Хозяин боли

Глава 1

Вам нравится мое творчество? Хотите, чтобы книги выходили чаще? Подпишитесь и поддержите меня - http://www.a-smirnov.ru/subscribe/

С бесконечной признательностью за помощь и поддержку:

Юрий Смирнов

Виктор Зурбенко

Татьяна Леоновна

Алексей Солохин

Адил Кулиев

Елена Смирнова

Владимир Бачурин

Олег Загорулько

Андрей Копаевич

Сергей Ткачев

Иван Лишаев

Сергей Ярцев

Михаил Вербицкий

Татьяна Тришевская

Павел Арсьеньев

Евгений Чепурный

Петр Гарин

Богдан Адамив-Костишин

Олег Котликов

Юрий Курмаз

Дмитрий Вишняков

Дмитрий Деревянко

Александр Черкашин

Николай Подгорный

Андрей Смирнов

ХОЗЯИН БОЛИ

Явление героя

Сны Асарима были смутны и тревожны, и оставили после себя гнетущее чувство. Свои сновидения – если так можно назвать особую форму транса, в которую каждые сутки впадали Священные Стражи, чьи иссохшие неживые тела не нуждались в отдыхе, но вот ум в нем по-прежнему нуждался – Асарим, как правило, контролировал достаточно хорошо. Но случались и дни, когда контроль ослабевал. Неживое мумифицированное тело требовало особенных масел и эликсиров, уберегавших его от разложения, позволяя Стражу существовать на протяжении столетий, однако все эти средства были довольно токсичны, и баланс элементов в них, не смотря на тысячелетия экспериментов, проводимых в Монастыре Освобожденных, все еще оставался весьма шатким. Эликсиры поддерживали его тело в рабочем состоянии, однако и отравляли его; они позволяли сознанию Асарима постоянно оставаться ясным, однако любое, даже самое ничтожное нарушение идеального баланса приводило к угасанию ясности и потере контроля. Все в этом мире имеет свою цену, а всякая сила есть одновременно и слабость – эти и множество других изречений Асарим слышал во время своего, совсем недолгого, обучения в Школе Железного Листа.

Он попал в Школу так же, как в нее попадали все дети – брошенные или проданые родителями-бедняками, оставшиеся сиротами или безнадежно больные. Больных быстро приводили в порядок – как правило, для того, чтобы вновь покалечить или убить уже в процессе занятий. Тела некоторых покалеченных восстанавливали, и так – много раз подряд, превращая жизнь ученика в бесконечный ад до тех пор, пока Путь Освобожденных не приводил ученика к последнему испытанию в Кипящей Реке. Но были и те, что признавались негодными и отстранялись от дальнейших занятий еще задолго до последнего испытания. Таковым был признан и Асарим – его отстранили от занятий, как слишком слабого, мягкого и плохо обучаемого, но не убили потому, что алхимикам Школы требовался живой материал для экспериментов. Его мучили еще несколько лет, в итоге превратив – с его собственного согласия – в разумную нежить. Бессмертные составляли элиту Монастыря Освобожденных, но хозяйство вели не они; обслуживанием послушников и сотен детей, каждый год прибывавших в Монастырь занимались смертные, повседневной охраной и дозором – существа вроде тех, каким стал Асарим.

Его тело изменили более семисот лет тому назад, и все это время Асарим провел в Монастыре – непригодный для Пути, но все еще пригодный для помощи тем, кто по Пути следовал. Ему говорили, что это его существование – лишь подготовка; возможно, в следующей жизни он окажется способным пройти Путь до конца – слабое утешение, но хоть какое-то. За века своего неживого – но и немертвого – существования Асарим навидался всякого; начав службу обычным стражем, он поднялся до должности военного коменданта Бронзовой Обители, а затем был возвышен до Священного Стража – высшей ступени, которую в иерархии Монастыря Освобожденных мог занять сохранивший разум немертвый.

С тех пор он редко видел свет, проводя большую часть своего времени не в разноцветных монастырских комплексах, разбросанных по склонам горы Рейсим, а в недрах горы, в тишине и полумраке, в месте, где никогда ничего не происходило, и само время, казалось, навечно замерло. Он находился там, будучи приближенным к святая святых – в те дни, когда Прорицательница была с ними, и пребывая в глубокой медитации в длительные периоды, когда Прорицательница умирала, а Безликие настоятельницы ссорились и интриговали друг против друга, оспаривая право стать новой Амандолш Натцу, то есть Матерью Истинного Слова, и родить из своего чрева новое физическое вместилище для последней ученицы Хелаха. Огромная честь и огромное влияние для любой бессмертной Маски, потому что от внутренней алхимии ее тела зависело как здоровье, так и способности новой Прорицательницы. Кроме того, выбор Амандолш Натцу означал еще и выбор, который делала вся Школа в направлении своего дальнейшего развития, в выборе тех подходов и принципов, которые станут предпочтительными как минимум на период жизни Прорицательницы, а может быть, и после.

…Покинув усыпальницу, служившую превосходным местом для отдыха и полутранса-полусна, Асарим миновал несколько пещер и достиг подъемника, которым воспользовался для того, чтобы подняться на уровень выше. Пещера, в которой он оказался, была благоустроена и больше похожа на комнату: сюда приносили еду и эликсиры для Прорицательницы. Еда еще не была готова, Асарим сел на деревянную скамью рядом с кухней и стал ждать, однако вскоре поднялся на ноги и склонил голову в поклоне, когда вместе с алхимиком прибыла суховатая женщина с суровым лицом и губами, сжатыми в жесткую складку. Это была нынешняя Амандолш Натцу, Тэйн Нангаруш – либо иная Безликая, принявшая ее форму. В любом случае, этот облик требовал выражения почтения и слова, произносимые «Тэйн», следовало воспринимать так, как если бы их произнесла она сама: принятый облик означал, что право говорить от имени Амандолш Натцу у данной Безликой есть.

Холодный и жесткий взгляд как будто пронзил Асарима насквозь – даже будучи мертвым, он ощущал колоссальную волю и целеустремленность, источаемую Тэйн; почти лишенный эмоций, он мог воспринимать ее взгляд спокойно, во время как смертные легко терялись и подчинялись Безликой, даже без какой-либо магии с ее стороны.

– Будь внимателен. – Жесткий голос Тэйн как будто разрезал слова на части. – Страж Харс покинул нас по меньшей мере на год, а может быть, и навсегда. Она не в себе. Теряет контроль. Помни о клятве.

– Я помню, госпожа.

