Хозяйка сцены - 3

Глава 1

Бумага пахла типографской краской и казенной официальностью. Но я держала конверт с гербовой печатью так бережно, словно он был сделан из хрусталя, а не дешевой серой целлюлозы. Внутри лежало приглашение.

Не просто зачисление — это было бы слишком примитивно для советской бюрократии. Нет, в середине августа мне пришло особое приглашение в Московское хореографическое училище.

Я поступила без экзаменов. В связи с присуждением золотой медали на Всесоюзном фестивале молодежи и студентов. Как и предсказывала моя преподавательница в училище Елена Аркадьевна Дамацкая.

И вот теперь я стояла посреди общей кухни коммунальной квартиры на Рождественском бульваре, где запах жареной капусты смешивался с ароматом выстиранного белья и пирогов. А мои пальцы слегка дрожали.

— Ну что там у тебя, Дашка? — голос отца прозвучал из коридора, прерывая мои размышления. — Что за письмо?

Мой отец – Михаил Владимирович Жуковский - водитель грузовика с вечно уставшими глазами и сильными, мозолистыми руками, вошел в кухню, вытирая лицо грязным полотенцем. За ним с младшим братишкой Андрюшкой на руках вошла моя мать, Ольга Николаевна. Её костюм, в который она переодевалась после смены на заводе, был безупречно отутюжен. Но вид у обоих был уставший.

— Приняли, — тихо сказала я, протягивая письмо. — Без экзаменов. Вот, официальную бумагу прислали.

Мать схватила приглашение, быстро пробежала глазами текст, и её лицо осветилось улыбкой, которая мгновенно стерла десять лет возраста.

— Господи! Миш, ты слышишь? Дашулю приглашают в академию!

Отец обнял меня и крепко поцеловал в макушку.

— Гордость наша, Дашуня. Гордость! Хоть я и ничего в этом вашем балете не понимаю.

От него пахло машинным маслом и дешевым табаком. Отец, отпустив меня, сразу же пошел к раковине на кухне, принимаясь мыть грязную шею, и фыркая как морж.

Вечером за ужином мы обсуждали мое поступление.

Я уже неделю как вернулась из деревни. По счастью, жара спала, и теперь вполне можно было выходит на улицу, спать, гулять с Андрюшкой и вообще по городу.

Мама заглянула в конверт. Потрясла его и вдруг оттуда выпал тонкий листок, который я не заметила.

— Опа! — я уставилась на листочек. — А это что еще?

— Сейчас посмотрим, — прищурившись, мама принялась читать. И чем больше читала, тем сильнее мрачнела.

Затем она подняла глаза и посмотрела на меня.

— Нда, — произнесла она то ли с разочарованием, то ли с осуждением. — Они прилагают список вещей, которые нужно купить. Тут пуанты - две пары, две пачки балетных, чулки, корсет, трико, теплые гольфы… ох, сколько же всего.

Мама сложила листок и подала мне.

Я быстро пробежала его глазами. Да, купить придется немало.

— А у нас… хватит денег? — я посмотрела на родителей.

Те переглянулись.

— Мы справимся, — твердо заявил отец. — Как-нибудь выкрутимся. Я возьму сверхурочные рейсы.

— Не беспокойся, Дашуля, — грустно добавила мама. — Танцуй и ни о чем не думай. Все будет хорошо. Нам в этом году премию обещали к первому сентября.

Но мне было не по себе. Не хотелось быть финансовой обузой для этих усталых людей – моих родителей.

В этот момент из детской кроватки донесся громкий плач.

— Андрюшка проснулся, — вздохнула мать, вставая из-за стола.

Андрюшка... Двухлетний мальчик, которого мои родители усыновили полгода назад после смерти его матери, моей тетки Елены в Орле. Андрюшка уже ходил в ясли при заводе, был худеньким, с большими испуганными глазами и вечным насморком. Мы его любили, хотя для коммуналки маленький ребенок - это всегда дополнительный шум, дополнительные очереди в туалет, и дополнительное внимание соседей. Но в основном все соседи тоже полюбили малыша, только генеральская жена, соседка тетя Зина уже не раз намекала, что «хоть чужих детей не бывает, но свои проблемы бывают».

Впрочем, мы не обращали на нее внимания. Жаль только, что стена их комнаты граничила с нашей.

