Хождение за восточное море

Предисловие

Хождение за восточное море

Vae victis — горе побеждённым

«Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей»

Достоевский Фёдор Михайлович (11 ноября 1821 — 9 февраля 1881) — русский писатель, философ, мыслитель и публицист

Он же друг Козьмы Пруткова, он же классик мировой литературы — один из самых читаемых писателей в мире

Человек ходит под Божьим Глазом и вершит свои дела. От зрения Божьих Очей не скрывается ни одно деяние — ни худое, ни доброе. И рано или поздно Божий Перст укажет на вершителя деяния худого или доброго. И Божья Длань на Божьем Суде решит, что делать с сим человеком

Однако как понять, как решить, как осознать муравью крохотному, в панцирь смоляной одетому, что есть высшая справедливость — что угодно Богу, а что Богу не угодно?

Все Человеки, что ходят под Божьим Глазом, Злом вершат Добро. И Добром вершат Зло. Путается голова. Мутнеет глаз. Падает в сумрак вечный рассудок

Ответ есть лишь один

Всё есть Пустота

Глава I. Раб латинян

«Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю», (с) Евангелие от Матфея глава 5, стих 5

По набережной, не спеша, еле шурша длинными халатами, шли две фигуры под взором ранней, молоденькой Луны, что баловала глаз сочным серебристым сиянием. Двойка шла мимо домов, где горел приглушённый огонь — свет домашнего очага. Оттуда доносились тихие голоса собравшихся вокруг котла домочадцев, но разговоры их подслушать было не можно — ибо как запретно да не представится возможность.

Жили эти люди в домиках маленьких с соломенными крышами. А некоторые жили в домах покрасивше, с цветастыми стенами и однотипными серыми черепицами, словно соблюдали волю капризного архитектора. Но в том была своя красота. И цвет их крыш напоминал о чём-то высоком и незыблемом.

Город был чист и ухожен, только если не смотреть в переулки. Но переулки любых городов, даже таких дивных и заморских, были убоги. Улицы чисты. По ним бродили скромные, ухоженные люди, ведавшие о чистоте и порядке. Городская стража бдела за последним, расхаживая по улицам портового града с фонарями на вытянутых палках, напоминавших удочки.

С моря доносился приятный бриз. И тихий, приятный шум запоздалых портовых работников, разгружавших очередной грузовой корабль.

Фигуры, шедшие по набережной, были до боли друг на друга похожи в платьях своих, но вместе с этим невероятно друг от друга отличны.

Одна была женская. И одета в халат, узкий в талии и подвязанный широким, толстым пояском. При себе женщина несла изящный зонтик, которым укрывалась от слишком назойливых глаз, сто лет не видавших красивое и благородное лицо. Была она явно благородных кровей. То было понятно не только по дорогому платью, но и по её манерам.

Рядом с ней шёл священнослужитель в чёрной рясе, накинувший на себя тонкий плащ. Был он латинянин и с шеи его свисал крест латинский — принадлежал он к римской церкви и всю жизнь посвятил службе Святому Престолу. Однако Вечный Город был очень далеко. За четыре моря отсюда и один континент, где живут люди, у которых тела из угля.

— Падре Эмилио, — заурчала бледная девушка, а её пальцы перебрали рукоять зонтика, — я недавно обрела достаточно времени. И прочитала ваши рукописи об истории так называемых «римлян».

— Благодарю вас, госпожа. — Священнослужитель поблагодарил леди поклоном головы. — Эти труды были написаны итальянцами.

— Оу, — дама немного опешила, так как о существовании такой разновидности южных варваров она ещё не знала, — это какая-то... Одна разновидность нанбанов?

Падре Эмилио умилился. А его улыбку знатная азиатская госпожа посчитала за небольшой укор. Почувствовав себя виноватой, он извинилась глубоким кивком. Священник ответил тем же. И пропустил вперёд себя, когда они начали перебираться на другую сторону по длинному мосту.

— Великолепные люди эти итальянцы. Дали миру множество мыслителей и деятелей культуры. Например, Никколо Макиавелли.

— О! — Азиатская леди с энтузиазмом охнула, услышав знакомую фамилию. — Я перевела часть его мыслей на наш язык. Моему отцу понравилось. Ему понравилась следующая фраза... Позволите, падре?

— Ваш португальский невероятен. — Эмилио не удержался от того, чтобы похвалить женщину. — Прошу вас, поделитесь.

— «Человек, желающий творить одно только добро, неминуемо погибнет среди стольких чуждых добру».

Двоица пересекала середину моста, когда под ними проплыла ничем не примечательная лодочка. Наверняка какой-то напившийся рыбак добирался до дома. И делал это так медленно и неохотно, будто опасался злобной жены и оравы голодных детей. В прочем, так зачастую и бывало.

— Хорошая цитата. О сущности нашего мира.

— И достаточно интересная. — На плоском лице госпожи проскользнула острая ухмылка. — Ваши миссионеры столько говорят о милости Бога, но далеко не все из ваших готовы следовать ей сами.

— Та речь предназначена для мирян. — Быстро парировал Эмилио. — Мы, представители святого престола, думаем и действуем совершенно иначе.

— Ловко. Но ваше отношение к убийствам и смерти вызывает вопросы... — Озадаченно промолвила госпожа, прокручивая в руке зонтик.

— Я читал ваши хроники. И увидел там сообщения о воинах-монахах, вооружённых алебардами.

— Сохеи. — Госпожа тут же поняла, о ком говорил падре. — Священные воины монастырей.

— Будда запрещал убивать. Однако, ваши монахи переступали через дхарму и шли служить князьям? — Эмилио с сокрытым ехидством взглянул на девушку.

— Они защищались. Защищали монастырь. В то смутное время только так и можно было выжить. — Тут же проговорила в ответ пойманная врасплох госпожа. — Но что вы скажете мне про ваших самураев, что шли с крестами за море против неких «сарацинов»?

— И мы защищались. — Пожал плечами португалец. — Мы отбивали священное место, захваченное иноверцами.

— Оу.

Двоица успешно пересекла длинный мост и перешла на другую сторону улицы. Их остановила городская стража и собиралась уже было допросить с пристрастием. Однако, увидев знатную леди в сопровождении иностранного гостя, мигом передумала. Они обменялись дежурными благодарностями и разошлись. Совсем, как в недалёком от них море торговые корабли.

— Мы с вами очень похожи. — Подметил мудровитым тоном португальский священник. — Куда больше, чем вы сами можете представить, госпожа.

— Воистину.

Падре остановился возле невысокого забора и, убрав руки за спину, оглядел взглядом засыпающий портовой город — очень обширный. Конца и края ему не видать. Особенно под покровом наступающих сумерек.

— Так или иначе... Всегда приходится идти на нечто злобное, чтобы сохранить то, что мы считаем добрым, госпожа. — Глаз португальца гулял по низеньким азиатским домишкам, так отличным от тех, что он видел на своей Родине.

— Звучит, как отличное оправдание для подлеца. — Честно ответила азиатка, встав рядом с падре.

— Увы, госпожа. Мы живём в мире, где не каждый знает цену не то, что добру, но и самой жизни. Например, ваши самураи. — Эмилио указал жестом в сторону. — Кричат о пустоте. Живут смертью и убийством. Как может в голове поселиться мысль, что жизнь и есть пустота? У всего есть замысел.

Эмилио, повинуясь зову горячей крови, хотел уже было разразиться гневной тирадой. Однако гнев пропал, когда он почувствовал на себе женский, ласковый взгляд. Священник мигом вспомнил об одном из грехов, а, может, и двух, и поуспокоился. Азиатская леди погладила спутника по плечу.

— Прошу вас, падре Эмилио, я вас звала на сию прогулку не для жёстких дебатов. — Заверила милая дворянка. — Я ценю нашу дружбу. Но и отказаться от учения Амиды Будды я не могу. Вы уж смиритесь. Как я смирилась с тем, что Христос обещает вам Рай, а не блаженную Нирвану.

— Понимаю, госпожа. Просто хочу вам сказать, что ежели всегда быть добрым, то можно испытать на себе всю силу латинского выражения, придуманного римлянами.

— Римляне, воистину, были людьми мудрыми, как были мудры люди Ямато. — Азиатка покивала, а вместе с ней покивал и зонтик на плече. — Что это за выражение?

— Vae victis — горе побеждённым.

Дворянка ахнула, прикрыв губы веером из тонких пальцев, не видавших изнурительной работы. А после быстро привела себя в порядок и вновь свела брови вместе, готовая к очередной порции заморской мудрости.

— Продолжайте, падре.

— Когда-то давно варварский народ галлов взял в осаду Вечный Город. Они морили народ римлян. Истязали его. И были готовы отступиться за небольшую плату. Римляне согласились. Стороны собрались вместе. Варвары с весами. А римляне с золотом и всем-всем, что было мало-мальски ценным.

Азиатка воодушевлённо слушала историю о диковинных народах таинственного юга. В её сознании римляне, явно близкие к португальцам, представали такими же смуглыми, будто глина, и черновласыми, как её народ. А вот галлы, напротив, явно были бледными, как мертвецы из Ёмоцукуни — Страны Жёлтых Вод. И обладали волосами цвета выжженной под опаляющими лучами Солнца травы.

