Хозяин Волшебной Лавки. Том 9

Глава 1

— Георгий, — сказал я Репейникову, временно отложив мысли об истинном назначении Кузи. — Кузя заряжался?

— Что?

— Чем он питался? Станция, накопитель, что-то, куда вы его ставили на ночь?

— Ничего. Не было ничего. Он лежал в ящике. Ему нужно было ну, вроде как поспать. Несколько часов в сутки он лежал и не отзывался, а потом вставал. А когда я выводил, делал, что скажу. Откуда у него сила, я не знаю. Я вам говорю, я сам его боялся.

Два месяца без подзарядки, при том, что он летал и ломал. Значит, внутри был еще и очень мощный генератор, скорее всего куда мощнее, чем тот, что был в Хоне.

— Ящик, — продолжил я. — Где он?

— В сарае. За домом, во дворе, там у всех сараи. Дома я его не держал, боялся. В ящике он всегда и был, когда я его не выводил.

— Антон Васильевич, мне нужен этот ящик. Если Кузя провел в нем два месяца, ящик пропитан его маной насквозь. По ней его можно найти.

Чайкин не спросил как. Он послал двоих. Через полчаса ящик стоял на полу у стола: сосновый, вытянутый, метр с небольшим в длину, с крышкой на двух петлях. Такие сколачивают под посылки. Внутри была солома, примятая посередине.

Заботина я попросил остаться в отделении: искать по полям управляющему было незачем, а при Репейникове, как мне казалось, должен был остаться кто-то кроме стражи. А вот на том, чтобы взять с собой Асю, я настоял несмотря ни на какие комментарии Чайкина. Против артефакта уровня Кузи одних мана-пистолетов могло оказаться далеко недостаточно. С нами также пошли Чайкин и четверо его людей, ящик несли двое из них.

Был девятый час, стемнело уже давно. Ждать утра не стоило: за ночь Кузя мог уйти куда угодно, а след у меня был уже сейчас.

Фабричные ворота стояли открытые. Я подошел к задней двери цеха, через которую, по словам Репейникова, он и ходил, и велел поставить ящик у порога. Мотылька посадил на солому и дал ему минуту.

Он сидел, пока крылья у него не начали тихо подрагивать, потом очень медленно поднялся, повис над дверью на высоте головы, качнулся влево, вправо, и двинулся к забору, через забор в поле за фабрикой, туда, где за полем темнел лес.

— Взял след? — спросил Чайкин.

— Да, — кивнул я. — Если потеряет, вернется сам. Пойдемте.

Фонари зажгли на опушке. Лес был сосновый, редкий, с мягкой землей. Первые два километра мы прошли быстро. Мотылек держался впереди, на высоте вытянутой руки. Если понимал, что мы слишком отстали, останавливался и кружил, пока мы не подтягивались. Чайкин шел за мной молча. Стражники сзади переговаривались о том, что ходить в лес ночью все-таки не стоило.

На третьем километре я поднял фонарь в очередной раз и увидел ветки. Сосновая лапа над тропой, метрах в четырех над землей, была сломана и висела на коре.

Чуть дальше еще одна, на той же высоте. Потом ольха на краю небольшого овражка, со сбитой верхушкой. С земли до них не достал бы даже Сема. Что-то шло здесь поверху, не разбирая дороги, и шло, видимо, быстро.

— Он, — сказал Чайкин.

— Он.

Мотылек держал свою дорогу, а ветки с ней совпадали.

Поляна открылась за поворотом тропы: круглая, шагов в тридцать, с мокрой травой и одной березой посередине. Мотылек долетел до березы, сел на ствол и остался сидеть.

Под березой лежал ребенок.

Я поднял фонарь выше. Мальчик лет пяти, на боку, с подтянутыми коленями. Действительно в костюмчике: короткие штаны с бретелями, курточка с круглыми пуговицами, башмаки с пряжками, а на голове шапочка с помпоном. Лицо белое, гладкое, с нарисованным румянцем, с губами бантиком. Глаза были закрыты.

Чайкин присел рядом и протянул руку. Я перехватил ее за запястье.

— Погодите.

Он не дышал, это было видно по костюмчику: ткань на груди не поднималась. Я поднес к его лицу ладонь, не касаясь. Перстень подтверждал: внутри этой куклы генератор такого качества, какое невозможно достать в открытой продаже.

— Что?

— Он не сломан. Он спит. Как Репейников и говорил. Без ящика и без команды он просто лег там, где его отпустило.

Вдруг веки у него открылись. Оба сразу, без дрожи. Под ними были глаза, стеклянные, светлые, и они смотрели на фонарь. Потом закрылись снова. Чайкин выпрямился и сделал шаг назад.

Лицо, однако, двигаться не могло. Хотя оно и было очень реалистичным, по сути это была маска, вроде как у фарфоровых кукол. А вот руки прекрасно сгибались: когда я повернул его на спину, они легли вдоль тела, и в сгибе локтя, где рукав курточки задрался, был виден шарнир. Когда пригляделся, такие же заметил и на пальцах.

Я расстегнул курточку. Под ней была не ткань, а гладкий белый состав, будто эмаль, твердый и холодный. И еще глубже, вокруг генератора, контуры под далеко не мирные задачи. Усиление, полет, что-то в ногах, что-то в кулаках. Это не было куклой. Это была машина смерти, почти буквально, которую лишь одели куклой.

— Это точно он? — спросил Чайкин.

— Да.

— Тогда все. — Чайкин выдохнул и в первый раз за день улыбнулся. — Виновный есть. Орудие есть. Берем, грузим, везем. Господин консультант, вы нам очень помогли.

Поднимать его пришлось вдвоем. В нем было килограммов пятьдесят, и с учетом небольшого тельца нести его было непросто. Стражник, взявший его под мышки, крякнул и едва не уронил. Пришлось двоим взять его за руки и за ноги. Я настоятельно попросил не говорить ничего, что его контрольная система могла бы счесть за приказ.

До опушки добирались час, с двумя привалами и сменой носильщиков. На втором привале Кузя снова открыл глаза, уставился на луну и закрыл.

В отделении его уложили в его же ящик, на солому. Чайкин сам опустил крышку.

— Дело закрыто, — сказал Чайкин. — Все, что мне было нужно, у меня есть.

— Антон Васильевич, мне кажется, еще не все, — я покачал головой. — У него в груди генератор маны военного образца и несколько боевых контуров. Эта вещь стоит… — я прикинул еще раз. — Миллионы, возможно, десятки миллионов, при том что того же эффекта Репейников смог бы добиться парой штампов ножек и простым артефактом левитации. Вас это не смущает?

— Не-а, — сказал Чайкин беззаботно. — Может, они боялись, что человек напортачит со штампом. Или может этот Кузя краденый. Такого не продашь, вот ее и пристроили туда, где он не на виду.

— Или третий вариант… — начал я.

— Третий вариант мне не нужен. — Он встал. — Господин консультант, дело закрыто. Я благодарю вас за помощь, фабрика вас, насколько я знаю, отблагодарит щедро. Выспитесь и возвращайтесь в Грозов. Здесь вам больше делать нечего. Кузю я забираю в Грозов, на исследование, по протоколу. Доброй ночи.

Он вышел. Заботин остался сидеть. Я кивнул ему и вышел.

В гостинице меня и Асю ждали. Пока у нас был поздний ужин, они сидели и слушали рассказ: шпион, водяная баня, мальчик под березой. Сема слушал с ножом в руке, резал хлеб и к концу рассказа нарезал его столько, что хватило бы на две таких компании, даже на три. Варя слушала и смотрела на хлеб.

— Ты весь каравай порезал, — сказала она Семе. — Ты думаешь, Кузя придет ужинать?

— Пусть лежит, — ответил Сема, чуть смутившись. — Мало ли.

После ужина я сел к окну, помолчал.

— Мы остаемся, — наконец сказал я. — Еще на день. Извините, ребята.

— Чайкин же закрыл дело? — переспросила Зоя.

— Чайкин закрыл. А я нет. Боевую вещь не посылают пугать рабочих. Если она боевая, у нее была боевая задача.

Никто не спросил, что я собираюсь делать. Я и сам, честно говоря, не знал.

***

Утром Чайкина в отделении не было. Не было и его людей: они уехали затемно, забрав ящик. В комнате для разговоров остался один местный стражник, пожилой, с газетой, который при моем приходе встал.

— Петр Алексеевич. Что угодно? — спросил он.

— Поговорить с Репейниковым. Если можно.

— Да отчего ж нельзя. — Он снял ключ с гвоздя. — Вы нам фабрику, считай, вернули. У меня зять там, на обжарке. Говорите сколько надо.

Репейников был в единственной камере, на топчане, в том же пальто. Его ждал Грозов, но только после того, как разъяснится все с Кузей. Стражник отпер, пропустил меня и прикрыл решетку за мной. Репейников поднялся.

Зачем пришел, я, честно говоря, не понимал сам. Ночь я проспал всего четыре часа, продолжая думать о мальчике с кукольным лицом и далеко не детской силой.

— Георгий. Еще раз. Как вы его использовали, кроме ночей на фабрике?

— Никак. Только фабрика. Я правду сказал, — сразу ответил он.

— Почему он вас слушался?

— Я открыл ящик, и он стал слушаться.

— Другого послушался бы?

— При мне никого не было. Про него никто не знал. Так что у меня не было шанса проверить.

Ничего нового, кажется. Я стоял у двери камеры, и спросил последнее, что пришло в голову.

— От ваших заказчиков, из мануфактуры. Кроме рецептур и Кузи. Были еще указания? Любые.

Он подумал и ответил:

— Одно. Если приедет барон…

— Что, если приедет барон?

— Выйти с Кузей. Он когда приезжает, его весь город выходит встречать. Понимаете, это ведь по сути его город, тут все от фабрики кормятся. Кто не на фабрике, тот грузчик, или в конторе, или у него жена на фабрике. Все выходят, с цветами, торжественно, все дела. И мне было написано: если барон приедет, Кузя должен быть со мной.

— Зачем?

— Не знаю.

— И вы не спросили себя зачем?

Он опустил глаза.

— Я подумал… что они хотят на барона посмотреть. Его глазами. Кузиными. Он же, может, запоминает. Барон редко приезжает, я его за девять месяцев ни разу не видел. — Он поднял глаза. — Я это так объяснил. Но в любом случае, мне написали, значит, надо.

— Барон приехал бы? Если бы дошло до замены аппаратуры?

— Наверно. Не знаю. Я же говорю, он редко в городе появляется, хотя фабрика и его.

Я его поблагодарил. Это вышло само, по привычке. Он глянул на меня с недоумением. Стражник отпер, я вышел. На крыльце отделения я остановился. Внутри вдруг стало холодно от осознания.

На фабрику я не шел, а бежал. Заботин был в конторе. Фабрика уже снова была запущена, хотя и без второй линии, а он разбирал бумаги.

— Федор Ильич. Расскажите мне про барона.

— Про Карла Оттовича? — Он снял очки. — Что вы хотите знать?

— Какой он. Как часто бывает здесь. Где живет.

— Бывает редко. Раз в два года, может, реже. Живет в поместье под Грозовым, с другой стороны от города, отсюда это два дня. И из поместья он почти не выезжает. Он… — Заботин подобрал слово. — Нелюдим. Мнителен. Чужих не любит. Я езжу к нему с отчетом сам, два раза в год, и каждый раз меня проверяют на воротах, хотя я при деле двадцать лет.

— Семья?

— Нет. Ни жены, ни детей. Дело у него от отца, а у того от деда. Но кому оно пойдет после него, не знает никто, и он сам, по-моему, не знает. Ему под пятьдесят, Петр Алексеевич. Это давно пора решить, а он все не решает.

— За эти два месяца он приезжал?

— Нет. Мы переписываемся по поводу проблем на линиях, но он ни разу не был.

Теперь все складывалось окончательно.

Барон, который не выезжает из поместья. Поместье, которое наверняка отлично охраняют, потому что хозяин «мнителен» — по сути параноик. Такие люди, конечно, ставят на ворота контуры и людей, и к такому человеку в дом не войти чужому.

Фабрика, которая сбоит два месяца. Рано или поздно это привело бы барона сюда, на эту площадь, где его каждый раз встречает весь город. Приказ: в день приезда вывести Кузю встречать барона.

Наследника нет. И сам Кузя, которого я вчера держал под березой: военный генератор, боевые контуры и кукольное лицо, в которое никто не станет вглядываться в толпе.

Кузю не посылали пугать рабочих, это было лишь временное решение. Кузю посылали к барону. Ребенок с цветами подходит ближе всех. Никто его не останавливает. Что он сделал бы дальше, я видел на второй линии.

Репейникова после этого убрали бы: ему было известно слишком много для живого свидетеля. Как — вопрос фантазии. А фабрика без барона и без наследника отошла бы тому, кто быстрее подсуетился бы, это в Новограде знали лучше меня.

Это был план покушения на убийство.

— Федор Ильич. Вам нужно известить барона. Немедленно. Я продиктую.

— Карл Оттович не держит магографа.

— Как не держит?

— Не держит. Он считает, что магограф могут прослушивать. Только почта.

Времени на письма у меня не было. Чайкин выехал ночью, с ящиком. К завтрашнему дню он будет в Грозове. Он закроет дело, сообщит начальству, те сообщат барону, который возможно, захочет знать, в чем дело.

При этом, раз Репейникову не сообщили ничего про покушение, означало, что у Кузи были и долгоиграющие установки. И то, что он сбился на круге Аси, то, что его увезли в ящике, вообще не означало, что в этих установках что-то поменялось. Он проснется там, где его откроют, и, если увидит барона, будет делать то, что ему велели.

В гостиницу я влетел и сказал с порога:

— Собираемся. Едем в Грозов. Сейчас.

Собирать было почти нечего: сумки стояли у дверей со позавчерашнего вечера. Сема вышел за экипажем, Зоя и Илья пошли за ящиками. Пока укладывались, я рассказал, что понял.

— Сколько у него форы? — спросила Ася, когда я закончил.

— Часов восемь. Он выехал ночью.

— Тогда зачем мы разговариваем?

Выехали в начале десятого. Сема поднял в багажник все сумки и ящик Ильи, за те минуты, пока я решал последние вопросы с гостиницей.

Ночевали на постоялом дворе под Грозовым, заселившись уже сильно после темноты и выехав тоже затемно, в пятом часу. В Грозов въехали к четырем пополудни, со стороны заставы, через весь город.

Из какого отделения Чайкин, в Марьино никто не спросил, а бумага об этапе Репейникова была без номера. Отделений стражи в Грозове было несколько десятков, и дежурный любого из них на вопрос «Где детектив Чайкин?» ответил бы вопросом «А вы кто?»

Поэтому кучеру я велел ехать не в стражу, а к МОЛОТу, в то отделение, где служил Жаров.

Жарова там не было, но меня там помнили: по Рогову, по порту, по складу на Обводной и еще по куче дел. Дежурил Ершов, которого я тоже знал по делам Жарова: он дважды возил нам бумаги в Лавку.

— Петр Алексеевич! Марк Антонович в столице, вы знаете? — спросил он.

— Знаю. Мне не он нужен. Мне нужен Чайкин, детектив стражи. Был прислан в Марьино, а из какого отделения, не знаю.

— Чайкин… Антон?

— Да.

— Пятое, на Збруйной. — Ершов даже не спросил зачем.

Варю, Зою и Илью я отправил в «Приморскую» с вещами, в нашем экипаже. С Асей и Семой мы взяли извозчика до Збруйной.

В пятом отделении дежурный был молодой и строгий. На вопрос про Чайкина он ответил, что детектив Чайкин закрыл дело, сдал бумаги и отбыл.

— Куда?

— Я не обязан…

Я положил на стойку жетон консультанта МОЛОТа. Он перевел глаза с жетона на меня и, судя по тому, куда ушли его глаза, на Сему у двери.

— К барону Ландсбергу, в поместье. С вещественным доказательством. Доложить лично, по делу о фабрике. Так он сказал. Уехал с час назад.

Доложить лично. С вещественным доказательством. По сути, он ехал просто похвастаться.

— Адрес поместья, — спросил я.

Дежурный назвал. Северный тракт, за заставой, минут сорок хорошей езды, даже меньше.

Мы вышли и взяли первый экипаж на углу.

Поместье стояло в конце липовой аллеи, за каменной оградой с воротами. У ворот стояла карета стражи с казенным гербом; кучер на козлах курил.

— Здесь, — указал я.

Ворота были открыты: карету стражи впустили, а закрыть, видимо, не успели или просто не стали. Аллею мы пробежали. У крыльца стояли двое в одинаковых серых куртках, с палками у пояса, и шагнули навстречу, когда до них оставалось десять шагов.

— Стоять. Кто такие?

— Воронов, консультант МОЛОТа. Барона сейчас убьют. Дайте пройти.

— Барон у себя. С ним детектив. Доложите, в чем дело.

— У детектива в ящике вещь, которая его убьет. Дайте пройти!

Они не сдвинулись. Что же, сами виноваты.

— Сема.

— Понял.

Он прошел между ними. Оба отлетели в стороны, один на газон, другой в куст сирени. Сема уже бежал дальше.

Дом был большой, в два этажа, с двумя крыльями, и в холле с лестницей я остановился: куда дальше, было непонятно. Ася стояла рядом, и на ладони у нее горел огонек, сине-зеленый, с грецкий орех, и подрагивал.

Крик пришел справа. Мужской, высокий. Кузя активизировался.

Глава 2

Прошло несколько секунд, а Сема был уже у двери в конце коридора. Он ушел вперед на такой скорости, что мы с Асей добежали аж на три секунды позже.

Комната была большая, светлая, библиотека или кабинет: шкафы до потолка, стол у окна, камин. Ящик стоял посреди ковра с открытой крышкой, солома лежала вокруг, разбросанная.

У камина лежал человек в серой куртке стражи, лицом вниз. Второй сидел у шкафа, держась за плечо. Чайкин стоял у стены с пистолетом в вытянутой руке. В дальнем углу, между шкафом и окном, на полу скорчился худой человек в домашнем сюртуке. Правую руку он поддерживал левой, она явно была сломана.

А посреди комнаты, в метре над ковром, висел Кузя, которого изо всех сил удерживал Сема.

Держал двумя руками, за пояс, на весу, и ребенок этот рвался к углу. Сему вместе с ним тянуло туда же: ноги у Семы ехали по ковру. Руки Кузи работали, били Сему по предплечьям. После каждого удара на коже оставались красные следы.

— Петр Алексеевич, — сказал Сема сквозь зубы. — Он сильный!

Ася шагнула в комнату.

— Сема! Бросай его! На середину! — крикнула она.

Сема не спросил зачем. Он качнул Кузю на себя, потом крутанулся на месте и швырнул в центр комнаты. Кузя не упал. Он просто остановился в воздухе, но развернуться и ударить снова уже не успел.

Ася атаковала.

Огонек с ее руки вытянулся: сине-зеленая полоса от ладони до Кузи, толщиной в руку, и там, где она его коснулась, тело боевого артефакта вспыхнуло.

Курточка, штанишки, шапочка с помпоном сгорели сразу, за секунду, и под ними загорелся белый состав, которым он был покрыт: горел, пузырился и отваливался кусками. Под ним было железо. Темное, с заклепками по швам, с латунными шарнирами в локтях и коленях.

И что-то в нем снова сбилось, вероятно, снова от воздействия колдовства. Он поднялся к потолку, ударился, упал до пола, снова поднялся, пошел по стене, по шкафам, сбивая книги, через всю комнату и обратно, не глядя ни на барона, ни на нас.

Чайкин выстрелил три раза. Три раза разряд ушел в стены. Пламя на Кузе не гасло. Огонь Аси ел металл так же, как ткань, только медленнее: на груди, где состав сгорел первым, железо потемнело, потом порыжело.

Потом он вдруг выправился и будто снова увидел угол. Что в нем сработало, я не знаю: что-то восстановилось, что-то переключилось. Он остановился у потолка, повернулся и пошел вниз, на барона, горящий металлический факел.

Сема, уже вставший и загородивший барона собой, на этот раз его не ловил. Он шагнул навстречу и ударил. Кулаком, в грудину, снизу вверх, на лету, и я услышал, как разъеденное железо подалось.

Кузя сложился посередине, отлетел через всю комнату, ударился о стену рядом с дверью, в полуметре от меня. По штукатурке пошла трещина от пола до лепнины.

Он упал на ковер. На спину. Глаза открылись, посмотрели в потолок и закрылись.

Больше он не двигался.

***

— …и тогда я понял, что ящик откроют здесь, — сказал я. — Остальное вы видели.

Через час мы были в той же комнате. Книги собрали, солому вымели. Чайкин уехал на своей карете, вернее, его просто прогнали. Ящик он оставил, сказал, что за ним пришлют.

Барон устроился в кресле у камина, правая рука уже в лубке: доктор из соседней усадьбы приехал, наложил и уехал. Чашку Карл Оттович Ландсберг держал здоровой рукой за самый край, двумя пальцами.

