Хозяйка королевской таверны. Янка при дворе короля Ричарда Львиное Сердце.

Глава 1

Хозяйка королевской таверны.

Янка при дворе короля Ричарда Львиное Сердце

От души благодарю замечательных писателей Дмитрия Силлова и Полину Ром за неоценимую поддержку и полезные советы, полученные от них в процессе написания этой книги.

Вечер не задался с самого начала.

И винить в этом некого, сама виновата. Оставить туфли в гримерке - это всё равно, что положить их на муравейник, а потом возмущаться, с чего бы это шустрые насекомые устроили там склад дохлых мух.

Короче, вытаскиваю из шкафчика туфли – а внутри битое стекло.

Мелко так колотое, почти в пыль.

Короче, с душой подошли к процессу. Вдумчиво какая-то зараза молоточком крошила зеленую бутылку, а потом с довольной улыбкой высыпа̀ла сюрприз в мои снежно-белые подставки на десятисантиметровом каблуке...

Или Галька, или Танька, больше некому. Такие же как я деревенские девчонки, понаехавшие в нерезиновую, и пробивающие себе путь к славе и богатству с целеустремленностью ледоколов.

В целом, я не в претензии. Как говорится, просто бизнес, ничего личного, и стекло в туфли – это так, наше дежурное развлечение. Надо будет не забыть сходить на толкучку и запастись старыми советскими кнопками. Они хорошо гнутся поперек и вставляются в носок туфель как родные. Стекло-то я вытряхну, а вот кнопку, загнанную подальше и поплотнее, не увидишь и не почувствуешь, пока ногу в туфлю не всунешь. Я, конечно, девушка по натуре добрая – но это только если меня не злить. Придется накнопить туфли обеим конкуренткам – одной ради мести, второй - для профилактики, чтоб знали, как с Янкой связываться.

Стекло я вы̀сыпала в мусорную корзину, и вот теперь сижу, лихорадочно протирая внутренности туфель влажными салфетками. Во время процесса пару раз краем глаза себя в зеркале увидела. Жуткое зрелище, да простят меня мои поклонники. Мы, натуральные блондинки, когда не накрашенные вообще на привидения похожи. А если еще и злые, как я сейчас, то лучше вообще на нас не смотреть во избежание риска получить инфаркт на ровном месте…

Тут еще таракан мимо пробежал по полу. Я в сердцах стукнула по нему туфлей так, что та чуть у меня из руки не вылетела. Подняла ее – а таракана-то и нет. Бывает такое с этими шустрыми насекомыми. Тряпкой его прихлопнешь, подошвой ли. Поднимаешь – а там никого, будто по пустому месту долбанула. Похоже, мистическая суперспособность у них такая - в случае смертельной опасности исчезать из-под неотвратимых ударов судьбы.

Так.

Яна, спокойно!

У тебя показ через двадцать минут, а ты тут пар выпускаешь, на тараканов охотишься.

Соберись, тряпка!

Гримерша заболела, у костюмерши муж в запое, так что сегодня всё сама... Ничего, не впервой, справлюсь. Я ж не столичная фея, которую родители всю жизнь кормили с ложечки. Нам, деревенским, не привыкать ишачить и за себя, и за того парня. Коня на скаку поймать за ноздри, горящую избу потушить плевком через левое плечо – это всё про нас.

Значит, сейчас резво впрыгиваем в розовое платье, уродливое как моя жизнь, и нелепое как вкус дизайнера, который его придумал. Потом лепим на веки накладные ресницы. Так-то нарощенные были бы практичнее, но нам это запрещено – мало ли что взбредет в голову устроителям очередного показа. Может, страусиные перья понадобится на свои ресницы прицепить, или шерсть южнорусской овчарки наклеить… Теперь подводим глаза, красим губы поярче – и погнали на подиум, за славой, деньгами и женихом с личным самолетом, на меньшее я не согласна.

Конечно, это всё понты…

Сама себя не накрутишь, настроение тут же скатится ниже плинтуса. Как любой нормальной бабе, захочется плакать и жалеть себя, а это никак нельзя. У меня за съемную студию, расположенную возле края цивилизации, который по-местному называется МКАД, за два месяца не плачено. И, судя по взглядам моей квартирной хозяйки, она уже морально готовится выгнать меня обратно. Тогда придется мне, такой всей из себя целеустремленной, ехать обратно, в моё родное Муходрюково, так как в августе я себе с моими финансами даже комнату не найду…

А часы над зеркалом, кстати, уже равнодушно намекают, что мне до выхода осталось пять минут…

- Так, ладно, - говорю я своему отражению в зеркале. – Подобрала сопли, Янка-крестьянка, и вперед. Помни, ты теперь не колхозница с валенками наперевес, а звезда подиума. Вот и веди себя соответственно…

Но посиять на подиуме тоже не получилось.

За один шаг до выхода на сцену у меня сломался каблук. Не знаю, то ли конкурентки его подпилили, чем-то искусно замазав распил, то ли я сама его надломила, когда охотилась за тараканом. Но факт остается фактом. Треск под пяткой – и я лечу на пол.

Если бы не занавес, за который я схватилась, то точно б убилась. А так лишь сорвала его, доставив устроителям показа неслабую головную боль, а зрительному залу – несколько минут веселья. Наверно, это и правда смешно смотреть, как из огромной тяжелой тряпки выбирается модель, громогласно кроя фирменным крестьянским семиэтажным и этот показ, и туфли, и тот грёбаный день, когда она появилась на свет.

Наконец я всё-таки вылезла на волю из комка тяжелой материи, после чего ведущий шоу, бурля от гнева как закипающий чайник, донес до меня информацию о том, что я сегодня напрочь угробила свою карьеру. При этом меня гораздо больше заботил ноготь, сломанный об грубый занавес. Изувеченную карьеру в столице нашей необъятной порой починить гораздо проще и дешевле, чем ноготь, расписанный у модного специалиста по нейл-арту. Мы ж как те чудики из интернет-мемов, которые покупают себе навороченные телефоны, а потом месяцами сидят на лапше быстрого приготовления, чтобы погасить кредит. Главное – внешняя оболочка, всё остальное – на втором месте.

Понятное дело, что, когда я садилась за руль своей малышки, настроение у меня было ниже плинтуса. Словно чувствуя его, моя прелесть на попытки ее завести лишь огорченно рокотала двигателем. Так-то с виду она красавица, за что спасибо знакомому автомеханику Васе. Хороший парень. Пытался ко мне подкатывать, но не уехал дальше френдзоны и невинных поцелуев в щеку, пропахшую бензином и машинным маслом. Я ж модель, меньше чем на принца не согласная. Хотя прекрасно понимаю, что еще лет десять – и автомеханик будет вполне себе неплохой партией. Но до такого надо еще дорасти, вдруг за это время с принцем повезет.

С третьей попытки моя пожилая малышка завелась, и я отправилась в путь с одной лишь мыслью: добраться до дома. После чего неторопливо отмокнуть в ванне, смыть нервное напряжение дурацкого дня, съесть бутерброд с дешевой колбасой, и заснуть на скрипучей кровати, из которой лишь недавно удалось окончательно изгнать армию кровожадных клопов.

Счастье – оно у каждого своё.

У кого-то алмазы мелкие, а кому-то оно представляется в виде обшарпанной двери, которую я открываю своим ключом, и вхожу в свою пусть съемную, но индивидуальную конуру, где меня до утра никто не потревожит. Время блаженного одиночества… И плевать, что за стенкой опять орут соседи, а над головой лает дурная собака. Тут, внутри моей крохотной студии, только моё личное пространство, любимое до невозможности. А от шумных соседей спасают беруши и точное знание того, что я-то уж точно когда-нибудь найду своё счастье.

Когда предвкушаешь что-то приятное, веки тяжелеют, начиная моргать томно и с удовольствием.

То есть, медленнее, чем обычно...

Потому, в очередной раз подняв их, я не сразу осознала, что от машины, едущей по соседней полосе чуть впереди меня, начинает медленно отделяться колесо. Как-то вяло и буднично пришло в голову воспоминание о рассказе Васи – мол, такое бывает, когда в автосервисе забыли закрутить какие-то болты. Ну а мне то что за дело? У меня ж наверно все болты нормально закручены…

А тем временем чужое колесо, начавшее жить своей жизнью, задумчиво прокатилось немного в своем ряду – и вдруг резко вильнуло под передний бампер моей малышки!

Я даже успела подумать, что наверно это может быть опасно для других участников движения, когда на скорости в сто километров в час я пну мордочкой моей прелести кусок металла, обтянутый резиной… Кому-нибудь что-нибудь помну наверно, но вряд ли буду виновата, ведь это же не моё колесо…

Мысль свою я додумывала уже в воздухе. Похоже, напоровшись на вращающийся диск, моя маленькая машинка взлетела вверх, словно подброшенная трамплином. Последнее что я увидела, было объятое пламенем колесо на капоте моей малышки.

А потом был удар.

И тишина…

Глава 2

В носу было щекотно. Очень. Не захочешь – придешь в себя.

Ну, я и почти пришла.

Открыла глаза, похлопала ими. На одном веке от этого отвалились накладные ресницы и повисли, загораживая обзор. Я их оторвала окончательно – и оглушительно чихнула в ладошку, куда потоком воздуха вынесло необычно крупного муравья.

Насекомое таким поворотом событий осталось недовольно, и чувствительно куснуло меня за палец, отчего я пришла в себя окончательно. Муравья можно понять – если бы меня вынесло куда-то в сопливом вихре, я б тоже была недовольна, и, возможно, кусалась.

Стряхнув муравья с руки, я принялась соображать где я, и куда ж меня саму-то занесло. Голова гудела, картинка окружающей реальности плавала перед глазами, но я очень старалась сосредоточиться...

Наконец я осознала, что сижу внутри своей машины пристегнутая ремнем безопасности, а на соседнем сиденье восседает енот, держит в лапах мою сумочку, и смотрит на меня с опаской. Его тоже можно было понять: один глаз с накладными ресницами, другой без – зрелище не для слабонервных.

Но, черт побери, что тут делает дикий зверь? Или я сошла с ума, и теперь это вполне нормально, что в моей машине енот пытается проехаться зайцем? Да еще и сумочку мою украл…

Правда, в следующую секунду пришло понимание, что лобовое стекло моей малышки разбито, а сама она стоит посреди леса. Прямо деревья, слева деревья, справа они же, на помятом капоте белка грызет орех, сплевывая на рваный металл осколки скорлупы и недоверчиво косясь в мою сторону.

Ну, зашибись. Приехали…

Отнимать сумочку у дикого зверя было боязно – вдруг укусит. Косясь на непрошенного гостя, я отстегнула ремень безопасности, осторожно пошевелила руками и ногами. Вроде всё цело, только болят плечо и верх груди.

И нос.

Потрогала – распухший и болит. То ли муравей там чего-то откусил, то ли я при аварии сама себе рукой по лицу заехала...

Память услужливо преподнесла картину полета над серой лентой асфальта. Думаю, если б не ремень, меня бы просто размазало об руль и торпеду. А так вроде цела… Но я как-то не припомню, чтобы рядом с шоссе был настолько густой лес с нахальными енотами и толстенькими белками…

Увидев, что я шевелюсь, енот вполне по-человечески вздохнул, бросил сумочку и полез из машины. Ну, правильно – мясо оказалось живым, обед отменился, чего еще делать в этой побитой колымаге? Правильно, нечего.

Я тоже вылезла наружу, со второй попытки открыв слегка заклинившую дверь.

Блин, реально лес!

Не мираж, и не глюк в качестве последствия сотрясения мозга. Воздух такой, что от кислорода аж голова закружилась. Вкусный воздух, от которого я уже отвыкла, живя в городе. Хотя сразу чувствуется, что сыроватый, словно большая река где-то рядом…

Так.

Ну и каким макаром мне теперь отсюда выбираться? То, что север там, где мох на деревьях, а запад где солнце садится – это понятно. Но что мне это дает, если я понятия не имею куда меня выбросило?

В любом случае имело смысл взять с собой сумочку, в которой лежал безглютеновый батончик, маникюрный набор, телефон, ключи от квартиры, паспорт…

Уже не лежали.

В боку сумки зияла существенная дыра, с высокой вероятностью прогрызенная тем самым енотом. Набор в пластиковом чехле этого паразита не заинтересовал, а вот ключей, телефона, паспорта и батончика не было…

Я аж зажмурилась, когда представила свою дальнейшую жизнь без содержимого моей сумочки. Паспорт ладно, восстановлю. Ключи с домохозяйки вытрясу.

Но телефон…

Это ж почти всё равно, что жизнь потерять! Там же друзья в соцсетях, деловые контакты, новости, связь с миром, банковские карты…

Кто сейчас человек без телефона?

Да никто!

Так, кусок ходячей биомассы, полностью отключенный от социума… Впору обнять мою помятую малышку и начать рыдать, проклиная всех енотов на свете, а также идиотов, не проверяющих колеса своих вёдер перед поездкой. Я, конечно, тоже не проверяю, но у меня они хоть не отваливаются…

Рыдать я не начала, сдержалась. А вот скулеж из меня вырвался. Негромкий, но с подвывом, как у собаки, потерявшей мозговую кость…

И тут же сзади раздалось:

- Хей, ю! Тссс!

Я обернулась.

Из кустов выглядывал парень крестьянско-модельной внешности. Ростом с меня, блондин, волосы длинные и грязные, неухоженная бородка. Лицо простовато-смазливое. Такие любят лепить на рекламу машинок для стрижки волос и лосьонов после бритья – типа, человек из народа. Одет как бомж. Драный зеленый плащ с капюшоном, холщовые штаны, на ногах вообще ни пойми чего, какие-то арабские туфли как из мультика про Аладдина, только с разогнутыми носками.

Похоже, ролевик, так как в руках парень держал лук, а из-под его плаща выглядывал колчан со стрелами. Слышала я о подобных типах, у подруги одно время был парень, повернутый на этом увлечении. Страшные люди, у которых в головах какие-то очень свои вселенные, где они и живут, не слишком обращая внимание на объективную реальность. Известно, что ролевики имеют обыкновение собираться в стаи, и тогда не поздоровится тому, кто усомнится в их адекватности. Переубедить могут больно и обидно. Правда, девчонок не трогают. Типа, это не благородно лупить даму, не верящую в существование выдуманных миров.

Потому я и оскорбилась, не опасаясь получить леща за свое поведение.

- Простите, молодой человек? – возмущенно поинтересовалась я. – Вы меня ни с кем не спутали? «Хей» знаете кому будете говорить…

Развернуть мысль у меня не получилось. Парень сделал неуловимое движение руками, мимо моего уха что-то свистнуло – и у меня за спиной раздался хрип.

Я резко повернулась…

На траве бился в конвульсиях олень, из-под лопатки которого торчало оперение. В деревне мне приходилось пару раз присутствовать при забивании коров, и я сразу поняла: парень всадил стрелу точно в сердце животного.

Офигеть…

В моей голове сразу пронесся вихрь мыслей.

Откуда в подмосковном лесу олень?

Что это за ролевик, который умеет так стрелять? Может, лучник-спортсмен?

Это вообще законно убивать оленей?

А может он маньяк? Живет себе в лесу, одичал, и фиг его знает, что у него в голове…

Я девушка не робкого десятка, но мне стало как-то страшновато. С маньяками мне встречаться не доводилось, и особого желания не было разнообразить свою жизнь таким знакомством…

Захотелось бежать, истошно крича – но я это желание быстро в себе поборола. Чисто из рациональных соображений. Не понравятся лесному бомжу мои вопли, так с его талантами убегу я не дальше того оленя со стрелой в тушке, что уже перестал сучить ногами. Потому я, стиснув зубы, наблюдала, как парень вылез из кустов, ловко перехватил короткий лук из левой руки в правую, отправил его в специальный чехол, висящий рядом с колчаном - и направился ко мне.

Подошел. Осмотрел меня с нескрываемым удивлением в глазах, будто реально никогда не видел девушек в модных коротких курточках, джинсах и кроссовках, после чего выдал:

- Ыыю? Ху комест ю хадер?

И вот тут я немного подвисла…

Дело в том, что в корне не правы те, кто считает, будто в современном селе девчонки не сильно умнее коров.

Тут как повезет.

Детям нашего села, я считала, крупно не повезло...

В мои юные годы в нашу школу распределили молоденьких училок, которые принялись нести нам разумное-доброе-вечное с энтузиазмом средневековых инквизиторов. Особенно лютовали историчка, англичанка и технологичка. Кары за ненаписанный конспект или несданный зачет следовали фантастические, причем схитрить было нереально – юные мегеры следили за мастерицами шпаргалок как орлицы за мышами, тщетно пытающимися скрыться в норках. Эти три гарпии заказали на лесопилке деревянные щиты, а потом подбили трудовика привинтить к нашим школьным партам специальные металлические направляющие, в которые те доски вставлялись для того, чтобы на контрольных отгородить нас друг от друга во избежание списывания и попыток помочь соседу…

Причем внутришкольными репрессиями дело не ограничилось!

Училки сумели сплотить родителей против собственных детей, убедив деревенских в том, что крестьянский труд решительно невозможен без углубленного знания английского языка, истории мира и навыков сшить парашют из тряпок вручную при помощи только иголки и нитки. Лишь позже я узнала, что учительницы просто выслуживались перед департаментом образования чтобы их перевели из нашего захолустья в более приличное место – но зато в детстве я совершенно репрессивными методами получила кучу абсолютно бесполезных знаний…

В частности, например, однажды англичанка, решив, что в головы учеников втиснуто уже достаточно знаний о современном языке, принялась терроризировать нас староанглийским, дабы мы могли в полной мере насладиться чтением в подлиннике «Беовульфа» и произведений Джеффри Чосера.

Разумеется, подобного издевательства, транслируемого вне школьной программы, не вынесли даже наши замотивированные родители – но настырная училка всё-таки сумела впихнуть в наши головы определенные знания о языке, сильно отличавшемся от современного английского. Причем любопытно – я думала, что давно забыла про эти школьные издевательства. Но сейчас вдруг осознала, что бомж интересуется кто я такая и как сюда попала.

Причем интересуется именно на староанглийском!

- Ты прикалываешься? – с надеждой спросила я.

- Ват мэнью «ты прикалываешься»? – спросил блондин, приподняв брови.

И то, как он это спросил, повергло меня в жесточайший ступор… Ибо никогда обыкновенный русский человек не сможет выдать с таким очень своеобразным горловым акцентом два простых и понятных слова.

Читать я не очень люблю, а вот аудиокнижку скачать и послушать ее в машине – это с удовольствием. Про крутых мужиков, типа Снайпера в чернобыльской Зоне, например. Или про попаданок в прошлое. Красивое такое прошлое, ванильное, чистенькое… С галантными принцами и нежными фрейлинами…

В моем случае вариантов было немного насчет того, куда меня занесло. Или я умерла после аварии, и сейчас над моей душой прикалываются какие-то высшие силы, подкинув мне для знакомства грязненького бомжа. Либо выжила, и это всё-таки ролевик, натренировавшийся имитировать древнеанглийский акцент, которым так бравировала наша училка по английскому.

Либо…

Об этом даже думать не хотелось.

Древняя Англия красива только в балладах. А так-то гадюшник еще тот был. Грязь, чума, голод, постоянные войны… Нам историчка всё это в красках рассказывала, восторженно закатывая глаза к потолку, словно сама страстно желала оказаться в эпицентре тех событий. Как по мне, так лучше сдохнуть, чем попасть в те времена, воспетые средневековыми менестрелями.