— Однако галлы пришли с неправильными весами, что увеличивало затраты римлян. Возник спор. И тогда самый заносчивый из галлов швырнул на чашу часов свой меч, дабы всё уравнять. И тогда один из римлян воскликнул «vae victis» — горе побеждённым!

Разум и сердце дворянки вспыхнули от гнева и ужаса. Неудивительно, что галлы так поступили, ибо они, как и все демоны, были чрезвычайно коварны и хитры. А римляне, люди достойные, совсем, как португальцы, возмутились подобной нечестностью.

— Иначе говоря, госпожа Акико, условия всегда диктуют победители, а побеждённые должны быть готовы к любому трагическому повороту событий. — Подытожил падре Эмилио.

— Ежели мы все ходим под глазом Бога, то, как такое допускает Бог?

Впервые за долгое время падре Эмилио не знал, как ответить. А пытливые карие глазки госпожи Акико, так напоминавшие ему мутный янтарь, продолжали на него терпеливо взирать. Народ страны Восходящего Солнца умел, воистину, терпеть и ждать. И рано или поздно госпожа Акико дождётся ответа от любимого своего собеседника — от падре Эмилио, чей ум и мудрость она почитает наравне с монахами, идущими по пути дхармы.

— Вопрос сложный. Не буду отвечать казённой проповедью. И наверняка бы получил, что говорится, по шапке от священников старше меня по иерархии. Как никак, — португалец усмехнулся, — я провалил главную миссию и не смог обратить вас в нашу веру.

Леди Акико спрятала свою хитрую улыбку за плотной стенкой из сложенных вместе пальчиков.

— Потому как я вас уважаю. Уважаю вашу свободу. Также и бог уважает свободу, им дарованную. Даже, если эта свобода лежит в руках галлов, что обрушили свой гнев и ярость на Вечный Город.

Азиатка тут же склонила голову вбок, будто кошечка.

— Вмешаться, значит, уничтожить один из самых страшных даров — свободу. Без неё мы бы были на подобии ваших куколок, госпожа Акико. Не были бы людьми.

Дворянка вспомнила о коллекции фигурок у себя дома, которыми она любит любоваться томными вечерами.

— Более того... Бог с нами. Он здесь. На стороне побеждённых.

Падре Эмилио взял крест и указал пальцем на распятие — там был распнут Иисус Христос. Азиатская дворянка знала этого человека. Это был будда португальцев и всех прочих южных варваров — величайший учитель Юга, подаривший им мудрость, коей делится и сам Эмилио.

— Он превращает поражение побеждённых в победу. В триумф, который наступит, когда любовь преодолеет смерть. Ни одна слеза не будет забыта. И правосудие настанет. Бог никогда нам не обещал отсутствие жестоких галлов, но обещал, что за всё воздастся. Что Любовь окажется сильнее Меча. Я... Ответил на ваш вопрос, госпожа?

Дворянка удовлетворённо покивала, наслаждаясь очередной толикой заморской мудрости.

— А как бы вы сами ответили на этот вопрос, будучи буддисткой?

— Будда учил нас, что нет богов, но есть закон дхармы. Галлы бросили меч на весы, потому как одержимы ядом алчности и злобы. А римляне страдают, потому как пожинают плоды страданий. Это не значит, что они заслужили эти страдания. Но это говорит о том, что наш мир устроен, как Колесо Сансары, где насилие порождает насилие. Так работает закон кармы — причинно-следственные связи, падре.

Падре Эмилио вникал в слова буддистки и находил в них неожиданный для себя отклик. Варвары Востока всегда казались ему людьми проницательными, чтобы не говорили ему другие клирики и португальские офицеры экспедиции.

— Будда никогда не говорил, что мир идеален. Он нас учил тому, что мир неидеален. Но есть способ окончить страдания. Наш мир объят пожарищем желаний и иллюзий. И покуда оно так, галлы будут бросать мечи на весы, а римляне плакать и страдать.

Португальский священник задумался о том, где же тогда воздаяние и божественная справедливость. Но перебивать дворянку он не хотел и не спешил, давая ей возможность высказаться полностью.

— Будда не будет мешать ни галлам, ни римлянам, ибо это нарушит закон кармы. Но он покажет жертве и агрессору путь, как прекратить их страдания, что обрекли их на такие поступки. Истинная победа в этом смысле — это победа мудрости над невежественностью. Осознание, что победитель и есть побеждённый... Мы должны преисполниться состраданием ко всем. И к галлам, что отравлены яростью, и к римлянам, что отравлены скорбью.

Эмилио поразило молнией изнутри. Слова госпожи Акико многое говорило о её народе и о том, как он живёт внутри страны Восходящего Солнца. Их мораль была близка им. Но они отвергали Творца. Однако вместе с этим они были невероятно стойкими и твёрдыми, сдержанными. И покорно принимали повороты судьбы, какими бы они ни были.

— Благодарю. — Падре кивнул.

Позади них внезапно прогремели громоздкие латы и пара сдавленных ругательств на португальском. То были солдаты, которых сопровождала местная стража. Они куда-то шли и в своём стремлении кого-то настичь были очень упорны. Падре Эмилио прикрыл собой госпожу Акико, а та инстинктивно прикрыла себя любимым зонтиком.

— Думаю, госпожа Акико, нам надо идти.

— Разделяю ваше желание. Проводите меня до дома?

— Разумеется.

Португальский священник и знатная иностранная леди добрались до резиденции её знатного дома, располагавшегося в городской черте на небольшом удалении от порта. Здесь можно по-прежнему ощущать в воздухе запах моря. Самураи пропустили внутрь падре Эмилио, а слуги отнеслись доверчиво к намерению португальца провести госпожу до самых опочивален. Иностранец был на очень хорошем счету у их господина — тот принял веру южных варваров.

Так Акико и Эмилио добрались до двери в её покои. Остановились напротив бумажной перегородки. Путь внутри дома они прошли босиком. Белые носочки госпожи Акико покрылись небольшой грязью. И очаровательно выглядывали из-под подола её расписного халата, словно новорожденные крольчата.

— Ещё раз благодарю вас за вечер, падре. — Леди Акико присела в выверенном книксене.

— Это вам спасибо за вашу любовь к мудрости, госпожа. — Священник ответил кивком. — Ежели бы каждая женщина так любила мудрость, как вы...

В саду, к которому примыкала комната госпожи Акико, раздался громкий всплеск, словно в пруд рухнул бык. Двоица подскочила на месте и взглянула в направление звука. С внешнего двора раздался рёв на иностранном наречии, и самураи, переполошившись, побежали к саду. Они издавали громкий топот, словно стадо баранов.

— Боюсь, что-то творится в саду...

— Госпожа Акико, ваши уши вас не обманывают.

— Ай, латиняне, не попить вам крови православной!!! — Взревел мужской голос в саду, словно оскорблённый медведь.

— Что это!? — Воскликнула изумлённая Акико.

— Госпожа!

Сквозь две бумажные стены разом, проламывая деревянные перегородки, пролетел, будто сулица, мокрый португалец. Мужчина упал посередине коридора и схватился за ушибленную непокрытую голову.

— Мерда! — Рявкнул солдат, поднимаясь на колени. — Фильо да пута!

Ему в голову прилетел стальной шлем с гребнем. А после к нему подскочил косматый варвар, который отправил португальца поспать одним выверенным ударом по носу.

— Ну если подыхать! — Безумно улыбнулся золотовласый дикарь. — То человеком свободным! А не рабом окаянных латинян! Гойда, гойда-а!

Леди Акико обомлела от ужаса и восхищения, увидав перед собой настоящего галла — белокожего, как мертвец, и золотовласого, словно волосы его выгорели под солнцем.

— Галл! Настоящий галл! — Дворянка воскликнула от восхищения.

— Галл!? Я не галл, барыня, я...

Здоровяк уклонился от укола копьём позади себя. Он сломал оружие напополам и тюкнул самурая безопасной частью по лбу, отчего от улетел назад.

— Меня зовут...

На медведя накинулась двоица из двух щитоносцев, вооружённых короткими мечами. Чудом избежав закалывания, галл перекатился через щит и ударил лапой по затылку. Португалец свалился вниз и присоединился к своему уже спящему товарищу. Оставшегося пехотинца дикарь отоварил круглым щитом и швырнул его, будто диск, в сад.

Раздалась добрая португальская брань, выстрел в ночное небо и всплеск воды в пруде.

— Меня, барыня, зовут...

В разгромленный коридор, превращённый из-за разбитых вдребезги стен в просторный зал, сбежались самураи.

— Ох, что ж вы, татары, такие бойкие, а!?

— Тата- что? — Акико недоумённо взглянула на падре Эмилио.

— Дикарь. Неуч. Откуда ж ему знать, как называется народ страны Восходящего Солнца.

