Хозяин Аляски

Пролог. Последний день

Солнце заливало всю палату. За окном шумела дорога, изредка перекрываемая голосами птиц, Калуга в этом году весной выдалась зеленая и теплая. В палате пахло хлоркой и больничной едой.

Виктор Иванович сидел на койке, откинувшись на подушку. Руки лежали поверх одеяла. Пальцы сами собой сжимались в кулак и разжимались. Привычка.

На тумбочке рядом с кнопочным телефоном, очками в черной оправе и колодой карт лежала книга. «Александр Баранов и Тихоокеанская империя». Книга совсем новая, страницы заложены на середине.

— Деда!

В дверях стояла Соня, тринадцать лет, с косичками и пакетом в руках. За ней Федя, высокий, стриженый под ноль, и мать их Оксана с мужем Женей. А следом, поправляя на плече сумку, вошла Марина.

— О, банда явилась, — сказал Виктор Иванович. Голос у него был жесткий, глубинный, но сейчас звучал спокойно. — Проходите, давайте, что на пороге встали.

Соня бросилась к нему, чмокнула в щетинистую щеку. Федя кивнул, пожал крепкую руку старика и положил на тумбочку пакет. Оксана оглядела палату: три койки, сейчас свободны две, сосед на процедурах.

— Как ты, пап?

— Как в санатории, — буркнул Виктор Иванович. — Кормят только хуже. Совсем разучились людей кормить. Ты мне мясца привезла?

— Привезла, — Оксана достала из сумки сверток. — И сало как просил, и огурцы.

— И самогон? — бровь поползла вверх. Брови у него были густые, нахмуренные даже когда улыбался.

— Нет, — твердо сказала Марина, усаживаясь на стул рядом. — Врач сказал никакого самогона тебе Витя! Итак до больницы себя довел!

— Эх, — Виктор Иванович махнул рукой. — Ну хоть мяса дайте, а то на одних кашах скоро загнусь.

Марина вздохнула, но улыбнулась.

— Ты вечно с едой недоволен. Помню, как в тот раз всех накормил, а потом объявил, что это собачатина. Сестра моя потом два года не разговаривала с тобой.

— А чего? — Виктор Иванович захохотал. — Все хвалили же. «Ой, какой рецепт, никогда такого не ели». А я честно сказал. Когда доели.

— Мы до сих пор вспоминаем, и друзьям всем рассказываем какой ты у нас приколист, — покачала головой Оксана.

— Ну и рассказывайте, я вам еще много историй уморительных не рассказывал с молодости из Норильска.

Соня устроилась на краю кровати, поглядывая на деда.

— Деда, а правда, ты один свинью завалил? Мама говорила вчера когда тебе мясо жарила.

— О, это история, — Виктор Иванович откинулся на подушку. — Женя с Федей тут, значит, неделю обещали помочь. Все никак. То работа, то дела. А свинья уже такая что стоять не хотела, ворота ломала. Я и говорю: ну, раз не хотите помогать, то и мяса хренушки вам. Выпил двести грамм, вышел во двор, раз и все.

— И как? — Соня округлила глаза.

— А никак. Кулаком промеж глаз ей тюк! Рука то, она у меня тяжелая была. И сейчас еще, — он поднял кулак, — тяжесть есть. Свинья упала, и все. Потом разделал, кровянку сделал, сало засолил.

Федя, стоявший у окна, хмыкнул.

— Дед, ну я же маленький был... Учеба там, подработка...

— Не маленький, а ленивый, — поправил Виктор Иванович, но без злобы. — Сейчас-то хоть понял что деду помогать надо? Дед не вечный.

— Понял...

— А карты играть научился? Вчера вечером я тут всех раздел. Медбрата ночного и того в пух и прах.

Федя улыбнулся.

— Так я и не удивлен, тебя вообще фиг победишь.

— А ты думал, — Виктор Иванович подмигнул. — Завтра вернетесь с Женей, я с вами сражусь. Ты готов?

— Готов, — кивнул Федя.

— Ну смотри. Я на выписку играть буду. Если проиграете мне кроликов после выписки покупаете. Я уже решил, надо еще завести. И пару гусей. И сарай для кур починить, а то крыша дырявая.

— Успеешь еще, — сказала Марина тихо.

— Успею, — согласился Виктор Иванович. — Куда я денусь.

Поговорили еще. Оксана рассказала про работу, Федя про свои дела. Соня показывала рисунки, которые нарисовала в школе. Солнце переползло с кровати на стену, потом стало спускаться к полу.

— Тебе отдыхать надо, — сказала Марина, поднимаясь. — Придем завтра.

— Приходите, — кивнул Виктор Иванович. — И самогон принесите.

Поцеловали. Соня обняла, Федя и Женя пожали руку. Оксана поправила одеяло. Марина задержалась на секунду у двери, оглянулась.

— Лежи.

— Лежу, — буркнул он. — Иди уже.

Дверь закрылась. В палате стало тихо. За окном все так же шумела дорога, и птицы, и где-то капала вода в умывальнике.

Виктор Иванович потянулся к тумбочке, взял книгу и очки. «Александр Баранов и Тихоокеанская империя». Нашел закладку. Глава про тысяча восемьсот пятый год. Он читал медленно, водя пальцем по строчкам, иногда хмурился.

«…после разгрома крепости Якутат колония оказалась на грани гибели. Баранов, раненый, измученный, вынужден был просить помощи у директоров компании…»

«Вот ведь вляпался мужик, — подумал Виктор Иванович. — Кругом враги, люди голодные, а ему еще и из Петербурга пишут, чтобы пушнину давал. Какую пушнину, когда тут выжить бы…»

Глаза слипались. Книга тяжелела в руках.

Он положил ее на грудь, прикрыл глаза. В голове сами собой пошли мысли:

Соседу обещал пару литров самогона поставить, а он металл мне вывезти поможет. Надо еще на рынок на малинники съездить свиням отходы купить. Да соседке огород вспахать надо. И в гараже порядок навести, инструмент разложить…

Солнце ушло. В палате стало серо и тихо. Книга медленно съехала с груди, уперлась в одеяло.

Дверь приоткрылась, заглянула медсестра. Посмотрела, подошла тихо, поправила одеяло, подняла книгу, положила на тумбочку.

Потом повернулась и вышла, притворив дверь.

За окном все так же шумела дорога. Светило солнце, пели птицы.

В палате было тихо.

Глава 1. Новая жизнь

Первым ударил запах. Не больница, не хлорка и сигаретный шлейф соседа по палата. Что-то тяжелое, жирное, с рыбой и дымом. Ворвань. Он знал этот запах, когда держал свиней и кормил их рыбными отходами с базы. Так пахло после недели немытых рук.

Потом пришли звуки.

Где-то рядом глухо шумел прибой. За стеной глухо и размеренно стучали топоры. Под чьими-то шагами тонко скрипели половицы. Низкие и гортанные голоса тянули непонятные слова.

Виктор Иванович открыл глаза.

Потолок был бревенчатый. Темный, с паклей в щелях и янтарными каплями смолы на сучках. Не больничная побелка и не натяжной потолок. Просто бревна, тесаные топором и уложенные одно на другое.

Он повернул голову.

Слева от кровати находилось окно. Маленькое, в два бревна вырезанное. Вместо стекла что-то мутное и желтоватое пропускало серый свет. Бычий пузырь. Он видел такие только в фильмах про старое время.

Справа стоял стол. Сбитый из толстых досок, на нем глиняная кружка, свечной огарок в железной плошке и несколько пузырьков. В углу висел образ в окладе, и перед ним теплилась лампада. Красный огонек дрожал и бросал тени на стены.

Где он?

Он попробовал пошевелиться и сквозь зубы выдохнул от боли.

Правая рука. Все тело казалось чужим и тяжелым, но рука болела особенно сильно. Ноющее плечо, локоть, который не разгибался до конца, и плохо слушающиеся пальцы. Поверх кожи виднелись грязные тряпки.

— Александр Андреевич!

Голос раздался совсем рядом. Виктор Иванович перевел взгляд.

На табурете у кровати сидел человек. Незнакомое, усталое лицо с седой щетиной. Засаленный кафтан, в руках тряпка и плошка с темной жижей. Лекарь или врач, по виду — корабельный.

— Очнулись, — тихо сказал человек. — А мы уж думали, Господь прибрал.

Рядом, на стуле у изголовья, сидела женщина. Русское платье с меховой оторочкой и какие-то бусы на шее. Смуглое лицо с широкими скулами, волосы заплетены в косы. Темные и внимательные глаза смотрели настороженно. В руках она держала чашку, от которой шел пар.

— Воды, — хрипло выдавил Виктор Иванович.

Чужой, не его голос. Будто кто-то другой говорил его мыслями.

Женщина поднесла чашку и придержала затылок. Питье оказалось горьковатым и теплым, видимо травяной отвар. Он сделал два глотка и откашлялся.

«Бред, — подумал он. — Сейчас очнусь в палате, с Соней и книгой».

Он попробовал пошевелить пальцами правой руки. Больно, но пальцы шевелились медленно и туго. Это не его рука. Его руки были жесткими, натруженными, с черными ногтями. А эта узловатая, с крупными венами и старым шрамом через всю ладонь.

Он перевел взгляд на левую руку. Такая же старая, жилистая. Не его.

— Что со мной? — спросил он.

Лекарь склонился над рукой и ответил:

— Рана ваша, Александр Андреич. Кость срослась, да плохо. Воспаление. Я вам примочки делаю, отвар пьете. — Он помолчал. — А вы, простите, не слушались. Силенок много было, сами все норовили...

— Где я? — перебил Виктор Иванович.

Лекарь удивленно поднял брови.

— Как где? В Ново-Архангельске, вестимо. В вашем доме, Александр Андреич.

Ново-Архангельск.

Он читал про это вчера. Или когда это было? Лежал в больнице и читал книжку. Про Баранова, про Русскую Америку, про то, как строили крепость и воевали с индейцами. Глава про тысяча восемьсот пятый год.

«Бред, — снова подумал он. — Тяжелый бред. Температура, вот и мерещится».

Но боль в руке была настоящей. И запах ворвани настоящий. И этот лекарь в засаленном кафтане, и женщина с темными глазами. Он закрыл глаза, потом открыл снова. Ничего не изменилось.

— Александр Андреич, — лекарь осторожно тронул его за плечо. — Вы нас слышите?

— Слышу, — ответил чужой хриплый голос. — Не глухой.

«Вляпался, — подумал он. — Точнее, я вляпался. Куда только?»

— Александр Андреич, — снова заговорил лекарь. — У вас жар. Вам надо лежать. Я сейчас еще отвару дам...

— Погоди, — Виктор Иванович перевел дыхание. — Какой нынче день?

— Месяц? Октябрь, Александр Андреич. А число седьмой, кажись. Или восьмой.

Октябрь тысяча восемьсот пятого года.

Он помнил из книжки: битва при Ситке была в октябре тысяча восемьсот четвертого. Значит, прошел почти год. Он — Баранов. Раненый, старый Баранов, который...

Мысль оборвалась. Слишком много всего.

«Спокойно, — велел он себе. — Сначала осмотреться, потом паниковать».

Он сел, опираясь на левую руку. Правая болела, но терпеть можно. Лекарь всполошился и запричитал, но Виктор Иванович отмахнулся.

— Зеркало дайте.

Женщина — жена, понял он, Анна Григорьевна молча встала и вышла. Вернулась с небольшим зеркалом в деревянной оправе.

Он взял его левой рукой и поднес к лицу.

Из зеркала смотрел старик. Седая голова с зачесанными назад волосами. Обветренное лицо с глубокими морщинами, будто ножом прорезанными. Густые и нахмуренные брови. А глаза цепкие, мужицкие, не старые.

«Виктор Иванович, — подумал он. — Или теперь Александр Андреевич?»

Он провел пальцами по лицу. Шершавая кожа, колючая щетина. Не его лицо. Но оно теперь его.

Он отдал зеркало и прикрыл глаза.

— Что у нас с запасами? — спросил он.

Лекарь замялся и переглянулся с Анной.

— Александр Андреич, вам бы...

— С запасами, я спрашиваю, — голос стал тверже. — Мука, крупа, соль. И с рыбой как?

— Скудно, — тихо ответила Анна. — Очень скудно. Еле до весны дотянем.

Виктор Иванович кивнул.

«Понял, — подумал он. — Первым делом хлеб. Потом укрепления. Потом все остальное».

Он посмотрел на свою правую руку, перетянутую грязными тряпками.

— Руку надо разрабатывать, — сказал он лекарю. — Примочки это хорошо, но без движения затечет и не подниму потом. Будем делать.

Лекарь хотел возразить, но Виктор Иванович перебил:

— Не спорь. Делай, что говорю.

Командная привычка сделала голос жестким. Лекарь замолчал и кивнул.

Дверь скрипнула и отворилась.

Вошедший был лет сорока, не больше. Обветренное и скуластое лицо, сюртук, под которым угадывалась кожаная куртка. Руки в смоле, видно только с верфи или с корабля. Он снял шапку, перекрестился на образ в углу и повернулся к кровати.

— Александр Андреич, — глухим голосом сказал он. — Беда.

Кусков. Иван Кусков. Виктор Иванович узнал его не по лицу, а по тому, как он держался. Спокойно, но напряженно. Человек, который привык докладывать плохие новости.

— Докладывай, — твердо велел Виктор Иванович.

— Якутат, — Кусков сжал шапку в руках. — Сожгли дотла. Двадцатого августа.

Виктор Иванович нахмурился.

Якутат. Он читал про это в книжке. Крепость на материке, важная база. Тлинкиты напали и перебили всех.

— Потери?

— Четырнадцать русских, — глухо ответил Кусков и опустил глаза в пол. — И около двухсот пятидесяти алеутов и чугачей. Партия Демяненкова вышла в море, и их бурей накрыло. Никто не спасся.

В комнате стало тихо. За стеной глухо и размеренно стучали топоры, и где-то вдалеке лаяла собака.

— Батраков? — спросил Виктор Иванович. — Начальник крепости?

— Убит, — Кусков поднял глаза. — Иван Иванович. Тлинкиты ворвались и перерезали всех. Крепость сожгли, пушнину забрали, запасы...

Он не договорил.

Промышленник у двери — Максим Холмогоров, вспомнил Виктор Иванович — глухо выругался и сплюнул на пол.

— Все, — сказал он. — Конец нам. Надо на Кадьяк уходить, пока не поздно. Пока эти... — он махнул рукой в сторону окна, — не пришли сюда.

— Не уходить, — сказал Виктор Иванович.

Все посмотрели на него.

— Не уходить, — повторил он. — Укрепления готовить. Переписать всех, кто может ружье держать. И запасы переписать: муку, крупу, соль, рыбу. К вечеру чтоб на столе было.

— Александр Андреич, — лекарь осторожно тронул его за плечо. — Вам нельзя волноваться, у вас рука...

— А ты помолчи, — жестко посмотрел на него Виктор Иванович.

Лекарь отшатнулся.

Кусков стоял и смотрел на правителя. В его глазах застыло удивление. Такого Баранова он не помнил. Баранов был жестким, да. Но после ранения все ждали слабости. А этот...

— Сделаем, Александр Андреич, — сказал Кусков. — Я распоряжусь.

— И людей подними, — добавил Виктор Иванович. — Кто есть: промышленников, креолов, алеутов. Всех, кто может стрелять. Укрепления проверить, пушки осмотреть. Порох переписать.

Кусков кивнул и вышел.

Максим у двери помялся, потом спросил:

— Александр Андреич... А ежели они придут? Тлинкиты? У нас тут и сотни бойцов не наберется, а у них вон сколько.

— Придут так встретим, — ответил Виктор Иванович. — У нас пушки, а у них луки. И стены наши.

— Так у них ружья есть, — не унимался Максим. — Бостонцы продают им.

— А у нас пушки, — повторил Виктор Иванович. — И голова на плечах. Иди, делай что сказано.

Максим вздохнул, почесал затылок и вышел.

В комнате остались Виктор Иванович, Анна и лекарь.

«Люди в панике, дай им задачу, займи делом. А там разберемся».

Он посмотрел на свою правую руку.

— Помоги сесть, — сказал он Анне. — И одеться.

— Александр Андреич, — лекарь снова попытался возразить. — Вам лежать надо, у вас жар...

— Потом отлежусь, — отрезал Виктор Иванович. — Сначала дело.

Он попробовал встать. Тело слушалось плохо: ноги дрожали, и в голове шумело. Анна поддержала под локоть.

— Сядь, — тихо сказала она. — Посиди, привыкни. Не спеши.

Он посмотрел на нее. Темные спокойные глаза смотрели внимательно и изучающе. Она видела, что он чужой. Или чувствовала.

— Ладно, — сказал он. — Посижу.

Он сел на край кровати и опустил ноги на пол. Дощатый пол был холодным и шершавым. Босиком. Он только сейчас заметил, что разут.

— Сапоги дайте, — сказал он.

— Успеется, — Анна присела рядом. — Сначала отвар допей. И кашу поешь. Сил набираться надо.

Она подала чашку. Он взял ее левой рукой, а правую держал на весу — больно было опускать.

Пил молча.

За стеной глухо и размеренно стучали топоры. Где-то резко и гортанно кричали по-алеутски. Пахло дымом и морем.

«Это не бред, — подумал он. — Бред так не пахнет и так не болит».

Он допил отвар и поставил чашку.

— Что с «Невой»? — спросил он. — Лисянский?

— Ушла, — ответила Анна. — В августе. В Кронштадт. Лекаря оставили — вот его, — она кивнула на лекаря. — Сказали, поможет.

Лекарь поклонился. Виктор Иванович посмотрел на него.

— Как звать?

— Тимофей, — ответил лекарь. — Тимофей Зубов. С «Невы» я, корабельный лекарь.

— Добро, Тимофей, — сказал Виктор Иванович. — Руку мне вылечи. Нужна будет.

Лекарь кивнул.

Виктор Иванович посмотрел на дверь, за которую только что вышел Кусков.

«Якутат сожгли. Потери двести пятьдесят человек. Людей нет, запасов нет. Индейцы вокруг. А в Петербурге только пушнину требуют».

Он закрыл глаза.

«Вляпался. Точно вляпался».

Когда лекарь вышел, Анна помогла ему снять рубаху.

Виктор Иванович посмотрел на себя.

Тело было старым, но крепким. Широкая грудь, мощные плечи, рабочие. Живот не висел, и под кожей прощупывались мышцы. Шрамы на боку, на левом плече, на руках. Где-то ножом, где-то пулей.

«Нелегкая жизнь была у Баранова», — подумал он.

Особенно заинтересовало то, что он увидел под рубахой.

Поверх тела висела кольчуга. Короткая, до пояса, из мелких железных колец. Тяжелая — даже сидя, он чувствовал ее вес. Он провел пальцами по кольцам — холодные, плотно сплетенные.

— Это что? — спросил он.

Анна посмотрела удивленно.

— Кольчуга, Александр Андреич. Вы ее после прошлогоднего ранения носить начали. Говорите, помогает.

«Помогает, — подумал он. — От стрел, наверное. Индейцы стреляют пули отскакивают. Думают, колдун».

Он вспомнил, что читал в книжке. Баранов носил кольчугу и специально позволял индейцам стрелять в себя. Пули отскакивали, и те верили, что русский правитель неуязвим.

— Тяжелая, — сказал он.

— Привыкнете, — ответила Анна. — Вы уже привыкли. И не снимали почти. Сейчас видно из-за болезни ослабли.

Он кивнул. Кольчуга хорошая вещь. В жизни такие только в кино видел. А здесь реальная защита.

Анна помогла ему снять кольчугу на время, чтобы осмотреть руку. Под кольчугой оказалась еще одна рубаха, тонкая, из грубого полотна.

— Грязи много, — сказал он, глядя на грязные тряпки на руке. — Сменить надо.

— Тимофей боялся, — ответила Анна. — Говорил, рана открыться может.

— Откроется зашьем, — Виктор Иванович поморщился. — Грязь хуже. Позови его, пусть перевяжет по-новому. И кипятком чтоб тряпки обдал.

Анна вышла.

Он остался один.

Он поднял правую руку и согнул в локте. Больно, но жить можно. Пальцы сжал в кулак — медленно, с трудом. Разжал.

«Шевелятся. Значит, не отсохла».

Он провел пальцами левой руки по правому предплечью, туда, где под тряпками чувствовалось уплотнение. Кость срослась криво. Неправильно. Лекарь, видно, не умеет править такие переломы. Да и какие в тысяча восемьсот пятом году врачи? Пилили, прижигали, молились.

«В Калуге такие переломы за полчаса правили бы. Гипс, физиотерапия. А здесь тряпки и отвар».

Он вздохнул.

— Ладно, — сказал он вслух. — Разберемся.

Вернулась Анна, а с ней лекарь. Тимофей принес чистые тряпки и пузырек с какой-то жидкостью.

— Кипятком обдал? — спросил Виктор Иванович.

— Обеспокоился, — кивнул Тимофей. — Как велели.

— Добро. Перевязывай.

Пока лекарь возился с рукой, Виктор Иванович рассматривал комнату.

Дом правителя. Бревенчатые стены, пол из толстых досок. Простая мебель: стол, стулья, сундук в углу. На стене висела карта, нарисованная на коже. На окне бычий пузырь вместо стекла пропускал мутный свет.

За стеной слышались голоса. Кто-то ругался по-русски, кто-то отвечал по-алеутски. На площади кричали новость, и поднимался шум и гул.

«Паникуют, — подумал он. — Весть о Якутате разнеслась».

— Туже, — сказал он лекарю. — Потуже затягивай. Чтоб не болталась.

— Больно будет, — предупредил Тимофей.

— Знаю. Делай.

Тимофей затянул потуже. Виктор Иванович стиснул зубы, но не застонал.

— Теперь, — сказал он, когда лекарь закончил. — Давай про запасы. Подробно. Мука, крупа, соль, рыба. И порох.

Тимофей замялся и посмотрел на Анну. Та кивнула.

— Муки мешков пятнадцать, — начал лекарь. — Крупы меньше. Рыбы вяленой есть, но до весны не хватит. Соль на исходе. Порох...

— Что порох?

— Сыреет, — сказал Тимофей. — В погребах сыро. Если не просушить, то к весне не стрельнет.

Виктор Иванович кивнул.

«Понял, — подумал он. — Задача ясна».

Все ушли.

Лекарь готовить примочки. Кусков собирать людей. Анна осталась. Она поправила одеяло и присела на край кровати.

Молчала.

За окном глухо и ровно шумел прибой. Где-то вдалеке лаяла собака. На площади слышались крики и топот.

— Ты не так смотришь, — тихо сказала Анна. — Не так говоришь.

Виктор Иванович посмотрел на нее. Темные спокойные глаза смотрели настороженно.

— Война меняет, — сказал он. — Я много передумал, пока лежал.

— Может и так, — Анна не отвела взгляд. — Только ты раньше левую руку жалел, когда болела. А сейчас правую тянешь. И говоришь как другие слова знаешь. Не твои.

Пауза. Она не обвиняла и не настаивала. Просто смотрела.

«Заметила, — подумал Виктор Иванович. — Баба умная».

— Я здесь, — ровно сказал он. — И дела делать буду. С твоей помощью, Анна. Ты мне нужна.

Она помолчала, потом кивнула.

— Я велю кашу согреть. И рыбу. Сил набираться надо.

Она встала и пошла к двери. У порога обернулась.

— Ты только... не пропадай, Александр Андреич. Мы тут все от тебя зависим.

И вышла.

Виктор Иванович остался один.

Он посмотрел на свою правую руку, перевязанную свежими тряпками.

«Заметила, — снова подумал он. — Но она не враг. Пока».

Он закрыл глаза.

За стеной постепенно стихало.

Голоса на площади смолкли. Топоры на верфи тоже затихли. Только прибой шумел и лампада потрескивала в углу.

Виктор Иванович сидел на кровати и смотрел на свои руки.

Чужие, старые. Узловатые пальцы, сбитые ногти, шрамы. Он поднял правую руку и согнул в локте. Больно, но терпимо. Пальцы шевельнул слушаются, хоть и туго.

«Никакой это не бред, — подумал он. — Я здесь. В этом теле. И это Русская Америка. Тысяча восемьсот пятый год».

Он вспомнил больничную палату в Калуге. Соню с косичками, Федю, Марину. Книжку про Баранова на тумбочке. Запах хлорки и больничной еды.

«Как так вышло потом разберусь, если время будет. Сейчас главное: люди голодные, индейцы вокруг, запасы горят. А в Петербурге только пушнину требуют».

Он посмотрел на правую руку.

«Рука заживет. Не в первый раз. Разработаю, будет как новое. Ну, почти».

Первым делом укрепления. Вторым запасы. Третьим порох и оружие. И людей переписать, кто на что горазд. Кузнец есть? Плотник? Корабельный мастер?

Он вздохнул.

«В Норильске и не такое разруливали. Бригадиром был на заводе... Теперь бригада это полконтинента».

Он попробовал встать. Ноги дрожали, и в голове шумело. Но он стоял.

Он подошел к окну. Через бычий пузырь почти ничего не видно, только серое небо и смутные силуэты.

«Ладно. Поживем увидим».

За стеной послышались шаги. Анна тихо и быстро говорила с кем-то по-алеутски. Где-то далеко лаяла собака, и другая отвечала ей.

Он повернулся и сел на кровать.

Страха не было. Было любопытство и злость. На себя за старость. На обстоятельства за дурость. На эту землю за то, что она не дает расслабиться.

«Так даже лучше, — подумал он. — Спокойная жизнь не для меня».

Он лег и закрыл глаза.

За стеной все так же шумел прибой. Пахло дымом, морем и ворванью.

Дверь скрипнула, и вошла Анна. Она поставила на стол миску с кашей, подошла и поправила одеяло.

— Спи, Александр Андреич, — тихо сказала она. — Завтра дел много будет.

Он не ответил. Но услышал и согласился.

Дел будет много.

Глава 2. Счет на дни

Прошло четыре дня с того утра, когда Виктор Иванович открыл глаза в теле Баранова.

Каждое утро он разрабатывал правую руку. Сгибал и разгибал ее в локте, сжимал пальцы в кулак и разжимал. Терпел боль, но делал это методично. Тимофей менял повязку, удивлялся, что воспаление спадает быстрей, чем он ожидал. Рука еще болела, но пальцы слушались уже лучше, и Виктор Иванович мог сгибать ее почти до конца.

В это утро он встал сам, без помощи Анны. Тело привыкало, становилось своим. Он нашел на лавке чистую рубаху, натянул ее левой рукой, правую просунул в рукав осторожно. Кольчугу надевать не стал, тяжело пока. Потом.

Дверь скрипнула, и вошла Анна. Она несла кружку с отваром и кусок хлеба.

— Сам встал, — сказала она.

— Привыкаю, — ответил Виктор Иванович, принимая кружку.

Анна поправила одеяло на кровати, потом повернулась к нему и что-то тихо сказала по-алеутски. Слова были гортанные, быстрые, Виктор Иванович не разобрал ни одного.

— Что сказала? — спросил он.

Анна посмотрела на него внимательно, чуть склонив голову.

— Пожелала тебе доброго дня, — ответила она. — Ты теперь встаешь рано, как в молодости.

Она помолчала, будто ждала, что он скажет что-то еще. Виктор Иванович молчал, пил отвар.

— Кусков уже на ногах, — добавила Анна. — Ждет тебя. Говорит, дел много.

Виктор Иванович кивнул, поставил кружку.

— Сапоги дай.

Анна принесла сапоги: тяжелые, кожаные, с толстой подошвой. Он надел их сам, левой рукой затянул ремешки. Правую держал на весу, берег.

— Пойду, — сказал он.

Анна не ответила, только смотрела ему вслед.

Он вышел из дома и остановился на крыльце.

Серое октябрьское небо нависало над крепостью низко и тяжело. Моросил мелкий дождь, холодный, противный. Ветер тянул с моря, пахло водорослями и мокрым деревом. Где-то внизу, у причала, хлопала о сваи байдарка.

Он огляделся.

Дом правителя стоял на возвышении, на «кекуре» — скале, что выступала в море. Внизу, под крепостной стеной, виднелись крыши лабазов, казарм, кузницы. Дощатые настилы, брошенные поверх грязи, вели от дома к воротам. Дождь смыл пыль, и дерево блестело, было скользким на вид.

Он сделал шаг, другой. Ноги слушались. Тело чужое, старое, но оно подчинялось, двигалось, дышало. Это было странное чувство: будто учишься ходить заново, но мышцы помнят, что нужно делать.

Он прошел мимо казарм. Из открытой двери тянуло кислой капустой и мокрыми портками. Кто-то кашлял внутри, глухо, надрывно. У кузницы звонко стучал молот — Архип, видно, уже за работой. Пахло горячим железом и угольным дымом.

У недостроенной церкви он остановился. Сруб был поднят, но крыши еще не было. Бревна темнели от дождя, пакля в щелях промокла и висела серыми космами.

— Александр Андреич!

Он обернулся. Сзади стоял Кусков, сняв шапку. Высокий, длинноволосый, в левом ухе серьга. На плечах кожаная куртка, на поясе нож.

— Здрав будь, Иван, — сказал Виктор Иванович.

Кусков коротко поклонился.

— Я уж думал, вы сегодня не выйдете. Лекарь говорил, вам покой нужен.

— Покой? — Виктор Иванович усмехнулся. — Для покоя время надо. А его у нас нет.

Кусков кивнул, не улыбнувшись. Серьезный человек. Деловой.

— Пойдем, покажешь, что у тебя тут, — сказал Виктор Иванович и двинулся к воротам.

Кусков пошел рядом, чуть сзади, докладывая на ходу:

— Караулы сменил, как велели. Днем у ворот двое, ночью четверо. Пароли новые поставили.

— Какой пароль?

— Днем «Рыба», ночью «Пушнина».

Виктор Иванович хмыкнул.

— Добро. Самое удачное.

У ворот он остановился.

Караульный сидел на лавке под навесом, привалился спиной к бревенчатой стене. Худой, с клочковатой бородой, в засаленной куртке, подбитой мехом. На голове рваная шапка, надвинутая на глаза. Он дремал, но, заслышав шаги, встрепенулся, вскочил, не ожидая проверки.

— Стой! Кто идет?

Голос у него был сиплый, с хрипотцой. Глаза красные, навыкате.

— Свои, — сказал Кусков. — Пароль говори!

— Рыба, — ответил караульный и только тогда разглядел правителя. Вытянулся, попытался изобразить стойку, но шапка сползла на глаза, и он сбился. — Александр Андреич... Простите, не признал...

Виктор Иванович рассматривал его.

— Как служба дружок?

— Да все бы ничего, Александр Андреич, — караульный заговорил бойко, часто моргая, — бостонского бы рому, Александр Андреич... Совсем мало стали давать. Раньше-то по чарке в день, а теперича... только хлебное вино.

— Раньше ты и по две получал, — перебил Кусков. — А работал хуже. В прошлый раз караулил так и не заметил, как байдара с рыбой мимо прошла.

— Так это ж для сугреву, — обиженно протянул караульный. — Ветер с моря, сырость. Не согреешься так цинга привяжется.

Виктор Иванович усмехнулся про себя. Точно, вечно ему мало. И сразу видно: из тех, кто любит выпить, но службу знает. Неспроста Кусков его на воротах оставил.

— Как звать? — спросил он.

— Лука, — ответил караульный. — Лука Путаница. Меня все так кличут.

— Путаница?

— Так это... — Лука замялся, почесал затылок. — Один раз я мешки перепутал. Вместо муки соль в байдару загрузил. Так чуть байдарки не потонули. А так я надежный.

— Ром будет, — сказал Виктор Иванович. — По норме. А пока службу нести. Чтоб ни один колюж незамеченным не прошмыгнул.

Лука выпрямился, козырнул.

— Будет сделано, Александр Андреич! Ни одна собака не пройдет.

— Собаки пусть ходят, — сказал Кусков. — А люди не должны.

— И люди, — закивал Лука. — И люди тоже.

Виктор Иванович двинулся дальше, Кусков за ним.

— Надежный? — спросил он, когда они отошли.

— Лука-то? — Кусков чуть улыбнулся, впервые за утро. — Пьет, конечно. И язык без костей. Но в бою зверь. В прошлом году, когда колюжи на верфь напали, он троих топором положил. Пока остальные бегали.

— Значит, держи его на воротах, — сказал Виктор Иванович. — Пусть спит, но если что поднимется и в бой.

Они спустились к причалу.

Здесь было шумно. Алеуты в кожаных байдарах подходили к деревянному настилу, сдавали улов. Промышленники принимали рыбу, пересчитывали, кидали в большие чаны. Пахло свежей рыбой, мокрой кожей и морской солью.

Кусков подошел к одному из промышленников, перекинулся парой слов, вернулся.

— Рыба идет, но мало. Сезон кончается. Еще неделя и байдары в море не выйдут.

Виктор Иванович кивнул. Он смотрел на алеутов, на их ловкие движения, на узкие байдары, которые скользили по воде бесшумно. Надо будет потом с ними поговорить. Но сейчас...

— Господин правитель!

Голос сзади был звонкий, с легкой надменностью.

Виктор Иванович обернулся.

Перед ним стоял молодой офицер. Лет тридцати, не больше. Форма чистая, не засаленная, как у промышленников. Лицо гладкое, холеное. Держался прямо, даже слишком прямо, будто палку проглотил.

— Алексей Калитин, — представился офицер, не здороваясь первым. — Прислан из Охотска для командования мелкими судами.

Виктор Иванович ждал. Калитин выдержал паузу, потом продолжил:

— С вашего позволения, я, как только откроется навигация, доложу главному правителю. Колония гибнет. Нужно эвакуировать людей на Кадьяк, пока есть чем грести.

Виктор Иванович смотрел на него не мигая.

— Эвакуация, говоришь?

— Эвакуация, — подтвердил Калитин. — На Кадьяке есть запасы. Там крепость. Здесь же...

— На Кадьяке своих ртов полно, — перебил Виктор Иванович. — Кормить нечем. А здесь хоть рыба есть.

Калитин дернул щекой.

— Простите за дерзость, не примите за оскорбления, но вы купец, а не стратег. — Голос его стал жестче. — Порох сыреет. Еще месяц-два и стрелять будет нечем. Без пушек крепость не удержать. А колюжи, как вы знаете, не дремлют. Якутат сожгли, людей перебили. Следом сюда придут.

Виктор Иванович шагнул ближе. Калитин не отступил, но плечи напряглись.

— Значит, будем просушивать порох. И беречь каждый заряд. А ты, сударь, не имеешь права приказывать здесь. Я главный правитель, и мое слово закон.

Калитин побелел. Губы сжались в нитку.

— Я доложу в Охотск о вашем решении, — сказал он сквозь зубы.

— Докладывай, — ровно ответил Виктор Иванович. — А пока выполняй свои обязанности.

Калитин развернулся и пошел прочь, чеканя шаг.

Виктор Иванович смотрел ему вслед. Кусков подошел ближе, сказал тихо:

— Неспокойный человек.

— Вижу, — ответил Виктор Иванович. — Поглядим что выйдет.

Он повернулся к причалу, где промышленники продолжали разгружать рыбу, будто ничего не случилось.

— Покажи лабазы, — сказал он Кускову. — Хочу сам посмотреть, что у нас есть.

Кусков повел его к складам.

Лабазы стояли внизу, под крепостной стеной. Темные бревенчатые строения с низкими дверьми и маленькими окошками, затянутыми бычьим пузырем. Внутри пахло плесенью, мышами, тухлой рыбой. Где-то капала вода.

Вошли. Виктор Иванович огляделся.

Вдоль стен стояли мешки. Серые, подмокшие. На некоторых зеленела плесень. Бочки: одни засмоленные, другие просто деревянные, с обручами. На полу рассыпанная мука, какие-то тряпки.

Следом за ними вошел Холмогоров. Старый промышленник, морщинистый, с обветренным лицом. Глянул на правителя хмуро.

— Мешки показывать? — спросил он.

— Показывай.

Холмогоров подошел к ближайшему мешку, дернул за веревку. Мука посыпалась на пол. Виктор Иванович взял щепоть, растер пальцами. Плесень, комки. Подмокла, сбилась.

— Сколько всего?

— Пятнадцать мешков, — ответил Холмогоров. — И все такие.

— Солонина?

Холмогоров подошел к бочке, сбил обруч, снял крышку. Виктор Иванович заглянул внутрь. Серое мясо в мутном рассоле. Пахло кислым, несвежим.

— Часть протухла, — сказал Холмогоров. — Выкинуть надо, а то люди травиться будут.

— Соль?

— На дне. Горсть-другая.

— Порох?

Кусков шагнул вперед, отодвинул доски в углу. Показал на бочонки, стоящие в ряд.

— Здесь. Сыреет. В погребах сыро, хоть суши. Если не просушить к весне не стрельнет.

Виктор Иванович молчал, переваривая цифры. Пятнадцать мешков муки это на двести ртов? Недели на три, если растягивать. Меньше даже. Солонина половина испорчена. Соль на исходе. Порох комками.

Холмогоров не выдержал, заворчал:

— Еще месяца два, и начнем дохнуть. Рыба и та хуже пошла. А в Петербурге только и знают: пушнину давай. А чем кормиться?

Виктор Иванович повернулся к нему.

— Слушай сюда, — сказал он жестко. — Переходим на жесткий паек. Полфунта муки на человека в день. Рыбу по улову. Солонину только больным и детям.

Он перевел взгляд на Кускова.

— Ром строго по норме. По чарке после удачного промысла. И в праздники. Остальное на аптеку.

— Понял, — кивнул Кусков.

— Порох просушить, пересыпать в чистые бочонки. И каждый день проверять, не сыреет ли снова.

— А где взять свежий? — раздался голос от двери.

Виктор Иванович обернулся. В дверях стоял Калитин. Не вошел, просто стоял, прислонившись к косяку. Губы кривила усмешка.

— Порох сушить это мы и сами знаем, — сказал Калитин. — А где взять свежий? На Кадьяке? Там тоже небогато. В Охотске? Пока пришлют год пройдет.

Виктор Иванович не оборачиваясь ответил:

— Свежий будет. Всему свое время.

Калитин фыркнул, покачал головой и ушел. Слышно было, как его шаги застучали по дощатому настилу.

Кусков посмотрел на правителя.

— Будет?

Виктор Иванович вздохнул.

— Будет, — сказал он. — Не сейчас, но будет. А пока что есть, то есть. Распоряжайся.

Когда они вышли из лабаза, у ворот уже толпились алеуты.

Человек десять, не больше. В рваных парках из птичьих шкурок, некоторые босиком, хотя земля уже холодная. Говорили между собой быстро, гортанно, показывали на одежду, на пустые трубки. Взгляд у них был настороженный, недоверчивый.

Виктор Иванович остановился. За его спиной встал Кусков, положил руку на нож.

— Анну позови, — сказал Виктор Иванович. — Пусть переведет.

Кусков послал мальчишку, который вертелся у ворот. Через минуту пришла Анна. Она встала рядом с Виктором Ивановичем, готовая переводить.

Из толпы алеутов вышел старшина. Низкорослый, коренастый, с хитрыми, прищуренными глазами. Одет чуть лучше других: парка целая, на шее бусы из раковин. Держался спокойно, но Виктор Иванович заметил, как он оглядывается по сторонам.

Старшина заговорил, медленно, внятно. Анна переводила:

— Люди говорят табак кончился. Одежда рваная. Зима близко. Русские обещали, а не дают.

Виктор Иванович молчал, глядя на алеутов. Они смотрели на него. В глазах не то чтобы злоба, скорее ожидание. Проверяют, что скажет.

— Скажи им, — начал он спокойно, негромко. — Табак будет. Одежда будет. Но сначала надо пережить зиму.

Он выдержал паузу, Анна перевела.

— Русские и алеуты одна семья. Поможете ловить рыбу, чинить сети, сторожить крепость и никто не пропадет. Не поможете пропадем все вместе.

Анна перевела. Алеуты заговорили между собой, быстрей, чем раньше. Старшина слушал, кивал, потом повернулся к Виктору Ивановичу.

— Мы ждали, — сказал он по-русски. Слова выходили тяжело, с акцентом. — Ждем еще. Но если обманешь уйдем в леса.

Виктор Иванович посмотрел ему в глаза. Старшина не отвел взгляда.

— Не обману, — сказал Виктор Иванович. — Слово даю.

Старшина кивнул, повернулся к своим, что-то сказал. Алеуты зашумели, задвигались, стали расходиться. Без восторга, но и без бунта.

Анна не уходила. Стояла рядом, смотрела на Виктора Ивановича.

— Ты говорил с ними, как раньше не говорил, — сказала она тихо.

— Как надо так и сказал, — ответил он.

Анна помолчала.

— Может и так, — сказала она наконец и пошла к дому.

Виктор Иванович смотрел ей вслед.

— Что она имела в виду? — спросил Кусков.

— Не знаю, что у бабы на уме черт не разберет, — ответил Виктор Иванович. — Пойдем Вань.

— А чего вы толмача не позвали?

— Толмача? — Виктор Иванович не мог припомнить этого слова.

— Так переводчика.

— Разница какая? Ты мне голову не дури. Пойдем говорю.

Он вернулся в дом правителя, когда уже начало темнеть. Дождь кончился, но небо оставалось серым. В комнате было холодно, печь не топили с утра.

Виктор Иванович прошел в кабинет — маленькую комнату с бревенчатыми стенами, столом, чернильницей и свечой в железном подсвечнике. На стене висела карта.

Он подошел к ней, всматриваясь в линии.

Очертания Аляски еще не полные, приблизительные. Хотя название Аляски еще не ввели, как припомнил Виктор Иванович, сейчас это Американский материк. Гряда островов тянулась до Калифорнии, где-то далеко были отмечены Сандвичевы острова — Гавайи. Надписи сделаны по-русски, коряво, но разборчиво.

Он провел пальцем по береговой линии.

«Значит, так, — подумал он. — Людей переписал, запасы пересчитал. Рука потихоньку разрабатывается. Сегодня Калитин донос писать будет, это ясно. Но пока он не страшен».

Он сел за стол, подвинул к себе лист бумаги, перо. Обмакнул в чернила, попробовал писать правой рукой. Пальцы слушались плохо, буквы выходили кривые. Он поменял перо в левую руку, получилось лучше, но все равно непривычно.

«Первым делом пережить зиму, — продолжал он думать, откладывая перо. — Укрепления, паек, рыба. Вторым наладить порядок. Чтоб каждый знал свое место. Третьим ждать весны».

Он снова поднялся, подошел к карте.

Водил пальцем по берегу, отмечая про себя места, которые помнил из книжек. Где золото нашли потом. Где уголь. Где Форт-Росс заложит Баранов, то есть он. Все это будет. Но сначала не дать пропасть тому, что уже есть.

«Здесь не просто фактория, — подумал он. — Это будущее. Надо удержать. Вложить все, что знаю. А там золото, хлеб, верфи. Но это потом».

Он усмехнулся своим мыслям.

«Бригадир, ешкин кот...».

Он отошел от карты, снова сел за стол. Взял перо, попробовал писать левой рукой. Получалось медленно, коряво, но он выводил букву за буквой. Надо учиться писать заново. Когда-то он мог и не такое.

За окном шумел прибой. Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса. Анна говорила с кем-то по-алеутски, тихо, быстро.

Виктор Иванович отложил перо, посмотрел на исписанный лист. Буквы кривые, но слова складываются.

«Счет на день, — написал он. — Муки на три недели. Рыбы на месяц. Пороху на два залпа, если не просушить».

Он перечитал, усмехнулся.

— Просушим, — сказал он вслух. — Все просушим. И переживем.

За стеной стихли голоса. Лампада в углу теплилась ровно. Дождь за окном перестал, и в наступившей тишине было слышно, как далеко внизу плещется о сваи вода.

Виктор Иванович закрыл глаза, откинулся на спинку стула.

Страха не было. Было понимание: он здесь, это его тело, его земля, его люди. И дел до самого горизонта.

Он открыл глаза, взял перо и продолжил писать.

Глава 3. Золотые руки

Первый снег выпал в конце ноября. Серое небо опустилось низко, и мелкие колючие крупинки засыпали дощатые настилы, крыши лабазов, пушки на стенах. К утру снег растаял, превратившись в жидкую грязь, но к вечеру ударил морозец, и земля затвердела.

Виктор Иванович шел через крепостной двор, осторожно ступая на обледеневшие доски. Правая рука висела на перевязи, лекарь велел еще поберечь. Пальцы шевелились, локоть сгибался почти до конца, но тяжести рука не держала.

В кузницу он заглянул случайно. Услышал звон молота, потянулся на звук — старая привычка, еще с завода. В Норильске он любил постоять у горна, посмотреть, как раскаленный металл меняет цвет, как стружка летит из-под резца.

Кузница стояла внизу, под крепостной стеной. Небольшое бревенчатое строение с широкой дверью и низкой трубой, из которой валил густой дым. Внутри было темно и жарко. В красноватом свете горна Виктор Иванович разглядел наковальню — тяжелый обрубок железа, врытый в земляной пол. Рядом лежали молоты, клещи, зубила. Все разномастное, поношенное.

У горна стоял мужик. Кряжистый, с черной от угольной пыли бородой. Засаленный передник, руки в мозолях, на лице сосредоточенное выражение человека, который знает свое дело.

— Здарово, — сказал Виктор Иванович, переступая порог.

Мужик обернулся, вытирая руки о передник.

— Александр Андреич? — голос низкий, густой, с уральским говорком. — Вы к нам? Не ожидал...

— Проходил мимо, — Виктор Иванович подошел ближе. — Давно в кузнице не был. Как звать?

— Архип, — мужик поклонился. — Архипом кличут. С Урала я, из-под Невьянска. Третий год здесь тружусь.

— Добро, Архип. Показывай хозяйство.

Кузнец повел его вдоль стены, где на деревянных козлах лежали прутья железа, обломки, какие-то детали. Виктор Иванович брал в руки каждую, рассматривал, взвешивал.

— Железо откуда?

— Сибирское, — Архип развел руками. — С Охотска привозят. Мягкое больно. По камню сразу тупится. Хорошего укладу нет.

Виктор Иванович взял топор, лежавший на верстаке. Провел пальцем по лезвию: заусенцы, металл рыхлый. Поднял повыше, посмотрел на свет. Лезвие было кривое, будто его торопились сделать и не доглядели.

— Мягкое, — повторил Архип. — И закалка не та. Мы в воду окунаем, а оно все равно крошится. А якоря вон лежат, — он кивнул в угол, — ждут, пока их сварят. А как сваришь, если железо дрянь?

Виктор Иванович посмотрел в угол. Там, у стены, лежали части якорей. Веретена, рога, лапы все распилено, сложено в кучу. Железо темное, с ржавчиной по краям.

— Из Иркутска привезли? — спросил он.

— Так точно, — Архип вздохнул. — Распилили, чтоб везти сподручней. А тут собирай. Сваривать надо, а горн мал, железа не хватает. У меня и меха ручные, пока воздух нагонишь, пока нагреешь... Нету сил.

Виктор Иванович подошел к горну. В углях лежала какая-то заготовка, раскаленная добела. Жар шел волнами, и даже на расстоянии чувствовалось, как печет лицо.

— Покажи, как куешь, — сказал он.

Архип выхватил заготовку клещами, положил на наковальню. Молот взлетел и опустился — раз, другой, третий. Искры полетели во все стороны. Металл менял форму, становился тоньше, длиннее.

Виктор Иванович смотрел внимательно, прищурившись. Удары точные, уверенные. Кузнец знает свое дело. Но металл... Металл поддавался легко, слишком легко. Правильной закалки здесь не было.

— Погоди, — сказал он, когда Архип отложил молот. — Дай сюда.

Он взял клещи левой рукой, правую поднял, но тут же опустил — больно. Пришлось перехватить клещи поудобней, работать одной левой.

— Разожги горн, — велел он. — Сильней.

Архип задвигал мехами. Воздух со свистом втянулся в угли, и пламя взметнулось выше, жарче. Виктор Иванович положил в огонь обломок полосы, подождал, пока металл станет вишневым.

— Масло есть? — спросил он. — Свиное, китовое любое.

— Зачем масло? — удивился Архип. — Мы в воду окунаем.

— Вода остужает быстро, а масло медленней. Металл не так крошится. Есть?

— Китобои ворвань давали. В бочке у лабаза стоит.

— Тащи.

Архип выбежал, вернулся с небольшой бадейкой. Воняло тухлой рыбой, но Виктор Иванович только поморщился.

— Соли горсть есть? В воду бросим.

— Есть.

Архип принес соль, сыпанул в бадью с водой. Виктор Иванович вынул раскаленную полосу из горна, окунул в ворвань на секунду. Жир зашипел, повалил густой черный дым, завоняло так, что Архип закашлялся.

— Вот это дымина! — пробасил он, вытирая глаза.

— Терпи, — сказал Виктор Иванович. — Главное, что толк будет.

Он перенес полосу из масла в соленую воду. Шипение стало громче, пар клубами повалил к потолку.

— Теперь дадим остыть.

Через минуту он вынул готовую полосу. Металл был темным, с легким сизым отливом. Виктор Иванович положил его на наковальню, ударил молотом. Звонкий, чистый звук. Потом провел ребром по другому куску железа, искры посыпались ярко, сухо.

— Проверь, — сказал он, протягивая полосу Архипу.

Кузнец взял, повертел, попробовал лезвием ковырнуть край наковальни. Металл не крошился. Он ударил по нему молотом — выдержал.

— И вправду... — протянул Архип. — А мы-то век в воду макали. Не знали.

У дверей уже толпились люди. Кто-то из промышленников, проходя мимо, заглянул на шум, потом позвал других. Теперь у входа стояли пятеро, перешептывались, показывали пальцами.

— Баранов-то, никак, кузнецом заделался, — сказал кто-то сзади.

— Гляди-ка, больной, а при деле.

Виктор Иванович обернулся. В дверях стоял Холмогоров, старый промышленник, хмурый и небритый. Смотрел с интересом, но вида не подавал.

— Архип, — сказал Виктор Иванович, — запомни: масло и соленая вода. Сначала в масло, потом в воду. И металл не перегревай — как вишня стала, так и хватай.

— Запомню, Александр Андреич, — кивнул кузнец.

Виктор Иванович огляделся. На верстаке лежал кусок угля — им, видно, помечали что-то на железе. Он взял его, подошел к гладкой доске, прислоненной к стене.

— Смотри сюда, — сказал он Архипу.

Он начал чертить. Правая рука слушалась плохо, линии выходили кривыми, но суть была понятна. Он нарисовал станину, два упора, маховик, педаль внизу.

— Токарный станок, — объяснил он. — Ножной привод. Ногами качаешь и колесо крутится, заготовка вертится. Резаком снимаешь стружку. Ровно получается, не как топором.

Архип смотрел, хмурился.

— Из чего ж делать? Железа нет.

— Из дерева, — ответил Виктор Иванович. — Станина — сосна, она крепкая. Ось железную из обломка выкуем. Подшипники бронзовые, если есть.

— Бронза есть, — нехотя сказал Архип. — Да немного.

— Хватит. Ноги сильнее рук. Будем кругляки точить для блоков, детали для ружей, ручки для инструмента. Все ровнее пойдет.

— А на что это нам? — спросил кто-то из дверей.

Виктор Иванович обернулся. Лука Путаница стоял, привалившись к косяку, шапка набекрень, глаза красные.

— На то, — сказал Виктор Иванович, — чтобы стволы для ружей ровнее были, чтобы замки не клинило. А ты, Лука, лучше карауль, а не в кузницу шастай.

— Так я и караулю, — обиделся Лука. — Просто заглянул, а то чего тут народ собралси.

— Выдели крепкую сосну, — сказал Виктор Иванович Архипу. — Сделай пробную модель. Я завтра приду, покажу, как собирать.

Архип сомневался, но кивнул. Виктор Иванович оставил чертеж на доске и вышел.

Он не обманул. На следующее утро он пришел в кузницу с рассветом. Архип уже возился с досками: притащил три сосновые плахи, смолистые, плотные. Рядом лежал железный прут, обломок старой оси, и бронзовая пластина, от которой отбили кусок для подшипников.

— Начинай, — сказал Виктор Иванович, снимая куртку. — Покажу, как собирать.

Он чертил на досках линии, показывал, где делать выемки, где крепить упоры. Архип работал топором и стамеской, снимал стружку, подгонял детали. Виктор Иванович проверял каждую, поправлял, объяснял.

— Здесь маховик, — он указал на круглую заготовку, которую Архип вытесал из лиственницы. — Тяжелым делай, чтобы инерция была. Ногами качаешь он крутится, и заготовка вертится ровно.

— А резак? — спросил Архип.

— Резак из хорошего железа сделаем, закалим как учил. Пока пойдет тот, что есть.

К полудню станок был собран. Виктор Иванович сел на лавку, поставил ноги на педаль, нажал. Маховик загудел, завращался, и деревянная заготовка, зажатая между центрами, начала медленно поворачиваться.

— Ровно идет, — сказал Архип, прищурившись. — И вправду легче, чем топором тесать.

— Завтра попробуем точить, — Виктор Иванович встал, отряхнул руки. — Сделаем несколько кругляков для блоков. А потом и до ружейных лож дойдем.

Он оглядел станок, удовлетворенно кивнул.

В кузницу он вернулся через два дня. Рука болела меньше, и он снял перевязь, пусть привыкает к тяжести.

У горна Архип возился с каким-то заказом, но в углу, у верстака, кто-то работал. Виктор Иванович подошел ближе.

Парень, лет шестнадцати-семнадцати. Смуглый, с темными быстрыми глазами и русыми волосами, выбивавшимися из-под шапки. Одет как промышленник: куртка, штаны, сапоги. Но лицом светлей алеутов, и говорит, кажется, по-русски чисто.

Он правил напильником. Движения были ловкие, уверенные. Не как у мальчишки, а как у человека, который уже привык к инструменту. Напильник был старый, зубья стерты, но парень работал им так, будто это была тонкая работа, а не грубая правка.

— Как звать? — спросил Виктор Иванович.

Парень обернулся, поправил шапку.

— Сергей Степанов, батюшка. Кузнецу помогаю.

— Давно?

— Год, — Сергей покосился на Архипа, будто спрашивая, можно ли говорить.

— Способный малый, — буркнул Архип от горна. — Хватка есть, голова на месте.

Виктор Иванович взял напильник из рук парня. Старый, зубья почти сглажены. Но ручка аккуратная, подогнанная под ладонь. Сам сделал?

— Это ты выточил?

— Я, — Сергей покраснел. — Топором вырубил, потом ножом подчистил.

— С завтрашнего дня будешь учиться у меня, — сказал Виктор Иванович. — И грамоте, и железу.

Сергей вытаращил глаза.

— Я... я не обучен грамоте, батюшка.

— Научу, — ответил Виктор Иванович. — Придешь завтра с утра в дом правителя. Скажешь Анне, что я велел.

Парень смотрел на него, не веря своим ушам. Архип отложил молот, вытер пот.

— Повезло тебе, Сережа. Сам правитель учить будет.

— Батюшка... — начал Сергей.

— Все, — Виктор Иванович поднял руку. — Завтра. Не опаздывай.

