Хоооодоооррр...

Пролог

Дракар шел тяжело, глубоко оседая в мутной воде. Дни слились в единую серую полосу: скрип уключин, запах протухшей речной тины и сладковатый дух гари, въевшийся в наши плащи. Две недели мы шли вдоль устья, вспарывая брюхо этой проклятой Англии. Деревни вспыхивали одна за другой, как сухой хворост. Мы брали всё: серебро, скот, женщин, пока трюмы не начали стонать от тяжести. Казалось, удача, эта капризная девка, наконец-то раздвинула перед нами ноги. Большая часть кораблей с добычей ушла назад на нашу базу. И лишь мы - самые отчаянные пошли грабить дальше.

— Еще одно поселение, — прохрипел рулевой, указывая на изгиб реки, скрытый за ивами. — И уйдем в море.

Деревня показалась из тумана, словно жирная свинья на блюде. Средних размеров, с крепкими срубами и частоколом, который выглядел скорее насмешкой, чем защитой. На берегу копошились фигурки — крестьяне. Завидев полосатый парус и хищную морду дракона на носу, они бросили корзины и с визгом кинулись врассыпную, к лесу за домами.

— Смотрите, как бегут! — загоготал кто-то из парней, уже натягивая шлем. — Овцы почуяли волков!

Киль с хрустом врезался в гальку. Мы посыпались за борт, в холодную воду, уже пьяные от предвкушения легкой наживы. Никакого строя, никакой стены щитов. Зачем? Это был просто еще один день жатвы. Мы рванули вверх по склону, перегоняя друг друга, чтобы успеть схватить кусок пожирнее.

Я бежал одним из первых, сжимая топор, рукоять которого давно стала продолжением моей руки. Мы ворвались на пустую улочку, ожидая найти лишь брошенный скарб и перепуганных девок в погребах.

Но вместо криков о пощаде воздух разрезал сухой, резкий щелчок. Один, второй, десяток.

Рядом со мной Торстейн, здоровяк, способный перепить медведя, вдруг споткнулся. Из его горла, пробив кольчужный ворот, торчало короткое толстое оперение. Арбалетный болт.

— Щиты! — заорал я, но мой голос утонул в грохоте.

Из-за домов, из-за поленниц и телег поднялись не крестьяне с вилами. Это было железо. Ровные ряды шлемов, блеск хорошей стали, гербы местных лордов на сюрко. Они ждали нас. Они знали, что мы придем.

Второй залп скосил передних, как траву. Болты прошивали рассохшиеся щиты, дробили кости, впивались в плоть с чавкающим звуком. А потом они ударили. Стена на стену. Только у нас не было стены. Была толпа грабителей, зажатая между рекой и стальным молотом англосаксонской знати.

Славная была битва... Кровавая каша, где ты не видишь ничего, кроме перекошенных лиц врагов и своих братьев, падающих в грязь.

Резать этих «мягкотелых» англичан было уже не так приятно, когда они давили числом и умением. Я рубил, парировал, кусался и рычал. Вот уже 20 лет я плавал в эту страну... Грабил, убивал во славу Одина и немного Локи. Сперва под предводительством Рагнара Лодброка. Я был одним из первых, кто присоединился к нему в его первых походах в эту неизведанную тогда страну.

Удар щитом в лицо, хруст чьего-то носа. Взмах топора — и рука в дорогой перчатке падает в пыль.

Затем, когда на тот момент уже Конунг Рагнар немного потек крышей от видений, насылаемых богами, и удалился в свои скитания, я ходил в набеги уже с его сыновьями. Бьёрн Железнобокий... Меч просвистел над ухом, срезав прядь волос. Я увернулся, вонзая лезвие под ребра нападавшему. Бьёрн... вот это воин, вот это сын своего отца... Да, точно... слухи с каждым днём всё больше казались правдой. Он все больше походил на Ролло. Такой же неукротимый.

Нас теснили к воде. Вода окрасилась в бурый цвет. Когда Бьёрн уплыл к срединным морям, я присоединился к набегам его младших братьев. Уббэ, Хвицарг и Ивар. Ивар... Я вспомнил его кривую ухмылку. Он бы оценил эту засаду. Он бы посмеялся. Такие комбинации, такие ходы. В зале героев Вальхаллы Рагнар небось раздулся от гордости. Ивара явно благословил Локи.

Резкая боль в боку оборвала мысли. Мир крутанулся. Небо и земля поменялись местами.

Обычный народ не жаловал Локи, но я всегда почитал хитрейшего из богов и приносил ему достойные жертвы. И вот теперь я лежал на мокрой, холодной гальке богами забытого берега. Воздух пах солью, гниющими водорослями и свежей кровью — моей кровью. Я чувствовал, как она уходит, толчками выливаясь из рваной раны в боку, где топор мягкотелого христианина все-таки нашел свою цель. Тело, еще недавно полное ярости и силы, становилось чужим и непослушным. Холод полз от ног, забирая последние крохи тепла.

Я с трудом повернул голову. Рядом, в неестественных позах, застыли тела тех, кого я успел отправить к их распятому богу. Полторы дюжины. Неплохо для последнего дня. В ушах еще стоял их предсмертный хрип, звон стали и мой собственный боевой клич. Я вспомнил лицо последнего — совсем мальчишка, с редкой бороденкой и глазами, полными ужаса. Я попытался ухмыльнуться, но вместо ухмылки с губ сорвался лишь тихий кашель, и рот наполнился вязкой, солоноватой теплотой.

Сознание гасло, превращаясь в кашу из обрывков воспоминаний. Вот я, еще юнцом, стою рядом с Бьёрном Железнобоким, и соленые брызги Средиземного моря бьют в лицо. А вот хитрое, искаженное лицо Ивара, который объясняет очередной коварный план, и в его глазах пляшут бесенята, угодные Локи. Да, Локи... Я всегда почитал хитреца больше, чем прямолинейного Всеотца. Ум и обман — вот настоящее оружие. А я сегодня попался, как глупый лис в капкан.

Волна лениво лизнула мой сапог. Свет мерк. Вальхалла? Пиры и битвы до скончания времен? Скука. Вечность в компании тупоголовых вояк, гордящихся лишь силой своих рук. Нет...

«Там... на той стороне...» — мысль была уже слабой, как нить паутины. — «Я бы не прочь послужить тебе, Локи. Уж ты-то найдешь применение старому волку, что умеет не только скалить зубы, но и хитрить...»

Последний судорожный вдох. Легкие обожгло ледяным воздухом, а затем — тьма. Густая, беззвучная, окончательная.

Глава 1

Тьма... Бесконечно долгий миг воин находился во тьме. Начало появляться беспокойство, что нет ни света, ни полета к вратам Вальхаллы, а есть одна лишь тьма вокруг. Но не успел он по настоящему забеспокоиться, как его грудь жадно втянула воздух. Он распахнул глаза, и первое, что ощутил — боль. Не та тупая, уходящая боль от раны в боку, а острая, пульсирующая вспышка в голове, будто кто-то со всей силы огрел его молотом. Легкие судорожно втянули воздух — холодный, влажный, с запахом навоза и мокрой земли. Воздух, которого не должно было быть.

Он резко сел. Мир качнулся. Перед глазами все плыло, словно он смотрел на мир сквозь мутную воду. Ощущение, как после трехдневной пьянки, закончившейся мордобоем и сном в сточной канаве. Он грузно потер переносицу, пытаясь проморгаться, и с удивлением отметил, какими огромными и незнакомыми показались ему его собственные руки. Мозолистые, но не от рукояти топора, а от тяжелого, тупого труда.

Ясность возвращалась медленно, неохотно. Викинг огляделся. Он сидел на грязной земле внутреннего двора какой-то крепости. Стены из серого камня, угрюмые башни, уходящие в свинцовое небо. А в центре — огромный чертог, сложенный из массивных бревен, настоящий дом для конунга или даже бога. Осмотревшись вокруг, он смог углядеть лишь стоящую рядом огромную лошадь и коновязь, к столбу которой и был привязан этот ретивый конь. В круговую были крепостные стены с защитными башнями по периметру, а далее, в центре устремлялся ввысь огромный чертог со множеством лестниц и переходов, притулившихся к его бокам. Чертог был воистину огромен.

- Слава ассам и ваннам - подумал воин, - боги воздвигли впечатляющий чертог для павших героев. В таком не стыдно будет пировать до наступления Рагнарёка, когда храбрые мужи и валькирии придут на последнюю битву.

Пока он лицезрел божественные чертоги, к нему со спины подошёл воин в сыромятном доспехе и заговорил.

- Эй, здоровяк, ты цел? - человек смотрел с долей уважения, будто воин перед ним выпил бочонок эля в одно рыло и не поморщился. - Этот конь из пекла, на котором приехал Амбер, крепко тебя лягнул. И прямо в голову.

Викинг, не вполне понимая, перевел взор от воина на черного скакуна. Тот и вправду ржал и переступал копытами довольно возбуждённо. Прикинув размер зверюги, викинг молча согласился, что если такой лягнет в голову, то человек вряд-ли уже проснется.

- Я думал, ты уже не очнешься, и даже отправил Тома за мейстером - продолжил стоящий рядом воин - только я было собрался проверить дышишь ли ты вообще, как ты вскочил.

Он подошёл, слегка пригнулся и протянул пальцы к голове викинга. Не найдя в намерениях мужика опасности для себя, викинг не двигался. Внезапная тупая боль вспышкой взорвалась в том месте, куда прикоснулся этот человек, и викинг на одних инстинктах схватил его и отшвырнул от себя на добрых десять шагов. Улетая, человек заканчивал говорить что-то про "здоровый шишак". Викинг краем сознания отметил, что взрослого мужика получилось отшвырнуть словно ребенка.

Благо, улетевший мужчина не пострадал. Двор был большой, покрытый грязью, что бывает после дождя. Он лишь крутанулся вокруг себя пару раз, и, с трудом, покачиваясь, стал подниматься из грязи.

Викинг не стал слушать, что он там возмущённо говорил про "бешеных великанов, что не понимают своей силы", и встал с земли, немного пошатываясь, направился в сторону гостеприимно распахнутого входа в чертог. Запахи, что тянулись оттуда, просто сводили с ума. Головная боль как-то резко прошла, и даже шаг выровнялся от предвкушения пирушки.

Викинг ворвался в общий зал, и его ноздри жадно втянули запахи жареного мяса, пролитого эля, пота и дыма. Голод, животный, первобытный голод, скрутил его нутро. Он расправил плечи, чувствуя непривычную мощь в этом новом теле, и заорал во всю глотку, приветствуя богов и этот пир:

— ОДИИИИН!!!

Но вместо громового имени Всеотца из его рта вырвалось нечто чудовищное, нелепое, бессмысленное: — ХОООДОООРРР!!!

Слово прокатилось под сводами зала, гулкое и басовитое, как мычание быка. Достойный народ в чертоге на несколько мгновений замер, уставившись на вошедшего. Десятки глаз — удивленных, насмешливых, пьяных — впились в него. Музыка оборвалась на полутакте. А затем зал взорвался хохотом. Громким, раскатистым, унизительным.

Ярость обожгла викинга. Что это за шутка? Локи, это твои проказы? Он нахмурился, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и снова попытался произнести имя своего бога, уже тише, для себя:

«Один». — Ходор, — вновь вырвалось из его рта. Он попробовал сказать свое имя. То, которое враги шептали со страхом.

— Ходор. «Смерть».

— Ходор. «Вальхалла». — Ходор.

Каждое слово, каждая мысль, облеченная в звук, превращалась в это идиотское, бессмысленное мычание. Он, воин, оратор, тот, кто мог увлечь за собой драккар полный людей, был заперт в этой клетке из одного слова. Гнев сменился холодным, цепким страхом. Его лишили голоса. Лишили имени.

И тут его взгляд упал на запеченного поросенка с яблоком в пасти, стоящего на столе неподалеку. Голод взревел с новой силой, заглушая страх и ярость. Если он не может говорить, как воин, он будет действовать, как зверь. Он решил не заморачиваться пока проблемами с речью. Сперва — жратва.

— Ходор, — пророкотал он, и это слово теперь звучало не как бессмыслица, а как обещание, как угроза.

Он двинулся к столу, расталкивая людей, как щепки. Двое оруженосцев, что сидели перед поросенком, не успели и слова сказать, как могучие руки схватили их за шкирку ишвырнули в сторону, словно мешки с требухой. Освободив себе место, он плюхнулся на скамью, схватил поросенка обеими руками, игнорируя посуду и приборы, и с хрустом вгрызся в его сочную, жирную спину. Сок и жир потекли по его бороде. Он ел. И в этот момент ему было плевать на Вальхаллу, на Одина и на весь этот проклятый мир.

Глава 2 - Джон

Пир гудел, как растревоженный улей. Джон сидел за столом для оруженосцев, в самом сердце этого гула, и был этому рад. Отсюда, снизу, лучше видно. Видно, как леди Кейтилин вежливо улыбается лорду Амберу, а в глазах ее — северный лед. Видно, как Санса сидит прямая, как палка, и ковыряет вилкой жаркое, боясь испачкать свое новое платье. Видно, как Робб, уже вошедший во вкус, громко смеется шутке Теона, и смех этот звучит чуть более властно, чем нужно.

Да, отсюда было видно все. Джон опрокинул еще один кубок летнего вина, чувствуя, как приятное тепло расходится от желудка по жилам. Быть бастардом — значит сидеть в стороне, но сторона — лучшее место для наблюдателя. Ему не нужно было поддерживать скучные разговоры и изображать из себя будущего лорда. Можно было просто пить вино, смотреть и подмечать. Иногда быть никем — это почти то же самое, что быть свободным.

Внезапно гул оборвался. Не стих, а именно оборвался, будто кто-то перерезал натянутую струну. От входа, рядом с которым и ютился их стол, раздался громоподобный, первобытный рев: — ХОООДОООРРР!!!

Сотни голов разом повернулись. На мгновение в зале повисла такая тишина, что Джон услышал, как жир с вертела капает в огонь очага. В дверях стоял Ходор. Но это был не тот Ходор, которого все знали — не перепуганный великан с глазами вечно испуганного ребенка. Этот Ходор стоял прямо, расправив могучие плечи, и в его взгляде не было ни капли робости. Лишь чистое, незамутненное недоумение, которое быстро сменялось чем-то более темным и опасным.

Ходор постоял с ничего не понимающим выражением на лице, что то бубня себе под нос, но за шумом расслышать не получилось. Джон уже отвел от него взгляд и стал тянуть руку к сочному запеченному поросенку чтобы отрезать от него ляжку, как здоровенная ручища протянулась к этому самому поросёнку и схватив его утянула прямо из под протянутой руки Джона. Когда он поднял взгляд на обладателя руки то мог лицезреть сидящего напротив Ходора, что с аппетитом вгрызался в спину этого без сомнения сочного поросёнка. Конюх тихо приговаривал свое имя и довольно хмыкал от удовольствия. Нагнувшись влево Джон мог лицезреть двух оруженосцев которые до того сидели напротив него. Один уже был на ногах и сейчас помогал подняться второму, который видимо сильнее приложился при падении. Из всего выходило что конюх просто перебросил их через себя, желая освободить место для себя. Картина была настолько невероятна для Джона что он встряхнул головой проверяя не другой ли это человек, которого он принял за Ходора. Но нет, это был тот самый безобидный и тихий Ходор которого когда-то загнали в угол хулиганы на рыночной площади у замковых стен. И теперь видеть эту картину перед собой было до глупого невероятно.

К тому времени оруженосцы поднялись и было подошли к своему обидчику со спины, видимо намереваясь высказать ему всю степень их возмущения. Однако, они замялись в нерешительности глядя на обширную спину и плечи что на две головы возвышались над соседними парнями. Вот один из них взглянул в сторону стола за которым сидели их лорды и рыцари и один зашептал другому что-то в ухо. Сжав кулаки и размяв шею, эти молодцы решительно ткнули конюха промеж лопаток и негромко заявили.

- Сир, по какому праву вы заняли наши места - сказал тот что слева. Вроде он был оруженосцем лорда Хорнвуда.

Ходор даже не обернулся. В этот момент он как раз обгладывал третью ляжку поросёнка держа ее в левой руке, а правая уже лежала на последней ляжке. Тельце поросёнка он ещё не начал зачищать о мяса, лишь разломал тушку на четыре более менее равные части.

- "Последовательно ест" - отметил про себя Джон.

Так как лорды вытянули шеи и продолжали ждать развития этой несомненно занятной ситуаций, в чем двое оруженосцев убедились бросив быстрый взгляд в сторону главных столов. Некоторые лорды и рыцари даже привстали со скамьи чтобы лучше видеть. Оруженосцы переглянулись и левый качнул головой в сторону их обидчика как бы говоря своему товарищу "Теперь давай ты". Правый немного приосанившись, переступил на пол шага ближе к великану и более решительно ткнув того в спину громко проговорил.

Оруженосец лорда Хорнвуда, парень с жидкими усиками и гонором, превышающим его рост, ткнул Ходора в широченную спину.

— А ну поднял свою задницу, конюх! — голос его дрогнул, но он, поймав взгляд своего лорда, заставил себя продолжить. — Живо, пока мы ее тебе не подняли! Извинись!

Джон мысленно поморщился. Глупец. Он видел, как Ходор медленно, словно просыпающийся медведь, начал разворачиваться. В его движениях не было прежней неуклюжести. Была смертоносная, плавная мощь. Парни сделали полшага назад, но было уже поздно.

Ходор поднялся. Он не просто встал — он вырос, нависнув над ними огромной тенью, отчего оруженосцы разом съежились и стали похожи на испуганных хорьков. Последние слова парень выпалил уже с откровенным страхом, который попытался скрыть за напускной яростью: — Пока мы тебе... не всыпали!

Великан дождался конца фразы, чуть склонив голову, будто оценивая. А затем, с коротким, гортанным выкриком «Ходор!», он ударил. Не кулаком. Просто наотмашь, тыльной стороной ладони. Раздался мокрый, отвратительный шлепок, звук, с которым мясник бьет по туше. Джон увидел, как голова оруженосца мотнулась в сторону, изо рта брызнула слюна вперемешку с кровью и чем-то белым — кажется, зубом. Тело парня отбросило на соседний стол с такой силой, что тот опрокинулся, увлекая за собой кувшины, тарелки и второго оруженосца. Грохот, звон разбитой посуды и жалкий стон потонули в общем гуле зала.

Второй парень застыл, бледный как полотно, и что-то залепетал про «не против, если вы просто уступите место». Но Ходор уже не слушал. Он схватил его за ворот камзола, оторвал от земли, словно щенка, и, небрежно размахнувшись, швырнул вдогонку за товарищем.

"Видимо чтобы не разлучать их" - подумал Джон.

Дальше конюх уселся на место, схватил целый кувшин вина, кварта так на два и стал большими глотками хлебать его. Струйки покатились по его бороде дальше по шее и далее под рубаху. Смачно рыгнув он довольно произнес "Ходор" и наложил печёной картошки себе к недоеденому поросёнку.

Джон увидел, как сир Родрик Кассель едва заметно кивнул, и к столу направились двое гвардейцев его отца. Харвин и Толстый Том. Хорошие, крепкие мужики. Джон не раз бился с ними на тренировках. Они подошли к Ходору с двух сторон и без слов положили тяжелые ладони ему на плечи. Это был понятный всем знак: «Праздник для тебя окончен».

Ходор, однако, понял его по-своему. Он даже не обернулся. Его руки молниеносно метнулись назад и в стороны, схватив гвардейцев за запястья. Джон увидел удивление и боль на их лицах, когда великан с силой рванул их вперед и на себя, припечатав грудью к краю стола. А затем он схватил их за головы, за волосы и затылки, и с силой ударил лбами друг о друга.

Звук был не громким, будто две деревянных миски стукнули о друг друга. Глаза у обоих гвардейцев закатились, тела обмякли. Ходор, с выражением брезгливости, отшвырнул их в сторону, как ненужный мусор. Они рухнули на пол мешками с костями, даже не застонав.

И вот тогда веселый гул в зале окончательно умер. Музыка смолкла. Смех застрял в глотках. Все взгляды были прикованы не к поверженным гвардейцам, а к главному столу.

Со своего массивного резного кресла, медленно, с весом всей власти Севера, поднимался лорд Эддард Старк. И Джон почувствовал, как воздух в зале стал холодным и колким. Пьяный балаган только что закончился.

Глава 3 - Ходор?

Третий день он стоял в этой каменной утробе под башней гвардейцев. Вонь стояла знатная: сырость, застарелая моча и его собственный пот. Но хуже вони была боль. Не острая, честная боль от клинка, а тупая, ноющая, изматывающая. Грубое, занозистое дерево колодок впивалось в шею и запястья, натирая кожу до кровавых ссадин. Цепи, уходящие к потолку, не давали ни сесть, ни согнуться. Можно было лишь стоять, перенося вес с одной ноющей ноги на другую, чувствуя, как затекают плечи и горит огнем поясница.

Он — воин, привыкший к простору фьордов и палубе драккара, — был заперт, как скот в стойле. Ирония, достойная Локи. Дать ему тело великана, самое сильное тело, что он когда-либо ощущал, и тут же лишить его свободы движения. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться, отогнать боль, как делал это десятки раз после тяжелых битв. Но здесь боль была другой. Унизительной.

Про Винтерфелл, так назывался замок или крепость в которой он оказался. Не Вальхалла - чертоги асов, не чертоги ванов (как бы они не назывались), именно что Винтерфелл. По всему выходило что какая-то крепость англичан, о которой ему слышать не приходилось. Осмотрев себя после того как его все же смогли скрутить, он понял что не все вокруг как бы уменьшились, а он сам стал больше. Ростом более двух метров, шириной плеч он теперь превосходил самого Зигфрида и Бьёрна. Огромные ручища с мозолями от каждодневного труда, не руки воина. Похоже боги решили поиздеваться над ним и закинули его сущность в этого здорового увальня. Он подумал что возможно не стоило произносить те последние слова адресованные богу обмана и озорства. Может это его изощрённая шутка. Или это испытание его веры и воли? Он не до конца понимал.

В первый день приходил местный знахарь. Старик в серой робе, увешанный цепями, как богатая побрякушками торговка. Звали его то ли Мейстером, то ли Лювином. От него пахло пыльными книгами, сушеными травами и чем-то еще, незнакомым — чернилами, возможно. У него были мягкие, холеные руки — руки человека, который никогда не держал в руках ничего тяжелее пера.

Викинг молча наблюдал, как тот осматривал его голову, цокая языком. Старик бормотал что-то про «крепкий череп» и «удивительное везение». Его прикосновения были осторожными, но викинг все равно напрягся, готовый в любой момент дернуться и сломать эту тощую шею, даже будучи в колодках. Но знахарь не представлял угрозы. Он лишь смазал шишку на виске какой-то вонючей, холодной мазью и, сказав, что все будет в порядке, удалился, оставив после себя лишь облако своего книжного запаха.

Голова и впрямь раскалывалась. Мысли ворочались в ней медленно, неохотно, словно сонные медведи. Он пытался думать быстро, по-воински, анализировать, строить планы, но черепушка этого тела будто не привыкла к такой работе. «Шевели извилинами», — Забавное воспоминание. Раньше по молодости он не понимал почему народ так говорит - "Шевели мол Извилинами", пока однажды не раскроил череп одному славянину на чьи земли они совершали набеги до Англии. И рассмотрев содержимое черепа того мертвеца он и понял смысл этого высказывания. Видимо этими самыми извивающимися бороздами в мозгу люди и шевелят чтобы мысли в голове двигались и выстраивались в идеи. Так вот, похоже на то что эти самые извилины в башке что ему досталась, были прямыми словно палка и не могли толком шевелить мыслями. Но как младенец учится ходить, а затем и сражаться, так и он изогнёт эти извилины как изгибается мировой змей - Йормунганд вокруг Мидгарда. Но он заставит их изгибаться. Он научит этого увальня думать. Или сломает его изнутри.

Ещё там под сводами чертога когда он разбросал следующую дюжину стражников что пытались его уволочь из трапезной, он старался все подмечать. Будь ты в чертогах богов или на пиру у лорда, стоит всегда наблюдать и стараться делать правильные выводы. Пока он никого сильно не покалечил, и лишь добавлял веселья окружающим этой забавной на их взгляд потасовкой, он не особо опасался что дело дойдет до кровопролития. Хотя он мог в любой момент обезоружить пытавшихся скрутить его стражников, и закружить в кровавой резне. Особого смысла и толка от этого не было.

Лишь когда со своих мест поднялись два рослых воина и двинулись в его сторону, по видимому чтобы принять участие в потехе "Скрути буяна", он решил что можно уже и не так стараться. Эти двое похожие друг на друга как отец и сын, сноровисто обступили его с двух сторон и кинулись в кучу малу. Важно поднявшийся со своего места за верховным столом воин в богатых одеяниях и с вышитым волком на груди, наверное был здесь главным. На Одина он не походил. Оба глаза целы и ворона нет на плече. Да и возрастом он был слишком молод для Всеотца. Он властно махнул рукой и приказал:

- Не убивать! - громко сказал он - скрутить его.

Когда его подозрения о том что он вовсе не в Вальхалле стали усиливаться, он позволил двоим здоровяка с некоторым усилием заламить его руки за спину и поставить его на колени. Стоило этому лорду с волком на груди подойти все расступились и замолкли. Он поблагодарил "Большого и Малого Джона" за их помощь и велел одному из стражников поднять голову викинга чтобы смотреть тому в глаза. Голову подняли как можно догадаться не за подбородок а за волосы.

Волчий лорд потребовал ответов о том что нашло на великана перед ним, а тот лишь скалясь мог выговорить "Ходор". Но ситуацию немного прояснил первый стражник которого викинг отправил в полет во дворе у коновязи. Он рассказал волчьему лорду что лошадь лорда Амбера крепко лягнула конюха по голове и тот свалился наземь на некоторое время, а поднявшись, шатаясь устремился в сторону пира. О том что он первым пострадал от могучих рук конюха, стражник предпочел умолчать, хотя народ косился на него и его заляпаную грязью форму.

Лорд волк немного смягчился заметив огромную шишку на виске у великана, но просто так спустить поведение своего слуги (хоть и слабоумного), он не мог. Благо Лорды Амбер лишь посмеялись над ситуацией и высказали одобрение тому что на пиру удалось немного размяться. Таким образом волчий лорд которого Амберы назвали лорд Старк, сохраняя на лице немного недовольное выражение велел отвести Ходора в камеру и заковать в колодки чтобы тот не буянил и не мешал его гостям.

Викинг благоразумно не сопротивлялся и дал сперва себя увести, а затем и заковать. Не велика беда, да и стоит подождать и собрать побольше сведений, ведь явно это заточение временное.

И вот после того как ушел врачеватель и его немного погодя покормили густой кашей и дали ее запить большой кружкой колодезной воды, его камеру снова открыли. Дверь заскрежетала, сперва показалось правое плечо стражника. По его движению викинг предположил что тот ведёт кого-то под руку, и главное делает это с немалой осторожностью и заботой.

- " Видимо это кто-то старый и очень уважаемый" - подумал прикованный.

В камеру, опираясь на руку стражника, вошла старуха. Она была стара, как сам мир. Сухая, сморщенная, похожая на корень дерева, вымытый рекой. Ее глаза были мутными, почти слепыми, но она повернула лицо точно в его сторону, будто видела не глазами, а чем-то иным.

И тут с викингом случилось нечто странное. Из глубин этого чужого тела, из самой его плоти и костей, поднялась волна. Горячая, мощная, неконтролируемая. Это не было похотью или яростью. Это было... чувство. Любовь, нежность, отчаянная потребность защитить это хрупкое создание. Его воинский разум взвыл от такого предательства. Что за колдовство? Он напряг мышцы, пытаясь подавить это наваждение, но тело не слушалось. Оно само, против его воли, подалось вперед, натягивая цепи до звона.

Старушка подошла ближе, и стражник помог ей поднять иссохшую, как осенний лист, руку. Она протянула ее к его лицу. Викинг хотел отпрянуть, зарычать, но вместо этого он почувствовал, как мышцы его шеи сами собой расслабляются, и он наклоняет голову, подставляя щеку под ее ладонь. Прикосновение было легким, почти невесомым, но по его телу пробежала дрожь.

Она что-то зашептала, и ее голос был тихим, как шелест сухой листвы. Он не разбирал слов, но слышал в них боль и надежду. И тогда он открыл рот. Он хотел сказать «кто ты?», хотел прорычать «убирайся», но вместо этого его губы, язык и горло вступили в отчаянную борьбу с проклятием одного слова. Он чувствовал, как напрягаются жилы на шее, как в груди рождается новый, незнакомый звук. Это было сложнее, чем пробить стену щитов.

— Н-нэн...

Слово вырвалось из него — хриплое, надтреснутое, но другое. Оно прозвучало в тишине камеры, как удар грома. Старуха вздрогнула, и в ее слепых глазах на мгновение что-то вспыхнуло. А сам викинг замер, оглушенный. Он смог. Он пробил брешь в своей тюрьме. И это сделала не его ярость, не его сила, а непонятное чувство этого тела к старой, дряхлой женщине. Он не знал, радоваться этому или приходить в ужас.

Глава 4 - Бран.

Для Брана Винтерфелл был каменным лесом, и он был его самым ловким обитателем. Он знал каждую щербинку в стене, каждый удобный уступ на Первой Твердыне. Сегодня он сидел на крыше арсенала, свесив ноги над двором, и отсюда ему было видно все. Он видел, как сир Родрик гоняет новобранцев, как его мать идет в молельню с септой Мордейн, как дым из кузницы Миккена лениво ползет к серому небу.

И он видел Ходора.

Возможно это было впервые, в смысле впервые когда он видел что люди тоже летают. Хоть и не далеко. Наблюдая как Ходор швыряет взрослых мужчин, напомнило Брану то как Мика забрасывал мешки с углем в свою кузницу. Не вроде того как человек роняет увесистую вещь под ноги,только подняв ее. А именно что швыряет на некоторое расстояние. В тот день он взглянул на Ходора другими глазами. Как-то внезапно Бран вспомнил что не шибко умный Ходор, выше и сильнее кого бы то ни было, из тех кого доводилось ему встречать на севере. Хотя из всего севера он видел лишь Винтерфел и Белую Гавань, куда отец возил их на какую-то ярмарку. Он был слишком мал чтобы запомнить чему была посвящена ярмарка и как оно все было. Но при всем при этом, Лорд Амбер и его сын, считающиеся одними из самых рослых и сильных людей севера, были вынуждены удерживать великана каждый со своей стороны. Они весело и смеясь колотили Ходора, или по крайней мере пытались с переменным успехом. Конюх для своих габаритов, как-то странно двигался во время потасовки. Обычно Ходор был медлительным и с дрожью в руках прикасался к другим, исключая моменты когда ему отдают прямой приказ на то или иное действие. А тогда он двигался как дядя Бенджен когда он навещал Винтерфел и умудрялся уговорить отца на спарринг. Несколько раз Бран сумел подметить что великан уходил от ударов и выворачивался из захватов. Где слегка смещаясь в сторону пропуская мимо локоть или кулак нападающих, а где подставляя плечо или предплечье.

Спустя три дня Ходор вернулся к своим обязанностям. Это был уже не тот Ходор. Старый Ходор ходил, понурив голову и ссутулив огромные плечи, будто извинялся за свой рост. Он всегда улыбался глуповатой, растерянной улыбкой и вздрагивал от любого резкого звука. Новый Ходор стоял посреди конюшенного двора прямо, как страж-древо. Его взгляд больше не блуждал по земле у своих ног; он медленно и тяжело скользил по людям, стенам, небу. Взгляд, который оценивал. Собаки, раньше крутившиеся у его ног в надежде на ласку, теперь обходили его по широкой дуге, поджав хвосты. Для Брана который привык наблюдать за обитателями замка с высоты крепостных стен и с крыш стало заметно что отношение к конюху изменилось. Люди стали с опаской смотреть на него пока он не видел. Прежние покровительственное отношение от окружающих сменилось на опасливое наблюдение. Люди с осторожностью просили, а не с прежней пренебрежительностью указывали конюху что ему нужно сделать и не было той снисходительной доброты. Иногда когда поручения / "просьбы" были не совсем приятные или такие которые сам Бран ни при каких условия не согласился бы выполнить, Ходор медленно опускал взгляд, оборачивался или переводил взгляд на обратившегося что те будто готовый были убежать от этого хмурого взгляда. Та веселая простота которая была в Ходоре и о которой Брану все разяснил отец теперь будто исчезла. Бран как то спросил отца:

- Почему Ходор иногда так мечтательно улыбается и всегда все исполняет с улыбкой? Даже когда его просят убрать навоз из конюшен - Бран спрашивал отца, пока они вдвоем наблюдали за внутренним двором замка несколько месяцев назад.

- Люди не обремененные умом имеют меньше поводов грустить - ответил отец - Они не понимают множества плохого что происходит вокруг и не лучшего отношения которое иногда другие люди проявляют в их сторону.

- То есть глупым быть проще? - задрав голову посмотрел Бран на отца.

- В какой-то степени - ответил лорд Старк.

Бран полагал что после того как жеребец Большого Джона лягнул Ходора в голову что-то изменилось. Как Теон недавно говорил что конь сделал дурачку одолжение и что-то в голове конюха встало на место, и по крайней мере он перестал быть трусливым словно курица. Лишь одно не изменилось, Ходор все с той же нежностью относился к своей несколько раз прабабушке - старой Нэн. Когда ее вызывали посидеть с Риконом или рассказать одну из множества истории что она знала, Ходор подскакивал к ней и беря на руки относил ее верх по лестнице в нужные покои. Такая забота всех умиляла, но Бран не помнил чтобы Ходор делал так раньше. А еще работая в конюшне Ходор часто наблюдал за тем как стражники и братья Брана тренируются на ристалище. В эти моменты его глаза будто горели, и Бран видел в них то же желание что испытывал сам. Желание присоединиться к потехе. Хотя Ходору не мешало то что он "еще маловат" или "слабоват" чтобы выйти против старших братьев, он не предпринимал попыток присоединиться к тренировкам.

Самое странное началось за конюшнями, у старой стены. Бран, забравшись на крышу псарни, увидел это впервые. Ходор тренировался. Он не махал мечом, как Робб или Джон. Он делал что-то другое, непонятное и пугающее. Он падал на землю и с тяжелым хрипом поднимал свое огромное тело на руках снова и снова, пока мышцы на его спине не начинали ходить ходуном. Он приседал закинув руги за голову - по сотню раз и так несколько раз в день. К концу дня ноги великана подрагивали. А еще он ложился на спину и сгибался пополам, будто его ломала неведомая хворь. Он делал это до тех пор, пока его рубаха не прилипала к телу, а с бороды не начинало капать.

А потом Бран увидел ведерко. Ходор снимал рубаху и выжимал ее в это ведерко. Пот лился мутной струйкой. Брану стало одновременно противно и любопытно. Зачем?

Ответ пришел через пару дней. Теон Грейджой, как всегда надменный, проходя мимо, пнул пустое ведро у ног Ходора и бросил через плечо:

- Убери это с дороги уволень! - на лице его была надменное пренибрижение, - Видишь же что это путается у твоих господ под ногами.

Тогда конюх лишь закивал и забормотал извиняясь "Ходор Ходор". Но затем проводил Грейджоя вглядом. И Бран мог покляться что губы конюха украшала хитрая ухмылка.

Однажды Бран застал Ходора за тем, что тот вместо того чтобы принести колодезной воды, влил в кувшин свои пот бережно собираемый в отдельное ведерко. А кувшин то был для Теона. Служанка ничего не подозревая отнесла кувшин в комнату Грейджоя вечером перед сном, а вставший с утра Теон умылся этой водой. Теон выбежал в коридор, с его лица капало, а глаза были красными от ярости. Он орал на весь замок, кляня служанок и этого «безмозглого великана». Бран, зажав рот руками, давился от беззвучного хохота.

Но это был еще не конец. Вернувшись в свою комнату, разъяренный Теон схватил чашу с питьевой водой, которую служанка оставила у его кровати на ночь(на случай если господин захочет пить посреди ночи), и залпом осушил ее. И тут раздался звук, который Бран не забудет никогда. Это был не крик. Это был булькающий, душащий кашель, полный такого ужаса и омерзения, что смех застрял у Брана в горле. Теон, согнувшись пополам, пытался вывернуть свой желудок наизнанку прямо на ковер. Бран прекратил смеяться только тогда когда одна служанка привела наконец ту что предыдущим вечером принесла кувшин в комнату Теона. Когда наконец привели ту служанку, что принесла кувшин, Бран прижался к стене за поворотом, чтобы не упустить ничего. Девушка, ее звали Элла, была совсем юной и дрожала, как осиновый лист на ветру. Теон, красный от гнева, ткнул пальцем в сторону таза для умывания.

— Что это?! — взвизгнул он. — Что ты мне принесла, девка?!

Элла залилась слезами, ее слова путались в рыданиях.

— Милорд... я... я не знаю... Это вода из колодца... Ходор помог мне поднять... Он всегда помогает... Он налил... Клянусь Старыми Богами, я ничего...

Она лепетала, захлебываясь слезами, и Бран видел, как Теон сжимает кулаки, но ничего не может сделать. Он был здесь всего лишь воспитанником, заложником в шелковых одеждах. Он мог кричать на слуг, но поднять на них руку — никогда. Лорд Старк такого не прощал. Не добившись от девушки ничего, кроме потока слез и упоминаний Ходора, Теон отшвырнул ее в сторону и, кипя от ярости, вылетел во двор.

Бран поспешил к окну, выходившему на конюшни. Картина была восхитительной. Теон, маленький и злой, стоял перед огромным Ходором, который невозмутимо расчесывал гриву гнедого мерина.

— Ты, безмозглая скотина! — орал Теон, брызгая слюной. — Это твоих рук дело?! Ты решил поиздеваться надо мной?!

Ходор медленно опустил щетку. Он повернул голову и посмотрел на Теона сверху вниз. В его глазах не было ни страха, ни непонимания. Лишь легкое, почти незаметное презрение. А потом уголки его губ медленно поползли вверх, в ехидной, издевательской усмешке. — Ходор, — пророкотал он. В этом единственном слове звучало все: «Да, это я. И что ты мне сделаешь, жалкий кальмар?».

Теон задохнулся от ярости. Он постоял еще мгновение, побагровев так, что казалось, вот-вот лопнет, а затем развернулся и решительным шагом направился к Большой Твердыне — жаловаться лорду Старку.

И как только он скрылся из виду, Ходор преобразился. Вся его медлительность испарилась. Он бросил щетку, и его огромное тело двинулось с неожиданной, пугающей скоростью. Бран, почуяв неладное, выскользнул из комнаты и прокрался следом. Он видел, как Ходор вошел в башню, где находились покои Теона. Затаив дыхание, Бран заглянул в приоткрытую дверь.

То, что он увидел, поразило его. Ходор действовал быстро и методично. Он схватил кувшин и таз, выплеснул их содержимое в окно, затем ополоснул их чистой водой из большого эверского кувшина, что стоял в углу, и наполнил свежей. Запах в комнате сразу стал другим. Вся операция заняла не больше минуты. Прежде чем выйти, великан окинул комнату тяжелым взглядом, который заставил Брана вжаться в стену и не дышать.

Бран со всех ног бросился назад, к своему наблюдательному посту у окна. Едва он успел занять позицию, как во дворе снова появились лорд Старк и Теон. Отец выглядел строгим и уставшим. Теон же, наоборот, был полон праведного гнева и предвкушения.

— Вот он, милорд! — ткнул он пальцем в Ходора. — Этот идиот! Он во всем виноват!

Ходор, который уже снова невозмутимо чистил лошадь, поднял голову. На его лице было написано такое искреннее, такое детское недоумение, что Бран чуть не расхохотался в голос.

— Ходор? — спросил он, и в голосе его звучала неподдельная обида, будто его оторвали от самого важного дела на свете.

Отец тяжело вздохнул.

— Идем, Теон. Посмотрим на твою «воду».

Когда они все снова оказались в комнате, Теон торжествующе указал на таз. Отец подошел, молча зачерпнул пригоршню воды, поднес к лицу, понюхал.

— Это вода, Теон.

— Но... она пахла! — взвыл Теон, его лицо вытянулось от изумления. Он сам подбежал к тазу, сунул в него нос и отпрянул. — Но... запах почти исчез! Но он был! Клянусь Утонувшим Богом, он был!

Отец нахмурился, и его голос стал холодным, как сталь.

— Я чувствую лишь слабый запах пота. В комнате, где живет молодой мужчина, который тренируется каждый день, это неудивительно. Но я не чувствую ничего, что оправдывало бы твои крики, оскорбление служанки и безосновательные обвинения в адрес... — он бросил взгляд на Ходора, который все еще выглядел как самый невинный человек на свете, — ...в адрес простого умом человека.

Теон выглядел раздавленным. Он понял, что проиграл. Проиграл слабоумному конюху.

Наказание не заставило себя ждать. Лорд Старк постановил, что раз Теон так недоволен работой слуг и конюхов, он может попробовать выполнить ее сам. Следующую седмицу ему предстояло чистить конюшни. Вдобавок Вэйон Пуль, стюард замка, посмотрел на Теона так, что Бран понял: ни одна служанка больше не подойдет к его покоям, чтобы принести воды или убрать за ним.

Бран смотрел, как опозоренный Теон бредет прочь, а отец строго отчитывает Ходора, который лишь виновато кивает и бормочет свое «Ходор». Но когда лорд Старк ушел, Бран увидел, как великан на мгновение повернулся в его сторону, и на его лице промелькнула та самая хитрая, жестокая усмешка.

И Бран понял. Это была не просто шутка. Это была война. И Ходор только что выиграл свою первую битву.

Глава 5 - Ходор...

Прошел уже месяц с его попадания в этот странный мир. Целый месяц, наполненный запахом сырой соломы, лошадиного пота и пресного хлеба. Первоначальный шок сменился холодной, грызущей мыслью: это не Вальхалла. На том пиру, в огромном, гулком чертоге, он всматривался в лица тех, кто сидел за главным столом, и не находил того, что искал. Ни один из них не походил на Всеотца — не было в их глазах мудрости, купленной ценой собственного ока, не было и тени божественного величия. Вместо золотых чертогов и бесконечных рек меда — грубо отесанное дерево, чадящие сальные свечи и псы, слизывающие жир с каменного пола. Все было до одури обычным, приземленным, лишенным блеска и чуда, обещанного скальдами.

И самым веским доказательством обмана было его новое тело. Сперва, в горячке пробуждения, он тешил себя мыслью, что боги даровали ему облик, достойный его деяний. Но логика воина быстро разрушила эту наивную надежду. Почему он, простой воин, пусть и верный, пусть и опытный, оказался самым огромным в этом зале? Разве он мог сравниться с легендами? С хитроумным Рагнаром, чье имя заставляло дрожать королей? С жестоким ярлом Боргом или могучим Зигфридом, который, по слухам, голыми руками убил медведя? Их саги будут петь веками. Они были истинными героями, любимцами богов. А он... он был лишь одним из многих верных псов в их стае. Нет, эта награда была ему не по чину. Даже те двое, что с веселым ревом накинулись на него в разгар потасовки — здоровяки, похожие на медведей, — и те уступали ему в росте на целую голову, а в плечах были заметно уже. Все это было неправильно.

Когда он все же решил прекратить потеху и уступить, как раз поднялся воин с центрального места, с самого высоко стоящего стола. По тому как все притихли викинг понял что этот здесь главный. Речь окружающих он понимал весьма сносно и разобрался в том что произошло дальше. Тот главный воин которого один из здоровяков назвал «Лордом Старком», подошел и потребовал ответов. Когда вернулся воин которого он встретил первым в этом месте и рассказал что его — «Ходора» лягнул в голову конь, лорд Старк смягчился. Извинившись перед двумя здоровяками и остальными присутствующими, он велел запереть «Ходора» в камере пока он не примет решение о том как его наказать. Не видя смысла сопротивляться и то что на него особо не гневаются, викинг спокойно пошел со стражниками. Похоже все здесь слушались этого лорда Старка и было не похоже что ему не сойдёт с рук славная драка которая была обычным делом на гуляньях у нордов. Здесь стоило вести себя с аккуратностью и разузнать как можно больше, прежде чем переходить к более свободному поведению.

Заключение не особо его напрягало, и он потратил свое время на размышления. Старик — лекарь кое-что говорил, и расспросить его удалось. Так он узнал что Ходор это не звание или титул, а имя этого тела. Лекарь спрашивал болит ли у него голова, поэтому ли он вел себя так странно, устроил ту драку. Викинг понял что его несвойственное для этого тела поведение списали на ушиб который ему нанес конь «лорда Амбера» (так звали одного из тех кто последними полез с ним драться). Помня ту здоровую зверюгу, он прикинул что от такого удара по голове люди обычно без травм не обходятся. Из его опыта такая тварь если лягнет, и особенно в голову — то череп скорее всего проломит. Но то ли ему повезло, то ли это тело было крепче чем он предполагал. Да силы в нем теперь было непривычно много. Людей он швырял весьма просто, да и уворачивался от кулаков Амберов было довольно просто. Только нужно сбросить лишний вес, привести тело в порядок и потренироваться чтобы привыкнуть к габаритам.

А потом, в затхлой тишине темницы, пришла старуха, и его мир снова перевернулся. Когда он увидел ее, сморщенную, хрупкую, из глубин этого чужого тела поднялось непонятное, иррациональное тепло. Улыбка, глупая и безвольная, сама собой растянула его губы. Его воинская суть вопила от этого предательства, но он ничего не мог поделать. В размышления он не заметил что наклонился в три погибели и почты вырвал цепи закрепленные в потолке, а сухонькая ладошка старушки лежала на его щеке. В тот момент единственным что порадовало викинга было то что он произнес другое слово кроме уже осточертевшего «Ходор».

Она оказалась его несколько раз «пра» бабушкой. Этот факт поразил его. Разглядывая позже свое отражение в мутной воде в лоханке — лицо широкое, простоватое, лет тридцати пяти от роду, — он пытался это осмыслить. Если эта женщина его прапрабабка, то сколько же ей зим? Может, и в этом мире есть свои провидцы, благословленные богами на неестественно долгую жизнь, как тот старик-пророк из Каттегата, чьи предсказания всегда сбывались, пусть и самым неожиданным образом?

С нежностью на лице и улыбаясь беззубой улыбкой, она стала говорить ему про всякое разное. Спрашивала как он, что с ним случилось? По видимому саму потасовку в чертоге она не наблюдала, но слухи до нее доходили. Она пеняла ему, что мол «Нельзя бросаться людьми и тому подобное», но с ее старческим слабым голосом это не выглядело и не звучало как-либо строго. Несколько раз она назвала его «Уиллисом» и со слабой надеждой спрашивала «не прояснился ли его разум? не вспомнил ли он кем был раньше?». Казалось ей больно вспоминать о былых годах и она с грустью смотрела ему в лицо. Когда викинг вопросительно посмотрел ей в глаза и наклонил набок голову, она правильно его поняла и по старческий размеренно стала рассказывать:

-Когда ты был еще ребенком, не старше чем Арья сейчас, — Нэн слегка споткнулась на имени этой Арии, будто хотела назвать чье-то другое имя, но сама себе кивнув продолжила — Да, Лианне было столько же. Ах какая красавица росла! Арья похожа на нее, только черты Талли не лучшим образом сплелись в ней с чертами Старков. Хмм, если бы только как Санса вся пошла в породу матери, Арья бы полностью пошла в Старков, их было бы не отличить.

— Но старые боги милостивы и не стали так терзать наши сердца — продолжила она после некоторого молчания, — Именно тогда, в тот день, когда ты помогал юному Бенджену учится обращаться с мечом. И Лианна сидя на спине лошади кружила вокруг вас, ты мой милый Уиллас свалился будто ноги отказались тебя держать. Ты трясся будто в припадке, и все твердил «Держи дверь!» (Hold the door).

Несколько минут старая Нэн вглядывалась в его лицо, сидя на табурете что стражник занес в камеру специально для нее. Её старческие глаза, выцветшие, почти ослепшие смотрели на него со слабой надеждой. Казалось эта надежда давно ушедшая, слабо трепыхалась в ее душе. Когда вернулся стражник и положил руку ей на плече, старушка печально вздохнула и попросила стражника проводить ее на кухню — ближе к очагу. Мужчина с почтением придерживая старушку под руку, медленно повел ее прочь из камеры. Перед тем как закрылась дверь камеры викинг услышал просьбу Своей бабушки «Старым богам», с мольбой дать ее единственному потомку наконец начать жить, а не существовать.

Выпустили его на третий день. Капитан местной стражи по имени Джори несколько раз повторил ему что лорд Старк был недоволен его поведением, что ему стоит вести себя спокойно и вернуться к своим обязанностям. Заверив его несколько раз своим сердечным «Ходор», викинг потопал в конюшню. За ним наблюдали еще несколько дней, но убедившись что тот ведет себя спокойно, снизили уровень недоверия.

С таким сильным телом, выполнять работу связанную с уходом за лошадьми, было не сложно. Казалось это тело вообще не устает от поднятий тяжестей. Лишь общая усталость всего тела чувствовалось по вечерам. Его тело было одновременно и даром, и проклятием. Сильное, но рыхлое. Огромное, но неповоротливое. Каждый вечер, когда работа в конюшне заканчивалась, он уходил за старую стену и начинал войну. Он истязал себя, сгоняя лишний вес, превращая мягкий жир, доставшийся от прежнего Ходора, в твердые, узловатые мышцы. Он отжимался от сырой земли, пока руки не начинали гореть, приседал, пока ноги не превращались в камень, сгибался, качая брюхо, пока к горлу не подступала желчь. Это была мучительная, однообразная работа, но с каждым днем он чувствовал, как тело становится послушнее, как оно из тюрьмы превращается в оружие. Днем же, работая в конюшне, он не просто махал лопатой или граблями. Каждое движение он превращал в тренировку. Резкий поворот, уклонение от воображаемого удара, выпад — он заново учил это огромное тело двигаться, как подобает воину, вплетая смертоносный танец боя в мирную крестьянскую работу.

А после своей изнурительной работы он стоял в тени и наблюдал за тренировками во дворе. Мальчишки Старка и их гвардейцы. Он видел их стиль, их приемы. Весьма неплохо, если речь идет о поединке чести. Они крепко стояли на ногах, хорошо держали щит и рубили с плеча. Но это была игра. Игра с правилами. «Благородные», как он понял, превыше всего ставили эту свою «честь». Не бить в спину, не бить лежачего, не использовать подлые уловки. Он мысленно усмехался. Пусть попробуют рассказать о «чести» десятку саксов, которые окружают тебя в грязи и крови, пытаясь выпустить тебе кишки. В настоящей битве есть лишь одно правило — выжить. А для этого все средства хороши: песок в глаза, удар в пах, плевок в лицо, чтобы на мгновение сбить с толку. Эти же северяне, благородные и честные, в настоящей мясорубке долго бы не протянули. Их честь стала бы их саваном. И сами Старки и их воины - дрались используя лишь оружие в их руках. Самое большее что они позволяли себе сделать это пнуть противника в грудь чтобы опрокинуть его или двинуть локтем или кулаком своему противнику в лицо или поддых. Викинг полагал что в настоящем бою, в сшибке они будут менее благородны, но ведь какой пример они подают своим детям? Еще этот "мастер над оружием" Сир Родрик, недовольно делал замечания бойцам когда те так или иначе выходили за рамки того что он считал честным поединком. Ведь хорошо если молодые и неопытные бойцы успеют осознать что во время настоящего сражения все будут пытаться лишь выжить и за одно отправить на тот свет как можно больше врагов. Что никто, не станет соблюдать правила честного боя, и каждый будет готов использовать любую возможность умертвить своего врага. Пнуть по ногам и свалить на землю, дать по яйцам, выдавить глаза, бросить песка в глаза или плюнуть в лицо. Викинг не раз делал так перед тем как его противник умирал. Удивительно как плевок в рожу способен отвлечь противника и заставить того ослабить защиту.

Месяц. Он дал себе месяц, чтобы стать сильнее и понять этот мир. Теперь время пришло. Он не собирался до конца своих дней носить клеймо безобидного дурачка и таскать ведра. Он был воином, и доказать это можно было лишь одним способом — через насилие. Во время очередной тренировки сыновей лорда, когда толпа гвардейцев и слуг сгрудилась у ристалища, выкрикивая советы и подбадривая бойцов, он медленно, вразвалку, подошел и встал у всех за спиной. Огромный, молчаливый, как скала. Он не смотрел на спарринг. Он искал глазами свою цель. И долго ждать не пришлось.

Из-за общего настроя и желания храбриться совсем скоро один из молодых стражников обернувшись заметил конюха и недолго думая решил выделиться за его счёт.

- Эй недоумок! - начал этот молодец, радостно улыбаясь, - надеюсь ты почистил моего коня?

Его вопрос по сути был неуместным. Последний раз этот недоросль седлал своего коня ещё три дня назад, когда в свою очередь вернулся с отрядом который доставлял груз черным братьям, на стену. И полагать что его конь ещё не чищен или не кормлен ( учитывая как строго с этим было в Винтерфелле), было по крайней мере наивно. Но по видимому ему не хватило то ли времени, то ли ума, чтобы придумать более продуманный повод докопаться до безобидного конюха (на которого почему то окружающие стали подглядывать с опаской, по крайне мере с тех пор как он вернулся с патруля). О том что не стоило докапываться до конюха изначально, нет, такая мысль даже не посещала его голову.

Удалой молодец сделал шаг в сторону великана и запрокинув голову, взглянул ему в лицо и ткнул тому в район груди.

- Надеюсь я увижу свое отражение в боках моего коня - скалясь сказал стражник, -.Иначе..

Что "Иначе" окружающие не узнали, так как молодой стражник с воплем переместился в центр круга, где мгновение назад скрестили мечи сыновья лорда.

Все замерли в недоумении. И не дав им опомниться Викинг шагнул в круг. Он подошёл к Черноволосому парню с серыми глазами и требовательно вытянул руку. Молодой стражник кряхтя и бранясь поднялся с земли. Стоило наследнику лорда заметить гневное выражение лица стражника, он лукаво ухмыльнувшись протянул тому свои тренировочный меч. Тот не будучи трусом охотно принял его. Черноволосый неуверенно отдал свой меч огромному конюху, и так как пожилой мастер над оружием лишь молча наблюдал, молодой стражник примеряясь двинулся на своего обидчика. Харвин, красный от унижения, с ревом бросился вперед. Его тренировочный меч со свистом рассек воздух, метя Уиллису в левое предплечье — классический первый удар, чтобы проверить защиту противника.

Уиллис почти не сдвинулся с места. Он лишь слегка повернул корпус и лениво поднял свой клинок. Раздался глухой, деревянный стук. Меч гвардейца отскочил, будто ударился о каменную стену. Рукоять меча бастарда, хоть и была полуторной, лежала в его огромной ладони неуверенно, как игрушка. Веса в клинке почти не чувствовалось; он ощущался коротким и легким, словно нож для резки хлеба. Для такого тела нужен был настоящий двуручный зверь, а не эта зубочистка.

— Ах ты, недоумок! — взревел Харвин и обрушил на великана град ударов. Он рубил справа, слева, сверху, пытался колоть, переходя с одной стойки на другую. Весь его гнев, все его унижение выплескивалось в этой яростной, но бестолковой атаке.

А викинг просто играл с ним. Он отступал на шаг, и меч Харвина со свистом проходил в дюйме от его груди. Он делал легкий наклон, и клинок проносился над головой. Большинство ударов он просто блокировал — коротким, экономным движением, почти не вкладывая силы. Он видел каждую ошибку гвардейца: слишком открытая стойка, замах от самого плеча, отсутствие работы ног. Этот мальчишка дрался глазами и руками, забыв, что настоящий бой начинается со ступней.

Краем глаза Уиллис заметил, как седые бакенбарды сира Родрика дернулись от удивления. Старый мастер над оружием больше не видел перед собой слабоумного конюха. Он видел то, чего не видели другие: идеальную работу ног. Огромное тело двигалось с неожиданной легкостью, каждый шаг был выверен, каждый поворот — точен. Откуда? Откуда у простого конюха, который всю жизнь боялся собственной тени, такое понимание боя? В голове старого рыцаря на мгновение возник образ: не Ходор в простой рубахе, а гигант, закованный в вороненую сталь, с огромной секирой в руках. Неудержимый вал из плоти и железа, сметающий все на своем пути. И в этот момент сир Родрик понял — если этот огонь снова зажегся в великане, то его долг, как мастера над оружием, превратить этот огонь в контролируемое, смертоносное пламя. Он будет его тренировать.

Тем временем Уиллису надоело. Эта игра перестала быть забавной. Когда Харвин, тяжело дыша и выдохшись, замахнулся для очередного отчаянного удара, викинг шагнул не назад, а вперед, навстречу. Он не стал блокировать. Он ударил своим мечом по клинку гвардейца — коротко, жестко, под правильным углом.

Раздался резкий треск. Меч вылетел из ослабевших пальцев Харвина, перевернулся в воздухе и воткнулся в грязь ристалища. Прежде чем гвардеец успел осознать, что произошло, Уиллис сделал еще один шаг, и холодное, тупое острие тренировочного меча уперлось ему в горло, прямо под подбородок.

Во дворе повисла мертвая тишина. Было слышно лишь тяжелое, паническое дыхание Харвина и карканье вороны на стене. Толпа замерла, не веря своим глазам.

И тут тишину разорвал одиночный хлопок.

Робб Старк, стоявший у края ристалища, с восторгом на лице бил в ладоши. Мгновение спустя к нему присоединился Джон, на его губах играла удивленная ухмылка. Словно получив разрешение, толпа взорвалась. Это не были овации герою, но в воздухе висело оживление и громкие, удивленные хлопки. Конюх. Слабоумный Ходор. Только что на глазах у всего замка играючи одолел гвардейца.

Уиллис опустил меч и, не удостоив поверженного противника даже взглядом, развернулся и пошел к Джону, чтобы вернуть ему его «зубочистку». Он сделал свое заявление.

Глава 6 - Уиллис...

Джон едва успел отскочить в сторону, уходя с траектории летящего тела. Воздух со свистом вырвался из груди Робба, когда нога гиганта, обутая в тяжелый сапог, врезалась ему в центр нагрудника. Наследник Винтерфелла пролетел по грязи двора добрых шесть метров, как выброшенный из пращи камень, и рухнул на спину, беспомощно раскинув руки. Он лежал, судорожно хватая ртом воздух, и в его глазах, устремленных в серое небо, плескалось чистое, незамутненное изумление. Его, Робба Старка, только что пнули, как надоедливого щенка.

— Джон! — голос сира Родрика был резок, как удар плетью. — Не лезь в одиночку, парень! Жди Робба! Группа бьется как группа, а не как стая петухов на ярмарке!

Старый мастер над оружием стоял у края ристалища, строго глядя на разворачивающийся бой и машинально поглаживая свои пышные бакенбарды. Но в глубине его глаз плясали довольные огоньки. Эти тренировки были именно тем, что нужно было мальчишкам. Сбить с них спесь, вбить в их головы простую истину, что на одного сильного всегда найдется кто-то сильнее. И научить их думать, а не просто махать сталью. И Робб и Джон оба уже весьма уверенно держались против самого Родрика и против его племянника Джори. И даже если у старших получалось иногда победить молодежь за счёт опыта и некоторых неизвестных тем приемов, это уже не вызывало в тех такого сильного желания совершенствоваться как прежде. Но сражаться против противника с гораздо большими габаритами и силой для них было в новинку. На морщинистое лицо старого рыцаря выползла довольная ухмылка. Он смотрел на огромного конюха, который теперь стоял в центре двора, держа в руках тяжелый тренировочный молот и ростовой щит. И вид этот вызывал в душе сира Родрика то же самое удовольствие, какое испытывает кузнец, глядя на прекрасно выкованный клинок. Он видел перед собой не просто грубую силу. Он видел потенциал. Сознание того, что именно он приложит руку к становлению этого безобидного великана грозным воином, наполняло его предвкушением. Это будет его лучшая работа. Он выкует из этого дикого самородка оружие, равного которому не будет на всем Севере.

Тем временем бастард лорда дождался пока наследник поднимется и придет немного в себя. Затем они стали обходить неподвижно замершего великана с двух сторон, пытаясь подгадать момент когда можно будет удачно напасть. Ходор внимательно следил за их перемещениями и слегка доворачивал корпус чтобы не упускать их из виду. Вот конюх перевел взгляд на Робба который был слева, со стороны щита, смотря на него он немного опустил правую руку с зажатым в ней деревянным молотом. Мастер над оружием понимал что это уловка, юноши были уже на взводе и без задней мысли ринулись в атаку. Стоило Джону сделать первый шаг своего рывка, как Робб перевел взгляд на своего брата и ухмыльнулся в предвкушении что удалось подловить огромного конюха. Этим своим действием он с головой выдал Джона и ожидавший этого великан с прытью которую сложно заподозрить в этом теле, сделал рывок навстречу Джону и впечатал головку молота тому прямо в живот. Меч самого Джона так и остался занесенным и прошло мимо Ходора. Робб незамедлительно кинулся на помощь, но ему пришлось неуклюже отступить в сторону пропуская мимо Джона, которого конюх схватив за поясной ремень толкнул в сторону наследника. Джон сделав лишь два шага дальше в движении будто ныряет, пролетел мимо брата и проехался лицом по жидкой грязи. Робба настиг ростовой щит (который был конюху до пояса), пропуская мимо Джона он уже не смог замедлиться или сменить столику и увесисто получил щитом удар наотмашь. Сделав красивый оборот вокруг своей оси он также рухнул животом в грязь.

Ходор опустил щит на землю и встал оперевшись на него. Парням явно понадобится некоторое время чтобы подняться. Тренировка проходила уже почти с час и ребята успели покататься по грязи не один раз. Сир Родрик выпросил у лорда Эддарда разрешение погонять его старших сыновей по жёсткой программе два дня тому назад. «Для острастки так сказать» заявил он лорду, якобы парни стали проявлять меньше прилежности на тренировках и меньше прислушиваться к наставлениям мастера над оружием. В итоге, недолго думая лорд Старк дал свое позволение, а позже попросил свою леди жену не коим образом не вмешиваться в эту тренировку.

Это был уже третий день. Первый день был сущим адом. Робб и Джон вышли на ристалище с уверенными ухмылками, ожидая легко одолеть медлительного конюха. Через десять минут они оба валялись в грязи, тяжело дыша и ощупывая свежие синяки. Уиллис не был быстрым, но ему и не нужно было. Он просто стоял, как скала, принимая их удары на огромный щит, а затем одним тяжелым, сокрушающим движением молота или толчком щита отправлял их в полет. С галереи за всем этим, сцепив руки на перилах так, что побелели костяшки, наблюдала леди Кейтилин. Ее лицо было маской ледяного неодобрения. Каждый раз, когда ее первенец Робб с глухим стуком падал на землю, она вздрагивала, и Бран, сидевший неподалеку, был уверен, что она готова закричать и прекратить это «избиение». Но взгляд лорда Старка, стоявшего рядом с ней, был спокоен и непреклонен. Мальчикам нужна была эта наука. И даже ее ледяной взор не помог им одержать верх в тот день.

На второй день Робб и Джон действовали куда осторожней и тактичней. Они обходили своего могучего противника, пытались окружить и нападали каждый со своей стороны один за другим или одновременно. Ранее утром сир Родерик проводил наставления для Ходора о том как лучше одолеть братьев, давал советы и обрисовывал тактику для него. Так что и во второй день парни были биты. Наследник и его сводный брат быстро прогрессировали и уже уверенней держались против конюха. Так что после второго дня тренировок когда братья ушли обсуждать новую тактику, сир Родрик присоединился к ним и стал разбирать их ошибки и помогать им в составлении плана завтрашнего боя. Когда парни ушли довольные составленным планом и схемам атаки, сир Родрик попрощался с ними, а затем отправился к конюху чтобы выдать все что узнал и разработать контрмеры. Когда и в третий день парни валялись в грязи, их пыл и вера в то что они смогут наконец победить Ходора знатно ослабла. Однако затем сир Родрик начал свою поучающую речь. Он рассказал о том как они действовали вначале, как затем они включили мозги и стали думать, расти над своими навыками и развиваться. Ну и напоследок он выдал себя рассказав что не такой уж Ходор и непобедимый воин и что он помогал тому придумывать приемы против молодых парней. Робб было возмутился, но когда сир Родрик спросил того «Стал ли он лучше себя прежнего?», как наследник покорно склонил голову и поблагодарил наставника за науку. В ответ сир Родрик пообещал начать учить их биться против разного противника. Будь то Дорнийский копейщик, Штормовик с молотом или булавой, конный, с хлыстом, с сетью. Пожилой рыцарь сносно знал теорию и мог поставить начальные навыки против различных противников, но он подчеркивал что любой навык затем следует закрепить на практике.

— Не дай старые боги вам практиковаться на ратном поле часто — шепотом пробормотал он в конце. Огромный конюх стоял Рядом и смог это расслышать.

Сам викинг был благодарен старому воину. После того первого поединка сир Родрик подозвал его к себе и долго, изучающе смотрел ему в глаза. Он не задавал глупых вопросов. Он просто сказал: «Завтра на рассвете. Принесешь щит и молот из арсенала. И не опаздывай». Для Уиллиса это было возвращением к жизни. Он снова стал воином. Каждая тренировка, каждый полученный и нанесенный удар, каждая капля пота были ему в радость. Это обучение позволяло ему не только оттачивать боевые навыки, но и учиться главному — контролю. Он учился сдерживать чудовищную силу этого тела, превращать смертельный удар в болезненный, но поучительный тычок. И да, это было отличным предлогом, чтобы поменьше возиться с навозом и лошадьми. А Родрик был весьма опытным. Пусть он немного и потерял в стати и обзавелся небольшим брюшком, это не мешало ему передавать проверенные знания к которым оставалось нарастить навыки как мясо на кости. Три месяца Викинг провел тренируясь под руководством дармового учителя и улучшая состояние своего тела. За три месяца тело преобразилось. Мягкое брюхо, доставшееся от прежнего Ходора, втянулось и уступило место твердым плитам мышц. Свисающие бока исчезли. Жир сгорел в огне изнурительных тренировок, обнажив под собой рельефную мускулатуру. Второй подбородок пропал, и теперь челюсть была очерчена резко и упрямо. Замковые швеи несколько раз перешивали его рубахи, жалуясь на то, как раздались его плечи. И он ловил на себе взгляды этих швей, и других служанок тоже. В их глазах больше не было жалости. Теперь там было любопытство и задумчивая, почти животная похоть. Лишь одно отравляло его новую жизнь — проклятый язык. Он по-прежнему не слушался. Хотя иногда, в пылу тренировки или от сильного раздражения, у него получалось выдавить из себя короткие, обрывистые фразы: «Дай. Щит.», «Сильнее. Бей.». Имена «Нэн» и «Уиллис» давались легче всего. Каждое новое слово было победой, но до полноценной речи было еще далеко, как до берегов его родины. Опостылевшее «Ходор» неосознанно вырывалось на любую попытку сказать что-либо иное.

— Ты понял? Ответ — Ходор и кивок.

— Ты голоден? Ответ — Ходор и отрицательный взмах головой.

— Ты хочешь меня? (Да было и такое) Ответ — Ходор и кривая усмешка.

По словам старухи это было истинное имя этого тела и викинг не имел ничего против чтобы использовать его в этой жизни. Свое прежнее имя он решил оставить в Мидгарде со своей прежней жизнью.

За раздумьями он ополоснулся в моечной для слуг, куда из теплых источников Богорощи приходила теплая вода. Обтеревшись досуха, он оделся и вышел во внутренний двор где как раз для Брана его старшие братья проводили урок стрельбы из лука. Стрелы Брана не ложились в цель, то не долетая, то уходя выше мишени. Пока наконец очередная стрела не поразила самый центр. Все резко обернулись и могли наблюдать младшую дочь лорда Арию что держа в руке лук присела в шутливом реверансе. Старшие братья разразились хохотом, а юный Бран бросился ловить свою сестру. Как раз этот момент совпал с приходом мастера над оружием, когда тот протянул весточку лорду Старку.

Глава 7 - Бран

Низкое, багровое солнце цеплялось за верхушки деревьев, окрашивая придорожную пыль в цвет ржавчины. Королевский кортеж, растянувшийся по тракту, как огромная, ленивая змея, наконец-то начал сворачиваться в кольца, готовясь к ночевке. Бран сполз со своего пони, и ноги, не привыкшие к земле, подкосились. Восьмой день в седле. Первые дни были сущим адом — казалось, каждый мускул от бедер до лопаток кричал от боли. Сейчас же боль стала тупой, привычной, почти родной. Он потер затекшую поясницу, с гордостью отметив, что больше не жалуется. Утром Джори, видя его страдания, с улыбкой очередной раз предложил: «Может, с тебя на пока что хватит, а Бран? В повозке твоей леди-матери есть перина, мягкая, как облако». Но Бран лишь упрямо мотнул головой. Старки не ездят на перинах, когда другие мужчины в седле. Даже если этим мужчинам всего семь лет от роду. Он считал это неким испытанием, подготовкой на пути становления сперва оруженосцем, а затем и конечно Рыцарем. К счастью, слова Толстого Тома о том что он привыкнет и скоро уже не будет так уставать постепенно сбывались.

Глядя на усталые, обветренные лица гвардейцев, разбивающих лагерь, Бран невольно вспомнил другое лицо — такое же усталое, заросшее щетиной, принадлежавшее человеку в черном. Прошло уже три месяца с того дня, но память была острой, как северный ветер. Он помнил холодное утро, свой собственный трепет, в котором смешались страх и мальчишеское любопытство. Он впервые видел, как свершается правосудие. Но когда отец обнажил Лёд, и огромный клинок из валирийской стали пропел свою тихую, жаждущую песню, любопытство улетучилось. Был лишь миг — быстрый, почти незаметный взмах, глухой удар, и голова дезертира, еще мгновение назад живая, покатилась по подмерзшей траве, оставляя за собой темный, дымящийся на холоде след. И в этот момент Бран понял. Понял не умом, а всем своим детским нутром: жизнь — хрупкая вещь, которую можно оборвать так же легко, как нитку. Он посмотрел на отца, стоявшего над обезглавленным телом, огромного и незыблемого, как стены Винтерфелла. Но Лёд в его руках был беспристрастен. И леденящая мысль, от которой у Брана свело живот, была о том, что такой же легкий взмах другого меча может точно так же оборвать жизнь и его отца.

Позднее, на обратном пути, отец ехал рядом и, положив тяжелую руку в перчатке ему на плечо, сказал: «Ты хорошо держался, Бран». В голосе его не было тепла, лишь суровая северная правда. «Человек, который выносит приговор, должен сам занести меч». Бран не до конца понял смысл этих слов, но отцовская похвала немного согрела его изнутри, хотя и не смогла до конца прогнать ледяной холод, поселившийся в животе. Окончательно этот холод отступил лишь тогда, когда на заснеженной дороге они нашли ее — огромную мертвую лютоволчицу, а у ее остывающего тела — шестерых щенков. Когда Джон вложил ему в руки один из этих живых, теплых комочков меха, и Бран почувствовал, как крошечное сердце отчаянно бьется о его ладонь, страх смерти ушел. На смену ему пришло нечто иное — древнее, дикое и настоящее. Это был не просто щенок. Это был лютоволк. Его лютоволк.

Следующие два месяца, до самого приезда короля, пролетели для Брана в приятных заботах. Его мир сузился до маленького серого волчонка, которого он никак не мог назвать. Имя ведь важная вещь, верно? Так и он не хотел называть его так же глупо как Рикон. Арья зорово выбрала имя для своей лютоволчице, Даже Леди подходило ее имя - ну то есть Леди. Еще он завидовал Джону что тот назвал своего Призраком раньше него самого, но скрепя сердце Барн признавал что белому лютоволку это имя шло гораздо больше чем его щенку. Дрессировать его почти не приходилось — щенок, казалось, понимал его без слов, на каком-то ином, более глубоком уровне. Вскоре все в замке стали замечать, какими странными выросли эти щенки: каждый из них был точным отражением своего хозяина. Серый Ветер Робба стал вожаком их маленькой стаи; Леди Сансы была такой же тихой и воспитанной; Нимерия Арьи — дикой и неуловимой; лохматый и вечно рычащий Лохматый Песик Рикона — таким же неуправляемым, как и его маленький хозяин. А его щенок... он был его тенью. Куда бы Бран ни шел, волчонок следовал за ним, а когда мальчик забирался на стены, Лето бегал внизу, задрав голову, и его молчаливый взгляд был единственным, что выдавало тайные маршруты Брана его матери.

И так же незаметно, как щенок превращался в волка, бывший конюх Ходор превращался в стражника. Сперва Бран увидел, как тот сменил свою мешковатую рубаху на плотный кожаный дублет гвардейца, и как неуклюже поначалу висел на его поясе меч. Потом он услышал, как гвардейцы перестали звать его «Ходором». Они начали называть его «Уиллисом» — именем, которое до этого шептала лишь Старая Нэн. И великан отзывался — не словом, но коротким кивком или тяжелым взглядом, чего никогда не делал раньше. Почти все время он теперь ходил тенью за Джори Касселем, и Бран, сидя на своих высоких наблюдательных постах, видел, как капитан гвардии показывает Уиллису посты, объясняет смену караула, учит именам и лицам. Однажды Бран услышал, как сир Родрик, глядя на них, сказал другому гвардейцу: «Джори учит его быть стражником. А я учу его быть оружием». Бран не понял до конца, что это значит, но слова эти ему запомнились.

Со временем великан стал... другим. Бран заметил, что он почти перестал твердить свое вечное «Ходор». Теперь он мог говорить, но слова давались ему с трудом, будто он вытаскивал их из себя, как камни со дна колодца. Это были короткие, обрубленные фразы: «Хочу. Есть», «Устал», «Тренировка. драться». Но самым странным было то, как на него теперь смотрели кухарки и служанки. Раньше они его жалели. Теперь же, когда он проходил мимо, они замолкали, провожая его долгими, любопытными взглядами, а потом начинали шептаться и хихикать. Бран не раз слышал, как Теон, наблюдая за этим, сально ухмылялся и говорил что-то про «компанию на ночь». Бран не до конца понимал, что это значит, но видел, как однажды вечером, когда Уиллис молча пил воду на кухне, одна из служанок, покраснев, подошла к нему, а потом они вместе вышли во двор и скрылись в в глубине крепости. А в другой раз он видел, как с ним ушли сразу две хихикающие служанки. Бран уже видел как собаки "спариваются" и что от этого появляются дети у людей и щенята у собак. Еще Арья сказла что люди получают удовольствие от этого занятья. Но он никак не мог взять в толк как Уиллис делал бы это сразу с двумя девицами.

Эти «особые тренировки», как их с ухмылкой называл сир Родрик, закончились примерно через седмицу после того, как они нашли лютоволчат. Старый рыцарь объявил, что теперь Робб и Джон должны думать сами, и перестал подсказывать Уиллису, как противостоять их уловкам. И братья стали побеждать. Правда, победы эти были тяжелыми, вырванными потом и болью. Они научились работать вместе, нападая с двух сторон, изматывая гиганта, и иногда, после долгой и яростной схватки, им удавалось прижать его к ограждению или даже выбить молот из его рук. Но однажды вечером, когда Джон пришел в комнату Брана проведать его и его щенка, он сидел на краю его кровати, и Бран стал восторгаться тем что Джон с Роббом теперь могут одолеть Уиллиса в спаринге. На что Джон тихо сказал: «Он с нами играет, Бран. Я чувствую это. Когда он блокирует мой удар, его рука даже не дрожит. Он мог бы проломить мою защиту и доспех одним движением, но он этого не делает». В тот момент Бран посмотрел на своего сводного брата и увидел в его глазах не только какую-то грусть, но и упрямое стремление стать сильнее. Робб же, в отличие от Джона, громко смеялся, принимая похвалу от гвардейцев. Он выпячивал грудь и с гордым видом пожимал протянутые ему руки. Бран смотрел на него и не понимал. Неужели Робб не чувствует того же, что и Джон? Позднее вечером, когда они сидели рядом за ужином, Бран, пододвинулся к Роббу, набрался смелости и спросил: «Робб, Джон считает что Уиллис вам поддается. Как ты думаешь он прав?»

Робб, который в этот момент подносил ко рту кубок с разбавленным вином, замер. Он молчал некоторое время, глядя перед собой на явства на столе, и на его лице не было и тени той дневной гордости. — Джон прав, — наконец тихо сказал он, не глядя на Брана. — Я чувствую. В его ударах нет настоящей ярости или стремления победить. Он скроее будто пытается нас тренировать, но в какой-то момент решает что с нас достаточно и как то не слишком очевидно делает ошибку и проигровает. — Но почему тогда... ты радовался и принемал похвалу всех вокруг? — не унимался Бран.

Робб наконец поднял голову, и в его глазах Бран увидел не веселье, а тяжелую, взрослую усталость. — Потому что я — наследник, Бран, — его голос стал тверже. — Все смотрят на меня. Гвардейцы, слуги, наш отец. Они должны видеть, что я побеждаю. Они должны верить, что я сильный. Даже если я сам знаю, что это не так. Иногда будущему лорду приходится носить маску, даже перед собственными братьями.

Он снова опустил взгляд на кубок, и Бран замолчал, чувствуя, что эту мудрости стоит запомнить.

После тех тренировок отец отдал распоряжение кузнецу. И Бран стал частым гостем в кузнице, наблюдая за рождением нового оружия. Он видел, как Уиллис, неспособный говорить длинно, объяснялся с Миккеном на языке жестов и коротких, гортанных слов, чертя на утоптанной земле контуры того, что ему было нужно. «Секира, — рычал он, проводя пальцем линию, — "но здесь... молот. с грани". Он показывал на кулаке, как должен выглядеть щит — круглый, как у древних героев, окованный сталью. И Миккен, хмурясь и качая головой, все же понимал. Днями напролет в кузнице ревели меха и звенел молот, и Бран, вдыхая горячий запах угля и раскаленного металла, смотрел, как из бесформенных кусков стали рождается чудовищная секира с граненым молотом на обухе с рукоятью из железноствола, и как из досок железоствола, скрепленных стальными полосами, собирается щит, огромный, как мельничный жернов.

Теперь Бран часто видел, как великан тренируется в одиночестве, облаченный в свои новые доспехи. Это было завораживающее зрелище. Уиллис двигался по двору не быстро, но каждый его шаг был тяжел и неотвратим, как поступь самой зимы. Он вращал своей чудовищной секирой, и она пела в воздухе — низкий, угрожающий гул, от которого у Брана по коже бежали мурашки. Мальчик садился на ступени арсенала и представлял. Он видел, как на месте тренировочного столба возникает рыцарь в сияющих доспехах, как тот выставляет свой щит, готовясь принять удар. И как секира Уиллиса обрушивается на него, с треском раскалывая дубовый щит и стальной шлем под ним. А потом великан разворачивал оружие и бил молотом, и Брану не хватало фантазии представить что случится с человеком если на него обрушится такой удар.

Однажды, спрятавшись за бочками с дождевой водой, Бран наблюдал, как Уиллис отрабатывает удары по столбу, и увидел, что неподалеку стоят сир Родрик и Джори. Они тоже смотрели, и на их лицах не было улыбок. Капитан гвардии, Джори, покачал головой, и его голос, когда он заговорил, был тихим и серьезным, не таким, как обычно.

— Старые Боги... Хорошо, что он на нашей стороне, дядя. Я бы не хотел встретиться с ним в настоящей сече. Ни за какие деньги.

Сир Родрик не ответил, лишь погладил свои седые бакенбарды, его взгляд был прикован к могучей фигуре во дворе.

А еще были волки. Бран заметил, что его щенок, и остальные тоже, относились к Уиллису как-то по-особенному. С другими людьми они были либо насторожены, либо игривы, но с великаном они вели себя иначе. Стоило ему появиться во дворе, как волчата прекращали свои игры и устремлялись к нему, но не с лаем, а с тихим, уважительным повизгиванием. Они терлись о его ноги, тыкались мокрыми носами в его огромные ладони. И Уиллис, чье лицо почти всегда было суровой маской, рядом с ними менялся. На его губах появлялась редкая, искренняя улыбка. Он опускался на одно колено, чтобы быть с ними на одном уровне, и, трепля их за загривки, говорил низким, рокочущим голосом слова на чужом, гортанном языке. Однажды Бран расслышал одно из них: «Фенрир». И великан, произнеся это, посмотрел на волчат с таким пониманием, будто они были не просто зверями, а его старыми, давно потерянными сородичами.

В тот день, когда король Роберт со своей шумной свитой ускакал на охоту, во дворе Винтерфелла наступила редкая, почти сонная тишина. Бран как раз добрался до своего любимого места — узкой кромки стены, откуда было видно и богорощу, и ристалище. Внизу, во дворе, Санса что-то вышивала с септой Мордейн, Арья замерла с иглой над своей вышивкой и наблюдала как Немерия гонится за дворовой кошкой, а маленький Рикон перетягивал палку с Лохматым Песиком. И тут Бран увидел Уиллиса. Великан сидел на низкой скамье у конюшни, и солнечные блики играли на лезвии его огромной секиры, лежащей рядом. Он методично, туго оборачивал длинную рукоять из железноствола полоской черной кожи. В этот момент щенок Брана, до этого неотрывно следивший за ним снизу, вдруг встрепенулся, и, тявкнув, вместе с Нимерией, Леди и Лохматым Песиком устремился к великану. Бран, собиравшийся уже начать восхождение на Первую Твердыню, замер. «Полазать я всегда успею», — решил он и, цепляясь за привычные выступы в камнях, начал спускаться. Ему было до смерти любопытно посмотреть на эту странную дружбу волков и бывшего конюха.

Спустившись, Бран уселся на землю и принялся играть со своим щенком, полностью поглощенный этим занятием. Поэтому он не сразу заметил, как из дверей Первой Твердыни вышел сир Джейме Ланнистер. Золотой рыцарь, сияющий даже в тени, небрежно прислонился к стене, наблюдая за ними. Вскоре следом за ним появилась и королева Серсея, прекрасная и недоступная, и медленно пошла через двор к великому чертогу. И тут Бран, подняв голову, увидел, что Уиллис перестал работать. Великан замер, провожая королеву долгим, оценивающим взглядом. Сир Джейме тоже это заметил. Его расслабленная поза мгновенно исчезла, брови нахмурились. Когда королева скрылась за дверями, рыцарь перевел свой ледяной взгляд на Уиллиса и столкнулся с ответным. Бран почувствовал, как воздух во дворе стал плотным и холодным. Взгляд Уиллиса был совершенно спокойным, пустым, лишенным всякого почтения. Так смотрят на камень на дороге или на назойливую муху. Рука Джейме медленно легла на эфес меча, а его бровь вызывающе изогнулась. В ответ Уиллис криво усмехнулся и едва заметно кивнул в сторону ристалища. Джейме ответил ему такой же хищной улыбкой и, оттолкнувшись от стены, пошел к тренировочной площадке. Хотя он должен был охранять свою сестру в этот момент, он полагал что может позволить себе десяток минут на то чтобы проучить наглого здоровяка.

Бран, чувствуя, как от волнения у него перехватило дыхание, вскочил на ноги. Его щенок, почуяв тревогу хозяина, тихо зарычал, прижавшись к его ноге. Уиллис не спеша поднял с земли свою огромную секиру — не тренировочную, настоящую, ту, что так часто в последнее время пела свою смертоносную песнь на тренировочном дворе, — и тяжелым шагом направился вслед за рыцарем. Мальчик, не раздумывая, побежал следом. Во дворе замерла всякая работа: гвардейцы, слуги, конюхи — все молча поворачивали головы, становясь зрителями этого внезапного представления. Бран с отчаянием огляделся, ища глазами отца или сира Родрика, кого-нибудь, кто мог бы это остановить, но их нигде не было. Он видел, как сир Джейме небрежно скинул свой белый плащ подбежавшему оруженосцу и вытянул из ножен свой меч, сверкнувший на солнце, как молния. Напротив него встал Уиллис, и его секира выглядела темной и грубой, как сама северная земля. На мгновение они замерли, глядя друг на друга, и в этой тишине Бран вдруг понял: это не будет похоже на те тренировки, что он видел раньше. Это будет по-настоящему.

POV Джейме Ланнистер.

Джейме с легкой, почти скучающей улыбкой встал в свою излюбленную стойку. Меч он держал легко, острием чуть вверх, нацелив его прямо в сердце северного гиганта. Он чувствовал на себе взгляды всего этого серого, унылого двора и испытывал знакомое пьянящее чувство — чувство превосходства. Этот увалень посмел посмотреть на Серсею. Он научит его манерам. Быстро и унизительно. Он шагнул вперед, его движения были плавными и стремительными, как у рыси. Первый удар — правый боковой, быстрый, просто чтобы проверить рефлексы этой горы мышц. Клинок встретил древко секиры с глухим стуком, и по руке Джейме пробежала неприятная вибрация — тот даже не пошатнулся. Удивительно. Не теряя и мгновения, Джейме развернул кисть и нанес молниеносный колющий выпад, метя прямо под ребра. Этот прием еще никто не отражал. Но и этот выпад был встречен. Не отбит с силой, а мягко отведен в сторону древком секиры. Улыбка сползла с лица Джейме. Он перешел в атаку, обрушив на северянина целый шквал ударов, от которых любой другой рыцарь уже лежал бы на земле, истекая кровью. Его меч пел, свистел, превращаясь в размытое серебряное пятно. Но каждый удар — левый боковой, правый рубящий, обманный финт с последующим уколом — разбивался о защиту гиганта. Тот почти не двигался, его ноги будто вросли в землю. Он не пытался уклоняться или контратаковать. Он просто стоял, и его огромная секира, которую он использовал как короткий шест, всегда оказывалась там, где нужно, встречая клинок Джейме с глухим, раздражающим стуком. Это было унизительно. Он, Джейме Ланнистер, танцевал вокруг этого истукана, а тот лишь лениво отмахивался от него, как от назойливой осенней мухи. Кровь стучала у Джейме в висках. Он понял, что простыми выпадами и скоростью эту гору не одолеть. Это было все равно что пытаться заколоть мечом крепостную стену. Он резко отскочил назад, разрывая дистанцию. Хватит биться об эту стену. Нужно заставить ее двигаться, найти в ней трещину. Он начал кружить вокруг великана, легко переступая с ноги на ногу, его меч теперь был опущен, но в любой момент готов был взметнуться для удара. Он искал брешь, малейшую ошибку, ждал, когда северянин хотя бы на дюйм сместит свой проклятый топор. И он бросился вперед. Это был уже не танец, а яростный штурм. Он атаковал снизу, метя под подбородок, тут же переводил клинок в вертикальный рубящий удар, целясь в макушку, и, резко присев, почти касаясь коленом земли, разворачивался в стремительном пируэте, чтобы рубануть по незащищенному животу. Он использовал все свои уловки: финт с обманным замахом, резкий колющий выпад, который он мгновенно превращал в режущий удар по рукам. Он заставил великана сдвинуться с места, отступить на шаг, потом на второй. Вот он, шанс! Джейме сделал ложный выпад вправо; здоровяк, как он и ожидал, повел секиру, чтобы отразить его, и на долю секунды его левый бок остался открыт. Молниеносно сменив направление, Джейме вложил всю свою скорость и ярость в один-единственный, идеальный боковой удар. Он уже предвкушал победу. Он видел, как его клинок войдет в плоть, как северянин рухнет на колени... Но вместо мягкого сопротивления тела, его меч с оглушительным скрежетом врезался в сталь. Здоровяк не успевал подставить секиру, и он этого не сделал. Он просто выставил вперед левую руку, принимая удар на массивный наруч. Джейме почувствовал, как чудовищная сила удара прошла по клинку, как вибрация обожгла его кисть и предплечье до самого плеча. Его меч, который должен был прорубить кольчугу и кости, лишь высек сноп искр и беспомощно скользнул по грубому металлу. Любого другого воина такой удар лишил бы руки. Но этот гигант принял его, даже не пошатнувшись. Он просто стоял, и его клинок вибрировал от столкновения и добавлял сумятицы в его восприятие. Джейме не мог поверить. Его рука, державшая меч, онемела от удара о наруч. Что за чертовщина? — пронеслось у него в голове. Он посмотрел на северянина и увидел, как тот скалится — не зло, а с каким-то диким, животным удовольствием. Этот бык не просто силен. Он и быстр. Он выставил руку почти с той же скоростью, с какой Джейме нанес удар. Сила почти как у Клигана и рефлексы близкие к уровню самого королевского гвардейца — в одном человеке. Джейме почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок.

Пока сир Джейме в коротком ступоре взирал на руку остановившую его казалось бы победный удар, остальное тело его противника пришло в движение. Благодаря рефлексам и инстинктам выработанным за годы тренировок и сражений, Джейме успел отшатнуться на шаг назад и не иначе как благодаря развитой интуиции смог избежать могучего взмаха который горизонтально просвистел над его головой через мгновение после того как он присел. Топорище просвистело над головой. Гвардеец держал свое оружие за самый конец и в вытянутой руке. Но гигант и не думал останавливаться. Могучий взмах не закончился, а плавно перетек в новое движение. Используя инерцию, северянин завершил оборот, одновременно делая широкий шаг вперед, прямо на вскакивающего с земли Джейме. На долю секунды его пальцы разжались на рукояти, и тяжелая секира провернулась в его ладони, подставляя вперед не лезвие, а тупой, граненый молот. Это было движение опытного бойца, а не неуклюжего мужлана. Джейме, едва успевший подняться на одно колено, понял, что уклониться уже не успеет. Времени хватило лишь на одно — издать отчаянный рык и выставить свой драгоценный клинок на пути у несущегося на него стального кулака. Раздался не звон, а оглушительный, трескучий грохот, будто раскололась сама наковальня. Молот Уиллиса врезался в выставленный клинок. На мгновение меч Джейме выгнулся под чудовищным давлением, а затем, не выдержав, был вбит назад, в плечо своего же хозяина. Джейме услышал тошнотворный хруст — то ли его собственной ключицы, то ли стали наплечника, — и острая боль пронзила его до самых костей. Сила удара оторвала его ноги от земли. Его отшвырнуло назад, как тряпичную куклу, и он, пролетев несколько шагов, с силой ударился затылком о вкопанный в землю тренировочный столб. Мир перед глазами вспыхнул белым, а затем погас. Со стороны казалось что он просто присел отдохнуть облокотившись на этот крест.

END POV Джейме.

Во дворе повисла мертвая, оглушающая тишина. Бран стоял, широко раскрыв глаза, и не мог вздохнуть. Золотой рыцарь лежал у столба неподвижной, сломанной куклой. Тишину разорвал одинокий, восторженный вопль одного из гвардейцев Старков, и следом за ним двор взорвался ревом. Северяне кричали, потрясая кулаками, их лица были полны дикого, изумленного восторга. Они качнулись вперед, к Уиллису, который все еще стоял над поверженным врагом, огромный и неподвижный, как скала. Но прежде чем толпа успела добежать до него, раздался резкий, как удар кнута, приказ:

— СТОЯТЬ!

Толпа замерла и расступилась, пропуская вперед сира Родрика. Лицо старого мастера над оружием было красным от гнева, а его знаменитые бакенбарды, казалось, топорщились, как у рассерженного кота. — Всем вернуться к своим делам! — рявкнул он, и его голос, привыкший отдавать команды, не терпел возражений. — Представление окончено! Люди, еще мгновение назад готовые поднять победителя на руки, потупили взгляды и стали быстро расходиться, не желая попасть под горячую руку. Оставшись посреди опустевшего двора, сир Родрик выхватил из рук застывшего от изумления конюха метлу и, подойдя вплотную к Уиллису, со всей силы огрел его черенком по плечу. Раздался глухой, нелепый шлепок. Великан даже не пошатнулся, лишь медленно повернул голову и посмотрел на старого рыцаря.

— Ты идиот! — злобно прошипел сир Родрик, его голос был низким, но вибрировал от сдерживаемой ярости. — Конченый, безмозглый идиот! Я-то надеялся, что тот лягавый конь Амбера выбил из твоей башки дурь и вправил мозги на место! Видимо, я ошибся! Видимо, нужно постучать по твоей пустой голове еще пару раз, чтобы ты наконец понял, что натворил!

Уиллис молча сносил гнев старого рыцаря. За месяцы тренировок он привык к его тычкам, ругани и ударам черенком тренировочного меча по спине и ногам. Старик был суров, но в его суровости не было злобы — лишь ярость мастера, который пытается придать форму неподатливому, но ценному материалу. Викинг уважал это. Так закаляли сталь в его родных землях.

Сир Родрик наконец опустил метлу и, шагнув еще ближе, понизил голос до отчаянного, полного страха шепота.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Королева... она потребует твоей головы! А если бы ты убил его? — он ткнул дрожащим пальцем в сторону бесчувственного тела. — Тайвин Ланнистер содрал бы с тебя кожу, парень, а потом принялся бы за всех нас! За то, что я позволил этому случиться, меня бы самого вздернули на стене этого замка!

Наконец, оставив гиганта в покое, старый рыцарь бросился к Джейме. Он опустился на одно колено, его суставы протестующе хрустнули. Дрожащими пальцами сир Родрик вынул свой кинжал и осторожно поднес блестящее лезвие к губам бессознательного рыцаря. Бран, подкравшийся ближе, затаил дыхание. На мгновение ничего не происходило, а затем на холодной стали появилось крошечное, едва заметное пятнышко пара. Сир Родрик шумно выдохнул, и его плечи, до этого напряженные, как тетива лука, поникли. Опасность миновала. Пока. Он убрал кинжал и принялся осторожно осматривать смятый наплечник Ланнистера, его лицо снова стало суровым и сосредоточенным.

— Слава Старым Богам, кость цела, — пробормотал Родрик, больше для себя, чем для кого-то еще. — Крови почти нет, лишь глубокий ушиб. Он поднялся, отряхивая пыль с колен, и его взгляд, жесткий и не предвещающий ничего хорошего, впился в Уиллиса. Старый рыцарь ткнул пальцем в сторону Ланнистера.

— А теперь ты, гроза рыцарей. Поднимай его. И неси к мейстеру Лювину. И смотри у меня, — он шагнул к великану вплотную, — если уронишь, я с тебя лично шкуру спущу. Понял? Уиллис молча кивнул, подошел и с легкостью, будто поднимал мешок с овсом, подхватил на руки закованное в сталь тело Цареубийцы.

Брана трясло, но уже не от страха, а от дикого, пьянящего восторга. В груди было тесно, будто там билось не сердце, а пойманная в клетку птица. Он только что видел, как герой из песен, золотой лев Ланнистеров, был повержен их собственным северным гигантом. Его гигантом! Ему казалось, будто это он сам стоял там, на ристалище, и нанес тот сокрушительный удар. Ему до смерти не терпелось найти братьев. Он уже представлял, как будет рассказывать им все в мельчайших подробностях: про скрежет стали, про свист секиры, про то, как Цареубийца рухнул, как сломанная игрушка. Он расскажет это Роббу, и Джону, и особенно — Теону. Пусть знает, чего стоят воины Севера.

Гораздо позже, когда ужин был подан, и напряжение во дворе немного спало, Бран наконец-то нашел Робба и Джона у очага в большом зале. Он ворвался в их разговор, его глаза горели, а щеки пылали. Забыв про еду, он вскочил на скамью и, размахивая воображаемым мечом, начал свое представление. Он был и Джейме — легким, стремительным, выкрикивающим названия финтов, которым его учил сир Родрик. А в следующее мгновение он становился Уиллисом — огромным, неповоротливым, но несокрушимым, издавая низкий, утробный рык. Он со страстью описывал каждый удар, каждый блок, каждый звук, и его братья, отложив свои кружки, слушали его, раскрыв рты, переживая этот невероятный поединок заново через горящие глаза своего младшего брата.

Новость о поражении Цареубийцы дошла до королевы быстрее, чем раненый рыцарь до покоев мейстера. Ее яростный крик, как говорят, был слышен даже в псарне. Она требовала у лорда Старка немедленно выдать ей «северное чудовище» для казни. Вскоре двор Винтерфелла превратился в пороховую бочку: гвардейцы Ланнистеров в своих алых плащах, с руками на эфесах мечей, сгрудились у входа в башню, где сир Родрик, предвидя беду, предусмотрительно запер Уиллиса. Путь им преградили суровые люди Старков в серых плащах, молча вставшие плечом к плечу. Воздух звенел от напряжения и тихих, злых перешептываний, и казалось, одна искра — и кровь польется на камни двора.

Напряжение разорвал звук охотничьего рога и громкий, пьяный хохот, ворвавшийся во двор вместе с королем. Роберт Баратеон, красный от вина и ветра, на своем огромном боевом коне был похож на бога войны из старых песен. Увидев два ощетинившихся отряда и бледное лицо жены, он громогласно потребовал объяснений. Когда ему вкратце пересказали суть дела, лицо короля побагровело, борода затряслась, и он... взорвался смехом. Это был громовой, раскатистый хохот, который, казалось, сотрясал сами стены Винтерфелла.

— Семь преисподних, Нед! — ревел он, хлопая отца Брана по плечу. — Твой конюх уделал Цареубийцу! Уделал моего златовласого шурина!

— Ваше величество, это было покушение... — ледяным голосом начала Серсея.

— Это был честный бой, который твой брат сам и затеял! — уже без веселья произнес Роберт, — Он же первым вышел на тренировочную площадку верно?!

— Достойный король защитил бы честь своей семьи! — прошипела она. Роберт осушил поднесенный ему кубок и смерил ее тяжелым, пьяным взглядом.

— Для достойной жены, быть может и сделал бы. - С пяным весельем высказал он прямо в лицо львице. Глаза королевы вспыхнули чистой ненавистью. Не сказав больше ни слова, она резко развернулась и, взметнув юбками, удалилась. А король еще долго хохотал, требуя привести к нему этого «чертова северного быка», чтобы выпить с ним. Уиллиса, конечно, не привели, но из темницы выпустили через три дня. А еще через неделю, когда неловкое напряжение между Старками и гостями короля стало почти невыносимым, королевский кортеж наконец-то покинул Винтерфелл.

Глава 8 - Уиллис

Стоял очередной жаркий день. Осень в Речных землях была красивым временем года. Многочисленные реки и речушки освежали нагретый воздух, а высокие и раскидистые деревья, что росли повсеместно давали приятную тень любому мимо проходящему. Куда ни глянь, всюду была эта буйная, удушающая зелень. Листья на деревьях были жирными и темными, ни одного намека на желтизну, хоть и звали это время года осенью. Иногда с реки налетал порыв ветра, но он не приносил северной прохлады, лишь теплую влагу, от которой одежда еще сильнее липла к телу. Дорога под копытами коня была широкой, усыпанной гравием — куда лучше грязных троп, но Уиллис видел по краям старые, вросшие в землю тесаные камни. Кто-то, давным-давно, построил здесь настоящую дорогу, как у тех южных императоров, о которых он слышал в Англии. Но нынешним людям, похоже, не хватало ни сил, ни воли, чтобы поддерживать ее. Они просто ехали по остаткам чужого величия. Состояние дороги менялось от лиги к лиге. То она шла ровно и гладко, позволяя обозу двигаться быстро, то превращалась в размытую колею, где колеса карет вязли в грязи, заставляя всех замедляться до черепашьего шага. Уиллис быстро уловил закономерность: чем ближе к замку или большому городу, тем лучше дорога. Он хмыкнул в бороду. Все было ясно. Местные вожди, эти «лорды», заботились о тракте лишь там, где он приносил им золото — там, где по нему шли торговцы к их воротам. А на землях между их владениями дорога осыпалась и разрушалась. Эта видимость порядка, впрочем, была обманчива. Уиллис видел караваны торговцев, груженые зерном и прочей провизией, что тянулись им навстречу. Эта земля была богатой, и по ее дорогам текли не только реки, но и деньги. Именно поэтому местные лорды и поддерживали тракт в сносном состоянии — чтобы не пересох этот золотой ручей налогов. Но стоило отъехать от торгового пути, как дороги превращались в едва проходимые тропы. Все здесь было подчинено выгоде, а не чести или общему благу.

Они ползли по этой дороге уже почти месяц. Целый месяц. За такое время на драккаре можно было пересечь Северное море и сжечь три монастыря. А они все ползли, и тормозом всему этому унылому походу была огромная, расписная кибитка королевы. Эта позолоченная корова на колесах постоянно ломалась, увязала в каждой выбоине, а ее нежные обитатели требовали привала по любому поводу: то им жарко, то им пыльно, то просто устали сидеть. Уиллис ехал в арьергарде, слушая, как скрипят оси и как ноют гвардейцы, и чувствовал, как в нем закипает глухое раздражение. Это был не поход воинов, а выезд торговки на ярмарку. И если кибитка королевы была якорем, то сам король был пробоиной в днище этого похода. Толстый, вечно пьяный и жадный до развлечений, он то и дело срывался с места со своими приближенными и уезжал на охоту, которая могла длиться по два-три дня. Весь остальной караван — сотни людей, лошадей и повозок — просто разбивал лагерь посреди дороги и ждал, пока их король натешится, гоняясь за оленями. Уиллис смотрел на это с холодным презрением. В его мире вождь, который ставит свою забаву выше скорости и безопасности похода, долго бы не прожил. А этот правил Семью Королевствами. Однажды, во время одного из таких многодневных привалов, Уиллис, не выдержав, спросил у Джори, который сидел рядом и точил свой меч: — Почему... стоим? Повозка же может... ехать. А Король... догонит. Джори на мгновение прекратил свое занятие и посмотрел на гиганта с кривой усмешкой, в которой не было и капли веселья. — Потому что он король, Уиллис, — тихо ответил он, проводя бруском по лезвию. — Двор может следовать за королем, но король не может следовать за двором. Таковы правила. Уиллис нахмурился, пытаясь осмыслить эту странную, вывернутую наизнанку логику. Правила. В его мире были законы выживания и здравого смысла. А здесь, похоже, правили глупость и гордыня.

Во время этих затянувшихся остановок у Уиллиса появлялось то, что для воина на марше было настоящей роскошью — свободное время. Пока остальные гвардейцы искали тень и предавались ленивой дреме, он принимал это как данность. Король охотится, обоз стоит — таков порядок вещей в этом странном мире, и злиться на это так же бессмысленно, как злиться на дождь. Его задачей было приглядывать за детьми Старка. На второй день охоты, сидя в тени повозки и проверяя обмотку на рукояти секиры, он краем глаза заметил, как Бран и Арья скрылись в лесу, в той стороне, где шумела река. Он безразлично пожал плечами. Дети есть дети. Но приказ есть приказ. Тяжело вздохнув, он поднялся. Это была неплохая возможность — и за детьми присмотреть, и смыть с себя дорожную грязь, и размять мышцы. Захватив у кухарок узелок с едой, он не спеша направился следом, огромный и невозмутимый. Пройдя пару сотен шагов сквозь прохладный сумрак деревьев, он вышел к реке. Вода в ней была чистой и быстрой, весело журча по камням. Воздух здесь был свежее, без дорожной пыли, и Уиллис с удовольствием втянул его полной грудью. Он пошел вдоль берега, который был вытоптан — видимо, местные часто бывали здесь. Другой же берег был диким, заросшим густым буреломом. На мгновение на той стороне, в солнечном пятне, он увидел лань с олененком. Они замерли, глядя на него, а затем бесшумно растворились в зелени. Что-то в этом пейзаже — изгиб реки, форма дубовых листьев, запах влажной земли — напомнило ему Англию. Он провел там почти год, и хорошо изучил те земли. Такие же богатые, зеленые, полные дичи и слабо защищенных деревень. Он хмыкнул своим мыслям. И тут впереди, за поворотом реки, он услышал то, за чем шел — звонкие детские голоса и плеск воды.

За очередным изгибом реки ему открылась широкая, залитая солнцем поляна. У самой воды Арья и Бран, вооружившись толстыми палками, яростно лупили друг друга, изображая рыцарский поединок. Чуть поодаль, прислонившись к стволу старого дуба, стояли двое гвардейцев Старка. Они лениво наблюдали за детской игрой, громко смеялись и выкрикивали шутливые советы. Их спины были повернуты к лесу. Они не смотрели по сторонам. Они не слушали ничего, кроме смеха и стука палок. Уиллис остановился в тени деревьев, и на его лице появилось выражение озорной хитринки. Он двинулся вперед, ступая бесшумно, как лесной кот, что было противоестественно для человека его размеров. Он использовал шум реки, чтобы скрыть звук своих шагов, перетекая от одного древесного ствола к другому. Гвардейцы ничего не слышали. Но первой его заметила Арья. Она замерла на полушаге, с задранной для удара палкой, и ее голова резко повернулась в его сторону. Бран, увидев ее реакцию, тоже застыл.

— Что такое миледи? — лениво протянул один из стражников, не оборачиваясь.

В следующее мгновение две огромные, как медвежьи лапы, руки опустились им на затылки. Стражники вздрогнули, но не успели даже обернуться. Могучая хватка свела их головы вместе с коротким, глухим стуком, похожим на тот, с которым стукаются деревянными кружками, произнося тост. Удар был несильным, но унизительным и совершенно неожиданным. Оба гвардейца, ошарашенно охнув, пошатнулись и уставились друг на друга глупыми, ничего не понимающими глазами, пока за их спинами раздавался низкий, довольный рокот Уиллиса.

— Покойники, — глухо и басовито произнес Уиллис. - Будь я врагом, вы двое уже были бы мертвы а дети лорда похищены.

Он отпустил их, и двое гвардейцев, спотыкаясь, отшатнулись и плюхнулись на траву. Они сидели, потирая ушибленные лбы, и смотрели на великана снизу вверх, и на их лицах, до этого расслабленных и ленивых, теперь был написан стыд и страх. Викинг снял со спины свою огромную секиру и, уперев ее рукоять в землю, просто оперся на нее, молча глядя на провинившихся стражников. Он задумчиво посмотрел на детей и после недолгой паузы произнес.

Он повернулся от пристыженных гвардейцев к детям, которые все еще стояли у воды с палками в руках, глядя на него во все глаза. Он подошел к Брану, и его огромная тень накрыла мальчика.

— Ты, — пророкотал Уиллис, ткнув толстым пальцем в сторону мальчика, — будешь сильным. Как отец. Как брат. Но сила без умения — просто мясо для чужих мечей. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, но в его голосе была непреложная уверенность.

— Основа. Стойка. Удар. Снова. И снова. Пока руки сами не будут знать, что делать. Без головы. Вот так становятся воинами.

— Но это же скучно! — нахмурившись, выпалил Бран. — Просто махать палкой целый день! Сир Родрик говорит то же самое. Уиллис посмотрел на мальчишку, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то жесткое. Скучно, — подумал он про себя. — Скучно — это хоронить товарищей, которые в бою забыли про «скучную» основу. Но вслух он сказал лишь одно:

— Скука лучше, чем смерть.

Любой прием требует крепких основ, без них ты будешь тратить силы на любое движение во время боя. Общеизвестно что малоопытные воины бывает суетятся, дергаются и устают быстрее чем более опытные.

Уиллис не стал спорить. Он лишь качнул своей огромной головой. Он видел это нетерпение в глазах десятков юнцов в своем старом мире. Все они хотели славы и добычи, но никто не хотел потеть на тренировках. Большинство из них сейчас кормили крабов на дне моря или гнили в безымянных могилах.

— Голова... думает, — снова заговорил он, постучав себя пальцем по лбу. — Это медленно. Враг — быстрый. — Он бросил взгляд на руки Брана, сжимавшие палку. — Руки. Ноги. Они должны знать сами. Без участья головы. Когда рука знает, что делать, — он медленно поднял свою секиру и с молниеносной скоростью провернул ее в руке, закончив движение так, что лезвие замерло в дюйме от лица мальчика, — тогда ты живешь. А враг — нет. Бран вздрогнул и отшатнулся, его глаза были размером с блюдца. Он смотрел то на страшное лезвие, то в спокойные, холодные глаза великана, и, кажется, начал понимать.

Ребенок хотел было что-то ответить, но затем поджал губы и опустив взгляд подошел к огромному воину. Викинг кивнул и стал давать указания. Там было много всего. Типа шире ноги — устойчивая позиция в начале, ловкие перемещения с опытом, базовые стойки и их варианты, базовые удары из разных стоек и так далее.

Пока Бран, поджав губы от усердия, отошел отрабатывать основы с одним из пристыженных гвардейцев, Арья тут же подскочила к Уиллису. Она ткнула своей палкой ему в ногу.

— Это все для него, — нетерпеливо заявила она. — А я? Я не такая большая. Я не хочу стоять на месте и бить сильно. Я хочу быть быстрой, как Нимерия! Как мне сражаться? Уиллис посмотрел на маленькую, похожую на волчонка девочку, в глазах которой горел дикий огонь. Он на мгновение задумался, подбирая слова. В ее упрямстве и ярости он видел отголоски дев-воительниц, с которыми не раз стоял в стене щитов.

— Ты... права, — медленно, но отчетливо произнес он. — Твой путь — другой. Бран возмужает. Станет крепким, сильным. В его вариантах боя будет вариант выдержать удар и затем атаковать. — Он перевел свой тяжелый взгляд на Арью. — Твоя задача... не дать себя ударить вовсе. Твое оружие — это не сила. Это скорость. Ты должна быть как вода, что обтекает камень. Или как змея, что наносит укус и тут же исчезает. Тренируй основы, как и он. Но каждый день бегай, прыгай, учись быть легкой и быстрой. Твои ноги спасут тебе жизнь чаще, чем твой меч. Арья слушала его, затаив дыхание, и в ее серых, как зимнее небо, глазах разгоралось понимание. Он дал ей советы и показал приемы которыми пользовались воительницы девы щита из тех мест откуда он пришел. Свои приемы боя без щита и с оружием в каждой руке он собирался показать ей когда она будет готова.

Глядя на то, как эта маленькая девочка пытается повторить его движения, Уиллис на мгновение почувствовал укол почти забытой тоски. Он вспомнил свое старое тело — не это огромное, могучее, но неповоротливое, а свое собственное. Поджарое, жилистое, среднего роста. Его силой была не мощь, а ярость и скорость. Он вспомнил, каково это — с двумя топорами в руках влетать в гущу вражеского строя, превращаясь в смертоносный вихрь. Он уворачивался, перекатывался, рубил и колол, и часто его последние жертвы падали на землю раньше, чем первые успевали понять, что мертвы. Он вспомнил дымные залы Каттегата, вкус скверного эля и то, как он, пьяный и гордый, хвастался, что в скорости и ярости не уступит самому Рагнару. Никто никогда не пытался проверить его слова. Теперь той скорости у него не было.

Он был уверен, что слухи о его пьяных речах доходили до конунга, но Рагнар был слишком умен, чтобы наказывать за гордость, подкрепленную делом. Они понимали друг друга без слов, одним взглядом поверх окровавленных щитов в гуще сечи. Они прикрывали друг другу спины, а после — пили эль из одного рога, смеясь над смертью, которая в очередной раз прошла мимо. Это было уважение воинов, скрепленное кровью и солью. Легкая улыбка тронула губы Уиллиса, но тут же угасла. Те времена прошли. Тот мир мертв. А он — призрак, застрявший в чужой плоти. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и снова посмотрел на Арью, которая, нахмурив брови, все еще пыталась удержать равновесие в незнакомой стойке. Что ж. Старый мир мертв, но искусство воина — вечно.

Но его размышления были прерваны. Сквозь шум реки и звонкие голоса детей до него донесся другой звук — громкий, самодовольный мужской хохот. Он был чужеродным в этой лесной тишине. Уиллис поднял голову. Из-за стены зеленых зарослей, со стороны лагеря, на поляну вышли пятеро. Гвардейцы в алых плащах Ланнистеров. Они шли вразвалку, уверенные в своей силе, их полированные шлемы с львиными гребнями сверкали на солнце. Уиллис тут же перестал быть задумчивым призраком из прошлого. Он снова стал воином. Его рука сама собой легла на рукоять секиры, и он, не вставая, чуть развернул корпус, становясь живым щитом между пришельцами и детьми Старков. Когда они подошли ближе, их смех не утихал. Уиллис медленно поднялся во весь свой исполинский рост.

Двое гвардейцев Старков, до этого испуганно наблюдавшие за сценой, тут же встали по обе стороны от великана, их руки легли на эфесы мечей. Этого хватило, чтобы смех Ланнистеров наконец-то смолк. Передний из них, здоровенный детина с кривой ухмылкой, сделал еще шаг вперед и остановился.

— Кто это у нас тут? — протянул он, демонстративно отхлебывая вино из кожаного штофа. — Постойка, ты же тот бывший конюх — Он обернулся к своим товарищам. — Парни, смотрите! Да это же тот самый дурень, что посмел поднять руку на сира Джейме!

Глава 8.2

— Да, посидел пару дней в темнице и возомнил, что ему все сойдет с рук, — подхватил второй, сплевывая на землю. Их веселье быстро перерастало в уродливую, пьяную злобу. Они начали медленно расходиться, окружая троих северян и детей. Наконец самый молодой и тщедушный из них, видимо, желая выслужиться, выступил вперед с мерзкой ухмылкой.

— А давайте-ка сломаем ему ноги, — предложил он, и его глазки злобно блеснули. — Пусть ползает на коленях до самой Королевской Гавани. Будет знать, что всегда есть последствия, если поднял руку на Ланнистера.

Уиллис стоял неподвижно, его лицо оставалось бесстрастным, как у каменного идола. Он просто смотрел на них, и этот пустой, мертвый взгляд был страшнее любой угрозы. Видя, что их гигантский товарищ молчит, один из гвардейцев Старка, молодой парень по имени Алин, сделал шаг вперед, заслоняя собой детей. Его рука добела сжимала эфес меча.

— Это дети Десницы Короля! — выкрикнул Алин, его голос был напряжен, но тверд. — Убирайтесь, или клянусь Старыми Богами, вы об этом пожалеете! Передний из Ланнистеров, тот, что был с вином, расхохотался.

— Да успокойся, щенок, — лениво протянул он. — Детей твоего лорда мы и пальцем не тронем. — Его пьяный взгляд переместился на неподвижную фигуру Уиллиса, и на лице расплылась мерзкая ухмылка. — Нам нужен только этот бык. Он должен заплатить за свою дерзость.

— Не важно, — продолжил северянин, — он один из охраны молодых господ, и причинение вреда ему это угроза безопасности им.

— Уверен они спокойно дойдут до лагеря и без него — с улыбкой сказал западник справа.

— Да да, — с ухмылкой закивал молодой в красном плаще, — мы готовы даже проводить их как только закончим с ним.

Северяне еще пытались вразумить Ланнистерских людей, но было без толку. Видя, что северяне готовы к бою, Ланнистеры, однако, не спешили обнажать сталь. Двое из них, отделившись от группы, подошли к ближайшим деревьям и, где выломав пару толстых сучьев а где подобрав подходящие для битья ветви, вернулись к своим, стали потрясть ими в воздухе, как дубинами. Их лица были полны предвкушения легкой и унизительной для северян расправы. Уиллис на это лишь криво усмехнулся. Он спокойно снял с плеча свою огромную секиру и протянул ее Алину, который стоял слева от него. — Не лезьте, — коротко бросил он, и в его голосе прозвучал приказ, а не просьба. И, прежде чем кто-либо успел возразить, он медленно, вразвалку, как медведь, вышедший из берлоги, пошел навстречу пятерым Ланнистерам, которые, видя, что гигант добровольно разоружился, расплылись в злорадных, предвкушающих ухмылках.

Первые двое с дубинами набросились на него одновременно, целясь в голову и плечи. Уиллис, однако, даже не поднял рук для защиты. Он лишь слегка качнул корпусом влево, и один сук со свистом пролетел мимо его уха. Затем он сделал короткий, едва заметный шаг назад, и вторая дубина бесполезно ударила по воздуху перед его грудью. Гвардейцы, провалившись вперед по инерции, едва удержались на ногах. Увидев, что их товарищи выглядят как неуклюжие мальчишки, оставшиеся трое Ланнистеров, рыча от злости все пятеро разом, нестройной, яростной толпой, кинулись на одинокого гиганта.

На этот раз Уиллис не стоял на месте. Когда пятеро гвардейцев бросились на него, его огромное тело пришло в движение, но не неуклюжее, а плавное и текучее, как у боксера, уходящего с линии атаки. Он качнулся в сторону, пропуская мимо головы свистящую дубину первого нападавшего, и тут же, нырнув под замах второго, нанес короткий, жесткий удар кулаком тому в солнечное сплетение. Гвардеец согнулся пополам, с хрипом хватая ртом воздух. Третьего, замахнувшегося для удара по ногам, Уиллис встретил, подставив предплечье под дубину; другой рукой он схватил нападавшего за ворот и, используя его же инерцию, легко бросил через бедро. Тот с глухим стуком рухнул на спину. Уходя от атаки оставшихся двоих, великан совершил неожиданный для его габаритов перекат и, вскочив на ноги, нанес одному из них легкий, но точный удар в челюсть — несильный, ровно настолько, чтобы у того зазвенело в ушах и мир поплыл перед глазами.

Пока четверо гвардейцев приходили в себя после его стремительной атаки, самый молодой из них, тот, что первым предложил сломать ему ноги, решил проявить отчаянную храбрость. С яростным воплем он бросился вперед и запрыгнул Уиллису на спину, пытаясь обхватить его шею руками для удушающего захвата. Уиллис даже не пошатнулся под его весом. Он лишь глухо зарычал, словно медведь, на которого села назойливая ворона, и, даже не глядя, запустил руку за спину, схватив молодого гвардейца за ногу. Одним чудовищным, плавным движением он оторвал его от себя и швырнул вперед, как метательный снаряд, прямо в другого Ланнистера, который как раз поднимался на ноги. А тот гвардеец, в которого летел живой снаряд, и впрямь оказался не дураком — он с ругательством рухнул на землю, и его молодой товарищ просвистел прямо над его головой, больно ударившись о землю и перекувыркнувшись несколько раз. Поляна теперь представляла собой жалкое зрелище: один солдат Ланнистеров лежал на земле скрутившись пополам и опорожнив желудок, двое барахтались в траве, пытаясь прийти в себя после столкновения, а тот, что был снарядом, с трудом поднимался на ноги, пошатываясь и сплевывая на землю кровь и грязь. Их строй был сломлен.

Мир вокруг молодого гвардейца, того, что был живым снарядом, на мгновение перестал вращаться. Он с трудом поднялся на ноги, сплевывая на землю смесь грязи, крови и, кажется, выбитого зуба. Когда он наконец смог сфокусировать взгляд, его лицо исказила гримаса чистой, детской ненависти. Забыв о страхе, он выхватил из-за пояса длинный, узкий стилет и уже было бросился на Уиллиса, но его запястье мертвой хваткой сжала рука одного из гвардейцев Старка.

— Хватит, парень! — попытался вразумить того северянин.

Но парень, обезумев от унижения, с яростным визгом дернулся и наотмашь полоснул стилетом. Раздался короткий, полный боли и удивления вскрик, и северянин отшатнулся, зажимая ладонью лицо.

Всякая возня и ругань мгновенно стихли. Все замерли. Гвардеец Старка опустился на одно колено, прижимая ладонь к лицу. Между его пальцев густо сочилась ярко-алая кровь, капая на зеленую траву. Это была уже не кровь из разбитого носа. Это была кровь от стали. Молодой Ланнистер, тяжело дыша, смотрел на свой окровавленный стилет с выражением ужаса и какого-то дикого восторга. Он переступил черту. Пьяная драка только что превратилась в нечто куда более темное и опасное. И в этой мертвой, звенящей тишине раздался звук. Одинокий, размеренный хлопок в ладоши. Затем еще один. И еще. Медленные, издевательски-одобрительные хлопки.

Все головы, как по команде, повернулись в сторону звука. Из тени деревьев, откуда недавно вышли гвардейцы, на поляну шагнул принц Джоффри. Он стоял, медленно хлопая в ладоши, и на его красивом лице играла широкая, восторженная улыбка, которая больше походила на хищный оскал. Его глаза горели нездоровым, лихорадочным блеском — он был не просто зрителем, он был ценителем развернувшегося перед ним жестокого спектакля. Рядом с ним, бледная как полотно, стояла Санса, с ужасом глядя на кровь на траве. А за их спинами, огромный и неподвижный, как скала, возвышался Пес Клиган, его лицо под шрамами не выражало ничего. Когда последний хлопок затих, принц шагнул вперед, его улыбка стала еще шире.

— Великолепно! — его голос был полон детского, жестокого восторга. — Наконец-то хоть какое-то развлечение в этой скучной дыре. — Он обвел взглядом застывших бойцов, его глаза голодно блестели. — Что же вы остановились? Кровь пролилась! Самое интересное только начинается! Продолжайте! Я настаиваю! От этих слов лица Ланнистеров, до этого растерянные, снова исказились решительной злобой. Теперь у них было какое-никакое но все же королевское дозволение.