Больше она ничего не добавила, но и не уходила, а молча сверлила Стража глазами, пока он переносил эликсиры, котелок с похлебкой и чистые тряпки на площадку подъемника – сверлила так, как будто бы сомневалась, не нуждается ли в замене и он сам. Священные Стражи иногда приходили в негодность – из-за ошибок в эликсирах, которые принимали они сами, а иногда – в силу побочных эффектов от эликсиров, которыми пичкали Прорицательницу. Физически и психологически последняя оставалась на уровне ребенка одиннадцати-двенадцати лет, поскольку для работы ее специфического дара требовалось именно такое, незрелое состояние, однако препараты, которые она принимала, медленно убивали ее тело и постепенно сводили с ума. Асарим уже наблюдал распад сознания предыдущей Прорицательницы и знал, насколько опасной она может становится в периоды помутнения рассудка – которые со временем длились все дольше и дольше. Опасной прежде всего для самой себя – и клятва Священного Стража состояла в том, чтобы оберегать Прорицательницу от любых угроз, в том числе от нее самой. Опасность для окружающих в такие минуты она также несла, и именно поэтому ее оберегали и пребывали с ней постоянно не смертные и не бессмертные, а немертвые Стражи, почти лишенные каких-либо эмоций и чувств. Однако, даже и на Стражей в период помутнения она могла повлиять – нет, не магией, а исключительно словами. Ее способность к всевиденью, распространявшаяся на прошлое и будущее, находила такие уязвимости даже в немертвых, обнаруживала такие болевые точки в их душах и в их прошлом, что даже отстраненности и равнодушия нежити не хватало, чтобы противостоять манипуляции. Если таковое происходило, Священный Страж начинал ощущать в себе разбалансированность, его мысли путались и мешались, уверенность в своих действиях пропадала. Тогда Страж погружался в длительный сон – на несколько месяцев, или даже лет, а в некоторых случаях Безликие выносили решение об уничтожении испорченного Стража. Решения об уничтожении ни Асарим, ни его собратья не страшились, принимая вынесенный приговор как должное.

Крутя лебедку подъемника, Асарим спустился вниз, пересек пещеру и каменный коридор, двигаясь в полной темноте – которая нежити, впрочем, нисколько не мешала, ибо пустые глазницы, из которых давным-давно были удалены глаза, видели в темноте лучше, чем на свету. Мистический талант, обеспечивавший это виденье, также одаривал нежить улучшенным чувствованием всего живого. Но здесь, в пещерах, ничего живого и не было – бессмертные Маски спускались в недра Рейсим редко, ибо утомлять Прорицательницу строжайше запрещалось, а смертным служителям Школы Железного Листа появляться здесь и вовсе не было дозволено.

Тусклый свет за поворотом сделался немного ярче, когда Асарим приблизился к его источнику – мерцающей пелене перед священной пещерой. Прорицательнице требовались весьма специфические условия для существования, и таковые условия были для нее созданы: кокон магии, заставлявший законы Сальбравы работать в этом месте немного иначе, чем во всей остальной вселенной. Асарим медленно прошел через мембрану и оказался в высокой круглой пещере, в воздухе которой был разлит свет, не имевший, казалось, какого-то определенного источника. Асарим знал, что его источником служат кристаллы на стенах и полу, хотя в обычных условиях их сияния и не хватило бы, чтобы осветить пещеру полностью – но кокон магии замедлял свет и задерживал его в этом месте.

Центральную часть пещеры окружало озеро в виде буквы «С», и в центр вела единственная дорожка, начинавшаясь справа от входа – куда Асарим и направился. Эту сцену он видел уже тысячи раз, и, возможно, увидит еще столько же – фигурка девочки, сидящей на коленях и фигура худого человека с коричневой мумифицированной кожей, также сидящего на коленях напротив нее. Сейчас это был Страж Олам, заменивший отправленного на покой Харса – расстояние было еще слишком велико, чтобы разглядеть лица, но этого и не требовалось: Олам легко узнавался по выраставшим из спины костям, изгонутым на манер крыльев. Священные Стражи, плоды экспериментов алхимиков и магов Школы с неживой плотью, редко выходили одинаковыми.

– Госпожа, – с поклоном произнес Асарим, вступая на каменную площадку в центре озера.

Хрупкая, болезненного вида девочка, которой никак нельзя было дать больше одиннадцати лет, не ответила. Ее глаза были закрыты, она пребывала в трансе либо просто не хотела разговаривать – последнее тоже частенько случалось. Асариму не понравилось то, что дыхание девочки не было ровным, а сама она время от времени вздрагивала, как будто бы видела что-то дурное. Это плохой знак. Неужели она все еще не восстановила контроль?..

– Олам. – Проговорил он, чуть склонив голову.

– Асарим. – Поднимаясь на ноги, ответил на приветствие второй Страж. – Я верен клятве.

– Я верен клятве. – Повторил вслед за ним Асарим и вновь перевел взгляд на девочку. – Как она?

– То хуже, то лучше. Было плохое время, когда они пришли за советом. Слишком тяжелая задача. Истинное Слово дало им то, чего они хотели, но ее это сильно истощило. С тех пор было два приступа, оба в смену Харса. Теперь его отстранили.

– Да, я знаю.

– Береги ее, брат. – С этими словами Олам сошел с площадки и зашагал по каменной тропинке к выходу из пещеры.

Асарим опустился на место, которое покинул Олам. Беречь? От кого? Иногда ему в голову приходила мысль о том, что, будь Стражи действительно верны своей клятве, они бы не пускали к Прорицательнице вообще никого, и в первую очередь – ее физическую Матерь, ставшую главой Совета. Каждая новая Амандолш Натцу обещала не обращаться к Прорицательнице слишком часто, не использовать ее дар в своих интересах – и каждая свое обещание нарушала. Асарим понимал, что в последний раз у них, вероятно, не было другого выхода – но кто, как не Тэйн и ее приближенные виноваты в том, что девочка оказалась так слаба к тому моменту, когда наступил настоящий кризис? А потом они захотели узнать, как победить пятерых темных богов, вторгшихся в мир людей, и навредили девочке еще сильнее. Оставалось лишь надеятся, что со временем она сумеет восстановиться.