Но, как бы там ни было, из лесу нужно как-то выбираться. И единственным, кто мог показать мне дорогу, был вот этот блондин, смотревший на меня с любопытством ребенка, впервые попавшего в зоопарк и увидевшего там макаку.

Голова у меня и так гудела, но тут прям реально заболела, когда я начала напрягать извилины, пытаясь вспомнить язык Шекспира. Разумеется, думала я на русском, потом переводила в меру своих возможностей. Получилось, само собой, не очень.

- Я… попасть… найти… дорога…

На лбу парня собралась сеть складок.

- Ты с севера?

Это я перевела и поняла без проблем. Кивнула.

- Хорошо, - кивнул парень. «Гуд» - они и есть «гуд», тут напрягаться не пришлось. Потом он махнул рукой, типа, иди за мной.

- Фарота.

Ага. Это вроде «пойдем». Точно староанглийский. Ладно, «фарота» так «фарота».

Мы подошли к мертвому оленю.

Парень положил чехол с луком на траву, снял колчан, скинул плащ, и принялся разделывать убитое животное, ловко орудуя ножом. Снял шкуру, начал свежевать. Вы̀резал печень, удовлетворенно крякнул – и впился в нее зубами.

Я почувствовала, что сейчас блевану дальше, чем вижу. Причем собственным желудком, так как в нем ничего не было уже несколько часов.

Парень же, аппетитно чавкая, видимо, вспомнил, что он тут не один. Отмахнул ножом кусок печени – и протянул мне, улыбнувшись окровавленным ртом.

- Хочешь?

Это я тоже перевела без проблем – и лишь мотнула головой. Причем, помимо накатившей тошноты, к горлу подступили еще и слезы.

От осознания того, что я не погибла в аварии, а как давешний таракан, прихлопнутый моей туфлей, исчезла в своем времени.

И конкретно попала.

В самое лютое средневековье.

Ибо никакой современный молодой парень, даже из деревенских, не сможет так ловко и быстро снять шкуру с оленя, и уж точно не станет жрать сырую печень, галантно предлагая отведать ее даме на идеальном староанглийском языке.

Глава 3

Нам, девушкам, проще. Когда нас накрывает шок от осознания произошедшего, у нас есть универсальное лекарство для того, чтобы не сойти с ума.

Слезы.

Потому я вполне объяснимо разрыдалась.

У любителя свежей оленьей печени на лице отразилось несказанное удивление. Выглядел он при этом забавно: глаза расширились, брови приподнялись, рот приоткрылся, с нижней губы кусок непрожеванной печенки свисает. Физиономия в результате получилась настолько забавная, что я, не прекращая плакать, начала хохотать.

Ну да, истерика. Бывает. Думаю, любая двадцатилетняя девчонка, попавшая в такой переплет, вряд ли сможет сохранить железобетонное душевное спокойствие.

Парень же, пару раз хлопнув длинными ресницами, печенку с губы слизнул, и осторожно осведомился:

- Ты сошла с ума?

И добавил что-то про демона леса, которого нужно из меня выгнать. Но он это не умеет, зато умеет тук.

Что такое «тук» я не поняла, да и всю фразу, возможно, тоже – парень говорил быстро. Я так, лишь общий смысл уловила, но это не точно. Потому, утерев рукавом джинсовой курточки слезы и оторвав с другого глаза второй ряд накладных ресниц, ответила лишь на то, что до меня стопроцентно дошло.

- Всё нормально. Тебя как зовут?

- Джон, - отозвался парень. И, подумав, добавил: - Маленький Джон.

Я не совсем поняла, «Литл» это фамилия, или прозвище, но уточнять не стала – для уточнения требовался несколько больший словарный запас. И, конечно, практика с тем запасом, который в нас вдолбила целеустремленная училка. Как-никак, целых четыре года прошло как я школу закончила, сбежав из нее в кулинарный колледж, а это всё-таки приличный срок для того, чтобы подзабыть пласт знаний, который я считала лишним балластом в голове.

- Значит, Ваня, - пробормотала я про себя на своем родном.

- Ванья? Тебя зовут «Ванья»?

- Нет, - мотнула я головой, вновь переходя на язык аборигена. – Я – Яна.

- Яньйиа?

Понятно. Две гласных через согласную, видимо, сложно для местного произношения. Попробуем так.

- Янка. Я – Янка.

- О, Янка хорошо! – обрадовался парень. – Так звали мою корову. А где лошади для твоей колесницы? И как ты на ней попала сюда, ведь дороги здесь нет?

Вопросы были в целом понятные, а вот ответить на них внятно я без практики не могла. Пока в голове переведешь текст на русский, пока свой ответ составишь из тех слов, что помню… Целое дело. Потому я просто пожала плечами и еще раз промокнула глаза рукавом, всхлипнув при этом.

- Не надо больше плакать, - быстро сказал парень. – Это громко, могут услышать. Помоги мне с оленем. Держи за ногу.

Нога животного была окровавлена, но нам, деревенским, это не в диковинку. За два года я, конечно, успела отвыкнуть от сельской рутины, но навыки, привитые с детства, не забываются. Взялась за оленью ногу повыше копыта, и несколько раз ее повернула, чтоб парню было удобнее отделить ее от туши.

- Очень хорошо! - сказал Джон, закончив работу. – Хоть ты и дикарка, но разделывать умеешь.

- Дикарка? – удивилась я, усомнившись, правильно ли поняла сказанное.

- Ну да, - кивнул парень. – На севере в Нортумбрии живут одни дикари, и в Шотландии тоже. Никчемные люди, но ты вроде ничего.

- Вот уж спасибо, - пробормотала я.

С одной стороны, приятно, что средневековый охотник не счел меня совсем уж ни к чему не приспособленной. А с другой стороны обидно, что с ходу записали в дикари. Хотя с практической точки зрения так лучше, чем приняли бы за ведьму какую-нибудь… Кстати, не вредно уточнить какой сейчас год. О чем я и спросила.

- Тысяча сто восемьдесят девятый, - с гордостью ответил Джон. – Мы теперь, благодаря туку, много знаем из того, что доступно только аббатам.

- А тук это что?

- Не что, а кто, - поморщился стрелок. – Наш человек. Отлично рассказывает легенды, дерется как сам дьявол, и враз может осушить целый галлон эля! Держи вторую ногу.

Понятно. Не тук, а Тук. Прозвище какого-то местного хулигана и алкоголика. Ладно.

Тем временем парень откромсал вторую оленью конечность, достал из охотничьей сумки веревку, и, ловко взобравшись на дерево, довольно высоко подвесил освежеванную оленью тушу. Понятно зачем. Конечно, если медведь свежего мяса захочет, то достанет, а вот волкам будет не вариант поживиться чужой добычей.

Покончив с тушей, Джон слез с дерева, взвалил снятую шкуру и обе отрезанные оленьи ноги себе на плечи, после чего кивнул мне на лук с колчаном.

- Возьми и неси за мной.

И, не сомневаясь, что приказ будет выполнен, направился в чащу леса.

Выпендриваться я не стала.

Тут теперь как в первые месяцы, когда я только приехала в Москву поступать в институт иностранных языков. Кулинарный колледж за два года успел надоесть, захотелось культурного общения и соответствующего образования. Поступить-то поступила, причем на бюджет, за что спасибо нашей школьной англичанке и маме, от которой достался пробивной характер.

А вот дальше стало трудно…

Поскольку на крохотную стипендию прожить было нереально, а повариха без опыта местные рестораны не заинтересовала, пришлось устроиться в ателье, подшивать брюки и ставить заплатки. И, само собой, параллельно учиться как проклятая, ибо в институте поблажек не давали…

За год такой жизни я похудела до состояния ходячего скелета – тут-то меня и приметил менеджер модельного агентства, наобещав с три короба, и даже частично выполнив обещанное. То есть, заплатив за три выступления вполне интересные деньги.

В результате я поняла, что, если и дальше с московскими ценами буду пытаться совмещать учебу с работой, до окончания института вряд ли доживу. Пришлось бросить и институт, и работу в ателье, полностью окунувшись в модельный бизнес.

Тот же менеджер научил, что поначалу лучше молчать, делать что скажут – в разумных пределах конечно – и учиться выживать в новой, незнакомой, зачастую враждебной среде. Я и сама видела, как хозяева агентства жестко обламывали новеньких девчонок с гонором, которые начинали качать права с позиции «я звезда!» Потому с тех пор если я вдруг попадала в незнакомую среду или непонятную ситуацию, моя тактика была следующей: присматриваться, прислушиваться, копить информацию, строить стратегию своего пути на вершину пирамиды – и, конечно, не забывать обиды, чтобы при случае отомстить врагам!

Да-да, я именно такая. Тем, кто мне делает хорошо, я при случае постараюсь сделать в десять раз лучше. Ну а с теми, кто пакостит, я найду способ рассчитаться десятикратно той же монетой…

Джон отлично знал дорогу в глухой чаще. Пару раз он обернулся посмотреть не рухнула ли я в колючие кусты, зацепившись за какой-нибудь выпирающий корень – и увидев, что я уверенно иду за ним, даже одобрительно кивнул головой. Ну а что, я по лесу с детства ходить обучена. Правда, думаю, охотник беспокоился не столько обо мне, сколько о своем луке и стрелах, сделанных тщательно и добротно. Понятное дело. Девчонку-то в любые времена найти не особо большая проблема, а вот годное оружие, из которого с одного выстрела можно убить оленя – это действительно ценность.

Примерно через четверть часа такой прогулки мне даже жарко стало, пришлось джинсовку снять. А потом лес расступился, и мы вышли на большую поляну, щедро залитую столбами солнечного света, пробившимися сквозь густые кроны деревьев.

На поляне расположился лагерь местных охотников, одетых примерно так же, как и Джон. Зеленые плащи разной степени убитости, под ними – стеганые кожаные куртки с нашитыми на них металлическими бляхами и просторными капюшонами. Штаны у кого кожаные, у кого холщовые, и у всех такая же неудобная дурацкая обувь, как и у Джона.

Всего на поляне расположились человек сорок. Кто-то чинил одежду, неумело тыкая в нее огромной деревянной иглой. Кто-то точил меч на камне. Один пытался играть примитивную мелодию на уродливом подобии овальной балалайки. Остальные же расположились возле четырех костров, на которых готовилась какая-то пища.

Распоряжалась процессом готовки дородная женщина лет тридцати, одетая в донельзя несуразное и неудобное платье. Она ходила между костров с большой деревянной поварешкой, которой и еду мешала в медных котлах, и время от времени под хохот охотников отвешивала затрещины тем, кто пытался что-то вытащить из котелка раньше времени.

Завидев Джона, охотники заорали и захлопали в ладоши.

- Наконец-то свежее мясо! С добычей тебя, Джон! Этого парня удача любит так, словно он на ней женился!

А потом они увидели меня...

На мгновение над поляной повисла тишина – охотники осознавали новую порцию информации. Наконец один из них, огромный, словно гора, выдал:

- Клянусь саном, которого меня лишил фаунтинский аббат – если в Шервудском лесе водится такая дичь, я готов сейчас же бежать на охоту с копьем наперевес.

Все охотники как один заржали, хотя, на мой взгляд, в сказанном не было ничего смешного. А вот выбесил меня тот громила изрядно. Неприятно, когда над тобой гогочет целая рота оборванцев. Потому я, наплевав на собственные правила, выкрикнула, тщательно подобрав слова в меру своих скромных познаний в языке:

- Смотри не споткнись об корень. А то упадешь и копье сломаешь.

Над поляной вновь повисла тишина – видимо, охотники переваривали мой ужасный акцент. Когда же переварили и поняли, что я сказала, хохот раздался такой, какого я не слышала даже на представлении знаменитого ТВ-клуба.

Громче всех ржал тот громила, что грозился отправиться на охоту. Он аж на спину рухнул, трясясь всем телом, словно припадочный. Ну, офигеть не встать. У этих бедолаг не только с одеждой так себе. Похоже, у них и с юмором плохо. Это наше поколение пресыщено теле- и интернет-шутками ниже пояса, которым забиты все инфоканалы. Здесь же, в махровом средневековье, до прогресса такого рода еще восемь столетий с хвостиком.

То, что я попала именно в средневековье, больше сомнений не оставалось. Слишком уж убогим был лагерь лесных обитателей.

Шалаши, накрытые кожами и тряпками.

Над кострами – примитивные рогульки с палками, на которых висели котлы, либо жарились тушки каких-то грызунов, подозрительно похожих на крыс.

В дальнем углу поляны стояли мишени, сплетенные из ивовых прутьев, а также несколько грубо вырезанных деревянных манекенов со следами ударов мечами.

Рядом со «спортзалом» расположилось нечто вроде склада, где горой были навалены рваные кольчуги, помятые стальные шлемы, лошадиная сбруя и несколько бочонков, о содержимом которых можно было только догадываться.

На ветвях ближайших деревьев висели остатки двух оленьих туш, которые, на мой взгляд, логичнее было бы выбросить, а лучше сжечь – лохмотья мяса на костях почернели и были облеплены мухами. Похоже, это было что-то вроде неприкосновенного запаса на случай голода: когда есть что покушать, такое употреблять в пищу точно не будешь. Но если припрет, на голодный желудок и бульон из старых костей сойдет.

Но, несмотря на вопиющую нищету, настроение у лесных охотников было преотличным. К тому же его знатно простимулировало свежее мясо, принесенное Джоном. И приведенное в виде меня – тоже. Плотоядные взгляды мужчин, которые они и не пытались скрывать, я ощущала даже сквозь одежду.

- С добычей тебя, Джон, - поприветствовал моего сопровождающего крепкий парень в куртке темно-вишневого цвета и зеленом плаще, наброшенном поверх нее. – Мясо клади туда, Агнес с ним разберется. Кто это с тобой?

С удивлением я отметила про себя, что почти всё понимаю. Сказались и школа с углубленным изучением, казалось бы, нафиг не нужного, фактически мертвого языка, и год в институте. Там, разумеется, староанглийский отдельным предметом не был, зато преподаватели неплохо привили навык учиться изучать языки. Очень нужная способность для студентов иняза, неожиданно пригодившаяся мне в лесу среди сборища средневековых оборванцев.

Впрочем, давно известно, что стоит попасть в языковую среду, и сразу всплывают в памяти слова и выражения, казалось бы, напрочь забытые за ненадобностью. По случаю окончания кулинарного колледжа я съездила отдохнуть в Турцию – и неожиданно поняла, что совершенно свободно могу и с официантом общаться на тугом, но понятном для него английском, и с таксистом, и в магазине способна рассказать продавщице что мне нужно. А в конце отдыха говорила уже вполне свободно, словно и не было двух лет отдыха от языковой муштры моей школьной училки…

- В лесу ее нашел, около разбитой кареты, - пояснил Джон. – Не знаю, откуда она там взялась, может, с неба свалилась. Странная. Говорит, что с севера.

- На севере всё странное, - кивнул парень, внимательно рассматривая меня. – Давно там не был, и, похоже, многое там поменялось. Одежда точно. И девушки стали выше. Я думал ты у нас один такой длинный на всю Англию, а оказалось, что и девчонки бывают тебе под стать.

- Длинными бывают языки, - буркнула я. – А я – высокая.

Парень в вишневой куртке расхохотался, и следом все, кто нас слышал. Громче всех ржал Маленький Джон.

- А что, Робин, ловко она тебя отбрила! - прохрипел он, вытирая выступившие слезы. – Клянусь поварешкой Агнес, у этой девочки слова такие же меткие, как твои стрелы.

- Не поспоришь, - усмехнулся Робин. – Как тебя зовут?

- Янка, - отозвалась я.

- Ладно, - кивнул Робин. – Иди садись к огню, погрейся. Агнес, дай ей тарелку с ложкой, и налей супа погуще.

- Делать тебе больше нечего, Капюшон, как приваживать всяких бродяг, - проворчала повариха.

- А что еще делать бродягам, как не собирать вокруг себя подобных себе? – удивился Робин. И уже для меня добавил: - Не обращай внимания. У Агнес доброе сердце, потому она вынуждена прятать его за злыми словами. Добрых агнцев в этом мире быстро сжирают злые волки.

Тут спорить было бессмысленно. Ибо в моем мире за восемь столетий в этом плане ничего не поменялось.

Глава 4

Суп оказался наваристым, но на вкус просто отвратительным.

Были в нем фасоль, грибы, лук, морковь, волокна жилистого мяса и бляшки жира, плавающие по его поверхности.

Жир я кое-как собрала ложкой, стряхнула в траву, и принялась есть пресное варево, которое остальные участники трапезы трескали за обе щеки, нахваливая стряпню Агнес.

Ну, не знаю… Если это, по словам Тука, «пища, ниспосланная самими небесами», то для этих парней и вареные сосновые щепки сойдут за деликатес.

После третьей ложки я поняла, что больше в себя небесной пищи затолкать не смогу, хотя есть очень хотелось.

- А соли нет? – поинтересовалась я у стрелка, сидевшего по соседству слева, который уже успел сбегать к котлу за добавкой.

Он удивленно воззрился на меня.

- Соль?

- Ну да, соль.

Я изобразила, что сыплю себе что-то на язык, а после скривилась.

- Не знаю, что тебе надо, - покачал головой стрелок. – Хотя... Может ты просишь горький камень, который любят лизать олени?

Я быстро кивнула. Рогатые обитатели леса соль любят, это я точно знала.

Парень пожал плечами, вытащил из привязанного к поясу мешочка гладкий сероватый камешек, и, протянув его мне, пояснил:

- Их привозят торговцы с побережья для продажи охотникам. Правда, люди редко покупают эти камни, хотя стоят они недорого – в королевских лесах охота на оленей запрещена под страхом смерти. А кому охота объяснять стражникам зачем ты носишь с собой приманку для красного зверя?

Парень говорил быстро, и я понимала далеко не всё, чисто логически просчитывая смысл незнакомых слов. Но в целом было ясно что он пытался до меня донести. Ладно. Еще немного поварюсь в непривычной языковой среде, а там уже будет полегче.

Видно было, что гладкий «камень» олени лизали часто и увлеченно – стало быть, королевский запрет на элитную охоту этим лесным охотникам был по барабану. Почему - пока непонятно.

Я достала маникюрный набор, и грубой пилкой сточила въевшуюся грязь с одной стороны «камня». Процесс особого труда не составил – соль она соль и есть, даже слипшаяся в твердый комок. Проделав эту нехитрую операцию, я наточила уже белой соли себе в суп, размешала его ложкой, попробовала…

Годится!

И, вернув «камень» парню, принялась наворачивать варево, вкус которого заиграл новыми оттенками, перестав быть похожим на картон, размоченный в воде.

При этом я краем глаза заметила, что за моими манипуляциями наблюдают еще несколько человек. Один из них, сидевший справа от меня, не выдержал и фыркнул:

- Всегда знал, что девушки пугливы, как оленихи. Но никогда не думал, что им, как и оленихам, может нравится звериное лакомство.

- Сам ты олень, - проворчала я.

И протянула ему свою миску.

- На, попробуй.

Тот хмыкнул.

- Ну уж нет, спасибо. Как-нибудь обойдусь без каменных крошек в брюхе.