Он вышел из кузницы, чувствуя на себе взгляд парня.

Через неделю Архип сказал, что можно пробовать варить якоря.

Виктор Иванович пришел в кузницу рано утром. Мороз окреп, на досках хрустел лед, из труб валил густой дым. Внутри было жарко, горн разожгли на полную.

У стены лежали части якорей. Веретено длинное, тяжелое. Два рога с лапами. Кольца, скобы. Все железо темное, с ржавчиной по краям.

— Сначала веретено, — сказал Архип. — Его сваривать надо.

— Давай, — кивнул Виктор Иванович.

Части якоря уложили в горн. Архип качал меха, раздувая жар. Металл начал светлеть, потом стал вишневым, потом желтым. Виктор Иванович смотрел, прищурившись, ждал, когда пойдет белое каление.

— Еще, — сказал он. — Сильней.

Архип налегал на меха. Пот катил с него градом. Металл побелел, начал искриться.

— Хватай!

Они вытащили раскаленные части клещами, положили на наковальню. Виктор Иванович взял молот в левую руку, Архип в правую.

— Бей!

Молоты опустились одновременно. Искры брызнули во все стороны. Железо подавалось, сплющивалось, срасталось.

— Еще!

Удар. Еще удар. Виктор Иванович чувствовал, как дрожит рука, как боль отдает в плечо, но не останавливался. Металл гудел под ударами, менял форму, соединялся в одно целое.

Наконец Архип отступил, вытирая лицо рукавом.

— Готово.

Виктор Иванович опустил молот. Рука тряслась, пальцы не разгибались. Он посмотрел на якорь. Шов был неровным, но сварка держалась.

— Теперь рога, — сказал он. — Не останавливаться.

Второй раз пошли легче. Архип уже знал, когда хватать, как бить. Виктор Иванович только подправлял, показывал, где ударить сильней. К вечеру якорь был готов. Тяжелый, черный, сварной шов прошел по всей длине.

— Надо бы испытать, — сказал Архип. — Как Петр Первый велел. Сбросить с высоты.

— Завтра сбросим, — ответил Виктор Иванович. — Сегодня хватит, отдохни.

Он отложил молот, пошевелил правой рукой. Пальцы слушались, но рука гудела.

Весть о том, что правитель работает у горна, разлетелась по крепости быстрей, чем весть о Якутате.

На следующее утро у кузницы собрались зеваки. Кто из любопытства, кто проверить, правда ли. Виктор Иванович делал вид, что не замечает, но краем глаза видел, как они перешептываются.

Холмогоров пришел первым. Постоял у порога, помолчал, потом хмыкнул:

— И правда, руки золотые. Гляди-ка, сам Баранов якоря варит.

— Варим, — ответил Виктор Иванович, не оборачиваясь.

— И откуда что берется? — Холмогоров покачал головой. — Лежал, лежал, а тут встал и пошел. И кузнец, и плотник, и... — он не договорил.

— И агроном, — добавил Виктор Иванович. — Весной картошку сажать будем.

— Картошку? — Холмогоров усмехнулся. — В здешних-то местах?

— А почему нет?

Холмогоров только рукой махнул, но уходить не спешил. Стоял, смотрел.

Потом пришел Лука. Протиснулся вперед, уставился на якорь.

— Батюшки, — сказал он, — сам правитель у горна! А рому-то нам за это прибавят?

— Прибавят, — буркнул Архип. — Как же. Жди.

— А чего ж не прибавить? — Лука обиделся. — Работа ж тяжелая.

— Работа, — согласился Виктор Иванович. — А ты на воротах сидишь и жуешь. Иди уже, не мешайся.

Лука вздохнул, потоптался и ушел.

В полдень мимо кузницы прошел Калитин. Он шел к причалу, но, увидев толпу, остановился. Губы его скривились в усмешке.

— Купец, — сказал он громко, чтобы все слышали, — а в кузнецы подался. Скоро сам сковороды начнет чинить.

— А ты, сударь, лучше бы порох просушил, а не над делом смеялся! Не по чину тебе правителя осуждать! — бросил Кусков стоявший рядом.

Кто-то из промышленников хмыкнул. Калитин пошел дальше, чеканя шаг.

Виктор Иванович не обернулся.

— Ничего, — сказал он Архипу, когда шаги стихли. — Пусть язвит. Дело свое мы делаем.

Он вернулся домой, когда уже стемнело. В комнате было холодно. Виктор Иванович снял куртку, повесил на спинку стула. Руки были в саже, черные, с мелкими ожогами. Он долго оттирал их мокрой тряпкой, потом сел за стол.

Правая рука гудела, но пальцы слушались. Он согнул их в кулак, разжал. Работает. Не так, как надо, но работает.

«Значит, так, — подумал он. — Якорь сварили, станок сделаем. Архип мужик толковый, уральская закалка. Научится, дальше сам пойдет. А Сергей... Парень способный. Из него помощник выйдет».

Он взял перо, попробовал писать правой. Буквы выходили кривые, но лучше, чем месяц назад.

«Здесь, как в бригаде в Норильске, — думал он, выводя очередную букву. — Если хочешь, чтобы работали, покажи сам. Авторитет зарабатывается делом, а не чином».

Он отложил перо, посмотрел на свои руки. Старые, узловатые, в шрамах и ожогах. Но они еще могли работать. В Норильске он и не такое варил. А здесь кузница, лес, море. Дела хватит.

«Токарный станок сделаем лучше, — продолжал он думать. — Потом водяное колесо поставим, если получится. А там и пилорама. И кузницу расширить. Но это потом. Сначала якоря, инструмент, ружья починить».

Он поднялся, подошел к карте. Водил пальцем по береговой линии, от Ситхи на юг, к Калифорнии, потом на запад, к Гавайям.

Он вернулся к столу, взял лист бумаги, написал: «Сергею Степанову учиться грамоте, арифметике, кузнечному делу. Считать способным к ремеслу».

Положил перо, откинулся на спинку стула.

За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Лампада теплилась ровным огоньком.

«Здесь не просто фактория, — подумал он. — Здесь все начинается. С кузницы, с якоря, с парня, который напильник правит. А там и все остальное. Но это потом. Сначала зиму пережить. А зиму мы переживем. Уж я грудью встану, раз оказался тут. Толи божья воля, толи шутка черта. Да оно и неважно. В свои восемьдесят лет занесло в тело помоложе, аки сказка. Маринке бы показать...»

Он закрыл глаза, улыбнулся своим мыслям.

Глава 4. Совет

К декабрю морозы окрепли. Залив у берегов сковало льдом, дни стали короткими, а ночи долгими и темными. Снег лежал на крышах, на стенах крепости, на пушках, глядящих в сторону леса. Ветер дул реже, но когда налетал пробирал до костей.

Баранов — или то, что теперь было Барановым — сидел у себя в горнице, шевелил пальцами правой руки. Кисть гнулась почти полностью, но пальцы еще ныли, особенно когда холодало. Он уже писал правой, выводил буквы медленно, но твердо. Кольчугу надевал редко, в доме ни к чему, а тяжела, чертовка. Но держал под рукой, на лавке у двери.

За окном стучали топоры. Кусков с утра повел людей укреплять северную стену, там снег подтаял от печного тепла, бревна промерзли не до конца, можно было подбить клинья.

«Надо собирать совет, — подумал Баранов, откладывая перо. — Дальше тянуть нельзя».

Он перебрал в голове, кто нужен. Кусков, Холмогоров, Калитин, Анна — без нее с алеутами не договориться. Старшины, Архип-кузнец, Сергея пусть послушает. И Серафиму позвать к вечеру — ром достать.

Он поднялся, надел сюртук, вышел на крыльцо. Мороз щипнул нос, дыхание паром вылетело.

На крыльце стоял Кусков, прислонившись к перилам, дымил самокруткой. Увидел Баранова, поклонился.

— Александр Андреич, позвольте слово молвить.

— Говори.

Кусков оглянулся, будто проверяя, нет ли кого рядом. Подошел ближе, голос понизил:

— Я вижу, Калитин позволяет себе неподобающее. Вы главный правитель, по званию как полковник. А он поручик, не больше. За такие слова в строю под арест сажают. Вы раньше бы не стерпели... а сейчас что-то терпите. Люди удивляются.

Баранов помолчал.

Кусков прав. Он и сам чувствовал что где-то промахнулся. В Норильске он был бригадиром, привык с начальством спорить, не кланяться. А здесь иная иерархия. Здесь, если главный мягок его сожрут. И свои, и чужие.

— Спасибо, Иван. Ты прав. На совете я его осажу. При первой же дерзости.

Кусков кивнул, сплюнул сквозь зубы.

— А то, Александр Андреич. А то совсем распоясался.

Горница в доме правителя была просторной для здешних мест. Длинный стол из толстых досок, лавки по бокам, в углу лампада перед образом. На стенах карты: Аляска, Калифорния, Тихий океан. Рисованы на коже и бумаге, кое-где потерты, но разобрать можно.

Печка-голландка топилась с утра, в комнате было тепло. На столе стояли деревянные миски с вяленой рыбой, глиняные кружки, пузырек с мутноватой жидкостью. Рядом с пузырьком небольшой бочонок рома, закрытый, для финальной части.

Калитин сидел по левую руку от пустующего места во главе, перебирал пальцами край стола, лицом спокоен, но глаза бегают.

Кусков по правую. Рядом с ним Холмогоров.

Анна Григорьевна села с краю, блик от лампады упал на ее смуглое лицо. Она перебирала четки, поглядывала на двери, ждала алеутов.

Двое старшин вошли следом за ней. Нанкок — низкорослый, коренастый, на груди медаль «Союзные России» поблескивает. Агнак — молодой, лет двадцати пяти, лицом скуластый, темные глаза смотрят спокойно, без страха. Сели на лавку у стены, ближе к Анне.

Сергей Степанов вошел последним, хотел сеть в угол, но Баранов кивнул ему на свободное место у печки.

— Садись, слушать будешь и запоминать все.

Сергей покраснел, сел, руки на колени положил.

Архип-кузнец стоял у двери, прислонившись к косяку. Руки в саже, передник кожаный засален. Он на совет по делу позван, сам знал речь пойдет о железе.

Баранов оглядел всех. Встал во главе стола, оперся здоровой рукой о доски.

— Поговорим о том, как зиму пережить. Люди голодны, запасы на исходе. Будем жить по-новому.

Калитин поднял бровь, но промолчал.

— Отныне всем — русским и алеутам — поровну, — Баранов говорил негромко, но каждое слово было как гвоздь. — Полфунта муки на человека в день. Рыба по улову, делить на всех. Соль ложка в неделю. Ром только по праздникам и после удачного промысла.

— Алеуты слуги, — Калитин не выдержал, голос его зазвенел. — Зачем им равный паек?

Баранов медленно повернул голову. Посмотрел на Калитина так, что тот поперхнулся, но договорил:

— Компания платит им меньше, чем русским. На что равный паек?

— Сударь, — голос Баранова стал тихим, почти ласковым. — Вы забываетесь. Я здесь главный правитель, и мои решения не обсуждаются. Еще одна подобная выходка и вы отправитесь на Кадьяк под начало тамошнего правителя с соответствующим письмом. А пока извольте исполнять свои обязанности.

Калитин побелел. Губы сжал так, что они стали тонкой ниткой. Кивнул и отвернулся к стене.

Холмогоров кашлянул в кулак.

— Верно говорит. В Шелихова времена так и было, кормили алеутов, и они работали хорошо.

Анна перевела алеутам. Нанкок погладил медаль на груди, переглянулся с Агнаком. Оба молчали, но Агнак слушал внимательно, глаза не отводил.

Баранов выждал минуту, продолжил:

— Теперь про еду на весну. За крепостной стеной, у незамерзающего ручья, поставим теплицы. Стены сделаем двойные, между ними опилки или мох для тепла. Сверху береста или слюда свет пропускает. На крайний случай бычий пузырь. Внутри печка-каменка, будем топить дровами.

— Каменка в теплице? — Калитин подал голос, но уже тише.

— Да. Землю греть.

— Земля замерзшая.

— Оттает.

Калитин хотел еще что-то сказать, но осекся, поймав взгляд Баранова.

— Сажать будем репу, капусту, картофель. — Баранов перечислил, загибая пальцы. — Картошка заморский корнеплод, в Сибири уже сажают, морозов не боится, урожайная.

— А семена где взять? — Холмогоров подался вперед.

— Семена репы и капусты есть в лабазах — привозили раньше, да не сажали, лежат. Картофель... — Баранов сделал паузу. — У меня есть несколько клубней, сохранил. Хватит на посадку.

Он не стал объяснять, что клубни нашел в старом мешке среди припасов, которые перебирали еще в ноябре. Или что ему прислали из Охотска. Пусть думают что хотят.

Кусков кивнул:

— Ручей за крепостной стеной не замерзает, я проверял. Сруб поставим, землю оттаем. К весне всходы пойдут.

— Огороды в здешних местах? — Калитин все же не удержался, но голос его звучал уже без прежней уверенности. — Да тут полгода снег.

Баранов повернулся к нему.

— Вы, сударь, навигацию не раньше мая ждете? А люди в апреле уже сок березовый пить начнут, если не подохнут от цинги. Снег сойдет, земля оттает. А если мы сейчас не посадим будете хвою жевать до нового парохода.

Калитин замолчал.

— Дальше, — Баранов перевел взгляд на промышленников. — У многих уже десны кровоточат, зубы шатаются. Это цинга. Если не лечить сейчас люди умрут.

Холмогоров пошевелил губами, будто пробуя зубы. Достал изо рта палец, показал: на подушечке кровь.

— Во, — сказал он негромко. — По утрам уже красным плююсь.

— Лечится просто, — Баранов взял со стола пузырек с мутной жидкостью. — Хвою еловую или сосновую рубить мелко, заливать кипятком, настаивать ночь. Пить каждое утро по кружке. Можно добавлять сахар, если есть. Еловые шишки тоже годятся.

— Горько поди, — Холмогоров поморщился.

— Зато живы будете.

Анна кивнула:

— Алеуты знают, хвоя от цинги помогает. Мы так лечимся. Старые люди говорят если десны болят, хвою жевать, и пройдет.

— Вот видите, — Баранов поставил пузырек на стол. — И наши, и туземцы одним и тем же лечатся. Значит, дело верное.

Он оглядел собравшихся.

— Анна Григорьевна, Сергей, вы за сбор хвои и настой отвечаете. Анна, у алеутов спроси, где лучше рубить, чтоб лес не портить. Сергей организуешь, чтобы каждое утро горячий настой в казармы носили.

— Только не кипяти, а залей горячей водой да укутай, так все соки останутся. — Анна поправила мужа.

Сергей встал, поклонился.

— Сделаю, Александр Андреич.

— Садись.

Баранов обвел взглядом лица. Кусков спокоен, ждет. Холмогоров ворчливо кивает. Калитин сжался, но злость из глаз не уходит. Алеуты насторожены, но слушают.

— Теперь о том, кто за что отвечает.

Он подошел к Кускову, положил руку на плечо.

— Иван Александрович, ты у меня главный по дереву и камню. Укрепления, теплицы, верфь. Людей возьмешь, сколько надо.

Кусков кивнул.

— Холмогоров, — Баранов повернулся к старику. — Ты старый промышленник, знаешь, где и как ловить. Рыба, звери, все на тебе. Сеть чинить, байдары ладить.

— Промыслы моя забота, — Холмогоров почесал усы. — Только рыба сейчас ушла в глубину, пока лед не встал. Будем ждать, когда залив схватится.

— А как схватится?

— Тогда сетями под лед ставить. По-зимнему.

— Значит, готовь снасти.

Холмогоров кивнул.

Баранов перевел взгляд на Калитина.

— Вы, Алексей Петрович, офицер. Вам и порядок на стенах блюсти. Караулы, оружие, порох. Что сырое просушить. Что неисправно Архипу нести, починят.

Калитин скрипнул зубами, но промолчал. Только кивнул резко, не глядя на Баранова.

— Сергей, — Баранов повернулся к парню. — Ты при мне будешь, делами мастеровыми заниматься. Кузница, плотницкая, токарный станок. Все, что железо и дерево требует — ты у меня в подручных.

Холмогоров подал голос:

— Александр Андреич, а что за парень при вас? Креол же... Не рано ли ему такие почести?

Баранов посмотрел на Холмогорова спокойно.

— Сергей толковый, руки золотые. А креолы наша будущая опора. Они и русское знают, и здешнее. Чем раньше таких учить, тем больше проку будет. Пусть при деле растет.

Сергей сидел красный, как вареный рак. Губы сжал, чтобы не улыбаться, но глаза светились.

— Благодарю, Александр Андреич, — сказал он негромко. — Не подведу.

— Знаю, что не подведешь.

Баранов подошел к алеутам. Анна поднялась, встала рядом.

— Переведи, Анна Григорьевна. Слово в слово.

Она кивнула.

— Русские и алеуты одна семья. — Баранов говорил медленно, глядя на старшин. — Паек, одежда, табак все будет. Но работать надо вместе. Ловить рыбу, чинить сети, сторожить крепость. Кто не будет работать не получит пайка. Кто будет работать честно получит все, что обещано.

Анна перевела. Нанкок слушал, поглаживая медаль на груди. Когда Анна замолчала, он поднялся.

— Русские много обещали. — Голос его был скрипучим, слова шли с акцентом, но разобрать можно было. — Мы ждали. Ждем еще. Но если обманешь точно уйдем в леса.

Агнак тоже встал. Молодой, прямой, голос твердый.

— Слово ваше слышим. Дело покажет. Мы будем работать, если будет справедливость.

Баранов смотрел на них, не отводя взгляда.

— Табак будет с первым кораблем. А пока работаем. Слово даю.

Нанкок и Агнак переглянулись. Первый кивнул, второй чуть приметно, но Баранов заметил. Старшины сели на лавку.

Анна тихо, одними губами, сказала:

— Хорошо сказал.

Баранов кивнул ей и вернулся во главу стола.

— Все. Делайте, что велено. Через неделю проверю.

Совет разошелся. Калитин вышел первым, не глядя ни на кого. Холмогоров ушел с Архипом, о чем-то споря. Кусков задержался, спросил тихо:

— Картофель-то где взяли, Александр Андреич?

Баранов усмехнулся.

— Нашел в старых припасах. Видно, кто-то привез еще при Шелихове, да забыл.

Кусков хмыкнул, но ничего не сказал. Поклонился и вышел.

Баранов вышел на крыльцо. Мороз усиливался, звезды высыпали ярко. Внизу, у ворот, горел костер, караульные грелись, перекликались.

— Серафима! — позвал он в сени.

Из кухни вышла женщина — высокая, крепкая, руки в муке, передник засален. Серафима, домоправительница. Муж ее, Лука, на карауле сегодня.

— Что надо, Александр Андреич?

— Бочонок рома принеси. Тот, что в погребе, маленький.

Серафима глянула неодобрительно.

— Для баловства, что ли?

— Для пользы, Серафима. Давай бочонок, не спорь.

Она хмыкнула, но ушла. Вернулась с небольшим бочонком, поставила на крыльцо.

Баранов спустился к воротам, поставил бочонок на виду, стукнул крышку.

— Каждому по чарке за работу!

Промышленники потянулись. Кто-то принес кружку, кто-то пил из пригоршни. Баранов наливал сам, следил, чтобы не больше чарки.

Лука Путаница подошел последним. Худой, клочковатая борода, шапка набекрень. Руки трясутся, глаза блестят.

— Александр Андреич, заждался я.

— Держи держи, дружок. Куда без тебя то.

Баранов налил чарку, Лука выпил залпом, крякнул, вытер губы рукавом.

— Благодарствую. Теперь и на караул можно.

— Можно. Только смотри у меня, что б глядел в оба глаза!

Лука кивнул, пошел к посту, шатаясь, но винтовку из рук не выпустил.

Ночью Баранов вместе с Кусковым обходил караулы. Фонарь чадил, тени прыгали по стенам. Снег скрипел под ногами.

Первый пост у северной стены. Караульный сидел, привалясь к бревну, винтовка стояла рядом, прислоненная. Спал.

— Фамилия? — Баранов наклонился.

Мужик вскочил, заморгал.

— Ермолаев, ваше благородие...

— Утром заступишь в наряд на кухню. Всю неделю. За то, что спал. — Баранов говорил спокойно, без злобы. — Если бы индейцы пришли головы бы лишился.

— Виноват, — мужик понурился.

Второй пост у причала. Тут караульный стоял, хоть и клевал носом, но винтовку держал в руках.

— Хорошо, — сказал Баранов.

Третий пост у ворот. Лука Путаница сидел на лавке, привалившись к стене. Глаза закрыты, но винтовка в руках. Спал или нет не разобрать, но оружия не выпустил.

Баранов потрепал его по плечу.

— Молодец, Лука. Получай еще чарку, но в следующий раз выговор, привыкай спать дома, а не на посту.

Лука открыл один глаз.

— А чарку когда?

— Завтра. А теперь карауль.

Кусков усмехнулся.

— Он и пьяный ружья не бросит. Я его знаю.

— Это хорошо. — Баранов пошел дальше.

У четвертого поста они наткнулись на Калитина. Офицер стоял, скрестив руки на груди, лицо злое.

— Что это за методы? — спросил он, не здороваясь. — Пьяных поощрять?

Баранов остановился, поднял фонарь, посветил в лицо Калитину.

— Дикий, увидев пьяного с ружьем, побоится. А без ружья убьет. Я учу людей дисциплине. Если не нравится жалуйтесь в Охотск, а здесь я ставлю порядок. Да и молод ты еще, слушать да молчать тебе надо, а не огрызаться. В былое время наказал бы, или по зубам дал... Все! Иди.

Калитин дернул щекой.

— Будет сделано.

— Вот и славно.

Баранов повернулся и пошел к дому. Кусков рядом, молчит.

В доме было тепло. Анна уже спала, в горнице потрескивали дрова в печке. Баранов сел за стол, положил правую руку на столешницу, пошевелил пальцами. Болят, но гнутся.

«Сегодня показал Калитину его место, — подумал он. — Надо было раньше, но лучше поздно, чем никогда».

Он взял перо, начал писать правой. Получалось уже лучше, много лучше.

«Сергей толковый парень. Из него помощник выйдет. Надо учить его и грамоте, и счету, и ремеслу. Года через два сам сможет мастеровые дела вести».

Перо скрипело, чернила ложились криво.

«Теплицы риск. Никто здесь такого не делал. Но без них зиму не пережить. Семена есть, сделаем. Землю оттаем, печку сложим. К апрелю уже зелень пойдет».

Он отложил перо, потер переносицу.

«Хвойный настой дело. Люди болеют, надо спасать. Анна поможет, Сергей организует. Если пить каждое утро цинга отступит».

Баранов встал, подошел к карте на стене. Русская Америка растянулась на коже: острова, заливы, проливы. Север далеко, Калифорния внизу, Гавайи как капля в океане.

«Ром палка о двух концах. Но Лука показал: даже пьяный, но с ружьем уже не добыча. А трезвый, но без ружья мясо. Так что пусть лучше пьют, но оружия не бросают».

Он вернулся к столу, сел. За окном мороз, звезды, тишина. В доме тепло, дрова потрескивают.

«Переживем зиму дальше легче будет. Главное не дать пропасть тому, что здесь построено. А время точно есть. Баранов, если память не изменяет, только в восемнадцатом году помер. Значит времени у меня много, а уж со своими знаниями я еще больше него успею сделать да внедрить. Эх, жаль мои не узнают никогда. А про Баранова новые книги напишут...»

Баранов взял перо, вывел на краю карты: «Декабрь 1805. Начали». Поставил число, подпись.

Потом отложил перо, погасил свечу. Лег на лавку, накрылся шубой.

За стеной глухо и размеренно стучали топоры: Кусков с ночной сменой укреплял стену.

Глава 5. Теплица

Январь в Ново-Архангельске стоял морозный. Снег скрипел под ногами, из труб валил густой дым, залив застыл так, что лед выдерживал подводу с грузом. Солнце появлялось ненадолго, висело низко над горами и снова пряталось, оставляя крепость в синих сумерках.

На кухне дома правителя было жарко. Печь гудела, в котле булькала рыбацкая уха, пахло луком и лавровым листом. Серафима, высокая, крепкая, в засаленном переднике, помешивала варево и ворчала:

— Дрова кончаются, Александр Андреич. А эти лоботрясы, им бы только ром да водку пить, да на печи валяться. Наколоть бы дровишек, так нет…

— Наколют, — Баранов сидел у стола, грел правую руку о кружку с хвойным настоем. — Кусков завтра людей выделит.

— Выделит он. Как же. — Серафима с шумом сняла котел с огня. — Соль тоже на исходе. Три мешка всего. А людей вон сколько.

— Соль беречь будем. На весну оставить нужно.

— А как же рыбу солить? Без соли пропадет.

— Морозом брать. Вынесем на холод дак и замерзнет как камень. Весной оттает.

Серафима хмыкнула, но ничего не сказала.

В дверь просунулся Лука Путаница. Худой, клочковатая борода обледенела от дыхания, шапка набекрень. В руках глиняная кружка.

— Серафима, налей хвойного. Велено пить.

— Велено, — Серафима налила из пузырька, подала. — Пей, болезный.

Лука хлебнул, скривился, чуть не выплюнул.

— Горько, Александр Андреич! Точно полынь! Нутро все вытравило этой хвоей. Мы уж лучше так, по-старому…

— По-старому значит зубы выпадут. — Баранов поднял кружку, показал. — Пей. Я же пью. Чем ты хуже правителя?

— Так вы начальство, вам положено, — Лука ухмыльнулся, но допил, вытер губы рукавом. — Все, выполнил. Можно на караул?

— Можно. Только смотри у меня!

Лука кивнул, сунул кружку за пазуху и выскользнул за дверь.

Баранов оглядел кухню. Сергей возился у печи, перебирал сушеную рыбу. Анна Григорьевна сидела в углу, перебирала четки, но краем глаза наблюдала.

— Сергей, — Баранов позвал негромко. — Подойди.

Парень подскочил, руки вытер о штаны.

— Слушаю, Александр Андреич.

— Ты хвойный настой каждое утро раздаешь?

— Раздаю. — Сергей помялся. — Но пьют не все. Кто выльет, кто в снег выплеснет. Говорят горько, невмоготу пить.

— Знаю. — Баранов отставил кружку. — Думать надо. В Сибири, говорят, хвойное пиво варят. И вкуснее, и от цинги помогает. Надо бы попробовать.

— Пиво? — Сергей удивился. — Из хвои?

— А ты думал. Дрожжи, сахар, хвоя и готово. — Баранов усмехнулся. — Ладно, потом разберемся. А пока заставляй пить. Скажи: кто не пьет на кухню наряд.

Сергей кивнул, отошел.

Анна Григорьевна поднялась, подошла к столу.

— Александр Андреич, алеуты тоже не пьют. Нанкок говорит: «Русские сами не пьют, зачем нас заставляют?»

— Пусть пьют. Объясни: от цинги спасает.

— Я говорила. Они не верят. Старые еще пьют, помнят как их в юности поили, а молодые нет.

— Увидят поверят.

Анна вздохнула, вернулась на свое место.

За стеной крепости было тихо. Мороз сковал деревья, снег лежал ровно, ни следа. Только у ручья пар поднимался — вода не замерзала, била из-под камней, стекала вниз, к заливу.

Баранов шел впереди, за ним Кусков, Сергей. Холмогоров напросился сам, шел сзади, покряхтывал, поправлял шапку. Лука увязался за компанию, «все равно на карауле скучно».

— Здесь, — Баранов остановился. — Ручей не замерзает, от крепости близко. Стражу можно ставить.

Кусков подошел к воде, опустил руку.

— Теплая. Не замерзнет.

— А стражу-то зачем? — Холмогоров подошел, огляделся. — К грядкам стражу? Смех один.

— А ты думаешь, дикие не догадаются, что там зелень? — Баранов повернулся к нему. — Для них это богатство.

— Да кто ж зимой полезет?

— А весной? К маю у нас уже капуста взойдет, а они голодные после зимы. Придут и все.

Кусков кивнул.

— Поставим двух человек, по очереди. С ружьями.

— Меня ставьте! — Лука выскочил вперед. — Я и так не сплю.

— Ты, Лука, и на посту спишь, — Холмогоров хмыкнул.

— С ружьем! — Лука обиделся. — С ружьем, хоть и пьяный. Александр Андреич сами сказали: с ружьем так молодец.

— Сказал. — Баранов потрепал его по плечу. — Будешь сторожем. Но не пьяным. Понял?

— Понял, — Лука вздохнул. — Трезвым, значится.

Сергей уже ходил вокруг, прикидывал, где ставить сруб.

— Александр Андреич, а стены делать двойные?

— Двойные. Между ними опилки или мох для тепла. Сверху слюда и береста. Печку-каменку сложим, дымоход вдоль гряд пустим.

— Дорогое удовольствие, — Холмогоров покачал головой. — Лес, труд, слюда…

— Слюда дешевле смерти от цинги. — Баранов обернулся. — А иконы переживут. Если не будет у нас овощей некому будет иконы целовать.

Холмогоров замолчал, только усы зашевелил.

Кузница гудела. Архип, голый по пояс, раздувал мехи, угли раскалились добела. На верстаке лежали доски, их только что принесли с верфи.

— Обжигать будете? — Архип вытер пот с лица. — Добро. Гнить меньше будут.

— Обжигать, — Баранов взял щипцы, подал доску. — По краю, чтоб не сквозило.

Архип сунул доску в горн, подождал, пока края займутся огнем, вытащил, бросил в чан с водой. Пар взвился до потолка.

— Так, — Баранов одобрил. — Теперь все так.

— Давай, — Архип взял следующую доску.

Сергей стоял рядом, запоминал. Потом сам взял щипцы, повторил.

— Молодец, — Архип кивнул. — Руки правильные у тебя, далеко пойдешь.

Из амбара принесли слюду. Небольшие листы, желтоватые, с трещинами по краям. Холмогоров, который пришел посмотреть, охнул:

— На оклады берегли, для икон! А вы на грядки!

— Хватит, — Баранов взял лист, повертел. — Не всю возьмем. Часть оставим.

— Всю изведете, — Холмогоров не унимался. — В Петербурге скажут иконы без окладов стоят, а у Баранова капуста под слюдой.

— Пусть скажут. — Баранов отдал лист Сергею. — А мы живы будем. Все я сказал, прекратить пререкания.

Он подошел к доске, взял уголек, начал чертить. Сергей встал рядом, смотрел.

— Стены наклонные, — Баранов чертил быстро, уверенно. — Чтобы свет лучше ловить. Дымоход идет вдоль гряд — равномерно греет. Крыша двойная, между бревен мох.

— А земля? — спросил Сергей. — Она же мерзлая.

— Оттает. Печку сложим, через неделю земля как в бане будет.

— Не замерзнет?

— Не должна. Ручей рядом, тепло от печки. — Баранов отступил на шаг, оглядел чертеж. — Построим увидим.

Калитин появился у кузницы неожиданно. Стоял у входа, скрестив руки на груди, смотрел. Лицо спокойное, но глаза злые.

— Не помешаем? — спросил он с ленцой в голосе.

— Смотрите, — Баранов не обернулся.

Калитин постоял, повернулся и ушел. Сергей проводил его взглядом.

— Александр Андреич, — начал он тихо. — Калитин в казарме говорил…

— Что говорил?

— Говорил: «Купец умом тронулся, иконы на капусту тратит».

Баранов усмехнулся.

— Еще что?

— Говорил, что донос в Охотск написал. Что вы колонию разоряете, слюду на грядки пускаете, алеутов ровняете с русскими. — Сергей запнулся. — Люди перешептываются. Кто верит, кто нет.

— Пусть пишет, — Баранов взял новую доску, начал чертить второй эскиз. — В Петербурге сейчас не до нас, там Наполеон на уме. А к тому времени, как ответ придет, мы уже и картошку вырастим, и ружья починим. Будут бумажки — покажем, на что способны.

Сергей помолчал, потом кивнул.

— Понял.

— А ты, — Баранов поднял голову, посмотрел на парня, — не бойся. Делом занимайся. Дело правду покажет.

Сергей выпрямился, взял щипцы.

— Будет сделано, Александр Андреич.

Землю для теплицы брали из-под старого леса. Сергей собрал человек пять промышленников, они ломами долбили мерзлый грунт, носили в ведрах, складывали в бочки у печки, чтобы оттаяла. Работа шла медленно, но споро.

Анна пришла с узелком, развязала, выложила на стол горсть семян.

— Алеуты сажают, — сказала она негромко. .

Баранов взял семечко, повертел.

— Что это?

— Трава. Я не знаю, как по-русски. Овощ. Листья в суп кладут.

— Хорошо. Посадим. — Он вернул семена. — Женский глаз тут нужен. Ты за этим смотри.

Анна кивнула, сложила узелок обратно.

Агнак пришел с двумя алеутами. Стояли у входа, не решались заходить. Сергей вышел, что-то сказал, показал на бочки с землей. Алеуты переглянулись, взялись за ломы.

— Что они тут? — Баранов подошел к Анне.

— Помогать будут. Агнак сказал: «Русские землю копают, мы тоже будем». Нанкок не велел, но Агнак сам решил.

— Молодец, это правильно!

Через час, когда земля оттаяла, Баранов сам замесил первую грядку. Смешал с перегноем, разрыхлил, разровнял. Сергей стоял рядом, повторял каждое движение.

— Теперь картофель, — Баранов взял корзину с клубнями. — Смотри.

Он достал нож, разрезал клубень на три части, показал глазки.

— Это почки. Из них новые кусты вырастут. Сажать так, чтобы глазок вверх.

Холмогоров, который все это время стоял у стенки, подошел ближе.

— И из этой сморщенной штуки целый куст вырастет?

— Вырастет. А из куста десять таких.

— Быть того не может.

— Увидишь.

Холмогоров покачал головой, но замолчал.

Сергей взял нож, разрезал следующий клубень, аккуратно, подражая Баранова. Получилось ровно, глазки не повредил.

— Хорошо, — Баранов одобрил. — Теперь сажай.

Парень опустился на колени, начал раскладывать дольки в рыхлую землю. Рядом сели алеуты, смотрели, запоминали.

Анна подошла, положила свою горсть семян на отдельную грядку.

— Это рядом, — сказала она. — Пусть растет.

— Пусть.

К вечеру грядки были засажены. Сверху присыпали землей, полили теплой водой из ручья. Печку в теплице затопили, дымоход потянул.

Баранов постоял у входа, посмотрел.

— Теперь ждать.

Февраль выдался ветреным. Снег мел, завывало в трубах, но в теплице было тепло. Печку топили два раза в сутки, дымоход грел грядки, земля не замерзала. Слюда на окнах покрылась инеем по краям, но свет пропускала.

Сергей каждое утро бегал проверять. Сначала ничего не было: только черная земля, сырая, рыхлая. Потом, через неделю, проклюнулись первые ростки.

Он прибежал запыхавшийся, шапку потерял по дороге.

— Александр Андреич! Пошли! Там зелень!

Баранов накинул сюртук, вышел. За ним потянулись все, кто был рядом.

В теплице было сыро и тепло. Пахло землей, прелью, дымом от печки. На грядках зеленели первые всходы: репа и капуста тянулись к свету, тонкие, бледные, но живые.

Лука Путаница сунулся первым, ткнул пальцем.

— Ба! Зелень! А я говорил бывает!

— Ты ничего не говорил, — Холмогоров отодвинул его плечом, наклонился, рассмотрел. — И правда… зеленая.

Промышленники толпились у входа, заглядывали через плечи, крестились.

— Чудо, — сказал кто-то. — Среди зимы трава.

— Не чудо, — Баранов встал у грядок. — Работа. Печь, земля, вода. И терпение.

Лука протянул руку, чтобы сорвать росток, но Баранов перехватил его запястье.

— Съешь сейчас и через месяц капусты не будет. Потерпи.

— А когда будет?

— Недель через шесть-семь. Вырастет тогда и поешь.

— Э-эх… — Лука вздохнул, убрал руку. — Долго-о.

Холмогоров выпрямился, крякнул.

— Может, и правда, прокормимся. Если все лето так греть…

— Все лето не надо, — Баранов оглядел грядки. — К маю снег сойдет, пересадим в открытый грунт. А теплицу для рассады оставим.

— А картошка? — спросил Холмогоров. — Взошла?

— Не должна еще. Рано ей.

Агнак стоял у входа, смотрел молча. Анна подошла, перевела ему несколько слов. Алеут кивнул, ничего не сказал, но в глазах было что-то новое: не насмешка, не недоверие, а что-то похожее на надежду.

Нанкок не пришел. Анна сказала вечером: «Старый ждет. Не верит, пока не увидит урожай».

— Увидит, — ответил Баранов. — Дождется.

На заливе ставили сети под лед. Холмогоров с алеутами вышли на лед, бурили лунки, опускали сеть. Баранов пришел посмотреть.

Агнак показывал, где лучше ставить — по течению, у подводного камня. Алеуты работали молча, слаженно, без понуканий. Холмогоров только рукой махал: туда, сюда.

— Славно работают, — заметил Баранов.

— Алеуты, они к воде привычные, — Холмогоров поправил шапку. — Лучше наших некоторых. Только табаку им дай, да справедливости.

— Будет табак. С первым кораблем.

— Скажете тоже, — Холмогоров усмехнулся. — Корабль-то когда?

— К лету должны быть. Из Охотска, с грузом.

— А если не придут?

— Придут. — Баранов посмотрел на залив. — Должны прийти.

В кузнице Архип с Сергеем точили инструмент. Токарный станок работал исправно: дерево точилось ровно, без зазубрин.

— Удобная штука, — признал Архип, когда Сергей выточил новую рукоятку для напильника. — Раньше бы так, в два раза быстрее дело шло.

— Теперь пойдет, — Баранов проверил точило, одобрил. — Сергей, следи, чтобы в масле держали. Замерзнет и все.

— Понял.

Ночью Баранов обходил караулы вместе с Кусковым. Мороз крепчал, звезды высыпали ярко. Калитин проверял посты, но караульные уже знали, кто настоящий хозяин. На Калитина смотрели косо, переглядывались, но спорить не смели.

Баранов подошел к воротам, где Лука Путаница сидел на лавке, привалясь к стене, но ружья не выпустил. Глаза закрыты, но на оклик отозвался сразу.

— Спишь?

— Никак нет. Думаю.

— О чем?

— О картошке, — Лука вздохнул. — Вкусная, поди? Никогда не пробовал.

— Вкусная. Как вырастет дам попробовать.

— Дождусь, — Лука улыбнулся в усы. — Я терпеливый батенька.

Калитин появился из темноты, лицо злое.

— Александр Андреич, — голос его был сух, — разрешите обратиться.

— Обращайтесь.

— Караулы спят. Люди не держат оружие как положено. Если дикие нападут…

— Если дикие нападут, — перебил Баранов, — они увидят пьяного с ружьем и побоятся. А без ружья убьют. Они хоть и воины, но рисковать просто так не станут.

Калитин сжал губы, кивнул и отошел в темноту.

— Плохой человек, — сказал Кусков тихо. — Злой.

— Знаю. — Баранов повернулся к нему. — Но пока нужен. Офицеров у нас мало.

— А если донос напишет?

— Напишет, как же, — Баранов усмехнулся. — Уже написал, наверное. Да и черт с ним. Справимся.

Кусков ничего не сказал, только кивнул.

Баранов сидел у печки, грел правую руку. Пальцы ныли на морозе, но гнулись почти как здоровые. Он писал левой, потом правой, сравнивал — разница была, но уже не такая большая.

Перед ним на столе лежала карта.

Теплица это только начало. Если у нас будет свой хлеб и овощи, мы не умрем с голоду. Но всему свое время. Сейчас зиму пережить бы.

Он вспомнил утро на кухне, как Лука морщился от хвойного настоя, как Серафима ворчала на дрова, как алеуты недоверчиво косились на грядки. И как Агнак все-таки пришел помогать.

Люди не пьют настой. Горько, говорят. Надо что-то делать. В Сибири хвойное пиво варят — и вкуснее, и польза та же. Завтра же с Сергеем попробуем.

Он отложил карту, взял перо, вывел на чистом листе:

«Февраль 1806. Теплица дала всходы. Люди увидели зелень. Не все верят, но уже не смеются. Растем».

Перо скрипело, чернила ложились ровно. Баранов поставил подпись, отложил лист.

В окно глядела луна, на снегу синие тени лежали длинные, холодные.

«Дело ладится, — подумал он. — Дальше легче будет. Надо будет еще аппарат самогонный собрать, показать что деда Витя может сделать. А то местная хлебная водка в горле стоит, пить невозможно. Так гляди и пить бросишь, во Маринка бы рада была что старый пить перестал. Невдомек бабе, что не от счастья пил столько. Бывало так ноги со спиной схватят, что без стакана и встать не мог... Эк оно все вышло, как они там без меня интересно? Али это все таки мерещится мне, али правда помер да тут оказался по воле божьей».

Печка прогорела, в комнате стало прохладно. Баранов поднялся, подкинул дров, присел на лавку. Завтра новый день. Надо будет проверить теплицу, зайти к Архипу, поговорить с Сергеем о хвойном пиве. И с алеутами — Анна сказала, Нанкок все еще ждет. Пусть ждет. Урожай покажет.

Он лег, накрылся шубой, закрыл глаза.

За окном завывал ветер, но в доме было тепло, и в теплице, за крепостной стеной, росли тонкие зеленые ростки, первая зелень на этой суровой земле.

Глава 6. Хвойное пиво и соль

Февраль выдался тяжелым. Морозы не отпускали, снег валил почти каждый день, и в казармах с утра было темно — окна заносило по самые рамы. Но не холод мучил людей. Цинга косила как косой.

Баранов вошел в казарму, пригнувшись в низком проеме. Внутри пахло кислой капустой, немытым телом и дымом. На нарах сидели, лежали, кто как мог. У двоих лица опухли, десны кровоточили так, что они сплевывали красное в тряпицы. Холмогоров сидел на лавке, держался за щеку, морщился.

— Покажи, — Баранов подошел, наклонился.

Старик открыл рот. Десны вздулись, кровили, два нижних зуба шатались.

— Плохо?

— Плохо, — Холмогоров сплюнул в тряпку. — Хвою эту вашу пьем, а легче не становится.

— Мало пьете значит.

— Горько, Александр Андреич, — подал голос Лука Путаница из угла. — Мы уж как могли. Сергей заставляет, а мы пьем. Но тошно, мочи нет.

Баранов прошелся по казарме. Молодой промышленник, Ермолаев, лежал на нарах, глаза закрыты, лицо белое, губы потрескались. Сергей сидел рядом, поила его из кружки, но тот отворачивался.

— Не пьет?

— Не пьет, — Сергей поднял голову. — Говорит, невмоготу. Выплевывает и рыгает.

Баранов помолчал. В своей жизни, когда болели ноги и спина, он пил, что под руку попадется. Но там была водка, самогон, а здесь горькая хвойная жижа. И люди правы — тошно. Но без этого они лягут все, и тогда колонии конец.

Внутри что-то шевельнулось. Воспоминание. Сибирь, старый мастер на заводе, тот еще пропойца, но как-то раз сказал: «А ты хвойное пиво пробовал? У нас в тайге так цингу лечили. Горькое, зараза, но пьется. А настой это для баб».

Баранов усмехнулся. Вспомнил, как потом сам пробовал варить из еловых лап, с дрожжами, с медом. Получалось кисловато, но пить можно.

— Сергей, — повернулся он к парню. — Иди к Серафиме, возьми самый большой котел. И дрожжи найди. Если есть мед или патока тоже тащи.

— Зачем, Александр Андреич?

— Пиво будем варить. Хвойное.

Сергей удивился, но спорить не стал, выскочил из казармы. Холмогоров проводил его взглядом, перевел глаза на Баранова.

— Пиво? Из хвои?

— А ты думал. В Сибири так цингу лечили. — Баранов сел на лавку напротив. — Пьется легче, и польза та же.

— Слышал про такое, — Холмогоров потрогал щеку. — Да только пиво варить умельцев нет.

— Найдутся.

***

На причале было ветрено. «Юнона» стояла у дощатого пирса, груженая под завязку: шкуры, рыба, иконы для миссии. Рядом покачивался «Авось», поменьше, но тоже готовый к отплытию.

Баранов поднялся на борт. Резанов стоял у штурвала, в новом сюртуке, при шпаге, лицом свеж, глаза блестят — не по годам деятелен. Увидел Баранова, улыбнулся.

— Александр Андреич! А я вас ждал.

— Прощения просим, Николай Петрович, дела задержали.

— Знаю, знаю. — Резанов спустился, подал руку. — Теплицу вашу видел. Диво, право слово. Среди зимы и зелень. В Петербурге не поверят.

— В Петербурге много чему не верят, — Баранов пожал руку. — Вы-то как? В Калифорнию идете?

— Иду. Надобно провиант добывать, а то колония ваша с голоду подохнет. — Резанов говорил быстро, напористо. — Испанцы, говорят, народ гордый, но договориться можно. У них свои резоны.

— Список я передал, читали?

— Читал. — Резанов усмехнулся. — Картофель, семена, инструменты, книги. И мастер-винокур. Необычные просьбы для правителя колоний.

— Винокур для пользы дела. Хлеб будет — водка своя пойдет. А без книг нам тут век в дикости сидеть.

— Резонно. — Резанов помолчал, посмотрел на залив. — Что еще-то? Я видел, вы карту правили, линии какие-то чертили.

Баранов усмехнулся. Все-то он замечает, этот Резанов. Пройдоха, каких свет не видывал, но умен.

— Наметки, Николай Петрович. Кое-что прикидываю. Может, золото на Аляске есть, может, уголь. Надо искать. А пока выжить бы.

— Золото? — Резанов поднял бровь. — Серьезно?

— А почему нет? В Сибири нашли, и здесь можно. Только искать надо, а не пушнину гонять.

— Напишите, Александр Андреич. Все, что думаете. Я в Петербург подам. — Резанов понизил голос. — Там сейчас о колониях забыли, все Наполеон на уме. А надо, чтобы помнили. Иначе продадут, как Сибирь когда-то хотели.

— Знаю. — Баранов помолчал. — Потому и прошу: привезите, что в списке. И если попадется хороший мастер по горному делу тоже. Или хоть книги по геологии.

— Запомню. — Резанов кивнул. — А теперь прощайте, Александр Андреич. Ветер попутный, ждать нельзя.

Они обнялись по-мужски. Резанов крикнул команду, матросы забегали, заскрипели блоки. Баранов сошел на причал, отошел в сторону.

«Юнона» и «Авось» отвалили, паруса лязгнули, наполнились ветром. Корабли медленно пошли к выходу из залива. Баранов стоял, смотрел вслед, пока они не скрылись за мысом.

Варку устроили во дворе, у кузницы. Сергей приволок котел, Архип сложил печь из камней. Натаскали хвои: еловой и сосновой, нарубили еловых шишек, бросили в котел с водой.

Баранов сам стоял у огня, помешивал длинной палкой.

— Так, кипятить, пока зелень не осядет. Потом отцедить, добавить дрожжей, патоки, или меда. И в бочку — пусть бродит.

Лука Путаница вертелся рядом, заглядывал в котел, нюхал.

— Пахнет, как в бане. А пить-то можно будет?

— Можно. — Баранов помешал. — Только подождать надо.

Холмогоров подошел, опираясь на палку, посмотрел на кипящий котел, покачал головой.

— Пиво из хвои. С ума сошли.

— А ты, Максим, не ворчи. Как поправишься спасибо скажешь и еще сварить попросишь.

— Ну-ну.

Через три дня отцедили, залили в бочку, добавили дрожжей, поставили в тепло. Сергей проверял каждый день, слушал, как бродит.

— Шипит, Александр Андреич.

— И хорошо. Значит, живое.

Еще через неделю, в начале марта, Баранов велел открывать.

Собрались во дворе. Сергей прикатил бочку, сбил пробку. Запахло хвоей, кислым хлебом, чем-то еще: не то медом, не то пряностями. Баранов зачерпнул кружкой, поднес к свету. Жидкость темная, мутноватая.

— Ну, будем здоровы.

Отпил. Кисловато, горчинка, но пьется. Не чета настою.

Лука нетерпеливо протянул руку.

— Дай, Александр Андреич, отведать.

Баранов налил ему полкружки. Лука выхлебал залпом, глаза округлил.

— О! Это ничего. Лучше хвойной жижи.

— Еще бы, — Холмогоров взял кружку, попробовал маленькими глотками. — Кислое. Но пьется. Может, и правда, поможет.

— Будет помогать, — Баранов налил себе еще. — Главное пить регулярно. Каждое утро по кружке. Сергей, запомни.

— Запомнил.

Вечером Баранов позвал Кускова и Сергея в горницу. День был тяжелый: у Ермолаева началась горячка, пришлось его в тепло нести. Но пиво уже раздали, и многие пили охотнее, чем настой.

Сели у стола, Баранов достал бочонок с пивом.

— Попробуем, что получилось.

Налил три кружки. Пили молча, оценивали.

— Крепковато, — сказал Кусков. — Дрожжей, видно, много положили.

— Зато веселее, — Баранов усмехнулся. И правда, в голове шумело. Он давно так не пил. А здесь тело молодое, пятьдесят девять лет — не восемьдесят, хмель берет хорошо.

— Александр Андреич, — Сергей покраснел, но виду не подавал. — А что дальше? Теплица есть, пиво есть, соль скоро кончится…

— Соль дело, — Баранов отставил кружку. — Надо свою варить. Из морской воды.

— Как это? — удивился Кусков.

— А так. Вода соленая. Кипятишь, вода уходит, соль остается. Агнак говорил, индейцы так делают. Найдем место, поставим котлы.

— Дорого, — Кусков покачал головой. — Лес, котлы, работа.

— А без соли рыба пропадет. Что дороже?

Кусков помолчал, кивнул.

Баранов налил еще. В голове шумело сильнее, язык развязывался.

— А знаете, мужики, — начал он, — как бы я все устроил, если бы моя воля?

— Как? — Сергей подался вперед.

— А так. Чтобы у всех поровну. И русским, и алеутам. Чтобы никто не голодал. Чтобы каждый работал не из-под палки, а потому что сам знает — от его работы всем хорошо.

— Сказки, — Кусков усмехнулся. — Так не бывает.

— А я говорю бывает. — Баранов ударил ладонью по столу. — Вот увидите. Будет у нас и хлеб, и рыба, и огороды. И соль своя. И пиво. И все сыты. Как при коммун…

Он запнулся. Слово вертелось на языке. В прошлой жизни он в это верил, пока на заводе гнул спину, пока ферму поднимал. А потом перестал. Но сейчас, под хмелем, в этом теле, в этом мире, где все только начинается, захотелось сказать.

— Как при чем? — Кусков насторожился.

— При… при обществе справедливом, — выкрутился Баранов. — Чтобы все вместе, одной семьей. Без бар и без холопов.

— Ну, Александр Андреич, — Кусков улыбнулся в усы. — Вы, я смотрю, философ.

— А то, — Баранов отмахнулся. — Бывает. Жизнь, она научит.

— А где же вы такому научились? — спросил Сергей, не поняв шутки.

— Где надо, там и научился. — Баранов посмотрел на него, на Кускова, на свои руки, лежащие на столе. — Ладно, хватит философии. Давайте лучше про дело.

— Про дело так про дело, — Кусков взял кружку. — Соль варить будем. А с пивом что?

— Пиво пить. — Баранов усмехнулся. — Каждое утро. И следить, чтобы все пили. Кто не пьет на кухню наряд. А кто пьет и работает тому добавочная чарка по воскресеньям.

— Это правильно, — Кусков кивнул.

Сергей молчал, но смотрел на Баранова с уважением. Баранов поймал его взгляд, подумал: «Толковый парень. Из него помощник выйдет.».

— Сергей, — сказал он. — Завтра с утра ко мне. Карту почитаем, чертежи разберем.

— Хорошо, Александр Андреич.

— А теперь спать. Завтра дел много.

Разошлись. Баранов остался один, откинулся на лавку, смотрел в потолок. В голове шумело, мысли путались. «Коммунизм, — усмехнулся он про себя. — Сказанул. Ну и ладно. Иван с Сергеем не поймут, а если и поймут — им же смешно. А мне не до смеха. Тут бы выжить, а потом видно будет».

Через две недели, к середине марта, цинга начала отступать. Те, кто пил пиво регулярно, пошли на поправку. Холмогоров первым пришел к Баранову, раздвинул губы пальцем.

— Смотри, Александр Андреич. Кровь перестала.

Баранов заглянул. Десны еще красные, но не кровят. Зубы шатаются, но держатся.

— Молодец, Максим. Продолжай пить.

— Буду. — Холмогоров улыбнулся, беззубо, но радостно. — Теперь и пиво это… ничего. Привык. Вкусно даже.

Лука Путаница тоже пришел, бодрый, глаза блестят.

— Александр Андреич, а можно мне добавочную? Я вон каждое утро пью, и в карауле не сплю.

— Не спишь? — Баранов усмехнулся. — В прошлый раз я тебя спящим застал.

— Так то в прошлый. А теперь ни-ни.

— Ладно, по воскресеньям будет добавочная.

— Спасибо, Александр Андреич.

Баранов прошелся по казарме. Ермолаев уже встал, сидел на нарах, ел кашу. Лицо еще бледное, но живое. Другие тоже подтянулись. Цинга отпускала.

И только Калитин стоял в стороне, на крыльце казармы, не пил, не подходил. Баранов заметил, но не подал виду. Пусть. Не пьет, его дело. Только бы не мешал.

В апреле ударили оттепели. Снег осел, потекли ручьи, на крышах зазвенела капель. Но радости было мало. Серафима пришла к Баранову с лицом мрачнее тучи.

— Александр Андреич, соль кончается. Один мешок остался.

— Знаю.

— А рыбу солить надо. Без соли пропадет.

— Не пропадет. — Баранов встал. — Будем свою соль варить.

— Как вы говорили?

— Ага. Из морской воды.

Серафима смотрела недоверчиво, но спорить не стала.

Баранов нашел Анну. Она сидела в своей комнате, перебирала сушеные травы.

— Анна Григорьевна, — обратился он. — Мне нужен Агнак. Спроси, не знает ли он, где индейцы соль выпаривают.

— Знает, — Анна подняла глаза. — Я говорила с ним. Есть место на побережье, за южной бухтой. Там камни плоские, вода мелкая. Индейцы раньше соль брали.

— Покажи.

Агнак пришел с двумя алеутами. Выслушал, кивнул, молча показал рукой на юг.

Пошли вчетвером: Баранов, Сергей, Агнак, Холмогоров (напросился). Дорога заняла полдня. Шли по берегу, перебирались через ручьи, карабкались по камням. Агнак шел первым, уверенно, показывал путь.

Место оказалось хорошим. Небольшая бухта, защищенная от ветра мысом. У берега плоские камни, черные, отполированные водой. На них следы золы, обгоревшие палки.

— Здесь, — Агнак показал. — Индейцы воду кипятили. Соль оставалась.

Баранов осмотрелся. Рядом лес, дрова есть. Вода рядом. Место ровное, можно поставить котлы.

