Обложка Хозяин-барин. Книги 1-2

Хозяин-барин. Книги 1-2

Kimiko

0% прочитано
Стандартный
Kimiko

Хозяин-барин. Книги 1-2

Глава 1

Слышу гул битвы. Лежу на боку, всё горит от боли.

Крики, знакомые голоса. Земля дрожит от тяжёлой поступи твари, которую мне удалось ранить. Паучьи лапы ступают совсем рядом, когти вонзаются в почву. Размытый взгляд едва успевает зафиксировать тень, нависшую надо мной.

Хочу увернуться, но тело не слушается. С трудом поднимаю руку, пытаясь прикрыться, но…

Хватаю пальцами носок грязного ботинка. Толстый недоносок, стоящий надо мной, замахивается снова. Удар приходится точно в переносицу. Хруст, вспышка боли, солоноватый вкус на губах. Отчего ночь сменилась днём? Где монстр и откуда тут юнцы?

Ещё удар. Больно. Но к боли я привык.

Сквозь слабость заставляю тело слушаться. Поднимаю голову, стираю кровь тыльной стороной ладони. Грязных, всполошённых юнцов — семеро, окружают со всех сторон.

Пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются. Мир плывёт перед глазами, голова раскалывается. Я на четвереньках, а они пинают меня в живот, смеются, кричат что-то неразборчивое.

Заваливаюсь набок и вижу, что я совсем раздет. Грязь липнет к голой коже, забивается под ногти. Но это мелочь. Боль — старый знакомый фон. Бывало и хуже, гораздо хуже. Как и будет этим соплякам, когда я заставлю их пожалеть о своей наглости.

Взгляд выхватывает одного из них — мальчишку лет четырнадцати, с тупым взглядом и выдвинутой вперёд челюстью. Гнилые зубы, перекошенная ухмылка.

Медленно, через силу поднимаюсь. Ноги дрожат, но держат. Рука инстинктивно тянется к бедру, пытаясь схватиться за меч. Он всегда был моим продолжением руки, помощником и спутником. Другом, спасавшим меня не один раз.

Но его нет.

Неужели так и остался торчать из той твари с паучьими лапами?

От безысходности берусь за палку, осиротело лежащую под моим боком в грязи. Вся в зазубринах, кривая, но лучше, чем ничего. Семеро на одного? Честным боем это не назвать, так что опустим то, насколько я старше и сильнее этих недомерков.

Встаю напротив того с выдвинутой челюстью. Достоинства не теряю, двигаюсь вперёд, но…

Удар по затылку камнем опережает моё орудие. Мир гаснет, звуки сливаются в гул.

Последнее, что слышу, — тревожный шёпот и звук удаляющихся шагов. Я, наконец, улетаю во тьму. Быть может… это сон? Товарищи пытались вернуть меня в нормальное состояние, опоили какими травами…

Но, когда открываю глаза, не узнаю окружения. Потолок — дощатый, в воздухе витает стойкий запах мыла. Обычно, когда я просыпаюсь, ароматы совсем иные. Сложно так пахнуть, не слезая с коня и ночуя, где придётся.

Прикасаюсь к голове. Затылок слегка ноет, нос явно сломан, но хотя бы нет потёков крови, что обычно неприятно застывают коркой.

Сажусь на постели, не сразу понимая, где очутился. Взгляд быстро находит, за что зацепиться: комната слишком вычурная, полная дорогих рубах, цветастых костюмов и зеркал. Кажется, я попал в жилище молодой барышни, очень пекущейся о внешнем виде.

Смотрю на свои руки, пугаясь: а не я ли эта белоручка? Ладони какие-то странные, нежные, с длинными тонкими пальцами. Такими — кубок вина держать, да ложку серебряную. Гляжу ниже — не девица. Ноги хоть и худые, явно мужские, такие же длинные и тонкие. Мужское достоинство в наличии, причём практически без изменений.

Трогаю худыми руками плоский живот, почти без кубиков, верчу головой в попытках понять, когда успел допиться до умопомрачения. Но ответов не нахожу. Пытаюсь отыскать их в памяти, пока тело отказывается нормально двигаться и вставать с дорогих простыней.

Как же я оказался здесь? Ни черта не помню…

Вдруг меня пронизывает волна света и боли, из-за чего я прикрываю глаза, хватаясь за голову. Пытаюсь осознать происходящее, но чем сильнее думаю, тем ослепительнее боль. Мы бились с гигантским Арахном, поселившимся в пролеске между княжествами. Нам за него мешок монет обещали дать!..

Что ж, очевидно, Арахн меня одолел. И как только мне свезло очутиться в совсем ином месте? И что теперь мне, наёмнику, убивающему мечом и магией, карателю всех тех, кто оступился, — в теле эдакой белоручки?

Уже вторую сотню лет я топчу бренную землю, выжигая неугодных и спасая невиновных. И вот я — в неизвестном месте, растеряв не только одежду, меч и лошадь, но и всю свою силу.

Управившись с болью, я встаю. Опираясь на стул, подбираюсь к зеркалу. Ещё не вижу своего отражения, но глаза цепляются за резной гребень на столе, флакон с духами и шкатулку украшений. А уж когда вижу себя нового — невольно мычу, пошатываясь.

Зеркало отражает миловидного молодца, годов пятнадцати, не больше. Моя прекрасная стрижка из-под топора превратилась в длинные патлы, белые, как известь. Смотрю на себя с удивлением, не веря синим глазам и тонким бледным губам.

Кто это?

Трогаю лицо ладонью, слегка шлёпаю, словно пытаюсь разбудить себя. Ничего не помогает. Росчерки белых волос мотаются из стороны в сторону, а я так и смотрю на себя из зеркала. Незнакомый и чуждый.

— Барин! — вскрикивает служанка, тихо отворившая дверь. Из рук её выпадает поднос с миской воды и тряпками. — Ты чего поднялся? Тебе нужно отдыхать!

Я поворачиваюсь к ней, слегка наклоняя голову вбок. Молодая девка, годов двадцати ещё нет. Волосы — тёмные, вьющиеся, собранные в косу с косником. Грудь… щедрая, бёдра широкие.

Она приближается, пытается взять меня под руку, но я не пускаю близко, уворачиваюсь.

— Сева, хватит ерепениться, — вспыхивает, красивая. — Ляг в кровать! Баба придёт — снова излупит как сидорову козу! Ляг, ляг давай! Я тебе ужин принесу сюда, пока Ольга Ярославовна в городе.

Я не ведусь. Гляжу на девку исподлобья, не знаю, что с ней дальше делать. Вроде служит мальчонке этому, а болтает почём зря. Зато теперь знаю, как хоть звать это чудо светловолосое худощавое. Се-ва. Никогда не слышал имён таких… необычных.

— Как звать тебя? — спрашиваю, да глаз не отвожу. Мало ли чего вычудит.

— Да я это, Нинка! Нина! — тащит меня упорно в постель, но я уже не дёргаюсь, позволяю прижаться ко мне в попытке сдвинуть с места. Пахнет приятно — свежим хлебом и вареньем. — Память, что ли, отшибло?!

— Так и есть, — признаюсь. Позволяю увести себя и усадить на кровать. Тело юношеское быстро реагирует на прикосновение, так что подтягиваю к себе какую-то вещицу, прикрывая пах. — Шибко ударили. Хоть убей — не помню ничего.

— Ой, беда! — качает головой Нина, положа ладошки на щекастое лицо. — Что ж мы бабушке твоей скажем? Барыня вернётся совсем скоро!

— Ты уж лучше, чем слёзы лить, расскажи мне… обо мне, — говорю я, пока девка подаёт мне одежды, уж очень на бабские похожие. Потом сама же и надевать помогает. — Что за дети на меня напали?

— Не дети, а изверги! — бурчит красивая. Сама штаны мне надевает. Знаю я, как снимают их девки, но чтоб надевать… — Деревенское дурачьё это! Кошель у тебя стащили, да одежду — на продажу! Ты чего туда сунулся-то? Сколько раз говорили: сиди дома, нечего шляться по деревням! Не любят вас люди, не уважают! Маменьку искал, да? Признавайся.

— Говорю же, не помню я ничего! — сам злюсь от тона девки. Что она заладила? — Чего я им морды не набил? Околдовали?

— Ой, Севушка, сильно тебя ударили! — снова головой качает, да лоб мой трогает. — У тебя ж, вон, ручки — палочки! Силы природной — ни капельки! Они ж, окаянные, тебя по два раза в месяц ловят и обирают до нитки!

Молча смотрю на неё исподлобья. Неприятно говорит, аж внутри всё узлом вяжется. Я-то сдачи дать не могу?! Но не я то был, мальчишка этот, что раньше в теле жил.

А Нине дурно совсем становится, носом шмыгает:

— Думала, в этот раз не оклемаешься… — бормочет она, а по щекам катятся слёзы. — Они тебя ж с крыши сбросили. Прошка говорит, мол, мучили там долго. Ей Павлик рассказал, что ты и дыхание потерял. Лежал покойником! Антип пнул тело, а ты как ожил! Ой, Севушка, напугал ты меня!..

Служанка ревёт у меня на коленях, а я её по волосам глажу. Да, ничего не понимаю. Только Антипа этого вспомнил. Видать, это тот, что с челюстью выдвинутой. Ну ничего, это мы ещё поглядим, кто кого до смерти замучает. Дети на то и дети, чтобы спокойно учиться, а не колотить друг друга до погибели.

— Ну будет, будет, — успокаиваю красивую. — Живой я, вот он, тут. Негоже слёзы попусту лить. Уж лучше иди да принеси чего съестного.

Нинка встаёт осторожно. Но по лицу вижу, что печалит её это сильно. Сначала просто вслед ей смотрю, потом у дверей останавливаю:

— Не будет такого больше, красавица. Не придётся тебе больше слёзы из-за меня лить.

Нинка замирает на пару мгновений, вытянувшись и распахнув широко глаза. Потом только кивает испуганно и скрывается за дверью. Смешная девка, только шуганная сильно.

Да, пока ничего не понимаю. Угодил в какую-то передрягу, а как — не понимаю. Только ночь перед глазами да шёпот. А говорят чего — не разберу. От мыслей этих отмахиваюсь, опять встаю, уже сам в рубаху влезаю и дрожащими руками пуговицы застёгиваю.

Хочу сапоги ещё найти, для этого под лавки все заглядываю, суечусь, как будто предчувствую что-то. И, как знал, раздаётся крик с улицы, прямо когда нахожу пару почти девичьих ботинок.

— Беда! — кричат на улице, заставляя меня выпрямиться. — Беда! Люди!

Кто кричит — не узнаю, но быстро обуваюсь и почти выбегаю, прихрамывая, в проходную комнату. Из неё — через сени во двор, видя бегущих девок. Кто с чем в руках — так и бросаются на крик. Сам тоже ступаю за порог, щурясь от закатного солнца.

Пахнет травой, сливами да булочками. Что-то знакомое в воздухе крутится — разобрать не могу. Но иду вслед за выбежавшими, минуя ворота и видя кричавших. Мужик из простых да сынок его — годов тоже пятнадцати. Выхожу к ним, а там девки одна за одной скрываются за поворотом. То деревенские, то, видно, из сенных девок.

— Не думай ходить даже, Сева! — показывается из ворот Нинка, суя мне разнос, на который успела только пару кусков хлеба положить. — Я скоро буду! Иди в хату!

Опускаю глаза на разнос. Сминаю сразу весь хлеб пальцами, что ещё плохо слушаются. Живот урчит, требует хоть какой-то пищи. Хлеб кажется очень привлекательным, в отличие от того, что иногда мне приходилось жрать с голодухи.

Жую его, давясь слюной, а мужик с сыном больше не кричат, зато смотрят на меня и лыбятся:

— Ты погляди, сынок, — говорит мужик, хлопая отпрыска по плечу, — мамку его пьяную опять девки домой тащат, а он жрёт стоит. Тьфу!

— Что значит «мамку мою»? — глотнув, спрашиваю. Смотрю точно в глаза исподлобья, а зубы сжимаю.

Но мужик явно перемен не замечает. Продолжает перед отпрыском кичиться:

— Папашу твоего как казнили — совсем спилась, окаянная! Это любовь такая была? Куда там! От паршивой суки и щенки паршивые!

У меня разговор с такими короткий. По привычке выставляю руку, пытаясь убить идиота магией крови. Он не чувствует, продолжает:

— Дрянь эту поганую только ленивый не заплюёт. Дурная кровь!.. Что делаешь, Севка? Совсем ополоумел в семейке своей?

Тоже гляжу на пальцы свои. Ничего не чувствую. Нет, сила плещется внутри, но так слабо, что не получается её направить как следует. Да и магия крови — высшая, она подчиняется, только если ведьмак в совершенстве овладевает множеством других магий.

Тогда просто перехватываю разнос двумя руками. Заряжаю им по лицу ублюдку. Он там что-то ещё хотел про мать этого паренька сказать, но железо своё дело быстро делает.

Зубы летят по траве так, будто град идёт. Отпрыск его затоптался на месте, что-то крича, пока мужик валится вслед за зубами на траву. Я не отступаю, хоть железо сильную отдачу дало по пальцам. Терплю. Медленно приближаюсь, присаживаюсь и хватаю мужика свободной рукой за грудки грязной рубахи:

— Ещё слово из твоего поганого рта о своей матери услышу — убью. Даже не покалечу, понял?

Молчит. Только зырками хлопает округлившимися. Портки, небось, полностью промочил. Так ему. Негоже Севе было позволять над маменькой так потешаться. Головой качаю, погрязая в тяжёлых мыслях. Я свою мать почти не помню. Я один был с тех пор, как ходить стал. Но воспоминания остались.

Мотаю головой и направляюсь туда, куда все побежали. На половине пути встречаюсь с Нинкой и ещё одной служанкой. Они прут под обе руки барыню. Одета прилично, глаза заплаканные — неужто и правда горюет несчастная? Ещё и косу обрезала — в знак скорби, видать. Чего уж гневаться-то так на неё?

Но пойлом разит аж за десяток шагов.

Ускоряюсь. Подбегаю и отталкиваю девок сенных, поднимая барыню на руки. Тело кряхтит, спина не выдерживает, а я зубы стискиваю и терплю. Вот же молокосос. Слабак. Неудачник. Перехватываю поудобнее, а то барыня всё норовит сползти. Юбки мешают, пока служанки суетятся вокруг, но не противятся.

Заношу её через ворота, даже не смотря на отпрыска того мужика, что искал что-то в траве. Несу барыню из последних сил, но не отпускаю. Пока иду, разглядываю лицо. Красивая, лет тридцать на вид, не более. Волосы такие же белые, как у Севы, но срезанные до ушей.

В доме заношу на второй этаж, куда Нина показывает. Укладываю на постель. Тут уже вижу семейный портрет, хотя в своей комнате ни одного не заметил. Изучаю, пока Нина суетится со второй служанкой. Там, видимо, я — совсем малый ещё. Год, быть может, от роду.

Мамка на руках держит, улыбается. И папка рядом — чернявый, с бородой. А снизу подписано: бояре Софья и Лукьян Суздальские. Так вот, как род этот величать. И мамку с папкой его красиво зовут, не то что мальца.

— Ступай, — машет на меня Нина, а глаза в пол. — Нечего тебе тут путаться. Барыню раздеть да вымыть нужно.

Киваю. Выходя, замечаю множество бутылей на полу, вновь ежась от стыда за мальца. Выхожу и не знаю, куда податься. Есть снова хочется — сил нет. Думаю, а не поискать ли съестного, но другая служанка уже бежит наверх, отталкивая меня миской. Извиняется, скрывается за дверью.

Я вздыхаю, иду к себе. Странно здесь всё. Семья эта всяко чуднáя. О главе — ни слова, деревенские их ни во что не ставят. Что ж стряслось-то такого, что от них весь люд отвернулся?

Подхожу к зеркалу, видя свой ещё более осунувшийся вид. Открываю ящичек, вижу поблескивающие ножницы. Достаю, касаюсь ими волос, но не решаюсь отрезать. Может, они много для него значили, если отрастил. Отрываю с рубахи шнурок, перетягиваю их на затылке.

Лицо облагородилось. Глаза ярче блестят, брови сразу виднее. Чего мальчонка прячет себя?

Не хочу больше внутри просиживать штаны. Выхожу во двор, не обращая внимания на всё ещё не утихшую шумиху за двором, оглядываю домишко, в котором ютимся. Два этажа, развалюха полнейшая. Видно, что последние деньги отдают служанкам.

Пара досок от забора отвалилась. Я их ставлю, другой доской заколачиваю. На крепкость пробую. Так, голыми руками, иду вьюн рвать. Поросло им всё, докуда глаз хватает. Рукава закатываю. Потом слышу дыхание гневное, а затем и Нинкин голос:

— Барин! Да ты совсем ополоумел! — всего один день в этом месте, а уже столько раз эту фразу услыхал. — Да негоже же своими руками работу делать! Ты полож, полож! Баба сейчас придёт — спуску за такое не даст!

Смотрю на неё, а потом вырванный вьюн в кучу отбрасываю. Вопящую девку на руки подхватываю да на плечо закидываю. Чары внутри хоть и слабые, но помаленьку силы мои восстанавливают. Так в дом вхожу, скидываю её на лавицу, а потом к лицу наклоняюсь и в синие-синие глаза гляжу:

— Барина не отвлекай, девка.

Разрумянилась. Ротик приоткрыла, застыла на месте. А я ей больно почестей не даю — разворачиваюсь и выхожу обратно. Больно настырная, но чего ж её бранить? Мне неведомо, как ей приходилось с барином обходиться. Я пока ничего не понимаю!

В моём мире довольно похожие были титулы и иерархия. Только будто много-много годов назад. И всё равно не такие. У нас, поди, попробуй — какой простолюдин на знать прикрикнуть или слово недоброе сказать — головы более ни секунды не сносить. Что ж за беда у рода этого приключилась?

Так, пока раздумываю, рву и рву. Уже и смеркаться стало, а я всё вьюн побороть не могу. Ладони покрываются мозолями, порезами — уже колют и пекут. Во тьме всё равно не видать ничего, так что собираю всё в кучу, думаю, чем бы поджечь. Раньше бы мне секунды хватило искру выдать. Да что об этом сейчас говорить? Всё равно не разгорится.

— Севка, давай в дом, уже ночь, — смущённо выглядывает Нинка, тут же прячась. — Бабушка уже не приедет, поди…

Киваю, но продолжаю своим делом заниматься: доски поправляю да оглядываю деяние рук своих. Луна скромно освещает совершенно пустые улицы, а я облокачиваюсь локтями на забор и оглядываю земли впереди. Спокойные, чистые — прямо отрадно душе. С одной стороны — лес, с другой — бескрайнее поле, а чуть дальше — пара деревень.

Как вдруг слышу: визг девичий. Отворяю калитку, бегу туда. Сам не знаю, отчего. Всегда таким был — чувствую, таким и останусь. Слабость у меня к женщинам. Пожалуй, в той жизни одна меня и погубила. Сильнейшего ведьмака, прославленного на весь мир.

Нахожу её быстро — уже помню, как к деревне идти. Лежит на земле, трясётся, а рядом — премилый дух стоит, высотою метра три. Стоит даже не около неё, а около избы — руки греет над дымовой трубой. На неё не глядит даже. Страшноват маленько — куда же деваться? Заложенные покойники редко приятными бывают.

А этот — далеко не самый опасный. Навредить может, но не станет. Долговязый, лицо безглазое, руки на ветви похожи. Его ж и назвали Жердяем — от слова «жердь». Идти бы этой девке… мимо! А то ведь так накликать может кого похуже. Ночь, считай — вся нечисть караулит. А она от Жердяя вопит, будто режут.

Эх… я-то биться собрался, но Жердяя трогать не стану пока. Подхожу, его шугаю:

— Ступай, негоже по деревне шататься! Вертайся в лес!

Заложенный только смотрит на меня грустно, безглазой мордой, а потом убирает несуразные руки от трубы. Оборачивается медленно и, пошатываясь, в лес идёт.

— Вставай, всю нечисть распугала, — поднимаю девку и сам головой качаю. — Чего разоралась?

Та будто только пуще испугалась. Отшатывается, пятится.

— Ой, люди добрые, что же творится-то… — шепчет, ненормальная. — Барин-то нечистью повелевает…

Что значит — повелеваю? Хмурю брови, только ответить девке хочу, как народ из изб выглядывает. Глядят на меня недобро так…

Недобрый знак это.

Глава 2

Открываю глаза — и тут же морщусь от той самой ослепляющей головной боли. Всю ночь меня мучали кошмары — часть из них была о моём прежнем мире. Друзей своих видел, с монстром опять сражался, а концовка оказалась прежней: паучья лапа нависает прямо надо мною.

Каждый раз мне удавалось уворачиваться, придумывал чего, а в этот раз не свезло. Хотя… уж тут как поглядеть. Барин же я теперь. Как только осознаю это — снова башка гудит. Вчера деревенские глядели недобро на меня, но даже рот никто не открыл. Так и пришлось домой вертаться.

Сажусь, пытаясь прийти в себя. Не успеваю даже ноги спустить с кровати, не то что умыться. С улицы уже крики опять — причём явно по мою душу.

Выглядываю в окно. Там вся деревня собралась у ворот, вооружённая вилами, тяпками — кто чего придумал. Требуют у служанок барина им выдать. Те — горой стоят за хозяйский дом: грудь колесом, да орут громче всех, чтобы деревенские убирались по добру, по здорову.

Я вздыхаю. Подбираю оставленный кафтан да рубаху. Штаны ищу, путаясь в простынях и переворачивая ненароком кувшин. Всегда думал, что виной моей разрушительности — размер. Я же в той жизни огромный просто был. Но даже будучи крошечным мальчуком, едва комнату не разрушаю.

Выхожу к крестьянам без страха. Они тут же вилы на меня направляют, а позади них стоит девка — та вчерашняя, которая около Жердяя орала.

— Чего устроили? — хмурю брови.

— Вот он, окаянный! — тычет в меня пальцем девка. — Вчера духом заложеным повелевал!

— Ничего не повелевал я, — едва сдерживаю раздражение. — Дура ваша Жердяя испугалась, да давай орать, будто нечисти в лесу мало! Хотела, небось, ещё кого в гости пригласить? Совсем вы в деревне у себя неотёсанные.

— Вяжите барина, — говорит староста деревни, если судить по внешнему виду. Мрачный, руки в бока упирает. Бородатый, пузатый — всё как положено. — К сотнику его повезём. Пусть там сами решают.

Люд к себе не подпускаю. Одному мужику в нос даю, морщась от отдачи в кисти. Второму — коленом в живот. Мышцы ноют, трясутся, но я не отступаю, сжимаю кулаки. Хорошо, хоть чары помаленьку пособляют.

— Что вы, мальчишку взять не можете?! — вспыхивает староста. — Мне самому его, чтоль?!

Стою, гляжу на них волком. Жаль, что меч не успел раздобыть. На магию сейчас никакой надежды нет — только долго тренироваться, чтобы слабое тело её осилило.

Староста идёт ко мне с верёвками. Я выравниваюсь, смотрю ему точно в глаза. По мне видно, что биться до смерти буду — не отступлюсь просто так. Я в своей правде уверен — за неё и умереть не зазорно.

Старик это понимает. Пытается ещё несколько раз ко мне подойти, но я только зубы сильнее стискиваю.

— Пропади ты пропадом, — ворчит староста, опуская руки. — Твоя радость, что сотнику доказательства нужны. Но коли ещё раз заметим подобное…

Толпа поворачивается. Я расслабляюсь, голову поднимаю выше:

— Так, значит, под твоей рукой дела делаются? — рычу. Злость берёт — и всё тут. — Пришёл с мужиками на мальчонку? И не стыдно? Я девку твою спас. И половину деревни с ней вместе! Она и Лешего накликать могла. А ты так благодаришь барина?

— Не барин ты нам, — поворачивает голову староста и губы зло поджимает. — Вся семейка ваша поперёк горла. И ты такой же, как папка твой: повольник и пошибанчик. Ещё и нечистый.

Хочу слова все эти обратно в глотку старику вернуть. Но стою. Я знать не знаю, чего отец мальца натворил. Если он и правда чего злого совершил — отрицать не смогу. Но и оставить всё так — тоже.

— Коли ты так разговоры ведёшь… — опускаю руки, гляжу уже вслед старосте. — Путь тебе сюда заказан.

— Больно нужен ты мне, сынок Лукьяна, — усмехается старик. Он ещё не понимает, что себе хуже делает. — За мамкой своей теперь последи. Как бы с ней беда никакая не приключилась.

Ринулся в сторону старосты — не думаю уже ни о чём. Ярость глаза застилает. Нинка со служанками поспевает, да прямо на шею мне вешаются. Держат, не пускают к мужику.

— Брось, Севка, пожалуйста! — слышу: Нинка-то опять слезами захлёбывается.

Останавливаюсь. Выпрямляюсь. Смотрю на сенную девку, руку протягиваю и сам слёзы с её лица утираю:

— Извини, красивая. Обещал, что из-за меня плакать не будешь больше. Не сдержался. Зло пробирает от этих.

— Да кому ж не зло! — вторая девка — вся пунцовая, щёки дует. Пышная она, вкусная. Мне даже легче на душе от её касаний. — Никакой управы на них нет! Оболгали боярина, казнили, а теперь его семье жизни не дают!

— Тише, Дуня, тише! — Нина уже на той висит, да рот ладошкой затыкает. — Услышат ведь!

— И пусть! Пускай слышат! — уже спокойнее бурчит та. — Тьфу на них! Чтоб горячка их забрала!

Уходят обе в дом. Я всё кулаки сжимаю, а нутро неприятно ворочается. Есть охота! Иду за служанками, но не застаю ни одну из них. Чую запах с кухни — туда и направляюсь. Хочу быстро перекусить — и за дело: пробуждать магию.

Но, уже заходя на кухню, понимаю — придётся мне другим заниматься.

Стоит одна бабка-кухарка. На столе — полбуханки хлеба, кувшин молока да подсохшие овощи.

— Вы, бабушка, что готовите? — спрашиваю, пока она тоненько морковку режет.

— Похлёбку варю, барин, — склоняет голову, будто со стыда. — Вы кашу проспали. Я мисочку оставила. Сейчас принесу.

— Готовьте, готовьте, — говорю ей, а сам уже вижу ту кашу. — Спасибо вам, миленькая.

Та смущается, а я сильно её своим присутствием не отвлекаю. Ложку ещё ухватил — только та была не серебряной, да не медной. Какая-то серенькая. Вроде и не деревянная, а вроде и не железная даже.

Выхожу во двор, иду за столик — там пробую. Вкусно. Только для бродяги вроде меня, а для бояр — уж шибко пусто. Молока чуть, крупа да вода. Соли немного. Но съедаю всё. Вижу под яблоней что-то вроде старого разрушенного колодца. Подхожу к нему — а он развалился весь: брёвна ссохлись, журавль весь перекошен, треснул.

Вот и выдался случай начать с азов магии. Едой-то подкрепился, силы есть.

Усаживаюсь на траву, ветви яблони чуть отодвигаю. Вижу — уже и землёй колодец засыпали. Встаю, иду искать инструменты. Лопату не нахожу, зато какую-то тяпочку маленькую беру. Иду обратно, принимаюсь землю не столько рыть, сколько магией двигать.

Как ни пытаюсь — мощи не хватает. Крупинки сдвигаются, но не более. Руки опускаются. Сижу в траве да пытаюсь вспомнить: как же я начинал? В моём прежнем мире камни были проводники, заклятия всякие. И раз с камнями никак — то можно приговор или заговор какой вспомнить. Правда, чарами земли я никогда не интересовался. А водную хорошо помню.

Так, разрыл песка да грязи сколько смог, а руками упёрся в землю, тихонько шепча:

— Як три речки бегут: чистая, тёмная, алая. Як три силы просят: белая, чёрная, нечистая. Белая вопрошает, чёрная приказывает, нечистая забирает, — чувствую, как внутри всё дрожит от напряжения. Пот уже не просто бежит по лбу — он заливает глаза, капая в землю. — Прошу, велю, приказываю…

Прямо мне в лицо бьёт небольшая струя воды. Встаю, отплёвываюсь. Смотрю на деяние магии своей — аж дурно. Раньше бы я таким заклинанием мир потопил, а сейчас… Нужно довольствоваться тем, что есть.

Подхожу, голову воде подставляю. Обмываю землю и пот с волос, ладонями зачерпываю воды в рот. Потом и миску после каши полощу. Гляжу на бьющий из-под земли ключ — не зная, как его сладить. Иду в дом, долго ищу чего подходящего. Роюсь по всем комнатам, пока не нахожу старую печную трубу. Железная, кованая. Чего валяется без дела только? Уже во дворе сминаю её, как требуется, да устанавливаю.

Носик небольшой наверху выбиваю. Теперь бежит едва-едва, тонкой струёй. Оставлять так нельзя, но хватает даже веточки с яблони, которой носик затыкаю. Достаю — бежит, затыкаю — ни капельки. Хорошее заклинание вышло, хоть и слабое. На полгода не хватит даже. Но пока пусть будет.

Дальше вспоминаю, что топор где-то в сенях видел. Выношу его из дома и пальцами проверяю. Вроде даже островат. Закидаю себе на плечо, выхожу за ворота. Уходя, уже вижу барыню — мамку Севы. Вышла на крыльцо, глазами сына ищет. Видно, что стыдно. Рассказали, небось, как себя деревенские вели.

Но я путь продолжаю, иду в лес, хоть и с одним топором. Лесная нечисть характер любит — он им острее любого меча. Да и кого я тут встречу? Хозяин леса меня не страшит. Заложенных бояться — себя не уважать.

Они вообще ведь даже не виноваты, что стали такими. Умерли чужими руками — вот и упокоиться не могут. Их вообще много всяких — от утопленников и до мавок. Как-то даже безымянную русалку выгонял. Одни очень знатные люди озерко себе залили небольшое, так одна простолюдинка утопила там дитя своё — даже имени дать не успела.

Жалко дочку её, а чего ж поделать? Души-то заложенных сами мучаются, а люди их только бранят, а не прощенья молят.

У первых деревьев хозяину леса кланяюсь. Шепчу, обещаю дар оставить после охоты. Вижу, как ветви словно поднимаются — дорогу мне открывают. Благодарю лесного духа, ещё раз сгибаюсь — тогда только ступаю на его землю.

Охота для меня — дело обыденное. Долго дичь не выслеживаю — уже давно изучил все повадки. Так и кабана быстро нахожу — жирный, здоровый. Ещё и хромает. Владыка лесной меня на него вывел, не иначе.

Нападаю стремительно, но силы не те. Рублю долго, приходится больше бегать, чем бить. Наконец валю, усмехаюсь, пока кровь зверя к рукам липнет. Сразу подмечаю, как хозяин леса её поглощает — всё лишнее с ладоней в землю утекает. На всякий случай опять кланяюсь. С Лешим дружить надобно.

Жаль, позабыл нож взять с кухни. Так топором пытаюсь разделать тушку, в кусты выбрасывая всё ненужное: потроха туда, хвост, кусочек хорошей вырезки и голову. Не только же требуху отдавать в дары? Неподалёку ручей слышу — тащу туда свою ношу. Шкуру вымачиваю, мою руки, лицо. Спина уже не разгибается.

Пока думаю, в чём нести, хозяин леса и тут подсобил. Да, замучили его, видно, невежественные люди — сразу видно. Он мне из веточек сумку подарил, в благодарность за голову, видно. У нечисти вообще с этим всё строго. За такое я теперь тут свой.

Благодарю Лешего, вырезку складываю в сумку. Шкуру свернул — девкам отдам, пусть занимаются. Иду обратно, но, видно, не судьба. Свист меча легко различаю, но уворачиваюсь медленно. Этого хватает — лезвие проходит выше, врезается в дерево. Хозяин леса недоволен — ветвями шумит.

Я распрямляюсь, гляжу на девку, что с таким мечом в жизни не совладает. Вижу — она явно не крестьянская дочка, уж больно богато одета.

— Княжна? — ляпаю наобум, а та бледнеет, да меч бросает из рук. Так он в столбе и торчит. — Угадал, значит.

— Ах ты!.. — пытается слова подобрать, напуганная. — Поди прочь, крестьянин! Не смей никому болтать, что видал меня здесь!

Руки на груди скрещиваю, головой качаю.

— Что ж вы, княжна, барина-то не узнали, — говорю, а девка всё белее становится и пятится. — Что одна на землях Лешего делаете? Где ваши люди?

— Одна я тут, барин! — последнее слово как ругательство выплёвывает. — Приказываю — изыди, пока отпускаю! И никому не говори обо мне!

— А не боишься приказывать мне, одна в лесу? — закатываю окровавленные после разделки дичи рукава. — Думаешь, так здорово убегать от дружинников и терпение духов испытывать?

— Всё лучше, чем взаперти сидеть! — огрызается она. Нос задирает. Красивая. Личико чистенькое, румяное. Курносая, зеленоглазая, губы аленькие. — Нет у меня на тебя времени, барин!

И правда — слышу конницу. Но явно не по лесу — слишком быстро уж. Видно, вдоль, да по дороге. Ищут, что ли, княжну?

— Обижают? — спрашиваю и уже не напираю.

— Батенька запирает, велит носа не показывать, — губы дует, меч достать пытается. — С тех пор, как мою старшую сестру боярин Суздальский силой взял, папенька решил дочерей никуда не выпускать. А я в академию хочу! Учиться магии! У меня и дар есть, и сила!..

Уже не слушаю её бормотание, зато складываю в голове про дочку княжескую и Лукьяна. Неужели и правда, папка Севкин княжну-то… Кулаки сжимаю — да толку. Сделанного не воротишь. Оттого гнев людской и свалился на них.

— Прав папка твой, — головой качаю. — Коли горе такое постигло, негоже суваться к нему снова. Проведу к коннице — поезжай домой.

— Ни за что! — кричит, багровея. — Лучше спрячь меня! Отплачу тебе!

— Что ты мне дать можешь? — смотрю, усмехаюсь. А та в сумку лезет, да горсть магических камней достаёт.

— Это! Они стоят каждый по сотне рублей! — я к ним руку тяну, а она забирает. — Нет уж, барин, спрячь меня! Тогда поторгуемся.

Слышу рядом шаги. Хватаю сумку, княжну — бегу к руднику обратно. Леший мне ветвями шумит. Понимаю — возвращаюсь и вырываю из дерева меч. Хозяин леса зазубрину листьями прикрывает. Княжну тащу дальше, мимо воды. Сам уже запыхался, тяжело, ноги передвигаться отказываются.

Вижу овражек, сам прыгаю, да княжну за собой тащу. Один камень практически вырываю у неё из рук. Зажимаю в левый кулак, пока правым ударяю по земле. Заговор не помню — зато его могу использовать!

Прямо перед нами вырастают деревца, а из-под них и кусты. Ещё и с цветами вонючими — никакая собака нас не учует сквозь них. Рот рукой княжне закрываю — и замираем с ней вместе.

Мимо скачут дружинники, кличут княжну Аннушку. Знаю теперь, как зовут-то беглянку. Сидим так до полудня. Уже и не слышно никого. Но выходить не спешим. Использованный камень выбрасываю, руку к княжне протягиваю:

— Десяток камней с тебя. И меч я заберу. У кого стащила?

— У сынка сотника, — признаётся, глазами хлопая. — Давай пять камней? Самой нужны!

— А пользоваться-то умеешь? — усмехаюсь. — Давай десять, но я научу с ними обращаться.

— Договор! — азартно протягивает мне все десять, но выбирает небольшие. Сразу видно — ничего не смыслит в них. Но поздно — я уже припрятал, беря из общей горки ещё два. — Эй! Куда?!

— Учиться будем, — руку её останавливаю и вкладываю розовый камушек — самый слабый пока. — Один тебе, второй мне, чтобы показать. — Себе-то я чёрный взял, без смущений. — Закрывай глаза и нащупай в нём чары. Чувствуешь? Маленькие такие, плещутся внутри.

— Да… — тянет восторженно.

— Теперь «выпей» их, — и сам так делаю. Волосы будто ветром поднимаются, со всех сторон магическая энергия кружит. А внутри всё огнём горит! Крошечный клочок колдовства, что изначально был внутри, стал расти, раздуваться от поглощённой силы магического камня. Открываю глаза. — Ну как?

— Чувствую… — у этой тоже тени на лице пляшут. Не солгала — и правда силой не обделена. Даже жаль, что князь её не хочет учиться отдать.

Ещё несколько камней поглощает, да встаёт. Первой идёт выбираться, а я не тороплюсь — гляжу на прекрасную картину. Пока сам покидаю заросли, уже вижу одну спину Аннушки. Спешит, чтобы за ней не увязался. Желание бродяжничества понимаю — сам такой. Так что не лезу, куда не просят.

Тащу кабана домой, где меня уже Нинка ждёт — в позе грозного воина, да со скалкой. Потом видит окровавленные рукава — чуть в обморок не падает. Лепечет что-то, а я не слушаю. Сую ей шкуру, ищу вторую служанку глазами, чтобы выделку передать.

Но вижу вместо неё барыню в возрасте, в строгом, высоком платье. Она глядит на меня такими глазами, будто в упор не узнаёт. Даже я понимаю сразу, что это та самая бабушка, которой я бояться должен.

Пока иду к ней, Дуне выделку отдаю, велю ужин приготовить на всю семью — есть-то совсем нечего. Тогда только к барыне подхожу. Руки свои грязные не тяну. Вежливо кланяюсь. Она сразу рот кривит и допрашивает:

— Ты вьюн порвал? — киваю.

— Ты колодец разрыл? — киваю.

— Про кабана и спрашивать не желаю.

— Я это, барыня, — поднимаю голову. — Мужчина в доме нужен, я…

Барыня замахивается, с силой ударяя меня по лицу. Оплеуха такая сильная, что я при повышенной магии голову не удерживаю — она мотается. Глаза сверкающие на бабку поднимаю.

Ишь чего удумала!

Глава 3

Гляжу недобро, но в горячку не впадаю. Первым тишину не нарушаю — отдаю право бабке. Она тоже смотрит на меня: на лице — непонимание, взгляд — прищуренный. Мне это только на руку, хотя о построении стратегии не думаю — вообще не понимаю логики старухи.

— Что скажешь в своё оправдание? — сдаётся первая. Брови — углём подведены, седеющие чёрные волосы убраны наверх в строгую причёску.

— Ничего. Я сделал ту работу, которую вы не способны.

Она снова замахивается. Я не перехватываю руку, не бью в ответ, но и терпеть подобное не собираюсь. Отшагиваю. Её ладонь пролетает по воздуху, из-за чего старуха ещё сильнее гневается.

— Я одна управляюсь с домом! — почти рычит. Тонкая прядь уже выбилась из причёски. — Ты живёшь на моей земле. А значит — по моим правилам.

Смотрю в упор и думаю. Не даю себе спонтанных решений. Отчего же она вообще так гневается? Верно, что бояре сами не шибко руками работают, но коли выхода иного нет? А-а-а, соображаю. Какой уж тут покой старухе? И так от рода ничего не осталось: сына обвинили в ужасном, да казнили — живут у чёрта на рогах.

Да-ка ещё невестка с репутацией хуже некуда. Осталось только, чтобы внук наравне с крестьянами работал. И не объяснишь ведь старой, что без крепких рук ничего не останется от дома её. Вижу — не передумает, на свой лад не поверну. В таком возрасте люди вообще меняться не любят.

— Будь по-вашему, барыня, — отвечаю грубо, гортанно. — Только я от своего не отступлюсь. Может, вы и надумали погубить всю семью — только я не позволю.

Не даю ей ответить и ухожу. Спина ломит, да и солнце припекает, хотя и вечереет уже. Пока запираюсь в ванной и моюсь, с кухни тянется запах мяса. Я несколько озадачен бабкой Суздальской, но думать о ней не хочу.

Переодеваюсь, мыслями далеко — на своей земле. Там всё было просто: предложение — выполнение — оплата. Как же мне здесь денег раздобыть? Принимаю решение поискать что-то вроде кабинета здесь. Времени зря не теряю — бреду по коридору мимо своей комнаты.

Это ж пристройка, получается. Крохотная совсем — строилась явно впопыхах. В сам большой дом вход с другой стороны сделан, да заколочен сейчас. Вот и выходит, что почти всё поместье наглухо заперто, жилых — буквально несколько комнат.

Прихожая, с неё — прямой коридор. Слева — моя комната, справа — кухня. Чуть далее — купальня, а напротив — маленькая резная лестничка. Она ведёт к ещё двум комнатам — маминой и бабушкиной спальне. Не сразу понимаю, но нахожу ещё дверь под лестницей — там спят служанки.

Только потом соображаю, что это вход не в само поместье, а здесь когда-то помещения совсем для других целей использовали. Быть может, для прислуги? А когда решаю обследовать заднюю часть — Дуня зовёт всех в прихожую ужинать.

Ни секунды не раздумывая, сажусь во главе стола. В следующую секунду вижу, что бабка туда тоже метила, но виду не подаю. Жду, когда маменька упадёт на стул, и только тогда с наслаждением берусь за еду. Дичь выглядит и пахнет просто прекрасно! Специй, видать, тут и нет никаких, но даже с простой солью — безумно вкусно!

Ем совсем без манер, но живот истосковался по мясу. Какая-то каша никогда не заменит огромную кабанью ногу.

Не сразу замечаю, но маменька — Софья — смотрит на меня. Лёгкая улыбка на губах, на щеках — румянец. Ловит мой взгляд, после чего неловко хихикает:

— Прости, Севушка, давно не видела, чтобы ты с таким аппетитом ел.

— Видела бы, если б по подворотням не валялась, — ворчит бабка, но тоже пробует. У той-то приборы — серебряные, видно, что последний комплект остался. — Лучше бы высекла сынка. Последнюю честь рода уничтожил.

— Так печётесь о чести? — хмыкаю, пока жирный сок по подбородку течёт. — То-то одежду такую дорогую покупаете. Только вид создаёте, что ещё что-то осталось у нас. Лучше бы на еду их тратили.

— Ты ни черта от меня больше не получишь, — ворчит бабка, но кабана моего уплетает так, будто отобрать могу. — Теперь вы оба мертвы для меня. И как мой сын женился на такой дряни? От плохой суки и щенки паршивые.

Рот утираю, гляжу на бабку. Уже вижу, как вилку её серебряную втыкаю… Сдерживаю себя. Встаю из-за стола, благо наелся уже.

