Хозяин Волшебной Лавки. Том 8

Глава 1

— Да, — сказала Варя. — Да! Ты еще спрашиваешь?

Она схватила мою руку со шкатулкой обеими своими и засмеялась. Смех вышел явно громче, чем полагалось в три часа ночи в чужой гостинице, но нам было плевать.

Кольцо было тонкое, с зеленым камешком не больше конопляного семени, на палец оно село идеально.

— Теперь одну минуту, — сказал я, не вставая. — Прости. Есть еще дело, и ему на это смотреть не стоит.

— Кому?

Варя моргнула, потом оглянулась на стену.

— Ему? Ты серьезно?

— Я быстро.

Петя от стены не двинулся. Уши у него горели, подбородок он вжал в колени.

— Где усыпитель? — спросил я.

Он ткнул пальцем себе в грудь, в нагрудный карман куртки. Руку тут же убрал.

— Она… там. Я ее не вынимал. Честно.

— Верю.

Достал я сам. Вещь была плоская, серебряная, с гальку, обкатанную рекой, такая же гладкая. И очень знакомая. Вернее, знакома была не сама вещь, а ее стиль и эпоха, из которой она происходила.

[Это уже не похоже на совпадение… кстати, я не хотела нарушать момент, но раз ты нарушил сам, то я тебя поздравляю!]

«Спасибо».

Четвертая вещь через одни руки, если считать заколку первой. Седой, с тростью, с разными глазами… Ладно, не сейчас. Как ее включают, было понятно с первого взгляда: на узком конце узор сходился в точку; точку следовало тронуть с маной.

— Это надолго? — спросил Петя. Голос у него дрогнул.

— Посмотрим.

Я тронул, вложив свою ману для усиления эффекта. Петя моргнул, голова у него съехала набок. Он засопел, как был, у стены, в тени, не разогнувшись, с маской на полу рядом.

Я вернулся к Варе и встал перед ней на то же колено.

— Прости еще раз. Я момент испортил.

— Испортил, — сказала она и снова засмеялась, тише. — Но это ведь для дела… Слушай. А Кате бы я понравилась? Я и это кольцо?

Она уже довольно давно знала все. Я рассказал ей весной, в один вечер, все целиком, с другой жизнью, другим миром и другой любовью, что была вдвое старше нее. Она тогда спросила только, сколько мне было лет, когда я умер.

— Она была бы за меня счастлива, — сказал я.

— Я ее не знаю, но уверена, что она была хорошей.

— Она была лучшим в моей жизни. До тех пор, пока я не встретил тебя.

Варя притянула меня за ворот и поцеловала.

[Милый. Милый, извини опять, но я сейчас разревусь, а у меня и глаз-то нет! Я за вас так рада, ребяточки мои! Так рада!]

— Она кричит мне прямо в ухо через твои часы, — сказала Варя мне в плечо, улыбаясь.

— Она явно очень рада.

Я поднялся, подошел к стене и тронул точку на овале второй раз. Петя открыл глаза не сразу; потер лицо ладонями, увидел меня над собой и вжался в угол.

— Долго я спал?

— Минут пять. А теперь иди. Ты как залез к нам?

— Через балкон, по водостоку.

— Ну, вперед. А эту вещь я оставлю себе.

— Да. Конечно. Оставьте. Вы разберетесь, как она устроена и, думаю, сможете использовать для чего-то более важного.

— Я не буду ее использовать вообще.

— Да? — он стушевался. — Ну, наверное, так и правда лучше…

— Послушай. Ты счастья хочешь, я понял. Так вот запомни: к тем, кто его требует и ищет, оно не идет. Оно идет к тем, кому некогда: у кого своя работа, своя девушка, свой дом. Займись своей жизнью. Чужие оставь.

— Спасибо, — сказал он. — Что не сдали.

Сдавать его было некому и незачем: стража, объявившая, что маньяка не существует, живому маньяку не обрадовалась бы.

Он поднялся, держась за стену. У балконной двери обернулся.

— Счастья вам. В семейной жизни. Правда.

Он вышел на балкон, перелез через перила. Через полминуты внизу скрипнул водосток. Небо за балконом уже белело, улица была пустая, мокрая от поливальной бочки.

Мы закончили уборку. Варя собрала последние шпильки в коробочку, я сложил карандаши в пенал и застегнул сумку.

— Ты ему хорошо сказал, — сказала Варя, не оборачиваясь от комода. — Про свою жизнь.

— Это не я. Это мне так когда-то говорили.

— Кто?

— Не помню уже. Кто-то умный.

Каждый раз, когда мы встречались взглядами, оба улыбались.

Варя прыгнула на кровать с ногами и широко развела руки, приглашая меня в свои объятья.

— Ну иди сюда, жених.

***

Завтракали в столовой гостиницы, на первом этаже, с окнами на улицу, где уже гремели телеги. Солнце било в окна низко, на скатерти проступали желтые квадраты от оконной рамы. Все десять сумок свалены у двери: капитан ждал нас к восьми, а нам еще нужно было по настоянию Семы зайти на рынок, поэтому все были сонные, как мухи.

Лара, сидевшая напротив Вари, протянула руку за сахаром, не дотянулась, Варя взяла и подала ей. Ложка упала в чашку. Лара уставилась на руку Вари. Рот у нее открылся раньше, чем нашлось слово.

— Варя. Варя! Это что?

— Это кольцо.

— Я вижу, что кольцо! Он?! Когда?!

Варя убрала руку под стол и положила обратно, на свет.

— Ночью.

— Ночью?! — Сема привстал. — Пока мы спали?!

Николай встал, обошел стол и поцеловал сестру в макушку. Потом протянул мне руку.

— Я бы не смог пожелать зятя лучше.

— А что было ночью? — спросила Азалия, и ее не расслышали.

— Поздравляю, — сказал Жаров, с легким поклоном через стол. — По-настоящему.

— Кольцо старой работы? — спросила Зоя, наклонившись к камешку.

— Старой. Я его сделал сам.

Варя прыснула в кулак, будучи единственной, кто понял шутку.

— Я очень… — Илья покраснел. — Очень поздравляю вас, Петр Алексеевич. И Варя… Варваря Дмитриевна тоже.

— Перестань, Илюш, — улыбнулась Варя, — слышать от тебя обращение на Вы очень странно.

— А свадьба когда? — спросила Лара.

— Мы еще не…

— Осенью, — сказал Николай.

— Коля!

— Что «Коля»? Я брат. Осенью.

Помолвка была наша, до этой минуты на двоих во всем мире, а теперь ее разбирали на десятерых. И мне это понравилось больше, чем я ожидал.

Лара повернула руку Вари к окну, чтобы камешек поймал солнце, держала ее так, пока не подали кофе.

— Ночью еще кое-что было, — сказал я.

— Что? — спросила Лара, не выпуская руки.

— Расскажи, — сказала Варя. — Я потом добавлю.

— К нам заходил местный маньяк.

Ложка упала во второй раз.

— Я проснулся, потому что был в перстне. Молодой парень, правда ничего не взял. Мы поговорили.

— Он извинялся, — сказала Варя. — Долго.

— Он плакал? — сказала Ася. — Скажи, что он плакал. Если ты отпустил того, кто влезал в чужие квартиры без слез, то он очень легко отделался.

— Ну, в каком-то смысле, — пара слез стыда, наверное, считалась.

Жаров отложил вилку.

— И ты его отпустил?

— Отпустил.

— Просто так?

— Вещь, которой он усыплял, теперь у меня. Без нее он никому не опасен.

— Какая вещь? — спросила Зоя. — Покажите.

— Дома.

Жаров держал на мне взгляд еще секунду, потом взял вилку и вернулся к завтраку.

— А если бы он… — начала Лара.

— Чего теперь уже, — сказал Николай. — Давайте есть.

Ася в это время глядела на Сему и веселого в этом взгляде было мало. Он ухаживал за ней в своем странном стиле не один месяц, и в чувствах друг другу они признались раньше нас, но предложение первым сделал я. И ей это явно не нравилось.

Сема поймал ее взгляд с чашкой у рта, и так и остался, потом медленно поставил ее на блюдце и уткнулся взглядом в стол.

Николай расплатился. Сумки разобрали у двери, каждый свою, Сема две: свою и Асину. И, уже не заходя на рынок, пошли к гавани, где капитан уже ждал на кнехте с трубкой и с часами в руке.

***

Залив пересекали весь день по ровному ветру. Берега не было ни с одной стороны, только вода, серая с зеленью, и парус над головой, полный, без единой морщины. Варя устроилась на носу, на бочонке с селедкой, поворачивала руку, чтобы камешек ловил солнце; когда она увидела, что я на нее смотрю, она не перестала.

Ревель открылся к вечеру: холм над водой, стена с круглыми башнями по кругу холма, а над стеной крыши, крутые, черепичные, и шпили, три или четыре, один выше всех. Швартовались у старой пристани под стеной, между двумя рыбацкими лодками. Ахти долго ругался с их хозяином за место.

По городу пошли всей компанией. Улицы поднимались в гору, узкие, мощеные крупным камнем, дома вплотную друг к другу, с высокими фронтонами и с воротами под арками. Азалия шла впереди и трогала камни стен ладонью.

— Вы посмотрите на кладку, — сказала она. — Это же ганзейская. Здесь купцы торговали, когда Грозова еще не было.

— Лия, — сказал Жаров. — Ступеньки.

Мы с Варей отстали от остальных на полквартала, не сговариваясь. Она вела меня под руку, рука с кольцом была снаружи.

Ночевали на яхте. Пристань ночью была тихая, с одним фонарем на столбе и с городом наверху, где в окнах за стеной горел свет.

Наутро вышли по ветру на юг, к устью реки, где, по словам капитана, вода в конце июня годилась даже для барышень.

Устье оказалось широким, песчаным, с сосновым бором на дюне и с деревянными дачами под соснами. Пляж был пустой, если не считать двух рыбаков с сетью, и вода в реке, там, где она встречалась с морем, действительно была теплой, будто бы вдвое теплее залива.

Сема вошел в воду по колено и остановился. Постоял, пошел вперед, не оглядываясь, ушел с головой. Ася вошла следом за ним, спокойно, поплыла. Лара расположилась на песке в тени сосны, и ела яблоко, третье за день. Николай лежал рядом на спине и следил за этим процессом.

Южным берегом шли еще два дня. Ночевали у мыса, на якоре, в бухте с каменистым берегом, где Сема нашел плоский камень и разложил на нем ужин. За нас с Варей радовались все и мы этим пользовались без малейшего зазрения совести: занимали нос, забирали вахты вдвоем, а Сема носил нам чай без просьб.

К Котлину подошли ночью. Ночь была уже настоящая, южнее белых. Форты на островах чернели, с огнями на углах, а между ними, на воде, горели два огня, красный над белым.

— Створ, — сказал капитан. — Ахти, на нос. Гриша, лот. Господа, сесть и молчать, кто где сидит.

Мы сели и молчали. Форты прошли слева и справа, темные; в одном, у самой воды, кто-то поднял фонарь и опустил.

[Дом уже близко, милый. Я вас чувствую. Ася, Сема, Варя, все трое, будто вы уже в дверях.]

Грозов открылся утром. Гавань, краны, знакомая стенка яхт-клуба. Мы пришли туда же, откуда уходили, только загорелые и с пустым бочонком. Я рассчитался с капитаном на корме, Вяльцев пересчитал, сунул в карман и подал мне руку.

— С невестой, — сказал он.

Извозчиков взяли трех. Наш свернул на Тихий канал. Лавка встретила нас дверью, открывшейся раньше, чем я коснулся ручки.

[Ну наконец-то! Заходите. Все, все заходите, я вас так ждала!]

Вечером дом разошелся по комнатам раньше обычного. Ася с Семой ушли первыми, Азалия унесла к себе с яхты мешок камней, собранных на пляже, Зоя спустилась проверить свой зал и не поднялась обратно, видимо, оставшись в мастерской, Хоня устроился на площадке лестницы, мордой к нашим дверям.

Мы с Варей дошли до нашей двери, вошли.

[Погодите. Оба. Мне нужно вам сказать одну вещь.]

Варя замерла.

[Варя. У меня есть возможность сделать тебя младшей хозяйкой. Ты будешь чувствовать меня, как он чувствует: где я, что со мной, тепло ли мне. Ману в стенах будешь чувствовать. Я тебя буду чувствовать всегда, а не только через маячок. Все, что у него, будет и у тебя. Кроме одного: приказывать мне ты не сможешь. Это сможет только он.]

— Недостаток так себе, — сказал я. — Я тебе за все время ни разу ничего не приказал.

[Это правда, ты у меня очень хороший и очень вежливый.]

— А почему только сейчас? — спросила Варя.

[Потому что раньше я не была полностью уверена в том, что это всерьез, уж извините, а это очень тонкая тема. К тому же я не могу взять вторым хозяином кого захочу. Нужно, чтобы за тебя поручился он. Не словами, милый, не кивай, не ртом. Душой. А душа поручится, только если вы двое одной породы. Родственные. Если нет, ничего не выйдет, я просто не дотянусь.]

— То есть если не получится… — сказала Варя.

[То не получится. Это будет значить, что вы не родственные души. Я не хочу тебя пугать, но так и есть.]

— Я согласен, — сказал я. — Душа, по моим понятиям, вещь тонкая и к делу не относящаяся. Кого любить, я решаю не ею, а всем остальным, и если у тебя, Лад что-то не сойдется, я все равно буду любить Варю.

Варя молчала долго, глядя на дверь.

— А если не выйдет, — сказала она наконец, не Лавке, а мне, — ты что-нибудь во мне разлюбишь?

— Нет.

— Я так и думала. Я тоже согласна. Только по другой причине. Я просто знаю, что мы родственные. Так что мне не о чем волноваться.

[Тогда ложитесь. Оба, рядом. Расслабьтесь и ничего не делайте. Это займет время.]

Мы легли на мою кровать поверх одеяла, не раздеваясь. Я погасил лампу. Варя нашла мою руку и сжала.

— А мне что делать? — спросила она в темноту.

[Ничего. Совсем ничего. Это самое трудное, я знаю.]

Я закрыл глаза.

Долго ничего не происходило. Дом был вокруг, как всегда: половица под окном, тепло от печной стены, Хоня за дверью.

Потом от меня, от груди, туда, где лежала Варина рука в моей, пошла нить. Тонкая, тоньше волоса, такая, что я не сразу ее различил и еще долго не верил.

Она не тянула, только была, от меня к ней, и по ней, медленно, шло тепло стен, знакомое мне третий год, только теперь оно шло сквозь меня, дальше.

Я не двигался. Варя не двигалась.

Времени я не считал. Нить не толстела и не рвалась; под конец я перестал различать, где кончается моя рука…

[Есть! Получилось! Ох, милый, я боялась, я так боялась, что не дотянусь, а вы… Варя! Варя, ты меня чувствуешь?]

Варя открыла глаза.

Она уставилась в потолок, потом повернула голову к печной стене, потом к окну, потом к двери. Рука в моей руке стала горячей.

— Она смотрит, — сказала Варя шепотом. — Она все время смотрит. И тепло. Стены теплые. Петя, это так у тебя всегда?

— Всегда.

— Она… своя.

— Она всегда была своя. Ты просто теперь это чувствуешь.

— Не «просто». Совсем не «просто».

[Своя, Варя. Своя. Ну иди уже к нему.]

Варя повернулась и обхватила меня за шею так, что я ткнулся носом в ее волосы, и мы не двигались, пока Хоня за дверью не мяукнул, требуя открыть.

***

Через три дня, около полудня, я отдавал перо.

Перо было самопишущее, старой работы, с латунным корпусом и с окошком, в котором когда-то ходила синяя нить чернил. Хозяин, человек лет пятидесяти в летнем сюртуке, принес его в понедельник: перо перестало писать само.

— Контур подачи, — сказал я и положил перо на прилавок стеклом вверх. — Он иссох, ему лет семьдесят, и восстанавливать его было бы дольше, чем сделать новый. Я сделал новый, а питание перевел с корпуса на накопитель. Вот сюда. Хватит на год, потом поменяете, как в лампе.

— И все, оно работает?

— Попробуйте.

Он взял лист, приготовленный на прилавке для мелких записей, положил перо на бумагу. Перо встало вертикально и пошло по листу ровным конторским почерком, следуя моему голосу: «Проба пера. Июль».

— А если уронить?

— Ронять не советую. Стекло.

— Ишь ты, — сказал он и наклонился к листу. — Ишь ты. Как при отце.

Варя за соседним прилавком раскладывала ярлыки по ящику и подняла голову на скрип пера.

[Он сейчас спросит, можно ли научить его писать другим почерком. Скажи, что нет.]

— А почерк можно другой поставить?

— Нет. Почерк у него свой.

Дверь стукнула. В зал влетел мальчишка лет десяти, босой, с конвертом в руке. Такие мальчишки приходили ко мне с одним и тем же: кремовый конверт, каллиграфия на лицевой стороне, ни обратного адреса, ни имени.

Я протянул ему монету, он сунул конверт мне и вылетел прочь.

Заказ, решил я. Новый заказ, новый прибор в коробе, схемы на восьми листах и срок в две недели, из которых первую неделю я потрачу на то, чтобы понять, что он мне прислал. Я вскрыл конверт ногтем, не отходя от прилавка.

Почерк был тот же, но одновременно другой. Я помнил его по трем письмам: ровный, с одинаковым наклоном, буква к букве. Здесь буквы бежали, строки заваливались вправо, в двух местах перо прорвало бумагу, последнее слово было смазано пальцем, пока чернила не высохли.

Строк было три.

«Мне нужна ваша помощь. Обводная улица, четырнадцать. Приходите как можно скорее и никому ни слова.

Вопрос жизни и смерти».

Глава 2

Три строки я прочитал еще раз, сложил лист по старому сгибу и убрал его в нагрудный карман, рядом с портсигаром.

[Это он, милый. Рука его.]

«Я тоже узнал».

Зал после клиента с пером опустел: полдень, солнце в верхних окнах. Варя за соседним прилавком сложила ярлыки в ящик и оставила его открытым.

— От кого? — спросила она.

— От Покровителя. Помнишь, я рассказывал?

— Помню. Это заказ?

— Нет. Ему нужна помощь.

