Хозяйка магической оранжереи

Глава 1

- Эй, ты живая?

Мое сознание пробивалось через пелену, но я уже анализировала происходящее. Первая мысль после услышанного сквозь сон: «Странный вопрос. Если человек спит, это не значит, что он умер».

Кто-то с силой потряс меня за плечо, и пьяный мужской голос зло прорычал прямо в ухо:

- Не вздумай богу душу отдать! Тебя ещё мужу надо вернуть!

Ну это совсем беспредел. Мой муж умер два года назад, и возвращать меня некому.

Мужчина не унимался.

- Э-э-эй! Я к тебе обращаюсь!

В нос ударил запах перегара. Такой густой, что во рту горчило.

Так. Это сон. Просто кошмар. Я плохо себя чувствовала, вот мозг и рисует ужасы. Сейчас я проснусь. Зажмурюсь посильнее, потом открою глаза и окажусь в...

Последнее, что я помнила – это как в больнице медсестра делает мне успокоительный укол и говорит нежным голосом:

- Тамара Петровна, вам нужно отдохнуть. Скоро всё пройдёт.

Да, день вчера выдался тяжёлый.

Шутка ли – юбилей. Шестьдесят лет.

Моя размеренная жизнь на пенсии отучила меня от стрессов. Сейчас основным моим занятием и главной радостью была дача. Как раз начало сезона. Семена, рассада, посевы… никаких тебе нервов. А юбилей выбил меня из колеи.

Мои взрослые дети приехали из разных городов: старший – из Питера, средний – из Калуги, дочка – из Москвы. С цветами, с подарками, с долгими объятиями. Ужин, смех, тосты, планы на будущее. Дочка уговаривала меня переехать к ней, внуки просили рассказать «что-нибудь из детства». А потом долгие тёплые разговоры на кухне, пока у меня окончательно не сдало сердце.

Сердце болело от счастья, от усталости, от того, как много всего случилось за один день. Никак не хотело успокаиваться и ныло так, что пришлось вызвать скорую.

Врачи поставили диагноз – инфаркт. И вот я в больнице…

Я всё ещё лежала с закрытыми глазами и думала, какими необычными могут быть игры подсознания, когда снова почувствовала резкие толчки в плечо. Меня явно пытались разбудить.

Что вообще происходит?

Я открыла глаза, и тут же в лицо ударил свет. Так неожиданно и ярко, что меня на секунду ослепило.

Свет исходил от керосиновой лампы. Стеклянный колпак, металлический резервуар, фитиль, горящий живым, колышущимся пламенем. Я не видела таких с детства. Последний раз у бабушки в деревне, когда я была маленькой.

«Это ещё что за новости?» – пронеслось в голове.

Пока я моргала, привыкая к свету, тот же хриплый, пропитанный водкой голос, бросил:

- Чего молчишь?

Я подняла глаза.

Передо мной, покачиваясь, стоял крепкий, широкоплечий парень. Молодой – на вид лет двадцать пять, не больше. Одет в грязную льняную рубаху с расстёгнутым воротом и тёмные широкие штаны. Растрепанные русые волосы. Правильное, даже красивое лицо портили только мутные глаза и какая-то злая, брезгливая гримаса.

Его взгляд блуждал где-то рядом с моим лицом, но поймать его в фокус ему никак не удавалось. Пьяный до невозможности, и при этом злой и опасный. Готовый крушить всё вокруг просто потому, что чувствовал много силы при затуманенном разуме.

Он стоял, тяжело дыша, сжимая лампу в руке, как дубину.

Ничего не понимая, я резко села на кровати.

Что происходит?

Мне было не по себе до такой степени, что волосы на затылке зашевелились. В груди застучало то самое древнее, животное чувство опасности, которое не обманешь. Голова сильно кружилась.

Повинуясь реакции тела, я быстро отползла от края кровати к стенке. И сделала это на удивление легко, но подсознательно списала это на сильный испуг.

- О, оклемалась! – Выдавил он, увидев мои телодвижения.

- Ты кто? – Выдохнула я шёпотом и тут же замерла от собственного голоса.

Он был чужим. Тонким, молодым, срывающимся на высокой ноте.

Не моим.

Парень с удивлением, смешанным с недовольством, заплетающимся языком спросил:

- Чево? – Он наклонил голову, вглядываясь в моё лицо, будто пытался разглядеть что-то знакомое. – Не признаёшь меня, что ли?

- Откуда мне тебя знать? – Вырвалось у меня. И снова – чужой голос. Дрожащий, испуганный. – Я тебя первый раз вижу!

- Ах ты ж… – он скривился, будто от зубной боли. – Ты что, с дуба рухнула? Уже брательника не узнаёшь?

Он в своём уме вообще? Какой брательник? У меня никогда не было ни братьев, ни сестёр. Да и если бы и были, то он мог годиться мне разве что в сыновья.

- Это ты с дуба рухнул. Нет у меня никаких братьев. И тебя я не знаю! Ты ошибся комнатой. – Я попыталась говорить уверенно.

Он замер. А потом расхохотался. Горько, зло, с надрывом, от которого по спине побежали мурашки.

- Ошибся! – Выплюнул он. – Конечно, куда вам меня узнать? Вы же теперь – барьё, в роскоши купаетесь. А кто такой Гришка? Гришка – никто.

«Господи, за что мне это всё?»

- Ты что несёшь?!

Гришка проигнорировал мой вопрос. У него была своя программа в голове, и он ее придерживался.

- Говори, чего ты натворила, непутевая, раз тебя барин выгнал? На черта ты припёрлась?! – Он пошатнулся. – Тебе что, богатства твоего муженька мало, что ли? Решила тут поживиться?! – Он вдруг шагнул ко мне, наклонился так близко, что я почувствовала его тяжёлое, наполненное перегаром дыхание. – А ну вставай! Собирайся! Я тебя к нему отвезу!

- К какому мужу? – Прошептала я, пятясь по кровати еще ближе к стене. Спиной нащупала холодные брёвна. Не обои, а настоящие брёвна. Шершавые, с занозами. – Куда везти? Ты о чём вообще?

- Не смеши меня! – Он покачал головой и сделал шаг назад. – Всё ты знаешь! И кто я, и куда… Хватит спектакль ломать!

Мне вдруг это надоело. Что за представление?

- Прекрати нести чушь! Иди проспись! Твой пьяный бред меня утомил.

- Ты ничего не попутала? – Он угрожающе собрал брови у переносицы. Было заметно, что он держится из последних сил. Слова давались ему с большим трудом.

Как этот сопляк, даже пьяный, позволяет себе вести себя со взрослой женщиной? Со мной в жизни таким тоном никто не разговаривал.

- Ты как со старшими разговариваешь? – Строго спросила я.

- А чего тебя не устраивает? Тут ты – не барыня, а Катька – моя сеструха! Вообще-то, младшая! Как хочу, так и говорю. Больно смелая стала? – Он снова нахмурился, пытаясь сосредоточиться. – Ладно, хватит разговоров.

Он наклонился надо мной и прорычал прямо в лицо:

- Собирайся, я сказал!

В его голосе прозвучала угроза, лицо перекосило от злости.

Запах перегара ударил в нос, как только он приблизился. Рефлекторно я оттолкнула его.

То ли от того, что он не ожидал, то ли от того, что был сильно пьян, парень сделал шаг назад, пошатнулся, и лампа в его руке описала опасную дугу. Мне показалось, что она сейчас выпадет из его рук, ударится об пол и разлетится вдребезги.

Деревянный дом. Керосин. Все вспыхнет в мгновение ока.

Мысль сработала быстрее страха.

- Не двигайся! – Слова сами вырвались из горла.

Я на чистом адреналине рывком бросилась с кровати прямо к нему, подхватив лампу практически в последний момент.

- Болван! – Закричала я со всей силы ему в лицо. Голос прозвучал неожиданно высоко. – Ты чего творишь?! Что тебе здесь надо?! Ну-ка, пошел вон!

Я очень активно подталкивала незваного гостя к двери. В плечо, в грудь, в бок. Куда попадало.

Он был гораздо больше меня, но от неожиданности на секунду оторопел. Потом отмер.

- Э-э-эй, ты чего?! – Выдал он заплетающимся языком. В голосе звучало искреннее изумление.

Парень ещё несколько секунд буравил меня мутным взглядом, а я в это время беспрестанно дубасила его везде, куда попадала и орала не замолкая:

- Пошел отсюда!!!

Вдруг он махнул рукой – мол, ну тебя, иди ты в пень – издал звук «ааа», в котором смешались усталость, безнадёга и последняя стадия опьянения, и вывалился из комнаты.

Я закрыла за ним дверь и медленно, очень медленно выдохнула.

Прислонившись спиной к двери, закрыла глаза. Меня колотило изнутри. Первая мысль, когда шок чуть-чуть отпустил, была простой и отчаянной:

«Где я?»

Все время, пока я «общалась» с «брательником», у меня не было возможности посмотреть вокруг.

Я подняла лампу повыше и осмотрелась как следует. Тусклый свет освещал пространство вокруг меня. Все выглядело очень реалистично.

Это был деревянный дом.

Я прожила всю жизнь в многоквартирном доме – с бетонными перекрытиями, с лифтом, с мусоропроводом. Но этот воздух, наполненный ароматом бревен и печной золы, ни с чем не перепутаешь. Он другой. Он живой. Он дышит.

Я перевела взгляд на стены – деревянные, бревенчатые, с натуральными сучками. Низкий потолок, широкие подоконники, деревянные рамы в окнах, за которыми непроглядная темень без единого огонька.

Комната оказалась небольшой – метров девять, не больше – правильной квадратной формы. Добротная деревянная мебель. Массивный стол на гнутых ножках, стулья с резными спинками, кровать. Все выглядело старинным. Видно, что вещи выбирались со вкусом. Когда-то за ними ухаживали, полировали, ставили на место.

В комнате чувствовался намек на былое благополучие. Ее даже можно было бы назвать уютной, если бы не царящий здесь беспорядок.

На стульях лежали горы тряпья вперемешку с мусором – рассыпанные семечки, какие-то разодранные в клочья бумаги, даже, кое-где на полу, – солома. Пол не мылся, кажется, со времён царя Гороха – на половицах темнели пятна, валялась мелочь. Здесь царил дух запустения.

Классический бардак!

Растерянность и непонимание настигли меня.

«Как же я сюда попала?»

От одной этой мысли меня бросило в жар и как будто сжало все внутри. К горлу подступила тошнота, в висках застучало.

После вспышки адреналина на смену пришла страшная слабость. Такая, будто из меня вынули стержень. Меня бил озноб.

Я поёжилась. И только сейчас обратила внимание на ощущения. Поняла, что замёрзла. Я стояла на деревянном полу. Пол был ледяной. К счастью, на ногах были надеты вязанные шерстяные носки. Даже и не припомню, когда я в последний раз такие надевала.

На мне была только старенькая хлопчатобумажная ночная сорочка. Тонкая, почти прозрачная от времени и множества стирок.

Поискав глазами, нашла стоящие рядом с кроватью тапки. Старые, войлочные, какие-то деревенские. Сунула в них ноги. Немного помогло.

Первый шок прошел, и только теперь до меня понемногу начало доходить, что я реально не у себя дома, и даже не в больнице.

«Не впадать в панику, – приказала я себе. – Не впадать. Найти чем укрыться. И тогда легче будет думать».

Среди кучи белья на стульях я заметила мохеровую шаль – и рванула к ней, как утопающий к спасательному кругу. Мой взгляд упал на стол у окна, туда я и поставила лампу.

Когда я уже почти вытащила своё спасение из-под вороха тряпья, заметила, что на самом краю на вытертой клеёнке стояла кружка с остывшей жидкостью, со знакомым горьковатым запахом, очень похожей на чай или отвар. Так обычно пахло настоянное на травах лекарство. Видимо, у кого-то здесь была температура. Или болела голова. Или ломило суставы. Что там еще можно лечить травами?

Я укуталась в шаль. Волна слабости накрыла меня снова – такая резкая и сильная, что перед глазами поплыли тёмные круги. Чтобы не упасть, я ухватилась за спинку стула и вдруг, с ужасающей ясностью поняла: больная здесь я. Эти мои: слабость, дрожь в коленях, противный озноб, да еще сердце колотится где-то в горле, слабо и неровно.

А еще я чувствовала лёгкость. Невероятную, пугающую легкость во всём теле. За свои шестьдесят лет набрала приличные килограммы. Грузная женщина с широкой костью, с округлыми боками, с тяжелой поступью. Я давно забыла, что значит чувствовать себя пушинкой. А сейчас...

Сейчас я весила, наверное, не больше килограммов пятидесяти.

Я провела ладонями по бёдрам. Под тонкой тканью сорочки чувствовались острые тазовые кости, впалый живот, тонкая талия. Сорочка висела на мне как на вешалке.

Это была не я.

Я медленно, будто во сне, оглянулась. В углу комнаты стоял старый шифоньер, выцветший, с потрескавшимся лаком, на правой дверце висело мутное зеркало с длинной, наискось расколовшей его трещиной.

Я подошла. Подняла глаза.

И замерла.

Из зеркала на меня смотрела измождённая бледная девушка. Совсем девчонка – лет двадцать, от силы двадцать два. Худющая до прозрачности. Ключицы торчат, тёмные круги под глазами. Тонкие, как спички, руки, торчащие из широкого рукава ночной сорочки. Длинные, спутанные волосы непонятного мышиного цвета. Теплая шаль на плечах.

И глаза. Огромные, серые, полные ужаса.

Я медленно подняла руку – и девушка в зеркале повторила движение. Я коснулась щеки – и её щеки коснулись тонкие дрожащие пальцы.

Она была я. Я была она.

Хоть я в душе оставалась крепкой взрослой женщиной, но в зеркале отражалась девчонка. И реакцию тела никто не отменял. Тот ужас, который я испытывала в этот момент, сдвинул какие-то невидимые процессы в организме этой девчонки, отражающейся в зеркале. Непроизвольная слеза скатилась по щеке.

Нет. Я не должна плакать. Я должна быть сильной. Однако, с природой не поспоришь. Стресс сделал своё дело…

Что мне ещё оставалось после увиденного?

Мир вокруг качнулся. Сначала плавно, как лодка на волне, а потом резко, с силой, с какой выбивают землю из-под ног. Зеркало поплыло, пол ушёл из-под ног.

Ноги подкосились, и я потеряла сознание. Рухнула в пустоту прямо там, где стояла, на холодный деревянный пол чужого дома, в теле, которое мне не принадлежало.

Последнее, что я услышала, был звук открывающейся двери.

Друзья! Вы ещё не подписались на автора? Самое время)))

Глава 2

Сквозь вязкое забытье сознание возвращалось ко мне медленно, с неохотой.

Я очень надеялась, что ночное «приключение» – это просто иллюзия больного воображения. Вот сейчас я открою глаза и окажусь у себя в квартире, в своей постели. Или, на худой конец, в больничной палате.

Я с трудом разлепила веки.

Свет из окна ударил в лицо так, что пришлось прищуриться. Привыкнув к яркости, осмотрелась.

Нет, облегчения не наступило. Ничего не изменилось с тех пор, как я увидела свое, вернее чужое, отражение в зеркале.

Я все еще здесь. В чужом доме. В чужом теле.

Я лежала на той же кровати, на которой проснулась сегодня ночью. Или не сегодня? Я понятия не имела сколько прошло времени с тех пор, как я пережила ночной кошмар, и кто перенес меня снова на кровать.

Испуганно взглянула на дверь, в которую, как я помнила, вытолкала так громко и неистово «выступающего» пьяного гостя. В комнате никого не было. Слава Богу! Уже легче.

Я была одна. Вокруг было очень тихо.

Тем временем утро было уже в разгаре. Комнату наполняли лучи солнца, которые высвечивали каждый угол, каждую вещь. От этого стало еще больше заметно, что помещению требуется настоящая уборка. Генеральная. По многолетней привычке я обращала внимание на такие мелочи.

Я попыталась присесть, но стоило мне пошевелиться, как я ощутила, что очень слаба. В висках стучало, руки безжизненно лежали на одеяле, не было сил, чтобы их поднять. К тому же, только чуть я приподнялась, накатил грудной, надрывный кашель, который отдавался в ребрах и в голове. Грудь разрывало на части. Меня бил озноб.

В комнате не стало теплее с ночи. Я поежилась, стараясь поглубже забраться под одеяло. Но это мало помогло. Нужно было что-то предпринять, чтобы для начала хотя бы согреться. Иначе я просто замерзну здесь, в этой холодной избе, прежде чем пойму, что происходит.

Собрав силу воли в кулак, превозмогая слабость, я все же села на кровати. Поискав глазами шаль, в которую я укутывалась ночью, обнаружила ее лежащей на моих ногах поверх одеяла. Накинув ее на плечи, я решила подняться.

Осторожно, держась за спинку кровати, я спустила ноги на пол. Голова сильно кружилась, мысли уплывали, не желая вставать в стройный ряд. Ноги дрожали, колени подгибались, но я удержалась. Сделала шаг, другой, третий. Доплелась до окна, хотя каждое движение давалось с трудом.

Стекла были мутными. Сквозь эту пелену я смогла рассмотреть прекрасный пейзаж, развернувшийся перед домом.

Моему взгляду открылся просторный двор, за которым начинался пробуждающийся сад. Кое-где на деревьях проклюнулись первые робкие листочки. Земля уже освободилась от снега и была готова к молодой зелени. В лучах солнца с ветки на ветку перепархивали птицы, радуясь первому весеннему теплу. Их щебет, едва слышный сквозь стекло, вдруг показался мне самой прекрасной музыкой.

Чуть поодаль справа размещались хозяйственные постройки. А слева – удивительная стеклянная конструкция, очень напоминающая мне современную теплицу. Вместо решеток стёкла украшала ажурная ковка: завитки, цветки, выкованные из черного металла. Солнечные лучи падали внутрь и, отражаясь от множества граней, рисовали на полу причудливые тени. Я ни секунды не сомневалась, что когда-то это была оранжерея.

Воображение живо нарисовало картину этого хозяйства летом. Когда буйство зелени и яркие цветы добавляют красок и без того сказочному виду. Сердце затрепетало.

Я глубоко вздохнула, опустив глаза.

И только сейчас заметила.

На подоконнике, в двух простых глиняных горшках, стояли растения. Необычные.

Одно походило на кактус, только колючки росли на тонкой ножке и торчали в разные стороны, как шипы.

Второе – нежное, почти прозрачное на вид. Молодые зеленые листочки кудрявились, образуя причудливые завитки, спирали и петли. Выглядело очень красиво.

Я никогда раньше не встречала таких растений. Даже не знала, что они существуют.

Руки сами потянулись ко второму горшку. Почему-то мне отчаянно захотелось прикоснуться именно к нему, к этим хрупким кудрявым листьям. Хотя, вполне объяснимо. Было бы странно восхищаться опасными на вид острыми колючками.

Я поднесла ладошку к листикам. Они были нежными, чуть влажными, бархатными, как крыло мотылька. Кончики пальцев утонули в этой зелени, и в следующее мгновенье волна легкого покалывания пронеслась по моему телу. Мне даже показалось, что совсем слабый, почти неощутимый электрический разряд проскочил между моей рукой и растением.

В голове просветлело. Мгновенно. Словно кто-то раздвинул шторы в темной комнате. Туман развеялся, мысли стали четкими. И перед глазами пронеслось видение. С такой ясностью, будто я смотрела кадры из фильма.

Я увидела мужчину, лет сорока, сидящего с высокомерным видом на шикарном кресле в большой, залитой солнцем комнате, с лепниной на потолке и тяжелыми портьерами. Выглядел он, как дворянин: холеное лицо, барская ленца во всем облике. На нем домашняя одежда, поверх – расшитый золотом шелковый халат.

На коленях у него без стеснения сидела молоденькая женщина, в коротком черном платье с белым передником и кокетливым чепчиком. Прислуга. Он играючи прихватывал ее за талию, за бедро, за грудь – вроде бы как не всерьез, но собственнически. На его лице довольная ухмылка. А она хохочет, запрокинув голову.

Следующей вспышкой я увидела, что в дверях этой же комнаты появилась девушка. Та, которую я видела минувшей ночью в зеркале. Девушка замерла на пороге, и в следующую секунду в слезах выбежала из комнаты, хватая на ходу с вешалки пальто.

Последним эпизодом я наблюдала, как девушка бежит. Холодный воздух, серое небо над головой. Позади дом. Большой, в два этажа, с колоннами и мезонином. Дворянское гнездо. Впереди дорога, уходящая в серую мглу.

И в этот момент я услышала шорох.

Дверь комнаты тихонько скрипнула, отворяясь.

Я машинально отдернула руку от цветочного горшка. Видение оборвалось так же резко, как и началось. Растворилось, будто его и не было.

Я резко обернулась на звук. На пороге стояла пожилая женщина. Невысокого роста, худощавая. Одета она была в темное теплое платье, поверх него длинная вязанная шерстяная кофта. Голову покрывал белый платок, из-под которого кое-где выбивались седые пряди.

Увидев, что я очнулась и даже стою на ногах, женщина охнула и буквально бросилась ко мне, на бегу причитая:

- Катенька! Как же ты поднялась-то? Зачем? – Она схватила меня за руку и принялась поглаживать своей теплой ладошкой, будто пытаясь согреть. Ее деревенский говорок, с ярким «о», звучал мягко.

