Хозяин Волшебной Лавки. Том 11

Глава 1

Он посмотрел на меня темным глазом, потом светлым. Усмехнулся.

— Хороший вопрос.

Он положил трость на прилавок. Я заметил небольшую трещинку на лаке у пяты, которую по сути смог бы исправить любой второсортный столяр.

— Почини. Срока не ставлю. Пока не починишь, можешь пользоваться. Стукни один раз для магии, два раза для удачи, три раза для судьбы. Только не злоупотребляй.

— Как я дам вам знать, что трость готова?

— Я узнаю, — улыбнулся он.

После чего подмигнул мне светлым глазом и на этот раз растворился в воздухе прямо у меня на глазах, не став ждать, что я моргну или отвернусь. И, глядя на то, как он это сделал, я вдруг почему-то понял: это не магия, и он — не маг. Правда, тогда оставался вопрос: кто?

Трость уже лежала у меня в руках. Я не помнил, как ее взял.

Навершие было из гладкого темного камня без граней. Я взялся за него, и под пальцами оно оказалось теплым. Не от руки, а изнутри, ровным теплом, как от печи, которую протопили накануне. Точно так же грелся коготь в ящике у меня в мастерской, я это тепло узнал сразу. Что это значило, я пока не понимал, но был уверен, что пойму, когда доеду до Байкала по указанию когтя.

[Петь, откуда это? И с кем ты разговаривал? Снова с ним?]

— Да.

[Я видела, как ты говоришь в пустой зал. А потом у тебя в руках появилось это.]

— Он отдал ее в починку.

[Я не вижу, что в ней. Совсем. Как в когте, Петя. Мне это не нравится.]

— Чинить я ее все равно буду. Он по сути отдал ее просто в долговременную аренду, починю — придется вернуть. А это явно не что-то обычное.

Я вышел с тростью на середину зала.

Как он сказал?.. Один раз для магии?

Повинуясь некоему внутреннему позыву я взял ее за навершие и легонько стукнул об пол. Не прошло и мгновения, как в меня неостановимым потоком хлынула мана. Объем, допустимый для пятого ранга, был превышен за время пары вдохов, и поток остановился, лишь дойдя до предела шестого.

Но эта мана не была моей. Она дрожала и вибрировала, желая поскорее оказаться на свободе. У меня было несколько секунд.

Я выскочил на улицу, отворив телекинезом дверь, и из-за этой лишней маны магия получилась настолько мощной, что створка грохнула о стену с оглушительным треском. Оказавшись снаружи, я вытянул руку вверх и выпустил всю полученную ману в воздух, в мощной вспышке того же телекинеза, сопровождаемой резким хлопком, будто великан свел ладони.

С крыши дома через дорогу сорвало водосток, улетевший прочь, кувыркаясь в воздухе.

«Лад!»

[Уже!]

Сила Лавки, теперь распространявшаяся далеко вне ее стен, успела подхватить жестяную трубу до того, как она вылетела из зоны ее досягаемости и рухнула кому-нибудь на голову.

[Милый… это… что было вообще?]

— Подарок за правильный вопрос… — хохотнул я, не сдержав нервы.

Аккуратно, ожидая чего угодно, я опустил трость на камень мостовой. Но ничего не произошло и я ничего не почувствовал. Для проверки я прошел туда-сюда по улице, постукивая тростью по мостовой. Ничего. Похоже, она была достаточно «умной», чтобы понимать разницу. Вот только от этого легче не становилось, скорее наоборот.

Что там было дальше? Один раз для магии, два раза для удачи и три раза для судьбы?

— Если я захочу стукнуть ей больше одного раза, останови меня, хорошо?

[Ладно…]

***

Составитель пришел сам, с папкой под мышкой, и Зоя провела его в комнату бесед, пока я вытирал руки.

