Хозяева океана

аннотация и примечания

цикл: Тихоокеанская сага

Хозяева океана (вторая трилогия)

Книга первая

Начало 19 века. Эпоха Наполеоновских войн. Европа в огне. Атлантика и Индия стали ареной битв. Но на Тихом океане своя атмосфера. Китайские пираты, корейское сопротивление, независимые государства Юго-восточной Азии. Спор между Британией и Голландией за Зондские острова, начало экспансии Соединенных Штатов на запад, распад испанских колоний.

В этом котле варится небольшая колония русских первопроходцев, коряков, чукчей, индейцев и авантюристов из разных стран, которая обосновалась на Северо-Западе Америки. Их государство никем не признано. Оно, собственно, и не вполне государство. Население не велико, но их корабли властвуют на всём Тихом океане.

Сотни шхун, спускаемых с верфей Виктории, режут волны на гигантском пространстве от Новой Зеландии до Чукотского носа. Они торгуют, перевозят людей, грузы почту, промышляют кита, котика и калана, добывают удобрения и собирают кокосы на отдаленных островах. Их шкиперы себе на уме, в командах служат настоящие сорвиголовы. Когда потребуется они могут стать пиратами, а когда призовет долг - воинами. И пусть они по большей части индивидуалисты, что заботятся прежде всего о собственном достатке, за их спинами стоит тайная организация под названием Складчина и новая родина.

Настоящая книга является сиквелом к романам первой трилогии: 1. "Сибирский фронтир" https://author.today/work/39921 2. "Быстрее империй" https://author.today/work/43483 3. "Начальник Америки" https://author.today/work/55007

Она продолжит историю колоний на Северо-западе Америки и в Тихом океане.

Глава первая. Новый год

Рождество и Новый год в Виктории отмечали с размахом. Люди готовились загодя. Ребятишки писали письма святому Николаю, а родители или учителя готовили подарки. Посреди Поляны ставили рождественское дерево – обычно подбирали не слишком высокую, зато пушистую сосну, ель или пихту. Его венчала вифлеемская звезда, а ветви украшались зеркальными шарами, фигурками из поливной керамики, разноцветного стекла, игрушками из шёлка и атласа, шелковыми же лентами. Фонари на рождественское дерево не вешали, не столько опасаясь пожара, сколько по причине неудобства с заменой масла или свечей. Но небольшими прожекторами (фонарями с зеркалами и линзами Буффона) подсвечивали украшенное дерево со всех сторон.

В рождественскую неделю светился весь город.

Вечерами включалось газовое освещение набережных. Оно стало уже привычным явлением и поражало великолепием только гостей. На праздник же к газовому пламени добавлялась иллюминация всех прочих видов. Лавки, трактиры, большие и малые компании, простые горожане выставляли в окнах и витринах масляные лампы, сальные, восковые и спермацетовые свечи, особые светильники на угольном дистилляте, спиртовки и даже высушенных местных рыбок, которые горели не хуже всего прочего, хотя и источали не слишком приятный запах.

Бумажные и стеклянные фонари разных цветов, форм и размеров вешали на ветви деревьев, под арками, на двери, ворота. На воду спускали, а в воздух запускали фонарики, сделанные на китайский манер. На углах домов горели факелы, на перекрёстках и площадях – большие чаши-светильники. Тут и там, где позволяла местность, горели костры, возле которых при необходимости грелись прохожие. Топовые и боковые огни на шхунах покачивались на небольших волнах, вызванных пароходиком компании Аткинсонов, который бегал по фьорду Камосак со всей иллюминацией и заодно подсвечивал водную гладь прожектором.

Фонари всевозможных типов люди носили с собой, вешали на кареты, повозки; расцвеченная огнями конка катала людей по городу, украшенный светильниками дилижанс стоял возле гостиницы "Императрица", а с главной станции, что на правом берегу у моста через фьорд, отправлялся время от времени в Эскимальт сверкающий иллюминацией паровик. По ночам на Правом берегу, на пустырях запускались сигнальные ракеты, шипели фейерверки, со свистом метались шутихи, гремели петарды, вращались огненные колеса, горели звезды, бенгальские свечи, струились потоки огня разных очертаний и расцветок. Только на набережных возле порта пиротехнику запретили, чтобы случайно не запалить корабли.

Наверное горожане сжигали за эту неделю трехмесячный запас свечей, лампового масла, пороха, угля и дров, но выглядело всё просто здорово. По вечерам иногда выпадало немного снега, который искрился, придавая городу совсем уж сказочный вид. Снег нарочно не убирали, только скользкие дорожки посыпали черным песком. Частенько вместе с снегом или вместо него шёл дождь и сияние города вновь преображалось, а праздничные огни отражались не только в воде фьорда и гаваней, но и на мокрых мостовых.

Для выходца из сонного южного Сосалито зимний праздник в Виктории казался волшебной сказкой. И Гриша Смородин наслаждался каждой минутой этого чуда вот уже четвертое Рождество подряд. Столица есть столица. Тут всё иначе. Иногда жестче, циничнее, иногда веселее, умнее. Всё здесь на пределе – работа, учёба, отдых, отношения между людьми. Всё кипит и бурлит. А тот, кто желает покоя, может поселиться за городом, спокойно пасти овец, выращивать виноград или держать пасеку.

Хотя Рождество происходило от конкретного и однозначного библейского события, во время его празднования смешались традиции многих народов. Плавильный котел, как называл это явление глава правления Складчины, выдавал странный сплав, в котором ещё угадывались первоначальные составляющие. Немногочисленные в Виктории христианские группы славили Спасителя, сами наряжались в волхвов, а детей наряжали ангелочками; устраивали разнообразные вертепы (выставлялись ящики с панорамой, игрались прямо на улицах сценки людьми или с помощью кукол). Дети и подростки ходили от дома к дому со звездой и колядками, наряжаясь в козлов и прочих ряженных. Последователи учения Расстриги ходили по городу в ярких нарядах со своими оригинальными песнопениями. Местные и пришлые индейцы добавляли праздничной симфонии свои оригинальные нотки. Они украшали лентами деревья, а вечерами зажигали костры на Поляне, наряжались в накидки с изображением ворона, курили трубки, надевали маски и устраивали пляски. От них не отставали выходцы с Камчатки и Чукотки, с Алеутских островов и Аляски, чьи обряды походили на индейские. Китайский вклад в общее дело заключался в громких барабанах и разнообразных драконах, которых проносили по городу. Все следующие дни европейцы, азиаты, островитяне Южных морей, природные американцы и городские индейцы дарили друг другу подарки. Это был как бы дополнительный потлач, хотя здесь не возникало той соревновательности в щедрости, что отличает традиционные потлачи. Подарки не дарили прилюдно, напоказ, заворачивая их в бумагу, ткани, укладывая в коробочки, а внимание оказывали прежде всего детям и членам семьи.

***

Гриша Смородин получил свой неожиданный подарок незадолго до Рождества.

Варвара Ивановна Емонтаева, директор Университета и преподаватель естествознания, отправила его на собеседование в контору Складчины чуть ли не силой.

– Твоя скромность, Гриша, тебя погубит, – сказала она. – Но я стараюсь не допустить, чтобы ты зарывал в землю таланты.

– Но я ещё не закончил работу и статью не дописал.

– Ничего страшного, – улыбнулась креолка. – Я собрала внеочередной ученый совет и мы присвоили тебе степень бакалавра.

В Университете Виктории, в отличие от школы или того же Морского училища, не требовалось проходить определенный курс и сдавать определенные испытания. Здесь имелся большой выбор дисциплин, а обучение могло продолжаться и четыре года, и пять лет, и больше. Как только преподаватели находили студенту подходящее дело, или такое дело находил он сам, его отпускали. Дирекция очень трепетно относилась к устройству учеников. Тем более лучших учеников.

Несмотря на высокое мнение менторов о его способностях, Гриша и представить не мог, что собеседование будет проводить сам Алексей Петрович Тропинин, председатель правления Складчины и вообще личность легендарная не только в Виктории и на Острове, но и на дальних берегах Тихого океана.

Однако именно к Тропинину дворецкий провел студента, когда тот появился у ворот особняка Ивана Американца, служившего Складчине главной конторой.

Алексей Петрович сидел за столом скромного кабинета в простом сюртуке. Его волосы уже побелила седина, а лоб и уголки глаз покрыли морщины. Во всем остальном он выглядел здоровым и полным сил.

Жестом предложив посетителю устроиться в кресле, Тропинин перешёл сразу к делу.

– Варвара Ивановна говорила, что у вас есть склонность к рефлексии, анализу и синтезу, умение вычленять из текста или лекции главное и вдобавок хорошая память, – сказал он, рассматривая Гришу с умеренным интересом. – Что немаловажно, она так же отметила вашу честность. Добавим к этому знание языков, умение красиво и быстро писать и отличные физические кондиции. Говорят, вы неплохой наездник, хорошо фехтуете и стреляете?

– В Сосалито все умеют ездить на лошадях, а что до фехтования, то некоторое время я подумывал стать офицером и взял несколько уроков. Но думаю, что в конце концов, остановился бы на профессии учителя.

– Офицеров у нас и так хватает, да и с учителями проблема решаема, – сказал Тропинин. – А мне требуется личный секретарь, который знал бы всё о моих делах, держал в голове расписание встреч и помогал бы более эффективно распорядиться временем. У меня есть, разумеется, помощники в правлении Складчины, есть и доверенные люди на каждом из моих предприятий. У них своё поле деятельности, а мне нужен человек, который держал бы в уме всё вместе.

И вот в семнадцать неполных лет вместо работы в одной из компаний, вербовки в качестве агента на пограничный форт или на дальний остров, работы учителем или гувернёром, Григорий Михайлович Смородин стал тенью самого влиятельного человека на половине земного шара, пусть эта половина и была сплошь покрыта водой. Просто дух захватывало от перспектив. Он будет посвящён в самые сокровенные тайны Складчины. Будет держать руку на пульсе городской жизни и наблюдать из первого ряда за развитием обширных колоний Тихого океана.

Так ему по крайней мере казалось.

***

По всему городу, а особенно на Поляне днем и ночью работали карусели, со столов и лотков продавали уличную еду и напитки. Особенно расходилась горячая и жирная пища – фаршированные блины, хот-доги, шашлыки, тако, эчпочмаки, корнуэльские пироги, пельмени в берестяных коробочках. Но у штруделей и шарлоток тоже имелись почитатели. Продавались и сладости: леденцовые петушки, пастила, длинные карамельные конфеты в виде тросточки, мармелад, рахат лукум. Прямо под открытым небом стояли самовары и водогрейные котлы. Люди пили горячий шоколад, кофе, чай, травяные и ягодные отвары. Пили глинтвейн, пунш, сбитень и подогретое пиво.

Любители более крепких напитков сидели по кабакам. Злачные заведения работали круглосуточно всю неделю. Многие из них арендовались целиком какой-нибудь компанией. Хотя многие члены высшего общества предпочитали праздновать в клубе "Олимп" на краине города, патио "Императрицы" (самого престижного ресторана в городе, да и во всей стране) собирало свою долю богатых и важных персон. Сквозь застекленную крышу заведения его огни подсвечивали даже хмурое небо. Атриум наполняла атмосфера изысканных блюд, а исполнители на струнных инструментах и пианино меняя друг друга, играли почти без перерыва. Музыка временами добиралась до Поляны. Но здесь играл настоящий оркестр, духовой, и витали запахи более простой еды. А по улицам тут и там звенели колокольчики и играли шарманки.

Разгул чревоугодия сбивал с толку многочисленных русских гостей из Сибири и с Камчатки, у которых Рождество ещё не наступило, а на это время приходился Филиппов пост. Некоторые крепились, но большинство быстро вовлекались в разгул. Сюда, за край земли приезжали люди отчаянные, прагматичные и не особо религиозные. Они приезжали за богатством. А те, кто хранил старую веру, предпочитали более глухие места, а не самый греховный город на обеих берегах океана.

Постепенно и язычники, и христиане вливались в общее светское течение. Программа была насыщенной и не только развлекательной. В один из дней проходил благотворительный футбольный матч между двумя старейшими командами "Арсеналом" и "Гвардией". Все сборы от него шли в госпиталь. Благотворительное представление в пользу сиротского дома давали и в городском театре. Обычно какую-нибудь легкую комедию, вроде "Алхимика" или "Слуги двух господ". В поддержу обитателей богадельни проходил аукцион, куда люди жертвовали различные вещи от украшений до предметов мебели и искусства.

Алексея Петровича Тропинина Гриша увидел возле каруселей, на которых катались и взрослые и дети, несмотря на то, что было уже далеко за полночь.

Начальник гулял со всем своим большим семейством. Его супруга Елена, сноха Лиза, четырехлетняя внучка Виктория. Вместе с ними гулял и шурин Тропинина Дмитрий Чекмазов со своей женой, детьми и внуками. Правда младшего Тропинина в городе не было. Петр Алексеевич служил капитаном "Новой Колумбии" в Северном патруле, а на севере было жарко даже лютой зимой. Индейцы хайда на островах Королевы Шарлотты схлестнулись с европейскими и бостонскими торговцами пушниной, на побережье Аляски лебедевцы воевали с шелеховцами за промыслы и фактории; и те и другие часто сталкивались с местными жителями; а что до тлинкитов, то от них доставалось всем понемногу. Так что у Северного патруля всегда находилась работа.

Но остальное семейство всё было в сборе и гуляло здесь на Поляне. Вместе они составляли один из богатейших и влиятельных кланов Виктории и всего побережья. А ведь даже не подумаешь, глядя на рассевшихся по деревянным лошадкам и слонам весёлых людей.

Заметив Гришу, Тропинин отделился от семейства и направился к секретарю. Для своих пятидесяти пяти лет он выглядел бодрым и полным сил. И лишь немного прихрамывал из-за давней раны, полученной во время битвы в проливе Нутка.

– Я бы предпочел, чтобы зима длилась ровно Рождественскую неделю, – сказал Тропинин молодому человеку. – Чтобы снег выпадал в канун Рождества и исчезал сразу же после Нового года. Порадовать детишек, поиграть в снежки и довольно... А кому нужно, то снега сколько угодно всего в трёх верстах от города.

Рождество и Новый год не уступали по бесшабашному веселью Большому Потлачу, который проходил на полтора-два месяца раньше. А ещё была Масленица и праздник цветения вишни. И единственный летний праздник – День Высадки (город основали летом 1767 года).

Виктория умела гулять. Но умела она и работать. Рождественские святки, которые в других странах продолжались до Крещения, в Виктории укорачивались до недели. Второго января празднования прекращались. Веселье как обрезало и начинались будни.

– Вы все еще живете в кампусе? – спросил Тропинин.

– Да. Варвара Ивановна сказала, что я могу жить в кампусе до конца января, – счёл нужным пояснить Гриша. – Новых студентов всё равно пока нет.

– Тем не менее рекомендую потратить оставшийся выходной на поиски жилья. С началом работы у вас может не остаться времени на такие мелочи. Сходите в трактир, почитайте последнюю "Викторию" с объявлениями.

– Так и сделаю, – пообещал Гриша.

– Я бы рекомендовал снять флигель или квартиру в доходном доме. Обязательно с кабинетом. С вашей зарплаты вы легко сможете платить пять астр в месяц за пару комнат, да еще приплачивать горничной, чтобы наводила порядок. Имейте в виду, времени на ведение хозяйства самому у вас вряд ли будет. Если хотите поселиться в меблирашках, то лучше снимать квартиру у Бочкарева. Скромно, но чисто и главное тихо. У Ясютина проживает много студентов и комнаты слишком маленькие для нормальной работы. У Кривова шумно и суетно, как в порту. Всякий проходящий люд снимает там угол на короткое время.

Легендарные в Виктории имена звучали из уст Тропинина обыденно. Шкиперы и приказчики старой Компании давно уже взяли за привычку вкладывать накопления в доходные дома. По работе они знали, что морская торговля отрасль беспокойная и не отличается постоянством, чтобы надежно обеспечить старость. Комнаты же с квартирами в условиях бурно растущего города имели устойчивый спрос, а управление домами не требовало от стариков особых усилий. Поэтому к выходу на покой многие из ветеранов обзаводились домом или двумя под сдачу жильцам. И только обеспечив таким образом тыл, решались вкладывать средства в более рисковые предприятия.

Новый год длился уже несколько часов. Цифры "1800" на Поляне догорели и погасли. Народ расходился по домам, отсыпаться и готовиться к свершениям. Все поздравляли друг друга с новым годом и новым веком, что вызывало у Алексея Петровича раздражение.

– Я даже статью в газете поместил с разъяснением, что век начинается с концом тысяча восьмисотого года, а не с его началом. Но куда там! Два нолика на конце заворожили их как глаза филина... хотя... быть может, им всем просто захотелось большого праздника.

– Думаю через год они наконец согласятся с вами и отпразднуют новый век ещё раз, – сказал секретарь.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Тропинин.

Смешок заставил Гришу поёжиться. Он старался, чтобы его слова не звучали подобострастно. Молодой человек пока еще не определился, как можно разговаривать с начальством, и не желал выглядеть жополизом. Даже если рядом не имелось никого, кто бы мог ему предъявить подобное обвинение.

– А ведь в этом году мы уйдем от России вперед ещё на одни сутки, – задумчиво произнёс Тропинин. – У нас год будет обычным, не високосным, а Россия проживет лишний день в феврале. Хотя, в некотором смысле, мы ушли вперед уже на добрую сотню лет.

Глава вторая. За тех, кто в пути!

Первое января 1800 года. Южная часть Тихого океана. Великое Южное море, как значилось это пространство на европейских картах. Два месяца пути – ни клочка суши, ни клочка паруса. Порывистый ветер, низкие тучи, тёплый тропический дождь. Молодой шкипер Митя Чеснишин стоял за штурвалом в одной рубахе, радуясь и тому, и другому, и третьему. Он сильно рисковал, отправляясь сюда. Зимой здесь, в районе экватора, погода стояла неверная. Мог задуть любой ветер, могло принести бурю, а могло и заштилить на неделю, а то и больше. И это посреди самого большого на Земле пространства без суши.

Однако, никакого иного выхода он не видел. Груза на Нука-Хива им не предложили. Что и не удивительно – колония американцев там пока обитала небольшая, а местные жители из племени те-и-и не производили ничего кроме все тех же продуктов, какие можно встретить на любом тихоокеанском острове. В то же время пища туземцев не была слишком скудной, как на более южных островах, чтобы разносолы пришельцев могли соблазнить их покончить с дикостью. Возможно, лет через пять или десять колонисты смогут подобрать ключик к сердцам туземцев, убедить их заняться заготовкой сандалового дерева, выращиванием индиго, кофе или хотя бы кокосовых пальм. Тогда на остров потянутся торговые корабли, фактория компании Южных морей превратится в городок, а природные жители понемногу приобщатся к цивилизации. Пока же, если не считать доступных женщин, Нука-Хива не мог похвастать ничем.

Доступные женщины несколько оживили команду, которая уже изнывала от жизни на крошечной палубе посреди океана и тяготилась вечным пребыванием на грани нищеты. Бизнес у Мити не шёл, несмотря на все его ухищрения. И времени, чтобы спастись от разорения у него оставалось немного.

Поэтому, пока команда забавлялась с островитянками, шкипер сидел за картой и размышлял. Остров Нука-Хива (вместе с несколькими соседними) считался своеобразным тупиком Южных морей, за которым для торговой шхуны не имелось ничего интересного – огромный пустой океан, а на его краю лишь берег испанской Америки. Не удивительно, что сюда редко кто забирался, если не считать редких пока китобоев. Большинство торговых шхун Виктории предпочитало искать удачи в западной части океана, где и разнообразных островов больше и товаров на них, и к Кантону с Макао ближе.

Все последние месяцы судьба загоняла его шхуну на край света, точно охотничьи псы матёрого зверя. И теперь он не мог просто вернуться пустым на Оаху. В это время года, он почти наверняка надолго завис бы там без контракта. За пару месяцев его средства подошли бы к концу, а команда просто списалась бы на берег.

После долгих раздумий Митя принял решение. Сложное, так как предстояло уйти ещё дальше от цивилизации, туда, где не стоит ждать помощи, а если кого и встретишь, то это будут испанцы, жаждущие всадить тебе ядро в борт или шпагу в грудь. Хорошо, что зимой встречное течение в районе экватора ослабевает, а иногда прекращается вовсе. Это был небольшой плюс. Он потеряет на переход те же самые два месяца, что затратил бы на путь к Оаху, с той лишь разницей, что команде некуда будет уйти. Зато у Мити появлялся шанс выбраться из заколдованного круга неудач.

Решение идти на Галапагос выглядело крайне рискованным. Коварные течения между островами погубили уже не один корабль. К тому же ни на какой коммерческий груз для шхуны рассчитывать не стоило. Архипелаг был необитаем. Разве что случайный китобой из Виктории или с Уналашки мог скинуть добычу для доставки в порт, дабы продолжить промысел налегке. Но такая встреча оказалась бы сродни чуду.

Нет. Митя рассчитывал не на случай. У него имелся план. Худой или нет, но план. Правда команде предстоит поработать заготовителями и ловцами... потому что он собирался наполнить трюмы серой, гуано, наловить больших черепах, игуан и доставить всё это на Остров. Он прикинул, что сможет выручить у ресторана "Императрица"за каждую черепаху по сотне астр. То есть пять черепах принесли бы ему доход равный годовой зарплате шкипера. С игуанами уверенности было меньше. Идея привезти большую ящерицу и продать какому-нибудь богатею в качестве домашнего питомца, давно не являлась оригинальной, и отнюдь не Митя до неё первым додумался. Проблема заключалась в том, что игуаны в отличие от черепах, дохли в дороге. Единственная выжившая особь обитала в Университете в особой комнате, светлой и теплой. Кормили её огурцами, вместо привычных кактусов, регулярно подсыпали в застекленную клетку горячий песок и старались не дышать в её сторону. Живой товар – дело сложное.

С гуано проще. Его охотно покупала и фабрика удобрений в Сосалито и пороховой завод в Виктории. И там и там платили по астре за десятиведерную бочку. За серу платили втрое больше. Оба этих продукта добывали понемногу по всему океану, но везде на раскопках уже сидели хозяева. А Галапагос всё ещё считались ничьими. Плавать туда специально было невыгодно, и Митя рискнул лишь от того, что оказался относительно рядом. Относительно, это почти половина океана. Огромные пространства водной пустыни без единого островка. Ближе никто из тихоокеанцев оказаться просто не мог.

Помимо долгого пути и сложной навигации встали перед шкипером и другие проблемы. Пустых бочек на борту имелось в обрез. Митя подумывал сделать выгородки в трюме, чтобы просто засыпать гуано туда. Он, однако, не знал, как поведет себя материал, если вдруг обнаружится течь, как это скажется на его свойствах, а значит и стоимости? Не попортит ли его морская вода? С серой иная проблема – промысел это опасный, вредный для здоровья, а времени занимает уйму.

Зато вся прибыль достанется команде.

***

В шесть часов утра из казёнки выбрался Сарапул. Потянулся, подошел к бочке с дождевой водой, ополоснул лицо. У матроса хватило бы ума выпить из бочки, но он наткнулся на твердый взгляд шкипера и отступил. Поглядев на низкие тучи и глубоко вздохнув, Сарапул взялся за уборку.

Более неприспособленного к морскому делу человека трудно себе представить. Но Мите выбирать не приходилось. Со шкипером-молокососом мало кто желал отправляться в море. "Он нас потопит, как пить дать!" – таково царило единодушное мнение среди опытных моряков. А Сарапул никогда не отказывал, хотя матросом считался никудышным. Не потому, что не желал научиться морскому делу, нет, он любил море, но вот способностей к обучению не имел никаких.

***

Выслушав его план, команда возроптала, но подчинилась. Чеснишин был не только шкипером но и владельцем шхуны. Хозяином, с какой стороны не посмотри. Они же работали не за пай, а получали зарплату. Не их дело, куда шхуна идёт и какой груз перевозит. Конечно, при желании любой из команды мог получить расчет в каждом из посещаемых портов. Но на Нука-Хива среди людоедов, разрисованных, как китайские вазы, никто из матросов оставаться не захотел. Корабли туда заходили редко, застрять можно было надолго, а жизнь в фактории не выглядела привлекательной. Если не считать женщин. Но не женщинами едиными... В колонистах моряки впервые, наверное, увидели людей более удалых и отчаянных, чем они сами, покоряющие на утлой посудинке величайший океан Земли.

Митя давно осознал, что море способно разрушить любой самый надежный план. Он рассчитывал к Рождеству оказаться в Виктории, а оказался даже южнее острова Рождества. Дома их ждали друзья, жёны, родственники. В городе обещали устроить большой праздник по встрече нового столетия. Хотя газета "Виктория" утверждала, что сия круглая дата состоится лишь через год, ей, несмотря на авторитет, мало кто верил. Как же? Ведь два нуля на конце года светились как маяки в створе пролива. Куда уж круглее?

Сейчас Мите было не до научных споров. Он поставил на карту не только жизнь, что было в принципе привычным делом, но и карьеру независимого судовладельца и шкипера. И если дело сорвется, то шхуну придется продать, а ему самому предстояло в лучшем случае несколько лет ходить подшкипером, пока подвернется следующий шанс встать у кормила.

***

Тем временем, вымыв палубу и начистив корабельную медь, Сарапул взялся за рыбалку. Он отмотал с катушки леску, прикрепил на конец приманку, в виде разлохмаченного куска яркой тряпки со спрятанными крючками, и забросил снасть за корму. В Морском журнале писали, что при удаче в этих водах можно поймать тунца или рыбу-меч, но чаще попадаются акулы. За месяц с лишним пути Сарапул смог вытащить только чудную рыбу с плоской головой. Она походила на обрубок нормальной рыбы, впрочем, оказалась вполне съедобной.

– Не забудь надеть рукавицы, – напомнил Сарапулу Митя. – Не то останешься без пальцев, если вдруг клюнет.

Подумав и взглянув на часы, он легонько пнул Малыша Тека, с которым нёс ночную вахту и которому позволил вздремнуть немного. Малыш поднялся с бухты троса, на котором сидел, прислонившись спиной к казенке, ополоснул лицо в бочке с водой.

– Надо бросить лаг, – сказал Митя.

Молодой индеец кивнул, взял в ящике вьюшку с намотанным лаглинем и отправился на руслень. Митя старался побыстрее натаскать матроса, чтобы тот мог нести вахту. Ни Сарапул, ни Пулька для этого не подходили, а Малыш уже прилично разбирался в навигации, ему лишь не хватало практики и усердия.

За четверть часа до восьми утра из казёнки показался помощник шкипера, или подшкипер, как ещё называли второго человека на корабле. Помощник вышел с двумя кружками кофе. Одну протянул Мите другую оставил себе. Звали его Семён Барахсанов и он ни много ни мало приходился племянником знаменитому Яшке Дальнобойщику. Помощник стал, наверное, лучшим приобретением "Незевая". Он закончил Морское училище и давно мог сам управлять шхуной в компании Рытова или в любой другой, но неожиданно для всех поругался со знаменитым дядей. По какой причине, никто не знал, а он сам не рассказывал. Так или иначе, другие корабельщики отказывали ему в найме то ли опасаясь недовольства Якова Семёновича, то ли предполагая вздорный характер Барахсанова. У Мити же выбора не имелось. Грамотный помощник ему требовался позарез. Он принял Семёна в команду и не прогадал.

Барахсанов раскурил трубку. Осмотрел паруса, взглянул на часы, на компас.

– Ветер зашёл к зюйду на один румб, – сказал Митя. – Даем четыре узла с четвертью. Курс держать прежний. В общем, принимай вахту.

Вахты они поделили по восемь часов, а не по четыре, как полагалось на большинстве флотов. Но на шхуне с маленьким экипажем так получалось проще. Ещё лучше было бы устроить три шестичасовые вахты, тогда дежурства сдвигались бы каждые сутки. Но для лишней вахты требовался ещё один грамотный мореход. Малыш Тек мог таким стать только через несколько месяцев.

Последним на палубе появился Фёдор Пулька. Самый старый матрос на шхуне. Как и Сарапул он родился в России, то есть по ту сторону Уральского хребта. В свое время, а именно десять лет назад, Пулька сбежал с российского парусника "Сокол", когда тот стоял в Виктории. Тогда, после битвы за Нутку, колонии неплохо пополнились свежей кровью с русских, испанских и английских кораблей. Ни на одном флоте мира жизнь простого матроса не считалась легкой. Беглецы долго отсиживались на хуторах в глубине Острова, но понемногу возвращались к привычному морскому делу.

– Эх, сколько ещё нам плавать-то, – заметил Пулька, оглядывая пустой горизонт. – Ни баб, ни еды нормальной.

Консервы давно кончились, солонину он не признавал. Рыбу не любил тоже, предпочитая свежее мясо, зелень и особенно чеснок.

– Остался бы на Нука-Хива, – сказал Барахсанов.

– Среди людоедов-то? – возразил Пулька.

– Ну так и что, что людоедов? – спокойно сказал Барахсанов. – Если, допустим, убьют, тебе всё равно будет, съедят тебя потом или закопают.

– Уж лучше пусть закопают.

– А как закопают, то там съедят черви, а если похоронят в море, то съедят рыбы и раки. Нам суждено быть съеденными так или иначе.

Ровно в восемь сдав вахту Барахсанову,Митя прошелся по шхуне. Заглянув за борт, понаблюдал за течением воды. Осмотрел крепления, натяжение парусов, веревок. Спустился с фонарем в трюм проверил, нет ли течи, затем потыкал и постучал свайкой по шпангоутам. Обычно он проводил тщательный осмотр в порту, но плавание затянулось и следовало держать ухо востро. Особенно в южных широтах, где дерево быстрее, чем огонь на пожаре, съедала всякая тропическая гниль или червь. Повреждений, однако, не обнаружилось, набор всё ещё оставался крепким. Митя ласково провел ладонью по выжженному на бимсе клейму и номеру.

Шестая серия, как назвали этот тип корабелы Эскимальта. Довольно старая по нынешним меркам. На части шпангоутов, на всех крупных деревьях набора значились цифры 06022. На случай кораблекрушения или захвата, да и вообще для порядка. Шестая серия, двадцать второе изделие.

Мальчишкой он бегал из Туземного городка, где проживал с мамой и младшим братом, на Новую набережную или к Торговой гавани, иногда даже дальше на берег пролива. И там, заняв место на холме, рассматривал проходящие, прибывающие и отходящие корабли. Все пацаны их компании разбирались в деталях рангоута и такелажа, легко отличали шхуны различных серий, знали по именам владельцев и шкиперов. Как и все остальные Митя мечтал сам стать когда-нибудь шкипером. Но в отличие от большинства мальцов, которые только мечтали, они с Сашкой Загайновым с малых лет искали путь осуществить мечту.

Прежде всего ему требовалось получить квалификацию. Наиболее верным путем считалось устроиться юнгами на торговую шхуну. Желательно на ту, что ходила к другому берегу океана – в Кантон или даже в Индию. Но такие вакансии отрывались нечасто. А на промысловой шхуне многому не научишься, она чаще стоит на якоре, чем плавает. Сашке в конце концов повезло, а Мите нет. Тем более, что на его попечении оказалась больная мать и младший братишка.

Другой путь лежал через Морское училище. Но обучение там стоило дорого, а собрать нужную сумму предстояло ему одному, у матери лишних средств не имелось. Найти работу, впрочем, не составляло труда. Складчина и городской совет заботились о том, чтобы никто в городе не голодал. Для детей и подростков всегда имелось несколько десятков вакансий от почтового курьера до уборки лошадиного дерьма с мостовых. Митя перепробовал многое из этого списка. Однажды целое лето ему пришлось поработать разносчиком льда в паевом товариществе "Холод". Нужно было засыпать колотый лёд из мешков в особые ящики под окнами домов, чьи хозяева подписались на обслуживание у товарищества. Зимой он чистил котлы от накипи, выгребал из топок золу, поработал и на самой грязной работе – очистке общественных выгребных ям.

Зато Морское училище открывало прямую дорогу к командованию, в то время как обычным путем, начиная с юнги, пришлось бы взбираться по должностной лестнице долгие годы. Тем более, что Митя Чеснишин не хотел работать по найму, он желал обладать собственной шхуной и быть хозяином самому себе.

В шестнадцать лет ему удалось скопить достаточно денег, чтобы стать самым молодым шкипером за штурвалом собственной шхуны за всю историю Виктории. Конечно Митя мог позволить себе только подержанную шхуну. Та, что он в конце концов приобрел, повидала виды, но все ещё годилась для плавания. Шхуну он называл "Незевай" в честь популярного в Виктории виски. Хотя пил молодой шкипер весьма умеренно, очень уж ему нравилось такое название.

Нет ничего прекраснее обладания собственным судном. Особенно таким судном, как "Незевай". Шхуны Эскимальта независимо от серии узнавали на всех берегах Тихого океана. Узнавали и в Индийском океане, и в Атлантике. Покупали охотно. Недорогие, очень быстрые, пусть груза они брали всего ничего, зато и команда требовалась небольшая. То что надо для контрабандистов, зверобоев, китоловов, торговцев Южных морей или аргонавтов, рискующих ходить вокруг Горна.

Так или иначе, он стал членом довольно узкой корпорации шкиперов. И хотя был куда беднее прочих, разницу мог увидеть лишь очень опытный глаз. Митя владел старой подержанной шхуной, которую пришлось долго доводить до ума и которая запросто могла пойти на дрова не купи он её. Митя жил в доме, пусть совсем крохотном и на окраине города, но в своём собственном. Дом этот был обставлен старой мебелью, купленной на распродаже, такой же старой как китайский сервиз, приобретенный в ломбарде на Английской улице – в наборе не хватало одного предмета, а у молочного кувшина прежние владельцы отбили ручку. Но сервиз есть сервиз, не так ли? Он приобрёл готовую фабричную шляпу в Доме моды, а не заказал в мастерской. Это же касалось джинсов, рубах, замшевой куртки и других предметов одежды. Даже газету Митя часто читал на щите на Главной набережной, куда её вывешивали после полудня, а не покупал утром в кофейне или у мальчишек разносчиков.

Все эти мелочи не имели значения. Он стал одним из них. Одним из племени хозяев океана.

***

Закончив инспекцию, Митя отправился спать. Каюта шкипера занимала почти четвертую часть казёнки, что позволяло разместиться с относительным комфортом. Койка, стол, несколько рундуков, ряд подвесных полок и шкафчиков. А также привинченный намертво к палубе огромный несгораемый шкаф с оружием, деньгами и документами. Митя достал бутылку виски, налил на два пальца в стакан. Как шкипер и владелец судна он позволял себе выпивать без компании, да и виски использовал скорее в качестве снотворного после долгой вахты.

– За тех кто в пути! – произнес он традиционный тост.

Жители Виктории и всего Северо-Запада Америки не пили за императора, короля, президента или какого-то ещё властителя. Эта страна держалась на моряках, охотниках, погонщиках собак, лошадей или мулов. На первопроходцах, пионерах, как называли их англичане. За них и пили. Так было принято. Так повелось.

Глава третья. На краю света

Из сладких снов, в которых фигурировали одновременно Туземный городок с его злачными заведениями, жена его друга Сашки Загайнова и молодые туземки с Нука-Хива, Митю вырвал громкий голос Сарапула:

– Вижу парус!

При всем своем тугодумстве матрос был глазастым и внимательным. Его зрение не было испорчено чтением учебников при свечах, наблюдением за звёздами, планетами или Солнцем. Занимаясь работой на палубе или следя за леской, он не забывал осматривать горизонт. И всё подмечал.

Митя не без труда выбрался из койки. Из-за того, что шхуна шла круто к ветру, койка далеко отклонялась от вертикали. На другом галсе тело по крайней мере упиралась в перегородку, а теперь висело в пространстве и покачивалось точно маятник башенных часов. Сравнение направило мысль в нужное русло. Ступив босыми ногами на прохладные доски, Митя взглянул на карманные часы, что в такт койке покачивались на гвоздике (это была копия хронометра Арнольда, производимая мастерской господина Соболева). До смены вахты оставалось еще часа три, но он вполне выспался.

Сполоснув лицо Митя набросил куртку на голое тело, взял хронометр, зрительную трубу и вышел на палубу.

Ветер остался прежним, может быть лишь немного стих, зато дождя и туч больше не было. А вышедшее, наконец, солнце позволило провести обсервацию, что пришлось кстати, потому что два предыдущих полдня они пропустили.

– Наше положение? – спросил Чеснишин у помощника.

– Половина градуса южной широты, – ответил Барахсанов. – Долгота примерно двести семьдесят, восточная.

В Виктории традиционно считали все меридианы по единой нумерации к востоку сперва от Петербурга, потом от Гринвича, сколько бы их не вышло. Первопроходцы двигались встречь солнцу и цифры ползли вместе с ними. На некоторых европейских картах местные долготы числилась западными, оно и не мудрено, если плыть вокруг Горна. Но вообще какого-то единого подхода среди мореходов не имелось.

– Идем норд-ост-тень-ост, – закончил доклад Барахсанов. – Думаю Галапагосские острова мы увидим не сегодня, так завтра.

– Отлично.

Митя сверил хронометр с палубными часами и убрал в кармашек. Время, как и меридианы, пришло вместе с первопроходцами, поэтому календарный день начинался в Виктории раньше всех на Земле. И год, кстати, тоже. Митя мимоходом подумал, что совсем рядом лежит огромная страна, в которой новый год ещё даже не наступил.

– В какой стороне парус? – спросил он у Сарапула.

Тот показал рукой на юго-запад. Сколько шкипер не всматривался вдаль, он смог увидеть лишь малое пятнышко на горизонте. Митя уже собрался вытащить зрительную трубу, но передумал, перебросил через голову ремешок футляра и полез по вантам на верхушку грот мачты. Стеньгу они убрали две недели назад, поэтому он обхватил ванту, закрепился, как следует, и только тогда достал трубу.

Да это был парус. Причем знакомый парус. С высоты Митя увидел его целиком, хотя корпус судна всё ещё скрывался в волнах. Будь парусники чуть ближе, шкипер, наверное, смог бы опознать серию шхуны, но то, что она спущена с верфей Эскимальта, он уже сейчас мог сказать наверняка.

Каждые два-три года верфи Эскимальта обновляли проект, изменяя или добавляя иногда незаметные глазу детали, но сохраняя прежнюю основу. От серии к серии шхуны становились лучше, быстрее, ходили круче к ветру, приближаясь к некоему идеалу. Менялся раскрой парусов, высота и наклон мачт, рулевая система, ставились лебедки. Всё больше появлялось стальных элементов, даже киль и шпангоут теперь собирали из пропитанного особыми смолами дерева и стальных полос. Но силуэт оставался прежним, не считая чуть более узкой кормы и всё более острого носа – две почти одинаковые по высоте мачты, гафельная оснастка, граненый корпус, чуть скошенная транцевая корма, длинный бушприт, лежащий почти параллельный воде. И замечательный фока-стаксель. Только у шхун, рожденных на верфях Эскимальта и оснащенных в Виктории, ставили перекрывающий стаксель. То есть, если его развернуть вдоль оси корабля, он своим шкотовым углом заходил на пять-семь, а то и больше футов за фок мачту, тем самым забирая при работе каждую частичку ветра.

Курс незнакомого парусника пересекал курс "Незевая". До встречи по первой прикидке оставалось ещё несколько часов, и Мите не терпелось узнать, откуда здесь появилась шхуна из Виктории? Какой-нибудь китобой?

На китобой судно не походило. Китобои устраивали так называемое воронье гнездо на грот-мачте, чтобы день напролет наблюдать за горизонтом, высматривая стада китов. На убогом пятачке салинга или на вантах, так как сейчас стоял Митя, целый день не выдержать. В вороньем же гнезде, похожем на большую кадку или корзину, можно было расположиться с комфортом. Стенки защищали от ветра, а места имелось достаточно, чтобы иметь под рукой не только зрительную трубу но и кусок мяса с хлебом и баклажку воды, а то и чего покрепче. Многие, как говорят, и нужду справляют не спускаясь на палубу.

Ничего похожего на воронье гнездо на паруснике Митя не увидел, привычного для китобоя дыма не увидел тоже, а значит тот занимался каким-то иным промыслом. Скорее всего был таким же трудягой-торговцем, как "Незевай".

***

Митю распирало от счастья, когда он получил из рук Чихотки корабельную крепость. Он пребывал на вершине счастья аж несколько дней, пока не осознал, какие трудности его ожидали. Перед ним встали три серьезные задачи: набор команды при полном отсутствии репутации; ремонт шхуны, требующий дополнительных средств, которых у юного шкипера не имелось; и последнее по очереди, но не по значению – поиск фрахта.

Он не мог нанять одних неучей вроде Сарапула или знакомых индейцев из Туземного городка, вроде Малыша Тека. Шхуна нуждалась в помощнике шкипера, способном нести вахту, в паре умелых матросов, знающих море. Привлечь таких мог только опытный мореход, а как ему набраться опыта, не совершив ни одного рейса? Получался замкнутый круг.

Поначалу приходилось брать кого попало. Случайные люди плохо сбивались в команду и уходили после каждого плавания, некоторые сбегали на первой же стоянке. Постоянно с Чеснишиным оставался только Сарапул – сухопутный неумеха, легендарный человек в Виктории и предмет для постоянных насмешек. Он не понимал навигацию, не читал карту, не помнил созвездия. Он путался в терминологии и боялся лазить на мачту. С другой стороны, он был исполнительным во всем, что удавалось втолковать. Пользуясь природной силушкой Сарапул легко ставил нижние паруса, брал рифы, выбирал шкоты, сидел на веслах в шлюпке. Но такого не оставишь на вахте, не поставишь за штурвал.

"Незевай" сделал несколько рейсов вдоль Острова, заходил в прибрежные проливы, возил торговцев к квакиутлям в Навитти, к хайда в Киустье; несколько раз сходил по Внутреннему морю, углубляясь в опасные южные фьорды. Плавать вдоль скалистых берегов то ещё развлечение. Риска много, а доход невелик. Это работа для баркасов и барж, для извергающих дым пароходов, которым нипочем ветер. Митя почти ничего не заработал для себя и питался целый год остатками корабельных припасов, но хотя бы оплатил все счета и постепенно доработал оснастку шхуны, поправил корпус, покрасил борта и днища особой краской, что предотвращает обрастание. Понемногу собралась и надежная команда. И только после этого "Незевай" был готов к дальнему переходу.

Оставалась самая малость – найти груз. Некоторые независимые шкиперы сами вкладывались в товар и торговали на дальних берегах, островах, в Кантоне. Но Митя не располагал начальным капиталом для подобных операций. Он мог рассчитывать только на фрахт и в Виктории имелось несколько способов его получить. Выгоднее всего было обзавестись постоянным клиентом, например, сесть на перевозку грузов какой-нибудь небольшой компании (большие предпочитали иметь собственный флот). Правда такой контракт обычно получали по знакомству, а у Мити со связями не сложилось. Более реальным, хотя и хлопотным считалось найти клиента на один рейс. На бирже в Торговом порту ежедневно выставлялось несколько предложений. Однако почти все заявки сопровождались требованиями или оговорками, которые Мите не подходили: владельцы грузов или запрашивали опытную команду или требовали страховку, а молодому шкиперу страховая премия обошлась бы слишком дорого. Репутация и тут играла главную роль.

К счастью страхование грузов ещё не вошло в привычку, тем более не являлось обязательным. Без страховки выходило дешевле, и риск часто оправдывал себя. Кроме обычных заявок проводились аукционы на доставку срочного груза, которые выигрывал любой, кто предложит меньшую цену. Но основную надежду Митя возлагал на пассажиров и небольшие грузы, которые разные люди пытались пристроить в качестве попутных. Чтобы окупить такой рейс приходилось составлять сборную партию, а это вызывало напряжение душевных сил, сильнейшую головную боль, постоянную беготню и хлопоты с согласованием. Одни клиенты требовали быстрой отправки, пока другие раздумывали, не найти ли более дешевый вариант, а третьи вдруг вспоминали, что их груз нужно дополнить или переупаковать, пассажиры роптали, дети плакали, скотина мычала и блеяла.

В сущности Чеснишину приходилось подбирать крошки со стола более удачливых и опытных мореходов.

"Ты не расстраивайся, – утешал его Сашка Загайнов, друг детства, который сразу решил, что лучше пойти в матросы, а голова от тригонометрии и астрономии пусть болит у особо умных. – Вся торговля держится на таких как ты. Вы смазка торгового флота, заполняете мелкие неровности собственным жирком, ставя на кон судьбу. Но такова жизнь. Походишь лет пять, обрастешь клиентурой, тебя будут знать, доверять".

Сам Сашка давно пристроился на корабль Компании южных морей. Обзавелся семейством и, что называется, в ус не дул. Пока Митя учился, зарабатывал на содержание больной матери, младшего брата, на покупку дома и шхуны, Загайнов уже числился среди умелых матросов, которые всегда нарасхват. Хорошо зарабатывал, приторговывал тем, что привозил из плавания. На скромную жизнь хватало, а к звездам он не тянулся.

