Хозяин лесов

1 Мальчик, который спит

Человеческий разум не способен разобраться в своей сущности, и, полагаю, мы должны благодарить природу за ее милосердие. Мы живем на блаженном острове невежества среди черных морей бесконечности, которые нам едва ли суждено переплыть. Науки устремились каждая в своем направлении и не принесли нам особого вреда. Но когда-нибудь, систематизируя обрывки знаний, мы обнаружим чудовищные сферы действительности и поймем, сколь ничтожно в них наше место. От этого мы либо сойдем с ума, либо поспешим скрыться от мертвенного света познания и отыщем спасение в безопасном мирке нового Средневековья.

Г. Ф. Лавкрафт

Паси сидел, привалившись спиной к стволу дерева и тяжело дышал. Он смотрел, как его друзья дерутся на палках, воображая себя на полях сражений Вечной Войны. Каждый из них мечтал когда-нибудь стать великим воином, заслужить славу и встать рядом с другими избранными на охрану Первого города. Конечно, многие из них действительно попадут на Вечную Войну. И некоторые даже добьются определенных успехов в нелегком деле истребления себе подобных, но сколько из них станет по-настоящему великими? Паси считал, что в его деревне уж точно таких не найдется.

Сам же он ни на какую войну не собирался. Да и со сверстниками играл только ради того, чтобы не выбиваться из коллектива. Ему вообще не нравились драки. В особенности на палках. Почему-то ему всегда крепко доставалось по пальцам. Не по спине или голове, как остальным, а именно по пальцам. А так уж сложилось, что они у него с самого детства были особенно чувствительными. «Тонкая кожа» — говорила ему мать, когда смазывала ссадины барсучьим жиром. «Бабские ручки» — подначивал отец.

Паси был согласен с ними обоими. Он считал, что можно врать кому угодно, но только не самому себе. Не видел в этом никакой выгоды. И если Древние наградили его «бабскими» пальцами, то так уж тому и быть. А в тонкой коже даже были свои преимущества.

— Паси, ты идешь? – выкрикнул Тапани. Он стоял немного поодаль от продолжавших сражение ребят, положив толстую ветку, походившую уже больше на маленькое бревно, себе на плечо.

— Да, — кивнул в ответ Паси. — Сейчас отдышусь только…

Тапани и Паси были ровесниками и друзьями с самого раннего детства. Дворы их семей граничили друг с другом из-за чего мальчишки большую часть времени проводили вместе. Их характеры формировались параллельно, дополняя друг друга, а вместе с ними менялись и тела. Так к пятнадцати годам Тапани из щекастого задиры превратился в коренастого крепыша, способного в любой момент помочь своему отцу в кузнице, придержав особенно тяжелую заготовку, а Паси вытянулся, обогнав своего друга на добрую голову в росте, но не догнав в весе.

— Давай быстрее, а то эти кривоногие начинают побеждать! — Тапани нетерпеливо махнул ему рукой.

— Что ты там вякнул?! — тут же откликнулся кто-то из толпы.

— Слышишь плохо? — Тапани скинул с плеча ветку. — Так подойди поближе и я повторю.

Паси улыбнулся. Его всегда веселила наглость и задиристость друга. Сам он себе подобного поведения не позволял, но испытывал искреннее наслаждение, когда Тапани «расходился». Ему представлялось, что в такие моменты он превращается в растопырившего крылья петуха, готового накинуться и заклевать кого угодно, невзирая на разницу в росте или весе. Поведение, достойное деревенского пьянчуги, но уж никак не великого воина.

Переведя дух, Паси нащупал свою палку-меч, лежавшую рядом, встал и… что-то произошло. Он точно не мог объяснить даже самому себе, что именно. Вдруг, он почувствовал, будто все мышцы в его теле разом расслабились. Не на долго. Всего на мгновение. Но этого хватило, чтобы ноги Паси подкосились. Он перепугано вздохнул и треснулся затылком о ствол дерева, рядом с которым всего пару секунд назад сидел, после чего медленно сполз вниз, обратно на землю. Никто из дравшихся этого не заметил. Все были увлечены битвой на воображаемых мечах пока Паси ошалело таращился куда-то перед собой, мысленно ощупывая себя. Казалось, что все было будто бы в порядке, как и всегда, но краем разума он понимал, что это ощущение обманчиво.

Паси моргнул несколько раз, затем перевел взгляд на дравшихся мальчишек. Он видел их, слышал, как они подначивают друг друга, выкрикивают колкости, но все это доходило до него словно через толстый слой ткани. Весь мир терял четкость, становился неестественно размытым и «мягким». А потом все стало меняться, искажаться, поплыло как отражение в луже, в которую бросили камень. Ноги и руки мальчишек то растягивались в лапшу, то укорачивались, делая их смешными коротышками. Палки в их руках стали самыми настоящими мечами, зазвенели, забряцали, после чего тоже начали гнуться, превращаясь в шипящих змей. Трава изменила свой цвет, потеряла летнюю зелень, потускнела, засохла. Облака на небе закрутились в невероятном вихре, стали ярко-лиловыми и будто бы жидкими.

Паси растеряно вертел головой, наблюдая за тем, как все вокруг оживало, меняло формы и цвета. Он не понимал, что происходит и почему никто кроме него этого не видит.

— Ну ты чего разлегся? — откуда-то сверху прогремел резкий голос Тапани. — Спишь тут что ли?

Паси открыл глаза, обнаружив себя сидящим под деревом с зажатой в руке палкой.

— А? — он посмотрел на друга, понимая, что все увиденное было лишь сном. Странным и нежданным. — Да. Наверное…

— Вставай, — Тапани вытер рукавом рубахи маленькую капельку крови под носом, — потом поспишь. Мы из-за тебя продуем.

Он толкнул Паси увесистой веткой. Тот кивнул и поднялся на ноги. На этот раз без происшествий.

До конца дня Паси думал о том, как могло выйти так, что он сам того не заметив уснул прямо под деревом. Сон пришел к нему незваным гостем. Его будто выдернули из этого мира в тот водоворот непостоянства и изменений. А еще он впервые за всю свою жизнь полностью осознавал себя внутри сновидения. Раньше он мог только вспоминать о них утром после пробуждения, да и то далеко не всякий раз. Но сегодня все было иначе. Совсем иначе. Он будто бы бодрствовал во сне, пока спал наяву. Ощущение, которое невозможно выразить словами, потому что для такого случая их в языке попросту не припасено. Отчасти по этой причине он ничего и никому не рассказал о дневном происшествии. Ни родителям, ни ребятам, с которыми разыгрывал битву, ни даже Тапани. А отчасти, потому что считал это одноразовым явлением, не стоящим большого внимания.

Он ошибался.

На рассвете следующего дня вся деревня собралась на молельном месте, чтобы отдать дань Древним и просить их благосклонности. Лето в этом году было суше обычного, дожди не шли с самой весны и торф на болотах мог вот-вот загореться, погрузив деревню на долгие недели в дым. Люди медленно стягивались к поляне, посреди которой возвышался черный перст монолита, вздыбившийся из-под земли и стремившийся к небесам. Семьи занимали свои привычные места у камня. Люди теснились, терлись плечами. Каждый хотел оказаться как можно ближе к действу. Но никто не заступал за линию голой сухой земли, окружавшей монолит. Такая дерзость была позволена только жрецу культа, старику Карлису, и его молодому приемнику, Олави.

Семейство Паси в деревне занимало далеко не самую высшую ступень иерархии и, соответственно, с того места, где они стояли на подобных мероприятиях, он никогда воочию не видел самих жертвоприношений. Алтарь почти полностью перекрывался черным монолитом молельного камня. Это утро не было исключением. Паси стоял вместе со всеми, ожидая, когда появится жрец с учеником. Он в пол уха слушал, о чем переговариваются люди, а сам думал о чем-то своем, как вдруг ощутил наступление сна. Да, именно так, наступление. Будто вращение планеты, приливы и отливы, смена сезонов, сон неумолимо надвигался откуда-то из глубины головы словно стихия, которую невозможно побороть и укротить.

Сердце в груди Паси сжалось от страха. Ему нельзя было спать. Только не сейчас. Только не на молельном месте. Старик Карлис нещадно порол розгами и за меньшие проступки, а за такое…

Толпа перед алтарем расступилась и в круг мертвой земли вышел сгорбленный старец, одетый в черный балахон из грубой ткани. Его полы опускались до самых пяток, а из-под накинутого на голову капюшона на окружавших смотрели выцветшие голубые глаза. На них застыло выражение бесконечной усталости. Люди тут же замолчали. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и далеким пением птиц, не решавшихся близко подлетать к монолиту.

Жрец медленно обошел камень по кругу, выставив руку в сторону толпы. По мере его продвижения люди становились на колени и склоняли головы к земле. Изо всех сил борясь с наступавшим сном, Паси нащупал лбом край острого камешка и прижался к нему что есть сил, надеясь, что боль поможет остаться в сознании.

Тем временем жрец закончил обход и остановился у алтаря. Он задрал голову и вознес руки к небу, куда указывал черный перст.

— Древние, что живут в Первом городе, — начал декламировать Карлис. Его голос, твердый и глубокий, разносился по поляне, теряясь в окружавшем ее лесу. — Услышьте нас, примите нашу мольбу и жертву!

В круг вошел Олави в таком же черном балахоне. Он нес на руках молодого козленка, чья морда была перевязана веревкой, чтобы тот своим блеянием не нарушал таинство обряда. Олави подошел прямиком к алтарю и, держа козленка за ноги, положил его на плоский камень, на поверхности которого виднелись бурые следы засохшей крови.

— Мы, скромные и верные служители вашего величия, — продолжал старик Карлис, — просим о малом, чтобы дать многое. Обратите же свой всевидящий взор на нашу деревню, ниспошлите нам свою благодать, оросите водой наши земли, спасите от засухи. И мы возрадуемся Вам!

Он уверенным движением достал из-за пазухи нож, лезвие которого расчерчивали волнистые узоры смешения металлов, а рукоять была инкрустирована драгоценным камнем зеленого цвета, похожего на кошачий глаз. Увидев приближение жреца, Олави напрягся, сжав сильнее ноги козленка, покорно лежавшего на камне. Карлис подошел к алтарю, склонился над жертвой и без колебаний перерезал ей горло. Кровь ярко-алой струей выплеснулась на камень, а восходящее солнце осветило ярким лучом верхушку монолита.

— Хафх’дрн хай иллия к’ярнак! — выкрикнул жрец, опять вскинув руки к небу.

— Хрии хай иллия к’ярнак! — хором повторили за ним, стоявшие на коленях люди.

И Паси повторил со всеми. Он всегда это делал. Вот только на этот раз собственного голоса ему услышать не удалось, а голоса других растянулись в неразборчивое эхо, будто ритуал происходил не на поляне, а в очень большой пещере. Растерянный, Паси поднял голову, хотя это категорически возбранялось, пока жрец не объявил о конце ритуала. Сейчас этот запрет его не волновал. Он был напуган тем, что мог проиграть в неравном бою со сном, и если так, то наказание за это будет гораздо хуже, чем за поднятие головы.

На первый взгляд происходящее выглядело вполне обычным. Паси видел затылки и спины людей, не подозревавших о том, что один из них нарушил правило. Они прижимались лбами и ладонями к земле, в ожидании того, как жрец повторит фразу на языке Древних, на языке Первого города. Самого же Карлиса вместе с его учеником закрывал перст монолита. И когда Паси перевел взгляд на него, тут же понял, что обречен, что сон взял над ним верх. Ведь теперь мертвенно черный камень предстал перед ним в новом свете. Его чернота, казалось, приобрела объем, провалилась внутрь, став настоящей бездной, в которой едва заметно сверкали крошечные белые огоньки. Мысли Паси поплыли сквозь тягучий мед сновидения, подсказывая ему, что этими огоньками были звезды. Молельный камень превратился во вздыбившийся из земли осколок ночного неба, в пустоту, из которой пришли Древние, чтобы править и владеть.

Повинуясь потоку сновидения, люди вокруг тоже начали меняться. Их очертания задрожали, потеряли четкость, обернулись карикатурой на самих себя.

— Хафх’дрн хай иллия к’ярнак! — повторил жрец.

— Хрии хай иллия к’ярнак! — следуя ритуалу сказали люди.

Паси никогда не задумывался над значением этих слов. Он заучил их по велению отца, когда был еще совсем маленьким и повторял со всеми, когда того требовал случай, но теперь он понимал их смысл. Он видел его в мыслях склонивших головы людей. Это был необыкновенный цвет, яркий и неописуемый, исходивший из их сгорбленных силуэтов. Вьющимися испарениями он собирался в вихрь за границей мертвой земли, начинал вращаться вокруг сверкавшего далекими звездами монолита, впитывался им, втягивался, словно камень дышал молитвой.

— Хафх’дрн хай иллия к’ярнак! — в третий и последний раз сказал жрец.

— Хрии хай иллия к’ярнак! — поддержали его люди.

Это была не просьба. Старик Карлис объявлял о том, что ждет завершения сделки. Паси искренне удивило подобное обращение к Древним. Несмотря на всю предшествующую речь жреца, окончание ритуала теперь казалось ему не последними словами молитвы, обращенной к богам, а прощанием одного торговца с другим. Холодным и расчетливым прощанием.

Вдруг Паси почувствовал, будто кто-то выдернул землю у него из-под коленей. Все его тело обрело невиданную легкость, стало перышком, которое тут же подхватил поток цвета. Паси окунулся в водоворот общей мысли, общей просьбы о дожде, и слившись с ним в одно целое, устремился в черноту молельного камня. Он круг за кругом оказывался все ближе и ближе к той границе, за которой маячила подмигивающая звездами пустота, пока не понял, что кто-то пинает его в бок.

— Паси Ахо! — старик Карлис смотрел на него сверху вниз. Его водянистые глаза были полны гнева. — Ты посмел уснуть во время молитвы?!

Придя в себя Паси обнаружил, что лежит на боку, подтянув ноги к груди, а в ребра его настойчиво тычет локтем все еще прижавшаяся лбом к земле мать.

— Да… — он встрепенулся, перекатился обратно на колени и склонил голову, только, чтобы не видеть больше холодных глаз Карлиса. — Да, я уснул.

Паси знал, что в сложившейся ситуации правда будет его лучшим другом. Ему оставалось лишь сказать все, как есть, и надеяться на снисхождение.

— Ты будешь наказан за свою дерзость и неуважение к таинству, — с кончика лезвия кинжала сорвалась капелька крови и упала рядом с ладонью Паси. — Молитва окончена, — жрец поднял голову и обратился к остальным, — расходитесь по домам. Будем верить, что наглость Паси не оскорбила Древних, и они прислушаются к нашей просьбе.

Жители деревни начали один за другим подниматься на ноги. Покидая поляну, они сбивались в группки, активно переговариваясь между собой, и основной темой переговоров, естественно был Паси. Некоторым было любопытно, какое наказание для него уготовил Карлис, кто-то ругал мальчишку за безответственность и наплевательское отношение к судьбе деревни, другие же сочувственно качали головами, невольно представляя себя или своих детей на его месте. Олави же глядел на Паси с насмешливой улыбкой на губах. Он надеялся, что старый жрец разойдется по полной, потому что с последнего сбора на Вечную Войну в деревне не происходило ровным счетом ничего и прилюдная казнь могла бы отлично разбавить жаркие летние дни.

— Паси Ахо, — заговорил Карлис, когда на поляне не осталось никого кроме Олави и самого Паси с родителями, — ты осознаешь всю серьезность своей провинности?

— Осознаю, — кивнул Паси.

— И, надеюсь, ты понимаешь, что розгами здесь не обойтись?

Мать охнула и прижалась к плечу мужа.

— Понимаю… — в голосе Паси мелькнула нотка обреченности.

Старик Карлис медленно стянул со своей головы капюшон.

— Я готов услышать твои оправдания, если они у тебя есть.

По правде говоря, он надеялся услышать хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Слишком уж много времени прошло с последнего раза, когда Карлису пришлось пойти на крайние меры, слишком стар он стал с тех пор и сердце его обливалось кровью от одной только мысли, что ему придется сделать с этим мальчишкой. Да, он частенько порол деревенских шалопаев, но только чтобы припадать им урок, научить их чему-то важному, а здесь… Мертвый вряд ли что-то усвоит.

Паси замешкался на мгновение.

— Моему проступку нет никаких оправданий.

Олави, стоявший у алтаря, довольно хмыкнул.

— Но есть объяснение, — добавил Паси.

— Объяснение? — переспросил жрец.

— Кажется, я чем-то заболел.

— И чем же?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Чем-то, что заставляет меня засыпать. Утром, когда я шел сюда, мне совсем не хотелось спать. Я знал, что мы сегодня будем молиться и лег вчера раньше обычного. Я хорошо выспался. Честно слово. А потом что-то произошло… Я… Когда мы начали молиться, меня затянуло в сон.

— Что значит, затянуло? — Карлис нахмурился.

— Я не знаю, как это объяснить. Это как будто кто-то силой заставил меня заснуть.

— Что за чушь?! — не выдержал Олави.

Жрец резко обернулся, устремив на него суровый взгляд и холодным тоном приказал отнести жертвенного козла в лес. Ученик пристыженно склонил голову и принялся выполнять поручение.

— Продолжай, — Карлис снова обратился к Паси.

— Я почувствовал, что вот-вот усну. Не знаю, почему. Просто понял, что это случится. Я изо всех сил пытался, даже камнем в лоб давил, но все равно не смог…

Карлис перевел взгляд на лоб Паси, на котором краснело пятнышко, и понял, что мальчишка не врет. По крайней мере не обо всем.

— И что же, раньше с тобой такого не случалось?

— Это был второй раз. Вчера я уснул под деревом, когда мы играли в Вечную Войну. Я никому не рассказывал, думал, что ничего страшного, что больше не повторится, и…

Карлис поднял руку, жестом остановив хлынувший из Паси поток слов.

— Тебе снились сны?

— Да, — он кивнул.

— И что же ты в них видел?

Паси принялся в общих чертах описывать содержание сновидения, и когда дошел до того момента, как понял смысл слов языка Древних, жрец остановил его.

— Повтори, как ты сказал? — глаза Карлиса, казалось, стали еще светлее, а взгляд пронизывал насквозь.

— Наша молитва значит – ожидание завершения сделки, — без всякой уверенности в голосе повторил Паси.

— Оставьте нас, — вдруг приказал жрец, переведя взгляд на родителей. Те испуганно переглянулись. Мать Паси сорвалась и зарыдала. Отец же, прижав ее к себе, обреченно повел в сторону деревни. Карлис дождался, пока они отойдут на достаточное расстояние, приблизился к Паси и, понизив голос, спросил: — Кто тебе рассказал?

— О чем? — растерялся Паси.

— О значении слов. Откуда ты узнал? Это Олави? У него язык за зубами не держится?

— Нет, говорю же, я понял это во сне. Честное слово.

Карлис вздохнул. Он смерил взглядом мальчишку, пытаясь отыскать в его виде хотя бы один признак того, что тот врет, но судя по всему слова были искренними. Это пугало и радовало старика. И хотя выводы делать было еще совсем рано, но все же, даже маленькая возможность того, что в деревне родился сновидец будоражила воображение.

— Надеюсь, что так, — наконец сказал Карлис. — Надеюсь, что так… Потому, что если ты мне соврал…

— Это правда!

— … если ты мне соврал, то это будет твоя последняя оплошность, ты меня понимаешь?

У Паси перехватило дыхание. Если его выводы были верны, старик Карлис не собирался выносить ему самый строгий приговор. Даже если придется вытерпеть розги, это все равно лучше, чем лишиться головы.

— Понимаю, — Паси кивнул.

— Мне все равно придется тебя наказать. Иначе другие подумают, что им тоже может сойти с рук подобное поведение. Я выпорю тебя прилюдно сегодня в полдень. Но после этого, хочу, чтобы ты пришел ко мне в хижину. Нам есть что обсудить. И пока никому ни слова о своих снах. Ни друзьям, ни родителям, никому. Это ясно?

— Да, — он снова кивнул.

— Хорошо, можешь идти. А если снова захочется спать, постарайся понять, из-за чего. Это может быть важно.

***

В полдень жители деревни собрались у дома семейства Ахо. Карлис вывел Паси во двор, после чего прилюдно объявил о мере и причине наказания.

— Паси Ахо, — сказал он, — за неуважение к таинству молитвы ты получишь пять десятков ударов розгой по спине. Это станет уроком тебе и остальным. Уроком суровым, но милосердным. Потому что, если о подобном проступке прознает посланец Древних… — Карлис пробежался многозначительным взглядом по собравшейся у забора толпе. Договаривать он не собирался, да это и не требовалось.

Паси стянул с себя рубаху, бросил ее на землю, затем повернулся к жрецу спиной и встал на колени. Тем временем его отец вынес ведро с водой. Карлис обмакнул розгу в воду и жестом показал, что пора начинать. Отец с Олави подхватили Паси под локти. Карлис нанес первый удар. Мать Паси, стоявшая у порога дома, невольно всхлипнула. Ее сын не издал ни звука. На порку он нарывался не впервые. Как и большинство детей в деревне, он любил таскать яблоки из чужих садов, ведь чужое всегда вкуснее, иногда подглядывал в окна дома Карлиса, что возбранялось, получал от отца за невыполненную работу по хозяйству. Но пять десятков…

Первые удары Карлис наносил медленно, демонстративно. Так, чтобы всем было хорошо видно красные полоски, проступавшие на коже. Они должны были послужить наглядным примером тем, кто вздумает проявить неуважение в какой бы то ни было форме к Древним и их величию. И это была не позиция власти жреца над остальными, скорее самозащита. Ведь если кто-то из деревенских действительно потеряет веру, отколется от культа, и посланец во время следующего набора на Вечную Войну прознает об этом, плата будет непосильной. Деревня может попросту перестать существовать.

К десятому удару Карлис начал ускоряться. Он хлестал все сильнее и жестче. Полоски на спине Паси накладывались одна на другую, становились темнее, приобретали синюшные оттенки. Из некоторых начинала сочиться кровь. Жрец продолжал бить, иногда окуная розгу в воду, от чего в ней каждый раз расплывалось красное облачко.

За все наказание Паси не издал ни звука. Стиснув зубы, он терпел боль, понимая, что это самый благоприятный исход, на который он мог рассчитывать. А еще он был рад, что его держали под локти, иначе он уже давно бы свалился на землю. Отца Паси такая стойкость радовала, чего нельзя было сказать об Олави. Ученик жреца был явно разочарован происходящим. Он надеялся увидеть слезы и услышать мольбы о пощаде, а вместо этого получил героическое молчание. Не на такое развлечение он надеялся.

Последний десяток ударов старик Карлис нанес, отсчитывая вслух. К тому времени большинство людей уже потеряли интерес к происходящему. Они просто ждали, когда все кончится, чтобы пойти дальше по своим делам. Паси отсчитывал вместе со жрецом про себя. Где-то на третьем десятке боль в спине притупилась, она уже не была такой отчетливой, как в начале. Удары, до того резкие и явные, слились в какую-то странную волну жара, колыхавшуюся то туда, то сюда. Казалось, что тело просто устало болеть.

После наказания мать отвела Паси в дом, где уложила на кровать и принялась обрабатывать раны. Сам он, подперев руками подбородок, смотрел в стену, по которой разлился солнечный зайчик, и размышлял о том, почему жрец пощадил его и зачем пригласил в свой дом, туда, куда не мог зайти никто, кроме самого старика Карлиса и его ученика.

Мать обтерла спину Паси мокрой тряпкой, смыв кровь и застрявшие в коже кусочки розги, после чего наложила компресс. Влага и прохлада принесли облегчение. Жжение и боль постепенно пошли на убыль, но Паси этого уже не осознавал. Он опять уснул. Так же резко и неожиданно, как вчерашним днем у дерева. Сон продлился не долго, минут пять, не больше. И в отличие от прошлых, совсем не запомнился. Когда Паси пришел в себя, единственным, что осталось в его голове был цвет. Яркий и желтый, как пухцыпленка. Он не был связан с чем-то конкретным, с предметом или человеком. Просто цвет, отдельный и самостоятельный. Очередное чувство, слов для которого Паси подыскать так и не смог.

***

Дом Карлиса находился в самом центре деревни. Это было не его личное жилище, а, скорее, служебный пост, передававшийся от жреца к жрецу. Внешне он так же отличался от соседних домов. Внутри него хранились особые тайны культа, доступ к которым мирянам был категорически заказан, а потому забор вокруг участка высотой превосходил все, что были в деревне. Само здание давно нуждалось в ремонте. Его крыша за десятилетия поросла мхом, а крыльцо угрожающе накренилось. Но деревенские мужики, опасаясь того, что находилось внутри, никогда не вызывались добровольцами для ремонтных работ. Старик Карлис же, в отличие от своего предшественника, в глубине души был человеком мягким и никого никогда не заставлял. Обходился своими силами, которых в последние годы становилось только меньше. Взяв к себе в ученики Олави, он думал, что тот, как станет постарше, все же приведет дом в порядок, но со временем все сильнее утверждался во мнении, что Олави, пройдя обряд посвящения, прикажет деревенским сделать это за него. Карлис такого не одобрял, но повлиять на мальчишку уже не решался. Его характер стал слишком твердым, чтобы его можно было переломить без вреда. К тому же, с того момента, как Паси уснул у молельного камня, в душе Карлиса поселилась надежда, что Олави вообще не понадобиться проходить обряд посвящения. Это избавило бы его от многих проблем.

Паси остановился у ворот дома жреца и посмотрел на дверной молоток, кованый символ Первого города – вертикальный овал с отходившими от него по бокам то ли отростками, то ли щупальцами, сходившимися к низу, образуя своеобразную петлю. Паси нервно огляделся по сторонам. Люди в соседних дворах, казалось, не обращали на него никакого внимания. Они готовились к обеду, выносили из дома посуду и накрывали столы. Сам же он дома от еды отказался, памятуя о приказе Карлиса прийти сразу после наказания. К тому же, боль в спине отбила у него всякий аппетит.

Еще раз покосившись на отталкивающего вида дверной молоток, Паси поежился, взялся за кольцо и постучал. Ворота открыл Олави. Он был явно чем-то недоволен.

— Заходи… — буркнул он, отступая в сторону.

Паси прошел по узкой, выложенной камнем, дорожке к дому, двери которого были открыты, а на их пороге стоял Карлис. Жрец уже успел сменить свой ритуальный балахон на обыденную одежду и, если исключить обстоятельства, походил на самого обыкновенного старика, каких можно было отыскать в любой деревне. Легкая рубаха с незатейливым узором, грубые штаны, подпоясанные веревкой, и единственный предмет, который выдавал в нем уважаемого жителя – высокие кожаные сапоги с деревянным каблуком. Такие в деревне были только у него и у кузнеца, хотя последний надевал их исключительно по праздникам.

Как только Паси зашел в дом, в нос ему сразу ударил терпкий запах чего-то растительного. Это было не удивительно, ведь при первом взгляде на кухню можно было заметить, что весь ее дальний угол был отведен под засушку. У небольшого оконца на нитках висели различного рода травы и коренья. Некоторые Паси были знакомы, но далеко не все.

— Садись, — сказал Карлис, когда они зашли в комнату с большим круглым столом, скорее всего, служившую гостиной. Он показал узловатым пальцем на один из табуретов.

Паси молча сел.

— А ты, — на этот раз старик обратился к Олави, зашедшим следом, — поди в летнюю кухню и нагрей воды в котелке.

— В большом? — уточнил ученик.

— Нет, в том, что со змеиными ручками.

Олави кивнул и снова быстро зашагал обратно по коридору на улицу.

— Теперь рассказывай, — Карлис подвинул к Паси второй табурет и сел так близко, что их колени почти касались.

— Что рассказывать?

— Свои сны, Паси Ахо. Рассказывай свои сны. Во всех подробностях, которые можешь вспомнить. И не вздумай мне врать, слышишь? Если соврешь, я узнаю.

Водянистые глаза, казалось, смотрели Паси прямо в душу, от чего он начал нервничать еще сильнее. Пока он не понимал причины, по которой его вообще пригласили сюда.

— Но… Но ведь я уже все вам рассказал утром.

— Расскажи еще раз.

— Хорошо…

И Паси рассказал. Стараясь не упустить ни единой детали, он описал старику Карлису оба сна. Все мельчайшие подробности, цвета, запахи, мысли. Все, что он успел испытать. Про третий же умолчал, посчитав скудные воспоминания об одном лишь желтом недостойными отдельного упоминания. И пока Паси говорил, он успел заметить, что жреца особенно заинтересовала та часть, в которой присутствовал монолит с бездной ночного неба внутри. Слушая, старик весь подобрался, подался вперед так, что Паси ощутил у себя на лице его дыхание. Затхлое, пахнущее старым мясом.

Рассказ вышел недолгим, а когда подошел к концу, Карлис оперся локтем о стол, будто ему вдруг стало тяжело сидеть.

— Так и знал… — он не проговорил эти слова, а выдохнул их.

Паси не был уверен, испытал ли жрец облегчение, или же наоборот, услышал плохую новость. Слишком уж много всего отразилось на его лице разом.

— Ты знаешь, кто такие сновидцы, Паси? — спустя долгую минуту раздумий наконец спросил Карлис.

Паси примерно мог себе представить значение этого слова, но предположил, что сейчас в виду имелось нечто другое.

— Нет…

— Сновидцы, это чувствительные люди, чей разум может путешествовать во снах, — Карлис вдруг резко встал, отчего суставы его коленей громко хрустнули, и отправился на кухню, продолжив говорить громче. — Видишь ли, мы с тобой живем в мире материальном. Нас окружает вода, земля, воздух, солнце… Но есть и другие миры, — он вернулся в гостиную с двумя пучками сушеной травы, — с другими правилами и свойствами. Мир снов один из них. Люди могут попасть в него только, когда их тело спит. Тогда мысль высвобождается из-под оков материального и может путешествовать. Большинству доступны лишь его поверхностные слои, самые бурные и непостоянные. Поэтому утром они почти ничего не помнят из того, где побывали и что видели. Но сновидцы способны уходить глубже, запоминать свои путешествия.

— Зачем? — не понял Паси.

На пороге кухни показался Олави. В руках, используя полотенце как прихватки, он держал котелок, ручки которого были выполнены в форме двух угрожающе изогнувшихся змей, готовых вот-вот броситься в атаку. Котелок почти до краев был наполнен горячей водой, от которой поднимались облачка пара.

— Давай, ставь сюда, — Карлис показал на стол, рядом с Паси.

Олави поставил котелок, и старик тут же принялся отщипывать от засушенных пучков кусочки, бросая их в воду. Очень быстро испарения приобрели запах, похожий на тот, каким была насквозь пропитана кухня. Они клубились над котелком, заполняя комнату.

— Подожди на улице, — сказал Карлис, не поворачивая головы.

Очевидно, приказ был адресован Олави, но тот, будто пропустив его мимо ушей, продолжил стоять у порога комнаты, сжимая в руках полотенце. Он был явно заинтересован происходящим, ведь раньше старик никогда при нем такими вещами не занимался. Он только заставлял его зубрить бессмысленные фразы языка Древних, показывал, как делать разные припарки, за которыми иногда приходили деревенские, да водил в лес, чтобы пополнить запасы трав.

— Ты меня слышал? — теперь Карлис обернулся и устремил взгляд своих суровых водянистых глаз на ученика.

Олави недовольно нахмурился и вышел. Идя по коридору, он что-то буркнул себе под нос, но Паси не разобрал, что именно. Его внимание было всецело приковано к котелку, запах от которого все усиливался.

— Величие Древних, Паси, — Карлис отправил новую порцию травы в кипяток, — настолько необъятно, что не способно уместиться в одном мире за раз. Они существуют сразу в нескольких. Древние ходят по миру снов так же легко, как мы с тобой ходим по земле, и путешествуют по звездам, как по дорогам. Погружаясь в мир снов, жрецы могут ненадолго вступить с Древними в контакт. Мы видим образы, которые они посылают нам, и, если их правильно истолковать, понимаем, чего от нас хотят. Это общение с богами, Паси Ахо. А теперь дыши, — он положил ладонь Паси на колено. — Дыши глубже. Сейчас мы узнаем, насколько глубоко ты можешь зайти…

Паси вдохнул душистый терпкий аромат испарений, затем еще раз и еще. Постепенно его мысли замедлились, голова стала тяжелой, а веки закрылись сами собой.

Старик Карлис не проводил этот ритуал с Олави, потому как считал его довольно слабым сновидцем и взялся учить его, как своего приемника исключительно потому, что других кандидатов в деревне не имелось. Он с особенной осторожностью раскрывал ему тайные свойства растений и обучал некоторым фразам Речи, выжидая подходящего часа. Но с появлением Паси все могло измениться.

Карлис склонился над котелком и тоже глубоко вдохнул. Душистый аромат ворвался в ноздри, ослабляя хватку сознания. Мир поплыл перед глазами, и старый жрец погрузился в транс.

***

Сперва Паси не понимал, что произошло. Он чувствовал какие-то перемены в себе и окружавшем его пространстве, но какие именно, пока оставалось загадкой. Стол все так же стоял посреди комнаты, а из котелка все так же шел пар. Потом все будто замедлилось, растянулось и сжалось в комок. Пар стал меняться, превращаясь то в перевернутый водопад, то в лучи света различных оттенков, гнущиеся под невообразимыми углами, будто ощупывающие все вокруг. Котелок тоже потерял свою форму. По его металлической поверхности пробежала волна ряби, а змеи спрыгнули со своих мест и расползлись в разные углы комнаты, стены которой качались подобно деревьям во время урагана. Казалось, скорость с которой менялись предметы, возрастала с каждой секундой. Мир шатался и пенился, распадался на осколки, погружаясь в первобытный хаос.

А потом Паси услышал голос. Далекий и слабый. Он доносился откуда-то извне, будто из другой вселенной. Это был голос старика Карлиса.

— Иди ко мне, Паси Ахо, — сказал он.

И Паси пошел. Он преодолевал неразбериху комнаты, как первопроходец преодолевает непролазные заросли леса. Двигался вперед, вдоль растянувшегося в бесконечность стола, при этом не вставая с табурета. Парадоксальность происходящего удивляла его, но при этом совсем не тревожила. Понимание того, что в этом нет ничего противоестественного, как-то само собой возникло в его голове и быстро заняло там место неоспоримой истины.

Несмотря на творившуюся вокруг неразбериху, Карлис, казалось, выглядел вполне обычно. На нем была все та же рубашка с узором, менявшимся от секунды к секунде. Штаны из грубой ткани все так же были подпоясаны раскаленным металлическим прутом, а на ногах вились клубки змей-ручек с деревянными каблуками.

— Это наш с вами общий сон, — приблизившись к Карлису, не спросил, но утвердительно сказал Паси. Слова вывалились из его рта стеклянными кристаллами и, ударившись об пол, разлетелись на мельчайшие осколки.

— Мы в мире сновидений, — ответил жрец. — В самом верхнем из его слоев. Здесь нет места порядку и постоянству. Только перемены и случайности… Это его охранные ворота, если хочешь. Они не дают слабым подглядывать туда, — он поднял руку и указал на окно. — Полетели за мной, вниз. Посмотрим, как глубоко ты сможешь нырнуть.

В этот миг Карлис вдруг оторвался от табурета и, словно подхваченная сквозняком пушинка вылетел в маленький светлый квадратик окна, в который по всем законам материального мира пролезть попросту не мог.

Паси последовал за ним. Он не знал, как это ему удалось. Казалось, достаточно было одной только мысли о полете и тело само стало невесомым. Направив себя в квадратик света, Паси зажмурился, ожидая почувствовать некий переход из одного состояния в другое, но ничего не произошло. Несмотря на закрытые веки его глаза все равно видели приближающийся свет. То, как он постепенно разлился, заполняя все вокруг, а потом медленно потускнел, выдавая все больше деталей нового места. Невиданного, небывалого места, которое Паси даже при всем желании не смог бы описать словами. Рука об руку он вместе со стариком Карлисом уносился все выше и выше в синеву летнего неба, которой, казалось, не было конца. А внизу, бушующим океаном кипел первобытный хаос. В нем не было ничего статичного, ни единой точки, ни единой линии. Все менялось, текло и извивалось, подобно клубку разъяренных змей.

— Если мы отправились вглубь, тогда почему летим вверх? — повернувшись к Карлису, спросил Паси.

— В мире снов такие понятия как низ и верх не имеют значения. Вместе со временем они принадлежат материальному, а здесь от них остались только воспоминания.

Набирая скорость Паси летел рядом со жрецом, с удивлением наблюдая, как из синевы того, что он по ошибке принял за небо, вырисовывались очертания земли. И вот, не успев оглянуться, он уже не стремился ввысь, а парил над зелеными равнинами. Продолжая ускоряться, он глядел, как под ним проносились леса, реки, озера и невиданной красоты города.

— Это внешние земли мира снов, — объяснял Карлис. — Здесь берут свое начало легенды древности. Отсюда слабые сновидцы, сами того не зная, выносят в мир яви сказки и песни. Но не стоит проникаться внешней красотой, Паси. Эти земли обманчивы. Они слишком похожи на лучшую версию нашего мира. Многие из тех, кто приходил сюда, решили навеки остаться, попав в плен иллюзий. Они становились великими героями, мудрыми царями и тиранами, создавали и разрушали целые города, пока их настоящие тела медленно превращались в тлен. Не будь глупцом, не забывай, где твое место и всегда возвращайся. Слышишь?

— Слышу… — Паси проводил взглядом огромный город, улицы которого концентрическими кругами расходились от высившейся в самом центре башни. Тонкой, как игла и белой, как кость.

Чем дальше они углублялись в мир сновидений, тем причудливее были города и поселки, попадавшиеся им на пути. Архитектура одних, казалось, нарушала всякие разумные нормы и законы природы, другие же пестрили материалами, совсем не свойственными обычным домам. Золотые купола с мраморными стенами сменялись стеклом и металлом. Низкие одноэтажные здания чередовались с башнями невероятной высоты. А потом обжитые места остались позади, пока впереди из-за горизонта медленно вырастала горная гряда такой величины, о которой Паси не мог помыслить даже в своих самых смелых мечтах.

— Видишь? — остановившись, Карлис указал пальцем на самую высокую вершину гряды. — Это наша крайняя точка. Древние прибывают на эту гору на своих облачных кораблях, чтобы танцевать.

— Мы будем танцевать вместе с ними? — спросил Паси.

— Нет. Это их ритуалы, смысл которых недоступен простым смертным. Сновидцам позволено только смотреть. Наступит день, Паси, когда ты увидишь их танец. Я верю в это. Ты способный ученик и станешь хорошим жрецом. Теперь нам пора возвращаться.

— А что там, за горами? — Паси показал пальцем в сторону хребта.

— Бездна, — Карлис начал медленно удаляться, маня нового ученика за собой. — Обиталище духов и существ, никогда не видевших мира яви, но жаждущих на него взглянуть. У народов далекого жаркого юга ходят легенды о том, что туда, закончив свой жизненный путь, попадают нечестивцы и сумасшедшие. Сновидцам в Бездне делать нечего, Паси. Только если ты не хочешь отведать неописуемой агонии, в которую твой разум затянут противоестественные звуки, запахи и образы, наполняющие то место.

— Бездна… — повторил Паси, будто стараясь получше запомнить название. — А что за ней?

Охваченный любопытством, он хотел узнать как можно больше о новом мире, так неожиданно открывшемся ему и таившем столько соблазнительных загадок.

— Не знаю, так далеко я никогда не заходил. Да и думается мне, что не заходил никто. Жрецу культа этого не нужно. Моя работа – постичь волю Древних через видения, посылаемые ими в танце, и передать ту волю простому люду, чтобы предостеречь их от роковых ошибок и неминуемой расплаты за них. А теперь поспешим, пока наши тела не упали. Я уже слишком стар для таких приключений.

Паси нехотя последовал за ускорявшимся Карлисом обратно вниз – к поверхности мира сновидений. Вместе они на невероятной скорости пролетели над городами, лесами, равнинами, реками и озерами. Не сбавляя темпа окунулись в бушующий хаос верхнего слоя, тут же замедлившись, словно попав в густой деготь, после чего Паси пришел в себя. Он обнаружил, что все так же сидит на табурете у стола, будто с того момента, как его глаза закрылись, не прошло и секунды. Старик Карлис тоже очнулся. Слегка пошатнувшись, он схватился рукой за столешницу, чтобы не упасть.

— Как долго нас не было? — спросил Паси, предчувствуя ответ, ведь над котелком со змеиными ручками по-прежнему клубился душистый пар.

— Мгновение. Может, пара… В мире снов время идет по-другому. Оно растягивается и сжимается, закручивается в петли.

— И что, вы так часто делаете? — Паси кивнул на котелок. Карлис подобрал со стола полотенце и накрыл его.

— Да. Обычно, я вдыхаю пары по два раза в день, чтобы провести больше времени рядом с Древними. Жрецы на востоке наоборот, предпочитают более редкие, но долгие путешествия. Они курят шалфей и впадают в летаргию на целые минуты. В мире снов за это время может пройти несколько лет или даже десятилетий. Но сейчас тебе лучше не думать об этом, потому что этот ритуал был проверкой. Мне нужно было понять, насколько природа была щедра, награждая тебя даром сновидения. Ты очень способный мальчик, Паси Ахо. Я бы хотел взять тебя в ученики. Из тебя бы вышел хороший жрец, как считаешь?

— Не знаю… — Паси нахмурился. — Я о таком никогда не задумывался.

— Если согласишься, тебе откроются многие тайные знания культа, — Карлис заметил любопытство, с которым Паси расспрашивал о глубоких слоях мира снов и решил этим воспользоваться. — Недоступные мирянам тайны. Только и ждущие, чтобы ты их познал.

— А вдруг я снова усну? Что, если это болезнь? Что, если я болен и снова усну на молитве? Разве это не разозлит Древних и не навлечет их гнев на деревню?

— Хм… — старик задумчиво почесал подбородок. Увлеченный наблюдением за внушавшими надежду способностями мальчишки, он совсем позабыл об утреннем инциденте. — Действительно, это может быть проблемой. Я подумаю, как тебе помочь. Возможно, твои сны – вовсе не болезнь, а воля Древних? Давай немного выждем и посмотрим, как часто они будут к тебе приходить, если вообще будут.

***

Паси вышел из дома жреца со странным ощущением радости. Ему казалось, что всего за каких-то пол часа он узнал о мире больше, чем за всю прожитую жизнь. А сколько еще неизведанного таится там, за порогом? Сколько еще откровений припас для него старик Карлис?

Но кроме радости к нему пришло и разочарование, ведь жрец настрого запретил делиться тайнами культа с посторонними. Паси жалел, что ни Тапани, ни даже родители не смогут услышать о его приключениях. Они так и останутся в неведении, которое он, в скором времени станет считать не проклятием, а благословением.

