Хозяин Волшебной Лавки. Том 7

Глава 1

Утка удалась. Сема томил ее с яблоками с четырех часов дня, мясо сходило с кости от одного касания вилки, и по столовой плыл дух печеного яблока с медом. Егор Навский положил себе третью порцию, не дожидаясь предложения, и подтянул блюдо с расстегаями ближе к своей тарелке.

— Недурно, — сообщил он с набитым ртом. — Хотя в столице утку делают иначе. У Гаспара ужин на двоих обходится в тысяч пятнадцать с вином, а записываться надо за месяц вперед. Тебе, впрочем, это ни к чему, все равно не хватит денег.

Ел он быстро и жадно. Бокал осушал раньше, чем остальные успевали поднять свои, и наливал себе сам, не глядя, сколько осталось другим. На манжете модного сюртука уже темнело пятно соуса, но он его не замечал.

Устюгов сидел напротив него с прямой спиной и за весь ужин ни разу не откинулся на спинку стула. Свою порцию он разобрал ножом на ровные мелкие кубики. Четыре из них съел, остальное отодвинул к краю тарелки.

— Пересушено, — уронил он, ни к кому не обращаясь.

Розового полусладкого у меня не было, разумеется, так что ему налили белого. Устюгов поднес бокал к носу, понюхал, подержал на весу и вернул на скатерть.

— Отвратительно. — Он отодвинул бокал на ладонь от себя. — Воды. Кипяченой, остывшей до комнатной температуры.

Ася принесла воду. Прежде чем сделать глоток, он посмотрел стакан на просвет.

[Милый, а хочешь, я ему в этот бокал… нет, стой, лучше стул! У его стула ножка рассохлась. Одно движение, и глава жемчуга сидит на полу!]

«Нет».

[Ножка сама рассохлась, я даже почти не помогала…]

«Лада. Нет».

Варя подняла свой бокал и предложила выпить за знакомство. Навский, не дослушав, опрокинул свой в горло и снова потянулся к бутылке. Устюгов к бокалу с водой даже не притронулся. Мы Варю поддержали, но при виде реакции парочки гостей улыбнулась она так старательно, что у меня заныло под ребром.

— А чего ты вообще в этой дыре сидишь? — Навский обвел вилкой столовую вместе со всем городом за окнами. — Изумруд на пальце, а торгуешь грелками. Перебрался бы в столицу. Или денег не хватает?

— Мне нравится Грозов.

— Нравится, — фыркнул он. — Нравится, когда выбора нет. Грибы, кстати, лесные?

— Лесные. Сема собирал, на Взморье.

— Оно и чувствуется. В столице подают парниковые, ровненькие, один к одному. А эти кривые какие-то. — Он подцепил сразу три и отправил в рот.

Сема, ставивший на стол хлеб в новой корзинке, задержал руки над корзинкой. Я видел его затылок: уши медленно наливались красным. Корзинку он опустил на стол очень бережно и ушел на кухню ровным шагом.

— Слушай, лавочник. — Навский ткнул в мою сторону вилкой с наколотым расстегаем. — А сколько твоя лавка приносит? Ну, в месяц.

— Не жалуюсь.

Устюгов повернул голову.

— Сколько покупателей в день?

— Бывает до пятидесяти.

Пальцы его шевельнулись в перчатке, будто перебрали костяшки счетов.

— Здание твое или арендуешь?

— Мое.

— Зимой торговля проседает?

— Напротив. С октября по январь лучшие месяцы.

Он чуть наклонил голову, принимая ответ, и вернулся к своей тарелке. Это были единственные вопросы по делу за весь ужин.

Навский вдруг захохотал чему-то своему, поперхнулся, откашлялся кусками салата прямо на скатерть. Повернулся ко мне.

— А сам ты вообще откуда взялся? Учился где? Родители кто?

— Родителей нет.

— Сдохли, что ли? — Он даже жевать не перестал. — Как давно?

За столом стало очень тихо. Сема, менявший блюда, замер с подносом на полушаге. Ася смотрела на Навского не мигая. Варя под столом нашла мою руку и сжала.

— Давно, — сказал я ровно.

Отвечать подробнее я не собирался.

— Понятно. Безродный. — Навский потерял к теме интерес и вернулся к утке. — Расстегаи у тебя, кстати, ничего. Тесто грубовато, у моего повара тоньше выходит, но есть можно. — Он взял четвертый.

— Как вам гостиница, господа? — спросил я. — Надолго ли вы в Грозов?

— А ты чего меня допрашиваешь? — Навский поднял бровь. — Смотри-ка. Он еще и спрашивает. Гостиница, кстати, дрянь. Лучшая, называется. Полотенца жесткие, прислуга в глаза смотрит. Я за этаж плачу восемь тысяч в сутки: за такие деньги пусть в пол смотрят.

Устюгов не ответил вовсе. Он посмотрел сквозь стакан с водой на пламя свечи и поставил его на место.

— Давно ли вы носите Грани? — попробовал я с другого края.

— Носим и носим, — отмахнулся Навский. — Тебе-то что.

— В столице, говорят, перестраивают набережную, — попробовал я в третий раз, решив, что этот будет последним. — Правда?

— Тебе-то что? — повторил он, не поднимая головы от тарелки. — Ты там не бываешь и не будешь.

О себе, впрочем, Навский говорил охотно, сам, без всяких вопросов.

— Я в том месяце на медведя ходил, — сообщил он, наливая себе. — С одним ножом. — Он похлопал себя по груди, где под сорочкой чуть светился топаз. — Медведь, кстати, был против.

— Медведя выкупили у зверинца, — уронил Устюгов.

— Врешь! — Навский вскинулся так, что звякнули приборы. — Тот медведь был дикий! Дикий, понял?!

Устюгов не ответил.

Варя снова попробовала спасти разговор и повернулась к Устюгову:

— Говорят, галерея Санина в столице переехала в новое здание на набережной. Вы, наверное, видели? У нас в агентстве только о ней и разговоров.

— Видел. — Устюгов помолчал. — Смотреть там не на что. Собрание провинциального уровня. Вам бы понравилось.

Варя опустила глаза к тарелке. На кухне глухо стукнуло что-то тяжелое, и я мысленно попросил Сему беречь посуду.

[Милый, у меня есть сквозняк. Хороший, погребной. Могу подать обоим за шиворот.]

«Терпим, Лад. Надо».

К этому времени я уже составил представление об обоих. И самым в каком-то смысле даже удивительным было то, что они не притворялись, не играли и не пытались вывести нас.

Они просто были вот такими, всю жизнь, с любыми людьми, и по-другому не умели. В край избалованные детки. Я видел примерно таких и не раз. Но это был уже какой-то совершенно другой уровень. И то, что в их руках была сосредоточена власть уровня князей, откровенно пугало.

С очередным блюдом Навский снова разделался раньше всех и, отвалившись на стуле, развернулся к Варе всем корпусом.

— А ты у нас вообще кто? Что-то я не понял. Прислуга за стол не садится.

— Варвара Ростовцева. — Варя держала спину очень прямо. — Я работаю в выставочном агентстве Щербатова.

— Я вам Варю представлял, — добавил я. — Мы встречаемся.

— Ростовцева? Графская, что ли? — Он присвистнул. — Графская дочка работает. Рома, ты слышал? — Он захохотал. — И сколько же тебе там платят, графская дочка?

— Достаточно.

— Я своим горничным плачу по тридцать тысяч в месяц, — доверительно сообщил Навский. — И они у меня не работают, а служат. Чувствуешь разницу? Хочешь, устрою?

— Варвара Дмитриевна — моя девушка, — повторил я с небольшим нажимом. — Прошу помнить об этом до конца ужина.

— Девушка? — Навский перевел взгляд с нее на меня и обратно, будто не услышал с первого раза. — Ладно. — И тут же, без перехода, повернулся к Асе, ставившей на стол сыры: — А ты, выходит, свободная. Продавщица? С такими… глазами, — он сально усмехнулся, — за прилавком пропадать расточительство. Поехали в столицу. Одену тебя как княжну, у меня и не такие приживались.

— Спасибо, — ровно сказала Ася. — Мне и здесь хорошо.

— Смотри, какая гордая, — восхитился Навский.

— Провинциальная гордость, — уронил Устюгов в пространство. — Ничего не стоит.

— Ты подумай, — не отставал Навский. — Предложение до утра действует. Мы в гостинице «Легат» сняли целый этаж. Спросишь Навского, тебя проводят.

— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.

Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.

[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]

Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:

— Эй. Вина.

Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.

Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.

— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?

— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.

Он поправил перчатку и промолчал.

[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]

Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.

— Столичный?

— Местный. С фермы под Ольховкой.

— Заметно.

[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]

«Не скажу».

К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.

Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.

Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.

[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]

«Нельзя».

[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]

«Потерпи, родная. Недолго осталось».

— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…

— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.

— А я после буфета! — захохотал Навский.

Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.

— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.

При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.

— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.

— Учтем, — сказала Ася.

— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.

Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.

— Когда будет что сказать, тебе скажут.

— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.

— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?

Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.

— Не твоя забота, — сказал он.

— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?

Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».

Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.

[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]

«Нет».

[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]

«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».

[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]

Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.

Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров. Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.

Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.

Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:

— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.

Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.

Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.

— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.

Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.

Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.

— Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. — Он облизнул ложечку. — Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. — Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. — Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.

Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.

— СЛУШАЙ, ТЫ!.. — начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.

— Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, — ровно и негромко сказал мне Устюгов. — Хотя бы когда сажаешь их за стол.

— Зачем вы так говорите?! — воскликнула Варя.

— Заткнись, девка, — бросил Навский, не поворачивая головы.

Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.

[Милый?..]

«Сейчас, родная. Я сам».

— Сема, — попросил я. — Сядь, пожалуйста. Все хорошо.

Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.

— Раз уж вечер вопросов у нас не задался, — сказал я, — позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.

— Чего? — Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. — Ты как заговорил, лавочник? Да я…

— Тихо.

Я не повышал голоса, но стеклянные дверцы буфета за спиной Аси коротко, предупреждающе звякнули в унисон. Навский осекся и непонимающе моргнул.

— Сколько сейчас на вас артефактов? Очищающие, вытрезвляющие, разгоняющие кровь, глушащие ломку, сгоняющие вес, снотворные, бодрящие… Вам ведь нет и тридцати, а вы уже разваливаетесь от всего того, что творите с собой. Снимите эту сбрую, и через год вас будут кормить с ложечки. Лишь потому, что без денег вы ничем не способны заинтересовать ни женщин, ни вообще кого-либо.

Презрительная ухмылка Навского сползла. Лицо пошло красными пятнами. Он с силой оперся ладонями о край стола, подаваясь вперед, чтобы встать.

— Да ты белены объелся, урод! Я тебя в порошок со…

«Лада. Прижми».

Стул под Навским жалобно хрустнул. Воздух вокруг него внезапно уплотнился, навалившись на плечи невидимой свинцовой тяжестью. Егор охнул, с размаху оседая обратно на сиденье.

— Сидеть, — так же ровно продолжил я. — Вы хватаетесь за кулон всякий раз, когда об этом вспоминаете. Вы знаете, что без ресурсов Грани вы быстро превратитесь в груду плоти и костей.

Навский тяжело, со свистом задышал, дергая воротник модной сорочки.

— Заткнись… Рома, ты слышишь, что этот безродный несет?!

Устюгов не шевельнулся. Он смотрел на багровеющего спутника с холодной, почти брезгливой отстраненностью. Вступаться он явно не собирался.

— Вас никто никогда не любил, Егор, — я не дал ему вставить и слова, загоняя правду под кожу, как иглы. — Вы смертельно боитесь остаться один. И оттого возите с собой человека, которому вы противны, потому что без него вы захлебнетесь в таком экзистенциальном ужасе, что я не хочу даже пытаться представить.

Устюгов неожиданно хмыкнул, глядя на тупое непонимание на лице Навского.

— Теперь вы, Роман, — я повернулся к нему.

Устюгов едва заметно подобрался. Подбородок взлетел на волос выше.

— Вы весь вечер проверяете нас. Я сперва принял это за брезгливость, но за этим фасадом кроется такой же страх. Вы боитесь живого до дрожи. Спросите любого честного целителя, как называется ваше отвращение к нормальной еде. Он назовет. Расстройство пищевого поведения. И отвращение к самому себе.

— Вы забываетесь, — голос Устюгова был тихим, но в нем зазвенел лед. Пальцы в перчатке сжались в кулак, и над скатертью потянуло морозцем агрессивной маны. — Я не позволю…

«Лада. Сквозняк».

Резкий порыв ветра из ниоткуда ударил Устюгову в лицо, мгновенно сдувая искры его магии и задувая свечи на столе. Тени метнулись по углам столовой.

— Это мой дом. И здесь я решаю, что позволять, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы объявили себя судьей вкуса. Так вот вам правда: у вас его нет. И скажу еще одну правду: над вами смеются. В каретах по дороге домой. В ресторанах. Вы купили себе судейское кресло, но вы в нем просто шут.

Пальцы в перчатке легли на край стола.

— Я допускаю, что вы умнее Егора, — продолжил я, не повышая голоса. — Но в глубине души вы оба прекрасно понимаете финал: вас ждет тотальное, всепоглощающее одиночество. Вы можете кичиться своими шестыми рангами и властью, но без ваших денег вы — просто пустота.

Я отодвинул стул и медленно поднялся.

— За этим столом к вам, возможно, впервые в жизни отнеслись по-человечески, не из страха и не за плату. Вы ответили гнилью. А гнили в моем доме не место. Пошли вон.

Стало так тихо, что было слышно, как оплывает воск на столе. Я мысленно попросил Ладу отпустить их. Давление, придавливающее гостей к стульям, исчезло.

Полагаю, ничего подобного им не говорили никогда: желающих не находилось, а те, у кого нашлись бы слова, слишком дорожили своим положением.

Этой секунды свободы Навскому хватило.

— Да ты… — Он вскочил так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. — Ты знаешь, кто я?! Да я тебя вместе с твоим сараем!..

— Знаю, — отрезал я. — И я только что сказал, кто вы. А теперь убирайтесь.

Навский взревел, рванув ворот сорочки. Топазовый кулон вспыхнул у него на груди, и на столовую обрушилась мощь шестого ранга.

Пламя свечей легло набок, посуда поехала по скатерти, Варя ухватилась за край стола. Давление шло волной, тяжелой и неумелой: так не бьют, так пугают.

— Почувствовал?! — Голос его пошел вверх. — Это шестой ранг, лавочник! А ты у нас какой? Третий?! Понял теперь, с кем ты…

«Лада».

[Можно, милый? Правда?]

«Можно. Но не убей и не покалечь».

Я действительно третьего ранга. Но я был в своей вотчине, и после расширения Лавка стала куда сильнее.

Лавка вдохнула. Иначе не скажешь: стены и стеклянная крыша разом потянули в себя воздух, свет ламп просел до янтарного, и вся мана, которую копило в себе это здание, обрушилась на Навского.

Его вдавило в пол. Кулон засветился сквозь сорочку, качая в хозяина силу, и потому Навский устоял: шестой ранг есть шестой ранг, даже нарощенный. Но его собственное давление погасло разом, будто его и не было.

Он ухватился за спинку стула, колени его подогнулись, по лицу покатился пот. Держался он, надо отдать должное, молча и на ногах. Только глаза у него сделались большие и совсем растерянные.

Устюгов поднялся, опираясь о стол пальцами в перчатках. Лавка перевела часть тяжести и на него: он покачнулся и стал белее скатерти.

— Ты пожалеешь о том, как ты с нами обращаешься, — сказал он тихо, чеканя каждое слово. — Обещаю.

— Я с вами никак не обращаюсь. — Я отодвинул стул и поднялся. — Я показываю мусору, что он — мусор. Позолота на обертке конфетки не делает фантик ценным. А место мусора известно: в урне. А теперь вон из моего дома.