От нее веяло добротой. Не наигранной, а такой, какая бывает у бабушек, вынянчивших не одно поколение.

- Все хорошо. Мне уже лучше, – прошептала я слабым и не своим голосом. Сама от себя не ожидая, я погладила тихонечко женщину свободной рукой по плечу. Жест получился успокаивающим.

- Кровиночка моя, милая, ожила. Наконец-то! – Выдохнула она с огромным облегчением. – Мы уж не чаяли тебя живой увидеть. Лежала, почти без дыхания, холодная, как ледышка. Мы уж думали, отходила наша Катенька. Слава Создателю!

Женщина со всей благодарностью к Богу размашисто перекрестилась и поклонилась куда-то в угол.

Снова взяла меня за руку и прежде, чем я успела возразить, со словами «Да ты ж совсем замерзла» быстрым движением сняла с себя кофту и накинула ее мне на плечи.

Кофта оказалась огромной, до колен, тяжелой и такой теплой, что от этого по телу тут же растеклась сладкая блажь. Я улыбнулась. Впервые, кажется, за все это время.

- Спасибо, – сказала я тихо. Помолчала, собравшись с мыслями, и спросила: – Долго я… болела?

- Да, почитай, три денечка, как в огне горела, – женщина аккуратненько под руку повела меня к кровати, а сама продолжала говорить. Теперь в ее голосе звучало не только беспокойство, но и осторожное, боязливое любопытство. – Ох, детка, зачем же ты в такой холод двинулась в дорогу? В такую-то распутицу, когда и волки близко, и дороги никакой нету. Почему бежала от барина? Неужто обидел? Аль слово какое обидное сказал? Или хуже чего сотворил?

- Я не помню. Совсем ничего.

Женщина усадила меня на кровать, поправила подушку и погладила меня по голове. От этих движений веяло такой искренней заботой, что сердце сжалось.

- А ночью-то, видно бредила ты. Поднялась зачем-то. Али снова этот ухарь тебя напужал? – Она заохала, закачала головой.

Я сразу поняла о ком речь и осторожно подтвердила ее догадку.

- Да, Гриша приходил, – я сделала паузу и задала вопрос, который меня интересовал. – Это вы меня ночью нашли?

Бабушка помолчала, глядя на меня, потом тяжело, по-старушечьи вздохнула.

- Да что ж ты мне на "вы" говоришь, Катюша? – Укоризненно покачала она головой. – Неужто я не нянюшка твоя? Аль память и впрямь отшибло?

Она понизила голос, дотронулась до моего лба – проверила температуру.

- Ты уж приляг, голубушка, – она нежно, но настойчиво укладывала меня под одеяло. – Я ночью-то услышала шум, пришла, а ты на полу… – Она сделала паузу, вздохнула и в ее голосе добавилась застарелая тревога. – Гришка наш все не угомонится никак, окаянный. Совсем твой братец распоясался. Как ваши родители погибли, почитай уж два годка как, так и пьет с тех пор. Всю душу мне вымотал.

Новая информация задела за живое. «Родители погибли».

Мне захотелось расспросить про них подробнее, но я не успела. Женщина вдруг спохватилась, хлопнув себя по бокам.

- Что это я, старая, не соображаю совсем. Сейчас тебе бульончика нагрею, небось голодная. Уж теперь-то я тебя на ноги поставлю. А-то, ишь ты, вздумала болеть. – Она уже поднялась, чтобы выйти, но все продолжала приговаривать. – Ты полежи, милая! Я быстренько обернусь. – Она вышла, двигаясь на удивление тихо и легко.

Сопротивляться я не стала. Бабушкина вязанная кофта согрела. Я успокоилась и сосредоточилась на своих мыслях.

Что же это получается?

Здесь я – молоденькая девушка, у которой нет родителей, но есть любящая нянюшка и вечно пьяный брат. Если верить словам этого самого брата и видению, у меня, то есть у Кати, есть муж, от которого я, то есть Катерина, сбежала. Прямо по холоду, практически налегке. И умудрилась простыть так, что чуть не рассталась с жизнью. Или, получается, рассталась? Иначе бы я здесь не оказалась.

Эта мысль осенила неожиданно и холодно резанула по сердцу, как лезвие ножа.

Значит я тоже умерла? Закончилась одна жизнь и началась другая? Перемены, одним словом.

Перемены – это всегда тяжело. Особенно в моем возрасте. Но с годами приходит мудрость. И принять действительность – самое верное решение. Нужно только понять, что тебе на этот раз подарила судьба и для чего.

В своей жизни я, конечно, читала книги про попаданцев. И свято верила, что это чистой воды сказки. Женские романы для чтения на досуге. Никогда, ни на одну секунду не допускала, что такое может случиться на самом деле.

А теперь лежала в чужой избе, с чужой простудой в чужом теле и тихо сходила с ума от одного только осознания этого.

Вскоре женщина вернулась, при этом не замолкая ни на секунду.

- Сейчас, сейчас, детка, я тебя покормлю. Куриный бульончик тебя согреет. А отварчик из наших волшебных травок поставит тебя на ноги. Это уж к гадалке не ходи.

Я внутренне усмехнулась.

Да, только волшебных травок мне и не хватало. С одной «волшебной травкой» я уже познакомилась. Вон она, на подоконнике растет – та самая, с кудрявыми листьями, после прикосновения к которой у меня в голове включился кинотеатр. Или это все-таки не растение виновато, а мое больное воображение рисует видения?

В руках бабушка несла большую кружку и глиняную тарелку, стоящие на деревянной дощечке. Тут же лежал прикрытый чистым платком ломоть хлеба. По-другому его и назвать было нельзя. Это не те кусочки хлеба, что мы отрезаем от маленькой буханки себе за обедом. А настоящий кусок от настоящего каравая.

И от кружки, и от тарелки поднимался горячий пар, что в холодной комнате казалось почти чудом.

Запах наваристого куриного бульона ударил в ноздри, и я почувствовала, как во рту собирается слюна. Желудок моего нового тела требовал еды.

Поначалу бабушка пыталась кормить меня с ложечки.

- Я сама, – тихо, но твердо сказала я, забирая ложку из ее рук.

Ложку за ложкой я с удовольствием доела все до капли, прикусывая хлебом.

А бабуля любовалась мной, как зачарованная.

Бульон действительно придал сил. Он был горячим и очень вкусным.

- А теперь, детка, волшебного отварчика хлебни. Как раз остыл немного, чтобы не обжигаться.

Я послушно сделала глоток.

И в тот же миг я почувствовала, как что-то во мне меняется. Я не сразу поняла что. Сначала просто почувствовала, как теплая волна прошла по всему телу. Дышать стало легче. Кашля будто и не бывало.

Я допила теплый напиток до дна, и вся боль прошла. А на ее место пришло успокоение, и сразу же всей тяжестью на меня навалилась сонливость. Такая глубокая, такая сладкая, что глаза начали слипаться сами собой.

Я никогда прежде не испытывала ничего подобного. Было ощущение, что меня накрыли волшебным палантином, и все болезни чудесным образом испарились.

- Что это? – спросила я, а сама уже устраивалась поудобнее на подушке.

Бабушка помолчала, глядя на меня. В ее глазах я прочитала усталую мудрость. Она вздохнула и ответила:

- Это, Катенька, целебный отвар. Из травок магических. Всё на вашей земле выращено – вон там, в оранжерее. – Она кивнула в сторону окна. – Тебе ли не знать? Спасибо твоей матушке, царствие ей небесное. Пригодилась ее наука.

Магические травы.

Вот оно что.

Значит, в этом мире есть не просто растения. Есть настоящая магия. Та самая, которая сделала эти листья бархатными – и показала мне чужую память, когда я к ним прикоснулась.

Та самая, которая сейчас вытянула из меня болезнь быстрее любого врача.

Бабушка поднялась, поправила мне одеяло, подоткнула со всех сторон.

- А теперь спи. Набирайся силушки. А дальше поглядим, как Бог даст. – Она перекрестила меня. – Ты только на ноги встань. А я тебя потом всему обучу. И травам этим, и науке матушкиной. Пригодится.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь.

Меня накрыла усталость. Такая, какую я не чувствовала никогда за свои шестьдесят лет. И, незаметно для себя, провалилась в глубокий сон.

Но перед этим, уже сквозь дремоту, я успела подумать:

«Магические травы. Оранжерея. Наука матери. Гриша – брат, который считает, что всё принадлежит ему. И муж-дворянин, от которого я, то есть Катя, сбежала... Что же это за мир, в который я попала? И что мне здесь делать?»

Ответа не было.

Глава 3

Не знаю сколько прошло времени, но когда я снова проснулась, то чувствовала себя прекрасно. Словно не было ни трех дней лихорадки, ни того ледяного озноба, который вытряхивал душу. В голове было ясно. Телу – тепло и уютно. Кашель не мучал, дыхание стало ровным и глубоким.

Я прислушалась к себе. Сердце билось ровно, руки не дрожали. Настоящее чудо. Вообще ничего не напоминало о том, что совсем недавно я лежала пластом, не в силах пошевелить даже рукой.

Ясный ум и бодрость тела толкали к действию. «Нечего лежать без дела, пора вступать в новую жизнь». Приходилось признать, что старой моей жизни больше нет.

Я осторожно поднялась с кровати. Ноги держали крепко. Получше укутавшись в бабушкину кофту, я подошла к зеркалу.

Для начала нужно хоть как-то привести себя в порядок.

К моему удивлению, в зеркале я увидела уже не такую «прозрачную» и беспомощную девочку.

На меня смотрела милая, чуть растрёпанная со сна девушка. Лицо уже не было бледным, оно ожило. Щеки покрылись здоровым румянцем, глаза блестели.

Конечно, чуда не произошло, и за время сна килограммы на ее бока не наросли, но все же разница была разительной. Это были две разные девушки.

Я взяла со стола гребень, который заприметила еще утром, и привычным для рук движением заплела тугую косу, которая упала на плечо. Я стала выглядеть не только здоровой, но и опрятной. Теперь и к людям выйти не стыдно.

То, что я увидела в отражении, меня очень порадовало. Даже приободрило. Неужели чудодейственный отвар так сработал? Обязательно всё разузнаю о нем у бабушки.

Подумав о чудо-напитке, я скользнула взглядом по подоконнику. Там по-прежнему стояли два горшка со странными растениями. Перед глазами снова пролетели картинки увиденного после прикосновения к нежной зелени одного из цветов. Догадка пронзила.

Магия. Тихая, древняя, спрятанная в земле, корнях и листьях.

Если этот кудрявый экземпляр, по всей видимости, давал ясность ума и пробуждал воспоминания, то как мог работать второй?

Задумавшись о возможных «способностях» колючки, я взяла горшок с цветком в руки.

В моей прошлой жизни я любила цветы. Разводила герань на подоконнике, выращивала рассаду на балконе. Но такого я не видела ни в Интернете, ни в одном журнале...

Тишину разорвал громкий, настойчивый стук во входную дверь дома. Так стучат только те, кто привык, что ему открывают по первому требованию.

Я замерла, прислушиваясь.

- Прасковья, открывай немедленно! Я пришел за женой! – Голос был низким, грубым, с металлическими нотками. В нём звучала та особая уверенность, которая бывает у людей, привыкших, что их слово — закон.

Из коридора донесся приглушенный, но напряженный диалог.

- Что ж ты за изверг такой, – голос бабушки был полон негодования, в нем слышалась та особая злость, когда обижают беззащитного. – Девке на ноги встать надобно, а ты...

- Я ее муж! Имею право! – Перебил он. Голос стал ещё жёстче, ещё требовательнее.

- Барин, как не стыдно, – не сдавалась женщина. – Разве ж мужья доводят своих жен до такого состояния? Разве ж позволяют по такой распутице одной добираться до усадьбы? Грязь по колено, ветер воет, как сумасшедший.

- Она сама виновата! – Прогремел «изверг». И в этом рыке слышалась злость на то, что посмели перечить.

- Не пущу! – Срывающимся голосом прокричала моя «защитница», не отступая.

Я невольно улыбнулась. А бабушка-то оказалась бойцом. Ни в какую не хотела пропускать ко мне этого «барина». При ее невысоком росте и худощавых плечах спорить с грубияном – надо иметь недюжинную силу характера. Тихая, в платочке, хлопотливая. А как дошло до защиты – кремень.

- Пропусти, старая! Последний раз предупреждаю. Где она?!

Я только опустила глаза на растение в своих руках, как непродолжительная осада пала, дверь с шумом распахнулась и в комнату с новой порцией холода ввалился «изверг».

В мужчине, появившемся передо мной, я немедленно узнала того самого господина, который явился мне в видении.

Только наяву он был гораздо привлекательнее, чем в «фильме». За мгновенье моя женская суть оценила его. Правильные черты лица, густые черные волосы уложены волной. Такие мужчины во все времена обращали на себя женские взоры.

Его взгляд метал молнии. От него исходила опасность.

Высокого роста, широкоплечий. Он сразу занял собой все пространство тесной комнаты.

Увидев меня, он прогремел:

- А вот и наша беглянка! Марш домой! – Он просто командовал, не вкладывая в сказанное ни волнения за меня, ни толику нежности. Просто приказ. Видимо, к своей жене этот человек относился именно так – как к подчиненной. – Я достаточно ждал, что ты одумаешься, но…ты не оставила мне выбора. Придется тащить тебя силой!

- Федор Архипыч, Господь с тобой! Катенька-то чуть не почила. Болела все деньки, – запричитала бабушка. – Вот только на ноги поднялась, еле дышит.

- Что-то по ней не заметно, что она больна! – Он одарил меня оценивающим взглядом.

Я не отвела глаз. Смотрела прямо, спокойно, с вызовом. Это его чрезвычайно раздражало.

- Отступись, барин! – С последней надеждой в голосе прозвенела женщина, проскочив у него под рукой и заняв место между мной и им, с мольбой глядя ему в глаза.

- Отойди, Прасковья! Зашибу. – Он шагнул вперед, отодвигая женщину в сторону даже без усилий.

Я стояла с высоко поднятой головой, не отводя от него взгляда. Та Катерина, которая раньше тряслась от одного его появления, исчезла. На её месте была я.

И я его не боялась.

Он не был страшнее тех ситуаций, которые я пережила в своей жизни. Он не был страшнее одиночества, болезней, потерь.

Я смотрела на него с холодной усмешкой, и в моих глазах не было ни капли страха. Только спокойствие и стальная решимость.

- Домой! – прогремел он, указывая рукой на дверь.

- Нет! – Сказала я, и мой голос прозвучал неожиданно твёрдо. – Уезжайте один!

Он замер. Рука зависла в воздухе. В его глазах промелькнуло удивление. Он явно не ожидал отпора. Тем более такого – спокойного, уверенного, без истерики.

Кажется, он привык к другому. К слезам. К мольбам. К тому, что его жертва дрожит и просит пощады.

Я же стояла и смотрела на него в упор. И чувствовала, как в груди разливается странное, почти приятное спокойствие.

Это его чрезвычайно раздражало. Он сделал шаг ко мне.

Чтобы остановить его, я повторила – чётко, разделяя слова:

- Я сказала: уезжайте. Мне здесь хорошо. Без вас.

Фёдор перевел взгляд на горшок в моих руках, потом снова на мои глаза. В его взгляде промелькнула тень неуверенности. Всего на мгновение. Но я её увидела.

- Ты… ты не смеешь мне перечить, – сказал он, но голос его уже не звучал так уверенно.

- Смею, – ответила я с улыбкой. – И буду. Я больше не ваша собственность. Вы сами вынудили меня сбежать своим поведением. Вот и живите без меня. И пришлите мне мои вещи и документы!

Он сжал кулаки. Я видела, как побелели костяшки пальцев. Как напряглись желваки на скулах. Он боролся с собой, с желанием схватить меня, применить силу.

Но я смотрела ему в глаза, не отводя взгляда.

Он шагнул ко мне. Резко, стремительно. Протянул руку, намереваясь схватить меня за запястье.

- Я вас забираю! Немедленно!

И тут произошло странное.

Мужчина будто случайно задел одну из колючек, хотя я точно видела, что растение само колыхнулось навстречу его движению. И «изверга» на миг, как будто бы парализовало. Его глаза остекленели и сделались пустыми. Он смотрел на меня так, будто видел первый раз в жизни. И в его взгляде больше не было той самоуверенной наглости, с которой он ворвался в дом.

Я такое видела только в кино.

«Изверг» постоял ещё мгновение. Потом развернулся и спокойно вышел. Я слышала, как он протопал по коридору, как хлопнула входная дверь, как затихли шаги на крыльце.

И только когда стало совсем тихо, я выдохнула. Глубоко, с облегчением, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

- Господи, – прошептала я. – Что это было?

По всей видимости, Прасковью тоже удивило увиденное. Она очень медленно произнесла, глядя на растение в моих руках:

- Неужто сработало? Ох, счастье-то какое… – она перевела глаза с цветка на меня и добавила. – Присядь, детка. Нам нужно поговорить.

Я аккуратно, чтобы не задеть колючки, поставила горшок с растением на подоконник и присела на кровать. Прасковья тоже устроилась рядом.

Бабушка чуть призадумалась, теребя край своего темного платья.Потом глубоко вздохнула, собираясь с духом, словно предстоящий разговор требовал от нее особой смелости.

- Катенька, – начала она негромко, почти шепотом. – Твоя матушка Елена… Создала целый мир. Мир волшебных растений. В этой самой оранжерее, – женщина кивнула в сторону окна, где за мутными стеклами виднелась ажурная конструкция. – Эти цветы и травы обладали магическими свойствами, каждое своим.

Я смотрела на Прасковью во все глаза, боясь пошевелиться, боясь перебить. Мне казалось, что каждое следующее слово может стать самым важным.

Женщина заметила мое внимание и чуть оживилась, заговорила увереннее.

- Елена их очень любила. Как питомцев, ей-богу. Говорила всегда: у каждого цветочка свой характер, у каждой травинки свой норов. Один любит солнце, другой – тень. Один требует воды вдоволь, а другой от нее чахнет. Она с ними разговаривала, и они ей «отвечали». Раскрывались, тянулись к ней.

Я слушала и верила каждому ее слову. Я сама испытала магическую силу этих растений, когда прикоснулась к тому кустику на подоконнике и увидела чужую память. И отвар, который буквально за один раз поставил меня на ноги после тяжелой, почти смертельной болезни. Одно это стоило того, чтобы слушать дальше, чтобы узнать о целебных травах как можно больше.

А бабушка продолжала с легкой грустью и большой долей таинственности.

- Эти растения «слушались» только ее. Секреты ухода за ними и их свойства знала только она и не передавала их никому. Лишь про несколько целебных травок поведала мне. Царствие небесное, матушке твоей! Я благодаря им и сама здоровье сохраняю, и Гришеньке, когда надо подсобляю подлечиться, и тебя вот на ноги поставила.

Она вдруг замолчала. Потом положила свою ладонь поверх моих рук, сложенных на коленях. Посмотрела мне прямо в глаза.

И от этого взгляда мое сердце почему-то забилось сильнее. В ее глазах было что-то такое, отчего по коже побежали мурашки. Я поняла: сейчас я узнаю что-то очень важное. То, что изменит всё.

- К тому времени, когда погибли твои батюшка и матушка, – голос Прасковьи дрогнул, но она взяла себя в руки, – ты уже была замужем за барином. Жила в его доме. Родительский дом покинула. Поэтому Елена не успела передать тебе знания. Не смогла.

Она замолчала, давая мне время осмыслить.

Потом продолжила, уже тише, почти шепотом, так что я невольно подалась вперед.

- Но я точно знаю, что она вела записи. В тетрадях, в толстых. – Прасковья отвела взгляд, и в ее голосе зазвучала горькая нотка. – Я-то не образованная. Читать-писать не умею, меня не учили. Так, по складам кое-как, и то не всё. Но тетрадочки эти я храню пуще…

Она не успела договорить.

Дверь в комнату резко отворилась и с грохотом врезалась в стену. Да так, что я от неожиданности вздрогнула всем телом, а Прасковья охнула и прижала руку к груди.

На пороге стоял Григорий.

Вид у него был, мягко говоря, мятый. Волосы спутаны, на щеке след от подушки, или от собственного кулака, кто ж разберет. Глаза красные, воспаленные, но уже не те, мутно-пьяные, как ночью. Теперь в них была злость. Трезвая, холодная, тяжелая. На нем была все та же грязная одежда.

Григорий переступил порог и грозно, как он, наверное, думал, свел брови к переносице, пытаясь изобразить недовольство.

- Чего вы тут шушукаетесь?! – Рявкнул он, и его голос прозвучал неестественно громко в маленькой комнате. Он сделал еще один шаг внутрь, навис над нами, качаясь. – Барин по что приезжал? Почему эту, – он кивнул в мою сторону, даже не удосужившись назвать по имени, – не забрал?

Ох, как меня это взбесило!

Во-первых, бесцеремонно прервал на самом интересном месте. Явился, не запылился.

А во-вторых, что же это такое? Если тут две женщины – старая твоя няня и младшая сестра – так можно на них орать? Да еще таким тоном?

Во мне проснулась настоящая шестидесятилетняя я. Та, которая тридцать лет проработала в школе – сначала учителем, потом завучем, а под конец и директором. Та, которая своего старшего сына, когда он в подростковом возрасте пытался «выкаблучиваться», одним взглядом ставила на место. Та, которая привыкла, что в ее классе тишина, а в ее доме – порядок и уважение.

Для меня вот этот «бравый молодец» не был авторитетом.