И вот полгода назад Чеснишину улыбнулась удача. Он получил ордер на доставку партии новых бочек для Гавайской сахарной компании. Хотя бочки и считались пустыми, шхуна осела, как при полном грузе. Дело в том, что бочки, предназначенные под ром, заливали смесью пресной воды и дешевого спирта. Это позволяло выиграть время на подготовку – на Оаху бочки почти сразу пускали в дело, заполняя их ромом. Работа команды заключалась помимо прочего в ежедневном осмотре груза и выявлении протечек. Именно дополнительная работа позволила "Незеваю" обойти конкурентов. Даже дешевый спирт от первой перегонки, причем сильно разбавленный, мог соблазнить иных матросов, а поэтому заказчик выбрал самый непьющий экипаж. Даром, что шхуна называлась в честь виски.

На Оаху найти груз было сложнее, но Мите вновь повезло. Одна из компанейских шхун напоролась на коралловый риф при входе в Жемчужную гавань и потребовала длительного ремонта, а доставку её груза и пассажиров для колоний на островах Рождества и Нука-Хива, местный приказчик выставил на торги. Претендентов оказалось немного, Чеснишин запросил меньшую цену и выиграл. Правда меньшая сумма означала, что хотя команда и получит за рейс зарплату, без обратного груза прибыль опять не появится. А где взять обратный груз?

Вот почему Митя решил идти на Галапагос, вступая в область неизведанного, как в географическом, так и в экономическом смысле.

***

Он уже собирался спуститься вниз, как вдруг разглядел то, что с палубы станет видно ещё не скоро. За шхуной, примерно в миле, гнался чуть более крупный корабль с оснасткой брига. В пользу того, что он именно гнался, а не просто плыл в том же направлении (что вообще говоря для этих мест стало бы редчайшим событием), намекало напряжение на обоих кораблях. Движения людей Митя разглядеть бы не смог – паруса закрывали от взора всё, что происходило на палубах, да и дистанция все ещё оставалась большой. Но детали говорили за себя сами. Несмотря на довольно крепкий ветер, обе команды до максимума увеличили парусность и теперь пытались выиграть несколько футов скорости, манипулируя шкотами: то чуть ослабляли, то натягивали их, точно настраивали гитарные струны. Митя представил, как дрожит палуба под ногами, трещит от напряжения дерево, поднимается гул от такелажа.

И шхуна и бриг шли галфвинд, и боковой ветер в некотором смысле уравнивал шансы конструкций. Зайди он в корму, бриг легко бы догнал шхуну, а зайди к носу, шхуна бы оторвалась от преследования. При равенстве навигационных условий на скорость влияли высота мачт и площадь парусов, а также водоизмещение, от которого зависели остойчивость и снос. По всем трём показателям бриг превосходил шхуну и понемногу нагонял её.

Разглядеть кормовые флаги за парусами Митя так же не мог. Не факт, что их вообще поднимали. Шхуна могла быть чьей угодно, включая китайских пиратов. Бриг мог оказаться бостонским, британским или испанским. В принципе даже французским или русским. Расклад мог быть любым.

Пока Митя размышлял бриг выстрелил. Скорее предупреждая, чем стараясь нанести ущерб. Ядро отрикошетило от воды и выпустило пенистый султан в сотне саженей от кормы шхуны.

Тем временем там похоже заметили "Незевая", во всяком случае на гафеле грот мачты вспыхнул синим пламенем флаг с золотыми звездами, образующими знакомое всем (даже Сарапулу) созвездие.

– Наши, – прошептал Митя.

Преследовать их шхуну в этих водах могли только испанцы. У бостонских американцев с англичанами не имелось причин гоняться за кораблями Виктории, а все прочие нации вряд ли отправили бы на край света одинокий бриг ради подобной охоты. Конечно, всякое могло случиться, мало ли какой конфликт мог произойти в море? Промысел не поделили или пиратскую добычу. Но все же Митя был практически уверен, с кем им пришлось столкнуться. В конце концов, именно испанцы считают эти воды своими.

– Сарапул, Пулька, поднимайте орудия! – крикнул он с мачты. – Малыш, готовь Большую Медведицу!

Их сигнальный и салютный полуторадюймовый фальконет не годился для боя. Но внизу вместе с балластом лежали несколько превосходных двенадцатифунтовых карронад. Каждая весила по десять пудов, поэтому для подъёма потребовалось наладить таль.

– Шхуну под нашим флагом преследует бриг, скорее всего испанский, – сказал Митя помощнику, когда спустился на палубу.

– Мы собираемся вступить в бой? – поинтересовался Барахсанов.

– Вот именно.

– Как скажешь, шкипер. Позволю себе только напомнить, что мы не военный корабль.

Митя посмотрел на помощника. И пожал плечами. Его язвительность вероятно и стала причиной разлада с кланом Рытовых. Но Мите было наплевать. Лишь бы подшкипер выполнял свой долг и его приказы.

Сам он даже не сомневался, как поступить. Он помнил речь Тропинина на выпускном вечере Морского училища. Запомнил слово в слово.

"Мы не просто торговцы или шкиперы, мы хозяева Тихого океана! Мы не станем ползать перед азиатскими сатрапами подобно португальцам или голландцам. Мы и перед европейскими сатрапами ползать не будем. Торговля для нас инструмент созидания, процветания общества, а деньги не являются мерилом всего. У нас собственная гордость. И мы своих не бросаем. Это вбили в нас с детства. Об этом знает каждый шкипер или купец, каждый моряк или представитель Острова на чужбине. На преданность мы отвечаем преданностью. На вероломство – ответным ударом. Если кого-то из вас захватят, пленят, мы приложим все усилия для вызволения из плена. А если убьют, мы отомстим. Если надо мы даже начнем войну!"

Эти слова запали Мите в душу. Сейчас они звали его в бой.

На всякий случай он окинул взглядом команду.

До Сарапула, кажется, ещё не дошло. Пулька навидался на своем веку всяких битв и сейчас был спокоен. Малыш Тек волновался, но самую малость. Помощник взирал на все, словно сидел на заборе и схватка его не касалась.

– Корвет небольшой, – сказал Митя. – Вряд ли там серьезное вооружение. Скорее всего испанские шестифунтовки. Паруса прямые. Значит большая часть команды будет при пушках и парусах. На абордаж у них не останется сил. А о наших возможностях они не знают.

– Наши возможности это пять человек команды и пара карронад, – ухмыльнулся Семён.

Чёртово Рытовское семя!

– Не забывай о тех, кому мы идем на выручку, – напомнил Митя. – А у нас есть пушки, дробовики и гранаты. Для одной ошеломляющей атаки более чем достаточно.

Он развернулся и направился в казёнку.

– Для одной атаки? – донеслось в спину. – А дальше-то что?

Митя достал из тайника ключ и открыл несгораемый шкаф. Внутри находились три шестизарядных дробовика, патронташ со снаряженными картонными гильзами. Ещё двадцать зарядов уместилось в коробке. Рядом лежала связка фитилей. В коробке побольше в ячейках помещались девять гранат, размером и формой похожие на бутылки из-под виски. В горлышко требовалось вставить фитиль, а прямоугольная форма не позволяла гранате укатиться по палубе от места падения.

Митя решил использовать весь арсенал без остатка.

– И ещё сигнальные ракеты! – буркнул он под нос. – Не забыть про сигнальные ракеты.

Глава четвёртая. Круче к ветру!

Закончив с оружием Митя решил прилично одеться, чтобы не принимать бой (если тот вдруг произойдет) босым, в исподнем и в куртке на голое тело. Он заменил куртку футболкой патриотического синего цвета, надел штаны, повязал шейный платок. Бриться не стал, в море он не брился, а свою и без того жиденькую бороду укоротил только позавчера.

Митя появился на палубе, обвешенный оружием и лентами с патронами, как манекен в лавке Мемила. В руках он держал две коробки с боеприпасами, а подмышкой несколько сигнальных ракет. Барахсанова за штурвалом не оказалось. Оставив рулевым Малыша Тека, он забрался на салинг, чтобы уяснить обстановку. Не то, чтобы он ставил под сомнения выводы шкипера, но два глаза хорошо, а четыре лучше.

– Почему шхуна не привелась к ветру? – спросил он, когда вернулся на палубу. – Она оторвалась бы от брига. Может и не сразу.

Митя пристроил коробки рядом со штурвалом, подумав, протянул помощнику один из дробовиков.

– Скорее всего, они идут к островам, как и мы, – ответил он. – Или у шкипера там рандеву, а значит он рассчитывает на помощь, или же он надеется использовать тамошние коварные течения в проливах. Если знать, где и когда пройти, преследователя можно посадить на камни.

Помощник кивнул, неохотно признавая резонность аргументов. Митя принял у него вахту, отправив Малыша Тека за порохом, пыжами и фитилями, что хранились в небольшой кладовке в казенке. Сарапул с Пулькой между тем подняли из трюма обе карронады, связку ядер, банник, прибойник и прочие пушечные приблуды, после чего запечатали люк. Митя передал Пульке ещё один дробовик, а Сарапулу коробку с гранатами.

– Куда ставить пушки? – спросил Пулька.

– Хороший вопрос, – Митя задумался.

Его многое поражало во время учебы. Морское училище славилось тем, что давало всестороннее образование, не ограниченное лишь навигацией и навыками кораблевождения. Митю поразила, например, теория о том, что Земля по сути это расплавленный шар, покрытый тонкой корочкой тверди, вроде той, что появляется на расплавленном свинце или олове. И вот на этой корочке находится всё живое, все горы, все моря и океаны. Причем корочка подвижна, её края опускаются в расплав, в то время как другие возникают из огня, постепенно остывая, затвердевая. Сознавать, что под ногами тысячи верст жидкого камня было поначалу столь же жутко, как ощущать сотни саженей воды под килем при первом выходе в море. К науке, однако, быстро привыкаешь. Бесконечные пространства космоса, эволюция, прочие чудеса понемногу уложились в голове и перестали пугать.

Среди дисциплин, которые им преподавали, не последнее место занимала военная история с упором на стратегию и тактику морского боя. Казалось бы, зачем всё это обычному шкиперу? Но вот пригодилось же. На уроках, помимо прочего, курсантам рассказывали о распространённой хитрости, когда боевой корабль притворялся торговцем и подманивал к себе противника обещанием лёгкой добычи. Сейчас Митя собирался проделать прямо противоположное. Выдать обычную шхуну за вооруженный корвет.

– Нужно набросать на фальшборт мешковину и старую парусину. Набросать нарочито. Пусть выглядит так, будто мы прикрыли орудийные порты.

На само деле шхуна не имела орудийных портов в обычном понимании, так как не имела закрытой палубы. При необходимости часть фальшборта снималась ради стрельбы, а некоторые стойки были усилены, чтобы крепить брюк и выдержать нагрузку при выстреле. Но сходиться с противником борт к борту Митя все равно не собирался.

– На тот случай если обман не пройдёт, я хочу устроить на носу баррикаду, – пояснил он команде. – Поставим пушки там. Сарапул, Пулька, тащите сундуки из моей каюты. Синий окованный и простой не крашенный. Оба стоят у входа.

В двух сундуках Чеснишин хранил различные товары для торговли с туземцами. Всего понемногу: котлы, сковороды, гвозди, ножи, медные монеты, ткани, одежду, шляпу с разноцветными перьями, сладости, а для вождей несколько поделок из нефрита и стекла. Этот набор товаров, рекомендованный преподавателями Морского училища, ему не пришлось пустить в ход ни разу. Так что Митя пожертвовал безделушками без сожаления.

– Вот и пригодились сундуки, – бормотал он под нос.

Баррикаду возвели быстро. К сундукам добавили бухту с толстым тросом, бочку с дождевой водой, несколько бочек с солониной (Пулька с Сарапулом рады были избавиться от ненавистного рациона). Борта завесили мешковиной.

– Теперь мы выглядим как морской старьевщик, – заметил Барахсанов. – Испанцы наверняка поломают головы, гадая, что перед ними. Как ты собираешься их победить мешковиной?

– Нам нужно взять круче к ветру.

– Куда уж круче? – возразил помощник.

– Ещё градусов пять выгадать можно, а если постараться, то и все десять.

Одно из главных правил морского боя заключалось в достижении преимущества в ветре. Кто получает ветер, получает возможность маневрировать и лишает манёвра противника.

– Если сделаем по-моему, то пересечем их курс часа через два, – пояснил Митя. – Примерно в полумиле пред шхуной. И окажемся с наветренной стороны от обоих. Бриг будет в худшем положении относительно нас. Ему придется или самому увалиться под ветер и тем самым отказаться от погони, или сильно рисковать, атакуя нас из неудобного положения и всё равно прервать погоню.

– Как скажешь, шкип, – не стал спорить помощник.

Барахсанов не боялся боя, просто не видел в нём смысла.

– Давай сделаем это, – сказал Митя.

От Нука-Хива шхуна почти всё время шла в бейдевинд. Чаще правым галсом, так как они спускались с юга к экватору. Если не считать отдельных порывов, за два месяца ветер лишь пару раз менялся на боковой, но длилось такое счастье недолго. Бочки, предназначенные для серы и гуано, заранее заполнили водой, чтобы иметь запас и улучшить остойчивость. И всё равно они шли относительно ветра под углом примерно в 45 градусов. Идти круче означало напрягать силы, внимание, а команда и так уже провела в море почти полгода. Но теперь Митя решил выжать всё, на что только была способны его шхуна.

Работа с парусами при крутом бейдевинде и в сильный ветер являлась самой сложной, но и самой интересной из всех. Митя не участвовал в гонках, у него редко возникала необходимость выгадывать лишние мили. Но когда всё же приходилось спешить, он получал удовольствие от работы и всегда сравнивал её с настройкой гитары. На испанской пятиструнной гитаре играл Малыш Тек. Вернее пытался играть. Он часто настраивал и перестраивал гитару, повинуясь какому-то внутреннему ощущению. Потом перебирал струны, то по одной то, несколько разом. Примерно так же команда действовала шкотами, фалами и другими снастями.

Корабелы Эскимальта отдавали должное механизации выпускаемых шхун. Управлять каждым из основных парусов с помощью системы блоков, лебёдок и стопоров мог всего один человек, причём с одного места. Лебедки стояли рядком под мачтой, точно колки гитары на грифе. По небольшой лебедке отводилось под гардель и дирик-фал, которые поднимали и растягивали парус. Хотя ставили и грот, и фок обычно вручную всей командой – так выходило быстрее. Одна лебедка управляла гика-шкотом, и ещё одна была рифовой.

Следовало выставить каждый парус так, чтобы создать наилучший для каждого ветра и курса прогиб полотна, или горб, как его ещё называли. При сильном ветре и в крутой бейдевинд горб следовало расположить ближе к задней шкаторине а прогиб уменьшить.Важно было и подобрать наиболее подходящий случаю поворот полотна. Гафель и гик смотрели в разные стороны, образуя при условном взгляде сверху острый угол, а парус как бы закручивался между ними. Опять же, при выбранном курсе такой изгиб следовало сделать поменьше.

Добиться всего этого было не так-то просто. Огромные паруса словно жили собственной жизнью. Измерить мельчайшую прибавку в скорости (ради чего всё и затевалось) Митя не мог. Бросать лаг в таком деле бессмысленно. Поэтому он подчинялся собственным чувствам. Пока команда, подчиняясь его приказам, манипулировала снастями, сам он прислушивался к ощущениям. Следил за поведением шхуны, смотрел за борт на пену и обтекающую корпус струю воды, на горизонт, на вымпел. И конечно на паруса.

Получить совершенную форму паруса долго не удавалось.

– Сарапул, достань кадило, – распорядился Митя.

Кто впервые додумался до такого простого способа отслеживать набегающий поток воздуха, история умалчивает. В Морском училище среди курсантов ходила басня, будто Расстрига, когда возвращался из Бенгалии, любил тяпнуть, а в подпитии всякий раз забирался на бушприт и размахивал кадилом. То ли задабривая морских богов, то ли проклиная небесных. И вот, внимательный шкипер приметил, как дым огибает парус, и за долгое плавание из Индии, сделал определенные выводы.

Так или иначе, этот способ время от времени использовали, особенно на хлебных или сахарных гонках, когда даже несколько футов скорости складывались за недели пути во вполне весомые мили преимущества. Но в теории идеально настроенный парус мог прибавить и узел, и два.

Разумеется, морское кадило не являлось предметом культа или искусства, его не украшали самоцветами, а заправляли отнюдь не ладаном. Чаще всего использовали пустую консервную банку, а набивали смесью селитры и какого-нибудь топлива – сахара или даже просто ненужной ветоши. Такое приспособление имелось и на "Незевае".

Сарапул запалил содержимое банки и прикрепил её к концу фукштока, каким измеряли глубину в заливах и устьях. Затем он начал как бы окуривать шхуну, то поднимая шест, то опуская его. Митя наблюдал за прядями дыма и отдавал распоряжения, а остальные подтягивали снасти на щелчок-два храповика лебедки.

Достижению совершенства мешал гик. Силой ветра его всё время тянуло вверх, нарушая форму и перекручивая парус. На хлебных гонках капитаны испытывали разные способы борьбы с этой напастью: ставили косую подпорку между мачтой и серединой гика, или напротив трос, который тянул его к основанию мачты; некоторые навешивали на гик большой груз, другие крепили к палубе блоки через которые пропускали от нока особую снасть.

Митя избегал лишних снастей, он и стеньгу-то снял не в последнюю очередь ради того, чтобы убрать вместе с ней четыре веревки, которыми приходилось работать с топселем, а также две пары фордунов. Тем более, что тросов и веревок, как и парусины, оставалось в запасе всё меньше, а топселем пользовались нечасто. Для оттягивания гика он использовал наиболее простую конструкцию – перехватывал дерево веревкой и притягивал вниз, крепя к корме, к борту, крыше казенки там, где имелось достаточно уток или кофель-планок. Решение выглядело не самым рациональным, требовалось перевязывать снасть при малейшем изменении положения, зато при постоянном ветре это позволяло придать парусу нужную форму. Помимо прочего, крепление страховало гик от неожиданного заброса.

Затем они занялись стакселем. С ним было проще.Когда шкипер с помощником добились идеальной настройки, полосы дыма обтекали все три паруса с обеих сторон плотно, словно прилипая к поверхности. То что и было нужно. Сарапул свернул лавочку, выбросив содержимое кадила за борт, а банку убрал до следующего раза.

Кажется они выжали из оснастки все, что могли и теперь шли, как задумано.

– Можем поставить топсель, – предложил Барахсанов.

Митя поморщился. Он только что обдумывал постановку стеньги и решил, что дело того не стоит. Теоретически они могли наладить снасть, пусть это потребует времени, но разрушать хорошо работающую систему не хотелось.

– Слишком много возни, – ответил Митя. – К тому же лишний парус внесет расстройство в только что отлаженные снасти.

– Тогда можно наладить помпу и намочить парус.

Об этой уловке говорили в училище, но Митя её никогда не использовал. Ему не хотелось утяжелять паруса.

– А если их порвет напором?

– Сдаётся у нас в запасе больше не осталось никаких хитростей, – произнес Барахсанов.

– У нас мало опыта, чтобы познать их все, – усмехнулся Митя.

На самом деле, если бы шхуна не обросла за время пути ракушкой и водорослями, они бы выиграли ещё узел. Но хваленая краска с составом против морских тварей, вымылась за полгода почти полностью, а последний раз они чистили днище на Нука-Хива. В теплых же водах твари набросились на дерево, точно акулы на брошенный кусок мяса.

Команда привыкла к постоянному ходу галсами и крену градусов в десять-пятнадцать. Теперь паруса и веревки натянулись, а крен увеличился примерно до двадцати градусов. Хотя волны были пологими, каждая новая заставляла шхуну вздрагивать от удара. Вода пробивалась через шпигаты, заливая почти фут палубы вдоль левого борта, но дальше не расходилась, а так и журчала бесконечным ручьем. Волны давали чуть больше ветра на гребне, чуть больше скорости при скатывании с него и чуть придерживали шхуну при подъеме на следующую волну. На ход это почти не влияло, лишь паруса то напрягались, то ослабевали. Мите даже не приходилось подруливать.

Они шли в полном напряжении точно на хлебной гонке. До пересечения курсов двух шхун оставался около часа.

Сейчас Митя испытывал истинное наслаждение, вроде того момента, когда он приобрел шхуну и получал корабельную крепость. Ощущение полета, открывающихся возможностей, предвкушение приключений, богатства, известности. Противник был уже хорошо виден с палубы. Он поднял красно-желто-красный флаг, так что сомнений не оставалось – испанцы гнались за беднягой торговцем. Они, разумеется, увидели вторую шхуну, но курс не изменили.

И вдруг его мысленный полет закончился ударом о землю. Послышался жуткий треск. Несколько люверсов передней шкаторины грота вырвало с мясом, полотно принялось биться, как только что пойманная рыба. По какой-то причине не выдержал ликтрос. Еще мгновение и разрыв между первой и второй полками рифов начнет расти, парус разорвёт в клочья.

– Два рифа на гроте! Взять! – истошно, срываясь на фальцет, прокричал Митя.

Барахсанов, вот молодец, сообразил быстрее, чем шкипер закончил фразу, и быстро убрал самодельную снасть, что прижимала гик. Тек бросился к веревкам, освободил гардель и начал вращать рифовую лебедку. Дюжина быстрых оборотов и парус опустился до первого ряда рифов, потом до второго, поврежденная часть сложилась, улеглась на гик и более не угрожала разрывом. Пока Малыш Тек подтягивал гардель и закреплял оба риф-шкентеля, Барахсанов уже принялся вязать риф-сезени, а Митя внимательно осматривал паруса, не возникло ли еще какой беды? Парусина выгорела, выветрилась, износилась за полтора года службы из которых последние шесть месяцев пришлись на почти непрерывное плавание. Оснастку пора было менять. А где взять замену? Где взять деньги на новую парусину, канаты? Злость на судьбинушку вытеснила на некоторое время все прочие мысли.

Богатые владельцы обеспечивали корабли полным сортаментом парусов. Несколько стакселей и кливеров, включая штормовые, запасной грот или фок (они на шхунах Эскимальта были одинаковыми), пара топселей, брифок, рингтейл, да вдобавок добрый резерв парусины нескольких номеров, из которого можно было выкроить при нужде что угодно. На "Незевае" весь запас состоял лишь из единственного топселя, второго кливера и штормового стакселя, да небольшого свертка ткани, годной больше на починку одежды.

Митя постарался выглядеть спокойным, как и положено шкиперу. Передал штурвал Теку, а сам неспешно прошелся по шхуне, осматривая снасти и словно размышляя, как действовать дальше? Ему вдруг показалось, что скорость возросла, несмотря на сокращение площади грота. Митя слышал о таком эффекте, но сам не сталкивался с ним ни разу. Он попытался запомнить обстановку – их курс, ветер, высоту и направление движения волн, течение (как он знал по лоциям, оно здесь двигалось ровно на запад). Когда-нибудь новое знание можно будет использовать.

Глава пятая. Бой

Порванный и зарифленный грот не давал Мите покоя. Он не только ограничивал маневренность, но мог подвести их в самый опасный момент. Что если ветер ослабнет, что если ситуация изменится и "Незеваю" придется убегать от брига? Новый парус они наладить не успеют, да и нет его, запасного грота. А починка этого займёт целый день. Не меньше. И это если будет чем починять.

– Что у нас с запасной парусиной? – на всякий случай спросил шкипер, хотя ответ знал и сам.

– Через неё муку просеивать можно, – проворчал помощник. – Можем уменьшить грот или пустить на латку топсель.

– Спешить не будем. Посмотрим.

Чеснишин подумал, что на бриге скорее всего даже не заметили их проблемы с гротом. Мало того, их офицеры могут подумать, будто шкипер на "Незевае" достаточно опытен, раз так смело экспериментирует с парусами на остром галсе. Настроение у Мити вновь переменилось, теперь в нём внезапно взыграл исследователь.

– А ну-ка, возьмите два рифа на фоке! – приказал он Пульке и Сарапулу.

Те, уже без особой спешки проделали знакомые манипуляции с фоком.

Скорость ещё чуть-чуть возросла. В чём же причина? Подумав, Митя решил, что скорее всего дело в сносе, который уменьшился вместе с площадью парусов.

– При зарифленых парусах, кливер будет сильно мешать, если ты собираешься сменить галс, – заметил Барахсанов.

– Пожалуй, – согласился Чеснишин. – А я собираюсь?

– Не знаю, но если мы внезапно пойдем прямо на бриг, там утвердятся в мысли, что у нас военный корабль и чертова туча абордажной команды за баррикадой, в казенке и в трюме.

– А у них?

– В любом случае нам придется узнать это. Почему бы не сделать это теперь? Наглость горда берет.

– Потому что сейчас мы с подветра от них.

– Разница не велика, – отмахнулся помощник. – Мы всё одно не сможем вести настоящий бой. Но если сейчас промедлим, начнем маневрировать, бриг успеет нагнать шхуну. А там или расстреляет её из орудий или возьмёт на абордаж. И тогда всё потеряет смысл.

В словах помощника имелся резон. Если их задача просто отогнать преследователя от жертвы, то атака с подветра будет уместной. В конце концов, шхуна предназначена для встречных ветров. Подобный манёвр опять же нарушал тактические принципы, но тактика никогда не являлась догмой.

– И есть ещё одна деталь – добавил Барахсанов. – Если мы пойдем наперерез сейчас, то паруса закроют от брига всё, что происходит на нашей палубе. Пусть думают, что у нас тут целая армия.

– Хорошо, – принял Митя решение. – Готовимся к повороту. Займешься кливером. А после поворота встанешь у штурвала.

Барахсанов пожал плечами и отправился на бак.

Митя раздул фитиль и выпустил в небо ракету. Это было частью задуманный им игры. Тем временем пора было начинать манёвр. Шхуна сперва увалилась под ветер и набрала скорость, потом Барахсанов растравил кливер, обезветрив его, чтобы не мешал другим, а Митя осторожно начал выполнять поворот оверштаг. Линию ветра "Незевай" благополучно прошёл, Тек и Пулька переложили основные паруса, а Барахсанов передние. Постепенно шхуна встала на другой галс и вновь началась кропотливая работа по точной настройке снастей.

Работая с парусами команда бросала опасливые взгляды на бриг и косые на убегающую от него шхуну. Не будут ли земляки любезны, подыграть им, развернуться или хотя бы сбавить ход, выкатить пушку, приготовиться к бою? Всё же из-за них, "Незевай" шёл сейчас на огромный риск.

Но на удирающей шхуне даже не убавили парусов. Она стремительно шла прежним курсом. И теперь удалялась от "Незевая"

– Узнаешь её? – спросил Митя.

– Не-а, – покачал головой помощник.

Теперь они шли прямо на бриг. Митя нацелился на левую скулу противника. Под таким углом корвет не мог дать бортовой залп без серьёзного доворота, и только одно из носовых орудий могло бы стрелять.

– Давайте-ка все на баррикаду, – приказал Митя. – И тащите туда всё что осталось, пока паруса закрывают нас от противника.

Из-за увеличенного крена таскать вещи стало не слишком удобно. Матросы схватили что полегче. Дыры между бочками и сундуками закрыли мешками с ветошью и прочей мелочью. Ядро такая крепость не удержит, но этого и не нужно, массивный нос шхуны примет на себя основной удар. А вот от пуль баррикада защитит, и подойти вплотную с пиками и клинками абордажной команде сразу не даст. Так что поначалу преимущество в перестрелке будет за экипажем шхуны. А затем...

Шансов выиграть настоящий бой у них не имелось почти никаких. На каждого незевайца пришлось бы минимум по десятку человек вражеской команды. Даже многозарядных дробовиков не хватит, чтобы перестрелять всех, вздумай они пойти в атаку. Гранаты давали определенное преимущество. Митя видел, как взорвали одну такую на полигоне. Она могла проделать в палубе дыру в несколько футов, зажечь дерево или подпалить что-нибудь в трюме. Успех выглядел призрачным. Оставалось надеяться , что противник не предпримет массированную атаку при столкновении носами, а будет поджидать более удобного положения. Это даст им время.

Барахсанов передал свой дробовик Малышу Теку, но попросил взамен зарядить сигнальную пушку картечью.

– Если что, я пальну вдоль палубы хотя бы разок.

Помощнику предстояла до последнего стоять за штурвалом и только когда корабли сцепятся намертво, он мог присоединится к остальным. Если к тому времени останется жив.

– Нас не задень, – остерег Митя.

– Ты всё же надеешься их победить? – спросил Барахсанв совершенно без страха.

– Нет, я надеюсь, что они отвернут и уйдут восвояси. Особенно если та шхуна, всё же сбавит ход и присоединится к веселью.

– А если нет?

– Тогда мы должны быть готовы сражаться всерьез.

В Морском училище они разбирали бой между британской "Жемчужиной" и испанской "Санта Моникой" во время одной из последних войн. На этом примере преподаватель объяснял важность манёвра, цель которого поставить противника под продольный огонь. Когда ядра одно за одним летят вдоль палубы, громя оснастку, калеча людей, внося хаос и насаждая страх. Тот же преподаватель (а это был мистер Хобсон, один из старых англичан, пришедших из Ярмута на "Палладе") объяснил, что для эскимальтских шхун всё это не имеет значения.

В отличие от военных кораблей, которые строились в расчете на сражение с применением бортовых батарей крупного калибра, шхуна была больше уязвима именно с борта. Её тонкую обшивку могло легко проломить даже небольшое ядро. С другой стороны, массивный нос эскимальтского проекта даже от серьезного удара сразу не пострадает. Их форпик, детище корабельной школы Виктории, представлял собой не столько помещение, сколько дикое переплетение балок и силовых элементов – своеобразная изнанка кажущейся простоты конструкции. Ядро может сломать один брус или два, и на этом его сила иссякнет.

Что до мачт и команды, уязвимых при продольном огне, то в атаке подобной нынешней всё решалось в единственной стычке, и стало быть рангоут с надстройками не являлись ключевым фактором риска, а небольшая команда укрылась за баррикадой. По-настоящему рисковал при пушечном залпе только Барахсанов. Но и он не особо. Палуба брига находилась вровень с их палубой. А мистер Хобсон утверждал, что испанцы всегда берут прицел выше, предпочитая стрелять по рангоуту, а не по палубе.

Итак, Митя собирался нарушить все тактические принципы, которые только знал.

– Хорошо, – кивнул он, когда команда, за исключением помощника собралась на носу. – После столкновения Малыш выстрелит из первой карронады, следом мы с Пулькой начнём палить из дробовиков. Малыш свой придержит, и станет нас прикрывать, пока мы будем перезаряжать барабаны, а ты, Сарапул, подожжешь фитили и бросишь пару гранат, стараясь попасть под фок-мачту.

– А вторая пушка? – спросил Малыш.

– Из неё шарахнем, когда и если они полезут на нашу палубу.

– Может лучше перезарядить и первую пушку? – спросил Малыш.

– Не успеем. У каждой будет только один выстрел.

Всё их вооружение предназначалось, чтобы отбиваться от индейцев или островных дикарей, которые время от времени пытались атаковать европейские корабли на малых лодках. Выступление с такими силами против испанцев выглядело, как падение капли воды на раскаленную сковородку.

– После столкновения мы сцепимся бушпритами и нас скорее всего развернет, – прикинул вслух Митя и, обозначив корабли ладонями, показал, как будет происходить сближение. – Если так, то они возможно захотят подождать, пока мы не сойдемся бортами, а дым от выстрелов понесёт в нашу сторону. Пусть ждут, это даст нам время опустошить барабаны и перезарядить дробовики вновь. Тогда мы сами перескочим на их корабль и попытаемся наделать в нём дыр с помощью гранат.

– Если они посадят стрелков на марсе, нам ничего не поможет, – подал голос Пулька. – Там мы их из дробовиков не достанем, а нас перестреляют, как зайцев.

– В этом случае нам и баррикада не слишком поможет, верно? – возразил Митя.

Из всей команды только Пулька успел понюхать пороха, да и то в юности, когда был морским служителем в одной из русских кампаний против турок. Но и остальные держались неплохо.

Все моряки в некотором смысле безумцы, а которые не безумцы, те фаталисты. Плавать по огромному пространству соленой воды за счет неверного ветра и опираясь лишь на сомнительную плавучесть судов? Кого и чем это может привлечь? А в городах тепло и сухо, там друзья и женщины, вкусная еда и напитки. Деньги? Нет. В городе возможностей заработать куда больше. Можно, скажем, походить матросом на пароходике Аткинсонов. Отстоял вахту и домой, или сперва в кабак, а уж потом под бок к жене; по выходным на футбол, в ресторан. Милое дело. Но нет. Тянет людей в море. Не просто в море, в океан!

Было ли страшно самому Мите? Ещё как. Он даже пожалел, что решил ввязаться в схватку. Но Митя по жизни следовал правилу, не останавливаться на полпути. Иначе будет только хуже.

Бриг начал поворачиваться к ним левым бортом. Ради этого ему пришлось привестись к ветру, отчего скорость хода резко упала. "Незевай" тоже не спешил, корабли сближались медленно.

– На шхуне бросили плавучий якорь, – крикнул Барахсанов.

– Поздновато, – пробурчал Малыш Тек.

Едва он успел договорить, бриг выдал залп. Тонкие, как и у шхуны, борта позволяли наводить орудия под широким углом, а потому все пушки выстрелили практически одновременно, а звуки слились в единый гул.

Дистанция была ещё велика, около полумили. Большая часть ядер ушла в воду с недолетом, а несколько ядер ударили в правую скулу шхуны. "Незевай" вздрогнул, рыскнул в сторону, раздался треск дерева, звон якорной лебёдки, а одна из бочек с солониной разлетелась, вызвав неподдельную радость Пульки и Сарапула. Рассол с кусками мяса выплеснуло на палубу.

– Ох, ты... – выругался от штурвала Барахсанов – Кого из вас?

Сам он, похоже, не пострадал.

– Все целы! – ответил помощнику Митя.

– Боюсь, у нас в носу течь, – сказал Малыш.

– Ничего страшного.

Трюм был защищен таранной переборкой. И даже если её повредили, вода не скоро сможет полностью затопить трюм.

– Ответим? – предложил Пулька, кивнул на карронаду.

– Далеко, – Митя вздохнул. – Жалко стаксель, порвут ведь в клочья.

Поскольку они шли левым галсом, парус отчасти скрывал баррикаду и всё, происходящее на палубе от взоров с брига, заставляя гадать, как относительно численности команды "Незевая", так и об их намерениях. И хотя стаксель не мог защитить от пуль или ядер, в его тени Митя чувствовал себя как-то спокойнее. Сам он вместе с остальной командой мог наблюдать за бригом через узкую клиновидную щель между нижней шкаториной и баррикадой.

До столкновения оставалось минут пять, что теоретически позволяло корвету выполнить ещё один залп. Вряд ли испанские орудийные расчеты работали быстрее. Зато этот второй залп они смогут произвести практически в упор. Возможно за миг до столкновения и абордажной атаки.

Ожидание вражеского залпа оказалось весьма неприятным делом. Пулька крестился. Сарапул пытался очистить парусиновую куртку от прилипшей солонины. Малыш вроде бы сидел спокойно, но вдруг не выдержал, приподнялся и выстрелил из дробовика.

– Прекрати, – осадил его Митя.

Молодой индеец некоторое время смотрел на шкипера пылающим взглядом, потом кивнул. Провернул барабан до зарядного отверстия, выбил полуистлевшую гильзу, выбросив её за борт, вставил недостающий патрон. Затем уселся спиной к баррикаде и прикрыл глаза. Но не прошло и минуты, как он вскочил вновь и стал наблюдать за противником.

– Не суетись. Лучше запусти ещё одну ракету. С подветра!

Малыш отбежал к свободному пространству между фоком и гротом и оттуда запустил сигнальную ракету. Не слишком яркая при дневном свете оранжевая звезда пошла под углом к горизонту. Возможно, сигнал заставит капитана брига задуматься. Хотя на это особо рассчитывать не приходилось.

Многое зависело от действий неизвестной шхуны, на выручку которой они примчались. Она и правда проявила себя. С кормы выстрелила пушка. Скорее всего трехфунтовая. Зато не короткая, как у них. Ядро ушло в воду, подняв небольшой султанчик в полукабельтове от носа брига. Второго выстрела или каких-то ещё действий не последовало.

– Вот и вся помощь, – с досадой произнёс Малыш. – Зря мы отправились их спасать.

– Может и зря, – согласился Митя. – А только со своими мы потом сами разберемся.

На споры времени не осталось. Бриг неожиданно начал поворачивать на прежний курс. Неужели возобновляет преследование, бросив стычку с атакующей шхуной? Выход из боя выглядел нелепо.

Бриг, однако, не встал на курс преследования, а увалился ещё дальше под ветер.

– Они поворачивают к нам правым бортом! – догадался Пулька.

Он-то такие трюки видел в Средиземном море, пусть и смотрел на врага через орудийный порт гондека.

– Вот, дьявол! – взревел Чеснишин. – Семён, право руля!

Он не столько испугался бортового залпа, сколько того, что не получив полноценный ответ, на корвете поймут, что шхуна вооружена слабо. И тогда пиши пропало. В такой ситуации правильнее было бы продолжать сближение.

Барахсанов всё понял и поворачивал так, чтобы держать противника строго по курсу. Паруса, однако, были набиты слишком туго и при малейшем порыве ветра грозили положить шхуну на борт.

– Надо бы приспустить шкоты, – произнёс Митя.

Малыш Тек кивнул и отправился к парусам. С ним побежал Сарапул. Как раз в этот момент раздался ещё один вражеский залп. На этот раз ядра прошли высоко над головой. Порвало одну пару грот-вант, пострадал стаксель, грот, а из фок-мачты на высоте выше человеческого роста выбило большой кусок дерева. Мачта, однако устояла, а паруса отделались небольшими дырами.

– Может всё же пальнуть? – спросил Пулька.

Митя наскоро оценил положение. Бриг уходил дальше на подветренную сторону. Чтобы вернуться ему потребуется время.

– Пальни, только не забудь зарядить потом, – разрешил он, а сам побежал к штурвалу.

Пулька быстро поправил карронаду и поднес фитиль. Орудие выстрелило.

– Отставить травить шкоты! – крикнул на ходу Митя. – Лево руля. Ложимся на прежний курс.

Выстрелило второе орудие. Митя даже не посмотрел, попал ли Пулька хоть куда-нибудь. Сейчас это не имело значения. Бриг больше не отвечал и продолжал уваливаться под ветер. Опасность на время отступила. Команда переводила дух.

– Готовимся к повороту, – крикнул Митя, добежав, наконец, до помощника.

Он решил воспользоваться передышкой, чтобы оторваться от брига и подойти ближе к шхуне-беглецу. Желают там принимать участие в сражении или нет, пусть хотя бы маячат рядом, сбивая противника с толку.

– Почему испанцы повернули? – спросил Барахсанов, передавая ему штурвал.

– Не знаю. Возможно не успевали перезарядить орудия левого борта, возможно там молодой и неопытный капитан. Причин может быть много.

– Быть может он испугался гипотетического корабля, которому мы сигнализировали ракетами? – предположил Барахсанов.

–Гипотетического корабля? – не понял Митя. – Призрачного что ли?

Барахсанов прочел раз в десять больше книг, чем Митя и частенько выдавал непонятные слова.

– Вроде того.

– Возможно. Отправляйся к передним парусам. Пойдём на норд.

Бриг не отступил совсем, лишь отошел в сторону и теперь двигался параллельно прежнему курсу. Он словно наблюдал за дальнейшими действиями двух шхун.

Шхуна-беглец, однако, отказалась от рандеву и рванула дальше. Её команда даже не подумала достать плавучий якорь, а просто обрубила канат. Такое расточительство разозлило Митю.

– Давайте-ка догоним земляка и посмотрим, что это за фрукт.

Теперь все три корабля шли одним курсом, точно стая китов. Они шли в галфвинд, строго на север, а где-то за горизонтом скрывались Галапагосы.

Глава шестая. Бланка

Догнать шхуну оказалось не так-то просто. "Незевай" требовал срочного ремонта. К счастью течи они не обнаружили, форпик был сух, а спущенный на беседке Сарапул не нашёл в носу никаких пробоин. Но проблем всё равно хватало. В и без того истерзанном гроте теперь зияла дыра, одна пара грот-вант болталась над палубой, словно щупальца гигантского кальмара, о каких рассказывали бывалые моряки. Две дыры, как глаза чудовища, светились в стакселе, а подбитая фок-мачта грозила рухнуть при первом же сильном порыве ветра.

Поврежденная мачта и отсутствие нескольких вант не позволяли увеличить парусность (например, отдать рифы на фоке или поднять второй кливер), поэтому "Незевай" отставал. Бриг, возможно подозревая хитрость, не спешил тоже.

Прежде чем начать ремонт команда убрала палубу от остатков баррикады и следов боя – обломков, разбросанной тут и там солонины и разлитого бурого рассола. Затем поужинали кашей с мясом, открыв стеклянную консерву (на жестяную у Мити не хватило средств). И только потом приступили к ремонту, не забывая посматривать на ушедшую вперёд шхуну и идущий к западу от них бриг.

Начали с мачты. От неё отбило здоровенную щепку трех футов длинны и в полтора-два дюйма толщины. Митя, Барахсанов и Пулька по очереди изучили скол пальцами и потом свайкой. Трещины в месте удара, однако, не обнаружили, что сильно облегчило дело. Пулька подравнял выбоину плоским скобелем, выстрогал из запасного древа накладную дощечку, которая аккуратно ложилась на выбоину. Густо намазав обе поверхности варом, он прикрепил дощечку к мачте, а потом туго обвязал чем-то вроде вулинга. Его он тоже обмазал пахнущей скипидаром смесью. Это походило на то, как в госпитале накладывали шину на перелом, перед тем, как замуровать руку или ногу гипсом.

Единственная проблема заключалась в том, что фок теперь не убирался полностью – усы гафеля не могли пройти вулинг, утолщение просто не пропускало ни его, ни латунные кольца – сегарсы, удерживающие переднюю шкаторину, а значит пятке гафеля предстояло висеть на высоте около трёх футов. Митя решил, что беда не велика, как-нибудь сойдёт, а если уж приспичит, то бейфут можно развязать или перебросить вручную. В любом случае новую мачту им своими силами не поставить, даже если на островах найдётся подходящее дерево. Менять мачту малой командой без портовых кранов – то ещё удовольствие.

Они перешли ко второй важнейшей задаче – заведению вант. Толстого каната достаточной длинны среди запасов "Незевая" не осталось. Последний крупный кусок ушел на новый форштаг ещё на Оаху. Зато леерного троса, который был втрое тоньше нужного, имелась целая бухта. Ладить из него ванты было бы слишком большой наглостью, которую море не простит, разве что свить в более толстый трос. Митя поделился этой идеей с командой.

– Эдак мы провозимся до утра, – заметил Барахсанов. – Уже темнеет, если ты не заметил.

– Без вант мы все паруса не поставим, – возразил Митя. – А если не поставим, то и нашего беглеца не догоним.

– Что если использовать фордуны? – предложил Барахсанов. – Те, что сняли на Нука-Хива.

– А как же стеньга?

– А что стеньга? У нас грот всё равно зарифлен. И до ремонта мы его не поднимем. Если хочешь, можем прикрепить стеньгу прямо к мачте вместе с топселем.

– Не не хочу. Это будет выглядеть отвратительно. Но фордуны доставай.

– Вот и чудно.

Барахсанов полез в трюм за снастями. Между тем стемнело так, что они больше не видели ни брига, ни шхуны. Не было видно и Галапагос.

Уже в темноте команда завела новые ванты, но шкипер не спешил отпускать людей, хотя многие их них были на ногах с восьми утра.

– Давайте понемногу нагрузим мачту, – сказал Митя. – Посмотрим, как она себя поведет? Если сломается, то лучше прямо сейчас. Пока нас не видят. А если выдержит, мы за ночь нагоним шхуну и оторвемся от брига.

В его словах имелся резон и команда подчинилась, ответив всего лишь парой ругательств.

Сперва на фоке отдали все рифы. Парус быстро, с хлопком, забрал ветер, но мачта выдержала. Затем осторожно подняли второй кливер, сперва не выбирая полностью шкоты. Пулька стоял под фок-мачтой, положив ладонь на вулинг. Потом прислонил ухо, пытаясь видимо уловить среди привычного скрипа звуки рвущихся древесных волокон.

– Выдержит, – заверил он.

Несколько минут боя, даже не боя а короткой перестрелки, а с последствиями за остаток дня не управились. Мелкий ремонт, как то разбитый фальшборт и дырявые паруса, команда оставила на утро. Лишь Барахсанов, собираясь уходить, поинтересовался:

– Раз уж мы все равно использовали фордуны, то может быть пустим на латки топсель?

– Вот доберемся до островов, тогда и поговорим.

Из-за стычки и долгого ремонта всё вахтенное расписание пошло прахом. Команда вымоталась и Митя заступая на ночную вахту, оставил при себе только Сарапула.

***

Когда рассвело брига на горизонте не оказалось. то ли отстал, то ли прекратил преследование. Зато к шхуне "Незевай" оказался совсем близко. Так близко, что они смогли прочесть название на транце: "Blanca".

Такого имени никто из них припомнить не мог. Да и не писали у них названия латинскими буквами. Барахсанов, который знал куда больше прочих о торговом флоте Виктории, тоже покачал головой.

– Нет у нас такой шхуны.

– Но она нашей постройки, – заметил Митя.

– Определенно, – не стал спорить Барахсанов. – Но мало ли кому их продавали? На Филиппины, в Кантон, на Камчатку, пиратам в Тайваньский пролив, во Вьетнам.

– Э, нет, – возразил Митя. – У неё перекрывающий стаксель, какой ставят только наши мореходы.