Трость торговца с того дня стояла в держателе для тростей у входа. Еще одним странным ее свойством было то, что, когда она не была в моих руках, люди ее будто бы не замечали. И даже те, кто видел, как я ставил ее в держатель, и по моей просьбе старались не забывать о ней, стоило им отвлечься, сразу теряли всяческий интерес к трости. Так что я не переживал, что ее заберет кто-то посторонний.

Папку составитель раскрыл сразу, как сел, и стал выкладывать листы на стол один рядом с другим, выписки с печатями архива и две страницы, расчерченные ветвями.

— По Чадовым, господин барон. Пока что первая справка.

— Слушаю.

— Род старый, записан с самого основания Грозова. Первый из Чадовых, без имени, был сын князя Грозова, того самого, который этот город заложил. Правда, не от его законной супруги. Мать в записях не названа по имени, но по косвенным признакам ясно, что она была из крайне влиятельного дома, долгое время спонсировавшего князя Грозова.

Я знал, что это за род. Смарагдовы. Я придвинулся поближе и всмотрелся в родовое древо, тянущееся от Чадовых и Евы в самом низу к иконкам с ликом основателя Грозова и пустой карточкой с женским силуэтом.

— То есть она была Чадовой?

— Нет, скорее всего ее фамилия была иной, первый Чадов стал Чадовым, взяв фамилию своей супруги.

Изучая древо дальше, я нашел и Верещагину. Указал на нее.

— Да, Аделаида Кирилловна — потомок того же человека. Я не уверен пока что в точном родстве, если нужно, я изучу подробнее.

Я продолжил изучение. Древо сильно ветвилось не только кверху, но и книзу, работа была проделана не только по предкам, но и по нынешним родственникам Чадовых, и если это была «только первая справка», я снимал перед мастером шляпу.

Я шел по фамилиям, современников. Большинство было без светописных карточек, но как минимум с датами рождений и, если случались, смертей. И в какой-то момент глаз зацепился за фамилию Гущина.

— Это откуда? — спросил я.

— Из метрических записей. Гущины роднились с Чадовыми не один раз за двести лет, я такие связки потом отдельно выписываю. Хотите по ним тоже?

Я не ответил. Поднялся в кабинет и принес оттуда дневник Воронова, тот, который расшифровывал весь свой первый год в этом мире. Родителей он упоминал в нем очень редко, мать особенно, всего два раза, и во второй раз по девичьей фамилии, потому что писал о ее родне.

Гущина.

Я сидел с чужим дневником на коленях и смотрел на фамилию женщины, которая родила это тело. О ней я знал, что она что-то писала, что муж ее играл на скрипке и что умерли они оба, когда сыну было шестнадцать или семнадцать.

Чужая семья, все мертвые, спрашивать не у кого, и, честно говоря, не хотелось. Но теперь…

Составитель ждал. Про себя я решил, что ему все равно, чью родословную поднимать, лишь бы платили вперед.

— Изучите еще Гущиных и… Вороновых. Алексей Воронов — супруг Галины Гущиной, той что из вашего древа.

***

Через два дня составитель принес вторую справку, тонкую, и начал с извинения, что по Чадовым за это время не продвинулся.

— Зато по вашей линии, господин барон, накопилось немало.

— Вот Гущины, а вот Вороновы. Что интересно, Вороновы через третье колено в родстве с князьями Бабичевыми.

— Бабичевы? — я нахмурился. — Почему мне знакома эта фамилия?

— Ну, это довольно известный род, ничего удивительного, — пожал плечами составитель.

— Не-не-не, я знаю его, потому что когда-то видел где-то, и не в газетах…

Я закрыл глаза и попытался вспомнить.

Бабичевы, бабичевы… в каком контексте я мог видеть эту фамилию? Причем по ощущениям это было уже очень давно, даже раньше, чем я нашел перстень в квартире Евы…

«Виктор!»

[Морозов?]

«Да! Я изучал его историю в архиве. Морозовы изначально были путными боярами при Бабичевых! Ох, это было сложно вспомнить…»

[М-да. Мир тесен. Получается, по отцу ты дальний родственник семьи, на которую работала семья Виктора.]