Кровь так кипела, что, схватив у себя Аннушкин меч, ринулся к лесу поупражняться. Буквально дотопал до опушки, встав напротив ползущего за горизонт солнца. Меч сжал так, что костяшки пальцев побелели. Да давай воздух рубить.

Теорию помню. Помню, как держать, как кожа трётся по рукояти. Как рубить, как силу вкладывать, как соблюдать баланс. Но тело Севы — слабое, меч едва волочит. Даже княжна лучше управилась — ведь смогла его в ствол вонзить.

Но в карманах было достаточно камней. Я поглощаю ещё парочку, увеличивая внутренний резерв. Оттуда будет можно потихоньку в мышцы давать импульсы. Так они будут расти, даже когда я буду спать.

Бодрюсь, перехватываюсь за меч увереннее. Кровавые мозоли уже одна на одну залезают, но я даже не морщусь. Рублю по воздуху с большей силой. Оглядываюсь вокруг, подыскивая деревце какое на земле. А тут Леший — как всегда вовремя. Ветвями других деревьев поднимает мне ствол мёртвый. Руби, мол, его.

Хозяину леса кланяюсь, пару раз бью по стволу, но что-то на душе неспокойно. Гляжу на закат, а внутри всё сжимается. Думаю: недоброе что-то происходит. Ведьмачье чутьё ещё никто не отменял. Так что благодарю духа леса, забираю меч и ухожу.

Домой почти бегу, уже издалека слыша вскрики. Они тихонькие такие, девичьи — голос Нинки сразу узнаю. Пуще прежнего спешу, а когда в ворота забегаю — застреваю на одном месте.

Сидит Нина прямо на траве, в лучах закатного солнца. Платье к груди прижимает. Плачет — горько так, аж душу берёт. А над ней, занося руку, — барыня-бабка. Розгами служанку сечёт.

Уже совсем себя не контролирую. Вижу только очередной замах и понимаю, что руку перехватить — если и успею, розги пренепременно попадут по Нине. Успеваю подойти.

Боль обжигает грудь, но я её не боюсь. Смотрю старухе точно в глаза, хватаю за руку и выдёргиваю розги. Отбрасывать не спешу — держу для пущего страха. Подоспевшей Дуне киваю, чтобы Нину увела. А бабка не отступает:

— Эта дрянь должна была беречь моего внука. Розги — ещё слишком мягко. Бояре и не так наказыва…

— Теперь я решать буду, кого и как наказывать, — почти рычу. — Это дом моего отца. Имя моего отца. И род моего отца. Я его наследник.

— Я не позволю!..

— Позволишь, — подступаю ближе. — Хочешь вернуть былую власть, былой достаток и уважение? Я тебе его принесу. Вот этими руками вырву у князя. Нина и Дуня — последние, кто верит, что Лукьян не делал того, в чём его обвиняют. А ты — их розгами? Я обещаю, что вознесу наш род так высоко, как только возможно. Но ты должна дать мне время.

Брови барыни опускаются. Она смотрит на меня, совершенно не узнавая.

— Что с тобой стало, Сева? — почти шепчет, опускаясь на траву. Солнце уже совсем село, скрываясь за лесом.

— Теперь всё будет иначе, — подхожу, помогаю ей встать и веду в дом. — Больше ни о чём не беспокойся, бабушка. Я всё исправлю.

***

Ударяю мечом по мёртвому дереву, щуря глаза от летящих в них опилок. Сердце бешено колотится, отдавая тяжестью в голову. Опускаю меч, гляжу на деяние рук своих. Добротно уже получается. Всего неделю бьюсь над телом мальчонки, а оно — сразу видно, что молодое совсем — поддаётся легко.

Мышцы крепнут — не без помощи магии, конечно. В отражении меча гляжу на лицо, что всё больше походит на моё собственное. Скулы ужесточаются, губы поджимаю, как с малечку делал. А на шее, сколько вижу, — вздуты вены. Хорошая практика получилась. Сильная.

Дни мои сейчас похожи один на другой. Тело совершенствую, да магию взращиваю. Нинку щупаю втихую, а она хихикает. Ещё понял, что не все в деревнях вокруг так уж не терпят семью Суздальских. Тётки какие — головой качают, а дичь у меня берут. Кто за серебряник, кто за восемь-девять медяков.

Не шибко много, но на съестное хватает. Дунька бегает по траве, Нинка забалтывает деревенских и выменивает дичь на яйца да молоко. Барыня старшая помалкивает пока, но морды крутит. Как видит меня всего в крови и поту — так показательно дурно ей становится. Но яички-то вперёд всех уплетает.

Одна напасть — чужаков развелось. Я доселе ещё с местными не обжился, а тут — здрасьте, заезжие. Морды у всех смурные, будто помирать приехали. Зато нарядные какие! Хохочу до хрипоты каждый раз!

То панталоны у мужиков, то мантии цветные — все с посохами да важными бумагами. Деваются они только куда — ума не приложу. В одну сторону едут, а опосля и следа нема.

Но я не шибко поглядываю на них — своим делом занят.

Вот и сейчас — мечом замахиваюсь, рублю ствол. Тот кренится, трещит да разваливается. «Дай, — думаю, — заберу на дрова. Только рубить топором буду — меч жалко». Хотя давно заметил: сколько я лезвие ни туплю, пока обучаюсь — ровнёхонькое! Закрадываются мыслишки в голову, что меч этот непростой.

Вдруг слышу… Леший воет. Да протяжно так, что Нинка вспомнилась. Неужто хозяина леса тоже розгами? Усмехаюсь, но тут же хмурюсь. Не положено Лешему так выть.

— Показывай, дух лесной, дорогу! — кричу, меч сжимая.

А тот и правда ведёт — ветви на пути раздвигает, чтобы я знал, куда идти. Но через минуту мне уже и указывать не надо — сам слышу: деревья рубят.

Бегу туда со всех ног, а Леший всё шумит — корни деревьев ворочаются, ветви выгибаются. Кричит так от боли лесной дух.

Выбегаю на поляну с обратной стороны леса — аж сердце в пятки падает. Смотрю на мужиков деревенских, не веря глазам своим. Они, вооружённые топорами да пилами, живые деревья рубят, складывают у телеги огромные.

А рубят — молодняк. Совсем ещё свежие деревца, кои хозяин леса только-только любовно выхаживать окончил.

Брови хмурю, за меч хватаюсь сразу. Подбегаю к мужику с бумагами, хватаю его за рубаху да встряхиваю:

— Вы чего делаете?! Молодой лес рубить вздумали?!

— Ты кто ещё такой? — голос грубит сразу, окаянный, куцую бородёнку морщит. — Прочь поди! У нас приказ от князя.

Бумагу эту из рук его вырываю, глазами по строчкам бегу. И правда — приказ. Вот только не на молодняк вовсе!

— Грамоте, что ли, не обучен?! — взмахиваю бумагой да грудь колесом делаю. — Написано: сухие рубить! Заодно и лес облагородить! А вы чего удумали?!

Мужик меня отталкивает — весу-то в мальце пока не шибко прибавиться успело. Рубаху поправляет на себе.

— Тачки не проходят к сухим, — видно, что, если не отстану, в морду мне дать хочет. — Без сопливых разберёмся, чего делать с приказом князя. Ты кто такой будешь вообще? Писарь местный? Откуда грамоту знаваешь?

— Барин это местный, — смеётся стоящий неподалёку долговязый. Усы рыжие только проклёвываются, а уже строит из себя невесть кого. — Суздалев!

— Вот и ходи отсюда, сынок Лукьянов! — сразу меняется в лице, узнав, кто перед ним, мужик. Причём не в добрую сторону. — Пока шишек не набили.

Усмехаюсь да гляжу на него, как на грязь. Головой качаю. Но отхожу маленько, чтобы не сразу кинулись ко мне. Присаживаюсь на землю да глаза закрываю. Больно много мужиков-то — одними руками всех пока не заборю. А молодняк спасать надо.

— Горсть до горсти — стоять незвани гости. А кто цей лес сажав, кто его поливав — того и влада.

Шепчу под нос себе, для верности дважды повторяю. Только потом чувствую — руки в земле вязнут. Глаза открываю, вижу, как от меня вся поляна в топь превращается. Ногами мужики вязнуть начинают, покрикивают, выбраться пытаются. А я подхожу да на дерево спиной облокачиваюсь.

— Ты! — кричит тот самый, с бумагами. — Сейчас я тебе шею намылю!

— Вы б держали телеги, — подсказываю. Усмешку не сдерживаю. — Ой, тонут же! Ай-ай-ай!

Телеги и правда — колёсами уже глубоко в топь ушли. Чем дольше мужики телятся, тем сильнее их земля поглощает. Но тот с рыжей бородёнкой соображает помаленьку — своим говорит бросать всё: и инструменты, и телеги, и вещи.

Разумно это. Топь ведь не только телеги засасывает — она и людей тоже пожрёт. Жаль, но вся дюжина их выбирается на другую сторону, где дорога. Смотрят на меня уж совсем не добром, ругательства кричат. Лучше было бы, подари я пару вкусных тел духу леса. Но делать нечего — пора убираться.

Пока иду через лес, Леший шумит ворчливо, но благодарно. Кланяюсь ему, сам бурчу, мол, совсем обленились деревенские. Домой не спешу, а вот мечом помахать — самое то. Деревце моё тренировочное только развалилось совсем.

Но Леший меня без подарка не оставил. Соорудил мне на том же месте чучело, на человека похожее — крепкое! Я до самого заката оторваться не мог — всё рубил его, выпады посильнее вспоминал. А как вечереть стало — простился с лесным духом да домой направился.

Всё думал — обойдётся с мужиками. Только они так не думали.

Поменьше их стало — в половину, но стояли с палками среди дороги, свистели мне. Видно, что разбираться пришли. Я страху не испытывал, так что шёл к ним, брови хмуря. С дюжиной бы не совладал с таким хилым тельцем, а вот шестеро — это уже попробовать можно.

— Попал ты, барин, — кривит губы рыжий. — Денег теперь нам должен за утерянный сруб.

— Нам его и так непросто добывать, — говорит мужичок постарше, в синей грязной рубахе. — Князь магов этих беспонтовых шлёт. Тьфу! Бестолку всё!

— Про князя и Воинов Чар ему не рассказывай, — только кивает подбородком тот мужик с бумагами. — А то улизнёт ненароком.

А я-то бежать и не думаю — меч сразу достаю из ножен. Одной рукой в морду первому направляю, но не бью — держу просто.

Но деревенские бесхитростные — ухмыляются, со всех сторон обходят. А я хоть и зол на них — за семью, за молодые деревья — но порубать мечом их не хочу. Вижу, что не отступят — мальчишку слабого только и видят перед собой. Меч в ножны прячу самодельные, тут же подныриваю и кулаком в живот первому — на-а!

Он сгибается, но даже не падает. Видно, дух перехватило. Но я не отчаиваюсь — сам знаю, далеко мне ещё до равного боя! Но умения мои всегда спасают.

Волчком кручусь — двоим по ногам бью. Вот они уже падают, но мылятся подниматься. Налетаю ураганом — пробиваю в бока, не стесняюсь, и даже в голову ударяю. Скорость у мальца хорошая. Силёнок не хватает, но уже могу компенсировать их маленько!

Ещё трое сзади подходят. Реагирую, но поздно. Сильный удар в ухо — искры в глазах пляшут. Кривлюсь — и опять удар получаю, уже в челюсть. Бьют сильно, не играючи. Совсем барина не уважают. Надо научить.

Подныриваю, быстро большой палец левой руки в рот тяну да кожу надкусываю. Не хотел козырь свой использовать — да надо! Изворачиваюсь, тяну руку к тому, что в синей рубахе, да чиркаю пальцем по лбу — метка там кровавая.

Пока остальные диву даются — клеймю второго, третьего. Пару ударов пропускаю, зато и остальных меткой достаю. Отпрыгиваю далеченько и выдыхаю. Хватит ли силёнок?.. Но магических камней уже почти не осталось в запасе — поглотил восемь из десяти.

Глаза закрываю — но шептать нечего. Магия эта не с природой связана — просить никого не надобно. Руки опускаю, нащупываю метки свои, да как сомкну кулаки… Крики заставляют усмехнуться.

Раньше я бы так мгновенно убил. Сейчас — так… головную боль вызвал. Стою, гляжу на то, как они попадали и катаются по земле. Поднимаю палку, думаю — дай стукну пару раз, чтоб подумали в следующий раз лезть на меня. Барина уважать надо, а по-хорошему не научатся.

Но Леший меня опережает. Корни из-под земли вырываются, обвивают корчащихся. Я отшатываюсь да замираю — даже палка из рук выпала. А хозяин леса врагов не прощает. Так их под землю и утягивает.

А я так и стою, глазами хлопаю. По телу мурашки бегают. Позвоночник скрипит, пока кланяюсь Лешему. Говорил я дуракам — дружить с Лешим надобно…

Глава 4

Стою перед заколоченной много лет назад дверью. От вечернего холода ёжусь. Настроен серьёзно, страха нет. Но нечто странное чувствуется от заколоченного поместья.

С того момента, как мужиков поглотил в землю Леший, прошло несколько дней. Я не люблю растрачивать жизни зря, оттого и ругаю их за дурные головы. Но остальные попыток не бросают — продолжают пилить лес.

Когда прохожу мимо, смотрю исподлобья — они и расходятся: думают, что их шестеро людей со мной в битве слегли. С ними не разговариваю — больно нужны мне. Но подмечаю всё, как истинный хозяин земель.

Вот и дверь расколотить решаюсь. Вырываю доски одну за одной — даже без лома. В зеркале сам вижу изменения тела: больше магии, больше силы. Да и времени зря не трачу.

Наконец открываю дверь скрипучую, гляжу внутрь — да ничего не вижу. Порог переступаю, вслушиваюсь в звуки внутри. Может, зверь какой поселился? Но, кроме пыли, пока никого не встречаю. Двигаюсь тихо, да под ноги гляжу.

Поместье как поместье. Картины пыльные — не видать, даже чего нарисовано. Мебели совсем нема — только шкафы, разве что, которые баба с мамкой, видно, вынести не смогли.

Продвигаюсь дальше, ищу чего интересного. Карманы — для всякой всячины нечистой — набиты землёй, булавками да съестным. Кто его разберёт, чем всё закончится? Баба ещё велит не соваться сюда, мол, бабай тут завёлся ещё пока Лукьян жив был.

Не верю ей, но меч на поясе.

Вхожу в залу — огромную, с массивной люстрой: даже свечи всё ещё там. Оглядываюсь спокойно, не спешу. Нос чешет внутри из-за пыли, но не ведусь — всё внимание к комнате приковываю. Уже и расслабиться хочу, да выдохнуть, но не успеваю даже вздрогнуть.

Мимо несётся пуховой шар, размером с жирную кошку. Отшатываюсь, руками в воздухе машу, да только всё равно на задницу падаю. Пытаюсь меч с пояса снять, но приходится откатиться по полу. Неизвестный враг снова и снова врезать мне пытается.

Успеваю подскочить — и вижу, как за шаром хвост какой тянется. Смеюсь вдруг, сам от себя не ожидая. Понимаю просто, что это за зверь такой. С ним-то я слажу!

Поглядываю на комод пыльный, с ножками резными. Киваю сам себе. Тогда, как шар приближается, уже не уклоняюсь, а прямо на него верхом прыгаю. Держу — а он брыкается! Давлю весом всем, борю его! Да матерится громко так!

Я его к комоду тащу, за тот хвост хватаю, да обвязываю вокруг ножки. На узел затягиваю — и только тогда опять на задницу заваливаюсь, тяжело дыша. Гляжу на существо замызганное — усмехаюсь привычно. Мне что человек, что домовой, которого я за бороду к комоду привязал.

— Пусти! Погань проклятая! — кричит старичок, да кулаками машет. — Да я тебя!..

— Погоди браниться, — смеюсь. Ой, и не любят домовые, когда над ними потешаются! Стараюсь вид себе серьёзный вернуть. — Давай условимся с тобой.

— Да чтоб домовые с ведьмаками дружбу водили!.. — плюёт на пол. — Да я бороду обрею скорее, чем на поклон к тебе, юродивый, пойду!

— Ну, ничаго не поделать, — встаю, вид смиренный делаю. — Не хворай тогда тут.

— Э-э-э! — бойко бьёт кулачками по воздуху домовой. Глаза чёрные, как угольки. Шевелюра седая уже вся. А на нём самом рубаха какая-то неясная. Стопы широкие, большие — из-под бороды торчат. — А меня освободить! Забыл?

— Отчего же забыл? — упорно ухожу, уже даже не оборачиваюсь. — Я недругов не спасаю.

— Погоди-погоди, ведьмак! — тянет ко мне ручонки домовой, а борода натягивается и не пускает его дальше. — Ты ведь поговорить пришёл! Так давай побеседуем!

— Да как-то расхотелось, — отмахиваюсь, уходить продолжаю. — Зачем мне старик домовой?

— Я пригожусь! — кряхтит, бородёнку треплет. — Расскажу, что происходит — во как! Помогу поместье очистить! Домовые — жутко полезные!

— Ну, раз так… — оборачиваюсь. Из кармана баранки достаю, кои Нинка с базару вчера принесла. — Угощайся, старик, — сажусь подле. — Как звать-то тебя?

— Колывань я, — баранку ручонками берёт, да на зуб сразу. — А ты ведьмак? Кем будешь?

— Севка, — отвечаю.

— Брешешь, — не верит мне. — Не Севка ты. Севка помер, когда его недомерки замучили.

Смотрю на домового с сомнением. Глаза прищурил, но отвечать не спешу. А он-то и рад продолжить:

— Хороший малец был. Добрый. Мне молочка наливал, — заточил баранку и замолк. Смотрит на меня. Ещё одну достаю, да протягиваю. Берёт — и в рот. — Мамка его родила в день летнего солнцестояния, во как. Силы ему совсем не досталось. Лукьян тот как земли себе столько отгреб? Колдовал он, ой как колдовал! Его батька ж — учёный муж у Академии.

— Чей батька? Где? — брови в удивлении поднимаю.

— Лукьяновский! — баранку в руках прокручивает, да новый край грызёт. — До сих пор. Дед Прокоп уже лет сто там учит молодых. А Севка… Ой-ой-ой. Совсем гол родился. Ни капли чар в нём не было. Так а ты мне зубы-то не заговаривай! Как звать тебя?

— Сейчас меня звать Сева, — не отрекаюсь от слов своих. — Раньше иначе кликали. Сева, видать, почил, да и я в тот же миг, но в другом мире.

— А! Знаю-знаю! — дёргается зачем-то, борода не пускает. Аж баранка из рук валится. — Пусти-ка, барин, покажу чего.

Киваю. Подхожу, да бороду распускаю. Отпускаю его, но слежу. Не должен обмануть, но всё же не доверяю я нелюдям.

А Колывань мне книгу прёт. Достал её из груды пыли какой, а теперь мне показывает. Страницы древние шуршат, да тоже пылью пахнут.

— Гляди, барин! — показывает. — Вот тут-то оно всё и написано! Кажуть, есть Калинов мост у другой мир. Но не так всё это! Гляди, гляди! Мостов этих много. Один ведёт до мёртвых, другой — у ЗмИев мир. Таковых вон сколько есть! Видать, через один такой и ты прошёл.

— Жаль, без тела, — киваю. — И без памяти. Сколько голову не ломаю — совсем припомнить ничего не получается. Жил, бил (людей и монстров), да помер.

— Поищу, пошуршу, — обещает, да головой трясёт. — А ты, барин, часом топот не слыхаешь?

— Топот? — брови хмурю. — Нет.

— А, значит, кажется, старому, — отмахивается, да за баранку.

Только переспросить хочу, как слышу — Нинка кликает:

— Севушка! Сев! Ходи, помоги!

Киваю Колываню, да выхожу. Нина с другой стороны сада, так что шепчу ему:

— Дверь не заколачиваю. На тебя надеюсь.

— Не оплошаю, — бурчит, да баранку доедает.

Только успеваю на улицу выйти, да за угол вынырнуть — Нинка тут как тут. Глядит на меня удивлённо, косу поправляет. Едва в грудь мне не упёрлася — отшагнула смущённо.

— О, барин… — косу крутит. — Не поможешь мне ведро с обрезками тётке Нюрке отнести? Тяжёлое.

Вижу, глазками стреляет. Только не хочу, чтобы она тоже в поместье лазила, так что киваю:

— Конечно, помогу. С остальным управилась уже?

Забалтываю её, подозрения отвожу. Сам почти не слушаю, ведро легко подхватываю. Хотя правда тяжёлое. Для девки.

— Опять видала, как трое чародеев приехали, — головой качает, пока идём по дороге к деревне, что Рыжей Балкой зовётся. Не балка это давно, но название осталось. — Нахохлившиеся такие. Усы дуют. Тьфу! Лучше нашего барина всё равно никто не колдует! Воду вон нам сделал! Теперь таскать её не надо.

— Всё для красавиц, — и по носу её щёлкаю. — Куда ехали-то чародеи эти? И кто они такие-то? Из Академии?

— О, вспомнил Академию? — глазами хлопает. — Может, и учились там когда-то. Сейчас все на князя трудятся. Он их отсылает потом, куда надобно. Кто за боярами следит, кто среди дружины. Чародеи разные водятся. А вот чего им тут надобно… ума не приложу.

— Видать, дело какое есть, — железная ручка ведра уже пальцы отдавила. Меняю руку.

Идём дальше, Нинка болтает. А я вперёд гляжу. Чую, лошадь неподалёку. И правда — через минуту уже и на горизонте видится. На ней телега, да вся в шелках. В таких-то чародеи и ездят. Открытая только. Да и поводья старик какой-то держит.

А как поравнялась с нами телега та — я аж на месте замер. У ней лежали два тела, когда-то простынкой накрытые. Сейчас её уже ветром снесло немного.

— Чародеи утрешние… — тихо шепчет Нинка. — Точно! Кафтаны те же!

Реагирую быстро. Ведро ставлю, да к извозчику. Руками машу, торможу его. Старик трясётся помаленьку, так что не огрызается. Смотрит только подслеповатыми глазами.

— Дедушка, — обращаюсь, — что сталось-то? Только утром своими глазами их видовали!

— А то, — кряхтит дед, да по сторонам оглядывается, — деревни помощи требуют! Князь подаёт. Вот и возим этих. Сначала живыми в одну сторону, а померлыми — в другую.

— А к-кто их так? — через плечо мне Нинка заглянуть пытается. — Волкулаки?

— По чём бы мне знать, — качает головой старик. — Моё дело маленькое: привезти, да увезти. Третьего, что холод наводит, так и не нашёл. Всё, тр-р-ру, пошла, старая!

Стоим, да вслед им смотрим. Как трясёт на кочках ноги покойников.

Нинку за плечи разворачиваю, чтобы не глазела зря. Сам за ведро берусь, да путь продолжаю. Плохо это. Что-то неладное в деревнях. Как бы не попередыхал люд, если и правда волкулаки какие повылазили. Только что бояться их? Все, кого знавал, — очень правильные нелюди. Так что не они это.

Пока думаю — уже и в деревню заходим. Люди привычно косятся, я даже не обращаю внимания. Идём мимо базара, хотя уже поздно — там и нема никого. По сторонам стараюсь не глазеть, вести себя как барину полагается. Хоть таскание вёдер не добавляет мне успехов.

А как к Нюрке подходим — Нинка просит обождать за воротами. Я знаю, что так правильно, только на месте устоять не могу — любопытно. Брожу по округе, всё оглядываю. Подмечаю, где какие места ещё не запомнил. Балка — деревушка небольшая. В центре церквушка какая стоит, вокруг неё и поселение. Базар, с сотню домишек, да и всё. Другие деревушки поболе будут.

Пока брожу — голоса слышу. Потом позади калитка отворяется, да тётка смурная женщину выталкивает. Та на траву валится, да не поднимается больше.

— И чтоб духу твоего тут не было, пьянь окаянная! — кричит баба деревенская: на башке косынка, а сама загорелая вся. Не то с поля только вернулась. — Когда ж издохнете вы все, наконец?!

Не понимаю, кому это она так гибели желает, а потом только на пьянь голову поворачиваю.

— Маменька?..

Бегу к ней, сразу поднимать пытаюсь. Более недели сухая сидела, даже рубахи вышивать брала. И вот опять. Только недоглядели — и по деревне валяется.

На плечо закидываю, аж самого мутит от запаха. Зло берёт — сил нет! Ну негоже так вести себя барыне! Как бы там всех нас не ненавидел люд простой, но только же хуже делает!

Всего с минуту Нинку жду. Она выходит, видит нас — и улыбка сама собой тает. Плетётся следом, не заговаривает. Так гордилась она барыней, а толку? Все дороги ведут мамку на дно бутылки.

Тащу её в дом. Сил достаёт уже, чтобы тащить, а чтобы терпеть — нет. Сам на кровать закидываю — так просыпается даже. Глядит на меня стыдливо, да рот ладонью прикрывает. Сам выхожу, не жду служанок. Они тут же поспевают с тазом.

Дверь закрываю. Хмурюсь. Не пойдёт дело так.

Не ухожу далеко, стою — стерегу двери. Раз не получилось пряником — так кнутом надо. Но не бить же мамку, в самом деле? Мужа потеряла, спилась, косу отрезала. Баба-барыня со свету сжить пытается. Да толку-то?

Только девки в комнате сменяются — Нина один таз уносит, а Дуня чистую воду несёт. Забираю таз у последней. Даже не слушаю возражения — и к матери в комнату заваливаюсь. Служанкам велю носу не совать в двери.

Маменька сидит на кровати, лицо утирает — от слёз и от воды, которой Нинка умывала. Ставлю таз на пол, сам туда сажусь. Берусь за то, что людьми с давних пор повелевает. Как бы оно там ни было — стыд всё выжигает. А я не барин-то совсем. С меня не убудет.

Снимаю с мамки обувку, да ногу её в таз окунаю. Ладонью зачерпываю воду, да поливаю сверху. Мамка тут же за плечи мне хватается, ногу забрать пытается. Я держу, да в глаза гляжу ей исподлобья. Гляжу так, что у неё кровь в жилах закипать должна от стыда.

И мыть продолжаю.

— Пожалуйста… — перестаёт вырываться и плачет. — Севушка… прости меня.

Не реагирую. Одну ногу домыл, да вытираю принесёнными тряпками.

Барыня пуще того плачет. Головой вертит, в глаза мне посмотреть не может. Тогда говорю:

— Этого хотела? — вторую ногу мыть беру. — Ба-а-арыня. Все должны плясать вокруг. Сына своего не пожалела.

Красная вся. С головы и до пяток. Сказать ничего не может, только слезами обливается. А я уже и вторую ногу домыл, тряпками тру.

— Коли ещё раз тебя такую домой приведут — умывать тоже сам буду. И платья твои стирать заберу.

— Я не бу-у-у-у-ду, — рыдает и тянет.

— Вот и не надо, — гляжу на неё, аж глаза голубые полыхают. — Сорваться захочешь — ко мне приходи. Иначе, обещаю, до смерти застыжу.

Подниматься начинаю, а мамка ноги к себе поджимает. Да как зарядит по тазу!

Реагирую мгновенно. Руку выставляю — и воду удерживаю. И не просто так, а магией. С того разу больше и не пытался стихию удержать. А тут — пусть ведро воды всего, а послушалось. Опускаю обратно в таз воду, на мамку не гляжу. Она только глазами хлопает — не показалось ли по пьяни?

Таз поднимаю, да уношу прочь. В сад иду выливать, под яблоню. Да не дохожу. Замираю у калитки, озираюсь. Ничего не вижу, да предчувствие странное. Внутри всё буквально дрожит от напряжения. Подшагиваю ближе к воротам, да как дёрнусь обратно!

На меня оттуда заложеный ринулся. А не простой заложеный ведь — даже подпортиться не успел полноценно! Ну, месяц-два назад в землю лёг, а теперь встал вот — да руки свои тянет.

Выворачиваю воду с таза на него, от ворот отталкиваюсь и в дом бегу. Не знаю, как заложеный через ворота перелез, но на ступенях меня нагоняет. Цепляется пальцами за рубаху, да в землю тянет! Я таз ему на башку обрушиваю, изворачиваюсь, а опосля в живот ногой — со ступеней сбрасываю.

Снова бегу в комнату. Дверь едва не вырываю с петель. Успеваю только к кровати подбежать, подушку схватить, а заложеный уже мне на спину вешается. Ничего лучше не придумываю, как его в окно через себя выбросить. Стекло даже не лопается — а вместе с рамой выпадает в сад.

Сам тоже выбираюсь через дыру, сверху прыгаю, как ястреб, но бью не кулаками и не мечом. Бью подушкой — да прямо с прыжка. И выдыхаю.

Обратно помер.

Заложеные бывают разными. Успокаивать всех нужно своим путём. Духов как раз подушкой хлопнуть достаточно — они оттого полностью исчезают. Но иногда это и с телами помогает, если они не сами погулять встали. Раз у меня получилось его упокоить — то заложеный тут не один. И их кто-то поднял, вопрос только — зачем?

Вставать не спешу, сижу, думаю. С верхнего этажа Нинка выглядывает, замечает меня — сидящего на выбитом с рамой окне, да с подушкой в руках. Покойника подо мной из-за подушки не замечает.

— Ты чего буянишь, барин? — кулаком трясёт. — Коли прыгать решил — так хоть на крышу ходи!

Отмахиваюсь только, да встаю. Потираю колени, на которые так грубо приземлился. Уже собираюсь в комнату подушку закинуть, как слышу тот самый топот копыт, от которого аж земля дрожит.

Прижимаю подушку к груди, как самое настоящее оружие, да бегу к дороге. Стук копыт будто разделяется, а после к поместью чародейка какая выезжает на коне. А за ней… десяток заложеных. Сначала рукой машу — мол, полезу, сам помру. Утянут же в сырую землю — мигом.

Вон уже чародейку к воротам гонят. Она думает, что лошадь прыгнет, а та ерепенится. Тормозит перед воротами резко так, что наездница с седла слетает, да ещё и прямо на меня летит.

Я сразу другой стороной подушку и подставляю.

Сидит, глазами хлопает. Я скидываю её, да на ноги подрываюсь. Переклоняюсь на носках через ворота, да как дам подушкой по заложеным! В один момент замираю — и из рук выпускаю своё оружие ненароком.

Перед глазами, с искривлённой от злобы мордой, стоит тот самый мужик в синей рубахе, который недавече бился со мной.

Так вот кто заложеных поднял.

Леший.

Глава 5

Пока осмысливаю происходящее, заложеные ворота сносят. Меня по ходу дела пришибают маленько. В себя прихожу уже на земле. Чародейка та по траве отползает, пока мертвяки уже руки к ней тянут.

Вижу — вот-вот девку на моих глазах утянут в землю. Её потом тоже замечу среди поднятых заложеных. Но раз это Леший их поднял, то я наверняка знаю, чем люди ему не угодили.

— Кланяйся им! — кричу. Та башкой вертит, ни черта не понимает. — Дура! Поклонись мертвякам!

Вся побелела, как полотно, на колени бухнулась, да лбом в траву — тук-тук. Замерли упыри, будто невидимая стена перед ними выросла. Выдыхаю с хрипом. Скорей бы зелья отпустили, скорей бы прежняя сила вернулась. Что мне тогда эта падаль ходячая? Прах под ногами. Хотя и сейчас не сплоховал — девку, вон, какую из лап смерти вырвал.

Сидит всё ещё, челом к траве приложенная. Плачет тихонечко. А видно — гордая такая приезжала, вся в золоте. Половину растеряла, половина — вон, в волосах рыжих запутана. Зато заложеные огляделись да пошлёндали обратно. Жалко только — ворота на место не поставили.

Сидит, лбом в землю уткнувшись, плечи вздрагивают, сопли пузырями пускает. А ведь приехала — цаца цацей, золото аж в рыжих волосах запуталось, половину растеряла, пока кувыркалась. Зато мертвяки поозирались да поплелись обратно, откуда выползли. Ворота только жалко — обратно не приколотили.

— Да всё, разгибайся, — сам сажусь и говорю чародейке. — Ушли заложеные.

Она дрожит, осторожно голову поднимает, да на меня поворачивается. Глазищи испуганные, золотые, как у кошки. Только сейчас лицо рассматриваю — ну красота какая. Чуть в веснушках, губки пухлые. Тощая только больно!

Не кормят их там, на службе у князя, что ли?

— Спасибо вам, барин, — кланяется, голос дрожит. — Жизнь мне спасли. А говорят — вы зверь лютый, убийца.

— Не такими словами спасителя благодарят, — криво усмехаюсь да встаю на нетвёрдые ноги. Руку ей протягиваю. — Что за напасть с вами приключилась?

— Князь нас на помощь деревням отправил, — морщится, плечи обхватывает руками, будто зябнет. — Отряд больше прежнего. Не успели к лесу подъехать, как эти… вылезли. Ярополка, нашего старшего, с коня стащили, в землю утянули. Мы врассыпную. Не знаю, что с остальными, но… я к вам бросилась. А Добрянка где? — глазами шарит по поляне, кобылу свою пегую замечает у леса, выдыхает. — Фу-у-ух, не убежала.

— А что вы там делать-то должны были? — брови хмурю, руки на груди скрещиваю. — Лес валить?

— Нет, не совсем… — краснеет. — Старосты Балки, Прядеевки и городка Каменской приходили плакаться, что нечисть им жить не даёт. Детей ворует, мужиков губит, работать не даёт. Вот он нас и посылает. Да почти никто не вертается. А если и вертается — его обратно сюда шлют.

— И что дальше думаешь делать? — спрашиваю, пока чародейка к лошади идёт. Сам ворота оглядываю. — Поедешь к князю? От меня ему долгих лет здравствия передавай.

— Сначала поищу выживших из отряда, — на Добрянку заскакивает, по бокам гладит — успокаивает. — А потом к старосте. Дальше уже видно будет. Спасибо за помощь, барин. Как вас звать-то?

— Сева, — привычно отвечаю, да вслед ей гляжу. — А тебя?

— Лизонька, — улыбается и подмигивает. — Ещё свидимся, барин.

***

Вечер на лес заполз тихо. Неподалёку от моего жилища озерцо плескалось — тёмное да спокойное, в зарослях ивняка да камыша. Воздух влажный, гнилью лесной тянет. Стоим с Лизонькой друг напротив друга, палками машем, как очумелые.

Деревяшки кривые, с зазубринами — вот тебе и оружие. Дерётся она, как мешком ударенная, видать, не её это дело — палками махать.

Я уж думал, обратно девка поедет, да только староста решил: мол, пусть посидит маленько, дождётся ответа княжеского. Поселил её в хате свободной, велел приглядывать за деревней. А она и тыняется — заложных боится, помочь ничем не может. Одному мне радость — маленько попрактикуюсь. Да не только в деле меча, но и с магией.

— Да ты махаешь этой палкой, как бабка клюкой, Лизонька, — ворчу, уклоняясь от её неуклюжего выпада. — Ногами работай, не стой, как пень старый!

Пыхтит, старается повторить мои движения, но палка у неё ходуном ходит, как помело пьяной ведьмы — того и гляди, кого-нибудь огреет. Я показываю ей стойку: как держать палку, как корпус поворачивать для удара, — но она всё путает, смотрит непонимающе.

— Я не очень-то драться умею, барин, — признаётся, комара отгоняя. — Нас больше по книжкам да зельям учили.

— А чего тогда в княжескую свору полезла? — огрызаюсь, сбивая её палку резким ударом. Едва на ногах устояла — пошатнулась, как тростинка на ветру.

— Князь приказал, — вздыхает, как загнанная лошадь. — Сказал, чародеи нынче в цене. А я… помочь хотела.

— Хотела или должна была? — глаз не свожу с её движений. Вроде и старается, а всё одно — неумеха.

— Хотела, конечно, — быстро отвечает, но взгляд в сторону отводит. — Родители мои… они тоже людям помогали. Травами лечили, скотину заговаривали. Отца давно нет — ещё когда я под стол пешком ходила. А мать… хворает она с прошлой зимы. Староста Прядеевки, Пантелей, помог мне учиться уехать, обещал приглядеть. Да вестей от него давно нет. Вот я и подумала… может, князь поможет, если я ему службу сослужу.

В голосе её тоска проскальзывает, да какая-то недосказанность чувствуется. Врёт, как дышит.

— И долго ты в своей академии была? — продолжаю махать палкой, нападаю. Лиза отбивается, как может, но толку мало.

— Недолго, — краснеет, как маков цвет. — Не дались мне эти… заклинания мудрёные, ритуалы всякие. Не моё это. А вот травы… тут я знаю толк. И шепотки всякие… бабушка научила.

Тут она палкой взмахнула — аж воздух свистнул. Не было в её движениях раньше такой прыти. Палка мне чуть глаз не выбила. Едва увернулся — аж ухо засвистело.

— Эй! Не по правилам играешь! — рявкаю. — Это что за чары?

Лиза виновато улыбается, глазки бегают.

— Ну… шепоток небольшой, — признаётся. — Чтобы ловчее получилось.

Качаю головой, но зла не держу. В глазах у неё чертенята пляшут.

— Хитрая ты, Лизонька, — говорю, снова нападая. На этот раз не дам ей шептать. Бью быстро, зло, как на настоящего врага. Она отбивается, как муха от паука. В конце концов валю её на траву — палка улетает в кусты. Лежит, раскинув руки, смотрит на небо.

Смеёмся, как дети малые. Поднимается, платье отряхивает от травы и листьев.

— Ладно, на сегодня хватит с тебя, вояка, — говорю, на поваленное дерево сажусь. — Лучше про свою богадельню дальше рассказывай.

— Да что там рассказывать, — рукой махнула, рядом плюхнулась. — Скукота смертная. Книги да лекции. Магии настоящей — кот наплакал. Вот у нас в деревне… там сила в земле, в травах. Всё живое.

Чародейкой себя называет, а пахнет от неё лесом да травами, как от старой ведуньи. Ведьма она. Не узнать бы никому — не примут тут такую. Люди тёмные, завистливые — мигом на костёр вздёрнут.

Замолкает, палку на землю бросает. Слушаю её вполуха, на тёмную воду гляжу, решаю умыться — жарко стало после тренировки, пот ручьями льёт. Наклоняюсь к озеру, зачерпываю холодную воду — луна в воде дрожит, рябь бежит.

И тут, из чёрной, маслянистой глубины озерца, словно кошмар наяву, вздымается нечто склизкое и мерзкое. Утопленник? Скорее, его отёкший собрат, воняющий гнилью и тиной. Глаза — мутные щели, пасть — частокол почерневших зубов, а из неё свисают мерзкие водоросли. Когти тянутся к горлу — холодные и липкие.

Не успеваю дёрнуться, как эта тварь хватает за ногу, тянет в ледяную воду. Захлёбываюсь, и вот уже тьма вокруг — ил поднимается мутью. Воздуха нет, лёгкие жжёт. Но не время паниковать. Эта падаль пожалеет. Концентрируюсь, чувствую, как внутри разгорается пламя. Не меч — в воде бесполезен.

Магия. Резкий выплеск огня из руки — прямо в рожу этой твари. Вода вокруг взрывается паром, освещая мутную тьму багровым светом. Утопленник взвыл булькающим хрипом, дёрнулся, но хватку ослабил. Ещё удар огнём — в тело. Тварь конвульсивно дёргается и замирает, оседая на дно.

Выныриваю, глотая холодный воздух. Вода вокруг бурлит.

На берегу Лиза стоит, как громом поражённая — глаза круглые, рот открыт. Платье на траве валяется, а она уже ногу занесла — прыгать за мной собралась, дурёха бесстрашная, утонуть вместе со мной хотела. Видит, что пронесло, утопленник скрылся в глубине, замирает — лицо красное от удивления и смущения, на меня смотрит, как на чудо света.

Ухмыляюсь, глядя на её лицо растерянное — лунный свет скользит по бледной коже, дрожит от холода.

— Ну что, спасительница в юбке? — хриплю, выбираясь на берег. — Купаться передумала?

***

Дома — тишина непривычная, аж в ушах звенит, словно после боя, когда звон мечей ещё долго в голове стоит. Колывань, старый чёрт лохматый, видать, почуял неладное. Или совесть его заела, что вряд ли — скорее, испугался чего-то серьёзного. Может, Лешего самого видел.

Вылизал все углы — пылинки не найдёшь, паутину всю смахнул, даже пыль под половицами, кажется, выгреб — аж щели светятся. Аж жутко становится от такой стерильности, будто в склеп попал, где дух выветрился, только запах уксуса остался.

Захожу на кухню, несу домовому гостинцы: крынку парного молока, чтоб задобрить, горку баранок свежих да горсть сушёных ягод, что он особенно уважал — Нинка сушила, помню, как ворчала. Ставлю на стол, кряхчу — спину ломит после кувырков у ворот да купания нежданного в компании упыря водяного, аж кости ноют.

— Ну, старый, не помер ещё? — бурчу в пустоту, зная, что он где-то рядом шныряет, как таракан под печкой — только его не видно, прячется, гад. — Работать вздумал? Не к добру это. Обычно ты только гадишь да прячешься, пакости всякие творишь исподтишка, да вещи таскаешь.

Из-за печки, поскрипывая половицами, выглядывает Колывань. Меньше стал, будто сдулся, шерсть клочьями висит, как у линялой собаки, рёбра торчат, но глаза хитрые, как всегда — бусинками блестят, следят за молоком, голодный, видать — аж слюни текут.

— Это я, барин, — сипит, голос дребезжит, будто ржавая цепь волочится по каменному полу, эхо гуляет по дому — жутковато. — Не могу больше в грязи жить. Стыдно перед… э-э… перед порядком. Хозяйство запущено, пыль вековая, паутина как кружева висит по углам, аж дышать тяжело.

— Перед какими такими порядочными? — усмехаюсь, молоко нюхаю — свежее, пахнет лугом, аж детство вспомнилось, таскали мы с другими ведьмаками. — Ты ж чёрт лесной, какая тебе порядочность? Ты ж пакостник и вор — всю мелочь блестящую по нычкам таскаешь да Нинку пугаешь по ночам, спать не даёт.

— Так то раньше было, барин, — вздыхает он, будто старый дед, у которого радикулит прихватил, аж кряхтит, спину гнёт. — А сейчас… порядок должен быть. Иначе совсем худо станет. Заложеные эти… не по-людски это всё. Леший совсем озверел — мёртвых из земли таскает. Землю нашу топчет, покой тревожит. Нехорошо это. Душа у меня болит за порядок в доме и в лесу, за равновесие.