— Какая?

— Не написал. Написал адрес и «как можно скорее».

Варя перевела взгляд с моего кармана на меня.

— И ты поедешь?

— Поеду.

[Милый, а если это ловушка? Я обязана спросить. Три письма, и во всех трех он был вежливый и ужасно занудный, а тут вот это. Я не знаю, что думать.]

Об этом я думал тоже. Но человек, приславший мне две работы, выполнимые в Грозове только моими руками, и оба раза заплативший тем, чего нельзя купить, был осведомлен обо мне лучше любого за пределами этих стен. Захоти он мне зла, ему хватило бы одного письма в МОЛОТ.

Ловушку я не исключал. Но считал ее маловероятной, а «как можно скорее» стояло в письме черным по кремовому.

— Один? — спросила Варя.

— С Асей и Семой.

— Хорошо, — сказала она и закрыла наконец ящик. — Тогда я спокойна. Зал на мне.

[Ася в саду, Сема на складе. Позвать?]

— Позови.

Ася пришла из сада с землей на пальцах и с ножницами в руке, Сема со склада, в фартуке. Письмо я дал Асе. Сема прочитал через ее плечо.

— Обводная, четырнадцать, — сказала Ася. — Это за угольными складами.

— Когда ехать? — спросил Сема.

— Сейчас. Что там, я не знаю, так что готовьтесь к худшему.

— Огонь всегда со мной, — сказала Ася и раскрыла ладонь. Сине-зеленый огонек над ней вспыхнул и погас.

Сема проверил кругляш на шнурке под рубахой, Ася тронула брошь на вороте. Портсигар с мотыльком уже был в кармане, на всякий случай.

Извозчика взяли на углу набережной. Ехали через весь город: за последними каменными домами улицы пошли ниже, потом пошли заборы, потом угольные склады, черные горы за дощатыми стенами, серая пыль на листьях, воз с углем навстречу. Обводная начиналась там, где кончалась мостовая.

Перстень я надел в дороге, вынув из жилетного кармана.

Ехать одному, как, наверное, хотел бы он, я не собирался. Человеку в беде деликатность ни к чему. Ему пригодятся руки Семы и огонь Аси.

При этом спасти его мы были обязаны. Если его убьют, вместе с ним может уйти то, чего мне никто больше не скажет. Не про Грани, не про Чернильницу: про то, чего я про собственный дом до сих пор не знаю.

Номер четырнадцать был последним на улице: низкий длинный склад с просевшим коньком, серые доски крыши, ворота во двор на одной петле, за ними колея и крапива по обе стороны. Извозчик остановился, не въезжая.

— Ждать? — спросил он.

— Ждать. За время заплачу.

Дверь склада была одна, широкая, на висячем замке. Сема взялся за дужку и подергал: замок не поддался.

— Колдовать? — спросила Ася. — Я снаружи могу, тихо.

— Не надо. Сема.

Сема взялся второй раз, уже двумя руками, и потянул на себя. Петля вышла из дерева вместе с шурупами. Замок повис на дужке у него в кулаке. Он оглядел его и положил у порога.

Внутри было темно. Окна заколочены, свет только полосами из щелей, запах угля и сырой соломы, под ногами доски. Ася зажгла огонь над ладонью и подняла руку; синий свет прошел по стенам до задней стены и не дошел до углов.

Перстень показывал пустоту.

— Пусто, — сказал я. — Живых нет.

— Мертвых?

— Тоже, вроде.

Разошлись: Сема вдоль левой стены, Ася с огнем посередине, я справа. Пустые полки, бочка без дна, гнилая солома, лестница на чердак без половины ступенек.

Стул нашла Ася: один, посреди задней части, лицом к двери, веревки на ножках и на спинке. Она поднесла огонь ближе.

Веревки были обрезаны, не развязаны. Концы свежие, ворс не успел слежаться. Там, где они терлись о дерево, оно было вытерто до светлого. На полу перед стулом, чуть правее, темнели капли. Немного, десятка полтора, и одна полоса, где кто-то наступил.

— Держали связанного, — сказала Ася. — И не час. Возможно, били и пытали.

— Почему не час?

— Дерево. Он ерзал долго, стул не новый, но такую полосу за час не натрешь.

— Кровь свежая, — сказал Сема. — Вчерашняя бы почернела.

Он присел у капель на корточки, не касаясь их. Ася светила ему сверху. Я обошел стул кругом. Развязывать не стали: торопились. Стул после себя не убрали: возвращаться сюда не собирались.

По крови выходило несколько часов, не сутки. Пока мы читали письмо и ехали, он еще был здесь, или его выводили за дверь.

Воздух вокруг стула нес ману. Редкую, уже расходящуюся, ее хватило бы на час, а потом ее не нашел бы никто. Чья, я не разобрал.

— Ася. Здесь мана. Слабая. Посмотри своим.

Ася повела ладонью над стулом, не касаясь.

— Есть, — сказала она. — Не наше. Что-то было включено рядом.

Сема поднял голову от капель.

— Или его пытали артефактом.

Вышли во двор. Я пошел от двери к воротам по колее. Две узкие колеи, к выезду глубже: отсюда карета уходила уже с грузом. В пыли под перекладиной отпечаток обода с трещиной.

[Колея узкая, городская. Ушла отсюда, не пришла: у ворот след глубже, чем у двери.]

«Ага».

— Он знал, что его сюда привезут, — сказала Ася. — Раз написал адрес.

— Письмо опоздало. Мы тоже.

— Искать карету? — спросил Сема.

— Да какой там. И я не сыщик и не герой. Карету найдет стража.

Сема провел взглядом по колее до дороги и обратно.

Ася обернулась от ворот.

— Стража? Ты зовешь стражу туда, куда тебя позвали с «никому ни слова»?

— Зову.

— Он же просил.

— Он просил меня. Стража будет искать карету, а не его письмо. Про письмо им незачем знать.

— Они спросят, зачем мы сюда пришли.

— Ответим.

Ася подошла и встала передо мной.

— Ты понимаешь, что если его увезли те, кто может увезти такого, как он, то стража может оказаться с ними заодно?

— Понимаю. Поэтому стража получит стул и кровь, а Жаров получит письмо.

Она отошла, кивнув.

Ася была права: стража могла быть в доле. Но наряд, который ищет карету по заявлению кавалера, оставляет бумаги. Если его увезли и это почему-то важно, кому-то, возможно, придется вычеркивать мое заявление из протокола, и это уже след. Да и в целом лучше не одна голова и не три, а тридцать три.

Адрес заранее был известен двоим: ему и тем, кто его вез. Написал письмо он. Значит, о месте он узнал раньше, чем его сюда привезли, и успел написать, и успел отдать. Люди, которые дают связанному человеку время на письмо, либо очень уверены в себе, либо этого письма не видели.

Жетон Жарова я достал из жилетного кармана и сжал в кулаке до щелчка.

— Сема. Давай за стражей.

Сема ушел бегом, пригнув голову под воротами.

Ждали во дворе. Ася села на бревно у забора, в тени от склада, Сема, вернувшись, встал у ворот лицом к улице. Извозчик задремал на козлах за воротами.

— Замок, — сказал Сема, не оборачиваясь. — Они посмотрят на петлю и увидят, что ее вырвали.

— Мы подошли, дверь настежь, замок в крапиве. Повтори.

— Подошли, дверь настежь, замок в крапиве.

— А что мы здесь делали? — спросила Ася с бревна.

— Гуляли.

— Втроем. За угольными складами?

— Мы свободные люди, гуляем где хотим.

— А зачем зашли?

— Пустой склад, дверь настежь. Любой бы зашел.

— Любой бы не зашел, — сказал Сема.

— Значит, я не любой.

Наряд пришел пешком, со стороны складов: старший, немолодой, с книжкой на ремешке через плечо, и двое рядовых с лампой. Он остановился в воротах, оглядел двор, бревно, извозчика, меня.

— Кто вызывал?

— Я. Воронов, Лавка чудес, Тихий канал.

— Кавалер Воронов?

— Он самый.

Старший убрал руку с ремешка книжки и снял фуражку. Потом надел обратно.

— Что здесь?

— Шли мимо. Дверь настежь, замок валяется. Зашли. В глубине стул, на нем веревки, на полу кровь.

— Шли мимо куда?

— Гуляли.

— Здесь?

— Здесь тихо.

Он раскрыл книжку и записал.

— Внутрь заходили?

— Заходили. Ничего не трогали.

— Смотрели зачем?

— Привычка. Я занимаюсь частной практикой особого рода.

— Кто еще заходил на склад?

— Только я и мои люди. Ася, Семен.

Он записал и это, не поднимая глаз на Асю и Сему.

— Ждите здесь. Внутрь пока не ходить.

Рядовые вошли. Через минуту изнутри донеслось короткое ругательство и «старшой, тут точно кровь».

Внутрь ушел и старший. Через дверь доносились его шаги и вопрос второму, где лампа. В книжку, пока он писал, я успел заглянуть: три слова, кавалер, гуляли, стул. Остальное ему предстояло додумывать самому, и охоты к этому у него не было.

Оснований возиться с моим заявлением у стражи было немного: пустой склад, стул, кровь без тела, кавалер, который гулял. Заниматься им предстояло все равно. Кавалер в протоколе остается кавалером, и на пьяных такое заявление не спишешь.

Жаров приехал на извозчике, один, в штатском, и сошел раньше, чем тот остановился. Пиджак застегнут на все пуговицы. Вопросов он не задал. Оглядел двор и пошел к двери склада, откуда как раз выходил старший с книжкой.

— Жаров, МОЛОТ. Вы старший?

— Я.

— Мне сообщили об артефактном следе. Дело беру под кураторство МОЛОТа. Господин Воронов при мне консультант, осмотр внутри по моему ведомству. Свет есть?

— Одна лампа.

— Мало. Найдите еще. Хотя бы у соседей.

Спорить он не стал. Послал второго рядового к складам за лампами и вернулся к своей книжке.

За кавалером был МОЛОТ, а МОЛОТ для городской стражи весил больше князя: с князем они не встречались, а с МОЛОТом предпочитали не ссориться. Старший записал бы и лужу во дворе, укажи я на нее.

Мы с Жаровым отошли к воротам. Сема отодвинулся, давая место, Ася осталась на бревне.

Я достал письмо и отдал ему. Он прочитал, не разворачивая до конца, потом развернул, перечитал. Я в двух словах рассказал о том, кто такой Покровитель.

— Сколько он тебе заплатил?

— Он платил не деньгами, а тем, что знал о Лавке. И, уверен, он знает еще.

— Что знает?

— То, что мне очень нужно. Если его убьют, я этого не узнаю никогда. Так что я хочу его найти.

— Без доказательств, что здесь применяли артефакт, я в это дело напрямую не войду. Это не мое ведомство, и стража меня вежливо попросит, когда разберется, что к чему. Но наблюдателем, куратором, могу остаться.

— Мне хватит.

— Не зарекайся. Но пока так. Что за след маны?

— У стула. Слабый совсем. Через час его не будет.

— Получится взять след твоим мотыльком?

— Нет, это просто пятно маны, оно никуда не ведет. Не будешь против, если я там похожу осмотрюсь?

— Конечно, ты ведь консультант. Только ничего не трогай просто так и не зли стражу без повода.

Ламп нашлось три. Одну поставили на бочку у стула, две на полки по стенам, и склад стал виден плюс-минус весь: доски пола в пятнах, солома по углам, кровь при свете, что была темнее, чем при огне Аси.

Жаров встал в дверях рядом со старшим и его книжкой; рядовые еще возились вокруг стула. Ася и Сема ждали во дворе.

Я отдал ману. Она пошла из груди в ладони и дальше, за пальцы, на полметра вокруг, и в этих полуметрах Лавка была как дома.

[Ой. Грязь какая. Пойдем, милый, я поведу. Давай сначала к стулу.]

Я подошел к стулу и положил руку на спинку.

[Резали одним ножом. Три раза, быстро, снизу вверх. Нож короткий.]

— Еще что-то? — сказал я тихо.

[Кровь одна, одного человека. И мана его… Милый, это обычный человек, но на нем обычно висело очень много артефактов. Почти как на Навском, хотя я и не уверена в их назначении.]

Пошли по стенам. Полки, бочка, солома, лестница; Лавка вела меня от предмета к предмету, каждый изучала и на каждом говорила «нет».

У задней стены, перед грудой строительного мусора, кирпич, доски, два мешка с окаменевшей известью, я остановился почти в последнюю очередь, и неожиданно понял, что отсюда четко видно стул, хотя лампы до сюда особо не добивали, и стража сюда пока явно не заглядывала.

[Стой. Стой, милый. Там, за досками. Маленькое. Теплое. Артефакт, и очень необычный.]

Я оглянулся на вход. Старший писал, Жаров читал у него из-за спины, рядовые начали осматривать двор, где Сема о чем-то говорил с извозчиком.

Я потянул. Из щели между кирпичом и доской вышло что-то легкое и пошло по воздуху ко мне. Я поймал его в ладонь.

Записная книжка. Крошечная, с брелок для ключей, в кожаном переплете с застежкой, на колечке. Такие в моем прошлом мире продавали в лавках на вокзале за копейки, чтобы носить на связке с ключами.

В полуметре Лавки вещь была для меня прозрачна и без раскрытия. Артефакт, и не дешевый. Страниц в ней было больше, чем казалось: насколько больше, я не сосчитал, счет уходил за сотню и дальше.

Каждый лист было тоньше папиросной бумаги, но на разрыв держал крепче холста. Листы соединял не шов ниткой, а шов из контуров, и по нему вещь можно было развернуть, если знать как.

В карман. Если внутри пусто, отдам следствию через Жарова, и никто не спросит, когда я ее нашел.

Если внутри то, из-за чего пишут «жизни и смерти», то это оно и есть: человек, которого вяжут к стулу, выбрасывает за доски то, что нельзя отдавать тем, кто вяжет.

Я дошел до конца стены, вернулся к стулу с другой стороны, заглянул под лестницу. Ничего. Лавка молчала, потом сказала «все».

— Все, — сказал я, вернувшись к Жарову. — След у стула есть, улик нет. А через час не будет и следа.

— Зафиксировано, — сказал он. — Со слов консультанта.

Старший записал.

— Я еду в Лавку, — сказал я. — Ася и Сема со мной.

— Езжай.

— Когда закончишь, приезжай в гости.

— Что? — он вздрогнул, посмотрел на меня.

— В гости.

— Хорошо. Вечером, — кивнул Жаров.

***

Дома я поднялся в кабинет, закрыл дверь и положил книжку на стол. Ася и Сема остались внизу с Варей: рассказывать про стул было кому.

[Ну! Давай. Давай, милый, я с самого склада жду, у меня все полки чешутся. Что это?]

— Сейчас узнаем.

Я расстегнул застежку. Внутри книжка выглядела обычной книжкой, разве что листочки будто бы не заканчивались, исписанные какими-то непонятными линиями и каракулями. Я взял ее двумя пальцами за корешок и посмотрел на шов.

Контуры сидели в самом переплете, мелкие, один в другом, и от них по кромке каждого листа шел след, как от иглы. Я тронул шов маной, легко, и почувствовал, где он подается.

— Лада. Видишь, где он открывается?

[Вижу. Но ты не тяни, милый, слишком сильно, дай ему самому.]

Я подал ману в шов и аккуратно разложил книжечку напополам со стороны корешка. Потом еще раз. И еще. И еще…

Когда движение кончилось, передо мной лежало несколько больших, почти альбомных листов, и под ними ничего не осталось от книжки, кроме колечка с застежкой.

Из любопытства я взял край одного из листов, согнул, разогнул, потянул в стороны, попытался надорвать: лист не порвался и даже не помялся.

Как это было сделано, я не разобрал, но это было сейчас не так важно.

Первый лист был чертежом. Короткий кортик, в трех проекциях: клинок, рукоять, гарда без украшений, длина лезвия по масштабу чуть больше ладони.

Второй лист был схемой: семь пунктов сверху вниз, у каждого поле справа, четыре поля с пометками, три пустых.

— Заготовка, — прочитал я. — Чтение образца. Перелив. Удержание. Контуры на оправу. Привязка. Активация.

Против второго пункта, под словом «образец», значилось: алмаз Диамантовых. Я перечитал строку.

[Диамантовых. Милый. Это которых?]

— Которые Романовы. Вот только никто, кроме членов Ложи, их так уже давным-давно не называет.

[Это значит…]

— Да. Покровитель не только связан с Лавкой, но и с Ложей, и с императорской семьей.

Третий, четвертый и пятый листы были схемами контуров. Сотни мелких контуров, разложенных по клинку и по рукояти, с нумерацией и со сносками, в довольно архаичной нотации. Мне удавалось читать без проблем только потому, что я читал работы Апостофина. Я проследил один контур от гарды до острия: работа была невероятно тонкой и изящной, и неуловимо что-то мне напоминала…

[Милый. Это Грань. Я знаю, как ты на меня посмотришь, но это Грань, я вижу по контурам. Только не в камне. В железе.]

— Грань нельзя сделать.

[По этой бумаге делают. И уже сделали наполовину. Смотри на второй лист, там же отмечено.]

Я вернулся ко второму листу. Заготовку кто-то нашел или добыл, а живую Грань прочитали по ней как образец. Дальше перелив и удержание, оба с пометкой о готовности.

Если эти записи не были просто бреднями, в чем я сильно сомневался, Покровитель участвовал в проекте по созданию искусственной Грани.

Глава 3

Кто делал перелив и удержание и где, на листе не значилось. Удержание без стабилизатора было невозможно, а стабилизатор он получил от меня в первый мой год здесь, и с тех пор я о нем не слышал.

— Алмаз, — сказал я. — Чтобы прочитать алмаз Диамантовых, к нему надо подойти. К нему подпускают при дворе. Не гостей.

[Так он из столицы?]

— Он оттуда, где стоит алмаз. Из столицы или из дворца. Отсюда и приглашения на бал Мендосы, и все остальное.

[И стабилизатор. И анализатор.]

— Оба артефакта нужны были для этой схемы: один держит, другой читает. Обе в Грозове мог сделать почти только я, потому что только у меня была Чернильница, которую он мне и предоставил. Круг замыкается.

