Хозяйка поместья Липки или Навязанная невеста

Глава 1

Сознание пробуждалось с трудом. Слух улавливал отдельные звуки, слова, которые никак не удавалось сложить в единое целое.

— Бу-бу-бу… не жильцы… Бу-бу-бу… младенчик слабенький… Ох… Добрые боженьки, спасите мать и дитятю… — доносился откуда-то издалека дрожащий голос, в нём слышались слёзы.

На фоне этого слышался монотонный писк котёнка, кажется. Или нет… ребёнок плачет? Телевизор, что ли, забыла выключить?

Пошевелиться невозможно, болит всё тело. И голова… не болит, нет, но уши закладывает, перед глазами всё плывёт, и сознание усиленно пытается покинуть меня.

Вдруг рядом зашуршали шаги, и над ухом прозвучало:

— Попейте, Анна Пална, голубушка… — край толстостенной глиняной чашки ударился о зубы, и тёплая, горьковатого вкуса жидкость потекла в горло. Пришлось глотать, чтобы не захлебнуться.

«Где я? Что со мной?..» — шевельнулись вялые мысли, и я провалилась в темноту.

Ещё несколько раз я выплывала из полуобморочных снов. И с каждым пробуждением самочувствие моё потихоньку улучшалось. Даже смогла разглядеть небольшую, уставленную старинной мебелью комнату. От бревенчатых стен доносился слабый запах просмолённого дерева. Сосна, кажется.

Задуматься о том, почему меня окружает совершенно незнакомая обстановка, как тут очутилась, кто я вообще и откуда знаю про запах сосны, просто не успевала. Стоило открыть глаза, и сразу же надо мной склонялась девочка лет двенадцати-тринадцати в цветастом платочке. Очень похожа на слегка повзрослевшую «Алёнку» с одноимённой шоколадки. Хорошенькая…

В очередной раз с трудом разлепила губы, чтобы спросить, кто я и что здесь делаю… но не успела. Эта красотка резво влила мне в рот прежнюю пакость.

— Пейте, пейте, Аннушка Пална! Пусть боги добрые здоровьичка вам дадут! — заботливо запричитала девочка, придерживая чашку дрожащей рукой. — Иван Иваныч строго-настрого велел, чтоб каждый час по глоточку… А то опять жар возьмёт, и всё насмарку.

От гадкого питья зрение почти сразу туманилось, и я видела только её большие синие глаза, опушённые длинными тёмными ресницами.

Сколько дней или недель я так провалялась, не представляю. Просто однажды решила, что хватит! Проснувшись, не стала сразу открывать глаза. Продолжила размеренно дышать, делая вид, что ещё сплю, а сама решила поразмыслить, что вообще происходит? С этой шустрой «Алёнкой» я вообще ничего не успеваю. Ни подумать, ни руки поднять. Наверняка меня чем-то опаивают. С одной стороны, чувствую себя не в пример лучше, чем когда очнулась первый раз. А с другой стороны, слабость во всём теле жуткая.

Чуть приоткрыла глаза, осмотрелась сквозь ресницы. «Алёнка» сидела на длинной лавке у небольшого окошка и что-то шила. Обстановка в комнате не изменилась, та же мебель как в музее древнего зодчества: резной комод, пара окованных железом сундуков, небольшой дубовый стол и меховые шкуры на полу. Больше всего удивили лапти на девочке и сарафан из грубого небелёного льна.

Ясно… что ничего не ясно! Где я — пока не разобраться. Нужно хотя бы вспомнить, кто я?

Напряглась, пытаясь порыться в памяти… ничего! Даже имени своего не помню. Впрочем, девочка несколько раз называла меня Аннушкой Палной. Да…

«Зато точно знаю, что стол дубовый, а стены из сосны. И шоколадку „Алёнка“ помню», — мысленно хмыкнула я. Как-то подозрительно это всё…

Неожиданно дверь отворилась, и послышался громкий шёпот:

— Наська, айда! Барыня кличут!

Моё сердце упало в пятки, и я мгновенно зажмурилась.

— Ты посидишь за меня? Вдруг Пална проснётся? — так же громко шепча, спросила моя сиделка. Значит, Настей её зовут, буду знать.

— Не-а, мне бежать надо. Не проснётся, не боись. Ты по-быстрому, — донёсся из коридора недовольный голос.

