Хозяйка Серого дома

Глава 1. Бетон и плесень.

Бетон марки М300 схватывается за четыре часа при температуре плюс двадцать. Это знание сидело в подкорке Надежды Владимировны так же прочно, как знание о том, что дышать нужно носом, а не ртом. Она стояла в проеме складских ворот, куда не добивал кондиционер, и смотрела на поддоны с сухими смесями. В руке — планшет с таблицей остатков, в глазах — скука пополам с профессиональной въедливостью.

«Кнауф Ротбанд», тридцать четыре паллеты. Угол наклона штабеля — критический, поддон номер четыре повело от влажности. Летом в этом ангаре парило, как в бане, а зимой бетонный пол вытягивал тепло из ног даже через подошву «Экко».

Надежда поморщилась. Не от жары — от головной боли, которая пульсировала в висках третий день подряд. Конкуренты открылись через дорогу, «СтройДвор», с демпинговыми ценами и рекламой на каждом столбе. Хозяин, Левашов, сутулый мужик с бегающими глазками, вчера прислал ей букет белых лилий. Не как женщине — как директору конкурирующей точки. Типа: «Скорбим вместе с вашим бизнесом».

Она выкинула цветы в мусорный бак за магазином, не распаковывая. Лилии пахли смертью, это Надежда помнила еще с похорон матери.

— Владимировна, там «Газель» с керамогранитом пришла, — голос кладовщика Сереги разорвал вязкую тишину склада. — Разгружать?

— По накладной прогони сначала. И проверь угол у второго ряда, я же говорила: переложить, пока не посыпалось.

Серега кивнул и исчез в глубине ангара, а Надежда осталась стоять, глядя на серые коробки. Она любила этот запах — сухая пыль цемента, смешанная с древесным ароматом свежих поддонов. В этом запахе была честность. Бетон не врет, не предает, не подставляет. Если нарушил технологию — трещина пойдет. Если сделал все по уму — будет стоять века.

В отличие от людей.

Она потерла переносицу, сдвинув очки в тонкой металлической оправе. Сорок два года. Разведена, детей нет, ипотека закрыта досрочно. Вся жизнь — этот магазин, эти стены, эти бесконечные цифры в «1С». Когда-то она сама месила раствор, таскала ведра, клала плитку в новостройках, зарабатывая на первый взнос. Руки помнили тяжесть мастерка, спину помнила ноющую боль после восьми часов на корточках. Строителем она была отличным — потому что понимала: дом должен стоять. Не красиво, не быстро — стоять.

Ее дом не устоял. Муж ушел пять лет назад, забрав даже набор отверток. Сказал: «Ты жесткая, Надя. С тобой холодно». Она тогда рассмеялась ему в лицо. Холодно? Бетон, когда застывает, выделяет тепло. Просто надо уметь ждать.

Шаги за спиной она услышала слишком поздно. Не обернулась — рефлексы у сорокадвухлетней женщины, которая двадцать лет не дралась, уже не те. Просто почувствовала движение воздуха, чужое дыхание, а потом — тупой, горячий удар в левый бок, чуть ниже лопатки.

Нож.

Сознание выхватило это слово четко, словно строчку в накладной. Колюще-режущее. Лезвие узкое, длинное — вошло между ребер, как в масло. Она даже не вскрикнула. Только выдохнула — шумно, со свистом, и планшет выскользнул из пальцев, ударился о бетонный пол.

Надежда начала заваливаться вперед, но чья-то рука — грубая, в перчатке — схватила ее за плечо, удерживая в вертикальном положении. Чтобы нож вошел глубже.

— Левашов передает привет, — прошептал мужской голос над ухом. Спокойный, деловой. Словно речь шла о поставке саморезов.

Она хотела ответить, что Левашов — дешевка, что его гипсокартон китайский и трещит по швам, но язык стал чужим, неповоротливым. Рот наполнился соленым, металлическим. Кровь. Ее собственная кровь, теплая и липкая, потекла по подбородку, закапала на серую пыль цемента.

Нож вышел из раны с мерзким чавкающим звуком. Рука исчезла. Надежда рухнула на колени, а потом — лицом вниз, прямо в сухую цементную крошку, рассыпанную у поддона.

«Марка М300. Схватывается за четыре часа».

Почему-то именно эта мысль была последней. Не о прожитой жизни, не о матери, не о муже-предателе. О бетоне. О том, что он сейчас впитает ее кровь и станет розоватым, как старая штукатурка на дачных стенах.

А потом пришла тьма. Не пустота — именно тьма. Густая, вязкая, пахнущая сырой землей и чем-то сладковатым, тошнотворным, словно гниющие лилии.

---

Тьма отступала неохотно, слоями, как старая краска под шпателем.

Сначала вернулся слух. Где-то далеко, на границе восприятия, тикала вода — кап, кап, кап — падая на каменную поверхность. Потом добавился звук дыхания. Тоненькое, со свистом, оно напоминало сломанную флейту. И только потом пришла боль.

Теперь болело все. Не так, как от ножа — остро и локально, — а разлито, тупо, ноюще. Каждая косточка, каждая мышца ныла, словно ее пропустили через бетономешалку, а потом собрали заново, перепутав детали. Особенно саднило запястья — будто их долго и жестоко выкручивали.

Надежда попыталась открыть глаза. Веки были тяжелыми, как мокрые одеяла. Ресницы слиплись от какой-то дряни — то ли гноя, то ли засохших слез. Она дернула головой, преодолевая сопротивление собственного тела, и с трудом разлепила веки.

Потолок был каменным. Грубый, серый, с потеками черной плесени по углам. Паутина, старая и тяжелая от пыли, свисала гирляндами, покачиваясь от сквозняка, которого она не чувствовала. Запах — затхлость, сырость, гниющее дерево и что-то еще, неуловимо мертвое, мышиное.

Это не больница.

Мысль оформилась четко, как удар молотка по гвоздю. В больницах не бывает каменных потолков с плесенью. В моргах — да, но в моргах холодно, а здесь было… никак. Ни тепло, ни холодно. Просто температура разложения.

Она с усилием повернула голову вправо. Шея хрустнула, отозвавшись вспышкой боли. Картина, открывшаяся взгляду, была достойна пера какого-нибудь декадента-самоубийцы.

Комната — если эту каменную коробку можно было назвать комнатой — тонула в серых сумерках. Свет сочился сквозь узкое, как бойница, окно, затянутое грязной холстиной вместо стекла. У стены стоял массивный сундук с отбитым углом, возле него — стул с продавленным сиденьем, на спинке которого висело нечто, бывшее когда-то женским платьем. Теперь это была просто тряпка благородного, но выцветшего бордового цвета, вся в дырах и подозрительных бурых пятнах.

А прямо на полу, на куче какого-то тряпья, заменявшей постель, сидел ребенок.

Мальчик. Лет пяти, не больше. Тощий, как скелет, обтянутый прозрачной кожей. Огромные, неестественно яркие для этого унылого места голубые глаза смотрели прямо на нее — не с испугом, а с какой-то застарелой, недетской тоской. Волосы, светлые, но сейчас грязно-серые, свалялись в колтуны. Он был одет в подобие рубахи — длинную, до пят, явно с чужого плеча. Босые ноги, синюшные от холода, были поджаты под себя.

— Леди София, — прошептал он. Голосок тоненький, надтреснутый. — Вы проснулись. Я боялся, что вы тоже ушли. Как матушка и батюшка.

Надежда моргнула. Слова были странными, непривычными — «леди», «матушка», «батюшка» — но мозг ухватился за них с пугающей легкостью, словно знал этот язык всегда. И имя — София. Он назвал ее Софией.

— Я не… — она попыталась сказать, но горло издало лишь сиплый, каркающий звук. Губы пересохли, потрескались. Язык — как наждачная бумага о нёбо.

Мальчик, не дожидаясь продолжения, вскочил. Движения у него были дерганые, как у испуганного зверька. Он метнулся куда-то в темный угол, и Надежда услышала звук льющейся воды — словно из кувшина в плошку. Через мгновение он уже стоял рядом, протягивая ей глиняную миску с отбитым краем. Вода внутри была мутной, с плавающими соринками.

— Пейте, леди. Там больше нет. Я экономил.

Она пила. Жадно, захлебываясь, проливая на подбородок и на то, во что была одета (а одета она была в нечто похожее на грубую льняную сорочку). Вода отдавала тиной и ржавчиной, но казалась самой вкусной в мире.

Напившись, она смогла наконец осмотреться более осознанно. Опустила взгляд на свои руки.

Это были не ее руки.

Руки Надежды Владимировны Полищук она знала каждый сустав. Широкие ладони, коротко стриженные ногти (чтобы раствор не забивался), шрам на указательном пальце от осколка кафеля, въевшаяся под кожу серость цемента.

Эти руки были чужими. Узкие, длинные, с тонкими пальцами и обломанными, грязными ногтями. Кожа — неестественно бледная, с голубоватыми венками. И запястья… Запястья опоясывали страшные багровые рубцы — свежие, еще кровоточащие в некоторых местах. Следы от веревок. Кто-то связывал эту девушку. Жестоко, долго, не жалея плоти.

Она поднесла руку к лицу. Пальцы дрожали. Кончиками она коснулась щеки — кожа была гладкой, упругой. Не было привычной сеточки морщин у глаз. Не было пигментного пятна на левой скуле, которое она прятала за тональным кремом.

Зеркала в комнате не было. Но в мутной воде, оставшейся на дне миски, она различила смутный силуэт. Тонкий овал лица, огромные глаза, копна спутанных темных волос. Девушка. Совсем молодая.

— Леди София, — снова позвал мальчик. В его голосе зазвучали плаксивые нотки. — Вам опять дурно? Вы на меня так смотрите… Словно не узнаете.

Она перевела взгляд на него. В голове, словно плохо настроенный радиоприемник, начали пробиваться чужие обрывки. Не мысли — образы, запахи, эмоции. Звон колоколов. Крик толпы. Эшафот на главной площади. И две фигуры в грязных одеждах, но с гордо поднятыми головами. Мужчина и женщина. Они смотрели прямо перед собой, а ветер трепал их седые волосы.

— Роберт, — выдохнула она.

Имя вырвалось само, помимо воли. Губы сами сложились в это слово — мягкое, с придыханием на конце.

Мальчик вздрогнул. В его глазах что-то мелькнуло — облегчение пополам с болью.

— Я здесь, сестрица. Я никуда не ушел. Я обещал матушке, что буду защищать вас.

Защищать. Он, пятилетний заморышек, едва стоящий на ногах от голода, обещал защищать ее.

Надежда — или теперь кто-то другой? София? — закрыла глаза. Нужно было думать. Нужно было сложить в голове бетонную конструкцию из фактов, такую же прочную, как марка М300.

Факт первый: Надежда Владимировна Полищук мертва. Убита ножом на складе собственного магазина. Левашов, сука, заказал. Это было реально. Боль от ножа она помнила лучше, чем свой первый поцелуй.

Факт второй: она очнулась в другом теле. В теле юной аристократки, которую, судя по рубцам на запястьях и состоянию комнаты, держали здесь как пленницу, а может, и пытали. Зовут ее, видимо, София — мальчик обращался «леди София», но в обрывках памяти всплывало и другое имя, более формальное: София де Блер.

Факт третий: родители этого тела мертвы. Повешены за измену короне. И судя по тому, что она видела в обрывке видения, казнь была публичной и позорной. Дворянский род де Блер в опале, земли конфискованы или разорены, дети брошены умирать в родовом поместье, превратившемся в склеп.

Факт четвертый, самый важный: бетон не врет. Стены этого дома — она чувствовала это профессиональным чутьем — держались на честном слове и паутине. Фундамент подмыт грунтовыми водами, балки перекрытий прогнили, кровля течет. Дом умирал так же верно, как и его обитатели.

Надежда открыла глаза. Страх, плескавшийся где-то на донышке сознания, она затолкала поглубже. Некогда бояться. Некогда истерить и спрашивать: «За что? Почему я?» Этим вопросам она отдала дань еще при разводе, когда муж собирал вещи и выносил отвертки. Сейчас нужно действовать.

Она села. Тело заскрипело, как несмазанный механизм. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные мушки — последствия долгого голода и обезвоживания. Но она упрямо спустила ноги с тюфяка. Ступни коснулись ледяного каменного пола. Приятного было мало, но это был контакт с реальностью. Точка опоры.

— Роберт, — голос все еще звучал хрипло, но в нем уже прорезались знакомые нотки. Не девушки Софии, а сорокадвухлетней женщины, которая прошла огонь, воду и бетонные стяжки. — Сколько дней прошло с тех пор, как… с тех пор, как их повесили?

Мальчик шмыгнул носом.

— Неделя, может, две. Я потерял счет. После того, как пришли люди шерифа и все забрали, нас заперли в этой комнате. Сказали: «Ждите решения короны». Но никто не пришел. Только крысы.

Она кивнула. Две недели в заточении. Без еды, с минимумом воды. Неудивительно, что тело на грани истощения.

— А слуги? Был же кто-то в доме?

— Разбежались, — мальчик опустил голову. — Кто-то взял что-то из вещей, кто-то просто ушел. Только старая Марта пыталась принести нам хлеба, но ее прогнал человек шерифа. Сказал, что кормить изменников — тоже измена.

Ясно. Классическая история падения дома. Стервятники растащили все, что могли унести, остальное гниет и рассыпается. А двое детей брошены на медленную смерть.

Надежда/София оглядела комнату уже не взглядом испуганной девушки, а глазом специалиста. Оконный проем: каменная кладка вокруг рыхлая, крошится, но целая. Высотой метра полтора над уровнем пола. Вылезти — не вопрос, если найдутся силы. Дверь: массивная, дубовая, обитая железными полосами. С той стороны засов. Значит, либо выламывать, либо ждать. Потолок: балка идет по центру, на ней держится весь второй этаж. Трещина в правом углу расширяется кверху — нагрузка распределена неправильно.

Она встала. Колени подогнулись, но устояли. В теле Софии росту было не больше метра шестидесяти — для Надежды, привыкшей к своим ста семидесяти пяти, это ощущалось как пересесть с внедорожника на детский велосипед. Но мышцы, даже ослабевшие, помнили благородную осанку. Спина сама выпрямилась.

— Подойди ко мне, Роберт.

Мальчик несмело приблизился. Она положила руку ему на голову — жест вышел неловким, потому что ладонь Софии была маленькой и легкой. Волосы ребенка оказались мягкими под слоем грязи.

— Мы выживем, — сказала она. — Я тебе обещаю. Но для этого ты должен меня слушаться. Даже если я буду говорить странные вещи.

Он посмотрел снизу вверх с недоверием, но в глубине зрачков теплилась искра надежды — слабая, как светлячок в болотной гнили.

— Какие вещи, леди?

— Например, для начала мне нужно выйти из этой комнаты и осмотреть дом. И найти что-то, что можно использовать как инструмент.

— Но дверь заперта снаружи…

Она обернулась к окну. Подошла ближе, оценивая проем. Каменная кладка была старой, раствор между блоками выкрошился. В одном месте виднелся край деревянной балки — часть каркаса здания. Если расшатать камень…

— Дай мне что-нибудь железное. Шпильку, гвоздь, обломок ножа. Что угодно.

Роберт на секунду задумался, потом нырнул под груду тряпья и извлек оттуда ржавый подсвечник. Тяжелый, бронзовый, с обломанным краем. Видимо, его не взяли, потому что он не представлял ценности.

— Сгодится, — Надежда взвесила его в руке. — Отойди к двери и слушай. Если услышишь шаги — стучи.

Она подошла к окну и принялась методично, сантиметр за сантиметром, выбивать подсвечником раствор вокруг самого шаткого камня. Движения были скупыми, точными. Руки еще плохо слушались, мышцы дрожали от слабости, но ритм работы успокаивал, возвращал в привычную реальность.

Тук-тук-тук. Каменная крошка сыпалась вниз, на подоконник, на пол. Пыль висела в воздухе серым облаком.

Сзади тихо посапывал Роберт. Где-то далеко, за стенами поместья, заухала ночная птица — низко, утробно. Или не птица? Звук напоминал человеческий стон, многократно искаженный эхом пустых коридоров.

Надежда на секунду остановилась, прислушиваясь. В доме было тихо. Слишком тихо для такого старого здания. Дом должен жить: скрипеть половицами, завывать в печных трубах, потрескивать от перепадов температуры. Этот дом молчал. Словно затаил дыхание.

Она поежилась и снова взялась за работу.

«Ничего, — подумала она, стиснув зубы. — Бетон схватывается за четыре часа. А я схвачусь быстрее».

Камень поддался через двадцать минут упорного долбления. Вывалился наружу, в сырую темноту, и спустя секунду послышался глухой стук его падения — недалеко, наверное, на мягкую землю. В образовавшуюся щель потянуло ночным воздухом. Холодным, влажным, пахнущим прелой листвой, речной водой и… чем-то еще. Сладковатым. Гнилостным.

Запах лилий. Запах смерти.

Надежда сунула руку в дыру, нащупала край деревянной балки, в которую упиралась каменная кладка. Дерево было влажным, но еще крепким. Она ухватилась поудобнее и подтянулась, выглядывая наружу.

За окном была ночь. Непроглядная, беззвездная. Только где-то на границе видимости, вдалеке, мерцало что-то бледное, зыбкое — то ли болотный огонек, то ли отблеск луны в луже.

Дом стоял на отшибе, это она поняла сразу. Никаких огней соседних зданий, никаких звуков деревни. Только шум ветра в кронах невидимых деревьев да далекий плеск воды.

И еще — тишина. Та самая, давящая, ненормальная, которая бывает только в местах, отмеченных большим горем или большим злом.

Надежда смотрела в эту тьму и чувствовала, как в груди, помимо воли, просыпается липкий, животный страх. Не перед голодом, не перед неизвестностью — перед тем, что скрывалось там, за пеленой мрака. Мир вокруг был болен. И эта болезнь передавалась дому, земле, самому воздуху.

Она спрыгнула обратно на пол.

— Что там, леди? — прошептал Роберт, прижимаясь к ее ноге.

— Свобода, — ответила она, хотя слово прозвучало фальшиво. — Идем. Вылезем через окно и осмотримся. Нужно найти кухню, кладовые, колодец. И что-то, чем можно закрыть эту дыру обратно, чтобы не замерзнуть насмерть.

— А если придут люди шерифа?

— Не придут, — она провела ладонью по его щеке. — Мы им не нужны. Им нужно, чтобы мы умерли сами. Тихо и незаметно.

Она помогла мальчику забраться на подоконник, потом подсадила его, чтобы он пролез в щель. Роберт был настолько худым, что проскользнул без труда. Снаружи послышался мягкий шлепок — приземлился.

Надежда последовала за ним. Камни царапали плечи, рвали ветхую ткань сорочки, но она не обращала внимания. Главное — выбраться из склепа. Выбраться и начать строить.

Строить заново. Себя, дом, жизнь.

Она спрыгнула в мокрую траву и встала рядом с мальчиком, вглядываясь в контуры старого поместья, проступающие в темноте. Огромное, горбатое здание нависало над ними, как мертвый зверь. Где-то в его недрах скрипнула половица.

Сами собой.

Надежда сжала в руке ржавый подсвечник.

— Пойдем, Роберт. Нам нужно многое сделать до рассвета.

И они шагнули в жуткую, пахнущую тленом и тайной тьму старого дома де Блер.

Глава 2. Вкус пепла и мёда

Ветер дул упорно, по-весеннему злой — не ласковый апрельский сквознячок, а сырой, промозглый скребок, забирающийся под отсыревшую льняную сорочку и заставляющий зубы выбивать мелкую дробь. София плотнее запахнула на груди ветхую ткань, но это помогало слабо: материя была тонкой, местами истлевшей, и холод проходил сквозь неё, как вода сквозь решето.

Она стояла у стены поместья и смотрела вверх. Ночь делала очертания дома размытыми, зыбкими, словно он был не вполне материален — то ли здание, то ли мираж, сотканный из тумана и дурных снов. Но стоило прикоснуться к каменной кладке, и иллюзия рассеивалась. Камень был настоящим. Ледяным, шершавым, покрытым склизким налётом плесени, которая в этом мире, похоже, заменяла обои.

Дом де Блер умирал давно и обстоятельно.

С того момента, как они выбрались через окно, прошло, наверное, около часа. София вела Роберта вдоль стены, стараясь держаться ближе к зданию — так ветер бил не в полную силу, да и тень от строения давала хоть какое-то укрытие от чужого взгляда. Хотя какой тут мог быть чужой взгляд? В этой глуши, в этой промозглой весенней ночи, они были одни во всём мире. Одни, если не считать того, что пряталось в темноте за границей видимости.

Роберт шёл молча, вцепившись в её руку ледяными пальчиками. Он не ныл, не просился обратно, не спрашивал, куда они идут. То ли характер такой, то ли две недели заточения выжгли из ребёнка все капризы, оставив только животное желание выжить и держаться за того, кто обещал защиту. София чувствовала, как дрожит его маленькое тельце, прижатое к её боку, и от этого внутри поднималась волна холодной, почти материнской ярости. Ярости на тех, кто оставил детей умирать. На тех, кто повесил их родителей. На саму себя — за то, что не может сейчас дать этому мальчику ничего, кроме собственного тепла, которого у неё самой почти не осталось.

— Держись, Роб, — прошептала она, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Скоро найдём, где укрыться.

Он кивнул, не поднимая головы.

Они обогнули угол здания и вышли к тому, что когда-то было парадным входом. София замерла, вглядываясь в провал дверного проёма. Двери не было. Вообще. Только петли, вырванные с мясом из каменной кладки, и тёмный зев, ведущий в нутро дома. Кто-то унёс даже двери. Стервятники постарались на славу.

Внутри было темно, хоть глаз выколи. София прищурилась, пытаясь различить хоть что-то, но мрак стоял плотный, почти осязаемый. Пахло оттуда сыростью, мышами, гниющим деревом и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который она уже уловила раньше. Сладковатым и мертвенным.

— Подсвечник у тебя? — спросила она.

Роберт молча подал ей ржавый бронзовый предмет. Тяжёлый. На такой можно и свечу поставить, и голову проломить, если понадобится. София взяла его поудобнее, как дубинку, и шагнула в темноту.

Внутри дом оказался ещё более чужим и враждебным, чем снаружи. Глаза постепенно привыкали к мраку, различая смутные очертания: высокий потолок, уходящий в невидимую черноту, остатки лестницы с проваленными ступенями, остовы мебели — всё, что не смогли или не захотели унести мародёры. Пол под ногами был каменным, но во многих местах плиты просели, пошли трещинами, поросли мхом. В углах стояли лужи — крыша текла нещадно, и весенние дожди наверняка превращали дом в одно большое болото.

Они шли медленно, ощупью, стараясь не наступать на хрусткие доски и обломки. София вела рукой по стене, считывая пальцами историю дома: вот здесь была штукатурка, но осыпалась, обнажив грубую кладку; вот здесь — деревянная панель, трухлявая, крошащаяся под прикосновением; вот здесь — холодный металлический штырь, оставшийся от светильника. Дом дышал им в лицо сыростью и тленом, и каждый вдох отдавал привкусом разложения.

— Сестрица, — шёпот Роберта прозвучал неожиданно громко в этой мёртвой тишине. — Я есть хочу.

София стиснула зубы. Она и сама чувствовала голод — не просто желание поесть, а настоящую, выворачивающую внутренности пустоту. Тело Софии де Блер голодало две недели. Две недели на скудных глотках воды и, возможно, каких-то крохах, которые мальчик делил с ней, пока она лежала без сознания. Сейчас этот голод проснулся и грыз её изнутри, как живое существо. В голове возник образ няни Марты, которая была с ними с момента рождения и даже после того как их родителей арестовали. Именно она их кормила, когда к ним, через пару дней после ареста родителей, ворвались люди шерифа и заперли в той ужасной комнате.

Но куда она пропала?

— Потерпи немного. Тут должна быть кухня, кладовые, погреб. В таких домах всегда делали хорошие запасы.

Она говорила это не столько ему, сколько себе. Убеждала, что выход есть. Что в этом склепе можно найти жизнь.

Они миновали просторный холл и оказались в коридоре, ведущем, по логике планировки, к хозяйственным помещениям. Здесь пахло иначе: к сырости и тлену примешивался слабый, едва уловимый аромат. Пряный, земляной. Так пахнут старые овощи, пересыпанные соломой. Так пахнет погреб.

— Сюда, — София потянула брата за собой.

В конце коридора обнаружилась дверь. Настоящая, целая, хотя и покорёженная временем. Тяжёлая, обитая железными полосами, с массивным кольцом вместо ручки. София налегла на неё плечом. Дерево заскрипело, застонало, но подалось. Изнутри пахнуло холодом — уже не промозглым ветреным, а глубоким, земляным, каким веет из подвалов. И ещё — едой.

Сердце забилось быстрее. Она шагнула внутрь, высоко подняв подсвечник на случай неожиданностей.

Погреб был глубоким. Каменные ступени уходили вниз, в черноту, и где-то там, на дне этой каменной глотки, таилось спасение. София начала спускаться, считая ступени, чтобы не оступиться. Роберт держался за её сорочку, ступал след в след.

Раз. Два. Три. Десять. Пятнадцать.

На пятнадцатой ступени нога уткнулась в земляной пол. Вокруг было темно, но запах стал гуще, насыщеннее. София вытянула руку и нащупала деревянный стеллаж. Пальцы коснулись чего-то круглого, шершавого, с остатками сухой ботвы. Репа. Или брюква. Уже подвяленная, сморщенная, но ещё съедобная.

Она едва не застонала от облегчения.

— Роб, здесь еда. Держись рядом, я найду что-нибудь получше.

Дальше они исследовали погреб наощупь, как слепые котята. София ощупывала каждую полку, каждый угол, каждую бочку. Картина вырисовывалась такая: погреб был богатым когда-то, но время и отсутствие ухода сделали своё дело. Большая часть овощей сгнила, превратилась в кашу, источающую кислый, тошнотворный запах. Морковь проросла длинными белыми нитями, картофель сморщился и, наверное, позеленел, свёкла стала мягкой и водянистой.

Но кое-что уцелело.

В углу, в плетёной корзине, обнаружились яблоки. Поздние, зимние сорта — сморщенные, потерявшие сочность, но не гнилые. Сладковатый, чуть винный аромат ударил в нос, когда София поднесла одно к лицу. Она вгрызлась в него, не раздумывая, и едва не захлебнулась соком — скудным, терпким, но таким желанным. Рядом Роберт, получив своё яблоко, зачавкал, как голодный зверёк.

— Жуй медленно, — прошептала она, хотя сама с трудом сдерживалась, чтобы не проглотить огрызок целиком. — Желудок отвык, нельзя сразу много.

Зрение постепенно привыкло у темноте и вскоре София уже неплохо могла разглядеть погреб. Это значительно облегчило осмотр помещения.

Дальше — больше. В небольшой бочке, залитые воском, хранились головки сыра. Твёрдого, выдержанного, с плесенью по краям. София отковырнула плесень ногтями, отломила кусок, дала его Роберту только после этого сунула в рот другой кусок, поменьше. Солёный, острый вкус взорвался на языке, вызвав спазм в пустом желудке. Она зажмурилась, пережидая волну почти болезненного удовольствия.

А потом она нашла мёд.

Бочонок стоял в самом дальнем углу, прикрытый тяжёлой крышкой. Когда София сдвинула её, в нос ударил густой, пьянящий аромат — цветочный, тёплый, живой. Она опустила палец внутрь и облизала. Мёд был тёмным, чуть засахарившимся, но совершенно не испорченным.

— Роб, иди сюда. Смотри.

Она зачерпнула немного мёда и поднесла к его губам. Мальчик лизнул, и в его огромных, вечно испуганных глазах на мгновение вспыхнуло что-то детское, почти счастливое.

— Вкусно, — выдохнул он.

— Да, — София кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Вкусно.

Вино она нашла последним. Несколько бутылок в деревянном ящике, заботливо уложенных соломой. Тёмное стекло, покрытое пылью и паутиной. Она вытащила одну, провела ладонью по горлышку. Вино. Красное, судя по тяжести и форме бутылки. В её прошлой жизни, в мире бетона и сухих смесей, она не была ценителем — так, бокал под хороший ужин. Но сейчас эта находка казалась даром небес. Алкоголь согреет. Продезинфицирует. Поможет уснуть.

Они устроились прямо на земляном полу погреба, подстелив найденную здесь же рваную мешковину. Ели молча, сосредоточенно: яблоки, сыр, немного мёда, запивая водой из глиняной фляги, которую Роберт прихватил из комнаты-тюрьмы. София откупорила бутылку вина — пробка вышла с трудом, раскрошилась, пришлось проталкивать остатки внутрь. Сделала глоток. Вино было терпким, с кислинкой, отдавало дубом и ягодами. И оно было тёплым — в погребе температура держалась выше, чем наверху. Тепло разлилось по телу, притупляя боль в мышцах и звон в ушах.

Роберт наелся первым. Его веки отяжелели, голова начала клониться к плечу. София притянула его к себе, укутала в мешковину, как в одеяло.

— Поспи, Роб. Я покараулю.

— А вы? — пробормотал он сонно.

— Я позже. Мне нужно подумать.

Он не спорил. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким. София сидела, прислонившись спиной к холодной каменной стене погреба, и смотрела в темноту. Её рука машинально гладила спутанные волосы брата.

Еда и вино сделали своё дело: тело наполнилось тяжёлым, свинцовым теплом. Боль отступила, голод утих. Но на смену им пришло другое чувство. Оно поднималось откуда-то из глубины, как холодная грунтовая вода, просачивающаяся сквозь трещины в бетоне.

Страх.

Не тот животный страх, который гнал её вперёд, заставлял искать еду и укрытие. Другой. Глубинный, экзистенциальный ужас, от которого не спрятаться за стенами погреба и не заесть мёдом.

Она умерла.

Надежда Владимировна Полищук, сорока двух лет, директор строительного магазина, женщина, которая знала, что бетон схватывается за четыре часа, а М300 держит нагрузку лучше М200, — её больше нет. Она лежит на холодном полу склада, в луже собственной крови, смешанной с цементной пылью. И никто не придёт. Серега-кладовщик найдёт её утром, вызовет скорую, полицию. Потом будут похороны. Небольшие, скучные, с пластиковыми венками и дежурными речами коллег. Квартиру продадут, вещи раздадут или выбросят. И всё. Конец.

А она — здесь. В чужом теле, в чужом мире, в чужом доме, пропахшем смертью.

София закрыла глаза и попыталась представить лицо матери. Не матери Софии де Блер — её собственной матери, которая умерла давно, оставив после себя только запах лилий и старый фотоальбом. Черты расплывались, ускользали. Она помнила запах, помнила голос, но лицо… Лицо стало чужим, как и всё остальное.

Она попыталась вспомнить свою квартиру. Так как она всегда экономила, даже когда ее банковский счет был забит нулями, ее квартирой была всего лишь однушку в панельной девятиэтажке, которую она купила сама, своими руками, своими мозолями. Обои в цветочек, которые клеила сама, ругаясь на неровные стены. Старый диван, продавленный с одного края — она всегда садилась на одно и то же место. Чашку с отбитой ручкой, из которой пила кофе по утрам. Герань на подоконнике — единственное живое существо, о котором она заботилась.

Всего этого больше нет. Не будет никогда.

Внезапно остро, до физической боли, захотелось оказаться там. Пусть даже на один миг. Увидеть серое небо за окном, услышать шум машин, вдохнуть запах кофе и выхлопных газов. Почувствовать под ногами родной, пусть и кривой, бетонный пол.

Но дороги назад не было.

София закусила губу, чтобы не застонать. Не разбудить Роберта. Слёзы — горячие, злые — потекли по щекам, оставляя дорожки на грязной коже. Она не плакала с тех пор, как муж ушёл, забрав отвёртки. Сказала себе тогда: «Бетон не плачет. Бетон твердеет». И не плакала. А сейчас — не могла остановиться.

Всё, что она строила, рухнуло. Вся её жизнь, такая понятная и прочная, оказалась карточным домиком. И теперь она стоит посреди руин, в чужом мире, с чужим братом на руках, и должна построить всё заново. Из ничего. Из гнилых овощей, ржавого подсвечника и собственной воли.

Но хватит ли воли?

Она вытерла слёзы грязным рукавом, глубоко вдохнула. Воздух в погребе был спёртым, пах землёй и старым деревом. Но в нём была жизнь. Жизнь, за которую она будет цепляться зубами.

— Я справлюсь, — прошептала она в темноту, и слова упали в тишину, как камни в колодец. — Я Надежда… нет. Я София де Блер. И я справлюсь.

Темнота молчала. Но где-то наверху, в доме, снова скрипнула половица. Один раз. Коротко. Словно кто-то остановился на полпути и замер, прислушиваясь.

София вздрогнула и крепче сжала подсвечник. Спать она сегодня не будет.

---

Утро наступило незаметно. Просто в какой-то момент тьма за пределами погреба начала сереть, разбавляться тусклым, болезненным светом. София, так и не сомкнувшая глаз, разбудила Роберта.

— Пойдём. Нужно найти место, где можно жить, а не прятаться.

Они выбрались из погреба. Днём дом выглядел ещё более удручающе. Свет, проникавший сквозь щели в ставнях и дыры в крыше, выхватывал из мрака детали: облезлые стены, груды мусора, следы пожара в дальнем крыле. Но София смотрела на это уже не как испуганная жертва, а как прораб на объект. Масштаб бедствия был огромен, но не бесконечен.

В задней части дома, за кухней, они нашли маленькую каморку — видимо, комнату кого-то из слуг. Здесь было почти сухо, имелась узкая кровать с соломенным тюфяком, стол и даже маленький очаг. Окно выходило на задний двор, заросший бурьяном, но целый.

— Здесь будем жить, — объявила София, оглядываясь так, словно поулчила в руки новый объект на стройке. — Сначала приведём в порядок эту комнату. Потом — кухню. Потом — весь дом.

Роберт смотрел на неё с надеждой, смешанной с недоверием.

— Ты правда сможешь, сестрица?

Она усмехнулась — невесело, но твёрдо.

— Я строитель, Роб. Я могу построить дом из ничего. А этот дом — он уже есть. Его просто нужно… отремонтировать.

Она не стала говорить, что ремонт такого масштаба в одиночку — безумие. Что без денег, без инструментов, без связей они обречены. Что за стенами поместья лежит мир, который считает их изменниками и предателями. Что где-то там, за лесами и болотами, живёт герцог, с которым помолвлена София де Блер, и который рано или поздно явится за своей собственностью.

Вместо этого она взяла ржавый подсвечник, найденный в погребе нож с обломанным лезвием и сказала:

— Для начала нужно выгрести мусор. И найти, чем заткнуть дыры в крыше. А потом я осмотрю фундамент.

Роберт кивнул и принялся собирать рассыпанную по полу солому.

А София вышла во двор, под холодное весеннее небо, и глубоко вдохнула воздух, пахнущий сырой землёй, рекой и чем-то сладковатым — как лилии. Как смерть.

Но теперь к этому запаху примешивался другой — запах мёда, оставшийся на пальцах. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и отчаяния, начинал прорастать упрямый, как сорняк сквозь бетон, росток надежды.

Глава 3. Вода, зола и чистое бельё

Мусор, который они выгребли из каморки — щепки, комья слежавшейся пыли, мышиные гнёзда и осколки глиняной посуды, — лежал теперь кучей у стены в коридоре. София выпрямилась, уперев руки в поясницу, и оглядела результат их с Робертом трудов. Комнатка сразу стала больше, светлее, словно вместе с грязью из неё вымели часть той давящей безнадёжности, что копилась здесь годами.

Роберт стоял рядом, тяжело дыша, но с довольным блеском в глазах. Его щёки, ещё недавно серые от голода и пыли, чуть порозовели от усилий.

— Теперь здесь почти хорошо, — сказал он, отряхивая ладошки от трухи.

— Почти, — согласилась София. — Но мы сами пока не сильно отличаемся от этой кучи.

Она посмотрела на свои руки — грязные, с чёрными полосками под ногтями, с багровыми рубцами на запястьях. Потом перевела взгляд на брата. Его льняная рубашонка, бывшая когда-то белой, теперь напоминала половую тряпку. Волосы свалялись в колтуны, лицо — в разводах грязи.

— Сначала завтрак, — решила она. — А потом займёмся водой. Я видела во дворе колодец, и вёдра там, кажется, целые.

— Я помогу, — тут же вызвался Роберт. — И я знаю, где взять чистую одежду. В комнате старой Марты должен быть сундук. И в гардеробной батюшки, может, что-то осталось.

София улыбнулась уголком губ. Мальчик действительно был не по годам смышлёным — видимо, жизнь заставила.

— Договорились. Я — за едой и водой, а ты — за одеждой. Принесёшь всё, что найдёшь, сюда. Только будь осторожен: не лезь, где пол проваливается, и ничего острого не трогай.

Роберт кивнул с серьёзностью маленького мужчины тут же исчез в полумраке коридора — только босые пятки мелькнули. А София, захватив пустую корзину, отправилась в погреб.

Спуск в каменную утробу дома уже не казался таким пугающим, как ночью. Дневной свет, проникавший сверху сквозь щели, делал ступени различимыми, а запах — сырой, земляной, с кислинкой подгнивших овощей — стал привычным, почти родным. Вчерашняя паника отступила, уступив место сосредоточенной деловитости.

В погребе она быстро отыскала корзину с яблоками, отобрала несколько штук покрепче, без явной гнили. Сыра осталось совсем немного — небольшой кусок, который она бережно завернула в найденную тут же тряпицу. Бочонок с мёдом был тяжёлым, но она приподняла его, прикидывая, стоит ли тащить наверх целиком. Решила пока оставить — всё равно придётся ходить сюда регулярно, пока не появится нормальная кухня. Взяла ещё одну бутылку вина: красное, терпкое, оно пригодится и для обработки ран, и, может быть, для того, чтобы согреться вечером. Флягу с водой, оставленную здесь вчера, тоже прихватила.

Когда она вернулась в каморку, Роберт уже ждал её — запыхавшийся, раскрасневшийся, с охапкой вещей в руках. Он буквально светился от гордости.

— Смотри, сестрица!

На тюфяк, служивший им постелью, мальчик вывалил свои находки. Во-первых, несколько льняных рубах — мужских, больших, явно с плеча батюшки, но целых и на удивление чистых на вид. Во-вторых, две женские сорочки — простые, грубого полотна, с вышивкой по вороту. В-третьих, пара шерстяных чулок и даже одна пара кожаных башмаков — правда, на размер больше, чем нужно Софии, но это всё равно лучше, чем босые ноги. И, наконец, самое ценное — стопка чистого, хоть и пожелтевшего от времени, льняного полотна. Видимо, старая Марта хранила его для простыней или скатертей.

— Роб, ты чудо, — выдохнула София, опускаясь на колени перед этим богатством. — Где ты всё это нашёл?

— В сундуке Марты, — он гордо задрал подбородок. — Он стоял в её каморке, за кухней. Дверь была завалена, но я пролез. А рубахи батюшки — в его гардеробной. Там почти всё забрали, но это осталось на полу. Наверное, не заметили.

Она притянула его к себе и поцеловала в макушку. Волосы у него были грязные, спутанные, но ей было всё равно.

— Ты настоящий мужчина, Роберт де Блер. Твой отец гордился бы тобой.

Он покраснел и опустил глаза, но было видно, что похвала согрела его больше, чем любая еда.

— А теперь давай завтракать, — сказала София, раскладывая на чистой тряпице их нехитрые припасы. — Потом у нас много дел.

Они ели молча, сидя на краю тюфяка. Яблоки были тпкими же сморщенными, как вчера, но голод делал их слаще мёда. София отрезала ножом тонкие ломтики сыра, намазывала на них мёд и протягивала брату. Он брал осторожно, двумя руками, и съедал, закрывая глаза от удовольствия. В эти мгновения он снова становился ребёнком — обычным маленьким мальчиком, который любит сладкое.

София смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то теплеет. Не от еды — от этого зрелища. От того, что она может дать ему хотя бы это. Хотя бы кусок сыра с мёдом и немного покоя.

Когда с едой было покончено, она поднялась.

— Теперь — вода. Я схожу к колодцу, а ты пока разбери вещи: отдели то, в чём будем ходить, от того, что пойдёт на тряпки для мытья и бинты.

Роберт кивнул, уже увлечённо перебирая ткань, а София взяла одно из деревянных вёдер, найденных вчера в углу кухни, и вышла во двор.

---

Двор поместья де Блер встретил её холодным весенним ветром и запахом мокрой земли. София остановилась на пороге, оглядываясь.

При дневном свете усадьба выглядела ещё более удручающе, чем ночью. Главное здание — трёхэтажное, сложенное из серого камня, — горбилось на фоне бледного неба, как старый, больной великан. Крыша в нескольких местах провалилась, обнажив стропила, похожие на рёбра скелета. Стены покрывал чёрный лишайник, в трещинах рос мох. Окна — пустые глазницы — смотрели на мир с немым укором.

Слева от дома темнели остатки хозяйственных построек: конюшня с провалившейся крышей, сарай, покосившийся набок, какие-то загоны, заросшие бурьяном. Справа — то, что когда-то было садом. Теперь это был просто участок земли, где среди высокой, пожухлой травы торчали голые стволы мёртвых яблонь. Только одна, в дальнем углу, стояла живая — на её ветках набухали почки, готовые вот-вот лопнуть зеленью.

Колодец она заметила почти сразу — каменное кольцо в центре двора, прикрытое деревянной крышкой. Рядом, на вбитом в землю колышке, висело второе ведро — такое же деревянное, рассохшееся, но, кажется, целое. София подошла, сняла крышку и заглянула внутрь.

Из глубины пахнуло холодом и сыростью. Где-то далеко внизу блеснула вода — чёрная, неподвижная. Она опустила ведро на верёвке, прислушиваясь к звуку: глухой стук о воду, потом бульканье — ведро наполнялось. Подняла. Вода оказалась мутноватой, с плавающими частичками, но пахла чисто — землёй и камнем, без гнилостной примеси. Сгодится. Для питья — кипятить, для мытья — и так хорошо.

Она принесла первое ведро в дом, поставила у очага. Сходила за вторым. Потом ещё раз — набрать воды про запас, в найденный на кухне большой глиняный горшок. Работа успокаивала, возвращала в привычную колею. Таскать тяжести она умела — годы на стройке не прошли даром. Даже в этом ослабленном теле мышцы помнили движение: наклониться, взять, поднять, понести.

Когда она вернулась с четвёртым ведром, Роберт уже разложил вещи на две аккуратные стопки.

— Вот это — одежда для нас, — он указал на одну. — А это — на тряпки.

— Отлично, — София поставила ведро и принялась разводить огонь в очаге.

Очаг в каморке был маленьким, но, к счастью, дыиоход оказался цел — она проверила это ещё вчера, заглянув внутрь и увидев клочок неба. София наломала сухих веток, найденных во дворе, добавила щепок от старой мебели из коридора и осторожно, с помощью огнива, которое Роберт отыскал среди вещей Марты, высекла искру.

Огонь занялся не сразу. София дула на робкий язычок пламени, прикрывая его ладонью, пока он не окреп, не лизнул сухое дерево и не затрещал весело, жадно. В каморке сразу стало теплее. Запахло дымом — горьковатым, но живым.

Она повесила над огнём горшок с водой и принялась ждать, пока нагреется. Роберт сидел рядом, протянув руки к теплу, и смотрел на пляшущие языки пламени. В его глазах отражались искры.

— Сестрица, — сказал он вдруг тихо. — А мы теперь всегда будем здесь жить? Одни?

София помолчала, подбирая слова.

— Какое-то время — да. Нужно привести дом в порядок. Чтобы было тепло, сухо и безопасно. А потом… — она сделала паузу. — Потом посмотрим. Мир большой, Роб. Но сначала нам нужно набраться сил. И стать чистыми.

Он кивнул, принимая этот ответ. Дети его возраста ещё умеют принимать неопределённость, если она подана с уверенностью.

Когда вода в горшке запузырилась, София сняла его с огня и перелила часть в деревянную лохань, найденную на кухне. Добавила холодной воды из ведра, чтобы не обжечься. Потом взяла горсть золы из очага, завернула в чистую тряпицу и опустила в воду — получился щёлок, мутный, пахнущий щёлочью. Не мыло, но для первого раза сойдёт.

— Давай сначала я тебя, — сказала она Роберту. — Снимай рубаху.

Он замялся.

— Холодно…

— Я быстро. Зато потом станет тепло и чисто. Потерпишь?

Он вздохнул, как маленький мученик, и стянул через голову грязную, провонявшую рубаху. София едва сдержала возглас.

Тело мальчика было сплошной картой страданий. Рёбра выпирали так, что можно было пересчитать каждое. Ключицы торчали острыми углами. Кожа — бледная, с синеватым оттенком — была покрыта синяками разной степени давности: жёлтыми, фиолетовыми, зеленоватыми. На спине — следы от ударов. Кто-то бил этого ребёнка. Бил методично и жестоко.

— Кто это сделал? — голос Софии прозвучал глухо.

— Люди шерифа, — Роберт пожал плечами, словно речь шла о погоде. — Когда пришли арестовывать батюшку и матушку. Я пытался вцепиться в одного… ну, вот.

Она закрыла глаза, досчитала до пяти. Потом открыла и взяла мокрую тряпку.

— Ничего, Роб. Всё заживёт. У нас есть вино для ран и мёд. Будет немного больно, но ты сильный. Я знаю.

Она мыла его осторожно, словно самую хрупкую драгоценность. Тёплая вода смывала грязь, открывая бледную, почти прозрачную кожу. Щёлок слегка пенился, оставляя ощущение чистоты. Роберт сначала вздрагивал от прикосновений, потом расслабился и даже замурлыкал что-то под нос — простенькую мелодию без слов.

После мытья София обработала его ссадины. Вино жгло, мальчик шипел сквозь зубы, но терпел. Потом она нанесла тонкий слой мёда на самые глубокие царапины и замотала чистыми полосками льняной ткани.

— Всё. Теперь ты чистый и почти здоровый. Одевайся.

Она протянула ему одну из рубах батюшки. Та была велика, доходила почти до пят, но зато тёплая и чистая. Роберт нырнул в неё, как в объятия, и засмеялся — впервые за всё время.

— Я похож на привидение?

— Ты похож на настоящего лорда, — поправила София, и он снова покраснел от удовольствия.

Теперь настала её очередь. Она разделась, оставшись в одной сорочке, и принялась мыться сама. Вода уже остыла, но всё ещё была тёплой. София тщательно тёрла кожу, смывая с себя двухнедельную грязь, пот, страх. Это было похоже на ритуал. На очищение не только тела, но и души.

Когда тряпка коснулась запястий, она зашипела от боли. Рубцы выглядели плохо — воспалённые, отёчные. Она долго промывала их, потом щедро полила вином, едва не вскрикнув от жжения. Мёд лёг сверху липкой, успокаивающей плёнкой. Чистые повязки стянули запястья, и боль стала тупой, терпимой.