[Про меня ему было известно раньше, чем он тебе написал. Иначе он выбрал бы кого-то другого. Собственно, он вроде как это и писал.]

— Помню.

Я перевернул второй лист и снова посмотрел на слово «образец».

Образец нужен был полноценный, с хозяином. Алмаз был в столице, за стенами дворца. А в Грозове, в лавке на Тихом канале, уже полтора года живет человек с изумрудом на пальце, с которым он вел переписку задолго до того, как изумруд проснулся. Не получится с алмазом, есть изумруд? Предполагал ли Покровитель, что я, а точнее это тело, окажется наследником Изумруда?

Я поделился этой мыслью с Лавкой.

[Ты у него был запасным. На всякий случай.]

— Возможно.

[Не «возможно». Я его никогда не любила, милый, ты знаешь, но теперь я его не люблю по-настоящему.]

— Возможно, но не стоит отказывать его в жертвенности даже некотором героизме. Он ведь выбросил бумаги за доски, когда его вязали. Он их не отдал.

[Потому что если бы отдал, его бы не увезли. Его бы там и оставили.]

— Тоже правда…

Три пункта оставались пустыми, не отмеченными. Контуры на клинок не были нанесены, к крови он не был не привязан и, наконец, не был активирован. Сейчас этот кортик, если он существовал, был просто острой железякой.

Где матрица для привязки, на листах не было указано. Что за активатор и где он, тоже. Два пункта из трех он либо сам не выяснил, либо держал не на бумаге. Но они в любом случае шли уже следом.

Тем, кто его увез, сейчас нужны были две вещи: эти листы и руки, которые нанесут по ним контуры. Листов у них не было. Рук, судя по тому, что я жив и сижу у себя в кабинете, тоже. Пока что.

Я сложил листы, влил ману, и они сложились обратно в книжку: постепенно сходились по швам в стопку, потом разделились, и стали той самой крошечной книжечкой с колечком и застежкой. Ее я убрал в ящик, в стол, под ключ.

[Ты ему покажешь? Жарову?]

— Покажу. Жаль, кое о чем придется умолчать.

***

Жаров пришел в девятом часу. Лавка была закрыта, дверь ему открыла Азалия: она как раз спускалась в зал за оставленными там очками и услышала стук.

— Марк, — сказала она. — Ты к нему или ко мне?

— К нему. Потом к тебе, возможно.

Она тронула лоб, сняла очки и повертела их в руках. Может быть социальные навыки у нее и были на уровне ребенка, но, кажется, ее тело само понимало, как выглядеть для мужчины наиболее соблазнительно.

— Иди. Я подожду, у меня бюллетень.

Марк гулко сглотнул и кивнул, обойдя Азалию и подойдя к прилавку. Я кивнул ему. Пиджак на нем был тот же, с утра, только теперь расстегнут, и под ним было видно ремень артефактного пояса.

В кабинете я выложил книжечку на стол, снова раскрыл в полный формат и развернул верхний лист к нему. Он подошел, не садясь, и стал смотреть: чертеж, потом схему, потом лист с контурами. На контурах задержался дольше всего.

— Что это? — спросил он наконец.

— Вещь, ради которой похищают. Я нашел это на складе, за досками, пока ты был у входа со старшим из стражи.

— А поподробнее?

— Не могу сказать.

Он поднял глаза от листа.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу. Я дал слово.

— Кому?

— Этого тоже не могу сказать.

— Но ты сам знаешь, что это?

— Не могу, Марк.

Жаров отошел к окну, постоял к нему лицом. Достал пачку, покрутил в пальцах, убрал в карман. Вернулся к столу.

— Хорошо. Мое дело похищение, не бумаги. Скажи то, что можешь.

— Вещь делается в семь приемов. Четыре сделаны, три нет. Следующий на очереди — контуры. Их надо нанести на заготовку. Работа невероятно сложная, раньше за подобным Покровитель обращался ко мне.

— Ты бы смог?

— Я бы сделал, да.

Жаров перечитал лист с контурами и поднял глаза на меня.

— Но тебя не тронули.

— Пока не тронули, по крайней мере. Но его увезли утром, если не ночью. У них было полдня. Если бы он назвал меня, за мной бы пришли раньше, чем я вернулся со склада. Это явно не простые люди.

— Значит, не назвал.

— Возможно, назвал другое имя. Честно говоря, я сомневаюсь, что Покровитель из тех людей, что легко перенесут избиения, и назвать хоть кого-то было бы с его стороны разумно. Впрочем, может я ошибаюсь и он молчал как рыба.

— В любом случае, если им известна хотя бы последовательность действий, мастера они ищут уже сейчас.

— И им нужен не просто мастер. Им нужен тот, у кого руки заточены под такие контуры. Кто-то, кто работает с крайне точными и сложными структурами, где отклонение в долю миллиметра фатально. Кто в Грозове подходит под описание? Ты знаешь мастеров лучше меня, у меня не было достойных возможности или повода пойти знакомиться со всеми известными артефакторами города.

— Третьяковы, — сказал он сразу. — Первыми приходят на ум. Старая мастерская, тонкая работа по миниатюрным предметам вроде украшений: колец, серег, ожерелий. Над вторым местом надо подумать, но первые Третьяковы.

Имя Третьяковых мне было знакомо. Мастерская нескольких поколений, о которой говорили с уважением и без подробностей, потому что брались там исключительно за крайне сложные и дорогие заказы. Сам я к ним не ходил и они ко мне тоже.

[Милый, а ведь он прав. Если не ты, то они.]

— Тогда так, — сказал я. — Допустим, они пойдут к Третьяковым. Другого исполнителя достаточно высокого класса, по твоим же словам, в Грозове не найти. Похищение Покровителя означает, что они потеряли терпение, а значит действовать будут быстро и без сантиментов. Третьяковы, насколько мне известно, могут месяцами мурыжить клиентов, заставляя дожидаться, когда подойдет очередь, имеют такое право, репутация, но этим людям столько ждать нельзя.

— Значит действовать официально они не станут и скорее всего повторят то же самое, — подхватил Марк. — Похищение. И там их можно будет взять, если повезет. А где они, там твой Покровитель. Если он еще жив.

— Пока бумаг нет у них, он им нужен. Была бы возможность получить чертежи иначе, они бы скорее прибегли к ней. Похищение, думается мне, даже для крайне опасных элементов далеко не самая распространенная практика.

— Правильно думается. Да, если они будут считать, что чертежи без Покровителя не заполучить, они будут его держать в живых, и выбивать информацию, параллельно готовя похищение Третьякова и место для его работы в контролируемых ими условиях, если еще не подготовили.

Жаров сложил руки на груди.

— К Третьяковым я поеду как МОЛОТ. Официально. Повод найду: артефактный след, консультация по контурам, любой. Выясню, не появлялся ли недавно кто-нибудь подозрительный. Ты?

— С тобой.

— Хорошо. Тогда едем.

Он взял напоследок со стола лист со схемой, пробежал семь пунктов, положил обратно.

— «Алмаз Диамантовых», — прочитал он. — Это тоже из того, о чем ты не можешь мне сказать?

— Не могу тебе сказать.

— Ясно, — хмыкнул он.

[Хороший он. Только ему сейчас очень не нравится, что он не знает. Ты ему когда-нибудь скажешь?]

«Не могу сказать».

[Ой, ну тебя.]

***

Мастерская Третьяковых располагалась в центре, на одной из площадей Грозова. Небольшая вывеска, узкая дверь, неприметный шрифт с названием «Выставка Творений». Но любой, кто хоть немного разбирался в теме, знал об этом месте. И я, разумеется, тоже знал, просто никогда тут не был.

Марк постучал. Прошло несколько секунд, после чего изнутри послышались неторопливые шаги. Дверь приоткрылась, выглянула седая старушечья голова.

— Вы по записи?

— Никак нет, госпожа, — строго ответил Жаров. — Марк Жаров, следственный отдел МОЛОТа, мне нужно поговорить с вашим мужем или сыном, это касается одного из текущих расследований, дело не терпит отлагательств.

— Вы без записи, — с недовольством произнесла старушка, явно проигнорировав весь монолог.

— Госпожа, это дело чрезвычайной важности, возможно, касающееся безопасности вас и вашей семьи, — все еще вежливо, но уже с ноткой раздражения ответил Марк. — Пожалуйста, я должен поговорить с кем-то из действующих мастеров Третьяковых.

— Запишитесь и сможете войти! — она тоже явно была не лыком шита.

— Уважаемая, — начал Жаров снова, уже с очевидной злобой, его такие люди явно крайне раздражали. Я поднял руку, останавливая его уже начинающуюся очередную тираду.

— Здравствуйте, меня зовут Петр Воронов. На какое ближайшее время мы можем записаться?

Седая голова исчезла, дверь захлопнулась, но ненадолго. Прошло всего минуты полторы, прежде чем она появилась вновь.

— На девять тридцать, третьего июля.

— Сейчас третье июля, девять двадцать пять, — прорычал Жаров.

— Отлично, — улыбнулся я, проигнорировав закипающего Марка. — Запишите нас пожалуйста. Воронов и Жаров. На девять тридцать.

Голова снова пропала, через полторы минуты появилась снова.

— Записала. Буду ждать вас в девять тридцать, — дверь захлопнулась в очередной раз.

— Может вынести эту дверь с ноги? — проворчал Марк. — Я, кажется, слышал, как кто-то внутри зовет на помощь. Может быть похитители Покровителя уже внутри?

— Расслабься, — улыбнулся я. — Если бы ты всю жизнь провел, делая одно и то же, в ее возрасте тебе бы тоже было очень сложно перестроиться. Если сломать ее систему, ты ничего от них не получишь, только врага наживешь.

— М-да. Ладно, подождем три минуты, что поделаешь.

Ровно в девять тридцать я постучал еще раз.

— Вы по записи?

— Да мы же только что…

— Марк, выдохни. Да, госпожа, мы по записи. На девять тридцать, Воронов и Жаров.

Голова пропала, полторы минуты, появилась снова.

— Проходите.

Внутри мастерская, вернее ее приемная, оказалась обставлена очень скромно и на самом деле без какого-либо намека на вкус. Скорее тут царствовал рационализм. Никаких украшений, никаких изящных линий, никаких декоративных элементов, только прямые углы, четкие прямые, острые грани. Только функциональность и строгость, отработанные за многие годы до абсолюта.

Минималистам Земли бы понравилось и я, признаться, тоже ощущал некоторую ностальгию. Местным, в частности Жарову, такое, однако, было явно непонятно и скорее даже чуждо, он косился по сторонам так, будто попал в клинику, а то и вовсе в морг.

— Подождите здесь, — попросила нас старушка.

Не из-за двери она оказалась неожиданно высокой, выше меня, сухой, чуть сгорбленной, но не лишенной некоего благородства и стати. В молодости она наверняка была дивной красавицей, но годы никого не щадят, и к ее уже, думаю, минимум восьмидесяти пяти, некоторые проблемы с головой явно были не единственными ее болячками, потому что она подволакивала одну ногу, а широкие ногти говорили о серьезных недугах сердца.

Мы с Жаровым сели в кресла, крайне неудобные несмотря на их мягкость, и принялись ждать, а старушка тем временем исчезла во внутренних помещениях мастерской. Минут через пять она вернулась вместе с двумя мужчинами.

Одному было уже под девяносто. Полноватый, с болезненно-желтыми глазами и полностью лысым черепом, был нынешним мастером Третьяковым, Сергей.

Насколько мне было известно, и насколько я сейчас мог видеть, подагра убила в нем артефактора-практика, его пальцы практически перестали сжиматься, но как артефактор-теоретик он был определенно лучшим в Грозове, а в своей узкой специализации, вероятно, одним из нескольких лучших во всем мире.

Тот, что помоложе, хотя это было относительно, поскольку ему было уже хорошо за пятьдесят, явно пошедший в мать ростом, сухостью и безэмоциональным невыразительным лицом, был Дмитрием, тем, кто последние годы и создавал все шедевры мастерской «Выставки Творений», хотя официально до сих пор считался подмастерьем. Ох уж эти семейные предприятия, земной принц Уильям не даст соврать.

Они поздоровались и сели напротив нас в точно такие же кресла.

— Что угодно господам из МОЛОТа? — поинтересовался Дмитрий с явным недовольством.

— Господин Третьяков, — начал Жаров, явно рассчитывая на большее понимание. — До нас дошли сведения, что мастерской Третьяковых, вами и вашим отцом, но в первую очередь именно вами, так как именно вы сейчас заняты практической частью работы, могли заинтересоваться крайне опасные люди. Нам, к сожалению, прямо сейчас неизвестно, кто они и каковы их истинные мотивы, но информация получена из крайне надежного источника, в котором лично я ни капли не сомневаюсь. Поэтому я бы хотел задать вам несколько вопросов, если вы не против.

— Давайте, — подумав, кивнул Дмитрий.

Марк аж просиял.

— Замечали ли вы в последние дни или возможно недели подозрительных личностей рядом с вашей мастерской или необычных, настороживших вас клиентов?

— Нет.

— Видели ли вы что-то необычное в последнее время, что угодно?

— Нет.

— Обращались ли к вам за созданием необычных артефактов, не вписывающихся в ваш стандартный профиль, в частности чего-то наподобие кинжалов?

— Нет.

Нет, нет, нет… Дмитрий был словно машина. Я вообще не мог прочитать его эмоции, и мне оставалось лишь догадываться, говорил ли он правду, но хотелось верить, что да.

С другой стороны, лучше от этого не становилось. То, что похитители Покровителя пока никак не коснулись Третьяковых лично, ничего по сути не значило. Возможно, они выбрали целью другого мастера, возможно действовали более аккуратно, оставаясь незамеченными, а возможно пока еще просто не успели приступить к слежке и похищению.

Любой из вариантов был возможен, и каждый означал иную реакцию для нас с Марком. Признаться, мне стало бы куда спокойнее, скажи Дмитрий хотя бы раз «Да», потому что это означало бы хоть какое-то понимание ситуации, но он продолжал повторять одно и то же, как заведенный болванчик.

В конце концов вопросы у Марка кончились. Он взглянул на Дмитрия с выражением признания достойного соперника, записал что-то в своем блокнотике.

— В таком случае прошу прощения за беспокойство. Я рад, что злоумышленники никак себя не проявляли, но это не значит, что они не сделают этого в будущем, — Марк мыслил в том же ключе, что и я, — так что, прошу, не теряйте бдительности. В ближайшее время я пришлю к вам пару оперативников из МОЛОТа для организации круглосуточной охраны мастерской, если вы не против.

— Против, — кратко бросил Дмитрий.

— Господин Третьяков, — снова нахмурился Жаров. — Прошу, не отказывайтесь от охраны. Это ничего не будет вам стоить, но это может обеспечить безопасность вам и вашим пожилым родителям. То, что мои подозрения не подтвердились не повод расслабляться.

— Я против, — снова повторил Дмитрий. — Если вы пришлете кого-либо, не предоставив предварительно доказательств того, что угроза реальна, я буду жаловаться вашему начальству.

А он, оказывается, умел говорить сложными предложениями. Ничего себе.

— Я вас понял, — вздохнул Марк, поднимаясь с кресла. Я встал следом. К сожалению, в этой словесной дуэли я мало чем мог помочь Жарову. — Тогда всего доброго, я постараюсь отыскать доказательства как можно скорее и предоставить их вам. Пожалуйста, будьте бдительны и в случае чего немедленно сообщайте в МОЛОТ, просите детектива Марка Жарова, я отвечу на вызов в любое время дня и ночи.

— До свидания, детектив.

— До свидания.

— До свидания, господа, — кивнул я мужчинам, хотя старик старший Третьяков за все время не произнес ни слова и, кажется, вообще в какой-то момент заснул.

Мы с Жаровым вышли на улицу.

— Давно я таких людей не встречал, — поежился Марк. — Самый мой нелюбимый тип. Что дальше делаем, Петр?

Мы отошли к центру площади, взяли у уличного торговца по пирожку с мясом и сели на лавочку под раскидистым дубом.

— Честно говоря, я не знаю, — вздохнул я. — Логично, думаю, посетить следующего мастера, к которому те люди могли бы пойти, но что-то мне подсказывает, что для такого сложного и важного дела они выбрали бы только лучших, а это Третьяковы.

— Согласен, — кивнул Жаров. — Я не все понял из той книжечки, но то, что они хотят создать, кажется, буквально бесценно.

— В каком-то смысле.

Мы оба тяжело выдохнули, синхронно откусили по большому куску пирожков…

А потом в доме, откуда мы вышли пятнадцать минут назад, прогремел взрыв.

Глава 4

Торговец накрыл лоток холстиной. Конь у коновязи задрал голову, переступил, дернул повод.

Я вскочил раньше, чем решил подняться.

Пирожок остался на лавке. Жаров был уже на мостовой.

— Мы их спугнули своим появлением! — крикнул он мне за спину. — Скорее всего они, следили за домом и, когда к Третьяковым наведался детектив МОЛОТа, они решили больше не ждать!

Бежать было недалеко, собственно, мы видели сам взрыв. Или, скорее, очень громкий хлопок.

Над мастерской висела пыль. Витрину вынесло наружу, осколки легли веером до середины мостовой, по штукатурке над узкой дверью прошла свежая трещина в палец шириной.

Приказчик из соседней лавки вышел на крыльцо в переднике, поглядел на дверь, назад не вернулся, замер, глядя во все глаза.

Я потянулся перстнем к дому. Охранный контур отозвался мертвым, рваным по краям. Его не вскрывали. Его перегрузили, и остатки его гасли, пока я их читал.

И гарью не пахло. Пахло известкой и горячим железом.

[Как хорошо, что это не пожар! Старики хотя и противные, но все-таки живые люди.]

«Согласен».

Жаров дернул ручку.

— Заперто, — сказал он.

И тут же ударил плечом. Со второго раза замок вышел вместе с куском косяка, дверь пошла внутрь, ручка вырвалась у него из пальцев.

Приемная была ровно той же, хлопок не особо порушил внутреннее убранство. Только стекла витрин теперь хрустели под ногами, шкаф у дальней стены съехал с места и встал косо, да с полок сбило футляры вперемешку с мелочью. Одно из кресел опрокинулось на спинку.

Мы быстро проскочили ее насквозь, к внутренней двери.