И дверь тихо закрылась. А я засопела, делая вид, что сплю беспробудным сном.

Почти неслышно моя опекунша подошла к кровати, заботливо подоткнула одеяло и, тихо ворча себе под нос: «Вот ведь напасть, а если опять жар?..», вышла за дверь.

Я выдохнула. Неужели осталась одна? Приоткрыла глаза, огляделась. Точно одна!

Нужно обследовать себя. Попыталась приподняться… сложно, слабость сумасшедшая. Руки дрожат, голова кружится. С трудом, но села.

— Вот и чудненько, — прошептала хриплым голосом. Горло засаднило, словно голос сорвала. Кричала я, что ли?.. Не помню…

Ощупала себя, вроде больше ничего не болит. На мне длинная белая ночнушка под самое горло, с завязками на шее и рукавах, а под ней грудь перетянутая широкими полосками ткани. Всё относительно чистое, но пахло от меня самой далеко не первой свежестью.

Дверь резко распахнулась, и в комнату влетела девочка Настя.

— Ох! Анна Пална! Вы куда собрались-то? Вам нельзя вставать! Не велено! — защебетала шустрая девчонка и рванула к столу, на котором стояла большая глиняная кружка.

— Погоди! — прохрипела я, выставляя ладонь. — Кем не велено?

— Так лекарем, Иван Иванычем! Он вечор приезжал, глядел вас и сынка вашего. Порадовался, что на поправку вы идёте, и велел поить вас лечебным отваром ещё седмицу, — Настя тарахтела без остановки и пыталась подобраться ко мне с кружкой.

— Стоп! — хрипло, но властно оборвала её я, и она замерла, уставившись на меня перепуганными глазёнками. — Отвар выпью на ночь. Сейчас не буду, хватит!

— Но как же… Иван Иваныч говорил, что без отвара никак, что силы ваши — как огонёк на ветру, мигнёть — и погаснеть…

— Вода тёплая есть? — перебила я её. — Искупаться хочу или обтереться хотя бы. И есть хочу. Жидкого и горячего чего-нибудь найдёшь?

— Юшки принесть? — мгновенно переключилась на новое задание заботливая Настя.

— Да, пожалуй… — я чуть замялась, пытаясь сообразить, что она имеет в виду, но, кажется, это должен быть какой-то бульон.

— Я мигом! И водицы тёплой принесут. Вы только не вставайте, ладно? А то вдруг опять… — она осеклась, прикусив губу, и быстро приложила пальцы ко лбу и груди.

— Ладно, не встану, — пообещала я, хотя сама уже чувствовала, как внутри поднимается упрямое желание всё выяснить.

Девчонка выскочила за дверь, а до меня вдруг дошло… Сынок? Какой сынок? Мой сынок? На поправку только я или вместе с ребёнком? Меня мгновенно прошибло холодным потом. Что с нами случилось?

Откинулась на подушки, прижала ладони к глазам. Девочка ведёт себя так, словно знает меня давно, почему же я ничего не помню? Ощупала голову. Следов от удара не обнаружила. Странно, отчего тогда потеряла память?.. Такое чувство, что у меня была совсем другая жизнь, а потом БАЦ!.. И я непонятно где. Будто во сне, где всё не то, чем кажется.

Вдохнула поглубже и медленно выдохнула. Не стоит так сильно волноваться. Нужно пока осмотреться. Должна же я хоть что-то вспомнить о себе и о ребёнке.

Глава 2

Ждать воду долго не пришлось. Вокруг забегали, засуетились девушки, возрастом немного постарше той, что ухаживала за мной. Но все как одна — в цветастых платочках, в лаптях и сарафанах. Смех, да и только! Словно в сказку попала…

— Ну-ка, живо, живо! — скомандовала старшая из девиц, топнув ногой. — Барыня велела, чтоб всё было готово, пока Аннушка не замёрзла совсем!

Девчонки быстро сдвинули шкуры, освобождая приличный пятак на полу, вкатили большую деревянную лохань. Установили на свободном пространстве, устелили льняным отрезом ткани и шустро заполнили водой. Одна девица плеснула коричневой жидкости из глиняного горшка. В комнате сразу запахло травами. Ромашкой, чередой и ещё чем‑то знакомым, но вспомнить я не успела.

