Хозяйка сцены - 2

Глава 1

Первое сентября выдалось солнечным, по-осеннему прозрачным. Небо в первый день осени казалось особенно высоким и голубым, а солнце золотило воздух. Мы стояли на школьном дворе, выстроившись в ровные шеренги. В руках у всех были цветы - астры, гладиолусы, хризантемы, а то и розы, как у Маруси. Я принесла ромашки – простые и наивные, как мы – ученики восьмого «Б» класса в 1952 году.

Игорь стоял правее меня, возле Аллы, но я чувствовала его присутствие кожей - так, наверное, чувствуют магнитное поле. Он был в белой рубашке с иголочки, наглаженных брюках и легком пиджаке, который ему очень шел, придавая мужественности. Алла что-то говорила Игорю, он наклонял голову, слушал и улыбался.

Улыбался ей. Не мне…

Я честно попыталась поймать его взгляд, хотя бы раз. Но он смотрел в сторону директора, на флаг СССР, на небо. В общем, смотрел куда угодно, только не на меня. А когда все же наши взгляды случайно пересеклись, я попыталась улыбнуться. Но он отвел глаза, словно не заметил.

Внутри я почувствовала тошнотворную пустоту, которая разрасталась в груди. Конец прошлого учебного года, наши робкие встречи, поход в кино, в гости к деду, все наши разговоры - неужели это ничего не значило? Неужели стоило один раз появиться с дворовыми хулиганами, и это перечеркнуло все?

— Дашка, не смотри на него, — шепнула Аленка, стоящая рядом. — Ты только себя мучаешь.

— Я не смотрю, — соврала я, отводя глаза.

Линейка тянулась бесконечно. Директор говорил о знаниях, будущем, о том, как важно учиться, чтобы быть первыми во всем и сделать пятилетку за три года. Первоклассники читали стихи, потом мы хором спели гимн. А я стояла и чувствовала, как внутри меня закипает обида, смешанная с горечью.

Это было несправедливо, такое его ко мне отношение. Он даже не разобрался, просто надулся, как упырь и все. А я между прочим, ничего плохого не сделала, подумаешь, пошла на прогулку с давними приятелями.

Потом Ирина Николаевна, которую мы завалили цветами, повела нас в класс на «урок мира». Это была традиция - первый урок в новом учебном году в СССР всегда был посвящен миру. Теперь как никогда я понимала всю актуальность этого урока для тех, кто еще не оправился от войны.

И вот мы сидели в классе, а Ирина Николаевна рассказывала, как важно сохранять мир на земле, и как советский народ борется за мир во всем мире.

А я смотрела на Игоря. Теперь это было проще, чем на линейке – ведь он сидел по диагонали впереди у окна. Никто ничего не мог заподозрить, мало ли, просто в окно смотрю…

В седьмом классе Игорь и Максим сидели вместе, а перед ними – Алла с Марусей. Но в этом году они решили поменяться. И теперь за одной из парт сидел Максим с Марусей, а перед ними – Игорь и Алла.

Алла что-то рисовала на ладони Игоря, а он не возражал. Улыбался, и даже не смотрел в мою сторону.

Я перестала слушать учительницу, погрузившись в своим мысли. В голове крутилось, что возможно, я потеряла его. Вероятно, он окончательно понял: вшивая девчонка из коммуналки ему не пара.

Посмотрела на Игоря еще раз: Алла все еще ему что-то рисовала и с улыбкой шептала на ухо... И вдруг я почувствовала, как внутри меня поднимается волна решимости. Я не буду ждать, пока он заметит меня, и уж точно не стану сидеть и страдать, глядя на недоступного красавца.

Я не позволю какому-то мальчишке, пусть даже самому умному и притягательному на свете, портить мне настроение. Пусть я теле неопытного подростка, но опыт прошлой жизни, как говорится, не пропьешь.

Когда урок мира кончился, я встала и решительно повернулась назад: позади нас традиционно сидели двое: лопоухий, веснушчатый Колька Смирнов и вымахавший за лето Васька Жуков.

— Коль, привет, — сказала я, улыбнувшись ему. — Ты как? Готов к новому учебному году?

Он удивленно поднял глаза, и его уши, кажется, даже слегка порозовели.

— Дашка? Привет! Я, ну это… да, готов. А чего?

— Ничего, — ответила я и посмотрела на Ваську, потом на Аленку. — У меня есть предложение, пойдемте гулять на набережную. Погода хорошая, солнечная, отметим первое сентября по-настоящему. Тем более давно не виделись, расскажете, как лето провели.

Колька просиял так, что его уши, казалось, начали светиться.

— Пойдем, конечно! — воскликнул он, вскакивая с места. — Отличная идея, Дашка!

Когда мы выходили из класса, я спиной почувствовала на себя пристальный взгляд. Обернувшись, увидела стоявших возле учительского стола Игоря, Максима и Марусю с Аллой. Поняв, что я смотрю, Игорь сразу отвел взгляд. А я развернулась и понеслась вслед за друзьями.

Аленка шла рядом с Васькой – тот был красным, от счастья, наверное. А я рядом с Колькой, который смешно шевелил ушами. Он был так рад, что мне как-то даже неловко было. Он не замечал моей нелепой стрижки, смотрел на меня как на богиню и говорил всякую чушь:

— Дашка, ты знаешь, я в этом году хочу записаться в кружок юных техников. Буду самолеты делать.

— Отличная идея, Коль, — улыбалась я. — Мне кажется, у тебя получится.

— А ты все в балет ходишь? — спросил он.

— Хожу, — кивнула я. — И буду ходить. Вот скоро снова курс начинается.

Мы вышли на набережную Москвы-реки. Осень только начиналась, и листья на деревьях были еще зелеными, но кое-где уже проступали золотые прожилки. Солнце отражалось от воды, и река казалась серебряной, как в сказке. На набережной было шумно – толпы школяров и их родителей.

Мы шли по набережной вдоль реки, перекидываясь шутками. Васька рассказывал, как он летом подрабатывал на заводе грузчиком, грузил какие-то ящики, и ему даже дали зарплату. Чтобы не быть голословным, он тут же купил шоколадку, которую подарил Аленке. По иронии судьбы шоколадка тоже назвалась «Аленка», что привело нас в полный восторг. Румяная голубоглазая девчонка на обертке даже была похожа на мою подругу.

Аленка смутившись, взяла презент, и было видно, что ей приятно. Она угостила всех шоколадом, мы лопали его и смеялись. Колька говорил о самолетах, и я наконец почувствовала, что перестаю думать об Игоре с болью. Просто так думаю, а с болью – нет.

— Даш, а ты любишь лимонад? — спросил меня Колька, роясь в карманах.

— Люблю! — радостно отозвалась она.

— Тогда пошли, — важно пробасил он, хотя его ломающийся голос был далек от настоящего баса. — Я угощаю.

Мы завернули к ларьку, взяли четыре бутылки лимонада и сели на скамейку у воды. Пили, ели шоколадку, смеялись, смотрели на чаек и на проходящие мимо баржи. Было хорошо, просто как-то и легко...

Мы с Аленкой попрощались с одноклассниками возле нашего дома – Васька и Колька жили где-то на Чехова. А затем побежали с ней домой.

— Жутко голодная, — призналась я, когда мы летели на пятый этаж по ступенькам. — Слона съесть могу.

Аленка только согласно кивала, едва поспевая за мной: в отличие от моих балетных ноги у нее были чуть короче.

Когда мы влетели в нашу коммунальную квартиру, в кухне горел свет. Я сразу почувствовала этот запах - жареный лук, картошечка, свежая зелень... У меня свело желудок – с утра я кроме шоколадки ничего не ела, а было уже почти пять вечера.

Аленка убежала к себе в комнату, а я пошла в кухню – устоять против соблазнительного запаха было невозможно. Даже если там готовит не мама, а баба Нюра, она меня покормит.

Но там была мама.

— Привет, мам, — поздоровалась я, заходя в кухню.

Мама стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. Она обернулась, и на ее уставшем лице появилась теплая улыбка.

— Привет, Дашенька. Где ты пропадала? Мы уже волноваться начали.

— Гуляли после школы, — ответила я, моя руки и умывая лицо. — Отмечали первое сентября.

— Голодная?

Вместо ответа я постучала себя по плоскому животу и побежала переодеваться. Потом вернулась и принялась нарезать хлеб. Мама уже все сварила, так что я взяла тарелку с хлебом и пошла в комнату. Мама позади шла с кастрюлей.

В комнате я уселась за стол, взяв в руку ложку. Папа уже сидел за столом в ожидании ужина и читал «Правду».

Мама поставила передо мной большую миску с дымящимся борщом. Насыщенный, красный, с кусочками мяса и свежей зеленью, он выглядел так аппетитно, что у меня потекли слюнки.

— Ешь, пока горячий, — сказала она, тоже садясь.

Я без промедления взялась за дело. Борщ был именно тем, что нужно: густой, наваристый, с кислинкой от помидоров, которые мама сама закатывала летом. Хлебушек тоже был хоть куда: серый, с отрубями, настоящий, его можно было разломать и макать в бульон. Я отправила в рот первую ложку и чуть не застонала от удовольствия.

— Мам, это нечто! — пробормотала я с набитым ртом.

— Ешь, ешь, — улыбнулась она, подвигая мне хлеб, и отнимая у папы газету – это все она делала одновременно. — Давно я тебя такой голодной не видела, все за фигурой следишь.

Я жевала, но как будто чего-то не хватало...

Чуть поколебавшись, я невинно спросила:

— А сметанки нет случайно?

Мама закатила глаза:

— А халвы на лопате не хотите, сударыня? — ответила она шутливо, и мы обе рассмеялись.

Да уж, сметана тут была роскошью. Сметана, сливочное масло, колбаса, сосиски — все это появлялось на нашем столе редко и по большим праздникам. Зато когда появлялось, было очень вкусным.

— Ну нет, так нет, — покладисто сказала я, макая хлеб в борщ. — Борщ и так вкусный.

Мы ели борщ, потом пили чай с пряниками и баранками с медом, разговаривали о школе и всяких мелочах. Пахло борщом, уютом и домом. И Игорь Гнедич не вспоминался совсем…

Параллельно школьным начались занятия в училище.

На первое занятие я отправилась с тяжелым сердцем. Короткие волосы, казалось, торчали в разные стороны, привлекая внимание всех прохожих. И я просто предвкушала очередные насмешки от Маруси, Аллы и их приспешниц.

Войдя в знакомый зал, где привычно пахло канифолью и деревом, и увидела девочек. Почти все уже стояли у станка, тихо переговариваясь и разминаясь. При виде меня кое-где раздались смешки, но я упрямо прошагала к Таньке, встав рядом.

Елена Аркадьевна Дамацкая вошла в зал, как всегда уверенно, с прямой спиной и легкой улыбкой. Она обвела взглядом нас и задержалась на мне.

— Даша, — сказала она строго, и я почему-то внутренне сжалась, хотя знала – Дамацкая не будет насмешничать и язвить. — Ходишь к Запфер?

— Э… да, — ответила я, а девчонки ахнули, принялись шушукаться. — Вот вчера только была.

— Отлично, — улыбнулась Елена Аркадьевна. — Так держать!

И она начала занятие. Больше надо мной никто не смеялся, кто такая Запфер балетным объяснять не надо.

В перерыве я подошла к Дамацкой.

— Как видите, мне пришлось подстричься, Елена Аркадьевна. Были небольшие... проблемы. Но уже все решено. Как вы считаете, это слишком меня уродует?

Она улыбнулась, взяла меня за подбородок и внимательно осмотрела мою стрижку.

— Отрастут, — сказала она спокойно. — Волосы - дело наживное. А вот если нет таланта, его не отрастишь. И нет, Даша, стрижка тебя не уродует, наоборот, глаза еще больше стали.

Слова Елены Аркадьевны звучали как бальзам на душу, и я благодарно улыбнулась.

Она отпустила мой подбородок и отошла к центру зала, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание.

— А теперь, девочки, давайте продолжим. Встали у станка. Начали с батман тандю…

Репетиция пошла своим чередом. Я старалась сосредоточиться, но мысли порой все еще ускользали туда, к школьным воротам – где я увидела Игоря и Аллу вместе. Елена Аркадьевна ходила между нами, поправляла руки, спины, носки. И вот она остановилась рядом со мной.

— Даша, покажи руки.

Я подняла руки в позиции, стараясь сделать это красиво. Елена Аркадьевна взяла мои ладони, повертела их, посмотрела на линии пальцев, на изгиб кистей.

— Отлично, дивные руки – изящные, тонкие, — сказала она почти с восхищением. — Повезло с пропорциями. Знаешь, Даша, — Она наклонилась чуть ниже, к моему уху. — Такие руки тоже гораздо важнее волос. Так что вернись на землю, не витай в облаках, все у тебя хорошо. И забудь о своих волосах, отрастут никуда не денутся.

Я улыбнулась, чувствуя, как поднимается настроение.

— Запомните, девочки, — продолжила Елена Аркадьевна, отходя от меня. — В балете все должно быть осмысленно. Каждое движение должно не просто быть чистым технически, оно должно нести некую мысль и особенно – чувство, эмоцию! Вы должны танцевать не механически, а думая о том, что создатель произведения хотел показать.

Она подошла к станку и показала комбинацию. Батман фраппе, маленький прыжок, поворот… Елена Аркадьевна, несмотря на возраст и небольшую упитанность, делала это легко и с такой грацией, что мы смотрели на нее, затаив дыхание.

— Начало, — сказала она, останавливаясь. — Должно быть ясным, как первый аккорд. Вы должны знать, что хотите сказать. А конец должен быть четко «проговорен», чтобы зритель чувствовал, что история завершена. Только тогда танец становится искусством.

И мы начали отрабатывать… Я делала плие, потом батман тандю, прыгала в фуэте, честно пытаясь вложить в каждое движение смысл. Елена Аркадьевна ходила между нами, подбадривала, поправляла.

— Хорошо, Даша, — сказала она, увидев, как я делаю арабеск. — Видно, что теперь ты думаешь. Твои руки тоже говорят, это важно.

***

Воскресное чаепитие с дедом стало у нас традиционным. Папа был только рад, что я навещаю старика, а мама, пусть и сама с ним не общалась, давно уже ничего не имела против.

— Даш, смотри-ка, — позвал дед из прихожей, когда я мыла чашки на кухне.

Я подошла к нему. Дед стоял у старого шкафа и рылся в ящике. Наконец он вытащил оттуда два аккуратных свертка - белый бумажный пакетик и длинную коробочку, перевязанную бечевкой.

— Держи, — сказал он, протягивая мне свертки. — Это тебе.

Я осторожно взяла сверток.

— Что это?

— Запас зубного порошка, — улыбнулся он. — И новая зубная щетка. Хорошая, с натуральной щетиной. Специально для тебя достал.

— Спасибо, дедушка, — сказала я. — Но зачем? У меня ведь есть и щетка, и порошок.

Да, конечно, в этой Москве понятия не имели об электрических щетках и супер-пастах с наночастицами жемчуга, тем не менее суровый зубной порошок имелся, и он у меня был.

Дед посмотрел на меня поверх очков.

— Зачем? И ты еще спрашиваешь? Даша, ты должна понять одну простую вещь: в Советском Союзе человек должен думать о трех вещах: о хлебе, зрелищах и зубах, — усмехнулся он. — Хлеб мы как-нибудь раздобудем сами, зрелища нам предоставит партия, а вот зубы... зубы — это главное, о чем должен думать человек в нашей стране. Особенно в твоем возрасте. Зубы надо беречь, пока они есть. А то выпадут, лечить больно, пломбы плохие, некачественные. Тебе конечно повезло гораздо больше, чем другим, у тебя есть собственный стоматолог, но все же… Зубы береги. Полетят, со вставными замучаешься к сорока. Так что не морщи нос, держи порошок и чисти зубы дважды в день, а после любой еды не забывай полоскать.

Я засмеялась.

— Хорошо, я поняла. Буду чистить зубы без прогулов, дважды в день.

Он удовлетворенно кивнул, но потом вдруг прищурился и посмотрел на меня как-то странно.

— А что это у тебя, Дарья, вид такой задумчивый? — спросил он. — И где этот… молодой человек, который тогда так хорошо рассказывал о космосе? Чего не заходит больше? Тогда ведь спросил позволения приходить, но не являлся? Случилось что?

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Только этого мне не хватало.

— Ну это… он, наверное, занят, — пробормотала я, стараясь говорить как можно более беззаботно. — У него школа, уроки, кружки... дела, короче.

— Дела, — дед усмехнулся и покачал головой. — Да, дела в четырнадцать - это серьезно, понимаю.

Я закусила губу. Рассказывать деду о том, что произошло первого сентября, мне совсем не хотелось. Но он смотрел на меня так пронзительно, что я чуть было не сдалась.

— Да все нормально, честно, — сказала я, торопливо разворачивая пакетик с зубным порошком и принимаясь его зачем-то осматривать, вертеть в руках новую щетку. — Ого, какой у тебя интересный порошок. Мятный, да?

Дед вздохнул.

— Ну, смотри, — сказал он. — Я ведь не лезу, просто если этот... как его... Игорь, — он произнес имя с особенной интонацией. — Если он действительно умный парень, а он показался мне умным, он рано или поздно поймет, что такую девушку как ты упускать нельзя.

Я чуть не разрыдалась. Но сдержалась, обняла деда и поцеловала в щетинистую щеку.

Рано или поздно, может и поймет…

Но как бы не оказалось слишком поздно.

Глава 2

Это случилось в субботу вечером вскоре после того, как я пошла в восьмой класс.

Баба Нюра, без стука влетев в дверь, загоношила:

— Эй, Ольга, Мишка, Дашка, а ну подьте сюда, тут такое!

В ее голосе было такое изумление, что я вскочила помимо своей воли.

— Что случилось? — в голосе мамы слышалась тревога. — Опять пришли за кем?

— Не, — баба Нюра махнула рукой. — Тут ентот… как его. Телевизор!

Я чуть не запнулась за порог от удивления. Телевизор? В 1952 году? В нашей коммуналке? Я знала, что в Советском Союзе первые телевизоры где-то в это время и начали появляться, но никогда не видела их здесь вживую. В моей прошлой жизни у меня была огромная плазменная панель, которая занимала полстены, и я могла смотреть на ней что угодно — от фильмов до новостей. Но здесь, в этом мире, телевизор должен казаться для людей чем-то почти волшебным. И судя по голосу бабы Нюры, так оно и было.

Друг за другом мы высыпали из комнаты в коридор.

— В десятую, — баба Нюра махнула рукой в сторону комнат Ангелины Козельской.

В комнате певицы уже собралась целая компания: сама Ангелина в роскошном пеньюаре с перьями, дядя Вася с женой, соседка тетя Клава, ее дочка Катька, внук Вовка, Аленка, ее мать, генеральша и генерал с одутловатым лицом – я подозревала, что он никакой не генерал, а максимум спившийся майор, какие-то еще люди, которых я видела впервые – должно быть, из других квартир.

В центре комнаты, на низком столике с гнутыми ножками, стоял аппарат, который выглядел как маленький деревянный ящик с большой выпуклой линзой спереди.

Я едва не зашлась нервным смехом. Правда, что ли, это по-вашему телевизор? Вот это?!

Маленький, коренастый, с жутко выпуклым экраном размером с ладонь. Название модели я прочитала на табличке — «КВН».

— Наш, — с улыбкой говорил дядя Вася моему отцу, кивая на аппарат. — Собственная разработка советских ученых.

— Должно быть, стоит бешеных денег, — завистливо закусила губу генеральша.

— Это подарок, — скромно, но с достоинством ответила Ангелина. — От одного поклонника.

И, изящно дунув, она смахнула невидимую пылинку со своих перьев. Генеральша закусила губу еще сильнее: вот-вот прокусит от зависти, злорадно подумала я.

— Ну что, садитесь! — повернулась к нам Ангелина. — Сейчас уже начнется!

Дядя Вася в предвкушении потер руки…

Мы кое-как расселись кто на стулья, кто на табуретки, кто на пол. Я примостилась на краешек дивана рядом с Аленкой и уставилась на экран. На нем что-то мелькало, но разглядеть было почти невозможно – жутко выпуклая линза искажала картинку, делая ее размытой по краям.

— А что там показывают? — спросила я, стараясь не рассмеяться.

— Концерт, — торжественно сказала Ангелина. —Трансляция из оперного театра, я пою арию Изольды!

Я прищурилась. На крошечном экране что-то двигалось - кажется, люди в костюмах. Они танцевали и пели, но звук был таким тихим и шипящим, что разобрать слова было невозможно. На экране мелькали помехи, изображение то исчезало, то появлялось снова.

— Ох, сейчас наладим! — сказал дядя Витя, вставая и подходя к телевизору. Он начал крутить какие-то ручки, и изображение стало чуть четче, но все равно оставалось нечетким.