— Вы появились вовремя, — сказал он. — Еще минуту, и некому было бы с вами говорить. Повезло, что детектив ждал меня: я никого не принимаю без доклада. Но все-таки принял, он открыл ящик и сказал: «Вот!». А оно открыло глаза.

— Да, действительно повезло.

— А я, выходит, едва не стал жертвой заговора. — Он поставил чашку. — Вы сказали: Новоградская мануфактура? Господин Воронов, одним из владельцев этой мануфактуры является мой племянник. Сын моей сестры. Детей у меня нет. Если бы я сегодня умер, фабрика…

Он вздохнул.

— Отошла бы ему, — закончил я.

— Ему. Вместе с рецептурами, с городом и с именем. — Он помолчал. — Я точно напишу жалобу. На детектива. Он привез в мой дом вещь, которую не проверил. Он не узнал ничего из того, что узнали вы. А это его работа, не ваша.

— Думаю, это будет справедливо, — кивнул я.

Произошедшее, по сути, не произошло бы, если бы Чайкину так не хотелось закрыть дело и выслужиться перед бароном.

— Ваши люди целы? — спросил он.

— Целы. По большей части. Но это быстро заживет.

Сема получил кучу синяков и ожог на кулаке, но, с его живучестью, думаю, это зажило бы еще до свадьбы Николая и Лары.

— У моих двое с ушибами, у одного, кажется, сломана ключица. А те, кого ваш… — он кивнул на дверь, за которой ждал Сема, — те, кого он разбросал у крыльца, встали сами. Они на вас не в обиде, не переживайте. — Он поглядел на лубок. — И я вам должен, Петр Алексеевич, очень много должен. Фабрика вам заплатит за жилу под цехом, это уже решено. Но это за жилу. За сегодня я заплачу отдельно.

— Не стану отказываться, — улыбнулся я. — Но у меня будет другая просьба. Кузя. То, что от него осталось. Я хотел бы забрать его себе.

Он поднял брови.

— Зачем?

— Разобрать. Понять, кто его сделал и что у него было внутри.

— Берите. Я не против. Но это не от меня зависит. Следствие может потребовать его как вещественное доказательство.

— Может, — кивнул я. — Только доказывать там скорее всего уже нечего. Огонь моей помощницы наверняка сжег ему все управляющие контуры, узлы, память, если она была. Связь с мануфактурой, приказ, кто его дал, этого из него теперь не вынуть. Мануфактура признает шпионаж, если припрут. У следствия есть Репейников. Но про Кузю скажут: сломался. Вышел из строя, взбесился, мы тут ни при чем. Доказать обратное будет нельзя. Мне жаль.

Барон замахал здоровой рукой.

— Что вы, что вы! Лучше так, чем получить доказательство их причастности уже после моей смерти! — Он вздохнул, встал, отошел к окну и постоял там спиной ко мне. — У отца был я, уже готовый стать преемником, когда ему было сорок семь. Мне под пятьдесят, и у меня до сих пор нет детей. И, к сожалению, не будет, — он еще раз вздохнул, уже тяжелее. — Но пусть не сын, пусть чужой человек, но мне нужно найти того, кто продолжит мое дело. Стоило задуматься об этом куда раньше. В каком-то смысле даже спасибо всему этому заговору, он дал мне встряску. — Он поправил занавеску здоровой рукой и вернулся к креслу. — Спасибо вам еще раз, Петр Алексеевич.

— Пожалуйста.

***

Асю с Семой я отправил в «Приморскую» к остальным первым извозчиком, а сам, с ящиком, поехал к Ершову.

— Барон был не против, если я его заберу, — сообщил я, отдавая то, что осталось от Кузи. — Но я понимаю, протокол. Отдаю вам, как положено, на изучение. Как освободитесь, дайте знать, и я его заберу.

— Если мы ничего не сможем вытянуть из него ничего для расследования, сообщу, — кивнул Ершов.

В «Приморскую» я приехал уже довольно поздним вечером. Четверо ждали меня в номере у Вари, Сема спал в кресле. Я рассказал коротко о том, чем все закончилось, а потом пошел спать.

Два дня мы спали, ели, ходили по набережной и ждали открытия Лавки. А первого октября мы вышли из «Приморской» в восьмом часу, погрузились в экипаж и поехали.

Дом открылся с угла. Он был больше. Окна я не считал, я просто видел, что крыша поднялась над соседними на полэтажа выше, чем было две недели назад, а фасад стал шире на один простенок. Сема сказал: «Ого». Зоя ничего не сказала.

Дверь открылась сама, когда до крыльца оставалось три шага.

[Наконец-то. Милый, я вас уже так жду! Заходите, заходите все, ноги вытирайте, у меня новый порог.]

Внутри пахло свежим деревом, лесопилкой, и чем-то теплым. Первый зал был на месте. Лиза на стене, Хоня на прилавке, полки с товаром.

[Ну, рассказывайте. Что было? Я две недели с вами не была, у меня руки были заняты. Что это за ящик? Сема, ты похудел, тебя там не кормили? Я же говорила: кушай сколько потребуется!]

— Хозяюшка, — сказал Сема, — я ел.

[Я вижу, как ты ел.]

Варя засмеялась.

— Было много чего, Лад, — начал я. — Будет что рассказать. Но сейчас не это главное. Ты как?

[Я в порядке. Я лучше, чем в порядке, на самом деле. Но сначала то, что ты хотел.]

— Комната якоря?

[Открылась. Дверь у мастерской. Только слушай меня внимательно: это не на час. Там все просело, и настроить это быстро не выйдет. Это надолго.]

— Надолго, — переспросила Ася. — Это сколько?

[Я не знаю. Дни.]

Я кивнул и повернулся к своим.

— Меня не ждите. Разбирайте вещи, обустраивайтесь. Через три дня свадьба, готовьтесь к ней. Если не выйду к свадьбе — попросите у Коли и Лары за меня прощения.

— Иди, — сказала Варя.

— Мы справимся, — поддержала Ася. — Иди, спасай ее.

Дверь была там, где сказала Лавка: в коридоре у мастерской. Простая, крашеная, с медной ручкой. Я открыл ее и комнаты не увидел. За дверью сразу начиналась лестница.

Винтовая, кирпичная, узкая, с перилами из того же кирпича, что и стены. Ламп не было, но я спустился на три ступени, темнота осталась, а ступени я различал, каждую. Будто дом показывал мне свое: хозяину положено.

[Иди. Я тебя держу.]

Я спускался. Виток, еще виток, еще. Кирпич под рукой был сухой, теплый, свой, тот же, что в стенах зала. Это не менялось, хотя по моему счету я давно ушел ниже фундамента, ниже мостовой, ниже подвалов соседних домов. На десятом витке я перестал считать. На каком-то из следующих ступени кончились.

Площадка была небольшая: шага четыре вдоль перил и шаг в глубину. Перила каменные, по пояс, а за ними ничего. Чернота, в которую можно было бы бросить камень и не дождаться звука.

А в черноте, напротив площадки, на уровне моих глаз, висело сердце.

Я назвал его так с первой секунды и слова лучше не нашел, хотя по факту это был механизм. Валы, шкивы, тяги, кулачки, маховики, собранные в ком размером с карету.

Все это двигалось: медленно, с паузами, поворачивалось, подтягивалось, отпускало. Железо, темное, кованое, с клепками. Но ни один вал не был прямым, ни одна тяга ровной, и это не было неправильным. Все изгибалось: суставами, утолщениями, узлами, и когда маховик поворачивался, по нему проходило то движение, которое проходит по спине, когда человек дышит.

От него уходили ветви. В стены, во все четыре, и в потолок, в кирпич: десятки, от толщины руки до толщины нити; кирпич будто сросся с ними без единой трещины. А вниз, в черноту, уходили корни, толще ветвей, и терялись в этой тьме куда быстрее, чем по идее должны были.

Прошло несколько секунд, в которые я восторгался этим невероятным устройством, и когда вгляделся внимательнее, то понял, что сердцу было больно.

Ход был неровным. Маховик делал оборот, запинался, стоял, доворачивал. Тяги дергались. Кладка вокруг трех ветвей слева от меня треснула, кирпичи разошлись на палец. В щели дрожала ветвь. И это было лишь самым заметным, помимо этого были десятки, нет, даже сотни признаков того, что сердце уже постепенно рушилось, что деградация якоря вот-вот должна была начаться.

[Да. Я знаю. Не надо так смотреть.]

— Мы затянули.

[Мы очень затянули, милый. Оно могло пойти вниз в любой день. В любой из последних дней. Оно у меня под рукой дрожало все лето, но говорить тебе было незачем, ты и так бежал изо всех сил.]

— Тебе больно?

[Нормально. Терпимо. Это не то, что было с дверью, это другое. Как когда долго несешь тяжелое и некуда переложить. Ничего страшного, раз ты теперь здесь.]

К площадке от сердца тянулась еще одна ветвь. Другого цвета и толщиной с руку. Кончалась она у самых перил плоскостью, положенной горизонтально, в размер столешницы.

Я подошел. На плоскости не было ничего из того, что я ждал: ни рычагов, ни стрелок, ни шкал, ни единого места, которое можно было бы назвать главным или контрольным.

Вся она, от края до края, была покрыта ячейками. Квадратными, треугольными, шестиугольными, пятиугольными, с ладонь и с ноготь, без всякого порядка: крупная рядом с мелкой, треугольник вклинен между двумя квадратами, в углу россыпь шестиугольников сотами. Их были сотни.

— И что мне с этим делать? — спросил я. — Где наставление? Инструкция? Я найду это в новой библиотеке?

[Не волнуйся. Когда комната открылась, я вспомнила. Все вспомнила: Сергей Михайлович спускался сюда, вставал перед этим столом. Вспомнила, что он делал руками. Столько лет не помнила, а теперь помню, будто это было вчера. Я тебе покажу. Только это небыстро, и прерваться будет нельзя: как начнем, так до конца.]

— Показывай.

Я положил руки на панель. Ячейки под ладонями были теплые. Под каждой что-то жило.

[Это как пианино. Только у пианино восемьдесят восемь клавиш, а здесь их несколько сотен, и сыграть надо правильно. Не бойся. Я буду тебя направлять, а потом ты постепенно сам начнешь понимать, что тут и куда. Начинай с той, что под левым мизинцем.]

Я нажал.

***

— Точно все?

[Все. Все, милый. Можешь убрать руки.]

Я убрал. Руки не сразу разогнулись, пальцы помнили ячейки. Мне пришлось пару раз сжать и разжать кулаки, чтобы они снова стали моими. Потом я поднял голову.

Маховик шел ровно. Оборот, оборот, оборот, без запинки, без рывка, тяги за ним двигались, как им положено. Кладка у трех ветвей слева была целая: ни щели, ни разошедшихся кирпичей, ни дрожи. Я поднес ладонь к ближней ветви, не касаясь. Тепло было ровное.

— Ты смогла.

[Это ты смог, мой милый.]

— Давай сойдемся на том, что это мы смогли.

[Согласна.]

— Я очень рад, что с тобой теперь все в порядке.

[А я рада, что с этим мне помог ты. Что хозяином стал не кто-нибудь, а именно ты. Я бы, может, и с другим как-нибудь, но так, как с тобой, не было бы.]

— Спасибо.

Я улыбнулся, провел ладонь по панели. Постоял еще. Потом сказал:

— Ну все. Теперь спать.

[Боюсь, не выйдет.]

— В каком смысле?

[Поднимись и узнаешь.]

Я поднялся. Вверх витки давались легче, чем вниз, или мне так казалось. Дверь я открыл и на звук ее тут же выбежала Варя.

В платье, новом для меня, светло-сером, до пола, с открытыми плечами, с волосами, собранными так, что это явно заняло не один час. Лицо у нее было того цвета, который бывает у человека, когда он третий час смотрит на часы.

— Ты вышел! Ты вышел вовремя, ты даже не представляешь, как вовремя. Одевайся, мы уже опаздываем.

— Куда?

— Как куда?! На свадьбу!

— Варя. Мне надо поспать. Я стоял на ногах трое суток, я держался на одной мане, я…

— Выспишься после свадьбы. Ася тебе сейчас сон снимет, она готова. Если бы ты не вышел, тогда ладно, никто бы слова не сказал. Но ты вышел. Все, теперь ты не отвертишься.

Я хотел отказать. Усталость накатывала волнами, и была такая, что я чувствовал ее не в ногах и не в спине, а за глазами, там, где три дня подряд держал сотни ячеек и слушал голос, который меня направлял.

Ноги еще слушались, но голова не хотела вообще ничего. Однако Варя была права. Я вышел до свадьбы, а не после, и раз вышел, не поехать было нельзя. Посидеть. Увидеть, как они скажут «да». А потом домой, спать.

— Ася! — позвала Варя.

Она уже стояла в двух шагах, но я даже не сразу понял, что это Ася. Платье. Темно-синее, в пол, с рукавами по локоть, строгом, но невероятно стильном и даже сексуальном. Два года она ходила при мне в юбках, которые можно подпалить, не жалко, и в брюках, которые было не жалко порвать, а в платье была всего пару раз, но это определенно было лучшим из всех.

— Стой, — сказала она.

Подошла, положила ладонь мне на лоб, холодную. Сон ушел, но не усталость. Усталость осталась где была. Мир стал резкий и злой, будто после крепкого чая на пустой желудок.

— Пойдем! — толкнула меня в спину Варя. — Мы правда опаздываем.

Она повела меня наверх за руку. Я поцеловал эту руку на ходу. Она не остановилась, но уши у нее покраснели. До ванной я успел увидеть только, что коридор стал длиннее и что в конце его есть окно, которого не было.

Меня запихали в ванну и закрыли за мной дверь, но через минуту открыли снова, положили на табурет костюм, черный, с жилетом, тоже новый, и снова закрыли.

Вода из крана пошла мне на пользу, я пришел в себя, хотя и не до конца. Помылся, вытерся, причесался, побрился, надушился, оделся.

Внизу ждали. Сема у двери, в костюме, темно-сером, с галстуком. Сема не шевелился, будто костюм жал ему вообще везде. Ася рядом с ним в своем синем, Варя в сером.

Теперь я разглядел, что платья у них одного покроя, хотя и разного цвета. Причина тоже всплыла в памяти: они должны были быть подружками невесты. Зои с Ильей не было.

— Ты похож на человека, — сказал я Семе, одобрительно показав большой палец.

Кажется, это было немного нетактично, но усталость скрадывала вежливость.

— Варя завязывала, — с тоской протянул он.

— А Зоя где?

— На фуршете, с Ильей. Она сказала, кто-то от нас там быть обязан, — сказала Варя. Сунула мне в руки пальто и открыла дверь.

Мы вышли, сели в карету, которая стояла у крыльца. Кучер тронул раньше, чем я закрыл дверцу.

М-да. Свадьба!

Глава 3

В карете Сема вынул из-под сиденья сверток и термос.

— Вот. Хлеб, сыр, мясо. Чай. Ешьте.

Три дня во мне не было ни крошки и ни глотка. Заметил я это только сейчас, с первым куском. Бутерброд с сыром был лучшим, что я ел в этой жизни, а чай вторым.

— Что было, пока я был внизу?

— Ничего такого, — сказала Варя. — Разобрались, расставились, открыли торговлю. Клиентов было много, всем интересно, что с домом. Я отвечала, что ремонт.

[Ремонт и расширение. Ты бы видел, как они на меня смотрели, я так гордилась!]

— О, вспомнила! — спохватилась Варя. — Тебе письмо пришло. Из Иберии.

Я перестал жевать.

— От кого?

— Там печать, я не вскрывала.

Из Иберии мне мог писать один человек. Мендоса. Но зачем Мендосе писать мне, я не понимал: трубки я ему сделал, долгов между нами не было. Заказ? Новый артефакт? Я положил это в голову туда, где лежало все, что можно было отложить, и доел бутерброд.

— После свадьбы.

Варя сидела напротив и, пока мы ехали, поворачивала руку с кольцом к окну, к свету. Свет ходил по камню. Она явно в мыслях была уже на нашей будущей свадьбе.

— Ты карету перевернешь, — сказала Ася Семе. — Сядь ровно. Ты зачем ерзаешь?

— Я нервничаю, — сказал Сема.

— Ты? Ты не умеешь.

— Умею.

Ася посмотрела на него внимательно и промолчала.

Усадьба стояла на берегу, в том месте, где озеро формировало аккуратный залив и лес подходил к воде с трех сторон. Дом был белый, с колоннами, с террасой, с лестницей к воде, но мы его почти не разглядели: карета обогнула его по аллее, за домом открылся берег.

Вода была гладкая, почти без ряби, серая под серым небом. В ней лежал перевернутый лес: желтый, рыжий, с темными пятнами елей.

На берегу, шагах в двадцати от воды, стояла арка. Белая, легкая, из гнутого дерева, увитая ветками с листьями, желтыми и красными, какие были в лесу напротив. Перед аркой рядов шесть стульев, половина уже занята.

Над всем этим, выше арки метра на три, воздух чуть дрожал, как над печью. Когда карета встала и я вышел, первым, что меня встретило, была не октябрьская сырость, а тепло. По краям площадки гудели четыре артефактных обогревателя, нагоняя под купол комфортные плюс двадцать.

Пахло водой, палыми листьями и сдобой.

К нам подошел человек в черном, молодой, с бутоньеркой и с книжечкой в руке. Церемониймейстер. Кто мы, объяснять ему не пришлось.

— Господин Воронов. Госпожа Ростовцева. Госпожа… — он заглянул в книжечку, — Ефросинья. Вас ждут у арки. Господа, прошу за мной.

Варя и Ася ушли вперед, к арке, где уже стояли три девушки в таких же платьях, только других оттенков. Нас с Семой посадили с краю, в третьем ряду, рядом с Зоей и Ильей. Илья был в новом пиджаке, как и Сема. К такому я не привык, но выглядел он очень представительно. Зоя в темно-зеленом закрытом до шеи платье тоже выглядела прекрасно.

— Фуршет был, — сказала она. — Вы его пропустили. Все спрашивали, где вы.

— Что отвечали?

— Что заняты. Хорошо, что ты успел выйти вовремя.

[Они ждали до последнего, когда мы закончили, они уже были готовы уехать, но я им сказала, что уже вот-вот.]

В первом ряду сидел граф Ростовцев. Мы виделись за эти годы, но не то, чтобы часто, а за последнее время и вовсе ни разу не пересекались, так что на меня невольно накатили воспоминания о встрече с ним и Варей.

Рядом с ним сидел мальчик лет шести, в костюмчике, с очень прямой спиной. Алеша. Похоже, той истеричной капризности в нем заметно поубавилось. Анны не было, о чем я ни капли не жалел.

С другой стороны прохода, тоже в первом ряду, сидели двое, которых я не знал: мужчина лет шестидесяти, седой, с бородкой и с зажимом для нот на лацкане вместо булавки, и женщина рядом, высокая, в темно-красном, с тем же цепким взглядом, что у Лары. Ее родители, очевидно.

Заиграла музыка. Четверо у дома, две скрипки, виолончель и флейта. Мелодия, которую в этой стране играли на каждой свадьбе: за два с половиной года она долетала до меня раз пять, с улицы, из чужих окон. Рассветный марш. Он начинался тихо, с одной скрипки, потом к ней присоединялись остальные. Красивая мелодия, не такая торжественная, как Мендельсон, но тоже вполне подходящая к моменту.

Из дома вышел Николай. Один, в черном, с лицом растерянным, но при этом очень радостным. Он прошел между рядами к арке, встал, повернулся к дому и перестал дышать.

Когда все гости расселись и шепотки затихли, Лара вышла из дверей на террасу. Я, как и все вокруг, затаив дыхание перевел взгляд на нее.

Платье было простое. Белое, без шлейфа, без кружев, с открытой шеей. На шее лишь тонкая цепочка. Волосы распущены, с одной веточкой, красной, будто с арки. Она шла по лестнице сама, без отца, тут это было не принято, с букетом из тех же листьев, и улыбалась всем сразу, как своим.

Варя у арки поднесла руку к лицу. Ася рядом с Варей смотрела на Лару не отрываясь.

[Ой. Ой, милый. Какая она. Я… нет, я ничего. Я молчу. Ой…]

Лара дошла до арки и встала против Николая. Он протянул руку. Она положила на нее свою.

Распорядитель подошел к арке. Человек из городской управы, в темном сюртуке с нашивкой, немолодой, с голосом, который он отлично поставил за тридцать лет таких дней.

— Николай Дмитриевич Ростовцев. Лариса Аркадьевна Берзина. Вы пришли сюда, чтобы перед лицом Великого Рассвета и перед всеми, кто вас любит, назвать друг друга мужем и женой. Николай Дмитриевич. Берете ли вы Ларису Аркадьевну в жены, по своей воле, на всю жизнь, какой бы она ни была?

— Беру, — сказал Николай. Голос у него сел на первом слоге и выправился на втором.

— Лариса Аркадьевна. Берете ли вы Николая Дмитриевича в мужья, по своей воле, на всю жизнь, какой бы она ни была?