Из-за стола они выбирались уже без прежних поз. Навский шел к лестнице первым, опираясь о стены, и через плечо поливал меня не переводя дыхания:

— Лавочник! Плесень подзаборная! Да я твой клоповник по бревну раскатаю! Тебя сожрут, понял?! Сожрут и не подавятся! Ты у меня по миру пойдешь, ты у меня!..

Мана Лавки провожала их до самого низа. В зале ноги Устюгова подломились. Он попытался выпрямиться, не смог и остаток пути до дверей прополз на четвереньках. Навский на него не оглянулся: он рвал дверной засов.

У крыльца их ждала лакированная карета, и кучер, продремавший весь вечер на козлах, спешно откидывал подножку. Навский втолкнул Устюгова внутрь, обернулся с подножки и крикнул на всю пустую вечернюю улицу:

— Ты об этом жестоко пожалеешь! Слышишь, лавочник?! Жестоко!

Дверца хлопнула, и кучер стегнул лошадей.

Я закрыл дверь и задвинул засов. Постоял, привалившись лбом к прохладному косяку. Вздох вышел длинным.

[Милый. Я хорошо держалась? Скажи, что я хорошо держалась. Почти целый ужин!]

«Ты держалась прекрасно, родная. Спасибо».

По лестнице спустились ребята. Первым Сема, за ним Ася; Варя шла последней, очень бледная. Ася оглядела запертую дверь и меня.

— Похоже, у нас проблемы?

Я кивнул.

— Да. И, кажется, очень большие.

Глава 2

Инспектор пришел на следующее утро, к открытию.

Я как раз разбирал с посетительницей амулет от сырости: почтенная дама принесла семейную вещицу, которая перестала сушить погреб. Колокольчик звякнул, в зал вошел мундир МОЛОТа, и дама засобиралась так поспешно, что оставила на прилавке перчатку.

— Инспектор Круглов, — представился гость и развернул предписание. — Поступила жалоба на незарегистрированные артефактные воздействия. Анонимная.

[Суток не прошло, милый. Нет, ты оцени: суток не прошло! Столичные господа, а ведут себя мелочно как деревенские бабки!]

«Веди себя прилично, родная».

Осмотр занял час с четвертью. Круглов ходил вдоль полок с казенным прибором, а Лавка была со служивым до того любезна, что двери отворялись перед ним сами, а свет над витринами теплел там, куда он смотрел.

«Не переигрывай».

[Я гостеприимная. Пусть в отчете так и напишет: гостеприимная.]

В отчете он написал иначе: «никаких нарушений не обнаружено». Расписался, козырнул и ушел, а перчатку, забытую дамой, я отложил под прилавок: вернется.

Через день явилась гильдейская ревизия. Ревизор, сухой человек с папкой, начал с обвинительной ноты:

— Предъявите записи по скупке за последний квартал, и сразу говорю, что…

Ася выложила перед ним подшивку. Следом вторую, следом третью, по месяцам и с закладками. Ревизор полистал, сбился с ноты и дальше спрашивал уже очень уважительно.

— Приходите еще, — ровно ответила Ася, и я не взялся бы сказать, чего в этом было больше: вежливости или угрозы.

Вскоре пришла налоговая, а следом, по новой жалобе, снова Круглов. Он поздоровался уже как знакомый, осмотр провел от двери, не расчехляя прибора, и у порога, понизив голос, сказал:

— Вы поймите правильно, Петр Алексеевич. Жалобы не отрабатывать не имеем права.

— Понимаю, — сказал я. — Служба.

[Бедный. Неужели завтра опять пришлют? Давай я ему в следующий раз чаю согрею? Раз уж он у нас теперь вместо клиентов.]

«Вот этого не надо».

Шутка была из горьких. Клиенты при виде мундира в зале разворачивались от дверей, и вскоре это стало происходить уже слишком часто. Вечером я сел за счетную книгу и подвел черту: выручка за пять дней упала на пятнадцать процентов по сравнению с прошлой неделей.

— Люди боятся, — сказала Ася, заглянув через плечо. — Ладно раз или два, но так часто служивые к добру не ходят, это у всех с детства.

— Переживем, — сказал я и закрыл книгу.

***

Кондрат Савельевич пришел сам, лично, хотя мог бы отделаться письмом.

Он поставлял мне шлифовальные пасты, калиброванную проволоку кристаллической стали, чистую медь и еще несколько десятков наименований материалов с самой зимы, и за это время я привык к его манере: входить шумно и с порога ругать дороги. Сегодня он вошел тихо и руки не подал. Стоял у прилавка, мял шапку и смотрел куда-то в столешницу.

— Петр Алексеевич… Вы это… Заказ ваш я не повезу. И дальше не смогу. Обстоятельства.

— Какие, Кондрат Савельевич?

— Обстоятельства, — повторил он, и по тому, как он это выговорил, было ясно: больше я не услышу ничего.

За весь разговор он ни разу не помянул дороги. Человек, у которого осенняя распутица ходила в любимых врагах, сегодня не заметил ее вовсе.

Дожимать я не стал. Человеку и без меня явно было тошно.

— Дело ваше, неволить не стану. А когда обстоятельства кончатся, заказ мой останется в силе. Запишите его на «когда-нибудь».

Он поднял глаза, хотел что-то сказать, не сказал и вышел, забыв попрощаться.

Назавтра почта принесла письмо от второго поставщика: вежливое и гладкое. Ссылался он на «пересмотр торговых обязательств». Я прочитал его вслух, за завтраком, чтобы не пересказывать каждому отдельно.

— На них явно надавили, — вздохнул я в итоге. — Кто-то прошелся по моим поставщикам с кошельком и кулаком.

[Пасты нам хватит недели на три, милый. Проволоки на две. Флюс кончится первым. Ты только не расстраивайся, у нас еще есть, где все это брать.]

Конечно, брать было где. Как-то же мы работали до этих поставщиков. Но это явно обещало быть дольше, дороже и, скорее всего, не так удобно.

И первым последствия этого почувствовал даже не я, а заказчик. Господин со сломанной музыкальной шкатулкой пришел за ответом и мне пришлось его огорчить.

— К концу месяца, — сказал я.

— Так долго? Вы же говорили, работы на пару дней!

— Работы действительно на пару дней. Но поставка с довольно редкими материалами, на которую я рассчитывал, отменилась. Поэтому мне придется искать их по сломанным артефактам на барахолках, а это, к сожалению, не быстро.

Он ушел, унося с собой недоумение.

Вскоре об отказе работать со мной сообщили еще три человека.

Торговля продолжалась в относительно нормальном темпе, если не считать, опять же, ревизий и проверок. Но в перечень моих услуг уже давно входила не только купля и продажа, но я также и занимался ремонтом и восстановлением артефактов, что мне приносили.

Причем это не было, как в самом начале моей работы в этом мире и в Лавке, чисто восстановление контуров. Мне приносили поеденные временем, искореженные, иногда почти буквально разломанные напополам приборы, для восстановления которых нужны были запчасти, определенные материалы, пайки, заготовки и так далее и тому подобное.

И хотя у меня в мастерской уже накопилось немало запаса, я не мог заранее скопить буквально все. Что-то было очень ходово, и кончалось каждый раз буквально за несколько дней, хотя я каждый раз заказывал чуть больше, чем в предыдущий. Что-то было, наоборот, настолько редко, что закупать это заранее не было никакого смысла, только переводить деньги и место на складе.

Но при этом и то, и другое могло быть крайне сложно найти просто в магазинах. Потому я так активно искал поставщиков, и хотя я никогда не складывал яйца в одну корзину и за редким исключением заказывал одни и те же материалы минимум у двух человек, потеря сразу пяти источников действительно очень сильно ударила по этой стороне работы.

Пришлось в спешке разыскивать новые источники необходимых материалов. Как минимум те заказы, что я уже взял, нужно было закончить кровь из носу, а значит, как я и говорил господину со шкатулкой, вполне вероятно, мне пришлось бы покупать сломанные или старые артефакты ради того чтобы разбирать их на запчасти, что всегда резало мне сердце.

Но в процессе поиска новых источников поставок для того, чтобы заменить «серебро», я, совершенно неожиданно для себя, нашел «золото». Фаддея Кузьмича Павского.

Лавочка его пряталась на окраине, в переулке за угольными складами: полвека мелочи для мастеровых, от винтов до реактивов. Сам Фаддей Кузьмич оказался мне по плечо, кряжистый, с бородой лопатой. Морщины у его глаз лежали будто ласково: щурился он, похоже, всю жизнь.

Про меня он знал. И про мои дела, как неожиданно выяснилось, тоже.

Прежде всякого дела он усадил меня на табурет и налил чаю: чай был с травами, сушки каменные, и разговор пошел сам собой.

— Приходили тут, — сообщил он, отвешивая мне небольшой моток проволоки из кварцевой стали. — Спрашивали, нет ли за мной долгов, не нужна ли помощь. Говорили про вас, вежливо, но так, с подтекстом, просили не работать с вами. А я им говорю: милые, я полвека без кредитов и всяких помощников торгую, и с кем работать буду решать только сам. И в общем выставил их.

— И они ушли?

— Отчего же, не сразу ушли. Сперва постояли. — Он огладил бороду. — Я им еще пасту шлифовальную предлагал, по случаю. Не взяли. Несерьезный народ.

Он хохотнул в бороду. Потом, подумав, добавил к свертку с проволокой несколько брусочков явно хорошей чистой меди.

— Это сверх. Возьмите, возьмите. У вас, похоже, из-за этих сволочей сейчас дела не лучшим образом идут, грех мне не поддержать товарища-лавочника. А эти… пущай угрожают, и не таких повидали! — он погрозил кулаком куда-то в пространство.

Я положил на прилавок денег сверх стоимости заказа, потому что не мог никак не ответить на такое отношение.

— Не отказывайтесь, Фаддей Кузьмич. За риск.

Он посмотрел на деньги, потом на меня, и ласковые морщины его сложились в рисунок обиды.

— За риск берут те, кто боится. Уберите, не позорьте старика.

Он отсчитал сдачу, подумал и отодвинул мне обратно еще две купюры.

— Скидка. За то, что зашли к старику ногами, а не запиской.

Спорить с ним было все равно что торговаться с печкой: тепло и бесполезно. Уже в дверях он сказал мне в спину, между делом, выуживая из кармана сушку:

— Вы, Петр Алексеевич, не думайте про город плохо. Куплены не все. Мастера мастеров в беде не бросают.

Я шел назад и Грозов впервые за неделю показался мне действительно приветливым.

[Этот старичок почти как ты, милый. Такой же добрый и понимающий.]

***

Очередной вечер застал нас всех на кухне: Сема ставил опару на завтра, Ася сводила приходную тетрадь, мы с Варей пили чай и мешали обоим. Тут и принесли почту: два письма разом, и оба, как выяснилось, стоили того, чтобы читать их вслух. Только Азалия ушла спать пораньше.

Первое досталось Семе. Он вскрыл конверт за кухонным столом, пробежал глазами, поперхнулся и начал читать сначала, вслух и с выражением:

— «Милостивый государь Семен Григорьевич! Наслышаны о вашем поварском даровании…» Ничего себе! «…и имеем честь предложить вам место старшего повара в столичном ресторане „Гранатовый зал“. Жалованье двадцать пять тысяч рублей в месяц, подъемные пятьдесят тысяч рублей, квартира при ресторане, кухня, оснащеная по последнему слову артефакторики, под вашим началом будет штат из двенадцати поваров…» Двенадцать поваров! Куда мне двенадцать? Я с одной Хозяюшкой не всегда справляюсь!

[Это я с тобой не всегда справляюсь.]

— Сколько-сколько они обещают? — Варя отставила чашку.

— Двадцать пять тысяч! — Сема сиял, как самовар. — Слышала, Хозяюшка? Меня в столицу зовут!

— Быстро же они тебя распробовали, — подсчитала Ася. — За один ужин. Который ты им, между прочим, готовил бесплатно. Варя, а у тебя что?

Варя уже читала свое. Письмо было составлено умно: столичное выставочное агентство, место распорядителя экспозиций, оклад тоже более чем достойный, и целый абзац о «безукоризненном вкусе, которому тесно в провинциальном агентстве». Слово «провинциальном» Варя произнесла почти с издевкой.

— Щербатов у них, оказывается, провинциальное агентство. Показать ему, что ли. То-то посмеется.

Она дочитала, и на лице ее гордость держалась ровно до того момента, пока она не взглянула на дату.

— Числа совпадают, — сказала она совсем другим голосом. — День в день с Семиным.

— Вот так, значит, решили до меня дотянуться? — хмыкнул я. — Переманивая моих людей? Они, похоже, действительно искренне верят, что все на свете держится на деньгах.

— То есть нас купить решили. — Сема положил письмо на стол и разгладил ладонью. — Меня. Из этого дома.

Сема помолчал. Потом потянулся за ручкой.

— Ответ писать буду.

Первый черновик Ася отобрала у него на середине и прочла про себя, шевеля бровями.

— Это отправлять нельзя. За такое привлекают.

— А ты вычеркни лишнее!

— Тут придется вычеркнуть все, кроме «милостивый государь». И то с натяжкой.

Второй черновик вышел печатным, но стыдным. Сема зачитал его сам, с выражением:

— «Милостивый государь! Предложение ваше получил и трижды перечитал, ибо с первого раза не поверил, что взрослые люди…»

— Стоп, — сказала Ася.

— Это самое мягкое место!

— Вот именно.

Третий вышел почти приличным: Ася прошлась по нему, вычеркивая «лучшие» места с каменным лицом, а Сема стонал над каждой потерей, как над пересоленным бульоном.

[Еще впишите про то, что переманивать из-под родной крыши подло! И что у них там в столице сквозняки! И половицы скрипят! Уж я-то знаю, у меня тетка… то есть я слышала!]

— Лада, у тебя не может быть тетки, — давясь смехом, выговорила Варя.

[Тогда впишите про рулет! Что у нас меренговый рулет, а у них небось одни профитроли!]

— Профитроли это вкусно.

[Не в этом доме, Варенька. Не в этом доме!]

Итоговый вариант получился в три строки, вежливый до звона. Я забрал его, перечитал и внизу, под Семиной подписью, приписал от себя одну:

«Со своей стороны подтверждаю: повар предложение обдумал за домашним обедом, чем вопрос и решился. П. А. Воронов».

Конверт запечатали торжественно. Сема лично придавил сургуч перстеньком с петухом, который откопал на первом этаже в числе мелочевки.

— Это, что, твой герб? — уже не сдерживаясь захохотала Ася.

— По-моему, солидно.

[Это не петух, это феникс!.. Хотя нет. Петух. Но выглядит гордо.]

— Пусть знают, — сказал он с достоинством.

Ужинали в тот вечер по-праздничному: Сема, в отместку неизвестному ресторатору, приготовил то, чего, по его убеждению, ни в одном Гранатовом зале не подадут: драники со сметаной и лесными грибами.

— За деньги такое не готовят, — объяснил он, раскладывая по тарелкам. — Только даром.

Возражать никто не стал: с полным ртом было неудобно.

Варя своему агентству ответила коротко и профессионально, без сургуча и петухов. Но конверт, я заметил, заклеивала с тем же удовольствием.

***

Гербовая бумага пришла через два дня, в пакете с сургучом посерьезнее нашего.

Столичный патентный дом, от имени доверителя, каковой пожелал остаться неназванным, оспаривал мое право на два приема работы, которые я запатентовал еще весной: холодную пайку накопителей и протяжку контура по живой нити.

К претензии прилагалось заключение эксперта, некоего профессора Аренского, на шести листах, с оборотами вроде «заимствование методологической основы».

Я прочитал все это дважды. Потом отложил и посмотрел на свет: бумага была плотная, дорогая.

[Пахнет дорогим юристом, милый.]