— Здесь и будем варить, — решил он. — Сергей, завтра пришлешь людей. Архипу скажи, котел нужен, большой. И печь сложить.

Сергей кивнул, запомнил.

Холмогоров покрутил головой.

— И сколько соли так наварим?

— Сколько надо. Воды вон сколько, дрова есть. Будем кипятить, пока соль не пойдет.

— А если не пойдет?

— Пойдет. — Баранов зачерпнул горсть морской воды, лизнул. — Соленая.

На следующий день закипела работа. Архип приволок из кузницы большой котел — тот, в котором раньше ворвань топили. Сергей с промышленниками сложили печь из камней, натаскали дров. Алеуты таскали воду в бочках, выливали в котел.

Баранов сам стоял у огня, следил. Вода кипела, пар валил столбом. Через несколько часов на дне появился сероватый налет. Баранов соскреб, попробовал. Соленая. С горечью, но соленая.

— Годно, — сказал он. — Продолжаем.

К вечеру собрали первый пуд. Серафима, пришедшая посмотреть, взяла щепотку, лизнула.

— Соленая, — сказала она, поджав губы. — Наша лучше, но эта тоже пойдет.

— А ты чего хотела? — усмехнулся Баранов. — Крымскую? И эта сойдет.

Лука Путаница тоже пришел, попробовал соль на язык, скривился.

— Горькая, Александр Андреич.

— Привыкнешь. Лучше горькая, чем никакой.

— Это да, — Лука вздохнул. — Ладно, будем и горькую есть.

Параллельно с солью Баранов учил людей засаливать и коптить рыбу. В амбаре собрал всех, кто был свободен.

— Смотрите, — он насыпал соль в бочку, залил водой. — Это тузлук. Крепкий рассол. Рыбу укладываете слоями, пересыпаете солью, заливаете рассолом. И в холод.

— А без рассола? — спросил кто-то.

— Без рассола гнить будет. А так месяц, два, три стоять может.

Потом показал копчение. Горячим способом над костром, на прутьях. Холодным в самодельной коптильне, из бочек и труб.

Лука сначала ворчал: «Зачем сложности? Раньше солили и ладно».

Но когда Баранов дал ему попробовать рыбу холодного копчения, Лука жевал, жевал, глаза округлил.

— А это вкусно! Мясо так можно?

— Можно. — Баранов усмехнулся. — Но рыбы пока больше.

— Научите, Александр Андреич.

— Научу. Работать научись сначала.

Май выдался теплым. Снег сошел, зазеленела трава, на деревьях набухли почки. А потом пришла сельдь.

Баранов вышел на берег и замер. Море у берега стало мутным, белесым — как молоко. Рыба шла сплошной стеной, билась о камни, выбрасывалась на песок. Чайки орали так, что закладывало уши. Вдали, в проливе, били киты: выныривали, пускали фонтаны, снова уходили в глубину.

— Господи, сколько же ее, — выдохнул кто-то рядом.

Баранов повернулся. Позади стояли промышленники, алеуты, даже бабы с детьми прибежали.

— Все на лов! — скомандовал Баранов. — Байдары, сети, ведра, бочки: все на берег! Живо!

Люди бросились выполнять. Алеуты первыми вывели байдары, заскользили по воде, начали черпать рыбу корзинами. Русские тянули сети, полные до отказа.

Баранов сам схватил жердь, пошел в воду по пояс, начал подтаскивать сеть к берегу. Вода ледяная, но он не чувствовал: азарт, злость, желание успеть, пока рыба идет.

— Тащи! — кричал он. — Не зевай!

Сергей бегал между кострами, помогал, учился у алеутов. Холмогоров, забыв про больные десны, командовал на берегу. Лука Путаница вытаскивал сеть, весь мокрый, счастливый.

— Александр Андреич, глядите! — кричал он. — Еще одна!

— Тащи, Лука, тащи!

За три дня засолили и закоптили столько, что заполнили все лабазы, все бочки, какие были. Баранов сам копал ямы для засолки, сам носил рыбу, сам солил, пока спина не занемела и руки не стали чужими.

В последний вечер он стоял на берегу, смотрел на море. Сельдь ушла так же внезапно, как пришла. На воде только чайки да редкие всплески.

Устал. Вымотался. Но доволен.

В конце мая Баранов сидел в кабинете, перебирал записи. Правая рука болела после работы на берегу, но он писал, выводил букву за буквой.

«Май 1806, — вывел он. — Сельдь пришла. Заполнили все лабазы. Соль своя, выварили из морской воды. Хвойное пиво пьют, цинга отступает. Резанов ушел в Калифорнию, ждем гостинцы».

Отложил перо, потер переносицу. Вспомнил, как в прошлой жизни писал отчеты для завода. Другие цифры, другие люди. А теперь эта жизнь. И она становилась своей.

«Теплица дала зелень, — продолжил он. — Картофель уже взошел. Первый год выстояли. Дальше будет легче».

Он хотел поставить точку, но перо само вывело еще строчку: «Надо бы аппарат для самогона собрать… да потом, сейчас не до того». Усмехнулся, зачеркнул. Но строчку видно, и он знал — не зачеркнул, а так, для виду.

Вышел на крыльцо. Солнце садилось за горы, залив розовел, на воде ни волны. В теплице, за стеной, тускло светила лампа. Из казармы тянуло дымком, слышался смех.

Баранов постоял, посмотрел на крепость, на дымок из труб, на легкий пар над заливом. Живы. Выстояли.

В груди разлилось тепло, не от печки, а от чего-то другого.

— Выстоим, — сказал он тихо, сам себе. — Дальше легче будет.

Глава 7. Дети и заложники

Начало июня в Ново-Архангельске встретило туманом.

Баранов вышел на причал, когда небо над заливом еще только начинало светлеть. Вода под ногами хлюпала по деревянному настилу, где-то внизу мерно шуршала зыбь. В тумане все звуки казались приглушенными, дальними — и стук топоров с верфи, и крики чаек, и голоса караульных у ворот.

— Третий день, Александр Андреич, — Кусков стоял рядом, курил самокрутку, щурился в серую мглу. — Может, погода не пущает.

— Придет. — Баранов не оборачивался. — Девятого июня должны быть.

Кусков покосился на него, но ничего не сказал. За год он привык, что правитель иногда выдает такие пророчества — и они сбываются. «В книжках вычитал» всегда отвечал Баранов. Кусков в те книжки не лез, ему хватало того, что на деле выходит.

На причал, зевая и поеживаясь, выполз Лука Путаница. Парка на нем была засалена до черноты, клочковатая борода торчала во все стороны. Привалился к свае, вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть что-то в тумане.

— Ну чего, идет али нет? — спросил он у мира вообще.

— Придет, — повторил Баранов.

— А ежели не придет?

— Придет.

Лука вздохнул, почесал затылок, потянулся за кисетом.

— У нас в Кевроле, бывало, тоже ждали оказию из Архангельска. Мужики на пристани с утра до ночи торчат, а ее все нет. А потом как привалит сразу три ладьи. И все с товаром.

— Ну вот, — Баранов глянул на него с усмешкой. — И у нас так будет.

— Так то в Кевроле, Александр Андреич. А тут Америка. Тут, поди, все по-другому.

— Люди везде одинаковые, Лука. И товары ждут одинаково.

Сергей, стоявший чуть поодаль с трубой, вдруг вскинулся:

— Идет! Вижу!

Баранов взял у него трубу, приставил к глазу. В мутной дали, на грани тумана и воды, медленно проступал парус. Сначала белое пятно, потом угол, потом весь треугольник. Корабль шел на веслах, паруса убраны, корпус низкий, быстрый.

— «Юнона», — сказал Кусков уверенно. — Ее осадка.

Баранов опустил трубу. Внутри что-то отпустило: то ли напряжение последних дней, то ли то, что не выскажешь словами. История шла своим чередом. Резанов вернулся, как и было должно.

— Встречать, — сказал он. — Сергей, беги к Анне Григорьевне, скажи. И Серафиме передай пусть к обеду готовит, гости будут.

«Юнона» входила в гавань медленно, будто красуясь. Матросы на веслах гребли ровно, без суеты. На борту громоздились бочки, ящики, тюки: так много, что казалось, корабль осел ниже ватерлинии.

На причале уже собралась почти вся крепость. Промышленники в засаленных куртках, алеуты в парках из птичьих шкурок, бабы с детьми, старый Холмогоров, прихрамывающий, но бодрый, Серафима с подоткнутым подолом. Анна Григорьевна стояла чуть в стороне, рядом с ней Антипатр, хмурый, насупленный, и дочери: Ирина с большими испуганными глазами, Катерина помладше, держалась за материнскую руку.

Баранов спустился к самой воде, когда с «Юноны» бросили сходни.

Резанов сошел первым. Сюртук на нем был дорожный, потертый, но чистый. Лицо уставшее, осунувшееся, но глаза блестели: тот самый огонь, который Баранов помнил еще по прошлой жизни, по книгам и фильмам у главных героев.

— Александр Андреич! — Резанов шагнул, обнял, похлопал по спине. — Жив-здоровы, слава Богу!

— Жив, Николай Петрович, — Баранов отстранился, глянул в лицо. — А вы как?

— Я-то? — Резанов усмехнулся, поправил воротник. — Я теперь калифорниец. Испанцы так и зовут — дон Николай.

— Ахаха, экая диковинка в наших местах. Сделали?

— Все сделали! — Резанов обернулся, махнул рукой на корабль. — Пшеница, ячмень, бобы. Соль, сало, вино. Испанцы не обманули. Комендант Аргуэльо человек чести. Дочь его... — он запнулся на мгновение, голос дрогнул, но быстро взял себя в руки. — Дочь его, Консепсьон, помогала с переводом. Милая девушка.

Баранов кивнул, ничего не сказал. «Знаю-знаю, — мелькнуло в голове. — Кончита. Только бы ты не простудился потом».

— А вы как тут без меня? — Резанов перевел разговор, оглядывая крепость. — Я смотрю, стены выше стали. И вон там, у ручья... теплица все стоит?

— Она самая, — Баранов повел плечом. — Всходы дала. Репа, капуста, картофель.

Резанов посмотрел на него с новым интересом.

— Картофель? У вас картофель растет? Александр Андреич, вы меня удивляете.

— Не я, — Баранов усмехнулся. — Земля. Она, коли ее правильно спросить, родит что надо.

— Земля, — Резанов повторил задумчиво, глядя на зеленые ростки за крепостной стеной. — Хорошо сказано.

Разгрузка заняла весь день.

Баранов ходил вдоль причала, глядя, как матросы перекатывают бочки, сносят в лабазы ящики, складывают тюки. Резанов шел рядом, комментировал, показывал, иногда хватался помогать, скидывал сюртук, подкатывал бочку, спорил с приказчиком, куда ставить.

— Пшеница двести пятьдесят шесть пудов, — Резанов хлопал ладонью по бочонкам. — Ячмень тридцать один пуд. Бобы пятьдесят шесть пудов. Все чистое, не подмоченное. Испанцы держат склады в порядке.

— Много, — Кусков, стоявший тут же, крякнул одобрительно. — На полгода хватит.

— На больше, если беречь, — поправил Резанов. — Сало три бочки, мясо соленое четыре. Вино испанское для торговли, не для пьянства. Но я вам и это привез.

Он отвязал от пояса небольшую бутыль, протянул Баранову.

— Агрида. Испанская водка из агавы. Текилой называют.

Баранов откупорил, понюхал, отпил глоток. Обожгло горло, во рту остался странный, чуть сладковатый привкус.

— Крепкая, — сказал он. — Но наша лучше будет, когда поставим.

— Поставим, — Резанов усмехнулся. — Я вам винокура искал, как просили. Не нашел. Испанцы сами пьют, что производят, а мастеров у них нет.

— Ничего, обойдемся, — Баранов вернул бутыль. — Это потом. А что еще?

Резанов развел руками, показывая на груду ящиков у склада.

— Семена. Все, что вы просили. Картофель для посадки — несколько пудов, бережно упакован. Репа, морковь, капуста. Лук, чеснок луковицами. Огородные травы: укроп, петрушка. Испанцы смеялись, говорили: «Русские хотят огород в лесу разводить». А я им: «Погодите, удивятся».

Баранов открыл один из ящиков, заглянул внутрь. В мешочках, аккуратно переложенных сухой травой, лежали семена. Работа рук, знающих свое дело.

— И это не все, — Резанов подошел ближе, понизил голос. — Книги. По агрономии, по горному делу, по геологии. Карты Калифорнии и Тихого океана. Инструменты слесарные, кузнечные — напильники, сверла, резцы. И еще... — он помедлил. — Образцы горных пород. Испанцы подарили. Из своих копей. Говорят, есть у них золото, серебро, медь. Но пока не разрабатывают, силы мол не те.

Баранов взял в руки увесистый кусок породы, повертел. Внутри что-то екнуло. «Золото. В Калифорнии золото. Но рано, рано еще. Сначала Росс, потом все остальное».

— А слюда? — спросил он, возвращая образец. — Слюда для теплиц?

Резанов развел руками.

— Слюды не нашел, Александр Андреич. Испанцы стекло используют, слюды у них нет. Обещали прислать, как в Мексике добудут.

— Ничего, — Баранов усмехнулся. — Обойдемся. У нас пока есть малеха.

— И еще, — Резанов оглянулся, убедился, что никто не подслушивает. — «Юнона» теперь наша. Я ее выкупил у американцев. Хорошее судно, легкое, быстрое. Для торговли с Калифорнией лучше не найти.

— Спасибо, Николай Петрович, — Баранов сказал это просто, без лишних слов. — Вы нам полгода жизни подарили.

Резанов отмахнулся, но по тому, как дернулась его щека, было видно слова задели.

— Не мне спасибо, — сказал он глухо. — Испанцам. И Кончите...

Вечером они сидели в горнице дома правителя одни. На столе остывал чай, стояла початая бутыль агриды, лежали карты. Свечи нагорели, в комнате пахло воском и табаком.

Резанов развернул карту Калифорнии, водил пальцем по берегу.

— Вот здесь, Александр Андреич, — он ткнул в точку севернее залива Сан-Франциско. — Здесь ничей берег. Испанцы не доходят, американцы пока не лезут. А нам самое место. Построим крепость, заведем огороды, скот. Будем хлеб растить, Аляску кормить.

Баранов слушал, кивал. В памяти всплывали строки из книг, прочитанных в прошлой жизни: Форт-Росс, 1812 год, Кусков, три одеяла и три пары штанов за землю. Все это будет. Но не сейчас.

— Место хорошее, — сказал он. — Только людей нет.

— Люди будут, — Резанов откинулся на лавке. — Я в Петербурге доложу. Император поймет. Калифорния это ключ ко всей Тихоокеанской торговле. Испанцы слабы, англичане заняты войной с Наполеоном, американцы еще не окрепли. Десять лет и мы здесь хозяева.

Баранов помолчал, налил себе чаю. В голове крутились мысли, которые не выскажешь напрямую.

— Николай Петрович, — начал он осторожно. — Вы человек горячий, деловой. Я вас уважаю. Но послушайте старого: не гоните лошадей.

Резанов удивленно поднял бровь.

— Как это?

— Дорога в Сибири весной хуже не придумаешь, — Баранов говорил медленно, подбирая слова. — Распутица, реки разливаются, снег тает, грязь по колено. А вы, я знаю, привыкли на перекладных гнать.

— Я, Александр Андреич, в Сибири не первый год, — Резанов усмехнулся. — Дороги знаю.

— Знаю, что знаете. — Баранов поднял глаза, посмотрел прямо. — Но я прошу: доберетесь до Охотска переждите распутицу. Неделю, другую. Не торопитесь через хребты, когда снег тает. И берегитесь простуды, в вашем возрасте это опасно.

Резанов хотел отмахнуться, но что-то в лице Баранова его остановило. Правитель смотрел спокойно, без пафоса, но так, будто видел что-то, чего Резанов не замечал.

— Возраст, Александр Андреич, — сказал он мягче. — Мне сорок два. Какая простуда?

— Сорок два не двадцать, — Баранов покачал головой. — Поверьте старику: лучше неделю переждать, чем потом месяц болеть. Или год.

Повисла тишина. Резанов смотрел на него, потом кивнул медленно.

— Хорошо, — сказал он. — Обещаю быть осторожнее. В Охотске пережду, если будет нужда.

«Не переждешь, — подумал Баранов. — Я тебя знаю. Исстрадался, рвешься в столицу. И простудишься, и упадешь с лошади, и умрешь в Красноярске в марте. А я даже предупредить не могу, не поверишь. Скажешь совсем старый ума лишился».

Он допил чай, поставил кружку.

— Спасибо, Николай Петрович. Берегите себя.

Через несколько недель, когда «Юнона» отдала якорь и груз разобрали по складам, Баранов зашел к Анне.

Она сидела в своей комнате у окна, перебирала сушеные травы. На столе лежали детские вещи, приготовленные к дороге: рубахи, порты, теплые чулки, иконки. Анна подняла голову, когда он вошел. Смотрела спокойно, но Баранов видел настороженность.

— Анна Григорьевна, — он сел напротив, положил руки на стол. — Надо поговорить.

Она молчала, ждала.

— Отправляю детей в Россию. Антипатра, Ирину, Катерину — всех в общем.

Анна молчала долго. Потом спросила тихо:

— Раньше ты не хотел с ними расставаться. Говорил, что здесь им самое место.

— Война меняет планы, — Баранов не отводил взгляда. — Здесь им небезопасно. А в России школа, люди, будущее.

Анна усмехнулась горько, без веселья.

— Или заложники? Чтобы директора знали, что ты не бунтовщик?

Баранов смотрел на нее. Умная баба, всегда была умной. Скрыть не получится, да и не надо.

— И это тоже, — кивнул он. — Правду говоришь. Но для них так лучше. Поверь.

— Антипатр не хочет ехать, — Анна перебирала травы, пальцы чуть дрожали. — Он здесь родился, здесь его дом.

— Знаю. Поговорю с ним.

Анна подняла голову, посмотрела прямо в глаза.

— Ты стал другим, Александр Андреич. Раньше ты не стал бы так рассуждать о заложниках, о будущем. Ты говоришь... как чужой.

Баранов выдержал взгляд.

— Война меняет, Анна. И возраст. Детям надо дать шанс. А здесь... здесь все может быть.

Анна смотрела в окно долго, очень долго. Потом кивнула.

— Я согласна. Но ты... кто ты теперь?

Баранов помолчал. Потом сказал:

— Тот, кто заботится о колонии. И о детях. Этого достаточно?

Анна кивнула. Приняла. Но по тому, как сжались ее губы, Баранов понял: чувствует подмену. И будет чувствовать всегда.

Антипатра он нашел у теплицы. Парень стоял, опершись на ограду, смотрел на зеленые ростки. Лицо хмурое, упрямое, плечи напряжены.

Баранов подошел, встал рядом. Помолчали.

— Знаешь, зачем звал? — спросил он.

— Знаю, — Антипатр не оборачивался. — В Россию отправляете.

— Не сердись. Так надо.

Антипатр дернул плечом, будто скидывал что-то.

— Не хочу я в вашу Россию. Здесь родился, здесь жить хочу.

Баранов положил руку ему на плечо. Парень дернулся было, потом замер.

— Понимаю, — сказал Баранов. — Но ты должен учиться. Грамоте, счету, наукам. Вернешься поможешь мне здесь. А без ума и знаний какой из тебя помощник?

Антипатр поднял голову. В глазах упрямство и что-то еще, похожее на страх.

— А вы правда верите, что я вернусь?

Баранов усмехнулся.

— Верю. Потому и отправляю. Не для того, чтобы сгинуть, а чтобы человеком стать. Обещай учиться.

Антипатр сглотнул, кивнул.

— Обещаю.

— И письма пиши. Хоть редко, но пиши. И мать не забывай.

Антипатр посмотрел в сторону, на крепостные стены, на теплицу, на Сергея, который возился у бочки с водой.

— А мама... она остается?

— Остается. Ей здесь место. А тебе в России.

Парень кивнул, выдохнул. Сказал неожиданно:

— Сергей тоже остается?

— Сергею здесь учиться. Я за ним присмотрю.

— Он мне нравится, — Антипатр сказал это просто, как говорят о том, что само собой разумеется. — Сергей. Он хороший.

Баранов не ответил. Потрепал парня по плечу, отпустил.

«Сказал как отец, — подумал он, глядя вслед. — А сам не отец. Но парню надо. Вырастет вернется, если захочет. А если нет туда и дорога. У меня своя игра. Некогда чужих детей нянчить, надо о России думать, коли шанс дали».

Дочерей собирала Серафима. Она ворчала, перебирая вещи, складывая, перекладывая.

— Одежки-то мало, — говорила она, не глядя на Ирину и Катерину, которые сидели на лавке, прижавшись друг к другу. — А в России морозы пуще наших. Там, говорят, зима полгода, и снег по пояс.

Ирина заплакала. Катерина молчала, только губы дрожали.

Баранов вошел, остановился в дверях. Посмотрел на девочек, на Анну, которая сидела рядом, гладила дочерей по головам, шептала что-то по-алеутски, молитву или благословение.

— Не плачьте, — сказал он. — Учитесь, людей смотрите. А вернетесь здесь все ваше будет.

Достал из кармана две медные иконки дорожные, на шнурках. Протянул.

— Молитесь за нас. И не забывайте, откуда вы.

Ирина взяла иконку, прижала к губам. Катерина молча сжала в кулаке.

Серафима шмыгнула носом, отвернулась.

— Упаковали, — сказала она грубо. — Можно в дорогу собирать.

В дверях появился Сергей. В руках небольшой бочонок и узелок.

— Это... — он замялся, покраснел. — Рыба сушеная и хвойное пиво. В дорогу для здоровья.

Баранов улыбнулся.

— Правильно, Сергей. Им там наше пиво не скоро дадут.

Сергей поставил бочонок, протянул узелок. Антипатр подошел, взял.

— Пойдем, — сказал Сергей тихо. — Провожу.

Они вышли во двор, встали у крыльца.

— Пиши, как доедешь, — сказал Сергей. — А я здесь буду учиться, к твоему приезду научусь все делать.

Антипатр кивнул.

— Договорились.

В ночь перед отплытием Баранов писал письма.

В кабинете горели свечи, на столе стопка бумаги, чернильница, песочница. Он писал медленно, правой рукой. Но слова давались тяжело. Не потому, что не знал, что писать, а потому что знал слишком хорошо.

«Господам директорам Российско-Американской компании, — выводил он. — Сего июня числа отправляю в Россию детей моих, Антипатра, Ирину и Катерину, для обучения наукам и приобщения к жизни в отечестве...»

Он писал отчет: теплица дала всходы, хвойное пиво пьют, цинга отступает, соль выварили из морской воды, сельдь ловили — лабазы полны. Успехи, все успехи. И просьбы: инструменты, семена, книги, мастеровых людей, слюду.

«Детей отправляю в Россию на обучение, — писал он в конце. — Прошу не оставить их без призрения».

Второе письмо графу Румянцеву, министру коммерции. Здесь язык другой: дипломатичный, с оглядкой на большую политику. Успешная торговля с Калифорнией заслуга Резанова. Угроза от англичан и американцев — снабжают индейцев оружием. Просьба о государственной поддержке.

Третье императору. Краткое, почтительное. О том, что русские люди на Аляске «не щадя живота своего, трудятся во славу империи». Просьба не оставить колонию без внимания.

Баранов сложил письма, запечатал сургучом. Кожаный мешок для них лежал тут же.

«Ну, — подумал он. — Теперь жди ответа года два. Если вообще дождешься. Но бумага она все стерпит».

Провожали утром.

Туман над заливом стоял такой же, как в день прихода «Юноны». Вода серая, спокойная. У причала покачивался корабль — «Кадьяк», груженный пушниной, письмами, личными вещами детей. Паруса еще не подняты, матросы застыли у борта.

На причале собралась вся крепость. Кусков, Холмогоров, Серафима, Лука, Архип-кузнец, алеуты во главе с Агнаком. Анна Григорьевна стояла, обняв дочерей.

Баранов подошел, перекрестил каждого. Ирину в лоб, Катерину в лоб, Антипатра в лоб. Парень держался мужественно, но губы дрожали.

— С Богом, — сказал Баранов. — Плывите.

Анна заплакала. Обнимала дочерей, шептала что-то по-алеутски, гладила по головам. Ирина уткнулась ей в плечо, Катерина молча сжимала материнскую руку.

Сергей и Антипатр обнялись. Коротко, по-мужски.

Лука, чтобы разрядить тишину, крякнул:

— Александр Андреич, а может, и меня в Россию отправите? Я тоже учиться хочу.

Баранов глянул на него.

— Ты, Лука, сначала в карауле научись не спать, а потом в Россию. А пока карауль.

Лука вздохнул.

— Так и знал.

Антипатр поднялся на борт последним. Постоял у борта, посмотрел на крепость, на теплицу, на мать, которая все еще стояла на причале, утирая слезы. Махнул рукой.

— Поднимай паруса! — скомандовал капитан.

«Кадьяк» медленно отвалил от причала. Паруса наполнились ветром, корабль пошел к выходу из гавани.

Баранов стоял, смотрел вслед. Анна рядом молчала, только слезы текли по щекам. Серафима подошла, обняла ее за плечи, увела в дом.

Корабль становился все меньше, превратился в белую точку на серой воде, потом исчез в тумане.

— Все, — сказал Баранов тихо. — Теперь будем ждать.

Через два дня, перед самым отъездом, Резанов зашел к нему в кабинет. Вид у него был озабоченный, деловой — с утра уже успел обойти верфь, поговорить с Кусковым, проверить какие-то бумаги.

— Александр Андреич, — он положил на стол стопку листов. — Прочтите. Мои секретные инструкции.

Баранов взял, пролистал. Почерк торопливый, размашистый, но разборчивый. Пункт за пунктом: улучшить кораблестроение, учредить сельскохозяйственную колонию в Калифорнии, создать постоянное русское население, ввести региональную валюту, построить школы и больницы.

— Дельные мысли, — сказал он. — Особенно про Калифорнию. Надо там свое место иметь, чтобы от испанцев не зависеть.

— Я уже говорил с Кусковым, — Резанов кивнул. — Человек надежный. Если решитесь пошлите его.

— Обязательно, — Баранов отложил бумаги. — Спасибо за доверие.

Резанов усмехнулся.

— Вам спасибо, Александр Андреич. За все. Ждите.

Отъезжал Резанов на рассвете. Провожатых было немного: Кусков, Сергей, караульный.

Баранов вышел, подошел. Обнялись.

— Помните, Николай Петрович, — сказал он в последний раз. — В Охотске переждите распутицу. Берегите себя.

— Помню, помню, — лицо оживленное, глаза горят. — Вы, Александр Андреич, тоже берегите колонию. Она того стоит.

Резанов обернулся, махнул рукой, крикнул что-то — ветер унес слова.

Баранов стоял, смотрел вслед.

«Прощай, командор, — подумал он. — Не помогло мое предостережение, чую не помогло. Но я попытался. Историю, наверняка так не изменить».

Вечером он сидел в кабинете один. На столе пусто, письма ушли с детьми, инструкции Резанова лежали в ящике. В доме было тихо, непривычно тихо. Не слышно детских голосов, возни, споров. Только печь гудит за стеной да где-то далеко шумит прибой.

Баранов смотрел на карту. Аляска, Калифорния, Гавайи. Белые пятна, синие линии течений, названия, которые он знал из другой жизни.

«Отправил, — подумал он. — Теперь у них в Петербурге будут думать, что я не просто так правлю. Заложники — цинично, но так надо. Главное, дети будут в безопасности».

Перед глазами вдруг встали лица — не Анны, не Антипатра, другие. Свои, из прошлой жизни. Дети, внуки, которые остались там. Больно стало, кольнуло чем-то теплым и горьким. Он отогнал.

«А я свободен для большой игры. Теперь никто не сможет сказать, что я держу семью в заложниках. А если и скажут, пусть».

Взял карту Калифорнии, провел пальцем по берегу. Там, где через шесть лет Кусков построит Форт-Росс.

«Резанов открыл дорогу. Надо будет послать Кускова искать место для фактории. А там и до золота доберемся».

Думал о Калитине, тот все лето как мышь, тихо, не высовывается.

«Да и черт с ним, — подумал Баранов. — Дети в России, теперь у директоров руки связаны. Не сместят, пока дети на виду».

Вспомнил разговор с Анной. «Ты говоришь как чужой». Умная баба. Чувствует. Но принимает.

«И это главное. А история... Чем черт не шутит, может и получится все поправить, и не уйдет Аляска в Америку через пол века. Все силы на это и положу, что бы мои внуки жили иначе».

Погасил свечу, подошел к окну.

За окном тишина. Только прибой шумит. В теплице тускло светит лампа, Сергей дежурит. Где-то на стене караульный окликнул сменщика, хлопнула дверь казармы.

«Первый год выстояли, — подумал Баранов. — Дальше будет легче. Должно быть легче».

Лег, закрыл глаза. Заснул почти сразу.

Глава 8. Передышка и новые угрозы

Декабрь 1806 года выдался морозным.

Снег лег еще в ноябре, и теперь крепость стояла по самые ворота в сугробах. Дым из труб тянулся в серое небо прямыми столбами, ветра не было. Залив замерз, и лед у берега хрустел под ногами, если кто рисковал выйти за стены.

Баранов прошел от дома правителя до кузницы, хрустя снегом, придерживая рукой полушубок. Утро начиналось с того же, что и все зимние дни: проверка караулов, обход мастерских, разговор с Серафимой о запасах. Скука? Нет. Скорее ровное, размеренное течение жизни, когда каждый знает свое дело.

В кузнице Архип уже возился у горна. Меха шипели, угли дышали жаром. На верстаке лежали напильники, сверла, несколько ружейных замков, все что требовало починки за долгую зиму.

— Стужа, — крякнул кузнец, не поднимая головы. — Вода в бочках за ночь льдом покрылась. Принесу с утра а там корка к обеду.

— Топи печь жарче, — Баранов прошел к верстаку, взял напильник, проверил зуб. — Инструмент не порть. Добрый напильник на вес золота.

— Золота, — Архип усмехнулся. — Золота бы нам, Александр Андреич. А то медь да железо, ими сыты не будешь.

— Будет и золото, — Баранов отложил напильник. — Всему свое время. Сейчас нам уголь нужен.

Архип поднял голову, удивился.

— Уголь? Каменный, что ль? Так у нас дрова есть. Чего его искать?

— Дрова это лес рубить, — Баранов присел на лавку, достал кисет, забил трубку. — А уголь дает жар сильнее. Для кузницы, для кузнечного дела лучше не найти. Да и на корабли потом ставить, когда паровые машины придут.

— Паровые, — Архип покачал головой. — Не слыхал про такие.

— Англичане делают. У нас небось еще не скоро появятся

— А вы откуда знаете, Александр Андреич?

— Так Резанов рассказал, — сразу сориентировался Баранов. — Уже в Англии начали ставить их, а нам готовиться надо.

Он докурил, затушил окурок в ведре с песком, поднялся.

— После праздников поговорим с Кусковым. Пошлю его на Кенай, там уголь есть. В старых отчетах читал.

Архип только головой покачал, вернулся к горну. «Все-то он знает, — подумал кузнец. — И про уголь, и про золото. Откуда только?»

Занятия с креолами Баранов проводил в горнице дома правителя три раза в неделю.

Сначала их было двое: Сергей да парень из алеутской семьи, которого Анна привела. Потом Лука притащил своего племянника (сына сестры, оставшегося сиротой). К концу декабря в горнице сидело уже пятеро: от двенадцати до семнадцати лет, все в засаленных парках, с любопытными глазами и руками, привыкшими к работе, а не к перу.

Баранов учил их грамоте и арифметике. На стене висела самодельная доска — сосновая плаха, выскобленная добела, писали углем.

— Семь плюс три, — говорил он, водя палкой. — Сергей, сколько?

— Десять, — Сергей отвечал быстро.

— А если семь лабазов по три бочки в каждом? Сколько всего?

Сергей шевелил губами, считая.

— Двадцать одна, Александр Андреич.

— Правильно. А если из этих бочек мы выдали на каждый лабаз по одной бочке соли? Сколько осталось?

Сергей задумался, потом улыбнулся.

— Четырнадцать.

Баранов кивнул, перевел взгляд на младшего, парнишку с облупленным носом.

— А ты, Петр? Сколько будет?

Мальчишка покраснел, зашевелил губами, потом неуверенно:

— Четырнадцать?

— Верно, — Баранов усмехнулся. — Молодец. Сергей быстрее считает, но ты тоже правильно.

Потом были черчение и основы механики. Баранов рисовал углем на доске блоки и тали, простые механизмы, которые знал с завода.

— Вот это неподвижный блок, — показывал он. — Он только меняет направление. А это подвижный. Он дает выигрыш в силе. Поняли?

Сергей смотрел, водил пальцем по ладони, пытаясь повторить рисунок по памяти. Младшие слушали, открыв рты.

— Зачем это нам? — спросил один из парней, постарше, лет шестнадцати. — Мы зверя бить будем, а не блоки считать.

Баранов посмотрел на него спокойно.

— А ты думаешь, зверя бить только ружье взвести да нажать? Снаряжение поднять, байдарки тащить, добычу разделывать — везде нужна сноровка. А сноровка это голова. Кто головой работает, тот и в промысле удачлив, и в бою жив остается.

Парень нахмурился, но спорить не стал.

После занятий Баранов оставлял Сергея — учил его картам и навигации.

— Смотри, — он разворачивал на столе карту Калифорнии, подарок Резанова. — Это залив Сан-Франциско. Здесь испанцы. А вот севернее ничей берег. Видишь?

Сергей водил пальцем по береговой линии, запоминал очертания.

— Зачем нам Калифорния, Александр Андреич? Мы здесь еле зиму переживаем.

— Затем, — Баранов понизил голос, — что без своего хлеба мы здесь долго не протянем. Испанцы нам продадут, а завтра запретят. Англичане не пустят. Американцы своих везут, им чужого не надо. Надо свое место иметь. Землю, где хлеб родит. И людей туда посадить.

Сергей слушал, впитывал каждое слово.

— Я поеду, Александр Андреич?

— Поедешь. Не сейчас, но поедешь. Учись пока. Тебе нужно научиться всему. А карты читать верно, и считать, иначе обманут и не заметишь сам. Да про труд не забывай, голова это хорошо, да тело тоже нужно тренировать.

В январе, перед самым Крещением, в крепость пришел корабль из Кадьяка.

«Святая Елизавета» привезла письма, инструменты, немного муки и соли. Баранов встречал у причала, смотрел, как матросы скатывают бочки по сходням, переговариваются с Кусковым.

Капитан, молодой, с обветренным лицом, передал ему пакет.

— Письма из Охотска, Александр Андреич. И для вас, и для компании.

Баранов взял, поблагодарил. На обратном пути к дому развернул: казенные бумаги, отчетность, несколько частных писем. Одно от директоров, сухое, казенное: о поставках, о ценах на пушнину. Ни слова о детях, не дошли еще.

Вечером Сергей зашел в кабинет, помялся в дверях.

— Александр Андреич, — сказал тихо. — Я сегодня у лабаза был. Калитин там с капитаном говорил.

Баранов поднял голову от бумаг.

— Ну?

— Слышал я… — Сергей запнулся. — Калитин письмо передал. В Охотск. Сказал капитану: «Это донос. Спрячь подальше, чтоб Баранов не нашел».

Баранов помолчал. Потом кивнул.

— Понял. Спасибо, Сергей. Никому не говори.

Сергей вышел. Баранов отложил бумаги, встал, подошел к окну. На дворе смеркалось, караульные у ворот перекликались, зажигали фонари.

«Донос, — подумал он. — О чем? Огороды, кузница, самодурство? Или что-то посерьезней?»

Он знал, что Калитин пишет. Ждал этого. Теперь знал точно.

«Ничего, — подумал. — Пусть пишет. Дети в России, теперь у директоров руки связаны. Не сместят, пока дети на виду».

На следующий день Баранов встретил Калитина у ворот. Приказчик шел из казармы, при виде правителя вытянулся, поклонился.

— Алексей Петрович, — Баранов остановился, посмотрел в глаза. — Слышал, вы с капитаном «Елизаветы» беседовали. Письма передавали?

Калитин чуть побледнел, но голос держал ровно.

— Так точно, Александр Андреич. Отчетность. Положено.

— Положено, — Баранов кивнул. — А я вот тоже отчетность пишу. Директорам. Все как есть про огороды, про кузницу, про запасы. Чтобы в Петербурге знали, как мы тут зимуем.

Помолчал, глядя прямо в глаза Калитину.

— Вы, Алексей Петрович, если что хотите директорам сообщить — сообщайте. Я не прячусь. Только уж пишите правду. Не по злобе, а по делу. Ладно?

Калитин сглотнул, кивнул.

— Слушаюсь.

Баранов пошел дальше. Спиной чувствовал взгляд — злой, но уже испуганный.

Вечером того же дня Баранов позвал Кускова ужинать.

В горнице было натоплено, Серафима принесла сковороду, поставила на стол. Сама осталась в дверях, сложив руки на груди.

— Картошка, — сказала она с достоинством. — С салом и луком. Рыба вяленая для закуски.

Кусков удивленно поднял бровь.

— Картошка? У нас и картошка пошла на еду?

— А ты думал, — Баранов подвинул сковороду ближе, взял деревянную ложку. — Та, что Резанов привез, посадили в теплице еще осенью. К весне небольшие клубни дала. Не много, но на пробу хватит. Остальное на новую посадку отложили и посадили.

На сковороде шипело и пахло так, что у Кускова заурчало в животе. Ломтики картофеля подрумянились, лук стал золотистым, сало прожарилось до хруста.

— Откуда сало? — спросил Кусков, принимаясь за еду.

— Серафима сберегла, — Баранов кивнул в сторону двери. — Говорит, для гостя припасла.

Кусков попробовал, помолчал, жуя. Потом выдохнул:

— Хорошо. Черт возьми, до чего же хорошо. Я уж и забыл, когда в последний раз такую еду ел.

Баранов усмехнулся, положил себе тоже. Картошка была мягкая, рассыпчатая, с хрустящей корочкой. Вкус как из другой жизни, из той, где картошку жарили на сковороде в деревенской печи, а за окном падал снег.

— Ты, Александр Андреич, — Кусков отложил ложку, посмотрел на него, — а ведь правду говорят: руки у тебя золотые. И огород этот, и теплица, и картошка. Я сперва думал баловство. Ну куда на Аляске огороды? А теперь гляжу оно и кормит.

— Пока чуть-чуть, — Баранов взял кусок вяленой рыбы, отломил. — Но если в Калифорнии свое место заведем, там и хлеб, и картошка, и скот пойдут. Там земля мягкая, солнца много. Наши огороды там в пять раз больше дадут.

Кусков кивнул, придвинул сковороду поближе.

— Ты про Калифорнию уже не первый раз говоришь. Резанов тоже наказывал. Я к тому и веду, что весной, как лед сойдет, можно будет туда сходить. На разведку.

— Сходишь, — Баранов отрезал еще ломоть рыбы. — Но сначала уголь на Кенае. А потом уж Калифорния. Без угля кузница впустую стоит, без кузницы ни верфи, ни оружейной.

Кусков задумался, жуя.

— А ты откуда про уголь знаешь? Я в старых отчетах не помню такого.

— В тех, что ты не читал, — Баранов усмехнулся. — Есть у меня одна книжка. Там про все написано.

Кусков не стал уточнять. К книжкам правителя он привык, как и к тому, что тот иногда знает то, чего знать не может. И все равно верил.

Серафима заглянула в дверь, посмотрела на опустевшую сковороду, одобрительно крякнула.

— Лука сейчас зайдет, — сказала она. — Учуял запах, спрашивает, что у нас на ужин. Я сказала рыба.

— А картошку пожалела? — Баранов поднял бровь.

— Для семян, — отрезала Серафима. — Сами сказали, Александр Андреич. Картошка на семена, а не на пузо. Это вы с Иваном, вам можно. А Луке рыбы хватит.

Кусков рассмеялся, Баранов покачал головой. В дверях показался Лука.

— Чем это так пахнет? — спросил он, заглядывая через плечо Серафимы. — Я, может, тоже гость.

— Ты, Лука, гость, когда ружье не чистишь, — Серафима заслонила проход. — А сегодня чистил? То-то. Иди в казарму, там уха горячая.

Лука вздохнул, перевел взгляд на Баранова.

— Александр Андреич, ну хоть скажите ей. Я ж завтра в караул, мне силушку надо набраться.

— Силушка от рыбы, Лука, — Баранов отодвинул пустую сковороду. — Картошка это для ученых людей. А ты пока грамоте не выучился ешь рыбу.

— Так и знал, — Лука махнул рукой, но без злобы. — Везде ученые. А мы, дураки, рыбу жуй.

Он скрылся за дверью. Серафима забрала сковороду, унесла. В горнице стало тихо.

Кусков достал кисет, набил трубку.

— А ведь правда, Александр Андреич, — сказал он, прикуривая от свечи. — Откуда у нас картошка? Я в толк взять не могу. Резанов привез несколько пудов, но мы ж их в землю закопали. А тут глядь, и урожай.

— Клубни дают ростки, Иван. Один посадиш— десять вытащишь. Так и живем.

Кусков помолчал, выпустил дым.

— Ты, Александр Андреич, будто заново родился после той болезни. Раньше о таких вещах не говорил. А теперь про картошку, про уголь, про Калифорнию. И все у тебя ладится. То ли война человека меняет, то ли…

— То ли что? — Баранов посмотрел спокойно.

Кусков пожал плечами.

— То ли и вправду книжки умные читал. Я не в обиду.

— Я знаю, — Баранов кивнул. — Не в обиду.

Посидели молча. На столе догорала свеча, за окном темнело.

— Ладно, — Кусков поднялся, поправил кушак. — Пойду, проверю, как там наши. А завтра с утра стены укреплять, как ты велел.

— Давай, Иван. Спасибо за компанию.

Кусков вышел. Баранов остался один, отодвинул пустую тарелку. На языке еще держался вкус жареной картошки — теплый, родной, из другой жизни.

«Ничего, — подумал он. — Свой огород заведем. Свой хлеб. Свою землю. И картошка будет не по ложке, а вволю».

Через неделю Баранов собрал совет.

В горнице собрались Кусков, Холмогоров, Архип, Калитин (формально, по должности), Сергей. Баранов разложил на столе карту крепости, нарисованную им самим с указанием пушек, караульных постов, складов.

— Сядьте, — сказал он. — Поговорим.

Все расселись. Баранов встал у карты, взял указку — щепку, которую выстрогал Сергей.

— Зима идет своим чередом. Весной, как снег сойдет, индейцы могут напасть. Это не слух, это знание. В прошлые годы нападали, в этом тоже могут.

Калитин хотел что-то сказать, но Баранов поднял руку.

— Я не гадаю, Алексей Петрович. Я готовлюсь. И вы будете готовиться.

Он ткнул щепкой в северную стену.

— Здесь самое опасное направление. Лес подходит близко, укрытие для стрелков. Здесь надо ставить дополнительные туры — мешки с землей, бревна. Пушки на этом участке две, обе шестифунтовые. Кусков, завтра же начнешь.

— Сделаю, — Кусков кивнул.

— Караульные посты: три, — Баранов водил щепкой. — На северной стене, у ворот, у причала. Между постами сигнал. Ночью фонари. Если нападение — с поста на пост передают. Порядок: первый заметил — дай знать второму, второй стреляет, третий бьет в колокол. Все просто. Чтобы каждый знал свои обязанности.

Он посмотрел на Калитина.

— Караульная служба ваша, Алексей Петрович. Проверьте людей. Кто спать на посту любит пусть знает, что в следующий раз не чаркой, а нарядом накажу. Кто ружье чистить не умеет научите.

«Пускай теперь отвечает. Под моим присмотром»

Калитин скрипнул зубами, но кивнул.

— Порох, — Баранов повернулся к Холмогорову. — Весь порох пересыпали в сухие бочки. Зимой сырости нет, но весной проверить обязательно. Чтобы каждый заряд был сухим. Если хоть одна бочка отсыреет я с вас лично спрошу.

Холмогоров крякнул.

— Просушим, Александр Андреич. Не впервой.

— Люди, — Баранов обвел всех взглядом. — У нас в крепости сто двадцать боеспособных мужчин, включая алеутов. Промышленники, каюры, несколько креолов. Разделим на три смены. Одна на стенах, вторая в резерве, третья отдыхает. Резерв у казарм, чтобы в любую минуту могли выйти. Кусков, составишь списки.

— Сделаю.

Баранов отложил щепку, сел на лавку.

— Вопросы?

Калитин поднял голову.

— Александр Андреич, откуда у вас такие познания в обороне? Вы ж купец, а не военный.

Баранов посмотрел на него спокойно. В голове мелькнуло: «Шестидесятые, учебка, сержант Козырев, тактические занятия в лесу под Норильском». Но вслух сказал другое:

— Жизнь научила, Алексей Петрович. В Сибири, на промыслах, в стычках с туземцами. Всякое бывало, знаете ли.

Калитин не поверил, но спорить не стал.

Через несколько дней караульный у ворот доложил: в лесу, за ручьем, видели фигуры.

Баранов вышел на стену, взял у Сергея трубу. Лес стоял темный, снег на полянах белел, никого не было. Но следы да, следы были. Свежие, уходили в чащу.

— Давно заметил? — спросил у караульного.

— С утра, Александр Андреич. Сначала одного видели, потом двух. Отошли к ручью, там и пропали.

— Стреляли?

— Никак нет. Вы ж не велели.

Баранов кивнул. Опустил бинокль.

— Добро. Еще двоих на стену поставить. И смотрите в оба. Напасть могут в любое время, должны быть готовы.

Вечером он собрал Кускова, Холмогорова, позвал и Агнака — молодого алеутского старшину, который уже несколько раз приходил с предложениями помощи.

— Разведчики, — сказал Баранов без обиняков. — Индейцы смотрят крепость. К весне, может, и раньше нападут.

Агнак сидел молча, слушал, теребил край парки.

— Мои люди видели, — сказал он наконец. — Два дня назад. Тлинкиты обходят крепость, смотрят, где слабое место.

— Знаешь, где они стоят? — спросил Баранов.

Агнак покачал головой.

— Лес большой. Но они уйдут до снега. Зимой не нападут. Снег глубокий, байдарок нет, по сугробам не пройдешь. Весной да. Как лед сойдет.

Баранов кивнул. То же самое он думал сам.

— Агнак, — сказал он. — Скажи своим: пусть смотрят. Увидят следы скажут мне. И если что… если нападут, вы с нами?

Агнак поднял глаза, смотрел долго. Потом кивнул.

— Русские дали нам хлеб, когда мы голодали. Дали табак, когда наши старики плакали без него. Ты, Александр Андреич, сказал: одна семья. Мои люди помнят. Если тлинкиты придут мы встанем рядом.

Баранов протянул руку. Агнак сжал ее крепко.

К концу февраля зима пошла на убыль.

Солнце стало подниматься выше, дни длиннее. Снег на крышах осел, сосульки зазвенели по утрам. В теплице вовсю зеленела рассада: капуста, репа, картофельные глазки пустили белые ростки. Сергей возился там каждый день, поливал, проверял печь.

Баранов сидел в кабинете вечером, перебирал бумаги. Письмо от Резанова, пересланное с последним кораблем, лежало на столе.

Резанов писал из Охотска коротко, торопливо: «Спешу в Петербург. Дорога тяжелая, но я не могу медлить. Договор с испанцами надо утвердить, пока император не передумал. Надеюсь, вы уже обдумали мои инструкции. Действуйте. Ваш Н. Резанов».

Баранов перечитал письмо дважды. Внутри что-то сжалось — предчувствие, которое он гнал от себя с прошлого лета.

«Не переждет, — подумал он. — Не послушал. Погнал лошадей».

Он знал, что будет дальше. Простуда в пути, лихорадка, смерть в Красноярске в марте. Скоро.

«Николай Петрович, — подумал он. — Дурак ты горячий. Я же просил. Но кто ж меня слушает».

Он отложил письмо, подошел к карте. Калифорния, Гавайи, берега Аляски. Пятна, которые предстояло заполнить.

Мысли текли медленно, тяжело.

«Дети в России. Анна чувствует чужого. Калитин доносит. Индейцы нападут весной. Резанов умирает. А я…»

Он усмехнулся, провел рукой по карте.

«А я сижу здесь, в этом богом забытом месте, и пытаюсь удержать то, что уже почти потеряно. Продадут Аляску? Продадут, если ничего не сделать. Надо золото. Надо уголь. Надо свое хлебное место в Калифорнии. И надо людей своих, обученных, которые будут здесь, когда меня уже не будет».

Он вспомнил Сергея, как тот считает бочки, как чертит блоки, как смотрит на карту Калифорнии. Потом креолов, сидящих в горнице, сжимающих в руках угольные палки, старающихся вывести буквы.

«Их надо учить. Их, а не барских детей из Петербурга. Они здесь останутся. Они эту землю своей сделают».

За окном темнело. В теплице тускло светила лампа, Сергей проверял всходы. На стене караульный окликнул сменщика, хлопнула дверь казармы.

Баранов сел за стол, достал чистый лист.

«Весна 1807 года, — написал он. — Крепость готовим к обороне. Порох сухой, пушки на местах. Люди знают свои посты. Теплица дала рассаду, в марте начнем высадку в грунт. Соль своя, рыбы достаточно. Продержимся до лета. А там…»

Он помедлил, поставил точку.

«А там будет видно».

Отложил перо, подошел к окну. Над крепостью висели звезды крупные, яркие, не такие, как над Норильском. Он вглядывался в них, будто искал что-то, но знал, что не найдет.

Глава 9. Уголь и лесопилка

Весна 1807 года пришла на Ситху с ветром.

Снег сошел за неделю, обнажив мокрую землю, грязь на дворе стояла по колено. Баранов вышел на стену на рассвете проверить караулы. Внизу, у ручья, пар оттаивал над прошлогодней травой. Лес стоял темный, настороженный.

— Смена через час, Александр Андреич, — Кусков стоял рядом, курил самокрутку. — Караульные на местах. Порох сухой, пушки заряжены.

Баранов кивнул, не отрывая трубы от леса. Там, за ручьем, в сумерках могли быть они. Тлинкиты. Ждали весны, ждали, когда лед сойдет с залива, когда можно будет подойти на байдарах.

— Сигнал проверили? — спросил он.

— Колокол на стене, фонари на постах. Все как ты велел.

— Добро.

Он спустился со стены, прошел к воротам. Караульные: человек пять с ружьями стояли навытяжку. Лука Путаница среди них, парка засалена до черноты, но ружье в руках держит крепко.

— Лука, — Баранов остановился. — Не спишь?

— Никак нет, Александр Андреич, — Лука поправил шапку. — У нас теперь порядок: кто на посту уснет, того Серафима казарму три дня мыть заставит. Так что я бдю.

— Бди, — Баранов усмехнулся. — Сегодня могут прийти.

— А мы готовы, — Лука кивнул. — Вы ж нас учили.

Баранов пошел дальше, к причалу. Там, на льду, который уже начал ломаться, алеуты ставили байдары. Агнак командовал, руки в рукавицах, лицо сосредоточенное. Увидел Баранова, кивнул.

— Сегодня, — сказал он. — Или завтра. Вода пришла.

— Знаю. Твои люди на стенах?

— Половина здесь, половина там. Мы с вами.

Баранов пожал ему руку, пошел обратно.

Они пришли на рассвете.

Баранов услышал крик караульного раньше, чем выстрелы. Вскочил, натянул кольчугу, схватил ружье. На стене уже стреляли залпами, как он учил.

Он выбежал во двор. Кусков уже был там, раздавал команды.

— Северная стена! — крикнул Баранов. — Резерв к казармам!

Побежал на стену, перехватил ружье поудобнее. Сверху увидел: из леса к ручью выбегали фигуры. Много. Байдары на воде штук двадцать, не меньше. Индейцы шли с двух сторон, как он и предполагал.

— Пушки! — крикнул он. — Огонь по байдарам!

Грохнуло. Ядра ударили в воду, взметнули столбы. Одна байдара разлетелась в щепки, остальные замешкались, начали разворачиваться.

Со стороны леса ударили ружейные залпы. Пули застучали по бревнам. Баранов даже не вздрогнул.

— Залпом! Целься!

Караульные выстрелили дружно. Передняя цепь индейцев осела, остальные залегли за камнями. Баранов видел, как Кусков выводит резерв на левый фланг. Еще залп и тлинкиты начали отходить.

Через час все было кончено.

Баранов обходил стены, считал потери. Трое раненых, один тяжело — пуля попала в ногу. Ни одного убитого. Благодаря подготовке, сигналу, резерву. Все, чему он учил, сработало.

— Александр Андреич, — Кусков подошел, лицо в копоти, глаза горят. — Отбились. Ушли в лес. Потери у них человек сорок, не меньше.

— Хорошо, — Баранов опустился на лавку, выдохнул. — Раненых в лазарет. Тимофею скажи, пусть бинты кипятит. И рому выдать всем, кто был на стене.

— Сделаю.

Баранов посмотрел на дымящийся лес, на байдары, которые уходили за мыс. Внутри была не радость, а облегчение. Выстояли.

Через месяц, когда из Охотска пришел корабль, Баранову передали пакет. В нем указ о награждении орденом Святой Анны 2-й степени. Он прочитал, положил в ящик стола.

— За что? — спросил Кусков, заглянув в кабинет.

— За отражение набегов, — Баранов усмехнулся. — В прошлые года. Да за управление колонией.

— Орден это хорошо, — Кусков присел на лавку. — Теперь директорам сложнее будет тебя тронуть.

— Может быть, — Баранов кивнул. — А может, и нет. Бумага она бумага и есть. Главное, что колония выстояла.

Он достал карту, развернул на столе.

— А теперь об угле, Иван. Готовься в дорогу.

Кусков смотрел на карту, которую Баранов разложил на столе, и не верил своим глазам.

Берег Кенайского полуострова был нарисован так подробно, будто тот, кто чертил, сам там ходил. Отмечены реки, бухты, даже примерная глубина у берега. А в одном месте, чуть севернее бухты, стоял крестик.

— Здесь, — Баранов ткнул пальцем. — Угольные пласты выходят прямо на поверхность. Ищешь черные прожилки в камне. Если увидишь слюду рядом, значит уголь хороший.

Кусков поднял глаза.

— Александр Андреич, откуда ты так точно знаешь? Ты ж там никогда не был.

— Читал, — Баранов усмехнулся. — В старых отчетах. Еще когда в Сибири торговал, попадались бумаги. Там все описано где искать, какие признаки. А слюда это верная примета. Где слюда, там и уголь.

Кусков покачал головой, но спорить не стал.

— Людей дашь? — спросил он.

— Двадцать промышленников. Десять алеутов на байдарах. Инструмент кирки, лопаты, кайла. Архип уже все приготовил. И припасов на два месяца.

— А если не найдем?

— Найдешь, — Баранов посмотрел ему в глаза. — Я в тебя верю, Иван. И в карту верю.

Кусков свернул карту, спрятал за пазуху.

— Когда выходить?

— Как ветер попутный пойдет. Через три дня, если погода позволит.

