Хозяйка проклятого леса

ПРОЛОГ

«Чёртова фея! — раздражённо ругался про себя король, с силой вдавливая скуренную почти до фильтра сигарету в тарелку, полную лимонных корок. — До какой же степени нужно быть злопамятной бабой, чтобы спустя столько лет после расставания объявиться и так нагло угрожать?! И кому! Мне — королю тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства».

Монарх схватил бокал и опрокинул в себя коньяк. Поперхнулся, закашлялся, из глаз брызнули слёзы. Утёршись, король Ждан поднял с пола скомканный лист бумаги, прикурил очередную сигариллу, густо пахнущую черешней, расправил письмо и, подойдя к окну, в пятый раз принялся перечитывать послание от бывшей любовницы — феи Амбреллы.

«Дорогой мой сердечный друг. Приветствую тебя от всего своего тёмного сердца после долгих лет молчания. Верю, ты не забыл свою малышку Амби, которую так любил почти век назад. К моему огорчению и твоему счастью, когда ты исчез, горе моё было так велико, что магия моя перегорела на какое-то время, и я не сумела достойнейшим образом отблагодарить тебя за те нежнейшие чувства, что ты дарил мне весь год после нашей первой встречи под сенью бессмертного Дуба. Того самого, под которым ты клялся мне в любви, давал нерушимую клятву и обещал сделать своей королевой.

Увы, мой друг, недобрый король-отец лишил тебя возможности сочетаться законным браком по традициям людей с той, которую ты любил — или просто соблазнил и бросил? (зачёркнуто), — с существом из волшебного леса. Но я прощаю его. Тем более что он давным-давно отправился на небеса (хоть я и сомневаюсь, что старый хитрый интриган удостоился чести пировать в божественных Чертогах). Пока ты оставался моим мужем в глазах обитателей магического мира, я жила и надеялась, что однажды ты опомнишься и позовёшь меня истинным именем. И тогда, откликнувшись на зов, я забыла бы годы одиночества, свой гнев, простила тебя, и мы, вполне возможно, прожили бы долгую и счастливую жизнь.

Но печальную весть принесли мне на своих крыльях махаоны. Мой принц, став королём, женится. Забыв, что венчан магией любви и такой союз нерушим. Ты сам говаривал мне многократно: незнание закона не освобождает от ответственности. А потому в полной мере оценишь мой королевский жест: я разрушила силу заклятья, и отныне ты не связан узами брака с феей. За это я наказана на долгий и мучительный век: мои крылья отняли у меня и заперли в недрах земли, под корнями бессмертного Дуба.

Не беспокойся, ты будешь жить долго. И даже, может быть, счастливо. Твоя невеста прелестна и нежна. Надеюсь, ты любишь её по зову сердца, а не по королевскому принуждению. На вашей свадьбе меня не будет.

Пройдут годы, прежде чем вы обретёте долгожданную радость. Это будет означать, что я окончательно тебя простила. В этот день над дворцовой башней поднимут флаги, и глашатаи обрадуют народ вестью о рождении наследника. И тогда я хочу стать феей-крестной для малыша наравне с остальными семью феечками тридцать пятого королевства.

Надеюсь, ты не посмеешь отказать мне в такой малости, и я получу приглашение на королевские крестины.

А пока желаю удачи тебе и твоей юной королеве. И настоятельно рекомендую: не суйтесь более в мой Лес. Не тревожьте мой покой своим присутствием — и беда минует твоих подданных. А может, и тебя обойдёт стороной.

Амбрелла,

королева фей Вечного леса

тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства».

ГЛАВА 1. Что случается, если прогуливать уроки нечистоведения

Сто лет назад прекрасная молоденькая феечка повстречалась принцу в глухом лесу. Полдня блуждал Ждан в чаще, проклиная лешего, что водил его по кругу. Его высочество устал и измучился, хотел есть и особенно пить. Вино во фляге закончилось в самом начале королевской охоты, когда он отстал от слуг и егерей, заглядевшись на жену главного королевского ловчего, которая в тугом костюме неслась рядом с мужем. Её ноги, обтянутые белоснежными лосинами, то и дело мелькали в разрезах модной амазонки, дразня воображение принца. Оттого Ждан и прикладывался к фляжке с освежающим напитком чаще, чем требовалось, пытаясь погасить разгоравшийся внутри пожар. И естественно, сбился с пути, когда, гикнув, кавалькада унеслась вслед за псами догонять лис.

Мошкара кусала монаршее лицо, а комарьё жалило коня, и тот нервничал, баловал, норовил сбросить на землю королевскую… особу.

Ждан ломал себе голову, пытаясь припомнить, что нужно сделать, дабы избавиться от вредного лешего, но память молчала. «Самое страшное — это когда не знал, да ещё и забыл», — некстати вылезла из глубин сознания любимая фраза препода по нечистоведению, мастера Недогона, уроки которого принц благополучно прогуливал, искренне веря в то, что рядом с ним всегда и везде будут находиться специально обученные люди и любое его королевское удобство, включая безопасность, будет обеспечено слугами. Так что ни к чему забивать царственную голову всякой чепухой из псевдонаучных книжек общей серии «Злыдни доморощенные и природные: как с ними уживаться и справляться», полных мудростей, советов и рекомендаций, вроде: как перенести домового в новый замок, задобрить конюшего, избавиться от лешаковского наваждения — и прочей ерунды.

Конь начал спотыкаться, и принц решился наконец покинуть седло и пойти своими прекрасными натренированными ножками по траве, подозрительно блестевшей росой, хотя на охоту наследник со свитой отправился пополудни. В тридцать пятый раз очутившись возле дуба, помеченного царственной надписью: «Здесь был Ждан», принц не выдержал и рухнул возле дерева, решив дать себе передышку.

Тут-то и появилась она: прекрасная блондинистая малышка ростом с ладошку, с четвёртым размером… крыльев и огромными наивными фиалковыми глазами. Фея подлетела к принцу, зависла в полуметре от него и молча принялась рассматривать. Восторг в глазах волшебной девушки заставил уставшего наследника сесть ровно и приосаниться. Её взгляд медленно оценил шоколадную гриву вьющихся волос (в меру длинных), прошёлся по красивым голубым глазам, обрамлённым пушистыми ресницами, задержался на крупных, чётко очерченных губах и робко заметался в районе пояса, не решаясь опуститься ниже.

Охотничий костюм наследника был чудо как хорош и почти анатомически облегал спортивное, поджарое тело, которое принц всячески холил и лелеял. Тренировки, массажи, ванны с молоком и толчёным жемчугом. Косметологи, визажисты, банщики… Над собственным совершенством Ждан трудился не меньше первой красавицы королевства. А то и больше, учитывая королевские возможности.

Один художественный беспорядок на венценосной голове чего стоил: главный королевский цирюльник ежедневно по утрам по часу колдовал над шевелюрой принца, сооружая хаотическую небрежность причёски. Ту самую, про которую с первого взгляда ясно, что беспорядок — дело рук дорогого мастера. Все барышни тридцать пятого королевства, влюблённые в его королевское высочество, в восторге замирали, взирая на незамысловатую, на первый взгляд, но такую профессиональную укладку.

Фея подлетела ближе и замерла возле лица принца, пристально всматриваясь в его небесные глаза. Малютка была прелестна: длинные крылья с заострёнными оконечиями словно светились изнутри изумрудным огнём. Белоснежные волосы, уложенные в высокую причёску, мерцали льдистыми всполохами, а капли росы подобно бриллиантам вспыхивали на остриях миниатюрной короны, венчавшей очаровательную головку. Стройное тело с тяжеловатой для такой малышки грудью, длинные ноги, тонкая талия.

«Всё, как я люблю, — огорчённо вздохнул про себя принц. — Какая жалость, что она такая маленькая… фея, а не человек!»

Будто прочитав его мысли, существо громко фыркнуло и взмахнуло крыльями, на мгновение перекрыв Ждану обзор. И тут уже принц, распахнув и без того до неприличия большие глаза, принялся жадно разглядывать особу, появившуюся перед ним вместо феи. Миниатюрная крылатая девчушка предстала перед его королевским высочеством высокой, под стать юноше, невообразимо прекрасной (и почти человеческой) девушкой.

Исчезли крылья, но налёт неземного очарования и волшебства окутывал прелестное создание, подсвечивая тонкую белую кожу солнечными лучами, будто светило всё время находилось позади красавицы. Большие фиалковые глаза, чуть заострённые миленькие ушки, пухлые губки сочного малинового цвета, бархатные щёчки и тёмно-медовые брови приковывали взгляд.

«Само совершенство!» — выдохнул принц, жадно рассматривая девушку. Ждан так залюбовался, что вздрогнул от неожиданности, когда услышал звон серебряных колокольчиков, неизвестно откуда раздавшийся в глухом лесу. И лишь спустя минуту принц сообразил, что это смеялась незнакомка. И вместе с ней трепетали от смеха цветы и травы, согнувшись без ветра вокруг ног прелестной феечки.

— Человек! — отсмеявшись, воскликнула лесная нимфа. — Что ты делаешь в моём лесу?

— Я-а-э… — принц неловко поднялся и, откашлявшись, глубоким, хорошо поставленным голосом, произнёс: — Прелестная леди, я заблудился.

С малых лет наследнику особенно хорошо удавались сцены смущения. Робкий румянец, появлявшийся в такие моменты на щёчках мальчика, а потом и юноши, приводил придворных дам в экстаз. И Ждану ни в чём не было отказа. Да и отцовского наказания удавалось избегать, благодаря видимости искреннего раскаяния и нарочитой виноватости. Как говорится, перед царём-батюшкой вид необходимо иметь глупый и придурковатый.

Это были первые уроки, которые он получил от примы королевского театра, великолепной актрисы, ставшей его первой женщиной. Какое-то время принц даже испытывал к Аделаиде некоторые чувства, ошибочно принимаемые за любовь. Но спустя год они расстались, вполне довольные друг другом. Наследник получил богатейший опыт, а стареющая актриса — замок на юге королевства, у самого синего моря.

Но сейчас при виде дивных фиалковых очей миловидной блондинки принц растерялся настолько, что позабыл весь свой куртуазный опыт и не представлял, как вести разговор с девушкой.

Фея сделала плавный жест и расположилась в удобном кресле, свитом из корней… дуба, под которым отдыхал Ждан.

— Располагайся, человек, — с улыбкой звонко пригласила девушка. — Меня зовут Амбрелла. Я королева Вечного леса. А ты кто?

Принц оглянулся и обнаружил позади себя такое же удобное сиденье. Потрогал сооружение рукой, проверяя на прочность, и осторожно опустился на краешек, прислушавшись к своим ощущениям. Удостоверившись, что хрупкая, на первый взгляд, вещица под ним не сломается и не уйдёт в землю, Ждан вольготно раскинулся в кресле. И сердито заметил, что всё это время, пока он развлекался с импровизированной скамьёй, девушка с интересом наблюдала процесс, склонив голову набок, едва сдерживая смех, так и брызжущий из глаз.

Принц нахмурился: он не любил, когда над ним смеялись, привык с рождения, что девочки, девушки, дамы всегда и в любой ситуации взирали на его высочество исключительно с восторженным трепетом и обожанием во взоре. Сведя брови, Ждан сверлил нахалку взглядом, мучительно придумывая какую-нибудь колкость, и пытался понять, почему рядом с этим созданием ему так сложно флиртовать, шутить и делать витиеватые комплименты.

Что-то в ней было такое неземное, хрупкое, бесконечно нежное, отчего венценосному юноше хотелось подхватить её на руки, прижать к себе и закружить-зацеловать в танце. А потом утащить в самый дальний замок на краю королевства, что притулился на высокой скале над морем, и запереть в высоченной башне со шпилем. Чтобы никто, кроме принца, не имел более возможности восхищаться дивной лебяжьей шеей, очами с изумрудными искорками, время от времени вспыхивающими в глубине фиолетовых озёр, обрамлённых длинными золотыми ресницами. Не приведи Ревник (1), кто-то возжелает к ней прикоснуться!

При этой мысли Ждана передёрнуло от гнева, и он не сразу расслышал вопрос феи.

— Имя у тебя есть, человек? — насмешка всё явственней слышалась в голосе волшебного создания.

— А-э-эм… Позвольте представиться: Его Высочество принц Ждан, единственный наследник тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства, — с этими словами юноша слегка склонил голову, обозначив вежливый поклон, решив, что некая свобода нравов допустима в разговоре с другой венценосной особой при встрече в лесу.

— Это ж откуда к нам такого красивого дяденьку занесло? — проскрипело что-то справа от принца.

И королевское сердце, от неожиданности пропустив удар, рухнуло в пятки.

Только сейчас до наследника дошло: ни слуг, ни охраны, ни егерей рядом нет. И он один на один с незнакомкой, что представилась ему королевой Вечного леса. А если вспомнить, каким образом Ждан оказался в волшебных дебрях, то оставалось уповать только на то, что Род не выдаст, кабан не съест. «Да и вообще, смешно опасаться красивой женщины, — решил про себя наследник, гордо выпрямив скукожившиеся плечи. — Тем более блондинки. Будь она хоть трижды королевой!»

Эти мысли галопирующими скакунами в секунду пронеслись у него в мозгу, и будущий король, надменно повернув голову в сторону скрипа, процедил:

— Из тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства.

— Ох ты ж, батюшки, — проскрежетала невидимка, — стал быть, ты Беспардона Долдоновича сынок-той будешь? Слыхала, матушка, кого нам окаянные лешие-то привели? Говорила тебе, надо было Манилу-хитрована посылать на поиски мужичонки. От он бы заманил к нам кого получше этого фуфыря. Богатыря какого али воина. А этот… Тьфу, недоразумение, — в сердцах сплюнула скособоченная старушка, выйдя на свет божий, и ткнула пальцем в сторону Ждана.

— Ладно тебе, Чомора, — примиряюще стрельнула виолевым взглядом в сторону оскорблённого принца Амбрелла. — Не ворчи, а посмотри лучше, как хорош да пригож.

— Толку-то нам с той красоты? — сверля наследника маленькими злыми глазками и уперев руки-крюки в бока, проскрежетала старая ведьма. — До дела нашего сгодится ли? Штой-то сомневаюся я.

С этими словами вредная бабулька, покачивая головой с торчащими из волос колосками-васильками, проковыляла к фее и уселась у её ног. Принц с трудом подавил желание протереть глаза: вместо старушенции на поляне красовался пенёк, облепленный цветами, грибами, мхом, с двумя сучками-обрубками, из которых выглядывали сухие тонкие веточки, напоминавшие скрюченные пальцы. И кабы пенёк не мигал время от времени парой рыжих ромашек над шишкой-носом, Ждан подумал бы, что ему всё почудилось.

Принц моргнул, сглотнул, перевёл взгляд на фею и моментально насупился: королева леса хоть и любовалась им по-прежнему, но в глазах её плясали смешливые чертенята. Наследник хотел было поинтересоваться, что в нём такого смешного, но тут фееричное создание заговорило нежным проникновенным голоском:

— А что, принц, с лица ты и вправду пригож да хорош. А вот умён ли?

— Так в наследниках дураков не держат, — буркнул Ждан недовольно.

— Так, чай, у царя Беспардона ты единственный сыночек-то. Вот ему, окаянному, и выбирать не из кого. Да и принцессу младшую, умницу-разумницу, спортсменку и отличницу, ужо и замуж спровадили, шоб подальше была да не затмевала умом-разумом брата старшего, — проскрипел пенёк, встряв в разговор.

Принц неожиданно для самого себя залился краской, а фея звонко расхохоталась. Такого издевательства наследник не стерпел и, вскочив с кресла, решил гордо покинуть негостеприимную полянку, поскольку честь свою с мечом в руках отстоять не имелось возможности. С бабами дерутся только слабаки, дураки и трусы, а умные лаской да подарками с любой договорятся. Да только с этими двумя сам чёрт не справится! Уж больно на язык остры и язвительны. Особенно пенёк старый.

— Не обижайся, принц Ждан, Чомора как малый ребёнок: что на уме, то и на языке. А ты, — строго обратилась фея к пеньку, — не смущай гостя нашего, а лучше стол накрой: накормить, напоить надо добра молодца. Потом и разговоры поговорим.

Пенёк так громко фыркнул, что с коры оторвался василёк и упал в траву. Тут же из зеленухи вспорхнула синенькая бабочка и полетела куда-то по своим незамысловатым делам.

Чомора вновь стала старушкой и, переваливаясь с ноги на ногу, что-то бурча себе под нос, принялась распоряжаться-командовать. Широко распахнув глаза от изумления и приоткрыв рот, Ждан наблюдал, как через поляну начали шмыгать звери-птицы, неся в лапах-крыльях угощения. Лисы ягоды свежие тащили в корзинке, ужи воду волокли в графинчике, дятлы несли сок берёзовый в берестяном туеске, белки орехи колотые на стол ставили, зайцы — овощи запечённые, а ежи — грибной шашлык на веточках.

Когда на поляне показался медведь, принц побледнел, но, скосив глаза на фею, понял: царь лесных зверей такой же верноподданный Амбреллы, как и всё другое зверьё, и всего лишь принёс бочонок мёда и кувшин медовухи для гостя. Прелестные маленькие феечки, усердно махая крылышками, на подносе из листа кувшинки приволокли сосуд из прозрачного горного хрусталя, в котором плескалась золотистая жидкость, и поставили напротив королевы.

Старушенция махнула руками-крюками — и вся живность исчезла с полянки. Подойдя к столику, незаметно появившемуся между Жданом и королевой, Чомора малость увеличилась в росте и принялась ухаживать за хозяйкой и гостем. Принцу плеснула в кубок медовухи, своей королеве — золотого напитка из кувшина. Ждан насторожённо покосился на предложенное угощение, мелькнула мысль: «А не отравить ли меня хотят?»

Считав его сомнения, Амбрелла отставила бокал и велела Чоморе плеснуть и ей медовухи.

— Не бойся, мой принц, — отпив медового хмельного, промолвила королева леса, — не отравлено. А вино своё не предлагаю, потому как волшебное оно, для людей непригодное. Хлебнёшь из моего бокала — позабудешь жизнь свою, навечно влюблённым пленником в нашем лесу останешься, менестрелем станешь, или художником, или ещё кем при моём дворе.

— Почему не воином или казначеем? — осторожно пробуя на язык мёд, поинтересовался Ждан.

— Каждому из вас, людей, фея-крёстная по стародавней традиции при рождении дарит талант или особую способность. Но не все крестники следуют зову души и сердца. Многие выбирают простой путь золотого тельца. А ступив на него однажды, попадают в сети Морока, запутываются в сетях лжи и обмана, растрачивая дары впустую.

— А вино здесь причём? — отодвинув от себя хрустальный кувшин с магической жидкостью, уточнил любопытный юноша.

— А вино стирает в человеке всё низменное, выпуская на волю его истинную душу, самые сокровенные светлые желания, которые люди, взрослея, подавляют в себе, загоняя глубоко — на самое дно.

— И у меня есть фея-крёстная? — пропустив мимо ушей объяснения Амбреллы, жадно уточнил принц, сделав солидный глоток и причмокнув языком от удовольствия.

Медовуха была славной, в меру хмельной, с ароматом лесных трав.

— И у тебя, беспутень, — заворчала снова Чомора, наложив в тарелку принца разной снеди. — Ты закусывай, дурень, наша медуница вашей не чета. Чай и с ног свалит, а ты нам тверёзый нужон.

Принц отмахнулся от назойливой старухи и снова обратился к королеве:

— А какой дар у меня?

— Талант художника. Но осталась от него крупица. Вспомни, в семнадцать лет ты забросил писать картины. А ведь все говорили, что твои работы словно оживают, как только высыхает последняя капля краски. А мог бы стать великим, — грустно вздохнула фея и жестом попросила Чомору плеснуть цветочного вина.

— Ну-у-у, ху-у-до-ожник, — протянул Ждан, отставив бокал и наколов запечённый гриб на деревянную резную вилку. — Вот кабы воин великий или правитель, а так… Кисти пачкать и холсты малевать большого ума не надо.

Фея ничего не сказала. Чомора поджала губы, ехидно зыркнула в сторону наследника. На лице старушенции бегущей строкой пронеслось всё, что она думала о великовозрастном недоросле: «Дурень ты, дурень!» Но принц не заметил, занятый выбором очередного сказочного блюда.

— С этим понятно. А влюбляет вино в кого? — пробуя мочёное яблочко, обваленное в шоколадно-клюквенной крошке, и шаря глазами по столу в поисках ещё чего-нибудь вкусненького и необычного, продолжил Ждан.

— Ну, дурень, как есть, — в сердцах бросила Чомора и решительно отодвинула от принца кубок с медовухой. — Хватит с тебя, а то последние мозги пропьёшь!

И плеснула ему в высокий фужер родниковой воды. Да такой ледяной, что хрустальные бока моментально запотели.

Хотел было венценосный гость возмутиться такой наглости, да вовремя заметил внимательный взгляд королевы и решил промолчать, проглотив королевскую спесь.

«В чужом доме хозяин — барин», — успокоил себя принц и потянулся к бокалу. Брови Ждана удивлённо приподнялись после первого глотка. Вкуснее воды он не пробовал ни в одном царстве-государстве, а их он повидал немало, разъезжая с ответными визитами по долгу государственной службы. Даже в его родном королевстве водица не отличалась особым вкусом, и пить её из колодцев хоть и можно было, да невкусно.

Вода же с королевского лесного стола напоминала самое драгоценное вино из далёких восточных заморских стран, что стоило на вес золота. Да что там, стократ лучше и вкуснее! Но ни хмеля в поданном напитке, ни добавок принц не ощутил. Чистейшая, как слеза младенца, ледяная, как утро высоко в горах, сбивающая хмель почище снадобья, которым потчевал его по утрам после приёмов королевский лекарь, безупречно свежая, как родниковые струи, и сладкая нежной сладостью первого поцелуя любви.

Принц выхлебал целый бокал и попросил ещё.

— Так чем я могу помочь, леди Амбрелла? — откинувшись на спинку кресла, повертев в руках наполненный водой кубок, умиротворённо поинтересовался Ждан. — Как я понял, лешие ваши не просто так меня крутили-водили по лесу.

Незаметное облачко пробежало по лицу королевы Вечного леса, но, безмятежно улыбнувшись и отпив вина, она бросила Чоморе:

— Ну вот видишь, а ты говорила, глуп. А он не так прост, как кажется с первого взгляда, — и ласково улыбнулась принцу, глядя нежно в синие глаза.

Старуха фыркнула, щёлкнула пальцами — и на полянке снова засуетились слуги-звери, убирая блюда и заставляя тарелками с неведомыми сладостями маленький столик, возникший как из-под земли вместо обеденного стола.

— Попробуй кофе со вкусом лесных трав, после медовухи очень бодрит, — предложила королева, накладывая себе на блюдце маленьких пирожных, похожих на крупные лесные цветы.

Сладости были сделаны столь искусно, что, пока принц не откусил кусочек, ему казалось, что вокруг не еда, а настоящие цветы, листья, шишки и жёлуди. Прикрыв глаза от восторга, Ждан на пять минут выпал из реальности, совсем позабыв про собственный вопрос. И едва не пролил кофе, когда услышал нежный голосок королевы Вечного леса.

— Помощь нам нужна, добрый молодец, — молвила королева, заглядывая в самое сердце принцу.

Забыв обо всём на свете, Ждан отставил блюдце и кофейную чашку и, как зачарованный, вновь вгляделся в прелестное женское лицо. Щёчки Амбреллы слегка румянились, в очах плескалось ожидание чего-то волшебного, царственные изящные пальчики теребили оборку из живых цветов на глубоком декольте. Сорванные лепестки планировали к земле, в воздухе превращаясь в маленьких пчёлок. Алые губки феи сложились в печальную улыбку.

За один только её огорчённый вздох готов был принц сию минуту уничтожить любого, кого ни попросит королева. В мыслях Ждан уже сражался с драконами, рубил головы чудищам лесным или заморским и бросал поверженных врагов к ногам прелестной возлюбленной. Да-да, именно так, и на меньшее наследник был не согласен.

Странная штука — любовь. Двадцать пять лет прожил Ждан на белом свете, познал дам много и разных. Но ни одна не тронула королевское сердце, не запала в венценосную душу. А вот, поди ж ты, зацепило его неведомое существо из волшебного леса с первого взгляда, а точнее, с первого взмаха изумрудно-прозрачных крылышек. Любовь тонкой золотой иголкой впервые проткнула сердце наследника и теперь шуровала там вовсю, крепкой ниточкой страсти и желания привязывая всё крепче принцеву душу к королеве Вечного леса.

— Всё что угодно, моя королева, — жадно ловя взор феи, прошептал Ждан и для убедительности прижал руки к сердцу, что тяжело ухало в груди.

— Ах! — взмахнула Амбрелла длинными ресницами, и словно золотая пыльца слетела с их кончиков и разнеслась в стороны светлячками. — Помоги мне, мой принц. Спаси лес от зла.

— Кто обидел мою королеву?! — грозно рыкнул Ждан, не сводя с неё горящего взгляда. — Не сносить ему головы!

— Кто-кто, да уж не конь в пальто! — не выдержав накала страстей, громко фыркнула Чомора. — Соловей-разбойник, будь он неладен!

Глава 2. Соловей-разбойник и Горынья Змеевна

Соловей-разбойник — для любимой жены Солушка, а для близких друзей Сол — возлежал в гнезде, что соорудил по старой памяти на семи дубах Вечного леса, аккурат возле подножья горы Живун. Листал книжицу со сказами о себе, злодеюшке, бороду пощипывал да слегка посвистывал. Так, чтоб ветерок поднимался да обвевал, от жары спасая. Тоскливо было на душе у Соловья: столько лет с женой своей разлюбезной душа в душу жили, трёх деток нарожали — и на тебе, из терема выгнала. Да не просто так, а с вещами со всеми. И ладно б в сундуки-мешки уложила и в сенцах поставила — помирились когда, сам бы в палаты занёс, — так нет же, на глазах у всей челяди вышвыривала кафтаны-штаны с рубахами из окон супружеской опочивальни, губы поджав и яростно глазами сверкая.

«Лучше б орала да кляла, — протяжно вздохнул Соловей, перевернув страницу. — Так бы твёрдо знал: поорёт и перебесится, оттает — домой пустит. А тут… Э-э-х!»

Бывший разбойник захлопнул книгу и в сердцах отшвырнул от себя. Тяжёлый фолиант вылетел из гнезда и шлёпнулся прямо на голову лисы-разведчицы из королевской разведроты. Лисица взвизгнула и метнулась напролом сквозь наваленный бурелом, справедливо опасаясь гнева Соловья, которому до Аука надоели шпионы королевы Амбреллы. Как, собственно, и все желающие выкурить его из гнезда и либо отправить восвояси, либо спустить на землю в цепях и сдать в одно из ближайших королевств, где в любом царском сыске на него по три десятка уголовных дел заведено и по три пожизненных срока назначено. А в пяти-десяти богатейших государствах за него и вовсе награда царская объявлена: каменьев драгоценных отсыпят по весу его буйной головушки. А коли кто догадается и тело его бездыханное сыскарям сдать, тому ещё и золотишка перепадёт пару пудов.

Соловей лениво свистнул сквозь зубы вслед хвостатой, придав ускорение. И с кислой улыбкой наблюдал, как, растопырив лапы и отчаянно махая хвостом из стороны в сторону, рыжая белкой-летягой перелетала через поваленные деревья.

«Эх, ску-учно! — тоскливо засвербело в мыслях. — А дома, поди, Змеевна пирогов напекла, квасу холодного из погреба достала, яблочек мочёных…»

Живот просунулся и квакнул надсадно, требуя всего передуманного. Соловушка почесал бороду, потёр живот, перекатился пару раз с боку на бок, разминая залежавшуюся спину, и кряхтя поднялся на ноги. После вчерашнего посвиста разбойничек разжился снедью мясной да бочонком пива. Слухами земля полнилась, да не так быстро. Потому и ходили до сих пор селяне и паломники к горе Живун воды набрать из источника внутри пещеры да травы-муравы пособирать лечебной.

Те, кто издалека забредали, хорошо упакованными приходили: в мешках и разносолы находились, и сладости, к которым Соловей к старости пристрастился. Да и золотишко обнаруживалось в потайных кармашках: чай в дальней дороге без денег никак. А банкам и дорожным чекам нынче люди не доверяли.