Старуха Третьякова лежала в коридоре лицом вниз, головой к приемной, будто шла нам навстречу, когда упала. Одна туфля осталась в трех шагах позади.

Жаров присел, взял ее за запястье, сосчитал удары.

— Живая, — сказал он.

Я осмотрел ее. Седые волосы над ухом намокли и потемнели, кожа была рассечена в одном месте, крови немного. Ударили один раз, сзади, явно не без навыка.

В доме было тихо. Ни шагов, ни голосов. Жаров поднял голову, кивнул в глубину коридора. Коридор шел мимо лестницы к задней двери. Дверь была распахнута настежь. Мы поспешили туда.

Двор оказался узкий, длинный, с поленницей вдоль забора и с воротами на боковую улицу. Землю посреди двора накатали в колею.

Экипаж как раз выходил из ворот. Черный короб на четырех колесах катился сам, без лошади. Оглобли ему заменял низкий кожух под передком. Окна были глухие, задняя стенка чистая, без герба и без номера.

Мы побежали через двор. Когда добрались до ворот, он уже успел уйти за поворот. Жаров выскочил на мостовую, поднял руку перед порожним извозчиком.

— МОЛОТ! — сказал он и развернул удостоверение. — Догоняй черный экипаж без лошадей. Правила движения сегодня не про тебя.

— Не про меня так не про меня! — явно обрадовался извозчик и встал на козлах.

Мы пошли в галоп. Конь у него оказался ходкий, но разрыв не сокращался ни на метр.

— Он артефактный, — сказал я. — Такого одна лошадь не обгонит.

— Дорогая штука.

— Очень. В городе таких десятка два, от силы.

— Значит, найдем по спискам, — сказал Жаров. — Если он не привозной.

Какое-то время казалось, что преследование идет удачно, но потом черный короб свернул налево, в очередную улицу. Мы свернули следом через полминуты, но улица уже была пустая. Ворота, глухие заборы, две арки, поперечный переулок в конце.

Из ближней подворотни вышла баба с корзиной, увидела, как мы несемся и попятилась обратно с ошарашенным видом.

— Дальше куда? — спросил извозчик.

— До конца и назад, — велел Жаров.

Мы проехали до переулка, заглядывая в каждую арку. Ничего. Жаров стукнул кулаком в борт.

— Сергея бы они с собой не потащили, — рассудил Жаров, откинувшись на сиденье.

— Значит, Дмитрий.

— Значит, Дмитрий.

Извозчик оглянулся на нас через плечо, ожидая слова.

— Обратно, — сказал я. — К тому же дому.

К мастерской подъехали снова со стороны двора, где уже собрались несколько человек, с любопытством заглядывающие в распахнутую дверь. Старуха все еще лежала в коридоре. Я снял с крючка чей-то рабочий халат, свернул валиком, подложил ей под голову набок, чтобы рана осталась сверху.

Жаров ушел наверх. На втором этаже стукнула дверь.

— Здесь Сергей! — крикнул он сверху. — Дышит. Вырубили как жену!

Старуха открыла глаза. Веки у нее дрогнули, опустились снова, потом лицо собралось.

Она уперлась локтем в пол, начала подниматься. Я придержал ее за плечо, не позволяя делать резких движений.

— Митя, — выговорила она почти плачущим голосом. — Где Митя?

— Вашего сына увезли, — сказал я, понимая, что скрыть правду не получится. — На экипаже. Мы догнать не смогли.

Она закрыла глаза и больше ничего не сказала.

Вскоре через главный вход вошли двое медиков с ящиком на ремне.

— Отойдите, пожалуйста, — попросил молодой.

Он взял ее голову двумя руками, повернул к свету, оттянул веко большим пальцем.

— Скажите ваше имя, — попросил он.

Она назвала. Медик кивнул своему, и второй ушел наверх на голос Жарова.

Я встал, вернулся в приемную, сел в одно из кресел. Стариков не тронули. Двоих в доме можно было убрать одним ударом на каждого, невелика проблема кончить жизнь того, кто и так скоро умрет, но обоих оставили живыми.

Доброты тут не было. Скорее, просто расчет: лишние смерти им были ни к чему.

Однако легче мне от этого не стало. Для Покровителя из этого не следовало ничего: старуха с мужем были им не нужны и ничего не знали, а вот Покровитель был замешан в деле Стальной Грани, и его вполне могли убрать, выяснив все необходимое.

Сергея снесли по лестнице на носилках вдвоем, ногами вперед, на повороте едва не задев перила.

Голову ему уже перевязали, руки сложили на одеяле, пальцы, скрюченные подагрой, так и остались полусогнутыми. В себя он не приходил. В приемной показались двое стражников. Третий вскоре уже писал в книжке на ремешке фактически под диктовку Жарова.

О том, что расследование спустят на тормозах, можно было не переживать, но, очевидно, пользы в этом вряд ли будет много. Но еще, кажется, Жаров настаивал на том, чтобы его имя не всплывало в отчетах, и старший стражи активно кивал, что уже было куда ценнее.

— В какую больницу вы их везете? — спросил я молодого медика.

— В шестую городскую, за реку. Оба доедут, им ничего не угрожает.

Медики понесли носилки к выходу.

— Поедем с ними, — решил Жаров, закончив со стражником. — Может быть, они сейчас скажут то, чего не сказали раньше.

Сказано-сделано. Мы последовали за каретой скорой помощи и вскоре уже были в больнице. После того как стариков осмотрели уже в более спокойной обстановке и подтвердили, что ничем серьезным, кроме головокружений травмы им не грозят, им дали палату на двоих, в конце коридора, с окном во двор, где санитар развешивал белье.

Нас пустили по слову Жарова, но врач в дверях отмерил четверть часа, не больше.

Сергей вытянулся на спине, с повязкой через лоб, глаза были открыты. Жена его сидела на соседней койке уже одетая.

— Прошу прощения за такой тон, но я вас предупреждал, — начал Жаров.

— Помню.

— Вы не хотите ничего добавить к тому, что мне говорил ваш сын?

— Митя вам вчера не солгал ни разу, — сказал Сергей. — Никого возле мастерской мы не видели. Заказов на такие вещи нам не приносили.

— И вы решили, что этого довольно.

— Я решил, что это в очередной раз то же самое.

Он повернул голову к Жарову, и далось это ему тяжелее, чем он хотел показать.

— Через нас проходят вещи ценой в хороший дом с землей иногда по несколько штук в неделю. Так что тех, кто желает нам зла, более чем достаточно. Нам пишут, нам грозят, нам предлагают и от нас требуют, и так тридцать лет подряд. Глаша эти письма складывает в ящик и, когда ящик наполняется, передает письма страже. Мы уже со счета сбились, сколько это было раз.

— Глафира Кузьминична, — сказала жена, представляясь. Первое ее слово за весь разговор.

— Что вы вообще помните о нападении?

— Немного. Вы ушли, мы с сыном вернулись в рабочую зону, где уже четвертые сутки трудимся над проектом для маркиза Колова. Про разговор мы почти сразу забыли и думать. Но Дима даже не успел взяться за инструменты, когда раздался тот хлопок. Хотя физически внутри дома мало что пострадало, ударная волна маны вызвала эффект временной дезориентации. У меня в глазах помутнело, помню, я попытался за что-нибудь схватиться, и даже вроде как оперся о стену, а потом только боль в затылке и чернота до того момента, как меня привели в себя медики.

— Понятно, — кивнул Марк, после чего повернулся к жене. — А вы, Глафира Кузьминична, что-нибудь помните?

— Нет, — буркнула она и отвернулась.

Марк закатил глаза. Сергей это заметил и виновато развел руками.

— Защиту вы ставили сами? — Жаров решил перевести тему.

— Сами. Она стоила дороже всего, что у нас в приемной на витринах. Мощности должно было хватить, чтобы сдержать даже атаку мага шестого ранга.

— Ее сняли одним мощным разрядом, явно не промышленного прибора, — проговорил Жаров.

Сергей покачал головой.

— В теории ее можно перегрузить одним чистым и точным импульсом, но для этого нужно не только отлично разбираться в таких системах, но и понимать специфику наложения конкретно на наш дом. Это либо означает долгую подготовку, либо крайне мощные аналитические артефакты, незаметно пронесенные в мастерскую.

— Да и мощность для такого нужна колоссальная, — кивнул я. — Плюс экипаж, на котором увезли вашего сына: артефактный, высшего качества. Теперь очевидно, что ресурсы у похитителей действительно очень большие.

Сергей помолчал.

— Теперь я вам верю, — сказал он. — И доверю важный секрет, о котором знают лишь несколько человек кроме нас. Нас четверо в семье, сын Мити учится в столице сейчас. И мы все четверо носим маяки, вшитые в тело. Так попросил князь Грозов, как раз на такой случай. До сих пор ни разу не пригождались, но теперь я рад, что мы согласились.

— Приемник? — спросил я.

— В кабинете. Второй этаж, за шкафом сейф. Пароль: 45081572. Но он покажет только направление и примерное расстояние, — предупредил Сергей.

— Этого более чем достаточно.

— Пожалуйста, найдите Митю, детектив. Я не хочу писать внуку о том, что его отца больше нет с нами.

Жаров ответил не сразу. Он достал пачку, покрутил ее в пальцах, убрал обратно.

— Ваш сын обещал жалобу моему начальству.

— Поймите, мы слишком устали от всех этих угроз, которые так ни разу и не воплотились в жизнь. Парочка попыток взлома с целью ограбления не в счет. Это не личная неприязнь к вам.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал Жаров. — Но вы должны понимать, что это не обещание найти. Это обещание работать.

— Мне довольно и этого.

Врач заглянул в дверь, постучал по косяку костяшкой. Пришла пора уходить.

Во дворе мастерской остался один стражник у крыльца, с приказом никого не пускать. Нас он, разумеется, не касался. Внутри стало темно: кто-то опустил на выбитую витрину штору.

Кабинет наверху тряхнуло слабее, чем приемную. Со стола съехали бумаги, чернильница разлилась — но и все на том. За шкафом действительно обнаружилась дверца сейфа.

Я ввел комбинацию, замок подался.

Внутри нашлись папка с бумагами, два плоских футляра и прибор. Впрочем, лезть в чужую бухгалтерию я не собирался.

Прибор был размером с книгу, в латунном корпусе, с круглым окошком. По окружности окна двигались стрелочки разных цветов. Как я понял, быстро изучив структуру артефакта, чем бледнее был цвет от красного к белому, тем дальше был маячок. Без четких показателей, но это было хоть что-то.

Жаров подошел сбоку, чтобы видеть, но рук не протянул.

Две стрелки, густо-красных, сошлись рядом и указывали на юго-восток, за реку, туда, где мы недавно оставили палату со стариками.

Третья, чисто-белая, замерла почти на восток. За все время, что окно было на свету, она не сдвинулась ни на волос.

— Столица, — сказал я, указывая на нее. — Внук.

Метки Зои на такое расстояние не брали даже близко, артефакт явно был штучной работы, возможно, руки самого Дмитрия.

Значит, нам нужна была последняя стрелка. Она указывала на запад и была чуть бледнее двух стариковских, но, наблюдая ее несколько минут, я не заметил ровным счетом никаких изменений оттенка. Вероятнее всего, Дмитрия уже привезли туда, куда планировали, что было хорошей новостью. Если бы его попытались вывезти из Грозова, у нас бы были большие проблемы.

Жаров навис над окном, прикрыл его ладонью от света, повторил направление вслух и начал прикидывать по нему улицы за рекой.

Я вырвал из блокнота лист, написал, что прибор взят мною, поставил число и подпись, положил лист в сейф, закрыл.

Извозчик ждал нас снаружи.

— Теперь у меня есть с чем идти к начальству, — сказал Жаров. — Похищение, два свидетеля, направление. К вечеру у меня будет группа.

— Не будет.

— Это почему?

— Потому что ты сам сказал старикам, что это крайне могущественные люди с обширными ресурсами. Если мы делаем предположение, что у них есть связи в страже, почему таких же связей не может быть в МОЛОТе? Если ты запустишь официальную машину, похитителей могут предупредить, и тогда они увезут и Дмитрия, и Покровителя, а лично мне играть с ними в салочки не улыбается.

Жаров достал пачку и на этот раз убрал ее не сразу.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, я согласен. Но не пойдем же мы туда вдвоем.

— Ася и Сема.

— Колдунья пятого ранга и парень, который двумя пальцами ломает подковы. Уже лучше, конечно. Но, опять же, если держать в голове их возможности, это все еще не штурм. К тому же мы не знаем ни дома, ни сколько их внутри, ни что у них там из оружия, есть ли маги.

— Значит, нужно быстро найти способных людей для полноценного штурма, но таких, которым точно можно доверять. У тебя есть такие на примете?

— Двоих приведу точно, — подумав, кивнул Жаров. — Служили вместе, оба боевые товарищи, оба мне должны больше, чем деньги. Есть куда больше, на самом деле, но остальных быстро не подтянуть. Кто в других городах, кто на особых заданиях и так далее.

— Я тоже постараюсь подумать, где достать проверенных людей, — кивнул я.

— Идем когда?

— Сегодня ночью. Им нужны чертежи контуров, так что сначала они еще будут пытать Покровителя, но даже если бумаги будут у них, работу над Гранью быстро не проведешь. Тем не менее, мы с тобой сегодня знатно наследили. Хотя ты вычеркнул наши имена из отчетов стражи, кто знает, когда те люди про нас узнают.

Жаров тяжело вздохнул.

— Ты понимаешь, что я сейчас делаю?

— Понимаю.

— Не понимаешь, — возразил он. Потом еще раз вздохнул. — Я знаю, что это для благого дела и не против помочь. Но я просто не хочу, чтобы ты потом делал вид, что этого разговора не было.

— Ты меня сильно обижаешь такими предположениями, — совершенно искренне нахмурился я.

— Я знаю, Петр, — кивнул он. — Черт… извини, ладно? В целом я никогда не был против иногда закрывать на что-то глаза или действовать в обход начальства, если так было правильнее, но сейчас мы все будем рисковать буквально жизнями потому, что ты не хочешь, чтобы я вызывал официальную группу захвата.

— Марк, я…

— Я все понимаю и согласен, — оборвал он меня. — Просто речь ведь идет не только обо мне или о тебе. Мои товарищи пойдут туда со мной, Ася с Семой, которые вообще никакие не бойцы, если так по-честному, те, кого ты найдешь, тоже. Ну и ты в конце концов. Ты ведь лавочник и артефактор. Мне это очень сильно не нравится, только и всего.

— Я это понимаю и ценю то, что ты соглашаешься идти у меня на поводу, — улыбнулся я.

— Издеваешься?

— Даже в мыслях не было, клянусь.

— Ладно. Тогда в десять у тебя.

— Идет. Поспорим, кто соберет лучших людей?

Марк хмыкнул.

— У тебя нет шансов.

— Посмотрим. В десять?

— В десять.

Глава 5

В Лавку я заехал за Асей и за четверть часа выложил ей ровно столько, сколько нужно для сборов. Варя в зале дослушала, спросила только, идет ли Сема, и вернулась к покупателю.

Мы тронулись в путь и первой остановкой была одна печально знакомая мне оранжерея.

Под стеклянной крышей у Вешнего парило и пахло мокрой землей. Хозяин работал у среднего стеллажа в фартуке, обрезал у рассады нижние листья коротким ножом и складывал их в жестянку.

— Доброго дня вам, Петр Алексеевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Как поживаете? С чем пожаловали?

— Аркадий Силыч, мне нужен колдун на сегодняшнюю ночь.

— Для чего?

— Нам предстоит вломиться в здание, где в плену держат человека. Что внутри, я не знаю, кто нам будет противостоять, тоже, поэтому нужен достаточно надежный и умелый человек, чтобы не сплоховал в критической ситуации.

Он положил нож на полку лезвием от себя, повернулся к нам.

— Кого держат?

— Этого сказать не могу.

— Чьи люди держат?

— И этого.

— Занятно вы просите об услуге.

— Знаю.

— А колдунью вы с собой зачем возите, если вам нужен колдун?

Ася осталась у входа, возле кадки с чем-то цветущим, и на этот вопрос хмыкнула, достаточно громко, чтобы мы услышали.

— Одного пятого ранга мне мало, — сказал я. — Вообще, нужны все, кого получится найти.

- Почему тогда именно я?

- Потому что я уверен, что вы с теми людьми не заодно, и вы достаточно меркантильны, чтобы за достаточную плату закрыть глаза на что угодно и не задать ни одного вопроса.

- Могло бы быть обидно, если бы не было чистой правдой, - улыбнулся Вешний, оборачиваясь, наконец, ко мне.

Он вытер ладони о фартук и назвал сумму. Явно не собираясь торговаться, не спрашивая, что я об этом думаю. За такие деньги в Грозове перестраивают дом.

Ася почти буквально крякнула.

[Милый, пошли-ка отсюда!]

— Вы не оборзели? — поинтересовалась она, и хотя это было, пожалуй, грубовато, в целом я был с ней согласен. — Давайте мы вам что-нибудь еще починим, и вы перестанете строить из себя Арофанта, - я не понял, но, судя по лицу Вешнего, понял он.

— Сегодня я беру только деньги.

— Почему?

— Потому что сегодня мне нужны деньги.

— И все?

— И все. Если не согласны, вы знаете, где выход.

Объяснять дальше он не захотел, а я не спросил. Но мы все-таки поторговались, так, что он даже не сразу понял, что вступил в переговоры. Это было то, в чем я был намного способнее него. Когда соглашение было достигнуто и мы пожали друг другу руки, он сделал это с таким выражением, будто я скормил ему гнилую сливу.

— Что брать с собой? — спросил Вешний.

— То, чем вам будет удобнее всего расправляться с противниками. Разумеется, мы постараемся избежать смертельных исходов. Наша цель - спасение пленника и, если получится, захват их главаря.

— Драться все-таки придется? Или может обойтись просто запугиванием?

— Рассчитывайте на драку.

- Тем более за такие деньги! - подала голос Ася.

— Тогда возьму все.

Он проводил нас до двери и там остановил меня на полшага.

— Человек, которого держат, вам кто?

— Никто, если вы хотите снова начать торговаться.