Гордый галл, вооружившись мечом и щитом, отбивался от копий самураев, которые отчаянно пытались заколоть разъярённого воина. Сражался он мужественно и умело. И в глазах Акико самураи превращались в древних римлян, которых громил в пух и прах этот превосходный воитель. В её горле застрял возбуждённый, полный счастья вздох.

И когда самураям всё-таки удалось свалить медведя на пол, и они были готовы проткнуть его со всех сторон, госпожа Акико вышла вперёд, вскинув руки. Падре Эмилио остановить её не успел.

— šüαššóö¾úěĠĔ! — Женщина обратилась к своим подданным.

— ŗřśļĩĒٽ٣٥ոռքՔ! — Воскликнул один из самураев, ничего не понимая.

— ԂԀӺӹԆӞӭҺ. — Госпожа Акико стояла на своём, встав фертом.

Поверженный галл ничего не понимал, что говорят татары на своём наречии. Он погулял глазами по помещению, покуда не обнаружил латинянина — падре Эмилио.

— Эй, латинян! — Воскликнул православный. — Что они говорят на своём турецком языке?

— Я не буду отчитываться перед схизматиком. — Поджал губы португалец.

— Ну и иди ты лесом, пёс католический. — Галл сплюнул на деревянный пол. — Мы вас, мразей, давили и давить будем!

— Тебе давали выбор — принять католичество или сгнить на галерах, псина. — Голос священника насытился ядом.

— Я пережил плен у крымских татар и турков-осман, ха. — Нагло усмехнулся светловолосый галл, ощетинившись. — Кто-то сына царя-батюшки Грозного кокнул, когда меня татары из села похитили да подожгли его. Уж думал к отцу напроситься в дружину, дабы разузнать, что в Москве случилось. Да поделом, эх! Дай Бог Отечество выжило православное...

Галл осенил себя крестом, что не ускользнуло от внимания леди Акико — покрестился он иначе, чем это делали португальцы. Азиаты ждали чего-то. Но и подняться галлу не позволяли, время от времени побивая копьями.

— Хоть я далёк от земли русской, но веры своей не брошу, знай, пёс латинский! Веру в Христа не поменяю на твою ерунду!

— Заткни пасть. Тогда, возможно, жизнь сохранишь. — Прошипел падре Эмилио, еле держа себя в руках.

— На галеры!? Снова?! Да что б я умер да отправился к воеводе Михаилу! Знает Бог, в составе воинства Его мы однажды погуляем по латинянам!

Только сейчас португальский священник осознал, что их разговор подслушивала и прекрасно понимала Акико — православный раб за годы плавания на корабле выучил язык португальцев на зубок. Женщина с интересом осматривала причудливого галла. Она присела на колени, так грациозно, что никогда такого не видывал русский невольник.

— Ответь мне, самурай... Кто ты по роду? — Спросила ласковым голосом девушка. — Ты галл?

— Не понял, барыня?

— Ты галл. Ты бледен. Волосы у тебя золотые... Совсем, как в той легенде об изморе римлян.

Русский широко улыбнулся, тронутый чудаковатостью красивой дворянки.

— Ты, татарка, что-то путаешь. Иль ты турчаночка, небось? Вот сама представься, для начала. А там и я отвечу.

— Не понимаю, самурай, о чём ты... А ты вообще самурай?

— Самогон? — Переспросил схизматик, совершенно ничего не понимая. — Я турецкий плохо знаю, но... Я не нукер татарского хана. И не янычар. Веру не продал. — Клятвенно заявил русский, помотав головой. — А вот самогончику было бы неплохо навернуть. Больно много латинян за один вечер увидал, ух!

— Латинян? — Леди Акико тоже еле понимала своего собеседника. — Оу, римляне, да?

— Португальцы, ага. Эти вот. Как твой смуглявенький поп.

— М-м, понимаю... Так ты, выходит, так могуч, самурай, что и впрямь можешь великих римлян одолеть?

Православный человек гордо выкатил грудь, насколько позволяло его униженное, покорное положение, и вскинул голову.

— Да я, царица турецкая, кого хочешь тут в землицу воткну! — Хорохорился схизматик. — Я твоих янычар туда-сюда и раскидывал!

— Яны- что?

— Да ты, татарочка, небось головушкой приложилась. Бывает. — Сочувственно кивнул пленник. — Я на море тоже, бывает, о перекладину побьюсь головой да так и... О! Хочешь, на спор да вот этого пашу и уложу?

Госпожа Акико покоробилась, когда она взглянула туда, куда указал пальцем пленённый галл. Господин Сатои Гамо с недовольством взирал на несчастного, дерзкого раба, разгромившего половину резиденции. А также поспел вторгнуться в покои любимой дочери — Акико Гамо.

Татарин в возрасте сверлил маленькими, коричневыми глазами лоб напыщенного и наглого дикаря, который совсем не боялся. И совсем не стыдился учинённого погрома. Верные самураи были готовы прикончить галла. А их капитан вовсю на это намекал недвижимому господину Сатои.

Мужчина скрестил руки на груди и подбоченился. Его халат отличался от всех турецких и татарских, какие видел непокорный галл. Серый. Скучный. Обычно эти азиаты любили одежду более кричащих цветов. Здешние тюрки гораздо страннее обычных.

— ՔԡϡЇЃǝǟǢ! — Холодным тоном приказал господин Сатои.

— Ȗȕȗȅ! — Госпожа Акико воскликнула наперерез своему отцу, припав к его ногам. — ȷȹȿǷǿȩȭɱʙʞʕɴ...

Смущённый и сконфуженный самурай оступился. Его слуги понимающе кивнули и отвели взгляд в стороны, дабы не смущать сюзерена. Господин Сатои присел на одно колено и оторвал дочкино чело от пола. И взглянул в её тёмные глазки. Морщины на гневном лице самурая исчезли и заменились небывалой мягкостью.

Впервые за долгие лета службы на флоте русский невольник увидел нечто светлое и прекрасное — искреннюю отцовскую любовь к дочери. Гордый галл невольно вспомнил своё украденное детство на селе.

На плечах почудились касания отцовских дланей, пока маленький галл упражнялся с игрушечными мечом и щитом. А на языке начал неуклюже плясать запах матушкиной стряпни. И в лёгких прогулялся запах далёкой Родины за четырьмя морями на далёком Юге.

Акико о чём-то говорила со своим отцом на татарском наречии. Да и оно отличалось от языка турецких поработителей. Более мягкое и певучее, когда как при дворе султана с ним общались исключительно в приказном тоне. Только младший сынок относился к тогда ещё молодому галлу с интересом.

И время от времени кормил друга украденным с кухни рахат-лукумом.

— О чём они, латинянин? — Спросил спокойным тоном русский.

— Они говорят на родном языке. Но я схизматикам не помогаю. — Пожал плечами католик.

Госпожа Акико и её отец употребили пару раз слова «галл» и «римляне.

— Так хоть скажи, что это за язык. Куда вы меня привезли? Христа ради. Бога побойся, латинянин.

Падре Эмилио вздохнул. И обратил взгляд на дыру в стене, где открывался вид на отражение луны в небольшом пруду.

— Япония. А язык их — японский.

— Это... Турецкий бейлик? — Попытался догадаться растерянный галл.

— Ты настолько широкими видишь владения осман? — Снисходительно улыбнулся падре Эмилио.

— Они владеют Царьградом. Залезают в Персию. Под ними лежат болгары, греки, киликийские армяне, арабы и копты Египта, мавры и даже персы и тюрки Кавказа... — Перечислил галл, немного содрогнувшись от омерзения. — Турецкий сапог гуляет везде. Не удивлюсь, что и за четырьмя морями есть турки.

— Благо, ты ошибаешься. Но здесь другие люди.

— Ха, например?

— Японский император и сёгуны правят Японией.

— Так кесарь только один и он германский? — Приподнял бровь озадаченный галл. — Ну, как вы, латиняне, говорите.

— Здесь у них свой кесарь и свои консулы. Да и вера другая.

— Что за вера? Надеюсь, православная. Я слышал, что далеко на востоке, а мы, я чую, здесь, есть древняя держава православных людей. — Русский мечтательно промолвил, озираясь вокруг. — А где же тогда Катай и его богдыхан?

— Окстись, склавин. — Португал осадил славянина с пренебрежением. — Твоя судьба уже решается. Слишком много прыти для трупа.

— Попрошу тогда напоследок крест мне православный вбить в землю. Умру святым человеком, латинянин.

Господин Сатои поднялся с колен вместе со своей дочкой и махнул дланью самураям. Воины послушались татарского хана и убрали копья прочь от галла. Изумлённый падре Эмилио наклонился, чтобы вразумить турка, но его остановила леди Акико.

— Как тебя зовут, воин? — Господин Сатои обратился к пленнику на португальском наречии.

— Фёдор Иванович. — Ответил галл.

— Ещё раз? — Татарин чуть наклонился вперёд правым ухом.

— Фёдор Иванович.

— Фё-до-ру... — Повторил по слогам имя диковинного пленника иностранец.

— Теодору, сын Хуана. — Тут же пояснил португалец.