Вон по весне лопнул банк «МММ» — три медведя по-простому. Держали его Марья Потаповна, Михайло и Мирон Потапычи — два брата и сестра. Денежек с народа собирали целый год, обещая великие прибыли. И поначалу исправно те проценты выплачивали, а потом в одно прекрасное утро взяли да слились в южные края, что по ту сторону моря-океана. А вкладчики с пустыми кубышками остались. Сыскари с ног сбились, да толку-то: медведей и след простыл. Вот теперь чешет репу министр финансов короля Ересея Похмелевича, что делать да как разбушевавшуюся чернь успокоить и деньги в казну вернуть.

Соловей сыто ухмыльнулся в бороду, дожевал кусок грудинки вприкуску с горбухой каравая, запил пивом. Он-то вклады свои со счетов медвежьих поснимал через полгода, крепко помня слова покойного батюшки: «Жадность полуверицу сгубила». Потому в наваре остался и ни медяка не потерял. А челяди, боярам да князьям жадность глаза застила, вот и погорели они все как один.

Соловей спрыгнул на землю, подобрал книжицу, перелистал страницы и вытащил закладку. Вздохнул протяжно, оглянулся по сторонам — не видит ли кто — и торопливо поцеловал карточку. И показалось ему, что Горынья Змеевна слегка бровки свои расхмурила и вроде как улыбается краешком губ своих сахарных.

Дочь Змея Горыныча была чудо как хороша! Русая, ниже пояса, коса толщиной с молодой десятилетний дубок, плечи широкие, бёдра крутобокие, брови вразлёт, ветреная чёлка, нос курнос, веснушки золотыми приисками по щёчкам румяным. Глаза что твоё море — сине-зелёные. А уж грудь-то, грудь! Не чета некоторым.

Ох, любил Соловей, Одихмантьев сын, славных дочерей русичей более всех жён на свете. Потому и любушку себе румяную да светловолосую приглядел. Хоть до сих пор и удивлялся: ну от кого у страшилища трёхголового такие дочки-красавицы уродились? Тесть молчал, тайну не сказывал, про мать девочек не рассказывал. Даже ядрёный самогон на мухоморах Бабы-яги за столько лет не помог: на крепкий узел завязал змеиное жало батюшка и молчал, как немой на допросе.

Соловей сердито засопел, отгоняя образ тестюшки и всех прочих некоторых, что ввели во искушение. Прошёлся до бурелома, поднял столетний поваленный дуб, открыв проход на поляну перед пещерой. Осмотрелся, огляделся, никого не обнаружил и зашёл внутрь горы. У дальней стены отвалил камушек и достал вещицу, замотанную в кожу выделанную, непромокаемую. Зачерпнул ковшиком воды из источника, напился от души, отёр от капель усы с бородой и вышел на свет божий. Возле входа присел в ветвях выкорчеванного дерева, уложил на камень перед собой поклажу и развернул.

Белоснежное блюдо сверкнуло на солнце и пустило зайчика, голубая каёмочка подмигнула разноцветными бликами, яблочко наливное прыгнуло прямо в руку Соловью-разбойнику. Установив тарелку, запустил он фрукт по кругу. Вскоре донышко задрожало и показало картинку.

— Батя, ты? — прогудел басом кто-то по ту сторону средства волшебной связи.

— Я, кто ж ещё? — ворчливо ответствовал Соловей-разбойник. — Ну как там у вас? Как мать? Как сёстры?

— Матушка рвёт и мечет по-прежнему, на охоту ускакала на дальние озёра. Лук свой богатырский со стены сняла, — прогудел старший сын и наследник Чудо-юдо Соловеич.

Соловушка крякнул и в затылке почесал: не бывало такого сто лет в обед, чтоб супружница дарёное отцом оружие снимала. Да ещё и в даль такую из терема унеслась.

— А поехала на чём? — уточнил Соловей.

— Так на буланом, батюшка. Сама цепи с него поснимала, водой ключевой напоила, вскочила в седло — только их обоих и видели. Земля сутки дрожала от топота копыт, три дня солнышко не видать было за пылевым столбом.

Закручинился Соловей-разбойник ещё больше прежнего. Нет, не простила его любушка, да и простит ли теперь — неведомо.

— Как сёстры? Подобру-поздорову ли?

— Все в здравии. На днях к Пельке сваты приходили, да я их отправил восвояси: ни отца, ни матери дома нет. Так ревёт теперь белугой, дурында.

— Кто такие? Каких родов-земель?

— Дык, с новых земель, что за морем-океаном лежат. Ни роду, ни племени здешним свахам неизвестного, — пожал сажеными плечами в блюде старший сын Чудушка. — Ты-то там как, батюшка? Может, надо чего? Так я примчу — привезу.

— Всего в достатке, — махнул рукой Соловей. — Не утруждайся. Стариной тряхнул, буйную молодость вспомнил. Всего вдосталь — не пропаду, — потеребил бороду, почесал в затылке. — Ты вот что, пошли соколиков тайно за матушкой присмотреть: не обидел бы кто. Всё мне спокойней будет. Пусть поохотится, дурь-то выкинет. Глядишь, вернётся подобрей, так и сообщи мне сразу. А я уж с дарами-подарками на поклон приду, мириться-каяться.

— Добро, батюшка, — кивнул Соловеич.

— Ну бывай, на днях позвоню.

Соловей-разбойник снял яблочко — донышко помутнело, картинка пропала. Укутав тарелку в кожу, поднялся он с места насиженного и понёс блюдо обратно в пещеру. Там его надёжней держать: не одну волшебную посудину для связи разбил легендарный злодей. Теперь опасался характера своего бешеного, прятал от себя подальше. А если кто связаться с ним захочет, так кольцо-связка алым на пальце запульсирует и лик покажет в крупном камне. Захочет Одихмантьевич — ответит, не захочет — так и не пошевелится. Привалив камень обратно, Соловей набрал в туес живой воды, вернул на места поваленные деревья и полез в гнездо.

Вечерело. Солнце цепляло верхушки деревьев, воздух наполнился ароматом ночных трав и цветов. На границе Вечного леса засветились светляки, несущие вахту. Очередная лиса тихо скользнула в кусты, заняв наблюдательный пост. Соловей-разбойник развалился в гнезде, закрыл глаза и щёлкнул пальцами. Закачалось лежбище на цепях, натянутых между семи дубов, убаюкивая грозного разбойника. Засопел он вскоре плавно, а потом и похрапывать начал тихонечко. Маковки деревьев лишь слегка склонялись к земле, как при ветре сильном.

И снилась ему Горынья Змеевна. Потчевала Соловушку любимая жена лакомствами заморскими, пирогами с грибами, ягодами мочёными, сидела напротив муженька за столом, подперев щёчки свои маковые ладошками белыми, и влюблённо, как в юности, поглядывала из-под чёлки ветреной на бывшего разбойничка. Заулыбался во сне злодей, повернулся на другой бок, подложил обе руки под щёки и захрапел пуще прежнего.

Светляков сдуло в тот же миг, а продуманный лис-разведчик, привязавший себя к веткам дерева, подлетал и опускался над землёй, словно шар воздушный фигуристый. Незаметной тенью скользнул от пещеры ужонок и помчал на доклад к фее Амбрелле, королеве Вечного леса, во владеньях которой засел лиходей.

Глава 3. Цвет настроенья – в стельку

Его величество Ждан Первый Беспардонович — в народе именуемый не иначе как «Наш Ждуняша» из-за долгой холостяцкой жизни — приканчивал вторую бутылку горячительной гномьей смеси под названием «Северное сияние одинокого ерша». Напиток был убойным, а рецепт — секретным. Гномы хранили его втайне и передавали из поколения в поколение исключительно младшим сыновьям в устной форме из-за боязни промышленного шпионажа.

Многие алхимики разных царств-государств пытались разгадать секрет «Сияния ерша», но, увы, тайный ингредиент не открывался никому. А именно благодаря ему алкоголь сыскал себе народную славу и признательность: упиться им можно было до состояния ползающих фей, воющих голосами анчуток гимн всех алкоголиков «Цвет настроенья — в стельку», или до полной потери головы. Или голов, как случилось однажды у Горыныча после рождения первой и единственной дочери. Знатно тогда змей надрался. Да так, что с утра в зеркале две головы не заметил и носился по горе своей змеиной двое суток, сокрушаясь и причитая, пока хмель не выветрился, а пропажа, протрезвев, не выползла из-под крыльев.

«Северного ёршика» любили за то, что в горе он помогал забыться до полного беспамятства, в радости — развернуться душой и телом на весь солнцеворот. Но наутро голова от него не болела, ихтиандры не страдали, а на сердце становилось легко и спокойно.

Так что, зная об этом чудесном свойстве гномьего свадебного подарка, Ждан Первый, допивая вторую бутыль, неожиданно вспомнил популярную песню известного рок-кота Баюна и запел во всё королевское горло:

— И то, что было набело, откроется потом.

Мой рок-н-ролл — это не цель и даже не средство.

Не новое, а заново, один и об одном,

Дорога — мой дом, и для любви это не место.

Со двора донёсся истеричный лай на псарне, перепуганные голуби рванули прочь с карнизов королевского дворца, кошки скатились кубарем с крыш. И лишь главный дворцовый домовой Бабай Кузьмич, прозванный слугами Аспидом за вредный характер, тяжело вздохнул, почесал бороду, сполз с кресла и почапал в королевскую опочивальню спасать положение. По дороге хранитель дворца поставил на маленький подносик рюмочку с напёрсток, плеснув в неё ровно сорок капель гномьего «ёршика», а на блюдечко, скривившись, положил ломтик фрукта заморского, редкого — лимона.

Дождавшись, когда его величество Ждан Первый Беспардонович в предпоследний раз затянет строчку «Дорога — мой дом, и для любви это не место-о-о-о», Бабай Кузьмич тихонько отворил дверцу в кабинет и уверенно просочился к месту королевской трагедии. Ловко подскочил к столу, поставил на него поднос, аккуратно изъял у царя-батюшки из рук пустую бутылку и, дождавшись, когда стихнет последний аккорд ждановского несчастья путём протяжного «о-о-о-о», под самый царский нос подсунул рюмашку.

Ждан сфокусировал рассредоточенный взгляд, прищурил правый глаз, уверенным движением цапнул сорококапельный напёрсток и опрокинул в себя. И тут же рухнул как подкошенный в заботливые объятья старого верного домового. Причитая и покачивая седой головой, Бабай Кузьмич поднял неразумного воспитанника и перенёс на диванчик, укрыл тёплым пушистым пледом, подложил подушку под голову и под царские ножки и стал, не торопясь, прибираться в кабинете, продолжая ворчать про себя о «непутёвом дитятке», которого «бабы до кикимор доведут».

Причитал про то, что старый спиртометр сломался, а новый продали бракованный, и в прошлый раз вместо сорока капель он, потомственный дворцовый домовой Бабай Кузьмич, опростоволосился и накапал сорок одну каплю, и принца-наследника полночи никто не мог угомонить и спать уложить.

И пришлось тогда на утро конюшню восстанавливать, живность к звериным лекарям таскать: псов охотничьих от заикания лечить, котов ловчих от испуга мышами выкатывать, чтоб от громких звуков не гадили, где ни попадя, и истуканами в собственных лужах не застывали при виде тогда ещё его высочества.

Злыдня того нечестивого, что товар некачественный продал королевскому домовому, на конюшне хорошенько выпороли розгами, чтоб не повадно было народ обманывать. Да и не случалось после той давней истории больше ничего такого в тридцать пятом королевстве, чтоб нынешний государь сразу две бутылки «Северного сияния ерша» себе затребовал ни с того ни с сего.

Тут взгляд домового наткнулся на скомканную бумагу зеленоватого цвета, похожую на сорванный с ветки лист. Бабай Кузьмич, кряхтя, наклонился и поднял записку. Расправил её на столешнице и, покосившись на мирно спящего короля, подслеповато щурясь, шевеля губами, изучил содержимое.

Домовой обладал прекрасным зрением, но любил прибедниться иной раз, да и повадки людские перенял за многие века жизни во дворце. Дочитав послание королевы фей до конца, хранитель тяжко вздохнул: «О-хо-хо, быть беде!» Затем достал из широких штанин потрёпанную толстую книжицу в закладках, карандаш и черкнул пару строчек. Ещё раз перечитал письмо, что-то зачеркнул, что-то вычеркнул, положил бумагу на стол, накрыв тяжёлой книгой, чтоб любопытные слуги нос свой не сунули в королевские документы, зажёг подсвечник, поставил возле спящего Ждана графин с водой и покинул королевский кабинет.

Утро добрым не бывает. А утро свадебного дня с похмелья и вовсе радостным не назовёшь. Его величество Ждан Первый Неотразимый (так короля с придыханием восторженно называли все дамы, мадамы и простые крестьянки государства) с трудом разлепил запёкшиеся губы и простонал с чувством, толком и подвыванием. Во дворе снова забрехали собаки, а в королевский кабинет опасливо просунулась голова служки. Заметив, что государь ещё не поднимался с кушетки, слуга быстренько исчез из поля зрения ещё не до конца пробудившегося царя-батюшки и со всех ног помчался в каморку главного домового. И едва не снёс Бабая Кузьмича с ног, завернув за угол.

Хранитель дворца степенно шествовал в сторону апартамента с подносом, на котором уютно расположились запотевший кувшин с рассолом, мочёные яблочки в мисочке, похмельный отвар и свежесваренный куриный бульончик с травками для исцеления королевской головной боли, коли таковая имеется.

Спустя полчаса его королевскому величеству похорошело, и Бабай Кузьмич вызвал спальных домовят, чтобы подготовили короля к свадебной церемонии. Прибежал королевский цирюльник и принялся было колдовать над шевелюрой, но даже общими усилиями не удалось распутать космы короля, которые в порыве злости Ждан настолько запутал, что хоть караул кричи. Причёсочных дел мастер взвыл и, решительно отогнав домовят, потащил величество в ванную по второму кругу, попутно отругав возмущённых спальных за то, что не вызвали банников для приведения царственной головы в божеский вид.

Спустя час, посвежевший и похорошевший, Ждан закончил банные процедуры под чутким присмотром королевского цирюльника Кудряна и царского банщика Дубадама. Младшие домовята снова засуетились вокруг государя, натягивая на него поочерёдно нижнее бельё, подштанники, белоснежную рубаху с редчайшими и тончайшими кружевами, которые плели императорские пауки.

Эти заморские мастера, привезённые посольством из далёкого триста тридцать третьего государства в качестве подарка от иноземного государя Паулиана, плели свою уникальную паутину из поколения в поколение исключительно для особ королевских кровей. И чем древнее кровь рода, тем изысканней и причудливей получался узор кружева. Ибо заплатить пауку за первый заказ приходилось каплей царственной руды (1).

Ждан Первый Неотразимый ворчал и капризничал, но как только к его волосам цвета зрелого каштана прикоснулись руки Кудряна, государь затих и блаженно расслабился в кресле, наслаждаясь массажем да и самой парикмахерской процедурой в целом. Его величество очень любил, когда его причёсывали, млел от этого и утекал под руками мастера в нирвану. Пожалуй, голова была единственным слабым местом короля, как пресловутая пятка его четырестаюродного братца по бабкиной линии со стороны отца, нелепо погибшего от ранения в незаколдованную точку.

Поэтому царскую головушку берегли как зеницу ока, а то и сильнее, чтобы, не приведи Род, не замудрили родного государя да не лишили главного королевского достояния. С младенческих лет приставленный к Ждану дядька (он же нянька, он же телохранитель) охранял от чужих покушений-прикосновений исключительно королевскую черепушку. А все дамы, коих принц, а теперь король, удостаивал своим королевским вниманием, проходили у придворного знахаря обряд очищения рук. Травник специальной водицей обмывал женские длани, чтобы прикосновение к государевой голове не отправило Ждана в путешествие по астралу и не нанесло вред королевству.

Принцессу-невесту из соседнего государства об этой особенности будущего мужа не оповестили, дабы спустя время вместе с роднёй не впала она в соблазн и не натворила дел переворотных. Хотя из родни у девицы осталась лишь мачеха да две сестры, но амбиций у всех трёх хватало на небольшое королевство. Мамаша спала и видела себя исключительно королевской тёщей. Но не срослось: даже подмена хрустальной туфельки на туфлю большего размера, чтобы выдать за принца старшую дочь, не помогла хитрой бестии. А невеста, влюблённая в короля донельзя, оказалась девушкой скромной, милой и вежливой, как истинная аристократка, которую и дурной приблудной кровью не испортишь.

«Эх, и куда глядел старый лесничий, когда опосля Русалины обженился на выдре этой заморской, маркизе Чурчхэле фон Грызли?» Всё это крутилось в голове у Бабая Кузьмича, который неторопливо приводил в порядок царский кабинет, собирая разбросанные вещи, подавая Ждану то чай, то кофе, то пирожок, пока королевские мастера хлопотали вокруг царского тела, наряжая его к свадебной церемонии.

Его величество Ждан уже пришёл в себя и придирчиво разглядывал своё отражение в зеркале. «До чего ж хорош! — самодовольно выпятив грудь и огладив эспаньолку, удовлетворённо крякнул про себя король. — И хорош, и пригож, и умён, и силён, и…» Тут взгляд государя случайно наткнулся на кубок, который он держал в руках, и настроение царское резко испортилось.

Изукрашенный дивными самоцветами, на высокой ножке, напоминающей ствол дуба, увитый же дубовыми листочками так искусно, что казалось, подует ветерок — и они зашелестят, — этот бокал тонкой работы из цельного куска малахита подарила ему когда-то королева Вечного леса на помолвку. Второй такой же остался у Амбреллы. Давным-давно Ждан вместе со своей прекрасной феей вкушал из них редчайшие нектары волшебного леса, что готовили трудолюбивые пчёлы и варили усердные медведи.

Раздражённый Ждан так резко поднялся со стула, что цирюльнику Кудряну пришлось высоко подпрыгнуть, чтобы успеть выхватить расчёску из царственных кудрей и при этом не нанести государю вреда. Король грохнул кубком о столешницу, сурово повёл бровями, и слуги гуськом торопливо потянулись на выход. В комнате остался только Бабай Кузьмич.

— Читал? — грозно рыкнул Ждан, усевшись в кресло возле стола и выдернув письмо из-под книги.

— Читал, батюшка, а как же не читать, — закивал домовой. — Работа моя такая — покой твой беречь да беды-печали упреждать.

— Упредил он, как же, — дёрнул плечом Ждан, вглядываясь в ровные строки, витиеватой вязью украшавшие лист. — Вот что теперь делать-то? А ну как на свадьбу заявится да скандал закатит?

— Дык, знамо дело, фейская королева завсегда слово держала. Раз говорит, что не явится, значитца, можно спокойно жениться и не кручиниться.

— Знаем мы бабские клятвы. Одно слово — ведьмы все как одна, нет им веры! — стукнув кулаком по столу, рявкнул Ждан.

— Да что ты, государь-батюшка, то простым бабам веры нет. На то они и простые, хоть и аристократских кровей. А тут сама королева угрож… — тут Бабай Кузьмич запнулся, чуть не ляпнув тайную мысль, что свербила его древнюю головушку последние несколько часов. — Сама королева, говорю, обещание дала, что свадьбу не испортит. Ей вера есть: никогда фея Вечного леса слово своё не нарушала.

— Не нарушала, поди ж ты, — уже более спокойно прогудел король. — И на старуху бывает проруха. Да закройся ты! — заорал Ждан так неожиданно, что домовой подпрыгнул на месте, что твой кот от испугу.

Король швырнул в окно тяжёлую книгу, старательно метясь в сороку, что возмущённо застрекотала на последних государевых словах. «Ох, не к добру, — прищурился хранитель, вглядываясь в трещотку. — Ну так и есть, шпионка фейская, королевой посланная. И ведь до единого словечка донесёт, зар-р-раза!» — подскакивая к подоконнику, махая руками и кшыкая на птицу, тревожно размышлял Кузьмич.

— То, что Амбрелла брак расторгла, — это хорошо. Плохо то, что для этого ей волшбой пожертвовать пришлось, — закрывая разноцветные оконные створки, вслух размышлял домовой. — И насколько сила её покинула, то нам неведомо. А раз так, надо написанное в письме соблюсти, и авось к тому времени, как наследничек у царя-батюшки народится, гнев у крылатой да и пройдёт.

Бабай Кузьмич неторопливо отошёл от окна, наполнил кубок вином и подал Ждану. Его величество поморщился, но бокал принял. Подарком этим, как бы то ни было, он дорожил: королева-фея зачаровала его на веки вечные не только от любой отравы, но и вино в нём всегда, даже в жаркий полдень, оставалось свежим и прохладным. А потому не готов был Ждан Первый Неотразимый рисковать здоровьем и недругам смертоубийственный шанс давать.

— А ведь прав ты, старый друг, — успокоившись и приняв кубок из рук домового, задумчиво протянул король. — Главное, не забыть позвать её на крестины. Да, может, пару-тройку принцев-королевичей в её лес поотправлять. Глядишь, влюбится в которого, а там и обо мне совсем забудет.

— Сомнительно мне что-то, государь, но попробовать можно, — покивал хранитель, отобрав у Ждана письмо и спрятав его в потайном кармашке кафтана. — А я уж в книжечку свою записал памятку. Не забуду, уж будь спокоен, батюшка. И приглашу, и встречу, и размещу по ВИП-разряду, когда пора придёт. Любой каприз исполню, лишь бы её величество довольна осталась да мысли чёрные свои отринула и мальцу царскому чего плохого не пожелала.

— На том и порешим, — прихлопнув ладонью по ручке кресла и поднявшись из его уютных объятий, утвердил бывший муж королевы Вечного леса, а ныне — молодой жених заморской аристократки герцогини Синди де Рэлла, четвероюродной сестры иноземного короля Генриха Вредного.

Народ будущую государыню за кроткий нрав и красоту неземную прозвал Зинаидой, что означало «божественная», и с нетерпением ожидал государевой женитьбы, чтобы и на пиру погулять, и за любимого царя-батюшку не переживать более. А то непорядок: государь уже не юноша, а всё холостой ходит, да и наследника нет — беда. Случись что, так и начнутся раздоры среди бояр да господ, а того и глядишь, иноземец какой откопает в родословной родственничка завалящего и предъявит права на престол — вот тебе и вся недолга. Потому и радовались все от мала до велика свадьбе царской, и пир готовился на весь мир.

Со всех царств-государств созвали гостей именитых. Прибыл маркиз Карабас, ныне царствующий в своём государстве с принцессой, которую влюбил в себя да к рукам прибрал обманом с помощью хитрована-кота.

В коробчонке своей золочёной прикатила царевна-лягушка со своим царевичем, оставив выводок лягушат дома. Прибыла Варвара Краса Длинная Коса с мужем своим Василием. Хоть и жила она теперь жизнью обычной матроны, отказавшись за-ради любви от венца царицы морской, да кровь королевская не водица, потому всегда рады ей были на пирах-балах да на королевских свадьбах.

Зван был и Соловей-разбойничек, Одихмантьев сын, с женой своей, красавицей Горыньей Змеевной, с дочерями незамужними Василисой Красавишной да Еленой Премудрой. До сих пор судили-рядили в тридцать пятом королевстве сто сорок первом царстве семьдесят втором государстве, как принцу Ждану удалось дружбу со свистуном окаянным свести да уговориться, чтобы не трогал людей царских и гостей иноземных на дорогах близ земель своих. Тайну ту берёг на сердце своём государь, никому не рассказывал.

Прибыл Змей Горыныч с новой женой своей, греческой принцессой Гидрой Лернейской. Ох и страшна была девица: тонкая, как тростинка, высокая, что жердинка. Глазищи в пол-лица, коса чёрная до пяток вьётся, словно змея-гадюка вокруг ног обвивается. И что только добродушный Горыныч нашёл в этой иноземке? И по всему видно, дочери, Горынье Змеевне, не по вкусу мачеха пришлась. Сухо так раскланялись девы друг с дружкой да разошлись по своим ложам в ожидании свадьбы царской.

Прикатил Сивка-Бурка со своей вещей Кауркой. Каурке перво-наперво наказали рот на замке держать да предсказаниями на пиру не заниматься. Поседевший и раздобревший на царских овсах Сивка за жёнушкой пообещал усердно приглядывать, а слугам-виночерпиям велел за двести метров половину свою обходить, потому как глоток вина творил с Кауркой чёрное: вещать начинала без продыху, пока голос не сорвёт или с ног не свалится от усталости. Даже и сквозь кляп предсказаньями умудрялась сыпать. И вот ведь диво какое: если тот, о ком вещает, рядом окажется да услышит предсказанное, то оно и случится с ним. А если мимо пройдёт да внимания не обратит, то и жизнь его вещунья никак не зацепит.

Много кого съехалось на царскую свадьбу в королевство. Тут тебе и разведёнка Крошечка-Хаврошечка принаряженная пришла. И Дед Мороз с женой Настасьей пожаловал да по такому праздничному поводу устроил на озере каток ледяной и фигур снежных понаставил на всём пути царского свадебного кортежа.

Мышка-норушка бросила свою нору на четыреста пятом этаже в собственном бизнес-центре и прибыла в карете новейшей модели: на пару да с золотыми колёсами и оконцами из чистого хрусталя. Как сбежала она тогда вместе с Курочкой Рябой от деда с бабкой, что морили их голодом, так и живут вместе. И партнёрство у них деловое, и бизнес в гору идёт. Ряба яйца несёт, норушка их в дело вкладывает, под проценты деньги даёт народу.

Поговаривают, у неё в должниках государи-цари всех земель ходят и видимых, и невидимых. Мышка на свадьбу одна прикатила. Курочку свою, золото несущую, оберегала серая от чужих взглядов пуще чести девичьей и жизни собственной.

Пожаловал и водяной Пузырь Булькатеевич с русалочьей свитой, на восточный манер девиц своих в паранджу закутав. Не приведи Род, улыбнутся кому — так и прости-прощай: рано или поздно сгинет мужичок в пучине морской либо в колодец сиганёт. В общем, найдёт способ утопиться, лишь бы с русалкой своей ненаглядной очутиться. И ни знахари, ни ведуны с колдунами от напасти не спасут. А уж если песнь русалочью услышит, так в тот же миг водяным столбом оборотится, чтобы ручейком обрушиться на землю и ручным зверьком за хозяйкой век вечный бегать-прыгать.

Гномы и великаны, Серый Волк и Жар-Птица (вот поди ж ты, и такое бывает: выкрал волчара красотку из гарема заморского, так обженились, и живут до сих пор душа в душу!). Снегурочка с Лелем, царь Берендей с женой, Колобок с жёнушкой рыжей своей, Лисой Патрикеевной. Заманила девица-лисица колобка-молодца в гости, хлебом-солью потчевала, мёдом угощала да речами сладкими. Задушевными разговорами растопила лисица чёрствое сердце, любви-добра от людей не знающее, так и обвенчались они, и милуются столько лет в счастье да согласии.

Колобок сеть рестораций по всем городам и весям открыл на любой вкус и кошелёк. Уже и на международный рынок вышел. В ближайшем тридцать шестом королевстве блинные запустил. Жители заморские в восторге от блинков и блинчиков с начинками разными, им доселе неведомыми.

Никто не отказался на свадьбу царскую прибыть. Битком набит государев Великий Собор, где все праотцы Ждановы под венец шли. На улицах от любопытного народа не протолкнуться. От самого дворца живым коридором с букетами и плакатами поздравительными стоят, государя своего разлюбезного славят.

Сам знаменитый рок-кот Баюн соизволил на королевском венчании свадебные гимны петь голосом бархатным, завораживающим, райские кущи обещающим. Все феи тридцать пятого королевства собрались и шепоточком переливчатым заморских товарок своих с гостями знакомили.

«А раз феечки здесь, — оглаживая бороду, слушая доклад шустрого помощника, размышлял Бабай Кузьмич, — значит, её величество королева Амбрелла своё позволение дала свадьбу Ждана посетить. А посему слово её по-прежнему крепкое, и в ближайшие годы опасаться её не след».

Удовлетворённо вздохнув, хранитель стряхнул последнюю, видимую только ему одному пылинку с царского рукава, величественно распахнул двери и густым басом громко оповестил:

— Его Королевское Величество Ждан Первый Беспардонович, государь тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семь

десят второго государства.