— Беру, — ответила Лара. — Конечно, беру.

Рядом со мной засмеялись, тихо, а граф в первом ряду опустил голову и чуть громче, чем было положено, высморкался в платок.

— Кольца.

Алеша встал со своего места с подушечкой, которую ему передали, дошел до арки, и не опускал ее, пока они надевали друг другу кольца. Лара наклонилась и сказала ему что-то на ухо, он покраснел и побежал обратно к отцу.

— Перед лицом Великого Рассвета и перед всеми, кто здесь, я называю вас мужем и женой. Николай Дмитриевич, вы можете поцеловать жену.

Он поцеловал. Долго, и люди, все сорок, встали. Хлопали, кричали «Ура!» и «Браво!», кто-то свистнул; судя по тому, как обернулась Зоя, свистнул Илья.

Варя плакала, не прячась, а Ася, которая не плакала никогда, стояла, вся трясясь, явно сдерживая всхлипы. Сема рядом со мной хлопал так, что у меня закладывало ухо.

[Я тоже. Я тоже плачу, я не знаю, чем, но плачу! Ох, как это чудесно, милый!]

Граф Ростовцев не хлопал: одна рука у него лежала на плече Алеши, другая на спинке стула.

Музыканты у дома заиграли снова, уже быстро. Лара с Николаем пошли между рядами к дому, а на них сыпались листья, желтые и красные, которые гости брали из корзин у стульев.

Столы накрыли в большом зале усадьбы, с окнами на озеро. За окнами уже темнело. Головной стол располагался у дальней стены, там сидели молодые, граф с Алешей, родители Лары. Остальные столы по залу, на шесть и восемь человек, наш, на шестерых, был в очень удачном месте у окна.

До того, как сесть, я подошел к головному. Николай встал мне навстречу.

— Петр.

— Поздравляю. Вас обоих, — улыбнулся я.

Лара меня обняла: сильно, коротко.

— Пришел. Варя сказала, ты можешь не прийти, — её щеки были красные и она тоже широко улыбалась.

— Вышел за час до кареты.

— Ты зеленый, Петя. Сядь. Поешь и сядь. И не вздумай сбежать до танцев.

Сбежать я собирался раньше. Она это поняла. Вернувшись к своему столу, я, не садясь, взял со стула пальто.

— Я их поздравил. Теперь домой. Я…

Сема взял меня за локоть и наклонился к уху.

— Петр Алексеевич. Не уезжайте. Пожалуйста, — взмолился он.

— Сема, я…

— Я знаю. Я вас не прошу сидеть до конца. Я вас прошу побыть. Рядом. Мне нужно, чтобы вы тут были.

Он не сказал зачем, и я не спросил. И так все уже было понятно. Я положил пальто обратно.

— Конечно.

— Спасибо, — выдохнул он.

Мы сели. На столе было то, что ставят на хорошей свадьбе, когда за ней следит человек с глазом: четыре блюда, не десять, но каждое такое, что хотелось спросить, кто готовил. Сема сказал, не понижая голоса:

— Рыба действительно правильная. А вот соус я бы делал на сливках, но и так можно.

— Сема, — сказала Ася. — Ты на свадьбе, а не на кухне.

Я брал вилкой то, что лежало на тарелке, ел, отвечал, когда меня спрашивали, но не всегда на то, о чем спрашивали.

— Петр, — хихикнула Зоя. — Вы сейчас заснете лицом в тарелку.

— Я не засну. Ася сняла.

— Я сняла сон. Но ты сейчас и правда похож на сову.

Я хмыкнул и салютовал Асе. Знала бы она, что это была моя жертва ради ее счастья.

Пошли тосты. Церемониймейстер вызывал, передавал усилитель, латунный рожок на рукояти, и голос говоривших летел по залу, не теряясь.

Граф Ростовцев свою речь произнес стоя, без бумажки:

— Мой сын вырос раньше, чем я успел это заметить. Это моя вина, не его. Женщину, которая сидит рядом с ним, я знаю мало, к сожалению. Но я видел, как он на нее смотрит, и мне этого достаточно: так когда-то смотрел я сам, и счастлив, что ему довелось испытать то же. За вас!

Имени покойной жены он не назвал. Об Анне не сказал ничего. Сел. Алеша рядом с ним хлопал громче всех.

Варя под столом сжала мой рукав, пока он говорил, и отпустила, когда он сел.

Церемониймейстер вызвал родителей невесты, Аркадия Яновича и Эмму Карловну. Те говорили вдвоем, перебивая друг друга. Аркадий начал с того, что дочь никогда его не слушала, и жена перебила: «Потому что ты всегда говорил не то».

Зал засмеялся, а дальше они так и продолжали, через слово, пока Эмма Карловна не сказала, глядя на Николая: «Вы будете первым человеком, которого она послушает. Не упустите этого», и села.

Илья рядом со мной сказал тихо, ни к кому:

— Я никогда не был на свадьбах. Я думал, это как в книгах, а это… — Он не нашел слова и чуть поспешно сделал глоток вина.

После родителей говорили товарищи Николая, подруги Лары, кто-то из дальней родни. Я слушал, но не особо внимательно. Сема сидел рядом и в кои-то веки не ел.

— Сема, — пихнула его Ася. — Ну ты чего?

— Я нервничаю.

— Ты это уже говорил. Ты заболел?

— Нет.

Церемониймейстер поднялся с усилителем:

— Господа! Если желающих сказать молодым слово больше нет, предлагаю перейти к той части вечера, которую все ждут. Музыканты готовы. Танцы!

— Я тоже скажу! — Сема резко встал, аж стул под ним отъехал.

Скрежет разнесся по всему залу. Церемониймейстер обернулся, посмотрел на Сему, пожал плечами и передал ему усилитель через два стола.

Сема взял рожок, посмотрел на него и поднес слишком близко к губам, так что первое слово ушло в зал с хрипом.

— Николай. Лара. Я вас поздравляю. Я очень за вас рад, честно, и я… в общем, поздравляю. — Он опустил рожок, поднял снова. — Только есть кое-что, что я должен сказать не вам. Вы не обижайтесь, пожалуйста.

Он повернулся к Асе.

Она сидела на стуле вполоборота, до сих пор, похоже, не осознавая, что будет дальше.

— Ась. Я тебя знаю с пятнадцати лет. Ты жила над нашим трактиром, и я еще тогда в тебя влюбился. Потом ты уехала. Я ждал, пока мне стукнет восемнадцать, и поехал за тобой. И вот, мы уже так давно вместе… хотя ты поначалу очень старалась меня спровадить.

В зале кто-то засмеялся, потом его, кажется, пнули, судя по кряхтенью, и он затих.

— Я должен был сказать давно. Еще год назад должен был. Я тянул, потому что думал, что сначала надо своего чего-нибудь нажить, дом, или дело, или хоть угол. Я дурак был. Прости. Теперь я знаю, что ждать нечего. Ты уже есть рядом, и, продолжая молчать, я лишь рискую тебя потерять.

Он положил рожок на стол. Из кармана пиджака, из внутреннего, достал коробочку, маленькую, деревянную, и, когда открывал, у него не слушались пальцы. Потом встал на одно колено. Глаза его оказались вровень с ее глазами.

В коробочке было кольцо. Не такое, какое обычно дарят на помолвку. Тонкий ободок, на нем ветка, вырезанная в металле: листья, зеленые, из камня, а между ними цветок, яблоневый, из розового камня с жемчужным отливом. Их яблоня. Та, что в саду, за скамейкой.

— Ась. Выйдешь за меня?

Ася смотрела на кольцо. Потом на него.

— Ну, — сказала она. — Ну да. Да! Ты что, думал, я скажу что-то другое? Ты почему… — она сглотнула. — Ты почему тянул, дурак такой… Вставай!

Он встал. Она встала. Он надел кольцо. Потом она его поцеловала. Зал, который до этого молчал, грянул.

Хлопали громче, чем молодым. Лара била в ладоши над головой, как болельщица на матче. Николай смеялся в голос. Варя плакала уже в который раз за день. Зоя вытирала глаза салфеткой, не поднимая головы. Илья хлопал стоя.

Я тоже аплодировал. Не считая Лавки, эти двое были первыми, кто стал мне близок в этом мире. Я до сих пор помнил, как мы с Асей возвращались в Лавку, на пороге которой сидел высокий и тогда еще по-мальчишески чуть не складный парень под два метра ростом. И вот, они обручены. Прекрасная история.

Сема поднял Асю. Взял под мышки, как берут ребенка, поднял над головой и покружил, раз, другой. Она смеялась в голос, запрокинув голову, держась за его запястья. Потом он поставил ее на пол, а она притянула его за воротник рубашки к себе и выдохнула, глядя прямо в глаза, уже не сдерживая собственных слез:

— Я тебя люблю…

Когда они сели, я наклонился к Семе и тихо сказал:

— Поздравляю.

— Вы же говорили, что она скажет да.

Музыканты заиграли. Зал пошел танцевать. Первой на середину вышла Лара. Но я, признаться, уже плохо соображал, в чем дело.

[Домой. Домой, милый, ты уже никакой. Пусть танцуют без тебя, ничего страшного уже не будет. Варя, скажи ему.]

— Поехали, — позвала Варя.

— Не волнуйся, я доберусь, — поднял я руки, останавливая ее. — Я уже большой мальчик. А ты отдыхай, развлекайся, все-таки не каждый день такое бывает…

***

Письмо лежало передо мной на столе в кабинете, распечатанное, в четыре листа плотной бумаги с водяным знаком. Я взялся за него почти первым делом после того как отоспался после восстановления якоря.

Мендоса писал по-русски, тем же чистым языком, каким говорил. Начал он с трубок, упомянув, что одну из них у него забрал, не спрося король Иберии. Но дальше он писал уже о деле.

Он имел представление о том, что я умею, и у него были сведения из российского императорского дворца, что моя работа этим летом была очень высоко отмечена. А потому он взял на себя смелость предложить то, что давно обсуждалось между Магеритом (столицей Иберии) и Екатеринградом.

Обмен мастерами.

В российском посольстве в Магерите открывалась должность посольского эксперта-артефактора, и на эту должность Мендоса рекомендовал меня. Обязанности: сверка, приемка и оценка артефактных дел между двумя дворами, работа с иберийскими мастерами, обмен приемами, решение сложных ситуаций, разбор конфликтов. Сроком на год, так как инициатива была экспериментальная.

Приглашение от посла, маркиза Оболенского, должно было прийти отдельным письмом, а это письмо, писал Мендоса, не официальное, а скорее дружеское, чтобы я успел подумать.

Также посол, писал он, уполномочен, в случае если моя работа будет признана успешной, представить меня к титулу барона, минуя ступень баронета, согласие на это государыня дала заранее.

И еще в посольстве, писал он, я буду видеть много людей. Русских, которые при посольстве и которые проезжают, иберийских и прочи. Приемы, обеды, дела. Он не знал почему, но ему прозрачно намекнули из того же императорского дворца Российской Империи, что мне эти связи могли бы быть очень полезны.

Я положил письмо.

«Для меня это может быть полезно».

Я знал, что имелось в виду. Выборы главы Грани, которых я ждал через полтора-два года. Того, что я сейчас имел, было мало, чтобы заслужить одобрение членов Грани Изумруда и, судя по письму, так считал не один я. А императрице явно не помешал бы глава Изумрудной Грани, который помнит, кому обязан.

Обмен приемами с иберийскими мастерами стоил многого сам по себе, к тому же полезные связи и титул барона. Казалось, что отказываться попросту глупо, но было одно «НО».

Дом, который останется без меня минимум на год.

— Лад.

[Я читала вместе с тобой. Я знаю, о чем ты хочешь сказать.]

— Говори.

[Милый. У нас с тобой впереди годы. Годы и годы. Что такое год? Я сто лет стояла пустая, и ничего. А теперь я не пустая, и у меня все в порядке. Все, слышишь? Якорь стоит и будет стоять. Я прошла расширение, я сильнее, чем была. Воры? Пусть попробуют. Навский с Устюговым? Пусть только сунутся, теперь я их даже без тебя вдавлю в пол.]

— Я не боюсь. Я не хочу тебя бросать.

[Ты не бросаешь, ты едешь по делам. А теперь слушай, что я тебе скажу. Эти выборы, про которые ты думаешь каждый день с весны, они будут, и к ним надо подготовиться. А тут барон! Ты понимаешь, что государыня тебе предлагает? Через ступень не жалуют. А тут она дает свое августейшее одобрение. Она тебе дорогу открывает, ровную, широкую, и говорит: иди. Барон — это уже дворянин настоящий, с землей, с правом. На выборах это полдела. А знакомства в чужой столице — другие полдела, и ты их там не просто получишь, тебе их принесут на блюдечке.]

— Ты меня уговариваешь.

[Я еще даже не начинала. Послушай, я взрослая девочка. Со мной ничего не случится. Мы будем на связи. Я буду скучать, разумеется. Я буду очень скучать. Но если тебя не прикончат за то, что ты не станешь главой Грани, то проживешь еще десятки лет. Так что я не против. Совсем не против. Поезжай.]

Я молчал. Долго. Лавка молчала тоже.

Потом я позвал Варю.

Она пришла из зала, в рабочем платье, с карандашом за ухом, увидела письмо на столе и села в кресло напротив, не спрашивая. Я прочел ей вслух. Она слушала, не перебивая.

— Без тебя я не поеду, — сказал я под конец. — Это первое. Так что решать нам двоим. Троим.

[Троим.]

— Если Лада не против, — сказала Варя, — то я тем более. Я никогда нигде не была дальше Москова. Я хочу увидеть, какая она, другая страна. Как там дома строят, как люди ходят, что они едят. Хочу.

— Ты там будешь одна целыми днями. Я в посольстве, а ты?

Она вынула карандаш из-за уха и повертела его.

— Ты помнишь студию? Ту, которую ты мне снял? Я ведь туда почти не ходила из-за всей этой истории с Навским и Устюговым. Раз в две недели в лучшем случае. Но те разы, что ходила… — она вздохнула почти мечтательно. — Я поняла, что это мое. Глина. Руки. У меня выходит, Петя. Не очень, но выходит, и я вижу, что может выйти лучше. В Магерите есть Академия высоких искусств. Про нее говорят, что она одна из лучших в мире. Я бы попробовала подать туда бумаги. Если примут, я бы училась скульптуре. Пока ты там свои дела делаешь.

— Уверен, тебя примут, — улыбнулся я.

— А даже если не примут, — беззаботно пожала она плечами, — я буду ходить по музеям и лепить дома. Мне и это подходит.

— Хорошо, — просто кивнул я.

— Хорошо. К тому же они ведь тоже скоро уедут. Ася с Семой.

— Да.

— И ты останешься без них.

— Да уж…

Сколько раз Сема вставал между мной и чем-нибудь, я не считал. Сколько раз Асино колдовство помогало в моих расследованиях. Без них частная практика стала бы куда сложнее и опаснее. Останься я в Грозове, все равно пришлось бы сильно сократить это направление работы. А из Иберии я со временем смогу наладить поставки в Лавку новых артефактов.

Да. Письмо пришло вовремя не само. За ним стояла сухонькая старушка, маг восьмого ранга и императрица в одном лице. И я знал, что буду ей должен за это, и был совершенно не против.

— Значит, едем, — сказал я.

— Едем, — улыбнулась Варя.

Письмо Оболенского пришло через четыре дня, ответ ушел в тот же. А еще через две недели в первом зале собрались все.

Снег еще не лег, но воздух с канала уже пах им. Два экипажа ждали у крыльца: один на Портовую, к яхте Вяльцева, другой на тракт, на запад, до первой почтовой станции, а оттуда к Новограду и дальше, дальше, до самого Магерита.

Вещи с утра дожидались у двери: Асин саквояж, два Семиных мешка и корзина; наши с Варей чемоданы, четыре; корзина Хони, из которой Хоня, обновленный мной за эти дни, наблюдал за всеми.

Зоя стояла перед прилавком. Перед своим прилавком, в своем зале на следующий год. Илья, которому в этот год предстояло взять на себя роль мастера-ремонтника, стоял рядом с ней.

— Зоя Александровна.

— Петр Алексеевич.

— Если понадобятся люди, нанимайте. Кого хотите, на любых условиях, деньги есть. Решайте сами, я не стану спрашивать.

— Не понадобятся, — сказала Зоя. Голос у нее был тот самый, аукционный. — Мы вдвоем справимся. Я уже поняла, как тут что устроено. То есть… — она посмотрела на стену. — Мне объяснили.

[Зоя, голубушка, не переживай, мы со всем справимся. А если что, я подскажу. Мой дорогой, не делай такое лицо. Я тебе сказала, что в ней я уверена, и я не ошибаюсь в таких вещах. Теперь не ошибаюсь.]

Сема подошел к лестнице и мягко погладил перила.

— Хозяюшка. Я вернусь.

[Я знаю, Семушка. Ты у меня всегда возвращаешься. Ешь там. Колдуна слушайся, Асю слушайся, а если Ася скажет одно, а колдун другое, слушайся Асю. Ну я тебе подскажу тоже, если что.]

Варя обняла Асю и долго не отпускала.

— Удачи вам, — выдохнула она наконец. — Разберитесь там со всем этим.

— Разберемся, — сказала Ася. — Ты там за ним тоже смотри.

— Я знаю. Я смотрю.

Я поцеловал Варе руку.

Лиза на стене смотрела на нас сверху, как всегда, потом чуть повернула голову. Хоня в корзине мяукнул один раз, и все засмеялись.

Вышли. Зоя с Ильей остались на пороге. Крыльцо, набережная, два экипажа, два кучера. Сема вынес свои мешки и корзину, потом Асин саквояж, потом вернулся за нашими чемоданами, все четыре отнес ко второму экипажу и только после этого встал у своего.

— Ну, — сказал он мне, — до свидания.

— До свидания, Сема. Слушайся Асю, — произнёс я.

— Это мне уже сказали.

Ася подошла, ткнула меня кулаком в плечо, легонько, потом развернулась без слов и полезла в экипаж. Сема сел рядом с ней, и экипаж осел на рессорах.

[Я с вами. Со всеми. Где бы вы ни были. Так что это не прощание. Вы просто выходите за дверь. Езжайте.]

Оба экипажа тронулись одновременно и на углу разошлись: их направо, к порту, наш налево, к мосту. Я не отрывался от заднего окна, пока первый экипаж не скрылся за домами, потом еще немного: дом поднимался над соседними на полэтажа и провожал нас всеми окнами.

Варя, с корзиной Хони на коленях, повернулась туда же.

— Как думаешь, — сказала она, — мы будем сильно скучать?

— Будем, — ответил я и, помолчав, добавил: — Но, уверен, время пролетит очень быстро.

Глава 4

В Улиссее все улицы вели к воде, надо только было выбрать, по какой спускаться. Я выбрал ту, что поуже других, с апельсиновыми деревьями вдоль стен. Апельсины в конце августа висели еще зеленые, с кулак, и пахли листом, а не плодом.

Форма на мне была матросская, с вещевого рынка у порта, где такие продают по две за цену одной. Воротник натирал шею. За десять месяцев в Иберии я привык к их летним костюмам, в которых ткани не чувствуешь, а это сукно чувствовалось слишком сильно.

На перекрестке я остановился, вынул часы и подержал их на ладони дольше, чем нужно, чтобы узнать время. Улица за спиной была пуста. Из переулка слева вышла женщина с корзиной и пошла вверх, от меня. Больше никого. Часы вернулись в карман, я пошел дальше.

Кафе было там, где улица расширялась перед последним спуском: четыре столика под навесом, дверь в полуподвал, запах кофе и жженого сахара. Два столика были пустые, за третьим сидела женщина с газетой.

Я сел за четвертый, крайний, лицом к улице. Официант, мальчик лет шестнадцати в фартуке до пола, вышел, глянул на форму и заговорил со мной на иберийском громко и просто:

— Кофе, моряк? И рюмку?

— Кофе, — ответил я на том же языке.

Мы в Иберии почти год, за это время я успел довольно хорошо выучить их язык. И теперь везде общался только на нем.

Он кивнул и ушел. В лицо он мне так и не посмотрел, только на форму.

Кофе принесли в толстой белой чашке на два глотка. Женщина за соседним столиком, в метре от меня, сидела вполоборота. Разглядывать ее мне было незачем, я видел ее и так: волосы ниже лопаток, темные, лицо резкое, правильное, без улыбки почти суровое. Старше меня на несколько лет. Перед ней была такая же чашка и развернутая газета, которую она не читала.

Друг на друга мы не смотрели. Я глядел на улицу, она в газету.

— Посылка дошла? — спросил я в чашку.

— Дошла. — Она перевернула страницу. — Все будет готово сегодня в шесть.

— Хорошо.

— Флаг семнадцать. — Еще страница. — И три, пять, два, восемь.

— Значит, в шесть. Спасибо.

Я отпил. Кофе здесь крепкий, его не пили, а глотали, после второго глотка в чашке было уже пусто, так что первый я растягивал.