— Я его уважу и буду обращаться примерно так, как его зовут... А откуда ты родом, воин?

— Вестимо, из Галлии? — Предположила леди Акико, не сводя глаз с дикаря.

— Царство Московское. Святая Русь.

Татары переглянулись, молча испрашивая друг у друга ответов и предположений. Португалец решил помолчать — всё равно его слушать не будут, так как татарва уже и так всё решила. Всё, что им осталось, так это понять, откуда именно их диковинный пленник.

— Рицу... Московиа... Хм-м... — Задумчиво протянул господин Сатои, поглаживая длинный подбородок. — Где твоя страна находится?

— Север. — Русский ответил, не задумываясь.

— Север. — Повторил татарин. — Однажды на нас оттуда напали так называемые монголы Хубилай-хана. Империя монголов огромна. Они покорили Катай. Возможно, что Московия — это осколок орды. Ответь мне, воин, ты монгол? Ты служишь монгольским ханам?

Лицо Фёдора скривилось от оскорбления. Он поджал губы и медленно покачал головой.

— Нет, государь, я не ваших татарских кровей. Мы только-только сбросили ярмо татар, но ваши продолжают наседать. Хотя эта тварь рядом с тобой, — мужчина кивнул на португальца, — утверждает, что вы японцы. Никакие не тюрки.

— Впервые о таком слышу. — Честно ответил знатный самурай. — Заверяю тебя, воин, что этот священный муж говорил правду. Мы японцы и страна наша Япония. Но об этом потом. В любом случае ты из севера. Из страны северных варваров, когда-то угрожавших миру...

— Теперь ты понимаешь, отец? — С надеждой в голосе спросила леди Акико.

Маленькие глаза старика засияли пламенем от вспыхнувшей в сознании яркой искры.

— Борода окладистая. Растёт густо. Совсем, как героев древности. Да и... — Сюзерен оглядел разгромленную резиденцию. — Бардак ты тут навёл знатный. Неужели ты аватар бога войны?..

— Какого ещё бога? — Русский обомлел. — Я с язычниками дела не веду, государь.

— Хатиман... На нашей стороне. — Господин Сатои пробубнил себе нечто загадочное под нос. — А по вере ты кто? Ты христианин, да? Из страны иезуитов?

— Я православный человек, клянусь Богом.

Японский феодал сильно сконфузился. Он отрицает принадлежность к христианам, но сам клянётся именем христианского будды.

— Подробнее.

— Да чего уж говорить тут, государь! Я веры правильной, православной! В святую Троицу верую, в Богородицу, святую, что на небо вознеслась, тоже верую. — Фёдор клятвенно осенил себя крестом с правой стороны на левую.

Это действо поразило господина Сатои, который сам крестится слева направо. Он издал заинтересованный рык, кивнув.

— А это твоё православие... Как оно выглядит?

— Иконы у нас есть священные. Цветастые. Пёстрые. В золоте.

В сознании господина Сатои предстали пейзажи изнутри буддистских святилищ, где находятся статуэтки различных бодхисаттв и будд. Более того, всплыли воспоминания о поклонения синтоистским божества древней Японии, которых японец не забывает даже после крещения.

— Монахи чёрные в рясах ходят. Живут в монастырях да посты держат.

Самурай знал о суровой сдержанности монахов во всём. Но он думал, что таковы они лишь на священной земле Японии и нигде таких нет.

— Кланяемся Богу. Ладан зажигаем. Меж дымов бродим.

Японский феодал окончательно соединил в своём воображении облик буддистских и синтоистских святилищ со святыми местами далёкой Святой Руси.

— А страной твоей, Московией, кто управляет?

Фёдор Иванович широко улыбнулся и выкатил грудь.

— Царь-батюшка Иоанн Рюрикович. Единственный защитник православной веры, единственный, кто возглавит Третий Рим! Он помазанник божий.

Падре Эмилио уже захотел прервать этот поток бреда от необразованного славянина, но господин Сатои, впечатлённый рассказом о северной державе, остановил его.

— Император-сёгун... Какая могущественная держава. Совсем, как Япония... Такой бы союз явно помог бы Хидэёси с его корейской авантюрой. — Господин Сатои едко улыбнулся, взглянув на свои сиреневые носки в белую горошину. — Ежели б не захотел нас всех там похоронить на корейской землице, дабы тут царствовать спокойнее было... А уж тогда и сказки про царствование над Индом и Катаем уж совсем сказки. Но чего ж мы добьёмся, коли договоримся с Московией...

— Он потомок галлов. — Восхищённо добавила Акико, взяв отца за руку. — Он силён. Трёх португальцев в латах победил. И против самураев держался храбро. Я решила, что поможет это тебе. И нашему господину.

Фёдор Иванович немного удивился, покуда посчитал, что татарская барыня попросила не щадить его живота, покуда он приглянулся ей.

— Сохрани галла. Используй, как оружие. Он сильнее римлян. Более того... Он сам оттуда, где живут наследники римлян.

— Негоже первому встречному так доверяться, доченька. — Верно подметил господин Сатои, поглаживая мраморную кожу родной кровинушки. — Мы его испытаем этого... Кто ты по роду?

— Русский я. Православный. И никакой не еретик.

— Испытаем этого галла. — Самурай решил пропустить мимо ушей ответ схизматика. — Одному моему слуге нужна как раз помощь. Там ты себя и покажешь.

— Что вы имеете в виду, государь?

— Беру тебя к себе на службу. Не как самурая, но как диковинного воителя.

Господин Сатои улыбнулся, однако се улыбка не обещала ничего радостного, кроме того, что смерть отсрочена. Феодал подозвал слугу, какого-то юнца, и что-то шепнул ему на ухо.

— Иди, Фудзин. О! Фудзин! Бог ветра! Ворвался, как ветер, и разгромил тут всё!

Татары в едином порыве зашлись в дружном смехе, кроме служки, который ограничился скромной улыбочкой.

— Следуй за вот этим вот юнцом. Он отведёт тебя в сарай. Там поспишь. А наутро позавтракаешь. И посмотрим на тебя внимательнее... Русский.

Фёдор Иванович послушно, но не спеша, последовал за служкой. Его провожала взглядом леди Акико. И оскорблённый падре Эмилио, негодовавший внутри себя, что еретику-схизматику позволили жить. А сам Фёдор, спасшийся не то благодаря милосердию и дальновидности барской дочери, не то благодаря милости Бога, держался за деревянный православный квест.

Он сделал его самостоятельно, подпилив кусочек дерева с португальской галеры — единственное напоминание о клятых латинянах и о родной, православной вере.

Глава II. Путеводная звезда

«Дорогой снов, Ногам покоя не давая, Хоть и брожу, А наяву ни разу Увидеться не довелось.»

(с) «Дорогой снов, Ногам покоя не давая», Оно-но Комати, легендарная японская поэтесса эпохи Хэйан

Татарский вельможа господин Сатои долго рассматривал покорившегося ему галла, что приплыл к нему на чёрном корабле нанбанов из далёкой северной страны. Глаза его маленькие да чёрненькие совершали долгие прогулки от златой головы до самых босых пят, будто выхаживали по мостовой, как два ленивых аристократа, избалованных столичной службой. Татарин вспоминал всё, что рассказал ему вечером вторгшийся внезапно, как первый снег, воин, чья кожа так напоминала о холодных снегах северных провинций — господин Сатои и его друзья отправлялись туда для охоты на так называемых айну.

Татарский вельможа погрузился в глубокие, тяжкие думы, невольно напоминая своей непоколебимой осанкой древние деревья, так распространённые за пределами городов святой Ямато. Он вспоминал, размышлял и совершенно никуда не торопился, будто знал, что ежели в сим момент он не успеет, то успеет в последующем.

Крест с распятым Иисусом свисал с шеи и лежал на его груди, сообщая всему миру вокруг — каждому человеку, каждому духу и каждому зверьку от тануки до белки — что душа его отныне тяготеет к Богу. Однако ж, разум мыслил его совершенно по-буддистски. А под исподней скрывалась синтоистская начинка, видевшая даже в его прекрасном саду прикосновение духовной длани.

Фудзин игрался с сочной, изумрудной листвой молодого деревца. Длинноногая красавица, засмущавшись, отвернулась поближе к прудику, дабы исподлобья понаблюдать за своим любовником, чьё ласковое касание нежило её эго.

Песок во дворе лежал смиренно. Они напоминали татарскому глазу его собственных воинов — самураев — что встали по периметру всего сада. Почтеннейшие из них сидели на циновках — мягко, но не слишком. Молодые, перспективные, нетерпеливые, стояли на ногах и бдели за порядком.

По гладкой поверхности прудика, что было лучше любого зеркала во всём городе, бегала слабенькая рябь, искажая картинку.

А картина на небесах была живописная — кто-то из многочисленного сонма богов Ямато разлил расплавленное серебро, отчего небо приобрело тоскливый, но оттого ещё более прекрасный вид для каждого японца, что не был равнодушен к окружающему его миру.

Некоторые из самураев взирали на небеса, предпочитая оставить какого-то златовласого айну без своего драгоценного внимания. Небеса и природа были для них важнее жизни никчёмного существа. Япония была их домом.