Накануне отплытия Баранов зашел в кузницу. Архип возился у горна, докрашивал кирки.

— Все готово? — спросил Баранов, беря в руки один из инструментов.

— Готово, Александр Андреич, — кузнец вытер руки о передник. — Кирки, лопаты, кайла. Все по твоему чертежу. Крепкое получилось, не хуже, чем в Сибири делают.

— Добро. Иван завтра отплывает.

Архип кивнул, помолчал.

— А что, правда там уголь есть? Я слышал, Калитин говорит блажь это. Директорам, говорит, пушнина нужна, а не уголь.

— Есть, — Баранов отложил кирку. — Я в старых отчетах читал. На Кенае уголь на поверхности. Только никто до нас не додумался его брать.

— А зачем он нам? Дрова есть.

— Дрова кончатся, Архип. А уголь дает жар сильнее, горит дольше. Для кузницы лучше не найти. И для кораблей, когда паровые машины придут.

— Паровые, — Архип усмехнулся. — Доживем ли?

— Доживем, — Баранов хлопнул его по плечу. — Готовь инструмент.

Калитин пришел на причал, когда грузили последние бочки.

— Александр Андреич, — он встал напротив, лицо холодное, — позвольте сказать.

— Говорите, Алексей Петрович.

— Я считаю своим долгом предупредить, — Калитин говорил громко, чтобы слышали стоящие рядом промышленники. — Вы отправляете людей на поиски угля, вместо того чтобы бить зверя. Директора требуют пушнину, а вы землю копаете. На что Компания жить будет?

Баранов посмотрел на него спокойно.

— На что живет Компания, Алексей Петрович, — на кораблях. А кораблям нужна верфь. Верфи это лес и железо. Лес пилить, железо ковать, всюду нужен уголь. Без угля не будет верфи, без верфи кораблей. А без кораблей никакой пушнины, потому что возить ее будет не на чем.

Калитин скрипнул зубами.

— Вы купец, Александр Андреич. Ваше дело торговать, а не горные заводы открывать.

— Мое дело, Алексей Петрович, — Баранов повысил голос, — чтобы колония не сдохла с голоду. Чтобы люди здесь жили, а не вымирали. Если для этого нужен уголь — будет уголь. Если нужна верфь будет верфь. Если нужен хлеб будем хлеб растить, где придется.

Он шагнул ближе.

— Вы пишите доносы. Я тоже пишу. Посмотрим, кого директора скорее послушают. И это мое последнее предупреждение, — Баранов снизил голос до шепота, — еще раз на людях вздумаешь перечить, в морду получишь. И не смотри что стар, сила в кулаках есть.

Калитин побледнел, но смолчал. Повернулся и пошел к казарме, не оглядываясь.

Кусков отплыл на рассвете.

Баранов стоял на причале, смотрел, как парус тает в утреннем тумане. Рядом Сергей, молчит, только трубу в руках теребит.

— Вернется? — спросил он наконец.

— Вернется, — Баранов кивнул. — Кусков человек надежный.

— А уголь найдет думаете?

— Найдет, уверен.

Сергей помолчал, потом спросил:

— Александр Андреич, а я смогу когда-нибудь в такую экспедицию пойти?

Баранов посмотрел на него.

— Сможешь. Но сначала учиться. Грамота, арифметика, навигация. Карты уметь читать, чертежи понимать. Без этого в экспедиции делать нечего.

— Я учусь, — Сергей сказал это твердо. — И другим помогаю.

— Знаю, — Баранов положил руку ему на плечо. — Потому и говорю сможешь. Всему свое время, не торопись жить.

Они пошли обратно в крепость. На стенах караульные перекликались, в кузнице стучал молот — Архип доваривал последние детали. Жизнь шла своим чередом.

В ожидании вестей Баранов занялся лесопилкой.

Проблема была старая: ручная распиловка досок занимала слишком много времени. Для укреплений, для теплиц, для кораблей: везде нужно было дерево. А пильщики работали медленно, вдвоем на одной доске уходил почти час.

— Надо водяное колесо, — сказал он Кускову перед отплытием. — Пока тебя нет, займусь.

— Водяное? — Кусков удивился. — Здесь же замерзнет все.

— Есть же ручей за стеной. Ключевой, не замерзает. Если поставить колесо будет крутиться круглый год.

Кусков покачал головой, но спорить не стал. Уже привык, что Баранов иногда придумывает вещи, которые поначалу кажутся невозможными, а потом работают.

Чертеж Баранов рисовал вечерами. Сергей сидел рядом, смотрел, запоминал.

— Видишь, — Баранов водил углем по доске, — это колесо. Вода падает на лопасти, оно крутится. От колеса вал. На валу зубчатка. Она передает движение пилам. Пилы ходят вверх-вниз, как ручные, только быстрее.

— А сколько досок можно так напилить за день? — спросил Сергей.

— Если поставить правильно, то в десять раз больше, чем руками.

Сергей присвистнул.

— А где возьмем пилы?

— Архип сделает. Полосовое железо есть, кузница работает. Напильники у нас после Резанова хорошие.

Баранов отложил уголь, посмотрел на чертеж. В голове уже крутились расчеты: сколько нужно бревен, какой диаметр колеса, какой напор воды. Все это он помнил с завода, где в молодости видел такую лесопилку.

— Завтра пойдем смотреть ручей, — сказал он Сергею. — Надо промерить глубину, скорость течения.

— Я возьму веревку и палку померить, — Сергей вскочил, глаза горят. — Александр Андреич, а я смогу колесо сам собрать?

— Сможешь, — Баранов усмехнулся. — Я тебе все покажу. А потом сам будешь такие штуки придумывать.

Ручей они нашли за полверсты от крепости, там, где лес отступал от берега. Вода в нем была темная, быстрая, с белыми барашками на перекатах. Баранов опустил руку — ледяная, но не замерзшая. Ключи били из-под земли, грели воду.

— Здесь, — он показал на сужение русла, где берега сходились. — Поставим запруду. Вода пойдет в лоток, с лотка на колесо.

Сергей промерял глубину палкой, потом веревкой. Записывал на бересте углем, путался, но старался.

— Не спеши, — Баранов поправил его руку. — Главное в деле точность. На глазок сделаешь и работать не будет.

— Понял, — Сергей вывел цифры, посмотрел на чертеж. — Колесо надо два аршина в поперечнике?

— Три. Вода здесь быстрая, но не сильно. Большое колесо будет крутиться медленнее, зато сил больше.

Они вернулись в крепость к вечеру. Баранов сразу пошел к Архипу, заказал пилы и шестерни.

— Сделаю, — кузнец почесал бороду. — Только ты, Александр Андреич, уж больно затейливую штуку придумал. Вода колеса вертит, колеса пилы двигают… Не развалится?

— Не развалится, — Баранов усмехнулся. — В Сибири такие лесопилки сто лет работают.

— Ну, если в Сибири, значит, и у нас пойдет, — Архип кивнул. — Через неделю пилы будут..

Старые плотники, когда узнали про затею с водяным колесом, только руками развели.

— Блажь, — сказал один, седой, с руками, изрезанными топором. — Вода замерзнет, колесо перестанут крутить. И чего Баранову неймется?

— Он говорит ручей ключевой, не замерзает, — возразил другой, помоложе.

— А ты проверял? — седой усмехнулся. — Зимой придешь, посмотрим.

Баранов эти разговоры слышал, но не обращал внимания. У него был план, и он его выполнит.

Строительство начали в мае. Мужики валили лес, обтесывали бревна, ставили запруду. Сергей командовал, как учил Баранов, хотя спорили с ним часто — молод еще.

— Не туда кладешь! — кричал один из плотников. — Бревно кривое, вода под него уйдет!

— Бревно ровное, — Сергей стоял на своем. — Александр Андреич сказал, что кривизна не важна, главное чтобы плотно лежало. Глиной замажем, водой не пройдет.

Мужики ворчали, но слушались. Баранов приходил каждый день, проверял, поправлял. К середине июня запруда была готова.

— Теперь лоток, — сказал он. — Вода должна идти ровно, без брызг. И колесо ставить.

Колесо сделали из лиственницы: тяжелое, массивное, с лопастями из досок. Архип выковал ось из железа, подогнал по размеру. Поднимали всем миром, кряхтели, матерились, но поставили.

— Ну, — Баранов отошел на шаг. — Открывай воду.

Сергей дернул засов. Вода хлынула в лоток, ударила в лопасти. Колесо дрогнуло, скрипнуло, потом медленно, тяжело пошло.

— Крутится! — закричал кто-то.

Колесо набирало ход. Вода била ровно, лопасти входили в поток один за другим. Вал загудел, передал движение на шестерню. Пилы дернулись, заходили вверх-вниз.

— Давай бревно! — крикнул Баранов.

Плотники подкатили сосновое бревно, подвели под пилы. Первая доска пошла ровно, чисто, без сколов.

— Ай да Баранов! — седой плотник снял шапку, почесал затылок. — Ай да чудо!

— Не чудо, — Баранов усмехнулся. — Механика. Сергей, пиши: сегодня, день летнего солнцестояния, лесопилку запустили.

Сергей достал бересту, вывел углем: «1807 год, июнь. Лесопилка работает».

Лето тянулось, а вестей от Кускова не было.

Баранов выходил на причал каждое утро, смотрел в сторону Кенайского полуострова. Море пустовало. Только чайки кричали да вода плескала о сваи.

— Месяц уже, — сказал Сергей, стоя рядом. — Может, не нашли?

— Найдут, — Баранов ответил, но в голосе не было уверенности.

Он переживал. Карта была точная, он помнил ее из другой жизни. Но одно дело помнить, другое чтобы пласт оказался именно там, где он указал.

Кусков вернулся в первых числах июля.

Баранов увидел его байдары издали: они шли тихо, без криков, без суеты. Это было плохим знаком.

Кусков спрыгнул на причал, не глядя в глаза.

— Нет, — сказал глухо. — Обследовали все побережье, как ты велел. Черные прожилки есть, но тонкие, как нитки. Угля на одну топку. Пласта нет.

Баранов молчал. Сзади стояли промышленники, слышали, перешептывались.

— Месяц искали, — Кусков поднял голову. — Люди устали, ропщут. Калитин говорит… — он запнулся.

— Что говорит?

— Говорит, что вы, Александр Андреич, колонию разоряете. Что угля нет и не было. Что надо пушниной заниматься, а не землю копать.

Баранов кивнул, сжал зубы.

— Отдыхайте три дня. Я сам пойду.

— Александр Андреич! — Кусков шагнул вперед. — В вашем возрасте, да через пролив… Там погода хуже некуда. А если шторм?

— Значит, буду молиться, чтобы шторма не было, — Баранов повернулся и пошел в дом.

Снарядили байдару за два дня. Баранов взял Сергея, четырех алеутов и Архипа-кузнеца, тот уголь в лицо знал. Кусков оставался за старшего в крепости.

— Смотри в оба, — сказал ему Баранов на прощание. — Особенно за Калитиным. Как я уеду начнет мутить.

— Уберегу, — Кусков кивнул. — Возвращайтесь живым.

Путь до Кеная занял три дня. Ветер дул встречный, байдару кидало на волнах. Баранов сидел на корме, кутался в плащ, но вода все равно заливала за шиворот.

На месте осматривали берег. Баранов водил пальцем по карте, сверялся с приметами. Черные прожилки есть, тонкие, как и говорил Кусков.

— Не то, — сказал Архип, разминая в пальцах крошку. — Это не пласт, а так, пыль.

Баранов поднялся выше по склону. Под ногами хрустел сланец, пахло сырой землей. Он шел, спотыкаясь, цепляясь за корни.

И вдруг увидел.

Выход породы: черный, маслянистый, с сизым отливом. Слюда вокруг блестела на солнце. Баранов опустился на колени, ударил киркой. Кусок откололся тяжелый, блестящий, как вороненое железо.

— Архип! — крикнул он. — Иди сюда!

Кузнец подбежал, взял образец, повертел.

— Он, — сказал тихо. — Настоящий. Жирный, блестит. Хороший уголь.

Баранов выдохнул. Встал, хотел шагнуть и поскользнулся на мокрой глине.

Вода в бухте была ледяная. Он ушел с головой, захлебнулся, забил руками. Спасательный конец бросили не сраз, алеуты растерялись. Архип прыгнул первым, вытащил его за ворот.

На берегу Баранов дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Сергей стянул с него мокрую одежду, закутал в парку, заставил пить горячий отвар хвойный, горький.

— Надо назад, — сказал Архип. — Он сгореть может.

— Нельзя, — простучал зубами Баранов. — Копь надо заложить. Отметить место. Без этого… все пропало.

Он продержался еще два дня. Забил колышки, начертил план, взял пробы. А на третью ночь слег.

Жар поднялся под сорок. Он бредил, звал кого-то, махал руками. Сергей не спал, менял компрессы, поил отварами. Архип молился в углу.

— Везти надо, — сказал он. — Иначе помрет.

Погрузили в байдару, повезли назад. Всю дорогу Баранов метался, стонал. В Ново-Архангельск вошли ночью.

Кусков встретил на причале, побелел лицом.

— Жив? — спросил шепотом.

— Пока да, — Архип сплюнул. — Но если не выходим…

Баранов провалялся в бреду две недели. Анна Григорьевна не отходила, ставила примочки, поила хвойным пивом. Тимофей-лекарь разводил руками: «Все в руках Божьих».

А в крепости тем временем зрело недоброе.

Калитин, узнав, что Баранов при смерти, собрал недовольных. Промышленники ворчали: паек урезали, пушнины мало, а тут еще уголь этот. Кусков держал оборону, но сил было мало.

— Не надо нам угля! — кричали на сходке. — Нам пушнина нужна! Кормить нас чем-то будете?

Кусков пытался утихомирить, но Калитин подливал масла в огонь.

— Баранов колонию разорил, — говорил он. — Огороды, лесопилки, уголь это его блажь. Директора ждут пушнину, а он землю копает.

На седьмой день бунтовщики попытались захватить оружейный склад. Кусков выставил караулы, сам встал у ворот. До драки не дошло, но напряжение висело в воздухе.

На десятый день Баранов открыл глаза.

Анна сидела рядом, дремала. Он кашлянул, она встрепенулась.

— Ты… — прошептала, крестясь.

— Жив, — голос был хриплый, но твердый. — Где Кусков?

— На стене. Там… неспокойно.

Баранов сел на постели. В ушах шумело, тело ломило, но голова была ясной.

— Позови его. И скажи, чтобы собрали всех у казармы через час. Всех.

Кусков прибежал запыхавшийся.

— Александр Андреич! Вы живы!

— Жив, — Баранов натянул кольчугу, поправил ремни. — Что тут у вас?

— Калитин бунтует. Требует отстранить вас. Люди волнуются.

— Люди всегда волнуются, когда нет твердой руки, — Баранов застегнул пояс. — Пошли.

Через час он стоял перед толпой у казармы. Бледный, худой, с запавшими глазами, но с кольчугой и с ружьем за спиной.

Калитин шагнул вперед.

— Вы больны, Александр Андреич. Вам надо лечиться, а не колонией управлять.

— Лечиться я буду, когда дела сделаю, — Баранов обвел взглядом толпу. — Уголь найден. Пласт аршин толщиной, выходит прямо на землю. Черный, жирный, горит жарко. Завтра покажу образцы.

— Обман! — крикнул кто-то из толпы.

Баранов вытащил из-за пазухи кусок угля, бросил на землю.

— Смотрите. Трогайте. Это не обман. Это наше будущее.

Промышленники зашумели, полезли вперед. Калитин попытался что-то сказать, но его перекричали.

— Тише! — Баранов поднял руку. — Я понимаю ваше недовольство. Пушнины мало, паек жесткий. Но без угля не будет верфи. Без верфи кораблей. Без кораблей никакой торговли. И никакой пушнины. Потому что возить будет не на чем.

Он перевел дух.

— Кто хочет уйти на Кадьяк уходите. Я не держу. Кто останется будет работать. А бунтовать… — он посмотрел на Калитина, — бунтовать я не позволю. Ни сейчас, ни потом.

Толпа затихла. Калитин побледнел, сделал шаг назад, но не ушел.

— Алексей Петрович, — Баранов повернулся к нему. — Вы офицер. Ваше дело защищать колонию, а не разжигать смуту. Еще одна такая попытка и пойдете под суд. Ясно?

Калитин молчал, потом процедил сквозь зубы:

— Ясно.

Толпа разошлась. Баранов вернулся в дом, упал на лавку. Анна подала горячего питья.

— Дурак, — сказала тихо. — Мог бы умереть.

— Не мог, — усмехнулся Баранов. — Дела не сделаны.

Через две недели он снова стоял на причале, когда байдары с углем подходили к причалу. Кусков командовал разгрузкой.

— Надо закладывать постоянную копь, — сказал Баранов, глядя на черные блестящие глыбы. — Бараки для рабочих, пристань, склад. Весной начнем, а пока готовиться.

Баранов пришел в кузню.

— В печь его, — сказал он. — Посмотрим, как горит.

Архип разжег горн, бросил уголь. Тот занялся сразу, жаром полыхнуло.

— Горит! — кузнец крякнул. — Жарче нашего древесного. Добрый уголь.

Он достал бумагу, начал писать.

— Что делаешь? — спросил Кусков.

— Письмо директорам. Сообщаю об открытии. Прошу прислать горных мастеров и инструменты. И разрешение на разработку.

— А если откажут?

— Не откажут, — Баранов усмехнулся. — Уголь это товар. Продавать будем в Калифорнию, на Гавайи. Нашим же судам. Директора прибыль любят.

— А я думал, уголь это так, баловство, — Лука Путаница стоял тут же, почесывал затылок. — Ан нет, баловство-то наше, выходит.

— Не баловство, Лука, — Баранов усмехнулся. — Дело это. Завтра начнем бараки строить. А осенью новую теплицу, на угольном отоплении.

Осенью лесопилка работала вовсю.

Колесо крутилось день и ночь, пилы визжали, доски выходили ровные, чистые. Баранов приходил каждый день, проверял, поправлял. Сергей уже сам командовал плотниками, спорил с ними, доказывал.

— Скоро верфь заложим, — сказал Баранов Кускову, глядя на штабеля досок. — Свои корабли будем строить. Не будем от американцев зависеть.

— А людей хватит?

— Научим. Сергей уже чертежи понимает. Еще несколько креолов подучим и пойдет.

Кусков покачал головой.

— Ты, Александр Андреич, как посмотрю, на креолов ставку делаешь.

— А на кого? — Баранов повернулся к нему. — На барских детей из Петербурга? Они здесь не останутся. А эти останутся. Это их земля. Их дети здесь родятся. Им здесь жить. Так что учить надо. Сейчас, пока время есть.

Вечером Баранов сидел в кабинете, перебирал бумаги. Перед ним образцы угля, письмо, которое он написал директорам, чертежи лесопилки.

От Резанова не было вестей. Уже полгода, как тот уехал из Ново-Архангельска. Баранов знал, что путь до Петербурга долгий — через Сибирь, через всю Россию. Но где-то внутри сидела тревога.

«Может, послушался, — подумал он. — Переждал распутицу в Охотске. Может, жив-здоров».

Он не знал. И знать не мог. Оставалось ждать.

Дети тоже молчали. Анна спрашивала, Баранов уходил от ответа.

— Писем нет, — говорил он. — Дорога дальняя. Дойдут.

Анна кивала, но в глазах было что-то — недоверие? Тревога? Она чувствовала, что он не все говорит. Но не спрашивала.

Баранов отложил бумаги, подошел к карте. Калифорния, Гавайи, берега Аляски. Белые пятна, синие линии течений.

«Уголь есть, — думал он. — Теперь нужна верфь. Свой хлеб. Золото. И чтобы не продали Аляску, пока я тут копаюсь».

Он вспомнил слова Калитина: «Вы купец, а не горный инженер». Усмехнулся.

«Купец. Бригадир. Сварщик. Агроном. Кто я теперь?»

Ответа не было. Да и не нужен был. Главное колония стоит. Люди сыты, крепость укреплена, уголь найден, лесопилка работает.

Он погасил свечу, подошел к окну. Над крепостью висели звезды: крупные, холодные, далекие.

— Выстоим, — сказал он тихо. — Не впервой.

Глава 10. Ревизор и бриг

Зима в Ново-Архангельске в тот год выдалась лютая. Морозы сковали залив так, что лед выдерживал подводу с двумя бочками угля. Смола трескалась на швах кораблей, оставленных у причала, и плотники каждое утро обходили суда, заделывая щели паклей. Ветер дул с океана сырой, колючий, но снега было мало.

Баранов поднимался затемно. Серафима топила печь углем из Кенайской копи, и в горнице становилось жарко, даже душно. Он натягивал сюртук, под ним кольчугу, хотя носил ее теперь реже: индейцы не беспокоили с зимы, и пуля могла прилететь разве что от своих пьяных. Выходил на крыльцо, дышал морозным воздухом, щурился на залив.

В январе с Кеная пришел обоз. Баранов узнал о нем еще за час — караульный на стене крикнул, что со стороны материка тянутся нарты. Он спустился к воротам, на ходу натягивая рукавицы.

Кусков сидел на передних нартах, закутанный в медвежью доху, лицо в инее, борода заиндевела до самой серьги. Рядом десяток промышленников, еще двадцать алеутов на собаках. За ними пять нарт, груженых бочками и мешками.

— Принимай, Александр Андреич, — Кусков спрыгнул в снег, хлопнул рукавицами. — Новую партию привез.

Баранов подошел к нартам. Из-под рогожи выглядывали черные куски, поблескивали смоляным блеском. Он взял один, взвесил на ладони. Тяжелый, гладкий, с раковистым изломом.

— Сколько привез? — спросил.

— Тридцать бочек. — Кусков оттаял немного, снял шапку. — В каждой пудов по пять, не меньше. Это первая большая проба. Летом больше отправим.

— Копь как?

— Заложили как ты велел. Пласт выходит из-под мха, прямо на склоне. Сними дерн и бери лопатой. Архип печи поставил, бараки срубили. Двадцать человек там, сменяются каждые две недели.

Баранов кивнул. Двадцать конечно мало, но больше не прокормить зимой. Летом подбросит людей.

— В кузницу вези, — сказал он.

Уголь пробовали жечь в тот же день. Архип раздул меха, подкинул несколько кусков. Пламя взметнулось белое, жаркое: кузнец отшатнулся, потом прищурился довольно.

— Жарче нашего древесного в полтора раза, — сказал он, снимая колпачок с горна. — И горит дольше. Теперь можно и большие поковки делать, не остынет железо.

— На корабельные скобы и цепи хватит? — спросил Баранов.

— А то. — Архип почесал черную бороду. — Ежели угля навезут, можно и якоря целиком ковать, не сваривать из частей. И пушки перелить, коли чугун найдется.

Баранов усмехнулся. Пушки перелить это далеко, но якоря свои — уже не ремонт, а настоящее кораблестроение.

— Летом вторую партию пришлем, — сказал он. — Готовь инструмент.

Архип кивнул, покосился на бочки с углем, стоящие у кузницы, и, видно, прикидывал, сколько работы можно будет сделать.

Зима тянулась долго. В феврале еще раз приходил обоз в двадцать бочек, Кусков в этот раз остался на Кенае, прислал промышленника Ермилова. Тот докладывал, что копь расширяют, нашли второй пласт, глубже, но уголь там чище.

— Иван Александрович велел передать: к весне будет пристань готова, — сказал Ермилов. — Можно суда ставить прямо у копи, не тащить на себе.

Баранов выслушал, отпустил отдыхать. Вечером сидел в кабинете, смотрел карту Кенайского полуострова, которую сам нарисовал прошлым летом. Теперь копь работала, и это значило, что скоро можно будет не жечь дрова в кузницах, а топить углем, смолить днища кораблей, торговать с испанцами в Калифорнии.

Но главное случилось весной.

В апреле, едва залив начал освобождаться ото льда, на рейде показался парус. Караульный на стене крикнул первым, потом забили колокол — сигнал, что идет корабль. Баранов вышел на причал, щурясь от ветра. Солнце висело низко, вода была свинцовой, а парус на горизонте казался белым лоскутком.

— Откуда идет? — спросил он у Кускова, который подошел сзади.

— По осадке из Охотска. Тяжелый.

Корабль подходил медленно. Баранов разглядел знакомые обводы: это была «Святая Екатерина», старый гукор, который ходил между Охотском и Ново-Архангельском уже лет десять. Рядом с ним стояли Кусков, Сергей, Холмогоров, Лука. Промышленники за спиной шептались:

— Кого-то прислали проверять. Слышь, ревизора.

— Не к добру. Баранов вон хмурый ходит.

— Не хмурый он, а деловой. Ты бы лучше сети проверил, а не языком трепал.

Корабль швартовался долго. Бросили якорь, спустили шлюпку. На берег первыми сошли матросы, потом понесли ящики. Баранов насчитал двадцать, не меньше. Следом мешки с мукой, бочки с солью, тюки с товарами.

Пассажир появился последним. Мужчина лет сорока пяти, чиновничья выправка, но взгляд живой, не казенный. Сюртук дорогой, но дорожная пыль прибилась к подолу, сапоги стоптаны. Он оглядел причал, крепость на скале, пушки на стенах, толпу промышленников в засаленных куртках. Потом шагнул к Баранову.

— Статский советник Львов, — представился, слегка кивнув. — Прислан графом Румянцевым для ознакомления с положением дел в колониях.

Баранов принял сдержанно, без подобострастия. Он уже знал, что чиновники бывают разные: одни приезжают, чтобы найти недостатки и составить донос, другие чтобы понять, что здесь происходит на самом деле.

— Добро пожаловать, ваше превосходительство, — сказал он. — Смотрите, спрашивайте. Я ничего не прячу.

Львов поднял бровь. Ожидал, видно, другого — запустения, недовольства, жалоб. А тут крепость стоит крепко, пушки вычищены, народ не прячется по углам, на причале порядок.

— Вы удивлены? — спросил Баранов.

— Признаться, да. — Львов оглянулся на верфь, где стоял остов нового брига. — В Петербурге иное говорили. Доносы шли один за другим. Жаловались, что главный правитель разоряет Компанию, занимается пустяками, вместо того чтобы добывать пушнину.

— Доносы всегда слаще правды, ваше превосходительство.

Львов усмехнулся:

— Возможно. Покажете, что у вас здесь?

— Завтра с утра. А сегодня отдыхайте с дороги. Я распоряжусь ужин для гостя приготовить, да рому бочку открыть.

На следующий день Баранов повел гостя осматривать крепость. Сначала зашли в казармы: там было чисто, нары в два яруса, печь топилась углем. Промышленники, свободные от работ, чинили сети, кто-то точил ножи. Львов прошелся, заглянул в углы, постучал по бочкам с солониной.

— Сыты люди? — спросил.

— Хлеб выдаем по фунту в день, рыба вволю, соль есть. — Баранов указал на бочки. — В прошлом году цинга была, теперь хвойное пиво пьют. Так и забыли, что это такое.

— Хвойное пиво? — Львов удивился. — Я слышал, в Сибири так лечатся.

— У нас тот же способ. Сначала не хотели пить, горько им. Потом привыкли. Теперь сами варят.

Потом пошли за крепостную стену, к теплицам.

Теплица теперь была большой. Два сруба, соединенные сенями, двойные стены с опилками, крыша из слюды. Печь на угольном отоплении топилась ровно, внутри было тепло и сыро. Львов зашел, огляделся. Грядки шли в три яруса, на них зеленели: репа, капуста, лук, укроп. В дальнем углу, на отдельной грядке, рос картофель.

— Я слышал, вы картофель сажаете, — сказал Львов, наклоняясь. — В России мужики его боятся, а вы тут…

— Голод не тетка, ваше превосходительство. — Баранов присел, оголил корень. — Где картошка, там и сытость. В прошлом году первый урожай сняли пять пудов. На семена оставили. В этом больше будет.

Львов взял клубень, повертел в руках. Он был мелкий, морщинистый, но это была настоящая картошка.

— И как на вкус?

— С маслом — лучше репы. С рыбой тоже ляпота. А зимой, когда свежего ничего нет, — спасение.

Львов положил картофель обратно, оглядел теплицу. Заметил, что печь топится углем.

— А это что? — спросил он, указывая на черные куски у порога.

— Каменный уголь, ваше превосходительство. Своим топим. На Кенае нашли.

— Каменный уголь? — Львов взял кусок, повертел, поскреб ногтем. — В Сибири такие залежи есть, а здесь… сами нашли?

— Нашли. Промышленники указали. Пласт выходит прямо на поверхность. Берем открытым способом.

Львов посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Положил уголь на место, вышел из теплицы.

— Куда теперь?

— В кузницу. Там у нас самое интересное.

Кузница стояла под крепостной стеной, сложенная из толстых бревен, с высокой трубой, из которой валил дым. Архип возился у горна, когда они вошли. Увидел Львова, вытер руки о фартук, поклонился.

— Показывай, — велел Баранов.

Архип кивнул, подошел к станку в углу. Это была простая конструкци. Он сел на лавку, начал крутить педали. Маховик завертелся, резец, зажатый в державке, коснулся заготовки. Стружка полетела тонкая, ровная.

Львов подошел ближе, рассматривая.

— Это все сами сделали?

— Главный правитель научил, — Архип кивнул на Баранова. — Он у нас золотые руки. И станок этот, и пилы для лесопилки, все по его чертежу.

— Лесопилка? — Львов обернулся к Баранову. — У вас и лесопилка есть?

— Есть. Пойдемте.

За крепостью, у ручья, шумела вода. Теперь здесь стоял деревянный сруб, внутри которого крутилось водяное колесо. Вода падала на лопасти, колесо вращалось, передавая движение валу. Вал шел в соседний сарай, где пилы с лязгом вгрызались в бревна.

Львов подошел ближе, рассматривая механизм.

— Водяная лесопилка? — спросил он. — В Сибири такие есть, а здесь… откуда?

— Сами построили, — ответил Баранов. — Колесо, вал, пилы. В десять раз быстрее, чем руками. Теперь досок хватает и на теплицы, и на дома, и на верфь.

Он провел рукой по штабелю гладких досок. Лесопилка работала с утра до вечера, и досок накопилось столько, что хватило бы на три крепости. Часть уходила на починку судов, часть на строительство, остальное складировали под навесами.

Львов осмотрел механизм, покачал головой.

— Граф Румянцев писал, что вы делом заняты, а не пустой тратой казны. Теперь вижу — не преувеличил. А чего вы еще добились?

— Приходите вечером, — сказал Баранов. — Там и поговорим.

Вечером сидели в кабинете. Серафима принесла чай, хлеб, вяленую рыбу, миску квашеной капусты. Львов отпил из кружки, поставил, оглядел комнату. Стол завален картами, чертежами, образцами угля и руды. На стене несколько кожаных мешков, полка с книгами. В углу железный сундук, окованный полосами.

— Не ожидал, — признался Львов. — Честно скажу, Александр Андреич, ехал сюда с мыслью, что увижу запустение. Доносы ваши, что от Калитина, что от других, — все одно к одному. Жаловались, что вы огородами занимаетесь, уголь ищете, корабли строите, а пушнины все меньше.

— Пушнины меньше не потому, что я огородами занимаюсь, — спокойно ответил Баранов. — Зверя меньше стало. Каланы кончаются, бобры уходят в глухие места. Если бить по-старому, через десять лет и брать будет нечего.

— Что вы предлагаете?

— Новые промыслы. Уголь это топливо для кораблей и товар. Испанцам в Калифорнии уголь нужен, у них лесов мало, дрова дороги. Будем продавать. Лесопилка это верфь. Свои корабли будем строить, не покупать у американцев. Своими кораблями свои пути. И пушнину возить дешевле, и товары закупать.

Львов слушал внимательно, изредка кивая.

— А что до Калифорнии, — продолжал Баранов, — Резанов нам дорогу открыл. Испанцы там слабы, берега севернее Сан-Франциско ничьи. Поставим факторию, заведем свои огороды, скот. Будем и хлеб, и мясо иметь. А там и до золота доберемся.

— Золота? — Львов усмехнулся. — Вы, Александр Андреич, далеко заглядываете.

— А что делать, ваше превосходительство? Колония это не лабаз в Иркутске. Здесь или развивайся, или пропадешь. Директора в Петербурге того не понимают, им подавай пушнину здесь и сейчас. А я о будущем думаю.

Львов помолчал, помешивая ложечкой в кружке.

— Я напишу графу Румянцеву, что видел, — сказал он наконец. — Огороды, кузница, лесопилка, уголь: это не растрата. Это польза. Но директорам нужна прибыль, Александр Андреич. Убедите их, иначе…

— Иначе что?

Львов не ответил прямо. Посмотрел на карту, разложенную на столе.

— Берегите колонию, — сказал он. — Она того стоит.

Ночью Баранов разбирал почту. Ящики с инструментами, книги, семена% все это разложили по лабазам днем. А письма он взял к себе, чтобы прочитать без суеты.

Среди казенных пакетов нашел один: на конверте знакомый почерк, неровный, детский. Разорвал печать, развернул лист.

«Здравствуй, батюшка Александр Андреевич. Доехали мы благополучно. Плыли долго, в Охотске стояли две недели, ждали попутного ветра. В Петербурге холодно, ветер с Невы злой, но я устроен в пансион. Учитель говорит, что у меня способности к арифметике. Учусь грамоте, латыни, немецкому. Обещаю: вернусь, как выучусь. Не пропаду. Матушке передай поклон, пусть не плачет. Сергею скажи, что книгу я ему нашел, с кораблем отошлю. Твой сын Антипатр».

Баранов перечитал дважды. Потом еще раз. Сложил письмо, вышел к Анне.

Она сидела в своей комнате, шила что-то при свете лампады. В углу горела свеча, пахло сушеными травами. Он молча положил письмо на стол. Анна взяла, прочитала. Губы задрожали, но она сдержалась, только вытерла глаза платком.

— Жив, — сказала тихо. — Слава Богу.

— Жив. И учится. Вернется.

Анна подняла на него глаза. В них было что-то — не только радость, но и удивление, и страх.

— Ты говоришь это так уверенно…

— Должен вернуться.

Он хотел добавить что-то еще, но не нашел слов. Повернулся и вышел.

Среди почты было еще одно письмо. Баранов узнал почерк: размашистый, с завитушками, уверенный. Резанов.

Он сломал печать, развернул. Письмо было длинное, на нескольких листах. Читал быстро, потом медленно, потом перечитал еще раз, чтобы убедиться, что не ошибся.

«Любезный друг Александр Андреевич!

Пишу из Петербурга, куда добрался живым и, слава Богу, здоровым. Ваш совет переждать распутицу в Охотске оказался спасительным. Я уже собирался ехать в мороз, но ваши слова меня остановили. Отсиделся в Охотске до марта, выехал, когда дороги подсохли. В Красноярске узнал, что почта из Иркутска задержалась, и там уже ходили слухи, что я замерз в пути. А я жив, как видите.

Докладывал императору о Калифорнии. Александр Павлович заинтересовался. Велел готовить экспедицию для основания южной фактории. Место выбирайте севернее Сан-Франциско, там берег ничей, испанцы не дотягиваются. Говорят, там бухта хорошая, леса много, земля плодородная.

Готовьте Кускова. Весной отправлю судно с людьми и припасами. Все необходимое пришлю — семена, инструменты, скот. Кончита ждет. Вернусь за ней, как только все устрою.

Берегите себя, Александр Андреевич. Ваша колония наша общая надежда.

Ваш Н. Резанов».

Баранов опустил письмо на стол, откинулся на спинку стула. Некоторое время сидел неподвижно, глядя в потолок. Потом усмехнулся.

— Жив, — сказал он вслух. — Черт возьми, жив! Послушался. Впервые, кажется, меня кто-то послушался.

Он достал карту Калифорнии, развернул на столе. Водил пальцем по берегу, от залива Бодега на север. Там, за пятьдесят миль от Сан-Франциско, была бухта, которую он помнил по картинкам из книг. Форт-Росс. В той жизни он был построен в 1812 году, просуществовал тридцать лет и был продан. Здесь все будет иначе.

— Скоро, — сказал он тихо. — Еще год-два и свое хлебное место.

***

Наутро к Львову постучался Калитин.

— Ваше превосходительство, — начал он, войдя в комнату, — я обязан доложить…

— О чем? — Львов сидел за столом, разбирал бумаги. Он уже успел заметить, что этот офицер слишком настойчив в своем желании поговорить с глазу на глаз.

— О самоуправстве главного правителя, — Калитин выпрямился, говорил чеканно, как на рапорте. — Он купец, ваше превосходительство, а ведет себя как наместник. Огороды, уголь это не дело Компании. Директора требуют пушнину! А он разоряет казну на пустяки.

Львов отложил бумаги, посмотрел на него холодно.

— Я видел огороды, — сказал он. — Люди сыты, цинги нет. Это пустяки?

— Но пушнина…

— Пушнина, как мне доложили, кончается. Что вы предлагаете? Продолжать бить зверя, пока не останется ни одного? А потом что?

Калитин смешался.

— Доносы, которые вы слали в Петербург, — продолжал Львов, — я читал. В них нет доброго слова ни о лесопилке, ни слова о теплицах, ни слова об угле. Только жалобы и обвинения.

— Я писал о том, что видел, — Калитин побледнел, но не отступил. — Баранов самодур, он…

— Достаточно, — Львов поднял руку. — Я разберусь. Можете идти.

Калитин вышел, плотно закрыв за собой дверь. Львов смотрел ему вслед, покачивая головой.

Сергей, который мыл полы в соседней горнице, видел, как офицер прошел к себе, злой, сжав кулаки. Вечером он пересказал разговор Баранову.

— Львов человек Румянцева, — сказал Баранов, выслушав. — Значит, в Петербурге есть союзники. Но Калитин не уймется. Будет ждать удобного случая.

— Что делать, Александр Андреич?

— Ничего. Пока он нужен, офицеров мало. А донос его у Львова не прошел. Это главное.

Лето ушло на строительство. Баранов сам нарисовал чертежи нового брига — не по памяти, а расчертил на доске углем, высчитывая пропорции. Корабль должен был быть быстрым, с острым носом, узкой кормой, оптимизированным рангоутом.

Корабельный мастер, старый помор Ермолаев, сначала скептически качал головой.

— Такие обводы не ставят, Александр Андреич, — говорил он, разглядывая чертеж. — Корабль будет рыскать, паруса не поймает ветер.

— Нос острее вода легче расступается, — терпеливо объяснял Баранов. — Корма уже меньше завихрений. Англичане уже так строят. И мы будем.

— Англичане, может, и строят, — ворчал Ермолаев, — да у нас леса не те, руки не те.

— Руки у нас такие же, — Баранов взял с верстака скобель. — Показывай, как гнешь шпангоуты.

Он сам показал, как выбирать древесину, как парить доски, как гнуть их на шаблоне. Ермолаев смотрел, качал головой, но спорить перестал.

Работали от зари до зари. Лес валили в окрестных леса: ель, лиственницу, сосну. Доски везли с лесопилки, там же распускали бревна на шпангоуты. В кузне Архип ковал скобы, гвозди, цепи. Баранов сам проверял каждую деталь.

— Киль из лиственницы, — говорил он, проходя вдоль стапеля. — Гниет медленно, червь не точит. Шпангоуты из ели, она легче. Обшивка сосна, смолистая, воду не берет.

Сергей ходил за ним, запоминал. Баранов учил его различать породы дерева на глаз, определять, где сердцевина, где заболонь, как гнуть доски, чтобы не треснули.

К осени киль был заложен. Шпангоуты встали ровно, обшивка легла плотно, без щелей. Бриг рос на стапелях медленно, но верно.

Осенью, в долгие вечера, Баранов учил Сергея читать корабельные чертежи.

Они сидели в кабинете при свечах. На столе развернутый план брига, линейка, угольник. Баранов водил пальцем по линиям.

— Это киль. Самая главная часть. Если киль сгниет или треснет, весь корабль развалится. Это шпангоуты, ребра, на них держится обшивка. Это обводы. Видишь, как нос заострен? Для чего?

Сергей подумал, наморщил лоб.

— Чтобы вода быстрее расступалась?

— Правильно. А корма почему узкая?

— Чтобы меньше завихрений?

— Молодец. А это парусное вооружение. Бизань, грот, фок. Каждый парус — своя работа. Если поставишь не так, корабль ляжет в дрейф или вовстанет против ветра.

Он показывал, как рассчитывать площадь парусов, как крепить такелаж, какие узлы вязать. Сергей слушал, запоминал. Потом Баранов давал ему задание начертить кормовую часть, или рассчитать длину мачты, или нарисовать блок. Сергей чертил, старательно выводя линии, потом они вместе проверяли, поправляли.

— Толк из тебя выйдет, — сказал Баранов однажды. — Может, сам такие корабли строить будешь.

Сергей покраснел, опустил глаза.

— Я бы, Александр Андреич, — начал он тихо, — я бы хотел… в море ходить. Не только строить.

— Ходить тоже надо, — Баранов кивнул. — Корабль тот, кто его построил, лучше всех знает. Когда спустим «Святого Константина», пойдешь на нем в Калифорнию. Вместе с Кусковым.

Сергей выпрямился, глаза заблестели.

— Правда?

— Правда. Но сначала чертежи до конца доведи.

Весной, едва сошел лед, на верфи закипела работа. Бриг стоял на стапелях, обшитый, проконопаченный, паруса сложены на палубе. Баранов сам проверил каждую деталь от киля до клотика. Ермолаев ходил следом, ворчал, но ворчание его было скорее для порядка.

— Все сделано, как велели, — сказал он наконец. — Обводы ваши, нос острый, корма узкая. Посмотрим, как пойдет.

На спуск собрались почти все. Промышленники, алеуты, работники, бабы с детьми. Даже Анна вышла, стояла в стороне, кутаясь в платок. Кусков привел людей с угольной копи, специально приехали посмотреть.

Баранов поднялся на стапель, оглядел толпу. Сердце колотилось ровно, спокойно. В той жизни он корабли не строил. Но здесь все было по-другому: чертежи, расчеты, работа плотников, его собственные руки. Он верил, что получится.

— Пора, — сказал он.

Подрубили подпорки.

Корабль медленно съехал по наклонной, набирая ход. Доски скрипели и трещали. Бриг коснулся воды, качнулся, осел по ватерлинию ровно, без крена. Потом замер, покачиваясь на легкой волне.

Кто-то крикнул «ура!», его подхватили. Шапки летели в воздух, бабы крестились.

— Имя ему дайте! — крикнул Кусков.

— Святой Константин, — сказал Баранов. — В честь угодника, что справедливость и мудрость.

Первые испытания провели тут же. Баранов поднялся на борт, скомандовал поднять паруса. Ветер был слабый, но бриг поймал его, медленно пошел в залив. Нос резал воду, корма шла ровно, без рыскания.

Баранов стоял у штурвала, чувствуя, как палуба вздрагивает под ногами. Рядом примостился Сергей, смотрел во все глаза.

— Нравится? — спросил Баранов.

— Очень, — выдохнул Сергей. — Как будто живой.

— Корабль и есть живой. Пока за ним смотрят.

На причале Кусков крякнул:

— Хорош! Лучше наших старых судов. Идет ровно, не рыскает.

Холмогоров качал головой:

— Ай да Баранов, ай да чудо. Корабли строить научился. А мы-то сомневались.

Лука, который все это время стоял с разинутым ртом, наконец спросил:

— А меня на нем в Калифорнию возьмете? Говорят, там тепло.

— Возьмем, — усмехнулся Баранов. — Если грамоте выучишься.

Лука вздохнул, почесал затылок:

— Так и знал. Всю жизнь от грамоты бегал, а теперь она мне вон где нужна.

Через неделю Львов собрался в обратный путь. Провожали его на причале. Утро было туманное, вода в заливе серая, на рейде покачивалась «Святая Екатерина», готовая к отплытию.

— Я напишу графу Румянцеву, что видел, — сказал Львов, пожимая Баранову руку. — И директорам тоже. Вы сделали много, Александр Андреич. Но пушнина это все еще главный товар. Не забывайте.

— Помню. — Баранов посмотрел на бриг, стоящий на рейде. — Но без хлеба и кораблей пушнину будет нечем добывать и не на чем возить.

Львов усмехнулся:

— Вы упрямы. Это, наверное, и есть ваша сила. Граф Румянцев ценит таких людей. Держитесь.

Он поднялся по трапу, махнул рукой с палубы. Корабль отходил долго: подняли паруса, убрали якорь, медленно двинулись к выходу из залива.

Баранов стоял на причале, смотрел вслед. Думал о том, что Львов увез с собой не только доклад, но и надежду. Теперь в Петербурге будут знать, что колония не пропадает, что здесь есть порядок, теплицы, уголь, свой бриг. Но директора будут давить. Им нужна пушнина, им нужны деньги сейчас. А он думает о годах.

Вечером он сидел в кабинете один. На столе письмо Резанова, чертежи брига, образцы угля. Свеча горела ровно, за окном шумел прибой. Серафима уже убрала со стола, принесла новую кружку чая, ворчливо спросила, не нужно ли чего. Он отпустил ее, остался один.

«Жив, — думал он. — Послушался. Теперь в Петербурге есть человек, который знает, что здесь делается. Император заинтересовался Калифорнией. Это хорошо. Очень хорошо».

Он взял письмо Антипатра, перечитал снова. Мальчик учится, не пропал. Анна успокоилась. Теперь можно не бояться, что в Петербурге решат сместить — дети там, на виду. Это был циничный расчет, и он это понимал. Но другого способа обезопасить себя от бюрократов он не видел.

Бриг свой. Быстрый, легкий, с острым носом и узкой кормой. Теперь можно ходить в Калифорнию за две недели, не нанимая американцев. Испанцам уголь возить, свои огороды кормить, строить следующий корабль.

«Львов уехал, но доклад его будет весить много. Калитин затаился. Не уймется — будет ждать. Но пока он нужен, офицеров мало. А там, глядишь, и свои подрастут».

Он подошел к карте, висевшей на стене. Калифорния, Гавайи, Кенай, Ситка. Все это теперь было не просто географией, а его хозяйством. Его землей, его людьми, его кораблями.

— Резанов пишет о фактории, — сказал он вслух. — Туда надо. Со своим хлебом и углем там будем нужны. А там и до золота доберемся. Когда-нибудь.

Он задул свечу. Подошел к окну. Над крепостью звезды. Где-то гудит лесопилка, ночная смена работает. На верфи стучат топоры, строят следующий корабль. В теплицах, за крепостной стеной, растет картофель, который спасет колонию от голода.

— Выстоим, — сказал он тихо. — Не впервой.

Внизу хлопнула дверь, послышались шаги. Кто-то из караульных сменился. Голоса, смех. Жизнь шла своим чередом.

Баранов отошел от окна, сел за стол. Развернул чистый лист, обмакнул перо в чернильницу. Написал: «Май 1809. Бриг "Святой Константин" спущен на воду. Ревизор Львов убыл в Петербург с докладом. Угольная копь работает. Ждем вестей от Резанова».

Подумал, дописал: «Первый год строили. Теперь будем плавать».

Поставил дату, свернул лист, убрал в ящик. Завтра будет новый день, новая работа, новые заботы. А сегодня можно и поспать.

Глава 11. Лед и РАК

Зима в Ново-Архангельске в тот год стояла лютая. Морозы сковали озера за крепостью так, что лед стал толщиной в полтора аршина: чистый, прозрачный, с синеватым отливом. Баранов ходил смотреть на него еще в декабре. В той жизни он знал, что лед в Калифорнии это товар дороже пушнины. Там, в испанских миссиях, продукты портились за день, а льда не было вовсе.

— Рубить будем, — сказал он Кускову за ужином.

Кусков отложил ложку, поднял бровь:

— Лед? В Калифорнию?

— А ты думал, чем торговать? Пушнины мало, меха не те. А лед у нас есть. Чистый, плотный. Испанцы будут брать, сколько ни предложишь.

Кусков помолчал, обдумывая. Потом кивнул:

— Бывалые люди сказывали, что в теплых краях лед на вес золота. Если довезем…

— Довезем. — Баранов отодвинул миску. — Главное упаковать как надо. Опилками пересыпать, рогожей обернуть, в трюме поставить, чтобы не трясло.

На том и порешили.

В январе, когда ударили самые крепкие морозы, Баранов вывел людей на озеро. Место выбрали за южным склоном, где вода была чище. Взяли пилы, топоры, клещи, веревки, сани. Промышленников набралось человек двадцать — неохотно шли, ворчали: «Лед пилить это что за работа? Зимой бы у печи сидеть».

Баранов не слушал ворчанье. Сам взялся за пилу, показал, как отрезать брусья ровно, по аршину в длину и ширину. Пила входила в лед туго, с хрустом, летела белая крошка. Он работал споро, несмотря на возраст: жилистые руки, привычные к холоду, двигались уверенно.

«Это дело. В той жизни уже бы спиной измучился, Маринку бы просил спину растереть да самогону двести грамм, а тут...»

— Вот так, — сказал он, выпрямляясь. — Ровно, без сколов. Чем ровнее брус, тем меньше растает.

Сергей стоял рядом, смотрел, запоминал. Ему уже шел девятнадцатый год, он вытянулся, возмужал, но все еще ловил каждое слово Баранова.

— Зачем опилками перекладывать? — спросил он, помогая вытаскивать брус клещами.

— Чтобы не таял. Опилки держат холод. Если плотно упаковать, лед в трюме пролежит недели три. До Калифорнии хватит.

— А если не упаковать?

— Растает. И товара не будет. — Баранов бросил взгляд на промышленников, которые лениво перетаскивали брусья. — Давайте шевелитесь! До вечера двадцать штук надо вытащить.

Работа закипела. Пилы визжали, лед трещал, сани скрипели. К вечеру вытащили больше сотни брусьев. Укладывали их в штабеля, перекладывали рогожей, засыпали опилками из-под пилорамы. Серафима прислала горячих щей с рыбой, промысловики грелись у костров, хлебали из общих мисок, матерились тихо, но уважительно: главный правитель и сам работал, не прятался в кабинете, вызывало уважение.

За месяц заготовили больше двухсот пудов льда. Баранов сам проверял каждую упаковку — заставлял перекладывать, если видел, что опилок мало, рогожа дырявая. Кусков командовал погрузкой на бриг. «Святой Константин» стоял у причала, груженый до отвала: в трюме бочки с углем из Кенайской копи, тюки с пушниной, несколько бочонков хлебного спирта (для обмена), и в самом низу, у самого киля, — плотно упакованные брусья льда.

— Теперь главное не проморгать оттепель, — сказал Баранов Кускову накануне отплытия. — Как только залив вскроется сразу в путь.

Отплыли в марте. Утро выдалось ясное, морозное, но солнце уже пригревало по-весеннему. Залив освободился от льда за неделю до того, и «Святой Константин» стоял на рейде, готовый к выходу.

На причале собрались почти все. Промышленники, алеуты, бабы с детьми. Лука пробился вперед, смотрел на корабль, качал головой.

— Иван Александрыч, — крикнул он Кускову, — а меня с собой возьмешь? Я лед сторожить умею!

— Ты бы лучше грамоту выучил, — усмехнулся Кусков. — Баранов обещал тебя в Калифорнию отправить, когда освоишь всю науку.

— Да когда ж мне учиться, Иван Саныч? То рыба, то лед, то уголь…

— А ты не ленись.

Баранов стоял у сходней, переговаривался с Кусковым. Наставления давал коротко, по делу:

— С испанцами вежливо, но без заискивания. Цену держи твердую. Лед покажешь, пусть увидят. Спирт товар ходовой, но не навязывай. Если предложат скот бери, коров и лошадей. Зерно тоже. Семена для огородов не забудь.

Кусков кивал, слушал внимательно.

— А если откажутся торговать?

— Не откажутся. — Баранов усмехнулся. — Им самим нужно. У них там жарища, а льда нет. Уголь тоже. Своих лесов мало, дрова дороги. Так что торг будет.

Они обнялись, хлопнули друг друга по плечам. Кусков поднялся на борт, скомандовал поднять паруса. «Святой Константин» медленно отошел от причала, развернулся, пошел к выходу из залива.

Баранов стоял на причале, смотрел вслед, пока парус не скрылся за мысом. Рядом пристроился Сергей, тоже глядел на горизонт, вздыхал.

— Завидно? — спросил Баранов.

— Очень, — признался Сергей. — Хоть бы одним глазком на Калифорнию посмотреть.

— Посмотришь. Не в этот раз, так в следующий. Нам там свое место ставить — факторию. Там и тебе работа найдется.

Сергей просиял, но сдержался, только кивнул.

Плавание заняло три недели. Кусков потом рассказывал все по порядку, сидя в кабинете, попивая чай, а Баранов слушал, изредка перебивая вопросами.

Ветер дул попутный, и к середине апреля бриг вошел в залив Бодега. Кусков рассказывал, как увидел берег: холмистый, поросший дубом и сосной, с пологими пляжами из серого песка. Вода в заливе была спокойная, защищенная от океанской зыби, и «Святой Константин» встал на якорь в полумиле от берега.

— Высадил шлюпку, — говорил Кусков, — отправил на берег переводчика с двумя матросами. Велел передать: русские купцы пришли торговать, товар хороший, цены честные.

— А испанцы? — спросил Баранов.

— Испанцы появились через час. Пятерка солдат в кожаных куртках, с ружьями наперевес, и капрал с усами, похожий на переросшего хорька. Недоверчивые, руки на ружьях держат. Переводчик их успокоил, сказал, что мы не пираты.

Капрал сходил в миссию, привез коменданта. Тот оказался седовласым, с усталым лицом, в потрепанном мундире. Звали его дон Хосе Мария де Аргуэльо. Кусков запомнил имя, оно потом пригодилось.

— Испанец был вежлив, — продолжал Кусков, — но насторожен. Спрашивает: «Мы слышали о русских. Вы торгуете с англичанами и американцами. Чего вам нужно здесь?» Я ему: «Торговать. У нас есть товары, каких у вас нет. Лед, уголь, спирт. А нам нужно зерно, скот, семена».

— Как он на лед отреагировал? — спросил Баранов.

— Удивился. Говорит: «У нас нет льда. Зачем он нам?» Я ему объяснил: для хранения продуктов. В вашем климате мясо портится за день. Со льдом пролежит неделю. Он задумался, потом попросил показать товар.

Кусков повел испанца на бриг. Лед достали из трюма, выложили на палубу плотные, прозрачные брусья, упакованные в опилки. Дон Хосе потрогал, удивился, что не тает на солнце. Уголь показали черный, блестящий, тяжелый. Испанец взял кусок, взвесил на ладони, понюхал.

— Хороший уголь, — сказал он через переводчика. — У нас мало леса, дрова дороги. Это будет выгодно.

Спирт тоже оценили. Кусков откупорил бочонок, налил в кружку. Дон Хосе попробовал, кашлянул, одобрительно кивнул.

Торг шел два дня. Испанцы сначала предлагали мало: мешок зерна за бочку угля, Кусков держался твердо. В конце концов сошлись: лед, уголь и два бочонка спирта обменяли на тридцать мешков пшеницы, десять мешков ячменя, несколько мешков семян (фасоль, горох, кукурузу), двух коров и лошадь.