По существу претензия была совершенной фикцией. Приемы я разработал лично и подал патенты по всем правилам, там было не прикопаться. Но скорее всего это было не важно, потому что, похоже, меня в любом случае ждали бы месяца судебных тяжб.

Оба приема я перестал использовать в тот же день. Формально я мог работать дальше хоть до решения, но дарить противнику строчку «продолжал спорные работы во время разбирательства» я не собирался.

Двум заказчикам пришлось отказать, потому что их артефакты иначе было не починить так, как они того заслуживали. И это были первые отказы, которые я произнес сам, своим голосом, в своей лавке.

Мне нужен был кто-то, кто хорошо разбирался в этих бумагах. Сам я понимал в бюрократии, конечно, но явно не на том уровне, чтобы соперничать с нанятыми Навским и Устюговым юристами.

У меня были знакомые адвокаты, и у меня было, у кого узнать еще контакты, но услуги таких специалистов были в любом случае не дешевы, и это обещало стать еще одной статьей расходов.

Оставив лавку на Асю, я отправился по знакомым. Такие вопросы лучше было обсуждать лично. Закончил разъезды уже затемно и, так как последний адрес был всего кварталах в пяти от лавки, решил пройтись, чтобы проветрить голову.

Двигаясь в сторону набережной, я свернул в небольшой проулок за скобяными рядами, чтобы не идти по ремонтируемому тротуару, через грязь и лужи. Вечер был сырой, фонарей в проулке не было, но я уже знал тут каждую выбоину и даже в темноте шел в его сторону вполне уверенно.

Уже на входе перстень, который я в последние дни носил на пальце постоянно, не для функционала, а скорее для какого-то спокойствия или, возможно, чтобы напоминать самому себе, ради чего идет вся эта невидимая война, кольнул: впереди работал чужой артефакт.

Ровный, глухой фон, который я сразу узнал: такой дают глушилки магии казенного образца. В темном проулке глушилке было взяться решительно неоткуда.

Я остановился, не дойдя до поворота метров десять. И уже хотел развернуться, когда из-за поворота, поняв, что я дальше не иду, вышли двое. Еще двое неожиданно отклеились от стены за моей спиной. Их я уже не заметил.

[Милый, я уже зову Сему!]

«Немного поздновато, Лад. Но давай, конечно, будет не лишним».

[Он уже обувается!]

А тем временем горловина мешка, в которую я не полез, закрывалась надо мной сама.

— Слыш, парень, закурить не найдется? — спросил передний, поигрывая чем-то коротким и тяжелым.

Глава 3

Четверо. У переднего в кулаке короткая дубинка с налитым концом, у второго под курткой фонила глушилка. Это явно был их козырь, но я о нем уже знал.

Отвечать я не стал: берег дыхание. Щит поставил раньше, чем он договорил, потом бросил вспышку под ноги передним, а подсечку телекинезом послал назад, веером по щиколоткам.

Дубинка свистнула мимо виска: щит смазал переднему замах. Сзади охнули и загремели: двое, судя по звуку, легли, но начали быстро подниматься. Глушилка сожрала ману на один удар сердца, потом перстень вернул мне контроль. Казенный образец на казенные контуры и был рассчитан. А потом перстень продавил ее, как каблук продавливает лед на луже.

Дальше все было очень быстро и очень некрасиво. Я рванул в разрыв между передними, и почти проскочил, но «почти» в таких делах не считалось: дубинка достала меня поперек ребер, а кулак приложился к скуле.

Мир мигнул. Я не упал: удержался о стену, оттолкнулся, выправился и побежал, по иронии, прямо туда, где была расставлена изначально ловушка.

Проулок закачался. Дыхания хватило на десять шагов, дальше я бежал уже без него, дышал коротко, самым верхом легких, потому что глубже не получалось.

Бежать было невозможно, но и не бежать было нельзя. При этом что-то в правом боку что-то сместилось и резало на каждом вдохе, ноги вязли, проулок не кончался.

Сзади топотали, я не позволял себе тратить силы на то, чтобы оборачиваться. Я вывалился на Скобяную, в фонари и вечернюю толпу у трактира, пробежал еще десяток шагов по инерции и встал, держась за афишную тумбу.

Вот тут боль меня и догнала. Вся разом.

— Сударь, вам дурно? — спросили сбоку.

— Споткнулся, — сказал я.

Мне не поверили, но и не пристали.

[Милый! Сема уже бежит!]

— Немного поздно, — выговорил я, наконец, позволив себе обернуться и не обнаружив никого. — Они сбежали, как только я добрался до людного места. Пускай попытается их догнать, но это явно было не просто хулиганье.

[Он сказал, что проверит улицы и проулок и, если ничего не найдет, то сразу к тебе.]

— Давайте…

[Ты выдержишь?]

— Я не маленький мальчик, потерплю, не переживай.

Вскоре меня нашел Сема, так никого и не поймавший, опирающегося о все ту же афишу, и помог добраться до Лавки. Сама Лада всю дорогу говорила со мной. Про ужин, который стынет без меня. Про ставню на третьем этаже, которую слишком активно расшатывает ветер. Что угодно, лишь бы я отвечал. И я отвечал, через слово, но отвечал. Потому что ей это было нужно больше, чем мне.

[Вот и дом, милый. Вот и приехали. Я тут.]

Внутрь я вошел на своих ногах, и лучше бы, наверное, не входил: в глазах своих, уже, разумеется, ждавших меня зале, я увидел себя со стороны очень четко.

Заплывающий глаз, кровь из рассеченной брови. Руку я прижимал к боку. Бывало, конечно, куда хуже, совсем недавно Сема едва не умер как минимум, но это было совершенно другое дело и это понимали. Нападение было совершенно другим делом.

Первой отмерла Ася.

— Сема, за целителем. Квартальная лечебница, скажешь, что перелом. Варя, воду и полотенца. Азалия, аптечка. Ты: сесть. Сюда.

Меня усадили и раздели до пояса. Бок уже цвел: широкая багровая полоса поперек ребер. Варя рвала полотенце на ленты и на бок старалась не смотреть, но у нее не получалось, она смотрела и белела.

— Кто в итоге? — очень тихо спросил Сема от двери.

— Четверо. Наемные. Не самые сильные ребята, но явно были готовы ко встрече с магом, взяли глушилку маны. Благо, недооценили меня, иначе черт знает, чем бы все закончилось.

— Это очень интересно, — оборвала Ася, — но, Сема, целитель!

— Да!

Добежал он, по-моему, быстрее, чем доехал бы извозчик, и вернулся с целителем едва ли не на руках. Целитель из квартальной лечебницы, немолодой и невозмутимый, прощупал бок, посветил артефактной пластиной и вынес вердикт:

— Перелом ребра. Чистый, без осколков, скажите спасибо. Где-то наполовину сращу сейчас, остальное доделает время: недели три. Тяжелого не поднимать. Не смеяться.

— Не смеяться? — переспросила Варя.

— Ну, тут насколько получится, — пояснил целитель с усмешкой и защелкнул саквояж.

Проводив его, мы остались в зале впятером, не считая Лавки.

— Значит, так, — сказал я. — С этого дня поодиночке по вечерам не ходит никто. Девушек провожает Сема, меня провожает Ася, либо наоборот, кто сумеет.

Возражений не было. Было понимающее молчание.

***

Жаров приехал наутро, сам. Выслушал все дважды, записал приметы четверых и отдельно, подробно, глушилки.

— Казенный образец. — Он потер переносицу. — По идее зацепка должна быть неплохой, но их списывают со складов не первый год. Сложно сказать, кто и где ее получил без каких-либо иных примет.

— А заказчик сидит в столице и пьет кофе, — сказала подошедшая Ася со злостью.

Жаров лишь пожал плечами. Связать эти все ситуации с Навским и Устюговым было невозможно, они уже вернулись в Екатеринград. Марк уехал злой и деловитый разом.

Отлеживаться именно в горизонтальном положении мне выпало ровно день: на второй я уже сидел в комнате отдыха, обложенный подушками, и наблюдал, как вокруг меня разворачивается госпиталь.

Сема принес «лечебное»: бульон в супнице размером с барабан, к нему печеное «для костей», а к печеному, на всякий случай, еще жаркое. Порции тут были такие, что не факт, что сам Сема бы справился, но аргумент было железобетонный: «в самый раз, вы же раненый».

Варя вела прием настоек по часам: две склянки до еды, одна после, и попробуй перепутай. Пахли они по-разному, а на вкус были одинаково лечебными: гадость гадостью, зато от души.

Ася просто висела над душой, то и дело спрашивая, как я себя чувствую. Было видно, что она хочет помочь, но просто не понимает как, и мается этим.

Азалия вернулась из города с гостинцем: связка пряников и свежий столичный журнал, один из тех, где картинок больше, чем букв.

— Читать вам вредно сейчас, — сообщила она, усаживаясь рядом. — А картинки смотреть можно. Вот, извольте: моды осеннего сезона.

— Я похож на человека, которому нужны моды осеннего сезона?

— Вы похожи на человека, которому нужно лежать и не спорить. Вот, слушайте: «Столичные франты этой осенью носят жилеты цвета бордо». У вас есть жилет цвета бордо?

— Судя по картинке, таких жилетов у меня в принципе нет, не было и никогда не будет.

— М-да. Столица явно от вас отстала.

Лавка натопила комнату так, что впору было устраивать парилку, и на все просьбы прекратить отвечала, что сломанным костям и раненным людям положено тепло, а кто не раненый, тот пусть терпит.

[Ох, случись это в моих стенах, я бы им… я бы их… Ходят тут потом всякие с дубьем по чужим проулкам!]

Добил меня Сема, взявшийся рассказывать, как бегал за целителем.

— Лечу, значит, а поперек тротуара тачка зеленщика. Перепрыгиваю, значит, а зеленщик мне вслед про совесть кричит и весь квартал слушает. А я что? Бегу обратно, уже с целителем, — судя по этому моменту выходило, что Сема действительно тащил его в руках как ребенка. Верилось в это с большим трудом, хотя это объяснило бы его взъерошенный и чуть ошеломленный вид. — Гляжу: тачка стоит поперек всего тротуара. Реванша ждет!

Я представил себе зеленщика, наблюдающего эту картину бегущего на него с целителем в руках Семы, и засмеялся в голос.

Тут же охнул и согнулся, и четыре человека разом подскочили ко мне с четырех сторон, и лица у всех были такие, что я, отдышавшись, засмеялся снова: уже над ними. Теперь охали они, хором, на меня.

— Целитель запретил! — грозно напомнила Ася.

— Тогда не смешите.

— Никто не смешил!

Спорить я не стал: сил не было.

***

Осип Маркович, галантерейщик из дома напротив, зашел к нам через день, под предлогом амулета от моли.

Моль его, положим, и вправду одолевала, но амулет он выбирал минут двадцать: перепробовал три штуки, каждую нюхал и зачем-то прикладывал к уху, а под конец спросил, не линяют ли. На дверь он при этом поглядывал чаще, чем на товар, и разговорился только тогда, когда зал опустел.

— Петр Алексеевич, тут такое дело… Ко мне вчера приходили. Покупатели. Дом хотят купить, весь, с лавкой и жильем. Цену дали сразу хорошую, не торговались ни рубля. Задаток предлагали, пятьдесят тысяч, вот прямо на стол выложили, только подпиши.

— И сколько дали за дом?

— Два с половиной. — Он развел руками. — А красная цена ему два, я же знаю, я в нем сорок лет живу. Когда мне переплачивают такую сумму не глядя, я, Петр Алексеевич, не радуюсь. Я пугаюсь.

— И вы?

— Я взял время подумать. — Он понизил голос. — Только вот что: они не одни ходят. К Свечниковым приходили, к пекарю, к вдове Ильиной. По всей нашей стороне улицы. Бумаги вроде все на разных людей, а повадка одна. И знаете, что странно? Им явно все равно, что покупать. Пекарню, галантерею, жилой дом. Будто не дома им нужны вовсе.

Я поблагодарил его и продал амулет со скидкой. Вечером, когда я подошел к окну: у дома напротив, у того самого, галантерейного, двое в партикулярном как раз мерили шагами фасад, и третий записывал за ними в книжечку.

[Я их вижу, милый. Это тоже явно не простые ребята. Что им надо, интересно?]

«Пока не знаю, родная».

Догадок у меня было несколько, и все крайне плохие, но догадка не знание, а пугать своих я не собирался раньше времени.

Так что пока я просто стоял у окна и смотрел, как через улицу, от галантерейного дома, отъезжает телега с вещами: Осип Маркович времени на «подумать» потратил немного. Поравнявшись с моей витриной, он придержал лошадь и поклонился мне с телеги.

***

Вечер начинался как все последние вечера этой осады: я сидел в мастерской над чужим браслетом, ребро ныло, но я уже привык, как и мои домашние, а Лавка вполголоса вела мне вечернюю сводку.

[Сема на углу Садовой, у лотка с орехами. Варя выходит от Щербатова через десять минут. Ася ее встретит. Дождь собирается, милый, а она опять без зонта, но я сказала Асе взять свой.]

После проулка такая вот перекличка стала у нас ритуалом. Я быстро привык к этим сводкам, как привыкают к тиканью часов, и, похоже, напрасно привык.

[Вышла. Идет к углу. Сема… Сема, а ты куда? Мальчишка какой-то, записку сует… Да что за записка, тебе в другую сторону!]

Я отложил браслет.

[Экипаж у тротуара, закрытый, шторки глухие. Выходят двое, подскакивают… ВАРЯ!]

Дальше все происходило в двух местах разом: на Садовой и у меня в ушах.

[Хватают! Двое, тащат к дверце! Сема, БРОСЬ мальчишку! ВАРЯ, ВАРЮ спасай! Варя, молодец, продолжай вырываться!]

Я стоял посреди мастерской, вцепившись в верстак. До Садовой было двадцать минут самым быстрым извозчиком. Я не мог ничего: только слушать.

[Варенька, умница, держись за дверцу! Кричи! Громче кричи, тебе можно! Сема близко, он бежит!.]

Она кричала. Мне казалось, что даже отсюда, через брошь, было слышно, как она кричала, и билась так, что двое взрослых мужчин не могли запихнуть ее в экипаж вторую… третью… четвертую секунду. А я стоял у верстака и считал их вместе с ней.

[СЕМА ЗДЕСЬ!]

Чем стал Сема после поглощения жизненной силы и освоения управления ей я знал очень условно и, хотя ничего не видел своими глазами, Лавка более чем красочно передала.

Хруст. Короткий мужской вой. Удар о мостовую, тяжелый, как падение шкафа. Снова хруст, уже другой: дерево дубинки сломалось вместе с рукой, которая ее держала.

[Они в жилетах, милый, в боевых жилетах, а толку… Второй лег. Третий на козлах, уходит, бросил своих и уходит! Экипаж наемный, со стоянки у вокзала, номер я запомнила. Варя цела. Варя цела, слышишь? Цела!]

Я услышал. И только тогда заметил, что все это время не дышал: ребро напомнило.

Дальше Лавка вела репортаж уже спокойнее, с мстительным удовольствием комментатора. Народ сбегался на крик. Сема сидел на одном из лежачих: в самом прямом смысле, всем весом.

Варя, которую трясло, распоряжалась: этого держите, за стражей бегите, вот вы, да, вы, чего стоите. Голос ее срывался, но команды выходили ясные.

[Умница моя. Я ей говорю: дыши, я рядом. А она мне: погоди, Ладушка, я занята.]

Стража забрала обоих. Молодой урядник записывал за Варей, и Лавка пересказывала мне их разговор дословно.

«Стало быть, схватили и тащили. А вы?»

«А я орала и не давала себя схватить».

«Так и запишем: оказала сопротивление… А этот, который их… э-э…»

«Семен, — сказала Варя. — Семен Федотов».