Асарим почти не испытывал эмоций, но то, что еще оставалось в его душе от них, было связано с этой слабой худенькой девочкой, которую он был призван защищать. Вот и сейчас, когда он взглянул на нее, все еще погруженную в транс, дрожащую, с тенями под глазами, с кожей настолько тонкой, что она казалась едва ли не прозрачной – то ощутил чувство, которое всегда определяло его отношение к ней: смесь сострадания, заботы, преданности и преклонения. Поразительно, как в этом слабом теле могла скрываться сила, превышающая силу богов и даже самих Светил! Прорицательница не дышала огнем и не срывала звезды с небес, убить ее мог бы любой здоровый подросток, но знание, которым она обладала – а вернее, способность получать любое необходимое ей знание в настоящем, прошлом или будущем – делало ее, возможно, самым могущественным существом в Сальбраве… до тех пор, пока круг времени не замкнется и Хелах Первый Освобожденный не явится в этот мир вновь, как это было предсказано. Безграничная сила анкавалэна была раскрыта в Прорицательнице лишь отчасти, но и этой малой части хватало, чтобы определить место, время и порядок действий, необходимый людям и бессмертным Школы Железного Листа для того, чтобы низвергнуть Последовавших в ту бездну, из которой они восстали. Вот за каким советом Безликие приходили три недели тому назад, когда стало ясно, что все обычные методы сопротивления бесполезны, когда змеи и черви Отравителя стали выявлять и убивать проникающих в армию захватчиков бессмертных Масок, когда воскресший Палач вселил ужас в обитателей Преисподней, когда нижние небеса затворили свои врата, отказавших принимать какое-либо участие в разворачивающейся на земле драме – тогда они пришли за советом, и они его получили. Теперь оставалось лишь ждать. Если все будет сделано правильно, Последовавшие падут, захваченные врасплох в точке равновесия, в момент, когда они ошибутся и станут уязвимы. Прорицательница была способна предвидеть этот момент и сообщить Мечам и Маскам, что им следует делать. И если… нет – когда это произойдет, это будет величайший триумф Школы: пусть светлые боги и отвратили свои лики от Ильсильвара и мира людей, но если люди окажутся способны сами противостоять величайшей угрозе в своей истории, это все поменяет. Слабые поймут, что сильны; короли стран, ранее враждебно относившиеся к «ильсильварской ереси», изменят свое отношение, отдалят от себя гешских жрецов, вступят на тот же путь, по которому пошел Ильсильвар, их страны расцветут, освободившись от пут мракобесия и фанатизма… Да, мир людей ждет преуспевание, если Школа выиграет эту войну. Но Асарима эта перспектива не радовала, и даже триумф Школы не вдохновлял. Какой ценой все это будет достигнуто? Жизнь и душевное здоровье маленькой худощавой девочки, часами сядящей на каменной площадке в центре С-образного озера, были для Священного Стража дороже Небес и Преисподнии.

Прошло около часа с момента, когда Асарим заступил на смену. Девочка сидела на коленях какое-то время, затем, не открывая глаз, полулегла на камень. Она дрожала, по ее лицу катились слезы. Асариму не хотелось, чтобы она применяла свой дар в таком состоянии, но выводить ее из транса он не был вправе. Собственно говоря, право на это не было ни у кого, даже у Амандолш Натцу.

Затем, наконец, она очнулась.

– Асарим… – Прошептала она, все еще дрожа.

– Госпожа.

Страж помог ей сесть и дал напиться воды, а затем из сундука, расположенного в нише чуть ниже плошадки, на которой они находились, извлек чистое полотенце, и вытер ее слезы. Когда он снял крышку с котелка, повалил пар – еда в этом месте могла оставаться свежей и горячей несколько дней, а то и недель.

– Я не хочу есть…

Это его не остановило: она всегда так говорила. Поддерживая тщедушное тельце одной рукой, другой он взял ложку и зачерпнул немного жидковатой кашицы.

– Нужно поесть, госпожа.

Кое-как она проглотила несколько ложек – уже неплохо, но затем ее вырвало, и Асарим понял, что рано обрадовался. Он достал из сундука еще одну тряпку, тщательно вытер площадку, отнес обе тряпки в короб, расположенный у стены пещеры, и вернулся на свое место. Он должен был дать ей несколько эликсиров, но не следовало делать это на пустой желудок. Чуть позже он вновь попробует ее покормить. А пока – вновь напоил ее чистой водой, зачерпнув черпаком прямо из озерца, над которым они сидели. Вода из подземного озера обладала целебными свойствами, не зря ведь обиталище Прорицательницы обустроили именно в этой пещере.

– Асарим, – девочка вновь назвала его имя, когда он убрал черпак и занял свое обычное место.

– Да, моя госпожа.

– Ты любишь меня?

Вопрос что-то задел в нем, заставил насторожиться. Когда она была совсем маленькой, то иногда спрашивала его об этом, и он всегда отвечал утвердительно. Может быть, ей и сейчас нужна поддержка, и не только физическая?.. В любом случае, ответить на этот вопрос было легко:

– Больше всего на свете, моя госпожа.

– Сделаешь то, о чем я попрошу?

Зачем она спрашивает? Она ведь знает, что он, как и любой из Священных Стражей, здесь только для того, чтобы служить ей. Их сделали для этого, и никакого другого предназначения во всей Сальбраве у них не было. Может быть, у нее приступ – она играет с ним, а затем разрушит его ум и душевный покой, как недавно поступила с Харсом? Нет, не похоже: она выглядела вполне здравомыслящей, только крайне измотанной.

– Все, что прикажете, моя госпожа, если это не противоречит моей клятве, – ответил он осторожно.

– Тебе придется выбирать между любовью и клятвой, Асарим, – грустно произнесла Прорицательница. – И если ты выберешь клятву, ты ее нарушишь.

Предсказание! Зачем она так поступает с ним? Страж ничего не должен решать, он лишь обслуга, средство для обеспечения бытовых удобств. Сейчас она делает с ним то, что ранее сделала с Харсом – пусть даже это и не похоже на приступ. Но если она использует свою ужасающую силу против него сознательно – это еще хуже. В какой-то момент он потеряет контроль, мысли его начнут путаться, и пропадет понимание того, что он должен делать и как себя вести. Точно подобранное слово способно нарушить работу чужого ума, даже бесстрастного ума нежити, а уж она-то точно знала, какое слово и когда подобрать.

Возможно, ему следовало промолчать, но он все же спросил:

– Как такое может быть?

Она не ответила сразу. Он думал, что она вовсе не ответит, потому что девочка вдруг опустила взгляд и по лицу ее вновь побежали слезы. Она ведь не в пророческом трансе, она здесь, с ним – почему же она плачет?