Она надела одну из сорочек Марты — грубую, но чистую, пахнущую сухими травами. Сверху накинула вторую рубаху батюшки. Одежда была чужой, неудобной, но впервые за долгое время она чувствовала себя почти человеком.

Роберт сидел на тюфяке, поджав ноги, и смотрел на неё.

— Теперь ты тоже чистая, сестрица.

— Да, — она улыбнулась устало. — Теперь мы оба чистые.

Она подбросила веток в очаг, и огонь загудел веселее. В каморке стало тепло, почти уютно. София села рядом с братом, прислонившись спиной к стене, и они замолчали, глядя на пламя.

Тишина была не гнетущей, а уютной. Такой, какая бывает после долгого, трудного дня, когда всё сделано и можно наконец выдохнуть. Роберт привалился к её плечу, и она чувствовала, как постепенно расслабляется его маленькое тельце.

— Сестрица, — позвал он тихо.

— Мм?

— А ты другая стала.

София напряглась.

— В каком смысле?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Раньше ты всё время плакала. И боялась. А теперь — нет. Ты стала… как батюшка. Спокойная.

Она выдохнула. Ребёнок чувствовал перемену, но объяснял её по-своему. И, наверное, это было к лучшему.

— Просто я поняла, что плакать некогда, — сказала она. — Нужно делать дело. А слёзы… они подождут.

Роберт кивнул, принимая это объяснение.

— Мы выживем, сестрица?

— Выживем, Роб. Обязательно выживем. И не просто выживем — мы вернём этому дому жизнь. Сделаем его тёплым, красивым, безопасным. У нас будет еда, огонь, чистая одежда. И никто больше не посмеет нас обидеть.

Она говорила, а сама думала: «Господи, дай мне сил. Дай мне ума и терпения. Я не знаю, как это сделать, но я сделаю. Я всегда делала».

Роберт, кажется, поверил. Его дыхание стало ровным, глубоким — он засыпал, согретый и сытый, впервые за много дней чувствуя себя в безопасности.

София сидела, не шевелясь, чтобы не потревожить его. Огонь в очаге догорал, угли мерцали алым. За окном сгущались весенние сумерки — быстро, как всегда в это время года. Ветер стих, и в наступившей тишине она снова услышала далёкий плеск воды. Река. Или не река? Звук был ритмичным, словно кто-то размеренно опускал весло в воду.

Она прислушалась. Звук приближался. Или ей казалось? В этом мире, пропитанном тленом и тайной, нельзя было доверять собственным ушам.

София осторожно переложила голову Роберта на тюфяк, укрыла его мешковиной и подошла к окну. Щель в ставнях давала узкую полоску обзора — двор, залитый сереющим светом, колодец, мёртвые яблони.

Никого.

Но ощущение чужого присутствия не уходило. Оно висело в воздухе, как запах лилий, как сладковатый аромат тлена, который, казалось, пропитал здесь всё — землю, камни, сам воздух.

София постояла у окна ещё немного, вглядываясь в сумерки. Потом вернулась к очагу, подбросила последние ветки и села рядом с братом, взяв в руки ржавый подсвечник.

Спать она сегодня тоже не будет.

Завтра им нужно будет начать восстанавливать дом. А для этого нужны силы. И чистые руки.

И ещё — понимание того, что прячется в темноте за стенами поместья де Блер.

Глава 4. Тот, кто живёт в стенах

Она не собиралась засыпать.

София сидела, привалившись спиной к холодной каменной стене, сжимая в руке ржавый подсвечник, и смотрела на умирающие угли в очаге. Роберт спал рядом, укрытый мешковиной и отцовской рубахой, дышал ровно, глубоко. За окном сгустилась непроглядная весенняя тьма — ни луны, ни звёзд, только влажный ветер иногда бросал в ставни пригоршни ледяных капель.

Она держалась. Честно держалась. Считала трещины в камнях напротив, вспоминала марки цемента, прикидывала, сколько досок понадобится, чтобы залатать крышу над каморкой. Всё что угодно, лишь бы не закрывать глаза.

Но тело предало её.

Сначала веки налились свинцом. Потом мысли стали вязкими, как застывающий раствор, — замедлились, потеряли чёткость. Голова склонилась к плечу сама собой, и последнее, что София успела подумать, было: «Только на минуту. Только проверить, удобно ли…»

А потом она провалилась.

---

Сон начался с холода.

Не с того холода, который она чувствовала наяву — сырого, пронизывающего, весеннего. Этот холод был другим. Древним. Глубинным. Таким холодом веет из склепов, которые не открывали столетиями, из подземелий, забытых даже теми, кто их построил.

София стояла в коридоре поместья де Блер. Но это был не тот коридор, по которому они с Робертом пробирались днём.

Здесь не было щелей, через которые сочился бы дневной свет. Не было знакомых провалов в полу и осыпавшейся штукатурки. Стены были целыми, но какими-то… неправильными. Они изгибались, дышали, шли волнами, словно живые. Камень под ногами был не твёрдым, а податливым, как замёрзшая грязь. Каждый шаг давался с трудом, будто пол пытался удержать её, засосать в себя.

И тишина. Глубокая, ватная тишина, в которой тонули даже звуки её собственного дыхания.

— Роберт? — позвала она.

Голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. Эхо не ответило. Коридор поглотил звук, даже не подавившись.

София огляделась. Она не помнила, как сюда попала. Не помнила, где выход. Стены тянулись в обе стороны, одинаковые, серые, покрытые странными тёмными разводами, напоминающими засохшую кровь. Или плесень. Или то и другое сразу.

Она пошла вперёд — просто потому, что стоять на месте было невыносимо. Шаги давались тяжело, ноги вязли в податливом камне, оставляя неглубокие следы, которые почти сразу затягивались, исчезали, словно их и не было.

Коридор поворачивал, ветвился, уводил в неизвестность. София пыталась запомнить путь — налево, потом направо, потом снова налево — но уже через минуту поняла, что заблудилась. Дом был огромным, бесконечным, и он не хотел, чтобы она нашла выход.

А потом она почувствовала это.

Присутствие.

Оно появилось не внезапно — скорее, нарастало постепенно, как давление воды на глубине. Сначала — лёгкое беспокойство, мурашки по коже. Потом — ощущение чужого взгляда между лопаток. И наконец — уверенность, что в этом коридоре она не одна.

София резко обернулась.

Никого.

Только стены. Только темнота впереди и позади. Но ощущение не исчезало. Оно давило, сжимало грудную клетку, мешало дышать. Кто-то смотрел на неё. Не с угрозой — с голодом. С отчаянием. Как смотрит умирающий от жажды на недосягаемый колодец.

— Кто здесь? — голос сорвался на шёпот.

Тишина. А потом — звук.

Тихий, влажный, чавкающий. Словно что-то большое и мокрое ворочалось в стенах, пытаясь выбраться наружу. София отшатнулась к противоположной стене и вжалась в неё спиной. Камень был ледяным и… двигался. Она чувствовала, как под её лопатками что-то пульсирует, живёт, дышит.

Из стены напротив начало проступать нечто.

Сначала — трещина. Она побежала по камню, расширяясь, словно рана на живой плоти. Из трещины пахнуло тем самым сладковатым, тошнотворным запахом — запахом тлена, лилий и разложения. Потом показалась рука.

Длинная, неестественно худая, с узловатыми пальцами, заканчивающимися не ногтями, а чем-то похожим на корни. Кожа была серой, как камень, и такой же шершавой. Рука потянулась к Софии — медленно, неуверенно, словно пробуя воздух.

Она закричала, но крик утонул в ватной тишине.

Рука не схватила её. Она зависла в воздухе, подрагивая, и София вдруг поняла: это существо не пытается напасть. Оно тянется. Как ребёнок тянется к матери. Как утопающий — к спасительной ветке.

Но страх был сильнее понимания. София рванулась в сторону, выскользнула из-под тянущихся пальцев и побежала. Ноги вязли в полу, стены смыкались, коридор извивался, как кишка гигантского зверя. Она бежала, не разбирая дороги, сворачивая в случайные проходы, и везде было одно и то же: серый камень, темнота и это присутствие.

Оно не отставало. Оно было везде.

В стенах что-то шевелилось. Сначала ей казалось, что это игра воображения, но потом она увидела: из камня проступали очертания. Лица. Десятки лиц, искажённых, размытых, с открытыми в беззвучном крике ртами. И руки. Много рук. Они тянулись из стен, из пола, из потолка — длинные, костлявые, с корнями вместо ногтей. Они не хватали её, но тянулись следом, задевали одежду, волосы, скользили по коже ледяными прикосновениями.

— Роберт! — закричала она, и на этот раз голос прозвучал громче. — Роберт, где ты?!

Ответа не было.

Она металась по бесконечным коридорам, распахивала двери, за которыми открывались новые коридоры, новые комнаты, и везде было пусто. Роберта не было нигде. Только стены, только лица, только руки, только это давящее, голодное присутствие.

В какой-то момент она выбежала в большой зал. Высокий потолок терялся в темноте. В центре — огромный, чёрный от копоти камин, холодный и мёртвый. На стенах — портреты. Мужчины и женщины в старинной одежде, с бледными, вытянутыми лицами. Их глаза следили за ней.

София замерла посреди зала, тяжело дыша. Руки из стен больше не тянулись — здесь их не было. Но присутствие не исчезло. Оно сгустилось, сконцентрировалось где-то рядом, за гранью видимости.

И тогда она услышала голос.

Не слова — звук. Низкий, рокочущий, идущий словно из-под пола. В нём не было слов, но была мольба. Была боль. Была надежда. Этот звук проникал под кожу, отдавался в костях, заставлял сердце сжиматься от непонятной тоски.

София медленно повернулась к камину. Звук шёл оттуда. Из холодного, мёртвого зева, который когда-то был сердцем дома.

Она сделала шаг к камину. Потом ещё один. Протянула руку к чёрному камню.

И в этот момент кто-то схватил её за плечо.

Она вскрикнула, обернулась — и увидела Роберта. Он стоял перед ней, бледный, с огромными, испуганными глазами. Его губы шевелились, но слов она не слышала — только тот же рокочущий звук, что и от камина.

— Роб, что ты…

Он открыл рот, и из его горла вырвался чужой, древний голос:

— Помоги.

София закричала и проснулась.

---

Она открыла глаза.

В каморке было светло. Нет, не просто светло — свет заливал комнату, как будто за окном стоял ясный полдень, а не хмурое весеннее утро. София заморгала, прогоняя остатки кошмара, и села, оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, ладони были липкими от пота.

Роберт спал рядом — живой, настоящий, тёплый. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Обычный маленький мальчик, а не проводник для древнего голоса. София с облегчением выдохнула и провела дрожащей рукой по его волосам. Он что-то пробормотал во сне, но не проснулся.

Она оглядела комнату.

Что-то изменилось.

Она не сразу поняла, что именно. Вроде бы всё та же каморка: каменные стены, очаг, тюфяк. Но… Стены. Они больше не выглядели так, словно вот-вот рассыплются. Плесень, ещё вчера черневшая в углах, исчезла — не полностью, но стала заметно меньше, будто отступила, сжалась. Камень под ней оказался не серым и рыхлым, а тёплого, почти медового оттенка.

Пол. Трещины, по которым ночью гуляли сквозняки, стали уже. Не затянулись полностью, но словно поджались, как края заживающей раны. Деревянная балка под потолком, которую София вчера мысленно внесла в список «срочно заменить», выглядела… крепче. Темнее, плотнее, без той трухлявой взвеси, что сыпалась с неё при каждом шаге наверху.

И запах. Запах тлена, сладковатый и тошнотворный, почти исчез. Вместо него в каморке пахло дымом, сухими травами и чем-то ещё — едва уловимым, древесным. Так пахло в глубине сна. Так пахло то, что пряталось в стенах.

София встала и подошла к стене. Провела ладонью по камню. Он был тёплым. Не нагретым от очага, а именно тёплым сам по себе, словно внутри него тлела искра жизни. Она прижала ладонь плотнее и закрыла глаза.

И почувствовала это.

Слабое, едва различимое биение. Как пульс. Как дыхание. Дом был жив. И он отвечал ей.

Она отдёрнула руку и открыла глаза. Сердце снова забилось быстрее, но теперь к страху примешивалось что-то ещё. Любопытство? Азарт исследователя? Или то самое чувство, которое возникает, когда смотришь на старую, разрушенную постройку и вдруг видишь, какой она могла бы стать.

— Что ты такое? — прошептала она, глядя в камень.

Камень молчал. Но тепло под ладонью, казалось, стало чуть заметнее.

Роберт зашевелился на тюфяке, потянулся и открыл глаза. Увидев, что София уже не спит, он улыбнулся — сонно, по-детски.

— Доброе утро, сестрица.

— Доброе, Роб. Как спалось?

— Хорошо, — он сел, протирая глаза. — Мне снилось что-то странное. Будто кто-то большой ходил по дому и звал нас. Но не страшно. Просто… грустно.

София промолчала. Ей снилось совсем другое. Ей снились руки из стен и голос, говорящий из горла брата.

— Сестрица, — голос Роберта прервал её мысли. — А тебе не кажется, что комната стала… красивее?

— Кажется, — медленно ответила она. — Очень даже кажется.

Она снова посмотрела на стены, на пол, на потолок. Потом перевела взгляд на Роберта, который уже встал и теперь возился у очага, пытаясь раздуть угли.

Две недели. С момента казни родителей прошло две недели. Этого времени не хватило бы, чтобы добротный каменный дом превратился в руины, которые она видела вчера. Плесень не разрастается так быстро. Балки не гниют за четырнадцать дней. Пол не проседает, а штукатурка не осыпается прахом.

Она — строитель. Она знает, как умирают здания. Это всегда медленный процесс. Годы. Десятилетия. Иногда — века.

Здесь всё было иначе.

— Роб, — позвала она.

— Да?

— Ты помнишь, каким дом был до… до всего?

Мальчик замер. Его лицо, ещё секунду назад безмятежное, стало серьёзным, почти взрослым.

— Он был большим, — сказал он тихо. — И светлым. Матушка говорила, что он живой. Что он любит нас, пока мы любим его. А потом… когда батюшку и матушку забрали, он начал болеть. Сначала потемнели углы. Потом запахло плохо. А потом — всё быстрее и быстрее. Марта говорила, что дом умирает вместе с родом.

— Марта знала? — София прищурилась.

— Она старая, — Роберт пожал плечами. — Она много чего знала. Говорила, что в стенах живёт хранитель дома де Блер. Что он спит, пока всё хорошо, и просыпается, когда беда. Только он не проснулся, когда батюшку и матушку казнили. Наверное, сил не хватило.

— Не хватило, — пробормотала София себе под нос. — Но теперь, кажется, начинает хватать.

Она снова коснулась стены. Камень ответил теплом — уже слабее, но всё ещё ощутимым.

Значит, сон был не просто сном. Хранитель, древняя сущность, вплетённая в фундамент и стены, действительно существовал. И он умирал, потому что род де Блер был почти уничтожен. Казнь главы семьи нанесла ему смертельную рану. Связь истончилась, и дом начал гнить с неестественной, пугающей скоростью. Две недели здесь равнялись годам.

Но теперь почему-то он начал просыпаться. Двое детей, в чьих жилах текла та же кровь, не могли его оживить? Или дело было не в этом? Может нужна была забота и простая... жизнь? Такая как — уборка, еда, огонь в очаге — этого хватило, чтобы хранитель начал просыпаться. Слабо, едва заметно. Как искра в сырых дровах.

А может дело было совсем не в этом.

София медленно выдохнула и опустила руку.

В прошлой жизни она строила дома из бетона и арматуры. Здесь ей предстояло построить дом из камня, дерева и… чего-то ещё. Чего-то, чего она пока не понимала до конца.

— Сестрица, — Роберт дёрнул её за рукав. — А мы сегодня будем смотреть остальной дом? Нужно ведь понять, что чинить.

— Будем, — она кивнула, отгоняя тяжёлые мысли. — Но сначала позавтракаем. И я хочу проверить главный зал. Ты знаешь, где он?

— Конечно, — мальчик кивнул. — Это самая большая комната. Там большой камин и портреты предков. Только туда страшно заходить. Там темно и холодно. И пахнет… как в погребе.

— Ничего, — София взяла со стола остатки сыра и яблоко. — Мы зажжём свет. И больше там не будет страшно.

Она сказала это с уверенностью, которой на самом деле не чувствовала. Но за годы работы прорабом она усвоила простое правило: если боишься — делай вид, что знаешь, что делаешь. Люди верят. Может быть, и дом поверит тоже.

Роберт кивнул и принялся за еду. А София, жуя яблоко, смотрела в окно, за которым медленно разгорался хмурый весенний день.

Впереди был главный зал. Сердце дома. И если сон не врал, именно оттуда начнётся настоящее возрождение — или окончательная гибель.

Она доела яблоко, вытерла руки о рубаху и поднялась.

— Идём, Роб. Пора познакомиться с домом поближе.

Глава 5. Камень, пепел и королевская милость

Коридор, ведущий из служебного крыла в парадную часть дома, оказался длиннее, чем помнилось Софии по вчерашним блужданиям. То ли дневной свет менял перспективу, то ли дом действительно играл с ними, растягивая пространство, — теперь она уже ничему не удивлялась. После ночного кошмара, после рук, тянущихся из стен, после рокочущего голоса, звучащего из горла брата, — что такое какой-то коридор, который не желает заканчиваться?

Они шли медленно. Роберт держался за её руку, и его маленькая ладошка была тёплой, живой — единственное, что сейчас удерживало Софию от того, чтобы не провалиться обратно в липкий ужас воспоминаний. Она смотрела по сторонам и считала. Не просто считала — оценивала, как прораб на объекте, который достался после недобросовестного подрядчика.

Трещина в восточной стене — глубокая, идущая от пола до потолка, расширяющаяся кверху. Сквозь неё сочился холодный весенний воздух и пробивался слабый, болезненный свет. София остановилась и прижала ладонь к камню. Холодный. Мёртвый. Не то что стены в каморке — те уже начали отзываться, теплеть под пальцами. Здесь же — ничего. Словно эта часть дома была ещё дальше от хранителя. Или хранитель был дальше от неё.

«Причина — просадка фундамента», — подумала она, разглядывая края трещины. Вверху шире, внизу уже. Классика. Грунт под основанием просел, стена пошла, нагрузка распределилась неправильно. Если ничего не сделать, через год-два эта секция сложится, как карточный домик. Нужно укреплять фундамент, ставить подпорки, заливать... заливать что?

Бетон.

Мысль вспыхнула и погасла, оставив после себя горькое послевкусие — как всегда бывает, когда вспоминаешь что-то из прошлой жизни, что здесь недоступно. В этом мире не было бетона. Не было портландцемента, который она знала, как свои пять пальцев. Не было арматуры, вибраторов для укладки, пластификаторов, противоморозных добавок. Здесь — камень, дерево, глина, известь. Средневековье, мать его, с магией и хранителями в стенах.

София усмехнулась про себя. Надежда Полищук, директор строительного магазина, знавшая наизусть характеристики двадцати марок цемента, — и вдруг в мире, где даже гвозди, наверное, куют вручную. Судьба-злодейка. Или чья-то злая шутка.

— Сестрица, ты чего? — Роберт дёрнул её за рукав. — Ты так смотришь на стену, будто она тебя обидела.

— Она меня и обидела, — ответила София, выпрямляясь. — Своим состоянием. Я думаю, сколько всего нужно починить.

— Много?

Она обвела взглядом коридор: трещины, выбоины в каменных плитах пола, провал в дальнем конце, где доски перекрытия прогнили насквозь и обнажили тёмную пустоту подвала.

— Очень много, Роб. Очень.

Она снова взяла его за руку, и они пошли дальше, обходя опасные места. София продолжала считать и запоминать. Где-то в глубине сознания уже формировался план — не чёткий пока, зыбкий, как утренний туман за окнами, но план. Сначала — оценить масштаб бедствия. Потом — найти источники материалов. Потом — начать с самого критичного.

Крыша. Если не починить крышу, всё остальное бессмысленно. Вода убьёт дом быстрее, чем любое проклятие.

Стены в главной части дома были другими — не голый камень, как в служебном крыле, а остатки былой роскоши. Кое-где ещё держались обрывки гобеленов — выцветшие, изъеденные молью и сыростью, но всё ещё хранящие следы узоров: олень, пронзённый стрелой, дама с единорогом, рыцарь в доспехах. София провела пальцами по одному из них. Ткань рассыпалась под прикосновением, оставив на коже серую пыль.

Пыль времени. Пыль проклятия.

— Это бабушкин гобелен, — тихо сказал Роберт. В его голосе слышалась грусть, но не детская, а какая-то взрослая, усталая. — Она сама его вышивала. Матушка рассказывала. Говорила, что бабушка вложила в него частичку души.

— Красивый был, — София отдёрнула руку и отряхнула пальцы. — Жаль, не сохранился.

— Может, сохранится? — с надеждой спросил мальчик. — Если дом поправится?

София посмотрела на истлевшую ткань, на осыпавшиеся нити, на выцветший узор, который уже не восстановить.

— Этот — нет, Роб. Но мы можем сделать новые. Когда-нибудь.

Он кивнул, принимая этот ответ. Дети его возраста ещё умеют принимать правду, если она подана не как приговор, а как условие задачи.

Они миновали ещё один поворот и вышли в широкий холл. Здесь было светлее — высокие стрельчатые окна, забранные остатками витражей, пропускали достаточно света, чтобы разглядеть детали. И детали эти впечатляли. Даже в своём нынешнем, полуразрушенном состоянии холл хранил следы былого величия.

Потолок уходил вверх на добрых шесть метров. Его поддерживали массивные деревянные балки, почерневшие от времени и копоти, но всё ещё крепкие на вид. София прищурилась, оценивая их состояние. Дуб. Хороший, старый дуб. Если не гнилой внутри, может простоять ещё лет сто. Но нужно проверить каждую.

На стенах — пустые глазницы светильников. Когда-то в них горели свечи или масляные лампы, освещая холл тёплым, живым светом. Теперь — только пыль и паутина. На полу — каменные плиты, многие из которых треснули или просели. Узор, выложенный более светлым камнем, ещё угадывался: что-то вроде лабиринта или сложной розетки, расходящейся от центра.

В центре холла — широкая лестница, ведущая на второй этаж. Ступени из тёмного камня, стёртые тысячами шагов. Перила — кованое железо, покрытое ржавчиной, но всё ещё хранящее изящный узор: виноградные лозы и какие-то звери, не то волки, не то собаки. София коснулась перил. Железо было холодным и шершавым, но под ржавчиной чувствовалась прежняя красота.

«Это можно восстановить», — подумала она с неожиданным теплом. — «Зачистить, загрунтовать, покрасить... Чем тут красят? Наверное, какой-нибудь лак или масло».

И запах. Здесь он был другим — не таким затхлым, как в каморке, и не таким сладковато-гнилостным, как в коридорах. Суше. С примесью старого дерева, пыли и чего-то ещё, едва уловимого. Ладан? Или воск? Так пахнет в старых церквях, куда давно не заходят прихожане, но где ещё теплится память о молитвах.

— Главный зал там, — Роберт указал на высокие двустворчатые двери в конце холла. — За ними.

Двери были дубовыми, с резными панелями. Резьба изображала дерево — огромное, раскидистое, с корнями, уходящими в землю, и кроной, теряющейся где-то вверху. В ветвях дерева прятались птицы и звери, а у корней — человеческие фигуры, крошечные, едва различимые. София подошла ближе и провела ладонью по створу.

Дерево было холодным. Но под пальцами — та же слабая, едва уловимая пульсация, что и в стенах каморки. Здесь хранитель чувствовался сильнее. Или, может быть, он просто был ближе к сердцу дома.

— Открывай, — сказала она.

Роберт навалился на створку плечом. Дверь поддалась неохотно, с протяжным, низким стоном, который эхом прокатился по холлу и затих где-то под потолком. София вздрогнула — этот звук слишком напоминал тот, из сна. Рокочущий, идущий из глубин.

Они вошли.

Главный зал был именно таким, каким София видела его во сне. И от этого совпадения по спине пробежал холодок.

Огромный, сумрачный, с высокими сводами, утопающими в тени. Свет проникал сквозь три высоких окна, но витражи в них были почти полностью разрушены — лишь осколки цветного стекла цеплялись за свинцовые переплёты, отбрасывая на пол рваные, болезненные блики. Красные, синие, золотые — как раны, как синяки, как запёкшаяся кровь.

София медленно обвела зал взглядом. Всё как во сне. И от этого было не по себе. Словно кошмар просочился в реальность и застыл здесь, ожидая.

В центре дальней стены возвышался камин. Настоящий гигант — чёрный зев, способный поглотить целое бревно. Над ним — каменная полка, на которой стояли пустые подсвечники и что-то, напоминающее старые часы без стрелок. Но главное — сам камень. Он был покрыт копотью, местами треснул, но под слоем сажи угадывалась резьба. Те же виноградные лозы, что и на перилах. Те же звери — волки или собаки, бегущие по кругу.

София подошла ближе, чувствуя, как холод от камина пробирает до костей. Она вспомнила сон: рокочущий звук, идущий из его глубин. Мольбу. Боль. Сейчас камин молчал. Был просто мёртвым камнем.

— Здесь раньше всегда горел огонь, — сказал Роберт, останавливаясь рядом. Его голос в пустом зале прозвучал гулко, потерянно. — Даже летом. Матушка говорила, что это сердце дома. Пока горит очаг — род жив.

— Значит, нужно его разжечь, — София коснулась холодного камня.

— Не получится, — мальчик покачал головой. — После того, как забрали матушку с батюшкой мы пробовали, вы забыли, сестрица? Марта приносила дрова, разжигала. Огонь гас. Сразу. Даже угли не тлели. Она говорила, что дом не принимает огонь, потому что... потому что умер.

София ничего не ответила. Она провела пальцами по резьбе, пытаясь нащупать то самое тепло, которое чувствовала в стенах каморки. Ничего. Камень был мёртв. Может быть, дело не в дровах? Может быть, нужен какой-то ритуал? Или просто больше заботы о доме — больше убранных комнат, больше забитых досок, больше тепла от живых тел?

Она отступила от камина и огляделась.

Портреты.

Они висели на боковых стенах — длинная галерея предков рода де Блер. Мужчины и женщины в одеждах разных эпох. У одних — доспехи, у других — пышные платья с кружевными воротниками, у третьих — строгие тёмные камзолы. Лица — вытянутые, бледные, с характерными для портретной живописи этого мира пропорциями. Но глаза… Глаза у всех были живые. Тёмные, внимательные, следящие.

София поёжилась под этими взглядами. В её прошлой жизни портреты не следили за людьми. Это было просто полотно, краски, лак. Здесь же... Она не могла отделаться от ощущения, что предки наблюдают за ней. Оценивают. Ждут чего-то.

— Это прадед Эдвард, — Роберт указал на портрет сурового мужчины с седой бородой и шрамом через левую щёку. — Он воевал с северными кланами. Говорят, один вышел против троих и победил. А это — леди Анна, она была целительницей. Могла заговорить кровь и отвести порчу.

София подошла ближе к портрету леди Анны. Женщина на картине была немолодой, с тонкими чертами лица и усталыми, но добрыми глазами. В руках она держала пучок сухих трав. Пальцы, изображённые на портрете, были длинными, изящными — не руки работницы, но руки, знающие своё дело. София невольно посмотрела на свои — худые, с обломанными ногтями и багровыми рубцами на запястьях. Руки, которые держали мастерок и носили вёдра с раствором. Руки, которые здесь, возможно, важнее изящных пальцев.

Она перевела взгляд на раму.

Резное дерево, потемневшее от времени. По краю шёл орнамент — всё те же виноградные лозы, что и везде в доме. Но кое-что ещё. В нижнем левом углу рамы был вырезан символ. Небольшой, едва заметный, словно его не хотели выставлять напоказ, но и скрыть полностью не могли.

Круг, разделённый волнистой линией пополам. В одной половине — точка, в другой — три короткие черты.

София нахмурилась. Этот символ что-то напоминал, но она не могла ухватить воспоминание — то ли из своей прошлой жизни, то ли из памяти этого тела.

— Роб, посмотри на другие портреты, — сказала она, не оборачиваясь. — На рамах, внизу, есть какие-то знаки?

Мальчик зашуршал вдоль стены, вглядываясь в резьбу. Его шаги гулко отдавались в пустом зале.

— Есть! — отозвался он через минуту. — У прадеда Эдварда — меч и щит, маленькие такие, в самом уголке. У леди Маргарет — цветок какой-то, не знаю какой. У лорда Генриха — птица в полёте. И они все разные!

София медленно обошла зал, разглядывая символы на каждой раме. У каждого предка — свой знак. Не родовой герб (герб де Блеров — волк под деревом — висел отдельно, над камином, в окружении скрещённых мечей), а что-то личное. Что-то, что характеризовало именно этого человека. Что-то, что он или она привнесли в род.

— Это их суть, — пробормотала она себе под нос. — Их дар. Их вклад в семью.

— Что? — Роберт подошёл ближе и заглянул ей в лицо.

— Не знаю пока, — она покачала головой. — Но это может быть важно. Очень важно. Нужно будет разобраться, что означает каждый символ.

Она подошла к портрету, который висел ближе всех к камину — на самом почётном месте. Мужчина в тёмном камзоле, с усталым, но волевым лицом. Глубокие морщины у рта, седина на висках, но глаза — молодые, острые, живые. В уголке рамы — символ: раскрытая книга и перо.

Отец Софии и Роберта. Лорд Аллан де Блер. Казнён за измену короне.

София долго смотрела в его глаза. Что он знал? За что его убили на самом деле? И почему дом, его хранитель, не защитил семью, когда это требовалось?

Вопросы множились, как трещины в стенах, и ответов на них пока не было.

— Сестрица, — голос Роберта дрогнул. — Там кто-то есть.

Она резко обернулась. Мальчик стоял у дверей, вцепившись в косяк, и смотрел в холл. Его лицо побелело, глаза расширились. Не страх — ужас. Такой же, как там, две недели назад, когда пришли люди шерифа.

София схватила со стола, стоявшего у стены, тяжёлый бронзовый шандал — единственное, что могло сойти за оружие — и шагнула к выходу. Сердце забилось быстрее, но разум оставался холодным. Бетон не трескается от страха. Бетон твердеет.

Из глубины холла доносились звуки. Тяжёлые шаги. Звяканье металла. Голоса — грубые, мужские, без тени почтения к месту, в которое они вторглись.

— …говорил же, что они здесь. Свет в окне видели ночью.

— А я говорил — сдохли давно. Две недели без еды, дети же.

— Не сдохли, значит. Идём, доложимся.

София вышла в холл, держа шандал наготове. Роберт спрятался за её спиной, вцепившись в отцовскую рубаху. Она чувствовала, как дрожат его пальцы.

В холл входили трое. Мужчины в кожаных доспехах, с мечами на поясах. У одного на груди — вышитый герб: скрещённые мечи под короной. Люди шерифа. Те самые, что две недели назад выгнали старую Марту и оставили детей умирать. Те самые, что били Роберта, когда он пытался защитить родителей.

София почувствовала, как внутри поднимается волна холодной, чистой ярости. Не той, что застилает глаза и заставляет делать глупости. Другой — спокойной, расчётливой, той, что помогает выстоять, когда всё против тебя.

Старший из них — коренастый, с рыжей клочковатой бородой и маленькими, глубоко посаженными глазами — остановился, увидев Софию. На его лице мелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё. Неприязнью? Разочарованием, что они не умерли и ему придётся возиться?

— Леди София де Блер, — произнёс он голосом, лишённым всякого почтения. — Жива, значит. И братец твой жив. А мы уж думали — всё, кончился род де Блер.

— Как видите, не кончился, — её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё звенело от напряжения. — Что вам нужно? Пришли закончить то, что начали две недели назад?

Рыжий хмыкнул, и его спутники — молодой прыщавый парень и угрюмый мужик с кривым носом — тоже ухмыльнулись.

— Остроумная стала. Раньше только плакала и в углу тряслась. — Он сплюнул на каменный пол, и София проводила плевок взглядом. — Не бойся, девочка. Мы с хорошими вестями. На этот раз — правда хорошими.

Он сунул руку за пазуху и вытащил свёрнутый пергамент, перевязанный красной лентой с королевской печатью.

— Указ его величества. Слушай сюда, потому что повторять я не буду. Читать учили? Или сама зачитаешь?

— Читайте, — сказала София, не двигаясь с места.

Рыжий развернул пергамент и, запинаясь на длинных словах, зачитал:

— «Именем короля Годрика Третьего, владыки земель Западных и Восточных, Хранителя Веры и прочая, и прочая… Дети лорда Аллана де Блера, уличенного в измене и казнённого по закону, признаются невиновными в преступлениях отца в силу малолетства и неведения. Посему смертный приговор с них снимается. Поместье де Блер и прилегающие земли остаются во владении рода до совершеннолетия наследников либо до вступления леди Софии де Блер в брак с герцогом Гарриетом Хартом, согласно заключённому ранее договору о помолвке».

Он оторвался от пергамента и посмотрел на Софию с нехорошей усмешкой. В его глазах плясали бесенята — такие бывают у людей, которые обожают сообщать плохие новости, прикрытые хорошими.

— А теперь самое вкусное, леди. Дальше мелко написано, но я разобрал. Зрение у меня хорошее. — Он поднёс пергамент ближе к глазам и зачитал по слогам: — «В случае расторжения помолвки по инициативе герцога Гарриета Харта либо по причине несоответствия невесты условиям брачного договора, помилование утрачивает силу. Дети де Блер подлежат аресту и преданию суду за соучастие в измене отца, караемое смертной казнью».

Он замолчал и с видимым удовольствием наблюдал за лицом Софии.

Она не доставила ему радости. Лицо осталось каменным. Только пальцы, сжимавшие шандал, побелели — но этого под слоем грязи и рубцов было не разглядеть. Внутри же всё сжалось в тугой, ледяной ком. Смертный приговор. Не просто отмена помолвки — смерть. Для неё и для Роберта.

«Бетон не трескается», — повторила она про себя. — «Бетон твердеет».

— Поняла, о чём речь, леди? — рыжий свернул пергамент и небрежно протянул ей. — Твоя жизнь и жизнь братца — на кончике пера герцога. Захочет — женится, и будете жить под его милостью, пока он не решит иначе. Не захочет… — он развёл руками и изобразил жест, будто затягивает петлю на шее. — Сама понимаешь.

София медленно взяла пергамент. Бумага была плотной, дорогой, с восковой печатью, на которой темнел королевский герб — вздыбленный лев с короной. Пальцы сжали края, смяли плотную бумагу. Хотелось разорвать указ в клочья, швырнуть в лицо этому рыжему, закричать, что это несправедливо, что они ничего не сделали, что их отец, возможно, был невиновен.

Но она сдержалась. Строитель не кричит на заказчика, даже если заказчик — мразь. Строитель считает бюджет и сроки.

— Почему? — спросила она тихо. — Почему король вообще оставил нам шанс? Если отец был изменником, проще было казнить всех сразу. Зачем эта… милость?

Рыжий пожал плечами, но в его глазах мелькнуло что-то — не уважение, но интерес. Девчонка задавала правильные вопросы.

— Герцог Харт — человек влиятельный. Говорят, он лично просил за тебя перед королём. Не из любви, конечно. — Он хохотнул, и его спутники подхватили смех. — Какая там любовь, ты на себя в зеркало посмотри. Краше в гроб кладут.

София не ответила на оскорбление. Она смотрела на рыжего и ждала продолжения.

— Но договор о помолвке что-то для него значит, — продолжил тот, отсмеявшись. — Или земли ваши. Или ещё что. — Он вдруг прищурился и добавил тише, с налётом суеверного страха, которого явно стеснялся: — Говорят, у герцога свой интерес. Не к тебе — к вашему роду. Старые семьи, они все с секретами. Может, твой папаша что-то знал, чего не сказал на допросе. Не моё дело.

Он развернулся и, не прощаясь, зашагал к выходу. У дверей остановился и бросил через плечо:

— Герцогство его далеко, на севере, за Серыми горами. Пока гонцы добрались, пока он сборы закончит… Дней двадцать у тебя есть, может, чуть больше. Готовься, невеста. Отъедайся, прихорашивайся. И молись своим богам, чтобы ты ему приглянулась. Потому что если нет… — Он не договорил, только махнул рукой и вышел.

Его спутники последовали за ним. Молодой, с прыщавым лицом, проходя мимо, ухмыльнулся и провёл пальцем по горлу — жест, не оставляющий сомнений. Угрюмый просто зыркнул исподлобья и сплюнул на пол, присоединяясь к плевку начальника.

София стояла посреди холла, сжимая в руке королевский указ, и слушала, как стихают шаги за дверями. Роберт всё ещё жался к её спине, дрожа. Его пальцы, вцепившиеся в рубаху, были ледяными.

Когда звук шагов окончательно стих, она выдохнула — длинно, со свистом, словно выпускала воздух из проколотой шины. Опустила шандал на пол. Повернулась к брату.

— Сестрица, — прошептал он. Голос дрожал, в глазах стояли слёзы — не пролитые, но готовые пролиться в любой момент. — Они сказали… нас могут убить?

Она присела перед ним на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Взяла его холодные руки в свои — тоже не слишком тёплые, но живые.

— Послушай меня, Роб. Посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них плескался страх — тот самый, животный, детский, который не спрячешь за бравадой.

— Никто нас не убьёт. Я этого не допущу. Понял?

Он кивнул, но страх не ушёл — только спрятался глубже.

— А герцог? Он правда может расторгнуть помолвку?

— Может, — честно ответила София. Она не собиралась врать ему. Врать детям — последнее дело, они всё равно чувствуют ложь. — У него есть такое право. Но он не захочет.

— Почему? — в голосе Роберта звучало отчаяние. — Ты же сама слышала, что они сказали! Мы выглядим как мертвецы! Дом разваливается! Зачем мы ему такие?

София усмехнулась — невесело, но твёрдо. Где-то внутри, под слоем страха и усталости, просыпалась знакомая злость. Та самая, которая помогала ей в прошлой жизни вытягивать безнадёжные объекты.

— Потому что я строитель, Роб. Я умею превращать развалины во что-то стоящее. Дома, которые все списали, я сдавала в срок и с прибылью. И себя я тоже приведу в порядок.

Она выпрямилась и вдруг поймала себя на странном ощущении. Где-то на краю сознания, словно эхо, всплыло воспоминание. Не её — этого тела.

Маленькая София стоит перед матерью в этой самой комнате — только тогда она была светлой и тёплой. Мать поправляет ей осанку, легко касаясь спины: «Выше подбородок, девочка. Ты — де Блер. Твоя спина должна быть прямее клинка. Что бы ни случилось, держи спину».

Другое воспоминание: урок с гувернанткой, сердитый голос: «Не так, леди София. Чайную чашку держат тремя пальцами, не всеми пятью, вы не грузчик и не кузнец». И маленькая София, сжимающая чашку так, что костяшки белеют, старается изо всех сил.

И ещё: матушка, уставшая, но терпеливая, показывает, как приседать в реверансе — не глубоко, с достоинством, не опуская глаз. «Ты кланяешься не человеку, а его титулу. Не забывай об этом. Титул можно уважать, даже если его носитель — ничтожество».

София моргнула. Воспоминания были чужими, но тело помнило их. Мышцы помнили. Позвоночник помнил, как держать спину. Пальцы помнили, как касаться чашки. Губы помнили, как растягиваться в вежливую, ничего не значащую улыбку.

«Спасибо тебе, прежняя София», — подумала она с неожиданной благодарностью. — «Ты оставила мне больше, чем просто тело. Ты оставила мне умение быть леди. Даже если сама не успела им воспользоваться».

Она снова посмотрела на Роберта.

— Идём. У нас двадцать дней. Это не много, но и не пять. Справимся.

— Двадцать дней на что? — спросил он, вытирая глаза рукавом.

София оглядела холл, высокие своды, треснувшие плиты пола, мёртвый камин в главном зале. Потом посмотрела на пергамент, который всё ещё сжимала в руке.

— На то, чтобы этот дом перестал выглядеть как склеп. На то, чтобы мы сами перестали выглядеть как те, кого только что вынули из петли. И на то, чтобы понять, что именно нужно герцогу от нашего дома.

— А что ему может быть нужно?

Она вспомнила сон. Огромную фигуру из теней и лунного света.

Глава 6. Крыша, гостевая комната и письмо, оставленное в шкатулке

София стояла посреди главного зала и смотрела вверх.

Высокие своды тонули в сумраке — свет из разбитых витражей не добивал до потолка, оставляя его во власти теней. Но даже в этой полутьме она видела то, что хотела увидеть: тёмные разводы на камне, тянущиеся от стрельчатых окон к центру потолка. Вода. Вода находила путь сквозь разрушенную крышу, стекала по стенам, пропитывала камень, и камень умирал от этой влаги — медленно, неотвратимо, как умирает от жажды человек, которому дают солёную воду.

— Двадцать дней, — произнесла она вслух.

Слова упали в тишину и не вернулись.

Роберт стоял рядом и тоже смотрел вверх, хотя вряд ли понимал, что именно она высматривает. Он просто чувствовал: сестрица думает о чём-то важном, и не мешал.

— Роб, — сказала София, не опуская головы. — Ты знаешь, как попасть на чердак? Или на крышу?

— На чердак есть лестница, — отозвался он. — В дальнем крыле, за старой библиотекой. Только я туда никогда не лазил. Батюшка не разрешал.

— Почему?

— Говорил, что там живут призраки прошлого.

София опустила взгляд и посмотрела на брата.

— Призраки прошлого меня сейчас волнуют меньше, чем дождевая вода. Идём, покажешь.

Дальнее крыло встретило их особенно густым запахом тлена и запустения. Здесь пол был деревянным, и доски прогибались под ногами, издавая жалобный скрип. София ступала осторожно, проверяя каждую половицу, прежде чем перенести вес. Роберт шёл за ней след в след, и это было правильно — неизвестно, какие сюрпризы приготовил гниющий пол.

Библиотека, которую они миновали, выглядела удручающе. Высокие стеллажи, когда-то полные книг, теперь зияли пустотой. Уцелевшие тома валялись на полу, разбухшие от влаги, покрытые плесенью. София задержалась на пороге, и сердце сжалось. Книги. Они были дороги даже в её мире, а здесь, где каждую переписывали вручную, — бесценны. И вот они гниют, как всё остальное в этом доме.

«Потом», — сказала она себе. — «Сначала крыша».

Лестница на чердак обнаружилась в узком закутке за библиотекой. Крутая, деревянная, с выщербленными ступенями и верёвочными перилами, которые выглядели так, словно могли рассыпаться от прикосновения. София подёргала ступеньку. Та скрипнула, но выдержала.

— Жди здесь, — велела она Роберту.

— Я с тобой!

— Нет. Если лестница рухнет, лучше чтобы это случилось только со мной. Ты тогда побежишь за помощью.

— К кому? — в его голосе звучала горечь. — К людям шерифа? Они только обрадуются.

София не нашлась что ответить. Просто потрепала его по голове и начала подниматься.

Чердак оказался огромным. Гораздо больше, чем она ожидала. Под крышей помещалось пространство, тянущееся, кажется, над всем восточным крылом. Свет проникал сквозь многочисленные дыры в кровле — лучи падали косо, высвечивая пыль, которая висела в воздухе густой взвесью. Под ногами хрустел птичий помёт и какие-то старые кости — мышиные, наверное, или крысиные.

Но главное — крыша. София медленно пошла вдоль чердака, задирая голову и оценивая масштаб бедствия. Картина вырисовывалась удручающая. В нескольких местах доски обрешётки провалились полностью, и в дыры было видно серое весеннее небо. В других — дерево прогнило, потемнело, но ещё держалось, готовое рухнуть при первом хорошем ветре. Черепица, когда-то покрывавшая кровлю, осыпалась, и её осколки валялись повсюду, смешанные с птичьим помётом и трухой.

София остановилась у самой большой дыры — метра полтора в диаметре. Внизу, прямо под ней, на полу чердака темнело мокрое пятно, а вокруг него — плесень, белая и пушистая, как вата. Она присела на корточки, потрогала край провала. Дерево крошилось под пальцами, влажное и мягкое.

— Двадцать дней, — повторила она, но теперь в голосе звучала не растерянность, а холодный расчёт. — За двадцать дней я не перекрою всю крышу. Даже если бы у меня были материалы, инструменты и бригада из пяти человек. Значит, нужно выбрать самое важное.

Она выпрямилась и огляделась, прикидывая расположение комнат внизу. Где их каморка? Где гостевая спальня, в которой будет жить герцог? Где кухня и столовая, которые тоже нужно привести в порядок?

Капли дождя, падающие сквозь дыры, подсказывали лучше всякой карты. София прошлась по чердаку, отмечая протечки. Над их каморкой, к счастью, крыша была относительно целой — только одна небольшая дыра, которую можно залатать быстро. Над гостевой спальней — тоже неплохо, пара трещин, через которые сочилась влага, но не провалы. А вот над кухней и столовой зияли те самые дыры, которые она видела снаружи.

— Значит так, — сказала она вслух, и голос гулко разнёсся под стропилами. — Сначала латаем дыры над каморкой и гостевой. Потом, если хватит времени и материалов, — над кухней. Столовая подождёт.

Она ещё раз обошла чердак, на этот раз высматривая материалы. В дальнем углу обнаружились остатки досок — видимо, от прошлого ремонта. Часть сгнила, но несколько штук ещё годились в дело. Тут же валялся ржавый молоток без рукоятки и горсть кованых гвоздей, покрытых ржавчиной, но целых.

София подобрала молоток, взвесила в руке. Ржавый, неудобный, без нормальной рукоятки. Но это лучше, чем забивать гвозди подсвечником.

— Спасибо, — прошептала она неизвестно кому. Может быть, прежним хозяевам, оставившим эти запасы. Может быть, самому дому, который хранил их для неё.

Она спустилась вниз, к ожидающему Роберту, и коротко описала ситуацию.

— Будем чинить, — закончила она. — Но сначала — осмотрим гостевую комнату.

Гостевая спальня располагалась на втором этаже, в конце широкого коридора, стены которого украшали выцветшие гобелены и пустые глазницы светильников. София толкнула дверь — та подалась неожиданно легко, без скрипа, словно её смазывали совсем недавно.

И замерла на пороге.

Комната была… другой.

Не такой, как всё остальное в этом умирающем доме. Здесь не пахло тленом. Не было плесени в углах. Пол — тёмное, отполированное дерево — не скрипел под ногами. Окно, выходящее на восток, было целым — настоящее стекло, чистое, лишь слегка запылённое. У стены стояла широкая кровать с резными столбиками, застеленная выцветшим, но целым покрывалом. Рядом — платяной шкаф, туалетный столик с мутным зеркалом, пара стульев с высокими спинками. И камин — небольшой, изящный, с чугунной решёткой.