Она молчала. Перевернула еще страницу, и еще, и газета у нее кончилась. Она сложила ее пополам и положила на стол.

— А вы? — Пауза. — У вас все готово?

Спрашивать об этом ей не полагалось. Мы работали вместе третий раз, и каждый раз она находила, о чем спросить, когда спрашивать не надо. Судя по голосу, ей это, в общем, нравилось.

— Это не ваше дело.

Сказал я это тем же голосом, каким заказывал кофе. Про себя сказал другое, короче.

Она улыбнулась: я не видел, услышал.

— Хорошего дня, моряк.

Встала, оставила на столе монету и пошла вверх, той же улицей, по которой я спустился. Каблуки простучали по камню и затихли за поворотом.

Я допил. Кофе, разумеется, остыл. Мальчик вынес блюдце со счетом. Я положил монеты, чуть больше, чем нужно, сколько положил бы матрос с жалованьем в кармане, встал и пошел вниз.

Пирс был деревянный, старый, на черных сваях. Вдоль него покачивались рыбацкие лодки, а в самом конце, где глубже, стояли две яхты. Моя была та, что поменьше.

Купил я ее в феврале у вдовы корабельного мастера. Девять метров, одна мачта, каюта на двоих. Имени у нее не было: прежнее вдова велела закрасить, а новое я так и не придумал.

По сходне я поднялся на борт, спустился в каюту и снял с себя сукно. Сложил, убрал в рундук под койку. Костюм висел на крюке у двери, светлый, летний, тот, в котором я ходил по Магериту с мая и в котором две недели назад приехал в Улиссею. Я надел его, и шея перестала чесаться.

На палубе я прошел к мачте. За ней, ближе к корме, из палубы поднималась тумба грузового трюма: короб по пояс, с крышкой на двух петлях и с запором. Я присел перед ней и взялся за запор. Повернул. Повернул обратно.

Провел пальцем по кромке, где язычок входит в скобу, нащупал зазор, надавил на крышку ладонью. Открывалось нормально, ничего не заедало. Я поднялся и отряхнул колени, хотя палуба была чистая.

Швартовы отдал, кормовой и носовой, оттолкнулся от свай багром и поднял парус. Ветер в заливе был с воды, ровный. Он тут, правда, такой каждый день после полудня, и яхта пошла сама, мне оставалось держать румпель.

Залив открылся за молом.

Это было еще не море. Море там, дальше, за мысом, за крепостью на скале, отсюда его не было видно. А это была река, которая перед морем разлилась так, что другой берег тонул в дымке, а ночью его выдавали только огни.

Вода у города была желтая, посередине синяя. Город поднимался над ней по холмам, ступенями, белый, под рыжей черепицей, с башнями, которые к закату делаются розовыми. С воды он виден был целиком, от крепости до порта, и казался небольшим, хотя людей в нем жило под полмиллиона. По заливу шли парусники, рыбацкие и прогулочные, десятка два, и один колесный пароход тянул дым к югу.

Я вышел на середину, где до обоих берегов было одинаково далеко, убрал парус и бросил якорь. Удочки были в кокпите, две. Крючки на них были мои: иберийские я переделал в первую же неделю. Я насадил, забросил и сел на банку спиной к городу.

Часы в кармане молчали уже восьмой день. До шести было пять часов.

Я просидел их все. Рыба брала редко, но брала: к трем в садке плавали две серебристые, с ладонь, местной породы, названия которой на иберийском я так и не выучил, а к пяти часам к ним добавилась третья, покрупнее. Солнце перешло на запад и повисло над дымкой, в которой был другой берег. Тень от мачты легла через всю палубу и достала до тумбы.

В шесть из дымки показался парус.

Удочки я смотал и положил в кокпит. В каюте достал из угла ящик, плоский, с медными углами: в нем были флажки, штук сорок, сигнальных, пестрых, каждый свернут на своей палочке, и на каждой палочке выжжен номер. Семнадцатый был желтый, с синим косым крестом. Я пристегнул его к фалу и поднял под самый клотик. Он развернулся и встал на ветру.

Яхта шла ко мне. Больше моей, метров пятнадцать, две мачты, темный корпус. На палубе трое, четвертый у руля. Шагов за двести она убрала парус и дальше не пошла. На корме подняли трубу: читали флаг.

Ждали они, ждал и я. Прошла минута, прошла вторая. Солнце било у них из-за спины, и глядеть приходилось не на яхту, а на воду перед ней.

Прожектор на носу мигнул три раза, после паузы пять, потом два и, наконец, восемь. Точно так, как говорила Марисоль. Я поднял руку, раскрытой ладонью к ним.

Яхта двинулась под малым парусом и встала параллельно моей, в пяти метрах, нос к корме. С ее палубы шагнул человек. Шагнул в воздух над водой, прошел эти пять метров тем же шагом, что по палубе, и встал на мою, у тумбы, так, что она даже не качнулась. В руке он держал чемодан.

Лет сорока пяти. Плотный, широкий в кости, голова выбрита до кожи, щеки седые от щетины. Льняной пиджак, рукава закатаны по локоть. Он кивнул мне. Я ему. Больше он ничего не сделал, ждал.

Свой чемодан я вынес из каюты и поставил на крышку тумбы, рядом с его. Он открыл свой, я свой.

В моем лежало то, что я сделал в эти две недели. В его, на черном бархате, обруч шириной в палец, из металла, который когда-то был серебром, а с тех пор потемнел до свинца. Изнутри обруч был выложен контурами маны такой плотности, что на нем не осталось ни одного гладкого места.

Я взглянул на него вопросительно. Он кивнул. Он шагнул к моему чемодану, я к обручу.

Довольно безвкусного вида перстень Изумрудной Грани за этот год я переплавил в печатку на мизинец. Раньше мне казалось, что это невозможно, только подумать. Носил ее теперь не снимая, так было намного проще.

Контуры были в порядке. Все, до одного. Накопитель полон, замыкающая петля не тронута. Я провел еще раз, медленнее, ища хотя бы один обрыв, хотя бы одну затертую линию, и не нашел. Это был подлинник. Идеальный артефакт для чтения мыслей, не имеющий ни изъянов, ни побочных эффектов. Крышку я закрыл.

Он проверял мое дольше, и на самом деле не только из-за въедливости. Мой артефакт, хотя и не был сделан из настолько редких материалов, по сложности даже превосходил обруч, и маг, явно понимавший в этом меньше меня, должен был потратить время, чтобы разобраться.

Руки он держал над чемоданом, раскрытые, на расстоянии в ладонь, и глаза у него были закрыты, он ощупывал мое творение нитями маны. Только минуты через три он открыл глаза, опустил веки еще раз, медленно, в знак того, что доволен, и поднял правую руку ладонью к той яхте.

На ладони вспыхнуло: раз, два, пауза, раз. Это был не прожектор, просто мана, но смысл был тот же. Через минуту над бортом той яхты поднялась женщина, а перед ней, по воздуху, ехало кресло на колесах, и в кресле сидел человек.

Женщине было под сорок. Чуть ниже меня, сухая, волосы стянуты на затылке в тугой узел, платье серое, дорожное, с разрезом, чтобы шагать без препятствий. Лицо у нее не двигалось вовсе, будто каменное.

Кресло шло перед ней ровно, без единого толчка, на тонких колесах с медными спицами, и она опустила его на мою палубу у борта, в двух шагах от тумбы. Ни одна спица не звякнула. Сама встала рядом.

Старику в кресле было под восемьдесят. Высокий даже сидя, худой до того, что сквозь кожу на висках просвечивала кость. Кожа серо-желтая. Белые волосы гладко убраны назад, усы подстрижены по-военному. На коленях плед, в августе.

Руки на пледе в коричневых пятнах, и на правой тяжелое кольцо-печать: щит, две башни, волна. Это кольцо я знал по оттиску на бумаге, и по нему окончательно убедился, что за своим артефактом заказчик явился лично. Гаспар де Мирамонте, хранитель закрытых фондов особой службы короны.

Про него говорили, что ему осталось полгода. Говорили так уже лет пять. А еще говорили, что он не из тех, кто с этим смирился. То, что лежало в моем чемодане, могло купить ему еще пару лет, и это было бы даже прекрасно, если бы эти годы не стоили чужих десятилетий.

— Работает, сеньор, — сказал плотный.

Старик наклонил голову. Перевел глаза на меня и прошелся ими с головы до ног, не торопясь.

— Хорошая работа, молодой человек. — Голос был тихий и сухой, протокольный. — Очень хорошая.

— Благодарю, — ответил я почти без акцента.

Иберийский я выучил, возможно, не в совершенстве, но очень и очень неплохо. Это было не слишком сложно, зная уже английский и чуть хуже французский.

— Но неосторожно. — Он поднял руку с пледа на палец и погрозил мне. — Вы пришли один. На середину залива. Без людей.

На яхте я был один, в заливе на двести шагов никого, и третий ранг против шестого и пятого… это и правда было неосторожно. Он ждал, что я скажу что-либо. Я ничего не сказал.

— Тибальдо. Забери обе.

Плотный закрыл мой чемодан и взял его за ручку. Второй, с обручем, взял в другую руку.

— А вы, молодой человек. — Ни одна нота в голосе не изменилась. — Если наделаете глупостей, русское посольство останется без своего эксперта. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Голос у меня не изменился тоже.

Я вздохнул и дважды ударил кулаком по крышке тумбы, рядом с тем местом, где только что были чемоданы. Крышка откинулась.

Что из нее вылетело, разглядеть я не успел: серое, размытое, быстрее глаза. Чемоданы стукнули о палубу, и Тибальдо выбросил освободившуюся руку в мою сторону.

Мана, собранная в кулак, пошла ко мне и распалась, не сформировавшись в завершенную форму: серое прошло между нами, и то, что он бросил, осыпалось в воздухе и погасло. Женщина ударила в само серое нечто. Ее мана была тоньше и быстрее, но ее постигла та же участь.

Это заняло секунду. Может, меньше.

А потом у горла старика появился клинок. Очень знакомый. Короткий, в локоть, тяжелый, без блеска.

Грань Стали. Как Жаров прошел три шага от тумбы до кресла, я не видел, и маги, судя по лицам, не видели тоже. Но вот, он стоял за креслом, пригнувшись, готовый к рывку. За год подготовки он стал шире в плечах и отрастил шевелюру, а вместо простой черной повязки на правом глазу был повязан странный, шелковый на вид, платок.

— Прикажите отбой. Сейчас.

Иберийский он явно знал на уровне «Спасибо-пожалуйста» и эту фразу выучил отдельно. Выговор был такой, что у местных точно завяли бы уши, но слова стояли правильно.

Пальцы старика на пледе сжались. Плед собрался складками. Он перевел глаза на Тибальдо, потом на женщину, потом вниз, на сталь у своего горла, и кожа на скулах у него пошла пятнами, темнее остальной.

— Хватит. — Он произнес это ровно, с той же сухостью. — Руки вниз. Оба.

Тибальдо разжал пальцы. То, что он держал в правой руке, погасло, а чемоданы так и остались у его ног. Женщина опустила руки вдоль платья. Мана у нее на пальцах подержалась еще секунду и ушла.

Я подошел к тумбе и заглянул. На дне трюма лежал спальник, свернутый, рядом с ним пустая жестянка из-под сухарей и фляга. Это все я положил туда еще два дня назад и с тех пор не заглядывал.

— Здравствуй, Марк, — сказал я уже на русском. — Не тесно было?

— Нормально. — Глаз от старика он не отводил и клинок не отводил тоже. — Спальник твой пригодился. И сухари. Я бы там, возможно, еще посидел.

— Ты с какого часа там?

— С четырех утра.

— Не жарко было?

— Сойдет. — Он помолчал. — Как Варя?

— В порядке. Ей все это не очень нравится, но не более.

Женщина у борта не сводила с меня глаз. Тибальдо над чемоданами не сводил глаз с Жарова. Старик глядел перед собой, в воду за противоположным бортом. Понимал, что, возможно, видит море в последний раз.

— Разворачиваемся к городу? — уточнил я.

Марк кивнул.

***

Квартиру в Улиссее мы сняли на месяц, на третьем этаже, с балконом на переулок, на лестнице с утра до вечера пахло рыбой. Далеко не то, к чему мы привыкли за этот год, но нужно было сохранять видимость почти бедственного положения. Я поднялся по ней с сумкой через плечо, открыл своим ключом. Варя уже была в прихожей: услышала еще с площадки.

Почти все время, что мы были тут, я провел в мастерской, почти не возвращаясь в квартиру, и в последний раз мы виделись четыре дня назад, и то мельком.

Сумка упала. Варя обняла меня так, что воротник костюма въехал мне в ухо, потом отстранилась, посмотрела, потом снова обняла. Я целовал ее, куда попадал: в висок, в волосы, в бровь.

— Ты худой, — сказала она мне в плечо.

— Я рыбу ловил. Это не кормит.

Она отодвинулась и держала меня за лацканы, на вытянутых руках.

— Все? На этом все?

— Все. Совсем.

— Точно?

— Точно. Все.

Она выдохнула. Отпустила лацканы, провела по ним ладонями, разглаживая.

— Ты обещал простую службу, — добавила она. — Кабинет, бумаги, приемы. Сидишь и смотришь чужие артефакты.

— Могла бы быть и такая.

— И?

— И было бы очень скучно.

Она пихнула меня в грудь. Не сильно, ладонью, но от души. Я отступил на шаг и наткнулся на сумку.

— Скучно ему. — Она пошла в комнату, я за ней. Комната была одна, но большая. На столе стояли два стакана и ждала бутылка, которую она, видимо, купила утром. Варя села на подлокотник кресла и спросила, не глядя на меня: — Ланская тоже участвовала?

Поморщился я, думаю, заметно. При ней я мог себе это позволить.

— Да.

Варя перевела глаза в окно. Брови у нее сошлись.

— Ревнуешь? — спросил я. Я улыбался, и она это заметила.

— А есть причины?

— Нет, конечно. И ты это знаешь. — Я подошел и сел на подлокотник второго кресла, напротив. — Я и сам был не в восторге, ты в курсе. Сам бы с ней больше ни одного дела не вел, если бы меня спрашивали.

— Знаю. — Она взяла меня за рукав, повыше запястья, и не отпустила. — Ладно. Когда мы возвращаемся? В Магерит.

— Не сразу. Надо еще дождаться кое-кого.

— Кого?

— Увидишь.

Она отпустила рукав и сложила руки на груди.

— Петя. Я две недели просидела в этой квартире, потому что нельзя было выходить дальше, чем за продуктами. Я выучила переулок наизусть. Я знаю, в котором часу внизу выносят рыбу. Я больше не хочу ждать никакого «кое-кого»!

Рот я открыть успел: в дверь постучали.

Три удара, с паузой после первого. Варя взглянула на меня, я на дверь. Я улыбнулся и пошел открывать. О Жарове ей я не говорил, сам узнал только недавно.

На площадке стоял он. В дорожном, с мешком через плечо, с платком на глазу. Варя вышла из комнаты в прихожую с раздраженным выражением на лице, увидела его и завизжала от восторга. Подбежала, прыгнула ему на шею, повисла, он покачнулся и удержал.

— Марк! Марк, это ты! Откуда ты тут взялся?!

— Из трюма, — хмыкнул Жаров.

— Из какого еще трюма?

— Из его. — Он показал на меня подбородком поверх ее головы. — Отпусти, Варя. Я сутки пролежал в ящике.

Она его отпустила, отступила и стала разглядывать. Я смотрел на нее, она на него.

— Ты шире стал. — Она взяла его за плечо и подвигала. — И мощнее прямо. Тебя там что, одной курицей кормили?

— Вроде того.

— Почти год, — сказала Варя. — Почти год тебя не видела. А Азалия? Азалия где?

— В Магерите. Я ее оставил в гостинице и поехал сюда.

— Она не поехала в Улиссею?

— В отличие от тебя, ей тут не стоило появляться, я все-таки прибыл под прикрытием.

Жаров сел на табурет в прихожей, не спрашивая. Вынул из кармана куртки плоскую пачку папирос. Повертел в пальцах, надавил большим пальцем на угол, положил обратно в карман. Похоже, он бросил за время службы, а это было что-то вроде ритуала.

— Все успешно закончилось? — спросил я.

— Конечно, — он потер лицо ладонью. — Старика и двоих его сдал иберийской разведке, заполнил бумаги.

— И чемоданы?

— Конечно. Чемодан с обручем сразу забрали, а второй…

— Его уничтожат при мне. Я так условился.

Посмотрел я на Варю, на него, на сумку в углу прихожей, которую так и не поднял.

— Ну вот. Теперь можно складываться, — сообщил я.

— У меня все собрано.

— Давно?

— Со вчера. — Варя подняла подбородок. — Я была уверена, что у тебя все получится. Чемоданы стоят в шкафу.

Глава 5

Кабинет посла был на втором этаже, окнами во двор. В нем всегда было прохладно: толстые стены, ставни до полудня закрыты, а на полу лежал ковер, который не глушил шаги, но и благодаря встроенным контурам работал как климат-контроль.

Андрей Платонович Оболенский ждал за столом в расстегнутом сюртуке, полный, румяный, с седой бородкой, подстриженной почти неестественно ровно, как и всегда. Перед ним лежала папка, которую он не открывал.

— Садитесь, Петр Алексеевич. Садитесь и рассказывайте. Я, разумеется, все знаю, но мне положено услышать это от вас и в этом кабинете. Так что с начала. С самого начала.

Сел и я.

— С начала. Барон Гаспар де Мирамонте, который сорок лет держит ключи от закрытых фондов особой службы короны. Должность не министерская, но в фонды без его подписи не входит никто. Репутация без единого пятна, — начал я.

— Да. Вы, кажется, даже встречались до этого дела на паре приемов. Милейший человек. Любит музыку.

— Насчет милейшего я бы поспорил, — вздохнул я. — У него рак. Несколько лет назад внутренняя разведка стала получать сведения, что барон ищет способ прожить дольше, и что способы, которые он рассматривает, короне не понравились бы.

— Насколько не понравились бы?

— Настолько, что без дворянства за них казнят, а с дворянством виновника ждет пожизненное.

Оболенский поднял брови и опустил, одобрив такую оценку.

— Ради того, чтобы прожить лишний год, он был готов на что угодно. В том числе торговать тем, что лежит в фондах, лишь бы ему дали то, чего он хочет. Но он был осторожен. Его ни разу не поймали ни на чем, и разведка понимала, что обычным путем не поймает. Можно было бы просто дождаться, когда он умрет, конечно, но тогда не вышло бы выйти на его подельников. Тут надо разделить: фонды держит особая служба короны, а ловила барона внутренняя разведка, и операция была ее.

— Я эту разницу выучил за тридцать лет, но спасибо за уточнение, — улыбнулся Оболенский. — Продолжайте.

— Сами сказали рассказывать все. И вот, когда дело, казалось, зашло в тупик, вспомнили про меня. За эти месяцы, как выяснилось, я заработал в Иберии имя. Не громкое, но среди тех, кто занимается такими вещами, меня знают.

— Петр Алексеевич, вас в Магерите знает каждый второй контрабандист и каждый первый артефактор. Ко мне четыре раза приходили люди из иберийского министерства и спрашивали, нельзя ли вас переманить, а еще наведывались британцы, римляне и даже китайцы. Так что не скромничайте.

Я пожал плечами.

— Не привык хвалить сам себя. Так вот им нужна была легенда, по которой барон мог бы мне поверить. Придумали, что я разругался с вами. Что служба в посольстве мне опостылела, что вы меня держите на бумагах, не даете работать и не платите того, что я стою. Мы с вами, если помните, разыграли это перед моим отъездом в Улиссею.

— Помню, — кивнул маркиз. — Я, признаться, такого о себе давно не слышал. Бездельником меня называли и раньше, но не так подробно и витиевато.

— Я за это еще раз прошу прощения, Андрей Платонович.

Он усмехнулся и махнул рукой, так, что перстень на мизинце блеснул.

— Бросьте. Мне в молодости говорили и не такое, и не для легенды. Дальше.

— Дальше через агента внутренней разведки пустили слух, что Воронов недоволен, что Воронов хочет вон из России и что британцы готовы дать ему подданство. Но не даром. За одну вещь из закрытых фондов.

— Чтец.

— Да, чтец мыслей. Работа Серебряного века, невозможная для нынешней артефакторики, одно из достояний иберийской контразведки. Британцам он действительно был бы очень кстати, но достать его было практически невозможно, если бы не барон.

— И он клюнул.

— Да. Он знал, что я умею. Он связался со мной через того же агента. За чтец он просил вещь, которую закажет мне.

— Ее уничтожили, как вы просили?

— Да. И хорошо. Делать ее, признаться, было тем еще удовольствием, даже при том что материалы для нее были предоставлены разведкой и собраны с добровольцев.

Оболенский помолчал.

— Признаться, мне жаль, что вам пришлось работать над подобным. Но барон отличил бы подделку и не показался бы со своей яхты, а значит, его не получилось бы взять с поличным.

