так о начальстве!

Я холодею.

— Ч-что?! Я не про…Я про беса! Про Лютого!

Алексей тихо посмеивается, отворачиваясь к окну. Торцов же остаётся невозмутим.

– О Лютом и произошедшем в Погребе мне уже известно,

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Я чувствую, как под этим взглядом хочется сжаться в комок.

– Ваши способности…видеть сквозь Навь – это редчайший дар. Даже не дар – аномалия. Вы по сути недостающее звено для того, чтобы наконец переломить то, что происходит последнее десятилетие.

– А что происходит? – Я настораживаюсь.

Герман поворачивается ко мне. Губы изгибаются в улыбке, но взгляд становится холодным и жёстким. Именно так он смотрел на Жердяя, перед тем как стёр его:

– Уничтожение людей.

Ректор коротко кивает, а я замечаю на его столе карту Петербурга. Улицами обведены красным и этого красного много. Пугающе много. Будто весь город медленно утопает в крови.

Герман с хрустом раскусывает леденец и подмигивает мне:

– Зададим тварям жару, а, Машуля?

Я тут же киваю:

– Конечно же. Хоть сейчас.

Герман ослепительно улыбается:

– Вот это настрой. Одобряю!

– Для начала ей нужно лучше овладеть силой. Воротников говорил, что у тебя колесо способностей. Это сложная магия.

– Да зачем ей это? – Герман фыркает.- Она будет со мной. Всё что требуется от Машули – это указать своим очаровательным пальчиком куда бить. Всё.

– У Маши сильные способности сами по себе, – спокойно говорит Алексей. – Будет преступлением не раскрыть её потенциал.

– Именно, – Ректор стучит пальцами по столу. — Огневская, с сегодняшнего дня приступаете к обучению. Официально. А так как у вас Колесо выбора, я попрошу другого студента — у которого тоже есть этот редкий дар — обучить вас основам. Он введёт вас в курс дела.

— Другого студента? — Герман прищуривается. В его голосе сквозит… ревность? Да неееет….показалось. — А чем я плох? У меня опыта побольше будет.

— Тем, что тебя вызывает к себе Императрица, — отрезает Торцов. — Сегодня.

Герман морщится.

— Не могу. У меня веская причина.

— Какая?

— Я не хочу.

— Ты пойдешь, Герман.

— Опять она начнёт… — Северский картинно вздыхает. — Опять предложит стать её фаворитом, осыпать золотом. Оно мне надо? Вам не понять, Илья Иванович. Вас не наделили такой красотой и обаянием, как меня.

— Зато меня наделили терпением выдерживать вас обоих. Особенно тебя, — ректор указывает на дверь. — Иди давай. Воронецкий, накажи зачинщиков того испытания в Погребе.

Когда парни выходят, Торцов нажимает какую-то кнопку на столе:

— Секретарь, выдайте госпоже Огневской форму, проводите в северный зал, вызовите Волхова и проследите, чтобы им никто не мешал.

После чего переводит взгляд на меня:

– Ну, что ж, Мария Огневская, добро пожаловать в “Предел”. У вас ровно шесть часов, чтобы научиться обращаться со своим даром уверенно.

Я замираю.

– А…что будет после этих шести часов.

Торцов смотрит на меня в упор. Молчит ровно секунду — слишком долгую для моего колотящегося сердца.

– Как что? Первый выход, конечно же.

Глава 18 - Нужна рука

Осталось шесть часов!

Я буквально запрыгиваю в тёмно-синее форменное платье и вылетаю из своей комнаты так стремительно, что врезаюсь в секретаря, который терпеливо ждал меня в коридоре.

Секретарь и подводит меня к высокой украшенной малахитом и черным мрамором двери:

— Вам сюда.

Я вхожу в северный зал и замираю. Помещение ослепляет своей избыточной, торжественной красотой: надо мной взмывают колоссальные сводчатые потолки, теряющиеся в тени, а тяжелые колонны из темного дерева покрыты вязью резных рун. Магические символы на них не просто светятся — они дышат, пульсируя ровным янтарным светом.

Но в центре этого великолепия царит нечто пугающее.

Это не люстра и не лампа.

Это парящий в центре комнаты ярко-синий глаз. Огромный, влажный, с глубоким зрачком, который то расширяется, то сужается в такт неведомому сердцебиению. Он настолько реален, что по коже пробегает мороз. Мне хочется изучать его часами и одновременно — бежать отсюда, не оглядываясь. Делаю шаг в сторону, и ледяной сапфировый зрачок плавно следует за мной. Он не просто светит, он *видит*.

— Что это за ужас? — шепотом спрашиваю я у секретаря.

— Одно из приспособлений для испытания магии, — буднично отзывается тот. — Не спрашивайте деталей, я в этом не силен. Но вам бояться нечего: на нем тренируются только старшекурсники. Новичков к нему не подпускают.

— И слава богу, — выдыхаю я, стараясь не смотреть в сторону синего сияния. — Ладно, а этот Айтал... он какой?

Секретарь окидывает меня странным, почти сочувствующим взглядом и я сразу понимаю, что ждать чего-то хорошего не стоит.

— Ну... скажем так: Айтал Волхов — весьма эксцентричный молодой человек.

— В каком смысле? — я мгновенно подбираюсь.

— Его поведение многих... смущает. Он, знаете ли, не вполне обычный. Даже по меркам нашей академии.

Я с тихим стоном запрокидываю голову к потолку.

— Господи, за что? Можно мне хоть одного нормального человека в окружение? Просто обычного парня?

Секретарь лишь виновато улыбается и пятится к выходу:

— Желаю удачи. Она вам точно пригодится.

— Спасибо, - хмуро бурчу я уже закрывающейся двери.

Я остаюсь наедине с этим жутким глазом. Нервно хожу из угла в угол, и каждый мой шаг гулким, тяжелым эхом разлетается по камню. Раздражение закипает: я неслась сюда сломя голову, переодевалась в впопыхах, даже косу не успела заплести нормально, а его величество задерживается. Это как минимум некрасиво.

И тут дверь бесшумно отворяется.