Я сидела и смотрела на этот странный прибор, и мне было смешно. В моей прошлой жизни я смотрела фильмы на огромном экране, где каждый волосок актера был виден, где цвета были яркими и сочными, а звук — объемным и чистым. А здесь... здесь я видела только размытые тени, которые двигались в маленьком аквариуме.

Но все остальные смотрели на экран с таким восторгом, будто видели чудо. Тетя Клава ахала, генеральша охала, дядя Витя комментировал, Аленка и ее мать сидели с открытым ртом, мои родители тоже были в шоке. Да, для них это была настоящая магия.

— Спасибо, тетя Ангелина, — сказала я, когда концерт закончился, и мы стали расходиться. — Было очень интересно. Просто волшебство какое-то!

— Вот до чего техника дошла! — подхватил дядя Вася.

— Да что вы! — улыбнулась хозяйка телевизора. — Приходите еще. Завтра будут новости и передача о космосе! У меня программа на всю неделю есть.

В ее голосе звучало столько наивной гордости, что рассмеяться я так и не смогла.

А уже в понедельник я окончательно поняла, что техника техникой, но не мешало бы Советскому Союзу развиться и в других областях…

— Дашка, собирайся! — крикнула мама еще из коридора. — Идем в магазин, там что-то выкинуть должны. Пошли быстрей, пока очереди нет!

Я вздохнула и отложила учебник. Дело в том, что поход в магазин в 1952 году был не просто походом. Это было приключение, соревнование, иногда - битва за выживание. Но я послушно накинула старенькую курточку, повязала на голову косынку, и мы вышли на улицу.

Гастроном находился в двух кварталах от нашего дома - старое здание с высокими потолками и скрипучими полами. Мы зашли внутрь, и я сразу почувствовала непередаваемый магазинный советский запах - смесь хлеба, копченостей, мыла и чего-то несвежего, забродившего.

Первым делом мы направились в отдел хозтоваров. Там уже выстроилась огромная очередь, которая извивалась как змея, заставляя людей толкаться и перешептываться. Я с удивлением увидела, что все ждут туалетную бумагу. Да, в 1952 году это был дефицит, и давали не больше пяти рулонов в одни руки.

— Опоздали, — мама обреченно смотрела на очередь. — Надо было быстрее шевелиться.

— Мам, — прошептала я. — Неужели мы будем стоять в этой дикой очереди?

— Придется, — ответила мама, беря меня за руку. — Бумага – дело важное, у нас скоро закончится, а в следующий раз неизвестно, когда привезут.

Мы отстояли почти час. Когда подошла наша очередь, мама взяла пять рулонов, и я еще пять. Мы вышли из отдела с десятью драгоценными рулонами серой, грубой бумаги, которой в прошлой жизни я бы ни за что даже собаке слюни подтирать не стала. Но здесь она была на вес золота.

— Так, теперь в гастроном, — деловито сказала мама, перекладывая рулоны в огромную хозяйственную сумку.

Мы вошли в основной зал. Я остановилась и огляделась. В отделе бакалеи полки были заставлены одинаковыми бумажными пакетами с сахаром, мукой, крупами. Макароны лежали отдельно - длинные, толстые, при варке превращающиеся в клейстер, еще и серый. Бутылки с подсолнечным маслом стояли ровными рядами, рядом приютился уксус. На нижних полках громоздились пакеты с солью, коробки со спичками, пачки сигарет. Из сладостей предлагались карамельки нескольких сортов, ириски – их дед особо запрещал употреблять, грозя пломбами на все зубы, сухари, сушки, баранки, вафли с молочной и шоколадной прослойкой.

Чай был в маленьких бумажных пакетах, кофе в брикетах, которые надо было разбивать молотком. Какао был, но несладкий, зато по всей видимости, очень натуральный. Я вспомнила, как в прошлой жизни пила капучино из кофемашины, и мне стало смешно.

— Мам, у нас есть яйца? — спросила я, увидев лотки с яйцами в отдельном отделе.

— Есть, — ответила мама. — Но взяли бы еще. Яйца - дело хорошее, всегда в ход идут.

Мы взяли яйца, потом перешли в молочный отдел. Там холодильник был заставлен бутылками молока с разноцветными крышечками: белые обозначали молоко, зеленые - кефир, ряженка пряталась под бежевой фольгой. Рядом лежали плавленые сырки, в том числе шоколадные, и вареная колбаса. Еще я увидела комбижир, который жутко не любила, но на котором тут готовили почти все. Комбижир был то ли топленым салом, то ли маргарином, а может их смесью - он стоял в больших блоках, и его отрезал продавец, сколько попросят.

— Сметанки бы, — я огляделась в надежде увидеть сметану и творог. Борщ без сметаны – все равно что балерина без пуантов!

— Нет сметаны, — безнадежно махнула рукой мама. — Привозят редко, караулить надо, а у нас на это времени нет. Но можно взять комбижир, он не хуже.

Я посмотрела на этот бледный, неаппетитный брусок и вздохнула. В моей прошлой жизни я даже не задумывалась о том, откуда берется еда - просто заказывала доставку и получала пакеты с продуктами, а чаще с готовой едой. А здесь нужно было стоять в очередях, брать что дают и радоваться, если что-то есть.

В мясном отделе лежали жалкого вида синюшные куры - такие, что я не сразу поняла, что это птицы. Рядом замороженные до состояния камней пельмени, сало и мороженая рыба нескольких видов. Мама взяла одну курицу, завернула ее в бумагу и положила в сумку.

— На ужин сварим бульон, — сказала она. — И картошки еще купим.

Пока мама была в овощном, я прошла к стеллажам, где лежал хлеб. Буханки черного и белого хлеба были аккуратно сложены в ряды - кирпичики с хрустящей корочкой, пахнущие так, что у меня невольно заурчало в животе. Брать их нужно было самим, без пакета - просто так, как есть. Я взяла одну буханку черного - папа любил его с борщом и одну белого на завтрак.

В отделе консервов возвышались пирамиды Хеопса из жестянок с рыбой, лимонадом, минералкой и соками. Я взяла бутылку лимонада, и мама наконец кивнула.

— Все, идем домой, — сказала она, когда мы собрали все, что нужно.

Мы вышли из магазина нагруженные, как верблюды. В сумках было все - от туалетной бумаги до комбижира. Я шла и смотрела на дома, на людей, которые тоже тащили тяжелые авоськи, и думала о том, как странно устроена жизнь. В прошлом мире я могла купить все, что хочу, но не ценила этого. А здесь, в этом мире, каждая покупка была победой.

Дома мама разложила продукты по полкам. Я поставила чайник и посмотрела на наш стол, на котором лежали баранки, карамельки и сушки.

— Даш, — сказала мама, когда я задумалась. — Иди мой руки. Будем ужинать.

Я улыбнулась и пошла в ванную.

А вскоре случился еще один праздник. У отца намечался день рождения, и он, когда я пришла из школы четырнадцатого сентября, произнес:

— Вот держи, дочка, — но протянул мне десять бумажных рублей. — Сходи, купи к чаю что-нибудь вкусное. Хотел еще к маминому дню рождению купить, да премию только нынче дали… Сходи, в общем, купи там пряников или торт может даже найдешь. Мать порадуем, когда с работы придет.

Поздравив отца и подарив ему нарисованную в школе открытку, я отправилась в кондитерскую. На всякий случай взяла свои оставшиеся накопления в количестве трех рублей – вдруг десятки не хватит?

Вместо булочной, куда я ходила обычно, решила отыскать кондитерскую. Она нашлась на параллельной улице через пять кварталов - маленькое помещение с низкими потолками и пронзительным сладким запахом, от которого кружилась голова. Еще когда я только подходила, меня ослепило сияние витрины- пусть и скромное. Но там за стеклом лежали настоящие сокровища, способные осчастливить любого советского человека.

Войдя внутрь, я сразу подошла к прилавку, где продавались сладости и выпечка на вес. Здесь было все, что могла предложить советская кондитерская промышленость. Сдобные булочки с сахарной пудрой, рогалики с повидлом, плюшки с маком, рассыпчатое печенье в форме колечек и квадратиков, пряники - медовые и мятные, покрытые белой глазурью, и даже, о чудо, несколько экземпляров заварных пирожных с кремом, которые продавали поштучно.

Я задумалась. Что выбрать? Сдоба - это всегда праздник, но папа больше любил что-то простое. А ведь день рождения именно у него…

Я вспомнила, как он по утрам пил чай с пряниками и говорил: «Вот это настоящий вкус детства».

— Здравствуйте, — обратилась я к кассирше. — Можно мне полкило медовых пряников и вон те рогалики с повидлом? И еще… есть ли у вас коржики? Папа любит.

— Есть, — улыбнулась она. — Сегодня свежие, с маком и орехами. Бери.

Я взяла коржики с маком на вес. Продавщица упаковала их в серую бумагу, ловко закрутив кульки. Расплатившись, я сунула их в авоську. А пересчитав деньги, которых оставалось довольно много, еще раз пошла осматривать жадным взглядом выставленные в витринах кондитерские богатства.

В конце ближе к стене я увидела в углу прилавка тарелку с маленькими пирожками - с картошкой, с капустой и, кажется, с яйцом. Соблазн был велик, и есть я хотела, но решила ограничиться тем, что уже выбрала. Ведь может еще торт куплю, если денег хватит.

Я прильнула носом к витрине. Пирожные лежали рядами - аккуратные, с кремовыми цветами, шоколадной глазурью и ореховой крошкой. Эклеры, заварные и глазированные, таяли во рту уже от одного только вида. Сочники с творогом выглядывали из золотистого теста, словно маленькие подушки. Кольца с орешками - рассыпчатые, как песок — манили своей простотой. А вот и моя любимая «Картошка» - круглые шоколадные шарики, обсыпанные какао-пудрой, такие нежные и влажные внутри.

В моей прошлой жизни я тоже ела «картошку», но там она была фабричной – суховатой и приторно-сладкой. А здесь я просто ощущала этот вкус: нежный, маслянистый, с легкой горчинкой какао, который будет таять во рту, оставляя слегка терпкое послевкусие ромовой пропитки.

На самой верхней полке стояли корзиночки с белковым кремом. Хрупкие, песочные, они напоминали маленькие гнезда, в которых лежали облака. Крем был пышным, с легкой карамельной ноткой по краям - его чуть поджигали сверху горелкой, чтобы придать золотистый цвет. Я знала, что внутри корзиночки - тонкий слой повидла, кисло-сладкого, который уравновешивает сладость крема. Да что там, я почти чувствовала его вкус… Хотя советских пирожных в прошлой жизни мне отведать не довелось.

Рядом лежали эклеры. Длинные, заварные, с масляным кремом внутри и шоколадной глазурью сверху. Глазурь была темной, блестящей, с легкой матовостью, которая появлялась только у настоящего шоколада. Никаких заменителей – это просто было написано на серьезных «мордочках» пирожных. Внутри нас, словно говорили они, только какао самого лучшего качества, сахар и сливочное масло от коров.

— А, это наши знаменитые эклеры, — улыбнулась продавщица, заметив мой взгляд. — Их все любят. Крем сливочный, с ванилью, и мы не жалеем масла.

Я перевела взгляд на трубочки. Тонкие, хрупкие, слоеные, они были наполнены белковым кремом, который казался почти невесомым. Концы трубочек были обмакнуты в шоколадную глазурь и посыпаны ореховой крошкой. Они выглядели как маленькие произведения искусства.

Но я хотела торт…

И вот наконец увидела этот шедевр советского кондитерского искусства. Торт под незамысловатым названием «Бисквитно-кремовый» красовался в центральной витрине соседнего павильона. Высокий, из светлого бисквитного теста, с разноцветным ярким масляным кремом. Края торта были украшены кремовыми розочками, а на верху - тоже цветы, только из заварного крема, нежные и хрупкие. Крем, судя по всему, был вкусный - и масляный, и заварной крем, бисквитные коржи тонкие, но явно на совесть пропитанные.

— Вот этот, — спросила я, показывая на торт. — Он сегодняшний?

— Нет, — ответила продавщица, качая головой. — Вчерашний, но он все равно вкусный.

Но я уже перевела взгляд на соседний торт, который назывался «Сказка». И вид у него был действительно сказочный. Три бисквитных коржа в форме полена, прослоенных масляным кремом, а сверху - плотный слой белкового крема, запеченный до легкой золотистой корочки. По краям красовалась ореховая крошка и шоколадная стружка. Наверху - кремовые цветы, розовые и белые, похожие на настоящие пионы.

— Это «Сказка», сегодняшний, свежий, — сказала продавщица, видя мой интерес. — Его часто берут на праздники. Коржи пропитаны сиропом, крем масляный, нежный. И белковый крем сверху, как суфле. «Птичье молоко» пробовала?

Я кивнула, сглотнув слюну.

И уже почти выбрала «Сказку», когда мой взгляд упал на дальний угол витрины. Там, за стеклом, стояли еще два торта. Они были скромнее, чем «Сказка», но в их простоте чувствовалась какая-то особая, сталинская роскошь. Я подошла ближе и чуть не ахнула.

Глава 3

На высокой тарелке, в центре, возвышался торт «Ленинградский». Он был невысоким, но очень аккуратным: три тонких бисквитных коржа, прослоенных кремом, который таял на глазах. Крем был не белым, как у других, а нежно-кремовым, маслянистым, с настоящими сливками и сливочным маслом. Наверху торт был посыпан мелко дроблеными орехами — грецкими, судя по запаху, который доносился даже сквозь стекло. Орехи покрывали поверхность ровным слоем, слегка подрумяненным, как будто их слегка поджарили перед тем, как посыпать.

Рядом стоял торт «Прага». Он выглядел еще более изысканно. Тоже с масляным кремом, но шоколадный — темный, бархатистый, с тонкими коржами, пропитанными чем-то сладким. Сверху был слой крема, тоже шоколадного, и по краям — ореховая крошка, но уже не из грецких, а из лесных, как мне показалось. Цвет у торта был темно-коричневый, почти черный, и он выглядел так торжественно, что я засомневалась: «Сказка» или «Прага»?

— А этот, — спросила я продавщицу, показывая на «Ленинградский». — Свежий?

— Да, к тому же он с самым лучшим масляным кремом, — ответила женщина с легкой гордостью. — У нас все по ГОСТу. Масло сливочное, сливки настоящие. А сверху - грецкие орехи, мы их сами колем и поджариваем.

Я перевела взгляд на «Прагу».

— А этот тоже с орехами?

— Да, — кивнула она. — Только с лесными. И крем шоколадный. Между прочим, этот торт очень любит сам товарищ Сталин.

Я засмеялась и покачала головой.

— Неужели?

— Это все знают, — улыбнулась продавщица. — Говорят, он часто заказывает «Прагу» к чаю. Но ты, девочка, бери что душе угодно.

Я задумалась. «Ленинградский» был таким уютным, домашним, как будто его испекли в старой дореволюционной кондитерской. «Прага» более праздничный, с шоколадным вкусом, наверняка идеально подошел бы к чаю. Но яркая «Сказка» манила меня больше всего. Вернусь за другими тортами в следующий раз.

— Возьму «Сказку», — решила я, указывая на торт.

Продавщица кивнула, аккуратно достала его из витрины и уложила в картонную коробку, перевязав бечевкой. Я заплатила – денег хватила ровно - и взяла коробку, чувствуя, как счастье переполняет меня.

Я вышла на улицу, неся в руках настоящую драгоценность. Торт, который сделает папин день рождения особенным. Я представила, как он сядет за стол, как мама поставит чай, как мы разрежем «Сказку» на куски и будем есть, улыбаясь. И все будет хорошо.

— С днем рождения, папа, — прошептала я, направляясь домой.

Когда я шла по улице, думала о том, что в этом мире, где так много серости и дефицита, есть вещи, которые остаются неизменными. Хороший торт. Настоящие сливки. Орехи, которые хрустят на зубах. И тот самый вкус детства, который мы храним в сердце всю жизнь…

Запах пирогов разнесся по подъезду еще до того, как я дошла до двери своей коммунальной квартиры. Запах был густым, маслянистым, с нотками дрожжей и сладкой начинки. Я втянула воздух, и у меня заурчало в животе. А когда вошла с тортом и прошлепала на кухню, поняла: похоже, к вечеру у нас будет не только торт.

Баба Нюра взялась за свое коронное дело - печь пироги, и я, конечно, не могла пропустить такое. Поставив «Сказку» на окно, где не было солнца, я принялась помогать.

На кухне было жарко. Баба Нюра стояла у плиты, закатав рукава, и ловко орудовала лопаткой. На столе уже остывала первая партия пирогов - румяные, пухлые, с золотистой корочкой, которая так и просилась, чтобы ее откусили. Я встала рядом и заглянула ей через плечо.

— Дашенька, помоги, — попросила она. — Возьми вот эту тарелку и застели салфеткой. И пироги переложи, пока не остыли.

Я сделала, как она сказала. Салфетка из хлопка, обвязанная крючком по краям, была накрахмалена и пахла свежестью. Я аккуратно переложила пироги на тарелку, а баба Нюра смазала каждый из них кусочком настоящего сливочного масла. Масло таяло, стекая по горячим бокам, и пироги начинали блестеть, как маленькие солнышки.

— Ого, вот и пироги! — сказала мама, заходя на кухню. — Сейчас чай пить будем, Мишу поздравлять.

— Для папы еще торт есть, — похвасталась я, демонстрируя «Сказку». — Он сам дал денег, с премии, ему только сейчас ее выплатили, он немного не успел на твой день рождения, мам.

Мама улыбнулась и взглянула на торт:

— Красота!

И добавила:

— А то что не успел на мой день рождения, так ничего страшного. Мы сегодня сразу за двое именин и наедимся!

Она взяла чашки и блюдца и поставила их на поднос. Я, чувствуя себя почти взрослой хозяйкой, взяла заварник и разлила заварку по чашкам. Кипяток был в чайнике, и я аккуратно долила его, чтобы чаю было в самый раз.

Взяв пироги и торт, мы прошли в нашу комнату, где принаряженный ради такого случая папа уже восседал за столом.

Мы начали пить чай, прихлебывая его маленькими глотками. Пироги бабы Нюры были невероятно вкусными - мягкое тесто, сладкая начинка из повидла, и тающее масло, которое делало вкус почти волшебным. Я закрыла глаза и почувствовала себя ребенком, которому не нужно думать о балете, о школе, вообще ни о чем. Просто сидеть и есть пироги с тортом, пропитанным кремом и сладким ликером…

Но к сожалению, как часто бывает, за столом завязался разговор.

Сначала обсуждали погоду, потом новости, потом баба Нюра рассказала, что в соседнем доме кто-то у кого-то украл самовар. Но потом мама вдруг стала еще серьезней.

— Знаешь, как обидно, — сказала она, обращаясь к бабе Нюре. — Есть у нас на заводе хапуги, несуны, тот же завхоз… Несут и несут, только доказать не могу. Всегда бухгалтерия у них сходится.

Я взглянула на нее. Глаза у матери были сердитые, в них светилась та самая праведная злость, которую я видела, когда она говорила о несправедливости. Она сжала ложку в руке, и я почувствовала, что она еле сдерживается.

— Ольга, — сказал папа недовольно. — Ну хватит уже, дай спокойно чаю попить! И не лезь в эти дела лучше. С кем ты там воевать собралась? Тебе же и достанется на орехи!

Мама вздохнула. Она знала, что папа наверняка был прав: бороться с подобными вещами, вошедшими в систему, было опасно. Можно было потерять работу, деньги, свободу, а то и больше…

— Да я понимаю, Миш, — сказала она тихо. — Но все равно же обидно. Работаем как лошади, а другие за наш счет жируют.

Баба Нюра покачала головой и налила маме еще чаю.

— Ольга, — сказала она мягко. — Вот вечно ты такая, как лошадь скаковая… несешься куда-то, больше всех тебе надо. Не бери в голову! Жизнь она как пирог: кому-то с яблоками, кому-то с капустой. А ты за себя знай, что ты молодец, работаешь честно, совесть у тебя чиста. И будет с тебя.

Дальше разговоры стали более безобидными, но меня не отпускала мысль, что дед не пришел. Конечно, папа вряд ли его пригласил, но все же, все же… Мне было обидно за деда, хотя он может и сам бы не захотел поехать в нашу коммуналку. Но на душе чувствовался осадок.

И в ближайшие выходные после дня рождения, я решила взять отца приступом.

— Пап, — начала я, когда мама ушла на смену. — А ты не думал, что надо было пригласить деда на твой день рождения?

Папа посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула тень неловкости.

— Дашка, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Ну ты же знаешь, дед у нас человек старой закалки. И не любит шумных компаний, коммунальный быт терпеть не может. Да и… у твоей мамы с ним не все гладко, они совершенно разные люди. И всегда спорят, причем на темы, на которые лучше не спорить. Зачем лишний раз их сталкивать? Поверь, никому из них общение друг с другом удовольствия не приносит. А мы с тобой намучаемся только, разнимая их и миря.