— Да. Встречу через агента назначили в заливе, с яхты на яхту. Барон не ездит без охраны из двух магов, пятого и шестого ранга. И у него нет привычки держать слово: он мог взять обе вещи и уйти. Поэтому из России прислали Марка Жарова. На случай, если обмен сорвется.

— Жаров, — маркиз открыл наконец папку и заглянул в нее, — Марк Антонович. Четвертый ранг. Закончил подготовку в июле. Это его первое настоящее дело, как особого агента короны и, насколько я понимаю, выполнил он его блестяще?

— Более чем. Конечно, имел место эффект неожиданности, но даже так обойти шестой и пятый ранги без малейших усилий — это дорогого стоит.

— Полностью с вами согласен. Но, признаться, с учетом того, что даже мне не говорят, почему конкретно случайный детектив МОЛОТа из Грозова вдруг стал особым агентом Ее Величества, я был бы разочарован меньшим.

— Пожалуй, соглашусь, — кивнул я. — Хотя не стоит умалять заслуги самого Марка в том, что он прошел курс подготовки, распланированный на два с половиной года за десять месяцев.

— Я и не собирался, поверьте, — Оболенский поднял руки, — И уж точно не хотел оскорбить вашего друга.

— Вы знаете, что дело не в этом.

— Знаю, что вы никогда не признаетесь, даже если в этом, — он широко улыбнулся. — Где барон?

— У особой службы с вечера того же дня. И маги с ним.

— Чтец?

— В фондах. Хотя тут уже не ручаюсь.

Оболенский встал. Он прошел к окну, открыл ставню, и в кабинет упал свет со двора.

— Петр Алексеевич. Я вас благодарю. От посольства, от себя и от Екатеринграда, когда там прочтут мой доклад. И я вам обещаю: до конца вашего года здесь я вас ни на что подобное больше не отправлю.

— Спасибо, Андрей Платонович.

— И еще одно. — Он повернулся от окна. — К вашему возвращению я напишу лучшую из возможных рекомендацию для вас, а ваш баронский титул сейчас уже на утверждении в Екатеринграде. Вы отлично потрудились, и как на этом задании, так и в целом, и заслуживаете этого.

Встал и я.

— Благодарю.

— Варваре Дмитриевне мой поклон. Скажите, что я по-прежнему жду ее на четверги.

— Передам.

Он проводил меня до двери.

В приемной, кроме секретаря посла за конторкой, был только один человек. Она сидела в кресле у самой двери, так что, выходя, я едва не задел ее колено.

Марисоль Ланская. Темное платье, неброское, дорогое, волосы убраны.

— Петр. — Она поднялась, и улыбка у нее была готова заранее. — Какая встреча. А я думала, вы еще в заливе. Рыбу ловите.

— Уже нет, Марисоль.

— Жаль. Вам шло. Матроска особенно. — Она кивнула на дверь у меня за спиной. — Я к маркизу. После вас, по тому же делу.

Секретарь за конторкой перевернул страницу журнала.

— Вы хорошо выглядите, — сказала она. — Как насчет сходить куда-нибудь отметить успешное завершение дела?

— Спасибо, но воздержусь, — мягко улыбнулся я.

Пять месяцев назад, в марте, у меня было дело, частное. Пропажа старого прибора у одного семейства, в целом обычная история. Но в процессе расследования выяснилось, что прибор ушел к человеку, которым давно интересовалась внутренняя разведка как возможным французским агентом.

Марисоль за ним охотилась. Она не предупредила ни меня, ни посольство, и просто встроила меня в свою охоту и обставила все так, что со стороны это выглядело единственным образом: русский эксперт изменяет невесте с ней, Ланской, и делает это не слишком осторожно. Через три дня об этом написало несколько газет.

Варя прочла ее за завтраком, сложила пополам, положила рядом с чашкой и сказала, что верит мне, а не бумаге. Но я прекрасно понимал, насколько больно ей было читать нечто подобное, поэтому приложил немало усилий к тому, чтобы заставить те газеты дать официальное опровержение, а Марисоль извиниться перед ней лично.

Мое по отношению к ней неприятие это ни капли не исправило, конечно. Но ее это, кажется, задело, потому что теперь при каждой встрече, благо, их было немного, она старалась всячески меня поддеть и расковырять.

К ее сожалению, мое терпение имело почти безграничные размеры. Так что доставлять ей удовольствие, реагируя на ее шпильки так, как ей бы хотелось, я не собирался.

И это бесило ее только больше, за чем, признаться, было очень забавно наблюдать. Это с Варей я мог позволить себе становиться влюбленным мальчишкой, а таким как Марисоль оставалось встречаться с восьмидесятилетним стариком в юношеском теле, смотрящим на все эти попытки как на возню в песочнице.

— Вы меня игнорируете? — она попыталась взять меня нахрапом.

— На это не слишком похоже, мы ведь так мило общаемся. Хотя, возможно, вы немного неверно понимаете значение слова «игнорировать»? Позвольте объяснить вам, что…

— Я в совершенстве владею русским! — взвилась она.

Это я уже вычислил: ее корни по материнской линии были для Марисоль больной темой. Во время заданий ей хватало выдержки держать каменное лицо, но, когда она была в свободной обстановке и расслаблялась, поддеть ее в этом было вообще не сложно.

— Это даже обидно. Я стараюсь, а вы нет.

— В таком случае вы как минимум необъективны, — пожал я плечами.

— Не хотите поблагодарить меня за помощь? — о, это уже была попытка ухватиться за соломинку на фоне сбитого настроя.

— Почему бы мне стоило это делать? Это было дело разведки и именно я помогал с делом, с которым вы не могли разобраться четыре года. Не хотите вы меня поблагодарить?

— Что же, от лица иберийской внутренней разведки я благодарю вас, Петр Алексеевич, за помощь с этим расследованием, — стоило отдать должное, она умела быстро прийти в себя.

— Марисоль, — Я застегнул сюртук. — Было приятно работать. Надеюсь, по службе мы с вами больше не пересечемся. Всего доброго.

Я сказал это с поклоном и так любезно, как умел.

Улыбалась она по-прежнему. Глаз улыбка больше не касалась. Она села обратно в кресло, взяла перчатки со столика и натянула одну, рывком, до самого запястья.

Секретарь перевернул еще страницу. Я вышел в коридор, повернул направо и пошел к себе.

Кабинет мне дали на первом этаже, в дальнем крыле: окно в сад, стол, два шкафа с бумагами, небольшой верстак, который я поставил сам, для мелких работ, и дверь в соседнюю комнату, где помещался секретарь. Больше мне было не нужно, главная моя работа все равно происходила либо на выездах, либо в основной мастерской.

Секретаря звали Фома, ему было под пятьдесят, и он служил в посольстве дольше, чем Оболенский.

— Петр Алексеевич. — Он вошел со стопкой в обеих руках. — Почта. Письма отдельно, магограммы отдельно. Срочного ничего, иначе я бы нашел, куда вам послать.

— Сколько?

— Двадцать три письма и семь магограмм. Из писем половина счета и циркуляры. Благодарности я пометил карандашом, чтобы вы не тратили время.

— Благодарю. Если у вас нет больше дел на сегодня, можете идти домой. Я все закрою, когда тут закончу.

— Благодарю, Петр Алексеевич.

Он положил стопку на стол и ушел к себе.

Письма были те, что обычно. Просьбы посмотреть вещь: пять, из них три из Магерита, одно из Барсино и одно из города, названия которого я не знал и полез в атлас.

Благодарности за законченное: семь, одна от человека, с которого я не взял денег, и он прислал вместо них банку оливок из своего сада. Еще две бочки таких же оливок были посланы на мое имя в посольство. Два приглашения на приемы, оба уже прошли. Счета.

Магограммы были короче, и одна из них была от Зои.

«Лавка закрылась на сон. Месяц, может чуть больше. Леонид справляется. Илья тоже. В целом все отлично. Очень ждем вашего возвращения. З. Г.»

Волноваться было не о чем, и это я знал раньше Зои. Знал от самой Лавки: в начале августа, через часы, ночью, когда Варя спала, она предупредила, что накопила на новое большое расширение, и что мне, пожалуй, лучше не ждать голоса в часах до конца сентября. Поэтому молчание в заливе меня не пугало, хотя привыкал я к нему тяжелее, чем думал.

За эти месяцы ко мне в посольство приходило немало людей, и половина из них была дворянами. Со временем, и довольно быстро, на самом деле, через них в Лавку пошли вещи. Сначала из Иберии, по старому каналу Мендосы. Потом из Франции, через человека, которого я встретил на одном приеме и которому через месяц спас жизнь от взбесившегося пылесоса. Потом из Римской империи, через его зятя…

Зоя писала мне об этом коротко и сердито, не экономя на стоимости магограмм: ящик, ящик, два ящика, продано, продано, опять ящик. Вскоре клиенты в Лавке начали появляться не только грозовские. Весной она написала, что к ней ездят из Новограда и из Москова, и что она наняла человека, потому что вдвоем с Ильей они перестали успевать. Так в Лавке появился Леонид. В глаза я его не встречал но, судя по письмам Зои, работником он был ответственным и очень старательным, так что я не волновался.

В результате на третье больше расширение они накопили быстрее, чем в прошлый раз мы накопили на второе, при том что ресурса маны на него было нужно где-то раз в семь больше. Мне уже не терпелось вернуться в расширившуюся еще раз Лавку. Уверен, она станет совершенно невероятной.

В остальном письма были совершенно обычными, кроме одного. В стопке писем, под счетом переплетчика, лежало письмо, которого я не ждал. Почерк на нем Ларин, крупный, с нажимом.

Лара начинала: они скучают, оба, страшно, Коля не признается, но скучает тоже, она видит. Они очень жалели, что им не удалось проститься с нами в октябре, потому что тогда они еще были в свадебном путешествии, и тем ценнее было то, что я сумел добраться до их свадьбы, хотя Варя потом рассказала им, в каком именно я был состоянии.

Держа письмо в руках, погрузился в воспоминания об арке из гнутого дерева, озере под серым небом, листья в корзинах, Ларе с красной веткой в волосах и Семе, что настолько нервничал перед предложением Асе, что попросил меня остаться рядом. Хотя я тогда и правда был не в лучшем состоянии, определенно, я ни на секунду не пожалел, что поехал тогда с ребятами, а не лег спать. Такие воспоминания были бесценны.

Дальше писал Николай, я понял по почерку.

В начале осени они приедут в Магерит. Вдвоем. Повидаться с нами и сообщить одну новость, важную, о которой не хотят писать в письме и тем более в магограмме, потому что такие вещи обычно говорят в глаза, а ждать до нашего возвращения им невмоготу.

Письмо я положил на стол и посидел, барабаня пальцами по столу. Что это может быть за новость, я, разумеется, представлял, и если был прав, то как минимум Варя о таком действительно должна была узнать от брата и невестки.

Потом я взял перо.

Благодарственным письмам ответил всем, по два-три слова каждому, человеку с оливками чуть длиннее. Из пяти просьб отобрал три: Магерит, Барсино и тот город из атласа, где, если верить письму, у вдовы ювелира в шкатулке лежало что-то, что светилось по ночам и не давало спать соседям. Двум другим написал, что не возьмусь.

Из посольства я вышел в седьмом часу. Караульный у подъезда отдал честь, я кивнул ему. Ворота за мной закрылись.

Магерит к вечеру оживал. Днем, с двух до пяти, город спал, в августе особенно: ставни закрыты, лавки на засовах, на улицах только собаки и приезжие. К шести открывалось все.

На площади перед посольством уже выставили столы, из переулка тянуло жареным перцем, мальчишки несли корзины с хлебом, двое музыкантов настраивались на углу: один уже играл, второй еще искал смычок.

Домой было пять минут пешком. Квартира, которую посольство дало нам на год, занимала весь второй этаж старого дома за углом от площади: пять комнат, потолки в четыре метра, балкон, с которого было видно полгорода, и кухня, в которой Варя научилась готовить где-то тридцать иберийских блюд, и настолько вкусно, что, если бы не беготня с расследованиями, я бы точно за этот год поправился килограммов на десять.

Варя сейчас была там. Но до восьми был час с лишним, можно было куда-нибудь заскочить.

У поворота на нашу улицу был магазин, в котором продавали бумагу: рисовальную, плотную, по листу и по десять. Варя заходила туда раз в неделю, брала в руки один лист, самый плотный, и клала обратно. Я знал, что она считала эту бумагу слишком дорогой, но после возвращения с такого сложного для нас обоих задания я был более чем настроен ее побаловать.

Я свернул к магазину.

А потом, в восемь, нас ждал долгожданный ужин с Марком и Азалией. Нормально поговорить с Жаровым в Улиссее нам не удалось, в столицу мы поехали разными путями, и сегодня, наконец, нам должен был выпасть шанс пообщаться и узнать, как ребята жили в этот год.

Глава 6

Ресторан стоял в трех кварталах от площади, в доме, у которого первый этаж был из рыжего камня, а второй и третий из кирпича; камень был старше кирпича лет на триста. Внутри сводчатый зал, столы между колоннами, лампы на цепях.

Варя вошла первой, сказала что-то человеку у дверей по-иберийски, и он повел нас к столу у стены, в нише под окном. Мы были здесь с ней уже раз двадцать, и почти каждый раз нас сажали сюда же.

Сели так: мы с Марком у стены, рядом, он справа от меня, Варя напротив меня, Азалия напротив него. Азалия села, положила на стол очки, которые до этого были у нее на лбу, и сказала, ни к кому не обращаясь, оглядывая зал:

— Вы знаете, что здесь была монетная контора? Четырнадцатый век, еще до того, как дворец перенесли на холм. Внизу, под нами, подвал с клеймами, его замуровали, когда контору перевели к дворцу. Я поэтому и выбрала это место, хотела посмотреть.

— Так это же наш ресторан, — сказала Варя. — Мы сюда часто ходим. Но я тут год живу и про контору первый раз слышу.

— Я не знала, что ваш. Я выбирала по книге-путеводителю. Про Магерит, с планами. Я ее в гостинице купила у портье, у него больше ничего не было, и всю неделю, что ждала Марка, читала ее и те книги по местной истории, что мне приносили из библиотеки. Выпускать меня не хотели, видите ли, — она наморщила носик. — А ведь тут столько достопримечательностей, которые я бы хотела посмотреть!

Марк наклонился ко мне, не поворачивая головы.

— Я за это еще отвечу, хотя правила устанавливал не я.

— Отвечай прогулками, — сказал я ему так же, вполголоса. — Так она простит быстрее.

Подошел официант, немолодой, в черном, с полотенцем через руку, и сказал по-иберийски, глядя на Варю:

— Что будут господа?

— Как обычно, только двойную порцию, и домашнего вина, — сказала Варя, и он кивнул, — Вы не представляете, какой тут вкусный персебес, вы обязаны попробовать, а пока готовят, мы выберем основные блюда.

— Варя, — сказал Марк. — Мне пожалуйста что-нибудь такое, чтобы я понимал, что ем. Без сюрпризов. Что вообще такое персебес?

— И мне, — сказала Азалия. — Я предпочитаю начинать изучение чужой культуры с архитектуры и музеев, а не с кулинарии.

Варя засмеялась и повернулась ко мне.

— Ты тоже откажешься?

Я покачал головой.

— Нет, я уже почти три недели питаюсь бутербродами. Против персебеса ничего не имею против. Если что, ребята, это такие морепродукты, очень условно вроде креветок, хотя на вид вообще не скажешь. Давайте мы возьмем пока одну порцию и вы попробуете, а там будет видно.

— Хорошо, — кивнула Азалия.

Марк поморщился, но отказываться не стал.

Официант получил подтверждение и ушел.

Варя снова глянула на меня:

— В прошлый раз здесь ты, кажется, брал баранину с перцем. Опять возьмешь?

— Не, она была слишком жесткой на мой вкус. Хочу чего-нибудь попроще.

Принесли хлеб, масло с травой, кувшин вина и оливки, темные, крупные. Азалия взяла одну, подержала, понюхала и положила обратно. Вот вроде бы уже к тридцати, а ведет себя как капризная девочка.

— Я к ним три месяца привыкала, — сказала Варя. — Оливки. Сначала выплевывала, потом терпела, потом стала есть, а теперь Петя мне их покупает по полкило.

— Два месяца, — сказал я. — К январю тебя было уже не оттащить.

— К февралю.

— К январю. Я помню, потому что в январе ты съела все, что было куплено к ужину с де Суньига.

Марк взял оливку, съел, взял вторую. Одобрительно хмыкнул, но на третьей остановился.

— Просто так их хомячить все-таки пока не для меня. Хотя, думаю, Сема бы слопал все и не поморщился.

Азалия подняла голову. И спросила:

— А как они, кстати? Сема и Ася. Я про них ничего не слышала, кажется, с весны, но и тогда вы написали только, что у них все в порядке.

— Я и сам не прямо хорошо знаю, — отозвался я. — Они там же, где и были: в глуши, у колдуна, который взялся за Сему. Магографа там нет, писем оттуда не дождаться. Для связи им нужно идти в город, а Эльм, насколько я понимаю, устроил для них обоих какой-то адский режим дня и сбежать получается не часто. Так что я тоже давно не получал от них вестей.

— Давно это сколько?

— С июня.

Азалия нахмурилась. Варя наклонилась к ней.

— Они в порядке. Самый критичный момент для Семы уже позади, так что волноваться не о чем.

Азалия улыбнулась. Марк тоже, одной стороной рта. Мы обсудили меню, выбрали помимо закусок еще по первому и второму курсу для каждого, заказали.

Вскоре после этого принесли тарелку обжигающе горячих морских уточек, выглядящих как разложенные на тарелке драконьи лапки. Азалию этот вид смутил настолько, что она наотрез отказалась пробовать, а вот Марк неожиданно втянулся и на троих мы опустощили тарелку за несколько минут.

За разговором о том, что еще Азалия вычитала в путеводителе принесли первое: суп, холодный, красный, в глиняных мисках. Марк взял ложку и стал есть. Пока женщины говорили, он съел свою миску до дна, молча, от первой ложки до последней, потом выскреб миску хлебом, отодвинул и довольно выдохнул.

— Закуски-закусками, — сказал он мне. — А нормально поесть все-таки лучше. Жаль только, что суп холодный.

— Это гаспачо, — улыбнулся я.

— В следующий раз попрошу подогреть, — уверенно произнес Марк.

— Тебя тогда испанцы живьем сожрут и никакая Грань не поможет.

— Все настолько плохо?

— Представь если бы перед тобой кто-то начал есть пельмени, выковыривая мясо из теста.

— Кощунство! — хохотнул Марк. — Ладно, я понял.

— Марк, — обратилась Варя, — а вы надолго здесь?

— На месяц. — Он отломил хлеб. — Не считая поездки в Улиссею я тут как представитель империи в обмене опытом между ведомствами.

— А что все-таки в Улиссее было? — Азалия явно задавала этот вопрос не в первый раз.

— Это секретная информация, моя хорошая, — чуть виновато улыбнулся Жаров. — Мы ведь это обсуждали.

— Петр? — она попыталась зайти с другого угла.

— То же самое, — я развел руками. — Не обессудь.

— Можно подумать, ты за этот год не привыкла, — хихикнула Варя.

— Нет, и не привыкну! — недовольно стукнула кулачком по столу Азалия. — Мне хочется спросить его, как прошел день, но все, что слышу — «секретная информация».

— Расскажи тогда про себя, — Варя умело перевела тему. — Как там столица? Как прошел твой год?

— Нормально. — Азалия подумала. — Работа есть, меня взяли в государственный музей, куда я за год до того ездила с докладом. В отделе прикладного искусства. У нас там собрание, которое никто не разбирал, кажется, с самого основания, его дали мне. Я начала с описи. Опись велась по инвентарным книгам, а книги…

— Лия, — сказала Варя. — Это не тот разговор, который стоит вести за столом. Самое интересное. Что у тебя было самое интересное за год?

Азалия остановилась.

— Гобелен.

— Рассказывай про гобелен, — кивнул я.

— Гобелен, — сказала Азалия, и ее снова понесло. — Фламандский. Шестнадцатый век по описи, копия с утраченного оригинала, висел в третьем зале сто лет, и его никто не трогал, потому что копия. А я в него вгляделась и там в нижней кайме, в бордюре, оказался вшит контур. Я его изучила и, представляете. оказалось, что это не копия. Это подлинник! Я просидела над ним ночь, боялась, что его украдут, потому что на копии не ставили сигнальные системы.

— Она не вернулась домой, и я уже подумал, что ее похитили или вроде того, помчался в музей, — продолжил Марк. — Приезжаю, а она сидит на стуле перед этим ковром…

— Гобеленом!

— Гобеленом, и трясется вся.

— Холодно было? — с заботой переспровила Варя.

— Нет… протянула Азалия. — Я просто… — она перешла на шепот. — Очень писать хотела…

Я не удержался от усмешки. Девушки разом уставились на меня с осуждением, Марк — с пониманием.

— Похоже, жизнь у тебя тоже не скучная, — попытался я соскочить с этого вопроса.