— Мы уже договорились, — сказал Вешний. — Я, конечно, меркантильный, как вы и сказали, но договоренностей не нарушаю, иначе со мной просто отказались бы работать. В десять вечера?

- Да. В моей лавке.

- Я буду.

***

В конторе «Черного Льва» пахло бумагой и лошадьми со двора. На стене висела карта губернии с маршрутами, отчеркнутыми синим, над ней вторая, поменьше, но с куда большим масштабом, от Белоречья до Новограда и Москова. У окна двое приказчиков сверяли накладные.

Ася на этот раз осталась снаружи кабинета Николая. Ее задачей на самом деле было не участие в переговорах, а боевая поддержка. С прошлой осени мы не выходили из дома поодиночке, и я не собирался отменять это решение даже несмотря на поддержку князя.

Николай вышел из-за стола, пожал мне руку и начал было с обсуждения свадьбы, как и каждый наш разговор после того, как его сестра согласилась за меня выйти, но на этот раз я не стал повторять ему, что ни я, ни Варя не хотим торопить события с учетом всех сложностей, с которыми нам сейчас предстоит разбираться, и, остановив его жестом, перешел к своему делу.

— Коля, — сказал я. — Мне нужен человек, который умеет драться. И не просто на ринге, а реально сражаться. И такой, за которого ты ручаешься.

Николай нахмурился.

- Что-то серьезное?

- Можно и так сказать. Но не волнуйся, Варе ничего не угрожает.

- А тебе?

- Скажем так. Если представишь мне достаточно компетентного человека, угроза мне заметно уменьшится.

— Когда?

— Сегодня ночью.

Он немного подумал, потом подошел к двери, выглянул и сказал в контору, чтобы позвали Анну Гордеевну, и вернулся к столу. Больше он у меня не спросил ничего.

Она вошла через минуту. Лет чуть за пятьдесят, сухая, с прямой спиной, с гладко забранными почти полностью седыми волосами, в темном конторском платье. Но ногу она ставила не по-конторски: строевой шаг чувствовался даже при том, что она была на каблуках.

— Анна Гордеевна Ремизова, — представил Николай. — Держит у меня всю охрану, после слияния и Клим под ней. Маг пятого ранга.

[Ой как она мне нравится! Не знаю почему, но она прям такая... настоящая, что ли? Я бы предпочла, чтобы с тобой отправилась одна она, а не даже десяток Вешних!]

Она пожала мне руку сухо и жестко, по-мужски.

— Я знаю, кто вы, — обратилась она ко мне без улыбки, но с некой отчетливо уловимой теплотой. — Хозяин зовет вас братом. Что нужно?

— Ночью нам предстоит войти в одно здание. Внутри маги, артефакторы, вероятно ловушки. Сколько их, неизвестно. Плана здания нет. Внутри похищенный человек, его надо вывести живым, это минимум. Максимум - захват их главаря или хотя бы кого-то, кого можно тщательно допросить.

— Сколько у вас людей?

— Если вы согласитесь, будет восемь, плюс у меня сегодня назначена еще одна встреча, так что может быть девять или десять.

— Кто командует?

— Детектив МОЛОТа. Марк Жаров.

— Знаю такого, - кивнула она. - Дом чей?

— Узнаем на месте.

— Как уходим?

— Отход мы не готовили.

— Раненых куда?

— Тоже не решили. Не думаю, что Марк в этом прямо большой профессионал, хотя он и бывший военный, а уж я и подавно.

Она выслушала это без единого движения лицом.

— Плохо, — сказала она. — Я буду обязательно, иначе хозяин останется без зятя. Оружие у меня свое, чужого не надо.

— Я бы и не предложил, у меня оружия нет. В десять, «Лавка Чудес» на тихом канале.

— Найду.

Ремизова вышла так же, как вошла. Николай проводил меня до дверей и там, напоследок, спросил, вернусь ли я к утру.

— Вернусь, — пообещал я.

***

Виктор вернулся в Грозов и жил теперь не на Вязовой, а в городском доме с отдельным входом и с кабинетом на первом этаже. Там в том числе он занимался и работой, принимая людей по вопросам банка. Меня приняли без особых разговоров. Асю я и тут оставил в прихожей, она села там на стул с прямой спинкой, подумала немного, поерзала попой, и переместилась прямо на пол к стене, явно выражая таким образом некий протест Виктору в целом.

Он встретил меня в дверях кабинета. И первым, что я услышал после приветствия, был вопрос, не оставил ли я на его имя долгов в публичных домах и не ждет ли его теперь где-нибудь невеста.

— Одна ждет, — сказал я. — Фамилия Захарова. Но характер тяжелый, не думаю, что ты потянешь.

— Это я переживу. Как оно вообще, в моей шкуре? Я слышал, ты даже волосы перекрашивал, чтобы выглядело правдоподобнее? Думаю, блондином тебе шло больше, чем брюнетом.

— Побывав в твоей шкуре, я только в очередной раз убедился, что ни за что не смог бы жить так беспринципно, как ты. Но это хотя бы было полезно.

— Что же, сочту за комплимент, - хмыкнул он, признавая ничью.

За зиму и весну он почти не переменился, только волосы стал стричь короче, а под глазами у него залегла тень, какой в декабре не было. Кабинет у него был почти пустой: шкаф, стол, четыре стопки бумаг на столе и несколько стеллажей с папками, ни одной картины на стенах или каких-то иных декоративных элементов.

— Я вам в Лавку послал две партии артефактов в феврале и апреле, — сказал Виктор. — Получить благодарность, конечно, было приятно, но меня интересуют результаты. Далеко еще до кабинета Апостофина?

[До следующего большого расширения осталось около двух пятых. Но я очень не уверена, что в нем будет то, что он ищет. К сожалению. Хотя надежда умирает последней, так?]

Я вздохнул про себя. Виктор не знал этого, но с зимы я начал свое независимое расследование касательно панацеи. Не ради него, но ради его сестры. К сожалению, безрезультатно.

— Лавка растет не по моему расписанию, - оставалось сказать мне.

— Срок?

— Не назову.

— Умеешь порадовать, - вздохнул он.

Потом сел на угол стола.

- С чем пожаловал?

— Мне нужен человек, — перешел я к делу. — Один или может двое. Сильные и надежные, на сегодняшнюю ночь.

— Ты во что-то влез вместо того, чтобы заниматься расширением лавки? - с недовольством переспросил Виктор.

— Подробностей сказать не могу, я давал клятву. Но, если вкратце, нужно спасти одного важного человека из плена.

— То есть я даю тебе своего человека, а взамен получаю краткое содержание?

— Я не запрещаю ему потом тебе рассказать, что он видел. Просто уже восьмой час, а сбор назначен на десять. А я тебя знаю: начну рассказывать, ты душу вытянешь подробностями.

- Прекрасно, - он фыркнул. - Тогда я повторю вопрос. Ты во что-то влип, хотя должен был старательно расширять свою лавку?

- Во-первых, я ничего тебе не должен, - чуть ожесточив голос, парировал я, не собираясь превращаться в ведомого. - Во-вторых, я ни во что не влип. А в-третьих, человек, которого нам надо спасти, может знать нечто о Лавке, что не знаем ни я, ни ты. До сих пор мы общались на расстоянии и он был не только очень предусмотрителен, избегая обнаружения, но и крайне щепетилен в вопросах раскрытия мне какой-либо информации. Но если я его спасу, возможно, от худшей участи, у него не останется выбора, кроме как отплатить мне тем, что я попрошу: документами о Лавке, и, возможно, там даже найдется что-нибудь, что позволит открыть кабинет Апостофина раньше срока. Я не обещаю, вообще нет, но вполне допускаю подобное.

Виктор поднял бровь. Молчал дольше, чем нужно для ответа, потом потянул к себе лист.

— Лавки, — повторил он. — Хоть что-то человеческое.

Писал он быстро, ровным почерком, без помарок. Строчки вышло три. Он сложил лист, убрал в конверт, надписал сверху адрес.

— Спальные ряды за Мельничной, Яблочная улица, семнадцатый дом, третий этаж, восьмая квартира. Таблички на двери нет, но, если он не делал ремонт, рядом с дверью должна остаться вмятина в стене от кулака. Он мне должен, и должен много. Даже твоей спонтанной операции не хватит, чтобы он расплатился. Так что записки хватит, уговаривать не надо.

— Спасибо.

— И вот еще. Если ты прав насчет того человека и Лавки, обязательно верни его живым. Обязательно.

Я кивнул и вышел.

Спальные ряды за Мельничной застроили одинаковыми домами в три этажа, с общими дворами и с веревками от окна до окна. Тот двор, куда мы въехали, был, чего уж там, откровенно засран. Грязь, строительный мусор, какие-то бутылки в неприличных количествах, у стены доживала телега без колеса... ну и запах... соответствовал. Привыкнув к чистому и респектабельному Грозову, оказаться в таком месте было не слишком приятно.

Ася осталась в карете, отказавшись выходить. Найдя в наступающих сумерках нужный дом, я открыл незапертый подъезд, поднялся по лестнице с выщербленными ступенями до самого верха и постучал в дверь рядом с вмятиной.

Открыли почти сразу, будто хозяин ждал в прихожей.

Первым словом, которое пришло мне в голову при виде его, было слово «кубик». Ростом он доставал мне до плеча, но при этом сам в плечах был заметно шире даже Семы. Грудь колесом, половину которой закрывала всклокоченная иссиня-черная борода, под которой висел мощный живот. Все это покоилось на ногах-колоннах, и обрамлялось руками, на которых бицепсы были, кажется, толщиной с мой торс. Ну ладно, не мой. Но Варин точно. Длинные волосы торчали во все стороны, будто его шандарахнуло током.

[Думаю, именно так выглядят гномы из тех книг твоего мира, что ты мне пересказывал.]

— Чего надо? — спросил он могучим басом.

— Петр Воронов. Вам записка.

Он взял конверт, вскрыл ногтем. Пока читал, шевелил губами.

Дочитав, выругался в бороду длинно и с удовольствием, помянув и Морозова, и того, кто Морозова родил. Потом снова поднял взгляд на меня, смерил с головы до ног.

— Ладно, ничего не поделаешь. Долг есть долг, — подвел он итог. — Что за дело?

— Сегодня ночью берем один дом. Народу там неизвестно сколько, поэтому оперативно собираем только достаточно опытных и умелых. Если Виктор вас порекомендовал, думаю, вы под эти критерии подходите.

- «Вы»-кать будешь всяким благородьям, - поморщился он. - Известно что-то про защитные системы? Оборонные артефакты?

— Скорее всего есть. Но о том, сколько и какие, ноль информации.

— Нормально.

— Также там могут быть маги. И скорее всего все внутри вооружены.

— Вообще нормально.

Он смерил меня снизу вверх еще раз.

— Пятнадцать минут постой тут.

Дверь закрылась. За ней сперва протащили по полу что-то тяжелое, потом уронили, потом хлопнула вторая дверь. Все это время хозяин разговаривал сам с собой, но слов я не разбирал.

Вышел он ровно через пятнадцать минут, уже переодетый: короткая куртка с широким поясом, высокие ботинки на шнуровке. Волосы и борода были перехвачены веревками, чтобы не топорщились. И я, признаться, немного обомлел.

Маны в нем самом не нашлось ни капли. Зато боевого железа на нем висело гуще, чем на Жарове вместе с охранниками Лавки разом: пояс, оба предплечья, оба ботинка, плоское на груди, тяжелое под курткой на спине, это не считая всякой мелочи и трех... нет, четырех кобур на поясе и подмышками, а также ножен, пристегнутых горизонтально сзади к поясу. Все артефакты были явно не промышленного производства, слишком нестандартные контуры, но дешевок среди их я не увидел ни одной.

— Юра я, — сказал он, запирая дверь на два оборота. — Кряжин. Ехать далеко?

— До Тихого канала.

— Вечер добрый, барышня, — бросил он Асе, влезая в покосившуюся от его веса пролетку.

К десяти Лавку закрыли, ставни на витринах свели, в первом зале горели две лампы над прилавком и одна у прохода.

Вешний расположился на стуле у прилавка, поставив рядом холщовый мешок. Ремизова выбрала место у стены, откуда было видно и дверь, и проход внутрь. Кряжин занял середину зала и разглядывал полки с искренним наивным восторгом ребенка, попавшего в магазин сладостей.

Жаров пришел без четверти и привел двоих. Оба старше его, оба в штатском, у обоих тела обвешаны артефактами, как и у самого Марка. Кряжина, впрочем, никто так и не перещеголял. На меня люди Жарова глянули один раз и больше не отвлекались.

[Милый, это прямо-таки боевой отряд!]

«Помолчи чуток».

Ася и Сема ждали у прохода, уже в жилетах. Сема принес сверху еще четыре, выложил на прилавок. Взяли свои, однако, только я и Вешний. У остальных уже были средства защиты.

Ремизова пришла в довольно тяжелой на вид кирасе из матово-черного материала, отчетливо фонящего маной, под рукавами и штанинами тоже угадывались элементы необычной брони. Четверо артефакторов лишь пожали плечами.

Варя, Зоя и Азалия встали в проходе во второй зал. Азалия тяжело вздохнула, глядя на Марка.

В зале стало явно тесно. Девять человек между двумя прилавками, и половина из них при оружии.

— Если коротко, — начал Жаров. — Сегодня утром украли человека, Дмитрия Третьякова. За пятьдесят, высокий, очень худой, лицо как у мертвой селедки. Где он, мы знаем по направлению и расстоянию, так что пойдем в ту сторону, но куда придем, вообще не ясно. Тем не менее я почти уверен, что там будут сильные маги и мощные защитные артефакты. Для этого, собственно, вы все здесь. Помимо Дмитрия там также может оказаться еще один человек, которого надо вывести живым, но, к сожалению, про него мы знаем только то, что это мужчина. Понимаю, не ахти, мы сами не в восторге, но, думаю, если один человек будет направлять на вас ствол, а другой лежать связанным, логичнее будет обезвредить первого и спасти второго. Да, по возможности пользуемся нелетальными методами. Это не официальная операция, так что никому из нас не нужно открытое дело о массовом убийстве.

— Ты и дальше руководишь? — спросил тот из армейских, что повыше.

— Я, — ответил Жаров.

— Понял и рад, - кивнул тот.

— На всякий случай спрошу. Кроме убийств все разрешено?

- Скажем так, доведение до полусмерти тоже не приветствуется, - оглядев его и, кажется, заметив то, что я не понял, осторожно произнес Жаров. - В остальном полная свобода самовыражения.

— Отлично! - Юра просиял. - Тогда я готов!

Вешний поднял с пола мешок и поставил его себе на колени. Сема переступил с ноги на ногу, и половица под ним отозвалась на весь зал.

Варя подошла ко мне, пока все выходили на улицу. Она ничего не попросила и ни о чем не спросила: положила ладонь мне на грудь, туда, где под жилетом билось сердце.

— Мы будем тебя очень ждать, — сказала она тихо. — Мы обе.

[Приведи мне всех обратно. И, главное, сам вернись.]

— Я обязательно вернусь.

Ася у прохода улыбнулась, Сема кивнул в пустоту перед собой. Азалия, не услышавшая ни слова, перевела взгляд с одного на другую и ничего не спросила.

На набережной было темно и тихо, вода чернела, с моста доносило грохот расшатанного колеса. Извозчиков нашли двух, девятого посадили на облучок к первому.

Я сел с краю, поставил прибор на колено, открыл окно.

Четвертая стрелка показывала на запад.

— Прямо и через мост, — сказал я вознице.

Операция по спасению Третьякова и, хотелось верить, Покровителя, началась.

Глава 6

За мостом фонари кончились. Дорога пошла между полей, потом потянулся лес, а четвертая стрелка на приборе за всю дорогу ни разу не дрогнула. Прибор лежал у меня на колене, окошко я прикрывал ладонью от встречного света: запад, чуть бледнее двух больничных. Дмитрия никуда не везли. Он оставался на месте, и место это было уже недалеко.

К исходу часа впереди показались огни. Трактир, одноэтажный, с коновязью и парой телег у крыльца. Возница первой кареты придержал лошадь и обернулся ко мне.

— Дальше, ваше благородие? Или тут?

— Тут.

Я вышел, подошел к тому, что постарше, и вынул чековую книжку.

— Кареты с лошадьми я беру у вас до утра. Вы оба ждете здесь, в трактире, ужинаете и спите, сколько влезет, за мой счет. Кареты вернем к рассвету.

— Это как это «беру»? — Он оглянулся на второго. Второй промолчал.

— В аренду.

Я молча написал сумму, вырвал чек, протянул ему. Потом второй чек, второму. Оба глянули на цифру, потом друг на друга, потом на меня.

— За ночь-то? — не поверил первый. — Куда повезете, что за такие деньги? Что с каретами-то будет?

— Никуда не повезем. Сами поедем. А если с каретой что случится, ремонт оплачу отдельно и полностью, каким бы он ни вышел. Слово.

Он еще раз перечитал чек, медленно сложил его вдвое, убрал за пазуху. Все вопросы, какие у него были, он оставил при себе. Это мне в нем понравилось.

— Кобылу правую не гоните, — сказал он только. — У нее нога.

— Не будем.

На облучки сели сослуживцы Жарова, Олег и Глеб. Оба умели править, и оба сделали это без единого слова, даже не спросив, куда. Когда мы отъезжали, старший извозчик все еще торчал на крыльце под фонарем с чеком в руке. Ни в чем они не участвовали, ничего не видели, ничего не знали. Меня это вполне устраивало.

Дальше ехали шагом, тихо, с потушенными фонарями. Дорога свернула в лес. Стрелка на приборе густела красным с каждой минутой. Метров за двести до ворот Жаров остановил кареты.

Слева, за кустами и деревьями, тянулась кованая ограда на каменных столбах. Вокруг нее разросшийся парк, за оградой большой двор и крыша двухэтажного дома без единого огня, половина окон заколочена досками крест-накрест. На воротах белел лист: продается, дом с парком и службами, обращаться к поверенному.

Мы с ним прошли вдоль ограды под прикрытием кустов, остановившись там, где заросли становились уже совсем непроходимыми. У самой решетки я вытянул руку с перстнем и повел ею над землей.