Меня будто ударили током. Путные бояре, в итоге ставшие графской семьей. Каковы шансы, что кто-то из Бабичевых мог решить отдать за быстро поднимавшихся на банковском деле Морозовых свою дочь, чтобы укрепить союз родов? Вообще-то не нулевые. Далеко не нулевые.

— Вы можете проверить еще кое-что?

— Любой каприз, как говорится.

— Узнайте, не роднились ли Бабичевыми с Морозовыми.

— Нужно ли вам новое исследование?

— Нет, просто да или нет.

— Я понял.

Ответ пришел через день, на этот раз просто письмом.

«Екатерина Морозова-Бабичева, супруга Олега Морозова, внука основателя рода Морозовых, Алексея Морозова, и прабабушка нынешнего главы рода, Петра Викторовича Морозова».

Прапрабабка Виктора.

[Хочешь сказать, что ты и с Виктором родня?!]

— Не просто родня, Лад. Моя мать была из Смарагдовых. О ней не знали, потому что родство было слишком далеким и никто не предполагал, что в ее крови могло остаться достаточно силы рода. Но сложилось так, что на ней сошлись три наследственных линии разных семей, шедших от матери самого первого Чадова, поэтому ее родословная оказалась достаточно сильна, чтобы я, унаследовав ее, сумел пройти ритуал привязки Грани Изумруда.

[Допустим. А Виктор тут причем?]

— Настоящий Воронов не знал про то, что его мать была Смарагдовой, он искал другую Грань, исходя из исследований своего деда, отца его отца.

[Грань Рубина!]

— Да! Кровь Яхонтовых в настоящем Воронове оказалась слишком слаба, и Грань отвергла его, уничтожив его душу, но если у Виктора через Бабичевых та же кровь, и больше, чем у меня, это стоит проверить. Потому что если он — Яхонтов…

Я взглянул на часы.

[Милый, нет!]

— Почему? — усмехнулся я. — Это лучший способ вернуть Грань роду, не вмешиваясь, как глава Смарагдовых и не отдавая Рубин в руки того, кто распорядится им неверно.

[Тогда надо его проверить?]

— Да. Только не на часах сразу, разумеется. Если он недостаточно Яхонтов, часы и его тоже убьют. Нужна карточка, как та, которой проверили мою кровь Смарагдовых.

Записку Аделаиде Кирилловне я отправил с мальчишкой в тот же час, и старшая Смарагдовых в Грозове пришла сама, еще до обеда.

— Мне нужны две проверочные карточки, Аделаида Кирилловна. Только не Изумруда, а Рубина.

Она нахмурилась.

— Зачем вам рубиновые?

— Проверить одну теорию.

Она пристально посмотрела на меня, но переспрашивать не стала.

— Достану. Завтра до вашего перехода в столицу успею.

Карточки она действительно принесла в конверте вскоре после завтрака на следующий день. Две, одинаковые, одноразовые, чуть отливающие алым. Я убрал их в ящик стола, к листам составителя, и запер.

***

Виктор приехал прямо с вокзала, с дорожным саквояжем, и сказал еще от дверей, что в столице он на несколько дней, по делам банка, и что мое таинственное письмо надолго его не задержит, так что, если мне нечего сказать дельного, то он поехал.

Я с улыбкой отвел его в комнату бесед. Тут было душно. Где-то далеко, за прудом, ходил гром, через стены он слышался глухо. Но прежде наших дел было еще одно, для чего я пригласил Виктора в Лавку.

Илья ждал с утра и зашел в комнату бесед через полминуты. Отчет он переписывал дважды и теперь положил его перед Виктором ровно посередине стола.

— Полгода, — сказал он. — По договору. Я письменно, как условились, без выкладок, но если нужно, выкладки есть.

Виктор взял листы и стал читать. Илья не выдержал на второй странице.