В зал входит парень, и у меня перехватывает дыхание. Я никогда не видела такой внешности — это не просто красота, это будто явление Нави. Настолько он кажется нереальным.

Он на полголовы выше меня, худощавый, но в его осанке чувствуется опасная, пружинистая сила. У него типичные черты северных народов России, возведенные в какой-то абсолют: высокие, точеные скулы, на которых можно порезаться, и безупречная кожа глубокого бронзового оттенка, которая кажется неестественно гладкой, словно дорогой матовый фарфор.

Его лицо — застывшая маска отстраненности. Ни одной лишней эмоции, ледяное спокойствие. Длинные, иссиня-черные волосы тяжелым шелком падают на спину, обрамляя лицо, а глаза... миндалевидные, стального серого цвета, они смотрят сквозь меня, будто я - пустое место.

На его шее, четко выделяясь на бронзовой коже, горят три татуировки: мощный силуэт медведя, расправивший крылья черный ворон и оскалившийся волк.

Я заставляю себя сделать шаг навстречу и выдавливаю улыбку:

— Привет! Ты, должно быть, Айтал? Я Маша. Рада знакомству.

Он останавливается. Его взгляд медленно, фокусируется на мне. Голос звучит низко и абсолютно бесцветно:

— А почему ты рада знакомству?

Я теряюсь, хлопая ресницами.

— Ну... просто… так принято говорить. Вежливость.

— Принято? Кем? — он прищуривается, и в его серых глазах вспыхивает опасное подозрение.

Все понятно. Секретарь не преувеличивал. Странности начались.

Я открываю рот, чтобы ответить на его «кто это принял?», но Айтал уже отворачивается и идёт к глазу. Он не ждёт ответа. Будто уже и забыл о нашем разговоре.

— Идём, — бросает Айтал через плечо. — Времени мало.

Я плетусь следом, стараясь не смотреть на пульсирующий синий зрачок, который следит за каждым моим движением. Айтал останавливается в трёх шагах от него и резко поднимает руку.

Его ладонь описывает в воздухе зигзаг. Быстрый, рваный, похожий на удар плети. Перед ним вспыхивает гранёное колесо — не золотое, как у меня, а серебряное, с острыми краями. Секторов всего три и все они заполнены теми же знаками, что у него на шее: волк, медведь, ворон.

Он просто шевелит пальцем и символ ворона загорается.

Тут же загорается и его татуировка.

Всё это происходит моментально, будто вспышка.

Раз - и он уже выбрал себе способность.

— Ого, как быстро, - я подхожу ближе.

Айтал оборачивается:

— Быстро? Но я специально старался все делать не спеша, – после чего прикладывает палец к уголку губ. – Странно. Ректор не упоминал, что ты с тугоумием.

Что?!

Тугоумие?!

А можно мне вернуть Северского со стихами?

– Всё у меня в порядке, – огрызаюсь я. – Дело в тебе. Наставляешь ты из рук вон плохо.

Я ожидаю чего угодно – насмешки в ответ, оскорбления, но Айтал смотрит на свои ладони и повторяет под нос:

– Из рук вон…ах, да…, – он вскидывает голову. – Рука.

– Что рука? – Я на всякий случай делаю шаг назад.

– Дай мне свою руку. Правда…я забыл что с ней нужно делать, – он смотрит куда-то в сторону.

Я тут же прячу руки назад.

– Ничего не надо с ней делать. Вот вообще.

– Да нет же, я точно помню, что нужно…мне объясняли. Что делать с руками мужчин запомнил, а вот с женскими сложнее. Слишком много вариантов.

– И…что же делать с руками мужчин? – Спрашиваю я, аккуратно смещаясь к двери.

Нужно бежать отсюда как можно быстрее и найти Воронецкого. Или хотя бы Игната с Варей.

– Их нужно брать и трясти, – Айтал вытягивает руку и имитирует рукопожатие. – Вот так.

– Погоди, ты имеешь в виду – здороваться?

– Да, – Айтал смещает взгляд в сторону будто прислушивается к чьей-то неслышимой подсказке. – Приветствие. Ты назвалась. Я тоже…или я не назвался? Тогда, говорю – моё имя Айтал. Здесь дали фамилию Волхов.

Что у него в голове?

Какой же он жуткий.

И странный.

Жутко странный!

– Но твоя рука…, – он снова погружается в задумчивость. – Барон Воронецкий учил, что в каких-то случаях нужно женщине поклониться, в какой-то поцеловать руку, а в какой-то просить, чтоб её отец отдал мне её руку. Странно, – говорит он сам себе. – Женщины не могут распоряжаться своими руками? Мне так не кажется. Так, значит, сначала поклон, – Айтал склоняет голову и оглядывается. – Твой отец в академии? Мне нужно чтоб он отдал мне твою руку.

Я поспешно выставляю обе ладони:

– Нет-нет-нет, это лишнее. Это не та ситуация, правда. Вот поклон, самое то.

– Это радует. Выполнять ритуалы знакомства еще и с твоим отцом мне совершенно не хотелось. – Айтал снова смотрит в сторону, будто говорит не со мной, а с кем-то еще. – Люди всё так усложняют.

Я развожу руками.

– Согласна. Такие уж мы есть. Ты, кстати, тоже человек. Это я так, на всякий случай напоминаю.

Айтал переводит взгляд на меня и впервые внимательно смотрит.

– Это очень по доброму с твоей стороны. Не ожидал.

Я на мгновение замираю, пытаясь понять – это издевка или он серьезно? Но на кукольном лице ровно столько же эмоций, сколько на куске фарфора.

– Просто я очень добрая. – Я в итоге решаю, что похвалить себя никогда не лишне.

Видимо снова влияние Северского.

– У нас мало времени, – внезапно выдает Айтал. Как будто это я опоздала и я потратила вечность на то, чтобы поздороваться.

Но вслух я этого конечно не говорю. Мало ли о чем он еще вспомнит.

– Покажи мне своё колесо. – Говорит он.

Я прочерчиваю полукруг в воздухе как учил беловолосый.

