Хозяйка пряничной лавки 4

1.1

Проснулась я сама. Даже Луша не стрекотала под ухо, мол, вставай, пора командовать. Даже в доме было тихо, как будто все отсыпались после праздника, как обычно нормальные люди и делают. Я потянулась — со вкусом, до хруста, открыла глаза и поняла, что выспалась.

Впервые, кажется, за все время со своего появления в этом мире.

Солнечное пятно от окна уползло по полу почти до самого комода. Значит, давно перевалило за полдень. Стекла затянуло морозными перьями, и свет сквозь них шел белый, ровный, будто его процедили через марлю. Забыла закрыть ставни, вернувшись под утро. Хотя, казалось бы, такой урок должна была выучить.

Из муфты на стуле свешивался рыжевато-серый хвост и мерно подрагивал. Хоть кому-то в этом доме не нужно оправдываться за то, что проспал и за то, что не сделал чего-то что нужно было сделать.

Я потянулась еще раз, полежала еще немного, глядя в потолок. Не нужно никуда торопиться. Совсем. Присутствия закрыты до окончания праздников, торговля стоит, маклеры, приставы и купеческие старосты отсыпаются вместе со всем городом. Никто не принесет записочку «ежели вас не затруднит», никто не потребует явиться безотлагательно.

В прошлой жизни такое утро называлось «первое января». Салаты в холодильнике, за стенкой бормочет соседский телевизор, и до вечера можно не вылезать из халата.

Халат, правда, сгорел.

Я натянула домашнее платье, умылась, переплела волосы и потащилась на кухню.

Тетка сидела за столом одна, с чашкой, и новая шаль лежала у нее на плечах, хотя от печи шло такое тепло, что впору было в одной рубахе ходить. Тетка прихлебывала чай из блюдца и то и дело трогала бахрому, будто проверяя, на месте ли.

— Проснулась, полуночница, — сказала она. — Садись. Девок я не будила, пускай спят. Праздник.

— А ты?

— А мне, старой, много не надо. — она потянулась к самовару и налила мне чай. — Петр Лексеич уехал.

Я как раз потянулась за сахаром. Рука не дрогнула, щипчики ухватили кусок.

— Когда?

— Затемно еще. Почитай и не ложился вовсе. Как вы из гостей вернулись, стал вещи собирать, а там и извозчик подъехал. Где только он его нашел, в такое-то время.

Для этого человека и извозчик найдется, и станционные смотрители проснутся. Я отпила чая. Заварка перестояла — горчила.

Тетка налила чай в блюдце и стала похожей на постаревшую и осунувшуюся кустодиевскую купчиху.

— Велел тебя не будить.

Заботушка прямо.

— Так и сказал — пусть Дарья Захаровна отдохнет вдоволь, а то все не покладая рук хлопочет.

Я кинула в чашку еще кусочек сахара. Ну, уехал. Знала же, что уедет: он сам говорил, после Солнцеворота в столицу, а оттуда в Белокамень. И я сама хотела, чтобы съехал, еще с того дня, как тетка без спросу сдала ему полдома. Вот и съехал. Все по плану, все как я хотела. Можно радоваться.

Я снова отпила чая и скривилась. Теперь он стал таким приторным, что кишки вот-вот слипнутся.

Мог бы и попрощаться как нормальные люди.

«Я не отступлюсь».

Выходит, попрощался. В своей неподражаемой манере.

— Дашка, чай остынет.

— Задумалась.

— Ну-ну.

— Ну хоть столовую теперь назад заберем, — сказала тетка, прихлебывая из блюдца. — И гостиную. А то срам один: в собственном доме гостей принять негде, то княгиню на кухне чай пить заставляешь, то вовсе в лавке. Теперь весь дом твой, Дашка. От подвала до чердака. Ни под кого подлаживаться не надо.

Я обвела взглядом кухню. Печь, полки с горшками, связки лука под потолком. Все то же самое, что вчера. Только теперь за стенкой никого. Девчонкам не надо к половине седьмого тащить на ту половину самовар. Никто не будет говорить, что у Дарьи Кошкиной в доме неженатый мужчина живет, явно не просто так. Если явится какая-нибудь купчиха с заказом, я усажу ее в гостиной, как приличная хозяйка, а не в лавке за ширмой.

Вроде бы радоваться надо.

— Одно жалко, — вздохнула тетка, — денежки за постой кончились.

— Пряники кормят. И дальше кормить будут.

— Пряники, — проворчала она. — Ты сперва бумагу гильдейскую выправь, тогда и кормить будут.

Про бумагу сегодня думать не хотелось. Про бумагу я подумаю завтра, когда откроются присутствия.

По коридору прошлепали босые пятки, потом еще одни, и в кухню просунулась заспанная Нюркина физиономия. Следом из-за ее плеча выглянула Парашка с отпечатком подушки на щеке.

— Ой, барыня, — Нюрка сразу подобралась, — а мы-то разоспались! Сейчас печь…

— Печь топлена, — отрезала тетка.

— Тогда воды натаскать…

— Сегодня праздник, — сказала я. — Воду натаскаем в свое время. Садитесь чай пить.

Чаи гоняли долго, сперва с холодным со вчерашнего стола, потом с тортом. Новый год оставался Новым годом, даже если здесь он назывался по-другому. Сперва наготовить на роту. Потом старательно есть «чтобы не пропало». Вроде и глупо. А вроде и есть в этом что-то успокаивающее, что ли. Неизменное.

Когда, наконец, мы отвалились от стола с булькающими животами, я взяла корзинку с вязанием и устроилась у окна своей спальни. Стекольщик постарался на славу, замазывая щели, от самих стекол хоть и тянуло холодом, но не дуло. Луша вылезла из муфты, взобралась ко мне на колени. Обнюхала клубок, решила, что гнезда из него не получится и попыталась забраться в варежку.

Интересно, как быстро выстынет та половина? Четыре комнаты, для четырех женщин и белки целые хоромы, топить их недешево.

Я сбилась со счета и начала распускать по одной петле, сразу же возвращая их на спицу.