– Как скажешь, шкип.

Митино заключение было не бесспорным. Парус есть парус. Его могли продать вместе с шхуной, а могли сладить свой из подражания или ради маскировки. Последняя версия ему не понравилась. Кто может выдавать себя за моряков Виктории? И главное – с какой целью?

Но гадать не имело смысла. Шхуны понемногу сближались и разгадка приближалась вместе с "Бланкой". Приближалась, пока на "Бланке" неожиданно не подняли грота-топсель, а человек в шляпе, что возился с фалами, появился у гакаборта и помахал спасителям рукой.

– Что за чёрт! – воскликнул Барахсанов.

Расстояние ещё некоторое время сокращалось, а потом начало расти. Человек в шляпе ненадолго ушел и вернулся на корму с медным рупором. Он что-то прокричал в него, но слова унесло ветром.

Митя ответить не мог. Его точно такой же красивый медный рупор стащил младший брат, когда единственный раз сходил матросом на "Незевае". Брат посчитал, что ему медь нужнее и приспособил конус на самодельный дистиллятор. А у Мити не хватило тогда денег чтобы купить другой.

Морская сигнализация ещё только входила в обиход торговых шхун, а Митя не смог приобрести книгу и комплект флажков по той же причине, что и рупор. Так что вести переговоры на расстоянии они не могли.

– Кажется я его знаю, – сказал Барахсанов, опуская зрительную трубу.

– Знаешь?

– Ну то есть, тут далековато, конечно, и он шляпу надвинул, но похож он на Монтеро.

– На Кристиана?

– Ну разумеется. Старик Шарль вряд ли надолго высовывает нос из особняка.

– Но ведь Кристиан не моряк.

– То-то и оно, Чеснишин. То-то и оно.

– Кристиан мог купить себе шхуну и назвать в честь какой-нибудь французской бабы, – предположил Малыш Тек. – Я к тому, что название у неё латинскими буквами.

– Да он с Острова почти не выбирался, – возразил Митя. – Где он нашел француженку?

– Вот сейчас он довольно далеко от Острова, – не унимался Малыш. – Мог и на испанку позариться. Разницы-то между ними почти никакой.

– Мы должны разузнать, что случилось.

Он мог бы и не произносить это вслух. И так было понятно, что должны.

– Подмени меня, – сказал Митя помощнику. – Мне нужно вздремнуть хотя бы пару часов.

***

Он проспал целых четыре часа. Когда его разбудили, "Бланка" уже приближалась к одному из островов прямо по курсу. Подробных описаний архипелага на "Незевае" не нашлось, а потому различать острова между собой они не могли. Названий у них тоже имелось много. Англичане со времен Дрейка называли их по-своему, а испанцы по-своему. В комплекте карт, приобретенных Митей на распродаже, имелось целых две с изображением Галапагос, но обе не отличались подробностями. Это были географические карты, а не лоции с ориентирами и пеленгами.

– Мы недавно прошли небольшой остров по правому борту, – сообщил Барахсанов, когда Митя попытался сверить карту с береговой чертой и определить положение.

– Если так, то перед нами или Исабела, или Санта-Крус. Хотя наверняка сказать не могу.

Экипаж "Бланки" решил не искать подходящую гавань, а направился к ближайшему заливу. На их счастье это оказалась довольно обширная бухта. Прибрежные воды усеивали рифы, но к южной части бухты имелся удобный подход. Однако дальше команда "Бланки" поступила не слишком разумно. Вместо того, чтобы держаться западного берега, где было бы удобно бросить якорь, они повернули на мелководье к восточному.

Не сбавляя ход, "Бланка" наскочила мель или на риф, затем увязла носом в прибрежном песке. До пляжа оставалось каких-то десять саженей. При такой глубине (фута четыре, не больше) команда и пассажиры могли легко добраться до суши. Если спуститься в воду с бушприта, то будет по грудь, а то и по пояс. Однако двое моряков спустили ялик и перегнали его к правому борту, что оказался скрыт от наблюдателей с "Незевая".

– Может у них течь? – предположил Барахсанов. – Бывает такое, если пробит наветренный борт. Когда идешь полным ходом, то воды набираешь немного, а стоит остановиться и конец.

– Скорее всего, – согласился Митя, разглядывая шхуну и берег.

Дюжина чёрных игуан грелась на солнышке и он (не забывая о главном) прикидывал, как бы заполучить несколько штук. Впрочем, их он нашёл не столь красивыми, как та, что жила в Университете. Завидев лодку, часть животных метнулась в воду, другая часть скрылась в невысоких зарослях кустарника.

Из шлюпки на берег выбралось четверо. То есть сошли двое, а двух других первым пришлось вести под руки. Либо они получили ранения в ходе схватки, либо их одолела болезнь. Пристроив товарищей возле кустов, двое вернулись к лодке, выбросили на берег несколько тюков, бочонок и осторожно перенесли к кустам массивный ларец. Затем они попытались принялись навес из куска парусины.

Митя отвлекся, выбирая место для стоянки.

– Сарапул, готовь якорь, – сказал он.

В этот момент из под палубы "Бланки" показался дым, а вскоре вслед за ним вырвалось пламя.

– Вот чёрт! – выругался Барахсанов.

Хорошо, что они бросили якорь достаточно далеко от горящей "Бланки" на противоположном берегу залива.

– Сделаем так, – сказал Митя, собрав команду. – Мы с Семёном поговорим с этими людьми, Пулька с Малышом Теком займутся нашими парусами, в первую очередь гротом. Топсель не трогайте! А ты, Сарапул, постарайся поймать черепаху. И игуану. А лучше несколько особей. Посадишь всех, сколько поймаешь, в большой синий сундук, а вещи из него переложишь в коричневый.

– У нас одна лодка.

До берега от стоянки было около сотни футов.

– Привяжем к ней линь, вернешь, как только мы высадимся.

Они сняли маленькую лодку (динги) с крыши казёнки, где она хранилась во время сильного ветра или сложных эволюций. Спустили за борт и, привязав линь, перебрались на берег. Сарапул подтянул лодку обратно, а они вдвоем направились в сторону лагеря моряков с "Бланки".

Белый песчаный пляж сменился черными россыпями камней, затем путь перекрыли густые заросли мелких деревьев, которые стол плотно переплелись ветвями, что пройти через них не представлялось возможным. Они росли не только на берегу но и в соленой воде. Незевайцам пришлось зайти вглубь острова и сделать солидный крюк, через каменистую пустошь, мимо болотца с розовыми фламинго, а потом вернуться к берегу возле небольшого ручья, где команда "Бланки" уже разбила лагерь.

Дорогой Митя размышлял, почему Складчина не основала на островах Галапагос станцию? Здесь есть земля, годная если не для посевов, то для огородов; много разных птиц, полно рыбы. Имеются относительно удобные бухты, судя по карте, хотя вообще берега довольно опасные. Кривые и не слишком крупные местные деревья не годились на мачты или даже на доски, это правда, но чтобы соорудить хижину или поддержать огонь их хватало вполне. А главное, на Галапагоссах не имелось ни местного населения, ни европейских колонистов. Не нужно выставлять часовых на случай, если людоеды задумают попробовать мясца белого человека.

Он улыбнулся, вспомнив тревожные ночи на Нука-Хива.

Подойти вплотную к лагерю им не дали. Кристиан поднял пистолет, хотя и не направил прямо на них, а потом крикнул:

– Не приближайтесь!

– Свои, свои, – улыбнулся Барахсанов и миролюбиво развёл в стороны руки.

Барахсанова Кристиан явно узнал, что вовсе не изменило его решительности.

– Мы подцепили лихорадку, – пояснил француз. – Трое наших умерли. Двое в худом состоянии.

– Вы поэтому сожгли шхуну? – спросил Митя.

– Поэтому, – Кристиан обернулся к палатке, потом добавил, показав пистолетом на Семёна. – Вас я знаю. Вы племянник Рытова.

– Точно. Это наш шкипер Чеснишин.

– Южный патруль?

– Нет, – сказал Митя. – Торговая шхуна "Незевай", Виктория.

– Правда? – Кристиан прищурился. – С вашей стороны было смело атаковать бриг.

– Мы своих не бросаем! – произнёс Митя.

– Что есть, то есть, таков уж наш шкипер, – заверил француза Барахсанов. – А что на счёт вас?

– Компания Южных Морей. Шкипер Софрон Нырков. Вон он лежит в палатке. С ним Хавьер Кочими. У обоих сильная горячка. Я остался с матросом-филиппинцем. Поэтому не смог оказать вам поддержку. И решил выброситься на берег.

– Но Нырков ходил на шхуне "Восток", – заявил Митя.

– Так и есть. Мы придумали новое имя, когда отправились к испанцам.

Митя вздрогнул и некоторое время боялся задать следующий вопрос.

– У вас... служит матросом Сашка Загайнов?

– Умер три дня назад.

Митю будто под дых ударило. Друг детства. Как же так? А ему так хотелось сманить Сашку когда-нибудь на "Незевай", пересекать с товарищем океан, вспоминать старые деньки.

Он замолчал. Инициативу взял на себя Барахсанов. Из дальнейшего разговора (который занял довольно много времени из-за того, что приходилось кричать, а значит делать частые перерывы, чтобы перевести дух) выяснилось, что Кристиан возглавлял тайную экспедицию в Новую Гранаду. Так как начальство неохотно тратило деньги на подобные авантюры, финансирование взяла на себя компания Южных морей, хотя Складчина и оказывала всю возможную помощь. А так как испанцы неохотно пускали в свои владения иноверцев, шхуну переименовали, а экспедицию выдали за частное научное предприятие французского дворянина. Почему и обратились к Монтеро. Целью же экспедиции было достать семена и побеги дерева каучо, как называлось оно на языке местных индейцев кечуа, или арбол дель каучо, как говорят испанцы. Господин Тропинин придавал особую важность проекту возделывания растения на территории колоний.

Они выдали себя за последователей Луи Годена, который посещал эти места. Пользуясь его записками, перевалили через горы и сплавлялись по реке Мораньон по глубоким ущельям понго, рассекающим водораздел. Водопады, пороги, джунгли, болезни, хищные звери и дикие племена – всего этого группа Монтеро навидалась довольно. Но задачу выполнила. В ларце находились семена, образцы почвы, побеги, а также несколько фунтов сырого каучука.

– За вами гнались из-за семян?

– Не думаю, – произнёс Монтеро. – Причин могло быть несколько. Нас могли принять за русских. Некоторые матросы, несмотря на запрет, часто переходили на русский язык.

– И что с того? Ах, да, они не католики.

– Нет. Причина в ином. Император Павел недавно объявил войну королю Карлу. Не слышали? Но возможно дело не в войне, а нас заподозрили в контрабанде или заговоре. После восстания трёх Антонов (на самом деле два Антуана и один Антонио), испанцы стали подозрительны даже к французам. Нас также могли посчитать разносчиками желтой лихорадки. Раньше эта болезнь серьезно опустошала устье реки Гуаяс. Но приносили её обычно из глубины страны. Оттуда мы как раз и пришли.

– Что за жёлтая лихорадка? – спросил Барахсанов.

– Довольно прилипчивая болезнь, – Монтеро поморщился. – Неделя, чуть больше, и вы уже покойник. Вызывает желтизну кожи. На кого-то действует сильнее, на кого-то слабее, многие умирают. Но в море новых больных у нас не появилось. Только те, что заболели на берегу.

Он вздохнул.

– Нам повезло, что на бриге тоже оказалось много больных. Однажды мы видели, как на закате они предают тела морю. Много тел. Иначе нас настигли бы гораздо раньше.

– Поэтому они и не приняли бой, – догадался Митя.

– Я рассчитываю на вашу помощь, – сказал Кристиан. – Это большая удача, что мы встретились. Ларец нужно передать компании или Складчине. Можно в Викторию или на Оахо. Но лучше всего доставить в сельскохозяйственный институт Сосалито. Директор знает о нашей операции. И лучше поспешить. Мы не знаем, потеряют ли семена всхожесть из-за ненадлежащих условий или времени.

Монтеро притащил ларец и поставил его на песок. Запалив такое же кадило, какое имелось на "Незевае", он окурил ларец пороховым дымом, а потом, на всякий случай опорожнил на него бутылку бренди. Затем сделал несколько шагов назад.

– Мы давно не заглядывали внутрь, – сказал Кристиан. – Думаю, заразы там нет. Но всё равно будьте осторожны.

– А что будет с вами?

– Останемся здесь, пока не излечимся или не умрем. Если вы сообщите, нам вышлют помощь.

Глава седьмая. Агент в Лондоне

Глава дипломатической миссии Тимофей Федорович Ясютин вставал поздно, как и та часть Лондона, что предпочитает просиживать вечера в клубах, театрах, борделях, наносить друг другу визиты или гулять по Воксхоллу.

Мария (или Мэри, если на английский лад) уже приготовила яичницу с беконом и кофе. Яйца она поджаривала отдельно от бекона, отчего последний сохранял приятную хрустящую корочку, а не вываривался, как это случалось, когда Ясютин готовил завтрак сам. Лучше него Мэри готовила и кофе. Сперва поджаривала зерна до цвета молодой сосновой коры, затем молола, а потом вновь немного поджаривала, добавив ложку бурого сахара с сильным привкусом мелассы, и только потом заливала кипящей водой и настаивала. У самого Ясютина не хватало терпения следовать по этому пути.

За одним столом с супругами завтракали два помощника Ясютина – Билли Адамс и Сэм Рид. Моряки из Грейт-Ярмута служили матросами на "Палладе", когда фрегат перегоняли через два океана в Викторию. С частью команды они решили вернуться в Британию. И стали первыми кандидатами в сотрудники миссии, когда много лет спустя в Лондоне появился Ясютин. При себе у него имелся ворох рекомендательных писем, адреса, имена полезных для дела людей, но только тем, кто прошёл с Иваном Американцем долгий путь, Тимофей мог полностью доверять.

Он не ошибся. Обоим уже стукнуло под пятьдесят, что никак не сказалось на их отменном здоровье и силе. Оба чтили мистера Эмонтая, как великого человека, сродни их капитану Куку. Впрочем, он таковым и являлся.

Ясютин вдруг поймал себя на мысли, что называет Ивана Американца на местный лад Эмонтаем. И не случайно. Всё здесь несло отпечаток его прежних визитов. Много полезных знакомств достались Ясютину по наследству. Оставалось лишь удивляться, как за столь короткое время Американец обзавелся таким числом связей? Иногда создавалось ощущение, что он жил здесь постоянно. Кстати, и дом на Флит-стрит был тем самым, где во время визитов останавливался Американец. Ясютин на деньги Складчины выкупил его у новых владельца после смерти вдовы.

Завтрак проходил своим чередом. И жена, и оба моряка молчали. Таков у них сложился порядок. Пока глава миссии завтракал, знакомясь с письмами и прессой, строя планы на день, его старались не беспокоить.

На этот раз писем не случилось и Ясютин раскрыл свежую "Лондонскую газету". Третий его помощник – мальчишка Мэтью покупал газеты утром и выкладывал на поднос вместе с почтой. Выпуск пестрил отчётами капитанов королевского флота о стычках и захватах призов, официальными решениями о выплатах призовых. Словно стая касаток корабли Его величества атаковали любую посудину противника в Канале или в открытом море, и тащили её в ближайший британский порт. Самый жирный улов у них вышел в конце прошлого года, когда четыре фрегата ("Наяда", "Эталион", "Алкмена" и "Тритон") захватили два испанских корабля, перевозящих почти три миллиона пиастров, не считая такой мелочи как специи, красители и прочий колониальный товар. И вот в январе подоспело решение Адмиралтейского суда.

– Моряки всё же получат свои призовые, – произнес Ясютин и все в комнате без пояснений поняли, о каких моряках и каких призовых идет речь. Лондон не переставал говорить об этом деле весь месяц. – Матросы, наверное, смогут завести собственное дело, купить лавку или даже паб.

– Если их кто-то отпустит со службы, сэр, – заметил Билли. – Но скорее всего парни пропьют всё до последнего пени и вернутся на борт.

Поддержать разговор, начатый хозяином, ритуал не возбранял.

– Как можно пропить несколько сотен фунтов? – удивился Тимофей.

– Пропить можно любую сумму, сэр, – заверил Билли. – Так мне кажется.

Они вновь замолчали.

Следующие страницы заполняли частные и официальные объявления о банкротах, претензиях, наследствах, прекращении дел. Ничего интересного для Ясютина. Ничего полезного для Виктории. Напрасно потраченный шиллинг. О выдаче огромных призовых командам четырех фрегатов он мог бы узнать, едва выйдя на улицу от первой же торговки или соседа.

Тимофей аккуратно сложил газету и положил в коробку, стоящую подле стола. Складчина требовала пересылать в Викторию всю купленную прессу, пусть даже за время пути новости переставали быть новостями. Обычный путь почты через Калькутту или Кантон занимал почти год. Но голодная до печатного слова Виктория потребляла всё, что удавалось переправить. В конце концов, даже на основании старых новостей можно получить представление о том, в какую сторону развиваются события, а также найти информацию для энциклопедии или анализа состояния дел.

***

Последние дни Ясютина особенно беспокоила начавшаяся война между Российской Империей и Испанской короной. Он не имел четких инструкций на этот счет и вряд ли инструкции могли дойти до него достаточно быстро. Пока в Виктории узнают о войне, пока примут решение, пока почта дойдет до Лондона, война запросто кончится, а если не кончится, то изменятся двигающие её обстоятельства.

Положение Виктории продолжало оставаться двусмысленным. С одной стороны, Британия воевала с Испанией и значит могла поддержать молодую американскую колонию. С другой стороны, претендующая на ту же колонию Россия, являлась союзником короля Георга. Этот треугольник интересов, который удалось создать несколько лет назад, удерживал страны от окончательного решения, что одновременно снижало опасность вторжения, но и препятствовало развитию тихоокеанцев, как самостоятельной нации.

И хотя Ясютин имел полномочия действовать по своему разумению при изменении политической обстановки, ему пока не пришло в голову, как разыграть эту карту.

– Этот якорь нам с грунта пока не снять, – произнёс вслух Ясютин.

Благо забот и без того хватало. Закупка книг, инструментов, наём и приглашение людей. Реклама меховой ярмарки и продукции Виктории. Разговоры с французскими эмигрантами. Хоть они и являлись по большей части роялистами, открывающиеся в колониях возможности могли привлечь тех, кто потерял надежду на возвращение.

Прошлый год оказался не лучшим для его дипломатических усилий. Российская Империя находилась в фаворе правительства Питта Младшего. Взятие Ушаковым и Кадир-беем Корфу и всех Ионических островов произвела впечатление на англичан, как и итальянская кампания Суворова. А высадка совместного англо-русского экспедиционного корпуса в Голландии хоть и закончилась провалом, сблизила две нации. И значит время каких-либо отношений с русской колонией в Америке для королевства ещё не настало. С другой стороны, теперь-то Российская Империя вышла из коалиции, а значит можно потихоньку прощупывать лёд.

Весь прошлый год Ясютин занимался мелкими делами. Например, пытался найти писательницу Энн Рэдклиф, чтобы заключить контракт на издание её романа "Итальянец" на американском русском, но безуспешно. Ему говорили, будто она умерла или сошла с ума, но другие видели её в опере или в Гайд-парке. В конце концов, в Виктории могли издать книгу без всякого контракта. Никто в Лондоне даже не заметит этого. Но Складчина предпочитала вести дела цивилизовано. Это стало частью образа русских колоний, частью внешней политики, целью которой являлось признание независимости Тихоокеанских Штатов.

Сегодня перед Ясютиным стояли более насущные вопросы. И в первую очередь следовало нанести визит послу Соединенных Штатов Руфусу Кингу, чтобы выразить соболезнование по случаю смерти Джорджа Вашингтона. Тут имелся очень тонкий момент. Ясютин не был признан никем в качестве дипломатического агента. Его визит могли воспринять, как попытку продвинуться в признании колоний, используя смерть американского лидера в качестве повода. Что негативно скажется на репутации. С другой стороны, если подойти к делу деликатно... можно именно это и провернуть. А Соединенные Штаты и сами пока находились в зыбких отношениях с европейскими державами. Испортить дело, однако, не хотелось поэтому, в конце концов, Ясютин решил ограничиться письмом.

Составлением коего они и занялись после завтрака. Ну то есть от моряков в этом смысле пользы не было никакой, разве что следить за камином – проклятый уголь плохо горел и его приходилось все время перемешивать кочергой. А вот Мэри помогла с поиском правильных слов и выражений. Заодно правила грамматику. Она вышла из простой провинциальной семьи, но имея священника-покровителя получила образование в одной из диссентерских школ. Ясютин познакомились с будущей супругой, когда решил улучшить английский, а Мэри как раз потеряла место гувернантки в одной эмигрантской семье, где обучала детей.

Письмо составили в самых любезных, но ненавязчивых выражениях. Ясютин заверил мистера Кинга о стремлении Тихоокеанских Штатов к дружеским отношениям с США и заявил, что готов посетить посла лично, если и когда тому будет угодно.

Работа над письмом заняла всю первую половину дня до ланча. Ланч состоял из собранных на скорую руку сэндвичей и чая.

***

Письмо от владельца таверны "Белый лев" в Грейт-Ярмуте им доставили ближе к вечеру. Кеннет Хейл настоятельно просил приехать, чтобы решить кое-какие дела. Просьба была неожиданной. Ясютин предпочитал вести дела в Лондоне. Ему не пришло в голову ни единой причины, почему нужно лично отправляться в Ярмут, да еще посреди зимы. Но хозяин таверны даже не намекнул на суть дела. С другой стороны, Кеннет Хейл числился у Ясютина на хорошем счету. Зря нагонять волну он не станет.

Тимофей редко выбирался за пределы Лондона и теперь размышлял, как лучше поступить? Брать жену с собой в зимнее путешествие он не хотел. Пусть начало этой зимы оказалось куда теплее, чем прошлой, пусть почти не выпадал снег и Белое Рождество пришло лишь в немногие городки. Зима есть зима. В почтовой карете, на постоялых дворах легко подхватить простуду; дорогу внезапно может занести снегом, а ночью ударить мороз, и тогда простудой уже не отделаешься.

Оставлять жену без охраны Ясютин не хотел тоже. Двух охранников, которых вполне хватало на все лондонские дела, теперь оказалось мало. Придется их разделить.

– Билли, мы с тобой отправляемся в Ярмут, – сказал он. – Будь так добр, поищи завтра подходящую компанию и купи два места в почтовой карете. Внутри кареты!

– По какой дороге? – спросил Билли.

В Грейт-Ярмут добирались несколькими путями. Прямые кареты из Лондона отправлялись по вечерам от постоялого двора "Зеленый дракон". Они Ясютина не устраивали, так как шли ночью, а ночное путешествие тем более зимой выглядело опасным. Ему не хотелось повстречать ни разбойников, ни представителей власти. За светлое время суток кареты одолеть такой путь не успевали. Лучше всего было путешествовать днем с ночевкой на половине пути. Таких маршрутов имелось несколько. Дорога, что шла вдоль берега через Ипсвич считалась дурной и кареты по ней ходили реже. К тому же в это время года дыхание моря превращало её в непролазную грязь и пассажирам приходилось часто выбираться наружу, чтобы помогать лошадям. Чего Ясютин вовсе не желал делать без крайней необходимости. Второй путь хоть и получался длиннее на карте, был более оживленным и за ним лучше присматривали – мостили спуски, расчищали завалы, отгоняли разбойников.

– Поедем дорогой, что идет через Бери и Норидж, – решил Ясютин.

– Тогда нам придется заночевать в Норидже, – заявил Билли Адамс. – Карета оттуда в Ярмут уходит в полдень.

Моряку приходилось ездить в родной город гораздо чаще хозяина.

– Вот и отлично, – кивнул Ясютин. – А ты, Сэм, останешься здесь.

– Да, шеф!

Ясютин повернулся к жене.

– Душа моя, надеюсь я обернусь быстро.

Она вздохнула. Дела у мужа всегда находились на первом месте.

***

На следующей неделе они с Билли отправился в путь, который ничем не запомнился, кроме сквозняка и холода, проникающего в карету. В Норидж прибыли уже затемно и провели ночь в таверне "Голова Короля". Зато целое утро у них оказалось свободным, чтобы осмотреть город.

Город писался, как Норвич, что ставило Ясютина в тупик. Он понимал, что это древнее название, дошедшее с тех времен, когда в этих местах жили другие народы и другие народы их завоевывали. Но таких городов в Англии хватало, тот же Лондон, к примеру. Однако большей частью их написания со временем изменили, а вот Норидж почему-то писали по-прежнему.

Маркет Плэйс (Рыночная площадь), где располагался их постоялый двор, мало чем походила на лондонские торговые места. Главным зданием здесь являлся величественный старинный собор святого Петра, построенный в готическом стиле. Он конечно уступал одноименному собору в Вестминстере, но всё же тот стоял особняком с огромным пространством вокруг, а здесь здание возвышалось среди обычных провинциальных домов, лавок, среди бурления жизни, что придавало городу особое очарование.

Ничего похожего в Виктории не строили. Там отдавали предпочтение удобству, простоте, а не величию. Что же касается Лондона, то город этот был столь огромен, что растворял в себе любое отдельное здание. К тому же новый собор святого Павла отстроили уже в другой манере.

В тени собора располагались торговые ряды. Наиболее важным среди всех считался нижний ряд или Джентльмен Уок (то есть Господская Прогулка). Этот ряд занимал одну из сторон площади и назывался так не случайно. Он был плотно застроен постоялыми дворами, лавками, пабами и кофейнями, рассчитанными на состоятельную публику. За несколько свободных часов, они с Билли как раз успели заглянуть в каждое из заведений, прикупив разнообразные мелочи, а затем вновь осели в "Голове Короля", откуда отправлялась карета в Грейт-Ярмут. У них осталось около часа, чтобы пообедать перед дорогой.

Хотя рядом имелось еще три постоялых двора, Ясютину захотелось оказаться в центре бурлящей жизни, а именно "Голова Короля" являлась её сосредоточием. Здесь всегда было шумно, часто устраивали кулачные бои на потеху публике, давали представления бродячие актеры, выставляли на показ различные диковинки. А также проходили торги. Об очередной распродаже призов, что состоится через месяц, как раз гласило свежее объявление. Захваченный груз рижской пеньки и зерна, американский корабль, балтийские бриги, французский люгер и даже рыболовное судно. Призы дожидалось покупателей на набережной Ярмута, где до начала торгов товар их мог пощупать руками каждый желающий. Остальное хранилось на флотских складах. Соответственно посетители таверны обсуждали удачу корабля его величества "Андромеда" и делали предположения, за какую цену уйдёт пенька и полторы тысячи четвертей ржи. Учитывая постоянный рост цен на зерно, за этот лот могла произойти настоящая битва.

Поедая горячее мясо и запивая его пивом, Ясютин прислушивался к разговорам и размышлял, по какой срочной надобности его ярмутские друзья попросили о встрече, да ещё посреди зимы? Не в этих ли призах дело? Не соскучились ли они о дальнем морском походе? Из всего списка только американский бриг на двести десять тонн годился для дальнего путешествия. Да и то с большой натяжкой. Возможно его друзья обнаружили что-то любопытное среди груза этих призов.

Размышляя он не заметил, как возле постоялого двора остановилась очередная карета, но сквозь уличный шум и гомон, наполняющий зал, его слух уловил французскую речь. Он едва успел удивиться этому, как к французским словам прибавились русские. Это заставило его совсем забыть о призах.

– Мы пообедаем и поедем дальше, – донеслось от входной двери.

Ясютин повернулся на голос и его удивление достигло наивысшей точки. Можно сказать, он опешил. Потому что на пороге таверны стоял никто иной, как Семен Романович Воронцов, российский полномочный министр в Великобритании.

Следом за ним внутрь вошли камергер, двое слуг и священник Яков Иванович Смирнов.

– Доброго дня, ваше превосходительство, – произнес Ясютин привстав со стула и кивнул священнику. – Мистер, Смирнов.

– Доброго дня, господин Ясютин, – ответил Воронцов скорее машинально.

Дипломат явно смутился, узнав Ясютина. Возможно подумал, не ищет ли молодой человек какого-то покровительства, не затеял ли интригу, и не подстроил ли с этой целью внезапную встречу в таверне? Хотя, как тут подстроишь, если только на Дженльмен Уок Рыночной площади их четыре, а Рыночной площадью Норидж не исчерпывается. Карету Воронцов имел собственную, а значит мог остановиться на отдых в любом месте.

Видимо мысль русского посла совершила путь той же тропой. Он расслабился. Но тут же напрягся вновь, перед ним встала следующая загвоздка. Свободных мест в зале осталось не так уж много. Время приближалось к обеду, на улице было прохладно, вдобавок несколько почтовых карет одна за одной прибыли совсем недавно. Посольские могли подсесть к Ясютину или к совсем незнакомым людям, они могли поискать другой постоялый двор или снять комнату, чтобы пообедать отдельно. И похоже подсаживаться к Ясютину Вронцов не желал.

Их единственная встреча состоялась во время продолжения многолетних переговоров по Нуткинскому кризису. Тогда Ясютин только-только прибыл в Лондон, а российски посол принял его и с интересом слушал целых два часа. Конечно, Воронцов получил от той встречи больше, чем Ясютин. Во всяком случае, представитель Виктории до сих пор не обрел формальный дипломатический статус. С другой стороны, его мысли по ведению переговоров были восприняты дипломатом благожелательно.

Ясютин усмехнулся. Та встреча окрылила его. Он было подумал, что пошел по верному пути и вскоре станет своим в дипломатическом корпусе Лондона. Но потом всё застопорилось. Ему не удалось ни получить аудиенции короля, ни быть принятым в Форин-офисе, ни хотя бы наносить визиты к другим дипломатам. За его плечами не стояла могущественная держава, его страна вообще не была признана, и у него не имелось предшественников, который передали бы ему дела. Ясютину только предстояло обзавестись знакомыми в компаниях, парламенте, среди газетчиков и людей искусства. Всё что у него имелось – некоторые знакомые Ивана Американца и моряки из Ярмута. С них он и начал.

Единственным преимуществом Ясютина было в том, что он отлично знал английский язык, а Воронцов по какой-то прихоти, будучи англофилом, так и не удосужился его выучить. Конечно, у русского министра имелись помощники, но их не позовешь на аудиенцию с кролем. Когда-нибудь это преимущество сыграет свою роль, но пока Ясютину аудиенции не светили. Он лишь мог свободно общаться с буржуазией и низами.

– Какими судьбами, господин Ясютин? – спросил Воронцов, преодолев подозрительность.

– Вот, еду в Грейт-Ярмут, Семен Романович, к старым друзьям, – не стал скрывать Ясютин. – Карета отправляется через час. А вы что же?

Воронцов явно сомневался, продолжать ли неудобный разговор, но всё же ответил:

– Представьте себе, мы едем туда же. В Ярмут. Дела. – Он повернулся к одному из своих спутников и перешел на французский. – Месье Жоли, будьте добры купить мяса и свежего хлеба. Мы поедим в карете.

Вот это новость! Ясютин знал, что после того, как один генерал русского корпуса был ранен, а другой попал в плен, император Павел не придумал ничего лучшего, как назначить командующим действующего дипломата. Это выглядело столь необычно, что многие в Лондоне заподозрили интригу, но суть интриги понять не могли. Так или иначе теперь Воронцову приходилось выполнять две работы, которые во многом противоречили друг другу.

Но зачем он отправился в Ярмут? Проведать российские корабли? Насколько знал Ясютин, там не осталось ни одного из них. На зимовку они встали в Спитхеде и соседних портах, а кто не смог туда пробиться из-за штормов, ушел на север в порты Шотландии. Ярмутский рейд не слишком подходил для зимней стоянки.

Глава восьмая. Русские в Ярмуте

Моряки с "Паллады", что не пожелали остаться в Виктории, получили от Ивана Американца, помимо платы за полгода плавания, двухмачтовую шхуну и немного мехов. На шхуне они отправились в Кантон. Предполагалось, что парни продадут там шхуну и купят проезд до Британии на каком-нибудь из кораблей Ости-индийской компании. Однако, моряки из Ярмута поступили умнее. Зачем платить за дорогу жадной компании, если опытный моряк и сам может заработать? В Кантоне у европейских кораблей обычно недоставало людей. Кто-то умирал в дороге, кто-то сбегал, кого-то насильно забирал королевский флот, а Китайский император своим подданным наниматься к иностранцам запрещал.

Так что они поступили матросами на самых лучших условиях. А помимо платы получили возможность провезти товар – чай, фарфор, шелк, безделушки. В него и вложили средства от шхуны и мехов.

В Ярмут они вернулись богачами.

Не всем богатство пошло впрок, те же Билли Адамс и Сэм Рид вскоре остались на мели, что и позволило Ясютину нанять обоих на службу. Другие же обзавелись собственным делом или вошли в долю к знакомым. К этому времени Ярмут из второстепенной базы флота стал одной из основных, тем более когда началась кампания против Голландии. Снабжение кораблей, войск, разнообразные услуги морякам и многочисленным проезжим, чиновникам эмигрантам приносили хорошую прибыль.

Поход на "Палладе" сослужил парням ещё одну службу, когда в Ярмут стали заходить корабли эскадр Ханыкова и Макарова. Знание языка (а Иван Эмонтай обучил ему всю команду, независимо от того, собирались они оставаться в Америке или нет) открыло дрогу к русским корабельным казначеям и секретарям. Те были рады вести дела со знающими язык людьми, так что практически все контракты на снабжение оказались в руках палладовцев. Моряки тоже зачастили. Вообще-то нижние чины на берег не отпускали. Но офицеры, как только освоились и узнали, в каких тавернах и лавках говорят по-русски, все чаще стали посылать вестовых. Не бегать же самому за бутылкой кларета? От вестовых и денщиков о необычном английском городе узнала и все остальные.

***

К Ярмуту у Ясютина, как и у других русских американцев, было особе отношение. Многие англичане, что осели в Виктории вышли из Ярмута, из Ярмута пришел их единственный фрегат. Город Ясютину нравился и сам по себе. Он находил очаровательными тесную застройку, большое число таверн, постоялых дворов, пабов. Ему нравились людские потоки – множество приезжих со всех концов Британии, толпы моряков с огромного числа кораблей и судов, иностранцы... голландские рыбаки, торговцы, эмигранты, в том числе высокородные беглецы из европейских княжеств и королевств, охваченных Французской революцией. Всё это создавало лоскутное одеяло одежд, мельтешение разнообразных по форме и цвету лиц, вавилонское столпотворение языков. С постоянным населением в пятнадцать тысяч человек, город уже вмещал в себя вдвое больше. И мало того, рос так быстро, что горожане решили сносить старые стены, веками сдерживающие его развитие. Как раз во время нынешнего приезда рабочие разбирали несколько башен, что мешали проезду, не забывая прибрать к рукам древние камни, чтобы использовать их под собственные нужды. Оживлением Ярмут походил на Лондон, но без лондонского угольного смога и преступности, если конечно, не гулять по самым узким и темным роу, где можно найти в изобилии и вонь, и злодеев. И всё же здесь чаще ловили смуглеров, чем душегубов.

Подобно Нельсону и другим важным людям, Ясютин остановился в таверне "Звезда", возле которой останавливалась карета из Нориджа. Так сказать, положение обязывало. Однако на встречу с друзьями палладовцами они с Билли отправились в трактир "Белый Лев", что на Королевской улице.

Дело в том, что прежний хозяин этого заведения господин Нильсон был старым знакомым Слэйтера, большого друга Ивана Американца. И когда часть моряком с "Паллады" вернулась из Виктории, один из них, Кеннет Хейл, выкупил бизнес, а остальные негласно избрали таверну своеобразным "клубом". И неизменно стекались сюда по всякому поводу, несмотря даже, что некоторые вложились в другие подобные заведения.

Именно сюда на имя Хейла приходила часть писем из Виктории. Именно здесь Ясютин иногда встречался со своей лучшей в Англии агентурой. Жаль что они были не министрами и депутатами, а обычными моряками.

К их с Билли приходу здесь уже сидело трое палладовцев. Как всегда они занимали стол подальше от входа и в полусумраке узнать их оказалось непросто.

– Что нового парни? – спросил Билли с порога и, получив первую кружку пива, присел к остальным.

– Джошуа забрали на флот, – сообщил парень по имени Рой. – Попался вербовщикам...

– Он всегда был непутевым, - Билли сделал первый глоток и вытер рот рукавом.

– Что за срочное дело? – решил сразу же выяснить Ясютин.

– Подождем Тима Эванса, он расскажет, – уклончиво произнёс Кеннет Хейли.

Хозяин что-то темнил.

– Надеюсь речь не о продаже призов? – забеспокоился Ясютин. – В Норидже мы видели объявление.

– Стоят у набережной, как китайские шкатулки на полке, – усмехнулся Кен. – Американец – вполне годный кораблик. Но... нет, сэр.

Моряки болтали о своем и на Ясютина не обращали внимания, что было даже немного обидно. Всё же он ехал сюда целый день.

– А я вам говорю, что Коротышка Том видел Джона Роджерса с "Лютина", когда того взяли на борт "Арроу". А потом с "Арроу" его отправили на "Изиду", а потом ещё куда-то. И Коротышка успел перекинуться с ним парой слов. И знаете что? Никакой монеты на фрегате не было, а погода стояла отличная.

– Здесь сейчас все только об этом и говорят, сэр, – пояснил Мартин, заметив хмурый взгляд Ясютина.

– Что за история? – спросил тот.

– Фрегат "Лютин" вышел из Ярмута осенью прошлого года в Куксхафен с монетой на более чем миллион фунтов стерлингов. Предназначалась монета то ли для для снабжения англо-русского корпуса, то ли для подкупа европейских политиков, то ли для оплаты займов банкирам Гамбурга. Точно не знает никто, а слухи разные ходят. Так или иначе фрегат потонул где-то на мелях к северу от Текселя. Там сплошные пески и в шторм запросто может разбить любой корабль. Утверждали, что все потонули и капитан, и команда, и джентльмены, что отправились с ним, а там и лягушатники роялисты были, и банкиры. Не простой рейс, доложу я вам.

Так вот. Тела капитана Скиннера и его офицеров выловили и похоронили, хотя свидетелей этому нет. А потом с затонувшего корабля много чего сняли, пока его совсем песком не занесло. Но бочки с деньгами так и не нашли. И пошел слушок, что на самом деле никаких денег там не было, а крушение просто подстроили. И Джон Роджерс, единственный моряк, который выжил, куда-то пропал. Его достали из воды переправили на "Арроу", а потом переводили с корабля на корабль. Но парни-то наши тоже знают друг друга, так что весточку передали. Кое-кто успел перекинуться словом с Роджерсом, передал дальше.

Ясютин вспомнил слухи, статьи в газетах о финансовом крахе этой осенью многочисленных банкирских домов и торговых компаний Гамбурга. Пожар разорений и банкротств быстро перекинулся на другие города и банки. И многие сравнивали нынешний случай со знаменитым крахом Компании Южных морей. Не пришло ли кому-нибудь в голову, что монета уже не поможет спасти положение, а раз так, то не лучше ли её прибрать к рукам?

– Морские крушения удобное средство, чтобы замести следы, – произнес он вслух.

– Вот и я о том же, сэр, – оживился Мартин. – И я о том же. В наших краях надуть казну всегда считалось удалью.

– Вот как?

– Да. Мальчишками, помню, мы зарабатывали на воробьях.

– На воробьях?

– Ха-ха, именно! Фермеры и приходские священники платили по фартингу за каждого убитого воробья, потому что они, знаете ли, поедают урожай. Но воробьев не хватало и мы выдавали за них других птиц. Были среди нас и настоящие мастера, которые подтачивали клювы и красили птичьи головы, делая их похожими на воробьиные. Парням бы банковские бумаги подделывать. Другие, бесталанные, выкапывали по ночам ранее сданных птиц. Эх...

Моряк вспомнил старые времена и чуть слезу не пустил. Пришел Тим.

– Я уже утомился ждать, – сказал Ясютин.

– Дело касается русского госпиталя, что у нас здесь завелся.

– Вот как? Это из-за него сюда направился Воронцов?

– Кто?

– Это русский министр в Лондоне. Мы встретили его по дороге, в Норидже.

– А! Да. Ему было бы неплохо наведаться у своим и снабдить бедолаг деньгами.

– Наверное этим он и собирается заняться. Так что не так с госпиталем?

– Пойдемте, покажу, – предложил Тим.

Ясютин про себя чертыхнулся, но отправился следом. Билли Адамс отправился с ним. Парни интриговали. А Ясютину было не до веселья.

Причин для веселья стало ещё меньше, когда Тим провел его по тесному роу, что начинался от "Якоря", и впустил в крохотный домик. Комната на втором этаже больше напоминала орудийную палубу корабля, чем городское жилище. Большая кровать с балдахином выглядела чуждым элементом обстановки. Узкий из двух досок стол занимал середину, всюду висели морские гамаки, в которых покачивались тела.

– Кто это? – спросил изумленный Ясютин.

– Русские гренадеры, – ответил с Тим и скорчил довольную победную рожу.

С прибытием хозяина и гостей, тела спустились на палубу. То есть, конечно, на пол. Гамаки свернули. Стало просторнее в воздухе и теснее внизу. Обитатели комнаты были одеты в исподнее, парусиновые рубахи и вязанные серые фуфайки, состоящие казалось из одних дыр. Босые ноги, остриженные головы. Две дюжины глаз смотрели на Ясютина отчасти со страхом, отчасти с вызовом, отчасти с надеждой.

– Что ни говорите, мистер Ясютин, а голодный солдат совсем не то, что солдат сытый, – философски заметил Тим. – Вот даже те сухопутные неумехи, которых насильно забрали на королевский флот, не спешат бежать с корабля. А почему?

– Потому что их повесят на рее за дезертирство, – предположил Ясютин, хотя не имел ни малейшего желания рассуждать на отвлеченные темы.

– Есть такое. Но не только это. И не только незнание чужой страны.

– И что же тогда?

– Камбуз! – Тим торжествующе поднял указательный палец. – Камбуз привязывает людей к кораблю куда крепче строгих морских уложений. Ты оторван от дома, но три раза в день получаешь там пищу, а вдобавок тебе дают ром и табак.

– И?

– Однако, в госпитале бедолаг почти не кормят... ну и вот...

– Вы устроили им побег? – догадался Ясютин.

– У офицеров ваших дела обстоят ещё хуже, – сказал Тим. – Им приходилось питаться из солдатского котла не имея ни пенни на личные расходы. Но сманивать офицеров, мы, понятно не могли.

Да, не все желали пережить еще один ужас вроде сражений в Голландии. Многие с удовольствием бы променяли солдатскую жизнь на вольную. Но возможные проблемы со стороны русских или англичан заставили Ясютина похолодеть. И как назло он накануне встретился с Воронцовым. Теперь не откажешься, что посещал Ярмут.

– Назовись, – сказал Кен ткнув пальцем в мужичка, который был ниже ростом и старше годами, чем все остальные.

– Иванов. Фурлейт гренадерского Эмме полка, – ответил тот.

– Эмме? – переспросил Ясютин.

– Павловский гренадерский, но по шефу зовут теперь Эмме, – пояснил один из молодых рослых парней.

– Все кроме одного из госпиталя, – добавил на английском Кен. – Моряк, вон тот, сиганул за борт с "Европы", когда та стояла на рейде. Она чаще других русских кораблей сюда заходила, все лето эти воды крейсировала. И наши, конечно, поставляли на борт продукты и воду. Так что прослышали на корабле о "русских" в городе. Не один этот сбежал, но нас найти смог только он. Второй матрос вместе с армейскими в госпиталь попал. Уже оттуда вместе бежали.

Тут были гренадеры, но больше мушкетеры, один барабанщик, совсем ещё мальчишка и два матроса.

– И что мне прикажете с ними делать? – спросил Ясютин у Кена.

– Думаю, их надо как-то переправить в Викторию.

Предложение имело смысл. Негласно Тропинин отдавал преимущество выходцам из России. Он говорил, что для плавильного котла доля русских должна быть значительной. И хотя сам всегда утверждал, что любого индейца можно сделать русским, воспитывая с младых лет, но также говорил и то, что с индейцем в Европе никто на равных говорить не станет. Да, туземных вождей могут обхаживать и вылизывать, но частью своего мира не сделают. А тихоокеанцам жуть как хотелось стать равными именно европейскому миру.

Самого Ясютина направили дипломатическим агентом в Лондон не в последнюю очередь из-за белой кожи. Хотя этот цвет пока мало ему помог.

Очевидно местные парни подумали, что Складчине люди из России будут интересны. Ясютин и сам был не прочь пристроить беглецов и дать им возможность послужить на благо Виктории.

– Но как? – спросил он вслух.

– Вы же переправляете всяких умельцев, - сказал Тимоти Эванс.

– Да, я покупаю им место на судне ост-индийской компании. И они едут как пассажиры. И проезд стоит денег. Но эти даже не знают английского языка и выглядят как дезертиры. Полагаете, их не разоблачат?

– Чего не знаю, того не знаю, – Тим почесал бакенбарды. – Боюсь, если флотские вербовщики нагрянут на борт, ваших птенчиков мигом оформят матросами его величества. А нагрянуть могут запросто.

– Ну вот.

– Не были бы они такими рослыми и глупыми на вид, – добавил с сомнением в голосе Тим.