Коров пришлось загонять на бриг по сходням. Они упирались, мычали, матросы ругались, но справились. Лошадь оказалась смирнее, завели без шума. Испанцы дали немного сена в дорогу.

— Приезжайте еще, — сказал дон Хосе на прощание. — У нас всегда есть зерно. И скот продадим, если надо. А вы привозите лед и уголь. Спирт тоже хорошо идет.

Кусков пообещал вернуться. «Святой Константин» отчалил с попутным ветром. В трюме лежало зерно, мычал скот, в бочонках плескался испанский спирт (дон Хосе дал немного своего, в обмен на русский). Кусков стоял на корме, смотрел, как тают в тумане калифорнийские берега, и думал: «Вот она, наша надежда. Теперь не пропадем».

Вернулся Кусков в скоро. Баранов уже знал о подходе корабля: караульный на стене заметил парус утром, забил колокол. На причал высыпали почти все: промышленники, алеуты, бабы с детьми. Лука пробился вперед, привстал на цыпочки, разглядывая бриг.

— Идет! — закричал он. — Наш идет! С грузом!

«Святой Константин» швартовался медленно. Когда сбросили сходни, первым сошел Кусков: загорелый, обветренный, счастливый. Он оглядел толпу, нашел глазами Баранова, шагнул к нему.

— Принимай, Александр Андреич! Все сделали как велели.

Они обнялись, хлопнули друг друга по плечам. Потом начали разгрузку.

Мешки с зерном, бочки, ящики. Промышленники перетаскивали их на причал, складывали штабелями. Потом свели по сходням коров — они мычали, упирались, но люди справились. Лошадь вышла спокойно, только фыркнула, ступив на твердую землю, и сразу потянулась к воде.

— Две коровы, лошадь, — докладывал Кусков, шагая рядом с Барановым. — Зерна тридцать мешков пшеницы, десять ячменя. Семена фасоль, горох, кукуруза. Испанцы довольны, просят еще приезжать.

Баранов подошел к мешкам, развязал один, запустил руку. Зерно было чистое, сухое, без сорняков. Он поднес горсть к носу, понюхал, кивнул.

— Доброе зерно. Весной посеем.

Он пересек причал, подошел к коровам. Животные были худые после дороги, но смотрели смирно. Лошадь стояла поодаль, покусывала сено, которое ей бросили.

— Нужно загон для них, — сказал Баранов. — И пастуха. К весне разжиреют.

— Сделаем, — ответил Кусков.

Осень и зиму Баранов провел в размышлениях. Зерно ссыпали в лабазы, вышло больше сотни пудов. Часть оставили на семена, остальное на еду. Скот разместили в загонах за крепостью, поставили пастухов. Коровы давали молоко: непривычное, жирное, вкусное. Лошадь пригодилась для перевозок: возила дрова из леса, помогала на верфи.

Баранов часто сидел в кабинете, разглядывая карту Калифорнии. Карту он нарисовал сам, по памяти — смутной, но достаточной. Залив Бодега, залив Сан-Франциско, дальше на север плато, обрывы к океану, река, которую в той жизни называли Рашен-Ривер. Там, в 1812 году, построят Форт-Росс. Но сейчас был только 1810-й.

«Можно и раньше, — думал он. — Испанцы севернее Сан-Франциско не ходят, там ничей берег. Американцы пока не лезут. Если поставить факторию, завести огороды, скот… Зерно свое будем растить, не покупать».

Но торопиться не хотелось. Сначала нужно закрепиться торговлей, накопить людей и припасы. Он записал в дневнике: «Осень 1810. Калифорния открыта. Теперь надо думать о постоянном поселении. Не раньше чем через год».

Он поделился мыслями с Кусковым за ужином. Серафима подала картошку, жаренную с салом. Кусков ел, нахваливал.

— Хороша картошка, Александр Андреич. В Калифорнии бы такую свою посадить.

— В Калифорнии будет лучше, — ответил Баранов. — Там земля плодородная, солнца много. Если поставить крепость, можно огороды завести, пашню распахать.

— А испанцы?

— Испанцы севернее не суются. Им до нас дела нет. А если и сунутся у них там сил мало, полсотни солдат на всю провинцию.

Кусков задумался.

— Место надо хорошее, — сказал он. — Чтобы и бухта была, и земля, и лес.

— Есть место. Севернее залива Бодега, там река впадает. Берег высокий, плато, оврагами защищено. Испанцы туда не ходят.

— Откуда знаете?

Баранов усмехнулся:

— Читал в старых отчетах. Резанов писал.

Кусков кивнул. Резанову он верил.

В начале 1811 года в Ново-Архангельск пришел корабль из Охотска. «Святой Михаил» — старый гукор, который ходил между Охотском и Ситкой уже давноь. Баранов ждал его с нетерпением: с ним должны были прийти письма, новости, может быть, ответ от директоров на его предыдущие отчеты.

Корабль швартовался долго. Баранов стоял на причале, не отрывая глаз. Первыми сошли матросы, потом понесли ящики. Кто-то из промышленников крикнул: «Корабль легкий, грузу мало!»

Баранов нахмурился.

Пакет из Петербурга нашелся среди прочих бумаг. Он взял его в кабинет, запер дверь, сел к столу. На конверте сухая казенная печать, знакомые подписи. Разорвал, развернул.

Читал, сжимая челюсти.

Письмо было длинное, написанное тем канцелярским языком, который он ненавидел всей душой. Директора РАК сообщали, что недовольны его управлением. Добыча пушнины падает, расходы растут, вместо того чтобы бить зверя, он занимается «ненужными прожектами»: огородами, углем, лесопилкой. Ему ставят в вину, что колония не приносит прежней прибыли.

«…в противном случае правление будет вынуждено поставить вопрос о замене главного правителя…»

Баранов отложил письмо, встал, подошел к окну. Руки дрожали от гнева, от обиды. За окном стучали топоры, кто-то ругался на причале.

— В Петербурге только бабки считают, — сказал он вслух. — А до дела им дела нет.

Он сел писать ответ.

Сначала набросал черновик. Горячо, с обидой. Написал: «Вы, милостивые государи, сидите в своих кабинетах и не знаете, что здесь творится. Зверя нет, люди голодают, а вы требуете пушнину…» Перечитал, поморщился. Разорвал. Начал заново спокойно, с цифрами.

«Милостивые государи, — писал он. — В ответ на ваше письмо имею честь донести…»

Дальше шли факты. Добыча пушнины: цифры за три года, снижение, причины. Уголь: запасы, перспективы продажи в Калифорнию. Лесопилка: производительность, экономия на привозных досках. Теплицы: урожай картофеля, капусты, репы, сокращение расходов на муку.

«Без хлеба и кораблей пушнины не будет вовсе. Уголь и лед дают прибыль не меньшую, чем меха, а в перспективе большую. Прошу ваше правление учесть эти обстоятельства…»

Писал он долго, три вечера подряд. Сначала черновик, потом чистовик, аккуратным почерком, без помарок. Перечитал, подумал, дописал постскриптум: «Торговля с Калифорнией установлена. В 1810 году получено зерно, скот, семена. В следующем году планирую отправить новую партию льда и угля».

Письмо ушло с обратным кораблем. Баранов смотрел, как парус тает в тумане, и думал: «Дойдет или не дойдет? И если дойдет поймут или нет?»

Анна Григорьевна заметила, что муж стал сам не свой. Он редко улыбался, больше молчал, часто запирался в кабинете. Она застала его однажды за столом: он сидел, уставившись в карту, и не слышал, как она вошла.

— Александр Андреич, — окликнула она тихо.

Баранов вздрогнул, обернулся.

— Что, Анна?

— Ты сам не свой. Письмо из России плохое?

— Так, — отмахнулся он. — Директора ворчат.

— За что?

— За огороды. За уголь. За то, что пушнины мало.

Анна помолчала. Потом сказала:

— А я думала, что ты все правильно делаешь. Люди сыты, цинги нет. Дети вон письма шлют, благодарят.

— Дети это другое. — Баранов усмехнулся. — Им там хорошо, учатся.

— А ты скучаешь по ним?

Вопрос застал его врасплох. Он посмотрел на Анну, увидел в ее глазах что-то: не то надежду, не то страх. Как она ждала ответа.

— Скучаю, — сказал он. — Конечно, скучаю.

Анна кивнула, поверила, видно. Вышла тихо, притворив дверь. Баранов остался один, и вдруг понял, что соврал. Он не скучал по детям, которых никогда не знал. Антипатр, Ирина, Катерина — он их отправил в Россию, как отправляют груз, чтобы обезопасить себя. И только сейчас, глядя в лицо Анны, он почувствовал укол совести.

«Твою ж, — подумал он. — Как же все сложно».

Калитин узнал о письме случайно. Он проходил мимо кабинета, когда Баранов читал послание из Петербурга. Дверь была притворена неплотно, и до него долетел обрывок — Баранов ругался, кажется, с собой. Калитин приник к щели, увидел, как главный правитель сжимает лист, как встает, подходит к окну. Сквозь неплотно прикрытую дверь донеслось: «…снимут…»

Сердце забилось чаще. Калитин отошел, пошел в казарму, где промышленники чинили сети и травили байки. Он ждал удобного момента. Дождался, когда разговор стих, и сказал, не скрывая злорадства:

— Ну что, дождались. В Петербурге недовольны. Снимут нашего огородника. Будет знать, как капусту сажать, когда пушнину добывать надо.

Промышленники переглянулись. Кто-то хмыкнул, кто-то промолчал. Лука, который сидел в углу и драил медную бляху, поднял голову:

— А ты-то радуешься, Алексей Петрович? Нам без Баранова хуже будет. Он хоть дело знает.

— Дело? — Калитин усмехнулся. — Какое дело? Огороды копать?

— А вы бы что предложили? — спросил Холмогоров. — Зверя нет, а пушнину требуют. Баранов выход ищет. Уголь, лед, хлеб из Калифорнии. Это не дело?

— Выход? — Калитин повысил голос. — Уголь возить? Лед? Это не выход, это глупость. Компании нужна пушнина, а не…

— А не ты ли, Алексей Петрович, в прошлом году с испанцами торговать хотел? — перебил Лука. — Только они тебя не пустили, потому что ты по-испански ни слова.

Калитин побагровел:

— Молчать! Ты, пьяница, не смей…

— А я и не суюсь, — спокойно ответил Лука. — Я свое дело знаю. А вы, Алексей Петрович, зарубите на носу: без Баранова мы здесь пропадем.

Калитин хотел ответить, но слова застряли в горле. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Слова Калитина передали Баранову. Сергей был в казарме, слышал весь разговор и пересказал слово в слово.

Баранов вызвал Калитина на следующее утро.

Калитин вошел в кабинет, вытянулся, стараясь держаться спокойно. Баранов сидел за столом, смотрел на него тяжело, без улыбки.

— Я слышал, вы недовольны моим управлением, — сказал он.

— Я… я только…

— Вы позволили себе открытое осуждение моих распоряжений. — Баранов говорил ровно, без крика, но голос был твердый. — Сколько раз я предупреждал о субординации? Вы офицер, Алексей Петрович, а ведете себя как базарная баба.

— Но письмо из Петербурга…

— Письмо из Петербурга мое дело. Я отвечаю за колонию, а не вы. И пока я здесь главный правитель, вы будете выполнять мои приказы, не рассуждая. Вам ясно?

Калитин молчал, сжав зубы.

— Я спрашиваю: вам ясно?

— Так точно, — выдавил Калитин.

— Три дня ареста на гауптвахте. За нарушение субординации. А если еще раз позволите себе подобное, отправитесь на Кенай уголь грузить. Там и думать будете о своей карьере.

Калитин попытался возразить, но Баранов перебил:

— Еще слово и будет не три дня, а неделя. Вон.

Калитин вышел, белый как мел. В коридоре он столкнулся с Лукой, который нес в кабинет сверток с бумагами. Лука покосился на него, усмехнулся:

— Что, Алексей Петрович, невесел?

— Пошел вон, — прошипел Калитин и скрылся за дверью своей каморки.

Вечером того же дня Кусков постучал в кабинет.

Баранов сидел над картами, но не работал — смотрел в одну точку, думая о своем. Вошел Кусков, поздоровался, сел на лавку. В руках он держал мешочек — развязал, высыпал на стол горсть пшеницы. Зерно было крупное, золотистое, чистое.

— Посмотрите, Александр Андреич. Калифорнийская. Наши бабы говорят, что мука из нее хорошая будет.

Баранов взял несколько зерен, растер в пальцах.

— Доброе зерно. Весной посеем, посмотрим, как приживется.

— Приживется, — уверенно сказал Кусков. — Земля там что надо. Я видел. Черная, жирная. Если распахать да посеять…

— Распашем. — Баранов убрал зерно в мешочек. — Слышал про Калитина?

— Слышал. — Кусков усмехнулся. — Правильно сделали. Давно пора. Он и раньше языком чесал, а теперь совсем распоясался.

— Пусть знает свое место. Пока он нужен, офицеров мало. Но если еще раз…

— Не будет больше. — Кусков помолчал, потом спросил: — А письмо, что из Петербурга? Страшное?

— Ничего, — Баранов отмахнулся. — Директорам не нравится, что я огородами занимаюсь, а не пушнину добываю. Требуют прибыли.

— А вы что ответили?

— Написал все, как есть. Про уголь, про лед, про Калифорнию. Про скот, про зерно. — Он достал из ящика чистовик письма, протянул Кускову. — Почитай.

Кусков пробежал глазами, кивнул:

— Толково написано. Дойдет и поймут.

— Дойдет-то дойдет. А поймут ли? — Баранов убрал письмо обратно. — Они там, в Петербурге, считают, что пушнина на деревьях растет. А здесь зверя почти не осталось. Каланы кончились, бобры ушли. Без новых промыслов через десять лет и брать будет нечего.

— Так вы и нашли новые промыслы. Уголь, лед, хлеб.

— Уголь это топливо для кораблей и товар. Лед тоже. Хлеб это жизнь. Без хлеба не выживем, без угля не выплывем. А они…

Кусков слушал, кивал. Потом сказал:

— Верное дело затеяли, Александр Андреич. И я, и люди это видят. А директора… что с них взять? Сидят в Петербурге, бумаги перекладывают. Вы не сомневайтесь, мы с вами.

Баранов посмотрел на него, усмехнулся:

— Спасибо, Иван. Это много значит.

— Ладно. — Кусков поднялся. — Пойду, лошадь проверю. Калифорнийская, говорят, копытом бьется. Хорошая лошадь, но характерная.

Он вышел. Баранов остался один.

Ночь выдалась тихая. Баранов сидел в кабинете, смотрел в окно.

Баранов думал о письме, о Калитине, о Кускове. О том, что все правильно делает, но все равно неспокойно на душе.

«Директора не поймут, — думал он. — Им прибыль сейчас нужна. А я думаю о будущем. Уголь, лед, хлеб, корабли. Это наше. Без этого не выжить».

Он вспомнил Резанова, его письмо, его планы. Император заинтересовался Калифорнией, обещал помощь. Значит, в Петербурге есть союзники. Львов уехал, и доклад его будет весить много. Авось и директора одумаются.

Но все равно точила мысль: «А если нет? Если сместят? Что тогда с колонией будет?»

Он представил, как приедет новый правитель, чиновник из Петербурга, начнет вершить по-своему. Теплицы забросят, лесопилку развалят, угольную копь закроют. И все, что он строил пойдет прахом.

— Не бывать этому, — сказал он вслух.

Он достал карту Калифорнии, разложил на столе. Водил пальцем по берегу, от залива Бодега на север. Место для фактории он знал почти наизусть. Плато, обращенное к морю, глубокие овраги, река, которую индейцы называют Славянкой. Там земля плодородная, климат мягкий, леса много.

«Можно и раньше 1812-го, — думал он. — Если Резанов пришлет людей, как обещал. А если нет так своими силами. Но не раньше, чем накопим достаточно припасов».

Он свернул карту, спрятал в ящик. Задул свечу. В кабинете стало темно, только лунный свет падал на пол узкой полосой.

За окном все так же стучали топоры, перекликались матросы. Баранов подошел к окну, посмотрел на звезды. Подумал о будущем: о хлебе, который вырастят в Калифорнии, о кораблях, которые сойдут со стапелей, об угле, который повезут в испанские порты.

Он лег спать, но сон не шел. В голове крутились цифры, планы, расчеты. Сколько нужно людей для фактории? Сколько припасов? Когда лучше отправить? Вспоминал книжки, которые читал в той жизни, пытался выудить из памяти подробности.

Под утро заснул, и ему приснилось, что он стоит на берегу океана, а на горизонте, в тумане, высятся стены крепости, и над ними развевается русский флаг.

Глава 12. Порядок и мастерство

Баранов стоял на крепостной стене, щурясь на утреннее солнце. Февральское солнце низкое, слепящее, без тепла. За ночь на бойницах нарос иней, под ногами хрустел наст. Залив еще держал лед. Но у самого берега вода уже показалась: темная, маслянистая, с редкими льдинами, похожими на белые плоты. В воздухе пахло талым снегом, рыбой и дымом из труб.

«Февраль на исходе, — подумал он. — Скоро весна, а дел невпроворот».

Он перевел взгляд вниз, во двор. Там, у лабаза, толпились промышленники. Сергей раздавал инструмент, каждому по списку. Парень управлялся уверенно: не спешил, каждому выдавал положенное, проверял, не сломано ли, не затуплено ли. У кого топор был с выщербленным лезвием менял на другой, тут же записывал.

Баранов задержал взгляд. Сергей за год сильно изменился. Плечи раздались, руки налились силой. Держится прямо, говорит спокойно. Не то что год назад мялся, боялся лишнее слово сказать. Закончив, Сергей пошел в кузницу.

«Пора посмотреть, чему он научился», — решил Баранов.

Он спустился со стены по крутой лестнице, пересек двор, заваленный опилками и снегом. Из кузницы доносился звон. Баранов толкнул дверь, шагнул в полумрак.

Внутри царил полумрак, который разгоняли два окна открытый горн. Жар стоял такой, что через минуту Баранов снял шапку и вытер лоб. Пахло углем, пережженным железом и потом.

Архип стоял у горна, поддувал мехи. Его лицо, черное от копоти, раскраснелось. Он только кивнул Баранову и продолжил греть полосу.

В углу, за токарным станком с ножным приводом, возился Сергей. Станок гудел, стружка вилась золотистой спиралью.

Баранов подошел ближе, остановился за плечом парня.

— Показывай, что сделал.

Сергей выпрямился, вытер руки о ветошь. На верстаке лежали три резца, аккуратно разложенные в ряд. Баранов взял первый, повертел в руках. Резец был выкован из старого напильника — насечка еще угадывалась на обухе. Лезвие острое, гладкое.

— Из чего?

— Из старых напильников, Александр Андреич, — Сергей говорил с гордостью, но без хвастовства. — Архип подсказал, как отпустить, чтобы не крошились. Раньше я их грел до бела, а потом в воду — они становились хрупкими. А Архип сказал: грей до вишневого цвета, тогда железо не перекалится.

— Покажи закалку.

Сергей взял один резец, сунул в горн. Подождал, пока лезвие нагреется до того самого вишневого оттенка. Потом быстро окунул сначала в чан с ворванью. Вонючая, маслянистая жидкость зашипела, взметнулся черный дым. Сергей выждал секунду, потом макнул в соленую воду.

Резец закалился.

Сергей достал его, сунул Баранову.

— Пробуйте.

Баранов провел пальцем по лезвию — заусенцев нет, ровное, гладкое. Положил на кусок мягкого железа, нажал. Резец снял ровную, блестящую стружку, не зазубрился, не сломался.

— Хорошо, — кивнул Баранов. — А это что?

Сергей подал две железные полосы, скрепленные заклепкой. На одной из них кернером были набиты черточки. Неровные на глаз, но различимые. Полоски сходились губками, как у клещей.

— Штангенциркуль, — сказал парень. — По вашим чертежам. Меряет толщину досок и заготовок. Вот здесь губки для внутренних размеров. Точность до половины горошины. Мы с Архипом проверяли: берешь брусок, меряешь этим, потом кронциркулем и сходится.

Баранов сжал губки на деревяшке, приложил к шкале. Деления были грубоваты, но для плотницких работ годились.

— Сойдет. А это что за приблуда?

Рядом лежало зажимное приспособление: два железных крюка с винтом, похожее на тиски, но без станины.

— Для станка, — пояснил Сергей. — Можно детали разного диаметра фиксировать. Раньше тисками зажимали — неудобно, когда деталь круглая: вращается, выскальзывает. А это держит крепко. Крюки сходятся, винт фиксирует. Я у рыбаков подсмотрел, у них такие же приспособления для сетей, только деревянные.

Баранов взял приспособление, покрутил в руках. Винт ходил туго, но ровно. Крюки сходились и расходились плавно. Винт он смазал ворванью — чувствовалось, что за железом ухаживают.

«Парень самородок, — подумал Баранов. — Руки золотые, голова светлая. Таким и колонию поднимать».

— Кто помогал? — спросил он.

— Сам, — Сергей чуть смутился, потупился. — Архип только с закалкой подсказал. А так по вашим чертежам. Я их перерисовывал по ночам, чтоб запомнить. Иногда не получалось с первого раза, переделывал.

Баранов хлопнул его по плечу. Сергей мотнулся, но устоял, только улыбнулся.

— Будешь тут главным инженером, — сказал Баранов без тени улыбки. — С завтрашнего дня.

Парень опешил. Открыл рот, закрыл. Архип оторвался от горна, усмехнулся в бороду, но ничего не сказал.

— Я, Александр Андреич, не обучен… — начал Сергей.

— А я тебя научу, — оборвал Баранов. — Ты смышленый, руки у тебя есть. А остальное дело наживное.

Он обвел взглядом кузницу: верстаки, горн, тиски, кучу угля в углу.

— С завтрашнего дня ты отвечаешь за все мастерские: кузницу, токарную, столярку. Учет материалов: железо, медь, инструмент тоже на тебе. Что пришло, что ушло, что сломалось, что починили все записывать. Ты теперь мои глаза и руки. Смотри, чтобы порядок был.

Сергей выпрямился, в глазах благодарность пополам с испугом.

— Сделаю, Александр Андреич. Не подведу.

— Знаю, что не подведешь, — Баранов повернулся к выходу. — Пойдем, посмотрим, что еще сделано.

Из кузницы они вышли во двор. В лицо ударил холодный ветер с залива, сырой, с запахом льда. Сергей шел рядом, молчал — осмысливал новое назначение. Баранов тоже молчал, давал парню время привыкнуть.

«Надо бы теплицы проверить, — подумал он. — Скоро сев, а там еще не все готово».

Они свернули за крепостную стену. Там, в низине, у незамерзающего ручья, стояли теплицы. Крыши были из бересты и слюды, пропускающие свет. Из печной трубы одной теплицы тянуло дымком.

Баранов толкнул дверь. Внутри было сыро и зелено. На грядках лезла рассада: капуста — коренастая, с толстыми стеблями, лук — зеленые перья, укроп — нежный, только проклюнулся. Пахло землей, прелью и еще чем-то кислым.

Холмогоров возился у дальней стены, перекапывал грядку. Рядом с ним молодой парень, Гришка, разгребал землю граблями. Оба были в рваных рубахах, босые — в теплице было жарко.

— Как дела? — спросил Баранов.

Холмогоров выпрямился, оперся на черенок лопаты. Дышал тяжело, с присвистом — годы давали о себе знать.

— Да вот, готовим, — сказал он, утирая пот со лба. — Перекапываем, удобряем. Навозу в этом году много, каюры привезли с оленьих загонов. Добрый навоз, жирный.

— А картошка?

— Картошка-то ваша, Александр Андреич, вымерзла в прошлом году на корню, — буркнул Холмогоров. — Поздно посадили. Как ударили морозы в сентябре все побило. Только мелкая осталась, с гулькин нос.

Баранов присел на корточки, взял горсть земли, растер. Земля была темная, рыхлая, с крошевом навоза.

— В этом году раньше посадим, — сказал он. — Как только снег сойдет. И калифорнийские семена используем. Те, что Кусков привез. Пшеницу, ячмень, фасоль. Они теплолюбивые, но если посадить пораньше успеют вызреть.

Гришка поднял голову, скептически скривился.

— Калифорнийское зерно, — протянул он. — У нас свои есть, русские. А оно, поди, не приживется. Земля-то наша, сибирская, а там чужая.

Баранов поднялся, стряхнул землю с ладоней.

— Земля везде земля, — сказал он жестко. — Удобри, полей, прополи и любая родит. Я сказал, значит сделаем. Не нравится иди к Кускову на Кенай уголь грузить.

Гришка съежился, замолчал. Холмогоров усмехнулся в бороду.

— Будь по-вашему, Александр Андреич. Попробуем. Только вы уж тогда сами за посадкой присмотрите, а то мы с Гришкой — люди темные, калифорнийских порядков не знаем.

— Присмотрю, — пообещал Баранов. — Обязательно.

От теплиц Баранов с Сергеем пошли к верфи.

Еще издали было слышно: стучали топоры, визжали пилы, кто-то ругался матерно — голосисто, со смаком. Пахло смолой, свежим деревом и дымом от костров.

На стапелях лежал киль второго брига. Сосновый брус, смоленый, черный, длиной саженей десять. От него вверх тянулись шпангоуты. Между ними ходили плотники, подгоняли доски.

Корабельный мастер Ермолаев стоял у кормы, покрикивал на работников. Седой, в засмоленном фартуке, руки в мозолях — такие руки бывают у людей, которые полжизни провели с топором. В зубах гвоздь, в руке молоток.

— Здорово, Ермолаич, — Баранов подошел ближе. — Как идет?

Ермолаев вынул гвоздь изо рта, сплюнул.

— Да помаленьку, Александр Андреич. Киль из лиственницы в прошлом году еще заготовили, сушили в амбаре. Шпангоуты из ели. Обшивка из сосны.

— Лес есть?

— Лесопилка дает доски в самый раз, — Ермолаев кивнул в сторону реки. — Водяное колесо крутится, пилы ходят. К лету корпус поставим.

Баранов обошел стапель, постучал по брусу. Дерево звонкое, сухое — хорошее дерево.

— А по чертежам все понятно? — спросил он.

— Понятно, — Ермолаев достал из-за пазухи свернутый лист бересты, развернул. — Обводы ваши, как в прошлый раз. Только нос подлиннее сделали, по вашему же совету. Я посчитал: если удлинить нос на два фута, судно лучше резвость держит. А корму чуть приподняли, чтобы в волну не зарывалась.

— Добро, — кивнул Баранов. — Гони дальше. К осени спустим. Назовем его… потом придумаем.

Ермолаев кивнул, вернулся к работе. Топоры застучали снова.

Баранов постоял, посмотрел. Плотники работали споро, без надрыва — чувствовалось, что дело им нравится. Молодой парень с рыжей бородой обтесывал доску, другой, постарше, сверлил отверстия в шпангоуте.

— Ладно, — сказал Баранов Сергею. — Идем.

Они уже подходили к воротам крепости, когда из-за поворота вылетел всадник. Лошадь заиндевевшая, храпела и мотала головой. На ней сидел молодой промышленник, закутанный в рваный тулуп. На правом глазу повязка, на щеке свежий шрам, еще не заживший.

Баранов узнал: Васька Косой, с Кеная. Бедовый парень, но надежный.

— Александр Андреич! — Васька спрыгнул с лошади, чуть не упал. Поклонился, сбивая шапку. — От Кускова! Велели передать срочно.

— Говори, — Баранов взял лошадь под уздцы, чтобы успокоить.

— Уголь нашли, — Васька выдохнул, отдышался. Парень был красен, на лбу иней, смешанный с потом. — Новый пласт, верстах в трех от старой копи. Чище первого, прямо на поверхности. Угля море, на сотню лет. Открытым способом можно брать: снял дерн, и пошел.

— Бараки? Пристань?

— Все готово, — Васька кивнул. — Бараки срубили, печи сложили. Пристань тоже, бревна сплавили по реке. Кусков говорит: как весна, можно первую партию грузить. И сам приедет, когда наладится.

— Проблемы есть? — Баранов прищурился.

— Людей мало, — Васька почесал затылок, поскреб шрам. — Иван Саныч просит подкрепление. Хотя бы десяток работников. Те, что есть, уже выдохлись: и уголь долбят, и бараки строят, и дрова возят. Надо смену.

Баранов подумал.

— Передашь Ивану: с первым кораблем отправлю людей. Скажи пусть держится, скоро поможем.

Васька кивнул, поклонился и повел лошадь к конюшне, прихрамывая.

Баранов проводил его взглядом, потом повернулся к Сергею.

— Ладно. Теперь в лазарет. Надо проведать больных.

За казармой стояла отдельная изба — низкая, с маленькими оконцами. Баранов толкнул дверь. Внутри было чисто, но бедно. Нары вдоль стен, печь в углу, на столе глиняные плошки и горшки. Пахло травами: зверобоем, ромашкой, еще чем-то горьким, и дымом.

Лекарь Тимофей возился у печи, помешивал что-то в горшке длинной ложкой. Он постарел: лицо в морщинах, волосы с проседью, руки трясутся. Одет в засаленный халат, подпоясан веревкой.

На нарах лежали трое. Двое молодые парни, кашляли глухо, с хрипом. Третий промышленник Фома, лежал с открытыми глазами, бледный, губы сухие, растрескавшиеся. Правая рука была перевязана тряпками, но сквозь них проступала краснота.

Баранов подошел к нему, присел на корточки.

— Здорово, Фома.

Фома повернул голову, узнал. Попытался приподняться, но не смог.

— Здравствуйте, Александр Андреич, — прошептал он.

— Что с рукой?

— Да ножом порезался, — Фома скривился. — На причале. Бревно поскользнулось, я упал, а нож в руку. Сразу не понял, что глубоко. Промыл водой, замотал тряпкой. А через два дня рука распухла, жар поднялся.

Баранов осторожно размотал повязку. Рана на предплечье была дюйма три длиной, края почернели, вздулись. Из раны сочилась мутная жидкость с неприятным запахом. Вокруг — краснота, горячая на ощупь.

— Плохо дело, — сказал Баранов. — Но руку резать рано.

Тимофей подошел, встал рядом.

— А что делать, Александр Андреич? — спросил он. — Лекарств нет. Только травы. Я и чистил рану, и золой присыпал — не помогает. Вон, парни с простудой я им хвойное пиво даю, малину завариваю. А с этим не знаю. Гниет рука.

Баранов помолчал, вспоминая. В прошлой жизни, когда он работал на заводе, такие порезы случались часто. Тогда лечили их зеленкой, йодом, антибиотиками. Но здесь ничего этого нет.

«А что было до антибиотиков? — подумал он. — Припарки, отвары. Ивовая кора — салициловая кислота. Не антибиотик, но воспаление снимет, боль уймет».

— Ивовая кора есть? — спросил он.

— Есть, — удивился Тимофей. — Мы от лихорадки настаиваем. Ивовая кора с корнем девясила хорошее средство.

— Вот из нее отвар сделай. Крепкий. Кору залей кипятком, томи на углях, пока не станет как кисель. Этим отваром припарки горячие, каждый день менять. И пить давай по кружке три раза в день. В ивовой коре сила есть — боль унимает, жар сбивает.

Тимофей скептически покачал головой, но спорить не стал. За годы службы в колонии он привык, что Баранов иногда предлагает странные вещи и они работают.

— Сделаем, Александр Андреич.

Баранов поднялся, взял с печи кружку с теплым хвойным пивом, поднес к губам Фомы.

— Пей. Выздоровеешь.

Фома слабо кивнул, сделал глоток. Пиво было горькое, но он пил не морщась.

Баранов вышел из лазарета, выдохнул. В груди ныло от жалости, Фома был хорошим работником, веселым, никогда не унывал. А теперь лежит, бледный, с гниющей рукой.

«Медицина здесь никакая, — подумал он. — Хорошо, хоть цингу победили. А то бы половина колонии вымерла».

К вечеру Баранов заглянул на кухню. В доме правителя кухня была отдельной комнатой — большая, с русской печью, длинным столом и лавками. Серафима хлопотала у печи, что-то помешивала в чугунке. Лука сидел на лавке, чистил ружье.

— Чаю бы, — сказал Баранов, присаживаясь на лавку.

Серафима обернулась, глянула строго.

— Сейчас, барин. А то этот бездельник только ружья и чистит, а дрова колоть ни-ни.

Лука обиженно поднял голову. У него была клочковатая борода, нос картошкой, глаза маленькие, хитрые.

— Я, Серафимушка, караул несу. А ружье чищу — дело ответственное. Как нападут индейцы, а ружье не стрельнет? Меня ж тогда первого убьют, а ты вдова останешься.

— Ответственное — блох давить, — фыркнула Серафима. — Ты лучше грамоте учись, как барин велел. А то сидишь с ружьем, как медведь в берлоге.

Лука вздохнул, почесал затылок.

— Учусь, Серафимушка. Трудно. Буквы не лезут. Я вчера «аз» написал, получилось как закорючка. Сергей посмотрел, посмеялся. Говорит: «Ты, Лука, не буквы пишешь, а курица лапой».

— А ты старайся, — сказала Серафима, не оборачиваясь. — Не с первого раза, так с десятого получится.

Баранов усмехнулся.

— Если к лету не выучишься в Калифорнию без тебя пойдем. Там грамота нужна с испанцами торговать, бумаги писать.

Лука вытаращил глаза.

— Так я ж… ох… — он замолчал, махнул рукой. — Выучусь, Александр Андреич. Куда я денусь?

Серафима подала Баранову кружку с чаем. Тот отхлебнул, поморщился — горький, с травами, но горячий. За окном уже темнело, на стенах зажгли факелы.

— Ладно, — он поднялся. — Пойду к себе. Работы много.

На следующее утро Баранов пошел на причал проверить, как разгружают лодки с рыбой.

Причал был деревянный, на сваях, сколоченный наспех. Вода под ним плескалась черная, с льдинками. У причала стояли две байдары, алеутские лодки из тюленьей кожи, длинные, узкие. Промышленники выгружали рыбу.

И тут он увидел сцену.

Промышленник Игнатий Ермолаев стоял у байдары и охаживал веслом молодого алеута. Ермолаев был здоровенный, как медведь. На лице шрам через всю щеку, от виска до подбородка. Алеут упал на колени, закрывал голову руками. Парень был молодой, худой, в рваной парке. Из разбитой губы текла кровь, смешиваясь со слезами.

— Стоять! — рявкнул Баранов, подбегая.

Он перехватил руку Ермолаева. Тот рванулся, силища была зверская, но Баранов держал крепко, вцепился в запястье.

— Алеут работать не хочет, ленится! — выкрикнул Ермолаев, сверкая глазами. — Я его учу, чтобы шевелился быстрее!

— Учить я тебя буду, — Баранов не повышал голоса, но в нем было железо. — Пойдем к лабазу, разберемся. А ты подними парня.

Ермолаев дернулся еще раз, но Баранов не отпустил. Тогда Ермолаев плюнул под ноги и отошел.

Баранов поднял алеута. Тот дрожал мелкой дрожью, губы тряслись. Синяк под глазом уже наливался фиолетовым, разбитая губа распухла.

— Анну Григорьевну позовите, — приказал Баранов стоявшим рядом промышленникам. — Она переведет.

Анна пришла быстро — вышла из дома, закутанная в платок, накинула шубу на плечи. Выслушала алеута, потом повернулась к Баранову.

— Его зовут Каяк, — сказала она. — Говорит, что Ермолаев недодает паек. Дает половину того, что положено. Заставляет работать по шестнадцать часов, от рассвета до темноты. А за провинность бьет веслом, кулаком, чем попадя. И другие промышленники тоже обижают алеутов, но этот самый жестокий.

Баранов вызвал свидетелей. Подошли двое алеутов постарше, в хороших парках. Оба подтвердили слова Каяка. Один сказал через Анну: «Ермолаев бьет всех, кто не угодил. Даже меня бил, хотя я старый». Второй: «Русские смотрят, но молчат. Боятся».

Баранов посмотрел на русских промышленников. Те отводили глаза, переминались с ноги на ногу. Но некоторые — Баранов видел — были на стороне Ермолаева. Тот стоял в толпе, скрестив руки на груди, и усмехался.

— Хватит, — сказал Баранов. — Собирай всех у лабаза. И алеутов, и наших. Через час объявлю приказ.

Площадь у лабазов заполнилась народом. Русские стояли с одной стороны, человек пятьдесят, алеуты с другой, поменьше, человек тридцать. Баранов вышел на крыльцо лабаза. Рядом Анна, Сергей, Холмогоров. Ермолаев в толпе, злой, сжал кулаки. Калитин стоял в стороне, у стены, наблюдал, но не вмешивался — боялся после недавнего ареста.

Баранов поднял руку. Гул стих.

— Слушайте все, — голос его звучал жестко, но спокойно. — Я объявляю приказ. Первое: алеуты получают паек наравне с русскими — полтора фунта муки в день, рыба по улову. Второе: за работу алеутам платить товарами — табаком, одеждой, топорами. Не меньше, чем русским. Третье: за удар алеута — штраф в пользу пострадавшего. Две недели пайка. И публичное наказание пять розог. Четвертое: за избиение до крови арест и отправка в Охотск под суд. Пятое: за убийство каторга. Все. Запомнили.

В толпе загудели. Русские зашептались, заспорили. Ермолаев выкрикнул:

— Ты что, за алеутов больше, чем за своих? Они басурмане, а мы русские!

Баранов посмотрел на него в упор. Без крика, без угрозы, просто смотрел. Секунду, другую. Ермолаев выдержал, потом дернул головой и опустил глаза.

— Я за порядок, — сказал Баранов. — Алеуты такие же работники, как вы. Если они будут голодными и битыми, кто будет бить зверя? Кто будет строить корабли? Ты, Ермолаев, один всех заменишь?

Ермолаев молчал.

— Ты получишь свое наказание, — продолжил Баранов. — Штраф в пользу алеута две недели твоего пайка отдашь Каяку. И три дня на гауптвахте. Еще раз тронешь кого пойдешь на Кенай уголь грузить. А если кого изобьешь до крови — в Охотск, в кандалах. Я пять лет назад постановил все поровну, а вы тут устроили!

Ермолаев дернулся, сделал шаг вперед. Но рядом стоящие схватили его за руки.

— Вопросы есть? — Баранов обвел взглядом толпу. — Идите работайте.

Толпа расходилась медленно, перешептываясь. Калитин бросил взгляд на Ермолаева, потом на Баранова. Ничего не сказал, только губы сжал и ушел.

Анна перевела алеутам. Те переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то поклонился. Каяк вытер кровь с губы и посмотрел на Баранова с удивлением.

Вечером Баранов сидел на крыльце, размышлял.

Из темноты вышел Нанкок. Он нес связку сушеной рыбы: кеты, крупной, с красным мясом.

Нанкок поклонился, что-то сказал на своем языке. Баранов позвал Анну, она вышла из дома, стала рядом.

— Он говорит: спасибо, барин, — перевела Анна. — Прими рыбу, это от всех.

Баранов принял рыбу, кивнул. Рыба была тяжелая, пахла дымом.

— Как люди? Не обижают больше?

Нанкок заговорил снова, жестикулируя. Анна перевела:

— Боятся. Ты теперь наш барин. Ермолаев сидит на гауптвахте, другие притихли. Алеуты видят — ты за них горой. Теперь они будут работать лучше.

Баранов посмотрел на Нанкока прямо в глаза.

— Я ваш хозяин, — сказал он. — А хозяин должен заботиться о работниках. Передай своим пусть работают честно, и я не дам в обиду. А если кто обидит пусть сразу приходят ко мне, не ждут, пока побьют.

Нанкок поклонился еще раз, повернулся и ушел в темноту. Шаги его затихли быстро, старик ходил легко, несмотря на возраст.

Анна смотрела на мужа. В глазах смесь уважения и настороженности.

— Что? — спросил Баранов, заметив ее взгляд.

— Ничего, — Анна покачала головой.

Поздним вечером Баранов сидел в кабинете, при свече. Перед ним лежала книга «Горное искусство» в кожаном переплете, с немецкими гравюрами. Баранов открыл ее на главе о штольнях и шахтах, принялся читать.

Свеча чадила, копоть оседала на столе. Баранов делал выписки углем на доске: схемы штолен, расчеты углов наклона, способы крепления сводов. Все это пригодится, когда начнут разрабатывать угольную копь на Кенае всерьез.

Рядом лежали письма, карты, образцы угля — черные, блестящие, с раковистым изломом. Баранов взял один, повертел в пальцах.

Он откинулся на спинку стула, потер глаза. Глаза слипались, но спать еще не хотелось — мысли лезли в голову одна за другой.

«Битый работник плохой работник, — подумал он. — Это не жалость, а выгода. Алеуты теперь будут работать лучше, когда увидят, что я не позволяю их обижать. И русские присмиреют — поймут, что порядок не для галочки».

Он взял книгу, перелистнул страницу. На гравюре была изображена шахта — ствол, крепежные рамы, подъемный ворот. Все это можно построить и здесь, в лесу, из дерева.

Он вспомнил лицо Ермолаева: злобное, сжатые кулаки. И Калитина — тот наблюдал, выжидал, не вмешивался. Затаился, как змея.

«Директора злятся, — подумал Баранов. — А я все равно буду гнуть свою линию. Порядок, учет, технологии. Это мое. Чиновники в Петербурге далеки — они думают только о пушнине и прибыли. А я думаю о том, как колонию удержать. Будет колония будет и прибыль. Не будет колонии никакой пушнины не наторгуешь».

Он положил книгу, потянулся. Спина затекла, просидел за столом несколько часов.

Была глубокая ночь, когда Баранов вышел на стену. С ним Сергей — нес фонарь, светил под ноги. Фонарь был железный, с слюдяными стенками — внутри горела свеча.

Они обошли посты. Караульные были на местах. Один — молодой парень, в засаленном тулупе — сидел на бревне, прислонившись к стене. Глаза закрыты, голова упала на грудь.

Баранов подошел, тряхнул его за плечо.

— Вставай!

Парень вскочил, заморгал, схватился за ружье.

— Еще раз уснешь отправим на Кенай уголь грузить, — сказал Баранов. — Встань, пройдись. Спать на посту не положено.

Парень закивал, поправил шапку. Баранов пошел дальше.

У северной стены стоял Лука. Не спал — всматривался в темноту, ружье наготове. Борода заиндевела, щеки покраснели от мороза. Он то и дело прикладывал ладонь к глазам, вглядываясь в лес.

— Лука, — окликнул Баранов. — Что видно?

— Огни в лесу, — тихо сказал Лука. — Вчера еще видел. Три огня, недалеко от берега. И алеуты говорили тлинкиты активизировались. По их словам, Катлиан собрал воинов. К весне готовятся.

Баранов вгляделся в темноту. Ничего не разобрать, только тени деревьев, только ветер. Но Лука врать не будет, у него глаз наметанный.

— Усилить посты, — сказал Баранов. — Поставить двух караульных на северную стену вместо одного. И держать пушки заряженными. Пусть днем проверят фитили, ядра поднесут поближе.

Он прошел вдоль стены, проверил орудия. Пушки стояли на деревянных станках, стволами наружу. Фитили сухие, ядра рядом, в пирамидках.

«Весной нападут, — подумал он. — Надо готовиться. В прошлый раз отбились легко, но в этот раз может быть хуже. Тлинкиты злы, они помнят поражение».

Он вернулся в дом.

В кабинете Баранов сел за стол, открыл дневник. Дневник был толстой тетрадью в кожаном переплете — туда он записывал все важное. Написал углем на доске, потом переписал в тетрадь:

«Март 1811 года. Сергей Степанов назначен помощником по мастерским. Парень толковый, сделал резцы, штангенциркуль, зажим для станка. Будет учиться дальше.

Алеутов приказал в обиду не давать. Ермолаев наказан, три дня на гауптвахте и штраф.

Уголь на Кенае новый пласт, чистый, на поверхности. Кусков просит подкрепление. Отправим с первым кораблем.

Индейцы активизировались, видны огни в лесу. Усилил караулы. Готовимся к весне».

Он отложил грифель, задул свечу.

В темноте последняя мысль:

«Порядок это главное. Будет порядок будет и прибыль. А остальное приложится. Люди должны знать, что их не обидят, что их труд ценят. Тогда и работать будут лучше, и колония выстоит».

Он закрыл глаза, провалился в сон.

Крепость спала. Только караульные ходили по стенам, поскрипывая снегом, да ветер гулял над заливом, неся запах близкой весны.

Глава 13. Миссионеры

Баранов проснулся от выстрелов.

Он спал чутко, каждый шорох по ночам заставлял напрягаться. А тут выстрелы. Сначала один, потом второй, потом дробь, часто, беспорядочно. Потом заорали люди, зазвонил колокол на стене.

Он вскочил с лавки, натянул порты, сунул ноги в сапоги. Кольчугу надел на ходу. Схватил ружье, висевшее на стене, и выбежал на крыльцо.

В лицо ударил холодный ветер. Апрельская ночь была звездной, луна светила ярко. У северной стены стреляли. Кто-то кричал: «Держи! Держи их!»

Баранов побежал туда, перепрыгивая через бревна и бочки. Сердце колотилось, в голове одна мысль: «Только бы не прорвались».

На стене уже стояли караульные. Лука палил из ружья в темноту, потом отступил, перезаряжая. Рядом двое промышленников катили к амбразуре фальконет.

— Что там? — крикнул Баранов.

— С той стороны лезут! — Лука ткнул рукой в лес. — Человек двадцать, не меньше. Мы их встретили, отогнали.

— Потери?

— Петра убили, — Лука сплюнул вниз. — Молодой еще, дрых на посту. Они его и сняли. Пуля в голову. Сразу.

Баранов выглянул в амбразуру. Внизу, у подножия стены, чернели тела — трое, кажется. Индейцы ушли, но из леса доносились крики и редкие выстрелы. Кто-то там еще был.

— Усилить посты, — приказал Баранов. — Двойную смену на северную стену. Пушки держать заряженными.

Он обошел стены. Везде было тихо. Только ветер гулял по бойницам да караульные перекликались, проверяя, кто жив.

У северной стены лежало тело Петра. Его накрыли плащом, но из-под плаща виднелись сапоги и рука, неестественно вывернутая. Рядом стоял молодой промышленник, трясся.

— Ты чего? — спросил Баранов.

— Я с ним стоял, — парень заикался. — Я говорил: «Не спи». А он… молодой. Устал. Прислонился к стене и…

Баранов промолчал. Что тут скажешь? Порядок есть порядок. Если бы Петр не спал, может, и остался бы жив. А может, и нет — пуля дура.

Похоронили Петра на сопке за стеной. Собралось человек тридцать. Священника в крепости не было. Баранов сам прочитал «Отче наш», покрестил могилу. Голос его звучал глухо, слова обрывались на ветру.

Анна стояла рядом, крестилась, плакала — не по Петру, а по всем, кто гибнет здесь, в этой дикой земле. Промышленники сняли шапки. Лука утирал нос рукавом. Сергей стоял чуть поодаль, смотрел на крест, который сколотили из двух досок.

Баранов подумал: «Из-за дурацкой беспечности смерть. Порядок на постах ужесточу. И школу надо открывать. Чтобы люди умнели, а не тупели. Грамотный караульный не уснет — или не на посту, или понимает, что спящему пуля в лоб».

Он развернулся и пошел к воротам. Навстречу ему бежал караульный с фонарем.

— Александр Андреич! На рейде корабль!

«Святой Михаил» показался из тумана утром. Туман был густой, молочный, скрывал половину залива. Сначала услышали колокол. Потом из белой пелены вынырнул нос, потом мачты, потом весь корпус обросший ракушками, с облезлой краской, паруса в заплатах.

Баранов стоял на причале, щурился. Рядом Сергей.

— Из Охотска, — сказал Сергей. — Наверное, миссионеры.

— Наверное, — Баранов кивнул. — Синод обещал прислать.

Он не ждал миссионеров с радостью. В прошлые годы, когда приезжали священники, было больше шума, чем дела. Одни пытались крестить индейцев силой, тех потом убивали. Другие требовали денег на церкви и школы, а сами ничего не делали. Третьи пили горькую и скандалили.

Но без священника тоже нельзя, люди креститься хотят, венчаться, отпевать. Да и с алеутами проще, когда они видят, что русские люди Божьи, а не просто торгаши.

Шлюпка ткнулась в причал. Первым сошел молодой монах: худой, бледный, с горящими глазами. Черная ряса болталась на нем, как на колу. На груди тяжелый наперсный крест, позолоченный, с драгоценными камнями. В рука— Евангелие в кожаном переплете, потертое, с медными уголками.

За ним двое послушников, молодых парней в подрясниках, с мешками и ящиками. Они озирались по сторонам, пугались собак и алеутов в парках.

Монах подошел к Баранову, перекрестился широко, по-старообрядчески двумя перстами.

— Иеромонах Ананий, — представился. — Синодом посланы для крещения язычников и утверждения веры среди тамошних народов.

— Писарро российский, Баранов, — коротко кивнул он. — Проходите в дом. Отдохнете с дороги.

Ананий оглядел крепость: стены из бревен, пушки в амбразурах, промышленников в засаленных куртках, алеутов в парках из птичьих шкурок. Взгляд у него был цепкий, оценивающий, с легким презрением.

— Благолепно ли здесь? — спросил он. — Господь ли в сердцах у людей?

— Господь везде, — Баранов повел их к дому. — А порядок у нас свой. Здесь не Европа, отец Ананий. Здесь закон другой.

В доме правителя усадили миссионеров за стол. Серафима подала чай: горячий, крепкий, с мятой и смородиновым листом. Ананий отхлебнул, поморщился.

— Горько, — сказал. — Грехи наши горьки.

Баранов промолчал. Ждал.

— Завтра же пойдем к колюжам, — заявил Ананий, поставив кружку. — Слово Божие не терпит отлагательства. Язычников крестить надо, в лоно Церкви приводить. Сколько их там, в лесах?

— Много, — сказал Баранов. — Тысяч пять. И они нас не любят.

— Не любят? — Ананий вскинул брови. — Почему?

— Потому что мы пришли на их землю, — Баранов говорил спокойно, без нажима. — Построили крепость. Отнимаем пушнину. Иногда убиваем. Они нас. Мы их. Война.

— Война с язычниками богоугодное дело, — Ананий перекрестился. — Мученический венец высшая благодать.

— Венец это хорошо, — Баранов не повышал голоса. — А за вами кто пойдет? Два послушника? Тлинкиты их скальпируют, вас убьют. И что? Делу Божию вред. А вы тут затем, чтобы вред приносить?

Ананий вспыхнул. Лицо его покрылось красными пятнами, кулаки сжались.

— Не кощунствуй, купец! — выкрикнул он. — Язычников крестить надо, а не с ними дружить! Страх Божий лучший проповедник. Увидят силу веры, увидят, что мы не боимся смерти и придут к Господу!

— Не придут, — Баранов покачал головой. — Они увидят мертвых монахов и скажут: «Русские слабые, их можно убивать». И тогда погибнут не только вы, но и наши промышленники, и алеуты, и женщины. Вам это надо?

Ананий открыл рот, хотел что-то ответить, но Баранов его перебил:

— Здесь не Европа, отец Ананий. Здесь закон другой. Тлинкиты нас в 1802-м вырезали, крепость сожгли, двести человек погибло. Им ваш страх Божий не указ. Им нужен или кнут, или пряник. Кнута у нас пока мало. А пряник это торговля, мир, уважение. Если вы пойдете к ним сейчас, без языка, без подарков, без понимания обычаев — они вас убьют. Это не мученичество, это глупость.

Ананий молчал долго. Губы его шевелились, молился про себя.

— Уважение к язычникам? — наконец сказал он тихо. — Как вы можете, Баранов? Вы христианин? Вы крест носите?

— Ношу, — Баранов тронул рукой нательный крест. — И верю в Бога. Но Бог дал нам разум, чтобы им пользоваться. А не лезть на рожон.

— Господь с вами, Баранов, — Ананий поднялся. — Делайте как знаете. Но я буду писать Синоду. О вашем… своеволии.

— Пишите, — Баранов тоже встал. — А пока будете учить детей грамоте. Откроем школу.

— Школу?

— Школу. Для креолов и алеутов. Учить их читать, писать, считать. Вы же монах, вам и карты в руки. А я буду преподавать механику, черчение, навигацию.

Ананий хотел возразить, но Баранов его перебил:

— Без образования не будет ни навигаторов, ни мастеровых. Не будет кораблей не будет пушнины. Не будет пушнины не будет денег на миссию. Так что вы, отец Ананий, работайте. Сначала школа. Потом индейцы. Я сказал.

Ананий скрежетнул зубами, но подчинился. Денег у него не было, корабля своего тоже. Еды на месяц, не больше. Выбора не оставалось.

— Хорошо, — выдавил он. — Буду учить. Но я предупреждал вас, Баранов. Ответ перед Господом на вас.

— Пусть, — ответил Баранов. — Я не боюсь.

Школу открыли через неделю.

Баранов велел освободить большую комнату на первом этаже дома правителя. Раньше там хранили старые карты, бочонки с порохом и разный хлам. Серафима с двумя промышленниками вымели сор, выскребли полы, выбелили стены известью.

Поставили длинный стол из сосновых досок на двадцать человек. Скамьи сколотили на скорую руку, но прочные. В углу приладили доску для письма.

Серафима притащила чернила из сажи и смолы, с добавлением рыбьего клея. Гусиные перья нарезал Сергей: десяток штук, острых, с косым срезом. Бумагу привезли из Охотска еще в том году.

Ананий привез книги: Часослов, Псалтырь, несколько букварей, арифметику для начинающих. Книги были старые, потрепанные, с пометками на полях.

Учеников собрали пятерых креолов — сыновей русских промышленников и алеуток. Парни от одиннадцати до четырнадцати лет. Одного звали Матвей, отец его, промышленник, погиб на промысле три года назад. Другого Егор, из семьи креола Степанова, родственник Сергея. Третьего Василий, рыжий, веснушчатый, с хитрыми глазами.

И четверых алеутских детей — тех, что побойчее, смышленее. Их привели отцы старшины, после того как Баранов приказал. Ананий, увидев алеутов, нахмурился.

— Негоже басурманам с христианами за одной партой, — сказал он тихо, но твердо.

— Здесь все христиане, — ответил Баранов. — А если нет окрестите. Учите всех. Я сказал.

— Но они не говорят по-русски!

— Научатся. Дети быстро учатся. А вы пока через Анну Григорьевну. Она переведет.

Ананий перекрестился и больше не спорил.

Первый урок был тяжелым. Ананий показывал буквы «аз», «буки», «веди». Креолы кое-как читали, учились раньше у родителей, знали буквы, но складывали их в слова с трудом. Алеуты сидели с открытыми ртами, повторяли механически, не понимая.

Один тощий, с раскосыми глазами перепутал «аз» и «веди», назвал «аз» — «веди», «веди» — «аз». Ананий вздохнул, но не ругал. Только покачал головой.

— Смирение, — сказал он. — Всему свое время.

Через час в комнату вошел Баранов. В руках доска с углем, сверток бумаги, самодельные модели: блоки, тали, чертеж корабля.