Глава 4. На границе тучи ходят хмуро…

Амбрелла уютно расположилась в сиреневом зале своего дворца. Цвет сирени последние годы превалировал в её настроении. И Чомору это жутко злило. «Жёлудь с дуба — ветке легче», — без устали твердила она своей воспитаннице. А тут ещё царевна-лягушка муравьёв в пенёк подкинула. Прикатила в гости в прошлом месяце, да и принесла недобрую весть о скорой свадьбе пустобрёха (так про себя звала бывшего принца Ждана старая хранительница леса, а по совместительству — бессменная королевская нянька). Да по секрету поведала Чоморе: сиреневый, мол, признак болезненности души, тайных переживаний и страданий.

«Ишь, ты, чего удумала! Королеву нашу, голубушку, в мертвячку обратить! А всё эта треклятая психья логия, будь она неладна! „Ах, ах, сиреневый — это маленькая смерть!“ — передразнивая царевну, противным голосом пропищала Чомора. — Да вовек такому не бывать, чтобы из-за пустопорожнего человечка красавица наша смерть приняла!» — ворчала про себя старая карга, заваривая свежий чай с лесными ягодами и собирая на поднос разносолы-вкусности для своей любимицы.

Нянька упрямо считала, что королева зря простила бывшего мужа и ценой своей магии спасла его от страшного наказания. Заклятье вечного поиска совершенства грозило неверному возлюбленному феи, но Амбрелла выбрала лишение магии за нарушение обета.

«А теперь что? Сердечко своё разбитое Эллочка в науках тайных по иголочкам-лепесточкам собирает. На других женихов и не глядит вовсе. А ведь за последний год кто только не сватался! — причитала Чомора, накладывая в розетку варенье из еловых шишек. — И эльф златовласый из Зелёных лесов на крылатых конях припархивал, и Кощей Бессмертный на драконе подкатывал, и Иван-царевич на ковре-самолёте залётывал, да всё без толку. Сидит в книжках своих, колдовство человечье изучает. Ох, не к добру это, быть беде!»

Так, продолжая ворчать и ругаться себе под крючковатый нос, Чомора закончила приготовления и ласково тронула крупный оранжевый цветок, что свисал над кухонным столом с лианы. Раздался нежный перезвон, и в распахнутые двери вбежали еноты. Подхватили подносы с чаем и яствами и под предводительством старой управляющей чинно потопали по коридору в направлении королевских апартаментов.

«Охохонюшки-хо-хо, и зачем госпоже человеческое колдовство понадобилось? Своего, что ль, не хватает?» — вздыхал старый леший Дубовод Семидневич, отпирая дверь в погреба тяжёлым латунным ключом. Подумал так-то и тут же себя одёрнул: до сих пор гаркун вину за собой тащил. Это он тогда замордовал-запутал принца Ждана да к королеве привёл. А ведь говорила Чомора, предупреждала: «С копытца воду не пьют, с лица души не глядят».

«Не послушал, старый дурак, каргу мудрую, вот и снимаем теперь пустоцветы вместо ягодок», — тоскливо вздохнув, лешак поднажал на ключ.

Замок скрипел и сопротивлялся изо всех сил, не желая пускать управляющего в погреба на разорение: «Хоть бы деточка народилась в браке-то, всё легше соловушке нашей жилось бы. Так и тут подкачал, шалопут окаянный!»

За столько лет так и не смирился, не привык старый управляющий к тому, что королеву Амбреллу решением Совета Древнейших лишили крыльев, а вместе с ними и природной магии. Те крохи, что остались в руках у феи Вечного леса, лешак и за силу-то не считал.

А подручную волшбу и вовсе баловством дитячьим обзывал: крючочки рассыпь — оградка поднимется тотчас из колючек шиповника; гребень урони с руки правой — так и вовсе лес встанет непроходимый в тот же миг. А уж рукавами махать да прудами с лебедями разбрасываться на пирах — так то всякая вертихвостка навроде царевны-лягушки может. Велика хитрость — вещицы природными чарами напитать да фокусы показывать. То ли дело магия леса.

Вспомнив про царевну, леший сердито засопел: не любил Дубовод Семидневич волшебницу молодую да из ранних! Поговаривали феечки, будто бы влюблена лягуха была в принца Ждана, всё ждала, когда он руку и сердце ей предложит. А он возьми да и влюбись в подружку лучшую, в фею лесную. Да не в простую, а в саму королеву! Всех девиц-красавиц разом царевич замечать перестал, мучился, пырхался, да и пришёл свататься вопреки воле отца.

Так и обженились они тогда по законам Вечного леса, наплевав на советы старших и на предупреждение Чоморы: не признает, мол, никогда, Беспардон Долдонович обряд лесной. А вместе с ним и мир человеческий в праве женой законно называться откажет.

Но влюблённая Амбрелла (Эллочка, как звали её близкие) по молодости лет и неопытности своей не принимала увещеваний, а Ждан так и вовсе такие мелочи глупостью считал. Думали, глупые, царь-батюшка смирится да и признает невесткой королеву Вечного леса. Не тут-то было. Старый царь рогами упёрся, депозиты поотбирал, из замка выставил и условие поставил: либо государство и трон в наследство, либо любовь-морковь, но без короны царской.

Поначалу-то разъярился Ждан да ушёл, в чём был, жить к любимой. А было у него ни много ни мало тридцать три повозки добра разного. Пришлось даже отдельное крыло ко дворцу пристраивать, чтобы пожитки принца разместить.

«И жили ведь не тужили, — справившись с упрямым замком, спускаясь по ступеням в закрома, размышлял Дубовод Семидневич. — Гостей привечали, сами по гостям катались. Мёд-пиво пили. А вот, поди ж ты, как оно вышло…»

«Век живи — ничему не научишься», — эту мысль последние годы мусолил в себе старый управляющий и королевский учитель премудростям жизни. Ученики Дубовода за глаза прозывали Неделька: очень уж любил старый лешак путников-неучей водить вокруг старого дуба кругами по семи дней. А то, что неуч в лес попал, так то и моховому (1) видно. Ногами топает, аки дубыня (2), шорохов-вздохов боится, тени собственной пугается. А уже как от лешачьего наваждения избавиться, так вовсе не знает. Таких и проучить не грех.

Вот так и привёл лешак принца Ждана к королеве своей по глупости да поддавшись на уговоры гаевки-любимицы: красивый, мол, да пригожий, а глаза что озёра глубокие. Подвела под топор деда старого внучка окаянная! Потому и чувствовал старый леший вину свою вот уже который десяток лет, зато и любое желание своей королевы старательно исполнял в меру своих сил и возможностей.

Вот и теперь спускался в погреба старый лешак не просто так, а по принуждению: за волшебным говорящим зеркалом, что выменял давным-давно в подводном царстве через старого знакомого корабельщика Садко. Чудеса чудесные показывала вещица, коли знать волшебные слова. Подарок сей Дубовод Семидневич приволок королеве аккурат в день её рождения. Поигралась тогда госпожа с придворными феечками, повеселилась-посмеялась, заморские таинства разглядывая, да и отправила подарок в закрома. В своём доме куда как много интересного, невиданного да неизведанного. А вот теперь понадобилась зачем-то колдовская стекляшка.

«Быть беде, как есть быть», — покачал головой Дубовод Семидневич и велел полуверице, что богатства королевские охраняла денно и нощно, упаковать зеркало да в сиятельные покои королевы в тот же миг доставить.

Амбрелла сморщила хорошенький носик и дёрнула плечом, когда раздался стук в дверь: несчастные глаза лешака и возмущённое ворчание Чоморы раздражали. Но что поделать, приходилось терпеть: старые хранители леса служили в её семье с незапамятных времён и нянчили ещё её родительницу.

А когда, к несчастью, юная наследница леса и вовсе осталась без старших рода, что погибли при странных обстоятельствах, так и вовсе Чомора и Дубовод заменили ей родителей. Любовь и благодарность жили в сердце королевы, а потому снисходительно относилась она и к чудачествам старого лешего, и к опеке Чоморы.

Искреннюю заботу, что тонкими ниточками тянулась из глубин души и сердца, а не вырастала шиповником по принуждению или из чувства долга, лесные жители ощущали так же верно, как магию леса. Любовь, как и волшебство, струилась в их жилах, билась в сердцах. И горе тому, кто по незнанию или глупости, а то и по злому умыслу осквернял светлое чувство.

Чёрным ядовитым плющом покрывалась душа лесного народа, мрачные тени поселялись в зелёных глазах, счастье и радость постепенно отмирали в сердцах. Вместо них в самом средоточии жизни — в солнечном сплетении — зарождалось равнодушие и холод. Виновнику же оставалось уповать лишь на то, что обиженное существо, лишённое света любви, не будет мстить. А мстить духи леса умели изощрённо. И не сразу.

Именно холодность чувств и замечала последнее время в своей воспитаннице и королеве старая Чомора. И всё сильнее предчувствие беды холодило грудь, да так, что даже листочки из причёски стали желтеть и опадать, а цветы потеряли яркость и аромат.

Вечерами за чашкой чая, переделав все хозяйственные дела, вместе с Дубоводом судили-рядили, как быть да что делать. Ни единой мыслишки здравой не приходило в их мудрые головы. Не ведали хранители-воспитатели, как спасти-уберечь своё чадушко ненаглядное от страшного ледяного морока, что тихой сапой медленно, но верно день за днём превращал сердце Амбреллы в глыбу льда.

Ни Чомора, ни Дубовод ни разу за долгие свои лета с такой напастью не сталкивались. В старых преданиях, сказаниях и книгах о такой беде упоминалось вскользь. Да и не влюблялся никто из фей долгие века в людей до такой степени, чтобы связать себя узами Вечной любви.

В разъединственной легенде, что откопали совы-книжницы в королевской библиотеке, и вовсе рассказывалось про глупого человеческого юношу, что приглянулся Снежной королеве да и принял добровольно в своё сердце кусок льда на веки вечные. Кабы не девица его отчаянная, так бы и остался бедолага в мёртвых чертогах на краю мира без ума и без памяти.

А тут дело другое, заковыристое: не смирилась Эллочка с потерей своей, простить, может, и простила окаянного, да вот радость по капельке ушла за годы долгие, что жила и надеялась, любила и верила. Потому морок и вполз незаметно в сердечко нежное, лапками ледяными солнышко души опутал, разум заморочил. И что теперь делать, как помочь любимой правительнице Вечного леса, к кому за советом бежать, у кого лекарства выпрашивать, не ведал никто в королевстве фей.

Амбрелла не обернулась, когда в апартаменты просочились юркие еноты и под руководством педантичной Чоморы установили принесённое из погребов волшебное зеркало. Не оглянулась она и тогда, когда старая хранительница, демонстративно ворча что-то неодобрительное себе под крючковатый нос-сучок, расставляла сладости и закуски на столике возле камина, в котором ароматно горел огонь, пожирающий зачарованные ветки сухостоя.

Переставив приборы, смахнув невидимую пыль, разложив салфетки, Чомора уж и не знала, что придумать, чтобы выспросить у Эллочки, для чего ей зеркальце чужеземное понадобилось. Уж и про погоду спросила, да ответа не дождалась. И про дровосеков поведала, что деревья повадились губить на краю Вечного леса. Про зелёных жуков неведомых нажалилась, что с заморской стороны ветром заносит на погибель листвы: грызут, паразиты, всё, что цветёт и пахнет, и нет на них никакой управы.

Про погоду королева промолчала. На человечков — губителей леса — дубынь наслала, отправив послание через дубовый листочек. За саранчу словечка не произнесла Чоморе, только тонкий, как паутинка, серый плат из шкатулки стариной вынула, дунула на него трижды, плюнула через левое плечо, да и выкинула в оконце.

И полетела стая злобных сорокопутов, среди лесного народца «палачами» прозываемых, в ту сторонку, где живоглоты зелёные нападение устроили. Не губить более гадам чужеземным лес волшебный, всех изведут хищники крылатые. Всё услышала Амбрелла, лесу Вечному помогла, но так и не обернулась, на Чомору не глянула, слова не молвила.

У дверей хранительница глянула на воспитанницу свою: стояла та у окна, не шелохнувшись, замерев, словно… змея перед броском. Вздрогнула старая от промелькнувшего в голове сравнения, прищурила глазоньки и тихо охнула. Темнеть начали белоснежные волосы Амбреллы, пять чёрных прядей насчитала Чомора и ужаснулась: тьма недобрая, ледяная всё сильнее сковывала сердце лесной феи, изменяя под себя не только душу, но и внешность воспитанницы.

Охнула хранительница и торопливо вышла из королевского кабинета. Жестом отправила енотов восвояси на кухню и заторопилась к Дубоводу Семидневичу за советом. По дороге устроила нагоняй шустрым бурундукам, что в коридорах порядок наводили: «Шустрей прибираться надоть!» Под горячую нервную ветку Чоморы попали и белки-летяги: «Пошто плохо из паутины декоративной под потолками высокими пыль повыбили?!» Всем досталось на орехи, пока шла старая нянька к лешему с новостями страшными.

Дубовод отыскался на конюшнях: гонял молодых мальчишек-пажей из знатных семей волшебников да фей, что в обучение всем лесным магическим премудростям отдавались в королевский дворец в возрасте тридцати восьми годков от роду. Считалось, что к этим летам отпрыски набирались ума-разума, шалости забывали, остепенялись да в премудростях радость начинали находить, чтобы через два лета без забот и хлопот обрести гармонию со всей своей внутренней колдовской силою.

В сорок лет и одну ночь выросшие феечки полную власть над своим источником магии получали. А тонкие крылышки, что трепыхались за спиной у лесного народца с рождения (больше для декорации да полётов в малом облике), становились из прозрачных разноцветными. Со сменой окраса пробуждались и чары той стихии, которая преобладала в юных феях. За ночь крылья обретали свою неповторимую форму: увеличивались в размере, в мощи размаха, а потому отпадала необходимость уменьшаться до размера крупной бабочки, чтобы всласть полетать над землёй.

Вчерашние дети-несмышлёныши становились не просто взрослыми хранителями и магами Вечного леса — от букашки до могучих дубов, — но и живым источником нескончаемой природной магии. Оттого и не любили феи покидать пределы своего заповедного королевства в королевстве: в чужих царствах-государствах много желающих заполучить такой негаснущий магический резерв. Всего-то и нужно заманить фея в клеть, когда он в малом облике. Да так завлечь, чтобы и не догадался, что добровольно в темницу вошёл, загадками загадочными увлёкшись. Очень уж охоч лесной народец до тайн всяких и историй замудрённых.

Да и клетка та непростая: из дубовых не ломанных да не сорванных веток свить её надобно, чтоб не росла, но и не засыхала. Из такой темницы ни в жисть не выбраться маленькому человечку, сколь бы силён он ни был, когда полный рост обретает. А вырасти в той ловушке невозможно. И спастись можно только через королеву Вечного леса или похитителя уговорить-обмануть, чтобы тюрьму отпер.

Да только не бывало таких дураков, коим посчастливилось фея малого изловить и запереть, чтобы вдруг пленника отпускали. Прятали далеко и ото всех такую добычу на сто замков, на сто запоров зачарованных, заговорённых. Ибо государи Вечного леса беспощадны были в своём наказании, коли удавалось лесным сыщикам отыскать несчастного и разузнать, где его прячут-хоронят от света белого. Убивать не убивали, потому как существо живое, хоть и неразумное, слепошарое. Но гласили былины и сказания: лучше смерть принять из рук лесной феи, чем терпеть кару назначенную.

Оттого на такую глупость сподобиться могли только иноземцы. В тридцать пятом королевстве сто сорок первом царстве семьдесят втором государстве, на границе которого раскинулся Вечный лес, татей, рискнувших фею полонить, не бывало отродясь. Дубрава полумесяцем обнимала земли славного государства, и старики детям-внукам испокон веков заповедовали: ни за какие коврижки лесной народец не обижать, покой фейского заповедства не нарушать. А коли уж приспичит в лес волшебный пойти, то испросить разрешения на границе у трёх сосенок.

Коли по кругу деревья после просьбы своей обойдёшь и в лесной полумрак окунёшься, радуйся — пустила королева в свои владения. А нет, так в трёх соснах так заблудишься, что к ночи не выберешься. А ругаться будешь, злиться и всяко разно обзывать лесовиков, так и неделю в деревцах блукать будешь.

Поджав губы и качая головой, наблюдала Чомора за тем, как молодёжь единорогов обихаживала: гривы чесали, хвосты в косы заплетали, венки на витые рога прилаживали. Цветочные украшения не одобрила, нахмурилась, собралась было что-то буркнуть, да тут её Дубовод заметил и, отдав распоряжения расшалившимся феям, степенно прошествовал через изумрудный луг к старинной приятельнице.

Заметив недовольно нахмуренные моховые брови Чоморы, леший замедлил шаг, но потом едва заметно улыбнулся в густые усы и продолжил неспешно подходить к насупленной хранительнице.

— Не ворчи, старая, — не дав и рта раскрыть Чоморе, остановившись рядом, миролюбиво произнёс лесовик. — Али сама молодой не была? Али не помнишь, как сила перед выходом искрила-играла, спать не давала, на чудачества подбивала?

Скривился нос-сучок, но промолчала старая нянька. «А и правда, чего это я? Молодо-зелено, пущай себе балуют, коли единороги не против, — и вздохнула тоскливо. — Как беда-напасть с Эллочкой приключилась, так я и света белого не вижу, и радость чужая как бельмо на глазу…»

— Ну что ты, что ты, — косясь на молодых, неловко похлопал хранительницу по плечу Дубовод. — Всё хорошо будет, и в нашем лесу мандарины зацветут на дубах.

Очень уж уважал заморский фрукт леший: и кисленько, и сладенько, и освежает. Чомора невольно улыбнулась, представив себе чудную картину: вековой дуб, усыпанный белыми мандариновыми цветочками. Вздохнула тяжело, стирая улыбку, оглянулась на дворцовые окна и тихонько произнесла:

— Не верили мы с тобой, старый, да всё, как в книге древней писано, одно к одному. И зеркало затребовала, и пять чёрных прядей у Эллочки обнаружила. Неужто всё, конец пришёл нам? Приберёт к рукам тьма беспросветная девочку, погубит сердце золотое, и станет мрачной непроходимой чащобой светлый Вечный лес, ручьи — болотами, а мы — нечистью морочной злобной.

— Как же так? — всполошился лешак. — Что же делать? Может, зеркало-то разбить? Али на поклон к старейшинам за крыльями идти?

— Не отдадут, окаянные, — всхлипнула-скрипнула Чомора. — Им дела нет до нашего горя. Решили — как отрезали! А и наплевать им было, что деточка без отца-матери столько годков росла, одна-одинёшенька премудрости жизни познавала. Мне ли было за сердцем золотца приглядывать? Да и куда мне, али я мать ей?! И откель занесло его в лес наш, окаянного ирода!

Тут Чомора заскрипела, как дверь несмазанная, крючковатым носом засопела. Дубовод торопливо прикрыл хранительницу спиной широкой от любопытных глаз феев, что закончили украшать единорогов и теперь искали, какую ещё весёлость совершить. И уже поглядывали в сторону наставника и королевской домоправительницы, прикидывая шалость безобидную.

— Ну будет тебе, Чома, будет! — не любил женских слёз старый леший, не терпел.

Коли девица, заблудившаяся в лесу, подвывать начинала от страха, Дубовод злился, ветками деревьев за подол крикунью хватал, волосы за сучки зацеплял, лишь бы побыстрей слёзы выплакала да замолчала. Но ревели обычно нерадивые да неумные. Кто поумнее да старших слушал, те знали, как от лешачьего наваждения избавиться. Чего уж проще: сняла одёжу да наизнанку вывернула, глаза лешаку отвела — и вся недолга.

— А всё ты, старый дурень! — вскинулась вдруг Чомора, вытирая платочком нос. — Это ты ирода привёл окаянного на погибель нам!

И покатились слёзы-росинки из глаз-омутов старой хранительницы по глубоким морщинам.

— Да я что… Да кто знал… — забормотал Дубовод, так никому и не сказавший, что внучку любимую послушал тогда, да и заманил красавчика-принца.

— А ведь Эллочка тогда только в пору взросления входить начала. И пяти вёсен не прошло, как источник заискрился в сердечке её. Знамо дело, дитя невинное, любви истиной не ведавшее да не видевшее, всякий хмырь облапошить мог.

— Ну будет тебе, Чома, выкрутимся, не впервой, — пробасил, успокаивая подругу, лешак. — От Соловья избавились — и на морок ледяной управу найдём.

И охнул, получив ощутимый удар в грудь.

— Избавились… Да лучше б Соловей у Горы сидел! — в сердцах буркнула Чомора, успокаиваясь. — Ладно, слезами роднику не поможешь. Надо бы к Берендеевне наведаться, может, она что подскажет. Всё ж таки в двух мирах живёт: и в живом, в мёртвом. Глядишь, и научит, как от морока Эллочку спасти.

— На том и порешим, — протянув хранительнице сухой платок, покивал Дубовод.

Они ещё постояли чуток, обговаривая, где и как вечером встретятся. И разошлись по своим охранительным делам. Дубовод пошёл расшалившихся фей угоманивать. Чомора отправилась на кухню разгон устраивать да опосля апартаменты проверить: всё ли прибрали, проветрили, цветов ли живых новых в спальню Эллочки принесли.

Позже сидела в кресле в своей каморке хранительница и почту королевскую разбирала: в одну кучку ненужный хлам со всякими кричалками-зазывалками. «Ишь ты, чего удумали: крем молодильный из слёз русалочьих! Вот ведь бездари! Да после такого кремушка и про молодость-красоту не вспомнишь — за русалкой в омут нырнёшь без памяти».

«Эх, и ведь на танцы не поедет, сердечная, откажется, — вертя в сучках приглашение от Полоза, золотом писанное, размышляла Чомора. — А ведь складно-то как: змей мудрый, человечьих царьков не позовёт к младшенькой своей праправнучке на первый бал. Все свои будут, тут бы Эллочка и приглядела кого, отвлеклась от мыслей мрачных, — призадумалась старая нянька да и отложила письмецо в другую сторону, где важные документы лежали. — Ну а что, а вдруг?» — мелькнула хитрая мыслишка.

Перебрав почту, сложила обе стопочки в разные шкатулочки и отставила до вечера. Важного-срочного ничего не прислали, потому за ужином Амбрелле можно показать. Ненужные зазывалки выкинула в ведёрко: хвостатые потом придут, к себе утащат. Любили лесные мыши запах бумаги и яркие краски на ней. Столько поделок бумажных зимними вечерами создавали в семействах: изящные шкатулки, звенящие занавеси, короба для одежды — всего и не упомнишь, — а по весне людям продавали. Купцы человечьи из соседних царств-государств к празднику Солнца в немалых количествах съезжались, чтобы прикупить да перепродать потом у себя.

Мысли разнообразные хозяйственные и пустотелые крутились в голове Чоморы, загоняя страхи поглубже. Впервые хранительница не знала, что делать и от кого помощи ждать. Ни мать её, ни прабабка не сталкивались с такой напастью. Да и в летописях фейских не встретилось ни строчки про несчастную любовь феи к человечку и про её разрушительные последствия.

Чомора поднялась и подошла к комоду в самом дальнем углу комнаты. Задумалась на мгновение, кивнула сама себе и открыла верхний ящик. Порылась нетерпеливо, разыскивая потрёпанную записную книжицу. Когда нашла, аккуратно разгладила обложку и вернулась за письменный стол. Достала чистых листов лилейника, взяла заострённую палочку и стала писать записку подруге своей старинной Яге Берендеевне Бабкиной.

Вспомнив подружку, Чомора расплылась в довольной улыбке: «Яга она и есть… Баба-яга», — фыркнула про себя, припомнив, какое прозвище придумали ученицы в лесной школе чар и магии Ягуше, чтоб на место зазнайку поставить. Как же, как же, самого царя Берендея дочка за одной партой с простыми хранителями учиться будет. Потом, конечно, дружба наладилась, да имечко так и осталось. Ещё и в мир ушло. Так и звали её людишки Бабой-ягой с давних пор и по сей день.

Записочка написана, ворон вызван и отправлен к Яге. Осталось только дождаться ответа от Берендеевны и в гости отправиться с надеждой на помощь. Чомора тяжело поднялась, опираясь на столешницу обеими руками, и отправилась на кухню с очередной проверкой: всё ли к ужину готово да какие сладости Эллочке наготовили. Может, захочет чего, деточка, а то с лица спала страшно, так и до кикиморы дохудеется.

Над Вечным лесом сгущались тучи грозовые, тёмные, со стороны северной заходили, к границе подбираясь. На окраинах уже пахло грозой. Три охранные сосны верхушки склоняли от ветра, а осинки и вовсе от страха тряслись. Где-то далеко грянул гром, полыхнула молния, отражаясь в зеркалах туч. Что-то несли они в себе нехорошее, бездушное. Но никто пока о том не ведал.

Глава 5. Элла, Эллочка, Амбрелла

Словно сквозь туман пробивались к Амбрелле слова старой няньки, но отвечать не хотелось. Да и отвечать нечего. Отправила на помощь лесу сорокопутов и дубынь, и снова замерла, сидя в кресле возле окна, равнодушно наблюдая, как текут по небу облака белые, перистые. Не понимала королева, что с ней происходит. Вроде и любви к бывшему мужу в сердце более нет. Да вот поди ж ты, задела-зацепила её женитьба Ждана до самой сердцевины души.

Что-то мутное, тягучее и обжигающее поднялось из глубин, захотелось если не отомстить, то сильно напакостить. А ещё лучше — болью отравить, чтобы понял неверный, каково это — любить и мучиться столько лет безответно, ждать и надеяться, что одумается и вернётся. И не понять, что страшнее мучило душеньку: крылья отобранные или любовь растоптанная.

Разум верх взял над злобой накатившей, и мстить Амбрелла не стала. Но письмо написала и отправила, и решение менять не собиралась. Очень хотелось ей, чтобы возлюбленный её бывший прочувствовал, каково это — с занозой в сердце жить, когда ни вздохнуть, ни выдохнуть не можешь. Когда солнце погасло, и краски яркие выгорели. Пенье птичье чудотворное ржавым карканьем воронов звучит. А в сказках леса и вовсе ужасы мерещатся.

Фея нехотя выбралась из уютных объятий любимого кресла с высокой спинкой, в котором пряталась от назойливой нянюшки. Мелькнула было мысль, что неправильно всё это, поговорить бы с Чоморой, успокоить, утешить, сказать, что всё пройдёт и светло снова будет. Любит ведь нянька её, неразумную. И Элла души в ней не чает. Но утекла думка, словно вешний снег под солнышком растаяла.

Холодно.

Амбрелла передёрнула плечами, подошла к резному шкафчику, распахнула створки и достала шаль-паутинку, пауками местными связанную, заговорённую на вечное тепло. Пух ласково прильнул к телу, но не согрел, только вызвал глухое раздражение: не таких прикосновений хотелось, другой ласки сердце ждало.

Холодно.

Не греет шаль душу омертвевшую, глыбами льда заваленную. Лёд остужает разум и охлаждает разбитые осколки, но острые грани царапают изнутри солнечное сплетение и не дают забыть, выкинуть из головы, встряхнуться и жить дальше. Столько лет ждать и надеться, что образумится любимый, вернётся к ней, и жизнь наладится, боль уйдёт, а сердце вновь забьётся в гармонии с Вечным лесом и миром. Затрепыхалась было умирающая надежда, когда старый король преставился. Да не судьба видно. Не пришёл, не написал, не ступил на порог со словами нежными, извинительными.

А потом нелёгкая царевну-лягушку принесла. Вот ведь зараза хладнокровная, дождалась-таки своего часа. Прискакала в своей коробчёнке посочувствовать, поддержать. А сама глаз жадных с лица не сводила, всё чувства разглядеть пыталась, эмоции уловить, подпитаться.

Говаривала Чомора, что зеленуха тёмным колдовством занялась, омолаживающим, эликсир чудодейственный создала да на нём озолотилась. Сеть косметических салонов по королевству открыла. И сама молодеет с каждым днём и часом.

А мазь та на слезах невинных дев замешана, на страданиях любовных и печалях души. Оно всегда так и бывает: чужое горе другому в радость. В человеческих семьях такое частенько случается. А если приправить лицемерным сочувствием, так и вовсе эффект усиливается: намазалась вся — и тело до того лёгким становится, словно только на свет народилась и впервые над лугами взлетела на крыльях тоненьких.

Амбрелла крем тот в глаза не видывала, хоть и предлагала ей заклятая подруженька баночку. Да не нужна ей красота и молодость такой ценой. Из души краса вырастает, в ней же и расцветает пышным цветом. Чем солнышко новорождённое в сердцевинке существа живого подпитывать первые годы жизни, такой и жизнь будет. Любовью да заботой — вот и добрым малыш вырастет. А коли злобой да завистью — хорошего не жди.