— Вот, теперь будет как надо, — пробормотала та, что плеснула отвар, и, наклонившись ко мне, тихо шепнула: — Не пугайтесь, барыня. Это Лесана‑травница ещё с лета насушила. Говорит, чтоб силы быстрее возвращались да хворь не цеплялась.

Девицы дружно меня раздели и помогли забраться в лохань. Я только закрыла глаза от блаженства, чувствуя, как тёплая вода смывает липкий холод болезни, а терпкий аромат трав вытягивает из тела всю тяжесть.

Спустя время сидела в кровати, обложенная со всех сторон подушками, благоухающая чистотой и травами, и, обхватив слабыми руками большую глиняную кружку, пила душистый рыбный бульон. Улыбаясь, наблюдала, как девушки, тихо хихикая и шёпотом переговариваясь, вычерпали из лохани воду, всё вытащили в коридор и вернули шкуры на чистый пол.

— Тише ты, Глашка, не греми! — шикнула одна на другую, когда та неловко стукнула ведром о порог. — Ещё разбудишь барыню, опять Софья Петровна ругаться станет.

— Да я нечаянно! — оправдывалась Глаша, краснея. — Тяжёлое оно, вот и выскользнуло…

Из‑за двери слышались басовитые голоса. Подозреваю, что тяжёлую лохань и вёдра с водой дальше уносили мужчины.

Дверь в очередной раз отворилась, и в комнату вплыла пожилая женщина в чёрном кружевном чепце и таком же платье в пол.

— Аннушка! — высоким голосом воскликнула она. — Я не удержалась, пришла тебя проведать, едва узнала, что ты, голубушка, пришла в себя! Вторую седмицу маешься! Я денно и нощно молилася всем богам, чтобы сжалилися над тобой. А денег сколько доктору пришлося отдать… — она горестно покачала головой, приложив ладонь к груди.

Женщина была довольно полная, круглолицая, небольшие глазки шарили по комнате без остановки. Губы скорбно изогнуты. И тон такой… наигранно печальный. Искренности особой в ней не чувствовалось.

— Добрый день, — пискнула я, невольно вжимаясь в подушки. — Благодарю за заботу.

— Я так переживала, так переживала… — продолжала она, заламывая руки. — Думала, и ты, и сынок моего Алёшеньки покинете меня! Но слава добрым богам, сжалилися… — она всхлипнула, достала из рукава кружевной платочек и приложила к уголку глаза, хотя слёз видно не было. — Ты уж побыстрей выздоравливай, Аннушка! Сыночек твой крохотный тоже ждёт тебя, — выдала женщина и направилась к двери. Приоткрыв её, остановилась, бросила через плечо: — Уж коли у вас с дитёнком всё на лад пошло, то более лекаря вызывать не буду. Больно дорого это всё, — махнула рукой и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.

А я осталась хлопать глазами. Надо срочно разобраться, что случилось с ребёнком и где он вообще!

На смену женщине в чёрном в комнату прошмыгнула Настя и спросила испуганно, опасливо оглядываясь на дверь:

— Софья Петровна ругалася поди?

Я быстро сообразила, что Софья Петровна — это та самая пожилая дама. Покачав головой, улыбнулась, стараясь выглядеть спокойнее, чем чувствовала себя:

— Нет, с чего бы ей ругаться. Проведать зашла.

— Она найдёть за что поругать, — бесхитростно ляпнула Настя, вздыхая. — Чуть что — сразу голос повышает. А уж если девки не так шагнут — так вообще беда.

Я решила выведать как можно больше у этой болтушки:

— Расскажи, что случилось за время моей болезни? Почему я вообще заболела? Как сынок мой маленький? Чем занималась Софья Петровна?