Когда Паси вернулся домой, отец дал ему поблажку из-за разбитой спины, и избавил от работы по хозяйству. Мать же накормила остатками обеда и как бы невзначай стала расспрашивать о том, что случилось в доме жреца. Паси ответил, что пока ничего не может сказать по этому поводу и скоро все прояснится. После чего ушел в лес, к поляне молельного камня, где наедине с собой провел остаток дня. Сидя под деревом, он размышлял о своем будущем. О том, как сложится его жизнь, если он примет предложение Карлиса. Представлял себе, как могут выглядеть облачные корабли, на которых летают Древние, и фантазировал о том, как люди проживают целые жизни в тех удивительных городах, пока спят наяву.

Увлеченный фантазиями, Паси просидел под деревом до самого заката. А когда поймал себя на том, что уже почти ничего не видит в сгущающихся сумерках, побрел обратно в деревню.

Он шел по тропинке, то и дело поправляя натиравшую спину рубаху, пинал одинокие камешки и насвистывал мелодию, которую придумал на днях, а может, услышал во сне… Проходя мимо первых домов, Паси понял, что к нему снова приближается приступ. Его руки и ноги разом расслабились на мгновение, словно невидимый кукловод обрезал все ниточки, из-за чего он едва заметно присел на ходу, пошатнулся и, доковыляв до ближайшей скамейки, рухнул на нее. Несмотря на охватившую его панику, Паси не чувствовал никакого прилива бодрости, какие обычно бывают в таких случаях. Наоборот, силы стремительно покидали его, словно вода дырявое ведро. Пару раз клюнув носом, он уснул прямо там, на скамейке у чужих ворот.

Ему опять снился желтый.

По прошествии получаса Паси проснулся как ни в чем не бывало. Он был бодр и полон сил. К его счастью за это время никто не проходил мимо, и его приступ остался незамеченным. К тому же сумерки перетекли в ночь, что тоже сыграло на руку.

Паси встал на ноги, поморщился от приступа боли в спине, и пошел домой, где его ждала взволнованная мать.

***

Утром следующего дня Паси рассказал о новом припадке Карлису. Про содержания сновидения он опять умолчал, потому как толком ничего не помнил, а упоминать об одном лишь цвете ему почему-то не хотелось. Карлис все время понимающе кивал и задумчиво хмыкал, а по окончании рассказа снова попросил Олави вскипятить воды. Только не для нового ритуала. На этот раз старик приготовил бодрящий отвар.

— Этот рецепт передается из поколения в поколение семьями лучших воинов деревни, — сказал он, вручая бурдюк с отваром Паси. — Иногда на Вечной Войне случается так, что битва длится не один день. Тогда они пьют это, чтобы не спать и оставаться в строю. Поноси пока бурдюк с собой. В следующий раз, когда почувствуешь, что начинается приступ, отпей из него два глотка. Не больше. Средство сильное и его прием имеет последствия. Посмотрим, поможет ли оно тебе не уснуть.

Беря бурдюк, Паси не надеялся на положительный исход. Он помнил, с какой неумолимой силой его каждый раз утягивало в сон и сомневался, что ее можно побороть каким-то отваром из трав. Но к его удивлению и счастью, опасения оказались беспочвенными. Около четырех часов того же дня, когда Паси помогал отцу с прополкой, на него опять накатила волна усталости. Холодная и липкая, она потащила его за собой в темноту сна, но Паси, вспомнив наказ старика Карлиса, откупорил бурдюк и сделал два осторожных глотка. Обжигающе острый напиток комком прокатился по горлу, остановился в желудке и вдруг усталость отступила. Картинка в глазах прояснилась, миру вернулась утраченная четкость, а в ушах зашумела кровь, стремительно несшаяся по сосудам. Отвар сделал свое дело. Он придал сил, дал толчок вперед, вытолкнув из сонной ямы. Но сколько продлится такой эффект и какими будут последствия, о которых упоминал Карлис, еще предстояло выяснить.

Тем не менее, Паси был несказанно рад такому повороту событий. Ведь в свои пятнадцать он и подумать не мог о том, что нежданно обзаведется неизвестной болезнью. К тому же такой странной. И когда лекарство от нее нашлось так же быстро, он снова почувствовал себя прежним. Страх того, что он может в любой момент исчезнуть из этого мира отступил, вернув радость жизни.

После того, как работа на участке была окончена Паси наведался к старику Карлису. Открывший ворота Олави был явно недоволен его визитом, но Паси не обратил на него внимания. Он направился прямиком к дому и с порога заявил Карлису: — Помогло! Я не уснул!

— Сколько ты выпил? — поинтересовался старик, видя, что Паси был чрезмерно возбужден.

— Два глотка, как вы и говорили. Мне теперь так хорошо. Вы себе даже не представляете.

— Еще как представляю… Прости меня. Я просто хотел отогнать сонливость, но, по всей видимости, двух глотков все еще было много. Наверное, всему виной твоя худоба. Ничего, в следующий раз сделай один большой. Ты меня понял?

— Да, да, понял.

— Повтори.

— Один большой. Только чтобы отогнать усталость… Я хочу сказать, что согласен.

— Согласен? — Карлис вопросительно изогнул седую кустистую бровь.

— Пойти к вам в ученики. Я согласен, — лицо Паси растянулось в улыбке. Сам того не осознавая, он все сильнее ощущал на себе действие отвара. Ему казалось, что он способен свернуть горы, если понадобится.

— В ученики, значит… — Карлис покосился на возившегося у ворот Олави. — Хорошо, заходи, обговорим.

***

Родители Паси, узнав о том, что он станет следующим жрецом деревни, не находили себе места от счастья. Это не только означало, что их сын проведет остаток жизни в достатке, но и избежит призыва на Вечную Войну. Ведь за всю историю не было еще ни единого случая, когда вестники Древних забирали с собой жрецов.

Сам же Паси с первого дня целиком посвятил себя учебе. В отличие от Олави, он с завидным рвением зубрил молитвы на языке Древних. Давалось ему это занятие гораздо проще, учитывая, что после инцидента у молельного камня смысл некоторых он по какой-то причине мог понять, хотя отдельные слова по-прежнему оставались для него неразрешимой загадкой. На четвертый день обучения старик Карлис разрешил Паси то, чего никогда не разрешал делать Олави – спуститься в подвал дома. Это место ревностно охранялось жрецами и обитой железом дверью, потому как там содержались артефакты культа. Хотя для Паси они особого интереса не представляли, его больше заботил мир сновидений, он все же был благодарен за проявленное доверие и внимательно слушал рассказы Карлиса о странных вещах, покоившихся на пыльных полках подвала. Там был и церемониальный кинжал с волнистым лезвием, который использовался во время жертвоприношений, и особые обереги, защищавшие от пагубного воздействия молельного камня. На вид они были похожи на дверной молоток и так же не нравились Паси, заставляли его нервничать.

— И правильно, — однажды сказал Карлис, узнав об этом. — Это знак Древних. При виде его ты должен нервничать. Это проявление уважения к нашим покровителям. Не забывай об этом никогда.

Но самым ценным предметом в подвале был меч. Покрывшийся слоем пыли и паутины он стоял на подставке в дальнем углу, и чтобы заметить его нужно было поднести свечу почти в упор. Ведь лезвие этого меча было чернее ночи, а тусклый огонек не оставлял на нем ни единого отблеска. По словам Карлиса этот меч три поколения назад подарил деревенскому жрецу вестник Древних за то, что один из юнцов, попавших под призыв, прошел поля сражений и стал на охрану Первого города.

— Лезвие этого меча сделано из звездного металла, — рассказывал старик. — Древние принесли его с собой с небес. Оно никогда не тупится и не ржавеет, а в руках умелого воина способно разрубить даже самые крепкие доспехи.

В тот момент Паси жалел о данном обещании хранить тайны культа. Сам он в мечах имел мало интереса, зато знал, что услышь эту историю его друг Тапани, то прыгал бы от радости до потолка.

Слухи о том, что Паси стал новым учеником жреца, быстро разлетелись по деревне. Люди, до того ни разу не сталкивавшиеся с подобными переменами, восприняли их, как водится, в штыки. Где это видано, что юнец, еще вчера имевший наглость уснуть во время молитвы, идет в жрецы? Немалую роль в распространении слухов сыграл и Олави, которому позволили временно остаться вторым учеником, но сам он прекрасно понимал, что продлится это недолго. Рано или поздно Паси окончательно выдавит его и ему придется идти в пахари или вояки. Естественно, ни того ни другого он не хотел.

Несмотря на всеобщее неодобрение решения Карлиса, прилюдно никто на эту тему не высказывался. Как ни как, жрец ведает больше крестьянина. На то он и жрец. К тому же, рвение к учебе у Паси было заметно невооруженным глазом даже тем, кому он был явно неприятен. Это давало ему некий запас доверия. Небольшой, но все же.

Сам Паси на слухи никакого внимания не обращал. Он был увлечен изучением мира снов во время редких, но очень познавательных сеансов вдыхания душистого пара, проводимых Карлисом. Вместе они погружались в транс и летали над бескрайними землями региона, который, как узнал Паси, назывался Западным. Всего таких регионов было четыре, по именам сторон света. И все они, как ни парадоксально, упирались в одну и ту же горную гряду, отделявшую их от Бездны. Во время полетов старик Карлис рассказывал Паси, что в мир сновидений попадают все люди, хотят они того или нет. И хоть для каждого он представал в своих особенных цветах, все же был единым для всех.

— Противоречия здесь норма, — говорил Карлис. — А противоположности, бывает, оказываются одним и тем же. Правила, к которым привык наш разум в мире яви, лишком сложны для этого места. Здесь они скорее советы.

Паси словно губка впитывал все, что касалось мира снов. Он был заворожен им, очарован, влюблен. Паря бесплотным духом над зелеными лугами и облетая башни из стекла, он ощущал себя свободным. Та легкость, с которой ему давались перемещения в мире сна, вселяла в него ложное ощущение всемогущества, неуязвимости, сыгравшие впоследствии с ним очень злую шутку.

Приступы сонливости продолжали посещать Паси с неумолимой настойчивостью. Один-два раза в день он был вынужден делать глоток из бурдюка, который всегда носил с собой, словно новую конечность. И хотя особый травяной отвар помогал справиться с приступами, вызываемые им побочные эффекты усложняли Паси жизнь не многим меньше. Прилив сил, отгонявший сонливость, обычно продолжался до самой ночи. Засыпать, постоянно слыша в ушах гул бегущей по жилам крови и не чувствуя усталости, даже если проработал на поле весь день, для Паси было мучительно тяжело, а ночные сны не приносили отдыха. Терзаемый кошмарами, он просыпался по нескольку раз, помня из приснившегося только желтый цвет. Ко всему прочему, не вдыхая паров, Паси в мире сновидений терял так нравившуюся ему легкость перемещения. Он чувствовал будто кто-то повесил ему на ноги две неподъемные гири, которые замедляли его и не давали как следует разогнаться. Полеты превращались в самую настоящую пытку, а выход из верхнего слоя, наполненного первобытным хаосом – в невероятно сложную задачу. Он словно застревал в трясине из вечно меняющегося дегтя и бессильно копошился в нем в тщетной надежде вынырнуть, чтобы глотнуть свежего воздуха. Когда же ему все-таки удавалось погрузиться глубже, практически полное отсутствие скорости и способности набрать высоту отбивали у него всяческое желание к путешествиям.

Так, ограниченный своим недугом, он вынужден был полностью положиться на сеансы вдыхания пара. А их старый Карлис проводил далеко не так часто, как хотелось бы. Да и само присутствие жреца, хоть он частенько и рассказывал интересные вещи, лишало путешествия шарма первооткрывательства, к которому так стремился Паси.

На вторую неделю обучения, когда Древние, наконец, услышали молитвы о дожде и наслали на деревню обложные тучи, Паси пришел в дом Карлиса со странным настроением. Он не мог точно сказать, чем оно было вызвано. Может, переменой погоды, а может, накопившимся за эти дни напряжением. Так или иначе, во время очередного путешествия в мир сновидений, его терпение лопнуло. Когда Карлис, чтобы поведать новую легенду, в очередной раз провел его к горной вершине, на которой для проведения танцев собирались Древние, Паси словно с цепи сорвался. Позабыв об осторожности, он оставил ошарашенного старика позади, а сам со скоростью ветра устремился вверх. Стараясь не слушать крики перепуганного жреца за спиной, он летел к вершине. Паси хотелось во что бы то ни стало взглянуть на священное место, о котором он уже столько слышал. В отличие от Карлиса, Паси ни разу в своей жизни не видевший ни Древних, ни даже их вестника, был пока еще лишен того всепоглощающего страха, которым при одном только их упоминании наполнялись сердца взрослых жителей деревни. Он знал, что их могущество велико и требует должного уважения, но уважение – не страх и очень легко отступает в сторону перед юношеским любопытством, подпитанным травяным отваром для воинов.

По мере приближения к вершине, Паси чувствовал, как нечто неосязаемое начинало оказывать сопротивление его движению. Будто кто-то невидимый не хотел подпускать его ближе к священному месту. Но Паси это не останавливало, а наоборот, раззадоривало еще сильнее. Прилагая все свои силы, он продолжал набирать высоту, все так же игнорируя предупреждающие выкрики Карлиса, который оставался гораздо ниже. И если бы он хоть на секунду прислушался, обратил внимание на своего учителя, то понял бы, что невидимые течения, противодействовавшие ему, не только отталкивали вниз, но и медленно перетягивали его на другую сторону горного хребта. Ослепленный близостью цели, Паси сам того не замечая, обогнул самый высокий пик по плавной дуге и пересек черту, за которой начиналась Бездна.

Понимание совершенной ошибки пришло к нему слишком поздно. Когда заветная вершина, несмотря на все усилия, начала удаляться, все стремительнее и стремительнее. Потеряв всяческий контроль над своими передвижениями, Паси будто попал в бурный горный поток, потянувший его вниз, во мрак неизведанного. Под аккомпанемент нараставшего гула, он падал в самые глубины мира снов. Перед ним на невероятной скорости проносились места, геометрия которых не поддавалась никакому объяснению и существа, копошившиеся там мириадами щупалец, отростков и когтей. Казалось, в этом заповеднике мерзости были собраны все ночные кошмары мира. Они пялились на Паси тысячами хищных глаз, тянулись к нему, пытаясь схватить и утянуть к себе в темноту. А он, сдавшись, доверившись потоку, все продолжал свое падение. И чем глубже его уносило течение, тем слабее становились образы окружавшего его пространства. Цвета тускнели, полутона сглаживались, изгибы линий упрощались, превращаясь в простые углы. Пока в один момент Паси не поймал себя на том, что уже не может различить ни жутких чудовищ, ни их противоестественных убежищ. Все перед ним слилось в один сплошной узор из геометрических фигур. Они сворачивались и разворачивались, переходили одна в другую, текли, словно водоворот из углов и линий.

Паси казалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз слышал голос старика Карлиса. Воспоминания о прекрасных городах Западных земель мира снов истерлись, обзавелись прорехами. Мягкая трава тех лугов, журчание ручьев и рек, зеркала озер, все это казалось ему таким далеким, таким недостижимым. Какой древнему старцу кажется его безвозвратно ушедшая молодость. А мир яви и вовсе представлялся самым настоящим сном. Лишь мгновением, занимавшим в его жизни крошечную, совершенно незначительную часть. Теперь для Паси существовал лишь нескончаемый калейдоскоп геометрических фигур, сворачивавшийся и разворачивавшийся перед ним хитросплетением узоров, не знавших ни цвета, ни смысла.

Паси не представлял, сколько времени прошло, да и сомневался, что здесь оно когда-либо существовало. Окончательно потеряв всякую надежду на спасение, он падал и падал, находился в затяжном нырке ко дну. Вот только ко дну чего? И существовало ли оно вообще? В его сердце больше не было места грусти или отчаянию. Он давным-давно уже выплакал все слезы по потерянной жизни и теперь с равнодушием наблюдал изнанку вселенной. А за ним, в свою очередь, наблюдал кто-то иной. Кто-то желтый, как пух цыпленка.

***

Когда Карлис открыл глаза, над котелком по-прежнему вился пар, а Паси, привычно сидевший напротив, медленно кренился назад. Старик потянулся к нему в тщетной попытке остановить падение, но его мышцы уже были не те, что раньше. Спину пронзила резкая боль и Карлис на половине движения замер, зажмурившись. Без поддержки Паси с грохотом свалился на пол. Его глаза закатились, бельмами уставившись в потолок, а табурет отлетел в сторону, ударившись о стену комнаты.

Когда на шум прибежал Олави, по обыкновению пережидавший ритуалы вдыхания пара на улице, то увидел жреца, стоявшего на коленях над своим новым учеником, и хлеставшего его ладонью по щекам.

— Паси, проснись! — выкрикивал Карлис. — Ты меня слышишь? Паси!

Вдруг тело Паси задрожало, изогнулось в судороге. Его пальцы превратились в скрюченные клешни, а на губах желтоватыми комками проступила пена. Он задергался под Карлисом, будто необъезженная лошадь, засучил ногами, застучал по полу пятками.

— Олави! — рявкнул старик, стараясь удержаться сверху. — Олави, где тебя носит?!

— Я же здесь, — ничего не понимающе ответил тот.

— Подай мне прихватку с печи, быстро! А потом воду неси. Холодную, из колодца!

Олави еще раз бросил взгляд на метавшегося по полу Паси и побежал на кухню.

— Тише, тише… — зажав голову мальчишки между ладоней, старик Карлис перешел на шепот. — Возвращайся, Паси. Слушай мой голос. Возвращайся…

Когда на пороге комнаты снова показался Олави, в руках он держал две кухонных прихватки. На них были вышиты красные цветы и птичьи перья. Карлис выхватил одну, быстро скрутил ее и с силой запихнул в рот Паси.

— Ну? Чего стоишь?! — не оборачиваясь он рявкнул на Олави. — Воду неси!

В этот же миг Паси с силой ударил пяткой по ближайшей ножке стола, от чего тот накренился и перевернулся. Звеня боками, котелок со змеями вместо ручек упал на пол, расплескивая вокруг свое содержимое.

Произошедшее напугало Олави едва ли не сильнее разворачивавшегося припадка. Зажмурившись, он бросился из дома к колодцу.

Карлис же, продолжал все сильнее придавливать собой Паси к полу. Сидя на нем верхом, он прижал его извивавшиеся руки ногами и терпел удары коленями по больной спине, пока сам держал голову мальчишки, чтобы тот не разбил себе затылок.

Вдруг Паси замер, застыл на месте, а его лицо исказила гримаса ужаса. Прихватка вывалилась из распахнутого рта, глаза округлились, еще явственнее показав покрывшиеся красными прожилками белки. Ладони сжались в кулаки с такой силой, что под ногтями, впившимися в кожу, проступили капельки крови. Карлису казалось, что от одного только вида Паси, его самого начинает пронизывать неведомый страх. Он мог только гадать, что виделось ученику, по глупости переступившему грань дозволенного, но точно знал, что ничего хорошего.

— Паси, Паси, — снова зашептал старик, склонившись прямо над ухом, — закрой глаза. Не смотри. Слушай только меня. Слушай мой голос. Возвращайся. Возвращайся на мой голос.

— Это ОН! — выкрикнул вдруг Паси, резко вдохнул и повторил еще громче: — ЭТО ОН!

— Не смотри!

— Я вижу… Вижу! Сердце всего… Оно безумно… Слепо… Флейты поют! — он еще раз дернулся в попытке скинуть с себя старика, но тот держался крепко. — Это сон во сне! Это сон во сне! Не давайте проснуться!..

Неожиданно Паси обмяк. Его до того буйные ноги замерли, кулаки разжались, маска ужаса спала с лица, заменившись болезненным равнодушием. Зрачки показались из-под бровей и заняли свое естественное место. Они расширились в черные провалы, затем сузились до размеров иголочного ушка, будто разминаясь после долгого застоя, и сфокусировались на склонявшимся над ними взволнованном лице Карлиса.

— Где я? — Паси спросил так монотонно, будто ответ на вопрос его совсем не интересовал.

— Мы были в мире снов, и ты перешагнул черту. Тебя унесло в Бездну, — ответил Карлис. Покряхтывая, он скатился с Паси и уселся на полу рядом. — Ты заглянул туда, куда не стоит смотреть.

Он промокнул рукавом рубахи выступивший на лбу пот и смел с глаз прядь волос.

— Бездна? — Паси проговорил слово медленно, словно пробуя его на вкус. — Да, я помню… Вечность во тьме… Мир кошмара…

— Паси Ахо, — старик положил руку ему на грудь, — мальчик мой, не нужно этого. Просто дыши и постарайся забыть.

— Забыть? — Паси медленно повернул голову и холодно посмотрел на Карлиса. — Зачем?

— Остерегись. Такие знания добра не сделают.

— Добра… — он опять смаковал слово. — О каком добре ты говоришь, жрец? Не о том ли, которое ведет к невежеству? К слепоте? К забвению? Ты раб незнания. Ты слаб и покорен тем, кого не понимаешь. Ты служишь без сомнений, без сожалений. Отдаешь родных и близких на убой, считая это благом. Добра… Ты ничего не знаешь о добре, жрец. Я видел… — Паси резко приподнялся и схватил Карлиса за ворот рубахи. — В самом центре всего сущего я видел такие вещи, о которых молчат даже Боги. Я был там, в месте, где мир взял свое начало, и где обретет конец. Я видел ЕГО, безумного, слепого, ползущего и пузырящегося. Слышал его имя, вой баюкающих ЕГО флейт, трясся под грохот барабанов. Безумец спит, жрец. Безумец спит и видит сны. Про нас… Про все… И если он проснется…

В комнату влетел запыхавшийся Олави с ведром в руках. Увидев сцепившихся Паси с Карлисом, он без раздумий окатил их потоком холодной колодезной воды. Паси тут же метнулся назад. Судорожно размахивая руками, будто отбиваясь от кошмарного наваждения, он отполз к стене, вжался в нее спиной и закричал. Карлис же остался сидеть на месте. Он уже слабо понимал, что происходит, ведь речи мальчишки, как по смыслу, так и по содержанию, были ему совсем несвойственны, а это значило, что через него говорил кто-то другой. И как поступать в подобных ситуациях старый жрец не имел ни малейшего понятия.

Паси еще какое-то время брыкался, отгоняя видения, пока его взгляд не прояснился, а движения не замедлились. Наконец, придя в себя, он окинул непонимающим взглядом комнату и спросил: — Он уже ушел?

Карлис не хотел переспрашивать, нарушать тонкое спокойствие, которое обрел мальчишка, но все же, сам того не осознавая, сказал: — Кто?

— Желтый король, — ответил Паси. — Он уже ушел?

При звуке этого имени в груди старого жреца похолодело.

— Откуда ты знаешь это имя? — Карлис напрягся, на секунду забыв о том, что насквозь промокший сидит на полу.

— Что? — Паси заметил эту реакцию и тоже подобрался.

— Откуда ты знаешь, про Желтого короля? — старик до последнего надеялся, что мальчишка отделается малыми жертвами. Что Бездна пожалеет его, поймет его глупость. Но этим надеждам было не суждено оправдаться.

— Он… — Паси замешкался. Воспоминания о проведенной в мире снов вечности были слишком туманны. — Я видел его. Он показал мне всякое…

— Ты говорил с ним? — Карлис пождал губы. — Только не вздумай врать. Ты с ним говорил?

— Да. Да, говорил. А что? Он помог мне вернуться и…

— О Древние, смилуйтесь над его душой, — старик обреченно всплеснул руками. — Паси Ахо, одной Бездны тебе было мало? Сколько еще несчастий ты собираешься накликать на себя сегодня?

— Я не понимаю…

— Он назвался тебе?

— Я не помню. Наверное…

— Говори! Он назвал тебе свое имя?

— Гасатур? — больше спрашивая, нежели утверждая промямлил растерянный Паси.

— Это плохо. Это очень плохо! Видения о Желтом короле – это то, о чем знают все жрецы культа. То, чего они боятся, как огня. Куда бы не завела тебя судьба, в каких бы дальних землях ты не оказался, все, кто знает о мире снов, боятся встречи с Желтым королем. Это вестник беды, Паси. Вестник надвигающегося безумия. Твоего безумия, — Карлис смотрел на некогда подававшего надежды ученика сквозь проступавшие слезы.

— О чем вы говорите?

— Тот, кому Желтый король назвал свое истинное имя – проклят, обречен… Болезнь поглотит его душу и разум, лишит рассудка, сведет с ума. По завету Древних, человека, видевшего Желтого короля следует немедленно убить, дабы проклятье не ширилось среди людей. Ходят слухи, что однажды один такой несчастный погубил целую деревню…

— Я не проклят, — Паси согнул ноги и подтянул колени к груди. — Я не проклят. Честное слово. Со мной все в порядке.

— Ты видел его, — Карлис покачал головой. — Этого уже не изменить.

— Но, может… Помогите мне.

— Я не могу.

— Я знаю, у вас для всего есть травы. Сделайте какой-нибудь отвар или компресс. Вы же сварили мне, чтобы я не засыпал... Или амулет? Один из тех, что в подвале. Он сможет меня защитить?

— Не проси меня, Паси Ахо! — старик рявкнул, чтобы оборвать поток слов, хлынувший из мальчишки, после чего перешел на полушепот. — Я ничем не могу тебе помочь. Никто не может.

— Но, как же?.. Вы же… — Паси часто заморгал. — Давайте просто подождем. Всего пару дней подождем. Только чтобы убедиться. Со мной все будет в порядке. Честное слово. Вот увидите. Только не говорите никому и все, ладно?

Он умоляюще посмотрел на Карлиса. Тот лишь потупил взгляд.

— Ладно? — тогда Паси повернулся к стоявшему на пороге Олави, который тут же сорвался с места и выбежал из дома.

— Слишком поздно, Паси. Что случилось, то случилось. Уже слишком поздно.

— Но как же?..

— Теперь вся деревня из-за тебя в опасности. Ты понимаешь? Мы все до единого. Твои родные, мать с отцом, друзья, все. Ты хочешь скрыть от них правду? Ты хочешь рискнуть их жизнями, чтобы уберечь свою?

На этот раз взор потупил Паси. Он вспомнил то утро, когда сон одолел его во время молитвы. И то чувство полного принятия, с которым был готов услышать смертный приговор за свой проступок. Но с тех пор что-то изменилось. После Бездны что-то сдвинулось с места в его голове. Беспрекословная вера в Древних и заветы их культа будто истончилась, стала ломкой и вот-вот должна была дать трещину.

— Нет, — ответил он, сжав кулаки. — Нет, не готов.

— Хорошо, — Карлис едва удержался, чтобы не заплакать. — Это правильный ответ.

Старик натягивал на себя черный ритуальный балахон, а сердце его обливалось кровью. Он так надеялся, что, наконец, отыскал достойную замену, что сможет воспитать хорошего жреца. Но всего один проступок, всего одна оплошность свели все его старания на нет. Мерзкая сущность, обитающая в Бездне, оставила на мальчишке свою метку, стереть которую могла только смерть. Единственным утешением Карлиса было то, что своим кинжалом он мог сделать эту смерть быстрой и лишенной мучений.

Когда старик вместе с Паси вышел на улицу, у ворот уже собралась целая толпа тех, кому Олави успел рассказать о случившемся. Они переговаривались между собой, ожидая дальнейшего развития событий, но как только завидели черный балахон – тут же замолкли.

Карлис, держа под руку Паси, вывел его со двора, и они оба оказались окружены людьми.

— Расступитесь, — сказал он, сделав повелительный жест рукой. — Не мешайте делу культа.

— Это правда? — выкрикнул кто-то из заднего ряда. — Пацан проклят?

— Да, нам Олави все рассказал! — это был кто-то сзади, кого Карлису не было видно.

— Правда, — жрец сделал шаг вперед, почти столкнувшись с оставшимися стоять на месте деревенскими мужиками. — А теперь расступитесь! Дайте пройти!

— Что вы думаете с ним делать? — спросила какая-то женщина. В ней Карлис узнал дочку своей соседки, Сари.

Он нервно пождал губы и обвел собравшихся суровым взглядом. Его старые водянистые глаза холодно смотрели из-под опущенного на лоб капюшона.

— Паси Ахо волей Древних приговорен к смерти, — тон Карлиса стал таким же холодным, как и взгляд. — Приговор будет приведен в исполнение сегодня же. Все желающие убедиться в моих словах вольны собраться у молельного камня. А пока, дайте пройти. Мальчишка не преступник и имеет право проститься с семьей.

По толпе прокатился шепоток, после чего люди нехотя расступились. Казалось, сказанное жрецом устраивало не всех. Некоторые хотели бы видеть казнь прямо здесь и сейчас. Олави, ошивавшийся неподалеку, был в их числе. И хотя большая часть собравшихся направилась в сторону молельного камня, несколько мужиков все же остались и шли рядом. «Так, на всякий случай. Только чтобы проклятый не убежал» — сказал один из них. Карлис не возражал. Пока ему не мешали выполнять свой тяжкий долг, он готов был мириться с подобным поведением. Понимал его причины. Ведь Паси, как ни как, стал учеником жреца совершенно неожиданно. Сразу после того, как поимел наглость уснуть посреди молитвы. Они же не догадывались, каким талантом он обладает, а потому, скорее всего думали, что в деле не обошлось без обмана. И в их глазах мальчишка, хитростью напросившийся в ученики жреца – дезертир. Трус, избегающий призыва на Вечную Войну. А трусам в культе места нет.

В сопровождении недовольных деревенских Карлис провел Паси к его дому. К тому моменту волна слухов, запущенная Олави, уже дошла до участка семейства Ахо. Отец Паси, с утра работавший в поле, теперь стоял у калитки с закинутой на плечо лопатой, а мать нервно переступала с ноги на ногу у крыльца.

Отделившись от остальных, Карлис с Паси подошли к невысокому забору, окружавшему дом. Жрец помахал матери, призывая ее подойди, а когда она приблизилась, в общих чертах описал случившееся. Голоса он старался не повышать, чтобы избавить деревню от и без того плодившихся слухов.

Услышав приговор, мать Паси всхлипнула, прикрыв рот рукой, а отец с силой воткнул лопату в землю. Он был явно разочарован. И хотя жрец объяснил, что случившееся было ни чем иным, как несчастным случаем, Паси прекрасно понимал, что причиной разочарования отца был именно он.

Прощание было не долгим и немногословным. Карлис позаботился об этом. Он сказал, что так будет лучше всем. «Не стоит тянуть с отсечением гнилой ноги» — это были жестокие, но справедливые слова. И Паси понимал это. С каждой минутой, проведенной возле забора, он все сильнее сомневался, что сможет достойно принять свою судьбу. Старик Карилис был прав, после встречи с Желтым что-то сдвинулось в его голове. Что-то изменилось. И теперь беспрекословное следование догматам культа уже не казалось ему таким уж праведным делом. Паси заметил эти изменения, и они напугали его. Заставили усомниться в окружающих. Усомниться в себе. Он чувствовал, что теряет решимость. Чувствовал, что теряет веру.

Когда толпа под предводительством Карлиса повела Паси в сторону леса, его родители остались стоять на месте. Они не пошли следом. Лишь обняли друг друга и провожали своего сына полными печали взглядами. В какой-то мере они смирились с его уходом задолго до этого, еще при его рождении, когда повитуха произнесла заветные «Это мальчик». Они прекрасно знали, что рано или поздно наступит тот день, когда в деревне снова объявится вестник Древних, чтобы призвать молодых парней на Вечную Войну. И по мере того, как Паси взрослел, по мере того, как все ближе и ближе оказывался к своему совершеннолетию, тем яснее становилось, что он попадет под призыв.

Нет, приговор Карлиса не разбил им сердце. В душе они оба уже простились с Паси и думали о том, что каждый год, проведенный с ним рядом был дан им в долг. Так уж устроена жизнь в деревне и с этим ничего не поделаешь. Сердце им разбила ложная надежда, появившаяся у них после того, как жрец во всеуслышание объявил Паси своим новым учеником. Та самая надежда, что разбередила старые раны, и свет которой только что потух.

На поляне у молельного камня людей собралось немного. Далеко не всем в деревне были интересны казни, дел на полях и без того хватало. А те, что пришли, уже позанимали свои привычные места вокруг кольца мертвой земли.

Жрец провел Паси прямиком к алтарю. В то место, которое ему никогда не было видно из-за монолита. И вот, теперь он находился к плоскому булыжнику, покрытому пятнами запекшейся крови, ближе всех в деревне. Он стоял прямо перед ним, на коленях. По иронии судьбы, тайное желание Паси когда-нибудь увидеть алтарь во время ритуала исполнилось. И оно было его последним.

— Склонись, — приказал Карлис, доставая из-за пазухи кинжал.

Паси принял позу, в которой проводил все молитвы. Только на этот раз он уперся лбом не в землю, а в плоский булыжник. На ощупь тот оказался теплым и шершавым. Вот только Паси это не волновало, ведь прежде чем склониться, он бросил последний взгляд на черный перст монолита, указывавший в пасмурное небо. И на этот раз не увидел в нем никакого величия. Вся загадка, вся иллюзия таинственности испарилась. В голове Паси что-то сдвинулось с места. Символ власти Древних потерял для него всяческую важность. Он пока еще не понимал, что с ним происходило, но вера в молельное место померкла, как старая краска на солнце, а сквозь нее проступило настойчивое чувство, что его обманули. Жестоко, несправедливо, коварно обманули. И что самое страшное, у него больше не оставалось времени, чтобы разобраться во всем, понять…

Карлис взвесил кинжал в руке, будто держал его первый раз в жизни. Хотя, в какой-то мере так оно и было. До этого дня ему еще никогда не приходилось казнить того, кто этого не заслужил. В глубине души он все еще наделся, что продолжает спать. Что их с Паси путешествие в мире снов слегка затянулось, и они стали заложниками какого-то странного видения. Но стоит немного подождать, проявить терпение, как действие пара пройдет. Они придут в себя, сидя в гостиной, а перед ними на столе будет стоят котелок со змеями вместо ручек и остывшим отваром внутри.

— Паси Ахо, — после долгой паузы сказал Карлис, — во славу Древних и ради избавления от проклятия Желтого короля, я приношу твою жизнь в жертву. Встреть свою судьбу смело, как подобает настоящему воину и да упокоится твоя светлая душа в чертогах Первого города, — он шагнул к Паси и поднес кинжал к его горлу. — Стелл’бсна орр’е кадишту нг’ха!

— А ну пшли вон!

Вдруг мимо лица Карлиса пронеслось нечто яркое и горячее. Старик инстинктивно отшатнулся назад и сел прямо на мертвую землю. Капюшон спал с его головы, от чего ему теперь удалось хорошо рассмотреть происходящее. Рядом с алтарем, держа в руках увесистую ветку, дальний конец которой горел, как самый настоящий факел, стоял Тапани. Его лицо было преисполнено храбрости и гордости.

— Пшли вон, говорю! — Тапани еще раз взмахнул веткой, отгоняя уже подходивших к нему деревенских мужиков.

Паси поднял голову и вопросительно посмотрел на друга.

— А ты чего расселся? — Тапани сделал еще один взмах. — Беги, пока нас обоих не зарезали!

— Что? — Паси пока еще не до конца осознавал это, но нечто, сдвинувшееся в его голове, и стремительно подтачивавшее его веру, только что справилось со своей работой. Чары монолита развеялись окончательно.

— Я говорю, беги! — Тапани с силой пнул его носком сапога под ребра.

— Спасибо… — шепнул Паси и побежал.

Он ринулся в лес. Туда, где провел все свое буйное детство. Туда, где его будет сложно найти. Он бежал, не жалея ног. Так быстро, как будто за ним гнались не люди, а голодные волки. Через буреломы, просеки и болотца. В самую гущу. Подальше от других деревень и от культа. Подальше от Древних и их жертвоприношений.

Паси бежал и впервые в жизни чувствовал себя свободным. Хотя до этого часа даже не представлял, что был в плену. Он смеялся сквозь отдышку и кашель. Смеялся и плакал одновременно. Потому, что понимал, что эта свобода продлится не долго. Потому что слышал за спиной лай охотничьих собак, взявших его след.

Но тучи на небе решили иначе. Впервые с самой весны небо разразилось дождем. Проливным, сбивающим все запахи дождем.

2 Черные деньги

В трактире царил полумрак, едва разгоняемый светом масляных ламп. Большинство столов пустовали. В это время года местный мужик был занят работой по хозяйству и до питья ему особого интереса не было, а путников, что приходили по тракту с той стороны лесов больше привлекал уют постелей, нежели развлечения.

Этим вечером в зале первого этажа кроме трактирщика, тоскливо протиравшего тряпкой посуду, и его дочки, хлопотавшей по кухне, в зале сидели лишь трое. Они занимали крайний от входа стол, в углу. Двоим из них было уже за сорок. Уставшие от солнца лица с крупными морщинами и грубой кожей, седина на висках и в бородах. Третий же был гораздо моложе. Не старше двадцати. Одежда на мужчинах была не из дешевых, но и дорогой ее тоже назвать было нельзя. Все в их внешнем виде говорило о том, что это были путешественники среднего пошиба. Или хотели таковыми казаться.

Трактирщик не имел за собой привычки подслушивать чужие разговоры. Обычно за такое можно было здорово схлопотать, ведь никогда не знаешь наверняка, что за людей к тебе принес тракт. Но этим вечером в зале было слишком тихо, а дроби дождя, моросившего на улице с самого заката, не хватало для того, чтобы заглушить голоса троицы. Даже когда молодой переходил на нервный шепот, трактирщик все равно мог различить большую часть сказанного, и ему совсем не нравилось то, что он слышал.

— Я не знал… — говорил тот, что помоложе. — Там только рога было видно, и я…

— Зачем вы вообще там ходили? — поинтересовался один из старших.

— Лесок хороший приметил по дороге. Хотел подстрелить чего-нибудь на ужин… Увидел рога в кустах, и…

— Мы не дома, здесь нельзя охотиться.

— Я забыл.

— Он живой? — спросил второй.

— Не знаю… — молодой покосился на трактирщика. — Когда я подошел, он какие-то звуки издавал странные. Хрипел будто бы…

— Легкое, — в унисон сказали те, что постарше, затем первый склонился чуть ниже над столом. — Вы что-нибудь у него взяли?

— Что? — в голосе молодого мелькнула нотка возмущения. — Нет, конечно!

— Хорошо. Значит сейчас поужинаем, — деловито продолжил первый, — и вы поднимитесь в комнату. А мы сходим, и…

Их беседу прервала открывшаяся дверь. Трактирщик оторвал взгляд от только-что протертой тарелки и увидел на пороге своего заведения клиента настолько странного, что все мысли о том, что же такого мог натворить в пригородных лесах молодой паренек, сидевший за дальним столиком, мигом улетучились.

Промокший до нитки в трактир вошел высокий мужчина средних лет. Его каштановые волосы длинными космами спускались на плечи. Сверху, чтобы не лезли в глаза, они были подобраны узорчатым кожаным ремешком, к которому с боков крепились самые настоящие оленьи рога. Неухоженная борода посетителя торчала во все стороны, словно у лешего. Из одежды на нем были простые штаны и, увешанная бахромой, необычная рубаха коричневого цвета вся передняя часть которой пестрила разного рода завитками и закорючками. Выведены они были без всякой закономерности, не вышивкой, а какой-то черной краской. Если это и было украшение, то совсем не характерное для здешних мест.

Странный посетитель вошел в трактир, волоча за собой пухлую котомку. Стряхнув с себя воду, он уселся за ближайший столик. При этом трактирщик заметил, что сапог на ногах гостя не было, а из его сутулой спины торчала стрела.

Гость устало прокряхтел что-то невнятное, затем открыл котомку и достал из нее кожаный мешочек. Трактирщик кивнул показавшейся из кухни дочке, чтобы та вернулась обратно. Сам же подошел к столику и увидел, что гость аккуратно вытаскивал из мешочка сушеные, нарезанные дольками, грибы. Он раскладывал их перед собой на столе, явно пытаясь спасти от сырости, вызванной дождем. Троица за дальним столиком затихла и молча наблюдала за происходящим.

— У вас все хорошо? — первым делом поинтересовался трактирщик.

— Бывало и хуже, — ответил гость. Его голос был сиплым и слегка хрипловатым.

— Просто у вас стрела в спине…

— Опять? — гость повернулся, при этом чуть не задев рогами трактирщика, и взглянул через плечо. — Хм…

Он изогнулся, попытавшись дотянуться до стрелы, но она торчала слишком высоко, и попытка не увенчалась успехом.

— Может послать за врачом?

— Не нужно. Просто дерни ее.

— Дернуть? — настороженно переспросил трактирщик.

— Да. На себя дерни и все.

Трактирщик нагнулся, чтобы рассмотреть рану поближе. К его удивлению никаких следов крови заметно не было. Одежда в месте попадания была мокрая от дождя и только. Пожав плечами, он решил, что клиент всегда прав, взялся одной рукой за стрелу, а другой – уперся в спину незнакомца. К слову, на ощупь она оказалась твердой, будто камень. Да и дернуть пришлось как следует, потому что наконечник засел довольно крепко. Вытащив стрелу, трактирщик с любопытством заглянул в образовавшееся отверстие. Среди бахромы и складок ткани не было видно никакой крови или даже плоти. Под рубашкой незнакомца находилась деревянная доска.

— Вот, — трактирщик протянул стрелу странному гостю.

— Спасибо… — тот взял ее и положил на стол, радом со стройным рядом сушеных грибов. — Кухня еще работает?

— Работает, но из мяса пока ничего. Только рыба. Зато местная, свежайшая.

— А что так? Я слыхал, что Карапатские леса славятся своими мясными деликатесами.

— Деликатесы – дорого. А сейчас посетителей мало. Не сезон. Так что пока только рыба. Из речки нашей. Сегодня утром поймали. Хотите?

— Не сезон, говоришь? — гость окинул задумчивым взглядом зал. Трое мужчин, сидевших за столиком в дальнем углу и откровенно пялившихся, резко вернулись к своим напиткам и разговору. — Ну хорошо, значит будет рыба.

— Запивать чем хотите? У нас есть пиво, темное и светлое. Есть водка. Вино, но вам бы не рекомендовал…

— Водку, — отрезал гость.

— Я понял, — трактирщик вежливо кивнул и ушел на кухню, а через минуту вернулся с бутылкой и стаканом в руках. — Прошу, — он поставил их на стол, рядом с разложенными кусочками грибов, количество которых заметно выросло, — еда скоро будет. Может быть желаете что-нибудь еще?

— Угу, — кивнул гость. Откупорив бутылку, он плеснул водки в стакан, затем взял кусочек гриба и кинул туда-же. — Скажи мне, друг, какой это город?

Трактирщика вопрос поставил в тупик. Для путешественника было довольно странно спрашивать подобное, учитывая, что тракт шел от Львова прямиком через Карапаты в Мкачево, а других дорог в здешних местах особо и не было. По тракту проходили все, кому было не с руки обходить леса стороной. Такой маршрут сокращал путешествие с месяца до четырех дней, но был довольно опасен и все, кто заходили по нему так далеко от поворотов к объездной дороге, прекрасно отдавали себе отчет в том, куда и зачем направляются.

— Это?.. — трактирщик замешкался на мгновение. — Стрый.