Я встала с кровати. Бабушка напряглась, испугавшись за меня. Она явно ожидала, что сейчас разразится скандал, что Гриша, разозленный, может ударить, сломать что-то, наорать.

Но я не собиралась этого допускать.

Я выпрямилась и шагнула вперед. Посмотрела на него жестким прямым взглядом. Такой взгляд раньше заставлял замолчать даже расшумевшихся на педсоветах учителей.

И гаркнула таким металлическим голосом, что Григорий вздрогнул.

- А-ну, разговаривай с бабушкой, как положено воспитанному человеку! – Каждое слово я чеканила отдельно, вкладывая в них все свое негодование. – Нечего на старших орать! И дверь открывать научись!

И сделала шаг к нему. Грозно, пугающе (мне так казалось).

Его глаза округлились. Он не ожидал такого напора.

Откуда? Вчера эта девчонка тряслась от страха, смотрела затравленно, едва дышала. А сейчас стоит, как разъяренная тигрица. Глаза горят.

Он растерялся. В его похмельной голове явно не укладывалось, как такое возможно.

- Ты… ты чего, сбесилась? – Пробормотал он, пятясь назад, путаясь в собственных ногах. – Совсем ума лишилась? Я тебя…

Он не договорил.

Потому что, пятясь, он запнулся за половик и, взмахнув руками, с оглушительным грохотом рухнул на пол.

Послышался такой отборный мат, что уши завяли бы даже у бывалого грузчика.

- … твою ж…, да чтоб тебя…

Прасковья ахнула, вскочила, готовая броситься, чтобы помочь подняться, пожалеть, как делала, наверное, всю его жизнь. Я успела перехватить ее за руку. Мягко, но твердо.

- Не надо, – сказала я тихо, но так, что она замерла. – Пусть сам.

Тем временем Григорий поднимался на ноги. Злой, как черт. Лицо красное, глаза метали молнии. Он потер ушибленное место и перевел тяжелый взгляд на меня. Смотрел исподлобья.

- Ты… – Начал он, явно подбирая слова покрепче.

- Заглохни! – Рявкнула я, не дав ему и рта раскрыть. Мой голос прозвучал так, что, кажется, даже птицы за окном на секунду умолкли. – Ступай за дровами! Печь давно пора топить, а не валяться в пьяном угаре!

Гришка замер. Открыл рот и закрыл. Снова открыл.

- Я тебе… – прохрипел он, набирая воздух в грудь для новой порции брани.

- Братец! – перебила я, не повышая голоса, – наоборот, понижая его до ледяного шепота. Учителя знают, что иногда шепот страшнее крика. – Ты слышал меня? Дрова. Печь. Живо!

Григорий стоял, моргая. В его голове явно происходила какая-то сложная мыслительная работа. Он смотрел на меня и не узнавал.

Кто эта девушка? Где его младшая сестра, та, что боялась громкого звука, та, что плакала по ночам, та, что сбежала от мужа и вернулась в отчий дом разбитой и несчастной?

Вместо нее перед ним стояла… непонятно кто. С прямым взглядом, с железными нотками в голосе, с таким чувством достоинства, которое не купишь и не подделаешь.

Он, наверное, хотел возразить. Хотел сказать что-то вроде «Ты кто такая, чтобы мне указывать?» или «Я здесь хозяин, а не ты». Но слова застревали в горле. Он был в шоке.

Скорее всего он понимал, что на каждое его слово у меня был готов ответ, который ему не захочется слышать.

Григорий перевел взгляд на бабушку в поисках поддержки.

Прасковья смотрела на него и… молчала. Наверное, в первый раз за много лет. Не защищала, не оправдывала, не говорила «ну что ты, миленький, иди отдохни». Она сидела на краю кровати, сжав губы, и ждала.

Такого Гриша точно не ожидал.

- Да вы что, сговорились? – Спросил он, но уже не так уверенно. В его голосе появились жалобные нотки.

Я скрестила руки на груди и подняла бровь так, как делала сотни раз на уроках, когда ученик не выучил домашнее задание.

- Дрова, Григорий. Я жду.

Он постоял еще несколько секунд. Может, хотел сказать что-то резкое. Может, хотел развернуться и хлопнуть дверью так, чтобы она слетела с петель. Но вместо этого он молча развернулся, вышел в коридор и тихо, даже аккуратно, притворил за собой дверь.

В комнате повисла тишина.

Прасковья смотрела на меня круглыми глазами. Она словно впервые меня видела. И не могла поверить, что это та самая Катенька, которую она вынянчила и вырастила.

- Детка, – выдохнула она наконец. – Откуда что взялось?

Я вздохнула и опустилась рядом с ней на кровать. Ноги дрожали. Адреналин схлынул, и слабость вернулась. Но глубоко внутри все клокотало.

- Не знаю, бабушка, – тихо сказала я. – Видно, болезнь меня переломила. Не хочу больше бояться. Хватит.

Прасковья покачала головой, потом перекрестилась и поцеловала меня в макушку.

- Дай-то Бог, – прошептала она. – Дай-то Бог, милая. Очень нам нужна в доме хозяйка. Очень.

Она засуетилась, поднялась и принялась поправлять постель, но я жестом остановила ее.

- Бабушка, – стараясь, чтобы голос звучал ровно сказала я. – Покажешь хозяйство?

Глава 4

- Да хозяйство-то небольшое, – завздыхала бабушка, уже направляясь к выходу, – только вот мне старой и с ним не управиться. Силы уж не те, а Гришка – не помощник. Он только требовать да орать горазд. – Она махнула рукой от безысходности.

Я посмотрела в окно на ажурную оранжерею, на первые робкие листочки в саду и задумалась.

Вот и настало время узнать этот мир, место, куда я по воле судьбы попала. Как будто мой жизненный опыт и знания должны были послужить этой худенькой слабой девушке Кате, которая, по всей видимости, особо хорошего в жизни-то и не имела.

Я не намерена сидеть сложа руки и наблюдать, как ее, теперь меня, «уничтожают» окружающие ее мужчины! Один муженек чего стоит! Но с ним я разберусь позже. А пока нужно заняться тем, что под рукой.

Прасковья уже выходила из комнаты. Я решительно направилась за ней.

Выйдя за порог, я осмотрелась.

Перед нами открыл свои холодные просторы коридор. Теперь я поняла почему в моей спальне было так зябко. Дверь моей комнаты выходила прямиком сюда, и весь холод без препятствий попадал сразу ко мне в дверь. Коридор был просторный, настоящие хоромы метров пять в ширину. Высокий потолок, деревянные балки. Во все стороны от него расходились двери в другие комнаты, которые были закрыты, скорее всего по той же причине – для сохранения тепла. Кроме одной – на кухню.

Именно из этой двери, да из двух узких окошек по разные стороны от входной двери, сюда попадал рассеянный свет, который позволял видеть обстановку.

Мой взгляд упал на чугунные, тяжелые топки печей, покрытые слоем сажи, расположенные между дверей. Сами печи размещались очень грамотно. Их было всего три и топки двух из них выходили в коридор, а каждая печь, судя по расположению дверей, отапливала два помещения. Умно. Экономично.

А третья печь – русская, стояла на кухне. Ее самая жаркая тыльная сторона выходила в этот же коридор, а топка, вероятно, была с другой стороны.

- Здесь, Катенька, Гришенька проживается. – Прасковья начала свой обзор, показав налево на соседнюю от моей дверь. – Обе ваши комнаты одной печью греются, – подтвердила она мою догадку. – Ежели их топить как следует, то тепло и к тебе, и к нему пойдет.

Она осеклась, словно хотела что-то еще добавить, но не решалась.

Я подошла к двери Григория. Открыла и тут же пожалела об этом. В нос ударил неприятный запах перегара и запустения. В полумраке комнаты я рассмотрела смятую постель, горы одежды на стуле...

Я захлопнула дверь.

- Это ж как надо себя не любить, – выдохнула я, – чтобы допустить такое в своем жилище?

Прасковья промолчала. Опустила глаза и перекрестилась.

Мысленно я ставила галочки в уме. Вырабатывала последовательность действий: что помыть, что выбросить, что постирать… Моя дотошная хозяйственная натура уже запустила планирование по приведению дома в порядок.

- А это что за комната? – спросила я, указывая на следующую дверь по коридору.

- Это, детка, столовая, – ответила Прасковья, и в её голосе послышалась грусть. – Только вот ей уже давно никто не пользовался. С тех самых пор, как ваших родителей не стало. Раньше здесь собиралась вся семья. Обедали, ужинали, чай пили. А теперь...

Она подошла к двери и толкнула её. Та распахнулась с лёгким скрипом.

Я переступила порог и оказалась в небольшом, но светлом помещении.

Посередине комнаты стоял массивный дубовый круглый стол, вокруг которого разместились стулья. Все было покрыто плотной, льняной, слегка пожелтевшей от времени, белой тканью. Мебель зачехлили, чтобы сохранить.

Мебель была явно ручной работы, потому что из-под полотна виднелись ножки стола, украшенные удивительной красоты резьбой. На них были изображены переплетающиеся ветви, листья, какие-то невиданные цветы.

Вдоль стены стоял старинный резной сервант – тоже из дуба, с высокими ножками и стеклянными дверцами, за которыми угадывалась красивая посуда. Фарфоровые тарелки с голубой каймой, чашки с позолотой, хрустальные бокалы, гранёные рюмки – все это было расставлено с аккуратностью и любовью – каждая вещь на своём месте. Я подошла поближе, всмотрелась в узоры на тарелках. Тонкая работа. Дорогая. Значит, семья жила не бедно.

На секунду мне показалось, что я слышу голоса тех, кто раньше здесь собирался. Когда-то здесь накрывали на праздники, собирали гостей, вели долгие беседы. Теперь же всё это ушло. Комната опустела, она словно замерла в ожидании.

- Красиво, – тихо сказала я, и Прасковья вздохнула рядом.

- Да, Катенька, красиво. У Елены был вкус, и отец твой ничего для дома не жалел. Гостей любили, собирали часто. А теперь... – она махнула рукой. – Пойдём, детка, не будем здесь задерживаться. Только сердце бередить.

Мы вышли, и Прасковья аккуратно притворила дверь.

Следующая по часовой стрелке дверь также была закрыта. Подойдя к ней, я попробовала ее открыть, безрезультатно. И только потом заметила замок.

- Это – опочивальня твоих родителей, – с грустью в голосе произнесла бабушка, шаря в кармане фартука. – Как их не стало, царствие им небесное, – она снова перекрестилась, – я заперла ее. Даже Гришеньке ключ не давала. Хоть он и просил, и требовал, и скандалил… Там все так, как в тот самый день. Я не тревожила.

Она помялась на месте, собираясь с мыслями.

- Только вот те два цветочка, что у тебя на окне, вынесла, чтоб не померли. Живые все же. – С этими словами она вытащила из кармана небольшой кованый ключ и протянула его мне. – Вот, возьми, Катенька. Я не могу туда заходить, душа разрывается, – ее голос дрогнул. – А тебе надобно. Тетрадочки матушки твоей тоже там. Все на месте.

Я взяла ключ. Он оказался неожиданно тяжелым для своих скромных размеров. Я повертела его в руках, рассматривая причудливую головку. Распустившийся бутон цветка. Тонкая работа. И положила ключ в карман кофты. Хотя любопытство распирало не по-детски: что там, за этой дверью? Что за тетради? Какие тайны хранит эта комната?

Заходить туда сейчас было бы неправильно. Войду, когда хоть немного пойму, что к чему.

Бабушка на секунду опустила глаза, как бы помянув моих (Катиных) родителей, и шагнула дальше по коридору. Чуть приободрившись, она подошла к следующей двери, которая находилась прямо напротив моей. Между двумя дверями – комнатой родителей и этой – также располагалась чугунная печная топка.

- А туточки я проживаюсь, – пролепетала Прасковья, открывая дверь, и в ее голосе впервые за сегодня прозвучала робкая гордость. – Заходи, родненькая, не стесняйся.

В этот момент входная дверь с грохотом распахнулась и в коридор, тяжело дыша, с шумом ввалился Гриша. В руках он тащил охапку дров, по пути теряя щепки. За ним оставался мусорный след.

Вид у него был все такой же мятый, только к этому еще добавилось злое, опасное выражение лица.

Он остановился посреди коридора, обвел нас тяжелым взглядом. Посмотрел сначала на меня, потом на Прасковью, потом снова на меня. Я стояла напротив двери бабушкиной комнаты, скрестив руки на груди. Накинутая поверх сорочки кофта висела мешком, но я старалась гордо держать спину.

Он уже сделал шаг по направлению к своей комнате, когда я спокойно, не повышая голос, твердо сказала:

- Здесь положи, – и указала на место перед печью, которая отапливала комнату Прасковьи. Все-таки пожилой человек. Ей в первую очередь нужно тепло.

- Чееево?! – С недовольной физиономией прорычал Григорий, роняя несколько поленьев на пол. Он прищурился. – Это я для нее тащил? Самой слабо?

Голос его звучал угрожающе. Он явно пытался показать кто здесь хозяин. Но я уже поняла, что Григорий из тех, кого нужно ставить на место сразу. Дашь слабину – сядет на шею.

- Григорий. – Я сделала шаг к нему. – Ты помнишь, сколько бабушке лет? У нее спина болит. Если ты считаешь себя мужчиной в доме, докажи делом. Клади дрова сюда.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Я чувствовала, как за спиной замерла Прасковья, боясь дышать.

Гришка явно хотел ответить, и, наверняка, резко, грубо, может даже с матом. Но что-то в моем взгляде, а может в голосе остановило его.

Он молча прошел мимо меня и, даже не наклоняясь, с грохотом сбросил свой груз в указанное место так, что поленья разлетелись в разные стороны. И с чувством выполненного долга уже развернулся, намереваясь удалиться в свою комнату, когда я снова «включила учителя», ведь дело было не сделано.

- Григорий! Ко всем печкам неси дрова и затапливай! – Сказала я, четко разделяя слова.

Он встал на полпути, обернулся. В глазах удивление пополам с раздражением.

- Вот еще придумала, – он скривился и сплюнул на пол прямо в коридоре. – Сама и носи, коли такая умная. Я тебе не работник.

Он развернулся и пошел в свою комнату.

Я чуть не задохнулась от возмущения.

- Ну, если ты ужинать не собираешься, то можешь уходить, – выдала я ему спокойным голосом, хотя внутри бушевал огонь. – Печи холодные – еды нет. Мне не жалко.

Он замер буквально в шаге от своей комнаты. Я видела, как напряглась его спина, как сжались кулаки. Очень медленно он развернулся ко мне.

- Ты чего это, угрожаешь мне? – Его голос стал хриплым от злости. – Ты, соплячка, забыла кто в доме хозяин? – Его красные воспаленные глаза метали молнии.

- Хозяин – тот, кто дом содержит, – ответила я, не отступив ни на шаг. – А не тот, кто в комнате свинарник разводит и нянюшке собственной не помогает.

Прасковья тихонько охнула. Я, не оборачиваясь, буквально спиной почувствовала, как она перекрестилась.

Григорий постоял еще немного, тяжело дыша и сверля меня глазами. Я видела, как в нем борются злость и голод.

Он рыкнул, прохрипев чего-то себе под нос. Не то ругательство, не то просто от бессилия и со словами «Да, пошли вы!» резко вышел на улицу, хлопнув дверью так, что пол под нами задрожал.

Прасковья за спиной выдохнула:

- Ох, Катенька… Что же ты делаешь? Зря ты с ним так. Он же…

- Ничего, бабушка, – я обернулась и положила руку на ее плечо. – Справимся. Еще не вечер.

- Ну как знаешь, родненькая, - и Прасковья снова открыла дверь в свою комнату, пропуская меня вперед.

Я вошла и замерла.

Это было крошечное помещение. Аскетичная обстановка. Ничего лишнего – кровать, застеленная лоскутным одеялом, узкий стол у окошка, да у самого входа небольшой сундук. Здесь царил настоящий порядок, все стояло на своих местах, ничего не валялось. Да и валяться было особо нечему. Из вещей только старая икона в углу на вышитом рушнике, да несколько растений в глиняных горшочках на подоконнике.

Прасковья заметила, что я задержала взгляд на них, и тут же засуетилась, приблизилась к окну.

- Это – те самые травки магические, которые матушка твоя передала мне для лечения, – сказала она тихо, почти с благоговением. – Берегу их, как зеницу ока.

Она подошла к растениям и с любовью погладила каждое поочередно. Прикосновения были легкими, осторожными.

- Это – силушки придает, – она показала на низкорослый кустик с лиловыми цветами. – Это – боль сильную снимает. А это – ум ясным делает, мысли в порядок приводит…

Бабушка замолчала, потом тихо с надеждой в голосе добавила:

- Раз уж ты, Катенька, теперь дома… Может вырастим их в оранжерее, как матушка твоя делала? А там уж и другие посадим, что в тетрадках описаны.

- Конечно вырастим, – без промедления ответила. Я и сама уже мечтала об этом.

Прасковья наклонилась к каждому горшочку, что-то тихо приговаривая, беззвучно шевеля губами. И улыбаясь.

– Вот разговариваю с ними, – пояснила она, поймав мой взгляд. – Как Елена поучала. Ведь каждый росточек ласку любит.

Конечно, со стороны звучало это немного странно, но логика в этом была. Какое живое существо, скажите мне, не любит, когда с ним обходятся мягко? Даже я на своей даче, в порыве нежности часто разговаривала с цветочками.

Вспомнив о своей даче, я невольно улыбнулась.

Выйдя на пенсию, я окунулась в этот мир с головой. Естественно, в основном я сажала овощи. Были у меня и ягоды и фруктовые деревья. Но особенно я любила одну грядочку. Называла ее «чайная». Там рядом с мятой росла мелиса. Рядом с тимьяном (чабрецом) – душица. Травки, которые я заваривала в чай. Ведь какая дача без чаепития? Отдельный ритуал. Под любое настроение, под любую погоду можно было нарвать сбор. И, конечно, в ход шли листочки смородины, ягодки шиповника, сушеная земляника.

Боже мой! Одно только это воспоминание наполнило меня таким теплом, что даже в этом холодном доме стало уютно.

Тем временем, за всеми этими мыслями в животе предательски заурчало.

Прасковья, видимо, услышала, потому что вдруг спохватилась.

- Ох, милая, заговорила я тебя совсем. Пойдем-ка, детка, я тебя покормлю, - и бабушка засеменила в сторону кухни.

Глава 5

Мы пересекли коридор и вошли в открытую дверь на кухню. Я остановилась на пороге, вдыхая знакомый с детства запах. Так пахло в доме у моей родной бабушки, в прошлой жизни, когда я была еще ребенком.

Кухня оказалась просторной и светлой. Большую часть помещения занимала русская печь. Как в детстве у моей бабушки печка была с лежанкой, на которой можно было спать. Это добавляло какого-то простого деревенского уюта.

Печь была еще теплая. Видимо Прасковья утром истопила ее, чтобы приготовить для меня куриный бульон. Благодаря этой печи дом не был выстужен до конца.

У печки имелся и подтопок. Как я помнила с детства, здесь можно было печь пироги. А еще я уже представляла, как ставлю туда чугунок с кашей. Эта каша с особым вкусом, с румяной корочкой. Со сливочным маслом – это просто шедевр. Такой кашей с маслом меня всегда потчевала моя бабушка, когда я приезжала к ней в гости. Все внутри сжалось от воспоминаний, от тоски по дому, по моему прошлому. Мне еще только предстояло привыкнуть к своему нынешнему положению.

Здесь был крепкий дубовый стол. Массивный, на точеных ножках, покрытый старенькой, но чистой льняной скатертью. А на столе – глиняная крынка с молоком, накрытая полотенцем, и тарелка с ломтями хлеба, которым недавно кормила меня Прасковья. Его запах сводил меня с ума!

Прасковья возилась у печи, доставая чугунок. По кухне поплыл наваристый аромат щей. Пахло капустой, лавровым листом и укропом.

Я подошла к столу. Он располагался у единственного большого окна, которое выходило на ту же сторону, что и окно моей комнаты, во двор. И прямо передо мной, в лучах закатного солнца, стояла та самая оранжерея, которую я разглядывала утром.

Стоя у окна, я залюбовалась. Я видела ажурную ковку, солнечные блики, тени от переплетов. Мне уже не терпелось войти внутрь, потрогать стекла, вдохнуть воздух, посмотреть на растения, о которых говорила Прасковья.

Я уже знала, что это станет моим любимым местом. Местом силы. Местом, где я…

Я уже открыла рот, чтобы спросить Прасковью про оранжерею подробнее, как вдруг снаружи раздался шум.

С улицы донесся стук колес. Мы с Прасковьей переглянулись.

- Кто это может быть? – Спросила я бабушку.

- Не знаю, деточка. Некому быть, – искренне недоумевала женщина. – Отродясь никто не приезжает, окромя…

Она замолчала, но я поняла. Окромя того, от кого я, то есть Катерина, сбежала.

Я не могла бы объяснить почему, но меня насторожил этот визит. Я испугалась, что вернулся Федор Архипович. Мне ужасно не хотелось снова видеть этого человека, от которого за версту веяло превосходством и агрессией.

Прямо перед домом, во дворе, остановилась повозка. Не простая телега, как у крестьян, а коляска с откидным верхом. Лошадью управлял бородатый кучер в потертом армяке. Он натянул вожжи, что-то негромко сказал лошади, и та замерла, как вкопанная, только изредка перебирая копытами и всхрапывая.

