Хозяйка маяка

Глава 1. Иномирное наследство

Когда Лангри впервые увидела маяк, шёл нудный зимний дождь.

Она стояла на пристани, кутаясь в совершенно неуместную в этой сырости беличью шубку, и смотрела, как серая вода облизывает сваи широкими масляными языками. Чайки орали так, словно их режут заживо. Их крики смешивались с шорохом дождя и низким гудением горна, оповещающим рыбаков, и от всего этого рождалась настолько безнадёжная промозглая тоска, что хотелось зажмуриться и немедленно провалиться сквозь землю.

Чемодан, поставленный носильщиком прямо в лужу, скорее всего, уже промок снизу и теперь обиженно молчал — не хлюпал, не скрипел, только тяжко вздыхал потёртыми брезентовыми боками. В переноске тоскливо, на одной ноте, выл Бобс, измученный долгой дорогой. Вой этот был таким же безнадёжным, как крики чаек, как сам дождь, как всё вокруг. Вздохнув, Лангри опустилась на корточки, просунула палец сквозь решётку переноски и почесала кота за ухом. Бобс на мгновение замолк, лизнул её палец шершавым языком — и заплакал снова, с удвоенной силой.

— Там, — повторил провожатый, тыча пальцем в белёсую муть за косой, — ваш маяк.

Лангри проследила за его пальцем. Ничего не увидела, кроме косых струй и низкого неба, которое набухло влагой и вот-вот грозило лопнуть по шву.

«Безопасный мир, — подумала она. — Как Тирс и хотел. Тихий, спокойный, надёжный. Невыносимый...»

Провожатый, сухой смуглый старик с лицом, сморщенным, словно высохший грецкий орех, зябко повёл плечами и спрятал руки в карманы прорезиненной куртки.

— Дед ваш, Эрхар, царство ему Хранящей Матери, хорошим был смотрителем. Последние лет шестьдесят один управлялся. Мы уж думали, он бессмертный, ей-ей. — Старик хмыкнул. — Ан нет, все туда уйдём.

Лангри молчала.

Она ещё не решила, что чувствует по поводу деда, о существовании которого узнала неделю назад из письма нотариуса. Отец никогда о нём не говорил. Ни разу. Как и бабушка Эрса, которая на деле приходилась Лангри двоюродной бабкой, но была роднее родной. Ни отца, ни мамы, ни бабули Эрсы уже не было в живых. Лангри давно осиротела и привыкла во всём полагаться на себя.

А теперь, выходит, всё это время у неё был дед. А у деда — маяк. И шестьдесят лет одиночества, и покровительство Хранящей, и — вот это всё.

И самое главное, маяк находился в тихом мире, куда не долетают вести о больших войнах. Здесь не призывают магов, потому что магия тут не особо-то и водится, и можно просто жить, не оглядываясь через плечо.

Тирс был прав. Она признавала это — с трудом, упрямо стискивая зубы, но признавала. Здесь в самом деле безопасно. А ещё — уныло, сыро, ветрено и неуютно до ознобной дрожи.

— Проводите меня, пожалуйста, — проговорила Лангри, не сводя глаз со стылых волн.

Старик посмотрел на неё с любопытством, но не стал уточнять куда. И так понятно было. Здесь заканчивались все дороги. Легко подхватив чемодан, словно тот весил не больше пуховой подушки, он зашагал по скользким доскам к старой лодке.

— Устраивайтесь поудобнее, барышня. Не ближний свет.

Лодка приторно воняла рыбьей смертью.

Лангри втиснулась на узкую скамью, подобрав полы шубки, и всю дорогу смотрела, как весла режут свинцовую воду. Бобс устало ныл, игнорируя любые попытки его утешить. Старик грёб молча, только посапывал носом. На его лицо то и дело летели тяжёлые капли.

Маяк возник внезапно. Только что впереди стояла сплошная стена дождя — и вдруг серая хмарь расступилась, выпуская из рукава тёмную обомшелую башню. Она высилась на краю скалистого мыса, вросшая по самое основание. Наверное, башня существовала здесь от основания века, пробилась из земли в первые дни творения, словно корявый каменный зуб. Узкие окна-бойницы смотрели на море слепо и безучастно.

Лангри почему-то стало зябко даже под густым беличьим мехом.

— Маяк отличный, даром что старый, — проговорил старик, проследив за её взглядом. — Дед ваш за ним следил, как за дитём малым. Каждую весну белил, фонарь чистил. Линзы протирал шёлковым платком, представляете? — Он покачал головой, и в этом жесте Лангри почудилась нежность. — А уж когда он свет зажигал... За сорок сороков видно было. Я ещё помню тот свет.

— А сейчас? — спросила Лангри.

Старик помолчал, потом нехотя ответил:

— А сейчас не зажигает никто. Некуда возвращаться.

Дом при маяке, построенный из дикого камня, оказался небольшим, зато двухэтажным. Островерхую черепичную крышу захватили косматые мхи, бурые, серые, рыжеватые кляксы лишайников расползались по скатам. Кое-где из-подо мха выглядывали трухлявые дранки, готовые рассыпаться от первого же прикосновения.

Внутри воняло плесенью и мышами. Лангри уткнулась носом в воротник шубки, еще пахнущий любимыми духами, но приглушенный смрад старого дома все равно забивался в ноздри. Лангри прошла в маленькую прихожую, из которой была видна гостиная. В неработающих напольных часах тосковало чужое время. Маятник замер на полувзмахе, гири опустились до самого пола, и только циферблат с выцветшими римскими цифрами тускло поблескивал в полумраке, словно незакрытый глаз давно усопшего циклопа.

Лангри вошла в гостиную, и тишина упала на нее, как рысь-крадница, ломая хребет воли. Она стояла в маленькой прихожей, вцепившись в ручку своей сумочки, и слушала, как звонко и размеренно, словно метроном, капает вода где-то на кухне — чонк! чонк! чонк! — будто дом считал время до её прихода и теперь проверял, попадает ли Лангри в такт, та ли она, кого он ждал.

Бобс, выпущенный из переноски, уже ходил по комнатам, пружиня лапы, — бесшумный, настороженный. Он заинтересованно обнюхивал углы, время от времени злобно и энергично чихал, трогал лапой рассохшиеся плинтусы и надолго замирал перед тёмными дверными проёмами, вслушиваясь в то, чего Лангри не могла слышать. Кот уже чувствовал этот дом лучше неё. И, похоже, пока не делал выводов.

Провожатый, что вёз её через пролив, занёс чемодан, оглядел засиженное мухами зеркало и цокнул от досады. Трупики насекомых лежали на подзеркальнике горстками серого праха. Старик дунул на них, пыль взметнулась в воздух, закружилась в косом луче света, просочившемся сквозь грязное окно. Остатки он просто смахнул ладонью.

— Ну, — бодро произнёс, вытирая руку о штанину. — Осваивайтесь, барышня. Дом крепкий, не смотрите, что старый. Переживёт ещё и меня, и вас.

Лангри с отсутствующим видом кивнула. Что бы он там ни говорил, она не вслушивалась.

Старик переступил с ноги на ногу. С его сапог на половицы уже натекли грязные лужицы.

— Ежели у вас ко мне никаких поручений нет, пойду я. Время к вечеру, а дел полон рот.

— Постойте. — Лангри обернулась. — Как вас зовут?

Старик ухмыльнулся в усы:

— Тобиасом отец с матерью назвали. Лет шестьдесят тут рыбачу, все меня знают. А вы, выходит, Эрхарова внучка.

— Внучка... — эхом отозвалась Лангри.

— Ну, бывайте, барышня. — Тобиас шагнул к порогу, но задержался. — Вы это... кумушек местных не слушайте. Маяк не проклятый. Он просто старый. И одинокий. А душа живая в нём по сю пору теплится.

Дверь закрылась. Под ногами старого рыбака прохрустела мелкая галька, но вскоре шаги стихли, и Лангри осталась одна.

Она высоко задрала голову, загоняя обратно подступившие слёзы — и не разревелась.

Даже когда обошла первый этаж и нашла в буфете иссохший до пергаментной кожи мышиный трупик, лежащий на стопке выцветших салфеток. Даже когда поднялась на второй и обнаружила, что кровать застелена свежим бельём — кто-то позаботился, видимо, тот же Тобиас, — но поверх одеяла лежит выцветшая фотография в деревянной рамке.

Она не разревелась, когда поняла, что на фотографии — дед.

Молодой ещё, с копной выгоревших на солнце волос и ясными весёлыми глазами. Он стоял на этом самом маяке, привалившись плечом к каменной кладке, и улыбался куда-то в сторону, будто только что увидел кого-то очень родного.

Лангри долго смотрела на него, потом перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Эрхар и Айлин. Первое лето. Она сказала "да"».

Айлин. Значит, вот как звали бабушку...

Лангри поставила фотографию на подоконник, лицевой стороной к стеклу. Думать сейчас ещё и о новообретённой бабушке было совершенно невыносимо.

Через час, на кухне, когда полезла в верхний шкафчик за чашкой, она обнаружила аккуратный, перевязанный бечёвкой свёрток. В свёртке оказались дневники: пять толстых тетрадей, исписанных убористым почерком.

Первая запись датировалась шестидесятилетней давностью.

«Сегодня я в первый раз зажёг свет сам. Отец стоял за спиной, смотрел и молчал. Я думал, похвалит, но он только положил тяжёлую руку мне на плечо и сказал: „Запомни этот день, Эрхар. Сегодня ты стал смотрителем. Маяк — это много больше, чем служба. Это целая жизнь“. Я сперва не понял. Теперь начинаю понимать».

Лангри захлопнула тетрадь.

И наконец-то дала волю слезам.

У неё ушло три дня на то, чтобы более-менее освоиться.

Она вымела мышиные «клады» из всех углов, выбросила засохшие припасы из буфета, отскребла плиту от многолетнего нагара и даже отмыла все полы и окна, когда отыскала в чулане ведро с огромным ржавым пятном на боку. Впрочем, на его целостность ржавчина никак не влияла, так что на первых порах Лангри решила обходиться тем, что есть. Лишних денег на покупку нового инвентаря всё равно не было.

Кофе обнаружился в жестяной банке с надписью «Арабика, лучший сорт». Судя по затхлому запаху этого слежавшегося кома, был он ровесником первой дневниковой записи. Пришлось выбросить.

На второй день она попыталась применить магию. Безуспешно. Конечно, Лангри знала, что в этом мире магия работает иначе. Ей объясняли — и нотариус, и Тобиас, и та суетливая женщина в местной управе, которая оформляла наследство. Но знать и чувствовать — разные вещи.

Она стояла посреди кухни, сжимая в пальцах привезённый из Лиссе простейший бытовой артефакт — искровик, предназначенный для розжига печи, — и смотрела, как тускнеет едва затеплившийся огонёк. Он не хотел разгораться. Воздух здесь был чужим, слишком плотным для её магии. Искровик кашлянул, выпустил струйку вонючего дыма и уснул.

Лангри попробовала разбудить его ещё раз. Даже тусклой искры не вышло.

Она молча положила артефакт на стол, достала из чемодана коробку спичек, чиркнула — и печь разгорелась с третьей попытки.

— Вот так, — сказала она самой себе. — Мы теперь не маги, дорогая. Мы теперь обычные люди.

Быть обычной оказалось куда труднее, чем она раньше думала.

К концу третьего дня руки ныли, спина затекла, ногти обломались под корень, а на указательном пальце распухла заноза — Лангри умудрилась загнать её, отскребая от жира старую кухонную скамейку. Она сидела на полу, при свете керосиновой лампы, и пыталась подцепить занозу иголкой. Игла скользила. Пальцы не слушались.

— Ну почему, — прошептала Лангри в тишину, — почему никто не сказал, что это так... унизительно?

Ответа она не ждала, понятно. Тирс её отсюда не услышал бы, хоть обкричись. Просто устала.

Никто не предупредил её, что жизнь обычного человека — это бесконечная череда мелких дотошных сложностей. Спички постоянно отсыревают; пол моется не по щелчку пальцев, а согнувшись в три погибели, с тряпкой в застывших от холодной воды пальцах. Но хуже всего было то, что еду приходилось покупать на рынке, тащить домой тяжеленные сумки, а потом ещё и готовить. Волшебницы кулинарии и феи-доставщицы остались в прошлом.

Лангри длинно вздохнула.

Ну, и что заноза — это не повод для использования целительского артефакта, её тоже на предупредили. Да и нет их здесь, целительских артефактов. Заноза — это иголка, дрожащие руки и бессильные слёзы. Лангри всё-таки избавилась от неё. Прикусила губу, надавила — и вытащила. Потом замотала палец носовым платком и пошла домывать пол.

В доме наконец-то пахло вполне уютно — цветочным мылом и чуть-чуть хвоей. Лангри нашла в сарае старый веник из наломанных еловых лап, сварила часть веток в кастрюле и вымыла полы этим душистым отваром. Бабушка Эрса так всегда делала, чтобы дом не тосковал.

Дом, в общем-то, и не тосковал. Он присматривался. Это было странное чувство: словно маяк не только каменная башня с большим фонарём, но и живое существо. Оно молчало, не проявляло себя, однако Лангри то и дело ловила себя, что оглядывается через плечо, ждёт чего-то. Возможно, скрипа половиц за спиной или тени, мелькнувшей в углу?

Ничего не было. Или было, но пряталось.

На четвёртый день Лангри собралась с духом и поднялась на маяк.

Винтовая лестница вела наверх целую вечность. Ступени поскрипывали под ногами, перила холодили ладонь. Спёртый воздух с каждым пролётом становился всё плотнее и гуще. К тому моменту, когда она добралась до фонарной комнаты, в ушах звенело.

Сделав глубокий вдох, Лангри толкнула дверь и вошла.

Фонарь был огромен. Сложная конструкция из меди, стекла и тысяч мелких деталей, похожая на гигантский цветок с лепестками-линзами, занимала почти всё помещение. Сейчас лепестки были сложены, лампа темна, и только тусклый свет из окон падал на потускневший металл.

Лангри обошла фонарь кругом. Провела пальцем по медной пластине, покрытой патиной. И замерла. В самом низу крепилась небольшая коробка с рычажком и стеклянным окошком. Сквозь толстое мутное стекло угадывались шестерёнки, пружины, какие-то колёсики.

Автоматический регулятор...

Даже в своём мире Лангри не была технически сильным магом, а здесь её сила и вовсе спала беспробудным сном. Но она десять лет прожила с бабушкой Эрсой и насмотрелась на артефакты всяческого разбора. Лангри умела отличать рабочий механизм от мёртвого.

Этот был определённо мёртв. Шестерёнки застыли, пружина ослабла — Лангри тронула её пальцем, та даже не шелохнулась. Стекло в углу треснуло, и сквозь мутную паутину трещин ничего не удавалось разглядеть. Похоже, Эрхар пытался его починить: под коробкой лежала затвердевшая от смазки тряпица и жестяная маслёнка с остатками загустевшего масла.

Лангри уселась на холодный каменный пол, скрестив ноги, и долго смотрела на регулятор.

— Значит, так, — сказала она наконец и шмыгнула носом. — Я вам тут не технический маг. Я никогда не умела чинить артефакты, только пользоваться готовыми. Бабушка говорила, что у меня руки не из того места растут для тонкой работы. И вообще, я чтица. Моё дело — видеть изнанку живого.

Она помолчала.

— Но бабушки давно нет. И магии у меня здесь нет. И вообще никого нет, кроме меня и кота.

Маяк молчал. Лангри вытерла маслёнку тряпицей, завернула её и убрала в карман.

— Разберёмся, — сказала она. — Куда мы денемся.

Прошла неделя с тех пор, как Лангри поселилась на маяке.

Неделя сырости, стылого ветра, бесконечных попыток растопить чахлую печь и тоскливого осознания, что её жизнь теперь состоит из невообразимых прежде проблем: отсыревшие спички, вода, которую нужно таскать из колодца, ожоги от брызгающего масла, мыши, которые нагло игнорировали присутствие Бобса и шуршали за обоями по ночам.

И быстро тающие деньги.

Лангри пересчитала содержимое кошелька в третий раз за утро. Итоги не поменялись — денег оставалось ровно столько, чтобы прожить ещё месяц, если, конечно, жёстко экономить. А экономила она уже и без того на всём. На молоке и яйцах (рыбу Тобиас отдавал практически даром), на топляке, который всё чаще собирала сама на берегу, на свечах, которые теперь жгла только по вечерам, и то не больше часа.

Но маяк требовал больших вложений. Линзы нуждались в чистке специальными составами, механизм регулятора — в ремонте и смазке, которую нельзя было купить за медяки. А ещё для работы с маяком и духами моря нужно нанимать магов, и уж они-то, конечно, не обойдутся простой благодарностью, а захотят нормальной оплаты.

Лангри сидела на кухне, смотрела на шубку, висевшую на спинке стула, и горестно вздыхала. Существующая в единственном экземпляре беличья шубка, шитая у лучшей портнихи во всём Междумирье, была предметом её тайной гордости. Мягкий серебристо-серый мех с тёмными подпалинами на воротнике, узкий крой, подчёркивающий талию, потайные карманы, вышитые шёлком... Лангри помнила, как впервые надела её в Лиссе, вышла на улицу, и прохожие оборачивались. Не потому, что шубка была вызывающей, напротив, в ней было что-то... исключительное. Адресное, созданное именно для неё, Лангри.

В сыром и промозглом мире маяка шубка смотрелась неуместно, как зубоскалые улыбки на похоронах. Лангри надела её дней пять назад, когда ездила с Тобиасом в город по делам, и поймала на себе столько изумлённых, а то и насмешливых взглядов, что решила больше не повторять подобную ошибку. Как ни крути, а эта вещь была слишком тонкой для стылых ветров и нарядной для здешней грязи. Шубка была слишком иномирной.

— Ох, барышня, — покачал головой Тобиас, когда Лангри в отчаянии вчера показала ему шубку и спросила, есть ли в городке кто-то, кому можно было бы её предложить. — Вы хоть представляете, сколько она стоит?

— Ещё как представляю, — вздохнула Лангри. — Поэтому и спрашиваю.

Тобиас поскрёб заросший подбородок.

— Так-то есть одна... скупщица. Приезжает несколько раз в год. Берёт всё — от редкой рыбы до драгоценностей. Если кому и сгодится такая роскошь, то только ей.

— Где её найти? — нетерпеливо спросила Лангри.

— А вот это, барышня, большой вопрос. Она сама является, когда захочет. Одно знаю, останавливается всегда у вдовы Лунд. Можете спросить.

В тот же день Лангри отправилась знакомиться с вдовой.

Та оказалась сухонькой старушкой с неожиданно молодыми ярко-зелёными глазами, чуть мерцающими в полумраке прихожей.

— А, Лангри, — приветливо произнесла она, открывая дверь. — Заходите, барышня. Чайник уже вскипел.

Лангри опешила.

— Вы откуда же меня знаете?

— Кто ж вас не знает, — усмехнулась вдова. — Новая хозяйка маяка. Эрхарова внучка. Тобиас про вас всё уши прожужжал.

Лангри не успела опомниться, как за мятным чаем и вкуснейшим апельсиновым печеньем выложила вдове свою историю.

— Скупщица? — переспросила та и прищурилась. — Да-да, есть такая. Онга её зовут. Непростая женщина, скажу я вам. Из дальних краёв, из-за Леса. Вещи привозит диковинные и платит щедро.

— Когда она будет?

— А кто ж её знает, — пожала плечами вдова. — Может, завтра, может, через месяц. Она как южный ветер — сама приходит, сама уходит. Но я передам, если увижу. Скажу, что есть товар.

На всякий случай, вдруг скупщица нагрянет, пока её не будет, Лангри оставила шубку у вдовы. На маяк возвращалась с удушливым чувством потери. Шубка являлась частью её прошлой жизни: той, где она была уважаемой магиней, чтицей судеб, женщиной с независимым достатком и безупречным вкусом.

Здесь она была просто Лангри, хозяйка полуживого маяка, которая училась топить печь и не плакать от бессилия.

— Ничего, — сказала она Бобсу, который встретил её на пороге требовательным мяуканьем. — Обойдусь.

Бобс посмотрел на неё с выражением «ты-то обойдёшься, а меня кто кормить будет?» и пошёл к миске, увесисто топая толстыми лапами.

Онга появилась через три дня.

Лангри как раз заканчивала прибирать двор, когда Тобиас причалил к берегу и отчаянно замахал руками:

— Барышня! Едет! Та самая, про которую я говорил!

Лангри отшвырнула уличную метлу, кинулась в дом, наскоро переоделась и понеслась к лодке.

Вдова Лунд встретила их на пороге своего дома. Рядом с ней стояла высокая женщина лет тридцати пяти, при взгляде на которую у Лангри перехватило дыхание.

Она была такая... свободная, очевидно чужеземная — стройная, с длиннейшими медно-рыжими волосами, собранными в тугую косу. Одежда на ней была из тёмной, тонко выделанной кожи, скроенной и сшитой с таким изяществом, что сразу становилось ясно — каждая вещь в этом гардеробе стоит целое состояние. Светлые золотистые глаза смотрели внимательно и чуть насмешливо, будто проницали собеседника насквозь.

— Онга, — представила её вдова. — А это Лангри, хозяйка маяка.