Сажусь на лавку, молоко пью большими глотками — усталость накатила, аж глаза слипаются, веки тяжёлые. Колывань рядом трётся, баранку клянчит, зубами щёлкает, слюни текут на чистый пол — кап-кап.

— А тебе какое дело до мертвяков? — спрашиваю, крошу ему баранку на пол, чтоб отвязался, а то всю оближет — противно будет. — Ты ж сам не лучше всякой нежити — пакостишь исподтишка, людей пугаешь, скотину портишь, молоко скисает.

— Так то пакости мелкие, барин, — оправдывается он, крошки подбирает, чавкает, довольный. — А тут… мёртвые ходят. Это неправильно. Природа против такого. Мёртвые должны в земле лежать, а не шастать где попало, людей пугать да скотину давить.

Посидели молча немного. Колывань баранки грызёт, чавкает, я о своём думаю. Леший этот… неспроста он мертвяков поднял. Сила у него не та, чтобы такую пакость затеять в таких масштабах. Кто-то ему помогает. Или сам он чего-то сильно боится — вот и войско себе собрал из гнилья да костей. Против кого воевать собрался?

Выхожу на крыльцо, потягиваюсь — кости хрустят, как старые доски, спину ломит, шею заклинило. Солнце уже к закату клонится — небо багровое, зловещее какое-то, будто кровью залито. Предчувствие нехорошее.

И тут вижу — баба какая-то к воротам ползёт на коленях, воет, плачет, свёрток какой-то тряпичный перед собой тянет — будто самое дорогое несёт, последнюю надежду, как знамя поражения. Подхожу ближе, смотрю сверху вниз, брезгливо морщусь — не люблю бабские слёзы, сопли эти размазанные.

— Чего стряслося у тебя? — спокойно спрашиваю. Не стала бы баба так изводиться попусту — ой, не стала бы. — Староста что, совсем страх потерял, раз баб сюда плаксивых шлёт? Или у вас там все с ума посходили от горя? Мужиков, что ли, не осталось, чтобы дело решить?

Баба в ноги мне падает, землю лбом бьёт, аж стук слышно, как орех раскалывается — жалко ж, башку расшибёт, дура. Слёзы ручьём, сопли пузырями по лицу размазывает, грязь к щекам липнет, как смола. Свёрток тычет мне под нос, трясётся вся, как осиновый лист на ветру — дрожит мелкой дрожью.

— Барин… помоги, ради Богов! — завывает, голос срывается на хрип, будто её режут — сердце кровью обливается. — Староста сказал молчать, забыть велел. А как забудешь, когда дитя… кровиночку мою… украли… прямо из колыбели… ночью… тихо…

Затаскиваю её в дом, силком на лавку сажаю, плечи трясутся у неё, как в лихорадке, смотреть жалко, сердце щемит. Даю кружку воды — та захлёбывается, но пьёт жадно, будто век не видела воды, горло пересохло от воя, губы потрескались.

Потом начинает рассказывать, завывая на каждом слове; слёзы снова текут, как из прорванной плотины, лицо всё мокрое от слёз, губы потрескались от крика. Неделю назад, — говорит, — сына у неё прямо из колыбели украли. Ночью.

Тихо так, будто и не было никого, даже собака не залаяла, словно нечистая сила усыпила всех в округе. Мужики искали, всю округу обшарили — как сквозь землю провалился: ни следа, ни крика, только пелёнка на полу осталась да запах какой-то странный, травяной.

Один мужик только в реке утонул, когда берег обвалился: течение сильное было, мутное после дождя, — его унесло быстро. Староста рукой махнул, сказал: «Не судьба, значит. Горе бабье — дело житейское, бабы ещё нарожают, чего убиваться». А она места себе не находит, сердце кровью обливается, жить не хочет без сына, свет ей не мил.

Слушаю, кулаки сжимаю — аж костяшки белеют, зубы скрипят от злости, аж челюсти сводит. Малых обижать — последнее дело. Это против всяких правил, против природы самой — волчий закон какой-то. Обещаю помочь, хоть и понимаю, что дело гиблое: Леший вряд ли ребёнка держит — скорее, какая другая пакость лесная завелась, любительница младенцев.

Баба кланяется до земли, ноги целует, уходит, слезами умываясь, надежду в глазах несёт — глупая, но цепляющаяся за соломинку. Собираюсь быстро: меч — на спину, эликсиры — в сумку, да по мелочи — амулеты всякие на удачу, хотя в удачу давно не верю, сам себе кузнец своего счастья и несчастья.

Выхожу на улицу, а там… Лиза. У ворот стоит, руки в боки, улыбается во весь рот, будто на праздник собралась: платье чистое надела, косы заплела, румянец на щеках.

— Ну что, барин Сева, — говорит, голос звонкий, как колокольчик, — не одному же тебе геройствовать? Я тоже помочь хочу. Может, мои травки да шёпотки пригодятся. Я хоть и не чародейка… ну, не совсем… но кое-что знаю. Бабушка многому научила, да и в академии не всё время книжки читали.

В глазах у неё огонёк горит, азарт какой-то, будто на охоту собралась, а не ребёнка спасать — глупышка. Не отвяжется теперь, знаю, упрямая как ослица, ещё и помогать будет по-своему. Вздыхаю тяжело.

Ещё одной обузы мне не хватало, но и прогонять жалко: баба плачет, ребёнок пропал, а эта… романтика ей, видать, в голову ударила, приключений ищет на свою рыжую голову — лишь бы не зелья варить скучные.

— Ладно, ведьма, — бурчу, шагаю к калитке, — скрипит старая, петли заржавели. — Пошли. Только под ногами не путайся.

Вздыхаю тяжело да головой качаю. А та уже песню под нос бурчит.

Глава 6

Пихаю локтём голубку эту.

— Чего за мною увязалась?

— Да-к это моя работа, — нос задирает. — Сам, барин, зачем пошёл? В деревне молвят, ты старосте сказал, что дорога ему к тебе заказана. Ещё и нечистью повелеваешь. Чего мне не признался сразу?

— У меня свои тайны, — тоже нос задираю, да смеюсь. — Больно жалко девку. Первый сын — стащили из люльки, а староста и не телится.

— Телится он, только паршиво получается, — уклоняется Лизка. — Не первая это девка, у кого маленького с люльки утащили. Им тоже помогать будешь?

— Коли придут просить — буду, — смурнею. Уже и не гляжу на Лизу. — Вся земля эта, до самого дворца князевского, моему отцу принадлежала. Он хозяин на этих землях, а значит — и я.

— Пока не докажешь невиновность отца — земли не воротишь, — вздыхает, да пытается понять, куда я веду её. — А сделать это ой как тяжко будет.

— С чего вдруг? — ухмыляюсь. Вижу, у девки аж мурашки бегут от недоброго выражения лица моего. — Аннушка вон уже покинула дом. Сестра её — неровен час — тоже выберется.

— Поймали они уже княжну Анну, — через недолгое молчание тихо отвечает чародейка. — Дружинники её в селе одном застали. Спала на сене. Казнили тогда половину мужиков с села того.

— Ух, князь гневается — головы летят, — ухмыляюсь ехидно. — Не жалей мёртвых, Лизонька, живых жалей.

— Никого я не жалею, — отворачивается. — И вообще, куда идём-то?

— Да пришли уже, — указываю пальцем вперёд, на проход между деревьями. Там, ежели поглядеть, лужица видна небольшая. — Проходи вперёд.

Пропускаю чародейку, да следом иду. Оборачиваюсь только — гляжу, чтобы никто не увязался следом. А впереди ждёт небосвод среди травы. Только выглядит эта лужа неглубокой, на деле штука весьма опасная.

Лизку подальше держу, к зеркалу не подпускаю. Сам сажусь подле, собираюсь с силами.

— Не страшишься, что опять утащат? — хмыкает Лизка, да руки в бока упирает.

— Тут никто не выжил бы, — гляжу на своё отражение, да кончиками пальцев рябь пускаю. — Такие места для другого нужны. Всё, не отвлекай.

Представляю перед глазами люльку, свёрток, что девка та приносила. Ляльку саму тоже. Историю воде рассказываю, да прошу показать младенца.

Осторожно глаза открываю — вижу перед собою личико малыша. От роду месяц. Кряхтит, да сиську губами мнёт, причмокивает. Хмурюсь — не понимаю ничего! Зачем девка сказала, что малого из люльки утащили? Вон же он — ест-то с аппетитом каким!

А потом вода чуть дальше показывает. Не мамка его совсем к груди прикладывает. Вернее, мамка, конечно, но не его. Тут и Лизка над водой наклоняется, смотрит на девку с двумя толстенными русыми косами.

— Это ж Марфа наша, — хмурится. — Уже два месяца как Егорку родила. Чего подглядываешь, барин? Не стыдно-то?

— Не её это ребёнок, — снова кончиками пальцев рябь пускаю. Теперь зеркало мне меня и небо показывает. — А Светы. Что помощи просила.

— Как это… так? — отшатывается чародейка. — А где тогда… Марфушин? Я ж там была. Их село совсем близко-то к академии! Мы ж сбегали к ним вино пить вместо учёбы, видали живот её беремчатый!

— Сталось что-то с её Егоркой, видать, — качаю головой. — Отойди маленько. Не гляди лучше, чего вода покажет. Увериться надо.

Всё то же проделываю. Одного взгляда хватает, чтобы сердце кольнуло. Верно подумал я — нема уже мальца на свете этом. Не сыскать его в Яви. Смахиваю видение, да к Лизе поворачиваюсь. Вижу — она пялится туда огромными глазищами, белая вся. Вот же девка, сказано было!..

— Велел же не глядеть, — встаю, утешать не собираюсь. — Идём. Скажем старосте, что его девка ребёнка утащила. Нехай вернут сами, по добру, по здорову.

— Не поверят они нам! — останавливает меня. — Давай вернёмся за Светкой. Пусть мальца увидит — может, ошибалася вода твоя. Может, не её это сынок!

— Чары не ошибаются, — бурчу. Но с Лизькой всё же в одном согласен: нам они не поверят. — Ну, идём обратно тогда. Ну и мороки с этими девками.

Заплутали немного по пути обратному. Я всё в думы ухожу, не знаю, и поступить как. Вроде и Марфу жаль, а вроде и гадина — раз дитя стащила. Лизка видит это, да пристаёт с разговорами. Хотел уже одёрнуть, балованную, а она интересное завела:

— …письмо от князя получила.

— Чего? — спрашиваю. Брови хмурю. — Чего ответил?

— Приказал следить за порядком. Скоро ещё чародеев отправит, — губы поджимает, хмурая. — Не все они такие послушные, как я. Мнят о себе много, а ни черта не смыслят в чарах. В отличие от барина.

— Сладко стелишь, — но похвалу принимаю с удовольствием. — Чему вас только учат в академии той? Как зад князевский вылизывать?

— Фу ты какой, — нос аккуратный морщит. — Нет. Чарам всяким — как силу свою удержать, да подчинить. О камнях магических — где добывать, как использовать. Оружие своё помогают подобрать. Мы ж все по-разному сражаемся. Не всем мёд — мечом махать. Кто стрелами зачарованными стреляет, кто любую хворь излечивает, кто природу подчиняет.

Замолкает маленько. А потом вздыхает тяжко и продолжает:

— Знавала я раньше пару чародеев из тех, кто приехать должен. Зазнавшиеся они, шибко сильными себя мнят. А на деле — все до одного помрут, ежели ты не вмешаешься. И когда всё так погано стало здесь?

— С тех пор, как князь все законы побрал, — бросаю равнодушно. — Землю отнял не по правилам. Вот и ничего не выйдет у него с этой землёй.

— Да нет, — фырчит, — грамотно он всё сделал. Бумаги у него все есть, печати. Кого ни спроси — все согласны будут, что по правилам всё. Пара князей задавались вопросами, но наш быстро рты им заткнул.

— Ты мне такое не рассказывай в дороге, а то усну ведь, — зеваю показательно. — Про чары лучше расскажи. Магию крови учите? Древняя, опасная, интересная.

— Некромантия, как и магия крови, — запрещены, — опять нос свой красивый воротит. — Только ведьмаки, да чёрные колдуны ими владеют. Не все, конечно. Один есть такой точно. На слуху сейчас. Он мертвяков поднимает. Да не всех подряд. Могучих только. И не как заложеных, что под землю утаскивают. А души их. И они на стороне его сражаются.

— Сказки-то, — отмахиваюсь. Не верю в подобное. — Чарам, главное, плату давать. Ещё предки говорили: вон покойничек ваш — потонул? Зато год теперь утопленников не будет.

— Так ты поэтому отпустил его? — глазами хлопает. — Ну, барин, ну даёшь.

Молчу. Мы так-то уже по деревне идём, ищем дом Светы. Не сложно это, она ж сидит перед двором, горюнится. Подходим, мнёмся, вроде и радостные новости, а вроде и сказать страшно.

— Жив сынок твой, да здоров, — говорю наконец. Света аж за сердце хватается, глядит огромными глазами, не верит счастью своему. — Знаем, где он и у кого. Беда одна: его другая за своего выдаёт.

— Как?! — вскакивает. Руки в кулаки сжимает. — Кто?!

— Молодуха с Лыково, — уже Лизка отвечает. Я сам-то и не знаю, как-то село выглядит. — Её дите… погибло.

— Ой, люди добрые, что ж это делается!.. — Света обратно на лавицу осела, за голову держится.

Вокруг зеваки уже собираются. Носы суют — интересно ведь, чем барин Светку так поразил. Долго ждать не приходится, староста плечами расталкивает толпу. Борода аж блестит, глаза молнии метают. Пузо рубахой да жилетом обтянуто. Видать, дела справлял, пока не нашептали уже.

— А ну прочь поди с моей деревни! — сразу в бой на меня идёт. — Я ж предупреждал тебя, окаянный!

— Не гони его, миленький! — Светка на колени падает, да за старосту цепляется. — Нашёл он! Нашёл Никитку-то! Живого! Здоровенького!

— И где?! — мужик на меня оборачивается. Лицо аж синеет от ярости. — Удумал девку бедную изводить?! На горе её нажиться?!

— Правду барин говорит! — Лизка влезает между нами. Я и ухом не повёл, жду, когда идиоты вклинятся. — Своими глазами видела! Марфуша Егорку потеряла-то! С горя утащила Никитку, да за своего выдала!

Шёпот в тишине по деревенским прошёлся:

— Барин-то нашёл. Живого… Ай да барин…

— Я барина упросила за вами прийти, — продолжает Лизка. — Надо вчетвером в Лыково идти. Света маленького посмотрит — и как есть скажет!

— Эй, Осип, иди покличь повитуху, да лекаря, — трёт лицо староста, но чародейке верит. И я б поверил, коли есть шанс дитя спасти. — Федька, запрягай телегу. Поедем мы, нельзя терять время. Чего сидишь, Светка? Иди пелёнки бери.

Не сдерживаю надменной усмешки. Как распинался у меня перед домом, ишь. Вон какой красный стоит весь. Как видит меня — тут же пуще прежнего кривится:

— Ежели ты прав, барин, и молодуха Никитку украла — честь тебе да хвала. Но ежели ты от скуки всё затеял это и Лизьку втянул…

— Честь и похвалу я потом сполна заберу всю, — ухмыляюсь. — Может, и смиримся когда.

— И не надейся, — бурчит себе. — Не приползу к тебе на поклон. Лучше на месте помру.

— Гляди не накаркай, — смотрю, не мигая. — Земли-то мои это всё. И крестьяне тоже.

— Нема ничего твоего тут, — отрезает староста, да уходит к запряжённому коню. Оборачивается: — И не будет никогда.

Сдерживаю себя от выпада. Всё же я теперь не наёмник, а барин. Голову высоко держу, ухмылку с лица не спускаю. Староста видит меня, пятнадцатилетнего, и не понимает, как тот малец, которого он знал, держится так благородно.

Едем недолго. Не успеваю даже погрязнуть в мыслях. Места тут красивые, конечно. Липа пахнет как… аж жмурюсь от аромата. Вот бы нарвать её тут, да чаю заварить. Как домой вернусь — попрошу Нинку услужить.

А мы пока в деревню Лыково въезжаем. Деревенские глазеют, недокумекают, чего это староста с барином, чародейкой, повитухой, крестьянкой да лекарем пожаловал к ним. Мужичок этот времени даром не теряет — тормозит у дома старосты местного. Сам в дом заходит, разговор ведёт.

Я не лезу — стою, да о липе думаю. Мёдку бы ещё сладенького, да девку попышнее.

— Ну, идёмте, гости, — ядовито цедит последнее слово. — Поглядим, какая ваша правда.

— Дочку он за лекарем послал, — староста наш делает вид, что с Лизкой говорит, на деле же мне передаёт. Я и киваю. — Ой, чую, не к добру это всё.

Я и сам так думаю. Неважно, у кого из этих двоих ребёнок останется. Итог будет одинаковым — одна мать остаётся горевать. А по чести будет Светке вернуть мальца.

Как приходим к дому Марфы — её в саду видим. Егорка-Никитка в люльке на вОздушке спит, а молодуха его легонько покачивает коленом, пока в руках вышивка спорится. Завидев нас — голову подымает, глядит удивлённо, а как Светку видит — вскакивает.

— Вот и первый знак, — говорю негромко, но чтобы оба старосты услыхали. — Ещё ничего не сказали, а уже знает, в чём дело.

— Рано ещё пальцем тыкать, — ворчит их староста. — Марфуша, золото, поди сюда, а? Оставь, оставь Егорку. Тут барин приехал, хочет поговорить с тобой.

Смотрю на него с поднятыми бровями. Я? А на кой ляд вы все мне тут нужны тогда? Только зря время потратил — мог бы так славно с мечом потрудиться. Но к разговору готов. А как иначе? Барин же теперече.

— Марфа, ты признайся сразу лучше, — все вокруг удивлённо на меня зарятся. А я что? Сами вести разговор мне доверили. — Ничего не будет тебе, коли сразу честно скажешь. Ты мальчонку у Светы взяла? Мы уже всё знаем. Так что честно говори.

Не успеваю даже слово закончить, а Марфа на Светку бросается. Ладно бы с кулаками — так шило же! Ножницы в рукав сунула. Такими проколоть — нечего делать.

Реагирую быстро. Бить не берусь — женщина всё-таки. Хватаю руку, да Марфу вокруг оси, как ребёнка, разворачиваю. Словно танцуем. На кисть давлю — она и ножницы роняет. Смотрит на меня, уже слезами захлёбывается.

— Не отда-а-м! — кричит и рыдает. — Мой это Егорка! Мо-ой!

Вижу, суета начинается. И Марфу понимаю, и Светку. Последней киваю — мол, иди, мальчонку смотри. А то проснулся и плачет уже. За ней и лекарь, и повитуха ринулись. Староста хотел у меня из рук Марфу забрать, а я гляжу… Молодая девка. Косы пышные, грудь молоком налитая, щёки розовые. Видно — только-только замуж выскочила.

Только где муженёк тот? Уже сколько торчим перед домом — баба орёт, ребёнок орёт, а он и носу не показывает!

На себя за руку тяну, да к груди прижимаю, как ребёнка. Мол, и удерживаю, чтобы не буянила, а в то же время и баюкаю.

— Знаю, знаю, — шепчу. — Больно. Ты ж зла мальчонке не желала. Плачь, Марфа, плачь. Всё пройдёт.

— Ба-а-арин, — рыдает, да тянет тихонько. — Мой сыночек… его же Леший ута-а-ащил! За дела князевские! Ой, Ба-а-арин!.. Я жить не могла — думала, помру от горя!

Пока слушаю — машу уходить остальным. Кажись, интересного чего узнать могу.

— А этот ходит всё, да нашёптывает! Кажет, что рОдился мальчишка в Балке! Что забрать его надобно, что загубят там!

— Ничего-ничего, — глажу Марфу по волосам. Чуть отстраняю и в глаза смотрю. — Мальчонку надобно вернуть мамке. Она ж тоже горюет теперь. А я, обещаю, разберусь.

Гляжу на двор — там Светка к сиське Никитку прикладывает. Видно — повитуха и лекарь подтвердили, что мальчонке не два месяца, а месяц от роду. Собираются обратно ехать.

Мимо проходят, а Марфа руки к Светке тянет:

— Прошу, дозволь хоть иногда с ним видеться! Я гостинцы носить бу…

Светка как даст ей затрещину — только башка с русыми косами мотнулась.

— Чтоб ноги твоей не было в деревне нашей! — кричит мамка-защитница. — Увижу подле сына моего — сама башку оторву твою безмозглую!

Тяжело вздыхаю. Что ж… Тут я бессилен уже. Детей из воздуха никакая магия сотворить не в силах. Но, пока все усаживаются, ещё раз наклоняюсь, на ухо Марфе шепчу:

— Приходи, коли захочешь, зелье дам одно. Егорку тебе не вернёт, но новый малыш залечит раны.

Так себе совет, конечно… но ни с чем молодуху оставлять не хочется. Иду к повозке, но забираться не спешу. Гляжу на старосту нашего:

— Не поеду с вами. Дело есть.

Старик уже учтиво кивает. Ещё не признаёт, но, вижу, взгляд меняется потихоньку. Ну, ничего — я не спешу никуда. Времени у меня ещё полно.

Бреду небыстрым шагом, природой наслаждаюсь. Всё же не каждый день бываешь в самом сердце леса. А он густой, огромный. Так его части и по вравую сторону от поместья тянутся — вдоль всех ближайших сёл да городков. Суздальское княжество славится лесами своими. А самые богатые тут, видать. Да и не такого от Лизки наслушался. Уже вон — муж учёный, поди я.

На то, что делать собираюсь, смелость нужна. Я не сомневаюсь ни капли — уверен, как во всём, чего делать решаю. Кто б знал, что удумал — пальцем бы у виска покрутили. Опять заявили, что барин из ума выжил.

Усмехаюсь.

Но иду. Леший будто уже знает, что я задумал — дороге не мешает моей. Ну, его дело.

Захожу в часть, где неба над головой не видать. Деревья древние, сильные, корнями ещё к предкам уходят. Тут у духа леса самое сердце бьётся, если его назвать так можно. Узел магический, пульсирующий где-то глубоко в землях.

Вздыхаю тяжело. Достаю с пояса меч, разглядываю, будто раздумывая. На деле с мыслями собираюсь. Сжимаю правой рукой покрепче рукоять, да… другую ладонь режу.

Прячу меч в ножны, а кулак зажимаю. Кровь стекает по руке, а как вперёд вытягиваю — в землю бежит. Леший её жадно подбирает по капельке, впитывает так быстро, будто мне может прийти в голову отобрать.

— Крови хочешь, лесной дух? — спрашиваю, да ответа не жду. — Негоже матерей обижать. Ты детей в покое оставь, Шептуна на дело направь!

Шуршит ветками неоднозначно как-то. Вроде и ведьмачей кровью напоили, а вроде и указы отдают.

— Не девки тебе зло делают, Леший! — сильнее сжимаю кулак, что кровь ещё хлеще льётся. — Молодняк за молодняк, честь по чести. Только ж разве в духе это твоём — жизни невинные забирать, женщин с ума от горя сводить?

Теперь шуршит чуть согласнее. Куда ж деваться.

— Кровь за кровь, Леший. Бери мою. Я за деяния их расплату понесу. А ты сжалься. Борись, лесной дух, не отступай… но не трогай детей да девок! Бери мою плату!

Только говорю — как ветка позади трещит. Оборачиваюсь, а та девка деревенская стоит. Бледная вся, ошалелая.

Тяжело вздыхаю, да руку резаную к себе прижимаю.

Вот бяда же косатая.

Глава 7

— Кровь за кровь, Леший. Бери мою. Я за деяния их расплату понесу. А ты сжалься. Борись, лесной дух, не отступай, но не трогай детей, да девок! Бери мою плату!

Только говорю — как ветка позади трещит. Оборачиваюсь — а та девка деревенская стоит. Бледная вся, ошалелая.

Тяжело вздыхаю, да руку резаную к себе прижимаю.

— Идём отсюдова, — целой рукой осторожно за плечо девку беру, да от греха подальше веду из лесу. — Чего увязалася со мной, красавица?

Смущается. Глаза в пол, уже не так напугана, когда я рядом. Волосы светлые-светлые, коса тугая заплетена, да с лентами вплетёнными. Одета в сарафан цветастый — ну прямо глаз не оторвать. Даже не сказал бы, что деревенская девка, — так дорого выглядела.

— Вы, барин, такой учтивый, с Марфой ласковый, хотя виновата она, — молвит наконец, да глаз не поднимает. — Хотела попросить вас о помощи!.. Но после увиденного… Оставьте. Это всё так неважно.

— Ты расскажи, может, подсоблю с чем, — зубы заговариваю, да поскорее волоку из лесу. Леший может не сунется в деревню за девками, но коли сами в руки идут… — Я ж барин ваш всё-таки.

— Ну, не наш пока, — играет со мной, ты погляди. Леший уже почти за косу её поймал, а она… глазками стреляет! — Но правда, что колдовать умеете?

— А как же? Барин должен быть сильным, чтобы земли свои защищать, — усмехаюсь, а сам вспрел весь, как от Лешего гоню. — Что стряслося-то?

Попросила меня девка, зовут Катюшею, их колодец деревенский починить. Мужики ладились с ним, ладились — да не вышло толкового ничего. А я, пока заводил её в деревню, заглянул как раз. Колодец чистый весь, хорошо постарались деревенские. Только и правда — вода чуть ниже теперь бежит. Но я шепнул заклинание быстренько, да велел Катюшке за ведром бежать.

Она вместо одного ведра с собой толпу подружек привела — хихикали, да платочками размахивали. Но когда получилось ведро воды вытащить из сухого колодца, собралось уже поболя народу. Все дивятся, воду пьют, умываются — не верят глазам своим. И не мудрено это, когда всей деревней не сладили, а барин мигом всё поправил.

Я почестей собирать не хочу, с Катюшкой прощаюсь, да домой спешу. Девки пищат там, златовласую расспрашивают обо всём. А мужики воду с колодца тягают, да репу чешут, руками разводят. Во позор — князь даже этим помочь не может. Барские земли себе загрёб, а о людях и не думает. Откупается чародеями только. Да бесполезно.

Домой прихожу — а там горячий ужин ждёт. Живот урчит, его скручивает весь от голоду! Уже спешу скорее же за стол сесть. Баба барыня в отъезде, так что одни мы с мамкой, да с девками сенными. Уже чую, как ароматно пахнет рыбка печёная, да с картошечкой молодой! Захожу в дом — да чуть не падаю!

Нинка с Дунькой на стол взобрались, скалкой обороняются. Перепуганные, бледненькие — аж самому жалко стало! Маменьки в комнате, к счастью, нет. Зато на полу баранку ест Колывань. На девок глазеет. Меня видит — да кивает:

— Что-то больно девки у тебя шуганные, барин. Лупишь их?

— Боюсь, их не совсем я пугаю, — смеюсь, да за стол плюхаюсь. — Нина, Дуня, ну ей-богу, со стола слезайте! Барин ужинать желать.

— А ничего!.. — Нинка вспыхивает, как сухие дрова от искры. — Ничего, что тут… это!

— Это Колывань, неотёсанная, — головой качаю. Слюной от запахов вкусных давлюсь. — Домовик наш. Дунька первая ноги спускает, только боится всё равно:

— А разве ж не должны они маленькими быть… с кошку…

— Это молодняк, — доедает сушку домовик. — Есть чего, девка? Подавай мне чего вкусненького. А я покажу всем кой-чего.

Нинка ещё на столе со скалкой, пока Дуня за них двоих отдувается. Мне рыбу подаёт, следом в тарелочку с остатками щей хлеб крошит.

— Сальца накинь ещё, — бороду трёт длинную. Потом ко мне повертается. — Ну, барин, я ж выполнил, что обещал.

Всего на секунду теряюсь, кашляю в кулак и говорю:

— Что именно ты выполнил, Колывань?

— Сейчас, губы смочу, — забирает тарелку из рук напуганной Дуньки, — да покажу всё!

И правда, только губы мочит! И бороду! И рубаху! Руку в щи окунает, берёт маленько, да в рот.

— Идём-идём, — зовёт нас. Во двор выводит, да к задней двери, что в поместье ведёт. — Проходите, осматривайтесь.

Первым захожу, за собой девок пропускаю. Они млеют прямо, да и я до того оторопел, что стою и глазами хлопаю.

— Ну как, барин? — Колывань продолжает щи наворачивать, причавкивает, да всё равно голову задирает от гордости. — Всё вычисти. До блеску!

И правда… Полы блестят, картины начищены, на люстре даже свечи трещат потихоньку. Пусто, конечно, совсем, но даже так — красиво невероятно.

— Быть не может! — Нинка наконец перестаёт от страху отмалчиваться. — Я никогда и не была в таком поместье… А чего ж мы в хибаре той ютимся?

— Так мамка евоная сюда пьяниц своих водила, — почавкивает домовой, как на духу всё выкладывая. — А бабка всё мало-мальски стоящее вынесла да продала. Вот до чего бабские руки доводят, да, барин?

— Забываешься, — бурчу ему, но в полном восторге. — Если кровати привезём, остальную утварь, заехать сюда сможем?

— Для этого и старался, — усмехается в испачканную бородёнку. — Девкам помогать буду. За молочко, баранки да щей побольше!

Нинка с Динкой бегают, смотрят всё, а я подбородок потираю. А где мебель эту брать-то?

***

— А как базар городской увидишь — так вообще на тот свет от счастья отправишься! — лыбится Лизка, да Добрянку вычёсывает.

— Не скажу, что мне нравятся твои формулировки, — посмеиваюсь. — А Добрянка твоя нас двоих довезёт? Больно тощая, вся в хозяйку.

— Точно же! — по лбу себя хлопает, щётку мне передаёт. — Сейчас я, барин, погоди маленько!

Вот же… балованная. Она ж мне и рассказала, что в Переяславле базар хороший есть. Через них торговые дороги пролегают, так что ненароком краденое попасться может. Зато недорого. А я хоть и барин, но монет на мебель точно может недостать.

Вроде скопил сто пятьдесят золотых. Но хватит ли этого? В лучшем случае перетащим мебель с той пристройки, но остальное? Маменька слёзно просила купальню ей получше сделать. А баба про боль в спине будто вскользь бросила. Девки сенные тоже подарков ждут от барина — вот как им отказать?

Стою, Добрянку почесываю, да о своём думаю. Тихонько сзади подходит кто-то. Замечаю сразу, но не дёргаюсь — думаю, может, кто из девок разыграть решил? Оборачиваюсь — недоумок из деревенских. Один из тех, кто Севу замучили.

Смиряю его взглядом исподлобья — таким, что камню понятно станет всё. А он стоит, палку в руках держит. И замахнуться хочет, и духу не хватает.

— Давай, — отворачиваюсь к Добрянке. — Чего застыл? Ещё раз меня убей. Только всё равно вернусь. Уж тогда вам несдобровать.

— Ты заслужил! — ноет, палку жмёт в руках замызганных. Да и весь помятый, будто собаки драли. — Лучше я, чем они! А они придут обязательно! Он сказал — избавиться надо!

— Кто сказал, что сказал… — бурчу под нос себе. Убираю щётку Добрянки, оборачиваюсь уже полностью. Палку из рук недоумка вырываю. — Прочь отсюда! Пока долг не вернул!

Отбегает на достаточное расстояние и кричит мне:

— Всё равно не жилец ты, барин! Мёртвый ты!

Убегает, да недалеко. На пегом жеребце Лизка скачет. Как даст ему по шапке на ходу — тот аж на землю свалился.

— Как бы барин тебя не высек за такие слова! — а потом ко мне припускает. Спешивается, да стоит, улыбается. — Ну, Севка, на.

Не понимаю.

— Чего «на»?

— Да как чего? Коня на, — узду мне протягивает. — Конь друга моего, товарища боевого. Я ж князю когда писала, перечислила оставшихся лошадей. А этого красавца не было — в лес убежал. Сегодня гляжу — травку щипает у дубравы. Так что не буду князю передавать его — хороший конь! Вертаю долг за голову мою.

— Куда ж я коня ещё определю? — за голову хватаюсь. — Вместо меня в поместье жить будет?

— Повод снести забор этот страшный. Тут, с краю, построй конюшню, — проблемы не видит, улыбается стоит. — Как назовёшь?

— Горем луковым, — сдаюсь, принимаю поводья. — Седло на нём-то казённое. Коль заметят, то вскроется твой подарочек.

— Не вскроется, — отмахивается Лизка. — Скажи, я седло подарила. Их князь вертать точно не просил. Всё, зубы мне не заговаривай. Пора нам.

Ищу подход к горю дарённому. Он ласковый вроде, не кусается. Горюнит, может, по хозяину? Чешу его тоже щёткой маленько, остатки моркови предлагаю. Хрустит, зубы жёлтые показывает. Трепаю по гриве, да заскакивать собираюсь.

— Да куда ты, окаянный?! — кричит бабка, да за пояс меня хватает. — Ты ж ни чёрта ездить не умеешь! Раз уже чуть не помер!

Нинка с Дунькой с двух сторон под руки хватают, в один голос кричат:

— Не пустим, барин! Не пустим!

Смеюсь — оттого и бороться с ними тяжело. Да смех накатывает — вдохнуть не могу. Чуть отпускают — так я первую попавшуюся девку, Нинку, подмышку, да прямо с ней на Горе заскакиваю. Девка охает, краснеет, а как вперёд себя сажаю — краской заливается.

— Сейчас покажу я вам, как не умею! — пятками в бока пегого. — Тпру-у!

Ох, ну и добротный конь! Нинка визжит, я хохочу, а он с рыси на галоп — за пару секунд! Мимо лесу скачем, всё зверьё распугиваем — красиво-то как! Ещё и Нинка молоком так вкусно пахнет, что не выдерживаю — да за талию одной рукой её обнимаю. Тёплая такая, нежная. Боится — слова вымолвить не может.

Видать, правда плоховато Севка с животиной ладил.

Вертаемся. Сам спрыгиваю, да Нинку осторожно снимаю. Она красная вся, пошатывается. Молча в дом уходит. Дунька — бледная, бабка за сердце держится. Одна Лизка мою радость разделяет. На Добрянке вокруг топчется, довольная, что угодила.

— А ты точно барин, а? Скачешь так, будто охотник опытный.

Смеюсь только, прямого ответа не даю. На коня заскакиваю обратно. Бабка, вижу, Дуньку под руку берёт, в дом уводит. Под нос себе ворчит:

— Чудо, да и только…

Лизка ждать больше не хочет — первая направляет Добрянку в нужную сторону. Я за ними, Горе своё луковое хвалю. И правда хороший, послушный. Скачет ровно, не брыкается. Так до города самого любуюсь видами, да конём справным.

Соскучился я по езде. Раньше хоть и не шибко монетами владел, но верхом часто ездил. Как бы сложно сейчас с сироткой этим ни было… К лучшему это. Бабка точно рада останется — ведь хороший это знак для нашего положения.

Тут и Переяславль во всей красе. Не велик город, но отрадно поглядеть, как люди живут — кроме как в деревнях подле дубравы. Красота… А краше всего — Лизка. Головой вертит, на базар сразу ведёт. Времени у нас не шибко много — до темноты бы вернуться успеть.

Впечатлил меня базар, ничего не сказать. Я там ходил, как умалишённый — глазел на всё. Лизка меня угостила вкусностями всякими, пряниками. Я таких и девкам взял, и домовику заодно — за старания. Пока скрыню купил — уже даже и заморских сладостей наестся успел.

А как стали выбирать поставец — так без Лизки вообще бы не справился. Столько всего накупили, что и до телеги очередь дошла. Как-то же нужно было везти всё? Пока носильщики так у кучу всё поскладали, у коней наших, а я ж отправился телегу искать.

Да подешевле. Гляжу в кошель свой штопаный — ещё у Севки нашёл, а там пятнадцать золотых всего. Да, не густо… Хорошо так потратился — это ещё при том, что угощала меня Лизка, а не наоборот. Дурно это, конечно. Коня подарила, сладостями накормила… Ничего, не впервой мне долги отдавать.

Иду мимо базарных рядов — уже в проходе вижу мужиков с телегами. Да как назло — слева да справа бабки стоят, платками торгуют. Шёлковыми. Красивые такие, нежные…

— Подсказать чего, барин? — улыбается карга, весь рот беззубый показывает. — Поглядите, какие есть у меня. И синие, и красные. Вам для кого?

Отмахиваюсь. Нет денег у меня! Хотя ж сам хотел девкам прикупить чего… Не оборачиваюсь. К мужикам иду, за телегу договариваюсь. Говорят — за восемнадцать отдадут. Сторговываюсь до четырнадцати. Велю к лошадям нашим отвезти, а сам к платкам возвращаюсь. Ещё не знаю, чего придумаю, но куплю! Точно куплю!

— За сколько отдашь? — спрашиваю, а сам налюбоваться не могу.

— За три каждый, барин, — опять зубы скалит старая. — Дешевше не сыщешь!

— Дорого, — бормочу тихо. Но и признаваться не хочу, что у барина и денег нет. — А давай так: я тебе монету за два, а сверху на десять лет моложе тебя сделаю!

— Прямо-таки сделаешь? — головой качает. — Как? Неужто барин чары такие редкие знает?

— Знает, — усмехаюсь. — Давай, вперёд поколдую тебе, а ежели не обману — продашь мне.

— По рукам! — беззубый рот раззевает. — Колдуй, барин!

Ну а я чего? Палец надкусываю, по лбу бабке провожу. Запрещённая тут магия, чего уж. Раньше б мог и сильнее омолодить старую — хоть до четырнадцати годов. Сейчас так не одюжаю, зато на десяток лет — легко.

Только шепчу слова какие неразборчивые, чтобы бабку запутать — морщины её на глазах тают. Сам гляжу — диву дивлюсь. Позабыл я, видать, как силён стал. Думал, слаб совсем — а вон как омолодил старуху. Не до молодости прямо, но годов двадцать-тридцать точно сбросила.

Зеркало поднимает, глядит на себя — да чуть не падёт. На меня смотрит — вымолвить не может ничего.

— Бери, барин, бери! И платки… И ленты бери! — суёт мне всякого в руки, а я и беру. Не смотрю даже, чего суёт — всё в сумку складаю. — Ох, мамочки…

Довольный, иду обратно. Там Лизка скучает, жуёт булку какую. Ещё не смеркается, но начнёт скоро. Так что живо запрягаем двоих лошадей в телегу новую, да трогаемся. Скучная вышла поездочка — не считая бабки с платками. Не познакомился ни с кем интересным, ни приключений никаких не встретил.

Зато Лизка та щебечет иволгой. Как всегда — девка болтливая.

— …вести дурные пришли, — вдруг тему меняет. — Встретила кое-кого из дружины княжеской. Войско монгольское-то приближается. Чародеев теперь туда стягивают — на заставу Рязанскую. Ой, страшно становится. Как бы меня не забрали.

— Не заберут, — хмурюсь. — Ты ж одна тут устояться смогла. Князю вон хоть весточки шлёшь, дела справляешь.

— Не я это, барин, справляю дела, а ты, — улыбается. — Но, быть может, ты и прав. Но страшно мне. Иго монгольское никого не пожалеет.

— У вас я есть, — стараюсь ободрить несчастную. — Мне что нечисть, что Орда. Сейчас только силёнок подкоплю — да со всеми сдюжаю.

— Скажи, барин, а ты в академию поступить не думаешь? — спрашивает, да не глядит на меня. — Там такие учителя хорошие! Конечно, ты совсем другой силой распоряжаешься, но её тоже до ума доводить надобно. А если силу такую — да в нужное русло…

— Не хочу, — не раздумываю даже. — Я ученее твоих учёных мужей. Коль придут ко мне на поклон — сам их чему научить могу.

Смеёмся, да домой едем. Смеркается потихоньку, сверчки поют. Думаю: хороший день. Спокойный. Видно, думы такие — вредные для головы. Ибо только к поместью поворачиваем — как вижу огни подозрительные.

Обычно мамка наверху свечку зажигает, Нинка лампу на крыльце вешает, чтобы меня дождаться. Да и не видать ничего более. Сейчас же огоньком с десяток пляшет. Ой, недоброе чую что-то… Ускоряемся с Лизкой. Лошади устали уже такую телегу тащить на себе, фыркают.

Не выдерживаю — соскакиваю, да бегом бегу. Сердце колотится внутри, в голове мысли дурные разные. От Лешего и до князя всех подозреваю. А как ровняюсь с деревенскими — так холодеет всё. Они ещё глядят так испуганно, факелами меня освещают.

Дальше прохожу — гляжу: к воротам там, что я на скорую руку починил давеча. И запервА замечаю что — вся трава в крови измазана. Я уже и забыл, как бывает, когда Леший не высасывает всё. Думаю: что стряслося тут? Деревенских плечами распихиваю. Неужели тот недомерок не соврал? Пришли по меня, не нашли — да девок моих, или мамку?..

Руку первой замечаю на траве. Девичью. Пальчики грязные, пораненные. А внутри — стужа просто. Сердце останавливается.

Глава 8

Гляжу выше — и совсем сердце замирает. Дуня лежит, не шевелится даже. А деревенские обступают плотнее, не дают даже разглядеть её нормально.

Тут Нинка вскакивает, нос утирает. Глядит на меня — да как начнёт людей отгонять! Хищная, как птица. Деревенские её слушаются, отходят маленько. Я гляжу на сенную девку, не верю, что правда перед глазами.

— Как это случилось? — спрашиваю да сажусь к ней, дыхание проверяю.

— У деревни нашли такую, — староста отвечает. Сам бледный стоит весь, потеет. Видать, понимает, что недоброе происходит. — Лилька бачила, как её хлопцы волокли куда-то.

Внутри всё пуще прежнего холодеет. Моя вина, значит. Не воспринял всерьёз недомерка того… На руки Дуню подхватываю, да в дом тащу. Там на свою кровать укладываю, понимаю сразу, что времени совсем нет.

Шепчу, заговоры наговариваю. А толку никакого. Уже и природа гневается, что столько силы валит в воздух. Гроза собирается, ветер деревенских треплет на улице. А я смотреть не могу на девку даже. Лежит… бледная, голова разбита. Тело в укусах всё, будто её звери грызли.

