Хозяин Нити

Глава 1

Я стою в центре воронки, и вся сила мира собирается во мне.

— Сбрось эту силу! Она порвёт тебя! — хрипло крикнул стоящий вдалеке светящийся дед.

Я плохо его видел. Как будто он был не человеком, а пятном света в тумане, с молотом в руке.

— Отдай её мне! — вторил голос, раздававшийся ближе.

Высокий мужик с копьём. Он светился так ярко, что смотреть больно. Свет шёл откуда—то изнутри.

Он светился сильнее деда. Намного сильнее и интенсивнее.

Сознание начало растворяться. Сила была болезненной, так что я перестал чувствовать собственное тело. Руки, ноги, вообще всё тело исчезло. Остался только поток света и жара. Только осознание себя, растянутого между небом и землёй.

— Выкинь! Сейчас! — голос сияющего налился силой, властью и странным ощущением непререкаемости. Он вытянул вперёд правую руку с копьём. — Влей силу в копьё! Я удержу её. Я всё исправлю!

Я молча потянулся к копью, замедляясь с каждым сантиметром.

— Ну! — поторопил меня копьеносец. В его голосе впервые звучит жадность.

Я ухватился рукой за острое жало копья. Металл легко распорол ладонь. Кровь потекла по древку, горячая, почти чёрная.

И я загнал всю сжигающую меня мощь не в копьё.

В трясущуюся от напряжения руку.

Молния вспыхнула резко.

Столп концентрированного, очищающего гнева. Он прошёл через меня так, будто всё это время ждал именно этого. Мир мигнул. Пространство скрутило жгутом.

Моя молния прошила сияющего насквозь и пошла дальше.

Сознание, расширенное до размеров всей планеты, увидело незримые нити, опутавшие мир. Толстые, тонкие, яркие, чёрные. Они тянулись от людей к людям, от домов к домам, от мёртвых к живым, сходились на мне и исчезали.

Я пустил молнию по этим нитям.

Сияющий закричал — или это кричал я. Неважно. Всё уже не важно.

Я выкачивал себя до самого донышка. До последней капли силы. Я сам стал силой, молнией, белым прожигающим светом. Нити лопались одна за другой. Где—то далеко рушились города и горы. Где—то гасло сияние. Тело не выдержало пропущенного через него напряжения.

Меня смяло. Вывернуло наизнанку каждую клеточку, каждый атом. Болезненная агония длилась, наверное, не дольше секунды, а потом боль исчезла, вывернувшись наизнанку вместе со мной.

Последняя искра последней молнии пробила последний нервный узел.

Я с глухим выдохом резко сел. Сон. Мой обычный каждодневный сон.

Дуновение воздуха справа — и я падаю с кровати, перекатываюсь, вскакиваю на ноги.

Удар.

Я уклоняюсь вправо.

Ещё удар.

Всё моё естество требует атаковать. Я чуть дольше, чем нужно, замираю на месте — и кулак прилетает мне в грудину.

Меня откидывает к стене метра на три. Воздух вышибает из лёгких. Сползаю вниз, пытаясь вдохнуть.

— Макс! Ну как так? Я же говорю: не блокируй, не нападай. Просто уклоняйся.

— Да знаю… Лодус, знаю, — я потёр начинающую ныть грудину.

Лодус огорчённо покачал головой, подошёл и протянул мне руку. Мой учитель и тренер ночных тренировок поморщил лоб и помог мне встать и тут же нанёс новый удар.

Но я уже ждал. Отшагнул влево. Кулак прошёл мимо лица.

— Вот, можешь же, — похвалил Лодус и тут же врезал коленом в живот.

Я снова отлетел к стене.

— Чарт, — выдохнул я, складываясь пополам.

— Не расстраивайся. Тут тебе отходить было некуда, — довольно заулыбался Лодус. — Вставай. В центр комнаты. Продолжим.

Горестно вздохнув, я поднялся и мельком взглянул в окно. Ни проблеска рассвета. Значит, тренировка продлится ещё пару часов.

Лодус. Или, как он сам говорил, мастер Лодус. Высокий, сухой, с лицом, которое трудно запомнить, если не смотреть прямо. А если смотреть, то видишь ерунду: по всему лицу — татуировки, красные руны. Иногда они выглядели татуировками, иногда — ожогами. Иногда они тускнели, и тогда он бил ещё сильнее.

— Закрывай глаза и чувствуй. — Лодус соединил пальцы рук.

Начался новый этап тренировки. Чувствовать мышцы, убрать зажимы и спазмы.

— Теперь сконцентрируйся на подушечках пальцев.

Я собрал своё внимание в подушечки пальцев. Они приятно пульсировали, волнами. Лодус подошёл и положил свои руки мне на лицо. Надавил. Показывая куда поставить пальцы. Четыре точки.

По две на руку.

— Большие сюда, указательные сюда. — Он установил мои пальцы как ему было нужно. Чувствуешь?

— Провал?

— Места крепления мышц. Начало и конец. Теперь напряги эту мышцу, молодец и держи это напряжение. Открывай глаза.

Лодус обошёл меня вокруг и достал красный моток хороших шерстяных ниток. Хороших тем что не рвались.

— Помогай, чего стоишь и держи внимание на мышцах.

Он протянул мне кончик нити и кивнул на койку. Я привязал её к ножке на высоте сантиметров десяти от пола.

Минут за пять Лодус создал вокруг меня целую паутину. Нити шли от кровати к тумбочке, от тумбочки к батарее, от батареи к ножке стола. Красные, натянутые, почти невидимые в полумраке.

— Вот. Продолжим. Макс, просто уклоняйся. Не думай, не решай. Делай.

Он всегда говорил это так, будто сам никогда не думал.

Первый удар я пропустил справа, чуть качнув головой. Первая скорость нанесения ударов, этот ритм я уже месяц как держал легко. Железобетонный кулак Лодуса пронёсся в миллиметре от уха, обдав ветерком.

Конечно, Лодус лукавил, думать нужно было постоянно. Не о том, бить или не бить. Об этом думать нельзя — пока решишь, уже получишь. Но нужно было знать, куда переносить вес, как развернуть плечо, как не наступить на нить.

Я смотрел в покрытое красными рунами лицо Лодуса, стараясь заметить любое изменение в интенсивности свечения рун или кожи. Руны вспыхивали за долю секунды до удара. Кожа у него тоже светилась, и по этому свету, наверное, можно было понять больше. Я пока не умел.

Отклоняю корпус вправо и чуть приседаю.

Разворот и уклон.

Удар.

Разворот, уклон.

Отшаг вправо, выше поднимая ногу, чтобы переступить нить.

Кулак проходит над виском.

Локоть — мимо рёбер.

Колено — в пустоту.

Лодус ускорился. Комната стала маленькой. Нити — красными линиями, которые нельзя задеть. Он — светящимся пятном, от которого надо уйти на полшага раньше, чем оно решит тебя убить.

Я перестал думать словами. Вдруг осознал, что могу быстрее.

Шаг. Поворот. Наклон. Ногу выше. Плечо назад. Замереть. Не наступить.

Лодус остановился так резко, что воздух ещё секунду двигался вокруг него.

— Всё, — выдохнул я, довольный собой.

В коридоре зажёгся свет. Скоро время подъёма.

— Да, — кивнул Лодус. — Правила?

Я принялся быстро снимать нити, отвечая на ходу:

— Светящихся избегаем. Серые бесполезны. Мёртвые опасны.

— Что ещё?

Я замер на секунду, пытаясь вспомнить.

— Болтун — находка для шпиона, — пробормотал я.

Лодус собрал последние нити, лёг на свою койку и тут же замер, будто спал уже давно.

Мне нравилось это его умение моментально засыпать. Я так не мог. Я вообще давно ничего не мог моментально, кроме как забыть мысль.

В двери открылась маленькая дверца, и кто—то быстро окинул комнату взглядом.

Сегодня на дежурстве Лара. Лариса Андреевна. Женщина выдающихся качеств, в которые точно не входили заботливость и терпение.

— И? — прошипел Лодус, как только дверца закрылась.

— Не пей из чаши, — шепнул я четвёртое правило жизни. Ни одного из которых до конца не понимал.

Последние полгода, если мне не изменяет память, у меня был довольно интересный график. Тренировки полночи и дни, наполненные туманом. Что значит высыпаться? Закрыть глаза и досчитать до десяти. Если повезёт — успеешь увидеть сон.

— Подъём! — дверь распахнулась. — Подъём. Умываться, приём лекарств и завтрак.

Лара улыбнулась мне своей фирменной холодной улыбкой. В одной руке — стаканчик с таблетками, в другой — пластиковая кружка с водой.

— Лекарства, графф.

Она всегда намеренно искажала слово. Не граф — графф. С нажимом, с усмешкой. Почему именно так, причём тут графф, я не понимал и не помнил. Но каждый раз мне казалось, что она чего—то ждёт.

Посмотрел на зелёные таблетки. Одна, две, три. Что за препарат? Не пей из чаши. Забавное совпадение.

Четвёртое правило Лодуса всплыло в голове так не вовремя, что я чуть не рассмеялся.

— Что? — Лара тут же прищурилась.

— Ничего. Доброе утро.

Я запил таблетки водой.

Лара удовлетворенно разглядывала мою заспанную физиономию.

— Вот и умница.

Таблетки начали действовать почти мгновенно.

Сначала стало легче. Тише. Словно в голове выключили раздолбанный вентилятор. Потом мысли начали вязнуть. За каждую приходилось держаться, чтобы просто её удержать, не говоря уже о том, чтобы обдумать.

Тринадцать шагов. Сорок три шага.

Я обходил общую комнату по периметру и считал только шаги левой ногой. Когда передо мной оказывался человек, я замирал и ждал, пока он уйдёт. Что бы не сбиться, что бы не забыть.

Почему так проходит мой день?

Потому что я психически больной человек. Так говорит мой лечащий врач. И я, к сожалению, с ним во многом согласен.

Память отказывала мне. Почему конкретно — не помню. Есть только подозрение, что я псих, потому что вижу людей которые светятся изнутри. Некоторые будто выцвели, будто из них вытащили краски. Большинство вокруг меня блёклые, как лампочки под толстым слоем пыли. Лодус утверждает, что есть и такие, внутри которых прожектор. Сам он светился сильнее всех, но не был сияющим, которых нужно избегать. Я таких ярких не видел. Только во сне.

После обеда ко мне подошла медсестра и встала прямо передо мной, загораживая путь. Привлекая внимание.

Ирина. Молодая, не старше двадцати пяти. В халате, который был ей слегка велик, и с блокнотом, прижатым к груди, как щит.

— Максим Олегович, вас приглашает к себе Виктор Денисович.

Я посмотрел в её карие глаза. Она от этого чуть смутилась.

У меня не так много воспоминаний, но я помню, как брал её сюда на работу. Даже слегка отговаривал. Ночные смены, тяжёлые пациенты, маленькая зарплата. Она тогда сказала, что справится.

Я помнил, как был заведующим этим отделением. Именно поэтому она смущается, глядя на меня.

Кивнул Ирине и пошёл за ней.

Таблетки помогали. Без таблеток было больно, шумно и слишком ярко. Но они же погружали в туман. До своего бывшего кабинета я мог дойти только в сопровождении. Не заблужусь, конечно. Просто не дойду. Остановлюсь на середине коридора и забуду, зачем шёл.

Сорок шесть шагов левой ноги. Хорошо, сегодня почти рекорд. Рекорд — сорок семь счетов, потом сбиваюсь.

Дверь в кабинет открыта. Я вошёл тихим шагом. Сразу увидел его. Удивительное рядом. Наконец случилось то, о чём предупреждал мой сосед, имя которого я опять не мог вспомнить.

Светящийся!

Не так, как сосед. Не так, как во сне. Спокойный, ровный свет, исходящий от кожи, от пальцев, из глаз.

Виктор Денисович Раут, мой бывший заместитель, а теперь — заведующий отделением. Сидел в моём бывшем кресле, за моим бывшим столом.

Ирония. Психиатр лечится в том же отделении, которым сам недавно заведовал. Впрочем, ещё преподаватель в меде об этом предупреждал.

— Максим Олегович, — Виктор встал и протянул мне руку.

Хороший жест. Но Виктор делал его рвано, нехотя.

Я пожал потную ладонь и сел в удобное кресло. Хорошее кресло. Сам когда—то выбирал, спорил с бухгалтерией и доказывал, что пациенты обязаны чувствовать себя комфортно в моём кабинете.

Виктор так и не сел. Память моя странная, хорошо помню что было до.

— Максим Олегович Воронов, — представил он меня двум мужчинам в кабинете. — Илларион Всеволодович Риттер, нейрохирург. Анатолий Михайлович Стриженов, психиатр, члены комиссии.

Он обошёл стол и закрыл дверь.

Я чуть глубже устроился в кресле, стараясь смотреть куда угодно, только не на Риттера.

Риттер сиял.

Либо таблетки перестали помогать, либо… чарт побери, сияющие существуют.

На нём был дорогой, очень дорогой костюм. Короткая стрижка, аккуратная рыжеватая борода, длинные пальцы. На мизинце — маленькое кольцо. Свет шёл от его кожи и изнутри, ровно и спокойно.

Стриженов выглядел проще: рубашка, джинсы, гладко бритая голова, маленькие глаза, которые он щурил так, что цвет не разглядеть. Но сидел он слишком претензионно для человека в джинсах. Будто привык к иной одежде и месту.

— Максим Олегович, — сказал Виктор, — мы пригласили коллег, потому что результаты МРТ требуют принять решение в ближайшее время.

Он положил передо мной папку.

Я с сомнением посмотрел на него, но папку взял.

— За последние два месяца наметился прогресс, — продолжил Виктор уже чуть более официальным тоном. — Контакт сохранён. Ориентированы в месте, в собственной личности. Критика к состоянию… частичная, но достаточная для обсуждения медицинских решений.

Он говорил обо мне так, будто меня в кабинете не было. Но ровно настолько, чтобы это выглядело прилично.

Я разглядывал снимки мозга. Видимо, моего, судя по надписи. Не помню, когда делал МРТ.

Что не ускользнуло от моего туманного сознания, так это пятно. Чёрное, неровное, с четверть мозга.

— Максим Олегович, — голос Стриженова был тихим, но собранным. — Вы понимаете, где сейчас находитесь?

— В психиатрической клинике. В своём бывшем отделении.

— Почему вы здесь?

Я вытаскивал заготовленные ответы, как сухарики из пакетика.

— Что—то связано с аварией. И… с проблемами с памятью.

— Какой сейчас год?

Я назвал год. Потом месяц. С днём ошибся на два. Или на три дня. Стриженов не поправил.

— Что вы ели сегодня на завтрак?

— Хм…

Я попытался вспомнить. Тарелка. Каша? Хлеб? Вкус? Ничего. Белая пустота, в которую вязко проваливалась мысль.

— Не помню.

Стриженов коротко кивнул, будто именно этого и ожидал.

— А зачем вас позвали сегодня, понимаете?

— Из—за МРТ? И потому что мне важно принять какое—то решение.

— Верно.

Риттер, до этого молча сидевший с закрытыми глазами, теперь открыл их.

Смотреть на его сияние было не больно. Больно было от ощущения, что его глаза проникают внутрь и раскладывают меня на части. Нет, не глаза, конечно. Взгляд.

Светящихся избегаем. Я заставил себя не отводить голову резко. Нормальные люди не шарахаются от нейрохирургов только потому, что те светятся как прожекторы.

— У вас лишнее в голове, Максим Олегович, — сказал Риттер. — Крупное образование на границе лобной и височной долей. Вероятно, оно и стало причиной части ваших когнитивных и психоэмоциональных нарушений.

Он говорил спокойно но не профессионально. Словечки подбирал специфически.

— Злокачественная? — спросил я удивляясь словам и тону.

— Вероятно. Окончательный ответ даст обследование. Но ждать их без действий мы не можем. Вы же сами врач, должны понимать специфику.

Виктор нервно потёр ладони избегая встречи со мной взглядом.

Я знал этот жест. Всем хорош наш дорогой Виктор Денисович, как специалист, но ответственность брать не привык. Не потому, что трус, просто ищет и находит тех кто за него решит и поставит подпись.

— Каковы варианты? — кивнул головой я всё еще пытаясь поймать взгляд Виктора.

— Вариант один, — мягко ответил Риттер. — Операция. Удаление в пределах видимых границ с последующей терапией.

— А если нет?

Риттер посмотрел на меня так, будто я спросил, можно ли дышать если сесть на пенёк.

— Без операции динамика отрицательная. Перемещение структур мозга приведёт к плохим изменениям. Потеря возможности говорить, двигаться, кома. Летальный исход в течение нескольких дней, неделя. Возможно, раньше.

Логично. Вполне логично. Если бы я сидел на его месте, сказал бы то же самое, только иначе.

Я перелистнул папку. Заключение МРТ. Формулировки… Размер… Локализация. Рекомендовано дальнейшее обследование. Нейрохирургическая консультация.

Но чем дальше я читал, тем сильнее что—то меня цепляло.

Папка была слишком не такой, или, наоборот, слишком такой. Не знаю, что меня цепляло.

На снимках — огромное пятно. На словах — огромная срочность. А в документах не было ни плана операции, ни подписей, ни заключения с конкретными рисками. Только результаты исследования и направление на госпитализацию.

Это могло ничего не значить. Могло быть нормально. Я был, когда то, психиатром, а не нейрохирургом. Не обязан знать, в каком порядке оформляют бумаги в другой больнице.

Но Виктор, в который раз поправив галстук, нервничал.

А Риттер сиял.

— Мы предлагаем перевести вас завтра утром в нейрохирургическое отделение, — сказал Риттер. — Там начнётся предоперационная подготовка и инвазивное обследование. Оно позволит уточнить локализацию сосудов и функциональных зон.

— Инвазивное? — переспросил я.

— Да.

— Что конкретно?

Риттер едва заметно улыбнулся. Снисходительно, но по—доброму, даже скорее одобрительно, будто поощряя пациента задавать правильные вопросы.

— Серия процедур. Ангиография, дополнительные исследования, возможно, стереотаксическая биопсия. Всё остальное будет решаться по результатам. Сейчас важно максимально сберечь время.

— Каковы риски?

В кабинете стало тихо. Виктор успокоился и перестал тереть руки.

Стриженов смотрел на меня внимательнее, чем раньше.

— Риски есть у любого вмешательства, — ответил Риттер. — Кровотечение, инфекция, ухудшение памяти, речи, контроля поведения. Есть риск не проснуться после наркоза. Но без обследования и операции риск прогрессирования значительно выше.

— Насколько значительно?

— Не стану врать, Максим Олегович, будто могу назвать точный процент. При такой локализации и таких симптомах ухудшение может быть быстрым.

Вновь логичный ответ. Но я добивался другого результата, другого взгляда. Меня признали достойным задавать вопросы, и мои вопросы, я на это сильно надеюсь, также признаны вопросами нормального человека. Значит, моя задача—минимум решена. Остальное, лишнее вырежем.

Я снова посмотрел на снимки. Чёрное пятно действительно было. Я действительно не помнил завтрак. Я действительно считал шаги, чтобы не потерять мысль. Я действительно видел светящихся людей и ночами дрался с соседом, которого другие пациенты, скорее всего, не видели.

Может, это и было причиной всего.

Может, я сидел перед тремя врачами и искал заговор только потому, что мой мозг медленно превращался в кашу.

— Максим Олегович, — тихо сказал Стриженов. — Скажите своими словами: что, по вашему пониманию, происходит и что вам предлагают?

Хороший вопрос. Проверка дееспособности. Я сам задавал такие вопросы пациентам. Не так часто, конечно. Но задавал.

Я выпрямился в кресле.

— У меня образование в мозге. Оно может объяснять проблемы с памятью, сны, галлюцинации и… остальное. Завтра меня переведут в нейрохирургию. Там будут обследования, возможно, биопсия, потом операция. Если я откажусь, это может ухудшить состояние или убить меня. Если соглашусь — могу умереть, потерять память, речь или контроль над собой.

Стриженов кивнул.

— Вы понимаете, что решение за вами?

Вот тут захотелось рассмеяться.

Решение за мной. Я, лежащий в клинике, где мой бывший заместитель стал заведующим, с дырявой памятью, без близких, без друзей и с сияющим нейрохирургом напротив. Виктор за друга не сойдёт — ни раньше, ни сейчас тем более.

Конечно, решение моё.

Я посмотрел на Виктора. Он отвёл глаза первым. Это было плохо. Ничего не доказывало, не уличало. Просто плохо.

Я вспомнил утреннюю тренировку. Уклоняйся от ударов, не блокируй и не нападай. Нельзя наступать на нити. К чему это?

Меня что—то цепляет, я не понимаю что, но нельзя кричать, требовать собрать комиссию, адвоката и независимую экспертизу. Для человека с моей историей это станет не защитой. Это станет симптомом. Отказ от жизненно необходимой помощи на фоне бредовых идей и галлюцинаций. Тогда подпись поставит не Максим Воронов.

Тогда подпись поставит комиссия.

А меня увезут всё равно. Только уже без права задавать вопросы. В папке лежал бланк согласия. Несколько страниц мелкого текста. Я взял их и медленно перелистнул.

Согласие на госпитализацию в нейрохирургическое отделение.

Согласие на предоперационное обследование.

Согласие на инвазивные диагностические процедуры по показаниям.

Согласие на оперативное вмешательство после уточнения объёма.

Удобно.

Не согласие на одну конкретную операцию. Согласие на ряд мероприятий, дорожку, по которой меня можно провести до самого конца.

Внизу стояла дата. Завтрашняя.

— Почему дата завтрашняя? — спросил я.

Виктор замялся, поморщив нос.

— Потому что перевод запланирован на утро. Формы подготовили заранее.

Риттер не смотрел на него. Смотрел на меня.

Его сияние на мгновение стало интенсивнее. Или это таблетки.

Если сейчас скажу «нет», они увидят во мне пациента, который отказывается от лечения из—за паранойи. А если скажу «да», они увидят человека, способного оценить риски и принять решение. Нормального человека.

— Мне дадут прочитать всё это в спокойной обстановке? — спросил я.

— Разумеется, — ответил Стриженов, показывая, что спокойная обстановка у меня началась прямо сейчас.