— Ох, Аннушка Пална!.. Вы что ж, забыли всё? — покачала головой девочка и сама себе ответила: — Ещё бы… такое перенесть…

Она присела на краешек сундука у стены, сложила руки на коленях и, понизив голос, точно боялась, что кто‑то подслушает, начала рассказывать:

— Супружник ваш, Алексей Фёдорович, и батюшка его, Фёдор Афанасьевич, погибли от рук разбойников. Вы так испужалися, что рожать раньше сроку начали. Барыня ажно за лекарем послали, а уж тот расстарался, да спас вас с мальцом. Ребёночек слабенький родилси, а вы глаза закатили. Лекарь даже сказал, что вы померли, но потом очнулися вроде как, — Настя приложила пальцы ко лбу, потом к груди, повторяя жест, который я уже видела. — А надысь привезли покойных баринов. Алексея Фёдоровича и Фёдора Афанасьевича. Почти сразу похоронили, да... — вздохнула глубоко и продолжила: — Барыня Софья Петровна так убивалася за сыночком и супружником своим. Молилася всем богам, просила сохранить кровиночку, внучка родненького, Алёшиного малыша. А младенцу кормилицу привели, Дуняшу из Заречной, гончара жинку. Он кушает ужо хорошо. Софье Петровне теперича некогда горевать, она самолично наблюдает за деточкой, да девок гоняет, чтоб нянькали его ладно…

Вот теперь мне более‑менее понятно стало. С памятью, конечно, проблемы. Я толком так ничего и не вспомнила. Но вроде разобралась, кто есть кто. Молодого мужа жалко. Очень. Да и отца его. Хоть память моя и молчит, но, судя по обстановке, относились ко мне хорошо. И поскольку от переживаний начались ранние роды, то любила, наверное, я Алексея. Невольная слезинка скатилась по щеке. Благо, что Софья Петровна держится. Получается, это моя свекровь. Говорила она, правда, не искренне, но и плохого пока ничего не сделала. Вон, малыша моего выхаживает.

Из Настиного рассказа поняла, что грудь мне перевязали из‑за того, что ребёнка кормить не могла. Очень уж плохо мне было, потому лекарь велел.

Ребёнок… Хоть убей, не помню себя беременной.

— Настенька, — позвала я девочку, протягивая к ней руку, — помоги мне встать. Я хочу к малышу сходить.

Настя тут же подскочила, метнулась ко мне и, подхватив под локоть, осторожно потянула вверх.

— Ой, да вы ещё слабенькие совсем! — запричитала она. — Лекарь строго‑настрого наказал: ни шагу, пока сил не наберётесь!

Но я упрямо пыталась приподняться, цепляясь за её руку. Однако стоило чуть напрячься, как перед глазами поплыли тёмные круги, а ноги предательски подкосились.

— Ну‑ну, тихо, тихо!.. — Настя ловко подставила плечо и помогла мне снова опуститься на подушки. — Погодите чуток. Вот завтра, может, и сходите. А нынче уж никак нельзя.

Я бессильно откинулась назад, чувствуя, как от этой попытки встать сердце колотится где‑то в горле.

— Ладно, — выдохнула я, закрывая глаза. — Тогда пусть его принесут сюда. Хоть посмотрю на него…

— Сейчас, сейчас! — закивала Настя. — Я мигом!

И она выскользнула за дверь, оставив меня одну бороться с подступающей паникой и одновременно с каким‑то тихим, отчаянным предвкушением встречи.

Встала я только на третьи сутки. К тому времени я уже не раз видела сына — его приносили по нескольку раз в день. Я с удовольствием разворачивала пелёнки, любовалась крохотным созданием, утирая слёзы умиления. Сердце трепетно замирало. И я всем своим существом понимала — он мой!

Однажды, когда няньки в очередной раз собрались унести малыша, я твёрдо сказала:

— Погодите. Я сама покажу, как правильно делать лёгкий массаж и зарядку. Это полезно для мышц, чтоб рос крепким.

Девушки переглянулись, явно не понимая, о чём речь, но послушно остановились. Я медленно, стараясь не выдать дрожи в руках, показала простые движения — поглаживания по спинке, аккуратные сгибания ножек и ручек.

— Вот так, видите? Совсем не сложно. И каждый день нужно.

Софья Петровна, появившаяся в дверях как раз в этот момент, недовольно поджала губы:

— Это ещё что за выдумки? — проговорила она, входя в комнату и окидывая всех строгим взглядом. — Сроду так не делали. Чего это ты, Аннушка, выдумываешь?

Я подняла на неё спокойный, твёрдый взгляд — насколько позволяли слабость и усталость:

— Так надо, Софья Петровна. Я точно знаю, что это полезно. Ребёнок должен развиваться правильно.

— Знает она… — проворчала свекровь, но спорить не стала, лишь махнула рукой. — Ладно. Делай уж, коли так уверена. Только смотри, чтоб не навредила!

От Насти я узнала, что малыша нарекли Фёдором, в честь деда.

— Фёдор, значит, Фёдор, — повторила я, глядя на сына, который в тот момент смешно морщил носик и шевелил крошечными пальчиками. — Почему бы и нет. Достойное имя.

Я как-то сразу привыкла к странной старинной одежде и речи. Впрочем, поначалу всё же пыталась отыскать в сундуке хоть какие‑то брюки и футболку, но потом перестала. Эти вещи жили только в моей ненормальной памяти…

Да… память моя всё так же шалила. О себе вообще ничего не получилось вспомнить. Зато отчётливо представляла всё, что связано с лесом, с горами, с полезными ископаемыми. Древесина, металлы, минералы. Чувствую полную уверенность, что моя жизнь была как‑то с этим связана. Но и только…

Как‑то раз, когда Настя помогала мне одеваться, я невольно задержала взгляд на своих руках — тонких, изящных.

— Странные у меня руки, — пробормотала я скорее себе, чем ей.

— А чего странного? — пожала плечами Настя, застёгивая последнюю пуговку на сарафане. — Руки как руки. Красивые.

Я только улыбнулась и ничего не ответила.

Разглядела и себя. Очень стройная, тонкокостная, с округлыми бёдрами и высокой грудью. Роста ниже среднего. С пышной шевелюрой тёмно‑русых длинных волос. Глаза большие, голубые. Чуть вздёрнутый небольшой нос и пухлые губки бантиком… Вроде бы это моя внешность. И не моя одновременно. От этого осознания мурашки порой бегут по коже. Страшно и странно.

Глядя в небольшое окно на занесённые пушистым снегом поля, деревья и горы, сказала себе мысленно: «У меня растёт маленький сынок! Прочь страх и сомнения! Ну, не помню я ничего о себе, что ж, буду строить новую жизнь, раз позволено!»

А где‑то там, за снежной пеленой, в глубине памяти, всё ещё шевелилось смутное знание о лесах и горах, о рудах и древесине.

Глава 3

Чуть больше двух месяцев я прожила в главной усадьбе поместья Липки. Заканчивался первый месяц весны. Солнышко радостно согревало, и на улице заметно потеплело. Снег местами начал таять, обнажая тёмную землю. Дорожки в саду подсохли — можно смело выходить на прогулку. Весна уверенно подготавливала всё живое к пробуждению, и от этого у меня настроение было приподнятым.

Я стояла во дворе, вдыхая свежий воздух, и невольно улыбалась. Настя, ох и шустрая девчонка, ловко сметала остатки снега с крыльца, напевая себе под нос незамысловатую песенку.

— Настя! — окликнула я её. — Расскажи ещё что-нибудь про эти места.

Девочка вскинула голову, её синие глаза округлились от любопытства.

— А что рассказать-то, барыня? Про рощу али про горы?

— Про горы! — воскликнула я. — Там ведь наверняка столько всего интересного! Руда, самоцветы, и прочие ископаемые…

Настя на секунду задумалась, почесала веснушчатый нос и, пожав плечами, выдала:

— Каки-таки скопаемы?.. — и снова уставилась на меня с тем же изумлённым видом.

Я вздохнула. Ну вот, опять. Девочка была жутко любопытная и шустрая и наверняка знала бы, если б неподалёку велись хоть какие-нибудь разработки. В итоге она рассказала только, что в деревнях посуду изготавливают на продажу — глиняную и деревянную, да урожай с огородов сбывают.

Наш дом был довольно большой — настоящий высокий терем с красивыми башенками и балкончиками, со всех сторон окружённый превосходным садом. Сразу за ним большая липовая роща. Оттого и название «Липки». Сразу за рощей — горный массив, густо покрытый лесом.

Как я узнала, усадьба наша находится недалеко от города Ерем, Еремского уезда, Саюрской губернии, государства Росского. Территория, принадлежавшая поместью, довольно обширная: включает в себя лес, приличный кусок горного хребта и вполне себе широкую реку. И вот эти все леса-горы манили к себе неимоверно.

Я часто замирала, глядя в ту сторону. Это же почти Клондайк неизведанный! Руки тянулись поправить на плечах рюкзак, но почти сразу я себя останавливала. У меня нет рюкзака!!! И это странно очень.

Даже если Настя не обо всём знает, у свекрови спрашивать бесполезно. Софья Петровна любую тему сводила к нытью и жалобам на трудную жизнь, а следом сразу же сокрушалась, что даже невестка, то бишь я, досталась ей бедная, почти без приданого.

Я молчала, лишь слегка сжимала кулаки под складками платья. Надеялась, что скоро окончательно потеплеет, снег сойдёт, и я обязательно отправлюсь в экспедицию в горы. Мне так сильно хотелось туда, что казалось, моё терпение лопнет, и в один прекрасный день я потопаю в лес в чём стою. И плевать на холод и снег.

Карту государства, а тем более мира, я так и не нашла. Библиотеки в доме нет, потому как книги отсутствуют напрочь. Никто и никогда их не читал. Есть только подшивка газет в гостиной. Из них я узнала, что правит государством Святослав II Игоревич (Сокол Ясный), великий князь Росский. В каждой газете — новые указы о разном. Княжескую персону никто не обсуждает, только кланяются изображению мужчины средних лет с кудрявой шевелюрой блондинистых волос и голубыми глазами. Его портрет висел на видном месте в гостиной. Пока что я мысленно откладывала в дальний ящик подобные странности, надеясь, что когда-нибудь обязательно в них разберусь.

Эти газеты раз в месяц привозил мужчина лет пятидесяти, Степан Иванович, которого помещица Софья Петровна гордо называла дворецким. Я бы назвала его управляющим. Двери он не отворял, хотя, признаться, и гостей в доме пока я не видела, а вот поручения всевозможные выполнял. Ездил в деревни с проверками, в город за покупками и отчитывался перед свекровью за каждый грошик.

Однажды я застала его в прихожей, когда он разбирал какие-то бумаги.

— Степан Иванович, скажите, а в этих горах… Может, кто-то раньше руду добывал? Или хотя бы камни красивые находил?

Он поднял на меня спокойные, чуть усталые глаза и неторопливо поправил очки.

— Горы-то наши, барыня, старые. Много чего в них было, да всё давно позабыто. Нам бы с хозяйством управиться.

Я кивнула, хотя внутри всё кипело от нетерпения.

Софья Петровна была довольно дотошной. Всё знала наперечёт: сколько крестьян в какой деревне, как их зовут, чем каждый занимается. Что и где нужно посадить, что лучше растёт, а что хуже. Что следует продать, а что оставить.

Впечатление о хозяйстве складывалось такое: не слишком богатое, но довольно крепкое.

Мне и ей еду подавали простую, сытную: щи с кислой капустой, юшку рыбную, свёклу запечённую, каши, рыбу томлёную в печи, пироги с грибами и молочку разную. Изредка — мясо отварное. Из сладкого — только мёд.

Я было сунула нос на кухню, очень уж хотелось узнать, можно ли хоть пряников медовых напечь. Точно знаю, что очень их люблю и умею готовить. Ржаная мука есть — хлеб из неё подавали на стол, мёд есть… Но меня оттуда быстро выпроводили.

— Барыня, не обессудьте! — нахмурилась кухарка Матрёна, вытирая руки о передник. — Тут и без того дел невпроворот!

— Не кричи, Матрёна, просто… очень хочется пряников. Я бы сама всё сделала, даже дров наколола бы…

Матрёна фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие.

— Дрова-то найдётся кому наколоть. Да барыня наша, Софья Петровна, продукты выдаёт внатяжечку да впритрусочку. Больно не разготовишься.

Дворня питалась в основном жидкой кашей на рыбной юшке да хлебом. Не голодали, но и не жировали. Так что продуктов свекровь мне не дала, посчитала баловством и транжирством, снова поминая нищее приданое. Обидно…

Я довольно быстро познакомилась с прислугой. По дому сновали пяток девчонок в лаптях и сарафанах — они всё чистили, мыли, стирали, убирали. В светёлке сидела швея. Новое, правда, редко шила — в основном латала старые вещи. Был и кучер, он же башмачник. Кучер вместе с дворником жили в сторожке. Кухарка да пара крепких мужиков средних лет — они топили печи, носили воду и делали прочие мужские дела.

Дворника звали Пантелей. Он, помимо уборки двора, вырезал ложки и разнообразные плоские прямоугольные тарелки. Всё простое и незамысловатое. Свои изделия он сдавал дворецкому, который затем их продавал.

Как-то раз я застала Пантелея в мастерской — он сидел на низенькой табуретке и аккуратно выводил узор на деревянной ложке.

— Пантелей, а сможешь ты для меня несколько форм для печатных пряников вырезать? — спросила, присаживаясь рядом. — Как Феденька мой подрастёт, буду его баловать вкусняшками.

Пантелей пожал плечами, но в глазах мелькнул интерес.

— Попробовать можно. Только дерево нужно хорошее, липовое.

Я тут же схватила уголёк и набросала на липовой плашке несколько простых узоров — сердечки, звёздочки, птичек.

— Вот так примерно. Чтобы красиво было, но не слишком сложно.

Пантелей наклонился, внимательно рассмотрел рисунки, хмыкнул и кивнул.

— Ладно, сделаю. Дня за два управлюсь.

И правда, через пару дней у меня были отличные формы для пряников — аккуратные, с чёткими узорами. Я бережно держала их в руках, представляя, как буду печь пряники для Феденьки. Но Софья Петровна на уговоры не поддалась, а стала жаловаться, мол, мёда осталось мало, мука заканчивается. Да и что это за непонятные пряники, дрова ещё на них тратить!

Я вздохнула и снова отложила на время свою затею.

Софья Петровна пыталась усадить меня за вышивку, и я честно пыталась. Представление о рукоделии у меня имелось смутное, картинки получались страшненькие, поэтому потихоньку бросила это бесполезное занятие и проводила много времени с Феденькой.

Мой маленький сынишка чуть подрос, наел щёки и радостно улыбался всем на свете. Очень позитивный ребёнок! Свекровь принесла серебряную погремушку с колокольчиками, и сын подолгу на неё таращился, замирая от восторга. Глядя на малыша, Софья Петровна преображалась. Видно было, что Феденьку она любит, и он отвечал ей взаимностью.

Сынок много времени проводил в моей комнате, а в детской, с няньками и кормилицей, оставался только на ночь. Помимо массажей, зарядок и купаний, мы ежедневно гуляли — на что свекровь опять недовольно ворчала.

— Опять на улицу? Да простудишь ребёнка! — зудела она, наблюдая, как я укутываю Феденьку в тёплый платок.

— Он должен дышать свежим воздухом, матушка, — спокойно отвечала я, натягивая свою куцую шубейку. — И двигаться. Так он быстрее окрепнет.

Софья Петровна вздыхала, качала головой, но, заметив, что малыш и правда окреп, притихла.

Она вообще очень часто распекала меня. Говорила, что больно учёная, что папенька мой, хоть и знатный боярин, но со своей любовью к книжкам только обнищал. Сетовала, что большой ум да красота денег не приносят.

Я молчала, пусть себе бухтит.

Настя как-то раз, пока мы вместе прогуливались в саду, тихонько шепнула:

— Вы не сердитесь на барыню. Она ведь по-своему переживает. Боится, что всё хозяйство на ней держится, а помочь некому.

Я улыбнулась, глядя на её серьёзное личико.

— Спасибо, Настюша. Я понимаю. Просто хочется хоть немного свободы… И чтобы Феденька рос счастливым.

Настя понятливо кивнула и потопала следом.

Она же мне рассказала, что муж мой бывший, Алексей Фёдорович, привёз меня из соседней губернии. До моего родительского дома далековато — два дня пути. Писем мне никто не писал, да и я тоже. То ли не принято, то ли не нужна никому. У отца моего я старшая дочь, за мной ещё семь девочек и только последний родился сын. Приданого за мной дали десять рублей, два платья, нитку жемчуга и вытертую соболью шубку. Не разобралась я пока в местных деньгах, но, судя по частым упрёкам свекрови, это очень мало.

Иногда по вечерам, когда Феденька уже спал, я садилась у окна и смотрела на тёмные силуэты гор. В голове роились тысячи мыслей: о сыне, о непонятном прошлом, о будущем… И о том, что я обязательно найду свой путь в этом странном мире.