— Хозяйка маяка, — повторила Онга. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, с незнакомым певучим акцентом. — Редкое дело. Молодая женщина, одна-оденёшенька на краю света.

— Не я первая, не я последняя,— сухо ответила Лангри. — Жизнь заставила.

— Жизнь всегда заставляет, — понимающе усмехнулась Онга. — Меня в своё время тоже... заставила. Каждый проходит свой путь к себе. Но к делу. Мне сказали, у вас есть стоящий товар. Покажете?

Лангри кивнула. Вдова Лунд провела их в дом, достала шубку из шкафа, где бережно хранила её все эти дни.

Онга осторожно взяла вещь в руки. Мягко провела пальцами по меху, потом достала из кармана маленькую складную лупу и осмотрела вышивку на карманных кантах. Вывернула рукава, тщательно проверила подкладку. Понюхала.

— Сейли шила, — проговорила она наконец. — Знаю её работы. Дорогая вещь. Очень дорогая.

— Всё верно, — со вздохом сказала Лангри. — Нужда заставляет. Поэтому и продаю.

Онга подняла на неё искристые глаза.

— Не жалко?

— Жалко, — честно ответила Лангри. — Но на ремонт маяка нужны деньги. А шубка тут всё равно бесполезна.

Онга кивнула, будто ожидала именно такого ответа.

— Хорошо, — сказала она. — Я дам вам за неё столько, сколько она стоит. Ни медяком меньше.

Она опустила шубку на колени, но не спешила убирать в сумку. Помолчала, глядя на Лангри изучающе.

— Вы здесь одна? Совсем одна?

— Не совсем. — Лангри почему-то смутилась под этим внимательным взглядом. — Кот есть.

— Кот... — задумчиво повторила Онга. — Это хорошо. Живая тёплая душа, и видит изнанку.

Она помолчала, поглаживая мех длинными тонкими пальцами. На безымянном левой руки горело ярким изумрудом платиновое кольцо. Работу элитных гномьих ювелиров было видно даже без пробы.

Заметив заинтересованный взгляд Лангри, Онга повернула кольцо камнем внутрь.

— А маг у вас есть? На маяке?

— Нет, — Лангри вздохнула. — Пока никто не приходил.

— И не придут. — Онга бросила на неё проницательный взгляд. — Вы тут, считай, на краю мира. Позвать нужно. Маяк своего выберет.

— Это как же?

— Маги, которые нужны маяку, — мягко проговорила Онга, — они прячутся. В лесах, в портовых трущобах. У гномов часто их встречаю. Бегут от войны... От прошлого бегут, от самих себя. Вот их и надо позвать.

— И как это сделать?

Онга изящно, словно начинала танец, пожала плечами.

— По-разному можно. Где магией, а где и просто написать на бумаге обычными словами. Я бы начала со второго варианта.

Она встала, закинула шубку на плечо. Достала из увесистого кожаного кошеля монеты тёмного серебра с незнакомой чеканкой. Отсчитала ровно столько, сколько просила Лангри, и добавила ещё несколько сверху.

— Это лишнее, — помотала головой Лангри.

— И вовсе ничего не лишнее, — возразила Онга. — Это для маяка. Свет ничем не оценить. Берите. Что-то мне подсказывает, вы найдёте, кому передать это «лишнее».

Лангри поняла, что её не переупрямить, и взяла.

— Удачи, сестра, — добавила Онга уже в дверях и вышла под серое небо.

Лангри смотрела ей вслед, пока высокая фигура в тёмной коже не растворилась в сумерках.

— Непростая женщина, себе на уме да с секретами, — сказала вдова Лунд, убирая не пригодившиеся чайные чашки. — Но дело говорит.

Вечером того же дня Лангри написала объявление.

«Ищу мага для службы на магическом маяке. Обязанности несложные: подзарядка артефакта раз в месяц, поддержание линз в рабочем состоянии, умение договориться с местными духами (если возникнет необходимость). Оплата сдельная, обсудим при встрече, конечно, если договоримся обо всём остальном. Жильём обеспечить не смогу. Спросить Лангри, смотрительницу маяка, в любое время до заката».

Перечитав написанное, она поморщилась, зачеркнула «смотрительницу» и вывела сверху: «Хозяйку маяка». Потом подумала и приписала в самом конце: «Маги без опыта работы — просьба не беспокоить. Маги с опытом, но скверным характером — тоже».

Утром Лангри отнесла объявление Тобиасу, и тот, важно насупив брови, пообещал пристроить его на доске у пристани.

— А что, — сказал он следом, усмехнувшись в усы, — заявочка правильная. К вам, поди, многие захотят наняться.

— Пусть сначала покажут, что умеют и квалификацию свою подтвердят, — буркнула Лангри и независимо шмыгнула носом.

— А вот попомните моё слово, и подтвердят ведь, — неожиданно серьёзно произнёс Тобиас. — Вы не думайте, барышня, что тут одни рыбаки да туманы. Всякое бывало. И серьёзные маги к нам приезжали, и духи, бывало, из моря выходили. Дед ваш со всеми ладил.

— А вот я могу и не поладить, — тихо сказала Лангри. — Я не дед, я сама по себе.

Тобиас окинул её взглядом.

— Это ничего, — терпеливо проговорил он. — Вы пока поживите. Может, поладите, а может, и нет... Тут не угадаешь, пока не попробуешь. Только вот сдаётся мне, барышня, маяк таких, как вы, сразу чует. Просто так не отпустит.

Приподнял картуз, прощаясь, и ушёл, не дожидаясь ответа.

Лангри осталась стоять на пристани, глядя, как ветер гоняет мелкую рябь по воде. Старый дедов бушлат пригревал спину. Сквозь тяжёлые тучи по каплям просачивался мутный солнечный свет. Она смотрела в серое небо и думала, что там, в дали невообразимой за сотнями миров-бусин, Тирс, возможно, готовится к бою. Но ей бы хотелось верить, что вот прямо сейчас он тоже смотрит на небо и думает, правильно ли поступил, отослав её в эту глухомань.

Лангри не знала, правильно ли они оба поступили. Честно говоря, это было не так и важно. Отыграть назад невозможно, она уже здесь, и с этим что-то нужно делать. Для начала приведёт в порядок дом и попытается восстановить маяк. А всё остальное решит потом.

Лангри развернулась и пошла к каменной башне на краю мыса. Ветер дул в спину, подталкивал, будто торопил домой.

Только где он сейчас, её дом?

«Маяк таких, как вы, сразу чует. Не отпустит...»

— Посмотрим, — упрямо прошептала Лангри. — Посмотрим.

Глава 2. Дела семейные

Прошло три длинных-длинных дня.

Лангри проверяла объявление каждое утро. Сначала просто выглядывала в окно, будто могла из дома разглядеть что-то на пристани за три версты. Потом не выдержала, спустилась к воде. Прогулялась вдоль берега, старательно делая вид, что собирает ракушки. Непонятно, для кого старалась, берег был пустынным, никто не жил на мысе, кроме неё. Ракушек не нашлось. Берег устилали только мокрые камни, ветки да дохлые водоросли. Холодный ветер задувал под дедов бушлат и противно щипал шею.

На второй день Лангри придумала более убедительный предлог. Тобиас приплывал обычно к девяти с рыбой, новостями и неизменным своим «ага», в котором Лангри чудилось нескрываемое ехидство. Она подгадала время и вышла к пристани ровно к его появлению. Сделала вид, что ей срочно нужно на рынок, припасы, мол, кончаются, яйца нужны, масло.

— Ага, — сказал Тобиас, глядя на её пустые руки. — Яйца, значит.

— Именно. Яйца, — подтвердила Лангри. — И молоко. И масло.

— Ага, — повторил Тобиас и добавил: — А корзинку для этакого изобилия, значит, на рынке прикупите?

Лангри почему-то зарделась.

Не дожидаясь ответа, старик пошарил под скамейкой и извлёк на свет сетку-авоську с длинными ручками.

— Держите, барышня. На плечо повесить можно, чтоб в ручках тяжести не таскать. Для провизии самое то на первое время.

Объявление висело на самом видном месте, приколотое ржавым гвоздём. Ветер загнул уголок, и теперь листок торчал собачьим ухом, словно прислушивался к рыбацким разговорам. Бумага уже начала набухать от висящей в воздухе сырости, чернила местами поплыли, но слова всё ещё можно было разобрать. «Ищу мага...», «...обязанности простые...», «...оплата сдельная, обсудим...»

— Красиво написано, — похвалил Тобиас. — Почерк у вас хороший.

— Спасибочки, — буркнула Лангри, отвернулась, чтобы он не видел её раздосадованного лица, и быстро зашагала к рынку.

Он оказался маленьким, скудным, с парой прилавков, на которых лежала всё та же рыба, вяленые водоросли и странные корнеплоды, напоминающие крупный редис, — если, конечно, бывает редис синего цвета. Лангри купила мелкие яйца с бледными скорлупками, которые пахли курятником сильнее, чем сами куры; купила жёлтое сливочное масло и молоко в стеклянной бутыли, запечатанной воском. И, уже уходя, заметила краем глаза, что к доске объявлений подошёл человек в тёмном плаще.

Сердце ёкнуло.

Лангри высунулась из-за угла, точно нашкодивший ребёнок. Человек постоял, почитал, потом развернулся и ушёл.

Не маг. Просто рыбак, проверяющий, не продаёт ли кто сеть.

Никто не приходил.

На третий день Лангри осталась дома. Сидела на кухне, тоскливо уставившись на море, и думала о том, что, наверное, так дальше и будет. Маяк без мага, она без магии, рыбаки без света. И все умрут. Или не умрут, но это уже не важно.

Бобс смотрел на неё с подоконника и молчал. Это он хорошо умел, выразительно молчать.

— Что ты на меня смотришь? — спросила Лангри. — Я не виновата, что маги не хотят работать.

Бобс ничего не ответил, но очевидно было, что осуждал.

На четвёртый день закончились яйца и даже привезённые из дома консервы. Лангри поняла, что дальше отсиживаться не получится. Пора идти к Тобиасу и покупать рыбу, потому что есть что-то надо. Да и глупо сидеть взаперти и ждать у моря погоды. Море погоды не даст. От него только и дождёшься, что ветра да тоски.

Тобиас встретил её на причале, как всегда, с сетями.

— А, барышня, — сказал он. — Заждался я вас. Думал, уж не придёте.

— Видите, вот пришла, — ответила Лангри. — Рыбу хочу купить. Свежая есть?

— Для вас всегда есть.

Он порылся в ящике и вытащил селёдку. Рыбёха оказалась такой огромной и жирной, что её хвост не влезал в авоську и пафосно свисал наружу, поблёскивая чешуёй на тусклом зимнем солнце.

— Красавица, — сказал Тобиас, любуясь. — Утром поймал. Специально для вас отложил.

— Спасибо, — глухо пробормотала Лангри, пряча нос в кусачий шарф.

Чайки заметили её на полпути к дому.

Сначала одна, самая наглая, спикировала к голове, едва не задев крылом. Лангри отмахнулась. Вторая подлетела сбоку, хапнула рыбу за хвост, но смогла урвать лишь кусочек плавника, и, не разобравшись, победно заорала. Откуда ни возьмись, налетели третья, четвёртая, пятая — и через минуту над Лангри кружила целая стая, оглашая окрестности дикими пронзительными криками.

— Пошли прочь! — закричала Лангри, размахивая сумкой. — Это моя рыба! Я за неё заплатила!

Мерзкие птицы не слушали. Та самая Особо Наглая Чайка с дерзкими глазами махровой рецидивистки, спикировала прямо к авоське, вцепилась в рыбу и с силой дёрнула. Лангри едва удержала равновесие.

— Ах ты тварь! — со страху заорала она во всю глотку и запустила в чайку подвернувшимся под руку камешком.

Тот успешно просвистел мимо. Чайки, решив, что имеют дело с психической, отлетели подальше, но хвост у селёдки теперь был изрядно потрёпан — перламутровая чешуя содралась вместе с тонкой кожей, мясо оголилось.

— Вот так и живём, — сказала Лангри пустому берегу и припустила со всех ног к дому, пока последнее не отобрали.

Чайки оглушительно загоготали вслед.

Дома её, как обычно, не встретил Бобс.

Кот сидел на подоконнике, глядя в окно, и даже ухом не повёл, когда появилась хозяйка. Демонстративно не замечал, с тем особенным кошачьим выражением, которое означало: «Я тебя в упор не вижу, потому что ты меня бросила на целых два часа, и я теперь буду тебя игнорировать, пока не получу рыбу».

— Предатель, — беззлобно сказала Лангри, ставя сумку на стол. — Я добывала тебе хлеб насущный, ты должен меня хотя бы уважать! Меня из-за этой рыбины пернатые твари чуть не заклевали, а ты тут дуешься.

Бобс повёл носом, оценил добычу, после чего довольно моргнул и снова отвернулся. Прощена, мол. Пока.

Лангри вздохнула и пошла чистить рыбу.

Селёдка вправду была хороша: упругая, с плотной мякотью и янтарными прожилками жира. Лангри вспорола брюхо, вынула внутренности и промыла тушку в ледяной воде из колодца. Пальцы мгновенно замёрзли и онемели, но она не останавливалась.

Натёрла солью, пересыпала перцем и сушёным укропом. Всё, как учила бабушка Эрса.

А потом, разыскивая в глубине буфета пряности, за ёмкостями с крупой и сухими травами она нашла лаванду в маленькой баночке из тёмного стекла, перевязанной бечёвкой. Внутри лежали сухие фиолетовые соцветия, почти не утратившие цвета. На пергаментной крышке вился убористый дедов почерк: «Для памяти».

Лангри открыла баночку, понюхала — и всего на одно короткое мгновение ей показалось, что она снова в родительском саду. Солнце печёт макушку, в воздухе жужжат пчёлы, а лаванда пахнет так густо, что кружится голова. Лето. Тёплое, бесконечное, майсенское лето, которого здесь никогда не бывает, обнимает её — и всё хорошее ещё впереди...

— Для памяти, — повторила Лангри вслух. — И в самом деле, для памяти...

Сидящий на подоконнике Бобс повернул голову и посмотрел на неё долгим понимающим взглядом.

— Да, — кивнула Лангри. — Я знаю.

Она отсыпала щепотку лаванды в миску с селёдкой, перемешала. Пальцы пахли теперь не только рыбой — летом.

За окном шумело холодное море, но на кухне хотя бы на миг стало теплее.

Долгожданный стук в дверь раздался на исходе второй недели жизни на маяке.

Лангри как раз пыталась приручить печь, но та упорно не желала держать ровную температуру и норовила то погаснуть, то, напротив, полыхнуть чадным пламенем. В дверь постучали ещё раз, настойчивее.

— Иду-у! — крикнула Лангри, уронила кочергу, обожгла пальцы и, схватившись ими за мочку уха, пошла открывать.

На пороге стоял мужчина.

Лангри потребовалось несколько секунд, чтобы осознать: перед ней маг. Даже её дар чтицы не нужен был — это слепяще било в глаза, как отражённый от водной глади свет. Мужчина был не молод и не стар: лет сорока-сорока пяти, с глубокими морщинами у губ и сединой на висках, которая казалась не возрастной, а выжженной мгновенным взрывом горя. Длинный тёмный плащ, мокрый от дождя, тяжело оседал на плечах. В руках у него не было никакого багажа. Даже сумки не было. Видимо, маг путешествовал налегке.

— Вы Лангри? — спросил он. Голос оказался низким, сипловатым, будто человек не разговаривал несколько дней.

— Да.

— Я по объявлению.

Он не назвал имени, не протянул руки, просто застыл на пороге, и дождь за его спиной стоял сплошной стеной.

Лангри посторонилась.

— Входите же

Маг шагнул в дом и цепко огляделся, точно сканируя пространство. Бобс, до этого мирно дремавший на лежанке, вдруг вскочил, выгнул горбом спину и зашипел. Шерсть на загривке встала дыбом, встопорщенный хвост трясся от возмущения.

— Бо-о-обс, — предостерегающе пропела Лангри.

Кот не унимался.

Маг посмотрел на кота. Кот посмотрел на мага.

— У него хорошее чутьё, — сказал маг. — На таких, как я, обычно собаки лают. А этот кот — редкой настройки зверюга.

— Он просто нервный, — сухо ответила Лангри, немного обидевшись за «зверюгу». — Присаживайтесь.

Маг сбросил мокрый плащ, тот медленно стёк на пол, и Лангри заметила, что подол прожжён в нескольких местах. Края дыр были обмётаны чёрной ниткой — явно мужской неровной штопкой.

— Кофе? — спросила Лангри, чтобы хоть что-то спросить.

— Если вам не сложно.

Она сварила кофе с кардамоном и перцем, чтобы гость побыстрее согрелся, и налила в единственную несколотую чашку с незабудками. Маг принял с благодарностью, обхватил ладонями. Смотрел куда-то внутрь себя и молчал.

— Я умею работать с артефактами, — сказал он наконец. — Двадцать три года практики. Семь лет в отделе магического надзора, потом вольная охота. Чинил маяки дважды. Один раз — в Северных пределах, там другой принцип работы, не как у вас. Второй раз — на Скалистом берегу, тот ближе.

Мужчина говорил ровно, без рисовки, перечислял факты, будто зачитывал послужной список. Лангри слушала и чувствовала, как внутри завязывается холодный узел.

Он был настоящим, очевидно мощным и безусловно опытным магом.

И совершенно, абсолютно чужим маяку.

— Почему вы здесь? — спросила она.

Маг ответил прямым взглядом. У него оказались пугающие светло-серые глаза с тёмным ободком по краю радужки.

— Потому что мне нужно где-то быть, — сказал он. — А здесь тихо.

— И вы готовы каждый месяц подзаряжать артефакт?

— Да.

— И взаимодействовать с духами?

— Если они не агрессивны.

— И работать за сдельную оплату?

Маг помолчал.

— У меня есть накопления, — спокойно сказал он. — Мне много не нужно. Мне нужно... дело...

Он не договорил. Лангри поняла.

— Я подумаю, — сказала она. — Скажите ваше имя.

— Ивар.

— Я подумаю, Ивар. Приходите через три дня.

Маг кивнул, допил кофе, поставил чашку на стол — аккуратно, ручкой к ней. Поднялся.

— У вас печь дымит, — сказал уже в дверях. — Заслонка перекосилась. Если ударить вот здесь, — он показал на ребро чугунной плиты, — она встанет на место.

— Спасибо, — пробормотала Лангри.

Ивар шагнул в сумерки, и дождь за его спиной сомкнулся, как вода над нырнувшим за рыбой альбатросом.

Лангри постояла у порога, потом взяла кочергу и со всей силы ударила по заслонке.

Та послушно встала на место.

— Вот же ч-чёрт, — пробормотала Лангри. Бобс нервно дёрнул хвостом.

Она не спала почти всю ночь.

Ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок и думала об Иваре. О том, что он бежит от того же, от чего бежит она. О том, что война, о которой говорил Тирс, уже достаёт своими загребущими лапищами до самых тихих убежищ, а маги, умеющие чинить артефакты, без веской причины не бросают наработанную практику ради маяка в захолустье.

А потом ей стало стыдно.

Она лежала в тёплой постели, укрывалась от непогоды в безопасном доме, жила в пока что спокойном мире — и имела наглость судить человека, который пришёл к ней за тишиной.

Не судить, дорогая, не судить.

Бабушкин голос прозвучал так отчётливо, что Лангри села на кровати и оглянулась. Никого.

— Я не сужу, — прошептала она. — Я просто... боюсь.

Конечно, ответа не последовало.

Тогда Лангри зажгла свечу, накинула тёплый халат и спустилась вниз, к дедовым дневникам.

Она читала до самого утра.

Дневники не были исповедальными. Дед писал сухо, по делу: когда менял линзы, когда чистил фонарь, когда договаривался с духом моря о зимнем расписании. Но между строк проступало другое.

«Сегодня Айлин сказала, что устала от ветра. Я не всерьёз предложил переехать в город. Она засмеялась и ответила: „Ты без маяка засохнешь, как сорванный цветок“. Кажется, она права».

«Айлин шьёт занавески. Говорит, что окна без красивых штор, ровно глаза без ресниц. Я не понимаю разницы, но если ей нравится, то и пусть».

«Сегодня родился сын. Кричал так, что, наверное, в порту слышали. Айлин сказала, назовёт его Эриком. Я спросил, почему не в честь моего отца. Она ответила: „Потому что он будет не твоим отцом, а самим собой“. Я опять ничего не понял, но спорить не стал».

Лангри отложила тетрадь.

Эрик.

Так звали её отца.

Она никогда не думала о нём как о чьём-то сыне: младенце, который спит в колыбельке, одетый в мягкие распашонки, сшитые специально для него, или мальчишке, который учится зажигать свет в маяке на краю мыса.

Лангри вообще мало думала об отце. Он ушёл слишком рано, остался в памяти отдельными кадрами, да и те тускнели и блёкли год от года.

А теперь выяснилось, что у него был отец. И мать тоже была: женщина по имени Айлин, о которой Лангри совсем ничего не знала.

Она перевернула страницу.