Я не показал недовольства, начал читать. Медленно пробираясь через незнакомые образы и слова. Цепляясь за каждую строку. Не потому, что не понимал термины, понимал конечно, а потому, что хотел, чтобы они видели: я пытаюсь понять. Я здесь. Я не прячусь в тумане.

Ручку, лежавшую на столе между нами, Виктор подвинул ко мне.

Его пальцы дрожали. Я не знал этот жест. Виктор боялся? За меня? Нет, это точно не так.

Я взял ручку, замер, вспоминая, и поставил подпись.

Буквы вышли неровными, но читаемыми. Обычно я пишу красивым почерком.

— Завтра в семь тридцать вас переведут в другое отделение, — сказал Виктор. — В восемь начнётся подготовка. Ужина не будет, вечерних таблеток тоже. Медсестра всё объяснит.

Я кивнул. Завтра с утра меня увезут туда, где сияющий нейрохирург будет решать, какую часть меня можно вырезать, а какую — оставить.

Поднял глаза на Виктора и улыбнулся так, как улыбался пациентам, когда хотел, чтобы они успокоились.

— Спасибо, Виктор Денисович. Я всё понимаю и подготовлюсь. Это, конечно, важно для меня. Спасибо за вашу заботу и время.

Я встал с кресла и кивнул, увидев в глазах каждого радость от хорошо сделанной работы. Паранойя — она такая, мне их радость не понравилась.

Глава 2

— Выходи, — сказал сидящий справа, указывая стволом пистолета на левую открытую дверь машины.

Мы сидим на заднем сиденье служебной «Лады», и он упирает мне ствол в бок.

— Убьёте при попытке к бегству, — шучу я и понимаю, что так оно и есть.

— Люблю умных, — ухмыляется водитель.

Делаю вид, что вылезаю, и тип слева отводит пистолет в сторону. Правым локтем бью в лицо слева, левой рукой отвожу пистолет в сторону водителя.

— Бам! — грохочет выстрел, и начавший поворачиваться водила откидывается на руль.

Пытаюсь вырвать пистолет. Получается неожиданно легко. Вот только кулак летит в моё лицо. Уклоняюсь от удара — сам бью головой в лицо. Удар слабый. Времени перехватывать пистолет нет. Бью рукояткой куда попаду. Лицо. Грудь. Вонзаю зубы в ухо.

— Бам! — грохочет выстрел. Удар в живот выкидывает меня из машины. Выстрел. Удар в живот. Машина. Конвоир. Его вопль. Кровь во рту.

Не может быть. Такой выстрел… с таким ранением не выживают.

Пытаюсь пошевелить рукой. Послать команду, начать двигаться. Рука — чугунная болванка. Отвечает слабой, пронзительной дрожью. Боль в животе вспыхивает ярче.

Я с глухим вздохом резко сажусь.

—Стоп, — качаю я головой, отмахиваюсь рукой от Лодуса. Сейчас не до тренировки. Нужно удержать. Мой обычный сон со светящимся мужиком — ерунда. А вот этот редкий и постоянно ускользает. Остается только боль.

— Ш-ш-ш… — зашипел я, блин. Растер руки друг о друга. Нет, ничего, не удержал, не вспомнил. Жаль. Это явно что-то важное. Открываю глаза.

Лицо Лодуса надо мной. Вчера я лёг спать рано, болела голова без таблеток. Сегодня проснулся ещё раньше.

На этот раз просыпание не вызвано летавшим в голову кулаком.

— Что вчера было? — Лодус внимательно смотрел мне в глаза.

— Новообразование в мозге, сегодня переведут...

— Значит, времени нет, — перебил меня Лодус, качнув головой и его татуировки тревожно засветились.

— Макс, слушай внимательно: не меня, себя. Только ты можешь принять решение, и…

Лодус отошёл, встал посреди комнаты, помахал рукой, подзывая.

— Ты не нечто особенное и конечно не избранный, — Лодус грустно хмыкнул. — Но ты не совсем удобен. Я думаю, тебя хотят убрать, убить или сделать полным дебилом. Убеждать не стану. Помогу чем могу. Сейчас, если я всё правильно понял, ты не под лекарствами, и твоя голова лучше варит, так?

Я задумался. Правда в его словах есть: мир чётче, легче думать. Кивнул Лодусу:

— Так.

— Ты умеешь видеть силу. Это не бред, это твой дар. Не сказать, что самый сильный и востребованный, но какой есть, зато очень редкий. Таблетки его ослабляли. Я научу тебя одному трюку. Ничего сложного, простая физиология.

— Давай, — легко согласился я.

— Я научу тебя менять лицо.

— О! — Я почти обрадовался. Теория, что с моей психикой не в порядке, подтверждалась. Хорошо быть психиатром: можно честно себе сказать…

— Я не обманываю. Более того, — Лодус улыбнулся открыто и искренне, — как думаешь, фантазии так могут?

Он развернулся и залепил мне оплеуху — так быстро и резко, что я даже не успел моргнуть. Лицо обожгло болью.

Я зашипел, потирая щеку. Боль была реальной… как и тот, кто это сделал.

— Сосредоточься на боли.

В последнее время я хорошо усвоил одну вещь: если не можешь управлять бредом — воспользуйся на полную. Я сосредоточился на горящей коже.

— Чувствуешь пульсацию?

Я кивнул.

— Попробуй ею управлять. Ускорить или замедлить, без разницы.

Искусство смены лиц оказалось вовсе не волшебным даром. Ремесло. Более того мы уже его прорабатывали раньше.

— Запомни главное, — голос Лодуса звучал жёстко, как на инструктаже. — Смена лица — это не фокус и не пластика. Люди не всматриваются в черты по отдельности, они считывают шаблон и основные маркеры: угол челюсти, глубину носогубной складки, посадку глаз, натяжение кожи. У каждого человека их около восьми. Если ты изучил объект, нашёл эти маркеры и заставил свои мышцы повторить их точно в таком же натяжении — мозг наблюдателя автоматически достроит остальное. Но с бухты-барахты на ходу это не сработает. Нужна тренировка. Повторишь все восемь маркеров и твоя похожесть станет почти полная, даже знакомый не отличит. Но не полная!

Под руководством Лодуса мы принялись за работу.

— Первое — жевательные мышцы, — командовал он, придерживая и выставляя мои пальцы на скулы. — Зажми здесь и здесь, так, чтобы скулы пошли вверх и наружу. Чувствуешь? Не челюстью двигай, а внутренним усилием мышечных волокон.

Я зажмурился от резкой, жгучей боли в затылке и челюсти — мышцы сводило так, будто я пытался одновременно жевать стекло и удерживать зубами груз.

— Второе — платизма, подкожная мышца шеи. Напряги её до дрожи, сгоняя лимфу к подбородку, чтобы изменить овал лица. А теперь сдвинь кожный каркас относительно костей на пару миллиметров. Держи баланс, не отпускай точки крепления к черепу!

Лицо горело, кровь стучала в висках, во рту пересохло. Я заставил себя вдохнуть сквозь стиснутые зубы, удерживая мышечное напряжение, пока в голове не раздался сухой, звенящий щелчок, от которого на секунду онемели зубы.

— Вот так, — Лодус был явно доволен моим успехом. — Ты создал каркас похожий на меня. Все восемь маркеров. Но запомни: ты изменил только мышцы и лимфатический тонус. Ты не изменил волосы, цвет глаз, конституцию тела, голос, понимаешь?

— Да, сойду за тебя только с теми, кто тебя не сильно знает.

— Почти. Что касается меня — ты вполне похож, понимаешь?

— Что смогу выдать себя за тебя?

— Сможешь. Не даром же я неделю как побрился налысо, как ты.

Я кивнул. Лодус был примерно моего роста и телосложения, и меня вправду удивил его внешний вид, когда он сбрил густые, подернутые сединой волосы. Тогда Лодус выдал это за то, что так он выглядит моложе.

— А татуировки?

— Мои татуировки видишь только ты.

— А тебя?

— Я реально существую, — ткнул меня пальцем Лодус.

— Ладно, это пригодится… после операции.

— Вот я к этому и веду… Возможно, тебе она не нужна. Подумай. Как ты чувствуешь себя?

— Мы это уже обсуждали.

— Да, недавно, и ты это помнишь. А вот то, что после таблеток…

— Бред.

— Такой же, как видеть сияющих, или серых, или менять лица?

Пришлось согласиться с выдохом и тяжёлыми думами.

— Всё просто, Макс. Я научил тебя многому, но дальше сам.

— Что это значит?

— Я ухожу.

— Так просто?

Я прошёл к своей кровати. В голове — лёгкость и ясность. Лёг, закинув ногу на ногу и подложив руки под голову.

Лодус сделал полупоклон, будто в шляпе с перьями, подошёл к двери и дёрнул за ручку. Дверь открылась.

— Это просто сила, — повернулся Лодус ко мне. — Сила есть в тебе.

Лодус вышел и закрыл дверь.

Я подбежал к двери и дёрнул за ручку, чуть не вырвав её, но замок не шелохнулся.

Капец, писец и полный алес максимус капут.

Я держался за ручку и придумывал эпитеты к ситуации. Выходило легко, иногда забавно, но напряжение росло.

Я остановился: а что я теряю? Хорошо, есть две гипотезы.

Первая: я в порядке, а Лодус… чарт побери, ушёл через закрытую дверь. Меня, со слов Лодуса хотят убрать и даже вполне успешно засунули в психушку. И? Всё просто. Лодус научил меня менять лица. Лодус, чарт побери, сделал это так быстро и вовремя, будто знал и готовился. И Лодус, дважды чарт… вопрос, почему «чарт»? Ладно, это потом. Итог и результат.

Я вспомнил всю сегодняшнюю тренировку, вспомнил ощущение, вспомнил щелчок. Скатал матрас с кровати и заменил матрас Лодуса на свой. Лёг в кровать и закрыл глаза.

Вторая гипотеза ещё проще: если это всё бред, через пару часов меня заберут на операцию. Я выдохнул и моментально успокоился. Как и учил Лодус: вдох — наполнение, выдох — расслабление, полное, доводящее до сна.

Просыпание было эпохальным.

Как только скрипнул лючок в двери, я проснулся. Щелчок — и лицо Лодуса на мне.

Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату влетела Ирина. чарт. Как жаль.

Она подбежала и переворошила мою пустую кровать…

— Ан… Андрей… Где Максим? — обернулась она на меня.

Я закашлялся.

— Эмх… Ночью кто-то увёл его… — просипел я, похлопывая ладонью по груди.

Я на самом деле обалдел, на самом деле закашлялся, ну и за одно скрыл голос.

Обалдеть! У меня нет слов. Я ... поменял лицо на лицо Лодуса и меня приняли за него.

Обалдеть!

Меня подняли, перевели в другую палату, и я… Обалдеть! Так не бывает.

Обалдеть раз: теория, что Лодус реален — оправдалась. Обалдеть два: меня приняли за Лодуса. Да, Ирина была в шоке. Жаль, что именно в её смену.

Нет, нет, стоп. Это даже не начало. Только…

Я в палате на пять коек. Четыре соседа. Это ладно. Мне даже таблетки не дали. Лодус… Лодусу давали один стакан. Значит, что-то растворенное в воде. Мои мозги… слегка покалывало в затылке — предвестник головной боли, но зато ясность мышления!

Но! то, что я похож — мало. Нужно вести себя как он. Пока мы заперты в палате… Вспоминаем.

Вспоминать нечего. Я перебрал всё полезное, отбросив свою жизнь до… до события. Событие не помню. Помню короткие часы ночных тренировок, но не помню, с чего они начались.

Я накрыл голову одеялом и улыбнулся. Хорошие таблетки. Даже сейчас спокоен. Накопительный эффект, нужно понять, что мне давали, чтобы разобраться с последствиями. Но сейчас…

А ведь хитрый гад! Сейчас гуляет на свободе, а ищут меня. Сбежал-то, не сбегая я. Вот засада. И побрился — он давно готовился. Но важно другое. Важно то, что сейчас я здесь.

Лодус предложил мне… Я вспомнил одну из первых тренировок — тренировку концентрации. Да, он предлагал мне считать весь день. Два варианта: считать шаги, ходить вдоль комнаты, пятьдесят на двадцать метров, размер комнаты. Я вспомнил: сто двадцать шагов и сорок шагов. Да, тогда я мог досчитать до стольких, потом… потом я увеличивал длину шага, потом считал только шаги левойноги. Вчера я считал только до сорока двух… трёх. Налицо когнитивная деградация. Моя или медикаментозная? Нет, эта теория еще не подтверждена.

Вот. Лодус выбрал тренировку концентрации — стоять в углу комнаты, за дверью, и считать вошедших в комнату санитаров…

Лицо дёрнуло и обожгло болью, мышцы самопроизвольно расслабились. Итого… минут пять могу держать лицо. Ещё минут десять — через боль… Итого минут тридцать смогу. Надо попробовать.

Принесли завтрак, а мне так и не дали лекарства. Видимо поднялся не шуточный кипиш.

Завтрак… Скажем так, я ничего особо не потерял оттого, что не помнил, что там.

Зато после завтрака…

— Андрей! — ко мне подошёл Виктор Денисович. — Я принёс ваши вещи!

Я чуть приподнял одеяло посмотреть, что там. Коробка. Закрылся обратно. Палевно. Я совсем не знал Лодуса, его манеру поведения. Мой день был наполнен туманом и счётом шагов.

— Как вам спалось сегодня? — Виктор поставил коробку у кровати.

— Бурсхм… — что-то невразумительное буркнул я, тихо, почти шёпотом.

И тут я вспомнил… Камеры! В коридоре есть камеры, и если… Лодус.

Значит, Лодус вышел как я, конечно, он тоже умеет управлять мышцами. чарт, как же это неприятно.

— Не расстраивайтесь, Андрей. Мы вернём всё как было, разберёмся и вернём.

Виктор ушёл, а я залез в ящик. Тетрадь. Двенадцать листов. В клеточку. В каждой клеточке… палочка. двенадцать листов палочек.

Я засунул тетрадь за в рубашку. Всё таки я совсем не знал Лодуса. Никогда не видел что бы он ставил палочки. Вряд ли он её принес с собой, значит ставил здесь.

Еще Хлопчатобумажные перчатки. Лодус их никогда не снимал. Косяк! Я быстро напялил перчатки. В одной из них что-то лишнее. Сейчас посмотрю. Натянул одеяло на голову

В одной из перчаток нащупалось что-то плоское и твердое, зашитое в подкладку на запястье. Я аккуратно подцепил нитки ногтем и вытащил крошечный пластиковый чип. Сим-карта. Телефона с собой у меня конечно, не было.

Я спрятал сим-карту обратно в карман и тут встретился взглядом с соседом по палате.

Мужик с соседней койки, худой, с блеклыми выцветшими глазами, сидел на матрасе и очень странно, тяжело смотрел на меня. С тусклым обреченным пониманием. Он медленно, едва заметно покачал головой из стороны в сторону.

Павел Николаевич ... фамилии не помню, раздвоение личности, в клинике уже три года. Обычно незаметный и малообщительный.

От его взгляда стало не приятно. Он конечно не маньяк, скорее наоборот, но его взгляд был другим, таким как я его за три года знакомства не видел. Злым, оценивающим, наглым.

Лязгнул замок двери пришло время обеда. А после нас выпустили в свободное шатание по блоку. Пациентов потянуло в общую комнату отдыха. Тут мерцал телевизор, показывал какой то документалку про животных, как обычно без звука.

Я затесался в общую массу, стараясь вспомнить как ходил Лодус, но безрезультатно. Просто шел в топе и войдя в общую комнату тут же юркнул за дверь. Нет, я тут долго не смогу выдавать себя за Лодуса.

Упер лоб в прохладную стену. Ну нет же, веду себя так, как и положено психически больному. Прячусь устраиваю заговоры. Придумываю теории. Надо идти к Виктору. Просто подойти, спросить что с переводом. Я уже почти развернулся и двинулся, но всмотрелся в щель между коробкой и дверью. Отличное место что бы наблюдать за моим кабинетом. Кабинетом заведующего отделением. Кабинетом Виктора Денисовича Раут, не моим. Напомнил я себе.

Через узкую щель было отлично видно, что происходит внутри.В кабинет зашёл Риттер. Своим сиянием озаривший сумрачный кабинет. За массивным столом сидел Виктор Денисович. Они о чём-то принялись тихо спорить, разглядывая медицинские карты. На столе лежали папки пациентов. Точно, мне нужно их увидеть. Посмотреть свою карту, это все поставит на места. Какие таблетки назначены, такие показатели... или нет, мне нужно просто сбежать.

Ага, как дымок просочусь в щель окна и развеюсь утренним туманом. Думай! Голова есть. При воспоминании о голове она ёкнула и заныла. Головная боль. Будет, скоро будет дикая головная боль, я помнил ее даже сквозь туман. Настолько сильная что соглашусь на любые средства, пожалуй кроме топора. Я тряхнул головой, вспомнил и проверил мышечную маску и принялся смотреть дальше. Виктор нервничал. Риттер сиял спокойным ярким светом игнорируя вспышки активности Виктора.

Побег. Усиленные двери закрываются на замки. Окна - решетки. Побег не возможен. Зато замок в мой кабинет был хлипким и накладным. Вряд ли Виктор сподобился что то с ним сделать. Ночью ... один крепёжный болт расшатался и замок еле держался, так что можно дверь открыть хорошо толкнув ее. Только делать это нужно изнутри, а находясь внутри это и не нужно, там есть поворотник. Думаем дальше. Ключи. Один ключ в сестринской, другой я таскал с собой. Нет. Окна. Решетки. А, ну и камеры в коридоре. Ночью ... я еще и заперт буду в палате.

Ночное проникновение не прокатит. Ночной побег не возможен. Я не Лодус, ходить через закрытые двери не умею.

Задача максимально упрощается, ночью мне не сбежать. Я перенес тело вес тела на другую ногу, перенёс поле наблюдения на общую комнату и стал рассматривать пациентов. Почти всех их я знал лично, как врач. И это могло быть ...полезным. Вон у окна трет стекло Миша. Михаил Александрович Полозов. Диагноз: яркие слуховые галлюцинации, социальная изоляция. Зато может знатно приложить, если услышит в голове гудки паровоза — особенно громко, прямо в ухо. Нет, не то.

Трое! Сидят на стульчиках. Леха, Толя, Костя. У них разные диагнозы но к агрессии не склонны. Буйных тут нет, и быть не может. Только идейные.

Точно! Дальше по коридору одиночные палаты, там уже есть кто побуйнее. Правда сейчас уже не знаю кто. Вот бы там оказался Герасим. Зовут то его Александр Александрович, но собак топил... а если взять ключ в сестринской? Открыть все пять блоков буйных, подпереть дверь сестринской и входную в блок, тогда останутся только Раут с Риттером. Они выйдут успокаивать. И...

В этот момент кто-то подошёл ко мне

Я отпрянул от двери, но сбоку неожиданно тяжело и цепко кто-то ухватил меня за рукав.

Я плавно обернулся.

Рядом стоял тихий сосед, Павел Николаевич. Его тусклые глаза смотрели в упор.

— Ааа.. где ... Анадрей? — спросил он отступая на пару шагов.

Сосед смотрел на меня с полным пониманием, глядя на моё настоящее лицо. Лицо Максима.

Видимо мышечная маска спала.

- Маакс..им! Где Андрей?

Глава 3

Я резко перехватил Павла за руку и подтянул к себе.

— Видишь? — указал я пальцем в щель двери с видом на кабинет Виктора.

Не знаю, что там разглядел Павел, но он кивнул.

— Понял? — продолжил я напирать, на ходу соображая, как выстроить линию зашиты или нападения. — Заговор!

Я вспомнил весь массив из личного дела Павла — когда-то он проходил по отчету как человек с параноидальным складом, склонный к конспирологии. Сам выдумал или был сексотом.

— Давно заметил? — речь Павла мгновенно изменилась, стала крадучей, точной, резкой.

— Вчера. Тот хмырь, что из главного корпуса, скупает наших и вывозит за бугор. Там такие технологии.

— Аргументы?

— Сколько пропало пациентов за последний год? Вот. Мне пришлось уволиться и уйти под прикрытие, а Витёк отдувается.

Было немного непривычно так использовать людей... тем более Павла. Но к слову, я когда-то разрабатывал для него шоковую практику, так что пусть послужит делу.

— Кто ещё в курсе?

— Не важно, кто в курсе, важно — что делать. Беру командование на себя. Твоя задача — подпереть стулом дверь в сестринскую, сможешь?

— Да! Когда? — от привычного скучного и рыхлого Павла не осталось и следа. Он подобрался.

— Будь готов, я проору команду. Пожар!

— Понял.

Я проследил, как Павел вытащил тяжелый стул из комнаты отдыха, отнес к сестринской, повертел, примеряясь, и сел на него рядом со входом, показав мне большой палец.

Я часто и глубоко задышал. Пять вдохов, пять выдохов — это чуть уменьшило интенсивность головной боли. Ладно, разоблачение со стороны Павла удалось отсрочить. Я натянул мышечную маску Лодуса и шагнул к следующему пациенту. Что ж начнем операцию импровизацию.

— Твой друг тебя ждет у левого выхода, — подошел я к другому пациенту, Василию, — только нужно… кресло для друга. Держи!

Я сунул Василию кусочек исписанной бумаги:

— Это разрешение на встречу. Забери кресло из кабинета Виктора Денисовича. Он в курсе.

Василий коротко кивнул и, выхватив бумажку, уверенным шагом направился к к кабинету всем по пути предъявляя кусок бумажки.

А я толкнул санитара, дремавшего рядом с тройкой пациентов у телевизора:

— Вяжи его, он хочет выключить телек! — заорал я во всё горло и подбежал к Полозову, отталкивая его от окна прямо в гущу завязывающейся потасовки. — Пожар! Пожар!

— Пожар! Пожар! — подхватили общие крики пациенты.

В комнате отдыха мгновенно завязалась знатная потасовка. В этот момент Риттером выскочил из кабинета и побежали в сторону шума. Виктор пытался вернуть кресло , но услышав шум, махнул на Василия и побежал в общую комнату. Я не стал ждать — рванул в кабинет.

Стол, стул, ящики.

Мои документы лежали прямо на столе, рядом с папками других пациентов. Полки, папки Я оглядел их. Л… Лодус Андрей Григорьевич. Схватил и её тоже. Скинул всё в кожаный портфель Виктора, стоящего у стола.