— Мои уроки, — объявил он. — Три раза в неделю. Механика, черчение, навигация.

Он развернул чертеж на столе. Дети придвинулись. Сергей уже взрослый парень, но сел на последнюю парту, тоже смотрел.

— Это блок, — Баранов взял деревянное колесико с желобком. — Через него перекидывают веревку. Если блоков много — можно поднять тяжесть, которую десять человек не сдвинут. Понятно?

Дети закивали. Не очень понятно, но слушали внимательно.

— Это тали, — Баранов показал систему из двух блоков. — На корабле ими паруса поднимают, якоря. А это чертеж брига как мы строили «Святого Константина». Киль, шпангоуты, обшивка.

Он чертил углем на доске, объяснял. Парни слушали, раскрыв рты. Алеуты не понимали слов, но смотрели на чертежи как на чудо.

— Теперь задание, — Баранов положил на стол лист бумаги. — Нарисовать корабль. Не просто палку с тряпкой, а с мачтами, парусами, такелажем. Кто нарисует лучше всех получит нож.

Сергей улыбнулся. Он знал, что нож ему не нужен, свой есть. Но соревнование раззадорило.

Через час Баранов собрал рисунки. У алеутского мальчика корабль получился кривым, но с тремя мачтами и флагом.

— Молодец, — Баранов хлопнул его по плечу. — Как звать?

— Каяк, — тихо сказал парень.

— Будешь штурманом, Каяк. Если выучишься.

Ананий стоял в дверях, смотрел. На лице смесь уважения и осуждения.

— Мирское, — сказал он тихо.

— Полезное, — ответил Баранов, не оборачиваясь.

Через несколько дней после одного из уроков Баранов вышел на крыльцо. Калитин стоял у лабаза, поджидал. На лице усмешка, руки скрещены на груди.

— Школа для дикарей, — сказал он. — Баловство. Пусть пушнину добывают, а не буквы учат.

— Без образования не будет ни навигаторов, ни мастеровых, — Баранов остановился. — Ты вот офицер, а карту сам начертить сможешь?

Калитин покраснел. Он умел читать карты, но чертить нет. Этому учили только штурманов.

— Не ваше дело, — буркнул он.

— Мое, — Баранов посмотрел на него в упор. — Пока ты тут языком чешешь, люди делом заняты. Иди работай.

Калитин хотел ответить, но Баранов уже пошел к кузнице. Калитин сплюнул под ноги, повернулся и ушел. По пути что-то шепнул промышленнику. Тот отвел глаза.

Авторитет Баранова был высок. Слишком высок, чтобы с ним спорить.

Баранов обернулся, посмотрел вслед Калитину. Подумал: «Этот не успокоится. Надо будет отправить его куда-нибудь подальше. С Кусковым, например, в Калифорнию. Там и присмотрит за ним Кусков, и делами займется».

Он вошел в кузницу. Разговор о железе, о новых резцах, о Сергее. Архип ворчал, но уважал.

— Парень ваш, Александр Андреич, — сказал Архип, — золото. Из него мастер выйдет.

— Выйдет, — согласился Баранов. — Если живы будем.

В конце мая на рейде показалась «Юнона».

Баранов узнал ее издалека: длинный корпус, высокие мачты, две палубы. Корабль шел под всеми парусами, разрезая волны. На флагштоке трепетал флаг Российско-Американской компании.

Баранов бросил дела и пошел на причал. Сергей следом. Лука тоже увязался, хотя его никто не звал.

— Резанов? — спросил Сергей.

— Должно быть, — Баранов кивнул. — Письмо было. Он жив, здоров, в Петербурге дела делал.

— А говорили, помер, — Лука почесал затылок. — Слухи ходили.

— Врут, — коротко сказал Баранов.

«Юнона» бросила якорь на рейде. Шлюпка отвалила от борта, закачалась на волнах. На корме стоял высокий человек в камзоле, при шпаге, с треуголкой на голове.

Резанов.

Шлюпка ткнулась в причал. Резанов спрыгнул на доски, не дожидаясь, пока матросы подадут трап.

— Здравствуй, Александр Андреич! — сказал он, обнимая Баранова по-свойски, хлопая по спине. — Я вернулся. Жив, здоров, слава Богу.

— Здравствуй, Николай Петрович, — Баранов ответил на объятие. — Ждали. Проходи, рассказывай.

В доме, за чаем, Резанов рассказал все. Как последовал совету и переждал распутицу в Охотске, не поехал зимой через Сибирь. Зимой там морозы под пятьдесят, волки, метели. Многие гибли.

— Ты спас мне жизнь, — сказал Резанов просто. — Я б если не послушал замерз бы в степи. А так дождался весны, доехал до Петербурга. Доложил императору о Калифорнии, о нуждах колонии.

Александр I заинтересовался. Даже согласился на основание фактории. Резанов вез все необходимое: семена (пшеница, ячмень, кукуруза), инструменты (пилы, сверла, гвозди, молотки), книги (агрономия, горное дело, навигация), железные полосы для обшивки, две фальконеты для будущей крепости.

И официальные бумаги — разрешение на Форт-Росс, подписанное императором и скрепленное печатью.

— Вот, — Резанов достал из кожаного портфеля сверток, развернул. — Читай.

Баранов прочитал. Все было правильно: «Позволяется Российско-Американской компании основать южное поселение в Калифорнии, для снабжения колоний хлебом и скотом…»

— Теперь, Александр Андреич, дело за тобой, — Резанов поставил кружку. — Снаряжай Кускова. Я помогу, чем могу. Карты у меня есть, описания берегов. Я сам там был, знаю, где искать.

— Спасибо, Николай Петрович, — Баранов кивнул. — Вместе осилим.

Начало июня. Кабинет Баранова.

За столом Баранов, Резанов, Кусков (вернулся с Кеная, загорелый, усталый, с мозолистыми руками), Сергей. На столе карта Калифорнии с пометками, стрелками, крестиками.

Кусков докладывал: на Кенае все спокойно, уголь добывают, новый пласт богатый. Людей оставил надежных, десятка два. Уголь грузят на баржи, везут в Ново-Архангельск.

— Молодец, Иван, — Баранов похлопал Кускова по плечу. — Хорошо работаешь.

— Стараемся, Александр Андреич, — Кусков скромно потупился.

Баранов развернул карту, ткнул пальцем в залив Бодега.

— Здесь, — сказал он. — На высоком берегу, с видом на океан. Залив хороший, защищенный от ветров. Рядом река, будет вода. Лес есть, будет материал. Земля плодородная, будет хлеб.

Он обвел рукой:

— Крепость ставить на мысу, чтобы с трех сторон вода. Частокол из сосновых бревен, две башни с пушками. Внутри дома для людей, амбары для зерна, кузница, пекарня, ледник. Огороды сразу, как сойдет снег. Скот пасите на лугах, за рекой.

— Сколько людей? — спросил Кусков.

— Двадцать пять русских, восемьдесят алеутов, — Баранов посмотрел в свои записи. — Плюс скот: три коровы, десять коз, пять овец, куры. Инструмент: топоры, пилы, гвозди, сверла, молотки, лопаты. Семена: пшеница, ячмень, кукуруза, картофель, горох, фасоль. Оружие: ружья, порох, свинец, две фальконеты. И запас еды на год: солонина, сухари, рыба.

— Груз большой, — заметил Кусков.

— «Святой Константин» выдержит, — Баранов кивнул. — Мы его строили с запасом.

Резанов достал свои карты, подложил под барановскую.

— Вот здесь, — он ткнул в другое место, чуть севернее, — испанцы стоят. Миссия Сан-Франциско. Комендант дон Хосе Аргуэльо, я с ним знаком. Он человек разумный, с ним можно торговать. Но если пойдете южнее будут проблемы. Испанцы ревнивые, чужаков не любят.

— Понял, — Кусков кивнул. — Севернее держаться.

— Инструкции, — Баранов поднял палец. — Слушай внимательно.

Он перечислял медленно, четко, как бригадир на заводе.

— Первое: с индейцами не ссориться. Они там племя помó, мирные. Дарите подарки, торгуйте, не обижайте. Если украдут что, не лезьте с ружьями, разбирайтесь миром.

— Второе: с испанцами торговать уважительно. Цену держать твердую, но не наглеть. Если потребуют уйти — не воюйте, торгуйтесь. Ссылайтесь на бумаги императора.

— Третье: укрепления. Нарыть ров, насыпать вал, частокол из сосновых бревен. В башнях пушки, круглосуточный караул.

— Четвертое: сигнальные костры на берегу. Если увидите чужие корабли — зажигайте. Если нападение два костра.

— Пятое: сельское хозяйство. Пшеницу и ячмень сеять в ноябре, там зима теплая. Картофель весной. Скот пасти, беречь, приплод увеличивать.

— Шестое: если придет американский или английский корабль не пускать. Это наша земля, по императорскому указу.

— Все понял, Александр Андреич, — Кусков поднялся. — Сделаем. Не подведем.

— Сядь, — Баранов жестом остановил его. — Еще не все.

— Да, — Резанов достал из кармана запечатанный пакет с сургучной печатью. — Вот официальные бумаги от императора. Разрешение на основание поселения. Берегите пуще глаза. Если испанцы или американцы потребуют покажете. Они против императора не пойдут.

Кусков взял пакет, спрятал за пазуху, поверх рубахи.

— Сделаем, — повторил он. — Не впервой.

Баранов вызвал Калитина на следующий день. Тот вошел в кабинет, подозрительный, напряженный. Руки за спиной, взгляд исподлобья.

— Поедешь с Кусковым в Калифорнию, — сказал Баранов без предисловий. — Поможешь с охраной, военными делами. Ты офицер, порядок там наведи.

Калитин побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел.

— Вы меня ссылаете, — сказал он глухо.

— Нет, посылаю по делу, — Баранов говорил ровно, без эмоций. — Вернешься с грузом зерна, будет тебе награда. А здесь пока сидеть без дела — не для тебя. Ты офицер боевой, тебе нужны походы, а не крепостная рутина.

Калитин хотел возразить, открыл рот, потом закрыл. Понял, что спорить бесполезно. Баранов не тот человек, с которым можно торговаться.

— Под чьим началом? — спросил он.

— Кускова. Он старший. Ты его помощник по военной части. Слушаться беспрекословно.

Калитин кивнул, скрипнув зубами. Повернулся и вышел, не прощаясь.

— Будет под присмотром, — сказал Баранов Резанову, который сидел в углу, читал книгу. — И в крепости меньше смутьянить станет.

— Умно, — Резанов кивнул. — Я бы сам его с собой взял, если бы не уезжал.

— А вы куда?

— В Петербург, — Резанов вздохнул. — Дела. Но сначала помогу вам с экспедицией. Документы оформлю, груз проверю.

Конец июня. Утро. Причал.

«Святой Константин» стоял у причала, груженый под завязку. Борта осели в воду почти по ватерлинию. На палубе суетились люди, кричали, ругались, таскали ящики и бочки.

Бочки с солониной, мешки с сухарями и семенами. Ящики с инструментами, клетки с курами.

На привязи у мачты стояли коровы, рядом козы и овцы.

Кусков на мостике, отдает распоряжения. Калитин у борта, мрачный, в новом мундире, при шпаге. Смотрит в воду, на причал, на крепость — прощается, наверное.

Баранов поднялся на борт, прошел к Кускову. Обнялись.

— Помни, Иван, — сказал Баранов. — Если что не так возвращайся. Живых и невредимых жду. Люди дороже зерна.

— Помню, Александр Андреич, — Кусков выпрямился. — Не подведу.

Баранов повернулся к Калитину.

— Алексей, — сказал он. — Ты там не один. С Кусковым советуйся. Делай, что он скажет. И помни: если вернешься с пустыми руками награды не жди.

Калитин кивнул, не поднимая глаз.

Баранов спустился на причал. Рядом стояли Резанов, Сергей, Лука, Анна. Серафима вынесла каравай хлеба, соль на рушнике по обычаю. Передала Кускову.

— С Богом, — сказала она.

Кусков взял хлеб, поклонился.

— Отчаливай! — скомандовал он.

Матросы отдали швартовы. «Святой Константин» медленно отвалил от причала. Подняли паруса — сначала нижние, потом марсели. Ветер был попутный, западный. Корабль развернулся, пошел к выходу из залива.

На причале махали руками. Кто-то кричал: «Счастливого пути!» Кто-то крестился.

Баранов стоял неподвижно, смотрел вслед. «Святой Константин» становился все меньше, вот уже мачты скрылись за мысом, вот только паруса белеют на горизонте.

— Дойдет, — сказал Резанов.

— Дойдет, — ответил Баранов.

Вечером Баранов сидел в кабинете один. Перед ним карта Калифорнии, письма, образцы угля. Свеча догорала, на столе копоть, в углах тени.

Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза.

«Школу открыли, — думал он. — Миссионера пока утихомирил. Ананий фанатик, но умный. Если направить в нужное русло может быть польза. А если нет будут проблемы. Но пока учит детей и ладно.

Резанов вернулся. С ним теперь можно горы свернуть. У него связи в Петербурге, он императору прямо докладывает. Если он за нас — никто не сместит.

Кусков ушел в Калифорнию. Хороший мужик, надежный. Сделает все как надо. Калитина спровадил, пусть там делами занимается, а не доносы строчит. Кусков за ним присмотрит.

Сергей растет. Скоро сможет сам мастерскими управлять. Алеуты уважают. Индейцы пока затихли, но ненадолго. Надо готовиться к лету, новое нападение может быть.

Уголь добываем, бриг строим, хлеб растим. Все идет по плану. Не быстро, но верно».

Он взял дневник, толстую тетрадь в кожаном переплете, открыл на чистой странице. Написал углем, потом переписал пером:

«Июнь 1811. Экспедиция Кускова в Калифорнию отправилась. Ждем вестей. Школа работает, учеников девять человек. Резанов привез припасы и добро. Готовимся к зиме. Угольная копь работает. Второй бриг строим».

Он отложил перо, задул свечу.

В темноте подумал еще:

«Если все пойдет как задумано, то через пять лет Русская Америка будет не колонией, а полноценной провинцией. С хлебом, скотом, кораблями, школами. И продавать ее будет некому, слишком дорого станет».

Он закрыл глаза, провалился в сон.

Крепость спала. Только караульные ходили по стенам, поскрипывая сапогами, да ветер гулял над заливом.

Глава 14. Форт-Росс и золотой песок

Утро начала июня выдалось хмурым, каким в Ново-Архангельске оно бывает часто: низкие облака висели над заливом, вода у причала казалась черной и тяжелой, и только у самого берега, где волна разбивалась о камни, серебрилась пена. Бриг «Святой Константин» стоял у причала, готовый к отплытию. Матросы уже подняли паруса, серые полотнища набухли от утренней влаги и тяжело хлопали при каждом порыве ветра.

Кусков стоял на палубе, вглядываясь в берег. Рядом, скрестив руки на груди, замер Калитин. Мундир застегнут на все пуговицы, лицо хмурое — он не проронил ни слова с самого рассвета. Кусков знал: офицер злится, что его отправили в Калифорнию под начало купца, а не морского командира. Но Баранов так решил, и спорить с главным правителем Калитин не смел.

— Отдать швартовы! — скомандовал Кусков.

Матросы забегали по палубе, заскрипели блоки, послышались негромкие команды. Где-то на берегу застучали топоры — там, у лабазов, чинили старую шхуну. Пахло смолой, сырым деревом и рыбой: этот запах стоял в Ново-Архангельске постоянно, въедался в одежду, в волосы, в деревянные стены домов.

Баранов вышел на причал. На нем был старый сюртук, под которым угадывалась кольчуга — он почти никогда ее не снимал, привык за эти годы. Говорили, что пули от нее отскакивают, и индейцы считают правителя колдуном. Баранов не опровергал, пусть думают, что хотят. Подошел к борту, остановился у самого края, посмотрел на Кускова.

— Иван Александрович, — сказал он негромко, но Кусков услышал сквозь шум прибоя. — Доверие. Помните: крепость должна быть готова к зиме. И хлеб всему голова.

— Все сделаем, Александр Андреич, — ответил Кусков. — Хлеб взрастим. Крепость поставим. Индейцев не тронем, если они нас не тронут.

— С индейцами договаривайся. Мир дороже войны.

Баранов перевел взгляд на Калитина. Тот выдержал взгляд, но ничего не сказал. Молча кивнул. Баранов тоже кивнул — коротко, без лишних слов.

— Бог в помощь, — сказал он и махнул рукой.

Бриг отчалил. Канаты упали в воду, матросы оттолкнулись шестами от причала. Судно медленно пошло вперед, подхваченное течением. Кусков долго смотрел на удаляющуюся фигуру правителя — тот стоял на причале, заложив руки за спину, пока бриг не скрылся за мысом.

«Ничего, — подумал Кусков. — Работа покажет. Баранов не ошибается».

Калитин отошел к фальшборту, встал спиной к ветру, и Кусков заметил, как тот передернул плечами: то ли от холода, то ли от злости.

Июнь выдался ветреным, но попутным. «Святой Константин» шел на юг, оставляя за кормой острова архипелага Александра. Вода за бортом была темно-синей, почти черной, и только у самого борта, где судно резало волну, вскипала белая пена. Ветра дули с северо-запада, ровные, сильные — бриг слушался руля хорошо, чертежи Баранова оказались добротными. Судно не рыскало, не зарывалось носом в волну, шло плавно, словно само знало дорогу.

Кусков каждый день поднимался на мостик, проверял навигационные расчеты. Учился у Баранова картам и компасам, теперь сам сверял широту, прокладывал курс. Получалось не хуже, чем у морских офицров, Баранов хвалил: «У тебя глаз наметан, Иван. И голова на плечах».

Однажды вечером, когда солнце уже садилось за горизонт и небо окрасилось в багровые тона, Калитин подошел к нему. В руках кружка с хвойным пивом, кисловатым на вкус, но привычным.

— Иван Александрович, — Калитин помялся, постучал пальцами по жестяной кружке. — Зачем нам эта Калифорния? Пушнины там нет. Одна возня.

Кусков не обернулся. Смотрел на горизонт, где вода сливалась с небом.

— Баранов сказал нужен хлеб. Значит, нужен. Он редко ошибается.

— Редко? — Калитин усмехнулся. — А что, ошибаться ему не положено? Он человек или кто?

— Человек, — спокойно ответил Кусков. — Но умный. И дело знает.

Калитин хмыкнул, но промолчал. Сделал глоток пива, поморщился — горькое, хвойное, противное, но от цинги спасает, это все знали. Отошел к фальшборту, оперся локтями.

Кусков остался у мостика. «Баранов редко ошибается, — повторил про себя. — Если сказал, значит так надо. А Калитин… пусть ворчит. Работа покажет, кто прав».

В середине июля с марса закричали: «Земля!»

Кусков поднялся на мостик. Вдали, за синей гладью, проступали очертания холмов. Золотистые, поросшие дубовыми рощами, они спускались к песчаным пляжам. Вода здесь была светлее, чем у берегов Аляски: бирюзовая, прозрачная, и дно просвечивало сквозь толщу на несколько саженей. Пахло незнакомо: сухой травой, пряными травами, нагретой землей. После сырости и запаха рыбы это казалось чужим, почти ненастоящим.

Бриг осторожно вошел в залив. Кусков осматривал берег — хорошее место, защищенное от ветров, с удобным подходом. Глубины позволяли подойти почти вплотную к пляжу. Рядом виднелись дубовые рощи и заросли высокой, по пояс, травы.

— Спустить шлюпки! — скомандовал он.

На берег сошли первыми: Кусков, Калитин, трое алеутов-гребцов. Песок скрипел под сапогами, мелкий, серовато-золотистый, смешанный с ракушками. Волна лизала берег, оставляя на песке темную полосу. В воздухе пахло солью и чем-то цветущим сладковатым, незнакомым.

Кусков огляделся, повернулся к Калитину:

— Место хорошее. Залив защищенный. Рядом лес, вода, пастбища. Крепость нужно ставить выше, на возвышенности.

Калитин оглядел холмы, прищурился. Солнце светило в глаза, и он приставил ладонь козырьком.

— Высокое место хорошо. Обзор хороший. Испанцев видно издалека.

— Испанцев пока нет, — заметил Кусков. — Но будут. Надо готовиться.

Он махнул рукой алеутам, и те пошли вперед, вглядываясь в кусты не покажутся ли индейцы.

Кусков повел отряд вглубь, к северу от залива. Шли по долине, мимо дубовых рощ и зарослей высокой, почти в рост человека, травы. Алеуты шли первыми, держа наготове ружья. Калитин за ними, с рукой на эфесе шпаги. Позади трое матросов с топорами.

Через два дня поднялись на плато. Место оказалось удобным: возвышенность с видом на океан — до воды было около двух верст, хорошо просматривался залив и окрестные холмы. Вокруг строевой лес: сосна, дуб, кое-где попадались рощи секвойи, таких огромных стволов Кусков не видел даже на Аляске. Пастбища под холмом, с сочной травой — можно держать скот. Рядом протекала река, неширокая, саженей пять в поперечнике, но полноводная, с чистой водой.

«Назовем Славянкой», — подумал Кусков. Вслух ничего не сказал.

Через день пришли индейцы. Их было человек десять: коренастые, широкоплечие, с раскрашенными лицами и черными волосами, собранными в пучки. Одежда из шкур и коры, на ногах сандалии из кожи. У пояса ножи, у некоторых луки и стрелы.

Вождь племени кашайя-помо оказался высоким, седым, с морщинистым лицом и серьгой из ракушки в левом ухе. Смотрел настороженно. За его спиной индейцы держались за оружие.

Кусков через переводчика-алеута объяснил: русские хотят купить землю, построить крепость, не трогать индейцев. Будут торговать, давать товары. Воевать не собираются.

Вождь долго молчал. Потом спросил:

— Сколько земли?

— Несколько сотен шагов, — ответил Кусков. — Где встанут стены.

Вождь переговорил со своими. Потом назвал цену.

Кусков выложил плату: три одеяла, три пары штанов, два топора, три мотыги, нитки бус. Все, что взял с собой по наказу Баранова — не скупиться, но и не переплачивать.

Индейцы переглянулись. Вождь взял в руки топор, провел пальцем по лезвию. Кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

Закурили трубку мира — глиняную, с длинным чубуком. Дым был горьковатым, пахло не табаком, а какой-то местной травой. Кусков затянулся, закашлялся, но трубку принял — обычай есть обычай.

«Дешевле некуда, — подумал он. — Баранов будет доволен».

Август и сентябрь ушли на строительство. Кусков разбил лагерь у подножия холма, на том месте, где решили ставить крепость. Люди жили в палатках — брезентовых, прокопченных, с дырами от искр. Спали на еловых лапках, укрываясь тулупами.

Распределил работы: одни рубили лес в ближайшей роще, другие возили бревна на волокушах по двое, с лямками из сыромятной кожи, третьи копали ров под частокол. Работали от темна до темна, только на обед перерыв — похлебка из солонины с сухарями, запивали хвойным пивом.

На третьей неделе пришла первая сложность. К Кускову подошел плотник Ермилов, старый помор, седой, с мозолистыми руками. Снял шапку, почесал затылок.

— Иван Александрович, гвозди на исходе. Не хватит. Еще на одну стену, может, и хватит, а на башни нет.

Кусков помрачнел. Гвозди в колонии были на вес золота. Вспомнил наставления Баранова: «Если нет гвоздей используй нагели. Дерево деревом крепи. Деды наши без гвоздей избы ставили, и ничего, стояли по сто лет».

— Будем использовать деревянные нагели, — сказал Кусков. — Долбить отверстия, вгонять нагели из твердой древесины. Гвозди только для важных узлов: петель, замков, фальконетов.

Плотник с сомнением покачал головой, но ушел выполнять. Кусков знал: нагели дело надежное, но медленное. Гвоздями быстрее. Но выбора не было.

Через неделю заболели алеуты. Кашель, слабость, ломота в теле, у двоих поднялась температура. Кусков сам обошел их палатки — лекаря с ними не было, все лекарства из того, что Баранов велел взять: сушеная хвоя, ивовая кора, деготь. Велел поить отваром из калифорнийского лавра — местные индейцы показали, какие листья нужно заваривать, — и держать в тепле. Алеутов уложили в отдельной палатке.

Калитин ворчал, когда Кусков отправил его проведать больных:

— Может, отправить их обратно? С «Константином»? Зачем нам лишние рты? И без них людей хватает.

— Нет, — отрезал Кусков. — Вылечим. Они нам нужны. Без алеутов мы здесь как без рук. Они и охотники, и переводчики, и с индейцами договориться могут.

Калитин скривился, но спорить не стал.

В середине сентября, когда частокол уже стоял наполовину, пришел испанский патруль. Лейтенант в синем мундире с серебряными пуговицами, при шпаге, с десятком солдат в белых штанах и синих куртках. Остановились на холме, осмотрели лагерь, переговариваясь между собой по-испански.

Кусков вышел к ним, взяв с собой переводчика алеута, знавшего немного испанский. Показал бумаги с императорской печатью — разрешение на основание колонии.

— Это владение Российско-Американской компании, — сказал он спокойно, но твердо. — Мы здесь по указу его императорского величества.

Лейтенант поджал губы. Посмотрел на флаг, на частокол, на людей с топорами и ружьями. Потом сказал:

— Испания не признает прав России на эту землю. Мы предупредим губернатора.

— Предупреждайте, — ответил Кусков. — Мы никуда не уйдем.

Испанец развернулся и ушел, забрав солдат. Калитин подошел к Кускову:

— Будут проблемы.

— Будут, — согласился Кусков. — Но не сейчас. Сейчас им не до нас, у них там свои войны.

Он оказался прав. Испанцы больше не появлялись до конца строительства.

Тридцатого августа 1811 года крепость была готова. Частокол из сосновых бревен в два ряда, с засыпкой из земли и камня между ними. Высота две сажени, с заостренными сверху бревнами. Две восьмиугольные башни по углам в каждой по фальконету, маленькой пушке, стреляющей картечью. Ворота двойные, дубовые, обитые железными полосами.

Внутри крепости успели поставить дома для гарнизона, амбар для зерна, кузницу с горном, пекарню с русской печью. Все из сырого леса, пахнущего смолой, с щелями, которые конопатили мхом.

Кусков поднялся на башню. В руках флаг Российско-Американской компании: российский триколор с двуглавым орлом в центре. Команда выстроилась во дворе: двадцать пять русских и восемьдесят алеутов. Калитин встал в строй последним, скрестив руки на груди.

— Поднять флаг! — скомандовал Кусков.

Флаг взметнулся вверх, затрепетал на ветру — ветер дул с океана, свежий, соленый.

— Крепость назовем Росс — в честь России, — сказал Кусков. — Отныне это земля Российско-Американской компании. Будем стоять здесь, хлеб растить, скот пасти. Испанцев не трогать, индейцев не обижать. Сами не полезем, нас не тронут.

Калитин стоял в строю, молчал. Но не улыбался.

Кусков официально объявил себя комендантом крепости по поручению Баранова.

В ноябре Кусков засеял поля. Пшеница, ячмень, картофель семена из груза Резанова, привезенные из Петербурга. Землю перекопали мотыгами, бросили зерно в борозды, заровняли граблями. Алеуты помогали молча, но споро.

К концу ноября взошли первые ростки. Кусков ходил по полю, трогал зеленые всходы. Пальцы были холодными — ночи уже стояли студеные, на траве по утрам иней — а на душе стало тепло.

«Сделали, — подумал он. — Баранов будет доволен. Теперь главное удержать».

В декабре Кусков сел писать письмо. В кабинете — дощатый стол из свежего дерева, на нем сальная свеча в железном подсвечнике, чернильница из бычьего пузыря, перо гусиное. Крупно, размашисто вывел:

«Александру Андреевичу Баранову, главному правителю Русской Америки.

Крепость заложена, назвали Росс. Хлеб взошел. Индейцы мирны, торгуем с ними понемногу. Испанцы пока не трогают, приезжали раз, посмотрели и ушли. Ждем новую партию груза, нужны гвозди, инструменты, ткани. Калитин ведет себя сносно, приказы выполняет.

Иван Кусков».

Он свернул письмо, запечатал сургучом — капнул из свечи, прижал печаткой с двуглавым орлом.

«Святой Константин» отправился обратно в Ново-Архангельск в первых числах декабря. На борту часть команды, те, кто нужнее в колонии. Кусков остался с гарнизоном.

Он стоял на башне, смотрел, как бриг отчаливает, поднимает паруса и уходит на север, в серую мглу.

«Теперь ждать, — подумал Кусков. — Баранов пришлет людей и припасы. А мы продержимся. Зимой не нападут ни индейцы, ни испанцы. А к весне все наладится».

Он спустился с башни, зашел в дом, сел у печки. Сварил похлебку, выдохнул.

«Святой Константин» вернулся в Ново-Архангельск в январе. Залив сковало крепким льдом с торосами у берега. Судно встало у причала, облепленное коркой замерзших брызг. Матросы перебрались на берег по сходням, обмотанным веревкой, чтобы не скользить.

Баранов вышел встречать. На нем старый сюртук, поверх тулуп из овчины, шапка-ушанка. Руки в рукавицах, на ногах торбаса — мягкие сапоги из тюленьей кожи. Капитан, продрогший, с красным от мороза лицом, передал письмо.

Баранов развернул, прочитал. Лицо осталось спокойным, но Сергей, стоявший рядом, заметил — уголки губ дрогнули, в глазах мелькнуло что-то теплое. Баранов редко показывал эмоции, но сейчас не скрывал что рад.

— Заходи в дом, — сказал он капитану. — Согрейся. Серафима на стол соберет.

В кабинете он положил письмо на стол, подвинул свечу, чтобы Резанову было видно. Тот прочитал, усмехнулся.

— Получилось, — сказал Резанов. — Теперь у нас есть хлеб. Свой, калифорнийский.

— Пока не свой, — поправил он. — Пока тот, что мы посеяли. Но урожай будет. А там и свой.

— Что дальше?

Баранов помолчал. Подошел к карте, висевшей на стене. Водил пальцем по Аляске, по рекам, впадающим в океан.

— Теперь следующее, — сказал он тихо.

Резанов ждал.

— Николай Петрович, я знаю, что на Аляске есть золото.

Резанов поднял бровь.

— Золото? Откуда сведения?

— Читал в старых отчетах, — Баранов не моргнул. — Еще при Шелихове ходили слухи. Индейцы приносили желтый песок, но никто не придал значения. А я придал.

— И где оно?

Баранов повел пальцем по карте по реке Юкон, по ее притокам.

— Где-то здесь. Точно не помню. Надо проверить.

Резанов встал, подошел к карте.

— Акционеры требуют пушнину, а не золото. Им подавай бобров, котиков, песцов. А золото это лишние хлопоты.

— Вот именно, — повернулся к нему. — Акционерам нужна прибыль. Если мы найдем золото, сможем доказать ценность колонии. И тогда нас оставят в покое.

Резанов помолчал. Он знал, о чем говорит Баранов — в Петербурге уже шептались, что колония убыточна, что проще продать ее американцам или англичанам, чем содержать. Сам Резанов был против, но его голос среди директоров РАК не всегда был решающим.

— Что предлагаешь? — спросил Резанов.

— Я сам пойду. С небольшим отрядом вверх по Юкону. Найдем золото тогда покажем. Не найдем никто не узнает.

— Рискованно. Индейцы, холод, голод.

— Рискованно, — согласился Баранов. — Но если не попробуем потеряем все.

Резанов протянул руку.

— Делай. Я помогу.

В июле Баранов снарядил «Святой Михаил». Судно небольшое, промысловое, длиной в двенадцать саженей, с одной мачтой и косыми парусами. Такие суда использовали для зверобойного промысла — они ходили вдоль берегов, заходили в бухты, выдерживали шторма.

Отбирал людей сам. Сергея помощником. Пятерых промышленников: проверенных, надежных, из тех, кто не болтал лишнего. Егор — коренастый, молчаливый, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами. Михайло — бывший каторжник, но за три года зарекомендовал себя — работящий, не пьет. Семен, Петр, Василий — все из тех, кто ходил с Барановым на промыслы, кто не боялся ни холода, ни голода.

Троих алеутов для охоты и проводников. Агнак сам отобрал молодых, но опытных, знающих реки и леса.

— Идем на Юкон, — сказал Баранов на причале, собрав всех. — Будем искать золото. Никому ни слова. Вернемся тогда расскажем. Не вернемся поминайте как знаете.

Сергей кивнул. Промышленники переглянулись, но промолчали.

Инструменты: лопаты, кирки, деревянные лотки для промывки. Баранов сам начертил их: желобчатые, с поперечными планками чтобы вода уносила легкий песок, а тяжелые частицы оседали. Такими лотками пользовались еще деды, и они работали лучше всяких хитрых приспособлений.

Припасы на два месяца: сухари, солонина, мука, соль. Хвойное пиво от цинги. Порох, свинец, ружья.

— Промывать каждый песок, — наставлял перед отплытием. — Золото тяжелое, желтое, не блестит как медь. Осядет на дне. Если увидите блестки не хватайте, зовите меня. И ни слова лишнего.

Резанов провожал. Стоял на причале, заложив руки за спину.

— Если через три месяца не вернемся шлите подмогу, — сказал он.

— Живым возвращайся, — ответил Резанов. — Без тебя здесь все рухнет.

Отплыли.

Август на Юконе уже осень. Днем еще тепло, по ночам холод пронимает до костей. Леса по берегам тайга, густая, мрачная, с низким подлеском и замшелыми валунами. Горы на горизонте синие, с белыми шапками снега, который не таял даже летом.

Судно шло вверх по течению. Вода была холодной, мутной от взвешенного ила. Баранов стоял у борта, вглядывался в берега, в изгибы реки, в холмы, подступающие к воде.

«Где-то здесь, — думал он. — Бонанза Крик, ручей, где нашли золото через сто лет после меня. Я не помню координат. Не помню названий. Помню только, что где-то на притоке Юкона, в районе Клондайка. Придется искать вслепую».

На стоянках высаживались на берег, промывали песок в ближайших ручьях. Сергей руководил: разбивал людей на пары, выдавал лотки. Промывали от рассвета до обеда, потом забирались на судно и шли дальше.

Первые дни ничего. Пустой песок, мелкий гравий, иногда попадались черные тяжелые крупицы — магнитный железняк, не золото. Баранов смотрел, отбрасывал.

— Не то, — говорил он. — Идем дальше.

Сергей подошел однажды вечером, когда Баранов сидел у костра, сушил портянки.

— Александр Андреич, может, зря идем? Может, нет здесь золота?

— Есть, — ответил он. — Я знаю. Золото здесь есть. Вопрос где именно.

— Откуда вы знаете? — Сергей не отставал. — Читали в отчетах? В каких?

Баранов помолчал. Посмотрел на огонь, на угли, на дым, поднимающийся в небо.

— Верить надо, Сергей. Я верю. И ты верь.

Сергей больше не спрашивал.

В середине сентября остановились у небольшого ручья. Баранов велел промыть песок — сам спустился на берег, зачерпнул лоток, опустил в воду. Холодная, ледяная, даже в полдень. Руки занемели, но он терпел.

Закачал лоток, круговыми движениями. Вода смывала легкие частицы, песок уходил через край. На дне оставались тяжелые камешки и черный шлих.

Егор промывал рядом. Вдруг замер. Потом крикнул:

— Александр Андреич! Глядите!

Баранов подошел. Егор протянул лоток. На дне, среди черного песка, блестели несколько мелких крупинок. Желтые, тускловатые, не такие яркие, как медные блестки, а тяжелые, плотные.

— Золото, — сказал он.

Сам промыл еще один лоток. Крупинки были но мало. На глаз два-три золотника на пуд песка. Это не жила, не россыпь, где золото лежит слоями. Это намек.

Сергей подбежал, заглянул в лоток:

— Нашли!

— Нашли, но не жилу, — ответил Баранов. — Это россыпь, бедная. Богатое месторождение где-то рядом. Но где не знаю.

Он оглядел берега ручья, склон холма, поросший низкорослыми березками. Внутренне екнуло — где-то здесь, под этим холмом, могла быть та самая жила. Та, которая потом назовется Бонанзой. Но он не помнил, не знал, как ее найти.

— Собрать образцы, — приказал он. — Каждый лоток в отдельный мешок. Записать место, на карту нанести, приметы запомнить. И никому ни слова.

Промышленники переглядывались, но молчали. Алеуты поняли по лицам что нашли что-то важное. Но спрашивать не стали.

В начале октября «Святой Михаил» вернулся в Ново-Архангельск. На причале Резанов, Холмогоров, Лука с неизменным ружьем за спиной. Баранов сошел на берег, кивнул своим.

— Заходите в дом. Разговор есть.

В кабинете он разложил образцы на столе — мешочки с песком, каждый подписан углем: «ручей первый», «ручей второй», «река, приток». Резанов взял щепотку из одного, высыпал на ладонь, покрутил в пальцах.

— Золото, — сказал он. — Но мало.

— Мало, — согласился Баранов. — Пригодного для промышленной добычи? Нет. Богатое месторождение где-то рядом. Его надо искать.

— Что будем делать?

— Продолжим поиски. Тайно. Директорам РАК не сообщаем. Найдем тогда покажем.

Резанов кивнул.

— Рискованно. Но я с вами.

— Значит, так и решено, — сказал Баранов.

Он вышел на крыльцо, посмотрел на залив. Вечерело, солнце садилось за сопки, вода окрасилась в багровый цвет. На душе было тревожно — золото есть, но жила не найдена. Искать дальше — время и силы. Не искать — потерять шанс.

«Но мы найдем, — подумал он. — Обязательно найдем».

Ночью, когда все уснули, он сидел в кабинете один. Свеча догорала, оставляя на столе лужицу воска. Он раскрыл тетрадь — самодельную, из серой бумаги, сшитую ниткой и вывел пером:

«Октябрь 1812. Форт-Росс основан. Крепость стоит, хлеб взошел. Экспедиция на Юкон вернулась. Золото нашли, но жилу не обнаружили. Образцы есть. Будем искать дальше. Тайно. Директорам ни слова».

Он закрыл тетрадь, задул свечу. За окном шаги караульных, далекий лай собаки, скрип снега под ногами. Все тихо, спокойно.

«Все только начинается, — подумал он. — Теперь ищем золото. Если найдем до того, как в Петербурге решат продать Аляску, сможем доказать ценность колонии. Надо спешить. Но без суеты».

Он лег, накинул тулуп. Заснул быстро, усталость брала свое.

Глава 15. Ревизор

Апрель в Ново-Архангельске выдался тяжелым. Снег еще лежал в расщелинах скал, залив только начал освобождаться ото льда — по воде плыли серые поля, сталкивались, крошились, и ветер доносил с моря сырой холодный запах. Баранов стоял на причале, подняв воротник старого сюртука. Поверх сюртука тулуп, на ногах торбаса. Руки в рукавицах. За спиной Сергей и трое промышленников.

Корабль показался из-за мыса в полдень. Шлюп с низкими бортами, облепленный льдом, тяжело шел под всеми парусами. Баранов прищурился.

— «Святой Николай», — сказал Сергей. — Из Охотска.

Баранов кивнул. Он знал, кто на борту. Письмо пришло еще осенью — в Петербурге решили прислать ревизора. Статский советник Петр Иванович Нечаев имел право проверить все: отчеты, расходы, порядок в колониях. И отстранить главного правителя, если сочтет нужным.

«Началось, — подумал Баранов. — Теперь главное не переборщить с показухой, но и не скромничать».

Корабль пришвартовался. Спустили трап. Первым сошел молодой секретарь с портфелем бумаг, за ним два жандарма в синих мундирах. И только потом сам Нечаев.

Баранов окинул его взглядом. Лет сорока пяти-пятидесяти, сухой, поджарый, с высоким лбом и пристальными серыми глазами. Сюртук дорогой, темно-зеленый, при ордене. В руке портфель из черной кожи.

— Александр Андреевич Баранов? — голос у Нечаева был ровный, официальный, без приветливых ноток.

— К вашим услугам, — Баранов слегка кивнул.

— Статский советник Нечаев, — представился тот. — По указу его императорского величества и по поручению Главного правления Российско-Американской компании прибыл для ревизии колоний.

Он развернул бумагу с гербовой печатью, зачитал сухо, глядя поверх головы:

— …проверить состояние колоний, финансовые отчеты, обоснованность расходов. В случае выявления злоупотреблений отстранить главного правителя от должности и взять управление на себя.

Баранов слушал, не меняя лица. Внутри екнуло не от страха, от напряжения.

— Все понял, — сказал он спокойно. — Прошу в дом. С дороги отдохнете.

Нечаев кивнул, оглядел причал, крепость на кекуре, мокрые бревна частокола, потемневшие от дождей.

— Отдыхать не будем. Приступаем сегодня же.

Баранов повернулся к Сергею:

— Проводи господ в дом. Серафима пусть накроет.

А сам пошел следом, прикидывая, с чего начнет ревизор.

«С отчетов, наверное, — думал он. — С бумажек. Но я ему покажу не бумажки».

Нечаева поселили в отдельной комнате дома правителя: светлой, с окном на залив. Серафима принесла самовар, свежий хлеб, картофель, соленую рыбу. Ревизор посмотрел на еду, спросил:

— Это у вас каждый день?

— Не каждый, — ответила Серафима грубовато. — Чем богаты тем и рады. Но сыты все.

Нечаев хмыкнул, но ничего не сказал.

К вечеру Баранов узнал о доносах. Сергей подошел, когда Баранов сидел в кабинете, перебирал какие-то бумаги.

— Александр Андреич, — сказал креол тихо. — Калитин вернулся с нашим кораблем.

Баранов поднял голову.

— Что ему здесь надо?

— Кусков отправил с отчетом и за припасами. Но я видел он к ревизору ходил. Долго у него сидел. И бумаги какие-то передавал.

— Доносы, — Баранов сказал это спокойно, без злости. — Пишет, наверное, что я деньги на ветер пускаю, теплицы да лесопилки строю, а пушнины нет.

— А вы не боитесь?

— Чего бояться? — Баранов отодвинул бумаги. — Пусть проверяет. У меня есть чем ответить.

Утром следующего дня они столкнулись в коридоре. Калитин шел из комнаты Нечаева — подтянутый, в свежем мундире, с холодной улыбкой на губах. Увидев Баранова, остановился.

— Здравствуйте, Александр Андреич.

Баранов посмотрел на него спокойно.

— Здравствуй, Алексей.

Калитин выдержал паузу, ухмыльнулся:

— Ревизор интересуется вашими… прожектами. Уголь там, огороды. Я рассказал ему все, что знаю.

— Рассказывай, — ответил Баранов. — Я не прячусь.

Он прошел мимо, не оборачиваясь. Калитин остался стоять, растерянный — он ждал другой реакции.

Май только начинался, когда Нечаев объявил, что хочет осмотреть колонию. Баранов повел его сначала в теплицы.

Они вышли за крепостную стену, спустились к ручью, где на незамерзающем ключе стояли два сруба — низкие, с двойными стенами, конопаченные мхом. Крыши из плах, окна из слюды — мутноватой, желтоватой, но пропускающей свет.

Нечаев зашел внутрь, огляделся. В нос ударил теплый, влажный запах земли и прели. Печка-каменка дышала жаром — там тлели угли, привезенные с Кеная. На грядках зеленела рассада: картофель, капуста, репа, лук.

— Это все? — спросил ревизор скептически.

— Все, — ответил Баранов. — Своя зелень от цинги. Уголь свой, с Кеная. В прошлом году ни одного умершего от цинги. А раньше умирали каждый год.

Нечаев тронул лист капусты, понюхал.

— Дорогое удовольствие. Слюда, говорят, на оклады для икон шла. Кусков в Петербурге писал, что вы иконы разорили.

— Слюда дешевле смерти промышленника, — сказал Баранов. — Работник мертвый прибыли не даст. А иконы мы новые напишем. У нас тут миссионеры есть, умеют.

— Директорам нужна пушнина, а не капуста, — Нечаев не уступал. — Они для того компанию создавали, чтобы бобров да песцов добывать, а не огороды городить.

— Пушнина будет, — Баранов говорил спокойно, без раздражения. — Когда зверь восстановится. А пока люди должны есть.

Ревизор ничего не ответил. Вышел из теплицы, отряхнул руки.

— Показывайте дальше.

Кузница. Изнутри доносился звон металла, шипел горн, пахло углем и железом.

Зашли. Архип стоял у наковальни. Рядом крутил педали токарного станка Сергей.

— Здарово, — сказал Архип, не прекращая работы. — Щас, докуем.

Нечаев остановился, разглядывая станок. Ножной привод педаль, шатун, маховик. Все из дерева и железа, грубое на вид, но работающее ровно.

— Откуда такое? — спросил он.

— Сам придумал, — ответил Баранов. — У нас мастеровые талантливые, только дай инструмент. Архип подсказал, Сергей собрал.

Сергей остановил станок, снял с патрона стальную заготовку — ровную, блестящую, с четкими гранями.

— Резец, — сказал он, протягивая Нечаеву. — Закалка в ворвани и соленой воде. Крепче, чем у охотских мастеров.

Ревизор взял в руки резец, повертел, поскреб ногтем.

— И впрямь крепкий. А штангенциркуль сами сделали?

— Так точно, — Сергей показал инструмент, — две железные полосы с делениями, нанесенными кернером. — По чертежам Александра Андреича.

Нечаев посмотрел на Баранов:

— Вы, я смотрю, и слесарь, и токарь, и корабел. Где учились?

— Жизнь научила, — ответил Баранов. — Книги читал. Немецкие, английские. А больше на практике.

Калитин, стоявший у дверей, не выдержал:

— На игрушки деньги тратит. Вместо того чтобы пушнину добывать…

— Позвольте, — Нечаев оборвал его сухо. — Я сам разберусь. Не мешайте.

Калитин замолчал, но взгляд остался злым.

На лесопилку пошли на другой день. Дорога заняла часа два: сначала вверх по ручью, потом через лес к незамерзающему ключу.

Нечаев увидел колесо первым.

— У нас в Сибири такого нет, — сказал Нечаев, и в голосе его впервые послышалось удивление.

— Доски для бригов, — пояснил Баранов. — А бриги для пушнины и хлеба. Раньше в год по десятку досок привозили. Теперь за месяц сотни.

Нечаев обошел лесопилку, заглянул под навес, где штабелями лежали доски: сосновые, еловые, ровные, пахнущие смолой.

— А верфь где?

— За мысом. Там же.

Верфь располагалась в небольшой бухте — укромной, защищенной от ветров. На стапелях стоял бриг «Святой Константин» — готовый к плаванию, с новыми парусами и свежей краской. Рядом корпус второго судна, на котором работали плотники.

— Этот уже плавал? — спросил Нечаев.

— В Калифорнию дважды ходил, — ответил Баранов. — Уголь возил, лед, спирт. Обратно хлеб, семена, скот. Без него колония не выжила бы.

Нечаев поднялся на борт, осмотрел корпус, потрогал такелаж.

— Чертежи?

Баранов развернул лист бумаги — на нем были нарисованы обводы, линии палубы, расположение пушек.

— Сам проектировал. Обводы улучшенные, ходкость выше.

— Вы и корабел? — Нечаев уже не скрывал удивления.

— Учился по книгам и на практике, — повторил Баранов. — У нас тут люди смышленые. Было бы кому учить.

Ревизор вернулся на берег, оглянулся на верфь.

— А уголь где добываете? На Кенае?

— На Кенае. Хотите посмотреть?

Нечаев помолчал.

— Хочу.

В конце мая отправились на Кенай. Плыли морем, так быстрее. Небольшое промысловое судно «Святой Михаил» взяло на борт Баранов, Нечаева, Сергея и десяток промышленников. Погода стояла тихая, залив был спокоен, только у берегов взламывался лед.

Копь находилась в устье реки, на северном берегу залива. Баранов причалил к небольшой пристани — бревна на сваях, сходни, лебедка для груза.

Встречал приказчик Васька Косой, молодой промышленник с повязкой на глазу, шустрый и деловой.

— Докладывай, — велел Баранов.

— Угля хватает, — Васька повел их к штольне. — Пласт на поверхности, прямо в обрыв выходит. Ломаем обушками, свозим на пристань. В день по десять пудов берем, в хорошую погоду все двадцать.

Нечаев заглянул в штольню — неглубокую, саженей на десять, с крепежными стойками из лиственницы. Стены и потолок были черными, исчерченными угольной пылью.

— Пробуйте, — Баранов протянул кусок угля.

Ревизор взял, повертел, потом поднес к зубам — хрустнул.

— Хорош. Чистый, без породы. И жарко горит?

— Жарче древесного. Угольный он горячее.

Нечаев осмотрел бараки — рубленые, из плах, с печками-каменками. Спросил:

— А чем рабочих кормите?

— Рыба, солонина, мука, — ответил Васька. — Хлеб привозят из крепости. И пиво хвойное от цинги.

— Не жалуются?

— Работы на совесть. А награда по труду.

Нечаев вернулся на пристань, сел на бревно. Баранов присел рядом.

— Толково у вас, — сказал ревизор. — Я ожидал запустения, а тут… хозяйство.

— Это только начало, — ответил Баранов.

— Однако директорам нужна пушнина, — Нечаев повторил главное. — Уголь и лес хорошо, но не заменит бобра и песца. А промысел у вас упал.

— Зверя перебили почти подчистую, — Баранов не стал спорить. — Если продолжим в том же темпе через три года не останется ни бобра, ни котика. Надо дать передохнуть.

— Директора не хотят ждать.

— Если они заставят выжать все сейчас — они убьют колонию. Зверь исчезнет, люди разбегутся, индейцы сожгут крепость.

Нечаев помолчал, потом сказал:

— Я напишу правду. Но предупреждаю: директора будут давить.

— Знаю.

Вернулись в Ново-Архангельск в первых числах июня. Баранов решил показать ревизору и оборону, не столько для отчета, сколько для убедительности.

На плацу за крепостной стеной поставили мишени: соломенные чучела в человеческий рост. Баранов велел построить караульных. Лука Путаница вышел первым, как всегда худой, с клочковатой бородой, в засаленной куртке. Ружье на плече.

— Показывай, — сказал Баранов.

Караульные встали в линию. По команде Сергея «Заряжай!» начали наполнять стволы. Пыж, порох, пуля, снова пыж. Шомполом утрамбовать. Кремень взведен.

— Пли!

Грохнуло. Пять ружей выстрелили почти одновременно. Синеватый дым заволок плац. Лука перезарядил быстрее всех — сноровка, видно, была. Чучела качнулись — одна пуля попала в плечо, другая прошла мимо.

Нечаев наблюдал внимательно, не улыбаясь.

— Еще раз, — приказал Баранов.

Второй залп был плотнее. Одно чучело разлетелось — пуля попала в голову, солома брызнула в стороны.

— Люди обучены, — сказал ревизор. — Ружья исправны. Порох сухой. Это хорошо.

— Тлинкиты нападают каждый год, — ответил Баранов. — Без ружей и пушек не выстоять.

У одного промышленника случилась осечка — курок щелкнул, но выстрела не было. Он выругался, перезарядил, попытался снова.

— Бывает, — заметил Нечаев. — Кремни слабые?

— Да, — признал Баранов. — С этим беда. Из Охотска везут половина брак. А кремни английские дороги.

Ревизор кивнул, записал что-то в блокнот.

После стрельб Баранов устроил ужин. Серафима накрыла в горнице: белая скатерть, свечи, посуда из фаянса дорогая, привезенная из Петербурга.

На столе была калифорнийская пшеница, картофель из теплиц, соленая рыба, квашеная капуста. На горячее Баранов приберег пол бутылочки текиллы.

Нечаев сел во главе стола. Справа Баранов, слева Калитин. Сергей прислуживал.

— У вас здесь хорошо, — сказал ревизор, пробуя картофель. — Даже удивительно. Я ожидал голода и разрухи, а тут… порядок.

— Спасибо, — Баранов положил себе рыбы. — Но проблемы есть.

— Знаю. Доносов на вас целый портфель.

Калитин напрягся, но промолчал.

— Я не о доносах, — Баранов повернулся к Нечаеву. — О деле. Пушнина упала это факт. Но если сейчас навалиться на зверя через два-три года его не станет совсем. Я предлагаю другой путь: развивать то, что приносит прибыль уже сейчас. Уголь, лес, хлеб. Торговля с Калифорнией.

— Акционеры требуют дивидендов, — Нечаев не спорил, но и не уступал. — Они вложили деньги, чтобы получать прибыль. Сейчас они ее не видят.

— Увидите, — пообещал Баранов. — Через пять лет колония начнет приносить стабильный доход. А через десять окупит все с лихвой.

— Пять лет долгий срок.

— Альтернатива убить колонию сейчас.

Нечаев отодвинул тарелку, посмотрел на Баранов.

— Вы твердо верите в свой план.

— Я не верю, я знаю. Все, что я сделал за эти годы, работает. Теплицы работают. Лесопилка работает. Уголь дает прибыль. Бриги ходят в Калифорнию. Школа выпускает грамотных людей. Цинги нет. Индейцы не лезут. Да и форт-Росс осваивается по-маленьку.

— Хорошо, — ревизор взял кружку с пивом. — Я напишу правду. Но вы должны понимать: директора будут давить. Вам нужны быстрые результаты.

— Понял.

Калитин не выдержал:

— Петр Иванович, но я же вам докладывал он денег на ветер не жалеет, прожекты эти…

— Я видел все своими глазами, — Нечаев оборвал его холодно. — Ваши жалобы, господин Калитин, выглядят как личная неприязнь. Советую вам оставить это.

Калитин побледнел, сжал губы. Баранов посмотрел на него — без злорадства, просто спокойно.

— Алексей, — сказал он. — Ты офицер. Делом занимайся, не доносами.

Калитин встал, поклонился и вышел, не дожидаясь разрешения.

Нечаев посмотрел ему вслед, потом перевел взгляд на Баранов.

— У вас с ним давний конфликт?

— Да. Он не может принять, что колонией управляет купец, а не морской офицер. И не верит в мои… прожекты.

— Что с ним делать? В Петербург отправить?

— Не стоит. Он знает свое дело, хоть и аки ребенок порой. В Форт-Россе пригодится. Отправлю обратно с кораблем.

Нечаев кивнул.

— Дело ваше.

Ревизор уехал в начале июля. На причале было ветрено, с океана дул свежий норд-вест, трепал полы шинелей.

Нечаев прощался официально, без лишних эмоций. Развернул бумагу, зачитал решение:

— Порядок в колонии наведен. Расходы обоснованы. Вы остаетесь, господин Баранов. Однако рекомендую сосредоточиться на увеличении пушного промысла и избегать излишних трат на прожекты.

Баранов поклонился:

— Благодарю, Петр Иванович.

— Не благодарите, — ревизор спрятал бумагу в портфель. — Директора будут давить. Я напишу правду, но они могут и не послушать. Думайте, как добыть пушнину.

Калитин стоял в стороне, мрачный. Когда Нечаев закончил, он шагнул к нему:

— Петр Иванович, разрешите еще одно слово…

— Не надо, — ревизор поднял руку. — Я все сказал. Исполняйте приказы главного правителя.

Калитин побледнел еще больше, поклонился и отошел.