«Эрику пять. Сегодня он спросил, почему свет в маяке оранжевый, а не зелёный. Я объяснил, что оранжевый лучше видно в туман. Эрик подумал и спросил: „А если сделать зелёный, корабли подумают, что это берег, и разобьются?“ Я ответил, что да. Он сказал: „Значит, нельзя“. Потом помолчал и добавил: „Папа, а ты кого больше любишь, маяк или маму?“ И тут я не нашёлся, что ответить. Тогда он вздохнул и сказал: „Я тоже люблю маму. Но маяк это очень важно“. Надеюсь, я воспитываю смотрителя».

Лангри закрыла дневник.

На востоке, за окном, уже серело. Дождь кончился, и туман крался по воде белыми косматыми лапами. Далеко на пристани кричали чайки.

Она посидела ещё немного, глядя в окно, потом встала и налила себе холодного чаю.

— Значит, у меня была бабушка, — сказала Лангри вслух. — И её звали Айлин. И она шила занавески.

Бобс сквозь сон приоткрыл один глаз и требовательно мяукнул.

— Последнюю селёдку ты украл ещё вчера. И вообще, тебе не положено, и так колобок уже, — сказала Лангри. — Ты на диете.

Бобс обиженно фыркнул и отвернулся.

Чердак она нашла случайно.

Уже утром, когда передвинула старый комод в спальне, увидела висящее на бечёвке медное колечко. Бечёвка уходила куда-то вверх, в потолок.

После недолгих колебаний Лангри потянула за кольцо.

С тихим скрипом в потолке открылся люк.

Она смотрела на него долгую минуту, потом вздохнула, притащила из кладовки стремянку и полезла наверх.

Чердак пах пылью, старым деревом и цветочными сладковатыми духами, которые выветривались десятилетиями, но так и не выдохлись до конца.

Лангри зажгла керосиновую лампу и подняла её над головой.

Тени разбежались по углам, в темноте зашуршали потревоженные мыши. Неяркий свет выхватывал из сумрака контуры предметов, забывших свою суть. Они постепенно проступали из тьмы, вспоминая себя, и становились снова обыденными, домашними. Пузатый сундук... Старая швейная машинка с чугунной ножкой... Покосившийся остов детской кроватки... И — фотоальбом. Тёмно-бордовый, с потёртыми уголками, с тиснёным узором на обложке в виде переплетённых лилий. Лангри узнала его сразу. Ведь именно так и должен выглядеть альбом для сохранения семейной памяти, разве нет?

Лангри взяла его в руки, сдула пушистую пыль и открыла. На первой странице обнаружился пустой кармашек для фото. Внизу было подписано витиеватым женским почерком: «Наша свадьба».

Вторая страница. Снова пусто. «Эрику три месяца. Впервые улыбнулся».

Третья. Пусто. «Мы купали его в море. Испугался волны».

Лангри перелистывала страницу за страницей. Пусто, пусто, пусто. Сорок кармашков, сорок подписей — и ни одной фотографии.

Кто-то вынул их все: бережно, не порвав бумагу. Просто достал и унёс. Или уничтожил?

Она уже хотела закрыть альбом, когда на последней странице, в самом углу, обнаружила одну-единственную карточку.

Лангри вытащила её внезапно задрожавшими пальцами.

На фотографии молодой, счастливый, как и на первом снимке, Эрхар смотрел на женщину рядом с собой. Та смеялась, запрокинув голову, лёгкое платье развевалось на ветру, и одной рукой она придерживала край юбки, а другую прижимала к своему округлившемуся животу.

Айлин.

Лангри дого всматривалась в её смуглое тонкое лицо с острыми скулами. У Айлин были большие тёмные глаза и брови вразлёт. Красивая. Очень.

Под фотографией вилась надпись: «Здесь есть только настоящее. Я счастлива».

Лангри перевернула страницу и нашла ещё одну фотографию.

Молодой мужчина держал на руках годовалого ребёнка — крепкого круглощёкого бутуза в смешном вязаном комбинезоне. Ребёнок сердито хмурил бровки, сжимал пухлые губы в нитку и смотрел в объектив так, будто фотоаппарат был его личным врагом. Узнаваемо смотрел. Как и сама Лангри на своих детских фотографиях.

Лангри провела пальцем по его лицу.

— Папа... — шепнула она.

Ветер трепал светлые волосы смотрителя, а ребёнок тянул руку к фонарю. Айлин на этом снимке не было, только отец и сын на фоне маяка.

Подпись: «Эрик не любит фотографироваться. Весь в отца».

Лангри сидела на пыльном чердаке, сжимая в руках альбом, и слёзы капали на пыльный бархат, а сердитый годовалый мальчик всё смотрел и смотрел в вечность.

— Дурак, — сказала она ему. — Ну какой же ты дурак. Оставил меня, ушёл на войну, даже не рассказав, откуда ты родом.

Мальчик не отвечал. Он умел только хмурить бровки и тянуть руку к свету.

Она спустилась с чердака ближе к вечеру.

Фотографии положила на подоконник, рядом со снимком деда. Теперь их было три. Эрхар и Айлин. Эрхар и маленький Эрик. И та, первая, где дед стоял один, прислонившись к маяку.

— Я не знаю, что случилось, — сказала Лангри этим троим. — Не знаю, куда делись остальные снимки, не знаю, почему бабушка Эрса никогда о вас не говорила.

Она помолчала.

— Но я здесь. И маяк пока не развалился. И я, кажется, нашла первого соискателя.

Айлин смеялась с фотографии, придерживая развевающееся платье.

— Он странный, — призналась Лангри. — Тяжёлый от горя, от него пахнет войной. Но он починил мою печь за три секунды.

Айлин продолжала смеяться.

— Ладно, — сказала Лангри. — Я подумаю.

Она зажгла свечу, достала чистый лист бумаги и написала:

«Уважаемый Ивар.

Если ваше предложение остаётся в силе, прошу прийти завтра к десяти утра для обсуждения условий работы. С меня кофе с корицей.

Лангри, Хозяйка маяка».

Утром она отнесла письмо Тобиасу и попросила передать магу, который останавливается в портовой гостинице.

— Передам, — пообещал Тобиас и вдруг улыбнулся. — А вы обживаетесь, барышня.

Лангри хотела ответить колкостью, но передумала.

— Ну да, — сказала она. — Обживаюсь.

Неподалёку издевательски загоготала чайка.

Глава 3. Большая стирка и новые смыслы

Это утро выдалось солнечным впервые с её переезда на маяк.

Лангри проснулась оттого, что дерзкий, совершенно непривычный после пары недель сплошной серости свет бил прямо в лицо. Она зажмурилась и нырнула с головой под одеяло, но солнечные лучи пробивались даже через толстый пух северной утки, и пришлось сдаться.

— Ненавижу ранних пташек, — сообщила Лангри в пространство. Потолок, как водится, промолчал — похоже, даже с пониманием.

Бобс уже сидел на подоконнике и смотрел на море. Спина у него была напряжена, уши поворачивались, ловя малейшие шорохи. Хвост раздражённо дёргался из стороны в сторону.

— Ну, кто у нас там, кит? — спросила Лангри, сладко зевая. — Дельфин? Особо Наглая Чайка, которую ты снова собрался ловить? Поверь, это безнадёжное мероприятие.

Бобс обернулся хвостом и традиционно не удостоил её ответом. Величаво смотрел на большую воду, и в его прекрасных звериных глазах плескалась бездонная печаль, точно он уже познал всю тщету, и этот мир стал ему абсолютно понятен.

— Ну и ладнушки, не буду отвлекать, — сказала Лангри. — Философствуйте, ваше котячество.

Она спустила ноги с кровати и нащупала меховые тапочки, которые заговорила на вечное тепло бабуля Эрса. Это волшебство работало даже здесь, в неуютном мире, глухом к магии Лангри. Ноги мгновенно согрелись, и она побрела на кухню ставить чайник.

А потом выглянула в окно и замерла.

Море было синим.

Не серо-свинцовым, не белёсо-мутным — настоящим, глубоким, живым и синим. Оно дышало, лениво и сыто перекатывая волны, и солнце дробилось на его поверхности тысячами мелких осколков. Чайки перекликались деловито, без истерики. Заметно потеплевший ветер трепал верхушки волн, взбивая белую пену, которая казалась пышными сливками на огромном пироге.

Лангри смотрела на море и не могла отвести взгляд.

Она почти забыла, каким оно бывает. Тёплое море её детства, майсенское, ласковое, пряно пахнущее водорослями и разогретой галькой — оно было другим. Там даль отливала бирюзовой зеленью, волны набегали полого и медленно, и вода была прозрачной до самого дна.

Здешнее холодное море было суровым. Но в это утро оно вдруг показалось почти родным.

— Хорошо! — сказала Лангри морю. — Уговорили.

И решила устроить стирку.

Белья накопилось через край. Бабуля Эрса непременно отчитала бы Лангри, застань она этакое позорище.

Лангри сгребла в охапку всё, что валялось по углам: две ночные рубашки, три пары чулок, полотенца, несвежие чехлы с диванных подушек и безнадёжно испачканную в липкой паутине юбку, в которой она в первые дни лазила по чердаку. Добавила наволочку, украденную и утащенную Бобсом в своё гнездо под обеденным столом, где он устроил себе потайную лежанку, хотя собственных лежанок в доме у него было целых три, одна другой мягче.

— Это месть, — сказала Лангри коту. — Ты мстишь мне за то, что я притащила тебя в эту дыру, да?

Бобс посмотрел на неё с выражением «я бы мстил более изощрённо, поверь» и принялся величаво вылизывать лапу.

Лангри натаскала из колодца вёдер шесть воды, пока не заныла спина. Стирального порошка, привезённого из дома, оставалось всего-ничего, на несколько постирушек. Она бережно отсыпала щепотку в таз, вспенила в подогретой воде.

Кухня наполнилась запахами лаванды, мяты и бабушкиного мыла, сваренного на экстракте сирени. Лангри повела носом и мечтательно зажмурилась. Пахло детством, субботними утрами, когда Эрса выставляла во дворе огромный чан и они вдвоём кипятили постельное бельё, а потом развешивали его на верёвках, и простыни вздувались пузырями, наполнялись ветром и солнцем.

Лангри опустила руки в таз — и пена разом осела. Порошок работал. Но не так, как должен был. В пене не было буйной весёлой пышности, которая полагалась хорошему магическому средству, поэтому и грязь отходила неохотно, точно бельё не желало расставаться со свидетельствами маетной маяковой жизни.

— Ну конечно, — пожала плечами Лангри. — Конечно, кто бы сомневался. Даже магический порошок здесь бессилен.

Она вздохнула, достала из-под раковины тяжеленную стиральную доску с выщербленной деревянной рамой и принялась тереть.

Руки быстро покраснели. Костяшки пальцев саднило. Вода остывала быстрее, чем удавалось отстирать вещь, и приходилось то и дело подливать горячую из чайника. Спина ныла, колени затекли, а наволочка, на которой Бобс валялся со дня приезда, никак не желала расставаться с кошачьим пухом, несмотря на все усилия.

— Всё, — сказала Лангри через полчаса, дважды прополоскав постирушку и окончательно застудив пальцы. — Всё. К чёрту. Я найму прачку. Я куплю новое бельё. И вообще, буду ходить чумазой до самой весны, мне плевать.

Она выжала последнюю простыню — тонкая ткань жалобно скрипнула под её пальцами, — и потащила таз во двор.

Верёвки Лангри натянула ещё с утра, между старой яблоней и крюком, вбитым в стену сарая. Получилось кривовато, одна верёвка провисла почти до земли, но она решила, что для первого раза сойдёт.

Лангри развешивала бельё, а солнце грело спину через старый дедов бушлат.

Простыня взметнулась на ветру, надулась пузырём, влажно захлопала, и Лангри вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Высокий и совсем незлой ветер гнал по небу тонкие полупрозрачные облака, похожие на птичьи перья. Те летели куда-то на восток, к материку, и Лангри проводила их взглядом до самого горизонта.

Море мерно дышало. В воздухе пахло надломанной арбузной коркой.

Она стояла посреди двора, с мокрым пододеяльником в руках, и смотрела, как густо-синие искристые волны накатывают на скалы. Вода сверкала на солнце, и Лангри вдруг показалось, что она чувствует запах тёплой гальки и водорослей: тот самый, майсенский, из детства.

— Красотища, — сказала она вслух.

Бобс, выбравшийся из дома за ней следом, сел рядом, задрал голову и принялся следить за полётом Особо Наглой Чайки. Та, истерически загоготав, пронеслась, пикируя, над самым котом. Явно нарывалась.

— Не смей, — предупредила Лангри. — Ты в чужом мире, веди себя прилично.

Бобс покосился на неё с выражением «ну ты серьёзно сейчас?» и демонстративно зевнул.

Лангри повесила последнюю наволочку и отошла полюбоваться результатом. Бельё свободно полоскалось на ветру, источая лавандовый аромат.

— Ну что же, — задумчиво проговорила она. — Прачечная всё равно нужна. Но сегодня получилась кра-со-та.

В кои-то веки Бобс не спорил.

Тобиас обнаружился на пристани. Как всегда, чинил сети, сидя на перевёрнутой лодке, и посматривал на море. Его ловкие пальцы знали своё дело — челнок быстро мелькал в воздухе, стягивая ячейки крепким ткацким узлом.

— А, барышня, — сказал он, завидев Лангри. — С утречком.

— С утречком, — кивнула Лангри. — Я по делу.

— А то как же. Завсегда по делу, — усмехнулся Тобиас. — Молодёжь нынче просто так не ходит. Чай не пьёт, пирогов не печёт. Только дела делает.

Лангри пропустила намёк мимо ушей.

— Вы не передавали мою записку тому магу? Ивару?

Тобиас перестал плести. Посмотрел на неё внимательно.

— Передавал, барышня. Вчера вечером отнёс в гостиницу.

— И?

— И нет его. Съехал он.

Лангри медленно моргнула.

— Съехал?

— Утром сегодня хватились, а комната пустая. Ключ вдове Лунд вернул, заплатил за три дня вперёд — и фьють! — Тобиас покачал головой. — Нелюдимый человек, всё в комнате своей сидел. Я его всего раз и видел, когда он приехал.

Лангри молчала.

— Вы не расстраивайтесь, — сказал Тобиас. — Маги, они своенравные. Сегодня здесь, завтра там. Глядишь, и вернётся ещё.

— Не вернётся, — сказала Лангри. Она в этом нисколько не сомневалась.

Ивар пришёл за тишиной, а здесь, на маяке его встретило недоверие Лангри. Он почувствовал это и ушёл.

— Ладно, — стараясь не показать огорчения, сказала она. — Тогда ещё одно дело. Мне нужна прачечная.

Тобиас выслушал её сбивчивый рассказ о стиральной доске, выдохшемся порошке и кошачьей шерсти на наволочках, и лицо у него сделалось такое, будто он очень старается не рассмеяться.

— Прачечная, значит, — сказал он. — Ну-у, есть одна. Да вы её хозяйку уже знаете. Вдова Лунд принимает бельё в стирку, берёт недорого. Как новая стирка соберётся, скажите, я к ней снесу.

— Ой, спасибочки, — выдохнула Лангри.

— Да и не за что. — Тобиас снова взялся за челнок. — А вы, барышня, не вешайте нос. Маяк без смотрителя не останется. И без мага тоже.

Лангри сперва хотела спросить, откуда он знает, но передумала. Старики полны сентенций на все случаи жизни.

Она вернулась на маяк после обеда.

Бельё уже почти высохло, только самый большой пододеяльник всё ещё хлопал на ветру сырыми углами. Лангри сняла простыни, сложила их в плетёную корзину и понесла в дом.

Бобс, дыбя на загривке шерсть, встретил её на пороге. Хвост его торчал распушенной трубой, а глаза округлились, точно два блюдца.

— Что? — насторожилась Лангри.

Бобс не ответил. Он развернулся и походкой опасного хищника, вышедшего на охоту, направился в гостиную, всем своим видом показывая: «Иди за мной, сейчас такое увидишь».

Лангри пошла. И увидела...

В гостиной, на её любимом кресле, обитом тёмно-зелёным плюшем, сидела девушка.

Вальяжно, надо сказать, сидела, развалившись, закинув ногу на ногу, и листала дедов дневник, который Лангри оставила на столе.

— Вы кто? — спросила Лангри.

Девушка подняла глаза.

Коротко стриженные чёрные волосы торчали в разные стороны, словно она только что встала с постели и даже не причесалась. Судя по острому лисьему личику с россыпью веснушек на носу, ей было лет восемнадцать, вряд ли больше. Ярко-зелёные глаза смотрели с нагловатым прищуром.

На ней была слишком лёгкая для здешнего климата куртка и короткая юбка. Эпатажные сапоги с затейливыми магическими пряжками, явно великоватые своей хозяйке, стояли рядом с креслом. На ногах у девушки были надеты толстые носки, связанные из деревенской пряжи.

Лангри поймала себя на том, что уже пару секунд разглядывает эти полосатые носки, пытаясь свести воедино весь образ. Стряхнув внезапное оцепенение, она взглянула на незваную гостью в упор, ожидая объяснений.

— Я по объявлению, — сказала девушка. — А вы, значит, Лангри. Хозяйка маяка.

В её голосе звучало некоторое сомнение.

— Да, я тут хозяйка. — Лангри медленно опустила корзину с бельём на пол. — И я не давала вам разрешения трогать мои вещи.

— Вы про дневник? — Девушка небрежно захлопнула тетрадь и отбросила её на стол. — Я не читала, только посмотрела. Красивый у вашего деда почерк. Старомодный.

Она сунула ноги в сапоги, встала, и тут только Лангри заметила, как она напряжена. Её вальяжность и демонстративная развязность были всего лишь панцирем, за которым пряталась испуганная душа.

— Меня зовут Лисьен, — произнесла девушка. — Я боевой маг. — Она выдержала паузу, ожидая реакции, но не дождавшись, продолжила: — Бывший.

— Бывших боевых магов не бывает, — сказала Лангри.

— Бывает, когда тебя вышвыривают за профнепригодность. — Лисьен криво усмехнулась. — Сказали, характер скверный, с коллективом не уживаюсь, указания руководства игнорирую. И вообще, молодая ещё, зелёная, десять раз подумать надо было, прежде чем брать.

— И поэтому вы решили, что я возьму вас на маяк?

— Я умею работать с артефактами, — быстро отбарабанила Лисьен, словно зачитывала вызубренный урок. — Три года практики в ремонтном цехе. Две благодарности за восстановление особо сложных образцов. Один выговор за самовольную модернизацию табельного оборудования.

— Модернизацию? — Лангри недоверчиво вздёрнула бровь.

— Я улучшила скорострельность в полтора раза, — сверкнула глазами Лисьен. — А они сказали, нарушение регламента. Плевать. Умею, короче.

Бобс, до этого наблюдавший за их разговором с подоконника, спрыгнул вниз и неторопливо подошёл к Лисьен. Обнюхал её сапоги, потом поднял голову и посмотрел ей прямо в лицо.

Лисьен замерла.

Кот смотрел долго. Лисьен не отводила глаз, но Лангри видела, как напряглись её плечи, а тонкие пальцы сжались в кулаки. Она старалась держаться, но тревога, клокотавшая в ней, то и дело подступала очень близко.

— Он у вас... такой умный, — пробормотала Лисьен.

— О да, — негромко отозвалась Лангри, боясь спугнуть то незримое, что происходило сейчас между Лисьен и Бобсом. — Он у меня много кого раскусил.

Лисьен не ответила.

Наконец кот удовлетворённо муркнул и потёрся о ногу девушки, оставляя на её дорогих сапогах клочья рыжего пуха.

— Предатель, — сказала Лангри.

Бобс даже ухом не повёл.

Лисьен осталась пить кофе.

Лангри налила ей в ту самую чашку с незабудками, и «бывший боевой маг» обхватила её ладонями так же, как недавно Ивар. Только у Ивара пальцы были сильные и спокойные. А у Лисьен пальцы дрожали.

— Сколько вам лет? — спросила Лангри.

— Восемнадцать, — мгновенно ответила Лисьен, не моргнув глазом.

— Сколько на самом деле?

Лисьен отчаянно вцепилась в чашку.

— Семнадцать будет через месяц, — пробурчала она и вскинула дерзкие глаза. — Но я сдала экзамен на боевого мага в шестнадцать. С отличием сдала. А они...

— А они сказали, что характер скверный, — закончила за неё Лангри. — Я помню.

— И вовсе я не скверная, — вдруг сказала Лисьен. — Я просто не умею... что им нужно.

Она не договорила. Отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает море.

Лангри смотрела на её острые лопатки, торчащие под тонкой курткой, на короткие, неровно стриженные волосы — похоже, девчонка сама их резала, чем попало и как попало; на веснушки, которые, вопреки канонам красоты, не делали её симпатичнее, а, наоборот, подчёркивали болезненную бледность.

— Где вы живёте? — спросила Лангри.

— Нигде. — Лисьен пожала плечами. — Вчера в портовом сарае ночевала. Там сено есть, тепло.

— А едите что?

— Рыбу. — Лисьен брезгливо скривилась. — Фу-у. Терпеть её не могу. Но чайки дуры вообще, у них всегда можно отнять.

Она сказала это будничным тоном, будто речь шла о самом обычном деле, будто отнимать еду у чаек — нормальная практика для семнадцатилетней девочки.

Бобс-предатель, устроившийся у неё на коленях, утробно заурчал.