— Что ты тут дел… — в кабинет неожиданно вернулся Виктор, бросив комнату отдыха. Я рывком подал тело вперед, но Виктор отскочил, перехватив меня за руки. Короткий удар коленом в живот и локтём в голову. Виктор мгновенно обмяк.

Ногой закрыл дверь. Третий ящик сверху, скотч. Обмотал руки и ноги Виктора.

Сейф! Точно. Сейф. На память набрал старый код. Подошел. Нет, ну надо же не сменил код. Я обернулся на Виктора обличительно покачать головой, извиваясь по полу полз Виктор к тревожной кнопке на столе. Я перехватил его, всаживая шприц в плечо.

В этот момент замок на двери задергался. Я закинул обмякшее тело за массивный диван, сам прыгнув следом в темноту, затаив дыхание.

Замок щелкнул. Судя по появившемся теням, в кабинет заглянул сияющий Риттер.

— Виктор Денисович? — требовательно позвал он. — Вот трус… — прошипел он в пустоту, решив, что тот просто испугался бунта, и захлопнул дверь обратно.

Я выдохнул, быстро стянул с Виктора штаны и натянул поверх своих. В кармане звякнули ключи. Отлично. Захватил пальто и сумку. Ботинки даже мерить не стал, совсем маленькие.

Приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Сестринская была уже открыта, в комнате отдыха стояла относительная тишина — санитары и подоспевшая охрана уже скручивали зачинщиков. Я выбежал наружу, на ходу доставая связку ключей.

Первая дверь одиночки. Открыл замок. Во второй двери изнутри уже отчаянно долбились. Открыл.

— Пожар, — шепнул я. — Выход там, — кивнул я на комнату отдыха.

Я открыл все пять блоков изоляторов, выпуская наружу обитателей.

В кресле у выхода ждал своего друга Василий. Я молча кивнул ему, открыл замок тяжёлой двери, выскочил наружу и захлопнул за собой. Шелк, шелк два оборота и я ... можно сказать начал свой побег.

Пф-ф… — выдохнул я.

Прошло всего пару минут. Что дальше? Некогда думать, надо бежать.

Прислушался. Вокруг стояла подозрительная тишина. Я сбежал по лестнице с третьего этажа, выглянул во двор. Выходить на главный двор нельзя. Огорожен, защищен и закрыт. Я спустился ниже, в подвал.

Подземный технический переход между корпусами. О нём знал далеко не каждый сотрудник — уборщики, хозяйственная служба да я, когда искал лифтёра после получки, еще будучи интерном.

Старые переходы, полные пыли и хлама. Я щел в полутьме, редкие лампочки давали мало света и скорее мешали глазам привыкнуть чем помогали.

По бетонным лабиринтам я добежал до котельной.

Перед самым выходом в главный зал котельной я остановился. На самом деле хорошее место для отсидеться пару дней. Я выглянул за дверь! Пустой зал котельной печи и мерное гудение. Тепло.

Я вышел в просторное помещение котельной. У о пульта сидел оператор в з спецовке, попивая чай. Он поднял на меня уставшие, осоловелые глаза.

— Эй, начальник, чего шумим? — пробасил он, подозрительно оглядывая меня.

Я сделал шаг вперед.

— Плановая проверка безопасности, дядя Миша. Я под шумок ускользнул. Не люблю эту ерунду. Только работу сбивают, пациентов тревожат. Сиди тихо, если не хочешь противопожарной проверки.

Дядя Миша недоверчиво хмыкнул, но решил что связываться с начальством последнее дело на сегодняшнем дежурстве, отвернулся к своему пульту и махнул рукой:

- Да пускай делают что хотят, мое дело тепло.

Я не стал испытывать судьбу и вести разговоры дальше, выскочил на улицу. В кармане пальто нашлась шапка — натянул её глубоко на лоб и шагнул в прохладу ранней весны. Уже стемнело. По памяти отыскав пролом в бетонном заборе за котельной, я выскочил прямо в холодный и заснеженный весенний лес.

Снег под ногами расступился, а тонкие больничные тапки промокли в первые же секунды. Вдалеке глухо протарахтела электричка. Вспомнив карту местности, я зачерпнул горсть снега, приложил к раскалывающейся от боли голове и лёгкой рысцой припустил на звук, периодически проваливаясь по калено в снег.

Пара километров, а я даже не запыхался — спасибо интенсивным тренировкам Лодуса. Сердце билось размеренно, мысли путались от пульсирующей боли, но я вышел к станции.

Бодрой, но осторожной походкой зашел на платформу Лечебный. Ирония судьбы или знак? Зашел в зал и сел на дальнюю лавку у стены и огляделся.

Пусто. Электричка отошла буквально пять минут назад. Я осмотрел свои промокшие, изодранные тапки — полный капец. Ноги уже начали неметь от холода.

Залез в сумку. Личные дела пациентов, включая моё собственное и Лодуса. Портмоне и ключи от машины. Переложил туда и тетрадь Лодуса. Ежедневник Виктора. Маловато вещей для такого портфеля. Хотел приступить к исследованию личного дела, но решил перенести на попозже.

Судя по расписанию, минут через десять будет электричка в город.

Нужно обдумать каждый шаг. Вряд ли из-за меня сразу поднимут всю полицию, но рисковать нельзя. С другой стороны, я сбежал уже под личиной Лодуса, а настоящий Лодус, под моей личиной исчез двенадцать часов назад.

Я увидел кофейный автомат у стены. Отличный способ проверить карточки! Достал из портмоне три штуки: зеленую, желтую и красную. Забавный светофор. Я бы деньги хранил на зеленой. А у Виктора?

Подошел к автомату, выбрал горячий шоколад, приложил карточку. Пилик! — автомат даже не потребовал пин-код. Что конечно хорошо.

Горячий напиток обжёг горло и придал сил. Оставил след, расплатился чужой карточкой, да и пофигу, сильнее искать от этого не будут. Увидел камеру в углу, улыбнулся. Сейчас я был без маски. Вот следователи удивятся, пускай поломают голову. Натягивать маску Лодуса уже поздно, да и ни к чему.

Наконец из темноты показался прожектор электрички. Состав затормозил, двери с шипением разъехались. Я поднялся в вагон и сел на деревянную лавку у дверей.

Современные люди в вагоне поражали своей полной отрешенностью. Никто даже не посмотрел на то, что я зашёл в больничных тапках, всем было глубоко наплевать на чужие странности.

Поразило меня другое. Я привык видеть в клинике тусклых людей, но здесь, в электричке, меня объяла глухая, звенящая тоска. Беспробудно серые лица пассажиров выглядели так, будто из них выкачали всю краску и саму жизнь. Они казались куклами.

За исключением одной семейной парочки в дальнем конце вагона. Мужик сидел ссутулившись — на грани полной серости, а его жена активно пилила его за общение с соседом. Мужику было уже параллельно, а вот она... она светилась с каждым словом всё сильнее, выкачивая из бедолаги последние капли силы. Как только мужик дошел до предела серости, она презрительно поморщилась и огляделась вокруг, но повсюду такие же серые, опустошённые лица.

Заметив мой взгляд, женщина вскинулась, но я сидел слишком далеко для устраивания разборок. Она наморщила лоб и полезла в сумочку за телефоном.

Что ей сделало только хуже, буквально тут же, вся забранная у мужа сила кончилась.

Головная боль запульсировала в такт стуку колес, а воздух в вагоне показался густым и липким. Выдержать эту атмосферу больше не было сил.

Изначально собирался ехать до вокзала, но не дожидаясь, вышел на Шарташе.

Это даже хорошо, неожиданный ход. Пускай этот район я не знал, зато именно где то тут жил мой один древний знакомый.

Быстро нашел аптеку. Фармацевт с удивленным взглядом и бледным свечением продала мне обезбол и даже налила стакан воды запить. Терминал безразлично пиликнул принимая оплату.

Так и живем.

Следующий был магазин одежды. Эконом эконом вариант. За три раза, что бы не перевалить лимит в тысячу купил синий рабочий костюм. Войлочные полуботинки. Носки и ножницы. Тут же в примерочной переоделся, за одно из дорогого и длинного пальто сделал короткое.

Улыбнулся глядя на себя в зеркало. Вспомнил и проверил как же выглядит мышечная маска. Похож. Я часто видел Лодуса, конечно отличу, но похож достаточно что бы на камерах слежения сказали что прошел Лодус. Наверное не стоит светить этим лицом, все же он мне помог.

Я чуть ослабил мышечные зажимы, и лицо поплыло. Держать стало легче, но ненамного: за минувший день мышцы устали капитально. Я выдохнул и снял маску окончательно.

Перейдя дорогу, я оказался в небольшом торговом центре, где рискнул в последний раз воспользоваться картой: взял в пиццерии пару кусков и согревающий зимний чай с облепихой и имбирём. Сразу же после оплаты я порезал чужие пластиковые карты ножницами на мелкие кусочки и сбросил в урну. Кошелек с документами решил позже подбросить Виктору, закинув в его домашний почтовый ящик, когда всё утихнет...

Внезапно я замер.

По первому этажу торгового центра неспешно двигалось нечто полупрозрачное, грязно-синее. Когда-то это было человеком, а теперь напоминало бесформенную студенистую кляксу, отдалённо сохранявшую очертания силуэта. Я тут же отвернулся к стойке и опустил глаза.

Мёртвые опасны. И опасны они в первую очередь для тех, кто способен их видеть.

Я кожей ощутил ледяное приближение: воздух вокруг словно резко выморозило, он стал сухим, колким и запершил в горле. Обычные люди мертвецов не замечают, для них их просто нет — а то, чего не существует в сознании, не может причинить прямого вреда. Я сгорбился над тарелкой, размеренно считая: вдох... выдох.

Главное правило — не встречаться взглядом, не касаться и уклоняться. Никаких блоков, никакой конфронтации. Я сосредоточился исключительно на запахе сыра, остроте имбиря и вкусе горячей пиццы. Глаза закрыты. Не думать и не вспоминать, что там Лодус болтал про духов, неупокоенных и прочую жуть. В этот момент я в полной мере оценил пользу его монотонных тренировок — умение считать чёрточки и шаги позволило намертво удержать самообладание.

— С вами всё в порядке? — раздался рядом звонкий детский голос. — А то вы замерли.

— Всё хорошо, парень, — с облегчением отозвался я, не спеша открывать глаза. — Просто задумался. Спасибо.

— Пожалуйста, — легко бросил мальчуган и побежал дальше.

Я осторожно приоткрыл глаза. Вокруг сидели всё те же серые, сонные посетители. Но стоило скользнуть взглядом чуть дальше — чарт!

Синяя тварь зависла метрах в пяти и жадно тянулась к убегающему ребенку. Сам мальчишка ярко светился живым ярким светом, прыгая вокруг матери, которая торопливо ела и эмоционально спорила с кем-то по телефону. Свет мальчика словно обжигал мертвеца, не подпуская вплотную, но одновременно манил его с непреодолимой силой. Я отчетливо различил тонкие синеватые жгуты, которые тварь выпускала в сторону ребенка, но они с шипением растворялись в его чистом сиянии. Хорошо! Пацану ничего не угрожает.

Не смотреть. Не знать. Не думать, — твердил я про себя, через силу проглатывая последний кусок. Вскоре мать с сыном направились к выходу, и синяя клякса видимо поплыла следом за ними.

Я поднялся из-за стола, не поднимая головы, и поспешил к стеклянным дверям торгового центра, у самого выхода едва не задев плечом полицейского.

Только на улице меня по-настоящему накрыло. В кровь плеснула запоздалая волна животного ужаса и адреналина. Я припустил по тротуару быстрым шагом, срезая углы через дворы. В голове билась одна мысль: мертвецы не могут зайти в жилое помещение без прямого приглашения хозяев. Пора искать укрытие.

Слова Лодуса обретали материальность: мертвецов можно засечь по отражению в воде или зеркалах; их можно спугнуть светом, выбросом силы, но прикасаться к ним нельзя ни в коем случае. А мой дар видеть эту дрянь превращался в сплошной источник проблем.

Я остановился перед подъездом кирпичной многоэтажки в тихом квартале. Дом Женьки я нашёл без труда, хотя ни разу не был у него в гостях. Закрытая территория новостройки не стала препятствием — я просто проскользнул за жильцом с собакой.

— Кто там? — послышался хриплый недоверчивый голос из-за металлической двери на третьем этаже.

— Макс Воронов! В меде вместе учились, помнишь?

За дверью послышалась суета, шлёпанье тапочек по ламинату, и замок с металлическим лязгом провернулся.

— Здорово, Макс! — на пороге стоял грузный, оплывший мужчина в очках и с короткой стрижкой.

— Ого, Женька... ну ты и отъелся! — вырвалось у меня при виде таких перемен.

— Да уж, жизнь такая, — невесело осклабился он. В его тусклом, еле заметном свете не чувствовалось ни радости, ни тепла. — Какими судьбами вообще?

— Да вот, чайку попить, перекусить, переночевать... Может, на дачу к тебе завтра рванём? У меня отпуск образовался.

— Э-э... — Женька замялся, явно не горя желая пускать меня за порог. — Ну... проходи, чаем напою.

Встреча вышла совсем не такой, как рисовалось в памяти. Сын Женьки, сидевший на диване, едва кивнул мне, даже не оторвав глаз от светящегося экрана смартфона. Сам Женька — когда-то главный заводила курса — выглядел выжатым лимоном. После того как он бросил учебу на втором курсе, он осел на грузоперевозках и, казалось, полз по жизни на чистом автомате. На кухне он молча налил мне пустого черного чая.

— Бывают в жизни огорченья, хлеба нет, ешь печенье — попытался пошутить я.

— Нету хлеба, не успел купить, — развёл он руками, косясь на настенные часы. Скоро должна была вернуться с работы его жена.

Через минут двадцать я поднялся и попрощался — разговор откровенно не клеился. Но визит не был бесполезным. Во-первых, я увидел, как Женькин пацан сливал силу в мерцающий экран телефона, тонкая почти бесцветная нить. Ещё одно никому не нужное наблюдение за жизнью. А во-вторых, в Женькином подъезде оказалась просторная, отапливаемая лестница.

Поднявшись наверх, подальше от ушей и глаз, я расстелил у батареи плотное пальто и с облегчением опустился на пол. Мышцы гудели, голова уже просто шумела, даже не пытаясь думать, варить, переваривать. Но я в тепле и безопасности. Вроде как это можно назвать домом.

Достав из кожаного портфеля личные дела, я вытащил папку со своим именем: «Воронов Максим Олегович».

Открыл первую страницу. Глаза сразу выцепили строчку служебного заключения:

«Воронов М.О. обнаружен на месте преступления в состоянии глубокого шока. Является главным подозреваемым по делу об убийстве следователей Конусова В.А. и Прохорова С.А.,»

Глава 4

— У тебя проблемы, — голос вырывал меня из раздумий так внезапно, что я вздрогнул а пальцы сжали край бумаги.

Я едва не дёрнулся, готовый уйти перекатом ступеням, вскочить и дать в морду. Но вовремя сдержался. Надо же, какие у меня рефлексы прорезались...

На лестничной площадке стоял Женька. Без очков, щурясь в тусклом свете энергосберегающей лампочки, в пижаме и шлёпанцах на босу ногу. Тяжело дышал, держась за перила. Подъём на три этажа выше дался ему с трудом и заметной одышкой. Не лучший признак в его-то годы.

— Просто... подумал, не по-человечески как-то вышло, — Женька виновато потупился, глядя на меня снизу вверх. Пошёл за тобой следом, к лифтам выскочил — а тебя уже нет. Глянул в окно, на улицу, пусто. Вот и сообразил наверх подняться. Вспомнил студенческие походы... Ты же всегда, если хреново, на верхотуру лез.

Он топтался на месте, неловко переминаясь с ноги на ногу. Хороший он парень. Настоящий. Просто забитый бытовухой, ипотечной кабалой и, видимо, бабьим зудением, высасывающим последние силы, как я уже видел в электричке.

— Ладно, Макс, ты не обижайся, — Женька шагнул ближе, протягивая руку. — Пошли в квартиру. Постелю тебе в зале на диване. Светка всё равно поздно со смены вернётся, а Сашку от своего телефона не оторвёшь. Перекантуешься, помоешься по-человечески.

В голове снова всплыла строчка, въевшаяся в мозг:

«...главный подозреваемый по делу об убийстве следователей Конусова, Прохорова...»

Так ли это? Нет?, Да? Память молчала. Женька сейчас совсем не к месту. Дело даже не в опасности облавы... или всё-таки в том, что я сам не уверен в себе? Внутри сидело жуткое ощущение, что я действительно способен убить. Никогда раньше за собой такого не замечал. Никогда раньше и из психушки не сбегал. Что же со мной произошло?

Я усмехнулся и покачал головой.

— Макс, ты же знаешь, я не отстану, — Женька всё ещё держал протянутую руку.

— Жень, не тот случай. Правда, не тот. Я сглупил, когда вообще пришел к тебе.

А если я действительно сделал то, о чём написано в деле? Если моя съехавшая набекрень крыша просто вытеснила воспоминания о резне? Маньяком я себя не считал, но...

— Не, Жень. Не надо, — я мягко, но твердо пожал протянутую руку и вновь помотал головой отказываясь.

— Да брось ты выделываться! — нахмурился он, в голосе прорезалась досада. — Менты ищут, что ли? В банке кредит не вернул? Да мне плевать, Макс! Мы полгода на одном мешке картошки сидели. Машину когда то вместе угнали, и в лесу застряли...

— Да, классное было время, — слабо улыбнулся я. — Только машину твоего будущего тестя мы тогда вернули. А сейчас... ладно, мне правда пора. Поздно уже.

Я аккуратно закрыл папку с личным делом и убрал её в портфель Виктора, щёлкнув замками.

— У меня сейчас такая полоса... токсичная. Чем дальше ты от меня будешь, тем целее останешься. Это не метафора. Просто поверь на слово врачу: мне нельзя в твою квартиру.

Женька долго и тяжело смотрел на меня. В полумраке лестницы его глаза казались глубокими темными впадинами. Вместе с ощущением серости было неприятно. Он был простым работягой, звёзд с неба не хватал, но своей чуйкой безошибочно уловил:

— Совсем край? — тихо спросил он.

— Совсем.

Женька выругался сквозь зубы и шумно выдохнул:

— Жди здесь. Сейчас приду.

Он не стал уточнять, что конкретно случилось. И я был ему за это благодарен, от такого искреннего участия у меня перехватило горло, по крайней мере, вера в нормальных людей во мне ожила первым подснежником..

Женька метнулся вниз по лестнице, стараясь не громыхать шлёпанцами. Вернулся минут через пять, запыхавшийся, таща в руках старую брезентовую раскладушку и свернутое байковое одеяло.

— Вот. Здесь, на площадке, никого не бывает, сквозняка нет, труба отопления рядом, тепло. Переночуешь, а поутру вали куда хотел. Или...

Он запустил руку в карман пижамных штанов. Звякнули ключи на кольце.

— На Сортировке, за путями, у нас старый сад. Железнодорожник. Знаешь те края?

— Найду. Вдоль путей от Тагильского моста. Мы там вроде даже зависали?

— Во-во. Да. Точно, было дело. Третья линия от забора, домик номер сорок два. Он дощато-фанерный, конечно, но внутри буржуйка есть, сухие дрова в сарае под навесом. Электричество на зиму отрубаем, электрощиток за дверью. Мы туда до мая точно не приедем. Вот ключ от навесного замка на калитке, вот этот, длинный — от двери домика. Соседи, которые круглый год живут, есть. Но не рядом. Разберёшься сам.

Он протянул связку, следом вытащил из кармана две скомканные тысячные купюры и впихнул мне в карман пальто.

— Всё. Если тебя искать будут... Что ментам сказать? Телефон у тебя есть?

— Жень...

— Будут искать?

— Вряд ли у тебя будут искать. Но если вдруг придут... говори как есть. Видел, выставил вон на лестницу, куда пошёл — ключи от дачи пропали.

— Прямо так? — хмыкнул Женька. — Понял. Держись, Макс.

— Иди домой. И спасибо тебе, — искренне выдохнул я.

Женька спустился к себе, а я остался на площадке.

Глянул в мутное окно. За стеклом разливалась сырая, чёрная мартовская ночь. Было около девяти вечера. До Сортировки отсюда — добрых километров десять через весь город. Пешком по путям, через промзоны, гаражные массивы и тёмные дворы...

Перед глазами тут же встало синее пятно в кафешке торгового центра. Дрожащие синие жгуты, жадно тянущиеся к светящемуся пацану. Запах промороженной могилы.

Мертвяки ходят по ночам свободно, — всплыл в памяти хриплый шёпот Лодуса. — Днем их глушит солнечный свет, а по ночам город уже другой.

Идти сейчас через ночной город, когда в глазах то и дело вспыхивают яркие пятна от мигрени, а лицо сводит мышечной судорогой полное безумие.

Безумие для сбежавшего психа. Я бесшумно рассмеялся.

До рассвета пересижу здесь. А поутру, с первыми лучами солнца или электричкой, двину в сады. Я поставил раскладушку у толстой трубы отопления. Застелил её пальто, сверху накинул одеяло. Боль в затылке немного отступила после таблетки, оставив после себя странную, звенящую пустоту.

Я снова открыл портфель Виктора. Достал своё дело, решив вдумчиво перечитать его еще раз. Стандартная серая папка: Воронов Максим Олегович.

Диагноз: Параноидная шизофрения, непрерывный тип течения, выраженный эмоционально-волевой дефект, галлюцинаторно-параноидный синдром.

Я криво усмехнулся. Железобетонная классика психушки. Статья двадцать первая, часть первая. С таким диагнозом вход в зал суда закрыт навсегда — только бессрочный спецстационар.

Но, чарт возьми, это было написано словно про другого человека!

В дневниках наблюдения Виктор прилежно выводил симптоматику: эмоциональное уплощение, абулия, разорванность ассоциаций, слуховые голоса комментирующего характера .Описан полный набор академического психоза.

А что испытывал я? Моё мышление оставалось ясным — я помнил свою жизнь, латынь, спланировал и осуществил побег. У меня не было и следа слуховых галлюцинаций. Была только дикая, сводящая челюсти головная боль в затылке, странные провалы в памяти на события некоторых месяцев и эти чартовы зрительные феномены — световые ауры, синие кляксы мертвецов. Органический синдром, токсическое поражение мозга — что угодно, но только не эндогенный шизофренический дефект.