При задержанных нашлись заряженные дубинки, глушащий амулет поновее того, что был в проулке, и два боевых жилета, похожих на тот, что Жаров выдавал мне для дела с собакой-монстром у Залесского. Было очевидно, что у шпаны подобного быть не может.

Домой их привел не извозчик: пришли пешком, вдвоем, сквозь весь вечерний город, и я не стал спрашивать почему.

Варя переступила порог, сделала два шага и остановилась. Держалась она до этого момента, но, когда увидела меня, ее прорвало. Она бросилась мне на грудь, плача, и я мог лишь обнять ее, походя отметив, что синяки на запястьях уже начали наливаться краской, что рукав был порван по шву, что на пальце сорван ноготь.

Я обнял ее так осторожно, как позволяло ребро, и так крепко, как было нужно. Сема за ее спиной стащил шапку и вытер ею лицо, хотя на улице дождя не было.

— Все, — сказал я ей в макушку. — Все. Ты дома.

— Я им дверцу не дала закрыть, — сообщила она мне в плечо, всхлипнув. — Ладушка сказала держаться, я и держалась.

— Я слышал. Ты молодец. Ты умница.

Ася уже несла воду и мазь от синяков, на ходу распорядившись Азалии про горячий чай с чем покрепче, у Семы было лицо человека, которого лучше сегодня ни о чем не спрашивать, и только Лавка сказала то, о чем молчали все:

[Как же я жалею, что не могу дотянуться до них, милый.]

Когда Варю отпоили, я сел напротив нее и сказал то, что решил еще у верстака, между «хватают» и «Сема здесь»:

— Переезжай ко мне. К нам. Сегодня.

— Хорошо, — сказала Варя.

— Вот так просто? — не поверил я. — Я речь готовил.

— Речь можешь оставить себе.

И только потом, шепотом, добавила:

— Я боялась, ты никогда не позовешь.

Спали мы в ту ночь плохо. Варя лежала рядом, на моем плече, и я по дыханию слышал, что она не спит. Я понимал, что сейчас не могу уже ничего сказать или сделать, что сейчас должен просто быть рядом и обнимать ее крепко-крепко, но, похоже, собеседница для нее все-таки нашлась.

Часа в два она заговорила вслух, вполголоса, глядя в потолок.

— Ладушка. А ты меня с самого начала слышишь? Ну, вот так, всегда?

Пауза. Ответа я не слышал: Лавка говорила ей одной.

— А почему тогда молчала, пока я… А. Ну да. Логично.

Пауза.

— Слушай, а тебе не скучно ночью? Все спят, а ты?

Пауза, долгая.

— Ничего себе. Каждую ночь? А я думала, ты тоже как-то… отключаешься.

Пауза.

— Тогда я буду иногда с тобой разговаривать. По ночам. Хочешь?

Пауза, и Варя тихо засмеялась чему-то, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить меня. Я честно закрыл глаза.

— Да ладно?.. И он ничего не заметил?

Пауза.

— А Сема знает, что ты его коржи ночью… А. Ну, значит, теперь знаю я. Страшная ты женщина, Ладушка.

Пауза.

— Комнату? Мне? Погоди, а зачем мне комната, я же теперь… — Варя запнулась и, по-моему, покраснела: в темноте не видно, но пауза была краснеющая. — Ну, на всякий случай пусть будет.

Пауза.

— И шкаф?.. Ладушка, ты меня балуешь.

Я спросил по своему каналу:

«О чем разговор, родная?»

[Не подслушивай.]

«Я лежу рядом».

[А ты спи, не лежи. Это дело женское.]

— …нет, ну сегодня я испугалась, конечно, — говорила тем временем Варя потолку. — Только знаешь, чего больше испугалась? Не этих. А что вот это все… — она повела рукой, и в жесте поместились и комната, и дом, и, кажется, я, — …что я это все могла больше не увидеть. Глупо, да?

Пауза.

— Спасибо, что была со мной. Там, в ухе. Я как голос твой услышала, так сразу… ну… перестала быть одна.

Пауза.

— А он?.. Да не притворяется он, спит. Я по дыханию слышу… Что значит «а я лучше слышу»? Ну все, все, сдаюсь.

Пауза, короткая.

— Нет. Знаешь, а я, пожалуй, не против.

Пауза совсем длинная. Что ей ответила Лавка, я скорее всего не узнаю никогда, но я не был против. Но Варя вздохнула по-другому, легче, повернулась, устроилась щекой на моем плече и уснула на середине какой-то последней, уже сонной фразы.

Свет ночника, которого и так почти не было, сошел на нет.

[Спи, милый. Обоим вам спокойной ночи.]

«Дело женское?»

[Не твоего ума. Спи.]

Я уснул, улыбаясь, и ребро мне почти не мешало.

Глава 4

Утро вышло такое, что в него захотелось переехать насовсем.

На кухне было не протолкнуться в самом буквальном смысле: три на четыре метра, и в них Сема у печи, Ася с чайником, Варя с кофейником и я, зашедший, как выяснилось, зря. Меня развернули в столовую с формулировкой «раненым у печи не место».

— Мне три недели это слушать?

— Две с половиной, — уточнила Ася. — Иди-иди.

Сема никого к сковородам не подпускал, оборону держал локтями и спиной, и пахло из-за его обороны так, что сама собой начинала вырабатываться слюна. С грядок он заранее принес корзину зелени и редиску, а уже под самую готовку набрал других овощей.

Азалия вышла к столу последней, прекрасная даже в утреннем беспорядке, оглядела толчею и заняла место с немного даже забавной с учетом того, сколько она у нас уже жила, неловкостью. Кофе Варя налила ей первой: у них это было уже отработано.

Жаров пришел к самому столу: по делу, но дело уместилось в три фразы. После инцидента с попыткой похищения Вари пост у лавки выставлен, двое стражников, смена в полночь. Дальше он был усажен на лучшее место и завален едой.

— У вас всегда так? — спросил он, обозревая стол.

— Это Сема еще сдерживается, — сказала Варя.

— Я не сдерживаюсь, я соизмеряю, — отозвался Сема от печи и поставил на стол кастрюлю, которую следовало бы соизмерить с ротой.

Жаров ел именно так, как человек, у которого дома никто не готовит: молча, сосредоточенно и с накопившейся благодарностью.

— Я к вам с постом еще зайду, — пообещал он между делом. — Проверить.

За столом было тесно: локоть к локтю, и передай масло, и куда ты столько кладешь, и Семин голос поверх всех. Я смотрел на это и ел, и слушал, и думал, что тесно — это неправильное слово. Полно. Вот правильное.

[Полный дом, милый.]

Голос у Лавки был теплее печки, и она, очевидно, думала о том же, о чем думал я.

[Я об этом мечтала знаешь сколько? Все спальни заняты. Все стулья заняты. Кухня не справляется!]

— Кухня справляется! — возмутился Сема, которому она, очевидно, сказала то же самое.

— С чем справляется? — не понял Жаров.

— Со всем, — хором ответили Ася и Варя.

Ася поставила чашку, оглядела стол, всех нас в тесноте и сказала то, что, наверное, вертелось у каждого:

— Смешно выходит. Получается, в чем-то спасибо господам столичным: без них Варя бы еще год стеснялась переехать.

— Это Петя виноват, что меня так долго не звал! — начала Варя, покраснела и уткнулась в кофе.

Смеялись все, кроме меня: мне было нельзя. Я улыбался с закрытым ртом и берег ребро, и Жаров, глядя на меня, зачем-то делал то же самое.

***

Стройка началась на рассвете, вся сразу, как по команде. Собственно, скорее всего по команде она и началась.

Я проснулся от грохота: на выкупленных домах, на всех разом, вставали леса. К полудню улицу с двух сторон перегородили щитами с надписью «Проход закрыт, ведутся работы», у третьего подхода развезли телегами грязь, и лавка оказалась внутри кольца оцепления. Вот зачем скупали улицу. Чтобы не появилось возмущений у владельцев.

Рабочие были обычные, из артелей: им платили, они стучали. Один, помоложе, каждое утро здоровался со мной через щит, воровато оглянувшись на десятника. Злиться на них было не за что, и мстить не за что, так что я запретил себе и остальным даже это маленькое удовольствие.

Клиентов стало можно считать по пальцам. Прорвавшийся к нам в среду господин отряхивал брюки от известки и высказывался минут пять, не повторяясь:

— Это не улица, это фортификация! Щиты! Обход в три квартала! Там доски через грязь, и по доскам очередь, потому что доска одна! Я к вам, Петр Алексеевич, как в крепость прорывался!

— Осадное положение, оно самое, — подтвердил я. — Чаю?

— Чаю, — сдался он.

Купил он в итоге на двести рублей, а высказался на всю тысячу.

Тонкую работу пришлось перенести на ночь: с рассвета до темноты дом дрожал от ударов, и держать резец ровно было невозможно, даже несмотря на то что Лавка частично глушила грохот и вибрации. Но ночь есть ночь: я стал спать в лучшем случае по пять часов в сутки, да и то по частям.

В середине октября я сел считать убытки.

[Выручка четверть от сентябрьской, милый. Постоянные еще ходят, но случайных нет совсем. Запасов и денег хватит до зимы. Дальше…]

— Дальше придется просто распродавать товары по дешевке, лишь бы был оборот.

[Я не хочу распродажу. Мы столько эти товары собирали!..]

— Я тоже не хочу. Значит, до распродажи надо успеть что-то поменять.

Самое паршивое в этой арифметике было не в цифрах. В прежних моих войнах я знал, куда бить в ответ: Виктора, Савельева. А эти двое уехали в столицу сразу после ужина, и с тех пор меня били исключительно их руки: наемные, купленные, подставные.

Рук было много, хозяева далеко. А вся моя сила была здесь, в этом городе.

[Мы обороняемся, милый.]

— Я так не привык. И привыкать не собираюсь.

[У тебя уже есть мысль?]

— Есть. Сырая. Дозреет, скажу тебе первой.

[Уж пожалуйста.]

Но прежде чем я что-либо решил, привалило еще плохих новостей.

Варя вернулась с работы в четверг, раньше времени, и по ее лицу я все понял еще до первого слова.

— Меня сократили. — Она положила на прилавок папку со своими эскизами. — За неделю у Щербатова отозвали три контракта. Торговый дом, ювелиры и мебельные. Все три заказчика извинялись. У всех троих «изменились обстоятельства». Щербатов вызвал меня первой, потому что все уже понимают, из-за кого это, хотя никто не говорит вслух. Щербаков тоже извинялся. Чуть не плакал.

— А ты?

— А я его утешала. — Она усмехнулась криво. — Смешно. Меня увольняют, я же и утешаю.

Вечером того же дня с теми же новостями пришла Азалия: у музея внезапно кончились попечительские деньги на ее зал, выставку свернули, хранителя-консультанта поблагодарили за труды в выражениях, к которым не подкопаешься.

— Формулировка безупречная, — сказала Ася с холодным восхищением, изучая официальную бумагу. — «В связи с изменением концепции экспозиционной политики». Я бы сама лучше не написала. Чувствуется рука.

А в субботу приехал Николай. И первое, что я увидел в окно: он вышел из экипажа не один. С ним были двое сопровождающих, спокойных и незаметных, встали у дверей снаружи, рядом со стражниками от Жарова.

— Охрана, — сказал он, перехватив мой взгляд, и поставил на прилавок ящик вина. — Не смотри так. Им, кстати, выносить ничего не надо, не положено на службе. И да, я теперь езжу с охраной. А это, кстати, вам, за счет тех, кто пытался меня нагнуть.

Гнули его всерьез. Двум его виноторговцам перекрыли поставки, арендодателю «Черного льва» сделали предложение о продаже здания, щедрое: от таких не отказываются.

— И что арендодатель?

— Отказался. — Николай усмехнулся. — Потому что за час до их визита здание купил я. Не планировал, но пришлось: недвижимость нынче дорожает, ты заметил?

Он рассказывал легко, со вкусом, но я видел то, что под легкостью: усталость и настороженность человека, который держит удар не первую неделю. Он не был беззаботен. Он именно держался, всерьез, с расчетом каждого шага. Но держался так, что глядя на него, распрямлялись остальные.

— Тяжело? — спросил я прямо.

— Тяжело, — так же прямо ответил он. — У них связи, каких я не видел. Но, Петр, все будет в порядке. Обо мне тебе волноваться точно не стоит. Так что береги Варю.

— Конечно. Как там Лара, кстати? Мы с этим всем совершенно забыли про нее.

— Она переехала ко мне после того как Варю чуть не украли. В ее квартире сейчас пусто.

— Даже не знаю, стоит ли тебя с этим поздравлять, — вздохнул я.

Он разлил вино по бокалам, себе на палец, мне на два.

— Совет хочешь? Ты, как и я, не сможешь ударить в ответ, к сожалению. Но в твоих силах сделать так, чтобы работать против тебя стало слишком громко и дорого, чтобы самими атаками на тебя они начали вредить самим себе. Это не самый приятный и лучший выход из ситуации, но, по сути, единственный, на какой мы сейчас способны.

Я повертел бокал.

— Это я, пожалуй, сумею устроить. Нужна только возможность.

— Устрой, иначе придется и дальше терпеть.

Терпеть я больше не собирался. Потому что по мне самому больше не били. Били по всем, кто рядом: по Варе, по ее месту, по Азалиному музею, по Николаевой конторе. Стены Лавки они пробить не могли, и потому били всюду, куда стены не доставали.

А через два дня я увидел, как из этого пепла растет трава.

Началось с того, что Варя вышла в торговые залы с блокнотом. Ходила она по ним час, агентским шагом, что-то меряя швейным метром, и к обеду на прилавке лежали три листа эскизов.

— Вот. Свет отсюда и отсюда, товар группами, а не рядами. Витрина у входа: не «что есть», а «что мы умеем». У вас лавка стоит как склад, а должна стоять как выставка. Простите. Наболело.

[Как склад?! Милая моя, да у меня каждая полка…]

— Ладушка, у тебя каждая полка чудо, — согласилась Варя. — Просто чудо надо уметь показать.

Лавка обиделась минуты на полторы. Потом полка у окна, скрипнув, сама начала потихоньку переползать на ладонь влево, точно по Вариному эскизу. Процесс этот был не быстрый, но в моменте мы вроде как никуда не торопились.

[Так?]

— Так. А теперь витрину… да! Ладушка, да ты лучший монтажник, с которым я работала!

[Я знаю. Двигай дальше свой карандаш, милая, я вошла во вкус.]

Дело пошло: Варя чертила, Лавка двигала, и к вечеру зал номер один было не узнать. Товар встал группами не по полкам, а будто пятнами: дорожное к дорожному, домашнее к домашнему, и хотя изначально я был настроен, признаться, довольно скептически, оценил нововведение, внесшее некую естественность в строгое распределение полок.

Азалия тем временем взялась за дело с другой стороны: музейной. Она прошла вдоль товара с лупой, медленно, полка за полкой, и возле некоторых товаров останавливалась со словами вроде:

— Петр, а вы знаете, что это мастерская братьев Стуловых? Клеймо на внутренней кромке, полустертое. Их работ после пожара тридцать девятого года осталось десятка два. Это большая редкость, на самом деле, ценители, если узнают, заплатят раз в пять-шесть от рыночной цены, что у вас тут указана.

— Я все-таки артефактами торгую, а не реликвиями, — попытался я поначалу спорить.

— Вещи с историей нельзя продавать просто как вещи! — наставительно произнесла Азалия. — История делает ценность не меньше, чем широкий функционал и высокое качество. Я ведь не предлагаю на все товары ценники переделывать, приплюсовывая за каждый малейший интересный факт. Просто выделите отдельный стеллаж или витрину под самое уникальное, уверена, она будет пользоваться большим спросом. И это никакой не обман, если вы хотели заявить это, я честно говорю, если вещь обычная, то обычная.