Сеть была. Тонкая, на ману, нити ее тянулись вдоль ограды и по столбам. Настроена она была на живое вообще, без разбора: пройди тут кошка, зацепила бы и кошка, и вдобавок к сигналке кошку неслабо так шандарахнуло бы маной. Так что лезть просто так было нельзя.

Питание к сети подавалось со стороны. Линия уходила вдоль ограды направо, к темной постройке в самом углу, к амбару с большими воротами. Сзади к амбару можно было подобраться из парка: ограда там кончалась глухой стеной самой постройки. Только парк зарос настолько, что, попытавшись продраться через кусты и валежник напрямик, мы бы с немалой вероятностью подняли тревогу, если кто-то из охранников дома караулил снаружи.

Я отступил к Жарову и сказал тихо, не показывая рукой:

— Через ограду сейчас не пойдет никто, можно поджариться. Пока источник жив, ворота закрыты, и это еще меньшая беда.

— А большая?

— Что в доме, я отсюда не вижу.

Жаров кивнул и пошел назад к каретам. Я за ним.

У карет было темно, лошади переступали и фыркали. Все восемь сгрудились между экипажами, ждали.

— Ограда под сетью, — сказал я. — Питает ее генератор в амбаре. Я его вижу.

— Вижу? — повторила Ремизова. — Через стену?

— Дар такой. Особенный. Не буду сейчас вдаваться в детали. Я смогу его отключить, не заходя внутрь, но нужно время.

Как это работает на самом деле, я объяснять, разумеется, в любом случае не собирался.

— Ловушки в доме будут, — сказал Жаров. — Наверняка.

— Наверняка. Что именно, отсюда не разглядеть. Разберу генератор, может, станет понятнее, что он еще кормит.

— И сколько это займет?

— Минуту. Или пять. Или пятнадцать. Смотря что там намотано. Мы недостаточно долго там были, чтобы я успел разобраться.

Жаров помолчал, потом кивнул. Цена его, похоже, устроила.

— Тогда так. Тихая группа: Петр, Ася, Семен, Аркадий Силыч. Заходите с парка к амбару, гасите генератор, потом в дом через боковой вход. Громкая: я, Глеб, Олег, Юра. Фасад. Идем по сигналу. — Он показал стеклянный шар на ладони.

— Первым иду я, — сказал Кряжин и шагнул вперед.

— Ну да, первым идешь ты, — согласился Жаров. — За мной.

Кряжин сказал что-то в бороду, невнятно и долго, но с места не двинулся.

— Тогда я займусь отходом и прикрытием, если что, — сказала Ремизова.

— Как я и собирался вас попросить, Анна Гордеевна. Напоминаю. Брать главаря живым и в состоянии разговаривать, остальных в худшем случае чуть-чуть калечить.

Сема достал из-под сиденья кареты, куда их положил для удобства, три мотка веревки и повесил их через плечо, крест-накрест. Веревки были наши, из кладовой Лавки, он прихватил их по моему настоянию именно для такой ситуации.

Вешний двинулся первым. Он вел ладонью перед собой, и заросли расступались: сирень, бузина, какая-то колючка, все это отходило в стороны и смыкалось за спиной Семы, замыкавшего цепочку. Земля под ногами мягко пружинила, ни ветки не хрустнуло. Сверху, между кронами, висел кусок ночного неба, больше ничего.

К задней стене амбара мы вышли через несколько минут. Стена была дощатая, старая, в две доски. Гул за ней я почувствовал раньше, чем коснулся ее рукой. Вблизи сомнений не осталось: за стеной гудело, ровно и сильно, почти как в моей мастерской в хороший день, от этого гула в сеть уходили нити.

Я прижался к доскам грудью и щекой.

[Милый, посмотри в щель, левее и ниже.]

Я посмотрел. В щели между створками, в темноте, угадывался высокий черный бок с блестящей полосой по краю. Экипаж, самоходный, без лошади, очень похожий на тот, что уходил утром от мастерской.

«Он».

[Он самый. Или брат-близнец, но я в такие совпадения не верю.]

«Согласен, Лад. Но давай не отвлекаться. Запускай мастерскую».

Мана начала постепенно утекать куда-то в сторону Тихого канала, а вокруг меня на полметра раскрылось пространство, полностью подконтрольное Лавке.

[Вижу. Ох, милый. Это не генератор, это целая станция. Накопитель в середине, а от него… девять. Нет, одиннадцать выводов. Одиннадцать!]

Монокль вне Лавки был бы слепым стеклом, но в полуметре от меня он работал, так что мне открылось то же, что ей: в темноте за досками помещалось сооружение размером с пикап, от него во все стороны уходили жилы. Три к ограде. Остальные к дому.

Восемь на дом. При том что ограда уже была под мощным напряжением маны на трех.И по устройству узла сомнений не оставалось. Большая часть защиты этого дома висела на этой штуке.

[Снимаем по одному. Сначала верхнее кольцо, оно держит остальные. Тяни на себя, не рви.]

Я потянул. Телекинез пробивался через стену тяжело, доски мешали, мана уходила, а работа была тонкая: кольцо стабилизатора снималось быстро, но его нужно было удерживать на весу до тех пор, пока не остынет соседнее.

[Второе. Теперь третье. Милый, не спеши, ты дрожишь.]

Дрожал, правда. По лицу текло, жилет прилип к спине. За спиной Ася прикрывала сторону дома, Сема парк, Вешний угол амбара. Никто из них не сказал ни слова.

Восьмое кольцо. Девятое. На десятом накопитель дернулся, гул упал на полтона и оборвался. Готово.

Сеть погасла. Я почувствовал это ладонью через доски: нити вдоль ограды обвисли и растаяли. Вместе с сетью должно было погаснуть все, что кормил накопитель…

В доме ударил колокол, звонкий, дребезжащий. Разом во всех окнах первого этажа вспыхнул желтый свет.

[Сторожевой контур! Автономный, встроенный в спящий контур! Черт!]

— Двое бегут, — сказала Ася. — Слева.

Мы с Семой подскочили к ней и выглянули из-за угла. Двое действительно уже бежали от дома к амбару, оба с артефактами в руках. Нас они пока не видели, так как мы стояли снаружи территории, прячась за стеной. И это было более чем удачно.

Когда они подбежали к воротам амбара, полностью скрывшись от наших взглядов, Вешний быстро соорудил что-то вроде лестницы из кустов у решеток, и мы просто забежали внутрь территории, сначала сделав девять шагов вверх, а потом девять шагов вниз.

Спустя несколько секунд Ася кивнула: ее колдовство было готово. Мы выскочили на пару похитителей. Ася выбросила ладонь, и первого, стоявшего с оружием наготове, пока второй возился с замком амбара, сбило с ног. Второй успел вскочить, но Сема просто вошел в него плечом и его отбросило в стену с тихим треском досок. Я надеялся, что досок.

Веревка слетела с его плеча и через минуту оба уже валялись связанными по рукам и ногам и друг с другом, лицом в траву. Последний узел Сема затянул зубами.

От фасада, из-за дома, взлетел зеленый огонь стеклянного шара Жарова. И следом там почти сразу началось: хлопки, крик, треск.

— Пошли, — сказал я. — Боковая дверь. Дом достаточно большой, чтобы она там была.

Через двор бежали открыто, прятаться было уже не от кого, тревога уже поднята.

Боковая дверь действительно нашлась и, более того, оказалась не заперта. За ней начиналась анфилада: комнаты одна за другой, дверь в дверь, в каждой мебель в чехлах, серые горбы в темноте. Пахло пылью и мышами. Желтый свет сторожевого контура сюда не доходил, здесь окна не зажглись.

Из-за зачехленного шкафа во второй комнате на Сему прыгнули, сразу, без разговоров. Удар пришелся в грудь, в жилет; жилет вспыхнул синим, Сему качнуло к стене. Он не стал разбираться, сгреб нападавшего в охапку и понес на шкаф. Рухнули они вместе с чехлом.

Еще двое возникли в дверях третьей комнаты. Оба ударили по Асе. Две вспышки с ладоней, противомагическая дрянь, от такой у меня самого мана просто перестала бы собираться. Ася даже не покачнулась.

— Колдуны! — крикнул один. — Меняй!

Второй залп вышел уже другого цвета, тусклого, ржавого. От него Асю толкнуло на шаг назад. Но для пятого ранга этого оказалось недостаточно. Ася шагнула вперед и хлопнула ладонью об пол.

От ладони по половицам разошелся круг подавления, сине-зеленый, дошел до дверей, и оба стрелка оказались внутри. Артефакты у них в руках должны были погаснуть, но не погасли, лишь вспыхнули тем же ржавым, который начал будто бы стекать на пол каплями.

Ася выругалась и подняла вторую руку. Пламя над ладонью стало другим: бледное, почти прозрачное, оно потянулось к ближнему стрелку, легло на его артефакт, и артефакт погас у него в кулаке. Свет ушел из железки в пламя, пламя на секунду сделалось ярче.

Пол под третьим вспух: половицы разошлись, из щелей рванулись корни, серые, живые, обвили ноги до колен. Он упал вперед, остался лежать, ругаясь, а корни ползли выше.

Еще в одной комнате стрелок оказался крайне оригинальным и спрятался на карнизе над дверью под каким-то артефактом сокрытия. Но полуметра радиуса мастерской на выезде оказалось хоть и впритык, но достаточно, чтобы Лавка засекла его до того, как Сема шагнул в створ, и сбросила на пол телекинезом.

[Так тебе! Знай наших!]

Она явно наслаждалась этим, и, кажется, чуть больше положенного. Упавшего добил Сема, взяв на удушающий, и потом оплели еще не затихшие корни Вешнего.

— Он меня укусил, — сказал Сема с недовольством.

— Бывает, — сказала Ася. Она тоже дышала тяжело, и рука, на которой горел бледный огонь, теперь висела вдоль тела.

— Наверх, — сказал я. — Начнем обыск со второго этажа.

Лестница нашлась за четвертой комнатой. Второй этаж встретил нас тем же: пыль, чехлы, темнота. Коридор тянулся вдоль всего крыла, узкий, с дверьми по одной стороне и окнами по другой, в конце поворачивал.

Сема шагнул в коридор первым, и я схватил его за жилет.

— Стой!

Под половицами были контуры. Перстень показывал их ясно: три, четыре, пять светящихся квадратов на равном расстоянии, каждый в полшага, каждый живой. Эти не погасли после отключения генератора.

[Автономные. Милый, я их отсюда не сниму, тебе к каждому надо подойти.]

«Теперь я почти уверен, что там держат Дмитрия. Или даже Покровителя».

Из-за поворота ударили. Две вспышки в темноте, штукатурка со стены осыпалась Асе на плечо. Двое в конце коридора, за углом, и нас им было видно лучше, чем их нам.

Я опустился на колени перед первым квадратом и положил ладонь на пол.

Работа была та же, что в амбаре, только проще: контур нужно было разобрать, не разбудив, чтобы ловушка не сработала. Первый снялся за двадцать секунд. Я прополз вперед.

Над головой снова ударило, на этот раз в стену над самой моей спиной.

Сема распахнул ближнюю дверь, сорвал ее с петель и поставил передо мной на манер щита. Когда прошли мимо следующей двери, он добавил к щиту и ее, чтобы заслонить почти весь коридор.

— Это не защитит, — недовольно пробормотал Вешний, прячась за самим Семой.

— Знаю. Но так они не видят, куда бить, пусть стреляют куда попало.

— Ты молодец, не слушай всяких, — похлопала его по плечу Ася, добавляя к щиту из дерева щит из своего пламени.

Следующий удар пробил филенку насквозь, дерево брызнуло щепой, меня толкнуло в плечо, в жилет. Жилет выдержал. Но затем я просто отполз чуть в сторону и новый залп уже ушел в молоко.

Вешний тоже решил поучаствовать. Пустил по полу вдоль стены какие-то плети, благодаря которым залпов не было почти минуту.

Третий, четвертый. На контуре пятой ловушки у меня уже тряслись руки. Лавка вела меня по нему чуть ли не за пальцы.

[Все. Милый, все, вставай, пол чистый.]

Те двое не стали ждать. Дали последний залп, потом ушли за поворот, вглубь дома, и топот их вскоре стих на лестнице. Мы не стали их преследовать. Важнее была комната в самом конце коридора, которую они так тщательно защищали.

Комната оказалась пуста. Сема выругался, я нахмурился.

Но это точно было то место. Посреди нее стоял стул с гнутой спинкой, на полу вокруг стула веревки. Не развязанные, а именно обрезанные, концы свежие, светлые.

— Увели, — сказала Ася.

— Как только зазвучала тревога, — сказал Сема и тронул веревку носком ботинка.

Я замер с прибором в руках. Четвертая стрелка залилась таким густым красным, какого я на ней еще не встречал, почти черным. Дмитрий был здесь. В этом доме, рядом, совсем близко. Я развернулся, следал пару шагов оп комнате. В одной из точек стрелка начала бешено дрожать и гулять по кругу.

Прибор показывал стороны света, но не понимал, что такое выше и ниже. Похоже, цель находилась там же, где сам прибор, но на другим этаже.

Вверх или вниз? Я прикрыл глаза и еще раз вспомнил образ дома, каким я его увидел от ворот. То крыло, где мы сейчас находились, было видно довольно плохо, его закрывал главный корпус, но… нет, над ним точно не было покатой крыши. А значит и чердака тут не было. Стало быть вниз.

Мы выскочили из комнаты и поспешили туда же, куда сбежали двое стрелков. Ступени тоже были пыльные, и хотя во множестве следов было сложно что-либо разобрать, я заметил странные полосы, явно оставленные не прямо наступающими стопами, а кем-то, кого волокли вниз по лестнице, а он упирался и сучил ногами.

[Внизу шумят. Слышишь?]

Снизу и правда доносилось все отчетливее: крики, глухие удары, выстрелы. Группа Жарова продвигалась по дому.

Мы спустились по лестнице и двинулись в поисках двери или люка в подвал, потому что комната первого этажа под той, в которой держали пленника, тоже оказалась пустой. Однако коридор вывел нас в итоге прямо на грохот боя, в главный зал дома.

Большой, двусветный, с колоннами внизу и узкой лесенкой с хоров в дальний угол. В нем, в желтом свете сторожевых огней, отчаянно дрались. Группа Жарова засела за колоннами у самого входа, по ней били с двух сторон, от лестницы и от дальней двери. Противников было семь или восемь, еще примерно столько же лежали на полу в разных позах.

Глушилки у Жарова и остальных, кажется, кончились. Он не бросал больше ничего, только стрелял, его сослуживцы тоже. Прижали их грамотно. Сема уже хотел выскочить на подмогу, но неожиданно Кряжин выскочил на середину, на открытое место, прямо под огонь. На нем сошлись все залпы, но он не пригибался. Бил с обеих рук, а броня его вспыхивала при каждом попадании.

Этого отвлекающего маневра оказалось достаточно, чтобы Жаров успел снять двоих, а Глеб — еще одного. А потом Кряжину ударило в спину чем-то мощным. Из-за колонны, с той стороны, откуда никто не ждал. Защита на его спине приняла удар, пробоя не было. Но сама сила удара развернула Кряжина и швырнула спиной на край каменной ступени у лестницы.

Он с кряхтением перевернулся на бок и не встал. Ася и Сема, до сих пор тащивший с собой одну из дверей, тут же выскочили к нему и соорудили что-то вроде защитного зонтика. Кряжин ругался в бороду, длинно и почти спокойно, пытался подтянуть ноги. Ноги подтягивались, но встать не получалось.

Я глянул на Вешнего. От моего телекинеза сейчас толку было маловато, с учетом количества артефактов у похитителей, а вот его корни могли бы пригодиться. Но он только развел руками, мол, в такое пекло лезть не планировал.

Тут в зал с улицы вошла Ремизова.

Кареты она оставила. Выходит, иначе не получалось, решила она это сама. Кираса на ней фонила так, что я чувствовал с другого конца зала; первые два удара она приняла на кирасу и пошла вперед, атакуя магией земли.

Третий был противомагический, я узнал вспышку. Ее качнуло, она опустилась на колено, но успела создать каменный шип, выстреливший будто арбалетный болт и пробивший одному из похитителей плечо.

Строй у них рассыпался.

— Отходим! К амбару! — крикнул один у дальней двери, коренастый и лысый.

Жаров вышел из-за колонны, рванув прямо под выстрелы, увернувшись от половины и еще половину приняв на щит, сформированный небольшой статуэткой воина, тут же вспыхнувшей белым пламенем прямо у Марка в руках. Коренастому не повезло: он, видимо, как лидер, решил уйти последним.

Вскоре он уже лежал лицом в паркет, а Жаров, усевшись на него верхом, застегивал на запястьях наручники.

Снаружи вскоре послышался звук заводимого артефактного экипажа. Сема хотел было рвануть следом, но я его остановил. Не стоило пытаться ловить загнанную в угол крысу в одиночку.

Ремизова уже склонилась над Кряжиным. Я ощутил дуновение маны.

— Не двигай его, — сказала она Глебу, который взял Кряжина под мышки. — И переносить его надо плашмя. Найдите, на чем.

— Я сам, — прогудел Кряжин снизу.

— Лежи, идиот.

Он лег.

— Что у него? — поинтересовался я.

— Компрессионный перелом, — вздохнула Анна. — Ничего, жить будет и ноги вернет, только покой нужен.

— Отлично, — выдохнул я. — Остальные в порядке?

За исключением незначительных ссадин, синяков и прочего подобного, как быстро выяснилось, все были целы.

— Что же, тогда пойдем в подвал за пленниками, — хмыкнул Жаров. — Нужно же распаковать подарочек после всего этого.

Глава 7

Дверь в подвал была за залом, за парадной лестницей, к ней вела узкая каменная лесенка вниз, в темноту. У двери стояли двое.

За экипажем они не побежали и в парк тоже. Засели внизу, у самой двери, и я понял: эти будут стоять до конца, пока не решат, что экипаж ушел достаточно далеко.

Ася сунулась вниз первой. В нее ударили дважды, ржавым, противоколдовским. Перекличка дошла и сюда, эти двое уже ждали колдунью. Ее отбросило на ступени, она ударилась спиной о стену.