С такими записями в документах поверить в опухоль уже не получалось.

Я перелистнул на лист назначений.

«Галоперидол — 15 мг/сут, Аминазин — 100 мг на ночь, Тригексифенидил (циклодол) — 4 мг».

Ложь. Я прекрасно знал, как выглядит циклодол — плоские белые пластинки с фаской. И галоперидол я не перепутал бы ни с чем. А мне дважды в день совали крупные зелёные капсулы без опознавательных знаков и маркировки. От них во рту ощущался песок и вяжущий привкус ржавого металла, как будто я турник на морозе лизал. Кроме того пересыхало в горле, а сознание погружалось в туманное нечто. Чем меня пичкали на самом деле? В листе назначений об этих капсулах не было ничего. Новое лекарство на испытаниях? Бррр, уж лучше пустышку пить.

Подпись председателя комиссии на акте освидетельствования:

«Заведующий. экспертным отделением доктор Соколов П.А.»

Я едва рассмеялся. Соколов! Да неужели. Павел Андреевич ушёл на пенсию в апреле, почти год назад. Мы всем отделением скидывались ему на подарок перед его отъездом к дочке в Кисловодск. Экспертиза датирована концом сентября, а подпись Соколова красуется как новенькая. Кто-то не сильно заморачивался и шлепнул подделку на старый бланк.

Дневники вёл лично Виктор. Это его округлый почерк с тяжелым нажимом. Без интернов и врачей— только Виктор Денисович Раут.

На шестой странице Виктор подробно вывел:

«14.01. Пациент в беседе признает причастность к гибели следователей, проявляет эмоциональную неадекватность, заявляя: "Я должен был их удержать, они не понимали, с кем имеют дело". После чего впадает в ступор. К содеянному критика отсутствует, в силу выраженного дефекта субъектом уголовной ответственности признан быть не может...»

Идеальная схема. Зафиксировали признание — и тут же объявили психом, чтобы дело закрыли без суда.

Я дошёл до вкладки с функциональной диагностикой. К листам была подколота реальная бумажная лента ЭЭГ.

Я пробежал глазами изолинии и замер. Если она правдива...

При шизофреническом ступоре ритмы коры замедляются, доминирует монотонная тета-активность. Здесь же кривая буквально взрывалась: плотная, зашкаливающая гамма-активность свыше пятидесяти герц в лобных долях! Мозг работал на пределе, словно двигатель гоночного кара под впрыском закиси азота. Картина человека во время тяжелейшего эпилептического статуса или глубочайшего мистического транса, но никак не сонного овоща под аминазином.

Я проверил фамилию, точно папка моя. Медленно закрыл папку и откинулся спиной на холодную бетонную стену.

Нет, даже думать об этом больше не хотелось. Я вытащил следующую папку. Лодус Андрей Григорьевич.

Раскрыл её — и швырнул в стену.

Папка была пуста. Десяток чистых белых листов веером разлетелся по ступеням. Ни диагноза, ни анализов, ни имени. Пустышка.

Я уже замахнулся, чтобы точно так же швырнуть и свои бумаги — красиво ведь планируют белые прямоугольники в полумраке, — как вдруг взгляд зацепился за странную деталь.

Самая последняя страница в моем деле. Другой почерк — тонкий, острый, летящий. Запись вчерашнего дня: стандартный опрос, жалобы на спутанность мыслей...Согласие на операцию. Суть текста не имела значения.

Листок еле заметно сиял.

В полумраке лестничной площадки от бумаги исходило тусклое, но отчётливое белесое люминесцентное свечение. Словно чернила или сама целлюлоза были пропитаны жидким светом.

Это писал Риттер. И бумага вобрала в себя его энергию.

Я накрылся с головой одеялом, создавая темноту. Под одеялом лист засветился ярче. Светился сам лист. Возможно там где его касался Риттер.

Я осторожно провёл пальцем по светящемуся нечто.

Палец прошило слабым разрядом электричества, после покалывало во всей руке. А пятно света померкло, будто я втянул фотон внутрь себя.

В Голове забухало и снова глухо отозвалась вспышкой боли, но теперь это было другое ощущение, странный прилив непонятного оптимизма.

Выбравшись из-под одеяла, я принялся мерить шагами лестничную площадку. Мысли роились, как потревоженные осы. Сам не заметил, как ноги начали отсчитывать привычный ритм. Раз, два, три, четыре... поворот. Раз, два, три, четыре.... Я шагал и считал шаги.

Уроки по концентрации впитались глубже чем я думал.

Я усилием воли заставил себя остановиться. Замер у перил, вслушиваясь в гул шахты. Звуков лифта давно не было слышно — дом спал тревожным сном человейника.

Махнув на всё рукой, я собрал разлетевшиеся листы, сложил обратно в портфель и лёг на раскладушку, натянув одеяло до подбородка.

Брезент натужно скрипнул. Закрыв глаза, я тут же уснул. Как провалился в чёрную дыру. Без моих обычных сновидений, без сияющих мужиков с копьями. Моментально как в армии.

Давно я так не высыпался. Ни дребезжащего скрипа открывающейся дверцы в двери. Без шаркающих шагов дежурного санитара. Я открыл глаза и пару минут просто лежал, глядя в бетонный потолок. Разглядывая без мыслей трещинки и наплывы краски.

Сон без сновидений. Пробуждение без гимнастики Лодуса, но и без завтрака.

В животе тут же вспомнили о своих правах и требовательно заурчали, напоминая, что вчерашняя пицца мне просто приснилась или давно закончилась. Но., завтрака не предвиделось. Зато в кармане две тысячи от Женьки, ключи от дачи, где наверняка найдутся какие-нибудь маринады, или банка компота, и главное! впереди маячила целая свободная хата. Всё как в старые, добрые времена.

А самое удивительное — голова. Она была чистой, ясной и абсолютно не болела! Привычный стягивающий обруч на голове исчез. Я ещё вчера подметил закономерность: ходьба с полным вниманием на счёте, изобретение Лодуса, глушило боль лучше известных мне обезболов. Это было похоже на психологическое отвлечение, или какой то нлп фокус. . Или что-то похожее... но истина гласила! пока работает, не лезь.

Жизнь определённо налаживалась!

Я с наслаждением потянулся, чувствуя, как хрустнули позвонки, и прямо на пыльном пятачке у трубы отопления сделал короткую разминку, попрыгал, поотжимался. Тело отзывалось на удивление легко. В мышцах не осталось вялости, напротив — они гудели и требовали хорошей, настоящей физической нагрузки.

Сложив раскладушку, я отнёс и аккуратно прислонил её к стене рядом с входной дверью Женькиной секции, положил сверху одеяло и, не дожидаясь лифта, легко сбежал пешком с девятого этажа. Внизу во дворе было свежо и безлюдно. На детской площадке сиротливо стояли турники — я не удержался, подошел и с удовольствием выдал три подхода подтягиваний широким хватом, закончив серией глубоких отжиманий на брусьях. Сердце колотилось мощно, ровно, дыхание восстановилось за считанные секунды. Ночные тренировки выковали из моего тела отличный инструмент.

Подхватив кожаный портфель Виктора, я зашагал через город.

Утренний город, укутанный прозрачной мартовской дымкой, уже давно проснулся. Город у нас не такой большой, если не кружить по спальникам, а идти целенаправленно по прямой. До Сортировки быстрым шагом выходило часа три — отличная кардиотренировка, чтобы окончательно разогнать кровь и проветрить мозги.

В лицо дул бодрящий, пока ещё по-зимнему колючий ветер, а над крышами панелек разгоралось солнце, высокое ясное небо вдохновляло..

На мосту через Исеть я ненадолго притормозил. Под ногами глухо бурлила мутная вода. Я расстегнул замки портфеля, в последний раз посмотрел на папки с липовыми диагнозами, ключи от чужого седана и служебные бланки, портмоне. Переложил тетрадь Лодуса во внутренний карман и без сожаления, с легким сердцем и почти детским мстительным восторгом размахнулся и швырнул кожаный портфель далеко в поток.

Он с глухим всплеском ударился о воду, немного проплыл, влекомый быстрым течением, затем накренился, зачерпнул воды и пошёл на дно, оставив на поверхности лишь пару расплывающихся кругов.

Туда ему и дорога. Вместе со всей моей прошлой, выдуманной и сфабрикованной чужими руками жизнью.

Я зажмурился, подставив лицо первым по-настоящему теплым солнечным лучам, и зашагал быстрее, ощущая странную невесомость в плечах.

При ярком дневном свете люди вокруг уже не напоминали тех жутких, серых кукол из вечерней электрички. Серость словно отступила под лучами солнца: прохожие спешили на работу, щурились, кто-то переговаривался по телефону, кто-то даже искренне улыбался. Среди толпы то и дело мелькали вполне себе светлые ауры.

Правда, пару раз я всё же благоразумно переходил на противоположную сторону улицы: навстречу попадались личности, сияющие слишком ярко. Сияющих я избегаю.

Один раз мимо с оглушительным рёвом промчался ранний весенний мотоциклист в глухом чёрном шлеме. Он сиял так, сильно что в тени высоких домов за его байком ещё несколько секунд тянулся отчётливый световой шлейф.

До сада на Сортировке я так и не дошёл. Ноги сами свернули в сторону грузовой станции.

Я остановился у бетонного забора товарного двора возле железнодорожного депо. Место знакомое. Это было очень давно, ещё на первых курсах меда, когда стипендии хватало ровно на три дня, и мы с пацанами пару раз подрабатывали здесь по ночам — разгружали товарные вагоны за живые деньги. Прошло больше десяти лет, а казалось — вчера.

Я прошел по разбитой асфальтовой дороге вдоль ржавых запасных путей и толкнул тяжелую, обитую потрескавшимся дерматином дверь кирпичного административного корпуса.

Есть вещи в нашем мире, которые не меняются вообще никогда. В депо стоял ровно тот же въевшийся в стены дух: терпкая смесь мазута, дешевого табака «Прима», сырой ветоши и остывшего растворимого кофе.

— Тебе чего? — буркнула серая женщина с химической завивкой, даже не поднимая взлохмаченной головы от бесконечной стопки накладных. Классический типаж бессменного станционного секретаря.

— На работу устроиться!

— Третий кабинет по коридору направо, — махнула она шариковой ручкой в сторону тёмного прохода, так ни разу и не удостоив меня взглядом.

Прошёл по коридору, вдоль запылённых плакатов по технике безопасности, как вчера тут был.

В третьем кабинете за ободранным столом сидел дед. Сухопарый, жилистый, в синем свитере крупной вязки, с лицом первого фараона - вечная тоска и мудрость в одном флаконе. Ну конечно же... Тот же самый дед-бригадир. Или его брат-близнец. Или Сын - близнец. Время над такими людьми вообще не властно.

— Документы, — не здороваясь, бросил старик, буравя меня выцветшими, цепкими глазами из-под косматых бровей.

— Нету. Потерял.

— О как... — дед со скрипом почесал щетинистый подбородок, скептически оглядывая мой синий рабочий костюм и чистые руки без мозолей. — Нет документов — не будет нормальной работы. И зарплаты на карту не будет.

— Значит, будет ненормальная? За наличные в конце смены?

Дед усмехнулся, обнажив желтоватые резцы, и припечатал кулак к столешнице:

— Смышленый. На седьмой путь через час подадут три крытых вагона со стройматериалами. Сухие смеси в мешках по полтиннику. Пыль, грязь, спина к вечеру отвалится. Разгрузишь вдвоем с напарником — штука на карман сразу. Не сдохнешь?

— Не сдохну, — спокойно ответил я, чувствуя, как в теле просыпается азарт.

Тяжелая физическая работа среди вагонов, грохота маневровых тепловозов и запаха железа была сейчас лучшим укрытием на свете. Никаких камер, никаких пропускных пунктов. Здесь я был просто безымянной рабочей силой.

— О! — Дед посмотрел мне за спину. Я напрягся. Комната озарилась ярким светом— Вот и твой напарник.

Глава 5

Дмитрий Александрович, жилистый дед-бригадир, рассказывал технику безопасности прямо на ходу, провожая нас к вагонам и постоянно сплёвывая под ноги.

Я слушал его вполуха. Туда не лезть, под стрелку ногу не совать, с рампы не падать, груз на путях не бросать. Глазами я тем временем следил за своим напарником, разглядывал его.

Лёха.

С виду — обычный крепкий парень с бесхитростной ухмылкой, широкими плечами и простоватым поведением. Но светился он… на уровне Лодуса.

За последние сутки я окончательно оформил полнейшию классификацию людей.

Первый уровень. Серые. У них полностью отсутствовал свет силы. Таких в городе подавляющее большинство. Вечером, в вагоне электрички, это давило на психику, но при ярком полуденном солнце серость становилась почти незаметной для моего теперешнего зрения. И люди выглядели как люди. Впрочем они ими и являются.

Дальше — блёклые, или бледные. Слабое, едва мерцающее свечение по периферии тела. Под солнцем их аура почти не видна, отличить от серых часто невозможно. Обыватели со средним запасом жизненных сил.

Третий уровень. Сияющие. Вот здесь уже начиналось самое интересное. Слабое ровное сияние — как у Лодуса и стоящего рядом Лёхи. Плотное, колючее, среднее — как у Риттера в клинике. И запредельное, ослепляющее, врезавшееся в память из моего сна: мужик с огненным копьём. Сияющие видны всегда. Днём и ночью.

Ну и напоследок, вне списка: мертвяки. Синий люминесцентный холод. Самая опасная дрянь.

Правила жизни, напомнил я себе. Сияющих избегать, серых бесполезны, мертвецов бояться.

— Всё уяснили? — Дмитрий Александрович остановился у седьмого тупика, завершая свой инструктаж.

— Ага! — лениво протянул Лёха, заложив руки за ремень.

Я просто коротко кивнул.

— Как закончите — в контору за расчётом. А вот и ваши объёмы.

Дед оказался знатным шутником. Три вагона на двоих! Разгрузить двести тонн вручную за смену — задача со звёздочкой, из разряда фантастики. Но всё оказалось проще: один вагон — пять тысяч на карман. Сделаешь две нормы, получишь за две и так далее, плюс конкуренция за заказы и всё обычно разгружалось быстрее чем требовал здравый смысл и забота о здоровье.

— Тонн семьдесят в каждом, — прикинул я, оглядывая массивную тушу первого вагона.

— Скорее шестьдесят, от силы шестьдесят пять, судя по осадке рессор, — Лёха заглянул в полумрак вагона через приоткрытую створку двери.

Я взглянул на парня иначе. Осадка рессор, говоришь? Простой, недалёкий парень таких вещей с ходу не вычисляет. Он явно куда смышлёнее, чем пытается казаться.

— Если все три за смену раскидаем — по пятнашке на брата! — то ли в шутку, то ли серьёзно хохотнул Лёха.

— Сто пятьдесят тонн на двоих? — хмыкнул я. — Позвоночник в штаны не осыплется?

— Не ссы, пехота! — подмигнул Лёха. — Ты пока начинай, залезай, осмотрись. Я сейчас,вернусь мигом.

Я влез внутрь вагона. В нос сразу шибануло едкой известковой пылью. Бумажные мешки без названий смеси и производителя. Они лежали вповалку, без поддонов, спрессованной каменной стеной — от дощатого пола почти под самый потолок.

Выглянул наружу. Складской ангар стоял метрах в десяти. Между нами — другая колея с рельсами и высокий разгрузочный перон из железобетонной плиты. Перетащить шестьдесят тонн на собственной спине через пути, по шпалам, затащить на рампу склада и сложить на палеты? Деньги за вагон хорошие, спору нет, но к вечеру мы отсюда выползем на карачках. Это если пятки не сотрутся.

На перроне послышался металлический дребезг. Из ворот соседнего ангара вырулил Лёха, с победным видом таща за собой раздолбанную гидравлическую тележку — рохлю. Помню мы на таких устраивали гонки.

— Механизация! — гордо объявил он. — Подкатываем палету к рампе, закидываем мешки и срезаем лишние метры беготни по щебню.

— Мысль верная, но половинчатая, — я спрыгнул на землю и отошёл на пару шагов, прикидывая расположение путей и вагонов. Геометрию, геологию и геодезию, а также другие слова на гео.

Метрах в тридцати на соседнем пути сиротливо стоял облезлый пустой товарный вагон с распахнутыми настежь створками по обоим бортам. Он ждал отправки на сортировочную горку.

— Лёха. Вон тот пустой вагон видишь?

— Ну… стоит. И чего?

— А то, что его пол ровно на той же высоте, что и наш. И вровень со складской рампой.

Лёха на пару секунд завис. Его взгляд метнулся от порожняка к нашему вагону, затем к воротам склада. На загорелом лице расплылась широкая, понимающая улыбка.

— Твою же корень-мать… Сквозной тамбур сделать!

— Именно. Мост без единой ступеньки. Ломы найдём?

— Так конечно найдём! У стрелочной будки две кованые «лапы» стоят.

Мы спрыгнули в колею и принялись повышать наше финансовое благосостояние. Работа требовала не столько силы, сколько слаженности: завести скошенный зуб железнодорожного аншпуга под колёсную пару и навалиться на рычаг.

— Раз, два — взяли! — прохрипел Лёха, наваливаясь всей массой.

После толчка вагон тихо зашипел колёсами. Тяжёлая двадцатитонная громада вздрогнула и с глухим перестуком стронулась с места по накатанному рельсу. Мы подталкивали её, пока обе распахнутые двери порожняка не встали по створу: левая — напротив нашего вагона, правая — в полуметре от ворот склада.

Лёха вогнал под колесо стальной тормозной башмак.

Готово.

Из каптёрки приволокли два тяжёлых рифлёных листа-перехода. Один лёг между порогом нашего вагона и полом порожняка, второй перекрыл щель до рампы. Получился прямой, монолитный коридор. Никаких спусков на щебень, никакой ходьбы по шпалам.

— Ну ты голова, инженер! — восхищённо выдохнул Лёха, топнув сапогом по звенящему железу мостика. — Хоть на роликах катайся!

— Загоняй поддон, — я вытер рукавом лоб. — Рохлю прямо к мешкам катим.

Вот теперь началась работа.

Пустую деревянную палету мы закатывали прямо в чрево вагона. Я сдёргивал слежавшиеся пятидесятикилограммовые мешки верхнего яруса, Лёха укладывал их аккуратным перекрёстным колодцем по тридцать штук. Пять качков мощной рукоятью — гидравлика с шипением отрывала полторы тонны от пола.

Лёха тянул за дышло, я толкал в борт. Колёсики рохли с грохотом пролетали деревянный настил, со звоном проносились через вагон тамбур и мягко выкатывались на ровный бетон склада.

Мы вошли в ритм. В мыслях привычно защёлкал подсчёт действий: вдох — толчок, раз; выдох — перехват, два. Тело работало как отлаженный поршень рохли: с шипением, но безотказно.

К двум часам дня от первого вагона остался лишь гулкий деревянный ящик, припорошённый белой пылью. Мы выбили башмак, перегнали вагон тамбур дальше по путям, зафиксировали напротив второго вагона и перекинули мостки.

Когда без перерыва ворочаешь тонны груза, говорить не тянет. Зато разгружаются мозги. В голове сами собой всплывали озарения.

Озарение первое: меня подставили. Я никогда не был склонен к убийству и никого не убивал. Это точно. Значит если все соединить получается озарение второе.

Озарение второе пришло ещё через пару тонн: очень сильно хочется жрать.

— Слышь, Макс… — выдохнул взмокший Лёха, опираясь на ручку рохли.

— Перекусим? — закончил я за него. — Тут есть столовка?

— Не парься, у меня с собой всё.

Лёха вытащил рюкзак. Щёлкнул термос, на деревянный ящик легли два увесистых пластиковых контейнера: тушёная капуста с добротными мясными котлетами и горбушка чёрного хлеба. После такой пахоты простая еда показалась пищей богов.

— Здорово ты придумал со сквозным вагоном, — Лёха с аппетитом уплетал котлету, жмурясь на весеннем солнце. — Такими темпами мы и третий до заката выпотрошим. Пятнашка на карман за смену — сказка! С меня причитается. Пельменей притащу, с хреновиной.

— Да и ты с рохлей вовремя подсуетился, — отозвался я.

— Короче, сработались! — хохотнул он.

Я исподлобья наблюдал за парнем. Впечатление двоякое. Он сиял мягким светом, сила в нём была. При этом держался нарочито простовато. Сначала даже казался глуповатым, но при разговоре проявлялся с другой стороны. Он явно умнее, чем хочет казаться, а это добавляет пару баллов к уму.

— Ты вообще чем по жизни занимаешься? — негромко спросил я, отпивая горячий чай из крышки термоса. — Учишься где-то?

Лёха на мгновение замер. Рука с вилкой застыла в воздухе, плечи чуть заметно напряглись, а внутренний свет на долю секунды дрогнул.

— Да так… верчусь. Подрабатываю тут временно. Долги закрыть надо кое-какие.

Он отмахнулся с напускной небрежностью, явно уходя от темы. Спрашивать в лоб: «Слушай, а отчего ты светишься?» — я поостерёгся. Скорее всего, он и сам не знает о своём сияющем статусе.

— А я вот документы посеял, — решил я выдать полуправду, надеясь на ответное доверие. — На вокзале тиснули из кармана. Сам в сторону Омска двигал, а теперь вот застрял.

— А чего родным не звякнешь? Перевели бы на билет или копии доков выслали.

Я криво усмехнулся в пустую кружку. Родным? За те полгода, что я провёл в клинике, меряя комнату отдыха шагами, меня никто не посетил. Если они вообще были, эти родные. Хотя я мо просто не знать или забыть.

— Некому звонить, — сухо бросил я.

— Бывает… — Лёха понимающе вздохнул и хлопнул меня по плечу. — Ну да ладно, мужик ты сильный и с головой, не пропадёшь. Сегодня вагоны добьём — ко мне пойдём. Угол тебе найдётся. А завтра новые составы придут. Если деда прогнём — всю логистику тут под себя подомнём! Заживём как два буржуя из трущоб.

Я усмехнулся. Подбор слов и смыслов впечатлил.