— Стрый… — протянул задумчиво гость. — Значит дальше только леса?

— Только леса. На четыре дня вперед по тракту. Если вы хотите идти дальше на юг, то пешком этого лучше не делать. Тем более в одиночку. Если что, я могу вам порекомендовать хорошего проводника. У него опыт есть, и люди. А лошадь вы можете…

— Спасибо, не нужно. Ты мне лучше скажи вот что, — он заглянул в стакан, выудил из него кусочек гриба и отправил в рот, продолжив говорить уже жуя, — где мне в вашем Стрые найти стоящего охотника?

— Стоящего? — трактирщик хмыкнул. — Даже не знаю… Смотря на кого собираетесь идти. Птица? Дичь?

— Дичь.

— Мелкая? Крупная? Если на шкуры, то вам лучше обратно на север подняться. У нас налог на мех высокий. Город две трети себе возьмет.

— Налог на мех меня не волнует. Мне нужен крепкий, физически здоровый охотник, который поможет мне с одним делом.

Трактирщик нервно покосился на троицу в углу, вытер ладони о фартук и сел рядом с гостем.

— Без деталей я вам ничего путного сказать не смогу, — он перешел на шепот. — За браконьерами в наших местах следят и наказывают строго. Мало кто из молодых и здоровых согласиться с незнакомым дела делать.

— Это не браконьерство, — гость поморщился, глотая пережеванный гриб. — Скорее подвиг. Меня интересует определенная дичь из Карапатских лесов. Есть ли кто-нибудь смелый в вашем городе, кто согласиться помочь мне ее убить?

— А, так вы за этим… Нет, в городе никто таким не занимается. Слишком опасно. Это вам к цыганам нужно.

— К цыганам, говоришь?

— Они в сезон нам мясо деликатесное привозят на продажу. Значит как-то у них там охота налажена. И охотники для вашего дела найдутся. Только я бы на вашем месте сам туда все равно не ходил. Опасно там. В Карапатских лесах кроме цыган и культистов никто не живет. Поговаривают, что если с тракта свернуть не туда, то обратно дороги уже не отыщешь. А еще говорят, что деревья там будто ходят по ночам. Могут схватить ветками и утащить в чащобу, к Хозяину лесов.

— Это ему культисты поклоняются?

— Ему самому. Страшные они люди. Дикари настоящие. Нас Древние миловали, но насколько знаю, они селениям к югу от Карапат житья не дают. Набеги устраивают, женщин и детей воруют. К себе в чащобу уводят то ли есть, то ли еще чего похуже. И никто на них управы найти не может.

— А цыгане что?

— А что они? У них там в лесу тропок столько, самый настоящий лабиринт. Они по ним бродят туда-сюда, поди поймай. Три дня тут, три дня там. Народ кочевой, им не привыкать…

— Понятно. Значит цыгане. А как мне их найти, если они бродят?

— Это уже не ко мне вопрос. Чего не знаю, того не знаю. Был бы сезон, тогда вместе с их повозкой, что в город мясо возит, обратно поехали бы. А так… Конечно, всегда можно попытать удачу и сойти с тракта на одну из их тропок. Авось набредете на стоянку. Они семьями живут, и для сохранности держаться друг от друга подальше. Так что, если подумать, их по лесам должно быть поровну размазано. А значит шансы есть. Но я бы на это не рассчитывал. Животные в Карапатах странные, мясо человеческое не отличают. Могут и напасть. А уж если на культистов наткнетесь…

— Спасибо, — оборвал трактирщика гость. Запустив ладонь в рукав, он достал из потайного кармана монету и бросил на стол. Она упала на столешницу с гулким звуком, где ее тут же подобрал трактирщик. Он поднес ее к лампе, чтобы как следует рассмотреть. Это был неожиданно тяжелый для своих размеров шестиугольник из черного металла, на одной стороне которого был выгравирован символ-закорючка, похожий на один из тех, что украшали рубаху гостя, а на другой – знак Древних, овал головы с расходящимися от него во все стороны щупальцами.

— Вам спасибо, — трактирщик узнал валюту и тут же включил обратно свой привычный услужливый тон. — Вы с дороги устали, наверное. Может вам разогреть воды помыться? Или, если хотите, могу организовать девку на ночь.

— Ничего не нужно. Только еда и ночлег.

— Как пожелаете, — трактирщик встал и собрался было оставить гостя в покое, но в последний момент замешкался. Врожденная порядочность не позволяла ему уйти. Он понимал, что на такую вот черную монету можно было бы купить не только порцию рыбы с картошкой, да комнату на ночь, но и снять весь второй этаж на неделю. К тому же он не смог предоставить всю информацию, о которой его спрашивали, а потому посчитал, что компенсирует хотя бы часть платы рассказом о том, чего не спрашивали, хотя стоило бы. — Пока я здесь, — он склонился над ухом гостя и опять перешел на шепот. — Те люди за крайним столиком… Мне кажется, стрела из вашей спины принадлежит самому молодому из них.

— Да? — гость обернулся и окинул троицу оценивающим взглядом.

— Да. Я нечаянно их подслушал. А еще они хотели что-то с вами сделать, но я не до конца понял, что. Говор у них западный. Не разобрать. Вы на ночь займите вторую с конца комнату, у нее двери открываются внутрь и их можно будет подпереть стулом. Для сохранности.

— Ну, это вряд ли. Для моей сохранности нужно что-то получше дверей, — он плеснул в стакан еще водки. — Но буду иметь в виду.

Трактирщик кивнул и с чувством выполненного долга отправился на кухню. Странный гость же отпил из стакана глоток, затем, мурлыча себе под нос незатейливую мелодию, демонстративно подвинул стрелу на столе таким образом, чтобы ее было видно троице в углу.

— Это провокация, — буркнул тот, что постарше.

— Он все знает, — хмыкнул второй.

А молодой молча встал и прошел через весь зал, остановившись у столика странного незнакомца, который уже успел выложить из сушеных кусочков грибов узор, походивший на кривую спираль или же водоворот.

— Это моя стрела, — молодой говорил неуклюже, с сильным акцентом. — Я прошу прощения. Думал, что вы олень.

— Это бывает, — не оборачиваясь ответил незнакомец на родном языке молодого.

— О, вы говорите на польском? — удивился тот.

— Я на всяком говорю, — незнакомец поднял со стола стрелу и протянул молодому. — В следующий раз будешь внимательнее, Тадеуш.

— Да, конечно, — тот принял стрелу и осекся. — Вы и имя мое знаете?

— Я всякие имена знаю…

Незнакомец замолчал на полуслове, задумчиво покатал языком остатки слюны по пересохшему рту и посмотрел на Тадеуша.

— Извини, меня уже начинает накрывать. Садись, переговорим, пока еще есть каша в котелке.

Тадеуш озадаченно опустился на стул, на котором до этого сидел трактирщик.

— Ты сын судьи, Войтека Голда, из Замостья, — продолжил незнакомец. — Я в вашем городе жил какое-то время. Видел тебя пару раз на праздниках. Только ты был еще моложе. Что, решил съездить на охоту в Карапаты? Пощекотать нервишки?

— Нет, никакой охоты… Простите, вы курсе, кто я и откуда, а я даже имени вашего не знаю.

— А, любишь социальные нормы? Это бывает. Я Паси, — он протянул руку. — Паси Ахо.

— Паси Ахо, — Тадеуш пожал ее. — Жаль, что мы с вами знакомимся при таких обстоятельствах.

— Пустяки. Я привык.

— По вам часто стреляют из лука?

— Постоянно… Так и что же тебя привело в этот глухой угол, Тадеуш?

— Вообще, мои телохранители не разрешают мне об этом говорить с посторонними, — Тадеуш покосился на двух мужчин, что все еще сидели за столиком в углу зала.

— Значит в бегах, — пожал плечами Паси, посмотрел на парня, понял, что прав и добавил: — От кого бежишь?

— Об этом телохранители мне тоже говорить не разрешают.

— Ух… Тайны тайные. Ну, раз не разрешают, то и не говори. Водки хочешь?

Тадеуш не отказался. Взбудораженный переживаниями по поводу случайного убийства, которого, как оказалось, вовсе и не было, он рассудил, что выпивка сейчас послужит прекрасным успокоительным.

Когда в зале объявился трактирщик с большой тарелкой жареной рыбы и картошки, троица из угла переместилась за столик странного гостя. Он вместе с молодым что-то бурно обсуждали, а двое постарше угрюмо таращились то на рогатого, то на бутылку.

— Ваша еда, — ставя тарелку на стол, объявил трактирщик. Он был явно удивлен сложившимися обстоятельствами. Зная, как сильно действуют на нервы путешествия по тракту, он ожидал, что этот вечер может закончиться дракой, но уж никак не попойкой.

— А, дорогой, — Паси вытаращился на него совершенно безумным взглядом. — Принеси-ка нам еще одну бутылочку и два стакана для этих хмурых. Они меня своими рожами напрягают.

— Мы не пьем, — хором ответили телохранители.

— Пьют, — махнул на них рукой Тадеуш. — Мы в дороге уже неделю. А еще переход через Карапаты…

— Да, дорогой, — кивнул Паси. — Еще бутылочку, стаканы и… я забыл. — он изобразил на лице недовольную мину. — А! И закусить. Нам еще завтра идти.

Трактирщик кивнул и поспешил в погреб за новой бутылкой. Он по-прежнему был в легкой растерянности от того, насколько быстро сдружились гости, но прекрасно помнил о том, какую монету получил и потому был готов работать хоть до самого утра.

— Так что же, — слегка захмелевший Тадеуш ткнул локтем в бок Паси, чтобы привлечь его внимание, — вы все время доску на спине носите?

— Угу, — кивнул тот, выкладывая из грибов новый узор. — Удобная вещь, если правильно пользоваться.

— Так это, а вы не думали, что чем от стрел доску носить, проще было бы рога с головы снять?

— Рога снять? — теперь Паси все тем же безумным взглядом посмотрел на Тадеуша. — Глупость какая-то… Нет, рога мне нужны. А доска не только от стрел, но и чтобы спать. Без нее я падаю.

— Чтобы спать? — удивился Тадеуш. — Я не понимаю.

— А ты попробуй уснуть сидя на земле и поймешь. Ладно, меня уже совсем накрыло… Сейчас.

Паси принялся быстро пересчитывать кусочки грибов, поочередно складывая их в кожаный мешочек. Весь процесс сопровождался неразборчивым ворчанием и хихиканьем. Тадеуш с любопытством наблюдал за происходящим, то и дело отпивая прямо из бутылки.

— Сорок два, — окончил счет Паси, посмотрел на телохранителей, вздрогнул, словно увидел что-то совершенно нелицеприятное, но тут же изменился в лице, будто ничего и не произошло. — Так вы говорите, что будете идти через Карапатские леса?

— А вам какое дело? — поинтересовался один из них.

— Будем, — ответил Тадеуш, уже совсем позабывший о сохранении тайн.

— Это хорошо, — Паси улыбнулся, продолжая смотреть на телохранителей. — Тогда я с вами.

— Исключено! — отрезал второй.

— С нами? — переспросил Тадеуш.

— Да. Составлю вам компанию в переходе. Будем считать, что это… Это что? Опять забыл.

— Исключено! — повторил второй телохранитель.

— О! Вспомнил. Будем считать, что это ваша плата за причиненный ухват. Ухват? Что за слово такое?.. Ущерб. За ущерб.

Паси пару раз плямкнул пересохшими губами, схватил рукой кусок жареной рыбы и принялся его жевать.

— За какой еще ущерб? — первый телохранитель от возмущения немного привстал на месте. — Стрела попала в доску. Даже раны нет!

— За моральный. Моя душа страдает от перенесенных потрясений.

— Ну что ты такой строгий, Влодек? — Тадеуш раздраженно цокнул языком. — Твоя осторожность уже в печенках сидит.

— Этот тип похож на бродягу, а от них добра не жди. И прекратите всем говорить наши имена. Мы в бегах!

— Во-первых, Паси меня и так знает. И во-вторых, никакой он не бродяга, а… — Тадуеш запнулся и повернулся к Паси. — А, кстати, кто вы?

— Бродяга, — тот улыбнулся еще шире и всем присутствующим стало отчетливо видно, что ему на верхней челюсти недоставало двух зубов.

— Ну вот, о чем я вам и говорю! — на лбу Влодека вздулась жилка. — Кто его знает, что у него на уме?

— На каком еще уме? — Паси хихикнул. — Я грибов нажрался, как сволочь последняя. Удивительно, что я до сих пор словами говорю, а не как обычно…

— А как обычно? — внимание Тадеуша, смазанное водкой, быстро соскользнуло с одной темы разговора на другую.

— Обычно – необычно. Мыслями говорю. Шаман я. Бродячий. Веду беседы с тем, чего простым людям не видать, смотрю течения судьбы, путешествую во снах.

— Шарлатан… — недовольно проворчал Влодек.

— А гадать умеете? — поинтересовался Тадеуш.

— Зависит от того, возьмете меня с собой или нет.

— Конечно возьмем!

— Господин Голд, — второй телохранитель схватил Тадеуша за рукав и притянул ближе, — вы же понимаете, что это очень большой риск. Мы не знаем, кто он и откуда. Может он шпион Свободных клинков?

— Шпион? Да откуда ему тут взяться?

— Это единственный тракт к югу от Замостья. Будь я на их месте, то первым делом направил бы человека именно сюда. Все это слишком подозрительно. Мы обещали вашему отцу…

— Но его уже нет, так? — на мгновение взгляд Тадеуша лишился поволоки хмеля и стал жестким. — И охраняешь ты не меня, а деньги, которые вам пока не заплатили. Или ты вдруг записался в храбрые рыцари? Готов отказаться от платы, Каетан? Нет? Может быть ты, Влодек?

Телохранители молча покосились друг на друга.

— Я так и думал… Мне девятнадцать, и я могу сам решить, кого брать в попутчики, а кого – нет. И Паси пойдет с нами. Тем более, он будет действовать вам на нервы только половину перехода. Волноваться не о чем.

— Как скажете, — проглотив гордость кивнул Каетан. Влодек же промолчал, играя желваками.

— Кстати, — Тадеуш повернулся к Паси, который запихивал в рот очередную порцию рыбы, — а почему только половину?

— Хочу начать сезон охоты, — когда он говорил, с его косматой бороды на стол падали застрявшие в ней мелкие кусочки еды.

— А, деликатесное мясо? Я о нем наслышан. Говорят, один только окорок гром-кабана стоит того, чтобы приехать в эту глушь. Но насколько я знаю, до начала сезона еще не меньше месяца. Сейчас все звери ушли вглубь лесов. Туда, где живут культисты. Вы их не боитесь?

— Ты хотел, чтобы я тебе погадал? — ушел от ответа Паси. — Сейчас самое время, пока я в конец не растворился. Давай сюда руку.

Тадеуш положил руку на стол ладонью вверх. Паси склонился над ней и нахмурил брови. Грибы, что он съел, начинали действовать, расслаивая его сознание, изменяя все чувства. Его зрение потеряло четкость, предметы вокруг стали будто живыми, подвижными. Линии на ладони шевелились словно змеи, а текстура кожи менялась, становясь то мягкой, почти жидкой, то превращаясь в самый настоящий гранит с его угловатыми гранями и характерными переливами.

— И что же ты, Тадеуш Голд, сын судьи Замостья, хочешь узнать? Может быть тебя интересует любовь? — язык Паси заплетался, а слова разбегались по углам сознания так, что их приходилось выуживать силой. — Да, ты ее найдешь… И не раз. Женишься скоро. Точно вижу…

— Нет, я хочу узнать, когда смогу отомстить убийцам моего отца.

— А, месть. Грязное дело на благо чести? — он коснулся ладони парня, наблюдая за тем, как из-под пальцев разлетаются искры всех цветов радуги. — В твоей жизни нет места мести. Мне ее не видно. Одно спокойствие, размеренность, разложение… Нет, развитие. Вижу детей, наследников рода. Вижу их детей, и детей их детей. Ты воздвигнешь поместье, новое. Сперва оно будет меньше прежнего, но со временем вырастет, обзаведется крыльями. Полетит… — Паси фыркнул и мотнул головой, стараясь сохранить остатки осознанности. — Нет, не полетит. Не те крылья. Ты найдешь свое место, Тадеуш. Остепенишься. Станешь шире, толще. Проведешь остаток жизни в спокойствии и процветании. Вот, что показывают твои линии судьбы.

— Но… — Тадеуш убрал руку. — Это неправильно. Я не хочу спокойствия. И размеренности тоже не хочу. Пока мой отец не похоронен, пока ублюдки, что убили его, безнаказанно топчут землю Замостья? Ну уж нет. К черту спокойную жизнь!

— Ну, ну, побереги нервишки. От них все болезни. А на счет мести я уже сказал, твои линии судьбы ничего про нее не говорят.

Паси пожал плечами.

— Это не справедливо, — Тадеуш глянул на свою ладонь и сжал ее в кулак.

— Справедливость придумали люди, вместе с добром и злом. Они настоящие только для тех, кто в них верит. А судьба – это воля вселенной. Против нее не попрешь…

Разговор прервал трактирщик, принесший еще водки со стаканами для телохранителей. Влодек с Каетаном, продолжая следовать своим принципам, к ней так и не притронулись. Тем не менее, дальнейший вечер лишился того напряжения, которое они привносили. Окончательно захмелевший Тадеуш и Паси, подхваченный волнами грибного безумия, какое-то время говорили о судьбе и ее причудах, а когда принесли закуску – сменили тему.

— Стесняюсь спросить, но, если не секрет, откуда берутся такие… такие… — Тадеуш бегал взглядом по Паси в попытке подобрать подходящее слово. — …странные люди, как вы?

— Странные? — тот развел руками. — Это смотря как посмотреть. Для меня странные все остальные.

— Правда? Это почему же?

— А потому, что мыслей своих не слышите. Только чужие. Живете себе, делами занимаетесь, а вокруг твориться не пойми что. И главное, никто не замечает. Будто так и надо.

— Я уже ничего не понимаю… Нет, мне интересно, откуда вы.

— Зачем это? — Паси нахмурился.

— Может быть, когда-нибудь я захочу посетить вашу родину?

— Не захочешь. Неприветливые края и люди.

— И все же.

— Отовсюду понемногу. Про Скандинавию слышал?

— Конечно. Мне дед рассказывал, что когда-то очень давно, еще до того, как моря поменялись, это был большой полуостров на севере.

— Ага, на член похожий, — язвительно добавил Влодек.

— Сам ты на член похожий, — отмахнулся Тадеуш.

— Нет, ну чего? — Паси опять улыбнулся, обнажив прореху в зубах. — Он правильно сказал. До того, как моря поменялись, она была полуостровом, а потом слилась с материком. Но на член быть похожей не перестала. Зимой слишком холодно, летом слишком жарко. Засухи, неурожайные года через один. Вечная Война прямо под боком. Вестники Древних раз в поколение набирают молодых на фронт, так что бабам приходится рожать без остановки, только чтобы после очередного призыва было кому на полях работать. Северные земли не такие, как эти. Там нет ни единой деревни без жреца культа. Сплошные молитвы за то, да за это…

— Как по мне, то лучше уж культ Древних, чем Хозяина лесов, — буркнул Каетан, отодвигая пустую тарелку. — На войне хотя бы порядок есть, субординация. А здесь одни дикие людоеды.

— Слова того, кто на войне не бывал, — Паси подмигнул ему, будто стараясь как можно сильнее задеть его самолюбие.

— А мне и не нужно. Нам ваших дезертиров хватает. Уже половину страны под себя подмяли.

— И скоро захватят все остальное, — поддержал его Влодек.

— Я в ваших краях уже года три как не бывал, — налив себе еще, Паси вопросительно посмотрел на телохранителей. — Может просветите, что у вас там такое струсилось? Струсилось?.. Стряслось! Что стряслось?

— Те, кому Вечная Война не по душе пришлась, — начал объяснять за них Тадеуш, — и раньше сбегали с фронта. Они уходили на юг, где зимы полегче. Некоторые занимались разбоем, кто-то шел в наемники. Кому везло – возвращались к нормальной жизни. Но по большей части этих умалишенных никто не воспринимал всерьез, и они нищенствовали по городам, милостыню просили. А потом что-то случилось…

— У них появился лидер, — вставил Каетан.

— Скорее всего, — продолжил Тадеуш. — Дезертиры и раньше собирались в банды, но около года, может быть двух, назад все изменилось. Они перестали враждовать друг с другом, драться за территории, стали объединяться.

— Называют себя Свободными клинками, — Влодек, наконец, сдался и потянулся за стаканом. — Эти уроды организовали самую настоящую армию преступников. Захватывают города один за другим.

— Что, прямо штурмом? — Паси удивленно изогнул бровь.

— Да каким штурмом? Нет, в тихую. Действуют скрытно, но силу применять не боятся. Они уже никого не боятся. Шантаж, подкуп, пытки и убийства. Эти бешеные захватывают власть любыми доступными методами. Замостье был последним городом к югу от Варшавы, который они забрали себе.

— Дайте угадаю. А твой отец, значит, был против? — Паси посмотрел на Тадеуша.

— Он не захотел выносить нужные им приговоры, — кивнул тот.

— И раз титул пожизненный, то было проще всего эту жизнь укоротить, чтобы назначить своего человека?

— Так поступают разумные люди, — ответил за него Влодек, сделав большой глоток. — Ваши же свои мозги давным-давно на Вечной Войне растеряли. Они убили господина Войтека прилюдно, на городской площади. Отрезали ему голову. Не отрубили, а отрезали. Как какой-то паршивой овце.

— Влодек… — Каетан посмотрел на него с осуждением.

— И во всеуслышание объявили, — не обратив на это внимания продолжал Влодек, — что убьют всех мужчин его рода. Будь то взрослые или младенцы. Сказали, что навсегда вырежут фамилию Голд из истории Польши. Так что да, уж лучше Война, где есть правила и порядки, чем лесные людоеды и ваши чертовы дезертиры.

— Спорить не буду, — Паси поднял руки в жесте капитуляции. — Скажу только, что МОИХ там точно нет. Я себя уже давно северянином не считаю. У меня больше нет родины. Только временные места проживания. И вообще, мне пора в койку. Нужно дать доске от меня отдохнуть. Завтра будет длинный день.

Паси встал из-за стола, взвалил на плечо котомку и, пошатываясь побрел к лестнице на второй этаж. Поднимаясь по ней, он мурлыкал себе под нос веселую песенку, периодически хихикая, но как только убедился, что его больше никто не видит, тут же кардинально изменил свое поведение. Глуповатая ухмылка слетела с его лица, походка стала твердой, а глаза – ясными. Без зрителей больше не было нужды и в спектакле.

Зайдя во вторую с конца комнату, он закрыл за собой дверь и, как рекомендовал трактирщик, подпер ее стулом. Когда бежишь не первый десяток лет, такое понятие как излишняя осторожность попросту перестает существовать. Затем он скинул на пол рога, рубаху с бахромой, и деревянною доску. После чего рухнул на кровать и моментально погрузился в сон.

***

— Гасатур, покажи мне дорогу…

В первичном хаосе мира снов Паси чувствовал себя как дома. Он пропускал мимо весь поток красок и форм, призванных отвлечь его сознание, утянуть в бездонный омут сновидений, и концентрировался лишь на одном – цвете цыплячьего пуха. Он искал фигуру, облаченную в ярко-желтый плащ и нашел ее. Повинуясь парадоксальным законам мира снов, она, как и всегда, стояла там, за гранью возможностей и вероятностей, видимая из любого уголка реальности, но только если ты смотришь в нужную сторону.

— Гасатур, покажи мне дорогу… — повторил Паси и пошел к фигуре. Он загребал ногами вязкий пол трактира, спускался по лестнице, утопая в каждой ступеньке, словно в зыбучих песках. Он продвигался все глубже и глубже в первородный хаос, не сводя мысленного взгляда с желтого плаща. С черного пятна, обрамленного капюшоном. Он смотрел в Бездну, в самые ее недра, а она смотрела в него.

— Гасатур…

Вдруг его потянуло вперед. Невидимая сила подняла Паси над полом и потащила на встречу ответу. Фигура в желтом начала увеличиваться, раздуваться до невероятных размеров, заполняя собой все пространство, а Паси маленькой трепыхающейся точкой влетел в огромный черный овал под капюшоном. Когда тьма рассеялась, он обнаружил себя сидящим в густом тенистом лесу. Белом, как мел. Деревья плотным строем обступали его со всех сторон. Их было так много, что всего в паре десятков метров лес превращался в непролазную темную чащу, наполненную невидимой опасностью.

Паси осмотрелся по сторонам. Он старался запомнить даже самые мельчайшие подробности видения. Отметины на коре, запахи, формы теней, звуки пения неизвестных птиц. И чем больше он смотрел на лес, тем больше понимал, что может разглядеть вьющуюся между деревьев тропинку. Едва заметную непривыкшему глазу, но все же настоящую. И на этой тропинке кто-то стоял. Человек. Мужчина в странной шляпе с загнутыми полами. Паси попытался его как следует рассмотреть, но успел лишь мельком осознать лицо, прежде чем сон рассыпался на осколки, а на его место пришла горечь похмелья.

***

— Что, решили без меня уехать? — Паси стоял на пороге трактирской конюшни с котомкой на плече и бодрой улыбкой на лице.

Тадеуш с телохранителями, отвязывавшие своих лошадей, одновременно повернулись, уставившись на него. Две пары глаз выражали недовольство вперемешку с разочарованием, а одна – чистое дружелюбие.

— Нет, что вы! — Тадеуш приветственно помахал рукой. — Просто встали пораньше, чтобы подготовить все к переходу.

— Да ладно уж, — Паси подошел ближе. — Я все понимаю.

— Они не хотят вас брать, — дружелюбный тон сменился извинительным. Тадеуш кивнул на телохранителей и пожал плечами. — Мы и так вчера с вами слишком разболтались. Для людей в бегах это непростительная вольность.

— Говорю же, понимаю. Осуждать не буду.

— Вы очень интересный человек, Паси Ахо, — Тадеуш протянул ему руку. — Надеюсь мы с вами еще когда-нибудь встретимся. При более удачных обстоятельствах.

— Да, без стрел и телохранителей. — Паси ее крепко пожал, но отпускать не стал. — И на твоем месте я бы почаще прислушивался к этим двоим. Они были правы, я шарлатан. Никакой предопределенности нет, а гадание по руке – полная чепуха. Твоя судьба в твоих руках, Тадеуш Голд. Я рассказал тебе только о том, что будет, если ты поедешь через леса. Но у тракта есть два направления, верно?

— Господин, нам пора! — выкрикнул Влодек, седлая лошадь.

Паси отпустил руку Тадеуша. Тот еще секунду молча смотрел на него, после чего кивком попрощался, и троица выехала из конюшни трактира.

***

Паси шел по тракту весь день, остановившись лишь пару раз чтобы поспать и поесть. Дорога по большей части пролегала между холмов, вдоль реки. Она была относительно прямая и монотонная. Остатки древнего смоляного покрытия еще просматривались кое-где у обочин, но в остальном она ничем не отличалась от других таких же дорог. Две колеи в грязи и полоска травы между ними.

Карапатские леса своими размерами поражали воображение. Деревья зеленой щетиной покрывали холмы и вплотную подступали к дороге. В некоторых местах их было так много, что солнечный свет с трудом пробивался сквозь переплетения ветвей.

Чем дальше Паси заходил вглубь лесов, тем сильнее ощущал на себе их давление. Гнетущая тишина и полумрак, пронизывавшие эти места, дарили ложное чувство спокойствия, доверять которому было бы большой ошибкой. Об этом говорили руины поселков, процветавших здесь в незапамятные времена, еще до возвращения Древних. До того, как эти леса изменились навсегда.

Паси проходил мимо заросших травой остатков стен, заплетенных лозой дымоходов, торчавших из земли будто памятники тем, кого забрала чаща. Видел среди стволов деревьев серые прямоугольники каменных заборов, какими в древности обносили участки, и крыши домов, которые поглотила земля. Он высматривал заветную тропинку, увиденную во сне. Пытался выудить из памяти видение, посланное Желтым королем.

К полудню первого дня Паси пришлось остановиться на сон дважды. Он не знал, с чем была связана такая настойчивость приступов. Возможно, сказывалось нервное напряжение, возраставшее с тех самых пор, как он вышел утром из трактира, а может, сам лес подавлял его волю, делая уязвимым для болезни. Так или иначе, Паси привычно отходил от дороги в лес на десяток метров, садился под кустом и засыпал минут на двадцать, а то и целый час, молясь Гасатуру, чтобы тот оградил его от диких зверей и недоброжелателей. В глубине души он сомневался, что такие молитвы работали, но каждый раз просыпался целым и невредимым.

К вечеру так и не отыскав тропинку, Паси остановился на ночлег. Он отошел от тракта подальше, углубившись в лес и развел небольшой костер. Конечно, в это время года на дороге почти никого не бывало, но Паси рассудил, что так все же спокойнее. Прикрытый кустами и деревьями свет костра с тракта заметить будет довольно сложно, а диких зверей он отпугнет. Хотя, в последнем точной уверенности не было, ведь звери в Карапатских лесах необычные и непонятно, как они отреагируют на огонь.

С грибами Паси решил пока вести себя поспокойнее. Он уменьшил дозу почти вдвое. Странные звуки, доносившиеся до него из чащи, и без того пугали, а уж с подстегнутым как следует воображением грозились вылиться в самый настоящий ночной кошмар.

Когда на Карапаты опустилась ночь, погрузившая леса в непроглядную тьму, Паси сидел у костра, смотрел на огонь и вслушивался. Старался привыкнуть к новому, чуждому любому человеку окружению. Сперва кроме потрескивания костра и шелеста ветра, запутавшегося в переплетениях ветвей, ничего не беспокоило застывшее в этих местах время. Но постепенно, по мере того, как ночь накатывала на холмы, невиданные обитатели чащи просыпались, заявляя о себе щелчками, протяжными стонами, свистом и стрекотом. Паси знал, что они видели его, наблюдали за новой добычей из темноты. Один раз ему даже почудилось, будто среди стволов деревьев мелькнула пара красных отблесков глаз. В этот момент его рука невольно потянулась к мешочку с грибами, но он вовремя остановился. Вместо этого он достал из котомки бутылку водки, предусмотрительно взятую утром у трактирщика, откупорил ее, сделал глоток для успокоения нервов, после чего плеснул немного в огонь. Тот ярко вспыхнул, радуясь подарку, и осветил то место, где Паси причудились глаза. Естественно, там не было ничего, кроме скудного подлеска, в котором не смог бы спрятаться даже самый изворотливый хищник.

В эту ночь Паси спал плохо. Из-за усилившихся к полуночи звуков он постоянно просыпался, а уменьшение дозы грибов сделало его ум неуклюжим, замедлило в мире снов почти до полной остановки. От чего ни самих снов, ни какой-либо помощи от Желтого короля он не увидел. А утро стало для него одним из самых тяжелых за последние годы. Голова гудела словно треснутый колокол, кости ломило от сырости, оставшейся после недавнего дождя, листик, упавший с дерева ночью, запутался в волосах так сильно, что пришлось вырвать вместе с ним целый клок, а в животе разразилась самая настоящая буря. Паси еле успел стянуть с себя штаны, проклиная съеденные вчера вечером остатки рыбы.

Но все эти неприятности к обеду были забыты, когда Паси добрался до моста. Река Стрый в этом месте сворачивала вправо и была слишком глубока для переправы. Тракт же, вившийся до этого вдоль нее, продолжался дальше, на юго-запад. Поэтому путникам приходилось пользоваться старинным мостом, возведенным еще до возвращения Древних. Хотя со стороны конструкция казалась надежной, вблизи это ощущение слабело. Как и на самом тракте, смоляное покрытие моста совсем поизносилось. Его остатки были разбросаны то там, то тут темными островками, из-под которых проступал серый искусственный камень. Раньше он был гладкий и ровный, но время с дождями не пощадили и его. Прямоугольные плиты покрылись выщерблинами, ощетинились колючей щебенкой, ступая на которую босыми ногами Паси недовольно морщился. Он шагал вперед, осторожно переступая через щели, сквозь которые было видно воду, протекавшей снизу реки и силуэт свалившегося в нее ограждения моста. Сколько оно пролежало на дне Паси было неизвестно, но он точно знал, что сейчас бы оно ему пригодилось.

Преодолев мост, Паси с облегчением ступил на мягкую землю. Он редко жалел о том, что ходил босиком, но сегодня был тот самый случай.

— В следующем городе куплю ботинки, — проворчал он себе под нос, осматривая ступни на предмет порезов. — Ну его на хрен, такие походы…

Вдруг он осекся, краем глаза заметив нечто знакомое. Это была тропинка. Едва читаемая среди зарослей кустарника, она уходила от тракта в глубь леса. В сторону, где река делала свой второй поворот. Сперва Паси сомневался, что это именно она. Ему было сложно сопоставить то, что он видел во сне с реальностью, ведь во сне лес виделся ему другого цвета, совсем белый. Но чем дольше он вглядывался, тем сильнее утверждался в том, что это именно она.

Суетливо обтерев ноги о траву, Паси сошел с тракта и двинулся вперед по тропинке.

***

— Тсера! — в дверь вагончика постучали. — Тсера!

— Да? — ответила старуха. Она сидела на лавке и вышивала узор на детской рубашке.

Дверь вагончика не открылась, а распахнулась. Снаружи, опершись одной ногой на ступеньку, стоял седой мужчина. Он был явно взволнован.

— Ханзи? Чего тебе? — старуха, не отрываясь от занятия, кинула на него быстрый взгляд.

— Там это… — он сглотнул. — Наши чужака привели.

— Да?

— Руп и Янош его нашли недалеко от стоянки.

— С тракта сошел и заблудился, — она безразлично пожала плечами.

— Нет. Они говорят, что он по нашей тропинке шел, как будто знал, куда нужно.

— Знал? — старуха отложила вышивку и снова посмотрела на Ханзи.

— Да. А еще они говорят, что он на нашем разговаривает.

— Из какой он семьи?

— Не из какой, Тсера. Он не цыган. Чужак с рогами на голове.

— Вот, значит, как? — она одобрительно кивнула. — Ну веди его сюда. Посмотрим, что за фрукт.

Паси впервые в жизни видел стоянку цыган, и она ему нравилась. На крошечной полянке среди непролазной чащобы Карапатских лесов приютились шесть вагончиков вардо. Они были расставлены по кругу, в центре которого горел большой костер. Над костром на вертеле жарился невиданных размеров кусок мяса, незнакомого Паси животного. Но больше всего его удивляло не оно, а сами вагончики. Узкие у основания, четырехколесные, они выглядели так будто кто-то положил сверху на телегу большую деревянную трубу с дверью. К тому же раскрашены они были в необычайно яркие цвета. Красные, белые, синие и золотистые узоры плотно покрывали стены вагончиков явно противореча всяким заявлениям о том, что цыгане в лесах живут скрытно. Скорее наоборот, таким образом они кричали о своем присутствии всякому встречному-поперечному.

Два молодых парня, которым на вид нельзя было дать и восемнадцати, проводили Паси к дальнему от тропинки вагончику. Краска на нем казалась не такой яркой, как на других и в некоторых местах потрескалась от времени. На пороге вагончика стояла сутулая старуха, одетая в расшитое узорами платье. Ее волосы, некогда черные, а теперь цвета стали, были накрыты красным платком и вьющимися кудрями спускались на плечи.

При виде Паси старуха достала из складок платья маленькую курительную трубку, закусила ее и нахмурилась, от чего ее лицо стало похоже на сморщенное гнилое яблоко, проткнутое палкой.

Парни подвели Паси ближе к ее вагончику, остановившись от него шагах в трех.

— Как тебя зовут? — спросила старуха и смерила его взглядом.

— Паси Ахо, — ответил он, стараясь не выдавать волнения.

Паси побаивался этих людей. Они походили из культуры, совершенно чуждой ему и были вооружены. Верный признак надвигающихся неприятностей.

— Имя не цыганское.

— Это потому, что я не цыган.

— Тогда откуда по-нашему понимаешь?

— Я по-всякому понимаю. А вы, стало быть, здесь главная?

— По-всякому… — старуха пропустила вопрос мимо ушей. — И как ты нас нашел, Ахо?

— Я бы не сказал, что вы особо прятались, — он покосился на соседний вагончик, будто только что приехавший с городской ярмарки.

—Мне передали, что ты знал, куда нужно идти. И тропинку нашу знал. Откуда?

— Во сне увидел. Я шаман.

Старуха перекинула губами трубку из одного уголка рта в другой.

— Это неправда. Чтобы быть шаманом одних оленьих рогов мало. Нужно еще и с духами говорить уметь. А ты не умеешь.

— Говорю же, во сне увидел.

— С этим я не спорю. Но кто тебе ее показал? Кому ты молишься, Ахо?

— Гасатуру, Королю в желтом. Я хотел найти охотника, и спросил у него помощи. Он привел меня к вам. Он ошибся?

— Нет, — старуха спустилась на две ступеньки, затем села на порог. — Меня зовут Тсера Делинко, а это моя семья. Мы все охотники. Вот только мы не охотимся ни для Хасатура, ни для Хозяина лесов, ни для любых других богов. Наша охота для людей.

— Какое совпадение, — Паси улыбнулся. — Я как раз из них.

— Не хами, — парень справа ткнул его наконечником стрелы в спину.

Паси боли не почувствовал, так как острее попало в деревянную доску.

— Сейчас не сезон, — продолжила старуха. — Приходи через два месяца, когда в лесу станет тише. Тогда и поговорим.

— Я пришел к вам сейчас. И буду говорить сейчас. Потому, что зимой у меня будет другая охота. Великая. Такая, какой этот мир еще не видел, — Паси смотрел ей прямо в глаза. — Так что, выслушаешь меня, Тсера Делинко?

— Громкие слова для шамана, не умеющего говорить с духами, — она опять порылась в складках платья, достала оттуда кисет с табаком и принялась забивать трубку. — Но ты продолжай. Хочу послушать, что же для нецыгана есть Великая охота.

Старуха кивнула мальчишке, сидевшему на колесе соседнего вагончика. Тот тут же спрыгнул на землю, подбежал к костру и вытащил из него горящую ветку. Затем он протянул ее Тсере, чтобы та подкурила.

— Я собираюсь убить Хозяина лесов, — Паси постарался произнеси это так спокойно, как только мог. В его понимании именно так себя ведут настоящие герои – не придают своим подвигам большого значения.

Цыгане, судя по всему, эту идею подвигом не считали. Парни, стоявшие у Паси за спиной, приглушенно засмеялись, а старик Ханзи и вовсе плюнул ему под ноги.

— Этого нельзя сделать. Все знают, — фыркнула старуха, выпустив клуб дыма.

— А что, если я скажу вам, что можно?

— Тогда я назову тебя дураком. В Карапатах живут династии лучших охотников мира. Думаешь никто до тебя не желал заполучить голову бога в свой трофейник?

— Думаю, что желали, — ответил Паси. — Но уверен, что им недоставало кое-чего очень важного. Того, что есть у меня.

— Это чего же?

— Знания, — широкая улыбка на его лице обнажила прореху в зубах.

— Хозяина лесов не берут ни стрелы, ни копья, а ты собрался победить его знаниями?

— Именно так. Но для этого мне нужен будет ваш самый лучший охотник.

— Ахо, ты, наверное, не понял. Я повторю. Все, кого ты здесь видишь – моя семья. Они все Делинко. Они все моя кровь. И я ни за что не отдам свою кровь Хозяину лесов. Он уже достаточно взял себе. С него хватит.

— Это вы, наверное, не поняли. Хозяин лесов умрет этой зимой. Попомните мое слово. Но сейчас мне нужен охотник не для этого. Мне нужна помощь в убийстве красного оленя. В вашем таборе найдется смельчак на такое дело?

— Красный олень – опасный зверь, — протянула старуха, глядя на Паси то ли с интересом, то ли с насмешкой.

— Это мне известно.

— Очень опасный… — она выпустила новый клуб дыма. — В Карапатских лесах опаснее него только Хозяин. Даже культисты обходят территории красных оленей стороной.

Паси сунул руку в рукав и достал из потайного кармана пару черных монет.

— Я готов компенсировать риски, — он протянул монеты старухе.

Как только она увидела их, выражение ее лица тут же изменилось. На нем мелькнуло нечто едва уловимое, что Паси счел за уважение.

— Откуда у тебя эти деньги? — Тсера кивнула мальчишке, помогавшему ей подкурить трубку. Тот ловко выхватил у Паси монеты и передал ей.

— Вы мудрая женщина и должны понимать, что не на все вопросы стоит знать ответы.

— Это так… — она взвесила монеты в руке, словно наслаждаясь их неожиданной тяжестью, затем сунула их в затаившийся между складками платья кошель.

— Ваша семья получит еще столько же после того, как я получу голову красного оленя.

— Еще столько же? Это большие деньги. Достойная плата за такую охоту. Но скажи, Ахо, а что же нам мешает забрать все прямо сейчас? Мы убьем тебя, разденем и закопаем где-нибудь неподалеку. Никто даже не узнает. М?

— Ничего. Но… — он опять ощутил тычок в спину, — …но только дурак убивает курицу, несущую золотые яйца.

— Слыхали? — встрял в разговор Ханзи. — Сначала говорит, что убьет Хозяина лесов, а теперь у него еще и яйца золотые.

Мальчишки громко рассмеялись, но старуха жестом восстановила тишину.

— Пускай договорит. Поглядим, насколько далеко зашло его безумие.

— О, безумие – это все, что у меня осталось, — Паси сохранял спокойствие. — Но если вы поможете мне с красным оленем, то Хозяину лесов этой зимой смерти не избежать. А когда Карапаты останутся без правителя, культ перестанет существовать. Вам больше не нужно будет прятаться, а охотничьи угодья расширятся многократно. Прямая выгода, разве нет?

— Возможно и так. Но откуда у тебя такая уверенность в том, что Хозяин умрет зимой?

— Я видел это своими глазами.

— Шаман, который не может говорить с духами, видел то, чего еще не произошло?

— Почему же? Еще как произошло. И не раз. Не стоит обманываться, время - это не река, а плоский круг. Гасатур показал мне его так же, как вашу тропинку. Все, что может произойти, уже происходило сотни раз. Нужно только соблюсти необходимые условия и…

— Ну что? — перебила его старуха и обратилась к Ханзи. — Как по-твоему, он достаточно безумен?

— Чтобы напасть на бога? Да. Чтобы убить его? — тот пожал плечами.

— Карапатские цыгане, — она снова посмотрела на Паси, — не принимают догматов культа. Нам безразличны дела Древних, Хасатура, Хозяина лесов или какого другого нового бога. Мы живем в лесу и чтим только его правила. А они говорят нам: «Бери все, что хочешь, но будь готов заплатить». Я вижу, Ахо, что ты многого хочешь, и платить готов не меньше. Ты не враг цыган. Мы примем твои деньги и поможем с охотой. Но помни, все, кто обманывал доверие семьи Делинко, сгинули в чаще.

