Хозяева истории

Швейцария, замок Грюйер

Светло-голубой экскурсионный автобус свернул с шумной скоростной трассы и неспешно покатил на запад по неширокому ухоженному шоссе. На горизонте ослепительно сверкали вершины Альп, маленькие живописные городки с опрятными, как на рождественской открытке, домиками сменяли друг друга, желтые пятна рапсовых полей радовали глаз. Китайские туристы оживленно прилипли к окнам автобуса в предвкушении встречи с самым красивым замком Швейцарии, остроконечные башни которого виднелись вдали.

Проплутав по извилистой дороге, ведущей к замку, автобус неожиданно уткнулся в импровизированный блок-пост. Прямо посередине шоссе громоздилась нелепая металлическая конструкция с наспех прикрученным знаком «движение запрещено». Рядом с этим железным уродцем лениво прохаживались полицейские — коренастые, круглоголовые, флегматичные — словом, типичные швейцарцы. Два здоровенных амбала с автоматами в бронежилетах и армейском камуфляже — не то для устрашения несговорчивых, не то просто для порядка — скучали на обочине.

Внимательный глаз наверняка бы заметил неправильность в этой, непривычной для швейцарской глухомани картине. Зачем было сооружать громоздкую конструкцию там, где достаточно простой ленты поперек проезжей части? Откуда взялись автоматчики? Понятно, что не армия. Ни в одной армии мира рядовые в отсутствие начальства не станут торчать на солнцепеке — улеглись бы в тенечке, пристроив «броники» под голову… Но внимательных глаз вокруг не наблюдалось.

Автобус вынужденно затормозил. Патрульный вальяжно махнул жезлом в сторону стоянки. Обычно до отказа забитая машинами, сейчас она выглядела пустой, как сцена после спектакля. Оживляли ее разве что приткнувшийся к обочине полицейский «БМВ», да странный фургон без окон.

Ситуация нуждалась в прояснении.

Гид дежурно улыбнулся, произнес пару успокаивающих фраз на китайском и вышел из автобуса. Впрочем, туристы вовсе не беспокоились. Предоставленные сами себе, они бодро щелкали фотоаппаратами и смартфонами — вид, открывавшийся из окон, был достоин страницы в семейном альбоме.

Полицейский поднялся в салон и, скупо извинившись, попросил убрать камеры. Туристы на передних сидениях непонимающе переглянулись между собой. Остальные, как ни в чем не бывало, продолжали отщелкивать кадры. Страж порядка повторил просьбу громче, перейдя на английский. Этот язык китайцы поняли. Автобус наполнился недовольным ропотом, но суровый вид швейцарского стража закона подействовал — камеры и смартфоны исчезли. Полицейский опустился на ступеньку и, не глядя на туристов, сквозь зубы процедил «Thanks», больше похожее на «merde». Устал он от них. От их глупых улыбок и назойливых камер. Какой это автобус за утро? Десятый? И сколько еще будет?

Гид все еще вел переговоры. Он уже не улыбался. Наоборот, он возмущенно размахивал бумагами и порывался звонить туроператору в Ганновер. Однако полиция категорически отказывалась пропустить группу. Все эти разговоры о ранее заказанной экскурсии, о штрафах и испорченной репутации постовые слышали сегодня далеко не в первый раз. Как и угрозы отправиться подметать улицы. Желающих подметать улицы в кантоне Фрибур всегда было в избытке. Это тех, кто готов работать в полиции, не хватало.

Автоматчики в перепалку штатских не встревали, предпочитая наблюдать за процессом со стороны.

Все указывало на то, что переговоры на месте зашли в тупик. Ни гид, ни представители властей сдаваться не собирались, и решение вопроса перешло на уровень выше. Однако, все понимали, что пока неуступчивые бизнесмены из Ганновера и не менее упрямые власти кантона придут к какому-либо соглашению, пройдет не один час. И все это время держать туристов в автобусе взаперти?

Склонив голову к плечу, полицейский что-то пошептал в рацию, выслушал ответ и крикнул по-английски: «Можно выйти на воздух».

Пестрой щебечущей стайкой китайцы высыпали из автобуса и разбрелись по стоянке. Кто-то, приложив руку к глазам, рассматривал раскинувшийся в долине маленький аккуратный городок. Другие, наоборот, любовались всеми оттенками зелени на склонах Альп. А известный китайский блоггер Сянь Чангпу завороженно смотрел на замок. Ради него он и проделал столь долгий путь. Вернее, не только ради этого конкретного замка. За две недели путешествия по Европе китаец посетил одиннадцать замков. И замок Грюйер должен был стать двенадцатым и последним. Вчера Чангпу анонсировал статью, распалив любопытство подписчиков, и теперь никак не мог подвести читателей. К тому же в домашнем сейфе блоггера лежал контракт, причем от самой «Лоунли Планет»! Издательство он тоже подвести не мог.

Поправив на плече ремешок от увесистого «Никона», Чангпу засеменил в сторону швейцарских стражей порядка. Вежливо поклонился и осведомился, когда будет снят запрет на посещение замка и не сделает ли господин полицейский для него исключение, ибо завтра он должен вылетать обратно в Пекин. Полицейский постарше выслушал перевод гида — похоже, в этой паре он был старшим — и решительно покачал головой: нет, исключения не будет. Известный блоггер? Да хоть китайский президент, у него приказ никого не пропускать. Чангпу с обидой заметил, что в его стране нет президентов, испокон веков Поднебесной мудро и счастливо правили императоры, а ныне не менее мудро и счастливо правит Генеральный секретарь… На что швейцарец пожал плечами и отвернулся. Через несколько минут он уже покрикивал на туристов, загоняя их в автобус. В расстроенных чувствах блоггер поплелся вместе со всеми.

Чангпу заходил в автобус последним. Полным сожаления взглядом он окинул остроконечные башни замка и тут журналист в китайце наконец сумел взять верх над законопослушным и добропорядочным гражданином. Блоггер выхватил «зеркалку», направил объектив в сторону замка и быстро нажал на кнопку. Вышедшие совсем некстати в этот момент из замка двое мужчин тоже попали в кадр.

Усевшись на свое место, Чангпу уже не видел, как один из полицейских, прослушав сообщение по рации, что-то кричал вслед уезжающему автобусу, как оба автоматчика дернулись к фургону, но затем резко остановились.

Вечером этого же дня блоггер залил отснятые днем файлы на ноутбук и остался недоволен — пожилые мужчины на переднем плане портили всю красоту швейцарской провинции. Ладно, если бы на фото оказались местные девушки, которые очень нравились Чангпу, но эти люди никуда не годились. Как и любой китаец, он уважал старость, но не в этот раз. Чангпу увеличил фотографию и принялся пристально рассматривать попавших в кадр персонажей. Старики. Один — высохший и костлявый словно шест гунь, другой — полный, с остатками волос вокруг огромной лысины. Нет, оставлять их на фото точно нельзя. И ведь ничего с ними не сделаешь — кадрированием не убрать, а в фотошопе замазать — будет заметно.

Чангпу тяжело вздохнул — придется выкладывать, как есть.

Наступило время ужина, и китаец почувствовал голод. Фото можно выложить и после ужина, решил он, читатели подождут, сытый желудок блоггера важнее. Оставив ноутбук на кровати, он отправился в ресторан.

Больше его никто не видел. Живым.

Утром представитель турфирмы нашел китайца мирно лежащим в постели. Только не спящим, а мертвым. Короткое и не слишком усердное следствие криминала в этой смерти не увидело, а китайское интернет-сообщество и глянцевый журнал не увидели фотографий замка — все файлы были удалены.

Впрочем, в тот день не только несчастный Чангпу интересовался замком, был еще один человек. Только его внимание привлекал не сам замок, а исключительно гости.

Высокий темноволосый мужчина в маленькой частной гостинице неподалеку от замка Грюйер пожирал глазами экран планшета. Со стороны могло показаться, что он смотрит увлекательный фильм, но запись фильмом не являлась. На экран выводилась прямая трансляция из замка, передаваемая через «жучок», установленный накануне горничной.

Экран показывал рыцарский зал — огромный резной камин посередине, гобелены, изображающие рыцарские турниры, охоту и сражения. Все в этом зале дышало стариной и аристократичностью, и только с геральдикой дизайнеру отказал вкус — от обилия гербов рябило в глазах.

В беседе принимали участие трое. Двое стариков — те, которых сфотографировал бедняга Чангпу — расположились в старинных креслах возле стрельчатого окна, откуда открывался чудесный вид на заснеженные вершины Альп. На столике перед ними стояла початая бутылка с сургучной печатью и пара бокалов муранского стекла. Более молодой участник беседы с зализанными назад волосами нервно расхаживал вдоль длинного стола. Его элегантный костюм, сшитый портным на Сэвил-роу, дополняли бриллиантовые запонки и булавка для галстука с внушительным черным алмазом. Безымянный палец правой руки украшал массивный перстень-печатка с выгравированным знаком, похожим на символ бесконечности. Его пожилые собеседники были одеты куда проще и практичнее, разве что печатки у всех троих выглядели одинаково. Время от времени молодой человек хватался за спинки массивных дубовых стульев, чуть сдвигая их с места. Каждое движение отдавалось душераздирающим скрежетом ножек стула о пол.

Разговор шел на старинном диалекте кельтского языка, неизвестном современному европейцу, что вовсе не смущало темноволосого наблюдателя. Похоже, он прекрасно понимал, о чем идет речь.

— Как вы могли допустить, Ректор, чтобы она оказалась за кулисами! — возмущался молодой человек. — Почему ваши люди не остановили ее? Где была охрана?

— Остановить? Как вы себе это представляете, мой юный друг? — Пышные брови толстяка, которого назвали Ректором, изумленно взлетели вверх. — Она — не моя внучка, я не могу ей приказать.

— Как она вообще оказалась на этом концерте? Это же морок, дурман для толпы, да еще и наш собственный проект! Как можно было увлечься этим… артистом! — Последнее слово, выплюнутое после паузы, прозвучало настоящим ругательством.

— А ей нравится, — возразил Ректор, сделав акцент на «ей».

Молодой человек с силой переставил очередной стул.

— Но нельзя же потакать всем ее желаниям!

— Вы не получите мудреца, если убьете в ребенке шалуна, — глубокомысленно заметил худощавый старик, плеснув себе на донышко из бутылки. И хотя говорил он на старинном диалекте, в его речи отчетливо проскальзывал оксфордский акцент. — Руссо знал, о чем говорил.

— Она — не ребенок, Визирь! — снова дернул стулом молодой.

Громкий скрежет заставил толстяка страдальчески сморщиться.

— Возможно, кто-то из специально обученных агентов сумел подобраться. К сожалению, у них получалось это раньше, удалось и сейчас, — его слова прозвучали попыткой оправдаться.

Ректор поерзал в кресле, пытаясь пятой точкой нащупать более удобное положение, но сидение было рассчитано на зад другого, более скромного, размера. Так и не найдя комфортное положение, толстяк мученически вздохнул, ослабил узел галстука и потянулся к бутылке.

— Хороший коньяк, — пробормотал он, покатав напиток по небу. — Сейчас так уже не умеют. Все катится в… — прозвучало незнакомое слово, но из контекста было нетрудно догадаться, что ничего хорошего оно не означало.

Визирь наполнил второй бокал и заметил, обращаясь к толстяку:

— Скорее всего, вы правы, Ректор. Все повторяется. Все как в тридцать пятом. И вновь в этой варварской стране.

— Но почему ее так тянет в это место? — спросил молодой человек.

— Их, мой дорогой Барон, — поправил собеседника Визирь. — Россия всегда их привлекала. Что касается нашего случая…. Не забывайте, она еще очень молода. Любопытство, бравада, некое юношеское бунтарство — в ее возрасте это норма.

— Но мы не можем ее там оставить! — громыхнул очередным стулом Барон. — Надо что-то делать!

Ректор уже собрался ответить, но его остановил мелодичный перезвон. Извинившись невнятной скороговоркой, он расстегнул пиджак и достал из внутреннего кармана смартфон. Внимательно вслушался, лишь изредка вставляя короткое «да», затем по-французски буркнул «хорошо». Суетливо, несколько раз промахнувшись мимо кармана, убрал аппарат, и только после этого обвел собеседников встревоженным взглядом.

— Что «хорошо»? — подался вперед Барон. На его породистом лице читалась надежда.

— Собственно, ничего хорошего, — пожевав губами, ответил Ректор. — Она жива, но…

При слове «жива» Визирь и Барон облегченно выдохнули, зато темноволосый наблюдатель с досадой выругался.

— Но все гораздо хуже, чем мы полагали, — закончил мысль Ректор.

— Насколько плохо? — скрипучим голосом осведомился Визирь.

— К сожалению, своими силами нам не справиться, — мрачно констатировал толстяк.

— И что теперь делать? — почти сорвался на крик Барон. Отчаяние исказило его холеные черты.

— То же, что и прошлый раз — нужен проводник, — ответил Ректор.

Страдальчески вздохнув, он вновь переменил позу и вытащил из кармана большой шелковый платок.

— Ну почему здесь нет кондиционеров? — почти простонал он.

Стенания толстяка остались без внимания.

— Да, наверное, это будет наилучшим решением, хотя нам опять придется делиться знаниями, — задумчиво, словно делясь сомнениями, произнес Визирь. Он рассматривал на свет содержимое своего бокала, словно надеялся разглядеть там решение проблемы.

— Не лучшим, а единственным, — пробормотал Ректор, вытирая вспотевшую лысину.

— И утечка информации в данном случае — не слишком высокая плата, — согласно кивнул Визирь.

— Я сейчас же займусь поисками проводника, — вызвался Барон.

Он жаждал действий. И немедленно. Отшвырнув очередной вставший на пути стул, он распрямился во весь свой немалый рост.

— Нет, мой юный друг, я думаю, мы найдем другую кандидатуру, — тихо, но уверенно произнес Визирь. — Пусть этим займется Советник. Это его территория, ему и действовать. К тому же он так стремится войти во внутренний круг, что не упустит шанса проявить себя.

Судя по недовольно поджатым губам, Барон был не согласен, но перечить старшим не стал.

— Решено. Так и поступим. — Ректор с большим трудом выбрался из кресла. — Раз с делами покончено, давайте выйдем на воздух, иначе я задохнусь. Могли бы спокойно поговорить под кондиционером в «Хилтоне», все ваша глупая конспирация, — проворчал он.

Выглядел он действительно неважно.

Зал опустел.

«Банный хор!» — темноволосый наблюдатель непонятно, но очень экспрессивно высказался по-русски и закрыл планшет. Снаружи подслушивающих устройств не было, но и того, что он сегодня услышал, с лихвой хватило, чтобы понять — решение принято, операция вот-вот начнется. И медлить никак нельзя.

День первый. А был ли мальчик?

— Надо найти одного человека.

На стол передо мной легла папка — грязно-розовый пластик с белым прямоугольником в правом верхнем углу.

Три года в отделе, и вот, наконец-то — допуск к самостоятельной работе.

Я подавила желание немедленно схватить папку и заглянуть внутрь, но удержаться от шутки не смогла.

— Льва Абалкина? Агента Странников? — радостно выпалила я, разворачиваясь на стуле.

Шеф, закаменев лицом, уставился на меня. Серые глаза смотрели холодно, оценивающе. Только левая бровь медленно поползла вверх.

— Это фантастический роман… Там… — торопливо залепетала я.

Название «Жук в муравейнике» совсем некстати вылетело из головы, так что мне оставалось лишь мямлить.

— О своем романе с Абалкиным подашь рапорт. Позже, — холодно отчеканил шеф и замолчал, неодобрительно уставившись мне прямо между глаз.

Ну и дела. Оказывается, где-то у нас работает Лев Абалкин, и я теперь должна писать в службу внутренней безопасности рапорт о романе с ним. Нужно срочно исправляться.

— Я пошутила. Просто есть книга, которая начинается словами «надо найти одного человека»…

— Пошутила?

Левая бровь шефа вновь пришла в движение, в комнате опять повисло многозначительное молчание.

И тут вся моя эйфория вдруг мгновенно улетучилась. Собственно, радоваться-то нечему. Каждое новое дело — это чье-то горе, чьи-то поломанные судьбы. Если повезет. Если не повезет — чьи-то жизни.

Я молча развернулась на стуле и пододвинула папку к себе. Я очень старалась, чтобы движения были точными, выверенными — шеф не выносил суетливости.

— Что за человек? — мой голос прозвучал сухо и деловито.

— Мальчишка. — Шеф присел на краешек стола. — Месяц назад забрали по призыву. Сбежал из части. Нужно найти, — вводные полковник Ремезов предпочитал доводить в телеграфном стиле.

— Но… почему мы? Почему не полиция? У военных, в конце концов, есть своя…

— Потому что мы, — отрезал шеф.

Ясно. Приказано приказы не обсуждать. Поняла, не буду.

— Демина я отправил к парню домой, пусть посмотрит, что там и как. Ганич освободится через час и поступит в твое распоряжение. Сама введешь его в курс дела. При необходимости возьмешь еще пару-тройку людей. Не больше. Отчет ежедневно мне на стол. Работаем быстро. Вопросы?

— Когда мы его найдем…

— Если найдем, — перебил шеф, подчеркивая первое слово. — Если найдете — немедленно сообщить мне. Не задерживать и самим ничего не предпринимать. Взять под наблюдение. С коллегами, непосредственно не задействованными в операции, обсуждение запрещаю.

Последнее мог бы не говорить, не первый день на службе.

Шеф развернулся и направился к выходу, оставив меня в растерянности лицезреть удаляющуюся спину, обтянутую серым пиджаком. В дверях он задержался на секунду, словно хотел что-то добавить, но передумал.

Я подождала, пока за ним закроется дверь, и погладила гладкий прохладный пластик. Что-то странное творится в датском королевстве, не так обычно начинались наши расследования.

Да, странного было немало.

Начать с того, что белый прямоугольник в правом верхнем углу папки, на котором пишутся номер и название дела, сейчас был девственно чист. За три года работы в отделе такого я не видела никогда. Любому делу присваивается номер. Нет номера — нет и дела. Действительно, как его потом искать в электронном каталоге или архиве? Как учитывать ресурсы? Да что там далеко ходить — рапорты я как писать буду? Прямо, первую строчку: «В интересах следствия по делу номер…». Упс! А номера-то и нет!

Вторая странность — мы не ищем людей. Вернее, сами не ищем. Конечно, в наших расследованиях встречаются ситуации, когда нужно разыскать какого-то человека, но в этом случае мы прибегаем к помощи полиции, ФСБ, частных детективов, наконец. Сами же — никогда. По крайней мере, на моей памяти такого не было ни разу. И уж тем более мы не ищем сбежавших из армии мальчишек. Глупо заставлять такого оперативника как Саша Демин гоняться по городу за смывшимся из части пацаном. Конечно, можно и на авианосце отправиться на рыбалку, только это попахивает идиотизмом. Заподозрить же полковника Ремезова в глупости было просто невозможно. Все шестнадцать лет, что он руководил отделом, Антон Владимирович отличался проницательностью на грани с прозрением. За что и получил прозвище Стратег в узком кругу профессионалов. Мы же за глаза называли полковника шефом.