Домом

Фёдор Иванович поёжился под взглядом иноземцев, утыкавших его, словно павшего дружинника турецкие стрелы. Его сердце выло волком от недоумения. Разум вскипал, как адские, чёртовы котлы, не в силах уразуметь, отчего татары такие неспешные. Боль пленённого руса, взятого в услужение к экзотичным туркам-японцам, смягчали лишь две вещи.

Такими темпами татары дотянут до второго пришествия Иисуса Христа, чему Фёдор Иванович, порядочный христианин, был бы рад. В голове мужчины всплыли радостные пейзажи вторжения ангельского войска под предводительством воинствующей Мессии, что придёт спасти его из плена турков. И чтобы увезти домой.

Домой

Однако, воинственный характер угас, когда бородатый галл взглянул на дочку турецкого вельможи — госпожу Акико. За долгие годы странствия по морям и чуждым землям Фёдор успел позабыть, как прекрасны могут быть женщины — существа коварные, ласковые, но от этого ничуть не менее привлекательные и нужные каждому мужскому сердцу.

Последний раз Фёдор видел нечто, что мог бы с уверенностью назвать женщиной, когда капитан чёрного корабля — знатный фидальго — прощался с женой.

То была дева неописуемой красоты — смуглая, словно горький, чёрный хлеб. Волосы её напоминали смолу. А глаз, вопреки всему, был жадеитового цвета. И носила она дорогие платья, золотистые. Украшала себя жемчугом, рубинами да сапфирами.

Она навещала его, когда Фёдору Ивановичу было плохо. Когда его мучила морская болезнь. Когда он голодал в карцере. И когда тосковал по дому, общаясь с призрачной женой своего капитана.

Дом

Госпожа Акико напоминала своим характером океаническое наваждение, порождённое искалеченным разумом галла. Но была она совершенно другая во внешности — светленькая, беленькая, как и он сам. Этим девушка отличалась от своих сородичей — кто-то желтолицый, будто упал мордой в серу, а кто-то, наоборот, смугловат, и оттого сильнее напоминал ненавистных тюрков-мусульман.

Носила она халатик приталенный. Обвязывалась пояском. Был он цветов мягких, покорных, показывавших явственно, что перед глазами зрителя особа, чтящая свою женственность. И сидела она на коленях так грациозно и так необычно, что Фёдор Иванович подолгу не мог оторвать глаз от молоденькой, плосколицей татарки. Остальные же сидели, скрестив ноги. Вестимо, что так велят местные обычаи.

— Необычный ты человек, однако, так называемый «русский». — Господин Сатои заговорил с Фёдором на португальском наречии.

— Вы ничуть не уступаете в диковинности, государь. — Ответил Фёдор без уважения, без злобы.

Это заставило уголки губ татарина весело приподняться. А плечи подпрыгнуть, когда тот усмехнулся.

— Надобно тебя проверить, Фудзин. Вчера ты меня впечатлил. Людей господина Араты разбросал, словно беспомощных, маленьких котят! — Татарин восхищённо вскинул пустой ладонью.

— ʆúûòĉ... — Что-то буркнул себе под нос самурай, сидевший по левую руку от вельможи.

Этот татарин ничем не отличался от остальных. Разве что глаз ему левый кто-то удачно подбил и оставил досадный шрам на половину лица — полосу наискось. Оттого господин Онода выглядел злобно и лихо.

— Но сам понимаешь, вестимо, что одной силой не отделаешься, ежели собрался брать человека в свою дружину.

— Сомневаюсь, что в дружине меня ждёт лёгкая работа.

— А что, работы боишься? — Хитро прищурился господин Сатои. — Плечи твои да руки говорят об обратном.

— Не боюсь. Боюсь только несправедливости, ибо как христианин я честный. Такого не люблю. От каждого по способностям, каждому по заслугам.

Госпожа Акико заинтересованно склонила голову вбок, внезапно вспомнив беседу с падре Эмилио. К её сожалению и радости схизматика в центре сада, португальца здесь нет. Человек занят.

— Приглашаю тебя к беседе.

— Беседа необычная, государь.

— Почему же?

— В вашей стране... Японии. Не принято кормить и поить гостя? — Задался вопросом Фёдор Иванович.

— Рисовой каши и чистой воды тебе было мало? — Притворно удивился татарский вельможа.

Неудивительно, что такому медведю нужно больше еды. В конце-то концов, ежели б медведи довольствовались одной лишь «травой», как диковинные чёрно-белые звери Катая, то мир был бы совершенно другим. А медвежья шкура, как трофей, не была бы столь ценна.

— А это был завтрак?

Господин Сатои внезапно разразился весёлым хохотом, запрокинув назад свою голову с лысым темечком и убранным назад волосами. Его дочка, Акико, ограничилась небольшой улыбкой — расцвела вишня красная на останках весеннего, позднего снежка.

— Действительно. Поступаю я опрометчиво... Тогда моё предложение — я тебя накормлю. И задам тебе три вопроса...

— Ну ежели оно так, государь. — Мило улыбнулся Фёдор Иванович, поднимаясь на ноги.

— Откуда ты родом. Кто ты есть. И твоя мечта.

Дом

— А я могу вас спрашивать, государь?

— Разумеется, русский. — Вельможа охотно кивнул.

— Почему вы себе головы обриваете и носите чубы?

— Чу-бы? — Господин Сатои взглянул на дочку в поисках ответа.

Японская красавица не знала, о чём говорил галл. Посему ответила тем, что кивнула в знак своего незнания. Татарин покачал головой, возвращаясь к русскому.

— Не знаю, о чём ты сейчас спросил, но это — стрижка воина. Символ самурая!

Янычары при дворе оттоманского султана так не делали. Воистину, грязный латинянин не соврал — это другая земля. Не Татария и не Османщина.

— Где мы находимся?

— Осака — самый лучший город на всей земле. — С уверенностью заявил татарский вельможа.

— Когда мы пойдём обедать?

— Ты не бойся, русский, я обо всём позабочусь. Накормят тебя так, как не кормят ни одного самурая во всём Ямато! — Медовым тоном заверил гостя хозяин дома.

Да только в речи его лежал дёготь, а Фёдор Иванович, что был в детстве своём особым любителем бортничества, не заметить сего не мог.

— Чую я, государь, тут есть нечто, что латиняне-франки называют словом нюанс.

— Я знаю это слово. Его любит падре Эмилио. — Господин Сатои кивнул. — Сразись за еду. Один повергнутый самурай — одна чаща лапши. Повергнешь особенно красиво, умело и дерзко — добавим туда мясо. Быть может, даже побалуем тебя гёдза. IJĢĚŀĩ!

Первый желающий покинул циновку. Он скинул с себя куртку да засучил рукава. Слуга преподнёс ему деревянную палку, напоминавшую татарскую саблю, но странную — не было гарды для защиты ладони. Японец решительно и медленно направился к безоружному Фёдору.

— Государь, а оружие мне?

— Добудь в бою. Забери его боккэн.

Самурай совершил безрассудную атаку из верхней стойки, обрушив клинок прямо на врага. Но вот незадача — белокурый варвар увернулся, отобрал деревянный меч и ударил по морде. От такого крепкого удара бедолага упал прямо в пруд позади, забрызгав Фёдора Ивановича.

Одни татары разозлились да рассыпались в тихих проклятиях. Предприимчивые начали собирать ставки. А третьи, самые лиричные, до сих пор любовались природой.

— Хорошо. — Господин Сатои взмахнул рукой.

На Фёдора набросился один из молодых самураев, которому дали деревянный посох, изображавший копьё. Славянин аккуратно попятился назад, не сводя глаз с ног своего оппонента — они двигались неаккуратно, некоординированно.

Русский выступил вперёд, пропустив мимо себя «остриё» тренировочного оружия, а там отвесил хорошей подсечки своему оппоненту. Схизматик стукнул ему по лбу палкой, а после, схватив за шкирку, словно пьянчужку, выбросил в пруд.

— Купаться любишь! — Горячо воскликнул господин Сатои. — Свыкнешься быстро. Ты другой. Португальцы мыться не любят.

Вельможа оказался главным букмекером — он собирал ставки со своих самураев на исход показательного поединка. А госпожа Акико, закатив глаза над таким актом жадности и алчности, укрыла своё круглое личико за ярко-синим веером.

На арену к Фёдору спрыгнули аж три обозлённых самурая. Однако славянин ничуть не испугался — три тела, три способа красиво их укокошить и три порции какой-то лапши и каких-то гёдза.

— Айда! Веселее, веселее! — Радостно закричал православный. — Вперёд, басурмане языческие!

Фёдор уклонился от первой атаки, парировал вторую, а укол от третьего противника внаглую заблокировал, схватив за копьё. Долго не размышляя, мужчина сломал палку напополам и отвесил зуботычины. На богатыря накинулись сзади, больно ударили под ребро и заломили руки. Второй принялся успешно колотить спутанного галла. Издав медвежий рык, Фёдор прыгнул со своим обидчиком прямо в пруд.