А так… ну а чего, хороший вариант. Женькин сад ненадёжен — и в плане скрытности, и в плане тепла. Перекантоваться пару дней у Лёхи, неплохо заработать, приглядеться к самому Лёхе. Может, пойму что-нибудь в его свечении. Да и мертвяки к нему не должны лезть — какая-никакая защита.

Ну и понять, кто я такой на самом деле.

План выглядел на редкость разумным. Жаль только, что выправить новые документы не у кого. Никогда не заводил таких знакомств. Видимо, зря.

Разгрузка второго вагона пошла быстрее: он стоял ближе к складу. Давно я не был настолько доволен. Тело впахивало, растрачивая весь адреналин и злобу. Я даже стал что-то напевать.

Три часа — и готово.

— Ну что, перекур полчаса и третий? — Лёха вошёл во вкус.

Теперь я видел, что значит светиться силой. Лёха впахивал и будто не замечал нагрузки. Мои руки, ноги — я весь уже дрожал от усталости. А Лёхе хоть бы хны, только сиял сильнее.

— Может, завтра?

— Ну ты чего, чувак! — Иногда у Лёхи проскальзывали и такие словечки. — Тут делов-то. До вечера сделаем. А вечером вагоны отдадут другим. Когда ещё будет так удобно таскать?

Спорить со старожилом разгрузки было пустым делом, но и тело не казённое. Скрепя зубами, но довольные собой, мы сделали это.

Даже дед, который всё ещё сидел в конторе, не поверил и сходил проверить.

Впечатлился не сильно, но премию за скорость не выписал. Зато пообещал отдавать нам самые срочные, а значит — дорогие заказы.

— Идём, богатырь, — хлопнул меня по плечу Лёха, когда мы получили деньги и вышли из здания администрации.

— Э… Лёха! Ты в какую сторону? — удивился я, когда он свернул к депо.

— Ну а ты думал, у меня квартира? Не, комната в депо. Но электричество и горячий душ будут. Обещаю.

Лёха залихватски подмигнул, засветился чуть поярче и зашагал в темноту.

Странный он, но место здесь — это даже плюс, решил я и поспешил за парнем.

— Стоять! — голос сзади хихикнул. — Куда идём по нашей территории?

Я развернулся.

Из темноты вышли трое. Кожаные куртки, вид как у йога на горе Фудзияма. Не соответствующий месту. Один слегка выдвинулся вперёд.

Лёха стоял рядом растерянно, глядя в землю.

— Заработали — надо поделиться! — сказал первый.

— Поделиться? — понял я, что происходит. — Сколько? Делиться полезно. Чем поделишься ты?

— Давай не будем разводить политесы. Ты же тут надолго хочешь задержаться, а убирать, охранять кто-то должен.

— Так сколько?

Я пробежался вниманием по мышцам. Тело расслаблено, мозг работает спокойно. Обстановка — крыша приехала и хочет денег на ремонт.

— Первый день же ты... тут?

Главарь шайки разговаривал только со мной. Вряд ли Лёха, если жил тут, не знал этих ребят. Значит тоже отстёгивает.

Вожак был блёклым, остальные двое — серыми. Пока это ничего не объясняло.

— Первый. И надеюсь поработать месяцок.

— Вот, значит, договоримся. Сегодня у нас особое предложение — всё!

— Всё?

— Да. Обычная такса, — кивнул главарь, а его подельники начали расходиться в стороны. Мы ещё не отошли от администрации, и свет из окон достаточно освещал площадку. — Сегодня всё, завтра половину. Потом минус десять процентов каждый день, так и до нуля доберёшься. Мы ж понимаем в мотивации сотрудников.

Главарь заржал, его поддержали его подельники.

А мне смешным это не показалось. Только здравый смысл и вколоченная кулаками наука Лодуса удержала от немедленной драки. Хотелось вспыхнуть и разорвать на куски. Стоять. Успокаиваемся и уклоняемся.

Лёха тут местный и, похоже, влезать не станет. Трое. Убегу — да, но больше тут не работать. Побить? Тоже возможно. Но, чарт, трое на одного. Шанс отхватить по голове куда выше.

Отдашь деньги сейчас — будут доить каждый день. Не вариант. Драка — возможность занять место повыше?

Пока я рассуждал и расслаблял мышцы для большей скорости, учуял движение. Звук шагов за спиной, свист палки.

Я кувыркнулся вперёд, прямо под ноги вожаку. Подскочил, вмазал ему по яйцам и рванул бежать.

Прыжок влево — и я в полутьме. Старался бежать тихо, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться о рельсы или стрелку.

— Сач! — проорал сзади вожак. — Он на тупик пошёл! Загоняй по центральной!

— Понял! — крикнул кто-то из темноты.

— Завали его, Корз! — продолжал орать вожак.

Чарт, местность они явно знали лучше. Впрочем, не велика наука: нужно достаточно быстро переместиться по рельсам в темноту и уйти как можно дальше.

Начались вагоны, и я побежал быстрее. Но эти трое знали местность лучше.

Корз — долговязый и серый — нёсся параллельным курсом по соседней колее. В руке у него поблёскивал кусок арматуры. Справа глухо матерился Крот: удар по яйцам я смазал, попав больше по внутренней стороне бедра, так что главарь хромал, но бежал, подстёгиваемый злостью. Третий, Сач, заходил в лоб, замыкая окружение.

Они загоняли меня в коридор между двумя длинными сцепками рефрижераторных секций. Проход там сужался до полутора метров. Если зажмут — арматурой забьют насмерть, глазом не моргнув. Никого ночью тут нет.

Уклонение — это тоже атака, — напомнил я себе.

Мозг работал без паники и лишних мыслей.

Я резко притормозил, нырнул под автосцепку вагона, перекатился под брюхом платформы и выскочил на противоположную сторону.

Мимо пронёсся Корз. Он не ожидал моего манёвра, пролетел по инерции шагов десять и с матом заскрежетал подошвами по гравию, разворачиваясь.

— Сюда иди, падла! — заорал он, вскидывая арматурину над головой.

Я не стал ждать, пока он замахнётся. Шаг вперёд, обманный уход плечом влево. Корз повёлся, рубанул арматурой наотмашь по пустоте. Воздух свистнул у самого уха.

Я сократил дистанцию до упора, перехватил его запястье и всем весом всадил кулак снизу вверх, в нос.

Хрясь! Хрустнуло. Корз захлебнулся собственным воплем, выронил прут и отшатнулся, зажимая нос руками.

Сзади послышался топот.

Сач вылетел из темноты на полной скорости, целясь сбить меня с ног. Здоровенный, плечистый, под центнер весом. Он прыгнул на меня, пытаясь обхватить руками.

Я упал на спину перед ним, согнул ноги в коленях и упёрся подошвами ему в живот, перехватив за куртку на груди. Старый добрый бросок через себя.

Спина встречу с гравием оценила и явно запомнила, но пока не предъявила счёт.

Сач с глухим «у-ух» перелетел через мою голову и со всего маху впечатался в колесную пару. Судорожно засучил ногами по щебёнке и затих, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег русалка.

Я вскочил на ноги одним слитным движением. Дыхалка работала ровно. Раз-два, вдох-выдох.

— Урою! — взвизгнул Крот.

Он проявился из темноты почти незаметно, только его сияние его выдало. Крот выскочил из-за угла. В правой руке у него блеснуло лезвие выкидного ножа. Глаза выпучены, на губах пена. Его блёклое сияние дрожало мелкой рябью, злость и боль гнали его вперёд.

— Всё отдашь, тварь! И куртку снимешь, и зубы здесь оставишь!

Он сделал два коротких выпада, рассекая воздух крест накрест. Опыта ножевого боя у него явно не было, обычная махальшина. Но в узком пространстве нож опасен.

Я медленно пятился, отсчитывая шаги.

Раз, два, три…

Сзади путь перегораживал тупиковый тормозной брус — массивная деревянная балка на чугунных опорах.

Крот осклабился, решив, что прижал меня.

— Всё, приплыл, козёл!

Он бросился вперёд длинным колющим выпадом в живот.

Я не стал блокировать вооружённую руку. Чуть сместился вправо — ровно настолько, чтобы лезвие распороло воздух в сантиметре от тела. Левой рукой жёстко запечатал его локоть изнутри, уводя нож дальше по траектории, а правой со всей накопившейся за эту беготню яростью толкнул его в плечо и грудь, добавив импульс от бедра.

Удар вышел головокружительным. Во всех смыслах.

Крота сорвало с ног. Он не удержал равновесия, взмахнул руками и с глухим стуком приложился затылком о гранёный край чугунного противовеса стрелочного перевода.

Звук был короткий, сухой как сухарик зажевать. Я чего такой голодный?

Тело дёрнулось, ноги нелепо подогнулись, и Крот сполз на землю, завалившись на бок. Нож выпал из разжавшихся пальцев в гравий. Глаза замерли, уставившись в ночное небо, а из-под шапки на серые камни натекла густая, чёрная в свете фонарей лужа.

Тишина. Слышно было только, как вдалеке на путях свистит маневровый тепловоз.

Я замер, тяжело дыша.

Мёртв? Я его убил. Снова труп…

Голову обожгла ледяная волна осознания.

Из-за угла вагона, держась за разбитый нос, на полусогнутых вылез Корз. Взглянул на тело главаря, на чёрную лужу под его головой, перевёл глаза на меня. Охая и держась за отбитую поясницу, выполз Сач.

— Крот?.. — хриплым шёпотом выдавил Корз, делая шаг назад. — Слышь, Сач… Он его завалил. Башку расколол…

Сач глянул на вывернутую шею главаря, затем на меня — стоящего над телом.

— Валим его, слышь! — сипло пискнул Корз, дёргая напарника за рукав. — Вдвоём точно завалим!

— Дебил, что ли?! Валим отсюда! — шикнул Сач и первым рванул

Я стоял над телом Крота — в пыли, грязи, мазуте. Слышал только шаги его убегающих дружков.

Вот так бывает. А я-то подумал — новая жизнь. Оказалось новая смерть.

Глава 6

Я ещё не успел перевести дыхание, а руки уже сами по себе знали, что делать. Проверить пульс на сонной артерии. Положить тело прямо, стараясь не смещать шейные позвонки и не трогать место травмы. Но реальности это не изменило: Крот был мёртв.

Зрачки остекленели, превратившись в два неподвижных мутных шарика, дыхание и пульс отсутствовали. В таких условиях реанимационные мероприятия не имеют здравого смысла, остановка дыхательного и сосудодвигательного центров наступила в момент удара. Я завис обдумывая мои же собственные медицинские мысли

Мозг всё это механически фиксировал, а руки уже продолжили привычные движения — быстро обшаривали остывающее тело.

Паники не было. Моральные угрызения отсутствовали.

Мародёрка? Как бы не так. В моем положении это называлось трофеями и платой за выживание.

Толстое кожаное портмоне. Пачка сотенных и тысячных купюр, стянутых тугой резинкой, перекочевала в боковой карман. Туда же отправилась связка ключей с брелоком машинкой и выкидной нож, выпавший из пальцев.

Пальцы без брезгливости скользнули по лицу Крота. Ощупали выступающие скуловые кости, плотность жевательных мышц, надбровные дуги, зафиксировали форму челюсти.

Затем я поднялся, оглядевшись по сторонам.

Сач и Корз убежали, но, возможно, ненадолго. Приведут подмогу из местных или кинутся звонить в милицию. Их предложение было абсолютно верным: валить отсюда нужно немедленно.

Чарт. Вот я умник. На кой чарт трогал тело? Отпечатки пальцев... Я криво усмехнулся. Да и без отпечатков улик хватит с головой. Я не скрывал лицо ни здесь, ни в конторе. Если примутся копать — откапают всё и быстро.

Оставлять тело на виду, сразу найдут и сразу определят, кто, где и с кем. Я ухватился за куртку Крота. С каждой минутой туша казалась всё тяжелее, наливаясь неподатливой массой. Поволок её к бетонной платформе дальнего тупика. Под её нависающим краем чернела узкая ниша, заваленная старыми трухлявыми шпалами, битым шифером. Место глухое, не пассажирское — здесь и днём не чаще раза в неделю кто-нибудь проходит.

Я затолкал тело в самую глубь под плиту, нагрёб куски рубероида, присыпал гравием.

Закончив, я выпрямился и посмотрел на свои руки. Они были густо перемазаны в извёстке и тёмных разводах крови.

Пока заталкивал тело, о край раскрошившейся шпалы я содрал кожу на указательном пальце. Ранка саднила, из неё сочилась кровь, смешиваясь с грязью.

На чистом автоматизме я поднёс палец к губам, чтобы слизать выступившую каплю — и замер, сообразив, что кисти по запястья в крови Крота.

Но рука дёрнулась против моей воли. Будто зная больше меня, древний, проснувшийся инстинкт потянул пальцы ко рту. Я коснулся языком ранки, слизнув чужую железную кровь.

Бам!

Локомотив на полном ходу снес черепную коробку.

«— Тихо! Заходим тихо... Корз, встанешь на стреме у входа, следи за улицей...»

Я ощущал тяжесть чужого тела, чувствовал перегар во рту и холод в груди. Меня забросило в чужие воспоминания. Глаза видели то, что видел Крот. Нос чувствовал запахи. Я был самим Кротом, проживал его воспоминание как своё собственное.

«Я достал из кармана деревянную шкатулку. Ключ внутри лежал такой, будто его вынули из морозильника. Металл обжигал пальцы холодом. На улице стоял мартовский колотун, но ключ был ещё холоднее. Морща нос и зубы я вогнал его в скважину до упора, потёр замерзающие пальцы и повернул один раз по часовой стрелке. Замок зашуршал, сухо щелкнул. Потянул дверь на себя.

Огромная стеклянная дверь старого особняка поддалась легко и бесшумно. Только слабо зазвенели колокольчики наверху.

Я вошёл быстро. Слева на стене — сигналка. Отщёлкнул пластиковую крышку, набрал код: два — два — девять — семь — один — один. Мигающий красный огонёк послушно сменился зелёным. Заказчик не подвел.

— Всё! Лопата, Сач — шевелите копытами! На вас полки с книгами. Ничего не рвать, не ронять, каждую книгу в отдельный мешок! Ничего не ломать, голову лично оторву, если что!»

Лопата. Лёха. Мой утренний улыбчивый напарник. Лёха стоял за плечом Крота, сноровисто развязывая горловину брезентового баула.

«Лёхе явно не понравилось моё распоряжение, но он коротко кивнул и молча шагнул в торговый зал. Корз остался в дверях — дебил, встал у самого стекла, на виду у всей улицы.

Пахло старой бумагой, сухими травами и пылью. Я прошёл вглубь зала, к дальнему дубовому стеллажу, дотянулся до верхней полки. Снял старинный дорожный чемодан с тиснёной кожей и медными накладками.

Заказчик, давший точную наводку на магазин, требовал конкретную вещь и конкретным способом. Дал код от сигнализации, дал этот чертов обжигающий пальцы холодный ключ. Я раскрыл чемодан на стойке у кассы и нырнул под неё.

Сейф. Кода от этого сейфа заказчик не знал, но выдал толстую стеклянную ампулу с мутной жижей. Я со всего размаху разбил её о стальную дверцу. Металл моментально подёрнулся коркой льда, хрустнул и осыпался серыми осколками. Внутри лежала связка ключей от стеклянных витрин — тех которые заказчик под страхом смерти запретил бить. А уж страх заказчик умел наводить

Главная цель — центральный стеклянный постамент. Там лежала небольшая книга в потемневшем деревянном переплёте с металлическими коваными уголками. Я аккуратно уложил её в тканевый мешок и опустил на дно чемодана, а следом стал сгребать всё подряд: бархатные шкатулки, какие-то цепочки, мелкие перстни с камнями — чисто мой бонус за риск. На нижней полке лежали столбиками золотые монеты. Самое дорогое здесь.

В дверь бешено заколотил Корз. Пора на выход!

Одним движением я смахнул монеты в чемодан и захлопнул замки уже на бегу.

— Быстро на выход! — прошипел я парням, выбегая на улицу.

Лопата с Сачем вытащили свои набитые баулы. Захлопнул дверь магазина, повернул ключ обратно и с силой нажал — хрупкий ледяной стержень с треском обломался в скважине.

— Бегом к тачке! — скомандовал я уже сам себе, парни давно бежали за угол.

За поворотом стояла моя двадцать четвёртая "Волга" цвета мокрого асфальта. Завелась с полоборота, и, взревев мотором, мы рванули по ночному спящему городу.

— Сидеть в тачке, за мной не соваться! — рявкнул я парням, останавливая машину в глухих дворах у старых хрущевок. Нырнул в тёмный подъезд захватив с собой самое ценное.

Секретную нычку я приготовил ещё вчера. Смазал петли и поменял замок на двери в подвал. Спустился вниз, отодвинул деревянный щит. В нише фундамента места хватило ровно под чемодан. Заложил дыру подготовленным красным кирпичом, сгрёб горсть земли и густо затёр швы. Отлично. Ни одна падла не найдёт. Вернул щит на место, замёл следы старой метлой и запер за собой подвал на замок.

Вернулся обратно к машине. Парни сидели в салоне и ржали. Лёха что-то рассказывал и показывал на пальцах. Кому что, а этим лишь бы повеселиться. Я заглянул в багажник на мешки с книгами. Их я собрал чисто для того, чтобы парней занять и повязать общим делом. Но и они вроде как ценные — антиквариат.

— Короче. Послезавтра встречаюсь с заказчиком, — я залез за руль и включил зажигание. Печка сразу загудела, выдавая тепло в салон. — Сдам заказ, заберу бабки и погуляем. Но заказчик мутный, не расслабляться! Не болтать, нос на улицу не высовывать. Корз, Сач — сидите на хате. Лопата — с утра на работу. И чтоб тихо себя вели!»

Меня с силой вышибло из чужой памяти обратно в реальность. В висках тяжело стучала кровь и бились чужие образы.

Побывать в чужом теле — словно искупаться в стоячем болоте, чавкать по илу и искать Тортиллу. Можно, но противно. Липко, холодно и неправильно.

Зато многое стало легко и понятно. Почему Лёха так технично свалил, стоило гопникам появиться. Почему не стал вмешиваться. Почему так настойчиво звал к себе в каморку при депо.

— Ладно, Лопата. Хрен с тобой. Кто как может, так и вяжет стальными спицами красную рубашку, — я сплюнул и вытер рот рукавом.

Я на миг задумался, что делать дальше, когда воздух вокруг резко сместился, а ночное освещение изменилось.

Темнота за спиной перестала быть пустой. По затылку резануло леденящим сквозняком, а зрение уловило всполох — словно на ветру качнулся фонарь с синими стёклами.

Я инстинктивно присел, уходя в перекат по щебню.

Над головой со свистом пронеслась тень. Когти со скрежетом распороли воздух в считанных сантиметрах над моим телом. Тварь тяжело плюхнулась на землю, развернулась, вздыбив синий прозрачный загривок. Эта тварь не была сплошным бесформенным пятном: передо мной стояла призрачно-синяя псина.

Похожая на крупную овчарку или переломанного волка, она не имела шерсти — только жилистую, полупрозрачную плоть, сквозь которую тускло пульсировали синие холодные жилы. Шкура местами отходила от костей, обнажая остов. Вместо глаз зияли два пустых синих провала. Пасть распахнулась в беззвучном рыке, демонстрируя неровный ряд игловидных зубов.

Мертвяк.

Мы замерли друг напротив друга на долгую секунду. Синие провалы глаз твари дернулись от меня к плите перрона, откуда тянуло остывающим теплом спрятанного трупа. Монстр тихо взвизгнул, засомневался — и нырнул под плиту, к телу Крота. Жрать.

— Бежать! — скомандовал внутренний голос.

Я сорвался с места. Мышцы и мозг мгновенно синхронизировались в единой задаче: выжить.

Конечно, это наверное невозможно, но по моим ощущениям я пролетел первый километр секунд за шестьдесят — до того велико было желание оказаться как можно дальше от этой твари.

Затем резко уменьшил темп, заставив себя перейти на размеренный быстрый шаг.

Мертвяк пришёл на запах умершего тела или на сам факт смерти?

Впереди лежали ещё два или три километра по путям в сторону садов.

— Раз — вдох, шаг. Два — выдох, шаг. Вдох — выдох. Три, четыре...

Я прыгал через обледенелые шпалы, шёл по склону насыпи, Стараясь держаться тени. Срезал, бежал, считал удары сердца.

Огни станции наконец остались позади. За насыпью потянулись первые участки: кривые заборы, спящие коробки домиков с тёмными стёклами, ржавые баки для полива, остовы теплиц, затянутые клочьями плёнки. Лишь кое-где в глубине массивов в окнах тускло горел редкий жёлтый свет.

Уже пару минут я наивно надеялся, что оторвался.

Но на границе первой дачной улицы спину снова обожгло холодом.

Тварь шла по следу. Она сожрала Крота, но на моих пальцах и одежде осталась кровь. Я стал продолжением банкета. Все остальные теоретические размышления о природе мертвяков я забил поглубже в подсознание и прибавил ходу.

Оглядываться на бегу, худшее решение и скверная примета, но я скосил глаза назад. И выругался вслух.

Их было уже двое.

Сзади, стелясь по мерзлой колее переулка, неслась псина-переросток. А чуть сбоку, ловко перепрыгивая, неслась вторая тварь — размером с кошку, невероятно вёрткая, гибкая. Они явно не ладили между собой: псина на бегу злобно клацала челюстями в сторону мелкой твари, оттирая конкурентку от следа, но на скорость их приближения это не влияло.

Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят.

Дыхалка засбоила, в груди жгло огнем. До Женькиной дачи оставалось домов пять по кривому переулку.

Я на ходу сунул руку в карман куртки, нащупал ключ от навесного замка. Пальцы слушались плохо.

Не успею. Замок наверняка закис, пока добегу, пока вставлю ключ, пока поверну, настигнут.

Тридцать метров.

Кошачья тварь издала шипящий свист, взвилась в воздух и скакнула на забор передо мной, обрезая прямой путь.

Впереди на границе соседнего участка показался покосившийся дровяной сарай. Высота крыши — метра два с половиной, скат из трухлявого шифера и старых досок.

Сжав зубы, я собрал все силы в толчковой ноге, с разбегу оттолкнулся от обледенелой металлической бочки и взлетел на край карниза. Пальцы впились в кромку промёрзшей доски, выламывая труху. Рванул тело вверх, перевалился животом через край и кувыркнулся по скату к коньку.