Знаю я, что больше выхода нет у меня. Опять на руки подхватываю, прижимаю к себе — да на улицу. Мимо зевак проношу, да в лес направляюсь. Я и без лучины всё видел прекрасно — вернее, чувствовал. Леший ведь уже знал, что я иду. Капли крови за нами подбирал следом.

За мною, кажись, Нинка увязаться пыталась, да я её шуганул быстро. Уже и молнии с дождём по всем деревням сокрушались. А я зол был так!.. Что неровен час — натворю чего.

Но пока не ясно всё до конца с Дуней — тащу её в чащу самую. Дух леса пропускает тропинками, чувствует — теперь мне помощь нужна. А только к сердцу его, узлу магическому, подступаюсь, Леший уже дышит томно, ждёт, чего взамен получит.

А я Дуню веж корней укладываю, словно куколку. Косынку поправляю, платье одёргиваю. Лежит такая, неживая вовсе, слишком бледная. А дух леса уже иначе говорить настроен. Личину свою из веток свил — да ко мне подтянул. Напугать хотел, да не пронять меня такими выходками.

Гляжу в глазницы личины пустые, брови хмурю. А он и заговаривает со мной. Губы у личины не шевелятся только.

— Попробую, ба-а-арин. Не получится — заберу.

— Знаю, дух лесной, — на колени встаю. — Ты про всех всё знаешь. Про девку эту тоже. Чистая она, не в крови твоей. Добрая душа. Прошу, помоги. Я отплачу тебе, дух лесной!

— Помогу, ведьмак, — скрипит так голосом. — Что смогу — сделаю. Ты ж видишь, что люди делают? Люди — это зараза. Заразу нужно уничтожить.

— Не весь люд тьмой порос, — челом корней касаюсь. — Клянусь тебе, Леший, вовек буду деревца сажать всюду.

— Мало мне клятвы такой, — скрипит. — Больно слаба девка. Жертва нужна. Клима приведи — да отдай мне. Чёрный человек, гнилой. Заразу разносит за собою. Заберу его — а девку отдам.

— Честный обмен, Леший, — разгибаюсь наконец. — Будет тебе Клим.

Понятия не имею, кто это, да смыслу разбираться нет. Гляжу ещё на Дуню, да разворачиваюсь, ухожу прочь стремительно. Меня там, у леса, уже деревенские встречают, под деревьями от дождя прячутся. Староста меня первым останавливает:

— Ну, что там? Что с дочкой Ивановской?

— Зависит от того, где сейчас Клим, — говорю, брови хмурю.

— Клим? — староста отшатывается. — Лесоруб наш? Чего тебе от него надобно?

— Барин перед тобой, — рычу, да за грудки хватаю мужика. Я, может, и моложе шибко, но уже силы достаточно в теле. — Негоже как со скотом со мной разговаривать! Велю — веди к лесорубу. А то ведь сам найду — хуже будет.

Спотыкается, едва не падает. Кивает испуганно, да оборачивается — обратно в деревню вести. Недолго идти приходится — дом его прямо на околице. Я без предупреждения дверь выношу, вхожу — да глазами выискиваю. Только тогда понимаю, чего Леший именно его привести велел.

Клим, да отпрыск его, на коленях стоят. Пол натирают. Отпрыска этого я узнаю — он же меня в этом мире любезно избиениями встретил. Оба — борова отожранных, девке с таким один никогда не справится. Тут, видать, они Дуняшку мою и мучили. Только ж откуда укусы?

Слышу — за домом свиньи пищат. Сразу всё ясно становится. Вот так ироды… Видать, Лилька-то заметила, не позволила дело до конца довести. Ну что ж, каждому по заслугам своим вертается. Помочь немного нужно.

Не даю времени боровам среагировать. Бью папашу первого — ногой, да так, что аж башка его трещит. Сынка коленом достаю, но жирный он настолько, что как пружина отскакивает. Но поздно уже. Разворачиваюсь — да кулаком заканчиваю.

Стою, гляжу на них, понимаю, что никакой богатырь таких в руках не дотащит. Одного ещё б взял, а вот двоих… даже руками ж не обхватить. Оглядываюсь — да вижу Лизку на пороге. Тонкие брови хмурит.

— Подсоби, — говорю, — есть же при себе маленько летучего снадобья?

Достаёт из кармана тряпочку, внутри которой кусок ваты лежит — зельем пропитанный. Руку тяну за ним, а чародейка отнимает.

— Коли меня с собой возьмёшь в лес.

Киваю. Забираю тогда шарик этот — да давай боровов натирать под шеей, на ручищах, под ботинками. Лизка заклинание шепчет — а они в воздух поднимаются. Чары такие вот есть необычные. Ведьмовские. Лизка ж не так проста, как князю показаться хочет.

Хватаю тогда боровов — да тащу по воздуху за собой. В лес направляюсь. Захожу недалеко — всё-таки вести туда Лизу не собираюсь. Передаю Клима и отпрыска его ветвям Лешего — что уже сам их утаскивает.

Чародейка видит это, вскрикивает, рот руками зажимает. Оборачиваюсь, гляжу на неё пристально.

— Что… что с ними будет? — не понимает ничего. — К-кто их забрал?

— Они — плата Лешему за спасение Дуни, — отвечаю, да мимо прохожу, обратно домой. Устал за день — с ума сойти можно. — Где ты телеги оставила?

— Да какие ещё телеги! — Лизка хватает меня за плечо, к себе разворачивает. — Ты ж погубил людей этих! Моими руками!

— Твоим лётным зельем, — поправляю. — Без тебя по одному бы дотащил, исход одинаковый был бы. Жалко их? А Дуню не жалко? Решение моё не нравится? Так давай, реши сама, как лучше будет.

— Ч-что?.. — осекается.

— Кому умереть из них! — рычу. — Быстро, имена давай!

— Я… я не…

— Вот именно, — плечом её пихаю. Домой иду уже увереннее. — И я об этом же, чародейка. Барином быть — не только на печи лежать. Твёрдая рука нужна. Мне Клим да отпрыск евоный не сдались совсем. А Дуня — моя девка. Я за неё в ответе.

Ухожу телеги искать, а их уже перенесла Лизка на двор задний. Колывань помогает Нинке, внутрь всё тащит да расставляет. Нинка ревёт, уже глаз не видать, а работу справляет. Я подхожу к дверям, облокачиваюсь на них осторожно, гляжу на неё тихонечко. Вижу, сумка моя на улице стоит — видать, не поняли сразу, куда девать её.

Остаток вечера и ночь выдались напряжёнными. Все молчали между собой — как-то боязно было за девок-то. Один Колывань на своём скачет — радостно ему, что теперь компания дома будет.

А я только с рассветом уснуть сумел. Всё лежал да раздумывал, как дальше дела вести. Хоть и дело важное сделал — лесоруба загубил, а деревенские этого не поддержат. Снова барина за чёрта лысого держать станут. Я ж только-только доверие их завоевал, а тут…

Но зря волновался только. Как проснулся — в обед, гляжу из окна, а вокруг поместья деревенских — тьма. Ну, думаю, браниться пришли. Ан-нет — каждому помочь нужно. Казалось, что за убийство своих обозлятся деревенские, а они закономерность увидали: коли ты против барина — смерть тебе, а коли с ним — с того света достанет любым способом.

Так вот они мне даров попритаскивали.

Спускаюсь, гляжу, а у нас и пара коз уже, и кур, и корову Лилька приволокла. Перекрикивают один другого — я аж разобрать ничего не могу. Машу Нинке, чтоб по одному в дом пускала. Не в пристройку ту, а в поместье. Не зря ж мы там всё обставили так.

Первым иду туда, в гостиной в кресло падаю. А Нинка первой уж Лильку запускает. Правильно, умная девка. А пока свидетельница произошедшего с Динькой поместье оглядывает, я тоже глазами при дневном свете бегаю.

Сначала небольшой коридорчик, от него уже приёмная, где мы сейчас. Лестница наверх идёт — большая, резная, а по разные стороны — проходы в другие комнаты. Нинка где-то два больших цветка в горшке откопала — стоят теперь в разных сторонах. Красиво. Да шторы те, что Лизка помогла мне купить, чуть затемняют свет — делают комнату более золотой и благородной.

А Лилька — крестьянка лет сорока уже. Ничего о ней не знаю, кроме вида внешнего: рыжие редкие волосёнки, голова покрытая, одежда не очень чистая — навозом аж мне в кресло тхнёт. Но помню, что женщина эта сделала — киваю ей благодарно. Она аж выдыхает маленько, мол, у барина на хорошем счету.

— Здрав будь, барин! — кланяется мне прямо до пола самого баба. — Я ж до тебя не просто так припёрлася! Я ж с полоном! Зорьку, лучшую бурёнку свою, тебе в дар принести хочу! Ты ж знаешь, я з усима ними не в сговоре! Я всегда знала, что брехня всё это! Папка твой и мухи не обидел бы николы! Добрый був барин, искренний. Как коровку мою мамка её родила, так папка твой кровь зашептал, спас животинку! Вот, Зорьку ту ж выходил чарами своими!

— А чего раньше тогда не пришла? — голову на руку облокачиваю да на Лильку гляжу.

— Так я и приходила! — на коленях подползает. — Баба барыня гнала меня только. Подачки ей не нужны, мол! А какие ж то подачки, ежели папка твой постарался?

— Понял, понял, — усмехаюсь. Что так, что так — зла на Лильку б не держал. — А чего надобно-то?

— Да ничего мне не надобно, барин! — отмахивается. — Рассказать хочу тебе, что глаза видели мои. Старосте нашему, Захару Фомичу, говорить не стала.

Гляжу на неё вопросительно да жду.

— Сынка Климовского-то подговорили. Их, мальчишек этих, семёрка, наверное. Они ж ещё тогда задумали тебя повязать, да у бабки выкуп попросить.

— А я чуть не помер, да все планы им расстроил, — припоминаю такое. Как тут позабыть.

— Так они теперече решили Дуньку так припрятать, письмо тебе отправить, мол, денег давай.

— Ничего не понимаю, — хмурюсь. — Зачем тогда свиньям её бросили?

— Так старосте письмо от князя пришло, — шёпотом говорит. — Что слухи до него дошли, мол, барин Суздальский его дела решает. Князю не по нраву это. Велел мужикам разобраться с тобой.

— А не вчера ли ещё?.. — вспоминаю недоумка того.

— Вчера, вчера, гонец утром весть принёс, — ползает да нашёптывает. — Они ж хотели выманить тебя — на крики Дунькины, а тебя и нема в вотчине!

— Крики Дунькины… — повторяю под нос себе. — А меня и немало в вотчине… И что потом?

— Люди сбежались, отбили Дуню, а она уже и не шавелилась, — грустно молвит. — Так и что, барин, где ж она? Живая хоть?

— Не знаю пока, рано ещё судить, — отвечаю. — Век помнить тебе буду, как Дуню спасала. Проси, чего хочешь. Всё сделаю.

— Не надобно мне, барин, ничего, — встаёт с колен. — Ты только помни, как час придёт, что тётка Лилька на твоей стороне была.

Кланяется да уходит. А я вслед ей гляжу. Странная, ничего не скажешь.

Зато дальше уже нормальный люд пошёл. Каждый первый заходил, да чего-то требовал: то деньгами помоги, то избу отстрой, то от волков защити. Велел было Нинке записывать, а она руками разводит — неграмотная. Вроде упомнить всё пытался, не знаю только, как получилось.

Зато как последний ко мне на поклон зашёл, так я насторожился. По лицу вижу — горе у человека. Как Нинка шепнула — Иван это, папка Дунин. Вот он приветствует меня, шапку снимает, на колени падает. Плачет, слёзы на пол катятся.

— Что с дочкой, барин? — молвит наконец. — Ты ж спасёшь её? Она ж тебе больше, чем мне, верила. Я отговаривал её от службы у тебя, а она ж с малёчку с тобой дружбу водила.

— Поверь, Иван, я сделал всё, что только возможно, — пытаюсь говорить твёрдо. — Всё образумится.

— Тогда я тоже на службу к тебе хочу, — глаза на меня поднимает. — Как Дуня вернётся, хочу оберегать вотчину твою. Чтоб никто больше в деревне не посмел заходить, куда не надобно. За еду готов службу нести. Лишь бы дочку уберечь.

— Домой ходи, — маху ему, — я ей помогаю, ведь я барин, а она девка моя. Не нужна мне жертва твоя. Коли не передумаешь через неделю — приходи. Мне служивые нужны. Мужиков набирай ещё с собой — всем платить буду. Жалование — вот. А пока вертайся домой, да вестей жди.

Закончив тогда, я не знал, как скоро всё образумится. Однако вот, я на третий день, а передо мной шестёрка крепких мужиков — с окраины, приступать к работе хотят. Один Иван мнётся, стоит. Хотя и говорил, что до решения всего с Дуней не возьму на службу, но уж очень просит мужик. Видно, сжирают его мысли тёмные.

Да я и сам боюсь шагу ступить, чтобы, пока меня нет, с мамкой да Нинкой ничего не сталося. Я ж всей душой за них уже… прикипел. В моей жизни раньше много девок было. Вешались на меня толпами. Да толку? Горячая ночь, а на утро — холодная дорога. Впервые за своё существование я… не бегу по жизни. Я дома.

Дом этот, мою вотчину, тепереча охраняют шесть мужиков. Это хорошо, только ж князь, коли захочет добраться — ничего не постесняется. Так что я ночи дождался, вышел тихонько, как раз мимо караульного. Не заметил меня Фома — засмотрелся куда-то. Но я от них и не жду свершений великих, так, увериться хотел, что правильно поступаю.

Выхожу на тропу, где видно меня не будет, оглядываюсь, ищу чего сухого. Леший тут как тут — дубрава ж близко совсем. Протягивает мне сухую палку ветвями. Подхожу ближе, забираю, кланяться не забываю. Ишь, древний — всё-то он понимает. А может, я совсем предсказуемым стал?..

Втыкаю кончик сухой ветви в землю да тяну тихонечко вслед за собой, чтобы след оставался. Кругом иду вокруг имения своего. Только шептать начать собираюсь, как из темноты вырастает Лизка. Стоит, кривится, руки на груди скрещивает.

— Что на сей раз делаешь, барин? — губы дует. — Этих мужиков тоже Лешему скормишь?

— Ты гляди, как бы лесной дух на тебя обиду не затаил, — усмехаюсь да на дубраву показываю. А Леший-то рад девок попугать — ветвями шевелит, да трещит лесом. Лизка вся ежится, пугается, да пятится. — Ото ж, следи за языком, чародейка. А я защитное заклинание ставлю.

— Подсобить? — сдаётся. Не по душе ей дуться на меня. Сама ж понимает: таких людей оставить жить — хуже сделать. Неровен час, её саму б свиньям бросили, помани князь монетами. — Чар я таких не знаю, но силой могу поделиться.

Киваю. Она подходит, ладошку на плечо мне кладёт. Ну и двигаемся в ногу с ней. А я уж шепчу наконец:

— Запрягаю я ночь да месяц в вечну упряжку. Коль велю — едет, коль молчу — молкнет. Я зло отворачиваю, ослепляю, убиваю. Ни живого, ни мёртвого внутрь не пускаю…

Шепчу долго, всю нечисть перечисляю, а особенно людей оговариваю. Чтоб никто без приглашения войти не сумел. Сил и моих хватает, но Лизкины пускаю на укрепление. Она покачивается немного — не привыкла, видно, столько чар тратить.

— …а кто войдёт силою, тёмною немилою, — под землю провалится. Духу леса достанется.

Довожу круг и резко вырываю палку из земли.

На миг всё вокруг осветилось синим пламенем — ночь в день превратилась. Лизка пошатнулась маленько да в руки мне грохнулась. Ото ж, слабенькая — девка ж.

Фома сразу прибежал да давай мечом размахивать. Много оружия у деревенских скопилось — от чародеев, что князь в одну сторону посылал. Заспанный, испуганный, а я смеюсь — удержаться не могу. Кого-кого, а барина с чародейкой увидать он не ожидал.

— Идём, — Лизе говорю, — проверим чары.

— На мне? — пугается. — А больно будет?

— Вот и узнаем, — кривлю губы. Сам спокойно через ворота прохожу, на неё гляжу. — Ну, прорывайся.

— Иди ты, барин… в баню! — отмахивается. — Я ж там не просто так гуляла. Должен ещё отряд приехать — князь отправил заставу стеречь. Мы ж на околице самой.

— Из-за монгольского ига? — киваю сам себе. — Оно и понятно. Его бы старания, да в нужное русло… И сколько прибудет их?

— Двадцать душ, — чешет голову чародейка. — Ну, должны быть. А там увидим, конечно.

Глава 9

Стою подле поля, гляжу далеко вперёд. Неделя прошла, как Дуню Лешему отдал. Вестей пока никаких не было. Зато с деревнями у меня тихо. Приказ князя, оказывается, всем старостам разослали. Только люд уже наелся его речами — больше не шлёт ни просьб, ни ответов.

Тепереча ко мне приходят, просят чего-то. Князь даже, оказывается, засуетился маленько: вопросы шлёт, чародеев вон. Хотя, может, и не сам это делает — через сотника какого, — но я не шибко интересуюсь. Три дня назад приезжал отряд, да только из двадцати доехали пятеро.

Уже по приезде помощи просили у меня, как у барина. Зла не осталось никакого у них. Я всё голову ломал, откуда покорность такая, а их Леший, видать, через дубраву, как через свиное корыто, пропустил. Помял всех, чтоб не повадно было. А я плюшки ем, смеюсь — никакого внимания на проказы князевские. Нехай сам приезжает да на поклон идёт.

Многого хочу, знаю. Лизка мне тоже так говорит.

Так вот стою перед полем. Его вспахали уже деревенские, засеяли пшеницу, ячмень да много другого. Только не ладится что-то ничего. Земля сухая, безжизненная, как бы ни поливали. Да и двенадцать дней от посева прошло, а ростков не видать. Уже и байки всякие по деревням ходят — как зимой с голоду все вымрут. А кто переживёт голод — того иго молдовское добьёт.

Пришли ко мне просить. Чародеев игнорируют, даже Лизку ту не просят особенно, а то ведь от князя, ведь. Да и мало чего сотворить она может. Знали бы ещё, какие чары — её сила главная, — вообще б сторонились. А так ходят ко мне по очереди, просят чудо какое сотворить. Я уж думал, Леший козни строит. Ан нет — говорит, сам молодняк лелеет.

И вышел я с чарами, стою перед полем, заговор шепчу. Не сложно это, но всё же сил много отдать требуется. Зато потихоньку ростки выбираются из-под землицы. Тут уж тётки бегут на поле, наглядеться не могут. Только и слышно, что:

— Ай да барин! Ай молодчик! Век помнить будем!

Только думаю, как к плюшкам своим вернусь, а меня за рукав Катька хватает, которую я из лесу вывёл. Красивая, добротная, глазками стреляет. Удержаться не могу — улыбаюсь сразу во весь рот! А она и пользуется — тянет меня в свою деревню. Хохочет.

Уже у самого дома своего показывает на крышу, где её платочек на гвоздике висит. А девок вокруг собралось — тьма. Будто со всех деревень стянулись поглядеть, как Катька барина охомутать пытается. Я не теряюсь: беру хитрую эту на руки, да на плечо сажаю. Так она — раз! — и до платка дотягивается.

Девки визжат, хохочут — вот так да! Барин одной рукою девку пышную в воздух поднял! А та краснеет вся, тянет за платочком, да снимает. Ставлю её, за косу дёргаю:

— Ишь чего удумала, егоза! За этим меня притащила?

— Вот! — платочек мне тянет, уже не такая уверенная. — Тебе это, барин.

Беру в руку, только ответить хочу, как радостные визги сменяются какими-то шибко странными. Оборачиваюсь, платок в карман прячу, да скорей направляюсь туда, куда все уставились — к дубраве. Иду и млею по дороге, аж забываю, как дышать. Из лесу Дуня выходит — бледноватая маленько, но целёхонькая. Ай да Леший!

— Дуня! — подбегаю к ней, а она щурится. — Как ты, миленькая?

— Барин, — шепчет, — холодно мне…

В этот момент и мне холодно становится. Понимаю — не так что-то. Лето в самом разгаре, солнце печёт, а девке холодно. Оборачиваюсь, разгоняю всех по домам. Слушаются неохотно, да прячутся. Издали наблюдают. Я к Дуне скорее, только на руки брать — а она отшатывается, головой качает. Сама вперёд идёт, хмурится.

Молчит долго, а потом обращается:

— Барин, а ты тоже слышишь?

Хмурюсь, совсем не понимаю:

— Кого?

— Деревья, — отвечает. — Я раньше не слыхала никогда, а теперь… Стонут они. Больно лесу. Неужели из-за того, что князь рубить их велит?

— Может быть… — слюну вязкую сглатываю. — А помнишь чего последнего?

— По деревне я шла. Клим велел отцу передать, что им рук не хватает, — замолкает, затылок трогает. — А потом больно сзади сильно. Дальше только лес. Деревья спали, дышали, у них сердца бились. И моё билось. А потом глаза открываю… а я не в деревне.

— На тебя Клим с отпрыском напали, — сразу правду говорю, чтобы легче приняла. — Меня выманить хотели. Да переборщили. Я тебя к Лешему отнёс — он и выходил.

— Леший? Меня? — глаза таращит. — А за что?

— Просто так, — вру маленько. — Клима только с отпрыском забрать хотел. Я и отдал. Знала бы ты, как вся деревня перепугалась. Тётка Лилька тебя спасла. Всех привела.

— Лилька? — хмурится. — Ах, ну да. Она ж мне встретилась, когда сзади ударили.

— Как это… встретилась? — понимаю, что не так тут чисто всё, как кажется.

— Ну, шла за мной, — пытается улыбнуться. — Наверное, беду остановить пыталась.

— Н-наверное, — киваю, а внутри всё замирает. — Как ты сейчас? Болит чего?

— Нет, всё хорошо, — теперь правда улыбается. — А папка мой не знаешь, где?

— Ой, Дунька, столько всего ещё рассказать тебе надобно! — приобнимаю её за бок осторожненько. Искренне рад, что с ней всё более или менее. — Вот это ты удивишься!

Но, признаюсь, Дуня не удивилась. Все стали замечать, что с ней что-то не так. Она казалась не такой живой и бойкой, как раньше. Почти всё время молчала, работу выполняла будто под заклинанием. Когда Нинка спать звала, говорила, что с утра доделают, Дуня оставалась и до рассвета возилась.

Как бы я ни пытался разобраться, ничего не получалось совсем. Она не нечисть, живой человек, хоть и познавший другую сторону. Хотя и странно всем нам видеть, как девка изменилась. Папка её ж теперь на меня тоже работает, а Дуне — хоть бы что. Кивает только, да кланяется: «Спасибо, мол, что папке жалование платят».

Зато как платки раздал девкам, так улыбнулась хоть. Ей — красненький, Нинке — синенький. Да побрякушек сверху им. Лент всяких. Нина аж расцвела, ходит вся, хихикает. А Дунька опять мрачнее тучи. Подарок хоть и повязала, а всё равно как пришибленная.

Сейчас я проводил бабку одну — пришла просить поглядеть, кто ж цыплят её душит. Думаю, лисы к ней захаживают, да всё ж обещал поглядеть. А тут как тут Дуня нарисовалась. Я даже вскрикиваю маленько, когда в дом захожу, а там — она, стоит с прямой спиной, на меня глядит.

— Дунечка, миленькая, что ж ты пугаешь-то… — шепчу, её за талию обнимаю, да веду к дивану. — Случилось у тебя чего?

— Я, барин, признаться хотела, — глядит на меня, не мигая. — Изменилось кое-что, как я вернулась. И я переживаю об этом очень. Спать не могу, страшно мне.

— Ты не сомневайся, я помогу, — честно выдаю, за руку её беру. — Что сталося?

— Вот… — свободную ладошку на цветок Нинкин в горшке направляет, а он и вверх устремляется. Побеги новые растут, цветы распускаются.

— Ай да Дунька! — вскакиваю. — Ну, заглядение! Со всем так можешь?

Кивает. А на глазах — слёзы.

— Ну что ты, глупая… — присаживаюсь обратно к ней. — Это же прекрасно! Сможешь деревням тоже помогать, а представь, урожай какой ждёт!

— А если я нечисть теперь? — признаётся в страхах и рыдать начинает, лицо роняет в ладошки. — Меня Ярчукам отдадут!

— Никому тебя не отдадут, — прижимаю к себе, по волосам глажу. — Проверял я. Здоровая, нормальная девка ты. Человек. А с растениями так у тебя, потому что ж Леший выхаживал, магию свою в тебя вливал. Вот и осталось маленько, видать. Что ж плохого-то?

— Если так это говорить, то ничего плохого… — утирает слёзы. — Спасибо, барин. Что б мы все без тебя делали?

— А я без вас? — слезку по щёчке бегущую пальцем подхватываю, в глаза Дуне заглядываю. — Не печалься больше. Если чего волнует, то сразу говори. Барин тебя в обиду не даст.

Только губки пухлые открывает, сказать чего хочет, как откуда-то из-за дивана домовой выпрыгивает. Прямо через спинку перелетает, вниз головой на ковёр падает. Вскакивает затем, письмо мне суёт. Да кричит прямо:

— Скорее читай, барин! Друг мой у старосты Переяславля его нашёл. По дружбе мне белкой отправил! Перехватили письмо твоё!

— Вскрывал его староста? — удивлён я сильно. Не понимаю, зачем кому-то письма мои перехватывать. А потом гляжу на отправителя… — От Аннушки?

— Что за Аннушка? — Дунька уже нос суёт любопытный свой. — Невеста?

— Уж точно не невеста, — усмехаюсь, а её под попку толкаю. — Чаю барину принеси. Да лакомство послаще герою нашему.

Домовик грудь колесом дует, на диван подле меня взбирается:

— Я не открывал, не читал, барин, так что, должно быть, староста читал.

Это плохо. Что ж, княжна написала мне? Разворачиваю, глазами по строчкам бегу:

«Помнишь ягоды на морозе? Они такие белые. Мне нравится, как красиво леденеют реки. Очень люблю на коньках кататься. Гоняться с сестрами. Интересно это. Буду и дальше кататься. Александра не любит это. Рвётся песни петь. И танцы танцевать. Ненормальная».

Что за чушь? Гляжу на письмо, не понимаю, зачем такое послание отправлять барину, которого в лесу встретила? Колывань нос сует в письмо, а я и не против, ему протягиваю.

— Что? — гляжу на него. — Сам я ничего не понимаю. Может, это Севке адресовано? Хотя вряд ли они ранее встречались, она меня убить пыталась, не признала совсем.

— Ты, барин, сюда погляди, — показывает пальцем корявым. — Первые буквы после точек. П-О-М-О-Г-И. Б-А-Р-И-Н. Помоги, говорит, барин.

— Быть не может! — письмо забираю. Гляжу опять, да буквы первые соединяю. — П-О-М-О-Г-И-Б-А-Р-И-Н. Колывань! Княжна помощи просит!

— А ну дай ещё, — забирает у меня бумагу обратно. Носом своим по листу водит, вынюхивает. — Во, пахнет как!

Суетится, суетится, а потом тащит меня за руку в кладовую. Я маленько удивляюсь, но покорно иду. Странно сидеть в темноте с домовым, ещё и возле утвари, которую девки тут хранят.

Как вдруг Колывань зажигает огонёк на кончике пальца. Ведёт им снизу от письма, опаляет его чернотой, подсмаливается, но не жжёт. А там буквы проступают. Магия, не иначе! В письме пару строк ещё написано, но уже более косо, словно в панике. Гляжу, да читаю:

«Не знаю, кого просить ещё, барин. Князь совсем из ума выжил. Меня Ярчук тепереча стережёт, я совсем показать носу не могу. С ума я здесь сойду взаперти, как сестра! Страшно мне, ярчук под дверью воет, а я одна совсем. Слыхала, князь хочет на охоту ехать. Время кабанов. Уходит на третий день лунного календаря. Я буду ждать тебя, барин! Обещаю, по чести отплачу! Только приходи, прошу…».

Гляжу на это, да не понимаю. С чего княжна взяла, что я прямо ринусь её выручать? Да, я вроде благородный человек, вот только шибко это против моих интересов. Я ж земли вернуть хочу, а не окончательно уничтожить шансы на их возвращение.

— Чего вы тут удумали?! — Нинка открывает кладовую, да на нас жмурящихся глядит. — Барин, ты опять?

— С барином так не разговаривают! — бурчит Колывань. — У нас дело важное было! А ты, девка, ходи своими делами занимайся! — Только Нинка ушла, губы поджав, мы выбираемся. А домовик спрашивает: — А ты, барин, ярчуков не боишься?

Молчу. Не знаю я, какие ярчуки здесь водятся. В своём мире не боялся — сталь любому псу пасть порвёт. Главное, укусить себя не давать. Приходится признаться домовику:

— Не видывал я их ещё. А стоит бояться?

— Так а хто б не боявся страшилищ этих? — качает головой. — Ещё ж три сотни лет назад Вещий их с людьми скрестил. Тьфу ты, гад какой. Будто и так легко с ярчуками жилось. Брал он щенка из девятого поколения, а рядом садил заложеного. Переплетал души их, тогда и сотворил страх этот. Пасть во, когти во, глаза — чёртовым огнём горят. А ходит прямо, на двух ногах.

— Как-то это жутко, — хмурю брови, красочно рисуя тварь эту. — Только не практично. Разве ж сложнее от человека убежать, чем от пса?

— А нащо бежать за тобой? — недобро усмехается. — Они ж по нюху всегда найдут. Оттого и сложно княжну выручить. Не убьёшь ярчука, вынюхает в тот же миг, где вы есть.

Головой качаю. Да, попала Аннушка, понимаю, как страшно с тварью такой жить взаперти. Никогда не знаешь, как ярчук поведёт себя, неровен час на неё саму нападёт. Князь ведь и не знает, что она колдует давно. Да… Недобрая ситуация, совсем недобрая.

Задумался я сильно, конечно, что ж делать с княжною? Вроде и бросить жалко, а вроде и во вред себе дело. Ладно, всё равно до князевской охоты время есть, придумаю чего.

У меня и без княжны дел невпроворот. Обещал же поглядеть скорее, что там с цыплятами. Да позабыл маленько. Пока нашёл бабу Любу, уже и за полдень перевалило. Старуха провела меня в курятник, где я сразу все ботинки извозил в грязи и ещё кое-чем.

Хотя участочек был вполне симпатичным. Аккуратный заборчик, ровные грядки, даже у курей всё облагорожено. С другой стороны сад небольшой, пара плодовых деревьев. Вишня отцвела уже, да абрикоса. Птички в небе поют — лепота.

Обхожу курятник, ищу дыру, куда в лисы влезть могли. Вот только сколько б не искал, всё бестолку. Ну нема там никакой лазейки! Зато сбоку, где дорога к саду, виднеется засохший в грязи след. Небольшой совсем, женский даже. Трогаю пальцами, пытаюсь вспомнить, нет ли у бабки недругов в деревнях. А потом мысль недобрая в голову закрадывается.

Встаю, иду к бабе Любе, она на припечку сидит в доме, горюнится.

— Баба Люба, — присаживаюсь рядом на стул захудалый. — А ночью сегодня душили кого?

— Душили, барин, четверо цыплят, — головой качает. — Поглядеть хочешь?

Киваю. Баба встаёт, да ведёт меня обратно в сад. Оттуда в сарай, где она их собаке варить собиралась. Не советовал бы я такое делать, да только не за тем позвали. Осторожно гляжу на желтоперого, тут же дурно становится.

Разгибаю спину, да на бабу Любу гляжу. Думаю, как соврать-то?

— Ты как спать ложиться будет, дверь покрепче до рассвету запирай, — вижу, бледнеет. — Лисы ныне болеют, как бы тебя не заразили. Я пока подумаю, чего сделать можно.

Знаю, осину бы ей, да соль передать. По порогам всем насыпать. А ещё лучше, защитные чары, как вокруг вотчины возвести. Упырь к ней захаживает, упырица, вернее.

Ухожу уже, хотя стою перед домом бабы Любы, раздумываю, как до вечеру защитить её. Она ж небось недочует чего, выйдет в темноте глазеть на лису, а то и цыплят отбивать. Там упырица уже не остановится. Решаю соли набрать, посыпать, сказать чего об этом. Как вдруг голоса громкие слышу. Ругань. А среди них и Лизка бранится.

Думаю, сначала не вмешиваться, а потом вскрикивает чародейка странно. Иду туда тихонько, а то вдруг понял неверно. Но, когда увидал их, стало ещё хуже всё.

Выхожу из-за угла, а один из чародеев замахивается и пощечину Лизе даёт. Звонкую такую. Аж у меня щека заболела. Ну а я вопросов тогда уже не задаю. Руку вперёд выбрасываю, слово одно шепчу, чародея того ударом сносит. Отлетает аж к забору, бьётся о него да на землю падает. Остальные четверо поворачиваются, кто за что хватается. За посохи, луки, мечи те же.

Не даю им даже опомниться, сам меч достаю. Бьюсь рьяно, не отступаю. Разоруживаю всех, тогда меч прячу только. Дышат тяжело, на меня ошалело смотрят.

— Что сталося? — спрашиваю. Лизка молчит, за ушибленное место держится. — Хочешь, я их прям тут казню? Лешему отдадим, так не найдут никогда.

Головой качает. Не хочет.

— Прости, барин, повздорили мы немного, — на чародеев и не смотрит. — Всё хорошо.

Понимаю, тут толку не будет. Хмурюсь, на этих слизняков смотрю грозно:

— А у вас? Всё хорошо? Руку на девку поднимать!

— Да-к не барыня она! — ворчит один, садится. Волосы рыжие-рыжие, морда в веснушках вся. Кафтан на нём дорогой, расшитый нитками золотыми. Ишь, цапля нашлася. — Простым девкам за слова свои отвечать надо! Она ж нас неумехами называла! Бесполезными нахлебниками!

— Пока всё верно говорит, а дальше что? — киваю, вид делаю, будто не издеваюсь над ними.

— Да ты, барин, заодно с ней! — на ноги второй поднимается. Волосенки светлые, аж прозрачные. Низенький, щупленький, как только до лет своих дожил? — Нам сам князь Владимиро-Суздальский доверил службу здесь нести!

Гляжу на них, ухмылку едва сдерживаю.

— Ну несите службу тогда, чародеи. Вон, у бабы Любы упырь завёлся. Цыплят душит. Коли совладаете с ним, голову мне принесёте, возьму слова свои назад. И монет дам, каждому.

Глава 10

Пятеро идиотов этих согласилось. Кто ж их умными-то назовет? Решили показать мне, какие они крутые и за что князь их так ценит. Я, конечно, судить не берусь, но, судя по тому, что я видел… Стыд и позор. Журю их, а в голове уже куча планов созрела. Вот же — первые наёмники мои. Ежели тут одна упыриха эта, то как-то пятеро мужиков-чародеев должны с ней совладать.

Заплатить им могу, а самому возить накладно, конечно. Хотя упыри — твари жуткие. Не такие, как ярчуки, конечно, но как полезут куда к власти — так хоть ховайся. Их же днём от человека не отличить обычного. Да-да, как обычно про волкулак говорят. Только не так всё просто с этими нечистями.

Волкулаки — совсем не такие оборотни, какими мамки детей пугают. Луна им полная поперёк горла, конечно. Воют, сидят, теряются, в общем-то. А в остальное время — это люди со стальными нервами. Воспитанные, унюхают ложь за версту. Дружинники из них отличные. В общем, все звания высокие — все их.

Слыхали, как птицы о землю бьются и в людей оборачиваются? Во-от — оборотни. Так и волкулаки такие же. Шарахнутся о землю хорошенько — волки. Обратно чтобы — ещё разок. В бою вообще незаменимы.

А вот упыри… Солнца боятся. Рассветное для них хуже смерти. Это ж они моду на белую кожу ввели. Пока барыни бегают в шляпках да руки заматывают — они ж под них косят. Никогда не поймёшь при дворе где-то: упыриха идёт аль дочка княжеская. Но это уж прямо шуточки, конечно.

Зато ночью упыри отлично себя чувствуют, охотятся. Им жрать надобно всего раз в неделю. Оттого и сложно уследить. Раз там подождёт корову какую, в следующую неделю уже молодуху выпьет досуха — да только в другом княжестве.

Есть, конечно, признаки, по которым легче лёгкого упыря вычислить. Попросить, к примеру, овец посчитать — тот отказаться не может, считать будет, пока всех не пересчитает. Люди себя так не ведут обычно. Так что на чародеев я неплохо так ответственности возложил. Ну, нехай помогают, раз приехали. Не моё же это дело личное.

Но я всё ж до заката вернулся, да солью всё посыпал. На других надейся — сам перестрахуйся.

Да и с Лизкой поговорить надобно. Нашёл её дома уже, пригорюнившуюся. Щека распухла, а чародейка сидит, в зеркало смотрится. Так — крикнула, чтобы я входил, да не шевелится.

Дом у неё, как и у прочего люда: деревенский, без изысков. Одежды нет совсем, только та, в чём она обычно ходит. Травки всякие, инструменты.

— Поговорить с тобой хотел, — говорю. На край кровати присаживаюсь. — Чего не зашептала щеку?

— Не умею, — ворчит. — Не чародейка я, позабыл?

— Так и я не чародей, а зашептаю, — осторожно наклоняюсь к ней, руку к ранке протягиваю. — Шёл, шёл воин светлый, шёл, шёл воин тёмный. Воду озёрную носили. Воин светлый, воин тёмный — кровь всю затворили.

— Больше на стихи дурацкие похоже, чем на заговоры, — дует губы Лизка, но в зеркало глядит. — И правда прошло… Неужто работает так просто?

Усмехаюсь. Чуть достаю меч из ножен, режу ладонь маленько, да ей протягиваю.

— А ты попробуй.

— Кхм… Ладно. Да… Шёл, шёл воин тёмный…

— Светлый, — поправляю.

— А, да. Шёл, шёл… — и бормочет себе под нос, чтоб я не слышал нормально. — Кровь всю затворили.

Кожа у меня стягивается, почти даже следа не остаётся.

— Вот, а ты нос воротишь, — смеюсь. — Просто ведь совсем! Заговоры на затворение крови — самые простые. Особенно если ранка крохотная. С Дуней даже сильный самый не помог.

— Как она? — Лиза вдруг вспоминает, что вернулась девка моя. — Нинку видела вчера, она рассказывала. Думаешь, князь не отреагирует?

— Чхал я на него, — потирая виски. — Другая беда. Письмо мне пришло. Девушка одна помощи просит. Князь над ней измывается. Ты ж была у него в хоромах? Попасть туда как-то можно?

— А кому помощь нужна? Я её знаю? — удивляется. — Разве что в одну сторону идти… У князя на услужении чародеев столько, что не пробиться. И это не говоря уже о простых дружинниках.

— Даже у меня, думаешь, не выйдет выбраться оттуда? — спрашиваю задумчиво.

— Ну… смотря, насколько охраняемая твоя барыня, — хмыкает. — Придётся придумывать план подробный. Иначе, боюсь, до добра эта идея не доведёт. Но я с тобой.

— Да я пока даже не решил, поеду ли, — чешу затылок. — Я, конечно, настроен быть героем, прославленным барином-чародеем. Но о своих целях лучше не забывать. Если поймают — всё будет кончено. Вылазка может перечеркнуть всё, что я делал.

— Знаешь, как мне описали барина и его семью, когда я обиралась сюда ехать? — задумчиво, спустя паузу, говорит.

— Как убийцу, ты рассказывала, — ухмыляюсь невесело. Но все же охоче мне послушать, чего чародейка расскажет.

— Это я уже по приезде узнала, — смеётся. На меня глазищами золотыми зыркает. — Говорили, что помимо деревень, крошечного Переяславля, есть барская земля на самом краю княжества. Крошечный кусочек, на котором стоит заброшенное поместье. Там меня ждут: бабка, выжившая из ума, блудница, спившаяся до беспамятства, и мальчишка — трус и предатель.

— А почему предатель-то? — репу чешу.

— Мол, ты сведения передавал старосте, а он их — сотнику, — головой качает. — Из-за того ж Ольга Ярославовна, бабушка твоя, так и не смогла вотчину вашу расширить. Документы были у неё, где написано, что после казни вам остаётся земля с двумя деревушками. Ты через долгую цепочку связей князю всё передал. А он другие бумаги сделал, опровергающие первые.

— Быть не может, — хмурюсь. Неужто Севка такими вещами занимался? Хотя, это здорово объясняет, чего староста вспылил так, когда я заерепенился.

— Неважно это, я другое сказать хотела, — отмахивается, хитрая. — Когда я приехала, то увидела совсем другую картину. Вместо ополоумевшей бабки — не утратившая надежду барыня, потерявшая мужа и горюющая молодая барыня, которая даже запаха спиртного больше не переносит. И молодого, но очень сильного барина, умеющего брать своё. Доброго, честного, справедливого.

— Захвалишь, — отмахиваюсь. К похвале не привык, но лестно, скрывать не стану.

— Я это к тому, что ты достаточно силён, чтобы справиться со всем, чего удумаешь, — замолкает. Берёт лицо моё в ладони, да в глаза глядит. — Ведь только ты один можешь знать, действительно ли штурм княжеских хором тебе по плечу.

Хорошие слова, киваю. Задумываюсь маленько, да в деревне неспокойно, из хаты слышим. Лизка даже встала, в окно выглядывает. Я и сам выхожу на крыльцо, пытаюсь понять, что стряслось. А стемнело уже неслабо. Солнце давненько уж село.

Чёрт. Солнце село!

Бегу к бабе Любе, а Лизка за мной, хоть и не понимает, куда мы направляемся. Головой вертит, пыхтит, отвыкла, видать, бегать маленько. Но деваться некуда — на кону, видать, не одна жизнь.

Хорошо хоть бежать недалеко. Плохо, что двор бабы Любы сразу говорит о том, что на нём произошло чего-то недоброго. Забор вырван из земли, курятник разрушен, одна изба стоит нетронутая. Видать, хорошо я придумал — обезопасить несчастную…

Только заходим на землю неретоптанную — чуем стоны откуда-то из-за сломанных деревьев, завалившихся набок. Бежим туда, да ветви разгребаем. Видим — чародей один лежит, весь подранный, едва дышит. Лизка суетится сразу, слёзы на глазах. Вот девка ж — запервой плакать сразу!

Я ж скорее раны зашёптываю, чародея на ноги ставлю. Это тот самый — низенький, белоголовый. Накидку его чопорную зашептать не могу, только лоскуты ему на плечи обратно поправляю.