— Я известный шарлатан, Тсера, — Паси развел руками, — но шутить с цыганами...

Старуха одобрительно кивнула, поднялась на ноги, подозвала Ханзи и они вместе скрылись в ее вагончике.

В это время парни с луками отвели Паси к костру, где вокруг жарившегося мяса уже занимали свои места дети и девушки.

— Что будем делать с этим Ахо? — спросил Ханзи, когда двери вагончика закрылись.

— А ты не слышал, что я сказала? — Тсера уселась на лавку. — Поможем ему убить оленя. За четыре черных монеты мы сможем купить всю сталь в Стрые и еще на двух лошадей хватит.

— К чертям сталь. Мне молодых жалко. В последний раз мы на красного ходили, когда мне было тринадцать. На него приманка нужна, — он многозначительно посмотрел на старуху. — В тот раз она не выжила. Сомневаюсь, что выживет в этот. Если тебе дорога семья, то лучше скажи слово и Ахо исчезнет.

— Свое слово я уже сказала, Ханзи. Мы поможем ему, слышишь? А на его деньги купим стальных наконечников для стрел и копий. В приданное на свадьбу Киззи. Или ты хочешь, чтобы она шла замуж с награбленным за спиной? Хочешь, чтобы ее дети родились с кровью этого Ахо?

Ханзи посмотрел на нее исподлобья, шумно выдохнул и махнул рукой.

— Ты как овдовела, такая несносная стала… С тобой теперь невозможно спорить.

— Ты никогда не мог со мной спорить. Кого на оленя пошлешь?

— Сам пойду.

— Ханзи… — Тсера посмотрела на него как на маленького ребенка, сказавшего откровенную глупость. — Ты забыл какого цвета твои волосы?

— Я последний в семье, кто на него хоть раз ходил.

— Так расскажи молодым, как это делается. Они быстрее, сильнее, крепче…

— Охоту нельзя рассказать. Только показать. Ты это знаешь.

— Знаю. Просто хочу уберечь своего старого глупого брата от плохих решений.

— Нет, Тсера. Если ты думаешь, что черные деньги стоят крови нашей семьи, то это решение самое правильное из всех.

— Не деньги, а будущее Киззи. Но твоя забота о нашей крови меня радует.

— Просто выбираю из двух зол меньшее.

Старуха ничего на это не ответила. Она молча пыхтела трубкой, уголек в которой уже едва светился в полумраке вагончика. Спустя несколько секунд раздумий, она одобрительно кивнула.

— Тогда возьми с собой в пару Яноша. Он способный. Пускай твой опыт перенимает. И Ахо тоже бери. Покажешь ему, что значит, быть Делинко.

Паси сидел у костра и с любопытством разглядывал окружавших его людей. Ему было интересно, как они умудрялись жить там, где кроме них и диких служителей культа больше не жил никто. Он слушал их разговоры, следил за движениями, речью, изучал. Смотрел, как они едят и пьют. Как смеются и хмурятся. Несмотря на непримечательную внешность, он сразу увидел в них некую особую твердость. Она таилась во взглядах, пряталась в жестах. Будто даже самые маленькие из них уже успели пройти через множество испытаний, закалиться в них. К тому же, никто из присутствовавших не угостил его мясом, так что кроме разглядывания лесных цыган заняться Паси было решительно нечем.

После некоторого времени, проведенного у костра и подслушивания чужих разговоров (а говорить при чужаке никто особо не стеснялся), Паси заметил одну странность, которая стала очевидной, когда молодая девушка, хлопотавшая у дальнего вагончика, закончила свои дела и подошла ближе к собравшимся. И странность эта заключалась в том, что ее лицо было как две капли воды похоже на лицо одного из парней, сопровождавших его к стоянке. Того самого, что сказал ему не хамить при встрече с Тсерой. Того, что сейчас сидел по правую руку и жадно уплетал жареное мясо.

Паси решил, что это будет отличным поводом для начала разговора и ткнул локтем парня в бок.

— Твоя сестра? — спросил он, кивая в сторону девушки.

— Глазей поменьше, — ответил тот, продолжая жевать. — Она замуж осенью идет.

— Мои поздравления… Просто я это к тому, что вы с ней на лицо одинаковые.

— А, это да. Есть такое. Мы с ней близнецы, — парень перевел взгляд на девушку. — Слышь, Киззи, как думаешь, ты когда с Манушем будешь трахаться, он о тебе будет думать или обо мне?

— Дурак! — злобно прошипела Киззи.

Второй конвоир, сидевший по левую руку от Паси, начал хихикать.

— Янош! Следи за языком! — женщина постарше, сидевшая по другую сторону костра, кинула небольшую косточку и попала Яношу прямо в лоб, чем еще сильнее развеселила хихикающего.

— А что я? Мне просто интересно.

— Интересно ему… А мне, вот, интересно, где ты такого хамства понабрался. Мы с отцом тебя учили уважать семью.

— Так семью я уважаю. Я Мануша не уважаю.

— Он тоже будущая семья. Извинись сейчас же.

— Вот в будущем и извинюсь.

Паси наблюдал за разворачивавшееся сценой, ощущая себя непосредственным виновником ее возникновения, но все же не решался сказать и слова. Сам он, будучи единственным ребенком в семье, не мог до конца понять подобных перепалок. Тапани частенько ссорился со своими братьями и сестрой. Паси слышал их ругань, доносившуюся из-за забора и всегда думал, что это было совершенно бесполезным занятием. Пустым сотрясанием воздуха, как говаривал его отец. Ведь кто может быть ближе и роднее, чем человек, с которым ты делил утробу матери. Но, видимо, этой тайне и сегодня суждено было остаться нераскрытой.

Выйдя из вагончика Тсеры, Ханзи приблизился к костру, взял тут же протянутую ему мальчишкой порцию мяса и сказал: — Янош, ешь больше. Сегодня ночью мы идем на охоту.

Он с жадностью вгрызся в мясо и струйки расплавленного жира потекли вдоль складок кожи к подбородку.

— На красного оленя?! — Руп тут же перестал хихикать, превратившись в олицетворение серьезности.

Все собравшиеся у костра притихли и на поляне из звуков остались только треск горящего дерева да чавканье Ханзи.

— Да, — с явным трудом проглотив большой кусок, ответил мужчина.

— А можно и я с вами?

— Нет.

— Но почему?! Я тоже хочу на красного оленя! — щеки Рупа зардели румянцем.

— Меньше людей – лучше охота. — Идем мы с Яношем и Ахо.

— Янош хуже меня стреляет! Так не честно!

— Что, — ухмыльнулся Янош, — боишься, что девки меня будут любить больше?

— Дядя Ханзи! Ну пожалуйста! — Руп вскочил на ноги.

— Нет! — Ханзи ответил твердо, но не повышая голоса. — Это слово Тсеры. Хочешь спорить? Иди к ней.

Услышав это, Руп медленно сел на свое место. Огонек энтузиазма в его глазах потух.

«Видимо слово старухи в этой семье - закон» — подумал Паси, а вслух спросил: — Почему нас только трое? Насколько я знаю, красный олень – сильный зверь. Не проще ли будет взять его числом?

— Он не только сильный, но и умный, — ответил Ханзи. — А умный зверь с толпой в драку не полезет. Он убежит. Как думаешь, Ахо, сможешь пешком догнать оленя? Я – нет.

— Разумно…

— Слышь, — Янош отрезал от мяса на вертеле новый кусок и протянул его Паси, — ты не путай. Твое дело – платить, а наше – охотиться.

3 Расстановка фигур

Паси было сложно поспевать за Ханзи с Яношем. Несмотря на то, что одному из них уже было за пятьдесят, цыганские охотники передвигались довольно быстро. Шли они налегке, взяв с собой только самое необходимое для охоты. Никакой еды или палаток. Лишь небольшой запас воды и оружие. Каждый из них нес в руке по копью, на спине – по луку, а колчаны со стрелами были закреплены на бедрах. Паси же, с босыми ногами и тяжелой котомкой на плече едва мог держать заданный охотниками темп. Он то и дело спотыкался о вздыбившиеся из-под земли корни деревьев, наступал на колючие ветки или камни и каждый раз тихо ругался себе под нос.

С приходом сумерек ситуация усугубилась. Теперь Паси приходилось бороться с незнакомым и весьма сложным ландшафтом почти в слепую. К тому же, он чувствовал, как подступает новый приступ сонливости. Настолько сильный, что игнорировать его было попросту невозможно.

— Привал, — объявил он, наконец сдавшись.

— Что? — Янош удивленно посмотрел на него, будто только что услышал шутку, но не мог понять в чем юмор.

— Рано, — отрезал Ханзи. — Идем дальше.

— Нет, — Паси покачал головой. — Или привал сейчас или дальше вам меня придется нести.

Он нащупал рукой ствол ближайшего дерева и, опираясь на него, уселся на землю.

— Какой-то ты слабенький… — Янош подошел ближе и постучал древком копья ему по коленке. — Прошли всего ничего, а уже устал.

— Я не слабенький, — с трудом ворочая языком ответил Паси. — Просто мне нужно много спать… Разбудите меня минут… через двадцать… Буду как… новенький.

Он поерзал на месте, занимая удобную позу, затем медленно обмяк и ссутулился. Его глаза закрылись, а лицо обрело выражение безмятежности и умиротворения. Паси уснул. Теперь в сидячем положении его удерживала лишь деревянная доска, привязанная к спине и плечам.

— Спит что ли? — спросил Ханзи, прищурившись.

Янош снова постучал древком копья Паси по коленке. Ответной реакции не последовало.

— Вроде да… Странный он какой-то. Я ему не верю. Может ну его?

— Тсера сказала показать ему охоту. Бери, — Ханзи снял с плеча лук и протянул его Яношу. — И мешок его тоже.

— Ты чего, нести его собрался?

— Идти далеко. Можем не успеть к ночи. Бери, говорю.

Янош недовольно поморщившись повесил на себя второй лук и котомку. Ханзи поднырнул под сопевшего Паси и без особого труда взвалил его себе на плечи. Ему приходилось множество раз таскать на себе туши убитых животных. Некоторые из них были гораздо тяжелее худосочного шамана, так что особенного затруднения ситуация не вызывала.

Сумерки медленно, но верно превращались в ночь, постепенно оживляя Карапатские леса. Охотники в быстром темпе продолжали неустанно углубляться в чащу, а Паси, болтаясь на плечах Ханзи словно мешок с мукой, храпел все громче и громче. В ответ на его храп лес отзывался россыпью странных звуков. Пощелкивания, треск веток где-то впереди, протяжный вой, спускающийся с холма неподалеку, уханье, затерявшееся в кронах деревьев.

Несколько раз Янош тыкал острием копья Паси в шею, в попытке его утихомирить, и это имело определенный эффект. Но после пары минут затишья храп возвращался с новой силой. И ответ леса не заставлял себя долго ждать.

— Смотри, — вдруг Ханзи замер на месте, указав пальцем на ближайшее дерево.

— Что там? — Янош тоже остановился, взяв копье на изготовку.

— Отметина. Устроим привал здесь. Нужно отдохнуть перед охотой.

Ханзи не особо церемонясь скинул Паси на землю. Упав, тот мгновенно проснулся и встрепенулся, будто ему грозила смертельная опасность.

— Что?! — он вскочил на ноги и судорожно завертел головой. — Что такое? Где мы?

— На границе территорий красного оленя, — ответил Ханзи, устраиваясь поудобнее у толстого корня.

В это время Янош подошел ближе к стволу, чтобы поглядеть на отметину. На высоте человеческого роста гладкая кора бука прерывалась глубоким поперечным разрезом шириной в указательный палец. Его края были гладкими, словно кто-то нанес по дереву удар мечом. Янош провел пальцами по отметине, запоминая, какая она наощупь.

— Это от его рогов, — сказал Ханзи, сложив руки на груди. — У краев они острые, как лезвия.

— Он что, где-то рядом? — Паси напрягся всем телом, вглядываясь в темноту леса.

— Нет, но, если не убавишь тон, может и прийти.

— Садись и не мельтеши, — добавил Янош, кинув Паси его котомку. Тот поймал ее, молча посмотрел на охотников и, скрестив ноги, уселся напротив Ханзи. Для того, чтобы расслабиться, ему не нужны были никакие корни. Доска на спине отлично делала свое дело. К тому же, с такого ракурса он видел ту часть леса, за которой начинались территории красного оленя, и если животное вдруг решится на них напасть, то он заметит его первым. Хотя в такой темноте больших надежд на это возлагать не стоило.

Янош еще какое-то время изучал отметину, после чего тоже присоединился к сидящим. Он снял с себя оба лука, воткнул копье в землю острием к небу, и занял место между Паси с Ханзи. Теперь это было похоже на настоящий привал. Только вместо костра, дарившего тепло, уют и спасительный свет, вокруг была сплошная сырость да темнота, полная будораживших воображение звуков.

Ханзи уснул быстро. Не меняя позы, он просто закрыл глаза и мирно засопел.

— И как он так может? — Паси покосился на старого охотника.

— Ты же сам только что храпел как конь, — удивился вопросу Янош. В отличие от деда, спать он не собирался, а потому, чтобы занять себя чем-нибудь, сидел и пересчитывал стрелы в колчанах.

— У меня выбора нет. Иногда я просто засыпаю и ничего не могу с этим поделать. А он… Сидит посреди дикого леса, руки сложил и спит. Вокруг все шипит, трещит и ухает. Вот прямо сейчас из темноты может выпрыгнуть какая-нибудь тварь, а он руки сложил и спит. Удивительно!

— Ничего удивительного. Все цыгане знают, где спокойно, а где – нет. Даже сейчас, в не сезон, когда лес громкий, здесь не так опасно, как другим кажется. Вот если идти на юг, туда, где Хозяин лесов живет… Это да.

— А что там?

— Культисты.

— Я думал, они здесь везде.

— Ты что дурака включил? Конечно везде. Но там их больше.

— Понятно… — Паси рассудил, что на светскую беседу паренек не настроен, и достал из мешочка кусок сушеного гриба. Привычно повертев его в руках, он уже было собирался отправить его в рот, как вдруг Янош схватил его за запястье.

— Ты чего, его есть собрался?

— Ну да…

Он опять попытался сунуть гриб в рот, но Янош оказался сильнее, чем казался на первый взгляд и не дал этого сделать.

— Не надо! Это плохой гриб. От него голова кругом и видения.

— Голова кругом только поначалу. А к видениям быстро привыкаешь и становится легко понять, где настоящее, а где – нет.

— Значит ты не первый раз их ешь? — Янош неуверенно отпустил руку Паси, и тот тут же отправил гриб в рот, принявшись активно его разжевывать.

— Пятнадцать лет к ряду, — шаман щербато улыбнулся. — Ни дня без веселья.

— Но зачем? Разве так можно жить? Ну… ошалелым.

— В моем случае только так жить и можно.

— Теперь понятно, почему ты такой странный. Они тебе все мозги растворили.

— Не-е… С моими мозгами все в порядке. Это с вашими кое-что не так.

— Не хами, — Янош крепко двинул его кулаком в плечо.

На какое-то время разговор сошел на нет. Паси прожевал гриб, запил его водой, а потом сидел и молча слушал лес. Янош же о чем-то активно думал. Это было заметно по его лицу и блуждавшему взгляду.

— В первый раз? — спросил Паси, не выдержав молчания.

— Чего? — не понял Янош.

— Ну, на красного оленя идешь.

— Да.

— Боишься?

— Чего?! — на этот раз Янош вопрос понял и был им явно возмущен. — Если охотник боится добычу, то он сам добыча. Ее можно только уважать, но бояться - никогда.

— Ну хорошо, ты его уважаешь?

— Пока не знаю. Увижу – пойму. Слышь, а ты вот прям всегда дурные грибы ешь?

— Да. Что, тоже хочешь? — Паси протянул ему мешочек.

— Я? Нет… — тот брезгливо поморщился. — Просто мне непонятно, как так можно все время видеть то, чего нет? Бабушка мне рассказывала, что раньше в некоторых семьях пили отвар из какой-то травы, чтобы ходить между снами.

— Правда? А что, теперь не пьют?

— Этих семей больше нет. Их всех культисты перебили… Ты тоже между снами ходишь?

— Может и хожу… Но грибы мне нужны для обратного.

— Чтобы не спать? — Янош отвернулся в сторону леса, будто что-то услышал. — Если так, то что-то они не особо помогают.

— Нет. Я их ем, чтобы оставаться в тени.

— В каком смысле? — теперь Янош неотрывно следил за участком леса, откуда донесся еще один звук.

Паси по невнимательности прослушал оба, а потому продолжал как ни в чем не бывало: — Ответь мне на один вопрос. Как часто на вашу семью нападают культисты?

— Не очень. За мою жизнь было только раз. Они толпой куда-то шли. Скорее всего в набег на одну из деревень на юге. И на нашу стоянку наткнулись. Тогда деда Лачо убили, а мою вторую бабку увели к себе в чащобу.

— Соболезную.

— Ерунда. Я тогда совсем маленький был. Не помню ничего.

Вдруг он замолчал, продолжая смотреть в темноту. Паси, наконец, заметил настороженность Яноша и тоже затих. Проследив за направлением его взгляда, он повернул голову и увидел, как между деревьями, передвигаясь почти бесшумно, пробирался волк. Он шел в сторону их привала и выглядел настолько необычно, что на долю секунды Паси подумалось, будто его давняя привычка к грибам дала сбой и он снова перестал отличать галлюцинации от реальности. В ночном мраке серый силуэт волка казался меньше, но все же по размерам вдвое превышал тех, что водились на родине Паси. Его тело имело странные пропорции, словно было нарисовано неумелой рукой младенца, а морда – вытянута вперед и приплюснута по бокам. Но самую главную странность Паси заметил, когда животное подошло ближе. Под серой, покрытой красно-коричневыми пятнами шерстью виднелись пластинки самого настоящего панциря. Будто нарисовавший эту карикатуру ребенок решил, что было бы здорово смешать волка с раком.

Янош будить старого охотника не спешил. Он наблюдал за действиями хищника с определенной уверенностью. По крайней мере так показалось Паси. Сидел смирно, не выказывая явного волнения. Словно бы знал, что животное не собирается нападать. Затем, когда волк подошел совсем близко, парень медленно, не спеша, поднялся на ноги и взялся за торчавшее из земли копье.

Увидев это, волк остановился. Помедлил мгновение. Затем оскалился и тихо зарычал. Звук получился гортанный с несвойственным клекотом. Янош так же медленно вытащил копье и выставил острием вперед.

Волк с молодым охотником стояли и смотрели друг-другу в глаза.

Паси боялся пошевелиться. Ему казалось, что сейчас даже самое крохотное движение может нарушить сложившееся хрупкое равновесие. Но спустя несколько секунд все кончилось так же неожиданно, как и началось. Волк развернулся на месте и побрел дальше, обойдя привал стороной. Янош же вернул копье в лунку и сел на место, как ни в чем не бывало.

— Только уважать, говоришь? — Паси нервно выдохнул.

— Здешние звери чуют страх лучше всего. Это слабость, и они знают, что если ты боишься, то будешь драться хуже. А скорее всего вообще побежишь. Вот тогда-то ты станешь самой легкой добычей. Так что никакого страха.

— Легко сказать…

— Слишком много нервов для того, кто собрался на бога в одиночку идти.

— Я буду не один, — Паси прочистил горло.

— Да хоть с армией. Все равно ничего у тебя не выйдет. Много кто пытался. Ну… мне бабка рассказывала. Сейчас-то таких дураков уже не сыщешь. Повымерли все. Кроме тебя. И вообще, накой оно нужно? Славы хочешь?

— Славы? Нет. Из всего, что есть - ее мне нужно меньше всего. Хочу мир спасти.

— От чего? — Янош непонимающе изогнул бровь. — С ним вроде как все в порядке.

— Это тебе только кажется, — Паси задрал голову и посмотрел на темное ночное небо, усеянное мерцающими точками звезд. — Потому что ты другого мира не знаешь. Тебе твои старики что-нибудь рассказывали про времена, до Древних?

— Не особенно, — он пожал плечами. — Да мне и не интересно было слушать. Сказки сплошные. Помню, что вроде как моря другие были, и техника разная, и еще Луна… Большой камень в небе. Ну кто в это поверит?

— Это не сказки, Янош Делинко. Я сам это видел. Своими глазами.

— А, ну да… как там? Время - это плоский круг?

— Именно так. Люди раньше жили совсем по-другому. Они могли разговаривать друг с другом на расстоянии. Ездили в железных повозках без коней, даже летали по небу. А потом пришли Древние и все изменилось, моря, земли. Они заставили нас забыть. Мы разучились читать, и вся цивилизация рассыпалась в пыль. А то, что осталось, теперь принадлежит им. Но Луна… Она все еще здесь.

— Да? — с нескрываемым сомнением спросил Янош, задрав голову. — И где?

— Пока еще рано. Но скоро увидишь…

— Хватит трепаться, — это был Ханзи. Он открыл глаза, но позу не менял. — Пора идти дальше.

Троица продвигалась вглубь леса, заходя все дальше на территории красного оленя. Паси не нужен был многолетний опыт охоты, чтобы понять это. Он прекрасно видел горизонтальные полосы отметин на деревьях. Их становилось больше. Да и поведение цыган изменилось. Они шли медленнее, чаще озирались по сторонам, держали копья наготове.

— Тихо! — вдруг скомандовал Ханзи. Он остановился и поднял руку.

Янош с Паси замерли, вслушиваясь в лес. Звуки ночи, окружавшие их с самого привала, продолжали доноситься со всех сторон. Одни перебивали друг друга, другие - дополняли. Где-то что-то щелкало, а в ответ этим щелчкам с другой стороны слышались уханья. Издалека едва различимым эхом между деревьями прокатился протяжный вой, сопровождавшийся клекотом.

— Вот, слышите? — Ханзи обернулся. — Сейчас…

Сперва Паси не мог понять, что имеет в виду старый охотник, но спустя секунду все же уловил среди ночной какофонии Карапат новый инструмент. «АЮП-АЮП», звук доносился откуда-то спереди и немного слева. Хотя, в настолько густом лесу было сложно утверждать наверняка.

И снова «АЮП-АЮП». Зазывающие, почти вопросительные.

— Это он, — Ханзи медленно опустился на одно колено. Паси с Яношем последовали его примеру. — Значит так. Охота на красного оленя – хитрое дело. Вы должны точно выполнить указания, или ничего не выйдет. Это понятно?

Оба кивнули.

— Хорошо. Луки против этой твари бесполезны. Его шкура слишком толстая, стрелы просто застревают в ней и не наносят никакого вреда. Единственный способ убить его – это воткнуть копье прямо в рот и пробить сердце. Но для этого…

— Сердце через рот? — удивился Паси.

— … но для этого нужно подобраться к нему как можно ближе. Янош, ты с Ахо будешь гнать оленя вон туда, — он показал пальцем на переломившийся почти у самого корня бук. Дерево угрожающе накренилось и не падало лишь потому, что его удерживали соседние кроны. — Я встречу его там и застану врасплох. А когда он нападет, я сделаю дело. Ты все понял?

— Да, — кивнул Янош. — Но разве не лучше, чтобы пошел я?

— Нет, — отрезал Ханзи. — Сначала учись, а потом делай. Вот, — он протянул Паси свой лук. — Стрелять умеешь?

— Немного, — ответил тот, принимая оружие. — Но не очень хорошо.

— Хорошо и не нужно, — Ханзи снял с бедра колчан. — Когда увидишь оленя, просто стреляй в его сторону. И постарайся в меня не попасть.

После этих слов он, пригнувшись, трусцой побежал между деревьями, обходя по широкой дуге то место, откуда доносились «АЮП-АЮП» красного оленя. Пытаясь кое-как повесить на себя полученный колчан, Паси с удивлением наблюдал, как старый охотник почти бесшумно растворился в темноте.

Подождав еще немного, Янош медленно двинулся вперед, в сторону оленьего клича. Он шел аккуратно, ступая только туда, где видел голую землю, чтобы раньше времени не спугнуть зверя треснувшей веткой, или хрустом высохших листьев, и осторожно убирал руками со своего пути кустарник. Паси ориентировался в этих местах не так хорошо, а потому просто старался повторять в точности все движения парня, идя по его следам.

Преодолев таким образом около двадцати метров, они, наконец увидели красного оленя. Освещенный лишь тусклым светом млечного пути, тот стоял впереди, гордо задрав голову, увенчанную размашистыми ветвистыми рогами. Размерами он превышал самых больших лосей, водившихся на родине Паси. Все его тело было покрыто шерстью отчетливого алого окраса, а вдоль брюха располагались два ряда когтей, скрещенных будто пальцы двух рук, образуя длинный уродливый шов.

— Готов? — шепотом спросил Янош, втыкая копье в землю.

— А? — Паси с открытым ртом разглядывал необычное животное.

— Слышь, — парень больно ткнул его в бок кулаком, — ты готов?

— Да, — придя в себя, Паси несколько раз моргнул, после чего скинул на землю котомку и взял на изготовку лук. — Готов.

— Тогда не отставай…

После этих слов Янош резко выпрямился во весь рост, заорал что есть сил и выпустил в оленя стрелу. Та угодила животному в бок, но не воткнулась, а отлетела в сторону. Олень повернул голову, на миг устремив взгляд черных глаз на парня. В этот момент Паси решил, что раз начал повторять за Яношем, то стоит делать это до самого конца, тоже встал, тоже заорал и тоже сделал выстрел. Гораздо менее удачный. Его стрела пролетела в паре метров левее животного, но этого хватило. Увидев, что нападавший был не один, олень сорвался с места и длинными скачками ринулся в противоположную сторону, по направлению к зависшему на кронах буку. Именно туда, где его поджидал Ханзи.

Янош без промедления побежал следом за оленем, продолжая громко выкрикивать бессвязные звуки и иногда стрелять. Паси с трудом удавалось поспевать за ним. Он перебирал босыми ногами как мог, но все равно медленно отставал от погони. А лес вокруг будто ожил. Взбудораженные стаи птиц взлетали в ночное небо, громко хлопая крыльями, невиданные звери, спавшие в своих убежищах, разбегались во все стороны, хрюкая, ворча, щелкая и гавкая.

Грациозно лавируя между деревьями, красный олень перепрыгивал через кусты, отталкивался от стволов, резко меняя свое направление, продолжая время от времени выдавать свое протяжное «АЮП-АЮП».

— Левее заходи! Левее! — выкрикнул Янош, видя, что животное сбивается с нужного пути.

Паси, тяжело дыша, будто вот-вот умрет, взял левее. Остановился, чтобы сделать выстрел, затем тут же продолжил бежать. Стрела, выпущенная почти вслепую, взмыла вверх, гораздо выше, чем было задумано, но, из-за слабой натяжки тетивы, начала быстро терять скорость, упав оленю прямо на спину. Не ожидав нападения с такой стороны, животное взбрыкнуло, хлестнув копытами ближайшее дерево, и завернуло правее, снова направившись к поваленному буку.

Ханзи ждал. Терпеливо, смиренно. Он затаился в зарослях кустарника, слушая приближавшиеся выкрики Яноша и олений клич. Копье в его руке было скользким от пота. Волнение заставило ладони намокнуть. Ханзи хорошо помнил тот первый и единственный раз, когда ему довелось поохотиться на красного оленя. Как будто это было вчера. Он видел в своей памяти кровь и огромную пасть, полную клыков, острых, как лезвия ножа. А еще он видел рога, вспарывающие плоть без всякого сопротивления. То были ужасные воспоминания. То была плохая охота. Эта будет куда лучше. Теперь он знал, как сделать правильно. Теперь он был готов.

Выждав, когда олень окажется совсем близко к его укрытию, Ханзи резко выпрямился, встал во весь рост и, растопырив руки, заорал что есть мочи. Вены на его шее вздулись от напряжения, а лицо моментально налилось краской. «Если завтра наступит, — пронеслась мысль в его голове, — то говорить я в нем не смогу.»

Действие возымело эффект. Не ожидая такой хитрой засады, олень резко остановился всего в метре от старого охотника, встал на дыбы, издал новый звук, похожий на истеричный вопль ребенка, и распахнул свой рот. Настоящий рот. Длинный шов из перекрещенных когтей на его животе разошелся, превратившись в зияющий овал розовой плоти, наполненной сотнями мелких, но острых зубов. Они подрагивали и двигались волнами в такт протяжному стону, словно пальцы, манящие неосторожную добычу.

Времени на размышления у Ханзи больше не оставалось. В его распоряжении были лишь доли секунды, пока животное находилось в замешательстве. И он воспользовался преимуществом, с размаху всадив копье прямо в центр разверзшейся пасти. Главной задачей сейчас было с первого раза попасть в нужное место и Ханзи с этим справился отлично. Почувствовав, как наконечник врезается в мягкую плоть, он резко переменил угол атаки, чтобы задеть спрятавшееся в глубине тела сердце. Протяжный вопль тут же прекратился, сменившись гортанным бульканьем. Продольные губы оленьего рта захлопнулись, одним махом перекусив древко копья и между ними тут же хлынула темная, почти черная кровь.

Олень опустил передние ноги на землю и взмахнул головой. Ханзи, едва успев отпрыгнуть в сторону, чудом избежал удара рогами. Они просвистели в каких-то паре сантиметров от его лица и врезались в подвешенный на кронах бук. Куски коры разлетелись во все стороны. Дерево с жутким треском сорвалось с места, продолжив свое падение, начавшееся несколько месяцев назад. Те животные, которым до этого момента хватало смелости оставаться на месте, испугавшись рухнувшего дерева, бросились в рассыпную. На несколько минут лес вокруг закипел, до краев наполнился звуками и движением.

Тем временем красный олень метался по зарослям кустарника, разбрызгивая повсюду кровь. Он брыкался в предсмертных конвульсиях, заставляя Ханзи в панике отползать все дальше и дальше. Рот на его животе то открывался, то закрывался, будто стараясь откусить от невидимой жертвы кусок побольше. Зубы нещадно молотили воздух, взбивая кровь в пену. А обломок копья в центре болтался будто затвердевший язык, подрагивая вместе с сердцем, совершавшим свои последние удары.

Когда запыхавшиеся Янош с Паси добежали до места засады, олень уже опустился на колени. Губы его настоящего рта обвисли и теперь походили на полы шерстяного плаща, увенчанного крупными когтями. Шея изогнулась под странным углом, голова запрокинулась оттягиваемая весом рогов, а в широко раскрытых глаза отражался страх перед неминуемой смертью.

— Какая гадость… — борясь с отдышкой, сказал Паси.

— Какая красота, — одновременно с ним вздохнул Янош.

Ханзи же молча потирал ладонями поясницу, которая начала ныть после неудачного падения.

Олень сделал еще несколько хриплых вздохов, после чего его квадратные зрачки сузились, а из ненастоящего рта вывалился побледневший от недостачи крови язык. Животное умерло. Охота окончена. Но для Ханзи все это значило гораздо больше. Несмотря на внешнее спокойствие и молчаливость в душе он ликовал, ведь благодаря его опыту и сноровке Янош не пострадал. Теперь в их семье был еще один член, побывавший на охоте на красного оленя. И когда Ханзи умрет, он сможет передать это знание другим поколениям Делинко, не даст ему раствориться в вечности.

Старик был рад своему успеху, вот только он не знал, что радости этой продлиться было суждено совсем недолго. Молодой и любопытный Янош, только заметив, что животное издохло, тут же подошел ближе, чтобы как следует его рассмотреть. Он хотел запомнить, как выглядит красный олень до того, как его распотрошат и разберут на части. На миг потеряв бдительность Янош в потемках наступил на ветку, которая к его несчастью была единственным, что удерживало тушу оленя в равновесии. Потеряв опору, передняя нога животного съехала в сторону, вся туша накренилась и голова, больше не поддерживаемая мышцами шеи, упала вперед. Увесистые рога, которыми олень при жизни оставлял метки на коре деревьев, оставили еще одну. Последнюю. На этот раз на Яноше Делинко.

Парень успел только всхлипнуть, бессильно раскинув руки в стороны от неожиданности. Клетка из рогов опустилась на него сверху, придавив к земле. Один из ее острых концов вонзился в грудь, пройдя между ребрами.

— Нет! — прохрипел Ханзи, вскакивая на ноги. — Нет!

В один прыжок преодолев расстояние, разделявшее его и мертвого оленя, он схватился за рога и попытался поднять их. Смертоносная клетка оказалась гораздо тяжелее, чем он предполагал. Ее острые грани впились в кожу ладоней, мгновенно став скользкими от крови.

Лицо Яноша исказила гримаса боли. Он лежал, придавленный неподъемным грузом, беспомощно сучил ногами, а из уголка его рта по щеке стекала алая струйка.

— Помоги мне! — не оставляя попыток приподнять рога, Ханзи обратился к Паси.

Тот без особой спешки подошел ближе и сел на корточки рядом со стонавшим парнем.

— Мне нужен нож, которым вы собирались разделывать тушу, — голос шамана был на удивление спокойным.

— К черту нож, Ахо! Помоги поднять! — руки Ханзи уже начинали дрожать.

— На твоем месте я бы с этим не спешил… — Паси приложил ладонь к груди Яноша рядом с раной. — Рога убивают его, но не дают ему умереть. Они сделали в нем дыру, но пока еще закупоривают ее. Если вытащить их сейчас, твой внук истечет кровью, как свинья на бойне. Думаю, Яношу этого хотелось бы меньше всего. Да?

Старый охотник нехотя отпустил рога и посмотрел на порезы, глубокими бороздами проходившие поперек ладоней.

— Что ты предлагаешь?

— Я? — Паси встал и обернулся к нему, продолжая сохранять на лице выражение то ли полной уверенности, то ли абсолютного безразличия. — Я предлагаю дать мне нож, которым вы собирались разделывать тушу.

Ханзи достал из-за пояса короткий нож с широким лезвием и протянул его Паси. Тот благодарственно кивнул, обошел оленя с боку, встал на колени у обвисшей губы рта на животе, запустил в него руку с ножом по самый локоть и принялся резать. От его ритмичных движений туша начала едва заметно раскачиваться, а Янош застонал громче, чувствуя, как рог все глубже врезается в его плоть.

Как только Паси сделал заключительный надрез, внутренности оленя, больше ничем не поддерживаемые, вывалились на землю. Легкий ночной ветерок, шумевший кронами высоких буков, принялся разносить по округе резкий запах тухлого мяса и оленьих испражнений.

Склонившись над грудой внутренностей, Паси стал растаскивать их в стороны, словно что-то искал. Он бесцеремонно смел кишки, посчитав их бесполезным мусором, откинул подальше бесформенный мешок желудка, или того, что от него осталось. Поднял с земли сердце, держась за застрявший в нем наконечник копья, с любопытством осмотрел и протянул Ханзи.

— На, трофей.

— Что ты делаешь?

— Спасаю твоего пацана, а что?

Старик не ответил. Он взял протянутое ему сердце и бросил на землю рядом с собой. Тем временем Паси, наконец, нашел, что искал. Приподняв массивное легкое, он обнаружил под ним сероватый комок размерами не больше сливы. Осторожно положив его на ладонь, Паси на четвереньках подполз к Яношу.

— Ешь, — он протянул комок парню. — Это поможет…

— Что?! — возмутился Ханзи. — Нет! Не поможет! Он же умрет!

— Не умрет, — настоял Паси.

— Ты не понимаешь, шаман, это серая гланда. Она ядовитая. Всякий, кто ее съест, умирает в муках!

— И сколько людей ее пробовали?

Ханзи хотел было ответить, но осекся. Он не мог припомнить случая, когда кто-нибудь ее действительно ел. Ни сырой, ни приготовленной. И даже не припоминал, чтобы кто-нибудь предупреждал его об опасности ее поедания. В прошлый раз, когда Делинко охотились на красного оленя, во время разделки эту железу попросту выкинули, хотя обычно хорошие охотники стараются использовать все, что может дать им добыча. А лучше Делинко в Карапатах охотников не найти.

— Я… я не знаю, — наконец выдавил из себя Ханзи. — Это неважно. Железа отравлена. Ее нельзя есть.

— Ты ошибаешься, — ответил Паси. — Но в одном все-таки прав - это неважно. Посмотри на рану. Она слишком глубокая. Если мы сейчас сможем поднять рога, тогда она откроется, и Янош истечет кровью за пару минут. А если оставим как есть, то он протянет еще пару-тройку часов. Может, успеет встретить рассвет. Так или иначе, исход один. Так почему не попробовать?

— Я не… — старый охотник нахмурился. Ему было больно понимать, что в словах Паси имелось зерно разума. Но еще больнее для него было осознание того, что паренек не заслужил ни одной из тех смертей, что ему оставила на выбор судьба.

Янош же попросту открыл рот, дав таким образом понять, что готов попробовать. Паси кивнул и вложил туда серый комочек.

— Жуй хорошо, чтобы выпустить весь сок…

Янош сомкнул губы. Комок был склизким и едва теплым. Солоноватым на вкус. Он чуть не соскользнул по языку прямо в горло при вдохе, но парень вовремя спохватился. Кашлянув, он вернул его обратно в рот и раскусил, о чем тут же пожалел. Рот мгновенно наполнился вязкой жидкостью. Нестерпимо соленой и терпкой. Ее странный привкус не имел ничего общего с тем, что Яношу доводилось пробовать в своей жизни, и он искренне надеялся, что больше ему не доведется испытывать подобного. Тошнотворная смесь тухлятины со скисшим травяным соком ударила в нос, заставив глаза слезиться. Желудок сжался в болезненном спазме. Янош зажмурился, изо всех сил давя в себе желание выплюнуть мерзкую жижу.

— Давай, давай, глотай. Все хорошо, — успокаивал его Паси. Это помогло. Его полная уверенность в себе, или же абсолютное безразличие к происходящему подействовали на Яноша. Тот напряг всю свою волю и проглотил серую гланду вместе с ее омерзительным содержимым. Живым огнем она прокатилась по пищеводу, рухнув в желудок, будто тяжелый камень. Янош шумно выдохнул. Из его груди вырвался хрип, а в уголке рта показалась новая капелька крови.

— Вот и молодец, — Паси сел рядом, вытерев руки о штанины.

— Теперь что? — обеспокоенно спросил Ханзи.

— А теперь будем ждать. Да ты присаживайся. Время есть.

— Ждать чего?

— Ждать, пока малыши делают свою работу.

Янош опять застонал. На этот раз причиной была не боль в груди, а новое чувство. Неприятное, мерзкое чувство жжения в желудке. Неправильного, противоестественного жжения, медленно растекавшегося вниз по животу.

— Все же ты безумен, — после недолгого молчания сказал Ханзи.

— Само собой, — Паси наконец улыбнулся, привычно обнажив прореху в зубах.

— Учти, Ахо, если он умрет от отравы, — старый охотник кивнул на Яноша, — то из леса ты не выйдешь.

— Гасатур показал мне, что нужно делать, и я сделал. Он в таких вещах не ошибается. Поимей веру.

— Веру?! — Ханзи приблизился, угрожающе сжав кулаки. — Цыгане больше не верят богам. И в особенности они не верят тем, кто за них говорит.

— Точно, совсем забыл…

Янош что-то промямлил. Едва слышно. Слова было совсем не разобрать, но они привлекли внимание старого охотника. Тот, мгновенно забыв о шамане, упал на колени рядом с клеткой из рогов, просунул в нее голову и склонился над парнем.

— Что такое? — спросил он, но Янош не ответил. Он лежал, закрыв глаза. Его щеки и лоб раскраснелись, а губы слегка подрагивали. Дыхание парня было частым от чего кровь, сочившаяся из раны на груди, насквозь пропитала рубаху. Ханзи нежно положил ладонь ему на лоб и нахмурился, тот был горячим.

Вдруг парень всхлипнул, не открывая глаз. Его лицо скривилось в гримасе боли. Жжение, постепенно разливавшееся по животу Яноша, теперь поднималось выше. Ядовитым туманом оно заполнило легкие, окружив саднившую рану в груди, сжав ее в пылающем кулаке. Опутало горло, не давая дышать. Проникло в голову. Способность мыслить покинула Яноша. Теперь он, будто гость в собственном теле, мог только наблюдать за тем, как это самое тело сгорает изнутри. Невыносимая, непередаваемая боль наполнила все его естество. Он потерял всякий контроль над собой. Мышцы начали сокращаться сами по себе, будто кто-то дергал за сухожилия, как за ниточки. Руки и ноги задрожали, живот напрягся, став каменным, жилы на шее и виске набухли, а в ушах зашумела кровь.

— Он умирает, — бессильно проговорил Ханзи, отстраняясь от корчившегося в агонии Яноша. — Шаман, твой Хастур ошибся. Он умирает!

— Оставь его, — не теряя спокойствия ответил Паси. — Он молодой, сильный. Малыши его починят. Просто нужно время.

— Да о чем ты говоришь?!

— Садись, — он дружелюбно похлопал ладошкой по земле рядом с собой. — Расскажу тебе того, что ты не знаешь.

Ханзи злобно посмотрел на шамана, после обернулся на Яноша. Он понимал, что ничего не может сделать, что парень так или иначе уже покойник, и лучшим решением было бы прервать его страдания, но все же, в нем теплилась надежда на чудо.

Старик нервно сплюнул и сел рядом с шаманом, уставившись ему прямо в глаза.

— Ну? — спросил он.

— У вас в Карапатах ведь раньше все было совсем по-другому, да? — Паси повертел в руках нож для разделки и хотел было его вернуть Ханзи, но в последний момент передумал. Старик сейчас был слишком нервным и расстроенным по поводу внука. Такому лучше острые предметы не доверять.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, все эти странные звери, которых больше нигде не водится. Ведь раньше это были самые обычные леса. И олени здесь были обычные, и волки… Ты никогда не задумывался, почему в окрестностях Стрыя, который по тракту от вашей стоянки совсем недалеко, живут самые обыкновенные животные, а здесь… — он обвел рукой лес.

— Нет, не задумывался. В этом мало толку, шаман. Все равно, что спросить почему деревья растут вверх, а дождь идет вниз. Так устроена природа.

— В старые времена природа Карапат была устроена точно так же, как и вокруг них. Но потом, когда сюда пришел Хозяин лесов, все изменилось. Медленно, почти незаметно звери стали другими. Он перестроил их, сделал похожими на себя. Совсем немного, лишь малость, но все же.

— Мне это не интересно, — буркнул Ханзи. — Как это касается Яноша?

— Напрямую. Хозяин лесов пришел из темноты между звездами, как и другие Древние. Да. Но в отличие от них он пришел не один. С ним пришли его друзья-малыши. Крошечные, невидимые глазу, они живут в его теле и помогают ему переносить болезни и невзгоды разных миров, в которых он бывает.

— Это все сказки, шаман. Никто кроме культистов не знает, как выглядит Хозяин лесов, и уж точно никому неизвестно, кого он привел с собой из темноты между звездами. Ты выдумываешь то, чего нет.

— Не выдумываю. Я слушаю и запоминаю. Гасатуру известно многое. Он сам Древний и хорошо знает своих братьев.