Хр-р-рясь!

Гнилые стропила под моим весом натужно затрещали. Шифер под ногами с сухим щелчком лопнул пополам, вниз полетели щепки и комья прелой листвы. Крыша опасно просела, заваливаясь набок. Ещё пара резких движений — и этот шалаш рухнет, похоронив меня под завалом прямо в пасти кружащих тварей.

Внизу защёлкали челюсти.

Синяя псина металась вокруг сарая. Штакетник забора преградой для неё не был, она проходила сквозь деревянные доски забора, словно дым, лишь проявляя колючий белый иней. Тварь встала на задние лапы, бессильно царапая обшивку. Допрыгнуть не могла, но её беззвучный вой и оскал давили на барабанные перепонки.

А вот мелкая оказалась опаснее.

Шуршание когтей по шиферу раздалось справа. Кошачий силуэт бесшумно вырос на коньке сарая в трех метрах от меня. Синяя призрачная плоть мерцала светом. Пасть твари оскалилась, длинные игольчатые когти медленно вытянулись из подушечек лап сантиметров на десять, пробивая шифер насквозь. Тварь припала на брюхо, готовясь к прыжку.

Я рванул на себя край лопнувшего листа шифера и, когда тварь метнулась вперёд, отбил её наотмашь, как ракеткой.

Шифер пролетел сквозь её призрачное тело! Потеряв равновесие от пустого замаха, я соскользнул с обледенелого ската и рухнул вниз, внутрь соседского огорода. Падение спасло меня от касания когтей.

Перекувыркнулся через плечо, не обращая внимания на прострелы в пояснице, и тут же вскочил на ноги. Мой заветный домик был всего через один забор! Я рванул вперёд и перемахнул через штакетник рыбкой.

Псина, обогнув сарай, взвилась в воздух и чуть не цапнула меня за икру в воздухе, но тут сработала конкуренция: она клацнула зубами на приземлившуюся рядом кошку, отжимая ту в сторону. Эти секунды спасли меня.

Я отпрыгнул к крыльцу, выдернул из кармана ключ и с размаху вогнал его в прорезь замка. Поворот.

Боковым зрением уловил прыжок псины.Отпрянул вправо, челюсти щёлкнули по воздуху. Тут уже спереди, на меня бросилась мелкая тварь. Не надеясь ни на что, резким замахом отпнул.

Тварь отлетела назад, словно мяч, но ногу тут же обожгло холодом.

Псина уже подбиралась сзади.

Я выдернул из кармана сияющий лист Риттера и запихнул сияющий комок прямо в распахнутую пасть пса!

Тварь взвыла.

Я рванул дверь на себя. Открыть, ввалиться внутрь и захлопнуть!

Дышать. Дышать. Дышать.

Разогнанное тело колбасило мелкой дрожью. В груди стоял жар, воздух в лёгких кипел. Дрожащими пальцами я начал расстёгивать пуговицы пальто.

Опустился на деревянный пол и продолжал жадно хватать ртом воздух. Самая желанная награда на свете — этот простой глоток кислорода.

В кулаке остался зажат обрывок листа: он почти перестал светиться. Но я сжимал — как щит и меч.

— Ну чего?! Съели, твари?.. — я не нашёл ничего более приятного, чем сквозь закрытую дверь пообщаться с тварями на улице.

Я их больше не видел и не слышал, но точно знал, они там, никуда не делись.

Медленно, точно старый железнодорожник после смены, я поднялся на ноги, подошёл к узкому окну прихожей и осторожно отогнул край пыльной занавески.

По темному двору вокруг домика нарезала круги синяя псина. От её тянулся светящийся след — тонкие синие нити.

Арх!..

Прямо в стекло с той стороны ударился кошак. На обычную кошку он походил слабо: морда оказалась вытянутой, острой, из челюстей торчали клыки. Лисица? Хорь? Чарт её поймёт. Я отшатнулся назад, выпустив штору. Стекло выдержало.

И в этот момент тело наконец решило предъявить мне все счета, долги и обещания.

Навалилась усталость. Заломило ушибленное плечо, заныла поясница, но хуже всего правая нога. Я попытался опереться на стопу — и от кончиков пальцев до середины икры прошил острый, ледяной прострел, что в глазах потемнело. Я не удержался на ногах и мешком завалился на пол.

Так. Думаем и додумываемся. Свет. Электричество.

Я на карачках дополз до угла, где белел электрический щиток. Превозмогая боль, приподнялся на коленях и щёлкнул тумблером центрального автомата вверх. Щелчок отозвался тихим зуммером счётчика.

Чарт! — зло выругался я.

На одной ноге допрыгал обратно до окна и задёрнул плотную штору, чтобы свет не пробивался наружу. Только после этого нащупал выключатель на стене и зажёг лампочку в прихожей.

Свет. Ну... ничего так люди живут. Домик оказался вполне приличным, со свежим ремонтом и добротной мебелью.

Я тяжело плюхнулся на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. От такого домика для жизни я бы не отказался.

А, впрочем... я ведь тут пока и живу.

В ноге снова нестерпимо кольнуло. Я расшнуровал ботинок и стянул его вместе с носком.

Место на подъёме стопы ближе к пальцам, которым я встретил летящую кошачью тварь, заметно потемнело. Сама нога мерзла. Я принялся яростно растирать щиколотку и икру, стараясь не касаться сине-черного пятна. Кровь пошла чуть живее, но тёмная область не уменьшилась.

— Так! Мертвяки и их особенности, — заговорил я сам с собой вслух. — А думать лучше, когда ходишь...

Я мрачно посмотрел на свою синюшную ступню. Походить сегодня вряд ли получится. Удар пришёлся точно в основание пальцев, и они уже заметно потемнели, теряя чувствительность.

Достал из кармана нож Крота. Щелкнул кнопкой, выставив лезвие, и осторожно потыкал кончиком стального пера в синеву на коже.

Никаких ощущений. Ни укола, ни боли. Абсолютная анестезия тканей.

Чарт! Это очень плохо. Некроз? Стоп. Почему чарт?

Когда я ругаюсь, стабильно вылетает «чарт», а не «черт». Почему? Откуда это дурацкое слово? Отличный, а главное своевременный вопрос для человека, у которого на глазах чернеет нога.

Я осмотрелся, стараясь сосредоточиться на полезном. В пустой прихожей стояла только узкая тумбочка для обуви, лестница наверх и три двери: одна наружу, вторая — в жилую комнату.

Подполз к тумбочке, открыл верхний ящик. Ложечка для обуви, щетка. В нижнем отделении обнаружились войлочные тапочки.

Держа больную ступню на весу, опираясь на руки, я переполз через порог в соседнюю комнату.

Здесь было просторнее: посреди стояла добротная металлическая печь, массивный деревянный стол, пара табуретов, диван. И четыре больших окна, выходящих в сад. Их обязательно нужно занавесить , прежде чем включать свет внутри.

На одних руках и здоровом колене я проковылял к столу, дотянулся до стула рядом с печью и с облегчением рухнул на сиденье. Пошарил ладонью по широкой чугунной плите буржуйки и нащупал то, что искал — пластиковую зажигалку с колёсиком.

Опустил взгляд. В полутьме комнаты моя правая нога не просто темнела.

Она слабо, отчетливо фосфоресцировала синим светом.

Мертвецкое заражение, то из за чего и нельзя допускать контакта с мертвяками. Я разогрел острие ножа зажигалкой и полоснул по чёрной коже, кровь даже не выступила в порезе.

Так бывает когда режешь трупы?

Глава 7

Заражение крови. Резать надо по живому, я лихорадочно вспоминал основы полевой хирургии.

В ноге, от кончиков пальцев до середины ступни, чернота. Посередине черного мертвого пятна слабо пульсировал синий клубок.

Я глянул в окно: синяя псина методично нарезала круги по саду. Телефона нет. Вызвать скорую помощь не получится. Выйти из дома — гарантированно умереть. Хрен его знает, может, после контакта с этой дрянью я и сам стану мертвяком.

Я посидел на стуле пару минут, ожидая законного приступа паники. К сожалению, не дождался — пришлось думать.

Точнее, ползти. В прихожей под лестницей третья дверь.

Так и есть. Дверь тихонько скрипнула — кладовка. Я включил свет и обшарил стеллажи. Почти новая, острая ножовка лежала на средней полке. Тут же нашёлся моток бечёвки,перевязать ногу. Пачка соли, пачка соды и жестяная коробка домашней аптечки. Бутылочка перекиси водорода и острый резак для резьбы по дереву с деревянной ручкой. Сойдёт за скальпель.

Тут же, не отходя от полок, я сыпанул щепоть соли прямо на рану. Ноль эффекта. Пальцами раскрыл края надреза и сыпанул внутрь. Синяя нить заметно шевельнулась и чуть сдвинулась к кристаллам.

Сыпанул соды — без эффекта.

В аптечке обнаружились пузырёк с йодом и блистер анальгина. Старая пачка, десятилетней давности. Как обезбол... ну, так себе анестезия.

Я пальцем потрогал остроту зубьев ножовки. Острая, зараза. Откинул её в сторону, передёрнув плечами. Я, конечно, парень отмороженный... наверное. Но собственноручно отпиливать себе ногу по живому? На такое я буду способен только в самом крайнем случае. Точно не сейчас.

Тогда что и как делать?

Из спасателей и группы поддержки у меня в наличии только я сам.

Думай, голова. Выберемся отсюда — куплю тебе шоколадку с орехами, всё как любишь. Даже две.

Сначала я на полном серьёзе пару секунд помечтал о шоколадке. Затем в ноге неприятно кольнуло, и стало заметно как чёрное пятно медленно, но расползается вширь.

Думаем. Соль нить привлекает. Чернота вокруг, появилась как следствие присутствия нити.

Когда я отбивался, пнув кошака, он пролетел сквозь ботинок, но дальше моя нога. Живая ткань бъет мертвяка, но это же и зацепило нить. Теперь она отравляет плоть, но омертвевшее мясо не даёт пробраться к живой. Теория строения мирозданья на коленке.

Тогда почему эта дрянь дёрнулась на соль?

Почему мертвяки вообще опасны? Хм. Опасны они только для тех, кто их видит. И, судя по всему, вовсе не опасны для сияющих. Я внимательно посмотрел на свои руки. Других людей в городе я видел и даже успел разделить на классы, а себя? Как я ни всматривался в кожу, никакого сияния не обнаружил, но и серым, как большинство прохожих, не был. Я выглядел абсолютно нормальным, живым человеком. Каким и был до всех этих событий.

— Хорошо, — приободрил я сам себя вслух. — Я вижу себя таким, каким был. Молодец, и что дальше?

Я сунул руку в карман куртки и достал светящийся клочок бумажки . Свечение почти не видно. Взглянул на свою раненую ногу: при ярком свете лампы синяя нить видна плохо.

Ещё раз бегло оглядел кладовку и на нижней полке обнаружил совсем уж радикальный выход из ситуации — бензопилу. Отлично. Явно быстрее ножовки. Но оставим это на потом.

Выключил в прихожей свет и проковылял в комнату.

В темноте синяя нить сразу проявилась во всей красе. Она судорожно пыталась распрямиться внутри почерневшей плоти, но не могла — холодная омертвевшая среда сдерживала заражение. И всё же паразит рос.

Я щедро смочил нож перекисью водорода и полоснул кожу прямо в месте выхода синей нити. Тварь тут же подалась вперёд и резво принялась выползать наружу, перебираясь на стальное лезвие.

Отлично! Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, стал наматывать светящееся волокно на металл. Но нить не просто наматывалась — она быстро поползла дальше по лезвию подбираясь к моим пальцам.

Я резко дёрнул нож, надеясь вырвать её одним рывком, но нить сухо щёлкнула и порвалась. Я отшвырнул инструмент на пол.

Оторванный кусок нити принялся извиваться но, коснувшись деревянной доски пола, отдёрнулся назад.

Ага! К соли стремится, к живому человеку лезет, металла не боится, а от дерева шарахается.

Я насыпал горку соли на брошенное лезвие. Нить мгновенно метнулась к ней и свернулась плотным клубком. Соляные кристаллы вокруг неё начали слабо светиться.

Ладно. Вновь осмотрел свою ногу. Примерно половину паразита я вытащил и оторвал, но в ране оставалось ещё.

Я взял резак и протянул остриё к оставшейся нити. Ноль реакции. Насыпал сухую соль на лезвие — нет, крупицы просто осыпались вниз. Плюнул на резак, чтобы соль прилипла, и снова сунул в рану. Нить вяло дёрнулась но переползать отказалась.

— Что к чему? Что не так? — озадачился я. Осмотрел нож с нитью и резак. Ясно. Нож - весь металлический. Резак с деревянной ручкой.

Вернулся к ножу, валявшемуся на полу, плюнул на остриё и щедро посыпал солью. Соль на лезвии вступила в реакцию со слюной и металлом: нить с начала впитываться прямо в сталь, а лезвие подёрнулось едва уловимым синеватым отливом.

Ого!

Чарт побери! А вот в ране соль со слюной почему-то не помогли. Нить лишь активнее зашевелилась в глубине и, кажется, даже прибавила в объёме. Между тем чернота на ступне захватила уже добрые две трети подъёма.

Думать стало нужнее, резвее и злее. Перехватив резак с деревянной ручкой, я без колебаний полоснул лезвием по собственному предплечью. Остриё тут же густо окрасилось кровью.

Сунул окровавленный резак в рану на ноге. Реакция последовала мгновенно, нить жадно рванулась вперёд и поползла на лезвие. Я принялся мерно, не дыша, вращать резак в пальцах, стараясь наматывать светящееся волокно и ни в коем случае его не порвать.

В какой-то момент, когда петля почти вышла, нить застряла. Рука мелко дрожала от напряжения. Стоит потянуть чуть сильнее — оборвётся, оставив в теле кончик нити.

Я замер, удерживая нить в тугом натяжении. Кровь на лезвии резака уже подсыхала, теряя свою притягательность.

Тогда я аккуратно повернул лезвие и выдавил на него из ранки на руке ещё одну каплю свежей крови.

Нить моментально вспухла, увеличилась в размерах и рывком, целиком покинула ногу! Я едва удержал рефлекторное желание отбросить инструмент. Сидел и зачарованно наблюдал, как синее чудовище жадно пожирает мою кровь. Насытившись, паразит настороженно зашевелился, явно чуя тепло пальцев на рукояти, но переползти на дерево не мог .

Я с облегчением положил резак на дощатый пол рядом с ножом. Плюнул и насыпал соли. Нить постепенно растворилась, оставив после себя лишь блёкло-синее мерцание металла.

Была синяя нить — стало тускло светящееся синевой лезвие.

Я это синее лезвие голыми руками в жизни не возьму. Но и оставлять здесь валяться нельзя.

Ногу прошила боль. Чернота спадала буквально на глазах, сменяясь иссиня-жёлтым синяком по всей площади стопы. А следом накатила боль. Вернулась чувствительность, и все последствия моих хирургических экспериментов разом заявили о себе.

Я глухо зарычал, вытряхнул из блистера сразу две таблетки анальгина и остервенело разжевал их.

Попытался отвлечься привычным методом — счётом. Сидя это не помогало: ломило уже не только ногу, болело буквально всё тело. Чарт, да эта синяя нить, пока сидела внутри, блокировала боль!

Не знаю, сколько минут я шипел и матерился в темноте, но в какой-то момент заставил себя подняться. Каждый шаг отдавался в пятке гвоздём, но я шагал по комнате, меряя её из угла в угол:

— Раз — вдох, шаг. Два — выдох, шаг. Три... четыре...

Окончательно боль не утихла, но стала терпимой. Каждый раз, проходя мимо окна, я осторожно косился на улицу. Синяя псина буквально оплела весь двор паутиной своего свечения. Синяя нить появляется от их свечения мертвяка. Нить — это их след.

Я растёр лицо и шею ладонями. Затем плотно замотал раны на стопе и руке бинтом. В голове окончательно прояснилось, и пришла очевидная мысль: нужно срочно топить печь. Ходить кругами мне придётся ещё долго, а промерзший пол и холод здоровью точно не способствовали.

Я открыл дверцу буржуйки. Внутри — сиротливый ворох старой бумаги и ни единого полена. Все дрова во дворе. Ага, разбежался, так я туда ночью и пошёл.

Ухватившись за крепкий советский табурет, я с хрустом разломал его на части. Таких добротных вещей из массива берёзы нынче за разумные деньги не купить.Старое дерево занялось моментально, гудя и отдавая тепло в дом. К сожалению, одного табурета хватило ровно на час. А табуретов в доме оставалось всего две штуки.

Вот тебе ещё одна загадка этого мира. Я сидел перед открытой дверцей, глядя на пляшущие языки огня. Мертвяки легко просачивались сквозь доски забора и любые материальные препятствия, но в дом войти не смогли. А нить из их сияния боится дерева, зато тянется к соли и крови.

В комнате стоял массивный диван. Во внутреннем ящике одеяла и подушки. А в буфете еды нет.

Я прошёлся по комнате ещё раз и закутавшись в три слоя одеял, провалился в глубокий сон.

Проснулся уже днём, когда солнце стояло высоко. Проснулся от холода, одеяла и подушки не спасали.

Днём мертвяки исчезали. Но вот оставались ли их синие нити? Меня передёрнуло от одной мысли случайно наступить во дворе на такую растяжку. Впрочем, раз днём твари боятся солнца, то и их следы вряд ли долговечны.

Я взглянул на резак и нож. При дневном освещении они выглядели обычно. Но касаться их я всё равно поостерёгся.

Встал на ноги и тихо зашипел. Обе ступни подмёрзли и посинели, но правая, раненая, покрылась желтовато-багровыми разводами вплоть до колена. Зато чувствительность полностью востановилась. Наступил — словно вогнал в подошву пучок иголок, но идти можно.

За окном яркое весеннее небо. И... возле соседского забора маячили люди. Они с озадаченным видом топтались вокруг обрушившегося сарая, разглядывая обломки.

Ключ!

Я же ночью оставил его торчать прямо в замке!

Прихрамывая я на цыпочках доковылял до входной двери. Осторожно приоткрыл створку на пару сантиметров и высунул руку наружу. Пальцы долго шарили по воздуху, пока я не сообразил, что замок ниже дверной ручки. Нащупал, сдёрнул ключи и заперся изнутри.

Буквально через минуту в дверь гулко постучали.

Я замер, мысленно пробегая по контрольным точкам: свет выключен, входной автомат на щитке вырублен, печь давно остыла и не дымит. Свежего снега ночью не выпадало, так что додуматься будто в доме сейчас кто-тоесть, по следам невозможно.

Выдохнул.

— Есть кто? Хозяева! Ау! — у крыльца раздался уверенный мужской голос.

— Да откуда они там? — донёсся издалека сварливый старческий голос. — Они только летом приезжаю.

— А что тут вообще произошло? — голос мужчины приобрёл командные нотки.

— Да кто ж его знает! Всю ночь собаки в округе брехали как бешеные. Чужой кто-то шастал, не иначе.

Я стоял в прихожей, боясь переступить с ноги на ногу, пол тут музыкальный.

— А вы чего тут вынюхиваете? — раздался третий голос, скрипучий и требовательный.

— Мы ваши новые соседи, с того участка. Нам позвонили, сказали, что сарай сломан, — начал оправдываться мужчина у двери.

— Так ваш сарай и от лёгкого ветра рухнул бы! Сколько раз а говорила, что стропила сгнили, менять надо?

— Мы только осенью купили...

— Вот и радуйтесь! — язвительно припечатала старушка. — Сносить не пришлось, сам развалился. Чего теперь по чужим огородам шастать?

— Ну... мы свидетелей искали.

Мужчина наконец отошёл от крыльца, и я смог разглядеть компанию в щёлку между шторами.

Молодой парень с девушкой и две пожилые женщины. Одна — высокая, сухопарая и явно злая на язык. Вторая — невысокая, круглолицая, типичная деревенская бабушка в тёплом платке, на вид добрая и уютная.

Высокая бабка быстро довела молодых до кондиции и буквально выставила их с участка. Парень, видимо пытаясь доказать, что сарай был ещё крепким, с досады пнул уцелевшую стойку — и с грохотом обрушил последние остатки крыши. Растерянно почесал в затылке, махнул рукой, и парочка побрела к выходу. Старушки под ручку неторопливо двинулись следом.

Меня занимал другой вопрос. Холодно, блин. И жрать хочется.

Печь топить нельзя — дым привлечёт внимание бдительных соседок.

Чтобы отвлечься, я решил привести в порядок пальто, измазанное в известке. Нашёл в тумбочке щётку и принялся усердно чистить. Щётка оказалась с остатками гуталина — в итоге ткань вместо чистки покрылась чёрными разводами. Получилось пятнистое полосатое нечто.

Я плюнул, заглянул в вещевой шкаф в углу комнаты и на радостях вытащил оттуда добротную, старую, но чистую тёмно-синюю куртку.

Около полудня моё крыльцо ушло в тень. Можно выйти на улицу, посмотреть нити и натаскать дров.

Я осторожно вышел на крыльцо, присел на корточки, пытаясь рассмотреть следы. При дневном свете нити не проявлялись.

Поднял глаза — и замер.

Перед калиткой стояла и в упор смотрела на меня круглолицая бабушка. Она буравила меня таким цепким взглядом, что из головы вылетели все заготовленные фразы.

— Здрасьте! — выдавил я, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я... это... друг Женьки. Рыжего. Он мне ключи дал... присмотреть тут.

Полез по привычке в карман за ключами, вспомнил, что они лежат в доме.

— Ты чего тут забыл, милок? — её вкрадчивый, тихий голос почему-то пробрал до самых почек.

— Да за дровами вот вышел... Печку затопить, холодно совсем.

— За дровами, значит? — бабка прищурилась.— Хорошо, а тут чего? Бабка мне не поверила, я уже решил ей рассказать всю свою историю, начиная с средней группы в садике, где я с Ленкой поцеловался.

— Не трепли языком. Пошли, подсобишь бабушке..

Она неторопливо развернулась и поплыла по дорожке сада, словно крейсер «Аврора», чьей ровесницей вполне могла оказаться. Но было в её походке и осанке нечто сильное, несгибаемое и опасное. Как у заряженной артиллерийской башни. Несмотря на возраст, шла она стремительно — я со своей больной ногой едва поспевал следом.