Я тоже встала и подошла к маме – та хлопотала возле кроватки Андрюшки. Малыш стоял в кроватке, цепляясь маленькими ручками за решетку, и ревел, требуя внимания. Его лицо было красным и мокрым от слез.

Я подошла и взяла его на руки, чувствуя, что он заметно потяжелел. Отъедается… Андрюшка сразу затих, уткнувшись сопливым носом мне в плечо.

— Тише, маленький, — прошептала я, качая его. — Тихо, не реви.

Андрюшка сопел, хватая мой пальчик своей маленькой ладошкой. Я улыбнулась и отдала его папе.

Мне же нужно было немного потренироваться. Я хотела отработать баллотте. Прославленный балетмейстер Леонид Гарзовский, который ставил авторского «Щелкунчика» на летнем фестивале, отметил, что мои прыжки технически почти безупречны, но им не хватает «воздушной легкости», того эффекта покачивания, который отличает мастера от ученицы.

Я собрала грязную посуду со стола – заодно помою, и вышла в коридор. Коридор нашей коммуналки был длинным, узким и темным. Пол, покрытый истертым линолеумом, скрипел. Стены были увешаны пальто, сумками и велосипедами соседей. Да, это было не идеальное место для репетиций. Но у меня не было выбора. В комнате тесно, а после появления Андрюшки и вовсе не развернуться, на кухне готовят, а больше и негде. Коридор был единственным местом, где можно было прыгнуть и пролететь, пусть и с риском получить тапком по жопе от тети Зины, если она вдруг услышит топот. Или от бабы Нюры, но та хоть с пониманием относилась к моим занятиям.

Я сняла домашние тапочки. Мои ноги в простых хлопковых носках коснулись холодного пола. Закрыв глаза, я представила не грязный линолеум, а гладкий паркет сцены Большого театра.

Баллотте…

Это движение требовало не силы, а иллюзии невесомости. Оно напоминало легкое покачивание маятника. Во время движения корпус и ноги должны создавать эффект раскачивания, единого целого.

Я сделала глубокий вдох, собираясь.

Первый элемент: вытянутые ноги задерживаются в пятой позиции в воздухе. Я подпрыгнула, легко, почти не отрываясь от пола, и зафиксировала ноги в воздухе. Чувство равновесия, вот что было главным. Мое тело, окрепшее после летнего деревенского отдыха, послушно выполнило команду мозга, знавшего эту механику еще из прошлой жизни.

Затем фаза развития. Правая нога мягко вытянулась вперед, в направлении продвижения. Левая нога в этот момент опустилась на пол в деми-плие, амортизируя приземление.

Ключевой момент: корпус. Я сознательно отклонила верхнюю часть тела назад, противопоставляя движение поднятой вперед ноги. Это создало тот самый эффект баланса, качелей. Руки, следуя за ногами, описали плавную дугу, балансируя вес тела.

Раз-два.

Я сменила направление. Теперь левая нога пошла вперед, корпус отклонился в противоположную сторону. Ноги при выполнении почти не сгибались в коленях в фазе полета, оставаясь вытянутыми струнами. Всё тело должно было представлять собой единую линию, единый механизм.

Я повторила движение. Еще раз. И еще.

Скрип половицы под левой ногой. Шорох ткани спортивных брюк, в которых я занималась.

Я сосредоточилась на музыкальности. Баллотте не терпит суеты, требуя паузы, задержки дыхания в верхней точке прыжка. Я представила музыку из первого акта «Жизели», ту самую встречу с Альбертом, где каждый шаг героини - это вопрос, а каждое покачивание - ответ. Я ни разу не танцевала Жизель, но мечтала, как и все балерины.

Мое тело начало запоминать новую динамику. Не жесткую, спортивную, а текучую. Я чувствовала, как мышцы спины включаются в работу, поддерживая отклонение корпуса. Руки стали продолжением ног, помогая удерживать ось вращения…

Внезапно дверь соседней комнаты приоткрылась. На пороге появилась генеральша тетя Зина в халате и бигуди.

— Что за топот, Дашка? — прошипела она. — Люди отдыхают! Муж с давлением валяется, а меня мигрень!

Ага, знаю я, какое давление у ее муженька – отставного, и по моим подозрениям, опального генерала. Если считать пустую тару из-под пива и водки, которая выносится из их комнаты, давление у него и впрямь должно зашкаливать.