- Просто ты боишься, что от оленьего камня у тебя вырастут рога, - хохотнул Тук. – Почаще навещай свою жену в деревне, Скателок, а то они могут появиться и без камня.

- Если б ты не был монахом, мой меч давно бы навестил твои кишки в толстом брюхе, - беззлобно ухмыльнулся парень – видимо, в этой шайке давно прижилось соревнование на тему кто кого круче подколет. – Ладно, лесная ведьма, дай-ка я попробую твой суп чтобы доказать кое-кому, что Скателоку не страшны ни гнев самого короля Англии, ни еда, приправленная оленьим камнем.

Он забрал мою тарелку, заранее скривился, отправил в рот полную ложку… и замер, уставившись в одну точку.

- Эй, Скат, - окликнул его Робин. – С тобой все в порядке? Не пора слать твоей жене весть о том, что ее муж умер, превратившись в памятник самому себе?

- Зато хоронить будет удобно, - заметил Тук. – Закопал по пояс – и нормально. Только с глазами нужно что-то сделать. А то они сейчас как у ключника, которого я напоследок перед уходом из Фаунтинской обители приласкал дубиной по макушке.

Но тут Скателок пришел в себя, и заорал на всю поляну:

- Клянусь небесами, я не ел ничего вкуснее с той поры, как появился на свет!

И принялся наворачивать мой суп так, словно и правда не ел ничего с той минуты, как родился.

Скателок трескал похлебку, стуча ложкой по тарелке и чавкая, словно счастливый поросенок. Остальные стрелки переводили удивленные взгляды с него на меня и обратно. А я сидела и думала о том, что все эти имена мне знакомы.

Маленький Джон.

Тук.

Скателок.

И конечно Робин, которого Агнес назвала «Капюшоном», а я на автомате так это слово и перевела у себя в голове…

Только у нас в России этот человек был широко известен в узких кругах любителей истории под другим прозвищем, исковерканным нашим произношением.

А именно – Робин Гуд.

Средневековый благородный разбойник, попортивший немало крови дворянской знати того времени. И проливший той крови тоже преизрядно. С точки зрения простого народа – герой. А по мнению местной власти – матерый преступник, главарь организованной преступной группировки. Как говорится, правда у каждого своя…

Тем временем, глядя на восторженное лицо Скателока, другие разбойники принялись доставать из мешочков, болтавшихся на поясе, свои приманки для оленей. И, не особенно заморачиваясь тем, насколько грязная их слежавшаяся соль, стали крошить ее ножами в свои тарелки.

- А девчонка-то наш человек, - ухмыльнулся Тук. – Посмеялась над всеми, а Скателок ей подыграл чтоб не выглядеть дураком. Представляю какие сейчас у всех будут рожи, когда они нажрутся горького оленьего камня.

- Не думаю, - покачал головой Робин. – Девушка странная, посмотри на ее одежду и неприбранные волосы. А еще я заметил у нее маленький сундучок с инструментами. Никогда ничего подобного не видел.

- Может ты и прав, - задумчиво произнес беглый монах, обводя взглядом лесных стрелков, которые начали есть свои подсоленные супы с нескрываемым энтузиазмом. – Одежда у нее и правда удивительная. И рост тоже. Таких высоких женщин я тоже никогда не видел.

Они говорили негромко и быстро, но я всё равно улавливала обрывки их разговора, в голове додумывая остальное. Похоже, глазастый Робин Гуд умеет не только метко стрелять, но и подмечать мелочи. А мне на будущее урок – поменьше выпячивать свои знания, а то чего доброго отправят на костер как ведьму.

Помнится, у них в средневековье было очень модно сжигать симпатичных девушек по причине отсутствия других развлечений. Потому говорят в Европе до сих пор дамы страшные с виду в основной своей массе – красивую то наверно всяко интереснее казнить, эмоций у народа больше. Кому-то жалко несчастную, кто-то злорадствует. Это страхотушку сожгли и забыли, а тут разговоров поди на месяц до следующего сожжения. Вот всех красавиц и спалили…

От таких мыслей мне стало как-то неуютно. Захотелось домой прям до слез. И пальцы заныли – соскучились по смартфону. Думаю, здесь для меня самое страшное будет не перспектива костра, а ломка по телефону. Сейчас бы уткнуться в информационный поток, полистать ленту, отключить мозг от всего вот этого…

В носу предательски защипало, на глаза навернулись слезы. Как же я теперь тут жить то буду без смарта, горячей воды, лифтов? Канализации наконец. Туалетной бумаги… Под кустик с лопухом, как в деревенском детстве? Блин, а они ж тут еще и не мылись вообще… И трусов пока не изобрели, не говоря уж о прокладках и тампонах… Мамочки, за что ж мне всё это?

Осознание кошмара происходящего давило сверху медленно, но верно, накрывая меня словно могильной плитой. Я одна в мире дикарей, не знающих что такое соль и сострадание к ближнему… И от цивилизации у меня остался только мой маникюрный набор и шмот, от которого желательно избавиться, чтоб не выглядеть белой вороной.

Внезапно мне стало до боли жаль мою курточку, джинсы, кроссовки и всё, что под ними, с чем обязательно придется расстаться, дабы не вызывать подозрения. Тут же даже носков нет, и лифчиков наверно тоже… Ну, с моим полторашным размером это, конечно, не предмет первой необходимости, но я как-то к нему привыкла…

Очень захотелось заскулить, забиться куда-нибудь в щель, свернуться в позу эмбриона, закрыть глаза и переждать приступ паники.

Но и это сделать мне не дали.

- Эй, как тебя? Янка? – крикнул Робин. – Подойди.

Желание скулить отпало, зато сильно захотелось послать черноволосого предводителя разбойников в известное место за такое обращение. Моторчик ярости бешено заработал в моей груди, моментально нагнав в кровь адреналина…

И заглох.

Потому, что я вспомнила, где нахожусь. А именно - в том времени, когда права женщин недалеко ушли от прав лошадей, которым самой природой предписано работать и помалкивать. В своё время историчка хорошо донесла до нас этот милый нюанс средневековья…

А Робин, хоть и был, согласно легендам, весь такой из себя благородный, оставался сыном своего времени. И, пожалуй, если я сейчас выскажу ему всё, что захотелось, ему, несмотря на благородство, придется всадить в меня нож, которым он только что резал оленину. Чисто чтобы не потерять лицо перед подчиненными. Стенька Разин вон, согласно фольклору, ради своего авторитета определил любимую княжну в надлежащую волну. А я этому бродяге даже не любовница – так, пустое место.

В общем, прикинув все за и против, я мудро затолкала свой гнев себе обратно в глотку и пошла куда было сказано.

Робин Гуд внимательно осмотрел меня с ног до головы.

- Говоришь, ты с севера?

Я кивнула, не особенно при этом наврав – Алтуфьево, где я снимала свою крохотную студию, самый север Москвы и есть.

- Не видел я у шотландцев таких одежд, - покачал головой Робин. – Ну да ладно, твоё дело, не хочешь – не говори. Ты из саксов, или из норманнов?

Это был вопрос на засыпку.

Я напрягла память, вспоминая школьные уроки. Так. Скасы это вроде коренные жители Англии, а норманны – викинги, которые ту Англию завоевали. Позже они там все между собой перемешались, но в двенадцатом веке это была тема довольно больная для местного общества.

- Из саксов, - сказала я, гордо подняв голову.

- Сочувствую, - усмехнулся Робин. – Если это и так, несладко тебе придется. Из керлов, или из вилланов?

Тут я поняла, что не очень хорошо слушала уроки истории… Потому просто промолчала, на всякий случай опустив голову как ученица, готовящаяся получить двойку.

Оказалось, промолчала в тему.

- Значит, беглая рабыня, по случаю укравшая чью-то одежду, - подытожил Робин. – Так?

Кивать было проще, чем отвечать. Я кивнула.

- Хорошо, - проговорил Робин – и по тому, как он это сказал, я поняла, что он не поверил ни одному моему слову. – Значит, так. Мне не нравится как мои парни смотрят на тебя, словно голодные волки на зайчиху. Поэтому сегодня ты будешь спать в моем шатре. А завтра…

Робин окинул взглядом лагерь.

- Завтра я придумаю, что с тобой делать дальше.

Прозвучало это не очень вдохновляюще, но делать было нечего. Повинуясь кивку головы предводителя разбойников, я пролезла через узкий вход в тесный шатер, обложенный сверху звериными шкурами – после чего еще одна шкура, подвернутая над входом, упала от резкого движения руки Робина. Типа, это он дверь за мной закрыл.

Вряд ли кусок плохо выделанной оленьей шкуры смог бы отгородить меня от разбойников, но я надеялась на авторитет их вожака. Ну и даже если он полезет ко мне ночью – что ж, сопротивляться не буду. Лучше переспать с одним оборванцем, чем по тебе пройдется очередь из сорока его подчиненных, изголодавшихся по женскому телу.

Внутри шатра было душно, к тому же здесь до тошноты воняло сырыми шкурами и концентрированным ароматом давно не мытого человеческого тела. Сперва меня чуть не вывернуло съеденным супом, но потом я заставила себя дышать ртом – и тошнота отпустила, уступив место усталости.

Внезапно я обнаружила, что этот день вымотал меня до предела. И мне уже было совершенно наплевать где я, и что со мной случится дальше. Потому я просто свернулась калачиком на вонючей шкуре, и моментально провалилась в сон.

Глава 5

Мне показалось, что не успела я закрыть глаза, как кто-то принялся трясти меня за плечо.

С трудом разлепив веки, я увидела волевое лицо с черной сальной прядью волос, выбившихся из-под зеленого капюшона.

- Вставай, - проговорил Робин Гуд. – Уже рассвет, и тебе больше нельзя здесь оставаться.

Сперва я подумала, что всё происходящее это лишь дурной сон. Остро захотелось зажмуриться, и проснуться окончательно в своей постели. Но пальцы, сжимающие моё плечо, были слишком жесткими, чтобы сойти за последствия ночного кошмара, а вонь, мгновенно заполнившая мои легкие при вдохе носом, вполне реальна для того, чтобы моментально выгнать из моей головы остатки сна.

Я с трудом разогнула онемевшее тело и вылезла из шатра.

Первые лучи солнца едва коснулись верхушек деревьев.

Лагерь еще спал.

Большинство разбойников просто лежали прямо на своих плащах, расстеленных на сырой траве, покрытой крупными каплями росы. Думаю, если б кто-то из моих современников провел ночь таким образом, наутро застуженные почки и простатит были бы ему обеспечены. А эти спят себе, только многоголосый храп стоит над поляной.

- Слушай меня, девушка, - произнес Робин. – Я не знаю, кто ты и откуда, но мне это и неинтересно. Сегодняшней ночью я спал возле входа в свой шатер, и никто из моих людей не рискнул перешагнуть через меня. Но я не уверен, что смогу их удержать следующей ночью. Они простые крестьяне, сбежавшие от своих хозяев, и вряд ли я смогу объяснить им, почему нельзя пользоваться трофеем, который добыл один из них. У нас всё общее, и это закон.

- А Агнес? – пискнула я.

- Агнес была венчаной женой одного из нас. Отличного стрелка, которого этой весной убили люди шерифа. Потому любого, кто посмеет ее обидеть, я пристрелю первым, и никто меня не осудит. Ты же – общая добыча, которой по нашим законам может пользоваться любой вольный стрелок моего отряда. Поэтому слушай меня внимательно.

Робин кивнул на мешок, стоящий возле шатра.

- Здесь одежда свободной женщины. Сейчас ты переоденешься и Маленький Джон отведет тебя в деревню подле Ноттингемского замка. Там у меня есть свой человек, который отвезет тебя в Лондон, где легче затеряться, а то в нашей округе все друг друга знают.

«Отвезет в Лондон» звучало заманчиво. Поди столица-то всяко лучше, чем разбойничий лагерь из шкур и палок посреди леса.

- Это далеко отсюда? – поинтересовалась я.

- Верхом меняя коней можно доехать за день. Но ты поедешь на повозке, это два-три дня пути. Здесь в мешке подарок для старины Вилля, который повезет тебя. И вот еще.

Робин снял с пояса кожаный мешочек, который вложил мне в руку.

- Здесь немного, двадцать пенсов. В Лондоне постарайся найти себе работу и держись подальше от королевской стражи – они любят приставать к молодым девушкам даже больше, чем совать свой нос в чужие дела.

- А... почему ты мне помогаешь?

Робин пожал плечами.

- В этом мире сильные всегда норовят подогнуть под себя слабых и выжать из них все соки. Меня тоже пытались. Я не поддался. Тогда они убили мою семью. И с той поры я дал обет помогать слабым и тем, кто попал в беду. Ты сейчас нуждаешься в помощи, я помогаю, вот и всё. Это так удивительно?

- Да, - честно сказала я.

- Что ж, удивляйся. А я пойду еще немного посплю. На этом всё.

Не попрощавшись, Робин полез в свой шалаш – видимо, досыпать - а из-за дерева бесшумной тенью появился Маленький Джон, который кивнул мне: пойдем, мол.

Ну, я и пошла.

Недалеко правда.

До ближайших кустов.

- Переодевайся, - бросил мне Джон.

И галантно отвернулся. Надо же, ну прям реально благородные разбойники, куда деваться.

Но переодеться действительно было нужно. Я ж не совсем дура, понимала, что появиться в моих шмотках перед темным средневековым людом равносильно смертному приговору. Народ не любит то, что отличается от его картины мира, чего он не понимает. А что можно объяснить темным, необразованным людям? Это, скорее, они мне объяснят целесообразность отправки на костер девиц, шастающих в странных и подозрительных одеждах.

Очень хотелось конечно оставить себе мою привычную одежду. Мелькнула мысль: может поверх нее платье надеть?

Но я ее быстро отмела.

Всё-таки, носить вещи моей эпохи в средневековье - это большой риск спалиться. Помнится, учительница истории рассказывала, что в то время за родинки на теле отправляли на костер, считая их знаками дьявола. Тут же - совершенно непривычная одежда. В двенадцатом веке в Европе даже про карманы еще не знали, не говоря уж о пуговицах и молниях. А всё, что для необразованного человека выглядит странно, объясняется просто: колдовство. С соответствующими последствиями для "ведьмы", носящей такую одежду...

Платье «свободной женщины» из простой материи, крашеной в грязно-коричневый цвет, оказалось не только жутким с виду, но и на редкость неудобным, висящим на мне как парашют на ёлке. Причем парашют коротковатый – дама, которая его носила, была явно потолще, чем я, и сильно пониже. Ну и пованивали эти тряпки далеко не французскими духами...

Но выбирать не приходилось.

Интересно, что внутри платья был вшит специальный потайной поясок с привязанными к нему полотняными мешочками. Видимо, бывшая владелица этого наряда предпочитала носить деньги и ценные вещи не на виду, а под платьем, поближе к телу.

- Всё, - сказала я, переодевшись, и едва сдерживаясь, чтобы не заплакать.

Мои джинсики, курточку и кроссовки было жалко до слез... Даже больше, чем мою жизнь, оставшуюся где-то в другом времени, а может и вообще в другой вселенной. Прежнюю жизнь в ближайшей перспективе вряд ли получится вернуть, а вещи мои вот они, лежат на сырой траве. И вижу я их, похоже, в последний раз...

Джон повернулся, критически осмотрел меня, и покачав головой, произнес:

- Старуха Беатрис при жизни была полновата, и ее платье тебе явно не по размеру.

После чего достал нож.

Я попятилась.

Похоже, чтобы не палить контору, вольный стрелок решил меня прирезать на всякий случай. Ну да, увидят местные полицейские девчонку в платье сильно не по размеру, арестуют, начнут вопросы задавать, возможно, с пристрастием. А я всё и расскажу про лагерь лесных бандитов, так как боль терпеть умею, но очень ее не люблю.

Видимо, всё это было написано доступным текстом в моих расширившихся глазах, потому что Джон сначала удивился, а потом рассмеялся:

- Не бойся, - сказал он. – Я немного понимаю в портняжном искусстве, поэтому попытаюсь тебе помочь.

И, приблизившись, принялся прямо на мне резать материю. Я и не заметила, как в его руках появилась костяная игла с продетым в нее тонким кожаным ремешком, которым Джон принялся ловко орудовать, подгоняя платье по мне.

Я же хоть и кривилась от мысли, что оно принадлежало ранее какой-то мертвой старухе, но не выпендривалась. Даже усмехнулась про себя сквозь выступившие слезы: в прошлой жизни вот так часами стояла вешалкой, пока по мне платья подгоняли. Не успела в другой мир провалиться, и начинается то же самое.

Джон подогнал по мне платье кривовато, но вполне добротно. С учетом, что сшито оно тоже было, мягко говоря, не идеально, получилось вполне в духе времени. Джон даже подол надставил, благо кусков лишней материи было достаточно.

- Хорошо получилось, - улыбнулся стрелок, перекусив последний ремешок.

Получилось и правда на удивление неплохо для такого метода подгонки.

- Где это ты так шить научился? – поинтересовалась я.

- В лесу поживешь – и не такому научишься, - усмехнулся Джон. – Мы давно сами себе шьем одежду, делаем луки, вытачиваем стрелы. Если торговца плащами или оружием власти уличат в том, что он продал свой товар лесным разбойникам, болтаться ему в петле. Изделие местного мастера отследить несложно, у каждого свой неповторимый стиль имеется. А кто куда и кому продал сукно, рыбий клей или воловьи жилы отследить невозможно. Но нам надо поторопиться. Надевай боты, и пойдем.

«Боты» представляли собой что-то типа кожаных туфель с длинными носами, которые мне оказались великоваты.

- И что делать? – шмыгнула носом я, понимая, что мои носочки здесь меня не спасут.

Но Джон нашел быстрое решение, обернув мои ступни кусками материи наподобие солдатских портянок, и натянув мои носки сверху. Причем, когда он делал это, заметно покраснел.

Надо же, оказывается суровый лесной охотник умеет смущаться! Ну, я его понимаю, лапки у меня красивые. Небольшие для моего роста и аккуратные. Видимо, молодому парню впервой было обувать девушку... в хорошем смысле этого слова. Так-то вон бабку какую-то «обули» на платье, которое, кстати, теперь на мне сидело довольно сносно.

Но насчет бабки я ошиблась.

Когда Джон закончил возиться с моей одеждой, он, осторожно спрятав иголку за пазуху, словно великую драгоценность, сказал:

- Думаю, Беатрис, мать нашей Агнес, была бы довольна, что ты унаследовала ее платье. Когда старуха умирала здесь, в лесу, то сказала, чтобы ее вещи достались только очень хорошей женщине. А кроме платья и ботов у нее ничего больше и не было.

- А с чего ты взял, что я хорошая? – удивилась я.

- Глаза у тебя красивые, - еще больше засмущался Джон, отведя взгляд. – И рост тоже красивый. Почти как мой.

Я хотела его поправить, что, мол, не говорят так о росте – но промолчала. Когда тебе приподносят комплименты, лучше заткнуться и радоваться. А то мало ли: сейчас этот дылда краснеет от смущения, а потом ему что-то не понравится, достанет свой нож, и привет. Лес всё спишет.

Потому я лишь сказала:

- Спасибо.

И улыбнулась.

Чуть-чуть, в знак благодарности, без авансов и стрельбы глазами. Джон, конечно, парень видный, но я еще не поняла, есть ли в этом средневековье богатые принцы. Совместную жизнь-то с местным олигархом строить всяко лучше, чем с верзилой, у которого кроме роста, лука, и местами драного плаща больше ничего за душой нет...