Подумав, я не стал отказываться. В этом была очевидная логика. К тому же, раз уж Азалия больше не работала в музее, ее можно было сделать консультантом лавки по особым артефактам, чтобы клиенты не возмущались и не спрашивали о том, почему некоторые товары в разы дороже, чем по идее должны быть.

Через час на прилавке скопилось уже около десятка «особых» товаров, к концу дня их было уже около сорока.

— Вот эти пластины резал одноглазый Мирон, я его руку знаю по трем музейным вещам. Шесть тысяч рублей минимум, и я еще спрошу у коллег… — Она осеклась. — У бывших коллег.

— У коллег, — сказал я. — Музей вас уволил, да, но, уверен, лично вы заручились за месяцы работы там такой поддержкой, что вам любой поможет с любым вопросом, несмотря ни на какие увольнения.

Она посмотрела на меня поверх лупы и впервые за день широко улыбнулась.

К ночи у них с Варей был готов план на все три зала и, раз уж клиентов было раз-два и обчелся, никто не был против заняться небольшой перестановкой. Правда, на стыке двух планов они неожиданно сцепились.

— Историю вещи надо давать крупно, это же главное!

— Крупный ярлык убивает витрину. Нужно писать мелко и только самое важное.

— Мелко никто не прочтет!

— К ярлыку наклонятся. К вещи, которая того стоит, всегда наклоняются.

Карандаш переходил из рук в руки над планом, как знамя. Сема принес им обеим по куску пирога, оценил накал, поставил тарелки на дальний край прилавка и отступил, не встревая. Это был человек, который прожил в этом доме достаточно, чтобы отличать ссору от работы.

В итоге сошлись на том, что ярлыки будут небольшими, не слишком отличающимися от обычных, но к любой «особой» вещи должна будет прилагаться специальная брошюрка с полным описанием.

Первый ярлык нового образца Азалия выписала для шкатулки Стуловых, и Сема прочел его вслух, с чувством, как афишу:

— «Мастерская братьев Стуловых, до пожара тридцать девятого года. Сохранившихся работ: около двадцати».

[И правда звучит сразу дороже.]

Я слушал их и тоже благоразумно помалкивал. В любом случае, к сожалению, ни одно из этих новшеств не могло бы восстановить нам прежний поток клиентов, но то, что девочки были при деле после потери работы, определенно меня радовало.

***

Про людей, которые ходили по кварталу с расспросами, мне рассказал постоянный клиент: между делом, выбирая грелку для теплицы.

— Занятные типы, Петр Алексеевич. Ходят по старикам и расспрашивают про ваш дом: кто строил, что тут было раньше, не случалось ли чего странного. И платят за разговоры, даже за пустые. Дед Прохор с ними два часа беседовал, на три тысячи наговорил. Хотел бы и я подзаработать, да мне рассказать нечего, я тут не так много знаю, да и что можно сказать о вашей лавке еще более невероятного кроме того, что она расширяется и перестраивается сама собой?

[Милый. Они рыщут по моему прошлому. Мне это не нравится. Мне это очень не нравится.]

— Пусть рыщут, — сказал я, когда клиент ушёл. — Что они найдут? Единственный человек помимо нас, кто знает о тебе правду — это Покровитель. Но я очень сильно сомневаюсь, что Навский или Устюгов смогут до него добраться. А в остальном… Что дом волшебный? Это и так всем известно. Что строил Апостофин? Это в архиве лежит, бери и читай. А тебя саму, родная, по архивам не найти.

И действительно, через полторы недели расспросы стихли сами: копатели уперлись в общеизвестное и уехали. Лавка выдохнула.

***

Наверх, в обсерваторию, я поднялся за тишиной, а нашел Сему.

Он сидел в темноте, в кресле у телескопа, и на звук моих шагов не обернулся: узнал по походке. Над стеклянной крышей стояло чистое, вымытое ночным холодом октября небо, и стройка, щиты и вся осада остались где-то не здесь: ниже уровня звезд.

— Не спится? — спросил я, устраиваясь во втором кресле.

— Не спится. — Он помолчал. — Петр Алексеевич, я все про тот вечер думаю. Когда Варю чуть не похитили.

— Сема…

— Нет, вы послушайте. Меня так просто развели той запиской, я едва не поверил. Если бы Хозяюшка не крикнула, Варю, возможно, действительно бы забрали. Понимаете?

Видно было: он носил это в себе и никак не мог отпустить.

— Понимаю, — сказал я. — Теперь послушай меня. Они подготовились и продумали все: экипаж, дурман, жилеты, глушилку, мальчишку с запиской. Одного они продумать не смогли: что рядом с ней окажешься ты. Понимаешь? Даже если бы ты не успел, это была бы не твоя вина. Но ты успел. Успел и отбил Варю. Не помню, сколько раз я говорил тебе спасибо, но скажу еще раз: Спасибо тебе за это огромное.

Сема молчал, глядя в небо.

— А если в следующий раз не успею и что-нибудь случится с Азалией? Или Асей?

— Ну, Ася сама с кем хочешь случится. К тому же мы теперь все вместе. Ездим везде минимум вдвоем и только днем. У дверей строит охрана. Лада на чеку. Да, это не самое комфортное, что можно придумать, но ничего подобного уже не повторится.

— А если что-нибудь другое?

— Мы будем готовы. И на этот раз используем появление тех, кого пошлет та парочка, против них самих. Николай дал мне хороший совет. И я собираюсь им воспользоваться. Так что прекращай себя мучить.

— Хорошо, Петр Алексеевич, — улыбнулся Сема. — Я постараюсь. Спасибо, мне полегчало.

Мы посидели молча. Небо над крышей медленно поворачивалось. Сема, поерзав, придвинулся к телескопу.

— А вон та, красноватая, это что?

— Планета. Соседняя. Хочешь, наведу?

Я навел, и минут десять было слышно только, как он дышит у окуляра.

— Ничего себе, — сказал он наконец. — Здоровая. И висит же. Мамке, кстати, напишу: не поверит, что я планету другую видел. Она у меня считает, небось, что выше колокольни смотреть нечего.

— Напиши. И про теплицу напиши, про которую ты меня спросить хочешь и все никак не решаешься.

Сема оторвался от окуляра.

— Хозяюшка выдала?

— Она та еще сплетница.

[Эй!]

— Так что, можно теплицу? Я хотел под всякие травки для специй, специальную такую, высокую. Если что, я пойму, конечно, сейчас с продажами тяжело должно быть.

— Напиши мне сколько будет все стоить с доставкой и семенами, какие ты хочешь, я подумаю.

— Спасибо, Петр Алексеевич! — только в такие моменты я вспоминал, что в девятнадцать лет он, по большому счету, еще был ребенком, пусть уже и наполовину взрослым.

— Не за что, — улыбнулся я, позволив себе снять маску двадцати четырех лет.

***

Ночь на двадцать третье октября была у меня рабочей, как и всегда. Я сидел в мастерской над чужим ожерельем: тонкая протяжка, работа для тихих часов. Ребро напоминало о себе уже вполголоса, стройка за окнами спала, и во всем квартале не было других звуков, кроме моего резца и ветра в лесах соседних зданий. До рассвета оставалось часа четыре, когда Лавка сказала серьезным голосом произнесла:

[Милый. Стражников у дверей вырубили четверо неизвестных.]

— Рассказывай подробности, — тут же подобрался я. — Настало время сделать эту войну настолько громкой, насколько это только возможно.

Глава 5

[Подошли сзади, из-за лесов. Двое стражников уже лежат у поста. Живые: дышат ровно, сердца я слышу. Их оглушили и уложили рядком, даже шапки подобрали. Тихо, милый, очень тихо сработано.]

Я уже шел через мастерскую, на ходу стягивая фартук.

[Четверо. Идут вдоль щитов к пандусу, к воротам склада. У них железо. И канистры, милый. Я слышу, как внутри плещет.]

Канистры. Вот, значит, чем кончается, когда убытки не помогают.

[Я запираюсь. Ворота им не взять, пусть скребутся хоть до…]

— Подожди.

Я вышел в первый зал, темный и пустой, и мысль додумывалась уже на ходу, между дверью мастерской и прилавком. Не пустить означало, что они поскребутся и уйдут.

Останутся двое оглушенных стражников, испорченный замок и попытка, из которой не выйдет ни дела, ни суда. А следующую канистру принесут не сюда. Ее принесут туда, где нет стен Лавки: к дому Лары, к зданию «Черного Льва», да хоть к Фаддею Кузьмичу в его переулок.

Эти четверо снаружи были первым за месяц случаем, когда война сама пришла ко мне в руки, и запереться значило отказаться от боя, отдав врагу инициативу в следующей атаке.

— Родная. Открой им ворота.

Тишина в ответ была такая, что я почти услышал плеск в канистрах сквозь стену.

[Ты просишь меня пустить ОГОНЬ. В МЕНЯ.]

— Я прошу тебя выбрать, где и что у нас сгорит. Сегодня выбираем мы: полупустой склад. Не откроем: завтра будут выбирать они. Их надо взять не у ворот с канистрами. Их надо взять внутри, с огнем. И тогда мы из этого огня раздуем такое пламя, что Навский и Устюгов будут просто вынуждены заткнуться и уткнуть носы в песок, иначе даже их репутация не вытянет.

[Это отвратительная идея, милый… Ладно. Склад. Только склад. К жилым стенам огонь не подойдет, это мое условие, и не проси о большем.]

— Принято. Я бы и не попросил.

[И я делаю это не потому, что согласна, а потому, что ты прав.]

— Знаю, родная. Спасибо.

Снаружи, у пандуса, заскреблось: пробовали замок. Времени оставалось совсем немного, чтобы Лавка могла изобразить тугой, но одолимый запор.

— Пока не пускай их, надо спасти со склада то, что не должно сгореть.

[Минуты три им дам. Больше подозрительно, меньше стыдно: подумают, что у меня замки плохие.]

Я был уже в третьем зале, у смежной со складом стены, надевая на палец перстень. А дальше мы начали то, что можно было назвать «экстренной разгрузкой»

Через проемы из темноты склада поплыло и летело все ценное, что там еще оставалось. Ящики с накопителями шли первыми: их я вел сам, по одному, доводя до пола.

Свертки и короба Лавка швыряла пачками, по пять-семь, воздух в проеме почти гудел от их лета. Сундук с латунной фурнитурой мы взяли вдвоем: она подняла, я развернул в проеме боком, иначе не проходил.

Груз ложился на пол залов без порядка и последовательности, грудами между стеллажами. Не аккуратно, просто быстро. Что-то звякало, что-то катилось, один короб Лавка поймала над самым полом.

[Посуда!.. Уф. Целая.]

Параллельно я сделал еще одно дело: достал из жилетного кармана сигнальный жетон, медный кругляш с рубчатым краем, который Жаров вручил мне после Садовой со словами «на самый крайний случай».

Я сжал его в кулаке до щелчка. Где-то в городе, у Жарова под подушкой или где он его держит, сейчас нагрелся и завибрировал парный.

— Передай Семе с Асей спуститься вниз, только тихо. Варе и Азалии скажи не высовываться, от окон отойти.

Дом проснулся быстро, почти мгновенно и, судя по словам Лавки, без единого лишнего вопроса. Сверху донеслось только Варино «а мы?». В комнате она, правда, отказалась оставаться. Сказала, что подождет на лестнице.

Сема спустился первым, в фартуке поверх рубахи, будто в броне. Ася сбежала следом, собранная, с холодными глазами, и молча встала в углу.

[Склад теперь почти пуст, милый. Все, что было жалко, мы перекидали.]

— Открывай и ворота и закрой дверь в зал.

Замок у пандуса сдался с натужным, очень убедительным скрипом. Лавка сыграла роль отлично.

[Вошли. Четверо. Фонарь притушенный, идут гуськом… Удивились. Старший говорит: «Пусто как. Съехали, что ли». Второй ему: «Нам-то что. Льем и уходим». Голоса нервные, милый. Торопятся.]

«Пусть».

[Разливают. По стеллажам льют, по полу, вонь такая, что я бы чихнула, будь чем. Ужас, на что я подписалась?..]

— Я тут. Я с тобой.

Сема встал у двери, что вела со склада. Ася подобралась в углу второго зала. Я встал с другой стороны. Ребро заныло в предвкушении, хотя целитель, приходивший позавчера, сказал, что всё успешно срослось.

[Подожгли.]

Слово упало, как нож. Я поймал себя на том, что дышу через раз. Сквозь дверь быстро потянуло гарью, вскоре послышался звук, которого я надеялся никогда не слышать: мягкий, растущий гул огня в замкнутом пространстве.

«Запирай их!»

Грохот. Ворота склада захлопнулись. Лавка перестала играть и стала тем, чем была всегда: крепостью. Только теперь осаждающие были заперты не снаружи, а внутри, наедине с делом своих рук, наедине с пламенем.

[Огонь в узде. Стенам больно, но терпимо. Я не позволю пламени разгуляться, но буду поддерживать его горение. А вот этим четверым…]

В дверь ударили, видимо, намереваясь вскрыть. Сначала аккуратно, потом сильнее, чаще, уже махнув рукой на осторожность. Сквозь гул огня прорезался крик: поджигатели ругались в четыре глотки, материли Лавку, нас и своих нанимателей. Кто-то начал бить в ворота чем-то тяжелым, но это было все равно что пытаться выбить плечом кусок стены. Ворота держали удар, не удостаивая ответом.

— Держишь?

[Держу. Огню тесно, и он злится. Ничего: пусть в дыму и пламени поучатся манерам.]

— Когда начнут задыхаться, впусти их в зал. Трупы нам не нужны.

[Можно я их чуть побольше помучаю, буду отводить дым от лиц?]

— Можно.

Спохватившись, Лавка забыла мне напомнить, занятая пожаром, я вставил в глаз монокль. Буквально через стены с ним я, конечно, не мог видеть, но Лавка, поняв, чего я добивался, показала мне как бы проекцию происходящего на складе.

Дым им Лавка отводила от лиц, как и обещала, задыхаться им она не давала. Но все остальное: рыжие отсветы, жар, запертые выходы и собственные канистры под ногами: оставалось при них.

— Хватит, — сказал я через минуту, когда проклятья и угрозы превратились в мольбы. — Выпускай.

[Еще полминутки.]

— Родная.

[Ладно.]

Дверь из склада в зал распахнулась, и они вывалились к нам прямо под ноги: кашляющие, полуслепые от дыма, в саже и разлитой ими же горючке.

Первого Сема принял прямо из дверного проема: взял за плечи, развернул и уложил, аккуратно, как мешок с мукой, правда напоследок припечатав в челюсть с такой силой, что по полу покатились зубы. Тот, похоже, даже не понял, что случилось: только что была дверь и спасение, а вот уже пол и темнота перед глазами.

Второй кинулся было в темноту зала, но тут же был остановлен вспыхнувшим перед носом сине-зеленым пламенем. Когда у него вспыхнули волосы и он в панике заметался по залу, Ася использовала какое-то моментальное колдовство, вероятно, из арсенала гримуара Аглаи, и поджигатель просто выключился, рухнув в пол носом, кажется, расквасив его просто в лепешку. После чего был пнут в бок телекинетическим ударом Лизы, висевшей на стене в первом зале и до сих пор не способной как-либо поучаствовать в наших операциях.

Третий устремился на меня. Но на своей территории, внутри Лавки, с ее поддержкой, я был сильнее даже Аси, и не собирался отказывать себе в удовольствии хоть немного выпустить пар. Телекинез подбросил его вверх, впечатав спиной в потолок, а когда он упал с четырех метров, успев лишь в последний момент выставить руки, чтобы не убиться, я впечатал его лоб в пол с отчетливо слышным стуком и неожиданно приятным внутренним удовлетворением.

Четвертый, видимо, тот, который пытался выбить ворота, выскочил в зал последним, и ему не повезло больше всех. Ему предстояло получить и от Семы, и от Аси, и от меня. Увидев своих товарищей, растянувшихся на полу, он быстро все просчитал и хотел было рвануть обратно в огонь, но Лавка захлопнула дверь у него перед носом.