— Опять твой ненастоящий бог…

— Ну хорошо, Хнази, — Паси подобрал лежавшее рядом оленье сердце с торчащим из него обломком копья, — почему ты бил именно сюда?

Он протянул его старому охотнику.

— Чтобы убить, — тот отстранился, с таким выражением лица, будто его спрашивали самые очевидные вещи.

— Но что было бы, если бы ты попал не в сердце, а, к примеру, в легкое или печень? Человек от таких ран умирает, верно?

Паси покосился на стонавшего Яноша.

— Если бы я не попал в сердце, олень бы меня затоптал и убежал.

— Он бы выжил, да?

— Скорее всего. Красные олени – сильные звери. На них все заживает, как на собаке.

— Вот именно! — Паси отбросил сердце в сторону и наклонился вперед к Ханзи. — На них все заживает. Красные олени тоже стали похожи на Хозяина лесов. Они переняли у него способность сосуществовать с друзьями-малышами, которые помогают им не болеть и залечивают раны. Но, если попасть в сердце, кровь перестает бежать по жилам и малыши теряют способность передвигаться. Они застревают у себя дома, в… как ты ее назвал? Серая гланда?

— Так значит… — Ханзи задумался. Он начинал понимать, что сделал шаман, но все еще был озадачен тем, откуда взялись все эти опасения по поводу ядовитости органа.

— Да, теперь они в теле Яноша и пока его сердце бьется они будут делать свое дело.

— Но…, по-моему, ему стало только хуже.

— Это потому, что он не олень. Внутри он устроен по-другому и малыши все ломают, чтобы вернуть, как было. Им нужно время, чтобы переучиться. Но Янош сильный, он выдержит.

— Ты так думаешь? — теперь Ханзи не злился на шамана. Его слова подыгрывали слабой надежде, теплившейся в душе старого охотника, а это как раз то, что ему сейчас было нужно.

— Я не думаю. Я знаю.

— Откуда?

— Во сне видел.

Ханзи вдруг напрягся всем телом и замер. На мгновение Паси подумал, что не стоило говорить про сны, и доверие старого охотника, заработанное с таким трудом, снова потеряно, но причиной странного поведения были вовсе не слова. Привычные к темноте Карапат глаза Ханзи заметили вдалеке крадущегося среди деревьев волка. Животное огибало место охоты по широкой дуге, то и дело косясь на тушу красного оленя.

— Опять этот волк… — Паси перешел на шепот.

— Опять? — переспросил Ханзи, взглядом ища копье Яноша.

— Он уже натыкался на нас, когда мы останавливались на привал. Постоял, посмотрел и ушел. Наверное, испугался копья.

— Эти волки не пугаются… — старик огляделся по сторонам. — Он ходил за друзьями.

Паси тоже завертел головой. Действительно, на этот раз волк был не один. К нему присоединились еще три других. В темноте заметить их силуэты было крайне сложно, но Паси отметил, что в сложившихся обстоятельствах его боковое зрение справляется гораздо лучше, и потому оглядывал окрестности, стараясь смотреть немного в землю.

Волки обступили место охоты, продолжая обходить его по кругу, радиус которого медленно сужался. Таким образом хищники давали понять, что бежать потенциальной добыче некуда. Ханзи это прекрасно знал. Он не впервые сталкивался с такой тактикой, и она его уже не пугала. Подняв с земли копье, он занял оборонительную позицию рядом с тушей оленя.

— Нам нужен огонь, — скомандовал старый охотник, стараясь не упускать из виду всех четырех хищников. — Быстрее!

Паси кивнул и судорожно заметался из стороны в сторону, подбирая все, что хоть как-то годилось для костра. Сухие и не очень ветки, опавшие листья, мертвый мох. Он сбрасывал их в кучу у ног Ханзи, пока не набралось достаточно для разведения огня. Но собравшись поджечь его Паси осекся, вспомнив кое-что очень важное.

— Огниво осталось в котомке, — с сожалением проговорил он.

Старый охотник кинул на шамана быстрый взгляд, полный разочарования. Будто тот не справился со своей единственной задачей, а затем без тени эмоций спросил: — Где она?

— Там, — Паси показал пальцем в направлении, откуда они с Яношем пригнали красного оленя в засаду. — Я скинул ее, чтобы было легче бежать.

Стоны Яноша стали громче. Его ноги и руки продолжали подрагивать, будто от сильного холода, но при этом на лбу крупными каплями выступила испарина. Парень явно переживал не самые лучшие времена. Возможно, он даже находился на пике кризиса, хотя наверняка Паси этого сказать не мог. Информация, полученная им во сне, была довольно сумбурной и неполной. Видение, посланное Гасатуром, резко обрывалось, потому что Ханзи разбудил его, сбросив на землю. Поэтому было совершенно неясно насколько могло растянуться заживление. Но в любом случае, друзьям-малышам все еще требовалось время, чтобы завершить начатое. И судя по той скорости, с которой сжималось кольцо окружения, этого самого времени у них почти не оставалось.

— Ладно… — старый охотник задумался на секунду, корректируя дальнейший план действий. — Тогда бери лук. Ты меня слышишь, Ахо?!

Отвлекшийся на Яноша Паси встрепенулся.

— Я не очень хорошо стреляю, — второй раз за ночь сказал он.

— Значит учись быстрее, если не хочешь, чтобы тебя сожрали.

Сам Ханзи брать лук не спешил. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что сейчас от него будет мало толку. Панцирь хорошо защищает волков от стрел, и единственной более-менее стоящей мишенью можно считать только их морды и животы. А в такой темноте попасть по ним, да еще в движении, будет задачей непростой, если не сказать невыполнимой. Но шаману об этом рассказывать он не собирался. Понадеялся на то, что его неумелые выстрелы введут хищников в замешательство, хотя бы ненадолго. А замешательство зверя – это всегда преимущество охотника.

Вооружившись луком, Паси занял позицию рядом с Ханзи. Они стояли у туши красного оленя, прижавшись спина к спине и ждали неминуемого нападения. Тем временем четверка волков приблизилась настолько, что даже несмотря на Карапатскую темноту и свою неопытность Паси мог отчетливо различить их глаза, полные голода и решимости. Хищники окружили место охоты, остановившись в десятке шагов от туши. Двое из них оказались по другую сторону от упавшего бука и Ханзи расценил это как еще одно преимущество. Хоть и незначительное. На преодоление преграды хищникам понадобится время, а это значило, что до того момента никакого численного превосходства у них не было. Конечно, противостоянием «два на два» это тоже было сложно назвать, ведь охотник из шамана был никудышный, но все же, как отвлечение внимания он годился, и этого было достаточно.

— Что будем делать? — спросил Паси, когда один из волков издал рычащий звук, сопровождавшийся совершенно неестественным клекотом.

— Когда они нападут, — ответил Ханзи, понизив голос, — стреляй в ближнего. Целься в морду. Попадешь – хорошо. Нет – начинай бежать к своей котомке.

— Думаешь, успею?

— Думаю, что когда они тебя догонят и начнут есть, я смогу убить хотя бы двоих, а дальше легче пойдет.

Старый охотник сплюнул на землю и направил копье острием на одного из волков. Тот инстинктивно сделал шаг назад.

— Просто замечательно… — Паси натянул тетиву.

Янош продолжал стонать. Совершенно беспомощный, из последних сил хватающийся за жизнь, он лежал, приваленный клеткой оленьих рогов, которая убивала его и одновременно с этим, являлась его единственной защитой от голодных волков. «Хотя, — подумал Паси, — если мы не сможем от них отбиться, то они наверняка обглодают все, до чего смогут дотянуться снаружи.» Он уже видел подобное, когда будучи гораздо моложе бродил по холодным северным землям в поисках пристанища. Ему на пути попалась дохлая овца. Бедолага по всей видимости утонула в болоте прямо перед тем, как пришла зима, и вода замерзла. Местное зверье до самых костей обглодало ее спину, оставшуюся над поверхностью льда, не тронув все остальное. И когда Паси нашел ее, она представляла собой довольно странное зрелище. Голый скелет сверху и застывшая во льду, идеально сохранившаяся тушка снизу.

— А что на счет уважения? — отметая в сторону неприятные мысли, спросил Паси.

— А что на счет него? — Ханзи сделал тычок в сторону второго волка. Тот отступать назад не стал. Лишь остановился на секунду.

— Ну, может их поуважать, чтобы отстали? Янош сказал, что тут вроде так заведено.

— Можешь попробовать… — судя по тону Ханзи, идея была не из лучших.

Паси это понял, но все же нацелил лук на ближайшего волка из тех, что стояли по другую сторону упавшего бука, и выстрелил. Стрела врезалась в бок животного, скользнула вдоль панцирной пластины и зашуршала по земле, затерявшись в зарослях кустарника. Попадание хоть и не нанесло особого вреда волку, но тот его явно почувствовал. Раздраженно клекоча, он отшатнулся в сторону и оскалился.

— Со всем уважением! — крикнул Паси, доставая из колчана следующую стрелу.

Второй выстрел вышел гораздо удачнее. На этот раз стрела угодила прямо в острый волчий нос. Животное жалобно взвизгнуло, мотнув мордой, поджало пятнистый хвост и бросилось наутек.

Ханзи посмотрел через плечо на произошедшее и одобрительно кивнул.

— Хороший выстрел, Ахо.

— Я целился в другого, — ответил Паси, потянувшись за следующей стрелой.

— Тогда удачный…

Ханзи хотел добавить к сказанному еще что-то, но его прервала неожиданная атака. Один из волков, наступавших с другой стороны, сделал резкий скачок вперед, оказавшись всего в паре шагов от старого охотника, и угрожающе клацнул зубами в попытке укусить древко наставленного на него копья. Тем временем второй приблизился к задним ногам красного оленя, вгрызся в ближайшую и потянул на себя. Туша качнулась. Потревоженный движением Янош приглушенно всхлипнул.

Не растерявшись, Ханзи отвел копье в сторону, а затем хлестким ударом обрушил его на ухо нападавшего хищника. Железный наконечник полоснул извернувшегося в последний момент волка по щеке и глазу. Тявкнув, тот отскочил на шаг назад, заклекотал и снова бросился в атаку. На этот раз он выбрал своей мишенью не оружие, а его владельца. Ханзи едва успел приподнять ногу, как на месте, где она только что была, сомкнулись волчьи челюсти. Пытаясь удержать равновесие, старый охотник оттолкнулся от спины Паси, буквально перешагнул через волка, оказавшись прямо над ним, и сел.

Впервые в жизни ощутив себя ездовым, волк взвыл и принялся брыкаться, словно разъяренный бык, в попытке сбросить с себя незваного наездника. Ханзи же, тихо удивляясь тому, как так вышло, растопырил ноги, чтобы не упасть, перекинул копье через голову волка и потянул на себя, перекрыв животному горло. Делать это из-за спины было крайне неудобно, но Ханзи рассудил, что оказаться съеденным будет неудобнее вдвойне, а потому продолжал пыхтеть и душить.

Паси происходящего не видел. Получив заметный толчок в спину, он расценил это как призыв к действию и снова выстрелил. Естественно, вышло у него это гораздо хуже, чем в прошлый раз. Удача – вещь непостоянная и ненадежная. Стрела воткнулась в ствол повалившегося бука, не преодолев и половины пути до цели. Третий волк понял, что это его шанс и бросился вперед. Одним большим прыжком он вскочил на лежавший толстый ствол дерева, а другим – приземлился прямо на шамана, повалив его на землю. Паси успел только выставить вперед лук, что его и спасло. Волчьи челюсти сомкнулись на обмотанной кожей ручке. Капля зловонной слюны сорвалась с клыка и упала Паси на щеку. Волк зарычал, резко мотнув головой, вырвал из рук шамана лук и выплюнул его рядом. Этого времени хватило для того, чтобы Паси судорожно нащупал в колчане стрелу, схватил ее будто кинжал и ударил волка острым наконечником в глаз. Животное жалобно пискнуло. Паси почувствовал, как по его пальцам заструилось что-то теплое. Это ощущение придало ему уверенности, и он ударил еще раз. А затем еще и еще. Вцепившись в волчью шерсть, он продолжал бить, пока животное не перестало оказывать какое-либо сопротивление. Скулеж сошел на нет, волк обмяк, тяжелым грузом опустившись на грудь шамана, заливая его лицо и шею горячей темной кровью.

Тем временем оседланный волк собрал остатки сил и умудрился взбрыкнуть так резко, что старый охотник все-таки не смог удержаться сверху. Опасаясь вывихнуть руки, Ханзи ослабил хватку и соскочил, развернувшись лицом к животному. Он выставил вперед копье, снова целясь в морду. Он рассчитывал, что на этот раз сможет попасть по второму глазу и тем самым ослепить животное. Но волк продолжать драку, по всей видимости не собирался. Заметив, как другой человек стаскивает с себя тело товарища, хищник понял, что численного преимущества он больше не имел, и, сделав два неуверенных шага назад, поспешил скрыться в чаще. Последний волк отправился за ним следом, волоча за собой заднюю ногу красного оленя, которую он отгрызал на протяжении всей драки.

— Дурость какая-то, — переводя дыхание, сказал Ханзи.

— Что? — Паси тщательно стирал подолом рубахи с лица волчью кровь.

— Говорю, такой идиотской охоты у меня еще не бывало. Чтобы я на волке катался?.. Пф! — он воткнул копье в землю и развел руками. — Расскажу кому на стоянке – не поверят.

— А я его стрелой… — Паси пнул ногой тушу волка, лежавшую рядом. — И кажется штаны обоссал.

— Да? — Ханзи посмотрел на шамана. Тот выглядел довольно жалко. Его волосы растрепались сильнее прежнего, один рог на голове обломился почти на середине, в косматой бороде торчал сор с земли, а все лицо было испачкано волчьей кровью, которую тот, в придачу ко всему, еще и размазал по всей рубахе. И да, на его штанах спереди действительно виднелось темное пятно в районе промежности. — Не знаю на счет золота, Ахо, но размерами твоя яйца точно не блещут. А еще собирается объявлять великую охоту на Хозяина лесов…

— С чего-то же нужно начинать? — Паси закончил вытирать лицо, понимая, что без воды у него ничего не выйдет, и это скорее нервное. Затем огляделся по сторонам в поисках своей котомки. Сейчас ему до боли в затылке хотелось съесть пару грибов, чтобы хоть немного успокоиться. Но к собственному разочарованию вспомнил, где она лежала. В темноте ночных Карапатских лесов. Там, где бродили оставшиеся в живых волки, только и ждущие, когда люди, вторгшиеся в их владения, разделятся.

Осмотрев окрестности и убедившись в том, что опасность миновала, Ханзи подошел к Яношу. Удивительно, но парень больше не выглядел находящимся на грани смерти. Со времени начала нападения его вид разительно переменился. Дрожь в теле унялась, жар спал, а лицо приобрело некое умиротворенное выражение, будто он уже не находился в обморочном состоянии, а скорее просто спал. К тому же пятно на рубахе вокруг раны перестало увеличиваться в размерах, а это значило, что кровотечение остановилось. Ханзи воспринял это как хороший знак. Все еще веря в чудесное выздоровление Яноша, он предпочитал думать, что причиной было начало заживления, а не истощение запасов крови в теле.

— Нам все еще нужен огонь, — он обратился к шаману, который молча сидел на земле, выковыривая из бороды сор.

— Сам я не пойду, — ответил Паси.

— Кто-то должен остаться здесь, а я не знаю, где твоя сумка лежит.

— Вон там, — Паси показал пальцем в нужном направлении. — Возле двух кривых деревьев. Ты в темноте лучше видишь, вот и давай…

Ханзи тяжело вздохнул, еще сильнее разочаровавшись в шамане, затем взял копье и пошел за котомкой. Ее поиски затянулись на дольше, чем он рассчитывал, а потому, когда он вернулся к оленьей туше, ночная тьма уже начала отступать. Звуки, неведомой жизни, наполнявшие Карапатские леса, стали тише, знаменуя близость рассвета.

— На, — Ханзи скинул котомку на землю рядом с шаманом.

Паси, до того спавший, сидя у клетки из оленьих рогов, тут же встрепенулся и принялся рыться в котомке. После недолгих поисков он извлек предмет, который к очередному разочарованию Ханзи был не огнивом, а маленьким кожаным мешочком. Паси запустил в него свои костлявые тонкие пальцы, достал первый попавшийся кусочек гриба и отправил в рот, начав активно его разжевывать.

— Тьфу ты… — Ханзи нервно оттолкнул шамана в сторону и стал сам разгребать содержимое котомки. Быстро отыскав огниво, он развел костер, который должен был отпугнуть волков, если те осмелятся снова напасть, но в первую очередь огонь нужен был, чтобы согреть Яноша, недвижимо лежавшего на остывшей за ночь земле.

— Долго он еще так будет? — спросил Ханзи, кивнув на парня.

— Не знаю, — ответил Паси. — Столько, сколько нужно.

— Так спроси своего Хастура. Мы здесь сидим, как курицы в поле.

— Я уже спрашивал, но говорить о времени с тем, кто живет за его пределами – сложно, знаешь ли.

Искры огнива быстро подожгли кучу, которую успел насобирать Паси. Огонь взвился вверх оранжевыми струйками и очертил место охоты охранным кругом света, в котором бледное лицо Яноша казалось еще бледнее.

— Почти как мертвый, — сказал Ханзи, усаживаясь рядом с парнем. — Но ему вроде как лучше, да?

Он посмотрел на Паси, ожидая услышать что-нибудь подбадривающее. Шаман же, прикрыв глаза, сидел, повернувшись лицом к костру и молчал. Наслаждался привычной дозой грибов. Уменьшив ее при сходе с тракта, он мало по малу возвращался в трезвое состояние, постепенно пропитываясь неуемным чувством тревоги, ощущением постоянной слежки. Зато теперь, когда ставшие за долгие годы родными галлюцинации вернулись, он мог вздохнуть спокойно, зная, что снова ушел в тень.

Ханзи хмыкнул, просунул руку между оленьими рогами, положил ее на плечо Яношу и стал ждать.

Парень открыл глаза, когда ярко-желтый диск солнца полностью показался над горизонтом. Он моргнул пару раз, будто убирая веками попавшие под них соринки, после чего перевел блуждающий, полный растерянности взгляд на старого охотника. Он видел его лицо лишь отчасти. Перекрываемое клеткой рогов, оно выглядело радостным и одновременно взволнованным.

— Янош! — выдохнул Ханзи. — Ахо, он очнулся! Янош, ты как?

Парень попытался было что-то ответить, но понял, что сильно ограничен во вдохе, а потому из его рта вырвалось только едва различимое ворчание.

Паси, до того бестолково бередивший палкой костер, на карачках подполз к Яношу, осторожно пощупал рубаху вокруг раны и сказал: — Совсем сухая. Пора поднимать. Я сейчас.

Он поднялся на ноги, прошелся вдоль упавшего бука и отломил от него длинную ветку, достаточной толщины, чтобы та выдержала вес массивной оленьей головы. Затем вернулся к клетке из рогов, продел в нее ветку и приказал Ханзи взяться за ее противоположенный край. Вместе они, кряхтя, приподняли рога с головой оленя и сдвинули вбок.

Освободившись от вонзавшегося в него рога, Янош вдохнул полной грудью, чем моментально привел в ужас как старого охотника, так и шамана. Рана, проделанная рогом, оказалась настолько глубокой, что в открывшееся отверстие было отчетливо видно, как сжимается и расправляется легкое парня. Что удивительно, зрелище не сопровождалось ни единой каплей крови. Рана была сухая и красноватая, но не более.

С мгновение Паси разглядывал мельтешение легкого в дырке, словно загипнотизированный, а когда пришел в себя, метнулся к котомке, чтобы достать из нее запасную рубаху. Он резким движением оторвал от нее рукав, сложил его в несколько раз и накрыл рану.

— Сможешь прижать? — спросил он Яноша. — Я бинта не захватил.

Парень ничего не ответил, но все же положил ладонь сверху на импровизированную повязку. Рукой он двигал вяло, будто человек, которого только что разбудили посреди ночи.

— Нужно промыть рану, — Ханзи потянулся за бурдюком, но Паси мотнул головой.

— Нет. Смоешь малышей и станет только хуже.

— Мне приснился странный сон… — промямлил Янош между жадными вдохами.

— Молчи, ничего не говори. Береги силы, — Ханзи переживал, что это чудесное улучшение самочувствия всего лишь иллюзия, затишье перед бурей. Несмотря на то, что слова шамана про непонятных, невидимых глазу друзей-малышей все больше казались ему правдоподобными, он все же боялся, что что-то пойдет не так. В самый последний момент все перевернется с ног на голову, разбив всяческие надежды. Так часто случалось в его жизни. Так его научил опыт.

— Какой сон? — переспросил Паси. Он за здоровье парня не переживал вовсе. Зная, что все сделал правильно, он был полностью уверен в том, что Янош выживет и быстро встанет на ноги. А тема сновидений – это то, в чем он был крайне заинтересован с момента первого вдыхания травяного отвара в хижине старого жреца Карлиса.

— Там… — Янош облизал пересохшие и потрескавшиеся губы. — Там был какой-то человек. И он говорил со мной.

— Да? — Паси склонился над парнем, чтобы тому не приходилось напрягать голос. — Твой знакомый?

— Нет. Таких, как он, я никогда не видал. Его кожа была чернее ночи, а лицо… Такое красивое лицо…

Услышав знакомое описание, Паси слегка наклонил голову в попытке вспомнить, кому оно принадлежало.

— Мы с ним о чем-то говорили… — Янош нахмурился. — Он что-то у меня спрашивал.

— Черный человек с красивым лицом, — повторил Паси будто не расслышав последнюю фразу.

— Ну все, все, — Ханзи похлопал парня по плечу, — разошелся тут. Потом расскажешь. Лучше отдохни немного. А не то дыркой своей свистеть начнешь.

— У нас поесть что-нибудь есть? — Янош повернулся, посмотрел на тушу красного оленя, а после – на костер.

— Понял, — старый охотник улыбнулся. — Сейчас поджарю тебе самый вкусный кусок.

Он жестом попросил шамана вернуть нож и, получив его, начал с уверенностью бывалого разделывать тушу оленя.

— Черный человек с красивым лицом… — снова повторил Паси, усевшись на траву. — А он тебе случайно имя свое не назвал?

Янош посмотрел сквозь переплетения крон на желтоватое рассветное небо. Почему-то, несмотря на всю сумбурность сновидения, пришедшего к нему в горячке, на тот ворох деталей, моментально выветрившихся из его головы по пробуждении, одна ярким огнем въелась в память. Клеймила его. Это было имя. Длинное, заковыристое и непривычное для цыганского слуха.

— Мудреное, — после короткой паузы ответил Янош. — Я такое и произнести-то не смогу, наверное.

— Значит назвал, — Паси сжал губы, стараясь не выдавать волнения. — Ну ты попробуй, а там посмотрим.

Парень сделал короткий вдох и попробовал. Его опасения оказались напрасными. Язык и губы сделали все сами, будто повторяли это имя бесчисленное множество раз. Оно вырвалось из его рта с небывалой легкостью и заставило сердце шамана пропустить удар.

— Ньярлатхотеп, — сказал Янош. — Так его зовут.

— Вот ты и увидел луну, — прошептал Паси.

Пока на месте охоты воцарилась тишина, Ханзи полностью вскрыл брюшину красного оленя, выскреб из нее остатки внутренностей, и отделил вторую заднюю ногу, которую не успели забрать с собой волки. Мясо с нее он разрезал на длинные ломти и насадил на ветки потоньше, чередовав их с душистыми растениями, названия которых Паси не знал. Шашлык получился не из лучших. Мясо красного оленя оказалось слишком жирным и имело странноватый привкус. Но измотанные охотники были рады даже такому. К тому же, по заявлению Ханзи местная волчатина вышла бы еще хуже. Особенно в эту пору года, когда у них слишком много конкурентов и они не брезгуют питаться падалью. Янош со своей порцией управился быстро, после чего помогая себе локтем отполз к упавшему буку, сел, облокотившись на него спиной и съел добавку.

— Хороший аппетит – хорошее здоровье, — сказал Ханзи. — Такими темпами ты и домой своим ходом пойдешь.

— Ага, — улыбнулся Янош. — И дырка по дороге затянется…

— Она затянется? — старик направил вопросительный взгляд на Паси. В ответ тот неопределенно пожал плечами.

— Да ты просто боишься Тсеру, — Янош осторожно убрал импровизированную повязку и посмотрел на свое легкое, на котором отчетливо виднелся уже начавший затягиваться порез от кончика рога.

— А ты не боишься? — удивился Ханзи. — Она же сначала мне руки вырвет за то, что тебя не уберег, а потом – тебе, за то, что не уберегся.

— Уж как-нибудь переживу, — хмыкнул парень и тут же поморщился, осознав, что пока не способен на такие резкие вздохи. — Больнее не будет…

— Ахо, — старый охотник опять посмотрел на Паси, задумчиво таращившегося в огонь, — похоже, что самое плохое позади, да?

— Это вряд ли, — не поднимая головы ответил тот.

— Я к тому, что пора бы разобраться с добычей. Зверя мы тебе убили. Что тебе с него было нужно? Шкура? Мясо?

— Мне нужны были его рога…

— Тебе вместе с черепом, или отделить?

— М? — Паси вдруг растерянно посмотрел на Ханизи. Так, будто пропустил большую часть разговора мимо ушей. Затем на Яноша, с любопытством ребенка, разглядывавшего рану, и в конце концов – на распотрошенную тушу оленя. — А, ну да… Лучше отделить. Так удобнее будет.

Ханзи кивнул и занялся делом. Пилить пришлось долго. Нож подходил для такого занятия плохо, к тому же, сами рога были гораздо тверже обычных, что тоже добавляло работы. Но старый охотник за свою жизнь сталкивался и не с такими трудностями, а потому управился достаточно быстро.

— Вот, — он бросил две угрожающего вида «клешни» у костра. — За это ты платишь?

— В том числе… — Паси окинул их критическим взглядом, почесал косматую бороду и ткнул пальцем в один из самых острых концов. — Вот этот.

— Что вот этот? — не понял Ханзи.

— Мне нужен вот этот кусок, — Паси наклонился ближе и все тем же пальцем провел невидимую черту в предполагаемом месте среза.

— Что-то я не понял, тебе нужен только вот этот маленький кусочек?

— Да-да, самый острый. Вот здесь отрежь, если можно.

— Можно…

Ханзи недоумевающе вскинул брови, после чего отпилил шаману требуемый кусок рога.

— Благодарю, — Паси взял его и вежливо улыбнулся старику. — С остальным можешь делать все, что хочешь.

— С остальным? Да кому сдались рога без черепа? В трофейник такие не поставишь, да и…

— Нет, я про тушу в целом. Она мне не нужна.

— Стой, — Ханзи осекся. — Так ты заплатил четыре черных монеты вот за это?

Он кивнул на кончик рога, который шаман вертел в руках.

— Не совсем так, — ответил Паси. — Я заплатил четыре черных монеты не за самого оленя, а за его убийство.

Шаман осторожно, чтобы не порезать пальцы сунул добычу в котомку.

— И зачем он тебе? — продолжал расспрос старик.

— Сделаю наконечник для копья.

— Дурость какая-то… Даже железо для такого будет лучше. А за черные деньги ты бы мог заказать себе у самого лучшего кузнеца в округе такое копье, что тебе бы позавидовал даже король Польши. Стальное, с резным древком и драгоценными камнями.

— Да, — кивнул Паси, — мог бы. Но таким бога не объешь.

— Этим рогом тоже, — сказал свое слово Янош.

— Вот увидишь, — Паси лукаво посмотрел на парня и на этом разговор сошел на нет.

Троица просидела у поваленного бука до обеденного часа. За это время Ханзи собрал с красного оленя все, что могло бы пригодиться семье. Все остальное же, вместе с тушей волка оттащил в лес, подальше от костра, чтобы отвлечь внимание хищников. А когда солнце перевалило зенит, Янош сказал, что готов идти обратно к стоянке. Такое желание насторожило старого охотника, учитывая, что зиявшая в груди парня рана была свежа и глубока. Паси напротив был только рад. Он помог Яношу подняться на ноги и тот, ко всеобщему удивлению даже умудрился самостоятельно сделать два полноценных шага. Конечно, на большее его сил не хватило, но все же, для человека, всего несколько часов назад находившегося на грани смерти, это было подобно самому настоящему подвигу.

Сделав определенные выводы, Ханзи не стал противиться походу обратно к стоянке, но для надежности решил соорудить две волокуши. «И Янош побережется, и с оленя больше утащим» — сказал он.

Конструкция волокуш была простая. Две длинных палки, соединенные между собой поперечиной покороче. Для крепежа старый охотник использовал тонкие полоски оленьей шкуры. На одни волокуши было решено определить Яноша с котомкой. В них впрягся сам Ханзи. На другие свалили шкуру, мясо и кости. Ее поволок Паси.

Днем идти по Карапатским лесам было гораздо проще. Паси видел, куда ставит ноги, да и поспевать за бывалыми охотниками ему больше не приходилось. Теперь он вместе с Ханзи был в относительно равных условиях.

Самочувствие Яноша улучшалось от часа к часу. Его голос становился все увереннее, приобретал утраченную громкость и четкость. Порез на легком начал затягиваться, превращаясь в светлый рубец, а дыра в груди вроде как даже стала немного меньше, хотя в последнем никто из присутствующих уверен не был. На глаз определить было сложно, а желающих измерить не нашлось.

Всю обратную дорогу троица хранила молчание. Ханзи с Паси берегли дыхание, отдавая все силы волокушам, а Янош относился к тому разряду людей, которые обычно не начинают разговор первыми. К тому же после охоты парень чувствовал себя довольно скверно. И дело было даже не в ране. Он понимал, что своей неосторожностью поставил под удар не только собственную жизнь, но и жизни деда со странным шаманом. Хотя о последнем, случись с ним что, горевать особо не стал бы. Янош потерпел поражение, как охотник и это сильно ударило по его самолюбию. Более того, он потерпел поражение от уже умершего зверя, а этот удар был сильнее всего.

Паси увидел яркие цветастые бока вагончиков вардо, мелькавшие между деревьями впереди, когда солнце уже клонилось к горизонту. Молодые члены семьи Делинко тоже заметили приближение троицы и поспешили им навстречу. Это были мальчуган, что все время вился рядом с Тсерой и помогал ей подкурить трубку, и Руп. Последний при виде лежавшего на волокушах Яноша заметно обрадовался, но быстро совладал со своими эмоциями. Конечно, в нем было место злорадству по поводу того, что любимому внуку Ханзи досталось на охоте, но все же обычаи семьи Делинко диктовали помогать своей крови и никогда не желать ей зла.

Когда троица подошла к стоянке, у костра в ее центре уже ждала Тсера. Мальчуган рассказал ей о том, что Яноша тянут волоком. Сперва она не поверила сказанному, но теперь, увидев все своими глазами, злобно смотрела на Хнази. Казалось, вот-вот и из ее глаз посыплются самые настоящие молнии. Старик свой взгляд не отводил. Он прекрасно понимал, что в случившемся есть доля его вины, и был готов принять весь гнев главы семейства на себя.

— Что случилось? — спросила Тсера, когда троица в сопровождении новоиспеченных помощников приблизилась на достаточное расстояние.

— Ты только не расходись раньше времени, — Ханзи остановился и развернул волокуши так, чтобы Янош, лежавший на них, оказался лицом к костру.

— Что случилось? — повторила Тсера, уперев руки в бока.

Старый охотник в общих чертах описал ей несчастный случай. Как парня накрыло оленьими рогами, и как Паси спас его, накормив серой гландой. Судя по выражению лица, Тсера не восприняла историю всерьез. Как и Ханзи, она знала, хотя и сама не могла точно сказать откуда, что серая гланда – ядовита и ее нельзя употреблять в пищу, не говоря уже о каких-то там целебных свойствах, но после того, как своими глазами увидела дыру в груди Яноша, изменила свое мнение.

— Ахо, это правда? — спросила она у Паси. В ответ тот кивнул. — Если так, тогда семья Делинко не забудет, что ты сделал.

—Вот, — он вытащил из потайного рукава две черных монеты и протянул старухе, — вторая половина. За охоту. Я получил, что хотел.

— Если хочешь, можешь оставить их себе. В знак благодарности за твою доброту.

— Нет, все в порядке. Берите.

— Ты уверен? Это большие деньги, Ахо.

— Это? — Паси фыркнул. — Ерунда.

— Никто не любит хвастунов, — буркнул себе под нос Янош, отгоняя от себя назойливого мальчугана, все норовившего посмотреть на ту самую «дырку от оленя».

— Как знаешь, — старуха приняла плату и отправила ее в кошель, затерявшийся среди складок платья. Конечно, она готова была показать свою благодарность, скостив пол цены за охоту, но несмотря на ранение Яноша будущую свадьбу Киззи никто не отменял и эти две монеты были бы кстати.

Еще раз благодарственно кивнув шаману, Тсера вернула свое внимание на Ханзи и принялась отчитывать при всех за то, что тот не уберег внука.

— А ты помнишь, о чем он тебя спрашивал? — Паси сел рядом с Яношем. Парень по-прежнему лежал на волокушах, и, скинув котомку на землю, разминал ноги, восстанавливая кровообращение.

— Кто? — вопрос застал Яноша врасплох.

— Ну, человек из твоего сна, — Паси старательно скрывал свою заинтересованность в ответе, изображая праздное любопытство.

— А, этот… Не очень. Вроде как что-то про лес, или типа того.

— Про лес?

— Ну да.

— А что именно?

— Вот заладил… Не помню я, говорю. Это же сон. Он из головы вылетел и все. А что? Это важно?

— Не особенно, — Паси задумчиво почесал бороду. — Ладно, раз не помнишь, то нечего и вспоминать. Поправляйся, Янош Делинко. Поправляйся и будь твердым. Когда-нибудь ты станешь великим охотником.

Янош благодарственно кивнул, хотя Паси заметил по его выражению лица, что кроме благодарности в парне было еще что-то, но решил не ворошить улей. Он слишком много времени провел в Карапатской чаще без грибов и теперь оно играло против него. Нужно было как можно скорее продолжить путь.

После недолгих прощаний Паси накинул на плечо свою верную котомку и побрел по едва различимой тропинке обратно к тракту. Янош же провожал его взглядом, в котором все так же читалась та самая эмоция, в которой не стал разбираться бродячий шаман. Это было чувство стыда, ведь парень соврал ему. Он прекрасно помнил, о чем во сне его спрашивал человек с трудным именем. Он спрашивал об Ахо. И Янош, несмотря на врожденную цыганскую привычку осторожничать с незнакомцами, рассказал ему все, что знал. Во сне он будто не контролировал свой язык. Поддался черному человеку. Попался в капкан его красоты и убаюкивающего голоса. Теперь ему казалось, что он, сам того не ведая, предал шамана. Конечно, тот был чужаком, причем до ужаса странным и отталкивающим, но все же он спас ему жизнь.

Янош всячески пытался отгонять этот стыд, успокаивая себя, что видел всего лишь сон. Да так в сущности и было. Ведь он лежал в бреду горячки и ему могло привидеться все, что угодно, но чувство почему-то уходить никак не хотело.

А потом все забылось. Через неделю семья уже разбила стоянку в другом месте, рана на груди Яноша почти затянулась, а от странного шамана остались лишь смутные воспоминания, вытесненные из повседневной жизни предстоящей свадьбой.

***

— Доброе утро, хозяин.

Стрыйский трактирщик вздрогнул от неожиданности. С самого рассвета он убирал в конюшне, да так увлекся работой, что совсем позабыл об окружающем мире, и когда услышал приветствие, донесшееся откуда-то из-за спины, ощутил в сердце укол испуга.

— И вам доброе… — он обернулся и замер на месте. Перед ним в дверях конюшни стоял человек настолько странной наружности, что останавливавший на ночь рогатый шаман со стрелой в спине, на его фоне казался сущей обыденностью. Незнакомец был необычайно высок. Судя по тому, что своей макушкой он едва не задевал притолоку дверей, роста в нем было почти под три метра. При этом он не казался вытянутым или слишком тощим, как это часто бывает с чрезмерно высокими людьми. Наоборот, его тело было удивительно пропорционально. Одет незнакомец был в длинные черные одежды свободного покроя, опоясанные широким поясом, свитым из узоров золота тонкой работы. Но самое странное было в его лице. Несмотря на то, что кожа незнакомца была угольно-черной, его черты совсем не походили на негритянские. Скорее они принадлежали жителям северных народов. Тонкие и симметричные, они олицетворяли собой подлинную красоту. Такую, от которой сложно было отвести взгляд.

— Скажи мне, — голос незнакомца нежным бархатом ласкал уши, — в твоем заведении недавно никто не платил такими деньгами?

Он протянул вперед руку. На черной ладони лежали две таких же черных монеты. Трактирщик сразу узнал их, но постарался не подать виду.

— Может быть и платил… — ответил он, вытирая руки о штанины. — А что?

— Я бы хотел узнать, куда он пошел.

— Обычно я не рассказываю о своих гостях без их разрешения, понимаете?

Трактирщику было боязно отказывать этому человеку, но пока ничего в голосе и движениях незнакомца не выдавало злого умысла, а потому он не хотел идти на сделку с совестью раньше времени.

— Понимаю. Это правильно. Полезно для заведения.

— Именно так. Но вы всегда можете поспрашивать у местных. Они наверняка вам что-нибудь да…

Трактирщик не успел договорить. Незнакомец сделал большой шаг вперед, перегородив выход из конюшни.

— Я знаю, что он был здесь. Шаман с рогами, жрец короля в желтом. Я знаю, что он платил тебе нашими деньгами, — его голос по-прежнему был бархатистым и нежным, но теперь в нем каким-то непередаваемым образом читалась самая настоящая угроза. — Скажи, куда он пошел, и я не вырву черные деньги вместе с твоим сердцем, человечек.

Как по мановению руки все лошади в конюшне разом занервничали. Они принялись недовольно фыркать, мотать хвостами и бить копытами. Трактирщик не бросил на них даже короткого взгляда. Он неотрывно смотрел на незнакомца, ощущая, как все его естество пропитывается липким, тягучим страхом.

Спустя минуту из конюшни Стрыйского трактира вышел высокий чернокожий человек и направился по тракту в сторону Карапатксих лесов.

4 Охотник встречает Луну

Тсера, как глава семейства руководила церемонией. Она стояла на старом сундуке, возвышаясь над присутствующими, и говорила клятву, а жених с невестой ее повторяли. Янош, затерявшийся среди Делинко, наблюдал за происходящим, поглаживая повязку на груди. От дыры, проделанной оленьими рогами, осталась глубокая розовая впадинка, которая уже давно не болела, но он никак не мог оторвать от нее пальцев. Все ловил себя на том, что теребит ее в тщетной попытке успокоить нервы. Несмотря на то, что Янош откровенно недолюбливал Мануша, как и все его хитрое семейство, он все же искренне любил свою сестру. Желал ей счастья. А раз она была согласна на этот брак, то он, уважая ее решение, согласился припрятать старые обиды подальше. Хоть это было и не так просто сделать.

Ханзи, руководствуясь горьким жизненным опытом, попеременно смотрел то на половину поляны, отведенную семье Делинко, то на ту, где собрались Бихари. Он прогонял у себя в голове все возможные исходы дня, выискивая самые негативные и заранее продумывал варианты исправления ситуации. Самым очевидным балы пьяная драка. Такое развлечение среди цыган, да еще в день свадьбы было не новостью, но в этот раз могло закончится плачевно. По обе стороны поляны найдутся те, кому союз семей пришелся не по душе. Уж слишком много прошлого между Бихари и Делинко.

— Ты согласен, Мануш Бихари? — спросила Тсера у жениха.

Тот посмотрел на свою невесту, улыбнулся и кивнул.

— Согласен.

— А ты, Киззи Делинко, согласна?

— Да, — застенчиво ответила девушка, потупив взор.

— Я не слышу тебя, деточка, — Тсера слегка наклонилась вперед и еще сильнее нависла над Киззи.

— Согласна, — ответила та с большей уверенностью.

— Вот и хорошо, — старая цыганка одобрительно кивнула. — Тогда поцелуйтесь, чтобы закрепить свой союз.

Мануш взял лицо Киззи в ладони, притянул к себе и страстно поцеловал девушку в губы. При виде этого Янош недовольно поморщился, а его пальцы опять полезли под повязку.

— Ну что же… — Тсера выпрямилась и напрягла голос. — Слушайте все и передайте тем, кого знаете! С этого дня вражде Делинко и Бихари пришел конец. Теперь мы одна семья с двумя именами. Теперь мы одно племя! Кто-то хочет сказать свое слово против моего?

Шепотки на поляне растворились в повисшей тишине. Оба семейства уставились на старуху. Спустя несколько секунд, когда стало ясно, что желающих выразить протест не нашлось, она продолжила.

— Тогда пейте мои родные столько, чтобы забыть старое! Пейте за здоровье молодых и их детей! Пейте за свое будущее! Праздник начинается!

Присутствующие разразились одобрительными выкриками и аплодисментами, после чего началась такая попойка, о которой в Стрые могли бы слагать легенды, узнай про нее кто из местных. На черные деньги бродячего шамана семейство Делинко купило не только сталь в приданное, но и целую телегу бочек с вином. В обычных обстоятельствах этого хватило бы на год щедрого употребления, но так как эта свадьба была не только для молодых, то широта жеста ценилась вдвойне.

Этим вечером костер на стоянке взмыл до небес. В его свете краски вагончиков вардо казались ярче обычного, а одежды людей, танцевавших вокруг него, приобрели новые оттенки. Они переливались, искрились, будто ожившие полотна.

Несмотря на беспокойство Ханзи, празднество разворачивалось без особенных происшествий. Казалось, этим вечером горячая цыганская кровь подостыла, а резкие нравы взяли перерыв. Люди, до этого враждовавшие между собой, постепенно свыкались с мыслью, что теперь они одна большая семья, а значит, одна кровь. Старые обиды отступали на второй план, смягчались беседами, вкусной едой и вином. Даже Янош в конце концов сдался и подсел к молодоженам, чтобы рассказать своему новоиспеченному свояку парочку постыдных, но забавных историй из жизни сестры-близняшки, о которых она сама никогда бы не заикнулась.

Тсера же заняла привычное место на ступеньке своего вагончика и мерно потягивала трубку. В силу возраста она уже не могла переносить вино, а потому довольствовалась простым созерцанием радостей юности. Молодые ворошили в ее душе воспоминания о прошлом, в котором она была такой же бойкой девчушкой, как они. В такие моменты Тсера чувствовала, будто скидывает пару десятков лет. Ненадолго. Всего на миг. Но ощущение это было приятное. Ностальгическое.

Мать Яноша и Киззи присоединилась к музыкантам. Парочка высоких парней из Бихари играли заводную мелодию на расписанных узорами гитарах, а она, вместе с еще двумя девушками подыгрывала им на ручных барабанах. Затем кто-то дополнил их ансамбль дудкой, а после, мальчуган, младший Делинко, вечно выслуживавшийся перед Тсерой, принялся свистеть. Да так хорошо, так мелодично, что многие из тех, кто стеснялся, либо был еще недостаточно пьян, тоже бросились в пляс.