— Вы не подходите, — сказала Лангри.

Лисьен замерла. Чашка в её руках дрогнула.

— Я...

— У вас нет опыта. Три года в ремонтном цехе — это не двадцать три года практики. Вы даже не знаете, с какой стороны подходить к магическому маяку такого уровня сложности.

Лисьен молчала. Зелёные глаза сделались огромными и совсем не дерзкими.

— И вы ещё ребёнок, — добавила Лангри. — Вам нужно учиться, а не работать. Искать нормальное место, с жильём и питанием, а не ночевать в сараях.

— У меня нет... — начала Лисьен.

— И ещё, — перебила Лангри. — Вы не умеете просить помощи.

Лисьен смотрела на неё, не сводя глаз. Бобс мурлыкал.

— Потому что, — сказала Лангри, — если бы умели, вы бы не сидели в моём кресле с видом «я тут хозяйка», а сказали бы с порога: «Я Лисьен, мне семнадцать, меня выгнали, я замёрзла и хочу есть. Возьмите меня на работу».

Повисла тишина.

— Возьмите меня на работу, — хрипло сказала Лисьен. — Пожалуйста. Я замёрзла и хочу есть.

— Кофе уже пьёте, — с улыбкой заметила Лангри. — Есть будете рыбу.

— Я же сказала, терпеть её не могу!

— Значит, будете терпеть. В сарае с чайками было вкуснее?

Лисьен шмыгнула носом. Вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Рыбу так рыбу.

Бобс довольно зажмурился.

— Условия такие, — продолжила Лангри. — Вы работаете на маяке три месяца, это испытательный срок. Я плачу вам едой, жильём и небольшой суммой на личные нужды. За это вы, во-первых, учитесь. Я найду вам учебники и буду спрашивать теорию каждый вечер. Если через три месяца вы не сможете отличить линзу Френеля от обычного увеличительного стекла, вы уволены. Во-вторых, вы не применяете боевую магию. Нигде. Никогда. Даже если очень хочется, даже если чайки достали.

— А если кто-то нападёт? — насупилась Лисьен.

— Здрасьте. Кто на вас нападёт на маяке? — устало спросила Лангри. — Бешеная камбала? Дух моря? Он старше нас всех вместе взятых, ему плевать на вашу скорострельность.

Лисьен хотела возразить, но передумала.

— В-третьих, — сказала Лангри. — Вы не врёте. Ни мне, ни себе. Если что-то не получается, говорите. Если страшно, говорите. Если кажется, что я старая дура и ничего не понимаю в жизни, говорите тоже, но вежливо.

— Вы не старая, — буркнула Лисьен. — И точно не дура.

— Это я и без вас знаю, — отрезала Лангри. — В-четвёртых, Бобса не обижать.

Лисьен посмотрела на кота, который уже свернулся калачиком у неё на коленях и блаженно щурился.

— А если он сам обидит?

— Сам он обидит только мышь, — сказала Лангри. — И то если она первая начнёт. С вами он будет джентльменом.

Бобс открыл один глаз, посмотрел на хозяйку с выражением «не наговаривай» и снова зажмурился.

— Всё? — спросила Лисьен.

— Всё.

— Я согласна.

Лангри вздохнула.

— Тогда идёмте. Покажу вашу комнату.

Она поднялась, взяла корзину с бельём и направилась к лестнице. Лисьен вскочила, едва не сбросив кота, и засеменила следом.

Бобс, оставшись в одиночестве, возмущённо мяукнул. Потом принялся когтить кресло, но это ему быстро надоело, и он с гордым видом направился на кухню — дожидаться разделки рыбы, которая, как он чуял всеми своими вибриссами, уже не за горами.

Едва переступив порог маленькой комнаты на втором этаже, Лисьен восхищённо ахнула. Из мебели тут были только узкая кровать, старый платяной шкаф да письменный стол у окна, но после портового сарая это выглядело настоящей роскошью, о чём она радостно сообщила Лангри, не успев толком осмотреться. На подоконнике ютился горшок с давно засохшей геранью.

— Здесь жили... — начала Лангри и осеклась.

Она не знала, кто здесь жил. Айлин? Дед? Отец, когда был маленьким?

— Здесь жил кто-то из ваших, — закончила Лисьен. В её голосе не было вопроса.

— Да, — благодарно кивнула Лангри.

Лисьен подошла к окну, провела пальцем по сухим стеблям.

— Я её вылечу, — сказала она. — Герань живая, я чувствую. Мне от неё кончики пальцев колет.

— Вы умеете работать с растениями?

— Не умею, — честно сказала Лисьен. — Но научусь. Тут же учебники будут.

Она обернулась. Впервые за всё время её лицо было открытым, без забрала напускного цинизма.

— Спасибо, — просто сказала она.

Лангри кивнула и потянула вверх ворот свитера.

— Рыба в чулане, — сказала она. — Чистить умеете?

— Нет. Я её прямо целиком, в чешуе запекала. В глину, и на угли...

— Неординарный опыт выживания, — медленно проговорила Лангри, стараясь не показать смятения. — Здесь костра нет, но есть духовка и печь. Так что научитесь.

Лисьен шмыгнула носом и вдруг улыбнулась. Улыбка у неё оказалась совсем детская, с ямочками на щеках.

— А можно мне сначала чай? — спросила она. — С сахаром?

— Можно с сахаром, — улыбнулась Лангри. — Можно с вареньем. А ещё можно с сахаром и творожным пирогом. Если вы, конечно, умеете печь.

Лисьен мгновенно сдулась.

— Я не умею печь, — призналась она. — Я вообще готовить не умею. Только взрывать умею и чинить.

— Пирог взрывать не надо, — строго сказала Лангри. — Пирог надо любить и уважать, тесто не терпит спешки.

— Я не буду спешить, — тихо ответила Лисьен. — Да мне и некуда... Меня никто не ждёт.

Она сказала это так бесхитростно, будто быть никому не нужной — естественное состояние, как дождь или ветер.

— Значит, будете ждать пирог, — сказала Лангри. — Часа полтора. Ну, а пока пейте чай. Сахар и варенье в верхнем шкафчике.

Лисьен выбежала из комнаты быстрее ветра. Её сапоги загрохотали по лестнице, точно табун маленьких, очень решительных лошадей.

Лангри осталась одна.

Она подошла к окну, взяла в руки горшок с засохшим цветком.

— Ну что, — потрогав сухие стебли, сказала она герани. — Будем оживать.

За окном синело море. Ветер трепал бельё на верёвках, пододеяльники вздувались парусами.

Когда она спустилась на кухню, Лисьен сидела за столом, прихлёбывала сладкий чай и честно пыталась распутать бечёвку на пакете с рыбой. Бечёвка не поддавалась. Бобс сидел рядом, неотрывно следил за процессом и заинтересованно помахивал хвостом.

— Давай сюда, — сказала Лангри.

Лисьен послушно протянула пакет. Пальцы после стирки всё ещё плохо слушались, бечёвка поддалась с третьей попытки. Лангри извлекла из промасленной бумаги плотную тушку лосося. Тобиас как чувствовал, побаловал царским подарком.

— Смотри, — сказала она. — Рыбу чистят от хвоста к голове, чешую снимают под острым углом. Жабры вырезают обязательно, если оставить, будет горчить.

Она провела ножом, и чешуя веером разлетелась в стороны. Бобс проводил чешуйки взглядом.

— Понятно? — спросила Лангри.

— Не очень, — честно сказала Лисьен. — Но я запомню.

— Запоминать мало, — усмехнулась Лангри. — Надо делать.

Она протянула нож.

Лисьен взяла его так осторожно, точно это был боевой артефакт без предохранителя. Неуверенно провела по рыбе.

— Хуже, чем я, — констатировала Лангри. — Но у меня было три недели практики. У тебя будет больше.

Лисьен подняла на неё удивлённые глаза.

— Вы три недели назад тоже не умели?

— Я три недели назад вообще ничего не умела, — приподняла плечи Лангри. — Раньше все свои бытовые вопросы я закрывала магически. Ну, или же за деньги. А здесь... — она развела руками. — Спички, стиральная доска, заноза, печь, которая дымит. Осваиваюсь потихоньку.

Лисьен молчала. Потом снова взялась за нож.

— А почему? — спросила она, не поднимая глаз. — Почему вы здесь?

Лангри долго смотрела в окно.

— Потому что меня сюда отправили, — сказала она наконец. — Здесь безопасно.

— А там, откуда вы, небезопасно?

— Там война, — сказала Лангри. — Большая война. Самая тяжёлая на памяти магиков.

Лисьен перестала чистить рыбу.

— Я слышала об этой войне, — тихо сказала она. — В корпусе говорили, что скоро призовут всех, у кого есть хоть капля боевого опыта. Даже бывших.

— Поэтому ты здесь, — сказала Лангри.

— Поэтому я здесь, — кивнула Лисьен. — Я не хочу на войну, я не умею убивать. Я умею чинить, но им нужны не чинильщики.

Она снова провела ножом, на этот раз увереннее.

— Я в три года осталась одна, — сказала она. — Родители ушли в прорыв и не вернулись. Меня определили в интернат, потом в школу при корпусе. Думала, вот стану лучшей, меня будут любить. Я стала лучшей. Меня не полюбили.

— Любовь не зарабатывают, — сказала Лангри. — Её или дают просто так, или не дают никогда.

— А вам давали?

Лангри помолчала.

— Давали, — негромко проговорила она. — Родители. У меня было счастливое детство. Потом бабушка. И ещё один человек.

— Где он сейчас?

— Там. — Лангри махнула рукой в сторону окна, за которым плескалось синее море. — На войне. Или готовится к войне. Я не знаю. Здесь нет связи с ним.

Лисьен отложила нож. Рыба была почищена — неумело, с остатками чешуи на хвосте, но с учётом первого раза вполне себе сносно.

— Вы по нему скучаете? — спросила Лисьен.

Лангри долго не отвечала.

— Скучаю, — обронила она наконец. — Очень скучаю. Но это не имеет значения.

— Почему?

— Потому что скучать — это не причина. Не причина возвращаться, не причина оставаться, не причина что-то менять. Скучать — это просто чувство. Оно никого ни к чему не обязывает.

Лисьен кивнула. Кажется, она понимала.

После ужина, когда Лисьен ушла обживать свою комнату, а Бобс наконец-то получил отварную рыбу, наелся от пуза и теперь блаженно дремал на лежанке, Лангри достала из буфета муку.

Она не пекла почти полгода, с тех пор, как уехала из Лиссе.

Ей вспомнились слова бабушки Эрсы: «Творожный пирог — это мука, творог, яйца и чуточку души. Если души нет, лучше даже не начинать».

Вот именно сегодня душа и потребовала домашнего пирога, а Лангри привыкла с уважением относиться к собственным желаниям. Если долго себе отказывать, маленькие желания могут уйти и увести с собой большое, которое называется жизнелюбием.

Она разбила яйца в миску, добавила сахар, размешала венчиком. Руки помнили каждое движение, каждую мерку — сколько муки, сколько масла, сколько ванили на кончике ножа. Лангри месила тесто и думала об Эрсе. Вспоминала, как бабушка стояла у печи в своём неизменном фартуке, выпачканном мукой, и напевала старинное тягучее песню на языке, которого Лангри так и не выучила. По субботам в их доме всегда пахло горячей сдобой. Ещё с тех времён корица и ваниль стали для Лангри запахами дома, где любят.

— Я тут, ба, — тихо сказала она, раскатывая тесто. — У меня теперь свой дом. И маяк. И девчонка одна, совсем зелёная, которую выгнали за скверный характер. Ты бы её полюбила. Ты всех любила, у кого характер скверный.

Тесто послушно ложилось в форму.

— Не знаю, что мне делать с маяком, — призналась Лангри. — Я не маг, я никогда не чинила артефакты. Дед, наверное, разочаровался бы во мне.

Она засыпала желтоватый творог сахаром, добавила яйцо и ваниль.

— Но ты, ба, ты бы сказала: «Дурочка ты, Лангри. Маяк это не магия. Маяк это свет. А свет можно зажечь и без волшебства, было бы чему гореть».

Выложив творожную начинку на тесто, разровняла ложкой.

— Вот я и разгораюсь, — сказала она. — Помаленьку.

Пирог отправился в духовку.

Лангри вытерла руки о полотенце с выцветшей вышивкой и села ждать.

Она сидела на кухне, смотрела, как за холодным стеклом сгущаются сумерки. В печи уютно потрескивали дрова. Наверху скрипнул матрац — Лисьен ворочалась с боку на бок, привыкала к новой постели. Бобс, учуяв запах выпечки, приоткрыл один глаз, но вставать не стал, только довольно вздохнул и снова провалился в сон.

Пирог удался: высокий, с золотистой карамельной корочкой и чуть треснувшим верхом. «Правильный пирог всегда немного трескается, потому что ему тесно от счастья». Эрса была бы довольна внучкой.

Лангри достала его из печи, поставила остужаться на подоконник. Тёплый запах творога и ванили поплыл по кухне, смешиваясь с ароматом свежих после стирки простыней.

Скоро она отрежет большой кусок Лисьен. И себе отрежет. А завтра Тобиасу отнесёт, потому что старик одинокий и сладкое любит, хоть и ворчит, что ничего ему не надо.

А пока что — просто посидит, глядя на маяк, который всё ещё молчит.

— Зажгу, — пообещала Лангри. — Обязательно зажгу. Только разберусь сперва, чем.

Маяк молчал. Глупо было ожидать от него ответа, но Лангри всё же ждала.

Глава 4. Творческие эксперименты

Прошло четыре дня. Сперва Лисьен осваивалась в доме с настороженностью дикого зверька, который пока не знает, кормят тут или бьют. Она не мешала и вообще редко заговаривала первой. По утрам Лангри находила её на кухне с дедовым дневником. Лисьен читала, шевеля губами, водила пальцем по строкам. Иногда задавала вопросы, почему линзы чистили именно шёлком, или зачем в фонаре три контура, или что такое „фаза убывающей Селли“.

Лангри сама бы хотела, чтобы ей объяснили устройство её покосившегося мира, но отвечала как умела. Лисьен кивала и замолкала до следующего вопроса.

Бобс ходил за ней точно привязанный. Он сопровождал её везде: сидел на подоконнике, когда Лисьен пыталась разобраться с регулятором давления в старой медной трубе, лежал под столом, когда она корпела над учебником по артефакторике, который Лангри раскопала на чердаке. Дремал теперь всё чаще на её кровати, свернувшись калачиком в изножье, и Лисьен по утрам просыпалась с рыжей шерстью на волосах и совершенно счастливым видом.

— Он к тебе привязался, — сказала Лангри утром четвёртого дня, наблюдая, как Бобс самозабвенно трётся о лисьенины сапоги.

— Это я к нему привязалась, — поправила Лисьен. — Он просто позволяет себя любить. Это разные вещи.

Лангри пристально посмотрела на неё.

— Почему ты так решила?

— Ну, меня никто никогда не любил просто так, — пожала плечами Лисьен. — Приходилось заслуживать. А котам плевать на заслуги, им главное, чтобы ты была тёплая, умела правильно чесать за ушком и вовремя кормила.

Бобс громко замурлыкал, что случалось нечасто и означало абсолютное согласие.

Лангри вдруг остро захотелось купить этой девчонке что-нибудь тёплое. Не потому, что заслужила, а просто так.

— Мне нужно в посёлок, — решительно сказала она. — По делам.

Лисьен подняла голову от учебника.

— Вернусь к обеду, — добавила Лангри. — Справитесь тут с Бобсом?

— Справимся, — не моргнув глазом, моментально ответила Лисьен.

Лангри вздохнула.

— Печь не взрывай. Бобса не корми сырой рыбой, он от неё потом перхает. И если кто-то придёт по объявлению, без меня не впускай.

— Я поняла, — сказала Лисьен. — Я вообще-то ответственная.

Бобс, услышав слово «рыба», открыл один глаз и требовательно мяукнул.

— Вот да, тебя не спросили, — рассмеялась Лангри.

Она уехала на попутной лодке Тобиаса, наказав старику не смеяться над её списком покупок, в котором значились тёплая куртка, шерстяные носки, варежки и нормальные сапоги, не чета тем щегольским, в которых Лисьен начерпает воды по полное голенище в первую же слякоть.

— Младшая сестрёнка, слыхал, у вас поселилась? — спросил Тобиас, усмехаясь с донельзя лукавым видом.

— Помощница, — сухо обронила Лангри.

— Ага, — деловито проговорил Тобиас. — Помощница. Ясно.

Лангри отвернулась к воде и сделала вид, что очень занята созерцанием чаек.

Рыбацкий посёлок встретил её привычной серостью. Накрапывал мелкий дождь, который Лангри уже ничем не мог удивить.

Лавок здесь было немного — так, пара-тройка заведений на центральной улочке, куда местные заходили по необходимости. Лангри толкнула дверь первой попавшейся. Над головой глухо звякнул побитый ржавчиной колокольчик.

Внутри пахло лежалыми тканями и свечным воском; эти запахи сплетались для Лангри во что-то неуловимо провинциальное. Хозяйка, полная женщина с добрым круглым лицом, выплыла из-за прилавка.

— Чего желаете, барышня?

— Куртку, — бойко проговорила Лангри. — Мне нужна тёплая добротная куртка для девушки лет семнадцати. Она худенькая, невысокая. И прочные ботинки для неё же. И носки. И варежки.

— А для себя? — прищурилась хозяйка.

— Для себя... — Лангри замялась. — Да, пожалуй. Тоже что-нибудь... непромокаемое.

Хозяйка понимающе кивнула и принялась рыться на полках.

Следующие полчаса Лангри то крутилась перед зеркалом в тёплом тулупчике из овчины, то перебирала стопку полосатых шерстяных носков, то разглядывала ничем не отличимые друг от друга модели ботинок на толстой подошве. Все вещи выглядели практичными, тёплыми и до ужаса некрасивыми.

Она вздохнула.

В Лиссе, в прежней жизни, были совсем другие лавки. У Сейли, портнихи, что шила её беличью шубку, вещи буквально творили, как произведение искусства. К каждой прилагалась история, каждая сидела по фигуре, словно родилась вместе с тобой. Лангри могла зайти к Сейли просто так, поболтать, примерить что-нибудь новое — и уйти с обновкой, от которой ещё долго захватывало дух.

Здесь вещи были просто вещами: не обязательно красивыми, но зато тёплыми, нужными и правильными. И от этого хотелось плакать.

— Всё беру, — со вздохом сказала она хозяйке и полезла за кошельком.

Лисьен, оставшись одна, слонялась по дому. Она уже успела соскучиться по Лангри, но признаваться в этом не стала бы даже себе.

Постояла посреди кухни, прислушиваясь к потаённой жизни дома. Мерно капала вода из рукомойника, на втором этаже в дальней комнате поскрипывали рассохшиеся половицы, по чердаку время от времени пробегал заплутавший сквозняк. Бобс сидел на подоконнике и следил за ней непроницаемыми жёлтыми глазами.

— Ну что, — сказала Лисьен коту. — Делать-то что?

Бобс продолжал хранить надменное молчание. Он свои права знал железно. Его работа — наблюдать, а не советы раздавать задарма.

Лисьен прошлась по кухне. Не обнаружив ничего нового, сунула нос в кладовку, зачем-то пересчитала банки с крупой. Потрогала засохшую герань на подоконнике в своей комнате. Та всё ещё цеплялась за жизнь, но листья стали совсем ломкими.

— Надо ещё поливать, — назидательно сказала Лисьен увязавшемуся за ней Бобсу. — И удобрение сделаем из сахара и древесной золы. Вечером напомни, пожалуйста.

Бобс коротко моргнул и издал одобрительный мявк.

Она спустилась обратно на кухню, открыла холодильный шкаф, работающий на древних, но надёжных кристаллах, и уставилась внутрь.

Рыба, молоко, масло, яйца. И творог, который Лангри купила позавчера и к которому так и не притронулась. Вздохнув, Лисьен захлопнула дверь и перешла к буфету. Хотелось чего-нибудь сладенького, но конфет в доме Лангри не держала.

И тут Лисьен увидела потрёпанную книгу в тёмно-вишнёвом переплёте с выцветшим золотым тиснением, которая стояла в самом углу верхней полки, прижатая тяжёлой ступкой. Лисьен подставила табурет, мигом высвободила её из многолетнего плена. Сдула пыль и увидела надпись.

«Рецепты и радости Айлин. Для моих любимых».

Она открыла книгу наугад.

«Торт „Морской бриз“. Семь коржей, лимонный крем, безе. Подавать с ягодным соусом».

Лисьен сглотнула слюнки.

— Нетушки, — сказала она вслух. — Это безумие.

Бобс заурчал и переступил с лапы на лапу.

Она перелистнула страницу.

«Утка в медово-пряной глазури. Мариновать двое суток».

— Ну нет. И утки тоже нет.

«Паштет из трёх видов печени с коньяком».

— Откуда они тут брали коньяк?!

Бобс, разумеется, понятия не имел, что и донёс раздражённым взмахом хвоста.

Лисьен листала дальше, и с каждой страницей её лицо становилось всё более обречённым. Айлин, судя по рецептам, была гениальной кулинаркой. Или безумной. Или и тем и другим одновременно.

И вдруг в самом конце, на странице, пахнущей ванилью и шоколадом, Лисьен нашла то, что нужно.