Ничего.

– Эм…сейчас…я просто разогреваюсь, – быстро говорю я Айталу, который наблюдает за моими действиями с заинтересованностью красивого пенёчка.

Еще раз полукруг в воздухе.

Ну, же!

Колесо загорается, но когда я опускаю руку снова гаснет.

Да, чтоб его черти побрали!!!

– Эм…я так и хотела. Это специально, – снова бросаю я Айталу и выдохнув, прочерчиваю полукруг третий раз.

На этот раз колесо вспыхивает золотом и зависает перед нами.

Знак пепельного огня сейчас подсвечен, предчувствие – теперь тусклый, но! появился третий значок.

Красный.

С изображением руки от которой идут странные нити.

Это что такое?

Это от Лютого? Новая способность?

В чем она заключается?

Но больше всего меня пугает другое - осталось всего две свободных ячейки…

— Что скажешь? - Оборачиваюсь я к Айталу. - Про моё колесо? И способности.

Айтал склоняет голову к плечу:

— Про колесо? Не знаю. Я оценивал предел твоей медлительности.

Я прищуриваюсь.

— И?

— Очевидно, у неё нет предела.

Я опускаю голову и делаю вдох, давя в себе ругательства, которыми девушке выражаться не пристало.

Погасив вспышку гнева, я поднимаю голову.

— Хорошо, это ты выяснил. А что скажешь по секторам? У меня уже три заполнено. Я поглощаю силу сущностей всякий раз как сжигаю их пламенем. Что будет когда колесо заполнено?

— Что будет? - Переспрашивает Айтал у воздуха рядом со мной. - Скорее всего ты умрёшь.

— Что?! - Меня прошибает озноб. - Я не хочу.

Айтал в кои-то веки смотрит на меня:

— Но есть и хорошая перспектива.

Я подаюсь вперед:

— Да? Какая?

— На поминках подают очень вкусные пирожки. Люблю с вишней. Мне нравится этот ритуал.

— И это ты называешь хорошей перспективой? И чем она для меня хорошая?

— Я не говорил, что перспектива хорошая для тебя, - Айтал пожимает плечами. - Ты скорее обречена. Хорошо, что я мало тебя знаю и не успел привязаться.

— Дыааа, - изображаю я раздраженную улыбку. - Просто замечательно. А есть вариант не умирать? Ты мой наставник, помнишь? Вот и учи.

Айтал на удивление снова спокойно кивает:

— Ты права. Ректор просил позаботиться.

Он снова смотрит куда-то за мое плечо.

— Решение простое - не поглощай больше никого.

— Да что ты? И как я раньше не догадалась? - фыркаю я.

— Я же говорил - тугоумие, - Айтал чуть склоняет голову.

— Это был сарказм, - злюсь я.

Айтал тут же хмурится:

— Как ты сказала? Сар…казм? Что это?

— Спроси у Воронецкого. Он объяснит, - я устало провожу рукой по лбу. - Айтал, когда я сжигаю сущности, то их силы переходят ко мне сами. Понимаешь?

Айтал прищуривается:

— Тогда, выход один - убивать их без помощи пламени.

Я моргаю.

— И как это сделать?

Айтал разворачивается к глазу.

— Сейчас мы в этом и разберемся. Заодно, потренируешь скорость. Назови цифру от одного до четырех.

— Четыре, - говорю я.

— Смело. Выбрала себе самого сильного противника. - Сообщает Айтал.

— Что?! - У меня округляются глаза. - Какого противника?! Ты мне ничего не сказал про противника!

— Разве? Вот это да…Око сущего создает варианты сильнейших сущностей для тренировки. Первый уровень - только пугают. Четвертый - могут покалечить и убить.

— Убить?! — Я отскакиваю к стене. Подальше от глаза. - Ты же поможешь мне?

— Зачем? Смысла все равно нет. - Айтал пожимает плечами. - Ту сущность может уничтожить только маг, который тренируется. Ну и тот, кто стирает пространство. Поэтому, здесь всё зависит от тебя.

Последние слова Айтала тонут в низком шипении.

А зал заполняется холодным туманом. настолько плотным, что я перестаю видеть свои руки..

Глава 19 - Новая способность

Туман сгущается, превращаясь из серой дымки в липкую, почти осязаемую субстанцию. Я перестаю видеть Айтала, стены, даже проклятый глаз — только белесая муть, которая пахнет сырой землёй и чем-то сладковато-гнилым.

Знакомым.

Сердце ухает вниз.

Я знаю этот запах. Мельница. Тот упырь, который тянулся к Сонечке. А потом — Жердяй из постоялого двора. И Лютый из Погреба. Все они здесь. Все сразу.

— Айтал? — зову я, делая шаг назад. Голос срывается на писк.

Тишина. Только моё дыхание, слишком громкое, слишком частое.

А потом — хруст.

Будто кто-то переламывает сухие ветки. Или кости.

Я медленно поворачиваюсь. Туман передо мной расступается, выпуская…

Это.

Оно выше меня на две головы. Костистое, как Жердяй, но массивное, как Лютый. Его тело — лоскутное одеяло из того, что я сожгла. Тонкие руки-щупальца мельничного упыря растут из плеч, извиваясь в воздухе, как слепые черви. Козлиные ноги Лютого с расщеплёнными копытами тяжёло ступают по каменному полу, оставляя влажные следы. А лицо… лица нет. Там, где должна быть морда с пятаком, — пустота. Только два глаза. Пугающе живых. Как у Жердяя. И рот — слишком широкий, растянутый в оскале, полный игольчатых зубов.

Из пасти вырывается пар. Холодный. Я чувствую его даже отсюда.

В нос бьет запах серы и сырой земли.

Оно делает шаг ко мне. Медленно. Смакуя.

Я пытаюсь отступить, но ноги приросли к полу. Тело не слушается. Как тогда, на мельнице. Как в Погребе.

Тишина.

Существо наклоняет голову. Безликая морда смотрит прямо на меня. И вдруг из пустоты, там, где должны быть губы, раздаётся голос. Не один. Несколько. Шёпот, который складывается в слова:

— Помню тебя… девочка с пеплом…

Это голос мельничного упыря. Старческий, склизкий.