— Но он же твой отец, пап, — возмутилась я. — Он старый и живет один. Он может тоже хотел тебя поздравить?

— Он меня поздравил, — кивнул папа и отвел взгляд. — По телефону.

— По телефону – это ерунда, — убежденно произнесла я. — Я хочу, чтобы мы завтра поехали к нему, вместе с тобой. Купим что-нибудь к чаю, ты возьмешь… ну не знаю, какой-нибудь коньяк, посидим, поговорим. Деду это будет приятно.

Отец молчал, крутя в пальцах чашку. На лице его читалась нешуточная борьба — гордость, привычка, годы отчуждения.

— Он уже старый, пап, — напомнила я снова, но более мягко. — У нас не так много времени осталось, чтобы побыть вместе. Ты не должен ждать, пока будет поздно.

— И откуда ты только такие мысли у тебя? — удивился отец и улыбнулся. — Вот уже не думал, что собственная дочь, от горшка два вершка, станет меня учить!

— Я уже большая, — ответила я упрямо. — И нас в школе многому учат.

— Да, сейчас по-другому все, — кивнул отец и ударил по колену. — Ну ладно, уговорила. Едем к деду!

Мы быстро собрались. Папа надел свой выходной костюм, я достала из сундука бабушкину шляпку и надела, чтобы сделать деду приятное. А по дороге мы зашли в кондитерскую и купили яблочный пирог.

Но когда мы подошли к квартире деда, папа немного задержался у двери. Затем глубоко вздохнул, потоптался и все же нажал на кнопку звонка.

Дед открыл с удивлением, но когда увидел нас двоих с пирогом, улыбнулся.

— Миша, Даша… ну, проходите, — сказал он, отступая в сторону. — Вот уж не ожидал.

Спустя пару минут мы сидели в гостиной, а дед хлопотал у стола, будто готовился принимать не родных, а высоких гостей. Он достал лучший сервиз - тонкий, с золотым ободком, который я видела только один раз. На скатерти появились блюдца, чашки, салфетки. И принесенный нами яблочный пирог был нарезан на аккуратные куски и лежал на тарелке, покрытой льняной салфеткой.

— Садитесь, — сказал дед, указывая на стулья. — Чайник уже закипел, сейчас принесу.

Мы расселись. Дед разлил чай с какой-то особенной торжественностью. Я взяла чашку, отпила глоток и почувствовала, как горячий напиток разливается по телу теплом.

На льняной салфетке лежал огромный румяный пирог, от которого шел легкий пар. Золотистая корочка, подслащенная яблочная начинка, которая выступала по краям - пирог выглядел как воплощение уюта. В комнате отчетливо запахло яблоками и корицей.

— Очуменно! — вырвалось у меня, когда я вонзила зубы в теплый край пирога, закатывая глаза от удовольствия.

Я жевала, чувствуя, как тает во рту мягкое тесто, как кисло-сладкие яблоки смешиваются с ароматом корицы.

Отец только хмыкнул, а дед вдруг уставился на меня поверх очков с выражением, которое я могла описать только как «глубокое недоумение».

— Очу... что? — переспросил он, откладывая вилку в сторону. — Что ты сказала такое, Дарья?

— Очуменный пирог, — повторила я с набитым ртом, совершенно не осознавая, что сказала что-то необычное. — Это мы у вас тут возле дома купили, у нас в булочной таких нету.

Я откусила еще кусок, наслаждаясь текстурой. Дед вздохнул, снял очки и протер их платком - жест, который всегда появлялся, когда он собирался сказать что-то важное.

— Очень странно ты стала говорить, Дарья, — сказал он озабоченно. — Это что еще за слово такое, впервые слышу? «Очуменный»…? Это у вас в школах так теперь говорят? Вот так и знал, что эти партийные школы хорошему не научат!

Отец отвел взгляд, явно уже начиная жалеть, что приехал.

А я замерла с пирогом в руке, поняв, что допустила промах. «Очуменный» - слово ведь из моего будущего, из 2026 года, где в моем лексиконе было так много молодежного сленга, что я даже не замечала, как им пользуюсь. Слово, которое звучало естественно для меня и совершенно дико для человека, который родился в конце XIX века…

— Прости, дед, — сказала я, чувствуя, как на меня накатывает смущение. — Это я случайно. У нас в классе кто-то так сказал, и прилипло. Это значит «очень вкусно», «замечательно».

Он прищурился, глядя на меня с подозрением.

— И что же это за манера такая, чужие словечки цеплять? Ты русская девушка, и говори по-русски. «Замечательно», «превосходно», «великолепно» - таких слов тебе мало?

— Мало, — честно сказала я и тут же осеклась, поймав его взгляд.

Он покачал головой, но в глазах мелькнула усмешка.

— Ладно уж, — чуть ворчливо сказал он, снова принимаясь пирог. — Но смотри мне, Дарья. Чтобы больше никаких «очуменных». А то я вызову какую-нибудь… чрезвычайную и полномочную комиссию по охране культуре речи, пусть они тебя проверят.

Мы рассмеялись. Я снова откусила пирог, на этот раз молча, но с таким же наслаждением.

— Да, Миша, тебе ведь сколько…тридцать шесть стукнуло, — сменил тему дед и улыбнулся. — И вот у нас по этому случаю у нас именинный пирог. Твоя мама, между прочим, любила именно такой, с яблоками.

Папа взял кусок, отломил, держал его в руке и смотрел на него, а лицо его становилось мягче, чуть задумчивее.

— У мамы лучше получалось, — тихо сказал он.

— Ну да, она была мастерица, — согласился дед. — Она знала, как сделать тесто воздушным. Жаль, что Дарью уж не научит.

— Я сама научусь, — сказала я, откусывая кусок. — Хотя, наверное, до бабушки мне будет далеко.

Дед улыбнулся мне, и в его глазах мелькнула смесь гордости и грусти.

— Этот из кондитерской тоже вкусный, но не такой, как у мамы, — произнес папа, откусив и посмотрев на деда. — А знаешь, я ведь помню, как она пекла. Всегда утром, еще до того, как я просыпался. Я вставал, а на столе уже был горячий чайник и свежие пирожки. И так – каждый выходной, а когда именины, то пекла и в будни, и на каждый праздник.

Дед кивнул, и его взгляд ушел куда-то вглубь.

— Да, она любила возиться с тестом, — сказал он. — Это ее успокаивало. Чуть тревога какая, смотрю – уже стоит у стола, замешивает, раскатывает...

— А помнишь, как я в детстве спалил на кухне полотенце? — вдруг спросил папа с улыбкой.

Дед кивнул, хохотнув. А папа посмотрел на меня и подмигнул:

— Я тогда решил помочь маме, твоей бабушке, собрался подогреть молоко. Вот значит, поставил кастрюлю на примус, а полотенцу с крышки убрать забыл, сам не пойму, зачем его оставил… И оно у меня как загорись! Пламя вспыхнуло, полотенце воняет, чадит, а я в угол забился и кричу. Твой дед прибежал, схватил меня за шкирку, выставил в коридор, а сам огонь залил. И ничего даже не сказал. Только посмотрел на меня и сказал: «Будешь знать теперь, что огонь опасен».

Дед засмеялся.

— Я тогда на тебя не заругался, потому что сам был в детстве таким же сорванцом. Только я не полотенце спалил, а почти сарай целый. Твой дед меня тогда неделю на хлеб и воду сажал, да на горох в угол ставил.

Мы засмеялись, хоть я и не приветствовала подобных старорежимных методов воспитания.

— А помнишь, как мама танцевала на кухне? — вдруг сказал папа.

Дед поднял брови.

— Танцевала?

— Ну да, когда никто не видел. Думала, что я сплю, наверное, — ответил папа. — А я заходил на кухню попить воды, и вот она стоит у плиты с ложкой в руке и делает какой-нибудь пируэт. И напевает что-то.

— Все как, — тихо сказал дед, и в его голосе появилась та нотка, которую я редко слышала - тоска, смешанная с любовью. — Она в молодости любила танцевать. Когда мы учились в гимназии, она всегда была первой на балах. Даша наша в нее, наверное, — он улыбнулся и погладил меня по голове.

Мы немного посидели в тишине, глядя друг на друга. Потом дед встал, протер стол полотенцем, убирая крошки, и пошел к буфету, попросив меня сдвинуть чашки и пирог ко краю. Я сделала и подскочила к деду: в нижнем отделе буфета, который он отпер ключиком, лежал толстый альбом в потрепанном кожаном переплете.

— Вот, давайте посмотрим, — сказал дед, кладя альбом на чистый стол и открывая.

Мы с отцом придвинулись. Он-то знал, конечно, что в альбоме, но для меня все было в новинку и интересно.

Это был старый семейный альбом – потемневший от времени, слегка потрепанный, с поврежденными уголками. Фотографии внутри уже начали выцветать. Но с этих фотографий смотрели лица из прошлого…

Глава 4

В основном там была бабушка. Юная, молодая, и уже среднего возраста - в длинном платье с кружевным воротником, с волосами, уложенными в высокую прическу. Она сидела то на уличной скамье, то в студии фотографа, то стояла у беседки в окружении цветущих кустов, но на ее лице всегда была легкая, нежная улыбка. Я принялась внимательно ее рассматривать, действительно находя некоторое сходство с самой собой.

— Вот, — сказал дед тихо. — Твоя бабушка, Даша. Тут вот ей девятнадцать, мы только что обручились. — Он ткнул пальцем в студийное фото, где они вдвоем позировали фотографу, молодые и счастливые.

Папа протянул руку и осторожно коснулся фотографии, будто боялся, что она исчезнет.

— А я ведь помню это платье, — сказал он. — Оно висело у мамы в шкафу долгие годы. Она берегла его, как память.

— Она говорила, что это ее счастливое платье, — добавил дед. — И надевала его в самые важные дни. Теперь оно у Даши.

Я присмотрелась: фотографии были черно-белыми, но я все же узнала в наряде то самое изумрудное длинное платье, которое отдал мне дед.

— Тоже буду носить его по праздникам, — сказала я. — Ушить только надо.

Затем я перевернула страницу. Там был маленький мальчик - с вьющимися волосами, в смешном костюмчике с короткими штанишками и большим бантом на воротнике. Он стоял на фоне деревянного дома, держа в руках деревянную лошадку, и смотрел в камеру с серьезным лицом.

— Это ты? — спросила я у папы.

— Ага, — улыбнулся он. — Мне тут года четыре. Смешной, да?

— Не очень, — призналась я. — Скорее, важный.

— Ты был похож на маленького барина, — сказал ему дед с усмешкой. — А мать наряжала тебя, как куклу. Не знаю, что это за костюмчик, но она говорила, что французский. Откуда у нее он взялся в те годы, ума не приложу.

Я перевернула альбом дальше. Там были фотографии старой дореволюционной жизни — большие комнаты с высокими потолками, портреты в массивных рамах, сад с белыми беседками, кареты, запряженные лошадьми. Люди в длинных платьях и фраках. Теперь они казались далекими, как герои книг.

— Это дом моих родителей, — сказал дед, указывая на одно фото. — Здесь я вырос. И здесь ты, — он повернулся к папе. — Появился на свет, за год до революции. Потом дом отобрали.

— Я не помню этого дома, — сказал папа. — Совсем.

— Да куда там, — махнул рукой дед. — Год ведь был тебе… Я и сам теперь уж смутно помню. Лестницу вот только на второй этаж запомнил, она была из красного дерева, большую прихожую, запах роз, которые росли под окнами... И маму твою помню хорошо, она на даче всегда носила белое.

Отец кивнул, и в его глазах что-то мелькнуло.

— Да, мама любила розы, даже здесь выращивала в палисаднике. Все время ухаживала за ними.

Следующие фотографии были уже послереволюционные. Семья, стоящая на фоне городского дома. Бабушка уже в простом платье без кружев, но с той же улыбкой - правда, усталой. Папа уже постарше, в простой рубашке, мешковатых штанах. И дед, который смотрел в объектив с тем же строгим выражением, что и теперь.

— От этого нашего городского дома нам пару комнат выделили, — сказал дед. — Вот эти, в которых я сейчас живу, и для нас это было… довольно чувствительно. Лиза переживала сильно… Но у нас была семья, и это было главным, мы держались друг за друга в бурном море передряг.

— А здесь мы на новой даче, — сказал папа, показывая на одно фото, где был изображен маленький кособокий домишко в окружении елок. — Помнишь, мы ездили туда летом?

— Как не помнить? — хмыкнул дед. — Там был старый пруд, и ты все время ловил в нем лягушек. Я боялся, что ты утонешь, но ты говорил, что лягушка спасет.

Мы смеялись, потом долго молчали. За окном было уже темно, и в комнате горела лампа, отбрасывая теплый свет на наши лица.

— Хорошо, что приехали, — сказал папа тихо. — Спасибо, отец.

Мы допили чай. Пирог был съеден почти весь, и дед сказал:

— Сохраню, пожалуй, кусочек на завтра. Мне приятно, что вы приехали, вспомнили старика. Лизонька была бы рада.

Мы ушли поздним вечером. На прощание дед обнял нас. А когда я обернулась уже на улице, то увидела, как он стоит у окна и машет нам рукой.

***

Между тем учеба в хореографическом училище продолжалась.

Занятия начинались рано – три раза в неделю после школьных уроков я бежала вприпрыжку, чтобы успеть. Звягинцевой и Перфиловой было легче: их подвозила черная блестящая машина.

Но я всегда успевала, и переодевшись, вскоре стояла у станка, разминаясь и готовясь к двухчасовому классическому уроку. Я любила это время. В зале было светло, солнечные лучи пробивались сквозь высокие окна, отражаясь в зеркалах и разбиваясь на тысячи бликов.

Но сам станок… О, это было испытание на прочность.

Каждое утро мы начинали с экзерсиса у палки. Батман тандю — раз, два, три, четыре. Плие - медленно, глубоко, держа спину и выворачивая бедра до дрожи. Рон де жамб пар тер - круговые движения ногой по полу, которые казались бесконечными. Я стояла у палки, чувствуя, как мышцы горят, как пот стекает по спине, и повторяла одно и то же снова и снова.

Это было утомительно, монотонно. И так из раза в раз… Да, такова балетная доля, но иногда мне казалось, что я схожу с ума от этих повторений. Однако Елена Аркадьевна всегда говорила:

— Станок - это фундамент. Без него не сможете танцевать. Вы должны довести каждое движение до автоматизма, чтобы тело делало его само, без головы. Только тогда сможете думать о танце.

Маруся Звягинцева, будучи одной из лучших, стояла у центрального станка. Она делала движения с такой надменной и чуть ленивой грацией, будто бросала вызов всем остальным. Казалось, ей все дается без усилий. Если честно, я ей завидовала. В основном тому что она начала заниматься раньше, чем прошлая Даша, которую я невольно заменила.

В прошлом году я стояла у бокового станка, чувствуя себя немного второсортной.

Но в этом году все изменилось.

Очередной урок классики начался как обычно. Мы выстроились у станков, и Елена Аркадьевна прошла вдоль ряда, внимательно осматривая каждую.

— Жуковская, — сказала она, останавливаясь рядом со мной. — Подойди ко мне.

Я замерла, не понимая, что происходит. Но она взяла меня за руку и повела к центральному станку. Там уже стояла Маруся, Алла и еще пара девочек, которые смотрели на меня с таким выражением, будто я была незваной гостьей на их личном празднике.

— Теперь Даша будет заниматься здесь, — сказала Елена Аркадьевна спокойно, но твердо. — Она показала хорошие результаты в прошлом году и на фестивале, так что я считаю ее готовой к центральному станку.

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Центральный станок! Это было еще одним, пусть маленьким, но признанием. Пониманием того, что я не просто стараюсь, а чего-то достигаю. Что мои репетиции, тренировки, мои разбитые пальцы и ночи без сна — все это не зря.

Маруся скривила губы, но промолчала. А я встала рядом с ней, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Теперь я должна быть на высоте всегда.

— Начинаем, — сказала Елена Аркадьевна, и заиграла музыка.

Мы начали экзерсис. Батман тандю, деми плие, гранд батман... Я чувствовала на себе взгляды девочек: кто-то смотрел с уважением, кто-то с завистью. Стараясь не обращать ни на кого внимания, я делала движения максимально чисто.

Маруся стояла рядом и тоже делала все безупречно, но я видела, что она старается перещеголять меня. Я чувствовала, как ее взгляд скользит по моим ногам, жадно ища ошибку. Но я, сжав зубы, не давала себе права на ошибку.

Когда мы дошли до комбинации с пор де бра — движений рук — Елена Аркадьевна подошла ко мне.

— Хорошо, Даша. Руки только мягче. И дыши, не забывай.

Я сделала так, как она сказала, и вдруг почувствовала, что тело начинает двигаться само. Будто ответственный центральный станок перестал быть преградой, а стал опорой, с которой я могу взлететь. Я закрыла глаза на мгновение и представила, что танцую на сцене перед кучей зрителей.

— Отлично, — сказала Елена Аркадьевна, когда мы закончили комбинацию. — Даша, я тобой довольна.

Я улыбнулась, вытирая пот со лба. Маруся, стоявшая рядом, сжала губы и отвернулась. Алла что-то ехидно процедила ей на ухо.

— Ничего, — шепнула Маруся мне тихо, так чтобы никто не услышал. — Центральный станок еще не означает, что ты лучшая.

Я не ответила, поворачиваясь спиной и отправляясь в раздевалку. Можно было бы послать ее, но… Не стоила она того.

***

Утро очередной субботы началось с того, что мама разбудила меня раньше обычного.

— Даш, вставай. Будем стирать.

Я открыла глаза, лениво потягиваясь. Да уж, здесь, при отсутствии стиральных машин автоматов, вообще каких-либо стиральных машин, стирка - это всегда событие. Это вам не просто бросить вещи в машину и нажать кнопку.

В 1952 году стирка - целый ритуал, требующий времени, сил и терпения. По счастью, не еженедельный, а от силы пару раз в месяц: в остальное время мы просто на руках по-быстрому простирывали свое белье, а я еще воротнички, манжеты, и балетное.

Итак, позавтракав, я прошла на общую кухню, где уже стоял большое цинковое корыто. Мама налила в него горячую воду, нагрев ее в большой кастрюле, которая всегда стояла на одной из трех плит.

Вода парила… В кухне было как в бане.

Я принялась сыпать мыльный порошок - серый, с крупными гранулами. Его нужно было предварительно растворить. Потом мама принялась грузить в корыто наше белье - простыни, полотенца, несколько рубашек папы, свое светлое платье, мой белый фартук. Я стояла рядом и помогала помешивать белье деревянной палкой.

— Надо дать ему постоять, — сказала мама с озабоченным видом, как будто белье может сбежать, если не постоит как следует. — А пока оно отмокает, простирни свои воротнички.

Я принялась булькать в маленьком тазике манжеты от школьной формы и воротнички, пока мама помешивала кучу мокрого белья в корыте, вытирая пот со лба.

Затем она принялась стирать на железной ребристой доске, а потом мы вместе полоскали.

Вообще, полоскание был самый сложный этап. Мокрое, хоть и отжатое белье приходилось переносить сначала в таз, потом сливать корыто и снова наливать в него чистую воду, уже без мыла.

Потом в корыто снова сгружалось белье, мы переворачивали каждую вещь, терли руками, выжимали…

— Смотри, Даш, — сказала мама, доставая маленький марлевый мешочек, наполненный порошком синего цвета. — Это синька, не забывай добавлять, когда подрастешь. Она нужна, чтобы белое белье не желтело.

Я с умным видом кивнула, а мама опустила мешочек в воду и начала полоскать его, пока вода не приобрела легкий синеватый оттенок. Потом она полностью погрузила в эту воду простыни и дала им полежать несколько минут. Когда мы их вынули, белье действительно выглядело свежими, как будто только что купленным.

— А что, если не добавлять синьку? — спросила я, наблюдая за магией.

— Тогда белье станет серым, — ответила мама. — Или желтым, с разводами. А так оно выглядит как новое.

Потом настала очередь крахмала. Мама развела крахмал отдельно в холодной воде, потом залила его кипятком и получила густой клейстер. В этот раствор она окунула папины рубашки, мой белый фартук и пару салфеток с вязаными кружевами.

— Крахмал держит форму, — пояснила она. — Тогда вещи не мнутся и дольше остаются чистыми.

Отжим был тоже трудоемкий процесс. Папа в этот раз был на работе, так что помочь нам не смог. А постиранное белье было тяжелым, мокрым и холодным...

— Ну-ка, дочка, берись за тот конец, — кивнула мама на торчавший из корыта кусок ткани.

Мы встали по разные стороны таза, взяли влажную простыню и начали выкручивать ее в противоположные стороны. И так с каждой большой вещью.