С каждой минутой вина в бочках становилось все меньше, а танцующих вокруг пылавшего в центре поляны костра все больше. Тсера, довольная тем, как складывалась свадьба, выпускала большие клубы сизого дыма, которые тут же подхватывал легкий ветерок и уносил в лес.

Вдруг один из гитаристов недовольно поморщился. Продолжая играть, но уже без былого запала, он посмотрел на второго парня с гитарой. Тот с пару секунд будто бы ничего не замечал, но после тоже поубавил пыл. Они озадаченно переглянулись между собой, затем вместе посмотрели на дударя. Тот, в свою очередь, уже перестал играть и задумчиво вертел в руках свой инструмент.

Музыканты, чей слух был более привычен к тонкостям вибраций, заметили это первыми, но постепенно и барабанщицы, и танцующие тоже начали понимать, что с музыкой что-то случилось. В стройную и ритмичную мелодию закралась какая-то инородная деталь. Сперва едва различимая, почти несуществующая, она начала набирать силу, громкость, внося раздор и хаос в прежний ровный порядок нот.

Музыка у костра стихла, словно гомон людей на замковой площади, на которую вышел местный лорд. Танец прекратился. Люди вокруг костра завертели головами. Причиной их замешательства были звуки, доносившиеся откуда-то из лесу. Отвратительные, совершенно не сочетающиеся между собой, противоречащие друг-другу, раздражающие слух звуки флейты. Казалось, будто некий злой гений, затаившийся в чащобе, изобретал самую ужасную мелодию на свете. Такую, от которой любого услышавшего ее пробьет дрожь, а по спине побегут мурашки.

Казалось, у этой какофонии не было источника. Она разливалась зловонной лужей по поляне будто бы из ниоткуда, но в действительности это было не так. Когда празднующие затихли, обратив все свое внимание на лес, из-за одного из деревьев показался человек. Это был мужчина в длинных свободных одеждах, подобранных золотым поясом. Ростом он значительно превосходил всех цыган, а его кожа в отсветах костра казалась матово-черной.

Мужчина шел не спеша. Его босые ноги во время шагов то появлялись, то снова исчезали в складках одеяния, а длинные пальцы рук ловко бегали по расписанной витиеватыми узорами флейте, из которого и доносились отвратительные звуки.

Подойдя ближе к костру, мужчина убедился, что привлек к себе внимание и перестал играть. При этом многие из собравшихся испытали непередаваемое облегчение, словно только что исцелились от недуга, мучившего их долгие годы.

— Доброго вечера вам, — мужчина опустил флейту и вежливо поклонился. Он говорил на цыганском. Чисто, без какого-либо акцента.

— Это праздник для семьи, — ответил кто-то из парней, напрягшись. — Тебе здесь не рады…

Стоявшие рядом с ним кивками подписались под вышесказанным и сделали было шаг в сторону незнакомца, но появившаяся будто из ниоткуда Тсера попросила их остаться на месте.

— Погодите пока. Потом кулаки разомнете, — она перевела взгляд на мужчину. — Ты хорошо говоришь по-нашему.

— Просто хочу быть дружелюбным, — тот улыбнулся и белые словно свежий снег зубы ярко выделились на фоне черной словно тень кожи.

— Тогда лучшее, что ты можешь сделать, — она шагнула ему на встречу, отделившись от остальных, — это пойти дальше своей дорогой. У нас здесь свадьба, и ты на нее не приглашен. Смекаешь?

— Смекаю, но боюсь, что пока мои дела именно здесь.

— Да? Ну, на цыгана ты не очень-то похож. Значит и дел у тебя здесь быть никаких не может.

— Но они есть, — несмотря на то, что все вокруг были настроены к черному явно враждебно, его голос продолжал сохранять заискивающий, нежный, почти убаюкивающий тон. — Мне нужно знать, куда пошел рогатый шаман. Скажите мне, и я уйду с миром.

— Не было здесь никакого рогатого шамана, — Тсера сделал вид, что не понимает, о чем говорит незнакомец. — А теперь иди, не испытывай наше терпение. Карапатские цыгане им не славятся.

— Ты говоришь неправду, старуха. Шаман здесь был, — черный окинул взглядом людей и остановился на Яноше, нервно теребившем повязку. — Он дал вам моих денег. Я не буду требовать их обратно. Только скажите мне, куда он пошел и больше никогда меня не увидите.

— А если не скажем? — Тсера сжала губы, и вокруг ее рта проявилась сеть из морщинок.

— Ну что ты… У вас же сегодня свадьба. Зачем портить праздник разговорами о плохих вещах?

— Вот и не порти. Здесь тебе никто ничего не скажет. Ты бы знал это, выучи не только наш язык, но и обычаи. А теперь иди по добру по здорову, пока есть чем ходить. Или мне попросить ребят тебя проводить?

Черный опять посмотрел на Яноша, затем кивнул.

— Человеческое упорство на пути к забвению мне не понять никогда. Ну что же… В таком случае выбор сделан. Счастливо оставаться.

Незнакомец вежливо откланялся, развернулся на месте, приложил к губам флейту и, извлекая из нее самые противоречивые, несочетающиеся друг с другом звуки, скрылся в лесной чаще. Сперва в сумерках растворился его силуэт, а после и отвратительная музыка.

Тсера проводила черного взглядом, а когда убедилась, что он действительно ушел, обратилась к собравшимся: — Чего встали? Праздник продолжается!

Хорошенько сдобренные вином люди моментально оживились. Музыканты выдали новую песню, а танец вокруг костра возобновился с еще большим запалом, чем прежде. Большинство быстро забыло о черном незнакомце, посчитав его не более, чем сумасшедшим, сбившимся с пути (ведь о рогатом шамане знала только семья Делинко). Но нашлись и те, кого задело такое нахальное вторжение. Парочка подвыпивших Бихари, пошатываясь и посмеиваясь, отправились по следам незнакомца, с твердым желанием преподать ему урок. А Тсера, отыскав в толпе Ханзи, попросила его быть на чеку.

— Не нравится мне, как он себя вел, — сказала она. — Слишком уверенный. Не один пришел, это точно.

— А мне не нравится, что в последнее время как-то много развелось чужаков, говорящих по-нашему, — ответил Ханзи. — Дурной знак.

— Это он, — к ним подошел Янош. На его лице читалось волнение.

— Кто? — переспросила Тсера.

— Ну, это тот самый, из моего сна. Ньярлатхотеп, — его губы сами произнесли имя, как только он попытался его вспомнить.

— Так ты его знаешь? — старуха нахмурилась.

— Нет… Или да… Не уверен. Когда я лежал в горячке под рогами красного оленя он приснился мне и спрашивал про Ахо.

— Вот, значит, как… Ханзи, ты знал об этом?

Ханзи кивнул.

— А почему мне не сказал?

— Подумал, что неважно. Это же просто сон.

— Как видишь, уже не просто. Так и знала, что этот шаман с собой беду приведет. И что этот черный хотел у тебя узнать? — Тсера снова обратилась к Яношу.

— Все, что я знал.

— Ты ему рассказал?

— Да, — Янош стыдливо потупил взор. — Оно как-то само получилось.

— Тогда почему он опять здесь?

— Ахо тебе говорил, куда пойдет? — спросил у парня Ханзи.

— Нет, — тот мотнул головой.

— Ну вот тебе и ответ. Янош не мог рассказать ему во сне того, чего не знал сам, вот черный и пришел лично. Чтобы у остальных спросить.

— Думаешь? — Тсера постучала трубкой о ладонь, вытряхивая прогоревший табак.

— Похоже на то. Во всяком случае… — Ханзи не договорил. Он замер на полуслове, его голова качнулась вперед будто от легкого тычка, а из носа и приоткрытого рта обильно полилась кровь. Глаза старого охотника закатились. Он словно подкошенный рухнул на землю. В этот миг Тсере с Яношем стало отчетливо видно поблескивавший в свете костра конец хитинового дротика, торчавший из затылка Ханзи.

В одночасье лес вокруг стоянки наполнился душераздирающими воплями, доносившимися с той стороны, куда ушел черный, и последовавшие за ним парочка подвыпивших парней, хотевшие размять кулаки. Ничего не успевший сообразить Янош перевел взгляд с лежавшего недвижимо Ханзи на мгновенно прекративших играть музыкантов. Один из гитаристов покачнулся и упал лицом в огонь. Из его спины тоже торчал дротик.

— Культисты! — разнесся чей-то выкрик по стоянке. — Культисты!

Дальнейшие события запомнились Яношу смутно, потому что происходили они с необычайной скоростью. Воздух на поляне наполнился сперва свистом прилетавших будто из ниоткуда хитиновых дротиков, а после – криками тех, в кого они попадали. Люди, до того веселившиеся и танцевавшие, бросились врассыпную. Кто-то бежал к своему вагончику за оружием, кто-то тащил по земле раненых. Самые смелые или же пьяные размахивали кулаками, призывая врага выйти на честный бой. А затем сгущавшиеся сумерки Карапат разверзлись сразу парой десятков силуэтов. Культисты выскакивали из-за деревьев и набрасывались на первого встречного. Не издавая ни единого звука, они живой волной катились по поляне, хватали женщин и детей, утаскивая их в чащу. По двое-трое набрасывались на безоружных мужчин, валили их на землю и рвали на части, ели их прямо там, где убили.

Из ступора Яноша вывели вопли Тсеры. Когда он посмотрел на нее, растерянный и непонимающий, она стояла на коленях перед телом Ханзи, держала его седую голову и кричала. Сперва он не понял, зачем она это делает, ведь старик мертв. Такую рану никто не сможет пережить. Но она кричала не Ханзи, а ему. Она хотела, чтобы он убил кого-то. Хотела, чтобы он убил их всех.

Будто продираясь сквозь красный туман, Янош сорвался с места и бросился к своему вагончику за копьем. Он перепрыгнул через гитариста, чье лицо уже превратилось в угли, обогнул столы с едой, споткнулся о чье-то разорванное платье и упал, запутавшись в нем. Перевернувшись на спину, он принялся судорожно стягивать с себя ткань, как вдруг понял, что смотрит на культиста. Тот, одетый, как и все они, в гнилое тряпье и повязку, скрывающую нижнюю половину лица, стоял у ног Яноша, а в его широко распахнутых красных глазах отчетливо читалось желание убить.

Немедля культист поднял руку, направил ее в сторону Яноша и из тряпья, свисавшего с предплечья, вылетел хитиновый дротик. Со свистом он ударился Яношу в левую ключицу, пронзил ее и намертво застрял в кости. В это же время культист бросился вперед, навалившись на парня всем весом.

Завязалась драка. Янош изо всех сил пытался столкнуть с себя нападающего, а тот, в свою очередь, колотил его по лицу и шее, в надежде вцепиться грязными огрубевшими ногтями в плоть и порвать ее. Понимая, что ситуация требует отчаянных мер, и что нападающий начинает побеждать, Янош не придумал ничего лучше, как схватить его за тряпки на животе и с силой притянуть к себе. Таким образом он хотел лишить культиста места для размаха и немного прийти в себя, переведя дух. Но ощутив, как легко тот наклонился вперед, понял, что знает, как одержать верх. Отпустив одежду культиста, Янош обхватил обеими руками его голову, сцепив пальцы на затылке, и рванул на себя. Тот инстинктивно уперся в землю, но было уже слишком поздно. Янош пронзил ему горло хитиновым дротиком, торчавшим из ключицы.

Издав булькающий звук, культист перекатился на спину и зажал рану грязной ладонью. Между его пальцами заструилась темная густая кровь. Тем временем Янош, наконец, скинул с себя остатки чужого платья и навалился на недобитого. Усевшись на него сверху, он принялся колотить его кулаками по голове. Удары приходились то в висок, то в лоб. Одним из них Янош сорвал с лица культиста тряпку, обнажив его уродливую нижнюю челюсть, совсем не походившую на человеческую. Беззубая, она была разделена посередине на две части, трепетавшие и подрагивавшие независимо друг от друга, а между ними болтался розовый язык, с которого обильно капала слюна.

В этот момент Яношу подумалось, что несмотря на общее сходство, в противнике уже давно не осталось ничего человеческого. Что под ним сейчас бился в агонии самый настоящий зверь, лишь по странной прихоти природы имевший лицо, а не морду.

Пытаясь отбиваться от града осыпавших его ударов, культист беспомощно размахивал свободной рукой, второй продолжая прикрывать рану на шее. Янош же продолжал бить без остановки, ведь знал, что любое промедление может стоить ему жизни.

Неожиданно культист приподнял свободную руку, и из-под тряпок вперед метнулся дротик. Янош едва успел прикрыть лицо ладонью. Хитиновая игла вонзилась в нее, прошла насквозь и застряла, едва царапнув острым концом лоб. Это не испугало, а разозлило Яноша. Он взревел, решительно вырвал дротик из ладони и воткнул его культисту в глаз. Раздался хруст. Дротик прошел сквозь глазницу и врезался в мозг. Культист напрягся всем телом, после чего медленно обмяк.

Тяжело дыша, Янош поднялся на ноги и осмотрелся. За каких-то пять минут свадьба превратилась в пылающий хаос. Отрезанные от своих вагончиков цыгане сбивались в группки по два-три человека, отбиваясь от нападающих подручными предметами. В ход шло все, от вилок с ножами, до табуретов. Кто-то размахивал самодельным факелом, разбрасывая вокруг веера искр. Кто-то кричал, пока его разрывали на части. Откуда-то с другой стороны костра донесся самый настоящий боевой клич, оборвавшийся на середине, потому что тому, кто его издавал перебили горло.

Янош утер дрожащей рукой лицо от проступившего на нем пота. Он понимал, что вагончик, и копье внутри, для него стали недостижимой целью. Драка с культистом заняла слишком много времени и теперь та часть поляны кишела уродами в тряпье.

Стиснув зубы, Янош выдернул из ключицы дротик, затем обернулся, чтобы найти Тсеру, но ее уже нигде не было видно. Возможно ее забрали культисты, утащили в чащу, как других женщин. Как и его мать. Как и сестру… А может, она была где-то там, в пылу драки, боролась за свою семью, как делала это всю жизнь. Янош этого не знал, зато он знал слова, которые она сказала ему. Быть может, ее последние слова.

«Убей их всех»

Перехватив поудобнее дротик, Янош начал делать именно то, о чем его попросили. Выхватив взглядом из общего хаоса и неразберихи одинокого культиста, он разбежался как следует, прыгнул, выставив вперед ногу и со всего размаху ударил ступней его по спине. Голова культиста запрокинулась, уродливые челюсти щелкнули под повязкой, а шея, мышцы которой не успели напрячься от неожиданности, переломилась. Не осознавая причины своей гибели, культист пролетел с пару метров и упал на живот.

Тем временем Янош снова разогнался, чтобы настичь свою следующую жертву. Он перехватил на пол пути культиста, гнавшегося за мальчуганом-свистуном, протаранил его плечом в живот и, пока тот не успел спохватиться, принялся с яростью голодного медведя колоть дротиком плоть под рваными тряпками. Он бил в живот, грудь и шею. Часто, резко, без остановки. Пока мелькавшие перед лицом руки культиста не обвисли, а сам он не сполз на траву будто дырявый мешок, из которого высыпалась мука.

Выпрямившись, Янош сплюнул на свежий труп, празднуя маленькую победу, как вдруг услышал уже знакомый свист и ощутил болезненный тычок в спину. А затем еще один, и еще. Инстинктивно Янош побежал. Он пока еще не знал, что двое культистов, остановившихся по ту сторону костра, выстрелили в него в общей сложности семь дротиков, четыре из которых попали в цель.

Пока рубашка на спине пропитывалась кровью, Янош обогнул телегу с вином. Он хотел скрыться за ней от продолжавших просвистывать мимо дротиков, но к своему несчастью столкнулся лицом к лицу с двумя другими культистами. Тряпье на них уже было измазано в крови, как и повязки на лице, из чего Янош сделал вывод, что парочка только что кого-то ела. А после, заметив в руках одного из них копье, с ужасом осознал – кого. Это было копье Рупа. Он узнал его по характерной синей ленте, повязанной на древко у самого наконечника. Руп делал так со всеми своими копьями. Он объяснял это тем, что лента в бою будет отвлекать противника, путать его глаза.

Замешкавшись всего на мгновение, Янош широко расставил руки в стороны, сжимая в одной из них скользкий от крови дротик, сделал обманное движение, изобразив шаг влево, затем резко сменил направление и сблизился с культистом, у которого было копье. Таким образом он хотел лишить его возможности как следует замахнуться, но план не сработал. Пока Янош пытался сцепиться с первым культистом, второй схватил его за воротник и дернул назад. Ткань с треском разорвалась. Янош отшатнулся, едва удерживая равновесие, как вдруг почувствовал укол в ногу. Получив необходимое пространство для замаха, первый культист нанес неумелый удар, попав наконечником копья парню чуть выше колена. На синюю ленту, свисавшую с древка, брызнуло красным.

Янош вскрикнул. Каким-то образом рана в ноге заставила мозг разом ощутить всю ту боль, которую он блокировал с начала нападения на стоянку. Словно получив удар молотом по голове, Янош потерял концентрацию. Он покачнулся, обводя поле боя потухшим взглядом, затем упал на колени.

Кльтист с копьем сделал второй тычок. Такой же неумелый, как первый. Новый стальной наконечник вошел в левый бок Яноша чуть ниже ребер. Второй нападавший при этом со всего размаху врезал парню в глаз.

Мир покачнулся, закрутился юлой. В ушах зазвенело. Янош рухнул на четвереньки. Из его спины по-прежнему торчали дротики, делая его похожим на карикатурного ежа. Подчиняясь инстинкту, он сделал нару неловких шагов. Без особого замысла. Просто, чтобы продолжать двигаться, просто чтобы продолжать жить. После чего получил еще один тычок копьем, на этот раз в спину, и обмяк. Растворился в небытие.

***

Пробуждение было медленным и тяжелым. Шум в голове напоминал самый настоящий водопад, в котором беспомощно барахтались остатки мыслей, самой отчетливой из которых была: «Нужно встать».

Янош открыл глаза. Вернее, только один из них, второй заплыл. Затем попытался перевернуться на спину, но вовремя вспомнил, что в ней до сих пор могут торчать дротики и передумал. Вместо этого лег на бок, поджав колени. В детстве он иногда делал так, когда у него болел живот. Тогда это помогало. Сейчас живот у него не болел. Скорее даже он остался единственным, что было более-менее в порядке, а лежать на боку уже не помогало.

Янош осторожно пощупал лицо. Так и есть, нос сломан, нижняя губа разбита, а на лбу две шишки расплылись настолько, что слились в одну большую. Он провел языком по зубам. Удивительно, но все, кроме одного, что он потерял в драке с Рупом прошлой весной, были на месте. Затем его взгляд остановился на ладони, в которой отчетливо виднелась дырка. И хотя он не мог через нее увидеть, что находилось с другой стороны, но был точно уверен, что она сквозная.

Левый бок саднил, будто свежий синяк. Большой и сизый. Янош осторожно подтянул вверх подол рубахи. Так и есть, на побледневшей коже чуть ниже ребер просматривалась темная полоска раны. Она не кровоточила и было похоже, что начинала затягиваться.

Янош не знал, сколько времени провел, лежа на боку. По его внутренним ощущениям прошло не больше часа, хотя, судя по теням от деревьев, солнце преодолело около трети своего дневного пути по небосводу. И сколько бы Янош не лежал, сколько бы не старался оставаться недвижимым, боль не утихала. Его раны на лице и спине продолжали сверлить разум, раздражать сознание. Но страшнее всего была боль утраты. Он понимал, что прошлый вечер глубоким уродливым шрамом останется в его памяти до конца жизни, и это понимание разъедало его изнутри, отбивая всякое желание продолжать бороться.

К обеденному часу Янош поймал себя на том, что дико проголодался. Это ощущение удивило его не меньше того факта, что он вообще пришел в себя. Более того, голод оказался настолько мощной движущей силой, что ему не смогла противостоять даже скорбь.

Осторожно приподнявшись на локте, Янош принял сидячее положение. Это было болезненно, но не настолько, как он ожидал. Повертев головой по сторонам, он обнаружил, что сидит неподалеку от телеги с вином, а рядом в траве лежат два хитиновых дротика.

«Наверное из спины выпали», — подумал Янош, пытаясь как можно аккуратнее изогнуть руку, чтобы проверить свою догадку. Она оказалась верной. Он пока еще не совсем понимал, что явилось причиной этому, но в его спине теперь торчали только два дротика, что добавляло оптимизма. Хоть и немного.

Памятуя о совете шамана не вытаскивать рог из раны, чтобы не началось кровотечение, Янош решил пока оставить дротики на месте и разобраться с ними позже. Сейчас ему хотелось есть. Причем настолько сильно, что он не мог думать о чем-то другом.

Пока он пытался подняться на ноги, ему вспомнился эпизод прошедшего дня, когда накрывали стол для молодых. Этим занимались девушки семьи Бихари. Тогда ему показалось, что еда, которую они наготовили, была чересчур вычурной и странной. В любом другом случае он ни за что не стал бы есть фаршированных белок с тушеной ежатиной. Но теперь, от одних лишь этих воспоминаний у него рот наполнялся слюной. К тому же, он отлично видел тот самый стол для молодоженов с места, где сидел. Он был совсем недалеко и до него при должной сноровке можно было доковылять. Вот только Янош совсем забыл про рану над коленом, которая его с самого момента пробуждения почему-то совсем не беспокоила. И когда попробовал опереться на эту ногу, почувствовал резкую боль, а затем в его колене будто что-то порвалось.

Ухнув, Янош плюхнулся обратно на задницу, от чего рана в боку отдала в спину, там этот сигнал подхватили два оставшихся торчать в плоти дротика и в совокупности до мозга дошел один большой всплеск, заставивший Яноша зажмуриться.

Не самое доброе утро в его жизни.

Ко второй попытке встать Янош подошел с умом. Вооруженный ценным опытом неудачи, он на четвереньках дополз до телеги и использовал ее как опору. Силами рук и целой ноги он привел себя в вертикальное положение. После огляделся. Оказавшись выше, теперь он мог лучше рассмотреть, что происходило вокруг. И ничего хорошего он не увидел. Место стоянки было похоже на бойню. Кругом лежали трупы цыган. От последних в большинстве случаев осталось немного. Одних порвали на части, другие сильно обгорели, третьи были вскрыты будто над ними поработал мясник. По всей видимости культисты тоже были голодны, и голод их был гораздо сильнее того, что сейчас одолевал Яноша.

Большой костер в центре поляны догорел. Бревна, использовавшиеся для растопки, превратились в угли, а вместе с ними частично и гитара, которую выронил упавший в огонь музыкант Бихари. В трех шагах от него стоял небольшой легкий стол, который обычно при переезде семьи крепился к боковине вагончика. На этом столе все так же стояли тарелки и блюда с едой для молодоженов. Некоторые из них были разбиты, а их содержимое разбросано по земле, но большая часть все же осталась нетронута.

Янош жадно облизнулся. Еще вчера при всех прочих условиях он просто подошел бы к этому столу и стал есть все, что попадалось под руку, но сегодня с ходьбой у него были определенные проблемы.

Ощупав доски бортов телеги, он несколько раз ударил ладонью ту, что, по его мнению, сидела на своем месте менее надежно. Доска шатнулась и скрипнула. Тогда Янош подобрал с земли дротик, поддел им доску и, используя его как рычаг, выдернул ее из креплений.

Длинной она была ему по подбородок, а в обхвате - чуть больше удобного, но Яношу сейчас выбирать не приходилось. Опираясь на доску, как на трость, он кое-как доковылял до стола и, с облегчением выдохнув, сел. После чего принялся с небывалым аппетитом уплетать все, до чего мог дотянуться.

Ему было трудно думать о том, что мудреные блюда должна была есть его сестра Киззи, а не он. Что это она должна была сейчас наслаждаться фаршированной белкой да тушеной ежатиной, но только ее здесь не было. Ее забрали культисты. А он… Он запихивал в рот ее еду голыми руками, как животное, глотал почти не жуя, и не мог остановиться.

— Хороший аппетит – хорошее здоровье!

Услышав неведомо откуда взявшийся голос, Янош рефлекторно схватил со стола нож и развернулся, направив его на источник. Им оказался шаман Ахо, стоявший на расстоянии вытянутой руки. Выглядел он так, будто никуда и не уходил. Все та же рубаха с бахромой и странными символами, только теперь без пятен крови. Все те же рога на голове, только теперь один из них переломлен чуть выше середины. Все та же котомка на плече. Единственной новостью было копье, которое он держал в руке. Янош опытным взглядом сразу оценил дорогую резную древесину, из которой было сделано древко и узнал до боли в груди знакомый кусок рога красного оленя, прикрепленный вместо наконечника.

— А, это ты… — Янош кивнул и отвернулся обратно к столу. — Не услышал, как ты пришел.

— Не мудрено, — ответил Паси. — Ты так громко чавкал… было слышно еще из лесу. Что у вас тут приключилось?

Хоть шаман и задал вопрос вполне обычным для этого тоном, но по какой-то причине Яношу показалось, что он уже знал на него ответ и спрашивал лишь чтобы убедиться в его правильности.

— Культисты, — отрезал парень, возвращаясь к еде.

— Культисты, значит? — Паси подошел ближе к столу. — Крепко они вас…

Паси окинул взглядом место стоянки. То там то тут лежали тела убитых. Полусъеденные или же обгоревшие. Мертвых кльтистов нигде видно не было. Скорее всего живые забрали их с собой.

— Что ты здесь забыл, Ахо? — Янош отрыгнул, и сплюнул на землю недожеванный хрящ.

— Как это? — Паси удивленно вскинул брови. — Я же тебе говорил. Собираюсь на Великую охоту.

— А-а-а, будешь убивать Хозяина лесов? Ты же сказал, что вернешься зимой.

— Я соврал. И Хозяина лесов буду убивать не я, а ты.

— Чего?! — Янош оторвался от еды и вперился в шамана.

— Говорю, я соврал. Сказал, что приду зимой, чтобы вы так думали и не проговорились, если спросят. Вы же грибы не едите и…

— Никакого Хозяина я убивать не буду, — перебил его парень.

— Еще как будешь, — Паси улыбнулся. — Это было решено еще когда тебя привалило рогами. Ты выжил, помнишь?

Он подошел к Яношу еще ближе и неожиданно выдернул из его спины один из дротиков.

— Ай! — парень с раздражением ударил его по руке. — Помню, конечно! И что с того?

— Ты и сейчас выжил. На тебе живого места нет, сплошные дырки, но все же, ты сидишь и ешь. Не думал, почему так?

— Не успел еще…

— Янош Делинко, я спас тебя не по доброте душевной. Ты инструмент. Очень сильный и полезный.

Паси извернулся и выдернул второй дротик.

— Слышь! Прекращай давай!

— В твоем теле теперь живут друзья-малыши. Пока твое сердце бьется, они будут помогать тебе, залечат раны, которые обычный человек никогда бы не перенес. Со временем ты станешь сильнее, быстрее, научишься многому, чего до этого не знал. И в благодарность за этот дар ты вернешь свой долг передо мной, убьешь Хозяина лесов, — он протянул Яношу копье.

— Вот еще! — возмутился парень. — Ни с каким богом я драться не собираюсь. И вообще, почему-то мне думается, что ты знал обо всем этом с самого начала, — он кивнул на лежавший неподалеку труп музыканта. — Ты видел, что будет в своем этом круге времени. Ведь так?

Паси не ответил, чем подтвердил догадку.

— Да, так… по глазам вижу. Значит ты знал, что меня привалит рогами, что сюда припрется этот черный и культисты… Ты был в курсе, но ничего не сказал. Да?

— Не все дороги будущего, что ведут к хорошему исходу, приятные. Иногда приходится чем-то жертвовать.

— И ты пожертвовал всей моей семьей?

— У вас не было шансов в любом случае. Я мог спасти только тебя.

— Ты мог вообще не приходить сюда и тогда ничего из этого не случилось бы! — обуреваемый яростью, Янош хотел вскочить с лавки, но вовремя вспомнил про колено и лишь громко ударил кулаком по столу.

— И без черных денег, что я вам принес, приданное для свадьбы твоей сестры было бы гораздо скромнее. А семья… как их там? Бавари? Бихари? В общем, им бы это не понравилось и на свадьбе завязалась бы драка, начавшая самую настоящую войну семей. Пойми, Янош, я долгие годы видел сны об этом дне. Гасатур показал мне все возможные варианты и ни один из них тебе не пришелся бы по душе, уверяю. Но в этом исходе хотя бы есть польза для всего человечества. В этом ты согласишься убить Хозяина лесов. И в этом он умрет.

Янош фыркнул, отправив в рот кусок со стола.

— Тебе нужно было смотреть в свой круг времени лучше, шаман. В этом исходе я тебе сейчас рожу набью.

— Сомневаюсь, — ответил Паси. — Твое колено будет заживать еще дня два, не меньше. Я от тебя могу пешком уйти.

— Тогда начинай идти прямо сейчас, и как можно быстрее. Не могу на твою рожу смотреть…

Он отвернулся и уткнулся взглядом в тарелку. Яноша изнутри раздирала злость. На самого себя, за то, что не смог защитить свою кровь, на Паси Ахо, за то, что он своими сумасбродными идеями навлек на семью такую беду, но больше всего, на культистов, на этих отвратительных дикарей. Ему представлялось, что они могли делать с женщинами и девушками Делинко в своих деревнях и от этих мыслей по спине и рукам бежали мурашки.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Янош, — Паси вопреки совету остался стоять на месте. Он излучал уверенность.

— Не хочу тебя слушать, — огрызнулся парень.

— Ты думаешь о своей семье. О сестре и матери. Верно?

— Заткнись…

— Культисты забрали их с собой и ты боишься…

— Я сказал заткнись! — на мгновение забыв о ранах, Янош резко развернулся и швырнул в шамана хитиновый дротик.

Паси едва успел пригнуться. Дротик пролетел над его головой, прямо между рогами, и воткнулся в землю далеко позади.

— Не нужно так злиться. Я просто хочу помочь. Да-да, знаю, — шаман поднял руки в жесте капитуляции, — сейчас тебе так не кажется, но поверь мне. Великая охота – это благое дело. Очень большое благое дело. И ты мне нужен, чтобы все прошло, как надо. Поэтому если ты перестанешь постоянно выходить из себя и выслушаешь меня, будет просто здорово.

Янош не глядя нащупал на столе очередной кусок еды и медленно отправил в рот, таким образом давая шаману понять, что слушает.

— Хорошо, — кивнул Паси. — Я знаю, куда культисты забрали всех женщин. И могу отвести тебя туда. Но! — он поднял руку, опережая любые вопросы. — Предупреждаю сразу, то, что ты увидишь, тебе совсем не понравится.

— Хуже, чем здесь?

Паси огляделся, будто фермер, оценивающий новое поле.

— Хуже.

— Тогда не надо.

— Но ты сможешь спасти свою сестру…

— Что ты сказал?

— Я сказал, что ты сможешь спасти свою сестру Киззи и тебе станет легче.

— Это ты тоже видел в своем круге?

— Ага, — Паси кивнул и оскалился.

Янош задумался на секунду. Не то, чтобы он сомневался, спасать Киззи или нет. По этому поводу у него было единственное мнение. Самое верное. Он был прямо сейчас готов броситься в бой, только, чтобы вырвать ее из лап мерзких культистов. И плевать на раны, на неработающую ногу и на то, что он один, а их там бог знает сколько. Янош не верил Паси. Обманувший один раз обманет и во второй – так когда-то давно сказала Тсера, поймав Рупа на воровстве яблок из ее вагончика. Он тогда клялся всеми правдами и неправдами, что невиновен, но все равно получил по заднице.

Теперь ни Рупа ни Тсеры больше не было. Зато был этот странный рогатый шаман.

— Лучше бы тебе следить за своим языком, Ахо, — наконец сказал Янош. — Если ты правда знаешь, где Киззи… Если я правда могу ее спасти…

— Сначала нужно поставить тебя на ноги, а потом сразу отправимся в путь, — Паси сел на лавку рядом с ним. — Ешь больше. Друзьям-малышам нужна сила, чтобы заботиться о тебе.

***

Последующий день Янош провел в компании шамана. Он этого совсем не хотел, но из-за ноги попросту не имел выбора. К счастью Паси был не особенно разговорчив. По крайней мере не настолько, насколько запомнился Яношу с охоты на красного оленя. В какой-то мере он даже оказался полезен. Стал ему вторыми руками. Помог дойти до вагончика, принес воды, а после и вина. Вечером приготовил ужин. Не такой мудреный, как еда со стола новобрачных, что было даже лучше. После непривычных вкусов обычная печеная на углях картошка с поджаренным мясом показались Яношу чертовски вкусными.

К утру следующего дня рана в боку превратилась в узкую полоску и почти не беспокоила. Сквозная дырка в ладошке почти затянулась и теперь ощущалась скорее царапиной. Глаз снова открывался, а шишки сдулись. С ногой дела тоже шли на лад. Ходить Яношу было пока еще тяжело, но, по крайней мере, теперь он мог обойтись без посторонней помощи.

Сильно прихрамывая, Янош вышел из своего вагончика с надеждой, что шамана на стоянке не окажется. Конечно, идея о спасении сестры заставляла сердце биться чаще, но стойкое чувство того, что Ахо опять врет, за ночь не выветрилось, а, скорее, только укрепилось.

Яношу думалось, что было бы гораздо лучше, если бы шаман сбежал, оставив его одного, не подпитывал в нем ложных надежд. Но Паси все еще был здесь. Он сидел на ступеньках соседнего вагончика и мирно посапывал.

— Слышь, хватит спать, — Янош толкнул шамана в плечо от чего тот угрожающе покачнулся, словно вот-вот свалится со ступенек, но вовремя встрепенулся, открыв глаза.

— А? — Паси непонимающе посмотрел на парня. — Что?

— Хватит спать, говорю. Пойдем, поможешь мне.

— В чем?

— Будешь копать.

— Копать? — Паси слегка наклонил голову. — Может тогда лучше сначала поедим?

— Нет. Поедим потом, — Янош обошел вагончик и снял с его тыльной стороны лопату. Потом вернулся к шаману. — Бери и иди за мной.

Вместе с парнем Паси отошел от стоянки метров на сто в лес.

— Вот тут, думаю, будет хорошо, — остановившись буркнул Янош. — Начинай копать, а я пока притащу первого.

— А что мы, собственно, делаем? — поинтересовался Паси.

— Могилы…

До полудня Паси только и делал, что копал. Пока Янош таскал с места стоянки тела, или же по большей части останки, он в общей сложности успел сделать семь ям. Полноценными могилами назвать их было сложно, ведь глубиной они были не больше метра, но парень сказал, что глубже и не нужно. Он объяснил это тем, что так и традиция будет соблюдена, и звери смогут без особого труда добраться до останков.

— Я думал, что в этом и смысл могилы, — продолжая копать, сказал Паси, — чтобы животные как раз не добрались. Уважение к усопшему и все такое…

— В городах может и так, — ответил Янош, переводя дух. — А у нас – нет. Карапаты – это один живой организм. У нас здесь все друг с другом связано. Цыгане охотятся на зверье, чтобы есть. Зверье охотится на цыган, чтобы есть. Глубоко хоронить мертвых – значит лишать пищи падальщиков. А без падальщиков не будет и хищников, которые на них охотятся. Ну а без хищников цыганам нечего будет продавать в города, когда сезон.

— Какой-то круговорот мяса…

— Так и есть. А разве весь мир не один сплошной круговорот мяса?

Рупа хоронить было особенно тяжело. Янош хоть и недолюбливал его, а временами откровенно ненавидел, они были самыми настоящими друзьями. Бывали между ними и драки, конечно, но по большей части из-за мальчишеского духа конкуренции. Рупу всегда казалось, что Ханзи любил Яноша больше из-за того, что тот лучше проявлял себя на охотах. А потому завидовал и всячески старался показать себя в лучшем свете.

— Прошлой весной он подточил мое копье… — сказал Янош, смотря, как шаман закапывает останки Рупа. Культисты вскрыли бедолаге живот и выели изнутри.

— Зачем? — Паси остановился и посмотрел на Яноша.

— Чтобы оно сломалось на охоте.

— Да уж… Козлиный поступок. Наверное, он заслужил, — шаман кивнул на останки в могиле.

— Мы с ним тогда крепко подрались. Он мне зуб выбил, а я ему палец сломал. Его мать нас еле разняла. Думала, поубиваем друг друга.

— У меня в родной деревне тоже остался враг. Однажды я надеюсь…

— Мы с ним были лучшими друзьями.

Паси осекся и удивленно вскинул брови.

— С ним? — он опять кивнул на могилу.

— Его звали Руп. Руп Делинко… — Янош смотрел на останки и хотел заплакать, но не мог. Горе застряло где-то внутри, встало поперек горла и не хотело сдвигаться с места. В этот момент он боялся, что оно останется с ним навсегда. И в какой-то степени был прав.

— Знаешь, — Паси почесал затылок, — обычно меня называют странным, но вот это вот твое… Чтобы лучший друг подпилил копье? Даже не знаю…

— Ты чужак, Ахо и ничего не понимаешь. Вот у тебя есть друзья?

— У меня? Не сказал бы. Скорее только знакомые. Хорошие и плохие. Друзей мне заводить опасно. В основном для них самих.

— Тогда я даже объяснять не буду. Закапывай. Еще много осталось.

Паси с Яношем хоронили погибших до самой ночи, сделав перерыв только чтобы пообедать и смазать мозоли на ладонях шамана барсучьим жиром. Пару раз Паси поддавался приступам сна и дремал у дерева минут по пятнадцать. В это время за лопату брался Янош, с удивлением отмечая, что боль в ранах быстро затухает, а сами они затягиваются прямо на глазах.

Ночью и молодой охотник, и шаман уснули, как только их головы коснулись подушек. Вымотанные за день тяжелым трудом, они спали без задних ног. Янош в своем вагончике, а Паси – в вагончике Ханзи. И они оба видели один и тот же сон.

Один сон на двоих.

Янош нашел себя лежащим на песке. Он слышал шум прибоя, чувствовал, как прохладная вода омывает голые ступни.

Медленно, будто само время убавило темп своего бега, Янош поднялся на локтях и сел. Впереди, перед ним раскинулся безбрежный океан. Волны прибоя белыми барашками накатывали на песчаный берег, а небо… пронзительно голубое небо упиралось на горизонте в серые тяжелые тучи, стремительно вращавшиеся вихрем над провалом в водной глади, зиявшим будто огромное ущелье. Затем раздался вой. Оглушающий, пронизывающий все естество. Он как те волны накатился на пляж и захлестнул своей невыносимо тяжелой массой Яноша. Казалось, воздух в груди вибрировал в такт его переливам. А после раскат грома или же взрыв заставил песок задрожать. От провала отделилась волна, стремительно набиравшая силу. Она росла и росла, сперва став выше человеческого роста, затем выше домов, деревьев и даже самых высоких замковых стен. Казалось, она изо всех сил тянулась к небу, лизала его. А из-за той волны виднелся темный силуэт титанических размеров существа, восстававшего из океанских глубин. Огромное, покрытое слизью, кораллами и ракушками, оно медленно расправляло свои перепончатые крылья. Вздымало когтистые лапы вверх. Ревело и стонало, будто осыпающиеся горы.

А потом волна докатилась до берега и захлестнула Яноша.

Он встрепенулся в своей постели, словно его только что ударили. Спина была покрыта холодным потом, пропитавшим простынь, волосы на голове – взъерошены, а сердце в груди колотилось будто он только что долго бежал.

Нервно вытерев лицо ладонью, Янош сел на край кровати и встал ногами на прохладный пол вагончика. Эта прохлада принесла облегчение. Он почувствовал, что сон тает, а вместе с ним и страх перед неведомым существом из глубин.

Не зная, что только что увидел, Янош списал случившееся на истончившиеся после стольких похорон за один день нервы. Он решил, что это был просто ночной кошмар и быстро забыл о нем, не придав особенного значения.

Паси же, столкнувшись с этим видением не впервые, наоборот старался запомнить его во всех подробностях. Сохранить в себе как можно больше знаний о том, каким будет конец эры людей на земле.

***

— Слышь, — Янош жевал кусок жаренного мяса, смотря на костер, разведенный с утра Паси, — а ты про свое будущее знаешь?

— М? — шаман поднял взгляд.

— Ну, в твоем диске времени про тебя что-нибудь показывают? Или только про других?

— И да, и нет. Это сложно объяснить. Гасатур дает мне видеть только отрывки, которые иногда забываются, как утренние сны. Да и деталей слишком много, чтобы уловить все за один раз. Это если бы с рождения слепой вдруг прозрел на минуту. А что?

— Да я тут подумал, что если там про тебя показывают, то… В смысле… Можно же сделать не так, как показали? Ну, по-другому. Раз теперь знаешь, что будет. И что тогда? Мир сломается или ты?

— Ты смышленый парень, Янош. Тебе говорили?

— Не, — Янош откусил еще кусок и продолжил говорить с набитым ртом. — Тсера всегда Киззи хвалила за такое. Я больше по охоте.

— Значит будет твой первый раз, — Паси снял свой кусок мяса с палки, на которой тот жарился, и принялся ею чертить на земле символ, напоминавший кривую спираль. — Никакой судьбы не существует. Время не вытесано в камне. Оно, скорее, как река, в которую втекают множество ручейков.

— Так река, или диск? Ты определись.

— И то и другое. И ничего из этого. Говорю же, такие вещи сложно объяснить… В общем, наш мир, мир яви, понимает только причины и следствия. Одни действия ведут к другим, те к следующим и так по бесконечной цепочке вперед до конца времен. Если ударить тебя по голове, то она будет болеть. Если кинуть палку в костер, — он так и сделал, — то она загорится. Причина и следствие. И если законы нашего мира диктуют, какие именно будут следствия, то причины диктуем мы с тобой. В смысле, разумные существа. Мы решаем кинуть палку в костер или нет. Бить по голове или погладить. И своими решениями мы постоянно меняем череду следствий, а вместе с ней и течения времени.

— Так значит можно сделать не так, как тебе показали в твоем диске?

— И можно, и нельзя.

— Да что ж такое? — Янош кинул полный раздражения взгляд на шамана. — Ты вот объясняешь, а понятнее не становится.

— Время – это диск, потому, что оно идет по кругу. Мы с тобой уже сидели у этого костра бесчисленное множество раз. И вели этот разговор. Но одновременно с этим, не сидели и не вели, ведь если бы я заблудился в лесу или, к примеру, меня съел тот волк на охоте, или друзья-малыши не смогли бы тебя спасти от раны в груди… Тогда дальнейшие следствия были бы совершенно иными. У каждого события существует бесчисленное множество вариаций и их следствий. Все наши возможные и невозможные решения, все случайности и ошибки складываются в один общий поток вероятностей, кружащийся вокруг самого себя - диск времени. В силу своей ограниченной человеческой природы я не могу увидеть его целиком. Невозможно постичь непостижимое. Поэтому Гасатур милостиво показывает мне лишь небольшие его части, а я их стараюсь запоминать. Иногда это бывает легко, но чаще всего – так же сложно, как и объяснять тебе свойства времени.