– В гренадеры других не берут, – буркнул Ясютин и вздохнул. – Ладно, братцы, – перешел он на русский. – Рассказывайте.

В общем-то, всю историю неудачной высадки в Голландии он и так знал из газет. Знал, пожалуй, даже лучше, чем беглецы. Потому что рядовые газет не читали, офицеры им о ходе кампании не докладывали. Простой люд в основном питался слухами. А Ясютин десантными операциями вообще интересовался особо.

Союзникам в Голландии крепко досталось. Всё пошло не по плану еще до прибытия павловских гренадеров в Тексель. Как и многие десантные операции эта началась с ярких побед. Взятием Бергена, многочисленными трофеями и пленными. Но преимущество первого удара вскоре иссякло, а снабжение войск штабы продумали плохо. Лошадей привезли мало, и вскоре полки остались без оружейного пороха и пушечных зарядов. Уставшие, без провианта, потеряв несколько генералов, полки побежали. Бросив трофеи, пушки, обозы.

Впрочем, свою главную задачу британцы выполнили, пленив остатки голландского (то есть уже батавского) флота. Армия же продолжила воевать за капустные грядки. Павловским гренадерам пришлось всё начитать сначала. Они взялись за дело храбро, вновь взяли Берген и погнали неприятеля дальше. Однако снабжение, вот же незадача, не заладилось и у них. Начались безобразия, за что у некоторых гренадерских рот "отобрали бои" (то есть, как понял Ясютин, лишили заслуг в сражениях). В конце концов, англичане заключили перемирие, выживших солдат погрузили в Текселе на корабли и транспорты и отправили в Англию. Выпускать их на берег не хотели ни англичане, боясь беспорядков, ни русские генералы, боясь дезертирства. В конце концов почти всех отправили на Гернси и Джерси под присмотр французского роялиста на русской службе. А раненных привезли сюда, в Ярмут.

Русский фрегат "Рафаил" выгрузив раненных гренадеров ушел на север, потому что в Нор и Спитхед пробиться уже не мог из-за противных ветров.

В Ярмуте имелся госпиталь только для рыбаков. Он представлял собой богадельню для семей немощных стариков, уже не способных выходить в море. Ярмут вообще был городом рыбаков, сюда свозили сельдь с всей Доггер-банки и даже мэры сплошь были Фишерами.

А для привезенных из Голландии раненных русских военных организовали госпиталь на месте винных складов на северной стороне улицы св. Николая на самой окраине города. Одно время тут размещался какой-то резервный полк, а теперь устроили госпиталь.

И опять начались нелады со снабжением. Город на себя расходы не брал, военный офис, похоже, даже не знал о существовании госпиталя. Рядовых ещё как-то кормили, но офицеры остались совсем без жалования. Это возможно и стало причиной визита Воронцова с компанией.

В общем, местные парни хотели как лучше. Как оказалось бывшие винные склады имели тайные лазейки, которые раньше использовали контрабандисты. А поскольку из моряков "Паллады" каждый второй промышлял контрабандой, они быстро наладили связь с обитателями госпиталя. Сперва подкормили бедолаг, втерлись в доверие, потом расписали им про русских, что живут в Америке как у Христа за пазухой, соблазнили прельстивыми речами, и в конце концов, устроили побег. Тесные роу позволяли на время укрыть беглецов. Особенно если они никому не нужны. Вот только не подумали морячки, что разгребать дерьмо за ними придется Ясютину.

Что же с ними делать? Нет, конечно, палладовцы где-то правы, в Виктории для беглецов нашлось бы занятие. Почти все рядовые в русских войсках были в прошлом крестьянами, поэтому мысль о собственной земле, отсутствию барщины, оброка и даже налогов, многим из них пришлась бы по душе. Тем более, что Северная Калифорния с её плодородными долинами не шла ни в какое сравнение с Поволжьем и северными губерниями, откуда в основном и происходили рекруты. И в любом случае работа на пашне привлекала больше, чем смерть на войне или изнурительная маршировка облическим шагом.

Но как их переправить в Викторию? Его возможности были ограничены, как в финансовом отношении, так и в смысле полезных связей. А единственная возможность добраться до Виктории из Англии заключалась в том, чтобы купить пассажирское место на "индийце". Это стоило недешево и устроить было не так-то просто. Мест продавалось мало. Наверняка было бы проще организовать побег через всю Сибирь.

Но и оставаться здесь надолго бедолаги не могли. Даже по меркам ярмутских роу получалось слишком много людей на небольшой дом. И как объяснил Тим, соседям вовсе не понравится, если он будет и дальше сливать в канаву дерьмо от целой дюжины жильцов. Средневековая канализация справлялась с возросшим населением только во время дождей. Не удивительно, что чума трижды опустошала этот город.

Сами беглецы, хоть и привыкли к тесноте казарм и палуб, долго здесь тоже не протянут. Крохотный задний дворик напоминал колодец. Прямой солнечный свет сюда не попадал никогда. А они едва оправились после ранений и болезней.

– И что с ними делать? – в очередной раз повторил Ясютин.

Тим не ответил.

Пожалуй Иванова можно будет пристроить слугой на первое время. Ему как раз не хватало ещё одного человека. А этот выглядит тертым калачом. Не то что молодые.

– Кто такой фурлейт? – спросил он Иванова.

– Обозник по старому-то, – сказал тот. – Возница то исть. Присматриваю там за телегой, управляю лошадьми.

– Допустим Иванова я возьму с собой. И мальчишку-барабанщика, он подозрений не вызовет. Им только одежду нужно получше найти. Но что с остальными? Как их вообще вытащить из города?

– Стена не проблема, – заверил Тим. – Мы выведем.

– А дальше?

Тим молчал. Парни проявили инициативу, но всех последствий своего человеколюбивого порыва не просчитали. А Ясютин рисковал не только собственной головой, но и всей миссией. Конечно, если переправить их в Лондон, тот любого поглотит. И переварит, не подавится. Только в Лондоне Ясютин мог их где-то пристроить, только из Лондона мог найти способ переправить в Викторию.

– В общем поступим так, – сказал Ясютин. – Ты, Билли, останешься с Тимом. Я забираю двоих. А остальных... как хотите, нарядите в селян, в женщин, в ярмарочных шутов, но проведите в Лондон. Там я уже что-нибудь придумаю. Расходы возьму на себя, но на многое не рассчитывайте.

***

"Звезда" на голову превосходила все до сих пор виденные Ясютиным таверны и постоялые дворы. Обставленные мебелью комнаты, обеденный зал с камином и креслами. Столы не общие, за каким собирались все, а рассчитанные на несколько человек. Можно сесть и поговорить, не ловя чужих взглядов.

Воронцов пододвинул кресло к камину и грел ноги. Пойти зимой в Ярмуте особо было некуда. В общественном городском зале проводили иногда балы и концерты, но не в эту неделю. Театр зимой не работал, торговля тоже расцветала ближе к весне. На набережной прохладно, на пляжах тем более. К купанию погода и вовсе не располагала. Хотя имелись особые купальни, где морскую воду подогревали и пускали в ванны, но это развлечение на охотника. Даже война как-то притихла с отступлением из Голландии и большая часть офицеров предпочла Лондон или уютные имения. А знакомцев у Воронцова в Ярмуте, похоже, не оказалось. Не с раненными же русскими сидеть на винных складах?

Камин и тишина располагали к неформальному общению. Тем более, что рядом с Воронцовым не оказалось ни Смирнова, ни слуг.

– Вас так и не приняли в Форин-офисе, – произнёс дипломат. – Не пойму на что вы рассчитывайте?

– Времена меняются, Семен Романович. Идет большая война. Союзы складываются и распадаются. И в какой-то момент карты лягут в нашу пользу. Нам ведь нужно одно-единственное решение любой из крупных держав. А там само пойдет. – Он подумал и добавил, забросив наживку: – Мы даже готовы выкупить наши земли у любой из претендующих на неё корон. И у нас есть что им предложить даже помимо звонкой монеты.

– Например?

– Испания нуждается в кораблях и пушках, а наши верфи и заводы способны выпускать их в больших количествах. Британские меховые компании хотят опередить французов и американцев, чтобы распространить торговлю на северо-западный берег. И мы можем в этом помочь.

– А Россия?

– А Россия по-прежнему нуждается в поставках продовольствия и материалов в Восточную Сибирь.

– Об этом аргументе мне рассказывал господин Колычев, – кивнул Воронцов. – Это ваш единственный козырь?

– Есть ещё один. Контролировать столь удаленные земли империя все равно не сможет. Морские пути от балтийских до аляскинских портов, самые продолжительные из всех существующих окажутся дороги и уязвимы в случае войны. Империя ведь не владеет даже крохотным островком на этом пути, чтобы поправить оснастку, запастись водой и припасами. А союзники – дело неверное.

Ясютин подумал, что две любви Воронцова – Англия и Россия вполне сосуществовали в Виктории. Потому что там говорили хоть и на измененном, но русском языке и потому, что царили порядки близкие английским. На это в свое время Ясютин пытался давить. Но тщетно. Конечно, дипломату, вовлеченному в дела всей Европы (а значит и всего мира), спорные американские колонии казались мелочью, которую он спокойно разменял бы на добрые отношения с Англией. Однако, даже при таком размене Воронцов не собирался продешевить. Только поэтому у Ясютина еще оставались шансы на успех и пространство для маневра. Ясютин решил, что темнить смысла нет:

– Даже Британия не смогла одолеть американские колонии, а между ними всего лишь Атлантический океан. До нас же от Петербурга кроме океана лежит огромная Сибирь. Туда невозможно перебросить достаточно войск, тем более снабжать их. Это первое. Второе. Империя могла бы заручиться поддержкой туземцев, как это делала Британия в Индии. Но и тут незадача. Промышленные Шелехова и камчатские казаки испортили отношения с кем только могли. Чукчи, коряки, алеуты, конягмиуты, тлинкиты – все натерпелись от них. С другой стороны, мы заключили со многими племенами выгодные договора и не нарушаем мир.

Он, разумеется не сказал всего. Туземцы на Оаху являлись союзниками Виктории лишь постольку, поскольку колонисты помогали им отбиться от других туземных князьков. Но они запросто променяют одних европейцев на других, если те предложат большую помощь. Не сказал он и много чего ещё.

Разговор вновь закончился без результата. Но капля камень долбит, не так ли?

Глава девятая. Эскимальт

Когда Гриша впервые появился в Виктории, чтобы поступить в Университет, его некоторое время принимали за англичанина. По калифорнийской моде он носил бледно-желтоватые нанковые штаны, рубаху из тонкой бумажной ткани и соломенную шляпу – в подобном одеянии любили ходить английские моряки. Здесь же предпочитали фетровые шляпы с большими полями, замшевые куртки на манер индейских, крашенную индиго или кошенилью местную плотную ткань, которая шла и на штаны и на рубахи. Но даже сменив одежду Гриша выглядел светлее большинства горожан. Даром что прибыл с юга. Всё дело в том, что в жилах местных жителей текла значительная доля индейской или азиатской крови, а здешние европейцы – французы или испанцы сами по себе были смуглыми, в то время как все Гришины предки произошли из центральных губерний Российской Империи.

Оба его деда и обе бабки были русскими крестьянами, которых повелением Сената отправили на Камчатку поднимать хлебопашество. Отец и мать родились уже в дороге, которая заняла у насельников много лет. Вместе со взрослыми они вынесли все тяготы пути из бедных центральных губерний на самую дальнюю границу Империи. Но на краю земли, как оказалось, их путь не закончился. Однажды с Камчатки людей неожиданно забрал корабль легендарного Ивана Американца и переправил всех в Калифорнию, в Лунную Долину или Соному на местном наречии. Земли там было вдосталь, местные индейцы оказались на редкость мирными, а Старая компания выделила каждой семье всё нужно для жизни. Дело сразу пошло в гору. Цены на зерно тогда стояли высокие. И покупали его много. Но Николай Степанович – дед по отцовской линии быстро смекнул, что сказка может в любой момент закончиться, а человеку без учения в этой жизни придется туго. Поэтому (раз уж деньги шальные завелись) всем пятерым сыновьям и двум дочерям своим он нанял учителя, чтобы письму и счету обучил, а старшего – Михаила (отца Гриши) со временем устроил в Аграрный институт (тогда он назывался сельхоз лабораторией).

Михаил Николаевич пользу знаний оценил хотя бы потому, что будучи совсем ещё молодым, без изнурительного крестьянского труда от зари до зари, обзавелся домом в Сосалито и женился на первой в их Каменке красавице.

Так и вышло, что Гриша впитывал науку с младых ногтей. Помимо школы он занимался дополнительно с частными учителями (что самому Грише казалось не менее изнурительным, чем уход за дедовской скотиной и полями), а когда дело подошло к выбору дальнейшего пути, отец предложил отправиться в столицу и выбирать между Университетом Виктории и Техническим институтом Эскимальта. Два других столичных училища Морское и Коммерческое им были отвергнуты. Первое по причине непригодности Гриши к морскому делу, а второе отец посчитал пустой тратой сил.

"Коммерческой жилке никто тебя не научит, – говорил он. – Это в крови должно быть. С рождения. А вот науки хочешь не хочешь вдолбят так, что не забудешь".

Четыре года в учебы в Университете и жизни в Виктории перевернули мир молодого человека с ног на голову. Двенадцати лет от роду он вдруг обрел небывалую свободу. Кампус, как называли его на европейский лад, собрал лучших подростков побережья. И не только парней, но и девушек. Все они умели не только учиться, но и развлекаться. А в Виктории было где развлечься. И этот опыт стал не менее важным для Гриши, чем науки.

Всему на свете, однако,приходит конец, в том числе и беззаботной свободе.

Его день теперь начинался с рассветом, а заканчивался после заката. Ему пришлось работать без продыху. Несмотря на свой возраст и старые раны, Алексей Петрович Тропинин проявлял необычайную активность. Его интересы простирались от острова Эроманга, что недалеко от Австралии до Форта Восточного на Зеленой реке последи дальних пустошей Америки, от поисков пропавшей экспедиции Лаперуза до разборок между российскими пушными компаниями в северных пределах Аляски. Интересовала его и европейская политика, дела в Индии и Китае. Проклиная всякий раз медлительность сообщений он перечитывал доставленные через Кантон европейские газеты, или выпрошенные у бостонских моряков газеты американские. Некоторые заметки переводил и отправлял в местную газету "Виктория".

Алексей Петрович хотя бы по разу в неделю встречался с каждым членом правления Складчины, если тот вообще находился в городе. С многочисленными секретарями, приказчиками, отвечающими за тот или иной участок работы, он встречался почти каждый день. Вопросов возникало много и не во всех ещё Гриша до конца разобрался. Встречалось среди них много рутины – списки, расходы, собрания. Но некоторые вещи открывали перед Гришей новый мир.

Одной Складчиной дело не ограничивалось. Тропинин не случайно считался самым богатым человеком Виктории, да и сам в шутку называл себя магнатом. Различных предприятий за ним числилось не меньше дюжины и столько же принадлежали его родственникам и свойственникам. Верфи, домны, шахты, железноделательный и литейный заводы, химическая фабрика, оружейная, железная дорога. Ну и кроме того он владел долями в нескольких торговых компаниях с почти полусотней шхун.

Ещё больше предприятий хотя и не принадлежали Тропининым или Чекмазовым, частенько нуждались в советах Алексея Петровича. Там стояло оборудование, созданное фабриками Тропинина, воплощались идеи Тропинина, вращались его капиталы. Стекольный завод, кирпичный, городская канализация, газовое освещение, даже прачечная – всюду он приложил свою руку. Иногда казалось, на Алексее Петровиче держался весь их небольшой мир, и Гриша быстро понял, почему тот нуждался в помощнике с хорошей памятью.

Первые дни ему приходилось тяжело. Новые знания не текли ровным потоком, как в книгах, на лекциях в Университете или уроках в школе. Алексей Петрович был воплощением хаоса. Он начинал разговор с какой-нибудь важной технической мелочи, перескакивал на кредит, на финансы, на экономику вообще, затем на общество, на отношение с индейцами, потом вспоминал какую-то историю из жизни или из книг, и вновь возвращался к техническим деталям, а потом вдруг начинал говорить об Англии.

Хорошая память тут помогала мало. Многое Тропинину казалось само собой разумеющимся, так что он даже не задерживался, чтобы объяснить, а Гриша попадал как кур во щи.

– Меня нервирует эта ваша способность всё запоминать с одного раза, – сказал однажды Тропинин. – Всё время кажется, что вы манкируете обязанностями. И если бы не слова Варвары Ивановны... впрочем дело не только в этом. На тот случай если вас придется заменить, лучше чтобы вся информация где-то хранилась.

Гриша кивнул. Он давно понял, что обладал уникальной памятью, недоступной многим. И, конечно, всякое могло случиться, а такое крупное хозяйство не могло позволить себе лишних проволочек.

– Я бы рекомендовал завести три блокнота, – продолжил Тропинин. – Один пусть будет разделен на месяцы и числа. По одному листу на день. Вы будете записывать туда все планируемые дела и события. Встречи, мероприятия, памятные даты. Кроме того, я дам вам список тех, кому обычно дарю подарки на дни рождения или другие даты. Или присылаю поздравления. О них требуется напоминать загодя.

– Да, сэр, – ответил Гриша.

Колонии брали все самое лучшее, удобное и красивое от различных культур. И если в Сосалито предпочитали величать уважаемых людей по имени-отчеству, то в Виктории, с легкой руки британских моряков, вошли в обиход обращения "сэр" и "мэм". Они быстро прижились просто потому, что были короткими. Куда проще выпалить в критической обстановке "да, сэр", нежели произнести фразу "так точно, ваше высокоблагородие", принятую у русских военных. Даже если они и умудрялись проглатывать половину звуков. На войне секунда могла стоить жизни, но и в мирной жизни лишние усилия ни к чему. Короткое обращение оказалось удобным и в тех случаях, когда не следовало сбивать с мысли начальственный разум. Никаких предписаний, однако, в силу отсутствия институтов власти не имелось и наряду с короткими обращениями продолжали существовать все прочие.

– Второй блокнот я бы рекомендовал завести для соображений общего характера, – продолжил Тропинин. – Мне иногда приходят в голову какие-то идеи или я вспоминаю что-то, что подходит для энциклопедии или учебника. Хотя и не так часто как раньше. Все эти мысли нужно фиксировать, а потом, при удобном случае, оформлять в предписание, заметку или статью и передавать по нужному адресу.

– Да, сэр.

– И третий блокнот нужно завести с персоналиями на людей, с которыми мы будем встречаться. Чтобы вовремя освежать память об их предпочтениях, грешках и характере.

Иногда Тропинин желал остаться один, чтобы подумать. Он садился в глубокое кресло в конторе одной из своих компаний или в особняке Складчины (личной конторы для приемов у него не было) и как бы дремал. А Гриша тем временем занимался бумагами. В его задачу входило разбирать десятки записок, что приходили на имя Тропинина, сортировать их и предъявлять начальнику в удобное время. Люди просили о встрече, о помощи, о протекции, иногда предупреждали или жаловались. Под диктовку Тропинина Гриша писал и отправлял ответы.

Он догадался, что его не зря призвали на работу незадолго до Рождества. Несколько зимних недель ушли на что-то вроде ускоренных секретарских курсов. Пока из-за погоды дела шли не так быстро.

Во всяком случае Алексей Петрович пока не требовал от него мгновенной и верной реакции на любой свой запрос. Грише явно давали время освоиться, привыкнуть к привычкам начальства. Обычно рабочий день начинался в главной конторе на Иркутской улице – небольшом доме, где жил Тропинин, пока лет пять назад не перебрался с растущим семейством в роскошный особняк на Межигорную. Старый дом стал Присутствием, как он его называл. Множество принадлежащих семейству компаний находились далеко друг от друга (от Эскимальта до Дельты и Нанаймо) и расположив небольшую канцелярию в Виктории, Алексей Петрович управлял из неё делами. Но всех вопросов решить из конторы всё равно не удавалось, приходилось встречаться с людьми в самых разных местах, посещать другие компании, особняк Складчины, Морское училище, иногда выезжать в пригороды и тогда Тропинин заранее назначал секретарю встречу где-нибудь в городе или утром заезжал за ним на собственном экипаже.

До окончания холодов они почти не выезжали на фабрики и заводы, не посещали другие города. Но как только зазеленела трава в расписании появились дальние поездки, и однажды Грише посоветовали собрать дорожную сумку:

– Возьмите сменную одежду, спальный мешок, блокноты, перья. Имейте в виду, что работать придётся в дороге. Поэтому кроме чернильницы с крышкой, прихватите карандаш или грифель. Об остальном я позабочусь.

***

Старожилы, прошедшие некогда Сибирь и Аляску, смеялись над местными зимами, не способными заморозить даже ручьи, но Гриша родился на юге и для него даже такая зима выглядела достаточно холодной. Холодной и вонючей. Весь декабрь и январь над Викторией висел сизый дым. В Сосалито топили дровами. Зимой особенно по ночам хватало разок протопить камин. Пищу готовили тоже на дровах. Приятный дымок костра ни шёл ни в какое сравнение с угольным чадом, что наполнял воздух Виктории. У большинства горожан хватало денег на дрова, но меблированные комнаты, гостиницы, компанейские здания, конторы и лавки предпочитали более дешевый уголь. Как и кампус Университета, где действовало хитрое паровое отопление. За четыре года учёбы Гриша с трудом привык к этому запаху.

В середине февраля потеплело и топить углём перестали. Правда вонючий дым производили паровые машины, маяк и батареи газового освещения, которые работали круглый год, но их высокие трубы отгоняли дым в сторону от города и успешно развеивали среди облаков.

Гриша даже представить не мог, как пахло рядом с фабриками Эскимальта. Теперь, когда он впервые попал сюда, то решил, что так должно быть выглядит ад или во всяком случае его преддверие. Даже стёкла зданий покрывала жирная копоть.

– Так выглядят и пахнут деньги, – заявил ему Тропинин, когда они выбирались из паровика, что ходил теперь вместо конки. – Каменноугольная смола таит в себе массу занимательных веществ. Научиться бы только отделять одно от другого. Собственно и этим мы здесь занимаемся.

Обсаженные деревьями корпуса Технологического института сажа покрывала, как и все прочие здания. Деревца ещё были чахлыми и не могли защитить от пыли.

– Раньше институт был разбросан по сарайчикам и фабрикам. Но постепенно мы привели дела в систему. И система потребовала места, где можно читать лекции, проводить встречи, размещать студентов.

Технологический институт (иногда его называли техническим) располагался среди заводов и фабрик Эскимальта, но его недавно перестроенные корпуса отличались более изящными формами. Главное здание в три этажа имело форму кольца со внутренним двориком, а пристройки отходили от него лучами, словно рукояти штурвала.

– В боковых корпусах у нас размещены факультеты или кафедры, даже не знаю как правильно, мы называем их отделами. К каждому прикреплена лаборатория. Кроме общих дисциплин вроде черчения, иностранных языков, математики. Им лаборатории не нужны. Они, так сказать, осеняют все прочие факультеты. Мы даем студентам общие знания, но быстро приставляем к практике. А иногда сперва приставляем к делу, а потом уж добавляем знаний.

Попав внутрь через один из множества входов, они направились по круговому коридору.

– Чем вы занимались в Университете? – спросил Алексей Петрович. – На чём специализировались?

– Честно говоря там мы занимались сразу всем. Готовили второе издание Энциклопедии. Редактировали старые статьи, писали новые, заказывали гравюры. Вокруг этого собственно и строилось обучение.

– Разумно. Энциклопедией у нас тоже многие заняты, но в основном мы учим молодых людей изобретательству.

– Разве можно научиться изобретательству? – удивился Гриша. – Ведь это нечто, что требует вдохновения, подобно поэзии.

– Можно. Ещё как! Как, по-вашему, учатся воевать армейцы и флотские?

– Не имею понятия.

– Они читают книги по военной истории. Много книг. Битвы, войны, маневры. Тысячи битв, сотни войн, десятки примеров верных или неверных решений. Когда в голове собирается определенное их количество, мозг сам вырабатывает закономерности, находит приемлемый образ действия при учёте различных условий. С изобретательством то же самое. Расскажи человеку историю сотен изобретений, открытий, покажи примеры, заинтересуй хитрым механизмом и он начнет мыслить и действовать.

Как бы подтверждая слова Тропинина стенды на стенах и механизмы на столах демонстрировали примеры различных механических превращений. С поступательного движения на вращательное, со сменой угла, направления, скорости. Зубчатые и гладкие, ременные и цепные, винтовые и реечные. Некоторые механизмы содержали десятки различных элементов, выполняя красивую, но совершенно бесполезную работу. Всё это по мнению Тропинина должно было развивать фантазию и изобретательство.

В отличие от прочих учебных заведений, которые имели платное обучение или финансировались Складчиной, Технологический институт содержался полностью на счёт Алексея Петровича.

– Я выдаю задания, а потом использую разработки для получения прибыли. Выпускники в основном устраиваются на мои фабрики. Кому как не мне и оплачивать всё веселье?

На большом фанерном щите размещалась таблица с различными величинами, выведенными крупными буквами и цифрами.

– Метрическая система. Придумана французами несколько лет назад. Очень удобна для расчетов, поскольку основана на десятичном делении, а различные меры можно легко вывести из других. Сейчас мы используем привычные нам футы и фунты параллельно с метрами и килограммами, но постепенно переходим на последние. Важно вовремя ввести их в оборот. Потом, с развитием технической документации, теории и большого объёма литературы, будет сложнее менять привычки и переписывать книги.

Боковых пристроек имелось в наличии одиннадцать штук, но они расположились не равномерно, места хватало ещё для полудюжины.

– Химия, металлургия, механика, оптика, точные приборы, станки и производственные линии, паровые и гидравлические машины, кораблестроение, вооружения... – перечислял Тропинин показывая на идущие в бок коридоры. – Сельскохозяйственные машины. Здесь их разрабатывают совместно с институтом, где работает ваш родитель.

Они совершили почти полный круг. За это время им встретилось два десятка молодых людей. Женщин же не попалось ни одной, что сразу бросалось в глаза Гриши, привычные к корпусам Университета.

– Нам сюда, – сказал Алексей Петрович, поворачивая в боковой коридор. – Тут мы проектируем дороги, каналы, плотины, мосты, несущие конструкции, мелиорацию и всё в таком роде. По уму этот факультет надо бы в отдельный институт выделить и поставить на баланс Складчины. Дело-то всех касается.

В большой комнате их ожидало с полдюжины человек более зрелого возраста, чем встреченные в коридоре. На нескольких сдвинутых столах располагался макет местности с идущей по ней железной дорогой (её Гриша узнал по характерной решетке из шпал и рельс). Она проходила сквозь выполненные из гипса горы, нарисованные реки, берег моря и леса из крашеных щепок.

– Вот сюда мы сегодня отправимся, – заявил Тропинин. – Это дорога в Нанаймо. Сто семнадцать вёрст. Но участок от моста Виктории до верфи и далее мимо фабрик вокруг залива Эскимальт, мы давно построили. Так что десятая часть дороги считай уже есть.

Глава десятая. Железная дорога

– Помнится, вы говорили, что умеете ездить верхом? – спросил Алексей Петрович. – Тогда вам не придётся учиться на ходу.

В Виктории далеко не все держали верховых лошадей. Здесь куда больше людей умели управлять парусами, чем животными, а уж если и ездили, то брали пролетку. Но Гриша вырос в Калифорнии, где верховая лошадь считалась привычным транспортом. И кроме того, одно время он собирался поступить в конные мушкетёры и не хотел выглядеть нежным горожанином.

На выходе из института их уже ждали шесть лошадей под седлом. С ними отправился один из инженеров по имени Хартай, его молодой помощник Андрей и два агента из охранной компании Шелопухина, которые не представились, но Тропинин называл их Миша и Саша.

Нужда в охране возникла лет десять назад, когда несколько курьеров меховых компаний не вернулись с маршрутов. Обычно из отдаленных факторий в глубине страны отправляли человека или двух на байдарке с партией пушнины. Те сплавлялись к устьям рек, где пушнина собиралась и отправлялась в главные конторы в Викторию. И вот курьеры стали пропадать. Конечно, на порожистых реках северо-запада случалось всякое. А кроме бурных вод опасность представляли медведи и пумы. Но вполне могли напасть индейцы, лихие люди или даже конкуренты.

Такое и раньше случалось, когда убивали и грабили охотника или промышленного, а на севере схватки между промысловыми ватагами считались обычным делом. Но одно дело небольшая добыча частника и совсем другое крупная партия меховой компании. Вопрос с безопасностью явно назрел, а к каждой лодке не приставишь конного мушкетера или гвардейца, да и не их дело охранять компанейские грузы.

И тогда Тропинин предложил своему другу Шелопухину создать агентство по охране людей, товаров, зданий, а также для поиска преступников. Он ссудил Шелопухина деньгами, а вдобавок заключил первый контракт. У Алексея Петровича много чего имелось, что нуждалось в охране. И фабрики, и склады с товарами, и шхуны, и особняк, где он жил с семейством. Да и сам Тропинин мог привлечь внимание разбойников. Деньги через его руки проходили немалые.

Скоро и другие предприниматели осознали преимущества охранной службы. Держать собственных бойцов или телохранителей зачастую бывало накладно. Особенно если нужда в них возникала лишь время от времени. Людей с улицы брать боязно, а ну как те и окажутся злодеями. А Шелопухин за своих людей отвечал.

В городе агентов Гриша даже не замечал, они обычно отирались где-то позади. А если ехали с экипажем, то устраивались на запятках. Но в дикой местности скрытность не имела смысла, так что оба агента лишь чуть приотстали, сохраняя почтительную дистанцию, а во время стоянок расходились по сторонам, приглядывая за обстановкой.

Трасса по большей части проходила рядом с тележной дорогой, по какой давно пустили дилижанс, а многочисленные повозки доставляли в столицу продовольствие от фермеров и рыбаков. Время от времени, однако, пути разделялись. Как оказалось, у железной дороги имелась своя логика.

– Вроде бы дело нехитрое, – говорил Алексей Петрович. – Равняй себе землю, клади шпалы, рельсы. Но! Есть и тут своя Сцилла со своей Харибдой. Вся суть в том, чтобы построить путь как можно короче, однако избежать при этом крутых подъемов, спусков, поворотов, тем самым обеспечив паровозу нормальную скорость и тягу. И вдобавок желательно свести к минимуму строительные работы. Чтобы увязать всё вместе как раз и требуется инженерия.

Крупное и шумное строительство шло недалеко от Эскимальта, в устье речушки Голдстрим, известной среди индейцев под именем Савлуктус. Говорили, будто сам Иван Американец когда-то искал здесь золото, да так и не нашёл. Проезжая дорога шла вдоль долины, спускаясь в неё, а потом поднимаясь вновь. Она годилась для людей, всадников и повозок, хотя как раз в феврале низины изрядно подтапливало талыми снегами. Железная дорога не могла повторять рельеф и шла верхом по обрывистому краю.

Однако, возле самого залива Саанич путь ей преграждало ущелье, по которому протекал небольшой приток. Здесь готовились возвести стальной мост – наверное самое дорогостоящее и сложное в инженерном отношении сооружение на всей дороге.

На чертеже, который развернул Тропинин, мост представлял собой призму из стальных листов и силовых элементов. Чем-то конструкция напоминала баржу с набором из шпангоутов и обшивкой. Только здесь все предполагалось сделать из железа. Поезду предстояло ехать поверх этой баржи. Но сперва мост следовало протянуть над ущельем, а оно оказалось слишком широким для одного пролета. Поэтому от берегов речушки вверх поднимали опоры, собираемые из пересекающихся стальных балок.

Здесь работало с полсотни человек, если считать тех, кто доставлял по готовому участку дороги железные балки, уголь и другие припасы на вагонетках, ведомых лошадьми. Рабочие площадки из толстых досок поднимались вместе с растущими опорами. На каждой площадке в особых переносных горнах накаливали ножки заклепок. Рабочие вставляли их в отверстия балок клещами, после чего один упирался в заклепку поддержкой, другой работал молотом, а третий подставлял под молот обжимку, формирующую ровную круглую шляпку. Звенела сталь, ругались люди, скрипели блоки, переброшенной через ущелье канатной системы. С помощью неё на опоры опускали очередную балку или бочку с углём.

Тропинин и инженер Хартай переговорили с мастером, отвечающим за участок, спустились вниз и остались довольными.

– Я всё время боюсь, что мост при нагрузке завалится на бок, – заметил Тропинин.

– Не думаю, – пожал плечами Хартай. – Но мы можем сделать растяжки по бокам опор.

– Давайте так и сделаем. Мне будет спокойнее.

Обычные земляные работы шли сразу по всей трассе. На время холодов их останавливали, но едва земля оттаяла, сразу возобновили. Дорогу разделили на участки, на каждом за всё отвечал свой мастер. В его подчинении находилось с десяток рабочих. Кайлы заступы, лопаты и носилки – вот и всё чем они располагали. Хартай и Тропинин проверяли ход работ, смотрели через установленный на треноге нивелир на мерную рейку, которую держал Андрей, цепью проверяли радиусы, сравнивали показания с записями. Тропинина в основном интересовало, управятся ли строители до следующей зимы?

И пока вроде никто не отставал от графика. Если не считать большого моста через ущелье и двух поменьше через реки, пока всюду велась только переработка грунта – насыпь, выемки, дренаж.

– Остальное будем делать в следующем году и сразу со строительного поезда, – пояснил Тропинин. – Мелкие мосты, укладку готовых решеток из шпал и рельсов, засыпку балласта и уплотнение. Возможно пустим по одному составу с каждого конца навстречу другу другу. Или даже забросим ещё парочку в устье реки Ковичан и направим в разные стороны. Четыре поезда уложат дорогу за следующее лето.

Гриша уже привык к конке, паровику, что бегал к фабрикам Эскимальта, он знал, что рельсовые пути давно использовали в шахтах и в портах. Но идея связать таким образом города показалась ему слишком смелой. Это же сколько одного только железа на неё уйдёт? Как всё это потом окупать? Тем более, что путь до Нанаймо не представлял особой сложности. Город стоял на берегу Внутреннего моря и кроме дилижанса из Виктории трижды в неделю туда бегал пароход компании Аткинсонов. И это не считая многочисленных барж и баркасов с углём, лесом и железом. Водный путь был дешевле и удобнее, за исключением коротких периодов штормов. Почему Тропинину вздумалось проложить дорогу именно здесь, до сих пор оставалось для Гриши загадкой. Но загадок в работе он не любил, поэтому спросил напрямик.

– Нам нужно отработать технологию, – ответил Алексей Петрович, поглаживая лошадь по холке. – Есть много мелочей, незаметных на первый взгляд, с которыми следует определиться. Нужно выбрать подходящую толщину рельса, угол наклона, лучший материал для балласта, конструкцию дренажа, подобрать мощность паровоза и провести кучу мероприятий начиная с обучения персонала и заканчивая организацией движения.

Но не прокладывать же дорогу в никуда? А многочисленные лесопилки, фермы и рудники на побережье позволят загрузить её людьми и товарами. Когда мы построим железную дорогу, путь от Виктории до Нанаймо займет от силы три часа.

Несмотря на сказочность планов, Гриша не спорил. Он верил человеку, сумевшему поднять столько заводов.

Они двинулись дальше по крутому берегу залива Саанич. Хотя на больше части берега зеленела свежая трава, на склонах гор местами ещё лежал снег. Но работы велись и здесь. Рабочие выбирали грунт и устраивали насыпь на широком уступе склона. Тропинин обещал лучших из них позже определить на строительные поезда, а потом и в постоянные работники железной дороги.

Через некоторое время дороги разделились. Старая проезжая продолжала идти вдоль берега, а железная уходила внутрь Острова в распадок между горами. Там раскинулось небольшое озеро Шониган.

– Ещё одно условие строительства парового сообщения – привязка к станциям для питания водой. Мы возводим их через каждые пятнадцать-двадцать верст. Кроме того, по берегам озера удобно устраивать заготовку леса, а это ещё один груз для железной дороги.

Здесь они заночевали в строительном городке расположенном неподалеку от индейской деревни.

***

На следующий день, когда трасса вновь соединилась с проезжей дорогой, им встретился разъезд конных мушкетеров. После нескольких преобразований крохотных вооруженных сил колоний, гвардейцы превратились в морскую пехоту, а конные мушкетеры стали единственным регулярным полком сухопутных сил, выполняя одновременно роль армии, полиции и пограничной службы.

По сути они были драгунами. Каждый имел при себе многозарядный дробовик, винтовку дальнего боя и полдюжины гранат. На случай рукопашного боя бойцы имели нож и клинок с небольшим изгибом, предназначенный скорее для укола, нежели для рубки. Оборонная доктрина острова предусматривала партизанскую борьбу, с привлечением волонтеров – засады, диверсии, нападения на небольшие гарнизоны противника, уничтожение фуражиров, поджог вражеских кораблей. На большую армию Складчине просто не хватало средств.

Гриша уже знал, что одна рота обходилась Складчине в 20 тысяч астр ежегодных расходов, включая сюда и довольствие, и содержание лошадей. Предполагалось, что каждая страна (или штат, если говорить в принятых у соседей терминах) со временем получит по роте мирного времени. Но пока что для бюджета Складчины это выходило накладно, поэтому полных рот полк так и не завёл, а имел по полуроте на Острове, в Калифорнии и на Оаху. Что до прочих земель, то там и вовсе обходились небольшими отрядами под командой лейтенанта или даже сержанта.

Разумеется, все мушкетёры знали Алексея Петровича, многие даже лично. Поэтому, приветствиями дело не ограничилось. Спешились, закурили, разговорились.

Восточный берег Острова войска патрулировали не только из-за разбойников. На севере между племенами часто возникали стычки за благоприятные для проживания земли и богатые промыслы. Это давление племени на племя понемногу продвигалось к югу. Один из северных родов салишей был изгнан со своих угодий свирепыми квакиутлями и осел недалеко от Нанаймо. Ягодный полуостров, где жило племя сноу-ас, также подвергался регулярным набегам.

Опасаясь что войны между индейцами перекинутся на освоенные колонистами земли, полковое командование распорядилось о постоянном патрулировании местных дорог.

Инспекция стройки отнимала довольно много времени. За следующий день они прошли ещё треть пути и остановились на ночлег у Медной горы, где стоял небольшой поселок старателей из двух десятков домов. Самородную медь находили по всему побережью, но приемлемую для разработки руду пока нашли только в двух местах. И только здесь, на Медной горе начали разработку. Второе месторождение на севере оказалось слишком близко к враждебным индейцам.

Страхов с прижитыми на Юконе сыновьями и дочерью взялся за это дело, получив солидную долю в бизнесе. Помня навыки, полученные ещё на Урале, он организовал плавильную печь, и понемногу выдавал металл. Постепенно обзавелся паровой дробилкой, проложил рельсы. Посёлок насчитывал уже две сотни людей. С появлением взрывчатки добывать даже твердые породы стало гораздо легче. А поскольку производил взрывчатку пороховой завод Тропинина, ему нашлось о чём поговорить со стариком.

Будь эта шахта в Европе, Страхов скорее всего прогорел бы, но здесь вся его продукция оказалась расписана на годы вперед.

– Выгодность нашего положения в том, что сколько бы ни стоила добыча и обработка, допустим, меди или свинца, это все равно будет дешевле, чем везти металл из Европы или даже из Азии, – пояснил Грише Тропинин. – Таким образом мы развиваем местную экономику даже на бедных ресурсах. Лишь бы найти их. А невыгодность в том, что мы мало что можем предложить другим рынкам. Нас не пускают с передельным товаром, а сырье везти столь же невыгодно в обе стороны.

Весь вечер хозяин рудника и председатель правления Складчины вспоминали былые деньки. Страхов признался, что хочет побыстрее передать дело детям, а сам мечтает отправиться на Оаху, греть старые кости. Он между прочим рассказал о том, как легендарный Иван Американец выкупил его у промышленников в Нижнем Новгороде, поведал и немало историй о путешествии на Юкон, в котором Тропинин участия не принимал.

– Металла там много, – выпив "Капельки" подытожил Страхов. – Но лето уж больно короткое, а земля промерзлая иной раз даже не оттаивает.

– Обустроимся, возьмемся и за промерзлую, – уверенно сказал Алексей Петрович.

***

Железная дорога не стала бы идеей фикс Тропинина если бы на побережье не нашлось дешевого железа. Занимаясь в Университете в том числе описанием населенных пунктов Острова, а значит и историей их возникновения, Гриша был посвящен в детали.

Железо долгое время являлось узким местом всех начинаний промышленной зоны Эскимальта, а значит и всех колоний. Без него невозможно было создать массовое производство станков, сельскохозяйственных машин, инструментов, пароходов, оружия и многого другого. Болотное железо добывали в Дельте и ещё в нескольких местах в весьма скромных количествах. Его обработка требовала много времени, сил и угля, а чугун получался не лучшего качества. Дошло до того, что колонии завозили железо из Сибири, покупали всевозможный лом у бостонцев, англичан и других заезжих европейцев. Что выходило дорого, нерегулярно и никак не могло покрыть всех потребностей Виктории.

Спасение пришло с неожиданной стороны. С поисков новых угольных месторождений.

Одним из стимулов поисков стала фактическая монополия на уголь братьев Пирран. А Тропинин не любил зависеть от монополии, тем более в таком важном материале. Паровые машины потребляли его в огромных количествах, уголь шел на выплавку металла и поковку изделий, его требовали коксовые батареи и система городского освещения. Второй вопрос, который задумал закрыть Алексей Петрович, касался сортов угля. Дело в том, что одни его виды оказались более пригодны для получения разнообразных смол, другие содержали много газа для освещения, из третьих получался хороший кокс для выплавки чугуна, а четвертые при горении давали больше жара. В теории. На практике же приходилось довольствоваться тем, что продавали братья Пирран.

Тропинин снарядил масштабную экспедицию вдоль восточного берега Острова, справедливо рассудив, что если там есть одно месторождение угля, то вполне могут быть и другие. Так и вышло. Уголь повсюду буквально лежал под ногами. Впрочем, проблему монополии решили и без Тропинина. Индейцы из племени Снунейму решили начать собственную добычу, тем самым положив начало конкуренции.

Зато поиски привели к другому, куда более важному открытию.

Когда группа горных следопытов обыскивала восточный берег Острова, выявляя всё новые и новые залежи каменного угля, одному из них Корлыханову пришла в голову неожиданная идея обыскать заодно и соседние острова. Ведь чуть ли не главным условием рентабельности добычи считалась близость к водным путям, а острова сами по себе располагались в море.

И вот на острове Святого Феликса, что лежал между Островом и материком (на иных испанских картах он значился как Техада) Корлыханов нашёл железную руду. Да такого отличного качества и так близко к поверхности, что господин Тропинин бросил все свои дела и отправился исследовать остров.

Он назвал его Островом Сокровищ.

Приятной неожиданностью стало и то, что остров не принадлежал никакому из индейских племен, во всяком случае там не имелось постоянных поселений. Поэтому Тропинин объявил его собственностью Складчины и Виктории.

На карте Святой Феликс напоминал маленькую копию их Острова. Та же вытянутая форма, то же расположение относительно сторон света, такой же горный хребет, идущий по центру. Только что берег не был так сильно изрезан фьордами.

Вся добыча бедной руды на болотах тут же прекратилась. Руду начали возить в устье Стольной исключительно с острова Сокровищ. Там на старых доменках выплавляли чугун, в печах переделывали его на железо и сталь и уже в виде чушек и болванок подавали на заводы Эскимальта. Уголь же находился поблизости – на месторождениях Нанаймо. Три крупных города оказались рядом, отчего эта часть Внутреннего моря стала довольно оживленным местом.

Но старые доменки не справлялись, а Тропинин желал убрать лишнее звено. Поэтому он начал возводить домны прямо в Нанаймо, затем построил фабрику по получению кокса, а потом перенес туда и большую часть металлургического производства.

Нанаймо рос очень быстро. Шахтеры, строители, металлурги, ломовые извозчики, грузчики, портовые рабочие, лесорубы. Всех их следовало одевать, снабжать продовольствием, лечить, развлекать, их детей учить, а приезжим предоставлять кров. За последние три года город прибавлял в среднем по сотне жителей каждый месяц и уже перевалил за пять тысяч.

Разумеется, люди не появлялись из воздуха. Приток переселенцев из России и вербовка среди индейцев не могли покрыть потребность в рабочей силе. Нанаймо развивался за счет других городов. Поселение в Дельте сократилось наполовину. Рост самой Виктории замедлился, а в один год даже остановился, так как молодежь вербовали на шахты, рудник и заводы. Туда же подались предприниматели, желающие поднять дело на новом месте.

Нанаймо вскоре стал третьим по величине городом колоний, уступая лишь столице и Сосалито. Не случайно именно сюда Тропинин решил проложить первую железную дорогу.

Глава одиннадцатая. Нанаймо

Хотя Гриша собирал исторические сведения о городах и поселках, когда работал над энциклопедией, в самом Нанаймо ему бывать не довелось. И теперь город произвел на него удручающее впечатление. Он действительно оказался большим, и это единственное что соответствовало ожиданиям.