София медленно прошла вглубь комнаты, касаясь предметов. Пальцы оставляли следы на пыльной поверхности столика, но под пылью дерево было гладким, ухоженным. Она открыла шкаф — внутри висело несколько плечиков и пахло сухими травами.

— Почему здесь всё так хорошо сохранилось? — спросила она вслух.

Роберт, заглядывавший из-за её плеча, пожал плечами.

— Может, потому что это гостевая? Для важных гостей берегли.

— Две недели назад здесь были люди шерифа. Они вынесли всё ценное из дома. Почему не тронули эту комнату?

Мальчик нахмурился, вспоминая.

— Они сюда не заходили. Я помню. Они прошли мимо этой двери. Даже не взглянули.

София задумалась. Что-то здесь было не так. Люди шерифа, которые вынесли даже двери и дверные петли, прошли мимо целой комнаты с хорошей мебелью? Это не вязалось с их жадностью. Может быть, хранитель дома сумел уберечь это место? Или здесь действовала какая-то другая сила?

Она подошла к окну и выглянула во двор. Отсюда открывался вид на заросший сад и дорогу, ведущую к воротам. Герцог будет смотреть в это же окно. Видеть то же самое. Оценивать.

— Нужно вымыть окно, — сказала София. — И пол. И стены протереть. И постель сменить. Пыли много, но это не ремонт. С уборкой справимся за пару дней.

— А постельное белье где взять? — спросил Роберт. — В сундуке Марты было только полотно, а простыней нет.

— Поищем в других комнатах. Должно же что-то остаться.

Они вышли из гостевой, и София с облегчением прикрыла дверь. Одна задача оказалась проще, чем она боялась. Комнату для герцога можно привести в порядок быстро. Оставалось главное — крыша над ней и над каморкой.

Следующей точкой осмотра стала кухня.

Это было просторное помещение на первом этаже, с большим очагом, занимавшим целую стену. Когда-то здесь кипела жизнь: повара и поварята готовили еду для всей семьи и гостей, слуги сновали с подносами, в очаге гудел огонь. Теперь всё замерло. Очаг был холодным и забитым золой, перемешанной с птичьим помётом — видимо, галки свили гнездо в дымоходе. Рабочие столы, когда-то добротные, покосились, некоторые развалились. Медная посуда, что не успели украсть, покрылась зелёным налётом. Пол был усыпан битой черепицей и мышиным помётом.

Но София смотрела не на грязь — грязь отмыть можно. Она смотрела на стены, на потолок, на очаг. Стены были каменными, крепкими, без серьёзных трещин. Потолок — деревянные балки, почерневшие от копоти, но не гнилые. А очаг… Очаг был огромным и, кажется, рабочим. Если прочистить дымоход, развести огонь — здесь можно будет готовить.

— Здесь будем принимать герцога? — спросил Роберт, брезгливо обходя кучку мышиного помёта.

— Нет, — София покачала головой. — Здесь будем готовить еду для него и для нас. А принимать будем в малой столовой.

Малая столовая примыкала к кухне. В отличие от главного зала, она была небольшой, уютной — рассчитанной на семью, а не на пышные приёмы. Длинный дубовый стол, дюжина стульев, буфет для посуды, небольшой камин. И здесь, как и на кухне, состояние было удручающим, но не катастрофическим. Пыль, паутина, мышиный помёт, пара треснувших половиц. Ничего, что нельзя было бы исправить за несколько дней.

София стояла посреди столовой и мысленно составляла список дел. Крыша над каморкой и гостевой. Уборка в гостевой. Уборка на кухне и в столовой. Прочистка дымоходов. Поиск приличной посуды и постельного белья. И еда — нужно придумать, чем кормить герцога, потому что запасов из погреба хватит им с Робертом, но не для приёма высокого гостя.

«Двадцать дней, — повторила она про себя. — Если работать каждый день от рассвета до заката, можно успеть».

— Сестрица, — голос Роберта прервал её мысли. — А мы будем смотреть комнату батюшки и матушки?

София замерла. Комната родителей. Она не думала о ней. Вернее, старалась не думать — потому что где-то на краю сознания теплилось воспоминание, принадлежащее прежней Софии. Тёплый вечер, мать расчёсывает ей волосы перед сном, отец сидит в кресле у камина и читает книгу, иногда поднимая глаза и улыбаясь. Обычный семейный вечер. Последний вечер перед тем, как всё рухнуло.

— Да, — сказала она тихо. — Посмотрим.

Хозяйская спальня находилась в другом крыле, дальше по коридору от гостевой. София толкнула дверь — и застыла на пороге.

Здесь побывали люди шерифа. Это было видно сразу: ящики комода выдвинуты и опустошены, дверцы платяного шкафа распахнуты, вещи разбросаны по полу. Кровать смята, балдахин сорван и валяется в углу. На полу — осколки разбитого зеркала. И запах — смесь пыли, старой ткани и чего-то ещё, едва уловимого. Духи? Или просто память о людях, которые здесь жили и любили друг друга?

София медленно вошла, ступая осторожно, чтобы не наступить на осколки. Роберт остался в дверях — ему, видимо, было слишком больно видеть комнату родителей в таком состоянии.

Она подошла к туалетному столику — изящной вещице на гнутых ножках, с мраморной столешницей. Ящики были выдвинуты, но не все опустошены. В одном из них, под ворохом старых лент и кружев, она нащупала что-то твёрдое. Маленькая деревянная шкатулка с инкрустацией перламутром.

София вытащила её и открыла.

Внутри лежали безделушки: серебряная брошь в виде цветка, пара серёжек с мелкими камушками, засохший цветок между двумя листками бумаги. И сложенный вчетверо пергамент.

Она развернула его.

Почерк был мужским — размашистым, но аккуратным. Чернила выцвели, но слова ещё читались.

«Моя Элинор.

Прости, что уезжаю, не попрощавшись. Дела короля не ждут, ты знаешь. Но я не мог уйти, не оставив тебе хотя бы этих слов.

Помнишь тот вечер в саду, когда ты сказала, что боишься выходить замуж за человека, которого не знаешь? Я тогда ответил, что ты узнаешь меня. И ты узнала. Ты приняла меня со всеми моими тенями. Ты подарила мне Софию и Роберта. Ты сделала этот старый, холодный дом — тёплым.

Когда я вернусь, мы поедем к морю, как ты хотела. Обещаю.

Твой Аллан».

София перечитала письмо дважды. Потом сложила его — осторожно, словно оно могло рассыпаться от прикосновения — и положила обратно в шкатулку.

В груди что-то сжалось. Не её горе — горе прежней Софии. Горе девочки, которая потеряла отца и мать, которая теперь никогда не поедет с ними к морю, которая осталась одна в разрушенном доме с маленьким братом на руках. Но сквозь это чужое горе пробивалось и её собственное. Надежда Полищук тоже теряла. Теряла мать, теряла мужа, теряла свою жизнь. И вот теперь она держит в руках письмо человека, которого никогда не знала, и чувствует боль его дочери.

— Сестрица? — тихий голос Роберта. — Ты плачешь?

София коснулась щеки. Пальцы стали мокрыми.

— Нет, — сказала она, вытирая слёзы. — Это просто пыль.

Она закрыла шкатулку и положила её обратно в ящик. Потом выпрямилась и оглядела комнату.

— Мы не будем здесь убирать, — сказала она твёрдо. — Пока не будем. Слишком много работы в других местах. Но когда-нибудь… когда-нибудь мы приведём и эту комнату в порядок.

Она вышла из спальни, аккуратно прикрыв за собой дверь, и взяла Роберта за руку.

— Идём. Нужно осмотреть, что снаружи.

---

Они вышли во двор. Весеннее солнце, поднявшееся уже довольно высоко, заливало поместье бледным, нежарким светом. София остановилась на крыльце и медленно обвела взглядом хозяйственные постройки.

Их было несколько. Конюшня — длинное каменное строение с провалившейся крышей. Сарай для инвентаря — покосившийся, но ещё стоящий. Какая-то пристройка у восточной стены дома, похожая на летнюю кухню или кладовую. И ещё пара сооружений поменьше, назначения которых она не знала.

София подошла к конюшне. Двери были распахнуты, внутри темнела пустота. Она заглянула внутрь. Стойла, кормушки, остатки сена на полу. Крыша провалилась в нескольких местах, и дождевая вода сделала своё дело: деревянные перегородки прогнили, пол просел. Лошадей не было — видимо, их забрали люди шерифа или они разбежались сами.

Но балки. Балки, поддерживающие крышу, были дубовыми. Толстыми, крепкими, не тронутыми гнилью. София подошла ближе, постучала по одной костяшками пальцев. Звук был глухим, плотным. Хорошее дерево. Очень хорошее.

Она вышла из конюшни и направилась к сараю. Здесь хранился садовый инвентарь: ржавые лопаты, мотыги, грабли, пара вёдер без дна. Но и здесь были доски — обшивка стен, перекрытия. Не дуб, сосна, но тоже сгодится для мелкого ремонта.

София остановилась посреди двора, уперев руки в бока, и ещё раз оглядела пристройки.

Они были мёртвыми. Лошадей нет, инвентарь ржавый, крыши провалены. Восстанавливать их сейчас — бессмысленная трата времени и сил. Но материал… Материал был здесь. Камень, дерево, даже кованые гвозди, которые можно вытащить из старых досок.

— Мы их разберём, — сказала она вслух.

Роберт, стоявший рядом, поднял на неё глаза.

— Что разберём?

— Конюшню. Сарай. Пристройки. Всё, что уже не спасти. Разберём на доски и камень. Это будет наш строительный материал.

— Но как же… — он растерянно оглянулся на конюшню. — Там же раньше были лошади. Батюшка любил своего коня…

— Лошадей больше нет, Роб, — мягко сказала София. — И конюшня им не понадобится. А дом — понадобится. Нам и тем, кто будет жить здесь после нас. Иногда, чтобы спасти что-то важное, нужно пожертвовать тем, что уже не спасти.

Он помолчал, переваривая, потом кивнул.

— Я понял. А я чем буду помогать?

София посмотрела на него. Маленький, худой, с огромными серьёзными глазами. Она не могла таскать его на крышу — слишком опасно. Не могла заставлять разбирать сарай — слишком тяжело. Но была работа, с которой он справится.

— Ты, Роберт де Блер, будешь приводить в порядок гостевую комнату. Возьмёшь тряпки, ведро с водой и отмоешь там всё, до чего дотянешься. Пыль с мебели, подоконник, пол. Сможешь?

Он выпрямился, и в его глазах загорелась гордость.

— Смогу. Я всё сделаю.

— Тогда за работу. Встретимся вечером в каморке.

---

Оставшуюся часть дня София провела, разбирая сарай.

Это была тяжёлая, грязная работа. Доски, прибитые коваными гвоздями, не хотели отходить. Гвозди гнулись, дерево трескалось. Молоток без рукоятки натирал ладонь, оставляя красные следы. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью и паутиной. Мышцы, ещё не оправившиеся от голода, ныли и дрожали после каждого усилия.

Но София работала. Методично, упрямо, как привыкла за годы на стройке. Доска за доской. Гвоздь за гвоздём. Она складывала добытое дерево в аккуратную стопку у стены дома — сортировала: длинные доски для крыши, короткие для заплаток, совсем гнилые — на растопку.

Внутри неё что-то разворачивалось. Старое, знакомое чувство. Чувство правильной работы. Когда видишь результат своих усилий. Когда из хаоса рождается порядок. Когда руки заняты делом, а голова свободна для мыслей.

Она думала о письме. О лорде Аллане, который обещал жене море и не вернулся. О леди Элинор, которая хранила это письмо среди безделушек. О том, что любовь в этом мире — не просто слова из романов, а что-то настоящее, хрупкое, что можно потерять в один миг.

Она думала о герцоге. Кто он? Что ему нужно от их дома? Рыжий сказал: «У герцога свой интерес. К вашему роду». Что он имел в виду? Хранителя, вплетённый в стеныя Неужели герцог знает о нём? И если да — что хочет с ним сделать?

И ещё она думала о себе. О том, как странно быть мёртвой в одном мире и живой в другом. О том, что Надежда Полищук больше никогда не увидит свою квартиру, свою герань, свою чашку с отбитой ручкой. Но у неё есть этот дом. Этот мальчик. Эта работа.

Может быть, этого достаточно. Может быть, это и есть жизнь — не та, которую ты планировал, а та, которую ты строишь своими руками.

К вечеру стопка досок выросла до приличных размеров. София выпрямилась, потянулась, чувствуя, как ноет каждая мышца. Ладони были в занозах и ссадинах, но она почти не замечала боли. Она смотрела на результат своей работы и чувствовала удовлетворение. Первый шаг сделан. Материал для крыши есть.

Она зашла в дом и поднялась в гостевую комнату.

Роберт сидел на полу, усталый, но довольный. Вокруг него стояло ведро с мутной водой, валялись грязные тряпки. Но комната… комната преобразилась. Пыль исчезла. Дерево мебели тускло блестело в свете закатного солнца. Окно было чистым, и сквозь него было видно, как садится солнце за кронами деревьев. Даже воздух здесь стал другим — свежим, с лёгким запахом влажного дерева.

— Сестрица! — Роберт вскочил. — Посмотри! Я всё вымыл! И пол, и стены, и кровать!

София медленно обошла комнату, проводя пальцами по чистым поверхностям. Он действительно постарался. Не просто протёр пыль — отмыл каждый угол, каждый выступ резьбы.

— Ты молодец, Роб, — сказала она искренне. — Это лучшая комната во всём доме.

Он просиял.

Вечером они сидели в своей каморке, у очага, и ели разогретые остатки сыра с яблоками. София молчала, переваривая увиденное и сделанное за день. Роберт, чувствуя её настроение, тоже не разговаривал — только иногда поглядывал искоса, проверяя, не плачет ли она снова.

— Роб, — сказала она наконец. — Завтра начнём с крыши. Я возьму доски, которые добыла сегодня, и залатаю дыры над каморкой и гостевой. Потом будем разбирать сарай дальше — нужно больше дерева. А ты продолжишь уборку. Кухня и столовая. Сможешь?

— Смогу, — он кивнул. — А если герцогу этого будет мало?

София посмотрела на огонь. Искры взлетали вверх и гасли в темноте дымохода.

— Тогда мы придумаем что-то ещё. Я не для того умирала, чтобы сдаться сейчас.

Роберт не понял этой фразы, но переспрашивать не стал. Он привалился к её плечу и через минуту уже спал, тихо посапывая.

А София ещё долго сидела, глядя в огонь и думая о письме, оставленном в шкатулке. О человеке, который обещал жене поездку к морю и не вернулся. О доме, который умирает без своих хозяев. О мальчике, который за один день превратил пыльную комнату в место, где можно жить. И о герцоге, который едет сюда не за невестой — за чем-то другим.

«Ты узнаешь меня, — написал лорд Аллан своей Элинор. — Ты приняла меня со всеми моими тенями».

София усмехнулась в темноту.

— Посмотрим, герцог Гарриет Харт, — прошептала она. — Посмотрим, примешь ли ты меня со всеми моими тенями. Или тени — это то, за чем ты на самом деле едешь.

Огонь в очаге мигнул, словно в ответ, и погас. София завернулась в мешковину и закрыла глаза. Завтра будет тяжёлый день. Но сегодня они сделали первый шаг. И этого достаточно.

Глава 7. Рыба, травы и слёзы, которые приходят с теплом

Утро началось с холода.

Не того пронизывающего, могильного холода, который сочился из стен в первые дни, — другой был холод. Обычный, весенний, какой бывает, когда ночью температура падает, а очаг прогорает, не дотянув до рассвета. София открыла глаза и увидела, что угли в очаге едва тлеют, подёрнутые серым пеплом. Роберт спал рядом, свернувшись калачиком под мешковиной, и его дыхание вырывалось лёгким паром.

Она села, растирая затёкшие плечи. Мышцы ныли после вчерашней работы — разбор сарая дался дорого ослабленному телу. Ладони саднили, покрытые ссадинами и занозами. Но странное дело: эта боль не угнетала. Она была правильной. Честной болью от честной работы.

София подбросила в очаг щепок и сухих веток, раздула угли. Огонь занялся неохотно, словно тоже не выспался, но через минуту затрещал веселее. В каморке сразу стало теплее, и пар изо рта исчез.

Роберт зашевелился, почувствовав тепло, но не проснулся — только перевернулся на другой бок и вздохнул во сне. София посмотрела на него и в который раз поразилась, каким хрупким он выглядит. Острые ключицы, тонкие запястья, тени под глазами. Ребёнок, который за две недели прожил целую жизнь страха.

— Спи, — прошептала она. — Сегодня у нас много работы, но пока спи.

Она вышла во двор и направилась к куче досок, сложенных у стены дома. Утренний свет заливал двор, и впервые за всё время София заметила, что мир вокруг не только серый. Небо было бледно-голубым, с лёгкими, почти прозрачными облаками. В кронах деревьев щебетали птицы. Воздух пах влажной землёй и чем-то сладким — может быть, зацветающими травами.

«Весна, — подумала она. — Настоящая весна».

Она посмотрела на доски, потом перевела взгляд на крышу. Высоко. Крутой скат, остатки черепицы, провалы. Вчера, осматривая чердак, она поняла главное: дыры в кровле нельзя залатать изнутри. Доски нужно прибивать снаружи, к стропилам, иначе вода всё равно будет затекать и гноить дерево. А это значило только одно.

Нужно лезть на крышу.

София вздохнула и наклонилась за первыми досками. Взяла две — больше не позволяли дрожащие от слабости руки. Доски были тяжёлыми, неудобными, цеплялись за всё подряд. Она потащила их в дом, к лестнице на чердак.

Подъём стал испытанием. Ступени были крутыми, доски били по ногам, застревали в узком проёме. София останавливалась через каждые три ступени, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные круги. Две недели голода не прошли даром — тело предавало её при каждом усилии.

— Ничего, — шептала она себе. — Потихоньку. Бетон твердеет медленно, но твердеет.

На чердаке она свалила доски у слухового окна и спустилась за следующей партией. Ещё две доски. Снова подъём. Снова остановки. Снова дрожь в коленях и мокрое от пота лицо. Потом ещё раз. И ещё.

Когда на чердаке оказалось десятка два досок, София поняла, что больше не выдержит. Руки тряслись, спина ныла, в висках стучало. Она села прямо на пыльный пол, прислонившись к балке, и закрыла глаза.

— Хватит, — сказала она себе через минуту. — Для начала хватит.

Отдохнув, она подошла к слуховому окну. Узкая деревянная ставня на ржавых петлях не поддавалась. София дёрнула раз, другой, налегла всем весом. Ржавчина заскрипела, застонала, и ставня с грохотом распахнулась, едва не сорвавшись с петель. В лицо ударил свежий, холодный ветер.

Она высунулась наружу и огляделась. Крыша уходила вниз крутым скатом, покрытая остатками старой черепицы. Кое-где черепица осыпалась, обнажив доски обрешётки. Кое-где доски прогнили. Та самая дыра над каморкой была видна отсюда — примерно в десяти футах левее и ниже. Не так уж далеко, но по крутому скату, по скользкой черепице…

София глубоко вдохнула и вернулась к доскам.

Первую она взяла осторожно, боясь уронить. Просунула в окно, стараясь не задеть края, не поцарапать и без того слабые руки. Доска легла одним концом на раму, другим — на край кровли. София придержала её и полезла наружу сама.

Ноги сразу заскользили по черепице. Она вцепилась в раму, чувствуя, как сердце ухает в пятки. Ветер трепал волосы, забирался под рубаху, холодил вспотевшую спину. Внизу, далеко-далеко, зеленел заросший двор. Одно неверное движение — и конец.

— Бетон не трескается, — прошептала она. — Бетон твердеет.

Она осторожно вытянула доску из окна и положила на крышу рядом с собой. Потом вернулась за второй. Каждое движение давалось с трудом: тело дрожало от напряжения и страха, пальцы, вцепившиеся в дерево, побелели. Она вытаскивала доски по одной, укладывала на скат, подпирала ногой, чтобы не съехали.

Когда десяток досок оказались на крыше, София перевела дух и огляделась. Теперь нужно было добраться до первой дыры.

Она двинулась по краю крыши, придерживаясь за выступающие стропила там, где черепица осыпалась. Доски тащила за собой — по одной. Подтащит одну, положит, вернётся за следующей. Медленно. Мучительно. Каждый шаг — риск. Каждое движение — преодоление.

Добравшись до дыры над каморкой, она села на корточки, вцепившись в стропило. Дыра была небольшой, но сквозь неё отлично просматривался чердак внизу. София приложила первую доску, примерилась. Доска легла поперёк стропил, перекрывая провал. Теперь нужно было закрепить.

Она достала из-за пояса ржавый молоток и горсть гвоздей, которые предусмотрительно рассовала по карманам. Забивать гвозди, сидя на крутой крыше, без нормальной опоры, оказалось пыткой. Молоток соскальзывал, гвозди гнулись, доска норовила съехать вниз. Первый гвоздь вырвался из пальцев и, звякнув о черепицу, улетел в заросли. София закусила губу и потянулась за следующим.

На третий гвоздь получилось. Она вбила его по самую шляпку, пригвоздив доску к стропилу. Потом второй, третий, четвёртый. Доска держалась.

Она откинулась назад, насколько позволял скат, и выдохнула. Одна дыра залатана. Осталась вторая — над гостевой спальней.

Вторая дыра была чуть дальше и чуть больше. София перетащила оставшиеся доски тем же способом: по одной, ползком, придерживая и проклиная свою слабость. На полпути нога соскользнула, и она едва не поехала вниз — спасло только то, что вовремя ухватилась за выступающее стропило. Сердце колотилось как бешеное, перед глазами плыло.

— Спокойно, — прошептала она. — Спокойно. Ты на стройке и не такое видела.

Но на стройке были страховочные пояса. И бетон под ногами. И бригада, готовая подстраховать. Здесь — только она, ветер и крутая, скользкая крыша.

Через час вторая дыра тоже была залатана. София сидела на краю крыши, свесив ноги, и смотрела на свою работу. Выглядело неказисто: доски лежали неровно, гвозди торчали под разными углами, кое-где остались щели. Но воду это остановит. Дождь больше не польётся в каморку и гостевую.

— Уже что-то, — сказала она себе и начала осторожный спуск обратно к слуховому окну.

В каморке её ждал проснувшийся Роберт. Он сидел на тюфяке и жевал яблоко.

— Ты вся грязная, — заметил он. — И волосы в паутине. И дрожишь.

— Работа такая, — София опустилась на тюфяк и взяла своё яблоко. Руки всё ещё тряслись. Они ели молча, наслаждаясь простой едой и теплом очага. Яблоко было сморщенным, но сладким, и София ела его медленно, растягивая удовольствие.

— Роб, — сказала она, дожёвывая. — Я пойду разбирать пристройки дальше. Нужно больше досок — крыша над кухней и столовой тоже течёт. А ты пока займись кухней. Сможешь отмыть там всё? Столы, полки, очаг снаружи. Нам там готовить, а грязи по колено.

Роберт кивнул с серьёзным видом.

— Смогу. Я вчера видел там тряпки и ведро. И воды принесу.

— Только не надорвись. Воду носи понемногу.

Он снова кивнул и отправился на кухню, а София вышла во двор.

Разбор пристроек был работой грязной и тяжёлой, но, в отличие от крыши, не такой опасной. София методично отдирала доски от стен сарая, складывала в стопку, сортировала. Гнилые — на растопку. Крепкие — для ремонта. Гвозди, которые удавалось вытащить не погнув, она аккуратно складывала в найденную жестянку — пригодятся.

Солнце поднималось выше, пригревало спину. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью и паутиной. Мышцы ныли, но София работала, не останавливаясь. Каждая доска — шаг к спасению. Каждый гвоздь — маленькая победа.

К полудню стопка досок выросла вдвое. София выпрямилась, потянулась, чувствуя, как хрустит позвоночник, и направилась в дом. На кухне её встретил Роберт — мокрый, грязный, но довольный.

— Смотри, сестрица!

Кухня преобразилась. Столы были отмыты от грязи и птичьего помёта, пол подметён, полки протёрты. Очаг сиял чистотой — Роберт отскоблил копоть с камней снаружи. Даже окно, выходившее во двор, стало прозрачнее — мальчик дотянулся до него, встав на перевёрнутое ведро.

София медленно обошла кухню, проводя пальцами по чистым поверхностям. Она не могла не заметить, насколько тщательно была сделана работа. Ни одного грязного угла. Ни одного пропущенного пятна. Полки не просто протёрты — вымыты до блеска, насколько это возможно для старого дерева. Даже ручки шкафов, до которых взрослому пришлось бы нагибаться, сияли чистотой.

— Ты молодец, Роб, — сказала она искренне. — Настоящий хозяин.

Он просиял, но София поймала себя на мысли, что смотрит на брата иначе, чем раньше. Пятилетний ребёнок, истощённый, переживший две недели голода и страха, — и такая работа. Аккуратная. Взрослая. Она вспомнила, как он мыл полы в гостевой комнате — тоже идеально. Как находил нужные вещи в доме, который знал лучше неё. Как говорил о травах, которым научила его мать.

«Слишком хорошо для его возраста, — подумала она. — Слишком… правильно».

Она не стала ничего говорить. Но мысль засела глубоко, и она знала, что ещё вернётся к ней.

— Только есть очень хочется, — признался Роберт. — Яблоко было давно.

София и сама чувствовала, как сосёт под ложечкой. Запасы из погреба таяли с пугающей скоростью.

— Нужно искать еду, — сказала она. — Я видела реку, когда мы осматривали дом. Помнишь, за садом? Если повезёт, там может быть рыба.

— У нас нет удочки, — Роберт нахмурился. — Батюшка любил рыбачить, но его снасти, наверное, забрали.

— Может, не всё забрали. В сарае я видела кучу хлама, но не всё успела разобрать. Пойдём, посмотрим вместе.

Они вернулись к сараю. София принялась перебирать груды инвентаря в том углу, куда ещё не добралась: ржавые лопаты, мотыги, грабли с обломанными зубьями, ведро без дна, глиняные горшки. И вдруг — под ворохом гнилой соломы — она нащупала что-то, что заставило сердце биться быстрее.

Сеть.

Старая, пыльная, с дырами в нескольких местах, но — сеть. Настоящая рыболовная сеть, сплетённая из грубой, но крепкой бечёвки. София вытащила её на свет и встряхнула. Пыль взвилась облаком, Роберт закашлялся.

— Это то, что я думаю? — спросил он, разглядывая находку.

— Да. Старая, но дыры можно залатать. Идём, проверим реку.

Они вышли за ворота и направились по едва заметной тропинке через заросли. Река открылась внезапно — деревья расступились, и взгляду предстала широкая, спокойная гладь воды. Берега заросли ивняком и высокой травой с жёлтыми цветами. Вода была тёмной в глубине, но у берега — прозрачной.

София глубоко вдохнула. Здесь пахло иначе — свежестью, водой, мокрым камнем. Здесь не было тлена. Здесь была жизнь.

И всё же что-то было не так.

Она не сразу поняла, что именно. Просто ощущение — лёгкое, на грани восприятия. Словно за ней наблюдали. Словно в глубине тёмной воды что-то шевелилось — не рыба, а что-то большее, древнее, знающее.

— Красиво, — тихо сказал Роберт. — Мы с батюшкой здесь рыбачили. Давно.

— Здесь всегда так тихо? — спросила София, не отрывая взгляда от воды.

— Не всегда. Иногда по ночам что-то плещется. Батюшка говорил, что это большая рыба. Но мне кажется… — он замолчал.

— Что?

— Не знаю. Просто кажется, что это не рыба.

София вспомнила ночные звуки, которые слышала из каморки. Плеск воды, ритмичный, словно кто-то размеренно опускал весло. Или хвост. Очень большой хвост.

— Давай попробуем здесь, — сказала она, указывая на заливчик, где течение было слабее. — Я заброшу сеть, а ты поищи на берегу травы. Всё, что может пригодиться в еду. Только далеко не уходи.

Роберт кивнул и отправился вдоль берега. София зашла в воду — холод обжёг ноги. Она забросила сеть и закрепила конец бечёвки за корень ивы.

Вода у берега была прозрачной, но дальше, на глубине, темнела, скрывая что-то. София вгляделась в эту темноту, и на мгновение ей показалось, что оттуда, из глубины, на неё смотрят. Не рыба — что-то иное. Древнее. Молчаливое. Выжидающее.

Она тряхнула головой и вышла на берег.

Роберт вернулся с охапкой зелени.

— Смотри, сестрица! Это щавель, матушка его в суп клала. А это дикий лук. А это крапива, но её нужно варить.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Матушка учила, — он пожал плечами, но в голосе проскользнула грусть. — Говорила, что леди должна знать, что растёт на её земле. И что она научит этому нас.

Взгляд Роберта скользнул по лицу Софии, но она сделала вид, что не заметила. В конце концов, мальчик спросит почему его сестра многое не помнит. Именно тогда София и подумает, что сказать.

— Наша матушка была мудрой женщиной.

Она взяла щавель, понюхала. Кислый, свежий. Дикий лук пах остро и пряно.

— Это всё можно добавить к рыбе. Если мы её поймаем.

Роберт вдруг замер.

— К рыбе? — переспросил он странным голосом.

— Да. Запечём на углях с травами.

Он ничего не ответил, только отвернулся.

Через полчаса София вытащила сеть. В ней бились три рыбины — небольшие, с серебристой чешуёй. Она оглушила их камнем, выпотрошила на берегу и завернула в листья лопуха.

Когда она наклонилась к воде, чтобы ополоснуть руки, то снова почувствовала это. Взгляд. Из глубины. По поверхности пошли круги, хотя ветра не было. София замерла. Круги разошлись и исчезли. Тишина.

— Сестрица? — голос Роберта заставил её вздрогнуть. — Ты чего?

— Ничего. Показалось. Идём домой. Будет у нас сегодня праздничный ужин.

Она ещё раз оглянулась на реку. Вода была спокойной и тёмной. И всё же, уходя, она не могла отделаться от ощущения, что за ней наблюдают.

Готовить решили на кухне. София развела огонь, и кухня наполнилась теплом и запахом дыма. Рыбу она решила запечь на углях, завернув в листья вместе с луком и щавелем.

— Жаль, соли нет, — сказала она.

Роберт подошёл к старому шкафу и вытащил маленький глиняный горшочек.

— Вот. Матушка всегда держала соль здесь.

София открыла крышку. Внутри была соль — серая, крупная, с вкраплениями травинок. Пахло морем.

— Твоя матушка была гением.

Она щедро посолила рыбу, добавила трав и завернула в листья. Через полчаса кухня наполнилась умопомрачительным запахом.

Рыба получилась нежной, сочной. София разложила её на две глиняные миски.

Роберт взял кусочек, прожевал.

И замер.

Его глаза наполнились слезами.

— Роб? Что случилось?

Он попытался ответить, но губы задрожали. Он отложил миску, закрыл лицо руками и заплакал — сначала тихо, потом всё громче, взахлёб.

София обняла его. Он уткнулся ей в плечо и плакал так, как не плакал, наверное, с того дня, когда повесили родителей.

— Она так же готовила, — выдавил он сквозь слёзы. — Матушка. Соль, травы, листья лопуха. Точно так же. Я помню этот запах.

София молча гладила его по голове. Она не говорила «не плачь». Просто была рядом.

— Я скучаю по ней, — прошептал он. — И по батюшке. Почему они их убили?

— Я не знаю, Роб. Но я сделаю всё, чтобы ты жил.

Постепенно рыдания стихли. Он затих, обессиленный, но его лицо выглядело умиротворённым.

— Прости, — сказал он, вытирая нос.

— Не извиняйся. Плакать — это нормально.

Они доели рыбу в тишине. Потом София отвела Роберта в каморку, уложила на тюфяк, укрыла мешковиной. Он уснул почти сразу — обессиленный, но спокойный.

А София вышла во двор.

Вечер только начинался. Солнце клонилось к закату, но света было ещё достаточно. Она не могла сидеть без дела. Двадцать дней — это не срок, это приговор, если не использовать каждую минуту. И она вернулась к пристройкам.

Работать одной, в тишине угасающего дня, было даже приятно. Мерный стук молотка, треск отдираемых досок, шорох ветра в кронах. Тело устало, но эта усталость была правильной. Честной.

И в этой тишине, пока руки были заняты привычным делом, мысли потекли свободнее.

Роберт.

Она вспомнила кухню. Безупречно чистые полки. Вымытые до блеска ручки шкафов. Пол, на котором не осталось ни соринки. Окно, до которого пятилетнему мальчику пришлось тянуться, встав на ведро, — и он дотянулся. Не просто дотянулся, а вымыл так, что стекло засияло.

Гостевая комната вчера — то же самое. Каждый угол, каждая поверхность.

Пятилетний ребёнок. Истощённый, переживший две недели ада. Откуда у него столько сил? Откуда такая тщательность, такая взрослая аккуратность?

Она вспомнила, как он говорил о травах. «Матушка учила». О рыбалке с отцом. О доме, о хранителе, о старых легендах. Он знал слишком много для своего возраста. Слишком хорошо понимал вещи, которые обычный пятилетка просто не заметил бы.

И ещё — его глаза. Иногда, в редкие моменты, когда он не улыбался и не боялся, в них мелькало что-то… недетское. Древнее. Словно за детским лицом прятался кто-то другой. Или что-то другое.

София замерла с доской в руках.

«Кто ты, Роберт де Блер?» — подумала она.

Мысль была тревожной, но она не спешила с выводами. Может быть, просто жизнь заставила его повзрослеть раньше времени. Может быть, дети в этом мире вообще другие — суровее, выносливее. Может быть, кровь де Блер давала что-то, чего она пока не понимала.

А может быть, хранитель дома был связан не только со стенами. Может быть, он был связан и с Робертом.

Она вспомнила свой сон. Руки, тянущиеся из стен. Голос, говорящий из горла брата: «Помоги». Что, если хранитель не просто наблюдал за ними? Что, если он был частью Роберта — или Роберт был частью его?

София тряхнула головой и вернулась к работе. Не время для паранойи. Сейчас важно выжить. А тайны… тайны подождут.

Она работала, пока солнце не село окончательно, окрасив небо в густой фиолетовый цвет. Когда сумерки сгустились настолько, что стало трудно различать доски, она выпрямилась и оглядела сделанное. Ещё одна стена сарая разобрана. Ещё десяток досок добавлен в стопку. Хорошо.

София вернулась в дом, в каморку. Роберт спал, свернувшись калачиком под мешковиной. Его дыхание было ровным, спокойным. Обычный маленький мальчик. Просто ребёнок, который устал и выплакался.

Она подошла к ведру с водой, зачерпнула глиняной кружкой и выпила — жадно, захлёбываясь. Вода была холодной, отдавала тиной, но сейчас казалась вкуснее любого вина.

Потом она сняла грязную рубаху, оставшись в одной сорочке, и легла рядом с братом. Тюфяк был жёстким, мешковина колючей, но тело, измученное работой, приняло любую поверхность с благодарностью.

София закрыла глаза.

Завтра будет новый день. Завтра она продолжит строить. Завтра она будет наблюдать за Робертом внимательнее.

А пока — спать.

Огонь в очаге мигнул и погас, оставив только тлеющие угли. В каморке стало темно и тихо. Где-то далеко, за стенами дома, река несла свои тёмные воды, и в глубине их что-то ждало. А в самом доме, в его стенах, медленно просыпался хранитель — древний, голодный, связанный с теми, в ком текла кровь де Блер.

И никто ещё не знал, чем обернётся эта связь.

Глава 8. Известь, зола и маленькие тени в саду

Утро пятого дня после визита людей шерифа началось с осознания: прошло уже пять дней из двадцати. Четверть срока. А сделано — до обидного мало.

София лежала на тюфяке, глядя в потолок каморки, и мысленно перебирала сделанное. Крыша над каморкой и гостевой залатана. Гостевая комната вымыта. Кухня приведена в порядок. Разобрана половина сарая и часть конюшни. Доски сложены аккуратной стопкой у стены, гвозди собраны в ржавую жестянку. Но трещины в стенах главного зала зияют по-прежнему, напоминая о том, как много ещё впереди. Пол в коридоре прогибается под ногами. Окна зияют пустыми глазницами без стёкол. А главное — нет нормального раствора, чтобы заделывать щели и укреплять кладку.

Она села, растирая лицо ладонями. Роберт ещё спал, свернувшись калачиком под мешковиной. Его дыхание было ровным, спокойным. Обычный маленький мальчик, измученный работой и впечатлениями последних дней. София смотрела на него и думала о том, что он удивительно быстро восстанавливается. Ещё неделю назад он едва стоял на ногах, а теперь работает почти наравне с ней — таскает воду, подметает, находит нужные вещи. Дети вообще живучие, или это что-то другое?

Она отогнала мысль и поднялась. Некогда размышлять — дел невпроворот.

После завтрака — всё те же яблоки, уже порядком надоевшие, и крошечный кусочек сыра, который она растягивала как могла, — София вышла во двор. Утро было ясным, прохладным, с высоким бледно-голубым небом и редкими облаками. Птицы пели в кронах старых деревьев, окружавших поместье. Где-то далеко шумела река, и этот звук уже стал привычным, почти родным.

Она подошла к куче камней, оставшихся от разбора пристроек, и присела на корточки, разглядывая их. Песчаник. Гранит. Что-то похожее на сланец. Ничего, что годилось бы для извести. А известь нужна позарез — без неё не сделать нормальный раствор для заделки трещин.

Известь делают из известняка. Мел, мрамор, ракушечник — всё это карбонат кальция, который при обжиге превращается в негашёную известь, а после гашения водой становится вяжущим веществом. София помнила это смутно, обрывками, из курса материаловедения в техникуме. Помнила даже температуру обжига — около девятисот градусов. Помнила, что римляне добавляли в известь вулканический пепел и получали бетон, который держался веками.

Но где взять известняк?

Она выпрямилась, отряхнула колени и пошла к реке. Может быть, в русле, среди камней, найдётся что-то подходящее. Она не геолог, но глаза есть — белый или сероватый камень, мягкий, царапающийся ногтем или железом.

Берег встретил её привычным плеском воды и запахом влажной земли. София шла вдоль кромки, внимательно глядя под ноги, переворачивала камни носком башмака, царапала их найденным гвоздём. Гранит. Гранит. Сланец. Снова гранит. Река несла свои тёмные воды, и где-то там, в глубине, по-прежнему что-то жило — она чувствовала это кожей, но не позволяла себе отвлекаться.

И вдруг — светлый камень, почти белый, с желтоватыми прожилками. Она провела гвоздём — осталась глубокая царапина. Поднесла к глазам, разглядывая структуру. Зернистый, слоистый. Похоже на известняк. Не идеальный, но для первого раза сгодится.

Она набрала целую охапку таких камней и потащила к дому. Руки оттягивало, спина ныла, но внутри теплилось удовлетворение — первый шаг сделан.

Теперь нужна печь.

Печь для обжига извести — это не очаг в каморке. Нужна высокая температура, гораздо выше, чем для приготовления пищи. София выбрала место за сараем, где земля была помягче, и принялась копать. Лопата, найденная среди инвентаря, оказалась ржавой и тупой, но копать было можно. Через пару часов яма глубиной по колено была готова. Она обложила её камнями, оставив отверстие для воздуха, уложила на дно слой дров, сверху — известняк. Подожгла.

Огонь занялся не сразу — дрова были сыроватыми, пришлось долго раздувать, вставая на колени и дуя в поддувало, пока не закружилась голова. Но когда пламя разгорелось, оно загудело ровно и жарко, выбрасывая в небо искры. София сидела рядом, подбрасывала ветки и думала.

Бетон. В её мире бетон был королём стройки. Цемент, песок, щебень, вода — и через четыре часа ты получаешь камень, способный держать нагрузку в сотни тонн. Здесь цемента нет. Но есть известь. И если смешать известь с песком и чем-то, что придаст прочность…

Римляне делали бетон, смешивая известь с пуццоланой — вулканическим пеплом. Он придавал раствору способность твердеть под водой и делал его невероятно прочным. Но где взять вулканический пепел? Вулканов поблизости не видно, да и карта этого мира ей неизвестна.

Может быть, толчёная черепица? Керамика, обожжённая глина — в ней есть что-то от пуццоланы. В доме полно битой черепицы, она валяется на чердаке, во дворе, в коридорах. Если растолочь её в пыль и смешать с известью и песком — может получиться что-то похожее на римский цемент.

София усмехнулась сама себе. В прошлой жизни она бы просто заказала мешок цемента М500 с доставкой на объект. Здесь она — алхимик, изобретающий раствор из мусора.

К вечеру обжиг завершился. Она вытащила камни из остывшей ямы — они стали светлее, некоторые потрескались, крошились в руках. Растолкла их камнем поменьше, получив сероватый порошок. Негашёная известь. Теперь — погасить.

Аккуратно, помня о технике безопасности, она залила порошок водой в старом глиняном горшке. Смесь зашипела, нагрелась, пошла паром. София отшатнулась — реакция экзотермическая, можно обжечься. Когда шипение стихло, в горшке осталась белая паста. Гашёная известь. Готова.

Следующие несколько дней слились в один бесконечный поток работы.

София смешивала известь с речным песком в примерной пропорции один к трём, добавляла воды, тщательно перемешивала палкой. Получалась серая пластичная масса. Она наносила её на трещины в стенах кухни и коридора, разравнивала обломком доски. Раствор ложился хорошо, заполнял пустоты, и после высыхания становился твёрдым, хотя и не таким прочным, как настоящий цемент.

Она экспериментировала: растолкла в пыль горсть битой черепицы, добавила в раствор. Получилось чуть темнее, чуть зернистее. Будет ли прочнее — покажет время.

Роберт помогал — таскал воду из колодца, подавал инструменты, подметал мусор. Он работал молча, сосредоточенно, и София иногда ловила себя на мысли, что мальчик двигается удивительно уверенно для своего возраста. Не спотыкается о пороги, не проливает воду, не роняет доски. Словно знает этот дом наизусть. Впрочем, он здесь вырос — наверное, это естественно.

Однажды, когда они чинили пол в коридоре — отпиливали доски нужной длины ржавой пилой, прибивали их к лагам, — Роберт вдруг сказал:

— Сестрица, а давай сегодня сходим к реке? Я знаю хорошее место.

— Какое место?

— За излучиной есть заводь. Там всегда много рыбы.

София подняла голову от доски.

— Откуда ты знаешь? Ты же не ходил туда.

Он пожал плечами.

— Батюшка рассказывал. И показывал на карте. У него была карта поместья.

Карта. Вполне возможно. София кивнула и согласилась. В тот вечер они действительно поймали в заводи пять крупных рыбин — сеть, заброшенная в тихую воду, принесла богатый улов. Роберт радовался как обычный ребёнок, прыгал на берегу, помогал вытаскивать рыбу. И София подумала, что, наверное, зря ищет странности там, где их нет. Просто мальчик внимательный и помнит то, чему учили родители.

В другой день они нашли кролика.

Это случилось утром, когда София разбирала остатки конюшни, а Роберт, по своему обыкновению, что-то исследовал в саду. Его крик заставил её бросить молоток и бежать через заросли.

Он стоял у старой ямы на краю сада — неглубокой, заросшей травой, почти незаметной. В яме бился крупный серый кролик. Он упал туда и не мог выбраться — стенки осыпались под лапами, не давая опоры.

София спустилась в яму, схватила кролика за уши и вытащила. Один удар камнем — и у них есть свежее мясо. Настоящий пир после дней рыбы и яблок.

— Как ты его нашёл? — спросила она, выбираясь из ямы.

— Просто шёл мимо, — Роберт пожал плечами. — Услышал шорох. Заглянул — а там он.

— Повезло, — сказала София, и это было правдой. Им вообще везло в последнее время. Рыба ловилась там, где они забрасывали сеть. Съедобные травы попадались на глаза сами собой. Нужные вещи находились в самый нужный момент. Наверное, дом помогал — она уже привыкла к мысли, что стены здесь живые.

Она освежевала кролика прямо во дворе, стараясь не думать о том, что делает это впервые в жизни. В прошлом мире она покупала мясо в супермаркете, в аккуратных пластиковых лотках. Здесь — кровь, шкура, внутренности. Но руки делали своё дело, а голод был лучшим учителем. Шкурку она растянула на доске — может, пригодится на что-нибудь.

В один из вечеров, когда солнце уже клонилось к закату, а София вышла во двор размять затёкшую спину, она увидела их.

Маленькие тёмные силуэты в дальнем конце сада, у старой живой изгороди. Они двигались быстро, суетливо, не выше её колена. Не звери — движения были слишком вертикальными, слишком осмысленными. София замерла, вглядываясь, но силуэты уже скрылись в зарослях, растворились в тенях.

Она стояла неподвижно, прислушиваясь. Тишина. Только ветер шевелит листья, только далёкий плеск реки.

— Показалось, — сказала она вслух, но голос прозвучал неуверенно.

В этом мире, пропитанном тайной, даже тени в саду могли быть не просто тенями. Но думать об этом сейчас не было сил. Она вернулась к работе.

Поздним вечером того же дня, когда Роберт уже уснул, София отправилась в гостевую комнату — проверить, всё ли готово. До приезда герцога оставалось чуть меньше двух недель, и эта комната была их главной ставкой.

Она толкнула дверь и вошла. Комната тонула в серебристом лунном свете, льющемся из чистого окна. Всё было на своих местах: кровать с резными столбиками, платяной шкаф, туалетный столик, стулья с высокими спинками. Чисто, аккуратно, почти уютно.

И всё же что-то было не так.

София медленно обвела комнату взглядом. В дальнем углу, у стены, воздух казался… гуще. Словно дрожал, как над горячим камнем в летний полдень. Она подошла ближе. Ничего особенного — просто старая штукатурка с едва заметной трещиной, уходящей в тень. Но здесь было теплее, чем в остальной комнате. И пахло чем-то сладким, незнакомым — не тленом, не плесенью, а чем-то иным, чужим и одновременно манящим.

Она протянула руку, чтобы коснуться стены, и в этот момент лунный свет упал иначе, высветив что-то в воздухе. Крошечные светящиеся точки. Они висели неподвижно, как пылинки в луче, но светились собственным, мягким, золотистым светом.

София замерла, боясь дышать. Точки дрогнули и медленно, одна за другой, поплыли к трещине в стене. Они исчезали в ней, словно втягивались внутрь, в какую-то невидимую щель.

Она стояла, не шевелясь, пока последняя точка не растворилась в темноте трещины. Потом резко выдохнула и отступила на шаг. Сердце колотилось где-то в горле.