— Да уж, силы нужны, — сказала мама, вытирая пот со лба. — Хорошо, что у меня есть дочка-помощница.

Я улыбнулась, хотя руки уже побаливали.

После стирки мы вывесили белье во дворе. Через весь двор была протянута толстая стальная проволока. Я подавала маме вещи, а она развешивала их, аккуратно расправляя каждую складку. Солнце уже поднялось высоко, ветерок шевелил мокрые простыни, и они хлопали как белые флаги.

— Хорошо, — сказала мама, закрепляя последнюю вещь прищепкой. — Теперь пусть сохнут.

Я смотрела на белье, которое качалось на ветру, и думала о том, сколько труда стоит каждая наглаженная простыня. А через день я сбегала сняла белье – сама, без мамы. Сухое оно было куда легче. Затем сложила их стопкой и пошла к бабе Нюре.

К приходу с работы уставшей мамы мне хотелось сделать ей сюрприз – погладить белье.

— Чаво? — переспросила баб Нюра, когда я заглянула к ней в крохотную комнатушку по соседству. — Белье, говоришь, гладить хочешь? Ну, иду уже, помогу.

Пока я тащила корзину с высохшими простынями к столу, явилась баба Нюра с каким-то странным деревянным прибором. Я, предполагавшая, что гладить мы будем чугунным огромным утюгом, которым гладила мама, спросила:

— Это что? — и указала на предмет, похожий на доску с поперечными зарубками.

— Рубель, — ответила баба Нюра. — Для белья. Без него никак. По старинке будем нынче, утюг поломался, дядь Вася чинит там…

Я взяла неведомый рубель в руки. Место ему было, конечно, только в краеведческом музее. Деревянное, тяжелое допотопное устройство, с ребристой поверхностью. К нему прилагался валек - еще одна деревяшка, похожая на скалку, но без ручки.

— И как этим пользоваться? — спросила я с подозрением.

— А вот так, — баба Нюра взяла влажное полотенце, намотала его на скалку и стала водить по нему рубелем туда-сюда. Раздался ритмичный стук — тук-тук-тук. Полотенце, к моему удивлению, начало разглаживаться.

— Это называется «катать», — пояснила баба Нюра. — Раньше всегда так делали. А деревнях де утюгов нет и сейчас делают, надежно и быстро. Сама увидишь, белье может и не таким гладким станет, как после утюга, за то мягким.

Она бодро катала и катала…

А я, поняв, что сюрприз для мамы, похоже, сегодня сделает баба Нюра, а не я, пошла к дяде Васе.

Тот жил с семейством в комнате рядом с входной дверью. У них было двое шумных парнишек лет семи-восьми и вечный кавардак. Но у дяди Васи были золотые руки, и он все чинил.

— Дядь Вась, — заглянула я в их комнату. — А утюг еще не готов?

— Как не готов, — откликнулся он, садясь на диване и с гордостью кивая на чугунного монстра в углу. — Вот он. Бери да гладь. Не урони только, а то тебе танцевать еще!

Хихикнув, дядя Вася продолжил спать. А я, взяв утюг, отправилась в комнату. Пока баба Нюра там все не «перекатала».

— Вот, — я с трудом водрузила утюг на стол. — Починил.

С трудом, потому что этот утюг был сделан из чугуна. Тяжелый, с треугольной ручкой и маленькой дверцей на корпусе – настоящее орудие убийства, если хорошенько размахнуться. Валек с рубелем, впрочем, тоже могли бы сойти за боевой арсенал.

Я усмехнулась, представив, как баба Нюра колотит забравшихся ночью воров вальком, а я помогаю ей рубелем…

— Чаво смеешься? — бросила баба Нюра осматривая утюг, и открывая маленькую в нем дверцу. — Уголь есть?

Я пожала плечами. Учитывая, насколько утюг был тяжелый, угля в нем, наверное, пару килограмм…

— Ага, — сказала баба Нюра. — Нету угля. Ну-ка, посмотри в печке там, топили ведь недавно.

Я принесла на железном совке из кухни несколько угольков. Баба Нюра насыпала их внутрь, и утюг начал нагреваться. Вскоре от него повалил легкий дымок, сделав утюг похожим на миниатюрный пролетарский паровоз.

— Давай, — кивнула баба Нюра, оставляя валек и рубель. — Гладь.

Я взялась за ручку, которая хоть и была горячей, но не обжигала. Поставила утюг на уже прокатанное льняное полотенце и провела им по ткани. Утюг скользил тяжело, но оставлял за собой идеально ровную поверхность.

— Молодец, — сказала баба Нюра. — Главное, не прожги, не держи в одном месте долго.

Я гладила аккуратно, водила утюгом медленно, чувствуя себя каким-то средневековым кузнецом...

Но результат порадовал.

Глава 5

Мне казалось, что полотенце должно было либо задымиться, либо превратиться в пепел, но оно разглаживалось просто великолепно.

— А можно я теперь рубелем попробую? — спросила я, когда освоилась с утюгом.

— Давай, — кивнула баба Нюра.

Я взяла простыню, сложила ее, намотала аккуратно на валек и попробовала водить рубелем. Сначала он прыгал, соскальзывал, но через минуту я поймала ритм. Тук-тук-тук — раздавалось по комнате, а простыня становилась мягкой, пусть и не совсем гладкой как после утюга. Я даже начала чуть напевать в такт, и баба Нюра улыбнулась:

— Ну вот, уже как настоящая хозяйка.

К концу глажки я наловчилась так, что утюгом управлялась мастерски, а рубель перестал казаться экспонатом музея.

— Устала? — спросила баба Нюра, когда мы закончили.

— Немного, — призналась я. — Электрический утюг все-таки удобнее.

— Запомни, Дашенька, — сказала баба Нюра, ставя утюг на железную подставку. — Электричество хорошо, конечно, но хорошая хозяйка умеет справляться и без электричества. Ведь куда деваться, если оно вдруг пропадет? А во время войны такое не редкость было. Так что надо и утюгом угольным уметь пользоваться, и рубелем. Это умение не пропадет и всегда выручит.

Я кивнула. Хотя очень сомневалась, что эти умения в будущем мне пригодятся. Да что там – я точно знала, что не пригодятся. Однако с бабой Нюрой спорить не собиралась: добрая женщина хотела, как лучше.

А когда с работы вернулась усталая мама, мигом повеселев при виде кучи выглаженного белья, я решилась.

Вытащила с антресоли бабушкино платье - изумрудное, тяжелое, с бархатным верхом и струящейся шелковой юбкой. Достала его и, затаив дыхание, подошла к маме, которая уже заканчивала ужин.

— Мам, а можно мы его переделаем? — спросила я, показывая на платье. — Оно же такое красивое. Я хочу его носить, а то вдруг его моль пожрет, оно же старое.

Мама взяла платье в руки, повертела, оценивающе посмотрела на свет.

— Хорошая ткань, — одобрительно сказала она. — Настоящий шелк. И бархат дорогой. Да, бабушка твоя знала толк в нарядах, этого не отнять у старой гвардии.

Она приложила платье ко мне, задумалась.

— Слишком длинное, Даш, и талия не там. Но если убрать лишнее, немного сузить в плечах и сделать подол покороче, будет сидеть идеально. Хочешь, чтобы я перешила?

— Да, мамочка, пожалуйста! — я чуть не запрыгала от радости.

Мне категорически нужно было новое платье. С такой стрижкой, которая у меня сейчас, спасти положение может только новый неотразимый наряд. А куда в нем пойти, случай подвернется…

Мама улыбнулась, взяла ножницы, иголку, нитки и принялась за работу. Я стояла рядом, подавая ей булавки, и смотрела, как платье преображается. Она отпорола старые кружева, убрала лишнюю длину, сузила лиф. Бархатный верх стал облегать фигуру, а шелковая юбка - струиться легкими волнами чуть ниже колен.

— Примерь, — сказала мама через пару часов.

Я надела платье и подошла к зеркалу, стоявшему в коридоре. У меня перехватило дыхание.

Изумрудный цвет делал мои глаза ярче, а короткая стрижка, которая раньше казалась нелепой, вдруг стала выглядеть по-парижски стильно. Бархатный верх подчеркивал плечи и линию талии, а юбка, когда я поворачивалась, разлеталась легким колоколом. Я выглядела как девушка из журнала: элегантная, взрослая и почти загадочная.

Мама смотрела на меня с гордостью и легкой грустью в глазах.

— Взрослая такая, — сказала она тихо. — И очень красивая.

Я поцеловала ее и довольная, повесила новый наряд в шкаф.

***

— Дашка, давай с нами в кино! — крикнула Аленка, стоя октябрьским вечером под моим окном.

Мы отучились в восьмом классе уже месяц, а Игорь все еще меня сторонился. Я тоже не делала попыток с ним заговорить. Пусть дуется… У меня совесть чиста, а он как знает.

Алла всегда была с ним рядом, крутилась, улыбалась, ворковала… Да и сидели они теперь за одной партой.

Так что я была уже уверена: Игорь выбрал свой путь. И путь этот не приведет его на кривую дорожку к моей коммуналке. Жаль, но это жизнь.

И вот в пятницу вечером под окном раздался голос подруги. Окна уже были закрыты, но форточка распахнута: мать и отец иногда курили в комнате.

Я выглянула в окно. Аленка пританцовывала внизу рядом с нашими одноклассниками: Васькой Жуковым – своим давнишним ухажером, и Колькой Смирновым, который ухлестывал, если это можно так назвать, уже за мной.

Удивившись – мы ни в какое кино с Аленкой не собирались, я высунула голову в форточку.

— Привет, Колька, — кивнул я. — Васька, здорово!

— Здорово, Дашка, — пробасил в ответ Васька.

А Колька кивнул, но уши его чуть покраснели.

— А в какое кино? — спросила я. — На какой фильм?

—На «Садко», — ответила Аленка. — В «Ударник»! Васькиному папе на заводе дали билеты – на всю семью, а его мама с папой идти не хотят…

— Оно сказки не смотрят, — солидно добавил Васька. — Отец сказал, что пойдет только на военный фильм.

Я вздохнула. Сегодня день был свободен от репетиций, а погода стояла прохладная, но солнечная - самое то для прогулки. Я быстро оделась - в то самое нарядное изумрудное платье, которое переделала мама, сверху накинула легкий плащ – тоже переделанный из маминого и вышла. По пути сказав бабе Нюре, куда отправилась – чтобы родители не волновались.

— Идем! — сказала я, поравнявшись с ребятами, и мы отправились к кинотеатру «Ударник» на Селезневской улице.

Мы шли по Москве, и я вовсю глазела по сторонам. Уже привыкнув к этому пейзажу, я все равно всякий раз находила в нем что-то интересное.

Дома, дворы, редкие прохожие - все казалось уже таким привычным, почти родным. Но я-то знала, в отличие от своих спутников, что на месте этого кинотеатра через семьдесят лет будет стоять парк «Зарядье» - современный, красивый, с парящим мостом и панорамными видами на Кремль. Там, в моей прошлой жизни, я гуляла с друзьями, фотографировалась на фоне Москвы-реки и слушала уличных музыкантов. А сейчас вот иду в кинотеатр с названием «Ударник», чтобы смотреть какую-то сказку советского производства.

Скоро мы подошли к зданию с колоннами. «Ударник» - прочла я на большой вывеске, написанной красными буквами. Кинотеатр выглядел внушительно: сталинский ампир, лепнина, высокие окна. До начала сеанса оставалось еще полчаса, и мы решили зайти внутрь, чтобы не мерзнуть на улице – под вечер становилось прохладнее.

Вестибюль кинотеатра был просторным, с колоннами и лестницами, привычного мне запаха попкорна не было, вместо него пахло старым ковролином и неизбежной полиролью.

Интерьер был выдержан в скромном, но торжественном стиле: колонны, люстры, мягкие диваны вдоль стен. На стенах висели афиши: «Аленький цветочек», «Ревизор», «Майская ночь, или Утопленница». Я задержалась взглядом на фотографиях актеров, которые украшали стены. Почти никого из них я не знала, но не сомневалась – передо мной советские звезды: Алла Ларионова, Сергей Столяров, Татьяна Конюхова, Юрий Толубеев, Владимир Зельдин... Они смотрели на меня с черно-белых снимков - красивые, далекие, как персонажи из других миров.

— Смотри, Даш, — быстро проговорила Аленка, дергая меня за рукав.

Я обернулась, и моя челюсть едва не брякнулась на ковролин.

В кинотеатр входили Максим Шувалов, Игорь Гнедич, а с ними - Маруся Звягинцева и Алла Перфилова. Как всегда, нарядные: Маруся в новом легком пальто с отложным воротником, Алла с идеальной укладкой, Максим в крахмальной белой рубашке и заграничной летной куртке-ветровке, а Игорь в солидном темном костюме, который так шел ему.

Они тоже увидели нас.

Я видела, как взгляд Маруси скользнул по мне, остановился на платье, и ее лицо на мгновение исказилось. Алла смерила меня взглядом с ног до головы, и на ее губах застыла тонкая, злая усмешка.

Шувалов что-то сказал Марусе, и та громко рассмеялась. Игорь молчал, на его лице не дрогнул ни один мускул. А Алла смотрела на меня с ненавистью, которую невозможно было скрыть.

Ее взгляд был прикован к моему изумрудному платью, которое сияло во всей красе, так как пальто я уже сняла. На лице Аллы промелькнула неприкрытая зависть.

Но я не смотрела на них. Я смотрела на Игоря.

Он рассеянно замер. Его взгляд уперся в меня, и я увидела, как он изменился в лице.

Но он быстро отвел взгляд, так что я ничего не поняла.

Поэтому просто молча отвернулась обратно к фотографиям. Пусть проходят мимо.

Но не тут-то было…

— О, какие люди! — прозвучал над ухом издевательский голосок Аллы. — А что не здороваемся?

Я почувствовала, как Колька рядом напрягся. Васька что-то пробурчал себе под нос, Аленка сказала тихо:

— Привет.

— А Жуковской, видимо, особое приглашение надо, — прошипела Алла, подходя ближе. — Или она считает себя выше нас?

Я сжала зубы. В груди закипала злость – терпеть не могла, когда обо мне говорили в третьем лице в моем же присутствии! И я не хотела скандала, особенно сегодня, когда мы пришли в кино, чтобы получить удовольствие, а не ругаться. Но Перфилова явно искала ссоры.

— Идемте, — в голосе Игоря прозвучала усталость. — Алла, не доставай людей! Мы кино пришли смотреть или что?

Я спокойно посмотрела на Аллу.

— Здоровались уже сегодня в школе, забыла?

Она моргнула, явно не ожидая такого спокойного ответа. Я смотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но Маруся опередила ее, шагнув вперед и задрав нос.

— Не умерла бы и еще раз привет сказать! — с наездом произнесла она, в упор глядя на меня.

В ее голосе звучала надменность, которую я ненавидела. Она ждала, что я испугаюсь, стушуюсь, или начну оправдываться. Но фиг им!

— Зачем? — спокойно спросила я. — Тебе одного раза мало?

Повисла тишина. Маруся открыла рот, но не нашла, что ответить. Ее щеки слегка порозовели, но глаза метали молнии. Алла дернула ее за локоть, и они, переглянувшись, отвернулись.

Максим криво усмехнулся и пошел к кассам, увлекая остальных за собой. Игорь задержался на секунду, посмотрел на меня. Но ничего не сказал и пошел за ними.

Алла что-то шипела Марусе по дороге.

— Ну и что ты на нее смотришь? Платье, может, и красивое, а сама она - все та же деревенщина из коммуналки.

— Дуры! — бросил им вслед Колька, а его уши вспыхнули алым. — Не обращай внимания, Даш, они просто завидуют.

— Я и не обращаю, — Ответила я. — Идемте отсюда.

Зал оказался большим, с огромным экраном - по меркам 1952 года, конечно. Мы нашли свои места, которые оказались в самом центре, в пятом ряду. Аленка села рядом с Васькой, который весь сиял от счастья. Колька сел рядом со мной, и я почувствовала, как он нервно теребит край кресла.

— Ну что, Даш, — сказал он, стараясь казаться спокойным. — Думаю, тебе понравится «Садко»?

— Не знаю, — ответила я. — Вроде где-то слышала, что там красивая музыка.

— Да, я тоже слышал! — оживился он. — И там такие декорации, реально как в сказке!

— Ты уже смотрел?

— Нет, — признался он. — Но я читал про него. В «Огоньке» писали.

Зал постепенно заполнялся. Потом свет начал медленно гаснуть, и на экране зажглись первые кадры.

Сначала крутили советскую рекламу. Это были короткие сюжеты про героическое перевыполнение пятилетних планов. Голос диктора звучал бодро и уверенно: «Трудящиеся нашей родины с честью выполняют задания партии и правительства!» На экране мелькали заводы, улыбающиеся рабочие, огромные станки и горы угля…

Наконец реклама закончилась, и начался фильм.

Который к моему удивлению оказался цветным. Настоящий цветной фильм, что в 1952 году было еще редкостью, сказка-опера о новгородском купце и гусляре. Я увидела древний Новгород, высокие терема, бояр в парчовых одеждах. А потом вышел Садко - красивый, статный, в длинном кафтане, и волшебно заиграл на гуслях.

Я погрузилась в атмосферу. Зал был тихим - никто не шумел, не шуршал обертками, не ел и не пил. Мобильных телефонов, конечно же, не было. Только тихий шепот, только дыхание зала и музыка, которая лилась с экрана. Я вдруг поняла, что в этом и заключается магия кино: забыть о мире, забыть о себе и погрузиться в сказку.

Садко путешествовал по морям, встречал царевну, играл на гуслях, заставлял рыбу плясать… Мне казалось, что я сама плыву вместе с ним по синему морю, слышу шум волн и ощущаю соленый ветер. Я смотрела на экран и чувствовала, как на душе становится спокойно и светло.

В общем, я сидела, затаив дыхание. Музыка была потрясающей, голоса певцов - мощными и чистыми, они проникали прямо в душу. Аленка рядом восхищенно вздыхала, Васька хмурился, пытаясь понять, кто из героев злодей, а кто нет. Колька то и дело поглядывал на меня, проверяя, нравится мне или нет.

А еще я чувствовала на себе взгляд. Взгляд, от которого у меня мурашки бежали по спине. Я знала, что он исходит из другого ряда, где сидели Игорь, Максим, Маруся и Алла. Я не оборачивалась, но чувствовала этот взгляд кожей.

Фильм закончился в седьмом часу вечера. Загорелся свет, и зрители начали подниматься. Мы вышли последними - не спеша, наслаждаясь послевкусием фильма. Компания наших одноклассников уже испарилась – наверное, спешили домой ужинать черной икрой и сплетничать.

Солнце почти склонилось к закату, окрасив Москву в темно-золотистый цвет. Фонари зажигались один за другим, и в воздухе пахло осенью и приближающимся вечером.

Мы шли домой по набережной, обсуждая фильм. Васька спорил с Аленкой о том, была ли морская царевна настоящей, или это Садко просто напился и ему показалось спьяну. Аленка смеялась и говорила, что он ничего не понимает в искусстве. Колька шел рядом со мной и как обычно молчал.

— Ну, как тебе? — спросил он наконец, когда мы чуть отстали от остальных.

— Очень понравилось, — честно ответила я. — Такая красота, такая музыка.

Он покраснел до корней волос, а его огромные уши стали ярко-розовыми.

— Я рад. Знал, что тебе понравится.

***

Снег в этом году выпал рано...

В конце октября я вышла из хореографического училища, и первое, что почувствовала - холод. Не тот злой, колючий ветер, который пробирает до костей, а мягкий, почти ласковый морозец, который щиплет щеки и заставляет дышать паром. А снег падал большими, медленными хлопьями, кружился в свете одиноких фонарей и ложился на землю белым, пушистым покрывалом.

Был всего лишь восьмой-девятый час, но Москва 1952 года уже казалась спящей. Я остановилась на мгновение, подняла голову и посмотрела вверх, в темное небо, откуда сыпался этот белый, почти сказочный снег.

В моей прошлой жизни Москва никогда не спала. В 2026 году в это время улицы гудели машинами, сверкали рекламой, кричали голосами. Город был огромным, ярким, шумным - он жил своей бурной, насыщенной до предела жизнью, в которой не было места тишине. А здесь... все было по-другому. Фонарей пока было мало, и они горели тусклым, желтым, теплым светом, которого едва хватало, чтобы осветить тротуары. Рекламы не было вообще - только старые вывески и редкие огни в окнах.

Я пошла по улице к дому. Прохожих почти не было. Только редкие фигуры в пальто и шапках спешили по своим делам, и каждый из них был частью этого спокойного, неспешного мира.

Я вспомнила, как в прошлой жизни бегала по улицам, разговаривала по телефону, не замечая ни снега, ни людей, ни своего дыхания. Здесь все было иначе. Здесь я чувствовала каждое движение, каждый шаг, каждое прикосновение мороза к щекам. И это было прекрасно.