Но вслух этого я, разумеется, не сказала. Просто медленно опустила ногу, сделала легкий реверанс.

— Простите, теть Зин, больше не буду.

И вошла в свою комнату под ее неуемное бурчание, закрыв дверь поплотнее. Пожелал себе терпения. И еще раз терпения.

Вечером к нам, как обычно, забежала баба Нюра. Они шушукались с матерью возле Андрюшкиной кроватки, развлекали малыша, гоняли чаи, сплетничали… Все как всегда. Я нем выходила, лежа за своей занавеской на кровати. Не то чтобы я не была рада видеть бабу Нюру, я просто думала. Думала о том, где бы мне раздобыть деньжат.

Родители, конечно, на изнанку вывернутся, но купят все необходимое для нового учебного года в академии, но сидеть на их шее мне было совестно.

Подработать бы где, но негде… Эх, будь я пацаном, сейчас бы на завод устроилась или в гараж к отцу, и за оставшиеся пару недель каникул по-быстрому заработала бы деньжат. Немного, но на пуанты хватило бы точно.

Эх, мечты, мечты…

Так ничего и не придумав, я вышла из-за занавески.

— Привет, баб Нюр.

Она уже стояла возле порога, взявшись за дверную ручку, как при виде меня вдруг хлопнула себя по лбу.

—Ох ты, старая, совсем ума нет! — воскликнула она. — Я ведь не только Андрюшку пришла проведать, у меня дело к тебе, Дашка!

Я удивлённо на нее посмотрела. Андрюшка даже затих на руках у матери, видимо, тоже заинтересовался.

— Слушай, — сказала баба Нюра, снова садясь к столу. — Ты как-то весной вроде про подработку спрашивала… Тогда я ничего не могла посоветовать, а вот сейчас могу. Или ты передумала?

— Нет, нет, — замотала я головой. — Не передумала, говорите.

Я обрадовалась, а мама поджала губы.

— Так учеба ведь на носу, Дашенька, — попыталась она протестовать. — Времени то всего ничего остается, что за работа такая получится.

— А там ничего сложного, — авторитетно завила баба Нюра, знай пихай конфеты по кулькам. Зато платят сдельно, и рассчитывают быстро. Может девчонка себе хоть на… ну, не знаю, на новые туфли денег заработает.

— На пуанты, — поправила я. — Новые.

— Ну, все одно, — махнула рукой баба Нюра и принялась рассказывать.

Как оказалось, на каком-то складе, где работала знакомая ее знакомых, требовалось фасовать пряники и конфеты для розничной продажи.

— Работа несложная, но делать надо аккуратно, — кивнула баба Нюра. — Вот я и вспомнила про тебя, ты у нас рукастая и внимательная, небось справишься.

— Пряники? — переспросила я, чувствуя, как внутри теплеет от неожиданной удачи. — Круто!

— Еще как круто! — баба Нюра засмеялась. — Ну и словечко… В деревне там, небось, услыхала?

Я неопределенно кивнула, а потом поскорей принялась благодарить.

— Спасибо, баб Нюр! — сказала я, обнимая старушку.

— Ну, вот и ладно, — довольно кивнула баба Нюра. — Тогда я договорюсь уже, чтобы тебя взяли.

Через день мое утро началось затемно. Я вскочила по будильнику, который завела еще с вечера, и несколько секунд сидела на кровати, пытаясь понять, где я и зачем. За занавеской мирно сопел Андрюшка — сегодня он даже не проснулся ни разу за ночь, и я мысленно поблагодарила небеса за эту маленькую передышку.

Мама уже собрала мне завтрак: овсяную кашу и бутерброд с маслом, который я запихнула в сумку, чтобы съесть на складе в обед.

— Ты это, дочка, — сказала она, провожая меня до двери, — не переутомляйся там уж очень-то. Тебе ведь еще танцевать скоро.

— Мам, — улыбнулась я, — в балете тяжелее работа. Там за тренировку столько прыжков сделать надо, что любой склад покажется курортом.

Она скептически покачала головой. А я вышла из дома отправилась на улицу Ремесленную.