В комнате снова было тихо. Лунный свет лежал на полу ровным серебряным прямоугольником. Никаких точек. Никакого дрожания воздуха. Только старая стена и сладкий запах, уже почти исчезнувший.

София вышла из комнаты и плотно закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить дыхание. Она не знала, что это было. Может быть, просто усталость. Может быть, игра лунного света и пыли. А может быть — что-то, чего она пока не понимала.

В любом случае, сейчас не время разгадывать загадки. Утром снова работать.

Она вернулась в каморку. Роберт спал, безмятежный и тихий. София зачерпнула кружкой воду из ведра, выпила — жадно, до капельки, — и легла рядом, укрывшись мешковиной.

Завтра будет новый день. Нужно продолжать. Раствор, доски, гвозди, рыба. Шаг за шагом. День за днём. Пока дом не станет местом, где можно жить. Пока они не докажут, что род де Блер ещё жив.

А загадки… загадки подождут.

Она закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон — глубокий, без сновидений, какой бывает только после долгого дня честной работы.

Где-то в глубине дома, в гостевой комнате, крошечные светящиеся точки снова выплыли из трещины в стене и закружились в лунном луче, словно исполняя безмолвный танец. Они знали, что их заметили. Но не боялись.

Их время ещё не пришло.

Но оно приближалось.

Глава 9. Три золотых и старая няня

День начался со столовой.

София решила, что пора взяться за неё всерьёз. До приезда герцога оставалось меньше двух недель, а столовая выглядела так, будто в ней лет десять никто не убирал, а потом ещё и медведь прошёлся. Пыль лежала слоем в палец толщиной, паутина свисала с потолка серыми лохмотьями, мышиный помёт хрустел под ногами. Половицы скрипели и прогибались, буфет покосился, упираясь в стену, а обеденный стол чудом держался на трёх ножках из четырёх — четвёртая валялась рядом, источенная жучком. И запах — густой, затхлый, с примесью старого прогорклого жира и сладковатой плесени.

— Роб, сегодня у нас большая уборка, — объявила София, закатывая рукава отцовской рубахи. — Нужно вынести всё, что можно вынести, отмыть стены и пол, а потом посмотрим, что чинить.

Роберт кивнул и взялся за край покосившегося стула. Они работали молча, методично: выносили мебель во двор — стулья, стол, какие-то ящики, — сметали паутину длинной палкой с намотанной тряпкой, скребли пол мокрыми тряпками, которые то и дело приходилось полоскать в ведре. Вода в ведре становилась чёрной почти мгновенно. Пыль висела в воздухе плотным облаком, оседала на волосах и ресницах, забивалась в нос и горло, заставляя чихать и кашлять. Роберт смеялся, когда София в очередной раз оглушительно чихала, и на какое-то мгновение всё казалось почти нормальным — просто брат и сестра убираются в старом доме, и нет ни казни, ни проклятия, ни герцога на горизонте.

А потом Роберт вскрикнул.

— Сестрица! Смотри!

Он стоял на коленях у дальней стены, там, где одна из половиц отошла от влаги, образовав щель шириной в ладонь. В руках у него был небольшой мешочек — серый от пыли, затянутый кожаным шнурком, который когда-то, наверное, был коричневым, а теперь выцвел до землистого оттенка.

— Он лежал под полом, — Роберт протянул находку Софии. — Я хотел посмотреть, почему доска шатается, заглянул, а там он. В самом углу.

София взяла мешочек. Тяжёлый. Очень тяжёлый для своего размера — ладонь ощутила приятную, увесистую плотность. Она развязала шнурок, истончившийся и готовый вот-вот порваться, и высыпала содержимое на ладонь.

Три монеты.

Крупные, золотые, с выбитым профилем какого-то короля или императора — суровое лицо с длинным носом и тяжёлой челюстью — и гербом на обратной стороне: вздыбленный лев под короной, тот самый, что она видела на королевской печати. Монеты были старыми, края чуть стёрты от долгого хождения по рукам, но золото блестело даже в тусклом свете столовой, словно время не имело над ним власти.

София уставилась на них. В прошлой жизни золото было просто металлом с биржевой котировкой, абстрактным активом, который то рос, то падал в цене. Здесь оно было жизнью. Едой. Инструментами. Краской для стен. Стеклом для окон. Возможностью доказать, что род де Блер ещё жив.

— Роб, — сказала она медленно, всё ещё глядя на монеты, — ты знаешь, сколько это?

— Три золотых, — ответил он просто, как будто речь шла о трёх яблоках. — Батюшка говорил, что хорошая книга стоит один золотой. А плохая — меньше. Ещё он говорил, что за сто золотых можно купить небольшое поместье. С домом и землёй.

София мысленно перевела. Книги в этом мире переписывали вручную, каждая была штучным товаром, плодом месяцев работы. Если книга — золотой, если сто золотых — это поместье, то три золотых это… серьёзно. Не богатство, не состояние, но очень приличные деньги. Месяцы безбедной жизни или один хороший ремонт пары комнат.

— Это много, Роб. Очень много для нас сейчас. Мы сможем купить всё, чего не хватает. Краски, олифу, нормальные гвозди, инструменты. Может быть, даже стекло для окон. И еду — муку, крупу, масло.

Глаза Роберта загорелись.

— И мёда? Свежего? Не из погреба, а нового?

— И мёда, — она улыбнулась, потрепав его по голове. — Но сначала скажи: где здесь можно всё это купить? Тут ведь должны быть какие-то лавки, рынок?

Роберт нахмурился, и его лицо стало по-детски сосредоточенным — бровки сведены, губы поджаты, взгляд устремлён куда-то вдаль, словно он читал невидимую карту.

— За лесом есть городок. Вернее, большая деревня, но все называют городком. Лансборо. Туда батюшка ездил за товарами, когда нужны были не простые вещи, а хорошие. И ещё наша деревня есть, де Блер, она ближе, в другую сторону, но там только крестьяне живут, лавок нет. Только кузнец и мельник.

— Лансборо, — повторила София, пробуя название на вкус. — Далеко?

— Если пешком — к полудню будешь, если выйти рано. Батюшка на лошади за час доезжал. Дорога через лес, но там не страшно, звери днём не выходят.

София кивнула, запоминая. Потом Роберт вдруг посмотрел на неё странно — внимательно, испытующе, совсем не по-детски. Так смотрят взрослые, когда подозревают, что им говорят не всю правду.

— Сестрица, — сказал он тихо, — а почему ты всё забыла? Ты же сама бывала в Лансборо. С матушкой ездила за тканями и лентами. Ты что, не помнишь? Мы вместе ездили прошлой осенью, и ты купила голубую ленту, а я потерял её в пруду. Ты тогда так расстроилась...

Вот оно. София ждала этого вопроса. Рано или поздно он должен был прозвучать, и она была готова. Она присела перед братом на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Помнишь, как нас заперли в той комнате? — спросила она мягко, глядя в его встревоженное лицо. — Две недели без еды, почти без воды. Я лежала без сознания, ты думал, что я умерла. А потом я очнулась, но… — она коснулась виска кончиками пальцев. — У меня в голове всё перемешалось. Я помню важное: кто ты, кто я, что мы должны выжить. Помню матушку и батюшку. Помню, как держать спину и как касаться чашки. Но мелочи — где что лежит, куда мы ездили, как звали соседей, какого цвета была та лента — вылетели. Наверное, от голода и страха. Или ударилась головой, когда падала. Лекаря у нас нет, вот память и не вернулась до конца.

Роберт слушал очень серьёзно, не перебивая. Его глаза — голубые, ясные — смотрели на неё с таким пониманием, что становилось не по себе. Потом он кивнул, и его лицо просветлело.

— Это бывает, — сказал он с видом маленького мудреца, повторяя явно чьи-то слова. — Марта говорила, что от большого горя люди иногда забывают себя. Что душа прячется глубоко-глубоко и не хочет помнить. Ты просто забыла немножко. Это пройдёт. Главное — ты живая.

София почувствовала, как к горлу подкатывает ком — горячий, плотный, мешающий дышать. Она обняла брата, прижала к себе, ощущая, как бьётся его маленькое сердце.

— Обязательно пройдёт, — прошептала она в его спутанные, пахнущие дымом волосы. — Ты мне будешь напоминать, ладно? Что где лежит, куда ездили, как звали соседей.

— Ладно, — пообещал он, высвобождаясь из объятий. — А сейчас ты пойдёшь в Лансборо?

— Пойду. Сегодня же. Времени мало.

Она поднялась и направилась в каморку — собираться.

Подготовка заняла больше времени, чем хотелось бы. София сняла отцовскую рубаху, в которой работала все эти дни — та уже провоняла потом и пылью, — и надела одну из женских сорочек, найденных в сундуке Марты. Грубое полотно, простая вышивка по вороту — скромные цветы, выцветшие до бледно-голубого, — но чистое, пахнущее сухими травами: лавандой и чем-то ещё, терпким, незнакомым. Сверху накинула вторую рубаху, поменьше, подпоясалась тонким ремешком, найденным там же. Обулась в те самые кожаные башмаки, что были на размер больше — пришлось набить в носы обрывки тряпок, чтобы не слетали с ног при ходьбе. Выглядело нелепо, но лучше, чем идти босиком.

Потом — вода. Она налила в миску холодной воды из ведра, умылась, тщательно оттирая грязь и пыль с лица, шеи, рук. Вода быстро стала серой, пришлось менять трижды. Волосы — длинные, тёмные, спутанные в колтуны после недели без расчёсывания — она разбирала мучительно долго, прядь за прядью, деревянным гребнем с поломанными зубьями. Это было больно: волосы рвались, цеплялись, путались ещё больше. Но София терпела, смачивая их водой и снова расчёсывая. Впервые за долгое время она смогла разглядеть своё отражение в мутной воде миски — не испуганную, истощённую девочку, а молодую женщину с острыми скулами, бледной кожей и решительным, почти жёстким взглядом. Глаза были серыми — она только теперь это заметила. Серыми, с тёмным ободком вокруг радужки.

Она собрала волосы в низкий пучок на затылке, закрепила обрывком кожаного шнурка. Посмотрела ещё раз. Чистое лицо, простая, но опрятная одежда. Сойдёт за дочь ремесленника или обедневшую горожанку.

Деньги она спрятала в потайной кармашек, который наспех пришила к внутренней стороне пояса — одна монета осталась с ней, две другие закопала в углу каморки под плоским камнем, наказав Роберту никому не говорить и самому не трогать. Он поклялся честью де Блеров, приложив руку к сердцу, и это звучало так трогательно-серьёзно, что София поверила.

— Я вернусь к вечеру, — сказала она, стоя на пороге каморки. — Не открывай никому. Если что — прячься в погребе. Еда есть, вода есть. Справишься?

— Справлюсь, — Роберт кивнул. — Ты только возвращайся.

Она поцеловала его в макушку, чувствуя, как пахнут его волосы — дымом, травами, домом, — и вышла за ворота.

Лес встретил её прохладой и тишиной.

Не той тишиной, что бывает в пустой комнате — мёртвой, давящей. Другой. Живой. Лес дышал, и в его дыхании слышались тысячи звуков: шорох прошлогодней листвы под ногами, далёкий стук дятла, пересвист невидимых птиц, журчание ручья где-то слева. Солнце пробивалось сквозь молодую, ещё полупрозрачную листву, рисуя на земле причудливые, дрожащие узоры из света и тени. Воздух пах влажной землёй, прелыми листьями, смолой и чем-то сладким — может быть, зацветающими ландышами.

София шла быстро, но осторожно, поглядывая под ноги и по сторонам. Тропа была едва заметной, заросшей — видно, что по ней давно не ходили регулярно. Кое-где её пересекали звериные следы: оленьи, кабаньи, лисьи. В одном месте она заметила свежий помёт — значит, звери были где-то рядом.

Лес постепенно менялся. Старые дубы и вязы уступали место соснам и елям, под ногами вместо листвы появился мягкий ковёр из опавшей хвои. Здесь было темнее, сумрачнее. Солнце с трудом пробивалось сквозь густые кроны, и в этом полумраке всё казалось иным, нереальным. Стволы деревьев, покрытые лишайником, напоминали фигуры людей, застывших в странных позах. Ветви, переплетённые над головой, образовывали арки и своды, как в древнем соборе.

И звуки. Здесь звуки были другими. Тишина стала глубже, плотнее, и в ней отчётливо слышалось что-то ещё. Шёпот.

Сначала София подумала, что это ветер в кронах. Но ветра не было — листья и хвоя висели неподвижно. А шёпот был — тихий, неразборчивый, словно кто-то говорил совсем рядом, но на незнакомом языке. Она остановилась, прислушалась. Шёпот стих, но ощущение чужого присутствия осталось. Кто-то смотрел на неё из-за деревьев. Не враждебно — скорее, с любопытством. Так смотрит старый зверь на незваного гостя: не нападает, но и не уходит.

— Кто здесь? — спросила София, и её голос прозвучал глухо, поглощённый лесом.

Ответа не было. Только далёкий стук дятла и шорох хвои под собственными ногами. Она тряхнула головой и пошла дальше, ускоряя шаг. Лес есть лес, в нём всегда что-то мерещится. Особенно после всего пережитого.

Через пару часов тропа стала шире, на ней появились следы колёс и копыт — глубокие колеи, заполненные мутной водой. Лес начал редеть, деревья расступались, открывая вид на поля. А за полями, в низине у реки, раскинулся Лансборо.

София остановилась на опушке, разглядывая открывшуюся картину.

Городок лежал в излучине реки, прижавшись к воде, как будто искал у неё защиты. С такого расстояния он казался игрушечным: скопление крыш, труб, тёмных точек-окошек. Две главные улицы пересекались крестом, образуя в центре просторную площадь, на которой угадывалось движение — крошечные фигурки людей, телеги, лошади. Над некоторыми домами поднимались дымы, серые и белые, тающие в бледном весеннем небе. Река блестела на солнце, и вдоль берега тянулись причалы с лодками.

София глубоко вдохнула и пошла вниз, к городу.

На въезде её никто не остановил. Никакой стражи, никакой заставы, только покосившийся столб с выцветшей табличкой, на которой было что-то написано — память тела подсказала: «Лансборо. Основан в год Серого Волка». Она миновала столб и стала частью этого незнакомого мира.

Улицы Лансборо оказались уже, чем казалось сверху. Дома стояли плотно, плечом к плечу, словно поддерживая друг друга. Первые этажи были сложены из кирпича — старого, потемневшего, кое-где покрытого копотью, — а вторые надстроены из дерева, с галереями и балкончиками, на которых сушилось бельё и стояли горшки с какой-то зеленью. Крыши крыты черепицей — рыжей, бурой, местами замшелой. Из труб тянулся дым, пахнущий горящим деревом и готовящейся едой.

София шла медленно, впитывая всё. Мостовая под ногами была выложена крупным булыжником, отполированным тысячами ног и колёс до гладкости. В щелях между камнями росла трава. Вдоль улицы тянулись водосточные канавы, в которых журчала мутная вода, унося с собой отбросы и грязь.

Люди вокруг были разными. Крестьяне в грубой домотканой одежде — серой, бурой, некрашеной, — вели в поводу осликов, навьюченных корзинами. Ремесленники в кожаных фартуках, с руками, чёрными от сажи или въевшейся краски, катили тележки с товаром. Женщины с корзинами — кто в платках, кто с непокрытой головой, — оживлённо переговаривались, останавливаясь у лотков. Дети бегали босиком, несмотря на весеннюю прохладу, и их смех звенел над улицей. Где-то плакал младенец. Где-то кричал разносчик, расхваливая горячие пирожки.

Пахло всем сразу. Дымом — десятки очагов топились в домах и пекарнях. Свежим хлебом — где-то рядом была булочная, и тёплый, дрожжевой запах заставлял желудок сжиматься. Навозом — лошади и ослы оставляли следы на мостовой, и мальчишки с лопатами и вёдрами сновали тут же, собирая его для удобрений. Рыбой — с реки, разложенной на прилавках. Пряностями — откуда-то из открытой двери тянуло корицей и гвоздикой. И ещё чем-то неуловимым, что София определила как «запах города» — смесь пота, дыма, еды и жизни.

Она двигалась в потоке людей, стараясь не привлекать внимания. Никто не смотрел на неё особо — мало ли молодых женщин в простой одежде ходит по улицам Лансборо. Она была здесь чужой, но не настолько, чтобы выделяться из толпы.

По пути она ловила обрывки разговоров.

Две женщины у колодца:

— …говорят, в поместье де Блеров теперь проклятие. После того как лорда казнили, дом начал гнить заживо. Стены плесенью пошли, крыша провалилась…

— А детей-то пощадили? Говорят, померли они там, запертые.

— Да нет, живы вроде. Король помиловал, но с условием. Если герцог Харт не женится на девчонке — обоих на плаху.

Мужчины у кузницы:

— …жалко лорда Аллана. Хороший был человек, даром что благородный. Налоги не драл, на Зимний Праздник зерно раздавал бедным. И кузнецу нашему заказ дал — плуги для деревни перековать. Из своего кармана заплатил.

— А толку? Измена есть измена. Казнили — значит, за дело.

— Да какая там измена. Говорю тебе, подставили его. Земли его кому-то поперёк горла встали.

Старик у дверей лавки, обращаясь к соседу:

— …а я тебе говорю, герцог этот себе на уме. Невесту он спасать не едет — что-то ему в том доме нужно. Старые роды, они все с секретами. У де Блеров, может, клад какой или книга древняя. Вот увидишь.

София слушала, не поворачивая головы, и складывала услышанное в памяти. Значит, в народе отца помнят добром. Это хорошо — значит, у неё есть невидимые союзники. Но и о проклятии говорят открыто, и о герцоге, и о том, что казнь была подстроена. Слухи, конечно, но в слухах часто прячется правда.

Она нашла скобяную лавку по вывеске — деревянный щит с нарисованными гвоздями и молотком. Здание было старым, кирпичный низ, деревянный верх, с маленькими окошками, забранными промасленной бумагой вместо стекла. Внутри оказалось сумрачно, пахло железом, маслом, кожей и чем-то едким — может, кислотой для травления металла. У стен стояли бочки с гвоздями и какими-то железными деталями, на полках лежали инструменты: молотки, клещи, пилы, стамески. Всё добротное, ручной работы, не фабричный ширпотреб, но и не произведение искусства.

За прилавком стоял коренастый мужик с седой бородой, в кожаном фартуке, покрытом следами ожогов и масляных пятен. Глаза у него были внимательные, цепкие — сразу видно, привык оценивать и товар, и покупателя.

— Чего желает госпожа? — спросил он, оглядывая её простую, но чистую одежду, и в его голосе слышалось скорее любопытство, чем пренебрежение.

— Гвозди, — сказала София. — Разные. И молоток хороший. И пилу, если есть.

Они торговались долго и азартно. София помнила, как это делается — на строительных рынках прошлой жизни она умела сбивать цену, находить компромисс, вовремя замолчать и дать продавцу самому предложить скидку. Здесь это тоже работало. Лавочник, которого звали мастер Грегор, сначала хмурился, потом начал улыбаться в усы, а под конец даже предложил чаю — от чего София вежливо отказалась.

В итоге она ушла с увесистым свёртком гвоздей разного размера, добротным молотком с кожаной рукоятью и небольшой, но острой пилой. Потратила примерно треть золотой монеты — лавочник дал сдачу серебряными и медными кругляшами разного достоинства. София тщательно пересчитала сдачу, запоминая, какая монета чего стоит. Грегор смотрел на неё с уважением — нечасто встретишь женщину, которая разбирается в гвоздях и умеет считать деньги.

Следующей была лавка красок и масел. Она находилась на соседней улице — маленькое здание, почти полностью деревянное, с вывеской в виде кисти и горшочка. Внутри пахло скипидаром, олифой, льняным маслом и чем-то сладким, цветочным. Стены были заставлены полками с горшочками и бутылями всех размеров — от крошечных, с драгоценными пигментами, до больших, с простой побелкой.

Хозяин, сухонький старичок в заляпанном краской фартуке и с удивительно чистыми, ухоженными руками, представился мастером Альбусом. Он долго и с видимым удовольствием расспрашивал Софию — для чего ей краски, какие поверхности она собирается красить, внутри или снаружи, по дереву или по камню. Услышав про старый дом и необходимость срочного ремонта, он понимающе закивал и предложил несколько вариантов.

— Вот это — простая известковая побелка. Дёшево, сердито, для стен самое то. А вот это — масляная краска для дерева, с добавлением льняного масла и свинцовых белил. Дороже, но и держится годами, и влагу отталкивает. А это — синяя, для ставен и дверей. Редкий пигмент, из-за моря везут, но красота необыкновенная.

София выбрала побелку для стен, немного масляной краски для гостевой комнаты — той самой, где будет жить герцог, — и, поколебавшись, маленький горшочек синей краски. Если уж создавать впечатление, то по полной. Пусть герцог увидит: дом де Блеров не просто выживает, он возрождается.

Мастер Альбус бережно упаковал покупки в холщовый мешочек, долго объяснял, как разводить краску и сколько слоёв наносить, и даже дал в подарок маленькую кисть из барсучьего волоса. София поблагодарила и вышла на улицу, чувствуя, как тянет плечи сумка с покупками.

Она уже направлялась к рыночной площади, чтобы купить еды — муки, крупы, может быть, масла и мёда, как обещала Роберту, — когда её окликнули.

— Леди София? Пресветлые боги, не может быть…

Голос был старческим, надтреснутым, но в нём звучала такая смесь недоверия, надежды и боли, что София замерла на месте. Память тела отозвалась раньше, чем разум, — что-то тёплое, родное шевельнулось в груди.

Она обернулась.

Перед ней стояла женщина. Старая, сгорбленная годами и тяжёлой работой. Тёмный платок, выцветший до неопределённого серо-коричневого цвета, обрамлял лицо, изрезанное глубокими морщинами. Руки, сжимавшие корзину с какой-то зеленью, были узловатыми, с распухшими суставами, с въевшейся в трещины кожи землёй. Платье — простое, много раз штопанное, но чистое. Глаза — выцветшие, голубые, когда-то, наверное, яркие, — смотрели на Софию и наполнялись слезами.

— Марта, — выдохнула София, и имя пришло само, из глубины памяти прежней хозяйки тела, вместе с волной щемящей, почти детской нежности.

— Жива, — прошептала старуха, протягивая к ней дрожащие руки. Корзина качнулась, зелень посыпалась на мостовую, но Марта не заметила. — Жива, девочка моя. А я уж думала — всё, сгинули вы там с братцем. Как нас выгнали, как заперли вас… я каждую ночь молилась, каждую ночь. И вот…

Она не договорила — слёзы покатились по щекам, теряясь в глубоких морщинах. София стояла посреди шумной улицы Лансборо, сжимая в одной руке свёрток с гвоздями, а в другой — горшочек с краской, и смотрела в глаза женщины, которая знала прежнюю Софию с пелёнок. Женщины, которую выгнали из дома люди шерифа. Женщины, которая, возможно, знала то, чего не знал никто.

— Марта, — сказала она тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Нам нужно поговорить. Очень нужно.

Глава 10. Старая няня и всадник с зелёными глазами

Марта жила на краю Лансборо, там, где городские улицы начинали редеть, уступая место огородам и покосившимся заборам. Её домик стоял чуть на отшибе, словно стесняясь своего убожества, — маленький, приземистый, сложенный из потемневшего кирпича, с деревянной пристройкой, которая когда-то, наверное, была крыльцом, а теперь просто подпирала стену, не давая ей завалиться. Крыша, крытая дранкой, местами прохудилась, и дыры были заткнуты пучками соломы. Окна — крошечные, забранные промасленной бумагой — смотрели на мир подслеповато и печально. Но у двери рос куст сирени, уже набравший почки, и старая яблоня раскинула узловатые ветви над крышей, обещая весной цветы, а осенью — плоды.

— Вот здесь я и живу, — сказала Марта, толкая низкую дверь. — Не хоромы, конечно, но своё. После того как нас выгнали, я уж думала — всё, конец. А добрые люди помогли. Дали крышу над головой, пока не встану на ноги. Потом этот домик подвернулся — старый, никому не нужный. Я его подлатала немножко.

София вошла следом, пригибаясь, чтобы не задеть притолоку. Внутри было тесно, но удивительно уютно. Вся обстановка состояла из узкой кровати, застеленной лоскутным одеялом, грубо сколоченного стола, пары табуретов и очага, в котором едва теплились угли. На полках стояли глиняные горшки и миски, сушились пучки трав, подвешенные к потолочной балке, — мята, ромашка, зверобой, какие-то корешки, оплетённые нитками. Пахло сушёной зеленью, дымом и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что бывает только в домах очень старых и очень одиноких людей. Запах времени. Запах тихой, неприметной жизни.

— Садись, девочка, — Марта указала на табурет и сама опустилась на второй, тяжело, с облегчением — видно было, что ноги у неё болят, а спина ноет к вечеру. — Рассказывай. Как вы там? Как Роберт? Живы ли? Я уж думала, не увижу вас больше. Каждую ночь молилась, каждую ночь.

София села, поставив свёртки с покупками у ног, и начала рассказывать. О том, как очнулась в запертой комнате — тёмной, холодной, пропахшей тленом. О том, как они с Робертом выбрались через окно, рискуя сорваться. О погребе, в котором нашлась еда — старая, подгнившая, но спасшая их от голодной смерти. О каморке, ставшей их убежищем. О крыше, которую она латала своими руками, взбираясь по крутому скату с досками и ржавыми гвоздями. О реке и рыбе, пойманной старой сетью. О кролике, неведомо как упавшем в яму. О деньгах, найденных под половицей в столовой.

Марта слушала молча, не перебивая. Только руки её, лежавшие на коленях, то сжимались в кулаки, то разжимались, и морщинистое лицо менялось — то светлело от радости, когда речь заходила о маленьких победах, то темнело от гнева, когда София упоминала людей шерифа.

— Ироды, — прошептала она, когда София закончила. — Ироды проклятые. Детей голодом морить, в четырёх стенах запирать… Чтоб им пусто было, чтоб их собственная совесть по ночам душила.

София помолчала, глядя на старуху. Марта сидела, сгорбившись, и в свете очага её морщины казались особенно глубокими, а руки — особенно натруженными. Старая. Очень старая. И очень одинокая.

— Марта, — сказала София тихо, подавшись вперёд. — Я не... я не прошу тебя возвращаться к нам как работник. Я знаю, ты устала. Твои руки и так сделали для нашей семьи больше, чем можно сосчитать. Я зову тебя быть с нами. Просто быть. Потому что мы — семья.

Старуха подняла глаза, и в них блеснули слёзы.

— Семья… — повторила она, пробуя слово на вкус. — А ведь и правда. Сколько лет я прожила в том доме… Вы мне как родные стали. Ближе, чем родные.

— Вот и возвращайся, — София накрыла её узловатую руку своей. — Роберт скучает. Он каждый день спрашивает, где Марта, когда Марта придёт. Говорит, что ты обещала научить его печь медовые пряники. Он ждёт.

При упоминании Роберта лицо Марты дрогнуло. Она поднесла свободную руку к глазам, смахнула слезу.

— Хороший мальчик. Весь в отца — добрый, ласковый. И в мать — умный не по годам. Помню, как он родился… Маленький такой, крикливый. Я его первая на руки взяла, после леди Элинор. Он мне палец сжал — крошечный, а сильный. Сразу видно было — де Блер.

— Возвращайся, — повторила София. — Не работать. Жить. С нами. В нашем доме.

Марта долго смотрела на неё, и в этом взгляде читалась борьба — между страхом и любовью, между усталостью и тоской по семье. Потом она вздохнула, и её плечи чуть расправились, словно она сбросила с них невидимый груз.

— Ладно, — сказала она. — Уговорила, хитрая лиса. Соберу вещи и приду. Только уговор: командовать мной не надо. Я сама знаю, что делать. И готовить буду я — ты, небось, и кашу-то сварить толком не умеешь.

София улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Договорились. Никаких команд. Только каша. И пряники для Роберта.

Они просидели ещё немного, и Марта рассказывала — о том, как жила после изгнания, как добрые люди приютили, как она боялась за детей и молилась каждую ночь. София слушала, и в груди у неё теснились вопросы. О доме. О хранителе. О странностях, которые она замечала — тени в саду, светящиеся точки в гостевой, шёпот в лесу. Но она сдерживалась. Марта — не Роберт, ей не скажешь «я всё забыла». Старуха слишком хорошо знала прежнюю Софию. Лишние вопросы вызовут подозрения.

Но кое-что спросить всё же можно.

— Марта, — сказала она осторожно, когда старуха закончила рассказ. — Я заметила, что дом… меняется?

Марта кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — не страх, но почтение. Так смотрят на вещи, которых не понимают, но в которые верят.

— Заметила, значит. Я ещё когда ты рассказывала — поняла. Дом оживает. Это Хранитель.

София замерла. Вот оно. Марта знает.

— Хранитель? — переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Древний дух, — Марта понизила голос, словно боялась, что их подслушают. — Он живёт в стенах поместья. Не спрашивай меня, кто он и откуда — я сама не знаю. Знала только, что он есть. И что у него договор с родом де Блер. Старый, как сам дом. Пока род жив — хранитель держит стены. Пока хранитель держит стены — род защищён.

— От чего защищён? — спросила София, чувствуя, как сердце бьётся быстрее.

Марта покачала головой.

— Не знаю, девочка. Мне не говорили. Я простая служанка, а это — тайны господ. Может, леди Элинор и знала больше, да унесла с собой. Может, лорд Аллан знал. А может, и они не всё ведали. Одно знаю точно: когда хозяев казнили, дом начал умирать. Я сама видела — стены темнели, плесень лезла, запах тлена стоял. А теперь, говоришь, оживает. Значит, род жив. Значит, договор ещё действует.

София кивнула, переваривая услышанное. Значит, Марта знает только основу. Хранитель есть. Договор есть. Дом жив, пока жив род. Никаких подробностей. Значит, тайна пока все еще остаётся тайной.

— Спасибо, — сказала она. — Я… чувствовала что-то. Но не понимала.

— И не пытайся понять, — Марта строго посмотрела на неё. — Такие вещи понимать не надо. Их надо просто принимать. Дом вас признал. Дом вам помогает. Этого довольно.

Она помолчала, потом вдруг хлопнула себя по колену.

— Слушай, девочка. Ты говорила, ремонт идёт медленно. Рук не хватает?

— Катастрофически, — призналась София. — Я одна, Роберт помогает, но он ребёнок. А сделать нужно столько, что за оставшиеся дни не управиться.

— Я знаю, кого можно нанять, — Марта прищурилась, и в её выцветших глазах мелькнул живой, деловой огонёк. — В деревне де Блер есть молодые парни, сыновья мельника и кузнеца. Работы у них сейчас нет, а руки крепкие. И ещё Томас-плотник — он старый уже, но дело знает, и руки пока держат инструмент. За честную плату помогут. Хочешь, поговорю с ними?

София почувствовала, как внутри разливается тепло.

— Хочу, — сказала она. — Очень хочу. С деньгами теперь полегче, так что заплатим честно.

— Тогда завтра же схожу в деревню, — Марта кивнула. — А послезавтра приду к вам. С рабочими и с узелком.

София не стала спорить. Она поднялась, подхватила свёртки с покупками.

— Мне пора. Роберт ждёт, и путь неблизкий. Спасибо тебе, Марта. За всё.

— Ступай, девочка, — старуха тоже встала, проводила её до двери. — И береги себя. Лес нынче неспокойный. Я слышу его по ночам — шепчет что-то. Не к добру это.

Домой София возвращалась через лес уже в сумерках. Солнце село, и деревья отбрасывали длинные, причудливые тени. Ветви сплетались над головой, создавая тёмный свод, сквозь который кое-где проглядывали первые звёзды — бледные, ещё робкие. Пахло сыростью, хвоей и чем-то сладким — может, зацветающей черёмухой.

И снова этот шёпот.

На этот раз он казался громче, отчётливее. Словно множество голосов переговаривались между собой, обсуждая её. София замедлила шаг, прислушиваясь. Голоса не умолкали, но и не приближались. Они были везде — за каждым деревом, в каждом кусте, в самой листве. Но страха не было. Было странное, незнакомое чувство — словно лес признал её своей. Словно она стала частью этого мира, этой земли, этой тайны.

Она ускорила шаг и вскоре вышла на опушку. Впереди темнел силуэт поместья. В одном из окон горел свет — Роберт зажёг масляную лампу. София улыбнулась и пошла к дому.

Роберт ждал её у ворот, и когда она показалась на тропинке, бросился навстречу, обнял, прижался всем телом.

— Ты вернулась! Я боялся, что ты не вернёшься!

— Я же обещала, — София погладила его по голове, вдыхая родной запах — дым, травы, детство. — И у меня хорошие новости. Марта возвращается. Послезавтра.

Глаза мальчика засияли так, что, казалось, осветили весь двор. Он запрыгал на месте, захлопал в ладоши, а потом вдруг остановился и спросил:

— А пряники? Она научит меня печь пряники?

— Обязательно научит. Она обещала.

Через два дня в поместье кипела работа.

Марта пришла, как и обещала, с небольшим узелком и решительным выражением лица. Она сразу заняла каморку рядом с кухней — ту самую, где когда-то жила, — и принялась наводить порядок. К вечеру первого дня в доме снова запахло не только дымом и краской, но и едой — настоящей, горячей, сытной. Похлёбка из рыбы с травами, лепёшки из грубой муки, испечённые на углях, травяной отвар с мёдом. Роберт ходил за ней хвостом, и София, забегая на кухню, слышала обрывки разговоров — о том, как правильно замешивать тесто, как сушить травы, чтобы не потеряли силу, как отличить съедобный гриб от ядовитого.

А главное — рабочие.

Марта сдержала слово и привела троих. Братья Гарт и Лем — сыновья мельника, крепкие, широкоплечие парни лет двадцати, молчаливые и работящие. Они пришли утром, встали у ворот, мяли шапки в руках, переглядывались — видно, не знали, чего ожидать от молодой леди, про которую в деревне ходили странные слухи. И Томас — сухонький старик с вечно прищуренными глазами и руками, которые, несмотря на возраст, держали инструмент твёрдо и точно. Плотник. Настоящий плотник, который знал дерево так, как София знала бетон в прошлой жизни.

Они пришли утром, и София, выйдя во двор в отцовской рубахе с закатанными рукавами, оглядела свою «бригаду» с профессиональным удовлетворением.

— Значит так, — сказала она тоном, не допускающим возражений. — Работы много, времени мало. Плачу честно: по серебряной монете в день каждому плюс еда. Кто будет халтурить — расчёт сразу и за ворота. Вопросы?

Гарт и Лем переглянулись, хмыкнули. Видно, не ожидали от молодой леди такой хватки. Томас только улыбнулся в усы и отправился осматривать стропила.

Следующие дни слились в один непрерывный поток работы.

София была везде. Она показывала, как замешивать раствор из купленной извести с песком. Она командовала, куда таскать доски и как их крепить. Она сама залезала на крышу, когда нужно было заменить особенно сложный участок, и Томас, глядя на неё, только качал головой — но в его глазах светилось уважение.

Гарт и Лем оказались на редкость толковыми. Они не задавали лишних вопросов, делали что велено, и делали на совесть. За два дня они разобрали остатки конюшни и сарая, перетаскали все доски к дому, заготовили дрова для очага и печей. За третий день под руководством Томаса укрепили балки перекрытия в главном зале и заменили самые гнилые доски пола в коридоре.

Марта крутилась на кухне и в столовой. С помощью Роберта она отмыла стены и пол, отскоблила стол, привела в порядок буфет. Мальчик ходил за ней хвостом, подавал тряпки, таскал воду и слушал бесконечные истории о том, «как было при прежних хозяевах». София, забегая на кухню глотнуть воды или перехватить кусок лепёшки, видела, как светятся глаза брата, и понимала: возвращение Марты было правильным решением.

И всё же её не покидала одна мысль. Деньги.

Три золотые монеты, найденные под половицей в столовой, изменили всё. Ещё неделю назад она в одиночку, с дрожащими от слабости руками, таскала доски на крышу, рискуя жизнью на каждом шагу. Она делала известь из речных камней, обжигая их в самодельной печи, и молилась, чтобы раствор не рассыпался. Она ловила рыбу старой дырявой сетью и считала каждую крошку еды. Одна комната — гостевая — казалась непосильной задачей.

А теперь — теперь всё иначе.

Она купила готовую известь, хорошие гвозди, краску, настоящую шпаклёвку от мастера Альбуса — белую, пластичную, пахнущую льняным маслом и мелом. Она наняла рабочих — крепких, умелых мужиков, которые за день делали больше, чем она одна за неделю. В доме пахло не только тленом и сыростью, но и свежим деревом, олифой, едой. Стены белели свежей побелкой, полы перестали скрипеть, окна сияли чистотой.

Деньги. Всего три золотых кругляша — а как много они значили. Как быстро превращали безнадёжную борьбу за выживание в настоящий, планомерный ремонт. Как меняли её саму — из загнанной, испуганной девочки в хозяйку, которая командует, планирует, добивается результата.

София стояла посреди гостевой комнаты, оглядывая свежевыбеленные стены, и думала о том, что деньги — это не просто металл. Это время. Это силы. Это возможность не умереть, выжить, подняться. Три монеты дали ей то, чего не могли дать ни удача, ни упорство, — скорость. А скорость сейчас была вопросом жизни и смерти.

А это значило только одно - надо заработать. И много.

К концу пятого дня дом изменился. Нет, он всё ещё был старым, потрёпанным, с трещинами в стенах и следами запустения. Но он перестал быть мёртвым. В нём снова звучали голоса, стучали молотки, пахло деревом и краской. В гостевой комнате стены были заново побелены, деревянные панели покрыты масляной краской, окно вымыто до хрустальной прозрачности. Кровать застелена чистым бельём, которое Марта каким-то чудом отыскала в старых сундуках и отстирала до белизны. На туалетном столике стояла ваза с ветками сирени — Марта принесла из своего сада.

Главный зал всё ещё зиял трещинами и требовал серьёзного ремонта, но пол был выметен, мусор вынесен, а огромный камин — сердце дома — расчищен от золы и копоти. София ещё не знала, как разжечь его, но чувствовала: это вопрос времени.

Вечером пятого дня, когда рабочие ушли, а Марта укладывала Роберта спать, София вышла во двор и села на перевёрнутое ведро, глядя на закат. Солнце садилось за кроны деревьев, окрашивая небо в розовый и золотой. Пахло весной, влажной землёй и дымом из трубы. Впервые за долгое время она чувствовала не просто усталость, а удовлетворение. Дом оживал. И они оживали вместе с ним.

Она не знала, что завтрашний день принесёт сюрприз.

Утро шестого дня началось как обычно — с крика петуха где-то в деревне, с запаха каши, которую Марта варила на кухне, с негромких голосов рабочих, пришедших к назначенному часу. Но сегодня София отпустила их пораньше — Гарту нужно было помочь отцу на мельнице, Лем ушёл с ним за компанию, а Томас пожаловался на больную спину и отправился домой отдыхать. Гарт, уходя, сказал, что, если управится быстро, заглянет к вечеру помочь с досками. София кивнула, поблагодарила и осталась одна. Марта с Робертом ушли к реке — проверять сеть и собирать травы.

София решила заняться тем, что откладывала уже несколько дней, —откладывала уже несколько дней, — зашпаклевать стены в коридоре у входной двери. Это было первое, что видел бы гость, входя в дом, и она хотела, чтобы впечатление было достойным.

Шпаклёвка, купленная у мастера Альбуса, была хороша — белая, гладкая, пластичная. Она легко ложилась на дерево, заполняла щели, и после высыхания её можно было шлифовать и красить. Настоящее спасение после самодельных смесей из золы и толчёной черепицы.

София работала сосредоточенно, не поднимая головы. Одной рукой наносила шпаклёвку узким шпателем, другой разравнивала, убирала излишки. Солнце припекало спину, ветер трепал выбившиеся из пучка волосы. Она была в старой отцовской рубахе, перепачканной краской и известью, с закатанными до локтей рукавами, открывавшими худые, но уже не болезненно бледные руки. На поясе висела тряпка для вытирания шпателя, на ногах — те самые башмаки, набитые тряпками. Выглядела она, наверное, как настоящая работница — не леди, не хозяйка поместья, а простая женщина, зарабатывающая на хлеб своими руками.

Стук копыт она услышала не сразу — слишком была поглощена работой. А когда услышала, не придала значения. Мало ли кто едет мимо поместья? Может, крестьянин из деревни, может, охотник. А может, Гарт вернулся — он говорил, что, если управится на мельнице быстро, заглянет к вечеру помочь с досками.

Копыта простучали по каменной дорожке, ведущей к воротам, и затихли. Потом раздались шаги — твёрдые, уверенные. Кто-то вошёл в дом.

София не обернулась. Она как раз наносила шпаклёвку на особенно глубокую трещину и боялась, что масса схватится раньше, чем она успеет разровнять.

— Шпаклевать умеешь? — бросила она через плечо, не отрываясь от работы, полностью уверенная, что пришел Гарт. — Шпатель в ведре, шпаклёвка в горшке. Если хочешь помочь — бери и приступай. Если нет — не мешай, я занята.

Шаги за спиной остановились. Потом — тихий, едва слышный смешок.

— Боюсь, вы меня с кем-то спутали, — произнёс мужской голос. Низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой. — И со шпаклеванием у меня опыта маловато. Но если покажете, леди, я постараюсь научиться.

София замерла. Этот голос не принадлежал никому из деревенских. Он был… другим. Слишком спокойным, слишком уверенным. Слишком хорошо поставленным.

Она медленно выпрямилась, вытерла руки о тряпку на поясе и обернулась.

Перед ней стоял мужчина.

Высокий, широкоплечий, в тёмном дорожном плаще из тонкой шерсти, покрытом дорожной пылью. Под плащом угадывалась добротная одежда — неброская, но явно сшитая на заказ: тёмно-серый камзол, высокие сапоги из мягкой кожи. На поясе висел меч в простых, но изящных ножнах.

Но не одежда привлекла внимание Софии. Лицо. У него было лицо, которое невозможно забыть: резкие, почти хищные черты, высокие скулы, твёрдый подбородок. Чёрные как смоль волосы, слегка вьющиеся, падали на лоб, не скрывая, а подчёркивая главное — глаза. Ярко-зелёные, как весенняя листва, как изумруд, как глубинная вода в реке. Они смотрели на неё с нескрываемым любопытством, и в их глубине плясали искры смеха.

София поняла всё мгновенно. Дорогая одежда, которую не скроешь плащом. Меч, слишком хороший для простого путника. Осанка — прямая, гордая, выдающая воина или аристократа. И глаза. Зелёные глаза, о которых она слышала от Марты. «У герцога Харта глаза как изумруды, — говорила старуха. — Говорят, все женщины от них голову теряют».

Она не потеряла голову. Она потеряла дар речи — на одно короткое мгновение от наглости герцога, который посмел приехать на несколько дней раньше. Потом выпрямилась ещё больше, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— Герцог Гарриет Харт, — сказала она. Это был не вопрос.

Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Собственной персоной. Приехал на смотрины, как вы, вероятно, догадались. Хотя, признаться, не ожидал, что невеста встретит меня со шпателем в руках и примет за какого-то другого.

София выдержала его взгляд. Внутри всё дрожало — не от страха, от напряжения. Вот он. Тот, от кого зависит её жизнь и жизнь Роберта. Тот, кто может расторгнуть помолвку и отправить их на эшафот. Тот, кто, по слухам, охотится за тайной дома.

Но она не показала своей дрожи. Вместо этого она окинула его оценивающим взглядом — точно так же, как утром оглядывала рабочих.

— Что ж, герцог. Шпаклевать, говорите, не умеете. А гвозди забивать? Доски таскать? Или вы предпочитаете командовать, а не работать?

Он рассмеялся — открыто, искренне, и от этого смеха что-то дрогнуло в груди Софии.

— Гвозди забивать умею. Доски таскать — приходилось, хотя и давно. А командовать… — он сделал паузу, и его зелёные глаза блеснули. — Командовать я предпочитаю теми, кто сам не знает, что делать. Вы, леди София, явно знаете. Так что я, пожалуй, возьму молоток. Если позволите.

София смотрела на него, и в голове крутилась одна мысль: «Вот так. Герцог приехал на несколько дней раньше, застал её в грязной рубахе, со шпателем в руках, принявшую его за рабочего, и вместо того чтобы возмутиться или рассмеяться, берёт молоток и собирается работать».

Она не знала, что это значит. Но одно знала точно: этот человек не похож ни на кого, кого она встречала раньше. Ни в этой жизни, ни в прошлой.

— Молоток в сарае, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Гвозди в жестянке у стены. Доски сложены во дворе. Выбирайте любые и приступайте. Я покажу, куда прибивать.

Он кивнул, снял плащ, перебросил его через перила крыльца и направился к сараю. София смотрела ему вслед, чувствуя, как колотится сердце.

Игра началась.

Глава 11. Паук, молоток и первый ужин

Они работали молча.

После того как герцог вернулся из сарая с молотком и жестянкой гвоздей, София отложила шпатель и повела его на второй этаж. Там, в конце коридора, над окном, выходящим в сад, карниз прогнил настолько, что птицы свили гнездо прямо в щели между балками. Каждое утро София просыпалась от щебета и шороха, а после дождя на полу коридора собиралась лужа.

— Нужно заменить вот эти доски, — сказала она, указывая на почерневшее, потрескавшееся дерево. — Я одна не могла — слишком высоко и тяжело. Старые нужно снять, новые прибить. Работа для двоих.

Герцог оглядел фронт работ, кивнул и без лишних слов взялся за дело.

Сначала они снимали старые доски. Герцог поддевал их ломом, найденным в сарае, София поддерживала, чтобы не рухнули вниз и не разбили окно. Дерево крошилось, труха сыпалась на пол, пахло гнилью и старой пылью. Птичье гнездо — аккуратную чашу из сухой травы, перьев и конского волоса — София осторожно сняла и отложила в сторону. Может, птицы ещё вернутся, когда карниз будет как новый. А может, совьют где-то ещё.

Потом они поднимали новые доски — те самые, что Гарт и Лем нарезали несколько дней назад. София подавала снизу, герцог принимала наверху, укладывал вдоль стены. Доски были тяжёлыми, и после третьей у неё заныли плечи, но она не подавала виду. Герцог, казалось, вообще не уставал — только рубаха на спине потемнела от пота, и чёрные волосы прилипли ко лбу.

Когда все доски были наверху, они принялись прибивать их. Герцог держал, София (забравшись на покосившийся стул) забивала гвозди. Молоток стучал размеренно, гвозди входили в старое, но ещё крепкое дерево каркаса. Солнце, клонившееся к вечеру, заливало коридор золотистым светом. Пахло свежей стружкой и весенним ветром, который врывался в открытое окно, трепал волосы, приносил запахи реки и влажной земли.