Сад замер в тишине. Последний оставшийся в строю самурай с опаской поглядывал на буйную водную гладь. Господин Сатои умело маскировал беспокойство — поставил много серебряников и одну золотую монетку на отважного галла. А за веером опешила леди Акико, не ожидавшая, что лихого варвара так легко побороть.

Фёдор Иванович восстал из воды, словно мессианский пророк, и выбросил вперёд своего мокрого с головы до пят оппонента. Тот прокатился по земле, измазавшись в песке.

— Как будто в проруби искупнулся, ух!

Схизматик отвёл махом ладони вражеский боккэн, а после нанёс ему сокрушительный удар под дых. Самурай, согнувшись пополам, выронил оружие и скромно упал рядышком. Сжалившись над соперником, мужчина плеснул ему на лицо водицы из пруда, дабы привести в чувство.

— Ну как, султан, справился я хорошо?

Галл выглядел, ну точно каппа-водяной, что вылез полакомиться человечиной. Воином он был страшным — лихо раздал тумаков самураям. И исполнительным, ибо как сделал всё красиво, как того пожелал сам господин Сатои.

Кивнув, знатный татарин собрал свой куш и после кивнул господину Арате. Одноглазый самурай, словно ждал этого всё томное и неспешное утро, скинул с себя куртку. Слуга подал ему два деревянных меча — один короткий, другой длины нормальной. Фёдор Иванович немного сконфузился таким странным выбором, но вызов принял, подступившись поближе к сопернику.

Татарин-ветеран в атаку не рвался. И нарезал круги вокруг русского, изучая его вдоль и поперёк. Фёдор делал тоже самое, но оставался на месте и выжидал удобного момента для удара. На сердце скребли кошки, что сейчас с ним на бой вышел настоящий, лихой рубака. И одной матросской удалью да безбашенностью тут не отделаться.

Господин Арата знал цену жизни и удара — это привычки каждого, кто хоть раз бывал в настоящем бою и работал с оружием. Один единственный глаз ястреба хищно взирал на Фёдора, устрашая его.

Русский в одно мгновение обернулся добычей, утратив звание охотника.

Фёдор Иванович попался на ложный выпад, получил удар по руке, но палки не выпустил. Бойцы обменялись серией ударов, в которой преимущество было явно за господином Аратой — мечей-то у него два.

Очень скоро галл утратил стойкость и стал побиваем самураем — тот колотил его не быстро и не медленно, растягивая удовольствие. Удары его походили на укусы целой волчьей стаей, что решились полакомиться медведем. Фёдору только и оставалось, что неуклюже отмахиваться в попытках задеть юркого татарина да оглашать рёвом сад.

Соскучившись, господин Арата свалил медведя оземь ловкой подсечкой и наступил сандалией поперёк галльского горла.

— ŖƹƯŹVg? — Спросил на басурманском наречии самурай, прищурившись одним единственный глазом.

— По-русски изъясняйся, по... -русски!

Фёдор Иванович отчаянно укусил соперника за голень. Да так сильно, что господин Арата взвизгнул от неожиданности и боли. Галл скинул с себя врага, перекатился, поднялся на колени и уже увидел, как опомнившийся самурай замахнулся железным ножом.

— cåûćú! — Господин Сатои окончил поединок властным возгласом.

Обернувшись, Арата попытался вымолить разрешение у своего господина прикончить грязного варвара, опозорившего бойцов его клана. Однако, татарский вельможа был непреклонен. Одного лишь гневного взора было достаточно, чтобы спесивый Арата прикончил собственную гордость и уселся на своё место по левую руку от Сатои.

— Сражаешься ты умело, отважно... И красиво. — Татарин похвалил отчаянного русского, явно сокрыв под последним словом нечто про послушность. — За сим объявляю вас о начале обеда в честь нового члена моей свиты.

***

Мучений Фёдора Ивановича, свалившихся на него этим днём, было уже достаточно, чтобы причислить его к лику святых. И чтобы какой-нибудь богобоязненный монах написал по мотивам его пребывания в далёкой Японии целое житие, снабжённое какими-нибудь приукрашиваниями.

Православного одели в нелепый халат, в котором на людях было бы стыдно появиться. Усадили, как уже успел привыкнуть русский, поодаль от остальных. Где-то ближе к центру, чтобы трапезничать и успевать поглядывать на диковинную игрушку.

Зал просторен. Невероятно просторен. И при этом пуст. Столько много пространства уходило в никуда, что это немного смущало славянина. Эти странные татары, кажется, довольствовались такой мелодичной, звенящей пустотой. И потолки здесь были высоки, будто Фёдор оказался под храмовым сводом.

Галл, пока мутузил турецких самураев и выбивал из них всю скопившуюся дурь, успел вообразить себе невероятные яства, о которых мечтал весь период кампании из латинской Португалии до языческой Японии. Однако местная татарва ограничивалась очень и очень скромными порциями, что невероятно расстроило галла.

— Стольких людей поколотил да ради этой полосочки да палочек детских? — Фёдор недоумённо взглянул на мясную полоску и палки для еды. — Богом клянусь, эта земля проклята...

Военная аристократия не могла скрыть снисходительных улыбок от лицезрения искреннего шока на лице варвара. Последний раз они такое видели при первом приёме португальских посланцев. Но теперь они успели привыкнуть к особенностям национального японского блюда и уже более не смогут развлечь самураев.

— Чего же ты не ешь? — Любезно поинтересовался господин Сатои.

Он сидел во главе своих слуг. Они все сидели на мягких подушках. Но лишь господин Сатои сидел на небольшой возвышенности, которая наглядно демонстрировала, кто здесь хозяин и кто владеет их жизнями.

— Государь, так порция же маленькая!

— Довольствуйся малым. — Господин Сатои кивнул. — Се истина проста. Будешь служить хорошо — будешь есть больше.

— Закон вселенский, право...

Фёдор, вздохнув, принялся трапезничать. Руками. Потому как палочками пользоваться не умел и считал это постыдным. Лица аристократов смялись, будто сделанные из бумаги. Господин Сатои убрал в сторону опустошённую пиалу и взялся за чашку с чаем.

— Откуда ты родом, Фудзин? Напомни, пожалуйста.

— Русь святая, православная, — промямлил Фёдор, пытаясь насытиться жалкими крохами, — царство Московское, царь мой Иоанн Рюрикович, славный защитник веры православной истинной.

— Как бы ты... Описал свою Родину? — Поинтересовался самурай, спрятав половину лица за приподнятой чашкой.

Фёдор Иванович замер с порцией риса меж влажных пальцев, словно поймал татарскую стрелу в сердце. Мужчина уронил голубые глаза вниз, на белёсые зёрна, что вмиг обратились в пшеничные — златые, будто его небрежно уложенные волосы да косматая борода.

Госпожа Акико мгновенно учуяла смену настроения внутри галла. Его яростные, красивые красные тона сменились на голубенькие, нежненькие, напоминающие то, что знает каждый японец на священных островах.

Поразившись такому совпадению, девушка вернулась к неспешному поеданию лапши. Да навострила ушки на чёрной макушке.

— Да как бы... Да как тебе описать, государь...

— Не надо стараться. — Господин Сатои милостиво покачал ладонью. — Не каждый из нас рождён поэтом.

— Но каждый иногда испытывает нечто, что восславляют поэты, государь. Родина моя... Это поля.

— Поля. — Прошептала в свою пиалу Акико.

— Пшеницу там выращивали наши крестьяне. Работали с дня до полудня.

— До полудня?

— Або как духи злые набегут. Полуденницы, слышал, государь? Иль таких тут не водится?

— Господь защищает, русский. — Господин Сатои многозначительно указал двумя пальцами на свой нагрудный крест.

— Говоришь ты верно, государь. Но всё же оно так и было. Обычай такой, в общем... И реки у нас есть. Длиннющие. Широкие. Когда-то по ним, как мой дедка говорил, ушкуйники плыли вниз в Орду. Иной раз до Персии доплывали.

Господин Сатои приятно удивился и опустил вниз чашку чая.

— Вы бились с монголами?

— Ордынцы то были, государь. А ежели честно, я не разбираю. Вы... Очень похожи.

— Не поверишь, русский, вы, нанбаны, тоже все на одно лицо. — Ехидно улыбнулся господин Сатои. — Продолжай.

Фёдор Иванович прервался на пищу, после чего, обтерев руки об подол халата, вернулся к рассказу.

— И деревьев у нас много. Но жил я в южных пределах со своей семьёю. Там степи. Это когда поле-поле. Без леса. Деревья у нас... Обычные есть. Коричневые такие. А есть белые. В чёрную крапинку. Как твои носки сегодня, государь.

Господин Сатои взглянул на свои ступни. И усмехнулся. Самурай кивнул, дозволяя продолжить — Московия, воистину, становится всё интереснее и интереснее с каждым новом словом об этой далёкой стране.

— Жил я в избушке. Но она была поболее, чем у остальных. И наш быт был другой, чем у нас крестьян. Небеса голубые, как везде, ибо так Бог завещал. Сам понимаешь, государь.