- Кто это? – Снова прошептала я.

- Не к добру это, – тоже шепотом ответила бабушка и перекрестилась.

Я не стала ждать и в чем была выскочила на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, обжег щеки. Весна еще не вступила в полную силу. Но мне было все равно. Я только покрепче запахнула кофту и добежала до повозки.

Перед глазами открылась странная картина: позади кучера, в открытом кузове лежали вещи. Не просто вещи. Дамские платья из дорогой на вид ткани, разных цветов. Пальто на меху, несколько пар туфель и теплые сапожки на шнуровке. Что-то еще, связанное в узел. Наверное, белье.

Все это было свалено в беспорядке, прямо кучей, как будто выбросили ненужный хлам.

Прасковья, которая выбежала следом, схватилась за сердце и охнула.

- Господи Иисусе… – Выдохнула она. – Что же это делается?

Кучер слез с облучка, снял шапку, поклонился седой головой.

- Катерина Алексеевна, барыня, – начал он, не поднимая головы. – Простите великодушно за безобразие сие. Не по моей воле. От барина велено в таком виде передать.

Мужчине явно было не по себе от задания. По всему было видно, что он лично знает Катерину, и ему стыдно за происходящее. Но он – слуга и обязан выполнять поручения.

- И на словах… – он помялся.

- Что? – Выдохнула я. Сердце забилось бешено.

- Ваш супруг велел передать, что вы ему боле не нужны. И вещи ваши, - он кивнул на кучу в кузове, – можете забирать.

Какое великодушие. Разрешает мне забрать мои же вещи. Просто благодетель.

А кучер, тем временем, добавил тише, как бы себе под нос:

- И велел сказать, чтоб вы… не возвращались. Только вот развод он вам ни по чем не даст.

Не даст развода.

Значит я формально остаюсь его женой. Но с ним жить не могу. И с другим не могу. И свободы не будет. Удобно, однако. Очень даже комфортно.

Я смотрела на эти разбросанные, будто мусор, вещи и внутри у меня поднималась холодная, тяжелая, незнакомая ярость.

Катерина думала, что вырвалась. Но это была не свобода. Это было унижение. Публичное. Грязное. Умышленное.

Тот холеный барин, что пытался силой увезти меня обратно, не просто вышвырнул жену. Он послал вещи, как плевок, как указание на то, что, дескать, я не стою даже того, чтобы мои пожитки аккуратно сложили.

Я поежилась. Но не от холода. От обиды за эту маленькую хрупкую девочку, которой распоряжались как вещью. Хотят, берут домой, хотят – выбрасывают. Нет. Так не пойдет.

Я выпрямилась.

- Должны быть еще документы, – спокойно произнесла я.

- Прости, Христа ради, барыня, – кучер согнулся в три погибели, а разогнувшись, взял с коляски деревянную шкатулку с резной крышкой. На крышке был вырезан цветок, такой же, как на ключе от родительской опочивальни. Он протянул ее мне. – Вот здесь. Все бумаги. И кой-какие безделушки. Барин велел передать, что это ваше приданое и ему ничего чужого не надобно.

- Помогите занести вещи в дом и можете быть свободны, – сказала я кучеру после того, как приняла от него шкатулку. Она оказалась тяжелее, чем казалась. – Спасибо, что доставили.

Кучер удивился. Видимо ждал истерики, слез, обморока. Не дождался.

Я прижала шкатулку к груди. И сказала – ровно, без единой дрожи в голосе:

- Бабушка, покажи куда все занести, – обратилась я к Прасковье. – Если уж барин решил, что я ему не нужна, то и черт с ним. Здесь мой дом. И я здесь буду жить.

И заживу так, как сама захочу. Без оглядки на мужчин, которые думают, что могут вытирать о женщину ноги.

Меня переполняли такие чувства, которых я не испытывала ни разу за всю свою долгую жизнь. Такого унижения и потребительского отношения не заслуживает ни один человек, тем более слабая беззащитная девушка.

Я не оставлю это так. Я разберусь в чем тут дело.

Прасковья смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

- Слава богу, – я услышала, как она прошептала. – Слава богу, Катенька. Очнулась ты, наконец. Совсем другим человеком стала.

А я подумала: «Я еще всех здесь удивлю». И направилась в дом.

Войдя в свою комнату, я поставила шкатулку на стол. Шкатулка явно была старинная. Старик сказал из приданного Катерины.

Я не успела даже ее рассмотреть, как вслед за мной в комнату вошел кучер с вещами в руках. Ему хватило двух ходок, чтобы все пожитки Катерины были выгружены.

Не много же нажила добра Катенька. Видно, у барина не было в привычке баловать жену обновками.

Когда кучер выходил из дома, он обернулся на пороге и, оглядевшись по сторонам, произнес:

- А братца вашего что-то не видать. Барин и ему весточку передал.

- По делам уехал Григорий, – соврала я. – Говори, я перескажу ему послание, когда он вернется.

- Передай, говорит, Гришке, что от меня он больше не копейки не получит.

- Какой еще копейки? – вырвалось у бабушки, стоящей рядом со мной.

- А мне почем знать? Так и сказал.

Значит, Григорий каким-то образом имел от барина деньги. А когда я дома появилась, надобность платить отпала. Так вот почему братец на зло исходил. Мое присутствие нарушало его планы по обогащению. Теперь понятно. Вот только знать бы еще, за что мой муж ему приплачивал.

- Хорошо, – мягко сказала я кучеру. – Можете возвращаться в усадьбу.

- Ничего барину не передадите? – Тихим голосом напоследок спросил мужчина.

- Нечего мне ему передавать. Скажи, все отлично у барыни. Цветет и пахнет.

- Чево? – Не понял он.

- Ничего, забудь. Ступай.

И я закрыла за ним дверь. Через минуту послышался шум отъезжающей повозки.

Посмотрев на Прасковью, которая выглядела удрученно, я приосанилась и подмигнула ей.

- Ну что, бабулечка, пойдем, наконец поедим чего-нибудь.

И повела ошарашенную женщину на кухню.

На кухне было тепло. Печь еще дышала теплом, и это тепло обнимало, успокаивало. Прасковья машинально поставила на стол тарелки, налила щи. Я села напротив, взяла ложку.

Ели мы молча. Прасковья, глядя в тарелку, я – украдкой поглядывая на нее. Щи были наваристыми, густыми, с добрым куском мяса, с квашеной капустой, которая таяла на языке. Я ела и чувствовала, как возвращается душевное равновесие. Как отступает тревога.

Пока мы ели, Григорий дома так и не появился. Где он шлялся – неизвестно. То ли за дровами пошел и сбежал в кабак, то ли вообще уехал по своим делам. Поэтому, когда мы закончили ужинать, я вздохнула и сказала:

- Придется мне печь затапливать. Самой. – И направилась к бабушкиной комнате, где дрова все еще лежали на полу у топки.

- Детка, ты не так делаешь! – Засуетилась Прасковья, увидев, как я взяла кочергу. – Дай-ка я! Ты ж никогда не топила печки-то! Угорим ведь. Нельзя так, без привычки-то.

И она начала показывать, а я повторять. Она учила:

- Кладем дрова не слишком плотно, чтобы воздух проходил. Щепки для растопки, да бересту сюда. Спички бери длинные, деревянные, в коробочке с картинкой.

Пока я делала, Прасковья стояла рядом и комментировала каждое движение – сначала испуганно, потом все спокойнее, потому что я слушалась и выполняла все в точности.

Пламя занялось не сразу. Пришлось повозиться, подуть, добавить щепок. Но когда оно разгорелось, загудело в топке, я почувствовала гордость, какую не испытывала уже давно.

Сама. Смогла.

Бабушка взяла инициативу на себя, ловко управлялась с поленьями, подкладывая их в нужный момент, поправляла кочергой, чтобы горело равномерно. А я в это время решила не мешать. У нее получалось быстрее и лучше.

Я занялась наконец собой. Пора было одеться по-человечески.

Вернулась в свою комнату. Катины вещи лежали грудой на кровати и на стуле. Платья, пальто, белье. Я принялась разбирать их осторожно, бережно, как чужую память.

Платье я выбрала теплое, но не тяжелое, темно-зеленого цвета из плотной шерсти. Нашла под ним нижнюю юбку, сорочку. Туфельки – мягкие, на низком каблуке. А поверх платья – жилет меховой, из тонкой дубленой овчины. Теплый, удобный.

Пока выбирала наряд, я по одной тряпице разложила все вещи в шифоньере. Медленно, аккуратно, как учила меня в детстве мать, а потом и я своих детей: не скомкивать, не пихать, а вешать, складывать, расправлять.

Переодевшись, я подошла к зеркалу – к тому самому, отражение в котором напугало меня прошлой ночью.

Теперь я смотрела на себя без страха.

Из зеркала глядела молодая женщина с разрумянившимися то ли от тепла, то ли от активных движений щеками. Собрала косу в простой узел на затылке.

Не красавица, конечно. Но было во мне что-то такое. Живое. Упрямое.

Я улыбнулась своему отражению. И вышла в коридор.

Прасковья, которая как раз вышла из кухни, увидев меня, ахнула и прижала руки к груди.

- Ох и хороша девка, – она причмокнула языком.

Действительно, платье добавило мне женственности, а жилет согрел. Просто переодевшись, просто расправив плечи я превратилась из невзрачной простушки в красивую счастливую девушку.

Тем временем печка во всю топилась. Из открытой топки веяло приятным жаром. Поленья трещали, стреляли искрами, и свет от огня плясал на стенах.

Мы с Прасковьей еще повозились у печи, пошевелили угли, убрали кочергу, подмели рассыпавшиеся щепки. Так за делами мы и не заметили, что за окном начало смеркаться. День угасал быстро.

Я спохватилась. Конец дня, а я так и не удосужилась «познакомиться» с оранжереей. Не заглянула туда, не постояла среди стекла и растений, не почувствовала ту магию, о которой говорила Прасковья.

Самое время, наконец, выйти во двор.

- Бабушка, – сказала я, накидывая на плечи Катино пальто. – Проводи меня. Покажи мамины травки. Пока свет не ушел совсем.

Прасковья наскоро закрыла топку – задвинула заслонку, проверила, чтобы никакая головешка не выпала на пол – накинула на плечи свою старую кофту, поверх халата, и засеменила к выходу.

- Конечно, родненькая, – сказала она, и в голосе ее вдруг появилась такая же радость, как у меня. – Пойдем. Все покажу.

Мы вышли на крыльцо.

Глава 6

Прасковья и я на несколько секунд задержались на верхней ступеньке. Солнце уже не светило так ярко, как днем, а катилось по небу к закату. Понемногу спускался вечер.

Днем, когда приезжал посыльный то моего мужа, я не обратила внимания на красивый вид, который открывался перед домом. Все мои мысли были заняты размышлениями о несправедливости этого мира к Катерине. Тогда окружающее не волновало меня. Теперь же мне было любопытно все вокруг, каждый уголок этой усадьбы, куда по воле судьбы я попала.

Перед глазами предстал двор с постройками. Он выглядел не как хозяйственное пространство, а как отдельный самостоятельный мир, живущий своей неторопливой жизнью. Прямо перед крыльцом расположилась просторная утоптанная площадка. Именно сюда подъезжала сегодня коляска, на которой Колесов прислал мои вещи. По правую руку рядком выстроились крепкие, срубленные на совесть, надворные постройки. Здесь был и сарай, и конюшня, и банька.

Левее находилась оранжерея. Она стояла прямо перед нами, такая загадочная, с мерцающими в сумерках стеклами. Солнце уже почти село, но последние его лучи еще золотили верхушки деревьев и отражались в ажурной ковке.

К ней вела широкая тропинка, с обеих сторон которой росли хосты. Значит нянюшка все-таки уделяла внимание двору. Озеленяла его в меру сил. Хороший выбор. Я на своей даче тоже с удовольствием выращивала такие цветы и очень любила их. Это очень стабильные растения, устойчивые к пересушкам и уплотнению почвы, они могли расти на одном месте очень много лет. И выглядело очень красиво. Своеобразное зонирование.

Я спускалась по скрипучим деревянным ступеням нашего дома очень медленно, любуясь видом. И вдруг почувствовала себя… принцессой перед первым балом.

Конечно, странное сравнение. Я, шестидесятилетняя женщина в теле двадцатилетней девушки, и вдруг – принцесса. Но я ничего не могла поделать с эти ощущением. Мне казалось, что я всю жизнь ждала этого дня. Ждала, когда смогу войти в свою великолепную оранжерею. Я понимала, что меня ждет волшебное место. Родное.

Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного. Этот мир понемногу раскрывался для меня. И мне это нравилось.

Когда я приблизилась к закрытой двери оранжереи, сердце сжалось так, словно мир вокруг остановился. И ничего, кроме этой сказочной конструкции, не существовало.

Я протянула руку, чтобы открыть дверь, и только тогда заметила замок. Старый, кованый, с массивной скобой. Такие ставили на сундуки с приданым или на двери, за которыми хранилось что-то дорогое. Я провела пальцами по холодному металлу и вопросительно посмотрела на Прасковью.

- Елена всегда держала эту дверь закрытой, никого не допускала внутрь. Даже меня, – начала бабушка тихо. – Говорила, что это святое место, и каждая травинка здесь требует особого отношения. Негоже оставлять такое место без присмотра. И замок этот, – она кивнула на дверь, – открывается все тем же ключиком, который я тебе передала. Прости старую. Запамятовала тебе сказать, что ключик надо взять.

- Не переживай, бабушка. Он всегда со мной.

Ключ, тот самый, с вычурной головкой в виде распустившегося бутона лежал в моем кармане. Я молча достала его. Металл блеснул в последних лучах заходящего солнца.

Замок открылся легко, словно уже давно ждал хозяйку.

Я повернулась к Прасковье, которая стояла позади меня и переминалась с ноги на ногу.

- Бабушка, сегодня я просто осмотрюсь, подумаю с чего начинать. К работе приступлю завтра утром.

- Слава тебе, Господи, – прошептала она. – Наконец-то все на свои места устанавливается.

- Ты иди в дом, отдыхай, – мягко сказала я, положив руку ей на плечо. – Я без тебя тут справлюсь. Не нужно, чтобы ты мёрзла на ветру.

Прасковья выдохнула с облегчением, словно сбросила с плеч тяжёлую ношу. Кивнула и засеменила обратно к дому, то и дело оглядываясь через плечо. Её длинная тень тянулась по земле вслед за ней.

Я осталась одна.

Повернулась к двери. Взялась за медную ручку. Она была холодной, но не ледяной. Можно было подумать, что сама оранжерея знала о моем приходе, и успела чуть согреться в ожидании.

Я открыла дверь. Шагнула внутрь.

И замерла.

Воздух будто обволакивал, укутывал, согревал. Словно я расставалась с близким человеком много лет назад и сейчас, наконец, должно было произойти воссоединение, о котором я всегда мечтала, но боялась признаться даже себе.

Мне было достаточно переступить порог оранжереи, вдохнуть ее запах, чтобы понять – это мое. Пусть сейчас она была еще в запустении, пусть растения одичали без хозяйки, пусть в углах паутина. Складывалось такое ощущение, что я вернулась домой.

Нет, я точно знаю, что я здесь никогда не бывала, да и не могла. Просто по телу разлилась такая сила и одновременно такая нежность, какие бывают, когда ты на долго уезжаешь по делам или в путешествие, и вот возвращаешься и стоишь на пороге родного дома.

Теплое, трепетное чувство горело внутри. Оно поднималось снизу, захватывало дыхание, заставляло сердце биться чаще. И если уж я попала в другой мир, то эта оранжерея – лучший мне подарок.

Здесь было гораздо теплее, чем на улице. И дело не в том, что это помещение отапливалось. Хотя железная печь в углу тоже имелась. Просто весеннее солнышко уже успело пригреть своими лучами землю, и теперь она отдавала то, что накопила за день.

Я обвела глазами пространство вокруг. Из окна оранжерея представлялась небольшой, почти игрушечной. Но, оказавшись внутри, я поняла, что места здесь достаточно, чтобы развернуться всерьёз. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи в три яруса – на них теснились горшки для растений, больших и маленьких. В центре были устроены импровизированные грядки для трав в виде аккуратных прямоугольников, огороженных невысокими дощатыми бортиками.

Рядом стояла кадка с водой.

В дальнем углу нашлось место для хранения: стопочкой стояли пустые цветочные горшки разного размера – от крошечных для рассады до огромных, в которые можно было бы посадить даже деревце. Рядом с ними разместилось несколько садовых инструментов. Не все они были мне знакомы. Какие-то совки и лопатки с непривычно изогнутыми ручками, какие-то приспособления для обрезки, похожие на маленькие секаторы, но с замысловатыми лезвиями. Там же стояло несколько мешков с опилками, песком и удобрениями.

Все было аккуратно расставлено и уложено. Сразу чувствовалась рука хозяйки, которая любила порядок. Если у Елены и записи велись с такой же точностью, такой же скрупулёзностью, то не составит никакого труда восстановить всё, чем она здесь занималась. Я даже почувствовала что-то вроде благодарности к этой незнакомой женщине – матери Катерины, которая, уходя, оставила после себя не хаос, а систему. Только бы эти записи отыскать.

Смеркалось. Света становилось с каждой минутой всё меньше, и скоро в оранжерее стало бы совсем темно. У меня было мало времени, чтобы изучить все вокруг досконально, но я и не собиралась этого делать именно сейчас. Для первого раза мне было достаточно почувствовать всю силу этого помещения. Понять, как оно дышит, как живёт. Остальное – завтра, при свете дня.

Я наклонилась к ближайшей грядке и взяла пригоршню земли. Рассыпала её на ладони, растёрла пальцами.

Темная, отдохнувшая, она была теплой и очень сухой. Никто не занимался разведением цветов все это время, пока хозяйки не стало. За время простоя земля пересохла и превратилась практически в пыль. Жаль. Но это поправимо. Землю можно увлажнить, удобрить, оживить.

Легкий ветерок из неплотно прикрытой двери сдул несколько частиц с моей ладони. Я высыпала остатки обратно на грядку и принялась стряхивать с рук прилипшие пылинки, похлопывая ладошками друг о друга. От этого в носу защекотало и я, не удержавшись, звонко чихнула, зажмурившись.

А когда открыла глаза…

В самом дальнем углу, там, куда почти не проникал вечерний свет из окон, я заметила легкое свечение.

Сначала я подумала, что мне показалось. Наверное, игра света, блики от последних лучей солнца, отразившихся в стекле. Но я моргнула, прищурилась – свечение не исчезало. Оно было тусклым, люминесцентным, похожим на сияние светлячка, запертого в банке. И шло оно от небольшого зелёного кустика с множеством мелких белых цветочков. Кустик ютился в уголочке, и до этого момента я его не замечала.

Готова поклясться, что, когда входила в оранжерею, этого свечения здесь не было! Как же так получилось, что теперь я его видела?

Неужели громкий звук сработал своеобразным включателем для этого растения?

Я подошла ближе, села на корточки перед кустиком. Цветочки и правда светились ровным, спокойным, чуть голубоватым светом. Они напоминали маленькие фонарики, развешанные на тонких стебельках. Внутри каждого, казалось, горела крошечная искра.

С азартом я хлопнула в ладоши. Раз – и цветок «погас». Свет исчез, будто его и не было. Только тёмные стебли и белые цветочки в сумерках.

Я хлопнула снова. И, о чудо! Кустик снова засветился, мягко, ровно, разгоняя темноту вокруг себя на несколько шагов.

Это же прекрасная альтернатива керосиновой лампе. И безопасно – не подожжёшь ничего, не уронишь. И красиво.

Я засмеялась. Да, этот мир не переставал меня удивлять. Проведя здесь всего лишь день, я не уставала открывать для себя чего-то новое. Как ребенок, познающий окружающее и радующийся прекрасным впечатлениям. Что ж, я с удовольствием буду пользоваться новыми открытиями.

Я быстро нашла в хозяйственном углу подходящий по размеру глиняный горшочек. Небольшой, но достаточно глубокий, чтобы корням было просторно. Рядом обнаружилась и маленькая деревянная лопатка с короткой ручкой, удобно ложащаяся в ладонь. Привычными, отработанными за годы дачной жизни движениями, я подрыхлила землю вокруг кустика, аккуратно поддела корни и пересадила растение на новое «место жительства». Немного полила. Земля в горшке была свежей – я набрала её с другой грядки, там, где она сохранилась чуть влажнее.

Растение, казалось, одобрило переселение. Его цветочки засветили чуть ярче, чем раньше, и я снова улыбнулась, глядя на это чудо.

За стеклами оранжереи совсем стемнело. За окнами сгустилась синяя, почти чёрная тьма, в которой уже ничего нельзя было разглядеть. Но мне было все равно. В моих руках был мой спасительный свет.

Войдя в дом, я порадовалась. Потому что воздух был уже не таким холодным, как днем. Тепло от печки, которую мы затопили с Прасковьей, распространилось по всему помещениям и дышать было приятно. Тем более пахло в доме очень вкусно.

Пока я исследовала оранжерею, Прасковья не теряла времени даром. Поставила в печь чугунок с кашей, запах которой уже разносился по дому.

- Куда же ты запропастилась-то, детка? – Донёсся с кухни голос Прасковьи. Она явно волновалась. – Я уж и кашу наварила на утро, а тебя все нет. – Нянюшка, как наседка, закружилась вокруг меня, чуть только появившись в коридоре.