Потому и не понимала сейчас Амбрелла, что с ней происходит, отчего холод в душе поселяется, а сердце всё меньше и меньше на радости реагирует, равнодушно в груди постукивает. Оттого и стала искать в книгах древних, фолиантах заморских ответы на свои вопросы незаданные. В одной рукописи про зеркало прочитала, мол, всё знает. Поможет, научит, подскажет. Вспомнила, что в закромах стекло волшебное имеется, велела принести. Вот теперь стоит перед ним и мучается: что спрашивать, о чём загадывать?

Амбрелла взяла со стола яблоко, отошла к окну. Равнодушным взглядом скользнула по чудной парочке: Чомора и Дубовод о чём-то шептались посреди двора. Вот нянька суетливо оглянулась на окна её кабинета и, не заметив в проёме арочном воспитанницу, продолжила что-то горячо шептать лешему, утирая нос платочком, королевскими руками вышитым, на день трёхсотлетия подаренным. Молодая у неё нянюшка, шустрая. А всё старушкой прикидывается.

Глянула на молоденьких феечек, что развлекались с единорогами, и невольная улыбка тронула бледные уста королевы. Вспомнилось на секундочку, как сама маленькой была, в хвосты ерожиков цветы вплетала. Как силушка в крови бурлила, на волю просясь. Забилось было сердечко в другом ритме, живом и горячем. Да тут же память услужливо картинку подсунула, как на этих самых зверях волшебных по лесу Вечному со Жданом катались, сбегая от заботы ворчливой Чоморы.

И кольнуло внутри, стих стук сердечный, выровнялся. Ледяные пальцы сжали виски, ладони холодные погладили сердцевину солнечную, прогоняя жар душевный, гася угольки робкие, изморозью покрывая мир Амбреллы. Яблоко из рук выпало и покатилось по полу, но королева не заметила, погрузившись в воспоминания.

***

Амбрелле исполнилось только-только сорок четыре лета, когда с её лесом первая трудность приключилась. Поселился под горой Живун на семи дубах злодей злодейский — Соловей-разбойник. Были бы живы батюшка с матушкой, никто бы и не закручинился, враз бы ворога восвояси выпроводили. А Эллочка только-только венец королевский приняла, мудростью не владела, многого знать не знала, ведать не ведала. А сердце молодое да горячее к разуму не прислушивалось, требуя немедля злодея изгнать и наказать.

В одночасье не стало правителей-родителей, исчезли в один день — и с концами. Искали их долго, да не нашли. Земля молчала, ветра не слышали, луна и месяц не видывали ни в каких краях дальних короля и королеву. Потому и венчали на царство юную Амбреллу, приставив к ней опытных и мудрых учителей по наукам: по лесным загадкам, по природным явлениям, стихийным бедствиям, придворному королевскому этикету, наколдованным чудесам. Да опростоволосились: академик по государственным связям с человеками, профессор человечьих душ, женился нежданно-негаданно на Гретель и отбыл в страну заморскую Чопорию.

Ни Чоморе, ни Дубоводу, ни даже Совету старейшин и в голову не пришло, что юная королева умудрится полюбить человека. По договору со всеми царствами-государствами в зачарованные леса, коих немало раскинулось по землям, нога человечья ступить могла только с позволения королевского. А уж про рубку дров али разрушения какие речь и вовсе не шла.

Не терпели феи, когда природу мучили, в дубравах-рощах шумели, мусорили, ветки без причин ломали. И только единожды в месяц волшебные леса принимали гостей человеческих в свои недра, позволяя грибы-ягоды собирать по сезону, траву-муравку лекарскую. Но своеволия не позволяли, могли и навечно в себе оставить за грубость какую или ветку специально сломанную. А потому в основном на сборы ягодные девицы и бабоньки ходили. Одних молодок незамужних не пускали ни при каких обстоятельствах: а ну как фей соблазнит или, того хуже, лешак в жёны заберёт!

В благодарность окрестные жители подарки оставляли чудные: чаши каменные, ткани, вручную расписанные, предметы механические, без магии работающие. Лекарям да знахаркам вовсе разрешение королевское выдавалось на постоянной основе: люди они ведающие, глупости в лесах не творят, правила лесные уважают. Тёмных колдунов да человеков с чёрной душой Вечный лес и вовсе в себя не пускал. В трёх соснах блукали такие недруги. Пока не падали с ног от усталости. А самые настойчивые да упёртые и вовсе сквозь землю проваливались. И где потом объявлялись на свет белый, никто особо не интересовался.

Каким ветром на границу с Вечным лесом принца Ждана в тот несчастный день занесло, до сих пор непонятно. Проскакал бы мимо да вернулся к своим егерям-охотникам, свите придворной. Но увидела его гаевка, внучка Дубовода Семидневича, — и бегом деду докладывать: так, мол, и так, справный принц на коне коло леса ошивается, а ну как поможет королеве с Соловьём совладать. Всё ж таки одного корня ягоды, кровей человеческих да и мужеского рода оба. А знамо дело, мужик мужика поймёт издалека. На свою беду, послушал неразумную старый леший, завёл Ждана в лес, королеве показал. И завертелось.

Выслушал тогда принц Амбреллу, и хоть и сбледнул с лица, да храбро в грудь себя стукнул и поклялся Соловья-разбойника извести.

Собрали его в путь-дорогу, пару вещиц волшебных для удобства дали: салфетку-самобранку походную, стаканчик-наливайку для питья. Ну и по мелочи всяко-разно собрали: плащ-невидимку, свисток-зазывалку (свистнешь в него три раза — слетится птиц видимо-невидимо), одеяло-на-земле-спало (расстелешь на привале — мягче перины станет, в любую стужу согреет, под любой размер и форму подстроится). И отправили королевского сына на битву страшную, на подвиг ратный.

Вернулся принц Ждан в королевский дворец с победой ровно через неделю. С лица опухший и помятый, словно неделю на булыжниках спал. Руки белые тряслись, ноги не держали. Амбрелла выбежала сама лично встречать героя, слуги верные в палаты героя повели, на перины пуховые отдыхать уложили, предварительно попарив в баньке да окунув в купель с живой водой. Уж больно запах от принца шёл неприятный.

А после пир был на весь лесной мир. И с замиранием сердца Амбрелла слушала повесть о ратных подвигах Ждана, что аки лев бился неделю без продыху с окаянным Соловьём-разбойником. И одолел-таки врага в бою жесточайшем. Однако убивать не стал, пожалел, отпустил с миром злыдня, взяв с него слово крепкое, что более тревожить лес и нервировать королеву Амбреллу не будет Одихмантьев сын.

На что запала в тот день юная фея, ни разу до того любви не ведавшая, кто теперь поймёт. То ли героя могучего, благородного нарисовало ей воображение, то ли милосердие принца Ждана к поверженному врагу пришлось по сердцу, да только глаз восторженных не сводила она с прекрасного мужского лица, каждое словечко ловила, затаив дыхание, ручки нежные к груди прижимала. А сердце колотилось в горлышке как сумасшедшее. И расцветали в нём цветы дивные, пели птицы песни сладкие, малиновым цветом разгоралось щемящее чувство в солнце души.

Во время пира королева Амбрелла пригласила царевича погостить в королевстве фей. Ждан, недолго думая, с радостью согласился. Попросил только отправить весточку батюшке, что, мол, жив-здоров, в гостях задержался, скоро будет. А сам так и норовил то ручку королевскую поцеловать, то самый вкусный кусочек в тарелку девичью положить, то в глаза томно так с тайным значением заглянуть. И понеслось!

Пир закончился. Принц остался. Ухаживал Ждан за Амбреллой красиво: серенады под окнами пел, романтические прогулки устраивал, цветы дарил, венки плёл. Часами разговаривали друг с другом и наговориться не могли. Каждый день на рассвете вместе гуляли по Вечному лесу и пешим ходом, и на единорогах. Королева привыкла на утренней зорьке сама лично владения свои обходить-объезжать, с каждой проблемой и проблемкой разбираться. Принц Ждан разочек с ней напросился на прогулку, да так и катался потом ежеутренне. Возвращались оба счастливые, умиротворённые, за руки держась. Вместе завтракали, затем Амбрелла королевскими делами занималась, а принц подле неё сидел. Когда с книжкой, когда с пером и бумагой, когда просто так, глаз не сводя с прекрасной феи.

После дел государственных принц Ждан стихи Эллочке читал собственного сочинения, восхваляя красоту её девичью, разумность её государственную, мудрость и справедливость королевскую. Про любовь свою разговаривал, целуя пальчики трепетные.

Через месяц пришла пора влюблённому принцу восвояси отправляться: государь-батюшка Беспардон Долдонович затребовал наследника домой. Дела государственные не терпели отлагательств, пора и честь знать. Расстроенный Ждан обещал вернуться. Влюблённая Амбрелла подарила ему хрустальную капельку, чтобы связь поддерживать. Русалки лесные расстарались, приволокли своей королеве в дар. Капнешь на ту каплю слезой али водой, глянешь — и в тот же миг возлюбленного увидишь. Даже и пообщаться недолго возможность имелась.

Принц Ждан ускакал, но обещал вернуться.

И вернулся три месяца спустя. К тому времени и Чомора, и Дубовод, и все лесные жители осознали печальную истину: королева Амбрелла влюблена без памяти в человеческого принца. Вечный лес замер в ожидании. И радостно отмер в день возвращения возлюбленного Эллочки. Королева расцвела, едва услышала зов лесных стражей, и велела немедля пропустить Ждана в королевство и доставить ко дворцу.

Увидев Амбреллу, встречающую его на крыльце, принц слетел с коня и подхватил возлюбленную на руки. Позабыв о зрителях — дворовой челяди — целовал глаза её фиалковые, щёчки алые, смущённые, губы сахарные, маковые. Впервые за то время, что Ждан отсутствовал, подданные Эллочки вновь услышали её звонкий хрустальный смех, похожий на весёлую весеннюю капель. Увидели солнечную улыбку, озаряющую глаза светом любви. И осознали: любовь истинная с королевой приключилась. А вот к добру или к худу — не ведали того жители Вечного леса. А влюблённые и вовсе на будущее не загадывали.

Ещё год Амбрелла и Ждан встречались, миловались, в любви друг дружке клялись. И вот наступил момент, когда принц осознал: нет милее и краше его феи на всём белом свете.

Царевна-лягушка, что в гости ко двору частенько заезживала, королю Долдону снадобья странные для силы мужской и продления жизни привозила, казалась холодной и надменной. Несмотря на платья, которые словно вторая кожа её тело обтягивали, да декольте глубокие, манящие, медовые сладости обещающие. Да и умна была не по-женски: всё свободное время в лабораториях своих колдовских проводила, что-то химичила, опыты ставила, зелья варила.

Не запала в душу и внучка Красной Шапочки. Бабуля привозила на каждый бал свою красавицу, фифу заграничную. Много было общего у Ждана и Гримхильды: оба любили наряды и красоту свою холили да лелеяли, оба ни одного зеркала не пропускали, прихорашиваясь ежеминутно, оба про все последние писки модные первыми узнавали и являлись эталонами стиля и элегантности. Но… терпеть рядом с собой женское отражение самого себя принцу не улыбалось.

Гримхильда, кстати, не сильно и расстроилась, когда наследник дал ей понять, что дружба дружбой, а жениться не станет. Быстренько окрутила какого-то вдовца в возрасте с ребёнком, вышла замуж и отправилась покорять красотой своей неземной подданных мужа и падчерицу. Ходили слухи, что короля своего красавица Грима в два счёта к рукам прибрала, а затем и вовсе в могилу свела, чтобы единолично царствовать, покуда девчонка-принцесса в возраст наследницы не вступит.

Не ко двору пришлась и Варвара-краса, длинная коса, дочь владыки морского: больно худая да юркая, что твоя вобла.

На Алёнушку было загляделся принц Ждан: и глаза большие, и коса русая до пят, и фигуристая со всех нужных сторон. Да братец у неё… козлом оказался. Так и норовил в казну царскую пролезть да унести из дворца всё, что плохо лежало. Выгнал его государь Беспардон вместе с сестрицей, пока всё со двора не пропало.

А потом выяснилось: брата с сестрой по всем городам-весям межгосударственное сыскное бюро разыскивает за мошенничество. Прибывала парочка в город-столицу к люду доброму, преимущественно богатому, желательно царских-боярских-княжьих кровей, под видом графских детей, а когда княжеских отпрысков-сироток, втиралась в доверие, все балы-рауты посещала. Алёнушка иной раз и в невестах ходила, подарки от женихов получала. А как всю подноготную про добро-богатство и ценности прознавали, так братец козлёночком оборачивался и на скотный двор попадал через верных людей.

Как ночь наставала, Иванушка добрым молодцем-домушником перекидывался, сестрицу в дом впускал, и шерстили они закрома боярские-княжеские, а на безрыбье в малых городах и купеческими не брезговали. Так что вовремя батюшка-царь спровадил сестрицу Алёнушку с братцем Иванушкой — отвёл беду от ворот.

Сватал ему государь и Дюймовочку в отчаянье, когда узнал, что наследник в королеву фей влюблён. Да что с той лилипуткой делать? Ни лица, ни тела — так, стебелёк с глазками.

Хоть и ветреный да охочий до женского полу был наследник, да фее своей не изменял всё то время, что невесту ему сосватать пытались. А как поток принцесс да всяких королевишн иссяк, тут же и сбежал к любимой в Вечный лес. Пока царь Долдон опомнился, принц Ждан уже и помолвку справил со своей королевой.

Государь осерчал на сына, велел вернуться под крыло родительское. Наследник и прибыл за благословением отцовским с подарками от невесты своей. Да не тут-то было. Ногами топая, слюною брызгая, голос срывая от ярости, высказался Долдон от души за отродье всякое лесное волшебное, что ни богатства, ни власти, ни земель не прибавит семьдесят второму государству тридцать пятого королевства сто сорок первого царства. Повелел сию минуту дурь из головы выкинуть и на дев человеческих прекрасных пристальней глянуть да выбрать наконец законную супружницу и внуков ему тотчас нарожать.

Принц Ждан характером-то в батюшку пошёл, такой же… долдон упёртый уродился. Упёрся рогом — и ни в какую: люблю, говорит, не могу, королеву фей. И приданное за ней богатое, и земли волшебные имеются — что, мол, батюшке ещё надобно?

А царю одного хотелось: границы государства расширить. А Вечный лес к рукам прибрать даже путём свадьбы-женитьбы с наследником не удастся. В своё время пробовал Беспардон Долдонович обворожить-приворожить предыдущую королеву фей, сгинувшую мать Амбреллы. И даже вполне уверил себя, что влюбился в прекрасную лесную волшебницу. И встречу случайную подстроил, и красиво ухаживал, и подарками задаривал, и замуж звал. Чуть было не совершила королева Левзея опрометчивый поступок. Уж и замуж собралась по законам человечьим, да душа маялась, грызло что-то изнутри, покоя не давало. А когда выяснил Беспардон, что не бывать ему королём Вечного леса ни при каких условиях и лесные территории ни на словах, ни на карте своими назвать не придётся после женитьбы, сильно разозлился.

Тут-то и полезла из него гнилая чернота, и тёмное нутро верх над разумом взяло. Подаренную возлюбленной феей Левзеей волшебную силу во вред Вечному лесу начал пользовать тишком по злому умыслу: то на зверей бешенство нашлёт, то птиц потравит, то паукам яду подкинет, от которого паутина слипается, тонкой ниточкой не идёт. Сам же натворит делов, сам же и помогает их разгребать, перед невестой выслуживаясь. А попутно всё пути-выходы искал: как бы полноправным правителем Вечного леса стать да владения волшебные под себя подмять.

И долго никто понять не мог, отчего королева Левзея не выгонит женишка да не накажет за пакости, пока случайно не выяснилось, что Беспардон с ведьмой тёмной сделку заключил, чтобы та фею лесную приворожила и приворот тот поддерживала. Поскольку человечья волшба надолго к лесным жителям не прилипала, старая злыдня нашла слабое звено в королевском рационе.

В излюбленное лакомство феи — молоко божьих коровок — тайком ото всех добавлялся истолчённый порошок лепестков фиалки, а самих коровок ни с того ни с сего пасти стали на полянке, заросшей любистоком. И фиалка, и любисток — сильные средства для того, чтобы сердце чужое в сетях заговорённой любви навечно запутать.

Коли человека таким зельем напоить, тот до скончания века своего рабом приворожившего будет. С феями сложнее: без ежедневной подпитки злое колдовство в чистой силе внутренней к рассвету растворяется. Потому поутру обязательно приносил Беспардон возлюбленной своей на подносе чашку молока с приворотом, с ласковой улыбкой подавал яство Левзее и контролировал, чтобы до донышка выпила.

Злодейство раскрылось случайно. Погостить к тогда ещё юной Чоморе приехала на каникулы подруга яга из лесной школы чар и магии. Потомственная лесная ведьма, дочь царя Берендея, юная колдунья сразу заподозрила неладное. На пару с Чоморой девица провела тайные изыскания и вычислила тёмный заговор.

Царь Беспардон из женихов тут же вылетел, ведьму тёмную нашли, и королева Вечного леса жестоко её наказала, лишив сил магических на веки вечные. Из нутра злобного вынула почерневшее солнце души да и запечатала в клубок-колобок, наложив заклятье поиска. А после спрятала в погребах королевских. Время от времени тот клубочек из тайника доставали и добрым людям в помощь презентовали: бросишь его на путь-дорожку да скажешь, что искать, он тебя и приведёт к желаемому. Так постепенно светлел колобок, чернота из спрятанного солнышка уходила.

Когда же прознал царь Беспардон Долдонович, что принц наследный в королеву Вечного леса влюбился да браком магическим сочетаться с ней желает, взбесился не на шутку. Знал государь: после такого брака Ждан окажется непригодным для тайных заговоров, потому как клятва брачная ограждать его от людей-предателей будет. А среди лесного народа сподручников Беспардон и женихом будучи не нашёл, и сейчас вряд ли отыщет. Поэтому невыгодными счёл такие узы царь-батюшка, жаждавший за счёт принца и будущей невесты его землями обогатиться да к рукам побольше прибрать через приданное.

Наследником лесного трона от такого смешанного брака могла стать только девочка. Только женской силе покорялись стихии, и только магия женской души могла усмирять живой источник, что в недрах горы Живун с незапамятных времён находился.

Как ни крути, со всех сторон царю Беспардону Долдоновичу не выгоден был брак единственного наследника с юной королевой Вечного леса. Потому и объявил он своё решение: либо трон и наследие, либо вон из дома и жена из фей. Ко всеобщему удивлению, принц выбрал возлюбленную свою, лесную королеву, и отбыл из царских хором с чем был.

Советники охали да ахали, за головы хватались. Лишь государь спокойным оставался: хорошо знал сына царь-батюшка, уверен был, и года не пройдёт, как вернётся неразумное дитё в отцовские объятья. Быть на вторых ролях наследник не привык. А первым

в королевстве фей ему стать никто не позволит.

Глава 6. Ах эта свадьба, свадьба, свадьба...

Свадьба царская катилась как по маслу, соблюдая все традиции, приметы и таинства. Дым стоял коромыслом, хвосты и причёски торчали трубой, пир — горой. Тут тебе и каравай хлебосольный, и обсыпание хмелем, орехами и монетами золотыми-серебряными на богатство и счастливую жизнь. И длинный свадебный поезд с гиканьем, катанием по столице и запечатлением у памятных мест на чудо-фот.

Аппарат сей вместе с приданным привезла из земель заграничных невеста государева — герцогиня Синди де Рэлла. Агатовая коробочка с круглым стёклышком после нажатия на кнопку в виде камушка драгоценного выдавала волшебные картинки с физиономиями людскими, на которые направлена была. И привела сия вещица всех прихвостней во дворце ждановском в изумление.

Когда первая волна сомнений и недоверия прошла, придворные наперебой кинулись к купцам заморским и поверенным своим, кои по заграницам по делам находились, вестников слать с наказами «приобрести, купить, прислать сей же миг» диво-дивное. И теперь по новой зародившейся традиции свадебный кортеж с музыкой и хвалебными здравницами в честь молодых останавливался у любых мало-мальски интересных памятников и скульптур, чтобы сделать чудо-фоты.

Дамы выпячивали губки бантиком, отклячивали крутенько бёдра, дабы все могли узреть их плавные изгибы, выставляли кокетливо ножки из-под краешков вычурных платьев. Самые смелые, визжа и прикрываясь веерами, поднимали юбки аж до колен, являя миру кружевные чулки разных цветов. А затем подбегали к мастеру чудо-фота с просьбами сей же миг показать их на карточках, которые спустя минуту являли миру прекрасных дев во всех принятых ими позах. И топали яростно прекрасными ножками, коли выходило не так, как им чудилось, а вовсе даже наоборот.

Кавалеры подбирали животы, распрямляли плечи, оглаживали бороды и бородки, у кого имелись в наличии, и, насупив брови, пялились в волшебный окуляр. Добры молодцы помладше и вовсе скидывали кафтаны и заморские пиджаки с карманами, дабы покрасоваться перед молодками мускулами, сквозь рубахи тонкие проглядывающими.

Девицы незамужние пищали и робко трогали пальчиками бицепсы-трицепсы. Мамаши снисходительно улыбались, приглядывая дочкам женихов, не допуская чересчур уж вольных вольностей. Замужние дамы завистливо вздыхали, не имея законного повода к кавалерам подойти столь близко, и, блестя глазами поверх раскрытых вееров, пристально разглядывали чужие наряды да кокетливо косились на мужей, силясь разжечь в них пожар былой любви и страсти.

Мужья же, приобняв жён, откровенно пялились на молодок, время о времени получая от своих благоверных по лбу сложенными веерами, и украдкой вздыхали по молодецкой удали и свободе, канувших в Лету.

Бурными водами прокатившись по улицам белокаменной, влетел кортеж на царский двор. На красном крыльце в новом дорогом алом кафтане встречал молодых с гостями сам Бабай Кузьмич. Окромя него некому было благословить молодого короля, у которого отца-матери не осталось. По такому случаю домовой бороду расчесал, маслами пахучими умаслил, лопаточкой на широкой груди разложил. От важности собственной и волнения старый хранитель пыхтел, раздув щёки и порыкивал на молодых домовят, что вдесятером на рушнике держали перед ним огромную свадебную ковригу с хлебом-солью.

Царь Ждан и молодая царица из кареты степенно вышли да чинно рука об руку пошли к крылечку. Народ дворовой да люд гостевой начал здравницы кричать-поздравлять, розовыми лепестками и монетками осыпать. Подойдя к Бабаю Кузьмичу, поклонились молодые домовому, как отцу названному Ждана. Склонили головы, речь приветственную выслушали, голубков с боков каравая в руки приняли да, обменявшись ими, накормили другу друга, под свист и хохот гостей щедро окуная в солонку.

Подал затем им домовой две лучины, и поднесли домовята малые уголёк из дома царского, дабы зажгли царь да царица огонёк в очаге своём на долгие лета счастливые. Отчего-то палочки не хотели разгораться, Ждан уже и злиться начал, косо поглядывал на домового. Но тут огонёк вспыхнул, и все вздохнули облегчённо: быть союзу царскому нерушимым. А вот насколько долгим брак царский окажется, то видно будет потом, когда лучинки догорят. Потухнут вместе, до самого кончика догорев, так и молодые доживут до седых висков счастливо. Поговаривали, деревенские даже на долгую жизнь загадывали: чья палочка первой потухнет, тот из супругов первым и за край уйдёт.

Встречальные обряды закончились, и молодой царь-батюшка с царицей своей Синдией, в народе Зинаидой прозванной из-за непривычного заморского имечка, взошли на крыльцо, повернулись к гостям, поклонились и на свадебный пир позвали. Ломанулись гостюшки дорогие, чуть с ног друг дружку не сбивая: успеть бы местечко получше занять да поближе к царской чете. Глядишь, во время пира под шумок что-то выгадать случиться али выпросить-выспросить.

Да и просто так уши погреть не помешает, мало ли какие тайны услышатся, слова скажутся. Наутро после свадебки, попивая рассольчик, отдыхая на пуховой перинке, всё-всё с трудом, но вспомнится да запишется в книжицу заветную. А потом, по надобности, можно и кляузу написать на заклятого друга, а то и поприжать, выторговывая нужные нужности.

Свадьба пела и плясала, веселье становилось всё разнузданней и горячее, кубки вином пенились, мёдом хмельным, столы от разносолов ломились. Гости веселились и танцевали, молодых поздравляли, дары подносили. Кто пошустрей да понаглей, успевали в круговерти дела порешать, Бабаю Кузьмичу прошения для царя-батюшки передав.

Хабары (1) золотом али ещё чем дорогим домовой не принимал ни от кого, но вот от хорошего табака отказаться сил недоставало. Любил старый домовик, переделав все дела царские, трубочку пеньковую табачком душистым набить да с книжицей доброй посидеть, покачиваясь в кресле-качалке, что царица-матушка покойная подарила в день, когда молодой Бабай заместо отца своего стал домоправителем и хозяином дворца.

Потому и подносили Бабаю Кузьмичу за ласку его и благосклонность свёрточки с душистым зельем. Да каждый норовил изысканный, необычный аромат подыскать, чтобы домового удивить для большего расположения к просителю. Домовой хоть и уважал более всего самосад душистый, что на поле дальнем для него выращивали, но от махрушных подношений не отказывался. Под настроение трубку курительную подарочным табаком набивал, дымил, думу думал. Прислуга и домовята твёрдо знали: коли тянет яблочным дымом из-за двери бабаевской, значит, день хорошо прошёл. А если горелыми кофейными зёрнами с утра несёт, всяко ночью что-то стряслось, и тут ховайся не ховайся, всем сгоряча прилетит-достанется.

Вот и на свадьбе царской карманы кафтана у домоправителя топорщились уже от свёрточков. Бабай Кузьмич степенно зал оглядел, на всех гостях и дворовых взор на секундочку задержав, и, решив, что может позволить себе недолгое отсутствие, неторопливо отправился в свои комнаты: табачок выложить да прошения бегло глянуть.

Ближе к вечеру свадебный пир разбился на островки по интересам. Тут тебе купцы собрались — бородами трясут, пошлины обсуждают. В том углу бояре глаз со Ждана и молодой царицы не спускают. Около царского стола заморские государи-князья расположились. Как только гости скучать начинали, веселье подутихало, тут же Огневушка-Поскакушка выскакивала с играми да забавами весёлыми. Чего только гостям делать не пришлось: и через верёвочки прыгать, и загадки разгадывать, и на платочке малом танцы танцевать.

Мамки-няньки да боярыни придворные около царицы крутились, прислуживали-выслуживались, оттерев от государыни горничную личную, кою герцогиня с собой привезла из дома отчего. Синди морщилась, но терпела, не сводила влюблённых глаз с мужа-красавчика.

А муж, Ждан Первый Беспардонович, под конец пира свадебного и вовсе позабыл про молодую жену, перебрался за столик к Соловью-разбойнику выпить, поговорить, юность вспомнить. Горынья Змеевна с усмешкой глянула на всё это дело гиблое и отправилась во двор с молодцами силушкой помериться, косточки поразмять от сиденья за столами долгого.

Обнявшись, Ждан и Соловей затянули пьяными голосами: «Я свобо-о-оден, сло-о-вно-о птица в небесах… Я забуду голос тво-о-й, и о той любви земно-о-й, что нас сжига-а-ла в пра-ах, и я-а сходил с ума-а… В моей душе нет больше места для тебя-а-а!»

Рок-кот Баюн, сморщив усы, тяжело поднялся из-за стола, махнул музыкантам, взобрался на сцену и подхватил ждановские завывания хорошо поставленным голосом старого рокера. Через минуту гости мужеского полу, задрав к потолку руки, раскачиваясь в так музыке громко подпевали, горланя на все лады: «Я свобо-о-о-ден! Я свобо-о-о-ден!»

Царица снисходительно улыбнулась, поднялась из-за стола, подхватила пышные юбки и отправилась в комнату отдыха для дам. За ней потянулись придворные дамы. Девицы на выданье остались в пиршественной зале под приглядом почтенных мамаш, которые без устали всю свадьбу бдели и наблюдали, высматривая приличных женихов. Где, как не на свадебном пиру, мужчина раскрывается во всей своей красе. Тут тебе полный набор «психьей логии» поднимает голову и выползает на свет белый: и агрессия, и слёзы, и сластолюбие, и жадность, и ревность.