— Спекание работает, Виктор Петрович. Это правда. Земля под звеном схватывается, я проверял на четвертом пути не один раз, на разных грунтах. Но она хрупкая. Пока хрупкая. Если пустить настоящий состав, а не тележку, я не знаю, что будет. И склоны. Со склонами я не справился, и идей пока нет. Я знаю, что по договору вы можете забрать деньги, и должен сказать прямо: дело не то чтобы встало, но и глобальных прорывов пока нет.

Он замолчал, потому что кончился воздух.

Виктор дочитал до конца. Потом достал из саквояжа папку, из папки бумагу, уже заполненную, и подписал ее тут же, на углу стола.

— Следующий взнос, — сказал он Илье и подвинул бумагу. — Сколько нужно?

— Не знаю. Считать пока нечего, я провожу пробные прогоны, они мало что стоят. По сути из тех денег, что вы мне дали в прошлый раз, я не истратил и десятой доли. Но когда придет время переходить к следующему этапу, нужно будет построить несколько тестовых линий и купить пару вагонов и еще тягач…

— Когда будет понимание точных чисел, попроси Петра написать мне для одобрения. Чек оставь у себя, надеюсь на твою сознательность.

Илья посмотрел на бумагу, куда, по сути, мог вписать любую сумму, на Виктора, на меня. Взял бумагу обеими руками и вышел, забыв закрыть дверь. Я закрыл за ним.

Мы остались вдвоем.

— Так веришь в него? — улыбнулся я.

— Я верю, что ты выбрал его не просто так, — хмыкнул Виктор.

Я достал из кармана конверт.

— У меня к тебе дело на минуту. Хочу проверить одну вещь. Что выйдет, скажу, если выйдет.

— Проверяй, если это на минуту.

Из конверта я вынул две карточки и одну положил перед ним, другую взял сам, и прижал к ней большой палец и пустил ману.

Она потеплела. Еле-еле, как теплеет стекло, если подышать на него, и начала слабо светить алым, но на этом и все. Все работало. Я ее отложил.

— Теперь ты.

Виктор взял свою двумя пальцами, я пустил в нее ману, так как у него не было такой возможности, и она вспыхнула у него в руке. Вся разом, красным, и осыпалась пеплом на стол и на его рукав, он даже не успел отдернуть руку.

[Ох, милый…]

Он стряхнул с рукава пепел, посмотрел на меня.

— Что это значит?

— Это значит, что в тебе течет кровь Грани, как и во мне. Только у тебя — кровь Яхонтовых, рода Грани Рубина.

— И что мне с этим делать?

— Если хочешь, я представлю тебя Ложе Рубина.

Он помолчал, глядя на пепел.

— Ложа мне не нужна. У меня банк. Если ты не против, я бы оставил это в секрете.

— Конечно, — кивнул я.

Виктор встал, я тоже, мы пожали друг другу руки, и он ушел.

[Ты не будешь отдавать ему Грань?]

«Мне надо подумать».

***

Азалия была в дальнем зале крыла, и увидела нас, приехавших за ней к ужину, раньше, чем мы ее. Нас было четверо: я, Варя, Илья и Марк.

— Еще десять минут! — крикнула она через все залы. — Последний. Идите сюда, тут есть на что посмотреть.

Крыло было длинное, окнами на закат, и солнце лежало на полу коридора рыжими квадратами. В залах по другую сторону все было сдвинуто с мест: витрины отодвинуты к стенам, по полу ящики с соломой, и в арках, которые вели из коридора в залы, виднелись углы витрин и крышки ящиков. Помощников Азалия отпустила час назад. Марк, который вел нас сюда через весь музей, при этих словах про десять минут только вздохнул.

Я шел вдоль коридора и у первой арки почувствовал в кладке полосу маны, ровную и старую. Отметил и прошел дальше. В музее таких швов должно было быть много.

Решетка упала, когда мы были посередине коридора.