- Да здесь я. В оранжерее была, вот что нашла...

Я подняла горшок с растением, поднося его поближе к бабушке. Тут Прасковья увидела то, что было в моих руках и замерла.

- Батюшки, счастье-то какое… Это же Лучезарник, – она сложила руки, как в молитве, прижав их к груди. – Уж годка два я его не видела, – пролепетала она, не сводя глаз с цветка. – Думала, погиб совсем. А он, вона, живой. Как будто именно тебя ждал.

Я улыбнулась. Мне нравилось думать, что здешние растения чувствуют меня и откликаются. Что между мной и этим миром уже устанавливались пока невидимые, но прочные связи.

И хоть я только начала исследовать этот дом, этот мир, у меня не было сомнений, что впереди еще много сюрпризов.

- Завтра же рассажу его в несколько горшков, – сказала я, погладив пальцем прохладные листочки. – Будем теперь при свете ночью. Керосин поэкономим.

Прасковья кивнула, продолжая смотреть на цветок с благоговением.

Я отнесла Лучезарник в свою комнату и поставила на стол – подальше от края, чтобы ненароком не смахнуть ночью. Теперь здесь будет свой маленький ночник. Живой.

Когда я вернулась на кухню, Прасковья хлопотала, убирая со стола.

И тут я заметила – дом подозрительно тих. Ни шагов, ни голосов, ни привычных уже вопросов…

Глава 7

- А где Григорий? – спросила я, садясь на лавку. – Он так и не вернулся?

Бабушка тяжело, с надрывом вздохнула.

- Нету, Катенька. Как ушёл, так и нету. Я уж и не чаю, когда вернётся. Может, заночует где, может, к утру приплетётся.

- И часто он так? – Поинтересовалась я.

Если это для него норма, то с этим надо что-то делать. Ведь парень совсем молодой. Запустит свою жизнь, потом не наверстаешь. Видела я такие примеры. Так и без семьи не долго остаться, без детей.

Прасковья помолчала. Села напротив, сложила руки на столе.

- Ох, милая, совсем Гришенька от рук отбился. После того, как родителей не стало, – начала она, – совсем распоясался. Поначалу еще пытался как-то держаться, даже хотел продолжить дело отца. Батюшка твой маменьке во всем помогал: и сборы из лекарственных трав продавал, и удобрения привозил, и все прихоти и указания Елены выполнял. Он и насчёт оранжереи много знал: и как ухаживать, и как тепло поддерживать, и когда окна мыть, чтобы света было вдоволь. Да и Гришеньку везде с собой брал. Учил.

Она замолчала, потеребила подол. Я видела, как ей трудно говорить об этом, как стыдно, как больно.

- Только вот не успел научить его всему. Царствие небесное, – она перекрестилась. – Гришенька было попытался что-то придумать, ему хотелось самому взяться за хозяйство. Да толку не хватило. Ни складу, ни ладу. Вот и запил. – Она сглотнула, и я увидела, как блеснули её глаза. – Сначала понемногу, потом всё больше. Теперь вот… Сам не свой. Даже дров не смог раздобыть на зиму – всё пропивал. Вот и экономим теперь. Поэтому и холодно у нас так.

Да уж. Если в таком холоде жить, можно и простудиться снова. Мне повезло – Прасковья выходила меня своими отварами. А если бы не она?

Нужно срочно решать вопрос с дровами. И с деньгами. И с Григорием – в конце концов, он не чужой человек в этом доме, и спускать ему такое нельзя.

- А на что же вы жили все это время?

Этот вопрос витал в воздухе. Я понимала, что раньше, пока были живы родители Гриши и Кати, в доме был и достаток и порядок. Об этом говорило всё: и добротная мебель, и оранжерея, и сам дом, крепкий, ладный. Но сейчас хозяйство не велось. Достаточно посмотреть вокруг, чтобы понять, что богатством здесь и не пахнет.

- Как-то справлялись, – Прасковья отвела взгляд. – У Гришеньки деньги откуда-то всегда были. Не такие, чтобы шиковать, – поспешно добавила она. – Но на что-то же он пил все это время. У меня не брал ничего. Из дома, слава Богу, не таскал. А я… я на кусок хлеба зарабатывала. Приноровилась носки вязать, платки, да на рынке продавать. Иногда соседям помогала отварами, если хворали.

Я припомнила те носки, в которых я проснулась, оказавшись здесь, ту мохеровую шаль, которой укутывалась от холода. Это натруженные руки Прасковьи создали эти вещи, которые дарили тепло и уют.

Подумав об этом, меня захлестнула волна гнева. Не на Прасковью, а на Григория. На его распущенность, на его эгоизм. На то, что он, здоровый молодой мужик, переложил все заботы на хрупкие плечи пожилой женщины.

Внутри все кипело, но я сдержалась. Вслух ничего не сказала. Прасковье и без того было трудно об этом говорить. Понимая, что все это время я сама жила в достатке, у меня появился вопрос. Как можно спокойнее я спросила:

- Бабушка, я со своей болезнью что-то совсем память потеряла. Всё как в тумане. Тут помню, тут не помню. Скажи, а я уж совсем не помогала вам?

Прасковья посмотрела на меня с такой жалостью, что мне стало не по себе.

- Да что ты, милая моя детка. Откуда тебе было взять, чтобы еще и нам помогать. Твой-то… – она запнулась, подбирая слова, – прости, Господи, муж лишней копеечки тебе не давал. Только на тебе и экономил. Вдобавок, никуда не выпускал, ни с кем не велел общаться. Сидела, как в клетке золотой, пташкой певчей. – Она покачала головой от досады. – Катенька, уж когда я тебя на пороге-то увидела – замерзшую, слабую – я ведь ни на шутку испугалась, что он тебе что плохое сделал, раз ты решилась после стольких лет сбежать от него.

- Не переживай, ничего он мне не сделал. Только терпеть такое отношение к себе больше не стану. А денег найдем. И дров купим. И порядок в доме наведем. Вот увидишь, – твердо сказала я, поднимаясь из-за стола.

Я пока не знала как. Понятия не имела, с чего начать и где взять средства. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Не зря же в этом мире есть магия. Есть травы, которые лечат за один день. Есть цветы, которые светятся. Есть записи Елены, которые, я надеялась, хранят не только секреты садоводства, но и ответы на многие вопросы.

Разберёмся.

День выдался длинным – слишком длинным для одного дня. Столько событий, столько открытий, столько эмоций. Сегодняшние впечатления вконец измотали меня.

В моей голове роились планы. Начиная от генеральной уборки дома до изучения записей Катиной матери. Нужно было заглянуть в родительскую опочивальню, найти те самые тетради. Нужно было поговорить с Григорием – серьёзно, по-взрослому, без криков и угроз. Нужно было…

Но всё это завтра.

Сейчас я хотела только одного – лечь и уснуть.

Я поцеловала Прасковью в морщинистую щеку. Она вспыхнула, засмущалась, но было видно, что ей приятно.

От натопленной печи тепло расходилось по всему дому. Воздух в коридоре был уже не ледяным, а просто прохладным. Чтобы не мёрзнуть ночью, я оставила дверь в свою комнату приоткрытой. Пусть тепло из коридора и с кухни заходит ко мне.

Лучезарник на столе тихо светился, обнимая все вокруг себя мягким голубоватым сиянием. Я разделась и забралась под одеяло. Одеяло было старым, тонким, но сегодня, после топки печи, оно казалось почти тёплым.

Я лежала в полумраке, смотрела на мерцающий огонёк живого цветка и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера я была женщиной в годах с больным сердцем, с тремя взрослыми детьми, с уютной квартирой в панельной многоэтажке. А сегодня я – Катерина. Молодая, худая, пережившая унижение и болезнь. Но не сломленная. Я чувствовала, как внутри меня переплелись две жизни. Опыт и мудрость взрослой женщины, и силы, надежды молодой. И это добавляло мне уверенности.

Я закрыла глаза.

В доме было тихо. Только ветер за окном шептал то тише, то громче, убаюкивая.

Я провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений, без тревог.

***

Проснулась от шума.

Среди ночи, уже ближе к утру, вернулся Гриша. Я слышала, как он ввалился в дом, как с грохотом упал в коридоре, как с ругательствами поднимался. Подождав, пока он доберется до своей комнаты, я хлопнула в ладоши, «активируя» цветок, и вышла из своей комнаты. Дверь в спальню брата была распахнута, а он, прямо в одежде, лежал на кровати и храпел.

Я смотрела на него и не чувствовала злости. Только жгучую, острую жалость. Я понимала, почему он стал таким. Вдруг остаться без родителей, без опоры… Не все могут справиться. Куда проще свалиться в небытие пьянства.

Но это не нормально. И с этим я решила начать бороться завтра же. Тем более просто не могло такого быть, чтобы среди магических трав, способных за один прием поставить на ноги даже после серьезной болезни, не нашлось нужного помощника для борьбы с этим недугом. Значит, нужно искать.

Все эти эмоции и размышления окончательно разбудили меня. Сколько было времени я не знала, но снова ложиться пока не хотелось. Сон ушел, сменившись тревожным, лихорадочным любопытством.

Вернувшись в комнату, я поставила горшок с Лучезарником на стол и, затаив дыхание, придвинула к себе ларец, который поставила здесь, когда кучер передал его мне.

Я залюбовалась резьбой на крышке. Первым, на что падал глаз был уже знакомый мне распустившийся бутон цветка. Но, приглядевшись повнимательнее, я заметила, что здесь был не только он. По краям крышки, в узоре из листьев и стеблей, были вырезаны крошечные, едва заметные символы. Не буквы, не руны, а скорее отметины, похожие на схематичные изображения растений. Может быть, обозначение трав? Или ключ к тому, что лежит внутри?

Я провела пальцем по одной из таких отметин, и на мгновение мне показалось, что дерево под пальцем стало чуть теплее. Но это длилось всего миг, и я решила, что просто почудилось.

Открывая крышку, я чувствовала себя воровкой. Будто подглядываю за чужой жизнью. Но, чтобы разобраться в той жизни, в которую я попала, мне необходимо было понимание. Я отбросила сомнения и, глубоко вздохнув, открыла шкатулку.

Сверху лежал свёрток бумаги, перевязанный бечёвкой. Под ним – несколько украшений. Я брала их в руки, рассматривала. На мой взгляд, они не могли представлять большой ценности, обычная бижутерия.

Но особое моё внимание привлекла одна вещь: медальон-камея, на котором был барельеф в виде того же бутона цветка, что и на крышке. Я залюбовалась тонкой работой, поворачивая медальон со всех сторон. При ближайшем изучении я заметила крошечный замочек, открывающий створки. Я нажала на пружинку – и медальон раскрылся.

Внутри, в бархатном углублении, лежало семечко. Необычное, крупное, с темной, почти черной кожурой, на которой проступали белые прожилки. Мой многолетний опыт садоводства и цветоводства ничего не подсказывал мне. Я понятия не имела, что это за растение. Но если его так бережно спрятали, захотели сохранить – значит, оно было важно.

Я аккуратно убрала семечко на место и защелкнула замок.

Ответы нужно искать в записях Елены. Неспроста это семя оказалось в шкатулке с приданым Катерины.

Я сложила украшения обратно и, наконец, развязала бечевку на свертке. Развернула плотную, чуть пожелтевшую бумагу. Текст резанул непривычным видом – но, присмотревшись, я увидела знакомые буквы, только с твердыми знаками на конце слов. Глаза привыкли, и я начала разбирать смысл.

Документ оказался договором.

Мне стало интересно, какого рода договор мог храниться в приданом Кати, и я углубилась в чтение.

Чем дальше я вчитывалась в строки, тем сильнее холодели пальцы, сжимавшие бумагу. Сердце забилось где-то у горла.

Неужели такое вообще возможно?

Глава 8

Дочитав весь текст, я поняла, что это «рядная запись», фиксирующая состав приданного и условие о разводе.

Согласно записям Колесов Федор Архипович взял на себя обязательство состоять в браке с Золотовой Катериной Алексеевной не менее пяти лет, после чего муж получал право распоряжения имуществом Катерины, положенным ей в приданое, в том числе землями и доходами с них. Далее следовало подробное описание участков и их размеров – внушительных, судя по цифрам. В случае развода ранее оговоренного срока, имущество Катерины (её приданое) по закону и по условиям контракта оставалось под её защитой – Федор Архипович не мог автоматически им распорядиться. Подписи под договором стояли Колесова Федора и Золотовых Алексея и Елены.

Я перечитала документ трижды, надеясь, что перепутала факты или неправильно поняла. Но нет. Всё было предельно ясно.

Мои родители, то есть родители Катерины, отдали дочь этому наглецу, самовлюбленному грубияну, да еще и в обмен на распоряжение им её же землями.

Пытаясь понять зачем они это сделали, я не могла найти ответ. Из-за того, что Колесов – дворянин? Но, если я хоть что-то понимала, глядя вокруг себя, то семья Золотовых и так принадлежала к дворянству. Крепкие помещики. На тот момент не бедные – с землёй, с домом, с положением. Тогда почему?

Я перебирала в голове возможные причины, стараясь найти хоть одно логичное оправдание их поступку. Может, они искренне верили, что этот брак принесет Катерине счастье? Может, они сделали это из лучших побуждений? Нет, с моей точки зрения, это была не забота о дочери. Это была сделка. Они решали свои проблемы. Или, возможно, его проблемы. Но как узнать, в чем дело?

Сейчас я не видела полной картины. Прошлое Катерины пока было закрыто для меня. Но я обязательно найду ответы.

От этих мыслей становилось не по себе. И чем больше я размышляла, тем яснее становилось почему мой собственный муж не хочет давать мне развод. Ему выгодно иметь молодую неопытную женщину, которая будет безропотно выполнять все его указания, а по итогу получить право распоряжения приличным куском земли. Три года Катя уже провела «в заточении». Чтобы Колесов получил всё, нужно ещё два года официально быть в браке.

Когда я закончила разбираться с бумагой, за окном уже забрезжил рассвет. Слишком рано, чтобы начинать дела. Я аккуратно сложила содержимое ларца обратно, заперла его и снова прилегла.

Мысли кружили. За этим браком скрывалось что-то большее. Но что? Как я видела, любовь здесь и рядом не ходила.

«Наверняка Катерина не знала об этом договоре. В силу своего возраста и покладистого характера она терпела мужа-тирана. Но теперь-то этому конец!» – думала я.

За размышлениями я не заметила, как провалилась в сон.

***

Настало утро. В голове выстраивались конкретные планы. Сначала я намеревалась навести чистоту. Дом, оставленный без женской руки (Прасковья была слишком пожилой, чтобы полноценно вести хозяйство), требовал внимания: пыль на полках, застоявшийся воздух, паутина в углах. Я попросила няню согреть воды и уже понемногу приступила к уборке в своей комнате.

Но бабушка буквально ходила за мной по пятам, причитая:

- Да как же так? Я сама все уберу. Зачем ты ручки пачкаешь, милая?

- Прасковья, успокойся. Мне это только в радость, я привычная, – без задней мысли вырвалось у меня.

Она замерла, и я поняла, что снова сказала что-то не то.

- Неужели у мужа в усадьбе ты сама всё делала? – Её голос дрогнул. – Так значит, он издевался над тобой? Где это видано, чтобы барыня, как служанка, сама убирала в доме?

- Не придумывай, – мягко остановила я её. – Ничего плохого нет в том, чтобы девушка сама навела порядок у себя в комнате. Я не изнеженная барышня. И никогда такой не была.

Она с сомнением покачала головой, но спорить не стала. Я наконец убедила её дать мне тряпку и ведро тёплой воды.

Первым делом я вымыла окно. И все то время, что я старательно натирала стекла, я невольно поворачивала голову в сторону волшебной красоты оранжереи. Она словно манила не только мой взгляд, но и меня саму. Совсем скоро я пойду туда. Мне уже не терпелось развести там цветы и магические травы. Какая-то часть меня уже знала, что в этом месте пройдет важная часть моей жизни.

Я вернулась на кухню, чтобы поменять воду, когда за окном послышался знакомый стук копыт.

Я выглянула в окно и похолодела. К дому подъехала та же коляска, на которой вчера мой супруг прислал мне вещи. Тот же кучер. Но на этот раз в экипаже сидел он сам – Федор Архипович.

Странно было называть чужого мужчину своим супругом, но я уже успела свыкнуться с мыслью, что теперь я – Катерина. И начала отождествлять себя с ней даже в мыслях. Григорий теперь был мне старшим братом, а тот человек, что приехал меня забрать, – мужем.

Прасковья тоже заметила гостя. Её лицо побледнело, руки задрожали.

- Катенька, – прошептала она. – Он же не просто так… Он опять за тобой!

- Не переживай, бабушка, – я положила руку ей на плечо. – Я его не боюсь.

Она приняла воинственный вид, готовая в любой момент встать на мою защиту.

Зная о договоре, я догадывалась, зачем он вернулся. Ему нужны ещё два года брака. Два года, чтобы получить земли. И он не успокоится, пока не вернёт меня в свою усадьбу.

Что ж. Посмотрим, что на этот раз предпримет этот человек.

Сегодня я была готова встретить его. Я была у себя дома. И уже не выглядела как испуганный котёнок. На мне было простое, но очень красивое платье, накинутый сверху меховой жилет придавал уверенности. Я гордо подняла голову и вышла на крыльцо. Прасковья держалась рядом.

Федор Архипович, увидев меня, расплылся в искусственной улыбке, оставаясь в коляске. Он явно готовился к встрече – был одет с иголочки. Держался с показной важностью.

Но я видела, чего ему стоило это притворство.

- Здравствуй, жёнушка, – произнёс он сладким голосом. – Не пора ли тебе к мужу вернуться?

Я встретила его взгляд холодно и спокойно, с высоко поднятой головой.

- И вам не хворать, – ответила я подчёркнуто вежливо. – О чем это вы? Помнится, ещё вчера вы передали мне послание, чтобы я не рассчитывала на вашу доброту. – Я повернулась к кучеру. – Не правда ли, любезный?

Тот опустил глаза и ничего не ответил. Федор Архипович будто не услышал моих слов и продолжил с той же приторной улыбкой:

- Мы здесь будем разговаривать? Ты меня даже в дом не пригласишь?

- После последнего вашего визита вас и на порог-то не следовало бы пускать, – выдала я уверенно.

Он на мгновение опешил. В его глазах мелькнуло недоумение. Он явно не ожидал такого отпора от той, кого привык подавлять.

- Катерина, – он подался вперед, – я обдумал твой поступок и решил простить тебя.

Я невольно усмехнулась.

- Простить меня? Вы ничего не путаете? Это вы должны передо мной извиняться. За три года унижений, за то, что держали меня взаперти, за своё поведение.

Он заиграл желваками. Злость рвалась наружу, но он сдерживался, понимая, что на этот раз перед ним не та покладистая девочка, что была прежде.

- Я полагал, это ты, драгоценная моя жена, хочешь принести извинения за то, что оставила меня одного в пустом доме, – он уже не пытался изображать улыбку.

Я метнула на него короткий взгляд, внутри вспыхнула острая волна. Я вспомнила видение, которое показал мне кудрявый цветок, растущий на подоконнике в моей комнате, – картина как этот человек, ничего не стесняясь, лапает служанку в гостиной, будто так и надо. Как будто это было нормой.

Я в прошлой жизни была счастлива в браке тридцать четыре года. И никогда мой муж не давал повода усомниться в его верности. Он не позволял себе унизить меня недостойным поведением ни по отношению ко мне, ни к другим женщинам. Даже когда любовь поугасла, осталась привязанность и уважение. А здесь… Здесь была грязь, ложь и бесчестие.

- Неужели в пустом? – Я приподняла бровь. – А как же ваша безотказная помощница? – Я позволила себе заметную паузу, давая ему понять, что мне известно больше, чем он предполагает.

Он побледнел, но совладал с собой.

- Нам пора домой! – Сказал он уже тверже.

- Я отклоняю ваше предложение, – холодно ответила я, хоть прекрасно понимала, что играю с огнем.

И тут его терпение лопнуло.

- Ну хватит! – В голосе появилась сталь. – Ты моя жена! Ты обязана быть рядом со мной! Или ты забыла свои обязанности?

Я выдержала его взгляд, чувствуя, как внутри поднимается уверенность, которой у Катерины никогда не было.

- Я ничего не забыла, – ответила я тихо, но твёрдо. – А вот вы, кажется, еще не поняли, что я больше не та безропотная кукла, которую можно таскать за собой. Я здесь дома. И я остаюсь.

Он опешил, открыл рот, но не успел ничего сказать. Я продолжила, не давая ему прийти в себя:

- У нас много дел. Нам не до пустых разговоров.

- Какие ещё дела?! Какие пустые разговоры?! – Рявкнул он, уже не скрывая ярости.

В этот момент в наш диалог вмешалась Прасковья, которая всё это время стояла рядом, с нескрываемой гордостью глядя на меня.

- Федор Архипыч, помощницу бы барыне, – тихонько вставила она.

Я посмотрела на Колесова и улыбнулась той холодной, колючей улыбкой, которую он заслуживал.

- Да что ты, Прасковья, – произнесла я с расстановкой, глядя прямо в глаза мужу. – Помощница барину самому очень нужна. Не будем на нее претендовать.

Колесов замер. Его лицо вытянулось, глаза сузились. Он окончательно понял, что я знаю о служанке. И это было его слабым местом.