О многоходовках шефа ходили легенды. Старожилы нашего отдела иногда проговаривались о делах давно минувших дней. Нет, не в плане бахвальства — «а вот мы раньше…». Нет. Просто иногда в запутанных ситуациях сегодняшнего дня опытный глаз усматривал что-то знакомое, с чем уже сталкивался раньше. Вот тогда и появлялось «а помнишь, как шеф…».

Операции, возглавляемые Ремезовым, всегда отличались изяществом, как истинные произведения искусства, и были достойны изучения в университетах. Возможно, когда-нибудь так и будет, но сейчас полковник не стремился выносить серьезные дела на всеобщее обозрение. Время не пришло. Достоянием общественности, наоборот, становились незначительные и в чем-то даже курьезные расследования. Как, например, охота за привидением в здании Госдумы или разоблачение псевдо-оккультного ордена, державшего в страхе добрую треть элит нашей страны. Полгода в курилках Лубянки смаковали подробности. Подобные «чудаковатые» операции полковник норовил пропиарить при первой возможности. Зато все, что касалось безопасности страны… Да что там страны — безопасности всего земного шара — оставалось в тени. «Не нужно волновать народ», — не уставал повторять шеф.

Если уж говорить о нашем отделе, то в российских силовых структурах он находится на особом положении уже потому, что нас в этих самых структурах как бы и нет. Например, финансирование проходит по линии защиты интеллектуальной собственности. Кому подчиняемся — я, если честно, не знаю. Конечно, сделано это для того, чтобы на нас никто не мог давить — ни административно, ни финансово. Поэтому, хотя про нас знают многие, мало кто представляет, чем именно мы занимаемся. Некоторые, кстати, считают, что мы действительно защищаем интеллектуальную собственность. Другие — что боремся с попытками дискредитации нашей страны. Еще есть версия, что расследуем некие «инциденты неустановленной природы». Правы все. Мы действительно защищаем, боремся, расследуем. А еще, выходит, «подрабатываем шитьем» — ищем сбежавших из армии пацанов. Мда…

Для меня до сих пор остается загадкой, почему в свое время полковник обратил внимание на худенькую четверокурсницу технического университета. Конечно, то убийство аспиранта я раскрыла чуть ли не в одно лицо, но тогда мне во многом повезло. Впрочем, Ремезов мог думать иначе. Ибо сначала мне предложили пройти двухгодичное обучение в специализированной академии, а затем пригласили в отдел.

Ну так вот: третья странность — это я. Анна Уманская, двадцати семи лет от роду, среднего роста, худощавой комплекции, глаза серые, волосы светло-русые. Именно так написано в моем досье.

Эйфория уже прошла, и вопрос, почему дело поручено мне, возник сам собой. А вместе с ним пришли и сомнения. Хотелось думать, что наконец-то шеф признал мою готовность к самостоятельной работе. По сути эти три года на подхвате у опытных сотрудников стали отличной стажировкой, я многому научилась, но логика подсказывала, что дело в другом. Серьезные люди нужны для серьезной работы, а с этой ерундой справится любой новичок. Подумаешь, диплом, три языка, аналитическое мышление и развитая интуиция… Здесь у всех дипломы и мышление с интуицией. Разве что нет моей потрясающей скромности.

«О-хо-хо», — вздохнула я и потянулась за папкой.

«Кто же ты такой?» — спросила я безымянный белый прямоугольник. Чей-то сын или внук, отправленный в армию набираться мужественности и не выдержавший суровых армейских будней?

С первой страницы на меня смотрела вполне симпатичная физиономия. Правильные черты лица, высокий лоб, открытый взгляд, приподнятые уголки губ — все говорило о том, что мальчишка далеко не глуп, честен, дружелюбен, хотя иногда бывает излишне доверчив и упрям. Парень на фото мне нравился, а я всегда считала себя хорошим физиономистом, да и женская интуиция в нашем деле играла не последнюю роль.

Крылов Андрей Валентинович, — сообщала строчка под фотографией. Взглянув на дату рождения, я быстро подсчитала: парню почти девятнадцать. В качестве места рождения была указана Москва. Дальше шли домашний адрес и телефон.

Этот район Москвы я помнила смутно. Ну и ладно, сейчас с этим проблем нет. Я потянулась к компьютеру. Тот выдал мне череду панельных девятиэтажек, пару бывших общаг с балконным самостроем, универсам, детский сад…Типичный спальный район, застроенный еще при СССР, олигархами и прочим цветом нации здесь не пахло.

На следующей странице обнаружилась выжимка из медицинской карты беглеца — рост, вес, группа крови, скупой анамнез, из которого следовало, что парень вполне здоров. Далее шли результаты каких-то анализов и прочие врачебные непонятности. Ладно, с медициной разберемся потом.

Третий лист содержал информацию о воинской части, которая в основном сводилась к контактам с официальными лицами. Этот лист словно говорил мне: приходите, звоните, пишите — мы открыты для вас, нам скрывать нечего. Я не особо хорошо разбираюсь в армейских тонкостях, но на первый взгляд ничего необычного не заметила — обыкновенные мотострелки. Ладно, проверим…

Я вновь воспользовалась компьютером, но на этот раз набрала адрес части. Чуть больше двухсот километров к югу от Москвы. Экран отразил буйство зелени вокруг небольшой группы зданий, тем самым вызвав в памяти полузабытые слова «пердь» и «глушь». Я покрутила колесико мыши, приближая и удаляя объект. В пяти километрах к северу от части находилась железнодорожная станция, рядом с ней расположился небольшой поселок, в семи километрах к югу — шоссе, а вокруг — сплошь непроходимые леса.

Следующий лист был копией рапорта начальнику части от некоего лейтенанта Бражника. Если этот рапорт перевести с казенно-армейского языка на человеческий, то получалось, что вчера, то есть в воскресенье утром, этот самый лейтенант обнаружил исчезновение новобранца во вверенном его попечению взводе. На вечерней поверке в субботу парень еще был, а на утренней — увы и ах.

Дальнейшие страницы в папке являли собой подробнейшую хронологию поисков — начиная от приказа начальника части начать розыск пропавшего и заканчивая его же приказом поиск прекратить.

Осмотр начали с казарм, котельной и склада. К полудню сообразили, что ситуация серьезная, и вышли за ворота. Одна группа направилась в ближайший поселок, другая — на железнодорожную станцию. Зачем-то сунулись с собаками в близлежащий лес, где и блуждали до темноты, но прочесать окрестные леса за сутки — задача заведомо невыполнимая. Добрались до трассы на Москву, там тоже по вполне понятным причинам никого и ничего не нашли: если уж мальчишка вышел на трассу, то наверняка поймал попутку и давно дома пьет чай с бубликами под причитания родителей.

Толстая пачка рапортов говорила о том, что деятельность в части была развернута немалая, но результата эта суматоха не принесла. К полуночи поисковики выдохлись и розыск прекратили.

И вот теперь продолжить поиски предлагалось мне.

Я вновь пролистала страницы папки — не упустила ли чего. Оказалось, упустила. На обратной стороне листа с медицинскими данными размашистой, плохо читаемой скорописью был начертан шестизначный номер, под которым стояла дата нынешней пятницы. Ниже красовался огромный вопросительный знак и приписанная этим же почерком ремарка «проверить». Слово «проверить» было подчеркнуто двумя жирными чертами. Человек, написавший это, явно спешил и был взволнован.

Громко лязгнула дверная защелка, и в кабинет ворвался Ганич. Спутанные черные кудри как обычно нависали на лоб, на худых плечах болтался растянутый свитер, под мышкой непременный ноутбук.

— Шеф велел отложить все дела и заняться… — известил наш компьютерный гений. — А, вот чем именно заняться не сказал, к тебе отправил.

Леонид подтянул вечно спадающие с тощего зада джинсы, подтащил свободный стул к моему столу и плюхнулся на сидение.

— Ну? В чем дело, Уманская?

Я протянула ему папку и ограничилась лаконичным «надо найти одного человека». Копи-паста с Ремезова, ну и что?

— И только-то? — хмыкнул Ганич.

Он быстро пролистал документы, ввел данные «пропажи» и, буркнув «лови инфу через пять минут», удалился.

Через секунду в дверь просунулась вихрастая голова.

— Забыл поздравить, — расплылся в улыбке Ганич. — Первое дело отметить бы надо. А?

— Непременно, — ответила я. — Но только после завершения.

— Ага, — отозвалась голова. — Тогда, скорее всего, завтра. А если повезет, то и сегодня вечером. Было бы что расследовать.

Ну что ж, сейчас Ганич зароется в соцсети и всевозможные базы данных, вскроет личную переписку, что, конечно, незаконно, но иногда очень нужно, и вся подноготная несостоявшейся боевой единицы будет вытащена наружу — друзья-родственники, звонки, контакты и многое другое. Тут можно не волноваться — вскоре я буду знать о мальчишке все.

Я вновь открыла личное дело парня. На меня по-прежнему смотрела симпатичная физиономия Андрея Валентиновича Крылова девятнадцати лет от роду.

«Уж не выполняет ли шеф чей-то левый заказ?» — пришла запоздалая мысль. Допустим, хотят замять дело по-тихому, так как парень — сын или внук кого-то влиятельного...

«И живет в такой дыре?» — тут же возразила интуиция.

Да и представить шефа, работающего на сторону, не получалось. Не тот человек полковник Ремезов, чтобы брать халтуру. К тому же я слабо представляла, кто мог отдать шефу подобный приказ. Если только это не была личная просьба близкого человека, которому по каким-либо причинам невозможно ответить отказом. Что-то не выглядел полковник сильно довольным, давая мне это задание…

На столе, рядом с локтем, неожиданно зазвонил смартфон. Я вздрогнула. Будто нервная барышня, а не следователь, работающий над делом государственной важности. Наверное.

— Готова слушать отчет, начальник?

Голос Демина был хоть и бодр, но чувствовалось некоторое разочарование. Уж не оттого ли, что должен подчиняться девице, на восемь лет младше его? Но это не мои проблемы, — рассудила я и бросила скупое «слушаю».

Пока я знакомилась с делом и размышляла о задании, Демин успел побывать у парня дома.

— Представился работником Электросбыта, попросил сверить показания счетчика, — хохотнул Александр.

Дома была мать Андрея, собиралась на работу. Но Демин не был бы Деминым, если бы тут же не расположил к себе хозяйку квартиры настолько, что оказался приглашенным на чай с вареньем.

Расположить к себе кого угодно Сашка мог на раз-два. Светло-рыжие волосы, курносый нос с веснушками, честные-пречестные голубые глаза и улыбка в тридцать два зуба — в этом весь Демин. Этакий рубаха-парень, Иванушка из русских сказок — добродушный, обаятельный и недалекий, которого никто не воспринимает всерьез, зато все готовы с ним поболтать по душам. И не подумаешь, что этот парень — отличный опер, умный и наблюдательный. А еще быстр, координирован и отличный стрелок.

Мать Андрея жила одна, с мужем давно в разводе. Последний раз видела сына пару недель назад — приезжала в часть. На службу сын не жаловался, отвечал, что все хорошо. Женщина оказалась словоохотливой и открытой, так что подозрений, что она что-то скрывает, у Демина не возникло. Она даже разрешила Александру пройтись по квартире и заглянуть в комнату Андрея.

— Не появлялся он дома. Это точно, — подытожил Александр.

Вердикту лучшего опера отдела можно верить безоговорочно.

Из тех, с кем стоило встретиться в первую очередь, Демин назвал Романа — бывшего одноклассника и давнего закадычного друга Андрея, а ныне сокурсника по университету. Имелась и девушка Вероника — первая и единственная любовь, но, по словам матери Андрея, сейчас она находилась в больнице.

Я слушала не перебивая.

— Умную мысль хочешь? — вдруг спросил Демин.

— Ну?

— Ты наверняка версию с дедовщиной сейчас в голове крутишь, но ведь парень и по подруге мог соскучиться. Проведать, так сказать, — хихикнул он. — В больницу загляни обязательно, там он. Гарантирую.

Спасибо, Капитан Очевидность. Мысль о девушке мне и самой пришла в голову. Но вслух я спросила совсем другое:

— Что дальше думаешь делать?

— Пока здесь покручусь, покурю. Тут у подъезда бабки сидят глазастые. Поболтаю с ними чуток. Да к соседям еще попозже зайду, электросчетчик проверить.

Сейчас Сашкин голос звучал тускло и апатично, как у человека, который не верил в благополучный исход дела, которым сейчас занимался. И он сам вскоре подтвердил мои подозрения.

— Как хочешь, но зря все это, пустой номер тянем. Не было его тут.

Пару мгновений Демин сопел в трубку, а затем нехотя добавил:

— Мы пока чай пили, мамаша все сетовала, что сына как-то странно в армию забрали. Говорит, у парня отсрочка была, он в университете учится. Они, конечно, так родителям и скажут, что отчислили… Но проверить стоит. И с датами какая-то путаница. По ее словам, сына забрали, когда уже призыв закончился, через пару дней. Смотри сама, конечно, но я бы проверил, — бросил он на прощание и отключился.

Вот и еще одна странность в деле нарисовалась. Проверим и ее. Но Демин-то каков — решил поопекать глупышку. Считает, что без его советов я сама ни в чем не разберусь. Ладно, Демина оставим на потом, сейчас главное — Андрей. Где он там учился?

Я уже потянулась к бумагам, но меня прервал писк компьютера: поступила первая порция информации от Ганича. В два щелчка мыши я знала и университет, и номер группы Андрея.

Послушаем, что мне скажут там.

— Секретариат! — смартфон рявкнул женским голосом.

— Здравствуйте, меня интересует ваш студент…

— Все справки в деканате! — вновь рявкнул женский голос и отключился.

И этот университет борется за звание учреждения высокой культуры! Хмыкнув, я набрала номер деканата.

— Деканат! — уже другим голосом гаркнул телефон.

Сначала я хотела вежливо поздороваться, но быстро передумала.

— Прокуратура, следователь Уманская. Согласно распоряжению Министерства образования и Приказа Генеральной Прокуратуры проводится выборочная проверка высших учебных заведений на предмет коррупции и злоупотреблений, — отчеканила я на одном дыхании.

На том конце икнули и замолчали.

— С кем я говорю?

— Заместитель декана Домогацкая Алевтина Михайловна, — запинаясь, прошептала трубка.

Я не сбавляла темпа.

— В данный момент мы проверяем списочный состав учеников вашего учебного заведения. Э-э-э… Начнем со второго курса. Зачитайте мне состав группы двести двенадцать.

Дождавшись фамилии Крылов, я рявкнула:

— Достаточно. Пожалуйста, полную информацию об этом студенте.

Через несколько минут я знала о студенте Крылове если не все, то очень многое. Но главным сюрпризом для меня стал тот факт, что университет считал второкурсника Крылова своим студентом и по сей день, и ни сном, ни духом не ведал, что парень уже второй месяц чеканит плац.

Следующий звонок был в военкомат.

Так как трубку снял мужчина, я представилась заместителем декана университета Домогацкой Алевтиной Михайловной и, добавив голосу легкую эротичную хрипотцу и игривость, осведомилась о судьбе студента своего вуза. Но, то ли майор мне попался тертый калач, то ли действительно был не в курсе, но стоял на своем, как кремень: забрали парня по всем правилам, ни в коей мере не нарушая ни сроков призыва, ни иной буквы закона. А если в военкомате отсутствует информация об отсрочке, то виноват в этом сам университет и лично мадам Домогацкая.

Возможно, действительно мать что-то напутала, подумала я, закончив разговор.

Пока я беседовала по телефону пришла новая порция вестей от Ганича.

Отец Крылова, как и говорил Демин, с новой семьей проживал в Америке и с сыном от первого брака не общался. Братьев-сестер у Андрея не было. Родственники — седьмая вода на киселе, да бабка по отцовской линии в Воронеже, так что и тут было глухо. Вряд ли, сбежав из части, парень отправится в Воронеж. Наиболее перспективными направлениями, по мнению Ганича, являлись девушка Вероника, которая сейчас находилась в Центральной клинической больнице, да лучший друг Роман.

Любимая девушка на больничной койке — достаточная ли это причина, чтобы сбежать из армии? Ну что ж, попробуем потянуть за эти ниточки.

* * *

Ни один нормальный человек не любит больницы, особенно старые. Покрытые клеенкой каталки в коридорах, непременная санитарка со шваброй, осунувшиеся лица пациентов, робкие посетители с пакетами апельсинов. Не самое приятное место. И запах — стойкий, въевшийся. Запах старых матрасов, тушеной капусты, антисептика, крови. Запах боли и страдания. С ним не справляются ни открытые окна, ни моющие средства. Его ненавидят все, кто хоть однажды навещал близких. Каждый раз, оказываясь перед дверью больницы, я гасила в себе нарастающую панику. И каждый раз, возвращаясь домой, сдирала с себя всю одежду и долго стояла в душе под струями воды, стараясь смыть чужую боль и ее запах.

Однако ситуация оказалась еще хуже — мне пришлось усмирять личных демонов. Вероника Иртеньева нашлась в отделении реанимации и интенсивной терапии — том самом, где четыре года назад после неудачной операции тяжело и долго умирал мой дед, а в прошлом году с большим трудом выходили двух наших ребят.

Вдохнув поглубже, я открыла дверь отделения. Но прежде чем я до нее добралась, пришлось поплутать среди корпусов — за год больничный городок сильно изменился. Одни строения исчезли, на их месте возникли другие. Между хирургическим корпусом и отделением интенсивной терапии вклинилось новое здание, бессовестно сверкающее на солнце застекленным фасадом.

В холле меня уже ждал Демин. Оставив оперативника наблюдать за домом Крыловых, он решил присоединиться ко мне в больнице. «Чую, здесь перспективнее», — сказал Александр при встрече.

Хотя фасад больницы и изменился, порядки остались прежними, как и вахтер. Бдительный до вредности, он, словно сфинкс, задавал всем один и тот же вопрос:

— К кому?

— К Иртеньевой на интенсивную терапию, — честно призналась я, собираясь пройти.

— На интенсивную не положено.

Я оглядела вывески. В корпусе помимо реанимации расположилось гинекологическое отделение.

— А если бы я сказала, что к Ивановой на гинекологию, то пропустили бы?

— Туда бы пропустил, — кивнул «сфинкс».

— Но вы же ничего не проверяете, — завелась я. — А если никакой Ивановой здесь нет, если я все придумала? Сказала на гинекологию, а сама пойду в реанимацию?