Принц обвел участников потасовки алчным взглядом и поднял указательный палец.

— Хотя... — продолжил принц, задумчиво постукивая себя пальцом по подбородку, — так будет не слишком интересно. — Он окинул взглядом своих гвардейцев. — Доставайте ножи. Пусть этот северный бык покажет, на что способны его голые руки против настоящей стали.

Санса тихо ахнула, ее рука метнулась ко рту. Гвардейцы Ланнистеров, услышав приказ, расплылись в жестоких ухмылках. С тихим, зловещим шелестом они стали вытягивать из-за поясов длинные кинжалы и стилеты. Двое гвардейцев Старка, с тревогой переглянулись. Тот что прижимал руку к рассеченной шеке отошел назад загораживая детей. Другой встал рядом с Уиллисом, руку держал на рукояти меча.

Услышав приказ принца, гвардейцы Ланнистеров с кровожадными ухмылками двинулись вперед, медленно расходясь, чтобы окружить свою безоружную жертву. Тот, что был впереди, самый наглый, уже предвкушал победу. Но он допустил ошибку. Он подошел слишком близко. Уиллис не стал ждать. Его огромное тело, до этого казавшееся неповоротливым, взорвалось движением. Он сделал один короткий, стремительный шаг, и его правый кулак, размером с небольшой валун, описал небольшую дугу и врезался в челюсть ближайшего гвардейца. Раздался мокрый хруст — звук, с которым ломаются кости челюсти. Гвардеец, даже не вскрикнув, рухнул на землю, как подкошенный бык, и больше не шевелился.

Несмотря на упавшего товарища солдаты в красном не торопились продолжать драку. Пауза затягивалась. Улыбка на лице Джоффри медленно превращалась в нетерпеливый, злой оскал. Он уже набрал в грудь воздуха, чтобы отдать финальный приказ, но тут раздался тихий, дрожащий голос Сансы. Она сделала шаг вперед, ее лицо было белым от страха, но спину она держала прямо, как ее учила септа.

— Мой принц, — начала она, и, хотя голос ее дрожал, слова были четкими. — Прошу вас... не нужно. Это слуги моего лорда-отца. Прошу, не причиняйте им вреда. Это... это пугает меня.

Джоффри резко обернулся к Сансе, и на мгновение она увидела его настоящее лицо — искаженное злобой, уродливое. Но он тут же, с видимым усилием, подавил гримасу, и на его губах расцвела очаровательная, но совершенно фальшивая улыбка.

— Простите, моя леди, — его голос стал мягким и вкрадчивым. — Я и забыл о вашем присутствии. Я не хотел, чтобы грубость этих северян вас напугала.

Санса, поверив в его искренность, с облегчением кивнула, ее собственная робкая улыбка вернулась на лицо. Она уже хотела попросить его отпустить всех, но принц, выдержав короткую паузу, продолжил, и его голос, хоть и оставался вежливым, приобрел стальные нотки.

— Однако, — он указал мечом на Уиллиса, — поведение этого... человека, нельзя оставить безнаказанным. Он посмел поднять руку на моего дядю, рыцаря Королевской Гвардии. Он оскорбил мою мать, Королеву, своим неповиновением. Это вопрос чести нашего дома. Чести короны. Хоть король и простил его, но моя матушка требовала его голову и я не прочь принести ей эту голову.

Сказав это, он перестал смотреть на Сансу. Маска благородного принца упала, и на ее месте вновь проступило лицо жестокого, избалованного ребенка, предвкушающего кровавую забаву. Его лицо исказила кровожадная гримаса.

— Вы! — ткнул он пальцем в своих гвардейцев. — Принесите мне его голову!

Затем он нетерпеливо поманил пальцем Клигана.

— Пес, помоги им. Эти олухи сами не справятся. Пес не ответил, лишь его обожженное лицо, казалось, стало еще более угрюмым. С медленным, усталым движением и сухим скрежетом стали он вытянул из-за спины свой громадный меч. Этот звук стал сигналом к началу действа.

Гвардейцы Ланнистеров, услышав приказ, больше не медлили. С сухим скрежетом их мечи покинули ножны. Они начали медленно расходиться, обходя великана полукругом, их глаза горели жестоким предвкушением.

— Уиллис! — громко крикнул Алин, гвардеец Старков, и, размахнувшись, бросил огромную секиру великану. Оружие, в своей самой высокой точке блиснуло на солнце, полетело прямо к великану. Тот, не отрывая взгляда от приближающихся врагов, вытянул руку и с глухим, уверенным шлепком поймал секиру за рукоять. Он взвесил ее в руке, и на его лице впервые за весь день появилось выражение чистого, животного удовлетворения. Он снова был вооружен. Он снова был воином. Санса что-то испуганно лепетала, пытаясь воззвать к разуму принца, но ее тонкий голосок потонул в нарастающем гуле — предвестнике кровопролития.

На Алина тут же, с яростным ревом, набросился один из гвардейцев Ланнистеров, и их клинки сошлись со звоном. Алин был хорошим бойцом, но едва он успел отразить очередной выпад, как на него сбоку кинулся второй противник. Вынужденный разрываться на два фронта, северянин сумел отбить боковой удар нового врага и наотмашь ударил того кулаком по лицу. Ланнистер отшатнулся, но в это самое мгновение первый противник, воспользовавшись моментом, вошел в клинч и с силой ударил Алина головой в переносицу. В глазах у северянина потемнело, и прежде чем он успел прийти в себя, он почувствовал острую, обжигающую боль в пояснице — его враг, прижавшись к нему, вогнал ему в бок короткий стилет. Клепаная кожа бригантины спасла ему жизнь, не дав лезвию войти глубоко, но удар был достаточно силен, чтобы свалить его с ног. Алин с глухим стоном рухнул на колени, а затем завалился на бок, зажимая рану.

Первый из Ланнистеров, с ревом бросившийся на него, был совсем еще юнцом, не старше двадцати зим. Он бежал прямо, без финтов, вкладывая всю свою ярость в один-единственный удар. Уиллис не стал уклоняться. Он шагнул навстречу, и его секира, описав короткую, безжалостную дугу, встретила гвардейца в грудь. Раздался тошнотворный, мокрый хруст — звук, с которым сталь проламывает сталь, а затем и кости. Лезвие топора вошло глубоко, остановив заряд гвардейца на месте. На мгновение они застыли, глядя друг другу в глаза. В глазах юнца удивление сменилось пустотой. Умер храбро, — отстраненно подумал викинг. Он хотел, как того требовал обычай, проводить душу врага к богам, выкрикнув имя Всеотца. Он набрал полную грудь воздуха и открыл рот, чтобы взреветь «ОДИН!», но вместо этого из его глотки вырвался лишь яростный, отчаянный рев:

— ХОООДОООРРР!

Он вырвал секиру из груди мертвеца, отшвырнув безвольное тело в сторону, как пустой мешок. Проклятия и яростные крики обрушились на него со всех сторон. Оставшиеся гвардейцы, забыв о страхе, кинулись на него. Меч одного он встретил древком секиры, выбив сноп искр. Второго отбросил мощным ударом ноги. Он уворачивался, рубил, отбивался, и в этом кровавом, яростном танце его охватило странное, пьянящее чувство. В нем не было страха. Была лишь чистая, ледяная радость боя. И тут он понял. Это и была Вальхалла. Не золотые чертоги и бесконечные пиры, где даже лучший воин заплывет жиром и растеряет хватку. Нет. Всеотец был мудрее. Он отправлял своих лучших воинов в другие миры, в гущу новых битв, чтобы они продолжали сражаться, закаляя свой дух и оттачивая мастерство для Рагнарёка. Пировать можно будет после победы над Суртуром и Йормунгандом. . А до того — битва.

Он запрокинул голову к равнодушному небу и взревел, но на этот раз не бессмысленное «Ходор», а слова на древнем, гортанном языке его народа, слова, которые понимали лишь боги и он сам.

— СМОТРИТЕ НА МЕНЯ, БОГИ! Я СНОВА ВОИН! И Я ПРОЛЬЮ РЕКИ КРОВИ В ВАШУ ЧЕСТЬ! И КАЖДАЯ МОЯ СМЕРТЬ БУДЕТ ДОСТОЙНОЙ!!!

Этот рев заставил оставшихся гвардейцев в ужасе замереть. Они увидели, как гигант, оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух — противоестественный, страшный прыжок для человека его размеров. Его секира, описав в высшей точке смертоносную дугу, обрушилась сверху вниз на ближайшего Ланнистера. Раздался тошнотворный, влажный звук, с которым острое железо входит в живую плоть. Лезвие секиры прошло сквозь наплечник, ключицу, ребра и вышло где-то у пояса, почти разрубив гвардейца надвое. На мгновение тот застыл, его глаза были широко раскрыты от непонимания, а затем его тело развалилось на две неравные, дымящиеся половины. В небо ударил фонтан горячей крови, и Уиллис, стоя под этим алым дождем, победоносно воздел свое окровавленное оружие к небу, как подношение древним, жестоким богам. Оставшиеся солдаты с львами на плащах, увидев это, сдавленно вскрикнули и, спотыкаясь, попятились.

— Убейте его! Трусы! Чего вы ждете?! — завизжал Джоффри, видя, как его гвардейцы пятятся от северного чудовища. Когда они не подчинились, он с перекошенным от ярости лицом обернулся к своему телохранителю. — Пес! Ты оглох?! Я приказал убить его!

Клиган поморщился, словно от зубной боли, услышав визгливый голос принца. Он мельком глянул вниз, на то место, где только что стояла Санса. «Пташка» лежала на траве в глубоком обмороке — свалилась, как только увидела, как человек разваливается на две части. Слабый желудок, — равнодушно подумал Пес. — Но зрелище и впрямь не для девочек. Он перевел свой тяжелый, усталый взгляд с истеричного принца на залитого кровью гиганта. Снова переведя взгляд на гиганта с топором, Пес взялся за рукоять меча у себя за спиной. С низким, гортанным скрежетом он вытянул из ножен двуручный клинок — огромный, лишенный всяких украшений, широкий и прямой, как полоса железа. В его огромных руках этот меч, который для обычного человека был бы почти неподъемным, смотрелся просто как оружие подходящего размера. Увидев, что их страшный защитник вступает в бой, оставшиеся гвардейцы Ланнистеров, до этого пятившиеся в ужасе, воспряли духом. Они снова сбились в стаю, но уже за широкой спиной Клигана.

Пес сделал один тяжелый шаг вперед. Но прежде чем он успел атаковать, один из гвардейцев с копьем, желая, видимо, проявить себя, с криком «За Утес Кастерли!» бросился на Уиллиса. Великан не отступил. В самый последний момент он сделал короткий, плавный шаг вправо, пропуская мимо себя наконечник копья. Его левая рука молниеносно выстрелила вперед и железной хваткой вцепилась в древко, останавливая гвардейца на полном скаку. Тот замер, пойманный в ловушку, его глаза расширились от ужаса. Уиллис, удерживая его на месте, коротко, почти без замаха, полоснул его по незащищенному горлу верхним, острым концом своей секиры. Раздался тихий, влажный звук, и из шеи гвардейца хлынул фонтан алой крови. Гвардеец выпустил из ослабевших рук древко копья и обеими руками схватился за горло, пытаясь зажать рану, из которой толчками выплескивалась его жизнь. Он издал булькающий, клокочущий звук и, спотыкаясь, сделал полдюжины шагов в сторону своего принца, протягивая к нему руку в отчаянной, безмолвной мольбе. Джоффри, до этого наслаждавшийся зрелищем, в ужасе отшатнулся. На его глазах гвардеец рухнул на колени, а затем и ничком, прямо к его ногам, и затих, оставив после себя лишь быстро растущую лужу крови и взгляд, полный застывшего ужаса, направленный прямо на принца.

Увидев это, молодой гвардеец — тот самый, что первым пролил кровь, — окончательно потерял самообладание. Его лицо исказилось от ужаса. Он выронил свой стилет, развернулся и, спотыкаясь, бросился бежать в единственное безопасное, как ему казалось, место — к своему принцу и его огромному телохранителю. Он бежал, не оглядываясь, его рот был открыт в беззвучном крике. Но он не добежал. Раздался короткий, злой свист воздуха, и беглец вдруг дернулся, будто получил чудовищный пинок в спину. Его ноги оторвались от земли, и он, пролетев еще пару шагов, рухнул ничком прямо у ног Джоффри, с древком копья, торчащим между лопаток.

Рухнув прямо перед принцем гардеец пытался ползти дальше, но его хватило лишь на то чтобы схватится за сапог Джоффри и выкашлить тому на сапоги сгусток крови. Принц издал тонкий, поросячий визг и, спотыкаясь, попятился назад. За мгновение до этого Клиган сместился так чтобы заслонить принца. Это копье могло угодить в принца.

— Пес! Защити меня! — завопил он, прячась за широкой спиной Клигана и тыча дрожащим пальцем в сторону Уиллиса. — Убей его! Убей его сейчас же, или я расскажу матери, и она тебя содрет с тебя шкуру! Даже сквозь шрамы было видно, как скривилось от омерзения лицо Пса, но он не ответил. Он лишь грубо оттолкнул принца еще дальше себе за спину и сделал шаг вперед, поднимая свой громадный меч.

Принц, спотыкаясь, отступал все дальше, его глаза были прикованы к телу с копьем в спине. Смерть, такая близкая и уродливая, лишила его всего напускного высокомерия, оставив лишь липкий, животный страх. Оно летело в меня, — панически стучало у него в голове. — Этот дикарь пытался убить меня! И тут же, словно наяву, он услышал в ушах холодный, чеканный голос матери:

«Никогда не доверяй им, мой милый лев. Особенно Старкам. Они улыбаются тебе в лицо, а за спиной точат ножи. Каждый, кто не Ланнистер — враг».

Клиган двинулся вперед. Он шел медленно, тяжело, и каждый его шаг по окровавленной траве звучал, как удар молота. Его громадный меч был поднят в классической защитной стойке, готовый в любой момент и отразить удар, и нанести свой. Последний оставшийся в живых гвардеец Ланнистеров, бледный, но все еще сжимающий свой меч, двинулся следом за ним, пытаясь зайти северянину сбоку. Уиллис, проигнорировав гвардейца, сосредоточил все свое внимание на Псе. Он чуть согнул колени, перехватил рукоять своей секиры обеими руками, и два гиганта замерли друг напротив друга, изучая, оценивая, ожидая первого движения, которое решит исход боя.

Последний гвардеец был не дураком. Он был опытным бойцом и знал, что вдвоем они — сила, но поодиночке — лишь очередные жертвы для этого северного мясника. Он начал медленно смещаться влево, позволяя Псу занять центр, готовясь нанести удар из-за спины гиганта, как только тот будет занят. Это был его коронный прием. И вот Пес атаковал. Он не использовал финтов. Он просто шагнул вперед и обрушил на Уиллиса всю свою чудовищную мощь в одном-единственном рубящем ударе сверху. Воздух взвыл. Уиллис, не отступая, принял удар на рукоять своей секиры. Раздался оглушительный лязг, похожий на удар грома. От силы столкновения посыпались искры, а ноги Уиллиса на дюйм ушли в землю, но он выстоял. И в тот самый миг, когда два гиганта сошлись в яростном противостоянии, последний гвардеец Ланнистеров увидел свой шанс. Сбросив мешавший ему плащ, он, пригнувшись, вынырнул из-за широкой спины Клигана. Он двигался быстро и бесшумно, как змея, скользя по траве, и в его руке сверкнул длинный кинжал. Пока Уиллис был занят тем, что сдерживал чудовищный напор Пса, гвардеец обогнул его и, вытянувшись, как пружина, нанес удар, метя в единственное уязвимое место — в незащищенное горло под подбородком. Он рассчитывал что правая рука великана будет занята и он никак не может помешать ему заколоть того. Но гвардеец просчитался. Для викинга, который провел полжизни в стене щитов, следить за полем боя краем глаза было таким же инстинктом, как дышать. Он видел, как Ланнистер начинает свой обход. Пока его левая рука и секира сдерживали ярость Пса, его правая ладонь, до этого лежавшая на рукояти, соскользнула вниз. И в тот самый миг, когда кинжал метнулся к его горлу, правая рука Уиллиса выстрелила в сторону. Это был не удар, а короткое, рубящее движение ребром ладони, которое пришлось точно в локтевой сустав нападавшего. Раздался хруст. Рука гвардейца выгнулась в обратную сторону, кинжал со звоном упал на землю, а из глотки воина вырвался дикий, полный боли визг. Но он тут же захлебнулся, потому что огромная ладонь Уиллиса сомкнулась на его горле, отрывая его ноги от земли.

Все произошло за одно биение сердца. Пес, увидев, что его союзник стал заложником, не колебался ни мгновения. Он издал звериный рык, и его громадный меч пошел в горизонтальный, размашистый удар, нацеленный на то, чтобы разрубить и гиганта, и его живой щит. Уиллис сделал шаг назад и одновременно развернул корпус, выставляя захваченного им гвардейца прямо навстречу летящей стали. В глазах западника мелькнул ужас, когда он понял, что его предали оба. Меч Пса врезался ему в бок с отвратительным, чавкающим звуком. Он прошел сквозь кольчугу, ребра, позвоночник, и тело гвардейца просто развалилось. Верхняя половина, все еще зажатая в руке Уиллиса, безвольно обмякла, а нижняя, вместе с вывалившимися кишками, с мокрым шлепком рухнула на землю. Агония на лице разрубленного гвардейца продлилась лишь мгновение. Джоффри, увидев это новое, еще более страшное зрелище, издал булькающий звук, похожий на всхлип (на самом деле Джоффри просто вырвало). Пес, инстинктивно обернувшись на звук, чтобы убедиться в безопасности принца, на долю секунды отвлекся. Этого было достаточно. Уиллис, не раздумывая, швырнул окровавленный обрубок тела, который все еще сжимал в руке, прямо в Клигана. Тяжелый, бесформенный снаряд врезался Псу в грудь и лицо. Тот отшатнулся не столько от силы удара, сколько от потока горячей крови и ошметков, хлынувших ему в глаза, на мгновение ослепив его. Не давая ему и мгновения, чтобы прийти в себя, Уиллис шагнул вперед и нанес сокрушительный удар ногой прямо в грудь ослепленному врагу. Раздался гулкий, колокольный звон, и толстая сталь нагрудника Клигана заметно вмялась внутрь. Пса отбросило назад, как от удара тарана. Он с грохотом рухнул на спину, но даже в падении не потерял самообладания. Сгруппировавшись, он тут же перекатился через плечо и, рыча от ярости и боли, вскочил на одно колено, вытирая тыльной стороной латной перчатки кровь и ошметки со своего обожженного лица. Воздух с хрипом и болью возвращался в легкие. В груди, там, где вмялся нагрудник, все горело огнем. Но Пес проигнорировал боль. Его взгляд, ясный и холодный, уже нашел противника. И то, что он увидел, заставило его на мгновение замереть в недоумении. Великан не бросился на него, чтобы добить, как поступил бы любой здравомыслящий убийца. Он отступил. И теперь стоял в десяти шагах, между ним и детьми Старка, опустив свою секиру, но держа ее наготове. Идиот, — пронеслось в голове у Пса. — У него был шанс. Он упустил его.

КС глухим рычанием, полным боли и ярости, Пес поднялся на ноги. Он перехватил свой громадный меч обеими руками, готовясь броситься в атаку и закончить этот бой. Но прежде чем он успел сделать шаг, великан напротив него сделал нечто странное. Он чуть опустил свою секиру и кивнул головой куда-то за спину Клигана.

— Пес, — медленно, но отчетливо произнес он. — Твой маленький принц... бежит.

Пес медленно, нехотя обернулся. И действительно, вдали, у самой кромки леса, мелькнула золотистая голова принца — тот, спотыкаясь и не оглядываясь, удирал, как трусливый заяц. Клиган снова повернулся к Уиллису, и на его обожженном лице отразилась вся его ненависть — к трусливому принцу, к этому северному гиганту, и к своему собственному проклятому долгу. Он грязно выругался, сплюнув на землю, и с резким, полным злобы движением вогнал свой огромный меч в ножны. Молча, он развернулся и, не глядя больше на Уиллиса, широким, тяжелым шагом направился вслед за своим сбежавшим господином. Уже почти скрывшись в тени деревьев, он, не сбавляя шага, обернулся.

— Мы еще не закончили, северянин! — прорычал он, и его голос был полон обещания боли. Уиллис не мог разобрать, скалился Пес или ухмылялся — левая сторона его лица была навеки застывшей маской из шрамов. Затем Клиган скрылся в лесу, оставив после себя лишь трупы, стонущих раненых и тяжелую, звенящую тишину.

Когда широкая спина Клигана окончательно скрылась за листвой, Уиллис опустил секиру. Боевая ярость отхлынула, оставив после себя лишь усталость и холодный запах крови. Он обернулся к Десмонду, который все еще заслонял собой окаменевших от ужаса детей.

— Возьми леди Сансу, — его голос был хриплым. — Отведи ее и детей в лагерь.

Затем он подошел к Алину, который лежал на боку, зажимая рану. Не говоря ни слова, Уиллис закинул свою секиру за спину, легко подхватил раненого гвардейца на руки, словно тот был ребенком, и, окинув последним тяжелым взглядом усеянную трупами поляну, первым зашагал прочь от реки.

Глава 9 - Джорри

Будучи юнцом, полным горячей крови и глупых песен в голове, Джорри с восторгом бы воспринял весть о королевской охоте. Он бы представлял себе ревущие рога, несущихся сквозь лес лордов и славный пир после. Но этот юнец давно умер — то ли на стенах Пайка, под ледяным дождем и градом камней, то ли во время долгой, серой зимы, что последовала за войной. Северный нрав и впрямь быстро вымораживает романтику из башки. Трудно грезить о славных битвах, когда ты видел, как твой друг тонет в грязи с арбалетным болтом в горле. Трудно мечтать о прекрасных дамах, когда ты видишь изможденные лица женщин, пытающихся прокормить детей в бесконечные холодные месяцы. Поэтому сейчас, следуя за королем по этому теплому, южному лесу, Джорри не чувствовал ничего, кроме усталости. Да, пора его мечтательной юности прошла стремительно. Сперва ее выбил из него дядя Родрик на тренировочном дворе, где каждый пропущенный удар отзывался болью в ребрах, а каждая ошибка — едким словом. Затем ее смыло кровавыми водами Трезубца, где он впервые увидел, как умирают люди, не красиво, как в песнях, а хрипя и захлебываясь в собственной крови. А остатки романтики сгнили под холодным дождем у стен Пайка, где не было ни славы, ни чести — лишь мокрые камни, скользкая сталь и усталость, въевшаяся в самые кости. А последним гвоздем в крышку гроба его юности стала та четырехлетняя зима — тихая, безжалостная война не против людей, а против самого мира. Война с голодом, холодом и отчаянием. Когда снега наконец-то сошли и первая робкая зелень пробилась сквозь мерзлую землю, по всему Северу праздновали «Праздник Весны». Джорри помнил тот день: шум, смех, облегчение на лицах людей, переживших еще одну долгую тьму. Но он не чувствовал радости. Он искал в толпе лицо своего дяди и двоюродного брата, но так и не нашел. Они не пережили зиму — замерзли в метель, отправившись за дровами. И пока все вокруг пили и пели, празднуя жизнь, Джорри думал лишь о тех, кто остался под снегом. Он помнил ту весну. Помнил, как в одном углу зала смеялись и обнимались родичи, не видевшие друг друга четыре года, а в другом — тихо плакала женщина над пустым местом за столом. Зима на Севере всегда была такой — она отбирала слабых, неосторожных и тех, кому просто не повезло. Тех, кто сжег последние дрова в середине зимы, надеясь на раннюю оттепель. Тех, кто съел последнюю горсть зерна за месяц до того, как можно было выйти из дома. Джорри знал, чем кончаются такие истории. Когда кончается еда и огонь, многие просто молча одеваются, выходят за порог и уходят в снежную метель, чтобы не быть обузой для оставшихся. Это была суровая, простая правда их жизни. Возможно, поэтому южане и считали их угрюмыми дикарями. Они не понимали. На Юге праздновали от избытка. На Севере — от отчаяния. Джорри видел, как его люди празднуют — яростно, безудержно, будто пытаясь за один вечер нажиться, надышаться, налюбиться на всю долгую зиму вперед. Они пили и смеялись громче, потому что каждый в зале знал, что следующей весной кто-то из них может не сесть за этот стол. Эта простая и жестокая правда была в их крови. Поэтому, глядя на сытого, хохочущего короля, гоняющегося ради забавы за зверем, Джорри не чувствовал ничего, кроме глухого отчуждения. Они играли в жизнь. А он слишком хорошо знал, какова цена выживания.

Поэтому, когда вечером второго дня охоты, посреди пьяного рева короля и его свиты, лорд Старк подошел к нему и тихо сказал: «Джори, на рассвете собирай наших. Возвращаемся в лагерь», — он почувствовал огромное облегчение. Два дня приличий были соблюдены. Два дня лорд Эддард терпеливо выносил пьяные шутки своего друга-короля и пустую болтовню южных лордов. С него было достаточно. И, слава Старым Богам, с Джори тоже. Он молча кивнул и отправился отдавать приказания, с радостью предвкушая, как они покинут этот шумный балаган и вернутся к своим.

Два часа они ехали молча, и эта тишина, нарушаемая лишь мерным стуком копыт и скрипом седел, была для Джори приятнее любой музыки. Утренний туман еще цеплялся за низины, но солнце уже пригревало, и воздух пах прелой листвой и сосновой хвоей. Наконец, впереди, над верхушками деревьев, он увидел то, что искал — тонкую струйку серого дыма, поднимающуюся к небу. Лагерь был близко. Их отряд выехал из густого подлеска на знакомую, плавно изгибающуюся тропу, и вскоре им открылся вид на серые шатры и трепещущие на легком ветру знамена с лютоволком дома Старков. Но чем ближе они подъезжали, тем сильнее становилось у Джори чувство, что что-то не так. Обычная утренняя рутина лагеря была нарушена. Воздух был наполнен не мерным гулом, а тревожными, возбужденными криками. Люди не ходили, а бегали, собираясь в кучки и встревоженно переговариваясь. И что самое плохое — все они бежали в одну сторону. В сторону их шатров. В сторону лагеря северян. Джори обменялся быстрым, тяжелым взглядом с лордом Старком. Облегчение от возвращения мгновенно сменилось ледяным предчувствием беды. Лорд Старк тоже это заметил. Его лицо, до этого расслабленное, мгновенно окаменело, превратившись в суровую маску Правителя Севера. Он не крикнул. Он лишь коротко бросил: «За мной», — и пришпорил своего коня. Весь их небольшой отряд тут же, как единое целое, сорвался с места, перейдя на быструю, жесткую рысь. Они врезались в встревоженную толпу, как серый стальной клин, и люди, вскрикивая, шарахались в стороны, пропуская вперед гвардейцев с лютоволком на знаменах, на чьих лицах застыла мрачная решимость. Завернув за последнюю повозку, они наконец-то выехали к границе своего лагеря. Расступившаяся толпа открыла им вид на картину, от которой у Джори все внутри похолодело. Лорд Старк рядом с ним резко натянул поводья, и на его лице отразилась такая гримаса, будто его пронзила острая зубная боль. Перед их шатрами, выстроившись в неровную, но грозную линию, стояли их гвардейцы. Все до единого. Они были напряжены, как тетива, и руки каждого лежали на эфесе меча. А напротив них, всего в десяти шагах, стояла не менее хмурая толпа солдат в алых плащах Ланнистеров, а между ними виднелось несколько штормовиков с коронованным оленем Баратеонов на груди. Воздух был так густо пропитан враждебностью, что, казалось, его можно было резать ножом. С их приездом враждебные крики и ругань, до этого, видимо, наполнявшие воздух, разом стихли. Теперь в напряженной тишине слышно было лишь злое сопение и бряцание оружия. И посреди всего этого, словно остров спокойствия в бурном море, стоял Уиллис. Он лениво опирался на рукоять своей огромной секиры, а его рубаха была густо забрызгана свежей, еще не запекшейся кровью. И он, не обращая ни на кого ни малейшего внимания, медленно и методично жевал большой кусок вяленого мяса. И только тут Джори заметил, что рядом с гигантом стоит, дрожа всем телом, одна из кухонных служанок. В ее руках подрагивал серебряный поднос с недоеденной курицей и кувшином вина. Уиллис, дожевав последний кусок, бросил обглоданную кость на землю, взял с подноса тяжелый глиняный кувшин и, запрокинув голову, стал пить прямо из горла, не обращая внимания на то, как вино стекает по его окровавленной бороде. Эта картина была настолько дикой и нелепой — окровавленный воин, пирующий посреди двух враждебных отрядов, готовых вцепиться друг другу в глотки, — что Джори на мгновение усомнился, не сошел ли он с ума.

Глядя на эту дикую сцену, лорд Старк издал тихий, полный бесконечной усталости вздох. Джори видел, как на мгновение плечи его лорда поникли под тяжестью этого нового, кровавого бремени. И капитан гвардии был готов поклясться Старыми Богами, что в этот миг лорд Эддард жалел не о том, что покинул Винтерфелл, а о том, что взял этого непредсказуемого, смертоносного гиганта с собой. Он был их самым грозным оружием и одновременно — самой большой проблемой. Но усталость на лице лорда Старка продержалась лишь мгновение. Она исчезла, и на ее месте проступила холодная, несокрушимая твердость Хранителя Севера. Он медленно повел своего коня вперед, встав ровно между двумя враждебными отрядами. Его серые, как зимнее небо, глаза обвели всех — и гвардейцев в алом, и своих людей, и окровавленного Уиллиса, и, наконец, рыцаря Королевской Гвардии в белом плаще, стоявшего поодаль.

— Что здесь происходит? — его голос был тих, но в нем звенела такая ледяная власть, что даже самые задиристые из Ланнистеров потупили взгляды. В один миг он, без крика и угроз, стал хозяином положения, и никто не посмел оспорить это.

Из рядов противника выступил вперед рыцарь в белом плаще Королевской Гвардии — сир Мерин Трант, как узнал его Джори. Он остановился и, высокомерно вскинув подбородок, заговорил громким, официальным голосом, чтобы слышали все:

— Именем ее величества, Королевы Серсеи из дома Баратеонов и дома Ланнистеров, я здесь, чтобы свершить правосудие! — он ткнул пальцем в латной перчатке в сторону Уиллиса. — Этот человек — убийца. Он хладнокровно лишил жизни четверых гвардейцев ее величества и должен быть немедленно предан казни.

Палец в латной перчатке застыл в воздухе, указывая на Уиллиса. Джори посмотрел на своих людей. Никто из них не шелохнулся. Он видел их лица — суровые, обветренные, упрямые. Он знал, о чем они думают. Уиллис был странным, был опасным, но он был их. Он был человеком Севера, гвардейцем Старков. И они умрут здесь, в этой грязной южной земле, но не отдадут своего товарища на расправу этим разодетым южанам. Джори почувствовал, как по спине пробежала волна холодной, мрачной гордости. Это и было то, что отличало их. Ланнистерам служили за золото. Они служили за честь. Джори посмотрел на гиганта. Он знал его всю свою жизнь. Все они знали. Он был просто Ходором — большой, безобидный, вечно улыбающийся дурачок из конюшен. Он был такой же неотъемлемой частью Винтерфелла, как серое небо или старые камни Первой Твердыни. И, глядя на решительные лица своих людей, Джори понял: они защищают не этого окровавленного, пугающего воина. Они защищают того самого Ходора. Они защищают часть своего дома, часть самих себя. И сама мысль о том, что эти южане в своих алых плащах собираются вершить суд над одним из них, казалась Джори глубоко неправильной. Это было их дело, дело Севера. Поэтому ни один из его людей не собирался стоять в стороне. К тому же, все видели, как изменился гигант. Его прежняя детская робость исчезла, и на ее месте, после того как разум его будто очнулся ото сна, появился сильный и уверенный в себе мужчина, пусть и странный. Джори вспомнил, как все изменилось. Сперва было недоверие. Но потом гвардейцы увидели, как этот новый, молчаливый гигант без жалоб выполняет самую тяжелую работу, как он стоит на стене в самый лютый ветер, как на тренировках он раз за разом поднимается с земли, сколько бы его ни били. Они видели, как он сидит с ними у огня, слушая их грубые шутки, и иногда, в редкие моменты, его лицо озаряла широкая, искренняя улыбка. Он стал одним из них не по приказу лорда, а по праву — праву общего дела, общего хлеба и общих трудностей. Он стал их товарищем. А позже когда он показал что как воин он во многом превосходит окружающих, люди зауважали его еще сильнее. Несчитая громогласного хохота на пирах и яростных криках при спаррингах, он оставался немногословным человеком. Даже при том что впервые с далекого детства, он вновь научился говорить что-то помимо «Ходор», он предпочитал говорить как можно меньше.

Размышления Джори были прерваны, когда лорд Старк перевел свой тяжелый взгляд с сира Мерина на Уиллиса. Вопроса в его глазах не было — был безмолвный приказ объяснить, что, во имя всех Старых и Новых Богов, здесь произошло. В ответ великан, однако, лишь медленно покачал головой. Затем он положил свою огромную, как окорок, ладонь на плечо молодого гвардейца, который вернулся с ним от реки, и легонько подтолкнул его вперед. Жест был понятен без слов: «Говорить будешь ты».

Гвардеец, на которого пал выбор гиганта, вздрогнул. Он бросил один панический взгляд на Уиллиса, затем на хмурое лицо своего лорда, и, набрав побольше воздуха в грудь, шагнул вперед. Он встал слева от коня лорда Старка, заняв позицию, откуда ему было видно и лицо десницы, и враждебную толпу Ланнистеров. Джори мысленно кивнул — парень, несмотря на страх, не забыл уроков сира Родрика. — Милорд Десница, — начал он, и, хотя его голос был молод и еще не окреп, в нем звучала сталь. — Произошел инцидент. Люди королевы напали на нас, когда мы охраняли леди Арью и лорда Брана у реки.

При словах «напали на нас, когда мы охраняли леди Арью и лорда Брана», всякое подобие спокойствия слетело с лица Хранителя Севера. Джори увидел, как его лорд побледнел, а в его серых глазах вспыхнул холодный, первобытный страх — страх отца за своих детей. Он наклонился вперед в седле, и его голос, когда он заговорил, был почти шепотом, но от этого шепота у Джори по спине пробежал мороз.

— Они... живы?

— Живы, милорд! Конечно, живы! — поспешно, почти с обидой в голосе ответил молодой гвардеец. Он даже удивленно вскинул брови, словно сама мысль о том, что с детьми могло что-то случиться, пока он еще стоит на ногах, была для него оскорблением. По рядам северян прошел коллективный вздох облегчения. Джори почувствовал, как напряжение, стальным обручем сжимавшее его грудь, наконец-то ослабло. Он посмотрел на лорда Старка и увидел, как из его глаз уходит отцовский страх, а на его место возвращается ледяная ярость лорда, чьих детей посмели тронуть.

Лорд Старк медленно выдохнул, и плечи его, до этого напряженные, расправились. Отец ушел, и на его месте снова был Хранитель Севера. Он вперил в молодого гвардейца тяжелый, требовательный взгляд.

— Докладывай, — приказал он, и в его голосе не осталось и следа от недавнего страха. Парень вздрогнул, но тут же начал говорить, его слова сперва путались, а руки сами собой начинали жестикулировать, показывая, как все было.

— Они вышли из леса, милорд, пятеро, пьяные... и сразу к детям... а Уиллис... — По порядку, гвардеец, — ровным, холодным голосом прервал его лорд Старк.

— С самого начала. Четко и по порядку. Молодой воин сглотнул, вытянулся по струнке и, уже совладав с голосом, начал свой отчет заново.

Джори слушал, как молодой гвардеец четко и без запинки докладывает о произошедшем: о пьяных насмешках, о появлении принца, о дерзости леди Арьи и о безумном приказе убить Уиллиса. Он не упустил ничего. Джори с мрачным удовлетворением наблюдал, как по мере его рассказа лица гвардейцев в алом становились все более угрюмыми. Когда же парень дошел до кровавой развязки и своего возвращения, он закончил доклад простыми, но полными обвинения словами: — ...а потом мы вернулись в лагерь, милорд. Едва успели отнести раненого к шатру мейстера, как явились... эти. Он закончил, и его взгляд твердо остановился на сире Мерине и ряде солдат с львами на плащах. В наступившей тишине его слова прозвучали как приговор.

Сир Мерин Трант выслушал весь отчет с каменным лицом. Он даже не удостоил молодого гвардейца взглядом. Вместо этого он посмотрел прямо на лорда Старка, и в его голосе не было и тени сомнения — лишь холодная, надменная уверенность.

— Вы все слышали, милорд. Факты просты, — отчеканил он. — Этот человек, — он снова ткнул пальцем в сторону Уиллиса, — убил четверых гвардейцев Королевы. Контекст не имеет значения. Преступление совершено, и оно требует соразмерного наказания. Мы требуем его выдачи для немедленной казни.

Лорд Старк медленно повернул голову к сиру Мерину. Его лицо было непроницаемо, как гранитная скала, но когда он заговорил, его голос был тих и звенел от сдерживаемой ярости, как натянутая до предела струна.

— Вы требуете казнить моего человека за то, что он защищал моих детей от пьяных гвардейцев, сир? — каждое слово он произносил медленно и отчетливо. — Они напали на стражу Десницы. Они поставили под угрозу жизни моих сына и дочери. Ваш рыцарский долг наказать подобное поведение, а не требовать крови того, кто выполнил вашу работу.

Слова Десницы, тихие, но острые, как осколки льда, повисли в воздухе. Джори видел, как побагровело лицо сира Мерина. Рыцарь открыл рот, чтобы возразить, чтобы снова сослаться на приказ королевы, но лорд Старк не дал ему и слова сказать. Он сделал едва заметное движение рукой, призывая к молчанию.

— Пянные! — продолжил он, и теперь его голос, хоть и не стал громче, был полон такого ледяного гнева, что, казалось, сам воздух вокруг них стал холоднее. — Что, если бы в пьяном угаре они ранили или, Боги упаси, убили моего сына или дочерей? Вы бы тоже пришли ко мне с обвинениями, сир? Или принесли бы соболезнования от имени Королевы? Сир Мерин молчал, его лицо превратилось в багровую маску унижения. Он был рыцарем Королевской Гвардии, но сейчас, под этим холодным, презирающим взглядом, он выглядел как провинившийся школяр.

Сир Мерин, униженный и потерявший всю свою спесь, наконец нашел в себе силы ответить. Но в его голосе больше не было стали, лишь жалкое, неуверенное бормотание.

— Но, милорд... ваши дети... они ведь целы. Эта слабая, нелепая попытка оправдания повисла в воздухе. Джори увидел, как по лицам его людей пробежала тень презрительной усмешки. Даже гвардейцы Ланнистеров, казалось, смущенно опустили взгляды.

Лорд Старк посмотрел на сира Мерина так, будто тот был отвратительным насекомым.

— Целы? — переспросил он, и его тихий голос был полон такого ледяного презрения, что Джори почувствовал, как у него самого по спине бегут мурашки. — Мои дети видели, как люди вашей Королевы, пьяные и злобные, пытались убить их защитника. Они видели кровь. Они видели, как человеческие внутрености у их ног. Вы принесли бойню и ужас в мой лагерь, к моим детям, и смеете говорить мне, что они «целы»? Сир Мерин открыл и закрыл рот, но не смог выдавить ни слова.

Сир Мерин в отчаянной, последней попытке спасти остатки своего авторитета, он снова открыл рот, и из него вырвался жалкий, неуверенный лепет:

— Но... Королева... она приказала...

— Довольно! — голос лорда Старка не был громким, но он прозвучал, как удар молота, обрывая жалкий лепет рыцаря. Нед посмотрел на сира Мерина сверху вниз, и в его глазах была холодная ярость лорда и непреклонная власть Десницы. — Королева, сир, ведает пирами и гобеленами в Красном Замке. Она не ведает жизнями моих людей. Законы в Семи Королевствах вершит Король. А в его отсутствие — я. И я не позволю, чтобы на земле, за которую я отвечаю, проливалась кровь из-за пьяной ссоры и детских капризов.

Под этим тяжелым, уничижительным взглядом сир Мерин съежился. Вся его столичная спесь, вся его гордость белого плаща испарилась, оставив лишь голый, бессильный гнев.

— А если вам нужен немедленный приказ, сир, — продолжил лорд Старк, и его голос был холоден, как сталь его меча, — то вот он. Именем Короля Роберта, я, его Десница, приказываю вам: соберите своих мертвецов и займитесь их похоронами. Ступайте. Последнее слово прозвучало, как щелчок кнута.

Сир Мерин бросил на лорда Старка один-единственный взгляд, полный чистой, неприкрытой ненависти, резко развернулся и, не говоря больше ни слова, зашагал прочь, его белый плащ развевался за спиной. Оставшиеся гвардейцы Ланнистеров, растерянные и униженные, поспешили следом, оставив северян одних посреди тишины и крови.

Глава 10 - Эддард

День тянулся мучительно долго, словно жила, которую вытягивают из раны.

Эддард Старк сидел на походном стуле перед своим шатром, чувствуя, как свинцовая тяжесть наливает плечи. Гонца к Роберту он отправил еще на рассвете, но лес был густым, охота — азартной, а король — пьяным. Ожидание затягивалось. Лагерь северян, разбитый на сырой земле у переправы, ощетинился копьями. Воздух здесь был густым и тяжелым: пахло прелой листвой, мокрой шерстью, дымом костров и тревожным ожиданием.

Когда солнце начало клониться к западу, окрашивая верхушки деревьев в багрянец, явились гости.

Сначала послышался ритмичный лязг — звук множества подкованных сапог, ударяющих в унисон. Два десятка ланнистерских гвардейцев выстроились полумесяцем у границы, очерченной людьми Старков. Их алые плащи казались свежими кровавыми пятнами на фоне серо-зеленого леса, а полированные кирасы ловили последние лучи солнца, пуская зайчики в глаза северянам.

Позади строя, лениво опираясь плечом на ствол вяза, стоял Джейме Ланнистер. Золотые волосы, небрежная улыбка, руки, сложенные на груди. Он не обнажил меча, но его взгляд — насмешливый, оценивающий — был острее любой стали. Цареубийца пришел не драться; он пришел в театр, ожидая, когда начнется представление.

Вперед выступил сир Мерин Трант. Рыцарь Королевской Гвардии выглядел внушительно лишь на первый взгляд. Эддард заметил, как бегает его взгляд, как пальцы в латной перчатке нервно поглаживают навершие меча.

— Лорд Старк, — голос Транта звучал громко, но в нем не хватало железа. Он говорил так, словно заучил урок, но боялся учителя. — Её Величество королева Серсея требует выдать ей преступника из числа ваших людей. Немедленно.

Эддард не встал. Он медленно отпил из кубка разбавленного вина, чувствуя на языке кислинку, и посмотрел на Транта так, как смотрел на провинившихся конюхов в Винтерфелле.

— Я Десница Короля, сир Мерин, — голос Неда был тихим, но в наступившей тишине его услышал каждый. — Пока Роберт на охоте, мой голос — это его голос. А король не приказывал мне выдавать моих людей женщине, пусть даже она и королева.

Трант дернулся, словно от пощечины. Он открыл рот, чтобы возразить, но встретился взглядом со льдом в серых глазах Старка. За спиной Неда Джори Кассель многозначительно положил руку на рукоять меча.

— Уходите, — бросил Эддард, теряя интерес. — И заберите своих красных паяцев, пока они не напугали лошадей.

Из-за спин гвардейцев донесся тихий, лающий смешок Цареубийцы.

Второй визит состоялся, когда сумерки сгустились, и лагерь погрузился в сизую дымку. На этот раз Трант привел лишь дюжину людей. Алые плащи уже не сияли, а казались черными в наступающей тьме. Решимости в голосе рыцаря поубавилось. Он снова требовал выдать Уиллиса, ссылаясь на законы и волю богов, но теперь это звучало как жалобное блеяние.

Эддард даже не удостоил его ответом. Он просто указал рукой на дорогу, ведущую прочь от шатра. Жест был коротким и властным. Трант, скрипнув зубами, развернулся, и его люди, глухо ворча, побрели назад, к богатым шатрам королевской свиты, откуда доносился запах жареного кабана и сладкого вина.

Полночь принесла с собой холод и сырость, пробирающую до костей. Костры догорали, превращаясь в груды тлеющих углей.

Трант вернулся один.

Без свиты, без блеска, без требований. Он выглядел усталым человеком, зажатым между молотом своего долга и наковальней чужой воли. Он подошел к костру, у которого грелся Эддард, и свет пламени выхватил глубокие тени под его глазами.

— Милорд Десница, — начал он, и тон его изменился. Теперь это была просьба. Торг. — Послушайте... Королева в ярости. Просто отдайте его под стражу. Пусть посидит в клетке, под охраной. Всего лишь до приезда короля.

Мерин развел руками, изображая миролюбие: — Как Его Величество вернется, он рассудит, как вы и сказали. Никто не тронет парня. Просто... формальность.

Эддард медленно поднял голову. В отблесках костра его лицо казалось высеченным из камня. Он не сказал ни слова. Лишь выгнул одну бровь — жест, который в Винтерфелле знали все, от мейстера до псаря. Это было не просто «нет». Это было безмолвное презрение к самой попытке такой сделки.

Трант постоял еще мгновение, переминаясь с ноги на ногу. Тишина давила на уши сильнее, чем крик. Наконец, рыцарь тяжело, со свистом выдохнул, махнул рукой и, ссутулившись, растворился в темноте, направляясь в сторону королевского павильона.

Лагерь затих. Осталось только ожидание.

***

Сир Мерин Трант

Сир Мерин шел прочь от костра Старка, чувствуя, как холодный ночной воздух лижет вспотевшую шею под горжетом. Доспехи, которые обычно придавали ему вес и значимость, сейчас казались тяжелой, бесполезной обузой.

Десница лишь выгнул бровь. Один этот жест — спокойный, презрительный, как у волка, глядящего на лающую дворнягу, — заставил Транта почувствовать себя идиотом. Он опустил взгляд, признавая поражение, и отступил.

Потому что ситуация и впрямь была идиотской. Хуже — она была гнилой.

Его сапоги чавкали по раскисшей от вечерней росы траве, а в голове все еще звучал визгливый голос принца. Трант поморщился. Приказывать Деснице выдать человека за то, что тот защищался от пьяных ланнистерских солдат? Безумие. Особенно когда эти солдаты напали на детей Старка по приказу самого Джоффри.

Мерин помнил сегодняшний день слишком отчетливо.

Это случилось в шатре королевы. Там пахло миррийскими кружевами, воском и сладким, приторным ароматом цветов, который Серсея любила распылять, чтобы заглушить вонь походного лагеря. Королева беседовала с братом, когда полог шатра распахнулся, и внутрь влетел принц.

Не вошел — именно влетел. Бледный, с трясущимися губами, Джоффри выглядел как побитый щенок. Глаза его шарили по сторонам, полные животного ужаса.

— Мама! — взвизгнул он, бросаясь к Серсее. — Они хотели убить меня! Тот великан! Тот самый, что побил дядю!

В шатре повисла тишина. Придворные дамы, служанки, оруженосцы и прочие прихлебатели, что вечно вертятся вокруг Ланнистеров, замерли. Десятки ушей навострились.

Джоффри, давясь слюной и не замечая лишних глаз, продолжал верещать: — Я приказал им принести мне его голову! А он... он убил их! Всех!

Серсея застыла с кубком в руке. Ее лицо, секунду назад расслабленное, окаменело. Она попыталась шикнуть на сына, но тот был в истерике и не слышал. Он вываливал всё: и про приказ, и про «голову», и про то, как он испугался.

Королева медленно повернула голову. У входа, загораживая свет своей огромной тушей, стоял Сандор Клиган. Пес, как всегда, выглядел так, будто его только что вытащили из канавы: побитые доспехи, грязный плащ и выражение скучающего отвращения на обожженном лице.

— Это правда? — голос Серсеи был холоден, как зимний ветер, но в нем звенела сталь.

Клиган пожал плечами. Лязгнули сочленения наплечников. Ему было плевать. Плевать на королеву, на принца, на всех этих разряженных лордов.

— Наследник гулял со старшей дочерью Десницы, — прохрипел Пес. Его голос напоминал скрежет пилы по камню. — Наткнулись на северян. Там были волчьи щенки, их няньки и тот верзила, что на днях навалял сиру Джейме.

Джейме Ланнистер, стоявший у стола с вином, хмыкнул. Он даже не обиделся на слово «навалял». Напротив, в его зеленых глазах заплясали веселые искры. Казалось, Цареубийцу забавляет, что его имя полощут при слугах. Никто не сделал Псу замечания. Все сделали вид, что оглохли.

— Гвардейцы были пьяны, — продолжал Клиган, глядя куда-то поверх головы королевы. — Начали задирать северян. Принц и я подошли, когда драка уже завязалась. Наши получали по шее.

Серсея сжала кубок так, что побелели костяшки. Ей бы заткнуть Пса, выгнать лишних, но гнев застилал ей глаза. Она хотела знать, кто посмел угрожать ее львенку.

— А потом?

— Потом один молокосос, оруженосец их, выхватил нож и испортил будущему покойнику рожу, — равнодушно бросил Сандор. — Принц тогда и крикнул, чтобы ему принесли башку верзилы. Сказал, хочет исполнить ваше желание, Ваше Величество.

В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит фитиль в свече. Джоффри шмыгнул носом.

— Я тоже получил приказ, — Пес сплюнул бы на ковер, если бы не был в королевском шатре, хотя вид у него был именно такой. — Но решил не лезть, пока идиоты справляются. Или если принцу будет грозить реальная опасность. Гвардейцы повыхватывали мечи и скопом полезли на увальня.

— И? — подался вперед Джейме, явно заинтересованный деталями боя больше, чем политикой.

— Увалень их убил, — просто сказал Клиган. — Щитом и кулаками. Быстро. А я пошел следом за принцем, потому что тот дал деру. Мы вернулись в лагерь.

Когда скрежет голоса Клигана затих, в шатре повисла тягучая, липкая тишина. Придворные замерли, боясь даже шелестеть шелками. Все ждали продолжения — подробностей кровавой расправы, героического спасения принца, хоть чего-то, что укладывалось бы в привычные баллады.

Но Пес молчал. Он стоял, сутулясь под весом доспехов, и смотрел поверх голов присутствующих, словно дальняя часть шатра интереснее, чем вся королевская семья вместе взятая.

У Серсеи на виске забилась жилка.

— И это всё? — ее голос дрогнул от сдерживаемой ярости. — Не верю! Говори дальше пёс! Расскажи мне о том моменте, когда этот... этот северный ублюдок пытался убить моего сына!

Клиган поднял тяжелый взгляд. Его изуродованное лицо не выражало ничего, кроме скуки.

— Это всё, — буркнул он. — Принца не пытались убить.

Эти слова упали в тишину, как камень в болото.

Джоффри, до этого момента лишь всхлипывавший, вдруг взвился. Его лицо пошло красными пятнами, с губ полетела слюна: — Ты лжешь! Лжешь! — он тыкал пальцем в сторону Пса, и рука его тряслась. — Он метнул в меня копье! Огромное копье! Он целился мне в сердце, я видел!

Серсея хищно подалась вперед, вцепившись в подлокотники кресла. — Говори, Клиган! — прошипела она. — Как он бросил копье в моего сына?

Сандор издал звук, похожий на стон умирающего медведя — тяжелый, усталый выдох.

— Копье метнули не в принца, — медленно, словно объясняя идиоту, произнес он. — А в одного из гвардейцев, который пытался сбежать. Северянин добил труса.

— Он целился в меня! — заорал Джоффри, топая ногой.

— Вы стояли гораздо дальше, — скупо проговорил Пес. — Северянин бы не промазал с такого расстояния. Если бы он хотел попасть в вас, мы бы сейчас не разговаривали.

Снова повисла пауза. Слова телохранителя были слишком тяжелыми, слишком правдивыми, и никто из придворных не решился их заметить. Все старательно отводили взгляды, рассматривая узоры на коврах. Сказать, что принц лжет — измена. Согласиться с принцем — выставить себя идиотом перед Клиганом.

— Это не то, что видел я! — взвизгнул Джоффри, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Как скажете принц, — пророкотал Сандор, даже не глядя на наследника.

Трант видел, как меняется лицо королевы. Сначала недоумение, потом гнев, а затем — холодный расчет. Она поняла. Серсея была кем угодно, но не дурой. Она осознала, что каждое новое слово Пса закапывает Джоффри всё глубже, выставляя его трусом, а её гвардейцев — бесполезным мясом. Правда была ей не нужна. Правда была неудобна, как камень в сапоге.

Ей нужна была голова.

Ее лицо исказила гримаса, будто у нее внезапно скрутило живот. Желание наказать обидчика, смешать его с грязью, пересилило здравый смысл.

— Хватит! — рявкнула она, обрывая готовый начаться новый виток споров. — Мне плевать, куда он там целился. Он убил моих людей и угрожал принцу. Этого достаточно.

Она резко повернула голову, и ее зеленые глаза, полные холодного огня, впились в Мерина Транта.

— Сир Мерин, — ее голос стал тихим и опасным. — Приведите мне этого конюха. Этого... Уиллиса. Живым или мертвым, мне все равно. Но я хочу видеть его здесь. Сейчас же.

Трант сглотнул, чувствуя, как ловушка захлопнулась. Ему предстояло идти к Деснице и требовать выдачи человека, который, по сути, не был виновен. Но спорить с королевой, когда у нее такой взгляд, было опаснее, чем дразнить лютоволка.

Белый плащ дает ложное чувство неуязвимости. В Королевской Гавани одного его вида хватало, чтобы чернь разбегалась, как тараканы от факела, а мелкие лордики начинали лебезить. Сир Мерин расправил плечи, ощущая привычную тяжесть эмалированной чешуи. Он — Рыцарь Королевской Гвардии, и его слово здесь закон.

Он небрежно махнул рукой Вилару, капитану гвардии Ланнистеров. — Собери людей. Мы идем за преступником.

Красные плащи, гремя сталью и перебрасываясь сальными шутками, высыпали из шатров. Раздухаренная толпа — два десятка луженых глоток и острых мечей — двинулась к лагерю северян. Трант шел во главе, уже представляя, как они вламываются в палатки, переворачивают столы и волокут упирающегося гиганта за ноги.

Но реальность ударила в лицо холодным ветром и запахом немытых тел.

У входа в лагерь их ждали. Северяне не разбежались. Они стояли стеной — угрюмые, бородатые мужики в кольчугах и вареной коже. Копья были опущены, руки лежали на топорах. В их глазах не было страха перед столичным блеском, только глухое раздражение, какое бывает у человека, которого отвлекли от еды назойливые мухи.

— Дорогу именем Королевы! — рявкнул Трант, положив ладонь на эфес.

— Иди в Пекло, южанин, — сплюнул под ноги коренастый северянин с гербом Карстарков на груди. — Здесь нет власти твоей суки.

Воздух моментально наэлектризовался. Ланнистеры схватились за клинки, северяне сомкнули ряды. Крики, взаимные оскорбления, звон металла, покидающего ножны. Трант уже открыл рот, чтобы отдать приказ прорываться силой, когда толпа северян вдруг расступилась.

Эддард Старк не должен был быть здесь. Гонец с охоты еще не вернулся, короля не ждали еще пару часов. Но Хранитель Севера появился словно из-под земли — верхом на забрызганном грязью коне, с еще не остывшим после охоты лицом.

Он не кричал. Он просто посмотрел на Транта сверху вниз своими серыми, как зимнее небо, глазами. В этом взгляде было столько ледяного презрения, что Мерин почувствовал себя нашкодившим пажом, а не рыцарем.

— Убирайтесь, — голос Старка хлестнул, как кнут. — И Серсее, что она лишь супруга короля, а не правительница государства.

Трант хотел возразить, сослаться на полномочия, но гвардейцы Ланнистеров уже начали пятиться под тяжелым взглядом Десницы. Пришлось отступать, глотая унижение вместе с дорожной пылью.

Возвращаться к Серсее с пустыми руками было страшнее, чем стоять под мечами северян.

В королевском шатре пахло напряжением. Тяжелый дух крепленого вина перебивал даже благовония. Королева сидела на своем кресле — она теребила прядь своих волос, ноздри ее раздувались как у львицы. Ее золотые волосы растрепались, а щеки пылали нездоровым румянцем.

— Он отказал? — ее голос сорвался на визг. — Этот дикарь посмел отказать мне?!

Трант лишь склонил голову, стараясь стать меньше ростом. — Он сказал... он Десница, Ваше Величество. И пока короля нет...

Дзинь!

Тяжелый золотой кубок пролетел в дюйме от уха Транта и с глухим стуком врезался в грудь молодого виночерпия. Мальчишка охнул, вино алым пятном расплылось по его дублету, но он не посмел даже пошевелиться.

— Да как он смеет! — шипела Серсея, ее пальцы скрючились, словно она хотела лично выцарапать кому-то глаза. — Не успел стать подтиральщиком задницы моего муженька, как имеет наглость диктовать свои порядки на моем дворе! Я королева! Я!

— Он Десница, сестра, — лениво заметил Джейме. Он стоял у центрального столба, скрестив руки на груди, и наблюдал за истерикой сестры с выражением скучающего интереса. — Формально, его слово выше твоего, пока Роберт гоняет кабанов.

Серсея резко развернулась к брату. Ее грудь тяжело вздымалась. — Мне плевать! Плевать на законы, плевать на бумажки! Хоть сам Отец во плоти спустится с небес и встанет рядом с ним! — Она топнула ногой, едва не потеряв равновесие. Вина в ней было больше, чем крови.

Ее горящий, безумный взгляд снова нашел Транта. — Ты! — она ткнула в него пальцем. — Ты рыцарь или трусливая баба? Иди назад! Возьми больше людей! Убей их всех, если придется, но не возвращайся без головы этого верзилы!

Сир Мерин колебался лишь секунду. Спорить с пьяной Серсеей Ланнистер было верным способом закончить свою карьеру — или жизнь — в подземельях Утеса Кастерли.

— Как прикажете, Ваше Величество, — глухо отозвался он.

Он вышел в ночную прохладу, чувствуя, как липкий пот течет по спине. Ему снова предстояло идти туда, где его уже один раз послали. Но выбора не было. Он собрал остатки своей гордости и снова махнул гвардейцам в красном.

— Еще раз, — буркнул он капитану. — И в этот раз держите мечи наготове.

Конец POV Мерин Трант.

Король вернулся, когда солнце уже перевалило за зенит.

Лагерь наполнился шумом: ржанием уставших коней, лаем гончих и грубыми криками загонщиков. Но Серсея Ланнистер этого не слышала.

Пробуждение было мучительным. Голова королевы налилась свинцом, а во рту стоял кислый привкус вчерашнего дорнийского красного. Гнев, который вчера бурлил в ней раскаленной лавой, за ночь остыл, оставив после себя лишь глухое раздражение и сухость в горле. Она проспала слишком долго. Солнце, пробивающееся сквозь щели полога, безжалостно резало глаза.

Служанки суетились вокруг неё испуганными мышками, подавая воду и легкие закуски. Королева едва притронулась к еде — кусок хлеба и сыра, чтобы унять тошноту. Память услужливо подбросила события вчерашнего вечера: дерзость Старка, трусость Транта, унижение. Ярость снова шевельнулась в груди, но теперь она была холодной и расчетливой.

— Транта ко мне, — бросила она, когда служанка затягивала шнуровку на платье. — И пусть капитан гвардии готовит людей.

— Ваше Величество... — пискнула девица. — Король... Его Величество уже вернулся. Он требует вас к себе.

Серсея замерла. Роберт здесь.

Что ж, тем лучше.

Она вышла из шатра, щурясь от яркого света. У входа её ждал Джейме. Брат выглядел свежим, словно и не пил вчера вместе с ней, но в уголках его губ таилась тень беспокойства.

— Он не в духе, сестра, — тихо предупредил он, подавая ей руку.

— Когда он был в духе без вина и шлюх? — отмахнулась Серсея.

Она шла к королевскому павильону, расправив плечи. В голове уже складывалась картина триумфа. Она — мать, защищающая свое дитя. Старк — узурпатор, чьи дикарь чуть не убил наследного принца. Роберт пошумит, но в итоге сделает то, что проще — отдаст ей голову конюха, лишь бы она замолчала и не портила ему настроение. Она уже чувствовала этот сладкий вкус победы, представляла, как голова того огромного урода катится по грязи.

У входа в королевский шатер стояли Меррин Трант. Он отступил молча, и Джейме откинул тяжелый полог, пропуская сестру вперед.

Внутри пахло жареным мясом, перегаром и тяжелым мужским потом. Воздух был спертым и горячим.

Глаза привыкли к полумраку, и Серсея застыла.

Роберт сидел во главе стола, массивный, как гора. Его лицо было багровым — не от вина, а от крови, прилившей к коже. В руке он сжимал ножку фазана, с которой капал жир, но не ел. Он смотрел на вход.

Справа от него, прямой и жесткий, как железное дерево, сидел Эддард Старк. Его лицо было непроницаемым, но серые глаза смотрели на королеву с тяжелым осуждением. У входа, сливаясь с тенями, замерли Клиган и Борос Блаунт.

Серсея мгновенно поняла: она опоздала. Старк успел первым. Яд его правды уже был в ушах короля.

Но отступать было не в правилах Ланнистеров. Она натянула на лицо маску оскорбленной добродетели и сделала шаг вперед.

— Любовь моя, — её голос зазвенел нежностью, в которую она сама почти поверила. — Я хотела...

— МОЛЧАТЬ!

Рев Роберта ударил по ушам, как боевой молот. С потолка посыпалась пыль. Король швырнул недоеденную ножку на блюдо с такой силой, что жир брызнул во все стороны, заляпав карту на столе.

Серсея отшатнулась. Даже Джейме за её спиной напрягся.

Роберт тяжело поднялся. Стул под ним жалобно скрипнул. Он навис над столом, опираясь на кулаки, похожие на окорока. Его голубые глаза, обычно мутные от пьянства, сейчас метали молнии.

— Ты хоть понимаешь, женщина, — прорычал он, и слюна полетела с его губ, — какую хрень натворили твои люди?! Твои карманные солдатики?!

Он перевел дыхание, и его грудь заходила ходуном под растянутым камзолом.

— Да еще и по приказу нашего недоумка-сына! — Роберт ткнул пальцем в сторону выхода, где, вероятно, прятался Джоффри. — Который решил, что натравить вооруженных гвардейцев на детей Десницы — это отличная забава!

— Не смей... — начала было королева, и в её голосе звякнул металл.

Но ярость Роберта была подобна оползню — её нельзя было остановить словами.

— ЗАТКНИСЬ!

Кулак короля, огромный и тяжелый, как кузнечный молот, с грохотом обрушился на дубовую столешницу. Удар был такой силы, что доски жалобно скрипнули, а массивная карта Вестероса подпрыгнула. Эль из опрокинутого кубка темной волной хлестнул по рукаву королевского камзола, заливая золотое шитье и капая на земляной пол.

Недоеденная фазанья ножка, выбитая из пальцев монарха, пушечным ядром свистнула в воздухе.

За левым плечом короля, в тени, дежурил щуплый оруженосец в желто-черном дублете Баратеонов. Парень, чьи глаза вечно бегали в поисках объедков, среагировал быстрее охотничьей собаки. Он ловко перехватил жирный кусок на лету и одним текучим движением сунул его за пазуху, под стеганку.

Никто, кроме сира Бороса Блаунта, этого не заметил. Старый рыцарь, стоявший у входа, лишь криво ухмыльнулся в усы, оценив сноровку голодного мальчишки.

Серсея отшатнулась, словно её ударили. Краска залила её лицо — не нежный румянец смущения, а уродливые багровые пятна бессильного бешенства. Её ноздри раздувались, втягивая спертый воздух шатра, а челюсти сжались с такой силой, что желваки под кожей побелели. Нед Старк, наблюдавший за этим, почти слышал скрежет её зубов. Но она молчала. Страх перед физической силой мужа на мгновение перевесил её гордость.

Роберт тяжело дышал. Он стряхнул капли эля с руки, не сводя налитых кровью глаз с жены.

— Я уже опросил участников этого идиотского балагана, — прорычал он. Голос его был хриплым, пропитанным вином и усталостью. — Человек Нэда и Пес рассказали одно и то же. Там и намека не было на покушение. Никто не желал смерти моему... остолопу.

Серсея выпрямилась, возвращая себе ледяное величие. — Ты поставишь слова пса и конюха выше слова своего наследника? Выше крови оленя и льва?

— Я разве позволял тебе раскрывать рот?!

Лицо Роберта потемнело, став почти фиолетовым. Жила на его шее вздулась, готовая лопнуть. — Ещё хоть слово, женщина, и я прикажу всыпать дюжину плетей своему «наследничку»! Прямо здесь, перед строем! Чтобы впредь думал головой, а не своей изнеженной задницей!

В шатре повисла мертвая тишина. Было слышно лишь тяжелое сопение короля и жужжание мухи, кружащей над лужей эля. Придворные замерли, стараясь слиться с мебелью. Высечь принца — это несмываемый позор.

Серсея стояла, глядя на мужа с ненавистью, способной сжечь города. Она выждала паузу, давая понять, что не боится. Но когда она заговорила, в её голосе звучал яд.

— Ты не посмеешь, — прошипела она, делая шаг вперед. — Мой отец...

Это была ошибка. Последняя капля.

Слово короля — не воробей. А упоминание Тайвина Ланнистера перед лицом пьяного Роберта Баратеона было равносильно поднесению факела к бочке с диким огнем.

— Сир Борос!

Рев Роберта заглушил начало тирады королевы. Когда она, опешив, умолкла, король продолжил уже тише, но в голосе его скрежетал металл: — Приведите сюда Джоффри. Если будет упираться — волоком. Мне плевать, как он будет визжать.

Блаунт коротко кивнул и, звякнув доспехами, исчез за пологом шатра.

Роберт резко повернул массивную голову влево, наткнувшись взглядом на сжавшегося оруженосца. — Ты!

Мальчишка дёрнулся, словно от хлыста. Его руки разжались сами собой, и украденная фазанья ножка выскользнула из-за пазухи. Шлепнувшись в грязь у сапога короля, она оставила на желтом дублете жирное пятно. Роберт даже не посмотрел на еду.

— Выбери любого из моих людей, — прорычал он, сверля парня налитыми кровью глазами. — Надень ему на башку колпак из мешка, ведро, да хоть ночной горшок, лишь бы лица не было видно и поставь у входа в мой шатер.

Король медленно перевел тяжелый взгляд на жену. Его губы растянулись в недоброй усмешке: — На случай, если кому-нибудь... — он выделил это слово, глядя прямо в зеленые глаза Серсеи, — ...придет в голову мысль отомстить «виновному».

В шатре повисла тишина, густая и вязкая, как патока. Супруги смотрели друг на друга, и воздух между ними, казалось, вибрировал от ненависти. Серсея стояла прямая, как струна, ее грудь вздымалась, а пальцы комкали бархат платья. Она набрала в грудь воздуха, открыла рот, чтобы выплеснут яд, скопившийся на языке, но Роберт опередил её.

Он не кричал. Он просто подался вперед, нависая над столом как скала: — Каждое твое слово, женщина, добавит очередной удар плетью по спине Джоффри. Хочешь проверить?

Серсея застыла. Слова застряли у неё в горле. Она видела в глазах мужа то, что пугало её больше всего — пьяное, упрямое безразличие к последствиям. Он сделает это. Просто чтобы доказать свою власть.

Прошло две бесконечно долгие секунды.

Королева судорожно сглотнула. Она гордо вздернула свой безупречный подбородок, хлестнула мужа взглядом напоследок и, резко развернувшись, вышла прочь. Шелест её юбок прозвучал в тишине как шипение змеи.

Как только полог за ней опустился, Эддард Старк почувствовал, как мышцы спины, сведенные напряжением, расслабляются. Он выдохнул. В шатре стало легче дышать, словно вместе с королевой ушел запах грозы и скорой крови. Остальные присутствующие тоже зашевелились, меняя позы, — буря миновала, по крайней мере, на сегодня.

Весть о том, что король в гневе, разлетелась по лагерю быстрее чумного поветрия. Перед королевским шатром уже собралась пестрая толпа: оруженосцы, конюхи, прачки и рыцари, жадные до чужого позора. Люди перешептывались, толкаясь локтями, чтобы занять место получше, но при виде гвардейцев в белых плащах благоразумно держали дистанцию.

Когда привели Джоффри, принц шел с гордо поднятой головой. На нем был бархатный камзол цвета крови с золотыми львами, а на губах играла самодовольная усмешка. Он оглядывал толпу как хозяин, выбирающий скот на убой. В его глазах читалось предвкушение: сейчас отец выйдет, похвалит его, и они вместе будут смотреть, как голова того огромного северного дурака катится в пыль.

Он остановился в дюжине шагов от входа в шатер, картинно отставив ногу.

— Отец! — звонко начал он, стараясь, чтобы его слышали все. — Я хотел бы...

— МОЛЧАТЬ!

Роберт вышел из шатра. Он не был похож на короля из песен — расстегнутый ворот, пятна вина, красное лицо. Но от него исходила такая волна ярости, что толпа синхронно сделала шаг назад.

— Взять его! — рявкнул Баратеон, ткнув пальцем в наследника. — Меррин, Борос! Держите этого недоноска!

Улыбка сползла с лица Джоффри, как масло с горячего хлеба. Он не успел даже моргнуть, как тяжелые латные перчатки гвардейцев сомкнулись на его плечах, прижимая к земле. Бархат затрещал.

— Что?! Отпустите! — взвизгнул принц, извиваясь ужом. — Я принц! Я прикажу казнить вас! Мама!!!

Он увидел её. Серсея стояла в стороне, вцепившись в руку Джейме, и что-то яростно шептала брату. Джоффри забился сильнее, его голос сорвался на плач: — Мама! Скажи им! Пусть они отпустят меня!

Серсея побелела. Её ногти впились в дорогой кожаный рукав брата, царапая выдубленную кожу.

— Сделай что-нибудь! — прошипела она, и в её голосе звенел отчаянный гнев.

Она смотрела на Джейме, ища в нем поддержку, готовность броситься с мечом на короля, но наткнулась на стену. Лицо Джейме Ланнистера было спокойным, даже скучающим. В уголках его губ таилась тень презрительной усмешки — так смотрят на лошадь, которая споткнулась на ровном месте.

— Что ты стоишь?! — она дернула его за руку, пытаясь сдвинуть с места, заставить вмешаться.

Джейме даже не пошатнулся. Он мягко, но непреклонно накрыл её пальцы своей ладонью и отцепил их от своего рукава.

— Хватит, милая сестра, — его голос был тихим, ласковым и холодным, как сталь кинжала. — Ничего с Джоффри не случится. Это всего лишь порка, а не плаха.

Он перевел взгляд на племянника, который уже просто выл, вися в руках гвардейцев.

— Мальчишка совершил глупость, и люди погибли, — равнодушно продолжил Джейме. — Если бы наш отец наказывал меня за подобное, я бы мечтал оказаться на месте Джоффри. Роберт добр. Будем надеяться, что боль вобьет в его пустую голову хоть толику благоразумия.

Серсея застыла. Она медленно, рывками, словно ржавый механизм, повернула голову обратно к сыну. Глаза её расширились, в них плескался ужас пополам с неверием. Предательство. Её собственный брат, её половина, стоял и смотрел, как собираются бить её золотоволосого львенка. И он одобрял это.

Гвардейцы не церемонились. Дорогой дублет из красной парчи, расшитый золотыми львами — символ гордости Ланнистеров, — трещал по швам, когда его сдирали с плеч наследника. Джоффри брыкался, шипел и пытался кусаться, но стальные перчатки держали крепко. Через мгновение он остался в одной тонкой шелковой сорочке, которая сейчас казалась жалкой защитой против гнева короля.

Его швырнули на принесенный табурет. Сир Меррин и сир Борос перехватили руки и ноги принца, растянув его, словно тушу на разделочном столе. Джоффри оказался распят животом вниз, его зад был выставлен напоказ толпе, которая затаила дыхание.

В круг вышел палач — коренастый латник в цветах Баратеонов. На его голову натянули грубый холщовый мешок из-под зерна с криво прорезанными дырами для глаз. В руке он сжимал плетеный хлыст-семихвостку, каким обычно вразумляли пьяных солдат или проворовавшихся конюхов.

Роберт нахмурился, глядя на оружие.

— Нет, — буркнул он, качая головой. — Рассеченную спину сына моя дражайшая супруга мне не простит. Крови и так пролито достаточно.

Он отвесил шутовской, издевательский поклон в сторону побледневшей Серсеи и рявкнул палачу: — Возьми ремень. Кожаный, солдатский. И выбери тот, что потолще. Опухшей задницы и синей спины ему на этот раз хватит.

Человек в маске поспешно скрылся за спинами зрителей и через мгновение вернулся с широким портупейным ремнем, на конце которого звякнула тяжелая медная пряжка.

Джоффри, воспользовавшись заминкой, поднял мокрое от слез и соплей лицо. Его губы дрожали. — Отец, прошу! — заскулил он, и в этом звуке не было ничего королевского. — Я не сделал ничего плохого! Это они...

Эти слова сработали как искра в бочке с порохом. Брови Роберта сошлись на переносице, превращая его лицо в маску грозового бога.

— Ничего плохого?! — рев короля заставил вздрогнуть даже лошадей в коновязи. — По твоей глупости и спеси сегодня погибли шестеро человек! Шестеро моих подданных!

Роберт шагнул к сыну, нависая над ним скалой. — Еще раз скажешь, что ты не виноват, и я велю взять настоящую плеть! Я буду сечь тебя сам, пока кожа на твоей спине не лопнет и мясо не отделится от костей! Ты меня понял?!

Джоффри сжался в комок, втянув голову в плечи. Он понял. Впервые в жизни он ощутил запах настоящей, неотвратимой угрозы, исходящей от отца.

Роберт резко махнул рукой.

Человек с мешком на голове размахнулся. Широкий ремень со свистом рассек воздух.

ШЛЕП!

Звук был глухим, плотным и влажным — кожа ударила по живому телу.

Толпа ахнула. Джоффри не вскрикнул — он взвизгнул, как поросенок, которого тащат на убой. Тонкая рубашка не спасала; удар был поставлен рукой воина.

ШЛЕП!

— А-а-а! Мама!!!

Серсея дернулась, словно удар пришелся по ней. Её пальцы, вцепившиеся в предплечье Джейме, сжались в судороге. Ногти прорвали дорогую кожу камзола и вонзились в плоть брата, но Цареубийца даже не моргнул. Он стоял неподвижно, лишь желваки играли на скулах. Костяшки пальцев королевы побелели, став похожими на голый череп.

ШЛЕП!

Визг принца перешел в непрерывный, захлебывающийся вой. Он извивался под руками гвардейцев, но те держали его с каменными лицами.

Где-то на десятом ударе Эддард Старк почувствовал на себе взгляд. Тяжелый, жгучий, полный концентрированной ненависти. Он скосил глаза. Серсея Ланнистер смотрела не на сына, не на мужа. Она смотрела на него. В её зеленых глазах Старк прочел смертный приговор. Она винила его. Не Джоффри, не пьяных солдат, не свой метод воспитания. Его.

Нед медленно выпрямился. Он расправил плечи и, положив руку на навершие Льда, повернул голову, встречая её взгляд прямо. В его серых глазах был лишь холод Северных пустошей. Ему не в чем было себя винить. Опустить глаза сейчас значило бы признать вину, которой не было.

Над лагерем, заглушая шум ветра и гомон толпы, продолжали разноситься жалкие вопли наследника Железного Трона.

Глава 10.1

POV Джоффри

Колесо телеги наехало на очередной проклятый камень, и мир Джоффри взорвался вспышкой боли.

— Осторожнее, вы, безмозглые скоты! — взвизгнул он в подушку, но голос сорвался на жалкий, унизительный хрип.

Он лежал на животе, утопая в горе пуховых одеял, расшитых золотыми оленями и львами. Слой соломы под ними должен был смягчать тряску, но Джоффри казалось, что его везут по битому стеклу. Его спина... Он старался не думать о ней, но она напоминала о себе каждым ударом сердца, каждым скрипом оси. Она горела. Она пульсировала, словно с него содрали кожу.

Ткань рубашки прилипала к телу. Каждое утро приходил походный мейстер — старик с холодными, липкими руками, от которого пахло кислым вином и камфорой. Он безжалостно отдирал присохшие бинты, промывал вспухшие, багрово-синие рубцы жгучим раствором уксуса и трав, а затем накладывал вонючую мазь из гусиного жира и толченого горчичного семени, чтобы «вытянуть жар». Джоффри ненавидел эти прикосновения. Ему казалось, что старик специально давит сильнее, чем нужно, наслаждаясь мучениями своего принца.

Джоффри зажмурился, и горячая слеза злости скатилась по щеке, впитываясь в бархат подушки.

Это было несправедливо. Чудовищно несправедливо! Он — Принц! Наследник! Будущий Король! А его везут в крытой повозке, как мешок с гнилой репой, спрятав от глаз простолюдинов, чтобы чернь не видела его позора.

Перед закрытыми веками снова и снова прокручивалась эта сцена. Он не мог ее прогнать.

Толпа. Грязная, вонючая толпа перед королевским шатром. Он видел их лица. Они не отводили глаз, как должны были, склонившись в поклоне. Нет. Они смотрели. Конюхи, прачки, оруженосцы... Джоффри был уверен, что видел ухмылки. Они наслаждались. Они радовались тому, что королевскую кровь унижают, как простого воришку.

В памяти всплыло лицо отца. Красное, перекошенное от ярости. «По твоей глупости погибли люди!» Плевать на людей! Это были всего лишь слуги! Отец предал его. Он позволил этому случиться. Он приказал это сделать. Джоффри ненавидел его в этот момент сильнее, чем кого-либо в жизни. Король должен защищать своего наследника, а не отдавать его на растерзание.

А другие?

Он вспомнил Эддарда Старка. Лорд Севера стоял там, холодный и непроницаемый, как ледяная статуя на могиле. Он не смеялся, нет. Это было бы честнее. Он смотрел с осуждением. С тем самым высокомерным, волчьим осуждением, будто Джоффри был нашкодившим щенком, не достойным своего титула. «Это ты виноват», — говорил этот серый взгляд. «Ты слаб».

Джейме. Его дядя, герой турниров, Золотой Лев. Он стоял рядом с матерью. Он должен был выхватить меч! Он должен был зарубить палача еще до первого удара! Но он просто стоял. И в уголках его губ... Джоффри готов был поклясться, что видел там тень презрения. Джейме, который сам проиграл дуэль конюху! Джейме, которого избили, как мальчишку, и сломали о его же доспех! Какое право он имел смотреть на Джоффри свысока?!

И этот... великан. Уиллис. Ходор. Чудовище. Он стоял в толпе, возвышаясь над всеми, с этим своим тупым, пустым выражением лица. Но Джоффри знал: внутри этой мясной туши сидит демон. Он видел, как этот демон смотрел на него у реки, когда гвардейцы падали один за другим. В тот день у шатра великан смотрел на порку, и Джоффри казалось, что он слышит в своей голове его гортанный, издевательский смех: «Ходор... Ходор... Слабый принц... Визжащий принц...»

— Я убью их всех, — прошептал Джоффри в подушку, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Когда я стану королем... я вырву им языки. Я сдеру с них кожу.

И, конечно, Робб Старк.

Ярость вспыхнула в нем с новой силой, на мгновение заглушая ноющую боль в спине. Все началось с него. С этого проклятого, занесенного снегом Винтерфелла.

Он вспомнил тот день на тренировочном дворе. Этот старый дурак, мастер над оружием, посмел велеть Ему! Принцу! Выйти в тренировочный круг со своим будущим вассалом, как равному.

— Ваше Высочество, прошу взять тренировочный меч, — прошамкал старик.

Не пристало наследнику трона заниматься детскими играми. Джоффри так и заявил, громко, чтобы слышали все: — Я не буду марать руки деревяшками или тупым железом. Я тренируюсь только с живой сталью. А если Старк боится порезаться, пусть идет к бабам вышивать.

Старик хотел возразить, но Робб Старк шагнул вперед. В его глазах было то же невыносимое спокойствие, что и у его отца. — Я принимаю условия, — сказал он. — Я возьму затупленный меч, а принц пусть берет свой.

Напыщенный деревенщина! Он хотел показать свое благородство? Свою храбрость? Джоффри выхватил свой клинок, сияющий, острый, прекрасный «Львиный Зуб». А Старк вышел с тупым куском черного железа.

И начал играть с ним.

Джоффри скрипнул зубами, вспоминая этот позор. Старк не дрался всерьез. Он танцевал. Он отбивал яростные, смертоносные выпады Джоффри лениво, словно отмахивался от назойливой мухи. Джоффри видел, как зрители переглядывались. Слышал их сдавленные смешки. Ярость застилала глаза. Он хотел не победить — он хотел пустить кровь, стереть эту ухмылку с лица Старка.

Он вложил всю силу в рубящий удар, метя в голову, но Старк увернулся. А потом этот подлый, грязный трюк... Подсечка! Деревенская уловка для кабацкой драки, а не для рыцарского поединка!

Джоффри рухнул лицом вперед. Прямо на гарду собственного меча. Железо ударило в лицо. Он до сих пор мог нащупать языком острый, сколотый край зуба. И вкус крови во рту... вкус поражения.

Тогда, лежа в грязи, сплевывая красное, он слышал смех. Смех своего брата Томмена. Смех недомерка Брана. Гулкий хохот этого урода Ходора. В тот миг Джоффри понял: Старки — враги. Все они. Они считают себя лучше него. Они смеются над ним.

Но теперь он перестал плакать. Губы Джоффри медленно растянулись в болезненную, но торжествующую улыбку. Боль в спине стала казаться сладкой, справедливой платой за то, что он сделал.

Никто не знал. Даже мать. Хотя... разве не она говорила ему в тот вечер унижения в крепости северян, когда меняла обихаживала его разбитый рот: «Запомни, Джоффри. Тот, кто не из нашей семьи — наш враг». Можно сказать, он получил ее благословение.

В суматохе отъезда, пока слуги бегали, собирая шатры и сундуки, он нашел его. Того грязного, вонючего бродягу из обоза, который вечно ошивался у походной кухни берясь за самую грязную работу за еду. У него не было то ли языка то ли слуха, но были жадные, пустые глаза. Джоффри отвел его в тень за конюшней. Он показал ему мешок — тяжелый, звенящий золотом. А потом дал ему подарок.

Кинжал. Тот самый, что он позаимствовал в вещах отца, пока Король храпел в пьяном угаре. Рукоять из черной драконьей кости, лезвие из валирийской стали — волнистое, острое, как бритва. Достойное оружие для королевской мести. Отец даже не заметит пропажи среди сотен своих ножей.

Бродяга был туп, но язык жестов понимал.

Джоффри с наслаждением вспомнил, как он объяснял задачу. Он показал на герб Старков на воротах — серый лютоволк. Потом на себя — жест короны над головой. Потом указал на Робба, который был на тренировочном поле. И провел пальцем по горлу. Резко. Жестоко.

Бродяга кивнул, спрятал кинжал в лохмотья и скрылся в тенях, как крыса. Он остался там, в Винтерфелле, когда кортеж уехал.

— Смейся теперь, Старк, — прошептал Джоффри, и его глаза лихорадочно заблестели в полумраке повозки.

Сейчас, пока эта телега трясется на юг, Робб Старк, должно быть, уже мертв. Валирийская сталь режет глубоко. Может, он захлебнулся собственной кровью во сне? А может, бродяга добрался до Рикона и его бешеной псины? В любом случае, Старки получат свою долю горя. Первую долю, но не последнюю.

Они думали, что унизили льва, но лев выпустил когти, когда они отвернулись.

Джоффри хихикнул, и этот звук перешел в болезненный стон, когда повозка снова дернулась на ухабе. Но внутри ему было тепло. Пусть болит спина. Пусть ноют синяки. Пусть они думают, что победили. Скоро вороны принесут вести с Севера, и тогда Джоффри будет смеяться последним.

POV Тирион Ланистер

Шла третья неделя их унылого путешествия на юг, и Тирион Ланнистер готов был отдать половину золота Утеса Кастерли за мягкую перину и кувшин вина, которое не отдавало бы уксусом. Но Север, этот огромный, пустой и холодный край, был скуп на удовольствия. Здесь не было придорожных борделей с пышногрудыми девками, готовыми согреть карлика, не было таверн с жареными каплунами. Только бесконечная дорога, ветер и деревья, которым, казалось, нет конца.

Они разбили лагерь в тени руин, которые северяне с гордостью именовали крепостью. Ров Кейлин.

Тирион сидел у костра, кутаясь в подбитый мехом плащ, и с сомнением разглядывал содержимое своей кружки. За его спиной, словно гнилые зубы великана, торчали из болота остатки древней твердыни. Когда-то здесь было двадцать башен, но время и болота поглотили их, оставив лишь три жалких огрызка, которые местные называли Пьяной, Детской и Привратной. Они выглядели так, будто сама земля пыталась утянуть их в свое чрево: стены покрыты зеленым мхом, камни сочились влагой, а вокруг расстилалась черная, чавкающая топь.

— Милорд, — голос Джика вырвал его из раздумий. Слуга протянул ему миску с чем-то серым и горячим. — Похлебка. С солониной.

— С солониной, — эхом отозвался Тирион, с тоской глядя на варево. — Какое разнообразие. Вчера была солонина с похлебкой, сегодня похлебка с солониной. Ты балуешь меня, Джик.

Моррек, второй слуга, возился с палаткой, проклиная комаров, которые здесь, на Перешейке, были почти размером с воробьев и злее, чем дорнийские гадюки.

Тирион отхлебнул варево, поморщился и потянулся к книге, которую стащил из библиотеки Винтерфелла. «Жизнеописания Четырех Королей». Скучное чтиво, но лучше, чем слушать нытье слуг или кваканье лягушек в болоте.

Однако буквы прыгали перед глазами. Мысли Тириона снова и снова возвращались назад, в Винтерфелл.

Поездка на Стену оказалась поучительной. Он помочился с края мира, увидел белое безмолвие и поговорил с людьми, чья жизнь была бесконечной борьбой с холодом. Но Винтерфелл... Винтерфелл оставил странное послевкусие. Старки были холодны, как их земли, но в них была сталь.

А вот его собственная кровь...

Тирион с отвращением вспомнил племянника. Джоффри. Златовласый принц, будущий король, который вел себя как капризная шлюха, которой недоплатили. Позор на тренировочном дворе, когда Робб Старк опрокинул его в грязь, был лишь вершиной айсберга.

В памяти всплыл другой эпизод, мелкий и гадкий, как сам Джоффри.

Это было незадолго до отъезда короля. Тирион, хромая через внутренний двор в поисках служанки, заметил своего племянника в тени у псарни. Джоффри был не один. Рядом с ним, кутаясь в грязные тряпки, стоял какой-то оборванец. Как озже оказалось - глухонемой поденьщик из обоза которому поручали самые сложные и грязнае работы, если Тирион не ошибался.

— И зачем наследному принцу общество бродяг? — спросил тогда Тирион, подходя ближе.

Джоффри дернулся, как пойманный за руку воришка. Его лицо пошло красными пятнами. — Не твое дело, дядя! — визгнул он. — Я... я просто давал ему милостыню! Я добр к убогим, не то что ты!

Тирион тогда лишь хмыкнул. Доброта Джоффри была так же вероятна, как трезвость короля Роберта. Он заметил, как оборванец прячет что-то под лохмотьями, но не стал настаивать. Джоффри сбежал, бросив на дядю злобный взгляд.

И именно в этот момент, когда Тирион смотрел вслед убегающему принцу, а бродяга растворялся в тени, мимо прошел Робб Старк. Молодой волк шел с тренировки, меч висел у него на поясе. Он бросил на Тириона короткий, холодный взгляд, задержался на секунду на месте, где только что стоял бродяга, и прошел дальше, не сказав ни слова.

— Надеюсь, этот маленький идиот не задумал подложить дохлую кошку в постель кому-то из Старков, — пробормотал Тирион в костер, делая глоток вина, чтобы смыть вкус солонины. — Или нагадить в котел на кухне Винтерфелла. С него станется.

Тирион тогда решил, что это просто очередная мелкая, гнусная проказа. Джоффри любил мучить животных и людей, которые не могли дать сдачи. Бродяга, скорее всего, должен был стать инструментом для какой-нибудь пакости. Тирион надеялся, что Робб Старк не решит, будто карлик имеет к этому отношение. Впрочем, какая разница? Старкам не нужен повод, чтобы не любить Ланнистеров.

Но что-то в том немом оборванце беспокоило его. Взгляд. Слишком осмысленный для деревенского дурачка.

— Милорд, — Моррек наконец справился с палаткой. — Постель готова.

— Слава богам, — проворчал Тирион, поднимаясь на затекшие ноги. — Завтра нам предстоит начать преодолевать это проклятое болото. Молитесь, чтобы нас не сожрали львоящеры.

Следующий день стал испытанием для их нервов и желудков.

Королевский тракт здесь превращался в узкую, насыпную гать — единственную полоску твердой земли посреди бесконечного кошмара. Слева и справа тянулась трясина. Черная вода стояла неподвижно, покрытая ряской и гнилью. Воздух был тяжелым, влажным, пахнущим тиной и разложением.

— Не сходите с насыпи! — крикнул Тирион своим слугам, которые с ужасом косились по сторонам. — Один шаг — и вы утонете быстрее, чем успеете позвать мамочку.

Болота Перешейка были легендарным местом, где армии южан гибли тысячами, даже не увидев врага. Тирион понимал почему. Здесь сама земля была врагом. Он видел «зеленые лужайки» — яркие, манящие пятна травы, под которыми скрывались бездонные топи-плывуны. Видел странные пузыри, поднимающиеся на поверхность черной воды, словно болото дышало.

А потом они увидели львоящера.

Тварь лежала на полузатопленном бревне, похожая на само это бревно, только с зубами. Огромная, покрытая чешуйчатой броней, с пастью, полной кинжалов. Джик, увидев чудовище, так дернул поводья, что его лошадь едва не соскользнула с гати в жижу.

— Спокойно! — рявкнул Тирион. — Он сыт. Наверное. Просто езжай и не смотри ему в глаза.

Они ехали весь день, окруженные туманом и страхом. Болотные жители, эти мифические лягушатники, так и не показались, но Тирион кажется чувствовал на себе их взгляды. Они были где-то там, в камышах, на своих скрытых тропах, зная, что любой чужак здесь — лишь дичь.

Но всему приходит конец.

К вечеру третьего дня воздух стал суше. Болота начали отступать, сменяясь твердой почвой и нормальными лесами. Деревья стали выше, трава — зеленее, а небо очистилось от вечной северной хмари.

Они въехали в Речные Земли.

Тирион глубоко вдохнул, и на его губах появилась предвкушающая улыбка. Север остался позади, со своим холодом, скупостью и мрачными замками. Впереди лежал Юг.

— Джик, Моррек, — весело окликнул он слуг, которые выглядели почти так, как будто вернулись с того света. — Выше нос! Мы выбрались из задницы мира.

В его голове уже рисовались картины ближайшего будущего. Гостиница на Перекрестке. Он помнил это место. Там подают сносное вино, жаркое, от которого течет сок, и, если ему повезет, там найдутся девицы, которые за звонкую монету скрасят досуг уставшего путника.

— Первая же таверна — моя, — объявил Тирион, подгоняя коня. — Я намерен напиться так, чтобы забыть, как выглядит снег, и трахнуть кого-нибудь, у кого нет бороды и запаха лошадиного навоза.

Он ехал навстречу своей судьбе с улыбкой на губах и мечтами о шлюхах.

POV Робб Старк

Тяжелый дубовый стол в солярии отца казался Роббу слишком большим. Он сидел во главе, заваленный свитками, отчетами стюардов и жалобами арендаторов, чувствуя, как груз ответственности давит на плечи тяжелее любой кольчуги. «В Винтерфелле всегда должен быть Старк», — говорил отец. Теперь этим Старком был он. Не мальчик, мечтающий о подвигах, а Лорд, решающий, сколько зерна отложить на зиму и чью крышу починить в первую очередь.

Мейстер Лювин, стоявший рядом, деликатно кашлянул.

— Милорд, вопрос с поставками шерсти от Амберов требует вашего решения.

Робб потер переносицу, пытаясь отогнать усталость. Прошло больше месяца с отъезда матери, а казалось — годы. События последних недель слились в один тяжелый, мрачный ком, и лишь редкие воспоминания приносили мрачное удовлетворение.

Когда мейстер ушел, Робб не выдержал духоты. Он покинул солярий и двинулся по коридорам к верхним переходам, откуда отец любил наблюдать за тренировками.

Встав на привычное место отца и скрестив руки на груди, он бросил взгляд на пустой внутренний двор. Память услужливо подкинула картину полутора месячной давности. Солнце, пыль и надменное лицо принца Джоффри. Робб невольно ухмыльнулся.

— Я не стану махать тупым железом, словно дитя, — заявил тогда златовласый принц, кривя губы.

Он хотел напугать Робба, взяв боевую сталь против тренировочного меча. Глупец. Он думал, что титул и золотая вышивка делают его воином.

Робб помнил каждый миг того боя. Неуклюжие, злобные выпады Джоффри, в которых было больше желания убить, чем мастерства. И свой собственный ответ — расчетливый и жесткий. Он играл с принцем, пока не надоело. Одна простая подсечка — и Наследник Железного Трона рухнул лицом в грязь, на собственную гарду. Разбитая губа, сколотый зуб, синяк под глазом. И смех. Смех Брана, хихиканье Томмена и гулкий, одобрительный хохот Уиллиса у коновязи.

«Златовласое ничтожество», — подумал тогда Робб. Принц убежал в слезах, но теперь, глядя на пустой двор, Робб понимал: такие, как Джоффри, не прощают. Злить будущего короля было ошибкой, но жалеть об этом было поздно.

Улыбка сползла с его лица. Робб двинулся дальше, спустившись во двор. Серый Ветер бесшумной тенью скользнул следом. Взгляд Робба упал на библиотечную башню. Окна были черными от копоти, часть крыши обвалилась.

Воспоминания перенеслись в ту проклятую ночь. Зарево пожара, крики, беготня с ведрами... Это был лишь отвлекающий маневр. Настоящий ужас ждал в детской. Он помнил бледное, как мел, лицо матери, прижимающей окровавленную тряпку к горлу Рикона. Помнил скулеж раненого Лохматого Песика и изуродованное тело убийцы на полу.

Рикон выжил, но цена была страшной. Мальчик не просыпался три дня, а теперь молчал уже неделю. Мейстер Лювин лишь качал головой, говоря о поврежденных связках. Звонкий смех младшего брата сменился пугающим хрипом.

Глаза матери в те дни горели страшным огнем. Взгляд волчицы, чье логово разорили.

— Я найду того, кто это сделал, Робб. Я привезу отцу доказательства. Ты остаешься за Лорда. Береги брата и наш дом.

Она уехала тайком, под покровом ночи, забрав сира Родрика и проклятый кинжал. Никаких воронов, никаких писем. Новость должна была достичь ушей отца лишь из ее уст.

— Милорд? — окликнул его проходящий стражник.

Робб встряхнулся. Ноги сами понесли его к главным воротам. В последнее время он часто приходил сюда, глядя на южный тракт. Недавно здесь проехал Тирион Ланнистер, возвращаясь со Стены. Робб принял его холодно: хлеб и соль были предложены, но без тепла. Серый Ветер не рычал на карлика, но следил за ним с нескрываемым недоверием. Тогда Робб думал, что это просто звериное чутье. Теперь сомнения грызли его.

Он поднял голову. Над воротами, насаженная на железную пику, чернела голова убийцы. Птицы выклевали глаза, кожа высохла и почернела на ветру.

Робб смотрел на нее с тяжелой ненавистью. Кто ты был? Чей ты был?

Внезапный порыв ветра ударил в стену, взметнув сальные, спутанные волосы мертвеца. Голова чуть повернулась на острие, открывая левую сторону. В ту ночь голова лежала на боку, в луже крови, и Робб не видел этой детали.

Он замер.

Левое ухо мертвеца было разорвано пополам. Старый, уродливый шрам.

В голове Робба словно ударила молния. Он видел это ухо раньше.

Время отмоталось назад, к визиту короля. Робб шел мимо конюшен, торопясь к отцу. В тени у стены стоял Тирион Ланнистер. Карлик разговаривал с фигурой в грязном плаще. Робб не видел лица собеседника, тот стоял вполоборота, но он видел, как Тирион что-то объяснял, тыча пальцем в сторону башен. Фигура кивнула, капюшон слегка сполз.

Рваное ухо.

Робб пошатнулся, словно получил удар в грудь.

— Это был он, — прошептал он, и руки сами собой сжались в кулаки. — Бес. Это Бес привел его. Бес показал ему путь.

Ярость, горячая и неудержимая, затопила сознание. Ланнистеры. Сначала они убили Десницу, как писала тетка Лиза. А теперь Тирион подослал убийцу к Рикону.

Робб резко развернулся.

— Халлен! — рявкнул он мастеру над конями. — Седлай лошадей! Две дюжины лучших всадников! Мы догоним этого уродца и...

Он осекся.

Тирион уехал больше недели назад. У него фора. Но даже если они загонят лошадей... Что тогда? Убить брата Королевы? Сына Тайвина Ланнистера? Отец на пути в Королевскую Гавань. Сестры и Бран едут в самое сердце змеиного гнезда. Если Робб прольет кровь Ланнистера на тракте, весть долетит до столицы раньше, чем он успеет моргнуть. Это приговор его семье.

Робб медленно выдохнул. Холодная ярость Северянина должна быть сильнее горячей крови. Он не может действовать мечом. Пока не может.

Но он должен предупредить. Мать уже в пути, она опередила кортеж морем. Отец скоро будет там. Они должны знать врага в лицо. Но письмо могут перехватить. Паук, о котором предупреждал отец, читает все.

— Отставить лошадей, — глухо бросил он растерянному конюху.

Робб взлетел по ступеням в солярий и схватил перо. Руки дрожали, но он заставил себя писать твердо. Он не мог написать прямо: «Тирион нанял убийцу». Это опасно. Он должен написать так, чтобы понял только отец.

«Милорд Отец,

Надеюсь, столица встретила вас теплом, которого нам здесь не хватает. Зима близко, и ветры становятся злее.

Карлик, гостивший у нас, забыл здесь своего грязного слугу с ножом. Передайте ему, что вернуть слугу мы не сможем — тот помер, упившись в усмерть. А вот нож мы обязательно вернём при встрече. Он слишком ценен, чтобы оставлять его себе.

Берегите себя и девочек.

Ваш сын Робб».

Он перечитал строки. Для чужих глаз — бред или жалоба на нерадивого слугу. Но отец поймет. Он знает про нападения. А теперь узнает про «слугу» Карлика. И про нож.

Робб залил пергамент серым воском, припечатав лютоволком.

— Мейстер! — крикнул он. — Самого быстрого ворона в Королевскую Гавань. Лично в руки лорду Старку.

Когда черная точка растворилась в небе, Робб снова подошел к окну. Он смотрел на юг, и в его глазах больше не было мальчишеской неуверенности.

— Мы вернем вам нож, — прошептал он. — И заплатим за каждую каплю крови Рикона. Ледяной сталью.

***

POV Рикон Старк

Рикон спал, но не совсем. Он был в своей мягкой постели под одеялом, но одновременно он лежал на жестких досках пола в углу. Он был маленьким мальчиком, но в то же время он был большим, зубастым и лохматым. Это было весело — быть в двух местах сразу.

В комнате было темно. Только угольки в очаге смотрели на него красными глазами.

Шорк. Шорк.

Звук был тихим, как мышь скребется. Дверь открылась. В комнату вошла Тень.

Рикон на полу (тот, что был лохматым) поднял нос. Тень пахла плохо. Грязью, старой дорогой и страхом. Тень сделала шаг. Рикон на кровати перевернулся на бок, видя сон. Рикон на полу поднялся на лапы. Шерсть на загривке встала дыбом, как иголки.

«Уходи», — сказал он Тени. Но не словами. Он сказал это рычанием. Глубоким, злым рычанием, от которого кошки всегда убегали на деревья.

Тень не убежала. Тень даже не дернулась. Она шла к кровати, где спал маленький мальчик.

«Ты что, глухой?» — подумал Лохматый. Он зарычал громче, так, что задрожал пол. Но Тень не слышала. У Тени не было ушей для волчьей песни.

Тень достала что-то блестящее и острое. Длинный зуб из серебра.

Злость, горячая и красная, вспыхнула внутри. Нельзя трогать мальчика! Лохматый Пёсик прыгнул. Он летел через темноту, распахнув челюсть.

В этот же миг Рикон в кровати открыл глаза. Ему стало больно. Очень больно и горячо, прямо под подбородком. Он хотел закричать «Мама!», но вместо крика получилось только бульканье.

Он увидел Тень над собой. У Тени были страшные глаза. А потом Тень упала, потому что на нее налетел черный вихрь. Рикон схватился за шею. Руки стали мокрыми и липкими. Красная вода. Она текла из него быстро-быстро.

В комнату ворвался свет. И Мама. Мама кричала. Она была похожа на рассерженную птицу. Она бросилась к нему, и ее руки, теплые и дрожащие, прижались к его шее, закрывая дырку, из которой убегала жизнь.

— Рикон! Нет! Держись! Стража! СТРАЖА!

Где-то рядом скулил Волк. Тень била его чем-то острым. Рикон хотел сказать: «Помоги Пёсику!», но темнота из углов комнаты прыгнула на него, как огромная мягкая кошка, и проглотила целиком.

Потом он падал.

Он летел вниз, сквозь серый туман, и падению не было конца. Ему не было страшно. Ему было холодно. Рядом летела птица. Ворон. Черный, как ночь. Он подлетел близко-близко и посмотрел на Рикона. У ворона было три глаза. Третий глаз горел на лбу, как маленькая звезда.

— Летать, — каркнул Ворон. Голос у него был скрипучий, как старая дверь.

— Я не умею, — подумал Рикон.

— Все падают, — сказал Ворон. — Но не все разбиваются. Лети или умри.

— Я хочу к маме.

— Мама не может летать. Ты — волк. Ты должен научиться говорить без голоса. Кричать без глотки. Смотри.

Ворон клюнул его. Прямо в лоб, больно, до искр.

И туман рассеялся.

Рикон увидел Большой Зал Винтерфелла. Там было светло и тепло. За высоким столом сидел мальчик. Это был он, Рикон. Но он был старше, красивый, в бархатном камзоле. Он пел. Его голос звенел, как серебряный колокольчик, чисто и радостно. Все улыбались и хлопали.

— Красиво, — подумал Рикон.

— Это ложь, — каркнул Ворон. — Этого больше нет. Смотри сюда.

Картинка разбилась, как лед.

Теперь он видел снег. Метель выла, как голодный зверь. Посреди снега стоял Воин. Он был огромный, почти как Уиллис. На нем не было рубашки, только шкура медведя на плечах. Его тело было разрисовано синими узорами — волками, деревьями и рунами. белесые шрамы по всему телу. В одной руке у него был меч, темный и злой, а в другой — топор, черный, из стекла.

Рикон подлетел ближе. Воин поднял голову. Это был он. Рикон. Но лицо его было жестким, как камень. Глаза подведены синим. А через все горло шел белый, грубый шрам. Улыбка, похожая на оскал черепа. За его спиной стоял Лохматый Пёсик. Он был размером с лошадь, его ухо было порвано, а морда в шрамах, но он стоял спокойно, как гора.

Воин открыл рот, чтобы закричать. Рикон ждал звонкого голоса. Но из горла Воина вырвался звук, от которого кровь стыла в жилах. Шипение. Хрип. Словно ветер гуляет в печной трубе.

Шшшш-хррррр!

Это был шепот самой Смерти. Враги перед Воином побросали оружие и побежали в ужасе, закрывая уши.

— Нравится? — спросил Ворон.

Рикон посмотрел на Воина. Он был страшный. Но он был сильный. Никто не мог его обидеть. Никакая Тень с ножом. — Да, — подумал Рикон.

— Тогда просыпайся, Хрипящий Волк.

Он открыл глаза.

Было больно глотать. Горло горело огнем. Над ним склонилось лицо Мейстера Лювина, похожее на печеное яблоко. Рядом была Мама. У нее были красные глаза, она плакала.

— Он очнулся! О, Боги, он очнулся!

Мама целовала его в лоб, ее слезы капали ему на щеки. Рикон хотел сказать: «Мама, не плачь, я видел сон», но когда он попытался, из горла вырвался только жалкий свист. Он закашлялся, и это было так больно, что на глазах выступили слезы.

— Тише, маленький, тише, — зашептал Лювин, давая ему попить горькой воды. — Не пытайся говорить. Связки... они заживут, но нужно время.

Потом Мама уехала. Она пришла прощаться, одетая в дорожный плащ. Она была грустной, но очень серьезной. — Я должна ехать к папе, Рикон, — сказала она, гладя его по волосам. — Чтобы защитить нас. Слушайся Робба. Слушайся мейстера. Я скоро вернусь.

Рикон не плакал. Волки не плачут. Он кивнул ей. «Езжай, Мама. Я буду охранять замок».

Дни потекли медленно. Сначала он только лежал. Робб приходил часто, рассказывал новости, но в его глазах была тревога. Потом ему разрешили вставать.

Он не мог кричать, не мог смеяться вслух. Его мир стал тихим. Но он слышал больше, чем раньше. Он слышал, как скрипит снег, как шепчутся слуги, как дышит замок.

Больше всего он любил Богорощу. Там, под белым Чардревом с красными листьями, было спокойно. Он садился у корней, и Лохматый Пёсик ложился рядом, кладя огромную голову ему на колени. Пёсик тоже изменился. Раны его Лювин зашил как Санса сшила ему игрушку. Он стал злее к чужим, но с Риконом был нежен.

Рикон смотрел на ветки. Там сидели вороны. Много ворон. Они смотрели на него черными бусинками глаз. Иногда Рикону казалось, что у одного из них, самого старого и взъерошенного, на лбу пробивается третий глаз.

Мальчик трогал бинты на шее. Шрам будет страшным, он знал. Голос будет страшным. Но это ничего. Он вспомнил Воина из сна. Синего, с топором из черного льда.

Рикон улыбнулся, и его улыбка была немного кривой из-за шрама. Если он не может говорить, он будет рычать. А когда вырастет — мир услышит его шепот и задрожит.

Шшшш-хррррр.

POV Петир Бейлиш

В борделе в кабинете мастера над монетой пахло лимонными пирожными и дорогими мирийскими благовониями, но под этими сладкими ароматами Петир всегда чувствовал тонкий запах золота и чужих тайн. Он сидел у окна, наблюдая, как сумерки опускаются на Королевскую Гавань, превращая город в скопление темных силуэтов и мерцающих огней.

В его руках был листок пергамента — копия, снятая умелой рукой переписчика всего час назад, прежде чем оригинал попал от Великого мейстера Пицеля к адресату. Как удачно, что ворон прилетел вчера, а Эддард Старк прибудет в столицу лишь через несколько дней. Старый дурак Пицель слишком медлителен, а у Петира везде есть уши.

Он снова пробежал глазами по строкам. Почерк Робба Старка. Резкий, размашистый, полный юношеского нетерпения.

«...Карлик... забыл своего грязного слугу с ножом... вернуть слугу не сможем... нож вернем».

Петир улыбнулся тонкой, едва заметной улыбкой. Письмо было загадкой для непосвященного. О каком слуге речь? О каком ноже? Но слово «Карлик» в начале не оставляло сомнений. Волк огрызается на Льва. Это было лучше, чем он мог надеяться. Конфликт в лагере у Трезубца был лишь искрой, но этот пергамент обещал настоящий пожар.

Дверь скрипнула. Вошел Лотор Брюн, его доверенный человек, способный быть незаметным, как тень, и кивнул на книжный шкаф, за которым скрывался потайной ход.

— Мы доставили её, милорд. Никто не видел.

Улыбка Петира стала теплее, мгновенно превращаясь в маску сочувствующего друга и преданного поклонника. Он встал, одернул камзол из тяжелого бархата и направился в тайный проход, ведущий в его приватные покои, где его ждала мечта его юности и самая важная на данный момент фигура в начавшейся партии.

Кейтилин Старк выглядела... величественно, даже в своей усталости. Дорога и страх выпили краски с ее лица, но не смогли отнять породу. Ее дорожное платье было пропыленным, а руки, сжимавшие кубок с подогретым вином, едва заметно дрожали. Но в ее синих глазах горел тот самый огонь Талли, который он помнил с юности. Огонь матери, защищающей свое потомство.

Рядом с ней, подобно старому цепному псу, стоял сир Родрик Кассель. Его знаменитые белые бакенбарды топорщились, капюшон был откинут, и ничто не скрывало внимательный, подозрительный взгляд, которым рыцарь сверлил Мизинца.

— Кэт, — выдохнул Петир, вкладывая в голос всю нежность, на которую был способен. — Моя милая Кэт. Когда мне сказали, что ты в городе... Я решил, ты не хочешь, чтобы о твоем визите узнали раньше времени. Я полагал, ты осталась на Севере со своими сыновьями. Что заставило тебя прибыть в столицу, опережая супруга, да еще и морем?

— Мне нужна помощь, Петир, — ее голос был хриплым, надломленным. — Больше мне не к кому пойти. Лиза... Лиза писала мне. Она написала, что Ланнистеры — виновны в смерти Джона Аррена.

Она выложила на стол сверток. Грубая ткань развернулась, явив свету кинжал.

Петир узнал его мгновенно. Валирийская сталь, темная и дымчатая. Рукоять из драконьей кости, гладкая и зловещая. Вещица не просто дорогая — королевская.

— Они пытались убить его, Петир, — зашептала она, и по ее щеке скатилась слеза. — Они подожгли библиотеку. Сотни древних книг... все в огне. Чтобы отвлечь стражу. Убийца пришел к Рикону.

Бейлиш нахмурился, изображая искреннее недоумение. Рикон? Самый младший? Хмм.. Странный выбор.

— Мальчик... он жив?

— Жив, — Кэт судорожно вздохнула. — Лохматый Песик... его волк разорвал убийце лицо. Но тот успел... Он полоснул Рикона по горлу.

Петир замер. Этого он не предвидел, но его мозг тут же начал перестраивать схему.

— Мейстер Лювин зашил рану. Рикон будет жить. Но он... он молчит, Петир. Мейстер говорит, связки повреждены. Мой маленький мальчик, возможно, никогда больше не сможет говорить.

В душе Бейлиша шевельнулось что-то похожее на жалость, но он тут же задушил это чувство. Жалость — это роскошь, которую игрок не может себе позволить. Молчаливый, изувеченный ребенок Старка — это не трагедия. Это возможность. Это знамя мести, под которое встанет весь Север.

— Это чудовищно, — прошептал он, накрывая ее холодную ладонь своей теплой рукой. — Кто это сделал?

— Убийцу прикончил лютоволк, прежде чем мы смогли допросить его. Но кинжал... — она ткнула пальцем в темное лезвие. — Бродяги не ходят с валирийской сталью. Этот нож принадлежит тому, кто его нанял. Мы должны узнать, чей он.

Петир взял кинжал. Он повертел его в руках, ловя блики света на темных узорах стали. В его голове мысли неслись галопом. Робб Старк в своем письме обвиняет «Карлика». Кейтилин Старк привезла орудие убийства. Ланнистеры уже унижены Старками на тракте.

Пазл сложился сам собой. Идеально. Смертельно.

Он поднял глаза на Кейтилин. В его взгляде была лишь печаль и неохота говорить горькую правду другу.

— Я знаю этот кинжал, Кэт, — тихо признался он.

Она подалась вперед, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. — Чей он? Говори, Петир! Я должна знать!

— Он принадлежал мне, — выдохнул Бейлиш, и увидел, как в ужасе расширились ее глаза. — Да, это был мой кинжал. Но я лишился его. На турнире в честь именин принца Джоффри. Я поставил на сира Джейме Ланнистера...

Он выдержал мастерскую паузу, давая словам осесть.

— ...а Тирион Ланнистер поставил на противника своего брата — юного сира Лораса Тирелла, Рыцаря Цветов. Лорас победил благодаря хитрости с кобылой в течке... и Бес выиграл. Это кинжал Тириона Ланнистера, Кэт.

Ложь сорвалась с его языка легко, как шелк. Неважно, что на самом деле кинжал выиграл король Роберт (и бездарно потерял его в вещах). Важно то, что сейчас Тирион стал идеальной мишенью. Его нет в столице, него вину сложно доказать либо опровергнуть и самое главное все его презирают и готовы поверить в любые гнусные обвинения против него.

Лицо Кейтилин окаменело. В ее глазах не было удивления — лишь мрачное подтверждение ее собственных страхов.

— Тирион, — прошептала она с ненавистью. — Он был в Винтерфелле. Гостил у нас, спал под нашей крышей... Он должен был посетить нас на пути со Стены. Но сейчас он, должно быть, уже уехал дальше. Робб... Робб вряд ли его схватил. Он не знает о причастности Карлика к кинжалу.

— Робб знает больше, чем ты думаешь, — мягко возразил Петир. — Было письмо от твоего сына. Пришло вчера. Мой человек скопировал его содержимое, пока Пицель отсутствовал в своей башне. Знаешь ли, этот старик — известный пособник Львов, и письмо твоего сына могло «случайно» потеряться.

— Что в нем было, Петир?! — Кет с жаром схватила Бейлиша за руки.

— Вот оно, милая Кет.

Он передал ей пергамент. Кейтилин жадно вчитывалась в строки.

— «Карлик... забыл слугу с ножом», — прошептала она, и ее лицо стало жестким, как камень Винтерфелла. — Робб видел. Он видел их вместе. Круг замкнулся.

Петир скрыл торжествующую улыбку. Теперь не важно, кто на самом деле дал кинжал (скорее всего, этот маленький садист Джоффри стянул его у отца). Важно то, во что поверят Старки.

— Мы должны рассказать Неду, — твердо сказала она, поднимаясь. — Сейчас же.

— Несомненно. Но только когда он прибудет в столицу, — покачал головой Мизинец. — Писать об этом нельзя — воронов могут сбить. Я приведу его сюда, как только он въедет в ворота. Обещаю. Но Кэт... прошу тебя, будь осторожна. Мы играем в опасную игру. Ланнистеры сильны в столице, и у них везде глаза. Если мы нанесем удар, мы не имеем права промахнуться.

— Я не промахнусь, — в голосе Кейтилин Старк звенел металл, холодный и острый, как валирийская сталь на столе. — Они забрали голос моего сына. Я заберу у них всё.

Петир Бейлиш встал у маленького оконца и перевел звгляд наслящую у камина Кет. Глядя на ее прямую спину, он позволил себе еще одну, на этот раз искреннюю улыбку.

Хаос вскоре начнется. И начнет ее он, всего одной фразой в полутемной комнате борделя.

Хаос — это не яма. Хаос — это лестница. И сегодня он поднялся еще на одну ступень, подтолкнув Волков и Львов в бездну.

Глава 11

Королевская Гавань пахла не розами и приключениями, как в песнях, а старым навозом, прокисшим элем и гнилой рыбой. Запах ударил в нос задолго до того, как они увидели стены — густой, липкий дух, от которого хотелось чихнуть и закрыть лицо рукавом.

Они въехали через Божьи Врата. Арья задрала голову, рассматривая огромные резные фигуры над проходом. Глаза, высеченные в камне, казалось, следили за каждым, кто входил внутрь, но выглядели они не строго, а как-то скучающе. Решетка была поднята, и ее железные зубья, черные и острые, висели прямо над головой. Арье на миг представилось, что они входят в пасть огромного каменного зверя, который вот-вот захлопнет челюсти.

Как только колеса повозок загрохотали по брусчатке, на них обрушился шум.

Винтерфелл был тихим местом, где слышны были лишь лай собак да звон кузнечного молота. Здесь же воздух дрожал от криков. Казалось, весь город высыпал на улицы. Люди были повсюду — они свисали из окон, стояли на крышах, теснились в дверях лавок.

Толпа была пестрой и грязной. Арья вертела головой, пытаясь рассмотреть всё сразу. Вот прошел красильщик с руками, синими по локоть, словно он окунул их в зимнее небо. Вот кузнец без рубахи, с кожей, похожей на дубленую шкуру, тащит связку мечей. Торговки рыбой орали своими визгливыми голосами, перекрикивая скрип колес, а шлюхи в ярких, но дешевых шелках махали руками из окон верхних этажей, посылая воздушные поцелуи проезжающим рыцарям.

— Лорд Старк! — кричали из толпы. — Десница! — Король Роберт! Слава Королю!

Попрошайки, грязные и покрытые язвами, ползали в пыли у самой дороги, рискуя попасть под копыта. Они тянули тощие руки, выкрикивая имена лордов, стоило им увидеть знакомый герб. — Милорд Ланнистер! Монетку калеке! — Благородный Старк! Хлеба!

Арье стало не по себе. Их было так много, и они были такими жалкими. Но проехать было трудно не из-за них. Людское море заполнило улицу от стены до стены.

— Дорогу! — рявкнул кто-то впереди.

Это были Золотые плащи — городская стража. В своих длинных плащах и кольчугах они выглядели внушительно, но вели себя грубо. Арья нахмурилась, глядя, как они расчищают путь. Они не просили отойти. Они использовали древки копий, держа их обеими руками, и с силой толкали людей в грудь, отшвыривая их к стенам домов.

— Пошли прочь, крысы! Дорогу Королю!

Она увидела, как один стражник толкнул старика так сильно, что тот упал в сточную канаву, а толпа даже не помогла ему встать — все были слишком заняты тем, чтобы глазеть на процессию.

Повозка Старков была не чета огромному, неповоротливому дому-на-колесах королевы Серсеи. Сбитая из темного мореного дуба и скрепленная полосами черного железа, она была простой, но надежной, созданной для суровых каменистых дорог Севера, а не для медленных парадов. В ней не было позолоты и мягких перин, зато она катилась быстро и не скрипела на каждом ухабе, как королевская карета.

Арья беззастенчиво распахнула плотную шерстяную занавеску и едва ли не наполовину высунулась в окно. Ее серые глаза жадно впитывали каждую деталь этого нового, шумного мира. Они проехали Божьи врата и теперь катились через Площадь Сапожников. Воздух здесь пах дубленой кожей, дегтем и клеем. Вдоль стен теснились лавки и мастерские, а над мостовой стоял неумолчный перестук сотен сапожных молотков. Арья задрала голову, глядя, как от площади вверх, по крутому склону холма Рейнис, вьется Пастушья Тропа. Там, на вершине, темным, обломанным зубом на фоне неба чернели руины Драконьего Логова — огромного купола, где когда-то спали чудовища Таргариенов.

Проезжая вдоль улицы Сестер, у подножия холма Висеньи, она увидела мрачное, похожее на лабиринт здание из черного камня и мрамора — Гильдию Алхимиков. Говорили, что там пироманты варят свой дикий огонь, и Арье до смерти хотелось спрыгнуть с повозки и заглянуть в их таинственные окна. Она смотрела на всё это с жадностью дикарки, впервые попавшей в большой мир, в то время как Санса, сидевшая напротив, лишь деликатно оттянула уголок своей шторки, стараясь не помять платье, и с неодобрением косилась на сестру.

Так продолжалось, пока септа Мордейн не оторвалась от созерцания проплывающих мимо септ и не заметила поведение своей непокорной воспитанницы. Ее лицо вытянулось, а губы поджались в куриную гузку.

— Арья! — ее голос был полон возмущения. — Благородным леди не пристало высовываться из окна и глазеть по сторонам, словно дочери какого-нибудь торговца рыбой! Немедленно сядь ровно!

Септа потянулась, чтобы задернуть занавеску, но Арья ловко увернулась от ее костлявой руки, продолжая с азартной ухмылкой смотреть на уличную суету.

— Значит, дочерям торговцев живется куда веселее, чем нам! — дерзко заявила она, и прежде чем септа успела начать новую проповедь, повозка, громыхнув колесами, свернула к подножию холма Эйгона, где возвышался Красный Замок.

Внезапно людское море, до этого плотно обступавшее повозку, отхлынуло назад. Горожане, толкаясь и давя друг друга, вжимались в стены домов, а солнечный свет, падавший в окно, заслонила огромная тень.

Арья высунулась чуть дальше и увидела Уиллиса, который поравнялся с их повозкой. В своей левой руке он, словно игрушки, сжимал три цепи со звеньями толщиной в большой палец девочки. Чуть впереди, натягивая эти железные поводки, шли три зверя, каких эти южные края не видели, пожалуй, со времен Эпохи Героев.