— Божий закон для всех закон.

— Истинно так. Более... Ничего путного не вспомню.

— Почему? — Господин Сатои склонил голову вбок.

— Потому как в полон меня взяли, когда крымчаки набегом пошли на Русь. Пожгли поля. Мужикам головы поотрезали, покрикивая «кацапы». — Лоб руса покрылся болезненными морщинами. — Баб снасильничали да в полон с детками в Османщину. И я там был.

А голубые, красивые глаза наполнились бесконечной, истинно христианской печалью, которая резонировала в душе госпожи Акико, с интересом наблюдавшей за галлом. Она и подумать не могла, что такие варвары могут испытывать такую сложную гамму чувств.

— Кто ты есть?

— Я Фёдор Иванович. Моряк на галере португальской. Ныне... Не знаю? — Покачал русой головой потерянный мужчина.

— В Японии многое значит твой род. Твоя семья. Судя по твоему рассказу, людьми вы были не последними. — Подметил господин Сатои. — У вас не так?

— Так.

— Расскажи. Это мой приказ.

— Мы не были знатными людьми. Так. Мой папаша был рядовым дружинником у местного воеводы. Сторожили мы границу от крымчаков. Да не сдержали татарву. Предали мы царя...

— Не предали, потому как не сбежали. И отец твой принял истинно самурайскую смерть. — Господин Сатои неожиданно приободрил своего чужеземного гостя.

— Да где ж тут доблесть, государь, або как помер он, а не сдержал татарву?

— Смерть — это высшая похвала для воина. — Мудрым тоном произнёс убеждённый самурай. — Ибо мы, воины, несём всюду смерть. В этом наша природа.

— Мой батя говорил, что мы защитники. Защищаем жизнь остальной Руси. — Скромно возразил русый человек. — Извини, государь, но по мне так воин — это защитник. Даритель жизни.

Леди Акико опустила пиалу с лапшой и выразительно взглянула на Фёдора Ивановича, приковав к себе его внимание.

— В таком случае, ваша семья сослужила добрую службу вашему даймё. Они расплатились своей жизнью за жизни остальных жителей вашего сёгуната.

Не зная, как ответить, галл неопределённо покивал и отвернулся в сторону от японской, мудрой красавицы.

— Папенька мой дружинник, в общем, был. Как твои самураи эти. — Мужчина кивнул на аристократов. — Только напрямую царю Иоанну Рюриковичу подчинялся, если память мне не изменяет. А матушка моя была женщиной простой и весёлой. Вышивать любила. О православных святых рассказывать сказания. Да водить меня по окрестным землям. Знакомила с землёй, что мы охраняем...

— Что с тобой случилось потом?

— В полон взяли татарчата. Увезли в Османщину. Там служил туркам. Потом продали, как ветошь, португальцам. И оттуда сюда к тебе, государь. — Фёдор тоскливо вздохнул, а его плечи печально опустились, грозясь упасть на пол. — Ничего не помню о доме. Лишь слабые, как твоя еда, крохи. И такие же бесцветные воспоминания, как ваша худая пшеница да тонкое, слабое мясо...

Господин Сатои покивал, ничуть не тронутый сердечными сравнениями.

— Твоя мечта?

— Мечта? — Переспросил русский, вскинув голову.

— У каждой души есть путеводная звезда. В прочем, одержимость ею может быть злом, как учил Будда. — Промолвил японец, а после спрятал половину лица за чашкой.

— Будда? Это языческий бог? — Скривил губы Фёдор. — А я-то думал, что ты христианин.

— Будда — бог, как и Иисус Христос. Великий учитель, даритель учения. Глупо отказываться от знания, коль уж оно мудро и полезно. Посуди об этом на досуге, русский.

Азиат вновь припал губами к чаше и помахал рукой, призывая к ответу. А Фёдор Иванович, уразумев, что люди Японии неспешные, решил с ответом не спешить. И вдуматься.

Фёдора похитили в том самом возрасте, когда человеческая, неокрепшая душа только начинала задаваться такими глобальными вопросами, бывшими больше, чем она сама. Если что в море матрос и любил, окромя пайков от добродушного кока-мосараба, так это далёкие серебряные звёзды — рассыпанный Богородицей жемчуг.

На них ориентировались моряки, словно на добрых матерей, которые всегда подскажут своим дитяткам, какие бы они ни были. На звёзды молились, их услаждали песнями да восхвалениями. Фёдор забрался в глубины души в поисках той самой путеводной звезды, какую он лелеял всю свою жизнь.

Начиная с самых золотых русских полей, где катался верхом с любимым отцом. А уж оказавшись дома питался сметаной да свежим хлебом под взором ласковой матушки. И во дворе играл с другими мальчишками в богатыря-храмовника Пересвета против монгольского багатура Челубея.

И всё было то, всё было понятно и прекрасно да приятно.

Ибо дом

Но потом оказался он в плену у злобной татарвы, униженной и оскорблённой. Затем унизительное существование у турков-осман, что побивали мальчишку да пытались склонить к принятию магометанской веры. Плакал тогда он сильно, выл истязаемым волчонком на серебряный полумесяц исламский, воцарившийся на небесах.

Предал он веру. Для виду и сохранения живота своего принял веру магометан. Был у них во дворе. Был в паре шагов от того, чтобы надеть шапку басурманскую янычарскую, хвостатенькую.

Нашёл он там новых друзей. Гречанку-кухарку, что плакала над судьбою сломленного славянского мальчика да прикармывала его и водила тайно на собрания христиан православных. И даже среди магометан были люди достойные: капитан янычар, что рассказывал толпе обозлённых пацанят о пророке Исе. И сын знатного бея, что угощал сладким-пресладким рахат-лукумом — волшебная конфета, что тает на языке.

Но всё было не то, всё было непонятно и невзрачно да противно.

Ибо дом

А после прознали турки о лжи Фёдора, что уже даже новое магометанское имя получил. И не смог их остановить даже сам капитан янычар с именем звучным — Искандер. Посекли мальчишку батогами да решили просто так крови не проливать — продали знакомым испанцам да те увезли Фёдора в новые неизведанные края.

Увидел юнец дивные гористые пейзажи. Испытал на своей шкуре опьяняющую смесь адской жары и морского, хладного бриза. Много красивых девчонок смугленьких увидал. И однажды капитан, что был в добром настроении, позволил ему и остальным матросам сходить да посмотреть, как развлекаются с быками в так называемой корриде.

А после Фёдора отдали уже португальцам. Хотя русский толком их не отличает — что те латиняне, что эти. И говорят на похожих наречиях, только португальский, на вкус славянина, чем-то напоминает родной русский и оттого более приятен. Однако женщины, не сможет уже подумать иначе Фёдор, лучше на испанской стороне.

Было ему и весело, когда останавливался в порту и целовался с чернобровыми красотками. Было ему и страшно, когда отбивался с экипажем от пиратов-мавров. А временами совсем тоскливо.

Но всё было не то, всё было непонятно и невзрачно да противно.

Ибо дом

И вот теперь Фёдор оказался здесь — на хмурой, пасмурной земле «Японистан», что ошибочно принял за турецкий бейлик. Здесь живут самураи с диковинными причёсками да странными халатами. Они носят слегка кривенькие мечи — не то сабли татарские, не то палаши португальские. И питаются порциями еды столь малыми, что неудивительно, что северный медведь способен утыкать их лысыми черепушками в землю родную.

Да и даже среди них найдутся люди разные, как и везде, где успел побывать Фёдор.

Были среди них отчаянные вояки, как господин Арата — тот сидел и жрал так злобно и обидчиво, словно пёс, перемалывающий кости. Были среди них хитрые воеводы, как вельможа Сатои. И невероятные, умопомрачительные красавицы, что способны слепить не только белизной своей фарфоровой кожи, но и сиянием чистого разума.

Но всё было не то, всё было непонятно и невзрачно да противно.

Ибо дом

— Домой хочу, государь... — Особенно грустно и плаксиво произнёс богатырь. — Ей-богу, так дом давно не видел, что порой забываюсь. Забывался среди янычар. Среди босоногих красавиц Пиренейского полуострова. На море вблизи континента чернокожих людей. В порту, где люди на слонах катаются, что мы на конях. И чуть здесь не забылся. Ей-богу, хочу домой. Хочу найти свой дом.

— Это твоя мечта? — Господин Сатои спросил серьёзно, вглядевшись в поблёкшие голубые мужские глаза.

— Истинно так, государь. Я решил. Я подумал. И вот мой ответ.

Господин Сатои, глубоко выдохнув, медленно покивал.

— Уяснил я о тебе многое. В мою ты свиту вступил. Я о тебе знаю всё, что мне нужно. Кроме, разве что, веры твоей православной... Но поговорим позже. А сейчас ступай в покои. Слуга мой тебя туда отведёт.

***

— Да благословит нас и сохранит Всемогущий Милосердный Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святый...