Нечаев сел в шлюпку, махнул рукой. Матросы отчалили, поднялись на борт «Святого Николая». Корабль поднял паруса, медленно пошел к выходу из залива.

Баранов стоял на причале, заложив руки за спину. Сергей — рядом.

— Все, — сказал креол.

— Все, — согласился Баранов. — Пока.

Ночью он сидел в кабинете один. Свеча догорала, оставляя на столе лужицу воска. За окном — шаги караульных, далекий лай собаки.

«Июль 1813. Ревизор Нечаев уехал. Оставил в должности, но под давлением. Директора требуют пушнины. Калитина отправил обратно в Форт-Росс подальше от греха, пока не прибил. Нужно искать другие источники дохода. Уголь и лес это хорошо, но не решает главной проблемы. Борьба продолжается».

Закрыл тетрадь, задул свечу.

За окном темнело небо, и где-то далеко, за горами, уже всходила луна.

«Все только начинается».

Глава 16. Крепость Росс

Кусков вышел на крыльцо, прищурился от утреннего солнца. Крепость просыпалась.

Частокол из заостренных бревен тянулся вдоль склона. Две деревянные башни по углам смотрели в океан и в долину. За стенами теснились дома, амбары, кузница, пекарня. Дымы из труб поднимались ровно, без ветра. Запахи смешались: смола от свежеструганных досок, море с прибоем, хлеб из пекарни, навоз от коровника.

Три года прошло, а будто вчера заложили.

Кусков потянулся, хрустнул шеей. В тридцать шесть он выглядел старше: калифорнийское солнце прожарило лицо до кирпичного цвета, руки в мозолях, пальцы в смоле. Но спина прямая, шаг твердый.

Он окинул взглядом двор. Промышленники расходились по работам: кто к верфи, кто в кузницу, кто на огороды. Алеуты тащили к причалу сети. Две байдары уже ушли в море, на лов.

«Порядок, — подумал Кусков. — Баранов велел крепость держать. Держим. Верфь работает, хлеб свой, скот есть. Испанцы давят, но пока терпят. Индейцы… с ними тихо».

Он вспомнил, как три года назад шел по этому берегу с двадцатью пятью русскими и восьмьюдесятью алеутами. Лес рубили топорами, бревна таскали на себе. Первую зиму мерзли в шалашах, ели сушеную рыбу. Теперь крепость, дома с печами, пекарня, своя мука.

— Иван Александрович, — окликнули сзади. — Завтрак готов.

— Иду, Степан.

Кусков еще раз окинул взглядом крепость. Пятьдесят три души русских, девяносто алеутов. Все при деле. Никто не голодает. Баранов просил доложить он и доложит. Но сначала обход.

Он пошел вдоль частокола, отсчитывая шаги. Каждое бревно, каждая башня были ему знакомы.

За крепостной стеной, на берегу реки Славянки, чернели стапели. Кусков спустился туда по тропе, мимо штабелей досок и бочек со смолой.

Верфь работала второй год. Год назад спустили на воду галиот «Румянцев» — сто шестьдесят тонн, шесть пушек. Сейчас строили бриг побольше, «Булдаков» назвали.

— Как дела, Ермилов? — Кусков подошел к плотнику, который возился у киля.

Ермилов вытер пот со лба, кивнул на груду досок рядом.

— Да вот, Иван Александрович. Дуб-то калифорнийский… Смотрю, а он гнить начал. В трюме уже через год плесень пошла. Чем пропитывали не держит.

Кусков присел на корточки, провел пальцем по свежему срезу доски. Влажный, рыхлый. Пальцы оставили вмятину.

— Плохо. А другие породы?

— Сосна получше будет, но ее мало. А дуб… — Ермилов сплюнул на песок. — Не наш дуб, Иван Александрович. Сибирский гниет лет через десять, а этот и двух не выдерживает.

— Пиши, — Кусков поднялся, отряхнул колени. — Составь список, что нужно. Я Баранову отпишу. Он что-нибудь придумает.

Ермилов скептически хмыкнул, но кивнул.

— Александр Андреич-то далеко. Пока письмо дойдет, пока ответ…

— Дойдет, — оборвал Кусков. — Ты свое дело делай, а Баранов свое.

Он пошел дальше, вверх по склону.

Ветряные мельницы шевелили крыльями. Три штуки, на самом высоком месте. Первые в Калифорнии.

Кусков остановился, задрал голову. Лопасти медленно поворачивались — ветер с океана дул ровно, не переставая. Внутри, в амбаре, стояли жернова. Мука мололась круглый год.

Он заглянул в дверь. Мельник, старый промышленник с седой бородой, возился с заслонкой.

— Как работа?

— Справно, Иван Александрович. Ветры хорошие, неделями не стихают. Запас муки есть до осени.

— Добро.

Кусков вышел. Ниже по склону дымила труба кирпичного завода. Трое работников месили глину, набивали формы. Кирпич шел на печи и постройки. Излишки продавали испанцам, те охотно брали, по два реала за сотню.

— Иван Александрович, — окликнул мастеровой. — Глина кончается. Надо новую яму копать.

— Завтра пошлю людей. Пока бери ту, что есть.

Рядом, у ручья, кожевенный завод. Запах стоял еще тот: моча, известь, гниющая шкура. Кусков задержал дыхание, заглянул внутрь. Двое мужиков в фартуках вымачивали шкуры в чанах.

— Скоро будет, Иван Александрович, — сказал один. — Кожа добротная идет, на обувь и упряжь.

— Справляйтесь братцы, молодцы.

Он прошел дальше. Кузницы, столярные, слесарные мастерские. Сапожная. Везде люди работали, стучали, скрипели, гремели. Жизнь.

У молочной фермы Кусков задержался подольше. Три коровы мычали в загоне, кудахтали куры, бродили козы. Девка-креолка выносила ведро с водой.

— Дойка была?

— Все справно, Иван Александрович. Молоко есть, творог сбили. Вчера двух кур зарезали — Баранову в подарок засолили.

— Добро. Баранову отправят с оказией.

Огороды зеленели за фермой: капуста, репа, арбузы, дыни. В прошлом году сняли хороший урожай, часть отправили в Ново-Архангельск. Баранов писал, что доволен.

Кусков присел на корточки, потрогал лист капусты. Крепкий, сочный. Земля здесь родила хорошо, не то что на Ситке.

Он уже собирался идти дальше, когда у ворот послышался шум.

— Иван Александрович, — подбежал караульный. — Испанцы. Верхом, пять человек. У ворот стоят.

Кусков выпрямился, поправил пояс.

— Зови толмача. Откроем.

У ворот, на взмыленных лошадях, сидели пятеро испанцев. Передний — лейтенант в синем мундире, при шпаге, с усиками. Офицер спешился, кинул поводья солдату.

— Comandante Кусков? — спросил он с акцентом.

— Я, — Кусков кивнул. — Лейтенант?

— Лейтенант Хуан Мануэль де ла Вега, — испанец щелкнул каблуками. — От коменданта Монтерея. С приказом.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист, протянул.

Кусков взял, развернул. Толмач, креол лет двадцати, переводил шепотом.

«…прекратить незаконную вырубку леса на землях его католического величества… угрожает торговым эмбарго… требует немедленного вывода русских из залива Бодега…»

— Лейтенант, — Кусков сложил бумагу, вернул. — Передайте коменданту: крепость Росс стоит на земле, купленной у индейцев кашайя-помо. Испанские флаги здесь не висят. Лес мы рубим свой.

— Ваше присутствие нарушает границы вице-королевства, — лейтенант говорил ровно, но Кусков видел что злится. — Мы не признаем вашей покупки. Земля принадлежит Испании.

— А индейцы? — Кусков усмехнулся. — Их вы тоже не признаете?

Лейтенант промолчал.

— Передайте, — Кусков повернулся к воротам. — Мы не враги. Торгуем честно, не грабим, не жжем. Если комендант хочет торговать милости просим. Если воевать, так у нас есть пушки и порох. Встретим как полагается.

— Это угроза? — лейтенант положил руку на эфес.

— Это факт, — Кусков не повысил голоса. — Я отвечаю за крепость. Вы за свой патруль. Давайте разойдемся миром.

Испанец помедлил, потом кивнул.

— Я передам. Но предупреждаю: губернатор не потерпит русских в Калифорнии.

— Скажите ему, что мы здесь надолго. Придется смириться, или... попробуете русский порох и железо на вкус.

Лейтенант вскочил на лошадь, махнул солдатам. Патруль развернулся и ушел в сторону побережья.

Кусков выдохнул. Толмач спросил:

— Что теперь, Иван Александрович?

— Ничего. Ждать. Баранову напишем, он разберется.

Кусков спустился к причалу. У воды, на перевернутой байдарке, сидел Калитин.

Выглядел неважно: сюртук выцвел, сапоги стоптаны, лицо обветрено. Он смотрел в море, на горизонт, где вода сливалась с небом.

— Господин Калитин, — Кусков подошел, встал рядом. — Скучаете по кораблям?

Калитин повернул голову. Глаза красные, не то от соленого ветра, не то от чего другого.

— Скучаю, Иван Александрович. А вы нет?

— Мне здесь дело есть, — Кусков присел на корточки, взял камешек, бросил в воду. — Вы почему не работаете?

— Работаю, — Калитин усмехнулся. — На берегу сижу, в море смотрю. Баранов велел, я выполняю.

— Баранов велел не мешать, — Кусков поправил. — А вы и не мешаете. Но и пользы от вас мало.

Калитин промолчал.

— Вы на меня злы? — спросил Кусков.

— На вас нет. На себя злюсь, — Калитин потер лицо ладонью. — На Баранова… тоже нет. Он умный. Я это понял.

— И что теперь?

— Ничего. Служу, — Калитин встал, отряхнул сюртук. — Честно служу. Без доносов, без интриг. Можете Баранову передать.

— Передам, — Кусков поднялся. — А вы держитесь. Здесь, в Калифорнии, не так плохо, как кажется.

— Земля хорошая, — Калитин кивнул. — Солнце, хлеб, вино. Только… чужое все. И я здесь чужой.

Кусков не нашелся, что ответить. Хлопнул Калитина по плечу и пошел к крепости.

В горнице Кусков сел за стол, развернул лист бумаги. Перо обмакнул в чернильницу, подумал.

«Государю моему Александру Андреевичу Баранову, главному правителю колоний Российско-Американской компании, от коменданта Форт-Росса Кускова И. А.

Ваше высокоблагородие, Александр Андреевич.

Доношу о состоянии вверенной мне крепости Росс и ее окрестностей.

Верфь на реке Славянке работает исправно. Год назад спустили галиот "Румянцев" судно доброе, ходкое. Ныне заложили бриг "Булдаков" по чертежам вашим, но тут беда: калифорнийский дуб оказался непрочен. Через год-два начинает гнить, корабли не смогут держатся более шести лет. Прошу вашего совета: может, пропитка какая есть али способ какой. Плотники наши бьются, но толку мало.

Ветряные мельницы поставлены на высоком месте. Муку мелем круглый год, своего хлеба хватает на всех.

Кирпичный и кожевенный заводы действуют. Кирпич продаем испанцам, они берут охотно, по два реала за сотню. Кожу сами используем, на обувь и упряжь.

Людей не хватает. Особенно для кораблестроения. Прошу прислать мастеровых: плотников, конопатчиков. Двадцать человек хотя бы. Без них бриг не достроим.

Испанцы давят. Сегодня приезжал патруль из Монтерея, лейтенант требовал прекратить вырубку леса. Грозил эмбарго и жалобой губернатору. Я ответил, что земля куплена у индейцев, мы ничьих границ не нарушаем. Сказал у нас пушки есть, можем угостить порохом. Пока ушли, но вернутся.

Беда у нас на островах. На Сан-Николасе наши охотники алеуты перебили индейцев. Слышал, что никого не оставили, кроме детей. Не знаю, как быть. Индейцы других племен могут взять оружие. Жду вашего слова.

Американцы шастают. Недавно заходил бриг из Бостона, предлагал контрабандный табак и ром. Я отказался, нам своих товаров хватает. Но другие, боюсь, торгуют.

Еще просьба, Александр Андреевич. Женщин у нас нет. Промышленники тоскуют, алеуты женятся на индианках, русские — не с кем. Пришлите хотя бы десяток креолок или вдов из Ново-Архангельска.

Калитин ведет себя сносно. Дела ему не доверяю, на берегу сидит, в море смотрит. Люди его не любят, но он не лезет.

В остальном порядок. Скот размножается, огороды дают урожай. Весной посадили пшеницу и ячмень, взошло хорошо.

Ваш верный слуга

Иван Кусков.

P. S. Пришлите, ради бога, книг по кораблестроению. Наши плотники по старинке делают, а новых способов не знают».

Кусков свернул лист, запечатал сургучом. Кольцом придавил — получилось неровно, но ладно.

«Баранов редко ошибается, — подумал он. — Если скажет, как дуб пропитывать, выручит. А с индейцами… Черт их разберет».

Он вышел на крыльцо, отдал пакет гонцу.

— На корабль в Ново-Архангельск. Срочно.

***

В Ново-Архангельске, в кабинете правителя, Баранов сидел у окна и читал письмо.

Солнце клонилось к закату. На столе горела свеча, лежали карты, образцы угля, немецкая книга по горному делу.

«Верфь работает… дуб гниет… мельницы… кирпичный завод…»

Баранов отложил письмо, потер переносицу.

— Сергей! — позвал он.

Из соседней комнаты появился креол. Двадцать два года, плечи развернулись, борода пробивается. Смотрит прямо, умеет чертить карты и точить резцы.

— Здесь, Александр Андреич.

— Садись, пиши ответ Кускову. Да ты грамотный, сам пиши, потом я поправлю.

Баранов откинулся на стуле, задумался.

«Кусков золото, а не человек. Все делает, как просил. Верфь, мельницы, заводы — это уровень двадцатого века, если по-простому. Жаль, паровую машину им не поставить, угля навалом, но мастеров нет».

Он взял чистый лист, макнул перо.

«Что с дубом? Ермилов прав. Калифорнийский дуб не выдерживает выдержки — рубили свежим, смола не успела сесть. Надо пропитывать».

Он вспомнил, как в молодости на заводе в Норильске пропитывали шпалы для железной дороги. Медный купорос и горячая смола. Воду не пропускает, гниль не берет.

«А с индейцами… — Баранов поморщился. — Резня на Сан-Николасе это беда. Наши виноваты. Надо вывозить выживших, иначе другие племена ополчатся».

«Женщин просит… — Баранов усмехнулся. — Логично. Мужики без баб звереют. Надо отправить».

Он повернулся к Сергею.

— Пиши.

— «Иван Александрович, — начал Баранов. — Письмо ваше получил. Порядком доволен, но есть о чем подумать».

Сергей писал быстро, без помарок.

— «По дубу совет такой. Прежде чем пускать в дело, вымочить доски в растворе медного купороса. На ведро воды фунт купороса. Трое суток держать. После того высушить на солнце, не торопясь, неделю. Затем пропитать горячей смолой — сосновой, с добавлением серы и воска. Смола закупорит поры, купорос не вымоется. Корабль будет служить лет десять, не меньше».

— Записали? — спросил Баранов.

— Записал, — Сергей поднял голову. — А почему сера и воск?

— Сера дерево тверже делает, воск воды не пускает. Я… читал в одной книге, — Баранов усмехнулся. — В Норильске так шпалы пропитывали. На сто лет хватало.

Сергей хотел спросить, что такое «шпалы», но промолчал. Он уже привык, что Александр Андреевич иногда говорит странные слова.

— Дальше. «С индейцами на Сан-Николасе беда. Наши виноваты. Пошли кого-нибудь на остров, пусть заберут выживших. Иначе другие племена ополчатся. Передай старшинам алеутов — за самосуд буду наказывать».

— Еще. «Американцам контрабанду не спускать. Если полезут с товаром, говори что торгуем только через Компанию. Испанцам уважение, но твердость. Крепость у нас своя, земля куплена. Не лезут и слава богу. А коли полезут, у нас пушки. Не бойся жестко отвечать им если потребуется».

Баранов помолчал.

— Про женщин. «Женщин пришлем. Десяток вдов и креолок из Ново-Архангельска. К весне отправлю».

— Про мастеровых. «Мастеровых обещаю. Десять плотников, двух конопатчиков, одного кузнеца. С инструментом. Книги по кораблестроению тоже пришлю, у Резанова выпрошу».

— Про Калитина. «Калитина держи при себе, но дела не доверяй. Пусть сидит на берегу и смотрит в море. Если будет вести себя тихо оставь. Если начнет мутить сразу ко мне. Попроситься уехать отпусти. Я и так ему много спустил, не хотел портить жизнь и карьеру».

— И последнее. «Про мельницы. Чтобы поворачивать амбар по ветру, поставь колеса на деревянные катки. И сделай рычаг снаружи, двое мужиков развернут за полчаса».

Сергей закончил писать, подал лист.

— Все, Александр Андреич?

— Давай я сам подпишу.

Баранов перечитал письмо, усмехнулся. Все это делалось в Норильске на коленке, в учебке под сержантом Козыревым. А здесь как открытие.

— Забавно, — сказал он.

— Что, Александр Андреич? — спросил Сергей.

— Так, ничего. Отправь с оказией. И скажи приказчику пусть подберет вдов, которые согласны ехать. По доброй воле, не силой.

Сергей замялся.

— Александр Андреич, а можно спросить?

— Валяй.

— Вы про медный купорос сказали. Я у Тимофея-лекаря спрашивал он говорит, это яд. А вы доски им мочить велите. Не отравятся люди?

Баранов повернулся к нему.

— Умный вопрос. Купорос в дерево въедается, потом смола запечатывает. До рук не дойдет. А если кто гвоздь в рот возьмет сам виноват. Но ты прав, предупреди плотников: после пропитки руки мыть.

— А как вы узнали про серу и воск? — Сергей не отставал. — В книгах про это не написано.

— В одной старой книге, — Баранов отмахнулся. — В Кяхте Резанов купил у китайцев. Забыл название.

Сергей понял, что врал, но спорить не стал. Он привык, что Александр Андреевич знает много странного.

— Еще вопрос, — сказал он. — Про поворотный механизм для мельницы. Вы говорите катки деревянные. А как их сделать, чтобы не застревали?

— Покажу на чертеже. — Баранов взял уголь, нарисовал на доске круг и несколько прямоугольников. — Смотри. Катки из твердого дуба, обмазанные смолой. Сверху платформа с амбаром. Когда нужно повернуть, подсовываешь рычаг, и мужики тянут.

Сергей смотрел, запоминал.

— Понял. А если ветер сильный?

— Тогда не поворачивай. Пусть работает как есть. Не до совершенства, Сергей. До выживания.

— До чего? — не понял Сергей.

— До выживания, — Баранов усмехнулся. — Ладно, ступай. Отправь письмо.

Баранов остался один. Задул свечу, посидел в темноте. В окно светил месяц, на стене дрожала тень от гардины.

Он открыл дневник, чиркнул огнивом, зажег свечу.

«Весна 1814. Форт-Росс растет. Кусков справляется. Верфь, мельницы, заводы: все работает. Испанцы давят, но пока терпят. Индейцы звереют после резни на Сан-Николасе, надо быть начеку».

Он отложил перо, посмотрел в окно.

«Калифорния наша курица, несущая золотые яйца. Верфь даст корабли. Хлеб сытость. Кирпич и кожа товар для испанцев. Но главное впереди».

Он вспомнил о золоте. Экспедиция прошлого года показала россыпи есть, но бедные. Надо искать дальше, на Юконе.

«Резанов пишет из Петербурга: директора РАК опять требуют пушнину. Не понимают они, что будущее за другим. За углем, за хлебом, за кораблями. За золотом».

Он подумал о детях. Антипатр учится в пансионе, дочери пристроены. Писем давно нет. Анна Григорьевна спрашивает он отвечает уклончиво.

«Жаль, самих яиц пока нет. Но будут».

Баранов задул свечу. В темноте, сквозь шум прибоя, слышались голоса караульных. Крепость спала.

Глава 17. Гавайский проект

Баранов стоял на причале, вглядываясь в серое небо. «Святой Михаил» покачивался у пирса, на палубе суетились матросы. Октябрьский ветер срывал с воды брызги, бросал в лицо холодной крупой.

— Проверь лотки, — сказал он Сергею, который стоял рядом с планшетом в руках. — И мешки с припасами. На две луны пути, не меньше.

Сергей кивнул, отдал распоряжения.

Баранов окинул взглядом отряд. Егор, коренастый молчаливый промышленник лет сорока, проверял кремневки. У него были самые надежные руки — если Егор сказал «готово», значит, готово. Михайло и Семен грузили бочонки с соленой рыбой. Двое алеутов, Тлягу и Касаг, сидели на перевернутой байдарке, ждали команды. Оба бывалые, ходили с Кусковым в Калифорнию, знают, что такое долгий путь.

«Шесть человек, — подумал Баранов. — Не много. Но золото не армией берут, а смекалкой. И тишиной. Чем меньше людей знает, тем лучше».

Он подошел к краю причала, похлопал по обшивке «Святого Михаила». Судно было небольшим, но надежным — Баранов сам проверял чертежи, сам следил за закладкой киля.

— Александр Андреич, — окликнул Сергей. — Все готово.

— Тогда выступаем.

Команда поднялась на борт. Баранов прошел в каюту, достал карту. Кожаный лист с неровными линиями — Юкон, притоки, горы. Он добавил несколько пометок углем: там, где в прошлый раз индеец показывал крупицы.

«Клондайк где-то здесь, — подумал он. — Я не помню координат. Помню только название Бонанза-Крик. И то, что это приток Клондайка, а Клондайк впадает в Юкон. Где-то там, на севере. Но где именно черт его знает».

Он потер переносицу, откинулся на спинку стула.

Он посмотрел на свои пометки. Индеец, которого они наняли в прошлый раз, показал на песок, промыл несколько крупиц. Сказал: «Дальше на север, две луны пути, там много». Индейцы не врали без дела — им с русских было ничего не надо.

— Найдем — станем королями, — пробормотал он. — Не найдем ищем дальше.

Корабль отчалил. Баранов вышел на палубу, встал у поручней. Ново-Архангельск медленно таял в утренней дымке. Крепость на кекуре, башни, дымы над трубами. Все, что он построил за девять лет.

«Девять лет, — подумал он. — А кажется, вечность».

Две недели морем до материка. Ветра встречные, шли медленно. «Святой Михаил» не был быстроходным — Баранов закладывал его для перевозки грузов, не для скорости. Но шел уверенно, не тек, руль слушался.

Баранов почти все время проводил на палубе. В каюте душно, пахло смолой и старой рыбой. Наверху хотя бы ветер. Он растирал ноги по утрам возраст давал о себе знать. Правая рука ныла на холодном ветру. Но он держался.

«Возраст не подарок, — думал он. — Но на лавке сидеть это смерть. Лучше в деле. И двигаться, двигаться».

Сергей приносил ему чай в жестяной кружке, спрашивал, не нужно ли чего. Баранов отмахивался.

— Ты лучше карту проверь. Нанесем течение, глубины. Пригодится.

Сергей кивал, доставал планшет, чертил.

К концу второй недели показался берег. Низкий, заболоченный, поросший лесом. Баранов приказал держаться устья.

— Здесь Юкон впадает в море, — сказал он, показывая на карту. — Дальше на шлюпках, против течения.

Перегрузились в две большие байдары, которые везли разобранными на палубе. Бриг оставили на якоре под охраной трех матросов.

Поход вверх по реке начался на рассвете.

Тайга стеной стояла по берегам. Ели, сосны, лиственницы. Горы синели на горизонте, покрытые снегом даже в конце лета. Вода в Юконе была мутной, холодной, даже в августе — ледниковая, с севера.

— Не вздумайте лезть в воду без нужды, — предупредил Баранов. — Простудитесь, а у нас лекаря нет.

— А вы, Александр Андреич? — спросил Егор.

— Я у костра сижу. Моя работа карту смотреть, а не крупицы промывать.

Сергей на это только усмехнулся, но промолчал. Он знал, что Баранов и сам полезет, если понадобится. Но сейчас не лез.

Шли медленно. Гребли по очереди. Останавливались у каждого ручья, каждого песчаного плеса. Баранов выходил на берег, осматривал породу. Алеуты Тлягу и Касаг, бывалые следопыты, показывали места, где, по их словам, индейцы находили желтый металл.

Промывали лотками.

Смотрели — только черный песок и слюда.

— Пусто, — докладывал Михайло.

— Ищем дальше.

На седьмой день стоянка у подножия гор. Баранов сидел у костра, смотрел на огонь. Сергей подсел рядом, протянул кружку с горячим хвойным отваром.

— Может, зря ходим, Александр Андреич? — спросил Сергей. — Может, нет здесь золота?

— Есть, — Баранов повернулся к нему. — Я знаю.

— Откуда?

— Индеец показывал крупицы в прошлый раз. Говорил дальше на север.

— Две луны пути, говорили?

— Две. Но припасов на столько нет. Вернемся, снарядимся заново.

Сергей помолчал, помешал палкой угли.

— А если он обманул? Индейцы иногда обманывают.

— Зачем? — Баранов усмехнулся. — Им с нас ничего не надо. Они здесь живут, мы то проездом. Обмануть — себе дороже. В следующий раз не поверим, и они останутся без топоров и одеял.

Сергей кивнул, но по лицу было видно сомневается.

Баранов замолчал, глядя в огонь.

«Может, я ошибся? — подумал он. — Может, золото не здесь? А если здесь, но глубоко? Клондайк-то открыли в девяностых, до него еще восемьдесят лет. Неужели раньше никто не нашел?»

Он вспомнил, что читал когда-то. Русские промышленники находили золото на Аляске еще в начале века. Но находили мало, и директора РАК запрещали разработки — боялись наплыва золотоискателей, который разрушит пушной промысел. Баранов знал, что в реальной истории так и было. Но он не был директором РАК. Он был главой колонии, и ему нужно было выжить.

— Завтра идем дальше, — сказал он вслух.

На десятый день припасы кончились. Баранов собрал отряд, объявил:

— Возвращаемся.

— А золото? — спросил Егор.

— В следующий раз дальше пойдем.

Он не смотрел на лица людей. Знал, что они разочарованы. Но ничего не поделаешь — припасы на исходе, а рисковать голодной смертью он не имел права.

Обратный путь был быстрее, течение помогало. Гребли по очереди, почти не отдыхая. Через неделю показался бриг, стоящий на якоре.

— Домой, — сказал Баранов, когда поднялись на борт.

«Святой Михаил» развернулся, пошел к выходу из устья.

На четвертый день плавания, когда берега Аляски уже скрылись за кормой, Баранов стоял на палубе, смотрел на волны. Подошел Сергей.

— Александр Андреич, а вы не жалеете, что пошли?

— Нет.

— И я нет, — Сергей помолчал. — Хотя золота не нашли.

— Найдем. Не в этот раз, так в следующий.

— Вы всегда так уверены?

Баранов повернулся к нему. Парень смотрел прямо, не отводил глаз.

— Не всегда, — сказал Баранов. — Но если не верить — зачем тогда жить?

Через неделю «Святой Михаил» вошел в гавань Ново-Архангельска.

На причале их встречал Резанов. Камергер выглядел уставшим — письма из Петербурга, дела компании, вечные споры с директорами. Но улыбнулся, когда увидел знакомое судно.

— Пусто? — спросил он, глядя на хмурые лица.

— Пусто, — Баранов спрыгнул на пирс, хрустнул коленями. — Но индеец сказал дальше на север. В следующий раз пойдем дальше.

Резанов покачал головой, но ничего не сказал. Хлопнул Баранова по плечу, пошли в дом.

В кабинете Баранов перебирал старые образцы бедной россыпи, привезенные еще с прошлой экспедиции. Черный песок, вкрапления слюды. Несколько крупинок, которые он тщательно прятал в мешочке.

Он открыл дневник, чиркнул огнивом, зажег свечу.

«Осень 1814. Юкон ничего не дал. Но индеец видел крупицы. Значит, золото есть. Надо искать дальше. Весной снаряжу экспедицию, пойдем на сто верст севернее. Если не найдем еще дальше. Не впервой».

Он закрыл дневник, задул свечу. В окно светил месяц.

Через месяц, в ноябре, в гавань вошел корабль из Охотска — «Святой Николай». Баранов вышел на причал встречать — Резанов просил присмотреть за новыми людьми.

Среди матросов и грузчиков он заметил незнакомца. Тот не смешивался с толпой, стоял чуть поодаль, осматривал крепость.

Сухощавый, подтянутый, лет тридцати пяти. Светлые волосы зачесаны назад, острый взгляд из-под насупленных бровей. Одет по-европейски: сюртук, жилет, сапоги — но все поношено, в пятнах от морской воды. Шел твердо, будто палуба под ногами не качалась.

— Александр Андреевич Баранов? — незнакомец говорил по-русски чисто, с легким акцентом. Картавил на «р», но не сильно. — Доктор Георг Антон Шеффер. К вашим услугам.

— Слышал о вас, — Баранов кивнул. — Проходите.

В кабинете Шеффер сел на предложенный стул, огляделся. Карты на стенах, образцы угля, доска для чертежей, немецкая книга по горному делу.

— Уютно, — сказал он. — Не ожидал найти такой кабинет на краю света.

— А чего ожидали? — Баранов разлил чай в граненые стаканы.

— Балаган из бревен и шкуры морского котика.

— Было и такое. Но мы развиваемся.

Шеффер взял стакан, отхлебнул, поморщился от крепости.

— Рассказывайте о себе, — Баранов сел напротив.

— Родился в Мюннерштадте, в Баварии, в семьдесят девятом, — Шеффер поставил стакан на стол. — Изучал фармакологию в Мюнхене, потом в Вюрцбурге. В тысяча восемьсот восьмом стал доктором медицины.

— И уехали в Россию?

— Жена настояла. И самому было интересно. Сначала жил в Петербурге, потом в Москве. В двенадцатом году участвовал в сооружении боевого аэростата — знаете, Франц Леппих предлагал бомбить Наполеона с воздуха?

— Слышал, — Баранов кивнул.

Он знал об этой авантюре. Русские умели удивлять — воздушный шар для бомбардировки французов, проект, который стоил казне огромных денег и ничего не дал.

— Проект провалился, — Шеффер усмехнулся. — Аэростат не полетел. Я потерял все имущество в московском пожаре. Пришлось идти в морскую экспедицию. Списался с «Суворова» в Охотске.

— За характер?

— Капитан не оценил моей инициативности.

Баранов внутренне усмехнулся.

«Еще один авантюрист. Но умный. И нужный».

— Что умеете, кроме медицины?

— Ботаника, минералогия, — Шеффер перечислил. — Говорю на немецком, русском, латыни, немного по-французски. Умею договариваться с людьми.

— Интересная вы персона.

— Благодарю за любезность.

— Слышали о Гавайях? — спросил Баранов.

— Кто о них не слышал? — Шеффер оживился. Подался вперед, глаза заблестели. — Сандвичевы острова. Сандаловое дерево, в Китае его продают на вес золота. Сахар, продовольствие, климат райский. И король Камеамеа объединяет острова, но не до конца.

— И проблемы, — Баранов откинулся на стуле. — Король Камеамеа сильный правитель, но на Кауаи сидит Каумуалии, который хочет независимости.

— Значит, можно заключить союз с Каумуалии, — Шеффер не спрашивал, а утверждал.

— Американцы и англичане не позволят. У них там свои интересы. Торговля с Китаем, сандал, китовый промысел.

— Если действовать осторожно, — Шеффер говорил быстро, с азартом, — то позволят. У них самих там разборки. Камеамеа торгует со всеми, но никому не доверяет. Если мы предложим выгодные условия, он согласится.

— Какие условия?

— Топоры, ткани, оружие. И защиту от американцев.

— Защиту мы дать не можем. У нас нет флота.

— А нам и не нужно давать защиту. Нужно создать видимость, — Шеффер усмехнулся. — Флаг, несколько пушек, договор. Американцы не полезут, если увидят, что Россия заинтересована.

Баранов помолчал.

«Рискованно, — думал он. — Но других нет. Шеффер авантюрист, но умный. Если получится Гавайи дадут нам сандал, сахар, продовольствие. Если нет потеряем одного авантюриста. А рискнуть стоит».

— Вы предлагаете экспедицию?

— Я предлагаю создать факторию, — Шеффер говорил быстро, с азартом. — Сандал это деньги. Продовольствие это сытые колонии. А если закрепиться на Гавайях, мы получим базу для торговли с Китаем.

— Сколько людей нужно?

— Двадцать-тридцать. И товары для обмена.

Баранов молчал, смотрел на карту, висящую на стене.

— Подумаю, — сказал он вслух. — Пока отдыхайте. Позже поговорим.

Вечером того же дня Серафима накрыла стол в горнице.

— Наконец-то гости, — ворчала она, расставляя тарелки. — А то все сам с собой да с Сережкой. А тут барон.

— Я не барон, — Шеффер улыбнулся.

— А нам говорили барон.

— Называли, — Шеффер развел руками. — Я не возражал. В России все любят титулы.

Лука Путаница сидел на лавке, рассматривал гостя с любопытством.

— Слышал, барон? А где ваше баронство?

— В Баварии, — Шеффер усмехнулся. — Там замок, но я его не видел.

— Так вы не барон? — Лука разочарованно крякнул.

— Я врач. И ученый.

— А лечить умеете? — спросил Холмогоров, который сидел в углу, натирал ложку. — А то у нас цинга была, пока Александр Андреич хвойное пиво не завел.

— Умею, — Шеффер кивнул. — В Вюрцбурге учился. Цингу лечат хвоей и витаминами. Баранов уже все сделал, я смотрю.

Он взял кружку с хвойным пивом, отхлебнул, поморщился.

— Горькое. Но полезное.

— Привыкнете, — Лука хлопнул его по плечу. — Мы все привыкли. Без него цинга косила страшно.

Серафима принесла картошку с салом, соленую рыбу, хлеб из калифорнийской пшеницы.

— Ешьте, барин. Не побрезгуйте.

— Спасибо, матушка.

За ужином разговор зашел о Гавайях.

— А правда, что там круглый год лето? — спросил Сергей.

— Правда, — Шеффер отрезал кусок хлеба. — И земля родит сама собой. Не то что здесь.

— А люди? — Лука насторожился.

— Дружелюбные. Если с ними ладить.

— А если не ладить?

— Тогда воюют, — Шеффер усмехнулся. — Но лучше ладить.

— Так мы что, Гавайи захватим? — Лука перевел взгляд на Баранова.

— Не захватим, а договоримся, — Баранов отрезал ломоть рыбы. — Торговля, а не война.

— А если не договорятся? — не унимался Лука.

— Тогда будем думать.

Шеффер оживился, подался вперед.

— Если бы мне дали людей и пушки, я бы там все устроил.

— Слышали, Александр Андреич? — Лука хохотнул. — Человек знает, что делать.

— Знаю, — Шеффер не обиделся. — Умею рисковать. И умею договариваться.

— А почему тогда с корабля списали? — спросил Холмогоров.

— Капитану не понравилось, что я умнее его, — Шеффер пожал плечами.

Лука засмеялся, Холмогоров тоже улыбнулся.

— А вы, барин, — Лука налил себе еще пива, — в Баварии что делали?

— Учился.

— А в России?

— Лечил людей. Потом строил аэростат.

— Это который летать должен был? — Холмогоров прищурился.

— Он самый.

— И что, полетел?

— Нет, — Шеффер усмехнулся. — Упал.

— А вы?

— Я уцелел. А деньги мои увы нет.

— Бывает, — Лука вздохнул. — У нас тоже деньги не держатся.

Баранов смотрел на Шеффера, взвешивал.

Он поднял кружку.

— За Гавайи.

— За Гавайи, — подхватил Шеффер.

На следующее утро Баранов вызвал Шеффера в кабинет. На столе лежала карта Тихого океана, развернутая на Гавайских островах.

— Я подумал, — сказал Баранов. — Весной отправитесь на Гавайи.

— На каком судне?

— На «Ильмене». Небольшой бриг, но надежный. Даю вам людей — десять промышленников и пять алеутов. Товары для обмена: топоры, ткани, бусы, три фальконета.

— Этого мало, — Шеффер нахмурился. — Для крепости нужно больше.

— Крепость вы не будете строить. Вы будете торговать, — Баранов отрезал. — Вы частное лицо, путешественник. Никаких флагов, никаких официальных бумаг. Действуете от себя.

— Понял, — Шеффер кивнул. — Легенда.

— Именно. Ваша задача установить контакт с королем Камеамеа. Договориться о торговле сандаловым деревом и продовольствием. Если получится заложите факторию.

— А если не получится?

— Вернетесь. Никакой войны, никаких захватов. Это вам не Бавария.

Шеффер усмехнулся.

— Понял.

— Если король Каумуалии предложит союз — слушайте, но не обещайте ничего от имени России. Вы частное лицо, помните.

— А если американцы?

— Держитесь от них подальше. Не конфликтуйте, но и не подчиняйтесь.

Баранов протянул ему лист бумаги с инструкциями. Там было все: что говорить, с кем встречаться, какие товары выгоднее менять на сандал, как вести себя с местными.

— Здесь все написано. Действуйте осторожно, не светите флаг, но и не упускайте выгоду. Американцы и англичане будут мешать — держитесь от них подальше.

Шеффер взял бумагу, сложил, сунул за пазуху.

— Я справлюсь.

— Посмотрим.

— Вы мне не доверяете? — Шеффер посмотрел прямо.

— Не доверяю, — Баранов не отвел взгляд. — Но других вариантов у меня нет.

Шеффер кивнул, поклонился и вышел.

Баранов остался один.

«Надеюсь, я не ошибся».

Весной, в конце апреля, «Ильмень» стоял у причала. Шеффер в новом сюртуке — Баранов распорядился выдать из запасов компании — стоял на палубе, отдавал распоряжения.

Баранов поднялся на борт.

— Все готово?

— Все, Александр Андреич.

— Помните: осторожность. Никаких флагов. Если что пойдет не так возвращайтесь.

— Я не вернусь без дела, — Шеффер усмехнулся.

— Дело это хорошо. Но живым быть лучше.

Они пожали руки.

— Удачи, — сказал Баранов.

— Спасибо.

«Ильмень» отчалил. Баранов стоял на причале, смотрел, как корабль выходит из гавани.

«Вот и все. Гавайская авантюра началась».

Ночь. Кабинет. Свеча.

Баранов открыл дневник, обмакнул перо в чернильницу.

«Весна 1815. Шеффер ушел на Гавайи. Десять промышленников, пять алеутов, товары для обмена. Рискованный человек, но других нет. Если получится получим сандал, сахар, продовольствие. Если нет потеряем одного авантюриста.

Экспедиция на Юкон прошлой осенью вернулась ни с чем. Золото есть — индеец показывал крупицы, сказал — дальше на север. Весной, как только сойдет снег, пойду снова. На этот раз дальше, на сто верст севернее. Если не найдем еще дальше.

Резанов пишет из Петербурга: директора РАК опять ворчат. Им бы пушнину, а не золото. Не понимают они, что будущее за другим.

Форт-Росс растет. Кусков пишет бриг "Булдаков" достраивают, дуб по твоим инструкциям пропитали, держится пока. Испанцы давят, но не лезут.

Детей давно нет писем. Анна Григорьевна спрашивает я отвечаю, что все хорошо. Но сам не знаю. Антипатр учится в пансионе, дочери пристроены. Дай бог, живы-здоровы.

Главное не спешить. Гавайи, золото, Калифорния. Все успеется».

Баранов задул свечу.

В темноте, сквозь шум прибоя, слышались голоса караульных. Крепость спала.

Глава 18. Авантюрист

Москва, 1812

Сарай за Драгомиловской заставой вонял серой, маслом и прелым мехом. Георг Антон Шеффер провел рукавом по вспотевшему лбу, на сюртуке осталась черная полоса.

— Поднимется, говорю вам, — он ткнул пальцем в груду мехов и веревок, подвешенную к потолку. — Двести саженей. Сбросим бомбы на головы французам.

Русский инженер, тощий и небритый, сидел на ящике из-под гвоздей и крутил в пальцах обгоревший фитиль.

— А если ветер? А если меха прохудились? — спросил он, не глядя на Шеффера. — А если ядрышки не долетят?

— Все просчитано. — Шеффер развернул чертеж на столе — берестяную трубку, исписанную угольными линиями. — Смотрите. Шар из тафты, два слоя. Поверх мех. Пули не пробьют. Под ним корзина на тросах. Сбрасываем бомбы вертикально. Французы даже не поймут, откуда смерть пришла.

Инженер хмыкнул, почесал щетинистый подбородок.

— А как обратно-то? Ветер в другую сторону подует — вас же к Наполеону в лагерь и принесет.

— Для того и расчеты. — Шеффер постучал пальцем по чертежу. — Я не первый год этим занимаюсь.

Он сам в это не верил. Проект Леппиха был авантюрой с самого начала: надувной шар из тафты, обклеенный мехом для неуязвимости, должен был поднять бомбардировщика. Гениально? Да. И безумно.

Но деньги уже потрачены. Император ждет. Французы подходят к Москве.

Он взял со стола свой сверток — единственное, что осталось от трех лет работы в Петербурге. Угольные чертежи, записи на немецком, русском и французском. Десять дней непрерывных вычислений.

В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вбежал вестовой — молодой парень в расстегнутом мундире, без шапки. Лицо красное, глаза бешеные.

— Москва горит!

Шеффер выглянул в щель между досками. Над городом поднимался черный дым — густой, жирный, подсвеченный снизу багровым заревом. Где-то хлопали выстрелы — то ли французы уже ворвались, то ли свои жгут склады, чтобы врагу не досталось.

— Чертежи! — крикнул инженер, хватая охапку бумаг со стола. — Все чертежи сюда!

Шеффер схватил свой сверток. Сарай тряхнуло, рядом что-то взорвалось. С потолка посыпалась труха, где-то за стеной закричали лошади.

— Бежим! — вестовой уже был за дверью.

Шеффер выскочил наружу, прижимая к груди чертеж. Оглянулся: крыша сарая горела. Языки пламени лизали сухое дерево, дым валил в небо. Внутри что-то грохнуло, видно рухнула балка.

Он стоял на дороге, глядя, как огонь пожирает три года работы. Инженер рядом матерился сквозь зубы, перебирая спасенные бумаги.

— Все, — сказал Шеффер тихо. — Конец.

Потом, много лет спустя, рассказывая эту историю Баранову, он скажет просто: «Я остался ни с чем. Ни дома, ни денег, ни репутации». И усмехнется: «И еще должен был за мех, потому что Леппих так и не заплатил».

Охотск, весна 1815. Фрегат «Святой Павел»

Каюта корабельного врача была тесной, как гроб. На столе пустая бутылка, на полу еще одна. Шеффер сидел на рундуке, сжимая в пальцах старую газету.

«Москва освобождена. Наполеон отступает».

Три года прошло. Три года скитаний. Из Петербурга в Архангельск, из Архангельска в Охотск — туда, где кончается земля и начинается только океан.

Он поднес бутылку к свету — на донышке плескалось на два глотка. Выпил, поморщился. Ром был дешевый, казенный, с привкусом дегтя — бочка, видно, новая, плохо вымоченная.

В дверь постучали. Не спросясь, вошел капитан: краснолицый, в расстегнутом мундире, с орденом на шее. От него пахло табаком и еще чем-то кислым.

— Доктор, — капитан тяжело опустился на табурет, который жалобно скрипнул. — Вы мне всю команду споили. Матросы на баке уже три дня как с похмелья. А вы на койке с газетой.

— Я болен, — сухо сказал Шеффер.

— Вы пьяница, — капитан понизил голос, но от этого он стал только злее. — Списывайтесь на берег. Завтра же.

Шеффер выпрямился. Глаза его, мутные еще минуту назад, стали острыми. Он сложил газету, положил на колено.

— Капитан, позвольте заметить, что ваш экипаж страдает не от моего пристрастия к спиртному, а от отсутствия дисциплины. Если бы вы...

— Молчать! — капитан стукнул кулаком по столу. Бутылка подпрыгнула, покатилась к краю. — Вон с моего корабля, доктор. Я сказал — завтра. В Охотске останетесь. Там вам самое место, с купцами и бродягами!

Капитан встал, одернул мундир, вышел, хлопнув дверью так, что с полки упала кружка.

Шеффер остался один.

Он сидел долго. Смотрел на газету, на пустые бутылки, на свои руки — чистые, но заметно подрагивающие. Тридцать шесть лет. Доктор медицины. Говорит на пяти языках. Был в Париже, Лондоне, Вене. Знаком с королевскими дворами.

А теперь пьяница, которого вышвыривают с корабля в Охотске.

Он встал, подошел к рукомойнику. Воды было на донышке, да и та теплая, затхлая. Умылся, пригладил волосы. Надел сюртук — застиранный, но еще приличный.

Вышел на палубу.

В лицо ударил соленый ветер. Охотское море было серым, холодным, неуютным — мелкая зыбь, низкое небо, береговая галька. У причала покачивался другой корабль поменьше, с флагом Российско-Американской компании. На борту грузили бочонки и мешки.

Шеффер посмотрел на него. Потом на свои руки.

«Попробую еще раз».

Он зашагал по причалу, обходя лужи и штабеля досок. На трапе корабля его остановил вахтенный — молодой матрос с ружьем.

— Куда, господин?

— К капитану. По делу.

— Капитан занят.

— Доложите: доктор Шеффер, корабельный врач с «Святого Павла». Предлагаю услуги.

Матрос с сомнением посмотрел на его сюртук, но пошел докладывать.

Ново-Архангельск, май 1815. Кабинет Баранова

Баранов сидел за столом, перебирая бумаги. На столе образец угля с Кеная, письмо от Кускова из Форт-Росса, старая карта Калифорнии, чернильница, перья.

Кусков писал, что все идет не так быстро, как хотелось бы. Дуб гниет, испанцы давят, индейцы после резни на Сан-Николасе злые. Но мельницы работают, кирпич жгут, коровы доятся.

Баранов отложил письмо. Потер переносицу.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Сергей Степанов.

— Александр Андреич, там к вам приезжий. С корабля из Охотска. Называется доктор Шеффер. Говорит, дело важное.

— Доктор? — Баранов поморщился. — Докторов у нас хватает. Тимофей вон жалуется, что лечить некого: цинги нет, народ здоровый. Что ему нужно?

— Просит места. Говорит, знает языки, химию, медицину. И еще что-то про Гавайи.

Баранов поднял бровь. Про Гавайи это уже интересно.

— Зови.

Шеффер вошел не сразу. Сначала в дверях показался его силуэт: высокий, худой, с заметной сутулостью человека, который много времени проводит за книгами. Потом он перешагнул порог и остановился посреди комнаты.

Баранов оглядел его цепким взглядом. Сюртук застиран, но чист. Сапоги стоптаны. Лицо умное, глаза живые: не пьяные, не больные. Но под глазами круги, и руки чуть заметно дрожат.

— Георг Антон Шеффер, — гость слегка поклонился. — Доктор медицины, фармаколог, бывший сотрудник проекта боевого аэростата.

— Бывший, — усмехнулся Баранов. — Значит, не у дел?

— Увы. Проект сгорел вместе с Москвой.

— Слышал слышал. Садитесь.

Шеффер сел на табурет у стены. Баранов отодвинул бумаги, положил руки на стол.

— Зачем вам наша колония? Докторов, как я сказал, хватает. Тимофей человек старательный, цингу мы хвойным пивом победили, раны лечим отваром ивовой коры. Чем вы можете быть полезны?

Шеффер помолчал.

— Я знаю языки. Немецкий, французский, английский, латынь, немного испанский. Я изучал химию — могу наладить производство лекарств, красок, если есть нужные реактивы. Я...

— Лекарства это хорошо, — Баранов перебил без жестокости, просто деловито. — Но не то. Вы сказали Сергею про Гавайи.

Шеффер вздохнул, поправил воротник.

— Слышал, что компания хочет закрепиться на Гавайях. Это умный ход. Сандаловое дерево — в Китае его покупают дорого. Продовольствие — на островах можно купить свинину, овощи, фрукты дешевле, чем везти из Калифорнии. Король Камеамеа объединяет острова, но на Кауаи сидит Каумуалии, он может стать союзником.

Баранов слушал, не перебивая.

— Американцы и англичане уже там, — продолжил Шеффер. — Но у них нет того, что есть у вас. У них нет кредита доверия. Алеуты и русские уже показали себя на Тихом океане как честные торговцы. Если послать туда человека, который знает, как говорить с королями...

— И этот человек вы? — Баранов усмехнулся. — Авантюрист, который три года назад строил воздушный шар, а теперь сидит у меня в кабинете без гроша за душой?

Шеффер не обиделся. Только кивнул.

— Да. Я авантюрист. Но я умный авантюрист. И мне нечего терять.

Баранов посмотрел на него долго, прищурившись. Потом повернулся к Сергею:

— Приготовь ужин. И позови Луку — пусть посидит, послушает. Заодно присмотрит, чтобы гость не стащил серебряные ложки.

— Ложек серебряных у нас нет, Александр Андреич, — напомнил Сергей.

— Ну, значит, просто посидит.

***

На столе хлеб, соленая рыба, квашеная капуста, хвойное пиво в глиняной кружке и кувшин с горькой.

Серафима поставила перед Шеффером миску с похлебкой.

— Ешь, доктор. Исхудал-то как.

— Благодарю, сударыня.

— Какая я тебе сударыня, — фыркнула Серафима и ушла на кухню.

За столом сидели: Баранов, Шеффер, Сергей и Лука Путаница.

Лука уже приложился к кружке и теперь рассматривал гостя с прищуром.

— Значит, доктор, — начал он, жуя хлеб. — А правду бают, что вы барон?

— Неправду, — Шеффер усмехнулся. — Я не барон. Просто доктор. Но в России меня иногда так называли по привычке.

— А чего ж не барон? — не унимался Лука. — Вон, у нас в колонии каждый второй себя генералом называет. А вы доктор, да еще и немец. Должность.

— Лука, отстань от человека, — сказал Баранов без злобы. — Пусть поест сперва.

Шеффер ел медленно, с достоинством человека, который привык к хорошей еде, но давно ее не видел. Похлебка была горячая, наваристая — с рыбой, луком, лавровым листом. Хвойное пиво горчило, но он пил без гримасы.

— Хорошая кухня, — сказал он. — Я не ожидал.

— А чего ты ожидал? — спросил Лука. — Медвежатины сырой?

— Я ожидал худшего.

Баранов налил себе кружку, отхлебнул.

— Рассказывайте, доктор. Как вы оказались в Охотске? И зачем вам Гавайи? Не для того же, чтобы сандаловое дерево считать.

Шеффер отодвинул миску, вытер губы рукавом.

— После пожара в Москве я остался ни с чем. Ни денег, ни чертежей, ни репутации. Леппих уехал за границу, русские чиновники делали вид, что меня не существует. Я перебивался частной практикой в Петербурге — лечил зубную боль у купцов и венерические болезни у офицеров.

Лука хмыкнул. Баранов метнул в него взгляд, тот притих.

— Потом удалось устроиться корабельным врачом. Сначала до Архангельска, потом вокруг Скандинавии — в Петербург, потом через Сибирь в Охотск. — Шеффер усмехнулся. — Долгая дорога. Там меня и настигло то, что вы видите.

— Пьянство, — прямо сказал Баранов.

— Да. Пьянство. — Шеффер не опустил глаз. — От безысходности. И от того, что ром был дешевый, а жить было нечем.

Он замолчал. В горнице слышно было, как за стеной Серафима гремит посудой.

— А теперь, — продолжил Шеффер тише, — я хочу начать сначала. У вас колония, у которой нет выхода к теплым морям. У меня голова, которая знает, как говорить с королями. Дайте мне бриг, два десятка людей и товаров на обмен — и я привезу вам сандал, свинину и союз с Каумуалии.

Баранов молчал. Потом спросил:

— А если не получится? Если американцы вас убьют, или король не захочет разговаривать?

— Значит, не судьба, — пожал плечами Шеффер. — Но вы же не из тех, кто боится рисковать. Иначе не строили бы верфи на пустом месте и не сажали бы картошку в теплицах.

Сергей тихо кашлянул. Лука налил себе еще пива.

Баранов встал, прошелся по комнате. Остановился у окна — за ним темнело, где-то на стене ходил караульный с фонарем.

— Рискованный вы человек, доктор, — сказал он не оборачиваясь. — Авантюрист. Такие мне нужны. Но я должен быть уверен, что вы не сломаетесь при первой же неудаче.

Шеффер тоже встал. Сделал шаг к Баранову.

— Я уже сломался однажды. Второй раз не хочу.

Баранов повернулся. Посмотрел ему в глаза.

— Ладно. Выпьем, поговорим.

Разлили хвойное пиво. Серафима принесла еще рыбы и квашеной капусты.

Шеффер выпил залпом, крякнул.

— Горькое, — сказал он. — Но лучше, чем казенный ром в Охотске.

— К этому привыкаешь, — заметил Сергей. — Мы уже третий год пьем и цинги ни у кого нет.

— Хорошее средство. Хвоя, дрожжи, патока. Я читал о таком в сибирских журналах.

— А мы не читали, — усмехнулся Баранов. — Сами придумали.

Шеффер посмотрел на него с уважением.

— Вы необычный человек, Александр Андреевич. Купец, правитель колоний, а рассуждаете как ученый. И руками умеете работать — я слышал, вы якоря варите.

— Руки есть, — Баранов поднял правую ладонь, повертел. — Были бы еще помощники.

Разговор перешел на Гавайи. Шеффер рассказывал то, что знал из книг и рассказов моряков: о Камеамеа, который объединил острова силой, о Каумуалии, который держится на Кауаи, о сандаловом дереве, которое китайцы ценят как золото.

— Американцы уже там, — говорил он, размахивая кружкой. — Англичане тоже. Но они приходят как хозяева. Русские могут прийти как друзья.

— Дружба за деньги, — буркнул Лука. — Недорого берете, доктор?

— Дружба за уважение, — поправил Шеффер. — Деньги потом придут.

Баранов слушал, кивал. Потом вдруг спросил:

— А страшно вам, доктор? Идти в неизвестность? К дикарям, к корсарам, к болезням?

Шеффер помолчал. Взял кружку, поставил обратно.

— Страшно, — сказал он честно. — А кому не страшно? Но если я останусь здесь, в Ново-Архангельске, буду лечить зубы промышленникам — я сойду с ума. А на Гавайях я хотя бы буду нужен.

Он поднял голову, посмотрел на Баранова.

— Я боюсь, Александр Андреевич. Боюсь, что не получится. Боюсь, что король меня не примет. Боюсь, что американцы убьют. Боюсь, что умру от лихорадки и никто даже не узнает, где моя могила.

Баранов смотрел на него. В голове мелькнула строчка из прошлой жизни, из другой эпохи. Слова, которые он слышал когда-то давно, в другой стране, в другом теле.

«Что будет стоит тысяч слов, когда важна будет крепость руки? И вот ты стоишь на берегу и думаешь: плыть или не плыть?»

Он произнес это негромко, скорее себе, но Шеффер услышал.

— Что? — переспросил доктор.