— Понятно… — Янош сказал так, только чтобы закончить этот разговор. В действительности своими объяснениями шаман только сильнее его запутал. Ему даже на миг показалось, что тот сам ничего не понимает в том, что говорит.

— Я смотрю, — Паси стер ногой с земли символ спирали, — сегодня ты уже почти не хромаешь.

— Да, нога хорошо заживает.

— Это значит, что мы можем идти.

— За моей сестрой? — Янош инстинктивно сжал кулаки. Он не думал, что шаман вообще вспомнит о своем обещании.

— За ней, да. Вот, — Паси достал из кармана штанов кожаный мешочек, который парень сразу узнал. Шаман хранил в нем свои сушеные грибы. — Возьми один. Но съешь пока только половину. Чтобы привыкнуть.

— Что? — Янош брезгливо поморщился. — Зачем это?

— Как? Ты же хочешь спасти свою сестру?

— Хочу…

— Тогда ешь.

— А это обязательно? Не люблю, когда в голове бардак. Это Ханзи у нас всегда напивался до беспамятства…

— Обязательно. Иначе Луна увидит, что мы задумали и к нашему приходу будут готовы.

— Опять твои загадки…

— Черный человек, — Паси терпеливо опустил мешочек себе на колени. — Тот, что приходил к тебе во сне. Он один из Древних. Возможно, древнейший из всех. Его сила велика.

— Ну не знаю. Не похоже, чтобы он был особенно сильный. Высокий, это да.

— Это была всего лишь оболочка, одна из форм, которые он принимает, когда спускается сюда. Его сила в другом. Она коварна, невидима, вездесуща. Ньярлатхотеп слышит наши мысли. Он видит стремления, желания, мольбы. Любой, кто замыслит что-то против Древних, пойдет наперекор их воле, заметен ему, как огонек свечи темной ночью.

— Раз он слышит, что мы думаем, какого черта он тогда приперся на свадьбу с расспросами? Он ведь должен был знать, что цыгане на вопросы чужаков не отвечают!

— И знал, но люди склонны менять свою точку зрения под давлением обстоятельств. Возможно, он хотел попробовать вас запугать? Или взять вежливостью? Но, учитывая, что он сразу привел с собой культистов Хозяина лесов, я склонен думать, что это была показательная порка. Урок для других цыган, чтобы не связывались со мной.

— Так ты у нас, значит, особенный какой-то или что?

— Не больше твоего, Янош. Просто у нас с ним личные счеты. Я умудряюсь уже вот как полтора десятка лет уходить от его погонь.

— Из-за грибов? — предположил парень?

— Да. Они путают мысли и их становится сложнее читать. Пока я их ем, я как-бы всегда в тени. Теперь ты понимаешь?

Янош кивнул и протянул руку. Паси достал из мешочка кусочек гриба и положил ему на ладонь.

— Половину? — спросил парень с ноткой неуверенности в голосе.

— Так тебе будет проще привыкнуть к ощущениям, — ответил шаман.

Янош зажмурился, откусил половину кусочка и, тщательно ее переживав, глотнул. Затем обильно запил водой. Вкус ему совершенно не понравился. Он был землянистым, терпким, с горьковатым послевкусием.

— Хорошо, — Паси спрятал мешочек обратно в карман, — остальное оставь на потом. Пора собираться в путь.

***

— Мне как-то странно… — Янош шагал рядом с Паси по Карапатской чаще, с любопытством разглядывая все вокруг.

— Наверное, грибы начали действовать. Странно, это должно было случиться еще пару часов назад. Может, друзья-малыши и от них тебя защищают?

Шаман с молодым охотником шли почти с самого обеда. На сборы у них ушло совсем немного времени, учитывая, что Паси всегда был готов к дороге, а Янош предпочитал ходить налегке и добывать необходимое в пути. Захватив с собой копье из оленьего рога и кое-какие припасы, они преодолевали лесную чащу без остановок, пока солнце не начало клониться к горизонту. Для привычного Яноша такой переход не представлял особой сложности. Паси же хотел пройти как можно больше, пока его не одолеет очередной приступ сна. Он рассудил, что раз где-то поблизости бродит черный человек, стоит как можно скорее оторваться от него, уйти глубже в леса.

— В глазах мутно, — Янош поднес руку к лицу. Его ладонь слегка покачивалась, то опадая, то надуваясь. Будто дышала. А вокруг розового пятнышка, оставшегося от сквозной раны, отчетливо виднелись зеленоватые точки. Они обступили ее плотным строем, будто стараясь сжать ее еще сильнее, чтобы она окончательно исчезла.

— Это нормально, — успокоил парня Паси. — Ты привыкнешь. Съешь вторую половину.

— Мне будет плохо.

— Будет. Но это нужно для дела. Ешь.

— Ладно… — Янош достал вторую половинку гриба и принялся разжевывать ее. — Вдруг краем глаза он заметил между стволами деревьев что-то цветастое. Даже не оборачиваясь, он сразу узнал свободное платье Тсеры.

Янош вздрогнул от неожиданности и чуть не оступился, затем остановился и посмотрел. Естественно, никого за деревьями не было. Да и не могло быть. Он прекрасно знал это, но все же видел. Мог поклясться, что видел.

— Скоро ты научишься различать, где правда, а где грибы, — Паси положил руку ему на плечо.

— Не хочу учиться. Я спасу Киззи и больше некогда не буду их есть. Мне не нравится.

Когда солнце скрылось за горизонтом, а лес погрузился в ночную тьму, они решили остановиться на ночлег. Паси развел костер из валежника, чтобы приготовить поесть. Янош же, окончательно поддавшийся действию грибов, сидел на земле, опершись спиной о дерево и разглядывал свои руки. Ему было интересно наблюдать за тем, как под кожей двигались зеленоватые точки. Он предположил, что это были те самые малыши, о которых говорил шаман. Они плыли вдоль кровеносных сосудов, подрагивая в такт учащенного биения сердца. Собирались у царапин и мозолей в группки, чтобы помочь залечить их.

Было довольно странно видеть все это невооруженным взглядом. Яноша даже немного испугала мысль о том, что теперь в его теле живет еще кто-то кроме него самого. А еще он вспомнил ужасный вкус серой гланды, как она лопнула у него во рту, как ее сок живым огнем опустился по горлу в желудок, и это натолкнуло его еще на одну мысль, более пугающую чем прошлая.

— Так это чего, у меня теперь тоже есть серая гланда? — спросил он у Паси.

Шаман, мыча какую-то незамысловатую мелодию, смотрел, как в котелке закипает вода, а когда услышал вопрос, кинул на парня короткий взгляд.

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну, раз внутри меня до сих пор есть эти вот малыши… Они же не вышли из меня, да? Вот, если они внутри еще есть, значит должна быть и гланда? Как у красного оленя. Чтобы они в ней жили.

— Вполне вероятно, что теперь она у тебя есть.

— Фу… — Янош брезгливо вздрогнул. — А можно как-то точно узнать?

— Можно, но тебе не понравится.

— Не хочу, чтобы во мне какая-то новая штука росла. Вдруг она станет такой большой, что я… — он опять вздрогнул.

— Это вряд ли. А даже если и так, ты об этом все равно узнаешь раньше меня. Не забивай голову. Это тебе ее грибы морочат. Отвлекись и подумай о чем-нибудь другом. О чем-то приятном.

— Это о чем еще? Как-то в последнее время приятного мало было.

— Не знаю… — Паси пожал плечами. — О погоде. Она вполне ничего. Не находишь?

— О погоде… — Янош на секунду закрыл глаза и втянул носом свежий прохладный воздух. К концу лета ночи больше не были такими жаркими, они развеивали дневную духоту и приносили облегчение.

Именно на этом он и решил сосредоточиться. На чувстве прохлады и легкости, с которой воздух входил в его легкие и выходил из них. Вдох, выдох. Глубокий вдох, а потом такой же глубокий выдох.

Постепенно чувство паники и отвращения к самому себе, к тому, что может или уже выросло внутри, отступило. Как дневная жара, оно растворилось в дыхании. Голову наполнили спокойные, отвлеченные мысли.

Яношу вспомнились долгие вечерние беседы с Ханзи. Старик сидел у костра, как сейчас сидит Паси, и рассказывал о своих подвигах молодости. Об удачных охотах и выгодных поездках в Стрый. О любви и вражде. Обо всем, что мог вспомнить. Он выливал накопившуюся за долгие годы жизни мудрость в чуткие уши подраставшего поколения. А они, совсем юные и любопытные, сидели и слушали эти байки, казавшиеся им тогда чем-то жутко интересным, невероятно захватывающим. Потом, конечно, дети подросли, пресытились, а новых баек в арсенале Ханзи становилось все меньше и меньше. Постепенно из кладезя мудрости, он превратился в ворчливого старика, вечно недовольного тем, что молодость все делает наперекор, не так, как надо, не так, как он учил. Но ведь на то она и молодость, чтобы брать старое и переделывать на свой лад? Быть продолжением своих стариков и, одновременно с этим, чем-то совершенно новым.

В этот миг Янош почувствовал, что немного понял ту двойственность времени, о которой говорил шаман. Но потом вспомнил, что Ханзи больше никогда не сядет у костра и не расскажет уже заезженную до дыр байку. Он больше ничего и никогда не расскажет. И грибы, подхватив эту тоску, помножили ее стократно, вернув ощущение распирающей горло скорби, застрявшей где-то там, внутри и не способной прорваться наружу.

— Расскажи, что-нибудь, — Янош потянулся за бурдюком и отпил из него немного, чтобы протолкнуть несуществующий ком глубже.

— Рассказать? — Паси склонился над котелком и бросил в кипящую воду кусок мяса.

— Не хочу сидеть в тишине.

Паси задумался, подбирая подходящую тему для разговора. Сейчас ему искренне хотелось облегчить груз парня. Он сам прекрасно помнил, каково это было впервые съесть грибы. Страх, волнение, приступы паники… Да и многие разы после этого мало чем отличались. Если так посудить, то кроме способности прятать разум от всевидящего ока Луны в них не было ничего хорошего.

— Ладно, — Паси хмыкнул, потому что ему в голову пришла отличная история. — Давно дело было. Тебя еще, наверное, на свете не было тогда. Мне тогда было примерно столько же, сколько тебе сейчас. Вот тебе сколько?

— Шестнадцать.

— Ну да. Где-то так же… В те годы я уже был в бегах, но пока еще ничего толком не знал. Был новичком в этом деле, так сказать. В деревни и города заходить боялся. Думал, что сразу поймают и того, — он демонстративно провел пальцем по шее. — Все по лесам прятался. Ел что попало, учился охотиться. В общем, лучшие годы моей жизни. Ну, и как-то раз иду я по лесу. Как вдруг смотрю, вдалеке на просеке хижина стоит. Старая такая, все мхом поросла и покосилась немного. Я сначала перепугался, спрятался за деревом и давай ждать. Подумал, что, если кто живет в ней, так я его увижу рано или поздно. Ну, а если брошенная, тогда скорее всего в ней будет чего полезного утащить.

— И что?

— Брошенная была, — Паси подул на котелок, чтобы отогнать пар, и помешал ложкой бульон. — Я точно понял, когда ближе подошел и в оконце заглянул. Хозяин видно старый уже был, с сердцем плохо стало и помер. Причем давно. На полу лежал, у стола, но не гнилой. Засох весь.

— А может и молодой… — задумчиво протянул Янош.

— Вряд ли. У молодых с сердцем плохо не бывает.

— А что сразу с сердцем? Он же у стола лежал? Может подавился?

— Да? — Паси тоже задумался. — Ладно, как хочешь. Пускай подавился. Не о том история. Я в хижину-то эту через оконце залез. Двери изнутри на засов закрыты были. Ну и давай шарить, искать, чего полезного. Понятно, что еды никакой там не нашлось. Вся, что была, стухла давно. Зато хорошую рубаху себе прикарманил и пальто зимнее. Тогда как раз к холодам дело шло… И уже собрался я, значит, дальше идти, как вдруг…

— Зачем дальше?

— Не понял?

— Ну, почему в хижине той не остался? Вынес бы оттуда тело, похоронил, а сам бы перезимовал.

— Так хижина же покосилась. Да и на то оно слово «в бегах», что на месте сидеть нельзя. Ты меня вообще слушаешь?

— Слушаю, — Янош недовольно скривился.

— Ну вот и слушай молча. Завел моду перебивать… В общем, собрался я, значит, дальше идти, как вдруг понимаю, что вокруг меня птичка вьется. Летает с ветки на ветку прямо передо мной. Пищит громко. И смотрит прямо на меня. Вроде как внимание мое привлечь хочет.

— Это странно.

— Вот-вот! — на этот раз Паси не стал ругать парня за тот, что тот снова его перебил. Сделал поблажку на действие грибов. Они иногда могут рассеивать внимание. — Подхожу я к ней, значит, ближе, и спрашиваю: «Чего тебе?» А она взяла и на другую ветку перелетела. Подальше немного. Я говорю: «Ты меня зовешь куда-то?» А она в ответ чирикнула, будто поняла, что я все понял. Ну я к той ветке подхожу, а птичка опять перелетает. Еще дальше. И чирикает так фьють-фьють, фьють-фьють. Прям видно по ней, что зовет меня за ней идти. Ну, я и пошел.

— Интересная жизнь у тебя была… — Янош смотрел, как шаман перемешивает бульон и эти равномерные круговые движение его гипнотизировали. Ему казалось, что пар, поднимавшийся над котелком складывался в самые настоящие картинки. Он то приобретал форму покосившейся хижины, то скрючевшегося засохшего мертвеца, то звонко чирикавшей птички.

— Дальше – больше! — не понял подколки Паси. — Меня та птичка вокруг пригорка обвела и привела к старому сараю. А возле сарая заборчиком загон отгорожен. А в загоне том, что бы ты думал? Свинья.

— Свинья?

— Да. Самая что ни на есть. Живая и здоровая. Ну как здоровая… Худая была, как собака дикая. Но живая. А птичка та, села на плетень, к свинье повернулась, потом ко мне и давай чирикать. Я ближе подошел, в загон заглянул, а там вся земля семечками и шишками усыпана. Представляешь?

— Представляю, — ответил Янош, вглядываясь в картинки из пара. — Но пока что не совсем понимаю…

— Ну как же? Все же ясно, как день! Хозяин у свиньи помер от сердца… ну, или подавился, не важно. А свинья в загоне запертая осталась. И птичка ей зернышки носила, чтоб покормить. И потом меня привела, чтоб я ее спас. Тогда я понял, что в мире всякое бывает. И даже птицы со свиньями могут дружить.

— И что, ты ее спас?

— Нет, съел, — Паси вытащил из бульона ложкой кусок мяса, посмотрел на него и бросил обратно. — Ужин готов.

Аппетита в тот вечер у Яноша не было, а потому ел он через силу. Не для того, чтобы голод утолить, а, скорее, чтобы раньше набить живот и уснуть. Он надеялся, что хотя бы во сне сможет передохнуть от тех ощущений, которыми снабжали его грибы. К тому же история, рассказанная шаманом, натолкнула его на совершенно неожиданные мысли. Конечно, ему было немного грустно слышать, что все старания птички пошли насмарку из-за этого поганого Паси, что даже здесь он своим приходом все испортил, но больше его занимала мысль о том, что порой жизнь плетет причудливые и запутанные узоры. Ведь если посмотреть на все под другим углом, то может быть произошедшему просто было суждено случиться? Возможно птичка кормила свинью не для того, чтобы в конце концов спасти ей жизнь, а для того, чтобы Паси смог нормально поесть? Мир – это большой круговорот мяса…

Закончив с ужином, Янош расстелил на земле подстилку и рухнул на нее лицом вниз, но долго пролежать в таком положении не смог. С закрытыми глазами ему казалось, что мир вокруг безудержно вращается, от чего начинало мутить. Тогда он нехотя перевернулся на спину, заложил руки за голову и уставился в ночное небо, сдавленное со всех сторон размашистыми кронами деревьев.

Сперва Янош сопротивлялся течениям, вызванным грибами, но потом не выдержал, поддался им, и его мысли устремились галопом куда-то далеко-далеко. Унесли его с собой в мир грез и фантазий. Он вспоминал свое детство, мать, сестру, отца… Из глубин памяти до него доносилось эхо их голосов. Их смех и плач. Он наслаждался этими моментами снова и снова, потому что понимал, больше их не будет. Больше ничего не будет. Он остался один на один с этим миром. Один на один с собой. Шаман никогда не позволит ему спасти Киззи, ведь знает, что если это случится, то никакой помощи с Хозяином лесов ему не видать. Все это какой-то новый обман, еще одна ложь…

А потом Янош понял, что видит Луну, медленно плывущую по небосводу в сопровождении таких привычных белых точек-звезд. Она была совсем не похожа на большой желтый камень, о котором рассказывала прабабка. Нет, это было нечто совсем иное. Ужасное и омерзительное. Между кронами деревьев виднелся угольно черный ком плоти, усыпанной мириадами щупалец и глаз, казавшихся с такого расстояния крошечными, но в действительности своими размерами превосходивших целые деревни. Этот огромный ком будто пребывал в постоянном движении. Он трепетал и подрагивал, по его складкам пробегали самые настоящие волны.

Сперва Янош не поверил своим глазам. И тому были причины. Ведь он уже раньше днем видел то, чего нет. Сейчас под действием грибов было сложно сказать наверняка.

Он приподнялся и озадаченно посмотрел на шамана, все еще сидевшего у костра. Тот встретил его взгляд и ухмыльнулся.

— Вот ты и увидел Луну.

5 Конец мира

— Она всегда там была? — спросил Янош, окончательно забыв о сне.

— Да, — кивнул шаман.

— Прабабка ее совсем не так описывала…

— Это потому, что она сама никогда ее не видела. Только передавала по наследству знание того, какой луна была раньше. Желтый круглый камень в небе. Теперь на нем сидит Ньярлатхотеп. Он затаился там, наверху, — Паси задрал голову, — скрылся от глаз обычных людей, и наблюдает за нами. Неустанно, беспрерывно… Внушает нам трепет перед Древними, заставляет поклоняться им, не задавать вопросов, делать, что они говорят. Он – их кнут, а мы – рабы.

— Цыгане не поклоняются Древним, — Янош сел на подстилке и подтянул ноги.

— Да, и поэтому я пришел именно к вам. Вообще, я много путешествовал, многое повидал. И куда бы меня ни приводила дорога, везде находились те, кто в какой-то степени сопротивлялся влиянию Луны. Обычно это люди, так или иначе повредившиеся умом. Сумасшедшие, те, кому крепко дали по голове в пьяной драке, солдаты Вечной Войны, чей разум сломался, не выдержав ее ужасов… Они, лишь отчасти, понимали, что вынырнули из зловонного болота обмана, насаждаемого Ньярлатхотепом. Замечали некоторые нестыковки, странности в поведении других, но до конца не понимали причин и масштабов беды, свалившейся с небес на человечество. Твой народ тоже отрицает власть Древних. Цыгане делают это неосознанно, без какой-либо четкой причины. Я не знаю, почему так, но, тем не менее, рад этому. Ведь на Великой охоте иметь под боком безумца не самая лучшая идея. А на безумца, Янош, ты похож меньше всего. На грубияна и хама – да, но никак не на безумца.

— На себя посмотри… Тоже мне, нашелся правильный.

— Я не хотел тебя обидеть.

Янош с вызовом посмотрел на Паси, после чего у костра на какое-то время воцарилось молчание. Но продлилось оно не долго потому что парню было любопытно побольше узнать о странной штуковине в небе. Ведь одно дело – сказки старших, мутные и полные неточностей, и совсем другое – огромная тварь, медленно проплывающая над головой каждую ночь. Тварь, которую никто не видит, но, если шаман говорит правду, все ощущают.

— Так значит, это я ее из-за грибов теперь вижу? — спросил Янош.

— Луну? Да, — Паси снова кивнул. — Грибы заставляют твои мысли идти обходными путями и от этого ловушки, расставленные Ньярлатхотепом, больше не работают. Мне об этих грибах рассказал один отшельник, живший на промозглом мысе, далеко на север от того места, где я вырос. Каждое лето он уходил на юг, чтобы собрать как можно больше грибов, засушить про запас. У него их целый погреб был. Странный дед… Все в море плевался со скалы и с дверью разговаривал.

— Твой пример для подражания?

— В каком смысле?

— Ну, ты для остальных примерно так же выглядишь. Только дед тот отшельничал и не трогал никого.

— Ну, не то чтобы прямо пример... Просто, когда постоянно ешь грибы и криво думаешь, это откладывает свой отпечаток. Без этого никак. Малая плата за возможность видеть мир таким, каким он есть.

— А ты не думал, что все как раз наоборот и это тебе грибы всякую чушь показывают?

— Думал. Когда отшельника того ограбил и в лесу грибов его с непривычки объелся. Тогда я много чего думал. Но все мои мысли не значат ровным счетом ничего. Даже без грибов люди видят мир каждый по-своему. Для кого беда соседа – праздник, а для кого – горе. Кому работа в радость, а кому – каторга. Не зря же есть поговорка, что столько есть мнений, сколько и людей. Но все эти мнения всегда разбиваются о реальность. Она не щадит никого. Ни богатых, ни бедных, ни больных, ни здоровых… Если ты в чем-то ошибаешься, то рано или поздно мир приложит тебя хорошенько, чтобы глаза приоткрылись. Гасатур живет вне времени и для него все мои жизни, все варианты меня – открытая книга. Он много раз предупреждал меня видениями о грядущем, а я, будучи глупым юнцом, не слушал его. Думал, что знаю лучше, что сам справлюсь. Теперь я стал старше и мудрее. Теперь я понимаю, что если стоять на пути у горного обвала, то совсем не важно, что ты о нем думаешь. Он сметет тебя, да и все. Мы всего лишь маленькие песчинки на пляже, пыль в бескрайней черноте между мирами. И наше мнение о том, что истина, а что – нет, никак на эту самую истину не влияет. Возможно, только смешит тех, кто побольше и поважнее нас.

— Ну тебя понесло… — фыркнул Янош. — Я просто спросил, не кажется ли нам, что Луна вот такая из-за грибов, а ты мне тут про черноту между мирами и горные обвалы… Тебе точно нужно поменьше этой дряни есть, а не то последние мозги растеряешь. Еще и отшельника зачем-то ограбил. Ахо, ты не думал, что только своим присутствием людям вред приносишь?

— Думал. Как и те, кто хотели мне голову отрезать за то, что увидел то, чего не положено видеть. В этом все люди… Мы ищем простые ответы на сложные вопросы.

— Как же с тобой сложно говорить, — не дал ему закончить мысль Янош. — Тебя все время несет куда-то не туда.

— Извини. Сегодня такое настроение. Лучше ложись спать. Завтра идти весь день.

— Я надеюсь, ты хоть знаешь куда?

— Знаю, — заверил его Паси, а после совсем тихо добавил: — Примерно…

***

Следующим утром Янош проснулся с тяжелой головой и странным ощущением, что ему снилось что-то очень яркое и насыщенное, но что именно, вспомнить он не мог. В одном он был точно уверен, выспаться ему так и не удалось. А еще мысль о том, что новый день придется начать с уже успевших опостылеть грибов, мягко говоря, угнетала. Ему в них не нравилось абсолютно все. Вкус, текстура, сухость во рту после, тяжесть в животе, дурное предчувствие надвигающейся беды, просыпающееся где-то внутри, короткие галлюцинации, скорее походящие на мимолетную мысль, случайно вырвавшуюся из головы наружу.

Жуя кусок гриба, Янош не мог отделаться от чувства, что вот-вот откуда-то из-за дерева выйдет Тсера и начнет ругать его за то, что тянет в рот всякую гадость. И тут он впервые в жизни поймал себя на том, что не понимал, почему это должна быть именно она. Почему не мать? Ведь ближе нее и сестры у него никого не было. Почему именно Тсера? Конечно, она была старейшей в семье Делинко, и потому ее слово обладало большим весом, но все же…

Задавшись этими вопросами. Янош понял, что начал видеть смысл в некоторых словах безумного шамана. И это напугало его еще больше. Теперь, оглядываясь назад, он видел ясно, как день, что каждый раз, когда ему нужен был совет или помощь, он сперва хотел обратиться к матери, но тут же передумывал и шел к Тсере. И это были не его решения. Кто-то будто подталкивал его в нужном направлении. Нечто неосязаемое направляло его, словно легкий ветерок направляет упавший листик.

После завтрака Паси с Яношем снова отправились в путь. Они шли на юго-восток, все дальше углубляясь в места, которые цыгане считали землями культистов. Местность вокруг становилась все более труднопроходимой. Деревья росли плотнее друг к другу, а горы становились выше и круче, переставая походить на большие холмы. Янош так далеко никогда не заходил и знал, что ни одна цыганская семья здесь не разбивала стоянки. Слишком близко к селениям культистов. Слишком большой риск стать едой для уродов в тряпье. Поэтому, в полдень он стянул с плеча лук и с этого момента был готов им воспользоваться.

— Слышь, Ахо, — спросил Янош, когда они остановились на короткий привал, чтобы шаман вздремнул, — а если на нас сейчас из лесу нападут, как я узнаю, что это по-настоящему?

— Ты поймешь, — ответил Паси, поудобнее усаживаясь у воды. — В тебе всего пол гриба. Не переживай.

Затем он расслабился, обмяк, предоставив поддержание своего тела доске, и уснул. Яноша по-прежнему удивляла такая особенность жизни шамана. Он никак не мог взять в толк, каким образом пятнадцатилетний парень, то и дело проваливавшийся в сон без предупреждения, умудрился выжить в холодных северных лесах. «Может, —думалось Яношу, — я зря его сужу за воровство у отшельника и съеденную свинью? Ведь в его положении вопрос о чести стоял на последнем месте. Он просто хотел жить…»

Ход его мыслей прервало движение между деревьями. Впереди, по другую сторону ручья в глубине чащи кто-то шел. Медленно, осторожно, пригнувшись.

Янош, стараясь не делать лишних движений, вытащил из набедренного колчана стрелу и положил ее на тетиву.

Некто между деревьями остановился, и, казалось, принюхался. Янош понял это по характерным подергиваниям головы. Решив не испытывать судьбу, не надеяться на то, что это проделки грибов, он так же медленно натянул тетиву и, прицелившись, отпустил стрелу. Почти бесшумно она метнулась вперед, попала в фигуру, от чего та пошатнулась и упала на землю.

Оглядевшись по сторонам, Янош убедился, что больше никаких подозрительных движений в окрестных лесах нет, кинул короткий взгляд на сопевшего шамана, затем одним прыжком преодолел ручей. Продолжая сохранять бдительность, Янош приблизился к тому месту, где заметил силуэт и увидел лежащего на земле культиста. Тот еще был жив, он сучил ногами и руками, а из его горла, насквозь пронзенного стрелой, раздавались тихие булькающие звуки. Янош посчитал этот выстрел крайне удачным. Не только потому, что попал в такую маленькую мишень, но и потому, что культист не умер, а значит, мог полностью прочувствовать то, что ему было уготовано.

Когда Паси проснулся, то обнаружил Яноша, склонившимся на одно колено у ручья. Парень активно зачерпывал ладонями воду, умывая лицо и оттирая руки.

— Ты что там делаешь? — поинтересовался Паси, поднимаясь на ноги.

— Да так… Испачкался немного, — ушел от ответа Янош. — Ты спросил у своего Хастура, куда дальше?

— Спросил. Уже совсем близко. Пройдем еще немного и затаимся до темноты. В селение культа будет лучше пробираться ночью. Читать и считать во сне очень тяжело и почти никогда не получается, но могу сказать, что их там будет около десяти.

— Скорее девяти…

— Что?

— Ничего.

Паси нахмурился и вопросительно посмотрел на парня. Тот явно не собирался ничего прояснять.

— Ладно… Сейчас нам нужно будет отыскать хорошее укрытие, в котором мы сможем скоротать время, не привлекая к себе внимания. И помни, держи себя в руках. Никаких глупостей. Их слишком много для честной драки.

— Если ты сошелся с жертвой в честном поединке, значит ты очень плохой охотник, — ответил Янош. — И вообще, что значит держи себя в руках? Я что, по-твоему, псих какой-то?

— Может и не псих, — Паси пожал плечами, — но иногда взбрыкиваешь. Заметил за тобой такое…

— Я спокоен, — он поднял с земли лук, закинул его на плечо и кивнул, странно улыбнувшись. Скорее всего таким образом он хотел подчеркнуть насколько именно спокоен, но Паси в этой улыбке разглядел совсем другое.

Решив не засиживаться, они забрали припрятанную в соседних кустах поклажу и двинулись дальше вдоль ручья, постепенно удаляясь от того места, где шамана в очередной раз одолел приступ сна. От того самого места, с которого Янош совершил крайне удачный выстрел. От того, где по ту сторону ручья он оставил безмолвное послание культистам, устроившим бойню в ночь свадьбы – выпотрошенное и подвешенное за руки к стволу дерева тело их собрата.

— Ахо, я тут так подумал… — Янош шел впереди и от этого ему было легче говорить. Не видя лица шамана, он представлял себе, что просто размышляет вслух. — А мог этот Ньярлатхотеп еще как-то повлиять на меня?

— В каком смысле? — Паси ковылял сзади, едва поспевая за парнем. Он все еще был непривычен к долгим путешествиям по бездорожью, да и котомка, нагруженная запасом еды, была тяжелее обычного.

— Ну, я имею в виду, как сильно он морочит всем голову?

— Ну-у, сильнее, чем ты можешь себе представить. Начнем с того, что из-за него люди разучились писать и читать.

— Что делать?

— Вот видишь? Ты даже слов таких не знаешь! Раньше, очень и очень давно, мир был совсем другим. Люди могли говорить друг с другом на расстоянии, летать по небу, жили гораздо дольше нашего и лечили многие болезни, которые сейчас считаются неизлечимыми.

— Опять сказки…

— Именно, что сказки, Янош. И эти сказки были возможны благодаря тому, что память мудрых не стиралась с их смертью, не коверкалась множества раз во время пересказов из уст в уста. Раньше люди могли оставлять свои знания на предметах.

— Дурость какая-то. Что значит, на предметах?

— У них были наборы маленьких картинок, в которых они зашифровывали свою мудрость. А потом они могли нарисовать эти картинки на чем угодно и тот, кто знал их значение, сам собой получал оставленные на предмете знания. Вот, смотри, — Паси сделал пару быстрых шагов, нагнал парня и демонстративно распрямил подол своей рубахи, чтобы показать начертанные на ней знаки. — Когда я узнал о письме и чтении, меня эта идея так вдохновила, что я решил изобрести их заново. Конечно, пока попытки скромные, но я учусь и улучшаюсь. Поскольку эта рубаха мне как родная и всегда со мной, я по чуть-чуть оставляю на ней метки о своих путешествиях. Это как бы отображение моей памяти. Только ее, в отличие от моей головы, грибы попортить не смогут.

— Так, значит, твоя рубаха этими закорючками рассказывает историю твоей жизни? — Янош скептически изогнул бровь.

— Ага, — Паси щербато улыбнулся. — Она помогает мне помнить важные вещи. Вот, смотри… — он ткнул пальцем в знак на правом рукаве. Тот из себя представлял вертикальную черту, увенчанную коротким росчерком-зигзагом. — Например, этот значит «друг».

— Да? — парень слегка наклонил голову, пытаясь сообразить, на что именно смотрит. — Как-то не очень на друга похоже…

— И не должно быть. Это нужно запомнить и все. Вот теперь ты знаешь, что такая каракуля означает «друг» и в следующий раз, когда я ее нарисую - все поймешь.

— Ясно. А ты не думал, что было бы проще человечка нарисовать? Так же понятнее, чем вот это вот.

— Думал… Каждый из этих знаков для меня значит гораздо больше чем просто слово. Вообще, этот – горящая ветка. Мой друг Тапани отгонял ею людей, которые хотели отрезать мне голову. И как-то оно во мне сошлось вместе, горящая ветка и слово «друг».

— Ахо, у тебя с башкой точно беда. Если уж собрался придумывать способ, как картинками с людьми разговаривать, так хоть подбери такие, которые будут понятны любому. Пусть твоя горящая ветка и будет горящей веткой. Похоже ведь. А для друга нарисуй человечка улыбающегося. Хотя… враги улыбаются чаще. Короче, ты меня опять в свои дебри утянул. Я вот о чем спросить-то хотел. Мог ли этот твой Ньярлатхотеп сделать так, чтобы я вместо мамы Тсеру любил?

Услышав вопрос, Паси нахмурился и посмотрел на парня.

— А почему ты спрашиваешь?

— Да я после грибов твоих задумался… Я по сестре скучаю, по Тсере и Ханзи. А по матери с отцом – нет. Хотя отца я почти не помню. Он с охоты не вернулся, когда я совсем маленьким был. Но вот мама… Она всю жизнь была рядом. Воспитывала нас с Киззи. Кормила, поила, сидела с нами, когда болели, но…

— Но в душе у тебя к ней ничего нет? — Паси кивнул. — Это мне знакомо. У нас на севере считается, что все рожденные дети живут в долг. И когда в деревню придет вестник Древних, чтобы забрать с собой новобранцев на Вечную Войну, они должны пойти за ним, чтобы этот долг отдать. Из-за этого родители стараются не сильно привязываться, чтобы потом не горевать по ушедшим. Но встретив Гасатура я понял, что все совсем не так. Никакого долга перед Древними нет. Они его нам навязали, заставили думать, что это честь умереть за них на Вечной Войне. И знаешь, что? Никакой чести в том нет. Мне кажется, это еще один способ нами манипулировать. Они уничтожают одно из самых сильных человеческих чувств – любовь между родителем и ребенком, чтобы ослабить нас, не дать сопротивляться. Отводят глаза, отвлекают внимание, машут перед младенцем погремушкой, чтобы он перестал плакать.

— Но зачем такое навязывать цыганам? Мы и без того Древним не молимся.

— Не знаю. Может, они не могут выбирать? Может Ньярлатхотеп не способен воздействовать на разные народы по-разному? Или же не видит разницы между северянами и цыганами? Древние – непостижимы. Их суть чужда человеческому пониманию, и мы можем ухватить только крохотные ее частички. А те, кто рискнул познать их через древние ритуалы, встретили свои последние дни умалишенными безумцами.

— Что, кто-то действительно пробовал?

— Уверен, что их было немало, но точно я знаю только об одном. Еще во времена старого мира далеко на юге среди жарких песков жил безумный араб Абдул Альхазред. Он один из первых предсказал приход Древних и даже написал о них целую книгу «Некрономикон».

— Книгу?

— Да. Это такая связка тонких листков, на которых записывали свои знания мудрецы.

— Знания в предмете?

— И еще какие! От одного коллекционера в Варшаве я слышал, что «Некрономикон» до сих пор существует. В нем описаны жуткие ритуалы для призыва существ из других миров, сами Древние, и много чего еще… Тот коллекционер сказал мне, что само чтение этой книги может извратить твой разум и испепелить душу.

— Мой не сможет. Я ее читать не собираюсь, да и не умею.

— А я собираюсь. Если найду, конечно.

— Ну, само собой… Тебе же уже терять нечего? Разум-то уже давным-давно того, — Янош постучал указательным пальцем по лбу. В ответ на это шаман лишь недовольно фыркнул. — Ишь ты, еще и название такое дурацкое «Некрономикон» …

По мере того как солнце катилось к горизонту, а на Карапаты медленно опускались сумерки, Паси с Яношем начали замечать следы присутствия культа Хранителя лесов. То там, то тут им встречались его «гнезда», сплетенные из сухих веток небольшие кольца, обычно закрепленные вертикально между двух деревьев или же в кустарнике. Размером они были Паси по пояс, а в их отверстия мог пролезть разве что ребенок.

— Селение уже рядом, — Янош присел у очередного гнезда и осмотрел его. — Культисты этими штуками свою территорию метят. Как собаки…

— Это знак плодородия. Женское начало, — Паси нервно поправил на плече лямку котомки.

— Опять умничать начнешь?

— Нет, просто решил поделиться знанием. У меня только они и есть, так что…

Янош отмахнулся от шамана и молча пошел дальше. Паси, бросив быстрый взгляд по сторонам, двинулся следом. Вместе они преодолели небольшой холм, затем спустились в низину и решили остановиться до наступления темноты.

Паси опять задремал, как только его зад коснулся земли. Янош же оставался на стороже. От одной только мысли о том, что где-то рядом бродят уроды в тряпье, его пробивало в дрожь. К тому же небо затянуло тяжелыми тучами, с которых уже начинали срываться мелкие капли. А по такой погоде ему всегда было тяжело на душе. Он с детства не любил быть мокрым. Однажды, когда Ханзи впервые повел его в Стрый продавать пушнину, они переходили через старый мост. И перила, за которые держался непривычный к маршруту Янош, сорвались с места. Опомнившись, он понял, что летит вместе с ними прямо в ледяную воду. Плавать он, естественно, не умел. Старик Ханзи смог вытащить его на берег, после чего они второпях развели огонь, чтобы обсохнуть и не подхватить простуду или чего похуже. С тех пор у Яноша с водой отношения не задались. Он больше никогда не купался, и каждый раз, когда попадал под дождь – вспоминал то ощущение сковывающего грудь мертвого холода, от которого стекленеют глаза и сводит зубы.

— Мы уже совсем близко, — сказал шепотом Паси, приоткрыв веки.

— Хастур сказал? — поинтересовался Янош.

— Показал. Нам туда, — он ткнул пальцем в нужную сторону. — Только сначала нужно продумать план отступления. На тот случай, если нас заметят.

— Какой тебе план нужен? Заметят – беги, куда глаза глядят. Убежишь – молодец.

— А как нам с тобой потом встретиться?

— Никак. Я отступать не собираюсь.

— Не понял? — Паси нахмурился.

— Если ты говоришь правду и их там девять…

— Десять.

— Ну да. Тогда я просто убью их всех, пока они спят. А если проснутся, тогда убью так. Я Тсере обещал.

— Янош, будь благоразумен. Твой пылкий нрав делу не поможет, а скорее только навредит.

— И что ты предлагаешь? Задавить их знаниями? Книгу им почитать? Нет, ты делай дела по-своему, а я буду делать по-своему. Только приведи меня к ним и под ногами не мешайся.

Паси недовольно хмыкнул, но больше возражать не стал. Он знал, какие слова должен был сказать, и какую роль ему отвела вселенная в дальнейших событиях. Остальное ложилось на плечи могучих инструментов реальности – причин и следствий. И хоть он был не совсем согласен с их методами, но игра стоила свеч.

Отдельные редкие капли переросли в самую настоящую морось, когда Паси с Яношем наткнулись на первую руку. Иссушенная, темно-серая, обрубленная у локтя, она болталась на уровне глаз. Неказистая веревка была обмотана вокруг указательного пальца, а другим концом крепилась к ветке ближайшего дерева.

Чуть не ударившись в потемках об нее лбом, Паси отпрянул назад и едва сдержал вскрик отвращения. Янош, заметивший это, больно ткнул его кулаком в ребра.

— Только не ори, — прошептал он шаману.

— Я и не ору. Просто не ожидал…

— Сказал тот, кто будущее видит, — парень кивнул, жестом давая понять, что нужно продолжать двигаться.

— Видит во сне. Это совсем другое, — парировал Паси и предусмотрительно пригнувшись пошел вперед.

Он действительно видел во снах многое из того, что в последствие происходило, но эти видения, как и полагалось снам, были далеки от идеала. Расплывчатые, временами абстрактные, лишенные многих деталей, они представляли лишь общую идею, а не конкретный список действий. К примеру, Карапатские леса по неведомой Паси причине всегда представали перед ним не зелеными, но белыми. В видениях вся растительность была будто обесцвеченная, лишенная всяческих красок. Возможно, Гасатур показывал все таким образом, чтобы Паси было легче различить необходимые тропки и направления. А может быть, это была метафора того, чего он пока не понимал. Так или иначе, он знал, что снам можно и нужно доверять, но только в определенной степени, которую в точности усвоил за долгие годы практик.

Первая рука хоть и оказалась для Паси неожиданностью, но гораздо больше его удивило то, сколько их обнаружилось дальше. По мере приближения к селению культистов, лес постепенно превращался в самый настоящий склеп. На земле, среди валежника и скудной растительности, редко видевшей солнечный свет, протискивавшийся между плотно теснившимися кронами деревьев, то там, то тут лежали голые кости. Желтоватыми пятнами они выделялись на общем фоне наступавшей ночи. На них не было видно следов крепившейся ранее плоти, лишь сколы от грубых ударов и бороздки, оставленные зубами. С веток и причудливо изогнувшихся стволов деревьев свисали иногда целые, а зачастую объеденные конечности. Ладони, ступни, руки и ноги, они болтались на одинаковых веревках, собирая собой капли усиливавшегося дождя, колыхались под легкими дуновениями ветра. Паси осторожно продвигался вперед, пригибаясь и обходя болтавшиеся конечности. Переступал через кости, которых с каждым шагом становилось все больше, и про себя отмечал, что «гнезда» тоже никуда не делись. Стоя в кустах и у стволов деревьев, они будто смотрели из темноты, зияя своими черными пустыми глазницами, обрамленными соломой и ветками.

Паси изо всех сил старался сохранять спокойствие. Он шел вперед, стиснув зубы и безмолвно молился Гасатуру. Просил короля в желтом послать ему удачи не быть схваченным служителями культа, не закончить свои дни среди этих костей, не пополнить ряды этих рук и ног. Янош же, напротив, был полон решимости. Несмотря на прошлые заверения шамана в том, что Киззи еще жива и ее можно спасти, об этом думал сейчас меньше всего. В его глазах горел огонь мщения. Холодный и едкий. А в голове раз за разом повторялись слова Тсеры. Последние ее слова.

Убей их всех. Убей их всех. Убей их всех.

Костей становилось больше. Сперва одинокие бледные пятна на темной земле переросли в островки, а после и вовсе устлали все трескучим ковром. А к конечностям, свисавшим с деревьев, прибавились сплетенные из веточек фигурки, походившие на вытянутых человечков, растопыривших тонкие ручки и ножки.

С каждым шагом идти становилось сложнее. И дело было вовсе не в дожде или темноте, а в костях. Их стало настолько много, что Паси приходилось выверять каждый последующий шаг, чтобы не перебудить половину леса треском. Этой ночью он был, как никогда, раздосадован тем, что предпочитал путешествовать босиком. В его голову то и дело лезли тревожные мысли о всевозможных болезнях, которые он мог подхватить, проколов ступню одной из этих костей.

Вдруг Янош сделал резкий шаг вперед, нагнал шамана и, положив ему на плечо руку, указательный палец другой прижал к своим губам. Паси остановился и замер. Он видел, что парень напряженно вглядывается в темноту, но пока еще сам не мог разглядеть, что именно он в ней увидел.