— Стряслось чего? — сразу спрашиваю, в глаза гляжу. — Где все остальные? Баба Люба в доме?

— Да в каком доме! — глаза таращит. — Ты, барин, вокруг пальца нас обвёл! Баба Люба и есть упырь! Упыриха, точнее! Она Ярослава за руку ухопыла и к болотам потащила!

— Остальные за ней погнались? — качает головой Лизка. — Кто ж знал, что баба Люба сама своих цыплят душит? Вот старая ж. Я пыталась помощь ей оказать, а она всё к барину, да к барину. Видать, сожрать тебя, Севка, хотела.

— Тут тогда оставайтесь, поправьте маленько двор, — рукава закатываю. — Я пока схожу да разберусь с этой сказочницей. На старости лет решила в кошки-мышки поиграть. Ну, поглядим, кто кого!

— Э, нет! — Лизка на меня вешается. — С тобой пойдём! А то глаз да глаз за тобою нужен!

Не согласен я с таким раскладом, но спорить времени нет. Выглядаем следы, оставленные чародеями, да торопимся. Уже и луна деревню освещает, собаки воют. Хорошо хоть небо безоблачное — дорогу видно. Честно говоря, не шибко переживаю за чародеев — старуха, видать, меня дожидается.

А я и иду, не чураюсь гаркать на деревенских, чтобы носу из дому не показывали. Болота далековато от вотчины моей нынешней — это через лесок пройти ещё маленько. Другая сторона совсем — я там и не бывал ранее. Да и не думал, что придётся.

Лизка и низкий тот позади плетутся. Как к лесу подходим — ежатся, не спешат заходить.

— Ждите тут, — велю.

— Мы с тобой! — Лизка тут же первой шагает. — Стасик, не отставай!

Блондинчик этот спешно подбегает, а я совсем запутался. Думал, Лизка с ними в плохих отношениях, а этим вон командует. Ещё и спасать рвётся. Ну да ладно — о другом думать надобно.

Стараюсь со следу не сбиться, хотя Лиза хорошо ведёт, уже и вой слышно. Утробный такой, аж волосы дыбом. Упыри — страшные, жуткие. Ещё и когда людьми прикрываются.

Вой раздаётся снова — протяжный, звериный, заставляющий кровь стынуть в жилах. Поднимаю руку, сжимаю кулак — знак: «Стоять!». Спутники замирают, будто вросли в землю. Делаю шаг вперёд, потом ещё один. Сапоги бесшумно вязнут в болотной жиже. И вот она.

Стоит посреди трясины, сгорбленная, как старая ива. За её спиной — двое чародеев, прикованных невидимыми путами. Их тела иссушены до крайности — кожа обтягивает кости, как пергамент. Глаза молящие, голос хриплый, едва слышный.

— Тише… — шепчу своим, не отрывая взгляда от неё.

Она поднимает голову. Морщины, глубокие, как овраги, пересекают иссохшее лицо. Седые пряди волос, слипшиеся от болотной сырости, свисают, словно паутина. Но самое страшное — глаза. Мутные, бездонные, как два омута, готовые затянуть в свою глубину. Упыриха.

Спутники за спиной затаили дыхание. Они знают — упыри не просто убивают. Они высасывают жизнь, молодость, саму душу, оставляя лишь пустую оболочку. А сами… молодеют с каждой жертвой. Мысль бьёт, как молния: а не заманила ли она меня сюда специально? Не для того ли, чтобы насытиться моей силой?

Ведь, иссушив простого человека, она получит ещё год жизни, чародея — десяток лет. А уж такого сильного ведьмака, как я… Сотни лет.

Губы сами собой кривятся в оскале. Нет уж, старуха, не на того напала. Осторожно опускаюсь на колено, чувствуя, как холодная влага просачивается сквозь кожаную одежду. Взгляд скользит вверх — Лизка и Стас замерли на склоне.

Внезапный шорох — и Лизка чуть не вскрикивает. Мой палец мгновенно прижимается к её губам.

— Тише, глупая, — беззвучно шевелю губами.

Девчонка вспыхивает, как маков цвет, но смолкает. Стас спускается следом. Его обычно спокойное лицо искажает гримаса отвращения. И есть отчего — упыриха страшнее, чем в самых жутких сказах.

Кожа серо-зелёная, будто покрытая болотной плесенью, обвисла складками. Ногти — нет, не ногти, а самые настоящие когти: чёрные, закрученные, длиной в палец. А запах… Гниль, разложение, смерть.

— Иди сюда, барчук, — скрипит она, и голос её — как скрежет несмазанных тележных колёс. Я оскаливаюсь в ответ:

— Соскучилась, баб Люба? По мне иль по молодой кровушке?

Её реакция мгновенна. Только что передо мной стояла дряхлая старуха — и вот уже нечто стремительное, гибкое, смертоносное летит в лицо. Едва успеваю отпрыгнуть — острые, как бритва, когти проносятся в сантиметре от горла.

— Чёрт подери, — ругаюсь про себя, чувствуя, как по шее стекает тёплая струйка. Всё же зацепила.

Контратака следует незамедлительно. Обманное движение — упыриха отпрыгивает назад. Рывок вперёд. Удар. Но старуха проворнее: она не отступает, а подпрыгивает, словно паук, и её когти уже целятся в лицо. Блок. Руки скрещиваю перед собой, принимая на себя чудовищный удар.

— Гррх! — вырывается у меня, когда её вес всей тяжестью обрушивается на руки. Отбрасываю её, чувствуя, как пот струится по спине, смешиваясь с кровью.

— Что, барин? Устал? — язвительно шипит упыриха, облизывая окровавленные когти. Взгляд скользит к Лизе — ведьмочка всё ещё залечивает раны пленённых чародеев.

— О-о, какая прелесть… — вдруг протягивает упыриха, следя за моим взглядом.

— Барин меня защитит! — бросает Лиза, но голос её дрожит.

— Наивная дурочка, — бормочет старуха.

И тогда она делает бросок — не ко мне, а к Лизе! Жажда битвы ударяет в голову. Рывок вперёд. Перехватываю упыриху в прыжке. Мы с грохотом падаем на землю, поднимая фонтан болотной жижи.

— Не смей! — рву голос, вставая между ней и Лизой.

Но упыриха лишь хихикает, обнажая ряд жёлтых, острых, как бритва, зубов. Бой продолжается — теперь уже не на жизнь, а на смерть.

Упыриха смеётся. Её смех — как скрип ветвей в бурю.

— Ой, какой грозный! Да ты уже еле стоишь!

Она права. Дышать тяжело. В глазах — чёрные пятна. Мана на исходе. Без неё я — просто человек. Человек против чудовища.

— Ну и красивой я стану, когда высушу тебя, барчук! — вопль.

Бросок. Я вижу, как блестят её когти. Как искривлённые зубы обнажаются в оскале. И в этот момент во мне что-то щёлкает. Нет, не ярость. Не страх. Нечто большее. Древнее. Дикое. Доставшееся от предков. Рука сама рвётся вперёд. Пальцы складываются в знакомый жест.

— Гори!

Огонь. Яркий. Жаркий. Живой. Вырывается из ладони. Бьёт упырихе прямо в грудь. Визг. Пронзительный. Нечеловеческий. Запах горелой плоти. Но даже теперь, с дымящейся дырой в груди, она не падает.

Шатаясь, идёт ко мне. Собираю последние силы. Рвусь навстречу. Наш поединок короткий, но яростный. Она царапает. Кусает. Рвёт плоть. Я бью. Ломаю. Жгу. И в последний момент, когда её зубы уже смыкаются на моей шее, моя рука пронзает грудь. Сжимаю сердце.

— Не… дождёшься…

Тело обмякает. Тишина. Только тяжёлое дыхание слышится вокруг. Или это моё? Стук крови в ушах. Шаги сзади. Лизка. Её пальцы дрожат, когда касается моих ран.

— Ну даёшь, барин… — чувствую, как её мана струится по телу, затягивая порезы. Она краснеет, но не отстраняется.

— Ты… весь в крови…

— Зато живой.

Оборачиваюсь к чародеям. Они поднимаются кое-как на ноги, глядят на меня как-то странно. Их лица — смесь страха, благодарности и стыда. Ярослав делает шаг вперёд.

— Прости, барин… Мы не признали… — замолкает маленько, да продолжает:

— Князь говорил…

— Знаю, что говорил князь, — перебиваю. Брови хмурю. — Но теперь-то верите?

Они переглядываются. Затем, как по команде, опускаются на колени.

— Верим. Служить будем. Отплатим за всё. И ты, Лизка, прости нас! Если бы не вы…

Кивнув, подхватываю тело упырихи. Иду к болоту. Оно встречает меня тихим чавканьем, будто ждало добычу. Бабку укладываю подле топи, в последний раз гляжу на морщинистое тело. Поджигаю. Пламя вспыхивает синим — так горят древние, нечистые вещи. Стою. Смотрю, как дым поднимается к небу. Лизка прижимается к плечу.

— Чего загрустил? — в глаза мне заглядывает, красивая. А после битвы — особенно. Глаз от неё не отвести.

— Да так… — всё же перевожу глаза на огонь. — Жалко её.

— Так ей и надо! — бурчит, нос воротит.

Треплю её по плечу. Не в силах объяснить, что жаль мне не упыриху. Жаль, что мир наш таков, что даже старухи становятся чудовищами. Жаль, что пришлось убить. Но это — мысли для другого времени. Сейчас нужно идти вперёд. Ведь впереди — князь. А с князьями разговор — особый…

Глава 11

— Давайте сюда, бабушка, — подбегаю и забираю у старушки тяжеленную телегу, которую она сама тащит. — Что ж вы не жалеете себя?

— Ох, барин, — даже в таком возрасте глазками стреляет. — Сына ж князь на войну призвал, невестка в бремени. А кому семью кормить остаётся? Вот и вожу на базаре торговать, что дома делаю. Молочко вот, творожок, сметанка. Ай, барин, возьмёшь немного в благодарность? Свежее, домашнее, а полезно-то как.

Усмехаюсь. Про сына расспрашиваю, да веду старую к базару. Там уж и на прилавок тяжеленые ящики выгружаю. Как старуха сама это делала?

— Вот спасибо, барин! — улыбается, суетится, накладывает всякого. — Что б деревни наши делали без тебя? Держи, держи, мамке, бабушке передай. Девок угости.

Беру то, что даёт, да в карман лезу. Подкладываю золотой в кармашек на её фартуке. Мне их со всех сёл сносят в благодарность, так что на всё хватает. А бабушке вот новорождённого скоро кормить. Одного молочка не хватит.

— Люди, подходите, — почти кричу. — Бабушка свежайший творожок привезла! Я уже себе купил.

— Ой, барин советует! — народ замечает, да стягивается. А я бабушке подмигиваю только, да в толпу ныряю.

Добрый люд живёт тут. Особенно те, кто в возрасте уже. Кто хорошо застал времена, когда вотчина наша на половину княжества тянулась. И память им-то подсказывает, видать, что при Лукьяне лучше жилось. А молодняк уже ничего не видел. Они слухают речи старосты, верят всему. Да и как не верить, ежели князь раз в луну гонца присылает?

С гонцом приказ — убить младшего барина. Староста то пытается слушаться, то мне верит. Видать, хорошенько его прогибает князь. Оброк с земель поднимает, авось. А может, и голову тому с плеч обещает снять, коли не одюжает меня. Ну а мне чего поделать?

У меня своих забот полно. Скоро князь уже на охоту поедет. Решать пора, чего с Аннушкой делать. Жалко девку, только больно задачу невыполнимую ставит. Хотя… Только вид делаю, что подумать нужно. На деле давно всё решил. Может, и неправда всё это, может, не выйдет ничего — но попробовать я должен. Как девицу в беде оставить?

Подхожу к имениям, как вижу: у ворот староста мнётся. Войти хочет, да защитный заговор держит. Староста прямо лбом бьётся о него, да ушибленное место трёт.

Усмехаюсь, подхожу тихо.

— Зачем пробраться пытаешься? — громко говорю, староста аж подпрыгивает на месте. — Говорил уже: заказан путь тебе в дом мой.

— Ты, барин, за языком следи, не с простым человеком разговоры ведёшь, — усы утирает, в глаза мне не глядит. — А я, вперёд всего, предупредить тебя пришёл.

— Меня? — усмехаюсь. — О чём это?

— Знает князь, что ты с дочкою его младшею шашни водил, гневается он сильно, — молвит, наконец, Захар Фомич. — Обещает три шкуры с меня спустить, ежели голову твою ему не доставлю.

— Ты князю-то передай, что простой деревенский люд не сладит со мной. Нехай дружину свою сюда отправляет. Прямо с монгольского ига их вытаскивает, да бросает на корм Лешему.

— Передавал, — бурчит, — только почти уся Рязань уже под Золотой Ордой. Не знаю, чёго ждут они, но так и до нас дойдут. Ты пойми, барин, я ж не слепой. Бачу — изменился ты. Я б и рад, чтоб как раньше всё було: оброк тебе б платили, жили спокойно. Папаша твой хорошим человеком был, чего греха таить. Но слишком добрым! Поверил он князю, поверил в людей, да поехал на ту гулянку. Там они всё и подстроили.

— Тут уж звиняй, — машу рукой, — ничем помочь не могу. Голову свою не отдам, я не такой добрый, как отец. А другого способа забрать вашу землю себе у меня нет — да так, чтобы дружина по местам всё не расставила. Да и помню я, как ты ко мне приходил недавеча. Про мамку мою казал.

— На коленях молить о прощении не буду, — нос задирает. — Твоё это дело, барин. Только со мною у тебя эти распри, людей сюда не притягивай.

— Твои это люди, Захар Фомич, — головой качаю, в ворота захожу. — Думай. Ежели перед князем хочешь выслужиться — приходи с мужиками, да попробуй голову мою забрать. Только не плачь потом. Поздно уже будет на коленях ползать.

Разворачиваюсь, да ухожу, пока староста молчаливо глядит мне вслед. Только усы шевелятся — явно от переизбытка недобрых чувств. Дома я никого видеть не желаю, иду сразу в комнату, где уже успел давно расставить свои вещи. Отсюда, из окна, открывается прекрасный вид на деревни. Наверное, ранее тут был кабинет Лукьяна.

Колывань не убирал со стен портреты, так что я мог видеть лицо того самого боярина, кому не свезло довериться князю. Какой же силой он обладал, раз не боялся столь сильного и хитрого человека? Да… Как мало требуется, чтобы целый род погубить.

Честно признаться, я уже не думаю о спасении княжны Анны как о просто «хорошем деле». Мне это тоже выгодно, раз князь так заинтересован в том, чтобы избавиться от меня. Возможно, благодаря помощи младшенькой, я и старшую сумею похитить. Тогда смогу узнать и рассказать истинную правду.

Другое дело, что это сложно. Да и опасно, конечно. Зато, будь у меня две княжны в запасе, — то можно уж и поторговаться о землях. Благо мыслишки есть, как всё устроить. Причём медлить нельзя. Предупреждение от старосты лучше воспринять прямо. Так что я зову домовика и прошу привести ко мне Лизку да чародеев. В должниках они у меня, а ведьмочка сама вызвалась.

Так, пока их зовут, стучу пальцами по окну. Против ярчуков, ещё и искажённых магией, мало что сработать может. Они ж ведьмовство за версту чуют, ещё и укусы их колдовские — заживить очень сложно. Чем сильнее покусают — тем вероятнее гибель. Их вообще стараются щенками уничтожать. Но не в этом мире, очевидно.

Знать бы ещё, сколько ярчуков у князя на вооружении. Одного, может, одолеем, а вот двух, трёх… Что уж говорить о большем количестве. Слаба пока моя магия. Нет, конечно, я уже на порядок сильнее. Как бы исчислять верно? Что ж, когда я попал в этот мир, резерв мой был как у меня прошлого в три года. Ныне же уже зим двенадцать.

Могу и природной магией повелевать, и заговоры любые плести, и чары крови использовать. Пока не полноценно, но всё же. Условно: на одно заклинание кровавое уйдёт полностью весь резерв. Сил больше не останется даже чтобы стоять. Конечно, пометив кровавой меткой, могу и с десяток дел наворотить, но всё же это хлипкая магия. Не сравнится с настоящей.

— Привёл, барин! — Колывань проталкивает ко мне в комнату сопротивляющихся чародеев, а там и Лизка заходит. — Всех!

— Ты зачем домовика натравил на нас? — хмурится Ярослав, да встаёт с полу. — Мы б и сами пришли, коли б позвал.

— Я и позвал, — пожимаю плечами. — Дело есть одно. На днях к князю наведаться хочу — он меня, хоть и не прямо, но пригласил к себе.

— Решил-таки? — Лизка кивает, да на краешек скрыни присаживается.

— Да. Он на меня охоту объявил, так что дань отдать надобно, — вижу: чародеи в рядочек выстраиваются, да хмурятся. Не понимают ничего. — План такой: выступаем с вечера, на двух лошадях — Добрянке и Горе Луковом. Едем вчетвером всего. Вы, — пальцем показываю, — двое, останетесь тут, стеречь деревни.

— И чего делать там будем? — недоверчиво хмурится Никита. Синие глазищи аж сверкают недобро. — Что ты, барин, задумал? Мы хоть и осознаём ситуацию — на князя не попрём.

— Нет-нет, — отмахиваюсь, как от мухи, — никто не велит к князю приближаться. Ваша задача — помочь мне войти, а затем и выйти. Больше ничего.

— Так добрО, — кивает Ярослав. — Вы оба простите, что не сразу осознали, как дела обстоят. Ты, Лизка, особенно. Когда сказала, что Суздальский не совершал того, за что его казнили, мы решили, что это измена. Но сейчас… да нет, ещё тогда, с упырём, поняли, о чём вы.

— Не сложно это понять, — Никита смеётся. Щёки маленько краснеют, пока затылок чешет. — Когда вокруг заложеные бродят, а Леший молодняк сторожит. Все деревни любят тебя, барин. Так что и мы на твоей стороне.

— На чьей же вам ещё быть? — Лизка язык показывает. — Князь вас погибать сюда отправил. А вы и радуетесь.

— Ну будет, будет, — машу чародейке, а то она опять мужиков доведёт до рукоприкладства. Вот же на язык острая… — Вы ходите, собирайтесь.

Едва выходит выпроводить чародеев, после чего Лизка плюхается в моё кресло уже свободнее. Рыжие волосы слегка откидывает, да золотыми глазищами на меня поглядывает. Я в раздумьях, пытаюсь понять, всё ли сказал. Остальное ещё попозжа донесу, пусть с этой мыслью смирятся.

— Нравится тебе Аннушка-то? — вдруг спрашивает чародейка. Глядит так внимательно.

— Скорее, мне не нравится её отец, — усмехаюсь. — Некоторые проблемы между нами есть. А Аннушка не последнюю роль в этом сыграет.

— Тогда ладно, — Лизка встаёт, направляется к выходу. — Просто не хочу идти за влюблённым болваном.

— А за расчётливым мерзавцем? — кривлю губы.

— М-м-м, расчётливый мерзавец мне больше нравится, — уже уходит. — У него больше шансов на выживание.

Что ж, ведьма права. Действительно опасно терять голову в таких ситуациях. Но я, благо, готов ко всему. Силы, правда, маловато. Но кое-как заполучить её я всё же могу. Ведь разные есть способы — жаль, большинство из них совершенно ужасные. Никаких жертвоприношений — это слишком даже в моей ситуации.

А вот впитать немного силы природы — всегда хорошо. Я даже волосы Севы распустил, чтобы ветер сумел свободнее их трепать. Собираюсь, да выхожу к холму, видимому с моего окна. На улице помаленьку темнеет, в воздухе чувствуется свежесть. Ветер усиливается, словно чувствует, что я собрался его ловить.

До холма идти далековато, но Горе брать с собою не решаюсь — чары отпугнёт, да сам испугается. Так что решаю своим ходом. Иду, любуюсь тем, как успела измениться ближайшая деревня. Хоть и не лажу я со старостой, всё ж сложно мне в стороне оставаться. Товаров стало больше, а лес рубить почти перестали.

Леший уже и заложеных почти не подымает — так, иногда, напомнить, что дух лесной ещё гневается. Даже пока иду, вижу, как он ветвями шевелит, здоровается. Сам издали кланяюсь, да продолжаю подниматься по тропе, уходящей вверх.

Через какое-то время я, наконец, выбрел на самый верх, откуда открылся вид на многие деревеньки. Такие мелкие отсюда, но всё же живые, движущиеся. Люди копошатся, как муравьи, совершенно не осознавая своей хрупкости.

Вздымаю руки вверх, призывая настоящий ураган. Он тут же подхватил волосы Севы, низко наклонил деревья, срывая в воздух множество листьев. С неба засверкали молнии, муравьи снизу засуетились. Я же заставлял стихию буйствовать, отдавая всю свою энергию мне. Я ощущал, как резерв полнится чарами, наливаясь и расширяясь.

Я не мог знать, что ждёт завтра, оттого и запасался чарами.

Только когда окончательно стемнело, я отпустил ветер. Выдохнул спокойнее, хватаясь за грудь, в которой словно стало слишком много воздуха.

С неба срывались первые капли. Я хмурился, зная, что уже завтра — день летнего солнцестояния. А с ним — и день рождения Севы. Так вышло, что свой я не знал и мог лишь условно предположить, сколько мне годков. Здесь же барину известен был день, в который его выродили на свет.

И телу, что уже давно не выглядит юношеским, вот-вот исполнится шестнадцать. Я действительно ожестил лицо мальчишки. Оно приобрело острые углы, походя на меня настоящего. А из-за мышц и без того высокий рост превратил меня в громадину, возвышающуюся горой над другими. Оттого даже староста подбирает слова в моём присутствии.

Я был силён как внутри, так и снаружи, но не подозревал, как скоро мне это может пригодиться.

Я не успел даже осознать происходящего, как впереди по склону поплыл туман. Под корку уже поползли гадкие мысли, скорее даже догадки. Такой зачарованный туман никогда не появляется сам по себе, нет. Его несут с собой самые жуткие твари всех миров.

Ускоряясь, гляжу через плечо, где замечаю на миг один лишь сгорбленный силуэт.

Не в моих правилах — бежать, но чуйка подсказывает, что это единственное, что может уберечь меня. Если сумею попасть на вотчину, где стоит защитный заговор, — уцелею. Иначе мне может не удастся одолеть ярчука.

А именно эта тварь идёт прямо по пятам, завывая на каждом шагу. Чувствую — ярчук всего один, но даже его достаточно, чтобы порвать меня. Ведьмы и ведьмаки удивительно беспомощны, когда перед ними вырастает подобная тварь.

Разворачиваюсь на пятках и бросаюсь в другую сторону. Знаю — шансов в битве у меня крайне мало, оттого и просто пытаюсь выжить. Перелетаю через камень на пути, тогда замечаю, что ярчук следует по пятам. Он бежит на четвереньках, истекая слюной и видя перед глазами только моё удирающее тело.

Земля под ногами словно сотрясается от веса псины. Меня подкидывает на каждом шагу, из-за чего погоня троекратно усложняется. Я падаю, пыль попадает в рот, локти свожу наухналь, да ещё и колени. Понимаю, что не успеваю встать, из-за чего просто откатываюсь в сторону по земле. Тварь прыгает сверху — лапами едва ли не угождая прямо в меня.

Вскакиваю, ощущая, как клацают зубы ярчука, практически хватая меня за одежду.

Продолжаю бежать, уже вижу дом впереди. Мне бы только немного оторваться!

Замираю на месте, потому что не слышу больше ярчука. Туман уже такой плотный, что даже пальцы едва заметны. Но хуже всего, что я не могу определить, где прячется эта тварь. Ярчук не рычит, не передвигается. Кажется, он всё же не видит смысла догонять меня.

Дом, который светился через туман, разглядеть уже не могу. Не паникую, снимаю с пояса меч, сжимая его в руках. Очевидно — ярчук здесь не один, иначе бы туману неоткуда было бы взяться. Да и без приказа ярчуки не отступают — они задирают своих жертв до смерти.

Решаю продолжать двигаться. Хмурюсь, нюхаю туманный воздух. Смрад такой, словно чары принадлежат некроманту. Только они ведут за собой не только армию мёртвых, но и смрадящий след. Правда, натыкаюсь на заложенного. Кажется, чародей какой-то. Не нападает — наоборот, ведёт меня куда-то.

Понимаю вдруг, что это дело ветвей лешего. Ярчука он вполне мог отвлечь, а теперь пытается вывести меня к дому. Иду показанной дорогой, путаюсь в тропинках. Уже почти уверен в своём выживании, как сзади слышу, наконец, шаги лап.

Поворачиваюсь.

Ярчук приближается медленно, пока из пасти вывалена тряпочка розового языка. Тело тощее, жилистое, схожее и на собачье, и на человеческое одновременно. Понимаю, что остаётся только сражаться. Успеваю буквально меч выбросить вперёд, как собачьи зубы клацают над ухом.

Колдовская сталь звенит, а ярчук всё кидается. Уже и лапами меня давит к земле, не даёт отбиваться. Но я глаз не отвожу, гляжу прямо в его алые бусины, зубы стискиваю. Ещё никто так легко ведьмака не одолел!

Режу его бок, чуть не вспарываю. Ярчук визжит, да тут же изворачивается. Хватает зубами меня в бедро, мотает башкой, да о землю лупит. Я даже не вскрикиваю — кулаком его в нос сразу. А тот и не думает хватку разжимать, мотает башкой, да давай бежать.

Совсем ничего понять не мог. Псина чёртова тащит меня прямо по траве, да в дубраву. Леший подсобить пытается, заложенных поднимает, корнями удержать пытается. Да ярчуку всё это не страшно. Он эти нечистые штучки на один зуб перегрызает. Шкура колдовским огнём горит, да и всё тут!

Кровь с ноги хлещет, в пасть ярчуку попадает, орошает земли лешего. Уже и не различаю знакомых деревьев, меч выпал, как назло! Хватаю ножны с пояса, да давай лупить по башке твари. Тот рычит, да тащит! Небось решил до самого князевского жилища дотащить!

Наконец освобождаюсь и, пока ярчук отходит от тысячи ударов ножнами, всем весом наношу ещё один. Жалко собачку — ничего не поделать. Да только ежели не я её — так она меня и правда ж сожрёт! Одни кости к князю притащит. Али он меня живым видеть хотел сначала?

Видать, не сильно и хотел. Ярчук мотает башкой, бросается на меня. Кусает за шею, кусает за бок. Целые куски мяса отрывает. Ножны мои в зубы схватил, да отбросил, как что-то надоедливое. А потом… в горло целится. Я лежу, почти не вижу уже ничего перед глазами. Понимаю, что не одолею я голыми руками тварь колдовскую.

Тогда руку вверх выбрасываю, нащупываю горячую, кипящую в ярчуке кровь. Он сразу успокаивается, пищит, не понимает, что происходит. А я знаю уже, что отдам все чары на это. Вряд ли пережить смогу, но хоть тварь с собой заберу. Сжимаю кулак, заставляю ярчука кипеть внутри. Аж мне слышно, как бурлит он.

Держу, чувствую — сил больше нет.

Последние секунды…

Глава 12

Пробуждение похоже на всплытие из густого, вязкого кошмара. Не резкий рывок к свету, а медленное, мучительное возвращение в искаженную реальность, где каждый вдох обжигает легкие, словно морозный воздух, а свет, проникающий сквозь неплотно сомкнутые веки, кажется раскалённым металлом.

Голова раскалывается на бесчисленное множество осколков, каждый из которых пульсирует собственной, невыносимой болью, отдаваясь тупой судорогой в висках. Во рту царит такая засуха, будто я провёл целую вечность, вгрызаясь в пыльную, пересохшую землю.

Тело ноет, протестует против малейшего движения, словно его всю ночь волокли по острым камням и били дубинами.

Лежу ничком на холодной, влажной земле, чувствуя, как прелая листва прилипает к лицу, словно погребальная пелена, а сырость пробирает до самых костей, вызывая неприятную дрожь и озноб.

Попытка пошевелиться отзывается острой, пронзительной болью в спине и затылке — болезненное эхо вчерашней отчаянной схватки с Ярчуком. Кажется, я одолел его… Об этом говорит остывшая туша, что лежит подле меня. Истекшая кровью, навеки застывшая в этом мире.

Самого меня тоже тварь потрепала знатно. Как вспомню его алые бусины глаз, зловеще мелькающее в тусклом лунном свете… Брр. Даже воспоминание об этом вызывает неприятную дрожь.

С трудом переворачиваюсь на спину, уставившись невидящим, мутным взглядом в переплетение голых, корявых ветвей над головой. Серые, безжизненные, они тянутся к такому же серому, хмурому небу, словно моля о милости у каких-то безразличных высших сил.

Холод пронизывает насквозь, несмотря на слабое, едва ощутимое тепло, тлеющее где-то глубоко внутри, словно уголёк под слоем пепла. Вспоминал вчерашний отчаянный бег по колючему подлеску, хриплое, рваное дыхание, острую боль в боку, когда легкие горели от напряжения, словно их наполнили раскалённым углём.

Этот пес тащил меня долго, упорно, не давая передышки, пока не пал в самое сердце этой мрачной, непроходимой чащи, где даже солнечный свет едва пробивается сквозь плотную листву. Но я одолел его. Ценой неимоверных усилий, ценой всей своей магии.

Шепчу слова зова Лешего. Тихие, едва различимые, словно предсмертный вздох умирающего зверя. Слова вязнут на пересохшем языке, не складываются в нужную мелодию, теряют свою силу в этом чужом, враждебном месте. Жду.

Прислушиваюсь к тишине леса, нарушаемой лишь шелестом опадающей листвы под порывами холодного ветра и далеким, тревожным криком какой-то лесной птицы. Но Лес молчит. Не откликается на мой зов.

Обычно он чувствует меня, я чувствую его. Обычно Леший едва ли не первый говорит со мной. Вон, даже пытался отбить у ярчука. А ныне — глухая, зловещая пустота. Словно оказался в чужом, мёртвом углу, где даже магия природы бессильна.

Чья-то другая, более древняя и могущественная сила властвует в этом месте, не пуская Лешего, не давая ему услышать мой отчаянный зов. Недоброе это место. Тревожное. Гнетущее.

Стиснув зубы до скрипа, заставляю себя перевернуться на живот, опираясь на дрожащие, ослабевшие локти. Земля холодная, влажная, пахнет гнилой листвой, прелой хвоей и ещё чем-то неуловимо странным, землистым, напоминающим запах сырой могилы.

Нужно вставать. Нужно идти. Но куда? В глазах всё ещё плывёт, мир вокруг теряет чёткость, тело отказывается подчиняться, словно налилось свинцом. Собрал последние крохи воли, заставил себя подняться на четвереньки.

Ползу к ближайшему дереву — старому, корявому дубу, чья кора покрыта глубокими морщинами, словно лицо древнего старца. Цепляюсь за его шершавую, потрескавшуюся поверхность ослабевшими, грязными пальцами, медленно, с неимоверным трудом подтягиваюсь.

Ноги дрожат, подгибаются, словно чужие, деревянные. Кажется, ещё немного, и я снова рухну в объятия холодной, безразличной земли.

Достаю из заплечной сумки видавшую виды флягу с остатками настойки целебных трав. Горький, вяжущий вкус обжёг пересохшее горло, но тепло медленно разливается по телу, разгоняя ледяной холод, возвращая слабую, едва заметную надежду.

Читаю короткий, едва слышный заговор от ран и усталости, касаясь ушибленных боков, ноющих мышц. Тело отзывается лениво, неохотно. Слишком глубоко засела боль, слишком много сил было потрачено просто, чтобы выжить.

Блуждаю меж тёмных, молчаливых деревьев, словно слепой котёнок, потерявшийся в огромном, незнакомом доме. Куда идти — не знаю. Ориентируюсь по едва заметным просветам солнца, слабо пробивающегося сквозь плотную, мрачную листву, словно сквозь густую пелену тумана.

Шаг за шагом, упрямо двигаюсь вперёд, стараясь не думать о пульсирующей боли в голове, о сосущем, изматывающем голоде, о том, что я один в этом чужом, молчаливом лесу, где даже Леший не слышит моего отчаянного зова.

Наконец, после долгих, мучительных часов бесцельного блуждания, меж тёмных, угрюмых стволов деревьев мелькает что-то странное. Небольшая поляна, словно насильно вырванная из объятий леса, залитая призрачным, серым светом, а на ней… избушка.

Избушка на курьих ножках. Старая, покосившаяся, с прогнившей крышей, заросшей мхом и лишайником, и мутными, словно слепыми глазницами древнего чудовища, уставившимися в никуда.

Вокруг — зловещий частокол из старых, поросших мхом и плесенью костей, жутко белеющих в зловещем полумраке. Атмосфера вокруг неё густая, мрачная, словно сгустившийся ночной туман, пропитанный древней, языческой силой.

Силой сказок, которые в детстве нашёптывала старая повитуха, пугая до мурашек и заставляя прятаться под одеялом. Жуть берёт за горло ледяной хваткой.

Дверь избушки открывается сама собой, со скрипучим стоном, словно крышка старого, давно не копаного гроба, освобождая затхлый запах трав и сырой земли. На пороге стоит женщина. И это… совсем не та скрюченная старуха с костяной ногой и метлой, которую я ожидал увидеть, наслушавшись деревенских баек. Эта… другая.

Высокая, статная, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Чёрные, как вороново крыло, волосы спадают на плечи густой, блестящей волной, обрамляя лицо с тонкими, аристократичными чертами, высокими скулами и глубокими, тёмными глазами, в которых плещется мудрость веков и какая-то скрытая, завораживающая сила.

Не молода, но и старость ещё не коснулась её. В её облике чувствуется зрелая, властная красота, сила ума и характера. Пышное тело облегает простая, но добротная домотканая рубаха тёмного цвета, на поясе звякают амулеты из клыков и костей, издавая тихий, шаманский звон, словно призывая древних духов. Умная. Знающая себе цену. Женщина в самом соку.

Что-то странное, давно забытое шевелится внутри меня при виде этой женщины. Тело отзывается неожиданным теплом, смутным, но настойчивым желанием. От неё веет силой, уверенностью и… неприкрытой, зрелой женственностью, магнетизмом, который трудно игнорировать.

Замечаю едва заметную усмешку в уголках её полных, чувственных губ, словно она чувствует моё замешательство, мою внезапную, почти животную реакцию.

— Не ждала гостя, — голос у неё низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой, пробирающий до самых костей, словно прикосновение ледяного шёлка. — Заплутал, путник? Далеко же тебя занесло в мои владения.

— Заплутал… — хрипло отвечаю, стараясь скрыть внезапно вспыхнувшее смущение и странное, непривычное волнение.

— Ну что ж, заходи. С дороги, небось, проголодался да устал. Байку тебе расскажу, чаем напою. У меня сегодня как раз травяной сбор душистый заварился. С мятой да зверобоем. Успокоит душу, вернёт силы.

Киваю медленно, понимая, что выхода у меня нет. Красивая женщина, горячая. Такие как раз и в печь отправить могут. Но её уж я точно не боюсь. Ступаю гордо, глаз с неё не свожу. В избе пахнет древом, как в бане. Изысков никаких: одна кровать, печь, стол, грубо вытесанный.

— Уважь Ягу, — указывает на лавицу. — Коли хочешь, расскажу чего.

— Может, и покажешь, — усмехаюсь. Невольно выходит. Но я женский голод за версту чую. Сажусь, гляжу на Ягу. — Я тоже многое показать могу.

— Сначала уж силы восстанови, — тоже улыбку перенимает. Мешает зелье какое, да мне его подаёт. — А я пока историями тебя отвлеку.

И отвлекает ведь… Уже и позабыл о боли, о ярчуке, о сырой земле, залитой кровью. А Яга и рассказывает: о лесных духах, что прячутся в кронах старых деревьев; о водяных, что сторожат омуты и реки; о русалках, чьи песни манят неосторожных путников в холодную глубину.

Рассказывает о кикиморах, что прячутся ночами в заброшенных домах; о мавках, что водят путников кругами по болотам; о Бабае, что рыщет по углам в поисках непослушных детей; и о многом другом, что скрывается в тени лесов и озёр.

Голос её льётся плавно, завораживая, перенося в мир древних легенд и преданий. Я слушаю, заворожённый не только её речами, но и её красотой, её уверенностью, странной, мистической атмосферой этого места. Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, в котором мелькает то ли насмешка, то ли сочувствие, то ли что-то ещё, более глубокое и таинственное.

Флиртует исподволь, ненавязчиво, бросает меткие взгляды из-под густых ресниц, улыбается краешком полных губ. Я отвечаю ей тем же, стараясь не переходить невидимую грань, чувствуя, как между нами возникает странное, необъяснимое напряжение, сотканное из усталости, опасности и внезапного, почти неконтролируемого влечения.

Мы всё ещё сидим за грубым деревянным столом, пьём ароматный травяной чай из глиняных кружек, едим свежий хлеб с янтарным лесным мёдом и вяленое мясо дикого кабана. Она рассказывает всё новые и новые истории, переплетая быль и небылицы, смешное и страшное, мудрое и наивное.

Ночь опустилась на лес, заглядывает в мутные окна избушки, завывает за стенами холодным ветром. Внутри тепло и уютно, ярко горит огонь в печи, потрескивают смолистые дрова, наполняя воздух запахом дыма и сушёных трав.

— Далековато тебя занесло, добрый молодец, — тянет Яга, глядя мне прямо в глаза, и в голосе её — властная нотка. — В этих землях я хозяйка. И просто так никого не привечаю. За всё нужно платить свою цену.

— Что хочешь взамен? — спрашиваю я прямо, не боясь её условий.

— Сделку, — ухмыляется она, и в тёмных глазах полыхает странный, завораживающий огонёк. — Ты мне — я тебе. Ты ведь долго уже на моих землях. Я успела узнать все твои стремления. И стремишься ты к силе. К власти. К возмездию и справедливости.

— Это верно, — подношу чашку к губам и отпиваю отвар. — А ты? К чему же ты стремишься, Яга?

Улыбается. Слегка глазками стреляет. Вкусная, ух.

— Ныне едва ли ты мне можешь дать что-то, барин, — тянет последнее слово. — Или мне кликать тебя ведьмаком из мира между Явью и Навью?

— Хоть господарем своим кликай, — не сдерживаю ухмылки. Ничего от них не скроешь. — И как поступим тогда?

— Я дам тебе два бутыля с зельями, — Яга встаёт, достаёт из-за печи два пузырька. — В зелёном — зелье исцеления. Его варят из трав, собранных в редкие ночи после дней солнцестояния. Алое же — вернёт тебе отданную на ярчука силу. Причём ещё и сверху додаст. В два раза больше. А ты мне слово дашь.

— Во как, — усмехаюсь. Утираю губы. — За зелья, да всё что угодно? Не пойдёт так, Яга. Обманываешь ты меня. Не хорошо.

— Поверь, ведьмак, первенца просить не буду, — усмехается. Нисколько не обиделась. — Попрошу лишь услугу. Это моё тебе слово.

— По рукам тогда, — киваю, да ладонь протягиваю. — Отдавай зелья.

Головой качает. Ставит их на стол, да рубаху свою расстёгивает.

Ночь. В избе жарко натоплена печь, потрескивают дрова, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые, танцующие тени. И мы готовы ими стать.

Кажется, проходит один лишь миг…

Мы лежим рядом на широкой деревянной лавке, укрытые грубым домотканым одеялом. Её тепло обжигает сквозь ткань. Я чувствую её ровное дыхание совсем рядом, запах трав и леса, исходящий от её волос, смешивающийся с запахом дыма и нагретой древесины. Тишина. Слышно лишь мерное потрескивание дров в печи да её спокойное, умиротворяющее дыхание.

Пробуждение приходит не сразу, словно я выныриваю из глубокого омута забытья. Веки слипаются, голова гудит, но сквозь пелену слабости я ощущаю чьё-то пристальное внимание. Открываю глаза и вижу её.

Яга сидит на табурете у очага, помешивая в чугунке какое-то варево. В полумраке избушки её лицо кажется ещё более загадочным, тени играют на высоких скулах, подчёркивая глубину тёмных глаз.

— Очнулся, наконец, — её голос спокойный, без тени удивления. — Долго же ты спал. Лес неохотно отпускает тех, кто в нём заблудился.

— Пришла пора принять зелья, — говорит она, и в голосе её звучит какая-то странная торжественность. — Это поможет тебе. Вернёт силы, залечит раны, укрепит дух.

С сомнением смотрю на мутную жидкость двух флаконов, но пью. Вкус терпкий, горьковатый, травяной, но после него по телу разливается волна приятного тепла, усталость отступает, словно её и не было. Чувствую, как внутри меня что-то меняется, словно просыпается дремавшая сила, внутренняя уверенность наполняет каждую клеточку.

— Теперь ты мне должен, ведьмак, — сказала Яга, и взгляд её становится серьёзным, пронзительным. — Сделка — есть сделка. Слово — есть слово.

Киваю. Вздыхаю тяжело. Чего же хочет эта женщина? Но подумать об этом не успеваю. Дверь отворяется — к моему глубочайшему удивлению. Квадрат света освещает заспанного меня, и я, наконец, вижу стоящую на пороге.

К нам вошла молодая девушка. Красивая. Длинные русые волосы, заплетённые в толстую косу, светлые голубые глаза, румянец на щеках. Её не знаю, но уж шибко она на Ягу похожа. Не дочь ли её?

А та глядит на меня с любопытством, с лёгкой, приветливой улыбкой, но я уже не чувствую того странного волнения, что вчера. Какой бы внешне она ни была милой, всё же нет у неё того, что есть у её матери. Этой жгучей привлекательности, этого огня, этой страсти…

— Дочь моя, Василиса, — кивает Яга, сдерживая хитрую улыбку. — Проводит тебя до земли Лешего твоего.

Молча киваю. Поднимаюсь, выходить готов сразу же.

— Князь на охоту собирается, — говорит Василиса, пока я гляжу на неё удивлённо. — Слышала от лесных духов. Злой он на тебя, ведьмак. Клянётся голову твою на копьё насадить.

— Пусть охотится, — усмехнулся я, чувствуя внезапно вспыхнувшую уверенность в своих силах. — Теперь он меня так просто не достанет.