— Так, — Баранов покачал головой. — Старые стихи. Знакомого поэта. — Он усмехнулся про себя: «Вот ведь память — через сто лет вытащила». — Смысл в том, что слова это пустое. Важны дела. И если ты стоишь на берегу и сомневаешься значит, еще не все потеряно. Страх это не стыдно. Стыдно остаться и ничего не делать.

Шеффер замер. Потом медленно кивнул.

— Черт с вами, — сказал он. — Плыву.

Лука хлопнул ладонью по столу.

— И я с вами, доктор! Я тоже авантюрист! Возьмите меня в Калифорнию или на Гавайи — я там такого наторгую!

— Нет, — сказал Баранов. — Ты останешься караульным. Кто стены стеречь будет?

— А я ночью стерегу, а днем торгую, — не сдавался Лука.

— Сказано — нет.

Лука вздохнул, налил себе еще пива.

— Везет же некоторым, — пробормотал он. — Немцам вечно везет.

На следующий день Баранов вызвал Шеффера в кабинет. На столе лежала карта Тихого океана.

Шеффер вошел, вытянулся. На этот раз он был трезв, побрит, в чистом сюртуке — одолжил у Сергея.

— Слушайте внимательно, доктор, — сказал Баранов. — Записывать не надо. Запомните.

— Слушаю.

— Первое. Никаких флагов. Никаких официальных бумаг от России. Вы действуете как частное лицо — от себя, от компании, но не от императора. Если провалитесь я вас не знаю. Если попадете в плен к американцам я вас не знаю. Если умрете — похороню, но официально вы не мой посланник.

Шеффер кивнул.

— Второе. У вас бриг «Ильмень». Небольшой, надежный. Команда десять промышленников, пять алеутов. Все бывалые, ходили с Кусковым в Калифорнию. Командир вы. Но к людям прислушивайтесь, они дело знают.

— Понял.

— Третье. На борту товары для обмена. Топоры, ножи, ткани, бусы, иголки. И три фальконета на случай, если американцы будут лезть. Не для нападения, для обороны.

Шеффер снова кивнул.

— Четвертое. Ваша задача не воевать, не торговать силой. Ваша задача договориться с Каумуалии. Предложите ему защиту от Камеамеа, если он согласится на факторию. Сандал в обмен на товары. Продовольствие для наших колоний.

— А если он не захочет?

— Тогда возвращайтесь. Не вступайте в конфликты. Не оставляйте повода для жалоб. — Баранов помолчал. — Если получится заложите крепость. Назовите ее Елизаветой, в честь императрицы. Но не говорите, что это русская крепость. Скажете фактория компании.

Шеффер улыбнулся.

— Вы хитрый человек, Александр Андреевич.

— Я прагматичный. — Баранов сел за стол, подвинул карту. — Вот здесь остров Кауаи. Вот здесь удобная бухта, с южной стороны. Местные ее называют Ваимеа. Попробуйте там.

Он достал из ящика стола пакет — холщевый, завязанный бечевкой.

— Здесь письмо к Каумуалии. Написано от имени компании. Никаких государственных печатей. И еще несколько образцов товаров. Топор, иголки, бусы. Покажете, чтобы он понял, что вы не с пустыми руками.

Шеффер взял пакет, положил на колени.

— Благодарю, Александр Андреевич.

— Не благодарите раньше времени. — Баранов встал, протянул руку. — Возвращайтесь с сандалом или не возвращайтесь вовсе. Я шлю вас в авантюру, доктор.

Они пожали друг другу руки.

Утро было туманным. Залив скрывала серая пелена, вода казалась черной, холодной. У причала покачивался «Ильмень»: небольшой бриг, прочный, с широкими обводами, для дальних плаваний.

На борту суетились матросы. Промышленники в засаленных куртках грузили последние мешки. Алеуты проверяли байдарки, привязанные к бортам.

Баранов стоял на причале, руки в карманах. Рядом Сергей, Лука, Холмогоров, Серафима с корзинкой хлеба.

Шеффер поднялся на борт последним. Он был в новом сюртуке — Баранов выдал. При шпаге — простой морской тесак, не для боя, для важности.

— Прощайте, Александр Андреевич! — крикнул он с палубы. — Встретимся на Гавайях!

— Только живым! — ответил Баранов.

Серафима протянула корзинку.

— Возьми, барин. Хлеб-соль. Дорога дальняя, пригодится.

Шеффер спустился, взял корзинку, поклонился.

— Благодарю, сударыня.

— И не называй меня сударыней, — проворчала она, но беззлобно.

Подняли трап. Матросы отдали швартовы. «Ильмень» медленно отошел от причала, развернулся, поймал ветер.

Баранов стоял на причале, пока бриг не скрылся в тумане.

— Как думаете, вернется? — спросил Сергей.

— Не знаю, — честно ответил Баранов. — Пойдем, Сергей. Дела ждут.

Они пошли к крепости. За спиной оставался океан, туман и бриг, уходящий на юг.

Баранов сидел за столом, перебирал бумаги. Перед ним лежала карта Тихого океана — он провел пальцем линию от Ситки до Гавайев. Шесть тысяч верст. Два месяца пути, если ветер попутный.

Он открыл дневник . Поставил дату: «15 июня 1815 года».

«Отправил Шеффера на Гавайи. Бриг «Ильмень», команда 15 человек, товары для обмена, три фальконета. Инструкции дал четкие: действовать от себя, без флагов, без обещаний от имени России. Если получится — крепость Елизавета. Если нет хотя бы не опозорится.

Рискую. Но других кандидатов нет. Шеффер авантюрист, но умный. Говорит на пяти языках. Был при дворах. Знает, как говорить с королями.

Теперь ждать. Полгода, не меньше. А пока уголь, лесопилка, второй бриг. И золото. Экспедиция на Юкон весной — опять искать, опять промывать песок. Где-то оно есть, я знаю.

Главное не спешить. Все успеется».

Он закрыл тетрадь, задул свечу.

Глава 19. Король Томари

Октябрь 1815 года. Тихий океан встретил «Ильмень» штормом на четвертый день пути.

Шеффер стоял на мостике, вцепившись в поручни мокрыми пальцами, и пытался вспомнить, что говорил Баранов про управление бригом в свежую погоду. Ничего не вспоминалось. В голове была только мутная каша из страха, соленых брызг и молитв на трех языках.

— Левый грот-брамсель убрать! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Матросы не двинулись. Старый промышленник Егор, коренастый, с лицом, похожим на дубленую кожу, посмотрел на него с выражением глубочайшего сочувствия.

— Доктор, — сказал он спокойно, сквозь шум волн, — какого лешего вы нас посылаете брамсель убирать, когда у нас и грота-то нету?

Шеффер оглянулся. Мачта была голая. Все паруса уже убрали час назад, когда началось самое страшное.

— А… — начал он.

— Вы бы лучше молитвы читали, — посоветовал Егор, вытирая лицо мокрым рукавом. — А не парусами командовали. Не обучены вы.

Бриг взлетел на гребень волны, затем провалился вниз — желудок Шеффера остался где-то наверху. Он перегнулся через борт.

— А вот это, доктор, правильно, — одобрил Егор. — Организм сам знает, что ему надо. Море, оно правду любит.

Шеффер выпрямился, вытер губы.

— Как сказал бы мой учитель, — произнес он с достоинством, — это очищает организм.

— Ваш учитель, наверное, тоже много плавал, — усмехнулся Егор.

— Нет, он преподавал в Мюнхенском университете и считал, что лучшая медицина это голодание, холодная вода и регулярная рвота.

— Дурак был ваш учитель.

— Возможно, — согласился Шеффер и снова перегнулся через борт.

К вечеру шторм начал стихать. Волны стали ниже, небо просветлело. Бриг, потрепанный, но целый, медленно шел на юг. Шеффер сидел на корме, привалившись спиной к мачте, и смотрел на закат.

— Егор, — позвал он.

— Чего?

— Сколько вы плаваете?

— Тридцать лет, — старик сплюнул за борт. — С пятнадцати лет на промыслах. Был в Калифорнии, на Кадьяке, с Кусковым ходил. Видел всякое.

— И как вы не боитесь?

Егор помолчал, глядя на горизонт.

— Боюсь, — сказал он наконец. — Только не шторма боюсь. Шторм он честный. Пришел, потрепал, ушел. А вот когда человек за спиной нож точит — вот это страшно.

Он посмотрел на Шеффера.

— Вы, доктор, вроде не из таких. Хотя авантюрист, это да. Баранов таких любит.

— Почему?

— Потому что нормальные люди в такую дыру не полезут, — Егор усмехнулся в усы. — А нормальные нам и не нужны. Нормальные сидят по домам и картошку сажают.

Бриг шел на юг, оставляя за кормой пенные следы.

Бухта Ваимеа открылась перед ними на рассвете. Зеленые холмы спускались к океану, в устье реки лениво ворочалась вода. Песок был темным, почти черным. Пальмы росли прямо у кромки прибоя.

— Красиво, — сказал Шеффер.

— Красиво, — согласился Егор. — Только душно. И жарко. И комары, наверное, злющие.

Бриг бросил якорь. С берега уже бежали люди: темнокожие, почти голые, в юбках из мягкой ткани. Женщины с цветами в волосах, мужчины с татуировками на руках и лицах.

— Это что за наряд? — спросил один из матросов, молодой парень из Охотска.

— Тапа, — ответил Шеффер. — Делают из коры бумажной шелковицы. Бьют ее деревянными колотушками, пока не станет мягкой.

— А вы откуда знаете, доктор?

— Читал книги.

— А чего ж вы парусами командовать не умеете, если книги читали?

Шеффер вздохнул.

— В книгах про паруса не было. Было про тапу.

Матросы засмеялись.

Шеффер приказал спустить шлюпку. Взял с собой Егора, двух матросов и мешок с подарками: топоры, ножи, бусы, иголки, кусок красного сукна. И, на всякий случай, фальконетный фитиль для важности.

На берегу их встретила толпа. Человек сто, не меньше. Гавайцы смотрели с любопытством и опаской. Дети прятались за юбками матерей. Собаки лаяли.

Вперед вышел вождь — высокий, с седыми волосами, на шее ожерелье из зубов, на голове пышный убор из красных и желтых перьев. Шеффер таких не видел даже в королевских дворцах Европы.

— Алоха, — сказал вождь и что-то добавил на своем языке.

— Алоха, — ответил Шеффер, понятия не имея, что это значит.

Потом он узнал, что «алоха» означает и «здравствуйте», и «до свидания», и «люблю», и еще кучу всего. Но сейчас он просто улыбнулся и поклонился.

Достал из мешка топор, протянул вождю.

— Подарок, — сказал он на английском, потом на французском, потом просто показал жестами — резанул рукой по воздуху, показал на топор, потом на лес.

Вождь взял топор, повертел в руках. Попробовал лезвие пальцем — пошла кровь.

— Хорошо, — сказал он по-английски, с сильным акцентом. — Человек с топором — друг.

Толпа загудела. Кто-то захлопал в ладоши.

Шеффер достал стеклянные, разноцветные бусы. Протянул женщинам. Те взвизгнули, набросились.

— По одной! По одной! — закричал Шеффер, но его уже не слушали.

Пришлось высыпать все бусы на песок и отойти на безопасное расстояние.

— Доктор, — сказал Егор, глядя, как гавайки делят украшения, — а вы уверены, что нам тут рады?

— Уверен, — сказал Шеффер. — Они еще не попробовали наши топоры.

— А когда попробуют?

— Тогда точно будут рады.

Он перевел дух и повернулся к вождю.

— Я хочу говорить с королем, — сказал он медленно, подбирая слова. — С Каумуалии.

Вождь кивнул. Указал в сторону холмов.

— Томари. Там. Три часа ходьбы.

— Томари? — переспросил Шеффер.

— Так они его зовут, — пояснил Егор. — Имя коверкают. Король Томари.

Шеффер про себя усмехнулся.

— Ведите.

Дворец Каумуалии оказался большой хижиной из дерева и пальмовых листьев, на полу циновки, в углу груда тапы. Сам король сидел на возвышении, поджав ноги.

Он был не старым, лет сорока, но выглядел усталым. Лицо его было напряженным, левая рука лежала на колене неестественно прямо. Глаза умные, цепкие, изучающие.

Шеффер пригляделся. Рука опухла, сустав покраснел. Король не мог согнуть пальцы — они были скрючены, как когти.

— Подагра, — сказал он тихо Егору. — Или артрит. Сильное воспаление.

— Вылечите? — спросил Егор.

— Попробую.

Каумуалии что-то сказал на гавайском. Переводчик молодой парень в европейской рубашке, видно, учившийся у миссионеров перевел:

— Король спрашивает, кто ты и зачем пришел.

— Я доктор Георг Шеффер, — ответил он, поклонившись. — Пришел с миром и подарками. И вижу, что король болен.

Каумуалии нахмурился. Сказал что-то резкое.

— Он говорит, что его лекари — кахуна — уже лечили его, но ничего не помогает. Боль возвращается.

— Позвольте мне попробовать, — Шеффер шагнул вперед. — У меня есть лекарства. Хорошие лекарства. Из Европы.

Каумуалии колебался. Посмотрел на свои скрюченные пальцы. Потом кивнул.

— Пробуй. Но если станет хуже я прикажу тебя убить.

Шеффер сглотнул.

— Договорились.

Он развязал свой саквояж. Достал мешочек с сушеной ивовой корой — салицин, природное лекарство от воспаления. Внутри Шеффер поморщился — запасы были малы, но для короля не жалко.

— Воды, — сказал он переводчику. — Кипятку.

Через полчаса у него была миска с отваром и мешочек с распаренной корой для припарок.

— Руку, — сказал он королю.

Каумуалии протянул руку неохотно, с подозрением.

Шеффер осторожно наложил припарку на опухший сустав. Затем велел выпить отвар — маленькую глиняную чашку, почти рюмку.

— Три раза в день, — сказал он. — И припарки менять.

Кахуна, стоявший в углу старик в белой накидке, с амулетами на шее зашипел. Сказал что-то гневное.

Переводчик побледнел.

— Он говорит, что ты оскверняешь тело короля чужеземным колдовством.

— Скажи ему, — ответил Шеффер спокойно, — что если мое колдовство поможет, он сможет меня убить. А если не поможет, он сможет меня убить тоже. Так что я в любом случае не в выигрыше.

Кахуна замолчал. Король усмехнулся первый раз за все время.

— Умный человек, — сказал он. — Мне такие нравятся.

Через день король смог согнуть пальцы.

Через три дня он вышел из хижины и прошел до берега и обратно. Рука почти не болела.

На четвертый день Каумуалии позвал Шеффера во дворец. В хижине было полно народу: старейшины, кахуна, вожди с соседних островов.

— Ты великий лекарь, — сказал король громко, чтобы все слышали. — Мои кахуна лечили меня травами и заклинаниями три года, а ты сделал это за три дня. Что ты хочешь в награду?

Шеффер помолчал, собираясь с духом.

— Разрешение построить маленькую факторию, — сказал он. — И торговать сандаловым деревом.

В хижине стало тихо. Кахуна открыл рот, но Каумуалии поднял руку — тот закрылся.

— Американцы тоже хотят торговать, — сказал король. — Англичане тоже. Чем ты лучше?

Шеффер выпрямился. Он знал, что сейчас решится все.

— У американцев есть пушки, которые стреляют по твоим деревням, — сказал он спокойно. — У англичан есть корабли, которые могут сжечь твои каноэ. А у меня только топоры, ножи, ткани и лекарства. Я пришел с миром, король. И я не требую, я прошу.

— Красиво, — Каумуалии кивнул. — Но американцы тоже говорят красиво. А потом приходят с пушками.

— Я не американец. И не англичанин. Я — русский. — Шеффер сделал паузу. — Русские никогда не пытались завоевать гавайцев. Мы торгуем с алеутами и индейцами Калифорнии уже тридцать лет. Мы не убиваем туземцев. Мы учим их грамоте и ремеслам.

— Это правда? — король повернулся к переводчику.

— Я слышал, что русские хорошо относятся к местным, — сказал тот. — В Калифорнии они купили землю у индейцев, а не отняли силой.

Каумуалии задумался.

— Топоры и ножи это хорошо. Но мне нужна защита от Камеамеа. Он сильнее меня. Он хочет взять Кауаи.

Шеффер понимал, что Баранов запрещал обещать военную помощь. Но сидеть и молчать было нельзя.

— Я не могу обещать тебе пушек, — сказал он честно. — У меня их нет. Но чем богаче будет твое королевство, тем труднее Камеамеа будет его проглотить. Торговля с Россией принесет тебе деньги, корабли, оружие — не сразу, но со временем.

Король долго молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Приноси бумаги.

Шеффер достал сверток — договор, написанный по-русски и по-английски, в двух экземплях. Каумуалии поставил свою подпись — три волнистые линии, означавшие его имя.

— Теперь, — сказал Шеффер, — позвольте преподнести вам еще один подарок.

Он махнул рукой. Матросы внесли самовар — медный, сверкающий, с краном и трубой.

Каумуалии вскочил. Подошел, потрогал. Провел пальцем по гравировке — двуглавый орел, вензель, замысловатый узор.

— Что это?

— Самовар, — сказал Шеффер. — Русский чайный аппарат. Кладешь внутрь угли, заливаешь воду кипятишь чай.

Он показал, как засыпать шишки, как зажигать, как открывать кран. Каумуалии смотрел как завороженный.

— Поставьте его на почетное место! — приказал он слугам. — Рядом с моим троном.

Через час самовар уже стоял в центре хижины, пустой, но величественный. Король то и дело оглядывался на него и улыбался.

— Забавный подарок, — сказал Егор Шефферу. — А они хоть знают, что такое чай?

— Понятия не имею, — признался Шеффер. — Но самовар им понравился. Это главное.

Вечером того же дня Каумуалии устроил пир в честь новых друзей.

На песке у костра расстелили циновки. Гавайцы принесли еду — запеченную свинью в банановых листьях, таро (что-то вроде картошки, только безвкусное), по (густую пасту из перебродившего таро — на вкус напоминало клейстер), кокосы и рыбу.

Шеффер попробовал по. Сделал лицо. Попробовал еще раз — не привык.

— Как это можно есть? — спросил он переводчика.

— А вы привыкнете, — улыбнулся тот. — Мы едим это каждый день.

Главным событием вечера стала кава — напиток из корня перечного растения. Гавайцы жевали корень, сплевывали в чашу, заливали водой и процеживали.

Шеффер наблюдал за процессом с медицинским интересом.

— Это гигиенично? — спросил он Егора.

— Доктор, вы в Тихом океане, — ответил старик. — Забудьте про гигиену.

Каумуалии первым поднес чашу к губам. Выпил. Протянул Шефферу.

Шеффер сделал глоток. На вкус это было как жидкая грязь с привкусом перца и еще чего-то лекарственного. Горечь заполнила рот.

— Очень... интересно, — сказал он, стараясь не скривиться.

Каумуалии засмеялся.

— Выпей еще. Станет вкуснее.

Шеффер выпил еще. И еще. Через полчаса его язык онемел, губы потеряли чувствительность, а мысли стали медленными и тягучими.

— Егор, — сказал он, — кажется, у меня отнялась нижняя челюсть.

— Это кава, — Егор тоже пил, но, видно, привыкший к худшим напиткам, держался молодцом. — Они говорят, что она успокаивает.

— Она парализует.

— Это одно и то же.

Гавайцы вокруг пели: негромко, тягуче, под звуки барабанов из полых бревен. Женщины танцевали плавно, грациозно, двигая бедрами так, что матросы забывали моргать.

Шеффер попытался встать, но ноги не слушались.

— Кажется, я пьян, — объявил он. — Впервые в жизни пьян без спиртного.

— Это хорошо, — сказал Егор. — Завтра похмелья не будет.

— А когда оно будет?

— Никогда. Кава, она такая.

Шеффер лег на циновку, уставился в небо. Звезды кружились медленно, как в танце.

— Егор, — позвал он.

— Мм?

— А вы верите, что у нас получится?

— Доктор, я вам уже говорил. Если не бояться и не спешить — все получится.

— А если бояться?

— Тогда ничего не получится.

Шеффер закрыл глаза. Кава делала свое дело: тревога ушла, страх растаял. Осталась только теплая усталость и странное чувство, что все будет хорошо.

— Я не боюсь, — сказал он, засыпая. — Сегодня нет.

Утром Шеффера разбудил грохот.

Он подскочил, ударился головой о низкую балку (его перенесли в хижину, пока он спал), выругался на трех языках и выбежал наружу.

На берегу толпились гавайцы. В центре толпы дымилась пушка — одна из трех фальконетов, которые Баранов дал для обороны.

Рядом стоял молодой гаваец, весь в саже, с обгоревшими волосами и испуганными глазами.

— Что здесь произошло? — спросил Шеффер.

Егор, который уже успел все выяснить, усмехнулся в усы.

— Местный парень решил посмотреть, как работает пушка. Нашел фитиль, зажег, сунул куда-то — бабах!

— Он ранен?

— Нет, только волосы подпалил и перепугался до смерти.

Шеффер подошел к гавайцу. Тот упал на колени, начал бормотать что-то на своем языке.

— Встань, — сказал Шеффер, поднимая его. — Я не сержусь.

Он повернулся к толпе.

— Пушки это опасно, — сказал он на английском, потом переводчик перевел. — Не трогайте их без разрешения. Если хотите научиться стрелять я научу. Но сначала спросите.

Гавайцы закивали. Молодой парень радостно заулыбался.

— Ты научишь меня? — спросил он.

— Научу. Но сначала отрастишь брови.

Парень потрогал голову. Бровей действительно не было.

Весь день Шеффер учил гавайцев обращаться с фальконетами. Оказалось, что они быстро схватывают — особенно когда поняли, что пушкой можно не только стрелять, но и пугать врагов.

— Это гром! — сказал один старик, после того как выстрел сотряс воздух. — Мы сделали гром!

— Мы сделали гром, — согласился Шеффер. — Только не надо делать его слишком часто. Порох дорогой.

На второй неделе Шеффера пришел навестить кахуна.

— Ты украл короля, — сказал кахуна через переводчика. — Твои лекарства это колдовство.

— Мои лекарства это наука, — ответил Шеффер. — Я учусь этому двадцать лет.

— Ты не уважаешь наших богов.

— Я уважаю всех богов. — Шеффер присел на бревно. — Скажи, старик, ты лечишь травами?

— Да.

— Я тоже. Только мои травы из Европы, а твои с этих островов. Но суть одна. Растения лечат. Боги тут ни при чем.

Кахуна задумался.

— У тебя есть лекарство от лихорадки?

— Есть. Хинная корка. Но она кончилась. Баранов обещал прислать новую.

— Я дам тебе свои травы от лихорадки. А ты дашь мне свои от подагры. Поменяемся.

Шеффер улыбнулся.

— Договорились.

Кахуна ушел, бормоча что-то под нос. Но больше он не жаловался.

— Как вам удалось его утихомирить? — спросил Егор.

— Очень просто. Я признал, что он тоже лекарь. Местные не любят, когда к ним приходят и говорят: «Вы все делаете неправильно».

— А вы так не говорили?

— Нет. Я сказал: «Я делаю по-своему. Вы по-своему. Давайте обмениваться опытом».

Егор покачал головой.

— Хитрый вы, доктор.

— Не хитрый. Дипломатичный.

Место для крепости выбирали три дня. Каумуалии показал Шефферу холм у реки — с него просматривалась вся бухта.

— Здесь был старый храм, — сказал король. — Храм Лоно. Бога дождей. Но его разрушили во время войны.

— Храм? — Шеффер замялся. — Не будет ли это неуважением к богам?

— Богам все равно, — отмахнулся Каумуалии. — А нам нужна защита.

Строительство началось на рассвете. Русские промышленники рубили лес, алеуты таскали камни, гавайцы по приказу короля помогали: возили песок, месили глину, плели циновки.

На третий день возникла проблема.

Русские начали рубить деревья на холме. Толпа гавайцев сбежалась, закричала.

— Это священная роща! — кричал переводчик. — Здесь живут духи предков!

Шеффер поднял руки.

— Стойте! Не рубите!

Подошел к старику, который стоял впереди всех: сгорбленный, с белыми волосами.

— Дедушка, — сказал он через переводчика, — мы не хотим обижать духов. Мы посадим новые деревья. В два раза больше. Где вы скажете.

Старик посмотрел на него подозрительно.

— Поклянись.

— Клянусь, — Шеффер поднял правую руку. — Своей жизнью. Своей карьерой. Своим самоваром.

Последнее прозвучало комично, но старик, не знавший, что такое самовар, воспринял всерьез.

— Хорошо, — сказал он. — Рубите. Но посадите.

Конфликт был исчерпан.

Через две недели стены крепости стояли. Частокол из бревен, две деревянные башни, ворота. Внутри дом для команды, склад для товаров, кузница.

— Назовем ее Елизавета, — сказал Шеффер. — В честь императрицы.

— Императрица это хорошо, — сказал Егор. — Она баба, но правильная. Баранов так велел.

Флаг Российско-Американской компании подняли на рассвете. Белое полотнище с черным двуглавым орлом и лентой в лапах. Ветер хлопнул и крепость стала русской.

В тот вечер Шеффер решил, что пора поднимать дух команды.

— Ребята, — сказал он промышленникам, — мы тут засиделись. Давайте споем что-нибудь русское.

— А гавайцам понравится? — спросил молодой матрос.

— А нам какая разница? Мы для себя поем.

Сели у костра. Егор затянул «Эй, ухнем!» — старую бурлацкую. Матросы подхватили.

Гавайцы, сидевшие поодаль, притихли. Потом самый смелый подошел ближе.

— Что это? — спросил он переводчика.

— Русские песни.

— Громкие.

— Это от души, у русских душа широка.

Шеффер показал гавайцам, как петь. Получилось страшно. Гавайцы не понимали слов, но ритм схватили быстро.

— Сте-е-епь да степь круг-о-м! — орали они, коверкая слова до неузнаваемости. — Путь далек лежи-и-ит!

— Здорово, — сказал Егор. — Только степь тут ни при чем.

— Какая разница? — ответил Шеффер. — Песня красивая.

Потом матросы учили гавайцев плясать по-русски. Гавайцы, привыкшие к плавным движениям хулы, долго не могли понять, зачем нужно приседать и выбрасывать ноги в стороны.

— Так надо! — кричал Егор, приседая и хлопая себя по сапогам. — Это наш танец!

Гавайцы пытались повторять. Получалось смешно: их юбки из тапы разлетались в стороны, бедра двигались совсем не так, как нужно, но от души.

Шеффер сидел на бревне, пил хвойное пиво и смеялся.

— Доктор, — сказал Егор, присаживаясь рядом, — а вы сами-то петь умеете?

— Умею. Но на немецком.

— Спойте.

Шеффер затянул старую баварскую песню про лес, охоту и любовь. Гавайцы затихли. Потом один сказал:

— Грустно.

— Это он про свою невесту поет, — объяснил Егор.

— А где его невеста?

— В Германии. Далеко.

Гавайцы закивали с пониманием.

— У нас тоже так, — сказал старик. — Мужчины уходят в море, женщины ждут. Грустно.

Шеффер допел, вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Хватит грустить. Давайте лучше выпьем.

И они выпили. Еще кавы, еще хвойного пива, еще чего-то местного, сладкого и пьянящего.

Среди женщин, которые приносили еду на стройку, Шеффер заметил одну. Молодую, лет семнадцати-восемнадцати, с длинными черными волосами, украшенными цветами. Звали ее Леилани.

Она часто смотрела на доктора. Сначала украдкой, потом все смелее.

Шеффер, который последние годы видел только матросские рожи и морских котиков, смущался.

— Егор, — спросил он однажды, — почему эта девушка на меня смотрит?

— Потому что вы, доктор, белый и странный, — ответил Егор. — У них белых не видели, наверное.

— А может, ей просто интересно?

— Может, и интересно. Подойдите, поговорите.

Шеффер подошел. Леилани улыбнулась. Зубы белые, глаза черные, в волосах гардения.

— Алоха, — сказал он.

— Алоха, — ответила она на чистом английском. — Ты доктор?

— Да.

— Ты вылечил короля. Все говорят, что ты великий кахуна.

— Я не кахуна. Я обычный врач.

— Кахуна это тот, кто лечит, — она улыбнулась еще шире. — Значит, ты кахуна.

Шеффер не знал, что ответить.

— Ты женат? — спросила Леилани.

— Нет.

— У тебя есть девушка?

— Нет.

— Тогда почему ты такой грустный?

Шеффер задумался.

— Наверное, потому что я далеко от дома.

— А где твой дом?

— В Германии. Очень далеко.

Леилани кивнула.

— У нас говорят: дом там, где твое сердце. Если твое сердце здесь — значит, ты дома.

Она взяла его за руку, положила себе на грудь — туда, где билось сердце.

— Чувствуешь?

Шеффер чувствовал. Сердце билось ровно, спокойно. И почему-то его собственное сердце тоже успокоилось.

— Спасибо, — сказал он, убирая руку. — Ты добрая.

— Я просто говорю правду.

Она ушла, оставив после себя запах цветов.

— Доктор, — сказал Егор, подходя сзади, — вы бы осторожнее. Местные девушки они штука серьезная. Женятся быстро.

— Я не собираюсь жениться, — сказал Шеффер. — Я собираюсь строить крепость.

— Так одно другому не мешает.

Шеффер вздохнул и пошел проверять фальконеты.

Крепость была готова к декабрю. И тут в залив вошла шхуна. Американская. Полосатый флаг, черный борт, на палубе люди с ружьями.

Шеффер выдохнул.

— Ну, началось.

Капитан шхуны оказался здоровенным мужчиной с рыжей бородой и медным лицом. Он спустился в шлюпку, подошел к берегу, оглядел крепость с явным неудовольствием.

— Что это? — спросил он, ткнув пальцем в стены.

— Фактория Российско-Американской компании, — ответил Шеффер на английском. — Мы частные торговцы. Никакого нарушения.

— Частные? — капитан усмехнулся. — С флагом? С пушками?

— Фальконеты для обороны от пиратов, — улыбнулся Шеффер. — Вы же не пират, капитан?

Капитан побагровел.

— Я Джон Харрис, капитан шхуны «Меркурий». И я требую объяснений.

Шеффер развел руками.

— Объяснения просты. Король Каумуалии разрешил нам построить факторию и торговать сандалом. Мы ничьих границ не нарушаем. — Он достал из кармана сверток с договором. — Вот подпись короля. Желаете ознакомиться?

Харрис взял бумагу, бегло просмотрел. Сплюнул.

— Наши торговцы тоже хотели здесь торговать.

— Никто не мешает, — сказал Шеффер. — Рынок свободен. — Он улыбнулся самой обаятельной улыбкой. — Кстати, капитан, вы не хотите купить сандалового дерева? Отличный товар. Китайцы дают хорошую цену.

Харрис посмотрел на него, как на умалишенного.

— Вы что, серьезно?

— Совершенно серьезно. Топоры, ножи, ткани. Или, может быть, вас интересует хвойное пиво? От цинги. Очень полезно.

Капитан молча развернулся, пошел к шлюпке.

— Мы еще вернемся, — крикнул он с воды.

— Будем рады, — ответил Шеффер. — Двери открыты.

Шхуна развернулась и вышла из залива.

Шеффер выдохнул. Вытер пот со лба.

— Пронесло, — сказал Егор.

— Пока да. Но они вернутся. С большими пушками.

— Тогда мы их встретим.

— Чем? Фальконетами и хвойным пивом?

— Доктор, — Егор усмехнулся, — вы главное улыбайтесь. Ваша улыбка страшнее любой пушки.

***

Костер горел посреди двора. Шеффер сидел на бревне, сжимая в руках кружку с хвойным пивом. Над головой звезды. Миллионы звезд — таких ярких, каких он не видел никогда.

Леилани сидела рядом, тихо напевала гавайскую песню.

— О чем она? — спросил Шеффер.

— О том, что море уносит мужчин, но всегда возвращает обратно.

— А если не возвращает?

— Значит, они нашли другой дом.

Шеффер помолчал.

— Егор, — позвал он.

— Чего?

— Вы верите, что у нас получится?

Старый промышленник долго молчал. Потом сказал:

— Доктор, я тридцать лет в этой конторе. Видел, как Баранов из ничего крепость строил. Видел, как Кусков в Калифорнии факторию ставил. И знаю одно: если не бояться и не спешить — все получится.

— А если бояться?

— Тогда ничего не получится.

Шеффер кивнул. Поставил кружку. Достал из кармана лист бумаги, огрызок карандаша.

«Ваше превосходительство, Александр Андреевич, — начал он писать. — Крепость Елизавета заложена. Король Каумуалии подписал договор. Американцы уже здесь, пока ведут себя нахально, но драться не лезут. Местные помогают, девушки красивые, кахуна злой, но мы его утихомирили. Жду подкрепления и новых товаров для обмена. Сандал есть, нужно вывозить. И пришлите, пожалуйста, еще самовар. Один я подарил королю, второй нужен для команды».

Он свернул письмо, сунул за пазуху.

Потом лег прямо на бревно, подложив под голову свернутый сюртук. Леилани накинула ему на плечи свою накидку из тапы.

— Спи, кахуна, — сказала она тихо. — Завтра будет новый день.

Звезды кружились над головой. Океан шумел где-то за стеной.

«Первый шаг сделан, — подумал Шеффер. — Теперь надо держаться».

Он закрыл глаза и уснул — глубоко, без снов, впервые за много месяцев.

А крепость Елизавета стояла на холме у реки Ваимеа, и флаг Российско-Американской компании хлопал на ветру, и где-то далеко на севере, в Ново-Архангельске, старый правитель Русской Америки ждал вестей и тоже смотрел на звезды.

Глава 20. Крепость Елизавета

Декабрь 1815 года встретил крепость Елизавету жарой и тревогой.

Шеффер вышел на стену с кружкой хвойного пива, прищурился от солнца. Океан блестел. Пальмы на берегу стояли неподвижно, ни ветерка.

— Доктор, — Егор поднялся по лестнице, вытирая потное лицо. — На рейде два американских брига.

— Вижу.

— И третий на горизонте. Идут к нам.

Шеффер поднес кружку к губам, но пить не стал. Посмотрел на корабли. Три шхуны — не военные, но с пушками. На флагах — полосатые, звездно-полосатые. Американцы.

— Блокада, — сказал он. — Хотят заморить нас голодом.

— Гавайцы уже не подвозят еду, — Егор сплюнул за стену. — Боятся. Вчера старик с рыбой пришел — я его спрашиваю, чего мало. А он говорит: «Американцы сказали, если будем торговать с вами, сожгут деревню».

— Подлецы.

— Война, доктор. Чего вы хотели?

Шеффер поставил кружку, потер переносицу.

— Усилить караулы. Вдвое. Особенно у склада с порохом.

— Уже сделал, — Егор кивнул. — Я не вчера родился.

Из ворот выбежал молодой промышленник Васька — худой, рыжий, с вечно горящими глазами. В руках фитиль и мешочек с картечью.

— Доктор, можно я из фальконета пальну? — спросил он с надеждой. — По американцам. Хоть разок.

— Нельзя, — сказал Шеффер.

— А далеко? Они вон как стоят, почти на месте.

— Порох береги, дурак! — рявкнул Егор. — У нас его на три залпа, если экономно. А ты баловством заниматься!

— А я не баловством, — обиделся Васька. — Я для острастки. Пусть знают, что мы тут не спим.

Он уже навел фальконет, прицелился. Шеффер хотел остановить, но было поздно.

Грохнуло. Ядро упало в воду саженях в ста от борта американского брига. Взметнулся фонтан брызг. На палубе забегали матросы, заголосили сигнальные рожки.

— Промазал, — сказал Васька с досадой. — Чуть-чуть не долетело.

— А если б долетело? — спросил Шеффер. — Что тогда?

— Тогда бы они знали, что мы серьезно.

— Они бы дали залп из всех пушек, — сказал Егор спокойно. — И нашей крепости пришел бы конец. Потому что у них тридцать пушек, а у нас три. И пороху на час стрельбы.

Васька покраснел, опустил фитиль.

— Я больше не буду.

— Не будешь, — согласился Шеффер. — Потому что я тебя в караулку посажу на три дня. С хлебом и водой.

— Так там же жарко.

— Вот и похудеешь.

Васька вздохнул и поплелся вниз.

Шеффер снова посмотрел на американские корабли. Они стояли на рейде, черные, молчаливые, как звери перед прыжком.

— Егор, — сказал он тихо.

— Чего?

— Они не уйдут. Будут давить.

— Знаю.

— И нам не выстоять одним.

— Тоже знаю.

— А чего не знаешь?

— Не знаю, — Егор посмотрел на север, где в дымке терялся горизонт, — где сейчас Баранов. И когда придет.

Шеффер промолчал. Внутри все сжалось.

Ночь выдалась темной. Луна спряталась за тучами, и крепость утонула в черноте.

Шеффер не спал. Сидел в своей каморке, перебирал бумаги — новое письмо Баранову уже было готово, но отправлять не с кем. Корабли стояли в гавани, но американцы их блокировали.

В дверь постучали.

— Доктор! — голос часового, молодого парня с Кадьяка. — Тревога!

Шеффер выскочил наружу. Со стороны склада с порохом бегали люди с факелами. Кто-то кричал.

— Что случилось?

— Лазутчик, — ответил Егор, появляясь из темноты. — Хотел склад поджечь. Часовой заметил, успел его скрутить.

Шеффер подошел к складу. На земле лежал человек — гаваец, молодой, с перевязанной рукой. Рядом тряпка, пропитанная маслом, и кремень.

— Ты? — спросил Шеффер по-английски.

Гаваец молчал, глядя в землю.

— Кто послал? Американцы?

Молчание.

— Если скажешь отпущу. Если нет утоплю.

Гаваец поднял глаза. В них был страх, но не перед смертью — перед кем-то другим.

— Американцы, — сказал он наконец. — Дали десять долларов. Сказали: подожги получишь еще десять.

Шеффер выпрямился.

— Егор, развяжите его.

— Доктор! — возмутился Егор. — Он же поджигатель!

— Он просто бедный человек, которому нужны были деньги. — Шеффер посмотрел на гавайца. — Ступай. И передай своим хозяевам: если еще раз я их утоплю всех. Вместе с кораблями.

Гаваец встал, поклонился, исчез в темноте.

— Зря вы его отпустили, — проворчал Егор. — Он же все американцам расскажет.

— А я и хочу, чтобы рассказал. Пусть знают, что мы не боимся.

— А мы не боимся?

Шеффер помолчал.

— Боимся, — сказал он честно. — Но показывать нельзя.

На следующее утро американцы прислали парламентера — лодку с белым флагом.

— Требуют переговоров, — доложил Егор. — На пляже. Нейтральная территория.

— Иду.

Шеффер спустился к берегу. Надел сюртук, при шпаге. Для важности взял с собой Егора и двух матросов с ружьями.

На песке уже ждали американцы. Трое. В центре здоровенный детина с рыжей бородой и медным лицом. Левая рука заканчивалась гарпунным крюком.

— Капитан Браун, — представился он, не протягивая руки. — Шхуна «Меркурий».

— Доктор Шеффер, — кивнул тот. — Российско-Американская компания.

— Знаю, кто вы, — Браун усмехнулся. — Вы тот самый немец, который лечит королей и строит крепости там, где не просят.

— Я строю там, где разрешают.

— Король Каумуалии не властен над этими водами, — Браун махнул крюком в сторону залива. — Здесь хозяева мы. Американцы. И мы требуем, чтобы вы убрались с острова.

— Земля куплена у короля, — Шеффер не сдвинулся с места. — Договор подписан. Мы ничьих границ не нарушаем.

— Договор это бумажка, — Браун сплюнул на песок. — А мы реальная сила. У нас три корабля, тридцать пушек и сто пятьдесят человек. У вас деревянная крепость и горстка пьяниц.

— У нас есть хвойное пиво, — сказал Шеффер. — Очень полезно для здоровья.

Браун не оценил.

— Я даю вам три дня, — сказал он, наклоняясь вперед. — Убирайтесь по-хорошему. Иначе мы сотрем вашу крепость в порошок.

— А я даю вам, капитан, один совет, — Шеффер не отступил ни на шаг. — Прочитайте договор. Там есть пункт: в случае вооруженного конфликта Российско-Американская компания оставляет за собой право обратиться к императору. Вы хотите, чтобы в Петербурге узнали, что американские пираты нападают на русские фактории?

Браун побагровел.

— Мы не пираты! Мы законные торговцы!

— А я законный представитель компании, — Шеффер улыбнулся. — И если вы тронете крепость, я лично напишу письмо в Вашингтон, в Лондон и в Париж. Пусть все знают, как капитан Браун воюет с мирными купцами.

Американец молчал. Его лицо перекашивало от злобы.

— Три дня, — повторил он, развернулся и пошел к лодке.

— Будем ждать! — крикнул Шеффер вслед.

— Доктор, — сказал Егор, когда лодка отчалила, — вы ему, конечно, красиво ответили. Но что мы будем делать, когда они вернутся с пушками?

— Молиться, — сказал Шеффер. — И надеяться на чудо.

Чудо не пришло.

На рассвете третьего дня американские корабли снялись с якоря и двинулись к крепости. Шеффер стоял на стене, сжимая подзорную трубу.

— Идут, — сказал он. — Три брига. В кильватерной колонне.

— Зачем в кильватерной? — спросил Васька, которого выпустили из караулки.

— Чтобы стрелять по очереди, — ответил Егор. — Сначала один, потом второй, потом третий. У нас стены не выдержат.

— А пушки?

— Молчи.

Первый залп грянул в восемь утра. Ядра упали в воду, не долетев до крепости саженей тридцать. Взметнулись фонтаны брызг.

— Недолет! — крикнул Егор. — Сто саженей!

— Скорректируют, — сказал Шеффер. — Следующий залп будет ближе.

Он не ошибся. Второй залп лег уже в прибрежных камнях. Третий пробил частокол в двух местах.

— Наши очереди! — скомандовал Шеффер. — По головному!

Три фальконета рявкнули. Ядра ушли в молоко — далеко. Но одно, последнее, чиркнуло по мачте американского брига. С грохотом рухнули обломки, на палубе забегали люди.

— Попадание! — заорал Васька, подпрыгивая. — Есть! Видали, ироды!

— Это случайность, — осадил его Егор. — Больше не повторится.

Но паника на бриге была. Корабли начали разворачиваться, отходить на безопасную дистанцию.

— Уходят? — спросил Шеффер, не веря глазам.

— Перегруппировываются, — сказал Егор. — Сейчас зарядят пушки и вернутся. И тогда нам хана.

Шеффер смотрел на горизонт. Север, откуда должны были прийти корабли, был пуст.

— Баранов, — прошептал он. — Где же вы?

Американцы перестраивались. Браун, видимо, решил подойти ближе, чтобы стрелять наверняка. Бриги двигались медленно, разворачиваясь бортами к крепости.

— Еще полчаса, — сказал Егор. — И они начнут.

— А мы?

— А мы будем стрелять, пока не кончится порох. А потом — шашками.

Шеффер выругался на немецком, французском и английском. Потом на русском.

Вдруг Егор замер.

— Доктор, — сказал он тихо. — Посмотрите.

На горизонте, с севера, шел корабль. Большой. С полными парусами. На мачте флаг. Триколор.

— «Святой Константин», — выдохнул Шеффер. — Ба-ра-нов.

Он не поверил своим глазам. Корабль шел быстро, рассекая волны. На палубе мелькали люди. У пушек матросы в синих куртках.

Американцы тоже заметили. И явно заметили флаг России. На бригах засуетились, начали разворачиваться, не желая международного скандала. Но было поздно.

«Святой Константин» дал залп из всех орудий. Ядра легли прямо между американскими судами. Взметнулись столбы воды. Бриги, охваченные паникой, бросились врассыпную.

— Уходят! — заорал Васька, срывая голос. — Спасаются! Смотрите, как дают деру!

Американцы действительно уходили. Не выстроившись, не перегруппировавшись просто бежали, как зайцы. Шхуна Брауна шла первой, подняв все паруса.

— Доктор, — сказал Егор, глядя на приближающийся «Святой Константин», — а ведь пронесло.

Шеффер не ответил. Он уже бежал к причалу.

Корабль бросил якорь. Спустили шлюпку. На корме стоял Баранов — в сюртуке, с тростью, седой, но прямой, как палка.

— Александр Андреевич! — закричал Шеффер, когда шлюпка подошла к берегу. — Вы как раз вовремя! Еще полчаса и от крепости остались бы одни щепки!

— Знаю, — Баранов ступил на песок, оглядел стены, щербатые от ядер. — Торопился. Даже Кускова в Форт-Россе бросил — сказал, сам разберется.

— А как вы узнали, что нам плохо?

— Письмо ваше получил. — Баранов усмехнулся. — «Американцы давят, жду подкрепления». Ну и помчался. Старый я уже для таких авантюр, но вас бросить нельзя.

Шеффер поклонился.

— Благодарю, Александр Андреевич. Век не забуду.

— Не надо век, — Баранов похлопал его по плечу. — Давайте лучше водки. И рассказывайте, что тут у вас происходит.

Обед устроили в крепости, накрыли стол во дворе, поставили хлеб, рыбу, запеченную свинью. Король Каумуалии прибыл в сопровождении свиты: вожди, кахуна, воины с копьями.

— Король Томари, — представил Шеффер.

— Баранов, — кивнул тот. — Главный правитель Русской Америки.

Каумуалии посмотрел на него с интересом. Старый, седой, но глаза живые, цепкие.

— Ты тот самый русский, который строит корабли и воюет с индейцами?

— Тот самый, — Баранов улыбнулся. — И с американцами теперь, как вижу.

Король засмеялся.

— Хорошие у тебя люди, — сказал он, показывая на Шеффера. — Доктор вылечил мою руку. И самовар подарил. Мне нравится.

— Самовар это хорошо, — согласился Баранов. — А у меня для тебя есть другой подарок.

Он махнул рукой. Матросы внесли кольчугу — стальную, сверкающую, с мелкими кольцами.

— Это защита, — сказал Баранов. — Носи и пули не пробьют. Как я ношу.

Каумуалии взял кольчугу, повертел в руках. Она была тяжелой, но король не показал вида.

— Хороший подарок, — сказал он. — Спасибо.

— И еще, — Баранов достал бочонок. — Хвойное пиво. Пей каждый день будешь здоров.

Король откупорил, понюхал. Поморщился.

— Горькое.

— Зато полезное, — улыбнулся Баранов.

Каумуалии сделал глоток. Лицо его перекосилось, но он проглотил.

— Мужской напиток, — сказал он, отставляя бочонок. — Настоящий мужской.

Свита засмеялась. Баранов тоже.

За обедом говорили о торговле. Шеффер переводил.

— Американцы больше не придут? — спросил король.

— Придут, — честно ответил Баранов. — Но теперь у нас есть пушки. И договор. Ты не продаешь им сандал, только нам. Мы платим хорошую цену.

— А если они силой заберут?

— Тогда мы придем снова. И привезем еще пушек.

Каумуалии кивнул.

— Хорошо. Я согласен.

После обеда, когда король ушел, Баранов остался во дворе один. Шеффер хотел идти с ним, но Егор остановил:

— Пусть побудет один. Старому человеку надо отдохнуть.

Баранов вышел за ворота крепости и побрел вверх по тропинке.

Жара стояла невыносимая — градусов под тридцать, не меньше. Воздух влажный, тяжелый, как в бане. С пальм свисали огромные листья. В кустах копошились ящерицы.

«Ну и местечко, — подумал он, вытирая пот со лба. — Красота, конечно, неописуемая. Но душно. И комары. В Норильске такого нет».

Он вспомнил свою прошлую жизнь. Завод в Норильске, цеха, запах металла и масла. Зимой мороз под пятьдесят, ветер с Таймыра.

А тут рай. Пальмы, океан, цветы. Кокосы падают с деревьев. Рыба сама в руки плывет.

«Ничего себе, — усмехнулся он про себя. — Из Норильска на Гавайи. Только в книжках такое бывает. Или вот, в моей жизни».

Он подошел к большому дереву с широкими листьями — хлебное дерево, как объяснил Шеффер. Плоды висели прямо на стволе, желто-зеленые, размером с дыню.

— А выпечешь как хлеб на вкус, — сказал подошедший Шеффер. — Местные едят. Я пробовал, ничего так.

— Я тоже попробую, — сказал Баранов. — Внукам бы такое повидать.

Шеффер удивленно посмотрел на него, но переспрашивать не стал.

— Красиво тут, Александр Андреевич, — сказал он вместо этого. — Правда?

— Красиво, — согласился Баранов. — Как в раю. Только вот рай этот американцы хотят отобрать.

— Не отдадим.

— Не отдадим, — повторил Баранов и пошел дальше.

Он остановился у обрыва, откуда открывался вид на океан. Вода была бирюзовой, прозрачной, как стекло. На мелководье виднелись кораллы: красные, желтые, синие. Рыбы сновали между ними, яркие, как попугаи.

«Ни хрена себе, — подумал он. — Черное море я помню — там рыба серая, скучная. А тут красота неописуемая».

Вспомнился Крым, Севастополь, где он был в молодости с женой, в конце восьмидесятых. Такая же бирюзовая вода, такие же пальмы — только южные, не гавайские. И воздух такой же теплый.

«Дожил, — усмехнулся он. — Сначала Норильск, потом Калуга, потом Аляска и Калифорния, а теперь Гавайи. И все за какие-то…» — он задумался, — «десять лет по местному времени. А по моему двести лет разницы. Ну, Баранов, ну, Виктор Иванович. Вот это жизнь».

Он постоял еще немного, глядя на закат. Солнце садилось в океан, крася воду в оранжевый и розовый.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Но домой пора. Дела.

И пошел обратно в крепость.

Баранов пробыл на Гавайях три дня. За это время успел осмотреть укрепления, поправить пушки, научить промышленников стрелять залпами.

— Стены надо укрепить, — сказал он Шефферу, показывая на проломы от ядер. — Землей засыпать с внутренней стороны. И бастионы достроить вот здесь и здесь.

— Сделаем, — кивнул Шеффер.

— Пушки оставляю вам. Две дополнительные. И боеприпасы на месяц стрельбы.

— А если американцы вернутся с большими силами?

— Тогда уходите в джунгли. Ждите нас. Мы вернемся.

Шеффер помрачнел.

— Вы думаете, они вернутся?

— Я думаю, они никуда не делись, — сказал Баранов. — Они будут давить. Торговлей, дипломатией, силой. Но вы держитесь.

— Буду держаться.

— И еще, — Баранов понизил голос. — Никаких флагов. Никаких обещаний от имени России. Торгуйте, стройте, лечите короля. Но не давайте повода для войны.

— Понял.

Вечером перед отплытием Баранов собрал всех во дворе. Промышленники, алеуты, Шеффер, Егор — все стояли у костра.

— Спасибо вам, ребята, — сказал он просто. — Выдержали. Не сдались. Это дорогого стоит.

— А вы, Александр Андреевич, — сказал Егор, — спасли нас. Без вас бы нам хана.

— Не хана, — поправил Баранов. — А конец. Но теперь все хорошо. Теперь вы тут хозяева. — Он повернулся к Шефферу. — Доктор, крепость ваша. Фактория ваша. Торгуйте, стройте, расширяйтесь. И помните: главное не спешить.

— Буду помнить, — сказал Шеффер.

— Ну, с Богом.

На рассвете «Святой Константин» снялся с якоря. Баранов стоял на корме, смотрел на крепость. Шеффер махал с причала.

— Возвращайтесь, Александр Андреевич! — кричал он.

— Обязательно! — ответил Баранов. — С подкреплением!

Корабль развернулся, поймал ветер и ушел в океан.

Вечером того же дня Шеффер устроил пир. Достали свежие бочонки хвойного пива, зажарили свинью, натаскали кокосов.

— За победу! — провозгласил Егор, поднимая кружку.

— За победу! — поддержали промышленники.

— И за Баранова! — добавил Шеффер. — Чтобы старый пройдоха еще долго жил и нас не забывал.

— Не забудет, — усмехнулся Егор. — Куда он денется.

Пили, ели, пели песни. Гавайцы принесли свои барабаны, начали плясать. Русские плясали вприсядку.

Васька, который был уже изрядно пьян, влез на стену и начал кричать в сторону океана:

— Эй, американцы! Где вы? Боитесь? То-то же!

— Слезь, дурак, — сказал Егор. — Еще упадешь.

— А я не упаду! — Васька пошатнулся и все-таки упал — прямо в кучу песка. Хорошо, не с высоты.

Все засмеялись.

Шеффер сидел у костра, смотрел на огонь. Рядом примостилась Леилани.

— Ты грустный, кахуна, — сказала она.

— Нет, — ответил Шеффер. — Я просто думаю.

— О чем?

— О том, как странно устроена жизнь. Еще год назад я был пьяницей в Охотске. А теперь комендант крепости на Гавайях.

— Это хорошо?

— Это очень хорошо. — Он взял ее за руку. — И странно.

Леилани улыбнулась.

— У нас говорят: не спрашивай, почему жизнь такая. Просто живи.

— Мудрая мысль, — сказал Шеффер. — Выпьем за это.

И они выпили.

***

Крепость Елизавета стояла на холме, освещенная луной. Флаг компании хлопал на ветру — теперь уже спокойно, без тревоги.

Шеффер сидел на стене, свесив ноги. В руке кружка с хвойным пивом.

«Сделали, — подумал Шеффер. — Выстояли. И теперь будем держаться».

Он достал из кармана свою тетрадь. Дописал:

«Крепость укреплена. Американцы ушли, но вернутся. Пушки оставлены. Ждем новых товаров. Сандал накапливаем, будем вывозить. Леилани шлет привет».

Свернул, сунул за пазуху.

Потом посмотрел на небо. Звезды были огромные, яркие, как будто висели на расстоянии вытянутой руки.

«Странно, — подумал он. — Я приехал сюда, чтобы вернуть себе имя. А нашел дом».

Внизу, во дворе, кто-то заиграл на гармошке. Гавайцы подхватили, запели на своем языке. Получилась странная смесь: русская «Ухнем» на гавайский манер.

Шеффер усмехнулся.

«Жизнь продолжается. И это главное».

Он допил пиво, поставил кружку и спустился вниз к костру, к песням, к новым друзьям.

А где-то далеко в океане «Святой Константин» шел на север, в Ново-Архангельск. Баранов стоял на мостике, смотрел на звезды и думал:

«Выстоят. Должны выстоять. Не зря же я рисковал на старости лет».

И добавил про себя, вспомнив другую песню, из той, прошлой жизни:

«Если к дверям не подходят ключи, вышиби двери плечом. Ты должен быть сильным, ты должен уметь сказать Руки прочь, прочь от меня! Ты должен быть сильным, иначе зачем тебе быть».

А ведь в своей молодости считал это дурью, а сейчас вспоминается с новым смыслом.

Он усмехнулся своим мыслям, поправил воротник и ушел в каюту.

А крепость Елизавета осталась на холме — русская, гавайская, ничья и своя. И флаг компании хлопал на ветру, и звезды светили одинаково ярко для всех: и для старика на севере, и для немца на юге, и для гавайской девушки, которая верила, что дом там, где твое сердце.