— Ф-ф-ф! — фыркнул вахтер. — Мне сказано пускать — пускаю, сказано не пускать — не пускаю. А сильно умные вроде тебя вообще сейчас домой пойдут.

Ситуацию разрядил Демин, авторитетно помахавший удостоверением. Но вахтер не успокаивался:

— А девушка?

— Девушка со мной, — отрезал Сашка и туманно добавил: — В интересах следствия.

Оказалось, что отделение интенсивной терапии переехало в новое здание — то самое, вклинившееся, с застекленным фасадом.

Переход из старого корпуса в новый, казалось, перекинул нас лет на двести вперед, из века девятнадцатого в век двадцать первый. Идеально белые стены, светло-серое покрытие пола, современные светильники на потолке и шеренга стеклянных боксов вдоль всего коридора. И никакого больничного запаха. Сестринский пост с солидным пультом был пуст. Да и вообще в отделении почему-то не было ни души за исключением больных, мирно лежащих в своих боксах. Лишь ненавязчивая мелодия, раздающаяся из невидимых динамиков, говорила о том, что персонал где-то здесь. Поверить в то, что этот заунывный мотив звучит для больных, не получалось.

— Кто вас пропустил? Здесь нельзя находиться посторонним. Выйдите немедленно!

Кажется, насчет «ни души» я поторопилась: навстречу к нам спешил очень важный и очень сердитый доктор в светло-зеленой медицинской униформе. Весь его вид выражал негодование, даже куцая рыжая бороденка топорщилась от возмущения. Очки в тяжелой оправе гневно нацелились на нарушителей, то есть нас.

Но и на этот раз Сашкино удостоверение оказало поистине магическое действие: доктор как-то сразу утратил грозный вид, превратившись в молодого и сильно усталого врача. Он на секунду застыл, переваривая наше превращение из нарушителей порядка в служителей закона, и затем уже обычным голосом предложил свою помощь. По счастливой случайности этот бородач и оказался лечащим врачом Вероники.

Вероника лежала в третьем от входа боксе. Мы остались снаружи, разглядывая девушку через стекло.

— Внутрь нельзя — стерильная зона, опасность инфекции, — строго предупредил доктор.

И хотя объяснение, на мой взгляд, прозвучало несколько надуманно — ведь сам-то он туда заходил в обычной, не стерильной, одежде, но делиться своими сомнениями я не стала.

Белая простыня закрывала девушку до подмышек, тонкие исхудалые руки, еще хранившие едва заметный золотистый загар, безвольно покоились поверх нее. Я обратила внимание на изящные кисти с длинными пальцами. Не часто сейчас встретишь такие аристократические руки. Слева и справа от кровати мерно попискивали, усердно рисуя разноцветные графики, мониторы. От стойки с аппаратурой к телу шли провода, штатив с капельницами, игла в вене — типичные атрибуты реанимации. Но больше всего меня поразило плотно забинтованное до самой шеи лицо.

— Что с ней такое? — спросил Демин.

— Состояние комы. Вам знакомо такое понятие?

Мы дружно кивнули, а врач, почувствовав себя увереннее, принялся сыпать медицинскими терминами и диагнозами. При этом обращался он исключительно к Александру, считая его главным в нашей паре. Ох уж эта мужская солидарность.

Поняла я следующее. Вероника получила черепно-мозговую травму и огнестрельное ранение грудной клетки, перенесла сложную операцию. Безусловно удачную — больничный хирург постарался на славу, да и приглашенный затем из Германии нейрохирург сработал поистине виртуозно. И хотя все проблемы были устранены, из комы Вероника так и не вышла. Сердце работало нормально, дышала она сама, мозг функционировал, но в сознание девушка не приходила, несмотря на все усилия врачей. А усилия были приложены немалые — практически все, что могла предложить современная медицина, по словам доктора. Но самым необычным в этой истории было то, что в таком состоянии девушка находилась почти полтора месяца.

— А что у нее с лицом? — спросила я.

— Последствия ранения.

— Но ведь уже больше месяца прошло, неужели не зажило? Зачем так сильно бинтовать? — удивился Александр.

Врач недовольно поморщился — я тоже не люблю, когда лезут не в свое дело, да еще и дают советы, — но все же снизошел до ответа:

— Пластика, делаем постепенно.

— Пластика? — опять удивился Демин. — Больной в коме делают пластику? В обычной больнице? Я не ослышался? Вот, видишь!

Демин картинно развернулся ко мне:

— А говорят, что у нас плохая медицина и денег в бюджете совсем нет.

Врач опять поморщился всем своим видом говоря «а не пошел бы ты», но сдержался и сквозь зубы буркнул:

— Тут особый случай.

— И когда она очнется? — встряла в разговор я.

— Мы родственникам не говорим, но шансов с каждым днем становится все меньше.

— А вот, кстати, насчет родственников, — подхватил тему Демин. — Кто ее навещает?

— Мать почти каждый день приходит. Стоит здесь, смотрит, плачет.

— И пускаете?

— А что делать? Несчастная женщина. Внутрь бокса, конечно, нет, но пусть хоть из-за стекла посмотрит на дочку.

— Вчера и сегодня утром кто-нибудь приходил кроме нее?

Доктор решительно помотал головой — ни вчера, ни сегодня никого не было, в этом он был абсолютно уверен. По нашей просьбе врач вызвал медсестру, которая дежурила в боксе Вероники в то время, когда врача не было на месте. Она тоже никого не видела. По телефону тоже никто не интересовался состоянием Вероники.

В кармане доктора пискнул смартфон. Прочитав сообщение, он засуетился:

— Простите, срочно вызывают в приемный покой. Попытка суицида. Три дурехи наглотались какой-то дряни.

— Опять?! — медсестра всплеснула руками.

— Часто у вас такое? — сочувственно поинтересовался Демин.

— В последний месяц прямо беда, — прозвучал ответ.

Они уже были готовы разбежаться в разные стороны, но я ухватила доктора за рукав и показала фотографию Андрея. Мельком взглянув на экран, он категорически покачал головой. Впрочем, если Андрей здесь не объявился до сих пор, это не значит, что он и дальше не появится. Поэтому мы с Александром разделились. Демин остался на отделении, а я, представившись журналисткой, договорилась о встрече с Романом, другом Андрея.

— Только выключите эту шарманку, — услышала я за спиной недовольное ворчание Александра. — А то у вас скоро будет еще один пациент. В психиатрии.

Больничный корпус я покинула через приемный покой — не хотелось встречаться со «сфинксом». В отличие от сонного отделения реанимации здесь царила суматоха. Пришлось пробираться к выходу, уворачиваясь от каталок и родственников больных.

Доктор не обманул — во дворе стояли три машины «скорой». Их водители — пожилые, степенные — курили в сторонке.

— Представляешь, — рассказывал один, — они там настоящий алтарь устроили — фотку этого певца поставили, свечи зажгли, цветы…

— Ага, — подхватил второй, — не просто фотку, они ее в оклад вставили, как икону.

— Не понимаю я нашу молодежь, — первый прицелился и бросил окурок в урну. — Нравится тебе артист, ну так купи билеты на концерт, дома слушай сколько влезет. Убили его — пожалей, но травиться-то зачем?

— И не говорите, — посетовал третий, — в наше время такого не было.

Видимо, обсуждали «трех дурех», о которых говорил врач, догадалась я.

Обратный путь я срезала через больничный сквер. Густая тень, отбрасываемая кронами старых деревьев, плела причудливые узоры на дорожках, покрывала серой ажурной шалью белые скамейки. Где-то вверху чирикали невидимые воробьи. Внизу, около скамеек, в поисках крошек суетились голуби. К ним по траве осторожно пробиралась черная кошка.

Навстречу мне попадались больные в пестрых халатах и тренировочных костюмах. Кто-то брел под руку с пришедшими навестить родственниками, другие ковыляли сами, разминая затекшие от долгого лежания ноги, третьи грелись на лавочке под теплыми лучами августовского солнца.

Я и сама не поняла, почему обратила внимание на молодого парня, почти мальчика, с забинтованной головой. Наверное, потому, что он был босиком. Зато легкие хлопчатобумажные брюки и темно-зеленая толстовка выглядели вполне неуместными в больничном дворе. Он сидел на скамейке, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Сначала мне показалось, что он дремлет, пригревшись на солнце, но когда я поравнялась с парнем, меня поразил контраст расслабленной позы и плотно сжатых в напряжении губ. С таким лицом только на бой выходить, а не загорать в сквере.

Я прошла мимо, незаметно поглядывая на него, но парень так и не открыл глаз. Уж не знаю, с какими демонами он боролся, но они были куда сильнее моих собственных.

* * *

— Ваша статья поможет Андрюхе? — спрашивал Роман, заглядывая мне в глаза.

Он вцепился в свой стакан с кока-колой так, будто тот норовил сбежать со стола, костяшки пальцев аж побелели. Нервничает.

Любой на моем месте сразу бы спросил: «В чем поможет?», но я лишь помешивала ложечкой остывший кофе, стараясь не встречаться с Романом глазами.

Как же я не люблю такие вопросы! Приходится либо врать, либо отделываться полуправдой и умолчанием. Вот и сейчас я представилась журналисткой, где-то через кого-то что-то узнавшей об Андрее. И этот кто-то посоветовал мне встретиться с Романом — лучшим другом Крылова. Врать я умею — работа обязывает — но не люблю. Особенно детям. Но именно так, по-детски, и выглядел Роман — доверчивый взгляд, круглые щеки, пушок над верхней губой.

— Не знаю, Рома, сейчас я собираю материал, дальше — что редактор решит.

Плохо. Пришлось балансировать на грани полуправды и лжи.

— А с мамой Андрюхи вы встречались?

— Нет. Понимаешь…

— Да-да, конечно, вы не хотите ее зря обнадеживать. — Роман схватил свой стакан с кока-колой и сделал большой глоток.

Умница, сам себе все и объяснил.

О встрече с Романом я договорилась через ВКонтактик. Узнав, что я из газеты и собираюсь писать об Андрее, он согласился немедленно, не думая ни секунды. И теперь мы сидели в маленьком кафе. Несколько столиков, витрина с пирожными, огромный экран на стене с беззвучно крутящимися клипами.

Роман оказался таким, каким я себе его и представляла: очки с сильными диоптриями, джинсы с модными дырками на коленях, футболка с дурацким слоганом. Хотя, это мне слоган казался дурацким, а в девятнадцать лет — остроумным и креативным.

Едва переступив порог кафе, Роман быстро выцепил меня взглядом и бодро направился к моему столику. Задвинув рюкзак ногой под стол, он с шумом уселся и, заглянув мне в глаза, прямо спросил: «Вы поможете?»

Понукать и вытягивать информацию из парня мне не пришлось. Навалившись грудью на столик, чтобы быть ближе ко мне, он был готов рассказывать, убеждать и добиваться справедливости.

Я слушала и незаметно посматривала по сторонам — занятие, ставшее привычным за четыре года работы в отделе. «Никогда не забывай оценивать обстановку и окружающих тебя людей», — говорил шеф. Вот я и оценивала. Посетителей в кафе было немного, но мне казалось, что все искоса поглядывают на наш столик, гадая, что за странная парочка занята выяснением отношений. Думаю, именно так они расценивали эмоциональный, сопровождаемый сильной жестикуляцией монолог Романа. «Кто он ей? И что ему от нее нужно?» — недоумевали окружающие. Я же смотрела на Романа и видела перед собой смышленого, доброго, честного парнишку, искренне переживающего за друга.

…Они дружили с первого класса, можно сказать, с самого первого дня. Непривычный ранец за спиной, в руках букет длиннющих гладиолусов, вокруг толпа незнакомых ребят. Он тогда совсем потерялся и уже готов был заплакать, но вдруг незнакомый мальчик взял его за руку. «Я тоже тут никого не знаю и мне тоже страшновато, — просто сказал он. — Давай дружить». Это был Андрей.

В пятом классе они вместе записались в секцию вольной борьбы. Вернее, способности и желание заниматься были у Андрея, но тот уговорил пухлого и неуклюжего Романа пойти вместе с ним, а затем долго увещевал друга потерпеть и не бросать занятия. И лишь спустя пару лет, когда тройка по физкультуре превратилась в твердую пятерку, а на животе обнаружились первые «кубики», Роман понял, что Андрюха был прав. Он всегда был прав.

Дрались? Конечно. Всякое бывало. Но не друг с другом, а спина к спине. Из-за чего? Сейчас уже и не вспомнишь. То с пацанами из соседней школы не могли поделить футбольное поле, то местной гопоте не нравился слишком уж независимый Андрюхин вид. Вообще много чего было. Летом ездили купаться на озера. Подкладывали монетки на рельсы в ожидании проходящего поезда. Спасали бездомную собаку. Враждовали с местным дворником...

В восьмом классе оба влюбились в Катьку Горохову, и Роман впервые испытал муки ревности, решив, что дама сердца непременно предпочтет Андрея. Но оказалось, что любовь дружбе не помеха: оба провожали Катьку домой, занимали для нее очередь за песочными колечками в школьном буфете, втроем ходили в кино. А когда через год Роман неожиданно «разлюбил» Катьку, то выяснилось, что Андрей просто ему подыгрывал, так как без него Катька отказывалась принимать знаки внимания со стороны друга.

Через два года в жизни Андрея появилась русоволосая красавица Вероника. Поначалу Роману казалось, что товарищ отдалится от него, но опять все устроилось как нельзя лучше — Андрея хватало на всех. Еще через год друзья выбрали один университет. Разве могло быть иначе?..

Эти и многие другие подробности Роман вываливал на меня, не скупясь. Я слушала и не торопила его, спокойно дожидаясь, когда же он дойдет до главного.

В армию Андрея забрали неожиданно и странно — через два дня после окончания призыва. Да-да, Роман помнит это абсолютно точно, потому что все происходило при нем. Сначала ребят остановили двое полицейских. И ведь подошли так, словно знали, кто им нужен. Проверили документы, потом привезли в участок. А через полчаса приехала машина и увезла Андрея в часть. Без повестки, вещей и прощания с матерью.

— Когда ты последний раз видел его? — спросила я.

— В воскресенье, две недели назад, мы вместе с его мамой ездили к Андрюхе в часть.

Похоже, говорит правду.

— И как ты его нашел?

— В принципе нормально, — пожал плечами Роман. — Только он за Ничку очень волновался.

— У него там не было конфликтов? В части, я имею в виду. Андрей ничего не рассказывал?

— Вроде нет. Деды, известное дело, всех новичков гнобят, но Андрюху как раз не трогали. А почему вы спрашиваете?

Я еще не успела придумать ответ, как парень решительно отмахнулся:

— Нет, в эту сторону можете даже не думать.

— Как далеко мог зайти Андрей, если его загнать в угол? Что он будет делать в экстремальной ситуации? К кому обратится за помощью?

Если раньше Роман сходу отвечал на все мои вопросы, тот тут вдруг решил взять паузу. Он снял очки и начал неторопливо протирать их подолом футболки. Я терпеливо ждала, неспешно помешивая кофе. Наконец, он водрузил очки на нос и медленно, словно проверяя каждое слово, сказал:

— С этой стороны я совсем не знал Андрюху. Когда Ничку ранили, он просто с цепи сорвался. Почти не спал — не мог спать. Искал инфу в инете, кому-то звонил, писал. Он ведь даже до приемной мэра дошел, депутатов на уши поставил, телевидение. Не случайно же к ней на консультацию приезжали профессора из Германии. Личная сиделка у Нички. Ни у кого нет, а у нее есть. Мне кажется, его и в армию убрали из-за того, что он такую бучу поднял тогда на телевидении.

Я насторожилась.

— Знаете, что. Посмотрите ту передачу, только полную версию, в интернете она есть. Вычищают, конечно, но если хорошо поискать, то найдете. Это все из-за того ток-шоу, — уверенно произнес Роман.

— Что «все» и из-за какого ток-шоу?

— А вы разве не знаете? Вообще-то, все началось раньше, с того самого с концерта, где ранили Нику.

Роман перевел взгляд на телевизионный экран, где некто полузнакомый, доверительно присев на краешек сцены, улыбался залу, и начал рассказывать…

* * *

Это он, Роман, во всем виноват, из-за него они оказались рядом с концертным залом. Но кто же мог знать, что в тот день там будет проходить концерт Ратника? Хотя можно было догадаться — афиши расклеены по всей Москве.

Концерт уже начался, и толпа зрителей схлынула, но машины ДПС стояли от метро до концертного комплекса. И не только ДПС — росгвардия, полиция, автозаки.

Ничка сразу начала капризничать.

— Ты меня совсем не любишь, — выговаривала она Андрею.

— Конечно, люблю! — горячо возмущался он.

— А что ты готов для меня сделать?

— Все что угодно.

— Вот и попался! Билеты-то на концерт не купил, хотя и обещал.

— Обещал, каюсь, — Андрей развел руками. — Кто же мог знать, что их раскупят за один день?

— Наивный, он же звезда!

— Дурочка, какая же он звезда? — фыркнул Андрей. — Звезда — это Солнце или Альфа Центавра. А Ратник — даже не Луна, которая отраженным светом светит. Хотя он тоже какой-то отраженный, ненастоящий, что ли… Нет, ради тебя я на все готов, даже Ратника слушать, хотя…

— Действительно, ну его, этого Ратника, — поддержал друга Роман. — Его и так слишком много, из каждой машины твой Ратник в уши лезет. Давайте лучше по мороженому и домой.

Роман первым направился к киоску. Ребята двинулись следом. Тогда он и заметил, что за ними наблюдают из машины ДПС через открытое окно. Патрульный — мужичок средних лет и весьма упитанной комплекции — вальяжно развалился на сидении.

Потом рожа этого прапорщика будет повсюду мелькать вместе с фотографиями Ратника — в интернете, в телевизоре, в газетах, а его рассказы о случившемся в тот день станут все длиннее и нелепее.

Старший прапорщик Козлов действительно наблюдал за молодыми людьми на другой стороне проспекта. Он не слышал их разговора, но вполне мог предположить его содержание. На концерт ребятишки не попали — лопухнулись с билетами. Теперь выслушивают с покаянной рожей девчачье нытье. Хотя, похоже, девка покладистая попалась — не стала злиться долго… Вон, уже целуются. А теперь за мороженым в киоск направились.

Дежурств в дни концертов Козлов старался избегать, но не всегда получалось. Хуже было только стоять в оцеплении у стадиона, когда в Москву приезжал «Зенит». И здесь, и там толпы малолеток, но после концертов хотя бы без драк обходилось. Впрочем, это сейчас тихо, еще первое отделение не кончилось, а после концерта фанаты набегут к служебному входу — артистов провожать. А как увидят своего кумира — последние мозги растеряют, полезут толпой так, что придется спасать «звезду» от его же почитателей. А с этим Ратником всегда проблемы, потому что фанатов у него — как болельщиков во всей премьер-лиги, и все такие же отмороженные.