— Сладкая… такая сладкая… — это Лютый, похотливый, мурлыкающий.

— Холодно… дай тепло… — Жердяй, жалобный, тоскливый.

Они говорят одновременно, перебивая друг друга, и от этой какофонии у меня начинает кружиться голова.

— Заткнитесь! — кричу я, зажимая уши.

Существо не затыкается. Оно делает ещё шаг. Я чувствую его дыхание — ледяное, вонючее, оно обжигает лицо, хотя должно быть холодным.

Моё запястье вспыхивает. Жар разливается по руке, требуя выхода. Пепельное пламя просится наружу.

Но, а если ко мне перейдет какая-то сила?!

Останется один сектор, а дальше – смерть!

— Айтал! — кричу я громче. — Помоги!

— Зачем? — раздаётся его голос откуда-то сверху.

Я поднимаю голову. Айтал сидит на балке под потолком, свесив ноги. Он смотрит на меня сверху вниз — бесстрастно, спокойно, будто читает книгу.

— Ты что там делаешь?! — ору я, отчаянно уворачиваясь от щупалец.

— Наблюдаю, — он склоняет голову к плечу. — Я же наставник. Должен наблюд…ах…нет…это наблюдатель наблюдает, а настав…

— Я сейчас умру! — кричу я во весь голос.

Айтал замирает на балке. Секунда. Другая. Потом спокойно спрыгивает вниз:

— Нельзя. Ректор просил не дать тебе умереть.

– И ты справляешься ужасно! – Выкрикиваю я, но тут же понимаю, что я точно не в той ситуации, чтобы рисковать ссорой с Айталом и тут же быстро добавляю.- Но у тебя еще есть возможность сделать всё правильно.

– Да. Наверное, – Айтал коротко кивает.

Затем делает один плавный шаг к твари, не сводя с неё глаз, второй и она…замирает.

Ей ничто не мешает, она просто…боится.

Я такое видела только, когда сущности замечали Германа. То есть…Айтал похож с ним по уровню сил?

Ого!

Впрочем, сущность всё же приходит в себя и снова бросается ко мне.

– Куогас.

Татуировка ворона на его шее вспыхивает. Небольшая полупрозрачная птица срывается с его шеи, пронзая сущность насквозь. Тварь замирает, будто ослепшая. Щупальца беспомощно шарят по полу.

Айтал даже не смотрит на неё. Он поворачивается ко мне.

— Колесо, — говорит он. — Включай.

— Что? Сейчас?!

— Сейчас, — его голос ровный, почти скучающий. — Или ты хочешь, чтобы я возился с этой сущностью? Она слишком слабая. Мне неинтересно.

— Слишком слабая?! Она чуть меня не сожрала!

— Ты — не я, — он пожимает плечами. — Давай. Время пошло.

Я дрожащими руками прочерчиваю полукруг. Колесо вспыхивает — тускло, неуверенно. Но работает.

— Медленно, — констатирует Айтал. — Очень медленно. Если бы не я, ты была бы уже мертва.

— Я стараюсь!

— Старайся быстрее. Для тебя – навык быстрого включения колеса – это одно самое важное. Должно быть на уровне рефлексов. Выбирай сейчас. У тебя есть пепел, чутьё и новый дар. Тот, что от Лютого.

— Я не знаю, что он делает!

— Узнаешь, когда выберешь.

Я сглатываю. Смотрю на колесо. Три сектора. Красный — с рукой и нитями.

— Айтал, — говорю я. — Что делает этот дар?

— Приказывает, — он прищуривается. — Тем, кто слабее тебя. Тварь сильнее, но ты можешь её сдержать. Хотя бы на время. Пробуй.

– Куогас. – Ворон растворяется в воздухе, а сам Айтал делает шаг назад. Складывает руки на груди.

Тварь, освободившись от ворона, бросается на меня.

Аааа! Слишком быстро!

Я едва успеваю коснуться красного сектора.

Нити вырываются из моей ладони. Они впиваются в чудовище, опутывают его, сковывают. Оно замирает в трёх шагах от меня. Человеческие глаза горят ненавистью, но тело не слушается.

— Хорошо, — кивает Айтал.

— Теперь огонь? Хотя…я же тогда заберу его силу и…

– Это не настоящая тварь, Маша. Забирать нечего. Но чтобы не заполнить сектора в первой же битве, нужно научиться использовать что-то другое.

– Ты прав, – я решительно сжимаю губы и смотрю на тварь в упор. — Убирайся, — низким голосом цежу я. — Исчезни. И не возвращайся.

Тварь медленно распадается на чёрную пыль. Нити втягиваются обратно в мою руку. Колесо гаснет.

Я прикладываю руку к груди, пытаясь успокоить дыхание.

– Фууух….Вот это ужас.

Айтал стоит надо мной, бесстрастный, как изваяние.

— Ты справилась, — говорит он. — Но медленно. Очень медленно. Если в следующий раз будешь так же копаться, то это станет твоей последней битвой.

– Но ты вообще, говорил, что я смогу только сдержать, а я её даже смогла развеять, – пытаюсь я спорить.

– Ты её не убила, не подчинила. Просто прогнала, – Айтал смотрит в потолок, будто там находится текст того, что нужно произносить. – И то, после вмешательства Куогаса.

Эх…обидно признавать, но он похоже прав.

— Ты помог, — выдыхаю я. — Спасибо.

— Я сделал немного, — Айтал отворачивается, будто потеряв ко мне интерес. — Ректор просил не дать тебе умереть. Я не дал. Всё.

– М-да, вот и благодари его после этого.

— Ты использовал своих духов…

— Одного. Не предназначенного для битвы и то, не воплощенного даже на половину. Самых слабых, — он пожимает плечами. — Волк и медведь даже не проснулись. Для меня это была разминка.

Он смотрит на чёрную пыль на полу.

— Для тебя — битва не на жизнь, а на смерть. Почувствуй разницу.