- О чем ты говоришь? – Прошипел он. – Что выдумываешь?

- Вы так считаете? – Я покачала головой. – Я многое видела.Кое-что читала. И многое поняла.

Теперь он сжал зубы до скрипа. Он понял, о чём я говорю. О договоре. О пяти годах. О землях.

- Не смей, – почти беззвучно процедил он сквозь зубы.

- Я ничего не делаю, — ответила я спокойно. — Я просто живу своей жизнью. Там, где мне хорошо. И вы, Федор Архипович, не имеете права меня удерживать. Ни морального. Ни юридического.

Он вздрогнул. В его взгляде промелькнула паника. Но он быстро взял себя в руки, сжал зубы и выдавил:

- Ты об этом пожалеешь.

- Возможно, – согласилась я. – Но сегодня я жалею только о том, что три года потратила на вас. Дальше я живу для себя.

- Так ты не едешь?

Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент дверь дома распахнулась, и на пороге возник растрёпанный, заспанный Григорий. Он посмотрел на всех красными глазами, потёр лицо ладонью. Весь его вид выдавал бурно проведённую ночь.

- Кто тут шумит? – Пробормотал он хрипло. – Башка и без ваших разговоров трещит.

Он наконец рассмотрел, что в коляске сидит Колесов, и мгновенно поменялся в лице. Его плечи опустились, он принял заискивающий вид.

- О, Федор Архипыч, собственной персоной, – проговорил он с вымученной улыбкой. – Добро пожаловать.

Его появление было скомканным, он явно не понимал, что происходит, но даже в похмельном тумане успел выказать подобострастие перед Колесовым. Это задело меня больше, чем я хотела признать.

- С тобой мне и вовсе не о чем разговаривать, – бросил ему барин и снова обратил взор на меня, ожидая ответ на свой вопрос.

- В смысле? – Не унимался Гриша.

Я решила подлить масла в огонь, чтобы понять какие у них могут быть отношения.

- Что тебе не понятно, Гриша? Федор Архипович ясно сказал ещё вчера, что больше ни копейки ты от него не увидишь. – Григорий открыл рот, но я не закончила. – Только вот печалька, ты вчера решил провести вечер где-то на стороне, поэтому даже ещё не знаешь об этом.

Немая сцена. Мужчины переглянулись. Им явно требовалось выяснить отношения, но при мне они не могли этого сделать (я-то об этом знала). Они замялись. Первым нашелся барин.

- Григорий, если твоя сестра вернётся к своему законному супругу, всё останется по-прежнему.

- Это что же такое, интересно, останется по-прежнему? – Уточнила я.

- Даю тебе, Катерина, неделю, чтобы твои капризы прошли, и ты приехала назад в усадьбу, – четко выговаривая каждое слово сказал супруг, проигнорировав мой вопрос. Повернулся к Грише. – Вразуми свою сестрицу, Григорий.

- А-то что? – Поинтересовалась я.

- Ты сама знаешь что! – Он посмотрел на меня таким взглядом, что у меня мурашки побежали по телу. – Лука, поехали!

Кучеру два раза повторять не пришлось. Он быстро развернул лошадь, и «гости» покатили прочь.

Коляска Фёдора Архиповича скрылась за поворотом, оставив после себя лишь тяжелое молчание. Я стояла, чувствуя, как внутри медленно оседает напряжение. Прасковья рядом со мной выдохнула.

- Ну и ну, – прошептала она. – Катенька, как ты его… На моей памяти ты его впервые в жизни так осадила. Я уж думала, он тебя силой увезёт.

- Не посмеет, – ответила я твердо, хотя внутри ещё била дрожь. – Он слишком дорожит своей репутацией и… кое-чем другим. Не ввяжется в открытый скандал.

Этот визит оставил после себя тяжелый осадок.

Что же за дела между Гришей и моим мужем? За что он ему платил? И чем барин угрожал мне? Его последний взгляд не оставлял сомнений, что раньше наказания для Катерины были жёсткими.

От этих мыслей меня отвлек Григорий.

- Ты видишь, что натворила? – Прорычал он мне с крыльца. Он морщился от боли, произнося слова. – Давай собирайся, я тебя отвезу. – Он уже развернулся, чтобы вернуться в дом, когда услышал мой ответ.

- Ещё чего.

Глава 9

Григорий встал, как вкопанный, медленно повернулся ко мне. Свел брови к переносице и хотел что-то возразить, но схватился за голову. Боль пронзила его, и он скривился, сжав зубы. Его лицо побледнело, на лбу выступила испарина.

- Мы ещё поговорим, ммм… – промычал он, хватаясь за виски обеими руками. И с выражением вселенского мучения, пошатываясь и не глядя на нас, ушел в дом, тяжело хлопнув дверью.

Наступила тишина. Прасковья растерянно переводила взгляд с меня на дверь, за которой скрылся Гриша.

Я вздохнула.

- Ну умеют же мужики испортить такое замечательное утро. Все желание возвращаться в дом отпало. Пожалуй, пройдусь по двору, осмотрюсь.

Прасковья согласно кивнула.

- А я пойду приготовлю Гришеньке отвар от боли. – Бабушка уже хотела было идти в дом, но вдруг задержалась. – Катенька, милая, Гришеньку надо спасать. Пропадёт ведь совсем, коли так дальше пойдёт.

- Да, бабушка, нужно сделать всё, чтобы ему помочь. Но сейчас… – я бросила взгляд на дверь дома, – сейчас пусть успокоится и протрезвеет. Ты уж ему помоги.

Няня засеменила к дому. Когда она уже поднималась на крыльцо, я ее окликнула.

- Бабушка, а ты не знаешь, может быть у матушки был сбор от пьянства, чтобы можно было помочь Грише справиться с этой привычкой?

Она замялась, опуская глаза.

- Как не быть? Был, милая. Только сборы от разных недугов Елена сама готовила, меня не научила. Она оставила мне самых простых, хоть и волшебных травок. Головную боль полечить смогу, а вот что посерьезнее… – Прасковья подняла глаза, будто что-то вспомнив. – Матушка твоя такие вещи знала – только тронь, и человек оздоравливается. Всё в записях её ищи, голубка.

Снова записи. Опять Елена и её магия. Сейчас у меня не было времени разбирать старые тетради, но я твёрдо решила, что сегодня обязательно займусь этим.

Вспомнив о Елене, я повернулась к оранжерее. Она в лучах солнца смотрелась как волшебный сосуд, наполненный светом.

Домой заходить после эмоционального потрясения не хотелось. Требовалось время прийти в себя.

- Хорошо, – кивнула я. – Вечером посмотрю. Кстати, Прасковья, а где матушка хранила семена?

Женщина на мгновенье задумалась.

- Так в опочивальне у себя, в комоде. А те, что поболе размером, луковки да клубни, вот туточки. – И она показала на деревянные постройки справа от дома. – Там у нее и удобрения, и инструменты хранились. Только я там давно уже не была. Точно не помню.

Мне этого было достаточно.

- Поняла, бабушка, ты покорми Гришу. Ему сейчас лучше всего щи помогут. А я, пожалуй, – я повернулась к сараям, – побуду здесь немного и вернусь.

- Хорошо, милая, как скажешь. – Не стала спорить няня и мелкими шагами удалилась в дом.

Погода была прекрасная. Природа с каждым днем все больше расцветала. Зелень вокруг набирала силу. Чувствовалось приближение настоящего тепла. Солнце уже поднялось выше, лучи золотили крыши и проникали сквозь стёкла оранжереи. Та стояла поодаль, вся прозрачная и светящаяся. Я невольно залюбовалась.

«Уборка в доме никуда от меня не убежит», – подумала я. А вот навести чистоту в оранжерее захотелось прямо сейчас.

Но сначала я решила заглянуть в хозяйственные постройки. Нужно было понять, какие у нас есть запасы и чего не хватает. И я направилась в первый сарайчик, который стоял первым от меня.

Я отодвинула металлический тяжелый засов. Дверь поддалась легко, открылась со скрипом. Внутри был полный порядок, словно сюда никто не заходил с тех пор, как умерла Елена.

Слева вдоль стены стояли деревянные стеллажи с горшками, кувшинами, корзинами. Под стеллажами ровными рядами были сложены доски. У стены напротив разместился большой деревянный ящик, а рядом – мешки, наполненные чем-то сыпучим.

Я подошла к ящику, заглянула в него. Там оказалась зола. Много золы. Отличное удобрение для почвы. Я всегда использовала золу в огороде, и знала, насколько она ценна. Зола обогащает почву полезными элементами, улучшает её структуру, делая более рыхлой и воздухопроницаемой, а также помогает нейтрализовать кислотность. А еще, кажется, моя бабушка в прошлой жизни рассказывала мне, что зола – хорошее чистящее средство. Нужно иметь ввиду, что она здесь.

В дальнем углу я заметила большую плетёную корзину, стоящую отдельно. На первый взгляд она была набита соломой. Любопытство взяло верх, и я опустила руку в колкую сухую траву. Нащупала что-то твёрдое. Достала.

Это была луковица. Крупная, плотная, с золотистой чешуёй, она напоминала клубень обычного тюльпана, но была чуть вытянутее, тяжелее. Вся луковка было пронизана серебристыми прожилками.

Она была настолько необычной, что меня охватило непреодолимое желание немедленно посадить её в землю. Словно сама луковица звала меня. Я не стала сопротивляться этому порыву.

Взяв луковицу, я вышла из сарая и направилась в оранжерею.

Сегодня, при свете дня в оранжерее все выглядело по-другому.

Вчера вечером я не обратила особого внимания на растения, которых, оказывается, здесь было достаточно много.

Когда я переступила порог, в тот же миг все цветы будто развернулись в мою сторону. На мгновенье мне стало даже не по себе. Возникло странное ощущение, что они рассматривали меня и ждали, что же я предприму.

Я сделала шаг вглубь.

Внутри было тепло, сухо и необыкновенно тихо. После пережитых эмоций эта тишина показалась мне спасением. Я опустилась на маленькую деревянную скамеечку, стоящую у входа. Просто присела, не думая. Сложила руки на коленях и позволила себе просто дышать.

И тут вокруг начало происходить нечто странное.

Фикус, который выглядел скорее выживающим, чем живущим, вдруг наклонился ко мне и коснулся меня своими большими листами. А неизвестная мне трава, которая всходила на ближайшей грядке, заколыхалась с тихим шуршанием, похожим на приветствие, будто ее погладил слабый ветерок. Хотя никакого ветра здесь точно не было, так как дверь в оранжерею была плотно закрыта.

Я подмечала все эти тонкости и не верила своим глазам. Как будто это были живые, чувствующие меня существа. Списать такое поведение растений на мою усталость или воображение было невозможно. Я чувствовала себя хорошо. Всё происходило наяву.

Магия? Может быть. Другого объяснения у меня не было.

Я покрутила в руках луковичку, которую принесла с собой. Она тоже выглядела необычно. Наверняка и она готовит мне сюрприз. Мне стало интересно, что из нее вырастет?

Оглянувшись, я выбрала самое солнечное место у дальней стены, где лучи падали особенно щедро. И направилась туда.

Подойдя к выбранному месту, я нагнулась, разрыхлила землю пальцами и сделала неглубокую лунку. Принесла немного воды из стоявшего рядом ведра. Опустила луковицу в ямку, присыпала, слегка придавила.

И тут я сделала то, чего от себя не ожидала. Я погладила влажную почву и прошептала:

- Ну, давай, крошечка. Покажи свою красоту. Расти здоровым цветком, на радость нам.

Едва я отняла руки от земли, как из нее показался крохотный зелёный росток. Он рос на глазах, стремительно, словно за несколько секунд проживал недели. Стебель вытянулся, на нём образовался бутон.

Я ахнула, прикрыв рот рукой. Сердце забилось часто-часто.

Все много раз видели такое в Интернете, в популярных роликах, где скорость изображения увеличивали в тысячу раз. Мне нравилось наблюдать, как на глазах из маленькой почки появлялся бутон, а потом и плод, созревающий за доли секунды. Я всегда смотрела такие видео с удовольствием.

Но здесь не было Интернета. Передо мной происходило чудо.

Бутон раскрывался медленно, будто нехотя, но каждый миг был наполнен невероятной красотой. Лепестки разворачивались один за другим, переливались на солнце, будто в них струилось серебро. Когда цветок распустился полностью, я не смогла сдержать восхищённого выдоха.

Это был не просто тюльпан. Это было нечто большее. Его лепестки отливали серебристым светом. И на мгновение мне почудился тонкий, переливчатый звон – нежный, как колокольчик, но сразу же затихший. Он длился один миг, но оставил после себя ощущение тепла и покоя.

Я застыла, не в силах отвести взгляд от этого чуда. Поднесла пальцы к нежному лепестку, боясь дотронуться, и всё же коснулась. И в ответ на моё прикосновение по цветку пробежала едва заметная серебристая рябь, словно он узнал меня. Лепесток был гладким, живым, чуть тёплым.

Без магии здесь точно не обошлось.

Значит то, что произошло со мной в комнате, тот кудрявый цветок, показывающий видение, и колючка, управляющая волей других – все это не случайность. Значит, я тоже обладаю магией.

Елена создала это место с любовью, выращивала волшебные растения, и теперь они просыпались в моих руках. Я разволновалась.

Я вспомнила Лучезарник, что расцвёл ночью, вспомнила, как он отозвался на мои руки. Тогда я списала всё на случайность. Теперь я знала точно – это не случайность. Это дар. И дар этот от Елены. Моей матери в этой жизни.

Радость переполняла меня.

Я подняла глаза от цветка и снова столкнулась с реальностью. Здесь чувствовалось запустение и отсутствие хозяйской руки. Стекла были мутными, кое-где красовалась паутина... Так быть не должно. Невероятной красоты цветы не могут расти в неухоженном помещении. Но я знала, что немного усилий и это место превратится в райский уголок.

Я с удовольствием взялась за работу. Наполнила ведро водой, на стеллаже нашла чистую тряпку. И в прекрасном настроении начала последовательно мыть окна, сметать пыль с деревянных полок, протирать все пустые горшки, убирать паутину… Воздух вокруг начал меняться, еще больше наполняясь солнечным светом. Растения будто вдохнули, расправили свои листочки. Я была довольна результатом, залюбовавшись окружающей красотой.

За работой я потеряла счет времени и понятия не имела сколько прошло – час, два...

Сладкое оцепенение нарушил неожиданный стук по стеклу.

На мгновенье я испугалась, что вернулся Колесов. Неужели он никак не поймет, что я никуда не вернусь?

Но когда я обернулась на дверь, за ней стояла Прасковья с виноватым видом. А рядом с ней невысокая худенькая девушка с опущенным взором в простом, но опрятном платье.

Я ещё раз взглянула на чистые стекла в кованых завитках, на прекрасный цветок и вышла из оранжереи, чтобы узнать в чём дело.

- Катенька, – произнесла Прасковья тихо и робко, когда я подошла к ним. – Ты уж прости меня старую. Не смогла я спокойно смотреть, как ты разрываешься на части. Гришеньке все приготовила и без твоего ведома подалась до соседей. Вот, привела тебе помощницу. – Она посмотрела на стоящую около нее девушку. – Это Дашенька. По соседству живет. Семья хорошая, ты не сомневайся. Нет у них в доме мужика, деньги очень нужны. Позволь уж Дарье помогать тебе. Много не попросит.

Я опешила. Вот уж чего не ожидала, так этого. Я быстро окинула девушку взглядом. Молоденькая девчушка, лет восемнадцати, на ней было надето простое ситцевое платье, поверх которого повязан теплый пуховый платок, перекрещенный на груди.

- Здравствуйте, – практически прошептала она, всё ещё не поднимая глаз.

- Здравствуй, – ответила я, стараясь говорить приветливо. – Давайте вместе пройдем в дом. Как раз время обеда.

- Спасибо, детка, – Прасковья низко поклонилась мне. – Не пожалеешь. Дарья покладистая, много чего умеет. Помощница будет справная.

Я заперла дверь и направилась в дом. Девушка и Прасковья последовали за мной.

Когда мы вошли, Григорий был на кухне. Он сидел за столом, перед ним стояла тарелка с горячими щами. Мы остановились на пороге.

Гриша выглядел отвратительно – опухшее лицо, красные глаза, мутный взгляд. Он ел медленно, но уже не морщился так сильно – видимо, горячий бульон делал свое дело. Услышав шаги, он поднял голову.

И в тот же миг его взгляд упал на Дарью.

Сначала в его глазах мелькнуло любопытство. Через мгновенье – лёгкий интерес. Он приосанился, поправил ворот рубахи, будто вдруг вспомнил, что он мужчина. Но затем, видимо, осознав, что девушка пришла не к нему, его лицо исказилось.

- Это что? – Рявкнул он, стукнув ладонью по столу. – Еще один нахлебник на мою голову? Мало мне сестры с её капризами, так ещё и чужих девок в дом тащат!

Я шагнула вперёд.

- Гриша, успокойся. Это Дарья, она нам поможет по хозяйству.

- Я ей платить не буду! Так и заруби себе на носу!... Ооой. Башка трещит, – простонал он и тут же уронил голову на руки. – Лучше бы ты отсюда сгинула, чем всяких сюда приводить...

- Не дождёшься, – ответила я, садясь напротив. – Гриша, нам нужно поговорить. О тебе.

Он насторожился, поднял голову, но тут же снова поморщился от боли.

- Обо мне? Ой, только не начинай, Катька. Не сегодня.

- Именно сегодня, – твёрдо сказала я. – Посмотри на себя. Ты пил всю ночь. Едва стоишь на ногах. Ты уже себя теряешь. Даже дров не заготовил на зиму. Что с тобой происходит?

Он отвёл взгляд, уставившись в стол.

- А ты не знаешь? Родителей нет, хозяйство на мне… А мне одному-то каково все тащить? Вот и… – он махнул рукой. – Тяжко мне. А когда выпьешь – легче.

- Только хуже, – возразила я. – Ты сам себя губишь. А бабушке одной приходится тянуть всё на себе. Это нечестно.

Он поднял на меня глаза, полные тоски и злости одновременно.

- Оставь меня в покое! Приехала и думаешь, теперь всё исправишь? Ты же ничего не помнишь, сама говорила. Какая из тебя хозяйка?

- Я научусь, – ответила я спокойно. – Всему, чему нужно. Но без тебя не справлюсь, Гриша. Ты мой брат. И я не позволю тебе сгинуть.

Он хотел огрызнуться, но боль снова скрутила его, и он только застонал.

- Ладно, – сказала я мягче. – Отлежишься, а потом поговорим. – Я внимательно посмотрела на Григория. – Гриша, когда тебе станет полегче, натаскай воды в дом и в баню. Устроим большую стирку.

- Отстань, говорю! – Гриша шумно встал из-за стола, отодвигая тарелку с недоеденными щами, и буквально прорычал: – Все мозги мне проклевала! Гриша то, Гриша сё… Я и без тебя знаю, как мне жить и что делать.

Он развернулся и широкими шагами направился в свою комнату, чуть не снеся по пути Дарью, стоящую на пороге кухни. Девушка испуганно шарахнулась в сторону.

На кухне повисла тишина. Прасковья растерянно смотрела на меня. Дарья стояла, бледная и дрожащая, вжавшись в стену.

Я вздохнула. Ну что за осел?

- Не обращай внимания, Дарья, – сказала я девушке. – Он не всегда такой. Просто ему сейчас очень плохо.

- Я понимаю, барыня, – прошептала девушка. – Я потерплю.

Прасковья, спохватившись, засуетилась. Достала кружку и налила в нее травяной отвар. Пар поднимался к потолку, а его аромат смешивался с запахом щей и свежевыпеченного хлеба. И тут же засеменила в комнату к Григорию.

А я повернулась к окну, за которым виднелись стёкла оранжереи, и улыбнулась. Там меня ждал мой новый цветок. Красивый, светящийся серебром, живой.

Друзья! Не забывайте подписаться на автора и добавить книгу в библиотеку. За лайки особая благодарность автора!

Глава 10

На кухне остались мы с Дарьей, которая так и стояла у порога, не решаясь ступить дальше.

- Раздевайся, проходи, – сказала я мягко, убирая со стола тарелку брата с недоеденными щами. – Садись к столу, давай знакомиться.

Дарья робко скинула шерстяной платок, повесила его на гвоздь у двери и присела на самый краешек лавки, стараясь не смотреть на меня. Девушка теребила край своего ситцевого платья, и я заметила, как дрожат ее руки – то ли от холода, то ли от волнения.

Мне стало жаль её. Такая молоденькая, почти девочка, а уже пришла в чужой дом работать. Я налила горячего чаю в две кружки. Одну взяла себе, а вторую придвинула поближе к Дарье.

В этот момент от Григория вернулась Прасковья.

- Бабушка, положи Дарье горячих щей, – попросила я. – Она наверняка голодная. И сама садись с нами.

Прасковья согласно кивнула, достала из печи чугунок, и по кухне снова поплыл тот самый волшебный, наваристый дух капусты, говядины и укропа. Запах был до того домашним, что у меня даже засосало под ложечкой.

Пока Прасковья возилась с тарелками, нарезала хлеб, я повернулась к Дарье, решив поговорить с ней. Мне хотелось знать, с кем мне предстоит делить дни и заботы.

- Расскажи о себе, – я смотрела на девушку с улыбкой, чтобы она не смущалась.