В розовом будуаре, где разместилась царица с дамами и барышнями, мужские подвывания были едва слышны. Девицы принялись болтать, прихорашиваться, угощать Синди-Зинаиду сластями, приготовленными слугами на малых столиках по всей зале. Бывшая герцогиня, а ныне молодая жена государя, впившись жемчужными зубками в сладкий персик, кушала и слушала, наматывая на золотую прядку все секреты и секретики, что трещотки выбалтывали на голубом глазу, не следя за языками. А преданная горничная сидела по правое плечо от государыни чуть поодаль и самое интересное записывала в заветный блокнотик.

В бально-пиршественном зале тем временем начались танцы под песни в исполнении кота Баюна, который за каждый заказ требовал то монету золотую, то бокал медовухи, а то и вовсе желание. И понеслась: петухами кукарекали, жеребцами гарцевали, зайцами прыгали. Ждан мутным взглядом обводил разгулявшихся гостей, криво улыбался и плакал Соловью в плечо за жизнь, за баб стерв и снова за жизнь царскую нелёгкую.

Вернувшийся в залу Бабай Кузьмич головой покачал, на царя-батюшку глянул, подошёл к Огневушке-Поскакушке. Та быстренько к коту поскакала, на ухо пошептала, и котяра объявил прощальный танец молодых. Свет приглушили, царицу позвали, свечи в руки взяли и пошли большим и малым кругами в разные стороны вокруг молодожёнов, что в сердцевине хороводов не танцевали, а скорей, покачивались в такт музыке. «Мы же-ела-ем ща-а-а-сьтья-а-а ва-ам!» — подпевали разухабистыми голосами гости, перекрикивая музыку и заглушая самого рок-кота.

Последний обряд завершили, фату с невесты сняли, Ждан накинул новоявленной жене на голову платок из тончайших кружев и повёл её в опочивальню. Веселье же продолжилось, покатилось дальше до утренней зорьки.

В спальне новобрачным слуги помогли разоблачиться, в ночные одежды обрядиться, каждого в отдельном будуаре к брачной ночи подготавливали. Когда молодая жена, трепеща, переступила порог супружеской комнаты, на брачном ложе, развалившись звездой, уже похрапывал Ждан в белых подштанниках шёлковых и рубахе вышитой. Вздохнув, царица с трудом перекатила муженька на правую половину кровати и улеглась почивать, невольно всплакнув перед сном.

Где-то перед рассветом Ждан вдруг распахнул глаза, прижимая к груди руки: сердце колотилось как сумасшедшее, прогоняя остатки тошнотворного сна. Немного пообвыкнув в темноте, царь откинул покрывало и, покосившись на мирно спавшую рядом новоявленную жену, осторожно спустил ноги на пол. Нашарив тапочки с загнутыми на восточный манер носами, государь обулся, и, стараясь не шуметь, отправился прочь из опочивальни. Жажда гнала его на поиски живительной воды. Во рту едва ворочался язык от выпитого на пиру, от острой любимой пищи в желудке бушевал пожар.

Выпав в коридор, царь обнаружил спящего под дверью домовёнка. Возле него стоял сервированный столик. Схватив запотевший кувшин, Ждан жадно припал к горлышку. От странных хлюпающих звуков проснулся домовик и перепугано посмотрел круглыми глазёнками на хозяина. Бабай Кузьмич хорошо знал своего царственного воспитанника, потому и оставил на страже юного доможила, строго-настрого велев не спать, а ждать, когда государю помощь понадобится. И теперь, проспавший всё на свете, молодой доброхот с ужасом ждал наказания. Напившись, Ждан утёрся рукавом, покосился на перепуганного домовёнка и, велев тащить поднос за ним, отправился в кабинет.

Прислужник подхватил со стола разнос с кувшином и снедью и посеменил за царём, изо всех сил стараясь не наступать мужчине на пятки. В апартаментах неосторожно громыхнул, составляя на стол тяжёлую ношу, замер, скосив глазёнки на государя. Но государь и не заметил, стоя возле окна, почёсывая эспаньолку, пялясь в предрассветное небо. Домовёнок шустро составил всё на столешницу, пискнул, интересуясь, не нужно ли чего ещё батюшке-царю подать, и исчез, оставив Ждана в одиночестве.

Вырвавшись из кабинета, протерев кулачками глазёнки, домовик секунду-другую подумал, да и помчался на доклад к Бабаю Кузьмичу: виданное ли дело, в первую брачную ночь молодой муж от жены-красавицы сбегает! Рассолу не требует, вина не просит, а стоит истуканом около окна да головой качает, словно сам с собой беседы ведёт неслышимые.

Предрассветные сумерки подарили очищение от забот и проблем минувшего дня, что в суматохе и круговерти свадебной не давали ни задуматься, ни выдохнуть, ни в душе порядок навести. Сейчас, когда вокруг царили тишина и покой, а мысли ослабли и провисли порванными струнами, в сердце Ждана заныл нудливый сверчок, услужливо подбирающий ключи к дверце, за которой надёжно хранилось прошлое: и плохое, и хорошее, и ненужное нынче.

Сдавшись на милость победителя, недавний принц подошёл к столику воле камина, налил в любимую чашу квасу из кувшина, рухнул в кресло и, уставившись на пляску

огня в очаге, отпустил на волю воспоминания.

Глава 7. Соловей-разбойник и принц Ждан

Перетрусил Ждан знатно: видимое ли дело принца на бой с каким-то разбойником отправлять! Да без сопровождения. Ладно б дракон какой завалящий али супостат заморский. А тут — мужичонка-посвистун. Не благородно. И… опасно. У таких людей никакого пиетета к царской крови отродясь не водилось.

С татями у батюшки-царя завсегда разговор короткий был: на поиски стойбища мародёров отправлял он тайников (2), да опосля отряд стражей раза в два-три поболе шайки загонял на поимку. Живых на кол сажал, чтоб другим неповадно было. Потому на лесных дорогах да трактах накатанных тихо было, хоть с охраной, хоть без неё ходи-езди при свете дня, а то и вовсе ночью.

А тут на тебе, здрасьте, приехали: одному, без воинов верных надобно злодея из леса выгнать, к Живун-горе проходы освободить. Повздыхал принц незаметно для королевы фей, морсу в себя опрокинул, да и отправился на подвиг ратный, прихватив мешок, который ему слуги лесные собрали в путь-дорогу.

Медленно брёл верный конь, неся на спине дремлющего принца. Не очень-то и торопился Ждан навстречу славному подвигу. Проснулся оттого, что скакун резко замер на краю леса как вкопанный. Протерев глаза, потянувшись и окинув взглядом картину мира, принц нехотя спрыгнул на землю — размять ноги. Немного подумав, наследник решил, что битва на голодный желудок не принесёт желанной победы, а потому завалился под дубом на волшебное покрывало, что дала в дорогу Амбрелла.

Одеяло-на-земле-спало и впрямь оказалось мягче перины, нежнее женских объятий. И. сладко откушав тем, что послала салфетка-самобранка, пригубив освежающего компота из стаканчика-наливайки, принц с чистой совестью завалился спать. «Ну а что? Битва серьёзная намечается, а я уставший!» — с этой мыслью Ждан погрузился в глубокий сон.

Проснулся он на закате, потянулся, зевнул от души, раскрыл глаза и замер, как заяц перед удавом. На полянке, где мирно пасся верный конь и так геройски спал принц, весело потрескивал костерок, над которым висел котелок. В котле что-то булькало и умопомрачительно пахло. Ждан сглотнул слюну и осторожно сел на одеяле, поглядывая на незваного гостя.

Бородатый черноволосый крепкий мужик среднего роста в широких штанах и алой рубахе, подпоясанной красивым вышитым кушаком, помешивал варево и негромко насвистывал. От свиста того тихого на безветренной полянке травинки колыхались и цветы головки свои к земле склоняли, роняя лепестки. Принц поёжился, осознав, кто в гости пожаловал.

— Ну, долго будешь молча сидеть? — раздался басовитый голос от костра. — Кто таков? Зачем пожаловал?

— Кхм, — откашлялся Ждан. — Я… — голос дрогнул и сорвался в писк.

Наследник ещё раз кашлянул, собрал все силы в кулак, поднялся на ноги, стараясь не делать резких движений, косясь на широкий нож, что на поясе у мужичонки висел, и, наконец, сумел подать голос.

— Я — Его Высочество Ждан Первый Беспардонович. Позвольте поинтересоваться, а вы кто?

— А я Соловей, Одихмантьев сын, по-простому Соловей-разбойник. Зачем пожаловал, добрый молодец?

— Я… Э-э-э… Собственно… — замялся принц.

Ну не признаваться же разбойнику с тесаком за поясом в том, что пожаловал по его душеньку?

— Ясно, — хмыкнул тать. — Фея прислала из леса выгонять!

— Ну… Да, — покаялся принц и от собственной смелости закрыл на секунду глаза.

Меч наследника висел притороченный к седлу. Седло — на коне, а сам жеребец продолжал пощипывать травку на другом краю полянки.

— Эх! Что с неё взять, баба она как есть баба. Со страху и не такого наворотить могёт.

Соловей прикрыл крышкой котелок, отложил в сторону ложку на длинной палке, которой помешивал варево и развернулся к принцу. Ждан вздрогнул и отступил, упёрся в ствол дерева и попытался взять себя в руки. Чёрные цыганские глаза разбойника прожигали до самого нутра. А в глубине зрачков нет-нет да и вспыхивали ярко-красочные точки, словно тлеющие угольки в остывающем очаге.

— Позвольте, но… — принц наконец собрался с силами, выпрямился и заявил: — Амбрелла не баба, — сказал как отрезал. — Она прекраснейшая из фей, к тому же королева! А вы… ты… мужлан!

Выпалив сию тираду, Ждан, подивившись собственной смелости, твёрдо глянул в смуглое лицо разбойника. Соловей нахмурил брови, прищурил глаза, пристально разглядывая смельчака, и вдруг расхохотался:

— Эх, ты, молодо-зелено! Ты гляди, защитничек выискался! Ох ты ж!

Злодей аж присел от удовольствия, поглядывая на принца из-под густых бровей и похохатывая.

— Ах ты, медвежья поясница! — вдруг рявкнул тать.

Да так грозно, что принц дёрнулся и вновь упёрся спиной в дерево.

Ухватив рукой крышку, Соловей откинул её в сторону. Тут же из котелка в огонь полезло варево. Мужик ухватил ветку с двух сторон от горшка и торопливо снял на землю всю конструкцию.

— Чтоб тебя бобры загрызли! — выругался разбойник. — Чуть не убежало! — помешивая содержимое котла ложкой, ворчал Соловей.

Аромат от кушанья стоял такой густой и аппетитный, что у Ждана в животе заурчало, а затем и вовсе лягушки с голоду песни запели.

— Что пнём застыл-то? — покосился на него странный повар. — Присаживайся, гостем будешь. Что там феи с тобой прислали?

— Дак… Салфетку-самобранку и стаканчик с компотом, — отмерев и сделав шаг в сторону костра, молвил принц.

— Эх, медовухи бы из лесных цветов, — прикрыв глаза, протянул Соловей. — Хороша у них медовуха-то, сладкая да с перчиком! — помечтав, продолжил: — Да ты присаживайся… принц.

И столько издёвки послышалось Ждану в тоне разбойника, что он насупился, брови к переносице свёл и уже было раскрыл рот, чтобы одёрнуть простолюдина, да тот опередил.

— Вот стульчик бери у дуба да располагайся, сейчас ужинать будем.

Принц до того растерялся, что дошёл до дерева, подхватил складной табуретик и, вернувшись к костру, плюхнулся, во все глаза разглядывая собеседника. Не так он представлял себе встречу с разбойником. Происходившее выходило не только за рамки, но и вовсе за все грани богатой фантазии Ждана, скудеющей с каждым годом от самолюбования и праздности.

— Доставай скатерть-то, расстилай на стол, — махнув куда-то в сторону, приказал Соловей, пробуя на соль кушанье, и вдруг топнул ногой да гаркнул: — Отомри!

Ждан подпрыгнул на стуле не хуже жабы-охотницы, вытаращился на разбойника, слепо зашарил по поясу в поисках меча. Тут же вспомнил, что меч — на жеребце, а жеребец — уже на другом краю поляны. Тать же окаянный, ухватившись за бока, хохотал, согнувшись пополам, похрюкивая от удовольствия.

Аж скулы свело от гнева у принца, не привыкшего к тому, чтобы безродные потешались над ним. Переступив через упавший стульчик, направился было наследник к коню верному, чтобы меч отстегнуть да наказать обидчика. Да не успел и шага шагнуть, как хлопнула его рука тяжёлая по плечу, и разбойничек, задыхаясь от смеха, примирительно произнёс:

— Не сердись, мил человек, одичал я тут совсем на семи дубах. Поговорить-посмеяться не с кем. Одни белки да лисицы вокруг. Накрывай на стол, кулеша моего отведаешь. Ох и знатный кулеш у меня, от бати рецепт достался! А батя у меня знаешь кто?

— Кто? — невольно переспросил Ждан.

— А батя мой — волот, всем волотам князь, — горделиво молвил Соловей, сноровисто раскладывая по мискам кулеш.

— Тогда кто матушка твоя, раз ты звериный язык разумеешь да как птица свистать умеешь? — оторопев, уточнил Ждан, приняв из рук разбойника плошку с ложкой.

— А мать моя —

птица Сирин.

Глава 8. Ну а дружба начинается с бутылки…

Ужинали Соловей и принц долго и вкусно. У разбойника бутылочка припасена была гномьего напитка. Под разговор неторопливый да кулеш вкусный с разносолами, коими салфетка-самобранка баловала, сидели мужики долго. Как водится, политику обсудили, заморские страны и правителей поругали, а после второй бутылки пришла пора и о женщинах вспомнить.

— Нет, ну вот ты мне скажи, — пьяным голосом, стуча по столу кулаком, вопрошал Соловей-разбойник, вприщур глядя на принца. — Вот что ей еще надобно, а? Терем — полная чаша. Дети справные, взрослые. Ездит куда душа пожелает. Про встречи богатырские я и не заикаюсь даже! Каждый год катается в школу нашу богатырских прикладных наук. Мы с ней в одном классе учились. За одной партой сиживали. Она ж на факультете богатырском одна-разъединственная из всех девиц была. Любой силач супротив моей любушки слабак и рохля. А сила её знаешь в чём?

— В чём? — разливая напиток по чашам, хриплым голосом поинтересовался Ждан.

Голос он сорвал, когда Соловей его свистеть правильно учил.

— А-а-а, — пьяно захохотал разбойник, — ишь чего удумал! То секрет и тайна великая, хоть пытай меня — всё равно не скажу! Выпьем давай! — и поднял чарку, расплескав жидкость. — Али ты шпион иноземный?! — вдруг грозно рявкнул и кулаком о стол стукнул, да так, что салфетка-самобранка жалобно пискнула, а посуда задребезжала.

— Что ты, что ты! — замахал руками принц. — Я принц! А нам, принцам, шпионить по статусу не положено, у нас на то соглядатаи имеются!

— Ну, за понимание! — кивнул, согласившись с доводами собутыльника, Соловей-разбойник.

— За… ик… понимание, — кивнул Ждан и опрокинул в себя очередную чарку гномьего ерша.

На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь чавканьем и стуком вилок о края тарелок. Где-то всхрапнул конь и вздохнула лиса, уставшая наблюдать за принцем и захватчиком. Ей хотелось есть и пить, но покинуть засаду лисица не могла, пока смена не подоспеет, а это без малого ещё часа два лежать, не шелохнувшись, да пьяные разговоры слушать.

«У-у-у, — плакалась про себя рыжая шпионка. — И что Чоморе неймётся? Слежку за принцем устроила. Кому это надо?»

— И вот скажи ты мне, я ли её не любил? На руках не носил? Золотом-мехами-каменьями не одаривал? Да за сотню лет жизни с Горушкой моей ненаглядной, я на другую ни разу не глянул. И в мыслях чужой бабы не держал! — Соловей, обхватив принца за шею, притянул к себе близко-близко, заглянул в замутившиеся глаза и выдохнул: — Веришь мне?

В ответ Ждан обнял обеими руками за плечи разбойничка, упёрся головой в лоб его широкий и закивал, веру свою подтверждая.

— А давай споём? — вдруг вскинулся Соловей.

— А давай! — поддержал новоявленного друга принц.

И оба, не сговариваясь, затянули:

— То-олько-о-о рюмка-а-а во-о-дки-и на сто-о-ле-е, ветер пла-а-чет за-а а-акно-ом. Ти-ихой бо-о-ль-ю-у-у отзыва-а-ют-ся-а во-о-о мне-е это-ой мо-ло-до-ой лу-у-ны-ы кри-ики!

Лиса в ужасе прижала уши, накрыла лапами морду и постаралась вжаться в землю, чтобы поднявшийся ветер не засыпал глаза лесным мусором. Где-то вдали завыли волки, перепуганные птицы поднялись с гнёзд, зайчата поглубже зарылись в материнскую шёрстку.

— Слушай…

Пение стихло, певцы отдышались накатили ещё по чарочке и вернулись к разговорам.

— А чего ж ты из дома сбежал-то?

— Да не сбежал я, — досадливо махнул головой разбойник. — Выгнала она меня. Девка сенная с пузом оказалась, моя Горынья выпытывала у неё, кто мол, отец. Эта дурёха молчала, как рыба об лёд. А потом доброхот какой-то письмецо моей любушке подкинул: так, мол, и так, знаю я, кто папашка младенчика, которого служанка ваша под сердцем носит. А в конце кляузы имя моё. А я ж ведь ни сном ни духом! Не моё то дитё! Не моё, слышишь?!

Опрокинув стол, вскочил Соловей, схватил за грудки несчастного принца. Да так, что ноги у Ждана подкосились и сердце в пятки рухнуло. Тряс его разбойник, в глаза заглядывал и рычал, требуя то ли ответа, то ли подтверждения невиновности своей. Голова у принца болталась так, что зубы клацали, и несчастный слова вымолвить не мог.

— А-о-у-ы! — вырывались изо ждановского рта несуразные звуки.

Наконец Соловей немного поутих и отпустил жертву своего гнева. Принц рухнул на стул, схватился за сердце, отдышался, обвёл протрезвевшим взглядом стол и, цапнув полную рюмку, опрокинул её резво в себя. Занюхал чёрным хлебушком и прикрыл глаза, переживая стресс. «Эк ведь, хорошо как всё складывается, — радостно попискивали мыслишки в затуманенном разуме, поджав хвосты, как нашкодившие щенки. — А ну как Соловей взаправду злодеем-то оказался! А силы-то у него немерено! А я один!»

Ждан подрагивающей рукой схватил со стола бутылку с остатками гномьего снадобья, разлил по рюмкам, с трудом поднялся и произнёс:

— За мужскую дружбу… Ик…

Соловей глянул на него из-под мохнатых бровей, схватил чарку, встал вровень с принцем, кивнул, поддерживая тост. Молодцы чокнулись, синхронно выпили и рухнули обратно. Ноженьки молодецкие не держали, землю качало, ковры-самолёты над головами кружили.

— С-спать? — промямлил, заикаясь, Ждан, сфокусировав на собутыльнике взгляд.

Соловьёв почему-то стало в два раза больше. Принц опешил, прикрыл один глаз и удовлетворённо хмыкнул: разбойник по-прежнему в единственном экземпляре сидел напротив.

— С-с-пать! — с трудом ворочая языком, поддержал новоявленный друг.

Поднимались мужики долго и с выражениями: вспомнили всех предков и своих, и чужих. Витиевато выражаясь, пожелали врагам, кои ноги верёвками опутали (с-стервецы!), долгой жизни и благополучия… у Змея Горыныча в желудке. Наконец, справившись с непослушными телами, разбрелись каждый к своему ложу: принц добрёл до дуба, под которым лежало одеяло-на-земле-спало. А Соловей — до широкого лежбища с крышей из ветвей разлапистых ёлок, что среди семи дубов в паре метров от земли висело.

Полчаса, кряхтя, охая, поминая злыдней окаянных и всю их родню, пытался разбойник влезть в своё гнездо уютное. В конце концов плюнул, свистнул молодецким посвистом, рявкнул сильно пьяным голосом:

— Сивка-Бурка без вещей Каурки встань передо мной как лист перед травой!

В ту же минуту засвистал ветер в кронах, трава волнами пошла, и явился Бурка пред Соловьём-разбойничком.

— Ты того-этого… Закинь меня в гайнище (1), — велел он возмущённому Сивке. — Не бузи, часть долга карточного скошу.

Сивка-Бурка тяжело вздохнул, копытом стукнул, губами шлёпнул — и оказался тать в гнездовище своём.

— Ну, бывай, — махнул рукой подневольному помощничку. — С тебя ещё… ик… пятьсот золотых. А будешь возмущаться, проценты верну!

С этими словами голова чёрная лохматая пропала из поля зрения неудачливого картёжника, а спустя мгновение раздался мощный храп. Сивка поджал длинные уши, чтобы не оглохнуть, печально покачал головой, покосился на подсвистывающего спящего принца и исчез с глаз долой.

Глава 9. Утро добрым не бывает

Ждан плескался в прозрачных до синевы водах лесного ручья. Загребал ладонями живительную влагу и жадно глотал её. На вкус водица была слаще мёда, свежее только что сорванных ягод. Принц хохотал как ребёнок, устраивая водные фейерверки и наблюдая, как радуга танцует в хрустальных каплях. Но вдруг он поскользнулся на камне и с головой нырнул в ручей. Отфыркиваясь и смеясь, принц начал выбираться на берег, да тело скрутила судорога, и наследник снова пошёл на дно.

Неглубокий ручеёк оказался глубоководным омутом, и принца затягивало всё глубже и глубже. Ноги отказывались повиноваться, руки бессмысленно загребали воду, пытаясь прорваться к солнцу. Воздух в лёгких заканчивался, и паника всё сильнее затмевала разум принца. В какой-то момент Ждан не выдержал и, распахнув рот, выпустил из себя остатки жизни. Тут же наглотался воды, заорал и… проснулся.

Спелёнутый одеялом фей, как младенец, принц не мог пошевелиться. От неудобной позы ручки-ножки наследника затекли, да так сильно, что отказывались подчиняться. Во рту разместилось заморское государство, что раскинулось в горячих песках, а песчаные барханы изничтожили всю влагу, превратив нёбо принца в крупный наждак.

Застонав, а точнее, просипев нечто невнятное, похожее на ругательства, Ждан сделал попытку подняться и тут же кулём свалился под корни дерева, у которого ночевал. Одеяло-на-земле-спало держало крепко. С трудом выпутавшись из жарких пуховых объятий, принц наконец поднялся на ноги и протёр глаза. Собутыльник его, Соловей-разбойник, уже костерок запалил, котелок над ним повесил, сушёный лист смородины в воду забросил. В другом живность какая-то варилась, пряным духом бульон исходил.

Живительный аромат донёсся до ноздрей Ждана, и наследник сглотнул и закашлялся, оглядываясь в поисках воды. Соловей оглянулся на принца, крякнул, хмыкнул и бросил ему фляжку расписную. Отвинтив крышечку, принц жадно припал к горлышку и принялся шумно хлебать воду. Напившись всласть, осушив баклажку до донышка, подошёл к костерку, поблагодарил разбойничка и вернул ему сосуд.

— Бульон готов, доставай миски, — пробасил Соловей, пробуя варево на вкус.

Проглотив слюну, принц нехотя подошёл к неприбранному столу, брезгливо отодвинул веточкой последствия вечернего загула и оглянулся в поисках чистой посуды.

— Ну ты, принцёнок, берега попутал, — хрипло засмеялся разбойник. — Слуги в замке у папаши остались. Вон тропку видишь меж кустов? Бери миски и на ручей шагай, да песочком хорошенько потереть не забудь. Да кружки, кружки прихвати, увалень!

Ждан недовольно поморщился, но спорить не стал: мало ли что, разбойник всё ж таки. А ну как разозлится да прирежет под теми кустами у тропинки? Да и прикопает здесь же, чтоб никто не нашёл. Собрал посуду и, тяжело вздыхая, отправился к ручью. Вернулся принц спустя полчаса мокрый с головы до пят, злой, как анчутка. Смахнул веткой со стола мусор, грохнул тарелками-кружками о столешницу и, сердито сопя, уселся на стул, исподлобья глядя на Соловья.

Разбойник покосился на недовольного Ждана, хмыкнул в густую бороду, ловко снял с рогатины котелок и бухнул его на стол. Рты случайных собутыльников тут же наполнились слюной от умопомрачительного аромата. Не сговариваясь, принц и разбойник схватились за ложки и принялись за «лекарство».

«Бульон с похмелья — самое верное средство, — говаривал юному Ждану Бабай Кузьмич после нудных наставлений на предмет разгульного поведения наследного принца. — Али кружечка холодненького молочка».

Принц тяжко вздохнул и ещё быстрее заработал ложкой. Насытившись, сбив смурь, товарищи по несчастью откинулись на спинки стульев. Ждан, аристократично прикрыв рот ладошкой, тихонько икал. Соловей, взяв со стола маленький ножичек, с довольным видом ковырялся в зубах, вытаскивая остатки разваренного мяса.

«А Горыньюшка ужо по рукам наподдала бы», — печально подумал разбойник, и настроение его испортилось.

— А что, прЫнц — издевательски протянул Соловей, из-под насупившихся бровей зыркнув на разомлевшего Ждана. — Попил-поел — пора и честь знать. Али драться затеем? — потянувшись с хрустом, поинтересовался у побледневшего Ждана тать окаянный.

— Да что ты, что ты, — замахал руками наследник. — Какой там драться с добрым-то человеком?

— Ну и то верно, — добродушно кивнул Соловей. — Тогда и смерть лёгкую примешь. Знаю я места нужные на теле человечьем, нажму куда надобно — да и уснёшь ты сном сладким, вечным, безболезненным.

— Это… Как же это? За что же, позволь спросить? — залепетал Ждан, покрывшись испариной. — Я же… Того-этого… Я пойду, пожалуй. Да?

— Да как же ты пойдёшь-то, мил человек? А репутация моя? Баюну под хвост?

— Дак я…

— Ну что ты? — лениво поинтересовался Соловей. — Никому не расскажешь? Так лучше всего молчат покойнички.

— Да что ты, Соловушка! Побойся Рода! Ты ж женатый человек! Не бери грех на душу! Что опосля всего жена твоя скажет, Горынья-то Змеевна? Неужто одобрит злодейство такое? — заверещал Ждан, вжавшись в спинку стула.

— А вот лебёдушку мою ты не вспоминай. И без того на душе мерзопакостно.

— Так, а давай я тебе службу сослужу знатную, с женой помирю? — заискивающе заглядывая в глаза разбойнику, залебезил Ждан.

— Помиришь, говоришь? — Соловей встрепенулся, огладил бороду и тут же сник. — Да как же такое возможно? Молчит девка окаянная, не признаётся, кто отец её дитяти. Уж и знахарки травками поили, чтоб язык развязать, и колдуны заморские сон говорящий навевали. Всё одно: молчит, чучундра, а в голове только образ мой и более никого. Вот ведь напасть, не спал я с ней! — рявкнул в сердцах Соловей и так шандарахнул кулаком по столу, что посуда и остатки трапезы на траву как горох из банки посыпалась.

— Пожалуй, знаю я верное средство, — немного успокоившись, задумчиво пощипав губу, произнёс Ждан. — Побывал я с ответным визитом в государстве одном заморском. Видел там чудо чудное, диво дивное: тарелочку с наливным яблочком.

— Такого добра и у меня хватает в закромах, — пренебрежительно махнул рукой Соловей, снова достал нож и принялся его точить.

Принц сглотнул, взбледнул ещё больше, но продолжил, собравшись с силами:

— То да не то! Государство то на краю света разместилось, там, где солнышко красное восходит каждый родный день. Чудес там видимо-невидимо. Тех-ни-чес-ких и ге-не-ти-чес-ких, — напрягши память, по слогам произнёс принц названия заморские, замудрённые.

— Блюдечко наше с яблочком мудрецы тамошние переделали. Да так, что теперь через него узнать возможность имеется, кто отец али матушка дитяти невинного. У них после войны с богами местными столько сирот осталось, да всякий на трон норовил самозванцем взойти. Вот и расстарались на благо отечества колдуны да маги, — доверительным голосом закончил пылкую речь Ждан и, вопросительно приподняв бровь, уставился на Соловья, ожидая его решения.