Дорога до склада заняла почти час — два трамвая, потом пешком через промзону, где пахло углём и мазутом. Я шла по пыльной улице, вдоль заборов и гаражей, и думала о том, что в прошлой жизни никогда не вставала так рано для работы. Там я просыпалась ближе к полудню, пила кофе в уютном кафе и готовилась к вечернему спектаклю. А здесь вот торопилась на склад фасовать крупу, чтобы заработать на пуанты и помочь семье. И не собиралась жаловаться.

Кондитерский склад располагался в старом сером кирпичном здании с высокими окнами. Запах пряностей и сладостей донесся до меня еще издалека - пахло мёдом, корицей и ванилью – сладкий аромат перебивал даже угольный едкий запах.

На проходной вахтёр - пожилой мужчина, кивнул мне, узнав, зачем я пожаловала.

— Проходи, девонька, — приветливо сказал он. — Иван Осипович уже на месте.

Внутри, в цеху, на столах лежали горки пряников, конфет, еще чего-то, а несколько женщин и девушек в белых халатах аккуратно упаковывали их в пакеты и коробки.

Приятная миловидная женщина показала мне на лестницу.

— Тебе на второй этаж, спроси там начальника упаковочного цеха.

Я поднялась по лестнице на второй этаж и пройдя по коридору, оказалась в небольшом кабинете.

За столом сидел мужчина - высокий, худой, седой, коротко стриженый. Густые пышные усы закрывали почти всю нижнюю часть лица. Наскоро переговорив со мной и подтвердив, что оплата будет выплачена сдельно и в срок, он отправил меня вниз.

— Приступай, если готова, — кивнул он. — Там Зоя Павловна все покажет. Сколько заработаешь, все твое. Только без оформления у нас, ты ведь в курсе? Я кивнула. Мне и не нужно было никакое оформление.

— Ага, Даша, значит? — приветствовала меня Зоя Павловна – та самая миловидная улыбчивая женщина, оказавшаяся старшей смены. — С Иваном Осиповичем все решили?

И кивнула.

— Тогда надевай колпак, халат и иди сюда, покажу, что делать.

Я нашла в раздевалке чистый халат, и надела его. Он оказался великоват — рукава болтались, так что пришлось подвернуть их в несколько раз. Еще я надела косынку, чтобы волосы не лезли в глаза, затем вышла в цех.

Склад вовсю гудел. Рабочие таскали мешки, грузчики перекатывали тележки, где-то стучала деревянная тара. Зоя Павловна стояла у стола и проверяла какие-то накладные.

— Ага! — увидела она меня. — Иди сюда.

Я подошла.

— Работать будешь здесь, — она махнула рукой в сторону ближайшего к ней стеллажа, где стояли мешки с крупой и сахаром. — Твоя задача - фасовать товар в небольшие пакеты и коробки по килограмму. Норма - триста килограммов за смену.

Я присвистнула.

— А это реально, триста килограммов за смену расфасовать? — спросила я недоверчиво, оглядывая мешки, которые казались огромными и тяжёлыми.

Зоя Павловна усмехнулась.

— Реально, если не лениться. У нас девчонки как-то справляются.

Затем она показала мне старое, чугунное устройство — весы с гирями, похожие на те, что раньше стояли в деревенских магазинах. Рядом высилась стопка крафтовых пакетов, деревянная лопатка и стояли большие коробки.

— Берёшь крупу из мешка, — объясняла она, — взвешиваешь, сыплешь в пакет, заворачиваешь и укладываешь в коробку. И так по кругу. Работа монотонная, но если войдёшь в ритм, время быстро летит. И норму выполнить труда не составит.

Я кивнула, подошла к первому мешку и с трудом подтянула его ближе к весам. Мешок с крупой весил явно килограммов пятьдесят, и мне пришлось напрячь все мышцы, чтобы сдвинуть его с места.

Зоя Павловна стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала за моими манипуляциями с мешком. В ее глазах я уловила не только лёгкую насмешку, но и одобрение.

— Ну что ж, — произнесла она спокойно. — Вижу, ты девица умная - понимаешь, что деньги просто так не платят, и не ноешь. Еще и сильная, что немаловажно.

— Понимаю, — ответила, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба и беря лопатку. — Не маленькая.

— Вот это правильный подход, — она одобрительно похлопала меня по плечу. — Давай, показывай, на что способна. Если сделаешь норму, будешь молодец.

Она немного постояла возле, наблюдая за моими первыми действиями, а когда поняла, что я справляюсь, отошла.