— Да, — кивнула Азалия. — Интересная. Единственное, что меня раздражает, это вот этот вот, — она с наигранной обидой ткнула пальцев в Марка. — Что бы я ни приготовила, никогда не говорит, вкусно или не вкусно, и хотя все съедает, я никак не могу понять, нравится ему или как.

— Я говорю, — сказал Марк.

— Ты говоришь, что нормально. Это не то же самое.

— Могу поклясться, что твои блюда в сто раз лучше этого холодного супа и этих странных креветок, — с максимально серьезным лицом произнес Марк.

Азалия заулыбалась:

— Ой, все, даже злиться на тебя не получается. И как мне с тобой жить?

— Долго и счастливо? — переспросил Марк.

— Это что значит? — тут же насторожилась Варя.

Азалия глянула на Марка. Тот кивнул. Азалия вытянула из-под ворота платья цепочку, на которой оказалось кольцо с красивым голубым камнем.

— Чтобы сохранить конспирацию или типа того, когда мы уезжали из Екатеринграда начальство Марка настояло, чтобы я сняла его с пальца.

— И как это было?

Азалия снова повернулась к, оказывается, жениху.

— Расскажешь?.

Марк дожевал хлеб.

— Июль. Екатеринград. День, когда кончилась подготовка. Я купил кольцо и сделал предложение.

— Все? — спросила Варя.

— Все.

— Ой, иди ты. Азалия?

— В общем он пришел с полигона, — она явно знала, что придется рассказывать ей. — Прямо с полигона, не заходя домой, в том, в чем был. В сапогах. От него пахло горелым, и на локте была дыра. Я его спросила, что случилось, потому что он так никогда не приходил, а он сказал, что ничего не случилось, и достал коробку. Коробка была в чем-то сером.

— В масле, — сказал Марк. — Оружейном. В пять часов мне сказали, что подготовка окончена, а в шесть я должен был быть в канцелярии, и я подумал, что если не сейчас, то неизвестно когда. — Он пожал плечами. — Так что вот.

— А ты что? — спросила Варя.

— Я сказала «да».

— Сразу?

— Сразу. — Азалия уверенно кивнула.

Я взял стакан и коснулся им стакана Марка.

— Поздравляю.

— Спасибо. — Он выпил. — Ты первый, кто сказал это без «наконец-то».

— Я знаю, как это может раздражать.

— Серьезно? Откуда?

— Секретная информация, — улыбнулся я.

Пустые тарелки от супа унесли, принесли горячее. Но Азалия, кажется, о чем-то вспомнив, сидела прямо и глядела на меня через стол.

— Петр. Можно вопрос?

— Можно.

— Цепи маны. Когда ему ставили цепи, это было больно? Он мне не говорит. Тебе же тоже ставили.

Марк положил ложку на край миски, но ничего не сказал.

— Мне не с чем сравнить, — сказал я. — Я спал.

— Как это, спал?

— Так. Мои цепи сформировались благодаря связи с Лавкой Апостофина. Так что про боль я тебе ничего рассказать не могу. Я ее, выходит, проспал.

— Понятно… — она вдруг как-то вся осунулась.

— Хорошая, ты ведь понимаешь, что я молчу, чтобы ты меньше за меня волновалась? — спросил Марк.

— В данном случае от твоего молчания я начинаю волноваться только больше, — вздохнула она.

— Ладно, — кивнул он. — Да, это было больно. Но не слишком сильно. Медики сказали, что я отлично перенес процедуру, вероятно, из-за связи с Гранью. Все?

— Все, — кивнула Азалия и улыбнулась через некоторую грусть.

— А теперь ешь.

Азалия взяла вилку, я наложил ей в тарелку паэльи из большой обжигающе горячей сковороды, поставленной в центре стола. Варя в это время накладывала Марку, беззастенчиво шкрябая лопаткой по дну паэльеры.

— А Петя видел короля, — сказала она, ставя тарелку Жарову.

Азалия подняла на меня глаза.

— Какого короля?

— Иберийского, очевидно.

— И что, он такой же как на монетах? — спросил Марк.

— Почти, только сильно старше, — ответил я. — Это было зимой, в январе. Меня вызвали во дворец сверять одну партию артефактов из закрытых фондов, не суть. И к концу сверки вошел король. Постоял, поглядел, как я работаю. Задал пару вопросов. У меня при себе были наручные часы, которые я делал в свободное время для удовольствия. Я их взял с собой, думал, подарю кому-нибудь из придворных, с кем работаю. А вышло, что подарил ему.

— Прямо так? — спросила Азалия.

— Прямо так. Он их долго разглядывал, потом поблагодарил, молча снял с руки кольцо и отдал мне. Сказал, что за такую работу у него нет другой платы при себе.

— И где оно? — Азалия наклонилась через стол. — Ты его носишь?

— Нет. Дома, в ящике стола.

— Почему?

— Потому что это не украшение, Лия, — сказала Варя. — Это знак признания.

Марк сказал мне шепотом:

— У нас за такой подарок пришлось бы писать объяснительную. На четырех листах. С кем, когда, почему принял.

— Хорошо, что я не состою в особой службе короны, — улыбнулся я.

Он хмыкнул.

— А куклы, — сказала Варя, явно взяв целью отвлечь Азалию от невеселых мыслей. — Петя, расскажи им про куклы. Про часы на башне.

— Какие куклы? — спросила Азалия.

— Не хочу, — сказал я. — Это, признаться, длинно.

— Тогда я, — сказала Варя. — В апреле у магистрата сломались часы на башне. Не сами часы, они ходят, а куклы, которые выходят при бое. Их двенадцать, они выходят по кругу, один за другим, каждый час, а в полдень все двенадцать разом. Это артефакт, им триста лет, и в апреле они перестали выходить. Вышли два, третий застрял в дверце, и все. Весь город стоял внизу и ждал, но ничего не происходило. Вызвали двоих местных артефакторов, но они только руками развели. И тогда позвали Петю.

— Там в каждой кукле был свой контур, — подхватил я, не выдержав, — и все двенадцать были связаны через главный вал, а контуры истерлись за триста лет. Я неделю сидел на башне, восстанавливал все линии в зале и в куклах заодно. Заказчик, старший советник магистрата, приходил ко мне каждый день, снова и снова спрашивая, когда будет готово, а в последний день принес бутылку и с широкой улыбкой сказал, что если куклы не выйдут в этот полдень, он ее разобьет об мою голову. Горячий народ, что поделать.

— Вышли? — спросил Марк.

— Вышли. Потом он также горячо извинялся и подарил мне то ли десять, то ли одиннадцать ящиков того вина сверх платы.

— Я стояла внизу, и еще, наверное, пара тысяч человек. Вся площадь была забита и потом аплодировала, когда началось то представление кукол.

Азалия спросила у Вари о другом:

— А ты, кстати? Ты поступила?

— Поступила, конечно, — сказала Варя. — В ноябре, с опозданием на два месяца. Не без Пети.

— Я просто довез бумаги, — сказал я. — Остальное ты сделала сама.

Варя отложила ложку.

— Ты довез бумаги, поговорил с секретарем, потом поговорил с двумя профессорами, потом с ректором…

— Это несущественные детали.

— Ладно, как хочешь. Но знай, однажды излишняя скромность обернется тебе боком. — Варя погрозила мне пальчиком. — В любом случае, теперь я учусь.

— И как?

— Нравится. Но нам скоро возвращаться, так что я думаю перевестись в Императорское училище ваяния и живописи в Екатеринграде. Я списалась с ними в мае. Они берут переводом со второго курса, если пройти их просмотр…

Она вдруг посмотрела на меня с улыбкой крайнего коварства, а потом ее начал разбирать смех. Я сразу понял, что ей вспомнилось.

— Варя, — сказал я. — Не надо.

— Надо.

— Что надо? — спросила Азалия.

— Про натурщика, — сказала Варя и засмеялась так, что ей пришлось отставить стакан.

— Варя.

— Нет. Слушайте, это просто волшебно! В марте он решил сделать мне сюрприз. Договорился с нашим преподавателем, тайно, что придет на занятие натурщиком. Чтобы я пришла в класс, а там он. На подиуме. Я бы и правда обрадовалась, это он правильно придумал. Только он не спросил, что мы в тот день лепим. А мы лепили не бюст.

— А что? — спросил Марк, уже тоже начиная хихикать.

— Фигуру. В рост. С обнаженной натуры.

Азалия ахнула и прикрыла рот рукой. Марк глянул на меня.

— Ну и как? — спросил он. — Разделся?

— Марк, — сказала Азалия.

— Я спрашиваю по существу. Это вопрос боевой готовности. Человеку сказали раздеться при построении, он либо раздевается, либо нет, — он сказал это так серьезно, что даже я не сразу понял, шутит он или нет.

Азалия покраснела. Варя тоже, но она смеялась, и я засмеялся вместе с ней.

— Я вышел на подиум в халате, — сказал я. — Сказал преподавателю, что у меня особые условия контракта с посольством и что обнажать я могу только лицо и кисти рук. По-иберийски, очень официально. Он поверил.

— Прикрылся посольством, — сказал Марк. — Грамотно. Хорошо что российской посольство достаточно большое.

— Марк! — охнула Варя.

— Что?

Зал к этому часу наполнился: за соседними столами говорили громко, и лампы на цепях, по-моему, прикрутили. Блюдо с рисом опустело.

— А у вас когда? — спросила неожиданно Азалия, пока Марк доедал. — Свадьба?

— Когда доучусь, — сказала Варя.

— Я ее не тороплю, — сказал я.

Азалия перевела глаза с меня на Варю.

— Не торопишь? Совсем?

— Совсем. Для нее это важно, так что я не против.

— Так это же несколько лет.

— Ну, значит несколько лет.

— А в целом что дальше? — спросил Марк меня. — Какие ближайшие планы?

— Домой. В Лавку.

— А должность?

— Должность остается. Это ведь как обмен, опытом, в любом случае будет не слишком честно, если только я буду таким пользоваться. Мы с Оболенским это обговорили еще зимой: я год, потом кто-то другой, тоже на год, потом, может, снова я, а может, и нет. Кто приедет мне на смену, я не знаю. Оболенский, по-моему, тоже.

— Сколько осталось?

— Полтора месяца, — сказала Варя и стала считать по пальцам. — Сентябрь. Половина октября. Потом дорога, потом…

Она остановилась, и тут я вспомнил письмо.

— Да, кстати! Коля с Ларой приедут. Сюда, в Магерит, в начале осени. Пришло от них письмо, я его сегодня читал в посольстве. Они пишут, что хотят что-то сообщить и что это не для письма вопрос.

— Новость, — сказала Азалия. — Я знаю какая. Это же ясно. Во-первых…

— Лия, — сказала Варя, неожиданно посерьезнев.

— Или, во-вторых, Николай мог…

— Лия. Не надо. Они едут сюда, чтобы сказать это в глаза. Давай дадим им сказать.

Азалия закрыла рот. Потом открыла.

— Ладно. Но когда они скажут, я напомню, что я догадалась.

— Договорились.

Марк, пока они говорили, сказал мне вполголоса:

— Я бы тоже не написал.

Я кивнул.

Официант подошел к Варе, наклонился и спросил по-иберийски:

— Десерт или счет?

— Десерт. Жареное молоко на всех, — сказала Варя.

Я успокаивающе кивнул снова напрягшемуся Марку. Ужин получился прекрасным.

***

Следующий день я провел с Варей, даже не выходя из квартиры. Из Улиссеи мы уехали быстро, а экипаж и дальняя дорога не особо располагали к романтике, так что я должен был ей хотя бы это за то, что она поехала туда со мной.

А на следующий день с утра пораньше отправился на встречу с клиентом. Это было одно из тех дел, что я выбрал из писем в кабинете после встречи с Оболенским. У престарелой матери графа де Веласко воскресла любимая собачка.

Глава 7

Особняк графа де Веласко стоял под дворцовым холмом, в старом квартале, минутах в пятнадцати от посольства, если идти не спеша. Я так и шел, не спеша, с саквояжем в руке. Хоня шел рядом, по-кошачьи независимо: то отставал у лотка с рыбой, по старой памяти, то обгонял меня на полквартала и ждал на углу.

Слуга у ворот увидел его раньше, чем меня, и сделал два шага назад, под арку. Там и остался, пока я называл себя и того, кто меня звал. Говорили здесь, разумеется, по-иберийски, и русского можно было даже не ждать.

Граф вышел ко мне во двор сам. Патио с фонтаном, галерея на деревянных столбах, кадки с лимонами. Рамиро де Веласко оказался сухим человеком за пятьдесят, в домашнем сюртуке, с седыми висками и загаром только на лице и кистях рук. Он поклонился, покосился на кота и повел меня в кабинет на первом этаже, окнами во двор. Хоня вошел следом и лег у двери, головой к коридору.

— Благодарю, что откликнулись, — сказал граф, когда мы сели. — Мне говорили, что вы берете не всякое письмо. Я сразу к делу, если позволите. Мою мать обманули.

— Слушаю.

— Весной умерла ее собака. Пепа. Четырнадцать лет при ней, спала на ее постели, ела с ее тарелки. Мать слегла. Я был в это время в поместье, на севере, и вернулся только через месяц.

— И что застали дома?

— Застал собаку живой. — Он сжал губы. — Мать говорит, что Пепу ей вылечили и привезли назад. Что благодетель ее выходил.

Между чернильницей и стопкой писем на столе поблескивала бронзовая собачка в кулак величиной, с острыми ушами и задранным хвостом.

— Вы сами видели ее мертвой? — спросил я. — Не со слов?

— Я ее хоронил. Своими руками, в саду, под апельсиновым деревом. Я проверял могилу, когда вернулся. Трава на ней не тронута, камень лежит, как я его положил.

— Тогда у вас в доме другая собака.

— Разумеется, другая, хотя на вид действительно почти не отличишь. Это я понял уже давно, и мне не нужен был для этого эксперт. — Он сказал это без обиды, скорее устало. — Мне нужно другое. Мне нужно понять, что с матерью.

Я поставил собачку на место, ушами к нему.

— Расскажите по порядку. Почему вы поняли, что собака другая? Это то, о чем вы писали в заявке?

— Да, кошки. — Граф чуть наклонился вперед. — Пепа, настоящая, не выносила кошек. Гоняла их по всему кварталу, соседи жаловались. Наша кухарка двенадцать лет держала свою кошку на кухне и не выпускала, пока Пепа была в доме. А эта, едва кошка покажется, лезет под шкаф и сидит там, пока ее не вытащат.

— Это все?

— Есть еще, — он замялся, — но это не совсем про собаку. Мать спит до обеда, мерзнет. В августе, в Магерите, она просит жаровню к ногам. За эти месяцы она сдала сильнее, чем за весь прошлый год. Врач разводит руками, говорит, возраст, но я не верю, она всегда была боевой и очень активной, никаких болезней не обнаружили, она не могла вот так просто состариться. Ну, возможно, могла бы, но я уверен, что нет.

— Ей сколько?

— Восемьдесят два. Но еще полгода назад она каждое утро выходила на пробежки, пускай и недолгие, а теперь даже из комнаты не выходит.

— Еще что-нибудь?

Граф помолчал.

— Да, совсем странное. Она не помнит, что Пепа умирала, хотя стояла рядом, когда я ее хоронил. Не то что не хочет говорить, а просто не помнит. Я один раз попробовал: сказал, мол, мама, помнишь, весной, а она заявила, что Пепу выходили. Она будто бы не хочет вспоминать правду.

— Кто привел в дом человека, который все это устроил?

— Мать распорядилась сама. Через управляющего. Я в это время был на севере, я уже говорил. Мать зовет его благодетелем, но вообще его зовут Сото. Имя не помню. Платил ему управляющий, записи у него.

— Чего вы хотите от меня, граф?

— Чтобы обман раскрыли. — Он выпрямился. — И чтобы до матери это не дошло без душевной травмы. Вот мое условие, и оно главное. Ей восемьдесят два года. Я не стану отнимать у нее собаку второй раз.

— Хорошо, — сказал я. — Прежде чем я что-то скажу, мне нужно увидеть вашу матушку и собаку. И понадобится одна проверка. Простая. — Я кивнул на дверь. — Для нее я привел его.

Граф повернулся к двери и разглядел Хоню как следует, невольно вздрогнув.

Графиня принимала в южном крыле, в комнате с закрытыми ставнями. На улице было под тридцать, несмотря на конец августа, а здесь у ее ног тлела артефактная жаровня.

Донья Инес де Веласко сидела в кресле у окна. Кожа у нее была восковая, на висках и на кистях рук проступали вены, запястья торчали из кружевных манжет, тонкие, острые.

Но держалась она прямо, не касаясь спинки, голову несла высоко. Волосы, совсем белые, были уложены волосок к волоску, платье без единой складки. У нее на коленях устроилась рыжая собачка с острыми ушами и следила за дверью.

— Рамиро, кто это с тобой? — спросила графиня. Голос у нее был слабый, но уверенный. — Ты обещал мне гостя, а привел человека с саквояжем. Он доктор?

— Он мастер, мама. Из русского посольства. Я тебе говорил. Он пришел осмотреть Пепу.

— А, ты опять об этом. — Она подняла на меня глаза, и в них ничего болезненного не было. — Подойдите, сеньор. Я хочу, чтобы вы познакомились с Пепой. Это она. Она вернулась ко мне.

Я подошел и поклонился. Граф остался у платяного шкафа, у стены. Пепа покосилась на меня, зевнула и снова уставилась на дверь. Горничная у двери переступила с ноги на ногу.

Тут в дверь вошел Хоня.

Пепа увидела его первой. Она взвизгнула так, что горничная вздрогнула, сорвалась с колен графини и забилась под кресло, в подол, и оттуда зашлась мелким визгом.

Хоня остановился посреди комнаты и сел, вообще никак не показывая агрессии.

Он, конечно, был далеко не похож на обычную кошку. В холке мне выше колена, лапы толстые, тяжелые. Орихалк под ставнями отливал темной зеленью, шерстинки на боках лежали ряд к ряду, уши торчком. Глаза из дымчатого камня слегка поблескивали в темноте, длинный хвост плавно качался в воздухе. Такой вполне мог бы испугать и человека.

Но я сильно сомневался, что настоящую Пепу с ее ненавистью к кошачьему роду это остановило бы.

— Хоня. На шкаф, — сказал я по-русски.

Он не прыгнул. Он оторвался от ковра всеми четырьмя лапами сразу, плавно поднялся по воздуху и опустился на верх платяного шкафа, в метре над головой графа. Там он сложил лапы под себя и замер.

Пересобрать Хоню с использованием материалов из куклы-киллера Кузи было одним из лучших моих решений, благодаря которому Хоня не только научился летать и прибавил в размерах, но и по силе сравнялся с каким-нибудь ягуаром, а то и львом. Он уже далеко не раз выполнял роль Семы, прикрывая меня во время частных расследований.

Граф отступил на шаг. Горничная прижала ладонь ко рту.

Графиня даже не шевельнулась. Она разглядывала Хоню снизу вверх, и у нее на лице было то, чего я не ждал: любопытство.

— Какой красивый, — сказала она. — Чем вы его кормите?

— Ничем, донья Инес. Он не ест. Он механический.

— Как чудесно… — Она протянула руку вниз, под кресло, и собака ткнулась ей в ладонь мокрым носом. — Пепа, девочка. Ты чего? Это же кот. Ты их никогда не боялась. Ты их…

Она нахмурилась. Между бровями легла складка. Я ощутил резкий толчок маны, проскочивший между хозяйкой и питомцем. Складка разошлась. Графиня договорила совсем другое:

— Ты просто устала, девочка. Иди ко мне.

Она подняла собаку на колени и стала гладить ее по спине, от ушей до хвоста, ровно и спокойно.

Граф подозвал меня и наклонился к уху.

— Вам этого достаточно? — спросил он вполголоса.

— Достаточно. Теперь мне нужно исследовать повнимательнее саму собаку, — сказал я так же тихо.

Я присел перед креслом на корточки и протянул руку к Пепе. Она прижала уши, но позволила себя тронуть. Я провел ладонью по голове, по шее, и нашел ошейник. Тонкий ремешок с медной пряжкой, пальцы быстро нащупали медальон. Круглый, с монету, гладкий.

Это точно был артефакт. Работа нынешняя, не старая, контуры положены грубовато, но так как ментальный эффект должен был быть довольно незначительным, этого хватало.

И от графини, через ее ладонь на собачьей спине, в медальон и в собаку текла мана. Тонкий, ровный, ощутимый ток маны. А маны в этой женщине было много больше, чем положено человеку, который никогда не был магом.

Принцип работы медальона я прочитал еще минут за пять. Медальон подгонял поведение собаки под то, что хозяйка о ней помнила, а также тушил в хозяйке сомнения, и платила за все сама донья. Просто в ее случае из-за слишком большого для обычного человека объема маны и внушение оказалось сильнее, чем должно было быть, и урон телу графини — выше.

— Граф, — сказал я, поднимаясь. — Оставьте нас с вашей матушкой на несколько минут. И горничную заберите.