Я смотрела на дома. Они были старыми, с высокими окнами, за которыми горел теплый свет. В некоторых окнах я видела силуэты людей, которые сидели за столом или смотрели в окно.

— Красота, — прошептала я. И слово повисло в воздухе, смешиваясь с паром моего дыхания. — Ламповая Москва!

Глава 6

Я шла медленно, наслаждаясь каждой секундой. Мне не хотелось торопиться. Мне хотелось запомнить этот момент — тишину, снег, теплый свет в окнах. Хотелось сохранить это в сердце навсегда.

Когда я подошла к своему дому, я остановилась и повернулась назад. Улица была пуста, бела и тиха. Снег продолжал падать, и казалось, весь мир замер в этом мгновении.

Я вздохнула, улыбнулась и вошла в подъезд.

Внутри было тепло и пахло пирогами. Я поднялась на наш этаж и толкнула дверь. Мама стояла на кухне, и, услышав мои шаги, обернулась:

— Даш, замерзла? Иди давай грейся, я пирогов напекла.

Я вошла в кухню, сняла пальто, стряхнула мокрые капли с волос и села на табуретку. В чашке дымился чай, и рядом лежал кусочек пирога. Счастье…

Мама, как оказалось, не зря напекла пирогов. У нее были новости.

Я сразу заметила, что ее лицо непривычно сияет, но когда спросила, она лишь таинственно покачала головой. И только когда пришел с работы папа, она достала из кармана своего плаща какую-то бумажку.

— Вот, смотрите! — протянула она нам, сидевшим за столом: папа за ужином, я за уроками, эту бумажку. — Я получила талон! На сервант!

Я отложила тетрадь и уставилась на нее. Сервант? Я конечно знала, что это за предмет мебели. Хоть в моей прошлой жизни сервантов ни у кого уже почти не водилось, я была в курсе, что это что-то типа советского буфета, куда выставляют парадный хрусталь.

Я знала, что сервант наряду с коврами на стенах считался чуть ли не главным показателем достатка в советской квартире. Стеклянные дверцы, полки с хрусталем, сервиз «на праздник» — все это вместе должно было стоять в гостиной, вызывая жгучую зависть у соседей.

— Правда? — переспросила я. — Настоящий сервант?

— Ого! — только и выдавил папа, окинув взглядом нашу небольшую комнатку. — А куда мы его поставим?

— Настоящий! — мама с гордостью положила талон на стол, а потом укоризненно взглянула на папу. — А куда поставим, разберемся. Втиснем куда-нибудь. Был бы сервант, а место найдется! Вот, смотрите! Наш завод выделил несколько штук лучшим работникам. И я в списке!

Я взяла талон в руки. Это был маленький, потертый листок бумаги с печатью и надписью: «Разрешение на получение серванта инженеру Жуковской О.Н.». Внизу стояла подпись начальника: И.А. Горбунов и дата: 19.10.1952.

— Мам, это же круто! — сказала я. — Вот и мы теперь будем жить как люди!

— И не просто жить, — улыбнулась она. — Мы отгородим настоящую гостиную, вот тут, у двери, — она указала на крошечный пятачок перед входом.

Папа помалкивал. С мамой он предпочитал не спорить. А я не сомневалась, что она втиснет этот сервант, даже если тот не пролезет в двери.

Через пару дней мы все вместе пошли получать сервант. Отец заранее договорился на работе насчет машины и попросил пару шоферов помочь с переноской и выгрузкой. Меня хотели оставить дома, но я так хотела поучаствовать в доставке, что упрашивала, пока родители не согласились.

Склад находился на окраине, в старом здании, где отчетливо пахло деревом, лаком и растворителем. Нас встретил пожилой кладовщик, который проверил талон, крякнул и указал на огромный предмет, стоящий в углу.

Едва увидев его, папа крякнул и почесал в затылке.

— Мишань, и куда экое богатство поставишь? — протянул один из папиных коллег.

Его напарник рассмеялся.

Да, сервант выглядел торжественно. И крайне монументально…

Он был сделан из темного полированного дерева, с двумя стеклянными дверцами, за которыми угадывались полки. Сбоку были ящики, а внизу закрытые шкафчики. Он казался мне чем-то средним между витриной в кондитерской и крепостью, но выглядел роскошно.

— Вот это да, — выдохнула я, подходя ближе. — Такой красивый.

— Это еще не весь, — сказал кладовщик. — Только часть, секция, остальное там, — он махнул рукой влево. — Его надо собрать, инструкция внутри.

Папа с напарниками, почесав в затылках, взялись за дело, и вскоре все секции серванта были погружены в небольшой грузовичок. Папа с мужиками поехали в кузове, а мы с мамой – в кабине с водителем.

Место в комнате мы уже заранее расчистили, освободив полностью одну стену. Конечно, занесли сервант на пятый этаж с большим трудом. Мужики и папа без конца матерились.

— Дашка, иди уже отсюда, — рявкнула мама наконец, когда один из папиных коллег, ударившись локтем о перила, издал нечто трехэтажное. — Нечего под ногами путаться!

После того, как все части серванта оказались в комнате, превратив ее в некое подобие того склада, что мы недавно видели, мужики ушли, выпив водки, а папа принялся за дело.

Вооружившись инструкцией и отверткой, он битых два часа крутил, вертел, ругался вполголоса, снова читал инструкцию, опять ругался на болты, которые не хотели вставать на свои места. Я подавала ему инструменты и гайки с болтами, а мама, стараясь не отсвечивать, ушла на кухню. Где, очевидно, хвасталась сервантом…

Наконец в двенадцатом часу вечера новый предмет мебели был собран и встал на свое место – вдоль стены справа, заняв три с лишним метра.

— Иди уже, зови мать, — добродушно буркнул папа в усы, устало выдохнув.

Мама вошла с пирогом в руках, который успела испечь, и восхищенно замерла на пороге.

Стеклянные дверцы блестели в вечернем свете. Полки пока были пусты, но я уже видела их заполненными: поставим хрустальные бокалы, фарфоровые тарелки, еще сахарницу царских времен, которую получили в подарок от деда на прошлый Новый Год.

Мама улыбнулась, и я увидела, как в ее глазах заблестели слезы.

— Идемте чай пить, — она поставила пирог на стол и снова посмотрела на сервант. — Ну не красота ли? Папа с улыбкой собирал инструменты. Сейчас, когда дело было сделано, он тоже был доволен. А больше всего он был доволен, что довольна мама.

Я подошла к серванту, открыла стеклянную дверцу и провела рукой по деревянной полке. — Очень красивый, — сказала я. — Просто волшебный.

Потом мы сидели за столом, пили чай и поглядывали на сервант.

— Теперь нам нужен хрусталь, — сказала я мечтательно. — Да побольше.

— Купим, — улыбнулась мама. — Потихоньку. Теперь хоть есть куда складывать.

Как ни странно, сервант при всей своей громоздкости оказался довольно функциональным предметом мебели. У него сверху и снизу были отсеки, куда вошло почти все наше барахло: белье, одежда, обувь и прочее: то что раньше пылилось под кроватями да по углам.

А вскоре после этого серванта мама вновь нас обрадовала. Нет, не новым предметом мебели - этого бы папа не пережил, а походом в ресторан. Вернее, в заводскую столовую, но зато на торжественный ужин.

— В третьем квартале отличились, — с гордостью завила мама за ужином. — Всем премии дали, мне вот сервант, а еще для сотрудников с семьями будет праздничный обед в заводской столовой. Идем в эту субботу.

Я нарядилась в свое парадное изумрудное платье. Папа надел костюм, в котором я его с трудом узнала. Обычно я его видела в промасленных спецовках и простых рубашках. А мама надела свой обычный выходной наряд – голубое платье, но красиво повязала сверху платок, что я подарила ей на день рождения.

С гордостью оглядев свое семейство, мама повела нас к себе на работу.

Часам к шести вечера мы подошли к большому зданию с колоннами, которое выглядело почти как Дворец культуры. На самом деле это был просто заводской досуговый центр – тут и столовая была, и комнаты отдыха, и библиотека. Ну это по словам мамы, сама я там ничего, кроме столовой, не увидела.

Помещение оказалась огромным, с высокими окнами и белыми скатертями на столах. Вдоль стен стояли длинные столы с закусками, а в центре - горячие блюда.

Меню было напечатано на большом листе, и я подошла поближе, чтобы прочитать. Список блюд был таким длинным, что я не сразу поняла, что там написано. Грузинские хачапури и сациви, узбекский плов, армянский шашлык, азербайджанская долма, белорусские драники, татарские и казахские манты, прибалтийские молочные десерты. Мне вдруг показалось, что это не просто торжественный обед, а почти карта еды огромной страны, собранная на одном столе.

— Мама, а почему всего так много? — спросила я, оглядываясь.

— Ну а как? — улыбнулась она. — У нас на заводе работают люди из разных республик. И повара на таком мероприятии стараются сделать так, чтобы каждый чувствовал себя как дома.

Я пошла вдоль столов и остановилась у первого блюда. На огромной расписной тарелке лежали хачапури - горячие, с сыром, тающие во рту. Рядом стояла тарелка с сациви — курица в ореховом соусе, пахнущая кориандром и чесноком. Дальше на отдельном столе красовался узбекский плов: золотистый рис, морковь, баранина, приправленная зирой и барбарисом. Плов был рассыпчатым, и от него исходил такой аромат, что у меня закружилась голова.

— Попробуй, — сказал папа, подавая мне ложку.

Я отправила в рот кусочек. Мясо было мягким, тающим, рис насыщенным, с привкусом курдючного жира, который придавал блюду ту самую глубину. Я закрыла глаза на мгновение и почувствовала себя в далёком Самарканде.

Дальше стояли тарелки с армянским шашлыком: крупные куски мяса на шампурах, замаринованные в гранатовом соке. Рядом долма, виноградные листья с мясом и рисом.

Я пробовала все по чуть-чуть.

Потом были белорусские драники - тёплые, хрустящие, со сметаной. Я взяла один и почувствовала, как он тает во рту, оставляя послевкусие картофеля и лука. Рядом были татарские манты: большие, сочные, с мясом и тыквой. Они купались в горячем, жирном бульоне, и казалось, вобрали в себя вкус настоящего Востока.

Еще были манты казахские - с сочной начинкой из баранины и дымком. Я попробовала и их, почувствовав, как тает во рту баранина, как тесто пропиталось мясным соком.

Мне было очень вкусно, но довольно странно смотреть на национальности за общими столами, которые ели вместе, смеялись, общались. Им пока нечего было делить…

Я уже наелась от пуза, когда увидела десерты. Пришлось пробовать: такой возможности я упустить не могла. Выбрала самый легкий, прибалтийский молочный десерт - нежный, с кислинкой, сладкий и похожий одновременно на йогурт и сметану.

Маме прикололи какой-то орден на грудь, дали грамоту, мы наелись, напились и довольные отправились домой: переваривать этот чудесный вечер.

А в субботу утром, когда я еще лежала в кровати, в дверь постучали. Мама открыла, и в комнату вплыла баба Нюра с торжественным видом. В руках она держала нечто, завернутое в старую газету, и, судя по выражению ее лица, с которым она поглядывала в мою стороны, собиралась подарить мне какое-то сокровище.

— Дашенька, вставай! — сказала она громко. — Есть у меня для тебя кое-что.

Я села на кровати, протирая глаза. Посмотрела в окно и зевнула: там было начало ноября, слякоть, мокрый снег и серость. Но встала и принялась одеваться, затем вышла из-за занавески в комнату.

Баба Нюра к тому времени закончила разворачивать газету и с гордостью поставила передо мной нечто невероятное. Я прищурилась, подошла ближе. Это были сапоги, но не обычные. Они выглядели как валенки, только тоньше и в виде сапог, с высокими голенищем и застежкой-молнией спереди.

— Это что такое? — спросила я, все еще не понимая. — Сапоги на осень?

— Это бурки, Даша, — ответила баба Нюра с такой гордостью, будто она выиграла чемпионат мира. — Достались по случаю. Размер не мой, правда, да и фасон молодежный. Но тебе подойдут.

Мама, стоявшая рядом, ахнула и прижала руки к груди.

— Бурки! Даш, ты хоть знаешь, что это такое? В такой обуви не пропадешь, в них и в снег, и в слякоть — как в танке!

Не то чтобы я хотела быть в танке, но все же взяла в руки правый сапог.

Он оказался удивительно легким, несмотря на плотный войлок. Внутри был мягким и теплым - из овчины, как я поняла. Голенище было высоким, до середины голени, и имело довольно изящную форму, обтягивающую ногу. Внешняя сторона была из плотного войлока, который казался почти кожаным, но на ощупь был мягче и теплее.

Подошва толстая, но гибкая, с мелким рельефом. Молния шла через весь сапог – сверху донизу. Я впервые такое видела, еще и располагалась впереди, а не сбоку как обычно.

— Меряй! — скомандовала баба Нюра.

Я села на стул и аккуратно надела бурки на ноги. Сапог скользнул вверх, облегая икру, словно был сшит точно по моей ноге. Молния застегнулась легко и бесшумно. Я встала и сделала несколько шагов по комнате.

Войлочные сапоги сидели идеально. Мягкие, теплые, они обнимали мои ноги, как пуховое одеяло. Я пошла по коридору, чувствуя, как ступня утопает в мягкой подошве. В них было удивительно удобно, будто я ходила в облаках. Я даже не заметила, что на мне нет носков - внутри было так тепло и комфортно, что не хотелось их снимать.

— Ну как? — спросила баба Нюра, сияя.

— Круто! — выдохнула я. — Они такие легкие, теплые. И сидят идеально!

— Вот и отлично, — улыбнулась мама. — У тебя как раз ничего на зиму нет, а зима уже вот-вот, — она с озабоченным видим, но улыбаясь, покачала головой. — Баб Нюр, вы всегда знаете, что подарить.

Я подошла к бабе Нюре и обняла ее.

— Спасибо вам большое! Отличные сапожки… то есть, бурки!

— Носи на здоровье, Дашенька, — сказала она, не скрывая улыбки.

Но прошел месяц, и бурки, которые сначала показались такими теплыми и уютными, стали вызывать у меня смешанные чувства. Да, они были практичными, но такими… деревенскими. И понять мне это «помогли» все те же одноклассницы…

Когда я смотрела на Марусю и Аллу в их красивых кожаных сапогах на тонкой подошве и в новеньких пальто, которые так элегантно подчеркивали фигуру, мне становилось тоскливо. Я хотела выглядеть как они. Я хотела чувствовать себя современной, а не как девочка из глухой деревни, которой всучили валенки с молнией и сказали, что это супер модно. А девочка и поверила, потому что вкуснее морковки ничего в жизни не пробовала.

Но денег, чтобы купить обновки, у нас не было. Тогда мне снова пришла в голову мысль о подработке. А что? Вон, Васька Жуков летом подрабатывал, да еще на заводе, среди всяких опасных станков. Почему бы и мне не попробовать? Когда я буду ходить на подработку, я даже не задумывалась.

— Мам, — сказала я однажды вечером, когда мы сидели на кухне. — А у вас на заводе случайно не нужна какая-нибудь помощница? Я могла бы убирать, или раскладывать бумаги, или еще что-нибудь.

Мама оторвалась от шитья и посмотрела на меня с сожалением.

— Даш, у нас на заводе только взрослые трудятся, у нас строго с этим. А ты несовершеннолетняя, тебя даже в уборщицы не оформят. Не по закону это. Подрасти, да и вообще, — она строго посмотрела на меня. — Тебе об учебе думать надо и о балете. Когда тебе еще работать?

— Я хочу новые сапоги. Бурки хорошие, но немодные, — не сдавалась я. — Папа, может, в гараже твоем нужен кто-то, кто будет мыть машины, например?

Папа, который в это время читал газету, усмехнулся.

— Даш, я работаю в обычном гараже, муниципальном. У нас шоферы сами моют свои машины, и лишних рабочих единиц у нас нет. И ты же девочка, а у нас грязь, машинное масло да тяжести. Не возьмут тебя.

Я вздохнула. Но не сдалась и отправилась к бабе Нюре. Та, насколько я знала, время от времени где-то подрабатывала. То ли убиралась где-то, то ли в няньках сидела. Баба Нюра была у себя в комнате, вязала носки и слушала радио.

— Баб Нюр, а вы не знаете, где мне можно подработать? — спросила я, присаживаясь рядом. — Мне бы что-нибудь несложное, есть ведь такие работы?

Она отложила спицы и покачала головой.

— Дашенька, я же на пенсии. Какие у меня могут быть работы? Не знаю я, милая. Посмотри в газете, может там объявление найдешь. Но учти, там пишут для взрослых, с опытом и все такое.

Она сокрушенно покачала головой.

Я вышла от нее расстроенная. Оставалась последняя надежда - дед.

Глава 7

В воскресенье я пришла к нему, и пока он заваривал чай, спросила:

— Дед, а в вашей больнице не нужна случайно санитарка? Я могла бы помогать, мыть полы, приносить лекарства… Мне бы очень хотелось помочь родителям и подработать немного, на свои нужды.

Дед поставил чайник на стол и посмотрел на меня поверх очков.

— Дарья, — сказал он мягко, но твердо. — О чем речь вообще? Снова безответственность проявляешь? Ты ходишь в балет учишься в школе, как ты собираешься втиснуть еще и подработку? Учти, никто для тебя специальный график делать не станет, придется чем-то жертвовать. Балетом пожертвуешь?

Он посмотрел на меня внимательно. Я испуганно покачала головой.

— Нет, только не балетом. Могу свободным временем.

— Свободное время тебе нужно, — произнес дед. — Чтобы делать уроки и восстанавливаться после тренировок. Я врач и знаю, что на репетициях связки растягиваются, мышцы напрягаются – все это должно восстановиться. Понимаешь?

Я кивнула, уткнувшись в чашку. Не видать мне новых красивых сапог на тонкой подошве и изящном каблучке!

— Думай пока только об учебе, — уже мягче произнес дед. — Санитарка - это тяжелая работа, к тому же ты несовершеннолетняя. Даже если бы я и захотел тебя устроить, меня бы просто не поняли. Учись и танцуй, а наработаться успеешь.

Я опустила голову. Он был прав, но внутри меня кипела обида. Почему другим можно, а мне нет? Почему у Маруси и Аллы есть все, а я должна ходить в этих ужасных бурках?

Возвращаясь от деда, я вдруг вспомнила о Левенштерне. Как он предлагал сделать номер: он играет, я танцую… Да уж, если бы не его арест, я может и решилась бы. Но, увы.

Впрочем, переживала по поводу неудавшейся подработки я недолго. Потому что навалившаяся учеба, занятия в училище и индивидуальные тренировки с Августиной Запфер времени совсем не оставили.

К тому же последняя решила взяться за меня всерьез.

В дни наших занятий – а происходило это дважды в неделю, я влетала в зал к Августине Карловне, запыхавшись, с растрепанным пучком, часто на ходу застегивая пуговицы и поправляя лямки. Зная, насколько критично она относится к опозданиям, я думала, что главное - успеть вовремя. Но оказалось, Запфер думала иначе.

— Даша! — раздалось за моей спиной в один из дней, стоило мне появиться в дверях. — Стоять!

Я замерла на месте, еще не понимая, в чем дело. Но ожидать можно было чего угодно.

— Ты что, вышла из дома в таком виде? — строго спрашивала она, подходя ближе и рассматривая меня. — У тебя пучок завалился на левую сторону. Головка неаккуратная! И дырочка на кофточке! — она ткнула пальцем в ворот моего трико. — Когда ты уже научишься смотреть на себя в зеркало перед выходом?

Я опускала глаза. Дырочка действительно была. Я просто не замечала ее.

— Я думала, главное не опоздать, — промямлила я.

— Опаздывать тоже нельзя, — сурово ответила Запфер. — Но нельзя и выглядеть как огородное пугало! Можно идти быстро, но при этом оставаться женщиной. Это вопрос уважения к себе.

Она усадила меня на стул, сама поправила пучок, заколола шпильками. Затем к моему удивлению вынула из своей сумочки иголку с ниткой и зашила дырочку прямо на мне. И все это без единого слова осуждения, без брюзжания.

— У тебя вообще есть зеркало дома? — спросила она.

— Есть.

— Ты в него смотришься перед уходом?

— Да… иногда.

Запфер тяжело вздохнула.

— Не «иногда», Даша, а всегда смотреться надо. Каждый день. Ты должна видеть себя со стороны – такой, какой тебя видят другие. Запомни, неаккуратная девочка не может быть балериной. Балерина - это порядок и дисциплина. В движениях, в мыслях, в одежде, и в прическе в том числе. Во всем!