Ничего общего с красными линиями Виктории или милыми террасами Сосалито здесь не имелось. Раскиданный на большом пространстве среди входов в шахты, складов, пристаней, домен, печей, заводов, Нанаймо развивался безо всякой системы. Город разделяли пустыри, холмы и отвалы пустой породы, разрезали рельсовые дороги с вагонетками на конной тяге. Хижины из слегка отесанного сырого бревна соседствовали с аккуратными щитовыми домиками, какие часто ставили на починках и торговых постах; встречались кирпичные постройки и даже парусиновые палатки. Дороги здесь никто не мостил, разве что лавки и кабаки соединяли дощатым настилом. Там, где почва недостаточно каменистая дороги развезло от февральских дождей и талого снега, а поскольку такие места все старались объехать, лужи и грязь только распространялись в обе стороны.

С шипением работали паровые машины, скрипели оси, стучали заводские молоты и звенели наковальни. Освещение сводилось к тусклым фонарям на одну свечу и самодельным факелам. Пьяные крики и громкие песни по вечерам дополняли непритязательную картину.

– Хорошо, что дома разбросаны так далеко, – заметил Тропинин. – Когда начнётся пожар, а при таком хаосе это дело времени, его не разнесёт на весь город. – Он подумал и добавил: – Если конечно не будет сильного ветра.

Центра как такового город не имел. Но несколько общественных и коммерческих зданий (гостиница "Бинг", станция дилижанса, конюшня, кабак, скобяная лавка) вполне могли сойти за таковой. В этой гостинице они и остановились, поручив лошадей соседней конюшне. Инженер с помощником должны были вернуть животных в Эскимальт, потому что Тропинин собирался посетить остров Феликса на пароходе и на пароходе же потом вернуться в Викторию.

Гостиница "Бинг", которую содержал бывший шахтер-шотландец, считалась лучшей в городе. В номере за ширмой Гриша обнаружил чугунную ванну и ему сразу же захотелось смыть грязь трёх дней пути. Водопровода город не имел, про водогрейный котел здесь даже не слышали, даром что жители по углю ходят, но молодые служанки быстро натаскали горячей воды с кухни. После чего предложили потереть постояльцу спинку. Гриша покраснел и не сразу нашелся, что ответить. К счастью, как раз в этот момент Алексей Петрович крикнул из-за стенки, чтобы он поторапливался, потому что им ещё предстоит ужин. Так что служанок, как ветром сдуло, а Гриша, быстро смыв с себя грязь заодно с краской от новых джинсов, оделся в свежее и спустился вниз.

Обеденный зал на первом этаже скорее подошел бы для проведения семейного ужина. Всё чинно, чистенько, наверняка вкусно. И ни единой души. Тропинин решил, что ему тишина не подходит, он вдруг захотелось узнать, чем дышит город. Оставив в гостинице Хартая с Андреем, но прихватив охрану, они отправились на поиски подходящего кабака.

Чего-чего, а кабаков в Нанаймо имелось в избытке. Все как один шумны и полны народу, так что Алексей Петрович повернул в ближайший. Не желая быть узнанным, начальник двинул шляпу поглубже и выбрал самый дальний из столиков. Гриша заметил, что такие места не пользовались у завсегдатаев спросом, разве кто-то затевал карточную игру. Большинство толпилось возле длинного бара или вокруг пинбол-машины.

Такие машины начали ставить в кабаках недавно. Для начала игры требовалось сунуть в щель пятак. Свинцовый шарик запускали пружиной и гоняли по наклонной доске с помощью разнообразных клавиш. Если он проваливался в лунку, то игра прекращалась, а если попадал на особенные места, то завоевывал очки. Под действием скрытого механизма на табло менялись цифры. Когда очков набиралось определенное количество, открывалась дверца ларца в котором стояла небольшая бутылка "Незевая". На памяти Гриши никто не смог выбить нужное число. Впрочем, он не так часто просиживал штаны в кабаках.

Молодая девушка принесла им заказ (мясо и выпивку) и сразу исчезла. Быстро утолив голод, гости за стаканчиком виски молча наблюдали за местной жизнью, которая не отличалась разнообразием.

Даже в припортовых кабаках Виктории драки случались нечасто, а тут долго ждать не пришлось. Уже через полчаса возле бара из-за какого-то пустяка сцепились двое рабочих. Гриша не расслышал начала, но вроде бы один парень назвал другого оборванцем, тот ответил грубостью, первый ударил, у обоих нашлись дружки и понеслось...

Саша с Мишей достали дробовики и предложили Алексею Петровичу покинуть заведение через кухню. Но он отказался.

– Досмотрим. Тот парень с моего завода. Я хочу с ним поговорить, когда всё закончится.

Дело оказалось не столь простым, как думалось поначалу. Драка вовлекала все больше людей и вскоре сама вылилась на улицу, где к ней стали присоединяться парни из других заведений. Город явно был разделен на какие-то партии или банды, или концы. И вот, точно кристалл в перенасыщенном растворе, небольшая драка начала расползаться в пространстве.

Они расплатились и вышли на улицу.

– Давайте подождем здесь, – предложил Миша, указав на глухую стену сарая.

Стена могла прикрыть всем спины, если дело примет дурной оборот. Так они и сделали. Агенты Шелопухина стали по обе стороны от Тропинина с Гришей и демонстративно взяли в руки дробовики. К ним, однако, никто не приближался. Казалось, местные знали с кем и за что они дерутся, а на пришлых не обращали внимания. Не то, чтобы это успокаивало охрану.

Всё закончилось, едва появился конный разъезд. Увидев всадников люди, не разбежались и даже не разошлись, а просто прекратили драку. Тем, кто упал, помогли подняться, кулаки засунули в карманы, вот пожалуй и всё. Мушкетеров местные обитатели явно не пасались, но признавали за ними известную силу.

– Всё в порядке, Пётр Алексеевич? – спросил один из всадников, подъехав к сараю.

– Да, спасибо, все целы.

Народ, который только что с упоением метелил друг друга, про драку совсем забыл и с нарастающим интересом принялся рассматривать самого могущественного на Острове человека. Тропинин не растерялся и пользуясь моментом подошел к зачинщику драки.

– Позволь мне угостить тебя выпивкой, – предложил он.

Тот хоть и опешил от неожиданности, отказываться не стал.

Они вернулись в бар, где уже успели прибраться. На сей раз агенты Шелопухина сели за соседний столик, так, чтобы не мешать разговору, но видеть весь зал.

Парня звали Максимом. Он и правда работал в доменном цехе на загрузке шихты. Не самая чистая работа, но и не самая тяжелая.

– Зачем ты назвал его оборванцем? – спросил Алексей Петрович.

– Да мы в футбол-то недавно играли, а они-то даже одинаковых безрукавок не нашли. Нацепили рвань всякую, кто во что горазд. В глазах-то пестрит. Как тут играть с таким сбродом?

– Зимой играли?

– Ну да. Снега-то не было совсем. В общем-то по трезвому размышлению, не стоило мне так говорить. Им-то бедолагам платят такие гроши, что не до цвета. Оделись, как уж смогли. У братьев-то Пирран только земляки из Корнуэлла нормально зарабатывают, а остальные-то едва концы с концами сводят.

– Так вы с углекопами играли?

– С ними самыми.

– И часто играете?

– Летом-то почитай каждую неделю. А зимой иногда только.

Максим ушел, а они решили продолжить ужин, заказав ещё мяса.

– Когда я был в прошлый раз здесь было потише, – произнёс Алексей Петрович.

– Город рос слишком быстро, – предположил Гриша.

– Именно, молодой человек! Открывающиеся здесь возможности вымели из Виктории авантюристов и людей, скажем так, маргинальных, которые в противном случае бузили бы там. Так что бурный рост Нанаймо в некотором смысле отложил кризис Виктории.

– Кризис?

– У нас до сих пор нет настоящих органов власти. Да, гвардия с мушкетерами присматривает за порядком, да, какие-то дела решает городской совет, какие-то Складчина, но все это так сказать кустарщина. И за тридцать лет город не погрузился в хаос только потому, что он слишком мал, а люди его населяющие хорошо обеспечены.

Он подумал, глотнул немного виски и добавил:

– Иван говорил мне однажды, что сорок тысяч человек – оптимальная численность для города. Если меньше, то люди лишены маневра с работой, отношениями, взглядами; они всегда на виду, всегда под давлением общественного мнения. В общем, большая деревня. А если народу больше, то городом становится сложно управлять, требуются обременительные институты власти. Сорок тысяч человек – тот Рубикон, за которым действительное самоуправление перестает работать. И кризис наступит рано или поздно.

***

– Сегодня у нас пробный пуск прокатного стана, – сообщил Тропинин.

О том что они посетят завод, Гриша знал заранее, но про испытания услышал впервые.

Здание прокатного цеха чем-то походило на готический собор. Ну, настоящих-то Грише видеть не приходилось, а рисунков он перевидал немало. За высоким западным фасадом с печными трубами вместо башенок размещались печи для разогрева болванок, паровой пресс и другие механизмы, а длинный центральный неф был отдан под линию из десятков прокатных вальцов с паровыми машинами и сотен роликов между ними. Примыкающая с востока пристройка отводилась под обрезку и хранение готовых изделий. Арочная конструкция здания со стрельчатыми окнами подчеркивала схожесть с собором.

– Раньше мы отливали рельсы из чугуна, – пояснил Тропинин, когда они осматривали готовые к запуску механизмы. – Дешево и сердито. Для конки сгодится. Но для тяжелого паровика материал слишком хрупкий, на стыках часто появляются сколы. Стальной рельс гораздо лучше, дольше служит и может поддержать высокую скорость движения. Сталь, однако, дороже и нуждается в обработке. Зато прокат дает не только ровное изделие, но и упрочняет материал.

Они заняли место в застекленном кабинете начальника производства, откуда была хорошо видна вся линия. Стёкла несколько приглушали звуки машин, а вентиляция делала воздух не таким жарким. Зная о приезде начальника, стальные отливки заложили в печь и нагревали с раннего утра и вот теперь цвет накала удовлетворил мастера, а главный инженер дал команду на запуск. Зашипел пар, загремели машины. Огромными, подвешенными на цепи клещами, рабочие вытащили первую из раскаленных болванок и подали её к жому (так здесь называли пресс).

– В Эскимальте на первом этапе стоял паровой молот, – сказал Тропинин Грише. – Он формировал нужную заготовку. Но приходилось дважды нагревать болванку прежде чем подавать на прокатные вальцы, а это лишний расход угля и угар металла. Да и точность обработки меня не устраивала. Жом делает всё быстрее и лучше.

Он едва успел закончить, а болванку уже обжали до нужных размеров и подали на первую пару вальцов. Грише доводилось видеть в Калифорнии зубчатые и гладкие вальцы через которые пропускали стебли конопли или льна. Их тоже приводила в движение паровая машина и справлялась она куда лучше ручного теребления. Но здешние вальцы оказались просто огромны. Вторая и третья пары немногим уступали первой и только начиная с шестой пары вальцы выглядели одинаковыми.

– В Эскимальте у нас стоит реверсивная машина. Можно катать заготовку то туда, то обратно, меняя лишь ручей. Получилось не очень. Слишком толстая болванка в начале и слишком тонкое изделие в конце. Пришлось всё равно разделить прокат на несколько пар вальцов. Кроме того, реверс занимает больше времени, и заготовка успевала остыть. А я поставил целью выкатывать готовый рельс с одного нагрева.

Как уже догадался Гриша, лучшим решением стала линия из семнадцати пар вальцов, которую поставили в Нанаймо. Много машин, большой расход угля на работу, но меньший на нагрев. Зато теперь в разных ручьях можно прокатывать разный фасон, без замены вальцов. Уголок, тавр, двутавр, швеллер. Трёх разных размеров.

– А реверсивный метод хорошо подошел для листового проката, – добавил Тропинин. – Там мы просто уменьшаем зазор между гладкими вальцами после каждого прохода.

Поначалу испытания шли удачно. Рельсы вылетали из прокатного стана, как макаронины из экструдера. Там их разрезали огромным резаком на четыре части, обрезая заодно и концы, где, как пояснил Тропинин, собирался металл худшего качества. Затем в рельсах пробивали отверстия, а некоторые из них изгибали очевидно ради укладки на поворотах пути.

– Для удобства перевозки, укладки и учёта мы используем рельсы в десять метров, или около одиннадцати ярдов, – закончил объяснения Алексей Петрович.

Однако вскоре произошел сбой.

Выпустив не больше дюжины изделий линию остановили. Последняя заготовка, не пройдя и половины предназначенного пути, вдруг загнулась и почти обернулась вокруг верхнего вала.

– Даже не знаю, то ли нагрев вальцов тут виной, то ли мы чего-то недосмотрели, но дальше двух десятков проходов нам продвинутся не удалось, – сообщил начальник производства. – И охлаждение усиливали и ограничители ставили, а он, змей, загибается и всё тут.

Начальник, инженер и мастера, отметив определенные огрехи, отправились совещаться, как доработать и лучше настроить механизмы, а Тропинин с Гришей вышли на свежий воздух.

– Что думаете, молодой человек? – спросил Алексей Петрович.– Ну кроме этой досадной остановки. Думаю, проблему решим со временем. Раньше следующего года нам рельсы не понадобятся.

– Выглядит просто грандиозно, – признал Гриша. – Но я заметил, что линия простаивает между подачей заготовок, а машины всё это время работают вхолостую. Вот если поставить рядом ещё один пресс, то заготовки можно будет подавать по очереди и вальцы не будут зря вращаться в ожидании.

– Верно, верно, молодой человек! Так и сделаем со временем. Когда решим вопрос с нагревом. Главная проблема, однако, заключается в том, что производство таких масштабов требует соответствующего сбыта. А его нет. Всё это нужно использовать, иначе в таком масштабном производстве не будет смысла. То что мы делаем сейчас, это всего лишь опыты, отработка технологии. Пока мы укладываем рельсы куда медленнее, чем можем выпускать. В следующем году дорогу достроим. И что дальше? Допустим, бросим ветку до озера Ковичан, чтобы обеспечить Викторию деревом на долгие годы. Но это верст тридцать не больше. Мне нужен настоящий фронт работ.

Досаду Тропинина можно было понять. Когда-то он создал линию по производству шхун, но она так и не заработала на полную мощность. В лучший год верфи работали пару месяцев, выпуская четыре десятка корпусов. А могли бы выдавать две сотни в год.

– Можно прокатывать эти самые швеллеры, уголки... – предложил Гриша.

– Верно. Но их тоже столько не нужно. Во всяком случае пока мы не начнем строить из стали корабли, паровозы, мосты. А тяжелые мосты с паровозами опять же потребуются в первую очередь железным дорогам. Всё крутится вокруг дорог и когда-нибудь мы ими займемся вплотную.

***

На следующий день перед пароходом в Феликс, Тропинин решил навестить угольную компанию братьев Пирран. Местное её отделение размещалось в обычном двухэтажном кирпичном доме. Никаких украшений на фасаде, простенький чугунный забор, во дворе лишь скромная двуколка для разъездов. Братья не любили пускать пыль в глаза, хотя и вышли из простых рудокопов, завербованных Иваном Американцем много лет назад по объявлению в газете.

О прибытии Тропинина в Нанаймо здесь уже знали, слуга без промедления проводил гостей в горницу. Младший из братьев, Бади, сидел за чайным столиком, а рядом уже стояли наготове два свободных кресла.

–Дис да! – поприветствовал хозяина Алексей Петрович.

–Привет, привет, – ответил Бади на русском и жестом пригласил гостей присаживаться.

Они давно знали друг друга, хотя друзьями и не являлись. Но если для Гриши Тропинин был живой легендой, соратником великого Ивана Американца, то Бади сам являлся одним из соратников, то есть мог считать себя равным Алексею Петровичу по месту в истории.

–Выпьешь, чего-нибудь? – предложил Бади Тропинину.

– С утра? Нет, спасибо.

–Чаю?

–Не откажусь.

–Вам, молодой человек?

–Чаю, – кивнул Гриша.

Видимо ответ Бади предугадал заранее, потому что едва он хлопнул в ладоши, как слуга принес большой фарфоровый чайник, сахарницу, молочник и три чашки с блюдцами. Братья Пирран пили чай с молоком, как и многие на Острове.

– Я хотел поговорить о нищете, – начал Тропинин, сделав из вежливости несколько глотков.

– О нищете? – удивился Бади.

– Именно. Здесь можно курить?

– Кури, – позволил хозяин.

Алексей Петрович достал трубку, набил табаком и закурил.

– Массовая нищета не нужна никому, – сказал он после паузы, выпустив к потолку облачко дыма. – Если отдельные нищие ещё могут играть назидательную роль (смотри сынок, будешь плохо учиться, встанешь в очередь за бесплатным супом), то нищета массовая наносит вред нам всем. Общество теряет стабильность, растет преступность, возникает нужда в охране порядка. Торговцам и производителям некому сбывать товар с высокой добавленной стоимостью. Городской транспорт и междугородние сообщения не окупаются. И так далее, и так далее.

– Он может быть выгоден заводчикам, желающим получить дешевую рабочую силу, – заметил Бади.

– Верно, – согласился Тропинин. – Но кому они будут сбывать товар?

Бади улыбнулся.

– Ты сейчас в какой шляпе? Председатель правления Складчины или хозяин горных заводов?

– Я понимаю, уголь имеет иной спрос, – согласился Тропинин с невысказанной мыслью хозяина. – Но не забывай, что значительную часть угля покупают фабрики, которые в свою очередь нуждаются в сбыте продукции. Кроме того есть и моральный фактор. Любой работающий человек должен получать достаточный доход не только для поддержания жизни, но и для развития, развлечений, обеспечения детей. Поэтому вот мое предложение, давай будем платить рабочим нормальные деньги.

– Я и так плачу им столько же, сколько в Корнуоле. А там, поверь, платят больше, чем в Англии.

– И что корнуэльские шахтеры были довольны таким заработком?

– Не жаловались. Была бы работа.

– Но они не ходили в театр, не смотрели футбол, не катались по выходным с семьей в Лондон, чтобы пройтись по магазинам. Верно?

– Куда уж вернее. Ярмарка это все что многие из них видят в жизни. Но если бы здешние парни не оставляли деньги в борделе у индейцев, возможно им хватало бы на другие развлечения.

– Индейцы торгуют рабынями? – уточнил Тропинин. – Мы можем вмешаться.

– Не можем, – отмахнулся хозяин. – Они барыжат на своей территории. И кстати, люди Вун-вуна вообще зарплаты не получают. Как мне прикажешь конкурировать с ними?

– Индейцы работают племенем и вся прибыль идет в общий котел. Как ты только что заметил, мы не можем вмешиваться в их уклад. Но горожане должны получать достойную плату за труд.

– Матросы или солдаты получают сто астр в год. Я плачу столько же.

– Матросы и солдаты питаются и одеваются за счет нанимателя, а живут под казенной крышей. И уж если честно они бездельники в сравнении с шахтерами. Но есть и другая сторона проблемы. Город, как я успел выяснить, на взводе. Не боишься, что парни пустят петуха? Застройка в основном деревянная выгорит дотла.

– Не посмеют. Найму парней, как ты, – он кивнул на окно, за которым прохаживались агенты Шелопухина.

Грише показалось, что аргументы Тропинина иссякли. Пирран, похоже, решил так же и принялся дожимать.

– Пойми, Алекс, я мироедством не занимаюсь. Но, как ни крути, шахтер отбивает кайлом кубический ярд за восьмичасовую смену. А это примерно тонна. А тонна, если продавать у шахты, не может стоить больше половины астры. Она и в Англии стоит десять шиллингов. И если кто-то рассказал вам о Лондонских ценах пусть это вас с толку не сбивает. Перекупщики греют руки, согласен, но британские владельцы шахт не живут в роскоши. А я отдаю десятую долю Складчине, ты не забыл?

Тропинин выкурил ещё одну трубку и выпил ещё чашку чая.

– Слушай, Бади. Я ведь легко могу заняться добычей угля и оставить тебя на бобах. Уж поверь. Я буду платить рабочим по двести-триста астр в год, при двух выходных в неделю. Да ещё дам три недели оплачиваемого отпуска.

– Ты вылетишь в трубу, Алекс, – усмехнулся Бади. – Но! Я понимаю. На самом деле выход есть – поднять отпускные цены на уголь. Но тогда нужно сговариваться всем. В том числе индейцам Вун-вуна.

– Я думал над этим, прикидывал, советовался с людьми, – Тропинин повернул ладонь вверх, словно держа перед собой невидимый череп. – Рост цен на уголь поднимет цены на всё. На выплавку чугуна и железа, на производство, на перевозки, на отопление... для развития экономики нам нужно относительно дешевое топливо.

– Хорошо. Тогда дай мне взрывчатку. Вроде той, какой твои берут железную руду. Мы пытались взрывать порохом но получалось не слишком хорошо. Выламывает не так много, а работа стоит, пока дым не вытянет. В общем, нужно что-то мощнее, чтобы потом неделю выгребать.

– Руду мы добываем открытым способом. А под землей мощная взрывчатка просто обвалит шахту. Думаю, тут могла бы подойти серия небольших зарядов с задержкой в доли секунды. Фитилём такого не сделаешь, можно попробовать гальванический ток, хотя я не уверен. Я, пожалуй, подумаю над механической машиной. В принципе это возможно... но... угольные пласты содержат метан, а в шахтах полно угольной пыли, взорвется всё к чертовой матери... нужно экспериментировать...

Тропинин уже не столько отвечал корнуэльцу, сколько размышлял вслух. Видимо задача захватила его разум. Он выкурил трубку, ещё немного подумал и предложил:

– А что скажешь на счёт машины, которая сможет вырубать десять или даже двадцать кубических ярдов за восемь часов? Пар мы под землю не протянем, а вот сжатый воздух вполне.

Он прошелся по комнате, взял с письменного стола лист бумаги и карандаш.

– Можно?

– Валяй.

Тропинин ловко сделал набросок.

– Вот так она примерно выглядит. Баллон со сжатым воздухом. Ударный механизм, пружины. Она сможет наносить по породе десять ударов каждую секунду. Секунду, Бади! В то время как лучший майнер вряд ли бьет кайлом чаще чем раз в пять секунд. И ему требуется отдых. На вагонетку можно поместить таких инструментов несколько штук. И не нужно тратить время на проветривание шахты, они сами будет выпускать воздух.

– Но есть одна проблема, – сказал с улыбкой Бади. – У меня нет такой машины.

– Я дам задание парням и к концу весны построят первые образцы. Конечно, одна машина не заменит сразу тридцать шахтеров. Уголь нужно грузить, за машиной ухаживать, прокладывать рельсы, возить баллоны на поверхность для заправки. Но пятерых-шестерых заменит наверняка.

– И конечно придётся потратиться, – усмехнулся Бади.

– Это так. Кроме отбойных молотков нужны сменные баллоны высокого давления, паровая машина наверху и компрессор, чтобы сжимать воздух. Но уголь-то у тебя почти дармовой, так что опять же окажешься в выигрыше!

Гриша незаметно прибрал листок с рисунком и добавил его к хранимым бумагам. Разговор иссяк. Алексей Петрович выбил трубку в чугунную пепельницу и убрал в небольшую сумочку на поясе.

– И ещё, Бади, что ты думаешь на счёт футбольной команды? – неожиданно спросил Тропинин, уже поднимаясь с кресла. – Я имею в виду профессиональной. Твои парни играют здесь против моих парней, но это дворовый футбол. Что если мы сольем их в одну городскую команду? Допустим, на паях? Купим им форму нормальную, заведём нормальное поле, построим трибуны. Пусть город получает удовольствие не только от выпивки и драк. Если всё сделаем как надо, то успеем до открытия чемпионата... да ещё и заработаем на этом.

Вскоре они уже отправлялись на небольшом пароходике в Феликс (так назывался городок на одноименном острове, где велась разработка железной руды). Отправлялись имея на руках контракт на поставку машин предприятиям Пирран, уверения Бади, что он завтра же объявит рабочим о грядущем в мае повышении зарплат, а также договор о создании объединенной футбольной команды Нанаймо.

Вот так Тропинин обстряпывал дела.

Глава двенадцатая. Конские широты

Тоска отступила не сразу. Митя и раньше не отличался особой разговорчивостью, а теперь вовсе молчал. Смерть Сашки Загайнова не выходила у него из головы. Сперва он даже не хотел верить этому. Мало ли, Кристиан мог напутать. Что для него матросы? Но постепенно пришло осознание, что друга детства среди живых больше нет.

В первые дни Митю одолевали порывы развернуть шхуну, догнать испанский бриг, атаковать его, потопить, сжечь! Он, конечно, понимал бессмысленность такого желания. Новая драка ничего уже изменить не могла. И от этого злость ещё больше кипела в нём, копилась, не находя выхода. Пока однажды, качаясь в койке после вахты, он не наткнулся взглядом на ларец. Его содержимое, вся эта чертова миссия, как бы воплощали в себе причину всего дурного, что произошло в последние дни. Из-за них погиб Сашка, из-за них "Незевай" вступил в бой и потерял кучу оснастки; из-за них Мите пришлось отказаться от плана заработать на гуано, сере или ценных животных.

И тогда злость вдруг превратилась в стремление. Стремление, как можно быстрее доставить ценный груз в Сосалито. Чтобы не зря.

Эта простая мысль заставила его вскочить с койки, словно движение человека могло помочь шхуне. Потом Митя немного успокоился и стал размышлять, как им ускорить ход?

Хода от Галапагос до Сан-Франциско чуть больше месяца. Но это если у вас в порядке оснастка и задувает хотя бы какой-то ветер. "Незеваю" не повезло ни с тем, ни с другим.

Паруса шхуны представляли собой обноски, каким побрезгует нищий. Грот порвался окончательно, на его место поставили фок с искалеченной мачты, на место фока приладили один из кливеров, а на место кливера топсель. Это выглядело нелепо, как если нарядить человека в шляпу с перьями, обуть сапоги, нацепить сбрую с саблей и пистолетами. Но при этом оставить без штанов и исподнего. Лишь стаксель оставался на своем месте и выполнял большую часть работы, с риском окончательно сломать мачту.

Запасной парусины оставалось впритык. Если какой-то парус порвет, они худо-бедно его залатают, а вот если унесет ветром, то нового уже не выкроят. Митя в очередной раз зарекся выходить в море без должных запасов. Как бы не поджимал бюджет, об оснастке следовало заботиться лучше. Он привык плавать вдоль знакомых и отчасти обжитых берегов, где всегда можно было найти помощь или по крайней мере добраться до ближайшего порта на остатках парусов. Но здесь, у испанских берегов, скорее получишь ядро в борт, чем какую-то помощь.

Что до ветра, то сколько Митя себя помнил, в такой продолжительный штиль он попал впервые. Корабельный журнал теперь заполняли однообразные записи. Дата, обсервация, указание прежних широты с долготой, упоминание штиля. На горизонте ни паруса, ни китов, ни суши, ни облачка.

***

Игуана сдохла через пару недель. Её пришлось выбросить за борт на радость плывущим рядом дельфинам. Наверное не стоило кормить её рыбой, но кактусами незевайцы не запаслись. Черепаха ещё держалась, хотя целыми днями не высовывала голову из-под панциря. Даже когда перед ней выкладывали тарелку с водой или орехи. К сожалению свежей зелени на борту не осталось тоже. Траву, что Сарапул успел собрать на острове, черепаха сожрала, а что не успела сожрать засохло. Митя запоздало подумал, что им, наверное, следовало заквасить побольше зелени в трюме, как делают в ямах землепашцы, готовя запас кормов на зиму. Но никто из них не был фермером и заранее о корме не позаботился. По крайней мере солнце черепахе не мешало. Она грелась часами, а если слишком пекло переползла в тень.

Шли дни. К Мите пришло если не успокоение, то умиротворение. Он всё равно не мог оказаться в Сосалито или Виктории быстрее, чем позволит ветер и состояние парусов. Все ухищрения уже были задействованы, все молитвы прочитаны, а все суеверные обряды совершены. Постепенно боль от потери друга ушла, Митя начал думать о вещах более отстраненных.

Многие особенно молодые капитаны мечтали найти следы двух кораблей Лаперуза. И не только они. Монархи европейские и те участие в поисках принимали. Многие страны снаряжали экспедиции, а простые купцы и компании, занимаясь привычной торговлей, попутно обшаривали острова Южных морей, мимо которых шли их корабли. В надежде, а вдруг французы спаслись где-то там? Двенадцать лет прошло. Срок небольшой, хотя и не малый. И почти сразу следом случилась та история с мятежом на "Баунти". Корабль вместе с частью команды тоже найти не могли. Но по правде говоря, помимо самих англичан мятежников никто особо и не искал. Невелика честь отправить бедолаг на виселицу. А вот Лаперуза искали.

Митя Чеснишин, когда ещё бегал подростком смотреть на шхуны, мечтал найти Ивана Американца. Действительно, было даже обидно, что столь легендарную личнсть никто даже не пытался искать. Подождали пять лет, вскрыли завещание. Конечно, расспрашивали и в Лондоне, и в Калькутте, и в Кантоне, у всех капитанов, шкиперов. Но специально искать не искали. Океан-то большой, а Иван Американец не только в Тихом океане плавал.

Возле испанских берегов Америки никто тем более не ищет. А ведь тут в основном необитаемые острова. Да и островов-то не слишком много. Позади остались Галапагосы, ещё дальше к югу тот островок, на котором жил Робинзон. В смысле, тот другой моряк, но с похожей судьбой. А впереди лежал почти бесплодный Сокорро и ещё несколько подобных клочков суши. Зайти на один из них? Поискать следы человека, кораблекрушения? Если бы не внезапная миссия, Митя возможно так бы и сделал. Ведь не мог такой человек, как Иван Американец, просто взять и пропасть. Про него столько всего рассказывали. И как он Бичевина из пыточного подвала вытащил, с крюка снял, и как коряков пленных с семьями у казаков отбил, и как Беньовскому помогал с Камчатки уйти, и Каха Хану на Оаху помог от претендентов отбиться, и мужиков из самой России в Калифорнию хитростью переправил. И всегда он выходил сухим из воды. А тут пропал.

Митя на миг представил, как шхуна подходит к островку, не обозначенному на картах, как команда спускает лодку, он исследует берег и находит хижину. А там Иван Американец сидит среди своих книг и его молодая жена готовит какую-нибудь снедь.

Чеснишин вздохнул. Учителя остерегали его от пустых мечтаний. Но что, как не мечты приводят людей на край земли?

***

Известие о войне Российской империи с Испанией он воспринимал куда спокойнее, нежели крушение "Бланки" и гибель товарища. На самом деле война не затронула в его душе ни единой струнки. Хотя немало озадачила. Россию Митя воспринимал далёкой страной, находящейся "где-то за Сибирью", откуда скорее всего вышел родом его отец зверобой Чеснишин. Но отца он совсем не знал. Только фамилию унаследовал. Так что с империей его ничего не связывало. А Испанская Америка находилась совсем рядом, можно сказать под боком. Она и сейчас, скрытая горизонтом, бесконечно тянулась по правому борту. Баха Калифорния, Альта Калифорния... вообще весь берег от южных пределов, от Горна до самого Сан-Франциско.

Как испанские, так и российские корабли уже захаживали в Викторию. Они даже устроили битву в проливе Нутка. И тогда флот Острова сражался против испанцев. С другой стороны, империю, хоть та и говорила на одном с тихоокеанцами языке, своей считать Митя тоже не мог. Отношения колоний с российскими чиновниками, ясачными казаками, промысловыми компаниями портились от года к году всё больше. Так что в войне двух претендентов на его родину, Митя не желал победы никому. Он лишь хотел, чтобы эта странная война прошла от них стороной. Однако, война могла прийти в Викторию, даже если её там не ждали и не желали.

В любом случае своих требовалось предупредить своих, как можно быстрее. А ветер как назло опять стих. На этот раз штиль застал их совсем рядом от цели плавания.

Если бы не война, Митя постарался бы подойти поближе к берегу, поймать бриз. Но испанцы воспринимали русские колонии, как занозу в прекрасной испанской заднице. Они могли воспользоваться войной, чтобы решить вопрос с незаконными на их взгляд поселениями. И если они вздумают всё же ударить, то рандеву кораблям почти наверняка назначат у Калифорнийского полуострова, или даже немного севернее, у Сан-Диего или Монтерея. Израненный вражеский корабль они воспримут как отличную цель для практических занятий.

Поэтому Митя держался подальше от берега.

До Золотых ворот оставалось несколько сотен миль и отсутствие хода особенно раздражало. Восемь дней почти полного штиля так близко к родной земле их чуть не добили. Настроение у людей падало с каждым днем. Появилась раздражительность. Когда Малыш Тек попытался вновь настроить гитару его обругали. Впрочем, особой злобы, Митя не заметил. Хорошо, что на шхуне небольшая команда. Как бы не измотало их плавание, они продолжали держаться вместе, даже если подшучивали друг над другом или ругались. Он знал, что на промысловых судах, где в тесноте обитало много случайных людей, нередко случались бунты. Однообразные дни доводили людей до исступления. Иногда убивали шкиперов, передовщиков, приказчиков, а потом и сами тонули, не имея возможности грамотно проложить курс. Или добирались дикого берега, где попадали в рабство к индейцам, чтобы влачить годами жалкое существование.

Лучшим средством от исступления и злобы являлась работа.

Так что Сарапула, пользуясь вынужденной стоянкой, опустили на беседке к ватерлинии, чтобы он почистил борта от наростов. Несмотря на безветренную погоду, волны вокруг ходили порядочные. Какие-то невидимые шторма разгоняли их по всему океану. Матрос то погружался по грудь, то полностью оказывался в воздухе. Прицепленным к футштоку скребком он пытался достать, как можно дальше, доV-образного днища шхуны. Получалось у него не очень. Живность южных широт накрепко цеплялась к обшивке, скрадывая и без того небольшую скорость.

– Твари сожрут кораблик раньше, чем мы выберемся отсюда, – мрачно заметил Барахсанов.

Пулька тем временем прокручивал через мясорубку ненавистную солонину. Консервы кончились ещё на Галапагосах. Солонины, впрочем, тоже осталось немного. Вскоре они перейдут на пустые каши. Благо запасов воды ещё хватало.

– Поэтому широты и называются конскими, – сказал Барахсанов. – Приходится пить воду ведрами и кушать одно зерно.

– Тогда бы их назвали птичьими, – возразил Малыш Тек.

Сарапул дотянулся до края борта и выложил на палубу несколько крупных раковин.

– В Средиземном море такие едят, – сказал Пулька и почесал волосатую грудь.

– Здесь они едят нас, – ответил Барахсанов, и ногой отправил подозрительные ракушки обратно в воду. – Помните как от раковин померли промышленники Лебедева?

– Они сожрали их летом, в месяц без буквы "р", – возразил Пулька.

– Здесь лето круглый год, – сказал Барахсанов.

Митя в разговоры не вмешивался, только вздыхал. После почти годового плавания некоторые владельцы шхун возвращаются богачами. С трюмами полными китайским или индийским товаром, с сундуком серебра или золота. Чеснишин возвращался, если можно так сказать, налегке. Трюмы пусты. Команда злая и голодная. Сквозь паруса можно читать газету, а от дерева легко отколупать ногтем щепку. Шхуна явно доживала свой век. Год-два без капитального ремонта и её придется списать. Тогда уже и на дрова её, пожалуй, никто не купит. Пропитанное смолами и ядовитой краской корабельное дерево и без того брали только для отопления фабрик и паровых машин.

– Лишь бы черепаха не сдохла, – заметил Митя. – Иначе мне нечем будет вам заплатить.

– Мудрые люди не зря разделяют купцов и моряков, – произнес Барахсанов. – Одни должны торговать, другие пересекать моря. У каждого своя работа.

– Твой дядя прекрасно справлялся с обоими.

– Он ещё и промыслами занимался, – осклабился Барахсанов. – Но он не ходил проторенными путями. Поэтому мог получать огромную прибыль.

– А мы что, сильно проторенным пошли? – возмутился Митя. – Много ли судов на Галапагос заходит?

– Достаточно. Всякий бостонец, что через Горн к нам на меховые торги идёт, на Галапагосах остановку делает.

Кажется Барахсанов задался целью вывести шкипера из себя.

– Где же теперь взять непроторенные пути? – спросил его Митя.

– На то они и непроторенные.

В интонациях Барахсанова слышалось, что уж он-то справился бы с задачей легко. Удивительно, что сам до сих пор в помощниках ходит.

– Ветер, кажись, – произнёс Малыш Тек и тем прервал напряженный разговор начальников.

Команда оживилась.

– Доставайте Сарапула! – распорядился Митя.

***

Они проскочили Фаралонские камни, где имелась станция Складчины. И в принципе могли передать весточку смотрителю, который передал бы её дальше с заходящими кораблями. Но остановка задержала бы "Незевай" не меньше чем на сутки, так как подобраться к скалистому острову было непросто. А Митя не хотел терять время. В городе он скорее сможет исполнить долг, а заодно и найти попутный груз до Виктории. Так что они повернули прямиком к Золотым Воротам.

Когда шхуна появилась у набережной Сосалито, на неё мало кто обратил внимание. Бедность независимых шкиперов давно стала поводом для острот. Ещё один пополнил ряды неудачников. Только и всего.

Город выглядел необычно. Только вдоль набережной дома выстроились в какое-то подобие линии – фасад к фасаду. С витринами, вывесками, рекламными надписями и рисунками. Здесь стояли капитальные дома из белого камня или побеленного кирпича. На склоне же никаких линий или террас организованно не было. Дома располагались хаотично, тут и там. Что важно, будучи по большей части деревянными, они стояли далеко друг от друга, вразнобой по всему склону. Возникни в каким-то из них пожар, он вряд ли перекинется на соседей. Лестницы всевозможных конструкций спускались по склону от домов к набережной. Всё стальное пространство заполняла зелень. Сосны, кипарисы, кедры, кусты. Березы, ивы, фруктовые деревья тоже начали зеленеть. Начинали цвести вишни и яблоки, готовясь наполнить ароматом весь город. Впрочем для моряков, что недавно парились в тропиках, погода казалась прохладной.

Они попали в Сосалито в самое неудачное время. Когда урожай прежнего сезона уже вывезен без остатка, а новый еще не подошел. Мало того, как раз в это время сюда начинают прибывать шхуны с промышленными товарами из Виктории и Эскимальта, с углем из Нанаймо, а их шкиперы ищут попутный груз на обратный путь. Обветшалый кораблик Чеснишина им конкуренцию составить не мог. Им даже заплатить за место у пирса было нечем, так что якорь бросили посреди залива Онисима.

Первым делом Митя собирался передать весть о войне и крушении "Бланки" какому-либо казенному лицу и тем самым избавить себя хотя бы от одного из двух обязательств. Складчина имела агентов в каждом крупном селении. Они распоряжались выделенными средствами, следили за соблюдением договоров, собирали и распространяли информацию, в общем держали руку на пульсе. В Сосалито агентом служил некто Волков. Его адрес знал в городе каждый и Мите сразу указали на красивый дом из белого камня.

Однако, агента на месте не оказалось. Соседи ничего толком сказать не могли, но заметили, что раз на окнах ставни, то Волков ушел надолго. Не оказалось в городе и капитана местной роты конных мушкетеров, который мог бы подсказать, к кому обратиться. Не нашлось ни офицера гвардии, ни моряков с Берегового Патруля. Ближайший начальник, способный принимать хоть какие-то решения, находился аж в Сан-Франциско.

Остальных горожан и заезжих торговцев новости о войне, казалось, вовсе не волновали. Они отмахивались, говорили, что через неделю-две кто-то да появится, а пока незачем попусту гнать волну. Всё равно война их не касается и сделать они ничего не могут. Сонное царство.

Беспечность людей немного раздражала Митю. Он только что выдержал непростое плавание, потерял друга детства, привез важный груз, а обществу хоть бы что. Никто не бьет в набат, готовясь к возможному нападению; никто не спешит на помощь попавшему в беду кораблю, никто даже не считает нужным подсказать молодому шкиперу, что следует делать?

Единственное что Митя мог выполнить сам, это доставить груз с "Бланки" по назначению. Где находится институт ему уже рассказали, подсказали и кого там нужно спросить. Но так как уже стемнело, визит пришлось отложить.

– Пулька, завтра пойдешь с мной, – сказал шкипер.

Глава тринадцатая. Визит на Олимп

Едва потеплело, как ресторанчики и другие подобные заведения принялись выставлять на улицу плетеные столы и кресла. Тропинин стал назначать Грише встречу по утрам за одним из таких столиков у "Лакомки". Начальник заказывал кофе, которое здесь подавали в чашке с испанским блюдцем. Блюдце это имело в центре особый кольцевой бортик или углубление, не дающие чашке скользить. Богатые жители Новой Испании заказывали такие у китайцев и пили из них шоколад, в Виктории придумали употреблять для кофе.

Гриша ещё с Университета пристрастился к бодрящему напитку. С назначением на должность привычка оказалась кстати. Ему часто приходилось вставать в шесть утра, а ложиться спать порой за полночь. Иногда удавалось урвать пару часов на сон днём, или в пути (в дилижансе, на пароходе, баркасе). И, разумеется, никаких выходных его работа не предусматривала. Тропинин спешил жить, а под жизнью он понимал непрерывный процесс созидания.

За чашкой кофе Алексей Петрович обычно читал утреннюю газету. Сам Гриша предпочитал только толстый субботний выпуск "Виктории", где печатали очерки, отчеты мореплавателей и много полезной информации. Ежедневный выпуск в сравнении с субботним выглядел обычным листком с короткими текущими новостями, коммерческими объявлениями, поздравлениями и некрологами. Тропинин наверняка владел обстановкой не хуже газетчиков, но газету читал от и до.

Затем начальник обрисовывал секретарю планы на день, а Гриша, сверяясь с памятью и блокнотом, вносил в график коррективы, а также напоминал о деталях, которые Алексей Петрович по какой-то причине упустил. Впрочем, такое случалось редко. Обычно сразу за оглашением плана на день они садились в карету или брали извозчика и отправлялись выполнять первый пункт.

– Сегодня мы посетим "Олимп", – неожиданно сказал Алексей Петрович. – До обеда вы свободны. Поищите, что-нибудь приличное из одежды, можете взять на прокат фрак или черный сюртук. Я заеду за вами в два часа пополудни.

Клуб "Олимп" считался недоступным не только для простых горожан, но и для многих непростых тоже. Его членами становились только по рекомендации и только имея хороший доход. Один ежегодный взнос в четыре раза превышал нынешнюю зарплату Гриши. А члены клуба кроме того сами оплачивали выпивку, еду за себя и гостей, и вдобавок в клубе нередко проводились дополнительные благотворительные сборы.

Если не считать обслуживающего персонала, то кто-то молодой, не имеющий ни своего прибыльного дела, ни заслуг перед тихоокеанскими колониями, мог попасть сюда только в качестве гостя. А гостей в "Олимпе" принимали редко, обычно во время какого-нибудь мероприятия. Поэтому Гриша даже не помышлял о том, чтобы оказаться среди высшего общества. Поэтому удивился, когда у Алексея Петровича возникла блажь провести его внутрь.

***

Старейшая в городе Охотская улица поднималась от гавани к Каменной горке и упиралась в парк. Здесь от улицы отделялась дорога, которая обходила Каменную горку и парк с востока, а затем направлялась к берегу пролива Хуан-де-Фука или Внутреннего моря, как называли всю совокупность проливов и заливов между Островом и материком. Вот уже несколько лет на самом юге между Каменной горкой и Моховыми горами активно застраивался новый городской район. Он не походил ни на старый Центр (или Сити), ни на торговую и портовую Ярмарку, ни на рабочий Правый берег, ни тем более на хаотичный Туземный городок. Это был район дорогих особняков, даже дворцов, спрятанных за красивыми заборами в глубине обширных садов или парков. Высаженные деревья (дубы, клёны, вишни) ещё поднимались, но вскоре обещали скрыть за пышными кронами богатые фасады, ухоженные дворы с фонтанами, беседками, каменными дорожками и скульптурами. Район уже получил название – Межигорье, но ещё не стал признанной частью Виктории. Вымощенная камнем и кирпичом дорога пересекала его наискосок, доходила до морского берега и заканчивалась вытянутым Клеверным мысом.

Когда-то здесь хотели поставить маяк. Под него разровняли место, превратив оконечность мыса в окруженную водой высокую площадку почти двести футов в диаметре. Потом маяк решили перенести на более опасные камни дальше к востоку. А готовое к застройке место выпросила у моряков Галина Ивановна Эмонтай, владелица газеты "Виктория" и одноименного издательства. Она сама разработала проект, вложила в него большую часть средств, полученных в наследство от Ивана Американца, и подписала под идею десяток самых богатых людей побережья.

На площадке возвели круглое в плане здание, отчасти напоминающее замок, отчасти колизей. Первый этаж окон не имел вовсе, а его стены, сложенные из крупного дикого камня, точно являлись продолжением скалистой основы мыса. Если смотреть с плывущей мимо лодки, то казалось, что волны разбиваются прямо о здание.

Помещения второго этажа располагались по кругу и имели узкие стрельчатые окна. Оба этажа и скальная основа мыса вместе визуально давали даже в сизигийный прилив тридцать футов высоты сплошного камня.

Внутри были устроены комнаты для приватных бесед и серьезных встреч, бильярдная, кегельбан, апартаменты и хозяйственные помещения. А в центре располагался небольшой концертный зал или зал заседаний, смотря по обстановке. Застекленный купол над центральным колодцем-атриумом пропускал внутрь достаточно света, чтобы обходиться днём без свечей или ламп. Рядом с главным входом располагался каретный двор, конюшня, а также небольшая комната для сопровождающих лиц, которым вход внутрь был заказан.