Ворча, Козлов проводил взглядом ребят до киоска с мороженым. У девчушки миндальная трубочка, у парней шоколадное эскимо, подметил прапорщик, чувствуя, как рот наполняется слюной. Мороженое он до сих пор любил, хотя и разменял пятый десяток. В детстве не наелся — оправдывал он себя. Вот и сейчас тяга к сладкому перевесила служебный долг.

Приоткрыв дверь, Козлов поставил ногу на асфальт и тут, как назло, ожила рация.

Вот ведь, зараза! В самый неподходящий момент.

«Скопление людей у метро. Проверить и доложить», — прохрипел начальственный голос.

Сообщение было адресовано непосредственно ему с напарником. Второй автомобиль ДПС, дежуривший с другой стороны служебного входа, резво сорвался с места и исчез в направлении станции метро. Козлов проводил машину меланхоличным взглядом, пару секунд посовещался с совестью и направился к киоску.

Ребята тем временем отошли в сторону.

— Смотри! — девчушка схватила парня за рукав.

Недоеденным эскимо она показала на дверь служебного входа, к которой быстрым шагом направлялся мужчина. Рабочий комбинезон, чемоданчик в руках — электрик или сантехник. В следующую секунду эскимо полетело в урну, а девчушка уже бежала к концертному комплексу.

— Стой! Куда ты? Там закрыто, — крикнули ей вслед ребята.

Рабочий тем временем скрылся за дверью.

Девчушка, не останавливаясь, победоносно оглянулась на парней:

— Закрыто, значит? Вперед!

«Твою ж налево, — выругался Козлов, — куда их понесло! Нельзя же!»

Он беспомощно взглянул на только что купленный огромный шоколадный рожок — не выкидывать же? — и с мороженым в руках потрусил следом за нарушителями.

Андрей пытался остановить Веронику, рассказывал дальше Роман, но она ничего не хотела слушать.

— Что они с нами сделают? Зато мы Ратника увидим и автограф возьмем! Сейчас как раз антракт будет. Этот вход прямо к гримеркам ведет, я знаю! — крикнула она и решительно взялась за ручку двери.

Роман с ними не пошел. Струсил? Да, наверное, можно и так сказать. Все, что произошло внутри, он знал со слов Андрея.

Наверх вела узкая лестница.

— На третий этаж, быстрее, — торопила Вероника.

Лестница закончилась небольшим холлом. Музыка здесь слышалась гораздо громче, чем внизу.

Они пробежали по узкому и пустому коридору, повернули направо и оказались в небольшом холле, от которого отходил другой, более просторный коридор, заканчивающийся широкой двустворчатой дверью.

— Там гримерки, — Вероника махнула рукой в сторону шеренги закрытых дверей, а дальше выход на сцену.

Музыка вдруг затихла, и дверь в торце распахнулась. Коридор сразу заполнился людьми. Первым вышел Ратник, за ним следовали двое охранников и высокая темноволосая девушка. И в тот же миг из-за угла навстречу Ратнику шагнул мужчина в комбинезоне. Резким движением он раскрыл чемоданчик, в его руке оказался пистолет.

— Нет! — завопила Вероника. Раскинув руки, она кинулась наперерез стрелку.

Андрей застыл на месте. Мозг, отказываясь верить в реальность происходящего, перестал подавать команды телу. Как же Андрей потом корил себя за промедление.

Словно в замедленной съемке он видел, как дернулась голова высокой девушки, взметая копну окрасившихся кровью темных волос, как на ее груди расцвело алое пятно. Как Вероника повисла на руках стрелявшего мужчины, но тот, не обращая на нее внимания, выстрелил снова. Как Ратник, схватившись за грудь, медленно оседал, заваливаясь на бок. Как один из телохранителей артиста почему-то бросился не к нему, а к упавшей девушке, а второй выхватил из кобуры пистолет и открыл ответный огонь. Ника и стрелявший мужчина упали.

Только почему выстрелы слышались еще и сзади?..

И тут ступор прошел. Одним большим прыжком Андрей подскочил к любимой. Та с удивлением разглядывала свою руку. Кровь яркими ручейками стекала с ее пальцев, собираясь в большую алую лужу на полу. Потом удивление в ее глазах сменилось страданием, черты лица исказились, и она потеряла сознание. Стрелок, не шевелясь, лежал рядом с ней. Он был мертв.

Андрей беспомощно оглядывался по сторонам. На том месте, где только что находился он сам, теперь стоял растерянный полицейский с пистолетом в правой руке и недоеденным мороженым в левой.

Ратник лежал без движения, нелепо раскинув руки. На его белоснежной рубашке расплывались два ярко-красных пятна. Темноволосая девушка пыталась подняться на колени, опираясь на стену. Рядом с ней хлопотал один из охранников, в то время как другой, осторожно опустив пистолет дулом вниз на вытянутой руке, медленными шажками приближался к Андрею.

И тут Андрей закричал.

Дальнейшие события он почти не запомнил. Откуда-то набежали люди. Кто-то пытался остановить кровь, кто-то неумело, но старательно делал искусственное дыхание. Все это время Андрей держал Веронику за руку, глядя ей в лицо, и умолял не умирать. Потом появились медики. Веронику и темноволосую девушку положили на носилки и быстро покатили к лифтам…

Я слушала Романа и одновременно думала о молодых людях. Оказались не в то время не в том месте. Бывает. К сожалению, слишком часто в нашей жизни. И вообще есть в нашем мире какая-то глобальная несуразность, если на долю молодых ребят выпадает столько горя. Строили планы на будущее, учились, любили, только начали жить и… Если эти удары судьбы — испытание, то не слишком ли жестоко подвергать совсем юного человека, фактически ребенка, таким «урокам»? Еще и без его согласия. Если наказание, то опять же — за что? Почему одних жизнь сурово карает ни за что, а другим прощается все? Но все это лирика, как говорил полковник Ремезов, которая в нашем деле лишняя. Зато в нашем деле нужны вовремя и правильно поставленные вопросы, ответы на которые я уже получила. Мне было абсолютно ясно, что Роман Андрея не видел ни вчера, ни сегодня.

Уходить я не спешила, хоть и понимала, что вряд ли услышу что-то еще, что поможет мне найти Андрея. Почему-то мне было интересно все, что рассказывал Роман. Из скупых официальных данных на листке бумаги Андрей начал превращаться в реального человека. И, надо сказать, весьма и весьма неплохого.

Вскоре Роман попрощался. Я проводила его взглядом и, позвонив оперативникам, направила их проследить за парнем. Не то чтобы я не верила юноше — верила, дело было в другом. Если Андрей не связался с другом до сих пор, то вполне возможно, свяжется в будущем.

Настало время для короткого доклада шефу.

— Плохо, — только и услышала я. И так и не поняла, к чему относилось это «плохо» — к ситуации в целом или к моим действиям. А уточнить полковник Ремезов не пожелал.

Вечером я нашла в интернете ту самую телевизионную передачу, о которой рассказал Роман. Смотреть ток-шоу целиком я не стала, ограничилась вырезанным фрагментом.

Первое, что я увидела, был огромный портрет, украшавший студию.

Сейчас я вспомнила этого артиста. Даже мне, совершенно равнодушной к популярной музыке, не удалось остаться в стороне. От его фотографий, песен, клипов, интервью невозможно было укрыться. Он, как ураган или землетрясение был повсюду.

— Итак, мы вернулись в студию после перерыва, — говорил ведущий. — Сегодня мы обсуждаем трагическое событие — гибель замечательного артиста, поэта, философа. Вся наша страна глубоко переживает смерть этого великого человека. Во всех городах люди оплакивают эту невосполнимую утрату. Его любили везде — в Москве и Новосибирске, Калининграде и Краснодаре. Его песни были понятны всем. Сейчас во всех городах люди приносят цветы, зажигают свечи и поют его песни, роняя слезы. Сегодня, когда я шел на передачу, я видел много слез, много слез я вижу и в нашей студии. Мы, наша редакция, наши сегодняшние гости, скорбим вместе со всем миром. Давайте же сегодня отдадим должное этому великому артисту.

Ведущий картинно вздохнул.

— Сейчас я хочу дать слово старшему прапорщику Семену Михайловичу Козлову. Именно он остановил убийцу. Расскажите, что произошло в тот день.

Козлов — упитанный остроносый человек в нелепом костюме (с чужого плеча что ли?) — чувствовал себя скованно.

— Я выполнял патрулирование в районе концертного зала, — заученно начал он, — когда увидел, как пара нарушителей — молодой человек с девушкой — вошли в помещение концертного комплекса через служебный вход. Я последовал за ними. Как раз закончилось первое отделение концерта, и артисты вышли на перерыв. На третьем этаже я увидел мужчину с пистолетом, который выстрелил несколько раз в Ратника. Девушка попыталась помешать убийце, она бросилась прямо на стрелявшего, поэтому следующие выстрелы он выполнил, плохо прицелившись. В результате ранил кого-то из артистов.

— Но вы не растерялись, — подсказал ведущий.

— Я не растерялся, — повторил Козлов. — Я быстро оценил обстановку и выстрелил в преступника, но одновременно со мной огонь открыла охрана Ратника. Они и ранили девушку.

— Неправда! — раздался крик из зала. — Тот человек стрелял не в Ратника, он целился в девушку, которая была вместе с певцом. И не выглядел он сбрендившим садистом, как хотят его тут представить. Вранье все это!

В зале поднялся ропот.

— Зал, тише! — шикнул на зрителей ведущий. — Молодой человек, представьтесь, пожалуйста.

Камера показала крупным планом выпрямившегося во весь рост молодого человека. Прежде чем он представился, я узнала Андрея Крылова.

— Я был там, в тот самый момент… — громко сказал Андрей.

— А-а-а… значит, вы и есть тот нарушитель, пробравшийся через черный вход? Как себя чувствует ваша подруга? Она была ранена?

— Вероника в коме, состояние тяжелое.

Холеное лицо ведущего скорбно вытянулось.

— Сочувствую вам. Может быть, нужна помощь?

— Спасибо. Вчера из Германии прилетел нейрохирург. Может, помощь нужна родителям Вероники, я не знаю. Я сюда пришел не ради помощи. Я хочу рассказать правду. Все было не так, как говорит Козлов. — Зал снова загудел встревоженным ульем. — Тот человек вовсе не собирался убивать Ратника, он стрелял в его спутницу. Если бы Вероника не налетела на стрелка, Ратник, скорее всего, остался бы жив. А Веронику застрелил Козлов, не охрана певца. Я все видел…

Первым не выдержал Козлов.

— Да что ты видел? — сорвавшись с места, он бросился к Андрею. — Кому вы верите? Мне, сотруднику полиции, или этому молокососу? Меня к награде представили!..

Подоспевшая охрана с трудом оттащила разбушевавшегося прапорщика.

И вот тут в зале началась полная неразбериха. Одни кричали об обмане, другие считали, что Андрей сошел с ума, кто-то ругал невоспитанную молодежь, кто-то — нерадивых ментов, стреляющих в малолеток. Ведущий пытался утихомирить зрителей, но получалось плохо: его голос тонул в неутихающем гвалте. Люди вскакивали с мест и бежали на сцену.

Каким-то образом Андрею удалось завладеть микрофоном.

— Я всего лишь хочу рассказать правду, — крикнул он. — Кто-то ведь должен это сделать, когда вокруг одно вранье!

Следующий кадр запечатлел, как ведущий скрестил перед камерой руки и рявкнул раздраженно:

— Эфир закончен. Охрана, выведите молодого человека.

Несмотря на поздний час, я заварила чай. Все равно не засну, слишком насыщенным оказался сегодняшний день. Но, по крайней мере, теперь я могла предположить, почему личность Андрея Крылова заинтересовала шефа: все дело в гибели Ратника.

Я взяла первый попавшийся клип певца. Специально не стала смотреть с телефона, вывела изображение на большой экран, подключив хорошие звуковые колонки. Видеоряд и звук были шикарными — сразу видно, работали профессионалы. Визуальные эффекты, сам певец, снятый крайне выигрышно, крупные планы восторженных и плачущих зрителей на концертах — все вместе даже на меня произвело впечатление, а ведь я — человек подготовленный. Когда Ратник пел «протяни руку», зал в едином порыве вскинул руки к сцене, и я вдруг почувствовала, как моя рука дернулась к экрану. Этот человек мог делать с залом все, что пожелает.

Потом, вспомнив, чему меня учили, я нашла выступление Ратника на концерте — не нарезку, сделанную профессионалом, а выступление целиком, снятое любительской камерой — и просмотрела его без звука. Затем отдельно прослушала звуковую дорожку, без изображения. И вот тут вся магия исчезла. Неплохой певец с хорошим голосом и техникой, удачный репертуар, но не более. Не уникальный, не особенный, просто один из. Не было в нем той особой харизмы, способной заставить зал плакать. Откуда же такое поистине магическое воздействие на зал? И, конечно же, я не поверила Андрею, что убить хотели не Ратника.

День второй. В логово к чудовищу

— Зачем тебе ехать в часть? — сварливо осведомился шеф.

Мой утренний доклад он выслушал, ни разу не перебив и не уточнив ни один из моментов. Это был плохой признак — значит, работа сделана не так, как ему хотелось. Обычно после столь долгого молчания следовал сокрушительный разнос, но сейчас шеф не произнес ни слова. Тишину в кабинете нарушало лишь тиканье настенных часов. Вскоре к нему присоединилось постукивание авторучкой по столешнице. Это был признак замешательства — как будто бы всегда и во всем уверенный полковник Ремезов сейчас в чем-то сомневался. Хотя, скорее, в ком-то — во мне. Как иначе расценить это недовольное «зачем тебе ехать в часть»? Я что — в салон красоты отпрашиваюсь?

— Здесь у нас все схвачено. Оперативники дежурят у дома Андрея, следят за его матерью и другом, Демин остался в больнице на ночь. В городе Крылова нет. Хотя должен быть. Некуда ему больше податься.

Полковник молчал.

— Мы не знаем причину, по которой парень покинул часть. Не знаем обстоятельств, при которых это произошло, — я старалась говорить убедительно. — Может, он вообще никуда не убегал, и в части до сих пор, — добавила я.

Зря я это сказала.

— Ну да, — хмыкнул Ремезов. — И начальник части решил побеспокоить серьезных и очень занятых людей шутки ради?

— Вот этого не знаю. Знаю только, что в городе Крылова нет, — продолжала упорствовать я. — А чтобы понять, почему нет, мне нужно побывать там, откуда он сбежал, и пообщаться с теми, кто может пролить свет на побег.

— Якобы побег, — неожиданно для себя добавила я.

Шеф побарабанил пальцами по столу, потом встал и подошел к окну, которое выходило на набережную. Мне так не повезло: из окна своего кабинета я могла видеть лишь порядком захламленный внутренний двор здания.

Полковник всегда смотрел на город, когда размышлял. Что именно в данной ситуации требует размышления, я не понимала, но ему виднее. Проводив взглядом плывущий по реке кораблик, шеф вернулся за стол.

— Ладно, езжай, — разрешил он. — Отдел не светишь. Вечером доложишь.

Четыре часа спустя моя машина остановилась перед массивными железными ворота, выкрашенными в зеленый цвет. На каждой створке ворот, прямо по центру, была приляпана некогда красная пятиконечная звезда. Сейчас краска облупилась, проступила ржавчина. «Контрольно-пропускной пункт» — гласила выцветшая табличка на дверях здания размером с собачью будку.

Пропустили меня легко — видимо, шеф позаботился. Молоденький солдат с автоматом наперевес быстро проверил мои документы, отдал честь и с видимым усилием нажал на рычаг. Ворота содрогнулись и с жутким скрежетом отъехали в сторону, впустив мою машину на территорию части.

Я припарковалась на местной стоянке, втиснувшись между черным «Ниссаном» и серым «Вольво». Спустя десять минут я уже переступала порог кабинета подполковника Ершова — главного после Бога в этом захолустье. А еще через десять минут у меня создалось впечатление, что я смотрю давно поставленный и уже порядком поднадоевший зрителям спектакль, а именно — арию командира части.

Невысокий, крепенький с красной щекастой физиономией любителя коньяка и женщин подполковник Ершов долго распинался о роли армии в нашем обществе, выражал озабоченность историческим моментом, сетовал на уровень физической подготовки современных призывников и их низкие моральные качества. Слова были правильными, но не было в его глазах воодушевления, а в голосе искренности, он словно твердил заученную роль. В нужных местах он вскакивал с кресла, изображая волнение, либо задумчиво проходил по кабинету, демонстрируя заинтересованность. Однажды, в особо доверительный момент, он подсел ко мне за длинный офисный стол и, обдав волной дорогого одеколона, попытался обнять за плечи.

Мне это надоело.

— Значит, у вас все прекрасно и проблемы исключительно в самом Крылове?

— Конечно! — Ершов вновь подсел ко мне. — Искренне рад, что вы меня понимаете! Семья, школа не подготовили парня к армейской службе! В этом наша беда. Современная молодежь…

— Но в таком случае, — прервала я разглагольствования подполковника, — мне тем более хотелось бы увидеться с сослуживцами Крылова. Ведь именно им он мог рассказать о своих проблемах и ближайших намерениях. К тому же, хотелось бы убедиться, что с вашей стороны предприняты все возможные действия по поиску пропавшего.

Подполковник расплылся в фальшивой улыбке:

— Мы всегда открыты для сотрудничества с органами правопорядка.

Через пять минут я была отпущена с заверениями в полном содействии: «Все, что угодно, от моего кабинета и до плаца, от полигона и до кухни, разговаривайте, смотрите, расследуйте, нам скрывать нечего». В сопровождении юного лейтенанта Бражника — того самого Бражника, чей рапорт я читала вчера утром, и который теперь испуганно косил на меня глазами, — я добралась до казармы.

Три подстриженных под ноль балбеса — длинный с большими ушами, маленький с веснушками и курносый с густыми черными бровями — уже поджидали меня на трех составленных в ряд стульях, и ни в какую не желали идти на откровенный разговор. Только пялились на мои коленки. Сейчас, по прошествии нескольких часов, превосходная идея одеться поженственнее, дабы развязать языки отвыкших от женского общества юнцов, уже не казалось мне такой замечательной — от короткой юбки и высоких каблуков были одни неудобства.

Через приоткрытое окно с плаца доносилось бодрое «ррраз-два», а в самой казарме витал удушливый запах пота и грязных носков.

— Значит, ничего вам не говорил, о себе не рассказывал, планами своими не делился?

Я прошлась вдоль тесно составленных одинаковых двухъярусных кроватей.

— Вот эта койка Крылова? — я показала на верхнюю кровать.

— Да, — утвердительно кивнул длинный.