Лютоволки вели себя беспокойно: они порывались то в одну сторону, то в другую, шутливо прикусывали друг друга за холки и дергали цепи. Но как бы они ни рвались, рука Уиллиса оставалась неподвижной, как каменный утес, а толпа на улице взирала на эту процессию с благоговейным ужасом.

— Нимерия! — звонко крикнула Арья.

Дальняя волчица повернула лобастую голову на звук знакомого голоса и радостно прищурила янтарные глаза. Из ее пасти свисал длинный розовый язык — от южной жары и духоты она дышала часто и тяжело, но весь ее вид говорил о том, что она довольна прогулкой.

В то утро, перед последним переходом до Королевской Гавани, отец велел посадить питомцев на цепь и препоручить их Уиллису. На горячие заверения девочки, что ее Нимерия никого не тронет и всегда будет рядом, отец лишь покачал головой.

— Арья, — сказал он тогда, положив тяжелую ладонь ей на макушку. — Это не Винтерфелл. Лютоволки — звери Севера. Они могут испугаться громкого шума, городской вони или такой огромной толпы. Испуганный зверь опасен, а если они нападут на горожан — это будет беда, которую я не смогу поправить.

Он ласково, но твердо потрепал ее по волосам. И Арье пришлось смириться. Когда дети лорда Старка привели своих любимцев к Уиллису, те оказались поразительно послушны. Стоило великану подойти, как хищники, обычно своенравные, уселись перед ним в ряд, и казалось, только попроси — и они покладисто протянут лапу.

Теперь могучий северянин шагал по каменной мостовой, с легким интересом оглядывая пестрые вывески столичных лавок. Картина выходила внушительная. Настоящий образец северного воина, дикого и неукротимого, ведущего на цепи саму суть своего сурового края.

Арья подумала, что из этого вышел бы отличный гобелен. Она быстро оглянулась на сестру. Санса, забыв о правилах приличия, тоже смотрела на Уиллиса и волков, и в ее глазах читался робкий восторг. «Уж она бы точно смогла это вышить», — подумала Арья, но тут же фыркнула про себя. Зная Сансу, на ее вышивке Уиллис наверняка стал бы куда симпатичнее, превратившись в какого-нибудь нарядного рыцаря из песен, а не того грубого, но надежного великана, которым был на самом деле.

Впрочем, Арья призналась себе, что не была бы против даже такой вышивки. Дома, в галереях Винтерфелла, висело множество старых гобеленов — потемневших от времени, пахнущих пылью. На них были изображены не только Короли Зимы, но и их прославленные воины и слуги. Арья даже улыбнулась, представив, как предложит это отцу. А что? Чем не память? Могучий воин Старков, ведущий сквозь толпу южан живые воплощения их герба.

— Символично, — прошептала она слово, которое так любил повторять мейстер Лювин. — Вот именно. Это символично.

Путь до Красного замка занял больше двух часов. Колонна ползла вверх по Эйгонову холму черепашьим шагом, продираясь сквозь живую стену зевак и назойливых попрошаек. Лишь когда они миновали полощадь с Гилдией алхимиков слева от которой распологались зловонные трущобы Блошиного Дна и начали подъем к вершине, солдаты сопровождения смогли перевести дух. Чем выше они поднимались, тем шире становились улицы, тем богаче были дома, и тем меньше праздного сброда попадалось на пути.

Когда тяжелые бронзовые ворота замка распахнулись, пропуская повозку с детьми Хранителя Севера, самого лорда Эддарда с ними уже не было — сразу по прибытии его перехватил стюард и, кланяясь, сообщил, что Малый Совет ждет нового Десницу. Процессия северян, сопровождаемая местными слугами, миновала вторую стену, опоясывающую внутренний двор, и наконец остановилась у подножия Башни Десницы. Солнце уже садилось, окрашивая бледно-красный камень стен в цвет запекшейся крови. Пока домочадцы и слуги суетились, перетаскивая сундуки и устраиваясь на новом месте, на столицу опустились синие сумерки.

Арья находилась в комнате, которую успела назвать своей. Она выиграла это право в честной, хоть и не совсем подобающей леди гонке с Браном, едва не сбив с ног толстого стюарда на винтовой лестнице. Ей досталась комната на верхнем этаже, с широким окном и тяжелыми бархатными шторами.

Теперь она наслаждалась победой и видом на внутренний двор Красного замка, машинально почесывая Нимерию за ухом. Волчица, встав на задние лапы, по-хозяйски положила массивные передние лапы на каменный подоконник и, как и Арья, внимательно изучала незнакомые запахи и звуки южной ночи.

Внизу, во дворе, зажглись факелы. Арья заметила фигуру, отделившуюся от теней у главного входа. Это был отец. Он шел медленно, в сопровождении пары гвардейцев Старков, и даже с такой высоты Арья видела, как устало опущены его плечи.

Отец подошел вплотную к башне и остановился. Казалось, он хотел просто перевести дух перед тем, как подняться по бесконечным ступеням, но вдруг он поднял голову. Его взгляд скользнул от темного основания башни вверх, по бойницам и окнам, до самого ската острой крыши, пока не встретился с глазами дочери.

Арья тут же заулыбалась и принялась энергично махать ему ладошкой. Любопытная Нимерия, заметив движение, опустила морду вниз и, узнав вожака человеческой стаи, тихонько тявкнула, приветствуя его.

Для Эддарда Старка картина, представшая перед ним в этом окне, была словно глоток холодного северного воздуха в душной южной ночи. Его маленькая дочь и ее лютоволк, две дикие души, весело глядящие на него сверху вниз, казались живым отблеском далекого, родного Винтерфелла, который он оставил позади.

Груз государственных тайн, интриг и шепотков, который навалился на него в зале Совета, на мгновение стал легче. Нед почувствовал, как губы сами собой растягиваются в широкой, искренней улыбке. Он постоял еще несколько секунд, просто глядя на них и впитывая это тепло, а затем, расправив плечи, решительно шагнул в темный проем башни. Он был дома.

Покой длился недолго. Спустя час в дверь постучал стюард с каменным лицом и сообщил, что ей велено собираться. Король Роберт закатывал пир в честь прибытия Десницы, и присутствие детей Старков было обязательным.

Арья тяжело вздохнула, когда следом за стюардом в комнату вплыли служанки, таща ведра, от которых валил пар. Следом вкатили деревянную бадью. Арья не была грязнулей, но эта южная одержимость купанием раздражала. Санса могла сидеть в кипятке часами, пока кожа не слезет, или мыться по два раза на дню, словно она утка, а не волчица. Арья же предпочитала смывать грязь быстро и по делу.

Терпеть, пока ее трут мочалками, пришлось стиснув зубы. Еще через час она стояла перед зеркалом, одетая в скромное платье из серого атласа. На нем не было ни жемчуга, ни сложной вышивки, которую так любила сестра, но ткань приятно холодило кожу. Вместо привычной тяжелой меховой накидки, в которой здесь можно было свариться заживо, служанки набросили ей на плечи легкий платок из тонкой шерсти.

За дверью ее уже ждал Толстый Том. Гвардеец окинул ее взглядом, и его рыжие усы дрогнули в добродушной улыбке. — Ну прямо картинка, Арья-под-ногами, — хохотнул он. — Смотри, осторожнее на пиру. Юные оруженосцы как увидят такую красавицу, так и попадают со своих скамей от любви.

Арья сморщила нос, представив толпу глупых мальчишек, пускающих слюни. — А пошел бы ты в Пекло, Том, — огрызнулась она, ловко копируя интонацию и словечки Теона Грейджоя. — Или к Иным на рога. Только дай мне пройти.

Том лишь рассмеялся, привыкший к ее колючкам, и повел ее вниз.

Отец ждал их в небольшом сводчатом холле у основания башни. Он выглядел величественно в своем парадном дублете с серебряным лютоволком на груди, но глаза его оставались серьезными. Бран был уже там. Мальчишка изо всех сил старался напустить на себя важный вид, выпятив грудь и хмуря брови, как взрослый лорд, но нетерпеливый, мальчишеский блеск в глазах выдавал его с головой — ему не терпелось увидеть короля и рыцарей.

Прошло еще несколько долгих минут, прежде чем на лестнице послышался шелест шелка.

Наконец спустилась Санса. Арья ни секунды не сомневалась, что сестра появится последней. Отец наверняка отправил к ней служанок первым делом, так что у Сансы был лишний час форы. Но этот час, конечно же, ушел на «важные» дела: какой аромат выбрать, какую брошь приколоть к платью и как уложить каждый волосок в прическе, чтобы тот лежал идеально.

Глядя на сияющую, безупречную сестру, Арья не почувствовала зависти. Она почувствовала жалость. Сансе явно нечем заняться и не о чем думать, раз она готова тратить свою жизнь на такие глупости, как выбор лент и пудры. Это было так... скучно.

— Арья, — голос отца прервал её мысли, — на королевский пир нельзя брать лютоволков. Роберт не возражает, но Серсея... Оставь её с Ход... с Уиллисом.

Отец всё ещё спотыкался на новом имени конюха, но Арья понимала, что спорить бесполезно. На этот пир Нимерии действительно путь закрыт. «Пока закрыт», — подумала она с надеждой.

В Винтерфелле всё было иначе. Там, в Великом Чертоге, дымном и шумном, их волки чувствовали себя полноправными хозяевами. Они сновали между длинными столами, как серые тени, и хрустели костями, падавшими с лордовских тарелок. Поначалу псарневые собаки сходили с ума от лая, пытаясь прогнать чужаков, но подойти ближе не решались. Даже когда волчата были размером со щенка, старые псы лишь жались по углам, скаля зубы.

Джон как-то сказал ей, глядя на это: «Собаки помнят, Арья. Не головой, а кровью. Их предки знали, что лютоволк — это смерть. Они никогда не могли победить их в лесах, и этот страх живет в них до сих пор».

Со временем собаки смирились. Они трусливо рыскали у дальних столов, ближе к сквознякам от дверей, оставив самые жирные куски и теплые места у огня волчьей стае. Нимерия и остальные всегда покидали пир с набитыми животами.

Арья вздохнула и подвела любимицу к Уиллису, который стоял у входа как огромный, молчаливый страж. — Останься, девочка, — шепнула она, почесывая волчицу за ухом. — Жди здесь.

Нимерия, умная бестия, всё поняла. Она покладисто уселась у ног великана, вывалила розовый язык и блаженно прищурилась, когда огромная ладонь Уиллиса накрыла её холку. С ним ей было спокойно.

— Моя Леди осталась в опочивальне, отец, — подала голос Санса, расправляя складки платья. — Она не доставит хлопот. Я велела ей ждать.

В голосе сестры было столько праведного послушания, что Арью передернуло. Леди была такой же воспитанной и скучной, как и её хозяйка. В голове Арьи вдруг возникла нелепая картина: вот Леди, оставшись одна, встает на задние лапы и начинает примерять шелковые платья Сансы, вертясь перед зеркалом и повязывая ленты на пушистый хвост.

Арья не сдержалась и громко, совсем не по-леди, хрюкнула в кулак.

Санса даже не повернула головы. Она лишь слегка вздернула подбородок, решив, что королевский пир не место для того, чтобы замечать глупости младшей сестры.

— Идемте, — сказал Эддард Старк, предлагая руку Сансе.

Они вышли из тени башни в теплый вечерний воздух, наполненный ароматами жареного мяса и звуками далекой музыки.

Сам пир превратился в пестрый, шумный вихрь. У Арьи даже разболелась шея — она вертела головой так часто, пытаясь разглядеть каждого в этом огромном зале, что, пожалуй, впервые подумала: может, слова септы о том, что леди должна сидеть прямо и смотреть перед собой, имели какой-то смысл. Но как тут усидишь?

Вокруг было столько всего диковинного. Арья разглядывала придворных дам в шелках таких ярких цветов, каких на Севере и не видели — мирийские кружева, тирошийские красители, золотые нити. Лорды были им под стать: Ренли Баратеон в зеленом бархате смеялся так, что дрожали стены, и выглядел скорее как ожившая девичья мечта, чем как брат короля. Великий мейстер Пицель, звеня своей тяжелой цепью из десятков металлов, клевал носом над кубком, похожий на старую черепаху. Мимо проплывал лысый и пухлый Варис, пахнущий лавандой так сильно, что перебивал запах жареного мяса; он улыбался всем и никому, и его мягкие руки были спрятаны в рукавах. А во главе стола восседала королева Серсея, холодная и прекрасная, как ледяная статуя, рядом со своим братом Джейме, чьи золотые доспехи сияли ярче свечей.

Тосты звучали один за другим, сливаясь в бесконечный гул. Поднимали кубки за короля Роберта, который уже успел пролить вино на камзол; за ее отца, нового Десницу, который сидел с серьезным лицом, едва пригубив напиток; за королеву и ее детей. Когда провозгласили здравницу за Лорда Командующего Королевской Гвардией, сира Барристана Селми, зал взорвался искренними овациями — старый рыцарь в белом плаще был легендой даже для Арьи.

Развлечения лились рекой, не давая гостям заскучать ни на мгновение. Высоко на галерее менестрели перебирали струны арф и лютней, но их нежные мелодии то и дело тонули в грохоте барабанов и реве волынок, под которые в проходах плясали разгоряченные вином рыцари и леди. Пестрый королевский шут, скакал на ходулях, звеня бубенчиками и передразнивая важную походку сира Барристана, чем вызывал громогласный хохот самого Роббарта. Мимо столов вихрем проносились акробаты, кувыркаясь через голову, а жонглеры с невероятной ловкостью подбрасывали в воздух кинжалы, яблоки и даже горящие факелы. В центре зала, у огромного очага, смуглый мириец выдыхал изо рта столбы ревущего пламени, которые лизали закопченные балки потолка, заставляя дам испуганно ахать, а мужчин — одобрительно стучать кубками. Не обошлось и без потасовок: у дальних столов, где эль был дешевле, а нравы проще, дважды вспыхивали пьяные драки. Оруженосцы и межевые рыцари, не поделив то ли каплуна, то ли кувшин с вином, пускали в ход кулаки, опрокидывая лавки, пока Золотые плащи грубо не растаскивали забияк, добавляя к шуму праздника треск ломаемой мебели и отборную брань.

Блюда сменяли друг друга почти дюжину раз. Арья, забыв о манерах, старалась попробовать всё: перепелок в масле, форель с миндалем, густой суп из оленины. Но особенно ей приглянулись запеченные каплуны с хрустящей золотистой корочкой и огромный пирог с лесными ягодами. Она съела, должно быть, три куска, перепачкав пальцы и губы сладким фиолетовым соком.

К концу вечера, отяжелевшая от еды и тепла, она начала клевать носом. Бран, сидевший рядом, уже сдался и спал, положив голову на стол. Громогласный хохот короля Роберта или резкий звук рога выдергивали Арью из дремы, но лишь на пару секунд, после чего веки снова наливались свинцом.

Она смутно почувствовала, как сильные руки осторожно подхватили ее. — Спи, маленькая волчица, — прошептал знакомый голос, пахнущий элем и кожей. Это был Толстый Том.

Душный, пропитанный запахами еды и дыма воздух пиршественного зала сменился ночной прохладой двора. Арья приоткрыла один глаз и увидела звездное небо. Потом была короткая остановка. — Держи, великан. Отец велел мне вернуться, — прошептал Том.

Арья почувствовала, как ее перекладывают. Новые руки были другими — твердыми, как камень, и огромными. Она уютно устроилась на широком плече Уиллиса. Сквозь дрему она поняла, что на другом плече, в сгибе правой руки гиганта, так же мирно посапывает Бран. Уиллис нес их обоих, детей своего лорда, с такой легкостью, словно они были перьевыми подушками.

Они поднимались по винтовой лестнице. Арья чувствовала ровное, мощное дыхание Уиллиса и размеренный стук его сердца под ребрами. Этот ритм — тук-тук, тук-тук — убаюкивал лучше любой колыбельной. Ей было спокойно. Никакие Ланнистеры, никакие интриги не могли достать ее здесь, на руках этого живого утеса.

В следующее мгновение осознанности она почувствовала мягкость перины. Кто-то — Уиллис или, может, служанка — накрыл ее одеялом. По матрасу пробежала легкая дрожь, и под бок скользнуло что-то теплое и пушистое. Нимерия. Арья, не разлепляя глаз, обняла свою верную подругу, зарывшись носом в густой мех, и окончательно провалилась в глубокий, сытый сон без сновидений.

Глава 12 - Рыжая прядь

Комментарий перед главой: Прошу лайкать и комментировать! Комментарии мой главный источник мотивации.

Прошло уже два дня с момента их прибытия в эту душную, переполненную людьми и камнем столицу. До обеда оставалось еще часа два, солнце уже начинало припекать, выжигая утреннюю прохладу, и Уиллис, выйдя на тренировочный двор, взял в руки меч.

Это был утежеленный затупленный клинок, выкованный здесь в столице. Хоть и двуручный, но в его огромной ладони он все равно ощущался как одноручный или максимум как полуторный. В прежней жизни, в Мидгарде, он сражался иначе. Его стихией был топор — легкий, с хищным изгибом лезвия, способный раскалывать шлемы, как орехи, — или короткий, широкий меч для тесной рубки. Но чаще всего его верным спутником был круглый щит, Дубовый и окованный железом.

Уиллис сделал взмах, рассекая воздух, и прикрыл глаза, позволяя памяти унести его назад, сквозь годы и миры.

Он вспомнил Стену Щитов.

Здесь, в Вестеросе, рыцари любили красоваться. Они гарцевали на конях, выкрикивали вызовы и искали славы в поединках. Но настоящая война — это не турнир. Это давка. Это запах пота, мокрой шерсти, крови и дерьма, когда сотни мужчин стоят плечом к плечу, перекрывая щитами друг друга. Он помнил это давящее, яростное чувство.

Ты не видишь врага целиком — только глаза в прорезях шлемов, оскаленные рты и наконечники копий, ищущие брешь в твоей защите. Ты чувствуешь дыхание побратима на своей шее, его плечо упирается в твое, и вы становитесь единым организмом, многоголовым зверем, ощетинившимся железом.Толчок. Вражеский строй врезается в ваш с глухим, костяным звуком. Щиты трещат, дерево стонет.Удар. Ты бьешь топором сверху, в слепую зону, надеясь попасть по шлему или ключице, пока твой сосед колет копьем снизу, под обод вражеского щита. В стене щитов нет места для красивых финтов. Там есть лишь грубая сила, выносливость и доверие к тому, кто стоит справа от тебя. Если он падет — умрешь и ты.

Но когда строй рассыпался, когда стена ломалась и начиналась «свалка», тогда приходило время для танца смерти.

Уиллис ухмыльнулся, вспоминая, как он любил эти моменты хаоса. Он был амбидекстром — дар, который ценился. В бою он брал меч в одну руку, а топор — в другую. Это сбивало врагов с толку. Он вспомнил ощущение боя, когда смерть может прийти с любой стороны. Глаза должны смотреть не только вперед, но и, казалось, на затылок. Ты парируешь удар меча спереди лезвием топора, тут же делаешь выпад мечом в горло противника, одновременно уходя перекатом от копья, летящего сбоку. Блок, подсечка, рубящий удар, разворот. Кровь стучит в висках, мир сужается до радиуса взмаха клинка, и ты превращаешься в вихрь. В такие моменты он чувствовал себя живым как никогда.

С гордостью он мог признаться себе: если он и не стоял вровень с легендами своего народа, то дышал им в затылок.

Перед его внутренним взором всплыли их лица. Рагнар Лодброк. Конунг, начавший как простой фермер. Он не был горой мышц, но в его пронзительных, неестественно голубых глазах всегда горел холодный огонь интеллекта. Рагнар был быстрым, как змея, и непредсказуемым, как море. Он сражался не яростью, а умом, находя слабости там, где другие видели лишь броню. Ролло. Брат Рагнара. Настоящий медведь в человеческом обличье. Огромный, длинноволосый, с татуированным торсом, он сражался с первобытной, звериной яростью. Его удары могли свалить быка, а его рев заглушал гром. Он был воплощением грубой, неукротимой силы. И, конечно, Бьёрн Железнобокий. Сын Рагнара, которого Уиллис считал, пожалуй, лучшим воином из всех. Бьёрн взял лучшее от родителей. Он был огромен и мощен, как его дядя Ролло, но двигался с кошачьей грацией и скоростью отца. А в его технике читалась смертоносная школа его матери, великой девы щита Лагерты. Бьёрн был несокрушимым утесом, о который разбивались волны врагов.

Таких людей окружала аура власти, почти божественного величия. Сойдись Уиллис с кем-то из них в поединке, он не поставил бы и серебряного браслета на свою победу. Но, хвала Одину, ему довелось стоять с ними в одном строю, а не против них.

Память перенесла его в тот первый, безумный поход на Запад. Они тогда были молоды, а Англия была лишь мифом, туманной землей за морем. Он помнил высадку у Линдисфарна. Монахи... они были как овцы. Они даже не пытались сражаться, лишь падали на колени и молили своего распятого бога о спасении. Топоры викингов входили в их плоть без сопротивления. Это была жатва. А потом, на пляже, когда местный лорд привел своих солдат... Это было чуть веселее. Англичане были закованы в железо, но они были медлительными и неуклюжими. Они не знали, как сражаться с варварами, которые не чтут рыцарских правил. Северяне, легкие, яростные, налетели на них, как стая волков на стадо коров. Уиллис помнил, как легко его топор пробил шлем самоуверенного тэна, и как они смеялись, грузя золото на драккары.

Но самым ярким воспоминанием оставался Париж.

Город, который казался неприступным. Осада затянулась. В лагере свирепствовала хворь, люди умирали от кровавого поноса и лихорадки быстрее, чем от стрел франков. И тогда Рагнар придумал свою величайшую хитрость. Уиллис был там. Он был одним из тех, кому доверили нести тяжелый, резной гроб с телом «покойного» конунга. Он помнил этот марш через ворота Парижа. Епископ в золотых одеждах, запах ладана, который перебивал вонь немытых тел и болезни, испуганные и одновременно торжествующие лица парижан. Они думали, что победили. Граф Одо, король Карл, принцесса Гизела — все они собрались в соборе, чтобы увидеть, как языческий вождь отправляется в ад. Гроб был тяжелым, полным скрытого оружия, но нести его нужно было с скорбным видом. Напряжение было таким, что сводило скулы. А потом... Скрип крышки гроба прозвучал в тишине собора как удар грома. Рагнар, мертвенно-бледный, но живой, восстал из мертвых. Он выхватил кинжал и схватил принцессу Гизелу, приставив лезвие к ее белоснежному горлу. Шок на лицах франков был слаще меда. — К воротам! — прохрипел тогда Рагнар. И они побежали. Горстка северян посреди вражеского города, прикрываясь телом принцессы. Они открыли тяжелые засовы, и «мертвец» впустил армию живых. Город пал. Предсказание сбылось.

Уиллис опустил меч, вытирая пот со лба.

Были и горькие дни. Предательство Ролло, когда тот, соблазненный властью и женщиной, переметнулся к франкам. Штурм двух башен на реке, когда бывший брат убивал своих же. Уиллис хмыкнул. В том бою, кровавом и жестоком, он отделался ранением, о котором до сих пор стыдно было рассказывать скальдам. Арбалетный болт франков угодил ему... чуть ниже спины, в самую мясистую часть правой ягодицы. Боли он почти не почувствовал в пылу схватки, но потом... Парни смеялись над ним две недели. — Железная Задница! — кричали они у костров. — Единственный воин, которого ранили, когда он убегал! Хотя он не убегал, просто разворачивался, чтобы прикрыть товарища. Рана зажила быстро, но гордость ныла куда дольше.

Потом была месть. Великая Языческая Армия, собранная сыновьями Рагнара, чтобы отомстить за отца, брошенного в яму со змеями. Они прошли по Англии огнем и мечом, утопив королевства в крови. А еще позже, в одном из малых рейдов, когда он уже начал седеть, удача отвернулась от него. Обычная стычка, ничего героического. Копье, пробившее кольчугу, холод в груди, падение в грязь...

И пробуждение здесь, в теле огромного, пахнущего соломой дурачка.

Уиллис тряхнул головой, отгоняя призраков прошлого. Рагнар пирует в Вальхалле. Бьёрн, наверное, уже стар или тоже мертв. А он здесь. И у него новая жизнь, новая сила и новая война на горизонте. И на этот раз он не собирался ловить болты задницей. Он снова поднял тренировочный меч, и двор огласился свистом рассекаемого воздуха.

Обладая в этой новой жизни поистине титаническим телосложением, Уиллис решил, что ему следует овладеть соответствующим оружием. Топор и щит — это классика, верная и надежная, как старая ладья, но с таким ростом и длиной рук грех было не использовать преимущество в дистанции. Он решил освоить двуручный меч — оружие в его мире доступное лишь королям и их избранным войнам из-за непомерной дороговизны. Клинок способный перерубить пику или вскрыть латы, как консервную банку.

Однако реальность оказалась разочаровывающей.

Уиллис взял самый тяжелый тренировочный двуручник, какой только нашел в арсенале Красного Замка. Для обычного человека это была бы неподъемная оглобля из свинца и дуба, обшитая кожей. Но в его чудовищных ладонях этот «гигант» смотрелся и ощущался как жалкий полуторник.

Он встал в стойку, пытаясь обхватить рукоять обеими руками, как того требовала техника. И тут же скривился. Рукоять была коротковата для его широких ладоней. Его кулаки мешали друг другу, стискивая пальцы, а навершие упиралось в запястье, ломая хват. Он сделал пробный замах — широкий, горизонтальный удар, призванный снести несколько голов разом. Меч свистнул в воздухе, но инерции не хватило. Из-за смехотворного веса (для его нынешней силы) клинок не «пел», не тянул за собой тело, задавая ритм смертельного танца. Он просто болтался в руках.

Раз за разом повторялась одна и та же история. Стоило ему ускорить темп, как мышечная память, привыкшая к балансу нормального оружия, предательски переводила его на одноручный хват. Вторая рука соскальзывала, повисая без дела, и двуручный меч превращался в переросшую зубочистку, которой он размахивал одной правой. Это было неправильно. Это лишало смысла саму идею двуручного боя, где рычаг и инерция — главные союзники.

— Тьфу! — с досадой сплюнул он.

Раздраженно, с низким, утробным рыком, похожим на рокот пробуждающегося вулкана, он крутанул меч в руке и швырнул его в сторону оружейных стоек. Тяжелый тренировочный клинок пролетел добрых десять шагов, вращаясь как метательный топор, и с грохотом врезался в деревянный каркас, едва не разнеся его в щепки.

Уиллис тяжело выдохнул через нос, успокаивая гнев. Его взгляд уже скользнул к лежащей неподалеку верной секире — с ней-то проблем не было, — когда его окликнули.

— Не подходит?

Голос был тихим, но твердым. Уиллис резко обернулся. В тени у входа в башню стоял лорд Эддард Старк. Он был без свиты, одетый в простой серый дублет, и, судя по его спокойному, изучающему взгляду, он наблюдал за мучениями своего необычного гвардейца уже некоторое время.

В прежние времена, в Мидгарде, конунги не любили, когда при них швырялись оружием. Но Старк не выглядел рассерженным. Скорее... задумчивым.

Уиллис выпрямился, мгновенно сбросив раздражение. Он приложил правую руку — огромную, мозолистую лапа — к области сердца и слегка, с уважением воина к вождю, поклонился.

Лорд Старк вышел на свет, подходя ближе. Он посмотрел на несчастный тренировочный меч, торчащий в стойке, потом перевел взгляд на широченные плечи Уиллиса.

— Плохо лежит в руке? — поинтересовался Хранитель Севера.

Уиллис нахмурился, подбирая слова. Это была его вечная битва, куда более утомительная, чем махание мечом. Внутри, в его голове, мысли текли рекой — ясной, быстрой, полной сложных оборотов и скальдических метафор. Он мог бы сказать: «Этот клинок подобен перу в лапе медведя, мой лорд. Он не имеет веса, чтобы петь песню смерти, и рукоять его коротка, как память предателя».

Но мост между его разумом и языком был порушен. Слова застревали в глотке, натыкаясь на невидимую плотину. Прежнее тело, привыкшее годами мычать лишь одно бессмысленное имя, сопротивлялось каждой новой фразе. Ему приходилось физически проталкивать звуки, напрягая горло и челюсть, словно он ворочал языком камни, а не воздух.

Он набрал в грудь воздуха, сжал кулаки, концентрируясь.

— Короткий, — наконец, с натугой выдавил он. Голос прозвучал хрипло, глухо, словно из бочки.

Он помолчал, чувствуя, как мозг посылает команду, а рот отказывается повиноваться. Сделав еще одно усилие, он продолжил: — Легкий. — И, чтобы пояснить, добавил, дернув плечом: — Как... игрушка.

Пока Уиллис переваривал свои ощущения от неудобного тренировочного инвентаря, к лорду Старку приблизился Джори Кассель. С почтительным поклоном он передал своему сеньору не просто оружие, а символ всего Севера — знаменитый фамильный клинок Старков, «Лёд».

Уиллис замер. Он видел этот меч и раньше, но лишь издали, в ножнах, висевшим за спиной лорда или стоящим у его кресла. Теперь же он мог рассмотреть его вблизи.

Ножны были под стать суровому хозяину: огромные, обшитые густым, грубым мехом горного волка, местами потертым от времени и седельных ремней. Рукоять, рассчитанная на хват гиганта, была оплетена черной кожей, которая от веков использования, от пота и масла ладоней десятков Хранителей Севера, стала гладкой и блестящей, как полированный эбен. Железное яблоко на конце и простая, лишенная украшений гарда были покрыты сетью мелких царапин, сколов и вмятин — шрамов, оставленных веками войн, турниров и тренировок. Это оружие выглядело как старый, усталый ветеран.

Эддард Старк перехватил ножны левой рукой, а правой взялся за рукоять. С легким, зловещим шелестом он выдвинул клинок на пару дюймов, проверяя ход, а затем, словно взвесив меч в руках, протянул его рукоятью вперед Уиллису.

Здоровяк удивленно приподнял левую бровь. В его культуре вождь не дает свое личное оружие дружиннику просто так. Это была честь, граничащая с принятием в семью, или же приказ к казни.

— Я тебе его не дарю, — с легкой, понимающей улыбкой сказал Эддард, заметив замешательство великана. — Просто... попробуй. Я вижу, как ты мучаешься с обычной сталью. Почувствуй разницу.

Уиллис медленно, с почти священным трепетом протянул свою огромную ладонь. Его пальцы сомкнулись на черной коже рукояти. Старк потянул ножны на себя, и «Лёд» с тихим, певучим звоном вышел на свет целиком.

Викинг поднес клинок к глазам, повернув его плашмя, чтобы поймать лучи полуденного солнца.

Это было колдовство. Иначе и не скажешь.

Если рукоять и гарда несли на себе печать времени и износа, то сам клинок выглядел так, словно вышел из кузни богов сегодня утром. Темный, дымчато-серый металл был испещрен тысячами тончайших разводов. Казалось, что клубы дыма от погребального костра или течение ночной реки застыли в стали, навеки запертые в этой смертоносной форме. На лезвии не было ни единой зазубрины, ни малейшего пятнышка ржавчины, ни царапины — абсолютное, пугающее совершенство, неподвластное времени.

Размеры меча поражали воображение. Шириной он был с ладонь Уиллиса — а его ладонь была шире, чем у любого нормального мужчины, подобно лопате для угля. Длиной же клинок соперничал с ростом взрослого человека: от острия до навершия в нем было около шести футов. Это был настоящий двуручный монстр, созданный, чтобы сносить головы лошадям и разрубать всадников вместе с седлами.

Уиллис перехватил рукоять второй рукой. Места хватило с лихвой — его кулаки даже не соприкасались. Он приготовился ощутить чудовищную тяжесть, напряг мышцы спины и плеч, ожидая, что этот лом весит не меньше двух пудов.

Но меч «взлетел».

Глаза викинга расширились от изумления. Рассудок отказывался верить ощущениям. Эта громадина, эта стальная плита весила не больше того жалкого тренировочного двуручника, который он только что отбросил. Может, даже меньше. «Лёд» лежал в руках неестественно, пугающе легко.

— Валирийская сталь, — прохрипел Уиллис, не в силах оторвать взгляд от дымчатых узоров.

Он сделал пробный мах. И вот тут меч ожил. Из-за своей длины и идеального баланса он не просто рассекал воздух — он пел. Инерция была огромной, но управляемой. Меч сам просился в бой, сам вел руку, требуя движения, скорости, крови. С таким весом Уиллис мог бы фехтовать им весь день и не устать.

Это было оружие не для человека. Это было оружие для полубога. Или для такого гиганта, как он.

Когда первое оцепенение от прикосновения к легенде прошло, великан сделал несколько широких шагов, выходя на середину утоптанного двора. Ему нужно было пространство. Много пространства.

Он начал медленно, пробуя баланс. Верхняя стойка — «Бык», клинок над головой. Переход в нижнюю — «Плуг». Меч слушался каждой мысли, словно был продолжением его рук, а не куском металла. Затем темп ускорился.

Уиллис сделал резкий выпад, переходящий в горизонтальный рубящий удар. Вжух! Звук был не похож на свист обычной стали. Валирийский клинок не просто резал воздух — он шипел, как рассерженная змея, рассекая пространство с пугающей легкостью.

Уиллис начал кружить по полю, ускоряясь с каждым ударом. Восьмерки, мельницы, обманные замахи. Огромный клинок превратился в размытое дымчатое пятно, создавая вокруг гиганта сферу смерти. Лицо Уиллиса, обычно спокойное или сосредоточенное, медленно расплывалось в широкой, глупой, почти мальчишеской улыбке. Это было оно. То самое чувство. Чувство абсолютной власти над оружием.

Для любого, кто наблюдал бы за этим со стороны, зрелище было завораживающим. В руках Эддарда Старка «Лёд» выглядел величественно, но громоздко — скорее церемониальный символ правосудия или инструмент палача, чем боевое оружие. Но в чудовищных лапах Уиллиса пропорции встали на свои места.

Огромная ширина клинка гармонировала с шириной плеч великана. Длина в шесть футов, казавшаяся чрезмерной для обычного человека, для Уиллиса была идеальной дистанцией удара. То, что для других было неподъемным двуручником, для него стало быстрым, смертоносным продолжением тела.

— Как влитой, — пронеслось в голове викинга. — Словно для меня и ковали.

Темп нарастал. Свист рассекаемого воздуха слился в сплошной, угрожающий гул, похожий на песню рассерженного роя шершней. Для случайных зрителей, остановившихся поглазеть на диковинку, огромный дымчатый клинок перестал существовать как единое целое — он превратился в размытый, смертоносный веер, окружающий гиганта непроницаемым куполом.

Сам Уиллис уже не думал о стойках. Он проваливался в то состояние, которое скальды называют «Гневом Одина», а воины — боевым трансом. Мир сузился до кончика меча. Мысли исчезли, остались только рефлексы и ритм сердца, гулко стучащего в ушах.

Он помнил это чувство. Оно было похоже на то, что давали «грибы безумия» — горькая, бурая гадость, которую шаманы варили перед самыми отчаянными битвами.

Память услужливо подкинула картину штурма Парижа. Тогда Ролло, желая проломить оборону любой ценой, отобрал три десятка лучших бойцов. Уиллис был среди них. Они жевали сушеные грибы, запивая их крепким элем, и ждали, когда мир окрасится в багровые тона. Когда это началось, страх ушел. Боль ушла. Он помнил, как лез на стены под градом камней и стрел, рыча, как дикий зверь. Он помнил лица франков — перекошенные от ужаса, когда на них обрушивались люди, не замечающие ран. В тот день он отправил к их распятому богу не меньше двух дюжин душ, рубя направо и налево, пока руки не онемели.

Но плата за безумие была высокой. Когда действие грибов закончилось, он очнулся в шатре, не в силах пошевелить даже пальцем. Он был похож на кусок сырого мяса — все тело было покрыто мелкими порезами, ссадинами и ушибами, которых он даже не заметил в бою. Но хуже ран была болезнь. Три дня его трясло в лихорадке, внутренности выворачивало наизнанку, а голова раскалывалась так, будто Тор решил использовать его череп вместо наковальни. После того раза Уиллис поклялся, что больше никогда не прикоснется к этой дряни. Лучше умереть в ясном сознании, чем жить в таком похмелье.

Сейчас же все было иначе. Никакой мути. Никакой красной пелены. Его разум оставался кристально чистым, холодным и острым, как лед под ногами зимой. Этот восторг, эта пьянящая мощь исходили не от дурмана, а от самого клинка. Валирийская сталь не требовала платы здоровьем или рассудком. Она просто давала ему силу, о которой он мог только мечтать, и просила лишь одного — танцевать дальше.

Он ускорялся с каждым взмахом, и реальность вокруг начала таять. Сознание Уиллиса, захваченное диким, первобытным ритмом танца с мечом, отключилось от двора Красного Замка, перенесясь на поля былых сражений.

Внезапно на периферии зрения возник темный, неподвижный силуэт. В затуманенном разуме викинга он мгновенно превратился во врага, затаившегося для удара.

Тело сработало само, опережая мысль.

Уиллис сделал мощный, широкий скачок, сокращая дистанцию, и, используя чудовищную инерцию своего веса, крутанулся вокруг оси. Клинок взлетел высоко над головой и обрушился вниз.

Молниеносный диагональный удар — от левого плеча к правому бедру «противника» — смазался в воздухе темно-серой, дымчатой полосой.

Не было ни скрежета, ни звона металла о металл. Раздался лишь сухой, короткий звук, похожий на то, как нож входит в перезрелую дыню, а следом — глухой, тяжелый удар чего-то упавшего в пыль.

Зрители, собравшиеся поглазеть на тренировку, замерли с открытыми ртами. Они видели невозможное: верхняя половина старого бронзового бюста — изображение какого-то давно забытого Десницы — медленно, словно в замедленном сне, соскользнула по идеально гладкому срезу. Торс и голова с грохотом рухнули на землю у ног гиганта, подняв облачко пыли.

Мгновение во дворе стояла абсолютная, звонкая тишина. Уиллис стоял, тяжело дыша, с опущенным мечом, на лезвии которого не было ни царапины.

— Иные тебя побери! — истошный крик Джори Касселя разорвал оцепенение.

Капитан домашней гвардии выскочил вперед, его лицо пошло красными пятнами, а рука лежала на эфесе собственного меча. — Ты мог сломать меч лорда! Недоумок! — орал он, брызгая слюной. — Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Какого к Иным ты испортил голов... изваяние лорда... эээ... как там его звали!

Джори бесновался, но остановился ровно в пяти шагах от Уиллиса. Даже в ярости инстинкт самосохранения подсказывал ему, что подходить ближе к берсерку, который только что располовинил бронзовую статую как кусок сыра, смертельно опасно.

— Довольно, — голос Эддарда Старка прозвучал негромко, но он перекрыл крик Джори, как удар молота гасит искры.

Хранитель Севера подошел ближе, игнорируя испуганного капитана, и перевел взгляд на результат удара. В пыли, с укоризненным выражением на бронзовом лице, лежала верхняя половина бюста сира Торрхена Мандерли — десницы короля Эйгона III, прозванного Драконьей Погибелью. Срез был пугающе гладким, словно металл был мягким маслом. Даже бронза не могла устоять перед магией Валирии.

Нед поморщился и устало потер переносицу пальцами, затянутыми в перчатку. Этот жест красноречивее любых слов говорил: «Как же я устал от этого города, от интриг и от того, что теперь мне нужно думать еще и о порубленных статуях».

— Велите позвать мастера, который сможет это починить. Бронзу можно спаять, — бросил он Джори, а затем посмотрел на гиганта. — А ты, Уиллис, больше так не делай. Статуи не могут дать сдачи, это плохая тренировка.

Викинг спокойно склонил голову, всем своим видом показывая покорность и понимание.

— Ладно, идем, — Старк кивнул своему капитану, а затем снова посмотрел на великана. — И ты, Уиллис.

Эддард протянул ему огромные ножны, обшитые волчьим мехом. Уиллис ловким движением, с тихим, удовлетворенным щелчком, вложил «Лёд» обратно в его меховое ложе.

— Будешь носить его за спиной, — негромко заговорил Нед, когда они двинулись к башне. — Но только тогда, когда будешь сопровождать меня.

Он остановился и посмотрел прямо в глаза здоровяку, убеждаясь, что тот слушает внимательно.

— Это будет не часто. В основном во время официальных поездок и выходов в город. В остальное время меч должен лежать в моих покоях под замком. Некоторые лорды здесь готовы отдать за валирийскую сталь половину своих земель и дочерей в придачу, а воры в Королевской Гавани наглее, чем где бы то ни было.

Эддард замолчал, внимательно вглядываясь в лицо своего нового телохранителя. Видимо, важность поручения требовала не просто кивка, а слова.

Уиллис набрал в грудь воздуха. Ему снова пришлось вступить в короткую схватку с собственным языком, ломая привычное мычание.

— Я... понял, милорд, — выговорил викинг. Голос прозвучал хрипло, но твердо, как удар камня о камень.

Взгляд Десницы из вопросительного стал одобрительным. Он коротко кивнул, принимая ответ, а затем подал знак Джори Касселю. Капитан махнул рукой одному из гвардейцев, Весселю, приказывая присоединиться к эскорту.

Едва они покинули массивные ворота Красного Замка, к ним присоединился человек, которого Уиллис смерил скептическим взглядом. Щуплый, невысокий, закутанный в богатый бархатный плащ, с щегольскими усиками и острой клиновидной бородкой. Он пах розовым маслом и интригами. Викинг таких не любил — в них было мало мужской силы, но много змеиной хитрости. Таким благоволил Локи.

Вместе они двинулись вглубь города. Они петляли по узким, мощеным улочкам, спускаясь с холма Эйгона, пока не вышли к добротному трехэтажному зданию. Оно выделялось среди соседних лачуг: стены из светлого камня, резные двери, цветные стекла. В окнах верхних этажей, за полупрозрачными занавесями из мирийского шелка, то и дело мелькали соблазнительные женские силуэты, а из приоткрытых створ доносился тихий смех и звон лютни.

Уиллис безошибочно определил суть заведения. Бордель. Причем дорогой.

Таких ему в этой жизни видеть еще не приходилось. На Севере все было проще и грубее, а в его прошлой жизни, в холодных фьордах Норвегии, «домами радости» служили прокуренные длинные дома, где девки пахли не духами, а дымом и козьим сыром.

Это здание напомнило ему другие края. Южные моря. Средиземноморье. В те славные годы он ходил в поход с Бьёрном Железнобоким. Они тогда обогнули земли франков и вышли в теплые воды, грабя прибрежные города, чьи названия он уже не помнил. Там были похожие дома — каменные, с внутренними двориками и фонтанами. Они набрали тогда полные драккары рабов и золота, прежде чем повернуть назад. Бьёрн, ведомый жаждой славы, поплыл дальше, к самому Риму (или тому, что он считал Римом), а Уиллис с частью добычи вернулся в родные фьорды, опередив своего вождя на несколько лет.

Королевская Гавань, конечно, воняла. Запах гнилой рыбы, нечистот и тысяч потных тел висел над городом плотным маревом. Но, справедливости ради, этот город казался чище многих, что он видел и грабил. Здесь хотя бы были сточные канавы, а улицы мостили камнем, а не просто утаптывали грязь.

Пока Уиллис с интересом вертел головой, пытаясь выловить взглядом в окне очередную красотку — одна из них, рыжеволосая, послала ему воздушный поцелуй, заметив гиганта с двуручником за спиной, — лорд Старк резко остановился.

Хранитель Севера оглядел фасад здания с нескрываемым отвращением и повернулся к их провожатому. — Если это шутка, Мизинец, то она не смешная, — произнес он ледяным тоном, от которого поутихли даже уличные мальчишки. — Я Десница Короля, а не загулявший оруженосец.

— Никаких шуток, милорд, — с легкой, обезоруживающей ухмылкой ответил щеголь, разводя руками. — Это одно из моих заведений. Лучшее в городе, смею заверить. И, что важнее всего, здесь нас никто не побеспокоит и не подслушает. Стены здесь толстые, а уши... уши слышат только звон монет. Идемте, внутри вы все поймете.

Старк остановился у резных дверей, обернулся и окинул своих людей строгим взглядом. — Ждите здесь. И смотрите в оба, — велел он. — Джори, за мной.

Когда тяжелые двери захлопнулись за спиной лорда и капитана, Уиллис и второй гвардеец, Вессель, остались предоставлены сами себе. Вессель, молодой парень, который еще не успел отрастить нормальную бороду, сдул пыль с каменных ступеней крыльца и уселся, положив меч на колени. Он принялся лениво разглядывать редких прохожих, щурясь от полуденного солнца.

Уиллис же прислонился спиной к теплой стене здания, скрестив могучие руки на груди. Ему сидеть не хотелось. Он продолжил свое занятие — задрав голову, бесстыдно разглядывал окна верхних этажей, надеясь снова увидеть ту рыжую или кого получше.

Минут через десять размеренное течение времени нарушилось. Из бокового переулка, взметая пыль босыми пятками, вылетел вихрастый мальчишка и пулей шмыгнул в двери борделя. А спустя пять минут из той же тени, но уже с достоинством и важностью, выплыла фигура, мгновенно приковавшая взгляд викинга.

Это был мужчина, всем своим видом кричащий о богатстве. В глазах Уиллиса он выглядел как идеально откормленный рождественский гусь. На нем был дублет из дорогого, глубокого пурпурного бархата, явно привезенного из Вольных Городов, отороченный мехом чернобурки, который в такую жару смотрелся нелепо, но статусно. На его бычьей шее покоилась золотая цепь с массивными звеньями — такая тяжелая, что за нее можно было бы купить хороший драккар. Пальцы-сосиски были унизаны перстнями с рубинами и нефритом, которые сверкали на солнце при каждом движении. Рядом с ним, словно тень, шагал наемник с хмурым, рябым лицом, чья рука не сходила с эфеса меча.

Стоило этому «мешку с золотом» приблизиться к крыльцу, как двери борделя распахнулись, словно по волшебству. На улицу высыпала стайка полуобнаженных девиц. Их тела были прикрыты лишь лоскутами полупрозрачного мирийского шелка, который скорее подчеркивал, чем скрывал округлости. Щебеча любезности сладкими, елейными голосками, они мгновенно взяли богача в кольцо. Белые руки гладили бархат его рукавов, пальчики перебирали золотую цепь, а губы шептали обещания прямо в красные уши. Торговец расплылся в масляной улыбке и позволил увлечь себя внутрь, исчезая в ароматах духов и пудры.

— Сервис, однако, — хмыкнул Вессель с нескрываемой завистью в голосе.

Он мечтательно вздохнул, представляя себя на месте толстяка, почесал затылок и снова вернулся к созерцанию пыльной улицы, где самой интересной фигурой была лишь старая торговка репой.

Дверь борделя снова отворилась, но на этот раз выпорхнула не шумная стайка, а одинокое видение. Это была белокурая бестия, чья красота могла бы стоить пары сожженных деревень. На ней была лишь легкая юбка и воздушная, почти прозрачная накидка из мирийского кружева, которая не скрывала ровным счетом ничего.

Когда она спускалась по ступеням, ее грудь — высокая, тяжелая и упругая, словно две спелые летние дыни, — соблазнительно колыхалась в такт шагам. Юность играла в ней: плоть еще не знала увядания, гордо бросая вызов силе тяжести.

Она замерла на нижней ступеньке, и ее взгляд, опытный и оценивающий, заскользил по огромной фигуре гвардейца. В этом взгляде не было страха перед его размерами, только чистое женское любопытство кошки, увидевшей большой кусок мяса.

Уиллис самодовольно ухмыльнулся. Ему нравилось, когда на него так смотрели. Он небрежно махнул огромной ладонью, подзывая красотку к себе.

Она не заставила себя ждать. Переступая босыми ножками крест-на-крест, плавно покачивая бедрами, она приблизилась к гиганту. Ни слова не говоря, девица уперлась ладонями в его живот. Ее пальцы, мягкие и пахнущие лавандой, бесстыдно скользнули под грубую ткань его рубахи, ощупывая литые кубики пресса. Она гладила его мышцы так, словно проверяла качество брони, с явным удовольствием ощущая под кожей сталь, а не жир.

Здоровяк не остался в долгу. Его рука, тяжелая и мозолистая, легла на ее тонкую талию, а затем скользнула ниже, сжимая упругую, как персик, ягодицу. Девушка тихо выдохнула, прижимаясь к нему плотнее. Они стояли так мгновение, глядя друг другу в глаза и ухмыляясь, как два хищника, нашедших друг друга в лесу.

Она красноречиво качнула головой в сторону приоткрытой двери, без слов приглашая внутрь.

Губы гиганта растянулись еще шире, но он лишь качнул головой. — Нет денег, — прохрипел он. Просто и без тени смущения. Воин берет добычу силой или славой, а звон монет — это для торговцев.

— Жаль, — протянула она, и в ее голосе прозвучало искреннее разочарование.

Ее рука, словно юркая змейка, скользнула от живота ниже, прямо в пах великана. Она бесцеремонно взвесила его достоинство в штанах. Ее брови удивленно поползли вверх, а в глазах вспыхнул новый, еще более жадный огонь. Размер соответствовал хозяину.

— Очень жаль, — прошептала она с придыханием. Она скосила взгляд верх как бы в задумчивости. Её выражение лица было наполнено хитринкой и неким вожделением гурмана. — Такое добро пропадает... Может, вечером? После работы?

Левая бровь здоровяка взлетела вверх в немом вопросе.

— Приходи через три часа после заката, — промурлыкала она, не убирая руки. — Я освобожусь. И денег не нужно.

Ее глаза озорно блеснули. Она игриво оттолкнулась от его каменного пресса и, послав воздушный поцелуй, юркнула обратно в прохладный полумрак борделя, оставив после себя лишь аромат духов и обещание жаркой ночи.

— Везет же тебе, здоровяк! — с белой завистью выдохнул Вессель, провожая взглядом закрывшуюся дверь. — И за что тебе такое счастье?

В ответ Уиллис лишь самодовольно ухмыльнулся, скрестив руки на груди. Некоторые вещи не требуют перевода.

Минут через десять дверь снова отворилась, выпуская Хранителя Севера. Лицо Эддарда Старка, обычно напоминавшее застывшую маску из серого камня, сейчас пошло трещинами. Брови были сдвинуты к переносице, а во взгляде, скользнувшем по улице, читалась смесь тревоги и глубокой печали.

Пока лорд поправлял плащ, острый глаз Уиллиса, привыкший замечать блеск клинка в густой траве, уловил деталь. На темной шерсти серого дублета, у самого воротника, зацепилась длинная, вьющаяся прядь волос цвета осеннего листа клена.

Рыжая.

Уиллис едва заметно хмыкнул про себя. В борделе, полном девиц, такая находка говорила сама за себя. «Значит, даже Ледяной Волк не сделан из льда, — подумал великан с невольным уважением. — У всех ярлов есть потребности. Хорошо. Человеку, который не пьет и не ходит по бабам, доверять нельзя — он либо больной, либо замышляет зло».

Они вернулись в Красный Замок вчетвером, оставив щуплого хозяина борделя подсчитывать барыши.

Старк, не теряя времени, направился в Тронный зал для ежедневного приема просителей. Когда он взошел на возвышение и опустился на Железный Трон, зал словно стал холоднее.

Это было чудовищное сооружение. Не изящное кресло правителя, а уродливая, асимметричная гора перекрученного, оплавленного металла. Тысячи мечей, отнятых у поверженных врагов, были сплавлены драконьим огнем в единый монолит, щетинящийся лезвиями, шипами и острыми кромками. Старк восседал на нем не с комфортом, а с мрачной торжественностью. Он казался маленьким на фоне этой громады, но его суровый взгляд и прямая спина делали его неотъемлемой частью этой стальной угрозы. Он выглядел не как король на празднике, а как древний судья, готовый вынести приговор самому миру.

Просители жались кучкой слева от входа, стараясь не шуметь. Джори Кассель занял место справа, у подножия ступеней, управляя потоком людей. — Говорите «Десница», а не «Ваше Величество», — то и дело поправлял он деревенщин, которые от страха путали титулы.

Уиллис же встал слева от капитана. Его роль была простой и понятной — быть пугалом. Он упер острие «Льда» в пол, накрыв навершие своими огромными ладонями. Меч в ножнах из волчьей шкуры доставал ему до груди. Он стоял неподвижно, широко расставив ноги, возвышаясь над толпой как скала. Грозный вид гиганта и демонстрация легендарного клинка действовали безотказно: просители, подходя к трону, бледнели, глотали слова и старались говорить только правду.

Вессель, стоявший у входа, пропускал очередного бедолагу лишь тогда, когда предыдущий, кланяясь и пятясь, покидал зал.

Так прошел остаток дня. Монотонный бубнеж жалоб, скрип перьев писцов и лязг металла, когда кто-то из стражи менял позу.

Вечером, когда тени в замке стали густыми, они вернулись в Башню Десницы. Уиллис впервые переступил порог солярия лорда. Это была простая комната, заваленная бумагами. — Поставь меч туда, — кивнул Старк на специальную стойку у стены. — Ты свободен, Уиллис.

После ужина, состоявшего из густой похлебки и черного хлеба, викинг нашел Джори. — Когда... завтра? — прохрипел он.

— Твоя смена после обеда, здоровяк, — ответил капитан, устало стягивая сапоги. — Можешь быть свободен на сегодня.

Уиллис не заставил себя ждать.

Уже гораздо позже, когда солнце утонуло в Черноводной, он вернулся к тому самому зданию с цветными стеклами. Этот район считался богатым. Здесь не было той непроглядной тьмы, что царила в Блошином Дне. На стенах домов горели масляные светильники в кованых клетках, а у дверей многих особняков чадили факелы, отбрасывая пляшущие тени на брусчатку.

Уиллис нашел удобное место в глубокой тени, привалился плечом к теплому камню стены и скрестил руки на груди. Он умел ждать. Охота и война научили его терпению.

Пока он ждал свою безымянную валькирию любви, его глаза лениво сканировали улицу. Он наблюдал за входящими и выходящими: вот проскользнул толстый септон, пряча лицо в капюшон; вот, шатаясь и гогоча, вывалились два молодых рыцаря. Жизнь здесь кипела, скрытая от глаз праведников, и этот ночной ритм был Уиллису куда понятнее, чем дневные стояния у Железного Трона.

Примерно через полчаса дверь снова скрипнула, выпуская его ночную спутницу. Она сменила свой прозрачный наряд на простое льняное платье и темный плащ, скрывающий прелести от лишних глаз. Девушка молча подошла к гиганту и по-хозяйски взяла его под руку, прижавшись теплым боком. Они двинулись прочь от света факелов, в сторону порта, не говоря ни слова. Тишина между ними была комфортной, не требующей пустой болтовни.

Не успели они сделать и дюжины шагов, как тяжелая дубовая дверь за их спинами открылась вновь.

Уиллис, ведомый инстинктом старого воина, скосил глаза, не поворачивая головы. Из борделя вышли двое. Мужчина и женщина. Оба кутались в неприметные дорожные плащи из грубой шерсти, а глубокие капюшоны надежно скрывали лица от любопытных взглядов.

Они шли быстро, стараясь слиться с тенями, но походку скрыть труднее, чем лицо.

Когда пара поравнялась с ними, свет дальнего фонаря на мгновение выхватил профиль мужчины. Уиллис узнал этот жесткий разворот плеч и характерный наклон головы. А из-под капюшона, как ни старайся их спрятать, торчали кончики знаменитых белых бакенбард. Сир Родрик Кассель. Мастер над оружием Винтерфелла.

Уиллис перевел взгляд на его спутницу. Она шла, опустив голову, глядя под ноги, чтобы не оступиться на брусчатке. Но ему и не нужно было видеть ее лицо. Рост, стать, рыжий локон, выбившийся из-под ткани... Леди Кейтилин Старк.

Викинг даже не удивился. Пазл в его голове щелкнул и сложился. Хмурый вид Неда Старка, его внезапный визит в бордель и тот длинный рыжий волос на воротнике Десницы — всё теперь обрело смысл. Жена приехала к мужу тайком, встретилась с ним в доме терпимости, где меньше всего ждут леди благородных кровей, и теперь так же тайком исчезала.

Путники прошли в двух шагах от него. Они так старательно прятали свои лица, глядя в землю, что даже не взглянули на огромную фигуру, стоящую в тени стены. Для них он был просто очередным ночным громилой, ищущим развлечений, частью столичного пейзажа.

Уиллис проводил их внимательным взглядом. Они не свернули к замку. Они повернули к реке, туда, где пахло тиной и дегтем — к транспортным пристаням, где швартовались быстрые корабли, идущие на Север.

— Знакомые? — тихо спросила девушка, заметив его интерес.

— Нет, — буркнул Уиллис, отворачиваясь. — Просто показалось.

Викинг замедлил шаг, позволяя теням скрыть задумчивое выражение лица. Мысли в его голове текли четко и холодно.

«Если леди Кейтилин, эта воплощенная добродетель, и её до тошноты правильный супруг встречаются тайком в борделе... значит, дело пахнет гарью. Такие люди не прячутся в "домах терпимости" ради забавы. Они боятся. Боятся, что их увидят или услышат». А кого могут бояться Хранитель Севера и Десница Короля в собственной столице? Ответ был очевиден, как топор над головой. Ланнистеры. Львы.

Уиллис хмыкнул. Значит, война ближе, чем кажется. Ему нужно держать ухо востро и прикрывать спину своего лорда, раз уж судьба связала их одной веревкой. «Но это будет завтра, — решил он, отгоняя мрачные мысли. — У завтрашнего дня свои заботы, у сегодняшней ночи — свои радости».

Приятный вечер только начинался. Они дошли до небольшого, покосившегося домика у самой кромки порта, где снимала комнату его спутница. Стоило двери закрыться, отрезая их от уличного шума, как Уиллис легко, словно она ничего не весила, подхватил девушку на руки.

Она ахнула, обвивая его мощный торс ногами и вцепляясь пальцами в его плечи. Их губы встретились — жадно, горячо, со вкусом вина и нетерпения.

В маленькой комнате Уиллис казался огромным. Он заполнил собой все пространство. Одежда полетела на пол — грубая шерсть и тонкий лен, сапоги и легкие туфельки.

Когда они рухнули на узкую кровать, которая жалобно скрипнула под весом гиганта, контраст их тел стал особенно разителен. Девушка была стройной, высокой и гибкой, как ива. Ее кожа в лунном свете казалась белой, почти прозрачной, а изгибы — плавными и мягкими. Уиллис же был подобен горе из темного камня и узловатых корней. Его тело, покрытое жесткими волосами, бугрилось литыми, тяжелыми мышцами.

Ее ладони, маленькие и изящные, скользили по его широкой груди, теряясь на фоне его габаритов. Его же ладонь накрывала ее ягодицу целиком, сжимая упругую плоть с собственнической уверенностью.

Но, несмотря на свою звериную мощь, в постели он был удивительно осторожен. Он знал свою силу. Он знал, что одно неловкое движение может причинить боль этому хрупкому созданию. Поэтому его движения были неторопливыми и тягучими, как мед.

Он нависал над ней, опираясь на локти, чтобы не раздавить ее своим весом, создавая над ней купол из мышц и жара. Он целовал ее шею, ключицы, грудь, заставляя ее выгибаться дугой и тихо стонать. В его прикосновениях не было той грубости, которой она, возможно, ожидала от такого великана. Это была уверенная, спокойная власть опытного мужчины, который хочет доставить удовольствие, а не просто взять свое.

Когда они слились воедино, девушка вскрикнула, но не от боли, а от ощущения наполненности. Он двигался размеренно, глубоко, задавая ритм, от которого кровать билась о стену, а дыхание сбивалось в хрип. Темное и светлое, твердое и мягкое, сила и грация сплелись в тугой узел страсти. Для Уиллиса это был момент чистой жизни — такой же честный и яркий, как бой, но дарящий тепло, а не холод.

Она засыпала на его груди, укрытая его рукой как одеялом, перебирая пальцами волосы на его груди. А он еще долго лежал, глядя в потолок и слушая, как успокаивается его сердце, пока серый свет рассвета не коснулся окна.

Глава 13 - Турнир

Рука с зажатым в ней ножом вынырнула из мрака переулка резко, но неуклюже. Это было жалкое оружие — грязный кухонный нож, сточенный о точильный камень больше чем на половину, покрытый ржавчиной и слоями застарелого жира. Таким ножом впору чистить рыбу или резать черствый хлеб, но никак не угрожать воину. Сама рука, державшая его, дрожала, а ногти были черными от грязи — рука опустившегося пьяницы, решившего попытать счастья в грабеже.

Удар был перехвачен мгновенно. Огромная ладонь Уиллиса сомкнулась на предплечье нападавшего, как стальной капкан. Человек зашипел и попытался надавить всем телом, пытаясь перебороть своего здорового противника, но в этом не было ни силы, ни смысла. У него не хватало мощи, чтобы сдвинуть гиганта с места, и трезвости ума, чтобы понять, насколько глупую ошибку он совершил, выбрав такую жертву.

Вторая могучая ладонь Уиллиса спокойно, почти лениво сомкнулась вокруг шеи неудачливого грабителя. Одно движение — и ноги бедолаги оторвались от грязной брусчатки.

Грабитель захрипел, царапая держащую его руку. Его лицо, освещенное лишь тусклым светом луны, начало стремительно меняться. Сначала оно покраснело, наливаясь дурной кровью, а затем начало приобретать пугающий темно-фиолетовый, баклажановый оттенок. Глаза, налитые красной сеточкой лопнувших капилляров, полезли из орбит, выпячиваясь, как у глубоководной рыбы, вытащенной на поверхность. Изо рта вырвался сиплый свист — воздух больше не поступал в легкие.

Пальцы разжались, и ржавый нож со звоном упал на камни. В то же мгновение по ногам грабителя потекла темная струя, и в спертом воздухе переулка резко запахло мочой — тело в агонии потеряло контроль над собой.

Уиллис со спокойной, холодной отрешенностью рассматривал дёргающегося в его руках человечка. В его взгляде не было ни злости, ни торжества — лишь скука палача, выполняющего рутинную работу. Он держал его до тех пор, пока конвульсии не прекратились, а выпученные глаза не остекленели, уставившись в пустоту.

Подождав еще пару секунд для верности, воин разжал пальцы и позволил уже мертвецу мешком свалиться к своим ногам.

Он брезгливо оглядел свои сапоги и штаны. Убедившись, что не замарался о содержимое мочевого пузыря покойника, воин просто перешагнул через тело и двинулся дальше по переулку, не ускоряя шага. Смерть была частью жизни, особенно в таких местах.

Время было позднее. Следовало вернуться в Красный Замок до смены караула. Лучше, если ворота ему откроют те же стражники, что и выпускали его несколькими часами ранее — меньше лишних вопросов, меньше монет на взятки.

Это была уже пятая по счету встреча с той белокурой проказницей. Первые три дня он ходил к ней каждый вечер, словно одержимый, наверстывая упущенное за долгое время воздержания в этом теле. Ему даже пришлось поменяться с Весселем вечерними дежурствами, пообещав тому пару лишних смен в будущем. Однако последний раз он был у нее четыре дня назад — служба и новые обязанности при Деснице не позволяли отлучаться так часто.

Уиллис чувствовал, что первая, самая острая жажда утолена. Он насытился женским теплом, и та жгучая, почти болезненная потребность отступила, сменившись спокойным удовлетворением. Поэтому сегодня он ушел от нее раньше обычного, не оставшись до утра.

Завтра начинался Турнир Десницы. И хотя Уиллис не собирался участвовать в рыцарских забавах с копьями, он знал, что день будет долгим и опасным. Ему, как телохранителю, следовало быть свежим, выспавшимся и готовым ко всему.

Предстоящий Турнир Десницы обещал стать самым грандиозным событием, которое Уиллис посетит в этой новой жизни. Конечно, по размаху он отличался от тингов, на которые собирались ярлы в Каттегате, или от великих жертвоприношений в Уппсале. Здесь было меньше священного трепета перед богами, но куда больше золота, шелка и человеческого тщеславия. Король Роберт не поскупился, желая пустить пыль в глаза своему другу и всему королевству.

Разумеется, о том, чтобы преломить копье в рыцарском поединке, не могло быть и речи. Никто не позволил бы простолюдину, пусть и гвардейцу Десницы, облачиться в латы, сесть на боевого коня и бросить вызов «благородным сирам». Да Уиллис и сам не горел желанием участвовать в этих петушиных боях. Сшибаться на конях, рискуя сломать шею ради красивого падения — забава для южан.

Зато лорд Старк, после недолгих раздумий, дал добро на участие в общей схватке. В «свалке». Вот это было по душе викингу. Бой, где все против всех, где нет места куртуазности, а есть только умение держать строй, видеть спиной и бить наверняка. Это напоминало славные рейды прошлого.

Готовиться к этому дню он начал заранее. Еще пару дней назад, бродя по душным и шумным рынкам Королевской Гавани, он отыскал в лавке травника нужные ингредиенты. Старик-торговец с удивлением смотрел, как огромный северянин выбирает, казалось бы, сорную траву: сушеный корень родиолы, листья лимонника и горькие ягоды боярышника.

Тогда, в предрассветной тишине казармы, Уиллис колдовал над котелком.

Это был не дурманящий отвар берсерков, застилающий разум красной пеленой, а «напиток драккара» — средство для выносливости. Взвар следовало принимать за несколько часов до боя. Он был терпким, вяжущим рот, с привкусом земли и хвои. Эти премудрости передавались на его родине от отца к сыну, от матери к детям на протяжении поколений. Секрет был прост: этот сбор заставлял сердце биться ровнее, легкие — вбирать больше воздуха, а мышцы — не наливаться свинцом усталости даже после часа махания топором. В затяжной схватке, когда другие бойцы начнут задыхаться и опускать щиты, он будет все еще свеж и полон сил.

Уиллис сделал глоток, поморщился от горечи, но с удовлетворением почувствовал, как тепло разливается по животу.

Его снаряжение уже ждало своего часа. Кольчуга была вычищена песком до зеркального блеска и смазана жиром, чтобы ни одно звено не скрипнуло. Поддоспешник просушен. Его верная секира и Широкий щит лежали на лавке. Он потратил битый час вчера вечером, правя лезвия оселком. Теперь кромка топора могла с легкостью разрезать волос, упавший на лезвие, а щит ему сладили под его размер из кленовых досок — пусть даже на турнире она будет биться не насмерть, а ради потехи толпы.

Он был готов. Оставалось лишь дождаться рассвета.

Шагая по темнеющим переулкам в сторону замка, он миновал поворот на Стальную улицу. Память тут же подкинула воспоминание: всего пару дней назад он сопровождал лорда Старка именно сюда.

Они шли тогда сквозь нескончаемые ряды колюще-режущего и дробящего великолепия, и Уиллис, к своему стыду, поймал себя на том, что вместо наблюдения за толпой и крышами, он, как мальчишка, глазел по сторонам. Для викинга из своей глуши, привыкшего к кольчугам, круглым щитам и простым, функциональным мечам, местные витрины казались сокровищницей безумного бога войны.

Здесь были полные латные доспехи — анатомически точные стальные панцири, превращающие человека в неуязвимого жука. В его время такого не ковали. Он видел сложные эфесы рапир и палашей, сплетенные из стальных прутьев в корзинки, защищающие кисть — невиданная роскошь и хитрость. Видел тяжелые арбалеты с механическими воротами и блоками, способные пробить щит насквозь с сотни шагов. Видел моргенштерны — шипастые шары на цепях, и длинные алебарды с крючьями, чтобы стаскивать всадников. Оружие здесь было не просто инструментом убийства, оно было искусством, порой пугающе сложным. К некоторым экземплярам он не представлял как и подступиться.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вернулся к своим прямым обязанностям, сканируя взглядами прохожих. Казалось, лорд не ищет какой-то конкретный меч. Он искал место.

Пройдя до одного из внутренних перекрестков в верхней части улицы, где воздух был чище от угольной пыли, они достигли внушительного здания. Это была мастерская явно более высокого класса, чем соседние лавки. Дом мастера Тобхо Мотта (как он узнает в итогу) возвышался над улицей монументальной громадой. Это было высокое фахверковое строение: темный деревянный каркас, заполненный светлой штукатуркой. Верхние этажи нависали над нижними, создавая тень, а позади дома угадывались очертания каменного амбара-кузницы, откуда доносился ритмичный, звонкий перестук молотов.

Двойные двери были настоящим произведением искусства: одна створка из драгоценного черного дерева, другая — из белого чардрева. Искусная резьба изображала сцену охоты, столь живую, что казалось, звери сейчас выпрыгнут наружу. Вход охраняли два каменных рыцаря в человеческий рост, облаченные в доспехи из темно-красного камня. Шлемы одного украшал грифон, другого — единорог.

Лорд вошел внутрь, и навстречу ему вышел хозяин.

Тобхо Мотт оказался полным, солидным мужчиной в бархатном кафтане, который больше подошел бы богатому купцу, чем кузнецу. Он был уже немолод, но держался с достоинством короля в своем маленьком царстве. Говорил он с легким, певучим акцентом выходца из Эссоса, как Уиллис узнал позже, из Квохора — города чародеев металла. Мастер не лебезил. В его манерах сквозила уверенность художника, знающего цену своим творениям. — Мои работы дороги, милорд Десница, — говорил он, разводя руками, унизанными кольцами. — Но я никогда не извиняюсь за цену. Равного качества стали и подгонки вы не найдете во всех Семи Королевствах, клянусь жизнью своих детей.

Посреди перечисления имен своих именитых клиентов, лорд Эддард вежливо прервал его и попросил позвать какого-то паренька.

Уиллис, стоявший у дверей и подпиравший притолоку, особо не вслушивался, пока из задних помещений, вытирая руки ветошью, не вышел крепкий парень. Он робко, озираясь на богатого лорда, подошел к говорящим и неловко поклонился.

— Джендри, милорд, — буркнул он.

Пока Старк расспрашивал его, и парень бегал за своим изделием — отлично выкованным шлемом в виде бычьей головы, — викинг внимательно всмотрелся в юношу. Десница явно проявлял к нему странный интерес, вглядываясь в лицо.

Не прошло и пары минут, как Уиллис понял причину. Опыт жизни среди людей, где родство определяли по крепости кости и цвету глаз, не подвел. Он признал в парнишке одного из бастардов пузатого короля Роберта. Сходство было поразительным. Джендри был ниже короля ростом — сказывалась кровь матери-простолюдинки и, возможно, полуголодное детство, — но в остальном он был копией молодого Баратеона. Те же густые, жесткие угольно-черные волосы, торчащие вихром. Те же пронзительные синие глаза, глубокие, как горные озера. Та же широкая челюсть и мощная шея, обещающая огромную физическую силу. В его движениях, даже робких, чувствовалась скрытая мощь быка.

«Не то что этот блондинистый выродок от львицы, — подумал Уиллис с неприязнью. — В этом парне семя короля легло крепко. Настоящая порода».

Внезапно он нахмурился. Какая-то мысль, скользкая и быстрая, мелькнула в голове следом за сравнением бастарда и принца. Что-то не сходилось. Черноволосый король, черноволосый бастард... и златокудрый наследник. Но мысль вильнула хвостом и ускользнула в темноту подсознания, так и не будучи пойманной.

Попытаться уловить подозрительную идею ему не дал прошедший мимо лорд Десница. Эддард выглядел задумчивым, даже мрачным. Он коротко качнул головой, давая знак.

Здоровяк последовал за ним, в несколько широких шагов обогнал лорда, чтобы привычно прокладывать путь в толчее улицы, и обернулся, молчаливо спрашивая взглядом: «Куда теперь?».

— В крепость, — коротко обронил Старк.

Первый день Турнира Десницы начался с суматохи, похожей на потревоженный муравейник. С самого рассвета слуг в крепости стало, казалось, вдвое больше — они носились по коридорам с охапками одежды, подносами и кувшинами, сбивая друг друга с ног. Население столицы тоже разбухло: улицы заполнили рыцари, оруженосцы, межевые рыцари и просто зеваки, желающие поглазеть на кровь и блеск.

Король Роберт в своем пьяном великодушии был чересчур щедр. Объявленные призы заставляли глаза простолюдинов лезть на лоб, а лордов — нервно пересчитывать свои долги. Девяносто тысяч золотых драконов! Сумма, на которую можно было бы купить небольшой флот драккаров и нанять армию берсерков. Сорок тысяч победителю рыцарского турнира, двадцать — занявшему второе место, еще двадцать — победителю общей схватки, и десять тысяч — лучшему лучнику.

Уиллис, глядя на это безумие, лишь качал головой. По его мнению, призовые могли быть в десять раз меньше, и все равно от желающих не было бы отбоя — слава для южных рыцарей была слаще меда. Лучше бы король потратил эти деньги на разнообразие.

Викингу не хватало настоящих мужских состязаний, привычных для его родины. Где перетягивание каната, когда две дружины, упершись сапогами в грязь, рвут жилы, проверяя командный дух? Где метание тяжелых дротиков или копий на дальность и точность? Где кулачные бои без перчаток, до первой крови или падения? Или старая добрая забава — метание валунов, когда нужно поднять над головой камень весом с хорошего теленка и швырнуть его дальше соперника?

Вместо этого — лишь пафосные скачки с копьями и свалка. Ему было жаль, что здесь не проводили пеших поединков один на один. Вот где можно было бы определить истинного воина, проверить искусство фехтования без суеты. Ведь общая схватка — это хаос. Там правят временные союзы и подлость. Даже самого могучего бойца могут завалить толпой, как волки медведя, или ударить в спину, пока он занят другим.

Уиллис, конечно, принял бы участие и в пешем турнире, и в силовых играх. Впрочем, насчет последних он не был уверен в победе. Причиной его сомнений был человек, которого он увидел утром на ристалище.

Сир Григор Клиган. «Скачущая Гора».

Уиллис привык, что он возвышается над обычными людьми, как башня над хижинами. Но Григор... Насколько сам викинг был выше среднего мужчины, настолько же Клиган возвышался над ним самим. Это было чудовище во плоти. Восемь футов роста, плечи шириной с крепостные ворота. Когда он проходил мимо обычных людей, те выглядели рядом с ним как дети, играющие в солдатики. Даже его боевой конь — огромный, злобный жеребец, который любого другого всадника сбросил бы и затоптал, — под Григором казался жалким пони. На поясе Клигана висел меч, который по длине превосходил самые большие двуручники, какие Уиллис видел в этой жизни. Но Гора управлялся с ним одной рукой, словно с тонким полуторником.

Глядя на него, Уиллис снова задумался о странностях этого мира. Здесь законы природы работали иначе. Потенциал человеческого тела казался безграничным. В его родном Мидгарде даже самый великий герой мог пасть, если на него наваливались пятеро крестьян с вилами. Толпа всегда побеждала одиночку. Здесь же... здесь тренированный рыцарь, закованный в латы и обученный убивать, стоил двух десятков ополченцев.

Уиллис чувствовал это на себе. Он был огромен, тяжел, но с каждым днем становился быстрее. Взять, к примеру, Джори Касселя. Капитан гвардии был на две с половиной ладони ниже Уиллиса, легче и жилистее. По всем законам, он должен был быть быстрее и ловчее гиганта. Но на тренировках викинг замечал, что начинает опережать капитана. Джори был хорошим воином, но он достиг своего потолка и успокоился. Он отрабатывал привычные связки, разминался, чтобы не заржаветь, но не пытался прыгнуть выше головы. Ему хватало просто слегка вспотеть.

Уиллис же, помня свою прошлую жизнь, где он был ловким, «легким» воином, истязал себя тренировками до седьмого пота. Он заставлял эту гору мышц двигаться так, как двигалось его прежнее тело. И магия этого мира откликалась. Капля за каплей, день за днем, его скорость росла. Он становился не просто сильным — он становился неестественно быстрым для своих габаритов.

Но Григор Клиган... Это был предел, который пугал даже его. Уиллис, при всей своей уверенности и опыте, не взялся бы предсказать исход поединка между ними. Сойтись с Горой — это как пытаться остановить лавину голыми руками. К счастью для викинга, сир Григор считал общую схватку забавой для черни и не собирался марать в ней свой меч. Он жаждал только рыцарской славы и крови в джостинге. И это было, пожалуй, самой хорошей новостью за утро.

Первые сшибки рыцарей начались ровно в десять утра, когда солнце уже достаточно прогрело землю, разгоняя утренний туман.

Атмосфера на ристалище была пропитана нервным возбуждением и запахами, которые Уиллис ни с чем бы не спутал: резкий дух конского пота и навоза, сладковатый аромат свежих древесных опилок, которыми густо посыпали дорожки, и дым от десятков жаровен. Вокруг арены, словно потревоженный улей, гудела толпа. Простолюдины толкались локтями, пытаясь занять места получше у деревянных ограждений, делали ставки и грызли жареные куриные ножки. Разносчики еды шныряли в толпе, надрывая глотки: «Мясо! Горячие пироги! Вино, кислое и сладкое, кому вина?!»

Благородные господа вели себя иначе, но суеты было не меньше. Их шатры пестрели всеми цветами радуги, напоминая поле диковинных цветов. Оруженосцы носились как угорелые, полируя и без того сияющие латы, подтягивая подпруги и пытаясь успокоить коней. Животные чувствовали напряжение людей: жеребцы храпели, рыли землю копытами и кусали удила до пены. Сами рыцари готовились по-разному. Кто-то молился, стоя на коленях в пыли. Кто-то угрюмо проверял ремни щита. А иные, и таких было немало, уже с утра прикладывались к кубкам. Уиллис видел, как некоторые наливались вином для храбрости, а другие — от глупой самоуверенности. В его мире перед боем пили отвар мухоморов, здесь же пили сладкое, разбавленное лето, надеясь, что оно спасет от копья в грудь.

Первым на дорожку выехал капитан гвардии Старков. Джори Кассель сошелся с сиром Хорасом Редвином из Арбора. Контраст резал глаз. Северянин был в простом, но надежном, как скала, шлеме без плюмажа и панцире поверх серого вареного дублета. Никакого золота, никакой чеканки — только сталь, созданная для защиты, а не для парадов. Редвин же выехал, как павлин. Его эмалированный панцирь сиял лазурью и бордо, на щите красовались виноградные гроздья, а попона коня стоила дороже, чем всё снаряжение война из Винтерфелла. Плащ развевался, шлем венчала сложная фигура. Но в бою золото не защищает. Дважды они сходились с грохотом, от которого вздрагивали зрители. Джори сидел в седле крепко, как влитой. Оба раза его копье с треском разлеталось в щепки о расписной нагрудник южанина, пока Редвин, не удержав равновесия, не признал поражение.

Следом на поле вышли другие. Меррин Трант, рыцарь Королевской Гвардии в белоснежных латах, сошелся с Харвином, сыном мастера над конями Винтерфелла. Исход был ясен еще до удара. Простой северный воин, увидев перед собой легендарный белый плащ, сник. Его подавили авторитетом и блеском снаряжения. Харвин нервничал, его конь шел неровно, и Трант выбил его из седла с холодной, презрительной легкостью.

Затем Бейлон Сванн столкнулся с Алином. Сванн был хорош. В нем чувствовалась мощь буйвола. Он сломал два копья, а в третьей сшибке ударил с такой силой, что Алина просто вымело из седла, словно сухой лист ветром.

Джори Кассель вновь показал себя достойно. В схватке с одним из многочисленных Фреев с Переправы, все закончилось мгновенно. Первая же сходка. Удар. Копье Джори разлетается в щепки, а Фрей, нелепо взмахнув руками, летит кувырком и валится мешком с картошкой в песок, не в силах подняться под тяжестью доспехов. Однако удача не вечна. Трижды Джори сходился с Лотором Брюном. Это был равный бой, копья ломались одно за другим, но никто не падал. В итоге король Роберт, которому наскучило ждать, присудил победу Брюну.

Особое внимание толпы привлек сир Барристан Селми. Старый рыцарь, чьи волосы были белы как его плащ, одолел двоих противников, годившихся ему во внуки. Уиллис смотрел на него с уважением. Старик не тратил сил попусту. В каждом его движении сквозила аура спокойного достоинства и колоссального опыта. Он не гарцевал, он просто делал свою работу, и делал её безупречно.

Затем на поле выехал Золотой Лев. Джейме Ланнистер. Он был великолепен и знал это. Сначала он выбил из седла Андара Ройса, затем лорда Брайса Карона. Ланнистер действовал с такой небрежной уверенностью, что казалось, он играет с детьми. Даже против умелых бойцов было видно — его мастерство на голову выше. Он управлял конем одними коленями, а копье в его руке было жалом осы.

Но настоящим украшением утра стала схватка Ланнистера со стариком Селми. Это был танец двух мастеров. Раз за разом они неслись друг на друга, и звук ударов был подобен грому. Одно копье, второе, третье... Дерево крошилось, кони ржали, толпа ревела. Лишь на пятой сходке молодость взяла верх. Ланнистер сумел нанести удар чуть точнее, попав Селми в верхний край щита. Старик качнулся, не удержался и медленно соскользнул на землю. На мгновение повисла тишина. Все с волнением следили за упавшим легендарным рыцарем. Но когда Барристан Отважный поднялся на ноги без посторонней помощи и отсалютовал победителю, трибуны взорвались криками восторга, приветствуя его громче, чем самого победителя.

Лорд Берик Дондаррион прошел дальше, лишившись лошади. Какой-то безмозглый межевой рыцарь, видимо, спьяну или со страху, ударил копьем не в щит, а в грудь коня лорда-молнии. Бедное животное рухнуло, ломая ноги, а нарушителя с позором вытолкали с ристалища, присудив победу Берику. Уиллис лишь сплюнул в пыль: убить доброго коня ради потехи — поступок, достойный нидинга. Несколько позже прошел бой, где жрец Торос из Мира победил лорда Берика Дондарриона. Все знали жреца лишь по его горящему мечу, который они надеялись он использует в общей схватке. Огонь пугал коней больше, чем всадников.

А потом... Потом на поле выехал Великан в Латах.

Сир Григор Клиган, Скачущая Гора. Земля дрожала под копытами его чудовищного жеребца. На другом конце дорожки стоял молодой сир Хью из Долины. Парень был в новеньких, сверкающих доспехах, которые, вероятно, ковали специально для этого дня, но они не могли скрыть того, как он трясся. Это было похоже на казнь, а не на поединок. Клиган не просто скакал, он надвигался как лавина, как неминуемый рок. Удар. Копье великана, толстое как молодое деревце, соскользнуло со щита юноши и пошло вверх. Наконечник с хрустом пробил горжет — защиту шеи — и вошел в мягкую плоть. Кровь хлынула фонтаном, мгновенно заливая сверкающую сталь багровым. Сир Хью вылетел из седла уже умирающим. Он рухнул на спину, судорожно хватаясь руками за древко, торчащее из горла, захрипел, выпуская розовые пузыри, и затих.

Зрители ахнули. Леди закрывали лица, кто-то вскрикнул. Пауза, вызванная смертью, продлилась недолго. Тело юного сира Хью уволокли с поля чтобы передать его в руки Молчаливых Сестёр, волокли словно мешок с мусором, а слуги быстро засыпали кровавую лужу свежим песком. Смерть здесь была лишь досадной помехой веселью. Трубы проревели вновь, и турнир продолжился, как ни в чем не бывало. Следующим на поле выехал Сандор Клиган, Пёс, и в жестокой манере выбил из седла младшего брата короля Ренли. Уиллис заметил что рыцарь Цветов вечно ошивается где-то рядом с младшим Баратеоном и смотрит на него как на кусок жаренного мяса. "Эти двое явно борются - в постеле" решил Уиллис. Толпа, еще минуту назад ахавшая от ужаса, теперь ревела от восторга.

«Люди, — равнодушно подумал Уиллис. — Им все равно, кто умрет, лишь бы было зрелище».

Остальная часть дня пронеслась перед глазами викинга пестрой, но несколько однообразной каруселью разбитых щитов и трескающихся копий. Для него, привыкшего к бою, где на кону стоит жизнь, эти бесконечные заезды начинали отдавать рутиной.

Григор Клиган, эта гора мяса и ярости, смял Бейлона Сванна, словно тот был сделан из соломы. Джейсон Маллистер, лорд с орлом на груди, уверенно выбил из седла Арона Сантагара. Робар Ройс одолел Лотора Брюна. На Доспехах среднего из сыновей лорда Рунного камня как и на доспехах его отца были выгровированы какие-то руны, но доспех его отца был сделан из бронзы и выглядел древним, а доспех сына был стальным и выглядел новым.

Но больше всего шума наделал юный Лорас Тирелл. «Рыцарь Цветов», как его звали. Уиллис смотрел на него со смешанным чувством. Парень был смазлив, как девица, его доспехи были украшены чеканными розами, а плащ соткан из настоящих цветов. Но этот «цветочек» кусался. Он играючи выбил из седла Меррина Транта, затем еще двоих Королевских гвардейцев, а в финальном бою дня красиво уложил на лопатки Робара Ройса. Он дарил розы девушкам в толпе, гарцевал и улыбался, но копье держал твердо.

К моменту, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, определилась четверка финалистов, которые завтра решат между собой спор о том кто возьмет главный приз. Компания подобралась опасная: «Золотые Кудри» Джейме Ланнистер, чудовищная Гора, сладкий мальчик Роза Тирелл и младший Клиган, Пёс с обожженным лицом.

Турнирное поле опустело. Над городом сгущались лиловые сумерки, и характер звуков изменился. Вместо лязга стали и ржания коней теперь слышался гул тысяч голосов, смех и пьяные песни. Воздух стал густым и вкусным: пахло жареным на вертелах мясом, жирной похлебкой, пролитым элем и дымом сотен костров. Народ, разгоряченный зрелищем крови и побед, расходился по тавернам и шатрам, чтобы продолжить праздник уже с кружками в руках.

Королевский пир гремел не в душном каменном зале, а на свежем воздухе, в огромном павильоне, составленном из дюжины шатров, соединенных вместе. Это был настоящий лабиринт из шелка и бархата, освещенный тысячами свечей и жаровен. Вино лилось рекой, смех мешался с музыкой, а градус веселья рос с каждой выпитой кружкой, превращая благородное собрание в шумный балаган.

Уиллис намеренно выбрал место в отдалении, в густой тени у края павильона, расстелив свой плащ прямо на траве. Лорд Старк ясно дал понять: светиться перед Ланнистерами лишний раз не стоит, особенно с таким приметным мечом (который, впрочем, сейчас покоился в башне) и такой внешностью.

Он устроился с комфортом, достойным ярла. Перед ним стоял целый штоф неплохого дорнийского вина — густого, терпкого, пахнущего южным солнцем, фруктами и специями. Его он приговорил единолично, не делясь ни с кем. В узелке, собранном для него заботливыми слугами Старков, нашлись яства не хуже тех что были на столах: ломоть куриного пирога с хрустящей корочкой, жирная гусиная ножка, куски поросенка, запеченного в меду так, что мясо таяло во рту, печеные яблоки и рассыпчатый картофель. На десерт была большая гроздь сладкого винограда и чудные красно-желтые плоды из Дорна — апельсины. Уиллис с интересом чистил их толстую шкуру, вдыхая резкий, бодрящий аромат. На Севере и в его родных фьордах такие «солнечные яблоки» были невидалью.

Он насыщался, методично отправляя куски в рот, но его единственный рабочий глаз (второй был прикрыт, отдыхая) цепко следил за народом вокруг. Подобные сборища были медом для всяких нехороших мух. Карманники, воры, шлюхи-наводчицы — все они крутились здесь, выискивая захмелевших рыцарей с тугими кошелями. Но к гиганту, жующему гусиную ногу с видом скучающего людоеда, никто подойти не решался.

Наблюдая за пирующими, Уиллис занимался своим любимым делом — тактикой. Он прикидывал, кто из завтрашних участников общей схватки может доставить ему реальные проблемы.

За своих, гвардейцев из Винтерфелла, он не переживал. С ними он стоял в спаррингах десятки раз. Они были крепкими парнями, но предсказуемыми. Реальных соперников для него среди них не было.

Главный вопрос был в Королевской Гвардии. Если Белые Плащи выйдут в поле, это усложнит задачу. Барристан Селми. Старик был опасен. Его опыт и техника могли компенсировать разницу в силе. Джейме Ланнистер. Цареубийца был быстр, дьявольски быстр. Если он решит развлечься в свалке, за ним нужен глаз да глаз. Арис Окхарт. Тоже крепкий орешек, не чета Меррину Транту. Остальных гвардейцев он всерьез не опасался — они были просто хорошими бойцами, не более.

Среди прочих рыцарей выделялся Торос из Мира. Этот лысый жрец с его горящим мечом был проблемой. Огонь пугал людей и коней, создавая хаос, в котором Торос чувствовал себя как рыба в воде. Берик Дондаррион и Робар Ройс тоже выглядели достойно. Возможно, еще Маллистер. Эти парни умели держать удар.

Уиллис доел последнюю дольку апельсина, запил её остатками вина и почувствовал, как веки начинают тяжелеть. Он начал клевать носом. Сон был лучшим оружием воина перед битвой.

— Хватит, — буркнул он сам себе.

Поднявшись, он отряхнул крошки, собрал свои нехитрые пожитки и двинулся в сторону города и Башни Десницы, стараясь держаться в тени. Пир только набирал обороты, но ему там делать было нечего. Не следовало испытывать судьбу и печень перед предстоящим сражением. Завтра ему понадобятся вся его сила и ярость.

Глава 14 - Общая схватка

Солнце, раскаленное как кузнечный горн, уже перевалило за зенит, заливая ристалище безжалостным светом. Воздух над ареной дрожал от марева, смешанного с пылью, запахом лошадиного пота и разгоряченной толпы.

Первый полуфинал, которого ждали с самого утра, свел на дорожке двух известных турнирных бойцов: Золотого Льва, Джейме Ланнистера, и Сандора Клигана, известного как Пёс.

Зрители затаили дыхание, ожидая долгого и красивого противостояния, танца копий, где противники сойдутся не менее пяти-шести раз. Однако судьба распорядилась иначе.

В первой сшибке Ланнистер был великолепен. Он сидел в седле с грацией бога, и его копье ударило точно в верхнюю кромку щита Клигана. Удар был такой силы, что Пёс откинулся назад, едва не коснувшись шлемом крупа своего коня. Чтобы удержаться, ему пришлось бросить свое копье и обеими руками рвануть поводья на себя. Железные удила с хрустом врезались в нежные десны животного. Конь взвился на дыбы от боли, разбрызгивая кровавую пену, но Сандор, рыча от натуги, сумел вернуть равновесие и остаться в седле.

Вернувшись к своим стойкам за новым оружием, Пёс выглядел устрашающе. Его изуродованное огнем лицо перекосило от бешенства, он скалился и издавал низкие, гортанные звуки, больше похожие на рык дикого зверя, чем на человеческую речь, распаляя собственную ярость.

И эта ярость стала его оружием.

Когда герольды дали сигнал ко второй сходке, трибуны подались вперед. Тысячи глаз жадно следили за сверкающими золотыми латами Ланнистера, ожидая очередного триумфа.

Кони сорвались в галоп, взметая фонтаны песка. Земля дрогнула.

В последний момент, перед самым столкновением, Пёс сделал выпад, вложив в него всю свою чудовищную силу и ярость. Его копье ударило жестко, без изысков, пробив защиту Ланнистера.

Толпа ахнула в едином порыве.

Сир Джейме, любимец столицы и надежда болельщиков, словно сломанная золотая кукла, вылетел из седла. Его полет был коротким, но зрелищным. Он рухнул в песок ристалища спиной вперед с тяжелым металлическим грохотом, подняв облако пыли.

На мгновение повисла тишина. Но Ланнистер не был бы Ланнистером, если бы позволил себе выглядеть жалким. Он с кошачьей ловкостью перекатился, гася инерцию, и тут же пружинисто вскочил на ноги. Он сорвал шлем, тряхнув золотыми кудрями, и широко улыбнулся трибунам, показывая, что ничуть не пострадал.

Но бой был проигран.

Пока слуги уводили коней, а герольды надрывали глотки, объявляя победителя, выяснилось, что график турнира меняется. Второй полуфинал — схватку Лораса Тирелла и Григора «Горы» Клигана — решили перенести на вечер, чтобы дать зрителям перевести дух.

Вместо этого объявили главное развлечение для тех, кто любил кровь попроще: общую схватку.

Уиллис направился к шатрам участников, лавируя между стойками с оружием и оруженосцами, начищающими хозяйские щиты. Настало его время.

Самым неприятным сюрпризом для викинга стало правило, что общая схватка проходит исключительно верхом. Пешие бои здесь, видимо, считали уделом крестьян. Условия победы были просты: ты выбываешь, если вывалился из седла, запросил пощады, потерял сознание или расстался с жизнью.

Уиллис скрипнул зубами. Он привык ощущать под сапогами твердую землю или палубу драккара. В пешем строю, в «стене щитов», он был царем и богом. Но верхом... Лошадь — это животное, у нее свой ум, и в суматохе битвы она может испугаться, поскользнуться или встать на дыбы. Доверять свою жизнь скотине он не любил, но выбора не было.

Поэтому, когда парни из гвардии Десницы предложили держаться вместе, он мысленно выдохнул. «Волки охотятся стаей», — так говорят Старки. В одиночку в этой мясорубке его бы просто затоптали, невзирая на габариты.

Он отыскал свой мешок в отведенном углу, достал потертую кожаную флягу с травяным взваром и выдернул пробку. В нос ударил резкий, дикий запах леса. Сделав несколько глубоких глотков, он поморщился. Жидкость была густой, темной и горькой, словно желчь старого медведя, с вяжущим привкусом земли, полыни и хвои. Но стоило ей попасть в желудок, как по телу разлилось приятное, пульсирующее тепло. Это было древнее знание его народа: он знал, что через полчаса, когда начнется рубка, его кровь побежит быстрее, легкие раскроются шире, а усталость отступит, даже не успев начаться.

Облачение в доспехи было для него медетативным ритуалом, молитвой без слов.

Уиллис с пренебрежением поглядывал на местных рыцарей, заковывающих себя в латы. Эти сверкающие стальные панцири стоили целое состояние, были тяжелы, и превращали человека в неуклюжую черепаху. Упадешь в таком — и сам уже не встанешь.

Викинг предпочел проверенную временем классику Севера.

Снаряжение тоже требовало внимания. Как и прочие гвардейцы, он получил стандартный набор: стеганый дублет, кольчужный хауберк и бригандину с гербом Старков. Но на его богатырскую фигуру стандартные размеры налезали с треском, грозя лопнуть по швам при первом же вздохе.

Пришлось идти на Стальную улицу. Не к пафосному Тобхо Мотту, дерущему три шкуры за имя, а в мастерскую попроще, где в глубине двора стучал молотом угрюмый, но толковый кузнец по имени Гарн.

— Сделай.. по Ффигуре, — объяснил Уиллис, бросая на верстак тесную бригандину.

Гарн, кряхтя и ругаясь сквозь зубы на «размеры этих северных троллей», расставил кожаную основу, добавил дополнительные стальные пластины на бока и подогнал крепления. Теперь чешуйчатая броня сидела идеально, закрывая торс надежным панцирем.

Там же, в кузнице, Уиллис заказал особые детали. Он знал, что в конной свалке удары часто прилетают сверху или снизу. — Защита, — попросил он, проводя пальцем по горлу. — Железное. Кузнец выковал ему простой, но надежный стальной горжет — защиту шеи, прикрывающую уязвимое место между шлемом и кирасой от случайного тычка копьем.

Вместо сверкающих, но громоздких лат, в которые заковывали себя южные рыцари, Уиллис облачился в снаряжение, созданное для войны, а не для парадов.

Его торс защищала тяжелая, длинная бригантина благородного темно-коричневого цвета. Это была не просто кожаная куртка — под квадратами плотной, дубленой кожи скрывались стальные пластины, нахлестывающиеся друг на друга. Сотни заклепок, скрепляющих эту конструкцию, создавали узор, похожий на чешую дракона. Такая броня не сковывала движений, позволяя корпусу дышать, но держала удар топора не хуже цельной кирасы.

Под бригантиной тускло поблескивали рукава кольчуги двойного плетения, прикрывающие подмышки и локти. Под кольчугой он надел плотный, простеганный поддоспешник, пахнущий льном и потом прошлых тренировок. Плечи викинга защищали массивные, простые стальные наплечники из темного, вороненого металла, лишенные какой-либо гравировки. Руки от запястья до локтя были укрыты в латные наручи, покрытые патиной времени. На ногах были толстые солдатские сапоги, выше до колен ноги прикрывали шитки из стали в цвет наплечников.

Голову венчал тяжелый шлем-бацинет. Сейчас его забрало было поднято вверх, открывая густую рыжую бороду и сосредоточенное лицо воина. Основу шлема он купил в одной из лавок на Стальной улице, но изготовление самого забрала доверил тому самому крепкому пареньку-бастарду из кузницы Тобхо Мотта.

Джендри проявил удивительное терпение, пытаясь понять, чего хочет от него великан. Уиллису, чей язык всё еще с трудом ворочался при сложных объяснениях, пришлось буквально ползать по земле у кузни, рисуя прутиком эскизы и показывая на пальцах детали. Но мучения того стоили. Джендри проявил истинное мастерство, словно в его жилах бурлила магия кузнечного бога, и искусно воплотил просьбу северянина.

Теперь, стоило опустить забрало, и противники видели перед собой не безликую сталь, а лик Гнева — точную, пугающе живую копию тех суровых лиц, которые Первые Люди вырезали на стволах священных чардрев. Зрелище обещало быть поистине жутким: застывшая маска Древнего Бога, взирающая на врагов с высоты семи футов.

В левой руке он сжимал круглый щит — дань его прошлой жизни и традициям предков. Обитый по краю железом, с тяжелым стальным умбоном в центре, щит нес на себе герб его нынешнего лорда — оскаленную серую голову лютоволка Старков на белом поле.

Весь его вид говорил: «Я здесь не для того, чтобы красоваться. Я здесь, чтобы побеждать».

Готовясь к свалке, он принял стратегическое решение: оставить любимую секиру в ножнах. Топор хорош, чтобы убивать, но он часто застревает в щитах и доспехах. А здесь нужно было другое.

За день до турнира Уиллис спустился в старую оружейную Красного Замка. Там пахло сыростью, крысиным пометом и ржавым железом. Он долго бродил между стеллажами, заваленными старым хламом, отбрасывая в сторону щербатые мечи и гнутые копья, пока его рука не наткнулась на нее. Это была булава. Не вычурный моргенштерн с шипами, которые вечно цепляются за одежду, а гладкий, тяжелый стальной шар на толстой рукояти. Рукоять была из темного мореного дуба, толщиной с запястье ребенка — такую не перерубить мечом. Длина позволяла работать как одной рукой, так и перехватить двумя для сокрушительного удара. — Костолом, — удовлетворенно хмыкнул викинг, взвешивая оружие в руке. Идеально, чтобы сминать шлемы и ломать ключицы, не проливая рек крови и не заботясь о том, что клинок застрянет в чужой плоти.

Уиллис в полном облачении

С этим снаряжением, с тяжелой булавой у седла и верным круглым щитом за спиной, он чувствовал себя не просто воином, а живым тараном.

Уиллис и его товарищи сгрудились у северного входа на ристалище. Воздух наполняли ароматы конского пота, сырой земли и острый, кислый запах человеческого страха, который пробивался даже сквозь ароматы масел и духов. Кони, чувствуя нервную дрожь всадников и предвкушая скорую свалку, всхрапывали, грызли удила и яростно били копытами рыхлую землю, взметая комья дерна.

Рядом с северянами, сверкая полированной сталью и бронзой, выстроилась группа рыцарей из Долины и Речных земель. Сир Робар Ройс, высокий и статный в своихстальных доспехах с гравировкой рун, явно верховодил людьми Долины, отдавая последние отрывистые приказы.

Внезапно воздух разорвал рев труб. Распорядитель махнул флагом, и ворота распахнулись.

— Вперед! За Винтерфелл! — рявкнул кто-то из своих.

Земля содрогнулась от топота сотен копыт. Лавина стали и плоти хлынула в центр поля.

Согласно плану, северяне не полезли в самую гущу. Они свернули чуть правее, беря разгон в сторону плотной группы всадников под знаменами с оленями — бойцов из Штормовых земель. Люди Долины, ведомые Ройсом, с боевым кличем устремились на западников, чьи алые плащи мелькали словно пятна крови.

Речники же совершили ошибку, рванув прямиком в центр, где уже царил хаос. Там, кружась на своем коне, словно безумный вихрь, размахивал горящим клинком Торос из Мира.

Зрелище было пугающим и завораживающим. Красный жрец не просто сражался — он сеял панику. Огонь, с гудением рассекающий воздух, пугал животных до безумия. Уиллис видел, как опытные боевые кони, завидев пламя, шарахались в стороны, вставали на дыбы и сбрасывали седоков еще до того, как те успевали скрестить мечи.

Речники быстро поняли, кто здесь главная угроза. — Окружай его! Вали жреца! — разнеслось над полем.

Они попытались взять Тороса в клещи, накидываясь скопом, чтобы задавить числом. Но лысый жрец не зря считался одним из лучших турнирных бойцов Вестероса.

К нему одновременно кинулись двое межевых рыцарей. Один, заходя справа, попытался достать жреца колющим выпадом. Торос, даже не прекращая движения, резким взмахом горящего клинка снизу вверх отбил удар. Лезвия скрежетнули, и огненный меч взлетел выше, сбивая блок второго воина, заходившего слева.

Не теряя инерции, жрец крутанул кистью и обратным движением — быстрым и жестоким — обрушил навершие рукояти в шлем левого противника. Раздался глухой звон, словно ударили в колокол. Рыцарь обмяк и мешком вывалился из седла, мгновенно отправленный в глубокий нокаут.

Оставшийся справа противник попытался перехватить инициативу. Он закрылся щитом и выставил меч перед собой, готовясь к блоку. Торос занес пылающий клинок далеко за голову и с диким криком нанес чудовищный рубящий удар.

КРРАК!

Сила удара была такова, что блок рыцаря просто смяло. Огненный клинок снес чужую сталь в сторону и с тошнотворным хрустом врубился в плечо бедолаги. Сноп ярких искр брызнул во все стороны, ослепляя окружающих. Запахло паленой шерстью и жареным мясом. Рыцарь взвыл, роняя оружие. Он отклонился прочь от огня, потерял равновесие и рухнул на землю, свернувшись клубком и баюкая раздробленное плечо.

Не давая кольцу замкнуться, Красный жрец пришпорил коня. — Владыка Света с нами! — проревел он, идя на прорыв.

Он отбил неуклюжий удар одного речника, ссадил на землю второго ударом щита и, словно огненный вихрь, вырвался на простор.

Речники, упустившие добычу, растерянно покружились на месте. Строй рассыпался. Поняв, что гоняться за безумным жрецом себе дороже, они разбрелись в стороны, выбирая жертв попроще среди свободных всадников и солдат Королевских земель.

Северяне сработались на славу, действуя как единый, слаженный механизм. Двое гвардейцев, словно волнорезы, прикрывали фланги, отсекая лишних врагов и принимая на щиты удары, предназначенные для центра. А в центре, подобно тарану, двигался Уиллис.

Обычно перед ним оказывалось один или два противника, в самом худшем случае — трое. Правила турнира строго запрещали бить по лошадям, грозя дисквалификацией, но викинг не привык полагаться на честь южных рыцарей. Он берег своего копытного товарища как себя самого, то и дело опуская щит ниже или доворачивая корпус коня, чтобы прикрыть уязвимые бока животного от шальных или подлых выпадов.

Противники, видя перед собой гиганта в шлеме с ликом Старого Бога, словно сходили с ума. Они нападали яростно, вкладывая в удары всю дурь, видимо полагая, что свалить такую гору можно только ударом, способным расколоть скалу.

Уиллис не миндальничал. Он принимал их бешеные замахи на умбон своего щита или просто пропускал их мимо, заставляя врага терять равновесие. А затем отвечал. Один удар. Ему не нужны были серии или финты. Тяжелый стальной шар на дубовой рукояти не знал жалости. Ни выставленный блок, ни расписной щит не спасали. Удар булавы сминал сталь как пергамент, ломал руки под доспехами и вышибал дух. Люди вылетали из седел, словно тряпичные куклы.

Сквозь прорезь забрала он выхватил очередную угрозу. Слева на него наседал коренастый боец с боевым топором. «Опасно, — мелькнула холодная мысль. — Топор грызет дерево. Нельзя давать ему работать по щиту, иначе останутся одни щепки».

Уиллис выждал долю секунды. Когда топор пошел вниз, он не стал блокировать, а лишь резко сдвинул щит в сторону, пропуская лезвие в пустоту. И тут же, используя инерцию врага, выбросил правую руку вперед. Стальной шар «Костолома» врезался точно в лицевую пластину шлема. ХРЯСЬ! Металл жалобно скрипнул и вмялся внутрь. Сквозь щели забрала брызнула кровь вперемешку с белыми осколками выбитых зубов. Бородатый мужик с разбитым ртом обмяк, выронил топор и пару секунд качался в седле, как пьяный в шторм, а затем медленно, безвольно сполз по боку своего коня в грязь.

Но расслабляться было некогда. — Берегись! — крикнул кто-то из северян.

Один из рыцарей Штормовых земель, верткий и злобный, сумел прорвать строй. Он ловко поддел щитом гвардейца, прикрывавшего Уиллиса справа, и, когда тот потерял равновесие, коротким тычком в грудь выбил северянина из седла. Путь к гиганту был открыт.

С торжествующим воплем штормовик пришпорил коня, часто-часто ударяя пятками под брюхо, заставляя животное набрать скорость для тарана. Его меч был воздет над головой для сокрушительного удара.

Уиллис действовал на рефлексах. Вместо того чтобы пятиться, он сжал коленями бока своего жеребца и потянул левый повод, заставляя коня резко развернуться на месте на полкорпуса. Этот маневр сместил его с линии атаки ровно настолько, чтобы меч противника прошел не по голове, а правее.

Уиллис встретил клинок штормовика на дубовую рукоять своей булавы — дерево, окованное сталью, выдержало удар, спружинив в руках. В тот же миг, используя энергию разворота своего мощного торса, викинг впечатал кромку своего круглого щита прямо в «морду» атакующему.

Удар был коротким, но страшным. Штормовик, который сам летел навстречу этому удару, буквально напоролся лицом на железный кант. Его глаза закатились. Он сразу «поплыл», обмяк и, выронив меч, плавно, как вода, перетек с седла на землю, где и остался лежать бесформенной грудой железа.

Вокруг кипела свалка. Хрип разгоряченных коней, лязг металла, проклятия и стоны раненых сливались в единый гул. В воздухе висела пыль, забивающая ноздри. Уиллис тяжело дышал, чувствуя, как пот заливает глаза под шлемом, но его руки были тверды, а сердце билось ровно и мощно, гоняя по жилам кровь, смешанную с отваром северных трав.

Северяне держались на удивление стойко. Следующий час превратился в вязкую, изматывающую рубку. Против восьми рыцарей из Штормовых земель они выстояли, работая в команде. Итог был жестоким, но в их пользу: все штормовики валялись в пыли или брели к выходу, держась за ушибленные ребра, но и северяне заплатили свою цену — двое гвардейцев выбыли из строя, выбитые из седел удачными попаданиями копий. Их осталось четверо, во главе с Уиллисом.

К исходу второго часа ситуация на поле изменилась. Красный жрец Торос, к которому прибились двое ушлых свободных всадников, заметил удобную цель. Его группа отделилась от центральной свалки и, набрав разгон, зашла во фланг долинникам.

Люди Арренов в этот момент были заняты: они втроем, предвкушая победу, дожимали двух уставших западников в красных плащах. Нападения со спины они не ждали.

Атака группы Тороса была подобна удару молота по наковальне. Трое всадников налетели на долинников как коршуны. Первый удар был страшен своей внезапностью. Один из рыцарей Долины, только что замахнувшийся на западника, получил удар щитом в бок от разогнавшегося союзника Тороса. Лошади столкнулись с глухим, костяным стуком, рыцарь вылетел из стремян и рухнул под копыта. Второго долинника сбил второй наемник, подловив того на неуклюжем развороте.

Остался лишь сир Робар Ройс. Он оказался крепким орешком. Даже оказавшись в меньшинстве, он умудрялся вертеться ужом, отбиваясь от наседающего жреца. Но горящий клинок Тороса был кошмаром для любого фехтовальщика. Лошадь Ройса храпела и пятилась от огня, мешая всаднику. Робар был вынужден постоянно оглядываться, опасаясь, что подручные жреца ударят ему в спину, и эта скованность его погубила.

В какой-то момент мечи скрестились с такой силой, что от пылающей стали Тороса брызнул сноп ослепительных искр, ударив Ройсу прямо в глаза. Он инстинктивно моргнул, на долю секунды потеряв контроль. Этого хватило. Тяжелый удар огненного меча пришелся в правое плечо. Доспех выдержал, но рука онемела, а сила инерции вырвала Ройса из седла. Стальной гравированный доспех глухо ударился о землю.

Двое западников, которые чудом пережили атаку долинников, едва успели перевести дух, как поняли, что из огня попали в полымя. Буквально. Тройка Тороса развернула коней и обрушилась на них. Это было короткое избиение. Усталые люди Ланнистеров пытались закрыться щитами, но их лошади были измотаны. Торос, используя преимущество в свежести и огненый клинок, загнал одного из них, заставив коня западника встать на дыбы от страха перед огнем. Всадник не удержался и сполз по крупу. Второго западника просто зажали с двух сторон наемники и, обменявшись парой гулких ударов по щитам, дружно вытолкнули из седла пинками и оружиями.

Параллельно с этим на другом участке поля Уиллис увидел свою возможность. — За мной! Клином! — рявкнул он своим оставшимся парням. В бою язык от чего-то слушался легче.

Северяне перестроились на ходу. Уиллис, как нос гигантского драккара, встал в центре, а его товарищи пристроились по флангам, чуть позади. Они направили коней в центральную массу сражающихся, где группа из пяти свободных наездников пыталась организовать что-то вроде круговой обороны.

Удар северного клина был сокрушительным. Уиллис шел как живой таран или ледокол, взламывающий тонкий лед. Он выбрал центрального противника — здоровяка в клетчатом плаще. Тот выставил щит, надеясь сдержать напор, но он не учел разницу в массе и скорости. Викинг не стал тормозить. Он позволил своему могучему жеребцу ударить грудью в плечо коня противника, а сам одновременно с этим обрушил свою булаву-костолом на верхний край вражеского щита.

БАМ!

Звук был такой, словно кузнец ударил по пустой бочке. Щит противника вмялся, рука под ним хрустнула, а самого всадника буквально выдрало из седла чудовищной инерцией удара. Он пролетел пару метров и рухнул в пыль.

Строй наездников разорвался. Гвардейцы Старков, идущие в кильватере своего гиганта, ворвались в пробитую брешь. Они работали четко и безжалостно: пока противники пытались совладать с паникующими конями и осознать, что их центр уничтожен, северяне раздавали удары направо и налево. Мечи и булавы гуляли по шлемам и плечам. Один наездник получил плашмя мечом по шлему и обмяк, другого просто стащили за плащ.

Спустя десяток минут большая часть противников была на земле, а Уиллис, тяжело дыша через отверстия в своей жуткой маске-личине, уже искал глазами новую цель.

Когда минуло два с половиной часа, поле битвы опустело, превратившись в перепаханную пустошь, усеянную обломками шитов и копий. Из всей массы бойцов в седлах остались лишь пятеро: Уиллис и Алин, представляющие Север, и неугомонная троица во главе с Торосом из Мира.

Пока Красный жрец, пошатываясь в седле, заканчивал с последним упрямым межевым рыцарем, двое его временных союзников — свободные всадники, решившие, что победа уже у них в кармане, — разделились и устремились на северян.

Алин сцепился с одним из них. Это было жалкое, тягостное зрелище, бесконечно далекое от рыцарских баллад. Оба воина были измотаны до предела, выжаты как лимоны под палящим солнцем. Их доспехи, казалось, весили сейчас больше, чем крепостные стены, а дыхание вырывалось из груди со свистом, раздирая пересохшие глотки. Алин с натугой поднимал меч, и тот падал на щит противника не силой мышц, а под собственной свинцовой тяжестью.Клац.Пауза на вдох. Ответный выпад наемника был таким же вялым и замедленным, словно они дрались под водой. Бум. Они кружили друг вокруг друга, ссутулившись, глядя друг на друга остекленевшими глазами. Это был автоматизм выживания: ударил, прикрылся, вдохнул, ударил. Они просто ждали, у кого первого отсохнет рука или конь споткнется от усталости.

Уиллис, сохраняя хладнокровие, перевел взгляд сквозь прорезь своей маски-личины на второго противника. Тот приближался к гиганту неторопливой рысью, держа дистанцию. Он то и дело косил глазом назад, выжидая. Его план читался на лице как открытая книга: наемник опасался лезть на рожон против свежего с виду гиганта с булавой. Он ждал, пока Торос освободится, чтобы навалиться на здоровяка вдвоем и задавить числом.

Но у Красного жреца, расплывшегося в седле пьянчуги в грязной красной тряпке поверх помятых доспехов, были свои понятия о чести. Его знаменитый меч уже почти не горел — дикое пламя выдохлось, оставив лишь тлеющие, дымящиеся язычки на почерневшей стали.

Решив, что время временных союзов истекло и делить призовые с кем-то еще нет смысла, Торос развернул коня.

Наемник, увидев приближающегося жреца, облегченно выдохнул, открывая щит для приветствия союзника. Зря. Торос поравнялся с ним, заглянул в глаза своему соратнику и широко, безумно ухмыльнулся. В этой улыбке не было ничего святого, только пьяный азарт драки. — Прости, друг, ничего личного, — словно читалось в его взгляде.

Вместо помощи жрец нанес резкий, коварный удар тлеющим клинком прямо по шлему наемника. Звон! Голова всадника мотнулась. Он опешил, не успевая понять, что происходит. Торос не дал ему опомниться. Второй удар пришелся в сочленение плеча, заставляя всадника скривиться и опустить щит. Третий удар — жестокий и быстрый — обрушился на предплечье вооруженной руки. Наемник взвыл, выронил меч и затравленно посмотрел на хохочущего жреца, который уже заносил клинок для финального удара.

Поняв, что в ближайшие секунды на него никто не нападает, Уиллис спокойно, даже буднично, повесил щит на крепление седла. Он тронул коня коленями, направляя его в сторону Алина, который все еще вяло, словно во сне, обменивался ударами со своим изможденным противником.

К моменту, когда викинг приблизился к ним, Торос из Мира как раз закончил со своей жертвой. У того дела шли скверно: жрец достал его, оставив глубокую резаную рану на правой руке, да к тому же ткань рукава занялась огнем от тлеющего клинка. Бедолага, забыв о бое, катался по земле, пытаясь одновременно зажать кровоточащую рану и сбить пламя, пожирающее стеганку.

Торос, увидев новую цель, гикнул и пустил своего коня в галоп, набирая скорость для тарана.

Уиллис, бросив быстрый взгляд на несущегося жреца, скривился. Ему совсем не улыбалось попасть под брызги магического огня или искры. Решение пришло мгновенно, подстать его дикой натуре.

Не долго думая, викинг перебросил тяжелую булаву в левую руку. Он подскочил к противнику Алина со спины — тот был слишком занят вялым фехтованием, чтобы заметить угрозу. Свесившись с седла, Уиллис железной хваткой вцепился правой рукой в шиворот потрепанного хауберка наемника. — Пошел! — рыкнул он.

Рывок могучих мышц, усиленный инерцией коня, оторвал уставшего всадника от седла. Уиллис, крякнув от натуги, буквально вышвырнул человека в воздух, словно мешок с репой.

Мужичок с жидкой бороденкой, смешно дрыгая ногами, пролетел метра четыре над ареной. Живой снаряд встретился с целью идеально. Он с глухим, мягким звуком влетел прямо в растерявшегося Тороса, который явно ожидал удара сталью, но никак не прилетающего в лицо человека.

Красный жрец инстинктивно бросил поводья, вскидывая руки, чтобы защитить голову, и это стало его ошибкой. Удар выбил его из равновесия, и он рухнул с коня. Его жеребец, почувствовав свободу, проскакал еще полдюжины шагов уже без седока.

На песке образовалась живописная куча-мала. Торос лежал на спине, раскинув руки, а поперек его лица и груди, придавив жреца своим пузом, уютно устроился его бывший союзник, оглушенный полетом.

К Уиллису подъехал Алин. Гвардеец выглядел ужасно: шлем сбит набекрень, лицо красное от натуги и пыли, но глаза его были выпучены радостно и удивленно. Он смотрел на забавно шевелящихся на земле поверженных противников и не мог поверить своему счастью.

— Да-а... — протянул Алин, тяжело дыша и вытирая пот со лба. — Необычно ты их... приложил.

— Прости, — тихо, но отчетливо донеслось в ответ.

Он повернулся к Уиллису с широкой улыбкой, готовый праздновать триумф Севера.

— А? — Алин моргнул, не совсем понимая, за что извиняется его товарищ.

Он начал поворачивать голову к викингу, но успел увидеть лишь одно: огромный, сжатый в камень кулак в толстой кожаной перчатке, который стремительно рос, заполняя собой весь мир.

БАМ!

Свет для Алина погас мгновенно. Он без звука сполз с седла в мягкий песок ристалища.

Уиллис остался один в седле. Он оглядел поле, убедился, что больше никто не стоит на ногах, и устало поднял булаву вверх, приветствуя ревущую толпу. В общей схватке победитель может быть только один. Ничего личного, просто золото.

А это вид Уиллиса когда он дежурит у трона при Лорде Старке.

Глава 15 - После Турнира

Полог огромного шатра, служившего временной таверной для солдат и оруженосцев, отлетел в сторону, выпуская в ночную прохладу клубы табачного дыма, тяжелый дух пережаренного мяса и громовой пьяный хохот.

Алин вывалился наружу, хватаясь за канаты, чтобы сохранить равновесие. Палуба — то есть земля — предательски уходила у него из-под ног, но настроение гвардейца было безоблачным, как небо над Простором. Хохоча над чьей-то сальной шуткой, он свернул в темный переулок между пестрыми палатками, чтобы отлить.

Шаг его был нетверд, а в голове приятно шумело. Попойка вышла славная, лучшая за последние годы.

Обида на Уиллиса — того самого «копытного товарища», который так подло, но эффективно вырубил его в финале схватки, — испарилась без следа. Исчезла она ровно после третьей кружки крепкого эля и, что важнее, после того, как гигант озвучил свою волю.

Сто золотых драконов. Алин блаженно прикрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному деревянному столбу шатра. Сто полновесных золотых монет ему, как последнему, кто остался стоять плечом к плечу с победителем. Это было целое состояние. За такие деньги можно было купить ферму, хороший домик или гулять в борделях Королевской Гавани год напролет. Синяк на челюсти был смехотворной платой за такое богатство. Остальных парней Уиллис тоже не обидел — обещал каждому по пятьдесят драконов. Неслыханная щедрость, учитывая, что обычно победитель всегда был один и не с кем делиться выйграшем был не обязан.

— Хороший мужик этот верзила, — пробормотал Алин, застегивая штаны. — Тяжелый на руку, но душа широкая.

Память услужливо подкинула Алину момент пробуждения после того рокового удара.

Он очнулся у самой ограды арены, куда его, как мешок с отрубями, оттащили заботливые руки товарищей. Его нещадно хлестали по щекам, поливали водой из бурдюка, и мир вокруг с трудом обретал резкость. В ушах звенело, челюсть ныла так, будто он жевал варенную кожу целый час, а голова гудела, словно ударенный колокол.

Оперевшись на плечи гвардейцев, он с трудом поднялся на ноги. Первое, что он увидел, сфокусировав взгляд, был Уиллис. Великан кружил на своем коне в центре арены, воздев руки с булавой к небу, купаясь в реве толпы и лучах заходящего солнца.

В тот миг Алина полоснула острая, жгучая обида. «Это мог быть я!» — мелькнула шальная мысль. Он представил, как сам гарцует под овации, наслаждаясь сладким вкусом победы и славы. Но обида угасла так же быстро, как и вспыхнула, разбившись о холодную скалу реальности. Чтобы оказаться на месте великана, ему нужно было спешить Уиллиса. Алин вспомнил, как дрожали его руки от усталости еще до финала, как тяжело вздымалась грудь коня. Нет, будем честны: у него не было ни единого шанса. Свалить эту гору мышц, которая даже в конце боя двигалась с пугающей свежестью, было выше его сил.

А потом началась пьянка.

Таверна-шатер, из которой он только что вышел отлить, была уже третьей по счету в их праздничном маршруте. Лорд Эддард, узнав о победе своего человека, проявил невиданную для него снисходительность: он отпустил отличившихся гвардейцев в увольнительную, с единственным строгим наказом — завтра после обеда быть на постах в полной готовности. Парни восприняли это как королевский указ «гулять на все».

Золотые драконы, обещанные Уиллисом, грели душу, а эль лился рекой, смывая усталость и боль в костях. Они кочевали от шатра к шатру, братались с наемниками, горланили песни о Деве-из-Древа и Медведе, и снова пили.

Закончили они свой марафон уже глубоко в городе, далеко за полночь, когда даже самые стойкие рыцари валились под столы. Кое-как добравшись до приличной таверны вблизи Красного Замка, они сняли пару комнат и рухнули спать, даже не сняв сапог.

Утро встретило их безжалостно.

Стоя на своих постах в коридорах замка, парни старались лишний раз не шевелить головами. Каждое движение отдавалось гулким ударом в висках, во рту словно куры нагадяли, а доспехи казались тяжелее в три раза. Они украдкой прикладывались к флягам с рассолом и молили Старых богов, чтобы день прошел тихо.

Каково же было их удивление — граничащее с суеверным страхом и завистью, — когда они увидели Уиллиса. Викинг сопровождал лорда Десницу, шагая уверенно и твердо. Он выглядел возмутительно свежим: глаза ясные, кожа здоровая, в рыжей бороде прячется довольная ухмылка. От него веяло силой и бодростью, будто вчера он пил не крепкий дорнийский эль и дешевое вино бочками, а родниковую воду и легкий травяной чай. — Великанья кровь, не иначе, — шепнул Алин своему соседу, морщась от собственного голоса. — Выпил больше всех, а выглядит так, будто Лег еще за светло.

Конец интерлюдии Алина

Дни потекли своим чередом, возвращаясь в русло дворцовой рутины, но для Уиллиса многое изменилось.

Впервые в жизни — и в этой, и в прошлой — он оказался обладателем настоящего богатства. Двадцать тысяч золотых драконов. Раньше его добыча измерялась серебряными браслетами, рубленым серебром да парой сундучков с монетами, захваченными в монастырях, но такая гора золота была чем-то запредельным.

Первые дни он ломал голову, что делать с этой тяжестью. Мысль просто хранить всё в сундуке в Башне Десницы казалась заманчивой, но ненадежной. По слухам Красный замок изобиловал тайными проходами и кто его знает возможно башня десницы тоже. Будет еще кто-то подворовывать его золото потихоньку. Не будет же он регулярно пересчитывать все это золото. Он узнал, что в Королевской Гавани есть представительство Железного Банка Браавоса. Крепкий и строго украшенный особняк рядом со Стальной улицей служил этому заморскому учереждению местным представительством. Уиллис с удивлением узнал что этот банк существует более 700 лет. О репутации этих банкиров ходили легенды: они не прощали долгов, но и вклады хранили свято. Однако викинг, никогда не имевший дел с ростовщиками и писцами, побоялся доверять безликим клеркам всё, что у него было. Рассудив трезво, он решил разделить риски. Десять тысяч драконов он, скрепя сердце, отнес в представительство банка, получив взамен лишь плотный лист пергамента с печатями. Оставшуюся половину он с согласия десницы разместил в смежной с солярием десницы глухой комнате без окон и тайных ходов.

Деньги жгли руки, требуя траты, но Уиллис был не из тех, кто пускает золото по ветру. У него перед глазами был живой пример того, как не стоит поступать. Посещая по делам (или ради снятия напряжения) элитный бордель, принадлежащий Мизинцу, он пару раз видел там Ангоя. Смуглый паренек из Дорнийских Марок, победивший в состязании лучников, жил на широкую ногу. Эддард Старк предлагал лучнику место в гвардии, но тот, ослепленный блеском золота, отказался. Теперь этот Ангой, или Энгой, валялся на шелковых подушках в окружении дорогих шлюх. Пока одна девица усердно скакала на нем, вторая кормила его отборным виноградом, а третья держала у его рта курительную трубку с дурманом. Уиллис, глядя на это с мрачной усмешкой, подумал, что парень спустит свой выигрыш за пару месяцев, а потом закончит жизнь в канаве или станет разбойником.

Сам викинг позволил себе лишь малую слабость. Он потратил пару десятков золотых, устроив несколько щедрых пирушек в тавернах для тех гвардейцев и слуг Старков, кто в день его триумфа стоял на часах и не мог праздновать с остальными. Это укрепило его авторитет среди северян лучше любых слов.

Самым дорогим и важным вложением стало снаряжение. Уиллис заказал у мастера, работающего с редкими породами дерева, особый щит. Это был широкий, массивный круг из железноствола — древесины настолько твердой и выносливой, что все важное и требующее долговечности и надежности делали именно из этой древесины. Щит вышел великолепным. Он был больше обычного: присев на одно колено и уперев щит в землю, викинг мог скрыться за ним почти полностью, превратившись в маленький неприступный форт. Теперь эта «стена» всегда висела у него за спиной. В свободное время он до седьмого пота тренировался с новым весом, отрабатывая связки с секирой. Иногда он менял топор на двуручный меч «Лёд» (или тренировочный аналог), привыкая удерживать тяжелый клинок одной рукой, а щит — другой. Это требовало огромной силы, но силы ему было не занимать.

Также он навестил своего знакомого кузнеца Гарна и довел до ума доспех. На золото победителя он купил то, на что раньше жалел средств: качественные стальные налокотники, наколенники с «крыльями» для защиты сгиба и, что немаловажно, надежную защиту паха. Кузнец по просьбе Уиллиса объединил разрозненные элементы — наплечник, наручи, налокотники и защиту запястья — в единую конструкцию. Пластины находили одна на другую, скрепленные скользящими заклепками и ремнями, не оставляя уязвимых щелей. Теперь его руки были закованы в сталь, словно лапы краба.

В таком виде — бронированный, с огромным щитом за спиной и тяжелой поступью — он сопровождал лорда Десницу повсюду.

Однако спокойствие было обманчивым. Его звериная чуйка, выработанная годами рейдов и выживания, настойчиво скреблась внутри. Она шептала: «Опасность грядет. Будет кровь». Уиллис привык доверять инстинктам.

В один из дней он отыскал в замке Тороса из Мира. Жрец, как обычно, страдал от похмелья, но был словоохотлив. Уиллис расспросил его не о вере, а о том, где тот берет горючую смесь для своего меча. — А, кровь дракона? — ухмыльнулся Торос и направил его к Гильдии Алхимиков.

Джори Кассель, узнав об этом, крутил пальцем у виска. — Это же «моча алхимиков», Уиллис! — вразумлял он. — Дикий огонь нестабилен. Он может рвануть, если ты просто неудачно спрыгнешь с коня или уронишь склянку. Сгоришь заживо, и водой это не потушить. Не имей с ними дел.

Но викинг рассудил иначе. Сейчас он был богат и мог позволить себе любые средства выживания. Он купил три небольших, запечатанных воском сосуда с густой зеленой жидкостью. Стеклянные флаконы он обернул в несколько слоев шерсти и кожи, уложив их в жесткий футляр и заполнил пустоты вокруг склянок мелким песком, чтобы исключить случайный удар. — Лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь, — проворчал он себе под нос, пряча опасную покупку в свой тайник. Если придет час, когда сталь окажется бессильна, зеленый огонь скажет свое слово.

Временами, когда лорд Эддард был занят делами Малого Совета, обязанности Уиллиса менялись, и он становился тенью детей своего господина.

С Сансой это была скучная, рутинная служба. Бесконечные прогулки по гулким коридорам Красного Замка, визиты к королевской семье или чаепития с другими высокородными леди. От Уиллиса требовалось лишь одно: проводить, встать истуканом у дверей, сливаясь с гобеленами, прождать битый час, а затем проводить обратно в Башню Десницы. Он научился спать с открытыми глазами, пока леди обсуждали шелка и рыцарей.

С Браном было сложнее, но интереснее. За мальчишкой нужен был глаз да глаз. В нем жил дух белки: стоило отвернуться, как Бран уже карабкался по шершавой кладке стен, цепляясь пальцами за выступы и горгулий. Лазал он знатно, тут не поспоришь — бесстрашно и ловко. Но лорд Старк дал четкий приказ: «Не допускать». И Уиллис, к глубокому разочарованию мальчика, пресекал любые попытки покорения башен, просто снимая его за шиворот с карнизов, как нашкодившего котенка.

Чтобы направить кипучую энергию ребенка в почти мирное русло, Уиллис начал его тренировать.

Он учил Брана не красивым пируэтам, а фундаменту. — Дом с...с.с..тоит нааа камне, не нааа песке, — с натугой горла выдавал он, поправляя хват мальчика на рукояти.

Они разбирали базовые вещи: как правильно держать щит, чтобы рука не отсохла через минуту, как переносить вес тела при ударе, как вкладывать в выпад не только силу плеча, но и инерцию бедра. Уиллис объяснял, что бой, особенно в начале пути воина — это набор заученных связок. Как буквы складываются в слова, так и удары складываются в смертельный танец. — Голова забудет, Ког..когда стра..страшно, — говорил викинг, постукивая пальцем по лбу Брана. — Тело б..б.будет п..помнить. В Мммышцах тоже есть память.

Бран был еще мал для настоящей стали, поэтому местный плотник сладил ему маленький щит с гербом Старков и добротный деревянный меч, утяжеленный свинцом. Они тренировались во дворе перед Башней Десницы по часу, а иногда и по два. Бывало, мальчик уставал. Руки наливались свинцом, пот заливал глаза, и ему хотелось бросить тяжелую деревяшку и убежать играть. В такие моменты Уиллис не кричал. Он просто замолкал, скрещивал руки на груди и парой скупых жестов или хриплых фраз намекал, что вокруг полно глаз. — Люди смотрят, — тихо говорил он. — Гвардейцы, слуги... Они расскажут отцу. Ты же хочешь стать лучшим рыцарем Королевств? Рыцари не бросают меч, когда устали.

Это действовало безотказно. Мальчик упрямо поджимал губы, в его глазах вспыхивал огонек злости на собственную слабость, и он продолжал тренировки с удвоенным рвением, атакуя воздух до изнеможения.

Несколько раз их занятия пересекались с уроками младшей дочери лорда, Арьи. С ней занимался странный человек из-за моря. Все называли его «учителем танцев», и многие рыцари посмеивались над этим титулом. Но викинг не смеялся. Его опытный глаз видел то, что упускали другие. Этот щуплый, вертлявый иностранец был опаснее многих здешних пижонов, закованных в латы. Сирио Форель.

Его стиль был странным для Вестероса, но эффективным. Однажды дети, раззадоренные собственными успехами, уговорили своих наставников сразиться.

— Ну пожалуйста! — кричала Арья. — Покажи ему, Сирио!

— Только по-настоящему! — вторил ей Бран.

Признаться, викингу и самому было любопытно. Грубая сила против изящества. Северная сталь против браавосийской воды.

Они взяли тренировочные мечи. Бой шел до «обозначения смертельного удара». Из шести схваток Уиллису удалось выиграть лишь две. И то — последние две.

Первые четыре раза Сирио разделал его, как повар курицу. Он был неимоверно быстр. «Водный плясун» — название подходило ему идеально. Он тек вокруг неповоротливого гиганта, ускользал от мощных замахов, которые могли бы переломить хребет быку, и жалил деревянным клинком в незащищенные места. — Мертв, — спокойно констатировал Сирио, касаясь «мечом» горла викинга. И снова: — Мертв.

Уиллис злился, но учился на ходу. Он понял, что пытаться перефехтовать этого мастера — гиблое дело. Нужно было менять тактику. В пятой и шестой схватке викинг резко взвинтил темп. Он перестал осторожничать и пошел в размен. Он позволил Сирио нанести «удар», который в реальном бою пришелся бы по касательной в наплечник или кольчугу, — рана болезненная, но не смертельная. И, воспользовавшись моментом, когда браавоси открылся для атаки, Уиллис взорвался скоростью, на которую никто не рассчитывал от гиганта. Он поймал клинок Сирио на гарду и нанес сокрушительный удар плечом и корпусом, сбивая «плясуна» с ритма и прижимая клинком.

— Убит, — прохрипел Уиллис, тяжело дыша.

Они остановились, опустив оружие. Столкнись они в реальном бою, на смерть, Уиллис не взялся бы предсказать победителя. «Водный плясун» был великолепен в поединке один на один. Он был водой — текучей, плавной, но способной точить камень. Но у каждого стиля есть предел. Уиллис понимал: случись заварушка против дюжины обычных солдат, Сирио бы погиб. Они не дали бы ему танцевать, навалились бы скопом, лишили пространства для маневра, и всё было бы кончено. Сам же Уиллис в такой ситуации чувствовал бы себя как рыба в воде. Он просто врубился бы в толпу, рассекая её, как ледокол, принимая удары на тяжелую броню и выкашивая врагов по два-три за раз. Его стиль и снаряжение позволяли ему выйти живым из окружения, где легкий фехтовальщик нашел бы свою смерть.

Сирио, видимо, тоже оценил противника. Они уважительно кивнули друг другу — воин воину — и разошлись по своим делам. Жаль, что им больше не выпало случая скрестить мечи.

В один из дней лорд Старк вернулся в Башню Десницы чернее тучи. Он шагал так стремительно, что плащ взметался за его спиной, как крылья разъяренного ворона, а лицо напоминало грозовое небо перед бурей. Ни слова не говоря, он захлопнул двери своего солярия и тут же вызвал к себе старших слуг и капитана гвардии.

Позже, через шепотки в караульной, до Уиллиса дошла суть произошедшего. Лорд крепко повздорил с королем. Причиной стала девчонка из рода Тар... Таргариенов, кажется. Беременная принцесса, увезенная за Узкое море еще младенцем. Король Роберт, этот жирный мешок с вином и злобой, требовал её смерти. Он хотел подослать к ней наемных убийц. Лорд Эддард счел это бесчестьем — поступок, достойный труса и нидинга, а не короля. Он швырнул свой значок Десницы на стол и отказался участвовать в этом грязном деле. В ответ Роберт в ярости велел ему убираться прочь.

Разговоры о Таргариенах всколыхнули в казарме старые байки. Люди говорили, что еще лет двести назад предки этой девчонки летали на спинах настоящих, живых драконов, сжигая армии и замки.

Уиллис слушал эти рассказы с изрядной долей скепсиса. На его родине тоже были мифы о «дреки» — так скандинавы называли крылатых змеев. Скальды пели о Фафнире и Беовульфе, но в мире Уиллиса драконы существовали лишь в песнях да в виде деревянных голов, вырезанных на носах драккаров, чтобы пугать духов моря. Никто и никогда не видел живого змея. Здесь же народ говорил о них с такой твердой уверенностью, словно речь шла о породистых лошадях.

— Я тебе клянусь, здоровяк! — горячился один из стражников, брызжа слюной. — До воцарения Роберта в Тронном зале висели их черепа! Огромные, черные кости! Пасть такая, что всадника вместе с конем проглотит и не подавится! Роберт велел убрать их в подвалы, но они там были!

Эта всеобщая вера заставляла викинга сомневаться. Этот мир был странным. Если здесь есть великаны вроде Клигана, если есть «Лики» на деревьях и магический огонь, то почему бы не быть и драконам? От этой мысли холодок пробегал по спине. Встретиться с таким чудовищем ему бы не хотелось даже с его новой силой.

Но сейчас нужно было думать о земном. Старк больше не был Десницей. Лорд велел готовиться к немедленному отъезду. Первыми столицу должны были покинуть его дети — Арья, Санса и Бран. В воздухе запахло опасностью, и Эддард хотел убрать детей из логова змей.

Ближе к вечеру Уиллис получил приказ сопровождать стюарда Вейона Пуля в порт. Задача была проста и сложна одновременно: найти надежное судно, готовое отчалить по первому требованию.

Порт Королевской Гавани встретил их шумом, криками грузчиков и непередаваемым букетом запахов: тухлой рыбы, дегтя, мокрой пеньки и сточных вод. Для носа викинга этот смрад был почти родным — так пах каждый викинг (в смысле рейд). Поиски заняли пару часов. Вейон Пуль торговался и расспрашивал, а Уиллис оценивал корабли профессиональным взглядом моряка.

Наконец они нашли то, что искали. Судно называлось «Ветряная Ведьма». Это был браавосийский торговец, но не пузатая неповоротливая лохань, а стройный, хищный корабль. Уиллис одобрительно цокнул языком, разглядывая его обводы. Узкий корпус, высокие мачты, стремительные линии — этот корабль был создан для скорости. Он напоминал Уиллису кнорры его родины, только больше и сложнее. Такая посудина легко уйдет от погони и не побоится шторма.

Вейон договорился с капитаном, ударили по рукам, и, довольные собой, они вернулись в замок, чтобы доложить лорду: транспорт для детей и их сопровождающих готов.

На следующее утро Алин нашел его во дворе, где Уиллис наблюдал за уроком Арьи. Маленькая волчица скакала вокруг браавосийца, пытаясь достать его деревянным клинком, а Бран с завистью следил за этим с крыльца, сжимая в руках свой щит.

— Лорд требует тебя, — запыхавшись, сообщил Алин. — Собираются в город.

— Присмотри за волчатами, — коротко бросил викинг, кивнув на детей. Оставив Алина вместо себя, он широким шагом направился в Башню Десницы. После активного шевеления мозгами или во время поединка стало легче выговаривать слова.

В коридоре он столкнулся с Джори Касселем. Капитан выглядел напряженным, он на ходу застегивал перевязь меча. — Облачайся, Уиллис, — бросил он, не сбавляя шага. — Будь у двери солярия лорда через полчаса. И выгляди так, чтобы никому не захотелось встать у нас на пути.

Уиллис кивнул. Тон капитана ему не понравился. В воздухе пахло не просто прогулкой. Не размениваясь на мелочи и полумеры, викинг решил снарядиться по-полной. Никаких «легких курток». Он надел стеганый поддоспешник, натянул кольчугу, а поверх закрепил свою новую, модифицированную броню — ту самую, где пластины находили одна на другую, превращая его плечи и руки в стальной панцирь. Наручи, поножи, защита паха — он затянул все ремни, проверяя подгонку. Напоследок он закинул за спину свое главное приобретение — тяжелый, широкий щит из железноствола. Его вес приятно давил на плечи, обещая надежность крепостной стены. Прмо под щитом поперек посяса со спины крепилась его секира.

У дверей лордова солярия пришлось подождать с десяток минут, слушая приглушенные голоса за дубовыми створками.

Наконец, двери распахнулись. Первым вышел лорд Старк. Он выглядел уставшим, под глазами залегли тени, но держался он прямо и жестко. Следом шагал мрачный Джори. А третьим был тот самый хитрый хлыщ, ответственный за королевскую казну. Мастер над монетой, лорд Петир Бейлиш. Капитан гвардии передал Уиллису великий меч Лёд и поспешил выйти вперед процесии лорда.

Уиллис сразу узнал Мизинца — именно этот человек с острой бородкой и бегающими смешливыми глазами выдавал ему выигрыш после общей схватки. Еще тогда, пересчитывая золотых драконов, викинг почувствовал необъяснимую неприязнь к этому вельможе. Этот человечек, пахнущий мятой и дорогими маслами, не нравился викингу на каком-то зверином уровне. От него исходила странная, липкая аура. Если Григор Клиган был опасен как бешеный медведь — открыто и честно, то этот «Мизинец» напоминал гадюку в высокой траве. Глядя на его вежливую полуулыбку, Уиллис поймал себя на мысли: этот человек из тех, кто никогда не выйдет против тебя с мечом в руке. Он будет улыбаться тебе в лицо, угощать вином, а сам в это время уже будет знать, как и чьими руками похитрее сунуть тебе нож под ребра.

У входа в башню к ним присоединились еще двое гвардейцев Старка — Халвар и Уорик. Процессия вышла из ворот замка и, миновав подъемный мост, углубилась в чрево города.

Королевская Гавань жила своей шумной, суетливой и дурно пахнущей жизнью. Узкие улочки были забиты народом. Вокруг стоял невообразимый гвалт: скрипели колеса телег, надрывали глотки торговцы рыбой, перекрикивая звон кузнечных молотов. Где-то истошно лаяла собака, а из окна второго этажа с плеском выливали помои, едва не угодив на плащ Джорри. Уиллис шел, возвышаясь над толпой, и сканировал окружение. Вот торговец тканями яростно торгуется с толстой горожанкой, размахивая отрезом бархата. Вот стайка оборванных мальчишек с визгом гоняет тощую кошку по переулку. А вот у стены сидит безногий нищий, протягивая грязную плошку и буравя процессию жалостливым взглядом. Для обычного человека это был просто городской шум. Для Уиллиса это была среда для воришек и убийц. В этой толчее к ним мог подобраться кто угодно. Здесь было слишком много углов, крыш и тесных проходов.

До давнишнего дорогого борделя, принадлежащего самому мастеру над монетой, они добрались быстро. Лорд Старк, всё еще мрачный, и семенящий рядом Мизинец зашли внутрь. Джори, как капитан, последовал за ними. Остальные — Уиллис, Халвар и Уорик — остались ждать у входа, заняв позиции так, чтобы контролировать улицу.

Прошло минут десять, когда чутье викинга забило тревогу. Улица, еще недавно кипевшая жизнью, стала пустеть. Торговцы спешно закрывали ставни, прохожие ускоряли шаг, сворачивая в переулки. А затем появились они. Сначала двое в алых плащах на углу. Потом еще трое с другой стороны. Львиные гвардейцы Ланнистеров стягивались к борделю, как группа львов, окружающие добычу.

Уиллис переглянулся с нахмурившимися товарищами. Слов не требовалось. Он привычным, отработанным движением проверил снаряжение. Легко ли ходит в ножнах тяжелый двуручник, который он носил за спиной. Надежно ли сидят в петлях на бедре метательные топорики? Его верная секира была за поясом, рукоятью под левую руку. Он поправил ремни своего нового, составного наплечника и чуть повел плечами, проверяя, не мешает ли щит из железноствола. Все было подогнано идеально. Он был готов к сражению если то начнется.

Дождь хлынул внезапно и сразу в полную силу, словно небеса разверзлись над Королевской Гаванью. Вода щипала глаза, барабанила по брусчатке и стекала грязными ручейками с крыш, мгновенно превращая пыль площади в скользкую жижу.

— Милорд! — крикнул Джори, и в голосе его была тревога.

Буквально в мгновение ока небольшая площадь перед борделем наполнилась вооруженными людьми. Уиллис, чьи инстинкты уже вопили об опасности, мгновенно оценил противника. Это были не простые городские стражники. Он видел кольчуги поверх вареной кожи, стальные поручи и поножи, блестящие шлемы с золотыми львами на гребнях. Их красные плащи, тяжелые от воды, прилипали к спинам. Он не стал пересчитывать их по пальцам, но их было по меньшей мере два десятка — целая стена из красного и золотого, ощетинившаяся длинными мечами и копьями.

В центре этой стены, возвышаясь над пешими солдатами, сидел на белом боевом коне Джейме Ланнистер. Дождь стекал по его золоченому панцирю, на котором гневно рычал лев Ланнистеров.

— Волки завыли, — осклабился Цареубийца, глядя на горстку северян. — А стая-то невелика.

— Дорогу, сир! — рявкнул Джори Кассель, и его меч со звоном покинул ножны. — Это Десница короля!

— Он был Десницей короля, — с ленивой грацией поправил Ланнистер. Грязь хлюпнула под копытами его коня, когда он чуть подался вперед. — Теперь, откровенно говоря, я не знаю, что он собой представляет. Лорд каких-то очень далеких земель...

Мизинец, до этого момента державшийся рядом со Старком, сделал пол шага вперед, пытаясь вклиниться в разговор. — Ланнистер, это безумие, — проговорил он, нервно оглядываясь на кольцо солдат. — Пропусти. Нас ждут в замке. Что ты делаешь?

— Он знает, что делает, — ответил Нед невозмутимо, не сводя глаз с золотого рыцаря.

Джейме Ланнистер улыбнулся, обнажив белые зубы.

— Совершенно верно. Я ищу моего брата. Вы помните моего брата, лорд Старк? — Он говорил так, словно они встретились на светской беседе, а не под проливным дождем. — Он был с нами в Винтерфелле. Такой светловолосый, с разными глазами и острый на язык. Невысокий такой человек...

— Я прекрасно помню его, — ответил Нед. Ледяная вода стекала по его лицу, но голос оставался твердым.

— Мне кажется, он нарвался на какие-то неприятности по дороге, — продолжил Джейме, и в его голосе прорезался металл. — Мой лорд-отец раздражен. Вы не представляете, кто мог пожелать зла моему брату?

— Ваш брат взят по моему приказу, он должен ответить за свои преступления, — отчеканил Нед Старк. Уиллис, стоявший чуть позади правого плеча лорда, заметил, как на мгновение дрогнули желваки Старка перед этим ответом. Ему показалось что Старк удивлен уcлышав о задержании младшего льва. Его голос дрогнул как у человека не привыкшего лгать, но вынужденного это делать. Викингу показалось, что Нед берет на себя вину за то, чего не совершал, прикрывая кого-то другого, но сейчас это было неважно. Слова были сказаны.

Услышав признание, сир Джейме выхватил длинный меч из ножен. Золоченая сталь тускло блеснула под дождем.

— Милорды... — в отчаянии простонал Мизинец.

— Обнажите сталь, лорд Эддард! — прокричал Ланнистер, перекрывая шум дождя. — Я зарублю вас, как Эйериса, но лучше, чтобы вы умерли с клинком в руках! Затем он перевел холодный презрительный взгляд на казначея. — Лорд Бейлиш, если бы я боялся запятнать кровью дорогую одежду, то поторопился бы отсюда!

Мизинца не нужно было упрашивать дважды. — Я приведу городскую стражу, — пообещал он Неду. Строй Ланнистеров расступился, выпуская его, и тут же сомкнулся позади. Бейлиш исчез в мокром переулке.

Люди Неда обнажили мечи. Пятеро против двадцати. Шансы были паршивые, но Уиллис лишь покрепче перехватил рукоять секиры и чуть присел, укрываясь за своим новым щитом.

— Только убей меня, Цареубийца, — громко предупредил Старк, перекрикивая гром, — и Кейтилин прикажет прирезать твоего Тириона.

Джейме замер. Его меч, нацеленный в грудь Неда, чуть опустился. На красивом лице отразилась тень сомнения. — Разве? Неужели благородная Кейтилин Талли из Риверрана способна убить заложника? Едва ли... — Он вздохнул, и улыбка исчезла с его лица. — Но я не хочу ставить жизнь моего брата в зависимость от женской прихоти.

Ланнистер медленно убрал золоченый меч в ножны, но его глаза продолжали жечь холодом. — Поэтому я отпускаю вас к Роберту, — произнес он. — Расскажите ему как я вас напугал. Сомневаюсь что король обратит на это какое либо внимание.

Джейме откинул мокрые волосы назад. Стоя перед линией мечников, он оглянулся на капитана, — Трегар, приглядите, чтобы с лордом Старком ничего не случилось.

— Как вам угодно, милорд.

— И все же… мы не можем оставить его полностью безнаказанным. Поэтому, — сквозь ночь и дождь Нед увидел белозубую улыбку Джейме, — убейте его людей!

— Нет! — выкрикнул Нед Старк, выхватывая меч.

В то же мгновение двое львиных гвардейцев, стоявших во втором ряду, метнули короткие, тяжелые копья. Одно из них со свистом рассекло воздух и с влажным хрустом ударило в грудь Халвара, стоявшего слева от лорда. Наконечник пробил кольчугу и вышел из спины. Гвардеец рухнул в грязь, даже не вскрикнув.

Второе копье летело прямо в живот Уорику. Тот не успевал закрыться. Но Уиллис успел. Он шагнул вперед, перекрывая товарища своим огромным щитом из железноствола. БУМ! Удар был сильным, но щит даже не шелохнулся. Копье, способное пробить дубовую дверь, отскочило от темной, твердой как камень древесины и звякнуло о брусчатку.

Их осталось четверо против семнадцати. И бой начался.

Викинг не стал ждать. Его рука метнулась к поясу быстрее, чем глаз мог уследить. Метательный топор, рассекая струи дождя со зловещим свистом, превратился в размытое пятно и с влажным хрустом врезался в лицо гвардейцу, заносившему копье для броска. Тот рухнул навзничь, захлебываясь кровью.

Это стало сигналом. Площадь взорвалась криками и звоном стали.

Львиные гвардейцы ринулись вперед, скользя по грязи. Двое атаковали лорда Старка, двое насели на Джори. Северяне сработали синхронно, словно отражения друг друга в зеркале. Когда копья устремились к ним, они ушли в полупируэт, пропуская смертоносные жала мимо. В следующую секунду их руки в кожанных перчатках намертво перехватили мокрые древки, используя их как рычаг и не давая вторым номерам противника приблизиться. Короткие взмахи мечей — и двое нападавших с перерезанными глотками рухнули в лужи, окрашивая их в багровый.

Уиллис был в своей стихии. Слева сверкнул клинок. Викинг принял удар на щит из железноствола — дерево глухо гукнуло, но выдержало, отдача лишь приятно отдалась в плече. Справа другой гвардеец пытался достать его в обход щита. Уиллис встретил его клинок окованной сталью рукоятью секиры, отводя удар в сторону. Затем плавно сместил тело так чтобы оба нападающих были в полукруге перед ним. Его тело совершило взрывной рывок, он вложил в движение весь корпус. Его секира описала широкую, свистящую дугу. Лезвие прошло сквозь плоть и кости с пугающей легкостью. Две головы в золоченых шлемах почти одновременно отделились от плеч, подлетели в воздух и шлепнулись в грязь. Тела еще мгновение стояли, извергая фонтаны черной в этом свете крови, прежде чем упасть.

Джори Кассель, покончив со своим вторым противником, увидел, что третий гвардеец бросился на лорда Старка. Но Нед уже пронзил врага мечом. Путь к главарю был открыт. Капитан гвардии, перешагнул через труп, и встал против младшего Ланнистера. Джорри мнговение примеривался перед тем как напасть. Он совершил стремительный колющий выпад в живот.

Цареубийца двигался с нечеловеческой скоростью. Он даже не изменился в лице. Легкое смещение корпуса вправо — и меч Джори проткнул пустоту. Золотой клинок Ланнистера заблокировал руку северянина, и в то же мгновение левая рука Джейме, в которой вдруг блеснул кинжал-мизерикорд, взмыла вверх. Удар был точным и коротким. Кинжал вошел в левую глазницу Джори по самую рукоять. Раздался тошнотворный влажный звук. Джори замер резко и глубоко вдыхая. В эти пару секунд он осознал что умер, его колени подогнулись, и он рухнул замертво.

Лорд Старк застыл, шокировано глядя на смерть своего капитана. Дождь смывал кровь с лица мертвеца.

У Уиллиса не было времени на скорбь. Он превратился в вихрь смерти. Он кружился в кольце врагов, прикрывая левую сторону своей непробиваемой стеной из железноствола. Запах потрохов и железа забивал ноздри. Тяжелое лезвие секиры с чавканьем опустилось на плечо очередного несчастного, прорубив кольчугу, ключицу и ребра, почти разрубив человека наискось до середины груди. Другой гвардеец попытался ударить в спину, но подошел слишком близко. Уиллис, не оборачиваясь, с разворота впечатал кромку щита ему в лицо. Удар был такой силы, что солдата отшвырнуло на несколько метров. Он кувыркнулся в воздухе и с костяным треском влетел головой в каменную стену борделя, сломав шею, как сухую ветку.

— Сзади! — Кричит чутьё. Копье вылетело из пелены дождя. Уиллис успел среагировать лишь в последний миг, приняв удар вскользь по касательной пластин доспеха. Наконечник с визгом прочертил борозду по стали и ушел в пустоту. Противник, вложивший в удар весь вес, провалился вперед, теряя равновесие. Уиллис перехватил секиру и коротким тычком вбил обух — тяжелый шип на обратной стороне лезвия — прямо в лицо врага. Лицевая пластина шлема вогнулась внутрь черепа. Из смотровых щелей, словно содержимое раздавленного гнилого фрукта, брызнули вперемешку глаза и серое вещество. Мертвец рухнул к ногам викинга.

В стороне Уорик, последний из гвардейцев, отчаянно бросился на помощь лорду. Он успел полоснуть одного ланнистерца по бедру, но силы были неравны. Четыре копья ударили одновременно. Звук разрываемой плоти утонул в шуме дождя. Уорик захрипел, пронзенный насквозь, превратившись в подушечку для игл, и осел в красную грязь.

Сквозь пелену ливня и брызги грязи Уиллис краем глаза выхватил танец двух клинков. Лорд Старк и Цареубийца кружили в смертельном вальсе: звон стали был частым и ритмичным, клинки высекали искры, мгновенно гаснущие в сыром воздухе.

Но отвлекаться было нельзя. Копьеносец перед ним сделал выпад. Уиллис резко вскинул щит — наконечник со скрежетом скользнул вверх по железностволу. Не теряя инерции, викинг опустил топор, цепляя нижним «рогачом» лезвия лодыжку врага. Рывок на себя. Гвардеец, потеряв опору, с тяжелым плеском рухнул спиной в жидкое месиво.

Второй противник попытался достать викинга мечом. Уиллис принял удар на окованную сталью рукоять секиры — дерево завибрировало в ладони. Одновременно он с силой обрушил тяжелую кромку щита вниз.ХРРУСТ.Череп лежащего копейщика раскололся, как глиняный горшок, брызнув красным и белым в грязь.

Уиллис надавил отводя заблокированный клинок в сторону, резко от толкнул меч в право и вниз. Не останавливаясь ни на миг, викинг выбросил правую руку вверх, в коротком, злобном апперкоте. Верхняя кромка секиры вошла точно под челюсть стоящего перед ним врага. Сталь вспорола лицо от подбородка до носа, разваливая плоть, как переспелый гранат. Горячая кровь хлынула на перчатку Уиллиса.

Два трупа у ног. Тяжело дыша, он перевел взгляд на сражающихся лордов. За спиной Ланнистера, сжимая копья, выжидали еще четверо гвардейцев, готовых вмешаться.

В танце клинков возникла короткая, звенящая пауза. Мечники разошлись. Их разделяло пять шагов, и они стояли гоубоко дыша. Дождь смывал пот, заливая глаза, пока они, переступая по скользким камням, выискивали брешь в обороне друг друга.

В этот миг один из уцелевших гвардейцев, крадучись, словно крыса, зашел лорду Старку за спину. Его копье хищно нацелилось в незащищенное бедро Десницы, намереваясь обездвижить северного лорда.

Уиллис среагировал инстинктивно. Секира, ставшая продолжением его руки, со свистом рассекла воздух. Тяжелое лезвие с глухим, влажным стуком врубилось в грудь подкравшегося солдата, проломив ребра. Сила броска была такова, что бедолагу оторвало от земли и отшвырнуло на пару метров назад. Он рухнул на мощеную площадь и проскользил по инерции еще два метра, оставляя за собой в лужах густую, быстро расплывающуюся полосу красного.

Услышав грохот падения за спиной, Северный лорд совершил ошибку — он инстинктивно обернулся через плечо.

Этого мгновения Цареубийце было достаточно. Блондин, словно сжатая пружина, совершил широкий, кошачий скачок, мгновенно сокращая дистанцию. Его золотой меч устремился в открывшийся бок Старка.

Но ранить Старка блондину так и не довелось. Уиллис, уже набравший разгон, понимал: убивать брата королевы нельзя — это подпишет смертный приговор всем им. Поэтому он не ударил. Он просто использовал свою массу и инерцию. Викинг выставил перед собой щит из железноствола и «легонько» — по меркам великана — протаранил Ланнистера плечом.

Удар был подобен столкновению с крепостной стеной. Сир Джейме охнул, когда воздух вышибло из его легких. Его отбросило назад, словно куклу. Он пролетел полдюжины шагов, потерял равновесие и, перекувыркнувшись через голову, шлепнулся в грязь прямо у копыт своего белого жеребца. Золотые доспехи, еще минуту назад сверкавшие великолепием, теперь были покрыты уличной жижей.

— Милорд! — Гвардеец, державший коня, в панике бросился помогать своему господину подняться.

Оставшиеся четверо львиных солдат, видя падение командира, мгновенно перестроились. Они сомкнули ряды, выставив копья перед собой в сплошную стену стали, чтобы не позволить добить сына Хранителя Запада.

Уиллис, оставшись без секиры, выпрямился во весь свой огромный рост рядом с лордом Старком. Он медленно, с тягучим, певучим звоном, завел руку за спину. Его пальцы сомкнулись на длинной рукояти. В следующую секунду под проливным дождем сверкнул темный, дымчатый металл. Валирийский двуручник, жадный до крови, лег в его руку, и капли дождя побежали по его волнистому узору, не задерживаясь на лезвии.

Один из оставшейся четверки гвардейцев — то ли самый храбрый, то ли самый тупой — не выдержал напряжения. С боевым кличем он ринулся вперед, намереваясь насадить великана на свое копье, как кабана.

Глядя на эту прямолинейную, бесхитростную атаку, Уиллис едва не закатил глаза.«Неужели этих южан тренировал оди и тот же бездарный сержант? Одно и то же движение, раз за разом. Их вообще учат финтам?»

Уже в который раз за этот долгий вечер викинг сработал на рефлексах. Он даже не сдвинулся с места, лишь слегка довернул корпус. Щит из железноствола выполнил идеальный скользящий блок — наконечник копья с визгом ушел влево, в пустоту.

А затем Уиллис впервые узнал как режет Валирийская сталь. Двуручный меч «Лёд» был невероятно легким для своих размеров, и в массивной руке викинга он порхал, как ивовый прут. Уиллису не понадобилась вторая рука. С низким рыком он рванул клинок снизу вверх в чудовищном диагональном замахе.

Валирийская сталь не резала — она разделяла реальность. Не было ни звона разрубаемой кольчуги, ни хруста костей. Только влажный, шипящий звук шшш-хэк.

Тонкая, упругая струя горячей крови, следуя за взметнувшимся к небу темным клинком, прочертила в воздухе багровую дугу. Струя прошла по боку белоснежного коня молодого Ланнистера, по его нагруднику и заляпала ему правый глаз и блондинистые волосы.

Все еще не до конца пришедший в себя после падения, блондин, только что взобравшийся в седло, дернулся, инстинктивно вытирая лицо рукавом. Его зрение прояснилось как раз вовремя, чтобы увидеть последствия удара.

Гвардеец, рискнувший напасть, стоял еще мгновение, а затем просто распался на две неравные половины. Валирийский клинок рассек его от левого бедра до правого плеча, пройдя сквозь кольчугу, плоть и кости, как сквозь мокрый пергамент. Останки с влажным шлепком рухнули в грязь, выпуская пар потрохов в холодный воздух.

На площади повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

Ланнистер, несмотря на ярость, был опытным воином и быстро оценил свои шансы. Они были паршивыми. Старк уже перевел дыхание и стоял в боевой стойке, готовый дорого продать свою жизнь. А его огромный охранник, возвышающийся над полем боя с дымчатым валирийским мечом в одной руке и непробиваемым щитом в другой, дышал глубоко, но ровно. Было видно, что этот монстр еще даже не начал уставать. Двое северян против троих перепуганных львов. Старк сам по себе стоил Джейме в бою на мечах, а этот верзила стоил дюжины хороших войнов. Оставшиеся гвардейцы Ланнистера нервно сжимали древки копий, и наконечники их мелко дрожали. Они были сломлены. Попытка захватить Десницу провалилась с треском.

Джейме принял единственно верное решение. Он резко развернул коня, поднимая фонтаны грязи.

— Это ещё не конец, Старк! — прокричал блондин, перекрывая шум ливня. В его голосе мешалась ненависть и бессильная злоба. — Мой брат! Верни его! Или пожалеешь!

С этими словами младший Ланнистер резко дернул поводья. Его белый жеребец взвился на дыбы и, ударив копытами о мостовую, с места сорвался в галоп. Оставшиеся гвардейцы, опасливо пятясь и не сводя глаз с окровавленного великана, сделали пару шагов назад, а затем, повинуясь инстинкту самосохранения, развернулись и бросились наутек за своим лидером. Красные плащи замелькали в пелене дождя и спустя пару секунд растворились во мраке переулка, оставив после себя лишь эхо удаляющегося топота.

На площади воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ливня, смывающего кровь с брусчатки.

Северяне оглядели место побоища. Трупы людей Ланнистеров лежали изломанными куклами, но цена победы была горькой. Лорд Старк, шатаясь от усталости и душевной боли, опустился на одно колено прямо в грязь рядом с телом своего капитана. Дождь омывал бледное, застывшее лицо Джори Касселя, но не мог смыть ужас, застывший в его единственном уцелевшем глазу. Нед дрожащей рукой коснулся плеча верного товарища, затем взялся за рукоять кинжала, торчащего из глазницы. С отвратительным хлюпающим звуком он выдернул оружие и, не глядя, с силой отшвырнул его в сторону. Золоченая сталь звякнула о камни и замерла в луже.

Уиллис, всё еще сжимавший в руке огромный валирийский меч, подошел ближе. Он видел горе своего лорда, но его северная натура требовала практичности. «Добру пропадать нельзя», — мелькнула мысль. Недолго думая, викинг нагнулся и подобрал отброшенный кинжал. Он обтер лезвие о плащ ближайшего мертвеца и оценил находку. Сталь была отменной, рукоять — искусно украшена золотом и эмалью. Работа столичных мастеров, дорогая игрушка, которая, тем не менее, отлично может убивать. — Пригодится, — буркнул он себе под нос и сунул трофей за пояс.

Затем он занялся делом. Вытер лезвие «Льда» — великого меча Старков — начисто, чтобы благородная сталь не знала ржавчины, и бережно вернул его в ножны за спиной. Хотя люди утверждают что магическая сталь не ржавеет. После чего прошелся по площади, собирая свое разбросанное имущество: выдернул метательный топор из черепа, подобрал секиру.

Только спустя минут пятнадцать, когда тела уже начали остывать, послышался топот множества ног и лязг доспехов. Явились Золотые плащи — городская стража, — в сопровождении запыхавшегося королевского казначея.

Мизинец ехал впереди, и его лицо выражало крайнюю степень озабоченности. — Лорд Старк! — воскликнул он, спрыгивая с коня. — Боги, какая бойня... Я привел помощь так быстро, как смог!

Уиллис, возвышаясь над суетящимися стражниками, внимательно вгляделся в лицо Бейлиша. Викинг привык читать людей по глазам, а не по словам. И сейчас, глядя на этого напомаженного хлыща, он не мог понять одного: рад ли казначей, что его лорда не удалось захватить или убить, или же он расстроен, что «волки» выжили? В глазах Мизинца плясали какие-то свои, непонятные искры, но страха за Неда там точно не было. Было лишь холодное любопытство игрока, оценивающего новый расклад костей.

— Забираем своих, — глухо приказал Старк, поднимаясь с колен. — Мы возвращаемся в Замок.

Позже, в плотном кольце городской стражи, под проливным дождем, они вернулись в Красный Замок. Но для Уиллиса было ясно одно: сегодня война перестала быть где-то в будущем. Она началась здесь, в грязи у борделя, и теперь река крови будет литься широко и далеко.

Комментарий после Главы:

Вопрос - Если бы я открыл себе Бусти, нашелся бы кто либо кто стал бы скидывать деньгу малую? Хочу понять и сделать опрос могу ли я превратить свое хобби в некий сторонний источник малого дохода. Если вдруг я решусь писать свой Ориджинал, имеется ли перспектива что найдуться покупатели на это (скажем на АвторСегодня по 100 рублей за книгу)?

Ответьте в Комментах пожалуйста.

Глава 16 - Ниспадающая кривая

Примечание автора: Над Королевской Гаванью сгущаются тучи. Мы все знаем о грядущей трагедии, описанной в каноне, но Уиллис не из тех, кто будет сидеть сложа руки, пока тонет корабль. Эта глава заставляет нашего викинга сделать невероятно сложный, возможно, безжалостный выбор, чтобы обеспечить свое выживание. Как говорится: «В игре престолов ты либо побеждаешь, либо умираешь». Уилис выбирает жизнь.

Предупреждение: Эта глава становится мрачной. Уилис — воин из жестокой эпохи, и он решает проблемы… эффективно. Читайте дальше!

***

Тот памятный вечер запомнился обитателям Башни Десницы как время безумной беготни и липкого, холодного страха.

Слуги и охрана носились по коридорам, словно в зад ужаленные. Весть о том, что на лорда Старка напали прямо на улицах столицы, разлетелась мгновенно, обрастая чудовищными подробностями. Еще бы: Десница вернулся в замок, забрызганный грязью и чужой кровью, а из всей его свиты в живых остался только один боец. Потерять троих гвардейцев и капитана за один час — это был удар под дых. Лорд, по сути, остался без защиты — не считать же одного, пусть и огромного, воина за полноценную охрану.

Гвардия стояла на ушах. Люди баррикадировали двери, проверяли засовы и точили мечи, готовясь чуть ли не к полноценной осаде. Все ждали, что Ланнистеры вернутся, чтобы закончить начатое. В этой суматохе, когда обезглавленная гвардия металась без приказов, вперед вышел Алин. Он оказался самым инициативным, быстро расставил посты и навел хоть какой-то порядок. Неудивительно, что именно его в тот же вечер, не дожидаясь утра, лорд Эддард назначил на место почившего Джори Касселя. Уиллис, узнав об этом, лишь одобрительно хмыкнул. Алин был парнем толковым, крепким, и викинг был искренне рад за товарища. Но поздравления пришлось отложить — до самого утра в башню никого не впускали и не выпускали, превратив ее в крепость.

Сам же Уиллис, вернувшись в безопасные стены, не пошел в казарму. Смысла там сидеть и слушать причитания не было. Вместо этого он, гремя железом, направился прямиком на кухню.

Здесь было тепло, пахло хлебом и жареным луком. Не обращая внимания на испуганные вздохи кухарок, он прошел в угол, где были свалены мешки с мукой и корзины с овощами, и с тяжелым вздохом рухнул прямо на них. Тюки под его весом податливо просели, приняв форму глубокого, уютного кресла. Уиллис откинул голову назад и прикрыл глаза, всем своим видом показывая: «Я устал непомерно, и я спас вашего господина. Любите меня». Мышцы ныли, адреналин схлынул, оставив после себя зверский голод. Есть хотелось так, что сводило живот.

Служанки, поначалу жавшиеся по углам, быстро смекнули, что герой голоден. Началась суета, которая пришлась викингу по душе. Его одновременно кормили и избавляли от тяжести доспехов. Это было странное, но чертовски приятное чувство.

— Осторожнее с ремнями, — проворчал он, когда чьи-то ловкие пальчики принялись за застежки.

Ощущения смешались в восхитительный коктейль. Слева одна служанка, пыхтя от усердия, стягивала с него массивный стальной наплечник, освобождая уставшее плечо. А справа другая тут же подносила к его рту сочную, истекающую жиром гусиную ножку. Он с хрустом вонзил зубы в мясо, чувствуя, как горячий сок течет по бороде, пока железо с лязгом падало на пол. Красота.

Едва успели снять жесткий стальной воротник-горжет, давивший на горло, как к губам уже поднесли кубок с холодным вином. Уиллис сделал жадный глоток, смывая вкус дорожной пыли. Он открыл глаза и встретился взглядом с той, что держала кубок. Молоденькая служанка с льняными волосами. Она улыбалась нервно, но в ее глазах читался не только страх перед окровавленным гигантом. Там светилось восхищение. Женщины всегда чувствуют силу, особенно ту, что способна защитить их от смерти. Она закусила губу, ловя его взгляд. «Значит, спать сегодня лягу чуть позже», — довольно подумал викинг, подмигивая ей, и потянулся за новым куском мяса.

На утро, когда солнце только начало золотить верхушки башен Красного Замка, сладкую негу Уиллиса бесцеремонно прервали. Алин, теперь уже при правах капитана, не стал церемониться с героем вчерашнего дня. Он буквально выдернул викинга из теплой, пахнущей лавандой постели и из уютных объятий молодой служанки, которая сонно пискнула и спряталась под одеяло.

— Подъем, медведь! — гаркнул Алин, распахивая ставни. — Хватит давить перину. Лорд требуется сопроводить к королю.

Уиллис проворчал что-то нечленораздельное про «слишком рьяных начальников», но спорить не стал. Тело после вчерашнего боя и бурной ночи налилось приятной тяжестью и ленью. Каждая мышца пела, напоминая о славной драке, а голова была на удивление ясной. Кряхтя и потягиваясь так, что хрустнули суставы, викинг выбрался из кровати. — Спи, — бросил он девушке, натягивая штаны, и та благодарно улыбнулась из вороха подушек.

Благо, великие лорды по утрам особо не торопятся. Пока Эддард Старк приводил себя в порядок и читал утренние донесения, у Уиллиса было время окончательно проснуться. Он устроился прямо у входа в Башню Десницы, прислонившись спиной к нагретому камню. Завтрак его был прост и груб: ломоть черного хлеба, кусок острого сыра и пара яблок, которые он с хрустом уничтожал, лениво наблюдая за суетой во дворе.

Наконец, лорд Старк вышел. Выглядел он уставшим, лицо осунулось, но шаг был твердым — к счастью, в стычке он не получил серьезных ран, отделавшись лишь ушибами и мрачным настроением. Уиллис, дожевав яблоко, вместе с Алином привычно пристроился за спиной лорда, возвышаясь над ним, как скала.

Путь до королевских покоев занял минут пятнадцать. Они шли по коридорам молча, и встречные слуги шарахались от процессии, завидев герб лютоволка и гиганта с валирийским мечом за спиной. Слухи о вчерашней резне уже облетели весь замок.

У дверей королевской горницы их встретил пост Королевской Гвардии. Лорд Старк, коротко кивнув стражу, скрылся за тяжелыми дубовыми дверями, оставив свою охрану ждать в коридоре. Компанию им составил сир Мерин Трант.

Белый плащ, дорогие, полированные до блеска доспехи и выражение лица человека, который только что раскусил лимон. Трант стоял, положив руку на эфес, и буравил северян тяжелым, надменным взглядом.

Уиллис, которому было скучно просто стоять, принялся рассматривать гвардейца. «Мерин... — покатал он имя на языке. — Ну и имечко. Мерин». В его родных краях, да и здесь, мерином звали холощеного коня. Скотину, годную лишь плуг тащить да смирно стоять в стойле. Викинг скользнул взглядом по вытянутому, унылому лицу рыцаря с мешками под глазами. «Да уж, — подумал он, едва сдерживая смешок. — С такой рожей только кобыл пугать, а не врагов. Хотя нет, такому даже кобылу не доверишь — "Мерина с такой рожей кобыла бы к себе не подпустила».

Мысль показалась ему забавной, и губы Уиллиса растянулись в широкой, глумливой ухмылке. Он смотрел на Транта сверху вниз, не скрывая насмешки.

Сиру Мерину эта ухмылка здорового северянина категорически не понравилась. Его глаза сузились, рука на мече напряглась. В любой другой день он бы нашел повод проучить наглеца, но сейчас... Трант смерил взглядом ширину плеч викинга, вспомнил рассказы выживших ланнистерских солдат о том, как этот варвар рубил людей пополам, и его пыл поугас. «Успеется, — читалось в его холодном взгляде. — Я еще найду способ укротить этого увальня, когда его хозяин падет».

Конфликт так и не вспыхнул, оставшись висеть в воздухе тяжелым молчанием. Алин лишь толкнул Уиллиса локтем в бок, призывая к порядку, но сам тоже прятал улыбку в усы.

Из-за массивных дубовых дверей, украшенных резьбой, начал доноситься басовитый рев короля Роберта. Стены коридора, казалось, вибрировали от его гнева. Даже толстая древесина не могла полностью заглушить королевскую ярость.

Видимо, Баратеон поносил северного лорда на чем свет стоит. Сквозь гул голоса прорывались отдельные фразы: «Кровь на моих улицах!», «Мясник!», и часто повторяющееся упоминание какого-то карлика — «Беса». Уиллис, стараясь сохранять невозмутимый вид истукана, незаметно наклонил голову, пытаясь разобрать суть претензий, но вскоре тон беседы изменился. Яростный рев сменился глухим рокотом, и слова слились в неразборчивый гул.

Зато потом вступила королева. Ее голос, высокий и пронзительный, резал воздух, как наточенный кинжал. Серсея не говорила — она возмущенно кричала, и в ее крике мешались истерика и ядовитая злоба. Она требовала крови. — ...головы этих дикарей! — донеслось до охраны. — Они оскорбили мой Дом! Они убивали моих людей прямо под твоим носом! Затем ее тон стал холодным и презрительным. Она явно упрекала мужа, и слова «трусость» и «безвольный пьяница» повисли в воздухе.

А потом раздался звук. ХЛЁСТЬ! Звук звонкой, тяжелой пощечины был таким громким, что, казалось, хлестнули кнутом прямо здесь, в коридоре. Наступила мертвая тишина. Мерин Трант даже не моргнул, но костяшки его пальцев на рукояти меча побелели.

Спустя дюжину секунд двери распахнулись от удара ногой. Королева Серсея выметнулась из комнаты, словно разъяренная фурия. Ее лицо пылало, на щеке наливался красный след от пятерни, а глаза метали молнии такой силы, что могли бы испепелить весь Красный Замок. Она даже не взглянула на гвардейцев — ни на своих, ни на чужих. Шурша шелками, она пронеслась мимо, и полы ее красно-золотого платья исчезли за поворотом коридора, оставив после себя шлейф дорогих духов и ненависти.

Дверь в горницу осталась приоткрытой. Из глубины покоев донесся тяжелый вздох, полный усталости и винного перегара. — Не стоило мне этого делать, — тихо, с неожиданной горечью произнес король.

Прежде чем сир Мерин, спохватившись, протянул руку и потянул створку двери на себя, чтобы обеспечить королевское уединение, Уиллис успел расслышать окончание фразы: — Это не по-королевски.

Дверь захлопнулась, отрезая звуки. Дальнейший разговор короля и Десницы проходил на пониженных тонах. Снаружи было слышно лишь приглушенное бормотание — то спорящее, то примирительное.

Минут через двенадцать, когда ноги у викинга уже начали затекать от стояния, дверь снова отворилась. Лорд Старк, бледный и мрачный, появился на пороге. Он сделал было шаг на выход, но голос Роберта, в котором снова проснулись властные нотки, остановил его.

— И еще одно, Нед! — Король сидел в кресле, грузный и красный, тыча пальцем в сторону друга. — Еще раз снимешь эту вещь... еще раз швырнешь мне ее в лицо... и я прицеплю ее на грудь Джейме Ланнистера!

Повисла тяжелая пауза. — Клянусь богами, Нед, я это сделаю, — добавил Роберт уже тише, но весомее. — Теперь можешь идти.

Лорд Старк молча кивнул и прикрыл за собой дверь. Оказавшись в коридоре, он глубоко вздохнул, словно сбросил с плеч гору. Северяне — Уиллис и Алин — молча пристроились позади своего господина. Пока они шли по гулким коридорам прочь от королевских покоев, Уиллис заметил, как рука лорда коснулась груди. Тяжелая серебряная рука — знак Десницы — снова была на своем месте, пристегнутая к дублету. Волк снова был на службе у оленя.

Дни потекли в прежнем, тягучем режиме, но воздух в замке сгустился, словно перед грозой. Лорд Старк, несмотря на опасность, отложил отправку своих детей. Возможно, он считал, что в дороге сейчас опаснее, чем в Красном Замке, или же просто не хотел показывать слабость. Однако подготовку к отступлению он не свернул. Вместо браавосийской «Ветряной Ведьмы» Старк приказал найти и нанять надежный северный корабль. Вейону Пулю удалось нанять «Ледяную Иглу» из Белой Гавани. Капитану было уплачено золотом вперед за простой, по самой щедрой, справедливой цене, лишь бы он держал команду в готовности и трюмы полными припасов, готовый поднять паруса по первому слову.

Король Роберт повел себя именно так, как и ожидал Уиллис, глядя на этого грузного, уставшего от жизни человека. После произошедших событий на улицах столицы и скандала с женой, Баратеон заявил, что «устал от всех этих бабских склок и творящихся глупостей». Он не желал разбираться, кто прав, а кто виноват. — Решите это сами! — рявкнул он на прощание Старку и Малому Совету. — Чтобы, когда я вернусь, был мир!

Не слушая никаких возражений, король собрал свиту, погрузил бочки с вином на телеги и умотал на большую охоту в Королевский лес. Толстяк в своей наивности не понимал — или не хотел понимать, — что только он, как король, своим личным присутствием и железной волей мог погасить пожар. Конфликт, вспыхнувший между Волком и Львом, зашел слишком далеко, чтобы его могли решить советники. Оставив трон пустым, Роберт лишь развязал руки тем, кто жаждал крови.

Через несколько дней, когда жара в столице стала невыносимой, в город пришел странный и страшный обоз — беженцы из Речных земель.

Двор собрался в Тронном зале. Это было колоссальное, пещерное помещение, где шаги тонули в гулком эхе. Вместо черепов драконов, о которых шептались простолюдины, стены теперь украшали охотничьи гобелены Роберта, но мрачности это не убавляло. Уиллис стоял в почетном карауле у подножия возвышения, чувствуя спиной холод, исходящий от тысяч клинков Железного Трона.

Лорд Эддард Старк, замещая короля, восседал на этом чудовищном сооружении. Викингу было неприятно даже смотреть на своего предводителя. Трон был сплетен из почерневших, острых, перекрученных полос стали. Он не давал откинуться, не давал расслабиться. «Глупое кресло, — подумал викинг. — Эйгон Завоеватель был мазохистом. Вождь должен сидеть на шкурах, чтобы его зад отдыхал, а голова работала. Или стоять с топором. А здесь ты думаешь только о том, как бы не порезать задницу».

Рядом, на более удобных местах, устроились советники: евнух Варис, пахнущий пудрой и лавандой, скользкий Мизинец и Великий мейстер Пицель, чьи цепи позвякивали при каждом движении, как кандалы.

Трое выживших крестьян и несколько рыцарей вышли вперед. Вид у простолюдинов был ужасающий: обгоревшие, в грязных повязках, пахнущие гарью и гноем. Они рассказали историю, от которой даже у бывалых рыцарей по спине поползли мурашки. Они говорили не о битве, а о бойне.

— Они не грабили, милорд Десница, — срывающимся голосом говорил старик. — Они жгли дома вместе с людьми. Они запирали людей в деревянной крепости и поджигали, расстреливая тех, кто пытался выбраться.

Но самое странное было в том, что налетчики ничего не забрали. Зерно сгорело, скот перебили и оставили гнить.

— Они Мало что взяли млорд... даже оставили кое-что после себя, — прошептал крестьянин. — На деревенской площади, где они сложили тела... они высыпали гору рыбы. Речной рыбы.

Уиллис нахмурился. Рыба. Форель. Герб дома Талли, дома леди Кейтилин. Это была кровавая насмешка.

— А кто вел их? — спросил Старк. Его голос, усиленный акустикой зала, звучал как приговор.

— Знамен не было, милорд. Но мы видели их вожака. В глазах мужика застыл животный страх, который Уиллис узнал бы из тысячи. Так смотрят на стихию. — Он был огромен. Больше любого человека. Даже больше вот этого господина, — он дрожащим пальцем указал на Уиллиса. Викинг напрягся. Его редко с кем сравнивали. — Он ехал на коне, который под ним казался пони. Я видел, как кузнец вышел против него... Этот демон разрубил кузнеца пополам, от плеча до пояса. И позже отсек голову лошади одним ударом.

В зале повисла тишина. Тут подал голос Мизинец. Он сделал шаг вперед, картинно поглаживая бородку. — Любопытно... — протянул он вкрадчиво. — Огромный человек, способный разрубить лошадь одним ударом... Рыба, оставленная как явный знак пренебрежения к дому Талли... Он повернулся к залу, а затем к Деснице, и в его глазах плясали бесята. — Кто и за что мог бы затаить обиду на дом Талли, откуда как я помню родом ваша жене милорд Десница? И чье описание так точно сходится с этим чудовищем?

Ответ висел в воздухе, очевидный для всех, кто хоть немного знал двор. — Григор Клиган, — прошептал кто-то в толпе. — Скачущая Гора. Бешеный пес Тайвина Ланнистера.

Пицель, этот старый дурак, тут же начал блеять, пытаясь защитить Ланнистеров: — В королевстве много высоких мужчин... Почему сир Грегор, помазанный рыцарь, стал бы разбойником? Сир Марк Пайпер, один из рыцарей-просителей, не выдержал: — Это лжерыцарь! Это бешеная собака Тайвина Ланнистера!

Пока шли препирательства, двери зала отворились. Уиллис скосил глаза. В зал вошла септа Мордана с Сансой. Уиллис едва сдержался чтобы не подойти к ним и отослать их. Девочка смотрела по сторонам с любопытством, не понимая, что попала на военный совет. Викинг видел, как вспыхнул взгляд Неда Старка — смесь недовольства и страха за дочь. «Не место здесь для овечки», — подумал Уиллис. Но лорд сдержался, понимая, что септа не могла знать о происходящем.

Мизинец, как всегда, начал крутить свои интриги, задавая вопросы, на которые знал ответы. Он подвел всех к мысли, что это ловушка Тайвина Ланнистера. Старый Лев хотел выманить Талли, заставить их нарушить Королевский мир, чтобы самому выступить в роли жертвы. Уиллис слушал в пол уха. Его мысли занимал этот Григор Клиган. Гора. «Разрубил коня одним ударом... — прикидывал викинг, сжимая рукоять своей секиры. — Силы там немеряно. Но сила без ума — это просто падающий камень. Интересно было бы посмотреть, чья сталь крепче». В нем проснулся древний азарт. Впервые в этом мире у него появился достойный соперник по габаритам.

Когда речь зашла о правосудии, вперед выступил сир Лорас Тирелл. Рыцарь Цветов. Он был красив, как девка, в своем плаще из незабудок. — Лорд Эддард! — звонко выкрикнул он. — Даруйте мне честь! Позвольте мне принести вам голову этого чудовища!

Уиллис чуть не фыркнул. «Мальчишка. Ты хорош на турнире, тыкаешь палкой, пока дамы вздыхают. Но Гора тебя сожрет и не подавится. Твои цветочки завянут, когда тебе кишки выпустят». Лорд Старк, видимо, думал так же. — Нет, — отрезал он. — Мне нужно правосудие, а не месть.

Нед обвел взглядом зал. Его глаза остановились на людях, которые не были связаны с Ланнистерами или Тиреллами. — Лорд Берик Дондаррион! — провозгласил он. Вперед вышел молодой, но крепкий лорд с рыжеватой копной волос. — Торос из Мира! Красный жрец, уже протрезвевший и серьезный, кивнул лысой головой. Уиллис ухмыльнулся: «Ну хоть этот жечь умеет». — Сир Гладден Уайлд, лорд Лотар Маллери. Соберите по двадцать человек каждый.

Затем Нед повернулся к своим людям. — Алин! — крикнул он новому капитану. — Выдели двадцать наших гвардейцев. Пусть едут с лордом Бериком. Знамя Старков должно быть там. Уиллис напрягся. Ему хотелось поехать. Хотелось встретить эту Гору. Но лорд Старк даже не посмотрел на него. Место Уиллиса было здесь, рядом лордом и его детьми. Викинг с досадой выдохнул. Кроме того Хватило бы и тройки людей Старка для демонстрации знамени. А отсутствие этих двадцати войнов серьезно скажется на силе гвардии северян. По мнению Уиллиса Старк поступил опрометчиво.

— Именем короля Роберта, — голос Неда гремел, перекрывая шум, — я Эдард Старк десница короля, объявляю сира Грегора Клигана лишенным всех земель и титулов, и приговариваю его к смерти!

Затем он велит им ехать на рассвете, чтобы не упустить время, и что престол больше не будет рассматривать прошения.

Когда зал опустел и просители ушли, у подножия трона остался только Варис. Он собирал свои пергаменты, двигаясь мягко, как кот.

— Вы смелее меня, милорд, — промурлыкал евнух, глядя на Старка, который спускался с Железного Трона.

— О чем вы, лорд Варис?

— Вы не послали сира Лораса. А ведь Тиреллы могли бы стать вашими друзьями против Ланнистеров. И вы не послали сира Илина Пейна... Уиллис посмотрел в угол, где стоял Королевский палач. Илин Пейн, немой, с запавшими глазами и вечной жаждой убийства на лице, выглядел разочарованным. Он гладил рукоять своего огромного меча.

— У него нет языка, но он говорит красноречивее многих, — подумал Уиллис себе под нос. Ему не нравился этот человек. В нем было что-то мертвое.

— Я не посылаю человека Ланнистеров, — устало ответил Нед. — убивать вассала Ланнистеров.

— Мудро, — кивнул Варис, но в его глазках Уиллис прочитал: «Глупо. Честно, но глупо».

Викинг Дождался пока лорд спуститься с последней ступени. Старк проводил взглядом спину евнуха и устало вздохнув обратился к Викингу. — Домой, Уиллис, — тихо сказал Нед. — Я устал.

***

Вечер опустился на Красный Замок, принеся с собой прохладу, но не покой. В Башне Десницы царила напряженная тишина.

Уиллис дежурил у дверей кабинета лорда, скрестив руки на груди. Его новый доспех тускло поблескивал в свете факелов.

Первым нарушил тишину Великий Мейстер Пицель. Старик шаркал по коридору, и его цепь, тяжелая и громоздкая, звенела при каждом шаге, напоминая кандалы раба, а не украшение мудреца. Уиллис поморщился: этот звон раздражал его слух.

Пицель вошел в кабинет, и дверь осталась приоткрытой. Викинг, не меняя позы, слушал.

— Лорд Эддард, — дребезжащим голосом начал старик. — Королева Серсея получила письмо от своего отца. Лорд Тайвин... он в ярости. Он разгневан тем, что вы послали людей, чтобы привлечь к ответственности сира Грегора. Он считает это личным оскорблением.

— Пусть считает, — голос Старка был тверд. Нед стоял у окна, глядя на город. — Меня это не беспокоит, Пицель. Лорд Берик Дондаррион скачет под знаменем короля. Это правосудие Роберта, а не мое.

— Но гнев льва... — попытался вставить мейстер.

— Если лорд Тайвин попытается вмешаться, — перебил его Нед, резко обернувшись, — ему придется отвечать перед королем. А вы знаете Роберта. Единственное, что он любит больше охоты и женьщин — это войну с непокорными лордами.

Пицель, поняв, что убедить Десницу не удалось, поклонился и пошаркал к выходу.

— Ваши... ссадины милорд, — обернувшись спросил старик. - требуют моего внимания?

Когда после отрицательного кивка северного лорда целитель покинул горницу, Уиллис проводил старика тяжелым взглядом. «Слуга Ланнистеров, — подумал викинг. — В его глазах слишком много ясности для дряхлого старца».

Лорд Старк, после боя у борделя, не стал звать лекаря и необходимости в визите мейстера не видел. Уиллис услышал звук как жидкость наполняет кубок. Уиллис видел через щель, как его господин меряет шагами комнату, словно волк в клетке.

Спустя час, когда луна поднялась выше, в коридоре запахло мятой и дорогими маслами. Появился Мизинец. Лорд Бейлиш ступал мягко, по-кошачьи, и его вечная ухмылка была приклеена к лицу.

— Милорд Десница, — промурлыкал он, проскальзывая мимо Уиллиса. Викинг лишь фыркнул, всем видом показывая свое пренебрежение к этому «хлыщу».

Новости, принесенные мастером над монетой, были тревожными. Варис, чьи «пташки» были повсюду, слышал, что в Кастерли-Рок стекаются наемники. Тайвин Ланнистер собирал армию.

— А что король? — спросил Нед.

— О, Роберт в своем репертуаре, — усмехнулся Мизинец. — Белого оленя нашли уже обглоданным волками. Так что теперь наш государь гоняется за огромным вепрем в глуши Королевского леса. Но большая часть свиты вернулась. Принц Джоффри здесь, и Сандор Клиган тоже.

Бейлиш сделал театральную паузу.

— Хотел бы я видеть морду Пса, когда он узнает, что Берик Дондаррион скачет за головой его брата. Он, наверное, жалеет, что не поехал с ними.

Уходя, Мизинец задержался у стола, где лежала огромная, обтянутая кожей книга

— «Родословные и истории Великих Домов Семи Королевств?» - задумчиво прочитал казначей. — Тяжелое чтиво, милорд, — бросил он дразняще. — Надеюсь, вы используете её как снотворное? От таких скучных списков любой уснет быстрее, чем от вина.

Когда шаги Мизинца стихли, Нед остался один. Он понимал, что кольцо сжимается. В этом городе змей ему не на кого было положиться, кроме своей семьи и горстки верных северян.

В тот вечер лорд Старк, приняв окончательное решение, вызвал детей в свою горницу. Разговор за дубовыми дверями тянулся долго, то затихая, то вспыхивая тревожными нотками.

Наконец дверь распахнулась. Первой выбежала Санса. Девочка была расстроена куда больше, чем ее младшая сестра. Она вылетела из кабинета отца вся в слезах, прижимая руки к груди. С опущенной головой она пронеслась мимо стражи, даже не заметив Уиллиса. Для юной леди, грезящей о принцах и песнях, отъезд на суровый Север был крушением всех надежд.

Следом, с насупленным, сухим лицом, вышла Арья. Она лишь коротко, по-воински кивнула викингу и зашагала прочь.

Бран остался сидеть на высоком стуле перед отцом. Его растерянный взгляд метался от темного проема двери к лицу Десницы.

— Отец... — робко начал мальчик. — Нам правда грозит опасность?

Эддард взглянул на сына с печальной нежностью.

— Наше дело правое, Бран. Но честь и долг велят мне служить королю здесь. Для вашего блага я отправлю вас домой. Но сам я, с поддержкой храбрых лордов и благородных рыцарей, разрешу все трудности королевства.

Бран нахмурился, вспоминая что-то важное.

— А Уиллис говорит, что благородство и честь большинство людей проявляют лишь тогда, когда им это ничего не стоит, — мальчик старался выговаривать слова четко. — И не стоит рассчитывать, что они поступят по чести только потому, что ты сам честный человек.

Старк замер. Он явно не ожидал услышать такую циничную мудрость от своего десятилетнего сына.

Уиллис, услыхав свое имя, прислушался внимательнее, стараясь не маячить в щели приоткрытой двери.

— Весьма... прагматичное мнение, — с усталой улыбкой ответил Старк. — А ты сам что думаешь о словах Уиллиса?

Повисла тишина. Бран крутил пуговицу на камзоле.

— Я... я думаю, он прав, — медленно произнес мальчик. — Если человек не известен всем как рыцарь чести, как... как сир Барристан, к примеру... То ждать, что он сдержит слово, глупо.

— Что ж, — Нед задумчиво потер переносицу. — Признаться, я раньше не думал в таком ключе.

Старк помолчал какое-то время, глядя на пламя свечи, а затем мягко выпроводил мальчика:

— Это был долгий день, Бран. Иди к себе и начинай собирать вещи. Завтра утром слуги заберут их на корабль.

Когда шаги мальчика стихли, дверь осталась приоткрытой. Уиллис, верный привычке контролировать периметр, подошел, чтобы ее затворить.

Его взгляд упал внутрь.

Лорд Эддард сидел, не замечая ничего вокруг. Он склонился над той самой толстой книгой, которую Мизинец назвал скучной. Эту громадину он позаимствовал у Пицеля.

В свете свечи профиль Старка казался высеченным из камня. Его палец замер на строчке, губы беззвучно шевелились.

Уиллис решил, что момент настал. После боя у борделя слова давались ему легче, но язык все еще был чужим и неудобным, как новый сапог.

— Волосы... черные, — пророкотал великан в проем.

Эддард вздрогнул и поднял взгляд. В дверях, слегка пригибаясь, чернел огромный силуэт его гвардейца.

— Что? — Старк нахмурился, моргая. — О чем ты, Уиллис?

Викинг вошел в солярий и плотно закрыл за собой дверь. Он подошел вплотную к столу Десницы и ткнул своим массивным пальцем в раскрытую страницу.

— Семя Оленя... черное, — медленно, рублено произнес он, подбирая слова. — Сильное. Всегда. А тут... золото.

Он постучал пальцем по именам детей Серсеи.

— Король силен. Гулял на стороне. Там дети — черные. А тут три раза — золото. Не от короля. Львица... другой светлый был.

Глаза Старка расширились. Он впился взглядом в текст. Задышал глубже, словно ему не хватало воздуха. По спине пробежал холодок осознания.

Он пораженно взглянул на Уиллиса снизу вверх.

— Как ты это понял?!

— Темная масть бьет светлую, — просто пояснил воин, вспоминая, как разводили скот на его родине. — Три раза подряд светлое... когда самец темный? Нет. Львицу крыл... блондин.

Рот Эддарда приоткрылся в немом шоке. Кусочки мозаики сложились.

— Боги... — прошептал он. — Значит, все трое... Бастарды.

Старк откинулся на спинку кресла, переваривая правду. Затем резко выпрямился.

— Молчи, Уиллис. Об этом — никому.

Викинг помолчал, скрестив руки на груди, и хмуро спросил:

— Я как рыба. Но что делать будешь, лорд? Людей наших мало. Зря отправил за Горой. Все там умрут.

— Я Десница Короля, — твердо, но с ноткой сомнения ответил Нед. — Мне подчиняются Золотые плащи. Две тысячи мечей.

— Плащи любят золото, — покачал головой Уиллис. — Не закон. Их командир... Слинт. Глаза голодные. Продаст. Кто больше даст — тому и служат.

— Но есть закон, — упрямо сказал Старк. — Ренли Баратеон — мастер над законом. Стража подчиняется ему.

— Ренли... он в зеркало смотрит. Не на стражу, — отрезал викинг. — Ему нет дела. А Слинт слушает монету.

Старк нахмурился, ища другой выход.

— Тогда Ренли сам. У него рыцари. Лорас Тирелл. Сотня мечей. Их хватит. Да и король скоро вернется.

— Если король умрет, а львица хочет смерти короля, то Ренли не поможет, — снова возразил Уиллис. — Ты же за Станниса пойдешь тогда. Он старший. Суровый. А Ренли... он сам хочет сесть. На трон. Брата не любит. Трон брату не отдаст.

Эддард Старк замолчал. Его надежный план рушился под простыми словами северянина. Он посмотрел на гвардейца с удивлением.

— Откуда ты все это знаешь, Уиллис? Ты... с чего такие выводы?

— Говорить трудно. Язык не хочет двигаться раньше, "Щас легче", — пожал плечами викинг. — Но уши... уши работают. Люди видят: большой человек. Думают — глупый. Думают — мебель. И говорят. А я слушаю.

Старк устало потер лицо ладонями.

— Оставь меня, Уиллис. Мне нужно подумать.

— Как скажешь, лорд.

Викинг развернулся и вышел, плотно закрыв за собой дверь, оставляя лорда Старка наедине с книгой и смертельной правдой.

***

На следующий вечер воздух в замке стал тяжелым и влажным, предвещая очередную грозу. Лорд Старк, отослав большую часть гвардии на посты, велел Уиллису следовать за ним. Они пришли в Богорощу.

Здесь, в сердце Красного Замка, было тихо. Но это была не та звенящая, чистая тишина Севера. Здесь пахло прелой листвой, южными цветами и стоялой водой. Огромное сердце-дерево с вырезанным ликом смотрело на них пустыми глазами, и Уиллису казалось, что этому южному чардреву душно в каменном мешке.

Нед Старк встал под деревом, опираясь на ствол, словно искал у старых богов поддержки. — Жди у входа, — приказал он. — Никого не впускай, кроме королевы. Уиллис кивнул и отступил в тень, сливаясь с густым кустарником.

Вскоре появилась она. Серсея Ланнистер шла одна, закутанная в темный плащ с капюшоном. Она пыталась скрыть лицо, но делала это с той небрежной гордостью, которая выдавала в ней королеву больше, чем любая корона. Когда она проходила мимо, капюшон слегка сполз, и викинг увидел на её скуле расцветающий синяк — след от королевской оплеухи. Но она не стыдилась его. Напротив, она несла его как знамя, как доказательство своей правоты и мученичества.

Она подошла к Старку. Разговор начался тихо, и любопытство взяло верх над приказом. Уиллис, двигаясь бесшумно, как охотящийся барс, скользнул глубже в заросли, подбираясь ближе. Его острый слух позволил уловить суть беседы.

Старк говорил о Джоне Аррене, о том, что старый Десница знал некую тайну. Королева лишь насмехалась, спрашивая, зачем он притащил её сюда — загадывать загадки?

— Если бы вы верили в загадки, вы бы не пришли, — тяжело уронил Нед. Он спросил про синяк. — Я ношу его как почетный знак, — фыркнула она. — Раньше он меня не бил. Джейме убил бы его, если бы узнал.

И тут Старк произнес то, от чего у Уиллиса глаза на лоб полезли.

— Ваш брат... или ваш любовник?

Викинг замер за кустом. В его голове, привыкшей к простым истинам сурового мира, шестеренки заскрипели. Серсея даже не стала отрицать. Ее голос зазвучал с какой-то извращенной страстью. Она говорила о Джейме не как о брате, а как о половине своей души.

— Мы были вместе еще в утробе, — произнесла она. — Когда он во мне, я чувствую себя цельной.

Уиллиса передернуло. «Слава богам, её дети не от короля, а от её же братца-близнеца», — пронеслось в его голове. Он осторожно выглянул сквозь листву. Королева была, безусловно, красива — хищной, породистой красотой. Но она была копией Джейме, только с грудью. «Это ж считай... трахать самого себя, только в женском обличье, — подумал викинг, и к горлу подступила тошнота. — Брр. Южане совсем рехнулись от своей роскоши и безделья.».

Дальше пошла какая-то безумная арифметика. Старк говорил про волосы. Про то, что семя Баратеонов всегда давало черноволосых детей — крепких, шумных. А дети Серсеи — златовласые, тонкокостные. Ланнистеры. Все трое. — А как же король? — спрашивал Нед. — Неужели за столько лет... Королева рассмеялась, и смех этот был страшным. Она рассказала, как избавлялась от ребенка Роберта, как "доставляет ему удовольствие другими способами", когда он пьян, лишь бы не пускать его в свою постель. И про шепот "Лианна" в их брачную ночь.

Уиллис слушал. Это государственная измена, за которую рубят головы и сажают на пики. И эту тайну теперь знает он, простой (ну, почти) гвардеец.

— Роберт вернется с охоты, — голос Старка стал жестким, но в нем звучала жалость. — Он убьет вас. Убьет Джейме. И детей. Я не хочу слышать их крики. Лорд Старк, этот честный глупец, давал ей шанс. — Бегите, — сказал он. — Берите детей и уезжайте. За Узкое море, в Вольные города. Бегите на край земли. Хотя, зная Роберта, даже там вам, возможно, не спастись от его гнева. Но я дам вам фору.

Королева молчала. Потом она спросила, любит ли он своих детей. И, получив ответ, холодно улыбнулась. — А я люблю своих не меньше.

Она шагнула к нему, и на миг Уиллису показалось, что она ударит Старка или, наоборот, поцелует. Но она лишь посмотрела ему в глаза с презрением игрока, видящего перед собой дилетанта.

— Ты благороден, Старк, — тихо произнесла она, и голос её звенел как натянутая тетива. — Но ты совершил ошибку, не сев на трон, когда мог.

— Я совершил много ошибок, — ответил Нед. — Но это не одна из них.

Серсея выпрямилась, накидывая капюшон обратно. — В игре престолов, лорд Старк, — отчеканила она фразу, которая эхом ударилась о древние камни, — ты либо побеждаешь, либо умираешь. Иного не бывает.

С этими словами она развернулась и растворилась в сумерках, оставив Десницу одного под кроваво-красной листвой. Уиллис, глядя ей вслед, подумал, что только что услышал самую честную вещь за все время пребывания в этой проклятой столице. «Побеждаешь или умираешь». Это был закон войны, закон жизни, закон игры перстолов. Жаль только, что его лорд, похоже, верил в существование середины.

Дождавшись лорда, они вернулись в Башню Десницы, но покой был недолгим.

На утро прибежал королевский стюард, запыхавшийся и бледный. Король требовал Неда немедленно.

Они поспешили в Твердыню Мейгора. Внутри крепости все гудело, как растревоженный улей. Королевская Гвардия охраняла мост, ступени, каждый поворот. У дверей королевской спальни стоял сир Барристан Селми. Уиллису хватило одного взгляда на лицо старого рыцаря — застывшее, серое, как пепел, — чтобы понять: дело дрянь.

Когда Старк вошел внутрь, из приоткрытой двери пахнуло так, что викинг раздул ноздри. Пахло дымом, скисшим вином, запекшейся кровью и дерьмом. Тяжелый, сладковатый запах пробитого брюха.

«Кишки, — мрачно отметил про себя Уиллис. —Видимо кабан вспорол. Долго умирать будет. Мучительно».

Уиллис остался ждать за дверью, сжимая древко алебарды, которую взял для вида.

Пару минут спустя дверь распахнулась, и из покоев вышли все, кроме Старка. Видимо, умирающий прогнал свиту, чтобы посекретничать с другом.

Люди в коридоре стояли напряженные, украдкой переглядываясь, словно волки перед дележкой туши.

Королева Серсея нервно хмурила брови, теребя кольца на пальцах. В её глазах не было горя, только нетерпение и злость на то, что её выставили.

Младший брат короля, Ренли, выглядел так, будто его сейчас вырвет. Он уперся рукой о стену и, опустив голову, о чем-то напряженно размышлял. Возможно, жалел, что оставил брата на той охоте, а возможно, уже прикидывал, как спасать свою шкуру.

Там еще были Монетный лорд и Паук-шептун. Эти двое стояли спокойно, сложив руки в рукава, будто при них каждый день мрут короли. Ни слезинки, ни страха. Только холодный расчет.

Старик с цепью, Пицель, тряс головой и изображал крайнюю немощь, уставившись в пол. Но Уиллис заметил, как его маленькие глазки бегают, цепко наблюдая за остальными. Старый ворон ждал момента, чтобы каркнуть.

«Вино и кабан, — думал викинг, глядя на этот змеиный клубок. — Хороший убийца. Немой. Не предаст. Ланнистеры своего добились».

Еще чуть погодя дверь открылась, и всех позвали назад.

К дверям подошел и принц-златовласка, Джоффри. Он выглядел напуганным и брезгливым. Серсея, положив руки ему на плечи, упорно подталкивала сына к постели умирающего отца, словно куклу на сцену.

Уиллис шагнул в сторону, пропуская процессию к смертному ложу, и запах гниения стал невыносимым.

Когда лорд Старк наконец вышел из королевских покоев, он выглядел постаревшим на десять лет. В руке он сжимал свернутый пергамент — последнюю волю короля, — словно это был самый тяжелый щит в мире.

Запах из комнаты вырвался следом за ним, ударив Уиллису в нос. Это был тошнотворный букет: скисшее вино, запекшаяся кровь, дым и сладковатый дух гниения, исходящий от распоротого брюха. Король гнил заживо, ни маковое молоко, ни цветы в вазах не могли скрыть этот смрад.

У дверей все еще стоял сир Барристан Селми. Старый рыцарь выглядел раздавленным. — Я подвел его, — прошептал он, глядя в пол.

— Никто не может защитить человека от самого себя, сир, — устало ответил Нед. — Даже король винит вино, а не вас.

— Он был пьян, — с горечью признал рыцарь. — Шатался в седле.

— А кто подавал ему кубок? — вкрадчивый голос раздался словно из ниоткуда. Уиллис чуть не дернулся. Варис, Мастер над шептунами, возник рядом с ними бесшумно, в своих мягких тапочках, пахнущий пудрой.

— Лансель Ланнистер, — ответил Барристан. — Старший оруженосец короля. Варис лишь покачал головой, и в его глазах Уиллис прочитал всё, что нужно было знать: пацан напоил короля по приказу, и теперь Ланнистеры празднуют победу. Птички улетели, кабан сделал свое дело.

Когда Десница двинулся прочь по мосту Твердыни Мейгора, Уиллис вместе с Томардом и Кейном пристроился за его спиной. Они успели пройти всего с полсотни шагов, когда их нагнал младший брат короля. Ренли Баратеон, обычно яркий и смешливый, сейчас был серьезен и бледен.

— Лорд Эддард, — окликнул он, хватая Старка за локоть. — Мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Нед кивнул и жестом отослал охрану чуть дальше. Они отошли в боковой коридор, скрытый тенью гобеленов. Викинг остался за поворотом, заняв позицию так, чтобы контролировать оба направления. Он сделал вид, что изучает кладку стены, но его уши, привыкшие к шуму битвы и шепоту засады, были настроены на разговор господ. Ему было прекрасно слышно каждое слово.

Ренли говорил быстро, горячо: — У меня есть тридцать мечей, верных мне лично, и еще друзья при дворе. Мы можем действовать этой же ночью. Пока замок спит, пока Серсея думает, что победила. Мы захватим детей короля и возьмем Красный Замок под контроль. У нас будет Джоффри — у нас будет власть. Тайвин не посмеет двинуться, пока его внуки у нас.

Уиллис, слушая это, едва заметно кивнул. «Дело говорит, — подумал он. — Жестко, но верно. Ударь первым, пока враг вытирает кровь с меча». Викинг мгновенно просчитал расклад в голове. Тридцать мечей Ренли плюс гвардия Старка. При должной удаче и внезапности план мог сработать идеально. Самая большая проблема — Королевская Гвардия. Белые плащи будут защищать принца. «Старик Селми опасен, — прикидывал Уиллис. — И Пёс, если он при принце. Но Пёс один, а нас много. Полдюжины крепких ребят с копьями свяжут его боем, а я зайду с фланга и снесу ему голову. С остальными "рыцарями" вроде Меррина Транта справятся и обычные солдаты. Потери будут, но мы выиграем».

Это был шанс. Реальный шанс выжить и победить.

Но ответ Старка прозвучал как приговор. — Нет, — твердо сказал Нед. — Я не стану проливать кровь в замке, пока Роберт еще жив. И я не стану вытаскивать детей из постелей, как преступник.

— Серсея не будет столь щепетильна! — почти прошипел Ренли, теряя терпение. — Каждый миг, что вы медлите, дает ей время. Ланнистеры — это не те люди, с которыми можно играть в благородство!

— Мы будем молиться за выздоровление Роберта, — отрезал Старк. — Иногда боги милосердны.

— А Ланнистеры — нет, — бросил Ренли и, развернувшись, быстрым шагом ушел прочь, понимая, что разговор окончен.

Уиллис, стоя в тени, сжал древко алебарды так, что побелели костяшки пальцев. Этот лорд со своим непоколебимым, каменным понятием о чести уже начинал не просто удивлять, а раздражать. «Честь — это роскошь, — думал викинг, глядя на удаляющуюся спину Ренли. — Быть благородным и следовать правилам хорошо, когда ты стоишь на горе с армией за спиной. А когда ты в яме со змеями, честь — это просто красивый способ сдохнуть».

Старк держался за свою праведность, как утопающий за камень, не понимая, что этот камень его и утянет на дно. Ладно бы он сам хотел умереть красивой смертью героя из саг. Но ведь его гордыня и слепота потащат за собой в могилу и его детей, и всех людей, что служат ему верой и правдой. И самого Уиллиса.

В этот момент, глядя на ссутулившуюся спину своего господина, Уиллис принял решение. Он будет смотреть в оба. Он будет служить, пока это возможно. Но он не станет слепым псом, бегущим в пропасть за хозяином. «Надо быть готовым, — решил он. — Если из-за глупости северного лорда все рухнет и начнется резня, я спасу тех, кого смогу. Девчонок, Брана... Но подыхать в ловушке только потому, что Старк отказался нанести удар первым, я не собираюсь».

Он отлип от стены и молча последовал за Десницей, но теперь его рука лежала на рукояти топора чуть свободнее, готовая выхватить оружие не только против врагов, но и ради собственного спасения.

***

Вернувшись в Башню Десницы, лорд Старк первым делом отослал Кейна за Мизинцем. Времени было в обрез. Затем он вызвал Томарда — толстого, добродушного стюарда. Десница вручил ему запечатанное письмо и дал строгие указания:

— С вечерним отливом, отбыть на любом попутном корабле на Драконии Камень, — тихо велел Нед, глядя в глаза слуге. — Передашь это письмо лорду Станнису. Только в его руки.

Когда Томард, поклонившись, вышел, Уиллис, стоявший у двери, нахмурился. «Найивно, — подумал он. — Лучше бы сейчас же отослал детей хотябы с шестью гвардейцами (ну и он сам бы не отказался убраться из столицы) на том корабле в порту.

Едва дверь за стюардом закрылась, на пороге возник Петир Бейлиш. Мастер над монетой выглядел свежим, словно и не было бессонной ночи и умирающего короля. Он проскользнул в комнату и, не дожидаясь приглашения, по-хозяйски уселся в кресло перед столом Десницы.

— Поздравляю с назначением, лорд-протектор, — с ленивой ухмылкой произнес он. — Регент при юном короле... Высокая честь.

— Варис, — скривился Старк, даже не спрашивая, откуда Бейлиш узнал.

— Он самый.

Нед не стал ходить вокруг да около. Он подался вперед и жестко, рубя слова, выложил Мизинцу всё: он знает тайну, за которую умер Джон Аррен. Дети Серсеи — бастарды, рожденные в грехе инцеста. Джоффри не имеет прав на престол. Трон по закону и крови должен перейти к Станнису Баратеону.

Бейлиш даже бровью не повел. Он знал это давно. Недолго думая, казначей предложил другой путь. Он начал излагать план, столь же блестящий, сколь и бесчестный, но тут его взгляд уперся в огромную фигуру гвардейца, перекрывающего выход. Мизинец замолк, выразительно глядя на Старка, намекая, что такие разговоры — о предательстве и переворотах — не для чужих ушей.

— Хо... — Нед перехватил взгляд казначея. — Уиллис служит нашему дому с самого рождения. Я полностью ему доверяю.

Уиллис сохранил каменное лицо истукана, хотя внутри хмыкнул. «С рождения, значит. Ну, пусть будет так».

— Воля ваша, — безразлично пожал плечами Бейлиш и продолжил.

Он предложил забыть о Станнисе. — Станнис вам не друг, Старк. Он человек жесткий, как старое железо. Он принесет войну. Вместо этого помиритесь с Ланнистерами. Жените Сансу на Джоффри. Станьте регентом, держите власть в своих руках. А если Джоффри начнет брыкаться... что ж, через пару лет мы откроем правду о его происхождении и посадим на трон Ренли.

Лицо Северного лорда закаменело. И казначей, и викинг ясно видели на нем выражение глубочайшего презрения. Для Неда Старка это было не просто предложением — это было грязью.

— Это измена, — отрезал Нед.

— Только если мы проиграем, — парировал Мизинец.

— У вас нет армии, чтобы удержать власть и передать ее Станнису. Серсея не отдаст трон без боя.

— У меня есть слово Ренли, — возразил Старк. — Он обещал мне тридцать мечей. И еще есть Золотые плащи. Две тысячи копий городской стражи. Они обязаны подчиняться Деснице и Регенту по закону.

Уиллис, слушая это, едва сдержался, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Какая наивность! «Ренли обещал мечи для захвата детей сегодня ночью! — мысленно кричал он. — А не для того, чтобы ты отдал корону его нелюбимому брату Станнису! Ренли уже, небось, седлает коней, чтобы сбежать». А уж надежда на то, что продажные Золотые плащи пойдут за «законом», а не за золотом, была и вовсе смехотворна.

— Золотые плащи... — протянул Мизинец, словно пробуя слово на вкус. — Они пойдут за тем, кто им платит. Командующий Янос Слинт — человек практичный.

— Тогда мы заплатим, — решительно сказал Нед. — Сколько?

— Шесть тысяч золотых драконов, — тут же назвал цену Бейлиш. — Единовременно. Для офицеров и лично Слинта. Казна пуста, Роберт к сожалению не содействовал наполнению казны, но у меня есть резервы... или у вас?

Старк нахмурился. Он не мог сейчас идти в сокровищницу — это вызвало бы подозрения. И тут его взгляд упал на массивный сундук в углу глухой комнаты, где Уиллис хранил свой выигрыш.

— Уиллис, — твердо сказал лорд. — Твои деньги здесь?

— Здесь, милорд, — глухо отозвался викинг, уже понимая, к чему идет дело.

— Открой. Нам нужно золото. Я верну тебе всё, до последнего медяка, как только мы наведем порядок. Слово Старка.

Уиллис сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. Это была его кровь, его риск, его билет в безбедную жизнь. И теперь он должен был отдать это продажному ублюдку Слинту ради плана, который трещал по швам. Но приказ есть приказ. Он подошел к тайнику, с грохотом откинул крышку и начал выкладывать тяжелые мешки на стол перед довольным Мизинцем.

Уиллис с мрачным, холодным неудовольствием смотрел, как исчезает его богатство. Шесть тысяч золотых — большая часть того, что он оставил в башне. «Если Слинт нас кинет, — подумал викинг, глядя в спину уходящему с деньгами Мизинцу, — я вырежу его сердце и заставлю сожрать. А потом приду за тобой, коротышка».

Когда Уиллиса наконец отпустили, он вышел из кабинета Десницы с тяжелым сердцем и пустой мошной. Шесть тысяч золотых драконов — цена предательства или спасения, пока неясно. Но его звериное чутье, обостренное потерей золота, вопило: «Готовься к худшему».

Он направился прямиком в свои покои и, не теряя времени, занялся снаряжением.

С мрачной решительностью он покинул башню. В одной руке он сжимал свою верную секиру, древко которой привычно легло в ладонь, а через плечо был перекинут тяжелый моток прочной пеньковой веревки с "кошкой" на конце.

У выхода его попытались остановить.

— Стоять! — преградил путь один из стражников Старка, молодой парень, явно нервничающий. — Приказ лорда Эддарда. Никому не покидать Башню. Мы в осаде, Уиллис.

— Пошел на хрен, — пророкотал викинг, даже не сбавляя шага.

— Не дури, стой! — второй стражник, постарше, совершил ошибку — он попытался схватить великана за локоть.

Реакция была мгновенной. Уиллис не стал тратить слова. Короткий, без замаха, тычок кулаком в лицо. Раздался хруст ломаемого носа, и стражник, булькая кровью, мешком осели на пол. Первого викинг просто оттолкнул плечом, как назойливую муху, и вышел в ночь.

Уже два часа он бродил по лабиринту Красного Замка.

Эта крепость ему не нравилась. Она была красивой, но коварной. Слишком высокие стены, слишком глубокие рвы. Крепости имеют поганую привычку захлопывать ворота и опускать решетки именно тогда, когда тебе нужно бежать. Уиллис искал «черный ход». Ему нужна была брешь.

Вскоре затылком он почувствовал взгляд.

Слежка.

За ним увязался тощий подросток в замызганной тунике, явно с замковой кухни. Парень был дилетантом: он то прятался за колоннами, то делал вид, что разглядывает гобелены, но постоянно держал дистанцию в полсотни шагов. Его выдавал шум шагов и неумение сливаться с тенью.

Но был и другой хвост.

Чумазая девочка лет семи, маленькая и незаметная, как серая мышь. Если бы Уиллис не искал подвоха, он бы ее пропустил. Она двигалась плавно, перетекая от укрытия к укрытию, замирая, когда он поворачивал голову. Профессионал в теле ребенка.

«Пташки, — понял викинг. — Варис не дремлет».

Он решил избавиться от хвоста и найти место для спуска одним ударом. И удача улыбнулась ему.

За очередным поворотом внешней стены, там, где кладка примыкала к старой смотровой башне, нашелся идеальный «слепой угол». Это был укромный закуток, скрытый от глаз густым, колючим кустарником, растущим прямо из трещин в скале. Патрули проходили мимо, не заглядывая в эту тень.

Уиллис зашел за угол и растворился в темноте, прижавшись спиной к холодному камню. Он стал частью стены.

Через несколько секунд послышались торопливые, шаркающие шаги.

Паренек с кухни, боясь потерять цель, юркнул следом за угол.

Он даже не успел испугаться.

Массивная ладонь вылетела из тени, схватила его за лицо, заглушая вскрик. Вторая рука легла на затылок. Резкое, сухое движение — КРАК.

Шея хрустнула, как сухая ветка. Тело обмякло мгновенно. Уиллис аккуратно, без звука, опустил парня на землю.

Теперь вторая.

Чумазая девочка была умнее. Она выждала секунд двадцать. Затем, крадучись на цыпочках, подкралась к углу и осторожно, одним глазом, выглянула.

За ветками кустарника она разглядела лежащего на земле паренька. Его голова была вывернута под неестественным, жутким углом, глядя мертвыми глазами на собственную спину. На лице застыло выражение глупого удивления.

Рой ледяных мурашек прокатился по телу маленькой шпионки. Она поняла всё и попыталась отпрянуть.

Но было поздно.

Она почувствовала движение воздуха еще до того, как на краю ее зрения мелькнула тень. Огромная рука метнулась, как змея.

Пальцы, толщиной с сардельки, сомкнулись на ее тонком предплечье и рывком втащили за кусты.

Начавшийся было визг задохнулся в горле, когда вторая ладонь викинга сомкнулась на ее шее, перекрывая воздух.

Уиллис поднял ее над землей, глядя в расширенные от ужаса глаза. Девочка судорожно царапала его стальные наручи, пытаясь разжать хватку, но тщетно.

Она потеряла сознание через несколько мгновений.

Викинг не спешил. Он грубо сжал челюсть ребенка, приоткрыл рот и заглянул внутрь при свете луны.

Так и есть. Языка не было. Лишь уродливый обрубок.

— Пташка Вариса, — кивнул своим мыслям здоровяк. — Не ребенок, а уши и глаза.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что рядом никого нет — стена была пуста, — он с сожалением, но без колебаний поморщился.

Это было грязно, но необходимо. Оставлять свидетелей он не мог.

Викинг подошел к краю внутренней стены, выходящей на хозяйственный двор, и просто разжал пальцы. Тельце девочки кулем полетело вниз. Глухой удар о землю прозвучал где-то далеко внизу, в темноте за кладовыми кухонных построек. Там, среди мусора и теней, ее найдут не скоро. А когда найдут — решат, что сорвалась, лазая где не следует.

Пока красная лужа медленно растекалась под невидимым отсюда телом, Уиллис занялся делом.

Он быстро и профессионально, морским узлом, привязал веревку к основанию каменного зубца, скрытого кустами. Сбросил конец вниз. Веревка, окрашенная в серый цвет, сливалась со стеной. Ее длины хватало почти до земли — оставалось метра три, не больше. Для него это ерунда: спуститься, повиснуть на руках и мягко спрыгнуть, перекатившись.

Он замаскировал узел ветками так, что увидеть его можно было, только подойдя вплотную и перегнувшись через парапет.

Оставался кухонный мальчишка.

Уиллис взвалил легкое тело на плечо и прошел две дюжины шагов вдоль стены — туда, где крепость нависала прямо над морем, а внизу, в сотне метров, ревели волны, разбиваясь о Черноводный залив.

Размах. Бросок.

Тело описало дугу и исчезло в бездне. Всплеска он даже не услышал из-за шума прибоя. Море умеет хранить тайны лучше, чем земля.

Убедившись, что горизонт чист, а руки свободны, викинг отряхнул ладони и неспешным шагом направился обратно, в сторону Башни Десницы. Путь отхода был готов. Теперь, что бы ни случилось, он не окажется крысой в бочке.

Примечание автора: И вот ловушка расставлена.

Я знаю, что концовка этой главы была жестокой. Мне очень интересно узнать ваше мнение в отзывах: оправдано ли убийство «маленьких пташек» Уиллисом? Для него они — вражеские шпионы. Для нас — дети. Он чудовище, или это именно та безжалостность, которой Старкам не хватает, чтобы выжить в столице?

И ещё, бедный Уилис отдаёт своё с трудом заработанное золото Мизинцу… как вы думаете, он когда-нибудь снова увидит эти драконы?

Следующая глава: Сталь обнажёна, и начинается бойня.

Если вам понравилась эта глава, пожалуйста, добавьте её в избранное и оставьте отзыв! Ваши отзывы это то что побуждает быстрее выпускать проды!

Глава 16.1 - Санса

Комната Сансы тонула в полумраке, разгоняемом лишь тусклым светом догорающей свечи. Но даже этот слабый огонек не мог разогнать сгустившуюся атмосферу трагедии. Повсюду стояли сундуки. Они громоздились у стен, словно деревянные гробы, в которых заживо хоронили её мечты, её счастье и её будущее. Служанки уже уложили почти все её платья — шелка, бархат, тончайшее кружево, — всё, что она должна была носить здесь, в столице, чтобы радовать взор своего возлюбленного принца.

Санса сидела на краю постели, комкая в руках мокрый от слез платок. — Это несправедливо, — прошептала она в пустоту. — Это жестоко. Отец не понимал. Никто не понимал. Как он мог так поступить с ней? Отправить её назад, в холодный, серый Винтерфелл, где нет ни балов, ни турниров, ни галантных рыцарей, ни Джоффри. Он отрывал её от сердца, от её единственной настоящей любви, и называл это «безопасностью». Разве может быть безопасно там, где сердце разбито?

Ей в голову пришла внезапная мысль "Нужно сходить в септу и помолиться, Боги вразумят отца". Она поднялась с кровати и стала одеваться в скромное платье. Вспомнились слова септы "Боги благоволят скромности детя".

Накинув на плечи темный шерстяной плащ с капюшоном, чтобы скрыть свои рыжие волосы, и свое серое хлопковое платье, она выскользнула из комнаты. Ступени винтовой лестницы Башни Десницы казались бесконечными и холодными. Санса спускалась, стараясь не оступиться. Ей казалось, что она — героиня одной из песен, Флориан или Джонквиль, пробирающаяся сквозь опасности ради своей любви. Это придавало ей смелости.

Она услышала что у входа в башню дежурили два стражника и тихо переговаривались о чем то. Она прижалась к стене. Её наверника не выпустят в этот час из башни, даже в септу. Будить септу в такой час было бесполезно, та скажет ей помолиться у себя в покоях. Она расстроенная уже собиралась возвращаться к себе.

Вдруг со входа в башню донесся шум. Мимо лестницы наверх прошел гвардеец великан отца бывший Ходор. Он нес моток веревки на плече и был в полном облачении и при оружии. Стражники попытались остановить его со словами.

— Стоять! — раздался голос молодого стражника. — Приказ лорда Эддарда. Никому не покидать Башню. Мы в осаде, Уиллис.

— Пошел на хрен, — пророкотал великан, судя по звуку даже не сбавляя шага.

— Не дури, стой! — прозвучал голос второго стражника постарше.

Глухой удар, сдавленный вскрик, какая-то возня и грубая брань. Санса замерла, прижав платок к губам. Сердце забилось пойманной птичкой. Она выждала минуту, другую. Тишина вернулась, но она была какой-то неправильной, напряженной.

Движимая любопытством и внезапно вспыхнувшей надеждой, она на цыпочках подошла к основанию лестницы. площадка перед входом в башню была пуста. Она выглянула дальше. Дальше перед башней, тоже никого не было. Обычно там всегда стояли гвардейцы отца — хмурые северяне, которые не выпускали её без сопровождения, словно она была преступницей, а не леди. Но сейчас пост был пуст. На каменном полу виднелись капли свежей крови, а вглубине башни, со стороны казарм, слышались стоны и ругань. Кажется, тот огромный дикарь, Уиллис, что-то натворил. Опять эти грубые мужские разборки.

Но для Сансы это был знак. Сама Дева расчистила ей путь.

Выйдя во двор, она вдохнула влажный, пахнущий надвигающимся дождем воздух. Красный Замок ночью был пугающим и величественным одновременно. Громады башен чернели на фоне ночного неба, факелы на стенах горели тревожными оранжевыми глазами. Тени плясали по брусчатке, и каждый шорох заставлял её вздрагивать. Но она упрямо шла вперед. Ей нужно было в Королевскую Септу. Только Боги могли вразумить отца. Только Матерь могла смягчить его сердце.

Септа находилась в дальнем конце двора, возвышаясь над двором своим семигранным куполом. Внутри было тихо и торжественно. Воздух здесь был густым от аромата мирры и ладана, запаха, который всегда успокаивал Сансу. Разноцветные лучи лунного света пробивались сквозь высокие витражи, раскрашивая мраморный пол в цвета радуги. Семь алтарей. Семь ликов единого божества.

Санса прошла мимо сурового Отца и пугающего Неведомого. Она опустилась на колени перед алтарем Девы. Статуя из гладкого, полированного камня была прекрасна. Она изображала юную деву в простом платье: взор кротко опущен, а руки скрещены под небольшой грудью, словно она зябнет, пытаясь укрыться от мира. Дрожащими руками Санса зажгла свечу. Огонек затрепетал, отражаясь в хрустальных глазах богини.

— Прекрасная Дева, — зашептала она, и слезы снова покатились по щекам. — Пожалуйста, защити мою любовь. Не дай отцу разлучить нас. Джоффри... он такой добрый, такой благородный. Он будет великим королем, а я... я буду его королевой. Мы созданы друг для друга, как в песнях. Сделай так, чтобы мы остались.

Затем она перешла к алтарю Матери. Статуя Матери источала покой. Она изображала зрелую женщину в ниспадающих складках древнего одеяния, с покрытой головой. Левой рукой она прижимала к животу простую деревянную ложку — вечный символ сытости, а правую протягивала вперед, будто желая обнять и утешить каждого пришедшего. На её лице играла мягкая, всепрощающая улыбка, с какой смотрят на любимое, пусть и неразумное дитя.

— Матерь милосердная, — молилась она. — Вразуми моего отца. Он добрый человек, но он не понимает. Он не осозновая хочет погубить мою жизнь из-за своей глупой гордости и неприязни к Ланнистерам. Смягчи его гнев. И защити короля Роберта, пусть он поправится, и тогда отец не будет бояться, и мы все будем счастливы...

Она молилась долго, горячо, вкладывая в слова всю свою детскую душу, всю свою веру в то, что мир справедлив и красив, а зло — это лишь временное недоразумение. Когда она поднялась с колен, ей стало легче. Она верила, что её услышали.

На обратном пути, проходя мимо королевских конюшен, Санса заметила странное движение. Обычно в этот час здесь тихо, лишь лошади фыркают в стойлах. Но сейчас там царила суета. Люди в темных плащах, стараясь не шуметь, седлали коней. Блестела сталь, слышалось позвякивание удил и доспехов.

В свете факела она узнала знакомую фигуру. Лорд Ренли Баратеон. Он был великолепен даже в дорожном плаще. Высокий, статный, с густыми черными волосами, падающими на плечи — вылитый молодой Роберт из рассказов отца. Он нервно отдавал приказы, то и дело оглядываясь.

Санса, в своей наивной простоте, решила, что это сама судьба свела их. Лорд Ренли был добр к ней, он всегда улыбался ей при дворе. Он наверняка поймет её горе. Она откинула капюшон и вышла из тени. — Лорд Ренли! — окликнула она его звонким, полным надежды голосом.

Ренли вздрогнул, словно его ткнули в бок, и резко обернулся. Его рука дернулась к мечу, но, увидев девочку, он замер. — Леди Санса? — его голос был напряженным, глаза бегали по сторонам. — Что вы здесь делаете? Ночью? Одна?

Санса подошла ближе, заламывая руки. — Ох, милорд, я была в септе, молилась за вашего брата и за нас всех. Вы тоже покидаете замок? Как и мы? Она всхлипнула, чувствуя, как к горлу подступает новый ком обиды. — Отец... он так жесток! Он хочет увезти нас завтра же. Обратно на Север, в эту глушь! Он не понимает, что рушит мою жизнь! Я не хочу уезжать, я хочу остаться с Джоффри! Вы ведь понимаете меня, милорд? Вы ведь не уезжаете насовсем?

Ренли смотрел на неё с какой-то дикой смесью недоумения и раздражения. Он явно торопился, его люди уже сидели в седлах, готовые сорваться в галоп.

— Леди Старк, — быстро, сбивчиво заговорил он, — идите в свои покои. Сейчас же. Заприте дверь и...

— Но вы не понимаете! — перебила его Санса, увлеченная своим горем. Ей казалось, что если она расскажет благородному лорду, как несправедливо с ней поступают, он сможет помочь. — Я прокралась сюда тайком, потому что стража моего отце не выпускала меня, но когда они отошли я тихо прокралась в септу. Я молилас Деве и Матери чтобы они вразумили отца ..

В этот момент взгляд Ренли сместился. Он с удивлением и каким-то непониманием посмотрел куда-то за спину девушки. — Лорас? — только и успел спросить он.

Санса даже не успела обернуться. Она почувствовала не удар, а вспышку ослепительно яркого света внутри головы. Мир мгновенно перевернулся. Боль взорвалась в затылке, ноги стали ватными, и земля стремительно бросилась ей в лицо. Темнота поглотила её раньше, чем она коснулась брусчатки.

Лорас Тирелл, Рыцарь Цветов, стоял над обмякшим телом девочки, убирая в ножны кинжал, тяжелым навершием которого он нанес удар.

— Ты с ума сошел? — прошипел Ренли, глядя на лежащую Сансу. — Зачем?!

Лорас был спокоен и холоден, как зимний цветок.

— Она говорила все громче и вскоре орала бы на весь двор, — ровно ответил он. — Еще минута — и сюда сбежалась бы вся стража Ланнистеров. Нам нельзя поднимать шум.

Он наклонился и легко, как пушинку, подхватил девочку на руки.

— К тому же, Ренли, подумай. Старк отказался нам помочь. Но теперь у нас есть его дочь.

— Заложница? — нахмурился Баратеон.

— Гостья, — поправил его Лорас с тонкой усмешкой. — Ценная гостья. Если Старк заключит мир с Ланнистерами или, наоборот, начнет войну, эта девочка может стать весомым аргументом. Да и Серсее она не достанется. Она погостит в Хайгардене. Моя бабушка и сестра позаботятся о ней.

Ренли на секунду задумался, глядя на бледное лицо Сансы, а затем решительно кивнул.

— Думаю ты прав. Все по седлам. Уходим без шума. — Ренли оглядел своих людей и убедился что все поняли о важности незаметности.

Лорас перекинул бесчувственное тело через холку своего жеребца, вскочил в седло сам, удерживая её перед собой. Спустя минуту отряд из двадцати всадников, цокая копытами, вылетел из боковых ворот Красного Замка. В городе к ним присоеденились еще пятьдесят всадников и рыцарей по проще. Они растворились в ночи, увозя с собой не только надежды Ренли на корону, но и старшую дочь Эддарда Старка, чьи молитвы "остаться на юге" были услышаны богами весьма необычным образом.

Глава 17 - Побоище

Вернувшись в Башню Десницы, когда небо над Королевской Гаванью едва начало сереть, разбавляя ночную черноту грязным рассветом, Уиллис застал там суматоху. Но это была не хаотичная беготня слуг, а деловитая, мрачная активность, от которой веяло холодным, металлическим дыханием грядущей битвы.

Гвардейцы северного лорда, обычно спокойные и уверенные, сейчас были хмуры и молчаливы. В казармах стоял густой запах оружейного масла, старой кожи и мужского пота. Люди спешно снаряжались, понимая, что этот день может закончится насилием. Надевалось всё, что могло спасти жизнь или отсрочить смерть: плотные стеганые поддоспешники, тяжелые кольчуги, звенящие при каждом шаге, и укрепленные пластинами бригантины. Те немногие, у кого были стальные наплечники и поножи, крепили их с особой тщательностью, затягивая ремни до хруста.

В углу слышался ритмичный, скрежещущий звук — люди водили оселком по лезвиям своих мечей, доводя их до бритвенной остроты, и проверяли надежность ремней на щитах. Они не были дураками. Эти суровые воины, служившие Старкам поколениями, чувствовали угрозу так же остро, как и сам викинг. В полголоса, сквозь зубы, велись обсуждения их незавидного положения. Они прекрасно понимали расклад: их горстка против гарнизона Красного Замка. Они знали, что Золотые плащи ненадежны и известны своей жадностью, а Ланнистеры рвутся к власти, словно голодные львы, и ни перед чем не остановятся. Но, несмотря на мрачные прогнозы, они продолжали верить в своего Лорда. Верили, что Эддард Старк своим непоколебимым авторитетом и репутацией выведет их из этой ловушки живыми.

И тут грянул гром. В трапезную, где Нед Старк, мрачный и невыспавшийся, пытался проглотить завтрак, буквально влетела Септа Мордейн. Обычно чопорная, словно проглотившая аршин, сейчас она выглядела почти лишенной разума: чепец сбился набок, открывая седые пряди, лицо пошло красными пятнами от бега и ужаса.

— Милорд! — кричала она, задыхаясь. — Леди Санса! Её нет! Постель холодна, сундуки собраны, но её нет! Я искала везде!

Старк вскочил так резко, что тяжелый дубовый стул с грохотом опрокинулся на пол.

— Как нет?! — рявкнул он, и в голосе Десницы прорезалась отчаянная паника отца. — Стража! Обыскать башню! Каждый угол! Алина, ко мне!

Уиллис, стоявший у входа, напрягся, словно гончий пес, почуявший зверя. Он мгновенно вспомнил вчерашний вечер. Вспомнил хруст носа стражника, которого он ударил, и спину второго, которого послал. Пост у выхода был пуст какое-то время, пока он уходил готовить веревку. «Проклятье, — пронеслось в голове викинга, и холодная ярость на самого себя кольнула сердце. — Глупая девка. Неужели сбежала именно тогда, пока я мостил нам дорогу к отступлению?»

Он застыл посреди казармы, ссутулив мощные плечи, превратившись в каменную глыбу. В его голове, привыкшей к простым и рубленым решениям, сцепились два волка. Один, осторожный и расчетливый, шептал: «Беги. Спасай свою шкуру пока не поздно. Старк ведет вас на убой. Девчонка пропала, король мертв, дело дрянь». Другой, более древний, яростный и упрямый, рычал в ответ: «Ты не крыса, чтобы бежать с тонущего корабля. Ты воин! А впереди явно ждет славная драка, о которой можно будет сложить сагу! А еще — золото. Твои шесть тысяч драконов. Либо Старк вернет их, либо есть жизни, которые пойдут в оплату этой потери. Там где все решиться точно будут двое прикорманивших его золото. Вот по итогу событий он с них и спросит».

Наконец, внутренняя борьба завершилась. Волк-воин победил. Уиллис выпрямился во весь свой огромный рост, и его лицо приняло жесткое, как высеченное из гранита, выражение. Решение принято — теперь только вперед.

Широко шагая, он направился в свою комнату, гремя сапогами по каменному полу. По дороге, в одном из коридоров, он наткнулся на молоденькую служанку, которая жалась к стене, испуганная всеобщей суматохой.

— Помоги, — буркнул он, не сбавляя шага, и, ухватив её за плечо своей ручищей, буквально втолкнул в свою комнату перед собой. — Доспехи. Быстро.

Девушка, бледная как полотно, едва не лишилась чувств от страха, оказавшись запертой с огромным северным варваром. Её руки, тонкие и слабые, ходили ходуном, когда она пыталась справиться с тяжелыми пряжками его брони. Кожаные ремни выскальзывали из её вспотевших пальцев, металлические застежки звякали, не желая попадать в пазы. Она закусила губу до крови, пытаясь унять дрожь, но глаза её были полны животного ужаса. Она смотрела на Уиллиса как кролик на удава, ожидая удара за любую оплошность.

Пока она, всхлипывая, затягивала ремни на его руках и плечах, Уиллис, глядя поверх её чепца, отдавал приказы, рубя слова: — Слушай меня. Собери вещи для детей лорда. Одежду. Простую, серую, не шелка. Еду — хлеб, сыр, вяленое мясо. Чтобы всё было готово когда мы вернемся.

Когда служанка, заикаясь, пискнула, что леди Сансы нет и никто не знает где она, викинг резко развернулся. Девушка вскрикнула и отшатнулась, но он лишь встряхнул её за плечи, приводя в чувство. — Тогда для младших! Для Арьи и Брана! — рыкнул он, заглядывая ей в глаза. — И скажи всем слугам: пусть собираются и готовятся бежать. Мой загривок говорит, что близится резня. Здесь скоро будет жарко. Нашим лучше быть готовыми подороже продать свои жизни или исчезнуть в тенях. Ты всё поняла?

— Д-да, милорд... да, — прошептала она, трясясь всем телом. — Беги! Живо! — он подтолкнул её к двери. Девушка, спотыкаясь и путаясь в юбках, вылетела в коридор, словно за ней гнались демоны преисподней.

Оставшись один, Уиллис запер дверь на засов. Он полез под кровать и вытащил неприметную, но прочную деревянную шкатулку — свое особое приобретение, на которое он решился после Турнира Десницы. Внутри, в гнездах из пушистой овечьей шерсти, лежали три керамических шара, размером со среднее яблоко каждый. Горлышки сосудов были залиты воском и обернуты в промасленные холщовые мешочки. «Будет им сюрприз», — подумал он с мрачным, мстительным удовлетворением. Это была опасная игрушка. Одно неловкое движение, один сильный удар — и он превратится в живой факел. Но сегодня правил нет. Сегодня честная сталь может не справиться с числом врагов. Он с великой осторожностью привязал мешочки к поясу под левую руку, так, чтобы они не бились друг о друга, и вознес короткую молитву своим суровым богам, чтобы никто не ударил туда мечом или копьем.

Свой тяжелый щит из черного железноствола он закинул за спину, затянув ремень поперек груди — сейчас нужны были свободные руки. А верную секиру перевесил в петлю для левой руки. Правая рука должна оставаться свободной. Для чего-то большего.

POV Эддард Старк

— Как нет?! — рявкнул он, и в голосе Десницы прорезалась отчаянная паника отца. — Стража! Обыскать башню! Каждый угол! Алина, ко мне!

Не успели они переварить эту новость и толком начать поиски, как двери распахнулись снова. На этот раз вошел Великий Мейстер Пицель. Старик выглядел торжественно скорбным, хотя Эддард готов был поклясться, что видит тень облегчения в его выцветших глазах.

— Лорд Старк, — прошамкал он, склоняя голову. — Король Роберт... мертв. Боги призвали его.

Удар за ударом. Дочь пропала. Друг умер. Старк рухнул обратно на стул, словно ему подрезали жилы. На мгновение он закрыл лицо руками. Слуги вокруг могли видеть, как дрожат плечи его господина. Это была не просто скорбь — это было осознание того, что щита больше нет. Теперь они одни против львов.

Но Нед Старк умел собираться. Он отнял руки от лица. Горе сменилось ледяной решимостью.

— Созвать Малый Совет, — приказал он глухим, но твердым голосом. — Здесь. В Башне Десницы. Я не доверяю стенам замка.

— Но милорд, — начал было Пицель, — Боюсь преодолеть ступени вашей башни мне уже...

— Здесь! — отрезал Нед. — И немедленно.

Час спустя солярий Десницы превратился в штаб. Первым прибыл сир Барристан Селми, безупречный в своем белом плаще, но с глазами побитой собаки. Он просил дозволения охранять принца Джоффри, но Старк отказал. Затем вразвалочку вошел Мизинец. Он был в том же камзоле, что и вчера, пахнущий вином и чужими духами.

— Всё сделано, — шепнул он Неду, проходя мимо.

Последним, бесшумно скользя мягкими туфлями, появился Варис.

— Печальные вести, милорды, — промурлыкал евнух, складывая пухлые ручки. — И еще более тревожные. Лорд Ренли покинул город.

— Что? — Старк вскинул голову.

— Час до рассвета, через боковую калитку. Вместе с сиром Лорасом Тиреллом и полусотней всадников. Скачут на юг, то ли в Штормовой Предел, то ли в Хайгарден.

— Он сбежал... — прошептал Нед. Его надежда на тридцать мечей Ренли рассыпалась прахом.

— И это не всё, — Варис сделал паузу, его глазки-бусинки скользнули по лицу Старка. — Пташки шепчут, что в седле перед сиром Лорасом видели рыжеволосую девушку, укутанную в плащ. Весьма... похожую на вашу дочь, милорд.

В комнате повисла тишина. Старк побелел.

— Ренли похитил мою дочь? — от гнева лицо северянина слегка побагровело и на лбу вздулась пульсирующая жилка.

— Или спас, — пожал плечами Мизинец. — Смотря с какой стороны посмотреть. Теперь у него есть гостья... быть может то что леди Сансы нет в столице в такое неспокойное время это милость богов?

Времени на раздумья не осталось. В дверь забарабанили. Толстый Том, ныне заместитель Алина вошел с перекошенным лицом.

— Милорд, — выдохнул он. — Королевский стюард. Король... то есть, принц Джоффри... требует Совет в Тронный зал. Немедленно.

Старк обвел взглядом присутствующих.

— Пора, — сказал он. Он передал сиру Барристану свернутый пергамент — завещание Роберта. — Вы прочтете это, сир Барристан. Я назначен Лордом-Протектором Королевства, пока наследник не достигнет совершеннолетия.

— Том, — скомандовал Старк. — Собери гвардию, скажи Алину пусть сворачивает поиски. Идем в Тронный зал.

Они вышли во двор дюжину минут спустя. Солнце палило нещадно. Вокруг было много серых плащей — гвардейцы Старков оперативно собрались вокруг своего лорда. Еще успокаивало присутствие Мизинца, который семенил рядом с Десницей, излучая уверенность.

— Золотые плащи будут там, — шепнул Бейлиш. — Янос Слинт знает свое дело.

Процессия двинулась через двор к массивным дверям коридора ведущего в тронный зал. Внутри Тронного зала царил полумрак. В дальнем конце, на чудовищном сооружении из тысяч мечей, восседал Джоффри. Рядом стояла Серсея — в трауре, но с победной осанкой. Вокруг трона замерли Пёс и остальные рыцари Королевской Гвардии, кроме Джейме. Позади трона, в тени, выстроились двадцать гвардейцев Ланнистеров в алых плащах.

Но вдоль длинных стен зала, в два ряда, стояли они — Золотые плащи. Сотня человек с копьями. Городская стража. Увидев их, Нед выдохнул. Их было в пять раз больше, чем Ланнистеров. «Шесть тысяч драконов, — подумал Старк, разглядывая рябое лицо Яноса Слинта, стоящего во главе стражи. — Дорогая покупка. Надеюсь, ты стоишь этих денег».

Джоффри встал. Золотая корона на его голове казалась слишком большой, но голос звучал капризно и властно:

— Совет! Я желаю, чтобы меня короновали через две недели. А сегодня... сегодня я приму ваши клятвы верности.

— Лорд Варис, — Старк протянул завещание Роберта мастеру над шептунами. — Прошу передайте завещание короля королеве.

End POV Эддард Старк

Закончив с приготовлениями, он тяжелой поступью поднялся наверх, в солярий лорда Старка. Коридор был пуст и тих — зловещая тишина перед бурей. Двери в солярий были заперты, но охраны не было видно — Десница забрал всех людей вниз, оставив свой тыл открытым.

Не тратя времени на поиск ключей или отмычек, Уиллис размахнулся и с силой ударил окованной сталью подошвой сапога прямо в область замка. Сухое дерево не выдержало напора великана. Раздался громкий треск, полетели щепки, и дверь с жалобным скрипом распахнулась настежь, ударившись о стену.

Он прошел к массивному дубовому столу. Там за ним, на специальной подставке, покоился «Лёд». Великий двуручный меч рода Старков. Клинок из дымчатой валирийской стали был шириной с ладонь взрослого мужчины, а длиной превосходил рост иного мужчины. По темной поверхности металла струились узоры, похожие на рябь на воде в безлунную ночь. Оружие королей и героев, способное рубить кольчугу как ткань. Уиллис провел пальцем по плоской стороне клинка, чувствуя холод древней магии. — Тебе здесь не место, — проворчал викинг, обращаясь к мечу как к живому существу. — Твой хозяин идет в пасть ко льву, и ему нужна сталь, а не пергамент. А если он падет... ты не должен достаться врагам. Он снял тяжелую перевязь с подставки и привычным движением закинул великий меч за спину. Рукоять удобно легла за плечом. Вес «Льда» был обманчиво легок для его размеров — идеальный баланс смерти.

Затем он подошел к окованному железом сундуку с казной Десницы. Крышка была не заперта. Уиллис, не колеблясь, запустил туда руку и зачерпнул полный кожаный кошель золотых драконов. Монеты приятно оттянули руку. Он взял ровно столько, сколько мог унести, не теряя подвижности в бою, и надежно спрятал кошель за пазуху, под кольчугу. «Старк отдал моё золото продажным плащам, — решил он с мрачной справедливостью. — Значит, это — моя плата. Возможно, это всё, что я получу за службу этому дому».

Уже выходя из комнаты, краем глаза он заметил отблеск на стене. Там висел стальной одноручный меч в простых ножнах. Он был тоньше и легче обычного боевого оружия, но работа была отменная — руки лучшего мастера со стальной улицы, острая и гибкая. Уиллис знал этот клинок: его выковали как подарок для Брана, когда мальчик должен был отправиться сквайром к какому-нибудь рыцарю. Но эта судьба еще не сложилась, и меч пока висел на стене. Какое-то смутное наитие, шепот норн в голове, заставил викинга остановиться. «Пригодится, — пронеслось в мыслях». Повинуясь инстинкту, он сорвал меч со стены и двинулся на выход. Время уходило.

На выходе удача улыбнулась ему. Он наткнулся на Брана. Мальчик выглядел напуганным суматохой. Уиллис отвел его в темный угол коридора. — Слушай внимательно, — он говорил быстро и тихо. — он объяснил ему где оставил веревку по которой можно покинуть замок. — Если услышишь шум боя, крики, звон стали — беги туда. Не жди отца. Не жди меня. Лезь вниз и беги в порт. Твой волк придет туда с Арией.

Мальчик, сбледнувший, кивнул. Викинг подозвал лютоволка Лето. Зверь смотрел на него умными, желтыми глазами.

— Найди Арью, — приказал Уиллис, глядя зверю в глаза. — Если почуешь кровь — уведи её. Ты не сможешь пойти с Браном, но вы встретитись позже. Защищай стаю. И вот еще - возьми это и передай учителю Арьии. Волк дернул ухом, посмотрел на убегающего Брана, потом на викинга, и, словно поняв, сцапал клинок за середину ножен и беззвучной тенью скользнул в сторону кухни — туда, где был выход для слуг и откуда был проход в галереи где Арья брала свои уроки "танцев".

Уиллис выдохнул. Он сделал всё, что мог в такой суматохе. Да все хаотично и не продуманно, но хотя бы они не будут ждать нападения сидя в башне откуда некуда бежать. Теперь оставалась только выжить.

Он вышел из башни. Процессия Старка — всего полтора десятка человек, почти вся его гвардия — уже скрылась за поворотом к Тронному залу. Десница забрал всех, оставив в башне лишь пяток калек да слуг. Стены и двор были пусты. Уиллис, отстав на добрую сотню шагов, двинулся следом.

Когда он достиг массивных дубовых дверей Тронного зала, они уже смыкались за спинами северян. Когда он достиг дверей путь ему преградили два Золотых плаща. Они скрестили копья перед грудью великана.

— Ты опоздал, — ухмыльнулся один из них, показывая гнилые желтые зубы красные от кислолиста. — Вход закрыт. Подождешь здесь.

Викинг огляделся. Позади, в начале коридора, маячили еще несколько стражников, но они были далеко. Из-за дверей звуков не доносилось. Время уходило. Уиллис не стал тратить слова. Обе его руки, массивные как кузнечные молоты, резко выстрелили в стороны. Пальцы стальными тисками сомкнулись на горлах стражников, прежде чем те успели понять, что происходит. Сдавленный хрип. Ноги в золоченых поножах оторвались от земли. Не мудрствуя, Уиллис с силой столкнул их лбами. Бонк! Звук удара шлемов был глухим и влажным. Глаза стражников закатились, и они обмякли в его руках. Он отшвырнул бесчувственные тела в стороны, как мешки с зерном.

В дальнем конце коридора стражники завопили и побежали в его сторону, гремя доспехами, но было поздно. Уиллис толкнул тяжелую створку, скользнул внутрь Тронного зала и плотно прикрыл за собой дверь, отсекая путь назад.

Когда массивная створка двери бесшумно сомкнулась за спиной викинга, отсекая его от внешнего мира, в Тронном зале стояла звенящая тишина нарушаемая позвякиванием сотен доспехов. Воздух здесь был тяжелым, как перед бурей. Пахло дымом от жаровен, холодным камнем и сладковатыми благовоньями, но сквозь эти ароматы уже пробивался кислый душок страха. Огромное пространство зала тонуло в полумраке, лишь лучи солнца, пробивающиеся сквозь цветные витражи, пятнами лежали на полу.

В дальнем конце, на возвышении, Серсея Ланнистер держала в руках пергамент с королевской печатью которую ей видимо поднес Варис. На её лице застыло выражение скучающего презрения, словно ей подали несвежую рыбу, а не завещание мужа.

— И это должно было быть вашим щитом, лорд Старк? — её голос, звонкий и холодный, эхом отлетел от сводов. — Кусок бумаги?

С сухим треском, похожим на хруст ломаемых костей, она разорвала документ пополам. Затем еще раз. Обрывки полетели на пол, к ногам сира Барристана Селми.

— Но это были слова короля! — старый рыцарь выглядел так, при нем ударили ребенка. Его честный ум не мог вместить такого святотатства.

— У нас новый король, — веско отрезала королева.

Она сделала шаг вверх, к Железному Трону, где ерзал Джоффри, и обратила взор на Десницу.

— Лорд Старк, в прошлый раз, когда мы говорили, вы дали мне совет. Позвольте вернуть любезность. Преклоните колено, милорд. Преклоните колено и поклянитесь в верности моему сыну. И мы позволим вам дожить свой век в той серой пустоши, что вы зовете домом.

Северяне замерли. Руки гвардейцев Старка побелели на рукоятях мечей. Эддард Старк стоял прямой, как копье. Он печально опустил голову, и на миг показалось, что он сломлен. Но это было лишь сожаление. Уиллис, воспользовавшись тем, что все взгляды прикованы к центру зала, бесшумно, как гора, двинулся вперед. Он прошел вдоль стены и встал чуть позади Мизинца. Варис, стоявший рядом с Королевскими гвардейцами, вдруг скользнул в тень за колонну, словно почувствовав ледяное дыхание смерти, и растворилcя в боковом проходе. Паук покинул паутину до того, как ее начали рвать.

Уиллис незаметно опустил левую руку к поясу, нащупывая круглый, твердый бок керамического сосуда в мешочке.

— У вашего сына нет прав на трон, — голос Старка был тихим, но твердым. Он поднял глаза на Серсею. Королева фыркнула, а юный король, вскочив с трона, взвизгнул, брызжа слюной:

— Лжец! — выкрикнул Джоффри с искаженным от гнева лицом.

— Вы приговорили себя собственным ртом, — бросила Серсея. — Сир Барристан, схватите этого предателя.

Селми, колеблясь, сделал шаг. Гвардейцы Старка тут же шагнули ему наперерез, образуя стену щитов.

— Не причинять ему вреда! — крикнул Нед. — Сир Баристан достойный человек! Люди замерли.

— Вы думаете, он выступит один? — с ядовитой иронией спросила королева.

Будто по сигналу, Сандор Клиган, стоявший у подножия трона, с лязгом обнажил свой меч. Его обожженное лицо исказилось в ухмылке.

— Убей его! — Джоффри тыкал пальцем в Старка, его лицо пошло красными пятнами. — Убейте их всех! Я приказываю! Двадцать гвардейцев Ланнистеров в красных плащах выхватили оружие.

— Командующий! — перекрикивая нарастающий гул, гаркнул Старк, поворачиваясь к Яносу Слинту. — Арестуйте королеву и ее детей. Сопроводите их в королевские покои и держите там под стражей.

В Тронном зале повисла звенящая тишина. Все замерло в той краткой, страшной паузе, когда сердце пропускает удар перед тем, как прольется первая кровь. Люди нервно переглядывались.

— Стража! — Рявкнул Слинт. Вдруг, с единым лязгом, Золотые плащи опустили копья. Сотня острых наконечников уставилась не на Ланнистеров, а в сторону... северян.

Янос Слинт расплылся в жабьей, торжествующей ухмылке, открывая рот, чтобы отдать приказ, который стал бы приговором для Старков. Мизинец, стоявший рядом с Недом, с фальшивым вздохом сожаления уже потянулся к кинжалу на поясе Десницы, готовясь приставить его к горлу десницы.

Однако начало всего последующего действия, положил влажный звук разрубаемого тела за спиной северного лорда. Когда Старк обернулся он с расширяющимися от удивления глазами смог наблюдать как Петир Бейлиш с выпученными глазами смотрит то на Старка то на свою грудь из которой показывалась часть Секиры. Начищенная сталь топорища покрытая сейчас кровью на пару сантиметров выходила из груди Мастера над монетой. Лезвие вошло через левое плечо. За хрупким станом невысокого лорда возвышалось массивное тело северного гвардейца. А его огромный гвардеец уже заносил велики меч из Валирийской стали в правой руке над головой. Он сделал широкий шаг-наскок вперед. В его правой руке взметнулась серая, дымчатая тень. Великий меч «Лёд», валирийская сталь, певшая песню смерти, со свистом обрушился вниз. Уиллис вложил в удар всю свою звериную силу. Двуручник опустился на выпучившего глаза «Командующего» городской стражей. Не было ни звона, ни сопротивления. Валирийская сталь прошла сквозь шею, золотой плащ, кольчугу и плоть Яноса Слинта, как сквозь масло. Командующий был разрублен по диагонали — от плеча до пояса. Фонтан горячей крови окатил мраморный пол, и две половины тела с тяжелым, влажным шлепком развалились в разные стороны..

В Тронном зале повисла мертвая, осязаемая тишина. Она длилась всего удар сердца — секунду ступора, когда мозг отказывается верить в увиденное. Но для Уиллиса этого времени было достаточно.

Его рука метнулась к поясу. Керамика глухо звякнула о металл пряжки, когда он сорвал первый мешочек. Короткий, резкий размах. Снаряд описал дугу и полетел в правую половину зала, прямо в гущу Золотых плащей, которые только начинали осознавать смерть своего командира. Шар ударился о нагрудник стражника во втором ряду, по центру строя. Звук разбиваемого сосуда был тихим, почти незаметным, но последствия — чудовищными. Зеленая жидкость брызнула во все стороны, словно яд из раздавленного паука. И еще в полете, соприкоснувшись с воздухом, эти маслянистые брызги вспыхнули.

ВУХ!

Изумрудное пламя, яркое, как само солнце, и жадное, как голодный зверь, рванулось во все стороны. Оно не просто горело — оно ревело, с гулом выжигая кислород. Дикий огонь был страшнее любого обычного пламени. Он был липким. Жидкие зеленые языки прилипали к полированным доспехам, к шерстяным плащам, к коже лиц, прожигая сталь и плоть насквозь за мгновение.

Нечеловеческие вопли разорвали тишину зала. Люди, охваченные зеленым столбом огня, бились в конвульсиях, превращаясь в живые факелы. Всеобщий шок парализовал присутствующих еще на секунду. Никто не смотрел на северян — все взгляды были прикованы к изумрудному аду справа.

Уиллис не терял темпа. Пока все смотрели направо, он уже метнул второй шар влево. Снова звон керамики, снова ослепительная вспышка. Волна жара ударила в лица даже тем, кто стоял у трона. Воздух мгновенно наполнился удушливым, приторным запахом горелого мяса, паленой шерсти и едкой алхимической серы.

Строй Золотых плащей, который минуту назад казался несокрушимой стеной, рухнул. Видя, как их товарищи сгорают заживо, не в силах сбить колдовское пламя, стражники обезумели от ужаса. Они бросились врассыпную, давя друг друга, роняя копья и шлемы. Дисциплина исчезла, остался лишь животный инстинкт — бежать подальше от зеленой смерти.

Когда сир Барристан, единственный сохранивший боевые рефлексы в этом безумии, вернул свой взор на центр Тронного зала, прямо на него летел небольшой холщовый мешочек.

Старый рыцарь мгновенно оценил траекторию. Уиллис не целился в него. Он метнул последний снаряд навесом, высокой дугой, целясь в самое сердце врага.

Селми успел пригнуться. Смертоносный груз пролетел над его белым шлемом, обдав старика запахом прогорклого масла.

Мешочек с глухим стуком ударился о каменные ступени Железного Трона, прямо у ног Джоффри.

Керамика лопнула. Зеленые, маслянистые брызги разлетелись широким, смертоносным веером, но в основном в тороны и прочь от трона.

Однако все же одна жирная, уже горящая капля дикого огня попала на бархатные брюки юного короля. Ткань вспыхнула мгновенно, словно была пропитана спиртом.

Джоффри завизжал. Этот звук был тонким, пронзительным, лишенным всякого королевского достоинства — так визжит свинья под ножом мясника. В панике пытаясь уйти от огня, он резко откинулся назад, вжимаясь в спинку трона.

Но Железный Трон не прощает резких движений. Острые, ржавые грани мечей и шипы впились ему в спину и руки в нескольких местах, разрывая камзол и кожу. Кровь смешалась с гарью на остие клинков, но шок и невыносимое жжение от горящей ноги затмили боль от порезов. Мальчишка бился в конвульсиях, раздирая себя о трон, пока зеленое пламя жадно вгрызалось в его плоть.

Двое Королевских гвардейцев, сир Меррин Трант и сир Борос Блаунт, вместо того чтобы атаковать врага, в панике бросились к королю. Они толкали друг друга, пытаясь сбить пламя своими латными перчатками, но лишь раздували его, мешая друг другу своими неуклюжими движениями. Тран как более разумный стал стаскивать штаны с принца, но те держались на парнишке крепким богато украшенным ремнем. Пару раз дернув Трант вынул кинжал.

Сандор Клиган, стоявший по правую руку от трона, увидел вспышку зеленого огня. Для Пса, чье лицо было наполовину сожжено в детстве, это был оживший кошмар.

Он издал горловой рык ужаса и отшатнулся, закрывая лицо локтем. Забыв о долге, забыв о приказах, он пятился спиной вперед, сбивая с ног гвардейцев в красных плащах, лишь бы оказаться подальше от изумрудного ада. Отойдя за спины Ланнистерских гвардейцев он бросился бежать в проход за троном.

Но огонь достал не только короля.

Брызги разлетелись широко.

Капля колдовской смеси упала на правый рукав платья королевы Серсеи. Дорогой мирийский шелк занялся мгновенно. Королева вскрикнула, глядя на растущий язык пламени с неверием. Она в ужасе начала срывать горящую ткань левой рукой, не чувствуя боли от ожогов, пока огонь лизал кожу на обеих ладонях. Её лицо исказилось от боли и ярости.

Сир Мендон Мур, стоявший ближе всех к ступеням, принял на себя основной удар. Большая часть содержимого сосуда выплеснулась ему на спину и затылок шлема. Он вспыхнул, как сухая солома. Дикий огонь затекал в щели доспеха, сваривая рыцаря заживо внутри его собственной брони. Он даже не кричал — огонь, вероятно, выжег ему легкие первым же вдохом. Пылающая фигура в белом плаще рухнула на колени, а затем повалилась ничком, превращаясь в костер.

Сир Престон Гринфилд крутился на месте, пытаясь сбросить с плеч охваченный пламенем белый плащ, и был полностью выведен из боя.

Лишь сир Арис Окхарт сохранил рассудок. Увидев, что творится у трона, он не стал геройствовать. Он схватил принцессу Мирцеллу и принца Томмена в охапку, закрывая их своим телом от брызг, и потащил прочь, к боковому проходу за троном, спасая детей от огня и резни.

Четверо самых инициативных ланнистерских солдат, которые успели выйти вперед, чтобы прикрыть гвардейцев, тоже получили свою долю. Зеленые капли прожгли их кольчуги, и теперь они катались по полу, оглашая своды зала воплями, которые тонули в реве магического пламени.

Уиллис не стал ждать, пока враг опомнится от шока. Он воспользовался хаосом как щитом.

Сир Барристан Селми, единственный, кто сохранил боевой рассудок посреди горящего ада, резко развернулся к северянину. Его клинок взметнулся вверх, готовый к защите и контратаке. Старый рыцарь был быстр, невероятно быстр для своих лет, но он привык к поединкам с людьми, а не с лавинами. Он не ожидал такой наглости и такой грубой, первобытной силы.

Уиллис даже не подумал фехтовать или парировать выпад великого мечника. Он просто прыгнул навстречу. Вложив в движение весь вес своего массивного тела и инерцию разбега, он с размаху, как боевым молотом, ударил кулаком в тяжелой латной перчатке прямо в бок белого шлема рыцаря.

ДЗЫНЬ!

Сталь гулко звякнула, словно колокол, по которому ударили кувалдой. Удар был такой чудовищной силы, что сира Барристана снесло в сторону, будто его сбил с ног боевой конь на полном скаку. Ноги рыцаря оторвались от пола. Он пролетел пару метров по воздуху, с грохотом приземлился на бок и по инерции проскользил по гладкому мрамору Тронного зала еще несколько шагов. Груда белых доспехов замерла у подножия одной из колонн. Барристан Селми лежал без движения, оглушенный, возможно, с тяжелым сотрясением, но даже в беспамятстве его пальцы намертво сжимали рукоять меча.

— К дверям! — проревел Уиллис, перекрывая вопли горящих людей, треск пламени и звон стали. — На выход! Прорываемся!

Северяне, прикрывая собой ошеломленного Старка, медленно попятились к дверям, но путь им попытались преградить. Один из заместителей Слинта, офицер с плюмажем на шлеме, пытаясь перекричать панику и собрать остатки стражи, заорал, брызжа слюной:

— Убейте северян! Убейте их! Они не должны уй...

Его крик оборвался влажным хрустом. Секира викинга, описав свистящую дугу, снесла ему половину черепа вместе с верхушкой шлема. Тело офицера еще мгновение стояло, фонтанируя кровью, прежде чем рухнуть под ноги бегущим гвардейцам Старка.

Северяне, стряхнув с себя оцепенение, мгновенно сомкнули плотное кольцо стальных щитов вокруг ошеломленного Старка и двинулись к выходу. Это было не бегство, а тактическое отступление волчьей стаи, огрызающейся на шакалов.

Они уже пересекли половину Тронного зала, но путь им преграждали те немногие Золотые плащи, у кого хватило глупости или жадности не разбежаться при виде зеленого огня. Началась мясорубка. Уиллис был вихрем смерти, живым тараном, пробивающим дорогу своим. Он крутился вокруг отряда, не стоя на месте, — огромная, неумолимая машина убийства. В его левой руке с влажным хрустом опускалась тяжелая секира, дробящая кости и сминающая шлемы, как яичную скорлупу. В правой руке пел свою смертельную песню «Лёд». Великий меч, который обычный человек мог бы владеть лишь двуручным хватом, в лапище гиганта порхал, словно ивовый прут.

Один из стражников, решив попытать удачу, сделал выпад копьем, целясь в незащищенное горло викинга. Уиллис даже не замедлился. Легкое движение правой кисти — и дымчатая валирийская сталь срезала ясеневое древко копья вместе с наконечником так чисто, словно это была соломинка. Гвардеец тупо уставился на обрубок в своих руках. Через мгновение секира в левой руке викинга обратным хватом врубилась ему в ключицу, проломив доспех и углубившись до середины груди.

Следом на него насели двое с мечами. Первый удар пришелся Уиллису в бок. Кольчуга выдержала, не дав лезвию разрезать плоть, но удар был тяжелым. Ребра отозвались вспышкой тупой боли, дыхание сбилось. Второй удар скользнул по наплечнику, высекая искры и отдавая звоном в ушах. Но боль лишь подстегнула его. В крови закипел «жар схватки» — древнее бешенство берсерка, которое заставляло игнорировать раны и усталость. Адреналин затопил вены, превращая боль в горячую, яростную энергию.

Уиллис взревел и крутанулся на месте. «Лёд» описал широкую горизонтальную дугу. Стражник попытался закрыться щитом — ошибка, которая стоила ему жизни. Валирийская сталь не знает преград. Клинок прошел сквозь окованный железом дубовый щит, сквозь руку, державшую его, и сквозь кольчугу на животе. Человек распался на части, даже не успев вскрикнуть. Второго, того, что ударил в бок, Уиллис просто смел ударом секиры, резко развернувшись корпусом, к следующему сделал подскок, а затем опустил лезвие секиры на его шлем, вгоняя металл глубоко в череп.

— Вперед! Не останавливаться! — рычал он, стряхивая кровь со своих орудий.

Каждый его шаг оставлял за собой трупы. Он принимал удары на доспехи, получал порезы на незащищенных руках и ногах, но двигался с пугающей скоростью, сея панику в рядах врага одним своим видом. Кровь заливала ему глаза, но он лишь скалился в безумной улыбке, прорубая путь к свободе.

Зеленое пламя не просто лизало камни — оно ревело, как живой зверь, вырвавшийся из клетки. Жар от дикого огня, неестественный и удушающий, мгновенно поднялся к высоким сводам Тронного зала.

Наверху что-то зловеще затрещало. Деревянные балки перекрытий, старые, сухие как труха и пропитанные вековой пылью, занялись мгновенно. Огонь побежал по ним быстрыми змейками, превращая потолок в огненное море.

От чудовищного перепада температур огромные витражные окна лопнули с оглушительным звоном. С грохотом посыпались осколки, осыпая сражающихся и горящих смертоносным, сверкающим дождем из цветного стекла. Кровля начала угрожающе проседать, роняя горящие головни на пол.

Сквозь гул пламени прорывался крик Серсеи. Королева, чье величие сгорело вместе с рукавом платья, продолжала истошно орать, приказывая спасти её сына:

— Джоффри! Помогите моему сыну! Спасите короля!

Один из гвардейцев Ланнистеров, забыв о субординации, кинулся к ней. Он сбил королеву с ног и начал бесцеремонно, рывками, рвать дымящиеся остатки рукавов её платья, обдирая кожу вместе с тканью. Сам он шипел от боли, обжигая пальцы о раскаленный шелк и плоть, но продолжал спасать свою госпожу.

Чуть выше, у самого Трона, творилось нечто еще более унизительное и страшное.

Сир Меррин Трант и сир Борос Блаунт, белые рыцари, призванные умирать за короля, теперь в панике спасали его от собственных штанов. Они уже наполовину стянули с Джоффри дымящиеся бархатные брюки, вместе с лоскутами кожи. Юный король, чье лицо перекосило от ужаса и боли, визжал, захлебываясь слезами и соплями, и сучил ногами, мешая гвардейцам.

В этом аду никому из элитных бойцов Королевской Гвардии и дела не было до северян. Их мир сузился до спасения собственных шкур и визжащих венценосных особ.

Двое северных гвардейцев, навалившись плечами, распахнули тяжелые дубовые створки дверей.

Процессия Старка буквально вывалилась из пылающего ада Тронного зала в коридор ведущий во двор. Свежий воздух ударил в легкие, но он не мог перебить тот смрад, что они вынесли с собой на одежде — запах паленой шерсти, алхимической серы и сладковатый, тошнотворный дух жареного человеческого мяса.

За спиной остался рев огня и вопли умирающих, а впереди все еще была опасность.

Викинг, словно ледокол во льдах, при поддержке пары северных гвардейцев прокладывал путь через редкие, панические заслоны Золотых плащей. Стражники, лишенные командира и напуганные воплями из Тронного зала, действовали вразнобой. Кто-то, повинуясь уставу, нападал, неуверенно тыкая копьями в сторону окровавленных северян. Кто-то стоял в жиденьком строю, дрожащими руками сжимая древки, пытаясь просто не пропустить их дальше.

Но этот строй был бумажным для такого тарана. Умелые северные гвардейцы ввязывались в бой лишь после того, как Уиллис врывался в ряды противников и ломал их строй, как сухой хворост. Великий меч «Лёд» в его правой руке описывал широкие дуги, разрубая копья и отсекая кисти рук, что их сжимали. Секира в левой, действуя короче и злее, проламывала щиты и вминала шлемы в плечи. Вскоре группа северян, оставляя за собой просеку из стонущих тел, вырвалась из комплекса зданий Тронного зала на свежий воздух.

Во дворе Красного Замка царило замешательство. Особо желающих нападать на группу разъяренных северян, вырвавшихся из огненного ада, не нашлось. Отдельные стражники стояли то тут, то там по периметру двора. Они провожали процессию гневными, но чаще неуверенными и испуганными взглядами, не решаясь подойти. Двор был пока пуст, но это затишье было обманчивым — ненадолго.

Уиллис остановился, тяжело дыша. Его грудь вздымалась кузнечными мехами. Он небрежно схвил край плаща одного из убитых им по дороге стражников и вытер дымчатое лезвие «Льда». Валирийская сталь с жадностью сбросила красную кровь, снова став чистой и смертоносной. Только тогда он повернулся к Старку.

Лицо Эддарда было бледным, почти серым. Его черты исказила гримаса, в которой смешались гнев, ужас и глубочайшее потрясение.

— Уиллис! — голос Десницы дрожал, срываясь на крик. — То, что ты сделал... Это непростительно! Ты убил члена Малого Совета! Он помогал нам! Ты устроил бойню в тронном зале!...

Старк наступал на огромного гвардейца, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Его серые глаза метали молнии. Остальные северяне, сами ошеломленные жестокостью своего спасения, жались в стороне, не смея вмешаться.

— Иные тебя побери! — рявкнул Нед, видя, что викинг даже не смотрит на него, а деловито проверяет пальцем зазубрины на лезвии секиры. — Смотри на меня, когда я говорю!

Уиллис медленно, с грацией сытого медведя, повернул голову. Его лицо, густо забрызганное чужой кровью, было пугающе спокойным. В глазах не было ни раскаяния, ни страха.

— Они хотели предать тебя, — ответил он просто, словно объяснял неразумному ребенку, почему нельзя совать руку в костер. Голос его был глухим, рубленым, лишенным придворной шелухи. — Я не стал ждать. Твоя глупость убила бы нас всех.

Эддард задохнулся от возмущения. Слова гвардейца ударили больнее пощечины.

— Как ты смеешь?! — выдохнул он. — Ты не можешь этого знать! Ты ударил в спину! Это бесчестно! Это убийство!

— О, это было очевидно, — перебил его гигант, и край его рта дернулся в кривой ухмылке. — Твоя честь делает тебя слепым к подлости иных, Старк. Ты думаешь, все играют по правилам чести? А Мизинец? Ему невыгодно быть с тобой. Он бы потерял всё, приди Станнис. А Слинт? Станнис бы казнил его за воровство и взятки, каждая собака в замке знает это, кроме тебя. Они продали тебя еще вчера, пока ты спал.

— Бейлиш был другом детства моей жены! — упрямо выкрикнул Нед, цепляясь за остатки своей веры в людей и святость уз. — Он обещал ей!

— Другом. В детстве, — жестко отрезал Уиллис, сплюнув кровавую слюну на брусчатку. — Давно было. А сейчас он хитрее лисы. С чего ему любить твою семью? Твой брат Брандон чуть не убил его на дуэли из-за Кейтилин. Распорол его от пупка до ключицы. Он помнит. Такие мелкие люди не прощают, Старк. Они лишь ждут возможности сунуть нож под ребра, когда ты отвернешься.

Старк осекся. Аргумент был весомым, как удар молотом. Он вспомнил шрам Мизинца, вспомнил его улыбки, которые никогда не касались глаз. Его уверенность пошатнулась, фундамент его мира дал трещину.

— А Варис? — тихо, почти шепотом спросил он.

— Сбежал, паук, — презрительно сплюнул викинг. — Чует смерть раньше, чем она придет. Но Слинта я достал.

Нед посмотрел на своего гвардейца — и словно впервые увидел его. Годами он видел перед собой добродушного гиганта, конюха-дурачка, которого жалели и подкармливали на кухне. Но сейчас эта маска спала. Перед ним стоял не Ходор. Перед ним стоял холодный, расчетливый хищник, чьи руки были по локоть в крови, а в глазах светился пугающий, тяжелый интеллект.

— Как ты смеешь говорить со своим лордом в таком тоне? — тихо, но с ледяной угрозой спросил Старк, инстинктивно выпрямляясь, пытаясь давить авторитетом Хранителя Севера.

Уиллис не впечатлился. Он шагнул к нему вплотную, нависая над Недом, как скала над путником. Он был на голову выше Старка и вдвое шире в плечах. — Своим лордом я тебя не объявлял, — пророкотал он, глядя сверху вниз прямо в серые глаза Старка.

— Ты жил при моем доме всю жизнь. Ты служишь в моей гвардии, носишь мои цвета, — нахмурился Нед, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Жил. Конюхом. Дурачком, — кивнул викинг, и в его голосе проскользнула злая насмешка. — Дурачки клятв не дают. С дурачков спросу нет. А как боги разум вернули... не помню, чтобы я преклонял колено.

Старк замер, пораженный этой простой истиной. Он лихорадочно начал перебирать в памяти прошлое, пытаясь найти момент, когда этот человек присягнул ему. И не нашел.

Он вспомнил, как Старая Нэн привела когда-то своего правнука, когда его родители не пережили зимы. Огромного, неуклюжего парня. Вспомнил тот странный случай во дворе Винтерфелла, когда мальчишка вдруг упал в припадке, катаясь по земле и крича в небо одну и ту же фразу, пока она не слилась в бессвязный вопль.«Держи дверь! Держи дверь... (Hold the door)... Ходдор... Ходор». Тогда все решили, что разум покинул его. Ему дали вилы, место в конюшне и жалость. Никакой присяги. Никакой клятвы на мече в Богороще. Никаких «Я буду вашим щитом».

Этот человек, спасший ему жизнь только что, разрубивший Командующего стражей и сжегший врагов заживо, был абсолютно свободен от уз вассалитета. Он был чужаком. Наемником по воле случая, а не знаменосцем по долгу крови. Это открытие потрясло Неда не меньше, чем предательство Мизинца. Он стоял перед чудовищем, которое сам же и вооружил, и не имел над ним никакой власти, кроме той, что дает золото.

Их тяжелый разговор прервал Вейон Пуль. Стюард башни выбежал навстречу, задыхаясь от бега и страха. Его лицо было серым, как замковые стены. — Милорд! — закричал он, и голос его сорвался на визг. — Детей нет! Леди Арья не вернулась с урока танцев, а юный господин Бран... он куда-то пропал из своей комнаты!

Старк встряхнулся, словно его окатили ледяной водой. Реальность, страшная и беспощадная, ударила поддых.

— Сансу похитили Ренли и Лорас, Варис докладывал об этом... — пробормотал он, лихорадочно соображая. — Арья должно быть еще у Сирио! А Бран... где Бран?!

— Проклятье! — простонал Нед, и в этом стоне была вся боль отца, потерявшего своих птенцов. — Арья... нужно найти Арью! И отправьте кого-то на поиски Брана! Мы уходим из столицы. Немедленно! Вели слугам бросать всё и собираться у входа. На сборы нет времени, берем только оружие и плащи! Все идем в порт!

Уиллис, слушая это, лишь хмыкнул про себя. «Значит, рыжая с ними. Жива. Уже хлеб. Ренли, конечно, павлин наряженный, но не дурак и не садист. С ним ей безопаснее, чем здесь, в этой каменной мышеловке, полной опаленных львов».

— Милорд! — вдруг заорал один из гвардейцев, тыча пальцем в сторону дымной арки, ведущей к Твердыне Мейгора.

Сквозь клубы черного дыма, валившего из окон Тронного зала, во двор вливалась новая волна врагов. Гвардейцы Ланнистеров в алых плащах, человек двадцать, а с ними — остатки недобитых Золотых плащей. Во главе отряда шагал сир Борос Блаунт. Его белый плащ был весь в копоти, а лицо побагровело от натуги и страха, а маленькие глазки бегали, оценивая горящую крышу за спиной. Они рассыпались веером, перегораживая единственный выход из двора.

— Сдавайтесь, лорд Старк! — проорал Блаунт, пытаясь придать голосу стальные нотки, хотя его меч в руке подрагивал. — Сложите оружие, и никто не пострадает! Королева милосердна!

Эддард растерянно оглядел своих людей. Горстка уставших, перепачканных гарью бойцов против свежего отряда. Он не знал, где его дети. Он не знал, как вывести своих слуг. Весь груз ответственности навалился на него в один миг, придавив к земле. Что остается? Сражаться? Умереть здесь, во дворе, пока его детей будут отлавливать по всему городу? «Словами уже ничего не решить, — с горечью понял Старк. — Время слов сгорело вместе с завещанием Роберта».

— Старк, — голос Уиллиса прозвучал над самым ухом, тяжелый и грубый, как скрежет жерновов. — Санса уже далеко, и хотя бы не в руках сучьей львицы. Но Бран... я знаю, где он. Я о нем позабочусь.

Викинг перехватил «Лёд» поудобнее, проверяя баланс великого клинка.

— Твоя честь не спасет этих людей, — он кивнул на гвардейцев и перепуганных слуг, сбившихся в кучу за спиной Десницы. — Если сдашься — ты и твои дети станете ценными заложниками, а всех, кто тебе служит — перебьют. Просто перережут глотки, как скоту. Ланнистеры не славятся своим милосердием.

Нед посмотрел на него. В глазах лорда была тоска и немой вопрос.

— Ты не давал клятвы, — вдруг тихо сказал он, словно только сейчас осознав всю абсурдность ситуации. — Почему ты еще здесь? Почему не сбежал с деньгами, пока была возможность? Одному ведь было бы проще уйти, раствориться в городе.

Уиллис широко, страшно улыбнулся. Эта улыбка, на лице, полностью залитом чужой кровью, выглядела как оскал демона из старых легенд.

— Золото, Старк. Все дело в золоте. Ты купил предателей на мои деньги. Шесть тысяч полновесных драконов. Викинг сплюнул под ноги. — Ты отдал их "теперь покойнику" Слинту. Ты должен мне, Старк. И я вытащу твою благородную задницу из этого дерьма, чтобы ты расплатился. "До последнего медяка". Помнится, ты так сказал? и "Слово Старка?"

— Кроме того, — подмигнул он ошеломленному лорду и развернулся к врагам, поднимая окровавленное оружие. Пусть в бою пусть не всегда, но именно сейчас его язык слушался нормально. Он набрал по больше воздуха в грудь и прокричал — Я не бегу от славной Драки! ОООООДДИИИИИНН!!!

А дальше Уиллис поудобнее перехватил тяжелый щит из черного железноствола и, издав низкий, гортанный рык, кинулся на толпу противников. Он двигался с пугающей для человека его габаритов скоростью — как сорвавшийся с горы валун.

Первый ряд стражников выставил жиденький ряд копья, но это их не спасло. Викинг принял удар на щит. Железное дерево гулко загудело, но выдержало, а древки копий либо сломались, либо были отведены в сторону могучим рывком. В то же мгновение «Лёд» начал свою жатву. Дымчатая сталь свистнула в воздухе, срезая наконечники копий вместе с пальцами и кистями рук, что их сжимали. Брызнула кровь, раздались вопли боли.

Прошло всего три секунды, а викинг, проломив строй щитом и плечом, уже ворвался в середину вражеского отряда. Он был волком, ворвавшимся в овчарню. Северяне, видя успех своего авангарда, задержались всего на секунду дольше, а затем с яростным ревом последовали за ним, вклиниваясь в образовавшуюся брешь, добивая тех, кого сбил с ног гигант.

Уиллис рубил направо и налево. Валирийский клинок не знал преград, рассекая кольчуги и шлемы, словно мокрую ткань. За очередным поверженным противником, рухнувшим с разрубленным плечом, открылся сам сир Борос Блаунт.

Рыцарь Королевской Гвардии стоял, сжимая свой меч, но его руки дрожали так сильно, что острие клинка выписывало в воздухе мелкие круги. Его круглое, красное лицо затряслось, как студень, а глаза расширились, готовые вылезти из орбит. Великан, возвышающийся перед ним, залитый кровью с головы до ног, рассекал людей с такой небрежной легкостью и таким первобытным упоением, что Борасу в этот миг он казался не человеком, а самим Воином во плоти, сошедшим со страниц жутких рассказов. Подобное чувство животного ужаса у него могли у вызывать только братья Клиганы в лучшие дни, или Барристан Отважный в молодости, но этот северный демон был куда страшнее.

На очередной широкий взмах валирийского клинка попадал как раз Борас. В отчаянной попытке спастись, он поднял свой отличный, замковой ковки меч в защитную позицию, пытаясь принять удар на клинок. Ему показалось, что время замедлилось. Серая, дымчатая сталь «Льда» приближалась к его лицу так медленно, будто он перебрал с вином на пиру. Он видел каждый узор на древнем металле, каждую каплю чужой крови на лезвии.

Вот валирийский клинок встретился с его мечом. Не было звона стали о сталь. Был лишь тихий, шипящий звук — шшш-хрясь. «Лёд» стал разрезать меч королевского гвардейца, будто тот был сделан не из лучшей закаленной стали в городе, а из гнилого дерева. Зрачки Бораса в ужасе расширились, когда он увидел, как его клинок просто перестает существовать. Обрубок меча выпал из его ослабевших пальцев.

Великий меч продолжил свой путь, не заметив сопротивления. Он глубоко погрузился в тело закованного в броню рыцаря, пробив нагрудник, кольчугу, ребра и грудину. Лезвие остановилось, лишь когда Уиллис почувствовал, что оно уперлось в позвоночник.

Викинг хмыкнул, уперся тяжелым сапогом в помятый нагрудник Блаунта и с силой рванул клинок на себя, одновременно отбрасывая мертвого гвардейца назад, в толпу его подчиненных. Тело в белом плаще, теперь залитом красным, рухнуло под ноги стражникам.

Зрелище того, как их "непобедимый" командир из Белых плащей был зарублен, как свинья на бойне, сломило дух Золотых плащей окончательно. Побросав копья, они в панике устремились прочь, к спасительной арке, давя друг друга. Гвардейцы Ланнистеров в красных плащах были более стойкими — страх перед Тайвином был сильнее страха смерти. Они продержались дольше, пытаясь держать строй, но были смяты яростью северян и мощью Уиллиса.

Вскоре во дворе остались только северяне и трупы. Бросился бежать лишь один воин в красном плаще, он был одним из последних выживших. Он уже почти достиг спасительного поворота.

Уиллис, не сходя с места, наклонился и поднял с земли оброненное кем-то копье. Он взвесил его в руке, сделал шаг для размаха и метнул вдогонку беглецу. Копье со свистом рассекло воздух. Острие ударило последнего львиного гвардейца точно в спину, чуть ниже лопаток, пробив доспех насквозь и выйдя из груди. Сила инерции броска была такова, что она буквально оторвала ноги бегущего от земли. Он пролетел несколько метров по воздуху и с глухим стуком встретился с землей уже мертвым, пропахав лицом брусчатку.

Во дворе наступила тишина, нарушаемая лишь треском пожара и тяжелым дыханием победителей.

Уиллис медленно обернулся. Перед ним предстала вся прислуга Башни Десницы: повара, конюхи, прачки. Они жались к серым стенам, прячась за спинами уцелевших гвардейцев севера, словно стадо овец, завидевшее волка.

Викинг оглядел их и улыбнулся от уха до уха.

Это была жуткая улыбка. Все его тело, от сапог до шлема, было залито густой, уже начинающей подсыхать кровью противников. Лицо под поднятым забралом превратилось в багровую маску, на которой неестественно ярко сверкали белые зубы и голубые глаза.

Народ вздрогнул, и по толпе пробежал шепот ужаса. В этом гиганте они больше не узнавали того безобидного дурачка, что носил воду. Перед ними стоял демон войны.

— Может, уже двинемся в порт? — голос Уиллиса, хриплый после криков, прозвучал неожиданно буднично. — Там вроде корабль нас ждет. А то еще стражники подойдут.

Он с ожиданием, даже с легкой насмешкой, оглядел застывших в оцепенении слуг. Затем перевел тяжелый взгляд на Старка и выразительно изогнул залитые кровью брови, без слов говоря: «Так и будешь стоять столбом, лорд, или наконец отдашь нужный приказ?»

Эддард встрепенулся, сбрасывая с себя пелену шока. Он набрал в грудь воздуха, пропитанного гарью, и громко, властно заговорил, стараясь перекричать треск пожара:

— Он прав! Слушайте меня! Собираться больше нет времени. Уходим прямо так, в чем стоите.

Он обвел взглядом своих людей, стараясь смотреть каждому в глаза, чтобы вселить в них хоть каплю уверенности.

— Кто может сражаться — соберите оружие у здесь павших! — Старк жестким жестом указал на мертвые тела Золотых плащей и гвардейцев Ланнистеров, усеявшие двор. — Мечи, копья, кинжалы — берите всё. Держитесь плотной группой позади гвардейцев. Мужчины, вы защищаете женщин. Мы прорываемся к реке.

Люди колебались. Брать оружие с мертвецов казалось святотатством, а бежать в неизвестность — безумием.

— Бегом! — рявкнул великан так, что дрогнули стекла в окнах башни. — Шевелитесь, если хотите жить!

Этот рык подействовал лучше любых уговоров. Народ заозирался, суетливо хватая брошенные копья и мечи, и постепенно, сбиваясь в плотную, испуганную толпу, двинулся в сторону выхода из Красного Замка.

— Я за Браном, — коротко сообщил Уиллис, поправляя перевязь с «Льдом». — Вы идите за Арьей. Встретимся у речных ворот замка. Если меня не будет — уходите без меня.

Старк открыл рот, чтобы что-то возразить или, возможно, впервые поблагодарить, но слова так и не родились.

Мир содрогнулся.

Раздался чудовищный грохот, похожий на стон умирающего гиганта. Звук падения тысяч тонн камня и треск лопающегося стекла заглушили всё вокруг.

Эддард и Уиллис резко перевели взгляды на громаду Тронного зала.

Кровля этого впечатляющего сооружения, гордость Таргариенов, не выдержала жара алхимического огня и сложилась внутрь. Огромные витражные окна, украшавшие фасад, вылетели наружу с оглушительным звоном, осыпая брусчатку дождем из разноцветных осколков.

Из образовавшегося провала, там, где секунду назад была крыша, с ревом вырвались языки пламени — оранжевые, как закат, и ядовито-зеленые, как сама смерть. Столб искр и пепла взметнулся в небо, затмевая солнце.

Старк тряхнул головой, отгоняя наваждение от этого пугающего, но завораживающего зрелища. Символ власти рухнул на его глазах.

— Уходим! — крикнул он, перекрывая гул пожара.

Он махнул рукой своим гвардейцам, и отряд, прикрывая гражданских, устремился к Малому Чертогу, где Арья должна была проводить свои тренировки.

Уиллис же, не оглядываясь, бросился в другую сторону — к крепостной стене.

Уиллис добрался до гребня крепостной стены без происшествий. Хаос во дворе сыграл ему на руку — все глаза были устремлены на горящий Тронный зал, и одинокую фигуру, взбирающуюся на парапет, никто не заметил.

На самой стене ему встретились всего два Золотых плаща — обычный патруль, который еще не знал, что мир внизу перевернулся. Они не напали первыми. Вид окровавленного великана, выросшего перед ними словно из преисподней, ввел их в ступор. Уиллис был похож на мясника после тяжелой смены — багровая корка покрывала доспехи, шлем, руки. Один из стражников, опомнившись, крепче сжал свое копье лишь тогда, когда гигант подошел уже слишком близко, нарушая любую допустимую дистанцию.

Уиллис даже не замедлил шаг. Он просто пихнул стражника плечом — небрежно, мимоходом, как открывают тугую дверь. Толчек был достаточной силы, чтобы стражник перебирая ногами будто побежал спиной вперед. Стражник с коротким вскриком перелетел через зубцы и полетел вниз, во внутренний двор замка. Глухой удар донесся снизу спустя мгновение. Может, бедолага и выживет, если упал на ноги, но ходить он уже точно не сможет никогда.

Второй патрульный в ужасе раскрыл глаза. Он даже не думал нападать. Его взгляд был прикован к пустоте, где секунду назад стоял его напарник. Он открыл рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле. Массивная ладонь Уиллиса сомкнулась вокруг шеи несчастного, перекрывая кислород. Стражник захрипел, царапая стальную перчатку ногтями, а его ноги оторвались от земли.

— Для разнообразия, — проворчал викинг себе под нос. Вместо двора он развернул парня в другую сторону — к морю. Легкое движение руки, и тело описало дугу над обрывом. Гортанный, удаляющийся вопль парня затих спустя пару секунд, поглощенный шумом прибоя Черноводной.

Путь был чист. Уиллис добрался до неприметного места, скрытого кустарником, где была привязана его веревка, и заглянул вниз. Сердце пропустило удар, а затем успокоилось. Почти на середине спуска, болтаясь над пропастью, висела маленькая фигурка. Бран. Мальчик, используя только силу рук, медленно и упорно спускался вниз, обвязавшись веревкой. Викинг облегченно выдохнул. Пацан смог. Он добрался сюда, не попался и не испугался высоты.

Уиллис перегнулся через край и пару раз легонько дернул веревку, пуская по ней волну, чтобы привлечь внимание. Бран вздрогнул, резко задрал голову вверх. Увидев знакомое, пусть и залитое кровью лицо своего защитника, он расплылся в широкой, счастливой улыбке.

— Уходим другим путем! — крикнул великан, перекрикивая ветер. Голос его звучал уверенно. — План меняется! Держись крепче, я тебя вытяну!

Дождавшись, пока мальчик кивнет и поудобнее перехватит канат, Уиллис уперся ногами в зубцы стены и начал выбирать веревку. Он поднимал Брана плавно и быстро, словно ведро воды из колодца, не чувствуя веса ребенка. Мышцы на его спине бугрились под доспехами, но в этом движении не было натуги. Теперь мальчик был в относительной безопасности.

Комментарии после главы: "Фух, ну вот и все! Канон официально сломан об колено (или разрублен валирийским мечом).

Вопрос к вам, ребята:

Как думаете, что теперь будет с Вестеросом без Мизинца? Кто теперь станет главной угрозой?Уиллис поступил жестко, но справедливо, или перегнул палку с "диким огнем" в полном зале?Нед Старк наконец-то увидел истинное лицо своих "друзей" и своего "конюха". Сможет ли он измениться и стать жестче, или "честь" снова потянет его на дно?Жду ваши теории в комментариях! Самые безумные идеи могут вдохновить на продолжение!"

Глава 18 - Побег

Тоже напишу это хоть разок - Не Беченно. ***

Они шли по гребню стены. Внизу тянулись крытые галереи, где Арья брала уроки танцев. Уиллис глянул вниз. На брусчатке лежали тела. Красные плащи Ланнистеров, серое сукно одного из гвардейцев Старка. Внутри самих арок, в тени, наверняка навалили больше. Еще через несколько шагов в проеме окна мелькнул край белого плаща. Уиллис коротко хмыкнул. Меррин Трант? Неважно. Он подтолкнул Брана в спину. Мальчик замедлил шаг, не в силах оторвать взгляд от мертвецов внизу, и Уиллису пришлось дернуть его за воротник.

— Не смотри, — бросил он. — Ноги переставляй.

Двести шагов до надвратной башни. Снизу, со двора, доносился глухой, ритмичный стук. Металл грыз толстое дерево. Северяне заняли круговую оборону у ворот. Решетка была опущена, железные зубья намертво впились в землю. Трое гвардейцев Старка остервенело рубили топорами дверь башни, пытаясь пробиться к подъемному механизму. Уиллис толкнул боковую створку, ведущую в башню прямо со стены. Не заперто. Стража внизу слишком увлеклась баррикадой и забыла про верхний уровень. Он обернулся к Брану, прижал палец к губам и указал на нишу за зубцом парапета.

Внутри башни пахло пылью, кислым вином и немытым телом. На верхней площадке переминались двое Золотых плащей. Места здесь хватало ровно для замаха. Уиллис шагнул из дверного проема. Первого он убрал простым, рабочим движением, будто колол дрова — лезвие секиры вошло в ключицу с влажным хрустом, разрубая кость и останавливаясь где-то в легком. Второй попятился, вжимаясь лопатками в холодный камень. Его глаза неотрывно смотрели на багровую, залитую свежей кровью фигуру великана. Он даже не попытался поднять копье, когда секира снесла ему половину лица.

Оставалось еще двое. Они стояли ниже, на узкой винтовой лестнице. Эти успели среагировать и попытались ударить. Длинные древки копий в тесном пролете оказались бесполезны — они скрежетали по камню и цеплялись за ступени. Уиллис просто пошел вниз, прикрывшись щитом из железноствола. Наконечники вскользь лязгнули по черному дереву. Викинг навалился всем весом и ударил железной кромкой щита прямо в лицо ближнему. Раздался треск ломаемых лицевых костей. Стражник покатился по ступеням, сбивая с ног товарища. Уиллис спустился следом, тяжело наступая коваными сапогами на грудные клетки и добивая ободом щита тех, кто еще пытался хрипеть.

Внизу стоял грохот — северяне снаружи прорубили дубовую створку почти насквозь. Изнутри дверь подпирали две массивные скамьи и толстый железный брус. Уиллис отшвырнул скамьи ногой, ухватился за брус и рывком вытащил его из пазов. Снаружи кто-то как раз замахнулся топором для нового удара. Дверь резко распахнулась вовнутрь. Замахнувшийся гвардеец Старка едва не рухнул вперед по инерции, но вовремя замер. Из полумрака башни, переступая через переломанные тела Золотых плащей, на него смотрел Уиллис.

— Бран наверху, — бросил Уиллис гвардейцам, не сбавляя шага. Он указал острием секиры в потолок башни. — Живой. Приведите его к отцу. И навалитесь на лебедку — решетку надо поднять, пока мы здесь не сдохли от старости.

Двое северян, гремя сапогами, рванули вверх по винтовой лестнице. Викинг вышел на свет, щурясь от солнца и вытирая пот, смешанный с чужой кровью. Старк шагнул к нему. Его лицо посерело, руки сжимали рукоять меча так, что побелели костяшки.

— Бран? — выдохнул он. — Где он?

— Сейчас спустят. — Уиллис мотнул головой в темный зев башенного прохода. — Арья? Волки?

— Она здесь. И волки тоже, — глухо отозвался Старк.

Из-за спины невысокого лысого человека в кожаном жилете выступила Арья. Она не пряталась — она пружинила на носках, взвинченная, с расширенными зрачками, в которых все еще плясало отражение недавнего насилия. Браавосийский учитель стоял расслабленно, чуть боком, опираясь на ногу. В опущенной руке, отведенной за бедро, тускло поблескивал тонкий клинок — тот самый, что Уиллис отправил ему в пасти лютоволка. На стали уже подсыхали темные разводы.

— Чья тело в белом плаще валяется в галерее? — спросил великан, сплевывая вязкую слюну на камни. — Видел в окно.

— Сир Меррин Трант, — произнес Старк. Голос его был усталоөнапряженным, — Он пришел за ней раньше нас.

— Это Сирио его убил! — выкрикнула Арья. Её голос звенел от адреналина, слова наскакивали друг на друга. — Ты бы видел! Сперва он отделал гвардейцев королевы деревянным Мечем! Просто клац-клац — и они лежат! А потом Трант сломал меч, и я думала, всё, конец... А Сирио — он как вода! Ушел вниз, кувырок — и у него уже настоящий меч! Тот, что Лето принес!

Она замахала руками, пытаясь показать выпад. — Он вскрыл ему горло быстрее, чем я моргаю! Трант даже не понял, что сдох, просто булькнул и упал!

— Арья! Тебе не следует так выражаться, — осуждающе покачал головой ее отец, - это мое упущение что ты попыталась сразиться вместе со своим учителем.

— Но я многому научилась! — воскликнула девочка — Я бы одолела одного!

— Ты еще ребенок, — устало выдохнув сказал Старк, — теперь я вижу что уроки Сирио не научили тебя быть ответственней.

Она опустила глаза, но несогласие было написано у нее на лице.

Железные зубья скрежетнули и поползли вверх. Едва зазор стал достаточно широким, северяне, пригибаясь, хлынули наружу. Как только последний человек оказался за пределами замковых стен, двое гвардейцев, оставшихся на стене, рубанули по канатам. Тяжелая решетка с грохотом рухнула обратно в пазы, выбивая искры из камня. Следом полетел лом в шестерни лебедки. Механизм жалобно взвизгнул и заклинило намертво. Теперь за ними была стена. Бойцы быстро спустились по веревкам, обдирая ладони, и строй сомкнулся.

Они шли плотной «толпой», готовые при малейшей угрозе ощетинится сталью. В центре — Эддард Старк, Арья, Бран и перепуганные насмерть слуги. Город жил своей жизнью, еще не зная, что власть сменилась. Мимо плыли богатые особняки холма Висеньии — высокие каменные заборы, кованые ворота, ухоженные сады. Затем пошли доходные дома, нависающие над улицей в три-четыре этажа. Справа, над крышами, давила своим величием Септа Бейлора. Её хрустальный купол равнодушно сиял на солнце, в то время как за спинами беглецов в небо поднимался жирный столб черного дыма.

Редкие патрули городской стражи, завидев окровавленного великана и толпу вооруженных северян, благоразумно вжимались в стены или сворачивали в переулки. Никто не хотел умирать за жалованье в такой день.

У Речных ворот заминка всё же случилась. Десяток Золотых плащей перегородили выход. Они опустили копья, но руки их дрожали. Они смотрели то на суровых северян, то на черный дым над Красным Замком, видимый уже со всего города. Строй Старков замедлился. Гвардейцы напряглись, ожидая команды на прорыв. Пальцы сжались на рукоятях. Один из стражников на воротах открыл рот, но Алин шагнул вперед, пресекая любые вопросы громким рыком:

— Дорогу Деснице Короля! — выкрикнул он, и его рука легла на меч. — У лорда срочные дела в порту. Вопрос королевской важности!

Стражники переглянулись. Дым над замком пугал их больше, чем северяне. Старший смены, потея под шлемом, переступил с ноги на ногу. — Милорд Старк... — он сглотнул, косясь на Уиллиса, с которого капало красное. — Что произошло во дворце?

Эддард Старк вышел вперед. На его лице тоже была кровь но меньше чем на остальных. Он шагнул вперед, брови его были сурово сведен.

— Атака врагов короны! — рявкнул он, вкладывая в голос всю ярость пережитого утра. — Агентам врага удалось пронести в замок дикий огонь. Я направляюсь в порт, чтобы проверить опасность для Королевского флота! С дороги!

Северяне на секунду замедлили шаг. Даже Уиллис скосил глаз на своего лорда. Эддард Старк, чья щепетильность в вопросах чести была известна каждому конюху, только что солгал в лицо городской страже. Солгал спокойно, буднично, глядя человеку в глаза. Это длилось мгновение. Бойцы тут же подобрались, вернув на лица привычную мрачную серьезность. Лишних вопросов никто не задал.

Старший стражник растерянно кивнул и отступил к стене, давая знак своим людям опустить копья. О том, зачем для срочной инспекции флота Деснице понадобились перепуганные служанки и кухонные мальчишки, он в суматохе подумать не успел. Дым над замком был слишком густым, чтобы спорить с лордами.

Они прошли сквозь строй, стуча сапогами по брусчатке. Когда ворота остались позади, а шум улицы позволил говорить, не повышая голоса, Старк, не сбавляя темпа, отдал короткий приказ:

— Ищите нанятый нами корабль, «Ветряную Ведьму». Он должен быть готов немедленно покинуть порт. — Он говорил на ходу, глядя вперед. — На всякий случай отправьте людей искать другое судно, также готовое к отплытию. Капитан мог испугаться пожара и уйти. Обещайте любые деньги, золото у нас есть. А мы пока проверим причал, где должен ждать Томард.

Алин, капитан гвардии, короткими жестами отправил двоих разведчиков прочесывать соседние пирсы. Остальные, не сбавляя шага, двинулись дальше, мимо пузатых торговых коггов из Эссоса, пахнущих пряностями и гнилой рыбой. Они миновали с дюжину судов, когда Вейон Пуль резко свернул на узкий деревянный настил, махнув рукой остальным. У конца причала покачивалась на воде Каракка— серьёзное чисто парусное судно для дальних переходов.

Северяне заняли позиции у трапа, положив ладони на эфесы. Город шумел, грузчики катили бочки, не обращая внимания на группу вооруженных людей — в порту хватало наемников. С палубы по сходням спустился мужчина. Лет сорока, лицо обветрено до дубовой коры, в жесткой бороде — проседь. Одет добротно, в шерсть и кожу, несмотря на жару. Северянин.

Старк шагнул к нему. Разговор начался с небольшого поклона от капитана. Десница говорил тихо, наклонившись к собеседнику, и время от времени указывал рукой то на своих людей, то на черный столб дыма над городом. Капитан слушал молча, скрестив руки на груди. Затем кивнул — скупо, без поклонов.

Вернулись отправленные Алином бойцы.

— Есть когг «Веселая Вдова», — доложил один, переводя дыхание. — Идет в Белую Гавань с отливом. Капитан берет пассажиров, если плата золотом.

Старк обернулся к толпе слуг.

— Всех на «Вдову», — бросил он Вейону Пулю. — Грузитесь немедленно. Если капитан заупрямится ждать — добавьте золота. Если не поможет — рубите швартовы и правьте сами. Четверо гвардейцев пойдут с вами для охраны.

Потребовалось почти десять минут жарких споров и еще один увесистый кошель золота, чтобы убедить капитана отчаливать немедленно. Но даже с золотом в кармане, старая посудина готовилась к отходу мучительно долго, за это время моряки успели сбегать в ближайшую таверну за сослуживцами и привели почти всех. Пока матросы возились с канатами, со стороны городских ворот донесся нарастающий гул — топот сотен ног, звон железа и крики командиров. Лица северных воинов, и без того хмурые, почернели. Времени не оставалось.

Когг «Веселая Вдова», на который погрузили слуг, оказался расторопнее. Торговец отвалил от причала буквально через десяток ударов сердца. Гвардейцы Старка, видя, что экипаж медлит, просто начали рубить швартовы топорами. Толстые пеньковые канаты лопались с треском, хлеща по настилу. Несколько матросов чьи друзья еще не успели вернуться, подняли гвалт, пытаясь остановить северян. Уиллис не исключал что они просто хотят задержать отплытие надеясь на награду от преследователей. Двое особо ретивых даже кинулись с кулаками. Этот балаган продолжался ровно до тех пор, пока в дело не вмешался Уиллис. Он просто сгреб самых крикливых за шкирку и, не тратя слов, швырнул их с борта прямо в маслянистую воду гавани. Громкий всплеск и барахтанье в грязной воде подействовали отрезвляюще. Крики стихли, сменившись скрипом уключин и хлопками наполняющегося паруса.

Наконец, началось движение и на их Каракке . Судно вздрогнуло, медленно отходя от пирса. Но даже сейчас Уиллису стало ясно — они не успевают. Золотые плащи уже высыпали на набережную. Авангард стражи бежал прямо к их причалу, и расстояние сокращалось слишком быстро. Викинг скрипнул зубами. Нельзя допустить, чтобы стража ступила на борт. Стоит завязаться рукопашной на палубе — и корабль никуда не уйдет, их просто задавят числом и прижмут к берегу.

Ситуацию усугубили лучники. Стрелки Золотых плащей, занявшие позиции на каменной набережной вдоль складов и соседних пирсах, открыли огонь. Дождь из стрел и арбалетных болтов обрушился на уходящую «Вдову». Снаряды со стуком впивались в борта и палубу, щепки летели во все стороны. Стражники орали, требуя повернуть назад и лечь в дрейф. Но кто в здравом уме будет возвращаться к тем, кто пытается тебя убить? Наоборот, матросы торговца, пригибаясь и прячась за бочками от смертоносного дождя, пытались прибавить еще парусов. лишь бы вывести судно из зоны обстрела. Несколько вскриков подсказали, что стрелы нашли свои цели, но корабль упрямо шел к выходу из гавани.

Уиллис быстро оценил расклад. Каракка еще слишком близко. Если стражники добегут до края пирса, они смогут запрыгнуть на борт. Решение пришло мгновенно. Викинг перехватил поудобнее щит и, не раздумывая, спрыгнул обратно на доски причала. Тяжелые сапоги гулко ударили о дерево.

— Вы двое! — рявкнул великан, ткнув пальцем в ближайших гвардейцев Старка, которые замешкались у трапа. — За мной! Задержим ублюдков на входе, пока наши не отойдут!

Двое гвардейцев переглянулись. В глазах мелькнул страх, но они тут же подавили его, покрепче перехватив рукояти мечей и ремни щитов. Если этот великан идет в в бой, они пойдут за ним — так надежнее. Втроем они достигли узкого «горла» причала на пару мгновений раньше, чем туда хлынула волна преследователей. Золотые плащи вперемешку с алыми плащами Ланнистеров, увидев, что их ждет, инстинктивно замедлили шаг. Картина и правда была жуткой: поперек узкого настила возвышалась гора мышц и железа, с ног до головы уже свернувшейся кровью. С двух сторон его подпирали мрачные северяне, чьи щиты с гербом лютоволка надежно прикрывали его бока.

Втроем они перекрыли почти всю ширину причала, нивелировав численное преимущество врага. Здесь, в тесноте, сотня человек стоила не больше троих. Противники замерли друг напротив друга, тяжело дыша. Секундная заминка. Уиллис, опытный в драках, мгновенно понял расклад: если они будут просто стоять, лучники на крышах пристреляются и превратят их в подушечки для иголок. Нужно смешаться с толпой, превратить бой в кучу малу, куда не рискнут стрелять свои.

— РА-РА-РА-РА-А-А!!! — громогласный, звериный рев вырвался из глотки великана, заставив чаек в порту шарахнуться в небо.

Не давая врагам опомниться, он сделал широкий шаг навстречу и обрушил чудовищный удар на переднего бойца. Тот был неплох — успел вскинуть щит, но мышцы еще не окаменели для приема такой тяжести. Это его и сгубило. Тяжелое лезвие секиры, скользнув по кромке щита и вминая его вниз, с хрустом вошло в левое плечо стражника, прорубая кольчугу и ключицу. Вопль боли потонул в шуме боя. Великан не стал выдергивать оружие деликатно. Он нанес мощный пинок сапогом прямо в щит умирающего, отбрасывая тело назад, в толпу его товарищей, сбивая их с шага.

В то же движение, используя инерцию возврата секиры, Уиллис зацепил нижней острой гранью лезвия — «бородой» топора — шею воина справа. Резкий рывок на себя — и стражник, потеряв равновесие, пролетел мимо великана за спину, прямо под мечи северян. Врага слева он встретил иначе — просто огрел плоскостью щита в лицо, как дверью. Следующего, прыткого парня в красном плаще, который попытался нырнуть под удар, Уиллис встретил жестко: удар железной кромкой щита снизу вверх. Раздался тошнотворный хруст ломаемой челюсти, и брызги крови вперемешку с выбитыми зубами полетели во все стороны.

Видя, что одиночками его не взять, на великана двинулись сразу трое Золотых плащей, выставив копья щетиной. Уиллис, вопреки своим габаритам, проявил удивительную прыть. Широко расставив ноги, он отпрыгнул назад, пропуская наконечники копий перед собой и оказываясь между своими бойцами. Северяне к тому времени уже прикончили бедолагу, которого им «подкинул» гигант, и сбросили тело в воду.

— Держать! — рявкнул Уиллис.

Трое копейщиков, видя, что враг отступил, кинулись в атаку. Их порыв поддержала остальная масса. Толпа золотых и красных с ревом врезалась в три северных щита. Удар был тяжелым, дерево затрещало, сапоги заскользили по мокрому настилу, но строй устоял.

Свистнула секира. Уиллис одним махом срубил наконечники сразу двух копий, превратив грозное оружие в бесполезные палки. Следом его щит из железноствола, работая как таран, вышвырнул нескольких Золотых плащей с края причала. Всплески воды и крики тонущих в тяжелой броне людей на миг охладили пыл нападающих.

Толпа слегка отхлынула, и бой перешел в вязкую, жестокую фазу на расстоянии вытянутой руки. Стражники, мешая друг другу, тыкали копьями и мечами, пытаясь достать защитников. Северяне, работая слаженно, принимали удары на щиты и огрызались короткими, злыми выпадами мечей в открывающиеся бреши. Уиллис был везде. Когда удавалось, он перерубал древки копий своей секирой, лишая врага преимущества в длине. А когда в стене щитов противника появлялась щель, он с уханьем обрушивал туда свой топор. Каждого такого удара хватало, чтобы как минимум вывести очередного стражника из боя — с прорубленным плечом, бедром или расколотым шлемом. Причал становился скользким от крови.

Внезапно воздух прорезал резкий свист. Арбалетный болт с глухим стуком вонзился в бок северянина, что прикрывал правый фланг. Воин как раз поднял щит, чтобы отразить удар меча, и отвел руку для замаха, открыв незащищенную подмышку. Он замер, с удивлением уставившись на оперение болта, торчащее из кольчуги, словно видел нечто подобное впервые в жизни. В его глазах застыл немой вопрос. Он медленно поднял взгляд туда, откуда прилетел болт — с соседнего причала. В следующую секунду воздух загудел. Еще полдюжины болтов ударили в него, сбивая с ног, как куклу.

Стрелки противника, поняв, что торговый когг уже вышел из зоны уверенного поражения, бросили бесполезный обстрел удаляющегося паруса и перенесли всё внимание на вторую цель — группу на пирсе. Позиция была идеальной для расстрела: причал уходил в море перпендикулярно набережной, бой шел на середине, и стрелки могли бить в бока северянам с минимальным риском задеть своих.

Дальше досталось самой большой цели. Одна стрела и тяжелый болт одновременно нашли брешь в защите великана. Стрела ударила в плечо, болт вошел в бок. Спас качественный доспех — плотная, многослойная вареная кожа, усиленная стальными пластинами. Стрела лишь пробила верхний слой, застряв наконечником в мясе, но болт, пущенный с близкой дистанции, вошел глубоко, почти на четверть длины, пробив поддоспешник. Боль была острой, горячей, но она лишь разогнала кровь. Викинг взревел, как раненый медведь, и, не обращая внимания на торчащие древки, кинулся в самую гущу противника, чтобы смешаться с толпой и лишить лучников цели. Он рубил, толкался плечами и пинками отшвыривал солдат, превращая строй в свалку.

Второй северянин, видя падение товарища, совершил роковую ошибку. Он попытался прикрыть упавшего щитом и оттащить его. Как только он открылся, слитный залп арбалетчиков превратил его в ежа. Он рухнул рядом с другом, так и не успев ничего сделать.

Уиллис остался один. Вакханалия продолжалась еще секунд пятнадцать. Он крутился волчком, отбиваясь от наседающих со всех сторон врагов. И тут краем глаза он заметил движение — Карракка наконец-то отлепилась от пирса. Вода между досками и бортом забурлила. Северный воин, контролировавший пространство инстинктами зверя, не упустил этот момент. Сейчас или никогда.

Он с силой ударил плоскостью щита в толпу слева, заставив стражников пошатнуться. Мощным пинком отправил очередного противника в гущу его товарищей справа, создавая затор. А затем, резко сблизившись с гвардейцем в красном плаще, который неосмотрительно вышел вперед, выбросил кулак в латной перчатке. Удар пришелся точно в незащищенный подбородок, виднеющийся под шлемом. Голова гвардейца мотнулась, колени подогнулись, глаза закатились. Он бы рухнул там, где стоял, мешком с костями, но великан не дал ему упасть.

Уиллис с сожалением, от которого заскрипели зубы, разжал пальцы левой руки. Его великолепный щит из железноствола, верный и непробиваемый, с грохотом упал на доски причала. Бросать такое оружие было почти физически больно, но ему нужна была свободная рука. Он ухватил обмякшее тело ланнистерского гвардейца за грудки и рывком поднял перед собой. Прикрывая свой левый бок и спину несчастным западником, как мясным щитом, викинг развернулся и бросился бежать к краю пирса, вслед за уходящим кораблем.

Расчет оправдался. Стрелки на крышах, видя бегущую цель, дали залп. «Живой щит» в руках Уиллиса дернулся раз, другой, третий. Болты и стрелы с чавканьем входили в спину гвардейца, пробивая алый плащ и хорошие латы. Ланнистерец очнулся от боли. Он пронзительно завизжал и судорожно вцепился в держащую его руку великана, пытаясь вырваться, но его метания были бесполезны. Спустя пару шагов визг оборвался — рот наполнила густая кровь, и крик превратился в жуткие, булькающие звуки захлебывающегося человека.

Уиллис почти разминулся с кораблем. Карракка набирала ход, и когда он, тяжело топая, достиг края пристани, до борта оставалось уже метра три черной воды. Не останавливаясь, великан швырнул свой, мгновение назад бывший живым, щит чуть вперед и в сторону, отвлекая внимание, а сам, оттолкнувшись от края бруса с такой силой, что дерево затрещало, совершил могучий прыжок.

Огромное тело взмыло над водой. Когда инерция прыжка иссякла и он начал снижаться, его пальцы, сведенные судорогой, намертво вцепились в корабельные ванты. Канаты обожгли ладони, рывок едва не вывихнул плечи, ноги ударились о борт, но он удержался. Он висел над водой, подтягивая свое массивное тело вверх. И в этот момент, прежде чем он успел перевалиться через фальшборт, спину дважды обожгло острой болью. Два арбалетных болта, пущенных вдогонку самыми меткими стрелками, нашли цель, пробив Бригантину и кольчугу на спине. Сжав зубы до хруста, Уиллис подтянулся и рухнул на палубу.

Комментарий после главы: Глава Короче предыдущей, но и событий меньше. Как вам? Разочеровало или нормально? Как думаете куда они поплывут?

Глава 19 - Драконий Камень.

Ветер завывал, вгрызаясь в лицо ледяными иглами, а снежная крупа летела в глаза, но он не щурился. Под ним, насколько хватало взора, расстилалась белая пустошь, мертвая и величественная. Земля неслась навстречу с пугающей скоростью. За одним холмом вырастал другой, выше и круче, и в этом полете не было веса — лишь чистое, стремительное движение.

Впереди, разрезая мир надвое, пролегла Стена. Великий ледяной шрам тянулся от моря до моря, подпирая само небо. С такой высоты она казалась хребтом зарывшегося под землю Ёрмунганда. На вершине льда, едва различимые, мерцали крохотные огоньки факелов — там, кутаясь в черные плащи, шагали дозорные, чьи фигуры выглядели не больше муравьев. Вдоль подножия, словно забытые игрушки, выстроилась цепочка замков, занесенных снегом.

Полет увлек его дальше, в истинную глушь. Мелькнул Кулак Первых Людей, одиноко торчащий среди лесов, глубокие долины, скованные льдом, и, наконец, Древнее Чардрево. Огромное, с корой белой, как кость, и кроваво-красными листьями, оно тянуло ветви к небу, словно в вечном безмолвном крике.

Прямо под корнями дерева чернела расщелина. Он не замедлился — он нырнул в этот лаз, как сокол за добычей.

Тьма пещер приняла его мгновенно, но глаза привыкли к ней еще быстрее. Он несся по узким, низким ходам, где живому человеку пришлось бы ползти на брюхе. Повсюду, словно застывшие змеи, из стен и потолка торчали бледные корни чардрева, оплетая камень живой сетью.

На перекрестке двух туннелей он на миг замер. Из полумрака бокового хода на него уставился силуэт. Это было существо ростом с ребенка, но в его осанке сквозила древность. Кожа, напоминающая пятнистую шкуру оленя, тонкие пальцы и глаза — большие, янтарно-желтые, светящиеся хищным блеском в темноте. Существо вздрогнуло, нахмурив брови, и посмотрело прямо сквозь него с явным оттенком недоумения и страха, будто спрашивая: «Какого черта ты здесь забыл?»

Но видение потащило его дальше, в самую глубокую каверну.

Там, вросший в трон из корней, сидел старик. Его кожа была настолько белой и сухой, что больше походила на кору березы, местами треснувшую и шелушащуюся. Он казался мертвецом, забытым в склепе: плоть ссохлась на костях, но не гнила, а словно задеревенела. Внезапно веки старика дрогнули и раскрылись.

На Уиллиса уставились молочно-белые глаза слепца. Но в этом слепом взоре была такая тяжесть, что она пробирала до самого нутра, выворачивая душу наизнанку. Старик чуть подал голову вперед, вглядываясь в невидимого гостя. Его губы, сухие настолько, что казалось, они рассыплются в пыль от малейшего движения, разомкнулись.

— Тебе не место в этом мире, — прокаркал старик. Голос был сухим, как треск ломаемых веток. — Не твое тело. Не твоя судьба. Не твои боги. Это не твой мир, чужак.

— Клянусь портками Тора старик, — скептически отозвался Уиллис, чувствуя, как в нем закипает привычное упрямство, — я это уже давно понял и сам.

— Ты нарушил план, — голос старика стал жестче, в нем послышалось воронье карканье. — Тебе. Здесь. Не место.

— Теперь это мое тело и моя жизнь, — отрезал воин, и в его мыслях не было ни капли почтения к древесному колдуну. — К Фенриру под хвост твою судьбу и твои планы! Я буду делать то, что считаю правильным, и никакой сучок в заднице мне не указ.

Уиллис напрягся всем своим существом. Чувство было такое, будто он разрывает толстые, протертые временем веревки, путающие его по рукам и ногам. С резким рывком он разбил это видение, вырываясь из липкого сна.

Свет прорывался под ресницы, как настойчивая баба, которая локтями прокладывает себе путь сквозь толпу у полного прилавка. Пробуждение было соленым от пота и горьким от привкуса крови во рту.

Уиллис открыл глаза. Он лежал в полумраке трюма карраки. Над головой мерно и успокаивающе поскрипывали тяжелые дубовые шпангоуты, судно плавно переваливалось на волне. Золотистый луч света пробивался через люк с верхней палубы, нещадно целясь прямо ему в лицо.

Тело отозвалось сразу. Оно ощущалось как один сплошной синяк — тяжелый, налитый свинцом и болью. Каждое движение заставляло мышцы протестовать, но настоящая, острая боль пульсировала в четырех точках, напоминая о том, во что ему обошелся побег из гавани.

Он осторожно пошевелил правой рукой. Рана от стрелы в плече была самой легкой — ее просто зашили, и теперь она ныла, стянутая тугой повязкой. На спине дела обстояли хуже. Два болта впились в районе лопатки и поясницы. Стальные пластины его бригантины сослужили добрую службу: они приняли на себя основной удар, и болты зашли в мясо всего на тощину пальца. Но вот третий болт...

Уиллис осторожно коснулся бока подмышкой. Там, где пластин в бригантине не было, болт прошил вареную кожу и кольчугу, уйдя в тело на добрую четверть своей длины. К счастью, железо проскользнуло между ребрами, не раздробив кости, и застряло где-то под легким, не задев печень.

— Живой, — прохрипел он, чувствуя, как при каждом вздохе в боку проворачивается раскаленный нож. — Значит, еще повоюем.

Уиллис медленно, сдерживая рычание, начал подниматься. Ему нужно было на палубу. Нужно было увидеть небо, которое не застилает ледяная пыль из снов навеяных старым колдуном.

Он со стоном натянул грубую льняную рубаху, а поверх — кожаную куртку. Каждый вдох отдавался в боку резким, жгучим уколом, будто там все еще сидел обломок болта. Уиллис стиснул зубы так, что заскрипели челюсти, и, цепляясь за ступени, выбрался из душного трюма на палубу.

Свежий морской воздух ударил в лицо, вымывая из головы остатки липкого сна. Солнце уже коснулось горизонта, растекаясь по воде жидким золотом и окрашивая угрюмые скалы Драконьего Камня в цвет запекшейся крови. Каррака стояла на рейде, мерно покачиваясь на волнах в паре минут хода от цитадели.

Отсюда, снизу, замок казался не делом рук человеческих, а кошмаром, застывшим в камне. Драконий Камень не строили — его вырезали в сердце спящего вулкана. Острые шпили башен вонзались в низкие облака, словно когти великого зверя. Прямо над ними возвышались массивные бастионы, увенчанные исполинскими каменными драконами.

Одни ящеры расправили крылья, готовясь к прыжку в пучину, другие застыли в вечном безмолвном реве, охраняя покой острова. Внизу, у самой кромки воды, скалы плавно переходили в чешуйчатые стены, а из тумана выступала главная башня — тонкая и черная, как обсидиановый нож. Весь замок дышал древней, чужой силой, от которой у любого северянина по спине бежали мурашки. Казалось, стоит солнцу зайти окончательно, и эти каменные твари оживут, оглашая бухту криками.

Уиллис прищурился, прикрывая глаза ладонью от закатных бликов. От замкового пирса, тяжело разрывая воду веслами, отвалила шлюпка. В ней сидело десятка полтора солдат. Даже издалека были видны их желтые плащи — цвета дома Баратеонов.

Они гребли уверенно и быстро, направляясь прямо к борту карраки.

ПОВ: Эддард Старк

Эддард шел по гулким коридорам, где каждый факел казался тусклым пятном в вечной сырости обсидиановых стен. Слуга распахнул тяжелые двери, и Нед оказался в чертоге, который помнил еще времена Эйгона Завоевателя.

В центре замер Расписной стол — исполинский монолит, вырезанный в форме Вестероса со всеми его бухтами, реками, горами и поселениями. Узкие окна пропускали лишь холодный свет закатных сумерек, подчеркивая суровость места.

Станнис Баратеон сидел во главе стола — там, где на карте замерла Стена. Он был воплощением камня: прямая спина, плечи, не знающие отдыха, и лицо, на котором время высекло лишь глубокие борозды недовольства. Рядом с ним, словно живой всполох огня, стояла женщина.

Красная Жрица

Нед видел её впервые, но взгляд его невольно задержался на ней дольше, чем того требовали приличия. Мелисандра была воплощением глубокого багрянца. Её длинные, медно-красные волосы волнами ниспадали на шелк платья цвета свежей крови. Кожа её была неестественно бледной, почти прозрачной, а на шее поблескивало золотое украшение в форме шестиугольников с крупным рубином, который, казалось, пульсировал в такт её дыханию. Она стояла неприлично близко к Станнису, почти касаясь бедром его плеча, — близость, которую не позволил бы себе ни один советник.

Нед невольно перевел взгляд на стену. Там, где раньше висел олень на золотом поле, теперь красовалось Пылающее сердце. Тот же черный олень, но заключенный в рамку из багрового пламени. Вера в Р’глора пустила корни глубже, чем Нед мог представить, и это обещало стать горькой пилюлей для лордов Семи Королевств.

Станнис поймал взгляд Старка. Его челюсти сжались, заставив желваки на лице заиграть. Несколько секунд в зале царила тишина, нарушаемая лишь треском углей в жаровнях.

— Что привело вас в мою крепость, лорд Старк? — Голос Станниса был ровным и сухим, как треск старого пергамента. Он смотрел прямо в глаза, не моргая.

— Как вам уже известно из моего письма, ваш венценосный брат был смертельно ранен на охоте, — Нед сделал паузу, чувствуя, как в горле встает ком. — Ныне я со скорбью вынужден вам сообщить... Роберт мертв.

На лице Станниса не дрогнул ни один мускул. Его взгляд остался таким же холодным, будто ему сообщили о подорожании зерна в Староместе, а не о смерти брата. Старк молча ждал, надеясь увидеть хоть тень горя, но Станнис лишь едва заметно сдвинул брови.

— Полагаю, Серсея тут же объявила своего бастарда королем? — спросил он, и в его голосе прозвучало горькое удовлетворение человека, чьи худшие опасения подтвердились.

— Так она и сделала.

— И что же сделали вы? — Станнис едва заметно наклонил голову. Его жесты были скупы, выверены годами дисциплины.

— Последней своей волей Роберт назначил меня регентом до совершеннолетия его законного наследника, — Нед на мгновение прикрыл глаза, и перед внутренним взором пронеслось заляпанное кровью завещание. — Сир Барристан зачитал его остальным членам Малого совета прямо перед тем, как нас пригласили в Тронный зал.

Станнис переплел пальцы на столе, его взгляд на мгновение скользнул по карте, задержавшись на Королевской Гавани.

— Раз вы здесь, а не в темнице или в могиле... — Станнис заговорил медленнее. — Вы или преклонили колено и прибыли от имени Джоффри требовать от меня того же... либо вовсе не ответили на зов и покинули столицу.

Нед на мгновение прикрыл лицо ладонью, потирая виски. Груз последних дней казался неподъемным; он чувствовал себя стариком, который слишком долго шел против ветра.

— Напротив, мы направились в Тронный зал, — голос Неда стал глуше. — Бейлиш обещал мне поддержку Золотых плащей. Я собирался заточить королеву и её детей до вашего прибытия. Варис передал ей завещание Роберта, но она лишь разорвала его. Тогда я объявил, что у её детей нет прав на трон.

Нед тяжело вздохнул, его плечи поникли под тяжестью воспоминаний.

— Тогда всё пошло в седьмое пекло. Мечи были обнажены, угрозы брошены. Петир и Слинт сговорились с королевой и собирались предать меня... Теперь я это понимаю. Но один из моих людей осознал опасность за мгновения до того, как всё стало непоправимым. Он предпринял меры, которые привели к кровопролитию и пожару в Тронном зале. Он убил Слинта и Бейлиша.

При упоминании имен предателей Нед заметил, как Станнис едва заметно выпрямился.

— Мне и моим людям удалось бежать в суматохе хаоса, — продолжил Старк, устало качнув головой. — Трое королевских гвардейцев мертвы — Блаунт, Трант и Мур. Что с Селми, я не знаю. Цареубийца бежал ранее. Джоффри и Серсея пострадали от огня, их состояние мне неизвестно. Мы с боем пробились в порт и чудом ушли из Гавани.

— Слинт и Мизинец получили по заслугам, — Станнис произнес это с пугающим спокойствием, почти с одобрением. — Один — взяточник, второй глубоко запустил руку в казну, ведя махинации, которые не распутает и старый Лев Кастерли. Ваш человек несомненно спас вашу жизнь, жизни ваших детей и слуг. Его следует наградить. Верных людей нужно вознаграждать за верную службу.

Станнис замолчал, уставившись на карту, в ту точку, где под копотью воображаемого пожара корчилась столица. Мелисандра, стоявшая всё это время неподвижно, вдруг едва заметно улыбнулась уголками губ, глядя на Старка своими огненными глазами.

— Вам следует отдохнуть и привести себя в порядок перед ужином, — Станнис указал рукой на слугу, замершего у дверей. — Там мы обсудим состояние наших дел подробнее. А завтра, после завтрака, вы сможете принести свою присягу в главном зале крепости перед прочими лордами.

— Благодарю, — Старк встал. Ноги слушались плохо. Он направился к двери, но на полпути остановился и обернулся. — Мне нужно отправить несколько писем. Могу ли я воспользоваться вашими воронами?

— Мейстер Крессен к вашим услугам, — коротко кивнул Станнис, уже снова погружаясь в созерцание карты.

Старк коротко поклонился и покинул зал Расписного стола, чувствуя на своей спине внимательный, обжигающий взгляд Красной Жрицы.

Его проводили в обширные покои, где уже суетились слуги. В центре комнаты стояла глубокая дубовая лохань, стянутая потемневшими железными обручами и застеленная изнутри белым льняным полотном, чтобы щепа не колола кожу.

Горячая вода, пахнущая морем и какими-то горькими травами, приняла его тело с блаженным шипением. Нед закрыл глаза, чувствуя, как вместе с гарью и засохшей кровью с него сползает оцепенение последних дней. Но покой был недолгим. Стоило ему смыть грязь столицы, как мысли снова вернулись к войне.

Выбравшись из воды, Нед обтерся и облачился в чистую одежду из тонкой шерсти — на Драконьем Камне всегда было сыро и зябко. Он сел к массивному столу, чувствуя, как тяжелеет перо в руке. Пергамент под пальцами был сухим и грубым, чтобы острое перо не проткнуло его.

Он окунул перо в чернильницу и начал писать. Почерк его был четким и твердым.

«Роббу, моему сыну и наследнику.

С прискорбием сообщаю: мой друг и наш король Роберт Баратеон мертв. Это случилось... . Находясь в столице, я сумел раскрыть причину гибели Джона Аррена. Он узнал, что дети королевы — бастарды, рожденные от... . Теперь я понимаю: мне не следовало встречаться с Серсеей и сообщать ей, что я знаю правду. В праведном порыве уберечь её детей от гнева Роберта я обрек многих на смерть... .

Уиллис спас меня, твоего брата и сестру. Когда мы были в Тронном зале, он... . Пусть кто-то сочтет его поступок бесчестным, но мы живы и не в плену лишь благодаря его решительности. Он объяснил одну горькую истину Брану, а тот пересказал её мне: не стоит мерить всех по себе и ждать чести от тех, кто не слывет благородным человеком. Теперь я вижу, что в чем-то он прав.

Не совершай моих ошибок, сын. Я доверился другу детства твоей матери, хотя причин помогать нашему дому у него не было, а поводов выступить против — предостаточно. Я говорю о ныне покойном Петире Бейлише. Он обещал... . Сейчас я на Драконьем Камне. Мне нужно многое обсудить со Станнисом Баратеоном. Если он окажется тем, кем его считает молва, я присягну ему и поддержу его право на престол силами Севера. Вскоре ты получишь ворона с моим решением... .

Созывай знамёна. Но слушай мой наказ: бери не более двух третей от сил лордов. Север никогда не должен оставаться беззащитным. Мы уязвимы с моря, и я не хочу, чтобы наши берега стали легкой добычей. Ты сдружился с Теоном Грейджоем, но никогда не забывай: он — наш заложник. Теон — единственный гарант того, что Бейлон Грейджой не начнет новые рейды. Когда заговорит сталь, железнорожденные первыми выйдут на поживу. Теон не должен сбежать или попасть к своим родичам. Помни об этом.

Веди людей к Рву Кейлин. Пусть это место станет точкой сбора наших сил. Оставь во Рву крепкий гарнизон, верный нашему дому, и укрепи его с севера, чтобы тебе не закрыли дорогу домой. Твои лорды станут испытывать тебя. Амберы, Карстарки, Болтоны — они суровы, как сама зима. Не показывай им слабины, Робб. Ты — Старк из Винтерфелла, и их верность принадлежит тебе по праву крови и закона.

Твоя мать — достойная женщина, но её любовь к семье порой застилает ей разум. Поспешный захват Беса послужил искрой для всех событий, и теперь множество жизней сгорит в этом пожаре. Я отправлю ей приказ немедленно вернуться в Винтерфелл. Её место рядом с Риконом; она должна хранить очаг, пока ты в походе.

Арья и Бран со мной. Как только представится возможность, я отправлю их в Белую Гавань. Разошли ворон по тракту — их должны встретить и доставить домой в безопасности. Будь начеку, сын мой.

Север должен быть готов. Зима близко, а вместе с ней — долгая война»

Нед отложил письмо в сторону.

Второе письмо предназначалось Кейтилин в Орлиное Гнездо. Каждое слово давалось с трудом. Он вкратце описал резню в Тронном зале, предательство Мизинца и пожар. «Санса у Ренли. Не знаю, безопасно ли ей там, но здесь было бы хуже. Бран и Арья со мной. Я отправлю их в Белую Гавань при первой возможности. Возвращайся в Винтерфелл, Кейтилин. Будь рядом с младшими, пока Робб в походе. Нам нужно единство».

Он запечатал его серым воском с оттиском лютоволка и передал их слуге. Перед тем как тот ушел Нед попрасил того позвать к нему стюарда замка. Тот пообещал что передаст просьбу стюарду и что мейстер Крессен отправит письма незамедлительно. Через пол часа в дверь постучали и получив разрешение в комнату вошел сухопарый человек, который, казалось, сливался с тенями обсидиановых стен - стюард замка,.

— Скажи мне, — начал Старк. — Где мой человек, Томард? Тот, что прибыл сюда с письмом от меня для лорда Станниса. Пошлите пожалуйста за ним.

Стюард склонил голову, и в его глазах не было ни тени узнавания.

— Милорд, — голос его был тихим, как шелест пыли. — Из ваших людей до сегодняшнего вечера в крепость не вступал никто. Последний ворон из столицы прилетел неделю назад, но писем от Десницы там не было.

Нед замер, не сводя взгляда с лица стюарда. «Никто не прибывал... Томард не мог просто исчезнуть. Он был опытным воином и преданным слугой. Если он не довез письмо, значит, его перехватили. Но Станнис... Станнис в зале говорил о бастардах Серсеи так уверенно, будто знал всё наперёд. Откуда?»

Нед кивнул стюарду и жестом отпустил того. Мужчина поклонился и вышел прикрыв за собой дверь.

Нед подошел к окну. Внизу, в бухте, качались на волнах огни его корабля. Там были его дети. — Бран, Арья... — прошептал он. Чутьё, обостренное двумя войнами, заставило его принять решение. — Пусть остаются на корабле, — решил он для себя.

Когда время пришло, слуга проводил Эддарда в малый обеденный чертог. В помещении было прохладно, несмотря на жаровни в углах; влажный воздух Драконьего Камня, казалось, пропитывал даже камень.

Станнис уже сидел за столом. По правую руку от него расположилась женщина с длинным и острым лицом. Селиса из дома Флорентов была худощавой, с выдающимися ушами и тонкими губами, над которыми пробивался едва заметный темный пушок. Она сидела прямо, как натянутая струна, и её светлые глаза постоянно метались в сторону Красной жрицы, словно ища одобрения.

Рядом с матерью сидела девочка. Ширен была нескладным ребенком с печальными глазами. Половину её левой щеки и часть шеи покрывала мертвая, серая маска — застывший след перенесенной в детстве каменной хвори. Кожа там была чешуйчатой, растрескавшейся и безжизненной, что делало улыбку ребенка тяжелым зрелищем.

Станнис коротко кивнул на них, когда Нед подошел к столу.

— Моя жена, леди Селиса. Моя дочь, Ширен, — бросил он, не тратя времени на лишние титулы или любезности.

— Да осветит Владыка Света нашу встречу, лорд Старк, — голос Селисы был сухим и скрипучим. Она едва заметно склонила голову.

— Рад знакомству, ваша милость, — Нед вежливо поклонился, стараясь не задерживать взгляд на шрамах девочки.

Мелисандра, сидевшая напротив Селисы, молчала. Её рубин на шее пульсировал багрянцем, отбрасывая блики на оловянные кубки. Ширен, дождавшись паузы, тихо спросила:

— А ваши дети... разве они не присоединятся к нам?

— Уже поздно, — мягко ответил Нед, и в его голосе проскользнула тень усталости. — Я решил, что им лучше остаться на корабле. Скорее всего, они уже видят сны. Я намерен отправить их на Север как можно скорее.

Он увидел, как на мгновение лицо девочки просветлело.

— Возможно, завтра я приведу их в замок до отплытия, — добавил он. — Вы смогли бы познакомиться.

Ширен улыбнулась — робко и с надеждой, отчего её неповрежденная часть лица на миг стала по-детски живой. Ей явно не хватало сверстников в этих мрачных стенах.

Ужин начался в тяжелом молчании. Слышен был только скрежет ножей о тарелки и редкий треск углей в жаровнях. Станнис ел быстро, без тени удовольствия, сосредоточенно разрезая мясо так, словно выполнял неприятную работу. Селиса почти не притронулась к еде, её взгляд был прикован к Мелисандре, которая медленно пила вино, глядя поверх кубка на Эддарда.

Старк ел мало. Он наблюдал за этой странной, разобщенной семьей. В их молчании не было уютного покоя Винтерфелла; оно давило, заставляя каждого за столом казаться чужаком друг другу. Единственным источником тепла в комнате казался рубин на шее жрицы, но от этого света Неду хотелось держаться подальше.

Тишина за столом стала совсем тяжелой, пока её не нарушила леди Селиса. Она подалась вперед, и в её светлых глазах вспыхнул фанатичный блеск.

— Возможно, пока вы гостите у нас, лорд Старк, вы ощутите на себе милость Владыки Света, — произнесла она с натянутой улыбкой. — Многие на острове уже отринули ложных богов. Лишь в его огне — истина и спасение.

Станнис тут же нахмурился. Желваки на его лице заходили ходуном, а в тишине зала отчетливо послышался скрип его зубов. Он не был известен как верующий человек, и похоже эти разговоры за ужином явно вызывали у него лишь глухое раздражение.

— Мой род следовал Старым богам восемь тысяч лет, — Нед ответил ровно, глядя на Селису поверх своего кубка. — Когда-то, до прихода андалов и их Семерых, наши боги были единственными в этих землях. Я не собираюсь менять веру, которую мои предки хранили веками. И, признаться, — Нед перевел взгляд на Станниса, — вашей милости будет непросто привлечь на свою сторону лордов Юга, если вы решите насаждать им веру в заморского бога.

Мелисандра медленно опустила кубок. Красный рубин на её шее тускло мерцал в полумраке, словно вбирая в себя свет жаровен.

— Ночь темна и полна ужасов, лорд Старк, — её голос был мягким, почти ласковым. — Со временем люди осознают величие Владыки и сами потянутся в его объятия, когда увидят блага, дарованные его последователям.

— Все уже предопределено, — горячо добавила Селиса. — Владыка Света давно явил нам знамение. Мой муж — перерожденный Азор Ахай. Ему суждено царствовать над Семью Королевствами и сокрушить Великого Иного.

— Довольно! — Станнис оборвал жену одним коротким словом, тяжелым, как удар молота. — На сегодня достаточно разговоров о религии. Ешь, Селиса.

В зале снова воцарилось молчание. Спустя минуту тишину нарушило шарканье ног. В чертог вошел мейстер Крессен. Старик выглядел изможденным, его плечи под тяжелой цепью совсем поникли.

— Ваша милость, — прохрипел он, обращаясь к Станнису. — Вороны разосланы. Все лорды Семи Королевств получат ваше слово. Милорд Старк паши письма также отправлены.

— А что в этих письмах? — спросил Нед имея ввиду те что были разосланы "всем лордам", чувствуя, как внутри него снова зашевелилась тревога.

— Моя декларация, — Станнис даже не посмотрел на него. — Там сказано, что дети Серсеи рождены от Джейме Ланнистера. Они бастарды и не имеют прав на трон. Я — единственный законный наследник Роберта, а значит — король.

Нед замер с куском хлеба в руке. Мысли в голове начали складываться в пугающую картину. Он медленно отложил хлеб.

— Мой человек, Томард... — Нед начал говорить негромко, подбирая слова. — Он вез письмо, в котором говорилось то же самое. Но он так и не прибыл на Драконий Камень. Как же вы узнали об этом и уже успели разослать письма по всему свету? Вы знали правду еще до моего приезда?

Станнис поднял взгляд. На его лице не было ни капли стыда — лишь холодная прямота.

— У нас с Джоном Арреном были подозрения, — ответил он. — Мы вместе искали доказательства в кузницах и борделях Гавани.

— Если подозрения были настолько сильны, почему вы ничего не предприняли? — голос Неда стал жестче. — Почему вы уехали на этот остров?

— Меня бы убили, — Станнис скрипнул зубами. — Джон Аррен уже был мертв. Роберт не стал бы меня слушать.

По спине Неда пробежал холод. Он смотрел на Станниса и видел человека, который несколько месяцев хранил тайну, способную спасти короля.

— Вы знали об опасности, грозящей Роберту... и предпочли ничего не делать? — выдохнул Нед.

— Владыка Света показал нам, что Станнису суждено стать королем, чтобы остановить великое зло, — снова вступила Мелисандра, поправляя край своего красного шелка.

Нед медленно встал из-за стола. Его стул скрежетнул по каменному полу.

— В пекло видения вашего бога! — сорвался он. — Ты знал правду задолго до моего приезда в столицу. Знал, когда я сидел в Малом совете. Знал и не отвечал на письма с призывом явиться в Гавань. Ты всё это время просто сидел здесь, на этой скале, и ждал, когда Роберт умрет?!

Ужас осознания придавил Неда. Он оперся руками о край стола, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Весь замок, высеченный в форме драконов, казался теперь огромным склепом, который Станнис выстроил для своего брата.

— Владыка Света показал нам падение старшего оленя от руки львицы еще задолго до того, как вы покинули Север, — голос жрицы оставался теплым, но от него по коже Неда пробежал мороз. Она смотрела на него, не мигая своими огненными глазами. — Король Станнис был мудр. Он смиренно ждал, пока пламя очистит трон для истинного преемника.

— Ждал? — тихо спросил Старк, глядя Станнису в глаза. — Вы знали, что его убьют? Вы сидели здесь, на этом острове, глядя в огонь, пока мой друг должен был умереть от яда или на охоте?

Станнис даже не вздрогнул. Он лишь скрипнул зубами — звук, похожий на скрежет камней.

— Роберт бы мне не поверил, — отрезал он. — Он посчитал бы, что я жажду его короны. Если бы я сказал ему, что его дети — бастарды, он бы отрубил мне голову за измену. Он любил тебя, Старк. А меня он презирал.

— А ты и жаждал его короны. Здесь бы он не ошибся. — голос Неда дрогнул от гнева. — Но он был твоим братом!

— Он был тенью короля! — Станнис ударил кулаком по Расписному столу. — Пьяницей, который раздарил мое наследство Ланнистерам. Почему я должен был спасать того, кто сам лез в петлю? Роберт получил то, что заслужил своей глупостью. А Я ждал своего часа.

Нед отодвинулся от стола. В груди клокотала ярость, какой он не чувствовал со времен восстания.

— Ты не достоин короны, Станнис, — чеканя каждое слово, произнес Нед. — Ты виновен в смерти Роберта не меньше, чем Ланнистеры. Ты стоял в стороне и смотрел, как его убивают, чтобы занять его место. Ты все равно что братоубийца.

Лицо Станниса побледнело, став почти серым под светом факелов.

— Я законный король по праву крови и закона, — прошипел он. — Если Десница не может преклонить колено перед законом, он найдет приют в темнице рядом с крысами. Сир Акселл!

Станнис едва заметно кивнул. Солдаты Баратеона, до этого стоявшие неподвижно, словно каменные горгульи вдоль стен, разом пришли в движение.

Нед рванулся к кинжалу на поясе, но тяжелая латная перчатка перехватила его запястье прежде, чем он успел коснуться рукояти. Другой стражник навалился сзади, заламывая ему руку. Хватка была профессиональной и жесткой. Старк замер, тяжело дыша и глядя прямо в глаза Станнису. Тот не отвернулся. В его взгляде не было ни капли сомнения или сожаления.

Ширен вжалась в спинку высокого кресла, стараясь стать как можно меньше. Её глаза, ставшие огромными на худенькое лицо, в ужасе метались от отца к гвардейцам, а губы беззвучно дрожали. В неверном свете факелов серая маска на щеке девочки казалась еще темнее и мертвее, будто сам камень на её коже содрогался от увиденного. Старый мейстер Крессен замер рядом, судорожно вцепившись в свою цепь побелевшими пальцами. Он переводил растерянный взгляд со Станниса на Неда, не в силах осознать, как древние законы гостеприимства и крови могли рассыпаться в прах за одно мгновение. Старик открыл рот, надеясь найти слова, чтобы остановить это безумие, но голос подвел его — из горла вырвался лишь бессильный, сухой хрип.

Селиса же сидела вызывающе прямо, высокомерно поджав губы. Она смотрела на Старка как на сор, который наконец-то решили вымести из чертога. В её глазах читалась пугающая уверенность: если Мелисандра видела этот исход в пламени, значит, любая цена, будь то жизнь брата её мужа или честь дома, была оправдана. Сама жрица оставалась единственным островком спокойствия в зале. Она даже не сменила позы, продолжая изучать Неда своими огненными глазами. На её губах застыла едва уловимая, почти сочувственная улыбка — так смотрят на человека, который тщетно пытается спорить с приливом. Для неё этот скандал был лишь мелкой рябью на поверхности великого океана огня.

— Уведите его, — чеканя слова, произнес Станнис. — Лорд Старк устал с дороги. Ему нужно время, чтобы обдумать свои слова в тишине подземелий.

Неда потащили к выходу. Он не сопротивлялся — это было бесполезно. Последним, что он увидел, прежде чем двери захлопнулись, был Станнис, который снова опустил взгляд на Расписной стол, будто Эддарда Старка больше не существовало в этом мире. Станнис понимал: Старк на свободе теперь опаснее любого Ланнистера, ведь он — единственный свидетель его постыдного ожидания.

Конец ПОВ Эддард Старк

На борту карраки

Толстый Том, оставшийся за старшего, нервно мял в руках засаленный край своего плаща. Его взгляд метался между угрюмыми очертаниями крепости и шлюпкой, которая быстро приближалась, разрезая серую воду. Рядом матросы перешептывались, бросая косые взгляды на каменных чудовищ Драконьего Камня. Люди, только что вырвавшиеся из огненной ловушки Тронного зала, были взвинчены до предела. Каждое резкое движение на берегу заставляло их хвататься за рукояти мечей. Капитан карраки стоял у штурвала, не сводя глаз с темных бастионов, где в сумерках застыли силуэты драконов.

— Похоже, зовут в замок, — пробормотал Том, скорее успокаивая самого себя, чем остальных.

Уиллис, стоявший рядом и тяжело опиравшийся на борт, сплюнул густую слюну в воду. Боль в боку при каждом вдохе напоминала о том, что удача — дама капризная.

— Не нравится мне это, Том. Где Алин? — Уиллис прищурился, разглядывая людей в шлюпке. — Если бы лорд Старк звал нас в замок, он бы прислал Алина или кого-то из своих. А тут — одни желтые плащи.

Шлюпка с глухим стуком ударилась о борт карраки. Молодой лейтенант Баратеонов, вцепившись в планширь, задрал голову. Его лицо в свете заходящего солнца казалось бледным, почти прозрачным.

— Дети лорда Старка и его люди приглашаются в крепость! — крикнул он, стараясь придать голосу твердости. — Милорд Старк пробудет в гостях его величества Станниса некоторое время, прежде чем отправиться на Север.

Толстый Том нахмурился, его рука непроизвольно легла на пояс. Он переглянулся с Уиллисом, ища в его глазах подтверждение своим страхам.

— А где наши люди? Алин, Элберт? Почему они сами не пришли? — спросил Том, перегибаясь через борт.

Офицер замялся. Его взгляд на мгновение метнулся к пристани, где в другую шлюпку уже спешно садился второй отряд солдат в полном доспехе.

— Они... они уже за столом, — голос лейтенанта дрогнул, он явно нервничал, теребя эфес своего меча. — Лорд Старк просит не медлить. Он ждет своих детей. Ужин скоро подадут.

— Врет, — негромко, но веско сказал Уиллис. Его пальцы, несмотря на раны, уверенно перехватили рукоять топора. — Гляди на пристань, Том. Еще одна шлюпка. Они идут нас брать.

Том больше не сомневался. Ужас перед новой клеткой оказался сильнее дисциплины.

— Поднимай паруса! — заорал он так, что чайки с криком взмыли в небо. — Выбирай якорь! Живо, шевелитесь, олухи!

Лейтенант в шлюпке вскочил, едва не перевернув суденышко, и выхватил меч.

— Именем короля Станниса, приказываю вам сдаться! Сложите оружие! — взвизгнул он, но его крик потонул в топоте ног по палубе.

Северяне уже не слушали. Матросы, подгоняемые страхом снова оказаться в руках палачей, работали с остервенением. Каррака, поймав тугой вечерний ветер, вздрогнула и начала медленно, но верно набирать ход. Со стен Драконьего Камня донесся зловещий скрежет железа о камень — это расчеты скорпионов на бастионах разворачивали свои тяжелые орудия.

Раздался резкий хлопок, за ним второй. Огромные болты, похожие на окованные сталью бревна, с воем пролетели над мачтами, распоров воздух. Один из них задел фальшборт, вырвав из него облако щепок и едва не сбив с ног пробегавшего мимо матроса. Но затем стрельба внезапно прекратилась. На стенах возникла суматоха — видимо, кто-то из командиров вовремя сообразил, что на борту находятся дети хранителя Севера, и одно удачное попадание может превратить Станниса в убийцу детей в глазах всего королевства.

Две военные галеи Баратеонов начали отваливать от берега, их весла ритмично били по воде, пытаясь развернуться и настичь беглецов. Но сумерки сгущались с каждой минутой, окутывая остров плотным саваном. На море лег туман — густой, клочковатый, он пах солью и сыростью.

— Туши фонарь на корме! — скомандовал Уиллис, перекрывая шум волн. — Идем во тьму.

Через полчаса огни Драконьего Камня и силуэты его башен превратились в размытые пятна в серой хмари. Впереди, на самом горизонте, небо то и дело разрывали бледные, холодные вспышки молний. Огромные свинцовые тучи, тяжелые от влаги, затягивали небо, обещая настоящий шторм. Корабль начало ощутимо кренить — ветер крепчал, превращаясь в рев.

Уиллис стоял на корме, не обращая внимания на ледяные брызги. Он смотрел в наступающую тьму, где за спиной, в холодном подземелье замка среди сотен застывших статуй драконов, остался Эддард Старк. Каррака уходила прямо в сердце бури.

Комментарий после главы: Простите если выходит спонтанно и слегка натянуто. Но кроме моего этого хобби у меня куча иной работы, семья, стояние в пробках и учеба на сертификат PMP. Я продумал сюжет на несколько глав вперед и постараюсь закончить эту историю. Но будте готовы к таким вот не продуманным деталям. К примеру как с оставлением позади Щита героя, или резким решениям героев без плавного перестроения или переосмысления своих действий в прошлом. Это все недостатки того что я не могу уделять истории и продумыванию всех деталей как полноценные писатели которые живут с этого.

Глава 20 - Шторм

Комментарий перед главой:

Вот наконец начал развязываться «гордиев узел». Работа над главой затянулась: пришлось собирать морские термины и изучать работу судна в шторм с помощью ИИ. Мне кажется, без этих названий и деталей описание событий было бы пустоватым.

Как вы думаете, стоило ли так заморачиваться? Или и без них было бы норм? Напишите в комментариях своё мнение. Мне важно понять на будущее: стоит ли так глубоко учить матчасть ради достоверности описаний. К примеру, можно написать, что «верхняя часть осадной башни» загорелась от снаряда... А можно найти точное название этой части конструкции. Что скажете?

***

Воздух на палубе стал густым и липким, пропитанным солью и тяжелым духом старой пеньки. Небо окончательно потеряло остатки света, превратившись в свинцовое брюхо, которое то и дело прошивали бледные нити молний. Уиллис стоял у грот-мачты, стараясь дышать неглубоко — рана в боку напоминал о себе острой, дергающей болью при каждом движении ребер.

Вокруг кипела работа. Капитан карраки, человек с лицом, напоминающим дубовую кору, выкрикивал команды, перекрывая нарастающий гул ветра. Матросы лезли по обледенелым вантам, качаясь над бездной, чтобы укротить тяжелую, намокшую парусину. Они яростно вязали парус короткими тросиками-сезнями, уменьшая его площадь — «брали рифы», чтобы налетающий шквал не превратил корабль в неуправляемую щепку и не опрокинул его, поймав паруса, как крылья.

На палубе боцман лично проверял, как затянуты канаты на бочках с пресной водой и ящиках с солониной. В шторм любой незакрепленный предмет становится пушечным ядром, и Уиллис видел, как люди наваливались всем весом на рычаги, затягивая узлы до того, что само дерево начинало стонать под натяжением веревок. Главный грузовой люк накрыли несколькими слоями просмоленного брезента. Матросы намертво прибивали его тяжелыми брусьями-батенсами, вгоняя огромные гвозди прямо в комингсы, пока грузовой люк не был заделан насмерть.

Двое матросов лихорадочно качали рукояти деревянных помп, проверяя их ход. Из изливов выплеснулось немного вонючей, застоявшейся воды — помпы работали, и в наступающей тьме это было единственным утешением. Боцман пробегал вдоль бортов, подтягивая юферсы — круглые деревянные блоки, удерживающие ванты. Он добивался того, чтобы мачты не имели лишнего люфта, когда судно начнет швырять с борта на борт. Другие в это время прочищали шпигаты — сливные отверстия в бортах, чтобы вода, которая неизбежно захлестнет палубу, уходила обратно в море, а не скапливалась мертвым грузом.

Уиллис видел страх в глазах команды — не тот парализующий ужас, что лишает сил, а холодную настороженность. Эти люди только что избежали плахи на Драконьем Камне, и теперь море готовилось предъявить им свой счет. Каррака тяжело взбиралась на первые крупные валы. Корабль стонал — тысячи деревянных стыков терлись друг о друга, издавая звук, похожий на тихий, протяжный плач.

— Скоро начнется, — прохрипел Уиллис самому себе, покрепче перехватывая скользкий от брызг поручень.

Палуба начала медленно уходить у него из-под ног, а на горизонте, подсвеченном вспышкой молнии, уже росла стена черной, кипящей воды.

Первый настоящий удар пришел не спереди, а откуда-то сбоку и снизу. Каррака как раз взобралась на гребень маслянисто-черного вала, на мгновение зависнув в пустоте, а затем с грохотом рухнула в провал между волнами. Уиллис едва успел обхватить мачту обеими руками, когда палуба под его ногами просто исчезла.

Огромная масса воды, подсвеченная очередной вспышкой молнии, обрушилась на правый борт. Звук был такой, будто по корпусу ударили бревном в десять обхватов. Дерево закричало — это не был просто скрип, это был долгий, протяжный стон сотен балок, которые гнулись и терлись друг о друга под чудовищным весом. Вода хлестнула через планширь, сбивая с ног двоих матросов и проносясь по палубе бурлящим потоком.

Уиллис почувствовал, как холодная соленая влага мгновенно пропитала куртку, обжигая раны. Он сцепил зубы, стараясь не выпустить мачту, пока судно кренилось всё сильнее. Казалось, каррака уже не выпрямится — она лежала на боку так долго, что концы реев начали задевать гребни волн.

Внутри ахтеркастеля, за тяжелыми дубовыми дверями кают, воцарился сущий ад. Когда корабль резко завалился, всё, что не было прибито или привязано, сорвалось со своих мест. В каюте, где укрыли Арью и Брана, тяжелый сундук с одеждой с грохотом проехал от одной стены к другой, едва не раздавив ноги дежурившему гвардейцу. В темноте, разбавляемой лишь тусклым светом раскачивающегося в кованом фонаре огарка свечи, люди теряли ориентацию. Верх и низ поменялись местами.

Толстый Том сидел на полу, вцепившись в скобы, вбитые в переборку. Его лицо в полумраке казалось серым. Рядом Арья, вцепившись пальцами в край койки, на которой лежал Бран, смотрела перед собой расширенными глазами. Она не плакала, но её губы были плотно сжаты, а костяшки пальцев побелели. Лютоволк Лето забился под стол, его шерсть встала дыбом, а из горла вырывался тихий, вибрирующий рык. Каждая новая волна, бьющая в корму, отдавалась здесь гулким, пугающим эхом, будто за стенами замка ворочался огромный зверь, пытающийся проломить обшивку.

— Мы тонем? — голос Брана был едва слышен за завыванием ветра, пробивавшимся сквозь щели в ставнях.

— Нет, — Том постарался придать голосу уверенности, но очередная качка едва не сорвала его с места. — Это просто море, парень. Оно злится, что мы ушли от его скал.

На палубе Уиллис наконец почувствовал, как каррака, содрогаясь всем корпусом, начала медленно выравниваться. Вода с шумом уходила через шпигаты, но ветер только крепчал. Мачты вибрировали с таким гулом, что казалось, они вот-вот лопнут у самого основания.

Уиллис глянул в сторону кормы. В проеме люка показалось лицо капитана — мокрое, искаженное напряжением. Он что-то орал, маша рукой в сторону такелажа, но ветер уносил слова, превращая их в бессвязный хрип. Уиллис понял всё и без слов: один из шкотов на грот-мачте лопнул, и тяжелый парус, наполовину убранный, теперь бился на ветру, как раненая птица, угрожая сломать рей или вырвать мачту вместе с куском палубы.

Убедившись, что четверо матросов, отплевываясь от соли, уже лезут на ванты, Уиллис оставил грот-мачту. Лезть на верхотуру с дырой в боку было бы глупостью — он бы просто сорвался вниз при первой же серьезной качке. Цепляясь за леера и натянутые снасти, он пробрался к кормовой надстройке. Каждый шаг по мокрой, уходящей из-под ног палубе отдавался резью под ребрами.

Уиллис поднялся на ахтеркастель. Там, вцепившись в тяжелый деревянный брус румпеля, боролся с морем рулевой. Это был жилистый, поджарый мужик, напоминавший старую гончую. Его кожа, потемневшая от многолетнего загара, казалась дубленой, а просоленные волосы слиплись в жесткие седые пряди. Рулевой был мокрым насквозь; пропитавшаяся водой одежда облепила его худое тело, мешая двигаться, но он не отпускал рычаг. Очередной каскад брызг ударил ему прямо в лицо, заставив сплюнуть горечь, но взгляд остался прикован к темной стене воды впереди.

Румпель в его руках жил своей жизнью. Он дергался и рвался, передавая на плечи моряка каждый удар волны по перу руля. В такой шторм удержать пузатую карраку носом к валу было почти невозможно.

— Подвинься! — крикнул Уиллис, перекрывая гул стихии.

Он встал рядом и навалился на брус всем своим весом, чувствуя, как рана в боку мгновенно отозвалась тупой, тяжелой болью. Румпель перестал дрожать под их общим напором.

Обстановка на ахтеркастеле была жуткой. Вокруг всё стонало и скрежетало. Скрип корпуса здесь, в корме, был таким сильным, что казалось, будто судно вот-вот разойдется по швам. Мачты раскачивались, издавая при каждом наклоне звук, похожий на предсмертный хрип дерева. Где-то наверху с резким, как выстрел, треском лопнула снасть. Обрывок каната хлестал по воздуху, разбиваясь о палубу.

Сверху, с капитанского мостика, доносился хриплый ор — капитан пытался перекричать ветер, отдавая команды матросам на реях. Ему вторил зычный, надтреснутый бас боцмана, который метерил всех богов, пока люди сражались с парусиной.

Огромная волна снова обрушилась на бак, и белая пена долетела до самой кормы, ослепляя Уиллиса. Он крепче сжал скользкое дерево румпеля. Пальцы сводило судорогой, а в сапогах хлюпала ледяная вода. Корабль снова провалился в яму между волнами, и на мгновение у Уиллиса внутри всё сжалось от чувства невесомости.

Уиллис задрал голову, пытаясь рассмотреть происходящее над ними, и тут же зажмурился от хлесткого удара соленой пены. Ветер больше не просто тянул паруса — он обрушивался на них невидимой кувалдой, сминая тяжелый холст и заставляя мачты выгибаться так, что зазоры между досками палубы становились шире.

Матросы на реях не успели. Шквал, пришедший из самой глубины штормовой тучи, ударил в грот-парус с такой силой, что шкоты натянулись до звона и лопнули. Лишившись опоры, огромный кусок мокрой парусины начал бешено фланировать.

Звуки, которые издавал холст, были жуткими. Это не был обычный хлопок ткани на ветру — каждый удар отзывался тяжелым, влажным треском. Уиллису это напомнило звук лопающейся бочки с прокисшим варевом, которая долго стояла на жаре, пока её не разорвало внутренним давлением. Гнилостный, влажный хлопок повторялся снова и снова, сотрясая весь ахтеркастель.

— Руби! — донесся сверху сорванный голос капитана. — Руби фалы, псы, иначе нас опрокинет!

Но было поздно. Парусина, не выдержав ярости шквала, начала разлетаться в клочья. С визгом, который на мгновение перекрыл даже вой ветра, ткань лопнула вдоль центрального шва. Длинные, тяжелые лоскуты, напитавшиеся водой, теперь хлестали по воздуху, словно гигантские бичи. Один такой обрывок ударил по грот-рее, и Уиллис услышал сухой, отчетливый хруст дерева.

Румпель в этот момент рванулся с удвоенной силой. Без парусов, которые давали хоть какой-то упор, каррака мгновенно потеряла ход. Её начало разворачивать лагом к волне — самым опасным образом, подставляя беззащитный борт под следующий сокрушительный вал.

Уиллис почувствовал, как рана в боку отозвалась новой вспышкой боли, когда он еще сильнее навалился на рычаг.

— Держи! — прохрипел он рулевому, видя, как с правого борта на них надвигается стена воды высотой с крепостную стену Драконьего Камня.

Наверху, в безумном переплетении снастей и обрывков холста, блеснула сталь. Матросы, вися на обледенелых вантах, наконец перерубили последние фалы. Истерзанные остатки паруса, тяжелые от воды, с хлюпающим звуком сорвались вниз и мгновенно исчезли в бушующей пене, точно крылья гигантской утонувшей птицы. Мачта осталась голой, черным костяным шипом вонзаясь в небо.

Корабль на мгновение выровнялся, но море тут же нанесло новый удар. Гигантский вал обрушился прямо в борт, заставив карраку содрогнуться до самого киля. Вода перехлестнула через планширь, превращая палубу в бурлящий котел.

В этом хаосе не выдержали крепления на главной палубе. Одно из пеньковых колец, удерживающих бочки с солониной, лопнуло с сухим треском. Тяжелая дубовая махина весом в добрых пять пудов сорвалась со своего места и, подхваченная креном, с грохотом покатилась по мокрому дереву. Она двигалась с пугающей скоростью, превратившись в неуправляемое ядро, сметающее всё на своем пути.

Молодой матрос, пытавшийся пробраться к помпам, даже не успел обернуться. Бочка врезалась ему в бедро, и Уиллис сквозь рев ветра услышал сухой хруст кости. Парня отбросило к борту, где его тут же накрыло следующим потоком воды. Еще одна бочка, на этот раз с пресной водой, вылетела из-под навеса ахтеркастеля. Она ударила другого моряка в спину, впечатав его в мачту. Мужчина сполз на палубу, хватая ртом воздух и отплевываясь кровавой пеной — тяжелое дерево раздробило ему ребра.

Третья бочка, подпрыгнув на рывке корабля, разнесла в щепки дубовую стойку и, сокрушив хлипкое ограждение, улетела за борт, едва не зацепив боцмана.

Уиллис видел всё это, не имея возможности двинуться с места. Его пальцы, онемевшие от холода и напряжения, судорожно вцепились в румпель. Боль в боку из глухой превратилась в острую, пульсирующую, словно кто-то медленно проворачивал под ребрами раскаленный нож. Он чувствовал, как повязка на спине намокла не только от морской воды, но и от чего-то теплого и липкого.

— Держи! — прорычал он рулевому, когда очередная волна попыталась вырвать рычаг из их рук.

Крики покалеченных людей тонули в грохоте шторма. Помощи ждать было неоткуда — те, кто еще стоял на ногах, цеплялись за снасти, стараясь просто не разделить участь тех, кого смыло в бездну.

К общему реву шторма добавился новый звук, от которого по телу пробежала дрожь, не имеющая ничего общего с холодом. Ветер, запутавшись в натянутых до предела вантах, заставил их запеть. Это был не свист и не вой, а низкое, утробное гудение, от которого у Уиллиса начали вибрировать зубы и кости черепа.

Снасти, налившиеся тяжестью водяных брызг, превратились в струны гигантской арфы, на которой играл сам дьявол. Низкочастотный гул давил на ушные перепонки, заполняя голову вязким, сводящим с ума шумом. В этой новой какофонии тонули все остальные звуки: яростные выкрики боцмана, хруст ломающихся переборок и даже крики изувеченных матросов на палубе стали казаться беззвучным открыванием ртов. Мир сузился до этого бесконечного, вибрирующего стона, который, казалось, исходил из самого нутра карраки.

Люди на палубе инстинктивно втягивали головы в плечи, кто-то бросал снасти и прижимал ладони к ушам, пытаясь защититься от звука, проникающего сквозь ладони прямо в мозг. Уиллис чувствовал, как эта вибрация отдается в ране под мышкой, заставляя запекшуюся кровь снова сочиться из-под повязки. Гул нарастал, становясь почти физически ощутимым, словно сам воздух вокруг мачт загустел.

Румпель в руках Уиллиса и рулевого теперь не просто рвался, он мелко дрожал, передавая этот безумный ритм такелажа. Вспышка молнии на мгновение выхватила из темноты лица матросов — серые, перекошенные гримасами боли и первобытного страха. В этом гудении им виделся не просто ветер, а голос чего-то древнего и голодного, что ждало их в пучине.

Каррака, ослепшая и оглохшая от собственного такелажа, в очередной раз задрала нос, готовясь встретить новый вал. Уиллис стиснул челюсти так, что заболели скулы, пытаясь вытеснить из головы этот гул единственной мыслью: «Только не лагом. Только не боком к волне».

Вспышка молнии угасла, но тьма не стала полной. Уиллис, щурясь от соленых брызг, заметил, как вода вокруг карраки начала переливаться мертвенным, бледно-зеленым светом. Каждый раз, когда гребень очередной волны разбивался о борт, пена вспыхивала призрачным сиянием, выхватывая из темноты обломки весел и щепки от разбитых бочек.

— Ведьмин саван... — прохрипел рулевой, и его пальцы на румпеле заметно дрогнули.

Для моряка эта красота была хуже всякого шторма. В народе говорили, что море светится так только тогда, когда оно готовит постель для новых мертвецов. Светящаяся пена липла к бортам, точно гнилостный грибок, и матросы, завидев это, начали испуганно шептать молитвы Старым богам, забыв про канаты.

Но это было только начало. Уиллис задрал голову, когда над палубой раздался странный, сухой треск, похожий на шипение рассерженной гадюки. На самых кончиках реев и на верхушке грот-мачты вспыхнули бледные, дрожащие разряды голубоватого пламени. Бледное пламя («Огни святого Эльма») заплясали на дереве, перескакивая по такелажу и окружая мачты холодным ореолом.

— Проклятие! Нас пометили! — взвизгнул кто-то на баке.

Матросы, охваченные первобытным ужасом, побросали снасти. Те, кто был на реях, начали лихорадочно спускаться, едва не срываясь вниз. Работа встала. Люди забились под навесы, глядя на синие огни как на посланцев самой Смерти. Корабль, оставшись без управления, тут же начал заваливаться на левый борт.

— Стоять, псы! Назад к вантам! — Рев боцмана перекрыл даже гул такелажа.

Он ввалился в толпу матросов, как таран. Тяжелый кованый сапог боцмана врезался в ребра одному из струсивших, заставляя того выкатиться обратно на палубу. Капитан, выхватив из-за пояса тяжелую дубинку, бил по рукам тех, кто пытался укрыться в проходах.

— Нет никакого проклятия, кроме вашей лени! — орал капитан, хватая за шиворот юнгу и швыряя его к помпе. — Живо за работу, или я сам скормлю вас светящимся рыбам!

Удары и пинки подействовали быстрее, чем молитвы. Боцман, схватив за горло одного из старших матросов, прижал его к мачте прямо под пляшущим голубым огнем.

— Тяни, падаль, или я вырву тебе язык! — прорычал он в самое лицо моряка.

Уиллис видел, как люди, содрогаясь от ужаса и боли, снова вцепились в скользкие канаты. Голубые огни продолжали трещать наверху, а море под ними всё так же сияло мертвенной зеленью, но ритм борьбы вернулся. Каррака, словно почуяв твердую руку, в очередной раз выправилась, подставляя нос под удар водяной стены.

Уиллис навалился на румпель всем весом. Он не верил в ведьмин саван. Он верил только в то, что если они сейчас отпустят руль, то светящаяся вода заполнит их легкие раньше, чем он успеет в следующий раз моргнуть.

На палубе раздался новый звук — тяжелый, сухой стук дерева о дерево. Матросы, качавшие рукояти помп, замерли, их плечи судорожно дернулись. Рычаги заклинило. Сопротивление стало таким сильным, что двое крепких мужчин не смогли сдвинуть их ни на дюйм.

— Клапан! — рявкнул боцман. Его голос, до этого перекрывавший бурю, теперь звучал хрипло, надтреснуто.

Он понимал, что если вода в трюме продолжит прибывать, каррака окончательно потеряет остойчивость и просто не вынырнет из следующей ложбины между волнами. Не теряя времени на приказы, боцман бросился к узкому люку, ведущему в самую глубь судна.

Внизу, под палубами, царил мрак, наполненный зловонием гнилой чечевицы, мокрой шерсти и старой пакли. Вода здесь уже не просто хлюпала — она перекатывалась тяжелыми валами от борта к борту. Боцман спрыгнул вниз, и ледяная, черная жижа тут же сомкнулась на его груди, вышибая дух. Это были льяльные воды — смесь соли, нечистот и мазутной чешуи, скопившейся на дне за месяцы плавания.

Он глубоко вздохнул и нырнул.

Там, в вязкой темноте, он вслепую шарил пальцами по шершавому дереву, пока не нащупал входную решетку помпы. Его пальцы, онемевшие от холода, наткнулись на что-то мягкое и скользкое. Боцман рванул изо всех сил. В кулаке осталось нечто бесформенное — то ли раздувшаяся туша крысы, то ли обрывок старой парусины, который засосало в клапан.

В этот момент корабль совершил резкий, неестественный рывок. Громада воды в трюме, повинуясь качке, всей своей массой устремилась на один борт. Тяжелый поток прижал боцмана к шпангоуту, перекрывая путь наверх. Его голова ушла под воду. Он попытался оттолкнуться, но его сапог застрял между досками настила.

Боцман раскрыл рот в безмолвном крике, и черная, горькая жижа мгновенно заполнила легкие. Сверху, сквозь толщу воды и грохот шторма, донесся радостный крик матросов — помпа снова заработала, выплевывая на палубу первые порции грязной воды.

Но боцман этого уже не слышал. Его тело, обмякшее и тяжелое, медленно опустилось на дно, туда, где в темноте перекатывался балласт.

На ахтеркастеле Уиллис почувствовал, что крен стал чуть меньше, но боцман так и не появился из люка. Капитан, стоявший у мостика, коротко глянул на пустой проем, воздал молитву и снова отвернулся к морю. В шторм на карраке не было времени оплакивать мертвых — нужно было спасать живых.

Уиллис еще крепче сжал румпель. Повязка на боку окончательно пропиталась кровью, а гул такелажа теперь казался ему погребальной песней по человеку, который только что отдал свою жизнь за то, чтобы это деревянное корыто сделало еще несколько вдохов.

Внутри корпуса карраки нарастал стон, который был страшнее любого шквала. Под чудовищным давлением океана дубовый скелет судна начал «играть». Толстые доски обшивки терлись друг о друга с сухим, скрежещущим звуком, напоминавшим хруст костей великана. В узких проходах между каютами из щелей стала вылетать пакля — старая, пропитанная солью и смолой, она выстреливала комками, открывая путь воде. Корабль начал «плакать». Сначала это были лишь капли, но вскоре по стенам потекли ручейки, превращая дерево в скользкую жижу.

Для Арьи, запертой в душном полумраке, этот плач стен стал последней каплей. Ей казалось, что замок вот-вот рассыплется под пальцами, и они все уйдут на дно, задыхаясь в черной воде. В испуге, не слушая окриков Тома, она рванулась к сходному люку.

Уиллис увидел её в тот момент, когда маленькая фигурка вылетела на залитую пеной палубу. Девочка выглядела крошечной на фоне бушующих валов. Она вцепилась в ближайшую снасть, её волосы намокли и облепили лицо, а ноги скользили по мокрому дереву. Уиллис хотел закричать, броситься к ней, но не мог. Только его предельное напряжение и вес рулевого позволяли удерживать румпель в нужном положении. Если бы он отпустил рычаг хоть на мгновение, волна ударила бы карраку лагом, и тогда не спасся бы никто.

Следом за Арьей из люка выскочил Сирио Форель. Браавосиец, даже в этом хаосе сохранявший странную легкость движений, что-то кричал, перекрывая рев ветра, и тянул руку к своей ученице.

В этот миг корабль в очередной раз подбросило на гребне исполинской волны. Палуба буквально ушла из-под ног Арьи. На долю секунды девочка оказалась в состоянии жуткой невесомости, удерживаясь за канаты лишь кончиками пальцев, пока каррака не рухнула вниз, в глубокую яму между волнами. Палуба с бешеной скоростью понеслась навстречу Арье. Удар о доски на пару секунд вышиб из неё сознание; руки разжались, и её тело, ставшее безвольным, стремительно потащило к краю борта.

В последнюю секунду Уиллис пересекся с ней взглядом. Вспышка молнии на мгновение выхватила её испуганное личико из темноты — и тут же всё пропало. Арья исчезла за бортом, канув в кипящую пену. Сирио опоздал всего на мгновение; его пальцы лишь царапнули воздух там, где только что была её куртка.

Учитель танцев замер на краю, глядя в черную бездну. Он обернулся и встретился глазами с Уиллисом. В этом взгляде не было страха. Лицо Сирио стало спокойным и умиротворенным, как у человека, который наконец нашел ответ на самый важный вопрос в своей жизни. Он коротко, но веско кивнул викингу, будто передавая ему заботу о корабле, и, не колеблясь, прыгнул вслед за девочкой в ледяную пасть шторма.

Уиллис проводил его взглядом, пока подошвы сапог браавосийца не исчезли за краем борта. Он не знал, почему, но в сердце не было сомнений: этот человек вырвет Арью у моря. Сирио Форель не из тех, кто дает воде забрать своё.

Стиснув зубы, Уиллис довернул румпель, возвращая карраку носом к следующей стене воды. У него не было времени на горечь. Им предстояло пережить этот шторм, чего бы это ни стоило.

Итак, что вы думаете о произошедшем?

Мне очень интересно узнать ваше мнение о том, куда повернет сюжет дальше. Делитесь своими теориями в комментариях!

Судьба Арьи и Сирио: Верите ли вы, что «учителю танцев» под силу совершить невозможное и вытащить девочку из ледяной пасти шторма? Или море решило забрать свою дань?Выживание корабля: Без боцмана, с избитой командой и забивающейся помпой — дотянет ли каррака до безопасных берегов, или Драконий Камень станет последним, что они видели в своей жизни?Где они окажутся? Шторм сбил их с курса. Куда их вынесет, когда небо наконец прояснится — к берегам Долины, обратно к Станнису или прямиком в лапы к пиратам Ступеней?Уиллис: Наш викинг держится на одном упрямстве, но его раны открылись, а силы на исходе. Сможет ли он сохранить лидерство, когда адреналин схлынет?

Буду рад любой обратной связи! Ваши комментарии — это то топливо, которое заставляет меня писать дальше и делать историю еще мрачнее и детальнее.

Глава 21 - Уиллис

Шторм ушел на рассвете, оставив после себя оглушительную тишину, нарушаемую лишь плеском ленивых волн о разбитые борта. Каррака больше не походила на гордое судно; теперь это была изгрызенная щепа, чудом державшаяся на плаву. Из трех мачт уцелела лишь грот-мачта, да и та стояла голой, лишившись всех реев.

Уиллис сидел на палубе ахтеркастеля, привалившись спиной к резным перилам. Сил не осталось даже на то, чтобы уйти в трюм. Борьба с румпелем в разгар бури выпила его досуха, оставив больше пустоты, чем любая схватка в Тронном зале. Там была ярость и сталь, здесь — бесконечное, изнуряющее единоборство с самой смертью, где каждый дюйм поворота руля стоил литра пота.

Намокшие повязки на боку и спине отяжелели. Морская соль, густо осевшая на ткани, въедалась в раны, заставляя их гореть живым огнем. Уиллис чувствовал, как под кожей пульсирует жар. Опираясь на перила, он заставил себя подняться. Колени дрожали, а в глазах на мгновение потемнело, но ему нужно было знать, кто остался на этом свете вместе с ним.

Он спустился к каютам, держась за стены. В каюте Брана было жарко и пахло псиной. Мальчик спал, разметавшись по койке, а вокруг него, заняв почти всё свободное место, лежали три лютоволка. Леди, Лето и Нимерия — огромные серые тени — подняли головы при его появлении. Их глаза блеснули в полумраке, но, узнав «своего», волки лишь шумно вздохнули и снова уложили морды на лапы. В этом тесном пространстве они казались единственным надежным щитом.

У двери соседней каюты, где раньше жила Арья, на полу сидел Толстый Том. Гвардеец был землисто-зеленого цвета; его всё еще подташнивало после пережитого, а взгляд был пустым и неподвижным. Уиллис подошел и бесцеремонно растолкал его за плечо.

— Вставай, Том. Шторм кончился.

Том поднял голову, с трудом фокусируя взгляд. — Она... Арья... — прохрипел он, глядя на закрытую дверь.

Уиллис помедлил. Слова застряли в горле, горькие, как морская желчь.

— Арья упала за борт, — бросил он, и каждое слово упало как камень в воду. — Сирио прыгнул за ней. Больше я их не видел.

Том открыл было рот, но Уиллис не дал ему заговорить.

— Пошли кого-нибудь проверить мои швы, — отрезал он. — И не смей сейчас выть. Нам еще нужно довести это корыто до берега.

Он вошел в пустую каюту Арьи, рухнул на пол прямо в мокрой одежде и провалился в тяжелый, беспробудный сон.

Глаза открылись не сразу. Веки казались склеенными солью и усталостью. Судя по густому янтарному свету, сочившемуся сквозь щели задраенных ставней, Уиллис пропустил и утро, и день. Шторм остался где-то в ином мире, напоминая о себе лишь мерной, тяжелой качкой карраки.

Он лежал на полу каюты Арьи. Под лопаткой давило твердое дерево, а тело ощущалось как кусок невыделанной кожи — сухое и неподатливое. Попытка пошевелиться вызвала протестующий стон мышц. Весь прошлый день, проведенный у румпеля, теперь отозвался свинцовой тяжестью в плечах и пояснице.

Уиллис обнаружил, что его старую рубаху, пропитанную морской водой и запекшейся кровью, просто срезали. Грудь и бок стягивали свежие полосы льна. В нос ударил резкий, до рези знакомый запах — настойка на горьких травах и кореньях, которую он сам варил еще в столице. Видимо, кто-то из северян не побоялся залезть в его вещи.

Рядом со спальником стоял небольшой бочонок. Уиллис припал к нему, жадно глотая теплую, застоявшуюся воду. Он пил, пока в горле не перестало першить, а бочонок не опустел наполовину. На табурете нашлась еда: кусок жесткой солонины, пахучий сыр и половина буханки хлеба. Он ел сосредоточенно, пережевывая волокнистое мясо и чувствуя, как внутри медленно разгорается огонь жизни.

В углу нашлась сменная одежда. Кто-то явно проявил смекалку, сшив вместе две широкие рубахи, чтобы они смогли обтянуть его плечи. Рядом лежало оружие — тяжелая секира и метательные топорики. Уиллис осторожно ощупал бок под повязкой. Края ран стянулись, покрывшись сухой твердой коркой. Могучее тело, привыкшее к лишениям, заживало с пугающей быстротой, словно само спешило вернуться в строй.

Он поднялся, преодолевая скрип в суставах, и оделся. Каждый шаг отдавался ноющей болью, но это была живая боль.

Уиллис вышел из надстройки ахтеркастеля на палубу. Холодный морской воздух ударил в лицо, выбивая из головы остатки сна. Он встал в полный рост, широко расставив ноги на качающейся палубе, и потянулся так, что хрустнули позвонки.

Каррака выглядела жалко. Обрывки снастей свисали с мачт, словно ошметки кожи, палуба была исцарапана и завалена щепой. Матросы угрюмо возились с такелажем, пытаясь вернуть судну способность слушаться ветра.

У фальшборта лежало несколько длинных свертков из грубой парусины, обвязанных пеньковыми веревками. Возле мертвецов стояли двое. Капитан Вигмар, которого на судне звали просто «Соленым», угрюмо смотрел на воду. Его просоленное лицо из Белой Гавани казалось серым от недосыпа. Рядом с ним, опустив голову, замер Толстый Том. После захвата Алина в столице Том остался за старшего среди гвардейцев, и эта ноша явно давила на его плечи сильнее, чем кольчуга.

Уиллис подошел ближе. На палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды и стуком плотницких молотков где-то на баке. Корабль выжил, но цена была написана на этих парусиновых свертках.

Разговор завязался прямо у тел, подготовленных к погребению. Голос капитана звучал глухо, перекрываемый лишь плеском волн и редким стуком плотницких молотков.

— Полдюжины добрых ребят ушло, — Вигмар сплюнул за борт густую, соленую слюну. — Боцман, четверо матросов... и девчонка с тем браавосийцем.

Толстый Том вздрогнул, будто от удара плетью. Он обхватил себя руками, глядя на пустую палубу, где еще недавно Арья хваталась за снасти.

— Если бы не те галеи Станниса, — капитан посмотрел на восток, где небо все еще оставалось серым. — Я бы увел корабль за мыс. У скал была бы защита от ветра, бросили бы короткий якорь, чтобы не разбило о камни, и переждали. Но нам пришлось лезть в самое пекло, лишь бы эти желтые плащи нас не достали.

К ним то и дело подходили люди. Матросы спрашивали про запасы пресной воды, гвардейцы интересовались, скоро ли земля, а слуги лорда Старка просто стояли поодаль, глядя на Уиллиса с немым вопросом в глазах. Капитан отмахивался от них, щурясь на солнце, которое медленно продиралось сквозь облака.

— Северо-запад, — наконец вынес вердикт Соленый Вигмар. — Шторм шел от Эссоса на юго-запад. Ударился о наши берега и отскочил на юго-восток, как камешек от стены. Пока не выдохся. Мы сейчас где-то выше Клешни, посередине между материками. Нам нужно решать, куда править.

— Мы должны искать её, — голос Тома сорвался. — Я за старшего. Как я посмотрю в глаза леди Кейтилин? Я не уследил, я дал ей выйти из каюты... Мы не можем просто бросить ребенка в море!

Вигмар посмотрел на гвардейца почти с жалостью.

— Том, посмотри на мачту. Посмотри на эти дыры в бортах. Каррака теперь неповоротливая, как старая корова. Мы скорее сдохнем от жажды или голода, чем найдем место, где она упала. Её либо уже принял Утонувший бог, либо вынесло на какой-нибудь берег. А Узкое море только называется узким. Здесь можно искать иголку годами.

Уиллис, разминая плечи, оглядел горизонт.

— Где нас примут и не вздернут на первом же столбе? — спросил он.

— Чаячий город, — Вигмар кивнул на северо-запад. — Аррены — союзники Старков. Леди Лиза, сестра вашей леди Кейтилин, сейчас регент при мальчишке-лорде. Там нас не выдадут Ланнистерам или Станнису.

На том и порешили.

Следующие три дня превратились в бесконечное ожидание. Корабль полз по воде, натужно скрипя каждой балкой. Еды было в обрез, вода в бочках отдавала гнилью, а Уиллис проводил часы, наблюдая за горизонтом. Его тело ныло, но раны постепенно брались твердой коркой.

На исходе третьего дня над морем поднялась легкая дымка, и сквозь неё проступили темные, изломанные очертания суши. Капитан долго вглядывался в береговую линию, тер лоб и наконец тяжело выдохнул.

— Наконец-то, — пробормотал он, обращаясь больше к Уиллису, чем к рулевому. — Шторм зашвырнул нас дальше, чем я думал. Мы были гораздо ближе к Эссосу, чем к Вестеросу.

Покалеченная каррака вползала в гавань Чаячьего города на позорно малом ходу. Без верхних парусов, с обрубленными снастями и заштопанными бортами, она походила на избитого пса, который ковыляет к порогу дома.

Когда судно замерло на рейде, обнаружилась новая сложность: шторм слизал с палубы все шлюпки, не оставив даже обломков. Матросы сгрудились у борта, отчаянно размахивая куртками и перекрикивая портовый гул, стараясь привлечь внимание береговых лодочников. Трое самых нетерпеливых моряков, не дожидаясь помощи, просто прыгнули в прохладную воду и поплыли к ближайшим пристаням, работая саженками среди торговых коггов и рыбацких баркасов.

Вскоре со стороны порта отчалило несколько лодок. Том, всё еще бледный, но уже собравшийся с духом, отправился на берег первым. На нем лежала обязанность не только найти постой, но и разузнать, что шепчут в тавернах о короле, Станнисе и лорде Эддарде.

Лишь к вечеру, когда тени от высоких башен Чаячьего города упали на воду, Уиллис и Бран ступили на твердую землю. Появление этой группы заставило портовую толпу замереть. Огромный северянин с топорами за спиной вел на коротких цепях трех лютоволков. Леди, Лето и Нимерия, ошалевшие от долгого заточения в каюте, нервно принюхивались к запахам рыбы и дегтя, их мощные лапы гулко стучали по доскам причала. Бран, опираясь на спину Лето, едва передвигал ноги — земля под ним всё еще «плыла», как палуба в шторм.

Том нашел приличную гостиницу «Старая гавань», чьи каменные стены обещали тишину и безопасность. Для северян это место стало настоящим благословением. Впервые с того дня когда они покинули Королевскую Гавань они смогли смыть с себя едкую морскую соль. Горячая вода в деревянных лоханях казалась величайшей роскошью, а свежий хлеб и запеченная птица — пиром богов.

Но самой непривычной была тишина. Кровать не пыталась выбросить тебя на пол, а стены не стонали под ударами волн. Однако Бран так и не притронулся к еде. Он сидел у окна, глядя на темнеющее море, и в его глазах стояли слезы.

— Она не вернется, Уиллис, — тихо сказал мальчик, не оборачиваясь. — Арья утонула. Я кричал ей всед когда она выбижела из каюты, но она не слушала. Она кричала что мы тонем и убежала на палубу.

Уиллис, сидевший на скамье и чистивший свою секиру, поднял взгляд. Он видел горе Брана, и эта тихая, детская печаль задевала его сильнее, чем ярость шторма.

— Послушай меня, парень, — голос Уиллиса прозвучал низко и твердо. — Твоя сестра — Старк, а Старков не так-то просто утопить. Тем более, с ней Сирио. Браавосийцы знают воду лучше, чем мы — свои леса. Если бы он думал, что она погибнет, он бы не прыгнул. Он пошел за ней, чтобы вытащить.

— Ты правда так думаешь? — Бран повернулся, в его взгляде мелькнула отчаянная надежда.

— Я видел его глаза перед прыжком, — Уиллис кивнул на окно. — В них не было смирения перед смертью. В них был обещание позаботиться о девочке. Они сейчас где-то на берегу, сушат одежду у костра и спорят, в какую сторону идти. Она вернется, Бран. А пока твоя задача — быть сильным, чтобы встретить её, когда придет время.

Мальчик шмыгнул носом и, кажется, немного расслабился. Лютоволки, почувствовав смену настроения хозяина, обступили его койку, создавая живое кольцо тепла. В ту ночь они все заснули без сновидений, глубоко и крепко, под защитой надежных каменных стен.

На следующее утро зал таверны при гостинице был наполнен ароматами свежевыпеченного хлеба и жареного бекона. После недели морской солонины и протухшей воды этот завтрак казался северянам настоящим пиром. Уиллис, не спеша, расправлялся с миской густой каши, когда тяжелые дубовые двери таверны распахнулись с таким грохотом, что лютоволк Лето, дремавший у ног Брана, мгновенно вскочил, оскалив клыки.

В проеме стояла леди Кейтилин Старк. За её спиной, как верная скала, высился сир Родрик Кассель, чьи густые бакенбарды намокли от утренней свежести.

— Мама! — Бран вскочил из-за стола, забыв о еде.

Кейтилин буквально влетела в зал. Она не шла — она мчалась, её плащ развевался за спиной. В следующее мгновение она уже сжимала сына в объятиях, прижимая его голову к своей груди так сильно, будто боялась, что он снова исчезнет. Она осыпала его лицо поцелуями, а затем, отстранив на расстояние вытянутой руки, принялась лихорадочно осматривать. Её пальцы порхали по его плечам, лицу, ощупывали руки и ноги.

— Бран... Боги, ты жив! Ты теплый... — шептала она, и в её голосе звенели слезы. — Ты не ранен? Скажи мне, что с тобой всё в порядке!

Сир Родрик подошел к столу, кивнув Уиллису и остальным гвардейцам. Его лицо было суровым, но в глазах читалось огромное облегчение.

— Мы покинули Орлиное Гнездо неделю назад, — заговорил рыцарь, пока Кейтилин продолжала инспектировать Брана. — Прибыли в Чаячий город две ночи назад, надеясь найти надежное судно до Белой Гавани. Утром слуги в нашей таверне начали шептаться, что вчера вечером в порт вошла избитая штормом каррака с людьми Старков и... — он покосился на волков, — огромными зверями. Леди Кейтилин не стала ждать и минуты.

Уиллис заметил, как Кейтилин наконец немного успокоилась, убедившись, что сын цел. Но вслед за облегчением в её взгляде появилось острое, болезненное любопытство. Она оглядела зал, ища глазами других.

— Мы ничего не слышали из столицы с тех пор, как покинули Гнездо, — произнесла она, обращаясь к сидевшему рядом Толстому Тому. — Почему вы здесь? Почему на таком корабле?

Она сделала шаг вперед, её голос стал тише и напряженнее:

— Том... Где мой муж? Где Санса? И где Арья? Почему она не выбежала встречать меня вместе с братом?

Толстый Том, который минуту назад выглядел почти счастливым, буквально на глазах начал уменьшаться. Он съежился под её прямым взглядом, лицо его посерело, став землистым. Он открыл рот, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. Гвардеец отвел глаза, уставившись в свою тарелку, и его руки, лежавшие на столе, мелко задрожали. В зале воцарилась тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая лишь мерным треском дров в камине.

Том не мог подобрать слов, чтобы разрушить этот хрупкий миг материнского счастья правдой о Тронном зале, подземельях Станниса и черных волнах Узкого моря.

Видя, что Том окончательно лишился дара речи и готов провалиться сквозь землю, Уиллис с шумом отодвинул пустую миску. Он вытер рот рукавом новой, тесноватой в плечах рубахи и посмотрел прямо в покрасневшие глаза леди Старк.

— Леди, Том сейчас вам только молитву за упокой споет, — голос Уиллиса прозвучал как скрежет железа по камню. — Позвольте мне, я там был.

Кейтилин перевела на него затуманенный взгляд, кивнув. Уиллис не стал смягчать углы:

— Слушайте как есть. В столице всё пошло прахом. Вашу старшую, Сансу, похитил «любитель кусать подушку» Ренли Баратеон вместе со своим «рыцарем цветов». Утащили её в Хайгарден за день до того, как в Тронном зале началась резня. Эддарда схватил Станнис Баратеон — он заманил нас на Драконий Камень и бросил вашего мужа в темницу. Нас тоже пытались взять под стражу прямо на корабле, но мы успели отвалить. А Арья... — он на мгновение замолчал, глядя, как Кейтилин бледнеет еще сильнее. — В шторм её смыло за борт. Но с ней был браавосиец, водный плясун. Я уверен: он её не бросит. Он вытащит девчонку из любой пучины и доставит домой, вот увидите.

Таверна погрузилась в мертвую тишину, которую через секунду разорвал крик. Кейтилин онемела лишь на мгновение, прежде чем её горе выплеснулось наружу. Новости били наотмашь: Санса — заложница у южан, Нед — в плену у холодного Станниса, а младшая дочь... возможно, мертва.

Она рухнула на скамью, закрыв лицо руками. Её рыдания и причитания заполнили зал, отскакивая от низких потолков. Это был не просто плач, а бесконечный поток материнского горя, перемешанный с молитвами и именами детей.

Минуты тянулись. Сир Родрик пытался обнять её за плечи, Бран плакал рядом, вцепившись в её платье. У Уиллиса, чья голова и так гудела после шторма и ранений, от этого непрекращающегося надрывного воя начала пульсировать жилка на виске. Раны ныли, недосып давил на веки, и в какой-то момент его терпение лопнуло.

— Хватит! — отрезал он, и его голос ударил по залу не хуже топора.

Кейтилин вздрогнула, подняв к нему искаженное мукой лицо.

— Что толку лить слезы? Стойло думать о последствиях до того как хватать львиного карлика по дороге и подвергать свою семью опасности в самом логове львов?! — Уиллис подался вперед, глядя на неё без всякого почтения. — Вы разозлили Старого льва, а отдуваться пришлось вашему мужу и детям.

Кейтилин на мгновение задохнулась от возмущения. Её слезы мгновенно высохли, сменившись яростным гневом. Она выпрямилась, и в этот миг в ней снова проснулась дочь великого дома Талли.

— Как ты смеешь?! — выдохнула она, и её голос дрожал от ярости. — Кто ты такой, чтобы указывать мне, как поступать?! Честь велела мне задержать человека, ответственного за покушение на моего сына!

Она вскочила, указывая пальцем на Уиллиса:

— Я не могла знать, что всё так обернется! Петир обещал, что поможет Неду! Он вырос со мной, он клялся защитить моих детей! Это он указал на владельца кинжала, которым хотели перерезать горло Рикону. Это был Бес! Ты предлагаешь мне улыбаться убийце моего ребенка, будто ничего не произошло? Мой муж верил Петиру, и я верила! Мы защищали свою кровь!

Сир Родрик нахмурился и сделал шаг вперед, положив тяжелую ладонь на предплечье великана.

— Прояви уважение, парень, — в его голосе прорезался стальной тон старого воина. — Леди Кейтилин...

— Ой, катись к Неведомому, старик! — Уиллис дернул плечом, сбрасывая руку рыцаря, будто назойливое насекомое. Он навис над столом, и его тень накрыла Кейтилин. — Из-за её безумной блажи я и все, кто здесь находится, чуть не отправились на встречу к Старым богам раньше срока! Из-за этой «чести» немало парней в серых плащах остались гнить в столичных канавах.

Уиллис не собирался останавливаться. Ярость, копившаяся в нём со времён резни в Тронном зале и подогреваемая жжением в ранах, наконец вырвалась наружу. Он навис над столом, и его тяжелая тень накрыла Кейтилин, заставив её замолчать на полуслове.

— Ваш Петир? — Уиллис выдавил из себя злой, каркающий смешок. — Этот «Мизинец» только и ждал момента, чтобы натравить на нас Золотых плащей. Он стравил львов и волков, как бешеных собак в яме, просто ради забавы. Он указал на Беса только потому, что карлика и так ненавидят все Семь Королевств, и он единственный, кто не мог оправдаться, пока был в пути. А вы слепо доверились слову этого скользкого типа и поднесли факел к стогу сена. Теперь всё королевство в огне.

Лицо Уиллиса покраснело, жилы на шее вздулись, а голос стал опасно тихим, но отчетливым.

— Из-за вашей глупости и поспешности сейчас гибнут десятки верных вам людей, Речные земли вытаптывают конями, ваш муж гниет в цепях, а одна дочь в лапах у похитителей. Я лично захлёбывался кровью и солью, вытаскивая вашу семью из той каши, которую вы заварили. Так что не смейте велеть мне заткнуться. Моё право говорить оплачено моей кровью и этой дырой в боку.

Кейтилин замерла. Её рот остался приоткрыт в немом шоке, гнев испарился, оставив после себя лишь выжженную пустыню осознания. Она смотрела на Уиллиса, но видела, кажется, не его, а бесконечную вереницу последствий своих решений. Медленно, как подкошенная, она опустилась обратно на скамью, зажмурилась и, притянув к себе Брана, зарыдала — тихо, надрывно, без слов. В таверне воцарилась тяжёлая, неловкая тишина. Сир Родрик опустил голову, не в силах смотреть на госпожу, а гвардейцы Старков попрятали глаза, изучая трещины на полу.

Гнетущее молчание прервал лишь приход портового служки через полчаса. Юркий человечек сообщил, что нашёл браавосийский ког «Морской конь», идущий в вольный город через Белую Гавань. Капитан был готов принять леди и её свиту. Северяне тут же распросили того может ли корабль взять слуг и гвардейцев Старка.

Сборы были недолгими, и уже к полудню остатки отряда Старков покинули Чаячий город. Ког оказался крепким, но пузатым и невыносимо тесным. Людям приходилось спать буквально друг у друга на головах, но мысль о том, что они наконец уходят на Север, примиряла их с любыми неудобствами. Кейтилин сразу скрылась в капитанской каюте, которую ей уступили по праву знатности. Она не выходила оттуда часами, проводя время в молитвах и тихой скорби по Арье, прижимая к себе Брана как последнюю опору в рушащемся мире.

Уиллис стоял у фальшборта кога, тяжело опираясь на топорище своей секиры. Три лютоволка — Леди, Лето и Нимерия — расположились у его ног, живым ковром укрыв доски палубы. Звери поглядывали на него с молчаливым доверием, будто признавая его своим вожаком на время отсутствия Старков. Он смотрел на удаляющиеся скалы Долины, и в его голове, под гул ветра в снастях, ворочались тяжелые мысли.

«Может, ну его всё?» — подумал он, прищурившись на серую полоску суши. — «Золота в Железном банке хватит, чтобы купить пару крепких судов в Эссосе и нанять сотню-другую отчаянных головорезов. Снова пуститься в набеги, грабить жирных купцов у Ступеней, жечь и брать добычу... Делать то, к чему я привык в той жизни. Это я умею лучше всего».

Он представил себе солнце Вольных городов и вкус пряного вина, но тут же помрачнел.

«Только в той жизни за спиной стояли братья. Люди, которые прикрыли бы мой сон и не ударили под лопатку ради лишней монеты. А в Эссосе я буду один. Наймиты перережут мне горло в первую же ночь, едва я дам слабину или они пронюхают о моих вкладах в Браавосе. Там я — никто, пришлый варвар с топором».

Уиллис перевел взгляд на Леди, которая мирно положила голову на лапы.

«Здесь же всё иначе. Мой дом теперь — Винтерфелл, а своими я привык считать этих угрюмых северян. В их глазах я не просто наемник, а герой, спасший семью великого лорда. Впереди большая война, а на войне такая слава стоит дороже золота. Если я проверну нечто подобное тому, что сделал в Королевской Гавани, Эддард или его наследник не отделаются просто кошельком. Тут пахнет замком и титулом».

Он представил себе суровые земли Севера — бескрайние леса и заброшенные твердыни, где гуляет лишь холодный ветер.

«Там много брошенных крепостей. Отремонтировать стены, зажечь огонь в огромном очаге, основать свой собственный дом... Это цель. Это путь вождя, а не простого грабителя. Перспективы тут куда заманчивее, чем туманная жизнь пирата в чужих морях».

Уиллис невольно вспомнил свои резкие слова, брошенные Кейтилин в таверне, и лицо лорда Эддарда во дворе Красного замка.

«Да, с наглостью я, пожалуй, переборщил. Старк — человек чести, но даже его терпение не вечно, а леди Кейтилин и вовсе теперь будет видеть во мне занозу. С Роббом отношения еще чисты, парень смотрел на меня с интересом. Да и другие лорды Севера... Карстарки, Амберы — они оценят мою силу. Решено. Остаюсь со Старками. Буду их верным хускарлом, пока это ведет меня к моей крепости. Но язык придется попридержать. Больше дела — меньше ворчания. По крайней мере, пока я не надену на плечи плащ с гербом собственного дома».

Он крепче сжал секиру и, коротко кивнув своим мыслям, развернулся к каютам. Нужно было проверить Брана и завети в их с матерью каюту волков. Теперь, когда Нед был в плену, Уиллис стал для мальчика единственной мужской опорой в этом долгом и опасном пути домой.

Глава 22 - Королевская гавань.

Комментарий автора:

Простите за долгое ожидание. Был занят и все еще занят, как смог выкрайвал время на эту главу. Ваши комментарий это то что побуждает меня писать, так что не скупитесь. А еще я вроде смог включить возможность наградить Фик. Гляньте может кто захочет наградить работу для мотивации и привлечения еще читателей.

В покоях принца воздух был душным от дыхания почти дюжины человек которые наполняли помещение. Приторная сладость макового молока мешалась с кислым паром подогретого вина, но над всем этим господствовал один — неоспоримый и жуткий — запах горелой человеческой плоти.

Великий мейстер Пицель, чья борода сейчас казалась еще белее на фоне его побледневшего лица, судорожно сжимал бутыль из темного коричневого стекла. Стекло мелко позвякивало о край подноса — руки старика ходили ходуном. Сложив кусок льняной ткани, он обильно смочил его прозрачным раствором и, затаив дыхание, потянулся к ноге Джоффри.

— ААААаааа! Мне больно ты старый дурак! Дай макового молока идиот! — взвизгнул Джоффри, дергаясь на смятых шелковых простынях.

Его лицо превратилось в мокрую, жалкую маску. Слёзы прочертили грязные дорожки сквозь копоть, а из носа пузырились сопли, которые он размазывал по верхней губе, не в силах вытереться. В этом вопле не было ничего королевского — это был визг побитого, обожженного зверька.

Двое гвардейцев в красных плащах, чьи лица застыли в неподвижных гримасах (они старались не смотреть на своего господина, чтобы не запомнить его в таком жалком состоянии), навалились на плечи и здоровое бедро мальчика, удерживая его на месте.

— Ваше Величество... умоляю... Вы уже приняли макового молока, оно скоро подействует.— прошамкал Пицель, его голос надтреснуто вибрировал. — Нужно очистить раны без промедления... иначе начнется лихорадка...

Старик снова коснулся ткани к обгоревшей плоти, и Джоффри забился с новой силой. На правой ноге, там, где лизнул Дикий огонь, кожа превратилась в багровую, пузырящуюся массу. Зеленое пламя было жадным: оно проело дорогую ткань брюк и вгрызлось в мышцы, оставив после себя уродливые черные подпалины и сочащуюся сукровицу.

Но едва ли лучше выглядела его спина. Когда Джоффри в панике бросился назад, Железный Трон принял его в свои «объятия». Множество мелких и глубоких рваных ран покрывали лопатки и поясницу — острые, зазубренные клинки древних королей вспороли кожу, оставив рваные края, из которых при каждом движении сочилась густая кровь.

— Ты делаешь мне больно! — орал Джоффри, захлебываясь слюной. — Я прикажу вырвать тебе язык, старик! Я велю Псу скормить твои кишки свиньям!

Пицель вздрогнул, едва не выронив бутыль. Каждый раз, когда парень дергался, ткань соскальзывала, причиняя еще большую муку. Мейстер чувствовал, как пот застилает ему глаза, а сердце колотится где-то в самом горле. Гнев короля был страшен, но вид этих ран — особенно на спине, нанесенных самим символом власти — внушал старику суеверный ужас. Трон отверг мальчика...

***

Сидевшая в тени у высокого окна Серсея сжимала подлокотники кресла так сильно, что костяшки пальцев, белеющие сквозь тонкие полоски бинтов, едва не прорывали кожу. Каждое движение отзывалось тупой болью в обожженных ладонях, но эта физическая мука была ничем по сравнению с той агонией, что разрывала её сердце при виде страданий сына. Она смотрела на Джоффри, но видела не будущего великого короля, а окровавленного мальчика, которого только что сняли с этого проклятого нагромождения мечей.

Образ в ее сознании то и дело возвращался к тем трем остриям клинков, что торчали из спинки трона. Древние, зазубренные, покрытые острия с запекшейся кровью её первенца, они словно насмехались над ней. Эти мечи заставляли предыдущих королей — истинных и ложных — держать осанку и выглядеть величественно, но для её сына они стали лишь орудием пытки. В порыве праведного, почти безумного гнева она уже отдала приказ кузнецам: войти в дымящийся зал, срезать эти проклятые концы и переплавить их в бесформенный шлак. Она хотела наказать железо, вырвать зубы у самого символа власти за ту боль, что он причинил её крови.

Перед глазами королевы, словно в лихорадочном сне, проносились картины недавнего кошмара. Тронный зал, который должен был стать местом её триумфа, превратился в преддверие преисподней. Блеск валирийской стали, ослепляющие вспышки изумрудного пламени и этот тошнотворный запах... запах жареного человеческого мяса, который, казалось, навсегда въелся в её волосы и платье. Гнев медленно затапливал её разум, окрашивая мир в багровые тона.

Проклятые северяне. Проклятые Золотые плащи, оказавшиеся кучей напуганных девок в позолоченных плащах. Проклятые Мур, Трант и Блаунт — её «доблестная» гвардия, которая позволила хаосу воцариться под самым носом у короля. Но ярче всех, страшнее всех в её памяти запечатлелся тот, кто вышел из самых глубин пекла. Конюх. Великан. Монстр.

Серсея помнила, как всё должно было закончиться в ее планах: Старк на коленях, его люди в цепях или мертвы. Но звериное чутьё этого чудовища разрушило всё за один удар сердца. Бейлиш, с его ядовитым умом и ценными связями в Долине, пал первым. Его смерть оборвала нить, связывавшую их с дурой Лизой Аррен, теперь их способность привлечь Долину на свою сторону или хотя бы убедить Дома Долины не вмешиваться стала призрачной. Янос Слинт, этот жадный боров, который должен был купить им город за золото Ланнистеров, умер следующим, не успев даже пискнуть.

А затем началась резня. Тот, кого все считали безмозглым увальнем, двигался с пугающей грацией хищника. Огромного и сильного словно полу лев полу человек, как бы кощунственно не звучало это сравнение в ее голове. Могучий северянин, который по всем законам природы должен был быть неповоротливым как скала, носился по залу, словно горный лев. Он швырял сосуды с проклятым колдовским огнем и рубил людей так легко, будто это были не воины в стали, а сухая трава под косой. В его глазах не было человеческого страха — только холодная, расчетливая ярость существа, рожденного для убийства.

В мире не осталось человека, которого Серсея ненавидела бы сильнее. Этот монстр не просто украл её победу — он осквернил её величие, ранил её сына и заставил её саму дрожать от ужаса, срывая с себя горящий шелк. Королева дала себе безмолвную клятву: она найдет его. Она найдет этого великана, даже если ей придется выжечь весь Север до последнего дерева, и заставит его молить о смерти так, как не молил еще ни один смертный.

Если вдуматься, всё это казалось злой насмешкой судьбы или проклятием самих безымянных богов Севера. Эти лики на белых деревьях будто специально наделили своего пса разумом лишь для того, чтобы он капля за каплей отравлял жизнь Львам Утеса. Цепочка унижений, которую он за собой тянул, была слишком длинной и кровавой, чтобы считать её простым совпадением. Всё началось еще в Винтерфелле, с того позорного поражения Джейме, и продолжилось в лесной чаще, где великан вырезал гвардейцев её отца, словно скот на бойне. Но самым глубоким шрамом на её памяти осталась та оскорбительная порка, которую пришлось пережить Джоффри — её золотой сын был высечен как простолюдин, и это клеймо на чести Ланнистеров жгло Серсею сильнее, чем ожоги на ладонях.

Потом была победа этого варвара в общей схватке, где он прошелся по рыцарям Юга, точно жнец по спелой пшенице, и, наконец, этот кровавый кошмар в Тронном зале. Волей-неволей мысли Серсеи возвращались к одному пугающему выводу: этот Уиллис был не просто человеком, а Тёмным Посланником Старых богов, костяным мечом, призванным оберегать Старков и нести погибель их врагам. Как иначе объяснить, что обычный конюх раз за разом превращал её безупречно выстроенные триумфы в пепел и руины? Гнев её был так велик, что она уже подписала указ, назначив за голову этого чудовища награду, которую было бы уместно дать за самого Эддарда Старка. Она готова была вывернуть казну наизнанку, лишь бы увидеть мертвые глаза этого монстра и убедиться, что его божественная защита пала перед золотом и сталью.

Она перевела свой тяжелый взгляд ко входу в покои сына. Там, словно памятник собственной некомпетентности, замер Селми. Его некогда гордые плечи теперь были бессильно опущены, голова склонилась вперед под невидимым гнетом позора, а весь облик — от помятого доспеха до застывшего взгляда — кричал о том, как глубоко этот прославленный рыцарь подвел своего короля.

Смерть троих братьев Королевской Гвардии, оставшихся гнить в дымящихся руинах Тронного зала и во дворе Красного замка, связала Серсее руки. Пока она не могла избавиться от этого бесполезного обломка минувших эпох, как бы сильно он того ни заслуживал. Ей нужно было время, чтобы заполнить пустеющие белые плащи людьми, чья верность дому Ланнистеров будет прочнее валирийской стали, а не призрачных идеалов рыцарства. Но это время придет.

Серсея знала характер своего сына. Когда действие макового молока ослабнет, а боль в обожженных ногах сменится ледяной яростью, Джоффри несомненно выплеснет весь свой гнев на Селми. Он не забудет и не простит рыцарю ту беспомощность, которую он проявил в Тронном зале.

В мыслях королевы быстро сложился послужной список «подвигов» этого старика, и каждый пункт в нём был написан кровью его подопечных. Принц Рейгар Таргариен погиб на Рубиновом броду, пока Селми был рядом. Роберт испустил дух после несчастного случая на охоте, когда Барристан обязан был закрыть его своим телом. И теперь Джоффри... её сокровище, её первенец, пострадал прямо на его глазах.

Селми казался ей черной меткой, проклятием, которое кочует от одного короля к другому, принося лишь гибель. Если её сын, вновь обретя голос, пожелает казнить этого неспособного старца или с позором выгнать его прочь из Красного замка, Серсея не скажет ни слова в его защиту. Она лишь с удовольствием проследит за тем, как этот «рыцарь без страха и упрека» отправится на свалку истории, которой он уже давно принадлежал.

Ей доложили, что Сандор Клиган бежал из города, трусливо поджав хвост. Этот верный пес, чья преданность годами не вызывала сомнения, в ужасе бежал от запаха гари, словно побитая дворняга. Приказ о его казни уже покинул её уста; за такое дезертирство полагается только плаха, и никакие прошлые заслуги не спасут наемника от львиного гнева.

Помимо Пса, из виду исчез и Паук. Этот скользкий слизень зарылся в сырые норы Красного Замка, пережидая бурю в своих вонючих закоулках. В первые часы после резни Серсея мечтала среди прочего и о том, чтобы насадить его лысую голову на пику, но холодный расчет взял верх. Сети евнуха, его шепоты и пташки были слишком ценным инструментом, чтобы уничтожать их в порыве гнева. Ничего, Паук неизбежно выползет на свет, когда проголодается или почует новую выгоду — в этом она не сомневалась.

Внезапный, надрывный крик сына, полный невыносимой муки, вырвал её из размышлений. Сердце Серсеи сжалось. Её идеальный мальчик, её первенец, в чьих жилах текла самая чистая кровь... За что боги ополчились на него с такой первобытной жестокостью? Гнев на небеса боролся в ней с отчаянной мольбой. Она ловила себя на том, что беззвучно шепчет молитвы Матери, умоляя вернуть Джоффри его былое величие, чтобы он снова стал тем ослепительным львом, каким был еще на рассвете.

Взор её упал на изуродованную правую ногу короля. Картина была тошнотворной: там, где ткань бриджей вплавилась в плоть, теперь зияла развороченная рана. Идиоты Трант и Блаунт, пытаясь спасти господина, лишь усугубили его мучения — срывая горящий бархат, они содрали кожу пластами, обнажив живое, сочащееся мясо. Будь эти двое еще среди живых, Серсея лично проследила бы за тем, чтобы их головы украсили ворота замка. Под свежими повязками проступала багровая, пульсирующая масса, лишенная всякого изящества.

Королева молилась, чтобы жар пламени не коснулся самого сокровенного — королевству жизненно необходим был наследник. Если раны окажутся слишком глубоки, трон перейдет к Томмену. Она любила младшего сына, но Томмен был сделан из патоки и солнечного света: добрый, послушный и чересчур мягкий. В нем не было того стального стержня, той беспощадной воли, которая вела Джоффри через любые преграды.

В очередной вспышке боли мальчик дернулся, на мгновение перевалившись на бок. Этот короткий поворот обнажил его спину, и Серсея невольно вздрогнула. Три глубоких колотых раны, оставленные проклятым Троном, были скрыты слоями льна, но ткань уже потемнела и отяжелела. Алые пятна медленно расползались по бинтам, точно три кровавых цветка, распустившихся на бледной коже её сына как напоминание о том, как дорого стоит право сидеть на мечах завоевателей.

Тяжелые кованые сапоги гвардейца Ланнистеров прогрохотали по каменным плитам коридора, прежде чем замереть у порога королевских покоев. Двери распахнулись, впуская в душную, пахнущую горелой плотью и маковым молоком комнату запах железа и уличной гари.

Вошедший офицер замер в глубоком поклоне, стараясь не смотреть на кровать, где под присмотром Пицеля стонал изувеченный король. Гвардеец чувствовал, как липкий страх холодным ужом ползет по позвоночнику: в такие дни королева могла казнить гонцов просто за то, что те попались под горячую руку.

— Ваша милость, — голос офицера был сух и почтителен. — Городские ворота заперты, Золотые плащи наконец навели порядок на улицах. Толпа разогнана, беспорядки локализованы.

Серсея медленно повернула голову. Ее глаза, в которых еще не угасла багровая пелена гнева, вонзились в мужчину.

— Кто? — коротко бросила она. — Слинт разрублен пополам, его заместители кормят мух в Тронном зале. Кто из этого сброда нашел в себе смелость командовать?

— Джеслин Байуотер, ваша милость. Капитан Железных ворот. Когда весть о смерти Командующего и его десниц достигла гарнизонов, в городе начался хаос. Большинство капитанов ворот растерялись, а капитан Речных ворот... он погиб на пристани, пытаясь остановить северян. Его закололи вместе с его людьми. Байуотер — единственный, кто не поддался панике. Он объехал казармы, привел к присяге капитанов и выставил патрули.

Серсея прищурилась, припоминая это имя. Байуотер. Джеслин Железная Рука. Суровый ветеран, потерявший кисть на стенах Пайка. Он не был лизоблюдом вроде Слинта, не умел льстить и не пах дорогими яствами и вином. Он пах кожей и сталью.

«Станнис был прав в одном, — мелькнула в ее голове ядовитая мысль. — Янос Слинт был жирным боровом, который купил свою должность за золото, но не смог купить даже капли уважения своих людей. Этот великан-мясник вырезал гниль в моем гарнизоне, сам того не зная».

— Байуотер, — произнесла она вслух, смакуя фамилию. — Раз он смог обуздать эту свору в час позора, значит, он заслуживает право водить её на поводке.

Она села ровнее, расправив плечи, и ее голос зазвучал с той ледяной властностью, которая заставляла лордов трепетать.

— Передай сиру Джеслину: отныне он — Лорд-командующий Городской стражи Королевской Гавани. Пусть наденет новый плащ и явиться за знаком который ты снимешь с трупа Слинта. Но скажи ему и другое: некомпетентность его предшественника обошлась нам слишком дорого. Золотые плащи должны перестать быть безсильным мясом для северных клинков. Они — опора трона, его щит и клыки.

Гвардеец кивнул, лихорадочно запоминая каждое слово.

— Вели ему увеличить число стражников вдвое. Пусть берет наемников, мясников, вышибал из трущоб — мне всё равно, лишь бы они умели держать оружие. И пусть гоняет их до кровавых мозолей. С рассвета до заката. Если я еще раз увижу, как Городская стража пятится перед кучкой дикарей в шкурах, я велю Байуотеру отрубить вторую руку, а всех его капитанов развешу вдоль стен. Прошлой слабости я не потерплю. Королевство должно содрогаться от одного вида золотого плаща, а не смеяться над ним.

Гвардеец, увидев в глазах королевы блеск, предвещавший бурю, еще раз поклонился и поспешил ретироваться. Он чувствовал облегчение: гнев королевы нашел цель, и эта цель была далеко от его собственной шеи.

Серсея проводила его взглядом и снова посмотрела на сына.

«Порядок, — подумала она. — Сначала порядок в камнях, потом — месть в поле. Я найду этого великана, Уиллиса. И когда я это сделаю, Джеслин Байуотер покажет тебе, чему научились мои новые псы».

Едва за гвардейцем закрылась тяжелая дубовая дверь, как в покои, низко кланяясь и нервно перебирая полы своего бархатного камзола, проскользнул королевский стюард. От его одежды явственно тянуло едкой гарью и влажной золой — запахами, которые теперь надолго поселились в Красном замке.

Стюард откашлялся, не смея поднять глаз на королеву, и дрожащим голосом начал свой доклад.

— Ваша милость... Тронный зал. Мы сделали всё, что могли, чтобы оценить масштабы разрушений.

Серсея отвернулась от стонущего Джоффри и смерила слугу ледяным взглядом, приказывая продолжать.

— Дикий огонь оказался безжалостен, — сглотнув, произнес стюард. — Старинные дубовые балки перекрытий, те самые, что помнили еще королей-драконов, выгорели почти полностью. Они обрушились, словно обугленные кости мертвого левиафана. Кровля рухнула вслед за ними. Великолепные цветные витражи... они не выдержали жара. Стекла лопнули и осыпались, теперь оконные проемы зияют пустыми глазницами. Уцелел лишь один великий витраж — тот, что находится на стене прямо за Железным троном. Сам трон, хвала Семерым, не пострадал, лишь покрылся копотью.

«Один витраж и куча ржавых мечей, — с горечью подумала Серсея. — Вот и всё, что осталось от символа моей абсолютной власти».

— Падающая кровля и каменные блоки пробили полированный пол, — продолжал стюард, заламывая руки. — Мрамор пошел глубокими трещинами, местами образовались провалы. Но я смею доложить, ваша милость, что все трупы уже вынесены и преданы огню во дворе. Пепел выметен, а основные завалы растащены. Внутри теперь пусто... и видно небо.

Серсея закрыла глаза, массируя виски кончиками пальцев. Головная боль, пульсирующая за глазами, становилась невыносимой.

— Сроки и золото, — холодно отрезала она, обрывая его причитания. — Сколько времени потребуется, чтобы вернуть залу прежний вид, и во сколько это обойдется казне?

Стюард побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. Он долго переминался с ноги на ногу, словно надеялся, что пол покоев провалится и избавит его от необходимости называть цифру.

— Потребуется лучший лес из Королевского леса, миледи. Каменщики, стеклодувы из Мира, чтобы восстановить витражи... Учитывая спешку и объем работ, мастера запросят не менее... пятидесяти тысяч золотых драконов.

Серсея резко выдохнула, и её лицо скривилось от гнева. Пятьдесят тысяч драконов! За эти деньги можно было купить, снарядить и содержать целую армию наемников или отстроить боевой флот. Золото Ланнистеров не было бесконечным, а корона и так погрязла в долгах. И всё это из-за одного проклятого конюха, решившего поиграть в пироманта!

Она уже открыла рот, чтобы обрушить на стюарда весь свой гнев, приказать ему загнать строителей кнутами и заставить их работать за медяки, но вовремя остановилась.

«Власть — это тень на стене, — вспомнила она старую истину. — И эта тень должна быть огромной и устрашающей. Король, принимающий присягу в обгоревших руинах, похож на погорельца, а не на правителя. Лорды Юга и Запада скоро прибудут в столицу, чтобы преклонить колени перед Джоффри. Когда они войдут в этот зал, они должны задыхаться от трепета и величия, а не от запаха горелого дерева и вида разрухи. Они должны видеть силу, а не уязвимость дома Ланнистеров».

— Начинайте немедленно, — произнесла Серсея, процедив слова сквозь стиснутые зубы. — Наймите лучших мастеров. Платите им вдвое больше, если они будут работать день и ночь при свете факелов, но чтобы через луну Тронный зал сиял ярче прежнего. Это сердце королевства. Когда мой сын встанет с этого ложа, он будет принимать лордов в зале, достойном льва.

Стюард, явно ожидавший, что в него сейчас полетит кубок или чернильница, судорожно выдохнул.

— Как прикажете, ваша милость. Всё будет исполнено в точности.

Он отвесил низкий, поспешный поклон и почти бегом покинул покои, оставив королеву наедине с планами безжалостной мести.

Визгливые крики Джоффри, наконец, стихли, сменившись влажным, прерывистым хрипом. Маковое молоко взяло свое, утянув короля в мутную пучину забытья. Серсея перевела взгляд на кровать и почувствовала, как к горлу снова подступает горячий ком жалости. Сон её сына был тяжелым, беспокойным: он то и дело вздрагивал, скрипел зубами, а его покрытый испариной лоб морщился от боли. Её прекрасный львенок, рожденный править миром, теперь лежал изломанный, окруженный запахом мазей и женной плоти.

Она медленно повернула голову к Великому мейстеру. Пицель застыл у изножья кровати, вытирая тряпицей свои дрожащие, покрытые старческими пятнами руки.

— Скажи мне правду, Пицель, — голос Серсеи был тихим, но в этой тишине звенела натянутая тетива. — Когда мой сын полностью поправится? Когда он встанет с этого ложа и станет таким же, как прежде?

Старик судорожно сглотнул, его дряблый кадык дернулся. Он потупил взор, не смея встретиться с глазами королевы.

— Ваша милость... пути исцеления извилисты, и всё в руках Семерых, — забормотал он своим дребезжащим, скрипучим голосом. — Раны от дикого огня коварны, а железо Трона было старым и ржавым. Мы делаем всё возможное, прикладываем лучшие припарки, но...

— Довольно пустых словес! — рявкнула Серсея, подавшись вперед. — Я задала прямой вопрос. Не смей прятаться за Семерыми, когда говоришь со мной!

Пицель съежился, словно от удара хлыстом. Звон его многочисленных мейстерских цепей выдал его дрожь.

— Он... он может не стать прежним, моя королева, — выдавил старик, бледнея. — Раны на спине сильно воспалены, металл занес в кровь порчу, я возможно буду вынужден выжечь очаг заражения коленным железом. А ожог на ноге затронул не только кожу, но и мышцы. Даже когда плоть зарубцуется, шрамы стянут ногу. Его милость, вероятно... будет испытывать боли. Возможно, до конца своих дней.

У Серсеи перехватило дыхание. Её сын — калека? Хромой, корчащийся от боли король на троне, требующем абсолютной силы? Она вцепилась в резные подлокотники кресла с такой силой, что ногти побелели. Ярость огненной волной ударила в голову, но Серсея заставила себя сделать глубокий вдох. Усилием воли она загнала гнев обратно, в самые темные глубины души. Был еще один вопрос — самый страшный, от ответа на который зависело будущее её дома.

— А его мужское естество? — голос королевы упал до ледяного шепота. — Пламя коснулось его чресел?

Пицель сжался так сильно, будто ожидал, что сейчас ему отрубят голову прямо здесь, у кровати короля.

— Великая Матерь была к нам милостива... по большей части, — начал он, тщательно и с опаской подбирая каждое слово. — Пламя не поглотило его полностью. Но... мешочек с королевским семенем и правая сторона... ствола... они подверглись воздействию высоких температур. Там глубокие волдыри. Ожоги тяжелые, ваша милость.

Лицо Серсеи исказила гримаса неконтролируемого гнева. Она закрыла глаза, представляя этот изумрудный ад, пожирающий наследие её семьи.

— Сможет ли он... — она сделала паузу, чтобы голос не сорвался на крик, — сможет ли мой сын поместить семя в лоно своей будущей жены? Сможет ли он зачать наследника?!

— Это... это ведомо лишь богам, миледи! — пискнул Пицель, склоняясь еще ниже. — Нам придется уповать на их милость. Когда раны заживут, и боль утихнет... его милости придется предпринять попытки. Только тогда мы узнаем наверняка.

Серсея молчала несколько долгих мгновений. В тишине комнаты слышалось лишь тяжелое дыхание Джоффри и нервное посапывание мейстера.

— Следи за ним, — наконец чеканя каждое слово, приказала она. — Днем и ночью. Если он умрет от лихорадки, я лично скормлю твои внутренности собакам. Мои распоряжения по городу отправлены?

— Д-да, ваша милость. Мои помощники уже всё разослали.

— Тогда бери пергамент и перо. Живо. Мне нужно написать отцу.

Старик суетливо закивал, шаркая ногами к небольшому письменному столику в углу покоев. Серсея с растущим раздражением наблюдала за ним.

«Какой же он невыносимо медлительный, — с презрением думала она, глядя, как Пицель дрожащими пальцами расправляет лист пергамента, как долго ищет нужный нож, чтобы очинить перо, как неуклюже макает его в чернильницу, едва не капнув на стол. — Жалкая, иссохшая развалина. Его время прошло. И время Роберта прошло. Мне нужен человек, способный и верный, а не этот мешок со старыми костями. Мне нужен лев. Мне нужен отец».

Пицель, наконец, занес перо над листом и вопросительно взглянул на королеву. Серсея выпрямила спину, ее лицо превратилось в непроницаемую маску из холодного мрамора.

— Пиши, — приказала она. — Тайвину Ланнистеру, Верховному лорду Западных земель, Хранителю Запада и Щиту Ланниспорта. С сердцем, полным праведного негодования и ярости, я спешу сообщить вам о кровавых событиях, случившихся с момента моего последнего письма о смерти Роберта...

Комментарий автора: Позже через пару глав будут Сцена с Бариснаном Селми, Сцена с Варисом и Сцена с Псом.

Глава 23 - Дева на дороге Роз

Мир плыл, распадаясь на смазанные пятна сквозь густую сетку полуопущенных ресниц. Санса балансировала на зыбкой грани между забытьем и явью, где время казалось густым, как патока. Каждое покачивание в седле, каждый удар копыт отдавались в теле неестественно долгой, тягучей волной. Чья-то жесткая, закованная в кожу рука крепко сжимала ее талию, не давая соскользнуть вниз.

В узкую щель между ресницами врывались рваные обрывки пейзажей: темные, пугающие опушки незнакомых лесов сменялись полями высокой дикой травы, которые сливались в одну непрерывную зелено-бурую реку. А затем в затылке снова вспыхнула тупая, пульсирующая боль. Боль накатила черным приливом, смывая краски, и девочка безвольно провалилась во тьму.

Когда веки с трудом разомкнулись в следующий раз, пейзаж изменился. На смену диким зарослям пришли бесконечные золотые волны пшеницы и пестрые ковры луговых цветов. Безжалостное южное солнце раскалило воздух до дрожи. В этом мареве густо мешались запахи пути: едкая мыльная пена на конских шеях, дорожная пыль и тяжелый дух нагретой на солнце одежды — грубого льна и тонкого шелка.

Где-то совсем рядом раздался глухой хлопок выдернутой деревянной пробки, а затем послышались жадные, торопливые глотки. Ноздри Сансы уловили резкий, бьющий в нос запах кислого перебродившего вина.

Сквозь полудрему она чувствовала, как спутники меняются. Периодически сильные руки подхватывали ее, словно тряпичную куклу, и пересаживали от одного всадника к другому. Большинство ее конвоиров пахли одинаково — так, как пахнут на марше бывалые солдаты: тяжелым мускусным потом, прогорклым маслом, потертой лошадиной сбруей и горячей сталью. Их хватка была грубой, а доспехи больно впивались ей в спину.

Но иногда всё менялось. Ее осторожно устраивали перед другим всадником, и грубый солдатский дух отступал. От этого молодого мужчины исходил дивный, совершенно нездешний на пыльном тракте аромат — запах летних роз и сладкого арборского золотого. Он придерживал ее куда бережнее, а когда его ровное дыхание касалось левой щеки, теребя выбившиеся из кос медные локоны, Санса чувствовала тонкий, дразнящий запах спелой сливы.

Резкое, пронзительное ржание коня разорвало вязкую пелену беспамятства. Санса вздрогнула, судорожно втянула прохладный утренний воздух и широко распахнула глаза.

Под взмокшими ладонями ощущалась ворсистая, чуть колючая шерсть лошадиной попоны, на которую её заботливо усадили. Спиной девочка опиралась на толстый, узловатый ствол старого дуба — грубая кора отчетливо и жестко чувствовалась даже сквозь смятый, перепачканный в дорожной пыли шелк её платья.

Санса затравленно заозиралась. Они находились в небольшой роще: сквозь переплетение ветвей и стволов с обеих сторон пробивался яркий золотистый свет, открывая вид на бескрайние, залитые солнцем поля. Деревья служили лишь островком тени посреди бескрайнего южного раздолья.

Вокруг кипела будничная жизнь походного лагеря. Звенела сталь, фыркали боевые кони. Оруженосцы таскали воду в деревянных ведрах, а рыцари и латники сидели у костров, над которыми вился сизый дымок, источая дразнящий запах жареного сала, печеного хлеба и какой-то каши. Утро только вступало в свои права.

На какое-то чудесное мгновение Сансе показалось, что она всё еще спит. «Это как в песнях, — промелькнула в её затуманенном разуме по-детски наивная мысль. — Как в тех балладах о Флориане и Джонквиль или о прекрасной деве, похищенной разбойниками, которую увозят в Зачарованный лес, пока отважный принц не придет на помощь».

Но иллюзия разбилась вдребезги, когда затылок вновь отозвался пульсирующей, совсем не сказочной болью, а во рту она ощутила горький привкус песка. Слишком явными были запахи, слишком грубо и громко переругивались латники у костров, слишком сильно затекли её собственные ноги. Это был не сон.

Ледяная хватка первобытного страха сдавила горло. Санса подтянула колени к груди, обхватив их дрожащими руками. *Где она? Куда её увезли?* В уголках глаз защипало от подступающих слез. *Где отец? Знает ли лорд Эддард, что её забрали из Красного замка? Кто эти люди и что они собираются с ней сделать?* Её дикий, загнанный взгляд метался по лагерю, перескакивая с одного покрытого пылью и щетиной лица на другое. Все они были чужими, грубыми, пугающими незнакомцами в заляпанных грязью плащах. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. И вдруг её взор остановился.

Возле одного из костров, небрежно опершись на седло и разговаривая с оруженосцем, стоял он. Сир Лорас Тирелл. Рыцарь Цветов. Без своих сияющих, украшенных эмалью доспехов, в простой, но изящной льняной тунике, он всё равно казался прекрасным видением, сошедшим со страниц рыцарского романа. Его золотисто-каштановые кудри слегка растрепались от ветра и скачки, но лицо оставалось безупречным.

Увидеть его здесь, среди пугающей неизвестности и грубых солдат, было для Сансы подобно глотку свежей родниковой воды. Плечи девочки слегка расслабились, а ком в горле стал меньше. Хотя бы одно знакомое лицо. *Если Рыцарь Цветов здесь, — подумала она, отчаянно цепляясь за свою веру в песни и благородство, — значит, я в безопасности. Такой истинный и галантный рыцарь никогда не позволит причинить мне вред.

— Сир Лорас! — крикнула она. Её голос, сорвавшийся от жажды и страха, прозвучал жалко и тонко, совсем не так, как подобает говорить леди. — Сир Лорас, помогите мне! Прошу вас. Я не знаю, как здесь оказалась, и не помню, как покинула моего отца...

Молодой рыцарь вздрогнул от внезапного девичьего окрика. Он обернулся и с нескрываемым удивлением окинул её взглядом. Судя по выражению его красивого лица, он ожидал, что крепкая доза макового молока или вина со снотворным заставит северянку проспать в седле вплоть до самого Хайгардена. Легко поведя плечами, он неспешно двинулся к ней своей знаменитой, чуть ленивой походкой. По пути он властно перехватил за локоть проходившего мимо рыцаря в цветах Баратеонов и, наклонившись к нему, едва слышно шепнул:

— Приведи Ренли. Немедленно.

Санса продолжала что-то бессвязно шептать, лихорадочно глотая воздух, когда Лорас подошел к ней вплотную. Девочка смотрела на него снизу вверх огромными, покрасневшими от дорожной пыли глазами, до краев наполненными влагой.

*«Глаза прямо как у испуганного теленка на бойне»*, — пронеслась в голове Лораса циничная, лишенная всякой романтики мысль. Однако этот чистый, неподдельный ужас и отчаянная, почти собачья мольба, плескавшиеся во взгляде Старк, на мгновение сбили его с толку, выбив из головы молодого Тирелла все заранее заготовленные учтивые фразы. Он замер, не зная, как успокоить пленницу, не прибегая к грубости.

Тем временем паника Сансы стремительно росла, закручиваясь в спираль и грозя вылиться в настоящую истерику. Она судорожно вцепилась грязными, дрожащими пальцами в край его чистого льняного рукава.

— Сир Лорас, вы ведь спасли меня, да? На Красный замок напали? — её слова спотыкались одно о другое, дыхание стало частым, грудь судорожно вздымалась. — Где септа Мордейн? Почему её нет со мной? А Джоффри... Принц Джоффри знает, что меня увезли? О, боги, мой лорд-отец..., он, должно быть, сходит с ума от тревоги! Вы ведь отвезете меня обратно в столицу?

Слезы наконец прорвали плотину и градом покатились по её щекам, прочерчивая светлые дорожки на запыленной коже.

Санса дрожала, уткнувшись в ладони, словно испуганный зверек. Лорас смотрел на её подрагивающие плечи, и где-то глубоко внутри, под слоями южной гордости и холодного прагматизма, шевельнулось неприятное, липкое чувство вины. Вины за то, как именно он с ней обошелся.

Пусть сама северянка этого не помнила, но он-то знал правду. Он помнил, как его рука в жесткой перчатке безжалостно ударила навершием кинжала эту хрупкую, беззащитную девушку по затылку в полумраке перед конюшней Касного Замка. Это был подлый, совсем не рыцарский поступок, о котором никогда не сложат красивых баллад. Желая хоть как-то сгладить свой внутренний дискомфорт, Рыцарь Цветов осторожно накрыл её дрожащие пальцы своей теплой ладонью.

— Успокойтесь, миледи, вы в безопасности, — мягко, с деланной заботой произнес он, глядя ей в глаза. — Мы боялись, что вы еще долго не очнетесь, учитывая, как сильно вы ушибли голову, когда внезапно лишились чувств во дворе Красного Замка.

Санса замерла и робко подняла на него заплаканные глаза. *Обморок.* Эта мысль, вложенная им в её разум, подействовала как целительный бальзам. Значит, она просто упала в обморок? Это казалось таким логичным.

Благородные девы в песнях всегда падают без чувств, когда сталкиваются с непреодолимым горем или страхом.

— Видно... видно, я переутомилась в связи с последними событиями и не выдержала всего напряжения, — признательно и с легким смущением произнесла девушка, утирая влажные щеки рукавом. Иллюзия рыцарского благородства Лораса вновь надежно укоренилась в её сознании. — Я признательна, что вы проявили ко мне такую заботу, сир Лорас. Но позвольте спросить... как мы здесь оказались и, собственно, где мы?

Молодой Тирелл едва заметно отвел взгляд. Лгать в эти чистые, полные щенячьего доверия глаза оказалось чуть сложнее, чем он предполагал.

— В свете последних событий неудивительно ваше утомлённое состояние, — неловко поддержал её Лорас, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и убедительно. — Страшные ранения короля и решение вашего батюшки спешно покинуть столицу... Должно быть, это были весьма непростые дни для вас, леди Санса.

В этот момент из-за деревьев появился Ренли Баратеон. Он шагал стремительно и уверенно, его яркий плащ цеплял ветки дуба, но он, казалось, не замечал этого. Подойдя почти вплотную, он по-дружески, по-свойски сжал плечо Лораса и, чуть подавшись вперед, заглянул Сансе в лицо.

— Леди Санса! О, хвала богам, вы очнулись! — воскликнул он, и его голос, чистый и звонкий, наполнил рощу живой энергией. — Мы с Лорасом места себе не находили от беспокойства. Вы так неудачно упали и ударились головой, что мы всерьез испугались за ваше здоровье.

Брат короля был само очарование. Он тепло улыбался, и в его синих глазах — глазах самого короля Роберта, но лишенных его грубости — Санса видела лишь искреннее сочувствие и заботу. Появление еще одного знакомого лица, к тому же столь благородного и всегда галантного, окончательно успокоило её. В памяти всплыло, как лорд Ренли всегда любезно приветствовал её на турнирах и пирах.

— Сир Лорас как раз... — начала было Санса, но голос её всё еще дрожал. — Я спрашивала его, лорд Ренли, как я здесь оказалась? И где мы? И почему я не с отцом?

Ренли переменился в лице. Его яркая улыбка угасла, уступив место выражению глубокого участия, смешанного с затаенной болью. Он на мгновение отвел взгляд, будто само воспоминание о недавних днях причиняло ему страдание. Харизматичный принц медленно опустился на траву рядом с попоной, на которой она сидела, став с ней одного роста.

Он сделал глубокий, тяжелый вдох, словно собираясь с духом перед прыжком в холодную воду.

— Я понимаю вашу тревогу, милая леди, и я всё проясню, — его голос стал тише, серьезнее. Лицо Ренли похмурело. — Видите ли, моим людям удалось узнать страшные вещи. Королева Серсея и её люди... они готовили заговор. Они собирались схватить вашего отца и всех его людей прямо в Красном замке.

Он горько покачал головой, глядя на свои руки.

— И это несмотря на последнюю волю моего брата Роберта. Король — да упокоят его боги — назначил лорда Эддарда Старка регентом и протектором королевства до совершеннолетия наследника. Но Ланнистеры не знают слова «честь». Для них воля короля — лишь клочок пергамента.

Ренли замолчал, давая Сансе осознать масштаб этой «правды», и его рука, всё еще лежавшая на плече Лораса, чуть сильнее сжала ткань камзола.

Санса резко вскинула голову, её глаза расширились от праведного негодования и нахлынувшего ужаса.

— Нет! — воскликнула она, и в её сорвавшемся голосе зазвенела отчаянная, слепая вера. — Принц Джоффри никогда бы так не поступил! Он мой нареченный, он благородный! Он ни за что не пошел бы наперекор последней воле своего отца!

В этом была вся суть старшей дочери Неда Старка. Она судила о мире по красивым балладам, упрямо наряжая чудовищ в шелка рыцарских добродетелей и отказываясь замечать их истинную суть, пока не становилось слишком поздно. Она готова была верить в сказку до последнего вздоха.

Лорд Ренли не стал смеяться над её наивностью. Его красивое лицо озарилось теплой, печальной улыбкой, и он мягко накрыл её дрожащие пальцы своей большой, теплой ладонью.

— Ваша вера в людей и их лучшие качества восхищает меня, леди, — произнес он бархатным голосом, в котором сквозило неподдельное сожаление. — Но суровая реальность такова, что Джоффри — больше Ланнистер, чем Баратеон. Он сделает в точности то, что прикажет ему мать. А Серсея имеет над ним абсолютную власть.

Санса замотала головой, отгоняя эти слова как назойливых мух, но Ренли продолжал, чеканя каждую фразу:

— Опасаясь за свои жизни, мы с сиром Лорасом приняли решение тайно покинуть Королевскую Гавань под покровом ночи. В процессе этих сборов вы нас и застали во дворе замка. Увидев вас... — Ренли бросил короткий, многозначительный взгляд на Рыцаря Цветов, стоявшего поодаль, — Лорас в порыве истинного благородства решил увести вас из неминуемой ловушки. Выбор был невелик: мы могли отвести вас обратно в Башню Десницы, но, учитывая, что Серсея уже отдала приказ схватить всех северян, вернуть вас отцу означало бы своими руками отдать вас львам.

Он сделал короткую паузу, позволяя страшным словам повиснуть в воздухе.

— Мы приняли решение спасти вас, леди Санса. К данному часу король Роберт, вероятнее всего, мертв. А ваш лорд-отец, ваша сестра и брат, все ваши люди... они уже в плену у Ланнистеров. Или убиты.

— Вы ошибаетесь! Вы лжете! — вырвалось у Сансы. Слезы душили её, грудь судорожно вздымалась под перепачканным шелком. Она начала лепетать, путая слова в отчаянной попытке защитить свой разрушающийся мир. — Королева Серсея добра ко мне... она обещала, что я стану её невесткой! А Джоффри... он спас меня у трезубца, он любит меня! Они честные, благородные лорды и леди! Не может быть, чтобы всё произошло так, как вы рассказываете! Это какая-то чудовищная ошибка!

Она плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, отчаянно цепляясь за осколки своих девичьих грез. Ренли тяжело вздохнул. В его синих глазах мелькнула взрослая, циничная усталость.

— Поверьте мне, милая леди, — произнес он, и его голос потерял прежнюю мягкость, став жестким и прагматичным. — Я давно варюсь в этом котле вместе со всеми ядовитыми змеями, обитающими в Королевской Гавани. Я знаю, как они мыслят, и вижу, как они поступают. Множество раз они доказывали, что способны на любую, самую низкую подлость ради власти. Даже Городская стража, Золотые плащи, которые должны были подчиняться мне или вашему отцу, давно куплены на золото Утеса Кастерли. Они окажут Ланнистерам всемерную поддержку.

Ренли поднялся на ноги, возвышаясь над плачущей девочкой величественной, статной фигурой. Утреннее солнце заиграло на золотых нитях его одеяний.

— Так что нам ничего не оставалось, кроме как бежать, — подытожил он уверенным тоном лорда Штормового Предела. — Сейчас мы находимся на Дороге Роз. Мы движемся на юг, всё дальше от столицы. Наш путь лежит в Хайгарден, леди Санса. Там вы будете в абсолютной безопасности и станете почетной гостьей великого дома Тиреллов. Ни Серсея, ни её приспешники вас там не достанут.

***

В последующие дни их отряд неутомимо продвигался на юго-запад по Дороге Роз. Большую часть пути Санса ехала в седле перед сиром Лорасом, спиной ощущая тепло его груди. Его руки, затянутые в мягкую кожу перчаток, служили ей надежной, но теперь уже пугающей опорой, пока мир вокруг стремительно менялся. Чем дальше они углублялись в Простор, тем реже им встречались темные, густые леса. На смену деревьям пришли бескрайние, залитые золотым солнцем угодья — настоящие океаны спелой пшеницы, ячменя и овса, тяжело волнующиеся под теплым южным ветром. Это была земля невообразимого изобилия и покоя. Взгляду Сансы то и дело открывались аккуратные, добротные фермы, утопающие в цветущих фруктовых садах, и процветающие деревни с побеленными домами. Здешние крестьяне разительно отличались от изможденного люда на улицах Королевской Гавани: они были сытыми, румяными, их одежда не пестрела лохмотьями, и они провожали богато одетый отряд брата короля почтительными, спокойными поклонами. Безмятежная красота Простора, дышащая жизнью и достатком, казалась Сансе злой, жестокой насмешкой над тем кошмаром, в который, возможно, прямо сейчас был погружен её дом в столице.

По пути в Хайгарден их немногочисленный, но знатный отряд дважды останавливался под защитой высоких каменных стен лордов-знаменосцев. Сначала их с превеликими почестями приняли в замке Долгий Стол, обители дома Мерривезеров, а спустя несколько дней пути их приветствовали за мощными зубцами Горького Моста, где лорд Касвелл распахнул свои двери перед Ренли Баратеоном. Но даже когда им приходилось ночевать вне лордовских чертогов, Дорога Роз предлагала путникам поистине королевский комфорт. Они останавливались в чистых, просторных постоялых дворах, больше похожих на малые усадьбы. Хозяева, трепеща от восторга перед Рыцарем Цветов и лордом Штормового Предела, отдавали им лучшие комнаты с огромными кроватями и перинами из гусиного пуха. Сансу кормили так, как редко подавали даже на столичных пирах: нежной речной форелью, запеченной с травами, медовыми сотами, сладчайшими персиками, чей сок лип на губах, и свежайшим белым хлебом. И хотя её измученное тело отдыхало в тепле и безопасности, а изысканные ароматы щекотали нос, каждый кусок этих сладких яств вставал у девочки поперек горла от грызущей тоски и страха за тех, кто остался в столице.

Вскоре вдалеке, за очередным пологим холмом, вдалеке вырос Хайгарден. Знаменитая твердыня Тиреллов возвышалась посреди широкой долины на вершине симметричного скалистого холма, будто сошедшая с гобеленов о древних героях. Три кольца крепостных стен из светлого, почти сияющего на солнце камня опоясывали возвышенность, и каждое последующее кольцо было выше предыдущего. Самый широкий, внешний периметр скрывал за своими зубцами лабиринт построек и макушки исполинских деревьев. Второй ярус, словно зеленая корона, переливался всеми оттенками садов и фруктовых рощ. На самом верху, за третьим кольцом стен, парил сам замок с его изящными высокими башнями, больше похожий на сказочный дворец из баллад, чем на военную крепость. В прозрачном южном воздухе Хайгарден казался Сансе совсем близким — стоит лишь протянуть руку, и коснешься белого камня. Но это была лишь иллюзия, рожденная грандиозными размерами твердыни: им пришлось скакать под палящим солнцем еще несколько долгих часов, прежде чем отряд достиг цветущих предместий.

Когда они наконец подъехали к массивным внешним воротам, выкованным из дуба и бронзы, стражники на стенах в зеленых плащах мгновенно узнали Рыцаря Цветов и знамена с коронованным оленем лорда Ренли. Тяжелые створки распахнулись без лишних вопросов, впуская высокородных беглецов внутрь. За первой стеной кипела жизнь: здесь теснились дома ремесленников, казармы и хозяйственные постройки, утопающие в тени раскидистых деревьев. Отряд не стал задерживаться, проехав сквозь суету внешнего двора к воротам второго яруса.

Миновав второе кольцо стен, они оказались в совершенно ином мире. Здесь воздух был густым от ароматов цветущих персиков, лимонов и, конечно же, роз, которые, казалось, оплетали каждую свободную поверхность. Именно на этом ярусе, среди фруктовых деревьев и тихо журчащих фонтанов, располагались главные замковые конюшни. Спешившись, Санса почувствовала, как подкашиваются её ноги после долгого пути в седле, но сир Лорас галантно предложил ей руку, чтобы продолжить путь пешком. Они направились к внутреннему замку, поднимаясь по широким ступеням из белого мрамора сквозь поющие сады и безупречные клумбы, чья ослепительная красота заставила девочку на мгновение забыть о своих страхах.

Когда же Санса переступила порог внутреннего замка на третьем ярусе, у нее перехватило дыхание. Интерьеры Хайгардена буквально кричали о невообразимом богатстве великого Дома Тиреллов, превосходящем даже роскошь Красного замка. Повсюду, куда бы ни упал взгляд, царствовала роза во всех своих проявлениях. Стены украшали искусные росписи и шелковые гобелены с замысловатыми цветочными орнаментами, а изящные литые подсвечники, густо покрытые червонным золотом, отбрасывали мягкий свет на полированные полы. Искусная ковка на лестничных перилах и оконных решетках сплеталась в точные копии вьющихся розовых кустов, чьи металлические лепестки казались почти живыми. Всё здесь было призвано очаровывать и убаюкивать своим великолепием, и, оказавшись в этом сказочном чертоге, Санса почувствовала себя маленькой, потерянной птичкой, залетевшей в самую красивую в мире золотую клетку.

В просторной, залитой солнцем малой зале, где в открытые стрельчатые окна вливался аромат роз, их уже ожидало всё семейство Тиреллов. Вести летели впереди всадников: сир Лорас заранее отправил ворона, и хозяева замка знали, кого именно привезли Рыцарь Цветов и лорд Ренли.

Едва Санса переступила порог, навстречу ей шагнул лорд Мейс Тирелл. Тучный, облаченный в зеленый бархат мужчина с вьющимися каштановыми волосами и бородой лопатой выглядел воплощением истинного лорда из старых песен — внушительным, галантным, но в его округлом лице читалась легкая, добродушная простота.

— Леди Санса! — прогремел он густым, театральным басом, широко разводя руки. — Для Хайгардена великая честь укрывать под своей сенью столь прекрасный цветок Севера! Будьте уверены, мой дом — ваш дом.

Стоявшая по правую руку от него леди Алерия, статная женщина с благородными серебристыми прядями в волосах, лишь плавно кивнула. Она улыбалась мягко и немногословно, её спокойствие контрастировало с шумным мужем.

— Ох, ради всех Семерых, Мейс, перестань распускать перья и голосить, словно базарный зазывала, — раздался скрипучий, сухой голос, разрезавший патоку приветствий.

В кресле у окна сидела леди Оленна Тирелл, знаменитая Королева Шипов. Маленькая, сморщенная старушка, от которой густо пахло розовой водой, взирала на Сансу цепкими, колючими глазами. Она совершенно не признавала этикета и не терпела пустых расшаркиваний.

— Подойди-ка сюда, дитя, — скомандовала старуха. Когда Санса робко приблизилась, Оленна фыркнула. — Выглядишь так, будто призрак увидела. Мой внук всё написал. И знаешь что? Ренли и Лорас оказались правы, выкрав тебя из-под носа у этой златовласой стервы Серсеи. Запомни, девочка: Ланнистеры никому не желают добра, кроме себя. Останься ты в столице, львица уже заперла бы тебя в темнице или использовала как наживку для твоего брата.

Санса всхлипнула, всё еще не желая верить в крушение иллюзий, но тут к ней подлетела Маргери. Юная роза Хайгардена, с копной густых каштановых кудрей и огромными, ласковыми карими глазами, нежно взяла руки Сансы в свои.

— Не пугайтесь слов моей бабушки, она лишь хочет сказать, что мы никому не дадим вас в обиду, — голос Маргери журчал, как весенний ручей, обволакивая заботой. — Вы, должно быть, так измучены дорогой. Мы приготовили для вас чудесные покои. Я распоряжусь, чтобы подали горячую ванну с розовым маслом и самые вкусные лимонные пирожные. Вы теперь моя гостья, Санса, и я буду заботиться о вас, как о родной сестре.

Из-за спины Маргери выступил молодой мужчина, тяжело опирающийся на резную деревянную трость. Это был Уиллас Тирелл, наследник Хайгардена. В отличие от ослепительного Лораса, его лицо не было столь идеально, а изувеченная нога делала его походку неловкой, но глаза... Уиллас смотрел на нее с такой глубокой, понимающей добротой, что Санса невольно замерла. В его умном, внимательном взгляде мгновенно вспыхнула искренняя, почти нежная симпатия к этой напуганной, сломленной северянке.

— Хайгарден исцеляет любые раны, леди Санса, — произнес Уиллас мягко, и его слова прозвучали куда искреннее, чем напыщенные речи отца. — Пока не приходило ни одного ворона из Королевской Гавани. Мы не знаем наверняка, что случилось с лордом Старком, но до тех пор, пока вести не достигнут нас, вы будете в полной безопасности. Здесь вас никто не найдет и не посмеет тронуть.

— Мой брат прав, миледи, — подал голос сир Гарлан Галантный, высокий и статный рыцарь с приветливой улыбкой. Стоявшая рядом с ним супруга, леди Леонетта, согласно закивала, ободряюще улыбаясь девушке. — Мой меч к вашим услугам, если кто-то из львов сунется в Простор.

Санса переводила взгляд с одного лица на другое. Она видела ворчливую, но честную прямоту старой леди, сестринскую нежность Маргери, благородную защиту Гарлана и теплый, вселяющий покой взгляд Уилласа, от которого в груди почему-то становилось легче дышать. Это семейство было воплощением того самого рыцарского идеала, о котором она читала в книгах.

Они были правы. Серсея, возможно, и не такая добрая, как казалось, а здесь, среди цветущих садов и этих невероятных людей, нет места страху. Губы Сансы дрогнули, и она впервые за много дней искренне, с облегчением улыбнулась сквозь остатки слез. Присев в безупречном реверансе, она тихо, но твердо ответила:

— Вы так добры ко мне... Я с превеликой радостью принимаю ваше приглашение, милорды и леди. Благодарю вас. Вы вернули мне надежду.

Глава 24 - Бладхэнд.

Утренний туман над Рвом Кейлин пах гнилой водой, торфом и дымом от тысяч походных костров. Северная армия разбила лагерь среди черных базальтовых руин, и теперь воздух гудел от ржания лошадей, звона оселков по лезвиям и грубой солдатской ругани.

Уиллис сидел на чурбаке неподалеку от главного шатра главнокомандующего, тяжело опираясь на древко своей секиры. Холодная изморозь осела на его плечах. Они прибыли сюда лишь прошлым вечером — леди Кейтилин, Черная Рыба и сам Уиллис с остатками столичной гвардии и люди Мандерли. Полторы тысячи пехотинцев, два десятка рыцарей и двести тяжелых всадников под командованием сиров Вилиса и Вендела стали весомым пополнением для северного войска. Сейчас внутри шатра решалась стратегия войны, и Уиллис ждал, когда его позовут предстать перед Роббом Старком и лордами Севера.

Глядя на снующих в грязи латников, Уиллис невольно возвращался мыслями на несколько недель назад. Память рисовала теплые, ярко освещенные чертоги Нового замка в Белой Гавани, пахнущие жареной треской, морской солью и густым элем.

Туда их измотанный отряд прибыл на корабле из Чаячьего города. Встреча была обставлена со всей пышностью, на какую был способен Север. Лорд Виман Мандерли, необъятная гора плоти, для которой требовалось три прочных дубовых стула, приветствовал их громогласным басом. Его подбородки тряслись, когда он расспрашивал леди Кейтилин о судьбе лорда Эддарда, но за оплывшим жиром лицом скрывался цепкий, острый ум.

В тот вечер в Палате Водяного накрыли щедрый стол. За ним собралась вся верхушка дома: сам лорд Виман, его сыновья — лысеющий толстяк Вилис с моржовыми усами и громкоголосый Вендел, постоянно отправлявший в рот куски жареной баранины, а также невестки и юные внучки, Винафрид и Вилла. Но несмотря на изобилие блюд, разговор за столом отдавал горечью.

Уиллис и Толстый Том, хмуро глядя в свои кубки, отчитались о том, что произошло в Королевской Гавани. О резне, о бегстве, о крови на каменных полах Красного замка и отчаянном пути на Драконий Камень. С каждым их словом лица Мандерли становились всё мрачнее.

Затем заговорила леди Кейтилин. Осунувшаяся, с глубокими тенями под глазами, она казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она рассказала, как привезла мужу весть об убийце с кинжалом из валирийской стали. Как получила сообщение от Робба, в котором говорилось, что за покушением похоже стоит Тирион Ланнистер.

— Я встретила Беса в гостинице на перекрестке, — голос леди Старк тогда звенел от сдерживаемого напряжения. — Я призвала лордов к чести и захватила его. Мы отправились в Долину, к моей сестре, надеясь на справедливый суд.

Сир Бринден Талли, сидевший рядом с племянницей, лишь криво усмехнулся, вспоминая Орлиное Гнездо. Леди Старк рассказала о суде поединком, где наемник Беса оказался проворнее и безжалостнее рыцаря Долины, пустив кровь на белоснежный мрамор и заставив Лизу Аррен отпустить Ланнистера. После этого фарса Кейтилин, Черная Рыба и сир Родрик Кассель в спешке покинули Гнездо и направились в Чаячий город, чтобы найти корабль на Север. Именно там, в портовом смраде, их пути пересеклись с Уиллисом и беглецами из столицы.

Лорд Виман слушал рассказ леди Старк, не переставая отправлять в рот куски жирной трески, но за его необъятными, трясущимися подбородками скрывался ум человека, пережившего не одну суровую зиму. Когда Кейтилин закончила, повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в огромном камине.

Мандерли промокнул губы льняным платком, отпил темного эля и устремил на жену своего лорда, на удивление цепкий, колючий взгляд.

— Скажите мне, миледи, — пробасил он, и в его голосе больше не было прежнего добродушного радушия. — Как именно вы пришли к выводу, что за покушением на Рикона стоит карлик? Какие доказательства, кроме собственных слов, предоставил вам Петир Бейлиш? Пергамент с печатью? Свидетелей?

Кейтилин нахмурилась, выпрямив спину. — Разве слова лорда из Малого совета недостаточно? Кинжал принадлежал Тириону Ланнистеру, он сам проиграл его...

— Кинжал из валирийской стали, — перебил ее Виман, качнув массивной головой. — Бес славится своим изворотливым, острым умом. Разве этот неуклюжий шаг похож на его работу? Дать убийце-оборванцу клинок, который стоит больше, чем некоторые Замки Владетелей Севера, и который легко отследить? Кухонного ножа за медяк хватило бы с лихвой, и он не оставил бы следов. Всё это смердит глупостью. Либо карлик внезапно лишился разума, либо кто-то очень хотел, чтобы вы так думали.

— Мой сын Робб видел, как Бес терся во дворе рядом с этим убийцей незадолго до того, как мы покинули Винтерфелл! — с праведным негодованием возразила леди Старк, чьи щеки вспыхнули от гнева. — Он виновен, лорд Виман!

Мандерли тяжело вздохнул, и его пальцы-сардельки сомкнулись на кубке. — Нахождение карлика рядом с убицей мало что доказывает. Эх.. И всё же вы сами отдали его судьбу в руки богов, миледи. Суд поединком — это суд перед лицом Семерых. Ваш чемпион пал, а значит, Семеро признали Ланнистера невиновным. Вы ведь веруете в Новых богов, леди Кейтилин. Станете ли вы спорить с их волей?

Кейтилин открыла было рот, но так и не нашла, что ответить. Ее губы сжались в тонкую белую линию.

Уиллис, молча орудующий ножом над своей тарелкой, лишь усмехнулся про себя. «А старый толстяк разделал эту форель не хуже, чем ту что на его тарелке. Прямо по костям».

Не дав гостье опомниться, лорд Белой Гавани сменил цель. — Что же до лорда Бейлиша... Его возвышение было слишком стремительным. Мои капитаны часто бывают в столице, и они приносят вести. Мастера над монетой описывают как человека хитрого, скользкого и лишенного всяких принципов. Поймите меня правильно, миледи, но по крутым ступеням власти взбираются только такие люди. Честные там ломают шеи.

— Петир... он был воспитанником моего отца. Мы выросли вместе. Он бы никогда не предал Неда! — голос Кейтилин дрогнул, потеряв прежнюю уверенность.

— Выросли вместе? — Виман Мандерли позволил себе снисходительную, почти отеческую улыбку, словно перед ним сидело наивное дитя. — Брат лорда Эддарда, дикий Брандон Старк, едва не выпустил из этого самого Петира кишки на дуэли из-за любви к вам. С чего бы мастеру над монетой любить дом Старков и рисковать ради него головой? Детская привязанность, леди Старк, не вечна. Чаще всего она быстро гниет под тяжестью взрослых обид, амбиций и золота.

Мандерли перевел взгляд на Уиллиса, словно ища у него подтверждения, а затем снова посмотрел на Кейтилин. — То, что рассказал нам этот воин о предательстве в Тронном зале, звучит куда правдоподобнее сказок о дружбе. Подумайте сами: если бы лорд Эддард посадил на Железный трон Станниса Баратеона, что ждало бы Бейлиша? Станнис суров, как некованое железо. Он бы в первый же день закрыл все бордели Мизинца, вышвырнул бы его из Малого совета, а если бы нашел хоть малейший след казнокрадства — отрубил бы ему голову. Бейлишу просто невыгодно было поддерживать вашего мужа.

Эти слова обрушились на Кейтилин тяжелым могильным камнем. Искра гнева в ее глазах окончательно потухла, уступив место пугающему осознанию. Она опустила взгляд на свои руки, скомкавшие край шелкового платья. Остаток ужина жена Десницы провела в глухом молчании; ее лицо потемнело и осунулось так, будто она вдруг осознала, что своими же руками затянула петлю на шее своей семьи.

На следующее утро войско покинуло гостеприимные стены Белой Гавани. Колонна растянулась по тракту длинной стальной змеей. Полторы тысячи пехотинцев лорда Вимана, двести тяжелых всадников и два десятка рыцарей под командованием сиров Вилиса и Вендела уверенно шагали на юг, оглашая окрестности лязгом кольчуг и стуком копыт. Во главе отряда ехали леди Кейтилин, ее дядя сир Бринден Талли, сиры Вендел и Вилис, Толстый Том и Уиллис, чья огромная фигура в седле неизменно привлекала взгляды солдат.

К вечеру второго дня пути воздух стал тяжелым, влажным и наполнился удушливым запахом гниющего торфа и стоячей воды. Тракт начал сужаться, а по обе стороны от него раскинулись бескрайние, булькающие топи Перешейка. Впереди, вынырнув из сизого тумана, показались черные базальтовые руины.

Ров Кейлин выглядел жалко. Некогда великая твердыня Первых людей давно сгнила и погрузилась в трясину. Из двадцати гордых башен уцелели лишь три — замшелые, обвалившиеся, похожие на гнилые зубы в пасти огромного мертвеца.

Сир Бринден Талли натянул поводья своего скакуна и со скепсисом оглядел черные камни. Ветеран десятков сражений, Черная Рыба видел лишь уязвимые руины. — Смертельная ловушка, — проворчал он, хмуря седые брови. — Стен нет, укрепления рассыпаются в пыль. Любой приличный командир возьмет эти развалины приступом за полдня. Это место станет могилой для тех, кто попытается его удержать.

Кейтилин Старк покачала головой, плотнее кутаясь в подбитый мехом плащ. — Мой лорд-муж говорил иначе, дядя, — ровно произнесла она. Нед сейчас был в плену, и одно лишь упоминание его слов заставляло ее держать спину прямо. — Он всегда утверждал, что Ров Кейлин куда более грозен, чем кажется на первый взгляд.

Она указала рукой в плотной перчатке на три уцелевшие башни, между которыми вилась узкая, как лезвие, полоска твердой земли. — Эти руины контролируют единственную дорогу через болота. Чтобы пойти на штурм любой из башен, врагу придется сойти с тракта. Они увязнут в зловонной грязи по пояс. Им придется переходить рвы, кишащие ящерольвами, способными перекусить ногу боевому коню. А пока они будут барахтаться в трясине и карабкаться по скользкому мху, на их головы обрушится ливень стрел, кипящей смолы и камней с двух других башен.

Уиллис, ехавший чуть позади, прислушивался к разговору, мрачно вглядываясь в темные провалы бойниц. По дороге латники Мандерли шептались, что топи вокруг Рва Кейлин скрывают не только топь и ящерольвов. Северяне верили, что среди этих развалин до сих пор бродят холодные, мстительные призраки древних королей Зимы, которые только и ждут, чтобы вдоволь напиться горячей южной крови.

Услышав о призраках и непроходимых топях, сир Бринден криво усмехнулся, хотя в его голубых глазах блеснуло искреннее уважение к древней, безжалостной тактике Севера. — Холодные призраки, жаждущие южной крови? — переспросил Черная Рыба, похлопав коня по шее. — В таком случае, мне, как южанину, пожалуй, не стоит задерживаться в этом месте дольше необходимого. Едем дальше, пока местные мертвецы не решили, что кровь Талли придется им по вкусу.

Кейтилин направила коня к Привратной башне. Одинокое серое знамя с лютоволком, лениво полоскавшееся на сыром ветру над зубцами, подсказывало, что Робб выбрал это место для своей стоянки. Уиллис и остальные двинулись следом, пробираясь через суету лагеря, где ржали кони и звенели мечи.

Внутри башни, в просторном и насквозь продуваемом зале, стены которого сочились влагой, было шумно. Пахло мокрой шерстью, элем и немытыми телами. Робб стоял у длинного стола, заваленного картами, в окружении громогласных вассалов своего отца. Лорды Севера спорили, размахивая кубками и тыча пальцами в пергамент.

Поначалу сын не заметил её появления, поглощенный картами. Но Серый Ветер, огромный дымчатый лютоволк, дремавший у его ног, внезапно поднял голову. Зверь повел ноздрями и глухо, утробно зарычал — но не от злости. На этот рык мгновенно отозвались Леди и Нимерия, вошедшие в зал следом за Кейтилин; их мягкие лапы бесшумно ступали по сырому базальту, а глаза-угольки хищно поблескивали в полумраке. Звери ринулись на встречу друг другу и стали шутливо сражаться. Лишь Лето остался в Белой Гавани, охраняя Брана.

Заметив волков, лорды один за другим начали умолкать. Наступившая тишина заставила Робба поднять голову. Его лицо, еще по-юношески округлое, но уже осунувшееся от груза ответственности, мгновенно преобразилось. В синих глазах Талли вспыхнула чистая, радость.

— Мама! — вырвалось у него, и он сделал шаг навстречу.

Но прежде чем сын успел обнять её, суровый этикет Севера взял свое. Большой Джон Амбер, возвышающийся над остальными как скала, шагнул вперед и отвесил Кейтилин тяжелый, но почтительный поклон. За ним потянулись и остальные: угрюмый Рикард Карстарк, бледный Русе Болтон с его ледяными глазами, лорд Гловер и другие знаменосцы. Каждый спешил выказать почтение леди Винтерфелла.

Последним из тени выступил Теон Грейджой. Он держался слегка в стороне, на его губах, как всегда, играла высокомерная, дерзкая усмешка, а пальцы лениво подергивали кожаный ремень на груди.

— Леди Старк, — Теон склонил голову, но взгляд его оставался колючим. — Признаться, я ожидал увидеть здесь кого угодно, но не вас. Разве Белая Гавань не казалась более безопасным местом в эти дни? Что заставило вас прибыть в это болотное гнездо?

Кейтилин смерила воспитанника мужа прохладным взглядом, не одобряя его вечной спеси. — Когда наш корабль бросил якорь в Белой Гавани, Теон, я узнала, что мой сын созвал знамёна. Мать должна быть там, где её дети готовятся к войне, — ровно ответила она, после чего повернулась к Роббу и лордам. — И я прибыла не одна.

Она отступила на шаг, указывая на спутников, стоявших у входа в зал. — Позвольте представить вам сира Вилиса и сира Вендела из дома Мандерли. Белая Гавань шлет под твою руку, Робб, полторы тысячи верных клинков. — Сыновья лорда Вимана шагнули вперед, приветствуя молодого наследника Винтерфелла. — А также... — Кейтилин с гордостью посмотрела на седовласого воина с суровым лицом. — Мой дядя, сир Бринден Талли, которого в Речных землях знают как Чёрную Рыбу. Он оставил службу в Долине, чтобы помочь дому Старков и Речным землям в этот темный час.

Зал одобрительно загудел, северяне ценили хороших воинов. Робб перевел взгляд с Черной Рыбы на Уиллиса, чья могучая фигура занимала половину дверного проема, и его брови удивленно поползли вверх.

Робб крепко сжал озябшие руки матери в своих, его лицо смягчилось, на мгновение сбросив маску сурового командующего. — Твой путь был долгим и опасным, матушка, — произнес он, оглядывая ее спутников. — Но я не вижу сира Родрика. Боги милостивы, неужели старый рыцарь пал в дороге?

— Сир Родрик жив и здоров, Робб, — поспешила успокоить его Кейтилин. — Но я рассудила, что его меч нужнее на Севере. Я отправила его обратно в Винтерфелл. Мейстер Лювин мудр, но он лекарь и ученый, а не воин. Сир Родрик станет отличным кастеляном и поможет мейстеру подготовить замок к любым угрозам. Твои младшии брат нуждается в надежном щите.

— Винтерфелл не падет, миледи! — прогудел Большой Джон Амбер, хлопнув огромной ладонью по столу так, что карты подпрыгнули. — Там крепкие стены и верные люди. Пусть южане только сунутся!

Лорды одобрительно закивали, бормоча слова поддержки, но этот гул внезапно потонул в тихом, шелестящем голосе лорда Дредфорта. Русе Болтон не повышал голоса, но почему-то, когда он говорил, все остальные предпочитали молчать. — Стены защищают от мечей, леди Кейтилин, — произнес Болтон, и его бледные, пустые глаза, напоминающие два осколка грязного льда, впились в лицо вдовы. — Но в войнах побеждают не только сталью. До нас дошли слухи, миледи, что вы везете с собой крайне ценного гостя. Тириона Ланнистера. Карлик послужил бы нам прекрасным заложником.

В зале повисла тяжелая, выжидательная тишина. Кейтилин почувствовала, как краска стыда приливает к её щекам. Признавать свое поражение перед этими суровыми, прагматичными людьми было невыносимо горько.

— Слухи не лгали, лорд Русе. Карлик был моим пленником, — Кейтилин вздернула подбородок, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Но я потеряла его. Боги сочли нужным освободить Беса... руками моей собственной сестры и её опрометчивого суда.

При одном лишь упоминании Лизы внутри у Кейтилин всё сжалось. Память тут же подкинула ей картинку их последней ссоры в Орлином Гнезде. Перед самым отъездом Кейтилин попыталась воззвать к рассудку сестры, предложив забрать хрупкого, болезненного Роберта Арренна на воспитание в Винтерфелл, чтобы сделать из него настоящего лорда. Реакция Лизы была ужасающей. Вдова Джона Аррена зашлась в приступе неконтролируемой, параноидальной ярости, брызгая слюной и обвиняя Кейтилин в том, что та хочет украсть её сокровище, продать её мальчика врагам. В тот миг Кейтилин поняла, что навсегда потеряла ту милую девочку, с которой росла.

Она моргнула, прогоняя призраков прошлого, и обвела взглядом собравшихся мужчин. Ей нужно было поговорить с сыном, а не с его армией.

— Милорды, — ровно произнесла леди Старк, обращаясь к знаменосцам. — Вы все прекрасно потрудились, собрав такую силу. Но сейчас я прошу вас оставить нас. Я хочу поговорить со своим сыном наедине.

Северяне, переглянувшись, начали молча собираться. Амбер отвесил еще один поклон, Болтон скользнул к выходу бесшумной тенью, увлекая за собой Карстарка и Гловера. Теон Грейджой задержался дольше всех, с деланной небрежностью поправляя перевязь с мечом и ожидая, что Робб попросит его остаться — ведь они были как братья. Но Робб промолчал. Встретившись с холодным, непреклонным взглядом Кейтилин, Теон криво усмехнулся и последним покинул зал, плотно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь.

В продуваемой ветрами башне остались лишь мать, сын и тихо дышащие лютоволки.

POV Робб Старк

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за Теоном, отсекая шум лагеря. Робб остался наедине с матерью. Серый Ветер, тихо заскулив, положил тяжелую голову ему на сапог, а Леди и Нимерия устроились у очага.

Робб чувствовал, как мать пристально изучает его. В ее воспаленных, покрасневших от долгой дороги глазах не было гордости — только всепоглощающая, болезненная тревога. Он заметил, как ее взгляд задержался на его подбородке и щеках. Робб специально перестал бриться, и теперь его лицо покрывала густая рыжеватая борода. Он надеялся, что она прибавит ему лет в глазах вассалов, но Кейтилин смотрела на эту поросль с явной тоской.

— Тебе всего пятнадцать, Робб, — тихо произнесла она, и в гулком, продуваемом сквозняками зале башни ее голос прозвучал почти жалобно. — Пятнадцать... А ты ведешь армию на войну.

Робб выпрямил спину, машинально опуская ладонь на навершие меча. — У меня не было выбора, матушка.

— Был, — с жаром возразила Кейтилин, делая шаг к столу, заваленному картами. — Ты мог поручить командование любому из лордов-знаменосцев. Русе Болтону, Большому Джону... или даже Теону, хотя, боги свидетели, я бы в последнюю очередь доверила этому юноше жизни наших людей.

При упоминании Грейджоя Робб нахмурился, почувствовав глухое раздражение. — Ни один из них не Старк. Север пойдет только за своим сюзереном, — отрезал он. — А Теон мне не знаменосец. Он заложник. Отец ясно напомнил мне об этом в своем последнем письме. Если Железные острова решат ударить нам в спину, пока мы воюем на юге, мне придется казнить Теона в назидание Бейлону Грейджою. Я отрублю ему голову сам и отправлю ее в Пайк, какие бы братские чувства нас ни свяывали.

Слова упали между ними, тяжелые и холодные, как куски базальта. Робб увидел, как дрогнуло лицо матери. В ее расширившихся глазах мелькнул испуг. Она смотрела на него так, словно вдруг увидела перед собой не своего милого мальчика, воспитанного на южных песнях о галантных рыцарях, а сурового, безжалостного лорда Севера, готового пролить кровь друга ради долга.

Кейтилин резко мотнула головой, словно отгоняя это мрачное видение, и судорожно вздохнула. — Меньше года назад ты сражался деревянными мечами во дворе замка, — с горечью вырвалось у нее.

Кровь мгновенно бросилась Роббу в лицо. Это упоминание о недавнем детстве, брошенное здесь, среди оружия и планов битв, задело его гордость больнее стрелы. Его глаза вспыхнули гневом, а Серый Ветер, почувствовав настроение хозяина, угрожающе заворчал. — И что теперь? — резко бросил Робб, повысив голос. — Вы намерены отослать меня обратно? Прикажете мне развернуться и скакать в Винтерфелл, прятаться за стенами, пока другие будут сражаться за отца?

Кейтилин посмотрела на него с невыносимой грустью. — Я не могу этого сделать, Робб, — покачала она головой. — Если бы я попыталась, лорды потеряли бы к тебе всякое уважение. Они бы перестали видеть в тебе вождя. И когда придет день стать истинным лордом Винтерфелла, это больно ударит по тебе. Твой авторитет будет разрушен.

Облегчение горячей волной смыло гнев. Узел, туго стягивавший грудь Робба последние несколько минут, расслабился. Она не попытаеться отбирать у него армию. Но он понимал, что должен расставить все по своим местам прямо сейчас. Робб шагнул из-за стола, возвышаясь над матерью. Он заговорил ровно, жестко, вкладывая в каждое слово ту ледяную непреклонность, которую так часто видел у Эддарда Старка.

— Пока отца нет, Север возглавляю я. Я собираю знамена, я веду эту армию. Вы моя мать, леди Кейтилин, и я всегда буду любить и почитать вас. Но вы больше не можете отдавать мне распоряжения.

Кейтилин пораженно раскрыла рот. Ее губы беззвучно шевельнулись, но она так и не нашла, что ответить. Леди Винтерфелла замерла, ошеломленная суровым, безапелляционным тоном сына, осознавая, что тот мальчик с деревянным мечом навсегда исчез среди этих древних, гниющих болот.

Тишина, повисшая в продуваемом зале после его резких слов, казалась тяжелее кольчуги. Робб видел, как сжалась его мать, но не мог позволить себе взять сказанное назад. Он — лорд Винтерфелла, и знаменосцы должны это знать. Однако, когда дело касалось семьи, ледяная маска лорда неизбежно давала трещину.

Робб тяжело выдохнул и шагнул ближе, немного смягчив тон.

— Что еще вам известно, матушка? — тихо спросил он, внимательно глядя в ее лицо. — О пленении отца. То, о чем вы не стали говорить при лордах.

Кейтилин покачала головой. Вся её былая непреклонность куда-то испарилась, оставив лишь безмерно уставшую, испуганную женщину.

— Не больше, чем прочим, — её голос дрогнул, пальцы нервно теребили край плаща. — Внезапная смерть короля Роберта... а затем эта страшная весть о том, что Станнис Баратеон захватил твоего отца... Всё это произошло слишком быстро. Это пугает меня до беспамятства, Робб. Но еще больше... — она судорожно вдохнула сырой воздух, — мое сердце сжимается от мыслей о девочках. Где они? Что с ними станется?

Упоминание сестер ударило Робба под дых. Суровый полководец мгновенно исчез, уступив место старшему брату. Его плечи под грузом кольчуги и меха печально опустились. Юноша издал тяжелый, беспомощный вздох и отвернулся к очагу, где скулила Леди.

— О Сансе нет никаких вестей, — глухо ответил он, глядя на пляшущие языки пламени. — А судьба Арьи... теперь она в руках Старых богов.

Он вспомнил маленькую, растрепанную сестренку с вечно сбитыми коленками и деревянным мечом в руках.

— Но я верю, — Робб упрямо вздернул подбородок, — что её волчье упрямство не позволит ей так просто сгинуть в море.

Услышав это, Кейтилин прикрыла глаза. Сквозь невыносимую душевную боль, исказившую её черты, пробилась слабая, вымученная улыбка. Арья действительно всегда была слишком строптивой, чтобы сдаться без боя, даже если её противником был сам океан.

— Будем надеяться, что море сжалится и её вынесет на берег где-нибудь на Крюке Масси или в Штормовых землях, — негромко произнес Робб. — Лишь бы подальше от столицы. Потому что если она или Санса попадут в руки Ланнистерам... — Он с силой стиснул челюсти, и Серый Ветер, почувствовав гнев хозяина, заворчал. — Я так надеялся, что Бес все еще у вас. Тирион Ланнистер был бы единственным заложником, которого Тайвин Ланнистер согласился бы обменять на моих сестер. А теперь у нас нет ничего.

Робб сглотнул горький ком в горле и заставил себя отвернуться от огня. Он — командующий. Ему нужны мечи, а не слезы.

— А что Долина? — спросил он, с надеждой глядя на мать. — Вы были в Орлином Гнезде. Тетя Лиза соберет знамена? Нам бы очень пригодились рыцари Арренов.

Лицо Кейтилин окаменело.

— Лиза не предпримет ничего, — жестко ответила она. — Она заперлась в Гнезде со своим мальчиком и дрожит от каждой тени. Из всей Долины на войну отправится лишь один рыцарь. Но зато лучший из них — сир Бринден Талли.

Робб тяжело оперся кулаками о стол, усеянный картами. Пергамент под его пальцами был влажным от сквозняков.

— Восемнадцать тысяч человек, — глухо произнес он. — Восемнадцать тысяч мечей сейчас мерзнут в грязи за этими стенами. И я...

Он замолчал, уставившись на нарисованные реки и замки. Робб вдруг почувствовал себя потерянным. У него была армия, но не было ясной цели. Врагов было слишком много, и каждый шаг казался гибельным. Он ждал, что мать укажет ему путь, как делала в детстве.

Кейтилин уловила эту заминку. Робб по её сузившимся глазам понял: она видит его насквозь. Видит его юношескую нерешительность, которая на войне убивает вернее стрелы. Она подошла к столу и встала напротив него.

— Слушай меня внимательно, Робб, — её голос звучал тихо, но твердо. — Если ты поедешь в Королевскую Гавань, чтобы преклонить колени и молить о милости, они примут твой меч, а затем сгноят тебя в темнице или отрубят голову. Тебе никогда не позволят уйти. Если же ты испугаешься и отступишь обратно в Винтерфелл... твои лорды с презрением отвернутся от тебя. Ты перестанешь быть их сюзереном.

Робб нахмурился, чувствуя, как её слова безжалостно отрезают пути к отступлению.

— И в том, и в другом случае, — продолжала Кейтилин, глядя ему прямо в глаза, — если твой отец, Санса или Арья окажутся в лапах Серсеи Ланнистер, она сможет делать с ними всё, что её черной душе угодно, не опасаясь последствий. Наша единственная надежда — твой меч. Ты должен разбить Ланнистеров на поле боя. Пока ты опасен, пока ты побеждаешь, Серсея не посмеет причинить вред пленникам. Они будут нужны ей как заложники, как щит на случай, если дела пойдут скверно. Слава Семерым что сейчас у королевы нет членов нашей семьи.

Она подалась вперед, опираясь ладонями о край стола.

— Но если ты проиграешь, Робб... надежды не останется ни для кого из нас. Нас всех постигнет участь детей Рейгара Таргариена, которых люди Тайвина Ланнистера завернули в окровавленные красные плащи. Запомни это: в самом сердце Утеса Кастерли нет ничего, кроме камня.

Робб посмотрел на расстеленную карту Вестероса, на деревянные фигурки волков и львов. Страх за семью, тяжесть ответственности и липкая путаница в мыслях — всё это внезапно исчезло, сгорев в огне яростного осознания. Туман рассеялся. Дорога была узкой, страшной, но абсолютно прямой.

Серый Ветер поднялся на лапы, лязгнув когтями по базальту. Робб Старк поднял голову и посмотрел на мать. На его губах заиграла мрачная, суровая усмешка.

— Что ж, — произнес он, и в его голосе зазвучал холодный металл. — Это всё сильно упрощает.

— Упрощает? — непонимающе переспросила Кейтилин.

— Да. Мне просто нужно победить.

Кейтилин медленно выдохнула. Услышав сталь в голосе сына, она словно обрела под ногами твердую почву, но тут же страх за семью сменился тревогой за родной дом.

— А Речные земли? — спросила она, подходя вплотную к столу. Огонь в очаге высветил глубокие морщины на её лице. — Мой брат Эдмур должен был собрать знамена. Что слышно из Риверрана?

Робб опустил глаза на карту. В свете свечей нарисованные на пергаменте реки казались венами, по которым уже текла настоящая кровь. Он протянул руку в жесткой кожаной перчатке и сдвинул несколько деревянных фигурок с золотыми львами в самый центр Трезубца.

— Война уже началась, матушка, — тяжело произнес он, не поднимая взгляда. — И пока боги не на нашей стороне.

Кейтилин замерла, вглядываясь в расстановку резных фигурок.

— Две недели назад Цареубийца ударил на холмах у Золотого Зуба, — Робб ткнул пальцем в пергамент, оставляя след над перевалом. — Он вдребезги разбил передовой отряд Талли под командованием лордов Вэнса и Пайпера. Линия обороны прорвана. Теперь сир Джейме ведет свое войско прямо на Риверран.

Мать глухо ахнула, инстинктивно прижав ладонь к груди.

— Но это еще не всё, — безжалостно продолжил Робб. Как командующий, он не имел права смягчать удары. — Лорд Тайвин Ланнистер поднялся с юга, от Утеса Кастерли. Его армия еще больше, чем у Цареубийцы. Они устроили засаду отряду лорда Берика Дондарриона... тому самому отряду, который отец послал от имени короля, чтобы покарать Грегора Клигана.

— Засаду? — переспросила Кейтилин, и её лицо побледнело. — Но они несли знамя короля...

— Тайвину Ланнистеру плевать на знамена, — процедил Робб. — Отряд разгромлен. Лорд Реймун Дарри убит. И большая часть людей Винтерфелла, наша домашняя гвардия, отправившаяся с ними... они тоже мертвы. Говорят, лорд Берик, возможно, сумел уйти с горсткой выживших, но никто не знает этого наверняка.

Робб взял фигурку самого крупного льва с рубиновыми глазами и с глухим стуком поставил её прямо посреди Речных земель.

— Сейчас Старый Лев марширует на север, к черным башням Харренхола. И всё, что остается на его пути — это виселицы, пепел и выжженная земля. Он хочет заставить Речных лордов молить о пощаде прежде, чем мы успеем прийти им на помощь.

Кейтилин опустилась на грубо сколоченный стул, словно новости о разгроме в Речных землях выбили из-под нее последние опоры. Ее взгляд лихорадочно метался по пергаменту, где деревянные львы сжимали кольцо вокруг Риверрана.

— Ты... ты ведь планируешь дожидаться армию лорда Тайвина здесь? — с надеждой спросила она, указав дрожащим пальцем на черные символы Рва Кейлин. — За этими стенами? Болота защитят вас. Ни одна южная армия не брала эту твердыню.

Робб горько усмехнулся, опираясь руками о стол.

— Никто в здравом уме не потащит боевых коней и рыцарей в тяжелых доспехах через Перешеек, матушка. И уж точно не Тайвин Ланнистер. Старый Лев слишком хитер для этого. Он не пойдет к нам. Он просто разобьет лагерь в Речных землях и будет неспешно забирать замки лордов-знаменосцев твоего отца один за другим, пока от Трезубца не останется лишь пепелище. — Робб сжал кулак так сильно, что кожа на костяшках побелела. — Мы должны сами двинуться на юг. Навстречу ему.

— Покинуть эти укрепления? Выйти в чистое поле? — голос Кейтилин сорвался.

Робб видел в ее глазах леденящий страх. Для нее он всё еще оставался мальчиком, которому предстояло выйти против безжалостных чудовищ.

— Робб, умоляю, послушай себя! Тайвин Ланнистер командует армиями дольше, чем ты живешь на свете! А Джейме Ланнистер... он убивал людей еще до твоего рождения. У тебя нет ни единого шанса против таких полководцев в открытом бою.

Эти слова больно резанули по гордости, но Робб заставил себя проглотить обиду. Он лорд Винтерфелла. Он должен мыслить как вождь, а не как уязвленный юнец.

— У меня нет выбора, — отрезал он, кивнув в сторону стрельчатого окна, за которым простирался необъятный, гудящий лагерь. — Вы видели их, пока ехали сюда. Восемнадцать тысяч человек. Восемнадцать тысяч ртов, которые требуют еды каждый день. Наши запасы тают. Эта земля мертва — здесь только гнилая вода и торф, армия такого размера не сможет вечно жить за счет фуражировки. Я ждал лишь людей Белой Гавани. Теперь, когда лорд Мандерли прислал свои клинки, мы обязаны сняться с лагеря.

Робб видел, как Кейтилин перевела взгляд на окно, прислушиваясь к звукам снаружи — к ругани, ржанию лошадей и надрывному кашлю простуженных латников. Он знал, о чем она думает, и его собственные мысли вторили ее страхам. Их войско не было армией профессиональных наемников или закованных в сталь рыцарей, привыкших к долгой осаде. Это было ополчение. Вчерашние рыбаки с Белого Ножа, пахари, охотники и ремесленники, оторванные от своих семей накануне сбора урожая. Оставь их сидеть без дела в холодной грязи и гниющих болотах — и боевой дух испарится. Начнутся хвори, пьяные драки из-за куска хлеба и дезертирство. Армия просто рассыплется на части еще до того, как увидит знамена Ланнистеров. Но все они были воинами севера. Суровыми и выносливыми мужами.

Плечи Кейтилин бессильно опустились. Она поняла это так же отчетливо, как и он. Робб был прав: оставаться на месте означало обречь Север на медленную, позорную смерть в трясине.

— Значит, вы выступаете, — тихо, но твердо произнесла Кейтилин. Понимание того, что северное ополчение просто сгниет в этих болотах, заставило ее принять неизбежное. — Но куда, Робб? Куда ты поведешь их?

Робб снова опустил взгляд на затертую карту, и его плечи едва заметно напряглись. В синих глазах Талли вновь мелькнула та самая мальчишеская растерянность, которую он так отчаянно пытался скрыть за грубой щетиной и кольчугой.

— В этом-то и спор, — глухо ответил он, проведя пальцем в перчатке по выцветшей линии Королевского тракта. — Большой Джон требует идти прямо на юг. Он рычит, что мы должны ударить в лоб по лорду Тайвину и раздавить его, пока он занят грабежами. Но другие... Болтон, Карстарк... они считают, что мы обязаны повернуть на запад. Они советуют спешить на помощь дяде Эдмуру, чтобы отбросить Цареубийцу, защитить Риверран и призвать лордов Речных земель. Я... я слушал их споры до вашего приезда, матушка. И каждый из них по-своему прав.

Кейтилин почувствовала, как внутри нее поднимается холодный, отрезвляющий гнев. Она шагнула вплотную к сыну, не обращая внимания на тихое, предупреждающее ворчание Серого Ветра.

— Всего несколько минут назад ты смотрел мне в глаза и заявлял, что ты — командующий этой армией, — ее голос зазвучал низко и хлестко, разрезая затхлый воздух башни. — Ты сам потребовал себе права вести Север.

Робб вскинул голову, его щеки снова пошли красными пятнами, но Кейтилин не дала ему вставить и слова.

— Тогда командуй, Робб. Лорд может выслушивать советы своих вассалов, он может сомневаться в тишине собственного шатра, но когда ты стоишь перед ними, твое решение должно быть твердым, как сталь. Ты не имеешь права демонстрировать нерешительность. Только не здесь и не им.

Она с силой ткнула пальцем в деревянные фигурки лютоволков, расставленные по карте.

— Твои лорды — суровые, безжалостные люди. Они пойдут за сильным вождем даже в седьмое пекло, но они чуют слабость так же остро, как твой волк чует кровь. Стоит им увидеть, что ты колеблешься, что ты не знаешь, куда их вести — и они разорвут твой авторитет на части. Ты перестанешь быть для них Старком. Выбери один путь, Робб, и заставь их поверить, что он единственно верный.

Ее слова, хлесткие и холодные, повисли в сыром воздухе башни. Робб смотрел на мать, и в это мгновение остатки его юношеской неуверенности сгорели без следа. Он понял, что она права: вождь не имеет права на сомнения перед своей стаей.

— Так что ты намерен делать? — снова спросила Кейтилин, не отводя от него требовательного взгляда.

Робб опустил глаза на карту.

— Оба плана имеют свои достоинства, — медленно начал он, и с каждым словом его голос обретал твердость. — Но Тайвин Ланнистер не юнец, чтобы бросаться на него с закрытыми глазами. Его невозможно застать врасплох, а его армия слишком велика, чтобы раздавить ее одним ударом, как того хочет Амбер. Если мы пойдем на него всеми силами в лоб, мы просто умоемся кровью.

Робб протянул руку в жесткой перчатке и уверенным движением разделил деревянные фигурки лютоволков на две неравные горстки.

— Мы разделим войско, — заявил он. — Вся наша пехота продолжит движение прямо по Королевскому тракту. Пусть Старый Лев думает, что весь Север марширует прямо на его копья. А конницу... — Робб сдвинул вторую горстку фигурок влево, — мы переправим через Зеленый Зубец и бросим на юг. Ударим Цареубийце в спину и снимем осаду с Риверрана. Сама река разделит наши силы, но она же встанет непреодолимой преградой между армиями Тайвина и Джейме. Они не смогут прийти друг другу на помощь.

Кейтилин проследила за его пальцем и нахмурилась.

— Есть только одна переправа через Зеленый Зубец, Робб. Близнецы. Замок дома Фреев.

— Уолдер Фрей — знаменосец моего деда, — заметил Робб.

— Этот человек никогда не отличался верностью, — горько бросила Кейтилин, брезгливо скривив губы. — Мой отец, лорд Хостер, никогда ему не доверял. И тебе не следует. Мой отец прозвал его «Опоздавшим лордом Фреем». Знаешь почему? Во время восстания Роберта Баратеона этот старый лис привел свои войска на Трезубец только тогда, когда битва уже закончилась, а рубины Рейгара усеяли дно реки. Он всегда ждет, чтобы посмотреть, чья берет, прежде чем обнажить меч.

Робб поднял голову. Огонь из очага отражался в его глазах, делая их похожими на два куска выстуженного льда.

— У него не будет выбора, матушка, — жестко, с металлом в голосе отрезал юноша. — Либо Уолдер Фрей откроет свои ворота и пропустит мою конницу, либо Зима придет в дом Фреев.

Кейтилин вздрогнула от того, с какой пугающей, первобытной угрозой прозвучали эти слова. Робб больше не был мальчиком из Винтерфелла. Сейчас перед ней стоял человек с кровью древних королей Зимы.

Робб тяжело оперся кулаками о стол, вглядываясь в нарисованный Вестерос.

Кейтилин медленно кивнула, в глубине души пораженная дерзостью и зрелостью этого замысла. Это был план не пылкого юноши, а истинного полководца, способного использовать саму землю как оружие против врага.

— Хитрый ход, Робб, — признала она, глядя на разделенные деревянные фигурки на потертом пергаменте. — Но любая армия — это меч без эфеса, если её некому направить. Кто будет командовать каждым из отрядов?

Робб выпрямился, его пальцы уверенно легли на навершие меча.

— Я сам возглавлю конницу. Мы пойдем быстро, налегке, и ударим по Цареубийце у Риверрана. А командование основной армией — теми копейщиками и лучниками, что продолжат марш по Королевскому тракту навстречу лорду Тайвину — я поручу Большому Джону.

Кейтилин нахмурилась. Лорд Последнего Очага был огромен, громогласен и свиреп, как медведь-шатун, но именно это и делало его абсолютно непригодным для столь деликатной задачи. Она решила не отдавать сыну приказов, помня об их недавнем споре, а лишь подтолкнуть его к верному выводу.

— Твой лорд-отец всегда говорил, что Большой Джон Амбер — самый бесстрашный человек на всём Севере, — ровно, но с нажимом произнесла она. — И это правда. Но подумай, Робб... нужна ли тебе сейчас именно бесстрашная ярость? Идти на Тайвина Ланнистера — значит идти навстречу его выверенной стратегии. Бесстрашный полководец с ревом бросится в любую расставленную ловушку просто потому, что его гордость не позволит ему остановиться. Для того чтобы сдержать Старого Льва, обмануть его и заставить поверить, что перед ним всё войско Севера, нужен совсем другой человек. Расчетливый. Осторожный. Тот, у кого вместо сердца кусок льда.

Робб замер. Его рука медленно опустилась с эфеса. Он уставился на карту, и Кейтилин видела, как в его синих глазах слепой юношеский порыв сменяется холодным, жестким анализом. Он вспомнил тяжелую поступь Амбера и его вечный рев, требующий немедленной атаки. Выставить Большого Джона против Тайвина Ланнистера было бы всё равно, что кинуть медведя в яму с ядовитыми змеями.

— Вы правы, — неохотно признал юноша, и его голос стал глуше. — здесь отвага погубит наши пешие силы. Если они должны служить приманкой, мне нужен человек, умеющий выжидать... Тот, кто не боится показаться трусом ради достижения цели.

Его взгляд бесцельно блуждал по палатке, пока не застыл. Лицо Робба заметно потемнело, когда в памяти всплыли бледные, пустые глаза цвета грязного льда и тихий, шелестящий голос, одним своим звуком заставляющий смолкнуть даже самых буйных знаменосцев.

— Русе Болтон, — имя сорвалось с его губ жестко и сухо. Робб поднял взгляд на мать, и в нем промелькнула невольная, почти звериная настороженность. — Я отдам командование пехотой лорду Дредфорта. Боги свидетели, его хладнокровная хитрость и безжалостность пугают даже меня самого. Будем надеяться, что лорд Болтон напугает и лорда Тайвина.

Покончив с картами, Робб свернул пергамент и тяжело посмотрел на мать. Самая сложная часть разговора была еще впереди.

— Когда мы выступим, матушка, я хочу, чтобы вы в след сира Родрика вернулись в Винтерфелл.

Кейтилин вскинула голову, словно от пощечины.

— Мой отец умирает, Робб! — горячо возразила она, делая шаг к столу. — А мой брат заперт в Риверране, окруженный врагами. Моя кровь там, и мое место с ними!

— Ваше место в безопасности, — жестко отрезал Робб. — Вы сможете навестить лорда Хостера, когда — и если — мы отбросим львов от стен Риверрана. Осажденный замок — не место для леди.

— Я не просто леди, я твоя мать! Я знаю лордов Трезубца, я знаю эти земли. Я буду полезна тебе как советник!

Робб отвел взгляд. Ему было невыносимо тяжело произносить следующие слова, но лорд Винтерфелла не имел права на мягкость, даже к собственной матери.

— Ваши последние решения, миледи... говорят не в вашу пользу.

Бледные щеки Кейтилин мгновенно вспыхнули.

— Что ты хочешь этим сказать? — возмущенно выдохнула она, выпрямив спину.

— В своем последнем письме отец ясно дал понять, — Робб снова посмотрел ей в глаза, и его взгляд был непреклонен. — Он написал, что вы ни при каких обстоятельствах не должны были трогать карлика. Это был необдуманный, безрассудный поступок, который развязал Ланнистерам руки и вверг всё королевство в войну.

Кейтилин словно поперхнулась воздухом. Ее гнев внезапно угас, плечи опустились. Она отвела взгляд, уставившись на каменный пол башни. Робб заметил, как дрогнули ее губы.

— На корабле... когда мы плыли из Долины, — тихо, почти виновато произнесла она. — Уиллис, этот Великан сказал мне то же самое. Он был весьма груб, Робб. Высказал мне в лицо за все мои... «идиотские действия».

Она подняла на сына взгляд, в котором ясно читалась надежда. Надежда на то, что Робб, как любящий сын и лорд, возмутится дерзостью простого воина, посмевшего оскорбить леди Старк. Но Робб не сдвинулся с места. Он лишь хмуро уставился в темный угол зала, где тени плясали от огня.

— Разве он ошибся в чем-то кроме грубости? — мрачно спросил юноша.

Эти слова ударили больнее стали. Кейтилин судорожно вздохнула, но материнская гордость взяла верх.

— Теперь я понимаю и готова признать, что мои действия были опрометчивы! — горячо, с отчаянием в голосе воскликнула она. — Но скажи мне, Робб, какая мать смогла бы спокойно сидеть и улыбаться убийце своего сына?!

— Предполагаемому убийце, — ледяным тоном поправил Робб, чеканя каждый слог. — Чья вина так и не была доказана.

Кейтилин окончательно стушевалась. Она прикрыла глаза и замолчала, болезненно осознавая правоту сына и вспоминая безжалостный рабор лорда Вимана. Робб не стал добивать ее. Он подошел ближе, и его голос зазвучал спокойнее, по-деловому.

— Вам будет лучше присмотреть за Риконом и за Севером. А Бран... пусть Бран пока остается в Белой Гавани.

Кейтилин удивленно распахнула глаза, но Робб продолжил, не дав ей возразить:

— Я напишу лорду Виману и попрошу взять брата на воспитание. Мандерли найдет ему достойного рыцаря, чтобы тот обучал Брана ратному делу, а сам Виман управлению феодом. Нам лучше держать запасных наследников дома Старк в разных местах. Если мы с отцом падем... нельзя, чтобы все волки сидели в одной логове.

От этих прагматичных, полных холодного расчета слов Кейтилин содрогнулась. Ее сын говорил о собственной смерти так же обыденно, как о запасах зерна. Она резко шагнула вперед и вцепилась озябшими пальцами в жесткие края его бригантины.

— Не смей, — прошипела она, и в ее покрасневших глазах вспыхнул дикий, первобытный огонь. — Не смей даже думать о смерти, Робб Старк. Слышишь меня?

Она с силой тряхнула его, насколько ей хватило сил.

— Я вернусь в Винтерфелл. Но ты обязан выжить. Я присмотрю за Севером. Пока ты или твой отец не вернетесь домой.

Робб посмотрел на побелевшие костяшки пальцев матери, сжимавшие края его доспеха, и медленно, с искренней благодарностью кивнул. Под суровой броней главнокомандующего в нем всё еще отзывалось сердце сына. Он накрыл ее дрожащие ладони своими.

— Я вернусь, матушка. Обещаю.

Кейтилин судорожно выдохнула и отняла руки. Она отступила на шаг, разглаживая помятую ткань плаща, словно пытаясь вернуть себе утраченное самообладание лордской жены. Тишину насквозь промерзшего зала нарушало лишь тяжелое дыхание лютоволков да тоскливое завывание ветра в узких бойницах.

— Что ты намерен делать с Уиллисом? — спросила она после недолгой паузы, и в её голосе вновь зазвучали деловые нотки леди Винтерфелла. — Он забыл свое место на корабле и говорил со мной непозволительно дерзко. Но я не слепая, Робб. За тот короткий срок, что прошел с момента пробуждения его разума, этот бывший конюх сделал для нашего дома больше, чем иные владетели и знаменосцы за всю жизнь.

Робб задумчиво потер заросший подбородок, вновь поворачиваясь к очагу. Пламя отбрасывало на его лицо резкие, рваные тени, пока он молча взвешивал услышанное.

— Отец тоже упоминал его в своем письме, — наконец произнес юноша. — Писал, как Уиллис прорубал им путь из Тронного зала. Я согласен с вами: оставить подобные поступки без должной награды нельзя. Это покажет лордам, что Старки не помнит ни верности, ни пролитой за нас крови.

В памяти Робба всплыла могучая, заслоняющая свет фигура великана, появившегося сегодня в дверях. Это больше не был тот добродушный, мычащий дурачок Ходор, таскавший дорва и обихаживавший лошадей. Теперь это был суровый, пропитавшися кровью воин с ледяным взглядом, чья огромная секира казалась продолжением его руки.

— Завтра я призову его к себе и расспрошу обо всех деталях того, что произошло в столице и на Драконьем Камне, — твердо сказал Робб. В его глазах заплясали отблески очага. — Но чем больше я думаю об этом превращении, тем яснее понимаю одну вещь. Ум в теле великана, эта внезапная, непреклонная решимость... Возможно, нам стоит воспринимать всё это так, будто сами Старые боги коснулись его? Воможно они вложили разум в его могучее тело именно сейчас, чтобы выковать для дома Старков надежное и сокрушительное орудие в преддверии этих темных времен.

[Конец POV Робба Старка]

Людей из Белой Гавани и выживших столичных гвардейцев на ночь разместили в палатках, разбитых прямо на сырой, поросшей жесткой травой земле. Что именно было сказано между леди Кейтилин и Роббом за закрытыми дверями Привратной башни, Уиллис не знал, да и не стремился узнать. Политика лордов его интересовала мало; для него куда важнее было то, что их отряд наконец-то добрался до своих.

На следующее утро, когда над лагерем еще висел плотный, пропахший торфом туман, за Уиллисом и Толстым Томом пришли. Их пригласили не в сырую башню, а в главный шатер главнокомандующего, где собирался военный совет.

Ожидая снаружи, пока доложат об их прибытии, великан тяжело оперся на древко секиры. За спиной у него покоился длинный, завернутый в плотную ткань сверток, который он не доверял никому с самого отбытия с Драконьего Камня.

«Слишком много крови для одного месяца», — подумал Уиллис, потирая затекшую шею. Воспоминания рассеялись. Полог большого шатра откинулся, и наружу вышел гвардеец в кольчуге с лютоволком на груди.

— Уиллис, — окликнул солдат, кивнув на темный проем. Затем перевел взгляд на его спутника: — Том. Лорд Робб ждет вас.

Они шагнули внутрь. В шатре пахло элем и мокрой шерстью. Робб Старк стоял во главе длинного походного стола, и теперь он выглядел не как юноша из Винтерфелла, а как истинный полководец Севера. На нем была надета стеганая кожаная бригантина, усиленная стальными заклепками, массивные наплечники и тяжелый плащ, подбитый густым волчьим мехом. У его ног, положив морду на лапы, лежал огромный лютоволк. Желтые глаза Серого Ветра немигающе уставились на вошедших. Леди и Нимерия весело покусывая друг друга а уши устремились к ногам великана и уселись у его ног. И лорды и Робб не упустили поведение волчиц.

Вокруг Робба теснился цвет северной знати. Уиллис узнал громадную, подобную медведю фигуру Большого Джона Амбера. Рядом с ним, скрестив руки на груди, хмурился седобородый Рикард Карстарк. Чуть поодаль бесшумной тенью застыл Русе Болтон, чьи бледные глаза казались совершенно пустыми; здесь же были Хелман Толхарт, Марк Флинт и многие другие лорды, чьи знамена полоскались на ветру над Рвом Кейлин. Разговоры мгновенно стихли. Десятки суровых, оценивающих взглядов скрестились на великане и Толстом Томе.

Том поспешно склонился в глубоком поклоне. Уиллис опустился на одно колено, но спину держал прямо. Движением огромных рук он стянул ткань со свертка, который принес с собой, и обнажил ножны, скрывавшие двуручный валирийский меч. Темная сталь с волнистым узором тускло блеснула в свете свечей.

По шатру прокатился тихий, благоговейный ропот. Рикард Карстарк шумно втянул воздух сквозь зубы.

Уиллис протянул великий клинок Роббу, положив его на широкие ладони.

— Я уберег этот меч от лап Львов и от когтей Станниса Баратеона, милорд, — густым, ровным басом произнес Уиллис, глядя прямо в глаза молодому Старку. — Возвращаю его туда, где ему самое место. Возвращаю его Старку.

На лице Робба отразилась целая буря эмоций: боль от воспоминаний об отце, гордость и искренняя, глубокая признательность. Он шагнул вперед и бережно, словно святыню, принял из рук Уиллиса фамильный клинок. Вес «Льда» заставил его руки чуть опуститься, но Робб удержал меч крепко.

С благодарным, уважительным кивком молодой лорд посмотрел на великана.

— Север не забудет этого, Уиллис. И я не забуду, — произнес он, передавая тяжелый клинок стоящему рядом гвардейцу, чтобы тот бережно положил его на стол.

Затем Робб выпрямился, и в его голосе вновь зазвучал металл главнокомандующего.

— Встаньте, вы оба, — велел он. Когда Уиллис и Том поднялись на ноги, Робб обвел их тяжелым взглядом. — Вы были там. Вы видели всё своими глазами. Расскажите нам о том, что случилось в Королевской Гавани. Без утайки и во всех подробностях. Мои лорды должны знать, за что мы будем проливать кровь врага.

Рассказ занял немало времени. Солнце снаружи успело подняться высоко, нагревая плотную ткань шатра, но внутри всё равно тянуло болотным холодом. Толстый Том говорил первым, описывая общую картину: стычки на улицах, настроения во дворце и резню в Тронном зале. Но Том был простым гвардейцем, он многого не видел. Там, где его рассказ обрывался, вступал Уиллис.

Великан говорил ровным, густым басом, не упуская ни единой детали. Он рассказал лордам о тайных визитах лорда Старка в бордель Петира Бейлиша, отчего многие северяне ухмыльнулись было, пока леди Кейтилин не поведала что ее супруг тайно встречался там с ней. Уиллис поведал о походе в кузницу мастера Мотта на Стальной улице, где Нед Старк нашел черноволосого, могучего юношу — несомненного бастарда короля Роберта.

Когда речь зашла о Турнире Десницы, Уиллис вкратце, без лишнего хвастовства упомянул, что выиграл общую схватку. Большой Джон одобрительно хмыкнул, оценивающе оглядев габариты великана. Уиллис также не забыл упомянуть о своем выигрыше — о тяжелых мешках с золотом, часть из которых Эддард забрал, чтобы купить верность Городской стражи, а остальное так и осталось лежать в сундуках в Башне Десницы. Рассказал он и о странных «танцах» — тренировках маленькой Арьи с браавосийцем Сирио Форелем, и о тех мрачных выводах касательно Ланнистеров, которые сам Уиллис не раз озвучивал своему лорду.

Но настоящий шторм в шатре грянул, когда великан дошел до рокового дня в Богороще Красного замка.

— Я охранял вход в сад, пока лорд Эддард говорил с королевой, — произнес Уиллис, глядя прямо на Робба. — Он прямо сказал ей, что знает правду. Что Джоффри, Мирцелла и Томмен — не дети Роберта. Они плод ее связи с собственным братом, Цареубийцей. И лорд Старк дал ей время, чтобы она забрала детей и бежала из столицы до того, как вернется король.

В шатре повисла мертвая, ошеломленная тишина, которая секунду спустя взорвалась возмущенным гулом. Лорды переглядывались, не веря своим ушам.

— Какого беса он поперся к ней?! — взревел Рикард Карстарк, хлопнув ладонью по эфесу меча. — Зачем Нед вообще сообщил этой суке, что всё знает?! Почему не дождался Роберта или не поскакал сам в Королевский лес, чтобы рассказать всё другу?! Какой демон толкнул его на такое безумие?

— Лорд Эддард сделал это из благородства, — спокойно, перекрывая шум, ответил Уиллис. — Он не хотел видеть, как гнев Роберта обрушится на ни в чем не повинных детей. Он хотел проявить милосердие.

Слово «милосердие» прозвучало в шатре северян как грязное ругательство. Знаменосцы разом заговорили, фыркая и качая головами. По их суровым, обветренным лицам было ясно: они считали поступок своего сюзерена непростительной, самоубийственной глупостью.

Внезапно шум стих, уступив место шелестящему, едва слышному голосу лорда Дредфорта. Русе Болтон не повышал тона, но в его пустых, бледных глазах стыла бездонная стужа.

— Благородство, — медленно произнес Болтон, пробуя слово на вкус, словно прокисшее вино. — Благородство и милосердие стоит проявлять лишь тогда, когда ты абсолютно уверен, что тебе самому это ничем не грозит. В противном случае — это лишь красивый способ перерезать себе горло.

Несколько лордов мрачно закивали.

— Твоя правда, Русе! — громыхул Большой Джон Амбер, скрестив на широкой груди руки-бревна. — Старки старины, Короли Зимы, были справедливы к своим людям, да. Но врагам они пощады не давали и в рыцарское благородство с ними не играли! Тебя бы здесь не стояло, Болтон, если бы предки Неда не вырезали твоих дедов под корень несколько раз, когда те пытались бунтовать. И твоя ветвь в итоге не заняла кресло лордов Дредфорта!

Русе Болтон ничуть не оскорбился. Его тонкие губы даже не дрогнули, он лишь бесстрастно кивнул в ответ Амберу.

— Истинно так, — тихо согласился лорд Дредфорта. — Иначе Север было бы не захватить и не удержать. Сталь и страх, лорд Амбер. Вот и всё благородство.

Лорд Карстарк, чье лицо потемнело от гнева и горечи, тяжело покачал седой головой.

— Зря лорд Рикард отправил Неда воспитываться в Долину, к Джону Аррену. Ох, зря. Там моему лорду влили в голову слишком много этого южного дерьма о рыцарской чести. На Севере честь — это когда ты защищаешь свой дом, а не даешь врагу время ударить первым.

Всё это время Робб Старк не произносил ни слова. Он стоял у стола, опираясь руками на столешницу, и внимательно слушал каждого из лордов. Его взгляд перебегал с разъяренного Карстарка на ледяного Болтона и громогласного Амбера. Молодой Волк молчал, но его глаза были острыми, как валирийская сталь. В эти минуты он накрепко мотал на ус всё сказанное, отчетливо понимая, какого поведения от него, как от вождя, ждут эти суровые люди. Северные лорды не пойдут за «добрым рыцарем». Им нужен безжалостный Король Зимы.

Слова великана падали в тяжелую тишину шатра, как камни. Уиллис не приукрашивал и не искал оправданий, он просто чеканил факты.

Он рассказал о резне у дверей борделя под проливным дождем, где гвардейцы Цареубийцы устроили засаду, и где погиб капитан Джори Кассель с пробитым глазом. Описал злосчастную охоту, распоротый живот короля Роберта и тошнотворный запах гнили, заполнивший королевские покои еще до того, как Баратеон испустил последний вздох.

Затем настала очередь Тронного зала. Лица северных лордов каменели по мере того, как Уиллис рассказывал о предательстве Городской стражи, о подлой попытке предательства Петира Бейлиша и о том, как мраморные полы Красного замка стали скользкими от крови. Он рассказал, как они спина к спине прорубали себе путь к выходу, оставляя за собой изувеченные тела Золотых плащей и людей Ланнистеров, как пробились с боем в гавань и на захваченном корабле покинули смердящую столицу.

Вздох облегчения, казалось, должен был пронестись по шатру, но Уиллис тут же оборвал его. Он коротко и жестко обрисовал, как на Драконьем Камне они заподозрили неладное, поняв, что люди Станниса Баратеона не собираются их отпускать. А финалом всего проишествия: ревущий шторм, черные волны, смывающие всё с палубы, и маленькая Арья Старк, исчезнувшая в морской пучине.

Когда Уиллис умолк, в шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит воск в толстых свечах.

Робб Старк не сводил с великана потемневших от боли глаз. Он узнал о гибели людей, которых помнил с раннего детства, о захвате отца и, что самое страшное, о потере младшей сестры. В его груди бушевал ураган, но Молодой Волк заставил себя остаться на месте. Он лишь глухо сглотнул и промолчал, давая своим знаменосцам возможность переварить услышанное и высказаться первыми.

— Ха! — вдруг разорвал тишину раскатистый, лающий смех Большого Джона Амбера. Великан Последнего Очага хлопнул огромной ручищей по своему бедру. — Клянусь седьмым пеклом, эти южные львы не скоро забудут ту трепку, что вы задали им в Тронном зале! Они думали зарезать овец, а напоролись на медведей!

Амбер шагнул к Уиллису, смеряя его одобрительным, почти собственническим взглядом.

— Такой воин не должен ходить безземельным! Иди ко мне в вассалы, парень. Я дам тебе хорошие земли в паре дней пути от Последнего Очага. Будешь рубить одичалых и жрать мясо с моего стола!

— Придержи коней, Джон, — угрюмо перебил его Рикард Карстарк, опираясь обеими руками на рукоять своего меча. В его голосе не было веселья, только суровое признание чужих заслуг. Лорд Кархолда посмотрел на Уиллиса: — Неду стоило прислушаться к тебе еще в столице. Если бы не твое чутье и твой топор, мы бы сейчас оплакивали не только Джори, но и девочек, и саму память о нашем сюзерене. Твое поведение спасло то немногое, что вообще возможно было спасти из этой выгребной ямы.

Карстарк выпрямился, поправляя плащ из черных шкур.

— Я предложу тебе то же, что и Амбер. Но сверх того накину пару деревень и отдам тебе в жены свою родственницу. В тебе течет кровь истинного Севера, парень, а мы умеем платить за верность.

— Жену он ему предложит! — хрипло расхохоталась Мейдж Мормонт. Леди Медвежьего острова, облаченная в кольчугу, выступила вперед, уперев руки в бока. — Да посмотри на него, Карстарк! Твои тощие девки переломаются пополам в первую же брачную ночь!

Среди лордов прокатился грубый смешок, даже напряженные плечи Робба на секунду расслабились. Мейдж хищно улыбнулась Уиллису.

— Пойдешь в семью Мормонтов, великан. Я отдам за тебя свою вторую дочь. Медведицам на острове очень пригодится такая свежая, могучая кровь в роду! Будешь зваться лордом и сражаться плечом к плечу с настоящими женщинами!

— Милорды, миледи, умоляю вас... — нервно вмешался лорд Марк Флинт, переминаясь с ноги на ногу. Шутки и дележ могучего воина его явно не забавляли. Он переводил тревожный взгляд с Робба на суровых знаменосцев. — Это всё, конечно, прекрасно, но что нам теперь делать с пленением лорда Эддарда?

Флинт нервно облизал пересохшие губы.

— Он в руках Станниса Баратеона. Станнис — человек жесткий, но он славится своей справедливостью. Может... может, нам стоит написать ему? Отправить ворона на Драконий Камень? Наверняка там произошло какое-то чудовищное недопонимание! Лорд Старк хотел защитить детей, Станнис — брат короля... Если мы всё объясним, возможно Станнис отпустит Неда!

Русе Болтон бросил на Флинта взгляд, от которого у того слова застряли в горле. В этом взгляде читалось не презрение, а скорее брезгливая жалость к человеку, который всё еще верит в сказки.

Пока лорды продолжали шуметь, перебивая друг друга и наперебой суля Уиллису золото, земли и невест, Робб Старк молчал. Он перевел взгляд на фамильный двуручный меч, тускло мерцающий на походном столе, а затем — на самого великана.

В мыслях юноши всплыли строки из последнего письма отца, полученного из столицы еще до катастрофы. Эддард Старк писал об Уиллисе с пугающим удивлением, отмечая, что в теле бывшего конюха словно пробудился дух древних воинов. И теперь, слушая отчет, Робб хладнокровно взвешивал всё, что этот человек сделал для Винтерфелла.

Долг дома Старков перед Уиллисом был огромен, и обычным «спасибо» его было не закрыть. Этот гигант не просто уцелел в столичной мясорубке, он прорубил путь для его семьи сквозь засаду гвардейцев Станниса Баратеона на Драконьем Камне. Он спас Тома и остатки домашней гвардии, которые иначе сгнили бы в темницах или на плахе. Он сохранил и привез на Север «Лёд» — родовое сокровище, потерю которого Старки не смыли бы и за вечность. И, наконец, золото. Тяжелые мешки с драконами, которые Уиллис без колебаний отдал Деснице, чтобы тот мог купить лояльность Золотых плащей. То, что Ланнистеры и Бейлиш всё равно предали Неда, не отменяло жертвы великана.

Робб понимал: такого человека нельзя упускать. Отпустить его вассалом к Амберу или Карстарку означало бы своими руками усилить и без того могущественные дома, ослабив Винтерфелл. Уиллиса нужно было намертво привязать к собственному роду. Великан был суров, решителен и смертоносен, а то, как внезапно он обрел этот разум, лишь укрепляло Робба в мысли, что войну явно благоволят Старые боги. А волей богов не разбрасываются.

Молодой Волк медленно поднял руку, призывая чертог к порядку. Споры лордов мгновенно утихли, лишь Мейдж Мормонт напоследок тихо хмыкнула.

Робб обвел своих знаменосцев тяжелым, непреклонным взглядом, в котором больше не осталось ничего от прежнего пятнадцатилетнего мальчишки.

— Я внимательно слушал наших лордов и все что было сказано здесь, — его тон стал тихим, лишенным всяких иллюзий. — Вы правы милорды. Старки веками правили Севером, но мы обрели и удержали эту власть не благодаря благородству и доброте душевной. Мы выковали её из стали, крови и абсолютной, безжалостной ярости к нашим врагам. Короли Зимы не прощали тех, кто стоял у них на пути.

Он выпрямился, и Серый Ветер у его ног глухо зарычал, словно подтверждая слова хозяина.

— Война — не место для благородства. Я не совершу ошибку отца. Он пытался играть в честь с королевой Серсеей, и это стоило ему свободы, а нашим людям — жизней. Я не стану играть по южным правилам. На Севере за верность платят верностью, а за кровь — кровью. И дом Старков помнит свои долги лучше, чем кто бы то ни было.

Суровые знаменосцы сомкнули ряды, устремив выжидающие взгляды на своего сюзерена.

Молодой Волк обвел глазами собравшихся — от хмурого Карстарка до бледного Болтона, — пока его взор не остановился на возвышающейся фигуре великана.

— Дом Старков в неоплатном долгу перед тобой, Уиллис, — голос Робба звучал твердо, гулким эхом отдаваясь под сводами шатра. — Ты не просто вызволил мою семью из смертельной западни, в которую превратилась Королевская Гавань. Ты сделал это с боем, проложив кровавый путь сквозь сталь и предательство там, где шансы на успех были ничтожны. Ты сохранил и вернул нам «Лёд». Тайвин Ланнистер уже не одно десятилетие пускает слюни, мечтая заполучить валирийский меч для своего дома, но ты вырвал нашу реликвию прямо из их загребущих лап.

Робб сделал короткую паузу. Его плечи под тяжелой бригантиной едва заметно напряглись. — Пленение лорда Эддарда — горькая весть для всего Севера. Но в этом нет твоей вины. Ты сделал всё, что было в человеческих силах, и даже больше.

Губы Робба вдруг тронула легкая, почти мальчишеская усмешка, на мгновение смягчившая суровые черты. — Сдается мне, — хмыкнул он, — возьми лорд-отец тебя с собой внутрь самого замка на Драконьем Камне, вы бы вырвались и оттуда. И, наверное, спалили бы эту валирийскую твердыню дотла, устроив там такой же погром, как в Красной крепости!

По шатру прокатился дружный, грубый смех северян. Большой Джон Амбер одобрительно громыхнул басом, ударив кулаком по столу, и даже на вечно угрюмом лице Карстарка мелькнуло подобие улыбки. Напряжение, висевшее в воздухе с самого начала рассказа, немного отступило.

Когда гул затих, Робб вновь стал абсолютно серьезен. Он выпрямился, глядя великану прямо в глаза. — Я помню о твоем золоте, Уиллис. О честном выигрыше на турнире, который остался в столице, потому что ты без колебаний отдал его моему отцу. Север ничего не забывает. Я признаю этот долг. И даю тебе слово Старка: когда эта война закончится, Винтерфелл возместит эти потери... твоему роду.

Слово «роду» не укрылось от чуткого слуха северян. Угрюмые лорды переглянулись, мгновенно уловив оговорку. Русе Болтон едва заметно прищурил свои бесцветные глаза, а Большой Джон довольно оскалился в густую бороду. Каждый в шатре прекрасно понимал: безродный стражник или простой латник семьи не имеет. «Род» может быть только у тех, кого возвысили до благородного дома.

Робб выдержал вескую, тяжелую паузу, позволяя смыслу сказанного дойти до каждого. Затем его голос зазвучал с новой, властной и непререкаемой силой:

— Преклони колено, Уиллис.

Огромный воин шагнул вперед. Звякнула кольчуга, и великан тяжело опустился на одно колено, отчего дощатый пол под ногами едва заметно дрогнула. Но даже в такой позе он казался горой; его широкое, суровое лицо оказалось точно напротив лица пятнадцатилетнего Робба, ни на дюйм не ниже.

Молодой Волк набрал побольше сырого воздуха в грудь, расправил плечи под тяжелой бригантиной и торжественно произнес:

— За верную службу дому Старков. За проявленную храбрость и непоколебимую решительность в момент великой опасности для нашей семьи... Я, Робб из дома Старков, наследник лорда Эддарда Старка, Хранителя Севера, своей властью возвышаю тебя, Уиллис, до титула Владетеля королевства. Отныне я дарую тебе и твоей будущей семье земли Возвышенной долины на западе Севера, откуда открывается вид на Каменный Берег. Эти земли лежат выше Родников, западнее Торрхенова Удела и к юго-западу от Винтерфелла. Они передаются твоему роду в вечное владение!

— А теперь... произнеси слова клятвы, как сможешь. Если собьешься — я поправлю.

Но Уиллис не собирался сбиваться. Прямо глядя в глаза своему сюзерену, он медленным, выверенным движением достал из-за спины свою чудовищную боевую секиру. Некоторые лорды рефлекторно дернулись к мечам, но великан лишь поднес лезвие секиры к своей огромной мозолистой ладони. Короткое движение, — и в чашу ладони стала набираться густая, темная кровь.

Уиллис сжал кулак, позволяя крови скопиться, а затем с силой припечатал окровавленную руку к холодной стали на левой стороне секиры. На темном металле остался жуткий, идеальный багровый отпечаток. Великан положил оружие к ногам Робба.

— Я отдаю Винтерфеллу свое оружие и свою кровь, — его ровный, рокочущий бас заполнил весь шатер. — Мой топор, мой щит и моя жизнь отныне ваши, лорд Старк. Будьте мне справедливым вождем и праведным судьей, а я стану вашим неразрушимым щитом. Ни шагу назад, пока я дышу. Клянусь сталью, которую держу, и предками, что смотрят на нас. Клянусь землей и водой. Клянусь льдом и огнем.

Ни один человек в шатре не издал ни звука. В этой клятве было столько первобытной, северной мощи, что даже лютоволк Робба перестал ворчать и внимательно смотрел на человека.

Робб Старк удовлетворенно, с глубоким уважением кивнул. Он положил руку на навершие своего меча и ответил:

— Я принимаю твой топор и твою преданность. Клянусь, что пока ты верно служишь дому Старков, стены Винтерфелла будут тебе защитой. Мой очаг согреет тебя, мое угощенье насытит тебя, а мой суд будет к тебе справедлив. Я никогда не потребую от тебя службы, порочащей твое достоинство. Старые боги тому свидетели. Встань, Владетель Уиллис...

Юноша опустил взгляд на секиру, лежащую у его сапог. Багровый след огромной пятерни на лезвии выглядел пугающе и величественно. На губах Робба заиграла жесткая, истинно северная усмешка.

— Встань, Уиллис из дома Бладхэнд! — громко провозгласил Робб. — И пусть этот след твоей ладони отпечатается кровью наших врагов на воротах каждого их замка!

Шатер взорвался. Суровые, прагматичные лорды Севера, обожающие подобную первобытную символику, ответили своему вождю ревом абсолютного восторга. Амбер заколотил кулаками по столу, Карстарк одобрительно ударил ножнами о дощатый пол.

Уиллис медленно поднялся с колен. Он выпрямился в полный рост, и его плечи заслонили свет, возвышаясь даже над могучими лордами Последнего Очага. Викинг в теле великана окинул взглядом орущих северян, посмотрел на свой кровавый топор и кровожадно, хищно улыбнулся.

— О... — пророкотал он сквозь шум, и в его голосе слышался лязг надвигающейся битвы. — Они запомнят мой образ на поколения вперед.

Глава 25 - Переправа

Со дня возвышения мир вокруг Уиллиса изменился. Физически он оставался горой плоти, мышц и шрамов, но теперь, когда он шагал по раскисшей торфяной грязи лагеря, латники уступали ему дорогу. Лорды, еще недавно не замечавшие конюха, теперь отвечали на его взгляд короткими кивками. Титул Владетеля из дома Бладхэнд имел вес. Уиллис чувствовал это: его слова перестали быть просто сотрясением воздуха. Север признал в нем одного из вожаков.

Новый статус требовал одежды. Использовав часть золотых драконов, вывезенных из столичной мясорубки, Уиллис занялся снаряжением. Найти готовую одежду на человека его размеров было невозможно, обозным швеям пришлось щедро заплатить за срочную работу. Вскоре у него появились крепкие кожаные штаны, плотные шерстяные туники и исполинский плащ. На этот плащ из темно-серой шерсти ушло столько ткани, что из нее можно было бы скроить палатку для трех гвардейцев. Ворот был оторочен густым медвежьим мехом. Когда Уиллис набрасывал его на плечи, он казался частью этих холмов.

Владетелю не пристало самому чистить доспехи и бегать за похлебкой. Уиллису нужны были люди. Первыми членами свиты дома Бладхэнд стали двое парней из обоза — Дерек и Иорен. Они принесли ему клятву у костра, обменявшись крепкими рукопожатиями. Дерек был юрким, умеющим раздобыть сухие дрова даже в проливной дождь. Иорен отличался крестьянской основательностью и пониманием того, как устроен военный лагерь.

Парни быстро сообразили, что вдвоем им не справиться с аппетитами хозяина. Через день они привели к палатке Уиллиса Глена — сухого, жилистого мужичка, похожего на кусок вяленой трески. Пальцы Глена вечно были исколоты иглами и пахли луком. Он одинаково виртуозно орудовал как поварешкой, превращая лагерную солонину во вполне сносное варево, так и толстой иглой, латая одежду и подгоняя кожаные ремни под габариты своего лорда.

Последним делом стал поиск коня. Обычная лошадь переломилась бы под весом Уиллиса, облаченного в железо. Иорен, получив кошель с серебром, два дня обхаживал людей дома Рисвеллов. В итоге он привел в лагерь громадного, гнедого жеребца — помесь боевого дестриэ и тяглового тяжеловоза, с шеей толщиной в ствол молодого дуба.

Жеребец злобно всхрапывал и косил налитым кровью глазом, пытаясь укусить конюха. Уиллис подошел вплотную. Он положил тяжелую ладонь прямо на храп строптивого зверя, придавил его к земле и заглянул в глаза. Жеребец замер, тяжело выдохнул пар из ноздрей и признал вожака. Широкое седло и прочная упряжь с железными кольцами обошлись в звонкую монету. Уиллис был готов к конной битве. Глава дома Бладхэнд стал походить на лорда.

Армия Севера углубилась в Перешеек. Бескрайние холмы и холодные ветра уступили место царству гнящей зелени и черной воды. Воздух здесь был густым, влажным, наполненным гулом мириад кровососущих насекомых и тошнотворным запахом болотного газа. На левом сапоге Уиллиса, прямо у шва, застряла раздавленная жирная склизкая личинка, которую он никак не мог соскрести о стремя.

Тракт превратился в узкую, скользкую насыпь, по обе стороны от которой простирались бездонные трясины. С ветвей кривых деревьев свисали змеи, а в мутной воде то и дело мелькали бугристые спины львоящеров. Рептилии лениво наблюдали за марширующими людьми. Ночами лагерь слушал жуткое кваканье лягушек и странные, булькающие крики.

Во время привалов на редких островках твердой земли Уиллис не сидел без дела. Его раны окончательно затянулись. Глен помог вычистить ржавчину, отполировать кольчугу и заменить сгнившие за время морского путешествия кожаные ремни на доспехах.

Главной удачей Уиллиса стал щит. За пару дней до этого он разыскал в лагере людей дома Форрестеров. Ему повезло вдвойне что Форрестеры везли с собой немалый запас готовых заготовок для шитов. Уиллис заплатил им серебром, и мастера соорудили для него громадный, круглый щит с умбоном из темного железноствола. Железноствол был вдвое тяжелее дуба, но по прочности не уступал стали. На темном фоне щита уже красовался свежевыкрашенный герб его нового дома — багровая длань.

С новым щитом Уиллис вернулся к тренировкам. На каждом привале великан выходил на утоптанную площадку с затупленной секирой в руках.

Для молодых наследников северных домов сойтись в спарринге с великаном стало проверкой на мужество. Юнцы бросались на него, желая доказать свою доблесть. Особенно упорным оказался Маленький Джон Амбер. Ростом он почти догнал своего отца, и ярости в нем было не меньше. Маленький Джон возвращался в круг раз за разом, обрушивая на Уиллиса град ударов. Но великан двигался с экономностью, принимая удары на щит и неизменно сбивая молодого Амбера с ног жесткими контратаками.

Старые лорды наблюдали за этими схватками, стоя у костров с кубками эля в руках. Они перешучивались и подбадривали сыновей, но сами в круг не спешили. Уиллис понимал почему. Они были гордыми, прославленными воинами. Одолеть юнца — невелика слава, а вот проиграть на глазах у всего войска недавнему конюху стало бы для них уроном чести.

Лишь один человек на всем Севере плевать хотел на подобные условности.

За день до того, как передовые разъезды должны были достичь Близнецов, Большой Джон Амбер с хохотом скинул свой меховой плащ и шагнул в тренировочный круг. В его огромных руках был зажат тяжелый тренировочный двуручник.

— Давай посмотрим, Бладхэнд, так ли ты хорош против настоящего мужика, а не против сосунков! — взревел лорд Последнего Очага.

Земля дрожала под ногами гигантов. Большой Джон дрался как берсерк, вкладывая в каждый взмах вес. Глухой стук о дерево разносился по всему лагерю, собирая толпу зрителей. Уиллис сдерживался, чтобы его превосходство не было очевидно. Лорд Последнего Очага был силен и умел, но его лучшие дни были позади. Его навыки были рассчитаны на силу и напор. У него не было опыта прошлой жизни в юрком теле. Д, и не привык лорд сражаться с противниками, не уступающими ему в силе и размерах. Кроме того, отсутствие двух пальцев на правой руке также ограничивало Большого Джона. Уиллис не пытался блокировать удары Амбера наглухо — это со временем отсушило бы руки даже ему, — а отводил их вскользь краем щита.

Схватка затянулась. Большой Джон решил покончить с этим одним могучим ударом. Взревев, он поднял двуручник высоко над головой для широкого, сокрушительного оверхэда, намереваясь расколоть щит Уиллиса пополам. Он слишком открылся.

Вместо того чтобы отступить, Уиллис сделал резкий шаг навстречу, ныряя под замах. Не дав лезвию опуститься, он вогнал толстую деревянную рукоять своей секиры прямо под дых Большому Джону.

Воздух со свистом вырвался из легких лорда Амбера. В следующее мгновение Уиллис перехватил древко, мощным рывком выбил тяжелый двуручник из пальцев противника и подсечкой заставил того опуститься на одно колено. Когда Большой Джон поднял голову, холодное, хоть и затупленное лезвие секиры уже плотно прижималось к его шее.

Уиллис возвышался над ним, тяжело дыша.

— Вы убиты, милорд, — рокочущим басом констатировал Бладхэнд под молчание собравшихся солдат.

Секунду Большой Джон смотрел на лезвие. А затем лагерь оглушил его раскатистый смех.

— Седьмое пекло! — прохрипел лорд Последнего Очага, осторожно отодвигая секиру пальцем. — А ты и впрямь не промах, великан! Хороший удар! Выпивка сегодня за мной!

Когда большой лорд развернулся к нему спиной и зашагал прочь, дыхание Уиллиса внезапно стало ровным. Кто поопытнее из наблюдателей понял, что великан притворился, будто Большой Джон утомил его.

Зеленый Зубец встретил армию Севера яростным ревом. Мутные, пенящиеся воды реки неслись с бешеной скоростью, преграждая путь на юг. А над этим бурлящим потоком, словно два огромных тролля, застывших в камне, возвышались Близнецы. Две мрачные крепости стояли по обоим берегам, соединенные массивным арочным мостом.

Авангард северного войска остановился в двух полетах стрелы от ворот Восточного замка. Дождь мелкой изморозью сек лица солдат.

Уиллис, восседая на своем громадном гнедом жеребце в рядах знаменосцев, разглядывал стены, на которых то и дело мелькали стражники в серебристо-синих плащах. Вокруг разговаривали о хозяине этой твердыни. Уиллис мало разбирался в южных родословных, но знал главную черту лорда Переправы — плодовитость. Старику давно перевалило за девяносто, а он успел пережить семь или восемь жен, породив два десятка законных сыновей, четыре десятка внуков и множество бастардов.

Ехавший неподалеку Большой Джон Амбер, глядя на ощетинившиеся арбалетами зубцы башен, расхохотался, хлопнув себя по бедру.

— Клянусь седьмым пеклом, — прогремел он так, что на него оглянулись передние ряды копьеносцев. — Если этот старый сморчок просто выведет в поле всех своих отродий, ему и знамена созывать не придется! У Фрея готовая армия, вылезшая прямиком из его собственных яиц!

Пока пехота разбивала лагерь прямо в грязи перед замком, глаза и уши Севера работали без устали. Сир Бринден Талли взял на себя командование всей конной разведкой и дозорами. Его боевой опыт и слава Черной Рыбы заставляли северных лордов беспрекословно подчиняться его приказам.

Ближе к вечеру к шатру Робба Старка прискакал вестник от сира Бриндена. Конь под ним едва не падал от усталости, а сам разведчик был перемазан грязью по самые брови. Новости мгновенно собрали вокруг молодого сюзерена всех лордов.

— Цареубийца разбил войско Талли под самыми стенами Риверрана, милорд, — хрипло докладывал вестник, жадно глотая эль из поданного кубка. — Сир Эдмур Талли вывел людей в поле, но львы смяли их. Сир Эдмур взят в плен. То немногое, что осталось от армии, лорд Титос Блэквуд сумел увести за крепостные стены. Теперь Риверран в плотном кольце осады.

Робб Старк помрачнел, крепко сжав челюсти, но позволил разведчику продолжить.

Гонец зашелся сухим кашлем. Его шатало от усталости. Большой Джон Амбер всунул в дрожащие руки парня кубок. Разведчик припал к нему, жадно глотая эль, так что темная жижа потекла по его подбородку прямо на ржавую кольчугу.

— Ланнистерские дозорные... — хрипло выдохнул он, оторвавшись от кубка. — Они рыскают повсюду, милорд. Ими командует сир Аддам Марбранд.

— Марбранд не дурак, я слышал, он ближник Цареубийцы, — мрачно процедил сквозь зубы Рикард Карстарк, переглянувшись с другими лордами. Седой лорд подался вперед, сжав рукоять меча: — Если его люди шныряют повсюду, значит, львы уже знают о нас? Цареубийца знает, что войско Севера здесь?

Разведчик замотал головыой, тяжело дыша. Он утер мокрые губы тыльной стороной ладони.

— Никак нет, милорд. Черная Рыба... сир Бринден ослепляет их. Мы режем разъезды Ланнистеров один за другим. Ловим их в перелесках и пускаем кровь втихую. Ни один всадник, ни один ворон еще не вернулся к Цареубийце или Старому льву. Они думают, что это просто недобитки речных лордов балуют. Львы пока не знают, что мы здесь.

Робб Старк тяжело оперся кулаками о стол с картой.

— Хорошо. Черная Рыба дает нам время. Что еще он велел передать? Каков его совет?

Плечи гонца безвольно опустились.

— Он велел передать, что мы не сможем прятать такую армию вечно, милорд. Сир Бринден сказал: рано или поздно Ланнистеры поймут, что ослепли. Они смекнут, что их разведчики пропадают не просто так, и пришлют тяжелую конницу, чтобы прочесать весь берег. Нам нужно спешить, милорд. Сир Бринден просил сказать: если мы застрянем у Близнецов, они нас просто сомнут.

Но спешить было некуда. Тот же разведчик принес вести и о самих Близнецах. Лорд Уолдер Фрей стянул под крыши своих замков почти четыре тысячи мечей, поднял решетки и запер ворота.

Среди собравшихся у шатра лордов тут же вспыхнули споры.

— Возможно, он просто ждал нас? — предположил лорд Марк Флинт, кутаясь в промокший плащ. — Собрал войско, чтобы присоединиться к нашей армии и вместе идти на помощь своему сюзерену в Риверран? Он ведь присягал дому Талли.

Рикард Карстарк презрительно сплюнул себе под ноги, а Русе Болтон лишь повел бледными глазами.

— Не стоит ждать благородства от того, кто торгует переправой, Флинт, — сухо произнес лорд Дредфорта.

— Не ждите от лорда Фрея ничего, кроме заботы о собственной выгоде. И тогда этот старый лис никогда вас не разочарует, — сказал лорд Гловер.

Копыта коней с хлюпаньем тонули в жирной, раскисшей прибрежной грязи. Робб Старк в сопровождении своих лордов выехал на вершину холма. Отсюда обе крепости Близнецов виделись как на ладони. Зеленый Зубец внизу ревел и пенился, а массивный арочный мост казался тяжелой серой дланью, сковавшей реку.

Не успели северяне осадить коней, как ворота Восточного замка поползли вверх. Из темного зева выкатился небольшой конный отряд. Дюжина рыцарей в кольчугах поднималась по склону холма. Над их головами разворачивалось знамя — две синие башни на серебряном поле.

Возглавлял всадников пожилой рыцарь на сером мерине. Сиру Стеврону Фрею, старшему сыну и наследнику Близнецов, уже перевалило за шестьдесят. Его лицо с обвисшими щеками казалось усталым и блеклым, но круглые, водянистые глаза выдавали породу старого Уолдера.

Рыцари Переправы остановили коней в десятке шагов от северян. Мерин сира Стеврона всхрапнул и попятился, дико косясь на заросли дрока, откуда скользнул Серый Ветер. Лютоволк застыл у ног хозяина, его желтые глаза горели холодным огнем. Еще две лютоволчицы разместились чуть в стороне.

Сир Стеврон удержал поводья и обвел взглядом шеренгу северных лордов.

— Кто ведет это войско? — спросил Фрей, и его голос прозвучал скрипуче и высокомерно. — Мой лорд-отец ожидал увидеть здесь Хранителя Севера, Эддарда Старка. Или хотя бы сира Бриндена Талли.

Робб Старк тронул коня каблуками и выехал вперед. Его подбородок, заросший молодой рыжей щетиной, был высоко поднят, а плащ из волчьего меха делал его плечи шире.

— Мой отец на Драконьем камне, — отчеканил Робб, и в его голосе сир Стеврон услышал лед Винтерфелла. — Сир Бринден командует моей разведкой. А этим войском командую я. Я — Робб Старк, глава дома Старков и глава северного воинства в отсутствии моего отца.

Сир Стеврон удивленно моргнул, разглядывая юнца. Он склонил голову в вежливом, хотя и сухом поклоне.

— Лорд Старк... Что ж. Мой отец, лорд Уолдер Фрей, шлет вам свой привет, — произнес наследник Переправы. — Он приглашает вас переступить порог его замка, дабы разделить с ним мясо и мед. Мой отец желает из ваших собственных уст услышать, какова цель вашего визита и зачем вы привели к его стенам столь великое множество вооруженных людей.

Стоящий за спиной Робба Большой Джон Амбер хмыкнул. Звук вышел тяжелым.

— Мясо и мед — звучит хорошо, сир Стеврон, — гулким басом, в котором не было веселья, произнес лорд Последнего Очага. — Но у вашего дома слишком много связей со львами, чтобы Робб Старк мог без опасений вступать под своды вашего замка.

— Лорд Амбер говорит дело, — ровно поддержал его Рикард Карстарк, пустив коня вперед. В его взгляде читалось недоверие: — Ваш брат женат на Генне в девичестве Ланнистер, если я помню верно. Ваш отец легко продаст Робба старому льву.

Лицо сира Стеврона мгновенно пошло красными пятнами. Рука непроизвольно легла на эфес меча. Рыцари за его спиной напряглись, послышался лязг железа.

— Вы забываетесь, милорды! — возмущенно выдохнул Стеврон, и его водянистые глаза вспыхнули обидой. — Дом Фреев владеет этой переправой шесть веков! Шестьсот лет наши замки стоят на страже реки, и еще ни один человек в Семи Королевствах не смел обвинить нас в нарушении законов гостеприимства! Мой отец — честный вассал дома Талли. Вы оскорбляете честь нашего дома своими подозрениями!

Робб Старк похлопал коня по шее. Он перевел взгляд с побагровевшего сира Стеврона на хмурые громады замков.

— Что бы ни происходило в Семи Королевствах, — громко произнес Робб, — лорд Фрей всегда умудрялся взять свою плату за переправу. Я не жду, что он откроет ворота даром. Но цену за проход моей армии могу обсуждать только я. Я поеду к нему.

Едва эти слова сорвались с его губ, как ряды северян взорвались криками.

— Недопустимо! — рявкнул Рикард Карстарк, подавшись вперед. — Вы сами суете голову в лисью нору, милорд! Стоит вам оказаться внутри, и мы остаемся одни против Ланнистеров!

— Пошлите кого-нибудь из нас! — проревел Большой Джон Амбер, свирепо глядя на фреевских рыцарей. — Мои слова лорд Переправы услышит так же ясно, как и ваши! А если не услышит, я вобью их ему в уши!

— Лорд не рискует собой ради торга за переправу, — тихо добавил Гловер. — Посланники могут говорить от вашего имени, лорд Старк. А если их предадут, армия хотя бы не лишится главнокомандующего.

Робб нахмурился, обводя взглядом знаменосцев. Юноша понимал, что они правы. Идти к Уолдеру Фрею самому слишком рискованно. Но послать Большого Джона или Карстарка означало рискнуть сорвать переговоры в первую же минуту — их гордость не выдержала бы амбиций старика.

— Хорошо, — наконец отрезал Робб, поднимая руку. Шум стих. — Я отправлю послов. Но чтобы слова Севера звучали веско, одного человека будет недостаточно. Трое лордов будут говорить от моего лица.

Он выдержал паузу.

— Леди Мейдж, — Робб кивнул Мормонт. — Галбарт Гловер. И лорд Болтон. Вы поедете в Близнецы.

Названные лорды отделились от основной группы и вместе с Роббом отъехали в сторону. Позади раздалось тяжелое хлюпанье грязи под копытами.

К ним приближался Владетель Уиллис на своем новом жеребце. Новый темно-серый плащ делал его похожим на надвигающуюся грозовую тучу. Щит глухо постукивал о седло.

Лорды удивленно обернулись.

— Владетель Бладхэнд? — вопросительно поднял бровь Робб, придерживая коня. — Что вам угодно?

Уиллис остановил тяжеловоза и почтительно склонил голову.

— Я бы хотел отправиться с ними, милорд, — ровным, густым басом произнес он, кивнув на троицу послов.

Мейдж Мормонт фыркнула:

— Хочешь порубить старого Уолдера на куски, если он начнет дерзить? Оставь это, великан, там нужна тонкая игра.

— Именно поэтому я и прошусь с вами, леди Мейдж, — спокойно ответил Уиллис, глядя на Робба. — Как махать топором, я знаю. Но переговоры лордов, торг за армию... это совсем другое. Моему дому предстоит жить в этом мире. Я хочу поехать, чтобы стоять в стороне, слушать и смотреть за лордами в действии. Поучиться, так сказать. Обещаю, что не пророню ни слова.

Робб задумался. Галбарт Гловер лишь безразлично пожал плечами. Русе Болтон скользнул по великану бледным взглядом и еле заметно кивнул. Мейдж Мормонт усмехнулась:

— Пусть едет. Глядишь, один только вид этой багровой пятерни на его секире сделает старого Уолдера сговорчивее.

— Решено, — подытожил Робб. — Вы отправитесь вчетвером.

Вернувшись к сиру Стеврону, северяне выдвинули свои условия безопасности. Сир Стеврон согласился.

Пока представители Севера ехали по мосту к воротам восточного замка, в лагерь северян под конвоем привели заложников. Гарантами безопасности стали родная кровь Уолдера Фрея: сир Первин Фрей и Риман Фрей, старший внук старика. Четверо посланников Севера медленно подъезжали к Восточному замку под непрекращающейся колючей моросью.

Четверо посланников Севера, оставив позади гневный гул своей армии, медленно подъезжали к Восточному замку под непрекращающейся колючей моросью.

Близнецы не поражали воображение изяществом архитектуры, как южные дворцы, и не подавляли мистической древностью, как Винтерфелл. Это были две уродливые, сугубо прагматичные каменные глыбы, выстроенные с одной-единственной целью — перегородить реку. Толстые стены из серого гранита уходили прямо в пенящиеся воды Зеленого Зубца, а узкие бойницы напоминали прищуренные глаза скряги.

Уиллис, покачиваясь в седле своего тяжеловоза, вспоминал то немногое, что слышал у лагерных костров об истории этого места. Шесть сотен лет назад основатель дома Фреев был лишь мелким, но предприимчивым лордиком, который догадался перекинуть через бурную реку деревянный мост и начал брать плату за проход. Поколения спустя дерево сменилось камнем, а по обоим берегам выросли башни. Старые, благородные дома с тысячелетней родословной до сих пор презирали Фреев, считая их выскочками и сборщиками податей. Уолдер Фрей правил здесь так долго, что уже никто на Севере не помнил имени его отца — казалось, этот желчный старик сидел в своей твердыне вечно, выжимая золото из каждого, кому нужно было перебраться с одного берега на другой.

Тяжелая дубовая решетка, усеянная ржавыми железными шипами, со скрежетом поползла вверх. Влажные тени надвратной арки поглотили всадников, и вскоре они выехали во внутренний двор Восточного замка.

Здесь пахло мокрой псиной, кислым элем, конским навозом и дымом от жаровен. Северяне спешились, передав поводья подбежавшим конюхам. Мейдж Мормонт брезгливо отряхнула плащ, Галбарт Гловер мрачно огляделся, а Русе Болтон зашагал по грязи так бесшумно и плавно, словно плыл над ней. Уиллис двинулся следом, возвышаясь над всеми, как ходячая осадная башня, и его тяжелый взгляд цепко сканировал окружение.

Двор был полон фреевских латников. Они носили серые полушерстяные плащи и сюрко с синими башнями-близнецами, края которых были густо вымазаны в болотной грязи. Снаряжены солдаты Переправы было достойным — сказывалось богатство дома. Крепкие кольчуги двойного плетения, блестящие стальные полупанцири, тяжелые алебарды и добротные арбалеты с воронеными дугами.

Но Уиллис смотрел на них глазами воина, прошедшего столичную мясорубку, и то, что он видел, не вызывало у него уважения. Стражники сутулились, прячась от дождя под деревянными навесами. Они опирались на свои алебарды, как крестьяне на вилы, переминаясь с ноги на ногу и лениво пережевывая кислолист. В их движениях не было той пружинистой, хищной готовности, что отличала закаленных ветеранов Амбера или Карстарка.

«Сборщикам пошлин не нужно уметь держать строй, — мысленно усмехнулся Бладхэнд. — Их дело — пугать безоружных купцов да отбирать последних кур у крестьян. Если дойдет до резни, эти блестящие панцири им не помогут».

Однако солдаты были не единственными, кто встречал гостей. На деревянных галереях, опоясывающих двор, на ступенях каменных лестниц и под арками толпились члены необъятного семейства лорда Уолдера. Казалось, замок кишит ими. Мужчины в камзолах, не подходящих для сырой погоды, женщины в платьях всех цветов серого, юнцы и дети — все они высыпали посмотреть на северных дикарей.

Уиллис поразился их сходству. Кровь старого лорда оказалась невероятно густой. Куда бы великан ни бросил взгляд, он видел одни и те же черты: скошенные, слабые подбородки, длинные острые носы, редкие прямые волосы и близко посаженные, слезящиеся глаза. Они жались друг к другу, перешептывались, тыча пальцами в суровых послов Севера и особенно — в громадную фигуру Уиллиса. Когда кто-то из них пытался улыбнуться, обнажались мелкие зубки.

«Хорьки, — с отвращением подумал Уиллис, вспомнив слова, брошенные кем-то в лагере. — Натуральный выводок трусливых, пронырливых хорьков, запертых в каменной норе».

Северяне, не обращая внимания на шепотки и косые взгляды, сомкнули ряды. Сопровождаемые хмурым капитаном гвардии, они двинулись к массивным дверям главного чертога, где их уже поджидал хозяин Близнецов.

Главный чертог Близнецов дышал затхлостью. Узкие окна под самым потолком едва пропускали блеклый свет, отчего зал тонул в сырых, промозглых тенях, пропахших кислым вином, копотью жаровен и немытыми телами. И повсюду кишели Фреи.

Уиллис возвышался позади троих северных послов недвижной скалой. Скрестив на груди руки толщиной в хорошее бревно, Владетель Бладхэнд хранил гробовое молчание. На его голове покоился стальной шлем с выкованным ликом плачущего чардрева — пустые глазницы металла холодно взирали на суетящихся хозяев замка. Одной лишь его фигуры вкупе с этой жуткой маской хватало, чтобы многочисленные сыновья, внуки и бастарды лорда Переправы испуганно жались к стенам. Они перешептывались, стараясь не встречаться с великаном взглядом.

По извечной паранойе старого Уолдера, в чертог нельзя было проносить сталь. Там, у тяжелых дубовых дверей, капитан стражи упрямым голосом потребовал сдать оружие. Мейдж Мормонт с проклятиями отстегнула моргенштерн, Гловер и Болтон молча отдали мечи. Уиллис же с мрачным видом стянул перевязь и с грохотом опустил в руки попятившегося стражника тяжеленный двуручник, выкупленный у Амбера.

Этого хватило. Стражники, пыхтя под тяжестью стали, поспешили отойти. Они не осмелились заикнуться о круглом щите из темного железноствола, висевшем за спиной великана. Щит выступал за плечи Уиллиса, уподобляя его черепахе с панцирем из непробиваемого дерева.

Но главной оплошностью хозяев было не это.

Под складками толстого шерстяного плаща, на широком ремне прямо над ягодицами великана, висела его секира. Смертоносное лезвие с багровым отпечатком длани располагалось поперек его поясницы. Стражники, ослепленные страхом перед великаном и обрадованные сдачей двуручника, даже не подумали обыскивать его. Кто в здравом уме решился бы похлопать по бокам эту гору мускулов?

Смотря поверх голов северных лордов на восседающего в кресле старика Фрея, Уиллис мысленно вознес хвалу своим богам. Нужно было обладать циклопическим телом, чтобы легко, без малейших выпуклостей на плаще, скрыть секиру, поднять которую иному южному рыцарю стоило бы немалых трудов. Если старый стервятник решит нарушить законы гостеприимства, его выводок ждет кровавый сюрприз.

В дальнем конце чертога, на возвышении, располагалось седалище хозяина Близнецов. Массивный стул из почерневшего дуба, украшенный грубой резьбой в виде двух башен, походил на трон мелочного уездного царька. И восседал на нем сам лорд Уолдер Фрей.

Уолдер Фрей выглядел так, словно от него остались лишь сухие кости, обтянутые пергаментной кожей. Его лысая, покрытая коричневыми пигментными пятнами голова мелко подрагивала на тонкой шее, готовой переломиться от сквозняка. Впалые щеки заваливались внутрь, а беззубый рот безостановочно шамкал, словно старик вечно пережевывал обиды. Мутные глаза с подозрением ощупывали вошедших северян.

— Милорд, — объявил один из сыновей Фрея, выступая вперед. — Послы от Робба Старка. Леди Мейдж из дома Мормонтов. Лорд Русе из дома Болтонов. Мастер Галбарт Гловер.

Старик издал звук, похожий на сухой кашель.

— Мормонт, человек с ободранным человеком на груди и Гловер... хех. А мальчишка Старк оказался слишком горд или слишком пуглив, чтобы явиться ко мне сам? — проскрипел Уолдер, скребя узловатыми пальцами подлокотник.

Затем его взгляд метнулся за спины послов и наткнулся на исполинскую фигуру в темно-сером плаще. Старик вытянул худую шею. Лицо плачущего чардрева на стальном шлеме Уиллиса, казалось, смотрело прямо в его душу.

— А это еще что за чудище? — шамкая, требовательно ткнул кривым пальцем лорд Переправы. — Ты кто такой, гигант? Очередной лорд из какой-нибудь замерзшей медвежьей берлоги?

Все глаза в зале обратились к Уиллису. Многочисленные Фреи зашептались, с опаской вытягивая шеи. Владелец Дредфорта слегка переступил с ноги на ногу, и от этого движения подол его плаща мазнул по сапогу, подняв легкое облачко сухой пыли.

Великан не проронил ни звука. Он стоял неподвижно, скрестив руки на широченной груди. Ни единый мускул не дрогнул под его одеждой. Он просто продолжал тяжело смотреть на старика сквозь прорези своего шлема. Тишина затягивалась, становясь вязкой и враждебной. Уиллис рассудил верно: безмолвная гора мускулов с лицом древнего бога внушала куда больше первобытной тревоги, чем любой представленный лорд.

— Можете считать его нашей тенью, лорд Фрей, — ровным, шелестящим голосом прервал затянувшуюся паузу Русе Болтон, не дав старику разозлиться всерьез. Лорд Дредфорта даже не обернулся к великану. — Он здесь не для бесед.

Уолдер Фрей раздраженно дернул острым подбородком и перевел слезящиеся глаза на Галбарта Гловера. Старик поерзал на своем дубовом троне, устраиваясь поудобнее, и обхватил подлокники.

— Так что понадобилось трем северным лордам у моей переправы? — прошамкал лорд Уолдер, и его голос ядовитым эхом разнесся по чертогу. — Вы заявились к моим воротам, да еще и притащили с собой целую ораву вооруженных северян. Ваши люди топчут мои луга, жгут мои дрова и пугают моих крестьян! Чего вы хотите, хех?

Галбарт Гловер сделал короткий шаг вперед. Его лицо оставалось суровым и непроницаемым.

— Нам нужна переправа, лорд Уолдер. И чем скорее, тем лучше, — твердо ответил Гловер. — Ланнистеры осадили Риверран. Мы идем на юг, чтобы прогнать львов из Речных земель и прийти на помощь вашему сюзерену, лорду Хостеру Талли.

Старик издал хмык.

— Моему сюзерену, хех! — Фрей презрительно сплюнул на пол. — Лорд Хостер всегда смотрел на меня как на грязь под своими сапогами. Когда я женился в восьмой раз, он даже не соизволил прислать ворона с поздравлениями! А теперь, когда его замок в осаде, вы ждете, что я брошусь спасать его ценой крови моей семьи?

Фрей подался вперед, его глаза превратились в узкие щелочки.

— И кто же ведет эту армию? Кто командует всеми этими мечами, раз уж вы просите меня открыть ворота?

— Робб из дома Старков, наследник Винтерфелла, — без колебаний произнес Гловер, вздернув подбородок. — Он возглавляет знамена Севера, пока его лорд-отец... находится на Драконьем Камне.

Стоявший неподвижной скалой позади послов Уиллис мысленно хмыкнул. Под сводами своего шлема он одобрительно оценил игру Гловера. «Находится». Какое гладкое, безопасное слово. Северный лорд ни единым мускулом на лице не выдал того факта, что Эддард Старк, скорее всего, гниет в темнице или сидит под строгим замком Станниса Баратеона в качестве пленника. Гловер преподнес всё так, словно Десница короля гостит на острове по важным государственным или военным делам.

«Умно, — подумал Владетель Бладхэнд, неотрывно глядя на старого лорда Переправы. — Скажи мы этому стервятнику, что наш истинный вождь в цепях, и цена за мост мгновенно взлетела бы до небес. Слабость — это то, что такие шакалы чуют за милю».

Уолдер Фрей пожевал деснами, обдумывая услышанное. Новость о том, что огромной армией командует пятнадцатилетний мальчишка, явно заставила его насторожиться, но в то же время в его глазах вспыхнул жадный, торгашеский блеск.

— С какой стати я должен открывать свои ворота перед армией Севера?

Мейдж Мормонт не стала играть в тонкую дипломатию. Она шагнула вперед, и звенья ее тяжелой кольчуги угрожающе звякнули.

— Вы прекрасно знаете, с какой стати, лорд Фрей, — прямолинейно отрезала леди Медвежьего острова. — Земли вашего сюзерена топчут Ланнистеры. Риверран в плотной осаде, а Речные земли горят.

Лорд Уолдер издал дребезжащий звук, похожий на то, как сухие ветки трутся друг о друга на ветру.

— Риверран осажден. А вот мой замок — нет, — злорадно прошамкал старик, откинувшись на спинку своего резного стула. — Тайвин Ланнистер — человек гордый, злопамятный и скорый на расправу. И он не прощает обид. Если я пропущу вас через свой мост, львы придут за мной. А что мне, спрашивается, сделал лорд Тайвин? Ничего. Мой сын Эммон женат на его сестре, леди Дженне. По правде говоря, у моего дома куда больше общего с Ланнистерами, чем с вами, северяне. Или с Талли!

Старик ударил кулаком по подлокотнику, и в его тоне прорезалась застарелая, вынашиваемая годами желчь.

— А Хостер Талли... он вечно смотрел на меня сверху вниз, будто я конский навоз на его сапоге! Никогда не соглашался женить наших детей.

— Вы присягали Риверрану! — возмутился Галбарт Гловер, делая гневный шаг вперед. Его рука рефлекторно дернулась к бебру, где должен был висеть оставленный у дверей меч. — Ваш долг...

Уолдер Фрей брызнул слюной, не дав ему договорить.

— Мой долг — заботиться о моем доме и моей крови! — прочавкал он, злобно сверкая глазами. — Тем более, я присягал не только Талли, но и Железному Трону. А с этой стороны, если приглядеться, вы все — лишь куча наглых мятежников. Мои ворота останутся закрыты. Можете возвращаться к своему мальчишке и искать брод. Если, конечно, найдете, хех.

Уиллис, неподвижно стоявший позади послов, ни единым жестом не выдал своих мыслей. Бладхэнд понимал: старый лис лжет. Если бы Уолдер Фрей действительно был предан Железному Трону и боялся гнева Тайвина Ланнистера, он бы просто осыпал северян стрелами со стен, а не собирал у себя в чертоге послов «мятежников». Этот монолог был не отказом. Это было начало торгов, и старик просто пытался задрать цену до небес.

В душном чертоге повисла тяжелая тишина, густая и липкая. Слышно было лишь потрескивание сырых дров в жаровнях да нервное дыхание многочисленных отпрысков Переправы.

Лицо Мейдж Мормонт потемнело от ярости. Леди Медвежьего острова сжала кулаки, тяжело шагнула вперед и уже набрала полную грудь затхлого воздуха, чтобы выдать старику порцию отборной северной брани.

Но дорогу ей преградила рука, затянутая в тонкую черную кожу. Вперед плавно, словно скользящая по камням серая тень, выступил Русе Болтон.

— Лорд Уолдер, — произнес лорд Дредфорта.

Его голос был тихим, бесцветным и шелестящим, как сухие осенние листья. Старому лорду Фрею пришлось с явным усилием податься вперед на своем резном троне, чтобы расслышать эти слова. В этом тихом тоне не было ни клокочущего гнева леди Мейдж, ни праведного возмущения Гловера. Только спокойный, выверенный холод, от которого у Фреев, жмущихся по углам чертога, по спинам пробежали мурашки.

— Лорды Переправы всегда берут свою пошлину, — продолжил Болтон, не отрывая своих пустых, прозрачно-бледных глаз от морщинистого лица старика. Этот взгляд не выражал ни угрозы, ни мольбы — он просто препарировал собеседника. — Так ведь говорят в Речных землях? Даже на Севере мы наслышаны об этом строгом правиле вашего дома. Оставим пустопорожние споры о долге и мятежниках для глупцов. Мы здесь не для этого. Какова в этот раз будет пошлина за переправу, милорд?

Уолдер Фрей внезапно перестал шамкать. Его сморщенные губы сомкнулись, а выцветшие глаза хищно прищурились, вглядываясь в невозмутимое лицо северянина. Слово «пошлина» подействовало на лорда Переправы как запах свежей крови на пиявку. Вся его напускная старческая немощь, едкая желчь и оскорбленная гордость мгновенно улетучились, уступив место расчетливому уму прожженного торгаша.

Русе Болтон не отвел взгляда. Его водянистые глаза, в которых не отражалось ни единой эмоции, казались стеклянными, а лицо оставалось гладким и бесстрастным, как маска из воска.

— Ваша крепость крепка, — ровно продолжил лорд Дредфорта. Его тихий голос без труда проникал в самые дальние углы чертога, заставляя многочисленных отпрысков Фрея затаить дыхание. — Никто не умаляет толщины этих стен, лорд Уолдер. У вас за ними укрыто четыре тысячи хорошо вооруженных мечей. А у нас за рекой — двадцать тысяч северян, жаждущих битвы.

Болтон сделал короткую, выверенную паузу, позволяя простой арифметике войны повиснуть в затхлом воздухе зала.

— Если вы откажете, осада будет долгой, — так же буднично, словно обсуждая цены на зерно, произнес Русе. — И вы, и мы умоемся кровью. Мои соотечественники завалят ваши рвы своими трупами, мы будем штурмовать ворота день и ночь, но в конце концов мы возьмем Близнецы. Мы вырежем ваш гарнизон и пустим по реке камни ваших башен. Однако...

Болтон едва заметно склонил голову, признавая слабость своей позиции.

— Однако у нас нет времени на долгую осаду. Война идет на юге, и мост нужен нам сегодня. Вы это прекрасно знаете. И мы это знаем. Нам не нужны ваши заверения в верности Талли или Железному Трону. Нам нужна переправа.

Позади послов Уиллис, скрытый стальной маской чардрева, мысленно восхитился тем, как лорд Дредфорта вел эту партию. Болтон одним ударом отсек всю эмоциональную шелуху, обнажив перед стариком голую суть: смертельную угрозу и очевидную нужду. Это была чистая прагматика, единственно понятный старику язык.

— Назовите свою цену, лорд Фрей, — закончил Русе Болтон, и в его шелестящем голосе прозвучала холодная сталь. — Какова пошлина за то, чтобы армия Севера прошла по вашему мосту, а ваши башни остались стоять?

Старик издал дребезжащий смешок, похожий на шелест сухой соломы, и принялся медленно потирать узловатые суставы своих костлявых пальцев. Русе Болтон заговорил на его языке.

— Пошлина... хех, — прошамкал лорд Уолдер, пробуя слово на вкус.

Его впалые щеки дрогнули, а рот растянулся в откровенно хищной, беззубой ухмылке. — Моя переправа стоит дорого. Особенно для целого войска, топчущего мои земли в такое неспокойное время. Очень дорого.

Русе Болтон даже не моргнул.

— Уверен, милорд, у вас есть для нас честное предложение, — спокойно, без тени иронии проговорил лорд Дредфорта, хотя само слово «честность» в стенах Близнецов звучало как злая насмешка.

— Старки, Ланнистеры, Аррены, Баратеоны... — вдруг начал сварливо перечислять Уолдер Фрей, выплевывая великие имена. — Все они, эти чванливые лорды с их древними книжками, веками плевать хотели на мою семью! А мой драгоценный сюзерен, этот напыщенный лорд Хостер Талли? Он всегда брезгливо воротил нос и игнорировал мои предложения о браке между нашими домами! Будто моя кровь недостаточно красна для них! А мне, между прочим, нужно как-то избавляться от детей.

Старый лорд Переправы сделал широкий, пренебрежительный жест обеими руками, призывая послов оценить его потомство.

— Вы только посмотрите, какая орава!

При этих словах многочисленные сыновья, внуки, племянники и бастарды, теснившиеся вдоль стен чертога, разом смутились. Рыцари опустили глаза, юноши покраснели и начали неловко переминаться с ноги на ногу, а девицы попытались спрятаться за спины родственников. Никому не нравилось, когда их выставляли на продажу, как тягловых лошадей на ярмарке, но перечить деспотичному патриарху никто не смел.

Уолдер Фрей шумно, с сиплым присвистом втянул затхлый воздух, готовясь огласить свои условия.

— Значит так, — скрипуче возвестил он, загибая один кривой палец. — Во-первых, ваш паренек Старк возьмет моего сына Оливара к себе в личные оруженосцы. Будет таскать его за собой, а в свое время мой мальчик должен получить рыцарские шпоры из рук самого лорда Винтерфелла! Во-вторых... еще двоих моих внуков и трех внучек вы заберете с собой на Север. Их примут в Винтерфелле на воспитание. И когда эти девки и парни достигнут нужного возраста, лорд Старк подберет для них достойные браки! Никаких захудалых рыцарей или межевиков, только настоящие лорды!

Галбарт Гловер лишь коротко переглянулся с Мейдж Мормонт. Требования были неприятными, но, по сути, эти дети становились заложниками Винтерфелла на годы вперед, гарантируя преданность Переправы.

— Это можно устроить, лорд Уолдер, — сухо кивнул Гловер.

— Я еще не закончил! — раздраженно каркнул Уолдер Фрей, стукнув узловатой тростью по каменному полу.

Старик хищно подался вперед, его мутные глаза лихорадочно заблестели в полумраке чертога.

— Вы думали отделаться парочкой оруженосцев? Старкам нужна моя переправа, мои мечи и моя кровь, чтобы победить в этой войне? Хорошо, хех! Но тогда моя кровь должна навсегда смешаться с кровью Старков! Одна из сестер мальчишки... она выйдет за моего Элмара, когда придет время. А сам лорд Робб...

Старик мерзко, с предвкушением облизал тонкие губы.

— Когда эта война закончится, он возьмет в законные жены одну из моих дочерей. На его собственный выбор! У меня их много, и, смею сказать, среди них имеются весьма хорошенькие, если хорошенько присмотреться!

При этих словах группка фреевских девиц у стены суетливо зашепталась, кто-то глупо захихикал, а кто-то с испугом уставился на суровых посланников Севера.

Мейдж Мормонт шумно втянула спертый воздух сквозь стиснутые зубы. Ее обветренное лицо пошло красными пятнами ярости. Продавать сюзерена, как пленого хряка на торжище, было выше понимания гордой Медведицы.

— Вы требуете слишком многого! — рыкнула леди Мейдж, шагнув к возвышению так резко, что фреевская стража схватилась за алебарды. — Тем более сестры Страк…

— Хватит, Мейдж.

Голос Русе Болтона прозвучал мягко, почти ласково, но в нем лязгнул такой ледяной металл, что Мормонт осеклась на полуслове. Лорд Дредфорта даже не повысил тона, но его бледные глаза впились в Медведицу, приказывая ей немедленно закрыть рот.

Уиллис, молчаливо возвышавшийся позади, мысленно выругался. «Проклятье, женщина. Ты только что чуть выложила старому лису что у наших врагов возможно есть заложники».

Болтон плавно отвернулся от кипящей гневом Мормонт и перевел свой пустой взгляд обратно на лорда Переправы. На лице Русе не дрогнул ни один мускул, он мастерски контролировал ущерб, нанесенный горячностью союзницы.

— Мы — лишь послы, лорд Уолдер, — ровно и бесстрастно произнес Болтон, словно не было только что ни криков, ни выданных тайн. — Мы не можем дать вам брачные обеты от имени лорда Старка. Хоть сам лорд Робб может принять ваше предложение жениться на одной из ваших девиц, но за сестер он говорить не может. Но мы донесем до него ваши условия. Слово в слово. Ждите нашего возвращения.

Уолдер Фрей медленно откинулся на спинку своего деревянного трона. Известие о потерянных девочках Старков заставило шестеренки в его изворотливом уме закрутиться с новой силой. Он пожевал деснами, переваривая услышанное.

— Одного мальчишки Старка мне будет мало, — наконец вынес вердикт старик, и его мутные глаза лихорадочно забегали по лицам послов. — Мои мечи и мой мост стоят дороже. Хмм... А кто из знатных лордов в свите Старка сейчас не женат?

С этими словами лорд Переправы вытянул тощую, испещренную старческими пятнами шею и впился пристальным взглядом прямо в бледное лицо Русе Болтона.

Мейдж Мормонт, чья гордость всё еще яростно ныла после того, как Пиявочный лорд публично заткнул ей рот, не упустила своего шанса поквитаться. На ее суровом лице расплылась мстительная ухмылка.

— Так вот же он! Лорд Русе у нас как раз вдовствует! — громко и с нескрываемым злорадством выпалила леди Медвежьего острова, почти ткнув пальцем в плечо Болтона.

Уиллис, наблюдавший за этой сценой из-под сводов своего шлема, ожидал хотя бы тени недовольства, хотя бы мимолетной вспышки раздражения. Но на лице лорда Дредфорта не дрогнул ни один мускул. Его водянистые, пустые глаза даже не моргнули, а дыхание осталось таким же ровным. Он принял этот выпад с нечеловеческим хладнокровием.

Русе Болтон медленно перевел взгляд с ухмыляющейся Мормонт на лорда Фрея.

— Если это необходимо для нашей победы, милорд, — так же тихо, ровным шелестящим шепотом произнес владыка Дредфорта, словно речь шла не о его судьбе, а о покупке мешка овса, — я женюсь на той, кого вы решите мне отдать.

По чертогу прокатился изумленный вздох многочисленных дочерей и внучек Уолдера Фрея — перспектива отправиться в мрачный Дредфорт, к лорду со столь жуткой репутацией, пугала многих.

Но сам старый лорд Переправы довольно закряхтел. Потеря девчонок Старков была досадной, но привязать к своему дому одного из самых могущественных лордов Севера — это была сделка, от которой старый стервятник просто не мог отказаться. Беззубый рот Уолдера Фрея растянулся в широкой ухмылке.

Разобравшись с Пиявочным лордом, старик Уолдер вновь перевел свой мутный взгляд за спины послов. Его глаза остановились на молчаливой горе мускулов, укрытой серым шерстяным плащом.

— А этот великан позади вас, он знатного происхождения? — скрипуче поинтересовался лорд Переправы, бесцеремонно ткнув кривым пальцем в сторону великана.

— Это недавно возвышенный Владетель Уиллис из дома Бладхэнд, — поспешил представить его Галбарт Гловер. Мастер Темнолесья представил его с должным уважением, давая старику понять, что перед ним полноправный знаменосец Севера.

— Хмм... — старик задумчиво оглядел огромного воина с ног до головы. Его взгляд скользнул по плечам, зацепился за край выглядывающего железноствольного щита и вернулся к жуткой стальной маске. Даже пугающий вид великана не мог пересилить извечную фреевскую жажду сбыть свой живой товар. Старик плотоядно пожевал губами. — И для такого великана обязательно найдется невеста среди моих дочерей или внучек. Мой выводок велик, подберем девку покрепче, чтоб не переломилась. Ты холост, парень?

Уиллис не проронил ни звука. Он по-прежнему стоял неподвижно, словно высеченный из серого камня, и лишь медленно, тяжело кивнул. Пустые глазницы стального чардрева на его шлеме смотрели прямо в черную, изъеденную пороками душу лорда Переправы. За этим безмолвным взглядом таилась такая первобытная угроза, что Уолдер Фрей вдруг почувствовал, как по его старческой спине пополз ледяной холодок.

Старик попытался вскинуть подбородок и выдержать этот взор, чтобы не ударить в грязь лицом перед собственными бастардами, но быстро спасовал. Нервно дернув кадыком и что-то невнятно пробормотав себе под нос, лорд Переправы поспешно отвел глаза. Ему оказалось куда комфортнее смотреть на холодное лицо Русе Болтона.

Лорд Дредфорта, никак не отреагировавший на этот обмен взглядами, плавно вернул разговор к единственно важному вопросу.

— Если лорд Робб согласится на ваши... условия, — тихо, но с нажимом уточил Болтон, — мы получим переправу?

Уолдер Фрей снова откинулся на жесткую спинку своего дубового трона. Он почуял, что северяне загнаны в угол, и намеревался выжать из их отчаянного положения всё до последней капли.

— Если в вашем лагере наберется еще три жениха из числа лордов или их прямых наследников для моих девочек... — старчески прокряхтел лорд Переправы, обводя взглядом жмущихся к стенам внучек, словно пересчитывая скот в загоне. — И, разумеется, только после того, как сам мальчишка принесет мне клятву. Даст свое слово Старка. Вот тогда — да. Вы получите мой мост.

Галбарт Гловер сделал тяжелый шаг вперед, поравнявшись с бесстрастным Русе Болтоном. Лицо мастера Темнолесья было мрачным и напряженным.

— Переправа — это лишь камень и дерево, лорд Уолдер, — жестко произнес Гловер, глядя старику в глаза. — За такую цену Север вправе ожидать большего, чем просто поднятые решетки. Что насчет ваших сил?

Старик издал дребезжащий, каркающий смешок, явно довольный тем, как складывается этот торг.

— Если мы договоримся, хех... — прошамкал Фрей, хищно блеснув выцветшими глазами, — я дам вашему мальчишке не только мост. Я дам ему свои мечи. Три с половиной тысячи воинов пойдут с вами на юг бить Ланнистеров. Остальных я, с вашего позволения, оставлю здесь, чтобы охранять собственный дом. Разве старый Уолдер не щедр?

Русе Болтон медленно, почти незаметно кивнул. Его прозрачные глаза в последний раз скользнули по морщинистому лицу лорда Переправы, словно скрепляя невидимую печать на договоре.

— Разумная плата за армию и путь, — тихо подытожил лорд Дредфорта, словно они только что сторговались за мешок репы, а не за судьбу целого королевства. — Мы услышали ваши условия, лорд Фрей. Мы вернемся к нашему сюзерену.

Уиллис, всё это время возвышавшийся за спинами послов недвижной скалой, мысленно хмыкнул. Под стальной маской чардрева его лицо оставалось суровым. «Старый стервятник продал свою лояльность втридорога, выпотрошив гордость Старков, — подумал Владетель Бладхэнд, разворачиваясь вслед за уходящими лордами. — Но у Молодого Волка нет выбора, кроме как заплатить эту цену».

Тяжелые дубовые двери чертога с глухим стуком закрылись за их спинами, отрезая послов от удушливого запаха вина. Вырвавшись во внутренний двор Восточного замка, северяне замедлили шаг. Холодная изморось показалась им истинным благословением Старых богов после гнилостной атмосферы логова Переправы.

Мейдж Мормонт с силой стянула с рук мокрые кожаные перчатки, грязно выругалась, поминая демонов пекла, и смачно сплюнула прямо на гладкие мощеные камни двора. Ее широкая грудь тяжело вздымалась под звеньями кольчуги.

— Старый, жадный хорёк! — прорычала шепотом леди Медвежьего острова, совершенно не заботясь о том, услышат ли ее стражники с двумя башнями на сюрко, жавшиеся от дождя под навесами. — Он просто выкручивает Роббу руки! Торговать кровью Старков, продавать браки нашего сюзерена за какой-то кусок камня над рекой... Будть здесь Большой Джон, он бы засунул эти условия старику прямо в его беззубую глотку!

Галбарт Гловер шел рядом с ней, подставляя лицо ледяным каплям дождя. Лицо мастера Темнолесья было серым и мрачным, как грозовое небо над Перешейком, но голос прозвучал на удивление ровно и рассудительно.

— Он продает нам не переправу, Мейдж, — спокойно ответил Гловер, устремив тяжелый взгляд на бурлящие воды Зеленого Зубца, видневшиеся сквозь поднятую решетку ворот. — Он продает нам время. А время сейчас стоит дороже любого золота, миледи. Дороже гордости. И уж точно дороже браков. Если мы застрянем здесь, играя в благородство, Ланнистеры раздавят Риверран, а затем придут за нами. Да и разок породниться с Фреями, кровь Старков выдержать сможет.

Русе Болтон серой тенью скользнул мимо них к ожидающим коням. На бледном лице лорда Дредфорта не отразилось ни тени недовольства тем фактом, что его самого только что купили и продали, словно племенного жеребца, в уплату за проход армии.

Уиллис, возвышаясь позади лордов, молча поправил лямку своего огромного железноствольного щита. Сквозь прорези стальной маски чардрева он смотрел на суетящихся конюхов и обдумывал всё, чему только что стал свидетелем.

Сегодня бывший конюх, а ныне Владетель Бладхэнд, выучил еще один урок. В игре лордов звон стали на поле боя — это лишь половина победы. Такие же войны выигрываются и проигрываются в таких вот душных залах, где честь, гордость и собственные дети идут в уплату за то, чтобы армия могла сделать еще один шаг вперед. И если он хочет, чтобы его новый дом выжил в этой мясорубке, ему придется научиться быть таким же холодным, как Пиявочный лорд.

Уиллис шел позади лордов, тяжело ступая по грязи. У надвратной арки стражники поспешно вернули им оружие, и теперь великан задумчиво поглаживал обмотанную рукоять двуручника. Он вел на поводу своего гнедого жеребца, вдыхая холодный воздух Зеленого Зубца, и размышлял о только что увиденном.

Приди сюда сам Робб Старк, выслушай он все эти ядовитые насмешки старого стервятника, его откровенный шантаж и требования отдать сестер... гордость юного Волка непременно бы взыграла. Сталь покинула бы ножны, либо переговоры закончились бы безнадежной осадой, оставив армию Севера гнить на этом берегу. Но Пиявочный лорд справился. Его выдержка и полное отсутствие того, что называют «рыцарской честью», купили Североу дорогу на юг.

Слова, клятвы, брачные контракты и обещания — это не проявление слабости. Это точно такой же инструмент, такое же оружие, как и непробиваемый щит из железноствола, который сейчас привычной тяжестью давил на его спину.

Владетель Бладхэнд легко вскочил в седло, отчего его конь недовольно всхрапнул, принимая на себя вес закованного в доспех гиганта. Великан бросил последний долгий взгляд на мрачные башни Близнецов, накинул на шлем капюшон толстого плаща и направил жеребца вслед за лордами — обратно к лагерю, где их уже заждалась настоящая война.

Комментарий автора: Это была непростая глава для написания. Я хотел сделать все как в Тронном зале и взять Фрея в заложники и открыть ворота замков, но как бы я не продумывал этот ход, логика не складывалась. Из моих мук и вышла эта не лучшая моя глава. Дальше должно пойти проще.

Глава 26 - Падение молодого самоуверенного льва.

Шепчущий лес затих. Ни птичьего крика. Только ветер гнул верхушки сосен и скрипел ветвями. Этот звук надежно прятал чужое дыхание. Северяне вжались в сырую землю. Они лежали за поваленными стволами. Прятались в колючих кустах ежевики. Сливались с бурыми оврагами. Сотни глаз неотрывно смотрели на пустой тракт. Ждали львов.

Уиллис лежал в неглубокой промоине. До раскисшей от дождей дороги было всего три метра. Сверху его густо забросали сухими ветками и прелой листвой. В ноздри забивался запах влажной грязи и гнили. Перед глазами маячили только кривые корни да переплетение голых кустов. Обзора не было. Но ему и не нужно было видеть тракт. Ему не нужно было вскакивать первым с боевым кличем, выдавая засаду. Пусть лорды поднимут вой. Пусть конница сцепится в мясорубке. Он лежал слишком близко к дороге, прямо под копытами будущего врага. Великан встанет позже.

Железо неумолимо вдавливало его в грязь. Голова невыносимо прела под толстым стеганым койфом. Поверх него тяжелым грузом лежал исполинский кольчужный хауберг — десятки фунтов сплетенных стальных колец, доходящих почти до самых колен. Грудь и спину надежнно прикрывала бригантина. Крупные стальные пластины, заклепанные между двумя слоями толстой воловьей кожи, упруго упирались в ребра, только слегка ограничивая его подвижность. Массивные наплечники тянули вниз. Налокотники и гладкие наручи холодили руки сквозь поддоспешник. Пальцы в стальных перчатках затекли от долгой неподвижности. Мелкая кольчужная сетка терла ладони. Чешуйчатые пластины на тыльной стороне кисти мерно, едва слышно скрежетали по деревянному древку секиры при каждом тяжелом вдохе.

Влажная земля передала его спине глухую вибрацию. Гул рос. Превращался в мерный, тяжелый барабанный бой копыт. Из-за деревьев вырвались всадники. Две дюжины щитов с прыгающей форелью. Лошади покрыты мылом, ноздри раздуты, из пастей летит клочьями пена. Но они шли не на пределе. Северяне притворявшиеся Талли тянули время. Заманивали. Отряд пронесся мимо промоины Уиллиса. Комья жидкой грязи ударили по прелым листьям где-то слева от него. Речные знамена скрылись за изгибом тракта.

Двадцать ударов сердца. Лес молчал.

А потом навалился настоящий рев. Тракт застонал под тяжестью конной лавины. Сплошной звон дорогой южной стали, лязг кольчуг и тяжелой сбруи ударил по ушам. Львы гнались за добычей. Сверкающая стальная масса жадно втянулась в открытый просек.

Воздух разорвал резкий, сухой свист. Тетива сотен луков хлестнула одновременно. С обоих лесистых склонов в низину брызнул серый смертоносный дождь. Позади промчавшейся колонны с оглушительным треском рухнул ствол вековой сосны. Дерево с грохотом вмялось в раскисшую землю. Путь назад был перекрыт.

В первые секунды западные рыцари ничего не поняли. Азарт погони слепил глаза. Кровь стучала в висках громче свиста оперения. Северные стрелы сухо лязгали о глухие шлемы и полированные нагрудники. Отскакивали в грязь.

Но потом железо нашло щели. Нашло конские крупы и шеи. Нашло открытые части тела.

Раздался первый пронзительный визг падающего коня. Животное забилось в агонии. За ним — истошный, захлебывающийся вопль человека. Конную лавину пробила дрожь. Всадники начали судорожно натягивать поводья. Лошади вставали на дыбы. Головы в стальных шлемах заметались по сторонам в поисках невидимого врага. Идеальный строй ломался. Стальная масса скрежетала, сбавляла ход и спотыкалась о собственные трупы.

Из чащи с ревом вылетели сотни северных всадников. Лошади ломали подлесок, копыта выбивали из земли комья дерна и мокрых листьев. Следом, увязая в придорожной грязи, бежала пехота. Почти сотня мужиков. В руках — длинные обозные копья и тяжелые охотничьи рогатины с железными наконечниками. Этими жердями удобно цеплять дорогие доспехи. Удобно ронять спесивых южан под копыта.

Две лавины с грохотом сошлись на узком тракте.

Северян было мало. Недостаточно, чтобы сразу смять и утопить Ланнистеров в крови. Тяжелая конница Запада быстро оправилась от первого испуга. Южные рыцари знали свое дело. Позолоченные панцири, глухая сталь шлемов, породистые боевые дестриэ — львы разворачивали коней прямо в грязи, выставляя щиты. Они смело приняли удар.

Лес захлебнулся грохотом. Сталь ударила в сталь. Железо рвало кольчуги, топоры дробили дубовые щиты, длинные копья с сухим треском ломались о нагрудники. Воздух забило яростным ревом, матом, хрипом раненых коней и первыми мертвыми криками. Теми, что обрываются сразу. Засада превратилась в глухую, тесную бойню.

Уиллис уперся латными перчатками в склизкую грязь. Толкнул себя вверх. Сухие ветки и прелые листья посыпались с плеч. Великан выпрямился во весь рост. Левая рука привычно проскользнула в ремни массивного железноствольного щита. Толстая кожа врезалась в предплечье. Пальцы правой руки намертво сжали древко секиры. Он шагнул на тракт.

Ближайший враг сидел в седле. На его щите блестела серебряная раковина на сине-зеленом поле. Вокруг всадника кружили двое пеших. Карстарки. Белое солнце на грязных сюрко.

Западник дрался отчаянно. Длинный меч со свистом рубил воздух. Вправо. Влево. Рыцарь не давал северянам подойти вплотную к конским ногам. Сталь с тошным лязгом врезалась в шлем одного из пехотинцев. Железо прогнулось. Карстарк глухо застонал и рухнул в дорожную колею. Его копье упало в грязь.

Второй Карстарк бросился сбоку. Рыцарь натянул поводья. Конь дернулся. Окровавленный меч пошел вверх для нового удара.

Уиллис ударил с разбега.

Почти четыреста фунтов плоти, костей и тяжелой кольчуги врезались в конский бок. Край железноствольного щита с глухим стуком впечатался животному под ребра. Раздался влажный треск. Тяжелый дестриэ жалобно завизжал, потерял равновесие и тяжело завалился набок.

Бронированная туша рухнула прямо на ногу рыцарю. Западник закричал. Пронзительно, срывая голос. Конь задергался в панике. Подкованные копыта бешено замелькали в воздухе, раскидывая комья мокрой земли. Уиллис отшатнулся назад. Одно копыто с силой рассекло воздух в дюйме от его колена.

Великан двинулся в обход бьющегося животного слева.

Уцелевший Карстарк прыгнул прямо на придавленного южанина. Рыцарь попытался отмахнуться свободной рукой, но северянин тяжело наступил ему на грудь. Узкое лезвие боевого топорика с хрустом вошло в смотровую щель шлема. Голова рыцаря дернулась. Топор взлетел снова. Удар. И еще один. Карстарк молча, ритмично вбивал сталь в лицо врага. Из-под смятого забрала толчками хлынула густая кровь. Вопли оборвались. Западник затих.

Бладхэнд перехватил секиру поудобнее. Двинулся дальше.

Чуть поодаль западник бился пешим. Его лошадь валялась рядом в луже собственной крови — северное копье глубоко пробило животному грудь. Дестриэ встал на дыбы и сбросил седока прямо в раскисшую колею.

Теперь южанин отмахивался от наседающих северян. Он рубил длинным мечом наотмашь. Широко. Беспорядочно. Искусства в этих ударах не было. Было лишь отчаянное желание отогнать врагов подальше и выгадать себе секунду. Найти глазами брешь в живом кольце и сбежать в спасительную чащу.

Бладхэнд шагнул к нему.

Западник резко обернулся. Замер. Сквозь узкие смотровые щели его шлема Уиллис увидел глаза. Расширенные. Дикие от животного ужаса. Тень великана накрыла рыцаря с головой. Южанин судорожно выставил клинок перед собой на негнущейся руке. Прикрыл левый бок узким каплевидным щитом. Золотой лев Ланнистеров на красном поле был густо заляпан грязью.

Уиллис пошел прямо на него. Щит из железноствола чуть приподнят. Великан ждал выпада. Был готов принять южную сталь на дерево. Но удара не последовало. Человек просто окаменел от страха.

Бладхэнд не стал сбавлять шаг. Резкий выпад. Обух тяжелой секиры жестко ударил по чужому клинку, отбрасывая его в сторону. Правая рука тут же рванула обратно. Лезвие скользнуло вперед.

К несчатью Южанинина под его дорогим шлемом не оказалось ни стального горжета, ни кольчужного ворота. Только голая кожа над краем кирасы.

Уиллис одним коротким движением вскрыл ему яремную вену.

Западник не издал ни звука. Пальцы разжались. Меч со звоном упал на камни. Человек безвольно осел в дорожную грязь. Из разрезанного горла толчками ударила густая темная кровь, заливая золотого льва на щите. Рыцарь захрипел и завалился набок.

Следующим стал всадник, увязший в схватке слева. Южанин исступленно отбивался от наседавшего копейщика и не заметил, как сбоку выросла серая громада. Уиллис шагнул из слепой зоны. Взмах. Тяжелое лезвие секиры с влажным хрустом вошло рыцарю в правый бок, ломая ребра и рассекая кольчатые звенья. Человек захлебнулся криком, дернулся и завалился на луку седла.

Сзади раздался яростный рев и конский топ. Уиллис резко развернулся. На него летел всадник. На щите красовался кабан, обремененный загородками — Крейгхолл. Рыцарь занес длинный меч для удара сверху вниз, надеясь расколоть жуткий шлем с ликом чардрева.

Сталь с оглушительным, костяным звоном врезалась в щит из железноствола. Меч глубоко застрял в волокнах темного дерева. Рыцарь попытался рвануть клинок на себя, но потерял драгоценное мгновение. Уиллис шагнул вперед, сокращая дистанцию. Секира пошла по короткой, страшной дуге. Боковой удар пришелся точно в стык кирасы и набедренников, прорубая доспех в районе поясницы. Крейгхолл глухо охнул. Ноги южанина обмякли, он ткнулся лицом в гриву своего коня и безвольно повис, удерживаемый в седле лишь высокими луками.

Дальше бой превратился в сплошную, грязную череду коротких схваток и быстрых расправ.

Бладхэнд не искал честных поединков. В этой тесной мясорубке правил не существовало. Он заходил со спины, бил сбоку, рубил зазевавшихся. Тот, кто ждал рыцарской учтивости, оставался гнить в придорожной канаве. Великан вовсю пользовался своим весом. Массивный щит работал не хуже тарана. Уиллис сшибал им латников прямо из седел. Ломал кости. Одномувсаднику он просто преградил путь, передсамымстолкновением Бладхэнд стал на одно колено и уперся покрепче, встретив грудь дестриэ тяжелым краем железноствола. Конь сломал передние ноги и рухнул в грязь вместе с седоком, подминая его под себя.

Пеших врагов не было. Весь отряд Цареубийцы шел налегке, в конном строю, и теперь эта поспешность оборачивалась для них смертью на узком, заваленном трупами тракте. Уиллис шел сквозь них, оставляя за собой лишь хрип и растерзанное железо.

Над грязным месивом тракта взлетел яростный, надрывный крик: «Старк!»

Бладхэнд остановился. Пригнул голову, уклоняясь от летящих щепок разбитого щита. Сквозь щели маски-чардрева он принялся быстро, но хладнокровно высматривать источник шума. Взгляд заскользил мимо рубящихся латников, хрипящих коней и падающих тел.

Там, в паре десятков ярдов, в самой гуще боя, мелькал золоченый доспех. Джейме Ланнистер. Блондинчик, брат королевы, прорубал себе дорогу. За ним шли двое верных гвардейцев. Цареубийца рвался к Роббу Старку. Он хотел закончить войну одним ударом.

Двадцать ударов сердца. Южанин шел сквозь ряды северян, как коса сквозь сухую траву. Гвардейцы Ланнистера завязли, отбиваясь от насевшей пехоты, но сам рыцарь Утеса был уже близко. На его губах застыл хищный оскал, в глазах горел бешеный азарт. Он видел цель. Мальчишка Старк в окружении сыновей северных лордов стоял чуть впереди.

Дорогу Цареубийце преградили братья Карстарки. Замелькали клинки. Эддард и Торрхен дрались вместе, пытаясь зажать опытного гвардейца в клещи, удержать, сбить с коня. Тщетно. Им отчаянно не хватало южной выучки и сотен часов на тренировочных ристалищах. Джейме двигался быстрее. Легче.

Младший из Карстарков, увлекшись, слишком сильно провалился вперед после замаха. Бок и шея парня открылись. Ланнистер неуловимым движением отбил выпад старшего брата, крутанул кисть. Меч пошел обратно. Точно в голую кожу над воротником младшего.

До плоти оставалось не больше ладони.

В следующую секунду Цареубийцу вместе с конем швырнуло прочь. Уиллис врезался в них со стороны слепой зоны, вложив в таран весь свой огромный вес. Железноствольный щит принял на себя удар конского крупа. Массивный дестриэ жалобно хрипнул и завалился на бок, ломая ноги в раскисшей колее.

Ланнистер не разбился. Словно золотой лев со своего собственного герба, он в последнее мгновение высвободил ноги из стремен, ловко спрыгнул с падающего животного, перекатился по грязной траве и тут же вскочил на ноги. В руке по-прежнему был обнаженный меч. Позолоченное забрало поднято, глаза искали того, кто посмел сбить его на землю.

Джейме вскинул голову. Грязь стекала по позолоченному забралу. Взгляд метнулся вверх. И еще выше.

Перед ним стояла огромная туша.

Эту тушу он не мог спутать ни с кем. Винтерфелл. Промерзший внутренний двор. Идиот-конюх с руками толщиной в бревно. Тогда, на Севере, это была просто забава.

Теперь всё было иначе. Вести из Королевской Гавани жгли память железом. Обоженная плоть Серсеи. Изуродованное тело его сестры-близнеца. Цареубийца точно знал, кто пустил огонь в тронном зале.

Ланнистер хищно прищурился. Взгляд быстро ощупал врага. Старая плотная бригантина. Пара новых стальных наручей. Огромный щит из темного дерева со свежей, кривой мазней вместо герба. И шлем. Холодная стальная харя разгневанного чардрева слепо пялилась на него пустыми глазницами.

Губы Джейме разъехались. Широкий, звериный оскал стянул перепачканное лицо. Пальцы привычно, намертво перехватили рукоять длинного меча. Волчонок Старк никуда не денется. Он может поскулить в стороне еще пару минут. Сперва лев выпустит кишки этому конюшенному выродку.

Боги благосклонны. Они сами бросили ему под клинок тварь, обидевшую его любимую женщину.

Ланнистер сместился. Сапоги прочно встали в раскисшую колею. Короткий, хищный взмах мечом — проверка сочленений. Доспех нигде не клинил. Золотой лев перешел в наступление.

Атака была молниеносной. Колющий выпад. Прямо в глазницу шлема. Уиллис едва успел дернуть шеей. Скрежет. Южная сталь с омерзительным визгом скользнула по стальному лику чардрева, высекая искры.

Великан отшатнулся на два шага. Затряс головой. Внутри шлема загудело, как под куполом медного колокола. В глазах рябило. Иллюзий больше не было. В этот раз Цареубийца не играл с большим дураком на потеху публике. Он бил насмерть.

Потеряв врага из виду на жалкую секунду, Бладхэнд ушел в глухую оборону. Левая рука рванула вверх. Массивный железноствол наглухо закрыл лицо и шею. Секира прижалась к правому боку.

Лязг. Глухой влажный стук. Два быстрых, как укус змеи, удара. Правый локоть. Левые ребра.

Бригантина выдержала. Скрытые стальные пластины не пустили лезвие к внутренностям. Но сила удара прошла насквозь. Правую руку мгновенно отсушило от самого локтя. Мышцы онемели. Спасло лишь то, что сведенные судорогой пальцы намертво впились в рукоять секиры и не разжались. Слева полыхнуло тупой, горячей болью. Дыхание сбилось. Завтра там расплывется черный синяк размером с тарелку. Если завтра наступит.

Золотая вспышка метнулась вправо. Джейме скользнул в сторону и ударил низко. Под щит.

Уиллис судорожно отдернул правую ногу назад. Лезвие со свистом разрубило воздух в дюйме от колена. Попади этот удар — и всё. Конец. Ноги оставались его слабым местом. Тяжелый хауберг доходил лишь до середины бедра. Ниже — плотные стеганые штаны, железные чашечки на коленях да тяжелые сапоги. Этот меч перерубил бы сухожилия до самой кости.

Джейме ударил снова. Серия быстрых, хищных взмахов. В этот раз Уиллис ждал. Щит принял на себя шквал. Глухой стук. В лицо полетели щепки.

Меч Цареубийцы был густо измазан в крови северян. Сталь липла, но резала исправно. Ланнистер не дрался как обычный рубака. Он двигался в раскисшей грязи легко, почти не оставляя следов. Ложный замах в голову. Уклонение от тяжелой секиры. Резкий, жалящий укол снизу. Северный доспех держал удар, но замок Кастерли ковал клинки острее. Под плотной кожей бригантины множились ушибы. Кости ныли от тяжести ударов.

Вспышка золота и стали. Джейме крутанулся на месте. Острие меча коротко полоснуло великана по правому бицепсу.

Звенья кольчуги с сухим треском лопнули. Лезвие вскрыло мясо и играючи перерезало толстый ремень. Стальной наплечник тут же сорвался со своего места. Тяжелый кусок железа повис на одной нижней лямке. Он болтался над самым локтем. Тянул руку вниз. Намертво блокировал амплитуду замаха секирой. Из раны под разорванной кольчугой выступила кровь.

Уиллис рыкнул. Шагнул вперед. Выбросил щит прямо в ухмыляющееся лицо южанина. Хотел снести его вместе с золотым шлемом.

Джейме скользнул вниз. Обошел летящую массу дерева. Разворот. Короткий взмах снизу вверх.

Меч с влажным звуком вскрыл левую ногу Уиллиса чуть выше стального наколенника. Клинок вошел в плоть всего на пару пальцев, но этого хватило. Мышцу обожгло первобытным огнем. Густая кровь мгновенно пропитала стеганые штаны. Потекла по икре. Залилась за голенище сапога. Левая нога тяжело дрогнула, теряя устойчивость в грязи.

Удар справа швырнул Уиллиса в сторону. Сапоги заскользили по мокрой глине. Следующий взмах прилетел слева. Щит принял южную сталь с оглушительным треском. Уиллис рубанул в ответ. Тяжелая секира со свистом рассекла пустоту.

Золотой шлем исчез. Цареубийца просто нырнул под лезвие.

Великан нутром почуял, где враг окажется в следующую секунду. Уиллис тяжело крутанулся на месте. Влево. Выставил перед собой щит. Резкий лязг. Острие длинного меча глубоко впилось в темное дерево.

Уиллис грубо отшвырнул вражеский клинок в сторону. Пальцы правой руки скользнули к самому краю рукояти секиры. Вся сила в размах. Широкий выпад окровавленной левой ногой вперед. Топор пошел по широкой, страшной дуге на уровне шеи.

Ланнистер даже не попытался блокировать. Он использовал силу чужого толчка. Резко откинулся назад, изгибая спину. Смерть со свистом пронеслась в волоске от его лица.

Слева, прямо за спиной южного льва, из свалки вынырнул северянин. В его руке был зажат тяжелый шестопер. Пехотинец с ревом замахнулся для удара в незащищенный затылок.

Джейме не мог его видеть. Звериное чутье. Цареубийца плавно шагнул левой ногой, оттолкнулся правой и грациозно ушел вниз, проскальзывая прямо под летящим шестопером. Короткое, почти ленивое движение кистью. Сталь вскрыла глотку северянину от уха до уха. Пехотинец захрипел, выронил оружие и рухнул в кровавую грязь.

Ланнистер разорвал дистанцию. Три шага. Вне пределов досягаемости секиры.

Владетель Бладхэнд не стал кидаться вдогонку. Он замер. Опустил оружие на дюйм. Дал себе секунду на оценку. Левая нога от бедра до колена горела огнем. Густая кровь уже хлюпала внутри сапога. Распоротый правый бицепс дергало от боли при каждом вдохе, а оторванный наплечник тянул руку к земле.

Уиллис хрипло выдохнул. Онс делала движение будто обнимает сам себя. Сзватил висящий наплечник и оторвал его с правой руки и бросил в сторону. Перехватил древко секиры покрепче и шагнул навстречу Ланнистеру.

Тем временем на Цареубийцу бросился бородатый северянин. С глухим ревом он занес длинный меч для тяжелого удара.

Джейме не стал отбивать сталь. Он плавно скользнул влево и резко просел на левую ногу. Северный клинок со свистом рассек пустоту. Правая рука Ланнистера отвела меч назад и замерла в ожидании. Пехотинец тяжело провалился вперед за собственным замахом. Прямо на подставленную южную сталь. Лезвие глубоко впилось в немытую шею. Короткое, хищное движение кистью. Бородач захлебнулся, выронил оружие и рухнул лицом в дорожное месиво.

Второй ударил сбоку. Широкий горизонтальный взмах топором. Южный лев легко нырнул под лезвие. Никаких турнирных правил. Ланнистер жестко вбил подкованный сапог прямо в пах нападающему. Пехотинец сухо выдохнул. Его глаза выкатились из орбит. Он согнулся пополам и мешком осел на колени. Левая рука Джейме метнулась к поясу. Блеснул узкий кинжал. Острие без сопротивления вошло в открытое горло.

Третий враг врезался в королевского гвардейца с разбегу. Сталь с костяным лязгом ударила в сталь. Жесткий клинч. Напор северянина заставил Ланнистера отступить на два шага. Грязь захлюпала под позолоченными сапогами. Их лица оказались в дюйме друг от друга. Северянин бешено скалился, слюна летела прямо на золотое забрало львиного шлема.

Джейме ответил кровавой, азартной улыбкой. Он не стал тратить силы, пытаясь перебороть тяжелого мужика честно. Зажатый в левой руке кинжал сделал короткий, отработанный тычок снизу вверх. Острие пробило мягкую плоть под челюстью.

Хрип. Третий труп обмяк и тяжелым кулем повис на клинке Цареубийцы. Ланнистер брезгливо оттолкнул мертвое тело сапогом чтобы очистить путь.

Джейме уловил движение за спиной. Сработал звериный инстинкт. Он резко крутнулся на каблуках. Меч взлетел перед грудью в глухую защиту.

Но сталь не встретила сталь. На южанина обрушилась гора дерева и мышц.

Уиллис ударил щитом с разбега. Он вложил в этот таран всю мощь своих четырехсот фунтов. Глухой костяной хруст. Край тяжелого щита смял выставленный клинок и с размаху врезался Ланнистеру прямо в лицо. Золотого льва буквально оторвало от земли. Джейме пролетел три ярда. Тяжело рухнул на спину. Его доспех со скрежетом проехался по камням и жидкой глине.

Встать ему не дали. На оглушенного рыцаря тут же обрушилась тяжелая сеть из пеньки. Следом навалились люди. Десяток северян своими телами намертво вмяли Цареубийцу в грязь. Кованые сапоги грубо наступили на золотые наручи. Пальцы разжали силой. Вывернули руки за спину. Меч выбитый из обмякшей руки мгновенно исчез в толпе. Ценная добыча была взята.

Его рывком поставили на ноги. Скрутили запястья жесткой веревкой и потащили к Роббу Старку.

Наследник Севера ждал верхом на коне. Джейме грубо ударили под колени, заставляя упасть в придорожную слякоть перед юнным волком.

Ланнистер медленно вскинул голову. Роскошный шлем потерялся в свалке. Светлые волосы густо слиплись от бурой дорожной грязью. Цареубийца посмотрел на северян и ухмыльнулся. Широко. Дерзко.

Таранный удар Бладхэнда напрочь выломал ему четыре верхних зуба с левой стороны. Рот до краев наполнился горячей кровью. Джейме с шумом выплюнул густой красный сгусток прямо под копыта коня Старка. Щербатая, окровавленная улыбка снова вернулась на его лицо. Гордость южного льва невозможно было так просто втоптать в грязь.

Робб Старк смотрел на врага сверху вниз. Конь под ним нервно переступал копытами по кровавому месиву.

— Вы мой пленник, Цареубийца, — громко бросил юный Волк. — Ваше поведе...

— Тебе крупно повезло, что я до тебя не добрался, мальчишка.

Джейме перебил сюзерена Севера без тени страха. Голос шепелявил из-за выбитых зубов, но в нем по-прежнему звенела спесь. Конвой грубо рванул его за плечи, заставляя замолчать, но Ланнистер лишь упрямо вскинул подбородок.

— Еще не поздно. Прикажи своим псам развязать меня. Дай мне меч. Выйди против меня один на один, как мужчина. Победишь — я покорно сдамся.

Робб натянул поводья. Гнедой жеребец сдал назад. Лицо юноши вытянулось от откровенного недоумения. Он медленно оглянулся на своих лордов. Искал в их глазах требование соблюсти рыцарскую честь. Ждал, что кто-то назовет его трусом за отказ.

Большой Джон Амбер только раскатисто фыркнул, вытирая кровь с лезвия своего двуручника. Рикард Карстарк мрачно опирался на древко пики, не мигая глядя на того кто мог стать убийцей его сыновей. Галбарт Гловер лишь скептически вздернул брови. Никто из северян не собирался ставить судьбу целой войны на глупый поединок. Требование южанина было нелепым.

Робб снова посмотрел на Ланнистера. Неуверенность ушла. Скулы Волка затвердели. Уголок губ дернулся в жесткой, совсем не юношеской усмешке.

— Ты и так мой пленник, Цареубийца. Будешь ли ты покорным или упрямым — мне плевать. Твоя гордость обернется лишь новыми цепями и болью, которую ты сам на себя навлечешь.

Джейме молчал. Волчонок не клюнул на дешевую турнирную наживку. Золотой лев зло оскалился. По подбородку из порванной десны стекала красная струйка. Ланнистер шумно втянул воздух и смачно харкнул густым кровавым сгустком. плевок не долетел до Робба, а запачкал грудь старковского коня. Больше у него не осталось оружия.

Следующий день слился в один долгий, беззвучный марш. Черная Рыба знал эти земли лучше, чем линии на собственной ладони. Его отборные следопыты снимали вражеские дозоры быстро и тихо, перерезая глотки раньше, чем западники успевали поднять тревогу. К сумеркам северное войско вышло к Риверрану незамеченным.

Осадный лагерь Ланнистеров был разбит на три части. Реки резали его на куски. В этом была их главная слабость и задумка строителей Риверрана.

Войско разделилось во тьме. Ледяная вода обжигала бедра тех, кто переходил реку вброд и на плотах, заходя врагу за спину.

Робб Старк повел главные силы прямо на западный лагерь — в клин земли между Камнегонкой и Красным Зубцом. Сир Бринден со сплоченными речными лордами ударил по северным шатрам. Рикард Карстарк повел пехоту на юг. После того как в Шепчущем лесу его сыновья избежали смерти от клинка Цареубийцы, старый лорд жаждал крови и рвался в бой с остервенением бешеного пса.

Уиллис оказался рядом с Роббом. Приказа не было. Владетель Бладхэнд просто встал за левым плечом юного Волка перед самой атакой. Великан опустил забрало. Поправил тяжелый щит на руке. Гвардейцы Старка молча расступились, давая ему место. Все приняли эту жуткую серую гору в ряды личной охраны как нечто само собой разумеющееся. Кому-то нужно было ловить южную сталь, летящую в их сюзерена.

Затем взвыли рога.

Западники спали. Без Джейме Ланнистера их армия ослепла, оглохла и потеряла голову. Никто не выстроил оборону. Северная конница влетела прямо в ряды палаток. Копыта сминали холст, ломали кости, втаптывали полуголых сонных людей прямо в их же костры.

Уиллис шел вперед пешим ходом. Рубил. Коротко и жестоко. Раны на ноге и руке дергало тупой болью, но в горячке свалки он ее почти не замечал. Край щита дробил лица. Секира со смачным хрустом вскрывала грудные клетки тем немногим, кто успел натянуть кольчугу.

Несколько раз в хаосе резни, сквозь дым горящих шатров, великан ловил на себе взгляд. Робб Старк, тяжело дыша и сжимая окровавленный меч, осаживал коня и смотрел на Бладхэнда. Внимательно. Изучающе. Волчонок смотрел на пустые глазницы стального чардрева и пытался понять, что за первобытную силу он привел с собой на юг.

Битвы не вышло. Получилась бойня. Разобщенные, застигнутые врасплох западники ломали строй, бросали оружие и бежали в темноту, захлебываясь в речной воде и собственной крови.

Боевой раж отхлынул внезапно. Гудение в ушах стихло, сменившись стонами раненых и влажным хрустом. Уиллис тяжело выдохнул. Адреналин больше не грел кровь, возвращая телу его истинный вес.

Он стоял посреди заливного луга перед стенами Риверрана. Но зеленой травы больше не было. До самых речных русел земля была устлана мертвецами. Почва мерзко чавкала под сапогами, настолько пропитавшись теплой кровью, что это место впору было назвать вторым Краснотравным полем. Северяне и западники лежали вперемешку, укрытые сломанными древками и изодранными знаменами. Полная луна холодно серебрила сотни изувеченных тел. Сумерки давно сгустились в ночь, и лишь дрожащие желтые пятна факелов, с которыми по полю бродили трофейщики, выхватывали из мрака куски этой грандиозной бойни.

Взгляд великана тяжело поднялся к надвратной арке замка. Туда, цокая копытами по камню подъемного моста, втягивалась кавалькада всадников. Над ними мерно покачивалось серое знамя с лютоволком. Робб Старк благополучно вошел в Риверран.

Внезапно прямо под ногами раздался жалкий, булькающий всхлип. Уиллис опустил голову. В грязи барахтался совсем молодой парень. На его разорванном сюрко едва угадывались цвета гвардии Ланнистеров. Южанин в животном ужасе пялился на нависшую над ним гору в жуткой маске чардрева. Уиллису хватило одного взгляда, чтобы оценить рану. Обломок толстого кавалерийского копья пробил живот парня насквозь. Юнец был не жилец. Но мальчишка отчаянно цеплялся за жизнь, слабо сучил ногами по грязи и что-то бессвязно лепетал о пощаде, захлебываясь собственными слезами.

Бладхэнд ничего не сказал. Единственное милосердие, которое он мог оказать этому западному щенку — избавить его от долгих часов агонии на сырой земле. Тяжелая секира медленно поднялась к левому плечу. Парень истошно взвизгнул, пытаясь отползти. Короткий, отработанный взмах. Лезвие с глухим стуком опустилось вниз. Вопль оборвался навсегда.

В ту же секунду на Уиллиса навалилась вся сокрушительная тяжесть бесконечного дня. Колени предательски дрогнули. Рана на ноге и руке заныли с новой силой, пульсируя горячей, тупой болью при каждом ударе сердца. Огромное тело изнывало от усталости. Зверски хотелось жрать. Хотелось упасть прямо здесь, среди мертвецов, и проспать двое суток подряд.

Великан глухо рыкнул, прогоняя слабость. Закинул окровавленную секиру на плечо и, тяжело переступая через трупы, устало побрел к воротам Риверрана.

Глава 27 - Берег

Пить хотелось так, что Арья очнулась.

Язык присох к нёбу, губы стянуло коркой, и первое, что она сделала, ещё не открыв глаз, это облизнулась. Соль. Соль была везде. На губах, на ресницах, в волосах, которые торчали жёсткими соломенными прядями и кололи щёку. Где-то близко, за кустами, шумело море. Тяжело, мерно, без конца. Этот звук она узнавала. Всё остальное было незнакомым.

Она попробовала сглотнуть и не смогла. Во рту пересохло так, что язык прилип к зубам, а горло саднило, будто она долго кричала и охрипла. Арья закашлялась, коротко, хрипло, и под рёбрами отозвалось тупой болью, глубоко, там, куда пальцами не дотянуться. Она подняла руку стереть соль с губ и увидела свои пальцы. Распухшие, в белых морщинах, будто вымокли в остывшей воде, где она просидела слишком долго. Ноготь на большом пальце был сорван до мяса. Когда, она не помнила. Под остальными ногтями чернело что-то, кровь пополам с песком.

Она попыталась вспомнить корабль. Палубу под ногами, чей-то крик наверху, воду, что хлынула откуда-то снизу. Дальше ничего.

Веки не поднимались. Слипшиеся от соли ресницы держали глаза закрытыми крепче всякого сна. С трудом, помогая себе пальцами, она смогла разтереть солевую корку на веках. Получилось слегка разлепить веки.

Свет лился слишком белый. Воздух липнул к коже, тёплый и мокрый, будто её укутали в отжатую шерсть. Она лежала на подстилке из срезанной травы, и над ней горбился шалаш, кривой, из веток и сухих стеблей, связанных наспех. Свет полосовал ей руки сквозь щели.

Трава под спиной была свежей, недавно срезанной, и пахла зелёным соком и нагретой слолмой снизу, там, где трава соприкоснулась с горячим основанием. Стебли кололись сквозь платье, царапали лопатки при каждом вдохе. Жерди кто-то связал полосками коры, и связал как вышло. Узлы вышли кривые, разлохмаченные, петля на петле, точь-в-точь её собственные стежки, которые септа Мордейн вечно заставляла распарывать и шить наново. Одна жердь треснула у самого низа и держалась непонятно на чём, чуть подрагивая, стоило снаружи потянуть ветру посильнее.

Арья лежала неподвижно и слушала, как шалаш поскрипывает над ней. Полосы света ползли по предплечью медленно, значит, солнце стояло уже высоко. Где-то рядом застрекотало насекомое, смолкло, застрекотало снова, ближе. Пахло дымом, слабым и несвежим, как от очага, который с утра не разжигали. Ни голосов. Ни шагов.

Она попробовала сесть, и локоть подвернулся под тяжестью тела, слабый, будто чужой. Пришлось лечь обратно и просто смотреть, как свет режет полосами кривые стены из веток. Лежать набираясь сил после пережитого.

Руки её напугали. Тонкие, в белых соляных разводах, кожа на костяшках содрана до розового. Она села, и тело отозвалось со всех сторон разом, каждым ребром по отдельности. Что-то в ней будто выкрутили досуха, как мокрый плащ, повесили на солнце да так и забыли.

Перед шалашом чернел прогоревший костёр, обложенный камнями. За костром начинался песок, светлый и рыхлый, с редкими кустиками жёсткой травы. Дальше стеной стояла чужая зелень. Толстые листья, лоснящиеся, каких она никогда не видела. Ни чардрева, ни сосны, ни даже вереска, ничего знакомого. Жара давила на плечи и на затылок.

Это место она не помнила. Она и вообще помнила мало. Холод, вошедший в неё где-то там, в чёрной воде, и не пожелавший выходить. Палуба, вставшая дыбом под ногами. Солёная вода, забившая рот и нос, когда она хотела крикнуть. Потом темнота, ровная и глухая.

Куст сбоку зашуршал, и Арья схватила первое, что попало под руку. Гладкий обкатанный камень, тёплый с одного бока от солнца.

Из зелени вышел человек, и она узнала лицо раньше, чем вспомнила имя.

Сирио Форель. Мокрый по колено, в одной драной рубахе, он нёс за жабры двух серебристых рыбин. Тощий стал, острый, борода свалялась в клочья. Но двигался всё так же, ровно и мягко, будто песок под ним не проседал.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Мёртвые не швыряются камнями. Значит, ты жива, дитя.

Арья разжала пальцы. Камень упал в песок.

— Где мы? — Голос вышел чужой, треснутый.

— Пей сперва.

Он положил рыбу на плоский камень, отвязал от пояса раковину, большую, с ладонь, и подал ей. На дне плескалось немного воды, тёплой и затхлой, отдающей тиной. Край раковины царапнул ей губу. Арья выпила всё до капли и едва удержалась, чтобы не вылизать её дочиста. Легче не стало. Вода ушла в неё и пропала, а внутри как было сухо и пусто, так и осталось.

— Мало, — сказала она.

— Мало, — согласился Сирио. — Ручья я пока не нашёл. Дождь собираю вот в это. Дождь тут злой и короткий, приходит и уходит, как богатый гость.

Он присел на корточки у костра, вынул из-за пояса кремень с кресалом и стал высекать искру. Руки у него подрагивали. Раньше такого не было.

— Что было? — спросила Арья.

— Шторм тебя смыл. — Искра поймалась, он склонился к углям и подул. Тонкая струйка дыма потянулась ему в лицо, он не сморгнул. — Я прыгнул следом.

— Ты прыгнул за мной в воду? в шторм? зачем?

— А что мне было делать, ждать на палубе? — Он не поднял головы. — Ты уже ушла вниз, когда я тебя нашёл. Волосы. Я поймал тебя за волосы, дитя, так что не жалуйся, что они торчат. Поднял наверх.

Огонёк перекинулся на сухие стебли, лизнул ветку. Сирио подложил ещё, не спеша.

— А дальше как учил меня ещё мой отец, а его учило море. Ляг на воду лицом к небу, раскинься и не дерись. Кто дерётся с морем, того море топит. Кто на нём лежит, того оно несёт.

Дымок потянулся вверх, тонкий и едкий. Сирио подложил сухих стеблей.

— Нас несло полночи. Потом пришёл кусок мачты, чужой, не с нашей караки. Я за него зацепился, тебя зацепил. К утру четвёртого дня нас выкинуло сюда.

Он наконец посмотрел на неё. Один глаз у него заплыл жёлто-лиловым, будто кто приложил кулаком.

Две рыбины лежали рядом на камне, и по серебряным бокам на жаре уже полз запах, плотный и сладковатый.

— А сюда это куда? — спросила Арья.

— Эссос.

Она знала это слово. По картам мейстера Лювина, восточный край мира, куда её палец почти не заползал.

— Узкое море за спиной, дитя. — Он повёл рукой вдоль берега. — Мы на восточной стороне. По солнцу и по звёздам выходит, что где-то между Браавосом и Пентосом, и к Пентосу ближе. Туда и пойдём, как поедим. В Пентосе люди, дороги, корабли. В Пентосе тебя посадят на что-нибудь, что плывёт на север.

Север. Слово упало в неё, как камень в колодец, и долго не доставало дна.

Сирио насадил рыбин на прутья и воткнул их у огня косо, чтобы бок держало над жаром. Запахло сырой рыбой и дымом. Арья обхватила колени и смотрела в огонь, а думала обо всех сразу.

Отец в плену в чужом замке, если жив. Робб где-то с войском, если жив. Санса. Бран. Рикон. Мать. Она пересчитывала их, как пальцы, и не знала, кого из них уже нет. От этого было хуже, чем от голода.

О Нимерии она старалась не думать и всё равно думала. Волчица была с не на корабле. Их с Браном и его волком посадили в одну каюту. Когда ее одолел страх и паника захлеснула она выбежала на палубу, боясь утонуть в тюме. Нимерия шла сделом но остановилась у выхода на палубу жалобно скуля. Там она ее видела в последний раз перед тем как упала за борт. Где она теперь, с кем. Может, уже на Севере. Может, подле кого-то из братьев, живая и сытая. Арье хотелось в это верить. Верилось плохо.

Внезапно она спомнила свой сон. Ей приснился волк. Ещё там, в шалаше, между тьмой и явью. Серая лютоволчица бежала лесом, и в стае была Нимерия, огромная, тяжёлая от сытости. Рядом бежала другая, сестра поменьше, которую звали Леди. И серый зверь Робба, тот, что перерос уже их обоих. Они шли плотно, лапа к лапе, тёплые шкуры тёрлись на бегу. Во снеони были вместе и рады этому. Арья держала этот сон бережно, чтобы не расплескать, как несут воду в горстях.

— Ты грустишь, — сказал Сирио, не оборачиваясь. Он сидел на корточках у огня, локти на коленях, и поворачивал прут двумя пальцами, по волоску за раз. — Грусть это как вода. Сидит в человеке и точит его изнутри, тихо, пока не источит совсем.

Арья сильнее обхватила колени, вжала в них подбородок. Ковырнула песок пяткой.

— А что с ней делать?

— Пить понемногу. — Он перевернул рыбу, обтёр пальцы о драную штанину. — И работать, работа отвлекает. Скажи мне, дитя, что мы говорим богу смерти?

Она знала ответ. Он вбивал его в неё в подвалах Красного замка, палкой по костяшкам, когда она путала. Пальцы сами собой сжались, накрыли ободранные костяшки, будто те ещё помнили палку.

Она подняла голову.

— Не сегодня, — сказала Арья.

— Не сегодня. — Он повернулся к ней наконец, и улыбка потянула жёлтое битое лицо, тронула вспухшее веко, так что один глаз почти закрылся. — Вот именно.

Рыба дошла. Сирио снял её с огня, обжигаясь, перекинул с ладони на ладонь, разломил и половину сунул Арье. Горячее обожгло ей пальцы, обожгло рот, она всё равно ела. Давилась, глотала кусками, выплёвывала чешую и тонкие кости, слизывала жир с пальцев. Обжигалась снова.

Вкуснее она ничего не помнила. Ни пиры Винтерфелла, ни пироги с олениной на именинах, ничего. Просто горячее мясо на пустой живот. Жир тёк по подбородку, она его не ловила.

Сирио ел свою половину медленно и на неё не глядел. И слёзы текли, сами собой, пока она жевала, и она их не вытирала.

Пить хотелось всё сильнее.

Они вышли, когда солнце оторвалось от воды.

Оружия у Арьи не было никакого. У Сирио был один клинок, лёгкий, по руке отроку, с простой рукоятью. Работа Миккена, винтерфеллского кузнеца; Арья знала его руку. Меч ковали для Брана, месяцы назад, по отцовскому слову, к тому дню, когда Бран подрастёт в чьи-то оруженосцы. Отец вёз его в столицу, чтобы отдать в свой час. Бран того часа не дождался. Пришлось бежать из столицы, а меч попал к Сирио от Уиллиса.

Шли вдоль берега, держась кромки зелени, где падала тень. Песок жёг подошвы даже сквозь то, что осталось от башмаков. Сирио скоро завёл свой порядок. Поднимались затемно, шли с первого света до того часа, когда солнце вставало над самой макушкой и било, как молот. Тогда ложились в тень, в самое пекло, и пережидали. К вечеру шли опять, пока свет не уходил совсем. Воду Сирио делил скупо, по глотку на привал, и Арья гоняла свой глоток во рту как можно дольше.

Дни слились. Море справа, зелень слева, соль на всём. Ручья они так и не нашли, пили из луж после тех коротких злых дождей, и вода отдавала листвой и гнилью. Живот у Арьи подвело так, что он перестал урчать.

На привалах Сирио её учил.

— Меча у тебя нет, дитя, зато есть палка, а водному плясуну довольно и палки. — Он переломил через колено сухую ветку, обломил сучки, подал Арье по руке. — Первый меч Браавоса дрался и хуже, чем палкой, когда был молод и глуп.

Азы из Королевской гавани он прошёл с ней быстро. Дальше шло тоньше. Как уходить с линии удара, чуть повернув стопу в песке. Как принять тяжёлый клинок вскользь, краем, чтобы он соскользнул мимо. Как бить и уже уходить, пока бьёшь.

Он показывал медленно, по разу, по два, и снова ждал. Арья повторяла. Стопа, край, шаг. Стопа, край, шаг. Кора ободрала ей ладонь, вздулся и лопнул пузырь, соль нашла и его. Она повторяла, пока рука не отваливалась, и во рту было сухо, как в печи.

— Быстро, — говорил он. — Не сильно. Сильных много, мёртвых из них половина. Быстрых мало.

На второй день ветром потянуло сыростью и зеленью, откуда-то из распадка в стороне от берега. Сирио остановился и повёл носом, как пёс.

— Вода, — сказал он тихо. — Тихо иди.

Они поднялись в распадок между двумя пригорками, к купе низких деревьев. Там был родник, вода собиралась в каменную чашу и уходила дальше ручейком. И родник был занят.

У воды сидели трое. Мул с вьючными сумками стоял привязанный к деревцу, а они поили его, зачерпывали воду в чашу лодоней и плескали себе на лицо и за шиворот. Пахло немытым телом, дымом и кислятиной. Оружие лежало под рукой. На вид драные, разномастные, из тех, что отбились от какого-то войска и живут теперь чужим.

Сирио потянул Арью назад, в кусты. Под ногой у неё хрустнуло.

Один из троих поднял голову.

Они не испугались. Тощий старик и девчонка, чего их бояться. Двое встали лениво, разминая спины, а третий, коренастый, с гнилым зубом, оглядел Арью и осклабился так, что ей захотелось спрятаться за Сирио.

— Нам только воды, — сказал Сирио на общем, ровно, спокойно, как гладь воды. — Дайте набрать и уйдём.

Гнилозубый что-то ответил на своём и шагнул вперёд.

Сирио двинулся первым.

Первого он убил так быстро, что Арья не успела понять. Тот ещё поднимал короткий меч, а тонкий клинок уже вошёл ему под подбородок и вышел. Дезертир сел в траву, будто устал.

Второго Сирио достал в грудь, справа, но неглубоко, и тот заревел и махнул топориком назад. Сирио ушёл от замаха перекатом, вбок, к третьему. Дыхание у него рвалось. Он был медленнее, чем прежде, на треть медленнее, Арья это видела.

Раненый с топориком развернулся, ища, на ком выместить, и увидел Арью.

Она ударила первой. Палкой, со всей силы, наотмашь по спине, а потом по руке с топориком. Дерево хрустнуло о кость. Топорик выпал.

Дезертир взревел и кинулся на неё.

Он был тяжёлый и вонючий, и он повалил её в траву всем весом, и руки его нашли ей горло. Пальцы сжались. Небо над его плечом стало качаться. Арья забила по нему кулаками, попала в мокрое, тёплое, в ту рану на груди, что оставил Сирио, и он взвыл и качнулся вправо, уводя рану от её рук.

И тогда её ладонь наткнулась на его пояс. Там был нож, в кожаных ножнах, у самого бедра.

Арья рванула его. Пальцы на её горле не разжались. В глазах темнело по краям. Она ткнула ножом ему под рёбра, наугад, и ещё, и ещё. Он завизжал и вжал локоть, прикрывая бок, и всё давил ей на горло левой рукой. Она тыкала дальше. То в локоть, то опять в мягкое под рёбрами. Раз, раз, раз. Воздуха не было совсем. Мир сузился до его хрипа и её руки, что не переставала бить.

Хватка ослабла разом. Он навалился на неё всей тушей, тяжёлый, как мешок мокрого зерна, и затих.

Арья задёргалась под мёртвым телом, хватая ртом воздух, что не шёл. Потом вес сняли. Сирио оттащил труп в сторону. Арья перекатилась, встала на четвереньки и задышала, длинно и рвано, кашляя. Кровь была на ней вся, чужая, липла к лицу и рукам. Глаза у неё были дикие. Смерть только что дышала ей в самое лицо и отступила.

Третий лежал у родника лицом вниз. Сирио стоял над ней, и с его левого запястья капало.

— Ты ранен, — сказала Арья и потянулась к нему.

— Царапина. — Он отвёл её руку. — Мул. Лови мула, дитя, пока он не ушёл далеко. На нём сумки.

Мул отбежал от крови и крика к дальним деревьям и щипал траву, кося глазом. Арья подошла к нему тихо, как учил Сирио подходить к чему угодно, и взяла за повод, и привела, и привязала к деревцу.

Потом они пили. Долго, лицом в холодную воду, пока не заломило зубы.

Родник они оставили быстро. На кровь и мертвецов кто-нибудь да выйдет. Лагерь разбили часа за два оттуда, в укромной бухточке, где поляна была спрятана за леском и высокой травой. Там разобрали, что взяли.

С троих сняли топорик, копьё и короткий меч в ржавых пятнах. Меч был странный: рукоять длинная, под две руки, а клинок обломан и заново заточен, острие новое, и всего-то длиной с запястье да вытянутую ладонь. Тонкий был когда-то, полуторником. Ещё нашлись две старые кольчуги, полушлем и всякого рванья на смену. В карманах дезертиров лежали две дюжины медяков, четыре серебряка и штоф вина, такого кислого, что почти уксус. Нож, которым она убила, Арья вытерла о траву и оставила себе.

Сирио полил вином порез на запястье, зашипел сквозь зубы и завязал полосой от чьей-то рубахи. Остаток он взболтал на свет. Вина осталось с ладошку.

— Пусть будет, — сказал он. — На чёрный день.

Они ели вяленое мясо из чужих сумок и впервые за много дней легли спать сытыми. В бухте простояли два дня, пока к Арье не вернулись силы, а к Сирио хоть немного. Потом пошли дальше.

Дальше были недели. Море справа, зелень слева, соль на всём. Мул нёс поклажу, и воды теперь хватало, и еды хватало. Сирио учил её всерьёз, каждый привал, будто спешил. Теперь у неё был нож, и был короткий клинок с длинной рукоятью, и Арья махала им злее прежнего и падала реже. Она уходила с линии удара, поворачивая стопу. Встречала клинок Сирио краем и соскальзывала. Била и уже уходила, пока била. Однажды она задела Сирио по поясу пока уворачивалась от его замаха, и он засмеялся, впервые за долгое время. Свой новый клинок она очистила от ржавчины по приказу Сирио, да и ей самой хтелось чтобы ее новое оружие имело вид получше.

Беда пришла из-под земли на исходе тех недель.

Они шли краем зарослей, и Сирио был на полшага впереди. У самой тропы чернела нора, каких им попадалось много, они на них уже не смотрели. Из норы выстрелило что-то чёрное с белой полосой вдоль спины, низкое, злое, с оскаленной мелкой пастью, и вцепилось Сирио в лодыжку.

Он даже не вскрикнул. Только качнулся с ноги на ногу, и рука его пошла вниз одним ровным движением, тем самым, гладким, и клинок снял зверьку голову раньше, чем Арья успела отшатнуться. Тело дёрнулось в пыли, свилось и замерло.

Она отпрянула, села задом в песок. И тут по берегу разлилась вонь, густая, едкая, до слёз, будто где-то разом полопались все тухлые яйца. Арья зажала нос ладонью, отползла на четвереньках и всё равно давилась, отворачиваясь.

— Не трогай. — Сирио обтёр клинок о рукав рубахи, коротко, дважды, и не поморщился. — Такой зверёк и мёртвый воняет за десятерых. Отойдём.

Они отошли к воде, подальше, на ветер. Он опустился на корягу, задрал ногу к себе, ободрал прилипшую штанину. Две дырки на лодыжке, рваные, уже набухшие тёмным. Кровь шла лениво. Он придавил кожу вокруг них большим пальцем, подержал, глядя, как проступает тёмное, и отпустил.

— Пустяк, — сказал он. — Зубы мелкие.

Он зашёл по колено в прибой и поставил ногу на дно, придавил, чтобы отлив не тянул. Стоял непривычно неподвижно. Только раз, коротко, втянул воздух носом, когда вода нашла дырки. Потом зачерпнул раковиной и полил на рану, полил и полил, снова и снова, разводя воду пальцем по коже.

— Соль убивает заразу, — сказал он Арье, будто вёл урок в подвале. Присел на корточки в воде, поднёс раковину, показал. — Море солёное. Море нас донесло, море нас и вылечит. Промывай, дитя, всякий раз, как встанем. Вот так.

Он вложил раковину ей в руки, накрыл её пальцы своими, направил струю на лодыжку. Пальцы у него были холодные.

Арья лила, куда он показывал, и смотрела на две тёмные дырки, на то, как кожа вокруг них лоснится, туго и красно, натянулась, будто под ней что-то росло. Подняла глаза на его лицо. Он глядел на воду и улыбался чему-то своему. Она опустила взгляд обратно на рану. На языке было сухо и солоно, и она ничего не сказала.

Комментарии автора: Открыл я таки Бусти, оказалось это не так сложно. Буsтy.то "Символ слэш" kuskoozbest Там следующая глава и черновики и опросники дальнейших глав. Можно голосовать и предлагать идеи развития сюжета. Как автор оставляю за собой финальное право выбирать идею или нет, но при выборе вашей идеи буду упоминать чья она была. Ссылка не публикуется, видимо сайт авто удаляет.Ссылка в Профиль ->О Себе

Глава 28 - Падение

Лунная дверь (интерлюдия — POV Нестор Ройс)

Нестор Ройс начал лезть с рассветом, а поднялся в Гнездо к полудню, и все эти часы гора отбирала у него по крохе то, что ещё оставалось от молодости. От Ворот Луны, где стоял его собственный замок и где он был хозяином, тропа сперва шла полого, петляя меж сосен, а после становилась на дыбы. Он знал в ней каждый камень. За сорок лет службы он одолевал этот подъём столько раз, что сбился со счёта, и всякий новый раз забирал больше сил, чем прошлый.

К Каменному он вышел, когда солнце ещё не оторвалось толком от восточных гребней. Приземистый серый замок сидел на своей полке, как жаба на камне, и над воротами висел выцветший сокол дома Аррен, до того застиранный дождями, что птица походила скорее на облезлую курицу. Молодой рыцарь гарнизона, из Толлеттов, выбежал навстречу, предложил носилки. Их держали для гостей потучнее и постарше, кресло на длинных жердях, а к жердям впрягали мулов. Нестор отказался. Он был стар, но не настолько, чтобы его тащили в гору, как мешок с репой, на глазах у мальчишки, годящегося ему во внуки. Он выпил кружку воды, разбавленной кислым вином, размял поясницу и полез дальше сам.

От Каменного до Снежного дорога вставала круче. Сосны отступили, пошёл голый камень, и на камне лежали пятна старого снега, серые, зернистые, не стаявшие даже к макушке лета. Здесь всегда была зима, своя, отдельная от той, что внизу. Нестор шёл, отсчитывая шаги, как отсчитывал всю жизнь, и позволял мыслям идти впереди ног. Он придумывал по дороге бережные слова. Их следовало разложить в правильном порядке, как раскладывают гарнизон по стенам, чтобы ни одна не ударила госпожу больнее, чем нужно.

Слов набиралось много. Что Бронзовый Йон, его родич и лорд Рунного Камня, увёл шесть тысяч конных на запад, свою рунную дружину и рыцарей прочих домов Долины, что съехались под его руку. Что сделал он это без дозволения госпожи. Что сир Донел Уэйнвуд, рыцарь Кровавых Врат, отворил ему ворота и пропустил, не пролив крови, потому что проливать её было не за что и не за кого. Люди Долины гордый народ и злопамятный, и они устали ждать, пока госпожа решится на то, на что должна была решиться ещё несколько лун назад.

Нестор понимал их. В этом-то и была вся горечь. Когда западники навалились на Речные земли, на дом Талли, на родню самой госпожи, Долина обязана была выступить сразу же, ибо кровь Талли текла в жилах и Лизы, и её сына. Так велел долг, а долг в Долине чтили наравне с богами. Но Лиза Аррен медлила. Она твердила, что рыцари останутся дома, оберегать её лорда, болезненного мальчишку, который в свои годы всё ещё прикладывался к материнской груди. И всякий, у кого была голова на плечах, видел глупость этих слов. Долине не нужно большое войско, чтобы стеречь свои рубежи. Пятисот воинов у Кровавых Врат довольно, чтобы любая армия легла костьми перед ними и не сдвинула камня. А если бы враг явился с моря, в Долине и тогда осталось бы кому взяться за копьё. В войну Девятигрошовых королей и в мятеж Роберта Долина держала наготове до пяти тысяч годных к бою людей и ни разу не дрогнула. Самой же Лизе опасность грозила меньше, чем кому бы то ни было в Семи Королевствах. Орлиное Гнездо не зря звали неприступнейшей твердыней страны. Три замка на пути к вершине, что осыпают лезущего камнями и стрелами, не взяла бы никакая рать. Одни драконы могли покорить Гнездо. Но драконы давно перевелись, и остались от них только кости в подвалах Королевской Гавани да сказки для малышни.

Так что страх госпожи не имел под собой ничего. И оттого он был страшнее всякого разумного страха, ибо с разумным можно спорить, а с этим нельзя.

А страх госпожи находил себе выход. Нестор знал, что творилось в Гнезде, хоть и сидел внизу, у Лунных Врат. Слухи спускались с горы вернее камней. Сказывали, что госпожа стала скора на Лунную дверь. Что певца, спевшего не ту песню, она отправила вниз за один вечер, а тот всё божился, что песня была добрая. Что кухонного мальчишку, обварившего ей руку горячим молоком, тоже не стало наутро. Гвардейцев в чертоге держали теперь не для того, чтобы отбивать врагов снаружи. Снаружи врагов не было. Их держали на случай, если госпожа велит открыть дверь и поглядеть, кто из них замешкается исполнять. Замок наверху пустел. Слуги под любым предлогом просились вниз, в Каменный, в Снежный, куда угодно, лишь бы подальше от белой дыры в полу Высокого Чертога. И оттого чем выше лез Нестор, тем тяжелее ему дышалось, и не один горний воздух был тому виной.

К Снежному Нестор подошёл в поту, который тут же остыл на ветру и облепил спину холодной рубахой. Замок был меньше Каменного и белее, весь в наледи. Здесь ему поднесли горячего вина с гвоздикой, и он выпил, грея пальцы о кружку, и глядел вниз, на Долину. Отсюда она открывалась вся, зелёная чаша меж синих гор, с ниточками рек и крапинами полей, и туман ещё лежал по низинам, будто молоко разлили по дну миски. Красиво было до того, что щемило в груди. Нестор родился в этих горах, состарился в них и надеялся в них же лечь, и всякий раз, глядя на Долину сверху, думал одно и то же: что ради этой земли стоило прожить жизнь, даже такую, как выпала ему, жизнь бедного родича при богатом имени.

Ибо Ройсов было двое. Были Ройсы Рунного Камня, старшая ветвь, чьи латы покрывали руны Первых Людей, чей род помнил себя от Зари Веков. И были Ройсы попроще, вроде него, Нестора, что носил то же бронзовое имя, но не тот замок. Он служил дому Аррен верой и правдой, покуда Бронзовый Йон правил своим Рунным Камнем и сидел в советах повыше Нестора. Джон Аррен, старый лорд, тот самый, что после умер Десницей в далёкой южной столице, дал Нестору Ворота Луны и звание Хранителя, и Нестор берёг и то, и другое, как берегут единственное, что нажил своими руками. Он не завидовал Йону. Или почти не завидовал. Кровь была кровь, и когда доходило до дела, они держались друг друга, два бронзовых дурня, как звала их госпожа.

Вот об этом-то ему и предстояло говорить. О том, что старший Ройс пошёл против воли госпожи, а младший явился сообщить ей об этом. Со стороны и вправду могло померещиться, будто Ройс покрывает Ройса.

От Снежного до Небесного оставался последний бросок, самый злой. Тропа тут делалась лестницей, вырубленной в живом камне, местами не шире плеч, и вдоль неё тянулась провисшая цепь, за которую держались руками. Слева вставала стена Копья Великана, вся в трещинах и потёках, а справа падала вниз пустота, и где-то в ней ревела вода. То плакала Алисса. Водопад срывался с высоты, не долетал до дна, рассыпался в морось на полпути и уходил ветром вбок. Старая сказка Долины гласила, что Алисса Аррен не пролила ни слезинки, когда убивали её родню, ни по мужу, ни по братьям, ни по детям, и боги в наказание не дали ей упокоиться, покуда её слёзы не коснутся земли Долины, которую она так любила. Но воде не суждено было долететь. Она таяла в воздухе, не доходя. Нестор всегда думал об этой сказке в этом месте, и всегда без всякой охоты. Женщина, что не умела плакать, покуда не стало поздно. Долина полнилась такими женщинами.

Он помнил старого лорда. Джон Аррен правил Долиной, как добрый хозяин правит хозяйством, без лишнего шума, ровно, справедливо, и за то его любили от Чаячьего города до Перстов. Он взял к себе на воспитание двух чужих мальчишек, Роберта Баратеона да Эддарда Старка, вырастил из них лордов, а после поднял мятеж, чтобы спасти одного из них, и не проиграл. Такого человека Долина слушалась с охотой. Теперь же Долиной правила его вдова, что была моложе его на тридцать лет и не любила его ни дня, да болезненный мальчонка, что не мог удержать деревянный меч, не расплакавшись. Маленького лорда Нестор видел за последний год всего дважды. В первый раз мальчик бился в падучей на полу, закатив глаза, а мать выла над ним и гнала прочь мейстера с его снадобьями. Во второй раз он был тих и бел лицом и всё тянулся к материнской груди, хотя ему шёл седьмой год. Дом Аррен, древний и гордый, чьим девизом было «Высок, как Честь», висел теперь на этой тонкой хворой ниточке, и всякий в Долине это знал, и всякий держал язык за зубами.

Наверху, за Небесным, воздух стал жидкий и колючий, и дышалось им скупо, будто через тряпку. Колени у Нестора горели, как у старика, кем он по сути и был, но каковым себя ещё не считал. Он одолел последний подъём по мулиной тропе, узкой, обледенелой, и вышел наконец к Гнезду.

Семь тонких белых башен стояли на самой макушке горы, как горсть стрел, воткнутых в темя каменного великана остриями вверх. Замок был мал. Меньше любого стоящего замка внизу, без рвов и без барбаканов, ибо всё это ему заменяла гора. Снег лежал во дворе тонким слоем, нетронутый, будто сюда давно никто не выходил. Это Нестору не понравилось. Живой замок топчет свой снег.

Он придумал бережные слова, разложил их по местам и вошёл. Слова ему не пригодились.

Он услышал Лизу прежде, чем ступил в Высокий Чертог. Голос её метался под сводами, тонкий, рваный, забирался всё выше, и от него у Нестора похолодело внутри вернее, чем от горного ветра.

— …все, все до одного! Я знала. Я всегда знала.

Чертог был длинный и холодный, из бледного молочного мрамора с голубыми прожилками, что вились по стенам, как вены под кожей утопленника. Полсотни узких высоких окон пропускали белый свет, и свет этот лежал на полу ровными ломтями. У дальней стены стоял трон из белого чардрева, старый, с резьбой, стёртой ладонями многих поколений Арренов. А посреди пола, между троном и дверьми, зияла Лунная дверь, покуда закрытая, обведённая по краю выщербленным белым камнем. Пахло холодным камнем, оплывшим салом свечей и ещё чем-то снизу, кислым, застоявшимся, каким пахнет комната, где долго болеют и редко проветривают.

Лиза стояла у трона, простоволосая, в несвежем платье с обвисшим воротом, и трясла кулаками перед собой. Волосы её, некогда густые и рыжие, висели тусклыми прядями, а лицо, когда-то миловидное, оплыло и пошло красными пятнами. Маленький Роберт жался к её юбкам и глядел на мать снизу вверх, и губы у него подрагивали, как всегда перед припадком. Мальчику было шесть, а на вид четыре, и кости у него были птичьи.

Гвардейцы держались вдоль стен и старались не поднимать глаз. Нестор насчитал шестерых. Один, коренастый, с багровым чирьем на шее, переминался с ноги на ногу так, будто пол под ним жёгся. Слуги вжались по углам, служанка сползла на корточки за сундуком и оттуда следила за госпожой одним глазом. Септон мял в руках свой семигранный кристалл и беззвучно шевелил губами. Все они стояли и молчали, и никто не смел двинуться, и это молчание было хуже любого крика.

Нестор знал их всех. Старого Мореля у дверей, с алебардой не по годам тяжёлой, он сам когда-то посвящал в латники. Септона Ринарда он помнил ещё молодым и сухим, а теперь тот оплыл и трясся, как студень. Девчонку за сундуком, кажется, звали Мелла, и она носила госпоже воду для умывания. Все они были люди Долины, добрые люди, и все они боялись, и стыдились своего страха, и оттого не поднимали глаз ни на госпожу, ни на Хранителя. Замок, где хозяева сходят с ума, портит и слуг. Нестор повидал такое на своём веку и знал, что это как гниль в бревне. Снаружи бревно ещё держит стену, а ткни пальцем поглубже, и палец уходит в труху.

В руке у госпожи Долины белел развёрнутый клок пергамента. Донесение, понял Нестор, из одного из замков выше Лунных Врат. Кто-то её уже упредил. Кто-то уже донёс ей, что Йон Ройс ослушался запрета и увёл рыцарей на запад, и теперь бережные слова, что Нестор нёс в гору с самого рассвета, годились разве что на растопку.

Он ступил в чертог и склонил седую голову.

— Госпожа. У меня вести из Кровавых Врат.

— Я знаю твои вести. — Она даже не взглянула на него, глядела мимо, в стену. — Мне их принесла птица. Птица оказалась быстрее верного Хранителя.

— Тогда госпожа знает и то, что крови не пролилось. — Нестор говорил ровно, как говорят с норовистой лошадью или с ребёнком у края обрыва. — Лорд Йон и горстка лордов покинули Долину. Сир Донел пытался их удержать, но уступил перед силой. Он рассудил, и я с ним согласен, что негоже воинам Долины умирать от рук друг друга ни за что.

Тут она посмотрела на него. Так, будто он вынул нож.

— Уступил перед силой. — Она засмеялась, коротко, и смех оборвался, будто перерезанный. — Ройс уступил Ройсу. Вы всегда были заодно, вы, бронзовые дурни, со своими рунами и своей спесью. Он послал тебя. Тебя, кузена, чтобы я вышла к предателям лицом к лицу и подставила горло.

— Никто не предавал вас, миледи. Я лишь принёс…

— Ты пришёл убить меня!

Она ткнула в него пальцем, и рука у неё дрожала, и голос сорвался в визг, от которого септон вздрогнул и уронил свой кристалл. Тот покатился по мрамору и звякнул где-то у стены.

— Тебя подослали к моему сыну! Все вы только и ждёте! Стража! Взять его. И Лунную дверь, откройте её, сейчас же, откройте! Я насмотрелась на предателей, довольно, довольно с меня.

Двое гвардейцев отделились от стены и взяли Нестора под локти. Взяли нехотя, вполсилы, и он чувствовал это по их пальцам. Он не сопротивлялся. Он стоял смирно, старый и грузный, и глядел на госпожу, и жалел её так, как не жалел никого много лет. Третий гвардеец, тот, что с чирьем, помедлил, потом всё же налёг плечом на ворот у стены. Цепь заскрежетала, тяжело, нехотя. Лунная дверь пошла и разошлась.

Снизу ударил ветер. Холодный, дурной, с воем, от которого закладывало уши, он рванулся в чертог, как зверь из ямы. В провал влетели редкие хлопья снега, нередкие на такой высоте, закружились и пропали. Ветер тряхнул синие завесы на стенах, погнал по полу оброненные кем-то бумаги, и те заскользили, затрепетали и одна за другой утянулись в чёрную дыру, вниз, и их не стало. Пламя свечей легло набок. По чертогу пополз стылый сквозняк, и все, кто был в нём, разом подались от дыры к стенам.

Все, кроме мальчика.

Роберт отлепился от материнских юбок. Он смотрел на дыру круглыми глазами, и в глазах этих не было страха, одно тупое детское любопытство, и он пошёл к ней, мелко, косолапо, как ходят к тому, чего ещё не научились бояться. Пол тянул его вниз, к люку, и он шёл.

Все качнулись разом. Служанка охнула из-за сундука. Гвардеец у двери дёрнулся. Сам Нестор рванулся в чужих руках так, что один из державших пошатнулся. Но Лиза оказалась быстрее их всех. Она метнулась к сыну, сгребла его в охапку и отшатнулась с ним прочь от рук, что тянулись к нему, отшатнулась к самому краю, прижав мальчика к груди. И все застыли, потому что она стояла теперь на локоть от провала, спиной к пустоте, и под пятками у неё был край.

— Не подходите! — выдохнула она. — Вы все предатели, все, все до единого. Все вы желаете смерти моему малышу. Он говорил мне. Он говорил, что верить нельзя никому, только ему, только ему одному я могла верить. Почему же ты меня покинул…

Голос её надломился на последнем слове. Гнев вытек из него, как вода из треснувшего кувшина, и под гневом обнаружилось что-то голое, мокрое, детское. Лицо её поплыло. Она уже не глядела ни на Нестора, ни на стражу, глядела вбок и вверх, в пустой угол чертога, будто там кто-то стоял.

— Петир, — сказала она тихо, совсем другим голосом. — Почему ты не приехал. Мы бы правили вместе, ты обещал. Мы бы жили здесь вдвоём, ты и я, как мечтали, высоко надо всеми. Зачем ты оставил меня одну со всем этим.

Она качала мальчика на руках, мерно, как качают грудного, хотя Роберт был ей уже по грудь и болтал ногами в воздухе. Он затих, испуганный этой новой тихостью в матери больше, чем криком.

— Я всё сделала, — говорила она кому-то, кого не было. — Всё, как ты хотел. Я подлила слёзы в вино старику, своей рукой, чтобы освободиться для тебя. Своей рукой, Петир. Я не дрогнула. А ты не приехал. Ты умер там, в своём змеином логове, далеко, и оставил меня одну держать всё это, одну, одну…

В чертоге стало тихо иначе, чем прежде. Прежде молчали от страха перед госпожой. Теперь молчали от того, что услышали. Гвардеец, державший Нестора справа, разжал пальцы сам, будто рука его вдруг забыла, зачем держит. Кто-то из слуг судорожно втянул воздух. Слова висели в холодном воздухе, и всякий, кто был в чертоге, понимал теперь, отчего умер старый лорд Джон Аррен в далёкой южной столице, и понимал, что услышал то, за что в иные дни человека сбрасывают в ту самую дверь, у которой стояла госпожа. Лиза будто и не слышала своих слов. А те, кто слышал, глядели на неё, как глядят на прокажённую, что забрела в чистый дом.

Нестор шагнул вперёд. Медленно, тяжело, показывая ей пустые ладони, как показывают дикому зверю, что в руках нет ни палки, ни камня.

— Госпожа Лиза. — Голос его был низок и спокоен, и он заставил его быть таким через силу. — Отойдите от Лунной двери. Здесь холодно. Ваш малыш замёрз, поглядите, он весь дрожит. Отдайте его мне, и мы всё уладим, тихо, по-семейному. Всё будет хорошо. Я не сделаю вам худого, я служил вашему мужу тридцать лет.

— Нет. — Она попятилась, и пятка её нашла самый край, и из-под каблука вниз посыпалась белая крошка. — Назад. Вы отнимете его. Вы все того и ждёте, чтобы я отвернулась. Все ждёте, когда я устану, когда закрою глаза. Я не закрою. Я не отдам его вам.

Люди подавались к ней со всех сторон, по шагу, по полшага, протягивая руки, суля ей всё на свете, лишь бы она отступила от дыры. Голоса их сделались певучими и лживыми от страха. Отойдите, госпожа. Дайте мальчика, госпожа. Всё хорошо, госпожа. Она шарахалась от этих рук и этих голосов, как шарахается собака, которую слишком часто били ласковой рукой.

— Нет! Не подходите! Не смейте!

Она отшатнулась в пустоту.

Нестор не думал. За тридцать лет тело научилось не ждать головы. Он бросился плашмя на холодный камень, всем своим стариковским весом, отбив локти и грудь, и рука его поймала лодыжку мальчика в тот самый миг, когда того уже утягивало вниз следом за матерью. Пальцы сомкнулись на тонкой кости. Роберта рвануло, и он завизжал, высоко, тонко, как режут поросёнка. Кто-то тяжело упал Нестору на ноги, придавил, вцепился в пояс, чтобы и его не уволокло в дыру вслед за обоими.

Так они и повисли.

Нестор свесился в провал наполовину, держа мальчишку за ногу обеими руками, и жилы у него на руках вздулись верёвками. А за другую руку Роберта, снизу, вцепилась Лиза. Она висела над бездной, держась за детское запястье, всем своим весом, и мальчик кричал уже без слов, одним звериным криком, потому что рука в плече у него выворачивалась под двойной тяжестью. Ветер выл в дыре и трепал их всех, задирал седые волосы Нестора, надувал колоколом несвежее платье госпожи. Внизу под ними не было ничего. Внизу была только гора, что уходила отвесно на шесть тысяч футов, и белые облака, что цеплялись за её бока где-то далеко под ногами.

Нестор смотрел вниз, на госпожу, и госпожа смотрела вверх. И в глаза её вернулась ясность. Он видел, как это случилось, как безумие сошло с её лица, будто рукой стёрли иней со стекла, и под ним оказалась просто женщина, немолодая, испуганная, уставшая. Она перестала цепляться судорожно и суетливо. Она просто держала руку сына, крепко и бережно, и глядела на него, задрав лицо, и почти улыбалась.

— Будь храбрым, — сказала она ему. Ветер почти съел её слова, но мальчик услышал, и Нестор услышал. — Будь высок, как Честь. И прости меня.

Она разжала пальцы.

Её не стало слышно почти сразу. Если и был крик, ветер съел его прежде, чем тот успел родиться. Нестора с мальчиком потащили назад, через край, несколько рук разом, кряхтя и срываясь на голом мраморе, и выволокли, и он остался лежать на стылом полу, на спине, хватая ртом жидкий воздух, и держал Роберта на груди обеими руками. Мальчик бился и дрожал, мелкой частой дрожью, какой дрожит подстреленная птица в горсти, и уткнулся лицом Нестору в бороду, и намочил её, и Нестор не разбирал, слёзы это, сопли или кровь из прокушенной губы, да и не всё ли равно.

Из открытой Лунной двери всё тянуло и тянуло стылым. Ветер выл в ней ровно, без устали, и гнал по чертогу позёмку, и никто не шёл закрывать её, ни один. Люди стояли где стояли, гвардейцы, слуги, септон с поднятым с пола кристаллом, и все они смотрели туда, вниз, в чёрный провал, где давным-давно уже нечего было видеть.

Больше глав на моём бусти + черновики дальнейших глав и обсуждения развилок.

Глава 29 - Улыбчивый матрос

На седьмой день после укуса нога Сирио запахла сладким.

Арья чуяла это всякий раз, как садилась рядом. Приторно, с гнильцой, и запах оседал во рту, не давал о себе забыть даже с наветренной стороны. Лодыжка вздулась вдвое против другой. Кожа над дырками блестела, багровая и тугая, а от них по щиколотке расползлась тёмная сетка, тонкая, ветвистая, как трещины на льду под первым шагом.

Они сидели в жидкой тени у кромки зелени, где песок был не такой злой. Море лежало плоское и слепило. Две мухи сели на самый край раны. Сирио согнал их ладонью, вяло, не глядя, и они тут же вернулись, чуть поодаль. Больше он их не трогал.

— Пустяк, — сказал он.

Голос у него был уже не тот. Лёгкости в нём не осталось, будто он тратил её теперь только на то, чтобы идти. Он привалился спиной к коряге, вытянул больную ногу перед собой, а здоровой пяткой машинально загребал песок и ровнял, загребал и ровнял. На лбу выступила испарина. Сидел смирно, в тени, и всё равно потел, чего с ним раньше не бывало.

Арья смотрела на сетку под кожей и считала, на сколько пальцев та отползла со вчерашнего. Выходило на два. И этого она не сказала.

Он вычистил вздутие остриём ножа, прокалённым в огне. Дал стали нагрется с красного до белого, потом вскрыл кожу над самой чернотой. Выступило жёлтое, густое. Он давил вокруг двумя большими пальцами, морщась, выгонял, сколько шло, промывал морской водой из раковины. Под конец плеснул на рану остаток кислого вина, что берёг с самого начала. Зашипело слабо. Руки у него дрожали, и день ото дня дрожали сильнее.

К полудню он уже не ступал на ногу как надо. Берёг её, переносил вес на палку, и палка вязла в песке, и он шёл косо, приволакивая. Раз оступился, опустился на колено, посидел так, отдышался, поднялся сам. Арье махнул не подходить.

Мухи нашли рану быстро. Лезли на неё, пока он спал в тени, жирные, зелёные, и Арья отгоняла их веткой, час за часом. Отгонит, а они покружат и садятся опять, ей на руку, ему на лодыжку, на сухие губы. Она не бросала. Смотреть, как они ползают по нему спящему, было хуже, чем махать.

Вечером он сунул палку в костёр и держал, пока конец не побелел. Взял ногу под колено, притянул к себе. Помедлил. Потом прижал.

Зашипело. Запахло горелым мясом, тем же сладким, только жжёным. Он не закричал. Лицо стало серое, как зола под утро, и он долго сидел не двигаясь, уронив руки между колен, глядя в темноту мимо огня. Костёр пощёлкивал. Где-то за зеленью кричала ночная птица, чужая, в два колена.

Арья не верила, что соль и огонь помогут. Но промолчала.

Нога держала его всё хуже. Шли медленно, чуть не ползком. Мул нёс поклажу, Сирио опирался о его тёплый бок, виснул на холке и всё равно припадал на палку с каждым шагом. Мул терпел, прял ушами, отмахивался хвостом от слепней. К полудню Сирио весь посерел и говорить перестал, берёг дыхание на дорогу.

На другой день, тоже к полудню, Арья первой увидела людей.

Их было много. Они высыпали на дальний край берега, на полёте стрелы от бугров, где брели Арья с Сирио, и бежали. Врассыпную. Кто вдоль воды в одну сторону, кто в другую, а кто прямо в море, по пояс, по грудь, и плыл от берега прочь, колотя воду руками, будто вода могла унести быстрее ног. Отсюда они были мелкие, тёмные, беззвучные. Крик до бугров не доставал, только ветер да прибой.

Сирио дёрнул её вниз, в жёсткую траву. Ладонь легла ей между лопаток и придавила, тяжелее, чем придавила бы неделю назад. Мула завели за бугор, стреножили наспех. Легли на живот и смотрели поверх метёлок травы, что качались и резали обзор.

Арья не понимала, от кого те бегут. Дальний берег позади них был пуст, ни зверя, ни всадника, только бегущие люди и вода. Она приподнялась на локтях, вгляделась.

Поняла через два десятка ударов сердца.

На берег хлынули всадники. Низкорослые быстрые лошади, гривы в лентах, из-под копыт веером летел мокрый песок. На седоках раскрашенная кожа и медные бляхи по поясу, руки голые, а чёрные косы, длинные, тяжёлые, были увешаны колокольцами, и те звенели на скаку, дробно и вразнобой. Они гикали и улюлюкали, будто на охоте. Может, это и была охота. У одних в руках кривые мечи, у других луки, тоже кривые, у третьих длинные волосяные арканы, свёрнутые кольцами у седла.

Они рассыпались по берегу за бегущими.

Тех, кто удирал по песку, догоняли играючи. Всадник заходил сбоку, аркан свистел и падал на плечи, конь принимал назад, и человека сдёргивало с ног и волокло. Арья видела, как женщину протащило по мокрому песку лицом вниз, а она кричала и цеплялась пальцами за пустоту, и пальцы оставляли в песке борозды, которые тут же слизывала волна. Мальчишку взяли на два аркана, с двух сторон, и он повис между лошадьми, и его понесли.

Арья вдавилась в землю, зажала в кулаках траву с корнями и песком. Рядом мелко дрожал Сирио, от жара или от чего ещё.

Тех, кто ушёл в воду, руками не тронули. Всадники осадили коней у самой кромки, там, где пена доставала копыта, и дальше не двинулись, ни один. Кони плясали, мотали головами, пятились от воды. Один из наездников повёл плечом и снял лук.

— Дотракийцы, — выдохнул Сирио ей на ухо, одними губами. — Конный народ. В воду не полезут. Боятся отравленного моря. Оттого и стреляют.

Он не договорил, задышал часто. Первая стрела ушла к плывущим.

Луки пели коротко, зло, и стрелы уходили в воду за головами пловцов, вспарывая её белыми нитями. Одна голова дёрнулась и ушла вниз, и вода вокруг разошлась тёмным. Другого достали в спину; он лёг лицом в воду и поплыл тихо, никуда, покачиваясь на зыби. Тех, кто был ещё близко, цепляли арканами и волокли назад через прибой, захлёбывающихся, скребущих песок. А несколько тёмных точек всё качались далеко, за полётом стрелы, не шли к берегу, и всадники их не доставали. Они просто держались на воде и ждали. Видимо хороших плавцов среди них не было, поскольку одни стали тонуть и поплыли к берегу где их сраху пленили. С одним они решили позабавится. Когда он подплывал достаточно близко для стрелы всадники отгоняли его стрелами. Так несколько раз и мужчина пошел под воду.

Арья хотела отвести глаза и не могла. Сирио держал ладонь у неё на спине, ровно, тяжело, и не давал ни встать, ни отвернуться. Смотри, говорила ладонь. Она смотрела.

Ловля тянулась долго, наверное, час. Когда бегать стало некому, дотракийцы согнали пойманных в кучу и связали вереницей, руку к руке, а кто упирался, того тыкали древком. Навьючили лошадей чужим добром, тюками и корзинами, всем, что осталось от каравана дальше по берегу. Один всадник ехал вдоль связки и считал головы плёткой, тыча ею в каждую, как пастух пересчитывает овец.

Потом сели верхом и погнали связанных вверх по берегу, всё так же гогоча и улюлюкая. Колокольцы удалялись, звенели всё тише, пока их не съел прибой.

Берег опустел. В полосе прибоя качалось несколько тел, лениво, туда-сюда. Далеко в воде ещё виднелись две тёмные точки, те, что побоялись выйти и утонули. Арья и Сирио выждали долго, пока последний всадник не скрылся за мысом, потом увели мула низиной и до темноты не сказали друг другу ни слова.

Следующий раз они встретили людей на третий день после того, в самое пекло.

Пережидали жару под навесом у воды, в клоке тени от натянутой на колья дерюги. Сирио дремал, привалившись к стволу, палка на коленях, руки сложены поверх. Арья сторожила и жевала пустоту во рту, сухую и солёную. Рана на ноге за эти дни унялась, спала опухоль, ушёл сладкий дух, и Сирио уже наступал на ступню увереннее. Похоже, огонь и вправду выжег заразу.

Чужих она заметила поздно. Разморило, глаз соскользнул к воде, к бликам, а когда обернулась, они были уже в десяти шагах. Трое. Шли по песку от вытащенной на берег лодки.

— Сирио, — сказала она тихо, одними губами, и тронула его за плечо.

Он проснулся разом. Вскочил, забыл про ногу, сдавленно охнул, и рука упала на эфес. Но выпрямился он медленно и стоял, перенеся вес на здоровую сторону.

Матросы. Загорелые дочерна, в задубелых от соли рубахах, обыкновенные. За их спинами, в горле бухты, стоял на якоре двухмачтовик, паруса убраны, борт облез. Один из троих поднял пустые ладони, показал их и что-то сказал, миролюбиво.

Сирио ответил на том же языке, быстром и текучем, и назвал себя. Арья выхватила из чужой речи только два слова, что знала: первый меч. Матросы переглянулись и вдруг склонили головы, все трое разом.

Один, коренастый, кривоногий, улыбался во всё лицо. Он уставился на Сирио и не мигал, будто силился припомнить, где видел. Пожевал губами. Потом мотнул головой, заулыбался ещё шире, так что стали видны гнилые пеньки зубов, и заговорил торопливо, тыча пальцем то в лодку у берега, то в корабль на якоре.

Арья смотрела на эту улыбку и не знала, куда девать руки. Пальцы сами нашли рукоять ножа за поясом.

— Что он говорит? — спросила Арья. — Что-то плохое?

— Хорошее, дитя. — В голосе Сирио впервые за много дней прорезалось тепло. Плечи у него опустились, отпустило что-то. — Они из моего города. Идут в Браавос из Пентоса, встали за водой. Довезут нас. А из Браавоса я сам отвезу тебя домой.

Арья смотрела на улыбчивого. Улыбка была хорошая, тёплая, лежала на лице ровно и не сходила. Слишком ровно. И что-то ей в нём не нравилось, а что, она сказать не умела.

Пошли к лодке. Сирио хромал уже не сильно, но на ходу снял с пояса меч и сунул Арье.

— Подержи. С этой ногой мне через борт и без железа тяжело.

Он ухватился за планширь, перевалился в лодку боком, неловко, подтянул больную ногу рукой. Сел на банку, выдохнул и почти сразу прикрыл глаза, будто только того и ждал, чтобы их закрыть. Матросы катили к воде бочки, дюжину, спускали с невысокого холма, придерживая, чтоб не разогнались. Там, стало быть, и была та вода, которой Сирио не нашёл. Один, проходя, глянул на Арью и на меч у неё в руках, а улыбчивый бросил ему что-то через плечо, коротко, и оба засмеялись.

Арья стояла на песке и не шла в лодку. Меч прижала к себе обеими руками, поперёк груди. Ноги не шли, и она их не неволила. Вдалеке фыркнул мул, вскинул голову, повёл ухом в её сторону.

Двое навалились на борт и столкнули лодку ближе к воде, она заскрежетала по мокрому песку. Сирио открыл глаза.

— Почему девочка не в лодке?

— Сирио. — Она не двигалась. — А как же мул? Может, не поедем с ними? Дойдём до Пентоса, как хотели. А оттуда на север.

— Упрямая. — Он потёр лицо ладонью, медленно, сверху вниз. — Ты видела вчера, что этот берег делает с пешими. Нога до Пентоса меня не донесёт. В моём городе нам помогут. Иди сюда и садись. Ну же. А мул не пропадёт, заживёт вольным зверем. Только сними с него всё и снеси в лодку.

Пока он говорил, улыбчивый матрос зашёл ему за спину.

Улыбка сошла разом, будто её стёрли ладонью. Он оскалился, выдернул из-за пояса нож, короткий и кривой, поймал Сирио за волосы на затылке и рванул голову назад, задирая подбородок к небу.

— Моргэ Завор!

Нож прошёл по горлу, слева направо, глубоко. Сирио не издал ни звука. Тёмное хлынуло на грудь, на колени, на банку, толчками, в лад с сердцем, что ещё не знало, что всё. Матрос держал за волосы, пока толчки не ослабли, потом отпустил, и голова свесилась набок

— Похоже что сегодня.. — тихо прошептал Сирио смотря в глаза шокированной девочке. — его тело сползло с банки и повисло. Половина висин за бортом, половина в лодке.

Арья отшатнулась. Раз, другой, назад по песку, пятками, не разбирая дороги. Меч рванула из ножен, он вышел не сразу, зацепился, потом подался, слишком длинный для неё, слишком тяжёлый, и повело книзу. Она вздёрнула его двумя руками, выставила перед собой, и остриё ходило вверх-вниз.

— Сирио! — Голос сорвался в писк. — Что ты сделал?! Почему?!

Второй матрос закричал на убийцу, замахал руками, тыча то в тело, то в море, чего-то не понимая или не желая понимать. Убийца огрызнулся коротко и зло, рубанул воздух ладонью, и тот отступил, замолчал, но глядел исподлобья. Убийца повернулся к Арье. Заговорил тяжело, коверкая слова, будто ворочал их во рту, как камни.

— Он убить мой брат. В таверна. Мой брат вылить на него эль, нечаянно, просить прощения. Он всё равно убить. — Матрос сплюнул в песок. — Пятнадцать зим я ждать. Это моя месть.

Он пнул тело сапогом, раз, другой. Сирио перевалился через борт и упал в прибой, лицом в воду. Волна качнула его, приподняла и опустила, и вокруг головы медленно разошлось розовым.

Арья заплакала. Слёзы шли сами, горячие, и она их не утирала, не могла, руки держали меч. Но меч она не опустила.

— Ты и меня убьёшь, — сказала она.

Матрос покачал головой. Он даже не глядел на клинок, что ходил перед ним, будто и не считал его за оружие.

— Нет. Тебе не мстить. Ты девочка. — Он вытер нож о штаны, неспешно, с одной стороны, потом с другой. — Я убить твой друг. За это отвезу тебя в Браавос, если хочешь. Так честно.

— Я никуда с тобой не поеду!

Он пожал плечами, будто она отказалась от лишней корки, и сказал что-то своим. Лодку столкнули, попрыгали через борт, налегли на вёсла. Вёсла били вразнобой, потом враз.

Арья стояла с поднятым мечом. Руки заныли, потом задрожали, потом перестали чувствоваться совсем, а она держала. Держала, пока лодка не подошла к кораблю, пока матросов не втянули на борт, пока корабль не выбрал якорь и не пополз к выходу из бухты. Держала, пока он не сделался точкой. Потом ничем.

Только тогда меч опустился сам, остриё черкнуло песок.

Сумерки застали её одну.

Море качало Сирио у самой кромки, подавало и забирало, подавало и забирало. Арья вошла в воду по бёдра, вода была тёплая, парная, и взяла его за руку. Рука была холодная и в ответ не держала. Она потянула.

Он был тяжёлый, тяжелее всего, что она поднимала в жизни. Мокрая рубаха, мокрые волосы, песок, набившийся в одежду, всё тянуло вниз, к морю, будто море не хотело отдавать. Она упёрлась пятками, откинулась всем телом, тащила, шаг, полшага, ещё. Ноги вязли. Раз села в воду, поднялась, снова взялась.

Оттащила недалеко, за черту прибоя, чтобы волна больше не доставала. На это ушло всё, что в ней оставалось. Арья опустилась на песок рядом, не выпуская его холодной руки, и сидела так, пока не стемнело совсем.

Могилу она копала руками и обломком доски, там же, где вытащила его, дальше тащить не смогла. Песок сыпался обратно, за каждые две горсти одна возвращалась. Она копала, пока яма не стала ей по локоть, потом ещё, по плечо, ложась на край и выгребая со дна. Ладони саднило, под ногти набился песок вперемешку с чем-то тёмным, и она не смотрела, с чем. Солёный ветер сушил слёзы коркой на щеках. Она их не вытирала.

Она уложила Сирио на дно, повернула лицом к небу, сложила ему руки на груди, как он сам складывал их, когда дремал у ствола. Хотела сказать над ним те слова, про бога смерти. Открыла рот. Горло дёрнулось, а слова не пошли. Богу смерти в этот раз никто не сказал «не сегодня».

Она засыпала его песком, ладонь за ладонью, не торопясь, будто ещё можно было что-то сделать бережно. Лицо засыпала последним. Потом утоптала сверху, коленями и ладонями, чтобы ветер не разнёс.

Спать легла на старой стоянке, у холодного костра, свернулась у чёрных углей и ревела, пока не провалилась в темноту.

Утром встала. Меч был ей велик, длиннее ноги, на поясе его не потаскаешь. Примотала ножны к боку мула обрывком верёвки, приладила, чтобы не колотили животину по ногам, и мул стерпел, только переступил и всхрапнул. Поглядела на бугор песка у воды в последний раз, запоминая место. Повернулась к морю спиной и пошла на юг. Мул побрёл следом.

Больше глав на моём бусти + черновики дальнейших глав и обсуждения развилок.

Глава 30 - Паук посреди паутины

Варис

Оставшись один, Варис переставал улыбаться. Не потому, что улыбка была ложью. Просто здесь, внизу, зрителей у него не водилось, а тратить любезность впустую он не привык. Лицо его делалось спокойным, мягким, почти добрым, и это, пожалуй, было ближе к правде, чем всё, что видели наверху.

Старые ходы под Красным замком тянулись на многие сотни шагов, тёмные и сырые, забытые всеми, кроме крыс да Паука. Но в самой их глубине, под крепостью Мейегора, Варис устроил себе иное. Несколько сухих, тёплых комнат, отвоёванных у камня и сырости, куда чужой не забрёл бы и за сто лет. Тут он работал, тут спал, тут держал припасы и своих пташек.

Рабочую комнату он любил больше прочих. Тёплый ковёр под ногами, широкий стол, найденный им здесь ещё в первые годы службы. На столе бронзовый шандал о трёх свечах, а у самых его рук горела ещё одна, отдельная, чтобы читать бисерные строчки донесений и подносить к ней пергамент, когда с ним бывало покончено. Над головой висела шестирожковая люстра, и все её свечи он держал зажжёнными. Света выходило вдоволь, по здешним меркам. И всё же углы комнаты тонули в мягком сумраке, а до дальней стены пламя не доставало: сколько ни жги воска, свеча остаётся свечой. У ножки стола стояла кованая жаровня. В неё Варис ронял горящие клочья прочитанного, и они догорали там, свиваясь чёрными лепестками. От жаровни шло сухое, ровное тепло, и за него он был ей благодарен едва ли не больше, чем за свет.

В смежной каморке стояла его узкая постель, застеленная чисто и мягко. В другой, за припасами, за воском, маслом, полосы сушёного мяса, сыры, круп и бочонков доброго дорнийского, он поставил в два яруса деревянные лежанки для пташек. Пусть дети спят в тепле и сухости. Наверху им и так довольно доставалось жаться по норам, крысами, которыми он велел им прикидываться. Паук берёг свой товар. Сытый, отдохнувший, обогретый осведомитель служит дольше и зорче голодного, а Варис был человеком, что не любил терять нажитое.

Сам он для крысиных лазов создан не был. Сорок с лишним лет, и половину из них на дворцовых хлебах, что округлили живот и бёдра. Там, наверху, в тесных ходах под винным погребом, он застревал плечом о выступ и полз дальше боком, чувствуя, как известковая пыль набивается за ворот. Оттого он давно уже посылал лазить пташек, а сам сидел внизу, в тепле, и ждал, что они принесут.

В рабочей комнате пахло тёплым воском, слегка маслом от жаровни и совсем чуть розовой водой и пудрой от его собственных рук. Сырость и плесень оставались там, за порогом, в мёртвых ходах, и не смели переступать сюда, где было сухо. Этот бережёный уют был Варису дорог. Человек, что мальчишкой кланялся за корку в пыли вольных городов, знает цену тёплой сухой комнате вернее всякого лорда, рождённого в замке.

Спину ломило. Он сидел так с полуночи, разбирая донесение за донесением. Прочитанное подносил к свече у руки, ждал, пока займётся, и ронял в жаровню. Немногое, что стоило сберечь, откладывал вправо, и правая стопка росла медленно. Паук не любил хранить бумагу. Бумага переживает своего хозяина и болтает после его смерти охотнее любого пленника под пыткой.

Из темноты коридора выступила крошечная тень. Босые пятки беззвучно ступали по тёплому уже камню. Мальчик лет семи, худой, большеглазый, протянул туго свёрнутый пергамент.

— Умница, — сказал Варис тихо и ласково, как говорят с пугливым котёнком.

Он взял свиток, а взамен вложил в детскую ладошку мелкую серебряную монетку и медовую коврижку с блюда, что всегда стояло у него под рукой. Мальчик сжал в кулачке и то и другое, и на миг в тёмных глазах мелькнуло что-то живое. Варис улыбнулся ему, и эта улыбка была настоящей, без всякого умысла. Дитя шмыгнуло обратно во тьму, к тёплым лежанкам, дожёвывать на ходу.

Вести в эти комнаты приносили только они. Немые сироты, которых Варис покупал в Пентосе через руки Иллирио, партиями, как покупают на рынке оливки. Дюжина таких обходилась дешевле одного секрета из уст взрослого. Языков у них не было, лишь зажившие рубцы в глубине глотки, и оттого они не проболтаются во хмелю и не выдадут хозяина под щипцами палача. Зато они знали грамоту. Эти тихие, никем не замечаемые тени читали чужие письма, скользили по карнизам и без ошибки запоминали лица тех, кто крался к чужим дверям в ночи. Товар редкий и надёжный. Обходился Варис с ним бережно, и не одной корысти ради. Он и сам когда-то был таким же товаром, только с языком да с иным изъяном.

Верных людей он не держал. Не из жестокости, из опыта. Взрослый, купленный золотом или клятвой, рано или поздно уверует во что-нибудь ещё. В богов, в справедливость, в законного короля, в собственную важность. А стоит осведомителю обзавестись идеалами, как он делается опасен. От преданных всегда выходило больше хлопот, чем проку. Дети же покуда не верили ни во что, кроме тепла, хлеба да ласкового слова, а это Паук давал им охотно.

Первый свиток он развернул к свету. Сургуч сухо хрустнул под ногтем. Речные земли.

Молодой Волк не давал Ланнистерам большой битвы. Он не выстраивал знамёна на открытых равнинах, где вышколенная тяжёлая конница Запада смяла бы его пехоту. Он резал войско Тайвина по кускам. Изматывал разъезды короткими наскоками, перехватывал часовых, жёг обозы с зерном и растворялся в лесах прежде, чем на дым успевали обернуться. А теперь пташки доносили новое: северяне перешли рубеж и пустили дым уже по самим Западным землям. Старк жёг чужие деревни, холодным расчётом вынуждая старого льва бросить Трезубец и мчаться домой, спасать собственные владения от разора.

Варис поднёс письмо к свече, и край занялся. Слишком хладнокровно для мальчишки. Рубят так не рыцарской рукой. Мясницкий расчёт, холодный и точный, и мясник в этом деле искуснее рыцаря. Юноша, которого растил честный Эддард Старк, головы так не считает. Слишком жёстко для того, кто ещё год назад сбивал тупым копьём подвешенные кольца на дворе Винтерфелла. Он уронил догорающий клочок в жаровню и задумчиво потёр гладкую напудренную щёку. Либо юный Старк умнее и опаснее, чем привыкли думать в столице, либо за его спиной стоит кто-то ещё. Кто-то, чьи советы холоднее и трезвее замшелой северной чести.

Он потянулся к следующему свитку. Чернила местами смазались, писали в спешке.

При северном войске шли в бой лютоволки. Твари ростом с доброго коня, что играючи вспарывали когтями конские брюха и рвали южанам глотки прямо сквозь кольчужные вороты. Знамя Старков обрело плоть и зубы.

Но куда больше хлопот Пауку доставляла другая новость с Севера. Молчаливый великан, тот самый, что обрушил кровлю Тронного зала на головы гвардейцев. Теперь его звали Владетель Бладхэнд, за многие заслуги перед домом Старк, как объявил юный волк. Королева же звала его тёмным посланником Старых богов, пока лишь шёпотом, у себя в покоях, морщась от боли в обожжённой ноге и не смея повторить такое при людях.

Варис тихо вздохнул, без злобы. Бедная Серсея. Назови врага демоном достаточно громко, и через седмицу столичная чернь станет бояться его сильнее, чем Красного замка. У королевы всегда был редкий дар щедро поливать те сорняки, что бралась выполоть.

А этот сорняк обошёлся Пауку слишком дорого. Молчаливый уже стоил ему двух пташек, посланных по его следу. Девочку, что помогала в прачечной, нашли со свёрнутой шеей у восточной стены крепости. Тело мальчишки с кухни через несколько дней вынесло на берег, и его уже знатно объели крабы. Варис отложил перо, которого не брал, и с минуту сидел молча. Он помнил их лица, помнил, кто из какого города и за сколько куплен. Он всегда помнил их лица. Это была единственная роскошь, которую он себе в этом деле позволял, и обходилась она недёшево.

И то была лишь половина беды. Рано или поздно гнев королевы дотянется до самого Вариса. Придёт день, когда испуганная женщина, что видит врагов в каждой тени, призовёт его к себе и спросит: как безмолвный северный конюх, которого все держали за немого дурака, раздобыл дикий огонь под самым носом у Мастера над шептунами. И к тому дню Варису надо было припасти очень убедительную ложь. Что ж. Убедительная ложь всегда находилась у него скорее правды.

Следующий свиток принёс вести о чужой глупости. Варис чуть слышно хмыкнул, пробегая неровные строчки.

Мальчишка Грейджой пытался сбежать. Его взяли у Ярмарочного Поля. Юный кракен попался на краденом мерине, но хуже было то, как именно он его добыл. В ночной суматохе Грейджой перерезал горло старому обознику, не пожелавшему отдавать поводья. Убитый носил на куртке синие башни Близнецов.

Варис потёр переносицу. Люди Уолдера Фрея и без того кишели в свите Старка, как вши в нестираной шерсти, цепляясь за каждую крошку власти. Теперь у них появился мертвец. Для старого переправщика убитый слуга не горе. Это добрый рычаг, которым выкручивают юному Волку руки, вымогая новые уступки.

Прижатый к стене, скованный Грейджой наверняка пытался выдать побег за услугу. Верно, лепетал Роббу, будто ехал на Пайк просить отца поднять Железный Флот за дело Севера. Бедный мальчишка. Отчаянная ложь, и жалкая. Северные лорды слушать её не стали, быстро и грубо сорвали с юнца маску, напомнив, что волчьей крови в его жилах нет. Игры в приёмного брата закончились. Отпрыск Бейлона сделался заложником уже без прикрас: заперт в покоях Риверрана, кольчужная стража топчется под дверью сутками и ходит за ним по пятам, не оставляя одного даже по нужде. О борделях и обозных девках молодому кракену придётся забыть.

Следующий свиток принесла девочка. Эта уже не малышка. Тонкая, но уже вытянулась, и под грубой рубашкой намечалась грудь, а в глазах, когда она подавала пергамент, было не одно собачье ожидание монетки. Был вопрос. Она уже начинала думать.

Варис дал ей серебряный и коврижку, как всем, и улыбнулся так же тепло. Но, глядя ей вслед, он тихо вздохнул, и в том вздохе не было злобы, одна усталость человека, которому предстоит неприятное.

Дети хороши, пока остаются детьми. Пока верят, что немота их вечна, а Паук всесилен и добр. Эта уже считала дни. Ещё луна, другая, и она смекнёт, что грамотная девочка, знающая столько чужих тайн, проживёт и без него, и притом недурно. А та, что это поняла, рано или поздно продаст его тайны, за золото ли, за свободу, всё едино.

Оттого таких он не держал. Когда приходил срок, Паук уводил их наверх сам, ласково, за руку, и говорил, что служба их окончена, что он отведёт их в доброе место, где им помогут устроиться, к честным людям, на хутор, к бездетной вдове, которой сгодятся лишние руки. Дети верили. Они всегда верили ему до последнего. Варис проследил, как тонкая тень девочки растворяется в темноте коридора, и вернулся к свиткам. О ней он подумает завтра. Не сегодня.

Следующий пергамент чуть отсырел от долгой дороги в седельной сумке. Варис сломал сургуч.

Тайвин Ланнистер стоял станом у гостиницы на Перекрёстке, когда гонцы принесли ему пепел вместо вестей. Цареубийца в цепях. Осадное войско под Риверраном втоптано в грязь северными копытами. Пташка в подробностях описала военный совет Старого Льва. В шатрах пахло потом и кислятиной, как пахнет от людей, которым страшно. Знаменосцы Запада перечисляли имена убитых и пленённых, словно разорившиеся купцы над пустыми сундуками. Один трусливо скулил о перемирии. Другой петушился, потрясая мечом и требуя немедля идти на штурм. Третий торговался о разменах.

Их прервал карлик. Тирион Ланнистер. Варис задержал ноготь на этом имени. Бес едко напомнил лордам простой расклад: не торгуются, когда карманы пусты. Волчьи клетки битком набиты породистыми западниками, а в плену у них ни Старка, ни его дочерей. У западников осталась жалкая горстка мелких лордов да вторых сыновей, за которых не дадут и ломаного гроша.

Старый Лев решился. Свернул стан и увёл армию за оплавленные стены Харренхола. Спустил с цепи Григора Клигана и наёмное отребье, велел жечь, резать и обратить Речные земли в мёртвую пустошь, чтобы оставить Старка без прокорма. А в столицу, наводить порядок в Малом совете с полномочиями Десницы, лорд Тайвин послал того самого карлика.

На этих строчках Варис задержался. Отложил пергамент, не спеша сжигать. Стул мягко скрипнул под его весом.

Появление карлика в Красном замке меняло расстановку. Не вспыльчивая Серсея, не благородный, но наивный Старк, не спесивый Пицель. Тирион Ланнистер обладал острым умом, и умом весёлым, что опаснее вдвойне. С таким придётся считаться всерьёз. Сестра ненавидит его с первого его вздоха, а значит, Пауку предстоит сделаться для Беса самым тёплым и заботливым другом во всей столице. Приветить у ворот, шепнуть, каким дверям верить, а каким нет, сдать пару мелких тайн в залог доверия. Умный человек это чудесное оружие, покуда он до конца уверен, что рукоять сжимает сам.

Он поднёс письмо к свече и уронил в жаровню. Чёрный лепесток осел на угли.

Свиток из столицы принесла всё та же девочка, и Варис на миг задержал на нём взгляд, прежде чем сломать печать. Этих строк он ждал.

Старика Селми вышвырнули со службы. Серсея и её мальчишка вообразили, будто сами до этого дошли: королевский гвардеец, дескать, растерял слишком много подопечных, и пора откупиться от старой славы мелким замком да золотым содержанием, лишь бы старик убрался с глаз долой.

Варис им не мешал так думать. Мысль эту он посеял в их головы много недель назад, задолго до того, как Селми снял плащ, и посеял бережно. Он лишь позаботился, чтобы на переходах, где имели обыкновение прогуливаться королева и юный король, в нужный час оказывались нужные слуги. Две прачки шептались, что старый рыцарь-де слаб глазами и рукой, чтобы стеречь такого короля. Конюх ронял, что при живом Цареубийце да сбежавшем Псе от Барристана толку немного. Стражники у дверей поминали покойный замок, что заслужил-де верный старик долгой службой. Королева с сыном прошли мимо, услышали, и через несколько дней Серсее уже казалось, что это её собственная, на редкость мудрая мысль. Люди охотнее всего верят тем словам, которые полагают своими.

А ведь ещё задолго до всего этого, разглаживая по ночам донесения с Востока, Варис уже знал, куда направит оскорблённого старика. Гордость не даст Барристану сидеть в подаренном замке и доживать. Господина он лишился, но не чести и не меча, а такой человек рано или поздно двинется искать себе достойное дело. Оставалось лишь тихо повернуть его туда, куда нужно Пауку. За Узкое море. К последней Таргариен. Варис отложил записку вправо, к тем немногим, что не жёг. Этой ещё предстояло послужить.

Следующая строчка заставила его нахмуриться.

Пёс исчез. Сандор Клиган покинул город через Врата Богов в тот самый день, когда северные всадники прогрызли себе дорогу сквозь городскую стражу к гавани, сея по улицам смятение. Тяжёлый боевой конь да обгорелая рожа плохая личина для беглеца, но в суматохе Клигану удалось проскользнуть. Последний раз его видели на Королевском тракте, дальше след терялся в выжженных Речных землях. Паук пометил это в памяти. Две фигуры сошли с доски, и обе блуждали теперь во тьме.

Следующее донесение пришло из Простора.

Тиреллы вцепились в свою добычу мёртвой хваткой, хоть и прятали когти под бархатом. Дочь Эддарда Старка в Хайгардене обхаживали так, словно в её жилах текла их собственная кровь. Пташки доносили, что северянку сажают за хозяйский стол, окружают стайками юных дам и таскают на каждое семейное празднество. Старшему внуку девчонка приглянулась всерьёз. Хромой Уиллас Тирелл охотно подыгрывал бабке. Старая роза твёрдо решила пересадить этот северный цветок в свой сад, намертво привязав Север к Простору через брак с наследником.

Но куда больше хлопот сулил другой гость южан. Ренли Баратеон надел корону. Младший брат покойного короля не стал отсиживаться за толстыми стенами. Увёл отряд в три сотни мечей и спешным ходом двинулся к Штормовому Пределу, созывать знамёна. Молод. Красив. Обожаем всеми, от замковых прачек до спесивых рыцарей.

Варис усмехнулся уголком губ, и усмешка вышла скорее печальной. На своём веку он повидал довольно таких лучезарных правителей. Любовь толпы опора ненадёжная. У старшего брата за спиной стояли ещё воинская доблесть и уважение лордов, а тут, при известных наклонностях Ренли и его бывшего оруженосца, уважение это едва ли было таким уж искренним.

Следующее письмо, перевязанное грубой нитью, пахло мокрой шерстью и морской солью. Драконий Камень.

Станнис Баратеон созывал знамёна. Под чёрного оленя с горящим сердцем встала лишь жалкая горстка лордов Узкого моря, хозяева нищих каменистых островов. Узнав, что все Штормовые земли побежали присягать младшему брату, Станнис не крушил мебель и не рубил головы гонцам. Пташки доносили, что по ночам в гулких пустых переходах замка дрожащая прислуга слышала лишь ровный, мерный скрежет. Законный наследник престола стирал собственные зубы от бессильной ярости.

Свою единственную по-настоящему ценную фигуру Станнис берёг. Пленного Старка он не бросил в холодную островную темницу. Старк сидел под крепким замком, в тёплых гостевых покоях, и стерегли его прилежнее, чем иную казну. Станнис был до тошноты трезв: закованный в цепи калека годен лишь для пытки, а живой и здоровый великий лорд стоит целой армии.

Но последние строчки заставили пухлые пальцы Вариса замереть.

Под сводами замка умер старый мейстер Крессен. Он пытался отравить красную жрицу, что пришла с Востока. Сам поднёс ей кубок с отравленным вином и, чтобы усыпить её бдительность, отпил половину первым. Яд сработал быстро. К утру мейстер уже окоченел на каменном полу с почерневшим лицом. А жрица допила оставшееся на дне вино, утёрла губы и пошла по своим делам, будто ничего и не было.

Евнух медленно свернул пергамент и отложил его подальше от прочих, к краю стола. Жечь его сейчас ему отчего-то не хотелось.

Слёзы Лиса, яд мантикоры, душитель. Эти вещи Мастер над шептунами знал прекрасно. Надёжные, безотказные человеческие орудия. С людской алчностью, страхом, предательством работать было можно, их он понимал до дна. А вот женщину, что глотает смертельную отраву, как колодезную воду, понимать ему не хотелось вовсе. От этого тянуло магией. А магию Варис ненавидел так, как ненавидят лишь то, что однажды тебя сломало.

И на один удар сердца тёплая комната пропала.

Он снова маленький, привязан к столу, в голове дурманный туман, а внизу живота разливается боль, острая и неправильная, какой не должно быть у ребёнка. Колдун из Квохора стоит над ним. В одной руке кривой клинок, ещё влажный. В другой что-то маленькое, бледное, мягкое, и с него на камень капает тёмное. За спиной колдуна алтарь, и в алтаре красное пламя, и когда колдун бросает туда свою добычу, из огня отвечает голос. Не человеческий.

Варис моргнул. Жаровня у ног ровно дышала теплом. Комната была на месте, свечи горели, пергамент лежал под рукой, и пальцы его чуть подрагивали. Он переждал, пока они успокоятся. Это было давно. Это было в другом городе, с другим мальчиком, которого больше нет.

Свиток из Долины принёс вести, которые Паук отчасти уже предвидел.

Лиза Аррен мертва. Вдова покойного Десницы сорвалась в Лунную дверь. Пташки сухо доносили, что тело её превратилось в бесформенный ком мяса на острых камнях у подножия Копья Великана. Но ценность письма была в другом. За считаные минуты до полёта в пропасть, посреди чертога, на глазах у стражи и слуг, Лиза сорвалась на крик и выкрикнула признание. Это она своей рукой подсыпала яд в вино лорда Аррена, чтобы соединиться с покойным Мизинцем.

Варис медленно откинулся на спинку стула.

Выходит, войну, что началась, когда Эддарда Старка выманили из Винтерфелла, войну, что бросила тысячи людей в грязь и стравила половину Вестероса, затеял Бейлиш. Ради женщины. Евнух прикрыл глаза. Он почти пожалел, что разгадка вышла такой мелкой. Толпа в мелкую правду не верит. Людям нужна огромная, зловещая рука, что дёргает за нити за спинами великих трагедий, вроде руки Блэкфайеров, иначе им становится слишком страшно жить. Никто не хочет знать, что их сыновья гниют в речной слякоти оттого, что мелкий лорд с Перстов возжелал чужую жену.

Тем временем Долина пришла в движение. Бронзовый Йон Ройс не стал дожидаться ничьих позволений. Старый лорд собрал шесть тысяч тяжёлой конницы и вывел их за Кровавые Ворота. Орлиное Гнездо замерло, без властной госпожи, с больным, бьющимся в припадках мальчонкой на высоком престоле. Варис бережно разгладил края пергамента. Скоро и неприступная Долина умоется кровью. Не поскачут горные лорды на юг убивать Ланнистеров, так перережут глотки друг другу прямо в горах, деля право стать регентом при слабом лорде.

На столе оставался последний лоскут. Над ним Мастер над шептунами просидел дольше всего.

Слухи с Востока отдавали кровью и неудачей, будто дурная сказка с мрачным концом. Пташки доносили сухие вещи: непобедимый кхал Дрого получил рану в поединке. Повязка, наложенная какой-то знахаркой из полонённого народа, загноилась, плоть воспалилась. Великий наездник не удержался в седле и рухнул в дорожную пыль. А для дотракийца вождь, что падает с коня, конец власти.

Но дальше начиналось сущее безумие. Девчонка Таргариен велела свершить над умирающим мужем кровавый обряд. Вспыхнул бунт. В ночной резне сотни дотракийцев перерезали друг другу глотки, и великая орда разлетелась на куски. Вместо непобедимой силы по Дотракийскому морю бродили теперь один средний кхаласар да два мелких, и все скалили зубы друг на друга.

Судьба самой Дейнерис терялась в той же дорожной пыли. Уцелела ли она в бойне, оставалось неясным. Но пташки шептали, что сир Джорах Мормонт по-прежнему жив и держится при ней. Варис задумчиво потёр напудренный подбородок. Пока изгнанный медведь сжимает меч подле девочки, она, быть может, ещё поживёт. А значит, эта фигура вполне способна вернуться на доску. И к её возвращению у Паука должен быть готов правильный ход.

Свечи в люстре осели, вытянулись язычками, воск накопился на бронзе тяжёлыми наплывами. В жаровне ровно тлели угли пополам с чёрным пеплом писем. Варис сложил пухлые ладони домиком и долго смотрел в этот тихий жар. Потом мягко щёлкнул пальцами.

От тёплой стены отделилась маленькая тень, один из мальчишек, что дремал на нижней лежанке.

Варис придвинул к себе чистую полоску пергамента, обмакнул перо, вывел несколько слов, туго свернул и запечатал. К посланию привязал кожаный кошель, увесистый, так что внутри глухо звякнуло золото. Тяжёлый груз для тонкой детской руки.

— По дороге к Сумеречному Долу, — сказал он негромко и ясно, — едет старый рыцарь без белого плаща. Барристан Селми, седой, прямой, держится как человек, что всю жизнь носил меч. Найдёшь его. Отдашь прямо в руки, никому иному.

Он вложил в другую детскую ладонь серебряную монету и медовую коврижку и на миг задержал руку на худом плече, легонько, ласково.

— Умница. Ступай.

Мальчик кивнул, подхватил тяжёлый груз и беззвучно канул в чёрную пасть коридора.

Варис тихо выдохнул и придвинул к себе следующий лоскут с шифром. Где-то далеко, в мёртвых сырых ходах за тёплым порогом, ровно и упрямо капала вода. Мастер над шептунами читал под этот однообразный стук, пока свечи над ним не осели совсем, а жаровня у ног не сделалась грудой тихого багрового жара.

Больше глав на моём бусти + черновики дальнейших глав и обсуждения развилок.

Глава 31 - Люди Возвышенной долины

Дождь перестал к полудню, но лагерь не просох. Уиллис шёл между шатрами, и грязь чмокала под сапогами, хватала за подошвы. От костров тянуло мокрым дымом и подгорелой кашей. Кто-то бранился над телегой, увязшей по ступицу, и колесо скрипело, когда его качали взад-вперёд.

Он нёс под мышкой свёрнутый кусок кожи. Внутри лежали несколько листов пергамента, которые он сумел добыть в походе, все в угольных чёрточках. Он рисовал их три ночи, по нескольку часов перед сном.

По дороге он видел вещи, каких в замке не увидишь. У воды двое мальчишек-оруженосцев отмывали кольчугу в бочке с песком, катали её и колотили палками, и один жаловался, что ржавчина въелась в подмышку и хозяин с него шкуру спустит. Возле кузнечной телеги стояла очередь: подковы, гвозди, гнутые наконечники, и кузнец, красный от жара, орал, чтобы не лезли под руку. Дальше, у самой ограды коновязи, солдат сидел на корточках перед своим конём, и Уиллис не сразу понял, что тот плачет. Конь стоял с раздутой мордой, поводил боками, а на морде висела чёрная змеиная слюна. Никто к ним не подходил.

У шатра Робба лежал Серый Ветер, положив морду на лапы, и проводил Уиллиса жёлтым глазом. Позади, у самой воды, возились в тростнике две волчицы. Леди и Нимерия гоняли по камышам притаившихся птиц. Про реки он знал много, ещё с прежней жизни, и решил, что пришло время употребить это знание на общее дело.

Гвардейцы у полога не стали его останавливать, только оглядели, нет ли на нём оружия.

Внутри пахло воском, мокрой шерстью брошенного на сундук плаща и жареной птицей. За столом ужинали.

Робб сидел во главе, без доспеха, в простой шерстяной рубахе с расшнурованным воротом, и вид у него был усталый, какой бывает у человека, отработавшего день и вынужденного отработать ещё и вечер. Напротив него, спиной к пологу, сидел грузный мужчина в тёмно-зелёном камзоле с серебряным водяным на груди и с таким жаром разделывал каплуна, что рукава уже блестели.

Обычай этот говорят завёл ещё Эддард Старк, и сын его продолжил. В иной вечер к столу звали одного знаменосца, только одного, чтобы никого не выделять и никого не забыть. Сегодня очередь была за Мандерли. А его еще только предстоял.

— Уиллис, — сказал Робб приветственно и слегка сколонил голову.

— Милорд, — весомо кивнул он в ответ.

— Что это? — кивнул на свёрток Робб.

— Дело. Могу подождать. — качнул он головой в сторону выхода как бы говоря "снаружи".

— Садись и ешь. Сир Вендел не даст мне соврать, что за едой дела решаются хуже.

— Дурно решаются на пустой желудок, — согласился Мандерли, не отрываясь от каплуна, — а не за столом.

Уиллис сел. Табурет под ним крякнул и устоял. На столе стояло блюдо с двумя каплунами, из которых один был уже разъят до костей, миска варёного лука в масле, круг твёрдого белого сыра с прорезанной коркой, каравай ржаного хлеба и глиняный горшок с горчицей. Хлеб был вчерашний и сверху подсох. Уиллис отломил горбушку, макнул в птичий жир, натёкший на дно блюда, и стал есть.

— Вот чего на юге не сыскать, — сказал Мандерли, обсасывая пальцы, — так это миноги. Я третью неделю ем птицу, говядину и рыбу, милорд, и уже готов заплакать. Дома в это время идёт минога. Её тушат в вине с луком, и корка сверху делается такая, что ломается со звоном.

— Тут вся рыба речная, — заметил Робб.

— Фу речная. — Мандерли посмотрел на него так, будто его оскорбили в родовой чести. — В ней нет соли и жир у нее престный.

Робб усмехнулся и подвинул к нему кувшин. Вино было тёмное, разбавленное, и пахло дорогой и бочкой сильнее, чем виноградом.

Пока они говорили о минорах, о том, что отец Мандерли шлёт письма каждые две недели, и о ценах на солёную треску в Белой Гавани, Уиллис ел и смотрел на Робба. Молодой. Уже с той складкой у рта, что появляется, когда человек подсчитывает потери раньше, чем вступит в битву. Между двумя ложками лука он ответил Мандерли про треску, а глазами всё возвращался к карте, придавленной на дальнем конце стола кинжалом и двумя кубками.

Когда каплун кончился и Мандерли, отдуваясь, ушёл к своим, пожелав обоим доброй ночи и напоследок ещё раз помянув миногу, Робб отодвинул блюдо и придвинул карту.

— Ну.

Уиллис положил свёрток поверх карты и развернул. Ткнул пальцем в кривые линии.

— Здешние реки. По крайней мере так, как мне их объяснили местные.

Голос у него выходил низкий и тяжёлый, будто бочки ворочал, и от него отзывалась тонким звоном посуда на столе.

— Трезубец. Красный Зубец и его развилки.

Робб наклонился и провёл пальцем вдоль одной угольной жилы, потом вдоль другой. Чутьё на местность у этого мальчишки было хорошее.

— Броды, — сказал Уиллис и постучал по крестикам. — Мельницы. Обозы Тайвина идут где-то тут. Или тут. На плоскодонных судах, вроде ладей железнорождённых, по этим протокам можно ходить свободно, и никто нас там не ждёт.

— Ты хочешь бить обозы. — пакосился на него лорд Винтерфелла.

— Ночью и днём. С воды и из рощ. — Он свёл кулаки и развёл, показывая, как смыкается и расходится тьма. — Пришли, наскочили, вырезали кого успели и ушли по воде. Их конница за нами в реку не полезет.

Робб долго молчал. За стенкой шатра кто-то уронил охапку дров, и они раскатились с деревянным стуком.

— Мой отец назвал бы это бесчестным, — сказал он наконец и нахмурился.

— Твой отец в темнице. А победитель всегда прав.

Уиллис сказал это ровно, без нажима. Робб посмотрел на него, и складка у рта стала глубже. Спорить с правдой он не стал.

Он отошёл от стола, прошёлся по шатру и вернулся.

— План не плохой, — сказал он. — Тем и неудобен. Я видел тебя в деле столько раз, что могу поспорить с любым: с топором лучше тебя в моём войске нет никого. Только убивать людей и водить людей дела разные.

— Согласен и знаю, — прогудел Уиллис.

— Не уверен. — Робб положил обе ладони на край стола. — Ты всегда дрался сам за себя. В Шепчущем лесу ты шёл, куда хотел, и никому ничего не был должен. А тут за тобой пойдёт сотня, и каждый чей-то сын, и отвечать за них перед их отцами буду я, потому что согласие дам я.

Уиллис молчал. Возразить было нечем.

— Сделаем так. Готовь дело и проведи одно. Одно, не два. Вернёшься, расскажешь, что вышло и во что обошлось, и считать я буду сам. Увижу, что ты умеешь не только резать, но и приводить людей назад, — води дальше сколько хочешь и куда хочешь. Не увижу — отдам их кому-нибудь из своих, а тебя поставлю впереди строя. Там от тебя точно проку больше.

Сказано это было ровно, без злобы, как говорят о деле, и обижаться Уиллис не стал. Мальчишка считал правильно.

— Согласен.

Робб поднял на него глаза. Он явно готовил ещё что-то и теперь не знал, куда это девать.

— Ты даже не споришь.

— Ты бы на моём месте спорил?

Мальчишка подумал. Уголок рта у него дёрнулся вниз, будто ответ ему самому не понравился.

— Нет. — Он подтянул к себе кубок, покрутил его на месте, не поднимая. — Сколько тебе нужно людей?

— Сотню. Отчаянных, из тех, кто не боится воды.

Уиллис помолчал, обтёр большим пальцем угольную крошку с края пергамента и щелчком сбил её на пол.

— И лодки.

— Лодки будут, речные лорды дадут струги, у Талли их довольно. — Робб выпрямился, потёр затылок и вдруг стал похож не на командующего, а на парня, который забыл что-то важное и только сейчас вспомнил. — А людей тебе искать не придётся. Они у тебя уже есть.

Уиллис наклонил голову и ждал.

— На Возвышенной долине живут три горных клана. Кэрн, Крэгг и Хольт. Суровый народ, живут с овец и с того, что даёт море. Они пришли на зов Винтерфелла, когда я созывал знамёна, и всё это время в моём войске. — Робб посмотрел в сторону. — С того часа, как я дал тебе те земли, они твои. Я должен был сказать раньше.

Правильно не сказал, мелькнуло у Уиллиса. В той жизни у меня не было ни земли, ни того, кто её раздаёт. Только весло, топор и доля с добычи.

— Не страшно, — пробасил он.

— Страшно то, что я не передал их тебе при всех, в день возвышения. — Робб сел обратно и вытянул ноги под стол. — Теперь придётся делать это по прошествий времени, а такие вещи люди запоминают.

— Пусть запоминают.

Уиллис повёл плечом. Шов на рубахе под мышкой натянулся и затрещал, и он опустил руку.

— Где они сейчас?

— Шли пешими от Близнецов, отдельно от Русе, вместе с двумя тысячами прочих. С нами уже две недели.

— Сколько их?

Робб потянулся через стол, отломил от каплуна остывшее крылышко и стал обирать с него мясо, будто считал по костям.

— Сто двадцать войнов. Ещё четыре деревни на твоей земле, но оттуда прислали по десятку, и те при обозе.

Уиллис кивнул и стал сворачивать пергаменты в трубку.

— Позвать их сейчас? — вопросительно выгнул бровь Уиллис.

— Ночью?

Робб мотнул головой и усмехнулся одной стороной рта. — Половина уже спит, вторая пьяна. Соберём завтра, после полудня, когда поедят. Сытый человек слушает лучше голодного, а горец, которого подняли ночью без причины, с тобой уже не подружится.

— Разумно.

— Оруженосцы к утру найдут всех, чьё слово в кланах что-то значит. — Робб придвинул к себе кубок и посмотрел в него. — Я представлю тебя и при всех объявлю, что ты их сюзерен. Дальше сам. Такие люди по слову лорда уважать не станут.

Уиллис кивнул ему и вышел после разрешения Старка.

За два часа, что он просидел у Робба, лагерь переменился, как переменяется всякий лагерь на закате.

Костры только разгорались и светили еще не ярко, и от них по земле легли красные пятна. Люди, днём разбредавшиеся по делам, стянулись к огню, и стало теснее и громче. Где-то далеко, у речных лордов, играли на дудке и били в бубен, а ближе, у карстарковых, шёл спор про долг за седло, и было слышно, как один считает вслух, загибая пальцы, и всякий раз сбивается на четвёртом когда второй заводит спор по новой.

Возле хорнвудовых шатров дрались двое. Дрались всерьёз, катаясь в грязи, и вокруг стоял круг и подбадривал обоих, и никто не разнимал, пока не вышел здоровый седой сержант, не взял верхнего за шиворот и не поставил на ноги одним движением. Оба тут же угомонились и стали объяснять, каждый своё.

Ближе к воде, у обозных, женщина торговала пирогами с лотка. Пироги были маленькие, тёмные, и пахли требухой и луком. Уиллис остановился, взял четыре и отдал за них пару медяков, показавшийся женщине слишком большими, потому что она долго рылась в переднике и совала ему сдачу, а он уже шёл дальше.

Он ел на ходу. Тесто было толстое и клеклое, начинка перчёная сверх меры, чтобы отбить дух не самой свежей требухи. Такие пироги он знал и в прежней жизни, в других портах и на других базарах, и всегда удивлялся, до чего одинаково их делают на любом краю света.

Его собственный лагерь стоял с краю, у самого ивняка, потому что шатёр он ставил большой, а большому нужно место.

Шатёр всё равно был мал. Он купил его у одного война который с дружками захватил его при разграблений лагеря Западников у Риверрана, и по всем меркам это был добрый рыцарский шатёр, только меркам этим не хватало полутора локтей. Стоять в полный рост Уиллис мог лишь под самым центром, а к краям приходилось нагибаться, и за месяц он трижды сносил головой поперечную жердь, после чего Глен переставил её выше и подпёр двумя новыми.

Рядом стояли две повозки. В них лежало всё его добро: посуда, котлы, треноги, вёдра, запасная одежда, точила, палатка для слуг, мешок с солью, кожаные вёдра для воды, топоры про запас и прочая утварь, без которой лагерная жизнь превращается в мучение. В первой повозке, у самого борта, лежал ещё серый речной камень с перехватом посередине, и Иорен, глядя на него, всякий раз вздыхал.

Костёр у шатра уже горел, и над ним висел котёл.

Глен, самый старший из троих, чистил его кольчугу. Он делал это по-своему: набивал бочонок песком с золой, кидал туда кольчугу и катал бочонок ногой, а после вытаскивал, обтирал промасленной тряпкой и просматривал кольцо за кольцом, отыскивая разошедшиеся. Иорен точил секиру. Он держал её на коленях, положив на сложенный плащ, и вёл камнем длинно и ровно, и звук выходил тонкий и певучий.

Дерек стряпал.

Ему было лет девятнадцать, и он всё время что-то тянул под нос. Песня была одна и та же, старая, про мельника и трёх дочерей, и он никогда не доводил её до конца, а начинал сначала с середины.

— Что там? — спросил Уиллис, садясь на чурбак у огня.

— Похлёбка, милорд. И ветчина.

Похлёбка была густая, из ячменя, репы и лука, заправленная салом, и в ней плавали куски вчерашней курицы, которую Дерек, судя по всему, доварил вторично, чтобы не пропала. Ветчину они купили у маркитанта за два дня до этого: тёмный, почти чёрный снаружи окорок, крепко просоленный и прокопчённый, из тех, что режут тонко и едят понемногу, потому что от толстого куска потом пьёшь всю ночь. Дерек нарезал её на доске и разложил на четыре кучки, и в свою положил меньше, чем в господскую, а Уиллис молча переложил себе половину обратно.

Хлеб был свежий, от обозных пекарей, с толстой нижней коркой, подгоревшей в печи или сковороде до черноты. Эту корку Глен отламывал и бросал в свою миску, и она разбухала в жиру, и он ел её последней. К хлебу шёл кусок жёлтого крестьянского масла, завёрнутый в мокрую тряпицу, чтобы не потекло, и головка чеснока. Пили эль, купленный тут же в лагере, кисловатый и мутный, но холодный, потому что бочонок держали в реке на верёвке.

Ели молча и обстоятельно, как едят люди, весь день работавшие руками. Дым тянуло в лицо то одному, то другому, и тогда тот отодвигался, а через минуту дым доставал его и на новом месте.

— Завтра после полудня иду к вождям, — сказал Уиллис, когда миски опустели. — Кольчуга не нужна. Плащ хороший, тот, с мехом. Сапоги вычистить.

— Секиру брать? — спросил Иорен, не поднимая головы от лезвия.

— Брать.

Камень прошёл по стали ещё раз, тише прежнего.

Он не стал объяснять зачем. Иорен и не спрашивал.

Волчицы пришли, когда угли осели и стало по-настоящему темно.

Они вышли из ивняка бесшумно, как всегда, и Дерек, увидев их, замер с ложкой в руке, хотя видел их каждый день. Привыкнуть к ним было нельзя. В холке они доставали взрослому мужчине почти до груди, а лап таких Уиллис не видел ни у одного зверя ни в этом мире, ни в прежнем.

Обе были в крови. Не в своей. У Нимерии вся морда до самых глаз побурела и слиплась, и на груди тоже темнело мокрое, а Леди перепачкалась меньше, только передние лапы и немного у пасти.

— Опять кабана взяли, — сказал Глен и покосился на них. — Или чьего-нибудь бычка. Милорд, если это бычок, мужики придут жаловаться.

— Придут — Старк заплатит.

Есть они не стали. Дерек по привычке подвинул им обрезки ветчины, но Нимерия даже не понюхала, а Леди только повела носом и отвернулась. Они пришли не за этим. Нимерия подошла к Уиллису, ткнулась в бедро тяжёлой окровавленной башкой, отчего на штанине осталось бурое пятно, обошла его кругом и легла у самых ног, привалившись спиной. Леди устроилась с другой стороны и сунула морду ему под ладонь.

Он чесал их долго, не глядя, потому что глядеть было незачем и потому что руки знали дело сами. Пальцы уходили в густой подшёрсток за ухом, там, где шерсть была самая мягкая и где им нравилось больше всего, и Нимерия начинала вытягивать шею и подставлять горло, а Леди тихо и низко ворчала, и ворчание это шло откуда-то из груди.

Люди в лагере обходили его костёр стороной. Уиллис давно это заметил и не имел ничего против.

Он не знал, отчего звери выбрали именно его. У них были свои хозяева, одна в плену в Просторе, вторая то ли гостит у Утонувшего, то ли бродит где по свету. Волчицы днем ходили по лагерю, составляли компанию Волку Робба или ходили охотится, но ночевать приходили сюда. Может, оттого, что он перед предыдущей смертью обратился к отцу Фенрира и пожелал послужить тому, а может остальные казались им мелковатыми чтобы составлять им компанию. Может, чуяли что-то, чего не чуяли люди. Спрашивать было не у кого.

Глен подбросил в огонь ветку, и она затрещала, и Леди повела ухом, не открывая глаз.

Спали волчицы у входа в шатёр, с двух сторон, и всю ночь Уиллис слышал сквозь сон, как одна из них перебирает лапами и глухо взлаивает во сне, гоняя кого-то по чужим снам. Иногда они уходили и по ночам. В общем они без слов решили что им нравится в компаний друг друга.

Встал он до света, как вставал всегда.

Утро выдалось ясное и холодное, с земли поднимался пар, и трава была белая от росы, которая к полудню сойдёт и превратит всё в ту же грязь. Дерек уже развёл огонь и грел на нём вчерашние угли.

Завтракали густой овсяной кашей, сваренной на воде с солью и щедро сдобренной жиром со вчерашней ветчины, отчего сверху она блестела и в ней попадались мелкие поджаристые шкварки. К каше шли шесть яиц, сваренных вкрутую и облупленных Дереком заранее; желток у них был почти оранжевый, а белок отдавал дымом, потому что варили их в том же котле. Ещё был ржаной хлеб, вчерашний, размоченный в горячем козьем молоке, которое Глен выменял у обозной бабы за горсть соли, и мёд в глиняном горшочке, тёмный, вересковый, горьковатый на языке. Уиллис съел свою кашу, потом доел то, что не осилил Дерек, взял четыре яйца из шести и запил всё кружкой воды, потому что эль с утра туманит голову, а голова ему сегодня была нужна ясная.

После этого он пошёл к реке.

Тренировался он каждое утро, и в войске к этому привыкли, как привыкают к погоде. Первое время сходились смотреть, потом перестали, и осталось двое или трое любопытных мальчишек, да и те со временем находили себе дела поинтереснее.

Начинал он с бревна.

Бревно лежало у самой воды, дубовое, мокрое, в три его руки толщиной у комля и длиной в его рост. Он поднимал его на плечи, устраивал поудобнее, чтобы кора не резала шею, и приседал. Приседал медленно, до самого низа, пока бёдра не касались икр, и вставал так же медленно, не бросая себя вверх, потому что вверх бросается тот, кто хочет прыгать выше, а ему прыгать с такой тушей далеко все равно не выйдет. Двадцать раз. Потом стоял, дышал, чувствуя, как под мокрой рубахой ходит спина, и делал ещё двадцать, а потом еще и еще.

Потом шли выпады. С тем же бревном на плечах он шагал вдоль воды широким шагом, опускаясь коленом почти до земли, и разворачивался, и шёл обратно. Земля у берега была вязкая, нога уходила в неё и держала плохо, и это было хорошо: на твёрдом всякий дурак пройдёт.

Волчицы лежали в десятке шагов, у самой кромки, и смотрели.

Они приходили каждое утро и всегда ложились так, чтобы видеть и его, и воду. Нимерия клала морду на лапы и следила за ним, не мигая, и когда он поворачивал, поворачивала и голову. Леди чаще смотрела на реку. Один раз мимо прошла лодка, и обе подняли головы разом и провожали её, пока та не скрылась за поворотом.

Потом он брал камень.

Камень этот они с волчицами нашли месяц назад.

Он шёл тогда берегом вниз по течению, просто чтобы уйти от лагерного шума, а обе увязались следом, как увязывались всегда. Река в том месте намыла длинную галечную косу, и на ней лежали сотни камней, обкатанных водой до гладкости. Уиллис поднимал их один за другим, взвешивал, вертел и бросал. Одни были слишком лёгкими, другие круглыми, как яйцо, и не давали ухватиться. Нимерия ходила за ним и тыкалась носом в каждый брошенный, будто проверяла, не съедобно ли.

Тот камень лежал у самой воды, наполовину в песке. Серый, длинный, гладкий, с ясным перехватом посередине, будто река нарочно источила его под две ладони. Уиллис вытащил его, обтёр о штанину, взял за перехват и понял, что искать больше нечего.

Весил он как хороший хряк. Нёс он его до лагеря на плече, и всю дорогу Леди шла впереди, а Нимерия сзади, и обе были очень довольны, потому что прогулка вышла долгая.

С тех пор камень возили в первой повозке, и Иорен всякий раз, как её грузили, поминал милорда и его каменную забаву.

Уиллис поднял его с песка, обхватил обеими ладонями за перехват и прижал к груди. Постоял, приноравливаясь. Потом начал вести камень вокруг головы.

Движение было медленное, ровное и на вид простое, и в этом состояла вся его хитрость. Камень шёл от груди к правому плечу, за затылок, к левому плечу и опять к груди, и на всём этом пути его нельзя было ни отпустить, ни довернуть рывком, и локти нельзя было развести, и плечи нельзя было поднять. За десять таких кругов плечи наливались тяжестью, за двадцать начинали гореть, а шея и то место между лопаток, откуда родится всякий удар сверху, каменели.

Он сделал двадцать в одну сторону, перехватил и сделал двадцать в другую.

Тот, кто рубит с плеча целый день, живёт. Тот, кто рубит красиво полчаса, ложится в земленую постель. Этому его учили ещё в той жизни, на другом берегу, и учили тем же способом: камень, вода, и никто не смотрит.

Он поставил камень на песок, разогнулся и стоял, дыша. Пар от него шёл, как от загнанной лошади. Рубаха прилипла к спине, и её тут же прихватило холодом. Нимерия поднялась, потянулась всем длинным телом, зевнула, показав всё, что у неё было в пасти, и пошла к нему.

Обедали рано, до сбора.

Дерек расстарался. С утра он сходил к маркитанту и притащил половину гуся, уже ощипанного и выпотрошенного, и половину эту зажарил на вертеле над углями, обмазав тем же вересковым мёдом, отчего кожа взялась тёмной блестящей коркой, а жир капал в огонь и вспыхивал. К гусю он подал репу, запечённую в золе целиком, которую разламывали руками и солили; она была сладковатая, дымная и обжигала пальцы. Ещё был кусок вчерашней ветчины, свежий хлеб, лук, порезанный кольцами и залитый уксусом, и на закуску кислые лесные яблоки, мелкие и жёсткие, от которых сводило скулы, но которые хорошо шли после жирного.

Ели опять молча. Глен обглодал крыло, вытер руки о траву и сказал, что гусь был бы лучше, если б его не пересушили, а Дерек обиделся и весь остаток обеда доказывал, что не пересушил, а именно так и надо.

Уиллис слушал их вполуха, брал с доски ломоть за ломтем и думал о том, что скажет вождям.

Собрались после полудня, на открытом месте с краю лагеря, у коновязи, где земля была твёрже.

Уиллис стоял в толстом плаще, подбитом мехом, рядом с Роббом. Слева от Старка встали лорды Амбер, Хорнвуд, Карстарк и Мормонт, пришедшие не по делу, а поглазеть.

Собрали не всех. На вытоптанной площадке стояло десятка три человек, вожди, их наследники, ближники и те, кого в кланах слушают, когда доходит до драки. Прочие сто копий остались у своих костров и должны были узнать обо всём к вечеру, в пересказе. Люди молчали, и от них пахло дублёной кожей, овчиной и старым потом.

Вперёд вышли трое.

Первый был стар, с бородой, слипшейся от жира, и с бельмом на левом глазу. Он глядел одним здоровым, и почтения в этом взгляде не было ни к Уиллису, ни к прочим лордам. Твёрдый сухарь, понял Уиллис.

— Торрхен Кэрн, — сказал он хрипло. — Кличут Старым Кэрном. За мной люди с пустошей.

Второй был кряжист, с руками в трещинах, и нёс с собой запах рыбы, будто впитал его в кожу. Тот, кого зовут Тюленем, догадался Уиллис ещё до того, как он назвался.

— Морс Крэгг. С Каменного Берега. Мои бьют китов и воды не боятся. — Он оглядел великана с ног до головы, не спеша. — Мальчишка сказал, дело будет речное.

Он сказал это и замолчал, перекатывая языком что-то за щекой, и ждал.

Третий, Рикард Хольт, был помоложе, с косым шрамом через бровь, и то и дело трогал рукоять топора, будто проверял, на месте ли она.

— Зачем мы здесь, лорд Старк?

— Затем, что я обязан был собрать вас раньше. — Робб сказал это громко, чтобы слышали все на площадке, и без всякого тепла в голосе. — Вожди Кэрн, Крэгг и Хольт. Земли, на которых живут ваши люди, я отдал лорду Бладхэнду. Стало быть, он ваш сюзерен, и с сегодняшнего дня вы ходите под его рукой. Он пришёл ко мне с делом против Тайвина Ланнистера. Я дал ему одно дело и сто двадцать копий, и на исход буду смотреть сам.

Он помолчал.

— Уважать его по моему слову я вас не прошу. Слушаться прошу.

Вожди пару мгновений смотрели ему в глаза, потом медленно кивнули. Робб кивнул в ответ, повернулся и ушёл к себе.

Вожди перевели взгляды на Уиллиса. Он молчал, и они молчали тоже. За его спиной стояли только двое слуг. Пауза тянулась, и прерывать её первым он не собирался; он переводил взгляд с одного лица на другое и ждал. Наследники и ближники начали переглядываться, будто спрашивая друг друга, кто заговорит.

— Наслышаны о твоих делах, Бладхэнд, — сказал наконец Хольт. — Как ты взял победу на турнире Десницы. Как вывел Неда и его людей из тронного зала.

Уиллис приподнял бровь.

— Дела славные, и возвышения стоят, — продолжил Хольт, не дождавшись ответа. — Только мы тебя и другим видели. Конюхом, которого дети палками загоняли в угол.

По площадке прошло движение. Никто не засмеялся.

— Говорят, тебя Старые боги благословили и разум в голову тоже они вложили, — сказал Морс Крэгг, скрестив руки на объёмистой груди. — Так ли это?

— Я не жрец Старых богов, чтобы знать наверника — Уиллис усмехнулся. — Может, всё дело в копыте Амберова коня. Шишка была в полголовы.

Из задних рядов донеслось два или три смешка. Старый Кэрн нахмурился.

— У Старых богов нет жрецов.

— Вот именно. — Уиллис развёл руками. — Стало быть, спросить не у кого.

Смешки стихли. Старик не улыбнулся ни разу.

— Ты не понял, о чём тебя спрашивают, — сказал он. — Или сделал вид. Мне всё равно, кто вложил в тебя разум, боги или конь. Мне важно, кто поведёт моих людей. Ты более десяти лет мычал одно слово и таскал навоз. Я это видел своими глазами, вот этим. — Он ткнул пальцем в здоровый глаз. — А теперь я должен отдать тебе сорок копий и объяснять вдовам, за кем они шли.

Никто не возразил ему. Хольт трогал топор. Тюлень смотрел исподлобья и ждал.

— Так что за дело у тебя? — спросил Хольт после долгого молчания.

Уиллис махнул рукой. Один из слуг подкатил пустую бочку, второй положил сверху огромный щит. Прямо по багровой длани на тёмном поле Бладхэнд разложил свои пергаменты.

Круг сомкнулся. Донел Кэрн, сын Старого, с двумя ясными глазами и любопытством в них. Рогар Крэгг, весь в отца, с теми же трещинами на руках, хоть годами и молод. Бранд Хольт, тихий худощавый парень. И девушка с копьём, стоявшая плечом к плечу с Рогаром: Уна, сестра Тюленя, с тонким белым шрамом через верхнюю губу, отчего казалось, что она вот-вот усмехнётся.

Уиллис ткнул пальцем в карту.

— Обозы и подкрепления идут от Утёса к Харренхолу. По суше и медленно. Вот здесь, у Каменной мельницы, дорога жмётся к воде, и брода им не миновать. — Обожжённая палочка шла по пергаменту без остановок. — Мы сидим в камышах и пропускаем голову колонны. Бьём по хвосту: валим телеги, режем волов, жжём или забираем зерно. Уходим водой прежде, чем передние успеют развернуться.

Он говорил не быстро, но слова ложились одно к другому, как брёвна в сруб.

— Здесь запруда. Её можно подержать трое суток и спустить разом, когда они полезут вброд. Здесь заводь, под ивами спрячем лодки. Дозорных посадим на курганы, оттуда видно далеко.

Он говорил и говорил. Как заманивать конных в горловину, где им негде разогнаться. Как ставить ложное бегство, чтобы погоня сама влезла в колья. Как перетаскивать лодки посуху на катках от одного рукава к другому и объявляться там, где тебя быть не может. Как жечь фураж, чтобы обозные кони начали дохнуть через неделю после того, как ты ушёл.

Солнце сползло к верхушкам ив, тени легли поперёк площадки, и кто-то из ближников молча принёс и воткнул рядом факел.

Клановцы переглядывались, и с каждым разом всё чаще. Уиллис видел по их лицам, что слух о Старых богах нашёл в его словах очередное подтверждение, и переубеждать никого не собирался. Пусть думают, как им удобнее. Лишь бы шли за ним в его викинг.

Наследники слушали, стоя на шаг позади своих отцов, у самого края света от факела, и заговорили вполголоса, решив, что великан за общим гомоном не услышит.

— Он же был дурак дураком, — шептал Рогар. — Мой отец видел его в те годы. Улыбался и мычал одно слово.

— А теперь расписывает налёты не хуже иных полководцев, — отвечал Бранд. — Откуда?

Уна не отрывала глаз от пергаментов.

— Старые боги, — сказала она тихо, и двое молодых покосились на неё. — Забрали дурака, вложили разум и волю. Силы в таком теле и без них хватало.

Она повела плечом, будто ей стало зябко у тёплого огня. Глядя на огромного человека, что стоял над щитом и слушал возражения вождей, она отчего-то почувствовала, как побежали мурашки от копчика до затылка. Потом хищно оскалилась.

— Думается мне, скоро мы пойдём бить львов. И наши топоры напьются западной крови.

Уиллис слышал каждое слово. Головы от карты он не поднял.

Пусть будет так, подумал он. Старые боги удобнее правды. Правду знать никому не нужно.

Старый Кэрн смотрел на пергаменты дольше всех. Потом выпрямился и потёр поясницу.

— План хорош, — сказал он. — Хорош настолько, что я не понимаю, откуда ты его взял, и это мне не нравится.

— Тебе и не надо понимать.

Старый Кэрн собрал во рту и харкнул под ноги, в утоптанную землю, коротко и по-хозяйски, как харкают люди, которым не перед кем стесняться.

— Не надо. — Он кивнул, соглашаясь с чем-то своим. — Копья я тебе дам, лорд Старк велел. И я пойду сам, потому что своих людей чужому человеку не отдам. Но говорить, что я тебе верю, не стану, и не проси.

— Не прошу. Время и события все раставят по своим местам.

Они посмотрели друг на друга. Старик щурил здоровый глаз, и было непонятно, от света или от привычки.

— Вот и хорошо. — Кэрн повернулся к своим. — Посмотрим тебя на воде, Бладхэнд. Мои деды говорили: вожака узнают в тот набег, после которого считают вернувшихся.

Смотреть на него собирались, выходит, со всех сторон разом. Сверху молодой Старк, снизу этот одноглазый старик, и считать оба будут одно и то же.

Морс Крэгг что-то буркнул в бороду, и по звуку было ясно, что он с этим согласен. Хольт снял ладонь с рукояти топора, впервые за весь разговор, и сказал только:

— Мои пойдут.

Он не добавил ни слова и отвернулся первым.

Большего Уиллис от них сегодня не ждал.

— Струги и ладьи придут через три дня, — сказал он громко. — Точите топоры. Кто не умеет грести, учится как придут лодки.

Он снял пергаменты со щита и свернул кожу в трубку. Факел трещал и плевался искрами, одна села ему на тыльную сторону ладони и погасла, оставив короткий укус. Он не заметил.

За спиной вожди расходились по кострам. В темноте уже звенел точильный камень о лезвие, кто-то вскрикнул, грохнул смех, кто-то затянул песню. Шум расходящихся людей понемногу стихал, пока не слился с гомоном вечернего лагеря.

Уиллис пошёл к воде. Волчицы поднялись из тростника ему навстречу.