– Я ошиблась, – прошептала Прорицательница и тут же замотала головой, отрицая сказанное. – Нет, не так. Я не ошиблась. Предсказание было истинным. Но время изменилось. Само время. Я не знаю, как такое может быть…

Она замолчала. Асарим уже открыл было рот, чтобы спросить, что она имеет в виду – как она вдруг снова подняла голову и вперила в него ясный требовательный взгляд. С ужасающей ясностью Страж осознал, что то, что происходит с ней – это не приступ. Возможно, она манипулирует его разумом и поведением, но она точно знает, что сейчас делает и зачем.

– Они уже идут, – глубоким и сильным голосом, совсем непохожим на тот дрожащий голосок, которым она говорила прежде, изрекла Прорицательница. – Пал лишь один, другой ранен и от того стал сильнее, третий скоро воскреснет. Цикл замкнулся, время свернулось в кольцо. Рожденные Хозяином Боли, мы недалеко ушли от него. Теперь он идет сюда, чтобы испить все страдание, накопленное в Монастыре со дня его основания. Чтобы напиться нами и вернуть себе утраченную силу. Идет вместе с братьями, против которых мы оказались бессильны. Скорее, Асарим! Ты должен сделать выбор. Они уже близко. Времени почти не осталось.

– Какой выбор, госпожа?! – Впервые за долгие века Асарим ощутил, как в нем поднимается чувство страха, нет, не страха – ужаса. Если ее предсказание верно… Если…

Нет. Он не хотел даже и думать об этом.

– Выбор между тем, чтобы выполнить клятву и тем самым нарушить ее, или нарушить, и тем самым выполнить, доказав свою преданность мне и любовь. – Все тем же голосом, которому невозможно было противостоять, ответила она.

– Что вы хотите, госпожа?! – Взмолился Страж, уже зная, что выполнит все, что она ни попросит.

Прежде чем она заговорила – и на этот раз голос ее был уже не пророческим, а снова слабым и детским – он увидел ее глаза, полные слез и страдания… нет, сострадания. И лишь когда она заговорила, он понял, что Прорицательница сострадает ему, ибо бремя, которое она хотела взвалить на него, было совершенно непосильным:

– Асарим, ты должен убить меня. Сейчас же! Времени больше нет.

Глава 1

«Хатувин», корабль Дензара Нанде, торговца и пирата, покинул восточный порт острова Хадой шестнадцатого октября, взяв курс на северо-восток. Судну предстояло обогнуть Ирнею и причалить в порту Скальфальтара. В иные времена Дензар непременно сделал бы остановку на Ирнее для того, чтобы размять ноги, продать несколько мешков хадойского зерна и приобрести пару бочонков вина, которые затем, в свою очередь, можно было бы сбыть в Скальфальтаре или на островах Ламон, Гарф или Келгот, куда «Хатувин» мог бы зайти на обратном пути – но увы: Ирнея с недавних пор стала для Дензара закрыта. Хотя Дензар никогда не нападал на корабли, идущие под ирнейским флагом, однако случалось, что при иных нападениях его встречал смешанный экипаж, состоящий, в том числе, из ирнейцев – наемников, моряков и даже торговцев, пользовавшихся услугами капитанов с флагами других островов для перевозки своих грузов. Их жалобы в какой-то момент, вероятно, достигли слуха Ирнейского герцога – и вот, Дензар Нанде вместе со своими «Хатувином» теперь объявлен вне закона. Попытайся он причалить к благословенной Ирнее – острову, славившемуся своим фарфором, виноградниками и куртизанками – как капитана немедленно бы схватили; за арестом последовала бы скорая казнь, либо пожизненное рабство в ирнейских рудниках или на галерах. Все это расстраивало Дензара, любившего вина и шлюх Ирнеи всей своей душой; его печаль выливалась в большую, чем обычно, раздражительность и меньшую, чем обычно, словоохотливость.

Шел третий день пути. Дензар вышел на палубу подышать свежим воздухом и посмотреть, чем занята команда. Кормчий стоял у руля; боцман изводил нерасторопного юнгу – больше словами, но иногда в ход шли и кулаки; Ашбо, Танур и Хемб, раздевшись по пояс, загорали на палубе – здесь, на юге, нежиться под солнцем можно было только весной или осенью, летом же в середине дня его жар становился невыносимым; Изган, Першак, Лабор и Халь играли в кости; Ванур и Файз поправляли паруса. Еще несколько человек, дежурившие ночью, сейчас спали в трюме. Все как всегда – не считая высокого пассажира в плаще, которого «Хатувин» забрал в хадойском порту, но пассажира можно было и не принимать в расчет, поскольку вел он себя тихо, и сегодня весь день, как и вчера, стоял на носу корабля, молча глядя куда-то вдаль. Дензар с ленцой подумал о том, что пассажира, в общем-то, можно было бы ограбить и выкинуть за борт – за рейс в Скальфальтар этот тип заплатил не торгуясь, а это значило, что деньжата у него водились – но настроения не было, да и данного самому себе зарока воздержаться какое-то время от грабежа и разбоя следовало придерживаться – ведь иначе шансы на то, что со временем на благословенной Ирнее забудут о его былых проказах, становились совсем уж призрачными. Маловероятно, конечно, что пассажир был как-либо связан с Ирнеей – он, похоже, был вовсе не из этих мест – но кто знает? В любом случае, грабеж и убийство могли подождать до середины или до конца рейса. Пройдет еще несколько суток – и там будет видно, что это за птица.

Дензар направился на корму, перекинуться парой слов с Малькзаром: команда знала своего капитана хорошо и слушалась беспрекословно, но, пожалуй, только могучего кормчего капитан мог бы назвать своим другом. До кормы Дензар, однако, добраться не успел, ибо со стороны лестницы, ведущей в трюм, послышался шум, перемешанный с грубой руганью и жалобным верещанием; затем на свет появился Райвус, корабельный повар: кок тащил за собой какое-то необычное существо, напоминавшее то ли очеловечившуюся белку, то ли ребенка лет десяти с непомерно большой головой, украшенной, вдобавок, парой здоровенных беличьих ушек. Существо ныло, пищало, жаловалось, уговаривало Райвуса отпустить ее, пыталось пинаться и выворачиваться, временами издавало бессвязные вопли – при том умудрялось совершать все это практически одновременно.

– Какого черта?! – Рявкнул Дензар. – Что за херь?! Это что?!

– Это юми. – Объяснил Райвус.

– Сто Князей мне в задницу, я и сам вижу, что юми! Откуда она взялась на моем корабле?!