— А ты вот здесь, рядом? А вы двое внизу? И вы тут мне будете втирать, что целый месяц ни о чем не разговаривали?

— Не, ну почему же, — протянул маленький. — Разговаривали, конечно. О футболе говорили, о кино, о играх…

Я почувствовала, что начинаю заводиться. С таким трудом выбить эту поездку и вернуться ни с чем я никак не могла… Но если так пойдет дальше, докладывать вечером мне будет нечего.

— Только не говорите, что Андрей вам не рассказывал о своей девушке.

— Рассказывал, — буркнул длинный, уставившись на свои сапоги.

— Нет, — одновременно с ним ляпнул маленький, предварительно скосив глаза на маячившего у окна лейтенанта.

Тот старательно делал вид, что происходящий разговор его совсем не интересует. Слишком старательно. Похоже, мы ступили на запретную территорию, и пока я не уберу эту дуэнью в лейтенантских погонах, об откровенности можно не мечтать. Не зря подполковник полчаса поил меня мерзким растворимым кофе и развлекал пустыми разговорами — за это время ребят наверняка как следует натаскали, о чем можно и о чем нельзя болтать.

Я решительно подошла к лейтенанту:

— У вас наверняка есть важные дела, благодарю за помощь и не смею задерживать.

Дождавшись, когда за ним закроется дверь, я повернулась к «балбесам»:

— А теперь поговорим открыто. Что здесь происходит? Только больше не врите, у меня нет времени на ваше вранье. И у Андрея нет времени.

Ребята с сомнением переглянулись, но продолжали молчать, опустив головы.

— Если сейчас вы не поможете мне, я не смогу помочь Андрею. Вы не думали, что он мог попасть в беду? Вы же потом всю жизнь будете казнить себя. Потому что это произойдет по вашей вине.

Первым не выдержал длинный. Откровения полились из него потоком, видимо, парню давно не терпелось выговориться.

…Они приходили ночью, в два часа: Бабай, Дед и Кусок. В это время никто в казарме не спал. Боясь пошевелиться, прислушивались к малейшему шороху. Ждали, когда скрипнет дверь, в светлом проеме появится темный силуэт и гнусавый голос прошепчет: «Ну, кто тут у нас сегодня плохо себя вел?» Тяжелые шаги звучали в ночной тишине похоронным набатом, скрип казенных ботинок терзал душу, резкая вонь дешевого одеколона казалась запахом могилы. Но мучительнее всего был голос: «Тук-тук, тук-тук, тук-тук».

Остановились? Нет, идут дальше.

«Тук-тук, тук-тук…»

Опять остановились.

Как же страшно!

И сколько ни вжимайся в подушку, сколько ни укрывайся одеялом, ужас не отпустит.

«Сегодня плохо себя вел…» — Бабай всегда тянул время, наслаждаясь секундами чужого страха. Знал, что все застыли и ждут. Как же долго тянутся секунды. Наконец, раздавался гнусный смешок и следом приказ: «Берите этого».

Кого?! Неужели… Ох…

И вот уже кого-то выволакивают из постели, с глухим стуком бросают на пол. Короткий вскрик — заломили руки, сдавленный стон — грязный носок засунули в рот, гулкие шаги — потащили на расправу.

Можно выдохнуть — сегодня не твоя очередь. Накрыть голову подушкой и стараться не думать о том, что сейчас происходит в душевых. А когда отпустит нечаянная радость пополам со стыдом, попытаться заснуть…

— Но вас же больше? Почему вы это терпите? Почему не жалуетесь офицерам? Старшине? — не вытерпела я.

— Кому? — горько усмехнулся длинный. — Старшине? Бабай, Дед и Кусок — это и есть старшина и сержанты. А лейтенанта нашего вы только что видели, он сам их боится. Все офицеры, вплоть до командира части, знают об этом, жаловаться бесполезно. Только все делают вид, что ничего не происходит.

— Бабай действует по принципу «разделяй и властвуй», — вступил в разговор чернявый. — Моя мать психолог, я немного понимаю в этих штучках. Днем нас постоянно стравливают, чтобы мы не объединились. Если бы мы были единым коллективом, им было бы намного труднее, но нам не дают стать коллективом. Каждый из нас сам по себе, и сам за себя. Выбирают самых слабых, самых беспомощных, а остальные лишь рады, что не их.

— Да, все так и есть, — поддержал приятеля длинный.

Веснушчатый лишь горько вздохнул, соглашаясь.

— В части есть психолог, доктор Бродский. Нам говорили, он здесь для того, чтобы помочь новобранцам адаптироваться, — продолжил свои откровения длинный. — Но от него никакой реальной помощи, только тесты, тесты, тесты.

— Тесты? — удивилась я. — В армии?

— Ага, — подтвердил чернявый. — Личностные, оценка тревожности, оценка интеллекта и много чего еще. А также энцефалография, томография, ультразвуковая допплерография …

— Забавно. Вот уж не думала, что в обычной воинской части все это делают. Андрею от этого вашего Бабая тоже доставалось? Хотя, как мне рассказывали, Крылов не производил впечатление слабого и беспомощного.

— Доставалось, — кивнул чернявый. — Особенно в последнее время. В последний месяц вообще всем доставалось, эти шакалы совсем озверели. Дней за пять до того, как Андрюха из части рванул, еще двое пацанов из соседнего взвода в бега подались, не выдержали. И недели три назад еще один случай в части был.

— Что-то многовато, — удивленно протянула я.

— Ага. Даже деды удивлялись, — веснушчатый кивнул и шмыгнул носом.

— Я тоже слышал, — подхватил длинный. — Уж на что, говорили, наша часть знаменита побегами и самоволками, но сейчас совсем уж запредельно стало. Чуть ли не каждую неделю...

— Андрюху недавно сильно избили, — оборвал его чернявый. — Но…

— Но?

— Я хотел сказать — Андрюха не был слабаком. Он единственный из нас, кто вступился за Рыжика. Кусок тогда сказал: ну раз ты такой борзый, то вместо него и пойдешь, Кусок не выносит, когда ему перечат. С тех пор он Андрюхе проходу не давал, совсем озверел. Даже Бабай — он в этой троице живодеров главный — Куска одергивал, я сам слышал, как он говорил ему, что покойники в части никому не нужны.

— Так Андрей сбежал из-за издевательств?

— Возможно, — помолчав, сказал длинный. — А возможно и нет.

— У него что-то с девушкой случилось, — подал голос чернявый. — Андрюха убежал в четверг ночью, под утро. Я слышал, как он уходил, только думал, что он просто в туалет пошел или еще куда. А в среду он разговаривал по телефону с кем-то из домашних, был очень расстроен. Нет, даже не расстроен, а озадачен, что ли. Сказал что-то типа «ерунда какая-то, как это может быть не Ника»…

— Именно так и сказал?

— Вроде. Он это себе под нос буркнул, уже после телефонного разговора.

— Нам вообще-то не положен мобильник, если запалят — отберут, но Андрей сумел спрятать. Он каждый вечер домой звонил, — быстро добавил веснушчатый.

Парни явно перепутали четверг с субботой, но я не стала их поправлять и только спросила:

— Как вы думаете, куда Андрей мог отправиться, когда вышел из части?

Ребята пожали плечами. В поселок нельзя, там все на виду, да и бессмысленно, не скроешься. Дорога ведет на железнодорожную станцию, но по ней ездят только военные — попутку не поймаешь, а пешком далеко. Вокруг лес на много километров вокруг. Но через лес можно выйти на городскую трассу и там поймать попутку. Да, скорее всего, через лес он и рванул. И начальство так решило, раз стали искать Андрея в лесу. Ведь целый день лес прочесывали с собаками, да вертушка над лесом летала постоянно.

— Вы нам поможете? — Чернявый вдруг поднял на меня глаза, полные надежды.

Когда я училась в академии, нас вечно гоняли по тестам: предлагалась ситуация, максимально приближенная к реальной. Задание напоминало локацию в компьютерной игре, которую необходимо пройти. Иногда нам предлагали квест, где требовалось изрядно пошевелить мозгами, иногда это были задания по выбору наилучшей тактики и стратегии, иногда просто требовалась хорошая реакция. С одними заданиями я справлялась лучше, с другими хуже, но справлялась всегда и никак не ожидала засады, которую нам устроили на контрольном тесте. Нас поставили перед выбором — выполнить задание или спасти группу подростков. Или — или. И пусть подростки были всего лишь строчками программы и пикселями на экране, но проигнорировать призыв о помощи я не смогла. Тест я провалила, как и еще пара таких же расчувствовавшихся недотеп. Справившиеся с заданием смотрели на нас свысока. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что это была проверка на эмпатию, с которой справились всего три человека из группы. И вот сейчас: «Вы нам поможете?»

Конечно, я постараюсь помочь, только что я могу? Поговорить с Ремезовым, чтобы он надавил на свои рычаги, составить официальный рапорт, написать анонимный пост в телеграмме — и все. Я даже с журналистами не могу связаться. Обманывать парней я не хотела.

— Ребята, я попробую, честно попробую. Но моя работа — это, прежде всего, найти Андрея. Однако, раз уж я здесь оказалась, то вашему психологу мозги вправлю прямо сейчас.

Отпустив повеселевших ребят, я дала задание Ганичу и решительно двинулась к больничке. Воображение рисовало мне этакого монстра без стыда и совести, который как клещ присосался к воинской части. Карьериста от науки, беззастенчиво использующего мальчишек для будущей диссертации. Я шагала мимо плаца, по которому маршировали новобранцы, мимо газонов, где такие же стриженые наголо пацаны с длинными тонкими шеями, торчащими из форменных воротничков, подстригали траву и красили ограду, и пылала праведным гневом. Но я и представить не могла, с чем мне предстоит столкнуться.

За очередной казармой на открытой площадке стоял вертолет. Что-то он большеват — прикинула я. Рассудив, что местный эскулап от меня никуда не денется, я решительно зашагала к вертушке.

Это была какая-то из бесчисленных модификаций МИ-8 — машины, явно не предназначенной для поиска сбежавших. Меня разобрало любопытство. Оглядевшись вокруг — никого, только пацаны вдалеке красили ограду, уже приближаясь к многострадальным воротам — я осторожно потянула за дверную ручку. Дверь отошла в сторону. Тогда я скинула туфли, чтобы не мешали, и забралась в кабину.

Вот это да! Настоящий летающий госпиталь! Отсек представлял собой реанимационный медицинский модуль. К застеленной зелеными простынями койке была подведена вся необходимая аппаратура — приборы искусственной вентиляции легких, подача кислорода, дефибриллятор, еще какие-то неопознанные мной медицинские аппараты. Все в полной боевой готовности, как сказал бы опереточный командир части, хоть сейчас под наркоз и на стол.

Конечно, в последние годы армию перевооружили-переоснастили, вложили большие деньги, но я никак не думала, что настолько большие. Как-то не по чину простой воинской части иметь свой летающий госпиталь. Да и зачем?

— И кто же это тут без допуска по объекту шляется? — неожиданно раздался за моей спиной добродушный бас. — Военную технику разглядывает? Дисциплину нарушает?

Я повернулась. Передо мной стоял плотный мужичок средних лет с моими туфлями в руке. Летчик?

— Ваша машина? — спросила я.

— Моя.

Достав удостоверение военной прокуратуры (да, есть у меня и такое, взяла именно для подобных случаев), я потребовала журнал полетов.

— Прокурорская проверка, — коротко ответила я на его недоуменно поднятые брови.

Разбирать каракули в журнале было непросто. Я открыла последнюю заполненную страницу и начала отлистывать назад.

— Что вы ищите? — не вытерпел он. — Скажите, я покажу.

— А вы сами как думаете? Что я могу искать? Что тут у вас недавно произошло? — в моем голосе появилась типично казенная сварливость.

— Так бы сразу и сказали, — погрустнел летчик. Сунув мне мои лодочки, он взял журнал и быстро нашел нужную запись.

— Пожалуйста. У меня все заполнено. Вот первый вылет — 14:45, четверг, осмотрено три квадрата, — он потыкал толстым пальцем в первую запись на странице. — Далее перерыв на отдых и дозаправку, затем еще три квадрата, — его палец опустился ниже. — Вот ночные вылеты. Все по регламенту.

Летчик перевернул страницу.

— Пятница. Утренний вылет 7:20, в 9:45 обнаружили объект, в 10:30 взяли на борт. У меня все в порядке.

— Взяли объект на борт? — не поняла я. — Какой объект?

Летчик тоже непонимающе уставился на меня. Постепенно удивление в его взгляде сменилось подозрительностью.

— Жалоба на вас, — слегка надавила я. — Вы уверены, что взяли того, кого нужно?

— Ну уж не знаю, кого им нужно, — сварливо пробурчал летчик. — Кто по лесам бегал, того и взяли. А как звать — нам не говорят. У нас все по номерам.

Он ткнул пальцем в шестизначный номер в журнале:

— Номер видите? Вот его и взяли. Сам Бродский в машине был, он парня в порядок приводил — два раза дефибриллятор включали. Он и сдавал бедолагу в лабораторию Верховскому. Мое дело сутки над лесом полетать, объект на борт принять, и в лабораторию отвезти.

Лабораторию?

Я вообще перестала понимать, что здесь происходит. Или к Андрею все это не имеет никакого отношения, или его переправили в какую-то лабораторию. Как говорится, одно из двух. Но зачем тогда часть объявила его в розыск как беглеца?

— Журнал я изымаю, — решительно заявила я, засовывая журнал в сумку. — Без возражений.

Летчик сначала дернулся, но, увидев, как я пишу расписку на бланке прокуратуры, отступил.

Повидать доктора Бродского теперь я жаждала с куда большей силой. Спрыгнув на землю, я надела туфли и решительно зашагала в сторону медпункта.

В тесной приемной пожилая фельдшер пила чай и листала гламурный журнал. На подоконнике бубнил радиоприемник, передавая мировые новости, которые в последнее время становились все хуже. Будто какой-то триллер или хоррор по радио зачитывали. В Тихом океане бушевал очередной ураган, Европа вооружалась и усмиряла стычки местного населения с мигрантами, становившиеся все яростнее. Банкиры в преддверии финансового кризиса выбрасывались из окон, начальник управления военной разведки США застрелился, но перед этим поведал о приближающемся конце света и визите инопланетян.

Я поздоровалась.

— Приема нет, — не отрывая глаз от журнала, буркнула фельдшер.

Банальность вырвалась сама собой:

— Вы и с больными столь же вежливы или только с проверяющими из прокуратуры?

Помахав удостоверением перед ее носом, я велела открыть все помещения. Тетка залопотала про отсутствие врачей, без которых она не имеет права меня пустить, но я с таким ожесточением глянула на нее, что она замолчала и отправилась за ключами.

Хозяйство было небольшим, но любопытным. Лазарет на шесть коек, ныне пустой, изолятор и процедурная меня не заинтересовали. Помещение со сложной медицинской аппаратурой вызвало лишь удивление, зато в кабинете с надписью «Бродский В.В.» на двери я расположилась надолго. Я была уверена: здесь меня ждет много интересного. И, прежде всего, шкаф с медицинскими картами.

Как оказалось, на всех медицинских картах был проставлен шестизначный индекс. Я нашла номер, записанный в полетном журнале, и достала нужную папку. Это была карта Андрея Крылова. Первая страница выглядела знакомо. Ее копия сейчас лежит в моем личном сейфе в розовой папке с пустым белым прямоугольником в углу.

Сначала шли результаты многочисленных анализов: кровь, кардиограмма, энцефалограмма, еще какие-то медицинские параметры — нет времени разбираться. Дальше были собраны результаты тестов — непонятная аббревиатура, значочки-закорючки. Завершало всю эту китайскую грамоту пространное заключение. Я быстро пробежала его глазами, но мало что поняла. Ладно, изучу, когда будет возможность.

Я перевернула последнюю страницу. И вот тут глаза мои полезли на лоб. Это был акт приема-передачи, иначе и не скажешь. Вверху страницы под датой пятницы красовалась размашистая надпись: «Переведен в ЦМСЧ 77». Далее следовало краткое «сдал» за подписью Бродского В.В. и не менее краткое «принял», под которым стояла загогулина с расшифровкой «д.м.н. полковник Верховский К.А.».

Я вытащила наугад несколько карт и быстро пролистала их. Все то же самое. По мере того, как докторские каракули превращались для меня в осмысленный текст, вставала ужасающая картина: местный эскулап действительно тестировал новобранцев. Только он вовсе не собирался облегчить ребятам прохождение службы с помощью достижений современной психологии. Наоборот, он отбирал потенциальных кандидатов для травли и издевательств, которых затем троица садистов Бабай, Дед и Кусок доводили до финиша — побега.

Но зачем? Что за бесчеловечный эксперимент он здесь ставил?

Мои размышления прервал звонок Ганича. Наш гений справился с моим заданием — сравнил данные по побегам в этой воинской части с соседними. Как я и предполагала, здесь беглецов было намного больше. Ганич назвал фамилии сбежавших за последний год. Я вывалила на стол все бумаги доктора на стол и нашла нужные документы. Как и в случае с Андреем, все беглецы были пойманы на вторые сутки и переведены в ЦМСЧ 77. Однако медицинские заключения у этих ребят отличались от того, что было написано в карте Крылова. В отличие от этих ребят Андрея Бродский считал абсолютно бесперспективным для дальнейшей разработки. Так вот, видимо, что означал тот вопрос и надпись «проверить» на листке в деле Андрея.

Ну что ж, одной загадкой меньше.

* * *

Высокие деревья по обеим сторонам трассы слились в сплошную зеленую стену, и я чувствовала себя гончей, несущейся по следу в бесконечном зеленом коридоре. Нетерпение гнало меня вперед — ответы были близки, нужно лишь протянуть руку, вернее, доехать. Но, главное, кто оказался прав? Мысленно я погладила себя по голове. Шеф ищет парня в городе, а я найду его там, где никто не ожидает. Только бы найти живым!

ЦМСЧ 77 в узких кругах носила название Санатория и находилась в полутора часах езды от воинской части. Об этом мне рассказал вездесущий Ганич, пока я выжимала из своей «ласточки» все, на что она была способна. Поведал он мне и историю Санатория, которая началась еще во времена Николая Второго. Тогда заведение являлось больницей для высшего командного состава и русской аристократии. В советский период здесь уже поправляли здоровье герои труда и важные чиновники. Поговаривали, что попасть в Санаторий было сложнее, чем в знаменитую Кремлевскую больницу, а результаты лечения намного превосходили результаты «Кремлевки» и были просто фантастическими.

Долгие годы эта чудо-больница наряду с космической медициной и Мавзолеем находилась в ведении секретного 3-го Главного управления Минздрава, эстафету от которого перехватило не менее секретное Федеральное медико-биологическое агентство.