- Извини, придется завязать тебе глаза, - сказал разбойник, что и сделал довольно ловко, я и опомниться не успела. Понятно зачем, чтоб я в лесной лагерь не привела кого-нибудь нежелательного, но всё равно неприятно.

- Кляп будет? – проворчала я.

- Незачем, - просто отозвался Джон. – Ты же не будешь кричать, правда?

Кричать я не собиралась. Совершенно ни к чему этим заниматься после того, как я лично убедилась насколько сноровисто местные бандиты обращаются с ножом и луком.

- Нет конечно, - отозвалась я как можно более искренне.

- Ну и отлично, - сказал Джон. – Держись за мой пояс и постарайся не наступать мне на пятки.

... Потом мы шли извилистыми тропинками, пока наконец Джон не снял повязку с моих глаз. Наконец то, а то я все пальцы на ногах себе отбила, спотыкаясь о корни деревьев. Мы прошли еще немного вперед, деревья расступились, и перед нами открылись бескрайние поля, раскинувшиеся подле величественного замка, расположенного на возвышенности.

- Ноттингемская цитадель, - с нескрываемой злобой проговорил Джон. И, презрительно сплюнув, добавил: - Эх, было б нас в десять раз больше... Да несколько осадных машин впридачу.

Понятно.

Лесные разбойники явно недолюбливали местную власть – и, подозреваю, что это было взаимно.

К краю леса прилепилась невзрачная деревушка, состоящая из десятка убогих домиков, по самые окна вросших в болотистую почву. С виду она выглядела безжизненной, о чем я сказала Джону.

- Все вилланы сейчас работают на полях благородного лорда шерифа Ноттингемского, в то время, как их собственный урожай, который они не успевают убрать, бьют дожди и растаскивают птицы, - невесело усмехнулся Джон.

- Ну, может ночью как-то можно урвать время для своего поля? – робко поинтересовалась я.

Джон покачал головой.

- Господа ревностно следят за тем, чтобы двуногий скот работал на них выспавшимся и полным сил. Потому по ночам на своем поле работать запрещено.

Услышанное немного не билось с тем, что я знала о средневековье.

- У местных крестьян, то есть, вилланов, есть своя земля?

- Нет конечно, - удивился Джон. – Странные вопросы ты задаешь – я вроде слышал, что на севере, да и во всей Англии везде практически одинаковые законы. Виллан получает от господина или монастыря в аренду две-три боваты земли, причем в основном каменистой или болотистой. И платит за нее арендодателю столько, что самому остается зерна лишь чтобы не умереть с голоду.

- А охота? – кивнула я на лес.

Разбойник усмехнулся.

- Убил оленя – добро пожаловать на виселицу, на этого зверя дозволено охотиться только господам королевской крови и их приближенным. Убил кабана – пятьдесят плетей, ибо кабан это добыча только для рыцарей. На остальную дичь охотиться можно, но лишь силками, и не более пяти зайцев или перепелок в месяц. Причем шкуру, пух и перья виллан обязан сдавать в казну лорда шерифа. Одного зайца или перепелку из пяти можно забрать себе, остальное мясо тоже подлежит сдаче. Оставить разрешается лишь требуху, но и это тоже подспорье для семьи виллана, чтобы не умереть с голоду.

- Да у вас тут концлагерь какой-то, - пробормотала я.

- Что? – не понял Джон.

- Ничего, - помотала я головой. – Что мне теперь делать дальше?

- Иди скрытно вон к тому дому, - разбойник кивнул на крайнюю избушку, выглядящую чуть получше остальных. – Вилль должен быть дома - он в этой деревне рив.

- Кто?

Джон вздохнул

- Ох, не верится мне, что ты с севера... Рив – это назначенный шерифом управляющий деревни с особенными полномочиями, которые заключаются в том, что он обязан присматривать за остальными вилланами, и потому работает немного поменьше, чем они. Однажды Робин спас Виллю жизнь, и надеюсь, что, став ривом, он об этом не забыл. Скажи Виллю, чтобы он отвез тебя в Лондон, и передай подарок от Робина. Самая лучшая дружба та, что скреплена взаимной выгодой.

Стрелок внимательно посмотрел на меня, словно хотел запомнить, после чего снял с пояса нож в простых кожаных ножнах, и протянул мне.

- Возьми. Только спрячь получше. Даже вольным людям в Англии запрещено носить с собой оружие если они не лесничие или не стражники. Может пригодится.

- Спасибо, - тихо сказала я, чувствуя, что немного краснею. Подарки приятно получать во все времена, особенно от высоких и крепких парней.

- Всё, иди, - сказал Джон. - Может еще когда увидимся.

Мне показалось, что последние слова он произнес с легкой грустью. Хотя, наверно, мне это только показалось, потому что разбойник более не говоря ни слова повернулся – и мгновенно исчез в лесу, в своем зеленом плаще полностью слившись с листвой.

Глава 6

Я постучала в дверь, грубо сколоченную из неошкуренных досок и скрепленную деревянными гвоздями. У меня еще оставались мысли, что я попала в какой-то глобальный ролевой проект, или в эпицентр кинодекораций, где меня зачем-то решили разыграть...

Но при взгляде на эту дверь все сомнения отпали. Веревочные петли и деревянные гвозди – до такого вряд ли мои современники могли додуматься.

Ну и тип, открывший эту дверь, тоже выглядел соответствующе – такой грим живому человеку без компьютерных спецэффектов не наложишь.

Лицо, густо испещренное шрамами и морщинами.

Пустая глазница, заросшая мясом.

В полуоткрытом, слюнявом рту – три или четыре черно-желтых зуба.

На правой руке нет двух пальцев, большого и указательного, а на оставшихся ногти местами обломаны до мяса.

Сальные волосы до плеч.

Из одежды – какой-то дырявый мешок, перехваченный на поясе веревкой. На шее болтается прямоугольная деревянная бирка с грубо вырезанными на ней непонятными символами.

Смерив меня взглядом с головы до ног, одноглазый поинтересовался скрипучим голосом:

- Ты из леса?

Я, шокированная видом персонажа, кивнула.

- Заходи, - проскрипел хозяин хибары.

Ну, я и зашла...

И тут же подумала, что, наверно, зря это сделала. Лучше б на пороге поговорила.

В деревянной конуре, которую язык не поворачивался назвать домом, было экстремально грязно. Похоже, насчет того, чтобы тут убраться, никто не задумывался со дня постройки жилища. Везде валялись кости, почерневшие обрывки чего-то, какой-то неопознанный хлам... Из мебели были:

- подставка, на которую кучей навалены тряпки – видимо, кровать,

- изрезанный ножами, грубо сколоченный стол, почерневший от грязи и времени,

- два деревянных чурбака, видимо, заменявшие стулья,

- в углу большой деревянный ящик.

Всё.

На полу мерцал углями очаг, сложенный из камней, на котором, нанизанное на вертел, жарилось что-то похожее на крысу. Дым от очага уходил вверх, через дыру в потолке.

Помимо хозяина жилища, в нем присутствовало существо, скорчившееся в углу над какой-то тряпкой с костяной иглой в руке. На голове мятый чепец, тело прикрывает драное, грязное платье. Похоже, женщина, но это не точно, так как при виде меня существо съежилось и спрятало лицо в большие ладони, изуродованные артритом.

А еще в жилище присутствовали тараканы. Тощие, как и люди, в нем проживающие, но крупные и шустрые. К счастью, тараканы преимущественно сновали возле очага, где было тепло и пахло паленым мясом, иначе даже не знаю, как бы я отбивалась от такой орды насекомых...

- Вот, - сказала я, протягивая сверток. – Это от Робина.

- Тссс! – зашипел одноглазый. – Не произноси это имя если не хочешь болтаться в петле!

Он схватил сверток, распутал узел, развернул материю – и в его руках оказался внушительный копченый окорок. Похоже, олений.

- Говорил же я ему, чтобы не передавал мясо кусками, - проворчал одноглазый. – Ладно. Бернис, быстро нарежь оленину полосками, чтобы ее было сложнее опознать.

И, швырнув окорок существу, повернулся ко мне.

- Я Вилль, местный рив. Думаю, тебе обо мне говорили в лесу. Чего надо?

- Роб... хммм... мне сказали, что вы можете отвезти меня в Лондон.

Вилль еще раз смерил меня взглядом, обошел вокруг, зачем-то понюхал, шумно втянув воздух мясистым носом, после чего проскрипел:

- Не пойму кто ты и откуда. Что не из наших точно.

- Я с севера, - пролепетала я, невольно ежась от страха и отвращения.

- Врешь, - покачал головой Вилль. – Ни в Карлайле, ни в Ньюкасле не слыхал я такого жуткого акцента. Мне плевать откуда ты, но, если спросят, скажи, что приехала из Франконии или Швабии, и здесь оказалась по торговым делам. В тех местах сам дьявол разберет кто живет, и зачем это делает. Говори, мол, что сама из вольных керлов. Мужа убили разбойники, едешь ко двору короля наниматься в служанки. Бирку вольной женщины я тебе продам за пять пенсов, иначе тебе тут быстро наденут на шею рабский ошейник. А в Лондон, так и быть, отвезу бесплатно. Идет?

Я вздохнула.

Других вариантов всё равно не было, потому я кивнула.

- Ну и отлично, - довольно хрюкнул Вилль, протянув заскорузлую ладонь, в которую я отсчитала пять монеток.

Хозяин жилища каждую попробовал на зуб, после чего спрятал деньги куда-то в лохмотья своей одежды. И заорал:

- Бернис! Живо выводи Черного и готовь повозку, мы уезжаем! И да, собери мне пожрать на три дня. Что? Ты еще даже не нарезала мясо? Никчемная тварь, не понимаю, зачем я тебя кормлю!

Женщина, отложив мясо, которое она резала на столе, бросила нож и метнулась к выходу. Правда, я заметила, как ее пальцы на мгновение задержались на рукояти ножа, а из глубины чепца в сторону Вилля сверкнул взгляд, наполненный такой ненавистью, что я невольно поежилась. Не исключаю, что однажды этот клинок, которым женщина быстро и ловко пластала оленину, так же легко перережет горло хозяина жилища, а в лесу у Агнес появится помощница по хозяйству...

Вилля же взгляд женщины ничуть не смутил. Усмехнувшись, он подошел к сундуку и принялся переодеваться. Достал оттуда кучу шмотья, выглядящего немного поприличнее надетой на него мешковины, которую скинул ничуть меня не стесняясь. После чего натянул что-то, похожее на кальсоны, и, обмотав тряпками ноги, всунул их в некое подобие ботинок. Потом, ворча про то, что мыши погрызли единственный выходной костюм, надел на себя длинную рубаху, а поверх нее что-то вроде зеленой туники, расширяющейся книзу. Гардероб дополнился кожаным ремнем, который Вилль затянул на животе хитрым узлом.

- Ну что, красавец я теперь? – ощерился одноглазый.

- Конечно, - сказала я, с нетерпением ожидая, когда закончится это представление.

- То-то же, - сказал Вилль, доставая из сундука какое-то кожаное изделие, сплетенное из ремней. – Но красоту лучше скрывать до поры до времени, чтобы лондонские распутницы на нее не позарились – я ж как-никак женатый человек.

С этими словами он надел на свое лицо черную повязку, прикрывающую выбитый глаз, и плотно затянул завязки на затылке.

- Ах, да, чуть не забыл, - сказал Вилль.

Нырнув в сундук, он достал оттуда что-то, и бросил мне.

– Лови.

Я поймала.

Брошенное оказалось деревяшкой с грубо вырезанными на ней символами и дыркой, сквозь которую был продет кожаный шнурок.

- Знаки шерифа Ноттингемского, свидетельствующие, что ты из керлов, - пояснил Вилль. – Предъявляй ее любому, кто спросит вольная ты женщина, или рабыня.

- Но... ведь такую бирку легко подделать, - сказала я, в недоумении вертя в руках прямоугольную деревяшку, мало похожую на надежный и достоверный документ.

- Легко, - кивнул Вилль. – Просто за подделку такой бирки на первый раз отрубают руку на городской площади, а на второй раз вешают. Потому желающих вырезать самостоятельно такую дощечку находится немного.

- А у тебя как она оказалась? – продолжала настаивать я – речь как-никак шла о моей безопасности, за которую я к тому же еще и заплатила.

- Тебе разве в лесу не сказали, что я местный рив? – удивился Вилль. – В деревне проживал один вольный, три дня назад как помер. А я пока не успел вернуть бирку лорду шерифу. Так что пользуйся. Если он про нее вспомнит, я найду что сказать. Всё, поехали, а то Черный у меня с норовом, ждать под сбруей не любит.

Глава 7

Черный оказался конем, весьма замученным с виду. Худой, ребра торчат под натянувшейся шкурой, неухоженная, грязная грива прилипла к шее. Над крупом вьются мухи, а конь даже хвостом не махнет, чтобы их отогнать – видимо, как человек, измученный жизнью, плюнул на нее, и решил: будь что будет.

Когда я подошла, Черный посмотрел на меня большими печальными глазами, вздохнул, глянул мельком в руки – мол, ничего не принесла? Ну ладно, я особенно и не ждал...

Бернис, потупив голову, одной рукой держала коня под узцы, в другой у нее был сверток. Вилль подошел, проверил сбрую, проворчал:

- Не могла подтянуть нормально? Всё за тобой приходится доделывать.

После чего вырвал сверток из рук женщины, взгромоздился на повозку и рыкнул мне:

- Ну, а ты чего стоишь, ваше высочество? Придворного пажа пригласить, чтоб помог залезть, или сама справишься?

Я отвечать не стала, хотя очень хотелось. Залезла на повозку, выстланную изнутри старым, вонючим сеном, после чего Вилль хлестнул кнутом Черного. Конь вздрогнул – и, понуро склонив голову, пошел вперед.

Вскоре мы выехали на дорогу, представлявшую собой просто утоптанную тропу среди невысокой травы. Разумеется, все кочки и выбоины были наши. Повозку жутко трясло, и она отчаянно скрипела, грозя развалиться на ходу.

Меня почти сразу от такой езды начало подташнивать – казалось, сейчас желудок наружу вывернется от толчков и ударов снизу. Подумалось, что человек, который изобрел рессоры, наверняка в лучшем мире занимает очень почетное место... Впрочем, о каком лучшем мире я? До рождения того изобретателя еще несколько столетий – и от этой мысли мне стало еще грустнее, чем было.

А Вилля между тем разобрало поговорить.

- Ты вот думаешь почему Робин меня уважает? Я ж сам фламандец, из Фландрии родом, и от Брюгге до Лилля не было стрелка лучше меня. Но однажды я, клянусь небесами, случайно подстрелил оленя - и тогда по приказу графа на главной площади Гента мне выкололи правый глаз и отрубили два пальца на правой руке, чтобы я никогда больше не смог стрелять из лука.

Вилль хрипло рассмеялся.

- Но эти ослы не знали, что я умею стрелять и с левой руки. И через год, когда граф охотился в лесу со своей свитой, ему из чащи прямо в правый глаз прилетела стрела. Убийцу так и не нашли, а я до сих пор жалею, что не смог забрать у графа еще и два пальца. Но хоть за глаз рассчитался. Потом я на лодке переплыл пролив и остался в Лондоне. Но мне там не понравилось – много суеты и стражников, норовящих посмотреть сколько пенсов осталось в твоем кошельке. Да и рожа у меня приметная. В общем, перебрался я в Ноттингем. Тут и поспокойнее, и подальше от Фландрии, где еще не забыли стрелка из Гента...

Вилль рассказывал, а я слушала, вникая в ритмику языка, который еще не до конца понимала. Хочешь выжить в обществе – будь добра влиться в общество. Вот я и практиковалась, шепотом повторяя некоторые слова и запоминая речевые обороты, которые Вилль вставлял в свой монолог.

А справа и слева расстилались широкие поля, на которых трудились местные крестьяне. И картины этого труда, честно говоря, выглядели не радостно. Довольно часто рядом с взрослыми были видны дети, которые работали наравне с родителями.

Один раз я увидела, как целая семья корчевала здоровенный пень, впрягшись в упряжь вместе с лошаденкой, с виду еще более дохлой, чем Черный. Тянули все, включая малыша лет семи, который, пока мы проезжали мимо, успел схватить от матери пару подзатыльников за то, что не слишком усердно тянул свою лямку...

Еще один мальчишка примерно того же возраста копался в придорожной грязи – похоже, искал что-то съестное. Когда наша повозка проезжала мимо, он поднялся на ноги.

Наши взгляды пересеклись...

Никогда в нашем мире я не видела настолько взрослого взгляда. И таких натруженных рук, перевитых венами, с костяшками пальцев, разбухшими от непосильной работы.

Мальчик в оборванном одеянии просто стоял и смотрел. И такая бездна тоски была в его глазах, что я невольно закусила губу, стараясь сдержать набежавшие слезы.

Моя рука словно сама по себе нырнула под подол платья, нащупала тощий мешочек с монетками. Одну я вытащила наощупь, кинула мальчишке...

Он бросился за ней, как зверек, поймал на лету. Не веря своим глазам, прикусил зубами, проверяя, настоящая ли – и поняв, что это не сон, рухнул на колени и принялся отбивать поклоны вслед нашей повозке.

Не выдержав, я промокнула глаза рукавом и отвернулась.

- Всю Англию ты своей добротой не обнимешь, - неодобрительно проскрипел Вилль. – Оборванцев на каждом шагу как мышей в амбаре, для всех монет не напасешься.

Я уже успела проглотить невыплаканные слезы, потому нашла в себе силы ответить:

- Если каждый человек хоть раз в жизни немного поделится своей добротой с другим, возможно, в этом мире станет чуточку светлее.

Вилль усмехнулся:

- Добротой – сколько угодно. Но монеты лучше прибереги, они тебе еще пригодятся...

Повозка продолжала ехать по разбитой дороге вдоль бесконечных полей. Излишне говорить, что практически все, кто работал на этих полях, были очень худы, изможденны, и одеты в лохмотья. Думаю, мне крупно повезло, что в лесу я нарвалась на шайку Робин Гуда – иначе даже не представляю, как бы я выживала в этом жестоком средневековом мире...

Кстати, о выживании мне быстро напомнили.

Через несколько часов пути Вилль остановил Черного и свернул с дороги, дав возможность коню пощипать травку. Сам же он развязал узелок, который собрала ему Бернис, и удовлетворенно крякнул, обнаружив в нем четыре лепешки, несколько ломтей того самого окорока, который подарил ему Робин, а также кожаную флягу. Разломив одну из лепешек пополам, Вилль принялся есть, громко чавкая и запивая обед жидкостью из фляги.

Глядя на это, я ощутила, что мой пустой желудок подает наверх недвусмысленные сигналы: мол, хозяйка, если ты закинешь в меня что-то съестное, это будет очень любезно с твоей стороны.

Вилль перехватил мой взгляд, ухмыльнулся.

- Есть хочешь?

Я кивнула.

- Обед стоит один пенс, - подмигнул рив единственным глазом. – Дорого конечно, но что делать. Времена сейчас такие, что всё недешево, а еда особенно.

«Интересно, а были вообще когда-то где-то времена, где всё было дешево?» - подумала я.

Делать нечего, пришлось мне расстаться еще с одной монеткой, получив взамен половину жесткой лепешки и ломтик мяса величиной с четверть моей ладони. Так себе обед конечно, но всяко лучше, чем ничего.