За окнами пели птицы. Где-то далеко, со стороны заднего двора, звенел голос Роберта. Слов было не разобрать, но интонация — восторженная, захлёбывающаяся — долетала даже сюда. Он явно рассказывал Марте одну из своих бесконечных историй, пока они пололи грядки.

София невольно улыбнулась, прислушиваясь. Герцог, заметив это, чуть повернул голову, но ничего не сказал.

Они перешли к последней доске — самой длинной, которую нужно было подогнать особенно тщательно. И тут голос Роберта стал громче — видимо, они с Мартой закончили с грядками и шли к дому, и теперь мальчик был где-то совсем рядом, под окнами.

— …а потом мы вместе убирались в столовой! — донеслось до Софии звонкое, захлёбывающееся от восторга. — Я мыл пол, а сестрица снимала паутину. Там был такой большой паук, во-о-от такой! Чёрный, мохнатый! Он упал сестрице прямо на лицо!

София замерла. Рука с молотком дрогнула.

— Она как закричит! — продолжал Роберт, и в его голосе звенел смех. — Я думал, это дикий зверь напал! А она прыгала и трясла головой, а паук убежал! Сестрица потом сказала, что пауков надо уважать, они полезные, но всё равно их боится! До смерти боится! Она чуть ведро с водой не опрокинула!

Молоток с грохотом обрушился на гвоздь. София, сама того не заметив, ударила с такой силой, что гвоздь вошёл в дерево по самую шляпку, а доска треснула с краю.

Герцог, державший доску, медленно повернул голову. В его зелёных глазах плясали искры смеха. Он молчал, но губы подрагивали, а в уголках рта пряталась улыбка.

— Ни слова, — предупредила София, чувствуя, как щёки заливает краска.

— Я ничего не говорю, — ответил он с подчёркнутой серьёзностью. — Просто… леди София, неужели вы боитесь пауков?

— Я их не боюсь, — отрезала она, вытаскивая новый гвоздь из жестянки. — Я их уважаю. На расстоянии. Очень большом расстоянии. Предпочтительно — в другом поместье.

— Разумеется, — он кивнул, и улыбка всё-таки прорвалась — широкая, открытая, совершенно мальчишеская. — Уважение к паукам на расстоянии — признак истинной мудрости.

Она бросила на него быстрый взгляд и увидела, что он откровенно веселится. Не издевается — именно веселится, как человек, которому искренне смешно, но который не хочет обидеть. Это было так неожиданно, так по-человечески, что она невольно фыркнула сама.

— Смейтесь, герцог. Имейте в виду: если на вас упадёт паук, я вас спасать не буду.

— Запомню, — пообещал он. — Буду спасаться самостоятельно. Притворюсь ветошью и замру.

— Пауки не нападают на ветошь?

— Надеюсь, что нет. В крайнем случае, у меня есть меч.

София прыснула, представив герцога, сражающегося с пауком мечом. Напряжение, висевшее между ними с момента встречи, окончательно растаяло. Они снова замолчали, но теперь тишина была другой — не настороженной, а почти уютной. Молоток стучал, птицы пели, голос Роберта постепенно затих где-то в глубине дома.

София прибила последний гвоздь, спрыгнула и отступила, оценивая работу. Доски легли ровно, крепко — теперь карниз не рухнет, и дождь не зальёт коридор. Она вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и повернулась к герцогу.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё с тем же любопытством, что и при первой встрече. Но теперь в его взгляде было что-то ещё — уважение, смешанное с искренним интересом.

— Леди София, — произнёс он, отряхивая руки от пыли, — у меня к вам вопрос. Вы всегда встречаете гостей со шпателем и молотком? Или это особая привилегия для герцогов?

Она усмехнулась, вытирая руки тряпкой.

— Только для тех, кто приезжает на несколько дней раньше срока и застаёт врасплох. Обычно я встречаю гостей в платье, с вышивкой в руках и с выражением кроткой радости на лице. Но вы, герцог, спутали мне все планы.

— И, признаться, я этому рад, — он оттолкнулся от стены и подошёл ближе. — Если бы вы встретили меня с вышивкой, я бы, наверное, разочаровался.

— Почему?

— Потому что я ожидал увидеть испуганную девочку, которая прячется в разрушенном доме и ждёт спасителя. А нашёл… — он обвёл взглядом коридор, свежие доски на карнизе, зашпаклёванные стены внизу, чисто выметенный пол. — …женщину, которая за две недели сделала то, на что у других ушли бы месяцы. Вы сами, своими руками, остановили разрушение. Это впечатляет, леди София. Честно впечатляет.

Она не нашлась что ответить. Комплимент был неожиданным — не дежурная любезность, а искренняя оценка её труда. От этого стало тепло и немного неловко. В прошлой жизни она привыкла, что её работу оценивают заказчики и начальство — сухо, по факту, без эмоций. Здесь же этот человек, от которого зависела её судьба, говорил с ней как равный.

— Я просто делала то, что умею, — сказала она наконец. — У моего отца, лорда Аллана, были другие таланты. Он управлял землями, людьми, вёл дела. А я вот — с молотком и шпателем. Не самый благородный навык для леди.

— Не принижайте себя, — он покачал головой. — Управлять землями и людьми — это важно. Но сохранить дом, в котором живёт род, — не менее важно. Особенно такой дом.

Он сделал едва заметное ударение на слове «такой», и София насторожилась. Что он знает? Что подозревает? Но прежде чем она успела спросить, со стороны лестницы на первый этаж послышались шаги и голоса.

— Сестрица! Мы закончили!

Роберт взбежал по ступенькам, раскрасневшийся, с землёй на коленях и в волосах, но счастливый. За ним, тяжело ступая и опираясь на палку, поднималась Марта. Увидев незнакомого мужчину рядом с Софией, она замерла на верхней ступеньке, и её лицо побледнело. Роберт тоже остановился, переводя взгляд с сестры на высокого черноволосого человека.

София шагнула вперёд, заслоняя брата.

— Роберт, Марта, познакомьтесь. Это герцог Гарриет Харт. Он приехал немного раньше, чем мы ожидали.

Марта медленно, с достоинством поклонилась — низко, но не подобострастно. В её выцветших глазах читалась тревога, но она держалась с тем спокойным достоинством, которое даётся только годами и пережитыми бедами.

— Милорд, — произнесла она негромко. — Добро пожаловать в поместье де Блер.

Роберт, поколебавшись, тоже склонил голову, как его учили. Голос у него дрогнул, но он справился:

— Милорд. Добро пожаловать.

Герцог посмотрел на мальчика, и его лицо смягчилось. Суровые черты разгладились, в зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. Он шагнул к Роберту и, к удивлению Софии, присел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Благодарю, юный лорд, — сказал он серьёзно, без тени снисхождения. — Я слышал, вы сегодня помогали в саду? Готовили землю под грядки?

Глаза Роберта загорелись.

— Да! Мы с Мартой пололи сорняки. Там столько всего растёт! И крапива, и дикий лук, и даже щавель! Марта говорит, если посадить семена, к лету будут свои овощи. Репа, морковь, капуста!

— Это важное дело, — кивнул герцог. — Хороший хозяин всегда заботится о своей земле. Ваш отец, лорд Аллан, тоже заботился. Я слышал, у вас были лучшие сады в округе.

Роберт замер, и на его лице промелькнула тень — боль воспоминания, ещё слишком свежая. Но он справился, только голос стал чуть тише:

— Батюшка любил сад. Он говорил, что земля помнит добро. Если заботиться о ней, она отблагодарит.

— Мудрые слова, — герцог выпрямился и посмотрел на Софию. — Вижу, вы оба унаследовали не только имя, но и дух вашего отца.

София почувствовала, как внутри что-то оттаивает. Он говорил с Робертом не как с ребёнком, а как с равным. Не сюсюкал, не делал вид, что слушает, — действительно слушал. И он помнил об их отце. Говорил о нём с уважением. Это было неожиданно и трогательно.

— Роберт, — сказала она, — беги помоги Марте с ужином. Нам нужно накормить гостя.

Мальчик кивнул и, бросив ещё один любопытный взгляд на герцога, побежал вниз по лестнице. Марта, поклонившись ещё раз, последовала за ним — медленнее, опираясь на палку, но с явным облегчением от того, что первый разговор прошёл хорошо.

София повернулась к герцогу.

— Позвольте проводить вас в вашу комнату, милорд. Вы, должно быть, устали с дороги. У вас будет время освежиться перед ужином.

— Буду признателен, — ответил он.

Они спустились на первый этаж и прошли к гостевой комнате. София толкнула дверь и пропустила герцога вперёд.

Гостевая комната встретила их чистотой и уютом. Свежевыбеленные стены, деревянные панели, покрытые масляной краской, окно, сияющее прозрачностью. На кровати — чистое бельё, на туалетном столике — ваза с ветками сирени, источающими тонкий, сладковатый аромат. В углу, у дальней стены, воздух чуть заметно дрожал — но София уже привыкла к этой странности и надеялась, что герцог не обратит внимания.

Он остановился посреди комнаты и медленно огляделся. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, одобрение.

— Здесь очень… уютно, — сказал он наконец. — Я ожидал худшего, признаться.

— Мы постарались, — ответила София. — Вода для умывания в кувшине на столике. Полотенце чистое. Если что-то понадобится, я буду в своей комнате или на кухне. Ужин через полчаса.

Он кивнул, и София вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Оказавшись в коридоре, она перевела дух. Потом подхватила юбки и буквально побежала в свою каморку.

Времени было мало, а привести себя в порядок нужно было срочно. Она налила воду в большой таз — Марта заранее нагрела её и оставила у очага, — скинула грязную рубаху и принялась мыться.

Вода была тёплой, почти горячей, и после дня работы, после пота и пыли она казалась настоящим блаженством. София тщательно отмывала руки, плечи, шею, лицо — смывала следы шпаклёвки, краски, грязи. Вода в тазу быстро стала серой, пришлось менять.

Потом — волосы. Она распустила пучок, и тёмные пряди рассыпались по плечам, спутанные, пропахшие дымом и деревом. Марта оставила для неё глиняный горшочек с травяным отваром — «шампунь», как называла это София про себя. Смесь ромашки, крапивы, корня мыльнянки и ещё каких-то трав, известных только старухе. Жидкость пахла горьковато, но приятно — лугом, летом, солнцем.

София наклонилась над тазом и принялась мыть голову. Травяной отвар пенился слабо, но хорошо очищал волосы, делал их мягкими и послушными. Она тёрла кожу головы кончиками пальцев, смывала грязь и усталость, и с каждым движением чувствовала себя всё более… человеком. Не работницей, не выживающей, не загнанной жертвой — женщиной. Молодой женщиной, которой предстоит ужинать с герцогом.

Она прополоскала волосы чистой водой, отжала и закутала в льняное полотенце. Потом надела чистую сорочку — ту самую, с вышивкой по вороту, что нашла в сундуке Марты. Сверху — простое, но опрятное платье тёмно-синего цвета, тоже из запасов старой няни. Оно было немного великовато, но пояс помог приталить.

Волосы она расчесала деревянным гребнем — теперь они были мягкими, послушными, пахли травами. Заплела их в простую косу, перебросила через плечо. Посмотрела в мутное зеркальце на стене.

Из отражения на неё смотрела молодая женщина с бледным, но уже не истощённым лицом, с острыми скулами и серыми глазами. Не красавица, но и не та испуганная девочка, что очнулась в запертой комнате две недели назад. Хозяйка. Леди. Та, кто борется за свой дом.

София кивнула своему отражению и вышла из каморки.

Столовая встретила её запахом еды и свечного воска. Марта расстаралась: на столе, застеленном чистой, хоть и старой скатертью, стояли глиняные миски с дымящейся похлёбкой, тарелка с лепёшками, горшочек с мёдом, кувшин с травяным отваром. Даже свечи — три штуки, наверное, последние в доме, — горели в старом бронзовом подсвечнике, отбрасывая тёплый, живой свет.

Сама столовая всё ещё была в процессе ремонта. Одна стена уже побелена, другая — только наполовину. Часть панелей заменена, часть ещё ждала своей очереди. Пол был выметен, но в углу лежали доски и стояло ведро со шпаклёвкой. Но сейчас, в свете свечей, эти недостатки отступали на второй план. Комната выглядела не разрушенной, а… жилой. Обитаемой. Тёплой.

Роберт уже сидел за столом, умытый, с мокрыми после мытья волосами, и с нетерпением поглядывал на лепёшки. Марта стояла у буфета, раскладывая что-то по тарелкам. А у окна, глядя в сад, стоял герцог.

Он тоже успел привести себя в порядок. Умылся, пригладил волосы, сменил рубаху — теперь на нём была свежая, светло-серая, без дорожной пыли. Услышав шаги Софии, он обернулся.

И замер.

Его взгляд скользнул по ней — по чистым, блестящим волосам, по простому, но ладно сидящему платью, по лицу, раскрасневшемуся после мытья. В зелёных глазах мелькнуло что-то, чего она не смогла разгадать. Удивление? Одобрение? Или что-то ещё?

— Леди София, — произнёс он, и в его голосе прозвучала новая, незнакомая нота. — Вы… прекрасно выглядите.

Она чуть склонила голову, принимая комплимент, и прошла к столу.

— Прошу к столу, милорд. У нас сегодня скромный ужин, но от чистого сердца.

Они расселись: герцог во главе стола, София напротив, Роберт рядом с ней, Марта — чуть поодаль, как и подобает служанке, хотя София жестом пригласила её сесть ближе. Свечи горели ровно, отбрасывая тёплые блики на стены. За окном сгущались весенние сумерки, пели последние птицы.

Герцог взял ложку, попробовал похлёбку — и одобрительно кивнул.

— Восхитительно. Мои повара в замке так не готовят.

Марта, польщённая, зарделась и принялась накладывать Роберту лепёшку с мёдом. Мальчик, осмелев, спросил герцога о его коне, о дороге, о том, видел ли он в лесу оленей. И герцог отвечал — серьёзно, обстоятельно, как взрослому.

София ела молча, наблюдая за ними, и чувствовала, как внутри разливается странное, забытое тепло.

У них был дом. У них был ужин. За их столом сидел гость. И впервые за долгое, страшное время всё казалось… почти нормальным.

Почти счастливым.

Глава 12. Свечи, вопросы и спящий мальчик

Несколько минут ели молча.

Похлёбка была хороша — густая, наваристая, с кусочками рыбы, с травами, которые Марта собрала на берегу. Лепёшки, ещё тёплые, пахли дымом очага и мёдом. Герцог ел аккуратно, но с видимым удовольствием, и София заметила, как Марта, наблюдавшая за ним краем глаза, чуть расслабилась.

— Восхитительно, — повторил герцог, отрываясь от миски. — Что это за травы?

Марта, польщённая, чуть порозовела.

— Дикий лук, щавель, немного крапивы, милорд. И тимьян с берега реки. Он даёт вкус рыбе, убирает лишний запах.

— Тимьян, — повторил герцог, пробуя ещё ложку. — Надо будет запомнить.

Роберт, прожевав лепёшку, снова подал голос:

— А мы с сестрицей сами рыбу ловим! Сетью! У нас есть старая сеть, мы её нашли в сарае. И в реке много рыбы, только хитрая, не всегда ловится.

Герцог повернулся к мальчику, и его лицо смягчилось.

— Сами ловите? Это достойное занятие для юного лорда. Мой отец учил меня рыбачить, когда я был примерно в вашем возрасте. Мы уходили на реку на целый день, брали с собой хлеб и сыр, и сидели с удочками до заката.

Глаза Роберта загорелись.

— А вы ловили большую рыбу?

— Однажды поймал щуку — вот такую, — герцог развёл руки, показывая размер. — Она чуть не утащила удочку. Отец смеялся, говорил, что рыба умнее меня.

Роберт рассмеялся, представив эту картину. Потом вдруг нахмурился, что-то вспомнив.

— Милорд, а вы что, совсем один приехали? Без слуг, без охраны? Разве герцоги так путешествуют?

Герцог усмехнулся, отломил кусочек лепёшки и обмакнул в мёд.

— Нет, юный лорд, я не настолько безрассуден. Моя свита осталась в Лансборо, на постоялом дворе «У старого дуба». Я решил, что будет невежливо явиться всем скопом, если в доме, возможно, ещё не готовы принять столько гостей. — Он бросил быстрый взгляд на Софию. — И, как вижу, не ошибся.

— А завтра они приедут? — спросил Роберт.

— Если леди София позволит, — герцог повернулся к ней. — Я могу послать за ними, а могу и сам съездить. Как вам будет удобнее.

София отложила ложку и посмотрела ему прямо в глаза. Никакой робости, никаких извинений.

— Милорд, я скажу прямо. Размещать ваших людей нам негде. Дом только восстанавливается, свободных комнат нет, и даже если бы были — они не готовы для жилья. Вы можете позвать свою свиту, но только ради того, чтобы помочь с ремонтом. Иначе жить им придётся на улице.

Герцог выслушал её, не перебивая, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Честно, — сказал он. — Мне нравится честность. Что ж, леди София, мои люди умеют работать. Если вы позволите, я пошлю за ними завтра, и они помогут с тем, что вы укажете. А ночевать могут и во дворе — сейчас не зима, не замёрзнут.

— Во дворе есть сарай, — добавила София. — Крыша цела, стены есть. Если ваши люди привезут с собой спальные мешки или что-то подобное — переночуют там. И работать будут за еду и крышу над головой. Золотом я платить не смогу.

— За еду и крышу, — повторил герцог, и уголки его губ дрогнули. — Заметано. Завтра утром я съезжу в Лансборо и привезу их. А вы пока подумайте, чем их занять.

София кивнула. Роберт, слушавший этот обмен репликами с горящими глазами, вдруг спросил:

— А они умеют рыбу ловить?

Герцог рассмеялся.

— Один из них — бывший рыбак. Думаю, справится.

— Тогда пусть ловят! — заявил Роберт. — А мы с Мартой будем готовить!

София улыбнулась, глядя на брата, и впервые за вечер почувствовала, как напряжение отпускает. Герцог не стал спорить, не оскорбился её прямотой. Он принял её условия. И это было… неожиданно хорошо.

Роберт потянулся за ещё одной лепёшкой, но вдруг стал серьёзным.

— Милорд, — он посмотрел на герцога внимательно, — а вы знали нашего батюшку?

София замерла. Ложка застыла на полпути ко рту. Марта, сидевшая поодаль, напряглась. Но герцог ответил спокойно, без тени неловкости:

— Знал. Не близко, но знал. Мы встречались при дворе несколько раз. И однажды ваш отец оказал мне услугу, которую я не забыл.

— Какую услугу? — Роберт подался вперёд.

— Я был молод и горяч, — герцог усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень давних воспоминаний. — Поспорил с одним лордом, дело дошло до дуэли. Ваш отец вмешался и остановил нас. Не силой — словом. Он сказал то, что заставило нас обоих одуматься. Я не помню точных слов, но смысл был таков: «Глупо умирать из-за гордости, когда можно жить ради чего-то большего». Я запомнил это на всю жизнь.

За столом повисла тишина. Роберт смотрел на герцога широко раскрытыми глазами, в которых блестели непролитые слёзы — не горя, а какой-то светлой печали. София чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не знала этой истории. Прежняя София, возможно, знала, но ей эта память не досталась. И сейчас она впервые услышала об отце что-то живое. Не из легенд, не из слухов — из уст человека, который видел его, говорил с ним, помнил его.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что рассказали. Мы… мало знаем о том, каким он был за пределами дома.

Герцог посмотрел на неё, и в его зелёных глазах мелькнуло понимание.

— Это меньшее, что я могу сделать, леди София. Ваш отец был достойным человеком. То, что случилось с ним… — он осёкся, словно подбирая слова. — Я не верю в его вину. И я здесь не только из-за помолвки.

Она хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент Роберт зевнул — широко, по-детски, прикрывая рот ладошкой. София перевела взгляд на брата и увидела, как его веки тяжелеют, как голова начинает клониться.

День был долгим. Работа в саду, встреча гостя, волнение, разговоры — детские силы иссякли.

— Роб, — позвала она тихо. — Ты устал. Иди спать.

— Я не устал, — пробормотал он, но глаза уже закрывались. — Я ещё хочу послушать про щуку…

Он попытался выпрямиться, но тело не слушалось. Голова качнулась, опустилась на сложенные на столе руки. Через мгновение его дыхание стало ровным, глубоким. Уснул.

София смотрела на него, и в груди разливалась нежность, смешанная с острой, почти болезненной любовью. Маленький. Беззащитный. Единственный родной человек в этом мире.

Она поднялась, обошла стол и осторожно, чтобы не разбудить, взяла брата на руки. Он был лёгким — слишком лёгким для пятилетнего мальчика. Две недели голода не прошли бесследно, и хотя теперь они ели каждый день, вес ещё не вернулся. София прижала его к груди, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, спокойно.

Герцог смотрел на неё. Она чувствовала его взгляд — внимательный, изучающий. В этом взгляде не было жалости или снисхождения. Было что-то другое. Уважение? Восхищение? Она не могла разобрать.

— Прошу прощения, милорд, — сказала она негромко. — Я отнесу его и вернусь.

— Не спешите, — ответил он так же тихо, чтобы не разбудить мальчика. — Я подожду.

Она кивнула и вышла из столовой, унося Роберта. В каморке было тепло — Марта заранее развела огонь в очаге. София уложила брата на тюфяк, укрыла мешковиной, поправила подушку — старую, набитую соломой, но мягкую. Роберт что-то пробормотал во сне, повернулся на бок и затих.

Она постояла над ним несколько мгновений, глядя на его спокойное лицо. В свете угасающего очага он казался совсем маленьким, беззащитным. Её Роберт. Её семья. Всё, что у неё осталось.

София наклонилась, поцеловала его в лоб — тёплый, пахнущий травами и детством, — и вышла, аккуратно прикрыв дверь.

В столовой герцог сидел на том же месте, глядя на пламя свечей. Марта тихо убирала со стола, стараясь не греметь посудой. Когда София вошла, он поднял голову.

— Он спит, — сказала она, садясь на своё место. — День был долгим.

— Вы хорошо заботитесь о нём, — произнёс герцог. Это был не вопрос, не комплимент — констатация факта.

— Больше некому, — ответила она просто.

Он кивнул, словно понимал больше, чем она сказала. Потом поднялся.

— Благодарю за ужин, леди София. И за… — он сделал паузу, подбирая слова, — …за то, что позволили мне увидеть. Ваш дом, вашего брата, вас саму. Это многое меняет.

Она тоже встала.

— Что именно меняет, милорд?

Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом.

— Моё представление о том, кто вы. И о том, зачем я здесь.

Он не стал объяснять. Слегка поклонился — не формально, а с уважением, — и вышел из столовой. Его шаги затихли в коридоре, потом скрипнула дверь — он вернулся в гостевую комнату.

София осталась одна. Марта, закончив с посудой, подошла и тронула её за плечо.

— Иди спать, девочка. День был долгим, а завтра будет не легче.

— Иду, — София кивнула. — Спасибо тебе, Марта. За ужин, за всё.

Старуха только махнула рукой и ушла в свою каморку. София задула свечи — одну за другой, — и столовая погрузилась в темноту, освещённую только лунным светом из окна. Серебристые лучи лежали на полу, на недошпаклёванной стене, на стопке досок в углу.

Она вернулась в каморку, разделась, легла рядом с Робертом. Он почувствовал её тепло, придвинулся ближе, прижался всем телом, что-то пробормотал во сне. София обняла его и закрыла глаза.

Перед внутренним взором стояло лицо герцога — его зелёные глаза, внимательные, изучающие. «Я не верю в его вину. И я здесь не только из-за помолвки».

Что он имел в виду? Что знает? И что будет дальше, когда приедет его свита, когда дом наполнится чужими людьми, когда начнётся настоящая проверка — не стен и досок, а её самой, её способности быть леди, хозяйкой, невестой?

Ответов не было. Но впервые за долгое время София чувствовала не только страх перед будущим, но и странную, робкую надежду.

С этими мыслями она уснула.

И почти сразу провалилась в сон.

Сначала была тьма. Не та мягкая, уютная темнота, что окутывает перед сном, — другая. Густая, вязкая, древняя. Она дышала, и в её дыхании слышались голоса. Не человеческие — глухие, рокочущие, словно камни перекатывались на дне глубокой реки.

— …пробудились… слишком слабы… — донеслось до неё, будто сквозь толщу воды.

София попыталась повернуться на голос, но тела не было. Она была просто сознанием, плывущим в этой древней тьме, бесплотным и беззащитным.

— …девочка не слышит… мальчик слышит, но он очень мал…

Слова распадались, ускользали, как песок сквозь пальцы. Она цеплялась за них, пытаясь сложить в осмысленную картину, но тьма не давала — она то сгущалась, то расступалась, и голоса то звучали отчётливо, то превращались в неразборчивый шёпот.

— …договор… истончается…

Сердце Софии — или то, что было вместо сердца в этом сне, — сжалось от смутной, необъяснимой тревоги. Договор. Она уже слышала это слово. Марта говорила о договоре между родом де Блер и хранителем. Но что он значит? Почему истончается? И что будет, если он исчезнет совсем?

— …если не наберут силу… проход…

Проход. Какое странное слово. Проход куда? Откуда? Она хотела спросить, закричать, но не могла издать ни звука. Тьма держала её, не выпускала, и голоса звучали всё тише, всё дальше.

— …ждать… мы ждали веками… подождём ещё…

А потом тьма расступилась.

София стояла — теперь у неё снова было тело, и она чувствовала под ногами твёрдую землю — на холме, глядя на дом. Свой дом. Поместье де Блер. Но не такое, каким она его знала. Не разрушенное, не заросшее, не с проваленной крышей и мёртвыми окнами. Целое. Прекрасное. Стены из светлого камня, высокая крыша, крытая красной черепицей, чистые окна, в которых горел тёплый, живой свет. Из трубы поднимался дым, и ветер доносил запах — не тлена, не плесени, а свежего хлеба, трав, цветущего сада.

У ворот стояла фигура.

Высокая, неестественно высокая. Тёмная, словно сотканная из теней и лунного света. У неё не было лица — только провалы глазниц, в которых мерцали тусклые, угасающие искры. И рога — или ветви? — венчали голову, тянулись к небу, как мёртвое дерево.

София смотрела на неё, и страх боролся в ней с чем-то другим — с узнаванием. Она уже видела эту фигуру. В другом сне, давно, в первую ночь. Тогда она была ещё слабее, ещё прозрачнее. Теперь в ней появилось что-то… плотное. Реальное.

— Кто ты? — спросила София. Её голос прозвучал глухо, словно сквозь вату.

Фигура не ответила. Только медленно, очень медленно подняла руку — длинную, узловатую, с пальцами, похожими на корни, — и указала на дом.

— Что ты хочешь? — София шагнула вперёд. — Что всё это значит? Договор? Проход? Почему я это слышу? Ответь!

Но фигура молчала. Искры в её глазницах мигнули — слабо, едва заметно, — и начали гаснуть. Тени сгущались вокруг неё, поглощая очертания. Дом на холме начал таять, расплываться, как отражение в потревоженной воде.

— Подожди! — крикнула София, бросаясь вперёд. — Не уходи! Я должна понять!

Но фигура уже исчезала. Последнее, что она увидела, — рука, всё ещё указующая на дом. Ни звука. Ни слова. Только жест. И ощущение — тяжёлое, давящее, как приговор.

София проснулась.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось, лоб покрылся испариной. Она лежала в каморке, прижимая к себе спящего Роберта, и смотрела в темноту широко раскрытыми глазами.

Сон. Это был просто сон. Голоса — просто игра воображения, уставший разум цепляется за обрывки дневных разговоров. Фигура — воспоминание о первом кошмаре, смешанное с тенями в саду и светящимися точками в гостевой.

Но почему тогда так колотится сердце? Почему ладони вспотели, а в груди поселилась холодная, липкая тревога?

Она посмотрела на Роберта. Он спал, безмятежный, тёплый, живой. Маленький мальчик, который слышит то, чего не слышит она. «Мальчик слышит, но он очень мал» — так сказали голоса.

Что он слышит? Кого? Тех существ, что живут в доме? Хранителя? Или кого-то ещё?

Она закрыла глаза, пытаясь успокоить дыхание. Сон — это просто сон. Но где-то глубоко внутри она знала: это не так. В этом доме, в этом мире сны не бывают «просто снами». Они — послания. Предупреждения. Знаки.

Фигура указала на дом. Не на неё, не на Роберта — на дом. Что это значит? Что она должна сохранить дом? Что дом — ключ ко всему? Или что ответы скрыты в нём, и она должна их найти?

Она не знала. Но решила, что завтра начнёт искать.

Роберт заворочался во сне, что-то пробормотал и прижался к ней крепче. София обняла его, чувствуя, как постепенно замедляется сердце, как уходит дрожь. Завтра будет новый день. Завтра приедет свита герцога. Завтра она продолжит строить, чинить, бороться.

А сны… сны подождут.

Она закрыла глаза и на этот раз уснула без сновидений — глубоко, спокойно, как спят после тяжёлого дня и принятого решения.

Глава 13. Чужой дом

Герцог Гарриет Харт лежал на широкой кровати в гостевой комнате поместья де Блер и смотрел в потолок.

Сон не шёл.

Он перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок. Кровать была удобной — неожиданно удобной для дома, который, по слухам, две недели назад представлял собой руины. Бельё пахло сухими травами — лавандой и чем-то ещё, неуловимым, — подушка была мягкой, одеяло тёплым. В углу, на туалетном столике, стояла ваза с ветками сирени, и их сладковатый аромат смешивался с запахом свежей побелки и масляной краски.

Он не ожидал такого.

Когда королевский гонец доставил указ о помиловании детей де Блер и подтверждении помолвки, Гарриет испытал не радость, не гнев — глухую, тяжёлую усталость. Он помнил лорда Аллана — достойного человека, которого, он был уверен, подставили. Помнил его жену, леди Элинор, — тихую, но твёрдую женщину с умными глазами. Помнил их дочь, Софию, — бледную девочку-подростка, которая на редких приёмах жалась к матери и почти не поднимала глаз.

И вот теперь эта девочка — его невеста. А её брат, которого он никогда не видел, — его будущий родич. И он должен ехать в проклятое поместье, о котором ходили самые мрачные слухи, чтобы оценить, достойна ли невеста остаться в живых.

Он не хотел ехать.

Дорога заняла почти две недели. Весенняя распутица, разбитые тракты, ночёвки на постоялых дворах, где воняло кислым пивом и немытыми телами. Его свита — пятеро верных людей, служивших ему не первый год, — ворчала вполголоса, но терпела. Они знали: герцог не тот человек, который гонит лошадей ради прихоти. Если он едет, значит, так надо.

Чем ближе они подъезжали к землям де Блер, тем мрачнее становились лица местных. В деревнях шептались о проклятии, о доме, который гниёт заживо, о детях, которые, может быть, уже мертвы. Гарриет слушал, но не комментировал. Он давно усвоил: слухи — это всего лишь слухи. Правда часто оказывается иной. И всё же, когда за очередным поворотом показались заросшие поля и покосившиеся изгороди, он почувствовал, как внутри всё сжимается. Неужели и правда — руины?

Когда до поместья оставался день пути, он принял решение ехать один. Свиту оставил в Лансборо, на постоялом дворе «У старого дуба», наказав ждать вестей. Он хотел увидеть всё сам, без свидетелей, без масок. Если дом — руины, если дети — запуганные, истощённые тени, он хотел знать это наверняка, прежде чем решать, что делать дальше.

И вот он здесь.

Гарриет перевернулся на спину и снова уставился в потолок. Трещина в углу — аккуратно зашпаклёванная, ещё не закрашенная. Он вспомнил, как въехал во двор, как спешился, привязал Ворона к столбу у крыльца — конюшни-то и не было, одни разобранные доски, сложенные аккуратной стопкой, — как вошёл в дом, ожидая увидеть разруху, грязь и отчаяние.

А увидел женщину со шпателем в руках.

Он чуть не рассмеялся вслух, вспоминая этот момент. Она стояла к нему спиной, в старой мужской рубахе, перепачканная краской и известью, и сосредоточенно замазывала трещину в стене. Даже не обернулась, когда он вошёл. Приняла его за кого-то из работников и предложила взять шпатель и работать.

Герцог Гарриет Харт, владелец северных земель, советник короля, человек, чьё имя заставляло трепетать врагов, — и ему предложили шпаклевать стены.

Это было… освежающе.

Он ожидал увидеть испуганную, заплаканную девочку, которая бросится к нему с мольбами о спасении. Или, наоборот, надменную девицу, которая будет требовать выполнения помолвки, прикрываясь именем отца. А увидел женщину, которая, сжав зубы, восстанавливала свой дом своими руками. Грязными, сбитыми, но сильными руками.

Это вызвало уважение. Не больше — пока не больше. Но уважение — это уже немало.

Он вспомнил их совместную работу. Как она, не смущаясь, командовала им, герцогом, — показывала, куда класть доски, как держать, куда забивать гвозди. Как её лицо становилось сосредоточенным, когда она работала, и как оно преображалось, когда она улыбалась брату. Как она покраснела, услышав историю про паука, и как пыталась сделать вид, что ничего не произошло.

Он вспомнил ужин.

Она вошла в столовую — и он на мгновение забыл, что нужно дышать. Чистые волосы, заплетённые в простую косу. Простое синее платье, которое сидело на ней так, словно было сшито на заказ, а не найдено в старом сундуке. Чистое лицо, острые скулы, серые глаза, в которых отражалось пламя свечей.

Она не была красавицей в привычном, придворном смысле. Слишком худая, слишком бледная, слишком резкие черты. Но в ней было что-то, что заставляло смотреть. Сила. Настоящая, не показная. Та, что не кричит о себе, а просто делает своё дело.

За ужином он наблюдал за ней. Как она ела — аккуратно, но с аппетитом, не жеманясь. Как слушала брата — с нежностью, которую не могла скрыть. Как отвечала на его вопросы — прямо, без кокетства и попыток понравиться. Она не пыталась его очаровать. Она просто была собой.

И это подкупало больше любых уловок.

Роберт. Мальчик, который сначала дичился, а потом засыпал его вопросами. Умный, живой, любопытный. Он напомнил Гарриету его самого в детстве — такое же желание знать всё, понять, как устроен мир. И такая же боль в глазах, когда речь зашла об отце. Гарриет видел, как мальчик держится, как старается быть взрослым, и чувствовал что-то, похожее на… сочувствие? Нет, больше. Уважение к его силе.

А потом Роберт уснул прямо за столом. И София, не раздумывая, подняла его на руки и унесла. Бережно, как самую большую драгоценность. Гарриет смотрел ей вслед и думал о том, что эта женщина потеряла всё — родителей, дом, будущее, — но не сломалась. Она держалась ради брата. И держалась так, что вызывала не жалость, а восхищение.

Он перевернулся на бок и закрыл глаза. Завтра нужно ехать в Лансборо за свитой. Пять человек, которые, скорее всего, будут не в восторге от перспективы ночевать в сарае и работать за еду. Но он платит им достаточно, чтобы они держали недовольство при себе.

Интересно, что они скажут, когда увидят «проклятое поместье»? Что скажут, когда увидят его невесту?

Он усмехнулся в темноту. Кажется, эта поездка будет гораздо интереснее, чем он предполагал.

С этой мыслью он наконец уснул.

---

Утро выдалось ясным и прохладным.

Гарриет проснулся рано, по привычке, выработанной годами службы. Солнце только начинало золотить верхушки деревьев за окном. Он умылся холодной водой из кувшина, оделся и спустился вниз.

В доме было тихо. Марта, старая няня, уже возилась на кухне — слышался стук посуды и потрескивание огня в очаге. София и Роберт, видимо, ещё спали. Гарриет не стал их будить. Он вышел во двор, вдохнул свежий весенний воздух и направился к крыльцу, где вчера привязал Ворона.

Конь приветствовал его тихим ржанием, ткнулся мордой в плечо. Гарриет потрепал его по холке, проверил подпругу, легко вскочил в седло. Ворон всхрапнул, переступил с ноги на ногу, готовый к дороге.

— Поехали, дружище, — сказал Гарриет, похлопав коня по шее. — Нас ждут недовольные лица и трудный разговор.

Он выехал за ворота и пустил Ворона лёгкой рысью.

Дорога до Лансборо заняла около часа. Гарриет ехал не спеша, разглядывая окрестности. Земли де Блер были запущены — поля заросли сорняками, изгороди покосились, кое-где виднелись следы давних пожаров. Но под слоем запустения угадывалась прежняя красота. Старый лес, полный дичи. Широкая река, блестевшая в лучах утреннего солнца. Холмы, покрытые молодой зеленью.

Если вложить сюда руки и средства, эти земли можно возродить. София уже начала — с дома. Когда-нибудь она доберётся и до полей.

Он поймал себя на мысли, что думает о ней в будущем времени. «Когда-нибудь она доберётся». Словно уже решил, что останется здесь. Словно уже принял решение.

Гарриет тряхнул головой, отгоняя преждевременные выводы, и пришпорил коня.

В Лансборо он первым делом заехал на рынок. Утро было раннее, но торговцы уже раскладывали товар — раскладывали на прилавках связки лука, горшки с мёдом, корзины с яйцами, головки сыра, завернутые в тряпицы. Пахло свежим хлебом из пекарни, копчёной рыбой, пряностями.

Гарриет прошёлся по рядам, прицениваясь. Он не привык торговаться — это было ниже его достоинства, — но и бросать деньги на ветер не собирался. В итоге он купил: мешок муки, круг выдержанного сыра, копчёный окорок, связку вяленой рыбы, горшочек масла, корзину яиц и, подумав, добавил мешочек сушёных яблок и глиняный горшочек с мёдом — детям понравится. Расплатился серебром, погрузил покупки в седельные сумки.

Потом направился к постоялому двору «У старого дуба».

Его люди ждали во дворе — скучающие, невыспавшиеся, но собранные. Увидев герцога, они подтянулись, расправили плечи.

Их было пятеро.

Рой — старший, седой, с лицом, изрезанным шрамами. Служил ещё отцу Гарриета, знал его с пелёнок. Верный, надёжный, вечно ворчливый, но преданный до мозга костей.

Джеймс и Томас — братья, крепкие, широкоплечие, лет по тридцать. Один — бывший кузнец, другой — бывший рыбак. Оба молчаливые, работящие, не задающие лишних вопросов.

Уилл — молодой, рыжий, веснушчатый. Самый младший, но расторопный и преданный. Выполнял поручения, следил за лошадьми, был на побегушках, но никогда не жаловался. Гарриет ценил его за лёгкий нрав и готовность взяться за любую работу.

И, наконец, мастер Эдвин — сухонький старичок с цепкими, внимательными глазами. Плотник, столяр, мастер на все руки. Гарриет взял его с собой именно для этого — помочь с ремонтом, если понадобится. И, как оказалось, не прогадал.

— Милорд, — Рой шагнул вперёд, потирая затёкшую шею. — Мы уж думали, вы нас забыли. Третий день сидим, местные косятся, пиво кислое, постели жёсткие.

— Не забыл, — Гарриет спешился, бросил поводья Уиллу. — Слушайте внимательно. Планы изменились.

Он вкратце обрисовал ситуацию. Поместье в плачевном состоянии, но восстанавливается. Хозяйка — молодая леди, которая сама работает не покладая рук. Свободных комнат нет. Жить придётся в сарае, спать на сене. Работать — за еду и крышу над головой.

— Золотом платить не смогут, — закончил он, обводя взглядом своих людей. — Но вы на моём жалованье, так что это не ваша забота. Вопросы?

Повисла пауза. Люди переглядывались. Первым заговорил Рой — он почесал седой затылок, хмыкнул:

— Сарай, говорите? Ну, бывало и хуже. Помню, в Северную кампанию мы в землянках спали, и ничего, живы. Лишь бы крыша не текла.

Джеймс пожал плечами:

— Работать — так работать. Я не гордый. Доски таскать — не мешки с мукой ворочать, спина не отвалится.

Томас кивнул, соглашаясь с братом:

— А если там и рыбалка есть, так я вообще не против.

Уилл только вздохнул, принимая поводья Ворона:

— Сено так сено. Лишь бы крысы не кусали. И чтоб кормили нормально.

Мастер Эдвин хмыкнул, поглаживая седую бородку:

— Я, признаться, ехал не за золотом, а из любопытства. Старые дома — моя страсть. А этот, говорят, особенный. Посмотрим, что там за стены.

Гарриет кивнул, довольный. Он знал, что на этих людей можно положиться. Они ворчали, но дело делали.

— Тогда собирайтесь. Выезжаем через час. И запомните: леди София — моя невеста. Относитесь к ней с уважением. К её брату — тоже. К старой няне Марте — тоже. Кто будет ворчать или хамить — отправится обратно в замок пешком. Всё ясно?

Хор голосов ответил: «Да, милорд».

Через час они выехали. Гарриет — впереди на Вороне, за ним — пятеро всадников с нехитрым скарбом, навьюченным на запасных лошадей. Солнце поднялось уже высоко, день обещал быть тёплым, почти летним. Ветер пах травой и речной водой.

Гарриет ехал и думал о том, что ждёт его в поместье. Как София примет его людей? Справится ли она с увеличившимся хозяйством? Не сломается ли под грузом забот?

И ещё он думал о том, что впервые за долгое время ему интересно. Интересно, что будет дальше. Интересно, какая она на самом деле — эта странная женщина со шпателем в руках, которая не побоялась принять герцога за рабочего и заставила его забивать гвозди.

Он усмехнулся про себя и пришпорил коня.

---

Когда они въехали во двор поместья, солнце стояло уже высоко, заливая всё вокруг ярким, почти летним светом.

Первое, что услышал Гарриет, — стук молотков и голос Софии.

Она стояла на втором этаже, у открытого окна, и командовала. Не кричала — говорила громко, чётко, с той особенной интонацией, которую он узнал сразу. Так говорят люди, привыкшие руководить и не терпящие возражений.

— Гарт, доски ровнее клади! Левый край проседает, не видишь? Лем, подстрахуй снизу, пусть Томас подаёт. Томас, не стой столбом, у тебя ещё три доски вон там лежат! И смотрите, гвозди не экономьте — ветер сильный, вырвет к зиме!

Гарт, Лем и Томас — те самые рабочие, которых наняла София, — суетились внизу, подавали доски, перекрикивались. На лице Гарта читалась смесь уважения и лёгкой обиды — видно, леди опять нашла к чему придраться. Лем только вздыхал, но делал, что велено. А старый Томас, плотник, довольно улыбался в усы — ему нравилось, что молодая хозяйка понимает в работе.

София заметила всадников не сразу. Она как раз наклонилась, чтобы принять доску от Гарта, и только выпрямившись, увидела герцога и его свиту. На мгновение её лицо стало сосредоточенным — она оценивала количество людей, лошадей, груз.

— Милорд, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, хотя в глазах мелькнуло удивление. — Вы быстро.

— Старался, — ответил Гарриет, спешиваясь. — Знакомьтесь, леди София. Это мои люди. Рой, Джеймс, Томас, Уилл и мастер Эдвин. Они помогут с ремонтом. Ночевать будут в сарае, как договаривались.

София окинула прибывших цепким, оценивающим взглядом. Так смотрят прорабы на новую бригаду: прикидывают, кто на что годен, кто будет лениться, а кто — работать на совесть. После чего скрылась в окне и через пять минут уже стояла рядом с новоприбывшими.

— Рой, — повторила она, запоминая. — Джеймс, Томас, Уилл, мастер Эдвин. Ясно. Инструмент в сарае, берите что нужно. Работы много. Спрашивайте, если что непонятно. Я здесь главная, и если я говорю «делай так» — значит, так и делай. Вопросы?

Рой хмыкнул, но в его глазах мелькнуло уважение. Он видал разных командиров, и эту девочку явно оценил.

— Вопросов нет, леди. Покажете, куда вещи сложить — и приступим.

— Уилл, — София перевела взгляд на рыжего парня, — поможешь Марте на кухне. У неё спина больная, а работы много. Справишься?

Уилл, не ожидавший, что его сразу определят к плите, моргнул, но кивнул:

— Справлюсь, леди. Я и кашу варить умею, и рыбу чистить.

— Отлично. Мастер Эдвин — вы, я слышала, плотник?

Старичок степенно поклонился:

— Именно так, леди. Дерево знаю, инструмент в руках держу. Покажете, что нужно делать.

— Покажу, — София кивнула и уже собиралась вернуться к работе, когда Гарриет сделал шаг вперёд.

— Леди София, — сказал он, и в его голосе прозвучала новая, почти тёплая нота. — Я тут кое-что привёз. Из Лансборо.

Он махнул рукой, и Джеймс с Томасом начали сгружать с запасной лошади мешки и корзины. Мука. Сыр. Окорок. Вяленая рыба. Масло. Яйца. Сушёные яблоки. Мёд.

София смотрела на это богатство, и её лицо менялось. Ушла суровая сосредоточенность прораба, ушла усталость. На мгновение она стала просто молодой женщиной, которая уже забыла, когда в последний раз ела досыта. Не рыбу с травами, не похлёбку из остатков — а настоящую, хорошую еду.

— Это… — она запнулась, и её голос дрогнул. — Это всё нам?

— Вам, — подтвердил Гарриет. — Вам, Роберту, Марте. И рабочим тоже перепадёт. Негоже голодать, когда восстанавливаешь дом.

Она подняла на него глаза — серые, сейчас широко раскрытые, почти детские. В них читалось такое искреннее, такое чистое удивление, что у Гарриета что-то дрогнуло в груди. Он видел её сильной, уставшей, сосредоточенной, командующей. А теперь увидел — удивлённой, почти счастливой. И это зрелище было… неожиданно приятным.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я… мы не ожидали. Правда, спасибо.

Она замолчала, словно не зная, что ещё сказать. Потом тряхнула головой, и на её лицо вернулось привычное сосредоточенное выражение. Но в глазах ещё теплился свет.

— Уилл, — сказала она уже твёрже, — отнеси продукты Марте. Пусть решит, что приготовить сегодня. И скажи, что я скоро зайду.

— Сделаю, леди, — Уилл подхватил корзины и исчез в доме.

София повернулась к остальным:

— А вы — за мной. Покажу фронт работ. И запомните: я требую качества. Не скорости — качества. Дом должен стоять века.

Рой хмыкнул, переглянулся с Джеймсом и Томасом, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Ведите, леди, — сказал он. — Посмотрим, что тут у вас.

Гарриет остался стоять во дворе, глядя, как София уводит его людей. Солнце светило ей в спину, ветер трепал выбившиеся из косы волосы. Она шла быстро, уверенно, и в её походке была та самая сила, которую он заметил ещё вчера.

«Интересно, — подумал он. — Очень интересно».

И, усмехнувшись своим мыслям, пошёл следом.

Глава 14. Книгочейка и золотые руки

Утро третьего дня после приезда герцога началось со стука молотков.