– Видать, пробралась в трюм, чертовка, когда мы у Хадоя стояли. А щас пролезла на кухню, паскуда, сожрала две наших колбасы и там же заснула! А еще четыре – понадкусывала!

– Эээ… здрасте. – Химей (а это была именно она) попыталась сделать книксен, но безуспешно, поскольку в данный момент висела головой вниз, и Райвус, отчитываясь капитану, крепко держал ее за правую ногу. Тогда она просто помахала Дензару рукой, стараясь казаться максимально дружелюбной. – Извините, что так получилось с колбасками… Я обычно мясное не ем, соблюдаю фигуру! Но они выглядели такими аппетитными, что удержаться было просто невозможно!

– Значит, ты проникла на мой корабль тайком и теперь жрешь, втихаря, как крыса, наши колбасы? – Неопределенным тоном спросил капитан. – А ты знаешь, что за проезд на моем корабле и за еду надо платить? Есть у тебя деньги?

– Деньги?.. – Переспросила юми. Затем она гордо вздернула подбородок – и, поскольку висела по-прежнему вверх ногами, то в результате уперлась взглядом в палубу. – Юми денег не берут! Даже не предлагайте! Но я соглашусь принять в дар орешки или засахаренные фрукты, или, на худой конец, дюжину-другую карамельных конфет! А взамен я расскажу вам Удивительную Историю о Необыкновенных Происшествиях!

– Засунь себе в жопу свою историю, – процедил Дензар. – Это что у нее там, сумка?!. Эй, парни, обыщите-ка эту чертиху и вытрясите из нее наши деньги!

Услышав эти слова, Химей принялась истошно вопить и пинаться, и потребовались усилия еще двух человек, чтобы удержать ее. Карманы Химей обыскали; ее замечательную сумочку повышенной вместимости открыли и вытряхнули прямо на палубу. Дождем посыпались орешки, клубки ниток, серебряные ложки, пакетики с засахаренными фруктами, конфеты, печеньки, свистульки, пакетики с бисером, а также бумажки с благими пожеланиями. Бумажки унес ветер, в остальную груду барахла небрежно поворошили обступившие Райвуса матросы; все, что их не интересовало, они отбрасывали в сторону или за борт. Высокий пассажир также покинул свой пост; пока он не подходил близко, но подобрал один из пакетиков, отлетевший дальше прочих. В пакетике лежали засахаренные вишни, и он бросил парочку вишенок себе в рот.

Обыск, тем временем, продолжался; ни вопли юми, ни ее мольбы, ни попытки вырваться не принесли успеха. Не найдя в сумке ничего ценного, обыскали ее саму. То, что она имела пусть и неразвитые, но вполне определенные признаки женщины, только раззадорило команду: ее щупали снова и снова, уже не ставя целью что-либо найти, а просто, забавы ради, грубо мяли промежность и грудь. Ее мольбы, похожие на мольбы испуганного, не понимающего еще взрослой жестокости и похоти ребенка, вызывали лишь взрывы хохота.

– Нет у нее ничего, – доложил наконец Першак. – Кроме орехов и дерьма всякого.

– Ну, значит, за борт ее, – бросил Дензар.

– Чтоооо???!!! – Взвыла юми. – За что???!!!

– Капитан, – ухмыльнулся смуглокожий Ашбо. – А можно мы ее сначала…

Ашбо присвистнул и сделал пару непристойных движений бедрами. Послышался смех.

– Как хотите, – Дензар пожал плечами. Он не считал, что подобные развлечения портят дисциплину – наоборот, они ее укрепляют: ибо помимо кнута в управлении людьми всегда необходим еще и пряник. – Но потом – за борт.

Смех стал громче; теперь к Химей протянулось уже несколько пар рук. Хотя среди пиратствующих моряков были те, кто относился к народу юми с почтением – но были и те, для кого ничего святого вовсе не существовало. Толпа, если ничто не держит ее в узде, всегда опускается до уровня самого наихудшего и наглого. Женщин команда Дензара уже насиловала, и не раз, захватывая пассажирок торговых кораблей. Пусть юми больше похожа на ребенка, чем на полноценную женщину, ну так и что с того? Все равно ей не жить…

Высокий человек позади толпы выплюнул вишневые косточки в кулак и сказал:

– Оставьте ее в покое.

Два или три матроса обернулись, но большинство даже не услышали его голоса, хотя говорил он громко: слишком увлеченные предстоящей забавой, они уже не обращали внимания на то, что происходит вокруг.

– Не лезь, – бросил Дензар высокому пассажиру. Пассажир холодно посмотрел на него. «Не отступит, – подумал Дензар. – Ну что ж, сам виноват…» И правда, что способен сделать один безоружный человек против двадцати головорезов? Пока обыскивали юми, из трюма поднялись, привлеченные шумом, еще несколько матросов.

Видя, что на его слова не реагируют, высокий пассажир резко щелкнул пальцами, затем еще раз – и вдруг, истошно заорав, Лабор и Халь упали на палубу. Лабор зажимал ухо, Халь – щеку: из-под пальцев обоих струилась кровь. Матросы, отвлекаясь от юми, стали выпрямляться и оглядываться вокруг, пытаясь понять, что происходит: не все сразу поняли, что случившееся как-то связано с высоким пассажиром – который, между тем, достал из пакета и кинул в рот еще парочку вишенок.

– Я непонятно выразился? – Спросил Эдрик Мардельт, прожевывая вишни и снова сплевывая косточки в кулак. – Убрали от нее руки. Живо.

Изган и еще пара человек бегло посмотрели на капитана. Дензар молча кивнул, и тогда в руках матросов блеснули ножи.

– Зря ты это сделал, дружок, – процедил Изган. – Мы и твою задницу попользовать мо…

Он не договорил: вишневая косточка, выброшенная пальцами Эдрика, пробила ему глаз. Коренастый, волосатый, устрашающего вида пират заорал, схватившись за левую половину лица.

Теперь оружие обнажили уже все.

– Не стоит недооценивать вишневые косточки, – назидательным тоном сообщил Эдрик. – Они только кажутся безобидными и не стоящими внимания. Но если придать им должное ускорение – они могут стать очень опасными.

Один из моряков шагнул к нему; Эдрик щелчком запустил новую косточку, вонзившуюся жертве точно в середину лба. Голова моряка дернулась назад, он упал на спину и остался неподвижно лежать. В середине лба зияло крошечное отверстие, из которого сочилась кровь.