«Запеканка творожная по-деревенски на скорую руку».

Лисьен прочитала рецепт. Прониклась.

— Это я смогу, — сказала она. — Творог есть, яйца есть. Сахар тоже есть. Манка... манка где-то была.

Бобс, поняв, что сейчас наконец-то начнётся что-то интересное, улёгся на лежанку и приготовился наблюдать.

Первый час прошёл в состоянии эйфории. Работа спорилась. Лисьен нашла манку. Отмерила творог: вроде бы, граммов пятьсот, хотя на глаз определить было сложно, весы в доме отсутствовали как класс. Добавила яйца. Одно послушно шлёпнулось в миску, не расплескав желтка, а вот второе разбилось криво, утянув за собой осколок скорлупы, который пришлось вылавливать пальцами. Третье Лисьен попросту уронила, и яйцо распустилось ярким желточным солнцем прямо на полу.

Бобс мгновенно оказался рядом и принялся слизывать, морщась от попадающей на язык скорлупы.

— Не е-ешь, глупый котик, — попыталась вразумить его Лисьен. — Порежешься.

Бобс посмотрел на неё с выражением «я кот, я сам разберусь, чем мне резаться», и продолжил полировать пол шершавым языком.

Лисьен вздохнула, вытерла половицу и вернулась к рецепту.

«Сахар, ваниль на кончике ножа, немного соли. Всё перемешать».

Она честно всё перемешивала, пока не устала рука. Творожная масса получилась комковатой и какой-то недовольной.

— Ну и не дуйся. Ничего страшного, — выкрутилась Лисьен, — в печи распаришься.

Она включила духовку, подождала несколько минут. Духовка не грелась.

— Ты обязана греть, — с укором сказала ей Лисьен. — Это же твоя работа.

Духовка успешно её проигнорировала.

— У неё ж заслонка перекосилась, — вспомнила Лисьен. — Лангри же говорила. Надо ударить вот здесь.

Она ударила. Духовка чихнула струйкой дыма и затихла окончательно.

— Не-е-е-ет, — упавшим голосом пробормотала Лисьен. — Нет-нет-нет!

Бобс сочувственно моргнул.

Дальше всё пошло окончательно не по плану. Лисьен, у которой было три года практики в ремонтном цехе и ни одного — в обращении с бытовой техникой без магической поддержки, полезла внутрь духовки с фонариком и отвёрткой. Бобс наблюдал за этим с нарастающим ужасом, но из кухни героически не уходил.

Через полчаса духовка сдалась и заработала. Ещё через двадцать минут кухня наполнилась тёмным дымом.

— Я забыла про вентиляцию! — закричала Лисьен, размахивая полотенцем.

Бобс спрятался под стол и оглушительно чихал оттуда со всё усиливающимся укором. Он любил драматизировать, но достойные поводы для реализации актёрского таланта ему выпадали нечасто, так что этот бенефис кот упускать не собирался.

Запеканка, извлечённая из недр духового шкафа, имела цвет старой бронзы и фактуру вулканической породы. Сверху красовался внушительных размеров кратер, из которого сочилась янтарная жидкость, похожая на не выпаренный творожный сок.

— Это не запеканка, — в ужасе прошептала Лисьен. — Это... геологический образец.

Она осторожно ткнула в кратер вилкой. Та упёрлась в твёрдую корку.

— Может, так и надо? — неуверенно спросила Лисьен.

Бобс из-под стола издал горловой звук, с которым обычно исторгал из себя комки шерсти. Это могло означать только одно: так не надо.

Лисьен поставила противень на подоконник и села рядом с ним, обхватив голову руками.

— Я идио-о-отка, — проныла она. — Взяла самый простой рецепт, но у меня нет рук, нет мозгов, я даже запеканку испечь не могу, а Лангри сейчас вернётся и увидит этот... провал.

Она не договорила, потому что в этот момент кратер на запеканке издал почти художественный свист — и треснул. По кухне поплыл ошеломительный запах творога, ванили и топлёного молока.

Лисьен повела носом.

— Пахнет... вкусно, — всё ещё сомневаясь, проговорила она.

Снова взяла вилку и осторожно, точно сапёр, поддела краешек. К её удивлению, запеканка поддалась. Под твёрдой карамельной корочкой открылось нечто нежное, чуть влажное, с золотистыми прожилками растопленного масла.

Лисьен отломила кусочек. Попробовала.

— О, — только и обронила она.

Бобс высунул нос из-под скатерти

— О... — повторила Лисьен. — Это... очень-очень вкусно!

Она отломила ещё кусочек. Бобс вопросительно мяукнул.

— Тебе нельзя, — сказала Лисьен. — Там сахар.

Бобс окинул её пока что в меру кротким взглядом, хотя негодования уже не скрывал.

— Ладно, — сдалась Лисьен. — Крошечку.

Бобс съел крошечку, облизнулся и потребовал добавки.

— Упасть не встать, — сказала Лисьен, глядя на своё творение. — Оно уродливое, как смертный грех, но... но это же просто ум отъесть что такое!

Она посмотрела на часы. Лангри должна была вернуться с минуты на минуту.

— Ла-адно, — уже бодро сказала Лисьен. — Будем подавать.

Лангри вернулась с покупками и тяжёлым предчувствием.

— Что вы натворили? — спросила она с порога.

— Ничего, — слишком быстро ответила Лисьен. — Всё под контролем.

Бобс сидел на подоконнике с настолько невинным видом, что сразу было понятно: контролем тут и не пахло.

— Чем пахнет? — спросила Лангри.

— Запеканкой, — гордо ответила Лисьен. — Я испекла запеканку по рецепту вашей бабушки.

— По рецепту... кого?

— Айлин. Я нашла книгу в буфете. — Лисьен замялась. — Подумала, вы устали, а обед нужен. И я... в общем, попробуйте.

Она отступила в сторону, открывая противень. Лангри уставилась на запеканку во все глаза.

— Это… — начала Лангри.

— Ужасно, — перебила Лисьен. — Знаю. Но попробуйте.

Лангри взяла вилку. Осторожно отломила кусочек, поднесла к носу.

— Пахнет хорошо, — признала она.

— Да!

— Но выглядит...

— Ужасно-преужасно, я знаю.

Лангри неспеша прожевала.

— О, — сказала она.

Лисьен затаила дыхание.

— Это вкусно, — сказала Лангри. — Очень вкусно. Божественно. Как ты добилась такой идеальной корочки? У меня никогда не получалось.

— Не знаю, — честно призналась Лисьен. — Я думала, она сгорела. А она закарамелизовалась.

— Ты её немного передержала?

— На час.

Лангри закатила глаза и нанизала на вилку ещё кусочек.

— Духовка выдержала?

— Я её починила.

Лангри изумлённо посмотрела на Лисьен.

— Ты починила духовку, — эхом повторила она. — Испекла запеканку по рецепту женщины, которой я никогда не знала. И не сбежала, когда всё пошло не так.

Лисьен пожала плечами.

— Это же просто обед.

— Это не просто обед, — с нажимом произнесла Лангри. — Слушай, это... Это много больше.

Она не договорила, потому что в дверь неуверенно постучали: три коротких удара, потом три длинных, потом ещё три коротких.

— Кого там принесло? — нахмурилась Лангри.

— Может, тот маг вернулся? — предположила Лисьен.

— Ивар уехал, — сказала Лангри. — Он точно не вернётся.

Она пошла открывать.

На пороге стоял молодой человек лет двадцати пяти. Светлые волосы, собранные в хвост, обрамляли тонкое лицо с острыми скулами и сжатыми в «нитку» губами. Большие серо-голубыми глаза смотрели на Лангри настороженно, руки сжимали шлейку потрёпанной холщовой торбы, висящей через плечо. В целом он производил впечатление человека, который очень хочет провалиться сквозь землю, но вынужден стоять здесь и терпеть всё происходящее.

Юноша кашлянул. Лангри вопросительно приподняла брови.

— Я по объявлению, — безэмоционально проговорил он. — Вы ещё ищете мага?

— Ещё как ищу, — сказала Лангри. — Заходите.

Молодой человек вошёл и огляделся. Увидел Лисьен, стоящую посреди кухни с вилкой в руке, и противень с запеканкой рядом. Потом заметил Бобса, который сидел на подоконнике и изучал его с видом весьма настороженным, но пока не подозрительным.

— Вы обедали, — с некоторым смущением проговорил он. — Я могу прийти позже.

— Садитесь за стол, — сказала Лангри. — Есть будете?

Это был даже не вопрос.

— Я не...

— Садитесь, — повторила она. — Лисьен, дай гостю тарелку, пожалуйста.

Лисьен, обрадованная возможностью продемонстрировать плоды своих трудов, метнулась к буфету.

Гость сел за стол. Взял вилку и с подозрением посмотрел на запеканку.

— Это... что-то съед... э-э-э... творожное? — осторожно спросил он.

— Да, — гордо ответствовала Лисьен, пропустив мимо ушей его оговорку.— Я сама испекла.

Молодой человек посмотрел на сияющую от гордости Лисьен, потом снова на запеканку. Определённо, она не внушала ему никакого доверия.

— Очень фактурно, — вежливо сказал он, всё ещё не решаясь вонзить вилку в свою порцию.

— Просто ешьте, — вздохнула Лангри. — Ручаюсь, это не опасно. Я уже попробовала.

И он начал есть. Лицо его оставалось совершенно невозмутимым, только брови медленно ползли вверх. Гость тщательно пережёвывал каждый кусок, запивал ягодным морсом и снова брался за вилку. По его глазам так и читалось, что он серьёзно подошёл к выполнению этого важного, но крайне странного задания.

— Ну как? — не выдержала Лисьен.

Молодой человек поднял на неё светлые глаза.

— Выглядит оригинально, — сказал он. — Но очень вкусно.

— Правда?

— Я не умею врать, — негромко проговорил он. — Это действительно вкусно. Просто... непривычно выглядит.

Лисьен просияла.

— Меня зовут Элиан, — сказал мужчина, откладывая вилку. — Я маг. Специализация артефакторика и бытовая магия. Опыт работы шесть лет. Последнее место — мастерская при университете, отдел реставрации древних артефактов.

— Почему ушли? — спросила Лангри.

— Я не ушёл, — ответил Элиан после паузы. — Меня сократили. Финансирование закрыли, мастерскую расформировали. Сказали, война важнее починки старых вещей.

Он произнёс это спокойно, без горечи.

— Я умею настроить связь с любыми артефактами, — продолжил Элиан, — даже с теми, которые не работали десятилетиями. Мне не нужно много платить. Я не ем рыбу, если можно её не есть. Но если ничего другого нет... В общем, я ем всё.

Бобс одобрительно муркнул и обвился пушистым хвостом. Ему нравилось, что в дом один за другим приходили правильные люди.

— Почему вы хотите работать именно здесь? — спросила Лангри.

Элиан посмотрел в окно, нашёл глазами маяк.

— Потому что здесь тихо, — сказал он. — И потому что маяки — это сложно. А я люблю, когда сложно.

Лангри промолчала. Это она как раз-таки хорошо понимала.

Лисьен разглядывала Элиана с нескрываемым любопытством.

— У вас испытательный срок, — наконец проговорила Лангри. — Две недели. Жильё не предоставляем, но в городе есть гостиница.

— Знаю, — ответил Элиан. — Я уже снял комнату у вдовы Лунд.

— Она же прачечную держит, — изумилась Лисьен. — Надо же, какая предприимчивая дама!

— Да, я в хороших руках, — кивнул Элиан. — Теперь мои носки будут идеально чистыми.

Это было сказано без тени улыбки, но Лангри показалось, что он пытается шутить. А может, очень устал притворяться серьёзным.

— Приходите завтра в девять, — решительно проговорила она. — Покажу маяк и регулятор. Не опаздывайте.

— Я не опаздываю, — спокойно ответил Элиан.

Он доел запеканку, аккуратно положил вилку параллельно ножу, поблагодарил и ушёл.

Лисьен смотрела в окно ему вслед.

— Странный, — наконец обронила она. — Такой... себе на уме.

— Именно, — сказала Лангри. — Но неплохой.

— Он мне нравится, — добавила Лисьен. — Такие странные обычно самые умные.

Бобс широко зевнул в знак согласия.

— Ешь запеканку, — сказала Лангри. — Остынет.

Вечером, когда Лисьен ушла поливать герань, Лангри сидела на кухне и смотрела на свечу. Она думала о пришедших в её жизнь людях и об их ношах. Ивар кутался в свою тишину, точно в тяжёлый плащ с прожжёнными полами, Лисьен пряталась за унизанным колючками панцирем, а Элиан носил на себе ношу аккуратно, будто новую одежду, которую он бережёт, но внутри неё постоянно зябнет.

— Что мы имеем в итоге? — спросила Лангри, глядя в жёлтые глаза Бобса. — Боевых магов, которые не хотят воевать, и одну чтицу, которая разучилась считывать чужую изнанку. Понятия не имею, что из этого получится. Но мы же обязательно попробуем, верно?

Медленно моргнув, Бобс перевёл взгляд на остатки запеканки. Дела мирские его традиционно не волновали, он планировал диверсию.

— Ладнушки, — вздохнула Лангри. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Глава 5. Тот, кто идёт по дну

Утром причал, а заодно и весь посёлок, окутал тот особенный липкий туман, который затекал в каждую щель и подменял собой всё. Он скрадывал слова, размывал края предметов, и даже тёмный силуэт маяка, до которого отсюда было рукой подать, терялся в его белёсой мути, становясь похожим на призрак самого себя. Даже обычно говорливый Тобиас, односложно ответив на приветствие Лангри, продолжил промазывать смолой лодочные пазы, словно и его общительность растворилась в тумане.

Но Элиан не заблудился, пришёл вовремя, как и обещал. Лангри заметила его ещё издалека. Молодой маг шёл из посёлка пешком, светлая голова маячила над причалом. Стылый ветер порывами задувал с моря, и здесь, у самого берега, ему удавалось немного разогнать туман — ровно настолько, чтобы проявились очертания причала и тёмные фигуры людей.

— Идёт ваш реставратор, — сменив гнев на милость, добродушно проворчал Тобиас. — Я уж думал, он с первыми петухами явится, а он, смотри-ка, к четвёртым петухам пожаловал.

— Никакой он не мой и вовсе не реставратор, — пробурчала невыспавшаяся Лангри, кутаясь в дедов шарф, от которого пахло сухой лавандой и мятой. — Его Элиан зовут. И вообще непонятно ещё, что из него выйдет, на испытательном сроке пока.

— Ага, — сказал Тобиас. — Ясно.

Она уже не обижалась на его «ага». Бесполезно. Тобиас всё равно говорил это с таким видом, будто знал что-то, чего не знала она. И, скорее всего, действительно знал.

Элиан подошёл, молча кивнул. Ни тебе «доброго утра», ни прочих церемоний. Ну и ладно. Лангри независимо дёрнула плечом. Что он со странностями, она и вчера успела понять. Одежда на нём была всё та же: серая льняная рубаха, тёмные штаны, заправленные в высокие сапоги. Ни зимнего плаща, ни хотя бы тёплой куртки сверху, лишь длинный камзол из грубой некрашеной шерсти, застёгнутый на костяные пуговицы. Лангри, которая прятала покрасневший нос в толстый шарф, только головой покачала: как он не околел ещё в этой лёгкой одёжке?

Впрочем... Что, если это и есть вся его одежда?

Она только сейчас заметила, что пуговицы на камзоле Элиана непростые. На каждой вилась тонкая, едва заметная резьба из листьев, веток и переплетений древесных корней. От узоров веяло лесным и древним, неуместным на побережье, среди солёных ветров и крикливых чаек. Друидским.

Лангри отвела взгляд и простужено чихнула.

Элиан посмотрел на неё с научным любопытством, словно изучал незнакомый механизм.

— Вы простудились, — утвердительно сказал он.

— С такой погодой не простудишься тут, — буркнула Лангри. — Только вышла, а уже от ветра все кости звенят.

— Я могу заварить травы, — Элиан приподнял висящую на плече торбу. — У меня есть с собой. Хорошо помогает не разболеться.

— Потом, — отмахнулась Лангри. — Сначала с делами разберёмся.

Она развернулась и зашагала к маяку, не проверяя, идёт ли он следом. И так знала, что идёт. Его лёгкие шаги были едва слышными, осторожными, точно он ступал по тонкому льду.

Туман клубился всё сильнее, лез в глаза. Маяк медленно вырастал из него, с каждым шагом проявляясь всё больше: сначала как смутное пятно, потом всё более чёткие очертания, пока наконец не возникла мокрая стена с потёками соляных разводов.

Лангри остановилась у двери, выудила из кармана стылый ключ.

— Заходите, — сказала она, с усилием толкая дверь.

Ворчливо скрипящая при каждом шаге винтовая лестница встретила их настывшей сыростью. Внутри было темно, и пахло каменной пылью. Им предстояло подняться на самый верх.

Элиан шагнул через порог, и за ним шлейфом просочился запах прелых листьев и нагретой на солнце смолы.

Лангри тряхнула головой и начала подниматься по лестнице.

— Лестница крутая, — бросила она через плечо. — Осторожнее.

— Я вижу, — ответил Элиан.

Лангри шла впереди и слышала его тяжёлое дыхание за спиной. Похоже было, что каждый шаг давался ему нелегко.

— Вы бывали на маяках раньше? — спросила она, карабкаясь вверх ступенька за ступенькой.

— Да.

— Где?

— В Северных пределах. Там другой принцип работы. Не как у вас.

— Ивар говорил то же самое.

Повисла пауза.

— Ивар — это тот маг, который уехал? — наконец спросил Элиан.

— Откуда вы знаете?

— Вдова Лунд сказала. Она говорит, что этот город держится на сплетнях. Если запретить людям молоть языками, он засохнет на корню.

Лангри фыркнула. Ей показалось, или Элиан в самом деле пытается шутить?

— Ивар хороший маг, — сказал Элиан. — Мощный, опытный. Я наслышан о нём. Он восстанавливал боевые артефакты после прорывов. Это были... сложные заказы. Не каждый брался.

— Почему вы не сказали об этом вчера?

— Ну, вы не спрашивали.

Лангри толкнула дверь фонарной комнаты.

— Вот, — сказала она. — Смотрите. Принимайте.

Элиан замер на пороге и долго смотрел на фонарь. Лангри уже начала привыкать к его паузам. Наверное, у него был ограниченный словарный запас, и он каждое слово взвешивал перед тем, как произнести.

— Отличный маяк, — сказал он наконец.

— Как считаете, он в рабочем состоянии?

— Нет. — Он подошёл ближе, провёл пальцем по медной пластине. — Но его можно починить.

— Сколько времени займёт?

Элиан помолчал. Достал из сумки блокнот и остро заточенный карандаш, принялся что-то чертить. Лангри смотрела, как его тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями порхают над бумагой.

— Две недели, — деловито сказал он, завершив расчёты, — если найду нужные детали. Месяц, если придётся заказывать.

— А подзарядка? Маяку нужна регулярная подпитка.

— Знаю. — Он поднял на неё серые серьёзные глаза. — Я могу делать это раз в месяц. Ничего сложного.

— Сколько вы хотите за работу?

Элиан снова замолчал, и так надолго, что Лангри уже решила: не ответит.

— Ну, не знаю, — сказал он наконец. — Сколько дадите.

— Это не деловой разговор, — Лангри изогнула бровь.

Он неловко приподнял плечи.

— Деловые качества никогда не были моей сильной стороной.

Лангри окинула Элиана задумчивым взглядом. Он хорошо держался, но его стеснённое положение было слишком очевидно, чтобы закрывать на это глаза.

— Хорошо. Сто монет в месяц, — деловым тоном проговорила она. — Плюс питание, когда вы здесь работаете.

Элиан замер. Вид у него стал откровенно озадаченный.

— Сто — это много.

— Я знаю, — кивнула она и усмехнулась.

— Я не просил много.

— Я не спрашивала, сколько вы просите. Я спрашивала, во сколько вы оцениваете свой труд. Вы отдали это решение мне — и я решила. Тут нечего обсуждать.

Элиан поднял голову. Впервые за всё утро он смотрел ей в глаза, не отводя взгляд.

— Хорошо, договорились, — сказал он, и голос его на секунду дрогнул. — Спасибо.

Так и пошло.

Элиан приходил на маяк к девяти утра, поднимался в фонарную комнату и пропадал там до темноты. Иногда Лангри приносила ему чай — он брал чашку, кивал и забывал о ней, пока жидкость не остывала окончательно.

Он почти не разговаривал на отвлечённые темы, но когда говорил по делу, Лисьен слушала, раскрыв рот. Элиану легко удавалось объяснять ей самые сложные вещи.

— У него руки волшебные, — сказала она как-то вечером, когда Элиан уехал. — Он вчера починил заслонку в духовке за три минуты. Я полчаса с ней возилась.

— Ты возилась полчаса, потому что пыталась усовершенствовать конструкцию, — напомнила Лангри.

— Это, вообще-то, называется «оптимизация», — понарошку обиделась Лисьен. — И между прочим, Элиан сказал, что идея с дополнительным контуром очень даже рабочая. Просто я неправильно рассчитала сопротивление.

Лангри вздохнула.

— Значит, ты теперь с ним заодно?