– Ну, ты тоже сравнил, – у меня вырывается смешок. – Где ты и где я.

Айтал смотрит на меня:

– Что ты имеешь в виду? Мы оба в одной комнате.

Ой, всё.

Как с ним хоть какую-то вразумительную беседу можно вести?

– Я имею в виду, что ты изначально сильнее…

Айтал снова смотрит мне за плечо.

– Неверно. У тебя сильнейшие задатки. Наши силы разные. Их нельзя сравнивать. Но ты…я даже не уверен, что ты действительно умрёшь при заполнении колеса. Возможно ты что-то гораздо большее, чем мы представляем. А может, – Айтал пожимает плечами. – Умрёшь.

– Потрясающий выбор, – я не сдерживаюсь, язвлю и тут же ругаю себя.

Сейчас же начнется…

Но ничего не началось.

Раздается грохот и в дверь буквально вваливается Игнат.

– Маш, ректор просил отвезти тебя поесть и потом выдвигаться.

– Куда выдвигаться? – Я тут же напрягаюсь, хотя внутри уже знаю ответ.

– Как куда? На первый выход. Первое задание! Всё по настоящему! Наша первая ликвидация, представляешь? – Игнат взмахивает руками и одной из них тут же бьется об стену, но кажется даже не замечает этого. – Магов не хватает, вот он нас и посылает.

– Нас? Тебя, меня и Варю?!

– Нет, Варя уже ушла с другой группой, – вздыхает Игнат.

Я тяжело вздыхаю.

– Да уж…чувствую нас ждет грандиозный успех.

Глава 20 - Правило в столовой

Мы входим в столовую. И это пугающе огромная комната, такое ощущение, что она занимает целый этаж академии. Колонны, дорого украшенные стены и…очень мало столов, которые кажутся островками в океане пустоты.

Почему-то именно здесь заметно насколько же магов мало.

Звук наших шагов эхом проносится по столовой.

Сейчас кроме нас в столовой всего трое человек сидящих около окна.

Как только мы входим они смеряют нас презрительными взглядами.

— В полку еретиков прибыло, — бросает один из них, даже не повернув головы.

– Вам тоже здравствуйте, – преувеличенно громко говорю я и они фыркнув отворачиваются.

– Какие милые ребята, – сажусь за один из столиков.

– Да они просто церковники и поэт…ой… – Игнат садится на стул рядом со мной и тут же падает назад вместе с ним.

Раздается хохот со стороны парней.

Бросив на них краааайне осуждающий взгляд, я помогаю Игнату подняться.

– Ты в порядке?

– Да, не волнуйся. Я привык уже. – Игнат поднимается. – Спасибо.

– Может попросишь, чтобы Северский стёп эту гадость? – Я смотрю на Игната потирающего затылок и довольно скалящееся на его плечах Лихо.

Игнат тут же мотает головой.

– Нет-нет, Маша. Ни в коем случае. Да и вряд ли получится. Даже у него. И вообще…давай не будем говорить об этом?

У меня очень много вопросов, но сейчас Игнат был явно не в настроении на них отвечать. Да и по сути, сколько мы с ним знакомы? Сутки?

Вполне понятно, что на такие темы абы с кем не обсудить.

– Ой, а кто это у нас такой? Новенькие?

Рядом в прямом случае из воздуха возникает круглолица улыбающаяся женщина в удивительно красивом переднике расшитом яркими богатыми узорами.

– Игнааат, – тихо зову я, склонившись к нему. – Ты тоже её видишь или…

– Я настоящая, дорогая,- женщина заливисто смеётся. – Да, не человек, но к сущностям не имею никакого отношения.

– Не человек? – Я на всякий случай отодвигаюсь подальше.

Женщина снова смеётся, но по доброму

– Про скатерть-самобранку читали?

Я хмурюсь.

– А это причем здесь? Это же сказки.

– Ну, сказки-то они все не полностью выдуманы, моя хорошая, – женщина подмигивает.- Вот она я. Перед тобой.

Мы с Игнатом медленно переглядываемся.

– Вы…кхм…скатерть? – Спрашиваю я, осознавая насколько же это глупо звучит.

– Именно, и не переживай. Все сначала не верят. Но я здесь только для одного – чтобы наши волшебные детки хорошо питались. – Она протягивает руку и треплет нас с Игнатом за щеку по очереди.

Ее ладонь мягкая, теплая и пахнет свежеиспеченным хлебом отчего аппетит резко усиливается.

– И здесь,- она внезапно смотрит прямо на Лихо. – Я запрещаю хоть кому-то мешать священному периоду трапезы. Услышало меня?!

Голос женщины внезапно меняется.

Становится гулким и угрожающим, и Лихо внезапно съеживается и склоняет глову, будто признавая её силу.

Ого!

– Ну, что? Ужинать будете? – Голос Самобранки снова становится по матерински заботливым.

– Да,- я киваю.- Можно мне…

– Гороховый суп, сырники с малиновым вареньем и вишневый кисель, – Женщина улыбается.- Знаю-знаю, моя хорошая.

– А мне…,- начинает было Игнат.

– Борщ, черный хлеб, гречневую кашу, голубцы, маковую баранку и большую кружку парного молока, – Женщина ( я так и не могу назвать её…скатертью) сама продолжает за Игната.

У него открывается рот.

– Точно. Ну, делаааа.

Женщина хлопает в ладоши и тотчас же перед нами возникает наша любимая еда.

Я делаю глоток киселя и закрываю глаза от наслаждения.

– Ммм…вкуснотища…

– Конечно, золотце. Я знаю, что и кому понравится.

Я тут же прищуриваюсь.

– А вы вот прямо вкусы всех-всех знаете?

Женщина разводит мягкими пухлыми руками:

– Конечно, моя хорошая. Для того я и живу.

– А что любит Светлейший Князь Северский? Ну, кроме леденцов.

Женщина горестно вздыхает.

– А вот с Германом Александровичем-то беда…он же из-за пустоты своей вкусов почти не чувствует. Только леденцы мятные может слегка услышать, да чай мятный. Вообще, мята способна хоть немного пронять его. Бедный мальчик.