Вперед бросились двое; Эдрик, не имея больше в своем распоряжении очищенных косточек, просто поднял руку и сделал движение, напоминающее пару оплех, при этом как-то неторопливо и одновременно – с идеально выверенной точностью – разворачивая корпус таким образом, чтобы направленное на него оружие прошло мимо. Матросы отлетели в стороны, один вправо, другой влево. Оставшиеся неуверенно переглянулись.

– Уймитесь, – посоветовал Эдрик. – Или я вас поубиваю.

– Эта тварь не заплатила за проезд, – процедил Дензар. – Заплати за нее и пусть остается.

Эдрик посмотрел на капитана с усмешкой.

– Она только что заплатила – своим унижением и страхом. Этого достаточно.

– Ну, тогда мы еще выебем ее, – Танур протянул руку к сидевшей на палубе, заплаканной юми. – И будем в расчете…

В следующее мгновение к стонами и подвыванию раненых добавился его собственный вопль, когда засахаренная вишенка вонзилась Тануру в открытый глаз.

– До вас как-то плохо доходит. – Эдрик осуждающе покачал головой.

Жуя вишенки – и сплевывая косточки в кулак – он направился на нос корабля, на свое обычное место. Химей, продолжая негромко ныть и шмыгать носом, принялась собирать свои разбросанные по палубе орешки, мешочки и игрушки, часть из которых оказалась растоптана и разбита. Люди Дензара – да и он сам – временами злобно посматривали на нее, но как-либо мешать уже не смели. Моряки занялись раненными: все они отделались хотя и неприятными, но не угрожавшими жизни ранами – за исключением Хемба, которому косточка попала в середину лба, пробила кожу и заставила треснуть кости черепа. Хемб, получивший жесточайшее сотрясение, в сознание не приходил и едва дышал; и пока никто не мог сказать – будет он жить или нет.

Спрятав в сумку все, что уцелело и горько оплакав то, что было безжалостно уничтожено, Химей пренебрежительно посмотрела на моряков, вздернула подбородок, задрала хвост и гордо прошествовала на нос корабля. Там она встала, уцепившись за борт, пытаясь скопировать спокойную и одновременно полную внутренней силы позу Эдрика. Так прошло некоторое время. Эдрик дожевывал вишенки и не двигался. Химей стало скучно. Она переступила с ноги на ногу, повертела хвостом, несколько раз посмотрела на Эдрика – тот не реагировал – и, наконец, решила начать разговор.

– Я бы, конечно, их и сама раскидала, – небрежно заявила она. – Но надо же было дать тебе возможность совершить доброе дело!

– О да, – Эдрик улыбнулся. – Я так и понял… Дай орешков.

Он протянул ладонь.

– Орешков?! – Химей схватилась за сумку. – Они мои!

– Не жадничай. Я тебе уже второй раз жизнь спасаю.

Химей жалобно посмотрела на протянутую руку, затем на Эдрика, затем снова на руку. Залезла в сумку и достала маленький пакетик. Сделала движение, как будто собиралась опустить пакетик на ладонь, но так и не смогла себя заставить. Развязала пакетик, высыпала на ладонь несколько орешков. Затем ей показалось, что высыпала она слишком много (да и судно качалось на волнах и поэтому, конечно же, высыпать орехи надо было аккуратно) – и большую часть она запихнула обратно, оставив на ладони три ореха. С тяжелым вздохом Химей посмотрела на них. Самый крупный орешек, без всякого сомнения, стоило убрать обратно – что она тут же и сделала. Оставшиеся два она с чистым сердцем поделила надвое, и предложила Эдрику тот, что поменьше. «Ведь если бы, – подумала Химей, – выбирал он, то он, конечно же, проявил бы скромность и взял бы себе тот, который поменьше… А значит, именно этот ему и нужно дать!»

Эдрик несколько секунд с усмешкой разглядывал крошечный орешек, почти терявшийся в его ладони, затем закинул его в рот и разжевал.

– Я просто тронут твоей щедростью, – сказал он.

– Если бы эти негодяи не растоптали большую часть моих запасов, у меня их было бы больше!.. – Тоном, в котором смешивались обида и чувство вины, пожаловалась юми.

– Если бы ты не залезла на чужой корабль без спроса, никто бы твои запасы не тронул.

– Ну, а что мне было делать?! Я пыталась договориться с боцманом, предлагала ему рассказ о парочке удивительных происшествий, а он меня в ответ послал в такое место, в которое я не пойду! А корабль этот уже отходил и надо было срочно что-нибудь предпринимать!

– Что делать? – Переспросил Эдрик. – Не надо было следить за мной с самого Айдефа – куда я поехал, с кем договорился, на какой корабль сел…

– Нуууу… – Заныла Химей. – Мне было интерееееснооо… Ты ведь бессмертный, да?

Эдрик оглянулся. Моряки возились на палубе рядом с Хембом, злобно поглядывали в сторону парочки, занявшей места на носу корабля, но, кажется, их разговора не слышали.

– Бессмертный? – Поскольку Эдрик не отвечал, Химей подергала его за штанину. – Не отпирайся! Я видела, как ты в виде меча такой в стену – бабах!! А потом такой жреца – вжик-вжик! А потом такой в человека – хоп!..

– Закрой рот.

– Фу, грубиян!

Химей сложила руки на груди и отвернулась. Но надолго ее не хватило.

– А куда мы плывем? – Спросила она спустя полминуты.

– «Мы»?

– Ну да. Ты и я.

– Куда ты плывешь, я понятия не имею. Мне нужен Скальфальтар.

– Ой, я только что вспомнила, что туда-то мне и нужно! – Химей подпрыгнула, а затем, опустившись на палубу, поднялась на носочки и сделала полный поворот вокруг своей оси, выгибая и скручивая хвост самыми неожиданными закорючками.

– Тебе заняться нечем? – Спросил Эдрик.

– Да! – Химей счастливо зажмурилась и сделала еще один поворот. – Мне нечем за… То есть, я хочу сказать, что, возможно, именно с тобой связана моя Великая Сокровенная Миссия.

– Какая еще миссия?

– О! – Химей перешла на таинственный шепот. – Это особенная, исключительная миссия, о которой Знают лишь немногие, но все, кто Знает – молчат…

– Всё-всё-всё. – Эдрик поднял ладонь. – Даже не начинай.

Юми насупленно на него посмотрела. Тел-ан-алатрит безмолвствовал. Когда Химей снова стало скучно (а это случилось секунд через пятнадцать), она опять подергала Эдрика за штанину и спросила:

– А зачем тебе в Скальфальтар?