Тем временем Янош жестом дал шаману понять, чтобы тот не шевелился, а сам, пригнувшись к земле, осторожно покрался дальше, свернув у ближайшего дерева чуть левее.

Паси изо всех сил напряг зрение и с удивлением для себя обнаружил, что в том направлении, куда пошел молодой цыган, в отдалении стояли двое культистов. До них было метров тридцать не меньше. Они оба были абсолютно голыми и, казалось, о чем-то друг с другом переговаривались. Хотя полноценной речью назвать это было довольно сложно. Все больше походило на обмен щелкающими звуками. Слышно их было едва-едва, к тому же они отлично терялись в звуках падающих капель, так что Паси не смог уловить в этом «разговоре» никакого смысла.

Проявляя чудеса скрытности, Янош подкрался к культистам почти вплотную. Пользуясь дождем для маскировки своих шагов, а деревьями – как укрытиями, он затаился за ближайшим стволом с луком в руке, поджидая подходящего момента.

Увидев это, Паси как можно медленнее, сохраняя максимальную осторожность, тоже отступил за дерево и тихо, но отчетливо свистнул.

Культисты тут же насторожились. Они прекратили щелкать, пригнулись и принюхались. Но необычайно тонкий нюх сейчас им ничем помочь не мог. Дождь прибивал все запахи к земле, не давая им далеко расходиться. Вдруг один из культистов выпрямил руку, и из его покрытого хитиновой пластинкой предплечья вперед метнулся тонкий, острый дротик. Он пролетел по прямой и с гулким ударом воткнулся в ствол дерева, за которым прятался шаман.

Сердце Паси пропустило удар, но сам он не шелохнулся. Он прекрасно осознавал, что если хоть как-то выдаст свое присутствие, то культисты тут же настигнут его. И даже если ему чудом удастся отбиться от них, на поднятый шум сбежится все селение, которое, судя по количеству костей, уже совсем рядом.

Помедлив мгновение, кльтисты недовольно фыркая и клацая челюстями начали двигаться в сторону укрытия, за которым прятался Паси. Один шел впереди, а второй чуть сзади. Этим и воспользовался Янош. С ловкостью пантеры он в три больших шага преодолел расстояние, отделявшее его от ближайшего культиста. Затем перекинул ему через голову лук и передавил его рукоятью горло. Культист моментально принялся брыкаться в попытке вырваться, но Янош ждал этого и, используя свои плечо с бедром как опору, приподнял культиста над землей так, что его болтавшиеся ноги никак не могли задеть землю, а вместе с ней – шумные кости.

Паси всего этого не видел. Он стоял, вжимаясь спиной в спасительный ствол дерева, и изо всех сил старался дышать ровно. По приближавшимся потрескиваниям костей и недовольным щелчкам он понимал, что совсем скоро его укрытие станет бесполезно. Что культисты вот-вот выглянут из-за ствола и поймают его.

Нужно бежать. Стремглав, не оглядываясь. Плевать на шум и селение. Плевать на сестру Яноша и Великую охоту. К чертям это все! Какой толк в спасении мира, если сам не сможешь в нем пожить?

Так думал Паси, но сам никуда не бежал. Он боялся до дрожи в коленях, но все же оставался на месте. С пятнадцати лет он был в бегах. С того самого дня, когда по неосторожности свалился в Бездну и вернулся из нее другим человеком. И за эти годы он так привык скрываться и прятаться, что никак не мог отделаться от порывов сделать это снова. Исчезнуть, укрыться в тени. Но теперь все было иначе. Теперь все изменилось. Он видел цель и способ. Больше никаких побегов. Только уверенное продвижение вперед.

Паси мокрыми от дождя и пота пальцами перехватил поудобнее древко копья. Он прижал его к груди, стараясь вжаться в ствол дерева как можно сильнее. Чтобы враг до последнего не видел своей затаившейся смерти.

Тем временем Янош со всей силы тянул на себя лук, нещадно вдавливая его в мягкое горло культиста. Тот извивался в воздухе, будто взбесившаяся змея. Тщетно размахивал руками и ногами, силясь нащупать хоть какую-то опору, но вместо этого ловил только капли дождя и ветер. Спустя десять секунд яростное сопротивление сменилось вялыми подёргиваниями, после чего культист потерял сознание и обмяк.

Янош аккуратно опустил его на землю, все так же используя свое тело как опору. В последний момент культист странно изогнулся и скользнул вниз по мокрым штанам цыгана, громко ударившись головой о белесую бедренную кость, лежавшую рядом. К удаче Яноша этот звук остался незамеченным вторым культистом, неумолимо приближавшимся к дереву, за которым прятался Паси.

Резким движением смахнув с лица воду, Янош выхватил из колчана стрелу, положил ее на лук и выстрелил. Он знал, что во время дождя стрелять не самая лучшая идея, но понадеялся на удачу и какое-никакое мастерство.

Стрела настигла цель ровно в тот момент, когда Паси, не выдержав напряжения, выскочил из-за дерева с выставленным перед собой копьем. Наконечник, сделанный из рога красного оленя, рассек воздух, но не более. Культсит, чей живот по замыслу шамана должен был принять удар, остановился на два шага раньше, получив стрелу в спину. Он замер, не ожидав такой внезапной атаки, безвольно развел тощими руками, затем получил вторую стрелу и начал крениться вперед.

Не растерявшись, Паси подхватил его перед самым падением и медленно опустил на землю. А когда поднял голову, чтобы отблагодарить Яноша за спасительный выстрел, увидел, как тот, используя охотничий нож, вскрывал придушенному культисту горло.

Бросив короткий взгляд на лежавшего в паре шагов спереди с двумя стрелами, точравшими из спины, Паси торопливо обогнул его по дуге и, ковыляя босыми ногами по костям, подошел к парню.

— Спасибо, — только и смог выдавить из себя шаман.

— Ага, — отмахнулся, Янош, вскрывая живот культисту.

— Ты что делаешь?

— Потрошу его. Не видишь, что ли?

— Вижу… Но не понимаю, зачем?

— А затем, чтоб знали, как на семью Делинко нападать, — он вытянул внутренности и забросал по сторонам. Затем вспорол хрящ между ребрами и развел их в стороны вместе с руками культиста. — Пускай знают, что мы были сильными, и теперь вся сила досталась мне. Пускай боятся.

— Ладно, но второго оставь. Нужно успеть до рассвета, иначе ничего не получится.

Паси брезгливо отвернулся. Он сам не раз потрошил животных, но это было совсем другое. В его случае все сводилось к простой нужде, где не было места ненависти. Янош же свирепствовал и в этом не было ничего хорошего. «Но это ничего, — подумал Паси. — Лучше пускай изливает скорбь на мертвых, чем на живых».

Закончив с кровавым посланием, Янош вытер нож о штаны и встал.

— Куда теперь? — спросил он у шамана. В его голосе не читалось ничего кроме холода и решительности.

— Туда, — указал рукой Паси. — Селение совсем близко. Я говорил тебе раньше и повторю сейчас, приятного будет мало. Ты точно готов?

Задавая этот вопрос, он прекрасно знал, что ответит парень, но все же сомневался. Ведь одно дело, когда за тебя говорит разум, и совсем другое – когда месть.

— Готов, — Янош суну нож за пояс. — А ты?

— Нет… Пойдем.

Селение культистов мало походило на человеческое. Скорее его можно было назвать большим гнездом или ульем. Окруженное равномерно разбросанными по земле остатками пищи и испражнений, оно представляло собой неисчислимое множество веток, из которых была сплетена конструкция, возникшая прямиком из ночных кошмаров. Бесформенное нагромождение валежника с едва различимыми серди колючего хаоса входами-дырами. Размерами селение было не больше средней городской площади. Оно, словно застывшая волна, огибало деревья, оплетало их, будто пытаясь сожрать. А из центра всего этого ужасающего великолепия, пронзив гнездо насквозь, восставал черный перст монолита, в котором Паси узнал родной молельный камень.

Количество фигурок из веточек и подвешенных на веревках конечностей вокруг селения превосходило все мыслимые прогнозы. Казалось, что из этих рук и ног можно было собрать целую деревню, а может даже не одну. И хотя большинство из них были либо совсем свежими, либо иссушенными, те, что все же начали гнить, наполняли округу сладкой тошнотворной вонью, с которой органично смешивались запахи испражнений.

Паси прикрывал рот и нос рукой. Таким образом он пытался заглушить запахи, но сказать, что преуспел в этом, не мог. Янош же напротив крался с отрешенно-холодным лицом, будто уже множество раз видел подобные гнезда и нюхал такую вонь.

— Странно, — сказал шаман, когда они остановились у ближайшего к селению дерева, — никакого караула…

— Медведи и волки не выставляют караулов, — объяснил Янош.

Паси показалось будто парень вслушивался в шелест дождя, с задумчивым прищуром глядя на ближайший вход в гнездо. В действительности же его острый слух уловил то, что не смог услышать шаман. Это были крики. Едва различимые. Почти несуществующие. Но Янош их все же услышал. Он был уверен в этом. Кому они могли принадлежать, он не знал. Возможно самим культистам, а может тем, кого они утащили в свое гнездо. Но все же это были крики.

— Идем, — скомандовал Янош шаману. — Держись за мной и не шуми.

Он, пригнувшись, быстро приблизился ко входу. Паси последовал за ним, остановившись за его спиной. Треск костей под ногами смягчался экскрементами и размякшей от воды земли.

Янош заглянул в проход. Узким темным тоннелем тот уходил вглубь гнезда и в конце изгибался. На стене поворота танцевали тени, отбрасываемые не то костром, не то факелом. С такого расстояния звуки, доносившиеся изнутри, стали отчетливее и яснее, хотя Яношу это никакого облегчения не принесло. Он расслышал женские стенания вперемешку с первобытными криками и стрекотом культистов. «Если шаман прав, — пронеслось в его голове, — тогда их там еще семеро. Это в лучшем случае. Значит если дело дойдет до открытой драки, то лучше всего держаться тесных проходов. Это сведет на нет их численное преимущество».

— Ахо, — он повернулся к Паси, — давай меняться.

— Что? — в недоумении переспросил тот.

— Бери мой лук, и дай свое копье. Я пойду впереди, а ты, если что, стреляй из-за моей спины.

— Но я плохо умею…

— Да тут хорошо и не надо. Главное в меня не попади.

Они быстро поменялись оружием, после чего Янош без какого-либо предупреждения юркнул в проход. Паси, которого подобный маневр застал врасплох, засеменил следом, на ходу напяливая на себя набедренный колчан.

Внутри гнезда зловоние стало почти осязаемым и приобрело новые оттенки. К нему примешались запахи пота, мокрого дерева и плесени.

Повернувшись боком, Янош прошел по тоннелю до поворота, затем, пригнувшись так сильно, что казалось вот-вот ляжет на живот, выглянул в небольшое помещение, в котором находился источник света. Им оказался странный предмет, походивший на слегка растекшуюся каплю древесной смолы. Размерами он был не больше человеческой головы и, закрепленный между ветками, торчавшими из стены, мерцал теплыми оттенками желтого.

Само помещение выполняло роль некой раздевалки. Весь пол в нем был завален различного рода тряпьем. Здесь были как новые вещи, в которых Янош узнал яркие краски свадебных одежд цыган, так и совсем старые, в подобных которым культисты совершили свое нападение.

Подойдя к странному светильнику, Янош с опаской дотронулся до него рукой, проверяя не горячий ли он, а после, убедившись, что нет, сбросил на пол и накинул на него ногой тряпку. А на вопрошающий взгляд шамана, возникший в образовавшемся полумраке, ответил коротко: «Свет со спины – тени впереди нас пойдут».

Входов у помещения, без учета того, что вел на улицу, оказалось еще два. Янош задержался у обоих, вслушиваясь в доносившиеся из глубины гнезда пугающие звуки, и выбрал тот, что оказался тише. Сейчас идти туда, где «веселились» культисты, он не хотел. Подобно волку, охотящемуся на семью газелей, он собирался отловить как можно больше отбившихся от общей группы одиночек.

Пройдя по еще одному тоннелю Янош с Паси оказались в комнате поменьше, которую так же освещало странное подобие светильника, но в отличие от первой здесь на земле не было тряпья. Только несколько фигурок, связанных из веточек, стояли вдоль стен и еще пара свисала с потолка. Возможно здесь проходили молитвы или же какие-нибудь обряды. Этого Паси точно понять не мог, а на разбирательства времени Янош ему не оставил, отправившись в новый тоннель.

Третье помещение не пустовало. В нем обнаружились сразу двое культистов, один из которых спал, свернувшись калачиком у дальней от входа стены, а второй с завидным аппетитом обгладывал человеческое бедро.

Быстро прикинув в уме план дальнейших действий, Янош решил, что сейчас рискованный ход сыграет ему на руку. Дождавшись, когда бодрствующий культист дожует и снова отвлечется на мясо, он с низкого старта бросился вперед, беззвучно пронесся по комнате и на полном ходу влетел в ничего не подозревавшего врага. Олений рог на конце копья вошел в грудную клетку культиста, моментально выбив из нее весь воздух, и показался из спины лишь на половину. Выронив бедро культист отлетел к стене, повис, наткнувшись на ветки, из которых она была сплетена, и, держась за древко копья, умер.

Тем временем Янош, почти не замедлившись, пробежал по дуге к проснувшемуся от звуков возни второму культисту и прыгнул на него сверху. Прижав своим весом, он принялся наносить один удар за другим, целясь в еще человеческую верхнюю челюсть и виски. Кое как, отбиваясь свободной рукой (вторую парень прижал коленом), культист засучил ногами, в жалкой попытке сбросить с себя нападающего. Но это сопротивление быстро сошло на нет. Подоспевший на подмогу Паси выдернул копье из первого культиста и ударил им второго в шею, чудом не зацепив при этом Яноша. Земля в комнате стала скользкой от крови.

— Я бы и сам справился, — недовольно буркнул Янош, поднимаясь на ноги.

— Может быть, но времени на развлечения у нас нет, так что поумерь свой пыл.

— Сам поумерь, — он резко вырвал из пальцев шамана копье и направился дальше.

Следующим на пути мщения молодого цыгана оказался главный зал гнезда. Тот самый, в котором находился черный перст монолита. Своими гранями, испещренными выемками и трещинками, он подпирал потолок, пологим куполом нависавший над кругом иссушенной мертвой земли. По периметру зала на одинаковых промежутках были расставлены светильники, а вокруг них, изображая различные позы, стояли плетеные человечки, будто вознося молитвы Хозяину лесов.

Паси открывшаяся картина поразила до глубины души. Ему тут же во всех красках представились всевозможные ритуалы, которые могли проводить здесь уроды в тряпье. Противоестественные, чуждые человеческой натуре ритуалы, после которых оставались лишь горы костей и экскрементов.

Яношу же было плевать и на зал, и на монолит, и на ритуалы. Тяжело дыша от разыгравшихся нервов и недавней схватки, он прошел мимо монолита, даже не взглянув на него, попутно пнул ногой плетеного человечка и скрылся в следующем проходе-тоннеле, направившись в комнату, из которой доносились ужасные звуки.

Когда Паси нагнал парня, тот, стоя на коленях, выглядывал из-за поворота и совсем не шевелился. Казалось, он даже не дышал. И шаман понял, что стало тому причиной, когда ползком подобрался ближе и посмотрел туда, куда смотрел Янош.

Это была оргия. Омерзительная, наполненная насилием и жестокостью. Большая зала, размерами едва ли не превосходившая ту, в которой находился монолит, была ярко освещена не светильниками, но целым кострищем, своим пламенем устремлявшимся к большой дыре в потолке. Вокруг этого костра собралось по меньшей мере с десяток взрослых культистов и еще примерно столько же совсем молодых. Их точный возраст определить было сложно в силу уродливости лиц и видоизмененных конечностей, но Паси прекрасно понимал, что это были дети. Самые настоящие дети. Они кружились вокруг огня, исполняя наполненный резкими, похожими на удары движениями танец, пока их родители, лежа на голой земле, сплетались телами друг с другом и, что самое ужасное с женщинами семьи Бихари. Те не оказывали никакого сопротивления. Большинство из них находились в бессознательном состоянии, а те, кому повезло меньше, громко плакали и кричали.

— Ты сказал, что их будет всего десять, — процедил сквозь зубы Янош. Его разбирала злость. Но не на шамана за его ошибку в подсчетах. Просто он живо представил себе среди сплетения обезображенных тел культистов лицо Киззи, свое лицо, и от этой картины к его горлу снова подкатил ком.

— А еще я сказал, что во сне очень сложно считать… — Паси поморщился. Во снах он видел картины, подобные той, что развернулась в помещении с костром, и понимал предназначение происходящего. От чего испытывал еще большее отвращение, чем Янош.

— Ладно… — парень еще раз окинул взглядом оргию, чтобы сосчитать культистов. Он беззвучно шевелил губами и загибал пальцы. Сначала на одной руке, потом на второй, после чего пошел на новый круг, но сбился и бросил эту затею. Отчасти потому, что в той мешанине из тел было сложно четко определить кто есть кто, а отчасти потому что ему в голову пришла идея, которая показалась ему отличной, хотя он ей совсем не гордился. — Идем со мной.

Янош развернулся и направился в обратную сторону.

— Ты куда? — шепотом спросил Паси.

— Там есть второй выход. Нужно найти как к нему попасть.

В сопровождении по-прежнему ничего не понимающего шамана Янош вернулся в помещение с монолитом, после чего нырнул в третий проход, зиявший в стене слева от того, что вел к залу с оргией. Через него он попал в комнату, которую можно было смело назвать тюрьмой. В ней находились пара десятков клеток, сделанных из толстых веток, органично вплетенных в стены. Большинство из них пустовали по ясным причинам, ведь почти все заключенные были сейчас участниками оргии. А оставшихся двух охранял один единственный культист. Одетый в цыганское свадебное платье он танцевал подобно своим сородичам за стеной, дрыгая руками и ногами в такт неслышимой мелодии, а подол его трофейных одежд качался из стороны в сторону, освещенный светильниками-каплями.

Не замедляя шага и не пригибаясь, Янош вошел в комнату, приблизился к ничего не подозревавшему охраннику, после чего со всего размаху всадил копье в его спину. Все так же продолжая идти, он приподнял культиста над землей. От напряжения вены на шее и руках Яноша вздулись, а на лицо упала маска ярости. Охранник издал булькающий звук и затрепыхался словно рыба на суше, пока парень пронес его еще метра с три, а затем с силой впечатал в землю.

Выдернув копье, Янош тут же нанес несколько резких тычков в спину культиста, и тот обмяк, раскинув в стороны руки. Грязное свадебное платье окрасилось красным.

— Янош, смотри, — это был шаман. Он вбежал в комнату следом за парнем и куда-то показывал пальцем.

Янош еще пару раз ткнул уже мертвого культиста копьем, затем повернулся и посмотрел туда, куда указывал Паси. А именно на одну из двух клеток, которые не пустовали. В ней, свернувшись калачиком на голой земле лежала такая же голая Киззи.

Мгновенно выхватив из-за пояса нож, Янош бросился к клетке и принялся резать веревки, которыми крепились двери. Киззи не шелохнулась. Даже когда дверь ее тесной клетки упала рядом, она продолжала лежать недвижимо, прижимая руками к груди свои колени.

— Киззи, ты как? — Янош склонился над ней и заглянул в глаза. Они были широко раскрыты и смотрели куда-то в пустоту. — Это я. Я пришел за тобой. Я здесь…

Она не отвечала. Ее лицо было измазано в запекшейся крови и грязи, на фоне которых белки глаз казались удивительно белыми, что еще сильнее подчеркивало их абсолютную неподвижность.

— Так, я понял, — после нескольких попыток достучаться до сестры выдохнул Янош, — сейчас…

Он нежно подхватил ее за плечо и колени, а затем перевернул на спину. Девушка не оказывала никакого сопротивления. Будто пустая оболочка, лишь кукла, имитирующая человека, она покорно выпрямила ноги и руки, продолжая смотреть теперь в потолок клетки. Встав рядом с ней на колени, Янош хлестко ударил ее по щеке. Голова Киззи шатнулась от удара, глаза медленно закрылись, затем снова открылись. В этот миг в них мелькнула искорка осознанности. Тогда Янош ударил второй раз. Она напряглась всем телом, часто заморгала, ее лицо осунулось, а по щекам хлынули слезы.

— Янош? — сквозь рыдания выдавила она из себя. — Это правда ты?

— Конечно я, — ответил он, ухмыльнувшись. — Кто же еще?

— Ты живой? Я думала, что все уже… что я последняя, — она медленно повернула голову и посмотрела на соседнюю клетку. В ней лежала Тсера. На первый взгляд старуха, казалось, тоже находилась в кататоническом состоянии, но Янош быстро понял, что это не так. Хоть на ее теле кроме синяков и ссадин других следов насилия заметно не было, все же она была определенно мертва.

— Я тоже так думал, — парень вернул свое внимание на сестру. — Но ты не одна. Я здесь. Я пришел. А теперь давай, вставай, навалялась уже.

Он потянул ее за руки в попытке привести в сидячее положение, но из этого ничего не вышло. Хотя девушка не оказывала активного сопротивления, все же сидеть ей явно не хотелось. Обмякшей тряпичной куклой она на миг приподнялась, а затем снова сползла на землю.

— Янош… — прошептали ее бледные губы.

— Ну, все, хватит, — не дал он ей договорить. — Или мне тебя на руках нести?

— Янош, — сказала она уже тверже, — оставь меня.

— Что значит?.. — парень нахмурился.

— Теперь, когда я знаю, что ты живой… Что я не последняя из Делинко…

— Так, завязывай с вот этим вот всем! — он снова попробовал ее поднять, но она все так же расслаблялась всем телом, мешая это сделать.

— Послушай меня, — Киззи взяла его за руку и сжала. Янош замер. — Они… они… — она покосилась на культиста, повисшего на ветках стены. — Они делали с нами ужасные вещи. Эти звери… Они делали с нами такое…

— Ничего, переживешь.

— Нет, Янош. Ты не понимаешь. Они… я… Они надругались надо мной.

На это ему ответить было нечего, потому что он до конца не понимал, что это значило. И нет, само слово он знал и прекрасно представлял весь процесс, вот только это было женское горе, совершенно ему чуждое. Однако в одном он был уверен наверняка, Киззи изменилась. Она будто постарела. Не внешне. Снаружи она была все такой же симпатичной шестнадцатилетней девушкой. Что-то изменилось в ее взгляде. В жестах и мимике. Будто теперь в молодом теле была заперта печальная старуха, растерявшая последние остатки воли к жизни.

— Они брали нас силой всю дорогу сюда, — продолжала она. — И здесь… Здесь они творили с нами ужасные вещи. Продолжают творить… Янош, у меня внутри их мерзкое потомство.

— Что? Так быстро? — его глаза округлились. — Не может такого быть… Как ты знаешь?

— Знаю… Я чувствую. Оно там, совсем крошечное, но растет. Я не хочу этого, понимаешь? Не хочу, чтобы из меня… Чтобы оно…

— Ну, все, все, — он прижал ее голову к своей груди и нежно погладил по волосам. — Тише. Успокойся. Я выведу тебя отсюда, а потом мы что-нибудь придумаем. Ахо дурак, но знает много. Он поможет, скажет, как вытащить из тебя эту гадость.

Янош кинул быстрый вопросительный взгляд на шамана. Тот лишь покачал головой.

— Нет, Янош, ты не понимаешь. Я думала, что осталась одна… Что я последняя Делинко. Но теперь… Теперь я знаю, что есть ты. Что семья еще жива. Теперь я могу умереть спокойно.

— Ну, уж нет! Я не позволю!

— Янош… — она заглянула ему в глаза, и он явственно ощутил насколько сильно она устала. Насколько близко она находится к пропасти. — Я не хочу. Я больше не могу… так. Отпусти. Дай мне уйти.

— Ты же знаешь, что я не могу.

— Знаю, — она выдавила из себя легкую улыбку, затем, проявив неожиданную ловкость, выхватила из-за пояса Яноша охотничий нож и попыталась ударить им себя в грудь.

Парень вовремя среагировал и мертвой хваткой вцепился в ее кулак. Сжал его, потянул на себя. Силы в его руках было больше, но тем не менее она не сдавалась. Он попытался разжать ее пальцы, но не получилось. Тогда он попробовал выкрутить ее руку так, чтобы пальцы разжались сами собой, но в этот момент она резко села и подалась вперед.

На все ушло не больше пары секунд, и они отпечатались в памяти Яноша навсегда. Он услышал, как его сестра всхлипнула, и почувствовал теплоту крови, заструившейся по рукам. Он испуганно взглянул сперва на рукоять ножа, упиравшуюся в девичью грудь, затем в глаза Киззи. В них больше не было смертельной усталости и невыносимой тоски. Лишь медленно затухающее облегчение.

— Что ты наделала? — выдохнул он. — Что же ты наделала?..

Янош медленно опустил Киззи обратно на земляной пол клетки и, памятуя о том, что будет, если вытащить нож из раны, сжал его так сильно, как только мог, не давая ей самой сделать это. «Смешно… — пронеслась в его голове мысль. — Сначала я не давал ей его воткнуть, а теперь – выткнуть. Выткнуть? Разве есть такое слово? А если и есть, то какое-то оно дурацкое. Выткнуть… Нет, звучит точно, как выдуманное».

Янош прекрасно знал, что должен сейчас думать о своей сестре, но не мог остановиться. Это была очередная никчемная попытка убежать от действительности. От собственного лица, смотрящего на него с едва заметной улыбкой облегчения. От крови на руках, от осознания того, что он последний из Делинко. Он единственный, оставшийся в живых.

— Что же ты наделала? — еще раз спросил он, не находя других слов.

Киззи уже не ответила. Ее глаза опять стали неподвижны, на этот раз навсегда.

Янош медленно провел по ним пальцами, чтобы закрыть, затем так же медленно вытащил нож из груди сестры, встал и повернулся к шаману. При виде выражения лица парня Паси инстинктивно сжался, с трудом сдерживая себя, чтобы не зажмуриться и не броситься наутек.

— Ты сказал, что я могу ее спасти, — процедил сквозь зубы Янош, сделав шаг к шаману.

— Я…

— Ты обещал, что я ее спасу, — еще один шаг.

— Все так и есть, ты… она… — он осекся, потому что Янош сделал последний шаг, оказавшись настолько близко, что Паси, несмотря на разницу в росте, почувствовал на своем лице его разгоряченное дыхание. — Поверь, это к лучшему. Если бы мы не пришли, она бы сама не смогла и… в общем, ее бы эти еще не раз вот так вот… а потом… потом она бы родила… много, штук шесть, не меньше… такое люди не переживают, понимаешь?

Янош помолчал секунды три, которые показались Паси часами, после чего на удивление ровным голосом спросил: — Ты себе когда-нибудь что-нибудь ломал?

— Нет, — шаман отрицательно мотнул головой.

В этот же миг парень схватил его за шиворот исписанной закорючками рубахи, резко дернул на себя и со всего размаху врезал лбом прямо по переносице. Паси отшатнулся, плюхнулся на задницу и закрыл лицо ладонью, из-под которой тут же показалась струйка крови, затерявшаяся в косматых усах.

— С меня хватит твоих хождений вокруг да около. От тебя, Ахо только одни проблемы, а сам ты – комок мерзости и вранья, — говоря это, Янош ощутил, как к горлу опять подступил горький тяжелый ком, который прятался где-то внутри с самого свадебного вечера. — Если еще раз меня обманешь, клянусь, я переломаю тебе все кости. Ни одной не оставлю целой. Ты меня понял?

Он хотел кричать так громко, чтобы у этого рогатого идиота уши позакладывало, и сдерживался лишь потому, что в соседней комнате без того хватало криков. А если оргия прекратиться, если культисты поймут, что в их гнезде незваные гости…

— Угу, — кивнул Паси. Из-за ладони на лице, ответ вышел глухим и невнятным, но Яношу этого хватило.

— Тогда делай что говорю. Понял?

Еще одно «угу».

Затолкав поглубже ком, Янош выглянул в коридор, уходивший дальше и обнаружил на другом его конце пустую комнату, удивительно похожую на ту, что встретила их на входе в гнездо. Все те же светильники-капли, старая и новая одежда, разбросанная по земле, и выход. Заветный выход, который так надеялся найти Янош.

— Помоги мне, — вернувшись в «тюрьму» он пнул шамана ногой. Тот встрепенулся, будто солдат, которого поймали уснувшим на посту.

Вдвоем они быстро вскрыли клетку с Тсерой, после чего вытащили мертвую старуху вместе с Киззи под дождь и сложили у дерева неподалеку от гнезда.

— А теперь слушай меня внимательно, — Янош говорил твердо, будто диктовал генералу план наступления. — Иди вон туда, вдоль стены, пока не найдешь такой же вход. А как найдешь – поджигай.

Не дав шаману опомниться, Янош зашел ему за спину и после недолгих поисков, выудил из котомки огниво. Затем из палки и тряпки, прихваченной в раздевалке культистов, на скорую руку соорудил факел. Поджег его и, прикрывая рукой от по-прежнему моросившего дождя, трусцой побежал к тому выходу, из которого они пришли.

Оставшись один на один с телами Тсеры и Киззи, Паси склонился над ними, легонько прикоснулся поочередно к их лбам кончиками пальцев и тихо сказал: «Гасатур, сжалься над их многострадальными душами. Они стали жертвой благих намерений, не дай им сгинуть в Бездне».

Закончив с короткой импровизированной молитвой, Паси поспешил ко входу, о котором говорил Янош. Он действительно находился там, где предположил парень. Выглядел он похоже на другие два, но разительно отличался от них близкими звуками оргии, доносившимися изнутри.

Паси с опаской заглянул внутрь, убедился, что его у входа не поджидает культист, пожелавший в не самый подходящий момент подышать свежим воздухом, после чего принялся чиркать огнивом у края ветки, которая показалась ему самой сухой. Хотя в сложившейся ситуации сухость была явным преувеличением. Плетеный потолок, в особенности у входа в гнездо, довольно скверно выполнял свою работу. Вода стекала по веткам, пропитывая их и делая совершенно непригодными к поджиганию.

Потратив на тщетные попытки пару минут, Паси решил, что такими темпами не добьется никакого результата, за что Янош наверняка сломает ему что-нибудь еще, и решил зайти поглубже внутрь. Этой части будущего Гасатур в видениях ему не посылал, а потому приходилось импровизировать.

В тоннеле дела сдвинулись с мертвой точки. Искра, выбитая из огнива, упала на пучок соломы, который оказался достаточно сухим, чтобы начать тлеть, а когда паси подул на него как следует, разгорелся небольшой огонек, принявшийся с жадностью поедать все вокруг себя. Поедать и расти.

***

Вооруженный факелом, Янош вбежал в гнездо уже не пригибаясь и не соблюдая осторожности. Сейчас ему было уже плевать, заметят ли его культисты или нет. Скорее он был бы рад, если бы заметили. Тогда он смог бы сгинуть в драке, уйти с честью. Но какая-то часть его разума противилась этой мысли. Она шептала ему, что было бы глупо вот так растрачивать полученный шанс. Что если он собирается драться честно с теми, кто любит издеваться над слабыми и беззащитными, то он проиграет еще до начала драки. И шепот этот был отвратительно похожим на Киззи.

Вбежав в большой зал с черным монолитом, Янош остановился на мгновение и посмотрел на него. В свете факела тот казался еще черней и тверже, а его поверхность будто переливалась внутри, словно море, накрытое стеклом. И в этом черном волнении, там, на глубине, словно что-то было. Что-то разумное, что-то живое. Оно пряталось по ту сторону монолита. Пряталось и наблюдало.

Отогнав от себя видение, Янош мысленно выругал себя за то, что позволил шаману накормить себя грибами, затем подобрал с земли плетеного человечка, одного из многих, поднес его к пламени факела и поджог. Человечек загорелся почти мгновенно. Вспыхнул, будто был пропитан чем-то.

Янош вздрогнул от неожиданности, затем швырнул горящего человечка в проход, за которым находилась комната с костром. Та самая, где сейчас разворачивалась ужасающая оргия, сопровождаемая танцами уродливых детей вокруг костра. Человечек пролетел по пологой дуге, врезался в стену тоннеля и застрял между ветками, тут же начав распространять огонь. Тем временем Янош взял второго и повторил процедуру. А после него нагнулся за третьим.

Вход в тоннель очень быстро превратился в некое подобие кузнечной печи. Пламя разгоралось с невиданной скоростью, перекидывалось с ветки на ветку, набирало силу. Раздуваемое сквозняком, оно гудело и шипело, постепенно уходя вглубь тоннеля и расползаясь по залу с монолитом.

Кинув еще пару человечков, Янош увидел первых культистов. Их обеспокоенные лица показались на той стороне пожара. Культисты что-то выкрикивали на своем трескучем языке, размахивали руками, суетились. Некоторые размахивали гнилым тряпьем, в тщетной попытке сбить огонь, чем делали только хуже.

Скормив пожару очередного человечка, Янош отправил за ним и факел, затем демонстративно сплюнул и побежал к выходу из гнезда.

***

Когда Паси увидел бегущего к нему молодого цыгана, вход уже активно горел. Конечно, из-за сырости и отсутствия хорошего материала для розжига пожар получился не настолько сильным, как тот, что разворачивался с другой стороны, но все же, он уже охватил большую часть правой стены, перебрался на потолок и теперь перегоравшие тонкие ветки падали вниз, рассыпая вокруг веера из искр.

— Горит? — спросил, подбежав, запыхавшийся Янош.

— Горит, — кивнул Паси.

И как только он это сказал, в проходе показался культист. Один из первых, кто сообразил проверить второй выход из зала с оргией. Культист замер, остановившись у разгоравшегося пожара, затем выдал клокочущий звук, походивший на вопль отчаяния, если бы его издавало насекомое переросток, после чего сделал пару шагов назад, для лучшего разбега и прыгнул в огонь.

Паси подобного не ожидал и с ужасом отшатнулся, упав на землю. Тем временем культист, перемахнув через еще молодой пожар, будто проскользнул между языками пламени, оказавшись снаружи гнезда, где его тут же решительным ударом сбил с ног Янош. Воспользовавшись преимуществом неожиданности, парень со всего размаху врезал культисту ногой по ребрам. Рухнув на землю, тот ошалело завертел головой в поисках взявшегося из ниоткуда противника. Не став медлить, Янош двумя короткими тычками копья оборвал его жизнь, пробив живот и грудь.

— А этот рог прям хорошо их режет, — парень взмахнул копьем, стряхивая с него кровь. — Не зря охотились…

Паси хотел было ответить, что рог имеет символическую ценность, а его удобство – чистая случайность, но не успел, потому как в проходе показались еще культисты. Осознав, что с огнем, пожиравшим гнездо изнутри, они сделать ничего уже не смогут, участники оргии последовали примеру только что почившего и побежали на выход, где встретились со вторым пожаром, неминуемо набиравшим обороты. Мешкая в нерешительности, культисты столпились в проходе. Те, что были впереди, судя по всему, заметили лежавшего на земле мертвеца, и не спешили повторять его ошибку. Но ломившиеся сзади, не зная причины столпотворения, подпирали передних, подталкивая их все ближе и ближе к огню.

Затем шаткое равновесие, на пару секунд установившееся у входа в гнездо, качнулось, и временное затишье моментально превратилось в самый настоящий хаос. Понимая, что другого выхода нет, подталкиваемые сзади сородичами культисты принялись один за другим прыгать в огонь, но в отличие от первого храбреца, у этих места для разбега уже не было. За один прыжок преодолевая лишь треть расстояния, отделявшего их от спасительной сырости леса, они падали в огонь, после чего быстро поднимались и начинали бежать, пока их отвратительная плоть закипала под рудиментарными хитиновыми пластинками, покрывавшими их тела.

Только увидев, как по тоннелю побежали горящие культисты, Паси пришел в себя и начал стрелять. Он доставал из колчана одну стрелу за другой, после чего пускал их прямо перед собой. Благо целиться особенно не приходилось, ведь мишени, ослепленные пожиравшим их огнем, даже не пытались уклоняться, принимали выстрелы грудью и уродливыми, полными ужаса лицами.

В это же время где-то впереди раздался треск сотен ломающихся веток. Пожар, который устроил Янош, окончательно ослабил стены. Прогорев, они не смогли больше выдерживать какой-либо вес и рухнули, а вместе с ними потолок зала с монолитом и часть комнаты, где проходила оргия. До того плавные и в какой-то степени органичные контуры гнезда исказились. В самом его центре образовался пылающий провал, походивший на распахнутый рот обитателя преисподней, из которого торчал неизменный черный перст монолита.

Культисты же продолжали свои попытки вырваться из испепеляющей ловушки. А Паси все так же стрелял в тех, кто, превратившись в живой факел, доходил до выхода. Янош тоже не оставался в стороне. Он стоял сбоку от входа с копьем наготове, и с монотонностью мясника добивал тех, кого не смогли прикончить огонь и стрела.

Бойня продолжалась недолго. Те, кто так и не смог добраться до выхода, падали на землю, загораживая своими телами проход, превращаясь в непроходимое препятствие. Некоторые, кто был посмышленее, пытались впопыхах разобрать стены в тех местах, где до них еще не добралось пламя, но эти попытки не увенчались ничем. В конце концов поток «беженцев» иссяк, а оставшиеся запертыми внутри собственного жилища культисты отступили внутрь под давлением пожара. После чего крыша гнезда окончательно рухнула, похоронив под собой и уродливых детей, и их не менее уродливых родителей, и тех несчастных, кому не повезло попасть к ним в плен.

***

Паси сидел на земле и наблюдал за тем, как массивная конструкция из веток и соломы стремительно превращалась в пепел. Подошедший к нему Янош молча бросил копье, сел рядом, и устало вытер рукой лицо, попутно размазав прилипший к щеке кусочек сажи в длинную черную полоску.

Какое-то время они провели в тишине, слушая стук редких капель дождя и треск горящего дерева.

— Из-за твоих грибов мне кажется, будто он на меня смотрит, — вдруг буркнул парень.

— Кто? — не оборачиваясь спросил Паси. Сделал он это скорее не из любопытства, а по привычке, но назад слов вернуть уже не мог.

— Он, — Янош кивнул на черный монолит, торчавший из самого центра пожара.

— Камень? Это не из-за грибов. Он действительно смотрит.

— Ага, а деревья слушают… Слышь, ты зачем все время врешь? Тебе это удовольствие приносит или что?

— Иногда. Хотя вру я не так часто, как тебе кажется. Просто большинство не до конца понимает, что я говорю.

— Не врешь? Да вся эта херня с походом сюда была одним сплошным враньем! Сначала сказал, что я смогу спасти свою сестру, потом еще вот это твое «их там примерно десять»… — он весьма удачно перекривлял голос шамана.

— Ну, во-первых, я сразу предупредил, что во сне читать и считать почти невозможно, но это ты как-то решил не запоминать. И во-вторых, про сестру… Я видел, что с ней случилось бы, если бы мы не пришли. Они бы продолжали измываться над ней, как делали это всю дорогу сюда. По очереди. Каждый. А потом она бы родила им потомство. Сколько маленьких культистов из нее вылезло бы я точно сказать не могу. Уж извини. Считать сложно во сне! Но это были бы ее первые и последние роды. Понимаешь? Ты избавил ее от этого. От самого ужасного года в ее жизни. От кошмара наяву. Ты ее спас, Янош. Это я тебе обещал. Не ее свободу, а спасение. Так что в следующий раз слушай лучше, что тебе говорят и подумай дважды перед тем как кому-нибудь нос ломать.

— Какой-же ты козел… — Янош кинул злобный взгляд на шамана, сплюнул на землю и встал.

— Ты куда? — спросил Паси.

— Похороню Киззи с Тсерой и пойду туда, где тебя нет. Хоть поживу спокойно.

— И что, будешь до конца жизни теперь по Карапатам прятаться?

— Прятаться? От тебя что ли? — он фыркнул.

— Не от меня, а от него, — шаман показал пальцем в сторону монолита. — Он все видел. Хозяин лесов. Он знает, что ты сделал, и жизни тебе не даст. Они будут искать тебя и не остановятся, пока не найдут.

— Ну и пусть. Мне теперь все равно терять нечего. Для меня сегодня мир кончился.

— А вот и нет, — Паси тоже поднялся и взглянул ему в глаза. — А вот и неправильно. Мир кончился для всех, и произошло это давным-давно. Когда к нам пришли они, — он опять показал на монолит. — Когда на Землю вернулись Древние.

— Ага, люди читать разучились и что там еще?.. по небу летать? Я знаю, к чему ты клонишь. Сейчас опять начнешь про свои эти охоты на богов распинаться. Так вот, ты может и глядишь в будущее, это я не спорю, но что на счет настоящего – совсем пенек. Сам подумай, если мы раньше такие всезнающие и летающие не смогли их остановить, так какого черта сейчас сможем? Тебе бы не помешало научиться принимать ситуацию такой, какая она есть, Ахо. Поверь, это я тебе как человек, который только что научился, говорю.

— Ситуацию нужно принимать такой, какая она есть, только если не можешь ее изменить, — парировал Паси.

— И как же ты собираешься ее менять, м? — Янош шагнул на встречу шаману.

— Ее будешь менять ты, — Паси ткнул пальцем ему грудь. — Ты ее уже поменял.

— Я? — парень опять фыркнул.

— Ты сжег целое селение Карапатских культистов. Один. Такое не каждый день случается, не находишь?

— Они убили мою семью, я расстроился. Это не считается.

— А Древние убили ту прекрасную жизнь, которой ты мог бы жить. Разве этого мало? К тому же, ты сам сказал, терять тебе больше нечего. Почему не попробовать?

— Убить бога деревяшкой с куском рога на конце? — Янош фыркнул третий раз. — Давай как-нибудь сам.

— Копье, это всего лишь символ. Оно – инструмент в руках охотника. И если им пользоваться умело, то можно совершить многое. Например, убить красного оленя, или сжечь целое селение культистов в одиночку.

— Это да… хороший охотник даже с кривой палкой в руках – хороший охотник.

— Вот именно. Инструмент не так важен, как тот, кто им управляет. Теперь понимаешь?

— Не особенно.

Шаман закатил глаза, затем поднял с земли копье и протянул его парню.

— Ты и есть то копье, Янош. Только будь готов, а Гасатур покажет, куда бить. Что может быть лучше охотника, точно знающего наперед, что будет делать добыча?

Янош задумался на мгновение. Несмотря на всю неприязнь, с которой он относился к шаману, в его словах все же была доля правды и резон. К тому же, теперь ему действительно было некуда идти. Некуда возвращаться. Для Карапатского цыгана единственный дом – это его семья, которой у него не осталось. Конечно, он мог бы попробовать прибиться к другой, и до конца дней остаться в ней чужаком, которого взяли под крыло из жалости, но его буйный дух закипал при одной мысли об этом.

После долгих мгновений раздумий Янош неуверенно принял из рук Паси копье.

— Ладно, попробуем бога убить. Но только раз! — он взглянул на шамана.

— А больше нам попытаться и не дадут, — ответил тот, улыбнувшись.