Сема, заметив это, просто прошел мимо нее вниз на скорости крейсерского поезда. В него били залпы, жилет вспыхивал синим, все тусклее и тусклее, но полность вывести его из строя они не успели. Внизу он взял первого за куртку и приложил о стену. Второй ударил его в упор, в грудь, но этого оказалось недостаточно. Сема просто врезал ему под дых с такой силой, что его подкинуло на метр в воздух.

Жаров, которому на этот раз не удалось показать себя, спустился следом и связал обоих своей веревкой: Семины кончились.

За дверью был погреб, винный, с пустыми стеллажами по стенам, а посреди него сидел человек. Высокий, очень худой, руки связаны за спиной, губа разбита. Дмитрий Третьяков.

Он поднял голову на свет, взглянул на меня, потом на Жарова. Узнал обоих. Утром он выставил нас за дверь с угрозой жалобы, и ему, кажется, сейчас это очень хорошо вспомнилось.

— Вы? — сказал он.

— Мы, — сказал Жаров и стал резать веревку.

— Отец. Мать. Что с ними?

— Живы. Оба в больнице, но им ничего не угрожает.

Дмитрий закрыл глаза и посидел так. Потом открыл.

— Спасибо. И простите, что наговорил всякого.

Ася присела рядом, точечно спалила ему веревки и стала молча растирать ему запястья.

У стены, там, где по идее должны были стоять бочки, стоял верстак. Новый, чистый, с зажимом под мелкую деталь и лампой на кронштейне, с полным набором резцов в ряд. Все под тонкую работу. Но ничего на нем: ни заготовки, ни железа, ни стружки.

Я обошел погреб: стеллажи, бочки, верстак, дверь. Больше никого. Ни второго стула, ни второй веревки, ни следа, что Покровитель тут вообще был. Это было печально. Но по крайней мере Дмитрий был спасен.

Кряжина вынесли на двери. На той самой, что Сема снял с петель и потом использовал как щит. Ремизова с сослуживцами Жарова переложили Кряжина на нее, плашмя, втроем, и понесли.

— Голову не поднимай, — говорила Ремизова, идя рядом. — И не крутись. Ты меня слышишь?

— Слышу, — гудел Кряжин с двери. — Куда мне крутиться.

— Долго ему восстанавливаться? — спросил я.

— Спинной мозг цел, раз ногами шевелит, это главное. Целитель срастит все довольно быстро, но придется довольно долго носить корсет и все такое. Честно говоря, прям каких-то подробностей я не скажу, не настолько хорошо разбираюсь.

Кряжин на это сказал в бороду что-то длинное. Половину я разобрал, и это было не про Ремизову. Скорее про Морозова.

Двор был как двор после драки: связанные у амбара и у боковой двери, оглушенных стащили туда же.

— Оставляем их тут, — сказал Жаров. — Стражу наведу, как отъедем. Анонимно, с ближайшей почты. Утром их соберут.

— А этого? — Сема кивнул на коренастого, которого вели в наручниках.

— Этого к нам, — сказал я. — В Лавку.

— Дмитрия в шестую городскую, к родителям, — сказал Жаров. — Юру туда же. Анна Гордеевна с ним, если не против.

Ремизова кивнула, не отходя от Кряжина.

Сема шагал рядом со мной и трогал бровь, единственное место, пострадавшее за сегодня.

Кареты нас уже ждали. Кряжина уложили в первую поперек, на двери, Ремизова села у него в ногах, Вешний с Дмитрием напротив. Во вторую сели мы четверо, а также пленник.

Лошади, управляемые Олегом и Глебом, тронулись.

[Все живы, милый. Как я рада.]

***

За мостом, на первой же широкой улице, Жаров велел остановиться. Кареты встали борт к борту под фонарем, лошади чуть тяжело дышали. Здесь мы расставались: первая карета с Кряжиным и Дмитрием шла в больницу, вторая к нам в лавку.

— Карету к утру отгоню в трактир, — сказал Глеб. — Как вы с хозяевами договаривались.

— Спасибо.

Ремизова ждала у подножки первой кареты, прямая, в кирасе, которая под фонарем сходила за темное платье. Я подошел.

— Анна Гордеевна. Без вас мы бы его не вынесли. И не только его.

— Вынесли бы, — сказала она. — Просто было бы дольше. — Она поправила перчатку. — Я обещала хозяину вернуться к утру. Довезу этих двоих, сдам врачам, потом домой. Если что понадобится, вы знаете, где меня искать.

— Знаю.

— И вот еще. Сиделку ему найдите заранее. В больнице не станут возиться.

Она взглянула на Кряжина, тот сделал вид, что оглох.

Вешний топтался чуть в стороне, у колеса, и ждал. Я подошел и к нему.

— Аркадий Силыч. Спасибо вам за помощь.

Он кивнул.

— Оплату предпочитаю наличными, не чеком.

— Хорошо, но вы получите только половину.

— Это почему еще? — нахмурился он.

— Потому что в зале, когда Ася и Сема прикрывали Кряжина, вы просто стояли и смотрели. Это было не то, на что мы договаривались.

— По-вашему мне нужно было лезть под выстрелы?

— На вас был магический бронежилет. И никто не говорил про «лезть под выстрелы». Ваши растения вполне могли бы спеленать ноги одному двоим даже от входа в зал. Не знаю, перестраховались вы или просто решили, что, раз заплатят в любом случае, то нет смысла стараться, но я отлично помню ваши слова про то, что вы выполняете обещанное. Похоже, это было просто набивание цены. А когда цену за товар завышают, правильным будет поставить продавца на место. Мы с вами поняли друг друга?

Он подумал еще, посмотрел на Асю, на Сему, на Ремизову и Жарова. Потом кивнул с кислой миной.

— Поняли.

— Причитающуюся вам сумму я пришлю в ближайшее время, как только выдастся минутка. Сами понимаете, сейчас навалилось очень много дел. До свидания.

— Всего доброго.

Он полез в карету к Кряжину. Ремизова тоже забралась, попрощавшись.

Глеб тронул. Первая карета ушла к реке, к больнице; фонарь ее долго держался в конце улицы. Мы полезли обратно в свою, теснясь: пленный на полу занимал немало места, ноги приходилось ставить с двух сторон от него.

— Он дышит? — спросил Сема.

— Дышит, — сказал Жаров, чуть пнув пленника. Тот закряхтел.

Олег завел карету по пандусу на склад. Пленного выгружали Жаров и Сема, за руки и за ноги, как ковер. Внесли, положили на пол склада между ящиками. Когда выбрались мы с Асей, Олег козырнул Жарову, попрощался с нами и тоже уехал возвращать карету владельцу.

Пленный попытался перекатиться на бок, но нечто невидимое прижало его к доскам плашмя: плечи, бедра, затылок. Он дернулся, дернулся еще и затих.

[Держу. Не вырвется. Милый, он мне не нравится.]

«Мне тоже. Держи».

— Вот так и лежи, — сказал ему Жаров. — Чуть позже поговорим.

В первом зале горели все лампы, хотя было почти два часа ночи. Варя, Зоя и Азалия ждали у прилавка.

Варя подошла первой. Ничего не спросила, только положила обе ладони мне на грудь, туда же, куда клала вечером, и постояла так некоторое время. Потом обвела глазами Асю, Сему, Жарова. Кивнула чему-то своему, потом, наконец, позволила мне себя обнять.

Азалия стояла у прохода, не сводя глаз с Жарова, и по ней было видно, что за эту ночь она его успела похоронить, воскресить, снова похоронить и так раз десять. Жаров это тоже увидел. Он подошел, и вместо каких-либо слов просто взял ее за руки выше локтей и чуть сжал.

— Ну что ты, — сказал он, когда лицо Азалии, наконец, чуть расслабилось. — Все же нормально. Я цел.

Она выдохнула. Не заплакала, только выдохнула и накрыла его руки своими.

Я улыбнулся. За несколько месяцев, что они называли друг друга Лией и Марком, при людях он к ней ни разу не прикасался вот так. Лед, как говорится, наконец тронулся.

[Наконец-то. Я думала, они так и будут ходить кругами.]

«Не начинай».

[Молчу. Но ты это заметил, я тоже замечаю.]

— Идите спать, — сказал я девушкам. — Все трое. Утром расскажу, что было.

— Все трое? — спросила Варя.

— Все двое, — поправился я. — Ты, если хочешь, останься. Но это будет допрос, и это не то, что стоит видеть приличной девушке.

— А мне, значит, можно? — с недовольством спросила Ася.

— Я даже отвечать на это не буду, — хмыкнул я.

Зоя ушла первой, оглядываясь. Азалия задержалась на секунду у прохода, Жаров кивнул ей, и она ушла тоже. Варя, подумав, поцеловала меня в щеку и двинулась к лестнице последней.

Пленного посадили на стул посреди склада. Жаров срезал веревку с ног, вытащил кляп и отступил на шаг. Лавка отпустила его ровно настолько, чтобы он мог сидеть, и не больше: руки были стянуты за спинкой, ноги у ножек. Он это выяснил сразу, попробовав встать.

Коренастый, лет сорока, стриженный коротко, лицо такое, что забудешь через минуту. Тот самый, что в поместье командовал отходом.

Жаров сел на стул напротив. Следующий час он работал так, как мне еще не приходилось наблюдать. Спокойно, вежливо, не повышая голоса. Он спрашивал имя, потом спрашивал, тепло ли ему, потом снова имя. Обещал, что ночь длинная и он может так еще долгие часы. Использовал все методы психологической манипуляции, что я мог придумать. Пожалуй, если бы у нас было побольше времени, это бы сработало. Но за час пленник не дрогнул.

Сказал только, глядя в стену:

— Это незаконно. Вы должны сдать меня страже.

— Обязательно, — сказал Жаров. — Утром.

— Тогда до утра можете убиться об стену. Оба.

По-русски он говорил чисто. Пожалуй, слишком чисто, раз мое ухо за это уцепилось. Каждое слово отдельно, ни одного проглоченного окончания. Где-то в гласных прятался легкий чужой призвук, и я никак не мог его поймать.

Еще десять минут не дали ничего. Жаров умел ждать, но время у нас было не бесконечное, и мы оба это понимали.

— Можно я? — спросил я.

Он смерил меня взглядом с некоторым высокомерием: он этим занимался пятнадцать лет, пока я чинил часы. Потом пожал плечами.

— Попробуй.

Я сел на его место и пододвинул стул так, чтобы наши с пленников колени почти касались. Он отвел взгляд. Я подождал, пока он вернет его.

— Смотрите, какой расклад, — сказал я. — Вы похитили человека. Человека, у которого есть сведения об этом доме.

Я обвел рукой склад: полки до потолка, ящики, стены.

— Дом не простой. По сути это огромный артефакт. Он умеет делать по моему слову такие вещи, каких никакой маг с чистой маной не сделает.

«Покажи ему. Чуть-чуть».

Полки над его головой засветились. Не все, только верхние, ровным теплым светом, как угли, и свет пошел по ним волной, от двери к дальней стене и обратно. Потом дверь склада, тяжелая, дубовая, беззвучно уехала в стену, оставив пустой проем, постояла так и вернулась на место. Замок щелкнул.

Пленник уставился на дверь. Жаров, краем глаза, тоже. Что дом волшебный, для него было не новостью, но такого при нем Лавка не показывала.

— Еще этот дом может расти. Когда я только стал его хозяином, этого склада тут не было, как и большинства комнат. Но у него есть одна беда. Он стареет. Понемногу, но стареет. Комнаты уходят внутрь стен, двери пропадают. Тот, кого вы украли, знает, как это остановить. Поэтому мне нужен он, а вам нужно рассказать мне, где он.

— Не знаю я, где он.

Я говорил без нажима, не спеша, как объяснял бы клиенту, что с его вещью и сколько это будет стоить.

— Если вы не скажете, мы вас не убьем. Нам это ни к чему, да мы ведь и не убийцы вовсе. Мы вас будем кормить. Три раза в день, горячее, я сам прослежу. Будем мыть, выносить помои. Но потом придет время этому дому начать сжиматься. И когда этот момент наступит, когда я выберу комнату, которая ему больше не нужна, мы вас туда переведем, и дверь уйдет в стену.

Он открыл рот и закрыл.

— В той комнате не будет окон. Не будет звуков, не будет света, верха и низа, пространства, даже ощущения времени. Вы окажетесь внутри стен моей лавки, замурованный в состоянии неопределенности, как бы есть, а как бы и нет. Первую неделю вы будете кричать. Вторую считать дни, и собьетесь. Потом перестанете отличать, спите вы или нет. Потом вам начнет казаться, что в темноте кто-то есть. Его там не будет. Но вскоре вы будете с ним разговаривать, потому что больше не с кем, и он будет отвечать, а вы будете знать, что это вы сами. Год. Два. Десять. Там не будет смерти, потому что смерть это конец, а конца вам не видать.

[Милый…]

«Молчи».

— А через много лет, если вдруг найдет способ вернуть все как было, дверь снова откроется, комната вернется, и в нее войдет кто-то со свечой. И увидит то, что от вас останется. Оно будет живое. Оно будет сидеть в углу и просить о пощаде, а может быть о смерти, только слов у него к тому времени уже не будет. А потом дверь закроют снова, потому что такое никому не нужно.

На складе стало очень тихо. Сема у ящиков не шевелился. Ася стояла, сложив руки, пялясь мне прямо в лицо, видимо пытаясь понять, играю я или говорю чистую правду. Жаров провел ладонью по затылку и вздронул всем телом.

[Ты меня пугаешь, милый.]

«Значит хорошо сработает».

Пленник не отводил от меня глаз. Он искал во мне вранье и не находил: я говорил это ровно так, как говорил бы правду. Девять десятых было выдумкой. Одна десятая нет, и ее он, наверное, почувствовал.

— Нет! — сказал он наконец. — Нет! Не надо, пожалуйста! Я расскажу. Все, что знаю. Спрашивайте.

— Правильный выбор, — сказал я и встал.

Жаров сел обратно. Он не сказал мне ни слова, но высокомерия во взгляде больше не было.

— Имя.

— Джон.

— Джон, а дальше?

— Джон Сильверс.

— Откуда?

Он помедлил.

— Из Штатов.

Вот и призвук. В этом мире я встречал не так много американцев, но акцент оказался очень знаком.

— Давно здесь?

— Девять лет.

— Кто вами командует?

— Босс.

— Имя.

— Не скажу. Не потому что не хочу. Потому что не знаю настоящего.

— Тоже из Штатов?

— Да. Приехала недавно, языком владеет довольно мало. Все, что здесь требовалось, делал я. Людей нашел, дом снял, экипаж купил, артефакты купил. Все через меня. Ну, кроме денег.

— Зачем вам мастер? Зачем кортик?

— Не знаю, — сказал Джон, и это, по всему, была правда. — Мне не говорили. Я не спрашивал.

— Где сейчас босс?

— Не знаю. И не узнаю. Раз вы меня схватили, босс не покажется ни в одном месте, которое известно мне. Она не сильна в русском, но она очень умна. Можете не искать.

— Второй человек. Которого вы взяли раньше и допрашивали на складе на Обводной улице? Он жив?

— Живой. Был живой, по крайней мере, вчера, когда я его видел в последний раз.

— Как он выглядит?

— Сорок лет, может, чуть больше. Невысокий, с меня. Полненький такой. Лысина на полголовы, остальное черное. Очки, но их у него отняли. Руки маленькие, как у женщины.

Я слушал и запоминал. Впервые за два года у человека, чьи письма я читал вслух, появилось лицо.

— Что вы будете делать дальше? — спросил Жаров.

— Ничего. Я здесь.

— Что будет делать босс, я имею в виду?

Джон подумал.

— Искать нового мастера. Того, худого, вы забрали. У босса был список. Кто в Грозове может сделать такую работу. Короткий.

— Кто в нем?

— Третьяковы. Первыми. Потом Васильева. Потом Воронов. Потом Грачев. Все.

Мою фамилию он назвал, не глядя на меня, строчкой из бумаги. Для него это и была просто строчка.

— Воронов, — сказал я. — Вы его знаете в лицо?

— Нет. Знаю имя. Не видел никогда.

Я задержал на нем взгляд еще на несколько секунд. Кажется, не врал.

Жаров задал еще с десяток вопросов: сколько людей, кто где жил, кто платил бойцам, где брали артефакты. Джон отвечал одинаково, без охоты и без запирательства. Потом Жаров встал.

— Хватит. Утром продолжим.

Кляп вернули. Лавка снова прижала его к полу. Мы вышли, оставив на складе свет.

[Я его буду держать. Не отпущу ни на секунду.]

«Знаю. Спасибо».

[И то, что ты говорил. Про комнату. Ты же так не сделаешь?]

«Нет. И я не думаю, что это сработало бы».

[Согласна. Наверное.]

В комнате отдыха было тепло, и первые минуты никто ничего не говорил. Сема сел на пол у стены, Ася на подлокотник кресла, Жаров в угол, откуда видна дверь, я на диван, Варя рядом. Чай принесла она же, я не уследил, когда.

— Итак, — сказал Жаров. — Что мы имеем.

— Дмитрия, — сказал я. — Живого. Это главное, и это, по большому счету, все.

— Где второй, неизвестно.

— Неизвестно. Известно только, что он жив, что он толстый, лысый и в очках и что он им все еще нужен. А еще им нужен мастер: Дмитрий к работе так и не приступил. Искать их бесполезно. Надо, чтобы они пришли сами.

Жаров поднял голову.

— Продолжай.

— Список. Четыре имени. Третьяковых вычеркиваем, к ним они больше не сунутся, да и Дмитрий теперь под охраной. Остаются Васильева, Грачев и я. Если Васильеву и Грачева закрыть так, чтобы это бросалось в глаза с улицы, кордон, стража, ваши люди, что угодно, у них остается один мастер, к которому можно прийти.

— Ты, — сказала Варя.

— Я.

Глава 8

Варя поставила чашку на колено и не отпустила ее.

— Опять ты, — сказала она.

— Опять я. Правда, теперь дома.

— Сегодня ночью ты полез в чужой дом, где было неизвестно сколько людей. А теперь ты хочешь, чтобы эти же люди пришли сюда. — Она говорила ровно, глядя в чашку. — И это ты называешь осторожностью?

— Я называю это выбором. Не самым, конечно, веселым.