– Так, хватит. – Эдрик строго на нее посмотрел. – Мои дела – это мои дела. Тебя они касаться не должны. И слежка за мной тебе не поможет – в то место, куда я иду, ты войти не сможешь.

– Уууу!.. – У Химей, почуявшей что-то секретное и чудесное, загорелись глаза. – А куда ты идешь?

Эдрик не стал отвечать. Он проигнорировал несколько следующих вопросов и остался безучастен к дерганью штанины – и тогда юми, наконец, отстала. По крайней мере. на какое-то время.

Вглядываясь вперед, в едва заметную линию на стыке неба и моря, бессмертный вновь вернулся к мыслям о том, какие препятствия могут ожидать его на пути к Эмпирею. Путей на небо существовало великое множество, но ему было известно лишь несколько из них, и ближайший вход на Лестницу Совершенств с земной поверхности находился неподалеку от города, хранимого силой Обсидиановой Башни – к северо-востоку от Башни и города, на ступенчатой горе Налкно. Он мог бы превратиться в клинок, взлететь и достичь материка намного быстрее «Хатувина», однако в этом случае ему все равно пришлось бы провести на горе Налкно несколько дней – а может быть, и недель, подготавливая себя к восхождению. Он никогда еще не поднимался столь высоко – завершив обучение в Школе Железного Листа, он побывал на вторых и третьих небесах, спускался в верхние круги Ада, и знал, что движение по Лестнице Совершенств потребует от него самого высочайшего контроля над энергиями его собственного естества: необходимо будет истончить эти энергии, с каждым шагом все более уподобляясь легким и чистым духам света. Часть этой работы можно было проделать загодя, избавив свою сущность от наиболее грубых, земных элементов – все это не требовало каких-либо заклинаний или зрелищных ритуалов, почти вся работа заключалась в определенных внутренних усилиях, в приведении себя в особое состояние духа – и удерживании себя в этом состоянии. Юми и стычка с моряками «Хатувина» немного отвлекли его, но не слишком сильно…

Дерганье за штанину и монотонное бубнение «Ээээдрик-ээээдрик-эээээдрик…» сделались непрерывными.

– Ну что еще? – Он, наконец, соизволил обратить внимание на Химей.

– А у меня внизу посох остался… – Химей слегка засмущалась. – Ты можешь пойти со мной?.. А то вдруг… вдруг, пока меня тут нет, на тебя нападут, а я не успею предупредить? Ты такой отрешенный, тебя сейчас хоть голыми руками брать можно!

– Ты так думаешь? – Эдрик не смог сдержать улыбки.

Химей быстро-быстро закивала.

– Ладно, пойдем.

В трюме, когда они протискивались мимо потных и злых моряков, некоторые члены команды решили испытать судьбу еще раз и, выхватив ножи, набросились на Эдрика все разом. Ему пришлось сломать несколько рук и ребер прежде, чем толпа угомонилась и расползлась зализывать раны.

Будучи бессмертным, Эдрик не нуждался во сне, и мог бы простоять на носу корабля до утра (и все остальные дни и ночи до самого Скальфальтара), но юми боялась оставаться в каюте одна, и вечером он покинул палубу еще раз. Он лег на койку; Химей деловито перелезла через его тело и устроилась сбоку, обняв тел-ан-алатрита руками и ногами. Ее пышные волосы, из-под которых торчали большие заостренные ушки, так и просили, чтобы их погладили или потрепали – подобного рода впечатление юми производили решительно на всех, вызывая чувства, которые люди склонны испытывать при виде детей, кошек или щенят. Только самые жестокие и бессердечные люди не были способны проникаться к юми симпатией и желанием проявить заботу; и это их эмоциональное воздействие в каком-то смысле тоже было магией, простой и древней. Эдрик осознавал природу оказываемого на него влияния, но не стал противиться побуждению и слегка потрепал Химей по макушке: она довольно вытянулась, обняла бессмертного еще крепче и заснула. Бесстрастность, достигаемая тел-ан-алатритами в Школе Железного Листа, заключалась не в отсутствии чувств, а в осознании природы своих внутренних побуждений: следовать же побуждению или отвергать его – зависело уже от личного выбора бессмертного.

Оставшаяся часть пути прошла без приключений. Днем юми шаталась по палубе или приставала к Эдрику с разговорами – но, поскольку он почти не обращал на нее внимания, ей волей-неволей пришлось переключиться на пиратов. Люди Дензара были чрезвычайно злы на нее и совершенно не отличались добросердечием и склонностью к умилению – однако, вода точит камень, небольшая доля закваски со временем делает квасным все тесто, а постоянное наличие юми поблизости рано или поздно размягчает сердца окружающих. Сначала с ней не хотели разговаривать, ругались и грозились убить – но спустя всего лишь два или три дня половина команды начала видеть в ней образ бестолковой младшей сестренки или дочери – хотя в странных нежных чувствах к этому существу пираты боялись признаться даже сами себе. Забыли, что из-за нее с полдюжины моряков оказались покалеченными, забыли, что поначалу хотели изнасиловать ее и убить: она каким-то необъясним образом быстро стала «своей», и при ней теперь не хотели произносить даже бранных слов, не говоря уже об иных гнусностях. Спустя неделю «Хатувин» повстречал торговое судно; Дензар захотел идти на абордаж – однако, команда, к его изумлению, отнеслась к этой идее без всякого энтузиазма. Никто напрямую не возражал, но то здесь, то там возникали предложения повременить, отложить грабежи («раз уж на Ирнее нас вне закона объявили…»), да и вообще, по всеобщему мнению, многочисленные приметы указывали на то, что нападать сегодня на встречные корабли не стоит. Дензар изрыгнул из себя поток ругательств, проклял всех и вся, и заперся в каюте. Что-то неладное было с этими двумя пассажирами, он ясно это понимал. Он уже дождаться не мог того дня, когда же наконец нелепая парочка покинет его судно в Скальфальтаре.