София проснулась в каморке, ещё до рассвета, и несколько минут лежала, прислушиваясь к звукам просыпающегося дома. Где-то наверху размеренно стучал молоток — должно быть, мастер Эдвин уже взялся за балки. Во дворе перекрикивались Джеймс и Томас — слов было не разобрать, но интонация была деловой, рабочей. Из кухни тянуло дымом и запахом каши — Марта уже хлопотала у очага.

Роберт спал рядом, свернувшись калачиком, прижавшись к её боку. Его дыхание было ровным, спокойным, и София позволила себе ещё минуту просто смотреть на него. За эти дни он немного округлился — не так, чтобы сильно, но рёбра уже не выпирали так страшно, и тени под глазами стали меньше. Ел хорошо, спал спокойно, много двигался. Детство потихоньку брало своё.

Она осторожно высвободилась, укрыла его мешковиной и вышла в коридор.

Дом встретил её привычным уже запахом — сырость почти ушла, уступив место аромату свежего дерева, извести и едва уловимому травяному духу, который, казалось, исходил от самих стен. София провела ладонью по косяку — дерево было тёплым. Не нагретым солнцем, а именно тёплым, живым. Хранитель просыпался.

Во дворе уже кипела работа.

Рой, старый седой вояка, таскал доски от разобранного сарая к дому. Двигался он неторопливо, но ровно, без лишних движений — видно было, что привык к тяжёлой работе и умеет распределять силы. Увидев Софию, он кивнул, не выпуская доски из рук:

— Доброе утро, леди. Мастер Эдвин сказал, эти на второй этаж, к балкам.

— Доброе, Рой. Эти — да, туда. А вон те, что покороче, — в коридор, там пол меняем.

Рой кивнул и, не говоря больше ни слова, двинулся дальше. София отметила про себя, что он, пожалуй, самый надёжный из всей свиты — не задаёт лишних вопросов, не ворчит без дела, просто работает.

Джеймс и Томас, братья, пилили доски у дальней стены. Джеймс, тот, что был кузнецом, держал пилу твёрдо, двигал размеренно, с силой. Томас, бывший рыбак, помогал — придерживал доску, чтобы не вихляла. Они почти не разговаривали, но понимали друг друга с полувзгляда — сказывались годы, прожитые бок о бок.

— Леди София, — окликнул Джеймс, заметив её. — Мы тут прикинули: этих досок на коридор хватит, а на столовую надо бы ещё. Старые уж больно гнилые, менять — только время терять.

— Я посмотрю, что можно сделать, — ответила она. — Пока пилите эти, а там решим.

Братья переглянулись и снова взялись за пилу. София пошла дальше, к мастеру Эдвину.

Старый плотник стоял на втором этаже, у той самой балки, что вызывала у неё больше всего опасений. Он не работал — просто стоял, задрав голову, и разглядывал дерево с таким видом, словно вёл с ним безмолвный разговор. Его узловатые пальцы гладили потемневшую от времени поверхность, ощупывали трещины, простукивали костяшками.

— Ну что, мастер? — спросила София, подходя.

Эдвин обернулся, и в его цепких, выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Дуб, леди. Старый, добрый дуб. Лет двести ему, не меньше. Сердцевина крепкая, только сверху подгнил. Если укрепить правильно — ещё столько же простоит. — Он снова погладил балку. — Хороший дом. Чувствуется, что строили с любовью. Не то что нынче — тяп-ляп и готово.

— Вы такие дома часто видели? — спросила София.

Эдвин хмыкнул.

— За свою жизнь — штук пять, не больше. Старые родовые поместья, в которых чувствуется… — он замолчал, подбирая слово, — …душа. Да, душа. Этот дом живой, леди. Вы, наверное, и сами заметили.

София не стала отрицать. Только кивнула.

— Заметили, — сказала она. — Он отзывается. Теплеет, когда о нём заботятся.

— Вот и продолжайте заботиться, — Эдвин снова взялся за инструмент. — А я пока эти балки укреплю. К вечеру закончу.

София оставила его и направилась на кухню — проверить, как там Марта, и заодно перехватить что-нибудь на завтрак. Желудок уже напоминал о себе.

На кухне было тепло и вкусно пахло. Марта стояла у очага, помешивая кашу в большом глиняном горшке, а Уилл, рыжий и веснушчатый, сидел за столом и чистил рыбу. И, надо признать, делал это виртуозно. Чешуя летела в одну сторону, внутренности — в другую, а разделанные тушки ложились в миску ровными, аккуратными рядами. Руки у парня двигались быстро, уверенно, без суеты.

— Доброе утро, — сказала София, садясь на табурет. — Уилл, ты где так научился?

Парень поднял голову, улыбнулся — открыто, по-мальчишески.

— Отец рыбаком был, леди. У нас вся семья рыбу чистила с малых лет. Я и сеть плести умею, и лодкой править, и уху варить. А вот с кашами и пирогами у меня хуже, — он кивнул в сторону Марты. — Марта обещала научить.

— Научу, — подтвердила старуха, не оборачиваясь от очага. — Парень смышлёный, руки золотые. И не ленивый — это главное. А то бывают такие, что только и знают, как ложкой работать.

Уилл хмыкнул, но промолчал, продолжая чистить рыбу. София взяла с края стола кусок вчерашней лепёшки, отломила, пожевала. Марта, закончив с кашей, присела рядом, вытирая руки о передник.

— Вот, смотрю я на тебя, девочка, — сказала она задумчиво, — и думаю: как же люди меняются. Помню, ты вот такой крохой была, — она показала рукой примерно на полметра от пола, — и всё с книжкой сидела. Читала, мечтала, в облаках витала. На кухню тебя не загонишь — ни тесто замесить, ни рыбу почистить. Матушка твоя, леди Элинор, бывало, ругалась: «Что ж из тебя вырастет, девочка? Как ты хозяйство вести будешь, если даже кашу сварить не умеешь?» А ты только плечами пожимала и снова за книжку.

София замерла с недожёванным куском. Вот оно. Ещё один кусочек прошлого прежней Софии. Она не знала этого — память тела не сохранила таких деталей. И теперь приходилось импровизировать.

— Я… изменилась, — сказала она осторожно. — После того как нас заперли, когда я думала, что мы умрём… книжки не помогают выжить, Марта. А каша — помогает.

Старуха кивнула, и в её выцветших глазах мелькнула грусть.

— Это верно, девочка. Горе людей меняет. Кого ломает, а кого — наоборот, крепче делает. Ты — из вторых. Я рада.

Она помолчала, потом вдруг усмехнулась:

— А вот пауков ты раньше не боялась. Помню, маленькая совсем была — паука в ладошке принесла, мне показать. «Смотри, Марта, какой красивый!» А теперь — кричишь, как будто зверь дикий напал.

София почувствовала, как щёки заливает краска.

— Ну… после того как нас заперли, многое изменилось, — повторила она. — Может, паук какой укусил, пока я без сознания лежала. Не помню.

Марта хмыкнула, но ничего не сказала. Только покачала головой и вернулась к очагу. Уилл, слушавший разговор с любопытством, снова уткнулся в рыбу.

София доела лепёшку и вышла из кухни, чувствуя, как внутри шевелится тревога. Марта знала прежнюю Софию слишком хорошо. Рано или поздно она заметит ещё какие-нибудь несоответствия. Нужно быть осторожнее.

В главном зале её ждал Гарриет.

Он стоял у стены, которую они начали шпаклевать вчера, и разглядывал свою работу с таким видом, словно она его лично оскорбила. Услышав шаги, он обернулся.

— Леди София, — сказал он мрачно, — кажется, я безнадёжен в шпаклевании.

Она подошла ближе и посмотрела. Слой шпаклёвки лёг неровно, местами слишком толсто, местами — с проплешинами. В одном месте вообще отвалился кусок, обнажив трещину.

— Да, — согласилась она, стараясь не улыбаться. — Безнадёжны. Но это поправимо.

Она взяла шпатель, набрала немного шпаклёвки из горшка и показала, как нужно наносить — плавно, с равномерным нажимом, под правильным углом. Гарриет смотрел внимательно, нахмурив брови, и его сосредоточенное лицо было таким комично-серьёзным, что она всё-таки улыбнулась.

— Вот здесь, — она указала на проплешину, — нужно добавить. А здесь — снять излишки. И главное — не торопиться. Шпаклёвка не любит спешки.

Он взял шпатель, попробовал снова. Получилось уже лучше.

— Вы удивительная женщина, леди София, — сказал он, не отрываясь от работы. — Откуда вы всё это знаете? Строительство, ремонт, шпаклёвку?

София замерла на мгновение. Вот и ещё один опасный вопрос. Она уже придумала ответ для таких случаев — полуправда, которая звучала правдоподобно.

— Отец учил, — сказала она спокойно. — Лорд Аллан говорил, что настоящая леди должна знать не только вышивку и этикет, но и то, на чём держится её дом. Как балки кладут, как раствор замешивают, как крышу кроют. Он говорил: «Если ты знаешь, как всё устроено, тебя никто не обманет — ни недобросовестный мастер, ни управляющий, ни сосед».

Гарриет кивнул, и в его зелёных глазах мелькнуло одобрение.

— Мудрый человек был ваш отец. Мой говорил то же самое. — Он отложил шпатель и вытер руки тряпкой. — Он был суровым человеком, мой отец. Северные земли не прощают слабости. Он учил меня всему: меч держать, плуг вести, молотком работать. Говорил: «Настоящий лорд должен уметь всё сам. Иначе он не хозяин, а декорация. А декорации долго не живут».

— Похоже, наши отцы нашли бы общий язык, — сказала София.

— Похоже, — согласился Гарриет, и в его голосе прозвучала тёплая нотка. — Жаль, что они не встретились при жизни.

Они замолчали, но это молчание было уютным, не напряжённым. София взяла второй шпатель, и они работали рядом — она показывала, он повторял, и постепенно стена становилась ровнее.

София думала о том, что Гарриет — не такой, каким она его представляла. Не надменный аристократ, не холодный политик. Человек, который умеет работать руками, который помнит уроки отца, который не стыдится учиться у женщины. Это вызывало уважение. И что-то ещё, чему она пока не хотела давать названия.

День прошёл в работе.

София металась между этажами, проверяла, как идут дела, давала указания, сама бралась за инструмент, когда нужно было показать или помочь. К вечеру она валилась с ног от усталости, но это была хорошая усталость — та, что приходит после честно сделанного дела.

За ужином в столовой собрались все. Рабочие — Гарт, Лем, Томас-плотник (не путать с Томасом из свиты герцога, что иногда вызывало путаницу и шутки), люди герцога — Рой, Джеймс, Томас, Уилл, мастер Эдвин, — Марта, Роберт, София и сам Гарриет. Столовая, ещё не до конца отремонтированная, с трудом вмещала такую ораву, но никто не жаловался. Было тесно, шумно и удивительно тепло.

Рой рассказывал историю о Северной кампании — как они попали в снежную бурю, потеряли лошадей и три дня шли пешком, питаясь замёрзшими ягодами и корой.

— А потом вышли к деревне, — говорил он, и его седые усы шевелились в такт словам, — а там — баня! Настоящая, с паром! Я думал, в раю очутился.

Уилл смеялся в голос, Джеймс и Томас переглядывались, ухмыляясь — видно, слышали эту историю не в первый раз. Мастер Эдвин молча ел, но в его глазах поблёскивали искры интереса. Марта подкладывала Роберту добавки, ворча, что «мальчик должен хорошо кушать, чтобы вырасти большим и сильным». Гарт и Лем, деревенские парни, сначала дичились, но постепенно освоились и даже вставили пару слов о местных урожаях.

София смотрела на это сборище — таких разных, непохожих людей, собранных вместе волей случая и необходимостью, — и чувствовала, как в груди разливается странное тепло. Почти, как дома, в ее настоящем мире. Люди, которые работают вместе, едят вместе, смеются вместе. Люди, на которых можно положиться.

Роберт клевал носом, но держался из последних сил — не хотел пропустить ни слова из рассказов Роя. София видела, как его веки тяжелеют, как голова начинает клониться к плечу. Наконец он не выдержал и уснул прямо за столом, уронив голову на сложенные руки.

София улыбнулась, поднялась и осторожно взяла его на руки. Он что-то пробормотал во сне, прижался к ней и затих. Гарриет, сидевший напротив, проводил её взглядом — тёплым, почти нежным.

В каморке она уложила брата, укрыла, поцеловала в лоб. Потом вышла в коридор и направилась на второй этаж — проверить новую комнату перед сном.

Комната была готова.

Мастер Эдвин укрепил балки, Уилл с Мартой отмыли стены и пол, София сама зашпаклевала трещины и побелила потолок. Получилось светло, чисто, уютно. Окно выходило в сад, и сейчас, в лунном свете, за ним серебрились ветви старой яблони.

София стояла на пороге и представляла, как они с Робертом будут здесь жить. Поставят два тюфяка, повесят на стену какую-нибудь картинку, принесут свечи. Роберт будет просыпаться от солнца, а не от стука кастрюль на кухне. У него будет своё место, свой угол.

«Надо проветрить денёк, — подумала она. — Открыть окно настежь, чтобы вытянуло запах краски и извести. И завтра-послезавтра можно переезжать».

Она закрыла дверь и пошла спать, полная надежды и планов.

Ночью её разбудил шёпот.

София открыла глаза и прислушалась. В каморке было темно, только угли в очаге едва тлели, отбрасывая слабый красноватый свет. Роберта рядом не было — его тюфяк пустовал.

Она села, сердце забилось быстрее. Где он? Неужели вышел куда-то?

Шёпот доносился из угла.

Она повернула голову и увидела брата. Он сидел на полу, у дальней стены, поджав ноги, и что-то тихо говорил. Его лицо было обращено к стене, к тому месту, где воздух чуть заметно дрожал, как в гостевой комнате.

— …я знал, что вы придёте, — шептал Роберт. — Сегодня было много людей, да? Вы их видели? Они хорошие. Сестрица говорит, они помогают. А тот, высокий, с чёрными волосами, — он герцог. Он добрый, я чувствую. Он привёз нам мёд и яблоки. Вы любите мёд? Я люблю. Хотите, я завтра принесу вам кусочек?

София замерла. Она не могла пошевелиться. В углу, куда смотрел Роберт, дрожал воздух, и в этом дрожании мерцали крошечные светящиеся точки — золотистые, тёплые, живые. Они то разгорались, то гасли, словно отвечая мальчику.

— Я так и думал, — Роберт улыбнулся. — Спокойной ночи. Приходите завтра. Я буду ждать.

Точки медленно погасли, дрожание воздуха исчезло. Роберт поднялся, пошёл к своему тюфяку, лёг и через минуту уже спал, словно ничего не произошло.

София лежала без движения, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Сердце колотилось где-то в горле.

С кем он говорил? Что это за точки? Она уже видела их в гостевой комнате, но тогда они просто висели в воздухе и исчезали. А теперь — они слушали. Отвечали. Общались с её братом.

Она вспомнила слова из сна: «мальчик слышит, но он очень мал».

Вот что это значило. Роберт не просто слышал хранителя или кого-то ещё. Он с ними разговаривал. Дружил. Делился мёдом.

София закрыла глаза и попыталась успокоить дыхание. Завтра. Завтра она спросит его. Осторожно. Мягко. Но сегодня — пусть спит.

Она повернулась на бок и долго ещё лежала без сна, глядя в темноту и думая о том, что её маленький брат хранит тайну, о которой она даже не подозревала. И эта тайна, кажется, гораздо больше, чем просто детские фантазии.

Утро встретило её новыми заботами, и она отложила разговор с Робертом на потом. Сначала — работа, потом — всё остальное.

Она как раз собиралась начать переносить вещи в новую комнату, когда услышала стук копыт. Много копыт.

К воротам приближалась кавалькада. Впереди ехал всадник — мужчина лет сорока, хорошо одетый, в тёмно-зелёном плаще, подбитом мехом, несмотря на тёплую погоду. Лицо у него было властное, с резкими чертами и холодными, цепкими глазами. За ним следовали пятеро вооружённых людей — двое с мечами, двое с арбалетами, один здоровяк с боевым топором за спиной.

София замерла на пороге. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

Из дома вышел Гарриет — он, видимо, тоже услышал всадников. Встал рядом с Софией, чуть впереди, словно заслоняя её.

Всадник спешился, небрежно бросил поводья одному из своих людей и направился к ним. Его походка была уверенной, хозяйский взгляд скользил по дому, двору, рабочим, замершим с инструментами в руках.

— Доброе утро, — произнёс он, и его голос звучал сладко, как патока, но с горьким послевкусием. — Я — лорд Даррен Айронвуд. Старый друг семьи де Блер. Проезжал мимо и решил засвидетельствовать почтение наследникам.

София почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не знала этого человека, но память тела отзывалась смутной, необъяснимой тревогой. Гарриет чуть заметно напряглся, хотя лицо его осталось вежливым.

— Добро пожаловать, лорд Даррен, — сказала София ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Прошу в дом.

Лорд Даррен улыбнулся — и от этой улыбки захотелось отшатнуться. В ней было что-то неправильное, хищное, голодное.

— Благодарю, леди София. — Он обвёл взглядом двор, рабочих, герцога. — Вижу, у вас тут… оживлённо. Восстанавливаетесь?

— Стараемся, — ответила София коротко.

— Похвально, похвально, — лорд Даррен кивнул, и его взгляд снова вернулся к ней, оценивающий, липкий. — Я намерен погостить несколько дней, если вы не против. Старые долги, знаете ли. Ваш отец был мне другом, и я хочу убедиться, что его дети в порядке.

Он повернулся к своим людям, и его голос стал другим — жёстким, командным, не терпящим возражений.

— В Лансборо, на постоялом дворе «У старого дуба», снимете комнаты. Ждите там. Каждые два дня один из вас будет сменять другого здесь — лорд Харт не откажет в месте у очага для моего человека. — Он бросил быстрый взгляд на Гарриета, и в его глазах мелькнула искра вызова. — Надеюсь, вы не против, герцог? Один охранник в коридоре — это не обуза. А мне, старику, спокойнее, когда рядом есть верный меч.

Гарриет выдержал его взгляд, и его лицо осталось непроницаемым.

— Не против, лорд Даррен. Места хватит.

— Вот и славно. — Даррен снова повернулся к Софии, и его улыбка стала почти отеческой, отчего по спине побежали мурашки. — А теперь — не соблаговолите ли показать мне мою комнату? Дорога была долгой, а я уже не так молод, как прежде.

София переглянулась с Гарриетом. В его зелёных глазах читалось то же, что она чувствовала: этот человек опасен. И он только что очень грамотно расставил фигуры. Свита в городе — достаточно далеко, чтобы не раздражать, но достаточно близко, чтобы в случае чего прибыть за час. Сменяемый охранник — его глаза и уши в доме. И всё это подано под соусом старческой немощи и заботы о безопасности.

— Уилл, — сказала София, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Проводи гостя в комнату на втором этаже. Ту, что с видом на сад.

Уилл, стоявший поодаль с выпученными глазами, кивнул и шагнул вперёд. Лорд Даррен, бросив на него короткий, оценивающий взгляд, двинулся к дому. Один из его людей — тот самый здоровяк с боевым топором за спиной — последовал за ним, видимо, назначенный первым дежурить.

Остальные четверо вскочили на лошадей и, не говоря ни слова, выехали за ворота. Только стук копыт по каменной дорожке нарушил повисшую тишину.

София осталась стоять во дворе, глядя им вслед. Гарриет подошёл ближе и тихо сказал:

— Это ведь была ваша комната?

— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Я готовила её для нас с Робертом. Хотела проветрить денёк — и переезжать.

Он помолчал, потом произнёс:

— Мне жаль.

— Это не ваша вина. — Она наконец повернулась к нему. — Но будьте осторожны с этим человеком, милорд. Я не знаю, друг он или враг, но я чувствую — он опасен.

— Я тоже, — Гарриет кивнул. — Я присмотрю за ним.

София снова посмотрела на окно новой комнаты, за которым теперь будет жить чужой человек с холодными глазами и личной охраной. И поняла: покой закончился.

Едва начавшись.

Глава 15. Чужой в доме

София стояла в коридоре второго этажа и смотрела на закрытую дверь.

Дерево было старым, потемневшим от времени, с глубокими трещинами вдоль волокон. Она сама зашпаклевала их три дня назад — белая полоса шпаклёвки ещё не просохла до конца и чуть поблёскивала в тусклом свете из окна. Ручка — кованое железо, холодное на ощупь — была новой. Старую сняли и выбросили, эта приехала с герцогом в его багаже. Простая, но добротная. Она сама её прикручивала, пока мастер Эдвин держал дверь.

Её дверь. Её комната.

Та, где они с Робертом должны были наконец выдохнуть. Расстелить тюфяки — не на холодном полу каморки, а на досках, которые она сама укрепила и отциклевала. Поставить на подоконник горшок с мятой — Марта обещала отсадить от своего куста. Зажечь свечу и смотреть, как огонь отражается в чистом, вымытом Уиллом окне. Впервые за долгое время почувствовать: у них есть дом. Не просто крыша над головой, а дом.

Теперь за этой дверью жил чужой человек.

Она слышала, как он ходит внутри — три шага до окна, пауза, три шага обратно. Скрипнула кровать, принимая его вес. Что-то звякнуло — может, пряжка ремня, может, графин с водой. Приглушённый голос доносился сквозь дерево: он что-то говорил своему охраннику, тому самому здоровяку с топором.

Охранник сидел тут же, в коридоре, привалившись спиной к стене. Здоровенный, как медведь, с бычьей шеей и маленькими, ничего не выражающими глазами. Топор лежал у его ног — широкое лезвие, затёртая рукоять, тёмные пятна, которые могли быть ржавчиной, а могли и не ржавчиной. Он смотрел на Софию, не мигая, и молчал.

Она отвернулась и пошла вниз.

Ступени скрипели под ногами — каждая на свой лад. Третья снизу проседала особенно жалобно, и этот звук резанул по нервам. Надо бы укрепить. Записать в список. Бесконечный список дел, который только рос, что бы она ни делала.

Во дворе было пусто.

Рабочие разошлись — кто обедать, кто отдыхать в тени после утренней смены. Солнце стояло высоко, заливая всё вокруг ярким, почти летним светом. Воздух дрожал над землёй, нагретой за день, и пахло пылью, сухой травой и чем-то сладким — может, зацветающим клевером.

У стены дома, там, где тень была гуще, стояли перевёрнутые вёдра. Старые, рассохшиеся, с облупившейся краской. На одном из них кто-то вырезал ножом букву «Д» — может, Джеймс, может, Томас, а может, ещё прежние слуги, которых давно нет. Рядом валялись обрезки досок, стружка, горка сухой глины — Гарт и Лем с утра месили раствор для кладки.

София села на ведро без буквы, обхватила колени руками и уставилась в землю.

Муравей тащил сухую травинку — упорно, не сворачивая, через трещины в утоптанной глине. Травинка была втрое длиннее его самого, но он не сдавался. София смотрела на него и думала: вот так и я. Тащу, а толку? Только кажется, что движешься вперёд, а на самом деле топчешься на месте. Комнату, которую она готовила для себя и Роберта, занял чужой человек. Она не злилась — не на что было злиться. Гость есть гость, и отказать ему в крове она не могла. Но внутри было горько и пусто. Так, наверное, чувствует себя ребёнок, у которого отобрали игрушку — не со зла, а потому что «так надо», а он не понимает, почему его маленькая радость оказалась менее важной, чем чьи-то большие дела.

И ещё этот человек. Лорд Даррен. Она не могла понять, что именно её тревожит. Он был вежлив, даже обходителен. Говорил правильные слова, улыбался правильной улыбкой. Но было в нём что-то… неправильное. Как в картине, где все линии на месте, а лицо всё равно получается чужим. Она списывала это на усталость, на нервы, на всё, что свалилось на неё за последние недели. Но тревога не уходила. Сидела где-то под ложечкой, холодная и липкая.

Она не заметила, как подошёл Гарриет.

Просто вдруг рядом возникла тень, заслонившая солнце, и стало чуть прохладнее. Она подняла голову.

Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на неё. Не с жалостью — она бы почувствовала и разозлилась. Не с любопытством — от такого взгляда хочется спрятаться. А с каким-то спокойным, тёплым пониманием, от которого вдруг защипало в носу.

Его зелёные глаза в ярком дневном свете казались почти прозрачными, как бутылочное стекло на солнце. На скуле темнела царапина — то ли от ветки, то ли от гвоздя, она не знала. Рубашка была мятой, с закатанными до локтей рукавами, и на правом предплечье белел шрам — старый, давно заживший.

— Можно? — спросил он, кивая на соседнее ведро. Голос у него был низкий, с лёгкой хрипотцой — то ли от долгого молчания, то ли от природы.

Она кивнула.

Он сел. Ведро жалобно скрипнуло под его весом — он был слишком большой, слишком тяжёлый для этой хлипкой конструкции. Колени смешно торчали вверх, почти упираясь в подбородок, и он вытянул ноги, устраиваясь поудобнее. Одна штанина задралась, открыв край высокого сапога и полоску загорелой кожи над ним.

Несколько минут молчали.

София смотрела на обрезки досок у стены. Их осталось совсем мало — то, что не годилось ни для пола, ни для балок, только на растопку или на мелкие подпорки. Та стопка, что лежала здесь ещё неделю назад, почти иссякла. Разобранный один из сараев и конюшня дали много дерева, но большая часть ушла на крышу, на полы в коридоре, на укрепление балок.

А впереди ещё столько работы. Стены главного зала, которые нужно не просто зашпаклевать, а укрепить камнем. Пол в столовой, который придётся перестилать почти полностью. Окна — без стёкол, без рам, просто дыры, затянутые промасленной бумагой. Крыша над кухней всё ещё течёт в одном месте — она видела мокрое пятно вчера после дождя.

Нужен камень. Нужно хорошее, сухое дерево. Нужны гвозди, петли, задвижки.

И ещё — люди. Гарт и Лем вчера предупредили, что через пару дней уходят. У отца на мельнице накопилась работа, нужно перебирать жернова, чинить запруду — дело не на один день. Они и так оторвались от хозяйства дольше, чем планировали. А Томас-плотник и вовсе слёг — старая спина разболелась так, что ни встать, ни нагнуться. Марта поила его травяными отварами, но чуда не случилось. Старое дерево не выпрямишь, как ни парь.

Она останется с людьми герцога. С Роем, с братьями, с мастером Эдвином, с Уиллом. Это хорошие работники, но их мало. И они не вечны — у герцога свои дела, свои земли, он не может держать их здесь бесконечно.

А у неё осталось всего две золотые монеты из трёх, найденных под половицей. Одна ушла на материалы и оплату деревенским рабочим. Хватит ли двух на камень, на дерево, на всё, что ещё предстоит?

— Я вот думаю, — сказала она, не глядя на Гарриета, — что материалы заканчиваются.

Он повернул голову.

— Доски?

— Доски, камень, гвозди. Всё. То, что мы разобрали из сарая и конюшни, почти ушло. На крышу, на полы, на окна нужно новое дерево. И камень для стен. А у меня… — она замолчала, потом всё-таки сказала: — У меня осталось две золотые монеты.

Он не выглядел удивлённым или озабоченным. Просто слушал.

— Как думаете, хватит? — спросила она. — На камень и хорошее дерево? Я не знаю местных цен. Не знаю, где это покупать. Не знаю, сколько берут за доставку.

И ещё — люди. Но об этом она промолчала. Это была её забота, не его.

Он помолчал, обдумывая.

— Две золотые — это приличные деньги, — сказал он наконец. — Но камень и хорошее дерево — это дорого. Особенно если везти издалека. В Лансборо есть торговец лесом, я видел его склад, когда заезжал на рынок. Дуб, сосна, лиственница — разное качество, разная цена. Камень можно заказать в каменоломне — это день пути на север, но они доставляют.

Он снова помолчал, потом добавил:

— Если тратить с умом, на две золотые можно купить достаточно, чтобы закрыть самые важные дыры. Но на всё не хватит. Придётся выбирать.

София кивнула. Она и сама это понимала. Крыша или стены? Полы или окна? Каждый выбор — как отрезать кусок от себя.

— Я помогу, — сказал Гарриет негромко. — Не деньгами — вы не возьмёте, я знаю. Но могу договориться с торговцами о хорошей цене. И мои люди помогут с доставкой — лошади есть, телегу можно нанять.

Она снова посмотрела на него. Он сидел, вытянув ноги, и щурился на солнце, и в его лице не было ни снисхождения, ни желания показаться благодетелем. Просто человек, который предлагает помощь. Потому что может. Потому что хочет.

— Спасибо, — сказала она. — Я… подумаю. Посчитаю, что важнее.

Он кивнул и снова замолчал. Ветер шевелил листья яблони, и по земле бежали быстрые, дрожащие тени. Пахло пылью и сухой травой.

— У меня в детстве был пёс, — вдруг сказал Гарриет.

София моргнула и повернула голову. Он смотрел не на неё — куда-то вдаль, на заросший сад, на старую яблоню с раздвоенным стволом.

— Огромный, лохматый. Одно ухо вечно стояло торчком, а второе висело, как тряпка. Его звали Бродяга. Потому что он прибился к нашему замку во время бури — мокрый, грязный, тощий, — и так и остался. Отец хотел выгнать, а я… ну, я спрятал его в конюшне и кормил украдкой. Через неделю отец узнал, конечно. Поругался для виду и махнул рукой.

Он замолчал, пошевелил носком сапога камешек. Камешек откатился и замер у ножки ведра.

— Он был страшно неуклюжий, этот пёс. Вечно всё ронял, путался под ногами. Один раз стащил со стола целую куропатку — прямо перед званым ужином. Отец тогда орал так, что в соседней деревне слышали. А Бродяга сидел под столом, довольный, и облизывался. И знаете… — он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, детское, — когда он умер, просто уснул и не проснулся, отец три дня ходил мрачнее тучи. Ни с кем не разговаривал, даже с матушкой. А потом сказал: «Глупо. Это всего лишь пёс. Но без него пусто».

Он снова замолчал. Ветер принёс запах дыма и каши.

София хотела ответить что-то резкое. Что у неё не пёс, а брат. Что не старость, а чужой человек, который занял её комнату. Что всё это не имеет смысла, и её жизнь — не история про неуклюжего пса со счастливым концом.

Но слова застряли в горле.

Потому что он говорил не про пса. Он говорил про неё. Про то, что даже сейчас, когда всё рушится, можно найти что-то тёплое. И он сидел рядом — тёплый, живой, настоящий, — и молчал, не требуя ответа, не уговаривая, не давая советов. Просто был.

Она почувствовала, как к глазам подступает предательская влага, и заморгала, прогоняя её. Не сейчас. Не при нём.

— Спасибо, — сказала она тихо. Голос прозвучал хрипло, и она откашлялась.

Он кивнул, словно понял больше, чем она сказала.

И они снова замолчали.

Теперь молчание было другим. Не пустым, не тягостным — наполненным. Как будто между ними протянулась тонкая, едва заметная нить, и по ней шло тепло. Не обжигающее, не страстное — просто тёплое. Как от очага, когда сидишь рядом и знаешь, что не замёрзнешь.

— Почему вы это делаете? — спросила София, не глядя на него.

— Что именно?

— Сидите тут. Со мной. На перевёрнутом ведре. Рассказываете про пса. Вы же герцог. У вас, наверное, дела есть. Важные.

Он хмыкнул.

— Дела подождут. А ведро… — он пошевелился, и ведро снова скрипнуло, — …вполне удобное. Почти как трон. Только низковат.

Она невольно фыркнула. Смешок получился коротким, сдавленным, но это был смех. Первый за несколько дней.

Он улыбнулся — открыто, тепло, и от этой улыбки у неё вдруг потеплело в груди. Не от смущения, не от неловкости — просто стало теплее. Как будто он поделился с ней частичкой своего внутреннего огня.

— Знаете, — сказал он, глядя на яблоню, — я ведь тоже не хотел сюда ехать. Думал: ну что там, разрушенный дом, испуганная девочка, сплошные проблемы. А оказалось… — он повернулся к ней, и его зелёные глаза стали серьёзными, — …оказалось, что это место — особенное. И вы — особенная. Не потому, что вы леди или невеста по договору. А потому, что вы не сдаётесь. Даже когда всё против вас.

Она не знала, что ответить. Слова застряли где-то глубоко, и она просто смотрела на него — на царапину на скуле, на выбившуюся из хвоста чёрную прядь, на морщинку между бровей, которая появлялась, когда он хмурился.

Внутри что-то медленно, неохотно оттаивало. Лёд, который она носила в себе с того самого дня, как очнулась в этом теле, дал крошечную трещину. И в эту трещину просочилось тепло.

— Сестрица!

Звонкий голос разорвал тишину, как птичий крик. София обернулась.

Со стороны заднего двора, размахивая руками, бежал Роберт. Он был раскрасневшийся, с грязными коленками и соломой в волосах, и глаза его сияли так, словно он нашёл клад. За ним, тяжело ступая и опираясь на палку, шла Марта — она не пыталась догнать мальчика, только улыбалась и качала головой.

— Сестрица! Пойдём! — Роберт подлетел к ней, схватил за руку и потянул, не обращая внимания на герцога. Его ладошка была тёплой, чуть влажной от пота, и пахла землёй. — Мы с Мартой грядки сделали! Настоящие! Она говорит, можно репу сажать и морковку! И ещё капусту, но это позже. Пойдём посмотришь! Там так красиво!

София невольно улыбнулась. Он тянул её с такой силой, что она едва не упала с ведра.

— Тише, тише, — она поймала равновесие и встала. — Сейчас пойду. Только…

Она оглянулась на Гарриета. Тот смотрел на них с тёплой, едва заметной улыбкой. Что-то в его взгляде было такое… мягкое. Словно он радовался за неё. За них.

— Идите, — сказал он. — Грядки — это важно. Я пока проверю, как там Рой с балками.

Роберт, наконец заметив герцога, на мгновение замер, потом вежливо поклонился — как учила Марта, — и снова потянул сестру.

— Пойдём! Там земля такая чёрная, жирная! Марта говорит, всё расти будет!

София позволила увести себя за руку. Она шла и чувствовала, как внутри отпускает — медленно, неохотно, но отпускает. Грядки. Репа. Морковка. Простые, земные вещи. Жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что.

У входа на задний двор их встретила Марта. Она посторонилась, пропуская детей, и София на мгновение встретилась с ней взглядом. В выцветших голубых глазах старухи читалось что-то — не тревога, но понимание. Словно она знала, что творится у Софии на душе, и хотела дать ей передышку.

— Смотри! — Роберт отпустил её руку и побежал вперёд, к аккуратным прямоугольникам вскопанной земли. — Вот тут будет репа, тут морковка, а тут Марта сказала — свёкла! Она сладкая, я люблю!

София остановилась у края грядки. Земля действительно была хорошей — тёмной, рассыпчатой, пахнущей весной и жизнью. Роберт прыгал вокруг, показывая, где что будет расти, и его голос звенел от счастья.

Она стояла и смотрела на него, и внутри что-то медленно, очень медленно отогревалось. Завтра будут новые проблемы. Даррен, деньги, материалы, рабочие. Но сегодня — сегодня у неё были грядки. И брат, который верил, что всё будет хорошо.

Глава 16. Украшения и сальный взгляд

София оставила Роберта с Мартой на заднем дворе. Мальчик всё ещё прыгал вокруг грядок, тыкая пальцем в землю и рассказывая, где что вырастет. Марта, опираясь на палку, кивала и улыбалась. София постояла немного, глядя на них, потом тихо ушла.

Ей нужно было подумать. И найти выход.

Она шла по коридору первого этажа, и каждая трещина в стенах, каждая выбоина в полу кричали ей о том, как много ещё не сделано. Доски кончаются. Камня нет. Гвозди — последняя жестянка, и та наполовину пуста. А впереди — стены главного зала, которые нужно укреплять, пол в столовой, который придётся перестилать почти полностью, окна — просто дыры, затянутые промасленной бумагой.

И деньги. Две золотые монеты. Может, чуть меньше, если считать сдачу серебром и медью, что осталась от покупок в Лансборо.

Она остановилась у окна, глядя на заросший сад. Солнце уже поднялось высоко, заливая всё ярким светом. Где-то вдалеке стучал топор — Рой или Джеймс рубили остатки досок на растопку. А ей нужно было решать.

Что важнее?

Семена. Марта сказала, что земля хорошая, жирная. Если посадить сейчас, к осени будет урожай. Репа, морковь, свёкла, капуста. Это еда на зиму. Это независимость. Но семена нужно купить, а до осени ещё дожить. И одной репой сыт не будешь.

Куры. Яйца каждый день — это белок, это сила для Роберта, для неё самой. Куры неприхотливы, едят отходы, зерно, траву. Но их нужно где-то держать, нужен загон, нужна защита от лис и хорьков. И сами куры стоят денег.

Материалы. Доски, камень, гвозди, известь. Без них дом не починить. Крыша над кухней всё ещё течёт — она видела мокрое пятно вчера после дождя. Стены главного зала в трещинах. Если не укрепить сейчас, потом будет поздно и дороже.

Она прижалась лбом к холодному стеклу. Выбор был мучительным. В идеальном мире она купила бы всё. В реальном — придётся чем-то жертвовать.

Как заработать?

Мысль пришла неожиданно. Мыло. В её мире это было обыденностью, здесь — роскошью. Простое мыло из золы и жира могла сделать любая хозяйка, но оно было грубым, едким, пахло не лучшим образом. А если добавить травы? Ромашку, мяту, лаванду? Сделать не просто мыло, а душистое, лечебное? Марта знает травы. Уилл мог бы продавать в Лансборо.

Это не решит всех проблем сразу. Но даст небольшой, постоянный доход. Если получится.

Она оттолкнулась от окна и пошла дальше по коридору. Ноги сами несли её к лестнице. Нужно осмотреть дом ещё раз. Вдруг осталось что-то, что можно продать? Что-то, что мародёры не забрали, а она не заметила?

Она поднималась по ступеням — третья снизу скрипнула особенно жалобно, — и мысли крутились по кругу. Семена или куры? Материалы или еда? Мыло — это на будущее, а деньги нужны сейчас.

На втором этаже она остановилась. Дверь в комнату, которую занял Даррен, была закрыта. Изнутри не доносилось ни звука. Охранник сидел на том же месте, привалившись к стене, и смотрел на неё своими рыбьими глазами.

Она отвернулась и пошла дальше, в конец коридора, туда, где ещё не разбирали завалы.

Спальня матери.

Дверь была приоткрыта. София толкнула её и вошла.

Здесь люди шерифа постарались на славу. Ящики комода выдвинуты и опустошены, дверцы платяного шкафа распахнуты, вещи разбросаны по полу. Кровать смята, балдахин сорван и валяется в углу. На полу — осколки разбитого зеркала, хрустящие под ногами. И запах — смесь пыли, старой ткани и чего-то ещё, едва уловимого. Духи? Или просто память о женщине, которая здесь жила?

София стояла посреди этого разгрома и чувствовала, как внутри поднимается горечь. Не её — прежней Софии. Горе девочки, которая потеряла мать и теперь видит, во что превратили её комнату.

Она вспомнила. Память тела отозвалась смутным, тёплым образом: мать сидит у камина, расчёсывает волосы, и в свете огня мерцают изумруды в её ушах. «Смотри, Софи, — говорит она, — это кольцо передаётся в нашем роду от матери к дочери уже двести лет. Когда-нибудь оно будет твоим».

Тайник. У камина. За одной из панелей.

София подошла к камину — холодному, забитому золой и мышиным помётом. Опустилась на колени, провела рукой по деревянным панелям. Одна из них чуть отошла, если нажать в нужном месте.

Внутри был свёрток.

Она вытащила его дрожащими руками, села прямо на пол, развернула плотную ткань.

Два комплекта.

Первый — её собственные. Серебряный браслет с гравировкой «София. 10 лет». Пара серёжек с голубыми камушками — под цвет глаз, говорила мать. Кулон на тонкой цепочке — подарок отца на двенадцатилетие, маленький волк, вырезанный из кости или светлого камня.

Она держала их в ладонях, и память тела отзывалась теплом и болью одновременно. Вот браслет — мать застёгивала его на запястье, смеялась, что София вертится, как юла. Вот серёжки — она надела их на первый в жизни приём, гордая и испуганная. Вот кулон — отец сказал: «Волк — символ нашего рода. Помни, кто ты».

Второй комплект — украшения матери. Жемчужное ожерелье, которое леди Элинор надевала на свадьбу. Золотые серьги с изумрудами — те самые, что мерцали в свете камина. Кольцо с гербом де Блер — волк под деревом.

София долго сидела, держа их в руках. Жемчуг холодил ладони. Изумруды тускло мерцали в скудном свете из окна.

Она приняла решение. Свои украшения она продаст. Браслет, серёжки, кулон — это память, но память не накормит Роберта и не купит доски. А материны украшения… их она спрячет. Это её резерв на самый чёрный день. И её связь с женщиной, которая успела уберечь это для неё.

Она завернула жемчуг, серьги и кольцо обратно в ткань, спрятала в тайник, прижала панель. Свои украшения положила в карман юбки. Они были тяжёлыми — не весом, а памятью.

Когда она вышла из спальни, охранник Даррена всё так же сидел у стены. Его глаза скользнули по ней, и ей показалось, что он смотрит на карман, где лежали украшения. Или это просто нервы.

Она спустилась вниз.

---

К обеду София привела себя в порядок. Умылась холодной водой, расчесала волосы, заплела в простую косу. Надела чистое платье — то самое, синее, что нашла в сундуке Марты. Оно сидело хорошо, подчёркивало талию, делало её старше и серьёзнее. Она не собиралась красоваться перед Дарреном. Просто не хотела показывать слабость. Грязная, уставшая, в рабочей рубахе — она чувствовала бы себя уязвимой. А сейчас ей нужна была броня. Хотя бы тканевая.

Даррен спустился ровно к обеду, словно ждал, когда накроют на стол.

Он вошёл в столовую, и София сразу почувствовала перемену. Утром, при встрече, он был вежлив, даже обходителен. Теперь что-то изменилось. Его взгляд скользнул по ней — по чистому платью, по причёсанным волосам, по лицу, — и задержался. Слишком долго. Слишком откровенно.

Сальный. Оценивающий. Как будто она была не хозяйкой дома, а товаром на ярмарке.

— Леди София, — произнёс он, и его голос звучал сладко, но с привкусом гнили. — Вы сегодня очаровательны. Домашняя обстановка вам к лицу.

Она сжала зубы и села за стол, стараясь держать спину прямо.

Обед прошёл в напряжении. Марта подала похлёбку и лепёшки, но София почти не ела. Даррен, напротив, ел с аппетитом, не забывая отпускать замечания — вроде бы невинные, но каждое задевало.

— У вас тут так мило, по-деревенски. Просто, но со вкусом.

— Герцог, я смотрю, совсем освоился. Помогает по хозяйству? Похвально. Не каждый аристократ готов марать руки.

— А где ваш очаровательный брат? Надеюсь, он не переутомляется? Детям нужен отдых, а не работа в саду.

София отвечала односложно, стараясь не показывать раздражения. Гарриет, сидевший напротив, хмурился, но молчал. Его присутствие сдерживало Даррена — пока.

После обеда Даррен отложил салфетку и посмотрел на Софию.

— Леди София, не соблаговолите ли показать мне дом? Я наслышан о его истории. Говорят, здесь есть на что посмотреть.

Это была не просьба. Это был приказ, облечённый в вежливую форму. София переглянулась с Гарриетом. Тот едва заметно покачал головой, но она уже поднималась.

— Разумеется, лорд Даррен. Прошу за мной.

Они поднялись на второй этаж. Охранник Даррена, сидевший у двери, проводил их взглядом, но не двинулся с места. София показывала комнаты — пустые, ещё не отремонтированные, с голыми стенами и провалами в полу. Даррен шёл рядом, слишком близко, и его присутствие давило, как каменная плита.

В конце коридора, у окна, выходящего в сад, он остановился.

— Красивый вид, — сказал он, глядя в окно. — Жаль, что дом в таком состоянии. Я вижу, вы прилагаете титанические усилия, леди София. Но… — он повернулся к ней, и его глаза стали холодными, цепкими, — …этого недостаточно. У вас нет денег. Рабочие уходят. Материалы кончаются. Герцог, при всём уважении, не поможет — у него свои интересы. В столице, знаете ли, у него есть женщина. Была, по крайней мере, во время вашей помолвки. Я слышал, она ждёт его возвращения.

София почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Женщина. В столице. Во время помолвки. Она не знала, правда это или ложь, но слова Даррена попали в цель. В самую уязвимую точку.

Он заметил её реакцию и улыбнулся — мягко, почти сочувственно.

— Я не хочу вас расстраивать, леди София. Напротив. Я хочу помочь. Я могу поговорить с королём. Изменить условия помолвки. Герцог явно не горит желанием жениться, а я… — он сделал паузу, и его взгляд снова стал сальным, липким, — …я был бы счастлив назвать вас своей женой. Вы достойны большего, чем ждать человека, которому вы не нужны.

Внутри у Софии всё похолодело. Вот оно. То, ради чего он приехал. Не дружба с отцом, не забота о наследниках. Он хотел её. Вернее, то, что она собой представляла: земли, дом, имя. И её саму — как довесок.

— Благодарю за предложение, лорд Даррен, — сказала она, и голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Но я вынуждена отказать. Моя помолвка с герцогом Хартом — дело чести моего рода. Я не нарушу её.

Его лицо изменилось мгновенно. Маска доброжелательности исчезла, обнажив что-то тёмное, злое. Глаза сузились, рот сжался в тонкую линию.

— Вы делаете ошибку, леди София, — произнёс он тихо, но в голосе звенел металл. — Большую ошибку. Подумайте ещё. Я пробуду здесь несколько дней. Надеюсь, вы передумаете.

Он развернулся и пошёл к своей комнате. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Хлопнула дверь.

София осталась стоять у окна. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Она смотрела в сад, на старую яблоню с раздвоенным стволом, и пыталась успокоить дыхание.

Она только что нажила врага. И этот враг был под одной крышей с ней. С ней и с Робертом.

А ещё — слова о женщине в столице. Правда это или ложь? Она не знала. Но семя сомнения было посеяно. И оно будет расти.

Глава 17. Синие руки и слово хозяйки

Ночь в чужом доме всегда пахнет иначе.

Герцог Гарриет Харт лежал на мягкой кровати в гостевой комнате и смотрел в потолок, по которому пробегали тени от ветвей яблони за окном. Ветер раскачивал крону, и лунный свет дробился, танцевал на побелённых стенах, на чистом полу, на вазе с увядающей сиренью. Лепестки осыпались на столик, и их сладковатый запах смешивался с ночной прохладой.