Прощаюсь я с Ягой, да иду следом за Василисой. Она ко мне, кажется, равнодушна. Байки не рассказывает, молча ведёт вдаль от избушки. Уж и не знаю, как долго нам путь держать, но поглядываю на провожатую с интересом. Чего это она, в отличие от всех остальных девок, даже её матери, совсем равнодушна?

— Того, что нутро людское вижу, — читает мои мысли, отвечает, да усмехается. — Дар мне чудесный от папеньки достался.

— И чего ж такого ты в моём нутре видишь? — смеюсь, догоняю её. Ишь, какая.

— Много доброго, — даже не глядит на меня. — Оттого и незачем мне губить тебя. На судьбе твоей написано — великие дела вершить. Вот и верши, а не Слово невесть кому давай.

— Разве ж мамка твоя — «невесть кто»? — разглядываю лес. Светлее становится маленько.

— Она хуже, — хмыкает. — Детей не ест, как вы приписываете, только вот… Свои у неё интересы. И ваши с ней не схожи. Тебе бы думать, как князя задобрить.

— Задобрить, чтобы он бдительность растерял? — напрягаюсь маленько. Не заметил, как нас волки окружили. И идут вровень. Чёрные, с дюжину точно. — Дружбу с ним водить я не стану.

— Скоро у вас всех куда более сильные недруги появятся, — говорит Василиса, да останавливается. — Вот что скажу тебе, ведьмак. Этот мир не такой, как ты привык. Здесь всё повязано на судьбе. Ты не выбираешь, как жизнь твоя сложится. Можешь только идти туда, куда боги ведут. У них свои планы на всех нас.

— И как узнать эту судьбу? — отвечаю спустя время, как Василиса пристально на меня глядит.

— Так и не понял ничего… — вздыхает. — Я сделала всё, что могла, ведьмак. Далее иди по добру, по здорову. Мои волки поведут дальше. Тут не властны мы уже, но сам не выберешься. И… ай, ладно.

— Говори уже, — иду неспешно к ожидающим волкам. — Раз начала.

— Что ж, сам попросил, — хмурит чёрные брови. — Чары твои тёмные. Пожалуй, самые тёмные, которые мне приходилось видеть. А, поверь, я многое повидала. Мамка моя — Баба Яга. А отец… сам Симаргл. Одна — охочая до знаний, другой — до крови. Но они оба не имеют такой чёрной силы, как ты. С собою из того мира ты принёс не только свою душу. Но и злые чары.

— Что ж, что есть — всё моё, — смеюсь, да ухожу. Не оборачиваюсь на Василиску. — Всего доброго тебе, дочь Яги и Симаргла. Если по судьбе — то ещё свидимся.

Затылком чую — вслед нам глядит. Улыбаюсь. Ну что ж, неплохая девка эта Василиска.

Глава 13

Дорога через лес вьётся быстро, хотя права Яга — далече я оказался. Но волки провели меня до владений Лешего, оскалились да понеслись прочь. Дружище мой деревянный тут же меч мне утерянный протянул: держи, мол, друг, я сохранил для тебя.

Что ж, приятно знать, что меня уважают.

Жаль, без ножен я теперь. Это ж, ежели в сенях где не завалялись, придётся в город опять подаваться, чтобы смастерили мне какие подходящие. Эти и так едва сумел отыскать во всех деревнях. Об этом, кстати…

Только выхожу из дубравы — сумерки уж сгущаются — вижу вотчину свою небольшую. А она окружена кем попало. Деревенских почти не видать — так, пара старост да их сыновья с воинами. Зато чародеев — тьма, причём и дружинники редкие есть.

Это чего творится-то?

Иду среди них — только тогда понимаю, что на барина не шибко сейчас похож. От моей одежды ничего и не осталось нормального: всё мне Яга новое выдала — так и не сказать, кто подошёл. Да и шнурок я потерял от волос, выгляжу сейчас совсем не так, как люд привык.

Так и не обращают на мужика с мечом — меня — никакого внимания. Я и иду — хочу ж понять, в честь чего собрались-то все? Встречаю Лильку с вилами, Захара Фомича — старосту балки, а подле и Пантелей — староста соседней деревни, откуда Катька.

Подхожу к воротам, а внутри, на вотчине, деревенских полно. Тоже кто чем вооружён — да держат оборону. Конечно, заклятие моё лучше справляется — недруги мои войти не могут. А внутри вот — Лизка, четверо преклонивших колено чародеев, девки мои, семья да толпы деревенских отовсюду.

Наклоняюсь тогда маленько к Лильке — что в верности мне клялась, что всем говорила, как Дуньку спасла, — да так тихонько спрашиваю шёпотом, чтобы голос не узнала:

— А чего собрались тут все? Чего сталося?

— Барина ярчук задрал, — говорит. — Тьфу! Гореть ему в синем пламени. Вещи свои забрать хотим да выдать князю всех, кто на его стороне был.

— Во как, — хмыкаю. — Так а ежели не помер барин?

— Как не помер? — фырчит. — От ярчука никуда не делся бы. Только чары его проклятые никуда не делись. Войти никак не можем. Ещё и эти встали на пути. Вот… окаянные!

— Да, беда, — смеяться начинаю. — Вы ж, Лилечка, в верности мне клялись. Говорили помнить, да как папка мой корову вашу спас. Ишь… Ничего, выходит, слово ваше не стоит.

Оборачивается на меня — с миг не узнаёт, а потом рот открывает да пятится. А я гляжу на неё да улыбаюсь. Думаю, как проучить-то всех, кто по эту сторону забора? Негоже на глазах у кучи девок люд перебить весь. Точно!

— Барин вернулся, — говорю громко, да аж все голоса затихают. Захожу к себе через ворота. — Есть мне что сказать вам.

— Барин? — хмурит лицо Захар Фомич. А потом узнаёт — и аж на копчик заваливается. Даже служивые его не удерживают на ногах. — Опять с того свету вернулся?!

— А я предупреждал, — скалюсь. — Ежели пошли против меня — то теперь вы сами по себе. Теперь все из вас почуют на себе гнев барина. И скажу сразу — прекратить это можно, только если в ноги мне упадёте. На крови поклянётесь в верности. Иначе — не жить вам в покое.

Охи, ахи — как я и хотел. Но не всё это. Гляжу на них — шептать начинаю:

— Я чёрною водою омою лица. Лица-лица, руки-руки, тело-тело. Кого вижу до границы — накликаю, чтоб болело. Чтобы кости все крошились, чтобы плоть гнила и тлела. Чтобы люди в боли бились, чтобы справедливость пела!

Руки высоко-высоко поднимаю, чтобы заклятие моё до всех добралось. Потом так же резко опускаю их, пока глаза мои колдовским огнём зелёным полыхают. А люд по ту сторону забора суетится, пытается убежать — да только чары уже давно всех их нашли.

Как будто ничего и не произошло, разворачиваюсь к тем, кто ожидал меня внутри. Они — напуганные, удивлённые, не верящие, что барин действительно вернулся.

Первой сдаётся Нинка. Бросается ко мне на плечи, рыдает, всем телом прижимается. Лизка тоже подходит, да только чувств не показывает — одни губы дует. Я ж ласков ко всем. Честно признаться, я уж было решил в том лесу, что никогда более не увижу их всех.

Маменька тоже подходит. Красивая, коса понемногу отрастает. Волосы у неё за ушами вьются маленько, делая её вид слегка наивным, детским. Обнимаю её, говорю, как рад, что с ней всё в порядке. Она плачет, признаётся, что решила — мол, князь и меня у неё отобрал. Шепчу, что никогда больше не позволю князю отбирать у мамки любимых.

Остальным говорю, что пора по домам расходиться. Они голодны до историй, хотят знать, как я выжил. Настроения болтать шибко нет, так что велю всё-таки идти по домам. Ещё наслушаются слухов. Бросил только, что одолел ярчука — этого им хватило, чтобы начать раздувать и преувеличивать. Так соблаговолил народ расходиться.

— А по правде? — Лизка в глаза мне заглядывает. — Расскажи правду, барин.

Гляжу на мамку, Нинку, бабушку, Дуньку смурную, мужиков, что работают на меня. Да Колываня — он ж тоже из дому выглядывает, глазам своим не верит.

— В доме, — киваю на поместье. — Да спать пойду. Устал — вы б знали как.

Там уж, в столовой, ем от пуза, что кухарка наготовить успела. Да между делом рассказываю:

— …тогда и наткнулся на Ягу. Хороша — ничего не сказать, — рот утираю. — Ну и дочка её вывела меня из лесу. Василисой звать. Так и было всё.

— Быть не может! — Нинка рот ладошками закрывает. — Барин, миленький! Как же всё это страшно!

— Это тебе, девке сенной, страшно, — отмахивается Лизка. Сидит, задумчивая. — Слухай, барин, а пойдём к тебе. Расскажу кое-чего с глазу на глаз.

Я удивляюсь маленько, но соглашаюсь. Прежде, правда, доедаю. А то пока за день целый дорогу осилил, все силы оставил в том лесу! Только опустошив все тарелки, иду за Лизой к себе. Она всё хмурится, торопит. Я уж и не знаю, чего рассказать хочет.

Плюхаюсь на кровать свою, даже рубахи не снимая. Чародейка головой качает:

— Ладно, обождёт всё. Знаешь, барин, мы уж и схоронили тебя.

— Это рассказать пришла? — голову едва от подушки отрываю.

— Нет. Веду к тому… — нос задирает, по комнате туда-сюда ходит. — Ярчука те новые чародеи привезли. Встретил ты их у ворот. Они ж должны были уже вернуться обратно к границе, где с монгольским игом бьются. Но задержались маленько — не могли мамку с бабкой твоих вытащить из дому. Хороший барьер ты поставил, сильный.

— Мы, — поправляю. — Мы ж вместе ставили. И на твоей силе он держится.

— Неважно, — краснеет. — Привезли они ярчука в клетке. Огроменной такой, что избу целую разместить внутри можно. Да сверху колдовской покров накинули, чтобы не увидал кто и не предупредил. Староста не знал, чего они с тобой делать будут.

— Хочешь, чтобы я заговор снял? — открываю один глаз. — Ну уж нет.

— Ну не убивать же их! — приближается Лиза да руками разводит. — Пожалей ты народ. Они ж не со зла! Ума ж совсем у них нема.

— Я их не убиваю, — прикрываю глаза, пытаясь сделать вид, что никто не бурчит под ухом. — Так, почахнут маленечко. Я скорее напугал их. Будут чувствовать себя дурно, а потом придут в ногах у меня ползать. Нехай считают, что я до конца могу дело довести.

Лизка кривит лицо — не глядя понимаю! Но отступается. Чего тут скажешь? Я и рад, что прозвучало угрожающе. Там, может, и чародеи поверят. Я б не прочь, чтобы у меня на службе больше народу было. Глядишь — сам на охоту поеду.

На князя.

Девица уже идти собирается, да оборачивается на меня.

— Поверю, барин. Доброй тебе ночи.

— Не волнуйся, Лизонька. Лиха не натворю.

Провожаю Лизу взглядом и тяжело вздыхаю. Слишком много всего навалилось за последнее время. И Леший этот, и князь, и местные жители. Чувствую, что впереди ещё много проблем. Но ничего — прорвёмся. Не впервой мне.

Думы прерывает стук. Неуверенный такой, вежливый, будто в дверь мне сама лань постучалась. Думаю — Лизка забыла чего. А нет — открываю, стоит деваха, да такая, что аж за ушами щекотно.

Коса воронова цвета, густая, тяжёлая, словно сплетена из самой ночи, тянется почти до пояса, перевита синей лентой, что блестит, как утренняя роса на паутине. Сарафан — не просто синий, а цветом глубокого летнего неба, блестит на закате, будто не ткань, а небесный свод, собранный и аккуратно на плечи положенный. Вышивка на подоле — тонкая, золотистая, словно солнечные лучи запутались в узоре. На груди — застёжка с камнем, похожим на каплю дождины, застывшей в янтаре.

В руках узелок — скромный, но перевязанный с изяществом. А на лице — застенчивость, сдержанная, как у хорошей гусарской невесты, где каждая эмоция через сито воспитания процежена. Но не фальшь. Не жеманство. По-настоящему.

— Простите за поздний визит, барин. Меня Мария зовут. Ножкина. Я… внучка подруги вашей бабушки.

— А ты с каким умыслом, Мария? — спрашиваю. — Пирогами угостить али жизнью своей делиться?

Улыбается.

— Бабушка ваша велела поклон передать и слово доброе. Я к вам от неё. Познакомиться, мол, велела.

— Заходи, коли с добром.

Провожаю в горницу. Девка ходит степенно, будто по храму, взгляд ни разу не уронила, каждое движение — отмерено. На лавку садится, как на суд — ровно, не касаясь спинки, руки в замок, колени вместе. Я рядом присаживаюсь, тишина между нами такая, что даже чайник в печке будто стих.

— Ты, стало быть, с Переяславля? — спрашиваю.

— Так точно, барин. Мы там давно, с покон веков почти. Но род наш… поскудел. Я вот осталась. — Голос у неё мягкий, но ясный, будто вода родниковая, прохладная.

— А бабку мою где встретила? — прищуриваюсь.

— Она нас навещала. Не раз. Сказывала — мол, если барин вернётся, я тебе подхожу. Я не поняла сперва, а потом… решила, что, может, и правда шанс. Мне-то терять нечего.

— А ты чего от меня хочешь? — спрашиваю. — Вон, люди передо мной в страхе трясутся. Кто с оберегом, кто с вилой. А ты пришла — и сиди, как дома.

Мария глаза опускает, но не робеет.

— Не знаю, чего хочу. Может, просто быть рядом с кем-то, кто живой. Кто видит. Кто не боится. — Сказала — и замолчала.

Молчим оба. Чайник в печке снова зашипел, ветер в трубе стонет.

— Ты хорошая, Мария, — говорю. — Слова у тебя простые, да прямые. Но жизнь моя — не прялка. Там нитки путаются, там узлы.

Она чуть улыбается.

— Так и я не нитка, барин. Я — игла. Может, сгодимся.

Тишина между нами — не глухая, а мягкая, как мех у волка: вроде бы опасность, а трогать хочется. Я налил ей чаю. Она приняла чашку обеими руками, но к губам так и не поднесла.

— А вам часто такие, как я, в дом заходят? — спрашивает.

— Такие, как ты, не заходят, — говорю. — Обычно духи да воины. А ты — вроде как меж ними. Не из этих и не из тех.

Мария чуть улыбается, а потом вновь серьёзная становится. У неё в глазах тревога.

— А если бы вы меня не приняли?

— Так бы и ушла, — отвечаю. — С гордо поднятым носом, не попрощавшись.

— Нет, — говорит. — Я бы постояла под окном. Хоть чуть. Хоть просто, чтобы…

Замолкает. Щёки у неё розовеют. Я делаю вид, что не замечаю. Встаю, отвожу взгляд, а она — следом.

— Мне пора, — говорит тихо. — Спасибо вам. Что пустили. Что выслушали.

Поднимается, чуть склоняет голову. Но не сразу идёт. Стоит у двери, будто сомневается. Оборачивается на миг — взгляд ясный, тёплый. И всё же уходит. Тихо, шагов почти не слышно. Только дверь за ней едва слышно щёлкает.

На спинке кресла остаётся платочек. Синий, вышитый. С краешку — маленький крестик. Как знак, что заходила.

Или как обет.

Бабка уже ждёт. У печки сидит, сушёную крапиву перебирает. Спиной ко мне, но уши её — как у лисицы: всё ловят.

— Ну? — спрашивает, не поворачиваясь, а в голосе — такая самодовольная нотка, будто угораздила меня в шахматы переиграть.

— Что «ну»? Девку подослала — подослала. Платочком махнула — и всё, барина на крючке? — сажусь. Не злюсь даже. Устал.

— А что? Умная, ладная. Ножкина. Род хоть и выцвел, а кровь не замутнённая. У неё и коса что надо, и руки на месте — не из лапши. Ты — один. А один долго не живут. Особенно те, кто смерть за ухо таскал.

— Не нужна мне девка, — говорю спокойно, глядя в огонь. — У меня сейчас война, а не свадьба.

— Ага. А на войну одному идти — большое геройство. Только вот вернуться не к кому. И никто не вспомнит, если костей не соберут. А с бабой — имя, ритуал, рожающие крикливые наследники. Люди любят такое. Тогда и барин настоящий. И князь задумается.

— Ты в политику пошла? — прищуриваюсь. — Это не по тебе.

— А по мне — чтоб ты не как волк бегал. Чтоб дом был. Не только снаружи, но и внутри.

Поворачивается, наконец. Морда у неё с виду добрая, но глаза как иголки. Мелкие, жёсткие. Всё ей надо, чтоб я жил как по уставу.

— Я тебе не сваха, а кровь твоя. А кровь должна говорить. Вот и говорю: бери девку. Иначе сгниёшь тут, как барин Горин — в одиночку, с совами да зельем в подвале.

— Спасибо, бабка. Очень трогательно.

Она фыркает. Льёт чай, мяту кидает, не глядя.

— Пей, — бурчит. — Умнеешь — приходи. А пока что — сиди да гордись. Вон как приосанился: девка — не надо, судьба — не надо. Всё сам. Да только самому и гроб копать.

Бабка уходит, ворча что-то себе под нос, а я остаюсь один. Вздыхаю и оглядываюсь по сторонам, ища взглядом Колываня.

— Колывань, есть разговор, — зову его, направляясь в сторону кладовки. Там обычно и копается.

Домовой отрывается от перебирания каких-то старых горшков и поворачивается ко мне.

— Чего надо, барин? Случилось что?

— Да вот, понимаешь… Бабка тут сватовством занялась, — начинаю я и вздыхаю. — Девку прислала. Марию. Ножкину. Выкладывай, что знаешь.

Колыван хмыкает в свою седую бороду.

— Ножкины… Эх, старый род. Помню ещё их силу, когда я моложе был. Бояре знатные, Переяславские. Да только… поскудел род тот сильно.

— Поскудел? — переспрашиваю я, нахмурившись. — Чего это?

— А так, барин. Земли почти не осталось, богатства — кот наплакал. Сыновей у них нет, одна девка — Мария эта. И имение-то у них — три пера.

Я в замешательстве качаю головой. И зачем это бабке понадобилось? Какой прок от такой родни? Пока раздумываю, домового уже и след простыл.

Выхожу из кладовки, погружённый в свои мысли, и иду на поиск чародеев. В горнице нахожу Ярослава, Стаса, Лизку, Петра и Осипа. Они склонились над картой, что-то оживлённо совещали. Едва переступаю порог, как понимаю, что они уже вовсю строят планы.

Ярослав — с картой на бочке, пальцем тычет:

— Завтра уходим. На восточную просеку. Обогнём дозор княжеский.

Лизка варево в котелке мешает. Пахнет зверобоем. Она молчит, но видно, что напряжена. Пётр смотрит в землю, как будто слова там зарыты.

— А если нападут? — спрашиваю.

— Ты и вступишь, — говорит Лизка. — Барин же. С мечом. Нас пугаешь — так и врагов пугай.

Улыбаются. Верят. И мне легче от этого. Решение узрели, дальнейших слов не потребно больше — пора уже идти. Сумерки. Вечер стелется по двору мягко, как шерстяной плат. Воздух пахнет дымом, печной глиной и ещё чем-то сладковатым — может, тмином, может, вечерним паром от трава́.

Я выхожу на крыльцо, прислушиваясь: день вроде окончен, но внутри ещё гудит, как улей.

И тут — шаги. Лёгкие, быстрые.

— Барин! — окликает Нина, будто боялась, что уйду, не заметив её.

Поворачиваюсь. Она уже подбежала, стоит чуть сбоку, запыхалась, щёки в закатном свете — как печёные яблоки. Гляжу на неё — такая родная за это время стала.

— Ты чего, девонька? — спрашиваю не строго. — День клонится, а ты ещё по двору летишь?

Она мнётся, потом вытаскивает из-за пазухи узелок, завязанный красной ниткой.

— Я не к спеху, — отвечает, запыхавшись. — Я… просто… хотела тебе передать. Я… это… сшила. Тебе.

Протягивает мне. Я беру — лёгкое, сухое, чуть тёплое. Пахнет сушёным липовым цветом и щепоткой мёда. Тонкий запах.

— Вот, — говорит она. — Это я сама сработала.

Разворачиваю — а там оберег. Лоскут, вышитый крестами и кругами, а в середине что-то шуршит — может, трава, может, бусина.

— Оберег, — говорит она, и глаза опускает. — Чтобы тебя берегло. После всего.

Молчит. Я тоже. Ветер шевелит её платок.

— Спасибо тебе, Нина, — наконец говорю. — Добрая работа.

— Если что… если будет плохо… я тут, — шепчет она, глядя куда-то мне под подбородок. — Я и не только оберегом могу…

Слова повисают в воздухе. Я не знаю, что на это ответить, да и не чувствую, что надо. Просто киваю, как на прощание, и прячу оберег за пазуху. Девица делает шаг назад, и ещё один — и уходит.

А я стою на крыльце, грею оберег в ладони.

Глава 14

Рассвет еле пробивался сквозь туманную пелену. Лошади, фыркая, щипали траву у дороги. Дыхание — паром в стылом воздухе. Ночь выдалась на диво спокойной. Тело — ни намёка на усталость, мысли — ясные. Пора двигать.

Лизка плетётся, словно спросонья. Шаг у неё — тише воды, ниже травы. Ярослав зыркает по сторонам, будто высматривает чёрт знает что. Стас крутится волчком, накидку поправляет, на свет щурится. Суетливый он у нас, за каждую мелочь переживает. Пётр молчит, как обычно, но поводья в руках держит крепко, взгляд по лесу шарит. Чую — неспокойно ему.

Тронулись. Не успели из лесу выбраться — разговоры потихоньку завязались.

— Как думаешь, до Суздаля успеем к ночи? — кидает мне Ярослав.

— Доберёмся, куда денемся, — отвечаю, хотя сам не уверен. Дорога — штука хитрая, всего можно ожидать.

— Главное, чтобы путь не перекрыли. На границе сейчас всякое может случиться, — тянет Лизка из седла.

Стас на небо косится, облака изучает. У него каждое облачко — как знак свыше.

— Успеем до темноты, не дрейфь, — успокаиваю.

Болтовня болтовнёй, а дорога всё запутаннее. Лес густеет, тропа узкая, солнце сквозь деревья еле пробивается. Ветра нет, облака навалились.

— И долго мы ещё тащиться будем? — зевает Лизка. — Неужели весь день пилить?

— Будет кое-что, вот увидишь, — отвечаю, усмехаясь. Любим мы так подшучивать, когда путь выматывает.

Пётр молчит, но поводья сжимает всё крепче. И я чую — что-то не так. Словно земля под нами дышит по-другому. Но молчим пока.

И вот, через пару часов — шум в лесу. Сначала — треск веток, потом — шаги тяжёлые. Остановились, прислушиваемся. Думаю — медведь, что ли? Но нет — из кустов вываливается нечто покрупнее.

— Вот чёрт, — шепчет Стас, вцепляясь в посох. Пальцы побелели. — Духи! Точно духи!

Я сначала не догоняю, а потом — из кустов вываливается… медведь. Здоровенный, аршина в два, и морда такая, будто его спросонья разбудили.

— Ну вот, приехали, — бурчу, глядя на косолапого. — Ты чего, братец, вздумал на нас кидаться? Решил из себя сторожевого пса строить?

Медведь, видать, изумился от такой наглости. Стоит, зыркает на нас тупыми глазами. А Ярослав вдруг выходит вперёд, плечи расправляет и рявкает:

— Пшёл с дороги, зверюга! Нечего нам путь преграждать!

Медведь, не зная, что и делать, начинает пятиться. Уже почти в лес скрылся, но тут задевает куст — и раздаётся такой треск, что мы все на землю попадали. Стас от страха молитвы бормочет, заклинания какие-то шепчет. Только толку от них — ноль.

Но медведь, наконец, решил, что с него хватит. Рыкнул так, что уши заложило, и убрался восвояси, напоследок зыркнув на нас.

Видно, что у всех от сердца отлегло. Ярослав шляпу поправляет, пытается в себя прийти.

— Всё, не тронет, — говорю, плащ одёргивая. — Пошли дальше.

И снова в путь. И вот — на горизонте замаячили первые признаки Суздаля: белые стены, башни высокие, крепости на холмах. Место — прямо полотно истории.

Подъезжаем ближе — и вот он, Суздаль. Город — как живой. Крепость, воздух, люди. Хлебом свежим пахнет, дымом. Солнце сквозь дым пробивается. В воздухе — медовый дух, в ушах — гомон торговый, людской.

— Ну вот и Суздаль, — говорю. — Чувствую, здешний дух так просто нас не отпустит.

Подъезжаем к воротам — и тут же в глаза бьёт вся мощь этого места. Стены — крепкие, белёные, башни в небо прут. А вдали, на холме, церковь старинная виднеется. Словно время здесь застыло.

Мостовые каменные под копытами гремят, будто сказки старые рассказывают. Дома низенькие, но ладные, крыши соломенные. Травами свежими пахнет, птицы кричат, бараны блеют.

С улиц — гомон торговый несётся, кузнецы молотами стучат. Тут каждый камень, каждое дерево — всё былое помнит. Город — как старик мудрый: всё знает, но молчит, с высоты своих стен смотрит. Дымки вдали поднимаются — кто печи топит, а может, на пиру огонь разгорелся. На площади торговой — народ толпится: мужики с мешками, бабы с корзинами, дети под ногами у взрослых носятся.

Коня сдерживаю, всё глазами шарю. Видно — город живой. А у меня внутри — что-то ворочается. Вперёд смотрю, а сердце не отпускает. Словно не мимо проезжаю, а в место, которое сразу в душу запало, попал.

Суздаль — теперь это слово не просто на карте. Целая жизнь.

Завалились мы в гостиный двор, что на отшибе. Комната — так себе, сойдёт. Мелкая, потолок низкий, аж холодом тянет. Печка в углу, дымит еле-еле. Стены грязным кирпичом обложены, пара фресок у окна — одна рваная, другая еле видна.

Пол — доски скрипучие, видно, что давно не мели. Кровать — деревянная, простая. Ткань на одеяле потёртая, но запашок не мерзкий — старьём отдаёт. У окна стол, картами да бумагами завален. Я монету достаю, на стол кидаю, и хозяин тут же деньги перебирать начинает.

— Ну что, располагаемся? — кидаю вещи на пол.

— Такое себе местечко, — осматривает комнату Ярослав. — Но на пару ночей сойдёт.

Я план разглядываю, карту на столе изучаю. Пальцем путь обвожу, в голове чертёж рисую. Схема ночная: из переулка в темноту, за храм, караулку обойти и тихо пробраться. Что там у стражи — не видно. Но один человек есть — всего один — и он знает, где княжеских дочерей искать. Только так просто не скажет. Пока не попросим хорошенько.

Плюнули на карту. Время идёт, надо к месту привыкнуть. Но план из головы не выходит. Пальцы сжимаются. Тихо надо, чтобы никто не заметил.

Ночь для нас с дороги прошла быстро, решаем пройтись да город посмотреть.

Мы выходим из комнаты, и воздух сразу свежий, как роса на траве. Солнце уже высоко, но не жарит, а ласкает. Город Суздаль встречает нас своим утренним лицом — улицы тихие, народ в основном занят своими делами. Где-то на дальнем конце города виднеется собор с золотыми куполами — они блестят в лучах, как настоящий символ всего этого места — векового, неприступного, мудрого.

Шумит уличная жизнь. Мужики с лошадями везут дрова, другие тащат бочки с водой, кто-то колотит доски, молотки стучат, а из кузниц идёт дым. Мы идём по узким улочкам, и всё вокруг — как маленькие кусочки мира, отдельные фрагменты: то лепестки цветущих деревьев, то старинные деревянные дома с узорчатыми ставнями, то вонючие лужи под ногами. Над улицами раскидываются низкие ветви деревьев, а их листья трещат на ветру, как шелест страниц древних книг.

— Какой здесь воздух, — вдруг говорит Ярослав, делая глубокий вдох. — Прямо как в старинных сказках, что мне бабка рассказывала.

Я киваю, потому что сам ощущаю это. В воздухе пахнет свежестью, к ней примешиваются запахи кожи, гари и какого-то старого дерева. Всё это смешивается, но не мешает, а наоборот — как-то гармонично. И в этом запахе всё кажется знакомым и родным.

И тут Лиза, как всегда, улавливает что-то интересное. Она резко останавливается, указывая пальцем:

— Смотрите, там рыночек! Пойдёмте, посмотрим, — говорит она, чуть ли не пританцовывая на месте.

Мы идём за ней. Рынок небольшой, но как же тут весело! Лавочки деревянные, все яркие, с тряпками, расписанными цветами. И тут же вонь мёда, сушёных ягод и каких-то хлебцев. Продавцы кричат на все голоса, зазывают, раскладывают свои товары.

На одном прилавке — мягкие, только что испечённые пирожки с мясом и картошкой. На другом — сладкие, с мёдом и орехами. В сторонке на деревянных подносах лежат сушёные яблоки, а рядом — варенье в маленьких стеклянных банках. Пахнет калачами, жареным мясом, жареным луком. Всё так и тянет остановиться и что-то попробовать.

Лизка начинает смущённо кивать на пироги:

— Вот это возьмём! Хоть бы одну штучку, а то с дороги совсем проголодались.

Я посмеиваюсь, но соглашаюсь. Стас кидает деньги продавцу за пару пирожков, и я беру один. Он горячий, с хрустящей корочкой. Вкус — как у зимнего праздника, и запах — уходит прямо в нос. Ярослав подаёт руку, и мы пробуем.

— А вот эти медовые пряники, — Лиза снова указывает. — Думаю, они с орехами. О, и эти — с маком! Они не такие сладкие, как наши. Попробуй!

Время тут как-то замедляется. Мы гуляем, болтаем, смеёмся, покупаем то одно, то другое. Местные девушки продают свежие травы, целые корзины с красными ягодами. Далеко в углу — старик, который торгует стеклянными бусами и маленькими деревянными фигурками животных.

Как-то всё здесь непритязательно, но в этом есть особенная прелесть. Всё по-настоящему, настоящее здесь — в воздухе, в этих звуках, запахах. Но мы не задерживаемся — идём дальше, оглядывая город с зелёными крышами и деревянными стенами. Там, вдали, колокольни, там снова рыночные площади.

Ночь начинает набирать силу, и, поджавшись к закату, мы возвращаемся в свою комнату. Тихо, спокойно. Солнце уходит, и оно оставляет за собой золотую полосу, которая обрывается в темноте. Мы входим в комнату, опускаемся на простое деревянное ложе. Отдыхаем.

— Ну что, пора готовиться, — говорю я. — Всё будет, как задумано.

***

Начистив меч, я, наконец, собрался с мыслями. Внутри и снаружи я был совершенно спокоен, в отличие от остальных. Стас больше всех нервничал, дрожал, казалось, он вот-вот сорвёт весь наш план. Но мне были нужны все — для того, чтобы всё прошло гладко. Так что я делаю вид, будто не замечаю его паники.

Надеюсь, моя уверенность его заразит.

Лошадей оставили при дворе, где сняли комнату. По городу нужно передвигаться очень незаметно. Хотя, конечно, это и довольно тяжёлая задача.

В городе уже порядком стемнело, хотя до нужного нам часа время ещё есть. Идём спокойно, молча, настраиваясь на дело. Хоромы князевские видать даже с черты города, так что ошибиться сложно. Радует лишь то, что после целого дня блужданий мы точно уверены — князь всё же на охоте.

Вижу по лицам — товарищи мои уже успокаиваются маленько. Особенно когда подходим к каменной стене, окружающей имения, в которые мы стремимся попасть. Пока прячемся в кустах, замечаю, что стражи до того много, что аж тошно. Горящих окон и не сосчитать, а в каждом — по караульному.

Тут уж действуем, как и планировали. Осип кивает мне да осторожно ныряет в кусты, откуда пойдёт к воротам северным. Мы не вылазим — сидим тихо. Стаса аж потряхивает опять, хотя лицо сосредоточенное: глядит ровно за стену, палец закусывает. Видать, просчитывает наперёд всё, что может произойти.

Я же жду, когда всё начнётся. Осипа не видать отсюда, но издали слышим эхо. Я машу всем, что пора выдвигаться. Времени чародей выиграет достаточно. Он сейчас, изменив чарами свой вид, чинит разгром у ворот. Опосля, ежели чего и будет — удерёт, а потом ждать будет в той нашей комнате.

Мы ж пока на стену лезем. Буквально. Лизка корней наколдовала — взбираемся по ним, осторожно выглядывая, не видно ли нас кому. Караульные тревогу бьют, сгоняют всех к воротам северным. Сюда они и не думают внимание обратить, пока Осип их ветрами сносит. У него ж самая громоздкая магия из всех. Дружинников не поубивает — так, пораскидывает да шуму создаст.

Мы, наконец, оказываемся с другой стороны. Совсем ничего не видать в кромешной темноте. Повезло — хоть охраны тут не шибко. Так, замечаем пару комнашек по углам. Видать, услыхали, что на севере проблемы, так сами расслабились. Пост не покинули, но и не следят за стеной.

Машу Стасу, что пришёл его черёд. Он сглатывает, кивает да выходит из тени — прямо на стражников. Их… с полдюжины. Не меньше. Сразу за копья хватаются да за топоры. Он же в колпаке колдовском сразу с комнаты вышел, чтобы в роль вжиться посильнее.

— Господа дружинник, — разводит руками с широкими рукавами. — Кажись, я маленько заплутал! Аль не подскажете мне, где оранжерея княжеская? Надобно мне отвар завершить.

— Ты зубы нам не заговаривай! — обступают его. — Нет у князя никакого колдуна на службе! Чародейку его видали — только не похож ты на неё!

— Да-к у меня и бумага есть! — Стас не теряется, в рукав руку суёт. — Подойдите, молодцы, почитайте.

Они действительно приближаются, хоть топоров и не бросают. А чародей из рукава достаёт жменю порошка — толчёной сонной травы. Да сдувает порошок на стражников.

Хватает пары секунд, чтобы все шестеро огромных мужиков осели наземь, сладко посапывая. Стас сразу к нам оборачивается, подзывает жестом.

Мы тут как тут. Действуем быстро и безжалостно. Пятерых стражников, застигнутых врасплох, валим на землю, связываем крепкими кожаными ремнями. Особое внимание уделяю кляпам — затыкаю рты плотными тряпками, смоченными в их же собственной крови.

Самого молодого, безусого паренька, беру с собой — его страх будет нашим союзником. Лизка ведёт нас в укромный уголок за кухней, где пахнет прокисшими щами и мышиным помётом. Ярослав прижимает лезвие к горлу нашего «гостя», оставляя тонкую алую полоску на смуглой коже. Хлопаю пленника по щекам — сначала легко, потом сильнее, пока он не застонал.

— Ты-ы-ы… — стражник дёргается, как рыба на крючке, но холод стали у горла заставляет его замереть.

Подношу палец к своим губам:

— Тише, — усмехаюсь да шепчу.

Ветер шевелит мои волосы, где-то вдали кричит сова. Идеальное время для допроса.

— Где княжны? — Лизка наклоняется к пленнику, и её голос звучит сладко, как мёд с отравой.

— Не знаю! — парень жмётся, пытаясь отодвинуться от ножа. — Не знаю я!

Капля крови скатывается по его кадыку, исчезая в складках грязной рубахи. Я кладу руку на запястье Ярослава и медленно надавливаю. Ещё одна алая капля выступает на бледной коже.

— Врёшь, погань, — мой голос звучит спокойно, но в нём слышится сталь. — У нас ещё четверо твоих товарищей. Скажешь «не знаю» ещё раз — начнём с твоих пальцев. Потом перейдём к глазам. А когда закончим с тобой — возьмём следующего.

Стражник глотает воздух, его глаза бешено бегают из стороны в сторону.

— Князь… князь меня с того света достанет! — он всхлипывает, и слёзы оставляют грязные дорожки на его запылённом лице. — Да вам-то что? Там не люди княжон стерегут! Там черти заперты! Цепи гремят по ночам…

Лизка хлопает длинными ресницами, её пальцы мягко отводят руку Ярослава.

— Мы не хотим тебе зла… — шепчет она, но в её глазах читается холодный расчёт.

— Хватит соплей! — я резко выхватываю меч, и сталь звенит, выходя из ножен. Лезвие блестит в лунном свете, описывая дугу в воздухе.

— В башне! — парень скулит, съёживаясь. — На самом верху! Нам не рассказывали, но… но по ночам слышно, как они воют! Как цепи скрежещут!

Киваю Лизке — пора заканчивать. Встаю, прячу меч за пояс, чувствуя, как холодная рукоять прижимается к телу. Поворачиваюсь к той самой башне, что возвышается над замком, как гнилой зуб.

Башня. Без окон. Без дверей. Когда мой взгляд скользит по её чёрным камням, по спине бегут мурашки. Аннушка не врала — там действительно что-то есть. И это «что-то» явно не человеческой природы. Пока Лизка шепчет заклинание, стирая стражнику память, а наши чародеи погружают его в магический сон, осматриваю двор.

Петра отправляю на разведку — его тень бесшумно растворяется в темноте. Возвращается он быстро, его шёпот едва различим:

— Слева и справа — по десять стражников. К башне не подходят ближе, чем на пятьдесят шагов. Боятся проклятия, шепчутся о призраках.

Развожу своих по двое, давая последние указания:

— Уберите стражников. Тихо. Без лишнего шума.

Сам подхожу к башне. Камень под моей ладонью неестественно горячий, будто изнутри пылает огонь. Заклятие действительно сильное… но…

Усмехаюсь. Смешно. Неужели их придворный чародей настолько слаб? Или светлая магия и вправду так уступает тьме? В моём мире каждый уважающий себя маг изучает оба направления. Зачем ограничивать себя, если можно взять всё?

Поглощаю защитные чары, чувствуя, как чужая магия растворяется в моей, как сахар в горячем чае. Слишком просто. Слишком…

— Чисто, — делаю знак рукой.

Чародеи подходят к основанию башни. Их пальцы чертят в воздухе сложные знаки, разбивая древние замки. Камни скрипят, будто жалуясь на наглых разорителей. А я смотрю наверх, где в чёрном небе тает луна. Холодный пот стекает по моей спине.

Это плохая затея. Очень плохая. Но назад пути уже нет.

Глава 15

Камень под моей ладонью пульсирует жаром, будто башня — живое существо, в чьих венах течёт расплавленная сталь. Лизка прижимается ко мне, её тонкие пальцы впиваются в мой рукав, оставляя морщины на потёртой коже. Её дыхание учащённое, горячее — пахнет мятой и страхом.

— Готовы? — мой голос звучит глухо, как эхо в склепе.

Чародеи переглядываются. В их глазах читается решимость, но и тень страха — того первобытного ужаса, что гнездится в каждом живом существе перед лицом неведомого. Старший из них, бородатый Пётр, нервно перебирает костяные амулеты на шее. Его пальцы дрожат

Дверь перед нами скрипит, будто стонет от боли, открываясь без прикосновения. За ней — тьма, густая, как дёготь, вязкая, как болотная тина. Она словно сопротивляется, не желая выпускать свои тайны.

— Свет, — бросаю коротко.

Самый пугливый из чародеев, юный Стас, поднимает дрожащую руку. В его ладони вспыхивает бледно-голубой огонёк, похожий на болотный огонь. Пламя пляшет, бросая мертвенные блики на стены, покрытые странными рельефами — то ли письменами, то ли следами когтей.

Первая ловушка.

Лестница начинается сразу за порогом, ступени неровные, будто выдолбленные в спешке. На третьем шагу камень под моей ногой проваливается с глухим щелчком. Инстинктивно хватаю Лизку за талию и откатываюсь в сторону. В тот же миг из стены со свистом вылетает дюжина ржавых шипов, вонзаясь в противоположную стену. Один из них задевает мой рукав, оставляя кровавую царапину.

— Чёртовы ловушки, — Лизка вытирает пот со лба, оставляя грязный след. Её голос дрожит. — Здесь каждый камень хочет нашей смерти.

Хмыкаю в ответ, но слишком сосредоточен на процессе. Недобро это всё.

Поднимаемся выше. Воздух становится гуще, насыщенный запахом сырости, плесени и чего-то кислого — будто гниющие яблоки смешались с запахом разложения. Стены покрыты странной слизью, которая пульсирует в такт нашему дыханию. Стас вдруг спотыкается, охает, да гасит свет на своей ладони.

Вторая ловушка.

Площадка между этажами усеяна костями. Они хрустят под ногами, как сухие ветки. Лизка неосторожно наступает на край каменной плиты — и вдруг стены содрогаются, сжимаясь, как пасть гигантской змеи.

— Держать! — мой крик разносится эхом.

Ярослав взмахивает руками, и стены мгновенно покрываются инеем, трескаясь от магии. На мгновение ловушка застывает, давая нам проскользнуть в узкий проход. За спиной раздаётся грохот — каменные глыбы смыкаются, поднимая облако костной пыли.

Третья ловушка.

Коридор зеркал. Десятки, сотни отражающих поверхностей, но в них — не наши лица. Тени шевелятся, тянут к нам костлявые руки, шепчут что-то на языке, от которого стынет кровь. Стас тут же застывает, заворожённый.

— Не смотри! — кричу я, но слишком поздно.

Его глаза расширяются, становясь чёрными, как ночь. Из носа струйкой течёт алая кровь, смешиваясь со слезами.

— Они… зовут… — хрипит он, пальцы судорожно сжимают голову.

Лизка бьёт его по щеке, и он падает на колени, задыхаясь. Тянем его за собой, а зеркала трескаются, шипят, будто разъярённые змеи. Лопают вдогонку, недовольные тем, как мы легко одолели их замысел. Осколки впиваются в спину, оставляя кровавые царапины.

Последний пролёт.

Лестница заканчивается массивной дверью, покрытой железными шипами. На ней — знак, который заставляет моё сердце биться чаще. Печать, которую я ранее никогда не видел — три переплетённых кольца, символ вечного проклятия.

— Должно быть, они здесь, — Лизка осторожно касается двери и тут же отдёргивает руку, будто обожглась. Её пальцы покрываются волдырями. — Больно!

Я кладу ладонь на холодное железо. Металл пульсирует, будто живой. В ушах звенит, в висках стучит кровь.

— Готовы? — спрашиваю, оглядывая израненный отряд.

Они молча кивают. Жестом нащупываю очередное защитное заклятие здешней чародейки. Сжимаю его, пока не начинает трескаться у меня в кулаке. А затем оно лопается, распадается, а я толкаю дверь.