Глава 2

Я же продолжила черпать ячневую крупу лопаткой. Ритм работы был простым, но требовал выносливости и аккуратности. Каждое движение я поначалу контролировала: чтобы не рассыпать лишнего, не переложить, не испортить упаковку... Но быстро поняла, что фасовка круп очень похожа на балетные упражнения: та же монотонность, та же концентрация, тот же постоянный контроль над телом. И расслабилась.

Первые часы пролетели незаметно. Я наполняла пакеты, взвешивала, заворачивала, укладывала аккуратными рядами в коробку. Насыпала-взвесила-завернула-уложила. И так много-много раз.

Руки начали привыкать к лопатке, спина к частным наклонам, глаза к однообразному потоку крупы. Ритм весов и мои движения незаметно совпали с музыкальной темой в голове, и я почти вошла в транс.

В обеденный перерыв, когда я разворачивала бутерброд, рядом присела пожилая женщина, тоже фасовщица.

— Ну что, новенькая, — спросила она, хитро щурясь, — устала с непривычки?

— Есть немного, — призналась я, жуя хлеб с маслом.

— Ничего, — сказала она, пододвигая мне кружку с чаем. — Привыкнешь. У нас тут все через это проходят. Главное, руки сильно не надрывай. А то будешь потом как я, с артритом в сорок лет.

Я взглянула на её пальцы — узловатые, с большими суставами, и внутри что-то кольнуло. Не хотелось бы мне подобное у себя наблюдать. Да еще в какие-то смешные сорок лет.

— Хорошо, — улыбнулась я. — Не буду надрывать.

В конце смены Зоя Павловна подошла проверить мою работу, пересчитала готовую продукцию и одобрительно кивнула.

— Молодец, — сказала он. — Хороший темп. Чувствуется, что дисциплина есть. Продолжай в том же духе, и уже завтра выполнишь норму.

Да, работа была несложной, но приходилось ее делать стоя, отчего сильно уставали и заекали ноги. И после первого рабочего дня, когда я вечером шла домой, ноги мои гудели и ныли так, как не гудели и не ныли после балетных репетиций. Думаю, все дело было в том, что на тренировках постоянно менялась поза, здесь же все было монотонным.

Когда дома я упала на кровать без сил, мама принесла мне горячего молока.

— Устала? — спросила она.

— Устала, — честно ответила я. — Но довольна. Я сегодня килограмм двести с лишним крупы расфасовала. А завтра выполню норму, и тогда наверное получу деньги.

— Молодец, — сказала мама, погладив меня по голове. — Ты у нас такая... упрямая.

— Ещё бы, — прошептала я, проваливаясь в сон. — Балет, мама, балет учит не сдаваться.

Андрюшка забрался ко мне на кровать, прижался тёплым боком и засопел. Я обняла его и закрыла глаза.

На второй день я уже чувствовала себя почти своей. Вахтёр на проходной кивнул мне, как старой знакомой, а грузчики перестали оборачиваться и с любопытством разглядывать новенькую. Я переоделась в халат, поправила косынку и, уверенно ступая между стеллажами, направилась к своему рабочему месту.

Зоя Павловна уже ждала меня у стола. Она кивнул на весы, которые стояли на грубой деревянной стойке, и я подошла поближе. Это были старые советские весы «Тюмень» — массивные, из серого чугуна, с круглым циферблатом, покрытым паутиной мелких трещин. Стрелка на них дрожала при малейшем движении, и мне предстояло научиться улавливать её колебания, чтобы точно отмерять вес. Рядом на столе аккуратно лежали гири — от маленькой, в сто граммов, до большой, в килограмм. Я взяла одну в руку, ощутив её холодную тяжесть, и поставила на место.

— Весы старые, но верные, — сказала старшая по смене, заметив мой интерес. — Капризные, правда. Если перегрузишь, стрелка заваливается. Тонкая работа, в общем.

Я кивнула, проводя пальцем по шкале.

— Сегодня карамель будет, — произнесла Зоя Павловна, доставая со стеллажа большой мешок, из которого доносился знакомый сладковатый мятный запах. — Поступила новая партия. Надо расфасовать по килограмму, как вчера крупу.

Я кивнула, принимаясь шуршать пакетами и конфетами. Зоя Павловна снова немного постояла возле меня.