Увы, но вся еда была омерзительно пресной, что не удивительно в мире, не знающем, что такое соль и приправы. Лепешка – как картон. Мясо, хоть и пахло дымком, на вкус было как... мясо. То есть, ни о чем, да еще и с привкусом горелой крови. От такого обеда желудок обиженно вздрогнул, но деваться было некуда – или так, или вообще никак.

В очередной раз отхлебнув из фляги, Вилль протянул ее мне.

- На, запей. Только немного, два глотка, не больше.

Пить хотелось. Я демонстративно обтерла горлышко фляги рукавом, глотнула...

И чуть не вытошнила проглоченное обратно.

- Что это? – сморщившись от горечи, спросила я.

- Вообще не понимаю откуда ты, - прищурившись, проговорил рив, отнимая у меня флягу. – Жить здесь и не знать, что такое добрый английский эль... Это как спрашивать, что такое воздух, вода и небо.

- Я пью только воду, - попыталась отбрехаться я.

Вилль внимательно посмотрел на меня, поджал губы.

- Обет что ли такой?

Я помнила, что «обет» - это когда человек обещает небесам не совершать определенных действий. Зачем он это делает непонятно, но в средние века это вроде было модно. Людей можно понять: интернета, видеоигр, телевидения нет, даже радио еще не изобрели, потому народ развлекался как умел. В принципе, Вилль подкинул хорошую идею: на любую странность с моей стороны можно кивать, мол, обет такой – и, наверно, вопросы должны сняться.

Я кивнула.

- Ааа, тогда другое дело, - протянул одноглазый. – Сейчас, погоди, где-то жена должна была в сено положить бурдюк с водой для коня.

Бурдюк нашелся.

Вода в нем пахла тиной и сырой кожей, из которой была сделана эта средневековая фляга. Пересилив себя, я сделала пару глотков. Если к вечеру не сдохну от таких разносолов, буду считать, что мне крупно повезло.

Еще через несколько часов тряски стало смеркаться, и мы остановились на ночлег возле какой-то речушки, где я, наконец, смогла напиться нормальной проточной воды. Которая, кстати, оказалась на редкость вкусной, неуловимо пахнущей свежими травами и цветами. Хотела сбросить платье и ополоснуться, но, поймав заинтересованный взгляд Вилля, не рискнула, ограничившись умыванием.

- Ты это, если замерзнешь, приходи погреться, - подмигнул мне одноглазый, закапываясь в сено, расстеленное на дне повозки. Но я решила, что лучше умру от ночного холода, чем лягу рядом с этим уродом.

Правда, спать на голой земле оказалось так себе идеей. Я покрутилась туда-сюда на траве, и поняла, что к такому жизнь меня не готовила.

Из повозки несся мощный храп рива, потому я рискнула тихонько забраться туда, забиться в противоположный угол, и попытаться заснуть. Удивительно, но попытка удалась с первого раза – видимо, груз необычных впечатлений и скудная пища способствует здоровому сну в любых условиях.

Глава 8

Проснулась я от ощущения, что чья-то рука трогает мою ногу возле колена, постепенно забираясь повыше. Мгновенно открыв глаза, я увидела ухмыляющуюся рожу Вилля, нависшую надо мной.

- Будь умницей, детка, - хриплым от возбуждения голосом проговорил одноглазый. – Приласкай меня, и не пожалеешь...

Нам, манекенщицам, не привыкать к подобным предложениям от всяких омерзительных типов, потому наша сестра реагирует на них мгновенно, на рефлекторном уровне.

В следующее мгновение рив замер, ощутив на своей щеке холод металла. А я услышала свой голос, спокойный и безмятежный, как рассветное небо над головой.

- Убери свои лапы, Вилль, если не хочешь лишиться второго глаза.

Рив покосился на нож в моей руке, и аккуратно, опасаясь сделать лишнее движение, убрал руки из-под моего платья. При этом я заметила, как в его взгляде промелькнуло нечто вроде уважения.

- Лихая ты девка, как я погляжу, - проговорил Вилль, на всякий случай отодвигаясь на безопасное расстояние. – Теперь я понимаю, почему ты приглянулась Робину - такая же отчаянная, как и он. Ладно, забыли. Есть хочешь?

- У меня больше денег нет, - соврала я. И тут же добавила: - Лишних.

Рив пожал плечами, достал сверток с едой, разломил лепешку, подумал – и протянул половину мне.

- Бери бесплатно. Из уважения к Робину.

Я отказываться не стала. Полагаю, дело было не в уважении, а в опасении, что лесной разбойник прознает про то, куда рив пытался сунуть свои руки, и тому не поздоровится. Стало быть, задабривал. Ладно, будем считать, что на завтрак я заработала собственной безбашенностью.

Кусок не лез в горло, потому почти не тронутую половину лепешки я спрятала в потайной мешочек на поясе до лучших времен. Уже понятно, что в этом мире имеет ценность практически всё, даже объедки, которые в моей вселенной просто выбрасываются как никому не нужный мусор.

Меня еще немного трясло от адреналина, когда повозка тронулась. Но через некоторое время я успокоилась.

Погода стояла хорошая, не располагающая к долгим переживаниям по поводу, которых я в свое время пережила предостаточно. Почему-то некоторые мужчины считают, что если девушка им приглянулась, то можно, минуя конфетно-букетный период, сразу приступать к интиму - и при этом они получат не по морде, а именно то, на что рассчитывают. Я-то думала, что это только в наше время такое встречается – ан нет, похоже, тенденция имеет многовековую историю. Ладно, учтем. И спасибо Джону за нож, а Робину – за платье с потайным пояском, на котором тот нож оказалось так удобно носить, не привлекая лишнего внимания.

Кстати, Черный оказался весьма сильным и выносливым конем. Несмотря на его замученный внешний вид, он довольно резво тащил нашу повозку, так что хозяину почти не приходилось его понукать. Я и людей таких в жизни встречала, особенно грузчиков. С виду вроде не сказать, что человек сильный, а глядь – взвалил на себя холодильник, и потащил на девятый этаж как ни в чем не бывало, будто не сто килограммов у него на спине, а пустая картонная коробка.

Вилль больше не донимал меня разговорами, и я даже еще немного подремала, адаптировавшись к тряске...

Думала, что немного.

На самом деле оказалось, что, настрадавшись до этого и не выспавшись ночью, я, похоже, проспала непробудным сном и весь день, и следующую ночь, очнувшись лишь на рассвете следующего дня от скрипучего голоса Вилля:

- Вон он, твой Лондон.

Я с трудом разлепила глаза и принялась рефлекторно искать глазами стрельчатую башню с часами, символ Британии...

Увы, ее не было.

Зато впереди расстилалось довольно внушительно количество построек, мало чем отличавшихся от дома рива подле Ноттингемского замка. Те же кривые, косые, полуразвалившиеся одно- и двухэтажные домишки, только в изрядном количестве. И лишь впереди, в дымке, маячило нечто, очертаниями напоминавшее средневековый замок, местами опутанный сетью строительных лесов.

- Тауэр, - кивнул рив на замок, и сплюнул. – Коронация еще не состоялась, а наш Ричард уже отдал приказ вбухать кучу денег в эту крепость. А откуда возьмутся деньги? Правильно, из наших карманов...

Я жадно рассматривала то, что язык не поворачивался назвать городом.

Деревня.

Очень большая.

Экстремально запущенная и невообразимо грязная...

Когда мы въехали в «город», первым наиболее сильным впечатлением была жуткая вонь. Лондон словно находился на дне огромного омута, наполненного концентрированным смрадом. Впрочем, неудивительно: мусор и отходы жизнедеятельности выбрасывались из домов прямо на улицы.

На моих глазах открылись ставни второго этажа ближайшего дома, выглядящего поприличнее других, и женщина лет пятидесяти выплеснула содержимое бадьи прямо на голову прохожему.

Над улицей разнесся забористый староанглийский мат, прохожие же покатились со смеху, когда пострадавший, продолжая крыть на чем свет стоит жителей второго этажа, принялся выковыривать из-за шиворота объедки.

Вилль усмехнулся.

- Закон обязывает предупреждать криком перед тем, как выливать на улицу помои и дерьмо. Но его редко соблюдают, иначе жизнь будет слишком уж скучной.

- Веселья тут прям через край, - проговорила я, морщась от удушливой вони. – Теперь понятно, почему у вас так популярны капюшоны...

Повозка потихоньку приближалась к Тауэру. Повеяло ветерком с реки, и дышать стало немного полегче.

Правда, ненадолго...

Замок, опутанный строительными лесами, остался по левую руку, мы же подъехали к широкому деревянному мосту, соединявшему берега реки. От моста в нашу сторону пахнуло сладковатым запахом гниющей мертвечины.

- Темза, - сказал Вилль. – Ты же раньше не была в Лондоне?

- Нет, - проговорила я, с ужасом глядя на мост. А точнее, на невысокую башню при въезде на него, вершину которой венчали несколько пик с насаженными на них отрубленными человеческими головами.

- На той стороне есть одна таверна, где меня хорошо знают, - как ни в чем не бывало, продолжал рив. - Попробую поговорить там насчет тебя, может, на работу возьмут... А ты чего так побледнела?

Он проследил мой взгляд – и ухмыльнулся.

- Не переживай, голова честного человека, зарабатывающего на жизнь своим трудом, никогда там не окажется. Обезглавливание – привилегия господ, нашего брата или вешают, или за особо тяжкие провинности сжигают на костре. Я считаю, что это мудрое решение, выставлять головы проворовавшихся господ и предателей короля на всеобщее обозрение. Чтобы люди понимали – закон един для всех!

Я почувствовала, что меня снова начинает трясти. Не далее, как вчера, я бесилась по поводу стекла в туфле и сломанного каблука. Ох, с каким удовольствием я бы снова оказалась сейчас в своей гримерке! И даже ненавистных Гальку с Танькой обняла б как родных...

Но усилием воли я подавила в себе зарождающуюся истерику. Как знать, может, еще представится случай вернуться в свое время. Если есть вход в тот кошмар, где я оказалась, наверняка должен быть и выход. Нужно лишь набраться терпения, и очень постараться выжить. Несмотря ни на что...

Жуткий мост наконец закончился, и Вилль повернул Черного налево, к большому дому с глинобитными стенами и коновязью возле входа. Привязав лошадь, рив кивнул мне:

- Иди за мной.

Вслед за одноглазым, я вошла в полутемное помещение.

В нос ударило амбре, состоящее из запахов жареного мяса, концентрированного человеческого пота, и кислого перегара. Казалось, этим специфическим запахом пропитано всё: закопченные стены заведения, которые никто никогда не мыл со дня постройки, грубо сколоченные столы, стулья и лавки – а также сами люди, сидящие на них и шумно пожирающие то, что лежало на деревянных тарелках.

Еда выглядела простой, что называется, без заморочек. Уже знакомые мне серые лепешки, которыми при желании можно было бы убить, если сильно стукнуть по голове. Куски обгорелого мяса. Копченая рыба, которую тип, сидящий ближе всех ко входу, жрал вместе с чешуей и костями, которые хрустели у него на зубах. Ну и перед каждым из шести посетителей заведения стояли деревянные кружки, к которым едоки постоянно прикладывались с явным удовольствием.

- Милдрет! – заорал Вилль, увидев за грубой стойкой крупную женщину, видимо, его старую знакомую. – Клянусь своим единственным глазом, ты стала еще толще! Поднабрала красоты за то время, когда я видел тебя в последний раз!

Признаться, я ждала, что сейчас та женщина запустит в рива чугунной сковородой, на которой что-то жарилось в очаге. Но неожиданно Милдрет расплылась в улыбке, продемонстрировав несколько сохранившихся зубов.

- А, это снова старый плут Вилли! Умеешь ты сказать приятное женщине, не то что всякие ублюдки, пытающиеся молча залезть под юбку. Входи, входи, для тебя всегда найдется куриная ножка и кружка доброго эля. А это что за тощая жердь с тобой?

Вилль глянул на меня, словно первый раз увидел, после чего сказал:

- Это дочь моего знакомого торговца с Франконии. Отца ограбили и убили, а дочь я решил показать тебе, может возьмешь в работницы.

Милдрет смерила меня взглядом с ног до головы, поджала губы.

- Подойди.

Я выпендриваться не стала, хотя очень хотелось. Но благоразумие победило.

- Покажи руки.

Я показала, подумав, что мой лак, не успевший слезть с ногтей, смотрится здесь наверно немного странно...

- Из благородных что ли? – прищурилась хозяйка таверны.

- Из вольных керлов, - гордо ответила я, продемонстрировав деревянную табличку, выданную Виллем.

- Ну и акцент, - покачала головой Милдрет. – Зразу видно, что ты из франков. Зубы покажи.

Я послушно оскалилась.

- Зубы хорошие, значит, здоровье есть, - оценила хозяйка таверны. – Что делать умеешь?

Я подумала, что вряд ли Милдрет заинтересуют мои навыки хождения по подиуму.

- Готовить умею. Немного шить.

Хозяйка таверны недоверчиво скривилась.

- Готовить она умеет, как же! Белоручка. Слышь, Вилль, похоже, ты привел к моей кормушке негодную лошадь.

И процедила в мою сторону.

- Так и быть, возьму тебя в работницы за еду два раза в день и жилье под крышей. Делать будешь что скажу. Не нравится – иди на все четыре стороны, ищи где будет лучше.

- Соглашайся, - сказал рив. – Сама хотела в Лондон, а я говорил, что тут не сладко. Работу днем с огнем не найти, а тут и еда будет, и крыша над головой.

- Ну что? – возвысила голос Милдрет.

- Согласна, - отозвалась я, очень стараясь не разрыдаться от отчаяния.

Глава 9

На душе было очень погано. Я понимала, что меня, фактически, берут в добровольное рабство за невкусную еду и крышу над головой.

Но, с другой стороны, если бы я сейчас без какой-либо протекции оказалась в Лондоне посреди улицы – то что? Со своим ужасным акцентом и полным незнанием реалий этого времени, кому я тут нужна? Только и осталось бы, что сесть возле моста с протянутой рукой, благо нищих там было как блох на уличной собаке. И то б наверно те побирушки меня прогнали пинками с оживленного места, ибо конкуренция была и есть везде, во все времена, на всех уровнях социальной лестницы...

Захотелось попрощаться с Черным. У него были такие большие и печальные глаза с длинными ресницами, что я б себе никогда не простила, если бы не погладила этого коня напоследок.

Я вышла наружу, заметив, что начала уже понемногу привыкать к постоянной городской вонище - человеческий организм адаптируется ко всему. Появилась слабая надежда, что может всё не так плохо, и я смогу выжить в этом средневековом кошмаре. Еще одно свойство человеческой натуры на что-то надеяться в ситуации, когда ничего позитивного не предвидится от слова вообще. Но, если не верить в лучшее, то что остается? В речку с моста вниз головой? Ну уж нет, это точно не про меня!

Завидев меня, Черный потянулся ко мне губами – мол, принесла чего?

Я вздохнула, развела руками, типа, извини, нечем тебя угостить – но вдруг вспомнила, что у меня в потайном мешочке лежит припасенный кусок лепешки, моя единственная еда на случай, если что-то пойдет не так. Но у Черного был такой несчастный вид, что я, недолго думая, достала тот обломок черствого хлеба и протянула коню.

Черный схрумкал подношение, потерся мордой об моё плечо – спасибо, мол. Я погладила его по носу, прошептала:

- Не давай себя в обиду. Если совсем плохо будет, беги в лес, к Робину.

Чушь конечно. Просто захотелось сказать коню что-то хорошее...

- Милуетесь?

Я обернулась.

Сзади стоял Вилль, держа в одной руке кусок надкусанной лепешки, а в другой узелок, из которого выглядывала нога жареной курицы.

- Попрощаться вышла, - сказала я.

- С конем? – брови Вилля поползли вверх.

Ну да, в этом мире, наверно, эмпатия к животному может быть воспринята как сумасшествие. Потому я на всякий случай перевела диалог в другое русло, задав вопрос, действительно меня интересующий.

- Скажи, а почему ты мне помог?

- С работой что ли? – Вилль кивнул головой в сторону таверны.

- Да.

Рив пожал плечами, потом посмотрел на небо, затянутое тучами, сквозь которые с трудом пробивались солнечные лучи. Потом ухмыльнулся.

- Ну... Как ты там сказала? Если каждый человек хоть раз в жизни поделится добротой с другим, в этом мире станет немного светлее? Вот, решил проверить. Похоже, не работает твой рецепт чуда – как было пасмурно, так и осталось. Но, с другой стороны, мне это ничего и не стоило, так что пользуйся.

- Спасибо, - сказала я, осознавая, что рив и правда сделал для меня доброе дело.

- Пустяки, - махнул рукой одноглазый. – Мне всё равно надо было заехать к Милдрет, купить еды на обратную дорогу. Ну, прощай. Может еще свидимся когда.

Вилль подмигнул мне, отвязал коня, взгромоздился на повозку и уехал. А я вернулась в таверну, где незамедлительно получила нагоняй:

- Где тебя дьявол носит, бездельница? – громогласно поинтересовалась Милдрет, сунув мне в руки деревянный поднос с тремя кружками, наполненными элем. – Иди посетителям отнеси за крайний стол, что у окна.

Я вновь сдержала в себе всё, что хотела сказать. Взяла тяжелый поднос, понесла к столу возле дыры в стене, затянутой какой-то желтой пленкой, почти не пропускавшей света. В голову пришло древнее слово «пергамент». Его что ли использовали в те времена вместо стекол?..

Так, стоп. Как только начинаю думать о том, куда попала – падает настроение. Вывод какой? Не думать. Просто пока делать, что велят, адаптироваться к этому миру, вживаться в него, а там посмотрим...

Сгрузив содержимое подноса на стол, я направилась обратно – и аж подпрыгнула, получив увесистый шлепок пониже спины.

Резко обернулась...

Рожа. Рябая. Скалится щербатой пастью.

- Задница тощая больно, - сделала вывод рожа, продолжая щериться. – Но упругая. Слышь, Милдрет! Дам два пенса за то, чтобы порезвиться с этой глефой...

Щербатый не договорил. Когда я злая, у меня силы удесятеряются, а тут всё накопившееся прям прорвалось наружу – и я, размахнувшись, со всей силы опустила поднос на голову любителя упругих задниц.

Деревянный поднос треснул пополам. Щербатый икнул от неожиданности, обмяк, взгляд его поплыл...

На мгновение над столами повисла тишина, которую прорезал мой голос – звонкий в преддверии истерики, и плевать на акцент:

- Это тебе бесплатно от глефы из вольных керлов!

Мне сейчас было всё равно что со мной будет! Рука метнулась под платье, схватилась за рукоять ножа, пальцы сжали ее до боли. Если сейчас кто-то бросится на меня – что ж, ему же хуже...

Но никто не бросился. Куча офигевших взглядов сконцентрировалась на мне – видимо, никто никогда подобного не видел...

Внезапно тишину разорвал громогласный хохот. Ржал огромный мужик с густой рыжей бородой, сидевший в углу возле входа. Так, наверно, мог бы заходиться носорог, если б умел в юмор.

- Ай да девка! – гоготал здоровяк, утирая лапищей выступившие слезы. – Прям львица, а не девка, не смотри, что тощая! Клянусь своей бородой, завтра про ее подвиг будут петь менестрели по всем кабакам Лондона...