Надо сказать, что эти разговоры не начались резко. Они начались почти сразу, едва я начала заниматься у Августины Карловны. Но тогда было лето, и времени свободного у меня было больше. А теперь, когда и школа, и училище, и занятия у Запфер – везде надо было успеть и не опоздать…

В общем, разговоры о моей небрежности участились.

Я кивала, обещала, но на следующий день влетала снова с торчащим хвостом и пуговицей на соплях. Августина Карловна терпеливо поправляла, зашивала, причесывала. И ни разу не повысила голос. Ее упрямство было мягким, но несгибаемым, как ее характер.

Однажды, после того как она снова перевязывала мой пучок, она сказала:

— Запомни одну вещь, Даша. Когда собираешься в поездку или идти куда, сначала составь список, что надо взять. Потом все по списку уложи, так ты ничего не забудешь. Это правило работает и в жизни: сначала план, потом действие. Если научишься организовывать себя в мелочах, сможешь организовать и свою карьеру, и свою жизнь. Беспорядок в голове начинается с беспорядка в шкафу!

Я кивнула. Ее слова звучали разумно, но привычка всегда торопиться была сильнее. Я не умела останавливаться, не умела планировать. Я просто бежала вперед, как паровоз, сметая все на своем пути…

Но Запфер не сдавалась. Напоминала, поправляла... Она не читала нотаций, а просто делала. И постепенно я начала замечать, что стала чаще смотреться в зеркало, а перед выходом проверяю, застегнуты ли пуговицы. А однажды дошла до того, что собираясь к деду, написала коротенький список: «чай, пирог, лимонад». И взяла всё, что записала!

Запфер встречала меня всегда одинаково: стоя у станка, в своем черном трико, с идеально уложенными волосами и той самой легкой улыбкой, которая появлялась, когда она была довольна.

— Ты опоздала на три минуты, Даша, — иногда говорила она, сверяясь с наручными часиками. — А в балете опаздывать нельзя! Танцовщица должна быть дисциплинированной, как солдат, запомни.

Я кивала и вставала к станку. Мы обычно начинали с разминки, как и в училище: батман тандю, плие, рон де жамб… Но в отличие от Елены Аркадьевны, которая была дотошной и методичной, Запфер не просто поправляла движение, но еще объясняла его смысл. Она рассказывала, почему плечо должно быть именно здесь, а не чуть выше, и как это изменит восприятие зрителя.

— Ты должна танцевать не одними ногами, — говорила она, стоя рядом со мной. — Ты должна танцевать всем телом. Да, и глазами тоже! Ты должна заставить зрителя забыть о том, что он сидит в кресле, он должен лететь вместе с тобой.

Запфер оказалась не просто педагогом, но и наставником по жизни в целом. Ее восприятие искусства, литературы, музыки - и даже моды, было таким современным, что иногда мне казалось, что она тоже попала сюда из будущего. Августина Карловна следила за всем новым в театре, читала книги, которые не были в списках «рекомендованных», слушала музыку, о которой другие даже не слышали. В том числе и пресловутый джаз.

Когда я впервые пришла к ней в том самом изумрудном платье, которое перешила мама, она одобрительно хмыкнула:

— Вот это стиль. Смело! Это говорит о том, что ты не боишься быть собой… А ведь многие боятся, Даша. Боятся выделиться. А ты не бойся, ты - балерина. Ты должна быть заметной.

Но когда однажды я пришла на занятие в брюках - простых, свободных, которые считала удобными, она недовольно поджала губы.

— Даша, — сказала она, окидывая меня долгим взглядом. — Ты выглядишь как мальчик. В брюках нет женственности, нет загадки. Как ты думаешь, кто будет смотреть на тебя, если ты будешь выглядеть как подружка дворовых хулиганов?

— Я просто хотела побыстрее добежать, — попыталась оправдаться я. — В платье мне неудобно.

— При чем тут удобство? — Запфер приподняла бровь. — Ты же балерина! Тебе ли не знать, что весь балет сплошь состоит из неудобств и терпения. Есть такое понятие, как красота, Даша. И как та, кто появляется на сцене, как пример для многих, ты должна быть красивой всегда. Даже когда ты дома, даже когда просто идешь в булочную. Ты ведь не знаешь, кто встретится тебе на пути. А поклонников потеряешь, если будешь ходить в брюках. Мужчины любят глазами, запомни это.

Я запомнила. И в следующий раз пришла в платье…

Конечно, я не собиралась руководствоваться в своей жизни устаревшими на мой взгляд понятиями Августины о красоте и том, что любят мужчины, но и раздражать ее не собиралась.

Между тем зима потихоньку вступала в свои права. Начался декабрь – скользкий и покрытый гололедом. Оттепели чередовались с заморозками, и я снова полюбила свои бурки: они не скользили.

В тот день я возвращалась из школы одна: Аленка осталась на дополнительные занятия по математике. Мороз был крепким, но не злым, и я шла, наслаждаясь тишиной пустынного школьного двора.

Но едва свернув за угол школы, с удивлением увидела Марусю и Аллу – думала, они уже давно разошлись. Но девчонки стояли, прижавшись друг к другу и о чем-то шептались. Когда я подошла ближе, их голоса стихли, и они уставились на меня с улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— О, наша Дашечка идет, — протянула Алла. — Смотри, как осторожно ступает в своих катанцах. Боится, наверное, упасть.

— И не зря боится, — подхватила Маруся. — Потому что так и будет.

Я попыталась обойти их стороной, но в следующую секунду почувствовала, как чья-то нога - не знаю, чья именно, скользнула в мою сторону, подсекая.

Я шлепнулась…

Мир перевернулся. Я летела на спину, врезаясь в твердый, как камень, лед, и ужасная боль пронзила меня от затылка до копчика. Я упала так, что на мгновение перестала дышать — воздух сгустился где-то в бронхах, а я не могла сделать вдох. Просто лежала, глядя в серое зимнее небо, и чувствовала, как спина горит огнем.

Сверху раздался смех. Маруся и Алла стояли надо мной, глядя сверху вниз.

— Ой, Даш, как это ты так неловко? — пропела Алла с притворным сочувствием. — Надо же смотреть под ноги… И вставай уже, а то в лед вмерзнешь.

— Да она и так как чурка, — хихикнула Маруся. — Даже если вмерзнет, никто ничего не поймет.

Помогать подняться они мне не собирались…

Я попыталась встать, но спина не слушалась… Черт! Неужели что-то серьезное?

С трудом приподнявшись на локтях, я увидела боковым зрением, как Игорь Гнедич выбегает из-за угла, бросает портфель на снег и летит ко мне.

— Даша!

Пролетев мимо расступившихся Маруси и Аллы, он упал рядом со мной на колени, и его руки осторожно коснулись моих плеч.

— Ты как? Сильно ушиблась?

— С-спина… — выдавила я, заикаясь и чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Это было ужасно несправедливо! Вот так искалечиться! Да еще из-за обидной подножки завистниц! Но были и плюсы – Игорь, похоже, больше на меня не сердился.

Он обернулся к Марусе и Алле.

— Валите отсюда, — сказал он тихо, но в голосе его было столько стали, что я сама вздрогнула.

Маруся фыркнула, задрав нос. Алла пожала плечами, и хотела что-то сказать, но Маруся быстро потащила ее за собой. Они скрылись.

— Вставай, Даш, — сказал Игорь, протягивая мне руку. — Только осторожно, я тебе помогу.

Я взялась за его руку, и он поднял меня медленно, почти нежно. Спина болела, но я стояла. Все было поправимо – и осознав это, я вновь разревелась. Но уже от счастья.

— Идем в медпункт, — произнес Игорь, подбирая мой портфель, но не отпуская и меня. — Пусть посмотрят, что там. Может, что-то серьезное?

— Нет, — я покачала головой. — Просто ушиб, пройдет.

Я не стал уточнять, что запись в моей медицинской карте об очередной травме мне совсем ни к чему.

— Ну и зря, — произнес Игорь строго. — Ладно, тогда пошли домой отведу.

Мы шли медленно. Он поддерживал меня за локоть, и я чувствовала его руку - крепкую и надежную. Снег тихонько падал, укрывая наши следы, и я понимала, что между нами произошло что-то важное.

— Игорь, прости, — прошептала я, когда мы уже походили к моему дому.

— За что? — спросил он удивленно.

— За то, что я такая дура. Что я была с ними, с теми парнями, но это всего лишь друзья детства… и за то, что мы поссорились летом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не прежнюю холодность, а что-то мягкое, почти теплое.

— Даш, я был куда большим дураком, — ответил он убежденно. — Я позволил им влиять на меня... Но я не должен был от тебя отворачиваться. Ты не такая, как они, и ты никогда не была такой, и не будешь… к счастью. Я просто боялся признаться, что ты мне важна, вот. Боялся пойти против всех – тех, кто меня окружает.

У дверей моего подъезда он остановился.

— Даш, — сказал он тихо. — Я не хочу больше ссориться. Давай забудем всё, что было?

Я кивнула.

— Давай, — сказала я и улыбнулась, хоть спина все еще побаливала.

Игорь улыбнулся, и в его улыбке было столько света, что эта боль показалась мне вдруг такой далекой и незначительной.

Я вошла в подъезд и обернулась. Игорь стоял на улице, и снег кружился вокруг него. Я помахала ему рукой, и он помахал в ответ.

Дома я села на кровать, чувствуя, как ноет спина. Но внутри наконец-то наступила полная гармония. Вот надо было упасть от обидной подножки, чтобы вновь помириться с ним.

Как говорится, не было бы счастья…

Усмехнувшись, я принялась переодеваться.

Пора было спешить на занятие к Запфер. Ждать Августина не любила. И мое падение вовсе не было уважительной причиной для опоздания.

К счастью, на этот раз я не опоздала, и даже по пути забыла о том, что недавно приземлилась на копчик.

Но после того как мы закончили занятие, а я уже собиралась уходить, Августина Карловна жестом остановила меня. Она сидела на краешке стула, поправляя идеально накрахмаленный воротник своей блузки, и смотрела на меня с выражением, которое появлялась у нее, когда она собиралась сказать что-то важное.

— Ты знаешь, Даша, — начала она. — Я хочу, чтобы ты все-таки до конца поняла одну вещь. Балет - это не только сцена, это стиль жизни.

Я насторожилась, чувствуя, что сейчас последует очередной урок – а мне так хотелось домой и есть.

— Встань, — сказала она. — Подойди к зеркалу, посмотри на себя.

Я подошла. На мне было простое трико, наспех завязанный пучок, лицо немного бледное после тренировки. Плохо я не выглядела, но и не блистала.

— А теперь посмотри на меня, — сказала Запфер, и я обернулась.

Она была элегантна, как всегда. Платье темно-синего цвета, идеально сидящее по фигуре, с изящным белым воротничком. Волосы уложены в сложную прическу, ни одного выбившегося локона. На пальцах - легкий маникюр, на губах чуть заметная помада. Она выглядела так, будто только что вышла с приема, а не провела два часа в тренировочном зале.

— Ты думаешь, я всегда была такая? — спросила она, угадав мои мысли. — Нет, Даша. Я просто привыкла. Привыкла, что должна выглядеть хорошо. Не для кого-то, для себя. Просто чтобы чувствовать себя уверенно.

Мне хотелось ей сказать, что я и так чувствую себя уверенно, но она подошла и положила руку мне на плечо.

— Ты не должна встречать себя саму в неубранном виде, — изрекла она. — Это уважение к себе.

— Я тебе уже много раз об этом говорила, — продолжала она, и в голосе ее не было упрека, только наставление. — Но ты все делаешь по-своему. Вероятно, думаешь, это мелочи? Нет, Даша, это привычки. И они формируют тебя. Если ты позволяешь себе быть небрежной дома, когда никто не видит или вот на репетиции, впоследствии ты позволишь себе быть небрежной в балете. А балет не прощает небрежности.

Я опустила глаза. Вот откуда она знает про дом? Я действительно любила ходить в старых трениках, когда была дома, не убирала волосы, могла не заправить постель… Мама иногда ругала меня за это, но я не придавала значения.

— Я расскажу тебе одну историю, — сказала Запфер, садясь на стул и жестом приглашая меня сесть рядом. — Когда я была молодой, то жила в небольшой комнате в Петербурге. У меня не было ни денег, ни красивых вещей. Но у меня была привычка: каждое утро я вставала, умывалась, причесывалась и надевала самое лучшее, что у меня было. Даже если я никуда не собиралась. Даже если весь день я репетировала у станка. И знаешь, это изменило мою жизнь.

Глава 8

Она замолчала, глядя куда-то вдаль, будто видела ту самую молодую девушку, которой была когда-то.

— Однажды в мою комнату зашла соседка. Она была в грязном халате, с немытыми волосами, с заспанным лицом. Увидев меня - причесанную, одетую, с красивой чашкой чая в руках, она спросила: «У тебя что, Августина, день рождения или праздник какой?» А я ответила: «Нет, я просто уважаю себя». И знаешь, Даша, я поняла тогда одну вещь. Когда ты уважаешь себя, тебя начинают уважать и другие.

Она посмотрела на меня с мягкой, почти материнской улыбкой, которую я так редко видела на ее лице.

— Твоя квартира, одежда, внешность - это отражение твоей души. Если ты позволяешь хаос в мелочах, он наглеет и проникает в твои мысли, во всю жизнь просачивается. Ты становишься неорганизованной, рассеянной, слабой. А балерина не имеет права быть слабой.

Я молчала, переваривая ее слова. Да, в них, наверное, все-таки был резон.

— Я не говорю, что ты должна стать идеальной, — продолжила она, вставая. — Я говорю, что ты должна стремиться к этому.

И вот так почти каждое занятие…

Августина казалась настолько собранной и идеальной, что известие о том, что она попала в больницу с аппендицитом, застало меня врасплох.

У меня на завтра было у нее занятие, но на тренировке в училище, Елена Аркадьевна подозвала меня к себе. И сообщила новость…

— Аппендицит? — выдавила я. — А с ней все хорошо?

— Да, — кивнула Дамацкая. — Ее уже прооперировали, и она чувствует себя хорошо.

Она добавила, что Запфер остается в больнице еще на несколько дней, а наши с ней занятия пока придется отложить. До тех пор, пока врачи не разрешат ей вернуться к активной жизни.

Я решила, что должна ее навестить. Поэтому на следующий день после школы купила в ларьке килограмм яблок. Игорь Гнедич, который вызвался меня провожать, купил еще маленькую коробку конфет - шоколадных, в золотистых обертках.

И мы с ним отправились в больницу.

Это была обычная московская больница тех лет: старое здание с высокими окнами, длинными коридорами и запахом хлорки. Никакой охраны, кроме ворчливой уборщицы, возившей шваброй по полу.

Я нашла палату, номер которой узнала у медсестры, постучалась и заглянула внутрь. Игорь смущенно торчал в коридоре.

Августина Карловна лежала на кровати, бледная, но с ровной спиной, даже в таком состоянии сохраняя осанку. На ней был больничный халат, а волосы, вопреки моим ожиданиям, были уложены в аккуратный пучок. Она читала книгу и, увидев меня, отложила ее в сторону.

— Даша! — она улыбнулась слабой, но искренней улыбкой. — Как мило, что ты пришла. Проходи, садись.

Я вошла, положила яблоки и конфеты на тумбочку. Мы разговаривали минут десять - она расспрашивала о занятиях, я рассказывала о репетициях... Я совсем позабыла, что где-то там, в коридоре, томится, подпирая стену, Игорь.

И вот дверь палаты распахнулась. В дверях появился мой одноклассник и друг, выглядел он слегка смущенным.

— Здравствуйте, — сказал он. — Можно войти?

Я обернулась к Запфер, чтобы спросить разрешения, но она вдруг заметно побледнела — еще больше, чем была до этого.

— Ой, нет! — воскликнула она почти с ужасом, чем сильно меня удивила. — Нельзя!

Игорь молча сделал шаг назад и скрылся за дверью. Я же во все глаза уставилась на Августину Карловну. Что это было вообще?

Она, словно поняв, о чем я думаю, пролепетала едва слышно:

— У меня это, Дашенька… у меня одна пуговичка оторвалась на халате!

Она судорожно прижала ладонь к вороту, где действительно болталась одна-единственная пуговица, а от второй торчали только нитки. Но заметила я это только сейчас, когда она сама обратила внимание. До этого я никаких пуговиц в упор не видела.

Я с трудом сдержала улыбку. Это было невероятно — человек, только что перенесший операцию, беспокоится о том, как он выглядит перед незнакомым молодым человеком.

— Августина Карловна, — сказала я мягко. — Вы же в больнице, после операции. А Игорь - мой близкий друг, он не будет обращать внимания на пуговицы. Я вот не обратила.

— Друг не друг, — отрезала она с той же строгостью, которую я знала по занятиям. — А мужчина не должен видеть женщину в небрежном виде, это вопрос достоинства.

Она смотрела на меня так, что я поняла — спорить бесполезно. Поэтому только вздохнула и помогла ей аккуратно натянуть простыню повыше, прикрыв оторвавшуюся пуговицу.

Запфер кивнула, а я вышла в коридор.

— Теперь можно, — сказала я, скрывая легкую насмешку в голосе.

Игорь вошел, почтительно остановившись у двери, и поздоровался с Запфер. Она уже немного расслабилась, поправила волосы, улыбнулась.

Мы поговорили еще несколько минут, а потом я сказала, что нам пора.

— Удивительная женщина, — сказал Игорь, когда мы покидали больницу. — Я ведь видел ее только в Большом, а тут в реальной жизни… Мама ни за что не поверит, когда расскажу – она ее большая поклонница.

— Ага, — кивнула я. — Удивительная не то слово. Всем научит - и балету, и жизни.

Шла потом с ним по улице и размышляла: интересно, а как Игорь отнесется, когда мы с ним поженимся, что время от времени (довольно часто), я буду рассекать по дому в старых трениках?

Но так и не пришла ни к какому выводу. Хотя опыт прошлой жизни подсказывал: если любит, отнесется нормально.

***

Новость пришла внезапно, как удар молнии.

Елена Аркадьевна, оставив меня после репетиции, сказала:

— Даша, пришла заявка из Большого на девочку для одной роли… Я подумала о тебе.

— А что за роль? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает крутить фуэте. Это же Большой! Прославленная сцена!

— «Лакме» Делиба, — ответила Дамацкая. — Сцена массовая, но один индивидуальный выход есть. Роль маленькой нищенки.

Мне было все равно кого танцевать. Нищенку, королеву, крестьянку, заключенную… Это же Большой театр! Я, пусть и в маленькой роли, но буду стоять на той самой сцене, где танцует сама Уланова. Где звучал голос Шаляпина. Где каждая паркетная доска пропитана историей.

— Согласна? — посмотрела на меня Дамацкая.

— Спасибо, Елена Аркадьевна, — выдохнула я. — Конечно, согласна.

— Отлично, — улыбнулась она. — Тогда, как понимаешь, репетировать придется не здесь, а ходить туда, в Большой. Но «Лакме» они по вечерам репетируют, так что твои занятия не пострадают. К тому же у Запфер пока вынужденные выходные.

На следующий день в семнадцать я уже стояла у черного входа в Большой театр. Меня пропустили без проблем, едва я сказала, что иду на репетицию «Лакме», и я пошла по длинным коридорам с высокими потолками. Все тут казалось мне предвкушением чего-то великого.

В репетиционном зале уже собрались артисты, участвующие в постановке.

Мне показали, где стоять, объяснили мизансцены. Моя роль была небольшой: выйти на сцену в лохмотьях, протянуть руку к главной героине и попросить подаяние. А потом скрыться в толпе, пока звучит музыка.

Я смотрела на огромную сцену, на декорации, которые только начинали устанавливать, и чувствовала, как внутри меня разрастается ощущение, что я здесь - на своём месте.

А на следующем занятии в училище о том, что буду танцевать в Большом уже все знали.

В раздевалке меня встретили Маруся Звягинцева и Алла Перфилова. Они стояли у двери, и на их лицах читалась гремучая смесь любопытства и злости.

— О, Дашка! — пропела Алла с притворным удивлением. — Снизошла до нашего скромного училища? И это после самого Большого?

— Ага, — сказала я спокойно. — Снизошла. Что неудивительно, учитывая, что я продолжаю здесь заниматься.

— А кого танцуешь там, в Большом? — спросила Алла. — Неужто саму Жизель?

Вопрос был явно с подвохом, но я прямо на нее посмотрела.

— Жизель станцую в будущем, ясно?

— Да-да, конечно, — пропела Маруся. — А пока что наша Дашенька станцует всего лишь

маленькую нищенку.

Она фыркнула от смеха и обменялась многозначительным взглядом с Аллой.

— Нищенку? — протянула Алла, будто впервые слышит. — Ну, это как раз для тебя. Даже вживаться в роль не придётся.

— Что, завидно? — спросила Таня Бломберг, подходя сзади. — Дашу пригласили в Большой, а вас нет. Даже на маленькую нищенку не сгодились. Интересно, почему?