— Ну, вижу, фронт работы ясен, — констатировал она пред тем как отойти за свой стол. Старшая смены, как и все, фасовала бакалею.

А я продолжила работу, твердо намереваясь сегодня выполнить норму.

Мешок с карамелью оказался плотным, и конфеты внутри звенели, как стеклянные шарики. Сладкий запах ударял в нос, смешиваясь с прохладным воздухом склада.

Работа шла быстрее, чем вчера. Пальцы привыкли к лопатке, глаза к дрыгающей шкале весов. Я уже особо не задумывалась, тело действовало автоматически.

К концу смены Зоя Павловна, как и вчера, подошла, пересчитала мои готовые пакеты, покачала головой.

— Ого, триста двадцать, — произнесла он, глядя на мою усталую, но довольную улыбку. — Перевыполнила план, молодец.

— Ага, — сказала я, вытирая вспотевшие руки о халат, — я и больше могу.

— Верю, — усмехнулась он, — но это завтра. А теперь давай переодевайся, и дуй домой. Ах да, загляни к Ивану Осиповичу, он деньги выдаст.

Я сняла халат, сложила его на полку, развязала косынку и направилась к выходу. На втором этаже начальник склада выдал мне деньги – десять рублей, которые приятно шуршали в руке. Я сжала их в кулаке, чувствуя, как внутри разливается гордость. Это были мои первые деньги. Заработанные честным трудом.

Выйдя со склада, я остановилась на мгновение и глубоко вдохнула летний воздух. Солнце клонилось к закату, и Москва купалась в золотом свете. Я сжала деньги в руке и улыбнулась. Затем зашагала к трамваю, чувствуя, как усталость уходит, а на её место приходит уверенность в свих силах.

Прошло дней шесть…

Мои мышцы гудели так, словно я таскала мешки с цементом, а не карамель. Но я уже вовсю привыкла и даже понемногу перевыполняла норму. Но сегодня кое-что произошло. Что заставило задуматься.

День начался как обычно. Я пришла в восемь, переоделась в халат, завязала косынку и принялась за работу. Сегодня фасовали сахар-песок, который приятно шуршал, когда я насыпала его в пакеты. Я вошла в привычный ритм: зачерпнуть, взвесить, пересыпать, завернуть, уложить. Всё как всегда.

Но около одиннадцати я заметила странность.

Зоя Павловна сегодня работала с каким-то особым напряжением. Она то и дело косилась наверх, на лестницу. А всякий раз, когда усатый Иван Осипович спускался, она что-то быстро поправляла на весах.

Я не придала этому значения сначала. Но потом я увидела, как она, взвешивая пакет, незаметно передвинула гирю на пару делений влево. Стрелка качнулась, остановилась на отметке «950 граммов». Зоя Павловна быстро насыпала сахар, завернула пакет и уложила в коробку, словно ничего не случилось.

Я задумалась. Сначала я подумала, что мне показалось. Но женщина повторила это ещё раз, потом ещё. Каждый раз она не доводила вес до килограмма, оставляя граммов пятьдесят-сто.

— Зоя Павловна, — тихо сказала я, когда она проходила мимо, — а что вы делаете?

Кивком я указала на ее весы и недовешенные пакеты с фасованным сахаром.

Она остановилась, оглянулась по сторонам и прижала палец к губам.

— Тихо, дочка, — прошептала она. — Не шуми.

— Но вы же обвешиваете! — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается возмущение. — Мы же фасовали по килограмму, а вы...

— А ты что думаешь, — перебила она меня шёпотом, — выжить по-честному? Мы фасовщицы получаем копейки. Вот и приходится крутиться. А ты как думала, дорогая? Это жизнь. Ты маленькая еще, глупенькая. Но ничего, вырастешь, поумнеешь.

И она отошла.

Я смотрела ей вслед, не веря своим ушам. В голове не укладывалось, что взрослые люди, которые вроде кажутся адекватными, могут сознательно обманывать. Обвешивать покупателей, которые придут в магазин и купят сахар, думая, что он весит ровно килограмм. А на самом деле там будет девятьсот пятьдесят граммов.

А разницу? Продадут каким-нибудь самогонщикам и положат в карман…

Я опустила лопатку и почувствовала, как внутри всё переворачивается. Работать мне тут стало противно, но и уйти я не могла - нужны были деньги.