Он не спал. Сон не шёл — мысли крутились вокруг прошедшего дня, вокруг Даррена с его липким взглядом, вокруг Софии, которая сидела на перевёрнутом ведре и смотрела на муравья так, словно от этого зависела её жизнь. Он вспоминал, как она улыбнулась, когда он рассказал про Бродягу, — коротко, сдавленно, но это была настоящая улыбка. И от этого воспоминания в груди теплело.

Он уже начал проваливаться в дрёму, когда заметил их.

Светящиеся точки. Крошечные, золотистые, они висели в воздухе у дальней стены — там, где он в первый день почувствовал странное тепло. Сначала он подумал, что это светлячки. Занесло ветром в открытое окно, вот и кружатся. Но что-то было не так. Они не метались хаотично, как насекомые, а двигались плавно, почти осмысленно. Словно танцевали — медленный, завораживающий танец, в котором не было ни начала, ни конца.

Он хотел встать, подойти ближе, но тело налилось свинцовой тяжестью. Веки закрылись сами собой. Последнее, что он увидел, — точки медленно гасли одна за другой, и последняя исчезла в трещине между камнями, словно её втянуло внутрь стены.

Светлячки, — подумал он, проваливаясь в сон. — Просто светлячки.

---

Проснулся он резко, как просыпаются воины, — сразу в полном сознании, без сонной мути. Солнце только начинало золотить край неба за окном. Птицы ещё молчали — только одинокая малиновка пробовала голос где-то в саду.

И окно было закрыто.

Он точно помнил, что вчера вечером открыл его — в комнате пахло краской и известью, хотелось свежего воздуха. Он сам отодвинул щеколду и распахнул створки. А теперь окно было закрыто. И не просто закрыто — заперто изнутри.

Он сел на кровати, медленно обвёл комнату взглядом.

Что-то изменилось.

Стены — он готов был поклясться — стали светлее. Не просто чище, а будто новее. Трещина в углу, которую он заметил вчера, исчезла полностью, словно её никогда не было. Пол, ещё вечером хранивший следы побелки и мелкие осколки черепицы, теперь был гладким, тёплого медового оттенка, и каждая доска сияла, будто её только что отциклевали и покрыли маслом. И запах — краска и известь ушли, уступив место чему-то другому. Сухие травы, лаванда, и ещё что-то, едва уловимое, как после грозы. Как озон. Как дыхание чего-то живого.

Он провёл ладонью по стене у изголовья. Дерево было тёплым. Не нагретым солнцем — солнце ещё не добралось до этой стены, — а именно тёплым, живым. Как кожа спящего человека. Как бок лошади, когда кладёшь на него руку после долгой скачки.

По спине пробежал холодок.

Он не был трусом. Он смотрел в лицо смерти, терял друзей, убивал врагов. В Северной кампании он провёл ночь в ледяной яме, прижимая к себе раненого товарища, и не сомкнул глаз, слушая, как волки воют где-то рядом. Но это — это было другое. Не страх боя, а страх перед неизвестным. Перед тем, чего он не понимал и не мог контролировать. Перед древней силой, которая не подчинялась ни мечу, ни титулу, ни деньгам.

Он оделся быстро, почти не глядя, и вышел из комнаты.

В коридоре было тихо. Дом ещё спал. Он спустился по лестнице — третья снизу ступенька скрипнула особенно жалобно, и он машинально отметил: надо бы починить, — и вышел во двор.

Рассвет только занимался. Небо на востоке окрасилось в нежно-розовый, переходящий в сиренеый у горизонта, и в этом свете всё казалось призрачным, ненастоящим. Трава была мокрой от росы, и его сапоги сразу потемнели от влаги, захлюпали по раскисшей земле. Воздух пах рекой, тиной и чем-то сладким — может, зацветающей черёмухой, а может, диким шиповником, который оплетал старую изгородь у сада.

И в этой тишине он услышал голоса.

— …осторожнее, там корень! — звонкий, детский. Роберт.

— Сам осторожнее, ты вчера уже лужу не заметил. — Мягкий, с лёгкой усмешкой. София.

Голоса доносились со стороны реки. Он пошёл на звук, стараясь ступать бесшумно — привычка, въевшаяся за годы службы. Тропинка вилась между деревьями, мокрая трава хлестала по голенищам сапог, оставляя тёмные полосы. Ветки ивы, усыпанные молодыми листьями, свисали до земли, и он отводил их рукой, стараясь не шуметь. Капли росы срывались с листьев и падали за шиворот — холодные, неожиданные.

У реки было красиво.

Вода, подёрнутая утренним туманом, казалась бесконечной. Туман клубился у берега, цеплялся за корни ив, за высокую траву, и в нём тонули очертания другого берега. Только тёмная стена леса угадывалась вдалеке — ели и дубы, стоящие плечом к плечу, как войско перед битвой. У кромки воды, на старом поваленном стволе, посеревшем от времени и покрытом мхом, сидела София. Ее волосы распущены — длинные, тёмные, они падали на плечи и спину, и в утреннем свете в них вспыхивали рыжие искры. Она смотрела на реку, и лицо её было спокойным, почти умиротворённым. Только пальцы теребили край юбки — привычка, которую он уже успел заметить.

Роберт лазал по старой иве, склонившейся над водой. Его босые ноги цеплялись за кору, руки хватались за ветки, и он раскачивался и был совершенно счастливый. Мокрая кора скользила под пальцами, но он не боялся — двигался уверенно, ловко, как будто делал это сотни раз.

— Смотри, сестрица! Я почти до середины долез! Отсюда всю реку видно! И лес, и облака!

— Вижу, — отозвалась она. В её голосе была улыбка. — Только не свались. Вода ещё холодная.

— Не свалюсь! Я ловкий! Я как белка!

Гарриет вышел из-за деревьев, и София обернулась на звук шагов. В её серых глазах мелькнуло удивление — совсем лёгкое, на мгновение, — но она не испугалась, не отдёрнулась. Просто посмотрела, узнала, и снова отвернулась к реке. Только пальцы на юбке замерли.

— Доброе утро, милорд, — сказала она. — Вы рано.

— Как и вы, — он подошёл и остановился рядом, не решаясь сесть. Чувствовал себя неловко, как мальчишка, застигнутый за подглядыванием. — Я услышал голоса. Решил проверить.

— Проверили? — в её голосе была лёгкая улыбка, но без насмешки.

— Проверил.

Роберт, заметив герцога, радостно замахал рукой, едва не сорвавшись с ветки. И покачнулся, но удержался, вцепившись в другую ветку.

— Милорд! Смотрите, как высоко я залез! Батюшка говорил, что эта ива — самое высокое дерево у реки! Он тоже лазал, когда был маленький!

— Вижу, — Гарриет невольно улыбнулся. — Будь осторожен. Ветки у ивы хрупкие.

— Я всегда осторожен! — крикнул мальчик и полез ещё выше, туда, где ветви становились тоньше и прогибались под его весом.

Несколько минут молчали. София смотрела на воду, Гарриет — на неё. В утреннем свете она казалась моложе и беззащитнее, чем днём, в своей рабочей рубахе и с командным голосом. Сейчас она была просто молодой девушкой, которая пришла к реке с братом, чтобы встретить рассвет. Волосы, распущенные по плечам, блестели на солнце. Ресницы отбрасывали тени на щёки. И в этом свете, в этой тишине, она была… красивой. Не той красотой, что бросается в глаза на балах, а другой — тихой, настоящей, живой.

Он отвёл взгляд, чувствуя, что смотрит слишком долго.

— Леди София, — начал он, подбирая слова. — Сегодня ночью я видел… странное. В своей комнате. Светящиеся точки. Как светлячки, но окно было закрыто. И утром комната выглядела иначе. Свежее. Новее. Словно её только что отремонтировали. Даже запах изменился.

Она не удивилась. Даже бровью не повела. Только пальцы снова начали теребить край юбки — но не от волнения, а словно в такт каким-то своим мыслям.

— Это нормально, — сказала она.

— Нормально?

— Дом потихоньку набирается сил.

Она произнесла это так просто, будто говорила о погоде. Будто сообщала, что весна в этом году ранняя или что река после дождей поднялась. А у него внутри всё похолодело. Дом набирается сил. Значит, всё, что он чувствовал — тепло стен, исчезающие трещины, меняющийся запах, — всё это было правдой. Дом был живым. И он просыпался.

— Вы знали? — спросил он тихо.

— Догадывалась, — она наконец повернулась к нему. В её серых глазах отражался утренний свет, и в них было что-то древнее, спокойное. Что-то, чего он не мог назвать. — А теперь знаю точно. Он говорил со мной. Во сне.

Гарриет хотел спросить — кто? что сказал? как это возможно? — но слова застряли в горле. Он воин. Он привык иметь дело с врагами, которых можно увидеть, коснуться, убить. А это… это было за гранью его понимания. И ему было страшно. Не за себя — за неё. За Роберта. За всех, кто жил в этом странном, пробуждающемся доме.

— Сестрица! — голос Роберта разорвал тишину. — Смотри, я ещё выше залез! Отсюда всю реку видно! И облака в воде отражаются! И Лир, кажется, там, в глубине!

— Роб, слезай! — крикнула она, и в голосе мелькнула настоящая тревога. — Упадёшь же!

— Не упаду! Я лов…

Ветка хрустнула.

Звук был резким, сухим, как выстрел. Гарриет увидел, как мальчик взмахнул руками, пытаясь ухватиться за другую ветку, промахнулся — пальцы скользнули по листьям, — и полетел вниз. Время замедлилось. София вскрикнула — коротко, сдавленно, — и бросилась к воде. Он рванулся следом, рука легла на рукоять меча — глупый, бесполезный жест, мечом не спасёшь утопающего, но тело среагировало раньше разума.

Всплеск. Брызги полетели в стороны, сверкая на солнце. Роберт ушёл под воду с головой, и круги разошлись по тёмной глади, разбивая отражение облаков.

А потом из воды показались руки.

Синие. Мужские. Широкие ладони с длинными пальцами, кожа цвета речной глины или вечернего неба, или глубокой воды в пасмурный день. Они держали Роберта — осторожно, почти нежно, — и поднимали его над водой. Мальчик кашлял, отплёвывался, с него ручьями текла вода, но он не кричал, не вырывался. Наоборот — вцепился в эти руки, как в спасательный круг.

Гарриет выхватил меч. Клинок вышел из ножен с тихим звоном, холодная сталь блеснула в утреннем свете. Он шагнул вперёд, заслоняя Софию, готовый ударить, — но она не схватила его за руку. Она просто стояла и смотрела, и в её глазах не было ужаса. Было что-то другое — узнавание? Понимание?

Синие руки бережно опустили Роберта на берег, на мокрую траву. Мальчик, всё ещё кашляя, сел, потёр глаза и вдруг засмеялся — звонко, счастливо, как смеются дети, когда опасность уже миновала.

— Лир! — крикнул он, оборачиваясь к воде. — Спасибо! Я так и знал, что ты здесь! Ты меня спас!

Гарриет опустил меч, но не убрал его в ножны. Он смотрел на воду, пытаясь разглядеть того, кому принадлежали эти руки. Река была спокойна. Только круги расходились по глади да туман клубился у берега. И в этом тумане ему на мгновение почудилась фигура — высокая, широкоплечая, с длинными волосами, струящимися, как водоросли. И глаза — глубокие, синие, без зрачков, как сама река.

Мгновение — и фигура исчезла. Только вода плеснула о корни ивы.

Роберт, мокрый насквозь, но совершенно довольный, подбежал к Софии. Она присела перед ним, ощупала руки, плечи, голову — проверяя, цел ли. Движения были быстрыми, точными, но Гарриет видел, как дрожат её пальцы.

— Я в порядке, сестрица! — он вырывался, но без злости. — Лир меня спас! Он всегда помогает, когда рыба не ловится. Я его давно знаю. Он добрый. Он живёт в реке и…

— Тише, — София прижала палец к его губам. Не резко, но твёрдо. — Потом расскажешь. Сейчас идём домой, ты весь мокрый. Заболеешь — Марта меня со свету сживёт.

Роберт надулся, но спорить не стал. Он уже привык, что сестра иногда останавливает его, когда он слишком увлекается рассказами о своих «друзьях». Он не понимал почему, но доверял ей. Она знала, что делает.

Гарриет заметил этот жест. Заметил, как она быстро глянула на него — не с испугом, а с предупреждением. Не сейчас. Не здесь. Не при нём. И он промолчал, хотя вопросов было больше, чем когда-либо. Кто такой Лир? Почему он помогает мальчику? И почему София не хочет, чтобы Роберт рассказывал об этом?

Он убрал меч в ножны — медленно, словно во сне.

Они пошли обратно. Роберт бежал впереди, оставляя мокрые следы на траве, и что-то напевал себе под нос — простенькую мелодию без слов. Иногда он оборачивался, махал рукой и кричал: «Скорее! Я есть хочу!» София шла рядом с Гарриетом, молчала, и в её молчании было больше слов, чем в любых объяснениях.

Лес просыпался. Птицы начинали перекличку — сначала робко, потом всё громче. Где-то стучал дятел. Солнце поднималось выше, и туман рассеивался, открывая мокрую от росы траву, паутину, сверкающую каплями, первые цветы — жёлтые, мелкие, Гарриет не знал их названия.

Он думал о том, что мир, который он знал, только что треснул и рассыпался. И из осколков проглядывало что-то новое, огромное, пугающее. Древняя магия, о которой он только читал в старых книгах, оказалась реальной. Она жила в этом доме, в этой реке, в этом мальчике, который дружил с речным духом, и в этой женщине, которая говорила с домом во сне.

Ему было страшно. Но рядом с ней страх отступал. Не уходил совсем, но становился терпимым. Как боль от старой раны, к которой привыкаешь.

---

Когда они вернулись, дом уже просыпался.

Из трубы кухни поднимался дым — Марта готовила завтрак. Уилл таскал воду от колодца, сонный, взъерошенный, но уже при деле. Рой и братья вышли во двор, разминая затёкшие за ночь плечи. Мастер Эдвин сидел на перевёрнутом ведре и точил инструмент — методично, с чувством, с толком.

София увела Роберта в дом — переодеваться в сухое. Гарриет остался во дворе один.

Он стоял и смотрел на дом. Теперь он видел его иначе. Не просто старое здание, которое ремонтируют. Живое существо. Дышащее, чувствующее, пробуждающееся. Он подошёл к стене и положил ладонь на каменную кладку. Камень был тёплым. Ему показалось, или он чувствует слабое биение? Как пульс. Как сердцебиение спящего великана.

— Милорд! — Уилл, проходя мимо с полным ведром, окликнул его. — Завтракать скоро! Марта кашу сварила, с мёдом!

Гарриет отдёрнул руку от стены, чувствуя себя ребёнком, застигнутым за шалостью.

— Иду, — сказал он.

---

Завтрак прошёл в молчании.

Марта подала кашу и лепёшки — пышные, с хрустящей корочкой, пахнущие дымом и мёдом. Уилл суетился, расставляя тарелки, и чуть не опрокинул кувшин с отваром. Роберт, уже переодетый в сухое, уплетал за обе щёки и всё ещё порывался что-то рассказать про реку, но София мягко его останавливала — клала руку на плечо, качала головой. Мальчик вздыхал, но замолкал.

Гарриет ел механически, не чувствуя вкуса. Мысли крутились вокруг увиденного. Синие руки. Лицо в тумане. И то, как София остановила Роберта. Потом расскажешь. Что она знает? И почему не хочет, чтобы он слышал?

Даррен спустился, когда все уже заканчивали.

Он вошёл в столовую, и воздух сразу стал тяжелее, словно перед грозой. Его лицо было мрачным, глаза — холодными и пустыми, как у змеи. Он сел, не поздоровавшись, налил себе отвара, отпил. Никто не произнёс ни слова.

— Я думал всю ночь, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. Его голос был ровным, но в нём звенело что-то опасное. — И пришёл к выводу, что вчера был излишне… деликатен.

София напряглась. Гарриет отложил ложку.

— Леди София, — Даррен повернулся к ней, но смотрел сквозь, как на пустое место, как на вещь, которую оценивают перед покупкой. — Ваше положение плачевно. Дом в руинах. Денег нет. Рабочие уходят. Я же предлагаю вам реальную помощь. Имя, защиту, средства. Взамен прошу немногого — вашу руку.

Она открыла рот, но он поднял ладонь, останавливая её, как останавливают слугу.

— Я не спрашиваю вашего согласия, — сказал он жёстко, и маска вежливости окончательно спала. — Вы — дочь изменника. Ваше слово ничего не значит. Вы никто. Я говорю с герцогом. Милорд, — он повернулся к Гарриету, и его глаза блеснули, — я предлагаю вам сделку. Вы отказываетесь от помолвки. Я беру леди Софию в жёны, а земли де Блер — под своё управление. Вы свободны и возвращаетесь к своей женщине в столицу, я доволен, король не против. Все в выигрыше.

Повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают дрова в очаге на кухне. Марта замерла с кувшином в руках, и её лицо побелело как мел. Уилл, стоявший у двери, вжался в косяк, переводя испуганный взгляд с одного на другого. Рой, сидевший в углу, нахмурился и положил руку на пояс — туда, где обычно висел нож.

София встала.

— Лорд Даррен, — её голос прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. Гарриет слышал этот голос раньше — так она командовала рабочими. Твёрдо, без колебаний. — Вчера я уже дала вам ответ. И он не изменился. Я отказала вам. Отказала как хозяйка этого дома и как женщина, которая сама решает свою судьбу. Мне не нужны ваши деньги. Мне не нужна ваша защита. И мне не нужно ваше имя. Прошу вас более не возвращаться к этому разговору.

Она стояла, прямая, как клинок, и смотрела ему прямо в глаза. Подол её простого синего платья был ещё влажным от речной воды. Волосы, заплетённые в косу, растрепались, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Но в этот момент она была выше и сильнее любого лорда в этой комнате.

И Гарриет почувствовал то, чего не ожидал от себя, — гордость. Не за себя. За неё.

Даррен побагровел. Его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

— Вы… — начал он, но Гарриет поднялся и перебил его. Он встал перед Софией, невольно ощущая, что хочет защитить ее. От этой ситуации. От этого взгляда.

— Леди София ясно выразилась, — сказал он, и его голос был холоднее, чем вода в реке на рассвете. — Она — хозяйка этого дома и моя невеста. Её слово здесь — закон. А вы — гость, и ваше поведение недостойно ни этого дома, ни вашего титула. Если вам есть что сказать — говорите с ней. Как равный с равной.

Даррен медленно поднялся. Его глаза метали молнии. Он переводил взгляд с Софии на Гарриета, и в этом взгляде было столько ярости, что, казалось, воздух в столовой накалился и вот-вот вспыхнет.

— Что ж, — произнёс он тихо, но каждое слово падало, как камень в колодец. — Я услышал. Вы ещё пожалеете. Оба.

Он развернулся и вышел. Его шаги простучали по коридору, хлопнула входная дверь — он вышел во двор. Через минуту донёсся стук копыт — он уехал, даже не взяв охранника. Охранник, тот самый здоровяк с топором, остался сидеть в коридоре, как ни в чём не бывало, прислонившись спиной к стене и закрыв глаза.

В столовой повисла тишина.

Марта выдохнула и опустилась на табурет, прижимая руку к груди. Уилл шумно сглотнул и, кажется, только сейчас вспомнил, что нужно дышать. Рой одобрительно хмыкнул в усы и убрал руку с пояса. Роберт, не понимавший до конца, что произошло, но чувствовавший напряжение, придвинулся ближе к сестре и взял её за руку.

София стояла, всё ещё прямая, но Гарриет видел, как дрожат её пальцы. Она только что поставила на место человека, который мог уничтожить её одним словом. И она сделала это сама. А он просто стоял рядом.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не слабости, а ярости и облегчения одновременно. Слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

— Вы в порядке? — спросил он тихо.

— Да, — сказала она. Голос дрогнул, но она справилась. — Теперь да.

Он кивнул и остался стоять рядом. Просто чтобы она знала: она не одна.

---

После завтрака, когда все разошлись по своим делам, Гарриет вышел во двор. Солнце уже поднялось высоко, заливая всё ярким светом. Птицы пели в кронах яблонь. Пахло травой, дымом и рекой.

Роберт, уже казалось забывший об утреннем происшествии и о неприятном госте, возился у грядок с Мартой — они что-то сажали, и мальчик сосредоточенно тыкал палочкой в землю, делая лунки. Увидев герцога, он бросил палочку и подбежал к нему. Его лицо было серьёзным — не по-детски серьёзным.

— Милорд, — сказал он тихо, оглядываясь, не слышит ли кто. — А почему тот дядя злой? Он хотел обидеть сестрицу?

Гарриет присел перед ним на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. Он вспомнил, как отец когда-то так же садился перед ним, когда нужно было сказать что-то важное.

— Некоторые люди злятся, когда им отказывают, — сказал он. — Они привыкли получать то, что хотят, и не понимают слова «нет». Но твоя сестра сильная. Она справилась. Ты можешь ею гордиться.

Роберт кивнул — серьёзно, по-взрослому. Потом вдруг шагнул вперёд и обнял Гарриета — порывисто, крепко, уткнувшись лицом в его плечо. От мальчика пахло рекой, землёй и чем-то детским, неуловимым.

— Спасибо, — прошептал он. — Что вы за неё заступились.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и убежал обратно к грядкам.

Гарриет остался стоять на коленях в мокрой траве, ошеломлённый этим простым, искренним жестом. Маленький мальчик, который потерял отца, который пережил голод и страх, доверял ему. Ему, чужому человеку, приехавшему сюда из чувства долга.

Он поднялся и посмотрел на дом. Стены теплели под солнцем. Где-то внутри, в гостевой комнате, наверное, всё ещё витал запах лаванды и грозы.

Он почувствовал, что не хочет быть здесь чужим.

Глава 18. Дорога в Лансборо

Дверь за Дарреном закрылась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в буфете, и этот звук ещё долго стоял у Софии в ушах, даже когда всё стихло. Она вздрогнула, хотя ждала этого, и внутри у неё всё ещё звенело — как струна, которую дёрнули и отпустили, и она никак не могла успокоиться, дрожала и вибрировала где-то под горлом. Ярость, унижение, облегчение, стыд — всё смешалось в тугой, горячий ком, и она не знала, то ли заплакать, то ли закричать, то ли просто опуститься на пол и закрыть глаза.

Она не сделала ни того, ни другого, ни третьего. Вместо этого она заставила себя разжать пальцы, вцепившиеся в край стола, — медленно, по одному. Костяшки болели, на ладонях остались красные следы от ногтей. Марта что-то говорила — она слышала её голос, но слова не доходили до сознания, как будто она сидела глубоко под водой, а звуки доносились с поверхности. Роберт прижался к её боку, тёплый, маленький, и она машинально погладила его по голове, чувствуя под пальцами мягкие, спутанные волосы.

— Я в порядке, — сказала она. Голос прозвучал глухо, чужо, как будто принадлежал кому-то другому. — Мне нужно пройтись. Осмотреть дом.

Она вышла из столовой, и никто не пошёл за ней. За это она была им благодарна.

В коридоре было тихо. Слишком тихо после утреннего скандала. Шаги гулко отдавались от стен, и София поймала себя на том, что идёт медленно, почти крадучись, словно боялась кого-то разбудить. Но будить было некого — все работали. Издали, со стороны кухни, доносились приглушённые голоса и стук посуды, а здесь, в парадной части дома, было пусто.

Она остановилась посреди коридора, прижалась лбом к прохладной каменной стене и зажмурилась. Перед глазами снова встало лицо Даррена — его сальная улыбка, его холодные, оценивающие глаза, его голос, когда он говорил, что она никто, что её слово ничего не значит. «Дочь изменника». Он даже не считал нужным обращаться к ней напрямую.

Стыд был первой волной. Горячий, липкий, он поднялся откуда-то из живота, залил щёки краской, сдавил горло. Гнев был второй — он накрыл её с головой, заставил сердце колотиться быстрее. А третьей пришла усталость. Та глубокая, костная усталость, которая накапливается не за день и не за два, а за всю жизнь. Усталость от того, что нужно всё время быть сильной. Держать спину. Не плакать. Не сдаваться.

Она стояла, прижавшись лбом к стене, и дышала. Вдох — камень холодит кожу. Выдох — воздух выходит со свистом. Вдох — сердце колотится. Выдох — чуть медленнее.

Где-то глубоко внутри теплился золотой шар. Тот самый, что остался после сна. Она почти забыла о нём за утренней суетой, но теперь, в тишине, снова почувствовала его — тёплый, мягко пульсирующий, как второе сердце. И от этого тепла стало чуть легче.

Сон всплыл в памяти обрывками — яркими, отрывистыми, как картинки в калейдоскопе.

…зал, полный золотого света, и тёплое дерево под босыми ногами…

…он стоит у камина — высокий, немыслимо высокий, худой до прозрачности, и рога его ветвятся к потолку, и в них запутались звёзды…

…голос, похожий на гром и шёпот: «Ты справляешься. Ты даёшь мне силы. Каждая доска, каждая трещина, каждый раз, когда ты не сдалась…»

…искра в его ладони — крошечная, золотая, — перетекает в её пальцы, и тепло разливается по телу…

Она открыла глаза, оттолкнулась от стены и пошла дальше. Ей нужно было увидеть. Понять, что изменилось, а что ещё ждёт своего часа.

На кухне было пусто. Марта, видимо, вышла во двор. София вошла и остановилась посреди помещения, медленно оглядываясь.

Очаг. Она помнила его тёмным, закопчённым, с трещиной, бегущей от дымохода к основанию. Она сама, своими руками, отскребала его от золы в первый день. А теперь… она подошла ближе, присела, провела пальцами по камню. Он был тёплым — не от огня, а сам по себе. И гладким. Трещина исчезла. Не стала меньше, не затянулась — исчезла совсем, как будто её никогда не было.

Она отдёрнула руку, потом снова прижала ладонь. Камень ответил теплом — ровным, спокойным, как дыхание спящего человека. По спине побежали мурашки — не от страха, а от странного, трепетного ощущения.

Она поднялась, прошлась по кухне. Столы, которые Уилл отдраивал до блеска, теперь сияли. Медная посуда на стенах блестела, как новая. Пол был гладким, без единой выбоины. Всё здесь дышало. Жило.

Она вышла из кухни и направилась в столовую. Остановилась на пороге.

Вчера здесь лежали доски, стояло ведро со шпаклёвкой, прикрытое мокрой тряпкой. В углу темнела трещина, которую она собиралась заделать. А теперь — ничего этого не было. Стены ровные, светлые. Пол гладкий, тёплый на ощупь. Буфет стоял прямо, и его дверцы, которые она всё собиралась починить, больше не скрипели. Даже старый обеденный стол, помнивший ещё деда нынешнего лорда, выглядел так, будто его только что покрыли лаком.

София стояла и смотрела, и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не горя — чего-то другого. Благодарности. Надежды. И ещё — странного, почти детского удивления. Как она раньше не замечала этого? Все эти дни, все эти недели — дом менялся прямо у неё на глазах, а она проходила мимо, поглощённая заботами, ремонтом, Дарреном, деньгами. Замечала ли она, как теплели стены? Как исчезали трещины? Как светлел камень? Наверное, замечала — но не придавала значения, списывала на усталость, на игру света, на что угодно. А теперь перемены стали такими явными, что не заметить их было невозможно.

Дом исцелялся. И она была частью этого.

Она заглянула в главный зал, но не стала заходить — только постояла на пороге, вглядываясь в полумрак. Плесень, черневшая в углах, исчезла. Камень стен посветлел. Камин, огромный и чёрный, всё ещё молчал, но теперь в его молчании было что-то другое. Не мёртвое. Выжидающее. «Ещё немного. Ещё чуть-чуть».

К гостевой комнате она не подошла. Не потому, что не хотела, — просто это было бы невежливо. Там жил Гарриет, и заходить к нему без приглашения она не могла. Но она и так видела достаточно. Дом оживал.

Она вышла во двор, всё ещё чувствуя внутри отголоски утренней бури, но теперь к ним примешивалось что-то новое. Тёплое. Светлое. Золотой шар в груди пульсировал мягко, успокаивающе.

Солнце стояло уже высоко. Птицы пели. Пахло травой, дымом и рекой. Рой возился с телегой у сарая, что-то ворчал себе под нос — колесо опять разболталось. Гарриет стоял рядом, без камзола, в простой рубахе, и солнечный луч падал на его лицо, зажигая в зелёных глазах тёплые искры. Увидев Софию, он выпрямился и повернулся к ней.

— Леди София. — В его голосе прозвучал вопрос, но он не стал его задавать. Просто ждал.

Она подошла ближе.

— Милорд. Я хочу поехать в Лансборо. Сегодня. Мне нужно продать украшения и купить материалы, семена, кур. Одна не поеду — после того, что случилось, это было бы глупо. И… я давно не ездила верхом. После всего.

— Я поеду с вами. Ворон выдержит двоих, дорога хорошая. Я помогу.

От этих простых слов у неё вдруг защипало в носу. Она заморгала, прогоняя непрошеные слёзы, и кивнула.

— Я только найду Роберта.

Она нашла его не у грядок, как ожидала, а на заднем дворе, где Марта и мастер Эдвин размечали новые ряды под посадку. Старуха, опираясь на палку, указывала сухонькому плотнику, где копать, а тот, отложив инструменты, послушно вскапывал землю старой лопатой. Роберт крутился рядом, держа в руках пучок соломы и изображая, как он будет пугать ворон. Увидев сестру, он бросил солому и подбежал.

— Смотри! Мастер Эдвин сказал, что здесь будет самый большой огород во всём графстве! Ну, когда достроим.

София присела перед ним, поправила воротник его рубашки, убрала соломинку из волос.

— Мы с герцогом поедем в Лансборо. Вернёмся к вечеру. Ты остаёшься за старшего.

— Я буду помогать Марте и мастеру Эдвину. И за курами присмотрю, когда они появятся.

— Куры появятся, когда мы вернёмся. А пока — последи, чтобы Уилл ничего не опрокинул.

Роберт хихикнул. Марта, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Уилл у меня сегодня кашу мешал, так полкухни забрызгал. Присмотр за ним не помешает.

София улыбнулась, поцеловала брата в лоб — тёплый, пахнущий землёй и солнцем, — и пошла переодеваться.

Через полчаса она уже стояла во дворе, глядя на Ворона. Огромный вороной жеребец косил на неё умным, влажным глазом и всхрапывал.

— Он не кусается? — спросила она, не решаясь подойти.

— Только если вы — яблоко. У вас с собой яблоки?

— Нет.

— Тогда не кусается.

Она невольно улыбнулась — впервые за это утро. Гарриет легко вскочил в седло, наклонился и протянул ей руку. Она вложила свою ладонь в его — тёплую, шершавую, надёжную, — и он поднял её, усадив впереди себя. На мгновение она оказалась прижатой к его груди, и от неожиданной близости перехватило дыхание. От него пахло кожей, дымом и чем-то ещё, неуловимым.

— Удобно?

— Да.

Ворон тронулся плавно. Они выехали за ворота, и лес принял их в свою прохладную, влажную тишину.

Дорога была мягкой, устланной прошлогодней хвоей и молодой травой. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя на земле дрожащие узоры. Птицы перекрикивались, где-то далеко стучал дятел. Сначала София сидела напряжённо, вцепившись в луку седла, но постепенно мерное покачивание успокоило её. Она откинулась назад и почувствовала, как его грудь становится опорой.

— О чём вы думаете? — спросил он негромко.

— О том, что давно не чувствовала себя так спокойно. Как будто всё наладится. Глупо, наверное.

— Не глупо. Я тоже это чувствую.

Они миновали поляну, залитую солнцем, где пахло земляникой, проехали мимо старого дуба с огромным муравейником, остановились у ручья — Ворон пил, а София слушала журчание воды и думала о том, что время здесь течёт иначе.

Когда впереди показались первые дома Лансборо, солнце уже перевалило за полдень. Городок встретил их шумом и суетой: телеги громыхали по булыжнику, разносчики кричали, женщины переговаривались у колодца, дети бегали босиком, поднимая пыль. Пахло дымом из пекарен, горячим хлебом, рыбой, пряностями.

Гарриет спешился у коновязи, помог ей спуститься. Его руки задержались на её талии на мгновение дольше, чем нужно.

— Куда сначала?

— К ювелиру.

Ювелирная лавка находилась на главной улице, зажатая между булочной и мастерской кожевника. Вывеска над дверью — потускневшая от времени, с облупившейся позолотой — изображала кольцо и весы. Из булочной тянуло таким густым, умопомрачительным запахом свежего хлеба, что у Софии на мгновение закружилась голова, и она невольно замедлила шаг, вдохнула глубоко, прежде чем толкнуть дверь.

Внутри пахло металлом, старой кожей, пылью и чем-то химическим, едким — наверное, кислотой для проверки пробы. Свет проникал сквозь единственное окно, забранное мелким переплётом, и падал на прилавок косыми полосами, в которых танцевали пылинки. За прилавком, на высоком табурете, сидел старик — сухонький, сгорбленный, с лупой, привязанной к поясу кожаным шнурком, и пальцами, изъеденными какой-то химией до красноты. Его глаза, маленькие и цепкие, за толстыми линзами казались неестественно большими.

— Добрый день, госпожа, — произнёс он скрипучим, но не лишённым приятности голосом. — Что желаете?

София достала свёрток. Пальцы дрожали, и она на мгновение замерла, прижимая его к груди, прежде чем развернуть ткань и выложить на прилавок браслет, серьги и кулон. Старик склонился над ними, подцепил браслет тонкими, похожими на птичьи когти пальцами, поднёс к свету. Лупа блеснула.

— Серебро, — пробормотал он. — Работа тонкая. Гравировка… «София. 10 лет». Именная вещь.

Она вздрогнула, услышав своё имя, произнесённое чужим человеком. Этот браслет был частью её — не её, прежней Софии, но теперь уже и её тоже. Она помнила, как мать застёгивала его на запястье, смеялась, говорила: «Теперь ты совсем взрослая». Помнила, как серебро холодило кожу и как она гордилась этим подарком — первым в её жизни настоящим украшением.

Ювелир тем временем взял серьги, повертел их, хмыкнул. Потом кулон — поднёс к глазам, долго разглядывал резного волка, вырезанного из светлого камня. Отложил.

— Пять серебряных монет за всё, — сказал он буднично, протирая лупу рукавом. — Браслет хорош, работа тонкая, но серебро не первой пробы. Серёжки — камушки мелкие, оправа простая. Кулон — кость, резьба искусная, но не золото и не серебро. Пять серебряных.

Пять. Она знала, что это мало. Знала, что он занижает цену, и по-честному, по-хорошему нужно было торговаться, спорить, набавлять. Но слова застряли в горле. Она смотрела на браслет — на своё имя, выгравированное на внутренней стороне, — и не могла произнести ни звука. Эта вещь была последним, что связывало её с тем детством, которого у неё никогда не было, но которое она помнила так ясно, словно прожила сама. Продать его — всё равно что отрезать кусок от себя. Пусть маленький, но от живой плоти.

— Семь, — раздался спокойный, негромкий голос за её спиной. Гарриет шагнул вперёд, и его рука легла на край прилавка — не угрожающе, но твёрдо. — Или мы идём к другому ювелиру. В Лансборо их по меньшей мере двое.

Старик поджал губы, покосился на герцога — оценил высокий рост, широкие плечи, дорогую, хоть и потёртую одежду, — и явно принял решение не связываться.

— Шесть, — буркнул он. — И это последняя цена. Клянусь честью.

— Шесть, — выдохнула София прежде, чем Гарриет успел возразить. — Мы согласны.

Ювелир отсчитал монеты — шесть серебряных кругляшей, которые легли на прилавок с тихим звоном. София смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме пустоты. Она взяла деньги, убрала в карман. Ткань, в которую были завёрнуты украшения, осталась лежать на прилавке — пустая, скомканная, никому не нужная.

Она взяла её. Зачем-то сложила, сунула в карман вместе с монетами. Ткань ещё хранила запах матери — или ей это только казалось.

Когда они вышли на улицу, солнце ударило в глаза, и София зажмурилась. Внутри было пусто и странно легко — как будто она сбросила с плеч невидимый груз, но вместе с ним и что-то важное, что нельзя было терять.

— Вы в порядке? — спросил Гарриет.

Она хотела ответить «да», но вместо этого сказала:

— Это был подарок матери. На десять лет. Я помню, как она застёгивала его на моём запястье. — Она замолчала, проглотила ком в горле. — Теперь это просто деньги.

Он посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, в котором не было жалости, только понимание.

— Иногда деньги важнее памяти, — сказал он. — Но память от этого не исчезает. Вы всегда будете помнить этот браслет. И то, что он для вас значил.

Она кивнула, не доверяя голосу. Они пошли дальше, и у лотка со сладостями Гарриет купил кулёк засахаренных орехов и молча протянул ей. Она взяла. Орехи были сладкими, хрусткими, и этот простой жест — ничего не значащий и одновременно бесконечно тёплый — помог ей сделать следующий вдох.

Они пошли вверх по улице, к рыночной площади. У торговца лесом, рыжебородого крепыша, София заказала доски, камень, гвозди, известь — он обещал доставить через три дня и даже сбавил цену, услышав фамилию де Блер. На рынке купили семена у старухи в тёмном платке — репу, морковь, свёклу, капусту. Старуха долго объясняла, как сажать, и София слушала внимательно, запоминая.

А потом — куры. Три молоденькие несушки рыжей масти, одна чёрная, хохлатая, и петух, горластый, с наглыми янтарными глазами. Их рассадили по мешкам — куры квохтали, возмущались, а петух и вовсе попытался клюнуть продавца сквозь ткань, но безуспешно. Гарриет, глядя на это, заметил, что петух напоминает ему одного придворного — такой же гордый и такой же бесполезный. София рассмеялась — не сдержалась.

Обратная дорога прошла в тишине. Мешки с курами, притороченные к седлу, тихо шевелились и поквохтывали в такт шагам Ворона. Семена лежали в седельной сумке. Солнце клонилось к закату. София сидела, откинувшись назад, и чувствовала, как узел внутри неё почти развязался.

— Спасибо, — сказала она, не открывая глаз.

Он не ответил. Только его рука чуть крепче прижалась к её плечу.

Дома их встретили радостным гвалтом. Роберт запрыгал вокруг мешков с курами, придумывая имена. Марта ахнула, увидев семена. Уилл потащил мешки к сараю — строить временный насест. Петух, выбравшись из мешка, оглядел двор, хлопнул крыльями и издал такое громкое кукареку, что Рой, возившийся с телегой, вздрогнул и выронил молоток.

София стояла посреди этого хаоса и чувствовала, как внутри разливается тепло. Золотой шар мягко пульсировал в такт сердцу. Она не знала, что будет завтра. Но сегодня они сделали шаг вперёд. И этого было достаточно.

Глава 19. Ночной разговор и тени в углу

Вечер опустился на поместье мягко, по-весеннему — с розовым закатом, с первыми звёздами, с влажным ветром, который приносил с реки запах воды и тины. В каморке, которая всё ещё служила им с Робертом спальней, горел очаг, и тени от огня плясали на низком потолке. София сидела на тюфяке, поджав ноги, и перебирала вещи, которые они привезли из Лансборо: мешочки с семенами, моток бечёвки, кулёк с остатками засахаренных орехов. Роберт крутился рядом, выуживал из кулька самые крупные орехи и с довольным видом отправлял их в рот.

За ужином было шумно и людно. Марта подала похлёбку с лепёшками, Уилл, как обычно, что-то опрокинул и был награждён ворчанием старухи и смехом Роя. Гарриет сидел напротив Софии, и она время от времени ловила на себе его взгляд — не тяжёлый, не оценивающий, а просто внимательный, словно он проверял, всё ли с ней в порядке. После ужина все разошлись: Марта ушла к себе, Уилл — в сарай, к курам, Рой и братья — устраиваться на ночлег. Гарриет задержался в дверях, бросил на Софию последний взгляд и тихо сказал: «Если что — я рядом». Она кивнула, и он ушёл.

Теперь они остались вдвоём. Роберт, разомлевший от еды и тепла, лежал на своём тюфяке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. София убирала покупки в угол и думала о том, что этот день вместил в себя слишком много. Утренний скандал с Дарреном, сон с хранителем, осмотр оживающего дома, дорогу в Лансборо, продажу украшений, возвращение. Ей казалось, что прошла неделя, не меньше.

Она думала и о том, что пора поговорить с Робертом. О странных существах, которых она видела. О светящихся точках в углу. О Лире, который спас его из реки. Обо всём, что она видела и о чём молчала. Она боялась этого разговора — не потому, что он мог её испугать, а потому, что не знала, как начать, как не спугнуть брата, как показать ему, что она не считает его странным или неправильным. Но первой, как ни странно, начала не она.

— Сестрица, — сказал Роберт тихо, не поворачивая головы, — ты ведь уже знаешь, да? Про них?

Она замерла с мешочком семян в руке.

— О ком, Роб?

— О моих… друзьях, — он замялся, подбирая слово. — О тех, кто светится. И о Лире. Ты ведь видела их. Я знаю, что видела.

Она медленно опустила мешочек на пол и повернулась к брату. Он лежал, глядя в потолок, и его лицо было серьёзным, слишком серьёзным для пятилетнего мальчика. В отблесках огня его глаза казались почти взрослыми.

— Видела, — призналась она. — И давно. Сначала — точки в гостевой. Потом — как ты с ними разговаривал. И Лира, когда он спас тебя.

Роберт сел на тюфяке, обхватил колени руками. Его взгляд был тревожным, неуверенным — как у ребёнка, который признаётся в чём-то важном и боится, что его не поймут.

— Ты… не испугалась?

— Нет, — она пересела ближе, взяла его за руку. — Я удивилась. Но не испугалась. Это ведь твои друзья, правда? Они не делают ничего плохого.

— Конечно, не делают! — он оживился. — Они хорошие. Они помогают. Ты знаешь, что они делают?

— Что?

— Они… ну, как сказать… — он наморщил лоб, подбирая слова. — Урожай из-за них быстрее взойдёт. Марта удивится, почему у нас всё так быстро растёт, а это они. Они землю греют, когда солнца нет. И воду в колодце — это Лир помогает. Он не просто в реке живёт, он может воду направлять. У нас в колодце теперь самая вкусная вода, ты заметила? И воздух в доме — они его меняют. Помнишь, как раньше пахло плесенью и старым? А теперь — травами и… даже не знаю, как сказать. Вкусно пахнет. Это они.

София слушала, и в груди разливалось странное, тёплое чувство. Она представляла себе этих крошечных существ, которые греют землю для будущего урожая, чистят воду в колодце, наполняют дом запахами трав. Невидимые помощники. Маленькие хранители. И они дружат с её братом.

— Это удивительно, — сказала она тихо. — Я не знала. Спасибо, что рассказал.

Роберт опустил глаза, и его голос стал тише:

— Я боялся, что ты испугаешься. Или… или решишь, что я странный. Что со мной что-то не так.

— Роб. — Она взяла его за подбородок, заставила поднять голову. — С тобой всё так. Ты — удивительный мальчик. И я не боюсь твоих друзей. Я переживаю только за тебя.

— За меня?

— Да. Потому что ты ещё маленький. Потому что ты общаешься с существами, о которых мы почти ничего не знаем. Я не хочу, чтобы ты пострадал. Чтобы они — не специально, случайно — сделали тебе больно.

Роберт покачал головой — серьёзно, по-взрослому.

— Они не сделают. Они добрые. Они всегда меня защищают. Когда нас заперли, они не могли помочь — дом был слишком слабым, хранитель спал. Но теперь дом просыпается, и они тоже просыпаются. Они говорят… — он замялся. — Они говорят, что я — настоящий наследник. Что во мне кровь де Блер говорит громче. Я не понимаю, что это значит, но они рады. Они говорят, что ждали меня.

София обняла его — крепко, прижала к себе, чувствуя, как колотится его маленькое сердце. «Настоящий наследник». Она вспомнила слова из сна: «мальчик слышит, но он очень мал». Теперь она понимала. Роберт был не просто наследником — он был ключом. Связующим звеном между домом, этими существами и чем-то ещё, о чём она пока не знала.

— Я всегда буду рядом, — сказала она, не разжимая объятий. — Что бы ни случилось. Кто бы ни пришёл. Ты — мой брат. И я тебя никому не отдам.

Он кивнул, уткнувшись лицом в её плечо. Они сидели так долго, пока огонь в очаге не начал гаснуть.

А потом Роберт вдруг сказал, и его голос прозвучал буднично, словно он сообщал о погоде:

— А тот злой дядя вернулся.

София замерла.

— Какой дядя? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Который утром кричал. Даррен. Он вернулся, когда вас не было. Я видел из окна. Солнце уже садилось, а он прошёл через двор и зашёл в дом. Быстро так, даже не посмотрел на меня. Я думал, ты знаешь.

У Софии внутри всё похолодело. Даррен здесь. В доме. Она не знала. Никто не сказал ей — наверное, потому что никто, кроме Роберта, его не видел. Он вошёл тихо, незаметно, и теперь находился где-то в доме. Возможно, прямо сейчас.

— Роб, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Ты молодец, что сказал мне. А теперь — спи.

— Ты уйдёшь? — его глаза стали тревожными.

— Нет. Я побуду с тобой, пока ты не уснёшь.

Она уложила его, укрыла мешковиной, поцеловала в лоб. Он заснул быстро — усталость взяла своё. А она ещё долго сидела рядом, глядя на угли, и внутри у неё росла ледяная, тягучая тревога.

Утро следующего дня началось с суеты.

Солнце только поднялось, а во дворе уже кипела работа. Рой и Джеймс таскали воду из колодца — не для стройки, а для полива, потому что Марта вчера посадила первые семена и теперь переживала, что земля пересохнет. Уилл, вооружившись метлой, подметал двор, но делал это так энергично, что поднял целое облако пыли, и Рой, проходя мимо, в сердцах велел ему «не мести, как на пожаре». Мастер Эдвин возился с оконной рамой, которую они вчера сняли в столовой, — вырезал новый паз, что-то тихо напевая себе под нос. Томас-плотник, который, к счастью, пошёл на поправку, сидел тут же на перевёрнутом ведре и давал советы, сам ещё не в силах работать. Братья Джеймс и Томас из свиты герцога пилили доски у сарая, и визг пилы разносился по всему двору.

Марта командовала на кухне — гремела посудой, что-то помешивала в горшке и раздавала указания Уиллу, который то и дело забегал к ней, чтобы получить новое поручение. Роберт, проснувшись раньше обычного, уже был там — помогал старухе и, судя по доносившемуся смеху, что-то рассказывал про своих новых кур. Петух, уже освоившийся в сарае, время от времени издавал громогласное кукареку, и Рой каждый раз вздрагивал, бормоча что-то про «горластую птицу».

Гарриет стоял у крыльца и о чём-то негромко говорил с Роем. Увидев Софию, он повернулся, и его зелёные глаза потеплели.

— Доброе утро. Как вы?