Мне конечно смешно слышать как кто-то называет Северского мальчиком, но вообще я с ней согласна и мне становится даже немного жаль Германа.

Каково это? Не знать вкусов?

И только ли вкусов он не чувствует?

Я так погружаюсь в размышления, что даже не замечаю как съедаю свой ужин, вполуха слушая болтовню Игната.

Я допиваю кисель, когда к нашему столику подходит парень.

Невысокий, круглолицый, с мягкими чертами лица и добрыми глазами, которые смотрят на мир с каким-то уютным спокойствием. Русые волосы слегка вьются на затылке, на плече — сумка с красным крестом.

— Маша и Игнат, верно? — улыбается он.

Я киваю

– Ага, а ты?

— Меня Семёном зовут. Но все зовут Сёма. Приятно познакомиться. – Сёма садится за наш столик. — Ректор сказал, что сегодня иду с вами на первое задание. Я целитель.

— Вместо Вари? — я переглядываюсь с Игнатом.

—Да, в отрядах всегда должен быть врач. — Сёма аккуратно поправляет сумку. — Но Варя лечит через веру, а я — медицинская магия. Кости, раны, отравления. Если кто сломает ногу или его порежут — это ко мне. А Варя берёт на себя проклятия и болезни.

— Нас что, в бой отправляют? — голос Игната звучит встревоженно.

— Не в бой, — мягко говорит Сёма. — На расследование. Кто-то убивает людей на окраине. Слишком много смертей за неделю. Подозревают Навь. Наша задача — выяснить, кто именно, и если получится — уничтожить.

Я чувствую, как внутри всё сжимается.

— А если не получится?

— Тогда вызовем подкрепление, — Сёма улыбается. — Мы же не одни будем. Нам дадут в руководители сильного и опытного мага. Так что не переживай.

Я выдыхаю.

Становится чуть легче.

Когда мы выходим из академии, уютный свет остаётся за спиной. Впереди — только холодный ветер и сгущающаяся тьма.

До нужного места нас везут на карете.

Не той, роскошной, на которой меня привёз Герман, а простой, наёмной, с облупившейся краской и потёртыми кожаными сиденьями. Лошади цокают по брусчатке, за окном проплывают широкие проспекты, сменяющиеся узкими улочками, а потом — совсем мрачными переулками.

Мы останавливаемся.

— Малая Морская, — говорит кучер, слезая с облучка. — Дальше экипаж не пройдёт.

Я выхожу.

Воздух здесь тяжелый, пахнет сырой землёй и ещё чем-то сладковато-гнилым. Знакомым.

Дома — старые, почерневшие от времени, с облупившейся штукатуркой. Окна почти не освещены — кое-где тусклый жёлтый свет, а в большинстве — чёрные провалы. Газовые фонари горят через один, и их свет не рассеивает тьму, а только подчёркивает её, выхватывая из мрака покосившиеся двери и выломанные ступени.

Вдоль улицы ютятся доходные дома для небогатых чиновников, мастеровые, мелкие лавочники.

— Здесь кто-то умер? — тихо спрашиваю я у Сёмы.

— Именно здесь – нет, но семеро умерли спустя два часа после того, как побывали здесь, — он оглядывается. — И это только за последнюю неделю. Все жаловались на одно и то же. Сначала будто жжёт под левой лопаткой.

Сёма на мгновение замолкает.

— А потом ложились спать.

— И?.. — голос у меня выходит тише, чем я хочу.

— И утром их находили.

Он смотрит не на меня. Куда-то в темноту улицы.

— Без сердца.

Ветер проходит между домами, и мне вдруг кажется, что в одном из тёмных окон… что-то шевельнулось.

Глава 21 - Ты - следопыт

– Эй-эй, – я дергаю Сёму за рукав. – Вы видели? Там в окне.

Тот настораживается.

– Сущность? Туда идём?

Игнат, который оглядывал улицу до этого, тут же подходит ближе.

– Да, Маш, говори куда.

Я нервно улыбаюсь.

– Что? Разве я должна говорить?

Сёма улыбается и разводит руками.

– Ну, да. Ты у нас следопыт в группе. Они ведут всегда. А ты даже мощнее – навигатор.

У меня от напряжения форма академии прилипает к спине.

Я должна всех вести? Да, логично. Но как-то я к этой ответственности не готова.

– Знаете, может подождем старшего группы? – Я потираю себе плечо. – А то полезем не пойми куда, потом еще получим по первое число.

– Тогда, давай просто осмотримся. - Предлагает Сёма. – Может следы какие-нибудь найдем.

– Да, давай, отличная идея. Только не отходите далеко, ладно, – я мило улыбаюсь.

Игнат хлопает меня по плечу.

– Не боись, просто указывай направление. Я пойду первым. Буду… ну, как щит. Только кривой.

Лихо принюхивается и недовольно скалится.

Чует опасность?

От этой мысли становится еще больше не по себе.

Мы идем по улице.

Игнат первый – то и дело спотыкаясь.

Я за ним, а Сёма замыкает.

Чем дальше мы идём, тем уже становится улица. Фонарей всё меньше, а доходные дома кажутся живыми существами с тускло светящимися окнами-глазами.

Вдруг, прямо за спиной я чувствую холодный порыв ветра.

Резко оглядываюсь и в меня едва не врезается Сёма.

– Маш, что-то не так? – Настораживается он.

– Д…да, странное чувство. будто кто-то набл…

Еще один порыв ветра, но теперь сверху.

Я поднимаю голову и вижу, как между домами проносится огромная тень. Она накрывает собой кусок ночного неба, и на мгновение звёзды исчезают — будто кто-то закрыл их ладонью.

– Вот! – Кричу я и указываю пальцем. – Вот там!

Парни вскидывают головы.

– Где-где? – Спрашивает Сёма всматриваясь вверх.

– Да вот же….аааа!!!! Бежим!!!

Огромная тень снижается и несётся прямо на нас.

Я хватаю обоих парней за руки и тащу за собой.