Следом за здоровяком начали ржать все посетители таварны – кроме ударенного. Который, немного придя в себя, схватил со стола нож, ринулся было ко мне – но зацепился носком ботинка за ножку стола и грохнулся на пол, дополнительно приложившись об него подбородком. И затих. Похоже, вырубился окончательно.

- Эй, Милдрет! - заорал бородач. – Неси-ка еще эля, да прям сразу целую кварту! Такое зрелище не часто увидишь, нужно его обмыть!

И, повернувшись ко мне, крикнул:

- Как звать тебя, девица?

- Янка, - протолкнула я через горло, сведенное нервным спазмом.

- Я сегодня пью во здравие Янки Глефы, - проревел бородач. – Мои предки норманны, клянусь О̀дином, прозвали бы тебя валькирией!

- Пьем за Янку Глефу! – взревели остальные посетители таверны, которым, похоже, был нужен лишь повод чтобы упиться в хлам.

- Неплохое начало, - усмехнулась Милдред, когда я подошла к ней, держа в руках половинки расколотого подноса. – Думаю, сегодня эти животные выжрут все мои запасы эля, потому за поднос выставлять счет тебе не буду. Но впредь с клиентами веди себя попроще, если не хочешь получить нож под ребра. Здесь не посмотрят, что ты из вольных, если за тебя некому заступиться. Зарежут, сбросят в Темзу, и никто и не вспомнит про Янку по прозвищу Глефа.

Ну вот. Уже и прозвище прилепилось какое-то непонятное.

- А что такое «глефа»? – поинтересовалась я.

Милдрет сначала смерила меня удивленным взглядом, а потом вспомнила:

- Ну да, ты ж не из местных. И, судя по повадкам, деревенская небось. Глефами называют копья королевской стражи. Как увидишь длинную жердь с насаженным на нее клинком меча, так это она и будет.

- Ясно, - поджала я губы.

Да уж... В моем мире если девушка высокая, то или «модель», или «баскетболистка». В этом – аномалия с соответствующим прозвищем. Если когда-нибудь случится чудо, и я вернусь в свое время, точно никогда не буду интересоваться литературой и фильмами про «попаданцев в прошлое». Потому, что лучше моего времени точно нет, а всё, что было до него, это жуть кошмарная, интересная только историкам и любителям жесточайшего экстрима, которого я за эти три дня уже наелась по самое горло.

Глава 10

В этот день Милдрет гоняла меня по полной!

Я побывала и официанткой, и помощницей поварихи, и барменшей, наполняющей кружки элем из огромной бочки... Мне казалось, что Милдрет специально меня эксплуатирует в турбо-режиме, ожидая, что я сдамся.

Но не на ту напала!

В деревне мне приходилось работать и побольше. Правда, и еда там была поприличнее.

И уж точно повкуснее!

Про соль и пряности здесь точно никто не слышал. Все жевали преснятину, да нахваливали.

Ну, есть захочешь, что угодно стрескаешь, лишь бы оно было хоть чуть-чуть съедобно. До вечера и я съела половину лепешки и несколько кусочков жареного мяса, которыми меня угостила Милдред. Попробовала эль...

Ну, уж нет! Эту перебродившую гадость с привкусом ячменя я точно пить не буду. Правда, вода тоже на вкус была здесь довольно неприятной, не то что речная, которую я пила за пределами Лондона. Попробовала – и выплюнула, вспомнив про нечистоты, выплескиваемые жителями города прямо на улицы. Вода эта, скорее всего, из Темзы, в которую вся эта гадость и сливается...

Ладно, что ж, если другой нет, придется искать выход из положения.

На полках таверны стояло много всякой посуды. Взяв металлический кувшин, я ополоснула его, налила воды, вскипятила, поставив на железную жаровню над очагом, и до конца рабочего дня пила только эту водичку. Мне еще каких-нибудь кишечных заболеваний не хватало заполучить в этом вашем средневековье, будь оно неладно.

- А ты ничего, шустрая, - сказала Милдрет ближе к вечеру, когда посетители разошлись. – Не думала я, что девица с такими нежными руками окажется настолько ловкой. Будешь так же работать, как сегодня, пожалуй, положу тебе жалованье в три пенса в неделю. Что скажешь?

Я понятия не имела что нужно говорить в таких случаях. Много это? Мало? Кидают меня сейчас, или наоборот, подфартило? Но если я была согласна на вариант вообще работать за еду и крышу над головой, то, наверно, надо было сказать спасибо.

Что я и сделала, даже слегка присела и поклонилась – видела в кино как это делается, правда, не была уверена, что такое здесь будет в тему.

Оказалось, попала в «десятку»!

- Да уж полно тебе, - махнула рукой Милдрет, явно довольная увиденным. – Мы не из благородных, без поклонов обойдемся. Ну ладно, устала небось. Возьми лепешку из корзины, воду свою вареную, и иди наверх. Там лестницу увидишь на втором этаже, которая ведет на чердак, где дрова лежат на всякий случай, и кое-какие вещи. Но и свободное место есть. Будешь там спать. И захвати свечу, наверху темновато. Только не жги ее попусту, десяток свечей нынче на ярмарке четверть пенса стоит!

Второй этаж таверны оказался гостиницей. Так сказать, открытого типа. На полу валялись дырявые матрацы, из которых во все стороны торчала солома – вот и все удобства.

На трех матрацах, разинув рты с черными остатками зубов, уже храпели бородатые мужики, спавшие прямо в одежде. Еще из мебели в углу виднелось деревянное ведро с крышкой, поставленное непонятно для чего, то ли чтобы водички попить, то ли наоборот. Удобства на заднем дворе я уже оценила: вонючая яма, на которую брошены четыре доски, скрепленные деревянными колышками – чисто чтоб спьяну никто в нее случайно не нырнул. А стесняться тут, видимо, еще не научились, так что ямой беспроблемно пользовались все подряд. Да уж, деревенский туалет в формате крупногабаритного скворечника тут был бы за счастье...

На чердак и правда вела криво сколоченная лестница, по которой я, рискуя сломать ногу, забралась наверх...

М-да... Вчера, увидев место, где мне предстояло спать, я б наверняка разрыдалась. Сегодня, уже несколько закаленная предыдущими событиями, я лишь вздохнула.

На пыльном, захламленном чердаке, где стоять можно было лишь в полусогнутом положении, рядом с аварийным запасом дров и кучей всякого старого барахла, лежал такой же драный матрац, как и внизу, только еще более грязный. Рядом с ним валялся пучок сырой соломы, похоже, заменитель подушки. Окошко в треугольной стене рядом с этим матрацем было полуприкрыто ставнями, между которыми еще проникали лучи заходящего солнца, достаточные для того, чтобы рассмотреть обстановку убогого помещения...

- Офигеть я попала... – простонала я, увидев, как по «моему» матрацу деловито пробежал таракан, за ним второй – по-видимому, в догонялки играли. Третий полз по стене. Четвертый сидел на одной из ставней, наверно, любовался закатом.

Я аккуратно поставила свечу на пол рядом с матрацем, чтобы получше рассмотреть куда меня судьба занесла... и увидела множество черных точек, хорошо знакомых мне по предыдущей жизни. И в деревне насмотрелась, и в студии, которую сняла с довеском в виде этих омерзительных насекомых.

Клопы...

- Так, - пробормотала я. – Похоже, этой ночью мне спать не придется...

Я спустилась вниз.

- Не спится? – подняла бровь Милдрет, которая мыла посуду в большом корыте. Ну, как мыла? Опустит в грязную воду деревянную тарелку, мазнет по ней тряпкой – и ставит на полку. Блин, не удивительно, что Европу чума из века в век выкашивала! Странно как они вообще до наших времен дотянули в таких антисанитарных условиях...

- Я за шкафом старую дверь видела. Можно ее взять?

- Бери, - удивленно пожала плечами Милдрет. – Только она не старая, а запасная. На случай, если посетители входную сломают. Они могут. Но, пока не сломали, можешь взять. Только зачем она тебе на чердаке?

- Люк придавить, чтоб мужики не залезли.

Объяснение Милдрет удовлетворило.

- Это правильно, наши кобели могут. Но наверх сама ее тащи, я помогать не буду. У меня еще после посетителей дел по горло.

С грехом пополам я затащила дверь на чердак. После чего взяла из кучи дров, заготовленных на черный день, четыре чурбака, более-менее подходящих по размеру, а на кухне позаимствовала четыре металлических тарелки. Налила в них воды, поставила туда чурбаки и, при помощи свечи внимательно осмотрев дверь, положила ее на торчащие деревяшки.

Получилось некое подобие кровати, ножки которой были защищены водой - ее в больших количествах не любят ни тараканы, ни клопы. Кровать эту я установила так, чтобы одна из «ножек» прижимала люк – мало ли, вдруг и правда кто-то из постояльцев, дрыхнувших внизу, решит залезть меня проведать...

В общем, провозившись треть ночи и спалив половину свечи, слепленной из вонючего жира, я заполучила некое подобие безопасного лежбища. На которое и забралась весьма осторожно, опасаясь, что моя шаткая конструкция может ненароком перевернуться...

Забравшись, я легла на спину, скрутив из собственных волос некое подобие подушки - разумеется, у меня и мысли не возникло подложить под голову пучок вонючей соломы.

Я думала, что не засну на жестком ложе. Но измученный организм решил иначе, отправив меня в темную пропасть небытия лишь только я закрыла глаза.

Глава 11

Мне показалось, что я только закрыла глаза, как раздался стук снизу. Молотили чем-то твердым в крышку люка.

- Просыпайся, лежебока! – услышала я недовольный голос Милдрет. – Солнце уже почти в зените, а она всё дрыхнет! На рынок пора!

Я невольно застонала... Воспоминания о том, куда я попала, хлынувшие в мою голову как вода из прорванной плотины, были мучительны...

А еще болело всё. Шея, спина, поясница... Подсознательно я спала на спине как японский новобранец, боясь пошевелиться, чтобы дверь подо мной ненароком не перевернулась.

И сейчас это сказалось в полной мере.

Вставала я как сломанная кукла, по частям собирая измученное тело. После вчерашних упражнений с тяжелой дверью вдобавок зверски ныли плечи и руки, отвыкшие от нелегкой работы в деревне.

- Ничего, ничего, - подбадривала я себя, сползая с двери. – Сейчас ты соберешь себя в кучу, и всё сможешь... блин... ох... как бабка старая, реально...

В результате всё получилось, и я наконец встала со своего неудобного ложа.

Солнечные лучи и правда робко пытались перелезть через подоконник, но пока у них это получалось не очень, так как край небесного светила едва-едва появился над крышами соседних домов. Интересно, сколько сейчас? Пять утра? Шесть? Телефон мой остался где-то в Шервудском лесу, а носить наручные часы я давно отвыкла. Видимо, зря, сейчас бы они пригодились... наверно. Если подумать, то зачем нужны часы в мире, где их нет по определению? Разве что в качестве сувенира, поностальгировать о моем родном времени, которое для меня, похоже, утрачено безвозвратно...

Впрочем, у меня немного поднялось настроение, когда я увидела, что в тарелках, заполненных водой, плавают дохлые тараканы и клопы. В моем мире этих тварей, за века соседства с человеком адаптировавшихся к любым способам истребления, по-моему, не брало ничто. А нежные лондонские насекомые, привыкшие, что людям на них пофиг, явно не ждали от меня такой подлости – и самоутопились в изрядном количестве, пытаясь добраться до моего нежного тела.

- Ага, сволочи! – злорадно сказала я. –Вы еще не знаете с кем связались! Ну, погодите, я вам устрою геноцид по всем правилам двадцать первого века!

- Скоро ты там? – донеслось снизу. - Ну и работница у меня! Легче мертвеца поднять из могилы, чем ее разбудить!

- Иду, иду, - отозвалась я – злить Милдрет в ближайшее время совершенно не входило в мои планы.

Когда я спустилась, хозяйка таверны сунула мне вместо завтрака кусок черствой лепешки, вручила объемистый мешок для покупок, и дала команду выдвигаться в путь...

Рынок находился неподалеку от таверны Милдрет и моста через Темзу – мы до него пешком дошли по ощущениям минут за пятнадцать.

Место, отведенное под торговые ряды, было огромным. До него еще было с полкилометра, но уже здесь было слышно многоголосое мычание коров, ржание лошадей и звон металла... которые заглушали человеческие крики.

- Режут там что ли кого? – поинтересовалась я.

Милдрет пожала плечами.

- Торгуются люди. А какой торг без воплей? Или может секут какого-нибудь проходимца у позорного столба.

- Секут? – не поняла я незнакомое слово.

- Плетьми охаживают, - пояснила хозяйка таверны. – Воришку поймают, торговец мясо тухлое попытается продать, или винодел поганое вино всучить. Тут же их рыночная стража скрутит, и к столбу. Кому пять плетей, а кому и десяток всыплют. Хотя ерунда всё это. При короле Генрихе, светлая ему память, ворам да мошенникам пальцы рубили, вот это было дело. А плети что? Спину почесал, да дальше пошел паскудством заниматься. Эх, раньше было лучше.

«Насчет «раньше было лучше» это, похоже, во все времена актуально» - подумала я, но вслух ничего не сказала. Ибо также в любое время справедливы простые истины «язык мой – враг мой» и «молчи – за умного сойдешь».

Рынок встретил нас не только оглушительным шумом, но и концентрированной вонью рыбы, сладковатым запахом крови и потоками грязной жижи, неторопливо стекавшими в Темзу. Торговые ряды не зря поставили рядом с рекой, которая величаво несла вдоль берегов рыбьи внутренности, кровавые пятна, и целые пласты мусора, которые исторгал из себя лондонский рынок.

Возле входа в него рядами сидели нищие, выставлявшие напоказ свои грязные изуродованные конечности, покрытые почерневшими ранами и жуткими язвами. Я, как девушка впечатлительная, тут же отвела взгляд от этих безусловно несчастных людей, которым я никак не могла помочь, ибо их было слишком много. Один из нищих попытался с поклоном поймать подол Милдрет, на что та опытной рукой резко отдернула край одежды и прорычала:

- Пошел вон, пёс! Думаешь, расковырял себе ногу ржавым гвоздем и теперь весь мир тебе должен? Работать не пробовал?

- Помилосердствуйте, добрая госпожа, - заныл нищий. – Клянусь небесами, меня настигла франкская стрела...

- Ага, на задах этого рынка она тебя и настигла, где вы уродуете себя чтобы разжалобить простушек.

Милдрет сплюнула под ноги нищему, и пошла себе дальше, приосанившись, словно боксер, размявшийся на хилом противнике перед серьезным боем. Я, конечно же, последовала за ней.

У меня сразу сложилось впечатление, что на рынок народ приходил конечно и для торговли тоже, но главное – это проораться. Как в моем мире люди ходят на концерты рок-звезд или футбольные матчи.

Ибо на рынке орали все.

И покупатели, прессующие торговцев насчет скидок.

И торговцы, сопротивляющиеся этому прессу.

И рыночные стражники в стальных шлемах с деревянными дубинками в руках, готовые в любой момент пустить их в ход.

И, конечно, животные, некоторых из которых резали прямо тут, разделывали, и подвешивали куски дымящегося мяса на ржавые от крови крюки...

Я мгновенно оглохла от шума и офигела по максимуму от массы впечатлений, которых ни в каком кино не увидишь. Конечно, прилавки, заваленные рыбой, мясом, овощами, фруктами, тканями, примитивными украшениями еще можно было себе представить. Но глаза то и дело выхватывали фрагменты местной жизни, которые вряд ли сможет сгенерировать самое смелое воображение.

Вон под прилавком сидит на собственном хвосте крыса размером с кошку и грызет рыбью голову, лениво поглядывая по сторонам, словно отдыхающий турист, попавший в экзотическую страну.

Вон торговец поймал грязного пацана, вероятно, воришку, и деловито откручивает ему ухо – а подросток орет не по-детски, потому что надорванная мочка уже покрылась кровью, и не факт, что торгаш этим ограничится.

А вон и тот самый позорный столб, черный от грязи и свернувшейся крови. К нему привязан тощий голый мужик, которого деловито охаживает плетью толстый стражник – причем не миндальничает ни разу, так как после каждого удара на спине несчастного вспухает красная полоса с мгновенно выступающими капельками крови.

Но Милдрет эти визуальные эффекты ничуть не интересовали. Она сюда пришла не за этим, и наверняка видела всё это не раз. Потому хозяйка таверны с ходу начала предаваться развлечению, которое рынок предоставлял каждому бесплатно и в любых количествах.

А именно – орать.

Орала Милдрет самозабвенно, и голос у нее был такой, что продавцы аж приседали, сраженные мощными децибелами, что неслись изо рта хозяйки таверны.

- И за фунт этой сельди ты просишь половину пенса? Да тебя за такие цены черти в аду будут жарить на сковороде, нафаршировав твое брюхо мелкими червяками, которые ты смеешь называть селедкой!

- Помилуйте, госпожа! Это самая крупная сельдь на рынке, провалиться мне сквозь землю, - пытался отбрехаться продавец, невольно приседая и прищуриваясь в предвкушении нового звукового удара, который не заставил себя ждать.

- Ах ты наглый лжец! – взорвалась Милдрет настолько громко, что аж степенный стражник, наказывающий провинившегося возле позорного столба, подпрыгнул и выронил плеть. – Да чтоб тебя молния поразила прямо в макушку, и вышла оттуда, куда не заглядывает солнце! Твою селедку даже голодная крыса не станет жрать, чтобы не сгореть со стыда перед своими родственниками!

И всё в таком духе, пока несчастный торговец за четверть пенса не отдал Милдрет целую связку рыбы весом кило на полтора, лишь бы отвязаться от громогласной покупательницы. Рыба была переправлена мне – неси, мол – а хозяйка таверны поплыла дальше вдоль рядов, тщательно выбирая мясо для жарко̀го, зерно для похлебок и муку для лепешек.

В принципе, несмотря на изобилие продуктов, я заметила, что люди в основном покупают то же самое, что и Милдрет. Лишь один раз мой взгляд зацепился за прилавок, где продавец торговал травами и чем-то похожим на приправы, но покупателей я возле него не увидела.

Постепенно мешок для продуктов, который мне выдала хозяйка таверны, наполнился, и стал довольно увесистым. Тащить его на плече было то еще удовольствие, и я твердо решила перед следующим походом сюда пришить к нему лямки на манер рюкзака.

Милдрет, видимо, тоже подустала орать во всё горло возле каждого прилавка, и остановилась перед рыночной харчевней, из открытых дверей которой доносились знакомые запахи подгорелого мяса.

- Я пойду перекушу, - сказала хозяйка таверны. – Ты, если хочешь, можешь оставить мешок мне, а сама прогуляться, посмотреть, что тут да как. Только далеко не уходи чтоб я смогла до тебя доораться.

Понятно. Кормить меня неказенными харчами в неурочное время никто не собирается. Ладно, обойдемся. Благо у меня своих денег немного есть – как и идеи насчет некоторых возможных покупок. А что я в любом конце рынка услышу призывный крик Милдрет, когда она соизволит отдохнуть, я нисколько не сомневалась.

Глава 12

Я еще по дороге сюда заприметила небольшую лавчонку, где над прилавком висели всякие корешки, пучки трав, а также стояли глиняные баночки, сверху плотно обвязанные тряпками.