— Доброе, — она улыбнулась. — Нормально. Ночью поговорила с Робертом. О его… друзьях.

— И как?

— Он боится, что я испугаюсь. А я переживаю за него. Но он счастлив. И они, кажется, действительно помогают.

Гарриет кивнул, и она поняла, что он уже принял эту странную реальность. Дом, невидимые существа, речной дух — всё это стало частью его картины мира, как бы дико это ни звучало.

День прошёл в работе. София помогала Марте с рассадой, проверяла, как идёт ремонт в столовой, обсуждала с мастером Эдвином план починки ставен. Она старалась не думать о том, что Даррен где-то здесь, в доме, но мысль эта сидела в глубине сознания, как заноза. Даррен не показывался весь день. И его охранник — тот самый здоровяк с топором — тоже не попадался на глаза. Это настораживало, но где-то в глубине души София надеялась, что он уехал снова. Что ему надоело. Что он оставил их в покое.

Она ошибалась.

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, а рабочие разошлись кто куда — ужинать, отдыхать, — София задержалась в коридоре. Она хотела проверить, как легла шпаклёвка на стену у входа в главный зал, и, поглощённая этим занятием, не сразу услышала шаги за спиной. А когда услышала, было уже поздно.

Тяжёлая рука легла на её плечо. Она обернулась и увидела охранника — того самого, с бычьей шеей и рыбьими глазами. Он стоял слишком близко, и в его лице не было ничего хорошего.

— Леди София, — произнёс он глухо, без тени почтения. — Лорд Даррен хочет вас видеть. Срочно. Ему… плохо. Он просит помощи.

Что-то в его голосе — слишком ровном, слишком заученном — заставило её насторожиться. Если бы Даррену действительно было плохо, охранник позвал бы Марту, Уилла, кого угодно, но не стал бы искать именно её. И уж точно не стал бы говорить шёпотом.

— Я позову герцога, — сказала она, делая шаг назад. — Или Марту. У неё есть травы.

— Нет, — его рука сжалась крепче. — Только вы. Он просил только вас.

— Я настаиваю. Это не займёт…

Она не договорила. Охранник рванул её на себя, зажал рот широкой, грубой ладонью, от которой пахло кожей, железом и чем-то кислым, и потащил к лестнице. София попыталась закричать, но из горла вырвался только сдавленный, жалкий стон. Она ударила его локтем, попыталась вырваться — бесполезно, он был вдвое тяжелее и втрое сильнее. Он втащил её на второй этаж, протащил по коридору и втолкнул в комнату, которую занимал Даррен.

Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.

Даррен стоял у окна. Он был одет в тёмный халат, под которым виднелась белая рубашка, расстёгнутая у ворота. Его лицо было бледным, но глаза горели — холодным, голодным огнём. Он не выглядел больным. Он выглядел как человек, который долго ждал и наконец получил то, что хотел.

— Леди София, — произнёс он, и его голос был вкрадчивым, почти ласковым. — Как я рад вас видеть.

София вырвалась из хватки охранника и отступила к двери. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели.

— Что это значит? — её голос дрожал, но она заставила себя говорить твёрдо. — Откройте дверь. Немедленно.

Она дёрнула ручку — заперто. Охранник стоял у двери, загораживая выход, и его рыбьи глаза не выражали ничего, кроме тупого, равнодушного ожидания. Он уже получил приказ и теперь просто ждал, когда понадобится снова.

— Немедленно? — Даррен усмехнулся. — Я думаю, мы сначала поговорим. Вы ведь не захотели говорить со мной утром. При свидетелях. А теперь мы одни. И вы выслушаете меня.

— Нам не о чем говорить, — она попыталась обойти охранника, но тот даже не пошевелился.

— Ошибаетесь, — Даррен шагнул к ней, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которую она слышала утром. — Я делал вам предложение. Вежливо. По-хорошему. Вы отказали. Теперь условия изменились.

Он подошёл вплотную. София почувствовала запах — дорогого вина, которым от него пахло, и ещё чего-то, кисловатого, неприятного. Он был пьян. Не сильно, но достаточно, чтобы растормозиться.

— Вы станете моей женой, — произнёс он, и его голос был мягким, почти интимным. — Добровольно или нет. Но лучше — добровольно. Так будет проще для всех. И для вас, и для вашего брата.

— Вы с ума сошли. — Её голос дрогнул. — Герцог…

— Герцог далеко, — перебил Даррен. — Он в своей комнате, читает книжку, как примерный мальчик. И он не узнает. А если узнает — что он сделает? Он здесь чужой. У него нет прав. Вы — моя по праву сильного.

Он протянул руку и коснулся её щеки. София отдёрнулась, как от удара.

— Не прикасайтесь ко мне.

— А то что? — он улыбнулся, и улыбка эта была хуже любой угрозы. — Позовёте на помощь? Здесь некому помочь. Мы одни.

Он схватил её за плечи. Не грубо — пока не грубо, — но крепко, не давая вырваться. София попыталась оттолкнуть его, но он был сильнее. Его пальцы впились в её плечи сквозь тонкую ткань платья, и она почувствовала, как её охватывает паника — та самая, животная, которую невозможно контролировать.

— Отпустите меня! — она ударила его кулаком в грудь, но он только хмыкнул. Удар вышел слабым, неспособным причинить вред.

— Тише, тише, — прошептал он, наклоняясь ближе. Его дыхание обожгло ей ухо. — Будет больно, только если ты будешь сопротивляться. А если будешь хорошей девочкой — может, даже понравится.

Она плюнула ему в лицо.

Даррен замер. Капля слюны медленно стекла по его щеке. Его лицо исказилось — не гневом, а чем-то более тёмным, более страшным.

— Ах ты дрянь, — сказал он почти ласково. А потом ударил.

Кулак пришёлся ей в скулу. Не в полную силу — он рассчитывал удар, — но достаточно, чтобы в голове взорвалась боль и перед глазами поплыли тёмные круги. Она пошатнулась, и он, воспользовавшись этим, схватил её за волосы и швырнул на кровать. Она упала на спину, ударилась затылком о деревянную спинку, и на мгновение мир погрузился во тьму. В ушах зазвенело.

Когда зрение вернулось, он уже нависал над ней. Тяжёлый, большой, заслоняющий свет единственной свечи. Его руки рвали ткань её платья — грубая льняная материя трещала, поддаваясь. Она попыталась отбиться, ударила его ногой, но он легко перехватил её лодыжку, вывернул так, что она вскрикнула от боли.

— Вот так, — прошептал он. — Вот так, моя хорошая.

Его пальцы сомкнулись на её горле — не душа, но удерживая. Она задыхалась, царапала его руки, пыталась сбросить с себя. Запах вина, пота, его одеколона — всё смешалось в тошнотворный коктейль. Она чувствовала, как его колено раздвигает её ноги, как его свободная рука задирает подол её юбки, и её захлестнул такой ужас, какого она не испытывала никогда в жизни. Ни когда умирала в прошлом мире, ни когда очнулась в этом. Это был не страх смерти — это был страх уничтожения. Страх того, что её перестанут считать человеком.

А потом мир взорвался.

Не звуком — светом. Или не светом — силой. Невидимая волна ударила в Даррена, как таран, и он отлетел назад, кувырком, врезался спиной в противоположную стену и рухнул на пол. Охранник, стоявший у двери, тоже пошатнулся, схватился за голову, застонал и сполз по косяку, потеряв сознание. Свеча на столе мигнула, но не погасла.

София лежала на кровати, тяжело дыша, и смотрела в потолок. Золотой шар в груди пульсировал быстро-быстро, как второе сердце, как набат. Она не видела хранителя, но чувствовала его — он был здесь, он заполнял комнату, он дышал вместе с ней. «Спасибо», — прошептала она одними губами.

Дверь с треском распахнулась. В проёме, с мечом в руке, стоял Гарриет. Он был без камзола, в одной рубашке, босой — видимо, собирался ко сну. Его лицо было искажено яростью — такой ярости она никогда у него не видела. Он обвёл комнату взглядом: Даррен, стонущий на полу у стены, охранник без сознания, и она — на кровати, с разорванным платьем, с синяком на скуле, с красными отметинами от пальцев на шее.

Что-то промелькнуло в его глазах. Не просто гнев — боль. Как будто это его ударили. Как будто это его пытались уничтожить.

Он шагнул к ней, отшвырнув меч в сторону так, что клинок со звоном ударился о стену.

— София, — выдохнул он, и она впервые услышала, как дрожит его голос. — София, вы…

Он не договорил. Просто опустился на колени рядом с кроватью, осторожно, словно она была хрупкой, взял её за руку. Его пальцы дрожали. Герцог Гарриет Харт, прошедший войны и потерявший друзей, дрожал, как мальчишка.

— Я в порядке, — прошептала она. Губы не слушались. — Он не успел. Дом… дом защитил меня.

Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах была такая буря чувств, что она не могла разобрать ни одного. Потом он осторожно, почти невесомо коснулся её скулы — той самой, куда пришёлся удар.

— Он ударил вас, — произнёс он. Не спросил — констатировал. Голос был ровным, но она слышала, как под этим ровным слоем кипит лава.

— Уже не болит, — солгала она.

Он помог ей сесть. Потом встать. Она покачнулась — ноги не слушались, голова кружилась, перед глазами всё ещё плавали тёмные пятна. Гарриет, не раздумывая ни секунды, подхватил её на руки. Она была лёгкой — слишком лёгкой, — и он прижал её к груди бережно, как самую большую драгоценность. От него пахло кожей, деревом и чем-то ещё, знакомым, успокаивающим. Она уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза. На мгновение — всего на одно мгновение — она позволила себе расслабиться. Перестать быть сильной. Просто чувствовать, как её несут, как её держат, как её защищают.

В коридоре их встретил Роберт. Он стоял босиком, в одной рубашонке, и его лицо было белее мела. Увидев сестру на руках у герцога, он вскрикнул — тонко, испуганно, по-детски.

— Сестрица! Что с ней?! Она жива?!

— Жива, — ответил Гарриет, не останавливаясь. — Она жива, Роберт. Ей просто нужно отдохнуть. Беги вниз, скажи Марте, чтобы приготовила холодную воду и чистую ткань.

Роберт бросился вперёд, обгоняя их, и его босые пятки застучали по лестнице. К тому времени, как Гарриет спустился в каморку, Марта уже ждала их с тазом воды и куском чистого полотна. Уилл стоял в дверях, бледный, с открытым ртом. Рой и братья, разбуженные шумом, толпились в коридоре, перешёптываясь и хмуря брови. Мастер Эдвин, заспанный, в накинутом на плечи одеяле, молча смотрел на происходящее, и в его старых глазах читалась тревога.

Гарриет опустил Софию на тюфяк. Марта тут же склонилась над ней, ахнула, увидев синяк на скуле, и принялась хлопотать — смачивала полотно в холодной воде, прикладывала к ушибу, бормотала что-то сквозь зубы, не то проклятия, не то молитвы. Её старые, узловатые руки дрожали, но двигались быстро и точно.

— Платье, — прошептала она, увидев разорванную ткань. — Он… он успел?

— Нет, — ответила София, не открывая глаз. — Дом защитил.

Марта перекрестилась — неожиданный жест для женщины, которая редко говорила о вере, — и продолжила обрабатывать синяк. Роберт протиснулся мимо Уилла и забрался на тюфяк, прижался к сестре всем телом, обхватил её руками. Он не плакал — просто держал её, уткнувшись лицом в плечо, и молчал. Но София чувствовала, как он дрожит.

Когда Марта закончила — синяк был смазан какой-то пахучей мазью, холодный компресс перестал быть нужным, — София уже почти пришла в себя. Боль отступила, превратившись из острой в тупую, ноющую. Она сидела на тюфяке, Роберт прижимался к её боку, и его маленькое сердце колотилось где-то у её локтя.

Гарриет, всё это время стоявший у стены, оттолкнулся от неё и шагнул к тюфяку.

— Я провожу вас, — сказал он. И, не дожидаясь ответа, наклонился и снова подхватил её на руки. Она не сопротивлялась, только обвила его шею рукой, чтобы не упасть, и уткнулась лицом в его плечо. От него пахло кожей, дымом и чуть-чуть — лавандой из гостевой комнаты.

Роберт бросился вперёд, распахнул дверь каморки и замер на пороге, пропуская их.

Гарриет вошёл и остановился. Медленно обвёл комнату взглядом — низкий потолок, тюфяки на полу, аккуратно застеленные, уютно мерцающий очаг, чистые, обновлённые стены. В каморке было тепло, даже мило — дом постарался, сделал её светлее, суше, избавил от плесени и трещин. Но она всё равно оставалась крошечной, с одним узким окном, затянутым промасленной бумагой, с земляным холодом, ползущим от пола, несмотря на все старания хранителя.

— Вы жили здесь, — произнёс он негромко. Не спросил — констатировал.

— Это всё, что у нас было, — ответила София. — В первые дни. Когда мы очнулись. Мы нашли эту каморку, и она показалась нам дворцом.

Он не ответил. Только посмотрел на Роберта — маленького мальчика, который спал на полу, — и что-то дрогнуло в его лице. Потом развернулся и решительно направился к лестнице.

— Милорд? — София подняла голову, но он уже шагал вверх по ступеням. Роберт, схватив подушку, засеменил следом.

— Вы не останетесь там, — сказал Гарриет, не замедляя шага. Голос его был ровным, но в нём звенела сталь. — Это хорошая комната. Дом привёл её в порядок. Но она слишком мала. Слишком темна. Это нора, а не спальня для хозяйки поместья и её брата.

— Но гостевая — ваша…

— Уже нет. — Они дошли до двери гостевой комнаты. Роберт, пробежав вперёд, толкнул её, и Гарриет внёс Софию внутрь.

Здесь было тепло. Светло — насколько может быть светло в комнате, освещённой одной свечой и луной. Просторно. Кровать, застеленная чистым бельём, пахла лавандой и сухими травами. Дом успел обновить и эту комнату — стены мягко светились в темноте, пол был гладким и тёплым, окно сияло прозрачностью.

Гарриет опустил Софию на кровать, укрыл одеялом — сам, не доверяя это никому, — и отступил на шаг.

— Вы будете спать здесь. Вы и Роберт. А я — в зале, или у Роя, или где-нибудь ещё. Это не обсуждается.

София открыла рот, чтобы возразить, но он уже повернулся к Роберту.

— Забирайся, юный лорд. Твоя сестра нуждается в тепле. И в тебе.

Роберт не заставил просить дважды. Он забрался на кровать, подгреб подушку поближе, укутался в мешковину и прижался к Софии, обхватив её руками. Его глаза уже закрывались — усталость и пережитое напряжение брали своё.

— Спасибо, — прошептала София, глядя на Гарриета.

Он стоял в дверях, и свет из коридора обрисовывал его силуэт. Она видела его лицо — усталое, но спокойное.

— Спите, — ответил он. — Завтра будет новый день. И я буду рядом.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

София лежала в темноте, чувствуя, как тепло постепенно возвращается в её тело. Роберт уже спал, обняв её крепко-крепко, словно боялся, что она исчезнет. И в этом сне, в этой большой кровати, в этой светлой комнате было что-то правильное. Что-то, чего она не чувствовала с того самого дня, как очнулась в этом теле.

Она перевела взгляд в угол комнаты — и замерла.

Там, у дальней стены, в том самом месте, где воздух всегда казался чуть теплее и гуще, мерцали светящиеся точки. Крошечные, золотистые, они висели в воздухе неподвижно, словно ждали. А потом, одна за другой, начали медленно двигаться — не к ней, а к Роберту. Они окружили его, собрались у изголовья, и их свет стал ярче, мягче, теплее. Словно они охраняли его сон. Словно говорили: «Мы здесь. Мы рядом. С ним всё будет хорошо».

София смотрела на них, и в груди разливалось странное, глубокое спокойствие. Она не знала, кто они. Не знала, откуда пришли и что им нужно. Но они защитили её сегодня. Они предупредили Роберта. Они были частью этого дома, частью этой семьи.

Она закрыла глаза. Точки продолжали мерцать, и их мягкий золотистый свет проникал даже сквозь веки, убаюкивая, успокаивая.

Она не знала, что будет завтра. Но сегодня — сегодня они выжили. И те, кого она любила, были рядом. Этого было достаточно.

Глава 20. Утро после бури

София проснулась от солнца.

Оно било прямо в лицо — яркое, тёплое, настойчивое, — и она зажмурилась, попыталась отвернуться, но свет уже проник сквозь веки, разбудил её окончательно. Она открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в потолок, не понимая, где находится. Высокий потолок. Светлые стены. Широкое окно, за которым голубеет небо. Запах лаванды и сухих трав. Мягкая подушка под головой. Тёплое одеяло. Простор. Свет.

Гостевая. Она в гостевой комнате.

Воспоминания нахлынули не сразу, а волнами — сначала смутное ощущение тревоги, потом обрывки вчерашнего дня, потом, резко и ярко, как удар под дых: Даррен. Его руки на её горле. Его колено, раздвигающее её ноги. Треск разрываемой ткани. Боль в скуле. И потом — свет. Тот самый золотой свет, который отбросил его к стене.

Она села на кровати, прижимая одеяло к груди. Сердце колотилось. Дыхание сбилось. Она заставила себя вдохнуть — медленно, глубоко, — и выдохнуть. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Всё закончилось. Она в безопасности. Дом защитил её. Гарриет был рядом. Роберт…

Она огляделась. Место рядом с ней на кровати было пустым, одеяло откинуто, подушка ещё хранила вмятину от его головы. Роберт уже встал. Она проспала его пробуждение. Проспала всё утро.

Солнце стояло высоко — гораздо выше, чем обычно, когда она просыпалась. Должно быть, уже далеко за полдень. Она не могла вспомнить, когда в последний раз спала так долго. Даже в самые тяжёлые дни, даже когда валилась с ног от усталости, она вставала с рассветом — привычка, въевшаяся за годы работы на стройке, а потом и за недели выживания в этом доме. А сегодня — проспала. И не слышала ни стука молотков, ни голосов, ни петушиного крика.

Она спустила ноги с кровати. Пол был тёплым — дом постарался. Она посидела немного, собираясь с силами, потом встала и подошла к зеркалу.

Оно было старым, с мутным стеклом и потускневшей амальгамой, но показывало достаточно. София увидела своё лицо — и вздрогнула. Синяк на скуле, который вчера вечером был просто красным пятном, теперь расцвёл во всю щёку — жёлто-фиолетовый, с зеленоватыми краями, расползающийся к виску и к уголку глаза. Она осторожно коснулась его пальцами — кожа была горячей, чувствительной, и прикосновение отозвалось тупой, ноющей болью.

Она смотрела на себя и думала о том, что в прошлой жизни замазала бы это тональным кремом, припудрила и пошла на работу. А здесь… здесь приходится носить синяк как есть. Как шрам. Как доказательство того, что она выжила.

— Ты выжила, — прошептала она своему отражению. — Ты. Выжила.

Отражение молчало. Но в его глазах — серых, усталых, но не сломленных, — что-то дрогнуло.

Она умылась холодной водой из кувшина, заплела волосы в свободную косу, оделась в простое платье — то самое, синее, которое чудом уцелело после вчерашнего. Разорванное платье Марта забрала, обещала зашить или пустить на тряпки. София не хотела его видеть.

Из открытого окна доносились звуки — стук молотков, визг пилы, голоса. И один голос, низкий, спокойный, она узнала сразу. Гарриет. Он говорил что-то — слов было не разобрать, но интонация была деловой, уверенной. Он командовал работами. В её доме. Пока она спала.

Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Третья снизу ступенька больше не скрипела. Дом починил её сам. София провела пальцами по перилам, чувствуя ладонью гладкое, тёплое дерево, и благодарно улыбнулась.

На кухне было тепло и пахло свежей выпечкой. Марта, стоявшая у очага, обернулась на её шаги и всплеснула руками.

— Проснулась! — старуха отставила горшок и заспешила к ней. — Ну-ка, дай посмотреть. — Она взяла лицо Софии в свои узловатые, тёплые ладони, повернула к свету, всмотрелась в синяк. — Ох, девочка… Расползлось-то как. Больно?

— Терпимо, — ответила София. — Уже лучше, чем вчера.

— Садись. — Марта усадила её за стол, подвинула тарелку с кашей, лепёшки, кружку травяного отвара. — Ешь. Ты бледная, как тень. Вчера столько пережила, а сегодня небось и крошки во рту не было.

София послушно взяла ложку. Каша была тёплой, с мёдом, и она ела, чувствуя, как с каждой ложкой в тело возвращается тепло. Марта сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела на неё. Её старые, узловатые пальцы поглаживали край стола, а в выцветших глазах стояла та особая нежность, которую она редко показывала.

— Где Роберт? — спросила София, отрываясь от еды.

— Во дворе, с Роем. Тот его пилить учит. Мальчишка в восторге. Я уж думала, он спать не ляжет вчера, так переживал за тебя. А сегодня — ничего, оклемался. Дети, они такие: сегодня гроза, завтра солнце. — Марта помолчала, и её лицо стало серьёзным. — Слышала уже?

— О чём?

— О Даррене. Сбежал он. И охранник его сбежал. Ночью. Пока все с тобой возились, они через окно выбрались и ушли. Герцог утром поднялся — а комната пустая.

София замерла с ложкой в руке. Даррен сбежал. На свободе. Где-то там, за лесом, возможно, прямо сейчас он строит новые планы. Внутри у неё всё сжалось, но паники не было. Она ждала чего-то подобного.

— И что теперь делать? — спросила она тихо.

Марта развела руками — беспомощно, устало. Её морщинистое лицо выражало ту же тревогу, которую София чувствовала внутри.

— А что тут сделаешь? Герцог людей отправил на поиски, но следов нет. Лес большой, Даррен не дурак. Может, в Лансборо ушёл, может, дальше. Кто ж знает. — Она вздохнула. — Но ты не бойся, девочка. Герцог сказал, что выставит охрану на ночь. И Рой с братьями будут дежурить по очереди. Мы не допустим, чтобы это снова случилось.

София кивнула и доела кашу. Внутри у неё всё ещё было холодно от новости, но где-то глубоко теплилась странная, холодная уверенность. Даррен сбежал, но он не вернётся сразу. После того, что случилось, после того, как дом отбросил его, — он будет бояться. Он трус. Все насильники — трусы. И всё же ей было не по себе.

Она поблагодарила Марту, обняла её — старуха растаяла, заворчала что-то про «глупых девчонок», но ответила на объятие крепко, — и вышла во двор.

Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась, прикрывая лицо ладонью. Двор гудел. Работа кипела, как в улье. Мастер Эдвин, стоя на коленях у стены дома, укреплял фундамент — подкладывал камни, заливал раствором. Братья Джеймс и Томас таскали доски от сарая к дому, и их дружное «раз-два — взяли!» разносилось по всему двору. Уилл, с ведром в руках, бежал от колодца к огороду, где Марта вчера посадила морковь, и вода выплёскивалась ему на ноги, но он не замечал. Рой и Роберт сидели на корточках у сарая, и старый вояка показывал мальчику, как правильно держать пилу — под каким углом, с каким нажимом.

Но её взгляд упал на Гарриета.

Он стоял в центре двора, спиной к ней, и что-то обсуждал с Томасом-плотником, который наконец оправился от болезни и теперь сидел на перевёрнутом ведре, давая указания. Гарриет был без камзола, в одной рубашке с закатанными рукавами, и солнце играло в его чёрных волосах. Он говорил спокойно, уверенно, и Томас слушал его с уважением.

Она сделала шаг вперёд, и гравий хрустнул под ногами. Гарриет обернулся.

Их взгляды встретились. И на одно короткое мгновение всё вокруг замерло — стук молотков, голоса, пение птиц. Он смотрел на неё, и в его зелёных глазах было столько всего — облегчение, тревога, радость, — что она не могла разобрать ни одного чувства по отдельности. Он прервал разговор на полуслове, бросил инструмент и направился к ней быстрым, решительным шагом.

— Леди София. Вы проснулись. Как вы себя чувствуете?

— Нормально, — ответила она, и это было почти правдой. — Синяк ещё болит, но Марта сказала, через пару дней пройдёт.

Он стоял перед ней, и его руки чуть дрожали. Не как вчера, когда он прижимал её к себе, а по-другому — словно он не знал, куда их деть, что с ними делать. Словно хотел коснуться её и не решался. Его лицо было осунувшимся, под глазами залегли тени — он, наверное, не спал всю ночь, — и на скуле темнела та самая царапина, которую она заметила ещё в первый день. Она заживала, но след остался.

— Я слышала о Даррене, — сказала она. — Он сбежал.

— Сбежал. — Лицо Гарриета стало жёстче. — Я отправил людей на поиски, но… вы сами понимаете. Лес, ночь. Следов нет.

— Что нам теперь делать? Если он вернётся?

Гарриет покачал головой.

— Не вернётся. По крайней мере, не сейчас. — Он помолчал, подбирая слова, и его пальцы сжались в кулак, потом разжались. — Вчера он совершил большую ошибку. Нападение на невесту герцога — это преступление против короны. Я имею право ходатайствовать о компенсации. О лишении его титула, земель, состояния. Всё, что у него есть, может перейти мне — или вам, как пострадавшей стороне. И он это знает.

— Думаете, он испугался?

— Думаю, да. Он надеялся, что мне будет всё равно. Что я уеду, оставлю вас, и он сможет делать что угодно. Но теперь он знает, что ошибся. И он бежит. Вероятно, уже далеко отсюда.

София слушала, и внутри у неё медленно отпускало. Не полностью — где-то глубоко ещё сидела тревога, — но достаточно, чтобы дышать стало легче. Она посмотрела на Гарриета — на его уставшее лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые ещё вчера дрожали, а теперь сжимались в кулаки от одной мысли о Даррене.

И вдруг, сама не зная зачем, спросила:

— Милорд, можно вопрос? Личный.

Он чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло удивление. Но он не отступил, не закрылся. Только кивнул.

— Даррен говорил… — она замялась, подбирая слова, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. — Он говорил, что у вас в столице есть кто-то. Женщина. И что вы здесь только из чувства долга. Это правда?

Гарриет молчал несколько мгновений. Потом выдохнул — медленно, тяжело, — и провёл рукой по волосам. Ветер подхватил выбившуюся прядь, бросил ему на лоб.

— Была, — сказал он тихо. — До помолвки. Её звали Лианна. Мы были близки. Я думал… впрочем, неважно, что я думал. Всё кончено. Давно. Ещё до того, как казнили вашего отца.

— Почему кончено? — спросила она. И сама удивилась своей смелости.

— Потому что она хотела, чтобы я был другим. Более… удобным. А я не мог. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и в его зелёных глазах не было ни уклончивости, ни попытки смягчить правду. — Я не идеален, леди София. У меня есть прошлое. Есть ошибки. Но я здесь не из чувства долга. Я здесь, потому что хочу быть здесь. С вами. Рядом.

В груди у неё что-то дрогнуло. То самое, чему она не хотела давать названия. Она опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает румянец — предательский, совершенно неуместный для взрослой женщины, которой она себя считала.

— Спасибо, — сказала она. — За честность.

— Это меньшее, что я могу дать, — ответил он.

Они стояли посреди двора, в солнечном свете, и молчали. Но это молчание было другим — не неловким, не напряжённым. Тёплым. Таким, в котором слова не нужны.

Первым молчание нарушил Роберт.

— Сестрица! — Его звонкий голос разорвал тишину, и он бежал к ней через весь двор, размахивая руками. За ним, усмехаясь в усы, шёл Рой, вытирая руки о промасленную тряпку. — Смотри! Я научился пилить! Рой сказал, у меня талант!

София улыбнулась. Роберт подбежал, обнял её, прижался всем телом. От него пахло деревом, солнцем и детством. Она погладила его по голове, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Я рада, — сказала она. — Покажешь потом, чему научился?

— Конечно! — он отстранился и с восторгом посмотрел на неё. — Рой говорит, если я буду стараться, смогу сам доски пилить. И гвозди забивать. И строить!

— Обязательно научишься. Ты у меня способный.

Роберт ещё раз обнял её и убежал обратно к сараю, где его ждали обрезки досок и новый урок. София смотрела ему вслед, и внутри у неё росло странное, забытое чувство. Покой. Умиротворение. Тихая надежда на спокойную жизнь.

День катился к вечеру. София, всё ещё слабая, но уже не такая разбитая, как утром, нашла себе дело — проверяла, как идут работы, помогала Марте с рассадой, записывала, что ещё нужно купить. Она старалась не думать о Даррене, но мысли о нём возвращались снова и снова, как назойливые мухи. Он сбежал. Он где-то там. И хотя Гарриет уверял, что он не вернётся, где-то глубоко внутри она знала: такие люди, как Даррен, не сдаются. Они только меняют тактику.

Ближе к вечеру, когда основные работы были закончены, а рабочие разошлись кто куда — ужинать, отдыхать, — София поняла, что не может больше сидеть без дела. Беспокойство грызло её изнутри, и она решила заняться тем, что откладывала уже несколько недель. Библиотекой.

Она не заходила туда с того самого дня, когда они с Робертом только начинали разбирать завалы. Тогда библиотека выглядела удручающе: высокие стеллажи, зияющие пустотой, уцелевшие тома, разбросанные по полу, разбухшие от влаги, покрытые плесенью. Она помнила, как у неё сжалось сердце при виде этого разгрома. Книги. Они были дороги даже в её мире, а здесь, где каждую переписывали вручную, — бесценны. И вот они гнили, как всё остальное в этом доме.

Теперь, когда дом ожил, ей стало интересно: изменилось ли что-то здесь?

Она толкнула дверь и вошла.

В библиотеке было тихо и сумрачно. Солнце проникало сквозь единственное высокое окно, забранное остатками цветного витража, — красные и синие блики падали на пол, на голые стеллажи, на груды книг. Но плесени больше не было. Стены посветлели, пол стал ровным, и даже воздух — сухой, с лёгким запахом старой бумаги и воска — изменился. Дом добрался и сюда.

София огляделась. Книги, которые раньше валялись на полу грудой, теперь лежали аккуратными стопками — дом постарался, привёл в порядок то, что мог. Она наклонилась, подняла ближайший том. Тяжёлый. Кожаный переплёт, потускневшее золотое тиснение на корешке. Она открыла книгу — страницы были жёлтыми, но не рассыпались в руках. Чернила выцвели, но текст читался.

Она пробежала глазами несколько строк и нахмурилась. Язык был знакомым — тот самый, на котором говорили здесь, — но каким-то… другим. Более сложным, витиеватым. Предложения длинные, запутанные, с оборотами, которые она не сразу понимала. Она перевернула страницу, вчиталась — и вдруг поймала себя на том, что понимает. Не всё, не сразу, но смысл проступал сквозь строки, и чем больше она читала, тем яснее он становился.

Это была не её память. Не память Надежды Полищук, которая никогда не видела таких книг. Это была память тела. Память прежней Софии. Она сидела здесь, в этой самой библиотеке, читала эти самые книги — и понимала их. Более того — любила их. Марта не зря говорила, что она была книгочейкой.

София опустилась на пол, прислонилась спиной к стеллажу и открыла следующую книгу. Потом ещё одну. Хроники рода де Блер. Трактат о земледелии в северных широтах. Сборник легенд и преданий — она полистала его и замерла, увидев знакомые слова. Здесь говорилось о древних существах, обитающих в старых домах и лесах. О тех, кто помогает, если их уважают, и вредит, если их гневят. О тех, кто заключает договоры с людьми и хранит верность веками.

Она не стала читать дальше. Отложила книгу в отдельную стопку — «на потом».

Час пролетел незаметно. Она перебрала все книги, рассортировала их: те, что уцелели полностью, — в одну стопку, те, что пострадали, но ещё читаемы, — в другую, те, что рассыпались в прах, — в третью, самую маленькую. Последних было до обидного много. Но уцелевшие — около тридцати томов — теперь стояли ровными рядами на единственном уцелевшем стеллаже.

Она провела пальцами по корешкам. История. Магия. Земледелие. Легенды. Книги, которые собирали поколениями. Книги, которые читала прежняя София — девочка, которая предпочитала общество мёртвых авторов обществу живых людей. Девочка, которая не умела готовить и боялась приёмов, но читала на сложном, витиеватом наречии и понимала то, что понять мог не каждый взрослый.

— Ты была умной, — прошептала София, обращаясь к той, прежней. — Гораздо умнее, чем я думала. Прости, что я не знала тебя. Мне очень жаль, что тебя больше нет.

Она знала, что та, прежняя София, скорее всего, погибла в той маленькой комнате. Знала, что, вероятно, Роберт бы тоже погиб, если бы не появилась она.

Она посидела ещё немного в тишине, чувствуя, как что-то внутри неё меняется. Она больше не была просто попаданкой, занявшей чужое тело. Она становилась частью этого дома. Этой семьи. Этой истории.

Вечером, когда солнце уже село и в доме зажгли свечи, София сидела в гостевой комнате. Роберт уже спал, прижавшись к её боку, и его дыхание было ровным, спокойным. В руках у неё была та самая книга легенд, и она читала при свете одинокой свечи. Строчки плыли перед глазами, но она упорно вчитывалась, находя знакомые слова, знакомые образы.

В углу, у дальней стены, мерцали светящиеся точки — верные, невидимые стражи. Их мягкий золотистый свет был похож на колыбельную.

Она закрыла книгу, задула свечу и легла, обняв брата. Завтра будет новый день. Она продолжит строить. Продолжит читать. Продолжит жить.

А сегодня — сегодня она узнала кое-что важное. О доме, о книгах, о себе. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости и тревоги, зарождалось новое чувство. Не просто надежда. Что-то большее. Что-то, чему она пока не могла дать названия.

Глава 21. Мыло и пепел

Неделя пролетела как один долгий, тёплый день.

Дом менялся на глазах. Теперь это замечали не только София и Марта, но и все, кто жил и работал в поместье. Стены, которые ещё вчера были покрыты трещинами, становились гладкими. Полы, скрипевшие под ногами, умолкали. Плесень исчезла даже из самых дальних углов, а воздух в комнатах сделался свежим и чистым, как после грозы. Иногда по утрам, просыпаясь, София чувствовала, как стены мягко пульсируют теплом — словно дом дышал. Словно он был живым.

Рабочие шептались. Рой, старый вояка, повидавший на своём веку всякое, хмурился и подолгу стоял, прижав ладонь к стене главного зала, где камень, ещё недавно холодный и мёртвый, теперь отзывался теплом. Братья Джеймс и Томас крестились, встречая по утрам исчезнувшие за ночь трещины. Мастер Эдвин, который знал дерево как никто другой, молча гладил балки и качал головой — древесина вела себя так, словно была только что срублена и высушена по всем правилам, а не лежала здесь веками. Уилл, тот и вовсе старался лишний раз не оставаться в одиночестве в дальних комнатах — ему всё время чудились шаги и шёпот.

София успокаивала их как могла. Говорила, что дом старый, что в нём есть своя душа, что он просто отзывается на заботу. Она не лгала — просто не договаривала. И рабочие, посомневавшись, принимали это объяснение. В конце концов, платили здесь хорошо, кормили вкусно, а работа спорилась так, как ни на одном другом объекте. Грех жаловаться.

Библиотеку приводили в порядок втроём.

София, Гарриет и Роберт провели там два дня — разбирали книги, протирали полки, чинили уцелевший стеллаж. Мастер Эдвин, заглянув, предложил сделать новый, но София отказалась — пока хватит и одного.

Роберт, вооружившись тряпкой, старательно вытирал пыль с корешков и то и дело задавал вопросы — про каждую книгу, про каждую картинку. Гарриет, стоя на табурете, укреплял верхнюю полку, а София подавала ему инструменты и следила, чтобы он не свалился.

— Осторожнее, милорд, — сказала она, когда он покачнулся, пытаясь дотянуться до дальнего угла. — Если вы упадёте, я не успею поймать.

— Я не упаду, — ответил он, не оборачиваясь. — Я ловкий.

— Как белка?

— Как герцог. Это почти то же самое.

Роберт прыснул, а София невольно улыбнулась. Она поймала себя на том, что улыбается всё чаще — и не той вымученной, дежурной улыбкой, которую она натягивала на лицо в первые дни, а настоящей, лёгкой. Это было странно. И приятно.

В какой-то момент Роберт, уставший от уборки, забрался на подоконник и принялся листать книгу с картинками — старый бестиарий с рисунками невиданных зверей. Гарриет слез с табурета, вытер руки о тряпку и встал рядом с Софией, разглядывая результат их работы.

— Хорошо получилось, — сказал он.

— Да. Спасибо, что помогли.

— Это меньшее, что я могу сделать. — Он помолчал, глядя на книги. — Знаете, у моего отца была похожая библиотека. Меньше, но тоже старая. Я любил сидеть там в детстве. Читал про рыцарей и драконов. Мечтал о подвигах.

— И как, совершили подвиги?

— Несколько, — он усмехнулся. — Но самые важные, кажется, ещё впереди.

Она не нашлась что ответить. Он смотрел на неё — долго, внимательно, и в его зелёных глазах было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. Она уже научилась не отводить взгляд, но внутри всё равно что-то дрожало.

Роберт, заметив, что взрослые замолчали, спрыгнул с подоконника и подбежал к ним.

— Вы чего? — спросил он, переводя взгляд с сестры на герцога.

— Ничего, — ответила София, чувствуя, как краснеют щёки.

— Взрослые бывает просто смотрят друг на друга, — сказал Гарриет, и в его голосе была улыбка. — Это иногда случается.

Роберт хихикнул, а потом, неожиданно, обнял обоих разом — одну руку вокруг талии сестры, другую — вокруг пояса герцога, насколько хватило длины. София замерла от неожиданности, Гарриет тоже. А мальчик, счастливый и беззаботный, прижался к ним и сказал:

— Вы мои самые любимые. После Крикуна. И после кур. Но вы — первые из людей!

София рассмеялась — не сдержалась. Гарриет, усмехнувшись, положил ладонь на голову Роберта и потрепал его волосы.

— Это высокая честь, юный лорд. После кур — это серьёзно.

Вечерами София читала Роберту сказки.

Она брала книгу легенд, которую нашла в библиотеке, садилась на край кровати в гостевой, и Роберт, уютно устроившись под одеялом, слушал, затаив дыхание. Истории были старыми, немного странными — о древних существах, живущих в лесах и водах, о домах, которые помнят своих хозяев, о договорах, заключённых на века. София читала, и голос её звучал мягко, убаюкивающе. Иногда она сама не замечала, как увлекается, и продолжала читать даже после того, как Роберт засыпал.

В углу, у дальней стены, мерцали светящиеся точки. Они слушали вместе с мальчиком.

Однажды утром Марта, хлопотавшая на кухне, с досадой сообщила, что мука закончилась. Совсем. Даже на лепёшки не хватит.

— Надо в деревню, — сказала София, доставая кошелёк. — Уилла пошлём. Он бегает быстро, за пару часов обернётся.

Уилл, которого позвали из сарая, вошёл, вытирая руки о передник. Он был в добром настроении — работа спорилась, погода стояла ясная.

— Три медные монеты, — сказала София, протягивая ему деньги. — Купи муки, сколько сможешь унести. И сдачи чтобы до монетки.

— Сделаю, леди, — он кивнул.

— Я с ним! — Роберт, услышав про поход в деревню, тут же оказался рядом. — Можно? Я давно не был в деревне! И Уиллу помогу!

София хотела отказать — после того, что случилось, ей было страшно отпускать брата, — но Уилл сказал:

— Я присмотрю, леди. Дорога хорошая, деревня рядом. Вернёмся через пару часов, даже не заметите.

Она колебалась. Но Роберт так умоляюще смотрел на неё, и день был таким ясным, таким мирным, что она сдалась.

— Ладно. Но будьте осторожны. И не задерживайтесь.

— Мы быстро! — Роберт схватил Уилла за руку и потащил к двери. Марта сунула им корзинку для муки, велела не глазеть по сторонам и возвращаться засветло. София стояла на крыльце и смотрела, как они идут по дороге — высокий рыжий парень и маленький мальчик, который что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Солнце светило им в спины. Петух, провожая их, издал громогласное кукареку.

София улыбнулась и вернулась в дом. Надо было решать то, что она откладывала уже довольно давно. Надо было срочно зарабатывать.

Час спустя она стояла на кухне, закатав рукава. Перед ней на столе выстроились глиняные плошки с золой, растопленным жиром и пучками сушёных трав — ромашка, мята, лаванда. Марта, ворча, что «добро переводить», всё же помогла ей процедить щёлок и теперь сидела в углу, наблюдая за процессом. Гарриет, зашедший на кухню за водой, замер в дверях.

— Что это?

— Мыло, — ответила София, не оборачиваясь. — Точнее, попытка его сделать. Если получится, можно будет продавать в Лансборо.

— Мыло? — он подошёл ближе, с интересом оглядывая разложенные на столе ингредиенты. — Из этого?

— Из этого. — Она взяла глиняный горшок с золой, высыпала в миску с горячей водой и принялась размешивать деревянной ложкой. Вода сразу стала мутной, серой, и по кухне поплыл едкий щелочной запах. — Это щёлок. Если смешать его с жиром и проварить, получится мыло. Самое простое, но мыться можно.

— И вы знаете, как это делать? — в его голосе звучало искреннее удивление. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на неё, как на алхимика, творящего золото из свинца.

— А что тут сложного? — она пожала плечами. — Зола, жир, вода. Травы для запаха. Главное — пропорции соблюсти и не перегреть, иначе расслоится.

Она процедила щёлок через чистую тряпку, слила в другой горшок, добавила растопленный жир — медленно, тонкой струйкой, не переставая помешивать. Смесь начала густеть, становилась мутной, тягучей, как жидкая каша. София помешивала и помешивала, чувствуя, как рука начинает ныть от напряжения.

— Давайте помогу, — сказал Гарриет, заметив её усталость.

— Держите горшок. Только крепко, не уроните.

Он взял горшок, и она перелила в него густую смесь. Теперь нужно было добавить травы. София взяла щепотку сушёной ромашки, растёрла в пальцах — запахло летом, лугом, солнцем, — и бросила в горшок. Потом мяту — для свежести. Потом лаванду — для аромата. Каждую щепотку она добавляла осторожно, как приправу в дорогое блюдо, и каждый раз помешивала, наблюдая, как травы расходятся в густой массе крошечными тёмными точками.

— Теперь самое важное, — сказала она. — Формы.

В качестве форм они использовали маленькие глиняные плошки, которые Марта отыскала в кладовой. София расставила их на столе, и они с Гарриетом принялись разливать густую, пахнущую травами массу. Он держал горшок, она зачерпывала ложкой и аккуратно, стараясь не пролить ни капли, наполняла плошки одну за другой. Смесь ложилась ровно, поблёскивала в солнечном свете из окна.

— Теперь они должны застыть, — сказала София, вытирая руки о тряпку. — Часа через три-четыре, может, дольше. Когда затвердеют — можно вынимать и резать на куски.

Гарриет наклонился, разглядывая плошки.

— И это будет мыться?

— Будет. Пениться, правда, не сильно, но очищать — хорошо. Я такое в… — она осеклась, чуть не сказав «в прошлой жизни», и поправилась: — В одной книге читала.

Он выпрямился, посмотрел на неё. В зелёных глазах мелькнуло что-то — не подозрение, а скорее восхищение.

— Вы удивительная, леди София, — сказал он. — Честное слово. Строите, шпаклюете, варите мыло. Что вы ещё умеете?

— Пока не знаю, — ответила она. — Но, кажется, скоро узнаю.

Она улыбнулась, он улыбнулся в ответ, и на кухне стало тепло и уютно, как бывает только в те редкие моменты, когда всё хорошо и ничего не предвещает беды.

Крик донёсся со двора.

Сначала — неразборчивый, потом громче, отчётливее. Кричал Рой. Его голос, привыкший перекрывать шум битвы, разносился по всему двору:

— Сюда! Быстрее! Помогите!

София и Гарриет переглянулись и бросились к двери. Она выскочила на крыльцо первой, он — следом.

Посреди двора, поддерживаемый Роем и Джеймсом, стоял на коленях Уилл. Вернее, он пытался стоять, но ноги подкашивались, и он висел на руках у мужчин, как тряпичная кукла. Его лицо было разбито в кровь — один глаз заплыл и превратился в щель, на скуле темнел огромный синяк, губа рассечена, и кровь из неё капала на подбородок, на разорванную рубашку. Руки были в ссадинах, словно он полз по земле, цепляясь за камни и корни. Он тяжело дышал, хрипел и кашлял, и каждый вздох давался ему с трудом.

Вокруг уже собрались все: братья Джеймс и Томас, мрачные, с побелевшими лицами; мастер Эдвин, забывший про свой инструмент; Марта, выбежавшая из кухни и застывшая на пороге с рукой у рта; Томас-плотник, поднявшийся со своего ведра.

— Уилл! — София бросилась к нему. — Что случилось?! Где Роберт?!

Она уже знала ответ. По тому, как Уилл был избит. По тому, что Роберта не было рядом. По тому, как дрожали его губы, когда он пытался заговорить. Она знала ответ ещё до того, как он открыл рот, но всё равно спросила.

— Даррен… — выдохнул Уилл. Голос был хриплым, с присвистом, словно внутри что-то сломалось. — Его люди… они ждали… на дороге… трое… я пытался… но их было больше…

— Где Роберт?! — она схватила его за плечи, не чувствуя, как ногти впиваются в кожу сквозь ткань. — Где он?!

— Забрали… — Уилл поднял на неё заплывший глаз, и в нём была такая мука, что София почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Они его забрали… Даррен там был… он сказал… — Уилл закашлялся, сплюнул кровью, и капли упали на утоптанную землю двора. — Он сказал: «Передай леди Софии… если хочет увидеть брата живым… пусть приезжает в Айронвуд. Одна. Без герцога. Без охраны. Три дня. Если не приедет… если приведёт кого-то… мальчик умрёт».

Последние слова он произнёс почти шёпотом, и они упали в тишину, как камни в колодец.

София не закричала. Не заплакала. Просто стояла на коленях рядом с Уиллом, вжимая пальцы в его плечи, и чувствовала, как внутри всё леденеет. Неделя покоя. Неделя тепла, смеха, семейных вечеров. Всё это было ложью. Передышкой перед новым ударом.

Даррен не сбежал. Он ждал. И он ударил в самое сердце.

Роберт. Её маленький брат. В руках человека, который уже пытался её уничтожить.

Гарриет опустился рядом, взял её за руку — крепко, почти до боли.

— Мы вернём его, — сказал он тихо, и в его голосе была сталь. — Слышите меня, София? Мы его вернём.

Она не ответила. Она смотрела на дорогу, по которой час назад ушли двое, и чувствовала, как внутри поднимается волна — не страха, не отчаяния. Ярости. Холодной, чистой, как родниковая вода. Даррен хотел, чтобы она приехала одна. Что ж. Она приедет. Но он ещё пожалеет о том, что тронул её брата.