Пол мягкий, застеленный неким подобием матрасов. Сидеть на нём было удобно и приятно. А стены были сделаны наполовину из деревянных палочек да каких-то бумажонок — было видно и слышно практически всё. Их можно было отодвигать в некоторых местах так, словно всё было дверью. Однако ж, то была не помеха — шёпот было услыхать трудно да понять никто не мог из здешних.

— О, сладчайший Иисусе Христе, Всемогущий Царю неба и земли, Сыне Давидов, Иисусе Назорее, нас ради распятый на Кресте, смилуйся над этим домом, храни живущих в нем. — Продолжал скорбно молиться Фёдор Иванович, обняв лапами своими распятие.

За время странствий все молитвы позабывал честный православный человек. Но не забыл эту, что пела его матушка, прося Господа о помощи для их дома.

— Да будет Твое благословение Господне сопутствовать им везде; да освятит Дух Cвятый мысли и сердца их; Всемогущество Его везде, во всяком месте: все, что находится в этом доме, кто к ним входит и кто выходит от них, да благословит Пресвятая Троица и сохранит от всякого зла, чтобы ничто нечистое не приблизилось к ним...

Мужчина припал лбом к полу, поцеловал крест. А после выпрямился и осенил себя крестом по православному обыкновению.

— Буди, Господи, милость Твоя на нас, якоже уповахом на Тя. На Тя, Господи уповахом, да не постыдимся во веки. Аминь.

Позади тихо прошипела дверь. Пошуршал халат. Фёдор обернулся на звук и увидал леди Акико. Барыня, поклонившись, присела на колени так же изящно, как и на приёме.

— Доброго вам вечера, Фудзин-сан.

— Я не сановник, царица. — Зарумянился мужчина, погладив светлую гриву. — Я ж так... Человек обычный.

— Мы так в Японии ко всем уважительно обращаемся, Фудзин-сан. Вы тоже так можете попробовать.

— О. Правда?

— Разумеется. — Акико кивнула, а уголки её губ приветливо приподнялись. — Изучать язык так же легко, как, как...

Леди растерянно осмотрелась вокруг, запнувшись на самой простой метафоре.

— Как... Ах...

— Топить самураев в вашем прудике?

Акико невольно посмеялась, прикрыв губы веером из пальцев. А Фёдор Иванович установился на се зрелище, будто на картинку диковинную.

— Да. Японский язык очень лёгок. Ибо это язык, на котором говорили боги.

— Бог. — Настойчиво, но мягко поправил православный схизматик.

— Как вам угодно. Я сюда пришла... Ровно за двумя. Или даже тремя вещами, Фудзин-сан.

— Какими же, Акико-сан?

Глаза девичьи засверкали, услышав, как звучит японский язык, самый благородный язык, из уст белокурого варвара.

— Первая — сообщить вам детали поручения, которое вы будете исполнять для моего отца — Гамо Сатои.

— Почему ж государь сам не сообщил да поручил это девушке? — Фёдор Иванович явственно недоумевал.

— Потому как мой отец занят. Он находится на встрече со своим господином. Когда он в отлучке, важными делами в нашей резиденции в городе Осака занимаюсь я.

Леди Акико говорила важно, уверенно и так мило, что это вызывало особенную, бурную реакцию внутри Фёдора. Мужчина чувствовал себя мальчишкой, который впервые увидал пригожую девчонку, усеянную цветочным, сладким аромат да одетую в приятные шелка.

— Посему... Позвольте вам изложить детали поручения.

— Разумеется, царица...

Девушка поправила свой халат и устроилась удобнее.

— Верный вассал моего отца — господин Самбаи Масаёси попал в неприятную ситуацию, связанную с финансовым долгом на рисовой бирже в городе Осака.

— Иными словами, барин Масаёси должен какому-то жиду парочку звонных, которыми ныне не располагает? А отдать западло, потому как жида не уважает? — Тут же предположил Фёдор Иванович.

— Жид? — Госпожа Акико нахмурилась, не знакомая с таким словом.

— Долгая история. В общем, надо проникнуть в банк?

— Да. Необходимо уничтожить чековые бумаги, свидетельствующие о долге господина Масаёси.

— А ежели просто дать долг? Не по-христиански как-то.

— Иначе господин Масаёси не сможет поставить под копьё нужное количество людей. — Мягким тоном возразила леди Акико, сложив руки на коленях. — И тогда банкиру придётся обратиться для взыскания долга к людям... Чьё внимание нежелательно. И может привлечь внимание людей... Ещё более нежелательных.

Фёдор Иванович нахмурился, почуяв смрад татарских интриг. Последний раз он в таком участвовал внутри турецких казарм. Янычары, сколько бы они не бравировали о своей храбрости и верности, были сплошь хитрецы и наглецы. Благо, ему тогда удалось отвертеться. А после это ему и припомнили, рассказав о лжи перед магометанским попом.

— Детали вам расскажут завтра. Те люди, которым вы будете помогать.

— Уяснил, царица. А что такое «рисовая» да ещё и «биржа»?

— Место наподобие банка, где обменивают ценные бумаги. Это особенное место, которое ещё повлияет на благосостояние всего сёгуната. — Важным, почти учительским тоном пояснила японка. — Мы ценим устремления некоторых людей в развитии торговли. Однако... Некоторые торопятся. И их рисовые биржи неправильные. Начинаются спекуляции. Обесцениваются деньги, товары. И часть слуг остаётся без средств к существованию. Надо такое решать.

Фёдор Иванович никогда не понимал премудростей науки экономии. Он, как и все вокруг из простого или военного люда считал, что «экономика» — это когда рачительно. Ему даже откровенно казалось, что их всех обманывают и всё куда легче. Но такие высказывания были страшнейшей ересью. Потому-то он и молчал. Даже сейчас наедине с леди Акико.

И потому что хотел побольше послушать её голос, напоминавший кошачье мурлыкание.

— Второй момент, который бы я хотела уяснить... Что такое православие?

— Христианство. — Тут же ответил славянин.

Японка совсем растерялась. Её глаза налились непониманием и надеждой на ответ.

— Истинное.

— Но... Какова же разница?

— Попы наши на языке ромеев службу ведут, а они на языке латинян. Это раз. Духовники наши, окромя монахов, могут познать счастье брака. Попы наши бородаты, а их — нет, будто женщины.

Леди Акико усмехнулась. В её смешке сквозил скепсис.

— Это всё различия внешние, будто мы рассматриваем пиалы. Но что же «внутри»?

— Святой Дух исходит лишь от Бога-Отца. А Отец и Сын тут не причём. — Мрачно заявил Фёдор Иванович. — Латиняне поганые, небось, вам всем головы заморочили тут.

— А что такое этот ваш «Святой Дух»?

— То, как проявляет себя божественное в мире и в каждом из нас. Его благодать, ниспосылаемое свыше.

— Любопытно...

— Тут с вами есть латинянин-иезуит. Как вы остались веры языческой? — Полюбопытствовал Фёдор, не понаслышке знакомый с прозелитизмом латинян.

— От веры предков я не откажусь, ибо как потеряю свою связь с родом. — Лаконично ответила девушка. — И, между прочим, между нами есть много расхождений, из-за которых я могу поверить в учение вашего бодхисаттвы.

— Это ещё почему?

Леди Акико вновь усмехнулась, словно чирикнула весенняя, ранняя пташка.

— Вы так носитесь со своим Богом и спасанием души, что становитесь жертвами мириады страданий, не в силах принять пустоту.

Фёдора Ивановича пробрало на дрожь от столь мистического и мрачного заявления японской красавицы, высказанной ей столь сладко, что слова почудились ядом. Однако, славянин их принял.

— Мы ещё с вами это обсудим. — Вежливо кивнула японка. — Разум пред боем и любым достойным свершением должен был чист.

Фёдор приятно удивился, ибо даже на этом уголке земли ведают о пословице «утро вечера мудренее».

— А пока... Примите мой скромный подарок.

Девушка на протяжении всего разговора незаметно для мужчины прятала за своей маленькой спинкой авоську, где в большую ткань была завёрнута Библия в португальском изводе. И большой шмат мяса в отдельной тряпочке.

— Чтобы вы не чувствовали себя одинокими. И, наконец, подкрепились достойно, ибо сия громада мышц требует много энергии.

— Царица...

Фёдор Иванович замер в исступлении. А после потянул руку в сторону японской госпожи. Однако та мягко осадила гостя, подняв вверх пустую ладонь. Схизматик, осознав, что переступает границы дозволенного, отступился. Женщина поднялась и переступила через порог опочивальни.

— Приятный сновидений... Фудзин-сан.

— Доброй ночи, Акико-сан.

Дверь тихо закрылась. И Фёдор Иванович остался в одиночестве с крупным шматом мяса и христианским священным писанием.

— Язычница... А так близка к нам. Все, кого я видел, были близки друг к другу. И тот мальчик с рахат-лукумом. И Искандер, капитан янычар. И португальская дворянка...

Фёдор, убрав вещи в сторону, снял с себя нательный крестик и взглянул на распятого Христа.

— Чего ж ты нас так по миру разбросал, боже? — Прошептал мужчина, взглянув на лицо мученика. — Или таков твой тайный замысел?..