По ночам Эдрик несколько раз видел, как Химей шастает по палубе (а иногда, осмелев, она уже самостоятельно забиралась в трюм, не прося о сопровождении), охотясь на крыс и мелких вредных духов: тут водилось множество невидимых злобных и проклятых существ, и юми, отношение к которой со стороны команды изменилось, честно выполняла свою работу. Зловещая аура «Хатувина» понемногу рассеивалась; несчастные души жертв и убийц, прикованные к кораблю, освобождались и уходили в Царство Мертвых; демонические твари, побуждающие в людях страстные и жестокие желания, держались как могли, но постепенно уступали юми свою территорию. Эдрик ощущал влияние, которое Химей оказывала на него самого: печаль от разлуки с Мольвири и мысли о ее кончине лишилась привкуса горечи – в то время как надежда, что он сможет отыскать ее в Эмпирее и вернуть на землю, лишь окрепла. Возможно, Богиня Чистоты окажется поглощена своим бисуритом и станет тем, кем все ее хотели видеть – но тогда он напомнит ей о себе и о той любви, что была между ними; в глубине ее души, может быть, что-то пробудится; она сбросит путы фальшивого образа, наложенные на нее братьями и Кукловодом – и снова станет сама собой… О Кукловоде и его деятельности Эдрик знал потому, что об этих вещах было известно Школе: именно в Повелителе Марионеток Школа видела одного из самых важных своих противников. С этим демоном каждый из тел-ан-алатритов должен был сразиться – и победить, одновременно осознавая при этом, что настоящим противником в таких битвах всякий раз для стремящегося к Освобождению является только он сам. Мистические существа, ангелы и демоны, Князья Света и Тьмы становились в этом случае лишь манифестацией инертной природы, которую следовало преодолеть: это было тем проще, что в каждом человеке от рождения и до смерти присутствуют, переплетаясь и смешиваясь, энергии всех миров и всех миродержцев Сальбравы.

«Хатувин» обогнул благословенную Ирнею и взял курс на восток; прошла еще неделя – и вот, наконец, впереди показалась узкая полоска берега. Взяли севернее; к концу дня вошли в порт Гурвийна – одного из южных пригородов Скальфальтара, поскольку в основном порту, из-за чрезмерно высоких налогов и слишком бдительных стражников, Дензар высаживаться не хотел. Эдрик и юми сошли на берег, и вместе с ними ушли семь человек, решившие навсегда покончить с пиратством – ни угрозы Дензара, ни даже отказ выплатить жалование не смогли их остановить.

– Ну что, и куда мы теперь? – Стоя на причале, деловито поинтересовалась юми, всем своим видом выражая готовность отправиться немедленно хоть на край света.

– Могу прогуляться с тобой до Скальфальтара, – сказал Эдрик. – А там мы расстанемся…

– Да-да, прогуляемся до Скальфальтара, – Химей закивала. – А там видно будет.

Гурвийнский торговец, направлявшийся в город, согласился довезти их. В деревенской лавке Эдрик купил кувшинчик с разбавленным яблочным сиропом – и вот, сидя на краю большой повозки, передавая друг другу напиток и поедая сушеные фрукты (юми согласилась выделить Эдрику три маленьких финика из увесистого мешочка), они неторопливо поехали на север. Кудахтали куры в клетках, которыми была уставлена повозка, а большой петух несколько раз пытался клюнуть юми, просовывая голову через деревянную решетку. Юми ныла и подлизывалась, уговаривая Эдрика взять ее с собой, и он в конце концов, приглушая голос – чтобы не услышал правящий лошадью торговец – рассказал ей о том, что идет на небо. Это не остановило Химей: она не понимала, почему – если путь известен ее спутнику – она не сможет последовать за ним. Объяснения Эдрика проходили мимо ее ушей; в итоге бессмертному надоело спорить и он сказал, что если Химей сможет идти – пусть идет, он не станет возражать. Юми пришла в восторг: она уже была готова влюбиться в своего холодного спутника, и бросилась ему на шею, выражая признательность и благодарность.

– Ну хватит, – Эдрик с трудом усадил ее на место. – Успокойся уже.

Дорога, петляя, медленно поднималась в гору; торговец вполголоса разговаривал с сам с собой, а иногда обращался к лошадям или к попутчикам – в последнем случае ему приходилось повышать голос, поскольку от юми и тел-ан-алатрита его отделяла гора кудахтающих ящиков. Юми допила сироп, потянулась, прислонилась к борту телеги, вытянула ножки и заснула. Все было хорошо, безопасно и в меру таинственно. Солнце согревало землю и океан, простиравшийся до самого горизонта где-то за спиной Химей; в воздухе носились душистые запахи трав и плодовых деревьев; иногда ветер доносил блеянье коз и овец, разбредшихся по зеленым холмам близ города. Потом дорога сделалась шире, встречные повозки, всадники и пешие путешественники стали попадаться чаще. Солнце клонилось к закату, когда впереди, наконец, показались южные ворота Скальфальтара – одного из самых крупных и самых богатых городов мира людей. Невысокие каменные стены повсеместно были скрыты деревянными постройками, выросшими вокруг города; в центре возвышались каменные двух-, а кое-где трех- и даже четырехэтажные здания, но выше всех, высотой почти в четверть лиги, черным монолитом громоздилась мрачная Обсидиановая Башня, в темнице которой Эдрик некогда провел почти семь лет. Кажется, еще во время учебы в Школе Железного Листа, он слышал, что есть еще четыре такие же Башни: все вместе они служат мистическими подпорками Мирового Столба, некогда поврежденного Палачом… Эдрик подумал вдруг, что то, что прежде казалось ему древними легендами сомнительной достоверности, как-то вдруг стало естественной частью его жизни: его возлюбленная – богиня, и за ней он собирался отправиться на девятое небо – в то время как чудовища, которыми пугают детей, выбрались на волю: одного из них Эдрик видел собственными глазами и даже убил – вот только убивать этих существ, кажется, было совершенно бесполезно. Как ни странно, но он до сих пор, даже чувствуя свою отделенность от человеческого рода, редко думал о себе как о бессмертном – возможно, потому что он совершил прыжок в Кровавую Реку не так уж давно, а возможно, причина заключалась в отсутствии привязанности к какой-либо конкретной форме: любое состояние духа и тела, природу смертного или бессмертного, магию и обыденность, Освобожденные воспринимали как роль, которую исполняет таинственное и невыразимое «я»; только лишь как роль – но никогда как саму сущность, никогда – как конечный исчерпывающий ответ на вечный вопрос самопознания. То, что пыталось казаться окончательным и неизменным, априори было ответом неверным – как, например, бессмертие, которое считалось Школой не достижением, а поражением на пути к подлинному себе. Если бы не слова Хелаха о том, что люди, постигнув анкавалэн, смогут привести к свободе даже богов и демонов, освободив их от бремени бессмертия – то, вполне возможно, что масок, мечей-оборотней или венценосцев Школа Железного Листа не оставляла бы в качестве учителей и агентов влияния, а убивала бы или, по меньшей мере, изгоняла, как неспособных и недостойных.