— Хм, — склонив голову к плечу, щуря чёрные глазищи, задумался Соловей-разбойник. — И как это яблочко помочь может? Покатается по тарелке и папашу родного покажет? Так говорю же тебе, бестолочь: именитые маги через сон волшебный правды-истины не добились, как не допытывались. А тут фрукт-ягода. Какой с него толк?

— А такой, — осмелев и придвинувшись к столу, доверительно заговорил Ждан, уловив смену настроения у разбойника. — А толк такой: волшебной иголочкой пальчик колют да на блюдечко то кровавые капли капают. От батюшки да от ребёночка, — опережая вопрос, уточнил принц. — Опосля лекари яблочко по блюдечку запускают да с такой скоростью невиданной, что уследить не уследишь, как оно несётся-катится по донышку. Долго ли, коротко — про то точно не ведаю. Да только как яблоко остановится, так два лика на тарелке и проявляются. Один — ребятёнкин, а другой — взаправдашнего отца-батюшки.

— А вот это дело! — повеселел разбойник. — И что, так всех опознать можно?

— А как же, — подрасслабился Ждан и вновь откинулся на спинку стула.

Соловей вскочил, подёргал бороду и заметался по поляне, что-то бормоча себе под нос, споря и ругаясь сам с собой. Довольный принц подтянул к себе котелок с чаем душистым, принюхался, скривился, но кружку налил полную и, прихлёбывая остывший напиток, наблюдал с улыбкой за метаниями собутыльника. Наконец разбойник принял какое-то решение, удовлетворённо мотнул головой, огладил бороду и степенным шагом подошёл к столу.

Оглядел всё, что осталось, ловким движением разрубил пополам одинокое яблоко, позабыв про салфетку-самобранку. Обиженная вещица пискнула и торопливо отползла подальше от неприятностей, попутно прибирая в никуда остатки пищи.

Принц едва успел подхватить кружку с чаем, с открытым ртом наблюдая за передвижениями походной скатёрки. Соловей тем временем подхватил две чарки, потряс кувшином, сиротливо торчавшим посреди стола. Услышав глухое бульканье, разлил остатки гномьего пойла по стакашкам и один придвинул к принцу.

Ждан хотел отказаться, да не тут-то было. Соловей нахмурился, грозно глянул на наследника, и тому ничего не осталось, как смириться.

«Эх, а дома Бабаюшка рассольчику притащил бы да кваску холодного! — одним махом опрокинув в себя рюмку и поморщившись от вкуса, подумал тоскливо принц. — Эк меня угораздило! И ладно б только к королеве попал в гости. Хороша девка, ничего не скажешь! Так ведь ещё и разбойника окаянного принесло в лес! Тоже мне, гроза дорог и перекрёстков, с бабой справиться не сумел! Из дома его выгнали, извинений не приняли! Я б такого ни в жизнь супружнице своей не дозволил! Бабёнок — их вот где держать надо!» — сжав кулак и захрустев половинкой яблочка наливного, размышлял про себя Ждан.

— Так что, мил человек, снаряжайся в путь-дорогу в государство дальнее, заморское, — молвил наследник, дожевав фрукт и протянув руку к кружке с чаем.

— С языка у меня снял, дорогой принц, — улыбнулся Соловей, хлопнув Ждана по плечу. — Собирайся-ка ты в путь-дорожку дальнюю. Добудь-ка ты мне это яблоко тех-ни-чес-ко-е заморское вместе с блюдечком волшебным. А я за то лес вечный освобожу от своего присутствия.

Побледневший принц чаем поперхнулся, да так, что закашлялся. Соловей ласково стукнул его по спине, желая помочь. От такой помощи пальцы принца разжались, и кружка из рук выпала.

— А коли сработает твоя правда в мою пользу и с Горыньюшкой меня примирит, так я и вовсе награжу тебя по-царски и навечно должником твоим, а то и другом верным тебе стану!

— Так как же… А сам что? Верное ведь дело: добудешь — да и прямиком к разлюбезной своей жёнушке… — попытался отбрехаться от соловьиной миссии Ждан.

— А нет, так я другого найду, а тебя, так и быть, за совет хороший и компанию весёлую, легко усыплю да тело твоё батюшке отправлю. Чтоб схоронили тебя по-человечьи, с почестями, — оскалив рот в добродушной улыбке, пообещал разбойник, глядя перетрусившему принцу в глаза.

— Так и быть, поедем вместе. И веселей, и легче дорога, — заискивающе промолвил Ждан.

— Эх, дорогой мой друг, — ласково приобняв наследника за плечи, огорчённо произнёс Соловей. — И хотел бы, да не могу. В годы молодые славно погулял я по миру, везде побывал, память о себе оставил. Почитай, во всех царствах-государствах на меня указы острожные разосланы да за поимку и голову золото-каменья обещаны по весу моему. А вешу я нынче знатно, — выпустив принца из медвежьих объятий, пробасил разбойник. — Откормила меня любушка, изнежила.

Соловей непритворно вздохнул и уселся на стул, подперев голову рукой и задумчиво разглядывая принца. Ждан съёжился, стремясь уменьшиться в размерах, а то и вовсе исчезнуть с поляны с глаз долой, из сердца вон.

— А чтобы обмануть меня не вздумал, да и быстрее с добычей обернулся, дам-ка я тебе помощничка.

Тут Соловей резво всунул два пальца в рот и засвистал-завыл по-звериному. Всколыхнулась трава-мурава, качнулся Ждан вместе со стулом. Деревья зашумели, будто гроза над ними рассыпалась ветром ураганным. Не успел озадаченный принц и глазом моргнуть, как посередь поляны объявился неведомо откуда разъярённый серый волк в кокетливом кружевном передничке. Клацая зубами, рыча и подвывая, волчара вертел головой в поисках недруга, что из дома родного его выдернул да неведомо куда забросил.

Разбойник свистеть перестал и с улыбкой наблюдал за зверем. Ветер стих, птицы угомонились, и волк наконец смог разглядеть, куда его занесла нелёгкая.

— Ты погляди, что с матёрым жена сотворила: в юбки обрядила, пироги печь заставила, — разглядев фартушек, захохотал Соловей.

Принц оглянулся и осторожно улыбнулся краешком губ. Если судьба — с этим зверем в путь отправиться, то не след смеяться над тем, кто может помощь оказать, а то и вовсе полдела за тебя сделать. «Не плюй в колодец — пригодится напиться», — говаривала матушка-покойница сыночку-несмышлёнышу. А батюшка шутил, чтоб царица не слыхала: «Царь творит — холоп исправляет, за государем хвосты заметает».

— И тебе поздорову, Одихмантьев сын, — сквозь зубы прорычал волк, ударился оземь и поднялся уже добрым молодцом.

Ждан вдругорядь от удивления рот раскрыл, во все глаза глядя на гостя. Высокий, широкоплечий, в расцвете сил и красоте мужеской заматеревшей, оборотень с длинными пепельными волосами так и стоял, не стесняясь, посреди полянки в женском переднике поверх штанов да рубахи, на груди распахнутой.

Принц завистливо вздохнул: до седьмого пота упражнялся он со стражами ежедневно, до метеликов в глазах гонял его воевода Черномор по морскому дну, где тридцать три богатыря квартировали и тренировались, да всё никак ширина в плечах не нарастала, жилы не пузырились, мышцы буграми не вздымались.

А этого сероглазого да пепельноволосого с небрежно стянутыми в хвост розовой лентой волосами хоть сейчас на обложку листка глянцевого модного «Пластелины и Властелины», что Кикимора издавала. Сам Ждан только однажды и засветился на его страницах, целый разворот писака ему посвятила, как только вошёл наследник в жениховскую пору.

— Некогда мне с тобой лясы точить, говори, пошто звал? Что хотел? — рявкнул Волк недружелюбно, окинув недобрым взглядом полянку.

Ждан постарался уменьшиться ещё больше, чтобы не попасть под раздачу. К его ужасу, Соловей-разбойник не то чтобы не испугался, а даже, наоборот, расхохотался. Да так обидно, что у оборотня глазищи серебром лунным блеснули и на мгновенье зубы волчьи за губами человечьими мелькнули. И показалось принцу на минуточку, что щёлкнул волчара зубами, да так злобно, что у наследника аж поджилки затряслись.

— Серый, не узнаю тебя! — склонив кудлатую голову к плечу, притворно удивился разбойник. — Раньше ты и на подъём лёгок был да и фартуков не носил, — и вновь захохотал глумливо.

Волк в ответ глаз прищурил, ступил шаг, другой и вдруг схватил неожиданно Соловья за шкварник да приподнял над землицей-матушкой так, что ноги в полуметре от травы кулями повисли. Принц от страха со стула брякнулся, да так остался сидеть, обняв ножку стола. А разбойничку всё нипочём: ржёт как мерин сивый да глаза от удовольствия закатывает.

Встряхнул хорошенько оборотень Соловья, вздохнул-рыкнул через губу, да и руки разжал, воротник выпустил. Брякнулся тать на землю — вздрогнула землица от тяжести. Птицы примолкли, лисы хвосты поджали, в норы забились, гнева разбойничьего испугавшись. Да только тишину лесную вновь хохот нарушил. Кряхтя, хохоча и утирая слёзы, поднялся Соловей с травы, отряхнулся, потянулся.

— Ну, здоров бугай, сил немерено. А так и не скажешь, — хохотнул разбойник и хлопнул оборотня по плечу. — Присаживайся, друг старинный, разговор есть великой важности.

Принц приоткрыл один глаз, оценил обстановку, осторожненько вздохнул: от страха он и вовсе под столом забыл, как дышать. Обнаружив потепление в переговорах, Ждан потихонечку поднялся, смахнул со штанов траву и сор и вновь уселся на стул. Сделав вид, что никуда вовсе не падал и не испугался ни капельки, наследник дрожащей рукой подтянул к себе кружку и одним махом опрокинул в себя содержимое. Поперхнулся, закашлялся, от злости на собственную неуклюжесть покраснел как рак и застыл на седлушке статуей, постаравшись слиться с местностью. Так сказать, во избежание непредвиденных ситуаций. Или ситуёвин. С Соловьём, как выяснилось по утру, не угадаешь, где найдёшь, а где потеряешь.

— Некогда мне с тобой разговоры разговаривать, — вновь раздался волчий рык. — Говори, что за дело, да разбежимся по-хорошему.

— Вот так бы и сразу, — ласково улыбнулся Соловей. — Да ты присаживайся, Серый, в ногах правды-то нет. От слова совсем, — гостеприимно махнул рукой на валяющийся табурет, кивнул разбойник.

Волк, обведя золотым глазом полянку, стремительно шагнул вперёд, поддел ногой табурет, подкинул его в воздух, перехватил правой рукой, опустил на землю, проверил прочность и уселся. В процессе оборотень успел ещё и фартук снять, аккуратно его сложить и заткнуть за пояс штанов.

Глава 10. Шумел камыш, деревья гнулись

Бабай Кузьмич долгонько простоял возле двери в кабинет царский. Прислушиваясь к звукам. Да не слышно ничего из-за дуба морёного-зачарованного. Уже и мышей заслать хотел домовой на разведку, да вовремя вспомнил: сам намедни с королём мышиным договор обновлял, чтобы таракан не проскочил, комар носа не просунул в светёлку ждановскую. Особливо на мышей упор-то и делал хранитель дворца.

В прошлый раз забыли их, паразитов, в договоре прописать, так и сгрызла юркость серая документ важный. Теперича тяжба судебная тянется за кусок земель на границе с Бармалеем Карабасовичем. Тому палец в рот не клади, руку оттяпает. Даром, что ли, у него в прадедах Людоед значится?

И не докажешь ведь без бумажки, что Кот в сапогах замок людоедовский за собой оставил, а земли жирные чернозёмные в приданное своему бывшему хозяину отписал, когда за принцессу его сватал. Каким бы героем Беспардон не показался девице красной, из плена спасённой, да не отдал бы простолюду кровиночку свою король Шах Третий Матовский.

«Охо-хо, пеньки трухлявые, — покачал головой Бабай Кузьмич, ус на палец наматывая. — И не помнит уж никто историю ту старую. А вот ведь, язви его душу, кота полосатого, подложил-таки свинью государю молодому, — мысли домового убежали в годы молодые-развесёлые. — Вот ведь сапог драный, кабы не женился на рыжухе лесной, так и обошлось бы всё».

Домовой прижал ухо к дверям, замер, прислушиваясь. Тишина пугала Бабая Кузьмича, оттого мысли всё больше в стародавнюю историю погружались. Отлип хранитель дворца от створок и махнул рукой, домовёнка подзывая. Дал указания подготовить всё к царскому утреннему выходу, а сам всё думу думал да чертыхался про себя, вспоминая порченые документы.

«Не бывало ещё, чтобы разбойные опосля амнистии, получив индульгенцию, в приличные люди выбивались, — продолжая мысленный давний спор со старым другом, бурчал про себя Кузьмич. — Титул бывшие разбойнички, на сторону света перешедшие, получили, да вот замашки бандюковские не сменили. Под камзолами нарядными души чёрные, жадные не спрячешь. А рыжуха в бригаде самой хитрой слыла, пояс атаманши носила за ум, удалость и продуманность. Недаром с бабским батальоном никто справиться не мог, пока царь-батюшка покойный не придумал разбойниц помилованием остановить».

Топчась туда-сюда под кабинетом ждановским, Бабай Кузьмич остановился возле портрета государя покойного.

«Говорил ведь хитровану блохастому царь-батюшка Беспардон Долдонович: не любит она тебя, на замок зарится да на земли богатые. Не послушал жулик хвостатый друга старинного, обженился на Лисе Патрикеевне. Сжила Котофея Иваныча со свету баба хитрая и дарственную изничтожила. Теперь земли требует, замка ей мало!»

От дум тяжких да мыслей сумрачных Бабай Кузьмич едва окрик царский не пропустил.

— Иду, батюшка, иду, голубчик наш, — расплылся в тревожной улыбке старый домовой и шагнул в царский кабинет.

Расхристанный бледный Ждан стоял возле распахнутого окна и жадно дышал воздухом свежим, утренним. Хранитель из-под кустистых бровей скоренько комнату оглядел, всё приметил и облегчённо выдохнул: царь тверёзый, посвежевший, глядишь, и забудет глупости холостяцкие, остепенится. А с королевой фей оно само как-нибудь опылится-рассосётся. Не впервой. А нет, так интрига какая придумается. Мало ли охотников до лесных богатств и тайн. Чужими руками всё легче жар загребать да дела скабрёзные творить.

— Ты вот что, Кузьмич, — не оборачиваясь к домовому, хрипло выдавил Ждан. — Ты вели мне чаю побольше принести сюда.

Бабай Кузьмич плечи расправил, заулыбался в усы пушистые, бороду огладил да голову набок склонил, умильно на царя молодого поглядывая, указания слушая.

— Что гости? По домам разъехались?

Царёва спина напряглась в ожидании ответа.

— Да как же, царь-батюшка, как можно-то. Молодых с опочивальни не встречали, второй день не отмечали, презентов ответных не получали. Да и не просыпались ишо, — растерянно забормотал домовой.

— Не просыпались, говоришь? — задумчиво протянул Ждан и развернулся-таки к хранителю. — Ты вот что, Кузьмич, — скривив губы в улыбке, молвил царь, — ты вели-ка домовятам громокруг достать из кладовой да в залу бальную притащить. Будить пойдём гостей разлюбезных. Царь не спит и другим спать не велит! — залихватски выкрикнул молодой государь, пустил петуха на последнем слоге и расхохотался смехом неприятным. — Столы накрыть. К дверям в гостиную скоморохов поставить с подносами да чарками пудовыми. Всем пить-веселиться! Неси наряды — да умыться, — Ждан без всякого перехода закончил указания.

И началась суета.

Бабай Кузьмич сапожком топнул, дверца скрипнула, замельтешили домовята. Кто тазик волок, кто кувшин с водой, третий — полотенце мягкое, духавитое. Которые постарше — одёжу царскую тащили на вытянутых руках. Через время малое Ждан Первый Неотразимый во всей своей неотразимости отражался в зеркале ростовом. Довольно хмыкнув и пригладив волосы, царь стремительным шагом вынесся из кабинета прямиком к бально-гостиной зале, посередь которой слуги расторопные ужо поставили гонг огромный в два роста человеческих.

Поплевав на ладони, Ждан выхватил из рук домовёнка колотушку и со всей дури молодой шандарахнул по диску. Попадала на пол прислуга от гула великого, дрогнули стены дворцовые, заметалась по саду Каурка перепуганная, что спозаранку вышла прогуляться в цветники царские, да вещать начала. Прибежал Сивка, буркой жену спеленал, да только и оттуда неслись предсказания. Стараясь не вслушиваться в вещий лепет, вскинул он своё сокровище на плечо, оземь ударился и исчез со двора государева от греха и от плахи подальше.

Рок-кот Баюн в одних подштанниках из кухни выскочил, морду лапой утираючи, кувшин со сливками к груди прижимаючи, и помчал, дороги не разбираючи, в покои гостевые, тихонько подвывая басом, подскакивая по ступенькам: «Хо-ро-шо, всё будет хо-ро-шо, будет хорошо, я э-э-э-это зна-а-аю!»

Гости царские с перин пуховых попадали, спросонья ничего не понимая. А по дворцовым переходам побежали-понеслись слуги расторопные, призывая срочно-немедленно на пир свадебный вернуться.

И понеслась, покатилась гулянка раздольная, пирушка весёлая. Молодая царица, широко раскрыв глаза, в ужасе глядела на свистопляску свадебную втородневную. Царя с царицей обрядить по обычаю шуточному в жениха и невесту, ролями поменяв, гости дорогие не рискнули. Но вот на дружке с дружкой отыгрались сполна.

Баронессу Баба дель Риху (подружку царевнину) вырядили в мужской кафтан, усы пририсовали, пистоль к поясу прикрепили игрушечный, а в штаны для пущего веселья затребовали кабачок всунуть.

На трубадура сарафан напялили, отловив девку кухонную и раздев её до исподнего, несмотря на визги и сопротивление. От красавчика-гитариста млели многие придворные девицы незамужние. Да мамки-няньки строго блюли нравы: женат был охламон, оттого беречь сокровищницы тяжко было, но возможно, потому как бесперспективный жених. Но с тех пор как полгода назад жена-принцесса от трубадура сбежала, заявив, что ей до чёртиков надоело жить в доме на колёсах и спать в обнимку с зоопарком, барышни активизировались, и ухо приходилось держать востро. А баронессу и не жалко: не своя, не местная, чего её беречь-охранять?

И понеслась свадьба по улицам центральным с бубенцами, скрипачами, медведями и цыганами. С лентами и песнями разухабистыми. В какой-то момент, когда по каретам да повозкам рассаживались с гиканьем и воплями залихватскими пьяными, Ждан потихоньку исчез. Перед этим наказал коту Баюну царицу молодую и её придворных дам вместе с гостюшками дорогими до зорьки вечерней катать-выкатывать по столице, развлекать всячески и места памятные показывать да обо всём интересном рассказывать.

Как только свадебный кортеж скрылся со двора, царь затребовал в кабинет вина пару кувшинов, фруктов заморских, винограду и строго-настрого приказал не беспокоить его никому. Бабай Кузьмич, головой качая, приказания государя выполнил, домовятам заданий надавал, слуг настращал и примостился недалече от дверей в покои ждановские рабочие, чтобы в случае чего царю-батюшке ждать не пришлось исполнения прихотей своих.

Ждан же в кабинете заперся, вина в фейный бокал плеснул, кресло к окну подтянул и вновь мыслями в прошлое окунулся.

***

Раскрыв рот наблюдал принц Ждан за беседой Соловья-разбойника и оборотня. Долго Серый не соглашался сопровождать «задохлика невмерущего», «жаблика глазастого». Наследник от такого унижения то бледнел, то краснел, но стоически тепел измывательства охальника. В конце концов Волк стребовал с татя клятву на крови, чтоб освободиться от долга треклятого. Что и за что должен оборотень злыдню, Ждан так и не выяснил: собеседники ходили вкруг да около, словами мели, глазами сверкали, намёками друг дружку кололи, да так вслух и не высказались.

Кровная магия оказалась вещью тяжёлой для чувствительной натуры принца: в момент, когда Соловей и Волк ножом острым по ладоням чиркнули, нервные клетки Ждана не выдержали напряжения последних суток, и наследник благополучно отбыл в объятья тьмы. Последняя была столь благосклонна, что очнулся герой, когда уже всё закончилось и Волк с Соловьём чинно-мирно чаёк душистый попивали, за столом сидючи.

В плохом настроении принц присоединился к заклятым друзьям. Насупленный и злой, прихлёбывая чай из большой жестяной кружки, Ждан на все лады костерил про себя и разбойника, и оборотня, и главного егеря, и королеву Вечного леса. Но стоически молчал. «В чужом замке, — советовала матушка, — кулаками не маши и хотелки личные не высказывай: не твой дом, не твои порядки». Отец хмыкал в усы, а опосля внушал сыну: кто сильнее, тот и прав. А у подданных в гостях и вовсе всё государево: что хошь, то и требуй, что приглянулось, то и приватизируй.

— Ну что, собирайся в путь-дорожку, мил человек, — Соловей бороду отёр и хитро на принца глянул. — Серый тебя проводит, а где понадобится — поможет. Ты его слушайся, да сам не плошай. Не привезёшь тарелочку — я тебя из-под землицы любой заграничной достану, со свету сживу, — закончил разбойничек и так улыбнулся Ждану, что у принца сердце в пятки рухнуло, а оттуда и вовсе попыталось сбежать куда глаза глядят.

— Что ты, что ты, — замахал головой несчастный наследник. — И в мыслях не было! Да только ждать долго-то придётся! Туда и обратно на коне да с попутчиком за спиной путь не близкий! Может, ты, Соловушка, лес-то освободишь пока? Другое местечко подыщешь? А мы уж по-быстрому обернуться постараемся! — просительно заглядывая в глаза татю, заюлил Ждан.

— Аха-ха, нашёл дурака! — загоготал Соловей, Одихманьтев сын. — Да и конь тебе не понадобится. На Сером оно побыстрее будет. Да, друг любезный? — снова заржал разбойничек, хлопнув оборотня по плечу.

— Угу, — буркнул Волк, зло блеснув янтарными глазами. — Ты — собирайся! — рыкнул в сторону Ждана. — Быстро.

От неожиданности сердечко принцево, только-только на место вернувшееся, в глотку сигануло да и застряло там. Ждан чаем поперхнулся, закашлялся. А через секунду, красный и злой, валялся под столом и мечтал о мести, в красках представляя, как палач на дыбе обоих растягивает да топором головы буйные отрубает. Не сговариваясь, Соловей и Серый стукнули его по спине, желая помочь с кашлем справиться. Да и опрокинули бедолагу. Ударили-то легонько, да силищу в руках не рассчитали.

***

Задремавший было на банкетке напротив кабинета царского Бабай Кузьмич подпрыгнул от шума-грохота глухого. Торопливо прошуршал к дверям и прислонился ухом. Но в покоях вновь воцарилась тишина. Вздохнув тяжко, старый домовой вернулся на свой пост. Грузным камнем нехорошие предчувствия легли на сердце, мысли тревожные валунами перекатывались в голове.

«Быть беде, ох, беде быть! — вздохнул-простонал Бабай Кузьмич. — Написать, нешто, письмецо другу старинному, Дубоводу Семидневичу, разузнать, что да как в фейном царстве-государстве творится?»

Мысль показалась на диво светлой и верной, и хранитель, оставив заместо себя домовёнка шустрого, наказав тотчас на зов государев откликаться да паука, ежели что, с вестью прислать к нему, отправился в свою каморку.

Домовёныш помыкался, у двери покрутился, да и притулился тут же на банкеточке ждать-ожидать, когда окликнут. Достал из штанов полотняных глядунок (игрушку заморскую, презабавную) и стал на кнопочки нажимать усердно, пытаясь яички в корзиночку словить, чтобы ни одно не упало, не разбилось. Время от времени головёнку приподнимал, из игры выныривал, подбегал к дверям, прикладывался ушками растопыренными и замирал, вслушиваясь в тишину.

А в кабинете Ждан графинчик ведёрный один ополовинил да полез в тайник, что сам когда-то соорудил под подоконником, здраво рассудив, что в государевых хоромах, где батюшка уединению предавался, от дел царских отдыхая, чужие бродить не будут без пригляда. А шпионов быстро обнаружат, в темницу сволокут.

В конверте толстом, прозрачной кисеёй непромокаемой обмотанном, лежало сокровенное: альбом с карточками волшебными, на коих запечатлён принц Ждан с феей Амбреллой в те времена юные, когда в женихах наследник ходил, счастливый и влюблённый. Пригубив очередной бокал вина красного сладкого, закусив виноградинкой, рухнул Ждан Первый Неотразимый в кресло любимое, распаковал конверт и вновь погрузился в воспоминания.

А вспомнить было что. Поездочка за тарелочкой с наливным яблочком такими неожиданностями обернулась, что и не чаял принц живым вернуться. Да оборотень не дал сгинуть в чужих царствах-государствах наследнику.

Глава 11. Поди туда, не знаю, куда, принеси то, сам знаешь кому

До государства островного добрались быстро. Хоть и страшно принцу было до поджилок трясущихся: а ну как нестись по полям-лесам, через моря-окияны, горы и степи верхом на оборотне окаянном, вцепившись в холку пальцами дрожащими. Предложение взнуздать его Волк отчего-то не оценил. Так рыкнул в ответку, что Ждан едва не поседел.

Долго ли, коротко ли, добрались без приключений до страны солнца восходящего, где умники великие жили — эукариоты. Государство Эукариотия раскинулось на островах и славилось тем, что маги и колдуны, объединившись с учёными, создали новый вид волшбы — техномагию. Каким образом императору Протисту Первому Симбиогену, по прозванию Мудрый, удалось примирить премудрых и преумных, история умалчивала. Но зато результат радовал не только эукариотов, но и жителей всех сказочных королевств.

Волшебные вещицы, сдобренные техническими чудесами, служили дольше и умели больше. Да и тратить собственных сил не приходилось. Достаточно поставить штукенцию в приспособление на подзарядку, как накопитель магии пополнялся. Главное, не забывать аккумуляторы вовремя менять.

Оборотень настаивал на том, что тарелочку с яблочком генетическим выкрасть надо ночью тёмной без шума и пыли. Ждан огрызался: мол, не царское это дело разбоем промышлять, император Протист — знакомец его хороший, обещал привечать и помогать наследнику царя Долдона, коли потребуется. Серый хмыкнул скептически и отправился на разведку к императорскому дворцу — изучать ходы-выходы.

Принц отправился на приём к Протисту Первому Симбиогену, прождал весь день в приёмной, но так и не попал к государю Эукариотии: неофициальные визитёры, пусть даже и наследники, выдерживались долго и нудно, доводились до белого каления, дабы покладистей и поумеристей были в просьбах своих и требованиях.

Вечером оборотень и наследник встретились в гостинице на краю града столичного и за ужином сытным новостями обменялись. Принц поведал о неудаче своей, Серый не стал упрекать незадачливого наследника фразой ядовитой «я же говорил», развернул бумажку с планом и объяснил Ждану, что от него требуется.

Утром следующего дня отправился наследник, в форму посыльного обряженный, к императорскому дворцу. Постучал с чёрного входа стуком тайным и попал в святая святых обители техногомагии. Пыхтя и чертыхаясь про себя, затащил Ждан сумку-теплохранку на кухню, выложил коробки лепёшек горячих с начинками всяческими, выставил кофей с разными вкусами и в уголке примостился ждать-ожидать, когда люд научно-магический перекусить заглянет в перерыв между завтраком и обедом.

Оборотню в ла-бо-ра-то-ри-ю (принц твердил про себя слово мудрёное весь вечер, чтобы запомнить и за своего сойти) ходу не было. Охрана магическая настроена на всех оборотников чистокровных и полукровок с волчьей кровью, ибо могли они превращаться в кого угодно: и в девицу красную, и в коня буланого, и в птицу певчую — во всё живое, что на земле рождалось. Оттого из волчьего рода самые знаменитые воры-законники выходили да иллюзионисты-артисты.