Танька говорила максимально ехидно – наверное, так у меня никогда не получится. И я была ей за поддержку благодарна.

Маруся и Алла снова переглянулись. Алла открыла рот, но почему-то быстро захлопнула. Маруся просто отвернулась и сказала:

— Пошли, Алла. Нам тут делать нечего, с этими... Она брезгливо повела носом.

Репетиции шли весь декабрь, а ближе к Новому Году состоялась премьера.

Утро двадцать восьмого декабря началось для меня с сильного волнения. Внутри всё сжималось, а ноги будто налились свинцом. Я ела овсянку, но не чувствовала вкуса. Мама смотрела на меня с тревогой и погладила по голове.

— Всё будет хорошо, Даша, — подбадривала она меня.

Я машинально кивала, мысленно репетируя каждое движение…

Когда я сошла через служебный вход, оставив родителей в зале ждать премьеру, меня встретила суета. За кулисами вовсю бегали артисты, рабочие таскали декорации, режиссёр что-то кричал в микрофон. Я прошла в гримёрную и стала ждать своей очереди в толпе таких же статисток.

И вот меня усадили на стул.

Гримёр, женщина с быстрыми руками и сосредоточенным лицом, начала наносить тёмную краску на моё лицо. Я смотрела в зеркало и видела, как кожа становится бронзовой, почти чёрной, как у индийских девочек. Гримерша тщательно растушёвывала краску по шее, рукам, ногам, чтобы не оставалось светлых пятен. Потом подвела глаза чёрным карандашом, делая их больше и выразительнее, накрасила губы тёмной помадой, чтобы они сливались с тоном лица.

— Вот так, отлично, — сказала она, отстраняясь, чтобы оценить свою работу.

Я посмотрела на себя в зеркало и не узнавала себя. Сомневалась также, что меня узнают мать с отцом. Вообще кто-либо.

Из зеркала на меня смотрела девочка с тёмным лицом, чужими глазами, в живописных лохмотьях, которые мне дали — рваная серая ткань, перевязанная верёвкой на талии, грязная, с заплатками. На голову накинули платок, тоже тёмный и потёртый. Я реально выглядела бродяжкой из далёкой страны.

— Ну как, готовы? — спросил помощник режиссёра, заглянув в дверь и посмотрев на нас – группу статистов, изображавших нищих.

— Ага, — выдавила я, чувствуя, как голос дрожит.

За кулисами было тесно.

Я стояла в толпе других артистов, таких же загримированных, в похожих лохмотьях. Мы конечно были массовкой, фоном, тенью главных героев, но находились в непосредственной близости от прим Большого. Я видела совсем близко солистов – рассматривала их шикарные костюмы, вглядывалась в их покрытые гримом лица, впитывала их уверенность. Они непринужденно переговаривались, шутили, поправляли парики, даже травили пошлые анекдоты... А я стояла и боялась даже дышать.

Потом я глубоко вздохнула и выдохнула. Я – тоже артистка. И я среди равных.

И тут раздался звук, от которого у меня подкосились колени.

Оркестр. Он грянул, как удар грома, мощный и оглушительный. Музыка наполнила всё пространство, проникая под кожу, заставляя сердце биться в ритме дирижёрской палочки. Я почувствовала, как дрожь пробегает по телу. Глаза расширились, дыхание перехватило, а ноги на мгновение подогнулись.

Тут занавес начал подниматься. Я видела, как он медленно ползёт вверх, открывая огромный, чёрный зрительный зал, в котором светились только маленькие огоньки — лампы, которые зажигали, когда спектакль начинался. Я глянула в зал и поняла, что там — тысячи глаз. Тысячи людей, которых я не вижу, но которые смотрят на меня. Смотрят, ждут, хотят увидеть движение, жизнь, чудо. Там были мои родители, может и еще какие-нибудь знакомые.

— Господи, — прошептала я. — Я не выдержу, сейчас упаду прямо тут.

Но я не упала. А танцевала, повторяя отточенные много раз на репетициях движения. А через несколько минут поняла, что никто и не смотрит на меня. Что я – просто часть толпы, часть картинки, часть атмосферы, которую создают артисты. Только мои родители, да и то не факт, распознали меня в общей толпе «бродяжек».

А музыка всё звучала...

Заливала зал, проникала в мою душу, успокаивала и заставляла забыть о страхе. Потом я перестала дрожать, просто двигалась и жила танцем в этом мгновении.

Я артистка. Я на сцене Большого театра. Я была частью этого спектакля, частью этой магии. Никто не обращал внимания на маленькую девочку в лохмотьях, которая немного танцевала, но большей частью просто стояла в углу сцены. Но я была там и была частью этого великого момента.

Я не видела лиц зрителей, но чувствовала их энергию - тёплую, благодарную.

И вот спектакль закончился.

Артисты кланялись, зрители аплодировали, и я видела, как цветы падают к ногам солистов. А я стояла в массовке - маленькая, незаметная, но счастливая. Я конечно не получила букета и не услышала своего имени в криках «Браво!». Но это было неважно. Первый шаг был сделан.

Занавес закрылся, и я наконец выдохнула. Из глаз хлынули слёзы: первый раз танцевала в Большом! Мимо меня бежали вспотевшие балетные, а я стояла в лохмотьях, с размазанной краской, и чувствовала, как усталая радость разливается по всему телу.

Я переоделась, смыла грим, и побрела на выход.

Мама с отцом ждали меня в вестибюле. Я подбежала, и мама обняла меня крепко-крепко.

— Я видела тебя, Дашенька, — сказала она. — Ты была прекрасна.

— А я не разобрал, — добавил отец. — Там человек сорок мельтешило.

Мы с мамой рассмеялись.

— Даша была в серой тунике, такой в лохмотьях и с коричневым поясом, — она выразительно посмотрела на него, потом перевела взгляд на меня. — Верно?

Я кивнула. Мама на самом деле видела именно меня.

— Не пойму я этого балета, — говорил папа, когда мы ехали домой. — Другое дело наш русский хоровод! Но раз тебе дочка нравится, — он погладил меня по голове. — То и ладно.

Вечером того же дня, отец за ужином принялся за подсчеты…

Несмотря на свое ворчание про «Балет» и что он в нем ничего не понимает, отец явно был в хорошем настроении.

— А давайте, — предложил он. — Летом на юг поедем.

— Давайте! — завопила я, вне себя от радости.

— На что, Миш? — мама покачала головой. — На жизнь еле хватает, а ты юг…

— А вот мы сейчас посчитаем, — папа встал и полез в карман, выну из него какую-то бумажку.

— Вот, расчетный листок, — показал он нам бумажку. — Ольга, давай свой.

Мама вздохнула, но полезла за своим листком, который был убран в сервант.

Потом снова села.

— А ну-ка, дочь, — сказал папа мне нарочито строгим тоном. — Будешь считать в уме и записывать. Мы сейчас придумаем, как к лету накопить на юг.

Он протянул мне чистый лист и карандаш.

— У меня 450 рублей оклад, — сказала мама. — Плюс премия квартальная, всего может рублей пятьсот получается.

— Еще минус подоходный, — уточнил папа. — Не забывай.

— Отними тринадцать процентов, — сказала мне мама. — И еще взносы тоже отними, четыре процента: профсоюзные и партийные.

Я взяла карандаш и начала считать. Семьсот мину семнадцать процентов, итого…

— Четыреста пятнадцать рублей примерно, — сообщила я результат.

А потом задумавшись, продолжила:

— А почему много так? Целых семнадцать процентов? Зачем вообще взносы эти делать? Обдираловка какая-то.

Я подняла глаза и встретила недоуменный и неодобрительный взгляд родителей. Мама хмурилась, папа покачал головой.

— Даша, — строго сказала мама. — Ты чего? Так говорить нельзя. Мы же живём в стране, где государство заботится о каждом. А взносы эти идут на социальное страхование, на школы, на больницы... Это не обдираловка, как ты выразилась, а простая справедливость. Мне не жаль поделиться, зная, что все это вернется сторицей.

Папа кивал в такт ее словам.

Глава 9

— Просто я подумала... — начала я, но папа перебил:

— Ты ещё маленькая, чтобы такие вещи обсуждать. Считай давай дальше. У меня 410 рублей оклад, — он посмотрел на свои бумаги. — На руки получается около 350.

— А премии будем считать? — спросила я папу, поднимая глаза.

— Бывают иногда, — задумчиво ответил он. — Но это не каждый месяц, так что лучше не считать, наверное.

Я записала: 415 + 350 = 765 рублей. Это был наш примерный средний доход в месяц.

— А сколько стоит поездка? — спросила я. — И куда именно поедем?

— В Сочи бы хотелось, — неуверенно сказала мама. — Или в Гагры. Там дешевле, и море хорошее.

— Сейчас на двоих взрослых и ребенка билеты в одну сторону стоят около 80 рублей, — сказал папа. — В обе стороны получается 160. Плюс жильё, в среднем 70 рублей за неделю, и еда — рублей 100 в неделю, там же всего попробовать захочется. Если поедем на пару недель... а ну посчитай, дочка.

Я взялась за карандаш. Сложила все расходы. Получилось около 500 рублей — почти наш месячный доход, если без премий.

— Одну зарплату отложить, — сказала я. — И готово.

— Ой нет, — испугалась мама. — Сразу не получится, слишком расходов много. Если только понемногу откладывать.

— Если понемногу, — принялась считать я. — То откладывая по сто рублей в месяц к лету у нас будет нужная сумма.

Мама и папа переглянулись.

— Ну это еще ничего, — выдохнула мама. — Можно попробовать.

— Придется немного ужаться, — с серьезным видом кивнул папа. — Но зато если не тратить лишнего, к июлю у нас будет нужная сумма.

— Придётся экономить, — с беспокойством заметила мама. — Новая одежда, обувь, лишние сладости - всё под вопросом.

— Мы справимся, — сказала я уверенно. — Мы же не бедные, мы просто… экономные.

Родители улыбнулись. Мама погладила меня по голове.

— Вот и правильно, Даша, — сказала она. — Так-то лучше, чем партию ругать. Справимся, и дело с концом, и не с таким наши люди справлялись.

Мы ещё долго сидели за столом, обсуждая, как будем копить, от чего можно отказаться, а что купить подешевле. В результате пришли к выводу, что накопить вполне реально, и я начала ждать лета с особым нетерпением.

За окном уже совсем стемнело, и в комнате горела лампа, отбрасывая мягкий жёлтый свет. Я смотрела на стены нашей коммуналки, за которыми были общая кухня, туалет и коридор, где вечно висело чужое бельё, и вдруг спросила:

— А почему у нас нет отдельной квартиры? Нам не положено или что?

Мне действительно хотелось понять. Вроде мать и отец работают, получают не совсем гроши, вон даже на море копят, и дома новые строятся – я сама видела, а отдельной жилплощади нет и нет. Не то чтобы мне здесь сильно не нравилось, но об отдельной ванной я мечтала – чтобы помыться и сходит в туалет не по-быстрому, а спокойно.

— Даш, — начала мама со вздохом. — До отдельной квартиры еще дожить надо. Тем более мы в Москве живем, здесь тысячи людей хотят получить жильё. Очереди огромные. Некоторые ждут по десять, по пятнадцать лет.

— И далеко не все дожидаются, — вставил папа, отрываясь от газеты.

— Но ведь новые дома появляются, — не унималась я. — Я видела, как строят на окраинах. Там квартиры с балконами, с высокими потолками. Почему мы не можем туда переехать? Вы стоите в очереди?

Папа отложил ложку и посмотрел на меня серьёзно.

— Конечно стоим, все стоят. И получим когда-нибудь, когда очередь подойдет.

— Да, — мечтательно подхватила мам. — Когда этот день наступит, мы будем так счастливы!

Она вдруг схватила меня и начала щекотать. Я засмеялась и вырвалась из ее рук.

— Будем мебель новую покупать, — произнесла я таким же мечтательным тоном.

— И сервант наш перевезем.

— Сервант обязательно, — улыбнулась мама, а папа поперхнулся чаем.

Мама же, словно не заметив этого, продолжала:

— Сервант поставим в гостиной, телевизор как у Ангелины приобретем. Купим ковёр на стену, новую кухню закажем, посуду тоже новую хочу. Все постепенно... Сначала одну вещь, потом другую. Вот так, Дашуля, — она потрепала меня по волосам.

— Я так хочу свою комната, — сказала я тихо. — Где я могла бы заниматься, не мешая никому.

— Все будет, — кивнула мама.

А папа подхватила:

— Обязательно. Уж мы дождёмся.

— А сколько ещё нам примерно ждать? — не унималась я. — Ну, до нашей очереди?

Мама задумалась, а папа покачал головой, будто считал в уме.

— Ну, мы встали на очередь лет восемь назад, — произнес он. — Но в Москве очереди длинные, дочь, тебе уже сказали. В среднем ждут десять-пятнадцать лет, так что нам еще осталось… от двух до семи примерно, но может раньше получим.

— Семь лет еще?! — я чуть не поперхнулась. — Целых семь лет? Я же тогда… — мой мозг очень быстро считал. — Взрослой уже буду! Мне тогда уже отдельная квартира понадобится, наверное.

— Встанешь в отдельную очередь, — усмехнулся папа. — Когда работать начнешь.

— А в других городах быстрее жилье дают? — спросила я, вспоминая, что в прошлой жизни тоже были очереди, но там всё решали деньги, а здесь время и бесконечное терпение.

— Да, говорят, в регионах проще, — кивнула мама. — Там очереди меньше. В Новосибирске, например, или в Свердловске люди ждут по пять-семь лет, я знаю – у нас на завод приезжают командировочные оттуда.

— Но ведь есть ещё кооперативы, — вспомнила я. — Когда люди сами строят. Есть такое, или нет?

— Есть, — кивнул папа, удивляясь моей осведомленности. — Но там платить надо сразу и много, а мы как видишь, даже на море копить будем полгода.

— Ну значит, будем ждать, — сказала я обреченно. — А сколько всего людей ждут в очереди?

— Говорят, почти пятнадцать миллионов семей по всему Союзу, — ответила мама. — И это только те, кто официально стоит. А есть ещё те, кто только собирается встать, и их тоже немало.

— И как же они все выдерживают? — я устало подперла ладонью щеку.

— А куда деваться? — хмыкнул папа. — Так и выдерживают: просто живут, ждут, работают, экономят.

Мама обняла меня.

— Вот так и живём, Даш, — сказала она. — Сначала общежитие, потом комната или две в коммунальной квартире. Потом отдельная квартира. Ну а дальше, глядишь, и дача появится. Ну а машина… это вообще мечта.

Мама посмотрела на папу, тот улыбнулся.

— Да, машина, — папа мечтательно прикрыл глаза. — После квартиры начнем копить на машину!

— Чтобы на дачу ездить, — засмеялась мама. — Которой нет.

— Ну что ж, — сказала я, поднимая чашку и допивая чай. — Тогда выпьем, чтобы все это у нас было!

Родители рассмеялись.

— Молодец, дочь, — сказал отец. — Правильный настрой. Вот так и надо! По-нашему, по-пролетарски!

***

Кроме балетных занятий, которые становились все интенсивнее, школьная жизнь у меня никуда не делась. Но если честно, я уже с нетерпением ждала окончания школы. Кроме Игоря, меня сюда ничего не влекло: уроки были скучными за редким исключением, везде сквозила пропаганда, а излишняя строгость порой просто вымораживала.

Были и хорошие моменты, но на фоне скучных и дурацких они как-то терялись.

В это декабрьское утро мы с Аленкой как обычно прошли через вестибюль, мимо пионеров, которые дежурили у входа со строгим видом, и свернули в узкий коридор, ведущий к раздевалке старшеклассников. Это было небольшое помещение с единственным окном, выходящим во двор. По двум противоположным стенам тянулись вешалки с крючками, и деревянные, потёртые от времени. Вдоль них стояла длинная скамья, на которую мы и опустились, чтобы переобуться.

Я расстегнула портфель, достала сменку: старые, но ещё крепкие туфли на низком каблуке, и принялась разуваться.

— Фух, — выдохнула я, стягивая бурки. — Хорошо-то как!

Аленка, которая сидела рядом и уже завязывала шнурки на своих подобиях кед, усмехнулась:

— Да уж, главное, чтобы кто-нибудь сменку не стащил. У меня один раз туфли спёрли.

— А кто? — удивилась я. — Ты же потом узнаешь свои сапоги, нет?

Аленка пожала плечами.

— Да они у всех одинаковые, как узнать? Не специально же разглядывать? Тем более они уже старые были и малы мне, мама потом новые купила.

Мы закончили переодеваться, встали и вышли в коридор. Там уже было шумно: старшеклассники спешили по своим классам, кто-то громко обсуждал вчерашний фильм, кто-то спорил о контрольной по литературе. Я задержалась возле расписания, которое висело на стене, прикреплённое кнопками к доске объявлений.

— Так, что у нас первым сегодня? — спросила я, пробегая глазами по столбцам.

— Щас узнаем, — пробормотала Аленка, подходя ближе. — Так, понедельник, первая смена… у нас вроде физика.

Я поморщилась. Физику я не любила. Вернее, не сам предмет: по нему мне сейчас после примирения вовсю помогал Игорь Гнедич. Я не любила физику из-за учительницы. Ее звали Тамара Рудольфовна, и она была вредной.

Звонок прозвенел, и мы расселись по своим местам. В классе стоял привычный шум — кто-то переписывал домашку, кто-то грыз ручку, кто-то перешёптывался с соседом. Я открыла тетрадь и приготовилась слушать.

Дверь открылась, и в класс вошла физичка. Тамаре Рудольфовне было около пятидесяти. Она передвигалась мелкими, семенящими шажками, будто боялась поскользнуться на ровном полу. На голове тугой седовласый пучок, заколотый накрепко шпильками, одета в строгий темно-фиолетовый костюм с длинной юбкой. Фигура у неё была плотная, почти круглая - она напоминала мне бочонок, в котором баба Нюра хранила на кухне соленья.

Тамара Рудольфовна прошла к своему столу у окна, положила на него журнал и оглядела класс поверх очков в толстой роговой оправе.

— Так, восьмой Б, у нас сегодня самостоятельная, — сказала она, и голос её звучал спокойно, но в нём чувствовалась строгость, которая не предвещала ничего хорошего. — Все готовы?

В классе повисла тишина. Кто-то горестно вздохнул, кто-то судорожно перелистывал учебник, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Кто-то попытался шуметь, но физичка стукнула указкой по столу, и шум стих.

Я мысленно перебирала в голове, что мы проходили на прошлых уроках. Что-то про давление, силу тока, кажется... Но это не точно.

— Доставайте двойные листочки, — скомандовала Тамара Рудольфовна. — Подписываем как обычно, аккуратно: фамилия, имя, класс. Пишем чётко и разборчиво, а не как курицы лапой!

Мы зашуршали бумагой. Я вырвала двойной листок из тетради, подписала его и положила перед собой. Перьевая ручка лежала рядом, готовая к бою.

Учительница достала из стола стопку бумажных листов с заданиями и начала раздавать их по рядам.

— Два варианта, как обычно, — объясняла она, проходя между партами. — Время до конца урока. Вопросы есть? Хорошо, вопросов нет. Приступайте.

Задания были стандартные: три задачи и теоретическая часть. Я пробежала взглядом по своему листу. Задания были сложными. Одна задача про электрические цепи, что еще куда ни шло. Вторая про силу трения - тут уже я засомневалась. Третья про давление жидкостей, и это было ужасно…

Я привычно посмотрела вперед: туда, где раньше у окна сидел с Аллой Игорь Гнедич. Теперь там сидела одна Алла, Игорь пересел от нее назад.

Тут Алла как раз наклонила голову, поправляя волосы, и я заметила на её голове три заколки. Одна побольше, с каким-то блестящим камушком посередине, и две поменьше — с перламутровыми шариками на концах.

Смотрела я на них, забыв про физику, и чувствовала странную смесь восхищения и тоски. Эти заколки были такими аккуратными, и такими на вид «несоветскими». Наверное, мама привезла их из Москвы или, может быть, кто-то из родственников.

Я вздохнула. Мне хотелось таких же заколок: красивых и блестящих, желательно заграничных. Но я знала, что не скоро они у меня появятся. Да и где их взять - в магазинах такого почти не было. И вообще, мы на море копим. И волосы мои пока не отросли…

Я отвела взгляд от Аллы и попыталась сосредоточиться на задаче.

Затем, не вытерпев, оглянулась: Игорь теперь сидел позади, на галерке. Сменил мажористых друзей на соседство с вечным двоечником Васькой Жуковым. Судя по всему, Васька был доволен: теперь было у кого списывать.

А вот мне не повезло. Аленка сама не очень-то в физике соображала, а Колька Смирнов, сидевший позади, знал предмет чисто с практической точки зрения. В теории он был не силен.