В свое время в ЦМСЧ 77лечились Сталин, Хрущев, Андропов. Здесь не раз вытаскивали с того света Брежнева, и если бы не мастерство местных эскулапов, то эпоха Ельцина закончилась бы на несколько лет раньше. Да и цветущий вид нынешней номенклатуры — тоже заслуга врачей Санатория, а вовсе не пластических хирургов, как думают обыватели. Иногда в Санаторий удавалось попасть и лидерам других стран, а вот на какие услуги и уступки для нашего государства они шли ради этого, история умалчивает.

В отличие от советских времен в наши дни многое решают деньги. Поэтому сейчас в Санатории можно встретить олигархов, банкиров, обласканных властями артистов и прочий «цвет нации».

Доктор медицинских наук Константин Верховский действительно значился в списках сотрудников ЦМСЧ 77 и был личностью засекреченной и весьма любопытной. Даже Ганичу потребовалось время, чтобы найти нужную информацию. Но дороги до Санатория ему вполне хватило, чтобы я знала о Верховском все. Или почти все.

Родился в Москве в семье научных работников. Мать — биохимик, отец — физик, но более примечательным оказался дед — профессор нейрофизиологии, стоявший у истоков этой науки, который и привил внуку интерес к медицине. Окончил Первый Московский медицинский институт, лечебный факультет, интернатура и аспирантура там же. Практически сразу после окончания аспирантуры защитил кандидатскую диссертацию по нейрофизиологии, длинное и сложное название которой мне мало что сказало. Через восемь лет — докторская, тема которой была засекречена настолько, что Ганич почти опустил руки. «Я, конечно, рано или поздно найду этот диссер, но стоит ли он таких усилий?» — пробурчал Леонид.

Семьи у Верховского не было, видимо, доктор принадлежал к тому сорту людей, о которых говорят «женат на науке». Только вот о «науке» практически ничего и не было известно. Даже Ганич со всем своим виртуозным владением информацией пока не смог ничего нарыть о последних разработках ученого. По косвенным признакам можно было предположить, что нынешние интересы Верховского лежали в области самого передового края нейробиологии.

Интуиция подсказывала мне: за такой секретностью наверняка прячется какая-то гнусность. А если я права, то Андрея надо выручать. И выручать срочно. Не впервые наука, медицина в частности, прикрываясь самыми благими намерениями, занималась вивисекцией. Не надо далеко ходить за примерами — мы еще долго не забудем Вторую мировую и эксперименты нацистов. И здесь, как подсказывало мне чутье, творилось нечто столь же отвратительное, после чего захочется вымыть не только руки, но и память.

Предаваясь мрачным мыслям, я вышла из машины возле высокого, выше человеческого роста, бетонного забора, за которым в глубине сада стояло четырехэтажное здание с портиком и белыми колоннами. Опять КПП, только намного серьезнее — не желторотые пацаны-первогодки, а матерый, уверенный в себе контрактник. И здесь меня никто не ждал.

Оказавшись у цели, я вдруг засомневалась: а стоит ли вваливаться неподготовленной, без тщательно разработанной легенды? Когда мы не уверены в следующем шаге, то обращаемся к ведущему группы. Но сейчас старшей была я. Что делал ведущий, оказавшись в тупике? Обращался к шефу.

Ох, как же мне не хотелось звонить полковнику…

Пересилив себя, я набрала начальство. Ремезов скинул звонок. Итак?.. Посоветоваться с более опытным Деминым? Ну уж нет! Но тогда остается либо вернуться ни с чем, почувствовав себя полной неумехой, не готовой к самостоятельной работе, либо лезть напролом в надежде на великое русское авось.

Выручила меня очередная порция информации от Ганича — чем не повод поговорить. Леонид выслушал меня, помолчал (я так и видела, как он раскачивается на стуле, запустив пятерню в лохматые кудри) и, наконец, выдал:

— Лучше бы посоветоваться с шефом, но если решишь лезть в логово к чудовищу, то, вот тебе вводные. Во-первых, сейчас к КПП подъедет кортеж из «скорой» с пациентом и трех машин с охраной и родственниками. Во-вторых, на КПП с ночи воскресенья не работает камера. Заявка на ремонт отправлена, но камеру пока не починили, так что можно незаметно проскочить внутрь вместе с толпой.

Поблагодарив Леонида, я оставила короткое сообщение шефу и решила действовать на свой страх и риск. К чудовищу, так к чудовищу.

— К полковнику Верховскому.

Здоровенный охранник в камуфляже окинул меня цепким взглядом и то ли спросил, то ли констатировал:

— Пропуск.

— Чего нет, того нет. Такой не подойдет?

Я вложила в огромную лапищу удостоверение сотрудника ФСБ.

Охранник внимательно изучил документ и так же лаконично осведомился:

— Вас ждут?

— Сомневаюсь, — я покачала головой. — Хотя все возможно.

— Подождите, я выясню, — коротко бросил охранник, пропуская меня в помещение КПП.

Я оказалась во вполне респектабельном холле. Длинные кожаные диваны вдоль стен, пара глубоких кресел в углу, отгороженных стойкой с растениями — этакий уединенный закуток для конфиденциальной беседы с врачом. Журнальный столик с периодикой и бутылками минералки, раскидистые фикусы, призванные придать помещению уют. Прямо напротив входа виднелась вторая дверь, ведущая на территорию Санатория. Наверняка, запертая и охраняемая.

Приветливо кивнув смутно знакомой даме в кресле — актриса? — я уселась на диван и подхватила со столика первый попавшийся журнал. «Пластическая хирургия»? Отлично. Сделав вид, что разглядываю фотографии скроенных заново красавиц, я принялась незаметно осматриваться вокруг. Оказалось, что инстинктивно я выбрала самое удачное место — за пышным растением меня не было видно ни от входа, ни от выхода, зато я прекрасно контролировала все помещение и оба входа.

И вдруг тишина и спокойствие в одно мгновение остались в прошлом. Первыми в холл ввалилась охрана в строгих черных костюмах. Следом суетливой трусцой вбежали врачи «скорой» с носилками. За ними важно вышагивала ярко-рыжая девица в высоких ботфортах (это летом-то!) и шпицем под мышкой. У меня сразу возникло ощущение, что я оказалась на вокзале. Все шумели и суетились вокруг заботливо усаженного на диван пожилого обрюзгшего мужчины. Внимательно приглядевшись, я узнала некогда популярного киноартиста, а ныне депутата, приятельствующего с самим президентом.

Вскоре стало еще теснее — со стороны Санатория в холл вошел врач с парой накачанных санитаров. При виде незнакомцев шпиц тут же зашелся лаем, суета и шум достигли апогея. Артиста под оханье девицы в ботфортах усадили в кресло, и санитары покатили его ко входу на территорию Санатория. Девица с телохранителями бросились следом, образовав затор, в который сунулась и я. Все произошло так, как и предполагал Ганич: меня никто не остановил.

Я пристроилась в кильватер процессии, попутно бросая быстрые взгляды по сторонам. От КПП к лечебному корпусу вела выложенная плиткой дорожка с прозрачной пластиковой крышей над головой — чтобы пациенты не мокли под дождем в случае непогоды. Вокруг лечебного корпуса был разбит парк с ажурными беседками, фонтанами и кустами роз. По аллеям степенно прогуливались больные в дорогих спортивных костюмах. Пара-тройка лиц показалась мне смутно знакомыми. Но кто это — чиновники, телеведущие или депутаты — я так и не вспомнила.

В здание мы вошли с торца, шумная процессия свернула к лифтам, а я направилась в главный холл, которому мог бы позавидовать пятизвездочный отель — столько мрамора и вычурной позолоты, приходящихся на кубометр пространства, мне давно не доводилось видеть. Выбрав лицо подобрее за стойкой регистратуры, я поинтересовалась, где могу найти профессора Верховского.

— Поднимайтесь на третий этаж, коридор направо, он вскоре должен подойти, — последовал приветливый ответ.

Я бодро застучала каблуками по мраморным степеням, лихо свернула за угол… И чуть не уперлась в знакомую широкую спину, обтянутую серым пиджаком.

Реакция моя была молниеносной и неожиданной даже для самой себя — быстрый прыжок назад. Не знаю, почему я это сделала — сработала ли женская интуиция или защитные рефлексы дали о себе знать, но мне нисколько не хотелось, чтобы шеф лицезрел мой обескураженный вид. Его-то самого ничто не могло обескуражить…

Но откуда Ремезов узнал о Санатории? И что это за высокий темноволосый человек в черной кожаной куртке рядом с ним?

Поразмыслив с минуту, я решила, что в присутствии шефа в Санатории есть большой плюс — теперь мне не придется в одиночку вызволять Андрея из когтей Верховского. Я дернулась, чтобы сделать шаг, но моя интуиция вдруг воспротивилась. Прежде чем воочию предстать перед очами начальства, стоит позвонить, подсказала она.

Из своего укрытия я прекрасно видела, как шеф достал из кармана смартфон, быстро глянул на экран, но отвечать не спешил. Как не спешил и сбрасывать вызов. Ответил он лишь на пятом звонке.

— Тебе срочно? Я занят, — в голосе полковника наметились сварливые нотки.

— Да, срочно, но я быстро.

В двух словах я рассказала о своем визите в воинскую часть, не забыв добавить, что абсолютно уверена: мальчик находится в ЦМЧС 77. Дальше я поделилась своими ближайшими планами, первым пунктом которых значился разговор с Верховским.

Шеф молчал. О, знаменитая пауза полковника Ремезова, которой могла бы позавидовать сама Сара Бернар!

— Насколько ближайшими? — наконец спросил шеф.

— Я уже тут, на третьем этаже, — ответила я и вышла в коридор.

Шеф — сама невозмутимость — молча кивнул и убрал смартфон в карман. Весь его вид говорил: я не удивлен, все так и задумывалось. Зато темноволосый мужчина разглядывал меня с любопытством, будто видел перед собой редкую зверушку. Внезапно он подмигнул мне и ехидно покосился в сторону шефа.

— Егор — наш коллега, старший лейтенант Уманская, — нехотя буркнул шеф, представляя нас друг другу, и тут же перевел взгляд на конец коридора, откуда торопливой походкой приближался человек в распахнутом белом халате. Под халатом виднелись дешевые хлопчатобумажные брюки и рубашка-поло от Ральфа Лорена. Это был Верховский.

Я не видела профессора Верховского на фото, но почему-то считала, что лучшие годы ученого остались давно позади. Наверное, я оказалась очередной жертвой стереотипа — раз доктор наук, к тому же полковник, то уж точно не меньше полтинника. Верховскому же было от силы лет тридцать пять, не больше, хотя сутулость, ранние морщины, неряшливая стрижка и очки в старомодной оправе добавляли ему еще несколько лет.

Поравнявшись с нами, профессор обменялся рукопожатием с мужчинами и остановил долгий взгляд на моей персоне. Шеф коротко кашлянул.

— Вы нашли его? — быстро спросил Верховский, повернувшись к шефу.

Так сыграть невозможно, или я вообще ничего не понимаю в людях.

Все — напряженный взгляд, нескрываемое возбуждение, резкие, порывистые движения — говорило о том, что Верховский взволнован. К этому я оказалась совсем не готова. Я ожидала чего угодно — холодной отчужденности, бесстыдной лжи, глупого замалчивания. Ожидала, что придется спасать парня, применяя силу, но только не этого. Уже во второй раз за один день я ошиблась — сначала посчитав Андрея Крылова жертвой неуставных отношений, а потом, когда рассчитывала найти его здесь в качестве жертвы ученого-садиста. Это много. Непозволительно много.

Узнав, что поиски все еще продолжаются, Верховский сник, еще больше ссутулился и распахнул двери, ведущие в кабинет.

Наверное, именно в этом шикарном кабинете и проходят переговоры с будущими клиентами — комната совсем не походила на рабочее место серьезного ученого, зато располагала к комфортной и конфиденциальной беседе. Все, начиная от дорогого пушистого ковра на полу и заканчивая выставленной на виду защитой от прослушки в виде большого Готторпского глобуса, указывало, что именно здесь обговариваются серьезные дела, замешанные на больших деньгах.

Верховский уселся за письменный стол, предложив нам кресла. Егор предпочел подоконник, показывая, что отдает инициативу Ремизову.

Со своего места я отлично видела обоих мужчин и не смогла удержаться от сравнения. Оба высокие, примерно одного возраста, только Верховский из-за сутулости казался ниже. Егор выглядел так, что хоть сейчас на обложку модного журнала, профессор тут явно проигрывал. Когда-то давно, в юности, наверное, его внешность можно было назвать приятной, но работа наложила отпечаток. Бледная не по-летнему кожа, морщинки вокруг глаз и рано проявившиеся носогубные складки старили его. Егор казался спокойным и уверенным, даже самодовольным, а Верховский не находил себе места. Он то сцеплял, то расцеплял руки, хватался за карандаш, хотя тот ему был совсем не нужен. Егор…

Все, хватит, оборвала я себя. Пора прекратить пялиться на мужиков и заняться делом.

— Но где же он? — вопрошал Верховский. В его голосе чувствовались растерянность. — Третий день уже пошел…

— Ищем, — шеф, как всегда, был лаконичен.

— Вам не кажется, что настало время для откровенного разговора? — прозвучало с подоконника.

— Да, пожалуй, — профессор взглянул на Егора и потер небритый подбородок. — Что вы хотите знать?

— Все. И с самого начала.

— Если с самого начала, то придется вернуться на месяц назад.

* * *

…Комиссии Верховский не любил. Хотя кто в здравом уме любит комиссии и проверки? Мало того, что отвлекают от работы, так еще и вселяют ложные надежды. Но Верховский комиссии не любил особо. Его неприязнь зарывалась корнями в глубокое детство. Визиты вышестоящих лиц для доктора были сродни приходу Деда Мороза, когда родители ставили маленького Костика на табурет и заставляли читать выученный накануне стишок. И ладно бы только стишок, еще приходилось отвечать на каверзные вопросы вроде «сколько добрых дел ты сделал в этом году, мальчик?». Не то чтобы это было трудно для Костика. Он рос умным мальчиком, стихов знал достаточно, да и добрые дела мог припомнить, но участвовать в этом представлении было глупо и унизительно. Подарок же — оплаченный мамой кулек с конфетами — всегда оборачивался сплошным разочарованием. Ведь знал же, знал, что не будет там ничего кроме дешевых конфет, но всякий раз надеялся. Каждый год из-за этих глупых надежд мальчик злился на себя, родителей и фальшивого Деда Мороза. А став взрослым, злился на проверяющих.

Вот и сейчас Константин не ждал от нынешней комиссии ничего хорошего. Отнимут время, которое он мог бы потратить на исследования, зададут массу глупых вопросов, ни разу не усомнившись в собственной компетентности, в лучшем случае пообещают денег и оборудование, а он как в детстве поверит, в худшем же — наорут и пригрозят снять с должности.

Верховский одернул мундир, который терпеть не мог (но сейчас нужно, сейчас особый случай, разве можно показаться комиссии в мятых хирургических брюках), и вышел навстречу гостям, вольготно расположившимся в мягких креслах небольшого конференц-зала.

На этот раз ознакомиться с лабораторией пожелали новый глава администрации президента — бывший полковник КГБ Черкашин, опять же новый председатель Совета Федерации — шумная особа с говорящей фамилией Шумилина и вице-премьер Рагозина — миниатюрная молодящаяся дама с хваткой бультерьера. Не обошлось и без заместителя министра здравоохранения Коноплева, с которым Верховский был шапочно знаком и считал его человеком старой формации, недалеким и упертым, а также куратора Санатория генерала ФСБ Новикова — единственного, при виде кого доктор не испытывал раздражение и досаду.

Пожав Новикову руку, Верховский мрачно пошутил:

— Вице-премьерша, говорят, настоящая ведьма, боюсь я ее.

— Не того боишься, — хохотнул куратор. — Вот кого бойся.

И генерал незаметно скосил глаза в сторону одиноко подпиравшей стену худощавой фигуры без возраста с потрепанным портфелем в руках.

— Кто это?

— Это? А это, знаешь ли, Феликс Маркович Майер по прозвищу Советник. Серый кардинал Кремля, — ответил Новиков.

Сколько лет господин Майер являлся советником и в какой именно области, куратор не знал, казалось, он был им всегда. Просто Советник. Равно как никто не знал, насколько велико его влияние. Поговаривали, что практически безгранично, что ни один важный вопрос в стране не решается без его участия. Однако, обычно Советник дергал за ниточки власти, не покидая кремлевского кабинета с видом на Москву-реку и только чрезвычайные обстоятельства могли вынудить его выбраться из своего логова. Еще поговаривали, что визит Советника не сулил ничего хорошего.

Час от часу не легче, вздохнул про себя Верховский, откашлялся и принялся излагать гостям историю лаборатории.

Основоположником изучения высшей нервной деятельности в России является академик Павлов, но только академик Бехтерев подошел к исследованию мозга целостно, создал уникальную научную школу, позволившую ему воплотить в жизнь основную системную концепцию. Бехтереву принадлежит идея создания в начале 1903 года института для психологических и неврологических исследований. Благодаря усилиям ученого 9 июня 1907 года Николай II рассмотрел дело «Об учреждении в Санкт-Петербурге Психоневрологического Института» и утвердил его. Так был организован Психоневрологический Институт.

Бехтерев полагал, что для развития любого научного направления в психоневрологии — психиатрии, неврологии, наркологии, криминологии — должны быть созданы отдельные научные учреждения, которые бы и образовали особую структуру нового Института. Так в 1907 году был организован Педологический институт, в 1908 году — Криминологический, в 1909 году — лаборатория экспериментальной психологии, в 1910 году — нервно-хирургическая клиника, в 1911 году — физиотерапевтическая клиника и Противоалкогольный Институт. Всего было создано пятнадцать научных учреждений. Среди этих пятнадцати была небольшая лаборатория, занимающаяся изучением запредельных возможностей человека под руководством тогда еще совсем молодого невролога Аристарха Георгиевича Борсука.

К моменту создания лаборатории немецкий невролог Бродман уже осчастливил мир своей картой цитоархитектонических полей коры больших полушарий головного мозга, выделив пятьдесят два поля. Параллельно с ним в Германии работали супруги Оскар и Сесиль Фогг, давшие полное — насколько было возможно в те годы — описание структур мозга. На исследованиях немецких неврологов и базировалась дальнейшая работа Борсука.

— Если можно, без специальных терминов, — проворчал глава администрации президента, недовольно сморщившись.

— Простите, — извинился Верховский. — Постараюсь попроще.

После революции возникла насущная необходимость в поддержании работоспособности и, главное, нормальной мозговой деятельности стареющей партийной верхушки, рассказывал он. Однако медикаментозные и физиотерапевтические методы не давали нужного результата. К примеру, традиционная медицина так и не смогла поставить на ноги Ленина. Примерно в те же годы на западе начались первые эксперименты по экстрасенсорному шпионажу и воздействию на человека на расстоянии. Перед нашими спецслужбами встала задача защитить от вражеских экстрасенсов секреты страны и жизнь ее лидеров. Эти два момента дали толчок развития экстрасенсорики в России. Страна, как никогда, нуждалась в своих магах и чудотворцах.