Тьма в коридоре живёт своей жизнью — обволакивает, шепчет, липнет к коже, словно паутина из жидкого дыма. Четыре двери предстают перед нами, каждая — чернее ночи в безлунную пору. Двери древние, дубовые, окованные железом, почерневшим от времени. На косяках — знаки, вырезанные не рукой человеческой: то ли предостережение, то ли приглашение.

— Что за чертовщина… — Лизка припадает ко мне, дрожь в её голосе аж мне самому передаётся.

Но я отдаляю чародейку, подхожу к двери, сразу ощущая за ней нечто жуткое. Порывы ветра за ней — немы, как могила в глухую полночь.

За второй дверью нечто скрипит под незримыми когтями, будто кто-то точит хладное железо о камень. Перемещаюсь беззвучно к третьей — там стонут человечьим голосом, да не совсем человечьим.

Отшатываюсь, скольжу неслышно дальше. Четвёртая…

И тогда — рык. Не звук, а сама смерть, что ходит по костям, леденит душу. И с ним — волхование тёмное, густое, как дёготь в кипящем котле.

— Тут ярчук затаился, — сжимаю я рукоять меча, и сталь отвечает мне тихим звоном.

— А в прочих? — и без того белый Стас бледнеет, как полотно смертное.

— Знать бы, — качаю головою. — Коли один — удача нам улыбнулась.

Лизка мечется, хватает меня за длань:

— А ежели нет?..

Не отвечаю. Подступаю к четвёртым вратам, возлагаю ладонь на железо, холодное, как зимняя река. Хочу успеть прорваться внутрь до того, как ярчук вырвется наружу. Так смогу биться с ним, пока остальные будут в безопасности.

Распахиваю дверь — и ад вырывается на нас.

Передо мной — пёс. Вернее, нет, не пёс. Навьей породы тварь. Ростом с коня, шерсть — как пепел на пожарище, очи — два уголька в провалах черепа. Разевает пасть — и из глотки вырывается не рык, а предсмертный вопль повешенного. Звук, от которого камень стонет.

Заношу меч — но в тот же миг сзади гремят ещё три удара.

Все двери в миг распахиваются. Вот чёрт!

Из первых выкатывается второй ярчук, когти его скребут камень, искры летят. Из вторых — нечто с лицом младенца да телом паучихи. Из третьих — сама тьма, что дышит и шепчет.

— Назад! — воплю, но поздно.

Первый ярчук бросается на меня, но я не уступаю. Встречный удар — меч входит в глотку твари, чёрная кровь брызжет в лицо, жжёт, как раскалённое железо. Тварь воет, бьётся, но я давлю, чувствуя, как сталь перерубает жилы. Лишь часть своей магии добавляю — уже ведомо мне, как биться с этой жутью. Единожды одолел — и сейчас сдюжаю!

— Издохни, нечисть!

Тварь падает. Но сзади — рык. Второй ярчук в прыжке. Повернуться — не успеть. И тогда — кровь волшебную призываю. Сильнее ныне у меня ничего нет!

Рана на плече взрывается алым туманом. Капли застывают в воздухе, становятся клинками, стрелами, шипами. Впиваются в ярчука, рвут плоть. Тварь взвывает, падает, захлёбываясь собственной мерзостью. Но третий — уже тут. Душил до этого чародеев, но явно чует, у кого силы больше.

Человекопаук шипит, когти впиваются в бедро. Боль — как огнём по живому. Хватаю его за власы, вдавливаю рожу в камень. Даже не шепчу заклятие, так силу направляю — злость горит внутри. Длань вспыхивает багрянцем. Кровь в жилах твари вскипает, кожа лопается, как гнилой плод.

Остаётся тьма. Дышит, шевелится, тянется. Я выдыхаю, собираюсь с оставшейся силой. Чародеи лишь ползают по земле, бесполезные, одна Лизка ещё на ногах стоит. Не одолела её тварь эта.

Но я вижу, что не сдюжит девка. Шатается, силёнок нет больше. Но также знаю, что тьма не отступит. Она — страж здесь, призванный сдержать нас, прямо как все те ловушки на лестнице. Шиплю от злости, да раздираю ладонь, швыряю капли вперёд. Вспыхивают они алым пламенем, пожирают тьму. Тварь вопит — звук, от которого стены трещат.

И затем — тишь.

Падаю на колени. Кровь. Везде кровь. Моя. Их. Течёт по рукам, заливает очи, капает на камень. Лизка кидается ко мне, но отмахиваюсь.

— Жив, да и ладно, — бурчу. Голос хриплый, будто сквозь терновник продирается. Поднимаюсь. — Пора нам. Идём.

Ребята перепуганные все. Глядят на меня так, словно не на это они шли. Я предупреждал их — князь всё сделал для того, чтобы защитить дочерей. Но нас это точно не останавливает. Машу им не отставать и разделиться. Лизка с Петром пусть второй коридор проверят, где псина сторожила. Времени даром терять нельзя.

Вздыхаю, да первым шагаю в тоненький коридор, в один из тех, где сидел ярчук. Только нога моя ступает на каменную кладку, как дверь позади с грохотом закрывается, и я остаюсь совершенно один. Только другая дверь впереди. Иду к ней, меч сжимаю. Страха привычно нет, только решимость — довести дело до конца.

Подхожу. От комнаты магии совсем не ощущаю. Хмурю брови, да всё ж налегаю на неё плечом. Выносить не приходится — с обратной стороны кто-то отодвигает засов.

Рассветный свет бьёт по глазам. Неужто мы так долго возились в башне? Щурюсь, но сразу замечаю женскую фигуру. Светлые волосы, худощавое телосложение, тоненькие ручки. Когда глаза привыкают к свету, уже вижу более мелкие черты — голубые глаза, маленькую грудь, испуганный вид. Тогда и осознаю — передо мной не Аннушка.

А её старшая сестра.

Всё же назад идти некуда. Надеюсь, что у остальных получилось найти младшую княжну. Её сестра выглядит даже сейчас довольно молодо. Я бы в жизни не сказал, что ей уже за двадцать. Слишком слабая на вид, тощая, бледная.

Вхожу, бегло оглядываю комнату. Вижу проход в стене, но там тоже засов. Княжна отходит к столу, берёт с него подсвечник, словно собирается им меня огреть.

— Я искал вашу сестру, — признаюсь сразу. — Мы пришли спасти её.

— Аннушку не нужно спасать, — голос у старшей княжны тихий, но уверенный. — Папенька запер нас для безопасности. Так зачем вы пришли? Похитить нас?

— Знаете, кто я, княжна? — пытаюсь припомнить её имя и приближаюсь вальяжной походкой. — Я — сын Лукьяна Суздальского. Боярина, которого вы обвинили в ужасных вещах.

— Папеньке лучше знать, как вести политику, — вздёргивает аккуратный носик княжна. Как же её? Александра? Да, кажется, так. — И если бы отец не вмешался — Лукьян бы сделал это. Он заслужил быть изгнанным из имений моего отца.

— О, а казнили его за какие деяния тогда? — уже нависаю над княжной, что прикрывается подсвечником, но глаз не отводит. — А семью его лишили всех земель? Обрекли на позор и страдания? Жене его косу отрезали. А ты сидишь тут припеваючи, горя не знаешь.

Не знаю, отчего я так разгневался. Думал, несчастная княжна эта — пожалеть её надобно. Такой позор — свой же отец заклеймил так ради земель. А оно вон как. Она ж сама верит в то, что князь ей нашептал. И ни капли раскаяния.

— Как живётся на оброк с отобранных земель? — ещё сильнее нависаю, выдёргиваю подсвечник из рук. — Золотой, да с камнями. Ишь ты какая, Александра. А люди в деревнях с голоду чахнут. Из-за тебя, из-за брехни твоей собачьей.

— Да как ты смеешь! — замахивается, оплеуху мне отвешивает. Глаза голубые молнии метают. — Я — княжна! И ты не смеешь рот поганый свой открывать в моём присутствии!

— А вот и нутро твоё показалось, — уже шиплю. Уставшее тело от злости даже потряхивает. — Со мной пойдёшь. Поживёшь маленько, как крестьяне. Аль Лешему тебя отдам, у которого вы весь молодняк выкосили. Станешь мавкой, княжна — вечно страдать будешь.

Не успевает она ответить ничего, как межкомнатную дверь вышибают магией. На несколько секунд теряюсь, а потом вижу — Ярослав это. Чарами сломил оба засова. Все в сборе, выходит. А из-за спин чародеев и Лизки показывается Аннушка. Видит меня — да бежит, на шею бросается.

Аннушка врезается в меня, как перепуганный зайчонок в охотничий шалаш. Тёплая, дрожащая, пахнет лавандой и страхом. Её слёзы просачиваются сквозь мою пропитанную потом рубаху. Я кряхчу — рёбра ещё болят после прошлой схватки — но подхватываю девчонку, чувствуя, как её крохотные пальцы впиваются мне в плечи.

Но Александра — чёртова княжья выродка — вдруг рвёт со стены тяжёлые бархатные занавеси, расшитые княжескими гербами. Пыль столбом встаёт в воздухе. И там…

Дверь.

Чернее ночи подземелья, низкая, явно для одного предназначенная. От неё веет запахом прелого мяса и псины.

— Стой, чёртова девка! — бросаюсь вперёд, но княжна уже дёргает засов.

Скрип железа по железу режет уши. Створки распахиваются — и из чёрной пасти вываливаются два ярчука. Первый — на меня. Второй — на чародеев.

Не успеваю даже клинок вытащить — псина бьёт мне в грудь, как таран. Падаем вместе. Каменный пол больно ударяет по спине. Клыки щёлкают в сантиметре от горла, горячая вонючая слюна капает на лицо. Лапы с когтями, острыми как бритвы, рвут кожу на груди.

— Лиза, хватай Анну и беги, чёрт подери! — ору, упираясь золотым подсвечником в пасть твари. Металл скрипит, не выдерживая напора. — Помогите же ей, мать вашу!

Чародеи уже оттаскивают Аннушку, но второй ярчук — матерый, с шрамами по всему телу — бросается на них. Пётр и Ярослав отступают, зажатые в угол. Стас с Лизкой тем временем выталкивают княжну в окно — вижу, как его магия обволакивает её, замедляя падение.

А я остаюсь один на один с этой тварью. Наконец меч в руке — стальной, с рунами по клинку.

— Ну, гадина, попробуй! — рычу, вонзая клинок в глотку чудища.

Чёрная, как дёготь, кровь хлещет мне в лицо, обжигая кожу. Тварь воет так, что звенит в ушах, бьётся в предсмертных судорогах. Давлю сильнее — пока лезвие не перерубает хрящи с противным хрустом.

Голова с тупым чмоком падает на пол. Туша оседает, обдавая меня волной трупного зловония. Задыхаюсь, вытирая лицо рукавом, — но некогда отдыхать.

— Александра! — рычу, оборачиваясь. Княжна стоит у окна, бледная как смерть, с перекошенным от ненависти лицом. Её тонкие пальцы сжимают подоконник так, что костяшки белеют.

— Ты погубила нас всех, окаянная! — шагаю к ней, чувствуя, как по ноге струится тёплая кровь. — Раскаиваться бы тебе, на коленях ползать, пепел на голову сыпать! А не биться!

Но она только сжимает губы в тонкую полоску. Внезапно снаружи — рёв. Дружина княжеская. Слышу лязг доспехов, крики команды.

— Чародеи, уходите, пока живы! — кричу, видя, как Пётр и Ярослав пытаются сдержать второго ярчука. — Я сдюжаю!

Выходу-то нет. Чародеи, может, сдержат пока дружину-то. Не знаю, сколько их собралось там, но, судя по звукам, явно более, чем мы сумеем одолеть.

Мне ж ярчук прямо в плечо целится. Я меч выставляю, но руки не держат более. Псина прорывается, да вгрызается мне прямо в руку. Зубами разрывает буквально. Я ж вторую в кулак сжимаю, да как дам по морде. Раз, ещё один, третий! Молочу уже до такой степени, что не понять — моя аль его кровь льётся.

Но ярчук первый на пол каменный падает. Туша грохается, что аж мир пошатывается. Да и я вместе с ним. Плечо придерживаю разорванное, из окна выглядываю. Высоко, однако. Не знаю, сумею ли чарами нас с Александрой удержать. Да и чародеи наши пока держат дружину. Бой слышится — звон металла и взрывы.

Сам бросаюсь к Александре.

— Пошли, проклятая! — хватаю её за пояс с княжеским гербом.

— Отпусти, смерд! — царапает мне лицо, как дикая кошка. — Не пойду с тобой!

— Кто б тебя спрашивал! — тащу к окну. Внизу — три этажа пустоты и каменные плиты двора. Но выбора нет.

Александра бьётся, как бешеная:

— Отпусти, тварь!

— Ещё благодарить меня будешь! — пытаюсь докричаться до неё.

— Никогда! — и она впивается зубами мне в руку. Да глядит с такой ненавистью лютой!

Подмышку хватаю её. Пытаюсь спускаться, да чувствую — странное в воздухе что-то. Доходит быстро, но поделать уже ничего не успеваю. Заклинание летит прямо в меня. Я пытаюсь спрятаться обратно внутрь, но Александра толкает меня наружу. Не знаю, откуда силы у девки столько. Спиной в окно упирается, а меня ногами лягает.

Губы её проклятие какое шепчут, а я лечу с самого верха башни, об одном лишь думая:

Княжна ж сдаст нас всех. Вижу по глазам и ненависти на лице. Не думаю о том, как разобьюсь о землю. Только о княжне, что расскажет всё, что припомнить сумеет.

Руку выбрасываю, даже не шепча ничего. Невидимое заклятие попадает в Александру, заставляя дёрнуться. Не понимает ещё она, что это такое. Но глядит на меня уже не так надменно…

Пока моя спина встречается с жёсткой землёй внизу.

Темнота.

Глава 16

Открываю глаза, не сразу понимая, что происходит. Собираюсь морщиться от боли, только вспоминая, как выпал из башни. Но боли нет. Не из-за укусов ярчуков, не из-за перенапряжения. Я полностью здоров.

Там, где были укусы и раны наложены повязки. Хотя, конечно, они вообще занимают добрую половину моего тела. Вспоминая произошедшее, полностью понимаю причины и следствия.

Поднимаю голову, да гляжу вокруг. Странная каменная комнатушка, похожая на ту, в которой коротали дни княжны. Тут же морщусь от воспоминаний об Александре. Злость берёт прежде, чем замечаю, что не один в комнате.

Девушка стоит, хотя, скорее, женщина. Коса чёрная, толстая, брови нахмуренные. На голове платок, на плечах тоже. Видать, её не видал никогда.

Лицо красивое, нос только будто кривоват. Кто ж руку на такую поднял? Одета просто, но видно, что дорого. Так и не скажешь, чего подобной девице от меня надобно.

— Хорошо тебя потаскали, — кривит и рот. Красивая, чего только смурная такая? — Выжил только потому, что зелье в крови ещё целебное оставалось. Свезло же. Аль специально выпил перед башней?

— Зелье? — не понимаю сначала. Вроде ж не пил ничего. — А, Яга удружила. Кто такая ты, девица?

— Не девица я тебе, а главная чародейка князя Суздальского. Владимиро-Суздальский Всеволод, — нос задирает.

— Князя зовут Всеволод Суздальский? — ничего не понимаю. — Забавно, у меня такая же фамилия.

Чародейка вдруг смеётся надо мной, аж слёзы утирает. Я не гневаюсь на неё, жду, когда объяснит. А она всё угомониться не может никак.

— Ой, барин, насмешил, — отмахивается. Лицо разгладилось, уже не такая сердитая. — Величать князя нашего — Мстислав Долгорукий. Всеволод — это ты. Шибко приложился, я погляжу?

— Вроде Севкой величали… — хмурюсь. Шутки со мной шутит?

— Это любезно если, — хихикает. Лёд точно растоплен. — Всеволод ты, барин. А я, напомню, чародейка тут главная — Веселина. Спасла тебя, прямо из рук дружинников.

— Благодарствую, чародейка, — встаю, меч подбираю с кровати. — Чего ради?

— Ради Аннушки. Твои её сумели вывести, — головой качает. — Это я помогла ей зачаровать письмо и отправить. Сама я головы тут же лишилась бы. Не владею я тёмной магией.

— Свершили побег чужими руками, — теперь я головой качаю. — Ну хоть помереть не дали. Со мной пойдёшь?

— Нет. Останусь. Служба у меня тут, — смягчается, да чаю мне подаёт. — Так что как готов будешь — выведу с князевского имения. Только это… что ты с Александрой сотворил?

— Ничего, — чуть не давлюсь чаем. — Хотя, погоди, побоялся, что выдаст нас. Бросил какую гадость.

— И правда — гадость, — брови кривит. Вот же девка. — Вызвали меня поутру к княжне. Её Тысячник опросить хотел, дабы князю письмо отправить. А она…

— Что? — уж и сам не знаю, чего наделал.

— Опухлая вся. Лицо — как пчёлами пожалое, — вздрагивает Веселина. — Я, хоть и не на совесть, но пыталась снять проклятие. Ничего не вышло. Она только сипит, кряхтит, сказать ничего не может. И написать не выходит — пальцы тоже распухли.

— Какая жалость, — ухмыляюсь. — Ничем помочь не могу. Заговор я не читал, чар не плёл. Значит — слово забрать не могу. Веди меня, чародейка.

Недовольная девка, да кивает. Маленько сама собирается, за мной глядит. Видать, чтобы чужих вещей не прихватил. Ну и мнение у ней обо мне сложилось…

Чужого не беру. Тоже хмурюсь, готовлюсь к новым битвам, не зная, что ожидает за порогом.

…И вот, ступаю я по мостовой града, что спит под покровом ночи, окутанный дымкой тумана. Камни под ногами скользки от росы, и ветер шепчет в переулках, будто предостерегает: «Не зри, не слышь, не ведай».

Но мне ведомо — медлить нельзя. Князевская чародейка, что шагает рядом, обёрнута в тёмный плащ, лишь синева её тёмных кос сверкает в сумраке, словно лунная нить. В руке её — посох, резной, с волчьей головой, и от него исходит тихий звон, будто лёд по воде трещит.

Сердце моё бьётся, как пойманный зверь, ибо знаю — за нами следят. Но Веселина шепчет заклятье, и тени смыкаются за спиной, скрывая наш путь. Идём мы молча: лишь шаги наши отдаются в тишине, да изредка ворона каркнет с крыши, будто страж ночи нас провожает.

Но вскоре распрощаться приходится. Чародейка юрко пихает меня в сторону, а то дружинники проходили. Я гляжу на неё из кустов, в которых оказался, да смеяться охота. Она что-то бормочет подоспевшим стражам: мол, показалось ей чего, вот и вышла проверить.

Сам уже выбираюсь дальше, в город. Жаль, конечно, что не попрощались.

Воздух ещё хрустит ночной свежестью, но солнце уже золотит маковки церквей. Иду неспешно, будто простой смерд — плечи ссутулены, взгляд в землю, походка тяжёлая, как у пахаря. Но под грубым кафтаном — стальные мышцы, а за спиной в холщовом чехле лежит мой верный меч.

Трое стражников вываливаются из переулка, звеня кольчугами. Самый дородный, видимо, старший, тычет в меня древком алебарды.

— Стой, черноротый! Нешто не ведаешь — в городе розыск?

Притворно морщусь, делаю испуганные глаза.

— Ой, родимые, да я ведь по барскому делу…

— Какой ещё бар? — цедит второй, щуря свиные глазки. — Княжну вчера похитили. Всех подозрительных — в темницу!

Тяжело вздыхаю, почесываю затылок. Внутри — ледяное спокойствие. Если придётся — трое трупов не зашумят громче падения спелой груши.

— Да какой я подозрительный, — бормочу, разводя руками. — У боярина Мстислава корова отелиться не могла, так я за повитухой бегал…

Старший стражник фыркает, но алебарду опускает. Видно, мысль о барине его смутила.

— А лицо у тебя знакомое… — внезапно цепляется третий, тощий, с лицом как печёное яблоко.

Сердце бьётся ровно. Этот видел меня? Едва ли. Когда падал, чародейка не медлила.

— Да все я вам знакомый, — внезапно осклабляюсь во всю рожу. — Я ж у вас в каждой харчевне должен!

Смешок. Напряжение спадает.

— Ладно, вали, — бурчит старший. — Только к вечеру явись в съезжую — спросить кое-что есть.

Кланяюсь, шаркая ногами, и плетусь дальше. За спиной слышу:

— Ишь, деревенщина…

Прохожу два квартала, сворачиваю в тёмный проулок. Только тут расправляю плечи. Глупые псы. Им бы только простолюдинов тиранить.

Дом, где ждут мои, — ветхий, с покосившимися ставнями, но для нас ныне — крепость. Дверь скрипит, и в сенях пахнет дымом да сушёными травами. В горнице светит тусклая лампада, и в её свете вижу я лица друзей — все здесь, все целы.

Бородатый Осип у стола нож точит, а Ярослав, как всегда, в углу карты раскладывает, будто судьбу нашу гадает. Но прежде чем кто слово молвит — Аннушка, малая наша, с визгом бросается ко мне, как ласточка под крыло.

— Жив! Жив! — кричит она, обвивая шею руками, и я чувствую, как дрожит её худенькое тельце. — А я уж думала, тебя в темницу бросили, али хуже…

Глаза её блестят, и я, не сдержавшись, смеюсь, хоть и не до смеха ныне. Глажу её по голове, словно дитя малое, а она прижимается, будто боится, что я вновь исчезну. Эх, видать, ищет княжна кого-то, кто вместо папки оберегать её будет.

— Ну вот, собрались, — раздаётся голос Лизки, что хлопает меня по плечу. Она ничего не говорит, но по взгляду вижу — волновалась. — Но более оставаться здесь нельзя. Сейчас же пойдём дальше — к лесу, где ждут кони. Осип их туда отвёл, чтобы дружина не заподозрила чего.

И так, едва передохнув, мы снова в путь. Лошадей сыскали без труда, хотя и снова натыкались на стражников. Рыщут они, всех подозрительно осматривают. Только дело нам какое? Чары работают отлично, не зря целых шестеро чародеев собралось, не считая самой княжны. Так что сховались среди деревьев, а там уже и рассаживаемся по коням.

Сажусь я в седло, а Аннушка — ко мне, сзади, обняв за пояс. Заскочила резво так, будто нипочём ей мой пегой друг. Конь, Горе Луковое, фыркает, будто недоволен, но покорно шагает вперёд. Лизка едет впереди, её плащ развевается, как крыло, а я чувствую, как Аннушка прижимается ко мне спиной, её дыхание ровное, сонное.

Дорога долгая, но под стук копыт и шёпот листвы кажется короче. Аннушка засыпает, и голова её падает мне на грудь. Пахнет она травами, мёдом и чем-то цветочным. Прежде не чуял вкусного такого. Бережно придерживаю её, чтобы не упала, и смотрю вперёд, где уже совсем скоро должно показаться имение моё.

Рассвет застаёт нас на подъезде к ещё первой деревеньке. Горе подо мной нервно бьёт копытом — чует кровь раньше, чем я вижу пепелища. Деревня стоит, но не так, как прежде. Избы почернели, будто морок прошёлся. На въезде вместо ворот — обгорелые столбы.

Аннушка за спиной внезапно цепенеет. Её маленькие пальцы впиваются в мой кафтан.

— Это из-за меня… — шепчет она.

Вижу по чародеям, что они тоже в ужасе. Припускаем быстрее, к вотчине моей, да только по пути всё так же плохо выглядит. Даже когда к имениям подъезжаем, там ситуация совсем не лучше обстоит.

Я спрыгиваю с коня раньше, чем осознаю движение. Земля под ногами холодная, хотя должно быть тепло от пожарищ. Значит, горело вчера. Скорее, чем мы приехали.

Нинка и Дуня выбегают из наших погорелых ворот. Лица в саже, глаза безумные.

— Боярин! Мы думали…

По макушке молча глажу каждую. Живые. Но долго нежить их времени нет.

Подхватываю Аннушку подмышки — лёгкая, как пушинка, — и сую в руки девкам. Они хватают её, как реликвию, сразу начинают охать, но я рублю взглядом их причитания:

— Пусть Колывань вас спрячет троих. В подполье. И не выходить, пока не позову.

Коня веду в конюшню сам. Строение уцелело чудом, но внутри — три трупа. Наши. Пахнет смертью и ржавым железом. Горе фыркает, но ступает через кровь — не впервой.

Чародеи мои уже стоят полукругом, когда возвращаюсь. Осип — с окровавленным топором, Ярослав — с тремя стрелами в колчане вместо двадцати.

— Кто? — спрашиваю коротко.

— Княжий отряд. Десять всадников в волчьих шкурах, — Стас плюёт к ногам. — Искали тебя. И… её.

В груди что-то холодеет. Не гнев — гнев горяч. Это спокойствие реки перед ледоходом.

— Трупы?

— В овраге. Своих — в часовне.

Разворачиваюсь к чародеям. Пришли ко мне трое только. Где Пётр, Лизка и ещё двое, что тут оставались?.. Занимаются, видать.

— Дома ваши?

— Пепел, — сипит Осип. Его лицо покрыто свежими ожогами.

— Идите к своим. Молчите. Завтра найдём виновных.

Они растворяются в утреннем тумане без поклона. Так и надо — у нас нет времени на церемонии.

В горнице пахнет гарью и мёдом — кто-то успел спасти бочонок. Сажусь за стол, где когда-то мы с девками сенными чаи за байками гоняли. На столешнице свежий заруб — от меча, не от топора.

Подходит Колывань — видать, спрятал уже девок. Руками по воздуху водит, да ставит передо мной кружку кваса.

— Планы, барин? — усами шевелит. — Даже заговор ваш не помог. Спал в один момент. Они ж деревни стали жечь, когда сюда проникнуть не сумели.

— Видать, в тот момент я едва не помер, — чешу голову. — Аль Лизкины чары кончились. Не знаю. Мамка где? Бабка?

— В подполье, барин, сразу сховал их, — дует губы домовик. — Девок тоже. Да кто ж их удержит? На ровне с мужиками бились. Дунька чары вон освоила. Дружинника одного Лешему предала.

— Ты сам-то… — начинаю говорить, да шум слышу.

Поднимаю глаза. В дверях стоит Аннушка — в чужой одежде, с мокрыми от слёз глазами. Девки не удержали.

— Ну, ходи сюда, — говорю я, ровно глядя на неё, — только не горюнься. Мы ещё покажем, почему волки боятся огня.

***

Прошло много дней с той ночи, когда моя вотчина стала пепелищем.

Я сижу на крыльце боярского дома — нового, ещё пахнущего смолой и дубом. Деревни вокруг шумят, как растревоженные ульи. Топоры стучат, пилы поют, смех ребятишек звенит между избами.

Ко мне подходит старый Мирон. Когда-то он первым перешёл на сторону княжеских людей. Теперь у него перебита нога, и он едва волочит её за собой. Не говоря уж о хвори, которую я сам на них и наслал.

— Боярин… — он падает на колени, касается лбом земли. — Прости меня, окаянного…

Я смотрю на него. В его глазах — страх, стыд, надежда. А в моих — усталость. Далеко не первый он, кто кланяться приходит. После такого всех прощаю — совсем и не гневаюсь уже.

— Вставай, — говорю я. — Хромым мне не нужен.

Он поднимается, дрожа. Я кладу руку на его плечо, чувствую, как под пальцами трепещет его старая кость. Внутри меня пробуждается сила — древняя, как сама земля. Тепло растекается по ладони, впитывается в его тело.

Мирон вскрикивает. Его нога выпрямляется, суставы встают на место. Язвы на лице растягиваются, пока совсем не исчезают. Кажется, ещё и омолодил случайно маленечко.

— Батюшка… — он снова падает, но я ловлю его за ворот.

— Иди. Работай, — вздыхаю тяжко. — Только ж гляди, обратно верну всё, коли набедокуришь опять.

Он кивает и уходит, оглядываясь, крестясь.

За ним — другие подходят. Женщина с ожогами на лице. Старик, ослепший от дыма. Девка, у которой после насилия княжьих людей не сгибается рука. Я лечу их всех. Не потому, что добр.

А потому, что они — мои.

Дуня стоит на околице деревни, что растянулась аж до имений моих, уперев руки в бока. Её чары — особенные. Она шепчет, и земля под её ногами шевелится, как живая.

— Ну-ка, поднажми! — кричит она дереву.

И ствол, лежащий рядом, сам поднимается, выравнивается, встаёт на место будущей избы. Деревенские ахают, крестятся.

— Ведьма! — кто-то шепчет. — Леший её своею сделал!

— Наша ведьма! — смеётся другой.

Дуня оскаливается и машет рукой — и брёвна сами ложатся в сруб, как по велению невидимой силы.

А Аннушка — нет, теперь она Вера — сидит рядом со мной на закате.

— Покажи ещё раз, — говорю я.

Она берёт мою руку, кладёт на рану мальчишки, что упал с крыши. Её пальцы дрожат, но сила в них уже есть — тёплая, светлая, как утреннее солнце.

— Так? — шепчет она.

— Сильнее. Чувствуй, куда течёт боль.

Она морщит лоб, сжимает губы. Под её ладонью рана закрывается, как будто её и не было.

Мальчишка вскакивает, смеётся, целует ей руку.

— Спасибо, Вера-сестрица!

Она краснеет, отворачивается. Но я вижу — ей приятно.

Деревенские её обожают. Зовут: «Наша травница», «золотая девица». Никто не знает, что она — та самая пропавшая княжна. Для них она просто Вера — сирота, которую барин приютил.

А скоро уж и вечереет, пока всех деревенских на ноги поставили. Аннушка побежала с девками своими делами заниматься — праздник Ивана Купала близится.

Мы ж сидим у костра — я, Колывань, папка Дунин, да чародеи. Лизка вся перемазанная сажей до сих пор. Помогала все те дни искать пропавших людей. Молчаливая теперь, задумчивая.

— Княжий отряд снова был в округе, — бормочет Осип. — Ищут.

— Пусть ищут, — я бросаю в огонь ветку. — Мы готовы?

Ярослав молча проверяет тетиву лука. Стас же, маленько осмелев после вылазки к князю, усмехается:

— Следов не осталось. Даже пепел ветер развеял.

Я киваю. Завтра будет новый день. Но теперь — мы сильнее. Теперь — мы едины. Правда, много всякого недоброго сейчас покою не даёт. Куда князю с нами воевать, коли иго на подходе? Леший шепчет, что все леса по другую сторону кишат басурманами. Как вшами ими всё заполнено. Скачут, бьются, никакой управы на них нет.

Так что мы пока сильно не дёргаемся. Тыл прикрываем прежде всего. Мало нас слишком. Леший хоть заложеных поднимет — только прок какой с того? Их пятьдесят тысяч голов буйных. Нас… с заложенными — пять тысяч будет. А без — и упоминать стыдно. Пора за голову браться.

Заканчиваем разговор. Чародеи по домам расходятся, а я в имение вертаюсь. Аннушка — Вера — спит у себя в горнице. Во сне она улыбается.

Я стою в дверях, смотрю на неё. Она учится быстро. Скоро ей не понадобится моя защита. Но пока — пусть спит. Завтра её ждут новые уроки.

А меня — новая охота.

Глава 17

Стою на краю села, где земля ещё не пропиталась страхом. Ветер гуляет меж изб, срывает солому с крыш, будто сама природа чует — близко беда. В руках моих — топор, тяжёлый, как долг перед этими людьми. Месяц прошёл с тех пор, как сюда княжну и пожарище привёл. Месяц — а уже села не узнать.

Мужики, что раньше только сохой махали, теперь в латах самодельных ходят. Пусть кривых, пусть ржавых — но стоят твёрже. Бабы копья точат, дети стрелы оперяют. Даже старик Никита, что полжизни на печи пролежал, теперь луки сучит — руки дрожат, да глаза горят.

А впереди — лес. Там, за чащобой, уже ставят ловушки. Чародеи мои, шептуны да знахари, колдуют над ямами с кольями, над петлями, что сами вверх взмывают. Лизка, бедовка с глазами, как угли в печи, командует ими.

Подхожу к ней. Стоит, руки в боки, кричит на здоровенного детину в рваной мантии:

— Не так заклинаешь! Видишь, узор кривой? Рвётся!

Детина пыхтит, но переделывает. Лизка ко мне оборачивается, ухмыляется:

— Ну что, барин? Годится?

Смотрю на ловушки. Одни — с колдовством, другие — с простой человеческой злобой. Все — смертельные.

— Годится, — говорю. — Но мало.

— Мало?! — Лизка брови сводит. — Да тут и медведь не пройдёт!

— А орда — не медведь, — отвечаю спокойно. — Орда — как саранча. Где прошла — там пусто.

Лизка замолкает. Ветер треплет её волосы, пахнет дымом и травами.

— Людей не хватает, — шепчет она.

— Знаю.

— Оружия не хватает.

— Знаю.

— Чар… — она закусывает губу. — Чар не хватает.

Смотрю на лес. Там, в чаще, что-то шевелится. То ли зверь, то ли нечисть.

— Будут тебе чары, — говорю. — И люди будут. И оружие.

— Откуда? — Лизка хмурится.

Я поворачиваюсь к селу. Там, у крайней избы, стоит трое. Один — высокий, в шрамах, с мечом за спиной. Другой — коренастый, с луком, что длиннее его самого. Третий — худой, в плаще, лицо скрыто.

Иду к ним. Высокий кланяется, коренастый хмурится, третий молчит.

— Зачем пришли? — спрашиваю.

— За местью, — говорит высокий.

— За золотом, — бурчит коренастый.

Третий молчит.

— Месть будет, — говорю. — Золото — может быть. Но сперва — кровь. Много крови.

Они переглядываются.

— Чьей? — спрашивает высокий.

— Их, — киваю в сторону степи.

Коренастый хрипло смеётся. Третий наконец поднимает голову — глаза у него жёлтые, как у волка.

— Идём, — говорит он.

Лизка дёргает меня за рукав:

— Ты в себе? Это ж…

— Воины, — перебиваю я. — А сейчас воины нужнее святых.

Ветер крепчает. Где-то далеко, за лесом, будто стонет земля.

Орда идёт. А мы — готовимся.

Надобно ещё заговор наложить на деревни вокруг. Из-за того, что земля не моя — купол не поставить. Только охоронные чары получатся — слабые, да лучше, чем ничего. Вот и отхожу ото всех, чуть на околицу, чтобы не глазели. В руке — нож чёрный, костяной. В сердце — тишина.

Земля здесь слаба. Закрываю глаза, нащупываю всё вокруг. Чувствую — твари ночные уже крадутся, чуют беззащитность этих земель. Не будет так. Не пройдут так просто басурмане, не при мне.

Первую руну наношу.

Нож врезается в кору старой берёзы. Древесина стонет, но подчиняется. Режу знак «Громовика» — молния, застывшая в дереве. Кровь из ладони капает на резьбу. Руна вспыхивает, золотым огнём прожигая тьму.

— Кто идёт без зова — тому гром в кости, — бормочу заклятье.

Второй руны черёд.

Иду к колодцу. Вода здесь — зеркало между мирами. Режу «Щит» на срубе — остро, глубоко. Капли крови падают в чёрную глубину. Вода вскипает на миг, потом затихает.

— Что льётся не водой — то обратно польётся слезами.

Из сумрака за спиной — шорох. Оборачиваюсь — старуха из села стоит, глаза белёсые, как у мертвеца.

— Ты чего, кормилец, землю кровью красишь? — шепелявит.

— От смерти отворачиваю, — отвечаю коротко.

Старуха крестится, шаркает прочь. Хмурюсь, да продолжаю.

Третья руна.

Середина деревни. Топором вырубаю в земле круг, режу по краям «Змея» — чтобы кусал того, кто границу переступит с дурным сердцем. Кровь из разреза на плече течёт в борозду. Земля шипит, впитывает.

— Кто с мечом придёт — тот змею в пасть найдёт.

Где-то заскреблось. Не оборачиваюсь. Последнее.

На воротах — три креста ножом, один поверх другого. Не святой символ — старше. Кровь на бронзе темнеет мгновенно.

— Что незвано войдёт — то без ног уйдёт.

Ветер резко стихает. Воздух густеет, как кисель. Готово. С крыши сарая каркает ворон.

— Помрут всё равно, — говорит он человечьим голосом.

— Не при мне, — отвечаю упрямо и ухожу в темноту.

За спиной руны горят невидимым огнём. Пока жив я — ещё и чары мои оберегать всех будут. Недолго, правда, однако большего не сумею. Земли вернуть надобно. А там — посмотрим.

Прячу орудия свои за пояс, да обратно вертаюсь — пора к остальным делам.

Лизку тяну на край ближнего селенья, где дым от очагов стелется низко, будто сама земля дышит перед битвой. Хорошо ей болтать да других поправлять. Пора и самой обучиться маленько.

В руках у меня самострел — тяжёлый, словно судьба, что на плечах моих лежит. Лизка — уж больно хилая чародейка с глазами, как звёзды в ночи, — рядом крутится, пальцы её дрожат, а в них — стрела с наведённой порчей.

— Гляди, — говорю я, не спеша, — не трясись, а то и себя, и меня угробим.

Она хмурится, но слушает. Ветер шевелит её волосы — рыжие, как пламень.

— Опять не выходит, — шепчет она. — Говорю же! Без артефактов чары слабы, а без чар — и ловушки наши не страшны.

Я кладу руку на её плечо крепко, чтоб дрожь унялась.

— Не артефактами сила меряется, а умением. Но коли надо — найдём. Не спеши.

Лизка вздыхает, но стрелу вкладывает в ложбину самострела. Тетива натягивается с тихим звоном.

— Разбойниками тоже сыты не будем, — бурчит она. — Деревни малые, а орда идёт — тьма тьмущая.

Я смотрю вдаль, за лес, где тени сгущаются.

— Люди есть и помимо разбойников. Беглые ратники да те, кто в лесах от ига схоронился. Кто меч держать может — тот нам и брат.

Лизка усмехается. Ой, укололо её моё решение.

— Разбойников-то звать? Они ж первыми грабить начнут.

— Не дадим, — отвечаю я просто. — Кто против общего врага не пойдёт — того и стрела найдёт.

Она замолкает, пробует спустить тетиву. Стрела вонзается в щит, что я поставил вдалеке. Дрожи нет — только злость в глазах.

— Ладно, — говорит Лизка. — Но чародеям без артефактов — как воинам без мечей. В старых курганах, за рекой, говорят, есть камень с силой древней.

Я киваю.

— Знаю то место. Но там стережёт нечисть.

— А тебе страшно? — дразнит она.

Я лишь усмехаюсь.

— Страшно — это когда орда детей твоих на копья поднимает. А нечисть… С нечистью я и сам поговорить могу.

Лизка смеётся, и в голосе её — будто звон колокольчика в ночи.

— Тогда идём?

— Не сейчас, — отвечаю я. — Сперва село к обороне готовь. А там… посмотрим, чья возьмёт.

Ветер снова дует, неся запах дыма и тревоги. Но я не дрогну. Ибо знаю: скоро кровь польётся, и земля наша либо в рабстве захлебнётся, либо свободу выкует в огне.

А я свободу предпочитаю.

Хотя б от Лизки. Сбегаю от неё в имение, где Аннушку на пороге вижу. Красивая такая стала… Уж не узнать её прямо. Сидит с ребятишками деревенскими, показывает, как кольчугу плести. Я её сам недавеча только научил. А уже вон — собрала сколько народу, хорошо ей удаётся руководить.

Подхожу, подмышки её подхватываю да на ноги поднимаю.

— Украду учительницу вашу, — смеюсь. — Идём внутрь, Вера.

Слушается, будто из нас двоих княжна — это я. Нинка уже чаю подаёт, баранки ставит на стол. А я всё девками своими налюбоваться не могу. Окружили всего — замышляют недоброе, поди, ха.

— Я, Аннушка, уйду ненадолго. Хочу тебя в имении за главную оставить. Последи за мамкой моей, за девками. Чародеям, ежели чего, указ дай. Дабы врасплох не застали дружинники али первые басурмане.

— А куда? — Аннушка тут же губы дует. — Я тоже пойти хочу! Что ж за поход вы удумали?

— За артефактами, — отвечаю не точно. — Ты дома будешь, за главную. Нечего тебе по болотам шастать.

Не согласна со мной княжна, конечно, но спорить не берётся. Молчит, баранку грызёт, думает. Я ещё маленько сижу с ней да собираться иду. Думаю, за день-другой сдюжаю. Только вот опасно надолго оставлять деревни и своих. Нет, тут-то чары выстоят, а вот деревни сами себя защитить должны будут. Не могу заговор на них сплести — княжеская то земля.

Ему только и покорится.

Но сидеть долго на одном месте сложно. Все чем-то занимаются, да помощь только никому не нужна. Так что долго я не выдерживаю, плюю на всё да иду в то место, о котором Лизка упоминала. Не столько верю, что получится артефакт какой раздобыть, сколько отвлечься маленько хочу.

Красота вокруг — словами не описать. Лето степенно кончается, скоро уже и черёд осени придёт. Да только больно меня заботит беда с князем, что всё никак не угомонится. Он толком-то и не ведает, кто его дочь забрал. Чую — чары на Александре не спали.

Тогда не может она рассказать ничего. С чего тогда старик этот решил, что барских рук дело? Мало, что ли, людей зла ему желают? Хотя уж не знаю, едва ли кто-то поболее моего ненавидит князя. Сомневаюсь, что он всех так в грязи всякой обвиняет, а опосля ждёт, что жаловать все его будут.

Пока гневаюсь, подхожу к опушке холма. Чёрт уже разбери, далеко ли ещё? Зря Лизку не отвлёк от дел её — сейчас бы дорогу подсказала. Сам-то я путаюсь, плохо знаю места эти. Уже маленько вертаться думаю, да встречаю глазами гостью, увидеть которую вовсе не рассчитывал.

— Заплутал, барин? — прямо как маменька её, усмехается Василиса. — Чаго тебе опять в лесу надобно?

Стоит, дочь Яги, ветви берёзы сплетает. Колдует чего интересного. Всё так же прекрасна, как и прежде, когда я встречал её. Рубаха в пол, толстые косы, глазищи — синие, как океан плещутся.

— Не заплутал в этот раз, — смеюсь. — Ищу артефакты магические. Иго вражеское уже слишком близенько подобралось. Чар больше требуется.