— Мы коллеги, — гордо отчеканила Лисьен и задрала курносый нос. — Я учусь, он показывает. Это называется наставничество.

— Это называется «ты его достаёшь», — с улыбкой парировала Лангри.

— А Элиан и не против. Сказал, что я любопытная, это очень-очень хорошо для мага.

— Он сказал это или просто кивнул, как обычно?

Лисьен задумалась.

— Кивнул, — признала она. — Но очень выразительно.

Дремавший на лежанке Бобс издал звук, напоминающий ехидный смешок. Лисьен запустила в него диванной подушкой.

На пятый день Лангри поймала себя на том, что привыкла к Элиану. Это открытие пришло не сразу —скорее, собралось из мелочей, тихих утренних ритуалов, которые она начала замечать, сама того не желая. Например, его осторожные шаги на лестнице. Было что-то трогательное в том, как он крался по ступенькам, боясь потревожить спящий дом. Или эта его манера ставить чашку ровно посередине стола, и никак иначе. Или же то, как он замирал на пороге фонарной комнаты, словно всякий раз у кого-то незримого просил разрешения войти.

Он был странным. Не просто замкнутым — обращённым в себя, что-то ежеминутно преодолевающим. Лангри никак не могла подобрать верного слова, пока однажды утром, глядя, как Элиан поднимается по скрипучим ступеням, не вспомнила детство.

Ласковое море Майсе, скалы, где они с мальчишками ловили крабов. Лангри тогда впервые нырнула глубже, чем следовало, и попала в подводное течение. Вода сдавила её со всех сторон, каждый шаг по каменистому дну требовал неимоверных усилий, а воздух в лёгких уже заканчивался. Она выбралась, откашлялась, отдышалась — и потом долго боялась заходить в воду выше пояса.

Элиан точно так же сопротивлялся вязкой сковывающей среде, которая была невидима для остальных. Только его незримая вода была тяжёлой, и он шёл, продавливаясь сквозь неё без возможности вынырнуть и отдышаться.

Лангри смотрела, как он ставит чайник, как подрагивают его пальцы, когда он берёт чашку, как замирает на мгновение, прикрыв глаза, словно вслушивается во внутренний монолог.

— У него что-то болит? — спросила Лисьен шёпотом, когда Элиан в очередной раз застыл посреди лестницы, глядя в одну точку. — Может, ему к лекарю нужно?

— Не знаю, — задумчиво проговорила Лангри. — Вряд ли с нашей стороны будет тактично о таком спрашивать. Думаю, он сам разберётся.

Она не лезла с расспросами. Это было их негласное соглашение: она платит, он чинит, никто не задаёт лишних вопросов.

Но вечером седьмого дня, когда Элиан уже собрался уезжать, она вдруг, удивляясь себе самой, спросила:

— У вас есть где ночевать, кроме гостиницы?

Элиан замер.

— Есть, — сказал он. — Но там не так чисто. Хотя... хотя бесплатно.

— А здесь чисто. И тоже бесплатно.

Он ответил внимательным взглядом.

— Вы предлагаете мне остаться?

— Я спрашиваю, есть ли у вас где ночевать. Остальное вы решаете сами, — пожала плечами Лангри.

Элиан молчал. Пальцы его всё быстрее теребили край холщовой торбы. Лангри впервые видела, чтобы он делал что-то бессознательное.

— Спасибо, — неловко проговорил он. — Но... вы... две молодые дамы… Я буду ночевать в городе.

— Как знаете. — Лангри позабавила его забота об их с Лисьен репутации. Она нисколько не сомневалась, что это лишь предлог, маскирующий истинную причину.

— Просто... — Элиан запнулся, словно уловил её мысли. — Там мне легче.

Как обычно, он не пояснил, что скрывается за расплывчатой формулировкой этого «легче», а Лангри, как обычно, не уточнила.

Восьмой день опять начался с тумана.

Лангри проснулась ещё затемно и долго лежала, слушая, как море дышит где-то за стеной. Бобс, свернувшись калачиком в изголовье, умиротворяюще посапывал, время от времени смешно и совсем по-человечески всхрапывая.

Она думала об Элиане. Он очень редко улыбался, никогда не повышал голос, ни разу не сказал ничего лишнего, да и вообще мало говорил, но Лисьен, которая отчаянно цеплялась за каждого, кто проявлял к ней хоть каплю внимания, таяла рядом с ним, точно воск.

— Он хороший, — сказала Лисьен вчера. — Просто у него внутри что-то сломалось. Я таких видела. В корпусе были ребята, которые вернулись с передовой. Они тоже сначала молчали, а потом...

Она не договорила.

— А потом что? — спросила Лангри.

— А потом они пили, — тихо проговорила Лисьен. — Или дрались. Или просто исчезали.

Лангри прогнала эти мысли прочь и выбралась из нагретого кроватного гнезда.

Умывшись, она спустилась на кухню и поставила чайник. Бобс, учуяв вкусные перспективы, лениво спрыгнул с кровати и потопал следом. Лангри подумала-подумала — и решила устроить на завтрак оладьи из дрожжевого теста. По рецепту бабушки Эрсы они не могли не получиться.

— М-м, оладьюшки? — заспанная Лисьен высунулась из своей комнаты. Привычный вихор на её макушке торчал, как плюмаж на рыцарском шлеме. — Вы даже оладьи умеете печь?

— Бабушка умела, — произнесла Лангри, пристально изучая недра холодильного шкафа. — Я пытаюсь повторить.

— Это считается, — авторитетно заявила Лисьен и уже через минуту прискакала на кухню, кутаясь в большую шерстяную кофту, найденную в шкафах Айлин.

Оценив обстановку, Бобс устроил наблюдательный пункт ровно посередине между рабочим кухонным столом и плитой. На всякий случай. Он был стратегически грамотным котом.

Молоко Лангри подогрела на медленном огне, чтобы стало тёплым, но не горячим, иначе дрожжи обидятся и не поднимутся. «Дрожжи, они как люди: любят ласку, не любят спешки», — прозвучал в голове голос Эрсы, и Лангри улыбнулась. Сахару добавила две ложки с горкой. Щепотку соли. Просеяла муку, постепенно всыпала стакан, а потом ещё полстакана, потому что тесто всё никак не хотело становиться правильным.

— Оно дышит, — сказала Лисьен, заворожённо глядя в миску. — Смотрите, оно пузырится. Это же настоящая магия...

— Никакой магии, это химия. Дрожжи работают, — ответила Лангри. — Они едят сахар и выпускают углекислый газ. И от этого пых-х-х-тят.

— Прям как я, — сказала Лисьен. — Только я выпускаю не углекислый газ, а замечания.

— Это я уже заметила. Знаешь, к лучшему, что ты предпочитаешь замечания, иначе у нас стало бы сложно с атмосферой в доме.

Лисьен довольно хмыкнула и ничуть не обиделась. Она выросла в корпусе магов, там шутки были куда более сальными.

Пока тесто подходило, Лангри накрыла миску чистым полотенцем и поставила в самое тёплое место — на полку над печью.

— Теперь только ждать, — сказала она.

— Сколько? — спросила ёрзающая от нетерпения Лисьен.

— Пока не подойдёт.

— А когда оно поймёт, что пора подходить?

— Оно само знает. Скоро увидишь.

Лисьен посмотрела на миску с недоверием, но спорить не стала.

Вскоре опара поднялась шапкой и чуть не сбежала через край.

— Ой! — Лисьен вскочила. — Оно убегает!

— Не убегает, — сказала Лангри, ловко обминая тесто ложкой. — Оно растёт. Это другое.

Она разогрела сковороду, капнула оливкового масла. Тесто ложилось на раскалённую чугунную поверхность с довольным шипением.

Первый оладушек вышел кривоватым — Лангри немного не доложила теста. Второй получился почти круглым. Третий удался идеально: золотистый, с хрустящей корочкой по краям.

Бобс издал страстный горловой звук, который мог означать только одно: «Я требую немедленной дегустации».

— Остынь, Гаргантюа животного мира, — сказала Лангри, но маленький кусочек всё-таки отломила и положила на блюдце.

Бобс съел с достоинством короля, пробующего придворную кухню.

— Ну как? — спросила Лисьен.

Бобс облизнулся и выразительно посмотрел на сковороду.

— Это значит «добавки», — перевела Лисьен.

— Да уж я догадалась, — негромко рассмеялась Лангри.

Румяные пышные оладьи прирастали горкой на большом блюде. Даже пупырочки сверху удались — такие, как учила бабуля Эрса.

— Хм-м-м... У нас нет сметаны, — огорчилась Лангри. — И варенье кончилось.

— Зато у нас есть мёд! — с довольным видом подсказала Лисьен. — Тобиас на днях привозил.

— То-очно!

Тягучий мёд с гречишным горьковатым ароматом нашёлся в верхнем шкафчике.

— Надо было с самого начала с мёдом, — сказала Лисьен, поливая свой оладушек.— Сметана это скучно. А мёд это приключение, и пахнет летом.

Она откусила и зажмурилась.

— О боги... Вкусно, — пробормотала она с набитым ртом. — Очень вкусно. Прямо как... как должно быть дома.

Лангри села напротив, налила себе чаю. Тоже взяла оладушек.

Золотистая корочка аппетитно похрустывала на зубах. Лангри вспомнила слова Эрсы: «Считай, твои оладьи удались, когда съедаешь один, а рука уже тянется за вторым, и стыдно, и вкусно, и ничего не можешь с собой поделать».

Лангри ничего с собой и не собиралась делать. Съела четыре.

Бобс слопал два, тайком стянутых со стола, пока Лисьен отвлеклась на чайник.

— Я заметила, — сказала ему Лангри, но Бобс, как обычно, проигнорировал.

— Я знаю, — улыбнулась Лисьен. — Но вы же не станете ругать кота за любовь к прекрасному?

— Ещё как стану. Котам вредно мучное.

— Не станете, — вздохнула Лисьен. — У вас сердце мягкое, только вы это тщательно скрываете.

Лангри промолчала, потому что спорить было бесполезно. Да она уже и не скрывала особо.

Они съели почти всё. На блюде осталось шесть оладушков, которые Лангри накрыла чистым полотенцем.

— Элиану оставим, — сказала она. — Если придёт вовремя.

— Придёт, — кивнула Лисьен. — Он всегда приходит вовремя, когда вы печёте.

— Я пеку первый раз за эту неделю.

— Ну так, — пожала плечами Лисьен. — Значит, вот-вот придёт.

Она помолчала.

— А вы... вы всегда умели так готовить?

Лангри посмотрела в окно.

— Бабушка научила, — сказала она с серьёзным видом и уставила в Лисьен палец. — Запомни, девочка, говорила она, сытый человек становится добрее, и магия для этого не нужна.

— И вы запомнили.

— И я запомнила.

Лисьен кивнула. Потом украдкой вытащила из-под полотенца ещё одну оладушку — из тех, что обещали Элиану.

— Я ему зафтра ифпеку, — проговорила она с набитым ртом. — Чефтное флово!

Уже успевший задремать на лежанке Бобс приоткрыл жёлтый глаз и скептически дёрнул ухом.

— Я умею! — возмутилась его недоверием Лисьен. — Я по книжке научусь!

Лангри вздохнула и потянулась за чайником.

— Для начала научись тесто не пересаливать, — проговорила она с улыбкой. — А уж потом за оладьи берись.

— Я не пересаливаю! Я солю с душой! — в порыве чувств Лисьен широко развела руки, желая, видимо показать размеры своей душевности.

— Душа у тебя, Лисьен, хорошая, спору нет. А вот рука порой тяжёлая.

Лисьен хотела возразить, но в этот момент в дверь постучали.

— Я же говорила, — сказала она. — Пришёл.

— Иди открывай, — махнула рукой Лангри. — И убери крошки со стола.

— А вы?

— Я буду делать вид, что не слопала пять огроменных оладий на завтрак и сейчас едва дышу.

— Это вовсе не стыдно, — заявила Лисьен с порога. — Это называется «хороший аппетит».

— Ой, ребёнок, иди уже!

Лисьен улыбнулась и ускакала в прихожую. Защебетала радостно, Элиан ответил что-то вполголоса, и Лисьен рассмеялась.

Лангри наконец-то осталась наедине с тёплым чаем, почти пустым блюдом и котом, который притворялся спящим, но на самом деле ждал, когда хозяйка отвернётся, чтобы стянуть последние оладьи.

— Даже не думай, — погрозила она пальцем.— Однажды ты просто лопнешь.

Бобс огорчённо вздохнул и притворился, что спит совсем крепко и вообще ни при чём.

За окном уже светило солнце, туман уполз в трещины между скалами. Облака сбивались в отары, и ветер гнал их за горизонт. Лангри мысленно позвала Тирса, но он опять не ответил. Впрочем, она и так знала, что её любимый человек с медными волосами тоже думает о ней.

Лангри налила себе ещё чаю.

День обещал быть хорошим.

Глава 6. Тот, кто ждёт в глубине

О том, какой именно дух нужен маяку, Лангри узнала случайно.

Дедовы дневники она читала по вечерам, когда Лисьен засыпала после занятий, а Бобс сворачивался калачиком у тёплой печи. Сегодня Лангри добралась уже до пятой тетради. Строчки плыли перед глазами, сливаясь в сплошную череду линз, шестерён, фаз луны и давления масла. Она уже почти засыпала, как вдруг выхватила глазами слово, от которого сон мигом слетел.

«Сегодня говорил с Хранителем. Он сказал, что зима будет тяжёлой, рыба уйдёт на глубину раньше обычного. Я выслушал его, посетовал, но думал о своём. Мои заботы это свет, а не рыба. Хранитель усмехнулся и сказал, что у рыб тоже есть глаза. Мол, если не будет глаз, кто увидит твой свет? Мы нужны друг другу, Эрхар».

Лангри отчеркнула запись ногтем. Не дух моря, Хранитель... С большой буквы, как имя.

Она принялась листать дальше, теперь уже целенаправленно идя по взятому следу, выискивая это слово. Записи о Хранителе встречались редко, были разбросаны по годам, будто дед не считал важным записывать разговоры с тем, кто всегда рядом.

«Хранитель сегодня не в духе. Море штормит третьи сутки, рыбаки сидят на берегу. Я поднялся на маяк и зажёг свет раньше обычного. Он успокоился к полуночи».

«Айлин спросила, можно ли приносить Хранителю дары. Я сказал, что можно, но он редко их принимает. Она засмеялась, мол, придумаю такие, от которых он не откажется. Нисколько в этом не сомневаюсь, она может».

«Сегодня Хранитель спас мальчишку из портовой шайки. Тот упал с причала в шторм, в ледяную воду. Никто не решился прыгать, а Хранитель подхватил его и вынес на берег. Мальчишка потом неделю бредил, что его кто-то зовёт. Рыбаки теперь обходят маяк стороной, боятся. Глупые люди. Если бы они знали, сколько раз он их спас...»

Лангри потёрла уставшие глаза. Голова гудела.

— Хранитель... — прошептала она. — Кто ты?

Бобс, дремавший на подоконнике, многозначительно повёл ухом, но глаза не открыл.

Утром она поднялась на маяк.

Элиан ещё не пришёл, Лисьен возилась внизу, в гостиной, перебирала свои тетради, мурлыча новую песенку. Бобс поначалу увязался было за Лангри, но выскочив на улицу и пройдя с десяток шагов по промёрзшей земле, внезапно передумал и поскакал обратно — досматривать утренние сны на тёплой лежанке.

Так что в фонарной комнате Лангри оказалась одна.

Свет горел тускло, теплясь едва-едва — фонарь работал механически, не наполняясь жизнью. Линзы были чисты, шестерни смазаны, но Лангри ощущала, что маяк, погружённый в густой внутренний мрак, спит, точно человек в коме.

Лангри подошла к окну.

Тяжёлое, сизое от мелкой зыби море простиралось до самого горизонта. Волны накатывали на скалы с ленивой сытой уверенностью, будто знали, что никуда камням не деться и берег от них не сбежит.

Лангри прижалась лбом к ледяному стеклу, от чего сразу же заломило в висках.

— Я уже знаю, — прошептала она тихо-тихо, точно кто-то тут мог подслушать, — что ты здесь, дух моря. Ты помогаешь, да? Дед с тобой часто разговаривал...

Море молчало. Волны всё так же безразлично били в скалы, и в их размеренном ритме чудилась насмешка. «Говори-говори, — словно бы отвечали они своим несмолкаемым шелестом. — На-а-ам вс-с-с-сё ра-а-авно».

— Я не знаю, как тебя звать, — продолжила Лангри, — и какие дары ты принимаешь. Может, тебе уже и не нужен свет моего маяка...

Тут она запнулась, потому что внезапно поняла, что впервые назвала маяк своим. Это было непривычно и чуть-чуть страшно.

Ветер яростно ударил в створку окна, стекло жалобно задребезжало. Лангри отшатнулась. На мгновение ей показалось, что створка сейчас распахнётся и в комнату ворвётся что-то огромное. Но нет, ветер утих так же внезапно, как и взвился.

— Но я узнала, — выдохнула Лангри, — что мы нужны друг другу. Свет и рыба, твои слова, помнишь?

Она помолчала. В комнате мерно колыхалась медуза тишины.

— Если это правда, дай знак, — прошептала Лангри и быстро зажмурилась. Сердце билось гулко-гулко.

Волны всё так же шумели внизу, за стеной бродил ветер, продрогшим щенком завывая в щелях. Лангри открыла глаза. Море было таким же тёмным и равнодушным, как минуту назад. Никто её не услышал. Она подождала ещё немного, потом вздохнула, поправила шарф и пошла к лестнице.

— Ну и ладно, — расстроенно проговорила уже в дверях. — Я всё равно тебя найду.

Маяк безразлично молчал, и молчало море. Но, уже ступив на скрипучую ступеньку, Лангри почувствовала тем местом между лопаток, которое всегда первым чует опасность, что за ней наблюдают.

Она резко обернулась. В фонарной комнате никого не было, лишь свет в лампе горел чуть ярче, чем минуту назад. Или ей показалось?

— Не хочет, — спустившись, сказала она Лисьен. — Не слышит. Или я не так говорю.

— А вы пробовали по-другому? — спросила Лисьен.

— А как по-другому?

Лисьен пожала плечами.

— Ну, не знаю. Может, ему нужно имя. Или там... ритуал. А может, время... Духи же не любят, когда их торопят.

— А ты откуда про привычки духов знаешь?

— Из книжек, — мгновенно ответила Лисьен. — И вообще, это же логично. Если ты живёшь в море пятьсот тыщ лет, у тебя наверняка своё расписание. Не будешь же ты бежать по первому зову каждой смотрительницы.

— Вот ещё! Я не каждая, — возразила Лангри. — Я единственная.

— Ну вот, — кивнула Лисьен. — Значит, тем более подождёте.

Но ждать у Лангри никогда не получалось. В ней крепла уверенность, что без Хранителя маяк, даже полностью исправный, будет только огромной лампой, светящей в ночи. А она чувствовала, что он способен на большее. Лангри не понимала, как именно дух связан с фонарём. Дед не оставил ни схем, ни инструкций. Обрывки фраз да скудные впечатления, вот и всё тебе семейное наследие.

— Мне кажется, там всё устроено как у человека, — задумчиво щурясь, проговорила Лисьен, когда они вечером пили на кухне чай. — Представим, что маяк это большо-о-ое тело. Телу нужно сильное сердце, ну так ведь? Вот регулятор, выходит, и есть сердце маяка. А Хранитель... наверное, душа?

Лисьен задумчиво нахмурила брови, немного подумала и щёлкнула пальцами:

— Хотя нет, не так! Душа маяка — это смотритель! То есть вы. А Хранитель его одухотворяющее начало. Без него маяк гореть будет, но света настоящего не даст.

— Откуда ты... — начала говорить изрядно озадаченная такими размышлениями Лангри, но Лисьен, удивлённая собой не менее, энергично её перебила.

— Не знаю. Просто чуйка. Я же артефактор. Артефакты без души это всего лишь железки. Настоящие — только те, в которые вдохнули жизнь.

Она помолчала.

— Ваш дед душу вдохнул в маяк. И Хранитель, наверное, тоже. А теперь деда нет, и Хранитель... не знаю. Может, обиделся, ну, или уснул. Или ждёт, когда его позовут правильно.

— А как правильно? — спросила Лангри.

Лисьен развела руками.

— Этого я не знаю. Но Тобиас же здесь с самого рождения живёт. Может, помнит? Лангри посмотрела в окно. В сумерках плескалось безразличное море, но его безразличие не было поводом отступать.

— Завтра с утра пойду к Тобиасу, — решила она.

— Я с вами, — тут же отреагировала Лисьен.

— Нет. Ты остаёшься на маяке.

— Но я...

— Если Хранитель появится, кто-то должен его встретить, — сказала Лангри. — Вдруг он решит объявиться именно завтра?

Лисьен не нашлась что возразить.

— Хорошо, — вздохнула она. — Но если он объявится, я ему сразу скажу, что вы его ищете.

— Скажи, — энергично кивнула Лангри.

— И что вы хорошая.

— Это лишнее.

— Не лишнее, — упрямо сказала Лисьен. — Духи любят, когда про людей говорят хорошее. Это я тоже из книжек знаю.

Лангри лишь головой покачала. Девчонка была невероятно упряма. Прямо как она.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Ты всё равно уже делаешь.

Лисьен улыбнулась всеми своими веснушками сразу и уткнулась в учебник.

В это серое и безветренное утро Тобиас снова сидел на пристани, чинил сети; пальцы его проворно бегали по ячейкам, стягивая узлы. Увидев Лангри, старик ухмыльнулся в усы и отложил челнок.

— А, ба-арышня, — нараспев произнёс он. — С утречком.

— С утречком, — кивнула Лангри. — Я по делу.

— Ох, молодёжь, всегда вы по делу, — начал Тобиас свою обычную присказку. — Чай не пьёте, рыбу не ловите, только дела делаете.

— Тобиас, — сказала Лангри, не поддаваясь на провокацию. — Вы знаете, кто такой Хранитель?

Старик замер.

Руки его, только что ловко сновавшие по сети, остановились. Он встревоженно посмотрел на Лангри.

— Откуда вы это имя знаете?

— Из дневников деда. Он писал о нём.

Тобиас отложил сеть, снял шапку и провёл ладонью по лысеющей голове.

— Хранитель, значит... — сказал он. — Вот и вспомнился. Давненько я это имя не слышал. Думал, оно вместе с Эрхаром ушло.

— Не ушло, как видите, — запахивая дедов бушлат, ответила Лангри. — Нужен он мне позарез. Маяк без него не работает. Вернее, работает, но... не так.

— Не так, — эхом отозвался Тобиас. — Это вы верно заметили.

Он посмотрел на море, где за утренней дымкой угадывался неясный силуэт маяка.

— Не знаю я, как его вызвать, барышня, — нехотя проговорил старик. — И никто не знает. Он сам приходит, когда захочет. Это же дух, нет над ним ничьей воли. Эрхар с ним часто разговаривал, это правда. Но они знакомы были много лет. Там ритуал не нужен, там... целая жизнь.

— Но дед же с ним как-то познакомился? — не сдавалась Лангри. — С чего-то же это началось?

Тобиас с озадаченным видом поскрёб затылок.

— Да чтоб я знал, барышня... Эрхар мне не рассказывал, а я и не спрашивал. С духами так, если они хотят, чтобы ты знал, ты узнаешь. А если нет, лучше и не лезть, здоровее будешь.

Он помолчал.

— Но одно я знаю точно, — хмуря смуглый лоб, добавил после паузы. — Хранитель любил Айлин.

Лангри замерла в изумлении.

— Любил? Как же это возможно?

— Ну, не мужчинским манером, знамо дело, — смущённо хмыкнул в усы Тобиас, — а по-своему, по-духовски. За душу её чистую и человечное сердце почитал и берёг. Айлин же никто не надоумливал, она сама придумала цветы Хранителю носить, лепестки сушила, ветки особенные, на кораллы похожие, на берегу собирала. Говорила, что море из красоты создано и потому в красоте нуждается. Вот Айлин и бросала дары свои в воду, а Хранитель приходил.

— Но откуда вы знаете, что приходил, если про духа не спрашивали? — удивлённо протянула Лангри.

— Видал однажды, — нехотя признался Тобиас. — Только раз и довелось. Вечерело, уж и солнце на закат шло. Я у причала лодку смолил, сети проверял к утренней рыбалке, на море посматривал, конечно, оно у нас завсегда разное, наскучить не может. Айлин зашла на мелководье, набросала лепестков в волны, и тут — вот те раз! — вода прямиком к её ног засветилась, ровно кто зажёг большущий фонарь в глубине.

По губам Тобиаса скользнула задумчивая тёплая усмешка.

— Очень уж красиво было, глаз не отвести, только ж я тогда молодой был, зелёный совсем, испугался, понятное дело, убежал. А утром спросил Эрхара, что, мол, это было? Ну, он мне и сказал серьёзно так, ты, дескать, ничего не видел, Тобиас. Понял? Дак я и понял, как не понять-то? Ну и всё, я забыл, что видел. До сего дня и не вспоминал даже.

Лангри молчала, раздумывала.

— Значит, цветы, — сказала она наконец.

— Они самые, барышня, — кивнул Тобиас. — Сухие лепестки всякие. И ещё время. Духи не любят спешки.

Старик снова взялся за сети, но вдруг остановился и шлёпнул себя по лбу, вспомнив что-то важное.

— Погодьте-ка, барышня, не убегайте. Чуть не забыл. Тут у меня для вас кой-чего есть.

Он полез в стоящий рядом ящик и выволок оттуда внушительных размеров брезентовый куль, перевязанный бечёвкой. Кулёк уже немного подмок и источал настолько сильный запах моря, что чайки на причале мгновенно встрепенулись и подлетели поближе.

— Это что? — с опаской спросила Лангри, уже понимая, что услышит.

— Рыбка, живая ещё, — бодро ответил Тобиас и для пущей убедительности встряхнул мешок. В нём что-то встрепенулось и заскреблось. — И не только. Там ещё морские гады всякие, я уж и названий ихних не упомню. Да и без разницы те названия, всё одно на уху пойдут. А то и на буйабес.

— На что? — прищурилась Лангри. Такого слова она ещё не слышала.

— На буйабес, — повторил Тобиас. — Суп такой. Рыбацкие жёны его варят, когда улова много. Помидоры туда, чеснок, травы всякие. Айлин варила, ох, вкуснота-а, пальчики оближешь. И Хранитель, говорила, этот запах любил. Море его, что ли, напоминало.

Он хитро прищурился.

— Вы тоже сварите, барышня. А там, глядишь, и дух ваш явится на огонёк.

Лангри приняла куль. Он и правда был тяжёлый, мигом оттянул руки.

— Спасибочки, — сказала она и улыбнулась. — Самое главное домой поскорее добежать, а то чайки меня вместе с этим мешком сожрут.

— Не за что, — махнул рукой Тобиас. — Рыба в море общая. А чайкам я хвосты понакручу сейчас, чтоб не нагличали.

Лангри вернулась на маяк, нагруженная, как майсенский рабочий ослик.

Лисьен выскочила на крыльцо, увидела куль, заглянула внутрь и издала писк, средний между ужасом и восторгом.

— Это всё придётся есть? — спросила она. — Мы это всё будем чистить?

— Ещё как будем,— пропыхтела Лангри, водружая «гостинчик» на кухонный стол. — Нам предстоит провести увлекательный день по уши в рыбной шелухе. А когда почистим, будем варить.

— А что варить?

— Буйабес.

Лисьен округлила глаза.

— Это который рыбацкий суп? Из разных рыб? С травами? Я читала, это очень сложно!

— Айлин же варила, — подворачивая рукава, проговорила Лангри. — Мы тоже сможем. Найдём рецепт, наверняка в её книге есть. К тому же Тобиас сказал, что Хранитель любил запах буйабеса, так что есть шанс выманить его на угощение.

Лисьен с решительным видом завязала на себе брезентовый фартук.

— Тогда надо разобрать улов, — сказала она. — Камбалу отдельно, бычков отдельно. И... страшилов морских. Как их чистить, я понятия не имею.

— Научимся, — неуверенно проговорила Лангри. — Можно подумать, я знаю.

Они посмотрели друг на друга, потом на куль, который стоял между ними воплощённым вызовом. Внутри мешка ещё копошились не до конца уснувшие крабы. Бобс уже восседал рядом, изо всех сил изображая стоическое спокойствие, но вибриссы его так и подрагивали в такт утробному мурчанию.

— Ладно, — бодро проговорила Лангри. — Нас мало, но мы в полосатых фартуках. Не спешим, не нервничаем. Бабуля Эрса непременно сказала бы, что рыба не терпит суеты, но уважает усердие.

— Моя бабушка ничего такого не говорила, — вздохнула Лисьен. — Она вообще со мной не разговаривала, скорее всего. Я же маленькая-маленькая была, о чём с малявками говорить? В общем, я совсем ничего не помню.

Лангри помолчала.

— Теперь буду говорить я, — сказала она. — Поверь, во мне столько сентенций, что хватит на десятерых, ты ещё пощады попросишь. Тащи сюда нож.

Они возились с рыбой часа два.

Плоская камбала поддалась легко, она почти сама снимала с себя шершавую тонкую кожу. Бычки сопротивлялись, цеплялись колючими плавниками, норовя уколоть неосторожные пальцы. С мидиями быстро разобрались, их всего-то и надо было, что промыть от песка и удалить биссусы. А вот морские гады... Лисьен сказала, что они похожи на выходцев из Искажённого мира, и отказалась к ним прикасаться, пока Лангри не покажет, с какой стороны безопасно заходить.

— Так-сяк. Как сможешь, — сказала Лангри, ловко вспарывая брюхо очередному морскому чудовищу. — И вытаскиваешь. Потом промываешь. Ничего сложного.

— Ага, это для вас ничего, а мне страшно, — пробурчала Лисьен, но взялась за нож.

Бобс получил свою долю: меленько нарезанные и приваренные рыбные брюшки, поданные с бульоном в отдельной миске. Он ел с достоинством, не торопясь, тщательно пережёвывая каждый кусочек.

— Аристократ он у вас, — сказала Лисьен.

— Он у меня изменник, — наставив на него нож, ответила Лангри. — Но еду любит правильную, этого не отнимешь.

Когда рыба была выпотрошена и нарезана крупными кусками, Лангри занялась овощами для бульона.

Нарезала лук тонкими кольцами, а очищенные от шелухи зубчики чеснока примяла ножом, чтобы отдали сок. Вяленые помидоры (за неимением свежих) перетёрла ложкой прямо в кастрюле. Начистила пару крупных картофелин и морковь.

— А вот это пахнючее зачем? — спросила Лисьен, кивая на пучок сухих трав.

— Фенхель, — сказала Лангри. — Бабушка всегда добавляла. Говорила, что рыба без фенхеля как небо без солнца.

— Ваша бабушка, — хмыкнула Лисьен, — наверное, была оч-чень мудрой женщиной.

— Точно-точно! — кивнула Лангри. — Очень мудрой и очень громкой. И ворчливой. И пекла такие пироги, что соседи приходили к окнам нюхать и закатывать от восторга глаза. А во дворике у нас росли кусты шиповника во-о-от с такими... — она развела пальцы на добрых сантиметров десять, — шипами, так что ты представляешь, чего бедолагам стоило приобщиться к прекрасному.

Лисьен рассмеялась.

— Бабушка вас любила, — сказала она и слямзила со стола гренок с сыром. — Это сразу видно. Вы у неё научились не только готовить, но и... ну, всему.

Лангри помешала бульон. Пахло уже ошеломительно.

— Научилась, — негромко произнесла она. — Не всему, но многому.

Буйабес томился на самом маленьком огне, источая душистый пар.

Лангри то и дело снимала пену, пробовала бульон, добавляла соль и перец. Лисьен сидела рядом, подперев щёку кулаком, и смотрела на кастрюлю с восторгом и страхом, словно там наливался киноварью кристалл философского камня.

— А Хранитель точно придёт? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответила Лангри. — Тобиас сказал, что он любил этот запах. При Айлин.

— При Айлин, — эхом отозвалась Лисьен. — А при нас как будет?

Лангри посмотрела в окно. Небо продолжало хмуриться, но море было спокойным. Сегодня оно словно дремало под плотным серым одеялом штиля, не подавая признаков жизни.

— Кто ж знает, — повторила она. — Но если не попробуем, то и не узнаем.

Буйабес удался. Золотистый, пахнущий морем, чесноком и южными травами, он издавал такой аромат, что закопошились даже заблудившиеся между мирами тени, таившиеся по укромным углам чердака. Лангри заметила краем глаза шевеление в щелях под потолком: серая полупрозрачная дымка потянулась вниз, втягивая запах, и так же быстро исчезла, поняв, что здесь ей угощение не светит. Тени всегда были голодны, но к еде живых не прикасались — только нюхали, подпитывая угасающую память.

Когда Лисьен разлила похлёбку по глубоким глиняным мискам, Бобс, обычно равнодушный к жидкой пище, заинтересованно потянул носом. Он даже привстал на лежанке, вытянул шею, потом сделал несколько осторожных шагов в сторону стола. Усы его подрагивали, ноздри раздувались: кот явно пытался понять, можно ли это есть и если да, то сколько.

— Не вздумай. Тебе нельзя, — сказала Лангри, не оборачиваясь. — Там лук и чеснок.

Бобс посмотрел на неё с выражением глубочайшей обиды. Лук и чеснок, подумать только! Знала бы хозяйка, сколько он уже сгрыз зелёного лука, когда они жили в Лиссе! Там у него, между прочим, был свободный выгул и все соседские участки в открытом доступе. И город не чета этому, фешенебельный. Смешная женщина, она вообще понимает, что коты — существа древние и мудрые, и сами знают, что им можно, а что нельзя?

— Не смотри на меня так, — добавила Лангри. — Твой гипноз не поможет.

Бобс тяжко вздохнул, демонстративно отвернулся и улёгся мордой в угол, но нос его ещё долго подрагивал, ловя ускользающие волны восхитительного аромата.

— Ему нельзя, — с нажимом повторила Лангри, отвечая на просительный взгляд Лисьен. — Там лук. Для них это яд.

— Он же ко-от, — состроила та умильную рожицу, всё ещё надеясь разжалобить Лангри. — Ему всё нельзя.

— Вот и не давай.

Лисьен тяжело вздохнула и уткнулась в свою тарелку.

Дальше ели молча, наслаждаясь горячим насыщенным вкусом рыбного супа с лёгкой горчинкой фенхеля и сладостью тушёных помидоров. Лангри закрыла глаза и на мгновение перенеслась в другой мир, в другую кухню, где бабушка Эрса притворно ворчала, что внучка опять не досолила бульон.

— Вкусно, — проговорила Лисьен, наворачивая ложку за ложкой. — Очень вкусно. Прямо как...

Она запнулась.

— Как что? — заинтересованно спросила Лангри.

— Как будто дома, — тихо сказала Лисьен. — Хотя у меня никогда не было своего дома. Но, наверное, так вкусно может быть только дома.

Лангри не ответила. Она просто налила Лисьен добавки.

За окном стемнело.

Лангри вышла на крыльцо с чашкой ромашкового чая. Смотрела на море и слушала, как волны лижут прибрежные камни.

— Если ты здесь, — негромко сказала она, — знай, я сварила буйабес по рецепту Айлин. Тобиас сказал, ты любишь этот запах.

Море тихо шуршало пеной.

— Я не прошу тебя приходить прямо сейчас, — добавила Лангри. — Конечно, ты не обязан. Просто... знай, что я здесь и чиню маяк. И мы будем зажигать свет, с тобой или без тебя.

Она помолчала.

— Но лучше с тобой.

Шипя и пенясь, накатила на камни волна — и снова отхлынула, повторяя вечный ритм. На тёмно-лиловом небе проклюнулись первые звёзды.

Лангри допила чай и вернулась в дом.

— Не пришёл... — вздохнула Лисьен.

— Как видишь, — согласилась Лангри.

— Ничего, — сказала Лисьен. — Мы же лепестки ещё не пробовали. И рыбы нам на три похлёбки вперёд хватит. И вообще у нас есть время.

— Именно так, — кивнула Лангри. — Теперь есть.

В напольных часах негромко щёлкнуло. Бобс, свернувшийся калачиком на лежанке, довольно заурчал.

За окном тёмной громадой высился маяк. По небу плыл остро заточенный серпик молодой луны; в небесной скорлупке одна за другой проклёвывались звёзды.

Море тоже никуда не спешило.

Глава 7. Лепестки и капля крови

Утром Лангри полезла на чердак. Лисьен увязалась следом, якобы помогать, на самом деле просто из любопытства. Бобс, почуяв, что затевается что-то интересное, тоже притопал, перенюхал, чихая, все углы и уселся на пыльном сундуке, навострив уши-локаторы.

Сумеречное чердачное нутро пропахло затхлыми вещами, но над неблагозвучием витал едва ощутимый аромат цветочных духов, который Лангри уже научилась определять как незримый, медленно тающий след Айлин. Её ушедшая жизнь, рассыпанная по мятым коробкам и рассохшимся ящикам, ещё сохраняла здесь свои секреты.

— Мне кажется, Айлин здесь ещё живёт... — озираясь по сторонам, прошептала Лисьен. — Чувствуете?

— Ещё как чувствую, — кивнула Лангри.

Они начали с дальнего угла, где громоздились ящики, сбитые из тонких реек. В первом оказались детские вещи: крошечные распашонки, обшитые кружевами чепчики, вязаные пинетки. На дне ящика лежал вышитый крестиком детский конверт. Лисьен ахнула и осторожно погладила выцветшую ткань.

— Это Эрика, — негромко сказала Лангри. — Моего отца.

— Тут же всё руками сшито, — восхищённо выдохнула Лисьен. — Смотрите, какая ровная строчка. И кружево... Айлин сама плела...

В голосе её звучало благоговение.

Лангри отложила детские вещички и двинулась дальше.

Во второй коробке обнаружились технического толка книги, изрядно потрёпанные, с пометками на полях. Тут раздумывать было нечего: они моментально перекочевали к Лисьен. Третья коробка оказалась заполнена игрушками.

Затаив дыхание, Лангри перебирала бесхитростные сокровища маленького Эрика: тряпичный мяч с прорванным швом, откуда лезла ветошь; рассохшаяся от старости тележка с облупившейся краской; вырезанные из дерева солдатики с грубо намеченными лицами; алфавитные кубики с полустёршимися буквами и картинками; ржавый погнутый кораблик из жестянки, который никогда уже не поплывёт, сколько ни ворожи.

Она осторожно провела по нему пальцем. Ржавчина изъела металл до кружева; под пальцем что-то хрустнуло, и маленький кусочек осыпался бурой трухой. На корме угадывалась корявая, едва различимая надпись, выцарапанная гвоздём или перочинным ножом. «Резвый».

Лангри представила, как маленький Эрик выводит эти буквы, высунув от усердия язык, потом несётся к воде, чтобы запустить свой кораблик в море, а Айлин стоит на берегу и смотрит на сына, и сердце её разрывается от любви и гордости.

Она вздохнула и осторожно вернула кораблик к остальным игрушкам. В такие моменты ей порой не хватало воздуха.

Лисьен деликатно кашлянула, привлекая её внимание к очередному ящичку.

В нём оказались альбомы для сухоцветов. Лангри поняла это, едва открыла первый из них. Из альбома пахнуло уснувшим летом. Внутри, переложенные тонкой папиросной бумагой, хранились сухие цветы. Айлин обстоятельно подходила к делу: все лепестки были на месте, а стебельки аккуратно расправлены.

— Ох-ох-х-х, — выдохнула Лисьен, заглядывая через плечо. — Это же герба-а-арий...

— Да, — сказала Лангри. — Айлин с любовью собирала.

Она осторожно перевернула страницу.

«Первоцвет весенний. Собран 12 марта на восточном склоне мыса. Цветёт раньше всех, даже когда снег ещё лежит. Хранитель говорит, что любит его за упрямство».

Лангри почувствовала воодушевление.

— Хвала Хранящей, она записывала, — негромко проговорила она. — Про каждый цветок... И про Хранителя... Ты понимаешь, как нам повезло?

— Покажите! — Лисьен подбилась под руку, сунула любопытный конопатый нос.

Дальше они листали альбом вместе.

«Фиалка душистая. Растёт в тени старого маяка, где почти не бывает солнца. Хранитель признался, эти цветы напоминают его мать, такие же милые и стойкие. От неожиданности я не нашлась, что ответить, промямлила, мол, не знала, что у духов бывают матери. Он засмеялся, всех, Лин, всех нас привели сюда мамы».

— Лин, — прочитала Лисьен. — Надо же, он звал её Лин.

— Похоже на то... — вполголоса пробормотала Лангри.

«Роза шиповниковая. Цветёт в июне, весь мыс становится розовым. Хранитель может часами любоваться. Однажды он сказал — представляешь, у нас всегда есть то, что нужно для счастья. Солнце, цветы и свет маяка. А ночью в небе расцветают звёзды».

У Лангри защипало в глазах.

— Айлин правда его любила, — задумчиво произнесла она. — Не как мужчину — как... как друга. Как родного своего.

— Может, и как мужчину, — негромко проговорила Лисьен. — Только не как... ну... не как любовника, а как стихию... Он же дух, а не человек. И она его на расстоянии любила.

Лангри промолчала.

Они пересмотрели пять альбомов, не замечая, как уходит время.

Гвоздика, клевер, вереск, ромашка, зверобой. Каждый цветок был подробнейшим образом описан: где растёт, когда цветёт, чем нравится Хранителю. Айлин не просто собирала гербарий, она создавала летопись, любовно укутывала в слова память о том, кто жил в море и любил цветы.

В шестом альбоме на самой последней странице обнаружился холщовый мешочек, перевязанный шёлковой тесьмой. К нему была пришита пожелтевшая бумажка с летящим почерком Айлин.

«Тому, кто найдёт. Смесь лепестков для призыва Хранителя: шиповник, фиалка, первоцвет, лаванда. Обязательно добавить свежие розовые лепестки, он их любит больше всего».

Лангри осторожно развязала мешочек. Внутри была сухая душистая труха — время истёрло лепестки почти что в пыль. Но пахло до сих пор удивительно сильно: терпко и горьковато.