Мы дошли до центрального колодца на краю сада.

— Вон ведро. Помоги бабушке до дома донести, спина совсем не держит.

Ведро оказалось огромным, оцинкованным и полным до краёв. Я ухватил его в левую руку, разгружая раненую правую ногу, и потащил. На удивление, не расплескал ни капли. Её дом стоял в глубине массива, за глухим забором — отсюда Женькину дачу было не разглядеть даже с крыши.

— Заходи, — бабка придержала тяжёлую дверь и заперла её на массивный засов сразу за моей спиной.

Изнутри дом выглядел куда лучше и современнее, чем снаружи: керамическая плитка в прихожей плавно переходила в наборный паркет в комнатах.

— Так чего ты натворил ночью? — сухо спросила она, разглядывая меня.

— Отдохнуть приехал, — буркнул я.

— Отдохнуть, — протянула старуха с неприкрытой иронией. — Неси ведро в ванную. Да вымой ногу колодезной водой.

Я даже не подумал спорить. В ванной комнате блестели смесители, была и горячая, и холодная вода, но я разулся, зачерпнул ледяной колодезной воды ковшом и тщательно обмыл ступню.

Чёрно жёлтые синяки побледнели. Боль ушла полностью.

— Проходи на кухню! — крикнула хозяйка.

В просторной кухне тепло, е пахло свежими пирожками с зелёным луком и яйцом.

— Садись, — она указала на табурет у круглого стола. — Чай с пирогами будешь?

Желудок сжался от спазма. Очень хотелось гаркнуть: «Буду!»

— Не в долг, по-соседски, — усмехнулась бабка, заметив мою заминку.

— Благодарю, — я подошёл к раковине, вымыл руки с мылом, сел за стол и сделал глоток обжигающего травяного чая.

Косноязычие и мандраж постепенно смыло кипятком.

— Меня зовут Максим. Я действительно приехал к другу Женьке...

— Я тебя сюда не звала, — спокойно перебила старуха, глядя мне прямо в зрачки. — А уж то, что за тобой по пятам идёт — тем более. Странный ты. Нет в тебе ни света, ни тьмы. Зато хвост знатный.

— В смысле? — нахмурился я.

— В прямом. Дом у Рябцевых для зимы не приспособлен. Найди себе другое пристанище, милок. По-хорошему прошу.

Она пододвинула тарелку ближе. Я не заметил, как умял два пирожка и потянулся за третьим.

— Хорошо. Завтра съеду.

— Вот и ладно. Печь только сильно не кочегарь, спалишь постройку.

— Договорились, — я кивнул. — А вы кем тут будете?

— Порядком заведую. Муж мой тут сторожем был, да помер позапрошлой весной. Долго по нему тосковала... Всё в окошко стучался.

Старуха постучала пальцем по столу. На её руке блеснуло кольцо. Простое массивное серебро, в которое был вправлен тёмно-красный гранёный камень, излучающий слабое свечение.

— Красивое колечко, — заметил я.

— Старое, — сипло хохотнула бабка.

Я всмотрелся разглядел её лицо: сухонькая, с копной ярких рыжих волос и зелёными глазами без единого признака старческой мути. Не серая, не блёклая но и не светится. Новый вид хомо люмино

— А вы...

— Пирожки-то вкусные? — вновь оборвала она мой вопрос на полуслове.

— Очень.

— Вот и славно. С собой заверну.

Она ловко упаковала десяток горячих пирожков в газету и встала у двери, недвусмысленно давая понять, что мне пора.

— Спасибо за чай и помощь, — искренне поблагодарил я, переступая порог.

Обратный путь занял пару минут. Я вернулся в домик Женьки, положил свёрток на тумбочку и, не теряя времени, притащил из сарая две большие охапки сухих дров.

На участке было тихо. Кроме развалин чужого сарая, ничто не напоминало о ночном событии. Нога не болела вовсе — колодезная вода сотворила чудо.

Я растопил буржуйку, сел на стул и уставился на пляшущий огонь.

Есть два отличных способа думать: ходить и смотреть на открытое пламя.

Мысль первая, которую я упустил из-за ночной драки: телефон. Ни за что не поверю, чтобы у Крота не было с собой мобильника. Скорее всего, трубка вылетела из кармана при падении. Возвращаться туда опасно, там могут крутиться его дружки или полиция. Но проверить место необходимо.

Мысль вторая: совет рыжей старухи надо выполнить неукоснительно. Бабка обладает силой, рядом с которой я пока чувствую себя первоклассником. Шутить с ней не стоит.

Я достал из кармана портмоне Крота. Внутри лежали права и паспорт на имя Коротова Артёма Аркадьевича. Прописка — улица Хомякова. Крот на Хомякова. На фото смотрела наглая, широкая физиономия с приметным подбородком.

Я подошёл к зеркалу.

Вспомнил мышечные маркеры, которые пальцами снимал с его лица ночью. Я расслабил челюсть, чуть сместил прикус, натянул мышцы лба, изменил посадку бровей. Через сорок минут кропотливой внутренней работы из зеркала на меня глядел почти идеальный двойник покойного Артёма Коротова. Телосложение у нас, конечно, разное, но в широкой куртке и свободными штанами этого никто с первого взгляда не разберёт.

— Чарт! — Я аж подскочил со стула от ... Самое главное то что...

Я быстро зашагал по комнате.

Я выпил кровь Крота — и получил его память! Я увидел ограбление, услышал имена подельников, узнал шифры и расположение схрона!

А ведь я не помню месяц жизни до клиники, не говоря уже о полугодовом тумане под нейролептиками.

- Чарт!... - я замер. Вот бы раньше знать, я бы уж укусил и Виктора и Риттера, да и Лодуса, хитрована интригующего.

Стоп, а что мне мешает получить кровь сейчас? Просто чуть подольше, проследить чуть получше, менять лица и кусать резче.

Я зашагал по комнате. План мероприятий складывался на отлично, пройтись, найти и вернуть телефон, проверить и заселиться в квартиру Крота, подобраться к Виктору. Выпить крови. Там же выясню фамилию следователя, который определил меня в главные подозреваемый... да просто к Андрюхе завалюсь... Хотя нет. Андрюха конечно друг, но он же и мент.

Ладно, это детали, главное я теперь понимаю как мне познать истину!

Истина в вине, ага и еще нужно прикупить колечко, чтобы светилось. Мертвяки для большинства безвредны, а для таких как я видимо есть... как его... артефакты.

Глава 8

Бабка оказалась права. Женькин домик не предназначался для зимнего проживания, ну для мартовского за одно.

Металлическая печка, почти буржуйка, грела знатно, жарко, быстро наполняя комнату сухим жаром, но стоило дровам прогореть, моментально остывала. Пришлось пододвинуть диван вплотную к нагретому рифлёному боку и подкидывать дрова каждые два часа. Полноценно выспаться не удалось, зато я не замёрз и даже прогрел кости.

Ночью в окна не выглядывал. Воя собак не слышал, впрочем, я его и прошлой ночью не слышал — мертвяки вообще удивительно молчаливы.

Утро встретило ослепительным солнцем. Четыре дня как я выбрался из стен клиники на волю. Для середины уральского марта такое безоблачное небо — явление редкое, но чартовски приятное. Оно согревало душу предчувствием близкого тепла, капели и предстоящего лета.

Сначала я хотел спрятать ключи от дачи под половик у порога. Потом мелькнула шальная мысль: занести их рыжей старухе. Во мне прямо зудело детское любопытство — зайти и спросить имя ещё раз.Казалось что от такой настырности она не устоит. Но зуд не лучшая рекомендация для врача. Поэтому я решил положить ключи в Женькин почтовый ящик, как только там буду в тех краях, так сразу.

Перед уходом тщательно прибрался. Весь мусор смёл в плотный полиэтиленовый мешок — выброшу по дороге в контейнер.

Потери от моего пребывания, минимальны, если не считать сожжённых табуретов. Ножи с синим светом я ещё ночью прокалил в топке докрасна, чтобы выжечь даже память о синеве, а потом вместе с испачканным пальто закинул на дно мусорного пакета.

Остановился у зеркала в прихожей. Внимательно всмотрелся в черты лица.

Лёгким усилием воли и мимического контроля я перестроил мышечный каркас: опустил уголки рта, расслабил фасции, нагнал лимфу под нижние веки, оформив тяжёлые мешки, добавил брыли. Постарел разом лет на двадцать. Главное преимущество такой маски — она почти не задействует глубокую мускулатуру в статическом спазме, значит, лицо не сведёт судорогой через десять минут и её можно удерживать часами.

Обратно по шпалам я шагал не торопясь. Больная нога после колодезного омовения не ныла, вела себя прилично. Судя по всему, для местных обитателей садов эта ветка служила привычной пешеходной тропой: навстречу попался мужик в ушанке и брезентовой робе. Мы молча и буднично кивнули друг другу, разойдясь по краям насыпи.

К месту ночного побоища у товарного тупика я заходил издалека, по широкой дуге. Замер у стрелочного перевода, осмотрелся.

Пусто. Ветер гонял по гравию сухой мусор. Подошёл ближе.

Никаких багровых пятен на щебёнке не было. Сами камни, деревянные шпалы и рельсовые накладки были густо залиты старым мазутом, отработкой и угольной пылью. Чёрное пятно крови на чёрном грунте. Промзона надёжно поглотила улику сама по себе. Я пошарил взглядом вдоль рельсов: пусто, телефона Крота не было. Заглянул под бетонную плиту перрона — завал из досок и полусгнившего рубероида лежал нетронутым, мухи не кружили, собаки не рылись.

В дневном свете вся картина сражения выглядела иначе. Теперь я видел, где совершил ошибку, как меня отрезали от насыпи и почему загнали в тупик. Знал бы прикуп — жил бы во Владивостоке. В Сочи слишком многолюдно.

А вот труп нужно перепрятывать. Обязательно.

Я запрыгнул на край перона. Как и куда? Вопрос «как» решался технически: притащить кусок брезента, замотать и утащить. Но куда?

С медицинской точки зрения время не играло мне на руку: пока на дворе стабильный минус, а это может продлиться ещё неделю, дней десять, бактериальное разложение тканей заблокировано холодом. Трупного запаха нет. Но как только пригреет настоящее весеннее солнце, белковый распад возьмёт своё. Завоняет так, что огого.

Расчленёнка? Точно нет. Даже поморщился от отвращения. Мне это претило.

Я невольно восхитился собственной психикой: видимо, препараты из лечебницы ещё не до конца выветрились из крови. Я абсолютно трезво, прикидываю, куда надёжнее деть мёртвого бандита и как добыть кровь для получения воспоминаний.

Чарт... А ведь если задуматься, то и обвинение в убийстве, из-за которого меня закрыли в психушку, могло быть не на пустом месте?

Да нет, бред. Я бы помнил.

В полусотне метров в стороне от стрелки я приметил заброшенный бетонный оголовок дренажного колодца, прикрытый полусгнившим щитом из досок. Глубиной метра три, на дне — ледяной сумрак и сырость. Идеальный морг. Спустить туда тело, пролить креозотом, чтобы отвлечь нюх собакам, и завалить строительным мусором. Это будет проще, чище и надёжнее.

Зафиксировав решение, я спрыгнул с плиты и зашагал в сторону жилых кварталов Сортировки.

Первым делом заглянул в вещевой павильон у трамвайного кольца. Прикупил плотную, неброскую тёмно-серую ветровку с тёплым подкладом на пару размеров больше нужного и тёмные джинсы. В тесной примерочной быстро переоделся.

Глянул в зеркало: старик со впалыми щеками больше не годился. Я мысленно расслабил надбровные дуги, перераспределил напряжение лицевых мышц и буквально пальцами нагнал лимфу в щёки и скулы. Лицо округлилось, приобрело здоровый, простоватый вид упитанного рабочего парня. Широко улыбнулся отражению — вот, совсем другой человек. Никакого сходства с фотороботом сбежавшего психа.

Вышел на улицу и сел на трамвай. Путь лежал в Карнавал.

Город жил своей обычной, суетливой жизнью. За окном вагона мелькали знакомые перекрёстки, вывески, углы домов. Вот Таганский ряд — шумный, пёстрый рынок, где в воздухе пахло дешёвым кофе, шаурмой и китайско турецкой синтетикой идентичной натуральной.

Карнавал встретил и поглотил меня гулом сотен голосов, теплом кондиционеров и запахом варёной кукурузы. Видимо выходной день — народу тьма. Я медленно шёл по сверкающим галереям среди красивых, модно одетых людей, ярких витрин и зеркальных колонн.

Здесь, без солнца, моё зрение работало без перебоев. Под светом ламп большинство людей были серыми, редко тусклыми .

Я прошерстил три ювелирных магазина подряд — ничего, даже отдалённо напоминающего необходимое. Золото и серебро в витринах сверкали фабричной полировкой, но были совершенно серыми. В одном ломбарде на первом этаже попалось массивное перстень-печатка с аляповатым тусклым рубином — камень едва заметно фонил слабым светом, но стоил пятьдесят тысяч. В моём кармане после покупки одежды оставалось тридцать четыре тысячи с копейками. Не по карману это моему карману.

Зато на третьем этаже, рядом с кинотеатром, я наткнулся на крошечную эзотерическую лавку. Пахло сандалом, ладаном и сушёной полынью. Полки ломились от амулетов «на богатство», деревянных идолов, стеклянных пирамидок и карт таро. Ни грамма реальной силы. Пустышки для всезнающих диванных специалистов.Единственное, что привлекло внимание — маленькая книга в мягкой обложке: «Сравнительное артефактоведение и ритуальная металлургия». Я купил её за триста рублей, взял в кафешке чашку зелёного чая и устроился за столиком у перил атриума.

Книга оказалась неожиданно толковой, с моей конечно колокольни. Автор подробно расписывал феномен благородных металлов как природных накопителей психической и эфирной энергии. Особенно зацепила глава про старинные монеты: золото и серебро ручной чеканки, ходившие сотни лет по рукам, впитывали эмоции, страх, кровь и предсмертные эманации владельцев, становясь идеальными «аккумуляторами» силы.

Я оторвался от книги и оглядел фудкорт. Серая масса серых людей жевала бургеры. Но попадались и любопытные экземпляры.

За соседним столиком симпатичная блёклая девушка строила глазки хорошо одетому, ярко сияющему парню. И я отчётливо увидел: из её ауры потянулись тонкие полупрозрачные нити, пытаясь присосаться к его сиянию. Но стоило им коснуться его сияющего поля — они отскакивали. Значит, чтобы забрать силу, нужен прямой физический контакт, знание или согласие? Порассуждав о природе отношений и дочитав про монеты выдвинулся дальше.

Нужно ехать в исторический центр. Там сосредоточены антикварные лавки и комиссионки.

Но перед выездом нужна связь.

Допил чай, спустился в туалет и подошёл к зеркалу над раковиной.

Контроль мышц лица, глубокий вдох. Сместил нижнюю челюсть вбок и вперёд, сформировав тяжёлый подбородок, натянул кожу щек, сделав скулы шире и грубее, сузил разрез глаз. Из зеркала на меня воззрился покойный Артём Коротов. Маска Крота села идеально, но лицо тут же отозвалось глухой, ноющей болью мышц и связок. Долго её не удержишь.

Вышел и качающимся шагом направился к стойкам мобильных операторов на первом этаже.

— День добрый. Потерял трубку вместе с симкой, нужно восстановить номер, — хриплым голосом бросил я девушке-консультанту первого попавшегося оператора, небрежно шлёпнув на стойку паспорт Крота.

Девушка вбила данные:

— Извините, на эти паспортные данные у нас номеров не зарегистрировано.

Я молча забрал паспорт, свернул за угол ко второму салону. Мимо. Только у третьего оператора, федерального гиганта, молодой парень с бейджиком кивнул:

— Да, Коротов Артём Аркадьевич. Номер оформлен на вас. Заявление на замену сим-карты подпишете?

Через пять минут сим карта лежал у меня в кармане. Тут же, приобрёл простенький, ничем не примечательный смартфон за шесть тысяч рублей. Включать и настраивать аппарат не стал — время к обеду. Разберусь вечером в спокойной обстановке. Если таковую обеспечу к вечеру.

Выскочил из торгового центра, сел в трамвай, идущий в сторону Ленина.

Яркое свечение!

Кондукторша. Обычная тётка средних лет в синем жилете поверх вязаной кофты, с дерматиновой сумкой через плечо — сияла. Да не просто сияла, а полыхала чистым, плотным, светом, почти как Риттер!

Она шутила с пассажирами, зычно требовала оплату за проезд, а вокруг неё клубилась мощная, пышущая здоровьем аура.

Это окончательно сломало мою стройную классификацию мира. Я наивно полагал, что сияние — признак силы и власти, тайной элиты, магов или чего подобного. А оказалось —что показалось! Свет мог быть в простой трамвайной кондукторше.

Она оторвала мне билет из рулона. Я взял бумажку — никакого света. Но за самой женщиной через весь салон вагона тянулся сияющий след. Тонкая светящаяся паутина наполняла вагон. Люди входили и выходили, топтали этот след, но нить не рвалась, лишь медленно истончалась от времени.

Ради эксперимента я шагнул вперёд и пересёк её траекторию.

— Чарт!.. — едва не взвыл я вслух.

По нервам хлестнуло оголённым проводом в двести двадцать вольт. Нить прошла сквозь голень, обожгла ткани и отозвалась ноющей судорогой в мышцах. Видеть скрытое устройство мира — сомнительное удовольствие. Глазам красиво, а телу больно.

Шипя я сел и отвернулся к окну. Вновь знакомые и значимые места.

Тёплый кадр: деревянная лавочка под старым клёном, майский вечер, гитара и стеклянная бутылка трёх семёрок, от которого наутро раскалывалась голова.

Кафешка и Машка. Вторая первая любовь. Ветер трепал её светлую чёлку, она смеялась моим глупым медицинским байкам... Где она сейчас? Помнит ли меня?

Я так увлёкся наблюдениями и воспоминаниями что едва не прозевал свою остановку у площади 1905 года. Выскочил на воздух и быстрым шагом направился к Плотинке.

Шум падающей воды реки Исеть на плотинке действовал удивительно: плотный поток бурлящей воды глушил и сбивал все нити в пространстве. Воздух здесь был чистым и прозрачным.

Я спустился в Исторический сквер и тут же зацепился взглядом за плотную, глубокую яркую нить, уходящую ко входу в картинную галерею. Ноги сами понесли меня следом. Купил входной билет, поднялся на второй этаж, в зал художественных изделий из уральских самоцветов, туда куда привела нить.

И замер.

Посреди зала на постаменте стояла огромная чаша из тёмно-зелёного узорчатого малахита. Внутри неё плескалось марево — густой, осязаемый изумрудный свет, похожий на северное сияние.

Не пей из чаши... — всплыла в голове мысль.

Я заворожённо разглядывал переливы каменных прожилок, когда взгляд скользнул выше.

Напротив стояла девушка.

Тёмно-зелёное шерстяное платье строгого кроя, золотисто-бронзовая, тронутая южным загаром кожа, водопад тяжёлых медно-рыжих волос и невероятные, прозрачно-небесные глаза. Она и малахитовая чаша казались частями одной природной композиции. Девушка светилась ровным, сиянием.

Она плавно повернула голову в мою сторону. Глаза сузились.

Я мгновенно опустил глаза в пол, изучающего этикетку на витрине. Светящихся нужно избегать.

Сияющая нить, привёдшая меня в музей, тянулась не от девушки, уходила дальше, в закрытые служебные помещения. Я аккуратно, обогнул все нити и поспешил на выход.

Должно быть моя походка и манера движения была забавна. Что бы переступать некоторые нити приходилось высоко поднимать ноги. А ощущать пробитие током вовсе не хотелось.

Через дорогу, в старом купеческом особняке, чернела вывеска ломбарда.

Я осмотрелся и перебежал дорогу, в проезжающих машинах встречались светящиеся, но нитей после них не оставалось. Зашёл внутрь особняка. Сразу погружаясь в атмосферу древности, звякнул дверной колокольчик. Стеклянный витрина с пола до потолка, а под бронированным стеклом центральной витрины лежало нечто особенное: грубый, массивный браслет из тяжёлых матовых звеньев. Металл напоминал потускневший титан или алюминий. Но браслет светился! Мощным, ровным белым светом. Настоящий, чистый артефакт.

— Сколько? — я указал пальцем через стекло.

— Сто шесть... — скучающим тоном начала ухоженная продавщица.

— Рублей?! — не поверил я своим ушам.

— Тысяч, молодой человек. Конечно, тысяч, — снисходительно улыбнулась дама. — Чистая платина девятьсот пятидесятой пробы, авторская ковка, двадцать семь целых и три десятых грамма. Изделие редкое. Берёте?

— Хорош... — пробормотал я, не в силах оторвать взгляд от белого сияния.

После этого браслета смотреть на штампованное золото на соседних полках не хотелось вовсе. Я вышел на улицу. Сто шесть тысяч! Чтобы заработать столько, мне придётся разгружать вагоны недели три. Либо... грохнуть ещё четверых Кротов. Очевидно, Кроты ценятся куда выше физического труда.

Скулы нестерпимо заломило. Мышцы лица сводило судорогой — время удержания чужой маски подошло к концу. Нужно срочно спрятаться, где можно расслабится.

Прямо по курсу кинотеатр. Два часа в полумраке зрительного зала дадут лицу необходимый отдых. Я поспешил, иногда подпрыгивая на ходу, тротуар был наполнен нитями.

В фойе кинотеатра, возле попкорна, примостился деревянный лоток с вывеской: «Авторские сувениры, ручная работа». За прилавком сидела девчонка-подросток, школьница лет четырнадцати, и увлечённо плела браслет из ниток и бусин.

Она была блёклой. Но лоток перед ней!..

Плетёные фенечки, разложенные по бархатным планшеткам, светились! Каждая в отдельности тлела крошечным, но отчётливым огоньком — словно язычок огня зажигалки.

Девчонка сердито насупилась, заметив мой пристальный взгляд, и вызывающе вскинула подбородок:

— Чё надо?

— Сколько? — я ткнул пальцем в лоток.

— Сто рублей! — с вызовом выпалила она, явно завысив цену вдвое.

Я быстро пересчитал фенечки глазами: двадцать штук. По отдельности — огонёк зажигалки. Но если сложить их вместе яркий фонарик!