Но хлопки крыльев становятся всё громче. Над улицей проносится зловещее карканье от которого вниз по по позвоночнику пробегает мороз.

Мы не успеваем.

Я вцепляюсь Игнату в плечо.

– Пришло твоё время! Давай! Защищай нас! Лихо, работай, черт побери!!!

Игнат выскакивает впереди нас, отважно закрывая собой.

Лихо совершенно неуместно скалится, Сёма прячет меня за спину, а я вижу как на нас несётся огромная тень и я понимаю одно – никакое Лихо нас от этого не спасет.

– Ох, Боже помоги, — я быстро осеняю себя крестом. И в этот момент тень буквально лопается — как мыльный пузырь. А на её месте, посреди улицы, стоит… Айтал. Будто и не было никакой крылатой тени. Будто он всегда здесь был.

Только татуировка в виде ворона на его шее ярко горит на коже.

– Смертью воняет, – Айтал оглядывается. – А еще страхом. – Айтал смотрит на нас троих. – Отойдите. Это от вас.

Я издаю тихий прерывистый стон.

Ну, почему именно он?!

– Не отойдем, потому что напугал нас именно ты. – Я намеренно делаю шаг к нему. – Ты что? Не мог просто с нами в карете поехать?

– В той карете не мог, – Айтал идет по улице, втягивая воздух носом.

– Почему это? – Я иду следом.

– Потому что там были вы, – всё так же отстраненно выдает он.

Я шумно выдыхаю носом.

– Ну, знаешь. От общения с тобой мы все тоже не в восторге. Ты далеко не самый приятный человек.

Айтал оборачивается.

– Правда?

Сёма машет ладонями.

– Нет-нет, Маша просто перенервничала. Мы все тебя очень уважаем, Айтал. И ценим.

– Да, я вообще тебя не знаю,- Игнат нервно хихикает. – Уверен, ты отличный парень.

– Трусы, – фыркаю я. – Они просто бояться сказать тебе, что ты странный и пугающий, и общаться с тобой та еще задачка.

Айтал смотрит на меня своими пугающе отстраненными глазами.

– Так я избавил нас всех от общения друг с другом. Чем ты недовольна? – Он задумывается. – Это странно.

После чего достает из поясной сумки блокнот и начинает писать.

Я тут же настораживаюсь.

– И что ты пишешь? Надеюсь не стихи?

Если еще и Айтал сейчас начнет проявлять свой поэтический талант, то мои нервы не выдержат.

– Барон Воронецкий говорил, чтобы я записывал все непонятные моменты в общении, а потом спрашивал у него.

Я нетерпеливо складываю руки на груди.

– Ну, ты давай, не торопись. Мы всего-то стоим на улице, после которой люди теряют своим сердца. Записать разговор оно-то важнее.

Айтал коротко кивает, не отрываясь от письма.

– Согласен.

Я вся вспыхиваю и делаю резкий шаг вперед, но меня перехватывает Сёма.

– Маша, спокойно. Просто дыши. Прими это. Смирение очень часто помогает.

– И то правда – есть дождь, есть град и есть Айтал,- я вздыхаю. – Ни на что из этого повлиять мы не в силах.

Когда Айтал заканчивает писать, он убирает блокнот и говорит:

– Ты вычислила откуда идут следы?

– Следы?

– Ты же следопыт, Маша. Это от слова – “следы” и “пытать”. Правда почему пытать…, – Айтал снова отвлекается. – Очень странно…

Не дожидаясь пока Айтал снова достанет свой блокнот, я быстро указываю на дом.

– Я видела что-то подозрительное там, – указываю я на окно. – Какое-то движение…не человеческое.

Айтал без всяких вопросов идет в указанном направлении.

Ого! Он настолько мне доверяет? Или ему всё равно?

Дом оказывается нежилым.

Мы переступаем через высокий порог и идем по холлу, в конце которого ветхая лестница.

Я иду рядом с Айталом, но в какой-то момент слышу шорох.

Прищуриваюсь и вижу - в тёмном углу, между наваленными досками, кто-то сидит.

Сначала я думаю — мешок.

Потом он шевелится.

Мальчик. Лет семи окруженный лиловым маревом.

Он весь в чернилах — пальцы, щека, ворот гимназисткой куртки. В руках сжимает старую чернильницу, и чернила капают на пол, смешиваясь с лужами.

Заметив мой взгляд, он вздрагивает. Его глаза расширяются от страха. Он подносит дрожащий указательный палец измазанный в чернилах к губам, умоляя о том, чтобы я его не выдавала.

А потом тихо-тихо просит:

– Сёстрёнка, пожалуйста, не выдавай. - Голос тонкий. Почти нормальный. - Я покажу того, на кого охотитесь. Только не выдавай.

Глава 22 - Пятно

Я на мгновение останавливаюсь и мучительно раздумываю над тем рассказать или нет.

Мальчик будто уловив мои сомнения начинает умолять еще отчаяннее:

– Сестренка, не выдавай, ну,пожалуйста! Меня ведь изведут!

И это его “сестрёнка”, заставляет сердце мучительно сжаться.

Ну, не похож он на злыдня вроде Лютого или Жердяя.

Может просто заблудшая душа.

Но Айтал внезапно тоже останавливается и медленно поворачивает голову в тот же угол.

На мгновение мне кажется, его глаза вспыхивают ровным стальным светом.

– Сила…запах изменился…будто красками пахнет…или чернилами…Маша, видишь что-нибудь?

Ой-ой…

Когда не надо Айтал проявляет внезапную сообразительность.

Мальчик сжимается еще сильнее, превращаясь в дрожащий тёмный комочек.

Я чуть смещаюсь вбок

– Нет, но я чувствую…,

Мальчик указывает пальцем вверх.

Я тут же добавляю:

– …на втором этаже.

– Понял, идём!

Первым срывается Игнат, но едва делает шаг на ступеньку как доска под ним с хрустом ломается и его нога проваливается вниз.

– Ай-ай…

Игнат вытаскивает ногу и я вижу как сквозь штанину медленно проступает кровь.

– Больновато в этот раз, – Игнат морщится, а это значит, что боль очень сильная.