Дома меня встретила мама жареной картошкой. Ходики на кухне показывали почти девять часов. Андрюшка уже спал — я заглянула в комнату и увидела маленькое тельце, укрытое одеялом, услышала его тихое сопение.

— Как всё прошло сегодня? — спросила мама, накрывая на стол. — Нормально? Устала сильно?

Я подошла к столу, села и достала из кармана очередную десятку, которую получила от Ивана Осиповича. Положила её на стол, чувствуя, как бумажка кажется грязной, хотя она была чистой и хрустящей.

— Нормально, выплатили вот опять сегодня, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Можно, я эти деньги себе оставлю, мам? Мне пуанты новые позарез нужны, скоро ведь в академию.

— Конечно, оставляй, — разрешила мама с улыбкой. — Все, что получила, все твое. И спрашивать нечего… Ты же их честно заработала, сама.

Она с гордостью посмотрела на меня.

— Честно, — пронеслось у меня в голове. — Честно ли?

Конечно, сама я не собиралась принимать участие в обвешивании, но как будто была запачкана тем, что знаю, но не говорю. Как бы соучастница, получается…

Я сидела за столом, ковыряла картошку вилкой, и чувствовала, как аппетит пропадает. Мама что-то рассказывала о соседях, о том, что баба Нюра опять поссорилась с тётей Зиной, что Андрюшка сегодня сказал новое слово. Но я почти не слышала её.

— Даш, — мама остановилась, заметив моё отсутствующее лицо, — что с тобой? Ты какая-то бледная. Устала, да?

— Мам, — сказала я, поднимая на неё глаза, — мне кажется, что на складе… там обвешивают людей. Некоторые… работники фасуют сахар не по килограмму, а меньше, понимаешь? Вот что с этим делать?

Мама поставила чашку на стол и посмотрела на меня пристально.

— Тебя тоже заставляют это делать? — спросила она тихо.

— Нет! — воскликнула я. — Я взвешиваю ровно по килограмму! Но я видела, как другие… Наша старшая по смене… она что-то там с гирями мухлюет, обвешивает граммов на пятьдесят-сто. А когда я к ней подошла с этим вопросом, она сказала, что так делают все. И что типа жизнь такая, приходится крутиться. И все.

Мама вздохнула, и на её лице появилось то самое усталое выражение.

— Дашенька, — сказала она мягко, — это конечно, полное безобразие. И я бы на твоем месте пошла к начальству… но, советую тебе этого не делать.

Я в изумлении на нее уставилась.

— Да, да, — кивнула мама. — Не думаю, что эта ваша… старшая по смене идет на подобное из любви к искусству. Скорее всего, старается как-то выжить. На таких работах, как упаковка, фасовка всегда платили гроши.

— Но я не могу так, мама, — выдохнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я не хочу быть частью этого.

Мама встала, подошла ко мне и обняла меня за плечи.

— Тогда не будь, — сказала она. — Ты ведь можешь уйти, к тому же ты все равно скоро уйдешь, сентябрь на носу. Лучше готовься к занятиям, делай растяжку или что там у тебя.

Она наклонилась и чмокнула меня в нос.

— Хорошо, мам, — сказала я, утирая слёзы. — Наверное, так и сделаю.

— Вот-вот, — улыбнулась он. — На пуанты ты уже заработала, а на новую пачку и трико денег мы тебе с отцом выделим, не переживай.

Я улыбнулась сквозь слёзы: ее слова согревали меня, как горячий чай в холодный день. Я решила, что завтра же поговорю с Иваном Осиповичем. Не для того, чтобы обвинять Зою Павловну, а просто, чтобы уволиться.

На следующее утро я позавтракала, оделась, завязала волосы в хвост и отправилась на склад. Добиралась как всегда долго, на двух трамваях, и когда наконец добралась до места, увидела знакомое длинное серое здание.

Внутри как всегда приятно пахло корицей, но сегодня к стеллажам я не пошла. Махнув девчонкам рукой, я взлетела на второй этаж – где за деревянными ящиками, мешками и тюками сидел начальник упаковочного цеха.

— Кто пришёл? — Иван Осипович уставился на меня.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь говорить уверенно. — Я насчёт… увольнения.

Он прищурился, и вытер запачканные чернилами руки о халат.