Долго ли, коротко ли, вышли из кабинетов маги и технари откушать, что заказали в новомодной блинной, открывшейся недалече от дворцовой площади. «Колобок и Ко» пекли блины с блинчиками разных видов и мастей: открытые и закрытые, с начинкой и без, трубочками и конвертиками, розочками и рулетиками. А уж вкуснющие какие! Ждан, перерыва дожидаючись, слюной едва не захлебнулся: ароматы так и манили вскрыть коробку и отведать лепёшек с начинкой и сыром расплавленным.

Научный и магический люд шумно собирался на кухне, расхватывал кофей из подставок-самогревок, открывал упаковки и выхватывал куски, паром духмяным исходящие. Принц поглубже спрятал нос в воротник, чтобы не попросить кусочек. Оборотень строго-настрого наказал не есть ничего и не пить: зелье снотворное во всё кушанье волчара подмешал. И оставалось Ждану слюной давиться да ждать-ожидать, когда сон сморит техномагов.

Спустя час разбрелись по научным комнатам насытившиеся волшебники и технари. А ещё через полчасика достал принц карту из кармана и, шевеля губами, хмуря брови, принялся вспоминать волчье напутствие: куда идти, где сворачивать, как открывать, где брать. На все ждановские вопросы — откуда оборотень добыл план и указания — Серый отмахивался и знай одно твердил: «Много будешь знать — мозги вырастут, причёску попортят». Принц злился, но поделать ничего не мог с бугаём наглым. Только и оставалось, что про себя злиться да козни придумывать.

Разобравшись с путями-отходами, Ждан тихонько двинулся по коридору до первого поворота налево, затем опять налево, и так три раза. «Круглая она у них, что ли, ла-бо-ра-то-ри-я эта самая? — ворчал про себя незадачливый воришка. — Налево да налево, так и голова закружиться может. И ни одной развилки нет, странно всё это».

Страшно было наследнику татем красться по коридору: двери кабинетные прозрачными оказались — не спрятаться, не затаиться. По первой перепугался Ждан до изнеможения полного, а потом сообразил: спят все внутри, подействовало снадобье, не видит его никто. Тогда и шаг прибавил, и бодрость духа вернул. Через три поворота вышел наследный принц к двум дверям одинаковым. Опять карту достал и принялся вспоминать, в какой тарелочка хранится да как попасть к цели заветной.

Оказалось, забыл воришка в кабинет главного технаря заглянуть да пропуск у него с шеи стянуть. Без этого никак внутрь не попасть. На страже тайн техномагических стоит замок хитрый, только карточкой волшебной открывается: вставишь её в пасть э-лект-рон-ну-ю, запищит чудище механическое мышкой малою — дверь и откроется.

Пришлось возвращаться, надписи на дверях читать, имя сложное вспоминать. Наконец добрался Ждан до нужного кабинета, тихонько внутрь проник и обнаружил спящего прямо за рабочим столом магистра первой гильдии техномагов Архея до Мен Фагоцитоза. На цыпочках принц подкрался к слегка похрапывающему начальнику ге-не-ти-чес-ко-го отдела.

«Род побери, навыдумывали слов замудрённых, а ты тут мозг ломай, вспоминаючи, — пыхтел про себя раскрасневшийся от злости царственный воришка, обшаривая карманы. — Да куда ж ты её дел, злыдень перемагиченный?! На шее нет, в карманах не прячется! Тьфу ты, чтоб тебя в бане заперли да забыли!» — в сердцах пожелал магистру Ждан, обнаружив волшебную пластинку свисающей с полки. Схватив заветную вещицу, кинулся принц из кабинета, едва каблуки на сапогах не теряя по дороге. Долгонько провозился с поисками, скоро и пробудиться должны сони учёные.

Добежав до заветной двери, всунул принц дрожащей рукой карточку в пасть магическую. Запищало чудище, глазищами зелёными замигало, и вдруг исчезла преграда, открылся вход сам по себе. Да не абы как, а в стену спрятался. Внутри вспыхнули огоньки невидимые, озарив комнату, и увидел Ждан чудо-чудное, диво-дивное. Безо всякой другой охраны-стражи стоял посреди хором белоснежных стол овальный. На столе том по центру поблёскивало блюдечко цвета молочного. Рядышком на подставочке бочком красненьким посверкивало яблочко. А с другой стороны сундучок стоял расписной, каменьями да золотом украшенный, с замочком мудрёным и ключиком хрустальным.

Раскрыв рот, не веря глазам своим и успеху, шагнул Ждан в хранилище, схватил тарелочку да яблочко и уже было прятать начал за пазуху, да загляделся на ящичек. «Вот ведь дурни пучеглазые, вещицу важную ни каменьями, ни золотом не изукрасили. А ковчежек для хранения такой богатый да красивый сотворили. А и возьму-ка я его в путь-дорогу дальнюю, чтобы блюдечко не разбить яблочко не потерять!» — решил Ждан, протянул ручку, повернул ключ хрустальный да крышку открыл, чтобы добычу уложить.

В ту же секунду заверещали-завыли чудища, глазу невидимые, проход закрылся, свет погас. И вспомнил Ждан слова Волка прощальные: ни к чему в камере охранной, окромя тарелочки и фрукта, не прикасаться, не то быть беде.

За шумом-гамом и метаниями в поисках выхода не заметил принц, как в комнате тенями чёрными появилась стража дворцовая. Взяли неудачливого вора в кольцо и повели к императору.

Протист Первый Симбиоген встретил наследника тридцать пятого королевства сто сорок первого царства семьдесят второго государства с укоризною.

— Как же так, любезный, мы с вашим государством в мире-дружбе пребываем, а к нам в палаты не абы кто, а сам принц наследный татем лезет.

Повинился тут Ждан перед императором, поведал ему как на духу печаль-горе своё. Протист выслушал юношу, задумался. Долго принцу ждать решения императорского пришлось. Извёлся весь герой непутёвый, глядя, как советники с двух сторон в уши императору что-то нашёптывают. Наконец государь рукой махнул, прогоняя прочь царедворцев, и подозвал принца поближе.

— Поступок твой, царский сын, двойной тяжестью лёг на сердце. То, что татем прокрался за вещицей в лабораторию, нехорошо. Что слабые места хитрой выходкой своей показал, за то спасибо. Прощу я тебе, вьюноша неразумный, проступок твой некрасивый да обидный. Пришёл бы ко мне да покаялся: так мол и так, беда у меня. Разве не помог бы я сыну друга старинного?

Ждан покаянно шмыгнул носом, голову повесил, нагоняя похуже ожидая. А император меж тем после паузы мхатовской продолжил:

— Сослужишь ты мне за то службу, принц. Тогда и прощу, и отпущу по-хорошему, и батюшке сообщать не стану.

Наследник встрепенулся и вопросительно уставился на Протиста Первого.

— В соседнем государстве у царя Берендея дочка младшая на выданье. Росточка небольшого, да и с лица не красавица писанная. А вот талантами боги великими наделили. Знатной колдуньей станет, как в пору войдёт, — император помолчал, за ус длинный себя подёргал. — Жениться надумал. Уж сватов засылал. Да Берендей слышать ничего не хочет, говорит, сосватана с колыбели за царя лесного Тайгуна Дремучего.

— И чем же я помочь могу государю-императору? — недоумённо пожал плечами Ждан.

— Выкради принцессу да ко мне привези. А мы уж тут честным пирком да за свадебку. А с Тайгуном я договорюсь. Он давно технику летательную у меня прикупить хочет, да я всё никак не соглашался. Вот и задобрю его ковром-вертолётом последней модели. Как говорится, чистая шерсть, антимоль с гарантией на год, полный привод и абсолютная непромокаемость.

— Ковром-вертолётом? — глаза у принца загорелись.

— Опосля покажу, — император отмахнулся от горящего ждановского взгляда. — Как вернёшься с невестой, даже покатаю.

— Так, Ваше Императорское Величество, а ежели…

— А ежели не добудешь мне Крошечку-Хаврошечку, в подземелья брошу, — император грозно брови нахмурил. — А то в лабораторию на опыты отдам. У меня давно лекари человека просят голубых кровей для вакцинации, вот ты и сгодишься. Чай, наследник не пустая вода.

Ждан от страха неожиданно икнул и затрясся как осиновый листок. Таких пыток даже батюшка родной не придумывал. Вак-ци-на-ци-я — слово-то какое страшное, непонятное.

— Я… ик… попробую, Вашество… — пробормотал принц. — Позволите удалиться?

— Погоди чуток. Вот тебе наручи, на левую руку нацепи да с себя не снимай.

— За подарок благодарствую, — наследник слегка поклонился императору.

— Погоди благодарить, — хохотнул Протист Первый и предупредил: — С себя не снимай. В том обруче наручном великая магия: отыщем мы тебя везде и из беды вызволим. А попытаешься стащить али повредить, в ту же минуту яд в кровь твою попадёт, и упадёшь ты замертво.

Принц икать ещё сильнее стал, побледнел, покраснел, руку за спину спрятал, надеясь избежать участи страшной. Но стража в чёрных одеждах с лицами, до глаз тканью плотной закрытыми, так грозно зыркнула, что принц ещё больше струхнул и позволил себя окольцевать.

Плотный серебристый браслет пришёлся впору, замочек защёлкнулся, окружье обхватило запястье как вторая кожа.

— Теперь ступай, — милостиво кивнул Протист Первый Симбиоген. — Сроку тебе даю неделю. Не справишься — пеняй на себя.

Ждан, кланяясь и пятясь к выходу, на все лады проклинал про себя оборотня за авантюру и стенал в душе о судьбе своей горькой и жизни почти потерянной.

Волк ждал в таверне на окраине. Выслушал молча обвинения принца, хмыкнул и поинтересовался:

— Я тебе говорил, ни к чему, окромя тарелочки с яблочком, не прикасаться?

— Говорил, — тяжко вздохнув и придвинув к себе миску с кашей и мясом, вымолвил принц.

— Говорил, коробочку не трогать?

— Говорил, — буркнул Ждан, зачерпнул кушанье и отправил его в рот.

— Жадность полуверицу сгубила, — молвил Волк и ладонью стол припечатал, словно точку поставил. — Доедай да отдыхать иди.

— А как же?.. — ссутулившись и не поднимая глаз, пробормотал принц.

— Утро вечера светлее. Проснёмся — видно будет. А пока — марш наверх! — рыкнул оборотень, словно дитё малое перед ним сидело, а вовсе не наследник королевства тридцать пятого царства сто сорок первого государства семьдесят второго.

Ждан торопливо доел, прихватил с собой кружку пол-литровую с квасом да кувшин и, разомлев от вкусной еды, перестав трястись осиновым листом, зевая, поплёлся наверх.

Утро наступило внезапно. Только-только смежил веки незадачливый герой, как уже и солнышко красно встало, в опочивальню лучи свои протянуло, зайчиком по лицу проскакало. Разлепил принц глаза и сперва не сообразил, что за место такое незнакомое и как он в нём очутился. Взгляд сонный наткнулся на спину широкую, рубахой белотканной обтянутую. Оторопел принц от наглости такой: в спальне царевича посторонние! Куда стража смотрит?! Тут незнакомец повернулся, и Ждан признал Серого. Протяжный вздох раздался в горнице: вспомнил принц и где он, и почему, и что приключилось накануне, и чем обернулось приключение.

— Собирайся, — коротко приказал оборотень. — Завтрак внизу, вещи собраны. Поедим — и в путь.

— А… — заикнулся было Ждан.

— Можешь сам за принцессой отправляться, недосуг мне с тобой возиться, — блеснул янтарём в глазах Волк.

— А… — вскинулся было наследник.

— А с Соловьём я и сам разберусь, не первый год знаемся, не последний общаемся.

С этими словами Серый подхватил куртку кожаную тонкой выделки и вышел, оставив расхристанного и растерянного Ждана на кровати мысли в кучу собирать.

***

— Зеркало, мой свет, проснись,

По лей-линиям промчись,

Отрази свою сестрицу,

Что стоит в лесу в светлице,

Пусть расскажет мне про ту,

Что я со свету свожу.

Едва смолк женский голос, сочащийся ядом, как зеркало в тяжёлой дубовой оправе мигнуло призрачным тёмно-красным светом и отразило комнату чужую дворцовую, увитую плющом и цветами красоты невиданной. В зеркале показалось другое зеркало, напротив которого кресло стояло с высокой спинкой. Кто в нём восседал, просительница не могла разглядеть. Только руку тонкую бледную с изящными пальчиками, на подлокотнике возлежащую, и можно было наблюдать.

Темноволосая высокая и худая владелица волшебного стекла нетерпеливо придвинулась к изображению в надежде разглядеть хозяйку светлицы. Долго ждать не пришлось. Поднялась девица с места насиженного и к окну подошла поближе, выглядывая кого-то. Черноволоска тут же прильнула к стеклу, жадно разглядывая королеву Вечного леса. Обнаружив в волосах её пряди чёрные, удовлетворённо хмыкнула, а затем расхохоталась, от зеркала отпрянула, закружилась-завертелась по опочивальне, приговаривая:

— Зеркало моё живое,

отраженье дорогое,

за меня ты отомсти,

холод в сердце запусти.

В душу проскользни змеёй,

сделай фею неживой.

Жизнь Амбрелле сохрани,

Яду в кровь её пусти.

Пусть навек её скуёт

Королевы Снежной лёд.

Ведьма кружилась и кружилась, приговаривая то громче, то тише слова заветные, колдовские. Искорки маленькие снежные вспыхивали в такт словам на поверхности зеркальной и исчезали в глубине мерцающей. Холодом повеяло в комнате, но танцующая женщина не замечала ничего: яд обиды давным-давно сковал сердце, выел живую кровь, заполнил жилы ледяной крошкой.

***

Амбрелла, отпрянув от окна, прошлась по светлице бездумно да и замерла напротив зеркала волшебного, будто позвал кто-то из тёмной глубины, притянул. Рукой махнула, слова шепнула и замерла, залюбовавшись чудесами заморскими. А посмотреть было на что: на горы высокие, на моря глубокие, на страны жаркие, на танцы яркие.

Равнодушно взирала королева на чудеса чудные, без эмоций любовалась на дивности сказочные. Только морщилась время времени да плечиком точёным дёргала: чудилось ей, будто мураши по шее ползут да за пазуху прячутся. Спустя время кольнуло что-то острое в сердечко ретивое. Заныло оно, засбоило. Королева ладошкой грудь потёрла — боль и отступила. Отвернулась Амбрелла от зеркала, вернулась в кресло любимое и принялась вновь бездумно в окно глядеть. И не заметила фея, что волос тёмных в косах её прибавилось.

***

Усталая и довольная, ведьма закончила танец смерти, погладила зеркало, благодаря за помощь, и покинула комнату тайную.

В холле её встретила помощница — девица вертлявая, но сметливая, — доложила обстановку да встречи перечислила грядущие. Салон магии «Ягиня» огромной популярностью в царстве Берендея пользовался. А то, что владела им одна из царских дочек, славы только прибавляло. От клиентов отбоя не было, очередь на месяцы вперёд расписывалась.

Принимала колдунья всех: и состоятельных аристократок, и купчих дородных, и простых служек. Поговаривали, что царевна не только приворот на любовь и богатство, здоровье и удачу творила — будущее по зеркалам предсказывала, порчу снимала, венец безбрачия да проклятья семейные.

Шептались в кулуарах, что хозяйка и волшбой тёмной не брезговала. Слухи слухами, а не пойман — не чёрт. Строго карал царь-батюшка Берендей за чёрную магию, ни чинов не разбирая, ни связей родственных. Потому если и случалось что в салоне магическом, то тайно, и заказчики потом предпочитали молчать, не думать и даже во сне не вспоминать. Молчание — золото, гробовое молчание — гарантия долгой жизни.

Глава 12. Серый Волк зубами щёлк

Растерянный Ждан, злясь и ругаясь на Волка непокладистого, спустился вниз достаточно быстро для того, кто не привык одеваться самостоятельно. Оглядев зал таверны и не обнаружив Серого, принц растерянно рухнул на скамью, тоскливо осмотрелся и вяло махнул рукой, подзывая служанку пышнотелую. Девица подплыла к наследнику, заказ приняла и отчалила. Тут-то Ждан и заметил спину знакомую возле стойки. Обрадовался, подскочил было да обратно плюхнулся: негоже наследному принцу за простолюдом бегать — сам подойдёт.

Оборотень долго о чём-то шептался с хозяином таверны, потягивая чай с лимоном из кружки пудовой. Затем руку пожал гному дородному, мельком глянул на Ждана и покинул залу. Растерянный принц остался сидеть на месте, ковыряясь ложкой в каше, по сторонам озираясь, думу думая: куда бежать, к кому обращаться за помощью?

В посольский дом идти, чтобы домой вернули принца наследного, не дело. Царь-батюшка дотошный, выяснять примется, что да как. Позору не оберёшься. «А ведь ищут уже, поди, меня охотнички. Царский сын пропал, не абы кто. Что делать-то? Как домой возвращаться?» Перед очами наследника мелькнуло лицо нежное с глазами огромным фиалковыми. Тоскливо вздохнул принц, поняв: не одолеет он Соловья, не завоюет королеву фей. Позору не оберёшься. Лесной народец языкатый да на шутки больно острый — ославят на весь свет белый.

Принц поёжился от одной мысли о том, как полоскать его персону будут на всех балах и раутах светских. И если в своём государстве на придворные рты платок царь-батюшка накинет да бантиком концы завяжет, чтобы лишнего не болтали, то гостям заморским полоскать принца на всех языках не запретишь.

Тоскливый и протяжный вздох вырвался из груди Ждана. Юноша совсем поник от горя-печали, отодвинул миску с кашей, придвинул кружку с чаем и блюдечко с лимоном тонко нарезанным. Бросил дольку в жидкость горячую да отхлебнул сразу же. Тут же слёзы на глазах выступили, болью обожгло язык: чаёк дюже горячий оказался. Вытерев глаза, пригляделся Ждан к кружке и понял: непростая чаша перед ним, а магическая. Сохраняет жар долго, оттого и не остыл чай.

— Хватит реветь, допивай чай и собирайся, — раздался над головой знакомый рык. — Марфа, чаю мне! Да сушек сладких, — добавил Серый, опустившись на скамью напротив Ждана. — Чего ревёшь как девица красная?

Оскорблённый принц вскинулся, кулаки сжал и зло процедил сквозь зубы:

— И не реву я вовсе, обжёгся я.

— Ну-ну, — приняв заказ из рук служанки, хмыкнул оборотень. — Пей чай. Скоро отчаливаем.

— А… Ты ж сказал, помогать не будешь? — насупившись и усердно дуя в кружку пробурчал Ждан. — А-а-а… Клятва на крови, — губы принца растянулись в ехидной улыбке, и наследник окончательно пришёл в себя.

— Ты зубы-то не скаль, а то недолго и выбить, — оскалился в ответ оборотень. — Клятву не тебе давал, не тебе и условия ставить. Не будешь делать, что говорю, — оставлю тебя там, где вляпаешься. Я понятно изъясняюсь? — Волк так глянул, что Ждан сушкой подавился и закашлялся.

Приподнявшись чуть со скамьи, оборотень похлопал принца по спине, прижимая к столу ладонью сильной.

— Допивай — и поехали, — забросив в рот ломтик лимона и залив последний глоток чая, повторил Серый. — Жду на улице.

Волк бросил на стол монету серебряную, сгрёб в карман оставшиеся сушки и неторопливо двинулся к выходу, по дороге кивнул, прощаясь, гному за стойкой и подмигнул пышнотелой Марфе.

Ждан торопливо кружку отодвинул, со скамьи соскочил, оттолкнул служанку, к столу подплывшую прибраться, и помчался вслед за Волком, боясь не догнать и одному остаться.

Серый, как и обещал, ждал во дворе. Окинул принца хмурым взглядом и кивнул, приглашая за собой следовать. Со двора вышли, извозчика поймали и помчали за город. Принц, нахохлившись, молчал, ожидая, что Волк поведает план действий. Наглый оборотень равнодушно глядел перед собой и на сердитые взгляды попутчика не реагировал.

За городом Серый велел извозчику отвезти их к ближайшему лесочку, и спустя полчаса они покинули коляску и нырнули в прохладу чахлой рощи. Торопливо шагая вслед за размашистым шагом оборотня, Ждан скрипел зубами, изо всех стараясь молчать и вслух не ругаться, и едва не уткнулся в спину широкую, когда Волк внезапно остановился.

— Слушай внимательно и запоминай. Царевну умыкнём под утро…

— Из дворца? А стража?

— Не перебивай. Девица ночами из хором царских тайно сбегает, а вот куда — никому не ведомо. Вот мы её и перехватим, когда принцесса домой возвращаться будет, в мешок запихнём и к императору помчим.

— А дальше?

— А дальше видно будет. Захочет — замуж пойдёт за императора.

— А коли не захочет?

— Сбежать поможем, — волк вздохнул протяжно и мешок принцу в руки всучил. — Держи крепко, не оброни в пути.

— А что там? — полюботпытничал Ждан.

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. На место прибудем — узнаешь.

С этими словами Серый в волка перекинулся и башкой кивнул, приглашая принца на спину к себе залезть да покрепче за шерсть ухватиться.

Ждан глаза закатил, сумку за спину закинул, лямки покрепче затянул и стал на оборотня взбираться. Волк же, паршивец этакий, глазом жёлтым косил и во всю пасть ухмылялся, глядя на потуги наследничка. Ростом пёс лесной превышал принца раза два. А принц ни много ни мало под два метра вымахал.

Наконец, вдоволь поиздевавшись над принцем, оборотень смилостивился, рухнул на землю всей своей тушей немаленькой, лапу поставил и помог Ждану на спину к себе залезть. Оскорблённый принц крепко ухватился за толстую волчью шкуру, едва сдерживаясь, чтобы гадость не вытворить. Но памятуя, что впереди дорога дальняя, да не по земле, а по верхам, вцепился ещё крепче в оборотня наглого и приготовился к прыжкам гигантским по лесам и горам, через море и степь нестись навстречу очередной авантюре.

Долго ли, коротко ли — добрались Серый со Жданом в царство Берендеево. Выбрали постоялый двор да спать завалились. К вечеру выбрались из номера, спустились поужинать, сплетен-слухов поднабраться и ко дворцу прогуляться на разведку. Послушать было что.

У царя Берендея росли-подрастали две дочери-красавицы. Старшая — Ягиня – красоты неземной, умница-разумница, дарами магическими боги наделили её многими. И лечить могла, и зверя-птицу всякую понимала, и мёртвых на границе встречала да на другую сторону провожала.

Младшая дочка Феврония (Крошечка-Хаврошечка для домашних) от второго брака по красоте немногим уступала сестрице старшей. Да только случилось с ней несчастье в детстве — ножку повредила. Сколько лекарей-знахарей не билось над лечением царевны, никто так и не смог выправить увечье. Осталась девица хромоножкой на всю жизнь. Оттого, говорят, характер у принцессы испортился, женихам да ухажёрам проверки жестокие устраивала. Всё ей мнилось: не за неё сватаются, а за приданное, батюшкой назначенное. Кабы царь Берендей не запретил казни смертные, так не одна головушка буйная на колах вокруг терема царского торчала бы.

Обе девицы замуж не торопились, магию изучали, способности развивали. И вроде всё на виду: и благие дела делают, и люду простому помогают. А стали замечать в народе, что пропадает из дворца по ночам Феврония, да только куда ходит — никому не ведомо.

Уж царь Берендей и соглядатаев к ней приставлял и обещал замуж отдать за того, кто тайну дочери разгадает. И запирали её в опочивальне, и в башню под замок сажали. А всё одно: как ночь — девица шасть за порог, а приставленная к ней охрана да шпионы сном беспробудным спят. Так никто и не сумел выяснить, где царевна ночи проводит.

Люди шептались, что бегает она к нимфу Лимнаду, повелителю озёр, болот и прудов, что опоясывают Берендеево царство. На балах у него ночами напролёт танцует, государя очаровать пытается, чтоб замуж за него выскочить. А злые языки утверждали, что царевна к древней книге тёмных искусств магических подбирается, коей обладает государь. Слухи ходили, что создавали её сами претёмные боги. Магия, дескать, в ней живая, каждое полнолуние хозяину своему силу тёмную пополняет. Оттого, мол, никто нимфа Лимнада ни убить, ни свергнуть не может. Всё-то он наперёд знает, любое покушение на себя в зародыше подавляет.

Другие считали: к русалкам хороводы водить ходит, силу женскую собирает. Третьи утверждали: к феям в леса уходит, магию природную изучает. Матушка-то у Февронии из фейных была. Да и характер у доченьки с возрастом матери-покойницы прорезываться стал: на расправу скора, настроение изменчивое, как вода вешняя, веры близким не имеет, всех в чём-то подозревает. А как найдёт на неё, так мила и добра становится, лаской да щедростью всех одаривает.

Наслушался Ждан историй про царевен — да и давай Серому в уши дуть: так, мол, и так, давай к царю Берендею по доброму-хорошему подкатим, сватами выступим. Глядишь, и срастётся без похищения.

Отмахнулся оборотень от глупостей наследника, велел собираться да к терему царскому вместе с ним идти: обстановку разведать, слуг поспрашивать про царевну и её тайные вылазки ночные. Принц спорить было начал, да Волк, не слушая, монету на стол кинул, куртку подхватил со спинки стула и на выход пошёл. Ждану ничего не оставалось, как вслед за Серым таверну покинуть.

Дворец Берендея возвышался в сердце столицы на пригорочке. Вели к воротам сто девяносто две ступени белокаменные. Старожилы говаривали, что изначально двести ступеней вело вверх, да при обустройстве Царской площади у подножья восемь штук то ли каменщики умыкнули, то ли гости иноземные на сувениры увели. Лестница к царёву дому вела одна. Подъём много времени занимал и сил. Потому ушлые торговцы скооперировались с непризнанными гениями и приторговывали поездками на самоходных колясочках. Благо парапеты двухметровые широкие позволяли дорогу вверх соорудить. Но удовольствие от подъёма то ещё оказывалось, почище катания на адских горках, что в стране заморской Терпимии придумали.

Ждан, однажды на возочке наверх поднявшийся, наотрез отказался опыт повторять. Позеленел весь при мысли о новом катании и решительно зашагал по ступеням ножками резвыми. Волк пожал плечами и двинул следом. Прилюдно катать на себе принца оборотень наотрез отказался: не волчье это дело — на шею царских отпрысков сажать, чай, не тростинки, не сломаются. Да и привыкнут — не скинешь.

Закат полыхал всполохами золотыми да алыми, когда Ждан с Серым добрались до площадки обзорной перед царским теремом. Вид сверху открывался чудный. Весь город как на ладони в красоте своей открывался. Столица Берендеева царства название носила звучное — Анфракс — драгоценный камень. Только с самой высокой башни дворца открывался скрытый смысл имени. Густой лес, который обрамлял сказочный град, заключал поселение в изысканную изумрудную оправу. А цепь озёр, болот да прудов россыпью жемчуга окружала лес и город Анфракс.

Из столицы во все стороны вели двенадцать дорог-путей. Сверху казалось, словно лучики солнца разбегаются из одной точки сквозь чащу лесную мимо водных ловушек. Новые кварталы строить разрешали архитекторы царские только по окружному плану. Двенадцать улиц вытекали волной белой на окраины и встречались с лесными тропами. А те уже переплетались на краю чащобы с зелёными луговыми дорожками, по которым торговые караваны да люди попадали на большак.

Недругам, кои на град стольный град царства Берендеева напасть решались по глупости, смерть грозила неминучая. Не зная слова верного, не одарив дарами нимфа Лимнада пройти сквозь водные препоны невозможно. А коли вдруг чудо случится, и враг просочится через армию водяных да русалок, так в лесу сгинет без следа и без косточек.

Деревеньки и хуторки по всей чаще раскинулись. Дружною семьёю живут в них люди и птицы-звери. С лесными духами и живностью договоры крепче слова нерушимого заключены. Не потерпят Берендеевичи супостата. А там и помощь от царя-батюшки подоспеет — богатыри сильные, кровь с молоком да мёд с кашей. Ногой топнут — горы содрогаются. Рукой махнут — звёзды цепляют.

Аккурат на вечернюю зорьку выходили из-за стен белокаменных богатыри Берендеевы, обходили дозором по кругу терем царский и расходились-разъезжались на ночную стражу к границам лесным. К той поре люд праздный собирался на них поглазеть, в той толпе и затерялись Серый со Жданом.