— Все забираю.

Я вытащил из кармана две тысячные купюры и положил на стекло.

— Все?! — девчонка опешила, округлив глаза.

— Сама плела?

— Ну... да... с подружкой...

— Чем могу помочь? — из подсобки вынырнула женщина с точно такими же чертами лица — мать, хозяйка точки.

Взгляд, которым она смерила меня, был полон подозрения. Мужик скупающий оптом девчачьи фенечки... В её глазах я моментально превратился в опасного маньяка.

Она порывалась вернуть мне деньги, но дочка намертво вцепилась в купюры. Женщина судорожно смела все двадцать браслетиков в целлофановый пакет, сунула его мне и встала между мной и дочерью.

— Спасибо, — я забрал пакет и зашагал к дверям зрительного зала.

В полупустом кинозале крутили странную авторскую муть: Сюрреалистическая драма о путешествии булки хлеба по каналам Венеции. Булка намокла, стала разлагаться и в финале была безжалостно склёвана чайками под тревожную скрипичную музыку. Искусство, мать его. Неудивительно, что я предпочитал читать.

Я уселся на последний ряд, закрыл глаза и с тихим стоном блаженства расслабил лицо. Напряжение спало, мышцы начали медленно возвращаться в естественное положение.

В темноте кинозала фенечки в пакете горели ровным светом. Защита на первое время есть.

Надо решить где ночевать?

Хостел, это проверка документов, след и лишние глаза.

Второй вариант, квартира Крота.

Полез во внутренний карман куртки, достал паспорт, улица Хомякова.

Тихий спальный район. Старые четырёхэтажные «сталинки», заросшие тополями дворы, разбитые фонари и глухие подворотни. Идеальное убежище.

Когда появлюсь там, это сразу собьёт возможную волну слухов, что Крот пропал или умер.

Правда, была пара нестыковок. Крот был сантиметров на семь - восемь ниже меня ростом и килограммов на пятнадцать толще. Но в свободной ветровке, если слегка ссутулится, разница скрадывалась.

Досидел до конца сеанса в пустом зале, уже на одних морально волевых. Скорее конечно от того что просто не смотрел на экран. Натянул лёгкую маски и двинулся дальше. В аптечном киоске на выходе из кинотеатра приобрёл широкий эластичный бинт и пачку бактерицидных пластырей. Намотал тугую повязку на лоб и затылок, слегка надвинув край на бровь. Отличная маскировка: получил по башке в разборке, зашили, забинтовали. Такая повязка скрывала линию роста волос и мелкие огрехи мимики.

Сумерки сгустились быстро. Весенний мартовский вечер дохнул колючим морозом, на тротуарах заблестел тонкий ледок.

Шёл быстрым шагом. Не озираясь и не рассматривая прохожих. Зашита конечно светилась в кармане, но проверять встречаясь с синью, не стремился. До нужного дома оставалось метров сто.

Я глубоко вдохнул, переключился на дыхательный ритм и уже привычным усилием воли проверил, настроил и натянул маску Крота. Мышцы лица отозвались тянущей болью, челюсть сместилась. Надел шапку поглубже, ссутулил спину, слегка приволакивая ногу для пущей достоверности.

Свернул в арочный проезд, ведущий в глухой внутренний двор дома номер двенадцать.

Посреди заснеженного двора, прямо возле мусорных контейнеров, шла возня. Двое парней в тёмных куртках и вязаных шапочках зажали третьего, в пальто.

Двое на одного, банальная драка?— мелькнула первая мысль.

Но намётанный глаз выхватил детали.

Мужчина в пальто не дрался и не пытался защищаться. Он оседал на мёрзлый снег спиной к кирпичной стене, его руки висели безжизненной плетью, а угол рта неловко сполз вниз в характерной асимметричной гримасе.

Двое ублюдков, пользуясь его беспомощностью, методично потрошили карманы человека, торопливо срывая с его шеи шарф и выкручивая из пальцев кожаную барсетку.

Один из нападавших замахнулся, намереваясь добить ударом в висок.

— А ну стоять, падлы!.. — рявкнул я хриплым басом и

налетел сзади. В прыжке сбивая первого.

—Крот!? Ты чё ? — завопил упавший Корз, в его голосе было море удивления и океан обиды.

Глава 9

Корз с глухим рыком отлетел на мерзлый снег, а Сач сам отпрыгнул в сторону, вжав голову в плечи. Неудивительно, что Крот всегда считал Сача сообразительнее. Погоняло Сач пошло от слова «сачок». А Корз — почему-то сокращение от фамилии Коровин.

Корз, неуклюже перебирая руками и ногами, начал в панике отползать назад по сугробу, задрав голову. Нижняя челюсть у него отвисла, глаза полезли на лоб:

— К-крот?! Ты чё?.. Т-ты ж... там... это

Сач замер как вкопанный, побелел лицом и даже дышать перестал, словно перед ним из сугроба вылез мертвец в окровавленных бинтах.

Хотя так и было. Разве что бинты чистые и я не мертвяк.

— За то, что меня кинули, я вам ещё отдельно насчитаю, — прохрипел я низким басом, медленно ворочая перекошенной челюстью. — А сейчас заткнулись оба. И слушаем сюда.

Я присел на корточки возле оседающего по кирпичной стене мужика. Пальцы нашупали сонную артерию: нитевидный, аритмичный, частый пульс. Зрачки заметно разного размера, анизокория, правый шире левого, на свет почти не реагирует. Лицо с одной стороны безжизненно обвисло, правый угол рта сполз к подбородку, а щека при выдохе характерно парусила, выдувая пенную слюну. Правая рука и нога безвольно вытянулись — классический правосторонний гемипарез. Память забавная штука.

Чарт, чарт, чарт! Обширное острое нарушение мозгового кровообращения. Инсульт в бассейне левой средней мозговой артерии, возможно с прорывом в желудочки. Счёт идёт на минуты. Если прямо сейчас не организовать тромболизис и специализированную реанимацию — мужик либо останется растением с парализованной половиной тела и потерей речи, либо через полчаса отдаст концы от отёка мозга.

— Сач! Быстро! Скорую! — рявкнул я единым выдохом, не оборачиваясь. — На мокруху потянуло?! Быстро, сука!

Корз послушался бы быстрее, но Сач сделает толковее. Я чуть привстал и от души зарядил застывшему столбом Сачу локтем под дых — чисто для убедительности и ускорения процессов в башке..

Сач судорожно согнулся, захрипел, выхватил из кармана трубку и торопливо затыкал пальцами в кнопки. Корз тем временем благоразумно отполз ещё на пару метров к помойным бакам, вжимаясь в кирпич и глядя на меня ошалевшими глазами.

— Алло! Скорая?! Срочно, человек умирает на улице! — затараторил Сач, после моего ускорения соображая намного быстрее. — Двор, улица Хомякова, дом двенадцать! Прямо у мусорки у стены лежит! Посинел весь! Дышит?..

Сач испуганно глянул на меня. Я коротко кивнул, пальцами контролируя дыхательные пути пострадавшего.

— Дышит, но хрипит страшно, задыхается! — Сач принялся нагнетать в трубку ужас, впрочем, не уходя в полные фантазии. — Ждём прямо у арки! Да, встречаем!

Он сбросил вызов и уставился на меня.

Я повернул голову умирающего набок, чтобы язык или рвота не перекрыли дыхание. Расстегнул воротник дорогой сорочки, ослабил узел галстука, распустил ремень на брюках, обеспечивая свободный отток крови от головы. Под плечи и затылок подложил сбившийся ком сугроба и собственный свёрнутый шарф, приподняв верхнюю часть тела.

— Что взять успели? — просипел я, стараясь за хриплым шёпотом скрыть огрехи непопадания в чужой голос.

— Д-да вот... — заикаясь, Корз торопливо протянул мне массивные золотые часы и смартфон

— Дай сюда, — я резко вырвал краденое из его рук и сунул в карман. — Свалили живо! Ждать на хате!

Корз мелко закивал, а Сач вновь замялся, вслушиваясь в сирену, уже взвывшую где-то рядом:

— Крот, ты сам-то .. Мы ж думали...

— За мокруху присесть решили?! — добавил я словесного ускорения, шагнув к нему. — Сказал — брысь!

Обоих как ветром сдуло. Только снег брызнул из-под стоптанных кроссовок.

Скорая приехала очень быстро, видимо, подстанция находилась буквально за углом. Моложавая «газель» с заляпанными грязью бортами влетела во двор, скрипя тормозами по ледяной колее. Из машины выскочили двое: усталый, хмурый врач в распахнутой синей куртке и плотная женщина-фельдшер с тяжёлым оранжевым ящиком.

— Где пострадавший? Так, что тут у нас? — на ходу бросил врач, бросая взгляд на лежащего.

— Вот, возле стены, — я шагнул навстречу, держа руки в карманах и стараясь говорить как простой работяга. — Шёл через двор, гляжу — мужик сползает. Я к нему. У него правая сторона тела повисла, речь пропала, слюна. Дыхание клокочущее. Пульс на сонной частит, зрачки разные — правый вдвое шире левого.

Врач поднял на меня глаза. В его взгляде мелькнуло удивление, возможно не каждый день мужик в засаленной шапке выдаёт клиническую картину получше интерна на зачёте.

— Откуда такие подробности, любезный? — буркнул доктор, опускаясь на колени рядом с мужчиной и доставая фонендоскоп.

— Да у меня бабка в том году точь-в-точь так же от инсульта померла, — мгновенно соврал я, шмыгнув носом и придав голосу глуховатую хрипоту. — Насмотрелся, пока вас ждали... Я ему плечи приподнял и набок повернул, чтоб слюной не захлебнулся. И шею освободил.

— Молодец, всё грамотно сделал, — уже без тени скепсиса бросил врач, проверяя зрачковые реакции. — Люба, носилки живо! Кислород готовь, давление померяй и катетер в вену. Ишемический с геморрагическим компонентом под вопросом, терапевтическое окно ещё есть. Минут десять назад упал? — Уже видимо вопрос мне.

— Не больше пятнадцати, — подтвердил я. — Вот его вещи. Часы и трубка. Из кармана выпали, пока оседал. Чуть шпана какая-то мимоходом не прибрала, я отогнал.

Я протянул фельдшерице часы и мобильник. Она удивлённо моргнула, торопливо засунула в боковой карман медицинского чемодана:

— Спасибо вам. Редкая честность в наше время. Документы у него есть?

— В нагрудном кармане наверное. Я не смотрел, не лазил, — мотнул я головой. — Давайте помогу погрузить.

Мы слаженно, в четыре руки переложили грузное, обмякшее тело на мягкие брезентовые носилки, подняли и задвинули в салон микроавтобуса. Фельдшер уже на ходу щёлкала тонометром и вскрывала упаковку капельницы.

Медики сработали идеально: быстро оценили, грамотно стабилизировали и со свистом сорвались с места, врубив проблесковые маячки.

Врач скорой помощи пока работал устало мерцал в темноте двора, переходя из блёклости в мутную серую муть — выгоревший на тяжёлой работе мужик. Фельдшерица — такая же монотонно-серая.

Количество внутреннего света — вообще не показатель полезности человека для общества, подумал я, присаживаясь на облупленную деревянную скамейку у подъезда.

Адреналиновый всплеск взбодрил. Руки не дрожали, но пальцы слегка покалывало. Я полез во внутренний карман куртки и достал плоскую стеклянную чекушку. Купил в гастрономе кварталом раньше. Паспорт у меня, естественно, не спросили, только косились на настенные часы над кассой — успеваю ли до ограничения продажи. Взял самую дешёвую сивуху.

Свинтил алюминиевую крышку.

Набрал в рот глоток жгучей гадости, тщательно прополоскал зубы и дёсны и смачно сплюнул в сугроб.

— Тьфу, чарт, какая мерзость...

Скривился, плеснул пахучую жидкость на ладони, яростно растёр их, смазал мокрыми пальцами воротник куртки, шею и край шапки. Запах дешёвого запоя встал вокруг меня плотной стеной.

Закрутил пробку, убрал стекляшку обратно в карман. Маскировка готова. Приступим к внедрению.

Я подошёл к подъезду старой четырёхэтажки, достал связку ключей Крота. Первый же плоский ключ без труда провернулся в замке массивной деревянной двери. Отлично, подъезд совпал.

Внутри стоял полумрак, пахло сыростью и кошками. На лестничной площадке первого этажа располагались четыре квартиры. Нужная по паспорту, третья темнела в правом углу. Я выудил подходящий ключ и вогнал в скважину.

Ключ вошёл туго, с заметным скрежетом, но вот проворачиваться дальше категорически отказался. Я принялся аккуратно шевелить им, приподнимая и утапливая, как заправский медвежатник, коим отродясь не являлся... хотя с учётом провалов в памяти я уже ни в чём не был до конца уверен.

Щёлк!

Замок внутри внезапно громко щёлкнул, и дверь резко распахнулась наружу сама.

— Тебе чего?! — чеканя каждую букву, ледяным тоном процедила возникшая на пороге женщина.

Короткая стрижка, высвеченные химией волосы, прищуренные злые глаза и руки в боки. Поверх цветастого халата наброшена тёплая шерстяная кофта.

— Фу-у-у, опять нажрался, скотина!

Моя водочная маскировка сработала на двести процентов, а вот хрупкая надежда на то, что Крот жил один, в эту секунду с треском рухнула.

— Э-э... — протянул я заплетающимся языком, пьяно покачнувшись и хватаясь ладонью за стены.

— Это первый этаж! Залил зенки, тварь! Когда уже за ум возьмёшься, Тёма?!

— Э... хм... чё? — прохрипел я, старательно кося глазами к переносице.

— Тебе выше, пьянь подзаборная! Глаза разуй!

Я нарочито глупо икнул и ошарашенно потряс забинтованной головой:

— Чё?..

Я же совершенно чётко помнил штамп в паспорте: улица Хомякова, дом 12, квартира 3. Буквы и цифры стояли перед глазами!

Женщина брезгливо махнула рукой, с силой отодвинула меня плечом от проёма и с грохотом захлопнула дверь, провернув внутреннюю задвижку.

Я тяжело выдохнул, вытащил ключ из скважины и привалился к перилам.

Чарт побери. Если не третья, то тринадцатая? Да нет же, не делают паспортистки таких грубых ошибок в официальных документах. Я снова вынул паспорт, поднёс к тусклой дежурной лампочке на площадке: черным по белому — «12, кв. 3».

Ладно, хотя бы дом совпал, уже хлеб.

Я тихо поднялся на четвёртый этаж, нашёл квартиру с номером тринадцать и упёрся в глухую сейф-дверь престижной фабричной марки. На ней стояли совсем другие замки — ни один ключ из моей связки туда даже близко не подходил.

Я устало опустился на ступеньки лестничного марша, обхватив голову руками.

Так, включаем логику. Женщина в третьей квартире ни капли не удивилась, увидев меня на пороге. Не заорала, не позвала полицию, назвала меня «Тёмой» и рявкнула: «Тебе выше!». Значит, Крот регулярно ломился к ней спьяну, перепутав этажи. Значит, расположение его настоящей берлоги абсолютно идентично третьему номеру, но строго этажом выше!

Второй этаж. Прямо над третьей.

Следовательно — седьмая квартира.

Я спустился на второй этаж. В углу, над квартирой химической блондинки, существовала страшного, бомжацкого вида железная дверь. Из тех кустарных самоделок начала девяностых: сварена грубым, кривым швом из трёх разных листов разнокалиберного толстого металла, щедро заляпанного ржавчиной. Изначально её покрасили суриком в тёмно-красный цвет, а потом местами небрежно мазнули половой жёлтой краской. Убожество высшей пробы.

Я перебрал связку. Вот этот ключ выглядел максимально странно: сложный цилиндрический стержень с радиальными проточками и хитрыми внутренними пазами. Такой замок явно не соответствовал помоечной двери.

Вставил ключ в неприметную скважину. Вошёл как по маслу. Мягкий, почти неслышный щелчок — и тяжёлая, ржавая махина открылась наружу абсолютно бесшумно. Ни единого скрипа петель.

Изнутри дверь выглядела под стать внешнему фасаду: драный коричневый дерматин, прибитый кривыми рядами мебельных гвоздиков с отбитыми шляпками.

В квартире стояла мёртвая тишина.

Я осторожно скользнул внутрь, прикрыл полотно и повернул массивную нижнюю задвижку. Нащупал на стене клавишу выключателя. Щёлк.

Под потолком загорелась одинокая пыльная лампочка Ильича без плафона, висящая на скрутке чёрной тряпичной изоленты.

Старое трюмо с облупившейся полировкой. Зеркальное полотно затянуто вековой серой пылью, лишь по центру круг чисто протёрт тряпкой — ровно под размер физиономии. Вместо вешалки в стену вбита шершавая доска с ржавыми загнутыми гвоздями. Под ногами — истёртые, выщербленные крашеные доски пола.

Дверь в санузел приоткрыта: дешёвый крашеный оргалит, круглая разболтанная пластиковая ручка сиротливо качается на одном выкрученном саморезе.

С первого, со второго и даже с третьего взгляда — классический, эталонный клоповник опустившегося маргинала. Это настолько дико контрастировало с его вылизанной «Волгой», мотором и толстым кожаным портмоне с десятками тысяч рублей, что вызывало глубокое недоумение.

Я подошёл к входной двери, чтобы внимательно изучить замок. За драным дерматином скрывался массивный монолитный блок из легированной стали — сейфовая трёхсторонняя ригельная система с защитой от высверливания! А на дверном глазке снаружи стояла хитрая маскировочная накладка: оптический блок высокого разрешения с призмой, передающий картинку без искажений. Камера с беспроводной передачей.

Заглянул в ванную. Ржавое желтоватое корыто. Треснутый унитаз. На верёвках уныло висят застиранные чёрные носки. Люстра — такой же сиротливый плафон с тусклой сороковаткой.

А вот стиральная машина в углу стояла новейшая, ультразвуковая, хотя снаружи корпус был нарочито исцарапан гвоздём и кое-как подкрашен из белого баллончика.

Я прошёл вглубь коридора. Доски пола, невзирая на жуткий внешний вид, не издали ни единого звука. Они были намертво притянуты к лагам длинными шурупами.

Шагнул в большую комнату.

Из мебели — советская полированная стенка во всю стену. Массивная, с потрескавшимся шпоном, местами дверцы отсутствовали вовсе, а уцелевшие стеклянные створки были крест-накрест заклеены жёлтым упаковочным скотчем. Посередине — широкий раскладной диван и обшарпанный стол с парой табуретов.

И коробки. Картонные коробки из-под бананов и бытовой техники стояли по всей площади комнаты. Но стояли они не хаотичной кучей, а выстраивали замысловатый, ломаный лабиринт.

Скрепя зубами и мозгами просчитал геометрию: коробки были расставлены так, чтобы перекрывать линию от входной двери и двух уличных окон!

Пыль, разруха, чахлые грязные тюлевые шторы. Но при этом — сухой воздух. Ни грамма застарелой сырости, плесени или запаха мочи, неизбежных для настоящих притонов.

Это не клоповник. Это какая то выверенная декорация. Квартира-ширма.

Я прошёл на кухню. Высокий холодильник с вмятиной на дверце, сплошь залепленный магнитами и открывашками для пива. Старая газовая плита. Неказистый стол, посуда аккуратно сложена в коробку на подоконнике. Линолеум протерт до дыр.

Открыл холодильник: естественно, шаром покати, лишь банка майонеза. Зато в морозилке обнаружился клад — две пачки развесных пельменей и брусок сливочного масла.

Я набрал в эмалированную кастрюлю воды и поставил на конфорку. Пьезоподжиг на древней плите щёлкнул легко и пламя занялось ровным синим кольцом.

Пока закипала вода, я обошёл квартиру еще раз, плотно задернул шторы и просмотрел некоторые ящики стенки. Много старых книг, журналов, стопки мужского белья. За уцелевшим стеклом — хрустальные салатницы и зелёный набор пузатых рюмок. Рядом — бархатный футляр с полным мельхиоровым набором ложек и вилок с клеймом 1977 года.

Закинул пельмени в кипяток, бросил щедрый кусок масла, выловил дымящуюся порцию и с аппетитом смел всё до последней крошки. Вымыл за собой тарелку и сел на диван.

В комнате было тепло, тихо и безопасно.

Я достал из кармана купленный смартфон и пластиковую карточку с новой симкой. Вставил чип в слот, нажал кнопку включения. Экран ярко моргнул логотипом, поползла полоса загрузки. Аппарат принялся назойливо требовать регистрацию аккаунта, язык, привязку почты — я методично сбрасывал все настройки нажатием «Позже».

Пилик!

Смартфон наконец зацепился за базовую станцию. В верхней панели зажглись деления сети. Посыпались сервисные уведомления, и не успел я смахнуть их, как трубка в руке завибрировала и истошно заголосила стандартным звонком.

Номер не определялся.

Я нажал зелёную трубку и осторожно поднёс динамик к уху:

— Алло?

Из динамика вырвался какой бешеный, хриплый лай, словно мне в барабанную перепонку сначала нарычала бешеная чихуахуа, а следом рявкнул цепной алабай:

— Ты, сучёныш, куда делся?! — взвизгнула трубка на такой громкости, что я инстинктивно отодвинул аппарат от уха. — Я тебя на куски порву, падаль!

Я поморщился, потёр оглохшее ухо и хладнокровно нажал кнопку сброса.

Прямо физически ощутил, как невидимый собеседник на том конце провода захлебнулся собственной слюной от изумления и бешенства, не понимая, что произошло.

Через три секунды телефон затрезвонил снова — ещё настойчивее, требовательнее и злее.

Я выждал четыре гудка, снял трубку:

— Где тебя, сучёныш, носит?! — голос стал чуть тише, но в нём заскрежетал тяжёлый, свистящий металл.

— Ты за базаром следи, — медленно, с тягучей хрипотой уронил я в микрофон, понизив голос до глухого рыка. — Ты куда звонишь, клоун? Забыл, как разговаривать — так купи азбуку и подучи.

Я не мостак ругаться, лучше сразу в лоб. Или, что сейчас не вариант, переспросить как его в детстве по голове били и как часто он писался в кровать. Психиатор во мне беспокойно поёрзал, но просыпаться не спешил.

Я нажал на сброс звонка и тут же решил отключить телефон ... как в щель меж штор показалась морда... Крота.