Третий этаж состоял, казалось, из одного стекла, закрепленного в узких стальных рамах. Прозрачная стена опоясывала этаж, оставляя несколько ярдов пространства открытому балкону с таким же стеклянным бортиком. Крыша сложной конфигурации имела множество световых окон и купол над центральным колодцем. Просторные залы не имели высокой мебели, даже перегородки были по большей части выполнены из стекла. И только кирпичные трубы, отводящие дым из каминов и печей нижних этажей и такие же колонны, поддерживающие кровлю, пронзали единое пространство.

С балкона и из светлых залов открывались роскошные виды на Внутреннее море, на гору Олимп, расположенную на другом берегу на юге, на покрытый ледником вулкан Кулшан, что лежал глубоко внутри материка на востоке. По утрам над ледяной шапкой вулкана вставало солнце, являя весьма живописную картину. Книжные полки в половину человеческого роста стояли тут и там, ненавязчиво разделяя пространство, а множество низких кресел и банкеток позволяли усесться с книгой, выбрав любой ракурс за окном. Здесь же стояли скульптуры, на небольших подиумах лежали различные артефакты, а на перегородках висели картины.

Всего этого Гриша, понятно, не знал, пока не попал внутрь.

***

– На время пребывания в клубе я освобождаю вас от обязанностей секретаря, – сказал Алексей Петрович. – Ведите себя свободно. Покрутитесь среди людей, пообщайтесь, осмотритесь. Вам будет полезно познакомиться с политической и экономической верхушкой нашей страны.

Впрочем, Гришу предоставленная свобода ввести в обман не могла, он отлично понимал сложность в определении грани между обязанностями секретаря, познанием и человеческим любопытством.

Оставив в подсобке кучера и телохранителя Мишу из шелопухинской конторы, они прошли внутрь. Там Алексей Петрович проводил секретаря к одному из небольших помещений, где шла игра в бильярд. Причем играли женщины. Варвара Ивановна, прежний Гришин ментор и директор Университета ловко работала кием, забивая в лузу шар за шаром. Её партнером выступала Галина Ивановна. Гриша удивился не столько их присутствию в Олимпе (или лучше сказать на Олимпе?), сколько внешнему виду. Его-то самого Алексей Петрович заставил надеть строгий костюм (благо с университетских времен сохранился сюртук из зеленого бархата), а вот молодые женщины не слишком следовали протоколу. Обе предпочли джинсы, замшевые сапожки, больше похожие на мокасины, легкие куртки вроде анорака или камлейки, но из воздушной ткани. Капюшоны были откинуты и скорее представляли собой украшение, нежели полезную часть одежды. Обе дамы вели себя расковано, словно гостили у подруги, а не в здании, где собирается высший свет.

– Что, Гриша, как работа? – спросила бывшая наставница, наклоняясь над бильярдным столом так, что грудь едва не касалась сукна.

– Не высыпаюсь, Варвара Ивановна.

– Ну, этого тебе никто не обещал, – усмехнулась она и ударила по шару.

– Партия, – Галина Ивановна отложила так и неиспользованный кий и пару раз хлопнула в ладоши.

Она подхватила с края стола фужер, на четверть наполненный золотистым вином, и сделала глоток.

– Вы к нам поболтать, или как, Алексей Петрович? – спросила Варвара, тоже пригубив вино.

Тёткам не так давно стукнуло по тридцатнику, но вели они себя словно студентки. В уголке бильярдной стоял низкий столик, окруженный с трех сторон диваном. Туда все четверо и направились.

– По делу, – сказал Тропинин.

– Угощайтесь, – Галина Ивановна подвинула к ним вазу с фруктами.

Их явно доставили с Оаху, потому что в местной оранжерее такие крупные не вырастали. И стоили такие немало.

Тропинин взял яблоко и откусил. Гиша решил не наглеть. Обе женщины разглядывали его с любопытством, что заставило его покраснеть.

Варвару Ивановну Емонтаеву и Галину Ивановну Эмонтай считали дочерьми Ивана Американца, хотя ни его дочерьми, ни даже сестрами друг другу они не являлись. Однако обе получили в наследство кроме пары доходных предприятий ещё и отчество с фамилией. Причем Варвара взяла ту, что принята у русских, а Галина решила, что из уст англичан фамилия звучит более интересно.

– Дело вот в чём, – сказал Тропинин. – У меня тут назначена встреча с людьми, которые могут поучаствовать в дельце с азиатским плацдармом.

Про азиатский плацдарм Гриша услышал впервые, хотя думал, что в курсе большинства начальственных дел.

– Это касается нашего присутствия на западе Тихого океана, в том числе на территории Голландской Ост-индии, – пояснил ему Тропинин. – Уже несколько лет Голландии, как таковой не существует. Пришлые революционеры устроили там Батавскую республику. А их осиротевшие колонии уже подвергаются захвату англичанами, как это случилось с французскими территориями в Индии в прежние годы.

– Ипполит Судейкин, наш консул в Макао писал о стычке между англичанами и французско-испанской эскадрой, – припомнил Гриша.

Консулом в Макао служил сын гавайского колониста Спиридона Судейкина, что бежал с Камчатки вместе с Беньовским. Парень закончил Университет, когда Гриша только-только туда поступил, но молодые люди успели познакомиться и теперь Гриша с особым интересом читал отчеты Судейкина младшего.

– Верно, – кивнул Тропинин.

– Кстати, о французах, – встрепенулась Галина Ивановна и, заглянув в пустой бокал, поставила его на столик. – Наши торговцы, что продают оружие вьетнамцам, сообщали, будто французские офицеры, посланные еще Людовиком, под предводительством некоего Пуманеля сейчас служат на стороне принца Нгуэн Фук Аня... И хотя Людовику отрубили голову, Франция в любой момент может вспомнить о забытом отряде. Тогда, возможно, у нас появится ещё одна проблема.

– Не уверен. Пока даже у англичан нет сил, чтобы проглотить сразу всё, – отмахнулся Тропинин. – Что открывает перед нами некоторые возможности.

– Мало того, сейчас разброд не только среди европейских но и среди местных правителей, – добавила Галина Ивановна. – Полагаю, нам следует форсировать экспедицию и создание западного форпоста.

– Западного форпоста? – вырвалось у Гриши.

Как и многие обитатели суши он привык смотреть на восток, где находился водораздел, отделяющий земли на которые претендовали тихоокеанцы, от прочих территорий. На север, где набирали силу российские кампании, на юг, где властвовали испанцы. На западе же лежал океан и он воспринимался Гришей как территория (вернее акватория) общего пользования. Корабль любой нации свободно мог плавать по этим водам.

– Тихий океан заканчивается на крайнем западе Малаккским проливом, – пояснил ему Тропинин. – Установить там форпост наша давняя задумка. На что Складчина даже зарезервировала пятьдесят тысяч астр. И Галина Ивановна намерена их побыстрее использовать.

– С вашего позволения, я намерена отправиться туда лично, – сказала Галина Ивановна.

Её тон подразумевал, что в позволении она вовсе не нуждается. В конце концов, именно она возглавляла в Складчине департамент иностранных дел.

– Вопрос на каком корабле? – задумался вслух Тропинин. – Фрегат уже слишком стар, а все наши патрули... патрулируют. Полагаю, я мог бы одолжить вам свою яхту "Елена". А чтобы это не выглядело как частный визит, вам следует взять с собой взвод гвардии.

– Приемлемо, – Галина Ивановна провела взглядом по полкам и обнаружила подходящую бутылку, до которой могла дотянуться рукой. – Обстановку, как я понимаю, придется уточнять на месте. Наш представитель в Таджунг Пинанге давно ничего не пишет. Кроме того, он всего лишь местный купец и вряд ли вхож во дворец султана.

– Да, Ибрагим, – сказал задумчив Тропинин. – Мы познакомились во время похода в Индию. И вестей от него не поступает вот уже пять лет. С тех пр как мы перестали посылать корабли в Калькутту.

Гриша впитывал новую информацию, как губка воду. Единственное, что его смутило, это выбор посланца. Влиятельные женщины вполне обычны в Виктории, однако в большинстве стран, тем более азиатских, они находились в ином положении. Если только не становились принцессами или императрицами. Как встретят малайцы Галина Ивановну? Впрочем, явно зная о проблеме, она похоже не собиралась уступать место кому-то ещё. Это была её работа, её должность, её честь.

Тропинин ушёл.

– Покажешь своему студенту Олимп? – предложила Галина Ивановна.

– Но ведь хозяйка здесь ты, – с капризными интонациями возразила подруге Варвара. – Вот ты и показывай.

– С удовольствием, – Галина как будто ожидала именно такого ответа. – Пойдёмте, молодой человек.

Она взяла Гришу под локоть и они направились к атриуму.

– В отличие от английских клубов, о каких пишут в книгах и газетах, у нас здесь, как видите, состоят не только джентльмены, но и леди. Хотя по правде, кроме нас с Варварой и Капельки, женщин тут больше нет.

Капелька владела плантациями, сахарным заводом и винокурней на Оаху. Там же она в основном и жила, после того, как отучилась несколько лет в Университете, а в Виктории появлялась лишь время от времени. Как и Варвару с Галиной, в народе её считали внебрачной дочерью Ивана Американца, хотя Гриша, занимаясь Энциклопедией, знал, что это не так. Гораздо правдоподобнее выглядела версия, что отцом Капельки являлся предводитель камчатского восстания Мориц Беньовский.

– Была бы здесь Даша нас было бы четверо, – со вздохом произнесла Галина Ивановна. – Очень грустно терять друзей, а особенно таких Иван с Дашей. Все мы, его друзья и сподвижники словно осиротели. Наверное под влиянием грусти я и придумала клуб. Поначалу здесь собирались только ближайшие друзья, но потом мы решили немного расширить круг.

Гриша в очередной раз убедился, что Американец очень грамотно распорядился имуществом. Его завещание многих сделало богачами. И не только близких друзей, но и приказчиков, управляющих, даже простых работников. Старая компания перестала существовать, распалась на множество предприятий, которые отошли людям, что проявили способности. Это позволило им войти в Складчину, где они быстро заняли место в Правлении. Соратников Американца уважали. Те, что не отличались талантами, получили недвижимость, шхуны, наличные. Даже Сарапул, который всего-то сходил пару раз матросом на яхте "Американская мечта", получил небольшую сумму и участок под застройку. Всё пошло в прок. Теперь его семейство занимало целый переулок. Сарапульский.

***

Экскурсия долго не продлилась. Галина Ивановна провела Гришу по залам и комнатам, рассказывая, что для чего предназначено; знакомила со встреченными людьми, которых, впрочем, попадалось не много для столь просторного здания. Однако, следовало учесть, что члены клуба считались людьми не бедными, такие не бродили толпами по коридорам, разинув рот. И даже с учетом этого выходило, что миллионщиков в Виктории развелось довольно много.

Экскурсия закончилась в одном из книжных уголков на третьем этаже.

– Вон там подборка "приключений" Тобайаса Смолетта. Они все на английском. А здесь я выставила наши самые последние переводы, – Галина Ивановна провела ладонью по корешкам книг на ближайшей полке, и протянула Грише одну из них. – Вот, например, "Опасные связи" Пьера Шодерло де Лакло. В магазинах и библиотеках роман появится только через неделю.

Пока Гриша листал пахнущий типографской краской томик, Галина Ивановна исчезла. Третий этаж хотя и выглядел единым светлым пространством, стеклянные перегородки и книжные полки превращали его в лабиринт.

Грише хотелось упасть в мягкое кресло (их стояло немало вокруг) и насладиться чтением. До литературы он по-настоящему дорвался только в Виктории. В Сосалито книг вообще водилось немного, в основном учебники и справочники. Он прочёл "Робинзона Крузо" и "Всеобщую историю пиратов", а также "Путешествия Гулливера", "Гаргантюа и Пантагрюэля" и несколько других книг – главным образом то, что давали школьникам. Виктория же распахнула перед ним врата настоящей литературной сокровищницы. Правда на американском русском за всё время издали романов двадцать или двадцать пять. Переводчики не справлялись с растущими запросами, а приоритет Складчина отдавала научной и технической литературе. Так что Грише пришлось добирать на имперском русском, который хоть и казался поначалу странным, не вызывал проблем с пониманием. Он прочёл "Дон Кишот Ла-Манхский" и несколько других произведений, изданных в Петербурге, а потом взялся за книги на английском. Чтение дополнял театр, где ставились лучшие европейские пьесы. Хотя к пьесам, положа руку на сердце, Гриша за редким исключением был равнодушен.

Полистав свежие страницы, он отложил книгу. Тратить время нахождения на Олимпе на обыкновенное чтение показалось Грише излишней роскошью. Недельку-другую можно и подождать, а потом запросить "Опасные связи" в библиотеке или даже купить. Средства теперь позволяли. А из посещения "Олимпа" следовало извлечь максимум пользы.

***

Он гулял заглядывая то в одно, то в другое помещение, выходил на балкон, опять спускался вниз. Прогулка затянулась и голод все чаще напоминал о себе урчанием живота. Несколько стоек с кофе, чаем, спиртными напитками и закусками были разбросаны по всему зданию. Возле каждой имелся небольшой камин для разогрева пищи. Особых столов для приема пищи здесь не поставили. Люди забирали закуски с напитками и отходили с деревянным подносом в один из уютных уголков, каких по всему зданию было устроено большое количество, или садились на высокий стул прямо за стойку. Всякий раз проходя мимо буфетных островков Гриша окунался в ароматы кофе и выпечки. Наконец, он не выдержал и попросил молодого индейца, стоящего за стойкой:

– Можете мне заварить свежего кофе по-турецки? И пару пирожков. С чем они у вас?

На белой сорочке индейца имелась медная табличка с именем "Шивон". Гриша не разбирался в местных языках, тем более не смог бы определить родное племя индейца по внешнему виду.

Пироги выглядели одинаково за исключением дырок, явно нанесенных вилкой. На одних имелось только четыре на других восемь, а на третьих двенадцать – три тычка вилкой.

– Вон те с луком и говядиной, – Шивон показал на закрытый стеклом прилавок. – Эти сладкие с малиной, другие с вишней.

Говорил он на русском почти без акцента. Наверняка ещё в детстве был выкуплен или подарен на Потлаче и определён Складчиной в городскую школу.

– Мне с говядиной. Два.

– Кофе варить с сахаром?

– Да.

Гриша любил сладкое и с детства уверовал, что сахар помогает мозгам.

Индеец засыпал зёрна в меленку с ножным приводом и принялся качать ногой плашку. тем временем руками он подготовил деревянный поднос, фарфоровую чашечку, выложил на тарелочку пирожки.

Всё здесь несло отпечаток технического прогресса, всё было выверено, как на предприятиях Тропинина. Вот и бар технология не обошла стороной. Словно сам Алексей Петрович или кто-то из его инженеров составляли проект заведения.

Хруст смолк. Шивон вытряхнул кофе из меленки в медную джезву, добавил ложку сахара и, залив всё водой, поставил на ящик с горячим песком над камином.

– На чей счёт записать? – спросил он.

– В каком смысле? – не понял Гриша.

– Чей вы гость?

– Меня пригласил Алексей Петрович Тропинин.

– Отлично.

Индеец взял карандаш и сделал отметку в блокноте. Вскоре кофе поднялся. Шивон перелил его в чашку.

– Молока?

– Нет спасибо.

Получив поднос с пирожками и кофе, Гриша отошел к ближайшему уголку с креслами и столиком. Перекусил на скорую руку и продолжил исследование Олимпа.

***

В одном из тихих кабинетов второго этажа Гриша случайно наткнулся на Тропинина, который обсуждал что-то с владельцами бумагоделательной и кирпичной фабрик.

– Вот! Хорошо, что вы появились, молодой человек, – воскликнул он. – Я как раз говорил господам о нашей поездке в Нанаймо и о проблеме низких зарплат. И я стою на том, что мы должны держать определенную планку в доходах населения.

– Мы же не можем запретить фабриканту платить меньше? – прищурился Кондратьев.

Игорь Павлович владел бумажным производством и зимой частенько заглядывал в Присутствие, разрабатывая с Тропининым проект производства непрерывной бумажной полосы. Оба планировали потом внедрить непрерывную печать и тем самым вывести издательское дело на новый уровень.

– Не можем, – вздохнул Тропинин. – Чтобы поддержать закупочные цены на зерно и сохранить высокие доходы фермеров, мы учредили Зерновую компанию. Но в остальных отраслях подобная уловка не сработает.

– Тогда давайте завезём китайских рабочих, – предложил Афанасий. – Они согласятся на любую зарплату и уверен не станут бунтовать.

Владельца кирпичной фабрики звали Афанасий Титыч. Производство кирпича и керамики наладили ещё на заре колонизации и в улучшениях оно, кажется, не нуждалось. Поэтому, Афанасий постоянно искал возможность вложить куда-нибудь свободные деньги.

– Вместо решения проблемы, вы предлагаете усугубить её, – Тропинин поморщился. – Капитан Колнетт открыл ящик Пандоры, когда привез сюда крупную партию китайских рабочих.

Гриша эту историю хорошо знал. До прибытия известного английского капитана, китайские поселенцы прибывали в Америку небольшими группами, семьями. Все они сносно знали русский язык и включались в местные дела на общих основаниях. Но Колнетт ради строительства городка в заливе Нутка привез целый корабль рабочих, причем одних только мужчин, готовых работать за гроши. И теперь всякий предприниматель стремится сократить расходы через ввоз трудолюбивых и неприхотливых китайцев.

– Не знаю, что за ящик вы имеете в виду, Алексей Петрович, – возразил Афанасий Титыч. – Но я ничего плохого не вижу.

– Всё просто. Если китайцы не будут получать равную с остальными плату, они обособятся, в стремлении поддержать друг друга, а нас будут воспринимать как враждебную окружающую среду. Это, кстати, не мной замечено, а Иваном. Я-то вообще был против завоза людей из Азии. Наш плавильный котел, это скорее домна и если туда засыпать слишком много руды, можно получить козла.

– Но если китайцам платить столько же сколько нашим парням, то нет смысла вообще завозить, – заметил Кондратьев.

– Вот именно, мой друг, вот именно. Единственное, что можно сделать, это перенести производство ближе к Китаю, – сказал Тропинин. – Тогда мы получим дешевую рабочую силу, но вместе с ней и местный рынок. Это выглядит гораздо перспективнее.

–Предлагаете пойти по пути европейцев? – усмехнулся Афанасий. – И как влезть в на их пажити, ведь они все рынки давно поделили?

–Нет. Мы не будем захватывать или подчинять азиатские государства. Мы не станем их грабить и вытягивать из них ресурсы, – Тропинин поднял палец. – Вот что мы сделаем. Мы выкупим участок земли и создадим на нём колонию. В Азии полно лишнего населения, оно само сбежится туда.

– Землю? Рядом с Китаем?

– Да. Например, какой-нибудь остров.

– Я слышал, там обитают сплошные пираты и разбойники, в лучшем случае инсургенты.

– Именно пираты и послужат нам пропуском в азиатское подбрюшье. Есть на примете пара вариантов. Над одним из них работает Галина Ивановна. Но это дело нужно будет продвигать очень аккуратно.

– Ну, допустим мы получим землю и построим заводы. И что же, возить кирпичи оттуда? – спросил Афанасий. – Да пусть даже бумагу или ткань.

– Все это можно там же и продавать. У нас есть технологии, у нас есть финансы. Не хватает лишь рынка. Мы приблизим производство к рынку, а отчасти создадим его.

– Это не решит вопрос с рабочей силой здесь, – заметил Кондратьев.

– Нет. Это решит вопрос с доходами. Здесь мы будем хорошо платить и дорого продавать, там меньше платить и дешево продавать. Мы будем поставлять туда технологии и машины, а вывозить красивых, умных и ботаых. Тоже своего рода колониализм, но до него ещё никто не додумался.

Гриша подумал, что для любой европейской страны небольшой остров на краю света стал бы лишь головной болью. Свободная торговля даст слабенький ручеёк прибыли, в сравнении с контролем обширных территорий. Но экономика Виктории была сравнительно небольшой и свой городок на маршрутах внутриазиатской торговли мог стать весомым дополнением и усилением влияния.

– Содержание торгового поста в таком отдалении – это огромные затраты, – возразил Кондратьев. – Закупать чай и фарфор мы можем в Кантоне.

– Зато мы сможем продавать там свои товары. Машины, лодки, оружие, химию, – не сдавался Тропинин.

– Кому нужны машины, если полно безработных китайцев? – спорил Кондратьев

– Почему европейцы завозят в Америку рабов из Африки?

– Они утверждают, что индейцы ленивы.

– Нет. Африканцы на вид крепче, но это оттого, что слабые умирают по дороге. Проблема в том, что индейцы находятся у себя дома. Если на них слишком надавить, они могут сбежать, найти родственное племя и устроить восстание. А африканцы на чужбине, бежать им некуда, племени своего в лесах нет. Машина сильнее любого африканца и бежать никуда не будет. Поэтому промышленники понемногу выберут машины. Вопрос лишь во времени и цене. А как раз мы можем выставить низкую цену.

– Топливо, – сказал Афанасий. – На машины, на выделку кирпича и стекла уходит чертова уйма топлива.

–На тростниковых плантациях полно отжатого материала – отличное топливо. На лесопилках – стружка, ветки, прочие отходы. Топливо часто валяется под ногами.

Их беседа продолжалась довольно долго, и Гриша даже утомился запоминать несущественные детали. А не запоминать он не умел. Наконец, старшие ударили по рукам и направились на выход к своим каретам, а Гриша с удовольствием вдохнул свежего воздуха.

– Когда-нибудь вы войдете сюда полноправным членом, – пообещал Тропинин и подал знак тростью кучеру. – Во всяком случае я надеюсь на это.

Карета тронулась.

– Эх, нам бы день простоять, да ночь продержаться, – произнёс Тропинин. – Империям не долго осталось хранить свои колониальные рынки. А там наши технологии завоюют место под солнцем.

Глава четырнадцатая. Сосалито

Ларец был тяжелым, а сельскохозяйственный институт располагался, в конце длинной набережной между городом и болотом, в которое превращалась северная часть залива Онисима. Так что подойти ближе на шлюпке не получилось и Пульке пришлось тащить тяжелый ларец от пристани по дороге и вверх по склону.

Институт занимал обширное пространство, застроенное длинными складами, скотными дворами и оранжереями. Между ними располагались опытные грядки, а само здание института как бы замыкало городскую улицу. Дальше она превращалась в дорогу, ведущую к долинам и деревням.

К счастью, институтское начальство оказалось на месте. Распоряжался здесь всем Михаил Николаевич Смородин.

– Каучо? – переспросил он, осматривая выставленный на стол ларец. – Да вы садитесь. Хотите кофе?

– С удовольствием, – кивнул Митя.

– Я бы лучше чаю, – сказал Пулька.

– Отлично.

Смородин зажёг спиртовку. И поставил сверху небольшой медный чайник. Кофе и чай он засыпал прям в глиняные чашки.

– Всегда так делаю, – пояснил он. – Господин Монтеро передавал что-нибудь на словах? Состав почвы, температуру, влажность?

– Насколько я знаю внутри есть запечатанная бутылка с образцом почвы. И путевые заметки. Важно взращивать побеги в тепле и влажности, вот что сказал Монтеро.

– Не знаете, как высоко вырастают эти деревья? Боюсь, наши оранжереи не рассчитаны на тропические виды.

– Не имею понятия, Михаил Николаевич.

– Ладно, – махнул тот рукой. – Разберемся. В любом случае, огромное спасибо. Если могу чем-то отплатить...

– На самом деле можете, – чуть покраснев признался Митя. – Мы малость поиздержались в пути. Нет ли у вас какого фрахта в Викторию?

Смородин некоторое время всматривался в лицо шкипера. Тут как раз закипел чайник и он разлил кипяток по чашкам.

– К сожалению, прямо сейчас фрахта у меня нет, – сказал он, выдвигая вперед сахарницу. – Сами мы торговлей не занимаемся, но... я могу замолвить словечко на фабрике кормов и удобрений. В конце мая, начале июня они обычно отправляют грузы на Оаху и в Викторию.

– Вряд ли мы пробудем здесь так долго.

Директор явно почувствовал себя неловко, не имея возможности отплатить добром за добро. Его взгляд метался во кабинету, словно надеясь отыскать кошель с серебром.

– Что ж, – нашелся он, наконец. – Если вы испытываете затруднение с продуктами питания, могу вам помочь.

– Был бы весьма признателен, – вежливо ответил Митя.

Не то, чтобы еда могла спасти его пложение, но во всяком случае она позволяла отложить неизбежное. А там, глядишь, они доберутся до Виктории, продадут черепаху, если проклятая не сдохнет...

– А нет ли у вас корма и для черепахи? – спросил он директора.

– Какая именно у вас черепаха? – оживился Смородин.

– С Галапагос. Большая. Фунтов сто пятьдесят весом. Трава, что мы нарвали на острове, высохла через неделю и с тех пор бедолага ничего не ела.

Он не стал упоминать, что приготовил "бедолагу" на заклание поварам "Императрицы", а Смородин не поинтересовался, что за блажь напала на команду завести столь крупного питомца.

– Ну, полагаю, ей можно давать любые сочные овощи, траву, кактусы, – сказал он. – Понятно, что в море их не достать. Но вы, в таком случае, могли бы кормить её водорослями.

– Черепахи едят водоросли?

– Ещё как!

– Чёрт. Знать бы заранее.

– Не всякие водоросли, – уточнил Смородин. – Некоторыми животное можно запросто отравить.

Митя почесал макушку.

– Хорошо, – Михаил Николаевич хлопнул в ладоши, как бы показывая, что разгвор окончен. – Мне нужно собрать вам еду, а вам... бывали раньше в Сосалито?

– Нет.

– Тогда советую прогуляться и посмотреть на наши гигантские красные сосны. Их называют секвойи, но откуда такое название взялось, я не знаю. Лес расположен совсем рядом, сразу за болотами. Пройти нужно не больше пары вёрст. Главная дорога поворачивает на мост и идет к Лунной долине. А вам поворачивать не нужно, пойдёте дальше по тропе через индейскую деревню. Такое чудо не проглядите, увидите издалека.

– А что индейцы?

– У нас они мирные.

Смородин проводил их через территорию института, вдоль длинных навесов с рядами бочек и надписями: "Удобрение для глинистых почв. Образец 320" или "Зимний корм для дойных коров. Образец 11". По дороге он рассказывал о работе. Сельскохозяйственная лаборатория (как многие называли её до сих пор) выводила новые сорта растений и породы птицы или скотины, разрабатывала составы удобрений, грунтов, кормов. Всё здесь поставили на научную основу. Для каждой почвы требовались свои удобрения, а для каждого животного свой тип корма. Поэтому каждый новый состав долгое время испытывался.

– Производство и разведение посевного материала, племенных животных, удобрений, кормов на продажу у нас происходит на фабрике в Лунной Долине. А здесь мы проводим только исследования.

В сараях лежало в кучах, бочках, корзинах всевозможное сырьё.

– Мы поставили целью использовать как можно больше отходов других производств. В дело идёт меласса, кокосовая мякоть, древесный уголь, дробина от пивного производства, жмых. Пробуем кости с консервных фабрик, мясо пушного зверя, остатки от рыбных заводов. Всё это сушим, перемалываем в муку и пускаем как для кормов, так и на удобрения. Куры охотно едят даже сырые потроха. Растут как на дрожжах. Дрожжи, кстати, тоже добавляем в корма.

Смородин говорил увлеченно всю дорогу, пока провожал их. Они пересекли крупный ручей по мостику и вновь вышли на дорогу, ведущую вдоль залива. Здесь, наконец, расстались. Митя с Пулькой отправились на север и на протяжении пары вёрст до самой индейской деревни не встретили ни единой живой души. Жители долин, как уже понял Митя, предпочитали передвигаться и перевозить грузы на лодках. Болотистые берега и дельты рек делали сухопутные дороги слишком длинными и неудобными, к тому же баркасы и лодки могли перевезти куда больше груза, чем мулы или лошади. Только в ненастье, когда Залив штормило, люди выбирали путь по суше, да и то лишь для срочных дел. Зато дорогой часто пользовались индейцы и все, кто вел с ними торговлю, а также лесорубы, охотники и прочий бродячий люд.

Сойдя с основного пути перед длинным, но низким дощатым мостом, что шел через болота, они увидели лес. Деревья и правда оказались огромными, хотя поначалу высокие горы скрадывали их высоту. Но вблизи подлинные масштабы стали заметнее. Кроны заслоняли небо и внизу царил сумрак.

Наверное они были не первые, кому пришла в голову мысль распилить гигантов на доски и построить корабль.

– А мачта! Если сделать из такого дерева мачту, то она подойдет очень большой шхуне, – заметил Пулька, похлопав ладонью по одному из стволов.

– Вряд ли кто-то сможет построить такую шхуну. И вряд ли такая мачта окажется прочной.

Через пару часов они вернулись к институту.

– Понравился лес? – встретил их Михаил Николаевич.

– Да, на Острове я видел высокие деревья, но таких у нас нет, – отдал должное Митя. – Насколько прочна их древесина?

– Она хороша для строительства, – сказал Смородин. – На счет кораблей не знаю. Но дело в том, что деревья запретили рубить ещё при Иване Американце.

– Вот как?

В колониях мало что запрещали. Однако Складчина, а до неё Компания заключали множество договоров. С индейцами, колонистами, иностранцами, что желали вести торговлю. И вот в договоре об организации Сосалито, оказывается, прописали, что город не просто обязуется не рубить, иначе как для научных целей, но берет на себя обязанность охранять эти красивые гигантские деревья.

– Чем богаты, как говорится, – улыбнулся Смродин и показал на то, что успел собрать.

Две полные корзины с фруктами, зеленью, различными клубнями, мешок муки грубого помола, бутылку масла, большой окорок.

– Большое спасибо! – поблагодарил Митя.

– Ну что вы. Нам это ничего не стоит. Не выбрасывать же готовый продукт.

Как пояснил Смородин, оранжереи круглый год выдавали продукцию, причем она не предназначалась на продажу. Образцы подвергали научным изысканиям. Плоды взвешивали, измеряли, изучалось количество сахара, воды, других веществ, а потом распределялось среди своих.

– Свинок тоже изучаете? – спросил Пулька, намекая на окорок.

– Конечно, – улыбнулся Смородин. – Мы замеряем не только прибавку в весе поросят от использования тех или иных кормов, но и пробуем мясо на вкус, смотрим на качество, на количество сала. Вам повезло, что не пришлось попробовать свинину откормленную на рыбе, она источает весьма неприятный запах.

Пулька пожал плечами. Он кажется готов был съесть и такую, причем целиком.

– А это для черепахи, – протянул Смородин ещё один мешок.

– Спасибо, – поблагодарил Митя. – Вы случаем не знаете, где сейчас агент Складчины? Мы заходили к нему, но дом заперт, а соседи даже не знают, куда он отправился? Ну или хотя бы скажите, где найти капитана мушкетеров?

– Насколько я знаю, господин Волков отправился вверх по Сакраменто на Американскую реку. С ним ушел и капитан.

– Вот как? Это далеко? Когда они могут вернуться?

– Боюсь, до конца лета мы их не увидим. Лучше напишите сразу в Викторию.

– Но ведь письмо будет идти долго... да мы и сами туда скоро отправимся...

– А вы отправьте голубиной почтой.

Они вернулись на шхуну так и не добыв ни астры. Но по крайней мере команде было чем разнообразить рацион. Исполнение долга, однако, требовало расходов. На следующий день Митя открыл несгораемый шкаф и достал последние несколько монет.

Голубятня располагалась на другом берегу узкого залива. Добирались туда или в обход, через болота по деревянному мосту, или на лодке, что получалось раз в десять быстрее. Ну, а поскольку шхуна и так стояла на якоре, выбор был очевиден.

Высокий холм на мысу, откуда открывался вид на город, на залив Сан-Франциско, остров Ангелов и Алькатрас, идеально подходил для устройства голубятни.

– Птицы не любят горы, теряются в них, если выпускать рядом со склонами. Открытое пространство дает им уверенность и они сразу ложатся на курс, – поведал голубятник, провожая посетителя в небольшой домик, где он жил и где принимал послания.

Там он указал Мите на небольшую конторку со стопкой бланков, чернильницей и перьями.

– Пишите так, чтобы в каждой клетке была одна буква. Между словами оставляете пустую клетку. Куда собираетесь отправлять?

– В Викторию.

– По тарифу одна астра за слово. Включая адрес и подпись.

– Одна астра за слово? – ахнул Митя.

– Голуби дело недешевое. А клиентов кот наплакал.

Митя действительно не заметил, чтобы к мысу спешили толпы приказчиков, моряков или военных с почтовыми отправлениями.

– Ближе к зерновой гонке наверное больше бывает?

– Это так. Грех жаловаться. Летом и осенью основной оборот у нас. Но голубя-то весь год кормить нужно и ухаживать за ним. Отсюда он допустим улетит, а обратно его нужно будет везти на почтовой шхуне, а дома еще и выпустить несколько раз, чтобы родные края вспомнил. По дороге может хищник сожрать. Так что мы отправим послание дважды. С ближайшим голубем и со следующим. Поэтому по одной астре за слово.

– Понятно.

У Мити осталось лишь восемь астр. Из них половину придется потратить на адрес "Виктория. Компания Южных Морей". Что можно сообщить в оставшиеся четыре слова? Он прикинул так и эдак. Выходило, что может сообщить либо о Бланке либо о войне. Ему в очередной раз захотелось плюнуть на это дело.

А что если направить послание Складчине? Алексей Петрович Тропинин занимает там пост председателя Правления. Он же владелец компании. так что не велика разница.

Митя прикинул: "Виктория. Складчина. Бланка. Крушение. Галапагос. Испания. Россия. Война". Как раз восемь слов.

Он макнул перо в чернильницу провел пару линий на пробной бумаге и аккуратно вывел слова.

– Подписывать не будете? – спросил голубятник, осторожно помахивая бланком.

Митя ошпарил его взглядом, выложил восемь монет и вышел.

– Завтра придумаем что-нибудь, – попытался успокоить он команду получасом позже.

Однако фрахта не нашлось ни завтра, ни послезавтра, ни через день. Не то, чтобы здесь совсем не имелось товаров, предназначенных для Виктории. Напротив, основной товарный поток колоний не прерывался, а портовые пакгаузы были полны. Но большинство торговцев работали на долгосрочных контрактах. А те из мелких торгвцев, что искали возможность пристроить попутный груз, отказывали, едва взглянув на потрепанную шхуну.

– Она не доберется даже до выхода из Залива, – говорили они.

В друге время он обязательно бы дал команде отдых. Сосалито, вообще располагал к отдыху, но как только полученные в институте продукты закончатся им даже нечего будет есть. Лучше уж добраться пока есть возможность до дома.

– Продам в Виктории шхуну расплачусь со всеми, – пообещал Митя

Он, однако, решил испробовать ещё один вариант. Ведь помимо сонного Сосалито в Заливе имелся форпост колоний – Сан Франциско. А там должны стоять мушкетеры, у которых водились деньги и часто возникала надобность в небольших перевозках. Работа как раз для "Незевая". И повод имелся – предупредить гарнизон о войне.

– Пулька, Сарапул, приготовьте лодку, надо будет сплавать до Сан-Франциско и предупредить ребят о войне. Заодно может быть найдем какой-нибудь груз.

– Почему бы не отправиться туда прямо на шхуне? – спросил Барахсанов.

Помощнику явно не хотелось оставаться на рейде.

– Чтобы они увидели, в каком мы состоянии? – возразил Митя.

– Ну, они могут пожалеть нас.

– Жалостью мы ничего не добьемся.

– Это была шутка, капитан.

***

Южный форпост оказался меньше, чем Митя себе представлял. Возле мостков качались на волнах баркас и шлюпка, а выше по склону стояла небольшая бревенчатая крепость. Под её стенами были видны запущенные грядки. Судя по всему на них давно ничего не сажали, а использовали лишь для выпаса скотины. Вокруг стояло несколько сараев, внутри крепости казарма, офицерский дом, конюшня и единственное каменное здание – пороховой склад. Пожалуй, некоторые торговые станции меховой компании выглядели богаче.

В Сан-Франциско всем заправлял лейтенант Егор Кытманов. Был он старше Чеснишина на несколько лет, но Митя хорошо его помнил по мальчишеским ватагам на улицах Виктории. Несмотря на то, что отец Егора слыл богатеем, как-никак служил приказчиком в компании Бичевина, Егорка с детства любил вращаться среди босяков, как он называл выходцев из бедных слоев. Он любил драться, а потому считал улицу более полезной, чем школа.

Возможно, именно такой подход к жизни привел его в конце концов, в мушкетерский полк. Уличные драки закалили в нем бойца, а домашнее обучение добавило задиристому характеру немного ума. Так что Егора быстро произвели в офицеры.

Как ни странно Митю Кытманов признал, хотя Чеснишин в драках участвовал редко и держался портовых мальчишек, которые имели несколько иные интересы. Пока Пулька и Сарапул общались с бойцами, Митя одни на один поведал лейтенанту о войне России с Испанией.

– Спасибо, что предупредил, шкипер, – сказал Егор, доставая из шкафчика бутылку рома "Капелька". – Мы ведь тут фактически сидим в западне. С испанцами у нас граница по суше, и не то, чтобы имелась хоть какая-то определяющая её бумага. А помощи ждать особенно не откуда. И отступить мы не можем, потому что форт запирает путь к береговой батарее, а она защищает Золотые ворота. Благо, что испанцев здесь тоже немного. Однако, раз началась война, могут прислать войска.

Он налил ром по стаканам. Митя ром не любил, но из вежливости сделал маленький глоток.

– Разошлю наших индейцев, чтобы узнали, не умышляют ли испанцы что-то против нас?

– В городе никому нет дела до этого, – посетовал Митя.

– Люди привыкли к соседству, – лейтенант пожал плечами. – И пока что обходилось без стычек. Но вообще на той стороне испанцев, солдат я имею в виду, не больше роты. И они знают, что нас здесь тоже не больше. Вряд ли кто-то захочет изменить положение дел. Война не нужна никому.

Последнее замечание Егор сделал с некоторым сожалением.

Они посидели ещё немного, вспомнили старые деньки. Прозвучало имя Сашки Загайнова, который в отличие от Мити уличных драк не избегал и Кытманов его помнил даже лучше чем шкипера. Тогда Митю точно прорвало. Он рассказал о гибели друга, о стычке с испанским корветом, о крушении "Бланки", промолчав лишь о ларце с тайным грузом. А раз уж они настолько сошлись с лейтенантом, то пожаловался на состояние "Незевая" и спросил, нет ли у мушкетеров какого фрахта в Викторию?

– Денег у меня в обрез, – развел Егор руками. – А если, как ты говоришь, пахнет войной, то тем паче поберегу ротную казну. По той же причине и фрахта у меня не будет. Если бы не война, пристроил бы к тебе пару парней пассажирами. Но теперь никаких отпусков!

Он улыбнулся, увидев Митину грусть, добавил в свой стакан пойла.

– Однако, помогу с деревом и парусиной. Пошли.

Ром на лейтенанта кажется совсем не действовал. Шагал он уверенно, говорил много и язык не заплетался при разговоре. Они миновали амбар с воинскими запасами, возле которого стоял часовой, а затем к удивлению Мити и вовсе покинули крепость.

– Есть старая большая палатка из парусины, – пояснил Кытманов. – Если отпороть от неё торцовые стороны, то останется ровный квадрат примерно двадцать на двадцать футов.

Выйдя за пределы крепости ни подошли одному из старых сараев. Покосившемуся, посеревшему от ветров и солнца и никем не охраняемому. Егор с трудом опер ржавый замок и они вошли внутрь. Хотя на них пахнуло затхлостью, сыростью и грибами, снятый с полки сверток оказался чистым. Ни пятнышка плесени, ни истлевших нитей. Палатка явно хранилась в достойных условиях. Большой парус из неё не выкроить, но если пустить на латки или смастерить кливер...

– Палатку просушивали и проветривали каждое лето, но на солнце долго не держали. Так что ткань сохранила прочность и плотность.

– Тебе не дадут по шее за казенное добро? – поинтересовался Митя из вежливости.

– Добро не наше, – отмахнулся Кытманов. – Раньше сюда присылали колонистов для обучения всяким новым методам земледелия. Но теперь от этого отказались. А палатки, в которых обычно размещали переселенцев, лежат без дела. Ещё что-то нужно? Говори, не стесняйся. Мы тут гостей редко видим.

– Мачта у нас треснула. Страшно паруса ставить.

– С деревом помогу, – кивнул Кытманов. – Отсюда и до самых Золотых ворот выбирайте любое, что помечено белой краской. Мы давно уже выкупили у индейцев часть леса, но пока в древесине нет надобности, предпочитаем держать дерево на корню, так оно меньше гниет.

Чуть позже вместе с матросами Митя выбрал небольшое деревце, которое хоть и не являлось идеальным для починки мачты, имело то преимущество, что росло на склоне и его легко можно было скатить к воде. На то, чтобы срубить дерево и очистить от веток, у них ушел весь следующий день. А уже вечером, привязав очищенный ствол к лодке, они отправились к шхуне.

– С долгами дома разберемся, – объявил Митя команде. – А пока нужно привести в порядок шхуну.

Он вздохнул. Шансы на удачное завершение плавания убывали с каждым днем. Даже если они благополучно доберутся до Виктории, ему придется продать шхуну и пойти работать по найму. Причём вряд ли его сразу возьмут шкипером, скорее предложат походить несколько лет помощником. А значит он вылетит из клуба капитанов, его не будут приглашать на ежегодный бал в Адмиралтейство, он потеряет место в Морском совете. Кроме того, лишившись своего дела он также вылетит из Складчины, ибо она состоит из владельцев доходных предприятий, а не из наемных моряков. Потеря важных должностей и мест будет унизительной. И саму его судьбу долгие годы станут приводить, как пример скороспелого выскочки, который не справился с обузой взрослого человека. И все это терзало Митю чуть ли не больше, чем мысль, что придется расстаться с мечтой детства – собственным кораблем.

– Давайте возьмемся за дело, – сказал он.

Наладив тали и используя грот мачту в качестве опоры, они выдернули сломанную фок мачту и поставили на её место добытое в Сан-Франциско дерево. Оно оказалось короче и тоньше прежнего и конечно не имело такой прочности, как стандартные мачты Виктории, выщелоченные в холодной пресной воде. Зато теперь она могла нести весь положенный набор парусов, которые пришлось латать с помощью палатки и скудных запасов.

Всё это занял у них ещё уйму времени. Фрахта так и не нашлось. Им предстояло вернуться в Викторию без нормальной оснастки, без денег и без товара.

Глава пятнадцатая. Красная папка

"Олимп" произвел на Гришу сильное впечатление. Однако, как оказалось, визит являлся лишь прелюдией к серьезному разговору. На этот раз после утреннего кофе и чтения газеты Тропинин предложил секретарю пройтись пешком.

– Здесь недалеко, – сказал он. – На главной набережной.

Они прошли всего полсотни шагов и Алексей Петрович остановился у парапета, то ли разглядывая корабли, то ли Правый берег с домиками рабочих его фабрик, то ли наслаждаясь свежим воздухом, который в отличие от Торговой гавани здесь оставался свежим даже в безветренную погоду.

Тропинин молчал несколько минут прежде чем задал вопрос.

– Как вы полагаете, господин Смородин, кто и как управляет всеми нашими колониями, поселениями, островами и городами? – спросил начальник.

Гриша и сам часто размышлял об этом, когда писал статьи для Энциклопедии. Получалось, что никакой стройной системы управления в колониях не имелось. Раньше всем управляла Компания и вс1 подчинялось её интересам. А что теперь? Складчина не имела ни четких границ, ни перечня территорий, которые могла назвать своими. Виктория являлась городом, но часто так называли всё пространство, где её жители имели экономический интерес. С другой стороны, даже Остров далеко не полностью находился под контролем Складчины – в его северной части властвовали воинственные квакиутли.

Тихоокеанскими Штатами называли объединение колоний, однако, и этот проект не имел ни конституции, ни законов, ни представительных органов власти, а зона интересов включала весь океан и побережье Америки до самого водораздела. При этом одни острова (вроде Нука-Хива или Кусай) населяли природные жители, а Складчина или какая-то из компаний Виктории имели там торговый пост; другие острова (вроде Рождества) заселялись колонистами, третьи оставались необитаемыми, но на них велись разработки гуано или звероловный промысел. На Алеутских островах вообще царило многовластие: местные племена, независимые колонисты, промышленные, Российская империя, компании Складчины. На Оаху правил местный король Каха Хан, но портом, крепостями и поселениями колонистов заправлял Ипполит Семенович Степанов, бывший ссыльный дворянин Российской Империи. Богатая Сахарная компания владела плантациями и фабриками. Туземные княжества и кланы лавировали между этими тремя центрами силы. Хотя формально природные жители подчинялись королю, они всё больше зависели от колонистов, в руках которых сосредоточились богатства и технологии.

Только Виктория избирала Совет, который решал некоторые вопросы. Другие города даже таких куцых органов не имели. Где-то вопросы решались сходом, собранием, где-то частной инициативой или директивами той или иной компании. Индейские племена жили сами по себе или селились среди русских, перенимая чужие обычаи. Причем даже само понятие племени оказалось размытым. Иногда сообщество индейцев состояло из небольшой семьи, рода, а иногда являлось крупным союзом, где даже языки значительно различались.