Вязали их молча. Ася затягивала узлы с почти кровожадной улыбкой.

— Господа поджигатели, — сказал я, когда все четверо были посажены рядком на пол у прилавка и приведены в чувства. — Стражников у поста вы оглушили зря. Поджог — это статья. Поджог с нападением на обитателей дома — это серьезная статья. Поджог с нападением на стражу при исполнении — это уже судьба.

[Жаров подъезжает. Двое верхом впереди, следом наряд. Быстро он.]

— Теперь надо изобразить, что мы активно горим, — сказал я своим. — Убедительно горим.

Дальше был спектакль, и играли мы его честно, до седьмого пота.

Ведра, песок, багры: все было настоящим. Воду черпали из технического туалета, цепочка выстроилась через весь первый зал: я у проема, за мной Сема, дальше Варя с Азалией, слетевшие вниз, едва Лавка сняла запрет.

Азалия таскала ведра в тонких ночных перчатках, которые надевала, вроде как, чтобы лучше впитался нанесенный под них крем: снять их она то ли забыла, то ли не сочла нужным, и зрелище это было по-своему великолепное.

Огонь на складе отступал ровно с той скоростью, с какой его могли бы давить люди без спецоборудования, и Лавка дирижировала его отступлением так, что комар носа не подточил бы.

Где-то в середине процесса к нам пристроились оба очнувшихся стражника: с гудящими головами, злые на весь свет и на себя в особенности, они работали за четверых, отрабатывая свой позор.

К тому моменту, когда пламя умерло, я был в саже по брови, ладони горели от ведерных дужек, и усталость в теле была самая неподдельная: руки у меня тряслись уже без всякой игры.

Жаров вошел в зал, оглядел четверых связанных, груды спасенного добра, дымящийся проем склада и нас.

— Все живы?

— Живы-живы, — кивнул я. — И со всем уже закончили, но все равно спасибо, что явился так быстро.

Он достал из кармана и подкинул на ладони парный моему жетону кругляш. — Я, когда говорил про крайний случай, надеялся, что он никогда не наступит. А вон как вышло. Но вы молодцы, что взяли их на месте. — Он присел на корточки перед четверкой, и голос у него стал до угрожающего вкрадчивый. — Ну что, орлы. Поджог, нападение на стражу при исполнении. Кто первый начнет рассказывать, тому я лично… нет, обещать не буду. Но запомню.

Орлы начали тут же рассказывать все четверо разом, перебивая и топя друг друга. Жаров слушал этот хор с широкой улыбкой, и я, ловя обрывки рассказа, тоже довольно ухмылялся, уже предвкушая последствия.

Тем временем начало светать. Я вышел на крыльцо: пахло гарью, мокрой золой и почему-то свежим хлебом: Сема, пережив ночь, первым делом затопил печь, видимо, чтобы успокоиться.

У угла здания поил чаем двух смущенных стражников. В небо из ворот еще валил пар, видимый даже из-за угла, стоило посмотреть вверх. Я знал, что частично это была инсценировка от Лавки, чтобы все выглядело более театрально, но также прекрасно понимал, что пожар в ее стенах никак не мог обойтись для нее без последствий.

[Милый.]

— Да, родная.

[Мы хорошо горим?]

— Мы прекрасно горим, — согласился я, стирая сажу со стекол очков. — Лучший пожар, какой я видел.

Утро мы встретили черные, как трубочисты, но настроение в доме было до странного не траурное.

Разбирали ночную переброску всем составом. Залы номер два и три были завалены товарами, и раскопки шли с перекличкой:

— Нашел ящик с самоварными накопителями! Целый!

— А у меня три банки глазури… две банки глазури.

— Помянем, — прогудел Сема. — Хорошая была глазурь. Лимонная.

Потери подсчитали к полудню: впопыхах мы с Лавкой уничтожили где-то процентов пятнадцать-двадцать товаров общей стоимостью тысяч на тридцать. Плюс сгоревший склад, где не оставалось ничего особо ценного, но из-за объема мы потеряли еще около сорока тысяч.

Итого семьдесят тысяч, которые я сам слил в трубу ради громких заголовков.

Спасенное добро расставляли по полкам залов, и полки на глазах переполнялись: товар кое-где даже вставал вторым рядом. Варя, неделю назад выстроившая залы «по-выставочному», ходила между этим изобилием со страдальческим лицом.

— Ладушка, а склад ты скоро сможешь восстановить?..

[Не скоро, милая. Мне его заново почти что растить: стены прогорели, я их закрыла и буду перестраивать. Двери туда закрою и пока не буду открывать. Засыпать, как во время расширения, не буду, но мне понадобится около недели.]

Так мы и зажили: Лавка, набитая, как сундук перед переездом, закрытые двери склада, за которыми день и ночь шла тихая невидимая стройка, и странное, непривычное чувство, что самое худшее уже случилось.

Следствие тем временем шло со скоростью, которой я от казенной машины не ожидал. Жаров явно постарался.

Четверо запели еще до полудня первого дня: нападение на стражу, повисшее на них сверх заказа, развязало языки лучше любых уговоров, и своя шкура оказалась дороже шкуры заказчика.

Ниточка от них потянулась к некоему Хмелеву. Того взяли на третий день, на вокзале, с билетом до столицы. Жаров рассказывал мне об этом за чаем.

— Хмелев — явно человек Навского. Это знают все, кто хоть немного вертится в той среде. Но этого, к сожалению, нет ни в одной бумаге: жалованья он от Навского не получает, в штате не числится, поручений письменных не имеет, и в целом никаких контактов между ними официально нет. На допросе молчит, как рыба об лед. Сядет он один в итоге.

— А Навский? — спросил я.

— А Навский в столице. — Жаров пожал плечами. — Против него ничего нет.

Однако, это не значило, что для парочки глав Граней всё снова собиралось пройти без последствий. Газеты занялись всем остальным, и с аппетитом.

«Ночной поджог на Тихом канале». «Нападение на стражей порядка». «Злоумышленники схвачены на месте преступления». Благодаря связям, моим и Николая, про нас писали сочувственно и с подробностями, часто наполовину выдуманными.

Я, если верить одному листку, тушил пожар «голыми руками, презрев опасность», а Сема и вовсе «вынес из огня семерых». Сема вырезал заметку и убрал в нагрудный карман: спорить с прессой он не собирался. Про Хмелева писали много и в том числе про его столичные связи: туманно и со вкусом.

Но в данном случае я лишь поддерживал такие преувеличения и, собственно, сам их активно плодил. То, что я не собирался опускаться до уровня Навского и Устюгова, не означало, что я был ангелом.

Лара, заглянувшая с корзиной винограда «пострадавшим от злодейства», доложила и салонную сводку: в гостиных Грозова историю не без ее участия пересказывали в нашу пользу, с вариациями от героических до слезливых. И всякий, кто недавно крутил носом на «лавочника», теперь припоминал, что всегда был о нем высокого мнения.

Город развернулся к нам за одну неделю. У лавки, месяц простоявшей в осадной тишине, снова стало людно: шли смотреть на дом, который не смогли сжечь, шли сочувствовать, шли просто поглазеть, а поглазев, что-нибудь покупали. Стройка вокруг присмирела: заказчику лесов и щитов стало не до фортификации, и даже грохот по утрам сделался жиже.

И только одно имя не прозвучало нигде. Ни в показаниях четверых, ни в бумагах Хмелева, ни в газетных намеках, ни в салонных пересудах, которые доносила Лара.

Устюгова не было. Нигде, ни следа, ни тени: человек, начавший эту войну в ночь после ужина, прошел через нее, не коснувшись ни одной бумаги.

— Заметь, — сказал я Лавке, откладывая последнюю газету. — Навского город вычислил по одному Хмелеву. А второго как не было.

[Второй и страшнее, милый.]

— Да уж.

***

Через день после ареста Хмелева у лавки сменилась охрана. Вместо двух стражников заступили двое из МОЛОТа: боевые артефакторы, немногословные, с тяжелыми кобурами и в таких же, как у Марка, куртках, и по тому, как они с первого дня расположились, было ясно, что Жаров очень постарался, выбивая их на пост у Лавки.

— Постоят у вас до весны, — сказал Жаров. — Не спорь, Петр. Мне так спокойнее, и тебе работать.

Я не спорил. Мне действительно было пора работать, и об этом предстоял разговор. Его я начал ночью, с той, с кого начинались все мои решения.

Мы сидели вдвоем в мастерской. Считали вслух, не торопясь, и выходило все довольно печально.

— Смотри, что получается, родная. Осада спала, торговля оживает. Но даже к зиме мы не вернемся к прежним оборотам. После пожара они скорее всего залягут на дно на какое-то время и перестанут предпринимать новые шаги, но старые никуда не делись. И этого очевидно мало.

[Мало для открытия якоря.]

— Точно. В нынешнем темпе мы не успеем накопить на следующее большое расширение. Торговля кормит дом и кормит хорошо, но для тебя этого недостаточно.

[И что ты намерен делать?]

— Придется зарабатывать деньги и другой работой. Варю и Азалию уволили, к тому же я бы в любом случае не согласился бы отпускать их из лавки надолго, так что с клиентами есть, кому общаться. А значит я смогу зарабатывать деньги и другой работой. Выездной, как раньше. Частные заказы, сложные случаи.

[Я помню, чем кончился прошлый твой выезд без меня. Сломанным ребром он кончился.]

— У дверей стоят двое с казенными перстнями, дом полон народу, и я буду брать с собой Асю или Сему, а то и обоих сразу. С таким прикрытием даже маг шестого ранга не сможет со мной быстро справиться.

Она помолчала. Свет в мастерской качнулся: раз, другой, как дыхание.

[Хорошо. Но у меня условия. Часы не снимаешь никогда. Маршруты мне заранее. Первые заказы в черте города. И Сему всегда с собой. Ася, конечно, колдунья, но Сема сможет в случае чего просто закинуть тебя на плечо и сбежать, а она — нет.]

— Договорились, — улыбнулся я.

[Не улыбайся мне тут!]

— И не думал. Кстати, раз уж мы стали широко известны благодаря пожару и газетам, я подумывал немного сменить формат.

[В каком смысле?]

— Ну до сих пор все наши частные заказы были скорее спонтанными одолжениями. К нам приходили знакомые или от знакомых, и спрашивали, не поможем ли мы с тем или иным делом. Это, конечно, было тоже неплохо, но если я собираюсь заняться этим всерьез, нужен более систематический подход.

[Хочешь открыть артефактно-детективное агентство?]

— Это был бы перебор, — хмыкнул я, — Но как минимум можно начать с подачи объявления в те же газеты.

[Думаешь, это сработает?]

Я улыбнулся.

— Думаю, что ты не просто так не Лавка Артефактов, а Лавка Чудес.

Глава 6

Семейный совет я собрал на следующий день, за ужином, и заготовленную речь мне опять не дали сказать дальше второй фразы.

— Я возвращаюсь к выездной работе. С ноября беру частные заказы…

— Один вы не поедете, — сказал Сема так, что стало ясно: это не начало обсуждения, а его итог.

— Я и не собирался, — улыбнулся я. — Не волнуйся.

Он положил на стол ладони, очень серьезный, ну или пытающийся казаться таковым.

— Я с вами. Инструмент носить, за спиной смотреть. Готовить в дороге, если путь длинный.

— Да куда я без тебя денусь?

— Вот-вот.

— И я собираюсь подать объявление в газету. «Лавка чудес» дает рекламу.

[А что писать будем?]

Писали все вместе, и это было отдельное сражение. Посередине стола лежал лист, вокруг сидело шесть мнений, считая Лавку. Первый залп дала Ася.

— Пишем коротко и по делу. «Артефакты: ремонт, оценка, розыск. Дорого, потому что честно. Кому не нравится: чините сами». Все.

— Ася, это не объявление, это вызов на дуэль, — сказала Варя.

— А чем плохо? Запомнят. И придут: из любопытства.

Сема тем временем сопел над своим листом и наконец огласил:

— «Сломался амулет? Бабушкины часы молчат? Не горюйте, а приходите: почините вещь, попьете чаю, угостим пирогами. „Лавка чудес“ на Тихом канале».

[ВОТ! Вот это правильно! Про тепло правильно, про пироги правильно! Сему слушайте! И добавить, что у нас уютно и что мы никого чужим не оставляем!..]

— Это объявление, а не признание в любви, — простонала Варя.

[А почему не признание?! Мы что, стесняемся?]

Азалия, единственная, кто не слышал Лавку, и из-за кого нам приходилось держать рты на замке и не обращаться к ней напрямую, положила поверх свой лист, исписанный музейным почерком:

— Господа, вы упускаете главное. Вот, читайте: «Лавка чудес: артефакты с историей и подтвержденным происхождением. Атрибуция, оценка, консультации хранителя». Солидно. Внушает.

— А это слишком официально и пафосно, — сказала Варя.

Варя забрала карандаш и работала с четырьмя листами разом, я попытался внести профессиональную ноту:

— Друзья, в объявлении должны быть услуги, адрес и… ‐ начал было я.

— Петь, не мешай, — не поднимая головы, сказала Варя. — Ты артефактор отличный, но это реклама. У каждого свое ремесло.

— Но ты ведь понимаешь, что утверждать финальный вариант все равно мне? — хмыкнул я.

Варя подняла на меня взгляд, горящий пламенем вызова.

— То есть если мой вариант тебе не понравится, ты его забракуешь?

— Я скажу тебе, что мне не нравится, и мы подумаем, как это исправить.

— Точно? — она прищурилась, не до конца понятно, что именно уточняя.

— Точно.

— Вы ходите по тонкому льду, Петр Воронов, — проговорила она медленно. — И вас спасает только то, что вы еще не до конца выздоровели.

— Я тебя тоже люблю, моя хорошая.

Итог родился к обеду и не понравился никому настолько равномерно, что был признан идеальным:

«Есть проблема с артефактом? Не знаете, что делать? Приходите в „Лавку чудес“ на Тихом канале: починим, оценим, разыщем и объясним. Вещи с историей, работа с гарантией, чай с пирогами. Осторожно: у нас уютно».

— «Осторожно: у нас уютно» это очень хорошо, — сказала Варя, состроив одобрительную мину.

[Это мы с Семой придумали!]

Объявление ушло почти во все газеты и должно было провисеть минимум неделю. Я не стал жадничать, на фоне ажиотажа вокруг пожара эффект должен был быть наибольшим.

На следующий день утром газеты вышли в тираж, и колокольчик над дверью звякнул буквально через час.

На пороге стоял господин в дорожном пальто, держа саквояж на отлете. Из саквояжа тикало.

— По объявлению, — сказал он, поднимая и показывая газету, что держал второй рукой. — Вот. — Саквояж лег на прилавок, господин отступил на шаг. — Объясните мне, что происходит. Я покупал дорожные часы, а они… показывают какую-то бредятину, честно слово!

Тиканье из саквояжа сбилось, помолчало и продолжило в другом ритме.

[Милый. Это действительно любопытно.]

Я расстегнул саквояж. Первый шаг в войне против Навского и Устюгова был сделан. И может быть не сегодня, не завтра и даже не через месяц, но однажды они очень сильно пожалеют, что решили пойти против меня и моих близких.

***

До закрытия оставалось около часа, и я разбирал у прилавка коробку с мелочью на оценку, когда колокольчик сорвался в захлебывающийся звон. В Лавку влетел молодой человек в распахнутом пальто, зацепил плечом стойку с тростями, поймал ее, не глядя, подскочил ко мне и вцепился в прилавок обеими руками.

— Вы Воронов? Умоляю, едемте. Сейчас же. Экипаж у крыльца, я заплачу сколько скажете.

— Куда едемте? — спросила Ася от стеллажа.