— Да, князевскую рать разбили. Не так много вёрст до вас осталося, — головой качает. — А там и до нас рукой подать. Мамка уже зачаровала нечисть всю в услужение. Будет избу да лес стеречь.

— Так подскажи мне, красавица, — не унимаюсь. — Ежели можно как-то остановить магией войско басурманское, я ж все силы приложу.

— Нет здесь давно никаких артефактов, — качает девица головой. Наконец ко мне подходит. В рубаху прямо руку суёт да достаёт клубочек красный. — Но подсобить могу. Бери, барин. Как будешь готов — брось клубок на землю да за нитку держи. Он тебя поведёт туда, не знаю куда, за тем, не знаю чем.

— А зачем мне это? — гляжу на шерстяной комок, хмуря брови. — Куда это приведёт меня?

— Куда-то да приведёт, — пожимает плечами Василиса. — Можешь там чего магического поискать. Больше ничего подсказать не могу. Да и пора мне.

Я маленько удивлён, так что брови хмурю, но клубочек в сумку прячу. Думал — самому почти, но уже на своём опыте увидал: попутчик нужен. Пришлось вертаться домой, шукать Лизку. Никого больше брать не захотел. А она — тут как тут, уже сразу и выходить в дорогу готова. Так что, вроде, ещё топтался в сенях вот, а тут…

Иду я, не ведая куда, ищу то, не ведая что. Путь мой ведёт сквозь чащобу дремучую, где тени, словно звери голодные, лижут корни древних дубов. Голос Василисы Премудрой в голове наказывает: «Следуй за клубочком, да не сворачивай, ибо путь твой — путь судьбы». А рядом со мной — Лизка, чародейка озорная, глаза её — как звёзды в ночи, а смех — будто звон серебряных колокольчиков.

Дорога вьётся, ведёт совсем невесть куда. За первой вроде на север шли, а сейчас — на юг уже. Видать, обошли земли, где басурмане затаились.

— И что найдём мы там? — тянет Лизка, глядя на красную нитку у меня в руке. — Чары какие сильнейшие?

— Хотел бы я знать, — отмахиваюсь. — Скажи мне по чести, Лизка, писал тебе ещё князь чего?

— А как же, — кривится. — И не один раз. Велит, как и прочим, голову твою передать. Тогда он, мол, дружину к нам пошлёт, дабы защищать деревни.

— Вот уж добродетель, — смеюсь, меча касаюсь со злости. — Своим людям соизволит помочь. Вот же… мне писем пока шлёт. Даже не требует княжну вернуть.

— Так мы ж все дружно ему заявляли, что нет княжны у тебя, — Лизка щурится, волосы огненные поправляет. — За тебя поручились, мол, охотился в то время, как сёла палили.

Молчу. Нечего сказать мне. Как вспомню то пожарище — зубы скрипят. Князь тогда все границы перешёл. Уж из-за басурман не время вертать ему содеянное, но час пробьёт.

Вздыхаю. Долго там ещё?

Клубочек катится меж мхами, светится тускло, будто уголь в пепле. Вдруг — ветер завыл, земля задрожала, и перед нами восстало Чудо-Юдо, страшилище древнее. Голова у него — как скала, глаза — словно озёра кровавые, а дыханье — пламя да смрад.

— Это что ещё за… — тоже видит Лиза, да едва на зад не грохается. — Сев! Ты не говорил, что такая тварь ожидать нас будет!

— Я и не знал, — бурчу. — Да и не зови меня именем этим жалким. Знаешь ведь — Всеволод я.

— Ранее не заботило тебя это… — шепчет чародейка, а от Чуда-Юда глаз отвести не может. — Что это там у него позади?

Не сразу понимаю, о чём Лизка молвит. Гляжу только в пасть кошмарную. А как опускаю взгляд ниже — вижу. За спиной его — ларец чёрный, с алой вышивкой, узоры на нём переплетаются, будто змеи. Видать, там сокровища колдовские какие-то. Это нам точно нужно.

— Кто смеет?! — гремит Чудо-Юдо, и лес затихает, даже ветер не смеет шевельнуть лист.

Лизка щурится, пальцы её уже шевелятся, готовя заклятье. А я лишь меч из ножен вынимаю — клинок мой блестит холодным светом. Раз тварь такую одолеть надобно — что ж, так тому и быть. Жалко зверя, конечно, но куда ж деваться?

Ещё заговорить не успеваю с тварью — и тут же земля вздрагивает. Из чащи, ломая вековые сосны, выползает Чудо-Юдо к нам ближе. Три головы, каждая — с пастью, полной клыков, как сабли. Шея — чешуйчатая, переливается, будто броня.

— Смерть пришла! — ревёт средняя голова.

Лизка уже вскинула руки — между пальцами вспыхнули синие огни.

— Держись! — кричит она, и молнии бьют в левую голову.

Чудо-Юдо взвывает, но не падает. Правая голова плюётся огнём — я отшвыриваю Лизку в сторону, сам прыгаю вправо. Земля шипит, дымится.

— Ты бы помедленнее! — Лизка кубарем катится по мху, но тут же вскакивает.

Я уже бегу вперёд, меч на ходу сверкает. Чудо-Юдо бьёт лапой — уклоняюсь, рублю под лапою. Чёрная кровь брызжет, но рана тут же затягивается.

— Бессмертное?!

— Нет, просто живучее! — Лизка сжимает кулаки, и корни вырываются из земли, обвивают ноги чудовища.

Чудо-Юдо рвётся, но на миг застывает. Этого хватает.

Я прыгаю на спину твари, вонзаю меч между пластин. Чёрный дым валит из раны, но правая голова разворачивается и кусает меня за плечо. Клыки впиваются в броню — треск, боль.

— Ах ты…!

Левой рукой хватаюсь за нижнюю челюсть чудовища, рву вниз — хрящи хрустят, пасть разламывается. Чудо-Юдо ревёт, бьётся.

Лизка вскидывает руки — и вдруг земля под тварью проваливается. Чудо-Юдо падает на колени, но хвост, как плеть, бьёт её в живот. Лизка летит в дерево, падает без движения.

Кровь стучит в висках.

— Всё.

Я спрыгиваю перед чудовищем, меч в обеих руках. Чудо-Юдо бросается — и я рублю. Раз — левая голова летит прочь. Два — правая. Средняя шипит, плюётся огнём — я приседаю, клинок вонзаю снизу вверх.

Тьма хлещет из шеи. Тело Чудо-Юдо дёргается, рушится.

Тишина.

Стою среди этого всего, в голове сердце бьётся будто. Всё шумит, гремит — от битвы отойти никак не могу. Верчу головой, пытаюсь найти Лизку или ларец. Но, видать, пока чудище пред смертью билось, хвостом своих разворошило всю поляну.

Бегу в одну сторону, в другую… Наконец нахожу чародейку. Лежит вся бледная. Трогаю — тёплая, дышит. Только спит. Скорее заговор шепчу, пытаюсь исцелить. Вроде исчезают раны, только не просыпается что-то.

Кладу под дерево Лизу, волосы поправляю её. Ладно, может, спит крепко просто… Лучше ларец тоже найти, чтобы не зря всё это было.

Глава 18

Куда он подевался?

Приседаю на корточки, вглядываюсь в следы. Чудо-Юдо билось в агонии — могло отшвырнуть ларец. Иду по кровавой росе. Кусты здесь густые, ветви цепляются за рукава, будто не хотят отпускать. Раздвигаю их мечом — не время для церемоний.

А тропки всё дальше ведут — нигде не видать ничего тёмного. Всё шагаю и шагаю, уже оборачиваясь — не пора ли вертаться.

Щёлк.

Земля под ногами становится влажной, потом совсем топкой. Болотце небольшое, но вонючее. Вода чёрная, как дёготь. Уже и ветер какой-то поднимается странный, забирается под одежду, мурашками тело покрывает. Словно среди лета зима маленько появилась.

И тут — блеск.

Среди коряг, полузасыпанный тиной, лежит ларец. Чёрный, с алыми узорами. Тот самый. Не понимаю совсем, как удалось чудищу откинуть ларец так далеко? Только встаю ногой на корягу, как позади голос раздаётся:

— Гляди, не свались, молодец, — оборачиваюсь, вижу старика. Волосы чёрные, как смоль, сам морщинистый весь, да в одеянии тёмном. — Зачем в болото лезешь?

— Ларец достать, — отвечаю, а сам дальше лезу. — Я Чудо-Юдо одолел, вот и забираю.

— А-а, видел-видел, — качает головой. — А ты знаешь, что внутри и кто его оставил там, подле Чудища?

— Не знаю, — отвечаю коротко. Сам уже перебрался на середину болота. Ногами по колени увяз, зато сумел схватить ларец за ручку.

— Тогда историю тебе расскажу, — кряхтит старик, да присаживается на берегу. — Жили когда-то два брата в мире, пока отец их не призвал и не велел им хранить равновесие. С тех пор пришлось одному брату быть зимой, ночью, мраком, злом и править Навью. А другому — быть весной, днём, добром, счастьем и править Явью.

Кое-как вытаскиваю на землю тяжеленный ларец. Дышу тяжело, глаза на старика поднимаю.

— Так, и дальше что?

— Так это ж ларец тёмного брата, — указывает крючковатым пальцем на ношу мою. — Не боишься брать?

— Зима тоже нужна, — упрямо закидываю ларец на плечи. Кряхчу под его весом. — А без ночи как? Ты, старик, днём спишь, что ли? А без худа и добра быть не может.

— Ты правда так думаешь, Ривен из Великой Сотни Ведьмаков? — рывком поворачиваю голову на старика. Я уже много месяцев не слышал своего старого имени! А он только усмехается. — Братья правят и Навью, и Явью, и миром, между ними находящимся. Отрадно видеть, что ты трудишься, не покладая рук.

— Кто ты такой? — думаю уже, не поставить ли ларец, да старик поднимается не спеша. — Что надобно от меня?

— Ничего мне не надобно, ведьмак, — отмахивается морщинистой ладонью, да направляется обратно в лес. — Так, увидать тебя своими глазами хотел. Увериться, что мой подарок тебе пришёлся по вкусу.

Не понимаю, о каком подарке речь. Один миг проходит, а старика и след простыл. Уже начинаю сбрасывать ларец, чтобы за ним в чащу рвануть, как звук шагов с другой стороны доносится. Лизка вся бледная, перепуганная. Видит меня и сразу выдыхает:

— Ой, Севка, напугал!

— Всеволодом меня кличь, — тихо и беззлобно отвечаю. Гляжу пока ещё вслед тому старику. — Ты никого по дороге не видывала?

Головой качает.

— Только следы твои. Сначала решила, что Чудо-Юдо одолело нас. Но рада видеть, что ты жив! Ещё и с ларцом на плечах.

— Кончай языком трепать, — ворчу недовольно. Не привиделся же мне тот старик? Что хотел сказать-то мне? — Идём. Ларец вообще-то тяжёлый.

— Так давай помогу! — предлагает, вокруг бегает.

— Сверху сядешь? — ухмыляюсь. — Иди давай, ветви раздвигай впереди.

Тяжёлые шаги гулко отдаются в спящем лесу. Лизка что-то напевает, пока шагает у меня за спиной. Она пыталась со мной поговорить, да только я хмурый шибко — думаю о словах старца того. Ларец, притороченный к поясу, давит бедро — каждый его уголок будто впивается в плоть, напоминая о своей чужеродной природе.

На плечах его большую часть дороги пронёс, пока кожу острые края не вспороли. На бедро переместил — вот, тащу. Не шибко долго, правда. Идти недалеко — уже первые деревеньки показываются.

Усадьба встречает нас тревожным светом в окнах. Ещё у ворот слышу испуганный шёпот:

— Вернулись! Господи, да они еле ноги волочат!

Сенные девки, перепуганные, с растрёпанными волосами, кидаются к нам, как стайка воробьёв. Их босые ноги шлёпают по мокрой от росы траве.

— Лизка, миленька! Да вся в кровище! — визжит русая Дуняша, хватая подругу за бледные руки.

Баба-барыня, доселе пропадавшая у подружек своих в Переяславле, выходит на крыльцо, кряхтя и опираясь на дубовый посох. Её морщинистое лицо в лунном свете кажется древней картой — каждая морщина словно река, вырезанная временем.

— Ну что, принесли новую беду? — ворчит она, прищуривая один глаз.

Сбрасываю ларец на дубовый стол. Дерево стонет под тяжестью, а сам ящик ложится неестественно ровно, будто сам выбирает положение. Его алая насечка пульсирует в такт моему дыханию.

— Чертовщина… — бормочет барыня, подбирая юбки и уходя к лестнице наверх. — Ой, что ж за беду в дом принёс…

Только бабка уходит, к нам спускается и Аннушка, уже заспанная маленько. Задержались мы — это правда. Лизка оклемалась немного, так что вместе с нами глядит на ларец, полная интереса.

— Что это? — княжна наконец ближе подходит. Волосы шёлковые по спине струятся. Ишь, совсем девка распоясалась. — Где взяли?

— Где взяли, там больше нет, — усмехается Лизка, а потом на меня глядит. — Ну, барин, открывай.

Подхожу молча, оглядываю крышку ларца. Не понимаю даже, есть ли крышка там эта. Кажется, что ларец вытесан из камня сплошным кругом. Да и скважины на нём нет никакой. И как отворить его? И правда, не зря бабка сказала — чертовщина.

Упираюсь в него пальцами, пытаюсь разорвать. А ему всё равно — даже не трещит. Хмурюсь, бороду тру. Потом магией пытаюсь. И силою, и уговорами, и заговорами отворяющими. Стоит ларец — молча, никакого внимания на мои тщетные попытки.

— Вернулися? — в дом заглядывает Осип, а за ним следом и остальная компашка чародеев. — Не обманули, старые. О, что за диковина?

— Да вот ларец раздобыли, — Лизка во все зубы улыбается, гордится собой. — Только что-то Севка открыть не может его.

— Ещё раз Севкой меня назовёшь — высеку, — говорю беззлобно, но твёрдо. Чародейка вмиг холодеет. Отшагивает, подпускает Осипа. — Ишь какой чудной. Ты погляди. Даже крышки нема на нём. Али я уже ослеп совсем?

— И правда, — хмурится чародей. — Может, он магии требует? Чар каких особых?

— Попытайтесь, — плечами пожимаю. Я ж это сам всё и перепробовал. — Он вроде не проклятый.

Стою, гляжу на них. А у чародеев — азарт. Наперебой к ларцу, да давай его по чём зря зашибать заклятиями. Но я не лезу — стою чуть поодаль, руки скрестив. Уже и Стасик вокруг ларца скачет, размахивая закопчённой свечой. Его заклинания — смесь старославянского и пьяного бормотания.

— Раз-два-три! По щучьему велению!

Ларец молчит. Свеча гаснет с презрительным шипением.

Следом уже и Ярослав, вопросительно поглядев на меня и получив одобрение, сжимает в кулачищах молот, которым, по слухам, однажды убил медведя.

— Сила — вот ключ от всех замков, барин!

Удар. Громовой раскат. Искры летят во все стороны.

Когда дым рассеивается, видим: молот — в щепках, ларец — без единой царапины.

— Чёртова штуковина! — Ярослав плюёт на пол, вытирая пот со лба.

— Ну вас, мужиков, — Лизка от стыда отошла маленько. Распихивает руками чародеев, сама к ларцу подходит. — Надо знать слово. Тайное слово…

Её длинные пальцы скользят по поверхности, оставляя масляные узоры. Ничего. Как бы долго она ни возилась, ни нашёптывала — только нас убаюкала маленечко. Утомился я — ничего не сказать. Жаль только — всё зря. Упёртая вещица, ужасно упёртая.

Луна уже слепит в окне. Ночь глубока. Все разошлись, кроме меня. Сидя у огня, пристально смотрю на мерцающие алые узоры. Кладу руку на холодную поверхность — и вдруг чувствую… Голод. Чертовщина эта жрать хочет.

Только непонятно, чем кормить её…

Машу рукой. Потом разберусь — сейчас отдохнуть впрок надобно. Неровен час — басурмане нападут, а я уставший, ещё и без оружия. Покачиваясь, встаю да наверх подымаюсь. Сон — лучшее лекарство.

***

Петухи орут за окном, будто чертей в аду погоняют. Открываю глаза — будто не сразу разбираю, где нахожусь. Вроде и комната своя, знакомая, а вроде и не так что-то…

С опозданием понимаю, что кое-что действительно изменилось. У меня на груди княжна Аннушка разлеглась — тёплая, как свежий каравай из печи. Волосы её, золотые да шёлковые, по мне раскиданы, а губы — алые, будто ягоды, только что сорванные.

Слюну сглатываю.

— Вставай, княжья кровь, — говорю и сталкиваю её с кровати на медвежью шкуру.

Аннушка аж взвизгивает, но смеётся, подбирая с полу свою рубаху.

— Ах ты, барин неотёсанный! — поднимается, обратно на кровать заползает, только сидит рядышком уже. — Даже не поговорил со мной вчера. Хмурый весь. Задумчивый. Приключилось чего?

— Старца встретил, — отвечаю, голову к ней поворачиваю. Какая ж красивая. — В лесу. Глаза — как угли, а борода — в три пяди. Одет в чёрное, волосы чёрные. Про ларец рассказывал.

Княжна вдруг бледнеет, ещё и брови тонкие хмурит.

— Какой ещё старец? — шепчет.

— Ну, дед такой, в чёртом кожухе. Говорил про Навь, про Явь, про двух братьев.

— Батюшки-светы… — Аннушка крестится дрожащей рукой. — Да это ж Чернобог был!

Поднимаюсь на локоть. С меня одеяло накинутое соскальзывает. Грудь оголяется. Княжна аж не глядит — шибко напугана.

— Кто?

— Чернобог, тёмный брат Белобога! — глаза у неё горят, говорит пылко так. — Они вдвоём мир держат: один свет дарит, другой тень стелет. А ларец твой… — облизывается, — это, видать, его дар. Или проклятие.

Тогда уже полноценно на кровати сажусь, руки в замок складываю.

— Рассказывай.

Аннушка ноги под себя подбирает, начинает — как сказительница старая:

— Белобог — светел, как утро. Его сила — в росе да в первых лучах. А Чернобог… — вздыхает, — он тьму любит, да правду горькую. Говорят, что раз в сто лет выходит к людям, дарит то, что им по нраву. А нрав у людей… — усмехается, — чаще тёмный.

— Значит, ларец — от него?

— А кто ж ещё такие штуки делает? — ткнула пальцем в чёрный ящик. — Он не откроется, пока сам не захочет. Или пока…

— Пока что?

— Пока не отдашь ему то, что он просит.

— А что он просит?

Аннушка пожимает плечами:

— У Чернобога свои счёты. Может, душу чью. Может, память. А может… — вдруг обнимает меня за шею, — может, просто хочет посмотреть, как ты с ним сладишь.

Задумываюсь маленечко. Чего ж может хотеть ларец? И как это узнать? Да только и мига не проходит, как за дверью топот слышится. Голову вскидываю, на Аннушку гляжу. Та уже подскочила, к выходу направляется.

— Куда ты? — ноги свешиваю. — Что за беготня там?

— Поспи ещё, барин, — вдруг несколько странно отвечает княжна. — Наше там, девичье.

Сначала на слово ей верю — только неспокойно. В окно выглядываю — а там лекарь к нам идёт. Неужто бабе плохо стало? Аль по-женски у кого проблемы? Они ж такие, нежные… Видать, правда — не моё это дело.

Хочу пойти поглядеть, чего в деревнях творится, как планы меняются. Солнце только-только поднялось над частоколом, а уж стук в ворота разносится по всей усадьбе. Глаза закатываю — чего ж всем надобно-то? После ларца этого запертого — настроение ни к чёрту.

Выхожу на крыльцо — а там Захар, староста, стоит. Весь в язвах, как осенний лист в червоточинах. Глаза мутные, но спесь из них так и прёт. В руках держит грамоту, запечатанную княжеской печатью.

— Принёс, — хрипит, протягивая мне письмо. Руки у него дрожат, пальцы скрючены, будто корни старого дуба.

Беру грамоту, осматриваю. Воск красный, с оттиском волка — княжеский знак.

— Староста, ты ж знаешь, что я могу тебя вылечить? — говорю спокойно, глядя ему прямо в глаза.

Захар фыркает, слюна с примесью крови капает на землю.

— Ты? Меня? — качает головой. — Я лучше сдохну, чем перед тобой колено преклоню.

— Как знаешь, — пожимаю плечами. — Все уже, считай, колени преклонили. Один ты борешься. И не жалко же семью свою?

— Не твоё дело, — сипит. — Меня князь старостой поставил — ему и службу нести буду.

Староста плюёт под ноги, разворачивается и уходит, хромая. Его тень — кривая и узкая — тащится за ним, будто прикованная цепью.

Я ж вздыхаю тяжело — упёртый же мужик. Возвращаюсь в горницу, разламываю печать. Письмо хрустит — из телячьей кожи сделанное. Запашок ещё остался.

«Не гоже князю так обращаться, но с падалью — как с падалью. Думаешь, барин, я не узнаю ничего? Одну княжну с дому вытащил, другую — проклял. И я тебе простить это должен? Как бы не заступались за тебя деревенские, даже старосты — правду не скроешь. Княжну хоть в хлеву запри — я узнаю дочь родную.

Верой её назвал? Зачаровал, гниль? Чума болотная! Я с тебя три шкуры сдеру, я тебя век пытать буду. Вернёшь ты мне всё, что натворил.

Сними проклятие, верни княжну Анну домой — и тогда спасу деревни вокруг. Пришлю дружину. Иго монгольское уже на подходе, кони их землю топчут у вас под окнами. Коли же не вернёшь — смерть вам всем придёт. А я тебя с того света достану».

Подпись — княжеская, с росчерком.

Губы сами собой растягиваются в усмешке. Надо же, князь уж совсем самообладание потерял. Какие высказывания, какая ярость! Что ж, Аннушке сказать надобно, что можно уже перестать быть Верой. Интересно, обрадуется? И ответить князю надо — пару ласковых слов.

Только прежде с княжной поговорить — может, правда снять проклятие с её сестры? Уж всё равно таить нечего.

Выхожу из горницы, спокойно бреду туда, где обычно Аннушка дни коротает. Зачитываюсь опять в строки княжеские, ухмыляюсь. Как вдруг слуха касаются слова, коих я совсем не ожидаю услышать в доме. Спокойно у нас всё так было — а тут, как гром среди неба ясного:

— …подтвердилась. Да и как тут не подтвердить? — говорит лекарь. По звуку — руками всплескивает. — Вы ж на сносях уже!

Не понимаю. Кто на сносях? Нина? Дуня? Аннушка?.. Бледнею весь, поднимаю голову. Гляжу — а дверь это в комнату бабушкину. Ну не может же она быть!

Помню, не моё это дело, а бабское — только мне ж потом разгребать за бабами! Толкаю дверь — тут же бледнею. На кровати бабы-барыни мамка моя лежит в платье, живот круглый гладит. На меня глядит огромными испуганными глазами.

— Барин пожаловал, — только молвит лекарь. — Ну а я… пойду.

— Стоять! — рычу. Комнату глазами окидываю. Тут и девки сенные, и баба, и княжна даже. Гляжу на них взглядом суровым. — Это что такое?!

— Чудо! — маменька первой молвит мне. — Севушка, сядь пока. Не хотели мы тебе говорить, да вот…

— Какое чудо ещё?! — рычу. Кулаки сжимаю. — Допилась?! Признавайся, где шлялась?! Я ж-то думаю — образумилась, с дому носу не показывает! А она!..

— Так и есть, сыночек, — мамка садится, поддержки в девках ищет глазами. — После казни папки твоего я только ему одному верна. Ещё с месяц назад ничего со мною не было — ни живота, ни причуд каких. А тут вот… раз!

— Думали, захворала мамка твоя, — баба-барыня головой качает. — Иногда люди так пухнут изнутри — и сдыхают. Только вот живее всех живых мамка твоя. А пузо — вон какое.

— Не заметили просто… — ни слову их не верю.

— Да как не заметили б?! — у мамки слёзы по щекам бегут. — Я ж по папке твоем горевала. Да и знаю я, как бремя ощущается. Тебя выносила, выродила. Нельзя не заметить этого!

— Я тебе про Чернобога и Белобога не зря рассказывала… — шепчет Аннушка, да глаз на меня не поднимает. — И один, и второй дары свои оставляют. Поди только пойми — добрый ли то дар…

— Зубы мне не заговаривайте! — злой, аж дым из ушей валит. — Не пацан я уже сопливый! Прекрасно знаю, откуда дети берутся!

— Да что ж упёртый ты-то такой?! — вспыхивает Аннушка, да перед мамкой моей становится. Глазищи — колдовским огнём горят. — Самому не зазорно мать родную в таком обвинять?!

— Да я!.. — только возмутиться хочу, как крик с улицы перебивает меня.

— Басурмане пришли, — вдруг шепчет мамка, да за живот хватается. — Ой, Севушка… помоги!

Глава 19

Земля дрожит. Сначала — тихо, едва заметно, — словно где-то далеко проехала тяжёлая телега. Потом — сильнее. Имение трясётся, со столов падает, валится всё, что плохо стоит.

Даже колени подкашиваются у девок, что испуганно озираются, будто впервые слышат такие звуки. Я же только воздух в грудь успеваю набрать, как практически мне в ухо девичий голос вопит:

— Батюшки! Да это ж… — начинает кричать Дуняша, но я уже и без неё знаю, проношусь мимо.

— В подпол! Все! Сейчас же! — реву так, что стены дрожат.

Выскакиваю на крыльцо. Воздух пахнет пылью и чем-то кислым — страхом. На горизонте — чёрная туча. Нет, не туча — это тысячи всадников поднимают степную пыль. Солнце, ещё недавно такое яркое, теперь будто сквозь грязное стекло светит.

Первые стрелы завывают, как голодные волки.

Теряюсь сначала, понимаю, что запоздало реагируем. Неужто не видели караульные?! Потом понимаю — без чар тут не обошлось. Всё иго вражеское будто из ниоткуда появляется. Делать нечего, уже собирается люд, выстраивается. Вижу и Лизку, и Осипа, даже Стас среди всех — оружие в руках мнёт.

— Щиты! — ору я, и мои разбойники уже строятся, сбиваясь в стену.

Тук-тук-тук! — стрелы впиваются в дерево. Одна пролетает в сантиметре от моего лица — чувствую, как ветерок от неё обжигает щеку.

— Чародеи! Дайте им жару!

Лизка, бледная как смерть, но с горящими глазами, выходит вперёд. Видно уже всем, что ведьма она. Глазищи огромные, сила в них пляшет недюжая, все полыхает вокруг чарами. Её пальцы сжимаются в кулаки, и…

БА-БАХ!

Синий огненный шар вырывается из её рук, летит прямо в центр наступающих. Взрыв поднимает в воздух трёх всадников вместе с лошадьми. Кровь, куски мяса, брызги грязи — всё это смешивается в отвратительный дождь.

Но их слишком много.

Понимаю, что пора в руки себя брать. Первые ловушки срабатывают — из земли вырываются копья, столбы огня, земля разверзается. Да только временные это меры всё. Пора и самому в бой вступать. Перепрыгиваю самострелы, в землю утыкнутые, деревенские только хмурятся. Бегу наперёд, за мной сразу остальные.

Меч в моих руках поёт.

Первый монгол — молодой, с тонкими усиками — замахивается кривой саблей. Уклоняюсь, мой клинок описывает дугу — и его голова летит, глаза ещё секунду смотрят с удивлением.

Второй и третий бросаются одновременно. Левый — рублю по запястью. Кисть с саблей падает, он орёт. Правый — удар ногой в колено, хруст, и мой меч уже вонзается ему под рёбра.

— Сзади! — кричит кто-то.

Не оборачиваюсь — просто падаю на колено, чувствую, как сабля свистит над моей головой. Мой меч вонзается в живот лошади. Животное встаёт на дыбы, всадник летит прямо на мой поднятый клинок…

Сражаюсь долго, упорно, всеми способами. Чары — в одну сторону, меч — в другую. Мало нас — невозможно мало. Хотя и они далеко не все. Видать, тысяч пять всего, сколько видно. Но и этого до того много, что зубы скрипят, а руки всё равно делают.

Кровь. Её так много, что земля превратилась в липкое месиво. Вижу, как Влас, кузнец деревенский, размахивает огромным молотом. Удар — и монгольский шлем сплющивается вместе с головой.

Но их всё больше.

— Слева! Прорвались! — орёт кто-то. Головой верчу, сквозь битву вижу — пробились к деревне ироды.

Бросаюсь туда. Трое всадников уже врезались в наших. Один чародей лежит с торчащей из груди стрелой. Только не пойму, Пётр, что ли?

— Лиза! — реву я.

И она появляется.

Стоит прямо перед битвой, позади маленького войска нашего, вся в белом, руки подняты. Её волосы развеваются, хотя ветра нет. Глаза… Господи, глаза совсем алые!

— Эх, матушка-Морена, выручай… Тьма, встань! — шепчет она. И будто отвечает ей кто-то морозным ветром, заставляя кожу покрываться мурашками.

И тени оживают.

Из-под земли вырываются чёрные пятна, хватают монгольских лошадей за ноги. Животные падают, всадники кричат от ужаса.

Бой превращается в ад.

Я рублю, бью, убиваю. Тело моё покрыто кровью — чужой и своей. Где-то режет плечо, но боли нет — только жар в жилах.

— Барин! К нам! — зовёт Лизка. Она уже тут как тут, рубаха не белая более — кровавая вся.

Она стоит в кругу из трёх мёртвых монголов, но видно — силы на исходе. Бросаюсь к ней, сходу срубая голову атакующему.

— Ты…

— Молчи, ведьма, — хриплю я, становясь спиной к её спине.

Они окружают нас. Десять. Может, двадцать. Ухмыляюсь. Сам вокруг вижу, как колдовским огнем глаза мои сверкают. Ничего доброго не предвещают врагам нашим.

— Ну что, басурмане? Кто жизнь не жалует?!

Рубимся, а вокруг… кровь.

Её так много, что земля под ногами хлюпает, будто весенний луг после паводка. Мой меч тяжёл от смертей, рукоять липнет к ладони.

Леший стоит посреди поляны, высокий, как пожарная вышка, весь в мху и жилах древесных. Его пальцы — сучья кривые — шевелятся, и земля стонет в ответ. Впервые вижу его не деревьями в лесу, а в облике отдельном. Огромный, жуткий.

А вокруг него… Из-под чёрной почвы выползают они.

Заложные.

Те, кого без молитв в сырую землю кинули. Гнилые рёбра торчат, как частокол, глазницы пустые, но горят зелёным огнём.

— Долг отдаю, боярин, — скрипит Леший, и голос его — как ветер в сухих ветвях.

Монголы, такие храбрые минуту назад, теперь пятятся. Кони их ржут, встают на дыбы, чуя смерть, что пахнет не кровью, а тлением.

Первый мертвец хватает всадника за ногу. Тот орёт, бьёт саблей — клинок проходит сквозь рёбра, но костяные пальцы уже впиваются в горло.

— Руби их в куски! — кричит монгольский военачальник, широколицый, с косой, перетянутой серебряными кольцами.

Но как рубить то, что уже мертво?

Я стою, наблюдаю.

Мои люди — чародеи, разбойники, деревенские — перевели дух. Лизка опирается на посох, лицо её белое, как мел. Осип рядом, его пальцы сжаты в кулаки.

— Добьём их? — спрашивает Влас, кузнец, вытирая окровавленный топор.

Монголы отступают. Не бегут — отползают, как раненые волки.

— Нет.

Все смотрят на меня, не понимая.

— Отпустим.

— Что?! — Лизка аж подпрыгивает. — Да они же…

— Они дойдут до своих, — перебиваю я. — Расскажут, что видели.

Леший поворачивает ко мне свою сучковатую голову.

— Мудро, человече. Страх — оружие острее меча.

Монголы уже исчезают в дыму пожаров, что сами и разожгли. Их предводитель оглядывается — и я ловлю его взгляд.

Он понял.

— А если вернутся? — Лизка трогает мой рукав, пропитанный кровью.

— Вернутся, — плюю на землю. — Но не скоро.

Леший смеётся — звук, как треск ломающихся веток

— А мы будем ждать?

— Нет. Зато князю — надобно, — усмехаюсь. Гляжу, как тьма маленько в сторону берёт. — Обойдут они нас. Да дальше пойдут.

— Как так, барин? — Осип хмурится. Леший, посмеиваясь, мертвяков забирает, да в лес уходит. — Иго же по тем лесам в крупные города попадут, а там и столица. Людей сколько поляжет.

— Иди бейся, — бросаю только, вдаль глядя. — Никого не держу. Князю сообщу, что басурмане к нему движутся. Только письмо мне утром пришло — князь вас бросил всех. Знал, что монголы на подходе, да посмеивался. Отчего ж мы должны стеною тел своих их защищать?

Тишина в ответ. Никто не хочет биться идти. Только исподлобья пялятся.

А я по сторонам гляжу. Тишь на поле — не мёртвая, не пустая. Она гудит, как раненый зверь, наполненная хрипами, стонами, прерывистыми всхлипами. Воздух тяжёл — пахнет кровью, гарью, пролитым потом и железом. Солнце, багровое, как раскрошенный гранат, тонет в дыму пожарищ, и длинные тени ползут по земле, цепляясь за тела.

Я иду.

Мои сапоги вязнут в липкой грязи — не земле уже, а месиве из крови, пепла и растоптанной травы. Уж и деревенские прибежали помогать — девки мои выбрались на улицу. Сначала испуганно, теперече уже увереннее. Дуня сразу искать живых попёрлася.

— Барин! Здесь дышит!

Дуняха, рубаха её уже в кровавых подтёках, стоит на коленях рядом с телом. Паренёк молодой — щёки ещё пухлые, небритые. Но живот распорот, словно туша на мясном торгу, и кишки, сизые, скользкие, вываливаются наружу.

Я опускаюсь рядом. Колени впиваются в сырую землю. Кладу ладони на его живот. И тогда — огонь. Тот самый, что пылал в груди, когда рубил ордынцев. Только теперь он не ярость, не месть — а жизнь. Горячая, упрямая, как первый луч весеннего солнца, пробивающий лёд.

Из пальцев выползают зелёные нити — тонкие, как паутина, но прочные, как стальные жилы. Они впиваются в рваные края раны, шьют, стягивают, вплетаются в плоть.

Парень вздрагивает, глаза его закатываются — но я хватаю его за подбородок.

— Смотри на меня. Держись.

Нити затягиваются. Кровь перестаёт хлестать. Мясо стягивается, как будто невидимый портной работает неистово, зашивая разорванную кожу.

И вдруг — вздох. Глубокий, хрипящий, но живой.

А я только выдыхаю, да поднимаюсь. К Дуньке поворачиваюсь

— Следующий.

К вечеру всех живых сволокли в амбары. Лизка, бледная, с тёмными кругами под глазами, ходит между носилками, капая в рот умирающим густой, как смола, зелёный эликсир.

— Троих не спасти, — говорит она, вытирая окровавленные руки о передник.

Я смотрю на указанных. Первый — старик. Седая борода в запёкшейся крови. Грудь пробита стрелой — прямо в лёгкое. Дышит, как пробитый мех.

— Отойди.

Становлюсь на колени. Кладу руку ему на лоб. Золотой свет заливает темноту амбара. Старик вздрагивает, его пальцы сжимают моё запястье — сильно, как клещами.

— Пусти, барин… — хрипит он. — Молодых спасай…

— Молчи, дед, — не рычу, головой качаю.

Свет вспыхивает ярче. Стрела выскакивает из раны, падает на землю с мокрым плюхом. Лёгкое расправляется, как мокрая рубаха на ветру. По плечу его хлопаю, когда кожа уже затянулась. Старик глазам не верит, пальцами трогает себя. Только киваю ему, да выпрямляюсь.

Чуть позади чародеи стоят. Петьки и правда не видать. Иду к ним, к разговору прислушиваюсь. А у них подсчёт. Лизка видит меня, да сообщает:

— Из пятидесяти наших — семеро не встанут.

Влас, перевязывая свою окровавленную руку, хрипит:

— Чудо.

Я смотрю на тела, укрытые холстиной.

— Не чудо. Ежели князь не бросил бы вас — может, совсем потерь не было бы.

Лизка подходит, её пальцы касаются моего плеча. Не совсем понимаю, чего она хочет, но послушно следую за ней. Вроде и спросить хочется, а вроде и сил совсем нет…

Выхожу из амбара — и обомлеваю.

Вся деревня перед моим домом стоит. Мужики — в лучших кафтанах, девки — в цветных платках, старики — с посохами, ребятня — на заборах висит. Как только я появляюсь — грянул дружный крик:

— Слава! Слава нашему защитнику!

Дуняха, румяная, как маков цвет, первый венок мне на шею накидывает:

— За спасение наше, за кровь пролитую!

Старый дед Никита, что без ноги, костылём землю колотит:

— Такого витязя земля наша не видывала!

Детишки под ногами вьются, пальцами в меня тычут, будто в чудо какое:

— А правда, что ты одного взглядом убил? А правда, что тебя стрелы не берут?

Аннушка сбоку стоит, ухмыляется. Знает, как мне это всё неловко.

— Люди добрые… — начинаю я, но голос тонет в новом крике.

— Гойда! Гойда! — орут мужики, подбрасывая шапки вверх.

— Спасибо, — говорю наконец, поднимая руку. — Но не мне слава, а всем вам. Кто стеной стоял, кто без страха бился.

Толпа наконец затихает.

— А теперь — по домам. Работы много.

Поворачиваюсь, ухожу в избу. За спиной — шёпот:

— Вот это барин… И сильный, и скромный…

Дверь закрываю. Тьфу ты. Лучше бы ещё одну орду порубил, чем через это позорище проходить. Аннушка, войдя, смеётся:

— Что, герой? Славы не вынес?

Не отвечаю ей ничего, только губы кривлю в ухмылке. Иду себе дальше.

Дверь с треском захлопывается за моей спиной, отсекая восторженные крики толпы. В горнице тихо — только потрескивают дрова в печи да скрипит под ногами половица. Подхожу к столу, беру в руки проклятый ларец. Холодный, будто вырубленный из зимнего льда, он не поддаётся мне уже слишком долго.

Пальцы скользят по замысловатым узорам, ищу скрытые защёлки, слабые места. Вонзаю клинок в щель между крышкой и основанием — бесполезно. Металл лишь скрипит, но не поддаётся.

Сейчас, после такой битвы, особенно сильно хочется открыть его. Словно требуя награды за немыслимую победу.

— Чёртов ларец, — бормочу, швыряя чёрный ящик обратно на стол. Он падает с глухим стуком, будто смеётся надо мной.

Думаю о словах Анны, пытаясь всё сопоставить между собой. Видимо, глубоко погружаюсь в раздумья, не замечаю тихого скрипа. В дверях появляется тень.

— Сынок…

Мать. Стоит, придерживая живот — уже заметный, округлый. Глаза блестят странным светом, будто в них отражается далёкий костёр. Я замечаю, как её пальцы дрожат, сжимая складки платья.

— Ты должен поверить мне, — начинает она тихо, — это не обычное дитя.

Холодею внутри. В груди что-то сжимается, будто ледяная рука сдавила сердце. Откладываю ларец в сторону, поворачиваюсь к ней полностью.

— Чьё? — бросаю резко, хотя не жду честного ответа.

Она делает шаг вперёд, и свет из окна падает на её лицо. За последние месяцы она помолодела — кожа разгладилась, глаза прояснились. Будто кто-то влил в неё новую жизнь.

— Ничьё, — она поглаживает живот. — Не было мужчины у меня. Ни плоти, ни страсти. Однажды проснулась — а во чреве жизнь теплится.

Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони, но боль не приносит облегчения. В голове мелькают картины — соседи, их перешёптывания, насмешки за спиной.

— Боги… — шепчет она, и голос её дрожит. — Белобог или Чернобог — не знаю. Но дитя это — дар.

— Дар? — смех вырывается сам собой, горький, как полынь. — Или проклятие?

Софья, не моргнув, выдерживает мой взгляд. Её глаза — два тёмных озера, в которых плещется что-то древнее, нечеловеческое.

— Примет его земля наша, коли послано свыше.

Отворачиваюсь к окну. За стеклом — обычная деревня, обычные люди. Дымок из труб, ребятишки гоняют кур по улице. А здесь, в этой горнице — божественные игры с человеческими судьбами.

— Когда? — спрашиваю, глядя на закат.

— С началом осени родится. — Она подходит ближе, и от неё пахнет не привычными травами и дымом, а чем-то чужим — то ли грозой, то ли первозданной землёй. — Осеннее солнцестояние. Сила будет в нём великая. Такая же, как и в тебе.

Стучу пальцами по столу. Ларец в ответ тихо позванивает, будто отзывается на наши слова.

— Рожай, — говорю наконец ровным голосом, каким отдаю приказы перед битвой. — Раз уж сами боги решили в наши дела вмешаться.

Она вздыхает, кладёт руку мне на плечо. Её пальцы горячие, будто раскалённые угли.

— Ты не веришь.

— Верю, — поправляю. — Просто знаю: боги ничего просто так не даруют. За всё приходится платить.

Ларец на столе вдруг тихо щёлкает. Мы оба вздрагиваем. Мать крепче сжимает моё плечо.

— Он… отзывается, — шепчет она.

— Молчи, — резко обрываю, прислушиваясь. Но больше звуков нет. Только ветер за окном завывает, будто предвещая беду.

Мать уходит, оставив меня наедине с чёрным ящиком. Подхватываю его, поворачиваю в руках. Узоры на поверхности кажутся сегодня более чёткими — то ли свет так падает, то ли…

Внезапно понимаю — это не просто орнамент. Это карта. Звёзды, реки, горы. И в центре — наша деревня.

Сердце замирает. Ларец снова щёлкает, и на мгновение мне кажется, что крышка чуть приподнялась. Но когда я пытаюсь открыть её — всё по-прежнему.

За окном слышится странный звук — будто кто-то огромный прошёлся по лесу, ломая деревья. Но когда я выглядываю — ничего. Только луна, кроваво-красная, восходит над лесом.

Возвращаюсь к столу, ставлю ларец на место. Что бы ни задумали боги — мы встретим это во всеоружии. А пока…

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Пусть попробуют поиграть с нами. Мы ещё покажем, на что способны смертные.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге