Хороший остров 4

Глава 1

Кто? Человек в городских туфлях и в тёмных брюках, который один живёт на этом острове уже столько же, сколько и мы. Который ходит ночью без огня и уносит из нашего круга камни, а подойти к людям не хочет. Тот, о ком мне ночью у ямы рассказывал Серёга? Или кто-то ещё, о ком мы ничего не знаем?

— Посмотрим, — сказал я. — Пойдём тише.

Выше лес начал редеть. Ручей сузился и побежал быстрее, вода пошла по камням, а берега поднялись. Земля под ногами стала каменистой, и следа на ней почти не было видно, только кое-где сбитый мох и сдвинутые камешки.

Тут я его и потерял. Минут пять ходил кругами, пока Гоша стоял на одном месте и боялся пошевелиться, чтобы не затоптать. Потом нашёл: на выступе скалы над водой лежал мох, и с одного края он был содран, будто об него вытерли подошву. Человек поднялся здесь с берега и пошёл поверху.

Пришлось подниматься за ним. Гоша полез следом, придерживаясь за камни свободной рукой и прижимая к боку дубину.

Наверху деревья кончились совсем. Начинались горы. Не те, что стояли вдалеке в дымке, а их подножие: серые скалы, одна над другой, и между ними осыпи из камней. Ручей вытекал откуда-то из-под них.

Под первой же скалой, там, где она нависала козырьком, я увидел лежанку.

Я поднял руку, и Гоша за спиной замер.

Лежанку кто-то устроил в тени под козырьком из обивки, какой на лайнере обтягивали диваны в салонах. Светлая ткань была грязная и местами порванная, но целая. Её было много, кусками, и кто-то сложил эти куски один на другой, чтобы было мягче. Рядом стояло несколько пустых пластиковых бутылок, и одна лежала на боку.

А вокруг лежанки по кругу лежали камни.

Что я вижу, до меня дошло не сразу.

Это были камни из такого же круга, как у нас: тёмные гладкие голыши с округлыми боками, каждый такой поднимаешь двумя руками. Они лежали на одинаковом расстоянии друг от друга, почти вплотную, так, что между ними едва прошёл бы человек. Круг был маленький, на одного. Лечь, сесть, встать, сделать шаг от лежанки до края, и всё.

Пересчитывать их я не стал. Хватит того, что их там было больше, чем пропало у нас.

— Это же… — прошептал Гоша у меня за спиной.

— Тихо.

Он замолчал.

Я спустился с выступа и пошёл к лежанке. Не прямо, а так, чтобы подходить к кругу правым боком. Левую руку, подвязанную к поясу, я держал от камней подальше, насколько мог.

Не доходя до круга, я остановился и подождал.

Камни лежали тихо. Ни один не дрогнул.

Я сделал ещё пару шагов и снова подождал. Справа камни на меня не отзывались, как и в нашем круге, и я выдохнул.

Теперь я видел их лучше. Большинство лежали давно: вокруг них трава примялась и пожелтела, а под ними, наверное, уже завелась сырость. А один, ближний ко мне, лежал на траве, которая ещё не успела пожелтеть, и под ним торчали зелёные стебли.

Его принесли недавно, пару ночей назад.

Это был наш камень от тропы. Других камней у нас не пропадало, и других камней в последние ночи никто сюда принести не мог.

Я постоял, глядя на лежанку и на камни вокруг неё.

Человек в туфлях жил здесь так же, как мы жили в Кольце. Ночью лежал в своём круге, и звери, которые бродят тут ночью, его не трогали. Они проходили мимо, как стая вчера прошла мимо нашего круга с частой стороны.

Вот зачем ему наши камни. Ему нужен свой круг.

Потом мне пришло в голову другое: откуда у него остальные? Наших пропал один. Значит, остальные он принёс откуда-то ещё. Из ям, которые находили раскопанными? Из других мест, о которых мы не знали? Сколько он ходит по острову и сколько знает о нём такого, чего не знаем мы?

Это я отложил. Сейчас было важнее, что хозяина у лежанки не было.

Гоша ждал меня за выступом.

— Он придёт, — сказал я тихо. — Вода у него в бутылках кончилась, бутылки пустые. Пойдёт за водой к ручью, а потом сюда. Ждём.

— А где?

Я огляделся. Выше лежанки по склону лежали крупные обломки скалы, с человеческий рост, а между ними была щель, откуда видно и лежанку, и спуск к ручью.

— Там.

Мы поднялись к обломкам и сели за ними. Гоша положил дубину поперёк колен. Я устроился так, чтобы бок не упирался в камень, и прислонил Зубочистку к скале.

Ждать пришлось долго. Солнце сдвинулось, и тень от козырька над лежанкой стала длиннее. Внизу шумел ручей. Гоша сидел молча, и я подумал, что из всех, кого я мог взять с собой, только он мог столько просидеть молча.

Сидя за камнями, я думал о Серёге. Серёга говорил, что хозяин ходил с кейсом, как с ребёнком. Ел с кейсом на коленях и спал, обняв кейс. Потом, в ночь крушения, у шлюпки, он был без кейса, с пустыми руками. И на южном берегу, когда Серёга с Глебом видели его в последний раз, он тоже шёл с пустыми руками.

Где кейс? Утонул вместе с лайнером? Тогда хозяин, наверное, уже не ходил бы как живой. Или он спрятал его где-то ещё до шлюпки? А может, всё это время кейс был у кого-то другого.

Гоша тронул меня за правое плечо.

По склону сверху, между скал, спускался человек.

Шёл он осторожно: ставил ногу, пробовал, только потом переносил вес. Шёл без огня, без палки, и в правой руке нёс что-то небольшое и тёмное, прижимая к боку.

Человек был немолодой, за пятьдесят, может, и больше. Он был такой худой, что рубашка на нем болталась, будто её сняли с кого-то покрупнее, а тёмные брюки держались на поясе только потому, что их чем-то подвязали. На ногах у него были городские туфли с узким носком. Когда-то они, наверное, стоили дорого, а теперь были до шнурков грязные.

Лицо у него было узкое и заросшее седой щетиной. Под носом, сквозь щетину, виднелись тонкие ровные усики, будто он подбривал их каждое утро и тут, на острове, так и не бросил.

То, что он нёс в руке, оказалось небольшим железным кейсом с ручкой сверху. Человек держал его не за ручку, а прижимал к себе всей ладонью, будто боялся уронить.

У меня похолодело в животе.

Хозяин. Серёга говорил: кейс он носил, как ребёнка.

Он спустился к лежанке и переступил через камни своего круга, высоко поднимая ногу, чтобы не задеть. Сел на обивку. Поставил кейс себе на колени и посидел так, положив на него обе руки.

Потом он оглянулся. Медленно, по кругу, на склон, на ручей, на скалы, за которыми сидели мы. Я не дышал. Гоша рядом со мной, по-моему, тоже.

Хозяин отвернулся. Он щёлкнул замками кейса и приоткрыл крышку, совсем немного, на ширину пальца.

Из кейса шёл неяркий ровный белёсый свет. Он лёг снизу на лицо хозяина, и в этом свете лицо стало ещё худее и острее, и усики над губой стали видны отчётливо.

Такой же свет шёл ночью от наших камней.

Хозяин сидел и смотрел внутрь. Долго, не двигаясь. Губы у него шевелились, но слов на таком расстоянии разобрать было нельзя.

Гоша наклонился ко мне.

— Это кто? — одними губами спросил он.

Я покачал головой. Объяснять было не время, и я сам ещё не всё понимал.

Серёга говорил, что у шлюпки и на южном берегу руки у хозяина были пустые. Теперь кейс снова у него. Значит, он его нашёл или достал из тайника. И теперь хозяин уносил камни из нашего круга и сидел среди них со своим кейсом, из которого шёл такой же свет.

Окликнуть его? Выйти и спросить, кто он и что у него в кейсе? Он кинется бежать раньше, чем я успею договорить. Я не знал ни этих скал, ни этих осыпей. А он, судя по тому, как спускался, знал их хорошо.

Я решил не окликать. Пусть сидит. Я посмотрю, что он будет делать, а потом решу.

Хозяин закрыл кейс. Замки щёлкнули. Он сидел так ещё какое-то время, держа руки на крышке, потом поставил кейс на лежанку, в самую середину, и взял пустую бутылку.

С бутылкой в руке он переступил через свои камни и пошёл вниз, к ручью.

Ручей под лежанкой тёк по камням и в одном месте разливался в небольшую заводь. Хозяин спустился к ней, присел на корточки у воды и стал набирать бутылку. Кейс остался в круге, на лежанке. От своих камней он отошёл совсем недалеко, но внутри круга его уже не было.

Наверное, так он делал каждый день. Каждый день выходит из круга за водой и каждый раз возвращается. Пока везло.

Сверху, над заводью, нависала серая скала с уступом в два человеческих роста. На уступе росло кривое деревце, вцепившись корнями в трещину.

Я посмотрел на уступ, потому что что-то на нём было не так, и не сразу понял что. Потом разглядел: под деревцем лежала тень, которая не была тенью от деревца. Тень была длиннее и толще, и у неё был хвост.

Хвост дёрнулся.

Глеб рассказывал, что на юге на Серёгу прыгнули сверху, с дерева. Здоровенный чёрный зверь вроде пантеры. Пасть шире человеческой головы.

Тень на уступе поднялась на лапы.

Я не успел ничего крикнуть. Зверь беззвучно прыгнул далеко вниз и приземлился на камни между хозяином и его кругом. Он был чёрный от ушей до хвоста, с длинным телом и короткими толстыми лапами, крупнее любой собаки и даже вожака стаи. На солнце шерсть у него отливала синим, как перо у ворона.

Хозяин обернулся на звук и замер у воды на корточках, с бутылкой в руке. Бутылка выскользнула и поплыла.

Кошка не бросилась на него сразу. Она стояла, припав к земле, и смотрела, и хвост у неё ходил из стороны в сторону. Она была между ним и камнями. К камням хозяин мог пробежать только через неё.

Рядом со мной вскочил Гоша. Дубину он держал обеими руками над головой, как советовал Леонид: бить сверху.

Я схватил его за ремень правой рукой и дёрнул вниз.

— Сиди, — сказал я.

— Он же его…

— Дубиной ты её не возьмёшь. Она тебя раньше возьмёт.

Гоша сел, но дубину не опустил.

Думать надо было быстро.

Зубочистка. Копьём такого зверя бьют вблизи и один раз, и удар должен быть точный. А у меня одна рука и больной бок, и дыхание сбивается на третьем шаге. Промахнусь — и кошка займётся мной, а хозяин так и останется у воды.

Камни.

Вчера ночью Женя бросил камень вожаку под ноги, и вожака отшвырнуло за круг. Камень бьёт, когда лежит на земле. В руках он тихий.

Круг хозяина лежал прямо под нами, ниже по склону, а кошка стояла ещё ниже, у воды.

В руки я ни разу не брал камни. Носил их Женя, а я к ним даже не подходил. Слева камни при мне дрожали, а когда вчера Женин камень ударил, досталось и мне. Что будет, если я возьму камень в правую руку, с той стороны, где они молчат?

Этого я не знал.

Внизу кошка шагнула к хозяину. Он попятился в воду, не вставая, на корточках, и плюхнулся задом в заводь.

Я встал.

— Сиди здесь, — сказал я Гоше. — Что бы ни было.

Спускаться пришлось по камням правым боком вперёд. Я спрыгнул с обломка на осыпь, и бок отозвался так, что в глазах побелело. Переждать было некогда.

Кошка меня услышала. Она повернула голову, и я увидел её широкую морду с маленькими круглыми ушами и жёлтыми глазами. Глаз у неё было два, как у волка. Она посмотрела на меня, оценила и снова повернулась к хозяину. Я был ранен и стоял далеко, так что ей был неинтересен.

Я дошёл до чужого круга.

Ближний ко мне камень был наш, от тропы, и лежал справа. Я присел перед ним на корточки, правым боком к нему, как сидел у Чебу, и протянул руку.

Камень был тёплый. Нагретый солнцем, наверное, или нет. Я подвёл под него пальцы и потянул на себя.

Он не дрогнул.

Поднимать пришлось одной рукой. Камень оказался тяжелее, чем выглядел, и пальцы еле его охватывали. Я прижал его к правому бедру и встал.

Камень лежал в руке совсем тихо, как у Жени.

Я пошёл вниз, к воде. Камень держал справа, отведя руку от себя, насколько позволял вес. Пятно под рукавом было горячее, но не жгло.

Кошка теперь смотрела на меня. Она перестала обращать внимание на хозяина в заводи и повернулась ко мне всем телом. Хвост у неё замер.

Я шёл прямо на неё и подходил всё ближе. Бросать одной рукой тяжёлое далеко не получится. Мне надо было подойти так близко, чтобы камень упал ей под самые лапы, и при этом не настолько близко, чтобы она успела прыгнуть.

Такого расстояния не было. Я это понимал и шёл.

Кошка припала к земле. Задние лапы под ней подобрались.

Я качнулся вперёд и бросил. Бросал снизу, от бедра, всем телом, и правой рукой проводил камень до конца.

Камень упал на камни перед кошкой, в двух шагах от её лап, подпрыгнул и покатился ей под брюхо.

Хлопок был такой же, как ночью у загона. У меня заложило уши. Кошку подбросило и отшвырнуло назад, в воду, в заводь, мимо хозяина, и она ушла с головой под воду.

Меня тоже ударило, в грудь, как толкает волна на мелком, и я упал на одно колено. Рёбра слева отозвались такой болью, что я не сразу понял, где я. Подвязанная рука дёрнулась под тканью, и Иннин узел выдержал.

Я стоял на одном колене и ртом хватал воздух. Пятно на руке горело.

В заводи забурлило. Кошка вынырнула и, отфыркиваясь, полезла на другом берегу на камни. Мокрая, она стала вдвое тоньше. Лезла она тяжело, задние лапы соскальзывали. Выбравшись, она оглянулась на меня и показала зубы, но не зарычала.

Потом повернулась и ушла вверх по скалам, туда, откуда спрыгнула, неровными прыжками, прихрамывая на заднюю лапу.

Только проводив её глазами до уступа, я посмотрел на хозяина.

Хозяин сидел в заводи по пояс в воде и смотрел на меня. Лицо у него было мокрое, усики прилипли к губе. Глаза у него были светлые, водянистые, и смотрели мимо меня, выше по склону.

Когда он вскочил, я понял куда.

Он выбрался из воды одним движением, быстрее, чем я от него ожидал. Мокрые брюки облепили ему ноги, туфли хлюпали, но он ни разу не поскользнулся. Добежав до своего круга, он перешагнул камни, схватил с лежанки кейс и прижал его обеими руками к груди.

— Стойте! — крикнул я. — Мы не…

Он даже не обернулся. Перешагнув камни с другой стороны, он побежал вверх, по осыпи, прочь от ручья, не туда, куда ушла кошка.

Я встал. Встать получилось со второго раза: первый раз нога не послушалась, и я опёрся рукой о камни.

Сверху скатился Гоша. В одной руке у него была дубина, в другой Зубочистка, а лицо белое.

— Он уходит! — крикнул он. — Андрей, он же уходит!

Он побежал за хозяином по осыпи. Я схватил его за ремень второй раз за день.

— Стой, — сказал я.

— Да он же…

— Стой, говорю. Наверху кошка. Она ушла туда, вверх. Если она там сидит и ждёт, ты к ней прибежишь один с дубиной. А камня у тебя в руках нет.

Гоша остановился. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел вверх, на осыпь.

Хозяин был уже высоко. Он уверенно и быстро поднимался по камням, перебираясь с одного на другой, перехватывая кейс то одной рукой, то другой. Там, где мне пришлось бы искать, куда поставить ногу, он ставил её не глядя и ни разу не оглянулся.

Он здесь не первый день и знает эти скалы не хуже, чем я дорогу от Кольца к ручью.

На верху осыпи хозяин остановился, переложил кейс под мышку и полез на уступ. Одна нога у него сорвалась, и с неё слетела туфля. Туфля покатилась вниз по камням, подпрыгивая, и застряла в расщелине на середине осыпи.

Хозяин за ней не вернулся. Он подтянулся на руках, вылез на уступ и скрылся за скалой.

Больше я его не видел.

Я постоял ещё, глядя на уступ, на случай если он передумает и выглянет. Он не выглянул.

— Почему он убежал? — спросил Гоша. — Вы же ему жизнь спасли. Он даже спасибо не сказал.

— Да, — сказал я.

— Почему?

Почему? Потому что он один уже давно и отвык от людей? Или потому что боится. Чего? Нас? Своих охранников, которые где-то тут, на острове, и которых он, может быть, видел с этих скал. Или того, что я увижу, что у него в кейсе.

— Не знаю, Гоша, — сказал я. — Может, испугался.

Гоша посмотрел на меня так, что стало ясно: он не верит. Но спорить не стал.

За туфлей пришлось лезть по осыпи. Это заняло больше времени, чем я рассчитывал: бок не давал наклоняться, а одной рукой цепляться за камни было неудобно. Гоша полез было за мной, но я махнул ему, чтобы стоял внизу.

Туфля застряла в расщелине носком вниз. Я вытащил её. Туфля была из чёрной кожи, на тонкой гладкой подошве без всякого рисунка: такие носят в конторе, а по острову в них далеко не уйдёшь. Каблук у неё был стоптан с одного края. Внутри она была мокрая, и пахло от неё давно не мытыми ногами.

Этот след, с узким носком и маленьким каблуком, я уже видел у нашего круга.

Я спустился с туфлей в руке к лежанке.

Круг стоял. Лежанка, обивка, бутылки. Без кейса лежанка стала выглядеть так, будто тут никто не живёт, будто это просто куча тряпок под скалой.

Я стоял у края круга и решал.

Хозяин придёт сюда снова, когда поймёт, что мы ушли. Ему некуда больше идти. Здесь у него камни, лежанка и вода. А ночью без камней он не проживёт и до утра, если тут ходит такая кошка.

А у нас у загона широкое место, которое сейчас закрывают только жерди Олега с Артёмом, если они их поставили. Стая знает эту дыру: она пришла туда вчера и придёт снова, когда вожак залечит плечо.

— Гоша, — сказал я. — Мы забираем камни. Все.

Гоша посмотрел на круг и на меня.

— А он как же? — спросил он. — Без них.

— Плохо ему будет, я знаю.

— Он же их у нас украл. Только один у нас украл, а остальные?

— И те не его. Он их откуда-то принёс, — сказал я. — Не знаю откуда. И пока не знаю, не буду гадать, кто прав. У нас у загона дыра, и через неё вчера вошла стая. Ему они нужны, я понимаю. Только нам они нужны больше: нас тридцать. Если хочет жить с нами, пусть приходит к Кольцу, там места хватит. А если не хочет, пусть добывает себе другие.

Гоша помолчал.

— Это вы решили? — спросил он.

— Я. Если кто спросит, так и скажешь: Андрей решил. Спрос с меня.

Он кивнул.

Камни надо было как-то нести. Нести их в руках по одному можно было, но мы бы ходили туда и обратно до утра, а до заката оставалось немного.

Я посмотрел на лежанку.

— Снимай обивку, — сказал я Гоше. — Самый большой кусок. Расстели на земле.

Гоша стянул с лежанки обивку. Самый большой кусок оказался почти в рост человека, из плотной ткани с подкладкой. Гоша расстелил его на траве у круга.

— Клади камни на неё, — сказал я. — Неси по одному, в руках. Они тебе ничего не сделают. Положишь все, свяжем углы, проденем дубину и понесём вдвоём, на плечах.

— А вы с одной рукой как?

— На правом плече понесу. Рука для этого не нужна.

Гоша носил камни. Он брал их так же, как Женя, присев и подсунув ладони, и прижимал к животу. Камни лежали у него в руках тихо, и после первого он перестал бояться. Я стоял рядом и смотрел, чтобы ни один камень не оказался у меня слева.

Последним я сам забрал камень, который бросил в кошку. Он лежал у заводи, в мокрой траве, наполовину в воде. Присев к нему правым боком, я поднял его правой рукой, как в первый раз, и камень снова лежал тихо. Пятно под рукавом отозвалось теплом, и всё.

Значит, в правой руке можно. Этого я раньше не знал и решил разобраться с этим потом.

Гоша связал углы обивки двумя узлами, крест-накрест, как узел с бельём. Получился такой тяжёлый тюк, что вдвоём мы его с первого раза даже не оторвали. Гоша продел под узлы дубину. Мы взялись: он спереди, на левое плечо, я сзади, на правое.

Со второй попытки мы его подняли.

— Пошли, — сказал я.

Туфлю я сунул за пазуху. Она была мокрая и холодная, и всю дорогу я её чувствовал.

У ручья, перед тем как начать спуск, Гоша оглянулся на скалы.

— Андрей, — сказал он. — А вы не скажете, кто это?

— Скажу. Потом. А сейчас слушай: про кейс никому. И про свет. Никому, ни Жене, ни Леониду, ни Валере. Даже если спросят. Видели человека в туфлях, он живёт у гор, камни забрали. Всё. Остальное я скажу сам, когда надо будет.

— Понял, — сказал Гоша. — А почему?

— Потому что, если весь лагерь узнает, что кейс снова у хозяина, к утру искать его пойдёт половина лагеря. А в тех скалах кошка, и я не хочу никого оттуда доставать.

Гоша подумал и кивнул ещё раз.

Мы пошли вниз по ручью.

Солнце садилось, когда мы вышли к Кольцу. Последний кусок вдоль ручья мы шли медленно, часто останавливались и меняли плечи, хотя мне менять было не на что. Гоша несколько раз предлагал понести один, и я каждый раз отказывался. В одиночку он бы тюк не утащил, а если бы утащил, я бы потом выслушивал от Инны ещё и про Гошину спину.

Аня увидела нас первой и вскочила с чурбака.

Свистеть она не стала. Подбежала к нам, посмотрела на тюк, на меня и, ни слова не говоря, подставила плечо под дубину с моей стороны.

— Ты весь серый, — сказала она.

— Это с дороги.

— Тебя Инна увидит и убьёт.

Мы занесли тюк в круг и опустили у загона. Олег с Артёмом поставили жерди: между двумя камнями широкого места торчал из земли кривой, но крепкий заслон. Жерди стояли наклонно, остриями наружу, и были прикручены одна к другой травяной верёвкой. Олег стоял рядом с заслоном и смотрел на тюк.

Вокруг уже собирались люди.

— Это что? — спросил Леонид. Он пришёл от огня, увидел у Гоши в руках свою дубину и сразу её забрал.

— Камни, — сказал я. — Развязывай, Гоша.

Гоша развязал узлы. Обивка развернулась, и камни легли на траву кучей.

У загона стало тихо. Потом кто-то сказал «ого», и все заговорили сразу.

— Где вы их взяли?

— Это наши?

— Откуда столько?

Я поднял правую руку, и гул стих.

— Женю позовите, — сказал я. — Пусть кладёт.

Женя пришёл заспанный, с отпечатком тента на щеке. Увидел камни и сразу проснулся.

— Это… — начал он.

— Клади в широкое место, — сказал я. — По обе стороны от заслона и вперёд от него. Чтобы между камнями у загона было не шире, чем у тропы. Валера, покажешь ему.

Валера кашлянул, на этот раз в кулак и коротко, и пошёл показывать. Ботинки свои он снял с меня сам, прямо там, у загона, и надел, ворча, что я их растоптал.

Женя носил камни, Валера показывал. Я стоял в стороне и смотрел. Когда последний камень лёг на место, широкого места у загона не стало. Камни лежали плотно и ровно, как с другой стороны круга у ручья, и заслон Олега с Артёмом стоял между ними.

Женя отошёл, и все посмотрели, не дрогнет ли какой-нибудь. Ни один не дрогнул.

— Андрей, — сказал Леонид. — Ты где их взял, парень?

Я повернулся к людям.

— Слушайте все, — сказал я. — Человек в гладких туфлях, который уносил камень у тропы, живёт выше по ручью, у самых гор. Под скалой у него лежанка, а вокруг лежанки он сложил свой круг из камней. Наш камень от тропы был у него. Остальные он принёс откуда-то ещё. Мы их забрали. Все. Круг у загона закрыт, теперь можно спать.

— А сам он? — спросил Стас.

— Ушёл в скалы. Мы его видели, но догнать не смогли.

— Кто он такой? — спросила Карина.

— Не знаю, — сказал я. — Человек с лайнера, как все мы. Живёт один и к людям не выходит. Если придёт сам, примем. Если ночью полезет к кругу — пост его увидит.

Филипп стоял позади всех, у стены Кольца. Он ничего не спросил, и я не стал на него смотреть.

Света стояла рядом с Олегом и держала его за руку.

Нина Петровна позвала меня, когда люди начали расходиться. Её принесли к общему огню на носилках, и у неё на коленях, поверх одеяла, лежало что-то тёмное.

— Милый, — сказала она. — Вот. Первые.