ОГПУ в те годы металось по стране в поисках знахарей, шаманов, медиумов, которых активно привлекали к сотрудничеству. Действовать старались без излишней грубости. Эти люди были нужны государству, были нужны их способности, а, чтобы они не скрывали свой дар, в ход шли не угрозы, а уговоры и обещания. Однако ни шаманы, ни колдуны не оправдали возложенных на них надежд. Как не оправдал надежд и приглашенный в Москву Оскар Фогг, получивший в 1927 году собственный исследовательский центр — Институт исследований мозга.

Затем в ОГПУ сменилось руководство, а вместе с новыми людьми пришли и новые идеи: не искать повсеместно людей с особым даром, а создавать их. И тут на первый план вышла та самая небольшая лаборатория с ее бессменным руководителем, теперь уже профессором Борсуком.

В качестве основной базы для лаборатории был выбран Санаторий, на территории которого вы сейчас находитесь. Во времена Первой мировой войны он принимал на лечение высший командный состав и членов правительства. Санаторий славился квалифицированным персоналом и прекрасными бытовыми условиями, его считали главной здравницей российской элиты. Здесь, в этих стенах, и продолжил работу профессор.

В начале Великой отечественной войны рядом с Санаторием соорудили бункер, соединенный подземным ходом со зданием. В 50-е годы бункер был перестроен, расширен и оснащен, и лаборатория Борсука переехала под землю. Кстати, в начале 50-х годов лаборатория пережила серьезный кризис, штат был расформирован, а все сотрудники чуть было не объявлены врагами народа. Борсук был снят с должности и отправлен в Воронеж простым физиологом, где вскоре и умер. Но спустя несколько лет в политических верхах страны произошли изменения, и лаборатория заработала вновь.

— Начало пятидесятых? — задумчиво проговорила Рагозина. — Это когда Сталина отравили?

И уже обращаясь к Черкашину, заметила:

— А не специально ли тогда лабораторию распустили? А? Как думаете?

Однако Черкашин лишь передернул плечами и попросил Верховского рассказывать дальше.

— Вернемся назад в тридцатые годы прошлого века. Именно тогда в исследованиях Борсука произошел прорыв. В 1935 году он получил первые обнадеживающие результаты, причем, совершенно неожиданно и при загадочных обстоятельствах. Долгие годы Борсук исследовал различные травмы мозга. В основном он работал с ветеранами Первой мировой, получившими проникающие огнестрельные ранения головы. Борсук пытался локализовать поврежденные участки мозга и сопоставить их с нарушениями тех или иных психических функций. Изучение последствий мозговой травмы в то время было единственным источником, позволявшим соотнести особенности психики человека с конкретными структурами головного мозга. Это сейчас мы пользуемся методами нейровизуализации, показывающими зоны функциональной активности мозга, такими как компьютерная томография, дающая представление о целостности мозговой ткани, или функциональная и диффузионно-тензорная МРТ. Тогда же ничего подобного не было.

Глава администрации президента снова сморщился, но промолчал.

— Кроме того, профессор занимался электростимуляцией различных областей коры головного мозга, но до 1935 года никакая стимуляция не давала нужного результата. В качестве испытуемых Борсук использовал неизлечимо больных людей, с их согласия, разумеется. Привлекались к опытам и осужденные. Однажды ему попался молодой человек восемнадцати лет в очень тяжелом состоянии — избитый до полусмерти. В процессе эксперимента пациент пережил клиническую смерть, но его удалось реанимировать. И, воскреснув в буквальном смысле слова, парень вернулся с того света практически новым человеком — обладателем сильнейших паранормальных способностей. Но нащупать необходимые условия для появления подобного дара удалось намного позже. Их было три: возраст около восемнадцати-двадцати лет, физическое и психическое здоровье и сильнейшее физическое и моральное напряжение в течение предыдущих суток перед воздействием, желательно с последующей клинической смертью.

При этих словах Верховского дама из Совета Федерации незаметно перекрестилась.

— Однако, данные условия были необходимыми, но далеко не достаточными. По-прежнему не было полной «карты» мозга, да и далеко не каждый молодой и здоровый человек в результате воздействия становился обладателем сверхспособностей. Даже после удачно проведенных операций нередко получались «пустышки». Какая польза государству, к примеру, от обладателя телекинеза, который может лишь двигать спичечный коробок, находящийся не далее тридцати сантиметров от него самого? К тому же новоявленные маги и целители эффективно работали лет шесть. Максимум семь. Лаборатория постоянно нуждалась в притоке свежей крови…

— Ну да, ну да, — покивала Рагозина. — Беломорканал, лагеря, чистки в рядах комсомола, высших учебных заведениях.

— К сожалению, вы правы. Отчасти это делалось для того, чтобы пополнить ряды сенситивов, которых постоянно не хватало. Мы здесь не используем термин экстрасенс. К примеру, только над одним серьезным случаем, таким как инфаркт, инсульт, рак, в день работают до трех сенсов. В экстремальных случаях, когда, например, «вытаскивали» после инсульта Брежнева, попеременно работало шестеро сенсов. Брежнева вытащили, а Андропова не смогли — не оказалось… э-э-э… сенса нужной специализации.

— Специализации? — удивилась дама из Совета Федерации, — Разве у ваших э-э… подопечных есть специализация?

— Да, конечно. В зависимости от того, какие участки мозга подвергнуты стимуляции, возникают разные способности. Но раз мы постепенно перешли к вопросам-ответам, то я вас внимательно слушаю.

— При чем тут клиническая смерть и стресс? — недовольно осведомился глава администрации президента.

— С научной точки зрения у меня нет объяснения. Однако если говорить по-простому, то вы наверняка слышали о том, что после клинической смерти человек становится другим, меняются интересы, увлечения, даже характер, появляются новые способности, нет, не сверх, а обычные. Скажем, человек был инженером, проектировал двигатели, после комы начал писать картины. Или был сантехником, а стал философом. Есть предположение, что после смерти, пусть и клинической, отключается нейропрограмма — психоматрица, заложенная изначально. Но после возвращения «с той стороны» новая программа уже не закладывается, то есть остается некий избыточный ресурс, который может быть направлен на развитие сверхспособностей. Теперь по поводу стресса. При стрессе резко, скачком меняется физиология организма — состав крови, гормональная составляющая, нервная ткань и много чего еще, что мы пока не можем измерить приборами и о чем только догадываемся. При стрессе мобилизуются все ресурсы нашего организма. Вы наверняка слышали о случае, когда мать в состоянии сильнейшего стресса сдвинула грузовик, чтобы освободить из-под колес своего ребенка. Люди рассказывают, что в стрессовом состоянии перестают работать физические законы, например, ощущается замедление времени. В этом состоянии психика работает не просто на максимуме, а на сверхмаксимуме. Это самый удобный момент для…

— Каким образом вы набираете контингент сейчас? Гулага больше нет, — вопрос Рагозиной застал Верховского врасплох.

Он бросил выразительный взгляд на куратора — пора уже ему спеть свою сольную партию, тем более, что доставка пациентов была его вотчиной.

Новиков нехотя принял эстафету:

— У нас работает специальная программа на базе ближайшей к лаборатории воинской части. Психоневрологом проводится первоначальный отбор кандидатов и постоянный мониторинг их состояния, часть которых после э-э-э… некоторого психологического и физического воздействия становится пациентами доктора Верховского.

— Понятно: им по восемнадцать-девятнадцать лет, — вставил заместитель министра.

— Да, в части постоянно находится несколько сотен потенциальных кандидатов нужного возраста.

— Постойте, а как же клиническая смерть, стресс? Или сейчас все это больше не нужно? — спохватилась дама из СовФеда.

— К сожалению, нужно. В воинской части созданы условия, скажем, э-э-э… тяжелые в психологическом плане…

— Да говорите уж как есть! — возмутился глава администрации. — Что вы как девица — все «э», да «э»!

— Как есть? — медленно, с расстановкой спросил Новиков, тяжело глядя на собеседника. — Пожалуйста. В части процветает дедовщина в самой крайней, самой неприглядной форме, но прессуют только тех, кого отберет психоневролог, на остальных время не тратят. Также врач выдает рекомендации о наиболее эффективных способах доведения кандидатов до нужной кондиции. Когда пацан не выдерживает и сбегает, его гоняют по лесам, травят собаками, палят в него из автомата. Вертолет, барражирующий над головой, служит дополнительным раздражителем. Примерно через сутки измученного и сломленного парня подстреливают и на вертолете доставляют сюда. Вертолет оснащен реанимационным оборудованием, полет сопровождает врач-реаниматолог. Умереть ему не дадут.

— Но это же ужасно! — воскликнула Рагозина. — Есть же тюрьмы, в конце концов, осужденные! Берите их!

— Увы, мадам, — неожиданно подал голос молчавший до сего момента Советник. — Преступники не годятся.

— Да, это так, — подтвердил Верховский. — Все стало бы намного проще, если бы можно было привлекать асоциальных элементов и лиц, приговоренных к длительному сроку. Но к великому моему сожалению, сверхспособности вырастают только на здоровой основе. Нужен обычный человек, с нормальной психикой без патологии. Проживший тихое, без потрясений, детство — мама, папа, любовь и забота. Конечно, можно и в тюрьме найти домашнего мальчика, но их мало, очень мало.

— Но это не гуманно! — не сдавалась Рагозина.

— Не гуманно, — подтвердил Советник. — И теперь вы откажетесь от услуг детей, замученных в застенках доктором Верховским? Не станете здесь, в Санатории, проходить процедуру омоложения? К пластическому хирургу под нож ляжете? Тогда я с удовольствием займу ваше место в очереди. Заодно перепишите на мое имя и место вашего мужа. Ему назначено на послезавтра, не так ли? Кто-то еще испытывает угрызения совести и готов отказаться от лечения?

Все молчали. Советник обвел компанию долгим взглядом и продолжил:

— Но даже если все вы готовы перейти в «Кремлевку», то государство не готово остаться без этих парней. Если бы не они, то и России бы уже не было, вас бы уже не было. Хотите пример? Несколько лет назад глава одной ближневосточной страны, получив от своей разведки некую шокирующую информацию, настолько испугался, что в тот же день на личном самолете ринулся в Москву. Кремлю хватило одного получасового телефонного разговора, чтобы понять всю сложность ситуации и сразу же организовать аудиенцию на высшем уровне. А после этой «встречи в верхах» в течение пяти дней шестеро таких вот мальчишек попеременно контролировали трех человек — генерала НАТО, президента некоей западной державы и главу крупнейшей транснациональной корпорации — чтобы те ненароком не произнесли роковые слова, а лучше вообще забыли о некоей полученной информации. Как только кто-то из них вспоминал или собирался заговорить на данную тему, так на него сразу же нападал безудержный кашель, неожиданно расслаблялся сфинктер или происходило нечто столь же физиологическое. Или другой пример. 1982 год, война за Фолклендские острова. Казалось бы, локальный и не слишком примечательный конфликт, не несущий никакой угрозы миру. Но события наверняка развивались бы по другому сценарию, если бы не вмешалась пара мальчишек из Санатория. Денно и нощно подменяя друг друга, они сумели оградить мир от ядерной катастрофы, которую чуть было не устроила британский премьер, шантажируя президента Франции. Да и точное попадание французской ракеты в британский эсминец «Шеффилд», несущий на борту ядерное оружие, не было связано с мастерством аргентинского пилота. Вряд ли он бы смог поразить цель в семибалльный шторм при нулевой видимости, прошив несчастный «Шеффилд» буквально от борта до борта, без помощи все тех же мальчишек.

Молчание затянулось. Было слышно, как дама из СовФеда тяжело, со всхлипами дышит. Чтобы как-то разрядить обстановку, Верховский предложил посмотреть лабораторию.

Члены комиссии дружно поднялись с кресел, образовав в дверях давку. Так же дружно спустились на служебном лифте в бункер, где накинули на себя полупрозрачные одноразовые халаты и надели бахилы и шапочки. Маскарад вовсе не был обязательным, но Верховский не смог отказать себе в маленьком удовольствии — уж очень комично выглядели члены комиссии в таком наряде.

Осмотр лаборатории не занял много времени — две операционные, реанимационное отделение, ныне пустое, лаборатория для проведения анализов, вторая, побольше, заставленная сложной аппаратурой для исследований, отдельное помещение с томографом, вычислительный центр.

— Как видите, оборудование не самое современное, не помешало бы многое обновить, но деньги не выделены. Все ушло в «Роснано» и «Сколково», — пошутил Верховский.

Однако никто шутку не поддержал. Все чувствовали если не подавленность, то неловкость уж точно.

Члены комиссии миновали помещения для персонала, разгрузочную комнату с мягкими диванами и кофемашиной и свернули в коридор, по обеим сторонам которого шеренгой выстроились запертые двери с окошками, как в тюрьме или психлечебнице.

— Здесь живут наши подопечные, — объяснил Верховский. — Сейчас познакомимся с кем-нибудь. Кого хотите? Есть целители, их больше всего, но я думаю, целители вам не особо интересны, с ними вы и так встретитесь в нашем Санатории. Есть прогностики, сталкеры, корректоры. Ну?

Все молчали. Тогда Верховский мысленно пожал плечами и достал смартфон. Через пару минут после вызова в коридоре появился плечистый санитар в светло-зеленой униформе.

— Володя, открой-ка нам номер восемь.

Плечистый Володя приложил карту к электронному замку двери с табличкой «8», повернул ручку и скрылся в помещении. Через минуту он вышел в сопровождении коротко стриженого молодого человека в темном спортивном костюме. Движения парня выглядели замедленными, взгляд затуманенным, и сам он казался то ли не выспавшимся, то ли не совсем здоровым. Парнишка апатично смотрел на свои кеды без шнурков, незнакомые люди его совершенно не интересовали.

— Восьмой по фотографии может определить, где находится и чем занят человек в данный момент, — объявил Верховский. — Независимо от его расположения на земном шаре. Кто хочет попробовать?

— С ним все в порядке? Он нормальный? — осторожно заглядывая молодому человеку в лицо, осведомилась Шумилина.

— Да, вполне, — заверил ее Верховский. — После операции они несколько заторможены и апатичны, но в остальном все в норме.

— Это разве в норме? — с сомнением приглядываясь к парню, не сдавалась Шумилина.

— Оперативное вмешательство повреждает долговременную память, стирает личность, они лишены чувств и эмоций, не способны к личностным инициативам, зато безукоризненно выполняют простейшие команды. Рефлексы и базовые навыки как, например, речь сохранены. И поверьте, так лучше. Для всех лучше. Итак? Кто первый?

— Нет уж, увольте, — отрезала Шумилина.

Первой решилась Рагозина, она достала айфон, нашла фото мужа и показала апатичному парню в спортивном костюме.

— Едет в автомобиле, широкая улица, много машин, высокие новые дома, рядом проезжает ярко-красный трамвай, — голос парня был глух и невыразителен, словно говорил автомат.

Рагозина набрала мужа:

— Ты где сейчас? Едешь по Ленинградскому? Трамвай рядом есть? Красный? Нет, ничего, все в порядке. Да, я проверяю, но на этот раз не тебя. Целую, до вечера.

Следующим отважился на эксперимент бывший полковник КГБ Черкашин. Восьмой бросил мимолетный взгляд на экран его смартфона и глухо буркнул:

— Она мертвая.

Черкашин удовлетворенно хмыкнул и продемонстрировал фото Мэрилин Монро.

— Не считается, — отрезала Шумилина. — Эту актрисульку все знают.

— Ну а этот гражданин чем занят? — осведомился Советник. Выступив вперед, он протянул Восьмому свой айфон.

На этот раз парень задержал взгляд на изображении подольше.

— Он в большой комнате, один. Говорит по телефону. Он смеется, но ему невесело, он чего-то боится, не прямо сейчас, а вообще.

— Спасибо, молодой человек, — Советник выглядел довольным. — А какую фразу этот человек сказал сейчас?

— Old agreement in force[1]. — безо всякого выражения на отличном английском произнес Номер Восемь.

— Замечательно, молодой человек. Просто замечательно. Вот тот, про которого я спрашивал, — Советник показал фото Государственного секретаря США. — А беседует он сейчас вот с этим человеком, — и он продемонстрировал другую фотографию очень известного российского политика.

— Смею вас уверить, что эта беседа действительно проходит в данную минуту, — заявил Советник, — и мы ждали от госсекретаря подтверждения, что старые договоренности действительно остались в силе. Я думаю, все удовлетворены демонстрацией, и мы можем признать деятельность лаборатории и профессора Верховского успешной.

Возразить Советнику никто не посмел, да и не хотел.

Под общее молчание санитар Володя, положив толстенную лапищу на загривок своего апатичного подопечного, повел парня в комнату-камеру. Члены комиссии молчаливо смотрели им вслед, затем, словно очнувшись, быстро засобирались на выход. Лишь Советник, деликатно взяв Верховского под руку, осведомился:

— Константин Аркадьевич, не уделите ли мне полчаса для конфиденциального разговора?

— Да, конечно, — растерялся Верховский, машинально оглядываясь на Новикова.

Ему удалось уловить едва наметившуюся презрительную усмешку, промелькнувшую на лице куратора. Нечто подобное, слегка окрашенное типично бабьей жалостью, сверкнуло в глазах мадам Рагозиной — не так уж крепок оказался железный серый кардинал Кремля, ох не так! Болезнь ломает всех.

В кабинете Верховского Советник по-хозяйски расположился в кресле, предварительно свалив на пол лежавшие там книги, покопался в ветхом портфеле и выудил столь же древнюю и потрепанную медицинскую карту с печатью «Кремлевки»:

— Ознакомьтесь, пожалуйста.

Сколько раз Верховскому приходилось проходить через эту процедуру: высокопоставленные лица, столкнувшись с серьезным заболеванием, правдами и неправдами прорывались к нему, униженно протягивали свои медкарты и просили, просили, просили… С одним и тем же результатом.

— Поймите, я не врач, — залепетал Верховский, скрестив на груди руки, тем самым показывая, что не готов выполнить просьбу. — Я ученый. Я не компетентен в вопросах лечения, в конце концов…

— Посмотрите сначала, — хмыкнул Советник. — Возмущаться будете потом.

Он все еще протягивал карту, и профессору ничего не оставалось, как взять бумаги. На обратной стороне обложки нашелся приклеенный конверт с компьютерным диском, на котором размашистым почерком было выведено одно слово — «анализы».

— Берите диск, не стесняйтесь.

Верховский вздохнул про себя (сколько времени будет потрачено впустую), и вставил диск в дисковод рабочего компьютера.