— Ого, уже наработалась? — удивился он. — Я так и думал: работа тяжёлая, стоячая, да и ответственная, несмотря на простоту. Небось товар испортила? Крупу просыпала или что, сахар? Он испытующе взглянул на меня поверх очков и шевельнул усами.

Я сделала шаг вперёд и чуть приподняла подбородок, глядя ему прямо в глаза.

— Ничего я не портила, — уточнила я, чувствуя, как внутри закипает гнев. — И работа нормальная. Просто… не могу больше.

Он удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал, только залез в ящик стола и вытащил оттуда листок.

— Фамилию напомни.

— Жуковская.

— Так, Жуковская, Жуковская… — он принялся водить пальцем по листку. — Ага, нашел. Выплачено сорок рублей, верно?

Я кивнула.

— Ну и все, — он сунул листок обратно в стол. — Больше мы тебе ничего не должны. Сегодня ты не приступала. Повесь халат, если домой брала стирать, и иди. Всего доброго.

С этими словами он нырнул носом в бумаги, давая понять, что разговор окончен. Я вышла, не став говорить ему о Зое Павловне. Отчего-то мне показалось - он знает или догадывается. И… не возражает.

К тому же в его взгляде промелькнул какой-то страх, что ли. Поэтому он и не начал задавать вопросы.

Ну и черт с ними! Я спустилась вниз и снова махнув девчонкам, проигнорировав Зою Павловну, которая хотела что-то спросить, вышла на улицу.

Солнце стояло высоко, и Москва купалась в еще пока почти что летнем зное. Я шла по улице, чувствуя, как усталость в ногах постепенно уходит.

Дома меня ждал Андрюшка, который уже научился говорить «Даша» и требовал, чтобы я с ним играла. Мама стояла на кухне у плиты – у нее был отпуск, а баба Нюра перебирала крупу. От всего этого повеяло таким уютом, что я на миг забыла об усталости и увольнении.

— Ну что? — спросила мама, увидев меня. — Все?

— Все, — ответила я, и улыбка сама собой расплылась на лице. — Не могу я там… Ладно если бы не знать, а вот зная – ну никак не могу.

Мама понимающе кивнула головой и вновь отвернулась к плите.

— Ох, Дашка, — покачала головой баба Нюра, — да что тебе до всего дело-то есть? Работала бы, как все. Глядишь, еще бы подзаработала.

— Не могу, — упрямо повторила я. — А вы мне больше, баб Нюр, таких мест не предлагайте.

— Так а мне почем знать, что у них там творится? — возмутилась она. — Я ведь просто помочь хотела.

— Ох, и правда ведь, — сконфузилась я. — Прости, баб Нюр. Просто… разочаровалась я немного в… советской действительности.

— В советской действительности, — передразнила она. — Говоришь, как книжку читаешь! И какая такая действительность тебе нужна, интересно?

— Ну, — я смутилась еще сильнее. — Просто думала, тут все по справедливости, что ли.

— Даш, — не выдержала баба Нюра. — Ну ты чего, ребенок, что ли?

— Ой, баб Нюр, да уймитесь уже, — теперь не выдержала мама. — Да, она еще ребенок. Ребенок, который впервые столкнулся с реалиями жизни.

— Какие все нежные стали, — баба Нюра поджала губы. — Прям беда.

— Не сердитесь, — подойдя к ней, я обняла старушку. — Вы же как лучше хотели, я понимаю. Просто мне эта работа… не очень походит.

— Ладно, ладно, — смягчилась она, похлопав меня по руке. — Иди танцуй лучше, витай в своих фантазиях. Без этих… без реалий.

Она хмыкнула и уткнулась в крупу. Андрюшка подбежал, обхватил мои ноги и задрал голову.

— Даша, а ты теперь будешь дома, со мной?

— Буду, Андрюшка, — сказала я, присаживаясь на корточки и глядя ему в глаза. — А ты будешь помогать мне радоваться жизни. Идёт?

Малыш кивнул и чмокнул меня в щёку. Я обняла его и почувствовала, как тепло разливается по всему телу, согревая лучше любого летнего солнца.

***

Первое сентября 1953 года встретило меня серым, низким небом и мелким, противным дождем, который в Москве называли «грибным», но который на деле лишь портил настроение и размывал грязь на мостовых. Я стояла перед зеркалом в нашей крошечной комнате, поправляя воротник нового платья.