Это были поршни из шкуры гиены. Мехом их повернули внутрь, а ремешки продели через дырки по краю. Дырки были пробиты ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга. Борис сидел рядом на чурбаке и делал вид, что он тут ни при чём.

— Ножа не сломал, — сказал он, не глядя на меня.

— Вижу.

— Кира ремешки резала, — сказала Нина Петровна. — Шкуру Сева мочил. А я только кроила и говорила, куда колоть. Вы уж простите, если кривовато. Глаза у меня уже не те.

Я взял поршни. Шкура ещё была влажная, гибкая. Я стянул ремешок, и края собрались, как горловина мешка. Так она и обхватит ногу. Нина Петровна говорила правду: проще не бывает.

— Олег, — позвал я.

Олег подошёл от огня. Я протянул ему поршни.

— Твои, — сказал я. — Как обещал.

Олег взял их. Он подержал их в руках, потом посмотрел на Нину Петровну, на Бориса и на меня. Сел на землю у огня и стал надевать.

Надевал он долго: ремешок не слушался. Нина Петровна подсказывала с носилок, как тянуть. Со второго раза он затянул узел, встал и прошёлся туда и обратно вдоль огня.

— Мягко, — сказал он. — Камни чувствуются, зато не режет. Для обхода годится.

— Это пока шкура сырая, — сказала Нина Петровна. — Высохнет на ноге и сядет. Только в воду в них не лезь, милый, а то опять раскиснут.

Олег кивнул и прошёлся ещё раз. Света смотрела на его ноги и молчала. Потом подошла к Нине Петровне и что-то тихо спросила. Нина Петровна взяла палочку.

Я ушёл от огня.

Глеб с Серёгой лежали в своей яме у стены Кольца, под решёткой из жердей. Глеб спал. Серёга не спал: он лежал на боку, лицом к решётке, и смотрел на огонь.

Я сел у края ямы на корточки. Серёга увидел меня и приподнялся на локте.

Я ничего не сказал. Вытащив из-за пазухи туфлю, я поднёс её к решётке, так, чтобы на неё падал свет от огня.

Серёга долго смотрел на туфлю. Потом поднял глаза на меня. Лицо у него было бледное, хотя, может быть, это огонь так светил.

Он коротко кивнул и отвернулся к стене.

Я сунул туфлю обратно за пазуху.

Глеб в соседнем углу ямы засопел и перевернулся на другой бок. Я подождал, не проснётся ли он. Глеб не проснулся.

Выходило, что это хозяин. Серёга эти туфли видел раньше, на нём. Кейс снова был у хозяина, и камни из нашего круга тоже.

Зачем ему кейс на острове, где его не от кого охранять? И что общего у кейса с камнями, если свет у них одинаковый?

Это всё надо было обдумать, но не сейчас. Сейчас мне надо было лечь.

Инна поймала меня на полпути к навесу. Она молча развязала узел у меня на поясе, освободила руку и, задрав рубашку, посмотрела на бок.

— Опять, — сказала она.

— В этот раз в грудь. По-моему, это уже прогресс.

— Ты с кем-то дрался?

— С кошкой.

Инна посмотрела на меня так, что я понял: она мне не поверила и сейчас начнёт спрашивать. Она открыла рот.

— Андрей! — позвали от тропы.

Это был Женя. Он сменил Аню на посту и теперь стоял у тропы, у самого края круга, и махал мне рукой. Голос у него был негромкий, но такой, что Инна закрыла рот и обернулась.

Я пошёл к нему. Инна пошла следом.

— Что?

— Смотри, — сказал Женя и показал вверх по ручью. — Туда. Я, возможно, ошибаюсь, но там…

Я посмотрел.

Было уже темно. Лес вверх по ручью сливался в одно чёрное пятно, и над ним, далеко, стояли горы, которые в темноте было не отличить от неба. Луна ещё не вышла. Ничего не было видно.

— Ничего не вижу, — сказал я.

— Сейчас, — сказал Женя. — Подожди. Только что было.

Мы стояли и смотрели, Инна рядом со мной. Сзади к нам подошёл кто-то ещё, кажется, Валера.

Над ручьём, далеко, на скалах у самых гор, загорелся ровный белёсый свет. Он горел недолго, и я успел подумать, что видел точно такой же сегодня днём, на лице хозяина.

Свет погас.