— Ко мне. Тут недалеко, за Мельничной заставой. — Он сглотнул и посмотрел на меня. — Едемте, ради всего. Это… это просто не объяснить! Это ужас какой-то, я с ума сойду!

— Успокойтесь и расскажите мне, в чем дело.

Он замотал головой.

— Вы мне не поверите. Пока своими глазами не увидите, не поверите.

[Милый, у него руки ходуном. Что бы там ни было, для него это не шутки.]

Человек был максимально на взводе, и вытягивать из него подробности через силу я не стал.

— Сема, собирайся. Ася, Лавка на тебе.

— Ужин в печи, — отозвался Сема, уже стягивая фартук. — Дойдет сам, только заслонку не трогайте.

— Не трону я твою заслонку, — сказала Ася. — Каждый раз одно и то же. Идите уже.

Я снял с крючка зимнее пальто, и через пять минут мы выезжали с набережной.

В экипаже я попробовал зайти с простого.

— Как вас зовут?

— Вячеслав. — Он сидел, стиснув ладони между колен. — Торговля скобяным и хозяйственным товаром.

— Вы молодо выглядите для владельца бизнеса. Не обижайтесь, это скорее комплимент.

— Дело отцовское, я принял его по наследству, — на упоминании отца он вздрогнул. — Три лабаза, склад у пристани.

— Отец отошел от дел?

— Отец умер. — Вячеслав отвернулся к окну. — От болезни. Четвертый год пошел. Кажется…

— Расскажите, когда это началось, чем бы оно ни было?

— Да сегодня! — воскликнул он. — Я вернулся с работы, хотел еще посмотреть кое-какие бумаги, поднялся в кабинет, открыл… — Он передернул плечами. — Нет, вы мне не поверите. Ни за что не поверите, если не увидите сами.

— Можете поверить мне, я видел куда больше странного, чем вы можете представить.

— Нет-нет-нет! Вы сочтете меня за сумасшедшего!

— Ладно-ладно, — я поднял руки, сдаваясь. — Только не нервничайте еще больше. Мы уже едем к вам, все будет в порядке.

Больше он до самых ворот не сказал ни слова, и я не настаивал: все и так обещало показаться само.

[Что же там такое? Мне уже не терпится посмотреть!]

«Скоро узнаем».

Экипаж встал у кованых ворот, когда небо уже окончательно окрасилось в черный. В середине декабря это, конечно, не означало особо поздний час, но тем не менее.

За воротами открылся двор с палисадником и каменный двухэтажный дом с крыльцом под навесом. По дороге Вячеслав обмолвился про поместье, но от поместья тут было на одно название: добротный купеческий дом, каких на окраинах Грозова десятки.

В доме стояла тишина. Слуг то ли не было, то ли Вячеслав всех распустил. Он пропустил нас вперед еще на крыльце, а в прихожей и вовсе пристроился за спину Семы и выглядывал из-за его руки.

— Наверх, — попросил он придушенно. — Прошу вас. Сами увидите.

По лестнице он поднимался последним, держась за перила. Я шел первым. Наверху показался коридор с ковровой дорожкой и рядом дверей.

— Направо… Теперь прямо, до конца. Вон та дверь, напротив окна. — Он сглотнул. — Откройте. Я не могу.

Я взялся за ручку. Сема без команды встал у меня за плечом, и я толкнул дверь.

За дверью оказался кабинет, обставленный со вкусом и без лишнего шика: шкафы темного дерева и тяжелый стол под зеленой лампой. За столом сидел мужчина и читал какие-то бумаги. На звук двери он поднял голову.

— Добрый вечер, господа. — Он отложил лист и посмотрел на нас с легким удивлением. — Слава, ты не предупреждал, что ждешь гостей. Представь нас, будь любезен.

— Видите? — просипел Вячеслав за нашими спинами. — Видите же?.. скажите, что видите!

Договорить он не смог: издал тонкий звук и осел бы на пол, не подставь Сема ему локоть.

Смотрел я при этом не на него, а на хозяина кабинета. Сходство было такое, что гадать не приходилось: тот же лоб, та же тяжесть подбородка, только морщин больше и виски седые. Отец. Тот самый, умерший четвертый год назад.

В этом мире уже скоро должен был подойти к концу мой второй год, но покойников, читающих деловую переписку, я в нем до сих пор не встречал.

Зато я увидел кое-что другое. Фоновое чувство маны, с третьим рангом ставшее постоянным, а с помощью перстня невероятно точным, тянуло вверх: над потолком кабинета, аккурат над столом, ровным пятном выделялся работающий артефакт.

Я скользнул по «хозяину кабинета» тонким вниманием перстня. Свет лампы ложился на него правильно, воротничок дышал в такт словам. Прекрасная работа: живая картинка в полный рост, посаженная за настоящий стол. Но это очевидно был не человек, а лишь его иллюзия.

«Под потолком прибор, за столом проекция. Отвечает вживую, значит, на том конце сидит человек. И лицо на нем, готов спорить, чужое: прибор одевает его во внешность покойного».

[Переговорный иллюзион, милый. Мы уже находили один, давным-давно, на речном вокзале. Ох, кажется, будто это было в другой жизни. Только над этим поработали: чужую внешность поверх собеседника иллюзионы вроде как рисовать не умели. Какая же мерзкая шутка.]

«Вот и я так думаю».

— Так что же, Слава? — Мужчина за столом сложил руки поверх бумаг. — Кто твои гости?

— Прошу простить за поздний час, — сказал я, пока Вячеслав хватал воздух ртом. — Воронов, страховое дело. Ваш сын заказал опись имущества, вот, обходим дом.

— Опись? — Он нахмурился. — Слава, отчего я узнаю об этом последним? И что ты держишь людей на пороге: вели подать чаю, время позднее, господа с дороги.

Отвечать Вячеслав не был способен, да этого и не требовалось. Я уже услышал все, что хотел: собеседник держал разговор легко, без заминок. На том конце сидел кто-то очень неглупый.

Но разгадывать шутку при шутнике было бы недальновидно.

— А я прошу прощения, вы?

— Я? — он очень натурально сыграл возмущение. — Семен Семенович, отец Вячеслава и хозяин дома. А кто спрашивает? Назовитесь!

Я отступил на полшага, наткнулся спиной на кресло у двери и позволил голосу сорваться:

— Вон! Все вон отсюда, быстро!

Я вытолкал Вячеслава в коридор, Сема шагнул следом, и я прикрыл дверь, не прощаясь.

[Очень убедительно, милый. Я бы поверила.]

Вячеслав трясся у стены.

— Вы… вы видели? Скажите, что видели! Это же он. Это отец! Живой!

— Видел, — шепнул я. — Тихо. Это не ваш отец. Где у вас чердак?

— При чем тут… — Он осекся под моим взглядом и показал дрожащим пальцем в дальний конец коридора. — Там. Люк за карнизом, нужно потянуть за шнур.

Шнур висел за складкой гардины, неприметный, в цвет стены. Потянув, я откинул из потолка лесенку. Наверху, под самой крышей, пахло пылью и холодом. Сема подсадил Вячеслава, забрался сам и пригнулся под стропилами.

Прибор стоял над кабинетом, чуть поднятый над полом и прикрученный к балке струбцинами: ящик мореного дерева с латунными горловинами линз, глядящими вниз. От ящика ощутимо тянуло рабочей маной.

Я повел над крышкой ладонью с перстнем: в родное плетение контуров был врезан посторонний блок. Швы этой врезки царапали восприятие, как заусенцы на полировке. Кустарная работа, хотя и довольно умелая.

— Что это? — прошептал Вячеслав.

— Переговорный иллюзион. — Я присел рядом с прибором. — Редкая вещь, штучная. Работает парой: второй такой же стоит сейчас где-то в городе, и перед ним сидит живой человек. Прибор передает его сюда, в ваш кабинет, а по дороге одевает в чужую внешность. В вашем случае в отцовскую.

Вячеслав слушал, приоткрыв рот. Осознание доходило до него медленно, зато целиком: бледность сошла, а пальцы сжались в кулаки.

— То есть… это розыгрыш? Да я его… да я…

— Тише. — Я придержал его за локоть. — Вдруг услышит. Сейчас мы узнаем, кто это у нас такой веселый.

Чехол, похожий на портсигар, я с некоторых пор возил на выезды в нагрудном кармане. Внутри, на бархатной подкладке, спал мотылек. На моей ладони он ожил, развернул крылья, и жемчужина между ними налилась розовым.

— Красивый, как всегда, — вздохнул Сема.

— И работящий. — Я поднес мотылька к прибору. — Связь живая, след жирный. Возьмет.

Мотылек снялся с ладони, очертил над ящиком круг и вылетел в слуховое окно. Я проводил его взглядом до соседней крыши.

— Так, Вячеслав. Теперь ваша часть работы. Мы уходим, а вы остаетесь. Спуститесь на первый этаж и гремите: посудой, дверями, чем хотите. Наверх не поднимайтесь. Можете ругать нас в голос: сбежали, мол, помощнички, бросили одного. Чем громче и обиднее, тем лучше.

— Зачем это?

— Затем, чтобы человек на том конце сидел на месте и продолжал играть свой спектакль, ожидая, что вы можете вернуться в кабинет.

— А если он… — Вячеслав покосился на люк. — Если он спустится?

— Не спустится. Ему из кабинета ходу нет. — Я показал на струбцины. — Гремите смело. Оборвет связь, и искать его придется куда дольше.

— А вы куда?

— А мы, — я отряхнул колени, — нанесем ответный визит вашему батюшке.

Мотылек ждал нас за воротами, вычерчивая круги под фонарем. Стоило нам выйти, он снялся с места и потянул вдоль улицы, невысоко, вровень с карнизами. На перекрестках он придерживался, присаживался на водосток и ждал, пока мы нагоним.

След вел обратно к городу, но не к центру, а вбок, в сторону товарной станции. Фонари здесь стояли реже, улицы сузились, и шаги Семы отдавались в тишине на весь квартал. Через полчаса хода мотылек свернул в последний раз и завис у подъезда старого жилого дома в четыре этажа: штукатурка в потеках, водосток перекошен, в окнах ни огня.

Дверь подъезда была двустворчатая и заперта изнутри. Я тронул ее ладонью, потом дернул, оценивая: два шпингалета, верхний и нижний, никакой магии. Но время шло к полуночи, и ждать случайного жильца можно было до утра.

Телекинез по сравнению с первым рангом стал сильнее в разы, к тому же перстень давал ему невероятную точность. Я прикрыл глаза, нащупал холодные язычки металла за досками и повел. Нижний шпингалет вышел из гнезда мягко, верхний уперся, поскрипел и сдался. Створка приоткрылась сама.

— А это ничего, что мы так? — вполголоса спросил Сема.

— Это нехорошо, — честно сказал я. — Но человек в этом доме явно поступает куда хуже.

Вторая жизнь вообще активно обогащала меня навыками, которыми первая похвастаться не могла.

Лестница была темная и пахла кошками. Мотылек вел вверх, пролет за пролетом, до самого последнего этажа, и уселся на косяк крайней двери под скошенным потолком: дальше начиналась крыша.

Из-под двери пробивалась полоска света и слышался голос, уверенный и неспешный, только не мужской, а женский.

Я присел к замку.

Замок оказался под стать шпингалетам: простая личинка, ни контура, ни сюрприза. Работать пришлось вслепую, по одному ощущению металла сквозь ману, и с непривычки взмокла спина. Но пара минут, три осторожных поворота язычка, и дверь отошла без звука. Петли, по счастью, здесь смазывать не ленились.

Квартирка за ней была крошечная, в одно помещение: кровать у стены, раковина в углу, за фанерной перегородкой угадывался туалет. В другом углу стоял стол, а на столе размещался он: второй иллюзион, ящик мореного дерева, близнец чердачного, только линзы его глядели не в пол, а на сидящую перед ним девушку.

Девушка сидела к нам спиной, худенькая, в домашней кофте. Голову ее закрывал колпак из латуни и кожи, спускавшийся на глаза, от затылка к ящику тянулся гибкий рукав. Говорила она в полный голос, солидно и неспешно, и от этой солидности в исполнении тонких девичьих плеч меня брал смех.

— …а помощничков своих гони в шею, слышишь? — вещала она размеренным начальственным баском. — Хороши помощнички: чуть что, так бегом с лестницы, только пятки сверкали. И запомни, Слава: дело отцовское разбазаривать не смей. Я ведь все вижу, все…

[Личный экран, милый. Аксессуар к иллюзиону: рисует собеседников прямо перед глазами. Но только живых, неживое он не передает. Комнату она не видела ни разу, а вот вас троих разглядела как на ладони.]

Вот, значит, как. Кабинета она не видела, но отыгрывала чтение бумаг и в целом роль вела, надо признать, отменно. Я пересек комнату в три тихих шага и аккуратно хлопнул ее по плечу.

Она взвилась со стула так, что колпак слетел сам, и завизжала, прижавшись спиной к стене. Где-то за полгорода отсюда, в кабинете за зеленой лампой, солидный седой хозяин дома сейчас должен был точно так же взвиться со своего места и завизжать на весь дом тонким голоском. Я очень надеялся, что Вячеслав это видел, хотя и понимал, что скорее всего это не так.

— Тише, тише. — Я поднял открытые ладони. — Мы не грабители и не стража. Меня зовут Петр Воронов, я артефактор с Тихого канала. А это Сема, мой помощник. Мы пришли от Вячеслава. От человека, для которого вы уже несколько часов играете роль покойного отца. Ничего не хотите сказать нам? Покаяться?

Она смотрела на нас, вжавшись в стену, и грудь ее ходила часто, как после бега. Потом взгляд ее метнулся к двери, оценил Сему, заполнявшего собой весь проем, и погас.

— Вы… вы — Воронов?

— Собственной персоной.

— Он говорил, что вы придете.

— Кто?

— Виктор Морозов.

Глава 7

Она вытянула из-за отворота рукава записку, сложенную вчетверо, и протянула мне, держа за самый уголок. Бумага была дорогая, плотная. Почерк ровный, без единой помарки, и я узнал его прежде, чем дочитал первую строку.

Я прочитал до конца. Вернулся к началу и прочитал еще раз, медленнее.

Потом сложил листок по старым сгибам и убрал во внутренний карман.

— Ступайте домой, — сказал я девушке. — Вас никто не тронет. Вячеславу я скажу, что квартира была пуста, когда мы сюда пришли.

***

Кабинет князя Грозова оказался настоящим рабочим местом, а не приемной залой: стол темного дуба под синим сукном да шкафы с папками до потолка. У окна стоял отдельный столик с картой губернии, утыканной флажками.

Хозяин кабинета сидел напротив меня, и я, шедший сюда увидеть вельможу, увидел спортсмена: крупного, широкого в плечах. Аккуратная борода, спокойные светлые глаза. Он сидел прямо и легко, без всякого усилия держать спину. Выдавала его только тяжелая печатка, снятая с пальца: он вертел ее в руке, и камень постукивал о сукно.

— Я задам этот вопрос один раз, господин Воронов. — Голос был ровный. — Откуда вам известно об этом моем деле?

— Я не могу ответить, ваша светлость.

— Плохое начало.

— Знаю. И все же не могу. Если я назову имя, человек, от которого я получил сведения, окажется под ударом. Речь возможно пойдет о его жизни, не о неудобствах. Так что я пришел не торговать этим именем. Я пришел сделать вам предложение.

— Правда? — печатка легла на сукно и застыла. — Излагайте.

— Вам нужен артефакт. Я берусь его создать. Взамен прошу одного: чтобы у людей, которые в последнее время докучают моему делу, не осталось в Грозове ни связей, ни опоры.

Князь смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом откинулся на спинку кресла.