Не одна, а все: сначала в ближней арке, потом по остальным, одна за другой, до дальнего зала, с таким грохотом, что голуби снаружи сорвались с карниза всей стаей. Железные, частые, из-под потолка до пола, в пазы.

Последняя перекрыла арку дальнего зала, за которой стояла на стремянке Азалия, и в крыле стало тихо и темно, потому что параллельно отрубился свет, в том числе и идущий из зарешеченных окон, будто на них навесили непроницаемый тюль.

[Что это было?!]

Илья первым дошел до ближайшей арки и потрогал прутья.

— Не замок, — сказал он. — Противовесы, и узел один, откуда-то из стены. Старая вещь.

— Да какая разница, — бросил Марк и тут же крикнул в глубину крыла: — Азалия!

— Я цела! — донеслось из дальнего зала, и голос был скорее сердитый, чем испуганный. — Книгу тоже не выронила. Не кричи.

Она пошла к нам через залы, светя себе фонарем. Между залами одной зоны решеток не было, только между залами и коридорами. Дошла до арки и встала с той стороны прутьев, с книгой.

— Это сторож, — сказала она сразу. — Я про него читала, но не верила, что он тут есть на самом деле. В первой инвентарной книге, которую завели, когда музей открывали, он записан первым номером. Самая первая вещь.

— И чего вдруг он активизировался?

— Честно говоря… — она вздохнула, — кажется, из-за меня. Его поставили при основании и связали с этой книгой, чтобы он знал каждую вещь по номеру и по месту, — она показала том у себя в руках. — Но потом деактивировали, вроде как потому что он слишком усложнял работу. И с тех пор про него почти забыли.

— Тебе опять нужно было найти что-то старое и без описи? — раздраженным тоном поинтересовался Марк.

— Ну… да. Я изучила архив, в общем, тут где-то должен был быть потайной вращающийся стеллаж, уходящий в стену. Я подумала, что на нем могли остаться какие-то экспонаты, прежде чем его в последний раз развернули в стену и потом стену зашпаклевали. Но в архивах не оказалось данных о конкретном месте, так что я взяла музейный свод, — она тряхнула книгой, — и начала искать по нему. Тут есть раздел, который не открывался. Я попыталась разными способами и в конце концов попыталась аккуратненько поддеть его стилусом… и вот. Похоже, сторож проснулся и решил, что я пытаюсь что-то украсть.

— Что? — спросил Марк.

— Да кто его знает, — тяжело вздохнула Азалия. — Я вообще не уверена, что он остался в полностью рабочем состоянии. Этот музей столько пережил…

Смотритель наконец прибежал на грохот с ключами, посмотрел на решетки и побелел. Он был при музее недавно, о стороже не слышал, а директора, по его словам, до утра было не достать: уехал за город.

— Крыло под мной, — сказал ему Марк. — Особый следователь двора. Директора найдете утром. Ключи дайте сюда и ступайте к входу, никого не пускать.

Смотритель отдал ключи и ушел так быстро, как мог, не бегом.

Марк подошел к решетке, за которой стояла Азалия, взялся за прут и подергал. Решетка не шелохнулась. Тогда он сунул руку под сюртук, и я увидел, что рука легла на рукоять Грани Стали.

— Запор, — сказал он. — Я его срежу.

— Нет! — взвизгнула Азалия. Марк обернулся. — Марк! Это не запор, это сам сторож. Кортик режет не железо, он режет связи, и ему все равно, насколько они старые и сильные. Ты срежешь одну, и весь он может умереть! Я цела. Не ломай его.

— Почему?

— Потому что он не виноват. Он делает то, что ему велели, и делает правильно.

— Ты там одна останешься, пока его не вскроют.

— Я тут уже неделю одна.

— И сколько по-твоему займет вскрытие?

— Не знаю… — протянула Азалия. — Дня три?

— Азалия… — Марк потер переносицу. — Какое сегодня число?

— Двадцать шест… — она охнула.

— Ага. Дорогая, у нас завтра свадьба.