Он взглянул на мать, кивнул мне и пошел к двери. Горничная шагнула за ним. Я поднял голову к шкафу, и Хоня стек с него вниз, по воздуху, прошел между графом и дверным косяком и вышел следом, не коснувшись ни того, ни другого.

Дверь закрылась. В комнате остались я, графиня и собака. Я взял стул от стены и сел напротив кресла, так, чтобы ей не надо было поворачивать голову.

— Расскажите мне про Пепу, донья Инес. Если не трудно.

— Что же тут трудного. — Она улыбнулась. — Она у меня четырнадцать лет. Муж привез ее щенком из Барсино, в кармане плаща, за полгода до того, как умер. Сказал: вот тебе компания, когда меня не станет. Он всегда шутил так, что не поймешь, шутит ли.

— Четырнадцать лет без разлуки?

— Почти. Этой весной она хворала, и ее у меня забирали. Ненадолго. Рамиро как раз уехал, и некому было… — Она провела рукой по собачьей спине. — Ее отвезли к хорошему человеку. Он ее выходил и привез обратно.

— Что за хворь?

— Старость, наверное. Она плохо ела. Все больше спала. Потом перестала вставать.

— И долго ее не было?

Графиня задумалась. Я ждал.

— Недели две. Или… — Она отвела глаза к закрытой ставне. — Я помню сад. Было уже тепло. Рамиро стоял под апельсиновым деревом с лопатой, и я подумала, зачем ему лопата, он ведь не садовник. Я спустилась к нему, он что-то говорил, а я…

Опять складка между бровями, опять всплеск из-под ее ладони, лежащей на шее собаки. Складка разошлась.

— Сад давно надо проредить, — сказала графиня ясно и спокойно. — Апельсины мельчают. Вы заметили, какие они стали мелкие?

— Не заметил. Я мало понимаю в апельсинах.

— Вы же русский, конечно. У вас их нет. — Она чуть улыбнулась. — А Пепа вернулась и снова прекрасно себя чувствует. Все, как было.

— Совсем все?

— Не совсем. — Голос у нее не дрогнул. — Она стала пугливой. Раньше она не боялась ни людей, ни лошадей, ни котов. Теперь даже от хлопка двери вздрагивает. Но это пройдет. Это тоже старость… наверное.

Про себя я назвал это другим словом, и слово было нехорошее.

— Собаки отходчивы, донья Инес. У нее будет время.

— И еще, сеньор. — Графиня понизила голос. — Не говорите Рамиро, что я как-то особо больна. Он и так ходит вокруг меня с таким лицом, будто уже выбирает место на кладбище. Это возраст. В моем возрасте все мерзнут и все много спят.

Я кивнул.

По сути эффект артефакта был не таким уж и плохим, если не учитывать сам факт обмана и наживания на человеческом горе. Убрать нужно было только одно: то, что он настолько вредил самой графине.

— Донья Инес, у Пепы на ошейнике медальон. Он разболтался на колечке, пряжка сточена. Один рывок, и она его потеряет. Позвольте мне его снять и закрепить медальон. Это недолго, я сделаю здесь же, в доме.

Она перевела взгляд с меня на собаку и обратно.

— Медальон тот человек велел не снимать.

— Он прав. Снимать его не надо. Надо один раз закрепить, чтобы он не снялся сам. После этого его можно будет не трогать годами.

— Хорошо. — Она подняла собаку на руки и прижала к себе. — Но Пепу я вам не дам. Снимите медальон, а ее оставьте мне. И верните поскорее, сеньор. Она без него не привыкла.

Я расстегнул пряжку. Ремешок соскользнул с собачьей шеи, медальон лег мне в ладонь, теплый.

В кабинете граф сдвинул бумаги на край стола и подвинул мне лампу. Я раскрыл саквояж. Мастерской, какую я привык иметь, здесь не было: Лавка спала, но мне это и не было особо нужно. Дело было не то, чтобы сложным.

Медальон я положил на кусок замши. Медь, литье, по ободку насечка для вида. Внутри лежало множество контуров, как и в любом артефакте, влияющем на разум, но их структура была банальной. Переписать такое было не сложно.

Граф сел напротив и первые минуты молчал. Хоня лег у двери и следил за его руками.

— Что вы нашли? — спросил граф наконец. — Скажите прямо. Это подделка?

— Подделка в том смысле, что собака не ваша, да. Это вы и без меня знали. — Я не поднимал головы от замши. — Вещь настоящая, и я не думаю, что стоит ее убирать. Просто настроить.

— Не понимаю.

— Медальон действует на разумы хозяйки и питомца. Собаку заставляет вести себя так, как помнит хозяйка, хозяйку заставляет не сомневаться в том, что собака та самая. Поэтому она и не помнит, как Пепа умерла. Медальон стирает мысль об этом каждый раз, когда она к ней подходит. И питается маной вашей матери, из-за этого она так похудела и вечно мерзнет.

Он встал.

— Эту дрянь надо уничтожить!

— Нет.

Голос у меня при этом не изменился, и громче я не стал. Он остановился.

— Если снять медальон, ваша мать через день увидит у себя на коленях чужую собаку. А через два вспомнит сад и вас с лопатой. Вы этого хотите?

Он молчал.

— Я поставлю в медальон ограничитель. Вот сюда. — Я показал ему иглой место на обороте, где он все равно ничего не разглядел бы. — Эффект ослабнет настолько, что она перестанет из-за этого страдать, максимум будет чуть дольше спать и чуть больше есть. На ее здоровье это больше не отразится.

— А собака?

— Да, собака. Хотя эффект ослабнет, он не исчезнет резко, и потому сохранится некое остаточное воздействие, которое будет постепенно сходить на нет, как для собаки, так и для графини. Через пару недель, максимум месяц, она постепенно придет к тому, что это — не Пепа, но это будет плавный переход, не такой травмирующий. К тому же я совсем не исключаю, что по мере того, как она перестанет видеть в этой собаке Пепу, а собака перестанет вести себя как Пепа, привязанность графини к ней не исчезнет. Все-таки она ведь действительно похожа на Пепу.

— И ее силы?

— Вернутся, как я и говорил. Не завтра, конечно. Но к зиме она снова будет выходить на пробежки, я уверен.

Граф сел и минуту глядел на медную бляшку на замше, потом сказал:

— Уверены, что она не будет страдать по своей любимице?

— Конечно, будет, — вздохнул я. — Но любить того, кто ушел, и со временем полюбить другого лучше, чем жить в иллюзии.

Работа заняла почти вдвое меньше времени, чем я закладывал. Петля, перерубавшая слишком резкое потребление энергии легла с первого раза. Я проверил еще раз, вдел медальон в ремешок и понес его сам, не доверяя горничной.

Графиня была в том же кресле, собака на коленях. Я застегнул пряжку у собаки на шее, собака чихнула. Графиня тронула медальон пальцем.

— Теперь крепко?

— Крепко, донья Инес. Теперь не потеряется.

— Спасибо вам. — Она повернула голову к двери. — Мария! Открой ставню. Душно.

Горничная открыла. В комнату вошел свет и уличный шум.

В кабинете граф ждал меня у стола с бумагами в руках.

— Теперь, когда я уверен благодаря вам, что с матерью все будет в порядке, я уничтожу этого Сото! — сказал он с едва сдерживаемым гневом.

— Позволите мне? — у меня неожиданно возникла идея, как можно разрешить ситуацию иначе.

— И что вы с ним сделаете?

— В итоге он предстанет перед судом, конечно, — я пожал плечами. — Но сначала его, скажем так, постигнет карма.

Глава 8

Было уже за полдень, за окном город затихал на сиесту. До шести идти к Южным воротам не имело смысла: Сото, кто бы он ни был, тоже, похоже, где-нибудь спал.

К шести Южные ворота ожили. Из подворотен вынесли столы, на углу разожгли жаровню с каштанами. Мальчишка с корзиной хлеба обошел меня дважды, прежде чем поверил, что я не куплю.

Лавку шорника я нашел по запаху кожи. Над ней, на втором этаже, висела вывеска, свежая, с золотыми буквами: «Анибаль Сото. Возвращение утраченного». Ниже, мельче: «Утешение и помощь». Лестница шла снаружи, вдоль стены.

— Жди здесь, — сказал я Хоне.

Он сел у нижней ступени и подобрал хвост. Торговка каштанами оглядела его, оглядела меня и отодвинула свою жаровню на колесиках на полметра.

Сото открыл сам. Невысокий, лет сорока, с напомаженными волосами и перстнями на обеих руках, в канареечном жилете. Улыбаться он начал раньше, чем разглядел меня, а осмотрев костюм, поклонился ниже, чем следовало.

— Сеньор! Проходите, проходите. Вы по делу или по горю? Я спрашиваю, потому что ко мне приходят с одним из двух, и во втором случае я прошу сначала присесть.

— Я по делу.

— Тогда стоя. — Он засмеялся. — Я возвращаю утраченное, сеньор. Любимцев, по большей части. Собачку, кошку, у одного сеньора был попугай. Утрата не должна быть навсегда, если есть средство. У меня есть.

Приемная была обставлена очень дорого и бестолково: кресла с бахромой, ковер, на стене картина с собакой в облаках. В глубине была дверь, закрытая, и из-за нее слабо, но отчетливо пахло псиной.

— Дом графа де Веласко, — начал я. — Донья Инес. Собачка Пепа, рыжая, с острыми ушами. Весной.

— Да, разумеется, прекрасная семья, прекрасная сеньора. — Улыбка не дрогнула. — Я помню ее горе. И ее радость, когда Пепа вернулась.

— Из какого питомника вы ее взяли?

— Простите?

— Рыжую. Из какого питомника. Или с какого двора.

Он поднял обе руки; перстни блеснули.

— Сеньор, вы меня обижаете. Я не торгую собаками. У меня дар. Я совершаю обряд, и утраченное возвращается. Я не могу вам объяснить, как это происходит, этого никто не может объяснить. Если бы могли, зачем бы я был нужен?

Я прошел мимо него и, не позволив остановить себя телекинезом, открыл дверь в глубине.

— Сеньор! — прикрикнул он.

Комната была без окна. Вдоль стен в два ряда стояли клетки, и в них сидели собаки. Белая болонка, два рыжих коротконогих песика, дог, серая дворняга с обрубленным хвостом, щенки в одной клетке кучей. Пахло так, что я задержал дыхание. Собаки не залаяли, только подняли головы и отвернулись.

У стены был конторский стол. Я выдвинул верхний ящик. Медальоны насыпаны были в него горстью, штук тридцать.

— А теперь ты расскажешь все, без утайки, иначе тебе будет очень и очень нехорошо, — повернулся я к нему, на моей лице отражалась совершенно не наигранная злоба.

— Это запас, — сказал Сото. Голос у него не изменился, только стал быстрее. — Собачки ждут хозяев. Я ведь не знаю, кто придет и с каким горем. У меня должно быть из чего выбирать.

— А это? — Я взял один медальон и повернулся к нему.

— Амулеты. Для успокоения. Горюющий человек не может поверить своему счастью, он спорит сам с собой, он мучается. Амулет снимает это. Он помогает принять чудо. Я это не скрываю, спросите любого моего клиента: все довольны, все спокойны, все…

— Вы знаете, что он еще делает?

— Еще?

— Тянет силы из человека. Еще месяц-два, и донья Инес бы не встала.

Сото открыл рот и закрыл. Улыбка ушла с лица не сразу, а по частям.

— Этого не может быть, — сказал он. — Я их на себе носил. Ничего. Я на жене проверял. Вообще ничего.

— У вас и у вашей жены силы ровно столько, сколько у всех. У доньи Инес больше. На таких ваша вещь садится, как пиявка.

Он уставился на медальон у меня в руке и не мигал.

— Где вы их берете?

— Я…

— Где вы их берете, Сото.

— У Ольмедо. Мастерская за Рыбным рынком, во дворе, там еще бочар. Я не знал, сеньор, клянусь вам, я не знал, я думал, они только…

— Я вам верю. — Я положил медальон в карман. — Потому обвинения в покушении на убийство вы избежите. Но теперь мы с вами идем к альгвасилам. Всего остального, чем вы тут промышляете, хватит лет на двадцать тюрьмы, и я позабочусь, чтобы такой пройдоха как вы, наживающийся на чужом горе, получил сполна. Идем.

Стул полетел в меня вместо ответа. Я успел подставить блок телекинезом. Сото был уже в дверях приемной, потом на лестнице, и я слышал, как он сыплется вниз по ступеням, перепрыгивая через две.

Внизу он закричал, потому что наткнулся на моего питомца.

— Хоня! — крикнул я, выглянув из двери. — К площади его гони!

Я спустился на улицу и пошел следом быстрым шагом.

Сото бежал по середине переулка, расталкивая людей. Хоня парил за ним по воздуху, в метре над мостовой, не особо торопясь. Когда Сото свернул к первому проходному двору, Хоня обогнал его по дуге, сел и показал зубы.

Сото развернулся и побежал дальше по переулку. У второго поворота Хоня снял когтями лоскут с его штанины, не тронув ноги. У третьего ткнул лбом в спину, и Сото проехал на коленях с полметра по камню, ободрав их до крови, вскочил и побежал прямо: в стороны его не пускали. А переулок выходил на площадь, к участку.

Люди за столами вставали. Кто-то засмеялся, кто-то свистнул, кто-то испуганно вскрикнул. Торговка с корзиной апельсинов убрала корзину с дороги и перекричала переулок:

— Чей зверь?

— Мой, — сказал я громко, не сбавляя шага. — А этот человек, что бежит впереди него, зовется Анибаль Сото! Он продает горюющим людям чужих собак и говорит, что это их мертвые вернулись!

Следующая улица была шире, со столами по обеим сторонам, и там Сото попытался нырнуть под стол. Хоня не дал: взял его зубами за жилет на спине и выволок обратно на мостовую.

— Если кому-нибудь из вас этот человек возвращал любимца! — продолжал я вещать, — идите за нами. Альгвасилы вас выслушают сегодня же.

За мной пошли двое. Потом еще женщина с девочкой.

Участок альгвасилов, иберийской стражи, занимал угол площади: желтый дом с решетками на окнах первого этажа и двумя людьми в темно-зеленом у двери.

Сото вбежал по ступеням, оттолкнул одного из двоих и ввалился внутрь с криком, что его убивают. Хоня сел на верхней ступени, в двух метрах от двери, и повернулся к площади.

Я поднялся следом. Старший альгвасил, усатый, в расстегнутом мундире, склонился над Сото. Тот сидел на полу и показывал на дверь.

— Это ваш зверь, сеньор?

— Мой. Воронов, эксперт русского посольства. — Я показал ему посольскую карточку. — Этот человек держит в комнатах над лавкой шорника у Южных ворот с десяток собак в клетках в отвратительных условиях, а также ящик артефактов с ментальным эффектом. Он продает собак под видом воскресших. Главный свидетель: дом графа де Веласко. Еще свидетели за дверью, думаю, они тоже будут не против сказать про него пару ласковых.

Альгвасил перевел глаза на Сото.

— Все так, — сказал Сото с пола. — Все так, я все расскажу, запишите, я подпишу, только уберите его от двери!

Альгвасил записывал долго и медленно. Когда он закончил, я вышел на крыльцо. Хоня встал, потянулся и пошел рядом со мной вниз по ступеням и дальше через площадь, к дому.

За подобное обращение с животными я бы ему и похуже что-нибудь сделал, чем просто несколько царапин и укусов, хотя когти и клыки Хони, конечно, были вполне себе смертельным оружием, но это все-таки была не моя страна и стоило это учитывать.

Но, в любом случае, по крайней мере я убедился, что донья Инес была последней, кто вот так пострадал от Сото. А значит дело на этом можно было считать законченным.

***

Дилижанс с северной дороги приходил к западным воротам около двух, и в этот час на станции бывали только те, кто кого-то ждал. Я пришел прямо из посольства, в рабочем сюртуке, с руками, которые еще пахли кислотой: на верстаке у меня осталась разобранная вещь из Барсино. Главного в ней я пока не понимал, но она могла подождать до вечера.

Варя тоже уже была тут. Она ходила вдоль навеса от столба к столбу, в светлом платье, со шляпкой в руке. Увидев меня, она не остановилась, только махнула шляпкой.

— Ты рано, — сказал я.

— Я не могла дома сидеть. Петя, они опаздывают?

— На четверть часа. Для дилижанса это даже почти вовремя.

Она засмеялась и пошла к столбу снова.

Он показался из-за угла в половине третьего, пыльный почти до окон, с чемоданами на крыше под сеткой. Кучер осадил лошадей, подножка откинулась.

Первым вышел Николай. Он спустился, повернулся к дверце и подал руку. Лара сошла, опираясь на эту руку всем весом, но Николай не выпустил ее локоть и тогда, когда она уже твердо стояла на мостовой. Варя уже бежала к ним.

Варя обняла брата, потом отпустила его и обняла Лару, потом снова брата, уже обоих вместе, и говорила при этом что-то, в чем я разобрал только «наконец». Лара плакала и смеялась разом. Николай улыбался между ними во весь рот.

Потом Лара отодвинула Варю на длину рук, оглядела и повернулась ко мне.

— Петя! Ну иди сюда, что ты встал, как чужой!

Она обняла меня коротко и сильно, отстранилась и осмотрела с головы до ног.

— Загорелый. Пахнешь не то аптекой, не то кузницей. И похудел килограммов на пять. Тебя тут вообще кормят?

— Кормят. Варя кормит. Просто тут жарко почти круглый год, все выпарилось.

— Ну, если так, то я спокойна.

— Здравствуй, Петр, — сказал Николай и протянул руку поверх Лариного плеча. — Доехали все-таки. Четверо суток от границы. Я думал, будет хуже.

— Здравствуй, Коля. Как дорога?

— Пыльная. Лара на второй день перестала есть, и я чуть не развернул дилижанс обратно.

Варя тут же повернулась к Ларе.

— Кстати да. Ты бледная. Тебя укачало?

— Меня укачало, — согласилась Лара легко, слишком легко, и переглянулась с Николаем. Он чуть качнул головой, не вперед и не назад, а куда-то вбок.

— Коля, — сказала Варя. — Что?

— У нас новость, — сказал Николай. — Мы собирались сказать ее дома, за столом, как люди. Но, похоже, до дома это не дотерпит.

— Какая новость?

Лара взяла Варю за обе руки. Я широко улыбнулся.

— Варюша. Я жду ребенка.

Варя не ответила. Она перевела глаза с Лары на брата и снова на Лару, и рот у нее приоткрылся.

— Ты… Что? Правда? Лара, ты не шутишь?

— Четвертый месяц, — сказал Николай.

Дальше я несколько секунд не слышал ничего. Варя повисла на Ларе, Лара на Варе, обе плакали, Варя что-то выговаривала ей в волосы, а Лара отвечала «да, да, да». Николай держал Лару за локоть, одной рукой, даже сейчас. Кучер на козлах снял шляпу и вытер лоб.

Потом Варя оторвалась от Лары и накинулась на брата.

— Отец знает?

— Знает.

— Давно?

— Мы ему сказали в тот же день, когда узнали.

— А мне? — Варя ударила его кулаком в грудь, несильно, просто от обиды. — Мне вы написали четыре письма за это время, и ни в одном ни слова! Коля!

— Я взял с отца слово молчать, — сказал Николай. — Мы хотели сказать тебе в глаза. Мы хотели увидеть, какое у тебя будет лицо. Вот такое. — Он кивнул на нее. — Оно того стоило.

— Я вас обоих… — Варя не договорила и снова обняла обоих разом.

Я остался в двух шагах. Для меня это, конечно, тоже была радостная новость. Но, в отличие от них, я не мог избавиться от налета тяжелых мыслей.

Катя сказала мне про Марину в нашей первой комнате на Петроградской, вечером, когда я чинил кому-то будильник прямо на обеденном столе. Она подошла сзади, положила руки мне на плечи и просто сказала, без всяких «У меня для тебя новость» или «Петя, знаешь…»

Я помню, что отвертка выпала у меня из пальцев и укатилась под плиту, и я чисто на автомате сразу полез за ней, а она смеялась, и я смеялся сквозь слезы счастья. Это было пятьдесят с лишним лет назад. В совершенно другой жизни.

— Поздравляю, — сказал я Николаю и Ларе, когда Варя дала им дышать. — Обоих. Я очень рад.

— Спасибо, Петя, — сказала Лара и вытерла глаза запястьем. — Ты один тут не плачешь.

— Я старый. У меня это просто дольше доходит.

Лара хихикнула и отмахнулась, приняв за шутку.

Варя подошла ко мне и взяла за руку. Пальцы у нее были мокрые. Я поднес их к губам, тихо, не для всех.

— Ты как? — конечно, она знала, что у меня уже был когда-то ребенок, и, похоже, поняла, почему я просто стою.

— В порядке. Просто не могу не думать о ней. Я сейчас всего на пару лет старше ее сына. Как перевернулся мир… — тихо ответил я, чтобы больше никто не услышал.