Дарья подняла на меня робкий взгляд, хотела что-то ответить, но не успела. Прасковья, поставив передо мной глубокую миску с дымящимися щами, перебила ее.

- Неужто ты, Катенька, Дарью-то не узнала? По соседству они живут. Вы даже в детстве иногда вместе на просторе бегали. У вас разницы-то пару годочков от силы.

Я на секунду замерла. Мне до сих пор было непривычно осознавать, что я в этом мире не взрослая, умудренная годами женщина, а совсем ещё молодая особа, хоть и замужняя. Дарья казалась мне совсем ребенком, тогда как была почти моей ровесницей, знакомой с детства.

- Вот и замечательно, – сказала я, стараясь придать голосу уверенность, – значит, все свои. Видно, болезнь почистила мои воспоминания. Всё будто в тумане. Так что буду узнавать всех заново, с чистого листа.

Дарья кивнула, но промолчала. В её глазах я уловила что-то – то ли понимание, то ли сочувствие. Она знала, через что та прошла. И возможно, поэтому Прасковья именно её выбрала мне в помощницы. Знала, что Дарья не причинит мне вреда.

Я попробовала ложку щей, чувствуя, как тёплая волна разливается по телу. Было приятно после уличной свежести почувствовать тепло.

Тем временем Прасковья разлила щи по тарелкам и для Дарьи, и для себя.

Обедали мы в тишине, но в этой тишине не было напряжения – только уютное спокойствие. Я с удовольствием зачерпывала ложкой густую капусту, хрустела кусочком ржаного хлеба, макая его в наваристый бульон, и чувствовала, как силы возвращаются ко мне с каждой ложкой. Прасковья ела сосредоточенно, иногда поглядывая на нас с Дарьей. А Дарья не поднимала головы, но ложку держала крепко и ела жадно, видно, и правда проголодалась.

За окном солнце светило уже в полную силу, заливая кухню счетом. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, что остаток напряжения после утренней сцены с мужем ушел. Сейчас я чувствовала себя сильнее, чем когда-либо за последние дни.

- Прасковья, – сказала я, положив ложку на стол, – покормишь Дарью, и нужно навести порядок в доме. Позже подумаем за какие еще дела взяться.

- Не беспокойся, детка, все сделаем, – бодро ответила бабушка.

Я с удивлением посмотрела на неё. Она с утра ни разу не присела, всё суетилась у печи, мыла, переставляла, прибирала – и при этом не выглядела уставшей. В ней было столько жизненной силы, что я только диву давалась.

- Спасибо тебе, бабушка, – сказала я, поднимаясь. – Тогда я пока в оранжерею пойду. Дело есть.

Она согласно закивала, а я накинула платок и вышла на крыльцо.

Воздух был свежий, с лёгкой прохладой, но солнце уже припекало по-настоящему. Теперь нужно было думать о деле.

Мне не терпелось повторить эксперимент с луковицей. Ведь если моя магия помогает растениям расти мгновенно, то в скором времени мы сможем поправить своё благосостояние. Цветы, выращенные за час, можно продать на рынке – и тогда появятся деньги на дрова, на еду, на всё необходимое.

Я зашагала к сараю, где хранилась корзина с ценным посадочным материалом. Дверь снова скрипнула, впуская меня внутрь. Я поставила корзину на деревянный ящик и принялась перебирать солому – медленно, аккуратно, боясь пропустить хоть одну луковицу.

Постепенно из корзины я достала еще двадцать луковиц. Они выглядели в точности, как та, которую я посадила в землю вчера – с золотистой чешуей и серебристыми прожилками. Сердце трепетало от радости и предвкушения. Я сложила луковки обратно в солому, подхватила корзину и направилась в оранжерею.

День только перешагнул полдень. Солнце стояло высоко, и света было вдоволь. Солнечные лучи проникали сквозь стёкла и создавали мягкое золотистое сияние, создавая вокруг себя волшебный вид. Воздух внутри оранжереи хорошо прогрелся. И это нравилось растениям, которые здесь росли.

Тот самый цветок, который я посадила утром, стоял, распустив свои серебристые лепестки. Он слегка покачивался, будто приветствуя меня. Я выбрала место рядом с ним и принялась сажать остальные луковицы. Каждую я опускала в землю с одними и теми же словами: «Расти, пожалуйста. Я жду тебя».

Магия вновь сработала. Чудо повторялось снова и снова.

Появлялись зелёные ростки, вытягивались, крепли, распускали бутоны прямо на глазах. Один за другим, двадцать новых цветков расцвели в оранжерее. Они мягко отражали свет, и над ними дрожал едва заметный переливчатый звон.

Я стояла среди них, чувствуя, как сердце замирает от восторга. Вокруг меня цвела целая поляна живого, мерцающего серебра. Мне хотелось, чтобы это чувство полного восхищения не покидало меня.

Любуясь на своё творение, я поняла, что, если отправить сейчас Дарью на рынок, она ещё успеет продать цветы. Они в самой силе, свежие, нежные. Таких наверняка никто не видел.

С этой мыслью я вернулась в дом.

В доме уже был наведён порядок. Полы блестели влажной чистотой. На кухонном столе стояла аккуратно сложенная чистая посуда. Даже воздух в доме стал другим.

Дарья, раскрасневшаяся от работы, протирала лавку тряпкой, а Прасковья возилась у печи. Увидев меня, они обе обернулись.

- Прасковья, – громко сказала я, – нужно отправить Дарью на рынок, чтобы продать цветы, пока они в самой силе.

Дарья с готовностью положила тряпку, вытирая руки о фартук.

- Я продам! – Вдруг раздался голос Гриши из глубины коридора. Его голос был еще хриплым, но уже более бодрым, чем утром.

Григорий стоял в дверях своей комнаты. Он выглядел заметно лучше. На бледных щеках появился румянец, глаза чуть прояснились. Отвар Прасковьи сделал своё дело. Сила волшебных трав привела брата в порядок.

Я строго посмотрела на Гришу. Идея доверить ему «ценный товар» и отправить одного на рынок вызывала тревогу. Я знала, что он может сразу пропить всё, что получит от продажи цветов.

- Ты здесь нужен, Григорий, – сказала я твёрдо. – Кто поможет бабушке с водой? Дров надо натаскать, печь протопить. Тебя некому заменить.

- Да натаскаю я тебе воды, когда приеду обратно, – отмахнулся он, выходя в коридор. – Не впервой.

Он уже надевал пальто, и я заметила, как его взгляд упал на Дарью. Та, услышав его голос, смущённо опустила глаза и стала переминаться с ноги на ногу. Гриша, кажется, приосанился и стал выглядеть ещё бодрее.

Я на мгновение задумалась. Если он поедет с Дарьей, то будет под присмотром. Девушка не даст ему сорваться. Да и ее никто на рынке не посмеет обмануть, если он будет рядом. А потом вернутся вместе, и я буду спокойна.

- Хорошо, – согласилась я. – Поедешь с Дарьей. Отвезешь её и привезёшь обратно. Так быстрее получится.

Григорий довольно расплылся в улыбке, а Дарья густо покраснела, уткнувшись взглядом в пол. Увидев их реакцию, я строго, по-учительски посмотрела на брата и сказала, как отрезала:

- И без глупостей. Туда и обратно!

Брат попытался что-то ответить – открыл рот, набрал воздуха, но я метнула на него такой взгляд, что он только крякнул и начал застёгивать пальто. Дарья тихо улыбнулась в кулачок. Прасковья, убирая ведро с водой, качала головой и что-то шептала – то ли молитву, то ли просто старческое ворчание.

Я перевела взгляд на Дарью.

- Не задерживайтесь нигде. У нас ещё много дел.

- Да, барыня, – тихо ответила она, опустив глаза.

- Позовете меня, когда будете готовы. Я в оранжерее.

Я взяла высокое деревянное ведро, острые ножницы и снова отправилась в оранжерею.

Подойдя к цветам, я замерла. Хотелось любоваться ими бесконечно, но делать нечего. Я вздохнула и начала срезать их аккуратно, стараясь не повредить стебли. Каждый цветок мягко укладывала в ведро. Нежные лепестки чуть дрожали от моих движений. Через несколько минут я вернулась во двор с полным ведром «серебристого сияния».

Дарья уже стояла у крыльца. Григорий выводил из конюшни старенькую гнедую кобылу, запряжённую в лёгкую тележку.

- Аккуратнее с ними, – сказала я, передавая ведро Дарье. – Они нежные. Не трясите сильно.

Девушка осторожно приняла ведро, с благоговейным трепетом глядя на цветы. Её глаза округлились.

- Ой, барыня, какие красивые! Я таких и не видывала сроду.

- Это из матушкиных семян, – кратко ответила я, не желая вдаваться в подробности. – На вырученные деньги сразу купите яиц и молока. И хлеба, если останется.

- Сделаем, – кивнула она.

Григорий подошёл, взял ведро из рук Дарьи и осторожно, чтобы не повредить цветы, поставил в тележку на сено. Он даже не огрызнулся, не сказал лишнего слова – только взглянул на меня исподлобья.

- Всё будет, Катька. В лучшем виде.

- Надеюсь, – ответила я, глядя, как Дарья усаживается в тележку рядом с ведром, а Григорий запрыгивает на облучок. – Только помни: туда и обратно. Без приключений.

Он махнул рукой, дёрнул вожжи, и кобыла медленно тронулась. Тележка покатилась по утоптанной земле, поскрипывая выехала за ворота и двинулась по дороге к городу. Я стояла и смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Прасковья вышла на крыльцо, встала рядом.

- Не переживай, Катенька. Дарья – девочка ответственная. Не даст Гришеньке с пути сбиться.

- Постараюсь не переживать, бабушка, – вздохнула я.

Я снова вернулась в оранжерею. Здесь было светло и тепло. Я подошла к грядке, где остались клубни срезанных цветов. Провела рукой по влажной земле, ожидая чуда.

Но ничего не произошло. Земля осталась землёй, клубни не подавали признаков жизни. Конечно, меру надо знать. Магия не должна быть бесконечной.

Я вздохнула, присаживаясь на маленькую удобную скамеечку у входа. Провела пальцами по лбу, размышляя. Если проводить параллели с обычными тюльпанами, то после цветения клубни нужно выкапывать, просушивать и убирать на хранение. Я решила поступить так же.

С особой осторожностью я выкопала все клубни, кроме одного. Его я оставила на завтра, чтобы проверить, как он поведёт себя без хозяйского вмешательства.

Я расстелила на деревянном стеллаже чистую холщовую ткань, разложила золотистые, с серебристыми прожилками клубни в один ряд. Они лежали как сокровища, ещё хранящие тепло земли. Завтра я уберу их обратно в корзину, в сухую солому, чтобы сохранить до следующего раза. А сегодня пусть подсохнут на воздухе. В оранжерее было достаточно тепло, я не боялась, что они пострадают от холода.

Закончив эту работу, я осмотрелась вокруг. Утром я не уделила достаточного внимания цветам. Пора было это исправить.

Я обильно полила все растения, которые нашли в себе силы расти без присмотра. Подходя к каждому, я разговаривала с ними, благодарила за стойкость и обещала любить их и ухаживать. И ни одно растение не осталось безучастным. Почти все они, каждое по-своему, откликались. Фикус на длинном стволе тихо положил мне на плечи свои крупные листья. Как будто он не благодарил за воду, а поддерживал мои начинания, как бы говоря: «Мы рады тебе». Незнакомые мне мелкие цветочки дружно шевелили зеленью, создавая причудливый завораживающий танец...

Обойдя всех, я почувствовала подъем сил. Моя душа пела.

Вспомнив про Лучезарник, тот самый, что стоял в моей комнате и светился ночью, я решила рассадить его, чтобы в каждом горшке был свой маленький огонёк. Я подобрала несколько небольших глиняных горшочков, стоящих на нижней полке. Принеся из дома растение, я склонилась над работой: аккуратно отделяла отростки, пересаживала их в свежую землю, поливала тёплой водой. Каждое движение давалось легко, будто руки сами знали, что делать.

В оранжерее было тихо и спокойно, пахло травой и влажной землёй. Я полностью погрузилась в процесс и не заметила, как пролетело время. Когда я, наконец, выпрямилась и посмотрела на улицу, я замерла.

Солнце уже клонилось к закату. Небо на западе горело багрянцем и золотом, на востоке уже зажглась первая звезда. День клонился к вечеру.

А это значило, что Григорий и Дарья давно должны были вернуться.

Я вышла из оранжереи, оглядывая пустой двор. Тележки не было. Из конюшни не доносилось ни звука. Только ветер легко шелестел.

Сердце забилось тревожно.

Прихватив с собой пару горшков с Лучезарником, я вошла в дом. Прасковья растапливала печь. Ту, что грела мою комнату и комнату Гриши.

- Не вернулись? – Спросила она, хотя знала ответ.

- Нет, – коротко ответила я, чувствуя, как внутри начинает закипать беспокойство.

- Может, торг шёл долго. Может, встретили кого…

- Может, – сказала я, но голос прозвучал неуверенно.

Я подошла к окну, вглядываясь в темнеющую улицу. Никого.

Если от Гриши можно было ожидать чего угодно – задержка в кабаке, внезапная встреча с приятелями, то, куда же запропастилась Дарья? Ответственная, тихая Дарья, которая боялась лишний раз слово молвить?

Нет. Здесь что-то не так.

Только я успела подумать об этом, как входная дверь распахнулась и в дом вбежала запыхавшаяся, раскрасневшаяся Дарья. Она дрожала всем телом и с порога, заикаясь, выпалила.

- Там... там такое случилось!

Глава 11

Глядя на Дарью, сразу становилось ясно, что произошло что-то страшное.

Мы с Прасковьей подхватили взволнованную девушку под руки, усадили на лавку. Бабушка налила в кружку воды и протянула Дарье.

- Пей, милая, пей, – приговаривала она.

Дарья жадно припала к воде. Ее руки так дрожали, что немного воды она расплескала на грудь. Я присела рядом, терпеливо ожидая, пока она отдышится.

- Что случилось? – Я старалась говорить ровно, но внутри уже все разрывалось от тревоги. – Где Гриша? Где цветы? Где кобыла?

Чуть выровняв дыхание, но все еще в сильном возбуждении, Дарья сбивчиво заговорила.

- Там… Григорий… Его там бьют! Городские. Ему нужна помощь! Я бежала… я не знала, что делать…

Из её сбивчивой речи почти ничего не было понятно.

- Где бьют? Почему? – Уточнила я, подаваясь вперёд.

- В кабаке, – она перешла на шепот. - Он сказал, заедем на минуту, а сам напился и поругался там с местными. Они на него, начали бить, а я к вам...

- Свят-свят, помоги, Господи, – перекрестилась Прасковья. – Как же быть-то? Надо ж мужиков искать, вызволять его. Божечки, Гришенька наш горемычный…

Я резко поднялась, чувствуя, как внутри разливается холодная решимость. «Мужиков искать некогда», – лихорадочно соображала я. – «Пока они соберутся, пока доедут – Гришу могут забить до смерти».

- Сидите здесь, – бросила я и опрометью кинулась в свою комнату.

На ходу схватила горшок с колючкой. Тот самый странный цветок, который парализовал волю моего мужа, когда он пытался увезти меня силой. Как только я появилась в комнате, цветок будто почувствовав мою тревогу, выпрямился. Быстрым движением схватив его в охапку, я метнулась к вешалке. Накинула пальто, и не застёгивая, влетела обратно на кухню.

Дарья всё ещё сидела на лавке, бледная и дрожащая. Я сунула ей в руки горшок с Лучезарником и уже на бегу к двери скомандовала:

- Бегом! Показывай, где это!

Дарья крепко сжала в руках цветок и быстрее ветра выскочила за мной. Уже за воротами я услышала, как Прасковья кричала нам вслед.

- Ты что это удумала? Куда собралась? Катенька, вернись...

Но меня и след простыл.

Мне было всё равно, что вокруг непроглядная тьма, что местность незнакомая. Я бежала спасать непутевого братца, чувствуя, как ветер хлещет в лицо, а ноги сами несут вперёд.

Дарья торопилась рядом со мной, указывая дорогу и освещая путь мягким голубоватым сиянием Лучезарника. Дорога вилась между деревьями, где-то вдалеке слышались приглушённые голоса. Город приближался.

Пока мы были в пути, Дарья успела рассказать мне, как всё произошло.

- Мы приехали на рынок, – начала она, задыхаясь на бегу. – Едва вошли, как к нам сразу подошла женщина, дорого одетая. Увидела цветы и ахнула. Она купила весь букет сразу. Даже не торговалась! Григорий назвал такую цену, что я чуть не поперхнулась – в десять раз больше, чем за обычные такие букеты просят. А она только улыбнулась и отсчитала деньги.

- И что дальше? – Спросила я, не сбавляя шага.

- Я была счастлива! Думала, купим продукты, и сразу домой, пока темно не стало. Уговаривала его, просила, умоляла… – голос Дарьи задрожал. – А он как оглох. Сказал: «Заедем на минуту» – и направил кобылу прямо к кабаку. Я кричала ему, что не надо, что деньги лучше приберечь, что дома Прасковья ждёт… Он даже не обернулся.

- А потом? – Спросила я, хотя уже знала ответ.

- Он исчез в кабаке, – продолжила Дарья, и в её голосе послышались слёзы. – Я его ждала в тележке. Сначала думала, что выйдет скоро. А его все не было... Я боялась заходить, боялась оставить кобылу одну. И вот, когда уже совсем стемнело, из кабака со страшным шумом высыпалась толпа разгоряченных выпивкой мужиков. Первым на улицу вытолкали Гришу. Он едва мог стоять на ногах. Весь пьяный, шатается, но всё равно огрызается, оскорбляет их…

Дарья всхлипнула.

- Я хотела подойти к нему, но они начали бить его. Все вместе. Он даже уворачиваться не успевал. Я кричала, чтобы остановились, но меня оттолкнули. Он падал, а они все били… И тогда я побежала к вам. Я не знала, что ещё сделать…

Мы приблизились к кабаку. В темноте он выделялся яркими факелами, укреплёнными на деревянных столбах. Там было много народу. Кто-то стоял, кто-то сидел на брёвнах у входа, слышались пьяные голоса и смех. Кабак явно пользовался успехом у местных.

В отдалении я заметила нашу кобылу, привязанную к забору. Пустая тележка стояла рядом.

Я остановилась на мгновение, переводя дыхание, и указала Дарье рукой в сторону кобылы.

- Приведи кобылу ближе, – сказала я твёрдо. – И жди.

Дарья кивнула, сжимая Лучезарник, побежала в указанную сторону. Больше я ничего не добавила. Я развернулась и направилась к толпе.

Вокруг было шумно, пахло перегаром и жареным мясом. Кто-то хохотал, кто-то ругался. Я шла прямо в центр, и меня никто не замечал – тонкая фигурка в тёмном пальто.

Но когда я подошла ближе, я увидела лежащего на земле брата, избитого до такой степени, что его невозможно было узнать. Он лежал скорчившись, поджимая ноги к животу. Там, где должно было быть лицо, находилось сплошное кровавое месиво. Губа была рассечена, левый глаз заплыл, по щеке текла густая тёмная кровь. От того, чтобы потерять сознание, его защищала только степень его опьянения. Он мычал от боли, но ни один человек не помог ему.

Я обвела взглядом тех, кто находился во дворе.

Люди стояли вокруг, курили, смеялись, переговаривались. Все были заняты собой. Казалось, никто не замечает лежащего на голой земле парня. Как будто это был не человек, а мусор, который никто не хотел убирать.

Конечно, Гришка сам был виноват, но каплю человечности можно было проявить.

Меня разорвало от увиденного. Во мне проснулась настоящая Мегера. Гнев захлестнул с головой, вытеснив страх и сомнения. Я чувствовала, как горшок с колючкой в моих руках становится теплее, будто разделяя мою ярость.

Я шагнула вперёд, прямо в центр толпы, и громко прокричала, указывая на брата:

- Кто это с ним сделал?

Никто даже ухом не повёл. Пара мужиков мельком глянула на меня и тут же отвернулись, не считая нужным отвечать. Для них я выглядела как испуганный ребёнок, на которого не стоит обращать внимания.

Но внутри меня горел огонь такой силы, что я в этот момент была способна разорвать виновного на куски.

- Я спрашиваю, кто это с ним сделал? – Проорала я ещё громче, и голос мой сорвался на визг.

Несколько голов повернулось в мою сторону. Кто-то усмехнулся. Кто-то равнодушно отвёл взгляд.

Ах так?

Я шагнула ко входу в кабак, прижала левой рукой горшок с колючкой к груди, а правой выхватила из железного держателя факел. Резко развернулась к толпе, держа факел высоко над собой, и громким, четким голосом отчеканила:

- Если сейчас же мне не ответят, кто это сделал с моим братом, сожгу этот кабак к чертовой матери!

Только тогда произошло какое-то шевеление и из толпы вышел огромный детина. Вокруг воцарилась тишина.

Даже смех затих. Кто-то поперхнулся пивом и уставился на меня круглыми глазами. На мгновение стало слышно, как в соседней деревне лают собаки. Амбал неторопливо шагнул вперёд, презрительно усмехаясь, и встал прямо передо мной. Плечи – косая сажень, кулаки размером с мою голову. От него пахло перегаром и табаком.

- Чего разоралась? – Пробасил он. – А ну, опусти огонь, а то плохо будет.

По толпе пробежал шепоток, послышались смешки. Люди ждали, чем закончится эта сцена. Я стояла не шелохнувшись, глядя на него в упор. Рука с факелом не дрогнула.