— Хорошо, лепестки для новой смеси мы возьмём из гербария, — задумчиво произнесла Лангри. — Но свежие розовые лепестки... Где их найти в феврале?

Они с Лисьен переглянулись.

— Так, я придумала! — зажглась внезапной идеей Лангри. — В оранжерее же! Только откуда здесь оранжерея?

Теперь уже Лисьен задумалась.

— Вдова Лунд... — сказала она. — У неё во дворе теплицы, и в них всё время что-то растёт. Я видела, когда мимо проходила, больши-и-ие такие кусты. А стёкла в её теплицах из гномьего стекла, между прочим, это серьёзно.

— Там же просто кусты, — усомнилась Лангри. — В феврале они не цветут.

— Ну-у-у не зна-аю, — задумчиво протянула Лисьен. — Но спросить стоит.

Лангри завернула мешочек обратно в бумагу и убрала в карман.

— Я схожу к ней завтра.

— Я с вами!

— Нет. Ты остаёшься на маяке.

— Но я...

— Лисьен, — твёрдо ответила Лангри. — Если Хранитель появится, кто-то должен его встретить. И сварить ещё буйабеса. Ты же помнишь рецепт?

Лисьен насупилась, но спорить не стала.

— Ладно, — буркнула она. — Так и быть. Я смогу продержаться без приключений ещё один день. Но не больше.

Лангри рассмеялась и пригладила упрямый вихор на её макушке.

Вдова Лунд жила на окраине городка, в маленьком домике, выкрашенном в голубой и синий цвета.

Огромный двор был сплошь застроен теплицами, которые соединялись между собой в разветвлённую сеть. Стёкла в них тепло светились даже в серый февральский день, и внутри что-то буйно зеленело, цвело и тянулось к небу.

— А, вот и моя дражайшая барышня Лангри, — сказала хозяйка дома, открывая дверь ещё до стука. — С утра вас поджидаю. Чай уже готов.

Лангри, уже немного знавшая её манеры, всё равно опешила. Вдова умела удивлять.

— Вы меня ждали?

— А то как же, ждала, — лукаво подмигнула вдова. — Мотыльки нашептали, что дело у вас ко мне, причём первостепенной важности. Не удивляйтесь, пожилые дамы все такие: у нас своя информационная служба.

Она провела Лангри в маленькую уютную гостиную. На столе уже исходил мятным паром заварник, миндальные пирожные источали изысканный аромат. В доме тонко пахло ванилью. Лангри расправила плечи и почувствовала, как отпускает напряжение.

— Присаживайтесь, — мило прощебетала вдова. — Понимаю, что такие занятые барышни, как вы, в гости без серьёзной причины не ходят, но сначала мы будем пить чай и беззлобно сплетничать, как полагается хорошо воспитанным девочкам. Поверьте, даже самое срочное дело не испортится от чашки хорошего чая.

Лангри и не думала возражать. Эта милейшая пожилая дама славилась во всём городке как искуснейший кулинар, так что она с радостью приняла приглашение на чай.

Чай, к слову, оказался отличным, и Лангри с удовольствием сделала первый глоток, ощущая терпкую горчинку танина. Переехав сюда, она обходилась в основном местными травяными сборами и успела соскучиться по настоящему вкусу. Посыпанное сахарной пудрой пирожное с цельным миндалём внутри буквально таяло на языке. Лангри спохватилась, только когда потянулась за четвёртым.

— Удивительно вкусно, — не скрывая восторга истинной сладкоежки, похвалила она угощение.

— Благодарствую, барышня, — польщённо улыбнулась вдова. — Я его с закрытыми глазами могу приготовить, как-никак, сто лет пеку по взаправдашнему волшебному рецепту. Начинала ещё в те времена, когда феей была.

Лангри поперхнулась чаем.

— Феей?

— А что? — вдова иронично приподняла бровь. — Не похожа? Ну да, старая уже, крылышки завяли, однако цветы до сих пор чувствую, и они меня помнят. Некоторые фейские навыки это, знаете ли, навсегда. Силу потеряла, конечно, когда в человека влюбилась да замуж вышла. Волшебство сразу иссякло. Но я не жалею. Мы с моим Франеком прожили хорошую жизнь...

Она откусила миндальное пирожное и с наслаждением запила чаем.

— Что же вас ко мне привело, моя дорогая?

Лангри отставила чашку и рассказала всё, как на духу: про Хранителя, про дневники деда, про Айлин, про мешочек с лепестками и про приписку — «обязательно добавить свежие розовые».

Вдова слушала внимательно, только брови её поднимались всё выше.

— Вот так история... — сказала она, когда Лангри закончила. — Айлин-то я хорошо помню, конечно. Скромная была женщина, светлая, не из простых, не из наших... В город почти не выходила, вся её жизнь вокруг семьи вертелась, все её смыслы там были. А цветы любила, да и они к ней тянулись. Самая квёлая рассада от её лёгкой руки оживала. Бывало, придёт ко мне за черенками, сидит, перебирает, глаза горят, а сама так и светится...

Она покачала головой.

— Подумать только, я и не знала, что Айлин с Хранителем дружила. Хотя... оно и понятно. Духи любят таких, искренних, нездешних.

— Вы поможете? — спросила Лангри. — Мне нужны свежие розовые лепестки, совсем немного. Я заплачу.

Вдова посмотрела на неё непроницаемым взглядом.

— Заплачу, — повторила она. — Глупая девочка. Ерунду говорите, а ещё волшебница. Маяк для мира нужен. И для меня тоже, и для Тобиаса, и для тех, кто в море выходит, и для тех, кто дома сидит. Свет ведь общий.

Она накинула на плечи старенькую шаль.

— Пойдёмте, барышня, — поманила с улыбкой. — Покажу вам розы.

Теплица встретила их влажным тёплым воздухом и запахом земли. Вдоль длинной стеклянной стены росли кусты роз разного размера, с бутонами на любой вкус и цвет — белые, красные, жёлтые, тёмно-бордовые и даже бледно-голубые. Нежно-розовым, точно рассветное майское небо, тоже место нашлось.

— Вот эти, — сказала вдова, останавливаясь у самого пышного куста. — Чайно-гибридные. У меня их однажды даже на королевскую свадьбу заказывали. Цветут почти круглый год, если уход правильный. Айлин их больше всех любила, всегда у меня брала — для букетов, говорила. А на самом деле вон для чего…

Она достала из кармана рабочего фартука маленькие садовые ножницы и срезала три распустившихся бутона.

— Хватит?

— Вполне, — энергично кивнула Лангри.

Она взяла в руки изящные цветы, чуть влажные от тепличной сырости. Само их присутствие в сером феврале выглядело маленьким чудом.

— Спасибо, — растрогавшись, сказала Лангри — Я правда очень...

— Тш-ш-ш, — приложила палец к губам бывшая фея. — Не благодарите. Общее дело делаем.

Она тепло улыбнулась, и на мгновение Лангри показалось, что в полумраке теплицы за её спиной трепыхнулись ажурные полупрозрачные крылья.

— Ступайте, моя хорошая, ступайте, — с лёгкой грустью в голосе промолвила вдова. — Хранитель ждать не любит, это я вам как бывшая фея говорю.

Лангри вернулась на маяк уже в сумерках.

Лисьен выскочила на крыльцо, едва заслышав шаги.

— Ну что? — выдохнула она. — Получилось? Дала розы? Нет?

Лангри молча помахала упакованным в три слоя бумаги букетом.

Лисьен радостно взвизгнула и бросилась ей на шею.

— Я знала! Вот ни минутки не сомневалась! А они пахну-у-ут! Смотрите, они пахнут настоящими розами! А можно один понюхать? А можно я его засушу? А можно...

— Лисьен, — остановила её Лангри. — Дыши.

Лисьен сделала глубокий вдох и немного успокоилась.

— Ой, это я от счастья! — протараторила она. — Просто у нас теперь всё есть. И лепестки, и розы. И буйабес сварим. Теперь Хранитель точно придёт.

— Это уж как он сам захочет, — пожала плечами Лангри. — Духи не приходят по заказу.

— Придёт, — уверенно сказала Лисьен. — Я чувствую.

Она осторожно взяла одну розу за длинный стебель и поднесла к лицу.

— Айлин их любила, — пробормотала, уткнувшись в бутон носом. — Значит, и Хранитель любит. Они же друзья были.

Лангри смотрела на неё и думала о том, как много в этой девчонке света, как безоглядно и чисто она умеет верить — просто потому, что иначе нельзя.

— Пойдём в дом, — сказала Лангри. — Завтра будем подбирать лепестковый сбор.

— А сегодня?

— А сегодня испечём миндальные пирожные и будем пить чай. Всё печенье только не слопай, оставь Элиану. Он завтра обещал прийти.

— Вы всегда так говорите, — улыбнулась Лисьен. — Всё не слопаю, не влезет же. А жаль.

Смеясь, они вошли в дом.

Всю ночь за окном растревоженно гудело море. Бобс тоже тревожился, бродил по дому, выискивая свежие мышиные норы, но Лангри спала крепко, и сны ей снились исключительно приятные. Розы дремали в высокой вазочке на столе, наполняя комнату тонким ароматом.

Утро заугрюмилось, не успев начаться. Небо набрякло влагой, но дождь всё не шёл: вместо него в воздухе порхали редкие злые снежинки. Они взмывали в резких порывах ветра, впивались в лицо и таяли на губах солёной водой.

Лангри стояла на крыльце и смотрела на мечущееся море. Серые валы накатывали на берег, пенились, отступали, чтобы через мгновение наброситься на скалы снова.

— Плевать. Сегодня, — наконец сказала она. — Самый лучший день для начала новой жизни — всегда сегодня.

Лисьен вышла следом, закутанная в огромное вязаное пончо, которое Лангри купила ей в городе. Из-под глубокого капюшона виднелись только кончик носа и глаза — серьёзные, чуть испуганные.

— Я готова, — бодро отрапортовала Лисьен. — Буйабес в бидончике, лепестки в чаше, розы...

— Розы у меня, — сказала Лангри. — Под полой, чтобы ветром не выдуло.

Она похлопала себя по бушлату. Там, под плотной прорезиненной тканью, прятались три нежно-розовых цветка, прижатые к самому сердцу.

Бобс выскочил на крыльцо, въерошил шерсть. Ветер сегодня разгулялся настолько сильно, что даже Особо Наглая Чайка не решилась высунуть досужий клюв из укромного гнезда в скалах. Но у кота было очень важное дело, и он полнился решимости превозмочь даже плохую погоду.

— А Бобс куда собрался? — удивлённо спросила Лангри, зная, что этого неженку и в хорошую погоду из дому не особо-то выманить.

— Бобс идёт с нами, — твёрдо ответила Лисьен. — Он тоже имеет право. Он же местный уже.

Услышав своё имя, кот решительно спрыгнул со ступеньки. Шерсть на загривке ворошило ветром, вибриссы обвисли, но вид он имел донельзя важный. Король, обходящий свои владения в любую погоду, не меньше.

— Ну, пошли, — вздохнула Лангри. — Чего стоять и мёрзнуть.

Вскоре они спустились к самой воде.

Ветер здесь был особенно злым, рвал одежду и задувал за шиворот. Волосы у Лангри тут же растрепались, не помогли ни шапка, ни капюшон, и она шла, злясь на себя, что не додумалась заплести косу потуже. Лисьен прижимала маленький бидончик с буйабесом к груди обеими руками, стараясь сохранить тепло. Бобс шёл следом, перескакивая с камня на камень и недовольно жмурясь от летящей в морду колкой снежной крупки.

Лангри остановилась у кромки прибоя.

Море стало почти чёрным, без единого просвета. Волны, шипя, набегали на берег, отступали и снова с шумом кидались на камни, дробясь в обжигающе холодную взвесь.

— Давай сюда лепестки, — сказала Лангри.

Лисьен протянула чашу. Сухие лепестки шиповника, фиалки, первоцвета и лаванды пахли сладко и чуть горьковато.

Лангри зачерпнула горсть и бросила в воду.

— Это тебе, — произнесла она, не зная, что следует говорить. — От Айлин. Она собирала их для тебя много лет.

Море подхватило лепестки, закружило, понесло в глубину — и с новой волной вернуло обратно. Мокрые, безжизненные, они распластались на гальке.

Лангри замерла.

— Ещё, — сказала она. — Сейчас попробуем ещё.

В воду полетела вторая пригоршня, следом третья.

Волны принимали лепестки — и возвращали, снова и снова, будто море не хотело их брать, будто дары были не те.

Тогда Лангри достала из-за пазухи розу: нежную, живую. Оторвала заледеневшими пальцами несколько лепестков, бросила в воду.

— Ну пожалуйста, возьми, — просительно прошептала она. — Не знаю, что ещё сделать. Я принесла всё, что смогла. Сухие лепестки, свежие розы, буйабес... Лисьен, покажи буйабес!

Лисьен шагнула вперёд, приподняла крышку бидончика. Тёплый пар ударил в лицо, запахло морем, чесноком, фенхелем.

— Айлин варила такой же, — сказала Лангри. — Мы приготовили по её рецепту.

Море молчало. Волны злобно вгрызались в берег. Бесполезные лепестки трепетали у самой кромки. Ветер трепал полы бушлата, леденил щёки.

Лангри стояла и смотрела на воду.

Она не знала, сколько прошло времени. За спиной переминалась с ноги на ногу Лисьен, Бобс, не выдержав холода, тёрся о её зимние ботинки, жалобно мяукал, просясь на руки.

— Иди домой, ребёнок, — не оборачиваясь, упавшим голосом сказала Лангри. — Чуда не будет.

— Но...

— Иди. Замёрзнешь.

Лисьен помялась ещё немного, потом подхватила Бобса и побрела к маяку. Маленькая фигурка в огромном пончо с котом на руках быстро растаяла в снежной круговерти.

Лангри осталась одна.

Ветер дул в спину, толкал к воде. Снежинки быстро таяли на лице, смешиваясь с солёными брызгами.

Лангри смотрела на море и думала об Айлин. Когда-то она стояла здесь, на этом самом берегу, и бросала в волны лепестки. И вода светилась у её ног. И Хранитель приходил.

— Почему ты ко мне не приходишь? — с обидой спросила Лангри. — Я такая же, как Айлин. Я тоже хочу зажечь свет...

Она не договорила.

Роза всё ещё была у неё в руке, последние не сорванные лепестки трепетали на пронизывающем ветру. Лангри сжала стебель сильнее, чем следовало — и тонкий острый шип впился в палец.

— Ай! — выдохнула она.

Кровь выступила яркой тёплой каплей. Лангри уже подносила палец к губам, но, осенённая внезапной идеей, присела и сунула его в воду, смывая кровь.

Море замерло на выдохе, волны застыли на полпути к берегу. Ветер стих. Снежинки повисли в воздухе, не решаясь упасть.

А потом волны вскипели, кружа намокшие лепестки в бешеном водовороте. Вода взметнулась столбом, засветилась изнутри холодным глубинным светом, и из этого света начал проступать аморфный неуловимый силуэт. Капли воды стекали по нему, форма менялась каждое мгновение, то собираясь в высокую и стройную фигуру, то сгорбленную и старую, то вообще не принадлежащую человеку.

Но самым пугающим было лицо. Оно тоже текло, менялось, проступало и исчезало. Лангри видела в нём старика с провалившимися глазами, и молодого парня с разбитым лбом, и девочку с мокрыми волосами, и ещё десятки, сотни лиц — всех, кого море забрало за долгие годы.

Потом, сложившись из шипения пены, гула ветра и дрожи земли под ногами, возник голос: низкий, глубинный, вызывающий озноб вдоль позвоночника:

— Ты пролила кровь в мои воды.

Лангри от ужаса не могла пошевелиться. Язык прилип к нёбу.

— Твоя кровь, — продолжал голос. — Я её помню. Много лет назад сюда приходила другая женщина, в её жилах текла такая же полная жизни кровь.

Фигура качнулась, приближаясь. Лангри увидела, как внутри прозрачной толщи проступает лицо: почти человеческое, почти родное.

— Айли-и-и-ин, — пророкотал голос. — Ты па-а-ахнешь Айли-и-ин.

— Я... — Лангри сглотнула. — Я её внучка. Я никогда её не видела, но я её внучка.

Хранитель долго молчал. Вода перетекала внутри него, меняла очертания, и Лангри вдруг показалось, что он плачет. Только слёзы его — это тоже море, и их не отличить от волн.

— Айли-и-ин, — глухо прогудел он. — Она приходила на этот берег каждый месяц. Приносила цветы, говорила со мной, рассказывала о сыне, о муже, о маяке.

— Я... Да, я читала её записи, — сказала Лангри. — Она вас любила.

— Любила, — эхом отозвался Хранитель. — Так может любить только человек: не боясь и не рассчитывая на ответ... Её сердце было открыто...

Он помолчал.

— А потом Айлин перестала приходить. Я ждал. Посылал волны к её берегу, но она не выходила. И Эрхар не выходил. Тогда я перестал приходить даже к Эрхару.

— Она умерла, — тихо сказала Лангри. — Очень давно. Ещё до того, как я родилась.

Хранитель замер.

Водоворот внутри него остановился. Свет померк.

— Умерла-а-а, — гулко выдохнул он, и в воздухе взъярились снежинки. — Я зна-ал. Знал, но не хотел верить...

— Она оставила это, — сказала Лангри и протянула ему мешочек с лепестками. — Для вас. Собирала много лет.

Хранитель долго смотрел на предлагаемый ему дар, и в какой-то момент его текучее изменчивое лицо вдруг стало почти человеческим.

— Отпусти их, — прошелестел он. — Положи в воду.

Лангри высыпала лепестки в море, и на этот раз они не вернулись. Вода закружила их и унесла в глубину.

— Спасибо, — всплеснул волной Хранитель. — Теперь я знаю, что она помнила.

Он помолчал, глядя на маяк, потом перевёл прозрачные глаза на Лангри.

— Ты пришла за светом, — порывом ветра просвистел он. — Маяк без меня слабеет.

— Хуже. Он умирает, — возразила Лангри. — Я не знаю, как это связано. Дед не написал.

— Эрхар, — голос Хранителя чуть дрогнул, — знал. Раньше мы часто говорили... Он спрашивал о ветре, я спрашивал об Айлин. Мы были... хорошие соседи. Друзья, которым не нужно много слов.

— Расскажите про него, — попросила Лангри. — Пожалуйста.

Хранитель покачал головой, и вода плеснула в стороны.

— Для разговоров ещё будет время. Сейчас важнее другое. Для мира нужен маяк, а твой свет умирает. Мне тоже нужен свет, я без него — только вода. Мы нужны друг другу, Лангри, потому маяк должен жить вечно.

Он протянул к ней руку — точнее, дрожащую струю воды, лишь на мгновение принявшую абрис руки.

— Дай мне живое.

Лангри протянула застывшую розу.

Хранитель взял её, и цветок растворился в его ладони, став частью вечной воды.

— Когда вы настроите маяк, позови, и я приду, — сказал он. — Взойдёт новая луна, и всё опять начнётся.

— Спасибо. Я позову, — тихо ответила Лангри

Хранитель начал таять. Фигура его становилась всё прозрачнее, пока не слилась с волнами окончательно.

— Передай той маленькой смешной девчонке, — донеслось уже из глубины, — что буйабес у неё получился почти как у Айлин.

Лангри улыбнулась сквозь слёзы.

— Непременно передам. Лисьен от счастья с ума сойдёт.

Море вздохнуло в последний раз и стало обычным: серым, февральским. Ветер снова дунул в ледяной рог, и снежинки заплясали в шальном вихре.

Лангри стояла на берегу и смотрела сквозь слёзы, затуманившие глаза, как волны уносят вдаль нежно-розовые лепестки.

Там, в глубине, живёт дух моря, который помнит Айлин и Эрхара. И Эрика тоже помнит. И от этого её семья словно бы становится крепче, ведь недаром Айлин звала его Хранителем. А теперь он принял её, и скоро придёт зажигать свет, непременно придёт. Он же обещал.

Лангри смахнула слёзы, повернулась к морю спиной и и впервые за много дней пошла домой с лёгким сердцем.

Лисьен сидела на крыльце, закутанная в толстое пончо. Из широкой прорези рукава выглядывала довольная мордаха Бобса.

Увидев Лангри, Лисьен вскочила.

— Ну что?! Он пришёл?! Вы говорили?! А почему вы плачете?! Всё плохо?!

— Всё хорошо, — сказала Лангри и вдруг обняла её. — Всё очень хорошо, Лисьен. Он придёт, когда мы настроим маяк.

— Придёт? — выдохнула Лисьен. — Правда-правда?

— Правда. И ещё он сказал, что твой буйабес точь-в-точь как у Айлин.

Лисьен замерла, потом медленно расплылась в счастливой улыбке.

— Я же говорила, — сказала она. — Я ни минуты не сомневалась.

Бобс, зажатый между ними, возмущённо засопел и потребовал, чтобы его немедленно опустили на твёрдую почву.

Они вернулись в тёплый дом, где на подоконнике в расписанном Лисьен горшке цеплялась за влажную почву герань, передумавшая умирать, и пахло миндальными пирожными.

Сегодня действует дополнительная скидка на все книги цикла.

Купить со скидкой цикл, состоящий из трёх книг и сборника рассказов, можно здесь:

https://author.today/work/550288