Диск пошуршал пару секунд, но вместо таблиц с содержанием лейкоцитов и тромбоцитов, как ожидал Верховский, на экране появились…

— Что это?..

— Ваше техническое задание, — спокойно ответил Советник. — А вы решили, что я вам со своим анализом мочи предлагаю ознакомиться? Читайте, вникайте. Потом поговорим.

С этими словами Советник поудобнее устроился в кресле и прикрыл глаза. И сразу стал похож на древнюю статую какого-то недоброго божка.

Быстро пролистав на экране содержимое файлов, Верховский углубился в чтение. Файлы действительно представляли собой очень подробное и грамотно составленное задание для проведения стимуляции мозга. С точным указанием зон и механизма воздействия. Но кто мог это написать? Он был уверен, что не только в России, но и во всем мире никто не продвинулся так далеко в этих вопросах.

— Откуда это у вас? — взволнованно спросил Верховский. Он был в замешательстве.

— Неважно откуда, — усмехнулся Советник сквозь прикрытые веки. — Важно — чтобы вы сделали все так, как требуется. И сделали быстро.

— Но… — растерялся Верховский. — Это невозможно. Это просто невозможно выполнить! К примеру, одновременная стимуляция вот этих двух зон, — он ткнул авторучкой в экран, — приведет к неминуемому инсульту. А вот эта область совсем не изучена, к чему приведет воздействие на нее — один господь Бог знает! А вот тут указана точка. Попасть в нее с нашей аппаратурой невозможно. Да что точка! Все, что вы принесли, все это из области фантастики!

Советник был абсолютно спокоен.

— Техника — не проблема — холодно сказал он. — Volunti nihil difficile[2]. Через неделю у вас будет любая аппаратура, которую пожелаете, и даже лучше, вплоть до нового японского томографа, который вы второй год выпрашиваете у Коноплева. Результат нужен срочно. У вас есть неделя, от силы две. Работайте.

С этими словами Советник тяжело поднялся и направился к выходу, оставив хозяина кабинета в полном смятении…

* * *

Закончив рассказывать, Верховский принялся задумчиво крутить в руках карандаш.

— Это действительно невозможно сделать? — осведомился шеф.

— Что? — растерялся ученый. — А… Нет… В принципе, конечно, шансы были. После ухода Советника я все тщательно проанализировал, и дело мне уже не казалось таким безнадежным.

Он опять надолго замолчал.

— Как вы думаете, кто разработал это задание для вас? Не поверю, что вы не задавались этим вопросом, — неожиданно спросил Егор.

— Конечно, задавался, — фыркнул Верховский.

— И?

— И ничего. Нет у нас таких технологий. Не только у нас, в России, во всем мире нет.

— И, тем не менее, — вкрадчиво продолжил Егор. — Техзадание лежит на вашем столе, значит, где-то...

— Вы намекаете на Human Brain Project? — кисло перебил Егора Верховский. — Это не они. Потратив десять лет, они смоделировали двести областей мозга. Ну и что? Это не цифровой двойник мозга, это всего лишь куски и фрагменты. Только для полных невежд это выглядит прорывом. Пока что это груда кирпичей, а не построенное здание. Они даже не достигли того уровня, который был у нас в тридцать пятом!

— Что же получается, невежды за океаном получили за шестьсот миллионов груду кирпичей и возлагают на нее огромные надежды? И все это делается исключительно по глупости и скудоумию? — еще более вкрадчиво осведомился Егор.

— А что им остается? — вскинулся Верховский. — За неимением ничего лучшего они пытаются смоделировать все процессы, происходящие в человеческом мозге. Все, без разбора. Подключили к работе университеты США, Австралии, Японии потому как не в силах объять необъятное. Хотя идея воздействия на мозг магнитными наночастицами для обеспечения точной нейромодуляции путем термической активации нейронов, разрабатываемая в Массачусетском технологическом, кажется мне любопытной. Как и гипотеза, высказанная в Беркли, о…

— Давайте Массачусетс с Беркли пока оставим в покое и вернемся к нашим сегодняшним проблемам, — осадил ученого шеф. — Что было дальше?

— Дальше? Дальше… — Верховский задумчиво потер лоб. — На следующий день привезли новый томограф, медицинский лазер и многое другое, даже те медикаменты, которые я не осмеливался просить. К примеру… Впрочем, название вам все равно ничего не скажет, просто имейте в виду, что это очень редкие препараты, новейшая разработка. Компания-производитель не поставляет их в Россию, купить можно при посредничестве западных гос. структур, не иначе, да и стоимость…

— Дальше, — торопил шеф.

— Через два дня всю аппаратуру настроили. Да-да, я знаю, что так не бывает, но тем не менее… А ровно через неделю Советник осведомился об успехах.

— И? — подался вперед Егор.

— Что и? — передразнил его Верховский. — Отрапортовал о полной готовности, что мне еще оставалось.

— Дальше.

— Еще через неделю из воинской части поступили двое пациентов. Один скончался сразу, еще до начала операции, из-за проникающего ранения брюшной полости и множественных повреждений внутренних органов, не совместимые с жизнью. Неужели так трудно выстрелить аккуратно? Нет, надо всю обойму засадить… На нем мне удалось опробовать новую аппаратуру и методику ведения операции. Второй… Второго я прооперировал. Парень умер спустя восемь часов от кровоизлияния в мозг. Как я и говорил — результат одновременной стимуляции двух зон.

Верховский опять замолчал, а я начала закипать. Вот ведь гад! Так я и думала, что здесь скрывается какая-нибудь гнусность! Я уже открыла рот, чтобы дать отповедь этому вивисектору в белом халате, но шеф предусмотрительно положил руку на стол, легко похлопал ладонью по столешнице и задал вопрос:

— Что было потом?

— На следующий день в лаборатории появился Советник.

Верховский застыл, глядя на сцепленные в замок на коленях руки. Затем медленно поднял голову и посмотрел шефу прямо в глаза.

— Вам когда-нибудь угрожали? Так, что становилось страшно? Без криков, ругани, побоев-издевательств, только словами. Тихими, спокойными, но от этого более жуткими… Нет? А мне угрожали. И я испугался до жути, до дрожи в коленках. Я потом долго думал, вспоминал этот разговор, прокручивал в голове мельчайшие подробности… Хотя даже думать об этом мне было страшно… Знаете ли, я же не просто нейробиолог и нейрохирург, я и психологию изучал, и психиатрию… Так вот вряд ли тут обошлось без невербального воздействия. Дьявольски точно подобранного и дьявольски профессионально исполненного…

Верховский судорожно сглотнул, но продолжил рассказ сам, без понуканий со стороны полковника.

— В эту пятницу днем поступил третий пациент. Тот самый, которого вы ищете. И вновь в крайне тяжелом состоянии — я тогда на Бродского наорал, чтобы аккуратнее работали, который раз полутруп привозят. Но Бродский и без того был растерян. Какая-то там у него осечка с этим парнем произошла. По всем раскладам Бродского мальчишка считался абсолютно бесперспективным для нас. Ну да ладно, это его дела, пускай сам разбирается… Начали операцию. Не жилец, — шепнул мне анестезиолог во время операции, — не выдержит. Но выдержал. Попробовал бы он не выдержать, я с реаниматологом и Алиной — старшей реанимационной сестрой, от него сутки ни на шаг не отходил. — Верховский тяжело вздохнул. — Караулили по очереди, да не укараулили. Выходит, не от того караулили: в ночь с субботы на воскресенье мальчишка исчез.

Я покосилась на шефа. Мне была любопытна его реакция на небылицы этого изувера. Как может куда-то исчезнуть из охраняемого бункера недавно прооперированный мальчик? Но ни шеф, ни Егор не дрогнули ни единым мускулом. Вот это выдержка!

— Когда я в очередной раз зашел проведать парня, — продолжал свои излияния Верховский, — дежурившая в реанимационном боксе Алина была без сознания, а ни к чему не подключенная аппаратура работала, фиксируя параметры отсутствующего пациента. Знаю, знаю, что так не бывает… И тем не менее. Я запаниковал, сразу же поднял на ноги службу безопасности Санатория и позвонил куратору.

Дрожащей рукой ученый провел по волосам и опять онемел со скорбным выражением лица.

— Что скажешь?

Оказывается, этот вопрос был адресован мне.

Понятно. Значит, шеф решил дать слово молодым. У меня был миллион версий происходящего, начиная от самой банальной: Верховский провел неудачную операцию, угробил парня, а теперь ломает перед нами комедию. А еще у меня был миллион вопросов. Мне очень хотелось знать, для чего было устраивать фарс с воинской частью и чехарду с датами «побега», почему шеф сам взялся за дело и каким образом вышел на Санаторий, почему поручил это дело мне, если занимается им сам, кто такой Егор и многое другое. Только все эти вопросы явно были не тем, что хотел услышать полковник. Но вряд ли он ожидал от меня то, что я спросила. Слова сами сорвались с моего языка:

— Вы действительно не представляете, что сделали с Андреем? Во что превратили мальчишку?

Шеф качнул головой, не понятно одобрительно или наоборот, возмущенно, а Верховский вскочил со стула, запустил пальцы в волосы, словно собираясь их вырвать, и в таком виде прошелся по кабинету. Затем сжал кулаки и, резко повернувшись ко мне, бросил:

— Вы не понимаете механизма, не понимаете, как это работает! Даже в тех случаях, когда мы воздействуем на хорошо изученные нами зоны мозга, даже тогда результаты различаются. Мозг каждого человека уникален! Здесь же мы вступаем и вовсе на неизведанную территорию. Я могу лишь предполагать. Новые способности не сразу проявляют себя в полной мере после операции, должно пройти несколько дней.

— Но что-то же вы можете предположить? — осведомился Егор.

— Единственное, в чем я более-менее уверен — это целительские способности парня. Если я не ошибаюсь, этот мальчик сможет вытаскивать людей с того света. Но у него должен проявиться целый спектр уникальных качеств… Я лучше покажу.

С этими словами Верховский ринулся к секретеру красного дерева. Покопался внутри, гремя бутылками с дорогим коньяком, и вернулся с чем-то, отдаленно напоминающим силиконовый шар с редкими ворсинками.

— Так будет нагляднее, — пояснил он. — Мозг, вернее, весь набор способностей человека можно представить в виде сети. Узлы сети, или ворсинки на данном макете — это зрение, слух, осязание и другие способности человека. Вот мы провели воздействие на один узел, допустим, ответственный за зрение.

Он с силой потянул за одну из ворсинок. Шар слегка изменил форму, вытянувшись в сторону ворсинки.

— Человек приобрел сверхзрение, теперь он воспринимает не только видимую часть электромагнитного спектра, но и ультра, инфра, гамма излучение. Чем сильнее мы воздействуем на узел, тем сильнее будет вновь приобретенное качество. Но посмотрите на макет, видите?

Верховский перевернул шар другой стороной, где образовалась небольшая вмятина.

— Если где-то прибудет, то где-то обязательно убудет. После удачной стимуляции одной зоны, противоположная зона мозга повреждается. Почти всегда страдают долговременная память и самоидентификация личности. А ведь мы обычно воздействуем не на одну область. Почему нужно сразу на несколько? Сейчас объясню.

Он снова сформировал шар.

— Допустим, мы хотим развить целительские способности, — сказал он, ухватившись за один волосок. — Но что толку, если «лекарь», назовем его так, может воздействовать на поврежденный орган, но не умеет обнаружить повреждения? Следовательно, не будет знать, что ему нужно лечить. Поэтому, к целительству нужно добавить внутреннее видение.

К первой ворсинке добавилась вторая.

— Кроме того, целителю нужно обладать эмпатией — чувствовать состояние пациента. Вот и получается, что для получения хорошего целителя надо одновременно стимулировать минимум три зоны. И это самый простой случай. Что касается моего последнего пациента, то…

Верховский опять смял свой макет, придавая ему первоначальный вид. Затем с силой дернул за одну ворсинку, вытянув ее. За ней подались и соседние ворсинки.

— Вот эта точка, которая на острие, ранее никогда мной не использовалась. Я не могу сказать, что она дает, но она является ключевой в задании Советника. В окружающих зонах, которые «потянулись» вслед за ней, намешано много чего, в частности то самое целительство, о котором я говорил. Мы же для развития целительских способностей используем совсем другую зону, вмешательство в которую менее травматично. Что касается еще двух точек, обозначенных в задании, то и с этими узлами я серьезно не работал… Вернее, все попытки воздействовать на них заканчивались смертью пациентов. Эти точки, как я предполагаю, также отвечают за целительские способности. Возможно, с какими-то нюансами, так как расположены в специфической зоне мозга.

Верховский говорил на удивление просто и понятно, не перегружая нас специальной терминологией.

— Спасибо за демонстрацию, но меня, собственно, больше интересовало, был ли ваш пациент в сознании и способен ли был передвигаться самостоятельно, без посторонней помощи, — сказала я. — И что, кстати, предполагает — раз уж у вас здесь так любят это слово — служба безопасности Санатория? Что показали видеокамеры? Они ведь были в лаборатории? Да и амбалы с автоматами на входе тоже должны были что-то заметить? Или они у вас сродни вывески «осторожно, злая собака!»?

— Когда я видел пациента в последний раз, он еще не пришел в сознание. Что же касается самостоятельного передвижения, то… — начал Верховский, но договорить ему не дали.

— Как ранее утверждал господин ученый, его подопечные после операции полностью утрачивают свободу воли и инициативность, — неожиданно вступил в разговор Егор. — Или на этот раз что-то изменилось?

— Э-э-э, — промямлил Верховский, уставившись на мои коленки, неожиданно попавшие в поле его зрения. — Нет… Не должно…

— А на видеокамерах у них ничего, — сказал шеф, обращаясь ко мне. — Где-то затемнения, где-то помехи, а где-то — так и вообще уже давно не работало. И никому до этого не было дела.

— А может, Андрей где-то здесь, в Санатории? — спросила я, одергивая юбку пониже. — Вот представьте, очнулся после операции, ничего не понимает, встал, пошел куда-то, стало плохо, потерял сознание. Надо здесь все тщательно обыскать.

— Санаторий — не твоя забота, оставь его Егору, тем более что Крылова здесь нет, — оборвал меня полковник.

— Но…

— Во-первых, Санаторий уже прочесали частым гребнем, а во-вторых, за территорией нашли медицинский браслет.

— Браслет? — удивилась я.

— Все «лабораторные крыски» господина профессора, выходящие из-под его ножа или, говоря современным языком, лазера, носят медицинские браслеты, — разъяснил Егор. — С одной стороны, браслет показывает местоположение человека, а с другой, подает сигнал в случае проблем со здоровьем.

— Все, поехали, — полковник хлопнул себя по коленям и поднялся, собираясь уходить.

— Подождите! Как поехали? — опешила я. — Мы же ничего не выяснили!

Но Ремезов только отмахнулся. Нет времени, дома разберемся — именно так я расценила его жест.

* * *

Через два часа я сидела в кабинете Ремезова с чашкой крепкого кофе в руках и боролась со сном. Как же я умаялась за сегодняшний день! Эйфория прошла, адреналин схлынул, остались только усталость и обида.

На город опустился августовский вечер — синие сумерки с едва уловимым дыханием осени. Через раскрытое окно доносилось позвякивание трамвая и боевые крики уличных котов.

Обстановка кабинета давила как никогда. Темные настенные панели выглядели мрачнее, чем обычно, письменный стол — уродливее, стул жестче. Кофе казался горьким, а бутерброды — сухими и пресными. Шеф тоже чувствовал себя не в своей тарелке, хотя и не показывал вида. Один только Егор, как ни в чем не бывало, уплетал засохшие ремезовские бутерброды.

Чувства взяли надо мной верх.

— Почему вы поставили меня на это дело? — пытаясь сдержать слезы, тихо спросила я. — И почему не рассказали о Санатории? Вы же знали!

— Знал. Но, во-первых, я не обязан перед тобой отчитываться за свои действия и решения, — сварливо пробурчал шеф. — Во-вторых, поверь, так было нужно.

— Нужно… А зачем отправили в часть?

— В часть, положим, ты отправилась сама… Ну, ладно, спрашивай уж, — смилостивился он.

Но задавать вопросы у меня уже не было сил. Да и не хотелось ни о чем спрашивать. Сейчас мне хотелось лишь разложить события по порядку, чтобы быть уверенной, что я ничего не упустила и нигде не ошиблась.

— После исчезновения Андрея Верховский запаниковал и доложил куратору, тот инициировал поиски, пустив дело по инстанциям, и оно попало к вам, — медленно начала я. — Но, так как Санаторий с гнусными экспериментами Верховского вытаскивать на свет было никак нельзя, решили представить все таким образом, будто Андрей сбежал из части из-за дедовщины. Сами вы вели настоящее расследование, а я выступала ширмой. Глупой (а как еще может выглядеть в глазах окружающих блондинка до тридцати?), суетящейся между домом Андрея и больницей, и ничего не понимающей. Зато отлично отвлекающей от вас внимание.

— Я же тебе говорил, что она умница, — сказал, обращаясь к Егору, полковник. — Вы сработаетесь.

И уже повернувшись ко мне, добавил:

— Все правильно. Почти правильно. Дело не просто попало ко мне, это я сделал так, чтобы его отдали мне, в наш отдел.

Я кивнула.

— Теперь понимаешь, что визит в воинскую часть был лишним? От тебя с Деминым мне было нужно только одно: чтобы вы нашли Крылова.

— Почему же разрешили поехать? Хотели посмотреть, как я справлюсь?

Ремезов усмехнулся.

— И это тоже.

Он пожевал губами, как будто попробовав на вкус то, что собирался сказать, и, наконец, решился:

— Считай, что тебя повысили в допуске.

И тут я поняла, что сейчас услышу нечто важное, прикоснусь к тайне, к которой, возможно, было бы лучше не касаться вовсе. Однако шеф внимательно посмотрел на мою жадную до информации мордочку и вздохнул:

— Не будет тебе сегодня откровений. Егор, вези-ка ее домой, пока она от усталости и избытка впечатлений в обморок не упала.

* * *

…Перед сном возникло ощущение, будто нечто важное ускользнуло от меня, что-то я упустила. Надо вспомнить, обязательно вспомнить — стучалась мысль, но измученная за день голова отказывалась мне помогать.

Ночью мне приснился Андрей. Вернее, я думаю, что это был Андрей, ибо выглядел он неясной расплывчатой фигурой. Он что-то говорил мне, очень важное для него, а может и для меня, или вообще для всего мира, но я видела лишь шевелящиеся губы и ничего не могла разобрать. А еще возникло ощущение… Как странно — во сне и ощущение… что я его уже где-то видела, и не только на фото.

[1] Старые договоренности в силе. (англ.)

[2] Для желающего нет ничего трудного. (лат.)