Сёма опускается перед ним на одно колено.

– Сейчас подлатаем, не переживай.

– Да не надо силы тратить. Не на меня уж точно, – Игнат опускает голову. – Это же я. Береги для кого-то полезного.

Сёма шутливо хмурится.

– Это еще что за разговоры такие? Будешь мне указывать куда силы тратить? Раз старшекурсник сказал, что лечить тебя надо, значит надо.

Игнат краснеет и заикается:

– П…прости я…

– Да, успокойся, – Сёма достает из сумки с крестом бинт, но непривычно широкий.

Обматывает им ногу Игната, что-то шепчет, после чего бинт Игнат вздрагивает, а бинт становится кроваво красным.

– Вот и всё, – Сёма поднимается и отряхивает колено.

Игнат делает шаг и его лицо меняется.

– Ого! Вообще не болит. Ну, ты силён!

Сёма с улыбкой разводит руками:

– Хоть какую-то помощь приношу, а то на фоне вас чувствую себя ненужным.

Айтал оборачивается:

– На фоне них ты себя чувствуешь ненужным? Это странно. Они же совершенно неумелые. Как слепые котята. А ты – целитель серебряного ранга.

– Спасибо, Айтал, вот что ты умеешь так это вдохновлять, – язвлю я.

Айтал чуть сводит брови.

– Хм, а я ведь даже не старался. Видимо я умею гораздо больше, чем умею.

– Про сарказм ты с Воронецким так и не поговорил, да? – Я изгибаю бровь.

– Нет, не успел. Его отослали задание. А меня сюда.

Я смотрю на Сёму и Игната, которые глотают смешки.

– Ну, это заметно. Ладно, пойдемте.

Мы поднимаемся на второй этаж.

Здесь воздух другой — тяжёлый, спёртый, будто им дышали сотни людей, а потом закупорили в банку. Пол скрипит под ногами, но звук какой-то неправильный — слишком громкий, слишком сочный, будто мы наступаем не на доски, а на что-то живое.

В дальнем конце комнаты, среди обломков мебели, копошится оно.

Сначала я принимаю это за груду тряпья — серое, бесформенное, маслянисто поблёскивающее в слабом свете. Но тряпьё шевелится. Оно дышит. Оно живёт.

Сущность

Оно похоже на перезревшую грушу, расплющенную сверху. Кожа — серая, влажная, с мелкими пузырьками, которые лопаются с тихим, почти нежным «пф». Из каждой такой ранки сочится прозрачная слизь, тягучая, как яичный белок. Она стекает по бокам и капает на пол — кап… кап… кап — оставляя тёмные, шипящие пятна.

Фу, мерзость.

Я кривлюсь и указываю на него:

— Там.

Сущность мгновенно проявляется. Её тело содрогается, и с мерзким, влажным чавком она отрывается от пола. Я успеваю только выдохнуть — и эта туша прыгает.

Прямо на Игната.

Она летит по воздуху — неуклюже, тяжело, как лягушка, которую слишком долго держали в темноте. Но не долетает. На полпути её тело будто ломается — оно расплющивается, шлёпается на доски и растекается огромной, дрожащей лужей.

Жидкость кипит. На поверхности вздуваются пузыри, лопаются, выпуская тонкие струйки пара. Пахнет от него не серой и не гнилью — а кислым, перебродившим квасом, мокрыми опилками и чем-то старым, больным.

Сущность пытается подняться. Её тело содрогается, собирается в ком — и снова бессильно расползается по полу, издавая влажное хлюп, похожее на кашель старого пьяницы.

Я слышу хихиканье Лиха. Оно довольно скалится, прижимаясь к затылку Игната.

Это её работа?!

— Аргыс, — Айтал вскидывает руку.

Серебряная вспышка. Мерцающий волк вырывается из его ладони — быстрый, бесшумный, почти невесомый. Он врезается в тушу, пронзает её насквозь, и она рассыпается.

Лужа скукоживается, шипит, превращаясь в чёрную, вонючую плёнку, которая через секунду просто исчезает, оставляя на досках только мокрый, маслянистый след.

Игнат облегченно выдыхает, Сёма вытирает лоб:

— Фух, неужели это всё? Так просто?

Айтал останавливается и задумчиво смотрит на тёмную жижу оставшуюся после сущности:

– Слякотник. Крупный, пугающий, но присасывается к пьяницам. Насыщается их энергией, но не убивает.Бывают, конечно, гибриды, но… не похоже на него.

Мне вдруг становится жутко.

Я оглядываюсь и вдруг прямо за спиной Сёмой оказывается тот самый мальчик.

Он вдруг улыбается. Но не по-детски. Его лицо на секунду искажается, становясь похожим на старую, высохшую маску чиновника.

Я вскрикиваю:

– Айтал! Там!!! Сейчас!!!!

– Я не вижу! Он не проявлен!

Айтал наобум указывает пальцем:

Волк кидается на мальчика, но он делает резкое движение — и чернильница в его руках опрокидывается прямо на спину Сёме.

В следующее мгновение челюсти Аргыса смыкаются у него на шее и тот растворяется.

Просто растворяется.

Волк возвращается к Айталу и низко, недовольно рычит.

– Получилось? – Напряженно спрашивает Игнат.

– Д…да…кажется…я не знаю…

Мой голос дрожит, потому что я вижу, как чернила не просто впитываются — они растекаются, будто жидкая тьма, и останавливаются точно на левой лопатке, образуя ровное чёрное пятно. Как мишень.

— Маша? Ты чего? — Сёма хмурится, его лицо вдруг бледнеет. — Ой...

— Что? — я резко подаюсь вперёд.

— Лопатку… жжёт, — Сёма морщится, пытаясь дотянуться до спины.

Он неловко смеётся.

— Да ерунда. Наверное, мышцу потянул…

Я смотрю на пятно.

Оно… не просто…есть.

Оно медленно пульсирует липкой чернотой.

Как будто… дышит.

— Приедем — лягу посплю, — продолжает он. — Само пройдёт.

У меня внутри всё леденеет. Два часа.