— То есть вы прознали о беде в моей семье, пришли ко мне в дом и предлагаете купить вашу услугу? — голос не поднялся ни на тон, но я почти физически ощутил его гнев. — У этого есть название, господин Воронов. Шантаж. А для шантажистов в Грозове стоит казенный дом, и я лично могу устроить вам туда экскурсию. Долгую.

[Милый, не отвечай резкостью. Говори о себе, не о нем.]

«Знаю, моя хорошая».

— Ваша светлость. Позвольте, я расскажу, как эта сделка выглядит с моей стороны.

Он не ответил. Я счел это разрешением.

— Уже почти два месяца назад на меня напали. Четверо наемных бугаев с армейской глушилкой маны. Я отделался сломанным ребром, и это было явно дешево: могли убить. Потом среди бела дня, на Садовой, двое пытались затащить в экипаж женщину, которую я люблю. Она отбилась, ей повезло, что рядом был мой помощник. Про пожар вы, возможно, слышали и сами: о нем писали почти все газеты. Я перечисляю это не ради жалости. Я перечисляю, чтобы вы поняли, о чем я прошу. Мне не нужна «крыша». Не нужны подряды, льготы, покровительство торговле. Мне нужно одно: спокойно вести свое дело в родном городе. Знать, что мои близкие будут в безопасности и что «Лавку Чудес» не ждет очередной поджог или что похуже.

Пальцы его остановились.

— «Лавка чудес», — сказал он медленно. — Постойте. Голограф моей тети, Марии Петровны. Вещь, за которую в этом городе не взялся ни один мастер. Лука Фомич докладывал: починил хозяин «Лавки чудес» с Тихого канала. Это были вы?

— Да, это была моя работа.

— Вот как. — Он побарабанил пальцами по сукну, и убрал руку. — Признаюсь, это меняет тон разговора, господин Воронов. Но не его суть. Что именно вам известно?

Все, что я знал, я знал из письма Морозова. И пересказал так, как получил: полно, ничего не придерживая.

— Ваша супруга начала терять зрение около двух лет назад. Это не тайна, об этом говорил весь город. Полгода назад врачи поставили диагноз: сухотка зрительного нерва. Причина в опухоли, там, куда не дотянется ни один хирург. Лучшие столичные целители разводили руками. К нынешнему дню княгиня почти слепа.

— За исключением точного диагноза пока вы пересказываете газеты.

— Дальше я знаю и то, чего в газетах нет. Например то, что вы искали. Вы поняли, что ни магия, ни колдовство не вернут ей зрение и что надежда осталась одна: артефакторика. По вашему слову подняли архивы, наши и соседних стран. И нашли. Незавершенный чертеж мастера Деннева, семидесятилетней давности, под названием «Око».

Князь взял печатку со стола и надел на палец.

— Продолжайте.

— Артефакт, который должен не помогать глазу, а быть глазом. Вы показывали чертеж разным мастерам, но никто не взялся: вещь не достроена, сложность запредельная, соединение с живым человеком не решено вовсе, а в основу, на место хрусталика, нужен лиарит, камень, который почти не встречается. Вам отказали все. И вы с княгиней… — я запнулся, но договорил, — смирились.

В кабинете стало очень тихо.

— Меня в число тех мастеров не позвали, — сказал я. — Моя репутация для таких приглашений пока мала. Поэтому я пришел сам.

Князь поднялся, отошел к окну и постоял спиной ко мне. Когда он обернулся, лицо у него было прежнее, ровное, только голос сел на полтона.

— Я не афишировал поиски. О них знало меньше десяти человек, не считая тех мастеров, ну и, разумеется, тех, кто участвовал в поисках. — Он вернулся за стол. — Хорошо. Допустим, вы знаете. Голограф был славной работой, не спорю. Но голограф, господин Воронов, и «Око» — вещи очень разные. Вы не правы в одном: за «Око» брались. Пытались его расчитать, создать прототип хотя бы. Безуспешно. Почему вы сможете?

— Для остальных это был просто заказ: тяжелый, рискованный, в случае неудачи бьющий по имени. — Я подался вперед. — А для меня это — практически условие жизни. Те, кто взялся за меня, не остановятся. Пожар их отпугнул, но они вернутся, я знаю это так же твердо, как свое ремесло. И когда они вернутся, я хочу воевать с ними, а не гадать, кто и когда в моем родном городе может напасть на меня или моих родных. Мне не нужна ваша помощь в этой войне, ваша светлость. Мне нужен тыл. Остальное я сделаю сам.

Он вдруг усмехнулся, коротко, в бороду.

— Сам, значит. — Он покачал головой. — А вы игрок, господин Воронов. Ладно. Мои условия. Вы получите копию чертежа. Я даю три месяца: в эти три месяца ни одна собака в Грозове не тронет ни вас, ни ваших людей, ни вашу торговлю. Через три месяца вы покажете мне прогресс. Не готовую вещь, конечно, я не ребенок. Будет прогресс, будет и новый срок. — Он положил обе ладони на сукно. — Но также запомните. Полгода назад я похоронил надежду. Мне это далось дорого, ей еще дороже, но мы справились и научились жить дальше. Сегодня вы эту надежду выкопали. Если окажется, что зря, я вам этого не спущу.

— Я понял, ваша светлость. И благодарен вам за доверие, которое пока ничем не заслужил.

— Не благодарите. — Он поднялся, и я следом. — Оправдайте.

Руки он мне не подал…

[Милый. Ты только что пообещал вернуть слепой женщине глаза. Я с тобой до последнего контура, но, пожалуйста, давай мы это потянем.]

В Лавку я вернулся к сумеркам. Зал уже закрыли, наверху, в комнате отдыха, горели лампы и стоял чай, и рассказ мой занял от силы десять минут: сделка заключена, у нас три месяца тишины.

— Мне все это не нравится, — сказала Ася. Она стояла у буфета, скрестив руки. — Не князь, я имею в виду. Морозов. Мы действуем по плану человека, который… который нам враг. Был врагом, по крайней мере. Я даже не знаю, как правильно сказать, и это само по себе плохо. Петя, почему мы ему верим?

— Мы не ему верим. Мы верим доводам из его письма. Которые никак не получится трактовать двояко.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Хорошо, — сказала наконец. — Но если этот план начнет пахнуть ловушкой, я буду требовать остановки. И спорить со мной будет бесполезно.

— Принято.

— Ладно. — Сема подался вперед, и стул под ним пискнул. — Сделка есть. Дальше что?

— Дальше Москов, — вздохнул я.

Тишина вышла короткая, но выразительная.

Москов — вариация Москвы этого мира. Второй по величине город империи. И если Новоград был центром торговли, то Москов был главным политическим руслом, по которому в империю и из империи двигались соглашения, союзы и ультиматумы, по большому счету, во все точки планеты.

Однако этот город не был столицей, в чём заключалось главное отличие. Екатеринград располагался значительно дальше на восток, и туда добираться было гораздо дольше.

С этими мыслями выложил на стол блокнот.

— По информации Морозова, лиарит можно достать только там. И там же вроде как единственное место, где мы с ним сумеем встретиться так, чтобы об этом не узнали Навский, Устюгов и компания.

— Сегодня семнадцатое декабря, — сказала Азалия, прикинув по пальцам. — Девять дней дороги. Если отправиться сейчас, приедешь под самый праздник.

— Значит, Новый год встретим в Москове.

Слово повисело над столом. Варя опустила глаза в блокнот, который машинально придвинула к себе, и принялась выравнивать карандаш по его краю.

— А если наоборот? — спросила Ася. — Сначала чертежи, материалы, а в Москов уже в январе?

— Я об этом думал всю обратную дорогу от князя. Не выходит. — Я раскрыл блокнот на середине, испещренной пометками. — Смотрите. Основные схемы я уже прошел. Вещь собирается вокруг лиарита: он стоит на месте хрусталика, от его свойств пляшет вся оптическая часть, а я этого камня не держал в руках ни разу. Без него любой мой расчет превращается в гадание. Остальные материалы соберу за пару дней, ничего особо редкого в списке нет. И главное. Три месяца звучит щедро, но для такой вещи это очень мало. По первым прикидкам, на одни контуры уйдет не один десяток попыток, прежде чем они лягут идеально, а каждая попытка это часы работы. Каждый день, который мы просидим в ожидании, я потом не верну.

— То есть выбора на самом деле нет, — подытожила Азалия.

— К сожалению, — кивнул я. — Вопрос по сути лишь в том, кто едет со мной.

— Я, — сказали Ася и Сема одновременно.

— Я тоже, — сказала Варя.

— И я, пожалуй, могла бы быть полезной, — начала Азалия. — В Москове превосходные архивы…

— Стоп. — Я поднял ладонь. — Все не поедут. Князь купил нам три месяца тишины, и эти три месяца Лавка должна как можно активнее торговать, а не стоять с замком на двери. Мы и так очень сильно просели за осень. И в зале нужны минимум двое.

— Тогда я остаюсь, — легко сказала Азалия. — Мне, признаться, и уезжать не особо хотелось.

— Ася или Сема должны ехать обязательно, — продолжал я. — Для подстраховки. А лучше оба: дорога дальняя, город чужой.

— Понятно, — ровно сказала Варя. — Двое в зале это Азалия и я. — Она выпрямилась и положила карандаш точно по краю блокнота. — Я остаюсь. Раз надо для дела. На новый год отправь мне письмо, только обязательно…

— Не надо, — сказал я с улыбкой.

— Что не надо?

— Жертвовать собой не надо. По дороге от князя я заехал к Николаю и Ларе. Она согласилась помочь с торговлей. Раз она все равно живет у Николая и ее квартира стоит закрытой, приемов никаких.

Варя смотрела на меня секунды три. Потом отодвинула блокнот и сгребла меня в охапку.

— Ты!.. — Дальше слова у нее кончились, и она просто стиснула меня так, что ребро вежливо напомнило о себе.

[Осторожнее с мастером, милая, он у нас еще не до конца целый!]

— Я еду в Москов! — сообщила Варя куда-то в мое плечо, всем сразу.

— Едешь, — подтвердил я. — Только выпусти меня, дышать хочется.

— Москов, — мечтательно сказал Сема. — Говорят, там пекут калачи размером с колесо.

— Я тут за всем присмотрю, — пообещала Азалия, шаря по карманам, вероятно, в поиске очков. — Все будет в лучшем виде.

«Лад, ты ведь?..»

[Присмотрю за обеими, конечно, не переживай, милый.]

— Собираться начинаем сегодня, выезд завтра с утра, — сказал я. — И, Азалия. На вас с Ларой остается не просто торговля. На вас остается весь дом.

Азалия кивнула, серьезно, без улыбки.

— Справимся.

Сборы заняли весь вечер и утро.

Инструмент я укладывал сам: плоский несессер, походный набор резцов, камертон. Чертеж «Ока» в тубусе с гербовой печатью я завернул в клеенку, поверх в холст и уложил на самое дно: самая ценная бумага на данный момент в этом доме поедет в максимальной безопасности.

Сема таскал вниз ящики и корзины, Варя укладывала теплую одежду, Ася шла следом со списком и вычеркивала.

— Тулупы. Валенки. Печка каретная… Сема, зачем третья корзина?

— Это не мне. Это нам. Девять дней пути, Ась. Люди в дороге едят.

— Давай по честному, ты ведь сам почти все съешь. И хватит уже этого так стесняться, все знают, что ты сейчас за четверых ешь и это никого не смущает.

— Ну… ладно, — Сема смущенно потер затылок. — Но я не буду против поделиться!

— Я знаю.

Хоня проинспектировал каждый ящик, устраиваясь сверху ровно на то время, пока ящик был всем нужен, а к обеду перебрался на прилавок: оставался он на хозяйстве, при Азалии, и, судя по посадке, к обязанностям уже приступил.

Жаров пришел к полудню, по моей записке. Выслушал про внезапную командировку, кивнул.

— Москов, значит. Надолго? — спросил он.

— Как пойдет. Думаю, не меньше месяца. Марк, просьба. Пока нас нет, приглядывай за Азалией и Ларой. Лавка теперь на них двоих.

— Буду заходить почаще. — Он вырвал листок из своей книжки, написал и положил на прилавок. — У лавки дежурят люди МОЛОТа, но если вдруг что-то случится, оставь им мою метку.

— Уже, — кивнул я.

— Ну и нечего волноваться тогда. — Он покосился на Азалию, которая уже перекладывала по-своему книгу учета. — Да, волноваться не стоит… не стоит…

Зашла Лара, посмотреть хозяйство до открытия. По залам она прошла медленно, трогая полки кончиками пальцев, у витрины с особыми вещами остановилась.

— Николай сказал: продавать активно и подороже, а у тебя какие наставления, Петь?

— В целом я не против, — хмыкнул я, — только ничего никому не впаривай.

— Ты за кого меня принимаешь?! — наигранно возмутилась она.

Выезжать собрались около часа, в больших четырехместных санях. У порога я задержался последним.

[Езжай, милый. И не смей там работать ночами напролет: Ася мне доложит, даже если ты будешь «забывать» часы.]

— У тебя везде глаза.

[У меня везде родные люди. Это лучше.]

По свежему снегу полозья пошли легко. Грозов проплыл мимо заставы дымами и колокольнями, и дорога застелилась вперед, белая, укатанная.

Полозья шли по накату зимнего тракта, лошадей на станциях меняли без задержек. За первый день мы прошли больше ста километров. Мороз стоял крепкий, но сухой.

Под овчинами, с каретной печкой в ногах, ехалось сносно, а местами и хорошо: Варя дремала у меня на плече, Сема с Асей о чем-то спорили так мирно, что спор угадывался только по редким взмахам Семиных рукавиц.

Я работал. Блокнот держал на коленях, пока хватало света, а на станциях расстилал кальки прямо на столах. Схемы Деннева поддавались туго: мастер писал их для себя, своими условными знаками, и половину обозначений приходилось не читать, а разгадывать.

К третьему дню у меня набрался словарь из сорока двух его значков и первая связная страница расчетов. Без лиарита сильно больше я бы не смог вытянуть, но, раз его не было, можно было по крайней мере попытаться просчитать разные варианты развития событий, чем я и собирался заняться дальше.

[Тридцать девятый значок все-таки не фильтр, милый. Посмотри, как он стоит на четвертом листе: всегда после узла, никогда до.]

— Молодец. Развязка, а не фильтр.

[Мы молодцы.]

Вечера на станциях выходили короткие. Ужинали вместе, потом Ася с Варей садились за карты, на вторую ночь к ним втянули Сему, а на третью меня, оторвав от блокнота в шесть рук. Играли в дурака на желания.

Маячки работали исправно, и Лавка была с нами весь путь: будила Сему на станциях и вела с Варей какие-то свои разговоры, от которых та таинственно замолкала при моем приближении.

— Заговор? — спросил я на третий день.

— Подарки обсуждаем, — честно ответила Варя. — Тебе нельзя.

На третий вечер встали на ночлег в большом селе, на постоялом дворе при тракте. Внизу, в общем зале, было тепло и людно от проезжего и ямщицкого народа, над столами стоял пар от щей.

Нам накрыли в углу. Я ел, не отрываясь от блокнота, прислоненного к кувшину, и в разговор вступал невпопад.

— Петь, тебе капусты? — спросила Варя.

— Нет, это слишком большой шаг… — пробормотал я, спохватившись только через пару секунд. — Прости. Да, можно.

К столу подошли. Шаги я слышал краем уха, но головы не поднял: мало ли кто ходит в общем зале.

— Доброго вечера, господа.

За нашим столом стало очень тихо. Ася замерла с ложкой на весу. Сема медленно, очень медленно положил обе руки на столешницу. Я поднял голову и нахмурился.

Возле нашего стола, с шапкой в руке, стоял Виктор Морозов.

— Добрый вечер, — сказал я и закрыл блокнот. — Вы рано, Виктор Петрович.

— Добрый вечер, Петр Алексеевич, — кивнул он. — Ну, что, готовы к ограблению?