Да и сама Складчина имела довольно расплывчатую структуру. Собрание пайщиков выбирал Правление, которое распределяло дела и утверждал расходы. Но одни члены Правления занимались конкретными делами, а другие только голосовали, принимая решения. С другой стороны, существовало много различных структур, не подчиненных Складчине напрямую, таких как Зерновая компания, Морское собрание, Меховая компания, Винокуренный картель.

Единственное, что упорядочивало весь этот хаос и позволяло колониям развиваться в едином замысле это воля некоторых людей, обладающих финансовыми возможностями и определенным авторитетом. Таких людей, как Тропинин и тех кого Гриша видел в "Олимпе".

Последнее предположение он высказал вслух.

– Верно, – согласился Алексей Петрович. – У нас нет государя и государства. Мы Остров не только в географическом смысле, но и в смысле затравки цивилизации посреди океана дикости. И я имею в виду не только побережье Америки и Тихий океан. Мы взращиваем общество, какого ещё не создали нигде в мире. Большинство тех, кто уже прибыл и ещё прибудет в нашу страну – крестьяне, старатели, охотники, лесорубы – в массе своей нищие и необразованные люди. Хаос, океан судеб, стремлений. Местные индейцы и вовсе прозябают в первозданной дикости.

И поскольку у нас пока нет государства, то нет чётких правил, устава, основополагающего закона, ничего формального, что могло бы стать маяком для всех этих людей. Поэтому, да, вы правы, маяком служит активная группа людей, носителей идей, ценностей, стратегии. Людей, способна воспроизводить культуру и выступать, так сказать, ментальным и этическим ориентиром. Потому что доминирующей религии, которая заведовала бы моралью, у нас нет тоже.

Гриша кивнул, не столько соглашаясь, сколько показывая, что понимает, о чём идет речь и следит за ходом мысли начальника.

– Такую группу людей социальная теория называет элитой, – продолжил Тропинин. – Клуб "Олимп" собирает их вместе для свободных дискуссий. Иван Американец сделал ставку на средний класс, как он называл зажиточный и образованный слой горожан и фермеров. Это была его идея фикс. Чем больше средний класс, утверждал он, тем прочнее будет стоять на ногах общество и страна.

– Пожалуй, в этом есть смысл, – согласился Гриша.

– Ничуть не умаляя его главный посыл, мы, его последователи, добавили к первичной системе элиту. Эти два слоя общества призваны дополнять друг друга.

– Как?

– Если взять за аналогию судно, – Трпинин указал на шхуну, стоящую посреди гавани. – То средний класс это как бы корпус корабля, который не позволяет ему утонуть. А элита сродни парусам, что движут его вперед.

– И еще у корабля есть руль, – заметил Гриша, быстро усвоив новый материал.

– Верно, ха-ха. Верно, – Алексей Петрович кивнул. – Элита лишь внешнее облако, если можно так выразиться. Мякоть плода. А есть и ядро, косточка.

– Косточка?

– Пришло время посвятить вас в более тонкие материи нашего существования. Именно этим мы сегодня займемся.

Гришу слова начальника заинтриговали, и это ещё мягко сказано. Он просто сгорал от любопытства. К счастью идти далеко не пришлось. Здесь же на набережной располагалось трехэтажное здание, когда-то служившее главной конторой Старой компании, а теперь принадлежащее отчасти Складчине, отчасти Объединенной меховой компании, отчасти издательству.

Они вошли в холл, свернули в левый коридор и поднялись по лестнице. Секретный отдел расположился в северном крыле здания. Ход туда вел через обычный, ничем не примечательный кабинет, где сидел заурядный с виду переписчик. Вот только его нарукавники не блестели потертостями, на руках не имелось следов чернил, зато сбитые костяшки пальцев намекали на профессию иного рода.

– То что здесь расположено уже не совсем Складчина, – сказал Тропинин, прикрывая дверь. – Это круг ближайших соратников Ивана Американца. Можно назвать нас тайным правительством, но это не будет соответствовать истине. Мы не правим. Мы направляем.

– А в чем разница?

– Мы своего рода хранители первоначальных идей, заложенных Иваном Американцем.

Конечно, Алексей Петрович малость преуменьшал значение секретного крыла. Для идей не требовалось столько кабинетов, комнат, стеллажей с книгами и бумагами. Они прошли сквозь всё это прежде чем попали в просторный зал.

На стене висел синий флаг с золотыми звездами, обозначающими территории Тихоокеанских штатов и одновременно ковш Большой Медведицы. Рядом висела подробная карта побережья от залива Сан-Франциска до Берингова пролива. Суша была тщательно прорисована вглубь континента до водораздела и примерно на пять стен верст дальше.

– Такой подробной карты нет ни у кого во всем мире, – сказал Тропинин. – На ней указаны некоторые вещи, которые мы храним в секрете до лучших времен. Например, месторождения полезных ископаемых.

Начальник показал гостю выдвижные щиты с планами той или иной местности, лоциями и общими картами. Большая карта Тихого океана занимала особое место. И как заметил Гриша вся она была испещрена мелкими дырками.

– Когда-то мы пытались отследить движение кораблей наших колоний, – пояснил Тропинин. – Втыкали в карту булавки с портами отправки и назначения, натягивали между ними нитку, обозначая маршрут. Каждый день бегунок с названием корабля передвигали дальше. Точности никакой, схема движения давала лишь общее представление. В то время в операционном зале всегда находилось с полдюжины операторов. Теперь этим занимается Адмиралтейство, а здесь стало гораздо тише.

Навскидку зал вмещал с полсотни человек, которые могли собраться за большим центральным столом или работать отдельно в закутках, где стояло несколько маленьких конторок и столиков. В одном из таких уголков имелась небольшая кухня со спиртовкой, посудой, банками с кофе, чаем и сахаром. Туда они и направились.

Алексей Петрович бросил в джезву несколько ложек молотого кофе, залил водой из большой стеклянной банки и поставил на спиртовку.

– Иван Американец не любил чиновников, – продолжил он разговор. – Никаких. Ни государевых, ни компанейских, ни церковников, ни общественников. Всякий, кто управляет чужими деньгами, чужой собственностью, с его точки зрения делает это в лучшем случае неэффективно, а в худшем гребёт в свой карман.

Поэтому создавая Складчину он определил, что в Правление будут избирать только владельцев бизнеса из тех кто платит десятину. И получать они будут символическую зарплату. Одну астру в год. Однако, в таком решении скрывается подвох. Угадаете, какой?

– Они будут принимать решения в пользу своих коммерческих интересов?

– Верно, молодой человек. Избежать противоречий невозможно. Чтобы это не зашло слишком далеко проводятся ежегодные съезды. Любого из нас можно переизбрать. Однако, сменяемость и подотчетность лишь второстепенный фактор. Главное, это группа людей, которым не безразлична судьба нашей страны. То что вы метафорически назвали рулем корабля. Сейчас всем этим занимается довольно сплоченный союз последователей Ивана Американца. Его друзья, ученики, соратники. Мы держимся вместе, даже если подчас спорим между собой, мы владеем крупными компаниями и через них контролируем Складчину. Проблема в том, что наше поколение рано или поздно уйдет. Увы. И к этому времени мы хотим получить или работоспособное административное устройство, или сплоченную группу собственных учеников. А лучше и то и другое.

Кофе поднялся и Алексей Петрович снял джезву со спиртовки.

– Пусть отстоится, – сказал начальник, а сам отправился к другому уголку зала.

Он подошел к невзрачному, но видимо очень прочному несгораемому шкафу, и около минуты возился с ключами. Наконец дверца открылась и Тропинин вернулся в кухонную выгородку с папкой в руках. Она выглядела довольно пухлой.

– Это Красная папка, – сказал Грише Тропинин.

Поскольку цвет Гриша и сам мог разглядеть, стало очевидно, что "Красная" – это название.

– Она послужит ориентиром для тех, кто сменит наше поколение, – пояснил Алексей Петрович. – Здесь план развития колоний на ближайшие сто лет.

– На сто лет? – не поверил Гриша.

– Записки начал составлять ещё Иван Американец, а мы позже дополнили собственными соображениями. Мы хоть и придерживаемся общей линии, открыты новым идеям и готовы внести в план поправки.

– Но как можно планировать на сто лет?

– Это не подробный план, а лишь общие наброски. Здесь изложены основные принципы и цели развития колоний. Перечень необходимых дел. Содержится список возможных проблем и способы их решения. Прогнозы, обоснования и всё в таком духе. Мы регулярно проводим мозговые штурмы по той или иной теме, чтобы разработать подходы и выработать базовые принципы.

Гриша кивнул.

– Например вы слышали в "Олимпе" разговоры о форпосте в Южно-Китайском море. Это один из пунктов. В идеале мы собираемся покрыть форпостами весь океан. Конечно, ставить крепости где попало нет смысла. Нужно занимать ключевые места. Но как понять, какое место ключевое, можете вы спросить?

Гриша спрашивать не собирался, однако Тропинина это не остановило.

– Вот тут на помощь приходят соображения из Красной папки. Возьмём, к примеру, Панамский перешеек или Дариенский, как его ещё называют.

– Перешеек?

– Тропинин чуть хромая подошел к стенду и выдвину из ниши общую карту побережья обеих Америк.

– Вот, – показал он почти в самый центр. – Узкая часть материка. И предмет нашего пристального внимания. Когда-нибудь он станет воротами в Тихий океан из Атлантики вместо мыса Горн. Попытки уже предпринимались, а места там гиблые.

В свое время шотландцы задумали установить там власть и сесть на доходный путь между океанами, но все они погибли от болезней и сопротивления индейцев. Предприятие вылетело в трубу, что, как считается, привело к падению независимости Шотландии. Так что играть в эти игры следует осторожно.

Но рано или поздно там построят железную дорогу, или выкопают канал. Возможно не прямо в этом месте, а севернее или южнее. Так или иначе перешеек станет центром притяжения интересов торговли и политики многих держав. Соответственно наша задача держать его под контролем. Когда-нибудь мы попытаемся получить концессию на канал или дорогу, или войти в долю с кем-то ещё, стать друзьями местному правительству...

– А испанцы?

– Испанцы плохо контролируют эти места, слишком уж они гиблые для белого человека. Да и вообще долго им в Америке не продержаться. А нам следует вовремя обрести там друзей. И если не получится войти в долю, то хотя бы занять остров поблизости или кусочек материковой земли. В общем, так или иначе получить присутствие.

Тропинин достал из небольшого шкафчика две чашки и разлил по ним кофе.

– Молока нет, а сахара кладите сколько угодно, – усмехнулся он. – Подходящий остров в архипелаге Риау позволит контролировать Малаккский пролив, а с ним путь в Тихий океан с запада, из Индии. В "Олимпе" мы говорили с промышленниками и я делал акцент на торговле, рабочей силе, но важны, разумеется, не только они.

И таких ключевых мест много. Уналашка, стоящая у выхода к северным водам, Нука-Хива, прикрывающий путь к Южным морям с востока... Нам не нужно захватывать обширные территории суши, мы океанская держава. Наше будущее – флот, а флоту нужны базы. В то же время ресурсы океана недооценивают. Сейчас это калан, котик. киты. Но придет время цениться будет простая рыба, крабы, креветки, устрицы, острова с залежами гуано и красивыми пляжами. И когда это время придет, многие захотят наложить на природные богатства лапу. Об этом тоже не следует забывать. Британия, Франция, Российская империя, Испанская корона, США, Китай, Япония.

– Япония? – удивился Гриша.

– Представьте себе. Сейчас она в изоляции, а несколько веков назад пыталась захватить Корею. И будьте уверены, попытается вновь. И не только Корею.

Тропинин, наконец, взял паузу и сделал несколько глотков из чашки. На вкус Гриши, кофе слишком остыл, но он уже изучил привычки начальника. Тот не любил кофейную муть и всегда давал ей осесть. Сделав глоток, Гриша задумался над услышанным.

В воинственность Японии и других азиатских государств ему верилось слабо, не им противостоять европейским колониям. Как не мог он представить на Тихом океане и Соединенные Штаты. Нет у бостонцев здесь никаких интересов, кроме торговли пушниной и китоловного промысла. Если от кого и следует ожидать нападения, то от европейских империй, и прежде всего от британцев, которые уже теснят конкурентов по всему миру.

Он перевел взгляд на карту.

– Думаю, если британцы захотят властвовать на Тихом океане, они прежде всего решат захватить Оаху.

– Верно, – удовлетворенно кивнул Тропинин и отставил чашку в торону. – Британцы или бостонцы, кто-то из них обязательно захотят. Причем Оаху все еще остается нашим уязвимым местом. Большинство гавайцев не испытывают к Виктории преданности. По большому счету Каха Хан зависит от нашей поддержки только в борьбе с Камеамеа и при первом удобном случае он переметнется на другую сторону, ударив нам в спину. Именно поэтому Ипполит Семенович Степанов прилагает усилия к строительству крепостей и вовлечению туземцев в нашу экономику. Думаю лет двадцать у нас ещё есть. К исходу этого срока мы должны перетянуть на свою сторону значительную часть населения.

Алексей Петрович взглянул на джезву, но передумал и махнул рукой.

– Пока меня больше беспокоит Российская империя, вернее её подданные, – он задумался, а затем показал на карту побережья. – Любопытно, что ковш большой Медведицы, который мы можем видеть на нашем флаге, в общих чертах повторяет наши континентальные территории. Действительно, на юге водораздел отступает далеко на восток, там мы имеем даже внутренние территории, не имеющие выхода к океану – Снежные горы, Плато Змеиной реки или Айдахо, пустынные степи Средней Колумбии, страна Карибу... в то время как на севере водораздел подступает к океану вплотную, образуя своеобразную ручку ковша. И эту ручку собираются отломить шелеховцы. Вернее теперь, наверное, их лучше называть барановцами.

Какой-то опасности от русских промышленников Гриша не видел. Напротив, их работники, их подневольные туземцы при первой возможности сбегали в Викторию, которая могла предложить им лучшие условия жизни.

– Опасность не в зверобоях, а в монополии, которую Российская Американская Компания собирается получить, потому что вместе с монополией она получит поддержку Империи.

– А что мы можем предпринять против них?

– Мы ищем союзников на тот случай, если потеряем торговлю с Камчаткой и через Камчатку с Сибирью.

– Союзников?

– Например, Северо-Западную компанию.

– Монреальскую?

– Да. В ней и французы, и шотландцы, и бостонцы. В прошлом году мы написали Ясютину в Лондон, чтобы прозондировал почву. Посмотрим, чем закончатся переговоры.

Гриша пролистал папку. Любые мысли были изложены на бумаге тезисно. В виде кратких и четких фраз. Некоторые листы были сшиты суровой нитью в блоки, что имели собственное название: "Список островов", "Ключевые технологии", "Демография", "Экономический кризис. Депрессия".

– Что такое депрессия? – спросил Гриша.

– Вы же изучали экономику в Университете?

– Экономию, – поправил Гриша.

– Не важно. В экономике любой страны время от времени случаются спады. Их и называют депрессиями. Чем сложнее экономика, тем большим может произойти спад.

Взять хотя бы наши места. Предположим, все морские промыслы мехов, а это калан, котик, животные на островах – лиса и песец... все вместе приносят при продаже в Китай миллион астр в год. Раньше экономика была примитивной. В промыслах участвовали... ну, пять сотен человек, не больше. Получается по две тысячи пиастров на человека (предположим это артели с равными паями). Причем промышленники меньшую часть времени занимаются собственно промыслами, а большую часть добывают себе еду, чинят корабли, строят хижины, плывут на острова и обратно, пересекают Сибирь. Они и матросы, они и зверобои, и караванщики, и торговцы. Но хлеб, гвозди, прочее железо покупают в десять раз дороже у сибирских купцов, а чай, ткани и даже чернила – в Кяхте. И вся их выручка оседает в Китае или в России. Так что большая часть промышленных остаются в долгах.

Но вот мы обосновались в Америке и практически весь полученный в Китае миллион питает теперь нашу собственную экономику. Потому что промышленные платят за корабли, а не строят их сами, они покупают паруса, хлеб, другие припасы у наших крестьян и ткачей. Они сами не плавают в Китай или в Охотск. Этим заняты торговцы и мореходы. Ещё тысяча человек получает этот миллион в виде платы за продукты, мебель, одежду, дома, за алкоголь, наконец! А еще две тысячи получают этот же миллион продавая первым и вторым зерно, известь, бревна, уголь, железо. И так далее, и так далее. Вместо одного миллиона мы получаем три-четыре миллиона астр, переходящих из рук в руки. И даже больше. В конце концов, получается, что промыслы всего лишь дают толчок этому движению денег, ведь фермер, винокур, строитель, ткач, кузнец спокойно могут продавать изделия друг другу.

Теперь, что такое кризис и депрессия? Представьте, что завтра Китай вдруг перестанет покупать меха. Или вовсе закроет кантонскую торговлю. Может такое произойти? Запросто. Кяхту уже закрывали. Что тогда случится с нашей экономикой?

– Она потеряет миллион астр?

– Не миллион, – ухмыльнулся Алексей Петрович. – Всё что я обрисовал раньше закрутится в обратном порядке. Торговцы мехами перестанут покупать шхуны, платить индейцам и промысловым, все они перестанут покупать одежду, мебель, платить за дома. Никому не будет нужна парусина, гвозди, закроются железные заводы, за ними рудники и угольные шахты. Все эти люди не смогут покупать у фермеров продукты по хорошей цене. Всё полетит к чертям в ад. И хотя, как уже говорилось, люди смогут продавать изделия друг другу, обороты сократятся, а издержки возрастут. Многие останутся без прибыли, многие без работы.

Тропинин сделал паузу.

– И тут, мы достаем Красную папку.

– А что мы можем сделать? – спросил Гриша. – Чем-то заменить меха?

– Это один из путей. Китобойный промысел, добыча золота, глубокая переработка каменноугольной смолы. Однако, рынок Китая заменить не так просто. Нас вряд ли ждут на других рынках, даже если мы сможем предложить уникальный товар.

– И что же делать?

– Ну, в-первых, мы продолжим продавать пушнину через посредников, ведь Кантоном или Кяхтой торговля не ограничена. Есть соседние страны, есть контрабандисты и пираты. И тут форпост в архипелаге Риау как раз пригодился бы. Однако, ключевая стратегия во время кризиса – развитие внутреннего рынка.

– Продавать меха самим себе? – удивился Гриша.

– Продавать внутри всё, что сможем. Но тут возникает следующая проблема – покупательная способность. А мы только что пришли к выводу, что с падением пушной торговли начнет падать и все остальное. Значит нужны усилия на создание рабочих мест. То есть, скажем, сама Складчина затеет какие-то крупные проекты, которые потребуют людской силы. Например строительство дорог. Открытие шахт и приисков в разведанных местах.

Но подобные проекты только полдела, потому что они займут некоторое число людей низкой квалификации и инженеров. А мы должны дать работу образованному слою, выпускникам Университета. Поэтому резервный план предусматривает организацию новых школ, институтов, научные исследования и экспедиции.

К сожалению всё это требует наличия свободных средств. А мы не можем сидеть на мешке с деньгами в ожидании кризиса. Деньги должны работать. Ну, то есть какие-то запасы у нас имеются. В конце концов, у нас есть неплохая коллекция французских и голландских живописцев. Иван завещал её Складчине и особо оговорил возможность продажи, если будет стоять вопрос о выживании. Но резервов хватит от сил на год-два. А что если перезапуска экономики за год-два не случится? И тут мы прибегаем к изъятию средств у населения.

– Введением налогов?

– Нет! Мы запускаем различные проекты вроде национальной лотереи, фондовой биржи, выпускаем бумаги займа с привлекательным процентом. В надежде, что после подъема экономики найдем средства на выкуп. Там на последнем листке содержится примерный перечень мероприятий. – Тропинин потер переносицу. – Это все, конечно, сильно упрощенно. На самом деле основная трудность заключается в том, чтобы угадать, когда именно наступил нужный момент. Потому что и вбрасывать в экономику деньги, и создавать рабочие места просто так довольно опасно. Можно кризис спровоцировать, а не предотвратить. Но всегда лучше иметь в запасе готовые отработанные проекты, чтобы запустить их вовремя. А пока у нас нехватка рабочей силы, все эти наработки должны ждать своего часа.

Неожиданно в коридоре ведущим из тайной комнаты послышался шум быстрых и уверенных шагов. В зал вбежал молодой человек. Гриша узнал своего сверстника и коллегу Андрея Ильичёва, что служил в Складчине по линии департамента иностранных дел.

– Алексей Петрович! Депеша из Сосалито.

Ильичёв протянул Тропинину записку.

– Пришла на имя Складчины, – пояснил он. – Галина Ивановна решила, что вам будет интересно.

Предчувствуя недоброе, Алексей Петрович выдохнул и развернул листок.

– Тот кто это писал явно экономил буквы, – проворчал он и зачитал вслух: – Россия. Испания. Война. Бланка. Крушение. Галапагос. Это можно трактовать, как... ах, чёрт!

Тропинин приподнялся над креслом, потом опустился назад.

– И никакого обратного адреса или имени. Прелестно! Мы получаем почту и не знаем, как ей распорядиться. Ладно несколько дней уже ничего не изменят. А через неделю у нас совещание по морским делам. Чёрт! Нужны хоть какие-то подробности.

– Одну минуту, Андрей, – сказал он и направился к ближайшей конторке. Достал лист бумаги, чернильницу с пером.

– Прошу вас немедленно отправиться на голубиную станцию. Пусть пошлют голубя в Сосалито так быстро, как только смогут. Я оплачу все расходы.

– Да, Алексей Петрович.

Молодой секретарь вышел.

Тропинин, видимо нервничая, принялся ходить взад вперёд. Затем сполоснул джезву и чашки под рукомойником. Поставив посуду на место, огляделся, не сделать ли ещё что-нибудь. Взгляд его упал на Красную папку и он схватил её, точно боясь оставить. Гриша поднялся с кресла, поняв, что пора уходить.

– Проклятая записка напомнила мне ещё кое о чем, что вам следует знать, – произнёс Алексей Петрович похлопав по папке пред тем, как убрать её в несгораемый шкаф. -. Последним средством преодоления депрессии является война. Это средство подобно яду, оно может убить. Не говоря уже о моральной стороне вопроса.

Они направились к выходу.

– Но ведь ведение войны невыгодно. Нам постоянно твердили об этом в Университете. Разве она не подорвет экономику окончательно?

– Всё так. Если вы не совершаете набег на соседей с целью умыкнуть их женщин и драгоценные металлы, то война невыгодна. Однако в период депрессии она точно так же создает рабочие места и стимулирует рост экономики. Если конечно война идет не на вашей территории или приносит врагам больший ущерб нежели вам. Правда импульс от такого вливания денег в экономику быстро погаснет. Потому что если вложение в коммерческую шхуну в дальнейшем приносит прибыль, то покупка военной шхуны потребует лишь продолжения расходов.

Они подошли к потайной двери.

– У нас в узком кругу проходило много дискуссий по этой теме. И мы пришли к единому мнению, что войну следует избегать всеми доступными способами. А знать это следует в первую очередь не для того, чтобы применять на практике, а чтобы быть готовым, когда это захотят применить другие. – Тропинин взялся за ручку. – ... Если нападут на нас, тут уж выбирать не приходится.

Глава шестнадцатая. Фрегат

Не у одного Гриши защемило сердце, когда глава банка Илья Павлович Хомутов объявили начало торгов. Старый фрегат, легендарную "Палладу" отправили на слом и распродавали теперь по частям. У Торговой гавани, где уже без мачт и медной обшивки стоял корпус корабля, собралась половина города. Многие приехали из соседних селений.

Мачты, реи, канаты, дельные вещи, инструменты, мебель, пушки стояли и лежали на набережной в ожидании новых хозяев. Но большая часть людей собралась здесь не с целью купить полезную вещицу. Город провожал фрегат в последний путь. Даже индейцы нутка, которые стали свидетелями единственного боя "Паллады" сочли уместным посетить церемонию.

Для Виктории да и всех колоний флагман олицетворял боевой флот. Настоящий боевой корабль, созданный таковым, не то что вооруженные шхуны, которые в сущности оставались всё теми же трудягами, пусть на них и поставили пушки. Да, на шхуны приходилась большая часть патрульной работы, они давали морякам практику, которую невозможно было получить на "Палладе", ведь большую часть времени фрегат проводил в гавани. Зато он обладал настоящей мощью. И являлся символом. Многие помнили, как на фрегате прибыли в Викторию первые англичане. Многие помнили, как после битвы в заливе Нутка обожжённая огнём "Паллада" стояла на рейде охраняя покой во время большой ярмарки, что открыла их город остальному миру.

Гриша исторических событий не застал, лишь слышал от учителей, читал в старых газетах. Но всё равно чувствовали себя расстроенным. Очередной раз ремонтировать фрегат уже не имело смысла, он стал слишком стар и тимберовка спасти старика уже не могла. Слишком многое сгнило, истончилось, заразилось вредителями. Но и замены флагману не нашлось. Верфи Эскимальта не производили столь больших кораблей, у корабелов фронтира не имелось опыта ни в проектировании, ни в строительстве. Обратная сторона поточного производства. Штучный товар по уникальному проекту обошелся бы на порядок дороже, и колонии позволить такие расходы себе не могли.

Старичка списывали. Часть пушек и все военные припасы убрали в арсенал крепости. С торгов продали рынду, штурвал, нактоуз с компасом, песочными часами и секстантом (всё это приобрёл старый Слэйтер, предложив лучшую цену). Ушли по бросовой цене реи, старые, но прочные, привезенные ещё из Англии, однако, не пригодные ни для одного из местных кораблей. Купил их владелец Старой верфи Кузмич, купил впрок, на тот случай если залетный американский бриг потребует ремонта. По хорошей цене ушли две бухты превосходного пенькового троса, ванты и штаги, корабельные якоря с цепью в сорок саженей. Дошла очередь до дельных вещей, остатков снастей, пушек калибром поменьше, что могли послужить на частных шхунах. Многие даже далекие от морского промысла горожане покупали что-нибудь на память. Капитанский стол, комод, четыре кресла, прочая нехитрая мебель. Не одно поколение люди будут рассказывать гостям, где раньше стоял этот стол и кто сидел в этих креслах. Затем продали шлюпки и баркас. Наконец, последним с молотка пошел корпус. Изъеденную морской водой медь заранее передали Складчине для переплавки в монету. А дерево уходило на починку домов и лодок, а то что похуже на топливо. Жители Виктории из принципа не топили углем, им хватало вонючего чада от фабрик с машинами. Случись такое раньше корпус бы просто сожгли, чтобы изъять из углей гвозди и скобы, но теперь вопрос железа не стоял столь остро.

– Вот и всё, – произнёс старый Слэйтер и побрел с нагруженной тележкой в свой кабак на Английской улице.

Мало кто из его соплавателей дожил до проводов корабля.

***

Совместное заседание Правления Складчины и Морского совета, посвящённое текущим делам и развитию флота состоялось в главном холле особняка Ивана Американца. Началось оно всего через час после торгов, на которых продали на слом "Палладу". Не удивительно, что участники ещё не отошли от впечатлений и всё время обменивались хмурыми взглядами. Из флота вынули душу, его перспективы выглядели не радужными. А тут ещё неприятная новость про крушение "Бланки".

Галина Ивановна Эмонтай, Яков Семенович Рытов, Афанасий Титыч, Пег Аткинсон, Кирилл Бичевин. Гриша успел познакомиться с большинством членов Правления, так как Тропинин вёл те или иные дела почти со всеми из них. Из ранее незнакомых здесь появился Родионов, паромщик и перевозчик на вьючных животных с Нижних порогов Колумбии.

С другой стороны явились не все. Анчо Мухоморщик с таянием снегов, как обычно отправился по индейским племенам и жилам, заключая с ними договоры, выкупая земли, рабов. Морские дела, как понял Гриша, его интересовали постольку-поскольку и он в подобных вопросах вполне доверял суждению друзей.

Помимо членов Правления Складчины на дебаты пригласили морское начальство (последний капитан "Паллады" Береснев, адмирал Чихотка, командор берегового патруля Босый) и господ морских офицеров, тех из них, кто не находился прямо сейчас в патрулях или спасательных экспедициях. Присутствовал директор морского училища Ясютин, полковник гвардии Раш (гвардия исполняла функции морской пехоты), а также корабельный мастер Бубнов. Многие привели с собой помощников и секретарей, так что народу получилось изрядно.

Обычно большая часть зала оставалась свободной, хоть бальные танцы устраивай, но теперь всё заполнили мебелью. В центре из небольших столов составили один в форме подковы. Начальство расселось с внешней стороны, чтобы видеть докладчика, для которого поставили кафедру. Рядом стояли стенды и столы поменьше на тот случай если требовалось показать карту, чертеж или макет.

Свернутые в рулоны карты уже лежали здесь вместе с коробками и только что переведенной, но ещё не изданной книгой Ричарда Гауэра "Трактат по теории и практике морского дела". Доверенные слуги и секретари занимали следующие за начальством ряды кресел и стульев. Их помощь пока не требовалась. Обсуждение начали с наиболее срочного вопроса.

– Как все уже знают, на днях мы получили... назовем это... сообщением, – не слишком уверенно произнес Тропинин. – Всего из шести слов. Но суть уловить можно. Наша "Бланка" попала в переплет и по всей видимости разбилась или затонула где-то на Галапагосах. Кроме того, три из этих шести слов, утверждают, что Испания предположительно находится в состоянии войны с Российской Империей.

– Насколько точные сведения? – спросил Босый.

– Ни насколько. Я употребляю слова "предположительно" и "по всей видимости" как раз по причине полной неопределенности. Мы даже не знаем, кто отправитель. Я сразу же написал агенту Складчины в Сосалито Волкову, чтобы он уточнил и отписался подробно о ситуации. В ответ тишина. Второе письмо нами отправлено на форт Сан-Франциско. Возможно оттуда получим ответ позже.

Он прокашлялся.

– Что касается войны, то разумеется, лучше подождать хоть каких-то подробностей. Но "Бланка", возможно требует срочной помощи!

Гриша, как и большинство участников заседания знал, что "Бланку" отправляли с тайным заданием в американские владения Испании. Кристиан Монтеро должен был найти семена или саженцы каучукового дерева, на какое Тропинин имел серьезные виды. Дело касалось изменений в целых отраслях промышленности. А шкипер Софрон Нырков и вовсе многим был другом.

– Крушение как-то связано с миссией? – спросил Ясютин.

– Не знаю. Из сообщения следует, что они потерпели крушение на Галапагосах, но не ясно, когда именно и при каких обстоятельствах. Мы даже не знаем, случилось ли это до того, как "Бланка" достигла Гуаякиля или она уже возвращалась оттуда.

– Испанцы, если бы были чем-то недовольны, просто арестовали бы шхуну, – предположил полковник Раш.

– Но ведь Гумбольт совсем недавно отправился в Испанскую Америку, – возразила ему Галина Ивановна.

– Гумбольт получил разрешение испанского короля, а Кристиан отправился на свой страх и риск, – поправил креолку Тропинин.

– Зато Кристиан католик, в отличие от Гумбольта, – Галина Ивановна пожала плечами.

– Мы можем искать остатки крушения на Галапагосах вечность, – заметил Босый. – Там дюжина островов, не считая всяких камней, а ко многим берегам не так-то просто пристать.

– Но ведь тот, кто прислал сообщение, наверняка снял с островов выживших, если там кто-то выжил? Он же не бросил людей? – спросил Афанасий Титыч.

– А если там никто не выжил? – предположил Чихотка. – И тот, кто узнал об этом, допустим найдя обломки, мог пропустить груз, который нам нужен.

– Откуда он тогда узнал о войне России с Испанией? – возразил Тропинин

– Хороший вопрос, – поддержал его Ясютин.

– Мы можем отправить спасательное судно прямо сейчас, – сказал Береснев. – Пусть его капитан зайдёт в Сосалито, уточнит место крушения, если это возможно, а так же узнает, остались на островах люди или нет?

– Но мы даже не знаем, кто отправил сообщение, – напомнил Бичевин.

– Заодно и это выяснит. А если уточнить не получится, то пусть отправляется на Галапагос и обследует остров за островом. Пусть поищет следы и груз.

– Разумно, – согласился Босый. – Так мы хотя бы не потеряем время.

Остальные одобрительно загудели.

– Может быстрее отправить кого-то прямо из Калифорнии? – предложил Афанасий.

– Патрульных там сейчас нет, – возразил Босый. – Коммерческое судно через голубиную почту нанять будет сложно, тем более объяснить все детали задания. И не забывайте, что миссия была секретной.

– Это должна быть вооруженная шхуна, – заявил Тропинин. – Вы же слышали, назревает война. Не хотелось бы отправлять обычного торговца в пасть к испанцам.

– Логично, – Чихотка кивнул. – Проблема в том, что у нас нет свободных патрульных шхун.

Все замолчали. Положение и в самом деле выглядело безрадостным.

Фрегат списали, да он бы и не пережил ещё одно плавание, а все флотские шхуны находились в разгоне. Южный патруль искал пропавшую экспедицию Лаперуза и беглецов с "Баунти", заодно присматривая за англичанами в Австралии. На Гавайях тоже было неспокойно – война с Камеамеа могла вспыхнуть в любой момент. Северный патруль пытался помешать бывшей компании Шелехова подмять под себя коренных жителей, независимых звероловов и лучшие промыслы. Там мог появиться и российский камчатский флот. Обстановка оставалась тревожной. Поэтому на долю Берегового патруля оставалось всё огромное пространство от Ситки до Сан-Франциско и Гавайских островов. Две шхуны едва успевали обнюхивать протяженный берег со множеством бухт, островов, эстуариев, следить за бостонскими торговцами пушниной и беспокойными индейцами.

– У нас осталась учебная шхуна "Кусай", – напомнил Босый.

– На неё нет капитана.

– Произведем кого-нибудь из флотских лейтенантов.

– Дело слишком важное для новичка, – усомнился Босый. – Лучше уж я сам отправлюсь.

– Лады, – кивнул Чихотка. – Действуй. Надеюсь, Правление одобрит все расходы на спасательную экспедицию?

– Решим в рабочем порядке, – кивнул Тропинин. – Возражений нет?

Возражений не было.

– А что на счёт войны России с Испанией, должны ли мы что-то предпринять? – спросила Галина Ивановна. –

– У нас пока нет точных сведений, – сказал Ясютин. – Давай, подождем подробностей, тогда и обсудим.

– Лишь бы не было слишком поздно, – нахмурился Тропинин.

Решив срочные дела, перешли к делам стратегическим. Ещё накануне участники заседания изучили подборку документов, среди которых был Морской акт США 94 года, записка о состоянии британского флота, присланная младшим Ясютиным, краткое описание военных операций в бывшей Голландской Индии, возле Кантона и на островах пряностей, которые пришли от Судейкина, дипломатического агента в Макао.

По этому вопросу выступила Галина Ивановна Эмонтай. Она рассказала подробнее о ситуации в Южно-Китайском море, а затем выступила с предложением.

– Мы считаем, что настало время воплотить в жизнь наши прежние замыслы. И пользуясь неопределенностью ситуации в бывшей голландской Индии, заполучить факторию на одном из островов архипелага Риау.

В том или ином виде этот проект обсуждался в последние дни не раз. Архипелаг Риау располагался в самом углу Южно-китайского моря, которое, в свою очередь, располагалось на самом западном краю Тихого океана. А генеральная стратегия Виктории заключалась в контроле над океаном. Так что особых возражений предложение не вызвало. Тем более, что деньги на экспедицию выделили давно и ни лишь дожидались своего часа в банке, а дополнительных средств Галина Ивановна не запрашивала.

***

Тропинин объявил короткий перерыв. Слуги прикатили столики с бутербродами и напитками. Чтобы не терять время, многие сразу же вернулись с едой на места. Замена "Паллады" стала следующим важным вопросом. Собственно говоря, совещание изначально и приурочили к списанию флагмана.

– В условиях нарастания военных действий в Европе, флоты всех держав усиливаются опережающими темпами, – доложил Ясютин. – Даже Соединенные Штаты возобновили свою программу строительства фрегатов.

– Из-за конфликта с Францией, – добавила Галина Ивановна.

– С Францией? – удивился Чихотка.

Это было неожиданно для многих. Франция и США всю недолгую историю отношений считались союзниками. Их революции хоть и имели различную природу, воспринимались, как части единого процесса.

– Французские каперы давно уже брали американские призы, так как те поставляли товары в Англию. А полтора года назад между флотами состоялось небольшое сражение, или скорее бой. Так что с программы строительства фрегатов сдули пыль.

– Но какая кошка пробежала между ними?

– По сообщениям нашего дипломатического агента в Лондоне, Тимофея Ясютина, причина заключалась якобы в том, что министр Талейран вымогал взятку за приём американских послов.

– Мы могли бы дать ему взятку за признание нашей независимости, – усмехнулся Раш.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Галина Ивановна. – Европейские политики стоят дорого, а меняются часто.

– Но не Талейран.

– Когда нибудь закатится и его звезда.

– Боюсь у нас нет столько денег, чтобы купить Талейрана и нет столько времени, чтобы ждать, когда его сменят, – сказал Тропинин.

– Насколько вероятно, что европейские войны перекинутся на Тихий океан? – спросил Афанасий Титыч.

– Весьма вероятно, – ответила Галина Ивановна. – Англия прибирает к рукам голландские колонии. Они могут войти во вкус. Напомню, что кризис вокруг Нутки так и не урегулирован.

– Вроде бы европейские державы согласились, что это испанские владения, – заметил Ясютин.

– Согласились условно. Скорее просто оставили вопрос подвешенным.

– Что нас вполне устраивает, – добавил Афанасий.

– Новый фрегат, вроде этих новомодных американских 44-пушечных, обойдется нам в сто тысяч астр, – заявил Тропинин. – Минимум! Полторы тысячи тонн, это не шутка. А его ведь придется строить отдельно, и даже возводить под него отдельную верфь. Без использования наших стандартных деталей и оборудования. И кроме того, на содержание тяжелого фрегата будет уходить двадцать тысяч астр ежегодно. Американский, к примеру, имеет четыреста пятьдесят человек команды. Мы сможем держать на довольствии такую прорву людей?

Гриша до поры не высовывался, находясь в заднем ряду и делая записки в блокнот. Он знал, что задумал Тропинин и должен был помочь начальнику. Однако, тот не спешил, давая возможность сперва высказаться всем остальным.

Участники совещания обсудили некоторые европейские проекты и быстро отказались от них. Строительство любого из фрегатов, даже самого легкого, стоило бы огромных средств, а технологии не подходили для верфей Эскимальта. Другие породы дерева, другие методы обработки, даже форма гвоздей иная. Покупка корабля во время войны на стороне тем более обошлась бы Виктории в круглую сумму.

– Один вымпел мало поможет хоть против испанцев, хоть против русских, и уж тем более против англичан, – подвел итог Чихотка.

– При том, что в мирное время никаких задач для такого корабля не найдется. Он будет стоять в резерве и гнить, как "Паллада", – с грустью добавил Береснев.

– Наша оборонная доктрина заключается в партизанской войне, – напомнил до сих пор молчащий Родионов.

Его морские сражения вообще не привлекали. Он был пионером, исследовал страну вглубь, используя реки и озёра. И предпочитал водить дружбу со всеми племенами, даже самыми свирепыми.

– Партизанской войне не помешало бы нарушение вражеских коммуникаций, – сказал Тропинин. – Любой европейский противник будет вынужден снабжать свои войска через два океана, ибо их возможности в Тихом весьма ограничены. И тут даже единственный фрегат пришелся бы как нельзя кстати.

– Кроме того, мы не можем вести партизанскую войну на островах, где сто человек население и никаких гор или лесов, – добавил Босый.

Вот теперь пришло время выступить Тропинину. Он подал знак и Гриша выкатил на свободное пространство столик с большой коробкой.

– Господа, дамы, – провозгласил Алексей Петрович. – У меня есть не столь дорогой, но куда более эффективный проект. Шхуна-фрегат.

По его команде, Гриша убрал коробку. Под ней находилась модель нового фрегата. Он выглядел необычно хотя бы потому что имел четыре мачты, косые паруса, необычные пропорции и борта, которые не заваливались внутрь ради остойчивости.

– Я должен был догадаться, – с сарказмом произнес Яков Семенович. – Даже если господин Тропинин будет строить трехпалубный корабль, он и тогда сделает из него шхуну.

– Именно, – улыбнулся Алексей Петрович. – Но сперва послушайте, что я предлагаю.

Рытов пожал плечами. Он вообще всячески демонстрировал равнодушие. В чем тут загадка, Гриша понять не мог, хотя и знал, что будучи старовояжным и даже одним из первых соратников Ивана Американца, Яков Семенович не входил в узкий круг тех, кто определял будущее колоний. Хотя его и выбирали всякий раз в Правление Складчины.

Тропинина, казалось, такое отношение к общему делу ничуть не смущало.

– При разработке проекта мы опирались на теоретические работы английского морского инженера Ричарда Гауэра, – продолжил он. – И на собственный богатый опыт. Если кто посещал мою яхту "Елена", то видел сколь необычны её пропорции.

Да, "Елена" (будучи уже третьей яхтой этого имени) считалась лучшей шхуной на всем побережье. И по скорости, и по роскоши ей не было равных. Вооружением она тоже превосходила любую из патрульных шхун.

– Итак. Марсельная четырёхмачтовая шхуна около пятисот тонн водоизмещения. И соотношением длины к ширине как один к пяти с половиной. Сто сорок футов на двадцать пять по миделю.

– Четыре мачты? – с сомнением произнёс Ясютин.

– Да. Это позволит лучше регулировать их площадь и легче управлять.

– А корпус выдержит при таком соотношении? – спросил Чихотка. – Очень уж узким он у вас получается.

– Если мы усилим набор сталью, то выдержит даже с запасом. Как известно четыре слоя дюймовых досок прочнее, чем два слоя двухдюймовых. А три слоя дюймовых досок с двумя слоями стальных полос толщиной в четверть дюйма, будут ещё прочнее. Такая конструкция и пропорции шесть к одному легко выдержит. Зато, представьте, какая скорость! Фрегат будет резать воду, как тунец, как касатка! Против ветра за ним не угонится ни один военный корабль, фрегат или шлюп.

Участники совещания (те из них, кого заинтересовала конструкция), поднялись со своих мест и сгрудились вокруг модели. Тропинин показывал рукой на детали и пояснял.

– Гафельные паруса, топсели, стаксели, три-четыре кливера. Фок-мачта снабжена прямым марселем и брамселем, с возможностью поставить лисели. На кормовой мачте (кстати как бы её назвать, ха-ха) мы можем добавить рингтейл. Всюду лебедки для работы с парусами, причем топсели поднимаются прямо с палубы. Таким образом для управления парусами потребуется всего тридцать человек команды.

– А что с вооружением? – спросил полковник Раш.

– По вооружению. На опердеке двадцать четыре двенадцатифунтовых или, как мы их называем, 120-миллиметровых орудия. По дюжине на борт. Орудия короткие. Ещё два длинных того же калибра – ретирадные. Всего двадцать шесть стволов. И никаких крупных калибров на полуюте и полубаке, кроме картечниц и сигнальной пушки. Но!.. Те, кто посещали "Елену" могли видеть пушки нашей новой конструкции. Только на яхте они четрехфунтовые, а на фрегат мы поставим двенадцатифунтовые.

– Но это детский калибр по нынешним временам, – заявил Раш. – Да ещё и короткий ствол. Гаубица по сути.

– У французов с корабельными гаубицами вышло неудачно, – поддержал его Ясютин.

– Да! Но вы забываете об ином составе пороха и взрывчатки. Несмотря на относительно короткий ствол, они смогут стрелять по более настильной траектории, чем старые длинные пушки и наносить больший урон, чем чугунные ядра. Ещё одно преимущество большие углы обстрела. Мы сможем стрелять под углом в сорок пять-пятьдесят градусов, тем самым гораздо дольше держать под огнем противника. А носовая пара орудий и вовсе способна развернуться на 90 градусов и осуществлять погонную стрельбу. Добавьте к этому скорострельность и... наш легкий двадцати шести пушечный фрегат сможет на равных сражаться с тяжелым американским.

Он сделал паузу и продолжил:

– Наша система позволит обойтись четырьмя канонирами на каждую пару орудий. Это если использовать в расчетах морских пехотинцев. Таким образом мы будем иметь пятьдесят два канонира, выполняющих заодно палубные работы, тридцать матросов для работы с парусами и некоторое число младших офицеров. Всего не более ста человек. Мы высвободим место для припасов, морской пехоты, понизим центр тяжести, что даст нам лучшие мореходные качества. Небольшая команда, вкупе с большим запасом воды и продовольствия, позволит спокойно рейдировать по всему океану.

– А что на счет мореходных качеств? – спросил Ясютин. – Не будет ли он слишком валким с такими пропорциями?

– Одна из особенностей конструкции – стальная обшивка вместо медной. Вся подводная часть и фут над ватерлинией. Это уменьшит расходы, увеличит водонепроницаемость, защиту от пробития ядром, общую прочность корпуса, а также ещё больше понизит центр тяжести.

– Но сталь в отличие меди быстро ржавеет особенно в морской воде, – возразил Ясютин. – И кроме того, она обрастает ракушкой не худе дерева.