Торговал всем этим делом смуглолицый мужчина со слегка пришибленным выражением лица. Он словно боялся, что его сейчас кто-то стукнет исподтишка.

Я подошла, повнимательнее осмотрела то, что было подвешено и выставлено. Ага, есть интересные позиции, благо в деревне я с детства была научена разбираться в травах!

На веревках, растянутых над прилавком, были подвешены пучки полыни, мяты, листьев багульника, дикого чеснока, лука с головками... Странно, кстати. Ну ладно, многие травы товар специфический, и не на каждый день. Но лук-то с чесноком почему местные не едят? Практически у всех от зубов остались одни воспоминания, десны распухшие, изо ртов воняет как из помойных ям – явные признаки цинги. А лук, чеснок, и всякие полезные травки только вот у этого смуглолицего. Может и еще где на рынке подобные лавочки есть, но я пока только одну видела.

- Вам что-то приглянулось, госпожа? – поинтересовался торговец.

- Ага, - кивнула я. – Прежде всего полынь, мята и багульник.

- Замучили насекомые? – слабо улыбнулся продавец. – Местные жители их просто не замечают. А, судя по вашей речи, вы не из этих краев.

- Не без того, - буркнула я. Надоело что меня с первых слов вычисляют. Вчера и сегодня я постоянно шепотом проговаривала непривычные слова, но, похоже, так быстро от акцента не избавиться. – Вы, судя по цвету лица, тоже из понаехавших.

- Что?

- Приезжий.

- Не совсем, - покачал головой продавец. – Меня зовут Али, я из сарацин. Нам пока еще разрешают жить в этих землях и торговать травами, но поговаривают, что скоро это закончится. Местным уже запрещено собирать растения, которые не засеяны и не выращены на их полях, иначе власти могут обвинить в колдовстве. Мой отец получил разрешение на торговлю травами для себя и всего своего рода от самого Генриха Плантагенета после того, как спас его от кишечной болезни. Но теперь король умер, и я опасаюсь, как бы его сын Ричард не отобрал это разрешение – не любит он сарацин...

Я, признаться, уже подзабыла школьный курс истории, хотя училка вдалбливала его в нас садистскими методами. Сарацины – это ж вроде предки арабов. А Ричард, который вот-вот станет королем Англии, точно их не любит, так как, если мне не изменяет память, после своей коронации почти сразу отправился в крестовый поход как раз против этих самых сарацин. Так что, если я хочу запастись нужными травами, мне следует поторопиться.

- В общем, я беру мяту, багульник, полынь. Лука побольше, и чеснока тоже. Взяла бы плодов шиповника если есть. И перца, лучше сразу молотого. Хмелевых шишек полкило... блин... то есть, фунт насыпь. И да, еще мне нужен олений камень.

Сарацин аж присел, озираясь.

- Тише, госпожа! – прошептал он. – В Лондоне он под запретом! Но могу вам предложить это средство в мелко растертом виде – так оно похоже на порошок от блох. Вижу, вы сведущи в травах, и не из этих мест, так что, надеюсь, не выдадите бедного сарацина королевской страже.

Похоже, дела у травника шли неважно, если он был готов так рисковать.

- Что, совсем торговли нет? – поинтересовалась я.

- Плохо нынче с торговлей, - вздохнул Али. – А будет еще хуже, помяните мое слово. Например, вчера ввели новый разовый сбор на коронацию короля, с каждого торговца по два пенса. К тому же поговаривают, что Ричард мечтает о большом походе, а это значит будут новые сборы и новые налоги...

- Но пока их нет, сколько с меня?

- За всё пятнадцать пенсов, добрая госпожа.

- Ну, насчет доброты ты, любезный, сильно ошибся, - ощерилась я.

И, по примеру Милдрет, разинула рот.

Конечно, так зычно орать, как хозяйка таверны, я бы не смогла – лёгкие не те. Я, если что, больше визжать горазда. Но оказалось, что и визг тоже неплохо работает.

- Это за что ж пятнадцать-то? – верещала я. – За эти вялые веники и сморщенные ягоды? Да тут за всё от силы на четыре пенса наберется!

- Помилуйте, госпожа! – попытался сопротивляться сарацин. – Всё свежее, из личного сада, за которым я ухаживаю лучше, чем за собственной лошадью...

Видимо, лошадь была для сарацина чем-то очень дорогим, потому я ударила по больному.

- Не завидую лошади, за которой так ухаживает хозяин! Пять, так и быть, и не пенсом больше!

Сарацин уже не на шутку морщился, явно оглушенный моим визгом. Ага! Это на обычный базарный ор местных дородных дев они тренированные, а на наши модельные вопли у них, по ходу, аллергия.

- Восемь... – предпринял Али последнюю вялую контратаку.

- Шесть! – взяла я самую высокую ноту из возможных. – Шесть, и ни копей... кхм... и ни пенса больше!

- Ладно, - выдохнул сарацин, жмурясь от полученной дозы звукового удара. – Забирай, громогласная госпожа. И да хранят пустынные духи твой редкий голос, который можно использовать как оружие. Клянусь песками моей родины, еще немного, и у меня бы лопнула голова.

- Ишь, какой нежный, - хмыкнула я, развязывая мешочек с монетами. – Тряпку дашь, чтобы это всё завернуть? Не в подоле ж мне нести покупки.

- Мешок подарю, несравненная, - простонал Али. – Только уходи пожалуйста, и да будет легким твой путь.

Признаться, меня немного грызла совесть, когда я отходила от прилавка травника с объемистым мешком на плече. Но, с другой стороны, мне-то что делать? Монеток у меня осталось не так уж много, а еще надо было сделать кое-какие покупки.

У горшечника, который работал на гончарном круге прямо здесь же, ловко крутя его ногой, я приобрела две плошки с плотно притертыми крышками, попросив просверлить в этих крышках несколько отверстий.

Удивленно пожав плечами, горшечник мою просьбу выполнил - правда, попросил прибавку в полпенса за дополнительную работу. Но, познав мощь моего визга, от доплаты отказался.

Еще я купила немного мёду, дав торговцу один пенс и закономерно ожидая сдачи. Но вместо нее впервые увидела, как получают монетку в четверть пенса. Продавец дикого меда просто достал зубило, деревянный молоток, и двумя ударами ловко разрубил мою монетку на четыре части.

- А... остальные кусочки у меня примут если я буду ими расплачиваться? – слегка обалдев от увиденного, задала я очевидно тупой вопрос.

- Конечно, - улыбнулся торговец, обнажив пустые десны. – Я же принял.

И тут я услышала трубный зов. Это за несколько рядов отсюда орала Милдрет.

- Янка! – неслось из глубины рынка. – Глефа! Где тебя нечистый носит? Иди сюда! Сколько я тебя ждать буду?!

- Иду! – мощно взвизгнула я, едва не сорвав голос.

И, подхватив свой мешок, бросилась по проходу между рядами, распугивая многочисленных крыс топотом своих ботинок.

Глава 13

Когда постоянно ешь преснятину, жизнь на вкус тоже становится пресной. Тем более такая, как у меня в последние два дня. Потому я решила – фиг с ними, с последними деньгами! Ибо если я еще несколько дней покушаю хлеб со вкусом картона и мясо, напоминающее многократно пережеванную жвачку, то просто сдохну от безысходности. А так хоть последняя радость в жизни останется – вкусно поесть.

... Завидев меня, Милдрет подозрительно уставилась на мой мешок.

- Прикупила чего?

- Ага, - кивнула я. – Разрешишь на кухне покашеварить? Думаю, клиенты довольны останутся.

- Нет конечно! – возмутилась хозяйка таверны. – На моей кухне я госпожа и повелительница, а ты будешь делать то, что я прикажу!

- Да, конечно, как скажешь, - слегка поклонилась я.

- То-то же! – подняв палец кверху, провозгласила Милдрет. – Смотри у меня! А теперь бери второй мешок, и пошли. Пора обед готовить, скоро посетители придут.

... Тащить на себе мешки оказалось делом непростым. Отвыкла я в Москве от тяжелой деревенской работы. Но всё-таки свою но̀шу до дверей таверны допёрла. Думаю, заставь моих конкуренток Гальку с Танькой такие грузы таскать, обе бы свои длинные лыжи тут же и склеили. А я ничего, справилась! Правда, спина разболелась, и плечи тоже. Надо на будущее тележку что ли заказать кому-нибудь чтоб на рынок с ней ходить. Как в супермаркете, только чтоб колеса побольше... Впрочем, не, не выйдет. Такая завязнет в местной грязище. Ну, тогда двухколесную хотя бы, как те, с которыми в моем времени старушки по магазинам ходят...

Свой мешок я отволокла на чердак, при этом припрятав кое-что в один из потайных мешочков на своем поясе. И сразу включилась в работу, которой меня нагрузила Милдрет: резать мясо, присматривать за огнем в очаге, катать тесто для лепешек... В общем, дел была масса, только успевай поворачиваться. При этом я так замоталась, что чуть не забыла совершить диверсию, которую запланировала еще на обратной дороге с рынка.

Но – не забыла!

И, когда Милдрет отвернулась, я тайком всыпала содержимое мешочка в чан, внутри которого булькала ячменная похлебка с курицей.

Откровенно говоря, куриных костей там было намного больше, чем мяса, но клиенты вроде не были против. Наваристое блюдо – и ладно.

Наконец, к обеду всё было готово – и как раз первый посетитель вошел в таверну. За ним второй, третий... Пять человек набралось, в том числе тот рыжебородый здоровяк, что дал мне прозвище «Глефа». Не поняла я пока, нравится мне оно или нет. Вроде бы и агрессивное, копье-всё-таки. Но в то же время намекает, что я тощая и высокая. Что, впрочем, так и есть... Ладно, фиг с ними. Пусть зовут как угодно, лишь бы не мешали мне выживать в этом средневековом гадюшнике...

Мы с Милдрет раздали всем клиентам их заказы и присели отдохнуть за свободный стол. При этом хозяйка таверны недовольно поджала губы.

- Посетителей всё меньше и меньше, - пожаловалась она. – Налоги вон как задрали. Народ экономит, всё больше сам себе готовит, нежели по тавернам ходит. Скоро осень, а там и зима не за горами, когда все поголовно по домам сидят. Вижу, что ты стараешься, но вряд ли смогу платить тебе три пенса в неделю. Погорячилась я вчера. Хорошо если один пенс получится тебе выделить...

- Разрази меня гром! – внезапно донеслось из угла, где, заняв один целый стол, восседал рыжебородый. – Милдрет!

- Что случилось? – всполошилась хозяйка таверны, вскакивая с лавки.

- Клянусь своим брюхом, это самая вкусная похлебка, что мне довелось есть в жизни! – взревел здоровяк. – Налей-ка мне еще, да побольше! И не жалей мяса!

Остальные посетители с сомнением смотрели, как рыжебородый наворачивает содержимое своей тарелки, держа ложку несколько странно, за середину, будто кинжал за рукоять.

- Не люблю я ячменку, - сказал один. – Но, слышь Милдрет, глядя как этот громила трескает твое варево, я, пожалуй, тоже возьму себе малую тарелку.

- И мне плесни, - произнес третий. – А то эти ненасытные рыла всё сожрут, а я так и не попробую что там эдакое ты сварила.

Через пять минут все посетители таверны, отставив в стороны то, что заказали ранее, хрючили ячменную похлебку с таким энтузиазмом, словно и вправду ничего вкуснее в жизни не пробовали.

С сомнением посмотрев на меня, Милдрет зачерпнула поварешкой из котла то, что там осталось на донышке, попробовала...

Поначалу ее лицо побагровело от ярости. Мне показалось, что ее сейчас или удар хватит, или же она той самой поварешкой меня убьет. Но, метнув глазами молнию в мою сторону, хозяйка таверны вдруг замерла. Явно призадумалась. Посмотрела на азартно чавкающих посетителей, аккуратно повесила поварешку на крюк, вбитый в стену рядом с очагом, и вновь подсела ко мне.

- Значит, не послушалась ты меня, - произнесла она утвердительным тоном. – Ладно. Говори, что в котел подсыпала?

- Немного молотого черного перца... - слегка запинаясь, проговорила я. Всё-таки, реши Милдрет набить мне лицо, с ее весовой категорией она меня запросто отделает.

- Перца? – брови Милдрет полезли на лоб. – Того, которым богатые господа лечат кислую отрыжку и выгоняют ветры из кишок?

- ... и оленьего камня, - добавила я.

Хозяйка таверны всплеснула руками.

- Что? Оленьего ка...

Милдрет аж поперхнулась.

- Да ты никак решила нас обоих отправить на виселицу?

- Когда он растерт в порошок, то похож на средство от блох, - пискнула я.

Лицо Милдрет стремительно меняло - цвет с красного от ярости, на бледный от страха. И почти сразу – на нормальный. Потому, что хозяйка таверны наконец отбросила эмоции и призадумалась.

- Значит, ты добавила туда перец и олений камень... Кстати, как его называют в твоих землях?

- Соль.

- Солт, - повторила Милдрет на свой манер. – Так даже лучше, а то на слова «олений камень» стражники сразу тащат мечи из ножен. То есть, ты добавила жгучий перец с горькой солью – и эти поросята принялись жрать мою похлебку в три горла...Так-так. А что еще в нее можно добавить, чтобы было вкуснее?

- Мяса побольше, - хмыкнула я. – А то там почти что одни кости.

- Ну, ты с этим-то не перебарщивай, - строго сказала Милдрет. – Это всё-таки моя кухня, и я сама знаю, что нужно класть в котел. Кстати, а где ты так научилась кашеварить?

- У себя дома, - не соврала я.

- Вот уж не знала, что во Франкии умеют что-то готовить кроме лягушек, - покачала головой Милдрет. – Ну ладно, рассказывай, что ты там еще на рынке накупила.

Глава 14

Я рассказала.

- Хмелевые шишки? Чтобы делать лепешки? - переспросила Милдрет, сделав круглые глаза.

- Не лепешки, - покачала я головой. – Хлеб.

Горло Милдрет выдало что-то совсем непонятное, похожее на кваканье лягушки. Видимо, на староанглийском «хлеб» так и будет называться до тех пор, пока не пройдет восемь с хвостиком веков, и язык не изменится.

- Ну, в общем, так он у нас и называется, - не стала спорить я.

- И делается он, как и лепешки, из ржаной и пшеничной муки? – уточнила хозяйка таверны.

Я кивнула.

- Ну, что ж, вечером как все уйдут попробуем, - проговорила Милдрет. – А то еще сочтут за ведьм, варящих колдовское зелье.

... День прошел в суете. Теперь уже с разрешения Милдрет я тайком от посетителей несколько раз подсыпа̀ла в котел соль с перцем.

В результате ближе к ужину все столы были заняты, и у дверей таверны стояла небольшая очередь из желающих вкусно покушать. По себе знаю: в деревне слухи распространяются очень быстро, а средневековый Лондон был именно большой деревней, в котором солидных зданий типа Тауэра или Вестминстерского дворца было раз-два, и обчелся.

Но, несмотря на очередь, как только солнце начало клониться к закату Милдрет выгнала из таверны всех засидевшихся посетителей, заперла двери, и с горящими глазами сказала:

- Ну, давай!

Я пожала плечами.

Видимо, Милдрет ждала какого-то чуда, но приготовление пищи мало похоже на впечатляющее шоу. Я вскипятила в очаге на глазок примерно пол-литра воды, сложила хмелевые шишки в железную миску, и залила их кипятком.

- Ждем.

Милдрет напряженно смотрела на миску, словно ждала, что оттуда вот-вот вылезет детеныш дракона.

- Ждем пока остынет.

Хозяйка таверны разочарованно отвела взгляд от помятой железной посудины.

- Ладно. А теперь объясни, зачем нам убивать тараканов? Эти божьи твари никому не мешают, не кусаются, да и клиенты не против если они попадают в пищу – их панцири так весело хрустят на зубах!

Я усилием воли подавила приступ тошноты. А ведь правда, от тараканов тут никто не отмахивался. Разве что посетители давили их на столах ради развлечения – и, разумеется, после этого никто не мыл руки, продолжая этими же пальцами ломать лепешки и выхватывать из похлебки кости с ошметками мяса.

Я хотела было рассказать про то, что тараканы являются переносчиками разных видов глистов и ряда инфекционных заболеваний, но подумала, что Милдрет вряд ли меня поймет, ибо в средние века о медицине были очень своеобразные представления. Потому я ограничилась объяснением попроще:

- Мы же хотим заработать побольше денег, верно? Тогда давай сделаем это так, как принято у нас, во Франкии, где считается, что тараканы ухудшают вкус блюд.

Милдред, впечатленная сегодняшней выручкой, спорить не стала. И пока остывал отвар из хмелевых шишек, хозяйка таверны, согласно моим указаниям, развешивала по углам своего заведения пахучие мини-букетики из полыни, мяты и листьев багульника, а я тем временем готовила орудия геноцида.

Дно одной из мисок, купленных на рынке, я намазала медом, насыпав туда еще и лепешечных крошек, сметенных со столов. На дно второй я налила немного крови, которую Милдрет сцедила из шеи зарезанной курицы. После чего обе миски я закрыла крышками с просверленными в них отверстиями, и отнесла на чердак.

- Это зачем? – поинтересовалась хозяйка таверны?

- Увидишь, - улыбнулась я.

Пока мы возились с противонасекомыми мероприятиями, остыл отвар из шишек. Я его процедила через относительно чистую тряпку, добавила в него ложку меда и ржаную муку, после чего размешала всё это до консистенции густой сметаны.

- И что теперь? – поинтересовалась Милдрет, с нескрываемым любопытством наблюдавшая за моими манипуляциями.

- Теперь поставим всё это поближе к очагу и ждем два дня, - ответила я. – Это называется закваска, она нам потребуется для выпечки вкусного хлеба. Если на ее поверхности появится жидкость, надо будет добавить немного муки.

- Я уж послежу, будь уверена, - заверила меня Милдрет, видимо, окончательно поверившая в мои кулинарные способности...

Дальше мы занимались обычной готовкой на завтра, правда, мне удалось убедить Милдрет на фоне сегодняшней выручки положить в котел побольше мяса. И лук с чесноком уговорила добавить, несмотря на ее сетованье, что горькими травами можно вконец испортить еду, к которой все посетители привыкли с младенчества.

Потом я налила из специального чана воды в деревянное ведро, и принесла с чердака две тарелки, из-под дырявых крышек которых доносилось подозрительное шуршание. Тарелки те, не снимая крышек, я опустила в ведро, после чего продолжила заниматься готовкой. А примерно через час, достав их из ведра, слила воду через дырки.

Открыла...

- Знатный улов, - проговорила Милдрет, увидев, что одна тарелка полностью забита тараканами, любящими хлебные крошки, а вторая – клопами и блохами, охочими до свежей крови. – Прям жалко выбрасывать. Может всё же в похлебку добавим, мясо же?

- Ну, уж нет, - решительно проговорила я, высыпая содержимое обеих тарелок в очаг. – Пойду-ка я лучше спать с твоего позволения, а то боюсь, что завтра не проснусь – ноги гудят, того и гляди отвалятся.

- Погоди, - сказала Милдрет.

Вздохнув, словно отрывала от себя последнее, хозяйка таверны полезла под подол своего платья, позвенела там мешочками, которые, также как и я, носила на потайном поясе – и протянула мне два пенса. – Бери, заработала. Я столько клиентов за один вечер давно не видела. Завтра, пожалуй, я сама схожу на рынок, а ты в таверне заправляй. Думаю, справишься.