Мы писали молча. В классе было слышно только, как скрипят ручки, и кто-то тяжело дышит, уткнувшись в задачу, а у окна тихо шумит батарея. Я решила первую задачу быстро, вторую чуть медленнее, и кажется с ошибкой, а третью совсем делать не стала. Ну не по зубам мне такое, прирожденному гуманитарию!

Когда я, задумавшись, грызла ручку, Тамара Рудольфовна неожиданно сказала:

— Жуковская, не уснула?

Я вздрогнула.

— Нет, Тамара Рудольфовна, просто думаю.

— Думать надо было дома, — сухо ответила она. — А сейчас пиши. Скоро конец урока.

Я вздохнула и уткнулась в листок. Физичка ходила по рядам, заглядывая через плечи, иногда неодобрительно покачивая головой, иногда кивая - но реже.

К концу урока я сдала свою работу и выдохнула.

Когда мы вышли в коридор, Аленка вытерла несуществующий пот со лба:

— Фух, кажется, трояк будет. Ты, кстати, решила последнюю, с давлением жидкостей?

— Нет, — призналась я. — А ты?

— Я вообще там ничего не поняла, — хихикнула она.

Игорь, выходя из класса, подошел к нам.

— Ну как? — он посмотрел на меня и улыбнулся. — Написали?

Аленка кивнула. Я улыбнулась.

— Кажется, да. Надеюсь, хоть двойку не поставит.

— Если поставит, помогу чем смогу, — Игорь еще раз улыбнулся, кивнул и пошел к Максиму.

На следующий день снова была физика, и я с облегчением узнала, что написала на четыре. Для меня это был невиданный результат, учитывая самостоятельность, так что я воспряла духом. Аленка «заработала» тройку и теперь сидела вся красная.

— Мама заругается, — шепнула она мне. — Я ведь хорошистка.

— Пересдашь, — успокоила я ее.

Хотела еще что-то сказать, но в этот момент заговорила Тамара Рудольфовна.

Она стояла у доски, сжимая в руках указку. Сухой и резкий ее голос разносился по классу, как колючий ветерок.

— Физика - это основа всего, — вещала она, глядя поверх очков. — Без физики не было бы ни электричества, ни связи, ни транспорта. Не было бы прогресса. Ничего бы не было! Те, кто не знает физики, не имеют будущего. Это вам не танцы на сцене, а наука…

Я сидела за своей партой и смотрела на неё, чувствуя, как внутри меня закипает раздражение. Как она может быть такой уверенной? Как она может не понимать, что мир устроен сложнее, чем она говорит? Что и танцы нужны также, как наука? Но я понимала, что лезть не стоит.

Однако, когда физичка завернула что-то вроде: «…ерундой всякой не стоит заниматься, вроде музыки и искусств, чтобы страна развивалась, необходимо все силы бросить на серьезные дисциплины…», рот мой открылся сам собой.

— А я считаю, что танцы с музыкой тоже важны, — сказала я негромко.

Но конечно, все услышали. И в классе повисла тишина. А на меня повернулось со всех сторон сразу двадцать с лишним пар любопытных и местами ехидных глаз.

Глаза физички за толстыми стёклами очков сузились.

— Что ты сказала, Жуковская?

— Я сказала, что несерьезные науки, как вы их назвали, тоже важны, — повторила я уже громче, чувствуя, как страх смешивается с азартом. — Если люди будут только серьезными вещами заниматься, то станут… роботами, вот!

В классе началось движение. Кто-то зашептался, кто-то засмеялся. Аленка дернула меня за рукав, сделав страшные глаза.

— Где ты этого нахваталась, Жуковская? — нахмурилась физичка, постукивая указкой по столу. — Ах да, точно ты ведь, кажется, в балете танцуешь… — Она неодобрительно поморщилась. — Так вот, запомни. И все запомните, — она обвела грозным взглядом класс. — Будущее нашей молодой страны строится не на достижениях балета или театра, а на физике, химии, точных математических расчетах и производительном труде!

Она хлопнул указкой по столу, так, что класс вздрогнул.

Глава 10

— Вы ошибаетесь, — сказала я, чувствуя, как внутри меня поднимается волна уверенности. — Достижения искусства точно также важны, как и точные науки. Балет, музыка, живопись и прочее - это развивает духовность и…

Я умолкла, под тяжёлым, как свинец, взглядом Тамары Рудольфовны.

— Жуковская, — отчеканила она. — Что ты вообще несешь? Какая такая духовность? Ты, что из этих, — она поморщилась. — Из бывших? Хруст французской булки вспомнился? Какая духовность! Советская пионерка должна думать в первую очередь о задачах партии! И задачи эти в наше время уж точно не духовность. Ты бы еще церкви с попами вспомнила!

В классе раздались смешки.

Я вздохнула. Ну вот как с подобными толстолобыми разговаривать?

— Нет, я не из… этих, кого бы вы не имели в виду, — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Просто много читала… научно-популярные журналы. И там пишут, что в будущем материальное соединится с духовным.

Я говорила уже невпопад, и сама это понимала. К тому же, разумеется, нигде я ничего подобного не читала. Но мне хотелось хоть как-то поставить на место эту полностью уверенную в своей правоте ограниченную женщину.

Тамара Рудольфовна обвела класс взглядом.

— Физика - это основа всего, и все на этом! Закончили разговорчики и садись, Жуковская, на место! — нетерпеливо сказала она, снова постучав указкой по столу. — Ты и дальше будешь мешать мне вести урок, так что ли? — свирепый взгляд из-под очков, казалось, хотел просверлить во мне дыру. — Без физики, Жуковская, не было бы ни промышленности, ни связи, ни транспорта! А искусство, танцы, музыка - лишь развлечение, которое не имеет никакой ценности для развития общества! Все, садись и продолжим занятие.

Но я уже, как говорится, закусила удила. И хоть прекрасно понимала, что пожалею, все-такт проговорила:

— Я не спорю, что физика важна. Но без духовности человек превращается в механизм. Искусство, музыка, литература - это то, что делает нас людьми. И это то, ради чего стоит жить.

Физичка, уже отвернувшаяся к доске и что-то там писавшая, повернулась медленно. Её глаза сузились, и голос стал холодным, как лед.

— Опять ты о своей духовности? — переспросила она с насмешкой. — Ты как будто не в Советском Союзе выросла, честно слово, Жуковская! — деланно озабоченно она окинула меня взглядом. — Как будто из прошлого к нам вынырнула или уж не знаю… из будущего!

Снова смешки.

Аленка, уже всяк красная, умоляющими глазами смотрела на меня и шептала:

— Сядь, пожалуйста, Дашка…

Тамара Рудольфовна продолжала насмешливо:

— В Советском Союзе духовность, Жуковская - это религия. А религия, как известно, опиум для народа. Ты, судя по твоей фамилии, наверное, из семейки, где ещё не избавились от этих пережитков прошлого. Но ничего, жизнь тебя от этих пережитков избавит.

Смерив меня холодным взглядом, она снова отвернулась к доске.

Я видела, как лица одноклассников вытянулись. Кто-то ахнул, кто-то замер, Маруся и Алла уже открыто потешались, хихикая.

— Вы не имеете права так говорить! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Какое вам дело до моей семьи?!

Физичка сделала шаг вперёд, готовая продолжить неравный бой, но в этот момент Игорь Гнедич встал со своего места, с задней парты. Его лицо было непривычно бледным, а голос - низким и слегка дрожащим.

— Заткнитесь, — сказал он, глядя прямо на Тамару Рудольфовну. — Вы не имеете права оскорблять мою одноклассницу. И называть её семью, какой бы она ни была, семейкой - это грубость, которую я не ожидал услышать от преподавателя. Вы, кстати, понятия не имеет об ее семье, а я лично знаком с ее дедом – он умный и воспитанный человек! Вам должно быть стыдно, Тамара Рудольфовна!

— Гнедич, как ты смеешь! — взвизгнула физичка.

Алла закрыла глаза рукой, уткнувшись в плечо Марусе. Она явно была не в силах видеть «позор» Игоря.

— Я смею, — сказал он уже тише, но твёрже. — Потому что духовность - это никакая не религия. Не это хотела сказать вам Даша. Духовность – это просто доброта, уважение, искусство, любовь. И если вы этого не понимаете, может быть, вам стоит пересмотреть своё мировоззрение?

В классе повисла тишина. Никто не смел ни вздохнуть. Я смотрела на Игоря, и в глазах у меня стояли слёзы. Он не побоялся вступиться за меня перед самым страшным преподавателем школы.

Тамара Рудольфовна сжала губы, но ничего не сказала. Она повернулась к доске и продолжила писать, и я видела, как дрожит её рука. Но она не заводила эту тему больше ни разу до конца урока, а если говорила с классом, то на меня и Игоря не смотрела.

Когда прозвенел звонок, я вышла в коридор. Игорь догнал меня у двери.

— Ты как? — спросил он.

Я повернулась к нему и, не сдерживаясь больше, выдохнула:

— Спасибо тебе.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было всё: понимание, поддержка, дружба. А может, и что-то более, я пока не понимала.

— Не за что, — он улыбнулся. — Я не мог по-другому.

Я кивнула. Слёзы катились по щекам, но рядом с Игорем все казалось сущими пустяками. Он вступился за меня!

— Как рыцарь прямо, — шепнула мне Аленка, когда мы сидели в столовой. — Теперь Алка тебе вообще возненавидит, а Тамара Рудольфовна со свету сживет.

— Пусть попробует, — я сжала губы. — Посмотрим, кто кого.

Последним уроком в этот день была литература. Вела ее наша классная – Ирина Николаевна.

Я уже предвкушала, как мы будем обсуждать «Героя нашего времени» или, может быть, стихи Есенина. Я любила эти уроки, и по литературе всегда получала пятерки.

Но сегодня Ирина Николаевна вошла в класс с хмурым лицом и села за свой стол, сложив руки перед собой на классный журнал.

— Так, ребята, — обратилась она к нам, и голос её звучал строже, чем обычно. — Будьте так любезны, доложите, что произошло сегодня на уроке физики?

Я переглянулась с Аленкой. Та скорчила рожицу словно говоря: вот видишь, началось.

Класс загомонил, но Ирина Николаевна подняла обе ладони:

— Тихо! Не все сразу. Так, Коротаева, — обратилась она к нашей старосте – отличнице Ане Коротаевой, сидевшей прямо перед ней. — Давай ты.

— Ну, на уроке физики, — начала Анька неуверенно. — Кто-то из наших... одноклассников поспорил с Тамарой Рудольфовной насчёт того, что важнее - танцы или физика.

— Физика или лирика! — выкрикнул с задней парты Васька Жуков.

Все засмеялись.

Ирина Николаевна строго глянула на нас, и класс затих. Я почувствовала, как напряжение буквально повисло в воздухе, как капли влаги перед грозой.

Ирина Николаевна вздохнула и посмотрела на класс:

— Тамара Рудольфовна пожаловалась сегодня в учительской, что кто-то из вас позволил себе неуважительное высказывание в её адрес. Это совершенно недопустимо, и я хочу разобраться сама, чтобы, — она покрутила журнал в руках. — Чтобы избежать похода с родителями к директору. На чем настаивает Тамара Рудольфовна.

В классе повисла тишина. Я чувствовала, как многие смотрят на меня, и опустила глаза в парту. Не такого внимания я жаждала, если четно. Но внутри уже зрело недовольство, что физичка снова пытается сделать из меня козла отпущения. Еще и родителей приплела!

— Это все Жуковская, — вдруг раздался голос Аллы Перфиловой. — Она сказала Тамаре Рудольфовне, что искусство важнее физики. Причем сказала в грубой форме.

Я посмотрела в е сторону, но Алла сидела с непроницаемым лицом.

— То есть ты хочешь сказать, что я была неуважительна к Тамаре Рудольфовне? — спросила я, пытаясь сохранить спокойствие.

— Ага, — Алла устремила на меня прямой взгляд. — Именно так.

— Да не была она неуважительной, — Игорь вскочил, горячась. — Если уж говорить все по-честному, то это именно я проявил неуважение, а не Даша.

Ирина Николаевна потерла виски.

— Так, — произнесла она. — Что именно вы оба сказали?

— Я сказала, что искусство и точные науки важны одинаково, — сообщила я.

— А я, — подхватил Игорь. — Сказал, что Тамара Рудольфовна не права, когда она… прошлась насчет Дашиной семьи. Она ведь не должна была намекать на семью Даши, верно? Мало ли кто в какой семье роился? В Советском Союзе мы все равны.

— Ясно, — протянула Ирина Николаевна. — Да, семьи наши тут не при чем, и впутывать их не следует. Но, ребята, вам стоит быть осторожнее в своих высказываниях!

Игорь сел на место и смотрел в одну точку: за окно, где медленно падал снег.

— Игорь, — сказала ему Ирина Николаевна, и голос её был твёрдым. — Как бы то ни было, пусть ты даже был прав, тебе придется извиниться перед Тамарой Рудольфовной. Она - твой педагог, и ты не имел права повышать на неё голос.

— Не буду, — ответил он, и его голос прозвучал так же твёрдо, как и её. — Учитель не должен так себя вести. Она стала оскорблять Дашу за то, что та высказала своё мнение. Я просто не мог молчать.

— А вот и напрасно, — сказала классная, покачав головой. — Не боишься, что за грубость получишь неуд по поведению? А ещё в стенгазете тебя пропесочат? И ведь ты у нас хорошист, на прекрасном счету. Уверен, что хочешь так рисковать в выпускном классе?

Игорь поднял голову и упрямо посмотрел на Ирину Николаевну.

— Уверен, — отчеканил он. — Если извинюсь за то, что защищал человека, которого незаслуженно оскорбили, перестану сам себя уважать.

Ирина Николаевна только вздохнула, понимая, что все тщетно. Меня же просто распирало от гордости за Игоря. Реально, рыцарь!

— Не с той компанией связался, — тихо произнесла Алла Перфилова, повернувшись к Марусе.

В тишине класса все прекрасно услышали это.

Игорь медленно повернул голову в сторону Аллы. Он не сказал ни слова, просто в упор посмотрел на неё. Но в этом взгляде было столько холода, что Алла мгновенно отвела глаза и уткнулась в парту.

— Перфилова, — строго сказала Ирина Николаевна. — Ещё одно такое замечание, и вместо Жуковской и Гнедича к директору пойдешь ты.

Алла промолчала, сжав губы.

— Игорь, — продолжила классная. — Последний раз спрашиваю: ты извинишься?

— Нет, — сказал он твёрдо.

Ирина Николаевна вздохнула, покачала головой и открыла журнал.

— Тогда я вынуждена сделать тебе запись в дневнике. И сообщить твоим родителям. Подумай ещё раз.

— Я уже подумал, — ответил Игорь, стиснув зубы.

— Как хочешь, — сказала Ирина Николаевна и закрыла журнал.

Игорь сидел молча, насупившись, и смотрел в окно, за которым медленно кружился снег. Его лицо было непроницаемым, как каменная маска, но я видела, как он сжал челюсти, пытаясь сдержать слова, которые могли бы вырваться наружу. Ирина Николаевна продолжала стоять у доски, ожидая его ответа, но он молчал, и это молчание было громче любых слов.

— Извинись, Гнедич! Пока не поздно, — посоветовал Максим Шувалов, повернувшись к нему. — А то физичка злопамятная, будешь экзамен десять раз пересдавать.

В классе раздался смех. Игорь не повернулся в сторону Максима, но его челюсти сжались ещё сильнее.

Ирина Николаевна постучала карандашом по столу, призывая всех к тишине. Смех стих, но в воздухе всё ещё висело то самое чувство, которое бывает после драки, когда все уже отошли, но осадок остался.

— Мы все должны уважать друг друга, даже когда не согласны, — произнесла Ирина Николаевна. — Физика и танцы - это две разные сферы, но действительно, каждая из них важна по-своему. Тут я согласна с Жуковской. И надеюсь, что удастся загладить конфликт с Тамарой Рудольфовной. А сейчас откройте учебники, начинаем урок.

Класс зашевелился, зашуршал тетрадями...

После урока, когда Ирина Николаевна уже покинула класс, ко мне подошел Максим Шувалов. Это было довольно неожиданно, учитывая, что за все время совместной учебы мы и двумя словами не перекинулись.

Красивое лицо парня было искажено улыбкой, которая не сулила ничего хорошего. Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а пятном на его идеальной наглаженной рубашке. За его спиной я видела Марусю Звягинцеву и Аллу Перфилову – девчонки хихикали, переглядывались и смотрели в нашу сторону.

— Жуковская, — начал он вкрадчиво. — Ты что, реально считаешь себя лучше других? Родители простые работяги, а нос задираешь, будто ты принцесса! И друга нашего в свой омут тащишь… Оставь в покое Гнедича, он тебе не пара!

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Но прежде чем я успела ответить, рядом со мной вырос сам Игорь. Он старался дышать негромко, но я видела, что еще вот-вот из его ноздрей точно пар вырвется.

— Шувалов, ты чего? — спросил он, пихая Максима плечом. — Какого хрена не в свои дела лезешь?

Максим усмехнулся, но в его усмешке уже не было прежней уверенности. Он понял, что перешёл границу.

— А ты чего за неё вступаешься? — сказал он, в упор глядя на Игоря. — Она же тебе не пара, ты и сам это знаешь. Все это знают! Я тебе помочь хочу, Игорюша, по-дружески! Ты под откос катишься, вон уже чуть к директору не вызвали… Запись в дневнике, подумай о карьере! Не позорься, Гнедич...

Игорь шагнул вперёд, сжав кулаки.

— Заткнись, Шувалов!

Максим как-то сразу впал в ярость – будто долго сдерживал ее.

Он толкнул Игоря, но тот увернулся. Шувалов, теряя равновесие, случайно толкнул какого-то парня, стоявшего рядом. Тот упал от неожиданности, но быстро вскочил. Он не решился ринуться в драку, но зло выкрикнул:

— Козёл, Шувалов!

Это было последней каплей. Шувалов, который, как я уже знала от Игоря, ходил на бокс, развернулся и набросился на обидчика с воплем:

— За козла ответишь!

Он сильно толкнул парня, и тот влетел прямо в группу наших одноклассников. Коридор наполнился криками. Кто-то пытался разнять дерущихся, кто-то, наоборот, подбадривал. Я стояла в стороне, не зная, что делать. Игорь попытался вмешаться, чтобы остановить драку, но Шувалов уже не видел никого вокруг.

— Игорь, не надо! — крикнула я, но он уже оказался в центре событий.

Всё кончилось так же быстро, как и началось. Учителя разняли драчунов, Шувалова и Игоря ругала в стороне уставшая Ирина Николаевна. Коридор опустел, только несколько любопытных всё ещё стояли, перешёптываясь…

— Так, — Ирина Николаевна посмотрела на меня, Максима и Игоря. — Похоже, к директору все-таки идти придется!

Я вздохнула.

Внутри меня кипело возмущение, но пока я решила оставить его при себе. Все решится за дверями директорского кабинета: как верховный суд в моей прошлой жизни здесь директор школы ставил точку над всеми спорами.

А на следующий день мы сидели в кабинете директора…

Вдоль стен стояли стулья, на которых разместились главные участники конфликта с физичкой и драки, их родители и свидетели. Было тесно, душно, пахло старыми бумагами и страхом. Я сидела на краешке стула рядом с обеспокоенной мамой, стараясь не смотреть по сторонам, но чувствовала на себе взгляды. Парень, с которым подрался Шувалов расположился напротив с отцом – лица обоих были невозмутимы, как у статуй. Возможно, походы к директору были им привычны.

Я тихонько оглянулась на Игоря. Он сидел рядом со своим отцом: строгим, представительным мужчиной с благородной сединой, в идеальном костюме. Игорь был бледным, но с виду спокойным. Поймав мой взгляд, он слегка улыбнулся и чуть заметно кивнул. «Не бойся», — читалось в его жесте.

Потом я поискала глазами Максима. Он сидел рядом с наряженной дамочкой с цепким взглядом, ярким маникюром и завитыми буклями - вероятно, его матерью. Она смотрела на меня так, будто я была причиной всех проблем в ее жизни. Я поскорее отвела взгляд.

Напряжённость в кабинете нарастала. Директор школы, пожилой мужчина с усталым лицом и без одной руки, сидел за своим столом, перелистывая какие-то бумаги. Рядом с ним стояла завуч, Марья Ивановна, которую я уже знала. Тут же была наша классная, Ирина Николаевна, ну и конечно же, физичка – Тамара Рудольфовна. С обиженным лицом она сидела на стуле, комкая в руках платочек. Официально вызвали нас из-за драки в коридоре, так что зачем она тут присутствовала, я не знала. Вероятно, хотела тоже высказаться насчет нас с Игорем.

Завуч бросила взгляд на директора, и тот едва заметно кивнул.