– Если бы всё было так просто, люди давно использовали бы железо, – согласился с ним Чихотка.

– Верно. Поэтому мы собираемся применить новый тип краски. Прежний, что наносят на дерево, состоит из медного порошка и каменноугольной смолы. Но теперь мы добавили к чистой меди обработанную патину. Смесь мы нагреваем и получаем красный порошок. Несколько слоев такой краски отлично защищают поверхность. Мы проводили испытания. И готовы гарантировать около года защиты.

Алексей Петрович подал знак и Гриша вывесил на стенд лист с изображением схемы паровой машины. Вряд ли большинство могло разобраться в чертеже. Но как заметил Гриша различные рисунки, схемы и таблицы с цифрами гипнотизируют слушателей, придавая словам докладчика лишний вес..

– И, наконец, ещё одна изюминка нашего проекта – паровая машина нового типа, – продолжил Тропинин. – Главное её преимущество в том, что она будет компактной!

– Компактной?

– Убористой, небольшой. Для неё не потребуется много места на корабле. Кроме того, она не будет слишком прожорливой. Больше четырех узлов хода такой двигатель не даст. И будет нужен скорее для маневра во время боя, прохода в узкостях, или движения в штиль. Иначе запасы топлива займут слишком много места.

– Судя по модели, вы собираетесь обойтись без колес, – предположил Ясютин. – Значит винт. Но ведь и он будет мешать движению под парусом.

– Винт будет складной. То есть при движении под парусами его лопасти складываются под действием набегающего потока, – Тропинин свёл вместе ладони. – А при раскрутке вала лопасти сами раскрываются под действием центробежной силы.

– Машина потребляет много воды, – заметил Родионов. – А в море она соленая.

– Это так. Забортную использовать не хотелось бы. А своего запаса хватит на пятьдесят часов работы. Если заполнить бочками все проходы и свободные места в каютах и трюмах, то можно удвоить запас. Но это вряд ли будет иметь смысл.

– Четыре узла скорости при пятидесяти часах работы, – быстр подсчитал Ясютин. – Это триста семьдесят вёрст хода. Не слишком много.

– Верно. Но и не мало. Это хорошо для плавания в портах, заливах и фьордах; для избежания опасностей в виде рифов и скал, для прохода через полосу штиля в конских широтах, но в основном пригодится для боевых маневров. Дополнительные четыре узла скорости дадут хорошее преимущество.

– Пожалуй.

– Ну и с таким запасом хода корабль сможет без лишнего риска пройти пролив Магеллана и мало того использовать наиболее короткий путь через узкий проход Магдалены.

– Пролив Магеллана? – спросил Яков Семенович. – А позвольте спросить, для какой надобности нам соваться в пролив Магеллана? Мы решили отказаться от доктрины, ограничивающий наши интересы Тихим океаном?

– Есть идея отправить корабль в Европу, чтобы поддержать наши дипломатические усилия. Но обо всем этом мы сможем говорить уже после постройки, а она займет немало времени.

– Время у нас есть, – сказал Чихотка. – А что на счет средств?

– Хороший вопрос, – улыбнулся Тропинин. – По нашим расчетам обойдется такая шхуна втрое дешевле "Соединенных Штатов". За счет меньшего тоннажа, более легкого вооружения и кроме того, мы используем около половины стандартных деталей с производства шхун. Тридцать тысяч астр, включая, прошу заметить, не только оснастку, но вооружение и паровую машину. Полагаю, это вполне разумная сумма. И не забывайте о низких текущих расходах. А чтобы никому обидно не было, мы готовы распределить заказы на многие фабрики. Паруса пусть кроят бенгальцы, рангоут и такелаж возьмет на себя Старая верфь, медные части отливает компания Страхова, и так далее... ну, а Эскимальт займется корпусом.

Это было важным аргументом. Заработать на казенных заказах стремились многие и Тропиин правильно сделал, что решил поделиться пирогом. Так обычно и решались дела в Складчине.

Глава семнадцатая. Компания Мактавиша

Спрятать в Лондоне хоть целую армию не составляло труда. Город с миллионом жителей мог поглотить любое число людей. Всё это, однако, стоило денег.

Ясютин вовремя сообразил, что дезертиров нельзя держать вместе. Так они привлекают больше внимания и замыкаются в своем маленьком сообществе. Поскольку многие иностранцы оседали к востоку от Сити, рядом со старыми доками в Ист-Энде, туда и отправились Билли Адамс и Сэм Рид в поисках бедных семей, готовых взять постояльца. Дезертиров пристраивали по-одному, чтобы быстрее обучить местным обычаям и языку. Проблем не возникло ни разу. Бедняки были рады получить здорового помощника, за постой и еду которого к тому же платят монетой. Ясютин лишь поставил условие, чтобы постояльцев не посылали в места, где они могли нарваться на неприятности. Ну а для посещения кабаков подопечные беглецы просто не имели денег.

На некоторое время Ясютин вновь обрел свободу и относительный покой. Он вернулся к прежнему ритму жизни, где новый день начинался с завтрака, свежих газет и почты. Разве что теперь к участникам утренней церемонии добавился русский возница Иванов, а на кухне и в прихожей компанию Мэтью составлял барабанщик Гаврила.

На этот раз пришла всегда долгожданная и всегда неожиданная почта с родины. Её доставили рано утром. Большая часть "индийцев" возвращалась в Британию летом, но некоторым сопутствовали морские божества и они добирались на месяц или два раньше. Чтобы сократить сроки доставки почту снимали с кораблей при первой возможности, где-нибудь в Портсмуте или у мыса Бичи-хэд, когда на борт принимали лоцмана. Письма доставляли в Лондон по суше, в то время как сам корабль мог ещё месяц, а то и дольше добираться до лондонских доков. "Аллигатор" не стал исключением и всё ещё пробирался вверх по Темзе, когда письма из Индии уже разносили по лондонским адресатам.

Обычно несколько копий посылали с разными кораблями. Так получалось надежней. Корабли иногда тонули, захватывались каперами, или просто вставали на долгий ремонт. Важные сведения могли затеряться. Так что работы секретарям и переписчикам хватало. Начальство Ясютина в Виктории не пренебрегало этой системой. Иногда на лондонский адрес приходили одинаковые письма с разницей в несколько месяцев.

Судя по датам, почту из Виктории отправили около года назад. Но это было в порядке вещей. Быстрее добирались только письма переданные в Макао на ост-индийские корабли. Тогда почта могла дойти за девять-десять месяцев. Но корабли компании выходили из Макао в Лондон обычно в начале года. Так что раньше чем в сентябре ждать их не следовало. Почта же через порты Индии шла гораздо дольше.

"Аллигатор" пришел из Калькутты, а стало быть к американским письмам прибавилось небольшое послание от бенгальского агента Храмцова. Его послание не шифровалось и содержало общеизвестные сведения, будучи скорее жестом вежливости, чем частью работы. С него Ясютин и начал.

Храмцов сообщал о неудачном восстании Вазира Али, о гибели Типу Султана и падении королевства Майсур, о передаче достопочтенной компании власти над государством Танджавур. Британцы одерживали в Индии одну победу за другой, постепенно расширяя свое влияние. Все эти сведения уже устарели. Британские газеты узнавали о любых событиях раньше премьер-министра и короля.

Официальные письма из Виктории так же содержали лишь открытую информацию, неспособную повредить делу. Торговля с Кантоном, цены на рынках, промыслы, строительство железноделательного завода, добыча угля и руды. А вот письмо от племянника имело особое назначение и его требовалось прочесть одному.

Не желая, однако, прерывать завтрак, Ясютин отложил почту и развернул "Лондонскую газету".

Корабль Его величества "Флора" захватил испанского приватира с шестнадцатью пушками и девяносто членами команды, а также освободил несколько захваченных испанцами торговых бригов.

В палату пэров внесли закон о переписи запасов иностранных вин и обложении их пошлиной, а также о дополнительных акцизах на ром и другие продукты Вест-Индии. Это означало, что вина подорожают, а контрабандисты увеличат прибыли.

В Парламент внесли и другие законы. О содержании ополчения, о выплате экспортных премий. И...

– Вот это отлично, – произнёс вслух Ясютин. – Закон о продлении закона под названием "закон об облегчении торговли и отношений между Королевством и Соединенными Штатами Америки".

Законы принимали один за другим, парламент недаром ел свой хлеб. Хотя в Виктории большая часть подобных вещей вообще не нуждалась в регулировании, а меньшую часть можно было решить на коротком заседанием Правления.

– А вот решение о возмещении расходов Русской компании на содержание агента и капеллана в Петербурге и Кронштадте.

Затем шли привычные объявления о розыске преступников и вознаграждении за сведения, торги флотской ветошью, погашение векселей казначейства. Распродажи имущества, ликвидации компаний. Ясютин читал их на всякий случай, вдруг да мелькнет что-то любопытное. Кроме того, объявления позволяли получить общее представление о том, в каком направлении движется страна.

Всюду дела шли неважно. Кроме моряков, которым удается взять приз.

– Мистер Адамс, мистер Рид, господин Иванов, Мария, прошу прощения, я должен прочесть это письмо один.

Тимофей зашёл в кабинет.

Никакого племянника у него в Виктории не имелось. И вообще, насколько он знал, его мать и отец не имели других детей. Под видом племянника и прочих вымышленных родственников ему писали Алексей Петрович Тропинин и Галина Ивановна Эмонтай.

Несколько листов, исписанных убористым, но четким почерком, описывали жизнь тетушек, дядюшек, знакомых и малознакомых персонажей. Большинства этих людей не существовало в природе, другие были ему знакомы. Суть заключалась не в именах.

Даже подозревай кто-нибудь о наличии в письме тайного сообщения, ему вряд ли удалось бы взломать шифр. Его разрабатывал сам Тропинин и состоял он из трех каскадов.

Первым делом Тимофей выписал на отдельный лист каждое десятое слово письма (так как датировалось оно десятым числом). Затем по простой таблице, которую держал в памяти, превратил буквы в длинный ряд единиц и нолей. Сняв с полки книгу (14 издание Робинзона Крузо 1772 года) и открыв третью главу (так как на дате значился март), он проделал ту же процедуру с первыми пятью строчками текста, считая и цифры, но пропуская пробелы и знаки, получив ещё один ряд единиц и нулей. Оставалось только сложить первый ряд со вторым (при этом две единицы давали ноль), разбить на группы и преобразовать обратно в текст с помощью еще одной простой запоминающейся таблицы.

Привычная работа заняла не очень много времени.

Прочитав несколько раз послание он сжег в камине как его, так и промежуточные бумаги. Оригинал письма оставил, хотя бы для того, чтобы написать ответ, не путаясь в именах кузин, кузенов, тетушек и дядюшек.

***

Важное дело касалось меховой торговли. Пять лет назад в Виктории началась настоящая паника, когда выяснилось, что годом ранее несколько следопытов под предводительством Маккензи перевалили через водораздел и прошлись по территориям, которые Виктория считала своими. Экспедиция добралась до верховьев реки Столо [Фрейзер] и только враждебность индейцев каньона не позволила ей найти короткий путь к Тихому океану. Помимо прочего это событие привело к объединению меховых компаний Виктории, а также усилению разведывательных вылазок агентов Складчины вверх по рекам. Кроме того, Правление занялось поиском союзников, и вот теперь Ясютину предстояло прощупать этот вопрос в Лондоне.

Для визита к торговцу не следовало слишком наряжаться. Ясютин обошелся повседневным синим фраком, светлыми бриджами и белыми чулками. Туфли с бантом, шляпа из бобрового фетра как бы подчеркивали его статус. Ко всему этому Ясютин добавил плащ, так как было довольно прохладно.

– До вечера, душа моя! – попрощался Тимофей с Мэри. – Запри двери и никого не впускай.

Обоих телохранителей он забрал с собой, а от Иванова с Гаврилой и Мэтью пользы, случись чего, вышло бы немного.

Громадный город с населением в миллион душ поражал воображение, даже если прожить в нём долгое время. Тем не менее, население это сконцентрировалось в одном месте и достигнуть любой стороны было несложно даже пешком. Проблему составляли не расстояния, а грязь и преступность. Но путь предстоял по главным улицам, снабженным тротуарами, а что до преступности, то два дюжих, опытных в драках матроса приходились как нельзя кстати.

Полторы версты от дома на Флит-стрит мимо собора святого Павла и почти до самого Монумента(колонны, поставленной в память о Лондонском пожаре) они прошли всего за полчаса и, к счастью, без каких-либо происшествий.

Контора McTavish, Fraser and Company находилась на углу Сафолк-лейн и Кэннон-стрит (или Кэндл-стрит, как её многие называли по-старинке), в двух шагах от знаменитого Лондонского камня, про который люди судили разное. Рассказывали легенду о мече в камне, намекали на языческий жертвенник, считали отправной точкой римских дорог. Все сходились, однако, в том, что камень этот древний и лежит тут с первых дней основания Лондиниума. Правда лежащий камень постоянно передвигали, так как он мешал то строительству, то движению. Последний раз его вновь переместили с одной стороны улицы на другую пару лет назад.

Пусть это место и считалось центром города, но больше напоминало фабричную окраину. Улицу застроили многоэтажными складами с глухими стенами, а окна если и имелись, то выходили во внутренние дворы, куда вели арки. У арок стояли повозки, ожидая погрузки или разгрузки, ругались грузчики, извозчики, клерки. За всем этим наблюдали мальчишки и парни подозрительной наружности. Вряд ли они готовились совершить налёт на какой-то из складов, такое провернуть было непросто – массивные стены, толстые двери, железные замки и засовы, охрана. А вот присмотреть жертву для последующего ограбления злодеи могли вполне. Для уроженца Виктории такой уровень преступности был непривычен и Ясютин в который раз убедился, что совет Ивана Американца обзавестись прежде всего охраной, оказался крайне полезен.

Искомая компания занимала часть трёхэтажного здания из красного кирпича. Очевидно именно здесь хранились предназначенные для местного рынка меха, равно как и товары собираемые для отправки в Америку. Ясютин нашёл нужную дверь (железную, массивную, с толстой клепкой по периметру и оконцем на уровне глаз) и постучал кольцом-колотушкой. Его телохранители внимательно осматривали улицу. Им бы вряд ли открыли, заявись они просто так, но Ясютин предварительно обменялся с хозяином конторы записками, поэтому его ждали.

***

Молодой слуга предложил морякам подождать в прихожей, а Ясютина проводил в кабинет хозяина на второй этаж.

–Капитан Ясютин, консул миссии Тихоокеанских штатов, – сообщил хозяину слуга, как взаправдашний дворецкий.

Джон Фрейзер выглядел крупным мужчиной средних лет. Это был не тот Фрейзер, что исследовал запад Америки, и не тот, что ботаник и даже не его сын. Шотландский клан был плодовит на сыновей. Джон Фрейзер не был столь известен, как прочие, зато он являлся партнером и кузеном Мактавиша, который имел значительный вес в Северо-западной компании, а по сути возглавляя её.

В то время как многочисленные партнеры осели в Монреале, Нью-Йорке, на американских торговых станциях, сновали по рекам и озерам севера и запада Нового Света, McTavish, Fraser and Company обеспечивала связь с метрополией, являлась ушами и устами меховых торговцев в Лондоне.

Собственно контора располагалась прямо посреди складов, от которых её оделял барьер в половину человеческого роста. Очевидно через него хозяин присматривал за работой служащих, чтобы те не лодырничали, не воровали. Сейчас склад выглядел безлюдным, лишь тусклый свет от небольших окон падал в проходы между стеллажами.

По эту сторону барьера стоял большой стол с расходными книгами, стопкой бумаг, чернильным прибором, а также массивный шкаф. Ведущее во внутренний двор окно давало достаточно света, тем не менее в массивном канделябре горело несколько свечей.

Как в большинстве лондонских контор здесь имелся чайный столик, за который хозяин предложил гостью сесть. Слуга через минуту принес чайник, а всё остальное – чашки, сахарница и молочный кувшинчик здесь уже стояли.

– Кого на самом деле вы представляете, мистер Ясютин? – спросил Фрейзер, когда гость сделал первый глоток из чашки.

– Я нахожусь здесь сразу в нескольких шляпах, как у вас говорится, – ответил Ясютин. – Во-первых, представляю независимые тихоокеанские колонии с центром в Виктории. Они не признаны ни одним государством, но и не подчиняются ни одному государству. Во-вторых, я представляю крупное сообщество бизнесменов Виктории и всех окрестных земель. Оно называется Складчина. В третьих, я представляю конкретно Объединенную Меховую Компанию, которая имеет значительный вес и контролирует практически всю торговлю пушниной на северо-западном побережье вплоть до водораздела.

– То есть вы представляете конкурентов, – выделил главное Фрейзер.

– Я бы так не сказал, – осторожно поправил его Ясютин. – Наша ОМК (UFC) пока не оперирует за пределами водораздела, хотя и разведала проходы через горы в нескольких местах. С другой стороны, Северо-западная компания, которую вы представляете, пока не переходит на нашу сторону континента, хотя также проводит разведку.

– Пока, – вновь вычленил главное Фрейзер.

– Пока, – согласился Ясютин и сделал еще один глоток из чашки. – Что и составляет основную тему моего визита.

– Хорошо, – Фрейзер немного расслабился. – Готов выслушать вас.

Ясютин сделал паузу, чтобы выпить немного чая.

– Наши зверопромышленники уже вступили в контакт с индейцами пиикане. Они охотятся на диких быков, сами меха не промышляют, но знают о ваших скупщиках. И о вашем торговом форте Огастус, что стоит довольно близко к водоразделу.

Фрейзер кивнул.

– Я уполномочен сделать через вас предложение Северо-западной компании, – продолжил Ясютин. – Нам сейчас трудно сообщаться с Монреалем, с Лондоном куда проще. А вы, как нам известно, имеете большое влияние в этой компании.

– Допустим.

– В настоящее время СЗК (NWC) переносит главную контору в Тандер-бей, в устье Камень-из-тыквы.

– Каминистикию, – поправил Фрейзер.

– Вероятно, вы правы, – согласился Ясютин. – Таким образом, расходы на доставку грузов из Монреаля и в Монреаль вырастут. Это одна из проблем. Вторая – это давление со стороны компании Гудзонова залива.

– Верно, – хозяин решил, что тоже хочет чаю и без церемоний выдул сразу половину чашки.

– Есть и другие, – продолжил Ясютин. – Как то: исчерпание промыслов, граница с Соединенными Штатами, нехватка рабочей силы и уход партнеров в независимую компанию.

Последний пункт он выделил особо. Это был серьезный аргумент. Как раз к этому времени Маккензи разругался с компанией, на которую раньше работал. Так что все результаты исследования северных и западных территорий могли уплыть в руки конкурентов.

– Вы неплохо изучили вопрос, – признал Фрейзер.

– Меховая торговля – основа экономики наших колоний, – пожал плечами Ясютин. – Во всяком случае была таковой долгое время.

– Итак.

– Наша меховая компания предлагает сотрудничество. Она готова поддержать СЗК в борьбе с конкурентами.

– Каким образом?

– Мы можем обеспечить, как вы понимаете, прямой выход к Тихому океану, а значит короткий путь к кантонской торговле. Кораблям не придется плыть вокруг Горна, теряя два-три лишних месяца. И это не считая времени доставки мехов в Нью-Йорк. Мы сможем покрывать операции СЗК в Кантоне своим флагом, чтобы не возникало проблем с монополией Ост-Индийской компании. Или, если СЗК желает работать под американским флагом, то сможет просто базироваться на наши порты. Ремонт, оснащение, снаряжение, постройка новых кораблей – все это можно получить у нас по ценам Бостона или Галифакса.

Хозяин конторы поморщился, точно съел зеленый лимон.

– В таком случае, мистер Ясютин, вы обратились не по адресу, – произнес он. – Кантон забирает у нас лучших бобров. Людям в Монреале, возможно, всё равно, с кого брать монету, но мне нет. А вы предлагаете лишь усугубить эту проблему.

Ясютин понял, что дал промашку. Действительно, всё что Северо-западная компания отправит в Кантон, пройдет мимо лондонской конторы. Тем более, что она получает не пай с расторжки, а комиссионные. Он сразу же попытался исправить промашку.

– Упомянутый путь работает в обе стороны, мистер Фрейзер. Через него можно поставлять товары на обмен, которые сейчас компания перевозит в лучшем случае из Монреаля, а чаще из Нью-Йорка. И кроме того при продвижении на север СЗК потребуется снабжение. От нас его получить будет легче и быстрее.

– Зато путь лежит по рекам и озерам, а не по высоченным горам, – возразил Фрейзер. – Маккензи нашел его крайне неудобным и опасным, к тому же закрытым в зимнее время.

– На нашей стороне тоже есть реки и озера, – улыбнулся Ясютин.

Хотя шотландец во многом был прав. Расходы на коротком, но сложном пути от Тихого океана, могли превзойти затраты на длинном, но относительно легком озерном маршруте британских и бостонских территорий.

– Есть и ещё один момент. Ко многим северным территориям добраться через океан по фьордам проще, чем по суше. Кроме того, мы лучше изучили нашу территорию и знаем более удобные проходы через горы. Наверное, чугунные ядра и пушки тащить через перевалы не будет смысла, но легкий товар мы вполне сможем поставлять.

– Такой как...

– Одеяла, ткани, медную посуду, оружие, иглы, зеркала, краску, свечи, сахар, табак, виски, чай.

– Индейцы не пью чай. Он слишком дорог.

– Ещё как пьют. У нас есть дешевые сорта, имеющие спрос и у сибирских диких жителей и у американских.

Судя по мелкой придирке, остальную наживку шотландец сцапал. С другой стороны, Ясютин понимал, что и снабжение компании не принесет лондонскому агенту никакой прибыли. Его следовало заинтересовать лично.

– Теперь, что касается пушнины для Лондона, – сказал он и вновь сделал глоток.

– Да, очень интересно было бы услышать, – оживился хозяин.

– Мы могли бы поставлять в Лондон медвежий мех. Ни на британской территории Америки, ни в Соединенных Штатах медведи не встречаются или встречаются крайне редко. И можете учесть, что у нас на тихоокеанском побережье эти животные крупнее на четверть, чем в Северной Европе или Сибири. Они откармливаются жирным лососем, который идет на нерест.

– Медвежий мех имеет ограниченный спрос.

– Мы добавим лису, в том числе чернобурку и песца.

Глаза собеседника блеснули.

– Интересно, – согласился он. – И сколько шкур вы можете поставить?

Чернобурку называли в Европе серебристой лисой и возможно не только потому, что черная шерсть несла красивую седину. Её мех ценился дороже бобра. И хотя зверя промышляли по всей Америке, его удавалось добыть не так много. В Виктории же чернобурку научились разводить на изолированных островках, на свободном выпасе, а меховая компания могла поставить любое количество шкур, лишь бы не уронить цены.

– Думаю, две-три тысячи за сезон. Но лучше уточнить у клерков компании.

Шотландец кивнул.

– Ну и кроме того вы могли бы получать куницу, норку, разнообразные сибирские меха, в том числе соболя, а также шкуры морских животных, китовый ус, моржовую и слоновую кость.

– Слоновую кость? – удивился Фрейзер.

– В наших краях находят бивни мамонта время от времени. Причем СЗК сможет приобретать все это на ярмарке в Виктории самостоятельно, без посредничества. Или наши компании могли бы обмениваться мехами, в зависимости от разницы цен в Кантоне, Монреале, Нью-Йорке и Лондоне.

– Допустим, допустим, – кивнул хозяин уже более жизнерадостно. – А теперь скажите, каков ваш интерес? Все это звучит слишком сладко. Но вы же не благодетели, как я понимаю?

– Взамен мы желаем получить несколько вещей, – Ясютин отодвинул чашку в сторону. – Первое и главное – разграничение угодий. Всё что по тихоокеанскую сторону водораздела наше, остальное берите себе. С этим связано признание водораздела как политической границы. Хотя вы представляете коммерческое предприятие, мы дело друге. У нас есть стремление обрести независимость. И вы будете вести дела с нами как с независимой нацией. Возможно мы даже пустим ваших торговцев на наши пажити, но по особому договору.

Второе важное наше приобретение от сотрудничества – почта. Через британскую территорию в Америке, Виктория могла бы куда быстрее соотноситься с Европой и США, чем отправляя послания через Кантон или Калькутту.

Он оставил за скобками возможность переправлять по этому маршруту людей. Тех же беглецов или завербованных британских ремесленников. В отличие от товаров и припасов людей не нужно переносить через водоразделы и волоки, они отлично могут пройти на своих двоих, да еще и перетащат лодку. Тут сплошная выгода получается. Но сейчас лучше ограничиться почтой. Ведь главное проторить дорогу, а там...

– Кроме того, наша меховая компания стремится распределить поставки. Кантон нередко затоваривается мехами промышленников, что приводит к падению цен. Перенаправляя часть промысла в Европу, компания смогла бы поддерживать приемлемый уровень доходов.

Например, и это касается прежде всего вас, мех морского кота неизвестен здесь, а между тем, это очень хороший мех. У него та же проблема, что у бобра, предназначенного для фетра – длинный и жесткий волос. Избавляются от него тем же путем. Только бобровые шкурки истирают своими телами индейцы, а кота мы затираем на фабрике с помощью машин. Так вот, вы могли бы возглавить продвижение нового меха на европейские рынки. И снять, так сказать, все сливки.

– Хорошо.

– Могут появиться и менее значимые на первый взгляд возможности. Например, наш банк имеет определенные свободные средства, в то время, как американские пушные компании нуждаются в финансировании своих операций. Это могло бы послужить хорошей основой взаимодействия.

Фрейзер прищурился, что-то посчитал в уме и кивнул.

Одной из задач возможной сделки был вывод на американский рынок продуктов, производимых в Виктории, в обход обычных путей. Заключенный не так давно договор Джея позволял перемещать товар через границу между США и британскими территориями в Северной Америке. Виктории требовалось расширение рынков сбыта, а Тропинин всегда утверждал, что североамериканский рынок будет наиболее перспективным в ближайшие века и вовремя выйти на него, приучить к своим изделиям, будет решением многих проблем в будущем.

С Фрейзером Ясютин предпочел об этом не говорить.

– И ещё подумайте вот о чём, – сказал он поднимаясь и беря со стола шляпу. – Нам в любом случае нужен партнер по эту сторону водораздела. И если мы не найдем понимания у СЗК, то обратимся к конкурентам. К Новой компании или Гудзонобейской. К последней особенно не хотелось бы, те ещё жуки. Но что делать, нам нужны союзники... и вот тогда перечисленные преимущества получат уже они.

В целом Ясютин остался доволен разговором. Даже если партнерство не сложится, сам факт переговоров прибавит ему веса при контактах с другими компаниями и не только компаниями. А заинтересованные лица наверняка вскоре всё разузнают. В Лондоне ничего невозможно сохранить в тайне.

Выполнив долг, он вновь задумался о беглецах. Они висели на шее гирями и не давали полностью насладиться работой и лондонской жизнью, к которой он, надо сказать, начал уже привыкать.

Глава восемнадцатая. Возвращение

Хотя им удалось достать в Сан-Франциско хороший кусок парусины и дерево для мачты, в торговую гавань Виктории "Незевай" вошел точно призрак из сказок про сгинувшие в море корабли. Тёмная латка на выгоревшем гроте напоминала очертаниями укороченный крест с толстыми перекладинами. Митя смутно помнил из лекций, что кресты на парусах рисовали португальцы, когда отправились то ли открывать Америку, то ли искать путь вокруг Африки. Фок стал короче на треть, у кливера пришлось срезать истрепавшийся нижний угол, стаксель тоже уменьшился. Сама шхуна шла с небольшим креном на левый борт. Хуже всего, что Митя не смог ни определить причину этого крена, ни выровнять корпус. Воды поступало в поврежденный форпик (результат попадания испанского ядра) совсем немного, а основной трюм оставался сухим. Груза на борту не имелось, но как команда ни распределяла бочки с водой, ничего не помогало. Шхуна то и дело приводилась к ветру и шла бочком, словно подслеповатый зверь.

Хорошо, что обошлось без сильных штормов – мачта выдержала; хорошо, что ветер позволил идти близко к американскому берегу и на этот раз они не опасались испанцев. "Незевай" благополучно обогнул коварный мыс Флаттери, прошёл Внутренним морем и, наконец, достиг родного дома.

Как раз в это время возвращались суда из Кантона с зимних торгов, другие готовились отправиться на промыслы к северным островам или за зерном в Сосалито, прибыло с целью скупки мехов у индейцев несколько бостонцев. Торговая гавань оказалась переполнена шхунами, бригами, тендерами, яхтами. Набирала ход суета на пирсах, возле пакгаузов, на складах, в лавках.

Только поднявшись на грот Митя смог разглядеть часовую башню, возвышающуюся над частоколом мачт и черепичными крышами. Его собственный хронометр встал, часы Барахсанова начали сильно отставать еще в Калифорнии, так что точного времени они не знали, полагаясь по старинке на обсервацию и песочные часы. Не то, чтобы это имело значение – знакомый берег позволял обходиться без точного определения долготы.

Стрелки на циферблате показывали три после полудня, а значит еще оставалось время, чтобы переговорить с морским начальством и кем-нибудь из Правления Складчины, а так же сделать ещё несколько важных дел. Хотелось бы разделаться с обязательствами ещё до темноты, а завтрашний день посвятить поискам денег.

Пользуясь срочностью и важностью дела, Митя мог бы, наверное, завести шхуну прямо во внутреннюю гавань и встать возле Главной набережной. Но наглости не хватило, и Барахсанов, который именно так и предложил поступить, одарил шкипера насмешливым взглядом. Уж он бы, будь на борту его власть, наверняка отдал бы швартовы прямо напротив Адмиралтейства или особняка Складчины. А так им пришлось встать на рейде, у плавучей бочки, ближе к Правому берегу, чем к Ярмарке. Даже если бы у пирсов оказалось свободное место, Митя не нашел бы чем заплатить за стоянку.

До города шкипер добирался на шлюпке.

– Присмотри пока за шхуной, а я разберусь с делами, – сказал он Барахсанову.

На весла уселся Сарапул. У ног, втянув голову и лапы, лежала черепаха. В последние дни пути она почти не выглядывала из-под панциря. Оставалось надеяться, что животное не сдохнет на оставшихся саженях.

– Выручи за неё сколько сможешь, – напомнил Митя, сходя у Новой набережной, напротив особняка Ивана Американца. – Долго не торгуйся.

Сарапул неспешно погреб к причалу напротив "Императрицы", куда разрешалось приставать посетителям и поставщикам гостиницы и ресторана. Митя проводил его тяжелым взглядом, вздохнул и направился к воротам.

Отправив послание с голубем, он вовсе не посчитал долг исполненным. Спасение выживших требовало обстоятельного рассказа и уточнения места на карте. Люди, которые могли принимать решения, находились в Компании Южных морей, Адмиралтействе и Складчине. Он начал с последней, тем более, что председатель Правления как раз и владел нужной компанией.

Заспанныой ветеран в привратной караулке, заявил, что в особняке никого из набольших нет. Как понял Митя из его путанных объяснений, члены Правления вообще появляются здесь всего лишь несколько раз в неделю, а в остальное время занимаются делами в собственных конторах. Но и там их застать бывает сложно.

– Алексей Петрович, поди, китайским товаром занят, – предположил привратник. – Как раз намедни шхуна пришла с Кантона. На Ярмарке искать его надоть.

В Адмиралтействе история повторилась. Здесь тоже не оказалось никого, кроме старого моряка, что дремал в холле в уютном кресле-качалке. И Складчина и Адмиралтейство пристраивали ветеранов на такие вот нехитрые места, чтобы обеспечивать их небольшим доходом. Те, кто еще пребывал в силах шли в смотрители маяков, лодочных станций, а совсем ветхие сидели дежурными в конторах. Митя на миг подумал, что и он не избежит подобной участи, если, конечно, не потонет раньше, или его не съедят дикари, или не убьют испанцы.

Передавать столь важную информацию через ветеранов он не желал. Сведения имели свойство искажаться, проходя по цепочке случайных или не слишком образованных людей.

В принципе он мог отправить на розыски нужных людей мальчишек с записками. В отличие от особняка, где даже прохожие появлялись редко, здесь, на Главной набережной мальчишек вертелось уйма. Их нанимали за монетку для мелких поручений, могли сбегать хоть на другой конец города. Вот только ни Митя, ни ветеран, ни сами мальчишки не знали, где сейчас найти Чихотку или кого-то из морского начальства. "У пирсов, в Эскимальте, на маяках, в Олимпе" – звучали предположения.

История с Сосалито повторялась. Хотя здешнее начальство не отправилось в абсолютную глушь на несколько месяцев, однако и Виктория – город большой, даже известный человек может легко затеряться. Монеток не напасешься рассылать записки по всем углам.

Подумав немного, Митя отправился к Шарлю де Монтеро, рассудив, что если кто-то и способен ускорить спасательную экспедицию к Галапагосам, то именно он. В конце концов, это его сын там бедовал. И растормошить сильных мира сего у старика выйдет лучше, чем у молодого шкипера. Всё же Шарль являлся личностью легендарной. Французский офицер прибыл сюда из Бенгалии вместе с Рашем лет двадцать назад и приложил немало усилий, чтобы сделать Викторию такой, какой она стала.

Старик оказался дома, впрочем не удивительно, он редко покидал жилище. Даже на свои виноградники выбирался только ближе к осени. В двух словах Митя обрисовал ему всё, что произошло на подходе к Галапагосам.

Шарль вздохнул с видимым облегчением. Его сын выжил, а с остальным Складчина разберется. Мите было приятно видеть, как распрямляются морщины на лице старика, как блеснули слезы в уголках глаз.

– Спасибо, молодой человек, – сказал француз. – Сидел как на иголках, так кажется говорят? О крушении "Бланки" здесь уже знают. Не знают подробностей. В Сосалито ушла патрульная шхуна "Кусай" с Босым в качестве капитана. Оттуда, узнав подробности, она уже отправится на помощь.

Если бы не гибель Сашки, Митя порадовался бы вместе с Шарлем.

– Значит разминулись, – сказал он и поднялся, чтобы уйти.

Старик ещё раз поблагодарил его, заверил, что немедленно свяжется с Тропининым и другими членами Правления, с морским начальством. Потом предложил Мите выпить вина с собственных виноградников. Он словно не хотел отпускать свидетеля того, что доставило ему радость.

Митя отказался. Впереди его ждала неприятная миссия – визит к жене Сашки Загайнова. Распрощавшись со стариком он вышел.

Приходить к Наталье с дурной вестью ему совсем не хотелось. Это был долг, а не веление души. Не удивительно, что разум цеплялся за любой повод не спешить, и раз уж по пути оказалось старое здание меховой компании, где помимо прочего располагалась газета "Виктория", Митя прежде всего заглянул туда.

Заметку для газеты он подготовил ещё в пути. Многие шкиперы отправляли подробные отчеты о плавании в газету, если, конечно, находилось о чём написать. Митя впервые попал в то, что можно назвать приключением и решил тоже попытать счастья. Расписал, как умел, стычку с испанским корветом, гибель "Бланки", лихорадку, которую подхватила её команда. Он не стал упоминать лишь о секретном грузе. Кто знает, какие виды имела на него Складчина?

Незнакомый парень, что дежурил в приемной, быстро пробежал глазами по исписанному листку бумаги.

– Отлично! – произнес он. – Просто отлично! Думаю мы возьмем это в субботний выпуск. Если хотите получить гонорар прямо сейчас, подождите, когда появится Галина Ивановна. Она утверждает все подобные материалы. Не думаю, что будет против, но так положено. В противном случае, вам выдадут плату сразу после публикации.

– В субботу?

– Именно.

– Я лучше подожду.

В глубине души он даже обрадовался лишнему поводу отсрочить тягостное дело.

Народу по холлу бегало много, а быть может ему так показалось после долгого плавания с небольшой командой. Мелькали знакомые и не очень лица, кто-то даже успевал кивнуть Мите. Шкиперы, вроде него, сдавали заметки, один передал письмо от кантонского консула, торговцы приносили отчеты о ценах в Макао, Кантоне, о видах на урожай тростника на Оаху, один из сотрудников издательства выговаривал собеседнику что-то про переводы английских и шведских газет. Холл наполнял гул голосов и шагов, и Митя в каком-то смысле даже наслаждался людской суетой.

Неожиданно из бокового коридора выглянул Чихотка. Митя обрадовался, вскочил, собираясь подойти к флотскому начальнику, чтобы рассказать о "Бланке" и грузе. Но в этот момент адмирала увлекли обратно.

– Пишет книгу, – заметил молодой посетитель, что сидел неподалеку от Чеснишина.

– Не сам пишет, – возразил ему другой ожидающий. – К адмиралу приставили парня, тот расспрашивает и записывает.

Из их дальнейшего разговора, Митя понял, что Складчина решила записать для истории и опубликовать воспоминания первопроходцев. Тех, что отправились в Америку из Охотска вместе с Иваном Американцем. Случилось это сорок лет назад, а то и больше. Для Мити глубокая старина. Из той первой команды до девятнадцатого века дожили лишь трое. Одним был ветхий старик зверобой, который давно выжил из ума и коротал остаток дней при госпитале. Двое других – Яшка Дальнобойщик и Василий Андреевич Чихотка всячески отбивались от записи воспоминаний.

Их нынешний адмирал вообще с трудом научился читать и писать. Насколько знал Митя, на эту должность сперва собирались назначить образованного Ясютина, но решили, что училище важнее. А адмирал, как пишут в подобных случаях в книгах, скорее царствовал, чем правил.

Маленькое происшествие заставило его вспомнить о собственном долге. Митя вздохнул и подошел к дежурному.

– Галина Ивановна не приходила? – спросил он.

– Нет.

– А когда она может быть?

– Никогда нельзя сказать наверняка, – парень улыбнулся.

– Тогда я, пожалуй, пойду.

***

Стараясь не спешить, он проследовал по самой длинной улице города, которая раньше называлась Долгой, а теперь Морской и тянулась почти до самого берега Внутреннего моря. Этот конец застроили аккуратными небольшими домиками, с крохотными огородами на заднем дворе и еще более крохотными газонами перед фасадом. Такие жилища были доступны простым рабочим, солдатам или матросам, каковым и являлся Сашка Загайнов.

Подходя к нужному дому Митя увидел выходящего из дверей Барахсанова. Столкнувшись со шкипером, тот ничуть не смутился.

– Я сообщил Наталье обо всём, – сказал помощник.

С одной стороны Митя почувствовал сильное облегчение, что не пришлось говорить с молодой вдовой самому, с другой стороны, в нем неожиданно возникла ревность. Жена товарища ему нравилась, даже снилась иногда по ночам. А тут появляется настырный Барахсанов, который, не успеешь заметить, охмурит вдовушку.

Ему всё же захотелось зайти в дом, утешить Наталью, но и тут Барахсанов предупредил его порыв.

– Лучше не тревожить её сейчас, – сказал он.

– Я же приказал быть на шхуне, – с раздражением напомнил Митя.

– Со шхуной все в порядке, шкип. Сарапул вернулся. Сторговал черепаху за двадцать монет. Парням этого на неделю только и хватит, но по крайней мере сразу не разбегутся. Как только получим фрахт, расплатишься по полной. Так что все ждут своей доли.

– Ну тогда, пойдем...

Они быстрым шагом направились обратно к Торговой гавани. Пока Митя искал начальство и ждал в издательстве, Барахсанов успел выяснить последние новости, которыми теперь делился.

– Слышал, "Палладу" пустили на слом?

– Да ну?

– Месяц назад всю с оснастку с торгов распродали, остальное пошло на дрова.

– Хороший был корабль, – вздохнул Митя.

– Ребята собрались у Слэйтера. Часть вещей с фрегата он купил. И кабаку название поменял. Теперь он не "Якорь" а "Паллада".

– Да ну? – опять удивился Митя.

– Сарапул пока тоже там, так что даже если выпить, поесть не желаешь, с деньгами нужно разобраться.

На Ярмарке по вечерам всегда гуляло много людей. Пьяные, трезвые, с дамами и в больших компаниях, бедные и богатые – все желали развеяться после рабочего дня. Мите жизнь родного города показалась излишне вольной, неорганизованной, не сравнить даже с ограниченной дисциплиной, что царит на торговой шхуне. Напади на Викторию испанцы или кто-то ещё, люди не сразу и узнают об этом, а как узнают, не сообразят, что нужно делать?

***

Таверна мистера Слэйтера, которая раньше называлась "Якорь" и правда сменила вывеску. Старый якорь из каменного блока и дерева, как и прежде лежал перед входом. Теперь к нему добавились рында, штурвал и ещё несколько дельных вещей со списанного фрегата. Всё это хозяин развесил внутри заведения, в главном зале.

Ещё до рождения Мити, Слэйтер, с помощью одного знающего земляка, стал варить темное пиво, называемое на английский манер портером.

– Не хуже чем у Артура Гинесса, – гордо утверждал он.

Никто в Виктории не знал, кто такой Артур Гинесс. Но пиво Слэйтера оценили. Оно получалось крепким, сытным и ароматным. Куда лучше, чем быстро пьянеть от виски или бренди. Некоторым портер и вовсе заменял обед. Так что народу в таверне хватало всегда.

Но незевайцы изголодались по настоящей пище. Заняв один из столов, парни предавалась чревоугодию и не обращали внимания на шум. Пулька заказал солянку, к которой приохотился уже здесь в Виктории, оставив в прошлом любовь к кислым щам. Малыш Тек предпочитал мясо с вертела, Сарапул, которого вскоре ждала домашняя еда, ограничился пивом и колбасками.

Барахсанов с Митей уселись за стол, ничего не заказывая. Митя есть не хотел, а Барахсанов похоже успел где-то перехватить. Не исключено, что у Натальи. Выглядела команда мрачно. Сарапул протянул шкиперу двадцать монет. Здесь были и полновесные астры и серебряные полтинники с четвертаками, а также много меди по десять и пять телей (официально индейское слово "теле" не склонялось, но простой народ правила не признавал). Митя быстро разложил монеты на пять кучек и выдал каждому его долю – жалких четыре астры.

– Простите, парни. Дайте мне неделю-две, я найду чем заплатить.

Митя понимал, что если он не достанет денег, то команда просто разбежится. Здесь не Нука-Хива и не Галапагос, и даже не Сосалито. Хорошему моряку найти работу не составит труда. А Мите потом придется собирать новую команду. А кто захочет пойти на такое неудачное судно? И это если он вообще найдёт фрахт.

– Неделю подожду, – сказал Сарапул и, заплатив хозяину за пиво с колбасками, направился к выходу.

Остальные ничего не сказали, но остались за столом.

Тем временем старый Слэйтер (несмотря на возраст он сам стоял за стойкой) допил очередную кружку и, как обычно, его потянул на разговор. Начало Митя пропустил, потому что думал о своём, но как только гул в зале утих, волей неволей прислушался.

– ...И вот мы на набережной Яра, готовые выйти в море и поднять паруса, – рассказывал Слэйтер. – И мистер Эмонтай говорит покойному шляпнику: вдохнём, мол, кислорода. И все его, конечно, спрашивают, что мол, за кислород такой? А он говорит это то, чем мы дышим. И если его в воздухе слишком много, то он сущий яд, но Господь в бесконечной своей мудрости разбавил кислород в воздухе точно так же, как британский капитан разбавляет ром перед раздачей матросам! А? Каков шутник!

В истории прозвучало слишком много имен людей, что уже умерли. Вдобавок недавно ушел в небытие и старый фрегат. У Мити вновь защемило сердце, когда он вспомнил о Сашке.

– Говорят, вы перехватили контракт нашей компании на Нука-Хива? – спросил Барахсанова знакомый шкипер из компании Южных Морей.

Спросил с усмешкой. Любой в таверне знал, что заработать на плавании в Нука-Хива дохлый номер. Небось ещё и заподозрили, что компания нарочно подложила молодому шкиперу свинью.

– Взяли, – кивнул тот. – Но знаешь, нам повезло.

А потом Барахсанов без спешки начал рассказ об их плавании. Он начал с дарящих любовь туземок, что конечно же привлекло внимание всех мужчин в зале. Затем упомянул свирепых людоедов, только и ждущих, когда пьяный моряк свернет не на ту тропку в тамошних изумрудных холмах, и, наконец, перешел к стычке с испанцами. А рассказывать Барахсанов умел. Недаром столько книжек прочёл. Все аж рты разинули. Кое-какие слухи о войне и крушении "Бланки" по Виктории уже разошлись, но не то, что подробностей, а даже о самом факте боя "Незевая" с испанским корветом никто не знал.

Не удивительно, что когда Барахсанов закончил, таверна погрузилась в тишину.

– По кружке темного портера каждому незевайцу за мой счет! – произнес кто-то из глубин зала.

И публика взорвалась восторгом. Их поздравляли, хлопали по плечам, угощали, расспрашивали. Из неудачников они неожиданно стали героями.

Насладиться внезапной славой Митя не успел. Его кружка опустела только наполовину, как через мощные моряцкие спины протиснулся мальчишка и протянул ему записку. Ровным почерком на дорогой бумаге с тиснением господина Чеснишина просили, если шкиперу, конечно, будет удобно, как можно скорее посетить особняк Ивана Американца. Подписал записку никто иной, как сам Алексей Петрович Тропинин, председатель Правления Складчины, владелец верфей Эскимальта, компании Южных морей, целого флота судов и дюжины фабрик.

Такому приглашению Митя отказать не мог.