Я повернулся так, чтобы видеть ее лицо, а не чашку.

— Там были чужие стены. Здесь я знаю каждую доску, и дом знает меня. Если мне выбирать, где с ними встретиться, я выберу свой дом.

Варя подняла на меня глаза и ничего не сказала.

— А по-моему, все правильно, — сказала Ася с подлокотника. — Мы их тут ждем, они к нам идут. Хоть раз не мы к ним. Надоело уже.

Сема кивнул и промолчал. Он устроился на полу у стены, вытянув ноги через полкомнаты, и трогал бровь.

Жаров поставил чашку на столик.

— Допустим. Тогда так. Утром я еду к Дмитрию Третьякову за показаниями.

— Он же их не разглядел? Они были в масках.

— Он был у них сутки. Этого хватит на бумагу. — Жаров достал пачку, повертел, как всегда, и убрал обратно. — Похищение мне все равно не спрятать, заявление подано, половина улицы сбежалась. Раз так, буду шуметь там, где мне выгодно. В показания впишу от себя, что их интересуют мастера по тонким контурам. Назову Васильеву и Грачева. А дальше по бумаге организую охрану. Кордон у мастерской Васильевой, кордон у Грачева, стража на улице, наши люди во дворе. Открыто, с фонарями и с проверкой прохожих. Или им скажут свои в службах, или они просто пройдут мимо и посмотрят.

— И останусь я, — сказал я.

— Остаешься ты. — Жаров помолчал. — Мне это не нравится, для протокола говорю.

— Учтено. Мне тоже. Тоже для протокола.

— Тогда сиди дома. Ни выездных заказов, ни поставщиков, ничего, что уведет тебя за дверь. И клиентам на глаза лучше тоже не показывайся. Если хоть один из ушедших ночью узнает тебя в лицо, затея прогорит.

— Завтра мне надо будет отлучиться один раз, — сказал я. — С тобой же, до больницы.

— К Третьякову?

— К Кряжину.

Жаров поднял бровь.

— Ремизова у карет сказала правильную вещь, — сказал я. — Человека к нему надо искать заранее, не когда выпишут. Я хочу поехать посмотреть, может ему что понадобится.

— Это не может подождать? — нахмурился Марк. — Ничего с ним не случится, к нему я на всякий случай тоже поставлю пару людей.

— Я не хотел бы откладывать, — вздохнул я. — Он все-таки ради моего дела под залпы выскочил. Это как-то не по-человечески, что ли. Если мы выедем пораньше, и никто не будет знать, кто я, меня по идее не должны соотнести с Петром Вороновым, раз даже этот Джон моего лица не узнал. Но если скажешь, что это слишком рискованно, тогда ладно.

Жаров помолчал.

— Нет, ладно. Не хорошо, конечно, но, думаю, не критично. Поехали тогда прямо сейчас, пройдем по моему пропуску, раньше приемных часов.

— Поехали.

Шестая городская больница находилась за рекой, длинное желтое здание с двумя флигелями и липами вдоль ограды. В приемные часы у ворот толпились с узелками и корзинами, извозчиков набивалось в два ряда. А сейчас, в пятом часу ночи, тут было как шаром покати. Жаров прошел внутрь, показав сторожу удостоверение, мы вошли в здание, я остановился у стола дежурной сестры.

— Кряжин, Юрий, — сказал я. — Поступил ночью, с позвоночником.

Сестра подняла голову, чтобы ответить что-то не особо приятное, но осеклась, увидев Жарова, и, уперев глаза в книгу учета, провела пальцем по строчкам.

— Второй этаж, восьмая палата. Только он лежачий, вы его не поднимайте и не сажайте. И на кровать не садитесь.

— Не буду.

Восьмая была палатой на четверых, с высоким окном во двор и с тремя пустыми койками. Кряжин лежал на спине под самым окном, на досках, подложенных под матрас. Борода была расчесана и убрана на грудь, руки поверх одеяла.

— О, — прогудел он. — Пришел заказчик.

— Пришел, конечно.

— Тогда скажи им, чтоб подушку дали повыше. Я лежу как покойник. Мне бы сесть, а они не велят.

— Не велят правильно.

— Да знаю я. — Он поругался в бороду, длинно, с чувством, помянув доски, подушку и того, кто ее набивал. — Это так. Чтобы хоть что-то сказать. Ну, чего стоишь. Выяснилось в итоге, взяли того, ради кого лезли?

— Взяли. Не самого главаря, но его правую руку. Без него главному станет ой как худо.

— Ну и ладно тогда. — Он закрыл глаза. — Значит, не зря полежу.

— Юра, я тебе должен.

— Ничего ты мне не должен. Работа просто такая.

— Работа была на ночь, а лечиться тебе не меньше месяца.

— И что ты сделаешь, кость мне срастишь? — Он приоткрыл один глаз. — Сказано же, не зря. Я не в обиде.

Я взял табурет и сел так, чтобы он не выворачивал шею.

— Слушай меня. Кость тебе срастят и через несколько дней выпишут в корсете. Но дома ты первый месяц не наденешь штаны без чужих рук. Давай я найму тебе сиделку, толковую, с рекомендациями?

Одеяло на его груди поднялось и опустилось, и только.

— Нет.

— Почему нет?

— Я в свою квартиру никого не пускаю. Никого, слышишь? Ни баб, ни мужиков, ни городового, ни бомжа. У меня там вещи лежат. Личные. — Он отвернулся к потолку. — Пусть лежат, где лежат.

— Ты там ложку до рта не донесешь.

— Донесу. — Он помолчал. — Отлежусь, и донесу. Не первый раз.

Врать он не умел совсем.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давай по-другому. Выпишут тебя, и перевезем тебя ко мне.

Он повернул голову, насколько мог.

— Куда?

— В лавку мою. Комната свободная есть, лестница, конечно, но в целом тебе и не особо зачем спускаться. Ходить за тобой будет та же сиделка. Кормить будут, поить, Сема так готовит, закачаешься. Поживешь, пока не снимут корсет. К твоей квартире никто и близко не подойдет, ключ остается у тебя. Мне правда очень неприятно осознавать, что ты из-за моих дел стал инвалидом, пусть и временно. Так что не спорь, позволь компенсировать.

Борода шевельнулась. Он молчал, наверное, секунд десять.

— Дом-то большой?

— Большой.

— Сколько народу?

— Я, Ася, Сема, Варя, еще две женщины, Азалия и Зоя. Азалия историк, Зоя торгует по энергетической части, у нее свой зал.

— Чужие ходят?

— Ну, покупатели ходят, каждый день. Но не дальше первого этажа, ты их не встретишь.

— Служившие есть?

— Из постоянных нет. Ну, если не считать Жарова, но он у нас не живет.

Он поругался снова, но теперь как-то вяло, для порядка.

— Детектив, — повторил он. — Ну да, ну да. Ты пойми, я не от вредности. Я много лет сплю спиной к стене, для успокоения. А тут большой дом, все ходят.

— Дверь запирается изнутри.

Он засопел. Потом сказал, глядя в потолок и не поворачивая головы:

— Неудобно это все.

— Еще раз, мне спокойнее.

— Ох ты какой. — Он еще подумал. — Ладно. Как выпишут. Только я плачу за еду.

— Не платишь.

— Вот же… — Он снова принялся что-то гудеть в бороду, и тут я не разобрал уже ни слова.

Мы попрощались, я вышел, дошел до палаты в конце, где у двери скучал человек в штатском, не отрываясь от окна, и подождал там. Жаров вышел минут через двадцать, убирая бумаги в сумку.

— Готово?

— Да, показания снял, — сказал он. — Лиц он не разобрал, все в масках, голоса чужие, говорили при нем мало. Кормили два раза.

— Значит, пусто?

— Не совсем. — Жаров пошел к лестнице. — Наверху при нем приказы отдавала явно женщина.

— Джон сказал то же самое.

— Значит скорее всего правда. Охрану Васильевой и Грачеву ставлю сегодня же. К Дмитрию и старикам своих людей уже поставил. Кряжин пока остается здесь, под той же охраной. Как у тебя с ним, кстати?

— Убедил его после выписки переехать в Лавку.

— Успокоился?

— Да, — честно кивнул я. — Как камень с души.

— Ну и ладно.

— По домам?

— Ага.

Я вернулся и почти сразу завалился спать.

***

Четвертого числа было обычное летнее утро, с солнцем в верхних стеклах и с пылью в его полосе. Пришли за заказанным зеркальцем, потом мальчишка от Павского с накладной, потом дама с двумя дочерьми, которая полтора часа выбирала между двумя шкатулками и ушла с третьей.

Я не отсвечивал у прилавка, общался только со знакомыми клиентами, чтобы не наткнуться на потенциальных шпионов таинственной американки-босса.

Я прекрасно понимал, как рисковал всем планом, гоняя посреди ночи к Кряжину. Понимал, что он мог и потерпеть, не ребенок в конце концов. Но никто не мог сказать, сколько займет высиживание этой ловушки. Два дня? Три? Неделю?

Пока был шанс сгонять к нему по-быстрому и сказать, что о нем не забыли, мне хотелось им воспользоваться. Потому что что-то подсказывало, что в прошлом у него было как раз-таки подобное забвение, и я бы не простил себя, если бы снова заставил его испытать нечто подобное.

Я показывал, объяснял, заворачивал в бумагу и говорил, в общем, то же, что всегда. Ася развешивала ярлыки в новом зале, Зоя ругалась с грузчиками у своих полок. Сема ушел в сад и вернулся с корзиной зелени.

Пятого числа было, в общем, то же самое, только чуть жарче.

Никто из нас не выходил на набережную посмотреть, нет ли кого у ограды напротив, никто не проверял, не мелькает ли одно и то же лицо в толпе второй день подряд. С другой стороны улицы, если кто-то сидел за столиком в нашей любимой булочной, должны были видеть лавку, в которой ничего не происходит.

А в свободное время я запирался в кабинете и перерисовывал книжку, лист за листом, благо, их было не много. Кортик со всеми контурами я скопировал даже не в двух, а в трех копиях, с масштабной линейкой и с размерами, вынесенными на поля. Список семи приемов переписал с личными комментариями и размышлениями, вместе с пустыми полями против трех последних.

К вечеру пятого копия была, наконец, готова. Я сложил свои листы в папку, которую убрал отдельно от книжки, в другую комнату и под другой ключ.

Джон был на складе второй день. Его кормили, выводили в туалет, меняли ему воду. Все это делал Сема, он единственный из нас относился к этому как к работе по дому.

Днем пятого я зашел к Зое.

— Мне одна метка нужна, — сказал я. — Из тех, с приемником.

— Бери две. — Она, кажется, прекрасно поняла, зачем, но не стала уточнять. — Заряд месячный, свежий. Только вы помните, что это вещь не такого радиуса, как те, по которым вы отслеживали Третьякова? За заставу уедет, и все, сигнал потерян.

— Помню. Ничего не поделаешь, чего уж там.

Рассчитывать на нее всерьез было, конечно, нельзя, но на всякий случай стоило подготовиться к разным вариантам развития событий. Метку я положил в жилетный карман, а приемник убрал в ящик стола, к книжке.

Спор случился в шестом часу, в кабинете, куда Варя пришла с эскизами, но бумаги так и не развернула.

— Я хочу остаться с вами, — сказала она, имея в виду поздний ужин, который мы собирались разыграть перед окнами столовой, чтобы, возможно, как-то спровоцировать похитителей и ускорить процесс.

— Ты будешь в своей комнате, за запертой дверью. Это слишком опасно.

— Петя. — Она положила папку на стол. — Во-первых, что это за ужин на троих человек, когда в доме живут шестеро? А во-вторых, ты сам сказал Марку, что здесь безопаснее, чем было в том поместье или где-либо еще. Ты сказал это при всех, мы все с этим согласились, и приняли твой план. Если ты теперь запираешь меня наверху, значит, ты соврал либо тогда, либо сейчас.

— Я сказал, что безопаснее для меня. Именно для меня, а не для тебя.

— А я твоя невеста, а не гостья, которую убирают в чулан, когда решают серьезные дела. К тому же я теперь младшая хозяйка Лавки. — Она даже не повышала голоса. — Я не прошу меня брать на штурмы. Я прошу дать мне сидеть за своим столом в своем доме и не быть той, кто в это время считает шаги от стенки до стенки.

[Милый, она права. Если вы собираетесь делить горе и радость, она в праве желать разделить с тобой и опасности тоже.]

— И ты, Брут, продался большевикам? — вздохнул я, посмотрел на Варю. — Безопаснее чем где-либо не значит абсолютно безопасно. Я уверен в себе, в Асе, в Семе, в Лавке, но ситуации бывают разные. Что мне делать, если с тобой что-то случится?

— Почему насчет Аси или Семы у тебя нет таких мыслей?

— Их я люблю не так, как тебя. А еще они умеют драться, создавать из рук пламя и гнуть подковы.

— А я умею не мешать. Правда умею.

Я молчал, стараясь держать оборону до последнего. Тогда она спросила:

— А если бы на моем месте была Катя? Ты бы согласился?

Где-то в районе сердца очень больно кольнуло.

— Ты ведь знаешь, что так, вообще-то, нечестно, — спросил я, опуская плечи.

— Нечестно. — Она кивнула, подошла, обняла. — И прости меня за это. Но у тебя за спиной две жизни и восемьдесят лет опыта, я тебя не переспорю никогда, ты это знаешь. Так что иногда мне приходится играть нечестно. Извини еще раз. Но я правда хочу просто быть с тобой рядом.

— Хорошо, — сказал я. — Ты можешь сесть с нами. Но если я скажу, чтобы ты пряталась, ты спрячешься без каких-либо вопросов. Это понятно?

— Хоть под стол, — согласилась она.

Я чувствовал, что пожалею об этом. Но вслух, конечно, не сказал, чтобы ее не обидеть.

К десяти Азалию и Зою отправили по комнатам. Азалия подняла очки на лоб, сказала «что, опять?» и, не дождавшись пояснений, ушла с книгой. Она не была обижена, я знал, просто такой был характер. Зоя молча взяла со стойки свои бумаги и, проходя мимо, кивнула мне.

[Заперла обеих. Наглухо, милый. Даже если они изнутри дергать будут, двери не откроются.]

«Спасибо».

Жаров ушел на кухню и сел там на табурет за буфетной стеной, откуда была слышна столовая.

Ужинать сели в начале одиннадцатого. Небо над каналом было серо-зеленое и светлое, в такое время у нас в июле еще читали без лампы. Сема принес котел с картошкой, Ася нарезала хлеб, Варя разлила квас по кружкам. Окно было открыто, с воды тянуло тиной и деревом.

Поначалу было как-то напряженно и неловко, но постепенно разговор нас всех затянул и мы расслабились. Заговорили о ярмарке.

— В этом году под навесами будут, — рассказывал Сема, накладывая себе третий раз. — Я слышал от возчика. Он говорит, в прошлом году всех дождем залило, вот управа и раскошелилась.

— Управа? — повторила Ася. — Ты сам-то в это веришь?

— А чего ей, собственно, не раскошелиться? Это ведь прибыльно и для города тоже.

— Тогда лучше сделали бы шатры, как в Новограде.

— Пусть будут навесы, — сказала Варя. — Хоть дождь пересидеть получится, если пойдет.

[Кто-то на крыше.]

Я поставил кружку. Ася, Сема и Варя, тоже это услышавшие, резко замерли.

[Над обсерваторией. Четверо, ходят по конькам тихо, в тряпье обутые. Сейчас стекло щупают, милый. Они его хотят раздвинуть.]

«Могут вообще?»

[Без меня? Пусть хоть зубами грызут.]

«Пусти их. Раздвинь так, чтобы им показалось, что они сами справились. И веди их ко мне».

— Сема, — сказал я вслух. — Ты про навесы досказывай.

Сема моргнул, потом дошло, и он заговорил про навесы дальше, громче, чем надо, а Варя кивала. Дверь была у него за спиной, и головы он к ней не повернул. Ася убрала левую руку под стол, ладонью на колено. Варя взяла кусок хлеба и стала его крошить, ровно, по крошке.

[Спустились. На веревке, по одному. Последний на полу уже.]

«Женщина есть?»

[Нет. Четверо мужчин, милый.]

Выходит, она либо появится после, либо не появится вообще.

Второе было хуже. Весь этот театр затевался ради того, чтобы выманить американку. Может быть, если дать немного времени этим четверым продвинуться по дому, если сделать вид, что у них все в порядке, то она успокоится и явится?

Лавка прижимала Джона к полу одним касанием, но Джон был связан и без единого артефакта. Четверых, у которых на поясах и под куртками висели работающее артефакты, Лавка одна не свернет. Для такого ей нужен был я, как проводник силы, и цели в прямой видимости. Значит, сидеть и ждать, пока все четверо окажутся в двух шагах от меня.

[Спускаются. Уже на втором. Двое впереди, двое сзади.]

— …и тогда он говорит: а телегу я где возьму? — рассказывал Сема.

Ася смеялась, и хорошо выходило, я бы и сам, пожалуй, поверил.

[По коридору. У поворота встали. Слушают вас.]

Я взял ложку и стукнул ею о край миски, просто чтобы был звук.

[Пошли. Первый у двери, милый.]

Дверь столовой открылась, и я резко встал. Тянуть больше было нельзя, несмотря ни на какие последствия. Кто знает, насколько они обозлились после поместья, и на что будут готовы теперь.

Лавка ударила вместе со мной, в одно движение. Я почувствовал это всей рукой, от пальцев до плеча. Первого швырнуло в косяк, второго через порог и по полу, двоих задних прижало к стене коридора и растянуло по ней.

Артефакты посыпались с поясов, из-под курток, из рукавов. Сема уже шел через комнату с веревкой в руках, Ася за ним, роняя пламя с пальцев на пол.

Но тут вдруг из дверного проема мелькнуло неясное нечто с такой скоростью, что даже Сема не успел отреагировать достаточно быстро. Мелькнуло прямо к Варе, и через миг за ее спиной из пустого воздуха проступила пятая фигура.

Она возникла у самого ее плеча, почти вплотную, там, где секунду назад я видел буфет и стену. Рука в перчатке легла Варе на лоб и запрокинула ей голову, а под подбородком у нее оказался нож.