- Благодарю, - улыбнулась я, забирая честно заработанные монетки. – Постараюсь тебя не подвести.

Глава 15

Ночь прошла обнадеживающе. По ощущениям, на чердаке насекомых стало поменьше, но я всё равно спала по старой схеме: на двери, стоящей на чурбаках, опущенных в воду.

Утром вставала я уже не так мучительно: человек ко всему привыкает, и к спячке на досках, оказывается, тоже. Единственное, от чего я пока не смогла отвыкнуть, так это от рефлекса едва продрав глаза схватиться за телефон. Внезапно сперва в полумраке мне показалось, что всё вернулось, и у меня в руке любимый смарт! Палец судорожно заскользил по боковине, ища кнопку включения...

И тут же тишину чердака огласил мой разочарованный стон, ибо в моей руке был не любимый телефон, а деревянная табличка, свидетельствующая о том, что я вольная девушка. Что ж, здравствуй, реальность, будь ты трижды неладна!

- Блин, так, глядишь, акробатом стану, - ворчала я, спускаясь с чердака по лестнице, держа подмышкой две ловушки. – И йогом заодно. Буду спать на гвоздях, лишь бы клопы не сожрали.

Внизу уже суетилась Милдрет, собиралась на рынок.

- Надо же, сама проснулась! - удивилась она. – А я только будить тебя собиралась.

Ага, блин... Когда спишь на досках, мечта одна – лишь бы побыстрее проснуться и поскорее развязаться с этим крайне неприятным занятием. Хотя, может, и режим тоже сказался. Дома-то как? По ночам тусовки, в кровать ложишься на рассвете, дрыхнешь до полудня. А тут, типа, биологические часы включились: спать легла с закатом, встала на рассвете. Говорят, это полезно. Но лучше, всё-таки, отдыхать не на двери, а на чем-то более удобном, ибо от такого здорового образа жизни уж больно лопатки ноют, и шея проворачивается со скрипом, как башня у ржавого танка.

Полные ловушки я загрузила в то же ведро с водой, при этом отметила, что тараканов на столах таверны стало поменьше. Ага, сволочи! Не нравится, когда в помещении травами пахнет! Нашим рыжим тараканам через восемь веков такие репелленты будут всё равно, что мертвому припарки, но нежные лондонские насекомые, не привыкшие к такому обращению, похоже, от неприятных запахов ударились в бега. Ну и замечательно!

- Это, как ее... Закваска еще не готова? – поинтересовалась Милдрет. – Там вода немного выступила сверху, и я чуток муки досыпала. Правильно?

Я заглянула в кружку.

Закваска заметно увеличилась в объеме, поверху появились пузырьки. Ткнув в нее пальцем, я попробовала на вкус то, что получилось.

- Ты всё правильно сделала. Я сейчас еще немного медку подолью, чуть воды добавлю, и завтра будет в самый раз!

- Отлично! – расцвела Милдрет. – Ты знаешь, я тут как следует распробовала нашу похлебку. Янка, такое варево не стыдно самому королю предложить! Всё, я побежала на рынок. Кстати, сколько ты отдала за тра̀вы тому прохвосту?

- Шесть пенсов.

- Грабеж! – возмутилась Милдрет. – Разрази меня гром, если то же самое он не уступит мне сегодня за четыре!

Когда за хозяйкой таверны закрылась дверь, я принялась готовиться к приему посетителей.

Только по-своему.

Сходила к Темзе, набрала воды в два ведра, потащила их наверх, к таверне. Подумала, что надо будет найти столяра и заказать коромысло – всяко удобнее будет за водой ходить, нежели переть такую тяжесть в руках.

Принесла. Перевела дух. Засучила рукава – и принялась оттирать столы от многолетней грязи.

А точнее, основательно размочив, отскребать ее деревяшкой. К вони я уже более-менее привыкла за два дня, так что процесс не доставил особых неудобств, хотя размоченные пищевые отходы, въевшиеся в столы, пахли далеко не розами.

Тем не менее, я успела более-менее оттереть все восемь столов, когда в таверну вошел первый посетитель. Я обернулась на звук хлопнувшей двери...

Это был тот самый рыжебородый здоровяк, что прозвал меня Глефой. Подмигнул мне, прошел в свой любимый угол, сел.

Я отложила тряпку и примитивный скребок.

- Здравствуйте. Что будете заказывать?

- Подойди-ка сюда, девица, - промолвил здоровяк, внимательно глядя на меня.

И ни его голос, ни взгляд мне не понравились.

Но делать нечего, подошла. Такому громиле перечить не хотелось. Но, на всякий случай, приготовилась завизжать как я умею, чтоб люди на другом конце Лондона вздрогнули – и, я надеюсь, пришли на помощь.

- Сядь, - указал глазами здоровяк на скамью по другую сторону стола.

Я села.

- Значит, говоришь, Янка тебя зовут, - проговорил рыжебородый, не мигая глядя на меня. – Странное имя для Франкии. Бывал я там не раз, и таких имен не встречал. Так откуда ты, девица? Только не ври мне.

Почему-то я себя почувствовала так, словно сидела на допросе у следователя полиции. Не прост был этот здоровяк, ох не прост! И вопросы свои явно задавал не случайно.

А рыжебородый тем временем произнес длинную фразу на языке, очень отдаленно напоминавшем французский, после чего стало понятно на сто процентов, что меня раскололи – девушка из средневековой Франции, не знающая старофранцузского, это, конечно, нонсенс.

- Я из России, - тихо проговорила я.

- Росиа, - кивнул рыжебородый. – Я почему-то так и подумал, когда увидел, как ты расколола поднос об башку того прохвоста. Наш северный народ называет твои края Гардарики, страной городов. Мой отец ходил туда в вик, военный поход, надеясь собрать богатые трофеи. Серебра добыл мало, зато привез много зазубренных мечей наших воинов, навсегда оставшихся лежать в вашей земле. Ты дочь сильного племени, и я верю, что ты не рабыня. А сильных людей я уважаю. Потому хотел предупредить. Всем подряд свои знания и умения не показывай, завистников тут больше, чем тех, кто любит и умеет хорошо работать. Обвинят в колдовстве – не отмоешься. А с колдунами тут поступают ох как сурово. Ну всё, иди. Принеси мне эля, большую миску похлебки, и целую лепешку.

Я принесла требуемое, думая при этом о словах рыжебородого.

С одной стороны, прислушаться к ним стоило.

Но, с другой – какое колдовство в том, чтобы накидать в котел травы и специй, которые свободно продаются на рынке? Правильно, никакого. Короче, думаю, в случае чего отбрехаться смогу. Как я помнила из уроков истории, инквизиция в это время пока только зарождалась, а до знаменитой охоты на ведьм, распространившейся по всей Европе, было еще около трех столетий...

Рыжебородый поел, нахваливая мою стряпню, расплатился и ушел. Я же, протерев влажные столы насухо, пошла проведать закваску.

И даже взвизгнула от радости, поняв, что всё получилось!

Объем закваски вырос вдвое, структура ее стала пузырчатой, а на вкус она оказалась кисловато-горькой, такой, как надо!

Не теряя времени, я принялась готовить опару.

Взяла глиняный горшок с широким горлом, налила в него примерно пол-литра теплой воды, бросила туда на глаз около ста пятидесяти граммов закваски, добавила ложку меда, взбила всё это венчиком, наскоро сделанным из соломы. Потом подсыпала немного муки, вновь всё это взбила, укутала широкой льняной тряпкой, и поставила на старое место, поближе к очагу.

Процесс становился всё интереснее, а ожидание результата – всё желаннее. Я с детства помнила эту деревенскую технологию, виденную неоднократно, да и самой в юности приходилось печь хлеб на хмелевой закваске. Но было это давно, и тогда вместо меда я использовала сахар. Потому сейчас было втройне любопытно что получится в результате!

Не успела я поставить опару, как в таверну повалили посетители – только успевай поворачиваться! Работая одновременно и за повара, подогревающего приготовленное вчера, и за официантку, я про себя удивлялась, как Милдрет справлялась со всем одна до того, как у нее появилась я. Хотя и посетителей у нее, конечно, раньше было поменьше...

А между тем народ чавкал с упоением, буквально пожирая довольно безыскусную пищу, в которую мы всего-навсего добавили лук, чеснок, соль и перец.

Ну, ничего! Как только Милдрет по-настоящему распробует вкус денег, я ее уговорю и на более цивилизованные блюда, нежели куриная похлебка и жареная рыба.

- Ох, и вкуснотища! – стонал тощий мужик, орудуя деревянной ложкой. – Сроду не едал ничего лучше!

- Это ты еще жареного ежа не пробовал, - хмыкнул его сосед, с лицом рябым настолько, словно в него из дробовика выстрелили. – Помню, бывало, поймаешь его, шкурку снимешь, тушку глиной обмажешь, и жаришь в костре. Потом глину расколешь, ежика соусом гарум польешь, и жрешь. Пальчики оближешь!

- Гарум - это та гадость, которую вы, саксы, делаете из рыбьих кишок, протухших на солнце? – с ухмылкой осведомился тощий.

- Что ты имеешь против саксов, чертов норманн? – перевернув тарелку, взвился его спутник, в руке которого блеснул нож.

- А ну тихо! – неожиданно для себя взвизгнула я так, что оба дебошира аж присели, а остальные посетители таверны замерли. Я же, лихорадочно подбирая слова и, не зная, что сказать, выдала первое, что пришло в голову: - Имейте уважение к пище, ниспосланной вам небесами!

- И мной, - добавила Милдрет, перешагнув порог таверны и бросив на пол увесистый мешок. – Там у входа желающих вкусно покушать больше, чем рыбы в Темзе! Так что кто не согласен с Глефой, живо выметайтесь отсюда!

- А ведь и правда, такая пища достойна уважения, - заметил один из посетителей. – Слышь, Бранд, спрячь-ка свой нож, если не хочешь увидеть его торчащим в собственном брюхе. И похлебку, что разлил, собери в тарелку – не видишь, столы чистые. Это ж не твой свинарник, а приличное заведение.

Рябой зло зыркнул в сторону говорившего. Но, поскольку тот был раза в два шире него в плечах, спорить не стал. Смахнул в тарелку разлитую похлебку рукавом собственной рубахи, бросил на стол четверть разрубленного пенни, и ушел, недовольно пыхтя и скрипя тем, что осталось от зубов.

- То-то же, - усмехнулась Милдрет. – Ну что, Янка? Смотрю, нам опять придется готовить, а то на ужин не хватит ни похлебки, ни рыбы.

- Ну, что делать, - вздохнула я, уже, похоже, привыкшая к ломоте в шее, руках и пояснице. – Надо так надо, я готова.

Глава 16

- А столы-то зачем отмыла? – удивилась Милдред, когда мы закончили с готовкой и присели немного передохнуть. – Для красоты что ли? Так она местным не нужна. Им бы брюхо набить, да чтоб подешевле.

- В моей стране верят, что чистый дом реже посещают болезни, - извернулась я, понимая, что вряд ли смогу толково рассказать средневековой женщине о бактериях и гигиене.

- Ну, может оно и так, - пожала плечами хозяйка таверны. – Во всяком случае, смотрятся столы приятнее. Надо будет потом и лавки со стульями отмыть.

- Кстати, а как вы тут сами моетесь? – поинтересовалась я.

Вечерние постирушки нижнего белья на заднем дворе в ведре с кипяченой водой и минимальные гигиенические процедуры из железной кружки меня уже не удовлетворяли – хотелось помыться как следует и постирать единственное платье.

Милдрет пожала плечами.

- Многие считают, что омывать свое тело опасно. Небеса дали нам природный жир, который защищает кожу от болезней и раннего старения, так что смывать его глупо. Но есть те, кому нравится римский обычай переводить воду, выливая ее на себя. Для таких еще при короле Генрихе построили купальни возле пекарни для бедных, где делают дешевые лепешки из овса и отрубей. Ну, чтоб тепло от печей грело воду для этих странных развлечений. Но учти, что это рассадник греха, причем довольно дорогой – полтора пенса за час. Правда, девы, которые туда ходят, денег не платят, да еще и в накладе не остаются. Но, если им там что-то сломают или порвут, стража вступаться не будет. Сами знали, куда шли и зачем.

- Понятно, - кивнула я.

Ну нафиг в общем такие общественные бани. Подумаешь, будто у нас в моем времени горячую воду не отключали летом. Вечером натаскаю воды, благо Темза рядом, нагрею, на заднем дворе угол отгорожу тряпками, да и худо-бедно помоюсь. И платье постираю там же. Правда, сушить где – вопрос...

- Вижу, ты из тех, кто любит гневить небеса и скрести себя, как те столы, - хмыкнула Милдрет. – Так-то я тоже примерно раз в полгода платье стираю, когда вши уж слишком сильно достают. Дам я тебе чистого полотна, и иглу с ниткой. Сшей себе платье на смену, а то на рынке сдерут втридорога, да еще гнилую материю всучат...

- Спасибо, - улыбнулась я.

С гигиеной, похоже, в ближайшее время я вопрос решу. Также надо подумать из чего сделать зубную щетку. Видела на рынке конские хвосты продают. Может купить один, да попробовать резаные волосы навтыкать в деревяшку? Или просто мятную веточку разлохматить и ей зубы почистить? Вечером перед сном попробую, а завтра разберусь с этим радикально, не всё сразу.

А сегодня надо было напрячься, собрать волю в кулак и, несмотря на усталость, после работы попробовать замесить тесто для хлеба. Подумала о нем – и чуть слюной не подавилась, так захотелось вгрызться в хрустящую горбушку. Всегда к хлебу была равнодушна, а тут прям аж желудок свело как представила себе свежий, только испеченный, горячий батон.

Я едва дождалась вечера, когда последний посетитель покинул таверну. Закрыв за ним дверь и заложив ее засовом на всякий случай, я протерла ближайший стол, вытряхнула на него из кружки половину дозревшей опары, насыпала примерно грамм триста муки, добавила меда и соли, перемешала всё это, подлила масла, по запаху похожего на оливковое, и принялась месить тесто, по мере надобности подсыпая в него муку.

Милдрет следила за моими манипуляциями с нескрываемым любопытством.

- Ишь, пышное какое получается, - заметила она. – То ли дело лепешечное. Размешала муку в воде, жира добавила, чтоб не пригорело, да и в печь. А тут прям целое священнодействие...

- Это оно еще не дошло, - усмехнулась я. – Дойдет – пышнее будет

- Дойдет – это как? – не поняла хозяйка таверны.

- Сейчас раскатаю, потом оставлю его еще на некоторое время. Как раз нам хватит лавки и стулья оттереть. А потом увидишь, что будет...

Замешанное тесто я разделила на небольшие по размеру хлебцы, и, поскольку форм у меня не было, просто оставила их на подносе. После чего мы с Милдрет занялись лавками и тяжеленными стульями, сдвинуть которые требовало немалых усилий. При этом, работая скребком и тряпкой, хозяйка таверны с опаской смотрела на тесто, которое заметно увеличивалось в размерах.

- Уж больно всё это колдовство напоминает, - покачала головой Милдрет. – Ночью две бабы мнут тесто, которое само по себе больше становится.

- Это не колдовство, а технология, - хмыкнула я.

- Как?

- Неважно, - махнула я тряпкой. – Увидишь. И, думаю, не разочаруешься.

Когда мы оттерли наконец скамейки и стулья, мое тесто увеличилось в размерах раза в два, при этом Милдрет косилась на него с опаской, шепча про себя какие-то заговоры. Я же сгрузила будущую выпечку на грубый железный противень, предварительно смазанный маслом, и определила его в очаг, дрова в котором к тому времени прогорели до красных углей.

- Всё, теперь ждем, - сказала я, изрядно переживая, ибо выпечка хлеба в таких вот кустарных условиях процесс очень непредсказуемый. Многое зависело от качества муки и масла, а как скажется замена сахара на мёд я понятия не имела. Также одно дело, когда тесто готовится в современной духовке с регулируемой температурой, и совсем другое – в средневековом примитивном очаге, о температуре внутри которого я понятия не имела.

- Ох, что-то плохое у меня предчувствие, - покачала головой Милдрет. – Как бы нас в колдовстве не обвинили.

- За вкусную пищу-то? – усмехнулась я. – Не думаю, что местные охотники на ведьм не любят хорошо поесть. Как попробуют хлебушек или пирог с яблоками, их же за уши не оттянешь.

- Пирог?

- Подожди, - отмахнулась я. – Пока что я за хлеб переживаю. Если всё получится, то и до пирогов дойдем.

- Что-то меня аж трясет, - пожаловалась Милдрет. – Пойду пока тебе в кладовке полотно найду для платья. А ты грязную воду вылей, и дохлых тараканов выкини. Пора, кстати, ловушки зарядить. Так-то, когда эти усатые по чистым столам не ползают, таверна и правда как-то солиднее выглядит.

... И вот настало время извлечения хлеба из очага. Я взяла две тряпки, вытащила из очага горячий железный противень...

И шмыгнула носом, чувствуя, что очень хочу заплакать.

Хлеб подгорел, и выглядел, мягко говоря, не очень. Так, крупные ляпки на примитивном противне с черной коркой поверху.

- Так. И как это блюдо называется? – немного иронично спросила Милдрет.

- Брак это блюдо называется, - проговорила я.

И разрыдалась.

Сказалось всё – и нервное напряжение последних дней, и усталость от тяжелой работы, и беспросветность будущего без телефонов, телевидения, автомобилей и элементарной возможности как следует помыться под горячим душем.

Я села на еще сырую лавку, спрятала лицо в ладони, и рыдала так, что, наверно, вполне могла превратиться в мумию, лишившись всей воды в организме.

Да, это была истерика!

И не по поводу не получившегося хлеба. А потому, что до меня наконец дошло: теперь я до самой смерти вынуждена буду жить в этом грязном, вонючем, темном средневековье...

Я была на грани сумасшествия, так меня крутила нервная трясучка... как вдруг я услышала громкое чавканье. Смачное такое, с которым поросята в деревне хомячат отруби, куда щедрая хозяйка добавила всяких вкусняшек.

От удивления я даже зареванное лицо из ладоней вытащила поглядеть кому это настолько пофигу моё нервное состояние. Свинью что ли Милдрет притащила в таверну пока я тут заходилась в слезах и соплях?

Это была не свинья.

Это была Милдрет, которая трескала мой хлеб с выражением истинного наслаждения на полном лице. Горелые корки валялись на противне, а хозяйка таверны не запивая наворачивала сердцевину корявой булки, душевно чавкая и аж постанывая от удовольствия.

Наконец булка была стрескана. Милдрет повернула голову и посмотрела на меня масляными глазами.

- Брак, говоришь, это называется? – промурлыкала она голосом сытой кошки. – Ну, пусть будет брак*. Только если немного сладости в этот брак добавить, будет вообще райская еда. Завтра твоя очередь идти на рынок. Купишь там сушеного винограда, а также закажешь жестянщику формы для выпечки. Клянусь небесами, через два дня отсюда до самого Лондонского моста будет стоять очередь из желающих попробовать это чудесное кушанье!

_________________________________

* Brack или Barmbrack – популярный английский и ирландский дрожжевой хлеб с изюмом, рецепт изготовления которого известен со времен средневековья (прим.автора).