— Ты знал? — спросила она резко, явно пытаясь меня отвлечь.

— Догадывался, конечно. Азалия скорее всего тоже, что даже удивительно. Ты сама нам не дала тебе рассказать.

— И правильно. Это они должны были сказать.

Она поцеловала мою руку в ответ.

— Я знаю, ты был лучшим отцом в мире. И… и еще обязательно будешь.

— Может быть даже не один раз? — хмыкнул я, после чего притянул ее к себе и поцеловал.

Кучер спустил с крыши чемоданы.

— Чемоданы, — сказал я, подмигивая Варе. — Николай, давай.

— Да, сейчас.

— Отпусти Лару хоть на минуту, она не упадет.

— Не упаду, — сказала Лара. — Коля, отпусти, человек дело говорит.

Мы отставили все чемоданы на каменную площадку, после чего дождались уже городского экипажа и начали грузиться обратно в него.

Вечером Варя кормила их тем, чему научилась за год, и выставила на стол, по-моему, половину наших запасов: холодный суп в глиняных мисках, рис с курицей на широкой сковороде, оливки трех сортов, хлеб, сыр, вино в кувшине, морс для Лары. Балконная дверь была открыта, с площади тянуло жареным перцем и доносились звуки гитары.

Лара продержалась за столом минуты три, не больше. Потом встала и пошла на кухню.

— Сядь, — сказала Варя, не оборачиваясь.

— Я только посмотрю, что у тебя там горит.

— У меня ничего не горит. Сядь, Лара.

Лара постояла в дверях кухни, посмотрела на Николая. Николай улыбнулся ей и подвинул ее стул. Она села, но так, чтобы видеть кухню.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Варя, подкладывая ей рис. — Правду. Не «нормально».

— Правду? — Лара взяла вилку. — Ну, утром плохо, к обеду хорошо, к вечеру очень хочется спать и оливок. Вот этих, зеленых. Кофе я теперь не могу даже видеть, Коля пьет его на лестнице, как мальчишка курит втихаря. И у меня все платья стали тесные, мы думали прикупить чего-нибудь здесь.

Николай вышел на балкон со стаканом, и я вышел за ним. Внизу площадь была полна, гитара играла у фонтана, над крышами еще держалось светлое небо.

— Петр. — Он не смотрел на меня, смотрел вниз. — Я хочу тебя попросить. Можешь отказать.

— Проси.

— Сделай для него вещь. Для ребенка. Первую. Я не знаю, что это должно быть. Колыбель. Оберег. Что-нибудь. — Он повернул стакан в руке. — Я заплачу, что скажешь, но я прошу не как заказчик.

— Я понял, и денег я, конечно, не возьму, и ты идиот, если даже упомянул подобное. Что вы хотите от этой вещи?

Он подумал.

— Чтобы ему было спокойно. И тепло. Больше ничего. Я не хочу, чтобы она что-то умела. Я хочу, чтобы она просто была и он знал, что она есть.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда это будет колыбель. Здесь есть ореховые доски, каких у нас не найти, я присмотрел одну партию еще зимой, но так ни для чего почти не использовал. Отвезу в Грозов и там все сделаю.

— Петр…

— Коль, не думай. Это меньшее, что я могу сделать для племянника.

— Вы еще не женаты, так что технически…

— Сам ее убеждай, — пожал я плечами. — Она хочет сначала закончить обучение.

— И тебе нормально?

— Это ведь она. Мы вместе и мы любим друг друга. А остальное — так, мелочи.

Он посмотрел на меня сбоку, усмехнулся и выпил.

— Мы останемся, если ты не против, — сказал он. — До конца твоей службы. Лара так решила, я согласен. Поедем домой вместе.

— Конечно я не против. Ты какой-то стал слишком вежливый.

— Приходится, — он хохотнул. — Меня теперь за любую грубость осуждают так, будто я человека убил. Ребенок, мол, все слышит.

— Насколько я знаю, в целом это чушь. Но с беременной спорить, действительно, дело гиблое.

— У тебя как будто уже есть опыт, — он удивленно поднял бровь, видимо в моей интонации было что-то такое.

Я лишь усмехнулся.

Глава 9

Наутро мы с Николаем пошли к Марку. Лару Варя увела на рынок, Николай отпустил ее с видимым усилием, взяв с Вари слово не давать ей ничего нести.

Особое отделение альгвасилов находилось в старом квартале, в доме с глухой стеной на улицу и воротами под аркой. Караульный у ворот знал меня в лицо: я не раз проходил здесь зимой, когда расследовал одно дело по просьбе дворца. Он глянул на Николая, на меня, отступил и пропустил обоих, не спросив ни бумаги, ни имени.

— Почему нас пустили так просто? — спросил Николай тихо, когда мы прошли под аркой.

— Твой зять стал очень важным человеком, — хмыкнул я. — Привыкай.

Внутренний двор был квадратный, засыпанный желтым песком, с галереей по второму этажу на деревянных столбах. Вдоль стен выстроились люди в рубахах без мундиров, человек тридцать, и еще десяток на галерее.

В середине галереи, в кресле, сидел седой человек в темном сюртуке, с палкой между колен. Это был дон Эстебан Арройо, глава отделения. Он увидел меня, когда мы вышли из-под арки, и чуть наклонил голову в приветствии. Я ответил тем же.

На песке было шестеро. Инструктор, широкий, с бритой головой, держался в стороне. Четверо других разминали плечи. И Марк, в такой же простой рубахе, с платком на глазу, стоял напротив них один.

— Он один против четверых? — спросил Николай.

— Один, вроде как. Я тоже только что пришел, как и ты.

— Они явно крупнее.

Они действительно были крупнее, все четверо. Все четверо были особыми следователями, элитой из элит, кого на задания отправлял конкретно королевский двор.

Инструктор хлопнул в ладоши.

Первые двое пошли сразу, с двух сторон. Марк не стал ждать, когда они дойдут. Он шагнул навстречу первому раньше, чем тот поставил ногу, ушел с линии его руки, и альгвасил проскочил мимо. Марк, оказавшийся у него за спиной, добавил ему ладонью между лопаток, из-за чего он пробежал три шага и едва не упал в песок лицом.

Второй, длиннорукий, успел достать Марка по плечу. Марк принял удар на предплечье, шагнул внутрь, под руку, взял его за запястье и за локоть и выполнил бросок, даже на вид очень больно впечатавший его в землю.

Третий зашел сзади. Марк стоял к нему спиной, да к тому же был лишь с одним глазом, но каким-то образом понял, развернулся на пятке за долю секунды до того, как рука третьего достала его, ушел с траектории, нырнул, подхватил третьего под колени и опрокинул на спину. Третий ударился о песок всей спиной и остался лежать, глядя в небо.

На все это ушло, по-моему, секунд десять.

Четвертый не торопился. Он ждал, и Марк ждал тоже. Когда первый к нему присоединился, они вдвоем налетели на Марка, очень слажено и невероятно быстро осыпая его градом ударов.

Я, признаться, не успевал за тем, что они делали. Мог бы попробовать через телекинез, если бы встал рядом, но мои глаза были недостаточно натренированы, чтобы улавливать все изменения ситуации.

Удар, уход, удар, захват, срыв захвата, удар, блок, обманка… Марк, однако, не выглядел вообще напряженным, хотя сражался сразу с парой, и, кажется, не особо стремился это заканчивать. Почему, стало понятно спустя еще секунд десять, когда оклемались те, кого он уложил на землю.

Марка окружили с четырех сторон и двор замер. У человека было всего две руки, и, по моим ощущениям, если он не был аномально силен как Сема, справиться сразу с четырьмя равномерно окружившими его противниками было совершенно невозможно.

Но Марк сумел убедить меня в обратном. Когда по некоему невидимому сигналу все четверо вдруг резко бросились на него, он присел, пропуская половину ударов над собой, а потом…

Честно говоря, я так и не понял, что и как произошло. Это было похоже на то, словно у Марка выросли лишние руки. Когда все закончилось, все четверо лежали на земле, тяжело кряхтя. Скорость и точность, с которыми он наносил удары, вышла за все мои представления о возможностях человеческого тела.

Сема был силен как бык благодаря генам и воздействию энергии Истока жизни. Марк, конечно, был куда сильнее меня, но его физические возможности оставались в рамках разумного. Его сила происходила из совершенно иного источника.

Доведенного до совершенства навыка. Если добавить к этому магию четвертого ранга, большинство заклинаний в которой у Марка были рассчитаны на ускорение и усиление себя, а также Грань Стали, являющуюся абсолютным оружием против любой магии и любого артефакта кроме других Граней, Марк становился ночным кошмаром любого обычного мага.

Справиться с ним, пожалуй, можно было бы лишь использовав нечто настолько масштабное, что он не смог бы рассечь линии маны в заклинании Гранью Стали достаточно быстро. Но подобными силами обладали лишь маги седьмого ранга или выше. А это было лишь около сотни человек на всю планету, может быть сто пятьдесят.

Двор захлопал, с криками, со свистом, с галереи и от стен. Марк не наносил реально калечащих ударов, так что все четверо относительно быстро оклемались, поднялись и по очереди пожали ему руки.

— Поразительно… — протянул Николай. — И это тот самый Жаров, что у вас в Лавке сидел на кухне, курил и обсуждал подозреваемых? Никогда бы не подумал.

— Ну, если что, и когда он курил у меня на кухне, он оставался бывшим военным и детективом МОЛОТа, — хмыкнул я. — Но, пожалуй, ты прав. Это и правда поразительно.

Марк вытер лицо рукавом и только тогда повернул голову к арке. Увидел нас. Постоял, кажется, секунду и пошел через двор, по песку, напрямик.

— Николай, — сказал он и протянул руку. — Ты здесь откуда? Когда?

— Вчера. С Ларой, дилижансом. — Николай пожал руку. — Марк, я все видел. Не думал, что такое бывает.

— Бывает. — Марк вынул руку. — Этот год для меня был, скажем так, крайне продуктивным.

Николай посмотрел на него, потом на двор.

— Я тебе должен еще с прошлого июля, — сказал Николай. — За Лару. Я этого не забыл.

— Брось, — отмахнулся Марк. — Это не тот долг, который стоит упоминать.

— Я с тобой не согласен, но не будут спорить, — чуть невесело хмыкнул Николай. — В любом случае, если будет что-то нужно — обращайся. Что угодно.

— Спасибо.

— Марк, — сказал я. — Сегодня вечером. У нас, в квартире. Приходите с Азалией, отметим приезд ребят.

— Придем. — Он взглянул на Николая. — А что там была за новость?

— Обещаешь Азалии не говорить?

— Ой, не, не нужна мне такая радость, — замахал руками Марк, хохотнув. — Она ведь точно будет допытываться, когда узнает, что мы виделись. Лучше скажете сами.

— Договорились.

— Договорились. Петр, можно тебя на пару слов?

Он кивнул мне подбородком в сторону, к стене, где была бочка с водой для тренирующихся. Я отошел с ним. Николай остался под аркой, лицом к двору, где инструктор уже выводил следующих.

Марк зачерпнул воды ковшом, выпил, вылил остаток себе на затылок.

— Сегодня с утра, — сказал он негромко, — дону Эстебану принесли известие. Он должен был отправить его тебе завтра, но, раз ты тут, передам уже я. То самое, которого ты ждал.

— Говори.

— Тот человек пересек границу три дня назад.

Я довольно улыбнулся. Поквитаться с Сото за чужие беды было очень приятно. Но куда больше я ждал возможности вернуть должок за боль свою и своих близких.

Савельев очень сильно пожалеет, что не сдался страже в России.

***

Со двора мы ушли, когда инструктор выпустил на песок следующую четверку. Николай молчал до самых ворот и только под аркой не выдержал.

— И о чем это вы шептались у бочки? — спросил он. — Мне в следующий раз отойти еще дальше или сразу заткнуть уши? — И сам же рассмеялся: — Шучу. Не мое дело, я понимаю.

— Служба, — сказал я. — Ждал одну справку, а она пришла раньше срока.

Он кивнул и больше не спрашивал.

— До вечера, — сказал Николай на углу. — Лару приведу пораньше, она с утра рвется к Варе на кухню.

Он свернул к рынку. Я пошел домой.

Справку эту я ждал уже год.

Я следил за Савельевым с того дня, как он исчез из Екатеринграда. Из Грозова много не разглядишь, зато в Магерите дело пошло живее: через посольство шли чужие газеты, сводки и люди, которым было что рассказать. Что-то я узнавал напрямую, что-то приходилось складывать из обрывков.

В последний раз мы с ним виделись прошлым летом, на пустом складе на Обводной. Он пришел туда на костылях и привел Лару с пороховым замком на шее. На прощание Савельев пообещал мне новую встречу. Я пообещал ему то же самое.

Потом его американскую союзницу взяли под Екатеринградом, и своей очереди Савельев дожидаться не захотел. Он ушел за границу и с тех пор колесил по чужим странам.

Ремесло он себе нашел быстро. За плату сводил людей, которым нельзя было встречаться открыто, возил то, что не доверишь почте, и давал советы тем, кто сам до такого не додумался бы. Заказчиков Савельев не перебирал: банда, старая воровская семья или просто человек с деньгами.

Почерк у него при этом не менялся. Он приезжал в город, обрастал знакомыми, подбирал исполнителей, и месяца через два-три в этом городе случалось громкое дело.

За год таких дел набралось пять.

В ноябре в германских землях торговый дом разорился на векселях, которые оказались фальшивыми.

В январе французскому депутату предложили выкупить его собственные письма.

В марте в Римской империи на больших скачках упал фаворит. В сбруе у него нашли артефакт, и ставки в тот день сыграли против всех.

В мае в британском порту подменили застрахованный груз, и страховщику пришлось платить.

В июле винный дом снова во Франции очень дорого заплатил за то, чтобы в его погребах перестало киснуть вино.

Доказательств против Савельева не нашли ни в одном из пяти случаев. Но мне они и не требовались: его переезды ложились на эти месяцы слишком уж точно. Мориарти, да и только. Против книжного, правда, был мелковат.

Встреча, обещанная на складе, оставалась делом времени, и я это понимал. Одного Савельев за этот год бросить не мог: своего счета ко мне. Ноги у него срослись криво на всю жизнь, и виноватым в этом он назначил меня, раз и навсегда.

И раз он переехал иберийскую границу, значит, решил, что время пришло. Наобум он сюда не сунулся бы: знал, где я служу и кто стоит у меня за спиной. Выходит, на этот раз Савельев был уверен, что сочтется со мной. Чем именно он для этого запасся, я понятия не имел.

Зато у меня, признаться, был целый год, чтобы подготовиться и тоже обрасти нужными связями. На складе место и час выбирал он, теперь вести собирался я.

Вообще я мог бы просто сдать его службе безопасности посольства, чтобы его под конвоем отправили в Россию, где его давно ждали. Только мне этого было мало. Из-за этого человека Лару неделю держали взаперти, а еще раньше пытались украсть Николая. За такое я хотел спросить с него сам.

Вечером у нас ужинали вшестером. Новость Лары наконец услышала и Азалия, и первым делом напомнила Варе, что догадалась еще в ресторане.

Следующие дни ушли на посольские знакомства. Въехал Савельев по французскому паспорту, под именем Огюста Лемарешаля. Поселился в поместье графа Гонсало де Сальседо: граф нанял месье Лемарешаля следить за безопасностью своих владений.

Паспорт, что любопытно, вроде как действительно оказался настоящим. Огюст Лемарешаль существовал на самом деле и жил во Франции, только дома его с весны никто не видел. А паспорт его с тех пор исправно пересекал границы.

Дня через три я с утра поднялся к послу. Ставни в кабинете еще не открывали, и Андрей Платонович разбирал почту при лампе.

— Петр Алексеевич! — Он отложил письмо. — Садитесь. Что привело вас?

— Я за справкой, Андрей Платонович. Что вы знаете о графе де Сальседо? Гонсало де Сальседо.

— О Сальседо? — Оболенский улыбнулся. — По должности я сперва обязан спросить, зачем моему эксперту понадобился иберийский граф. Считайте, что спросил. Что запишем в ответ?

— У графа в поместье с недавних пор живет француз, месье Лемарешаль. Нанят следить за безопасностью. — Имя я произнес ровным голосом, без нажима. — Мне этот француз не нравится.

— Вам или посольству?

— Мне. Пока только мне.

— Мне заранее жаль этого француза, — сказал Оболенский с усмешкой. — Дальше не спрашиваю.

— Так что граф, Андрей Платонович?

— Думаю, граф вас разочарует. Служит в палате торгов, без сучка и задоринки: ни скандала, ни долгов, ни племянника на теплом месте. За таких в Магерите ручаются не глядя.

— Так уж и не глядя?

— Я бы сам поручился, спроси вы меня вчера. Сегодня уже подумаю.

Безупречный чиновник и Савельев жили под одной крышей. За целый год Савельев ни разу не поехал куда-то просто так, и в Иберии тем более все не могло быть без подковырки.

— Андрей Платонович, а чем граф занят в ближайшие недели?

— В ближайшие недели? — переспросил Оболенский. — Не понимаю, зачем вам его расписание, но тайны тут нет. Осенние торги. У Палаты это главный месяц в году, а у графа и подавно.

— Что за торги?

— Каждую осень казна распродает то, что набрала за год. Конфискованное, выморочное, взятое за долги. Земля, мебель, лошади, картины. И артефакты, Петр Алексеевич, разумеется. Артефактов там будет много.

— Где их проводят?

— В горах, во дворце, где король проводит лето. Отсюда день пути. Двор к тому времени уже возвращается в столицу, и на последнюю неделю сентября дворец отдают палате. После торгов его закрывают до лета.

— И кто туда ездит?

— Все, у кого есть деньги или надежда на них. Свет, купцы, перекупщики, приезжие из-за границы. Иностранцам, правда, продают не все: часть лотов оставляют для подданных короны, и обид из-за этого каждый год больше, чем из-за цен, но тут уж ничего не поделаешь.

— Спасибо, Андрей Платонович. Этого мне хватит.

— Идите, Петр Алексеевич, — сказал Оболенский и придвинул к себе почту. — И постарайтесь, чтобы про вашего француза я узнал от вас, а не из газет.

К себе я шел не торопясь. Граф, возможно, понятия не имел, кого пустил к себе в дом. Зато я теперь знал, за чем Савельев приехал в Иберию. Оставалось выяснить, какое место на этих торгах он отвел мне.

И вскоре это стало очевидно.

Приглашение принес Фома: спустя несколько дней, под вечер и прямо на квартиру. Пакет из казенной палаты торгов пришел в посольство на мое имя, и держать его до утра Фома не решился.

Картон был плотный, с тиснением по краю. Мое имя вписали от руки, с отчеством и без единой ошибки, что с русскими фамилиями в Магерите случалось редко.

Пришло оно слишком кстати. О торгах я узнал на днях, и вот меня уже звали туда. Было очевидно, что это неспроста.

— Что там? — спросила Варя с дивана. Хоня, лежавший поперек порога, повернул к ней ухо.

— Приглашение. Меня зовут на осенние торги, в летнюю резиденцию короля. — Я повернул картон к свету и провел большим пальцем по тиснению.

— Тогда почему у тебя такое лицо?

— Потому что торги устраивает Казенная палата, а в Палате служит граф де Сальседо, у которого сейчас живет француз по фамилии Лемарешаль. А Лемарешаль — это Савельев, Варя.

Она спустила ноги на пол.

— Который украл Лару?

— Он.

— Думаешь, это как-то связано с торгами?

— Естественно. Но не только с торгами. Еще и со мной. Он совершенно точно не отказался от идеи мести.

— Выходит, ловушка, — сказала Варя. — А не ехать ты не можешь?

— Могу. Но, конечно, поеду.

Варя кивнула.

— Тогда я еду с тобой.

— Варя, мы это уже обсуждали. Там будет человек, который однажды уже украл женщину, чтобы добраться до меня.

Она немного помолчала, потом недовольно вздохнула.

— Я не поеду, если ты запретишь, хорошо.

Я посмотрел на нее и улыбнулся.

— Хорошо, — сказал я. — Едем вдвоем.

— А Коля с Ларой? — спросила она. — Им скажешь?

— Нет. И тебя прошу молчать. Ларе на четвертом месяце такие новости ни к чему, а Коля, если узнает, перестанет спать и ее изведет своей охраной. Уверен, в Магерите Савельев не станет ничего делать. Это было бы рискованно даже для него, тем более его цель — торги.

— Согласна. Коле я ничего не скажу.

— Только одному мне там в любом случае делать нечего, даже с тобой под руку. — Я положил приглашение на стол. — И у меня есть кого позвать.

— Кого?

Хоня у порога поднялся, сел и уставился на дверную ручку.

— Я обзавелся несколькими подходящими знакомыми за этот год, не переживай. С ними мы будем в безопасности. Ну и, конечно, Марка. Думаю, ему не откажут.

Дверь из прихожей открылась, хотя я ее точно запирал.

— Марка? — переспросил Асин голос. — А нас возьмешь?