Принц ворчал и настаивал на поклон к царю Берендею идти, обсудить-обрядить положение. Волк хмыкал и на уговоры не соглашался. В оконцове сошлись в одном: проследить надобно за царевной, выяснить, куда по ночам уходит да что делает. А там видно будет: подобру али поздорову с Февронией разговор вести.

На том порешили и поторопились к лавчонке, что стояла около подъёмников: успеть билетики купить на прогулку со сказочником, что толпу иноземных гостей выгуливал по следам богатырским вокруг царёва терема да историю дворца белокаменного сказывал. В этом походе, который иноземщина экс-кур-си-ей обзывала (Ждан старательно все новые слова запоминал, чтобы блеснуть потом перед Амбреллой э-ру-ди-ци-ей своей и велеречивостью заумной), Серый приметил местечко для засады.

По всему выходило, что есть в стене каменной дверца потайная, через которую царевна ночью ускользала и поутру возвращалась. Ждан засомневался было, да вспомнил: у оборотней и слух, и нюх отменные, а глаза настолько зоркие, что птичий след спустя неделю разглядеть могут. Возвращаться в таверну не стали, тут же на площадке смотровой прикупили пирожков-булочек да воды-квасу. Чуть стемнело — двинулись в сторону того места, где решили царёву дочь стеречь. Как только часы на башне дворцовой пробили полночь, в стене белокаменной образовалась дыра чёрная, из которой тенью выскользнула фигура, во всё тёмное закутанная.

Кабы не хромота, не признали бы соглядатаи Февронию. Косы девица спрятала под шапкой, одёжу мужскую нацепила, сапожки сафьяновые с каблуками звонкими сняла. А сама кралась в ночи, как заправский шпион: тихо и бесшумно. Ждана аж передёрнуло: вспомнил стражей императорских, что в такой же одежде тенями бесшумными из стен лаборатории выскочили по его душеньку.

Серый царевну вперёд пропустил да через полчаса по её следам последовал, велев принцу след в след за ним тихим шагом идти да не топать. Теперь-то Ждан понял, зачем оборотень велел на обувку тряпки намотать да хорошенько закрепить: в тишине ночной за версту слышны шорохи и шумы всякие.

Шли они за царевной долгонько. Наследник во времени потерялся, но по ощущениям час шагали, а то и все полтора. Наконец вышли на полянку, посреди которой стоял домик бревенчатый добротный, частоколом обнесённый. Глянул Ждан на тот забор да чуть не сомлел с перепугу. На каждом острие черепа торчали разномастные. А из пустых глазниц свет призрачный голубой лился, освещая и дом, и полянку, и кусты по краям.

«И тишина… Хорошо хоть мёртвые с косами не стоят вдоль опушки», — поёжился принц, ближе к оборотню придвинувшись.

Серый лапой махнул, наследник замер на месте, дивясь увиденному: не ведал Ждан, что оборотни могут частично тело трансформировать. Не успел царевич моргнуть, как юркнул Волк неприметной тенью к избушке. Затаился у частокола, принюхался. Не учуяв, видимо, опасности, тихо скользнул внутрь двора и пропал.

Время шло, а Волк не возвращался. Ждан уже извёлся весь, ожидаючи. Трижды пытался на разведку вслед за Серым пойти, да на месте оставался, памятуя слова напарника: сидеть, с места не трогаться, под лапами не мешаться, а ежели что — «разгребать будешь сам».

Уже и светлеть начало в лесу, темень отступала, а оборотень всё не появлялся. Наплевав на наказ строжайший, рискнул Ждан подобраться к избушке да заглянуть в неё. Мало ли что, а вдруг помощь Волку нужна? Лежит там, кровью истекает… Высунулся принц из кустов, огляделся по сторонам и мелкими перебежками рванул к частоколу.

Свет из глазниц из голубого постепенно становился серым. Роса на траву пала. Ждан смелости набрался да в калитку было шмыгнул, как вдруг ворота распахнулись, и из них выехал всадник. Едва не пришибло принца створками, а сердце перепуганной птицей где-то в районе горла задёргалось. Замер наследник за дверцей, дыхание затаил и одним глазком в щёлку за незнакомцем наблюдал.

Конь белый с гривой длинной, в косы заплетённой вышагивал неторопливо и величаво. Хвостом следы за собой заметал. Наездник, облачённый в белые доспехи, по сторонам не глядел. Доехали до кромки до леса тёмного и исчезли без оглядки.

Выдохнул принц, прислушался: тишина ночная звуками утренними наполняться начинала полегоньку. То птичка чирикнет, то белка орех уронит. Собрался с силами Ждан и крадучись скользнул в ворота раскрытые. Избушка стояла по центру двора. Кроме неё, никаких хозяйственных построек не наблюдалось. «Откуда тогда всадник на коне взялся?» — подумалось Ждану, когда он вдоль заборчика тихонько крался, местность осматривая.

Трижды обошёл домик принц, пока не решился на крыльцо подняться да внутрь заглянуть. Только за ручку взялся, как дверь распахнулася, откинув незадачливого принца на землю, а из неё волк быстрее молнии шмыгнул да за ворота кинулся. В последний момент резко развернулся, зубами подхватил Ждана за шкварник, на спину себе забросил да вместе с поклажей рванул со двора.

Остановился оборотень недалеко от стен дворцовых. Скинул принца и лапой к земле придавил. На его возмущения тихонько рыкнул и сам к траве прильнул. Долго ли, коротко ли — на тропинку скользнула царевна, прихрамывая больше обычного. Добралась до потайного входа и исчезла с глаз долой.

Ждан затрепыхался, из-под лапы тяжёлой выворачиваясь, замычал, требуя свободы. Волк уши насторожил, лес послушал и отпустил пленника.

— Ты где был? Я уж искать тебя пошёл, а тут всадник, а потом ты…

— Ночью снова пойдём, но пораньше засаду устроим. А сейчас — завтракать и спать. В обед на разведку схожу, по дню хочу на чудо-избушку глянуть.

— А что там внутри? — жадно поинтересовался Ждан.

Мнились ему богатства несметные. На худой конец, вещицы волшебные редкие, по сундукам припрятанные.

— А пусто там. Только зеркало странное в два моих роста стоит в раме золочёной. Я вслед за царевной шмыгнул, под оконцем караулил. Заглянул: а в избе и нет никого. Я и зашёл в дом чуть погодя. Чисто там, будто в покойницкой перед выносом. И нет никого.

— И… мёртвые с косами? — прошептал побледневший Ждан.

— А мёртвые откуда? — удивлённо воззрился на принца Серый. — Не было там никого. Ни живых, ни мертвых. И вот вопрос: царевна-то куда из избушки делась?

— Вопрос…

Оба невольных авантюриста задумались ненадолго.

— Ну что, двинули отдыхать? Дел невпроворот. Чую, нелегко будет с царевной справиться. Тёмная она лошадка.

— А вот про лошадку ты вовремя вспомнил, — вздрогнул Ждан, вынырнув из мыслей. — Всадник тут на коне белоснежном перед самой зорькой со двора выскочил, едва с ног не сбил. Я по двору-то прошёлся: ни конюшни, ни сарая. Откуда он взялся, не пойму.

— Всадник, говоришь? — Волк на секунду задумался. — Вот вечером и выясним, что за принцы на конях по лесу разгуливают и куда Берендеевна из избушки исчезает на всю ночь. А теперь — есть и спать, — скомандовал оборотень и первым вскочил да в сторону постоялого двора отправился.

Глава 13. Опять метель, и мается былое в темноте

— Бабушка Чомора, а что это? — восторженно ловя белые хлопья на ладошку, заверещали наперебой юные феи.

— Ой, холодное!

— Ой, всё пропало! Исчезло! — заплакала белокурая малышка десяти вёсен от роду, со слезами на глазах рассматривая капельку на ладошке.

— Ох ты ж, олени-сохатые, лоси-рогатые! Да что ж это?.. Да как это?!. — Чомора застыла замшелым пеньком посреди моховой полянки, растерянно глядя на снежинки, падающие с неба. — Дубовод! Дубовод, лешак старый! Подь сюды! — заголосила домоправительница во весь голос.

Единорожики, мирно спящие в розовых кустах, подпрыгнули от вопля дикого и спросонья понеслись, не разбирая копыт. За ними помчались мальчишки-подростки, по пути засалив верещавших девчонок, — и началась чехарда.

Растерянная Чомора хмуро таращилась на небеса и глазонькам своим не верила. Впервые за всю свою долгую жизнь старая хранительница снег увидала. Да ни где-нибудь, а в самом Вечном лесу. Даже на границе с человеческим миром такого чуда не приключалась. Сосны-ворота и те знать не знали, ведать не ведали холодов-морозов. Вокруг них всегда трава зеленела, когда луга заснеживало.

— Чегой-то ты шумишь, Чомора? Раскричалась на всю опушку, распугала всех лягушек, — засмеялся леший, стихами заговорив.

— Дошутился, хрыч старый! До беды довёл лес Вечный. Ты погляди, погляди сюда. Сюда, я тебе говорю! Видишь, что делается-то?! — ногами затопала домоправительница, уперев в бока руки.

От возмущения на носу у неё грибы выскочили и тут же пятнами пошли, мухоморами становясь.

— Да что случилось-то? А? — озираясь по сторонам, растеряно заворчал Дубовод, перестав улыбаться.

— Снег идёт, дурень ты слепошарый! — в сердцах выразилась Чомора и тыкнула под нос лешему ладошку сморщенную со снежинками тающими. — Снег! Идёт! В лесу! Вечном!

— Как так? Непорядок! Я не давал такого распоряжения! — растерянно забормотал Дубовод Семидневич, щурясь и в ужасе капельки воды разглядывая в чомориной руке.

— Давал — не давал! Ка-таст-ро-фа! — янтарные слёзы покатились из глаз хранительницы, запахло смолой берёзовой.

От этого ещё больше растерялся Дубовод и закружился на одном месте, руками себя по бокам хлопая, голову к небу задирая и приказывая снегу сыпаться перестать.

— Деда Дубовод, а деда Дубовод, — кто-то настойчиво звал лешего. — А это съедобно? А почему тогда холодное? Это мороженое от человеков? Или одуванчики небесные?

Малышня, сбежавшаяся на весёлые вопли старших фей, что гонялись с единорожиками наперегонки по лужку моховому, окружили Чомору и Дубовода. Раскрыв рты, ловили феи белых мошек на язычки, морщились, пищали, пробовали на вкус. Леший и хранительница стояли, облепленные детворой, и глазами лупали друг на дружку.

— А я говорила: неча тянуть, срочно письмо Яге писать надо было. А теперь всё. Поздно, — всхлипнула Чомора.

— Дык я…

— Я! Я! Образуется, перемелется — труха будет! — махнула рукой старая и запричитала пуще прежнего. — Всё, беда пришла — отворяй ворота.

— Зачем? Что ты мелешь, старая? Какая беда? А-но-ма-ли-я! Вот! — леший поднял палец. — Вспомнил. А-но-ма-ли-я это обзывается. Я вчерась в энциклопедии заморской вычитал, про погоду!

— Сам ты… и ано, и малия! — рассвирепела Чомора ещё больше. — Зима пришла в Вечный лес. Зи-ма! — повторила по слогам и ткнула пребольно в деревянный лоб лешего пальцем своим крючковатым.

— Какая такая зима? Не заказывал я, пропуск не выписывал. Да и сквозь сосны никто не проходил, зову не было, — потирая ушиб, вновь забормотал леший.

— А и заказывать не надо. Само пришло… вместе с зеркалом окаянным, да магией треклятой.

Чомора тяжело и протяжно вздохнула, хотела ещё что-то сказать да не успела.

— Что за шум вы тут устроили? — раздался голос ледяной такой силы, что все невольно вздрогнули и замерли, на звук обернувшись.

На пороге замка лесного показалась Амбрелла, худая, что сосна мачтовая, с лицом белым как снег. Даже губы феи, бутонами роз алевшие на днях, и те побледнели до невозможности.

— Волосы… Ты на волосы её глянь! — простонала Чомора и покачнулась.

Дубовод только и успел, что плечо подставить да придержать, а то так и рухнула бы хранительница.

Длинные локоны Амбреллы рассыпались по плечам вороновым крылом. В одночасье почернели кудри белокурые. Были прядки — да все вышли. Глаза фиолетовые, ни разу не темневшие, выцвели до голубизны льда зеркального. Холодно и равнодушно взирала на друзей и подданных своих королева Вечного леса.

— Тишина должна быть в лесу, — едва разлепляя уста белоснежные, молвила Амбрелла.

Кто-то ойкнул в толпе фей, а затем что-то упало.

— Тихо, я сказала. Или я сказала тихо? — тихий голос королевы фей пронёсся по поляне леденящим вихрем снежным, запорошив всех иголкам колючими.

Дрожа и клацая зубами, феи, существа магические и звери лесные во все глаза глядели на свою добрую и справедливую Амбреллу и не верили тому, что видели.

— Чомора, разгони всех и вели мне книги принести из архивов королевских, что в запасниках лежат в секции потайной, — отдав приказ, королева развернулась и исчезла в дверном проёме.

— Тш-ш… Не реветь, всем по домикам спрятаться, — зашептала хранительница, едва в себя пришла. — Сидите тихо, авось беда минует. Не шуметь, не реветь, не пищать. Ягу на помощь позовём — вернём нашу Эллочку, — раздав тихим голосом указания, велев старшим утащить младших, зверям — попрятаться по норам и запастись тёплыми лежанками, одеялами и пропитанием про запас, домоправительница ткнула в бок застывшего Дубовода.

— Ась? — отмер старый леший и торопливо закивал, слушая указания Чоморы: за зверьём лесным проследить да помочь подготовиться к холодам.

А сама почапала в покои королевские, слёзы жгучие утирая и про себя причитая: «Ох беда-беда, зима лютая! Что же делать? Делать-то что?! Вестника к Яге слать надо срочного!» — осенила мысль хранительницу. Быстро слёзы она отёрла, спину выпрямила и, чеканя шаг, как зайцы на весеннем параде, пошла к королеве своей. Назвать Эллочкой ту, что сейчас приказы приказывала да тишины требовала, язык не поворачивался.

***

— Не поможет вам яга, обещаю, — ведьма рукой взмахнула, и отражение пропало. — Письмо они писать собрались. Ха! Поздно молоко пить, когда оно скисло, — колдунья от зеркала отошла, в окошко выглянула, рукой махнула, лису подзывая.

Рыжая скользнула к двери и уселась, хвостом пушистым обернувшись, хозяйку поджидать. Спустя время колдунья вышла на крыльцо, нацепила кулончик янтарный на лисью шею, указания шепнула на ушко и отправила охотницу в путь-дорогу.

Лиса белым пушистым кончиком взмахнула, следы заметая, — и была такова. А ведьма в дом вернулась да сумки собирать начала.

— Пора к крестнице наведаться, давно пора, — выбирая наряды, пританцовывала колдунья. — Столько лет не виделись, поди, скучала за мной, — ехидничала интриганка, укладывая скляночки-баночки со снадобьями магическими.

Уложив и упаковав вещи, в дорогу отобранные, черноволосая и черноглазая девица с губами вишнёвыми крупными, с чертами лица тонкими аристократическими остановилась напротив зеркала магического, улыбнулась и нежно пропела:

— Свет мой, зеркальце, скажи,

Да всю правду доложи:

Я ль на свете всех милее,

Всех румяней и белее?

Золотое стекло бликами заиграло, просыпаясь. Вспыхнуло огнём солнечным, озарив просительницу, и ответило:

— Ты прекрасна, спору нет.

Обойди весь белый свет —

Краше ведьмы не найдёшь.

Не живёт сейчас нигде

Ни одна под стать тебе.

Но как только снег сойдёт,

Красота твоя уйдёт.

— Заткнись! — завизжала колдунья и ногами затопала. — Сколько раз тебе повторять: не сойдёт снег, не сойдёт!

— Но как только снег сойдёт,

Красота твоя уйдёт.

До весны не доживёшь,

Если власть не обретёшь.

Навья магия сильна –

Заберёт с собой тебя.

— За-ат-кнись! — разъярённая ведьма схватила тяжёлый кубок и чуть не швырнула его в магическое зеркало, да опомнилась вовремя — в стену кинула.

Брызнули осколки, а стекло продолжило равнодушно:

— Зеркало кто разобьёт —

В мир зеркальный попадёт,

Оживёт в нём вещим духом.

Знать не знаю, но, по слухам,

Семь столетий, семь годков

В зазеркалье проживёт.

Лишь найдя себе замену,

Выберется он из плена.

Колдунья взвыла и выскочила из светлицы на улицу — отдышаться. Чёрные молнии полыхнули над лесом непроходимым. Звери-птицы от хозяйки земель неведомых попрятались по норам и гнёздам. Страшна в гневе ведьма! Ярость ум её затопляет, оттого всякие разные неприятности в окрестностях происходят: то река из берегов выйдет, то водяной ополоумит — и давай всех на дно тащить без разбору. То болотные духи народ пугать начинают, запутывают да в топь заводят. А уж если умертвий лесных поднимет хранительница леса в бешенстве, то ни живым, не мёртвым покоя не будет.

Оттого уже годков десять, с тех пор как магичка поселилась в лесу, опустели деревеньки близлежащие, сбежали жители кто куда: кто в город столичный подался, кто и вовсе в края иноземные сбежал.

Застонал вековой лес, ветки тяжёлые от бури роняя. Заскрипели стволы вековые, пытаясь напор выдержать. Русалки лесные под корни попрятались. Водяные глубже в тину зарылись. Леший да духи лесные малые в пеньки позабивались.

— Матушка-а-а-а! Помоги! Дай сил выдержать, месть завершить! За тебя отомстить! — простонала в голос ведьма, воя от ярости, шаровыми молниями раскидываясь.

Вспыхнули огоньки голубые, побежали по частоколу, круг замыкая, избу и двор освещая. Скрипнули ворота, показался в них чёрный всадник на чёрном коне. Ведьма злобно зыркнула в его сторону, рукой махнула, волосы оправила, в себя приходя, и в дом пошла. Наездник, с жеребца не слезая, за избу заехал и сгинул с глаз долой.

Успокоилась колдунья — и лес в себя пришёл. Звери-птицы из нор выбрались, на ночь звёздную полюбоваться. Магичка вещи собрала, на зеркало покрывало накинула, вышла из светлицы, за угол зашла и вслед за всадником исчезла из виду, словно не было её тут никогда.

Затихло подворье. Лишь мыши в подполе зашуршали, к делам домашним приступая. Да огни голубые в черепах на частоколе ярче загорелись, освещая поляну перед избушкой и кромку леса заповедного.

***

С шумом и гамом, медведями и скоморохами вернулась со столичных улиц свадьба разгульная царская. Государь Ждан Первый Неотразимый гостей не встречал, из кабинета не вышел. Через домовёнка передал Бабаю Кузьмичу, чтоб гостей поили-кормили, со двора не выпускали.

И покатилась свадьба разгульная хмельным весельем дальше. Царица молодая сбежала в свои покои: в порядок себя привести, отдохнуть малость от подхалимов пьяных, доброхотов разных. Кто только ни старался перед государыней хвостом мести: и боярыни, и графини. Герцогини заморские и те не брезговали сплетнями старыми Зинаиду порадовать.

Царица на ус мотала, улыбалась и слушала. Приметила, однако, что рок-кот Баюн, Соловей с женой-красавицей в ближнее окружение не рвутся, слухами да сказками делиться не спешат. А имя-то Соловьиное раз за разом в истории с женитьбой государя на королеве леса Вечного всплывало. Смутные сомнения терзали сердце молодое, девичье. Уж и подзывала царица Горынью Змеевну, словами ласковыми разговоры вела. Да на тропку нужную так и не вывела.

Красавица Горынья улыбалась нежно в ответ, кивала, отвечать — отвечала. Да только толку с ответов тех как с козла молока. Вот уж верно в народе говорят: порода змеиная — что ни слово, то десяток в ответ, да все такие простые, что крупицу истины и не выищешь. Ни тебе да, ни тебе нет. После беседы такой голову три дня ломать будешь: где правда в том разговоре, а где истина, да и есть ли она там?

Соловья на беседу так и не дождалась в колеснице свадебной молодая царица. Сам бывший разбойничек за милостью государевой не шёл, а дозваться балагура и весельчака через слуг верных и льстивых не смогла Зинаида. Со скоморохами да шутами впереди поезда царского свадебного вместе с котом Баюном отжигал Одихмантьев сын так, что гостюшки дорогие животы надорвали, на чудачества этих двух клоунов глядючи.

И это намотала царица на ус, а чтоб не забыть, велела служанке верной в блокнотик занести, чтобы на досуге оценить-прикинуть да подумать обо всём, что на свадьбе собственной заприметила.

Вечереть стало, когда свадебная орда ко дворцу повернула. Гости некоторые успели и напиться, и проспаться по два раза за время прогулки незапланированной. Ко двору добрались — вздохнула Зинаида было с облегчением. Да не тут-то было! Царёв приказ: петь-пить-плясать до утра вплоть до особого распоряжения. И понеслось празднество с новой силой по столам пиршественным заново.

Молодая жена праздник покинула, в опочивальню отдохнуть, мужа повидать отправилась. Дойти до порога не успела, как нашептали её бабки-няньки придворные, мол, государь из кабинета с зорьки утренней не выходил. Только и видно, что ему закуски туда заморские таскают да вино молодое красное. Царица с улыбкой выслушала наушниц, кивнула благосклонно да к себе пошла. Сплетницы растерялись, зашушукались и понеслись по дворцу сплетню новую разносить: обиделась, мол, кровно царица наша Зинаидушка на мужа-государя своего, теперь развода требовать будет. Ой, люди добрые, беда-огорчение, полцарства оттяпает как пить дать!

И понеслась буря словесная по коридорам-комнатам. Пока до пьяных гостей долетела, подробностями такими обросла, что половина приглашённых за кинжалы-шпаги-мечи хвататься начала, порываясь бежать царя-батюшку спасать (благо по законам праздничным оружие в оружейную сдавалось на хранение). Другая часть с кулаками в драку полезла, честь царицы отстаивая.

Ах, и какой же сказочный герой не любит драки славной свадебной! Визжали дамы, по углам прятались. В воздух взлетали парики и чепчики, шляпы и шляпки. Во дворе стена на стену холопы пошли, честь господскую защищая. Буйный нрав от хмеля беспробудного — он никого не щадит: ни аристократов, ни слуг. Все по утрам шампанского требуют, да не всем оно заходит.

Ни царь, ни царица о битве великой свадебной ни сном ни духом не ведали. Ждан по-прежнему в кабинете прошлым наслаждался, на настоящее наплевав. Зинаида в опочивальне наряды богатые праздничные снимала, душистую ванну принимать готовилась. А перепуганные домовята сломя голову на доклад к Бабаю Кузьмичу понеслись. Окромя него некому с морем человечьего безумия совладать.

Домовой в трапезную чинно вошёл, глазом сердитым пьяную драку окинул да как гаркнул слово заветное, так душа в пятки у всех разом и опустилась. Замерли гостьюшки пьяные кто в каких позах оказался: не пошевелиться, не разогнуться, только глазами выпученными ворочать и могли.

Домовята да прислужники понеслись по зале: осколки-бутылки собирать, объедки выметать. Разгром знатный драчуны учудили. Бабай Кузьмич вазы-фужеры разбитые оглядел, паучков-доглядчиков выслушал, рукой махнул, отмереть всем позволив, да и вернулся походкой степенною счета расписывать да рассылать за посуду побитую, мебель поломанную, занавески разодранные. Заодно, глядишь, часть казны, на свадьбу потраченная, восвояси вернётся.

Гости знатные, домоправителем из плена недвижимого выпущенные, разгибались, кряхтя и охая, да по комнатам гостевым расползались — до утра отсыпаться-отлеживаться. Мало ли что царь-государь на другой день задумает.

К тому времени как царица молодая накупалась-напарилась, в одежды соблазнительные переоделась да к молодому мужу отправилась, тишина в царском дворце наступила.

Ждан жену молодую в покои свои впустил, за царицей поухаживал. Выпили супруги в молчании, а потом и прилюдия началась да тут же на диванчике в кабинете и продолжилась. Дивилась Зинаида происходящему, на порывы мужа страстью отвечала. А как всё свершилось, так и заплакала. Чужое имя с уст мужниных сорвалось. Эллой назвал новобрачный молодую супружницу, срываясь в последние аккорды страсти. И не вспомнил опосля всего, как обидел царицу свою.

Галантно вина предложил, фрукт заморский ярко-оранжевый очистил, в губы легко поцеловал и стремительно покинул кабинет, оставив царицу кутаться в меховую накидку и плакать тишком от тоски.

По дороге во двор кликнул царь Бабая Кузьмича да велел коня оседлать. Не слушая никакие уговоры, вскочил на жеребца резвого и помчался в сторону леса Вечного. Только и успел домовой вслед за государем двоих верных людей отправить: приглядеть, кабы чего не случилось.

Ждан быстрее ветра домчался до кромки лесной, где владения королевы фей начиналось. Кинулся к трём соснам да так и замер возле них, не входя. Вечнозелёная поляна снегом усыпана оказалась. Ветки сосновые до земли гнулись, едва выдерживая тяжесть снежную. Сунулся было царь внутрь, позвал лешего приветливо да с поклоном. Но не ответил ему хранитель Вечного леса. Трижды три раза обошёл полянку Ждан, звал и кричал, умоляя Амбреллу выйти к нему или к себе впустить. Но так и не попал в изумрудный сумрак и не докричался до духов лесных. Даже заблудиться в трёх соснах не смог. Вечный лес спал, снов не видел, зова не слышал, в снежное покрывало только сильнее кутался.

Вернулся во дворец Ждан несолоно хлебавши, злой, уставший и промокший насквозь. Гостей разогнал, в кабинете вновь заперся, велел еды-напитков принести. Поначалу всё в бусинку хрустальную пялился, пытаясь до бывшей возлюбленной докричаться: то водой намочит, то слезой пьяной. Да только молчит капля, не отзывается, блеск потеряла, изморозью покрылась.

В сердцах расколотил её Ждан, ногами в пыль растоптал. После долго плакал над ледяной крошкой, осколками резался, соединяя в единое целое. Но не срослось.

Велел тогда Ждан рок-кота Баюна позвать, закусок-выпивки принести. И началось буйство недельное. Царица пыталась мужа своего угомонить — слушать ничего не захотел, всё выпить да танцевать предлагал. Еле вырвалась Зинаида из мужниных объятий пьяных да сбежала на свою половину.

Бабай Кузьмич образумить несколько раз заходил — царь хохотал, домового за бороду дёргал, в любви признавался, другом старинным называл, да только наотрез отказывался к домохранителю прислушаться и кутёж прекратить.

— А там — снег! И не пускают меня — МЕНЯ! — в лес. И леший не отвечает. И капля молчит. А я люблю…

Бормотания стихали, но едва в Бабае Кузьмиче надежда просыпалась, что царь засыпает, сломленный пьяной истерикой, как всхрапывал Ждан, что конь твой норовистый, и хрипло командовал Баюну: «За-пе-вай!»

И кот пел:

— Возьми моё сердце-э-э,

Возьми мою-у ду-у-шу-у,

Я так одинок в этот ча-а-ас,

Что хочу умере-е-еть!

Мне некуда деться-а-а,

Свой мир я разру-у-шил,

По мне плачет только свеча-а-а

На холодной заре-е-е!

А Ждан подхватывал, срываясь в финал песни:

— Я слышу утренний ко-ло-кол –

Он бесов дра-аз-нит,

И звоном небо рас-ко-ло-то.

На земле я любил лишь тебя-а-а-а…

И заканчивал, опрокинув в себя очередной бокал ёршика:

— Возьми моё-о-о серд-це-э-э…

(гр. «Ария „Возьми моё сердце“)

Царский запой закончился так же, как и начался — неожиданно. Рок-кота Баюна однажды поутру слуги царские по приказу государя в гостевые комнаты вынесли. Сам Ждан, осунувшийся, похудевший и побледневший, первым делом перед царицей извинился за поведение своё буйное. С удивлением принял новость о том, что в гостях у жены молодой крёстная гостит. Познакомился с ней, пообещал за ужином всенепременно быть и отбыл делами государственными заниматься.

Перво-наперво велел разузнать, что с Вечным лесом происходит и не привиделась ли ему опушка трёхсосновая вся в снегу вместе с засыпанным до макушек королевством фей.

Тут-то ему Бабай Кузьмич и препо

днёс историю, которую Дубовод Семидневич в письмеце поведал.