- Это ты его так отделал? – Спросила я спокойным, ледяным голосом, глядя прямо в глаза амбалу.

Он усмехнулся, скрестив руки на груди.

- А если и я, то что?

- А вот что...

Я быстрым движением извернулась так, что в одно мгновение оказалась у него под боком. Горшок с колючкой коснулся его бедра, и я почувствовала, как цветок шевельнулся, будто живой. Длинный колючий стебель бесшумно и почти незаметно уколол громилу через ткань штанов. Тот даже не заметил.

Я задрала голову вверх, глядя в его налитые кровью глаза, и раздельно произнесла каждое слово:

- Сейчас ты пойдёшь и бережно, слышишь, бережно поднимешь Григория и уложишь на телегу. Потом отвезешь его домой. Я покажу дорогу. Аккуратно уложишь в его кровать. А потом катись ко всем чертям. Тебе всё понятно?

Громила смотрел на меня странным, остекленевшим взглядом. Его брови медленно разгладились, плечи опустились, а в глазах появилось что-то похожее на сонное спокойствие. Он медленно, как во сне, кивнул.

- Всё ясно, – прохрипел он.

И не говоря больше ни слова, повернулся, подошёл к лежащему на земле Грише и на глазах у всей ошарашенной толпы наклонился, подхватил брата под спину и под колени и, поддерживая его голову, поднял, будто ребёнка. Затем очень осторожно понёс его к телеге – кобылу Дарья уже подвела поближе, – и аккуратно положил на сено.

Вокруг стояла мёртвая тишина.

Люди застыли с открытыми ртами. Кто-то отступил назад, кто-то перекрестился. Стояла звенящая тишина.

Я сунула факел в руку первому попавшемуся мужику, стоявшему рядом, и тот механически принял его, продолжая таращиться на происходящее.

Села в телегу рядом с корчившимся от боли Гришей. Дарья пристроилась с другой стороны, положив его голову к себе на колени. В темноте я видела, какая она бледная. Её била мелкая дрожь. Для такой юной девочки увиденное стало настоящим шоком. Она держалась из последних сил.

Амбал сел на облучок, и кобыла тронулась в сторону дома.

Дорога показалась бесконечной. Мы ехали молча – только стоны Гриши разрывали ночную тишину. Лучезарник мягко подсвечивал путь, выхватывая из темноты испуганные глаза Дарьи и отрешенное спокойное лицо нашего «извозчика». Кобыла медленно переставляла ноги, телегу потряхивало на ухабах, и я то и дело поправляла Гришу, чтобы он не свалился.

Впервые за то время, что я очутилась здесь, я пожалела об отсутствии мобильного телефона. Сейчас было бы кстати предупредить Прасковью, чтобы нагрела воды и сделала обезболивающий и успокоительный отвар. Но ничего не поделаешь – оставалось только сидеть и ждать, когда мы доберёмся.

Когда ворота показались впереди, я увидела Прасковью. Она стояла на крыльце с лучиной в руках, вглядываясь в темноту. Увидев телегу, она метнулась к воротам, откинула засов и запричитала, глядя на неподвижное тело Григория:

- Батюшки-светы! Гришенька! Что ж они с тобой сделали? Господи, помилуй! – Она беспрестанно крестилась, и слёзы текли по её морщинистым щекам. – Катенька, живой он?

- Живой, – ответила я, – но его нужно срочно в дом. Бабушка, открой дверь.

Прасковья побежала к крыльцу.

Пока наш «извозчик» аккуратно поднимал с телеги Григория и нёс его в дом, я повернулась к Дарье.

- Дарья, поставь пожалуйста кобылу в конюшню.

- Хорошо, барыня, – ответила она слабым голосом, и я услышала, как дрожит её голос.

Досталось сегодня девчонке. Впрочем, как и всем нам.

Я показала громиле, куда нести брата. Тот нес Гришу, будто хрустальную вазу. Уложил его на кровать так аккуратно, что даже подушку поправил. И затем, не говоря ни слова, не оглядываясь, вышел из дома.

Я поставила колючку на место, – на подоконник в свою комнату, рядом с кудрявым красавчиком, – и от души ее поблагодарила. Она мне «ответила», чуть склонившись в мою сторону в ответном поклоне. «Да они же все слышат и чувствуют!» Рядом с горшками стояла кружка с чистой водой. Я поставила ее еще утром, чтобы под рукой всегда была теплая вода для полива моих новых друзей. Без промедления я полила оба растения. И с чистым сердцем поторопилась обратно.

В коридоре у дверей топталась наша юная помощница, не осмеливаясь ничего спросить.

- Беги домой, Дарья. Тебя уж, наверное, твои потеряли. Спасибо тебе за помощь! – обратилась я к девушке, а когда она молча повернулась к выходу, остановила ее. – Постой!

- Прасковья, дай Дарье с собой чугунок с кашей. Девочка с самого обеда маковой росинки во рту не держала.

Бабушка без разговоров вынесла кашу и протянула Дарье.

- Возьми, детка.

Я улыбнулась засмущавшейся девушке и мягко сказала:

- Бери, не стесняйся. Ты сегодня – героиня. А завтра, пожалуйста, приходи снова. Твоя помощь очень пригодится.

Дарья молча кивнула, взяла чугунок и быстро вышла за дверь.

Я вышла во двор вслед за девушкой. Проверила, на месте ли кобыла, закрыты ли ворота. Всё было в порядке. Ночь стояла тихая и холодная, только звёзды ярко горели в чёрном небе.

Когда я вернулась в дом, Прасковья уже хлопотала у печи, ставя воду на огонь. Она взглянула на меня, и в её глазах был немой вопрос. Но вслух она его не произнесла, видимо, боясь ответа.

- Я все тебе расскажу, бабушка, только потом, – сказала я устало. – Сначала нужно помочь Грише.

Я направилась в комнату Гриши, подошла к кровати брата. Он лежал неподвижно, лицо его было разбито, но дышал он ровно. Глубокая степень опьянения удерживала его в забытьи.

- Держись, Гриша. Я вытащу тебя. Обещаю, – прошептала я, взяв его холодную и безжизненную руку в свою.

Я винила себя за то, что не досмотрела, что позволила этому случиться. Я должна была понять. Получается, весь мой жизненный опыт, знание педагогики, да и просто здравый смысл не помог понять элементарной вещи – пьющего человека нужно лечить, а не слепо доверять. И вот передо мной последствия моего доверия.

Глава 12

После того, как нам удалось снять с Григория грязную, местами рваную одежду, мы его осмотрели. Печь уже давно протопилась, поэтому в комнате было тепло, отчего и «пациенту», и нам было комфортно.

Его лицо распухло и отекло от ударов, губы были разбиты, левый глаз заплыл так, что щель между веками едва виднелась, на скулах алели глубокие ссадины. По всему телу были синяки, темные кровоподтеки и раны, уже начавшие покрываться корочкой. Но, несмотря на страшный вид, опасного для жизни мы не увидели.

Смущала только область под грудью – в районе ребер справа был сильный отек. Кожа там посинела до черноты, и при самом лёгком нажатии Гриша морщился и стонал от боли. Я переглянулась с Прасковьей.

- Похоже, ребро сломано, – тихо сказала я. – Или трещина. Но дышит ровно – значит, лёгкое не задето.

- Дай-то Бог, – прошептала Прасковья и перекрестилась. – Выдержит Гришенька. Он у нас крепкий, хоть и сдал в последнее время.

Я кивнула, чувствуя, как внутри закипает глухое негодование на тех, кто это сделал. Но сейчас нужно было помогать, а не злиться.

Прасковья, не теряя времени, принесла тёплой воды, чистые тряпицы и несколько горшочков с мазями и отварами, которые всегда хранились у неё под рукой. Она аккуратно промыла все раны, смывая запёкшуюся кровь и грязь. Легкими движениями намазала в области ребер одну из мазей.

- Чтобы все раны затянулись, синяки разошлись, – пояснила она тихо.

Все это время Гриша был в забытьи, слабо реагируя на манипуляции с ним.

Бабушка налила в кружку и по глоточку вливала ему в рот густой сильно пахнущий травами и горечью отвар, чтобы наш раненый мог перенести адскую боль и немного отдохнуть.

- Так, милый, пей, – приговаривала она, поднося кружку к его разбитым губам. – Это боль снимет, успокоит. Спи, голубчик, спи.

Гриша пил послушно, почти не просыпаясь, и через несколько минут его стоны стихли, дыхание стало глубже, а мышцы расслабились.

Только тогда, когда он заснул крепким, целебным сном, мы с Прасковьей выдохнули и позволили себе немного отдохнуть.

Теперь нужно было дождаться утра. И понять, что делать дальше.

Ночь прошла тревожно. Мы с Прасковьей по очереди присматривали за Гришей. Я дежурила в своей комнате, периодически подходила к его кровати, слушала дыхание, смачивала его пересохшие губы водой.

Хотя нянюшка и отсылала меня всё время спать, говоря: «Ложись, детка, я послежу», она сама уже еле держалась на ногах. Не мудрено, ведь столько дел переделала за день, переживала в ожидании моего непутевого братца, да еще пришлось заниматься приготовлением целебных отваров для промывания ран, которых на теле Григория было предостаточно.

Задремала я только к утру, но настоящего сна так и не случилось. Проснулась ни свет, ни заря, чувствуя, что сон не принёс отдыха, но внутри поселилась странная решимость. Столько всего происходит вокруг, столько дел требуют разрешения. Естественно, теперь первой задачей было здоровье Гриши. И не только физическое. Самое время подлечить его и от пагубной зависимости, чтобы он больше не искал утешения в бутылке. А для этого нужно заглянуть в записи Елены. Я чувствовала, что все необходимые рецепты там.

Эта мысль приободрила. Я, полная твердого намерения, встала с кровати. В доме стояла полная тишина. Переодевшись в удобное платье, которое не стесняло движений, я вышла в коридор.

Двери в комнату Григория и в комнату Прасковьи были открыты. Видимо, нянюшка боялась потерять контроль над ситуацией, но так и уснула.

Проходя мимо комнаты брата, мой взгляд упал на кучу грязной одежды, которую мы вчера сняли с избитого Гриши. Она лежала на полу бесформенной грудой – рубаха, порванная и в пятнах крови, штаны с грязными разводами. Следующим делом после изучения записей Елены на сегодня мгновенно была запланирована большая стирка. Придётся замочить всё это в холодной воде, потом простирать как следует.

Я осторожно прикрыла обе двери, чтобы случайно не разбудить домочадцев, и достала из кармана ключ, с которым не расставалась с того самого момента, как получила. Он был тяжёлым, железным, с замысловатой головкой, и я сжимала его в кулаке, чувствуя, что за этой дверью меня ждет настоящее наследие семьи.

Открывала комнату Катиных родителей с трепетом в сердце от предвкушения того, что сейчас я соприкоснусь с личным, ближе узнаю жизнь этой семьи, которая стала моей.

Ключ повернулся на удивление тихо и дверь открылась беззвучно. Я переступила порог.

Передо мной оказалась довольно большая светлая спальня. Здесь было два окна, сквозь которые внутрь попадал мягкий утренний свет.

У дальней стены стояла широкая резная кровать, застеленная льняным покрывалом с вышивкой по краю. В простенке между окнами расположился массивный комод из тёмного дерева. На нём стояли подсвечники и небольшая шкатулка. У одного из окон – письменный стол с резными ножками.

Вся мебель была ручной работы.

На стенах против окон висели два портрета. Я подошла ближе, разглядывая их.

Алексей – отец Гриши и Кати, был изображён вполоборота. Крепкий мужчина с открытым, чуть суровым лицом, тёмными усами и ясными, внимательными глазами. Он выглядел как человек, привыкший держать всё под контролем.

Светловолосая, с мягкой улыбкой и тёплым взглядом Елена – мать, смотрела с другого портрета. Красивое синее платье подчеркивало тонкую талию. Какая-то невероятная внутренняя сила чувствовалась в этой женщине, несмотря на внешнюю хрупкость.

Красавцы, что и говорить.

Всё здесь было на своих местах, будто хозяева вышли на минуту и должны были вот-вот вернуться. Но несмотря на кажущийся порядок, в комнате было пыльно. Тонкий слой серой пыли лежал на всех поверхностях, застилая красоту дерева и тканей. Естественно, ведь в комнату не заходили два года.

Осмотревшись, я поняла, что то, за чем я пришла – записи Елены, – могли быть только в комоде. Я подошла к нему, провела рукой по гладкой крышке, стирая пыль. Сердце билось чуть чаще обычного.

Верхний ящик поддался легко. И внутри, действительно лежали тетради, аккуратно разложенные стопками. Их было очень много, они были разных форматов и толщины, но все в одинаковых тёмно-синих обложках. И все они были разложены по темам – я сразу заметила это по надписям на обложках.

Отдельно лежала пачка тетрадей по цветочкам. Я полистала их. В них были и описание каждого растения (кое-где встречались даже зарисовки – тонкие, изящные, с точной передачей деталей), и особенности ухода, и способы применения, и даже заметки о том, с какими другими растениями они лучше всего соседствуют.

Лекарственным травам была посвящена следующая стопка тетрадей. В них Елена подробно описывала целебные свойства каждого растения, раскрывала способы приготовления отваров и рецепты сборов с разбивкой по проблемам и недугам (как их называла Прасковья).

Ещё одна небольшая пачка – по садоводству и огородничеству, с календарями посадок и рекомендациями по удобрениям.

И отдельная тетрадь, самая тонкая, по уходу за оранжереей.

Я листала записи и невольно восхищалась тем, настолько все было систематизировано и понятно. Информации было так много, что я удивилась тому, как это Елена умудрялась все успевать: и хозяйство вести, и записи делать, и за оранжереей следить, и за детьми, при этом сохраняя идеальную упорядоченность во всем. Меня всегда восхищали люди, обладающие такой организованностью и способностью к систематизации. Я же лишь мечтала достичь подобного уровня.

Я перебирала тетради, чувствуя их вес в руках, когда на глаза попалась ещё одна – потрёпанная, с надписью на обложке «Хозяйство».

Я открыла её. Это был хозяйственный журнал, в котором Елена вела полный учёт запасов, продаж и покупок. Столбцы, даты, цифры, аккуратные записи о том, что, сколько и когда было закуплено или продано. Всё с точностью до копейки.

Пролистывая его дальше, я дошла до странички с заголовком «Долги».

Я задержала на ней взгляд. А вот это уже интересно. Деньги никогда не помешают в хозяйстве, тем более, пока я «встаю на ноги», постепенно вникая в тонкости быта здесь. Я принялась читать.

На странице были написаны фамилии, суммы, даты взятия долга и отметки о возврате. Рядом с каждой фамилией, кроме одной, стояли аккуратные записи красными чернилами – «возвращено», «оплачено», «расчёт произведён». Рано я обрадовалась. Выходило, что можно было рассчитывать на возврат только одного долга. Не густо. Правда, сумма в строке была солидная – столько денег хватило бы, чтобы поправить все недостатки в хозяйстве, купить дров, запастись продуктами, нанять помощников.

Я запомнила фамилию – Соколов.

Надо будет у бабушки уточнить о должнике – кто это и что за долг. Возможно, и этот долг отдали уже после гибели родителей.

Продолжая осмотр, я обнаружила, что в самом нижнем ящике комода стояли деревянные ящички, разделенные на секции, в которых ровными рядками лежали конвертики из плотной, пожелтевшей бумаги.

Каждый конвертик был подписан красивым женским почерком. Здесь были названия растений, даты сбора, иногда даже небольшие пометки: «Сажать строго в тени», «Хранить в сухости», «Цветёт на второй год». Это оказались те самые семена растений и цветов, которые упоминала бабушка, и которые были описаны в тетрадях Елены.

Я осторожно перебирала конвертики, чувствуя, как под пальцами шелестит бумага, и улыбалась – вот оно, настоящее богатство, спрятанное в простом комоде.

Во всей этой системе мне предстояло еще разобраться. А на сегодня моей первой задачей было подобрать все травы для сбора от пьянства, подробный рецепт которого я нашла в одной из тетрадей. Для сбора требовалось семь разных трав, каждая со своим действием: одна успокаивала нервы, другая очищала кровь, третья снижала тягу к спиртному, четвёртая укрепляла сердце, пятая восстанавливала печень, шестая улучшала сон, седьмая восстанавливала силу воли, как было написано в заметках Елены.

Я внимательно перечитала инструкции и начала перекладывать по одному конвертики с семенами, чтобы найти все необходимые. Один, второй, третий… Я так сосредоточилась на этом занятии, что не заметила, как прошло время. Солнце уже светило высоко в небе, заливая комнату ярким светом, и пора было приниматься за работу.

Первым делом нужно посадить в оранжерее эти семь трав. Семена должны были дать всходы через сутки, как было написано. А через три дня их можно будет использовать для сбора. Гриша должен был пройти полный курс лечения – и тогда, возможно, его отпустит это проклятое пристрастие.

Здесь же в ящике находились миниатюрные весы. Я взвесила семена по рецепту, отложила их в карман и осторожно, чтобы никого не разбудить, вышла из спальни родителей, снова заперев ее на замок.

Тихо прошмыгнула на кухню. Подвиги надо совершать на полный желудок. А подвигов мне сегодня предстояло много.

Стараясь не шуметь, я налила себе кружку молока и с удовольствием выпила в прикуску с большим ломтем хлеба.

В доме стояла тишина. Я тихо выскользнула за дверь и направилась прямиком в сторону оранжереи.

Солнышко только поднималось, освещая двор. Тени от деревьев были еще длинные. На мгновенье я залюбовалась красотой природы, которая уже просыпалась от зимнего сна. Воздух был прохладный, такой чистый и свежий, что от него кружилась голова, а в груди разливалась тихая радость.

Войдя в оранжерею, я отметила, что все растения наклонились в мою сторону в приветственном поклоне.

Все, кроме одного. Цветок-вьюн, длинные плети которого свисали из горшка. Растение находилось возле фикуса и стояло на самой высокой полке стеллажа. Оно как будто намерено подобрало все свои плети, уложило их вокруг горшка, словно спрятав от меня, и не желая меня видеть. Я мысленно отметила этот цветок, решив в будущий раз понаблюдать за ним.

Повинуясь внутреннему порыву, я легко поклонилась всем растениям в ответ и поздоровалась.

- Доброе утро! Спасибо, что ждали!

Растения качнулись, словно по ним прошелся ветерок, и выпрямились в обычное положение.

Проходя к дальней грядке, я вдруг обратила внимание, что комментирую все свои передвижения, будто объясняя цветам и травам что у меня на уме. Но это выходило так естественно, что я не стала себя останавливать.

- Сейчас мы подготовим место для новых жильцов, – приговаривала я, перекапывая небольшой участок земли, и делая лунки под каждую волшебную траву. – Здесь у нас будет… – Я вслух произносила название каждой травы, для которой предназначалась конкретное углубление.

Сажая семена, принесенные из родительской комнаты, в почву я обращалась именно к ним:

- Ну, давайте, маленькие, – шептала я, засыпая землю. – Растите скорее. Вы нужны моему брату. Он вас ждёт. Помогите ему победить эту беду.

Сажая волшебную траву, я уже знала, что того эффекта, как с прекрасными серебристыми тюльпанами, не будет. Об этом было написано в подробном описании этих растений. Поэтому я не удивилась, что мгновенного роста не произошло. Из записей следовало, что этим травам требуется сутки для полноценного прорастания и ещё два дня для набора полной силы.

Для завершения процесса требовалось полить грядку. Только тогда я обнаружила, что вся вода, стоявшая в специальной деревянной бочке израсходована. Еще вчера, когда я с любовью поливала все это разнообразие растений, вода закончилась. Но я забыла пополнить запасы. Всё потому, что меня отвлекли мысли о «потерявшихся» Грише и Дарье. А потом случилось то, что случилось. В суматохе вечера я просто не вспомнила о пустой бочке.

Я огляделась в поисках ведер. Их здесь не оказалось. Немного подумав, я сообразила, что наверняка найду ведра в бане. Логично? Конечно.

Я вышла из оранжереи и направилась вглубь двора. Баня находилась почти на границе с садом, чуть поодаль от остальных построек.

Так как единственный мужчина в доме «выпал из обоймы», пришлось браться за дело самой. Я вздохнула и толкнула дверь в баню. Воды уж как-нибудь натаскаю. Не впервой, в конце концов. В прошлой жизни я тоже таскала воду на даче, правда, не из колодца. Ничего, справлюсь.

В предбаннике, куда я вошла, свет пробивался сквозь маленькое закопчённое окошко. В этом полумраке я сразу заметила два деревянных ведра, стоящих у порога. Рядом с ними прислонилось к стене коромысло. Длинное, дугообразное, с выемками для вёдер на концах. Оно было гладким, отполированным до блеска множеством рук.

Мне стало даже любопытно, справлюсь ли я с этим приспособлением. Ведь раньше я видела коромысло только на картинках в книгах. Даже моя бабушка в той моей жизни таким уже не пользовалась.

Я взяла ведра в одну руку, коромысло в другую и вышла из предбанника на улицу. Направилась к колодцу, который располагался за воротами. Я смотрела под ноги, чтобы не споткнуться, мысленно прикидывая сколько раз мне придётся сходить, чтобы наполнить бочку в оранжерее.

Подходя к воротам, я подняла глаза, вздрогнула от неожиданности и застыла на месте, выронив ведра из рук.